Молния в черемухе

ВСТРЕЧАЙ ДРУГА

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Когда у человека проходят годы, весна напоминает ему о молодости, согревает душу. Весна — это теплый ветер, он летит с юга, раскинув крылья над широким северным простором, над уральской тайгой, над белоснежной лесотундрой.

И кажется Хантазееву: остановилась великая гостья на его стойбище отдохнуть и напиться воды из озера, как человек после долгого и трудного пути. Треснули льды на озере, закачались сосны на скалах от весеннего шума, задышала оттаянная мерзлая звонкая земля. Бегут узкие тропинки, протоптанные оленем, по мхам оледенелых гор, мимо круглых лобастых камней на вершины, где клубятся розовые туманы. А теплый ветер кружит их и катит облаками по низинам далеко-далеко, к Ледовитому океану…

Хэ! Разве Хантазееву помирать скоро? Нет, далеко еще ему до старости! Рука крепко держит хорей[1] и тынчан[2], а глаза далеко видят: еще ни разу не промахнулся он из карабина, когда на оленей нападали голодные полярные волки…

Хорошая семья у Хантазеева — жена и сын. Ильча — статная, красивая хозяйка, умная. Знал, кого выбрать, когда женился. Сын — совсем взрослый, мужчина, районную школу кончил. Вырос деловитым, веселым. Правда, ушел от них Чарэма — на руднике работает, но не беда: Ильча родит Хантазееву второго сына.

Не имеют грамоты Хантазеев и Ильча: школ не было в округе, когда они молодыми были. Зато по всем стойбищам известен Хантазеев: он лучший оленевод-погонщик. Песни, которые он слагает, поют по всей округе. На берегу озера — стойбище Хантазеева: три юрты. В них тепло и сухо. С утра, нарезав свежей оленины, склоняется над чувалом Ильча — обед готовит. В любую непогоду заходи, путник, если ты устал в дороге! Ты увидишь над дверью знак счастья — ветвистые рога с оленьей кожей. Садись к огню, обогрейся, тепла и пищи хватит. Ты узнаешь, что это Хантазееву доверил директор оленеводческого совхоза Акрынов пасти шестьсот голов молодняка. Это Хантазеев круглый год растит его стадо на жирных выпасах у озера, это он водит молодняк по пастбищам, переход за переходом, по горам и снегу туда, где, наедаясь сочного ягеля, олени каждое лето нагуливают жир и мясо.

Хантазеев и его помощники хорошо знают повадки оленя. Олень — смирное животное, но любой шум может спугнуть стадо, попробуй остановить тогда мчащегося оленя! Надзор нужен, умный хозяйский глаз. У Хантазеева и карта есть, где он отмечает карандашом зоны пастбищ. Вечером закрывают погонщики оленей в загоны, и всю ночь сторожат стадо умные собаки лайки.

Все есть у Хантазеева: и работа, и семья, и почет. Нет только рядом с ним сына Чарэмы — ушел он с другими молодыми манси к русским, на рудник. И растет в сердце Хантазеева печаль-обида на сына, которого он мечтал сделать хорошим оленеводом. Видно, молодые стали другими. У каждого своя судьба.

Ходит Хантазеев по берегу озера, разговор ведет с весной, жалуется ей на сына и курит трубку.

Крепчает ветер.

Волна взломала тугие льды, сдвинула их к берегам, дробит на мелкие куски, бросает лед на камни.

Идет Хантазеев побережьем, мимо сосен, слушает шум воды и печальные крики полярных чаек — халей. Белым ветром кружатся они над темным озером, открытым непогоде.

Вода тяжелая, как в море, зеленая. Голубоватые, громоздкие льдины поднимаются на гребне волны и, качаясь, оседают в глубину, раскалываются, ударяясь о скалы берега. Треск сухой, звучный — как из карабинов палят. Озеро захлестнуло берега; сосны стоят мокрые, тяжелые, подставляя темные ветки холодным брызгам. Под черными замшелыми стволами белым песком разбросано крошево льда. Треск льда, шум воды, испуганные крики чаек, качающиеся льдины — все это напомнило Хантазееву шумную ярмарку в Ивделе.

…Это было давно, еще в то время, когда родами правили шаманы и у манси был свой князь. Ярмарка в Ивделе, на которую съезжались со всего Урала и Приуралья купцы-хищники, богатые манси и бедные манси — поставщики-охотники, рыбаки, оленеводы, — была шумной и бестолковой.

Мальчиком Хантазеев приехал с отцом на ярмарку продавать мясо, рыбу, пушнину и одежду, сработанную семьей за год. Они бродили между возами, оленьими упряжками, ларьками и разукрашенными сараями, в которых купцы хранили мешки с сахаром, мукой и солью. Только в обед, потолкавшись среди торгующихся, узнал отец ярмарочную цену своим товарам, а к вечеру продал их кому-то за муку и два ружья.

Хантазеев помнил, как у него в дороге болела голова от гвалта ярмарки, и он даже не обрадовался, когда подвыпивший отец дарил ему ружье со словами: «Бери, сын. Охотничать будешь. С этой палкой не страшно жить бедному!». И после, когда прогнали с помощью русских всех шаманов и князя за океан, когда Хантазеев женился на красавице Ильче, он не любил ярмарки, не любил бестолкового тяжелого шума. А сейчас, стоя на берегу, ему было легко и радостно слушать шум воды и треск льда, дышать свежим ветром. Наверно, потому, что легче наедине с самим собой забыть обиду на сына, легче потому, что весенний шум заглушает боль сердца.

Сын вырос и уехал на рудник и живет там своей жизнью. Только Хантазеев не может понять: разве сыну лучше работать в узкой шахте, о которой ему рассказывал рума[3] Поликарп Белов, чем по просторной тундре водить стадо оленей?!

В шахте темно и сыро и горят маленькие лампочки.

Там и двигаться трудно: земля под ногами, земля по бокам и над головой. А в тундре — небо и светлый день, широкие низины и быстрые олени.

Вон у горы раскинулся мансийский поселок — пауль. Там теплые избы совхоза и юрты, у которых бегают дети, играя с оленями. В каждой юрте очаг — чувал. Можно сидеть у него всю ночь напролет, думу думать, песню петь. Огонь горит ярко, рукам тепло, в юрте светло, и тени по стенам колышутся. Береза жарко горит, дым вкусный. Сосна весело горит, пламя синее в чувале пляшет, разговаривает с человеком.

Огонь всегда с человеком в юрте и в пути. Огонь тепло сердцу дает, мясо варит и песню рождает. А лампочка? Она светит только. Огня нет. Тепла нет. Песни нет.

Зачем Чарэма уехал на рудник? Там и мясо на электричестве варят. Вкус совсем не тот.

Хантазеев махнул рукой и пошел к себе на стойбище.

Скалы остались у озера. А здесь за соснами снег и снег.

Кто это по снегу бежит, руками машет? Не случилось ли чего на стойбище?!

Навстречу Хантазееву бежал, припадая на левую ногу, помощник Бахтиар. Он шлепал по снегу широкими унтами, махал рукавицей и кричал Хантазееву: «Люль! Люль! Плохо!» Глаза его были испуганными, голова без малахая, косички взлетали над плечами, когда он перепрыгивал камни.

«Беда! — подумал Хантазеев. — Что-нибудь с Ильчей случилось», и сам побежал навстречу толстому и неповоротливому Бахтиару. Тот, утирая рукавом малицы пот с круглого лба, сидел уже на камне и, раскачиваясь из стороны в сторону, всхлипывал, как мальчишка.

— У-уу! Люль-люль! Олени мои ушли… в сторону… в туман… туда-а! — Бахтиар указал рукой на далекие туманные горы.

Хантазеев взял его подмышки и поднял на ноги: «Мужчина, а плачет, ай-яй-яй!».

— Не плачь, Бахтиар! Скажи, случилось как?

— Мы пасли стада в низинах у болот. Дикий вожак сманил мое стадо в сторону… Пропали в тумане… к горам ушли. Разбрелись по тундре… — и Бахтиар, опустив голову, отвернулся, но уже не плакал, а вздыхал, ожидая гнева начальника. — Теперь об этом узнают все люди. Я растерялся, бригадир, прости.

Хантазеев поднялся на скалу, приложил руку ребром ладони ко лбу и посмотрел вдаль.

Над озером, над стойбищем, над строениями оленеводческого совхоза, окружая низины, встали горы в снегах. Туманы лениво плыли у подножий.

— На лыжах можешь стоять? Ногу сильно ушиб? — спросил Хантазеев помощника и, когда тот радостно закивал, поправляя на толстом животе ремень с ножом, пошел по снегу степенно и спокойно к стойбищу, будто всем своим видом говорил: «Э, не беда! Сейчас догоним».

И уже дома в юрте, взглянув на Ильчу, на фельдшерицу, дежурившую у ее постели, снимая карабин со стены, подумал: «Чарэма, сын мой, не растерялся бы. Целы олени были бы у него… А, Чарэма, Чарэма!»

Встав на лыжи, перекинули оба тынчаны через плечи, позвали собак и ушли в погоню, туда, где виднелись дальние горы.

…Ноги сами бегут по твердому насту, лыжи, обитые снизу жесткой шкуркой, скользят легко.

В небе висит большое желтое солнце, дымчатое по краям, и влажный воздух просвечивает, становится разноцветным и, кажется, звенит над искрящимися снежными просторами.

Огибая валуны, Хантазеев и Бахтиар приближались к туманам, обходя невысокую покатую гору.

Уже у первой островерхой скалы, глыбой нависшей над оврагом, они услышали треск рогов и стук копыт. Собаки после зычного окрика Хантазеева присели, поводя умными глазами. Бригадир стоял в тени под скалой, раскручивая тынчан. Бахтиар держал карабин вскинутым, готовясь по первому кивку бригадира выстрелить в вожака, если Хантазеев промахнется, бросив тынчан…

Олени мчались по пустой низине, спешили за крупным рогатым вожаком, наседали друг на друга, качая кустами рогов. От сухого треска, от топота, от трубного мычания напуганные животные, обезумев, бросались из стороны в сторону и, постояв, снова кидались друг к другу.

Стадо гарцующего молодняка стучало копытами по мерзлым мхам, по глине, взметало снега, направляя свой бег прямиком в горы. Видно, оно долго кружило по туманной низине и теперь мчалось прямо на Хантазеева.

Когда останавливался вожак, чтобы отдышаться и похватать губами вкусный теплый снег, останавливалось все стадо. Этот момент и нужно было подстеречь, чтобы успеть заарканить вожака.

Олени разрывали копытами снег, прятали морды в месиве снега и жевали ягель.

И снова, испугавшись малейшего шума, мчались навстречу ветру и просторам.

А когда в пути неожиданной преградой встали глыбы скал и островерхих камней, стадо остановилось. Хантазеев нервничал: он боялся, что глупый вожак может шарахнуться в сторону и увлечь за собой оленей — ищи тогда их в тумане!

Бахтиар выжидающе посматривал на бригадира, вцепившись руками в карабин, как бы спрашивая: «Можно стрелять?».

Хантазеев, радостно приметив вожака в спокойной стойке, уже раскрутил тынчан. «Эх, не мне бы нужно арканить, а сыну», — подумал он.

Вдруг дикий олень рванулся вперед и поскакал по снегу, между камней, шевеля ноздрями, — искал выход.

Олени метнулись врассыпную. Не выдержала собака и, залаяв, кинулась на них. За ней покатились по снегу другие лайки, и вот они уже окружили стадо, покусывая оленей за задние ноги. Все это случилось в один миг.

Хантазеев крикнул: «Хола!» — и выбросил тынчан. Веревка змеей изогнулась в воздухе и, прочертив дугу, обвилась вокруг шеи вожака, запуталась в ветвистых рогах. Он, мотая головой, ринулся вперед на круглый камень и рухнул на колени. И снова встал, перебирая крепкими ногами. Какая гордая осанка! Железное сплетение рогов! Хантазеев засмеялся, довольный, и посмотрел на печального Бахтиара, которому не удалось доказать меткость глаза при выстреле. Заарканенный вожак топтался на снегу, и Хантазееву показалось, что он слышит, как гулко бьется сердце оленя, и мысленно он пожалел вожака, заметив, что ободранные бока оленя дымятся.

В низине стало тихо. Снова мирно паслись олени, двигаясь по направлению к озеру. Бахтиар шел с левого края стада и покрикивал на оленей. Хантазеев устало скользил на лыжах, подгоняя вожака тынчаном.

Солнце скрылось куда-то, и из серого нахмуренного неба посыпался густой мокрый снег, покрывая спины оленей белыми попонами.

«Да… старость подходит. А кто заменит меня? — грустно подумал Хантазеев и снова вспомнил о сыне. — Бахтиар не заменит… Чарэма и стрелял метко, и призы брал, когда были гонки на нартах, и ловил оленей тынчаном, и оленя любил, когда был маленьким. Чарэма, Чарэма…» — Хантазеев вздохнул и, вспомнив, как ловко стреножил вожака, успокоился, подумав: «Ха! Я еще сам — не промах!».

II

Топится в юрте Хантазеева глиняный очаг — чувал. Фельдшерица, делавшая уколы, ушла в мансийский пауль — поселок. Она встретилась Хантазееву, когда он закрывал оленей в загоны, и сказала, что скоро придет опять.

В юрте темно, и только колышутся по стене косматые тени от огня печи.

Ильча лежит на топчане, разметав руки, и чуть слышно стонет. Хантазеев сидит рядом, нахмурив брови, качает головой и курит трубку. «Ай-ай! Больна Ильча ребенком. Не пустил ее в больницу на рудник. Сказал: рожай здесь! Как раньше… Родит здесь — сын будет. Фельдшер поможет. Эква — русская женщина — умная, однако, сказала: «Не скоро роды будут. Надо ждать, надо». Чарэма забыл семью, не вернется совсем. А мне другой сын нужен».

Хантазеев оглядывает стены, стол и пол, замечает развешанные у двери совики, малицы, сахи — доху из шкуры оленя. Доху сам шил жене в подарок. А она смастерила ему красивый квалы — пояс с орнаментом. На столе миски, полные исмита — мяса, варенного с мукой и сушеной клубникой. Сам варил. Вкусно. А жена не ест… Болеет она. Даже лепешки с лосиным салом не попробовала.

Так она умереть может. Ай-ай! Присмотр нужен, сыновняя ласка нужна. Чарэма далеко, не знает, что мать родить должна, не приезжает домой…

Рука у жены горячая, а губы шепчут что-то. Если склониться к изголовью, то можно услышать, как Ильча зовет в бреду сына: «Чарэма! Чарэма!..»

Горит огонь в чувале, освещая медвежий ковер на полу. Сам медведя убил в тайге. Выстрел меткий был — наповал…

Вода в котле закипает… Это фельдшерица поставила воду кипятить. Соседки помогали, домой ушли. У каждого свои заботы.

Сидит Хантазеев около жены, думу думает. Скоро Акрынов — директор совхоза — приедет. На руднике он, к Селиванову поехал. Сказать ему, что оленей в туман сманил дикий вожак, да Хантазеев не растерялся, всех обратно привел. Радость будет. Акрынов руку пожмет. «Паче, рума! Здравствуй, друг!» — поприветствует, похвалит Хантазеева за то, что оленей спас, и скажет ему, что Чарэму видел на руднике…

Скажет Акрынов, что он у Селиванова в кабинете сидел, беседу с ним вел. Русский начальник — большой рума — друг, умный человек! Скажет Акрынов, что в оленеводческий поселок электричество проведут — свет в юртах будет! Ах, хорошо!

Все об этом узнают, весь пауль и все стойбище. Похвалят Акрынова. Рума Акрынов — умный хозяин, знает, о чем говорить с русским начальником. Все узнают о том, что и Чарэма будет свет проводить вместе с другими. Комсомольский начальник он. Приятно будет узнать Хантазееву об этом, Чарэма в почете у них! Глупого не пошлют на такое большое дело!

Жене сказать, какой Чарэма, наверно, известный человек стал, — не услышит Ильча: спит она.

И радостно, и печально Хантазееву. Только теперь Чарэма, наверно, совсем домой не вернется.

А разве здесь не нашлось бы для него дела! Сколько оленей кругом, сколько рыбы в озере! Жили бы одной семьей: мать с сыном и сын с отцом. Это русский бригадир Поликарп Белов сманил его вместе с другими молодыми манси. Поликарп — хитрый человек, хвалил работу на руднике, где большие деньги платят всем, кто работает.

Зачем Чарэме деньги? Он и так жил хорошо… А теперь одиноко семья живет, без сына тяжело. Болеет Ильча, ей присмотр нужен. Олени часто уходят в сторону, в туман. Трудно Хантазееву с новым плохим помощником Бахтиаром. Да и сам он чувствует, что подходит старость.

Денег прислал Чарэма. А зачем Хантазееву деньги? Разве сердце отца спокойнее станет?

Ах, сын мой, сын Чарэма! Зачем ты не послушал отца?! Разве плохо жили мы с тобой прежде?! Разве ты не стал опытным оленеводом?! Видно, изменили сына годы… И одному ему там легче забыть свою семью… Теперь он совсем не вернется…

Сидит Хантазеев около жены, думу думает, вслух говорит. Ильча повернула голову, глаза открыла, слушает.

— Больно тебе? — спрашивает Хантазеев жену и укрывает ее простыней.

— Чарэма приедет, приедет… — шепчет Ильча и закрывает глаза.

Хантазеев гладит ее горячую руку:

— Сейчас фельдшер придет, за лекарством ушла. Послушай песню и усни спокойно:

Всю жизнь с тобой рядом живем. Весна пришла. Солнце тьму разгоняет. Придет весна и в нашу юрту. Сердце тебя согреет. Ты будешь здоровой, если родишь мне сына. Скажут люди: молодец Ильча. Какой сын хороший. Охотником станет. Мы долго-долго жить будем. Всей семьей, трое. Счастливое время настанет. В такое время умирать не время…

Ильча не спит, слушает, в глазах улыбка светится. Легче на сердце ей стало от песни мужа.

…Второй сын будет лучше Чарэмы.

Мать и отца крепко любить станет.

Я передам ему почет и славу.

Пусть будет он, как я, оленеводом.

И все люди скажут: «Хорошо, хорошо».

Ну, а Чарэму пусть научат годы.

Мужчина взрослый — пусть живет, как знает.

Ильча вздохнула тяжело-тяжело, простонала. Видно, сердце матери не согласно с песней, другую песню надо, чтобы сон пришел.

Мой Север. Мои Урал.

Кругом сосна, и камень, и снега.

Тайга ушла далеко — к океану,

Туда, где льды, вода,

И злой дух — ветер!

День иди, ночь иди

По дороге.

День спи, ночь спи

Без тревоги.

И не верь тому, кто умирать захочет.

А зачем умирать Ильче и Хантазееву?!

Манси-старики живут долго-долго.

Сами оленя поймали. Сами юрту поставили.

Сами огонь развели. Сами жить начали.

Хорошо тому жить, кто молод душой,

У кого жена ребенка носит.

Спи спокойно.

Уснула Ильча. Хантазеев встал, поел исмита, выпил чая, закусывая лепешками, и сел у чувала, чтоб почистить карабин.

Молча вошли соседки, скрестив руки на груди, посмотрели на Ильчу, грустно покачали головой. Жену Бахтиара, тонкую маленькую женщину, взяла за руку высокая костлявая старуха Анямова и, отдавая на ходу приказания, повела ее к столу убрать и вымыть посуду.

Сама налила из котла в эмалированный таз горячей воды и, подойдя к Хантазееву, молча взяла у него из рук карабин и повесила на стену.

— Эква-вельдшер там! — кивнула на дверь. — Встречать иди.

Хантазеев, повинуясь, поднялся и вышел из юрты.

Вскоре он вошел с фельдшером-акушеркой Язевой, встревоженный и чем-то недовольный. Язева сделала знак — говорить тише, и они сели у стола. Притихли и старуха Анямова с женой Бахтиара.

— Пойми, Хантазеев… — шептала Язева, — у Ильчи предродовая болезнь, и тут уж я ничего не могу поделать. Врач нужен: роды наступят через несколько дней.

Услышав слово «врач», всплеснули руками и зашептались между собой соседки.

Хантазеев испуганно забормотал, как-то сразу обмяк, опустил руки, задумался, а потом, когда Язева сказала ему, что надо ехать на рудник за врачом, он тяжело поднялся и замахал руками, протестуя:

— Пусть рожает так! Врач долго лечить будет. Я уеду — Ильча без меня останется. Ай-яй-яй!

— Без врача она не родит ни сына, ни дочь, — схитрила Язева и порадовалась тому, что ее слова все-таки подействовали на Хантазеева.

Он совсем растерялся, поднял руки, заморгал, произнес:

— Помрет, да? Разве врача надо, чтоб родить? Помрет, да?

Язева подала ему малицу, малахай и рукавицы, строго поглядела на него:

— Слушай, когда говорят! Собирайся!

Простонала Ильча, повернулась к спорящим, и, когда Язева что-то сказала ей на ухо, Хантазеев увидел, как Ильча закивала головой:

— Да-да! Поезжай за врачом… Поезжай! Чарэму увидишь…

Старуха Анямова легонько ткнула локтем в бок жену Бахтиара:

— Зови Бахтиара. В дорогу собирать соседа нужно.

Когда прибежал, запыхавшись, Бахтиар, облепленный с ног до головы снегом, Хантазеев, уже одетый, прощался с Ильчей.

На стойбище было пасмурно от густого падающего снега.

Бахтиар торопливо запрягал оленей в нарты.

Хантазеев стоял хмурый, опустив плечи, смотрел безразлично на начинавшуюся метель и с отчаянием думал: «Весна не одна пришла, со снегом. Еще много холодов будет. Солнце не сразу сердце согреет. Вот встречусь с с румой Поликарпом. Он поможет. У него дочь — доктор, по округе ездит больных лечит. Давно руму не видел. Год прошел. Пусть он Чарэме скажет: хватит на руднике работать, вернись, Чарэма, домой, к больной матери. Много еще молодых манси, пусть и они поработают. Ведь один сын у отца! С Чарэмой увижусь, посмотрю, каким он стал. В последний раз спрошу: ждать ли Чарэму домой насовсем. Только нет, не вернется Чарэма домой, отца не узнает, мимо пройдет…»

Вздрогнул Хантазеев. Это положил руку на плечо Бахтиар:

— Готово! Можно ехать.

Хантазеев взял хорей, откинулся на спинку нарт, крикнул:

— Осьямасол! Прощай пока!

Помахал рукой Язевой, соседкам, Бахтиару, гикнул на оленей: «Хола!» — и скрылся в сплошной завесе летящего хлопьями снега.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Чарэма у конторы рудоуправления ждал нормировщицу Анюту.

Дул вечерний холодный ветер, откуда-то сыпал мелкий колючий снежок. Одинокая высокая сосна раскачивалась и скрипела, ее ветви хлестали по железной крыше конторы. Чарэма зябко поеживался и, чтобы согреться, ходил по крыльцу и насвистывал что-то. Он закурил папиросу, стало теплее.

Это Анюта подарила ему пачку папирос «Шахтерские».

— Знаешь, Чарэма, — сказала она ему, — в перерыв зашла в магазин просто так. Неудобно было ничего не купить. Вспомнила, что ты куришь. Вот и купила.

Чарэма посмотрел в ее синие глаза, улыбнулся веснушкам на ее курносом лице, и, когда она вложила папиросы в его руку, он подумал: «Заботливая».

Анюта долго не шла. После смены он проводил ее в контору. Она сказала: «Подожди немного. Я сейчас вернусь — только сдам наряды и сделаю форму два».

Контора стояла на самой горе, и отсюда Чарэма видел весь рабочий поселок и шахты рудника.

«Это еще не город… — думал он. — Вот в песне поется: «Есть на севере хороший городок». Это про наш рудник поется. Про наши снега и метель. На шахтах снега совсем не осталось — растаял от пара. Там много глины и железной руды.

Когда мы прибыли с Поликарпом Беловым сюда на рудник, я работал сначала взрывником. Интересное дело было. Заложишь аммонал в щель, шнур догорит, и взрывается гора… Если лопатами копать, много дней и рабочих нужно.

А потом Поликарп стал меня учить электричество проводить в дома и шахты. Монтером и электриком меня звали. Весь поселок в огнях сейчас! В общежитие придешь, кнопку на выключателе нажмешь — и свет в лампочке загорается.

А вчера новый забой открыли. Шахту «Звездой» назвали. Столбы уже поставили. Завтра ток подключать, будем. Анюта что-то долго не идет!»

На рудничный поселок опускалась ночь. Там, внизу, у горы, огонь в окнах мерцал ярким светом, манил уютом и теплом. А здесь метался ветер, рассеивал колючие снежинки под электрической лампой и, казалось, заглушал скрип экскаваторов, лязг самосвалов и грохот руды, высыпающейся из ковша. Лампочки мигали по всем забоям, как фонарики, — свет от ветра то гаснул, то вспыхивал снова.

Было тихо на площади у сосновой чащи, где стояли клуб, контора, школа и медпункт. Дорога огибала здание управления рудника и шла по берегу мимо домов рабочего поселка.

Чарэма присел на скользкие обтесанные бревна и поднял воротник полушубка. «Анюта — русская девушка, милая девушка. Хорошая невеста будет. Чья?..» — подумав об этом, Чарэма почувствовал, как тревожно забилось сердце. Ему почудилось, что Анюта, конечно, дружит с ним просто так, как со всеми. Она может крепко полюбить другого и тогда будет говорить при встрече с Чарэмой только «Здравствуй!» и забудет его.

Разве мало хороших русских парней, грамотных и красивых?! Много женихов для Анюты на руднике — веселых и сильных. Выбирай любого! А Чарэма — манси. Голова большая, скулы широкие, глаза маленькие. Некрасивый. Фу! Лицо рябоватое. Оспой в детстве болел…

У Чарэмы заныло сердце, он погладил ладонью щеки, встал и пошел к крыльцу конторы.

«В школу осенью пойду. Учиться со всеми буду. Грамотным стану. Анюта говорит: учиться надо. Книги читать… Умная Анюта… Хорошая невеста будет… Чья?..»

Чарэма остановился: «Большим человеком надо стать. Сейчас кто я? Монтер-электрик! Можно меня полюбить? А за что? Не знаю…»

Ветер утих. Стало теплее. Снежинки не кололи, таяли на лице. Чарэма опустил воротник и шагнул к площади.

Анюта звала в контору. «Замерзнешь на улице — сказала, — там теплее, идем!» Не пошел Чарэма: «Люди там… Еще скажут: влюбился Чарэма — по лицу видно. Всегда у меня щеки краснеют, если встречают люди нас вдвоем с Анютой».

Чарэма остановился, увидев, как из подъезда рудоуправления вышел грузный человек в малице и унтах, с трубкой во рту.

Вздрогнуло сердце. Рванулся Чарэма. Остановился. Кто это?!

К сердцу волной подкатила тоска по стойбищу, оленям и широкой тундре.

Когда человек в малице закурил трубку и поднял глаза, Чарэма узнал Акрынова — директора совхоза и зажмурился от радости. Заголубели озера… заколыхались травы тундры, дымки юрт. Послышался веселый лай собак, мерные грустные звуки санголты[4], мычанье оленьих стад, звон колокольчиков, когда бегут олени, и крики погонщиков «Хола! Эгей!». Увидел печальные глаза матери, суровое лицо отца.

Крикнул:

— Рума Акрынов!

Акрынов подошел, узнал, улыбнулся, хлопнул тяжелой рукой по плечу Чарэмы, обнял его, прижавшись щекой, и мягко произнес:

— Паче, рума. Здравствуй.

Повеяло родным, заботливым, отцовским…

Чарэма порывисто обхватил Акрынова, тоже припал щекой:

— Паче, паче, — потащил директора к бревнам, закружил.

Акрынов смеялся:

— Я не сразу узнал тебя, Чарэма. Ты вырос, чистый какой стал и косички остриг! И в полушубке и в сапогах. Совсем на русского похож. Емас! Хорошо.

— Нет, я манси, манси! — Застучал себя кулаком в грудь Чарэма. — Двадцать лет недавно стало. Мужчина! А косички пусть старики носят. Так лучше, смотри! — Чарэма снял шапку и наклонил черную, подстриженную под бокс голову. — На руднике только у женщин косички.

Оба они рассмеялись и сели на бревна. Акрынов курил, осматривал Чарэму.

— Давно не видел тебя. Давно не был ты в совхозе, однако. Совхоз теперь большей стал. Десять тысяч голов оленей. — Акрынов махнул рукой в сторону, будто отсчитал на воображаемых счетах десять тысяч. — Три тысячи приплода. Молодняк! Да?! — и снова махнул рукой в правую сторону.

Чарэма кивал, поддакивал, вздыхал: ему хотелось спросить о стойбище, об отце и матери. Акрынов продолжал рассказывать о том, каким большим стал мансийский пауль, сколько построили изб, загонов, сколько ветврачей и зоотехников приехало к ним на работу и как радовались оленеводы, когда их премировали. А сейчас Акрынов был у Селиванова, директора рудника, в кабинете и долго беседовал с ним об одном хорошем деле. Свет будет гореть во всех домах. Селиванов — большой рума Акрынову. Обещание дал… Скоро свет проведут в мансийский поселок!

Чарэма слушал Акрынова и радовался, что все идет так хорошо, что и он сам думал о том, чтобы электрифицировать совхоз, когда стал работать электриком. А теперь неплохо бы попасть в бригаду, которой поручат эту работу. Узнать надо, когда начнут это большое дело.

— Ты теперь другим человеком стал, — погладил Акрынов Чарэму по спине и хитровато прищурился. — К нам в пауль и не вернешься… Забыл ты стойбище, где родился. И мать с отцом забыл. Да?

Чарэма наклонил голову.

— Ильча другого сына родит. Или дочь… Дочь красивая будет, мать сильно любить будет. Болеет Ильча. Фельдшер ее лечит.

Чарэма погрустнел, услышав о том, что мать заболела, подумал: «Уйду я отсюда… Я там должен быть. К оленям уйду», — представил, как будет уезжать к себе на стойбище, покидать рудник, как будет прощаться с товарищами, со всей бригадой электриков, которая слушается и любит его, и ему стало жалко рудник и тяжело на сердце оттого, что придется потерять столько друзей…

Вслух сказал:

— Брошу рудник. Уйду отсюда на стойбище.

Акрынов прищурился, пропал в его глазах веселый огонек.

— Дурак, парень! — крикнул громко по-мансийски и покачал головой. — Ты вылечить мать собрался?! Без тебя доктор обойдется. Нельзя работу бросать. Уй, нехорошо! Почет потеряешь — все потеряешь!

Чарэма вздохнул: «Правда, без меня обойдется доктор». Акрынов же, видя, как погрустнел Чарэма, пожалел парня, положил руку на плечо, мягко произнес:

— Побывать дома надо.

Чарэма спросил о матери:

— Тяжело больна?

— Когда рожают, всегда тяжело, — ответил Акрынов. — Не грусти, поправится мать. Сына или дочь родит. Брат или сестра у тебя будет. Хорошо, — быстро сказал: — Прощай, матери привет передам! — помахал рукой и ушел, оставив растерянного Чарэму.

— Чарэма!

Оглянулся на нежный девичий голос: Анюта стоит на крыльце конторы, прислонившись спиной к выступу стены.

— Не хотела мешать разговору.

Анюта сбежала по ступенькам и, поскользнувшись, чуть не упала. Чарэма поддержал ее.

— Заждался меня? Эх ты! Шел бы к себе в общежитие отдыхать. Задержалась я.

Анюта встала перед ним — в плаще, лицо мягкое, в круглых больших глазах синие искорки. Родная Анюта! Походка плавная, руки порывистые, голос звонкий, напевный.

— Почему хмурый такой?

— Ты все слышала?

— Все слышала.

— Идем!

Чарэма взял ее под руку, надвинул малахай на лоб.

— Куда? — спросила Анюта и пошла рядом, — стараясь идти в ногу.

— Туда идем. Прямо. Просто так идем…

Анюта видит встревоженное лицо Чарэмы, он смотрит ей в глаза, и она как бы смущается своего курносого носа, веснушек на лице и, как всегда, немного отворачивается, смотрит чуть в сторону.

— Домой уехать хотел, а завтра ток подключать в новом забое. Как без меня бригада останется?

— Нужно поехать, повидаться с мамой, — советует Анюта.

— Отец злой на меня теперь. Домой нельзя мне приехать. Великий гнев отца еще не прошел. Ссора большой была. Не согласен отец был и проклял меня, когда я с другими на рудник ушел.

Анюта прижалась к плечу Чарэмы:

— Может быть, отец перестал на тебя сердиться? А почему мама заболела?

— Не знаю. Братишка скоро будет у меня. Акрынов сказал, что она родить скоро должна.

— Давай пойдем к Поликарпу Ивановичу, а?

Чарэма остановился:

— Зачем?

— У него дочь, Наталья Поликарповна, участковый врач. Может быть, приехала. А вдруг она случайно на вашем стойбище была, раз по всей округе больных лечит.

— Узнать нужно! Может быть, и была.

Повеселел Чарэма, зашагал быстрее.

— Правильно, Анюта. Пойдем к Поликарпу. Акрынов говорит, что в наш пауль свет будут проводить. Когда начнут, не знаешь? Может, Поликарп знает.

В доме, где жили Беловы, Поликарпа не оказалось. Рядом в общежитии было шумно и весело. Играл баян, слышалась песня. Анюта и Чарэма решили подождать Белова и пошли в общежитие к товарищам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Поликарп скрывал от всех свою дружбу с вдовой Авдотьей Водовозовой, жившей одиноко и работавшей поваром в чайной. Он боялся, что об этом узнает дочь. От нее ему часто попадало за лишнюю рюмку и за поздние возвращения домой.

Белову нравилась хозяйственная, душевная вдова, к которой он зачастил последнее время. Нравились беседы с ней, в которых он в пьяной тоске изливал свои невзгоды. Вдова была на редкость чуткой и отзывчивой, как казалось Поликарпу, и понимала, как тяжело ему, старому, опытному электропроходчику, оттого, что работы по электрификации рудника давно уже свернуты, и его уже год как держат заведующим складом электроматериалов.

Понимала и то, что он хоть и горд за дочь — уважаемого всеми участкового врача, — но его беспокоят ее частые поездки по округе, затянувшееся девичество Натальи и одинокое отцовство.

Вдова жалела Поликарпа — веселого, добродушного человека — и втайне держала мысль о том, что со временем Поликарп привыкнет к ней, и, кто знает, может быть, проживут они остаток жизни вместе.

Ей нравился этот высокий сутуловатый человек с красивой рыжей бородой, его суховатое широкое лицо с колючими умными глазами и прямой гордый нос над прокуренными белесыми усами.

Авдотье льстило то, что он серьезно делится с ней мыслями и особой мечтой, и она часто думала, что они с Иванычем — родные души!

Мечта же его, опытного разведчика грунтов, «географа электролиний и прокладчика трасс», как он величал себя, работавшего в южных хлебных степях еще во время разрухи, состояла в том, чтобы «рабоче-крестьянская земля, вся Россия, на каждом километре сияла огнями от юга аж до самого Ледовитого океана».

Эта мечта и привела его сюда на Северный Урал и вот остановилась здесь, на этом маленьком руднике, где он нечаянно «споткнулся».

…В этот вечер в комнате Водовозовой было жарко натоплено, чисто вымыт пол и устлан дешевыми ковровыми дорожками. Под потолком ярко горела лампочка, освещая все углы, окна за ситцевыми занавесками, широкую кровать с горой подушек и старенький комод из дуба.

Хозяйка недавно пришла из бани. Она поставила перед Поликарпом графин сладкой клюквенной настойки и выпила со «своим сердечным стакашек».

Поликарп, хотя красного вина не любил, но от настойки не отказался, так как понимал доброе обхождение хозяйки и был согласен с ней, что «стопка здоровью не повредит; пей пьяно, да ходи прямо»!

Сама она, толстая и малоподвижная, с круглым расплывшимся лицом и зелеными умными глазами, одетая в темную кофту и широкую юбку, разомлев, сидела за столом, румяная, чистолицая, и вязала чулки, слушая надтреснутый голос Поликарпа.

— Сердцу неспокойно! — растягивал он, покуривая махорку и стряхивая пепел на блюдце; вздыхал и посматривал на Авдотью, замечая, что она слушает его и тоже вздыхает.

— Одна отрада человеку — мечтания. Вот возьмем к примеру меня. Что я за фрукт? Я дельный мастер. Свое дело ведаю, явно. Так нет — отстранили… Им только рудник, и… точка. А мне — мало! Мне простор подавай… Огни по всей тундре чтоб! Распрекрасота! Чтоб столбы высоковольтные друг за дружкой, как в караване, бежали! Эх, дошагать бы, домахнуть бы туда, где океан шумит, где льды, камень и ветра…

— Знамо дело, — вторила Авдотья в тон Поликарпу. — Осветить бы ее, тундру-то, согреть электричеством, да и заселить пустырь людьми. А то одни снега!

— Во! Во! Авдотьюшка, правильно. Вся моя жизнь в обнимку с мечтой этой. Вот в старину еще засек дальний километр, взял на прицел его — и всю жизнь пешком сюда. Столбы ставил от Оренбурга и Челябы до Ивделя аж! И всюду мне почет, потому как я землю знаю, грунты…

Авдотья смотрела, как Поликарп лохматил свою красивую рыжую бороду с медным отливом, как он ерзал на стуле, и жалела его: «Мается, сердешный… Вот мечта человеку покоя не дает. Чудаковатый старик, хороший», — а вслух говорила:

— Небось, начальство понимает, что к чему. Не один ты на руднике-то. Работы уйма. Эку гору своротили! И возят и возят руду…

— Рудник рудником. А электрификация заглавнее должна быть, — возражал ей Белов и хмурился, а потом снова оживлялся… — Туда бы, к океану! Там простору-то! Простор-то широкий. Пожалуйста, только работай! А тут сказали: «На покой». Вот тебе склад и заведуй! Не против я, коль нет пока дела. Но это тоже не награда, не тот за все труды привет.

И он замолкал, махнув рукой.

— Только ты, Авдотьюшка-голубка, и успокаиваешь… Для меня ласковое слово дорого!

«Голубка» тяжело поднималась, подоткнув юбки, и, шлепая босыми ногами по дорожке, усаживалась поудобнее с Поликарпом рядом и прятала его колючую, щетинистую голову у себя на груди.

— Умная ты у меня, прямо беда! — восхищался Авдотьей Поликарп и закрывал глаза. Ему становилось легко от ее поздней женской ласки, и он иногда шутил над ней:

— Нашла забубенного на Севере. Сбежала из вологодских хоромов за длинным рублем, — и, осматривая пустые углы ее комнаты, продолжал увещевать свою Авдотью: — М-да. Бедновато живешь. Все в чулок деньги прячешь, по сундукам. Эх, горе ты мое. Ну зачем тебе рубли, сама ты посуди? Детей не рожаешь, муж не пьяница по причине смертности…

Авдотья не обижалась, ибо знала, что Поликарп говорит все это просто так: надо же о чем-то говорить. Она только тихо смеялась и, толкнув его в бок, оправдывалась:

— Деньги человеку жить не помешают. Приемной дочери шлю. В институте она в Ленинграде учится. Поди, тяжело ей… У меня, может, тоже мечта есть, покраше твоей…

И опять продолжались разговоры обо всем на свете, в которых Поликарп отводил душу и забывал о своей обиде.

Но разговоры всегда возвращались к его мечте, и снова он рассказывал вдове свою «автогеографию», и снова Авдотья жалела его или советовала что-нибудь.

— В ЦК напиши о боли своей — сразу дело в ход пойдет.

Поликарп смеялся, поглаживая усы, и удивлялся, как это ей могла прийти в голову такая мысль.

— Что ты, дура! Эка печаль! Мало заботы у них, кроме моей.

Задетый за живое смелостью Авдотьи, Поликарп вспоминает о прошлом и рассказывает о себе…

— Да-а. Края у тундры широки. Ведь это я провел высоковольтку на рудник. Это я облазил горы, прошел таежные леса, разведывал грунты… В этом деле следопытом быть нужно… Мои отчеты инженеры на заметку брали, слушали меня и уважали. Все знали Поликарпа Белова — электростроителя. Портрет мой размером 60 на 80 на Доске почета висел… А тут сомнение взяло, отстранили.

— Может, нужды в тебе пока нет, — вставила Авдотья.

— Как же нет?! Во мне всегда нужда, потому как я мастер своего дела. Скажи, масштабы малы у начальства, это другая запятая. Тем паче — обиднее всего — в старики записали. Всучили склад — сторожи его.

Поликарп и Авдотья помолчали, думая каждый о своем.

— А я, бывало… — начинал Поликарп и, махнув рукой, замолкал, видимо, вспоминая, как «бывало». — Э! Да и что говорить, когда нечего говорить… Не то бывало. Вот гражданская война отгрохотала, спустили из ВЦИКа директиву на юг: начать электрификацию хлебных районов. Кругом разруха, неурожай, а тут — ставь столбы, тяни провода! Я тогда под Оренбургом в экспедиции работал. Включился в это дело. Потянулись по трактам подводы, везли смолёные столбы. От деревни до деревни провода тянули. Степь, пыль, с материалами нехватка — ни гвоздей, ни лопат. Но это полбеды. Утром встаешь, на стоянке, глянь, столбы подрезаны, провода оборваны. Кулачье, знамо дело, кто же? Так, значит, приготовься к бою!.. И вот, когда поставлен был последний столб да свет в деревнях загорелся — что ты думаешь? — поискали бы счастливей нас! Ровнее струн на балалайке провода небо расчертили. Вот! А ты говоришь, нужды во мне нет. Масштабы малы у начальства — так-то вернее…

В словах Поликарпа Авдотья чувствовала правду и готова была слушать и слушать его беззлобные хвастливые жалобы и все более уверяться, что человек мается не зря и что нужно его поддержать, помочь ему ласковым словом, которое для него дорого.

Сегодня Поликарп рано заторопился домой. Она поняла, что старик ожидает дочь, и не стала уговаривать его погостить подольше.

Авдотья только спросила, как всегда:

— Когда придешь?

На что Поликарп степенно ответил:

— На днях. Приду, куда я денусь. Рядом живем, — и пошел успокоенный, с тихой грустью на сердце, уверенный в своей правоте.

По дороге он думал, что есть на руднике «параллельная душа» Авдотья, которой он выкладывает все, «как на духу», и жалел о том, что с дочерью, занятой собой и работой, таких разговоров не получалось.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Хлопали ежеминутно двери. Из комнаты молодежного общежития слышалась громкая стройная песня о том, что «стеной стоит пшеница золотая и ей конца и края не видать»… Соседи Белова собрались на общей кухне, готовя ужин, о чем-то судачили.

Поликарп подошел к своей квартире и грустно оглядел замок на двери. «Висит, черт железный. Наталья, значит, и сегодня не вернулась. Одному домовничать приходится…»

Он подумал, что не видел Наталью уже целую неделю, что заскучал, что дочь вообще проводит с ним мало времени и его тяготит это стариковское одиночество.

«Хоть бы замуж за кого вышла, меньше бы ездила». Поликарп представил, как в их квартире играют шумную свадьбу, гости поют и веселятся, все кричат «горько» и Наталья-невеста целуется с женихом, — и повеселел.

Открыв двери, он взял чайник и пошел на кухню. «Согрею чаю, попью по-холостяцки. Варить некому. Наталья была б, пельмени смастерила бы или борщ там какой-нибудь…»

На кухне соседи, как всегда, сказали ему «Здравствуйте, Поликарп Иванович», а когда он поставил чайник на плиту и закурил махорки, все наперебой стали говорить ему о том, что видели, как приехала Наталья Поликарповна, как она спросила, дома ли отец, переоделась и ушла в поликлинику.

Поликарп вздохнул и, чтобы не выдать радости, соврал, сказав, что знает о приезде дочери, что уже виделся с ней, а сам подумал: «Хм! В поликлинику ушла, говорят. К Селиванову она ушла!»

Отца обидело, что она не подождала его.

«Девичьему сердцу, известное дело, скучно одному». Подождав, пока закипел чайник, послушал разговор о том, что на Севере весна особая: сегодня солнце, а завтра метель, — и направился к себе. Чай ему пить расхотелось, но поставил чайник на подоконник, прибрал в передней и снова закурил.

Прошел в свою комнату, не раздеваясь прилег на кровать и задремал. Песня за стеной утихла, но кто-то громко начал кричать, топать ногами, послышался смех, баян заиграл плясовую и заглушил топот танцующих, а девичий голос звал кого-то: «Чарэма, Чарэма! Вот так, вот так…»

Поликарп узнал голос Анюты.

«Молодые, что им! Все у них верно-правильно. Под баян поют. Музыка сердца тревожит. Человек всегда поет, если беды нет. А ты вот теперь старик и сердишься. Негоже, а кому нужны твои печали, и кто о них знает? Авторитету не стало… Эх!..»

Поликарп ворочался с боку на бок, глядел в потолок, вставал, ходил по комнате, снова ложился.

«Авторитет… он, конечно, есть у меня, потому как я мастер и цену, себе знаю. Он всегда при мне. Не в авторитете дело, а то, что душевной работы нет…»

Он, закрыв глаза, вспоминал молодые годы и отмечал, что все факты говорят: прав он, а потому и имеет право на обиду.

Всю жизнь не ладил со своей старухой из-за увлеченности работой и частых поездок — кочевого образа жизни.

Бывало, в веселой компании или за семейным ужином, или на празднике выпьют по чарке, жаловалась всем старухам на непутевого мужа. Жалобы ее были однообразны и скучны: зря, мол, я вышла замуж за Поликарпа. Месяца на месте не живу! Чуть что — снова в дорогу. Езди за ним по белу свету, куда-то к черту на рога. Живут ведь люди, как люди, на месте, без горя и забот. А мне и жизнь не жизнь.

Поликарп всегда отшучивался, смеялся над своей женой, зная, что она поворчит-поворчит, да и перестанет.

«Краса моя! — говорил он. — Куда столбы — туда и я!»

А потом родилась дочь Наталья. Жена умерла от родов. И вот перенес Поликарп всю любовь свою на Наталью. Возил ее с собой. Росла в пути. После школы институт кончила. Послали на Север. Поехал с ней и Поликарп. Сдружились с дочерью крепко. Дочь любит Север, свою работу и отца с его мечтой.

Когда его перевели работать на склад, дочь сказала:

— Отдохнешь. Работа на месте, нетяжелая. Себя надо поберечь. Годы подошли. А то я езжу, ты с бригадой кочуешь, и семьи нет: живем в разлуке.

В словах дочери была правда; и он согласился, однако горестно подумал: «Отдых отдыху рознь… Ну что ж, поработаем и на складе…»

Потом заскучал по живому делу, к которому привык еще с молодости.

А теперь он дома и часто бывает одинок. Работа на складе нешумная, сиднем сидеть не в его натуре. Дочь ездит по округе, оперирует, лечит больных, и Поликарп всегда с беспокойством ждет ее приезда. В последнее время Поликарп запил от нечего делать, от одиночества, от обиды, и это дочери очень не понравилось. По воскресеньям он наезжал пить чай и беседовать к другу — манси Хантазееву, который спас его однажды в тайге. Приезжал в гости и Хантазеев. Но с тех пор, как Поликарп был послан в паули вербовать манси на рудник и увез Чарэму, Хантазеев обиделся на него и перестал к нему ездить.

…В дверь постучали.

Поликарп вскочил с постели, привел себя в порядок. Включил свет.

«Натальюшка! Наконец-то пришла!»

Вошли Чарэма и Анюта, оба веселые, возбужденные, краснощекие.

«Гости, значит, — со вздохом определил Поликарп, — все веселей, чем одному».

— Здравствуй, молодежь!

— А мы пришли к вам по делу, а вас дома нет, Поликарп Иванович! Решили подождать. Мы ждали вас, Поликарп Иванович! — сказал Чарэма, пожимая руку своему старому знакомому.

— Так это вы с ним отплясывали так, что пол ходуном ходил? — спросил Белов, смеясь.

Анюта кивнула:

— Мы! Я Чарэму плясать учила.

— С какой радости?

Анюта смутилась.

— Просто так.

«Ой, девка, смотри! Закрутишь парню голову», — мысленно погрозил Поликарп Анюте.

— Ну, Чарэма, — хлопнул Белов парня по плечу, — как живешь?!

Чарэма промолчал о больной матери.

— Хорошо живу. Спасибо. Вот давно дома не был… Акрынова я видел. Говорит: свет будут проводить в наш пауль. Селиванов обещал.

— Свет, говоришь?! — оживился Поликарп. — Дельно! Садитесь, дорогие.

Анюта и Чарэма сели на стулья и выжидающе посмотрели на Поликарпа.

Он стоял у стола и задумчиво расправлял скатерть. Анюта тихо произнесла:

— Мы пришли узнать: правда это?! Поликарп Иванович, а вы разве не знаете?! Ну хоть что-нибудь! Когда начнут, кто будет в бригаде, возьмут ли нас?

— Я не знал. Вот от вас первый раз слышу, — с горечью проговорил Белов.

«Н-да! Как же это меня никто не известил! Вот и без меня начали обходиться. Сиди на складе — не тужи! В старики записали…» — думал Поликарп и, чтобы не подать виду, что он огорчен, приободрился:

— Ничего. На днях все узнаем. Я это дело быстро пронюхаю, что и как. И вы держите ухо востро: где что услышите — мне сообщите. Без нас не обойдутся. А мы с вами наготове должны быть.

— Наталья Поликарповна приехала? — спросила Анюта, взглянув на задумавшегося Чарэму.

— Приехала, приехала. Да вот сам не видел ее. Ожидаю, жду. Ушла куда-то.

Чарэма поднял голову:

— Мы подождем Наталью Поликарповну, нам очень нужно, — смущаясь, проговорил он.

Поликарп свернул самокрутку и, посматривая на молодых, любовался ими. «Хорошо на душе стало. Вот пришли — новость сказали мне, не обошли старика. Дочь им нужна. Все ж таки наша фамилия — не фунт изюма! Кхе!»

Прикурил, затянулся махорочным дымом. Почувствовал теплоту в горле.

«А не поженить ли их? Ишь, пара под стать друг другу! Это ничего, что нация другая. Семья на руднике жить будет. Новые в рабочем классе!»

Чарэма тоже закурил папиросу. Анюта закашлялась и, отвернувшись, поджала губы.

Поликарп приоткрыл дверь:

— Дочь придет — ругать будет… Дым коромыслом.

За дверями послышался густой девичий голос, немного простуженный.

— Здравствуйте, здравствуйте!

— Тс-с-с, — погрозил Поликарп пальцем смеющимся над чем-то Чарэме и Анюте, — это Наталья.

Вошла и остановилась на пороге гневная, встревоженная чем-то Наталья Белова, посмотрела на отца внимательно и строго.

Увидев смущенных молодых людей, удивленно воскликнула:

— О! Гости! Оч-чень хорошо!

Поликарп понял, что дочь не в духе.

Наталья, высокая, полная и стройная, в валенках, белом свитере, взглянула на всех большими лучистыми глазами, улыбнулась широкой доброй улыбкой.

«Переломила себя. В руки взяла. Какую-то тревогу затаила», — решил Поликарп.

Наталья сняла пальто, повесила его на крючок и одернула свитер.

— Мы не надолго! — сказал Чарэма.

— Почему же?.. Сейчас чай будем пить.

Чарэма топтался у порога, не решаясь заговорить.

— Вот Чарэма хочет узнать у вас, — начала Анюта, но он перебил ее:

— Я сам спрошу. Хотел узнать я: не были ли вы случайно на нашем стойбище? Это — пауль Суеват… Недалеко отсюда.

— А! Знаю. Ваша как фамилия? — прищурилась Белова, будто она на приеме больных, и стала походить на врача.

— Хантазеев я, Чарэма.

— Так это вы — Хантазеевы! Мне отец о вашей семье рассказывал.

— Да. Там живут мои родные. Вы были на стойбище? Там никто не болеет? — быстро спрашивал Чарэма.

— Нет, на Суевате, к сожалению, я не была. А что?

— Я давно не был на стойбище. Слышал сегодня, что моя мать, — Чарэма застеснялся, — у моей матери ребенок должен быть скоро… Родить она должна, и вот… заболела она. Заболела…

— Милый, все матери болеют, когда ждут ребенка, — улыбнулась Белова наивности парня. — Ничего с ней не случится. Придет время, родится ребенок, и все будет хорошо.

— Это всегда так? — недоверчиво спросил Чарэма и приложил руку к груди.

— Всегда. Там ей помогут. Фельдшер Язева на Суевате. И акушерки есть.

— Да-да!.. Ну, спасибо вам, Наталья Поликарповна, извините нас, мы пошли.

— Я на днях буду на Суевате, посмотрю, что там с мамой твоей. А у вас что? — обратилась Белова к Анюте.

Девушка покраснела.

— А мы вместе пришли.

Поликарп пошел проводить Анюту и Чарэму и понес чайник на кухню. «Однако, что с дочкой творится? Какая-то она сегодня строгая, серьезная. Откуда гонор такой? Еще ведь совсем девчонка, замужем не была… Двадцать семь годков всего… что-нибудь по работе случилось?»

Когда он вернулся, Наталья сидела за столом.

— Ну, здравствуй, отец! — нахмурилась.

«Вот это новое дело… Гроза!»

— Здравствуй, дочь… Сел.

— Хочу с тобой поговорить. Жалуются на тебя. Опять пьешь! Сколько раз прошу, прошу — не пей!

— Слухи это все! — отмахнулся Поликарп. — Слухи…

— Нет, не слухи! Все, все мне говорят, аж стыдно слушать: отец твой пьет, буянит. К Авдотье Водовозовой ходишь… Кто она тебе?

— Ее не замай. Степенная женщина. Чистая. Ты вот тоже… — хотел сказать: «К Селиванову ходишь, а разве он родня тебе?..»

Заходил по комнате. «Ах ты… Приехала, обрадовала и… ссора. Лекции, нотации пошли!» — остановился, развел руками.

— Ну, пью-пью, мила дочь. Пью! Ты вот в разъезде, а я один… — и замолчал, заметив, что дочь поднесла ладонь к глазам и закрыла их.

— Мала еще учить меня. Чего это ты… вздумала. Чать я… отец! — закричал он.

Увидел — заплакала Наталья. Сквозь слезы резким, прерывистым голосом она говорила:

— Просила тебя: здоровье береги… Думала, освобожу тебя от работы, чтоб отдыхал…

Застучало сердце. «Ах ты, ах ты! Обидел ее криком своим».

Подошел, обнял за плечи, погладил по голове. Долго не мог успокоиться и что-нибудь сказать…

«Бабы всегда ревут… чуть что… Надо перестать пить. Худая слава пошла. И на дочь тень!»

— Ну, нишкни, Наталья. Вот, понимаешь, ссора у нас. Заплачу сам. Да неужели уж отец с дочерью миром не поладят? Люди мы знатные, не топором тесаны. Ну, хожу к ней, к Водовозихе, душу отвести. Ну, кому препона от этого? Это дело великое! Известно — старики, языки чешем. А она душевный человек. М-да! Ну, по темноте своей за длинным рублем гонится. Как это молодые теперь говорят да в газетах печатается: пережиток капитализма. Слабость у нее на деньги. А у меня слабости нет! Я не пьяница, сама знаешь! А выпью иногда от… Ну, перестань! Ты вот укатишь на полмесяца, а старику и перемолвиться не с кем. Все куда-то спешат… Ну, прости старика.

Поликарп погладил дочь по щеке и, вздохнув, добавил:

— Давай чай пить. Должно быть, согрелся уже.

Пили чай молча.

Поликарп томился, поглядывая на дочь, не зная, простила она его или нет.

Наталья посмеивалась, заметив, что отец сидит грустный и смиренный. Когда Наталья заговорила, он понял, что дочь перестала на него сердиться.

Дочь рассказала ему о поездке, о том, что она скучала по дому и о нем, о том, как в пути ее встретила оленья упряжка, и она узнала в погонщике одного из своих пациентов-манси, которого вылечила год назад, как он обрадовался ей и, глупый, стал дарить живого оленя…

Кто-то постучал в окно.

Наталья покраснела и подошла к окнам, раздвинула занавеску, кивнула кому-то.

— Селиванов! — сказала она отцу и направилась к двери.

«Наверное, сегодня еще не встречались. Вот и зла поэтому, а я виноват. Хм, пью!» — подумал Поликарп и ушел к себе в комнату.

Вошел Селиванов, сорокалетний мужчина в кожаном пальто на меху, в белых бурках, бросил мягким простуженным басом «Здравствуйте» и подошел медленной походкой к вешалке, снимая с плеч кожаный реглан.

Поликарп давно знал Селиванова. С ним вместе они открыли рудник. Тогда он был простым общительным человеком. А теперь, когда Поликарп встречался с ним на руднике, Селиванов только кивал и проходил мимо. Видно, забот много.

Сейчас появление директора в их доме Поликарп воспринял как снисхождение с его стороны и с неудовольствием отметил, что он пришел вот не к Поликарпу, старому знакомому, а к его дочери. Вообще с некоторых пор Белов невзлюбил Селиванова за то, что дружба дочери с ним тянется долго и ни к каким результатам не приходит, а так только — одна морока, и считал, что жених он для Натальи неподходящий: старше намного и уже был когда-то женатым.

Наталья никогда не говорила отцу о своих взаимоотношениях с Селивановым, и поэтому Поликарп заключил, что свадьбы, конечно, никакой не получится, а если и решат они, то не скоро, и затянувшееся девичество дочери пугало и огорчало. Не любил Поликарп директора и за то, что он невнимателен к нему, как к работнику, не знает о его мечте и обиде. Гость поблагодарил Наталью за предложение садиться и, одернув френч, сел.

Глаза у Селиванова черные, усталые, лицо выбрито чисто, усы подкорочены. Сединка на висках подстрижена, отчего умное лицо его помолодело, стало красивым.

По тому, как он медленно садился на стул, как задумчиво смотрел перед собой, было видно, что Наталья встретила его холодно.

— Чаю хочешь? — равнодушно произнесла она, подвигая к нему масло и печенье.

— Спасибо. Не хочу, — улыбнулся Селиванов и немного помолчал.

— Знаешь… — оживленно сказал он, — а я был в новом забое. Мне сказали, что приходила ты. Ну, вот…

Наталья вспыхнула и, чтоб скрыть смущение, налила ему стакан чая.

— Узнал, что ты приехала, и по старой привычке постучал в окно, — глухо проговорил Селиванов и стал отпивать чай маленькими глотками.

— По дороге зашел?

— Какая ты сегодня сердитая. По дороге я мог и вчера зайти. Я говорю: узнал, что ты приехала, и прямо к тебе.

Наталья вздохнула.

— Пей, пей чай. Вот… сахар.

Селиванов погрустнел.

— Завтра партсобрание, — сообщил он, — ты готовишься?

— Да-да. Я готовлюсь.

…«Опять мороку тянут! Хоть бы поцеловались, что ли. Полмесяца не видались», — посочувствовал Селиванову Поликарп и услышал:

— Наташа, я так тосковал по тебе…

— Не надо, Иван… — прошептала Наталья и повеселела.

Селиванов поднял глаза и стал слушать, как она рассказывала о своей поездке по району, о трудных больных, о случае в дороге, когда нарты перевернулись на повороте и она завязла в снегу…

Потом он склонил голову и грустно посмотрел на нее.

— Наташа, почему ты не даешь ответа?.. Я все время один и один…

Наталья покраснела, взглянула на него исподлобья.

— Я не могу… Зачем торопиться? Я еще так мало тебя знаю.

— Вот он я — весь на виду.

Они замолчали. И Поликарп понял, что Наталья любит Селиванова и ей тяжело потерять или обидеть его.

«Вот ведь любят друг друга, а как маленькие дети. Селиванов-то… хы! Мужик! — неодобрительно заключил Поликарп. — Поставь вопрос ребром перед ней! Так-то, мол, и так-то! Выбирай!»

Белову стало жаль Селиванова. Ему захотелось войти сейчас в их комнату и поговорить о том, что нельзя так долго мучить друг друга, что уж если решили пожениться, коль любовь пришла, так нужно и доводить эту линию до конца, без намеков и вздохов… Захотелось ему заодно и узнать у Селиванова о возобновлении работ по электрификации, о том, имеют ли в виду при этом и его, Поликарпа Белова.

Но он не решился: не хотел мешать им и их тяжелой беседе.

«Пусть какая ни на есть, а все-таки беседа сердца сближает!»

Поликарп пожалел, что прослушал, чем закончился разговор, Наталья ласково сказала:

— Пойдем. Я провожу тебя… Уже поздно.

А Селиванову, видно, уходить не хотелось, видно, Наталья огорчила его чем-то.

— Пойдем пройдемся, — грустно сказал он ей в ответ. — Снег сегодня такой чистый и колючий… Наверно, последний… Оттаивает земля, — и уже с порога спросил:

— А где Поликарп Иванович?

— Спит он уже, — ответила Наталья.

«Ну, да! Сплю я, сплю! Как же. Эх, вы… молодежь!» — усмехнулся Поликарп и представил, как идут сейчас по рудничному поселку Селиванов и Наталья, оба молодые, ершистые, со своей «морокой» на душе. Представил и вздохнул, вспомнив, что у него со своей старухой все было проще и яснее, чем у них.

II

Они молча шли по свежему пушистому снегу. Думали каждый о своем. Селиванов сбоку посматривал на Наталью, которая, опустив голову, спрятала подбородок в поднятый воротник пальто, видел ее грустные глаза.

Молчит. Сердится.

Взял ее под руку, почувствовал, как вздрогнула, прижала локоть, пошла быстрее. «Нет, не сердится». Селиванову захотелось зайти с ней к себе, в тепло. Представилось, как Наталья будет помогать ему кипятить чай, как ответит на ее смех и встретится с ее лучистыми серыми глазами. Она станет простой, веселой и родной, как жена.

Селиванов жил в одной из комнат рудоуправления на первом этаже.

У подъезда Наталья протянула ему руку.

— До свидания, Иван Петрович.

Это было сказано шепотом, нежно. Он задержал ее руку своими теплыми ладонями, виновато и робко попросил:

— Зайдем ко мне. Посидим.

…За окнами падает желтый от электрического света снежок, слышится гудок электровоза и чей-то звонкий голос: «Правее, правее, кикимора!»

Селиванов задернул шторы. Стало уютно. Погладил круглый лоб ладонью, одернул френч и, пряча улыбку в усы, взглянул на Наталью.

Она не сняла пальто, а только расстегнула: виден белый свитер, оттеняющий ее румяные щеки и делающий лицо круглым. А глаза у нее сейчас не серые и лучистые, как он думал, а сине-темные, усталые. Она стоит, теребит пальцами шерстяные маленькие рукавички.

Ему захотелось подойти, взять ее руки в свои и прижаться щекой к щеке. Вспомнил, как однажды провожал ее до дома. Шутили. Лица были близко. Рука в руке. Видел ее большие темные глаза, слышал дыхание. Наташа чего-то ждала. Поцеловал. Сказала: «Иван, я пойду».

Теперь прищурившись, оглядывает комнату, серьезная и строгая.

— Садись, Наташа! — произнес Селиванов, ожидая. Наталья улыбнулась, кивнула, и он почувствовал, что сейчас они будут говорить легко и свободно, без сдержанности и недомолвок, как в те немногие разы, когда Наталья была радостной и искренней.

— Прости, я волнуюсь, — сказала она глухо. — Думаю о завтрашнем дне, о приеме в партию.

— Понимаю. Это хорошее волнение.

— Ты вот не волнуешься за меня.

— За тебя я всегда волнуюсь, — твердо проговорил Селиванов и заметил, как благодарно и тепло взглянула она на него. Он подумал, что сейчас она стала мягкой и сердечной. Вот он и слышит ее дыхание, вот можно сейчас подойти, взять ее руку.

— Ты честный человек, хороший работник. В партию тебя принимать будут твои же товарищи…

— Не умеешь ты подбодрять, — пошутила Наталья.

— Не умею, — сознался Селиванов и, засмеявшись, отвернулся.

Наталья подошла к нему сзади и положила свои мягкие и теплые руки ему на плечи, заметила портрет женщины на столе. Смотрела долго, молча, приостановив дыхание. Селиванов смотрел тоже.

Женщина на портрете, как показалось Наталье, вздохнула. Ее черные миндалевидные глаза глядели задумчиво и осуждающе.

— Кто это? — тихо спросила Наталья, стараясь казаться равнодушной; в ее груди будто остановилось сердце. «Значит, у него есть… другая женщина, которую он любит! Почему же он не говорил об этом? Бережет портрет. Скрывает. Значит, это серьезно. Значит, все это время он лгал мне!»

Селиванов молчит, постукивая пальцем по столу. «Вот и я волнуюсь. Противное чувство — страх. Вдруг так нелепо и просто потерять Наталью… Поймет ли она?» — взглянул в ее глаза. Наталья смотрела, в упор, ждала ответа. Губы ее были плотно сжаты. Пропал румянец на щеках.

«Поймет!»

— Это моя жена… ее портрет. Елена. — Заметил, как дрогнули губы Натальи, как она обиженно усмехнулась, словно сожалея о чем-то, и понял, что она его любит.

Наталья вдруг сделалась веселой, а глаза ее потемнели, погрустнели, задерживаясь на портрете.

— Глаза выразительные… Красивая. Кто она?

— Актриса.

— Поет?

— Драматическая.

Наталья вздохнула, отодвинулась и сразу стала чужой, далекой…

Селиванов заторопился:

— Я не говорил тебе о ней раньше… Думал: когда скажу тебе «люблю», расскажу о Елене. Веришь?

Он подумал, что вот она уходит от него и уже ничем ее не вернуть. Наталья, застегивая пальто, смотрела куда-то мимо него, в окно, на тяжелые бархатные шторы. Шторы были голубые, холодные… У него застучало в висках, стало жарко щекам. «Говори, говори! — приказал он себе. — Говори спокойно!»

— На Суевате у Чарэмы Хантазеева мать больна. Ты не собираешься туда поехать?

— На днях я поеду. А ты любил Елену?

— Надо съездить на Суеват. Посмотреть, что с женщиной. Любил! И сильно.

— Как же так? Любил… и уже не любишь. А меня… то есть какое чувство у тебя ко мне?

— Люблю.

Наталья помедлила, подумав:

— И можешь так же разлюбить, как Елену?

— Нет… Ты другая…

— Н-не верю.

Селиванов опустил руку, сказал твердо, властно:

— Наташа, ты должна верить. Елена далеко отсюда… И к ней я никогда не вернусь. Она… изменила.

— А у меня твое фото над изголовьем висит…

Подался к ней, кольнула сердце радость!

— Не говорил: боялся потерять тебя.

Услышал злое, холодное:

— Не подходи, Иван… Петрович! Не верю… — и пошла к двери, оглянулась: Селиванов одиноко стоял у окна, прикуривая.

Ушла, хлопнув дверью.

Один.

Дым папиросы горький, лезет в глаза. Разгладил ладонью усы и зашагал, выпрямившись, крупными тяжелыми шагами по комнате.

III

Когда Селиванов и Наташа ушли, Поликарп разделся и лег, но долго не мог уснуть. «Как все-таки человеку мало надо, — думал Поликарп. — Хлеб, работа и семья. Так нет, тревожится он, мечтает, думает: то не так, другое не так. Казалось бы, мне ничего не надо… Пожил свое. Здоровье еще есть. Работа худая, но все не сложа руки сижу. Дочь в почете, нужный людям человек… Однако и тут заботы. Замуж выдать ее надо. Но это само собой образуется и без меня… А вот с собой что делать — ума не приложу. Чарэма говорит, что решают электрифицировать Суеват, совхоз ихний, оленеводческий. Это хорошо. А вот возьмут… и без меня обойдутся. Скажут: отдыхай, Белов. Это дело молодым предоставлено. Обидно будет. А кто лучше меня знает округу? Старожилы-манси только. Кто, лучше меня знает, как провести трассу, где лучше столб поставить? Опытный человек нужен. Вот инженер Васильев нашел препятствие для электростроителей — болота, грунты ползучие, — так это не беда! Я б снова вышел на разведку, все бы на карте разметил, повел бы бригады… научно, не споткнешься!

Однако как же — не известили. Ах ты… Что же сделать-то? Чем же о себе заявить? Дать знать, что и я не последний человек в этом деле?! Нешто к начальству сходить… к Васильеву?!

Нет, он только приехал — меня не знает. Махнуть разве прямо к Селиванову? Он — голова всему делу. Узнать у него точно, поговорить».

Поликарп даже привстал от радости. «А что, дельная мысль! Простая, кажется, догадка, а все концы с концами свела. Прийти и сказать: так-то, мол, и так-то, и никаких! М-м! Нужно приготовиться! Селиванов — фигура, власть. Скажет — и делу ход. И дочь сказала бы: иди, отец, действуй. У ней с ним шуры-муры. Любовь какая-то, поди. Пойду, а что? Держись только своей линии крепко. И речь скажу, какую речь! А будет ли у него время, чтоб поговорить со мной?! Найдет час-другой для Белова! Чать я — заметный человек. Сам рудник на голом месте ставил. Э-э! Не это бывало! Чтоб природу да человек не покорил. Вот Ленин, Владимир Ильич, тот правильно рассуждал, по-научному с народом — так-то, мол, и так-то: будем в коммунизме, коль электричество во всей России и власть советская. За дело, мол, рабочий народ, принимайся!

Завтра же вечером пойду!»

Поликарп снова лег и сразу же задремал, успокоенный. В мыслях проносились встречи и разговоры прошедшего дня.

«Пью! Нет, мила дочь… нет. Пью! А вы человеку, душе его простор дайте, дайте ему условия: ум и руки приложить, вот он и перестанет пить-то, разве что от радости, по маленькой. Перед обедом, скажем, к примеру».

Пришла Наталья, закрыла дверь, убрала со стола, постелила чистую скатерть.

Поликарп увидел в раскрытую дверь своей комнаты, как она села, обхватила голову руками, долго потирала лоб и щеки ладонью, потом ходила по комнате, шептала что-то…

Разделась, легла. Свет не потушила. «Радость или печаль на сердце? Успокоиться не может, — тревожно думал Поликарп. — Не спит: должно быть, размолвка вышла».

— Натальюшка, не спишь? Случилось что-нибудь?

Наталья переспросила:

— Что ты сказал?! А! Случилось.

«Наверно, замуж… решила. Отцу не говорит. Вот всегда так: сначала решит, а потом отцу скажет», — успел подумать Поликарп.

— Отец! Завтра в партию принимать меня будут.

— Ох ты…

— Вот покоя нет… И радостно и тревожно. Вдруг не примут!

— Примут, примут мою дочь. Ишь ты, не примут. Должны принять. Заметные мы люди…

— Ну ладно, спи, отец.

— Ладно, сплю. Свет потуши! Не забудь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Весь день Чарэма не находил себе покоя. Встреча с Акрыновым, уехавшим обратно в родной пауль, растревожила его.

Когда Чарэма сказал: «Брошу рудник. Уйду отсюда, на стойбище», — он совсем не ощущал осуждения со стороны Акрынова.

«Дурак, парень!.. Нельзя работу бросать. Уй, нехорошо! Почет потеряешь — все потеряешь!» — Эти слова приходят в голову каждый раз, когда Чарэма вспомнит о стойбище.

Он понимает, что Акрынов прав, но тревога о больной матери, тоска по родному стойбищу давят сердце. Хочется уехать туда, к родным юртам, к оленям, к простору… Конечно, будет стыдно перед товарищами, с которыми вместе жил и работал, перед другом отца — Поликарпом, перед Анютой…

Но ведь он не насовсем уедет отсюда, он вернется. Он только побудет на стойбище, пока мать больна, может быть, отец простит его… А потом он снова вернется на рудник: работать в бригаде, учиться в вечерней школе, дружить с товарищами по общежитию, продолжать ту новую жизнь, которая захватила его целиком, которая удерживает его на руднике и которую он боится потерять навсегда.

Встреча же с врачом Натальей Беловой, сообщившей ему, что на стойбище не была и что ничего опасного в том, что мать болеет, нет, вызвала в Чарэме много тревожных мыслей.

«Подбодрить меня хотела… А вдруг мама умрет? Не будет тогда мне прощения. Отец совсем проклянет меня, и родичи откажутся от меня… Уеду на стойбище сегодня, сейчас, пока не поздно!»

Чарэма решил покинуть рудник вечером после работы.

Весь день Чарэма хмурый был. Сегодня закончил проводку линии в новом забое, подключил ток. Чарэма плохо работал, бригадир недоволен был. Всегда все довольны Чарэмой. Он не хуже других понимает и любит свою работу. И всегда его портрет висел на Доске почета — третий слева, а сегодня сняли портрет.

Анюта тоже недовольна. Печальная. Молчала. С Анютой дружба кончается… Он сказал ей о своем решении бросить рудник.

— Ехать надо… Там хорошо, вольно… Олени там… тундра.

Анюта разозлилась и сказала:

— Эх, ты… Значит, не попадешь в бригаду электростроителей? Свет в пауль проводить будем не вместе? — и, погрустнев, спросила: — Совсем уезжаешь?

Чарэма промолчал. Она обиделась и ушла на танцы в общежитие и не позвала его с собой.

Чарэма не хотел уезжать, оставив Анюту обиженной, и пошел за ней. Там она совсем не смотрела на него и танцевала весь вечер с другим парнем, смеялась и пела. Чарэма стоял в стороне. С Анютой дружба кончается… Видел, как парень ее провожал.

«Пусть… я ей не пара. На стойбище много девушек-манси — красивых, горячих, родных…»

А сейчас он идет к Селиванову, большому начальнику, на большой разговор.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Широкое окно кабинета, задернутое тяжелыми бархатными шторами, выходило на рудник, и Селиванову все было видно: и высокая ступенчатая гора в забоях, и линии электропроводки, на столбах которой висели на ветру золотые шарики лампочек, и экскаваторы, и темные отвалы рыжей железорудной породы, и начало площади с двухэтажными зданиями медпункта, школы и клуба.

Селиванов, расстегнув ворот френча, сидел за письменным столом, отодвинув телефоны на край к этажерке с книгами, и дремал, опустив голову на руки.

Прошел еще один бурный день, такой же, как всегда: работал, люди. И вот сейчас все осталось за стеной, и он задремал на минуту.

Вечером будет партсобрание, встреча с инженером Васильевым, с которым он должен решить вопрос о смете и материалах, о бригадах и бригадирах, поговорить об утвержденном проекте…

На улице — метельный содом. Метель занялась не на шутку. Здесь, в кабинете, тихо, тепло и светло, и не хочется никуда уходить.

Вспомнились отъезд из областного центра, неожиданная телеграмма из главка, в которой ему, специалисту по железным рудам, предлагалось срочно принять уже открытый рудник.

Это было два года назад, когда он работал на одном из металлургических комбинатов.

Начало войны провел «на колесах»: эвакуировал и устраивал на Урале заводы. Елена жила в Средней Азии, играла в театре.

Когда, наконец, стал работать на комбинате, вернулась Елена, устроилась в областной театр. Случайно узнал, что она изменила ему с актером. Простил. Получив назначение и сказав об этом жене, услышал решительное:

— Не поеду. Там нет театра… Я еще молода.

Произошел разрыв. Уехал. Мучился. По ночам снились ему красивые губы Елены и ее испуганные глаза.

Разошлись, как люди, которым не по пути.

Ему представлялось, что он находится в долгосрочной командировке и еще вернется к Елене, которая его, наверное, ждет и которая по ночам мечтает о сыне.

Но время проходит… Стирается память о ней. Ни письма, ни привета.

Эти два года жил в одиночестве, как отрезанный ломоть…

А теперь — Наташа! Любит ли он ее сильнее, чем Елену? Как знать? Она другой человек. Она при встрече смотрит на него такими странными глазами, будто видит его впервые, и всегда холодна с ним и насмешлива.

Именно это заставляло его думать о том, что и она к нему неравнодушна.

Часто бывают вместе. Как-то так получается, что, встретившись, не могут наговориться и с трудом расстаются до завтра. Однажды он поймал себя на том, что любит Белову.

Счел честным сказать ей об этом. Наталья гордо вскинула брови, оглядела его грустно и рассмеялась. Это обидело его очень. Он почувствовал себя смешным и старался не попадаться ей на глаза.

Наталья пришла к нему сама, просидела у него целую ночь.

Он любовался ею. Она сама его поцеловала и на предложение выйти за него замуж сказала: «Подумаю». Ушла веселой, хорошей…

Он сравнил ее с Еленой и не почувствовал сожаления, что сказал «люблю». Он все ждал, когда она придет к нему навсегда и скажет: «Здравствуй, Иван… Будем жить вместе…»

С Еленой все кончено. Это прошло.

Сорок лет.

И нет ни сына, ни дочери. Пусто на сердце и тревожно.

…Селиванов открыл пачку папирос. Курил одну за другой, ходил по ковровой дорожке взад и вперед, сердце стучало глухо, наполняясь теплом при мысли о Наташе.

Окна залепило снегом. Он отдернул шторы, стало просторнее и светлее в кабинете.

Зажмурился. «Какое сегодня число? Какие вопросы?» Увидел в настольном стекле свое отражение. «Да… седина выперла — не спрячешь, — усмехнулся. — Вот как!»

В сорок лет и не заметил — поседел за делами.

Продекламировал вслух:

…Как мы под тридцать лет седели

И не старели в шестьдесят.

Придвинул рукой календарь, оторвал листок прошедшего дня.

«Так! Еще один день жизни… прошел. Нужно беречь время. Значит, был Акрынов… Новое дело нужно продвинуть. Вопрос серьезен. Он небольшой мастер по электрификации. Вот инженер Васильев… молод, горяч, ему и карты в руки. Между прочим, Наташа его почему-то терпеть не может. Проект утвержден. Скоро начнем работу и на этом участке. Нужно составить бригады, бригадиров назначить.

Из семидесяти восьми рабочих-манси выбрать в бригады самых лучших, самых работящих. Да-а! Здесь не Крым… Болотный ветровой простор! С Васильевым поговорить надо». Поднял телефонную трубку.

— Васильева! Да, инженера! Александр Николаевич, зайди на чашку чая. Нет, не домой, в кабинет ко мне. Потолкуем. Да, есть дело. Расчет рабочей силы по смете я уже сверил. Что? До партсобрания еще три часа! Успеем. Жду.

Записал в блокнот: «Послать на разведку трассы надежного опытного человека».

Поискал в памяти: кого? — поставил жирный знак вопроса, повеселел.

Зазвенел телефон. Услышал в трубке молодой с нерусским акцентом голос парня.

— Да! Селиванов. Кто говорит?

— Это я, Чарэма Хантазеев, и вот…

— Что так волнуешься, будто невесте в любви объясняешься? Что, нет невесты?! Ай-яй-яй! Плохо, в твои-то годы. Слушаю. Разговор, говоришь, большой? Срочный? Ну заходи. Жду…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

От стойбища до стойбища белыми лугами расстилаются снежные низины. Снег, как пух лебяжий, вьется, окрыленный ветром.

— Эгей, олени! Ветер слева…

— Эгей, олени! Ветер справа…

Это Хантазеев погоняет упряжку. Быстрая езда заставила его забыть о тревоге.

Он упоен ветром, шуршанием нарт, метелью, которая, кажется, закружила и его, и оленей, и небо.

Это бушуют в тундре ветры-братья, спорят из-за пространства.

Спотыкается ветер, спотыкаются олени, снег взвивается белым облаком, и кажется Хантазееву, что это белые медведи разыгрались!..

— Хола! Эгей…

Сколько снега кругом! Остаются позади километр за километром… и слагается у погонщика песня-дума.

…Метель! Она шумит в округе, катятся, как белые волны, снега!

Метель! Ее, гривастую, подмяла под себя тайга.

А там она, отпрянув снова, идет стеной на бурелом.

Охотникам — улов богатый! Спешат они за добычей. Медведь отяжелел лесной. Выпрямил уши сохатый. Белки взлетают и падают. Лают песцы голубые…

Метель! А в тундре, оберегая от полярных голодных волков, отважные оленеводы уводят стада от метели.

Приметит бригадир вожака-оленя, накинет аркан на рога, и все стадо за ним дружно идет в загоны. На стойбище ждут их. Радость встречи в каждой юрте. Поет у чувалов свободный народ-манси…

Вот и Хантазеев встретился с Чарэмой — сыном родным. С Поликарпом-румой встретился, врача на стойбище привезет Ильчу лечить. Ильча здоровой будет, сына ему родит…

Замедляют бег быстрые олени, смотрят косо, нюхая воздух, проваливаются под наст их мохнатые ноги.

Что за чудо? Снег теплый-теплый! Он не тает, улетает туда, где сосны… Это ветер принес на своих крыльях теплый снег с озера.

По весне скучает земля! Хантазеев знает приметы. Не обманет его погода. Вот он трубку из сумки достал, насыпал табаком. Дым вкусный, душистый…

— К нам в тундру весна в срок приходит. Летним совхозным пастбищам я хозяин и знаток. Откуда здесь быть зимней метели, если апрель давно прошел? Это майские ветра кружатся, очищают небо от снега. Север, Север! Край далекий. И к тебе пришла весна…

Отдохнули олени. Трубка не курится больше. Путь открыт — в любую сторону скользи на легких нартах! Поет колокольчик на шее вожака. Вскинул в небо шест-хорей Хантазеев, гикнул на оленей, и вот снова они рванулись навстречу ветру, снегу, метели.

Дымятся вдали избы рабочего поселка, гора забоями чернеет. Раскинулся под горой рудник.

Встречай Хантазеева, сын Чарэма, рума Белов, друга встречай!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Чарэма сидит у Селиванова в кабинете и обиженно смотрит на большого начальника, который чем-то напоминает ему Акрынова.

— Отпусти. Расчет дай. Ехать надо… Я должен дома, на стойбище быть. Год не был. Мать больна. Отец злой, тоскует…

Селиванов задумчиво смотрит в глаза Чарэмы.

— Могу отпустить. По оленям соскучился?

Чарэма долго молчит, чувствуя в словах начальника какую-то хитрость, а потом упрямо произносит:

— Я сам себе хозяин. Я так решил.

Селиванов выдвигает ящики стола, достает бумаги, поправляет зеленую скатерть и произносит с заметным сожалением:

— А мы тебе молодежную бригаду решили доверить. Бригадиром тебя назначили. Эта честь тебе принадлежит, Хантазеев. Твой родной пауль, ты и свет манси нести должен.

Селиванов положил руки на стол, сцепил пальцы и взглянул на Чарэму исподлобья.

— А теперь на трассу выйдет кто-то другой… Бригаду поведет кто-то другой… Свет в пауль будет проводить не манси Чарэма, а кто-то другой… Кто же будет проводить свет в пауль?! А?

Чарэма встрепенулся, грустно посмотрел на бумаги, закрытые тяжелыми руками Селиванова, и снова затих.

— Ты уедешь, я уйду… Снова темно в тундре. Мерзлая земля. Пустыри.

Чарэма вздохнул.

Селиванов попросил:

— Садись поближе, — и, помолчав, продолжал разговор: — Ты, Чарэма, — специалист. Научился многому. А у нас на руднике мало рабочих-специалистов. Манси все оленеводы, рыбаки, охотники… Издревле вся жизнь по этому пути у вас. А вам и нам нужны манси-инженеры, манси-врачи, манси-учителя, геологи, офицеры…

Чарэма поднял голову, закивал, улыбнулся:

— Емас, емас![5]

— А где они, манси-инженеры? Все по своим паулям и стойбищам живут, а добрая половина кочует по тундре.

«Эх, отца нет здесь… Верно начальник говорит! Отец послушал бы — гнев на меня прошел бы».

Селиванов поднялся, подошел к карте.

— Север большой. Земля наша, общая… Там завод ставят, там рудник открыли, там город строят… А строительство начнется, глядь, рабочих мало, специалистов мало. Приходится со всей страны вербовать… А тут рядом народ… манси, хантэ, ненцы — сила! Приглашай!.. Нет… Мы оленеводы, мы рыбаки… Мы не можем… наш обычай такой.

— Да, ты прав, начальник! Сила! Хорошо говоришь. Вот мы сегодня электричество в забой провели. Светло стало. Надо весь Север осветить огнями.

— Правильно, Чарэма. Со временем тундра перестанет быть тундрой. Хлеб сеять будем. Города строить. А пока займемся нашими неотложными делами.

Селиванов снова сел за стол, раскрыл пачку папирос, угостил Чарэму.

— Очень хорошо, что половина жителей пауля, русские и манси, работает на руднике. Без них рудник встал бы. А мы шефствуем над паулем, над оленеводческим совхозом. — Селиванов помолчал и снова задумчиво посмотрел в глаза Чарэмы. — Ты вот работаешь на руднике, значит, и ты шеф.

— Я шеф? — Чарэма удивленно поднял глаза.

— Да. Ты шеф. Хозяин… Вот Акрынов, твой родич, был у меня… Умный манси. «Рума, — говорит, — свет нужен в юрты, как у вас в домах. Электрифицировать совхоз необходимо…» Подумай, Чарэма.

— Я думаю.

«Без меня работа пойдет. Жалко. Я в стороне останусь. Селиванов говорит: меня бригадиром назначили. «Эта честь тебе принадлежит, Чарэма. Твой родной пауль, ты и свет манси нести должен». А я уехать собрался, бросить всех… Нехорошо!»

— Вот уже проект утвержден и смету Акрынов составил, — как бы между прочим сообщил Селиванов.

— Как это… будет? — поинтересовался Чарэма.

Селиванов стал объяснять технологию дела, смысл проекта.

Из слов директора Чарэма понял, что передаточная подстанция рудника получает электроэнергию от гидроэлектростанции из большого города по высоковольтной передаче в 3150 вольт. Пауль — не промышленное предприятие. Поэтому для электрификации пауля хватит энергии в 380 вольт, которую понизят через трансформатор.

До пауля десять километров. Линия электропередачи трехфазной системы. Столбы будут ставиться высокие, просмоленные, с металлическими опорами из рельсов. Провода медные.

Чарэма не мог удержаться от восхищения.

— В пауле радость будет… свет, электроплитки, как здесь, вместо чувала электрочайники! Электрический чай пить будем.

Они рассмеялись оба.

— Работу поручим двум бригадам, а в основном молодежи. Бригадиром назначили тебя, Чарэма. Давай, готовь молодежь.

— Да, да! — кивнул Чарэма.

В кабинет вошел молодой инженер Васильев.

Чарэма заторопился, попрощался с Селивановым и вышел.

«Нет! Нельзя уезжать мне, — думал он, направляясь разыскивать Анюту. — Без меня не должно пройти. Ах, как хорошо! Манси-врачи, манси-инженеры. Я — инженер. Учиться надо, работать надо. Все знать. Домой сбежать хотел… Расхныкался, как девчонка. Парень я взрослый уже. Бригадир я. Свет в пауль манси принесу.

Наталья Поликарповна скоро поедет на Суеват, узнает о моей матери, поможет ей. Она врач, она вылечит, она все может», — успокоился Чарэма и зашагал в общежитие к товарищам.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

…Метель-то метет! Белым-бела. Сугробная метель…

Поликарп шагал по сугробам, проваливаясь, вытаскивал пимы из снега и, закрывшись с головой воротником полушубка, смотрел во тьму, стараясь различить дорогу к рудоуправлению.

«Нелегкая ее побери! Сыплет и сыплет», — сердится он на метель. Однако сам понимал, что метель тут ни при чем, что ему немного боязно идти к Селиванову, боязно потому, что разговор придется вести в кабинете и, не дай бог, при свидетелях. Он ловил себя на том, что подбадривает себя: мол, иду к директору, как работник к начальству, со своим делом. Не съест. Напрямик говорить буду. Должен понять. Для общей пользы иду.

В окнах рудоуправления горел свет, но из-за густого падающего снега ничего нельзя было увидеть.

Поликарп прошел по коридору и остановился у кабинета Селиванова. Тихо. «Хорошо, что секретарша ушла». Застучало сердце. Потрогал никелированную ручку двери, обитой дерматином, и с опаской вошел в кабинет.

Услышал два мужских голоса. Встал в тени второй приоткрытой двери, произнес нарочито весело:

— Почтение, привет!

Мужчины, занятые разговором, не повернули голов.

Селиванов сидел за столом в кресле, склоняясь над картой, чертил что-то толстым карандашом.

Спиной к Поликарпу стоял высокий в полосатом сизом костюме белоголовый инженер Васильев, недавно приехавший на рудник.

Поликарп прислушался к разговору и понял из слов Васильева, что утвержден какой-то проект, что без проекта инженер еще не инженер и что «первый блин может оказаться комом».

Селиванов со смешинкой спрашивает Васильева, расстегивая две пуговицы френча:

— Ты доволен, Александр Николаевич?

А Васильев наклоняется к карте и на вопрос не отвечает.

— Что вы начертили?

— Да вот, думаю, что трасса здесь должна пройти, — отвечает Селиванов и водит рукой по карте.

— Есть ли на руднике человек, хорошо знающий округу?

— Людей много. Нужен опытный разведчик, — задумчиво произносит Селиванов и закрывает глаза, как бы вспоминая кого-то.

Поликарп переминался с ноги на ногу, ему хотелось крикнуть «Есть! Есть! А я?!» Но не крикнул, услышав свою фамилию.

— Есть у нас Белов — опытный электропроходчик, — сказал Селиванов.

«Без меня меня женят?! — радостно подумал Поликарп. — Кажется, дело на лад идет. А не уйти ли мне от неловкого присутствия?.. — И Белову стало стыдно, что нечаянно подслушал разговор. — Надо о себе знак подать».

Селиванов и Васильев замолчали, пододвинув к себе стаканы с чаем.

«Чай-то, наверно, остыл», — подумал Поликарп и нечаянно кашлянул.

— К вам можно? — и разгладил бороду.

Селиванов застегнул френч и, виновато улыбнувшись, прищурился, узнал Белова. Встал смущенный, встревоженный, вышел навстречу. В его взгляде стоял вопрос: «Случилось что-нибудь?»

— Здравствуйте, товарищ Белов!

«Ах, ядрена корень! И виду не подает, что виделись уже и дома у нас был. Второй раз «здравствуйте» говорит. У Натальи-то он тихоня, а тут вон какой важный», — подумал Поликарп и прошел к столу.

Васильев встал с кресла, приглашая Белова садиться.

— Здравствуй, папаша, садись.

«Молод еще на ты называть. «Папаша». Волосы вон причеши, инженер!» — кивнул головою Белов, а вслух сказал:

— Благодарствую.

Селиванов взял его за локоть, и Поликарп распахнул полушубок, сел в кресло, оглядел кабинет.

Лампа с абажуром стояла на столе, другая побольше висела в люстре и освещала портреты, стулья и ковры. «Не комната, не зал…» — усмехнулся Белов, ему было приятно сидеть в этом кабинете вместе с начальством и чувствовать себя большим человеком.

Он старался не прислушиваться к тому, о чем говорят в его присутствии Селиванов и Васильев.

«Куда твоя девалась спесь! — подумал он с иронией о себе. — Чудак-человек. Спешил сюда, как на битву, доказывать, кричать, а вышло по-иному. О тебе не позабыли, ты на заметке, оказывается, твою судьбу с проектом увязали. Инженеры — ого, конечно… власть».

И Поликарп решил не говорить ничего, а только сидеть и слушать. «Всем известно, какой я непоседа и ворчун».

Ушел Васильев, кивнул на прощанье. И вот Белов и Селиванов остались наедине.

Селиванов пододвинул к Поликарпу стакан с чаем. Это тронуло старика, но он из скромности от чая отказался, а предложенную папиросу закурил, так как счел неудобным курить здесь махорку.

— Вы, Поликарп Иванович, по глазам вижу, выпили немного!

— Дак немного выпил, для храбрости. Разговор у меня долгий и серьезный намечался…

— Знаю о чем. О мечте своей.

— И о мечте и о деле. А еще горше, если напрямик говорить, об обиде своей. Во-первых, от живого дела меня отстранили, якобы по старости лет… А какой я еще старик! Человек вон сколь прожить может, если со смыслом живет, сто восемьдесят лет, к примеру, по радио говорили. А меня… раз! — и на склад. Сиди и подписывай накладные.

— Поликарп Иванович… Ведь крупные работы по электрификации рудника свернуты.

— Это правда! — согласился Белов. — Но никто не известил меня о новом деле… Все знают, что будем в мансийский пауль электричество проводить. А я последний узнал. Будто не мы с вами до рудника столбы ставили, провода тянули.

— Я лично виноват… что не известил вас в первую очередь. Но ведь людская молва из третьих уст идет. А мне хотелось все увязать и до утверждения проекта пока не извещать вас.

«А я начеку всегда, готов на все дела», — хотелось сказать Белову. Радостно было, что Селиванов давно о нем думает. Они помолчали.

— Зачем вы пьете, Поликарп Иванович? — как бы между прочим спросил Селиванов.

— Немного с горя. Я привык.

— А с горя пить нельзя… Хорошо, что вы пришли и хорошо, что у вас душа болит. Болит — значит, есть душа.

«Ты о деле, о деле мне сообщай. О дочери спроси. Вот она всю ночь не спала. Что там у вас произошло?!»

Селиванов разогнал рукой дым от папиросы.

— Уже решен вопрос о работе на трассе. Смету на материалы утвердили. Я дам вам районную карту, посмотрите, подумайте, где лучше трассу провести, скажете свои соображения. Завтра выдадите всем по накладным материал и сдадите склад другому. А вас мы назначаем в комсомольско-молодежную бригаду — будете ее вести.

— А бригадир кто?

— Чарэма Хантазеев!

— Правильно. Парень сможет.

— В пауле его родители живут. Это мы учли.

Селиванов устало откинулся в кресло. Поликарп заторопился, привстал, чтоб уйти.

— Сегодня Наталью Поликарповну в партию принимаем.

Поликарп встал, обдумывая разговор, смахнул просыпанный на стол пепел себе в ладонь.

— Да… Она мне говорила. Не подведет! — Пожал руку Селиванову: — Спасибо, директор! Иду я.

«Селиванов-то знает, что к чему! Директор-то — орел, ни дать, ни взять! Мужчина дельный! Хорошим зятем будет».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Хантазеев прибыл на рудник в полдень. В поселке было тихо. Только ветер кружил снег между домами и поднимал метельную кутерьму у подножия горы. Остановив взмыленных оленей около крайней избы, Хантазеев спрыгнул с нарт, постоял немного, пока олени не отдохнули, и отправился разыскивать «большого руму» Поликарпа Белова.

Встречные, у которых он спрашивал о нем, разводили руками и, переспросив: «кто это такой», отвечали: «не знаем», «не слышали», «не знакомы».

«Видно, он не такой уж большой рума для всех, раз о нем не знают», — подумал Хантазеев и больше о Поликарпе уже никого не спрашивал и шел просто так, прямо, с надеждой встретить его на улицах. С Чарэмой Хантазееву не хотелось встречаться. Это легче всего — зайти к начальникам рудника и спросить, как найти Чарэму. Чарэма — один сын у Хантазеева, и его-то все должны знать. Пусть Чарэма сам придет к отцу; год дома не был.

Поликарп на улице ему не встретился. Снег ложился под ноги, мягкий и чистый, ветер обдавал лицо холодом. Олени, наклонив головы, тихо посапывая, брели за хозяином.

На сердце у Хантазеева было тоскливо оттого, что он никого не знает на руднике, кроме Поликарпа и сына. Одного нужно найти, а к другому не позволяли прийти отцовская гордость и великий гнев. Ему казалось, что если он встретится с Поликарпом, то сразу решатся все горестные вопросы, ради которых он так неожиданно приехал сюда, к русским, в рабочий поселок.

Давно руму не видел — год прошел. Он поможет спасти Ильчу. У него дочь — доктор. Скажет ей: «Поезжай к Хантазееву на стойбище. Болеет жена у Хантазеева. Лечить надо. Фельдшер не может лечить. Фельдшер уже не знает, как лечить. Врач нужен». И повезет Хантазеев врача на стойбище к Ильче, будут лечить ее вдвоем с фельдшером. Выздоровеет Ильча, песни будет петь, сын родится новый, хороший сын…

Рума Поликарп все может. Он большой человек, друг Хантазееву. Клятву давал. Два года назад, когда еще рудника не было, спас Поликарпа Хантазеев в тайге, в низовьях Голубых болот. Метель была, бурелом. Заблудился человек с рюкзаком, лежит под деревом, голодный и усталый. Лыжи сломаны, и ружье замерзло. Засыпало снегом человека. Хантазеев ехал мимо на оленях, взял человека и увез на стойбище.

Привез, спиртом отпоил. Совсем замерз бы. Человек большим румой стал Хантазееву, клятву дружбы дал: жизни своей не пожалеть, если беда придет к Хантазееву. И вот пришла она — беда. Выручать Хантазеева нужно…

Ветер утих. Метель рассеялась и полегла на землю сугробами. Наступил вечер. В забоях горы уже зажглись электрические лампочки. Хантазеев подумал о том, что может не встретить Поликарпа сегодня, а при этой мысли сердце его сжалось тоскливо, и он заспешил.

С Чарэмой нужно увидеться, посмотреть, каким он стал. Спросить в последний раз, ждать ли его домой. Или он решил навсегда остаться на руднике?!

Тогда не нужен Хантазееву такой сын! Зачем он ему? Какой же он сын, если не почитает отца с матерью!

Не послушает Чарэма отца — гордым стал, сам о себе решает. Поликарп и здесь должен помочь Хантазееву уговорить сына поехать с отцом на стойбище…

Только как Хантазееву найти своего большого друга? Где он сейчас?

Усталый, продрогший и отчаявшийся, Хантазеев зашел в чайную выпить горькой воды, чтобы стало тепло и весело, не так тяжело на сердце от беспомощности и одиночества.

Чайная, помещавшаяся в бараке, была разделена столбами на два зала. В одном зале толпились люди у буфета, в другом сидели за столами, где подавались горячие обеды.

Кончилась рабочая смена, и сейчас здесь было шумно и людно.

Оставив оленей на улице, Хантазеев постоял в очереди у буфета, внимательно разглядывая лица: искал, кто с бородой. Но кругом были молодые люди, и все, как назло, безбородые. Хантазеев безошибочно определял и охотников. Были здесь и его родичи-манси в таких же малицах, как и он.

Поговорив с ними на своем певучем языке, он узнал, что они с Няксемволя, приехали сюда сдавать пушнину, рыбу и мясо. О себе же он сказал, что приехал на рудник к сыну, а сейчас ищет высокого человека с бородой — Поликарпа Белова.

Манси покачали головами: не видали такого человека, и Хантазеев пошел в другой зал, чтобы сесть за стол и заказать обед.

Здесь было не так шумно. Люди молча обедали, и только в углу какой-то человек в полушубке размахивал руками и с кем-то спорил.

Человек в полушубке сидел к Хантазееву спиной, и лица его не было видно.

Хантазеев прислушался к спору.

Один голос показался ему знакомым. Он увидел, что за столом спорящих были два свободных места, и он, подойдя к ним, отвесил поклон, сказал «Паче, рума», встретился глазами с рыжебородым стариком и сразу узнал Поликарпа Белова.

Он был заметно навеселе и сперва не обратил внимания на Хантазеева, не узнал его, но, когда заметил, что подошедший к нему пожилой манси не садится за стол, а стоит и с улыбкой смотрит на него, встал обрадованно и, поперхнувшись, обнял старика.

— Рума Хантазеев! Какими судьбами? — закричал Поликарп и расцеловал его.

Обедавшие подняли головы и обернулись на шум.

— Это же Хантазеев! Мой рума, манси, знатный оленевод из Суевата, так я говорю, рума?

Хантазеев кивнул в ответ:

— Так, так! Тише разговаривай! — и сел за стол.

Поликарп приложил пальцы к губам: «молчу» и, размотав шарф на шее, схватил Хантазеева за руку.

— У меня сегодня радость, рума!

«А у меня горе…» — хотел сказать Хантазеев, но не сказал, подумав: «Если радость — зачем же так громко кричать и размахивать руками».

— Помолчи, рума, о печали своей скажу… — Хантазеев отодвинул стакан с водкой и заметил тревожный блеск в глазах Поликарпа.

— Сначала мы выпьем, закусим… — не унимался Белов. — И твою печаль как рукой снимет.

Официантка подала обед. Хантазеев принялся есть горячие жирные щи и слушал о том, какая у Поликарпа радость.

Радость его состояла из нескольких радостей: первая — у дочери хороший муж будет — Селиванов, директор; отцу приятно, и Хантазеев рад за друга; вторая — руму встретил, год не видались, собирался навестить недавно, да разные заботы мешали.

«А я сам приехал — и горе не помешало, значит, я лучше друг, чем он», — подумал Хантазеев.

Третья радость, и самая большая, состояла в том, что уже есть решение электрифицировать мансийский пауль Суеват, что Поликарпа Белова назначили проводником электростроителей и что мечта всей его жизни «протянуть провода от юга аж до Ледовитого океана» подвигается и он сам не в стороне…

— Выпьем за эту мечту мою и за твой пауль и совхоз, где скоро будет светло!

Тут Хантазеев не мог отказаться и выпил.

Его горе по сравнению с большой радостью друга показалось не таким уж великим горем. Все устроится хорошо. Вот сейчас они поговорят с Беловым об этом горе, и оно тоже станет радостью…

Стало тепло, легко на сердце, и пришла уверенность, что с Поликарпом он сделает все то, ради чего приехал на рудник.

Хантазееву даже захотелось запеть, но Поликарп говорил и говорил, а друга нужно было слушать; он рассказывал о том, как он долго не мог «уломать» начальство на это большое дело; как ему «нужно было сидеть на электроскладе» и как, наконец, «он победил инженеров — молодых да ранних»…

— А теперь меня слушай! — проговорил Хантазеев и принялся рассказывать о том, за чем приехал на рудник.

— Дочь моя приехала недавно. Как же, здесь она! Увидеться и поговорить с ней можно, — успокаивал Поликарп расстроенного друга. — Наталья Поликарповна сейчас на партсобрании. В партию ее принять должны. Так что, рума, подождать немного придется.

Хантазеев задвигался на стуле, заторопился.

— Пойду! Там подожду, где она.

— Сиди, сиди! Что же о сыне не спросишь?

Хантазеев притих и опустил голову.

— Чарэма… какой он сын мне? Сын родителей почитает. А этот… чужой. Горе в дом приносит.

— Э-э, рума! Мы зря дерева не посадим. Сын твой как раз у места.

Поликарп стал расхваливать Чарэму, развеселился, заметив, что Хантазееву все-таки приятна похвала его сына.

— Молодым дорогу открывать нужно! Парень твой только здесь и начал жить по-настоящему. — Не-е! Ты мне и не говори суперечь. Профессию отменную получил? Получил! Людям свет в дом приносит! Комсомольцем стал. В коллективе… и все его любят. Бригадиром его назначили. Радуйся и гордись сыном, рума! А родители… что ж! Они по-старому всегда норовят, по-домашнему. Чтоб и чадо любимое рядом. А я вот своей Наташке, м-м, Наталье Поликарповне, сразу сказал, как померла моя старуха: иди дорогой, какую сердце тебе подсказывает. Ни в чем ей не перечил. Вот на врача выучилась. Почет и уважение. Манси тоже должны врачами и инженерами быть. С оленем и юртой далеко не уедешь.

Хантазеев кивал, поддакивал, хитровато посматривая на словоохотливого Белова, соглашаясь с ним, чтоб ненароком не обидеть большого друга, у которого дочь врачом работает.

— Болеет Ильча. Сыновняя ласка нужна. Присмотр нужен.

— Ильчу вылечим. Вот Наташа приедет и все хорошее сделает. Она может. Поднаторела на этом деле.

Хантазеев благодарно посматривал на Поликарпа. «Теперь Ильча здоровой будет. Одно дело в ход пошло. Рума слово дал. Не обманет…»

— Скажи, рума, Чарэме, совет такой дай. Может, хватит ему на руднике работать? «Вернись, Чарэма, домой к больной матери. Много еще молодых манси в пауле, пусть и они поработают. Ведь один сын у отца». Скажи так, рума, Чарэме — тебя он послушает.

— Что ты, что ты, Хантазеев?! Никогда не скажу я такого. Не имею я на то права. У Чарэмы своя голова на плечах. Сам решает, как лучше, что по душе.

— Э-э! Рума ли ты мне, скажи, Иваныч? Клятву давал!

— Ну, что ж… давал и клятву. А на это не дам клятву. Позорить только ее! Ты, Хантазеев, умом пойми, как ты сына своего принизить хочешь. Не вернется Чарэма к вам никогда!

Не нравится Хантазееву такой ход, погрустнел он, а Белов по простоте душевной решил удивить его новостью.

— Мы его женим скоро. Есть тут одна на примете. Анютой называется. Сирота-девка. Как раз ему в пару. Вот свадьбу отгрохаем — всем на зависть! Манси Чарэма — жених, русская Анюта — невеста. Распрекрасота!

Хантазеев закашлялся и поднял на Белова гневные глаза, замахал руками:

— Уй, нехорошо как! Этого еще не хватало! Мало девушек-манси у нас на стойбище? Обычай на русской жениться не велит. Ты плохо говоришь. У манси дети должны быть манси. Род Хантазеевых расти должен. Стариков мало осталось. Забыл клятву — сына беречь. Кто на рудник увел Чарэму? Ты!

Поднялся разгневанный Хантазеев, сдержался, чтоб не заплакать от обиды и несправедливости сына и Поликарпа.

Беседа перешла в ссору. Поликарпу было немного забавно наблюдать смену настроения Хантазеева. «И чего это он кипятится… Потом сам же благодарить станет».

— Чарэма любит Анютку! Любовь у них. Нельзя молодым мешать жизнь строить. Не тебе жить — сыну. Прошли те времена… По-старому пляшешь, рума. Эх ты, оседлый патриарх! — рассмеялся Поликарп и, заметив слезы на глазах у Хантазеева, остановился, почувствовав, что хватил лишку и огорчил старика. Произнес мягче, сокрушенно качая головой:

— Супротив моей мечты идешь. Сына от большого дела увести хочешь, — и сам рассердился на Хантазеева. — Ну, не будем, не будем ссориться. Все пройдет. Само собой образуется. Дальше интересней придумаем. Распрекрасота! А не выпить ли нам еще?

— Пить не буду! — буркнул в ответ Хантазеев и закурил трубку, замолчал.

— Я тоже… ни-ни!

Они вышли из чайной, оба хмурые и недовольные друг другом.

— Сына тебе надо увидеть. Нельзя же так: побывать на руднике и с сыном не встретиться. Ведь один сын у отца, — сказал Поликарп и обнял Хантазеева.

На улицах было уже темно. В домах горели огни.

— Идем искать Чарэму, пока партсобрание не окончилось. Сейчас я провожу тебя к клубу. Он на комсомольском сборе.

Ничего не сказал Хантазеев в ответ. Прав Поликарп — надо ему с сыном увидеться, посмотреть, каким он стал. Может быть, Чарэма отца послушается и домой вернется?!

— Ты мне клуб покажи, где Чарэма. Покажи и дом, где дочь твоя. Ждать буду. А сам, рума, домой иди. Спать иди. Пьяный ты сейчас.

— Ладно, пойду! — Поликарп чмокнул Хантазеева в щеку: — Идем, идем! Только ты, рума, приди ко мне ночевать. Ты мой дом знаешь.

— Знаю, знаю… — вздохнул Хантазеев.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Вот и клуб. Где-то здесь можно найти Чарэму. Ушел Поликарп к себе домой, показал Хантазееву здание рудоуправления, где нужно ему подождать конца партсобрания, чтобы увидеться с Натальей Поликарповной.

Изба высокая и окна большие, светлые. Тихо там, и Чарэмы нигде не видно.

Одинокий Хантазеев идет по снегу рядом с оленями.

Никто не встречает Хантазеева, никто не знает его, все куда-то спешат, торопятся, встречные оглядываются на Хантазеева, на оленей, а он только кивает и всем говорит: «Паче, рума!» и всматривается каждому в лицо. Никто не похож на сына Чарэму. Все русские парни.

У Чарэмы, глаза узкие, лицо широкое, скуластое, губы большие. В малицу одет Чарэма и в унты, пояс широкий с ножом в футляре, а голова открытая, платок на шее и две черные косички на платке. Манси он. Сын родной… Такой был Чарэма на стойбище, когда оленей пас, когда в тайгу на охоту уходил, таким и уехал на рудник.

А сейчас, наверно, другим стал. Каким стал?

Увидеться с ним надо, посмотреть. Узнает он отца или мимо пройдет? Тогда не нужен Хантазееву такой сын. Зачем он ему?.. Много русских парней идет навстречу, с девушками, как невесты они. Громко говорят о чем-то, шумно смеются.

Кольнуло в сердце Хантазеева: видит он — впереди всех идет коренастый парень в унтах, на Чарэму похож. Вот кивнул им Хантазеев, «Паче, рума!» сказал, мимо прошли, оглянулись только, рукой помахали. Никто не остановился. Видно, почудилось ему, что Чарэма с ними рядом шел. Глаза плохо видят. Это слезы смотреть мешают, туманом глаза окутывают.

Там, далеко, где-то на стойбище… Ильча. Больна она, сына ждет-не дождется в гости.

Встретит Хантазеев Чарэму, скажет:

— Поедем со мной на стойбище, домой поедем. Вон олени ждут.

Стыдно Чарэме станет. «Прости», — скажет он Хантазееву и… согласится!

Сыпался мягкий снежок, ложился на площадь. Освещенный лампами, он искрился на крыльце и под окнами клуба.

К подъезду подходили двое, держась под руку, — парень и девушка. Девушка заметила Хантазеева и толкнула парня рукой:

— Смотри, олени!

Парень остановился, высвободил руку и встретился взглядом с Хантазеевым.

Хантазеев засмеялся, радостный.

Это Чарэма! Вот он говорит девушке быстро, шепотом:

— Иди, иди! Я сейчас.

«Сын родной… Стоишь рядом. Сейчас подойдешь ко мне, сынок… я тебя за руку возьму. От метели укрою. Снег с полушубка стряхну. Голову твою на грудь положу. Щеки у тебя теплые, волосы мягкие… Ты — это я. Я — это ты… Ушла девушка твоя».

Подбежал Чарэма. Остановился. Вот и встретились! Вот и увиделись!

Чарэма голову набок склонил, улыбается виновато, дышит взволнованно, губами шевелит, оглядывает отца.

Отец в пушистой малице стоит большой, суровый. Лицо круглое, с морщинами, бородка серая, глаза колючие, темные, сердитые. Постарел.

Чарэма другим его помнит, каким он был на стойбище, — веселым и добрым, нежным и серьезным.

А теперь Чарэма смотрит на него и не может начать разговор: никогда он не видел отца таким.

Радостно Чарэме и больно. Почему они стоят и смотрят друг на друга и не говорят «здравствуй» друг другу?

Хантазеев видит растерянность и ожидание на лице Чарэмы. «Подожди, сын, не говори. Дай посмотреть на тебя». Лицо у сына полное, бодрое, красивое. Глаза умные, прищуренные. Возмужал. А одежда на нем совсем как у русских, — хорошая одежда: под полушубком костюм новый, темно-синий и рубашка чистая, белая. Совсем другой стал Чарэма, не узнать.

Хах! И… косичек нету. Остриг! Ай-яй-яй!

На стойбище совсем другой был Чарэма, не такой взрослый и важный. Глупее был. Малыш-непоседа».

А теперь Хантазеев смотрит на сына и не может налюбоваться им. «Постоим, помолчим, Чарэма!»

Радостно Хантазееву и больно. Почему они стоят здесь и смотрят друг на друга? Лучше бы на стойбище дома каждый день друг на друга смотреть.

Вот встретились глазами, усмехнулись оба. Голос у отца мягкий, вздрагивающий:

— Сын мой… Чарэма!

У Чарэмы голос басовитый, прерывающийся:

— Ачи![6]

Бросились друг к другу, обнялись, щека к щеке, стоят дышат рядом, вместе.

— Паче, рума! — тихо шепчет Чарэма.

— Паче, паче… — отвечает отец.

Отпрянули друг от друга, оба опустили головы. Чарэма молчит. «Почему молчит? Отцу слово дает. Старший первым говорить должен. Помнит обычай. Не забыл. — Хантазеев слов не может найти. Горечь и радость на сердце. — Вот трубку достану, закурю. Вот Чарэма спичку зажег, огонь к трубке подносит. Уважает отца. Любит. А рука у Чарэмы дрожит. Почему так? А-а! Хантазеев умнее сына. Все понял. Торопится куда-то Чарэма».

— Куда спешишь?

— Туда, в клуб, собрание у нас. Я говорить буду.

Чарэма стоит прямой, гордый, рукой на светлые окна показывает.

— Ждут меня там. Зачем ты на рудник приехал? Ко мне приехал? Пойдем ко мне домой в общежитие. Подождешь там, — предложил отцу Чарэма.

Хантазеев отрицательно покачал головой:

— Нет, нельзя сейчас. Я тоже спешу. Туда надо, — он показал на здание рудоуправления. — Сына ждать не буду, врача буду.

— Как вы живете? Я все время думаю о вас, — спросил Чарэма.

— Тихо живем, как прежде…

Хантазеев замолкает, трубку покуривает. Пусть сын спрашивает обо всем, пусть потревожится.

— Говори, говори, отец!

— Говорю…

Больно Хантазееву. Чужой сын, спешит, о матери не спросит и не рад, видно, встрече с отцом. Видно, счастье сыну глаза заслонило — чужое горе не увидать. Себя любит.

«Сказать ему обидные, справедливые слова? Скажу. Теперь могу».

Поднял голову Чарэма, подошел ближе, увидел, как затряслись плечи у отца, как он рукой щеки потер, как тяжело крикнул:

— Бросил. Забыл… Мать больна. Деньги шлешь, еще тяжелей на сердце.

Качает головой Чарэма, вздыхает, губу прикусил.

Снежок чистый и теплый сыплется и сыплется, к свету летит.

Кто-то вышел из клуба, посмотрел на них, постоял. Чарэму окликнул, зовет с собой, ходит у крыльца, ожидает.

— Сейчас, сейчас! — с досадой откликается Чарэма, а сам стоит, руку поднял и сказать что-то хочет. Губы разжал, глаза прищурил.

О чем сын думает сейчас? Что отцу скажет?

Чарэма воротник полушубка расправил, выпрямился и посмотрел в глаза отцу, не моргая:

— Отец! Ты и тогда меня не понял, когда я на рудник ушел… Сейчас пойми. Конечно, по-твоему, я, как сын, дома должен жить, с родителями. Оленей пасти и… все. Так жизнь пройдет. Но есть другая жизнь… Если бы ты знал, отец, как мне здесь хорошо, как любят меня, как доверяют мне и как я здесь нужен.

Не понять Хантазееву слов сына. Долго-долго говорить нужно.

— А я тебя не зову… Ты взрослый. Сам решаешь.

Чарэма глаза кверху поднял, задумался, как бы о чем-то вспоминая.

— Давно я не был на стойбище… Работы много. Собирался приехать. Собирался.

— …Куда спешить. Ты вырос и стал себе хозяином.

— Не говори так, ачи. Мне тоже больно оттого, что я год не был дома, год не видел вас.

— Больно, больно… — кивает отец, и Чарэма не может понять: смеется он или сочувствует. — С русской девушкой ходишь, невесту себе нашел. Обычай забыл, — упрекнул Хантазеев Чарэму.

— Мы все здесь дружим. Она мне товарищ.

Замолчал Хантазеев. Что еще сказать сыну, раз он умом живет, сердце глухое в груди носит? Ему бы дома, рядом жить, каждый день радость у отца и матери в доме. Сын родной — один сын. Ушел он из семьи, ушел, как путник: погрелся у огня и спасибо сказал.

Обнял Хантазеев сына за плечи, щекой к щеке прижался. Вот они, олени, стоят, ждут. Сесть — и нарты заскользят по снегу, на просторе олени быстро бегут, отца и сына на стойбище повезут. Выйдут все встречать Чарэму. Скажет Хантазеев: «Сына привез! Смотрите, какой он!» Ильче радость будет.

— Поедем! Поедем, Чарэма! Давно ты хорей в руках не держал. Олени быстро бегут, снег летит, в тундре простор… Поедем, стойбище ждет тебя! Мать ждет! Пусть посмотрит, каким сын у нее стал. Она болеет у нас. Я за врачом приехал. Вот жду ее, Наталью Поликарповну. Повезу к себе.

Погрустнел Чарэма.

— Мама, мама… Что же с ней?..

Хантазеев молчит. Крикнул:

— Не знаешь! Поедем — узнаешь!

На крыльце клуба три человека стоят. Чарэму ждут. Оглянулся сын, заторопился.

— Не могу, отец. Нет. Вернуться сейчас не могу. Нельзя мне. Бригадир я теперь. За людей и работу отвечаю. Завтра в тундру уходим. Дело большое нам доверили… Свет в пауль будем проводить.

— Когда приедешь? — голос у Хантазеева злой, жесткий. Руки сжал.

— Скоро. Все приедем. Я вернусь скоро, отец!

Зовут Чарэму люди, стоят у клуба, ждут. Весело там в клубе — шум, песню поют, баян играет. Двери открыты — все слышно Хантазееву.

— Иди! Какой ты мне сын? Не ждем мы тебя. Устали ждать.

Смутился Чарэма. Помрачнел.

— Не прав ты, отец.

Вот он уходит, шагает по снегу, обернулся, кивнул, рукой помахал сын родной…

— Я вернусь скоро!

— Не прав? Ты прав. Чужой ты… Хола![7]

«Хола!» — крикнул Хантазеев, не смог сдержаться и сейчас не знает: простил сына или проклял. Видит Хантазеев: опустил голову Чарэма. Стыдно стало? Больно стало? Пусть. Прав отец: старший всегда прав. Уходит Чарэма. Вот в клуб со всеми вошел и не обернулся больше.

Постоял Хантазеев на площади и заспешил к рудоуправлению ждать врача.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

I

У здания рудоуправления было тихо. Кто-то разгреб снег деревянной лопатой и подмел дорожку к первой ступеньке крыльца.

Во всех окнах горел свет. Хантазеев гадал, в какой комнате идет партсобрание.

Наверно, в той, где больше света.

Хантазеев сидел на нартах, курил трубку и думал.

Высыпали на темно-синем небе весенние крупные звезды, мерцая в холодной глубине зелеными фосфорическими искрами.

Из-за далекой черной стены тайги медленно выплывала полная луна, повисая над рудником, над снегами, освещая все вокруг голубым печальным светом.

Олени полегли на снег, и луна садилась на их рога… Они, ожидая погонщика, покачивали головами, дремали.

Может быть, им снилось, будто вновь они торопят вольный бег туда, где огни стойбища зарылись ночью в сугробы… Может быть, им снились раздолье пастбищ в низинах между скалистыми горами, весенние теплые озера и болота, у которых шумят зеленые буйные травы…

Подрагивали теплые бока оленей, когда на них сыпался мелкий снежок.

Олени дремлют, а Хантазеев думу думает, сидя на нартах, курит горячую вкусную трубку, покачиваясь из стороны в сторону, ожидает, кто первый выйдет из дверей. Ему представляется, что первой выйдет врач Наталья Белова. Он смахнет рукавицей снег с нарт, скажет ей «садись», и побегут олени быстро-быстро на стойбище.

Однако никто не выходит, и Хантазееву даже голосов не слышно. Нужно ждать.

Ему тяжело на сердце оттого, что не получается так, как он думал, снаряжаясь в дорогу. Ничего не выходит, как он загадал. Зря приехал только.

С румой Поликарпом встретился и поссорился… Ай-яй-яй!

С сыном встретился — Чарэма домой отказался ехать. Не послушался отца. Теперь здесь останется надолго, и Ильча не увидит своего сына. Теперь врача подождать нужно. А вдруг она откажется поехать на стойбище. Ночью? Скажет, до утра ждать будем. В тундре — метель, дороги нету…

Дорогу Хантазеев найдет. Метель не страшна оленям. Женщину он тулупом укроет, чтоб ей тепло стало.

А вдруг она не поедет!

И вот у Хантазеева записка есть от фельдшера-эквы[8] Язевой. Он врачу записку передаст. Записка умная, непонятными буквами написана, с печатью записка.

Врач посмотрит, почитает и согласится поехать. Скажет: поедем, Хантазеев, скорей поедем на стойбище к тебе. Там Ильча больна, лечить ее будем. Фельдшер не может вылечить Ильчу. Врач нужен. Я врач. Вези меня. Умеешь ты править оленями, метель в тундре не страшна тебе, дорогу найдешь, Хантазеев?

Вся жизнь Хантазеева с оленями прошла. Уж он-то знает оленей, умеет править упряжкой! Вот у него вожак быстрый какой и хорей у Хантазеева есть — оленей погонять.

И метель в тундре не страшна Хантазееву. Метель — это снег с ветром играют, человека удивить хотят. Хантазеев знает, как управлять в метель оленями. Прямо на ветер нужно ехать.

И дорогу найдет Хантазеев. Все дороги в тундре ему издавна знакомы. Олени не свернут в сторону. Чуткие они. Понимают хозяина. Правильно, везти врача будут.

Успокоится врач Наталья Поликарповна. На нарты сядет.

— Эгей! — крикнет Хантазеев на оленей, и помчатся они. Подождать только нужно. Хантазеев умеет ждать. Куда без врача спешить?

…Уже покрылись спины оленей снегом, уже искурены четыре трубки, и луна стала больше и круглее, а из двери никто не выходит. Идет партсобрание. Человека в партию принимают. Это дело большое. Думать долго-долго надо. Чарэму тоже в комсомол принимали. Тоже долго-долго думали. Но никто не ждал его, никто не беспокоился о том, когда он выйдет на крыльцо. А вот Хантазеев ждет и беспокоится. Да и как ему не беспокоиться, раз беда в его семью пришла. Род Хантазеевых мал-мал. Старики все.

Еще молодым был, юношей, отец приказал: «Начинай жизнь! Ищи невесту. Как обычай рода велит».

Дал ему отец лучших оленей, лучшие нарты, ружье, хорей и трубку деда. «Живи хозяином. Тайга кругом. Юрту сам поставишь!» Трудно Хантазееву было юрту ставить: беден был. Одно сердце молодое, да глаза меткие, да трубка вкусная — ничего больше. Трудно жизнь начинать. Побежали олени по тундре от стойбища к стойбищу. Повсюду в юрты заходил — невесту смотрел. Хозяин посмотрит на тамгу — родовой знак, — узнает род Хантазеевых. «А-а! — говорит, — это самый бедный род, последний в округе род. Не отдам тебе дочерей. Не выбирай. Эта дочь не моя — в род Анямовых идет, эта тоже не моя — к Саминдаловым готовится, эта — к Бурмантовым, эту сам шаман к себе берет, а эта мала еще — в люльке спит».

И опять олени по тундре бегут от стойбища к стойбищу…

Давно это было.

А однажды в тайге медведя и лося убил, приволок на стойбище Суеват — праздник справлять. Усадили в почетный круг — лучший охотник Хантазеев!

Шаман песни поет, богов радости роду Хантазеевых кличет. Хантазеев гордый сидит. Манси головой качают. Емас! Емас! Поют и пляшут все.

Женщины мясо варят, лепешки пекут с лосиным салом. Угощают всех. Ему самая молодая, красивая блюдо подает. Глаза черные, как шкурка лучшего соболя, губы красные, как клюквы перед морозом, руки быстрые, как крылья, голос, как у ласточки, певучий.

Смотрит она на него, смеется так тихо, как ручей журчит… И он смотрит на нее украдкой, сердце радуется.

— Как тебя звать? — спросил Хантазеев.

— Ильча меня звать. Я у богатого манси выросла, — сказала она, и щеки ее зарумянились.

«Сирота», — подумал Хантазеев и шепнул ей, указывая рукой на себя:

— Я один. Пойдешь за меня? В тундру уйдем. Мы молодые оба с тобой. Жизнь начнем.

Она рассмеялась:

— Быстрый какой! — и убежала.

Почетный круг попросил Хантазеева показать тамгу своего рода.

Хантазеев нож вынул — всем знак показывает. Обходит почетный круг, молодой, крепкий, гордый.

Все начали смеяться над ним, пальцами показывать.

— Ошибку допустили!

— В почетном кругу захудалый род сидит!

— Думали, богат охотник!

— Хах-ха-ха! Медведя и лося в тайге украл!

Ильча среди женщин стоит хмурая, вот-вот заплачет. Хантазеев отобрал нож, крикнул гневно:

— Хола! Богат я. Вот тундра моя, озера мои, тайга моя! Кто хочет — в гости приходи!

Умолк почетный круг, насторожился. Шаман оскалился. Еще слово — убьют Хантазеева. А он смотрит на всех, нож в руке держит.

— А вот и невеста моя. И сам я свой. Догоняй, кто хочет!

Подбежал к Ильче, схватил, поднял на руки. Чувствует, руки ее теплые обхватили его крепко за шею, шепчет она:

— Бежим скорей! Убьют тебя и меня!

Гикнул на оленей, метель взвилась. Догоняй, кто хочет. Только выстрелы вслед! Да куда там! Сам шаман Хантазееву богов радости накликал. Пули мимо летят. Олени быстро скачут. Ильча крепко целует. Хах!

Давно это было…

Сами юрту поставили, сами оленя поймали, сами костер развели, сами жить начали.

Сколько лет счастливо жили. Сына вырастили. В совхозе почет Хантазееву. А теперь беда в семью пришла. Помрет Ильча, помрет… Он совсем один останется. Чарэма женится на русской Анютке. А потом Хантазеев и сам умрет. И кончится род Хантазеевых. Уй! Плохо!

Сдавило сердце тоской, больно. Обида подступила к горлу. Погрозил кому-то Хантазеев.

Нет, нельзя так… Несправедливо!

Род Хантазеевых большим был когда-то. Долго жили. Нельзя допустить конца рода, пока жив старший! Вина на него падает. Проклятьем заклеймит Хантазеева народ манси.

Врача подождать надо. Род будет спасен. А вдруг Ильча помрет, и он не успеет с врачом прибыть на стойбище вовремя?! Два дня прошло.

Он закрыл глаза, покачнулся, услышал ее стоны, увидел ее: протягивает она к нему руки, и сам застонал, рванулся к двери, пробежал по коридору, остановился, увидев в одной из раскрытых комнат много сидящих людей. Сердце учащенно колотилось в груди. Скорей, скорей!

Услышал мужской требовательный голос. Все сидели за красным столом, а один человек, лысый и маленький, стоял над всеми и говорил.

— Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы принять в члены КПСС Наталью Поликарповну Белову, прошу поднять руки!

Хантазеев разглядел у трибуны женщину, узнал: «Это она, врач. Хорошая девка, умная! Она вылечит».

— Против нет. Воздержавшихся нет. Наталья Поликарповна Белова принята в члены партии единогласно.

Хантазеев подождал, когда все опустят руки (ну, теперь можно), вбежал в комнату. Все обернулись на шум. Хантазеев торопливо шагал по узкому проходу между сидящими, подошел к столу и, поклонившись, произнес, обращаясь ко всем:

— Паче, рума! Мне врача надо, ой-ой, как надо.

Поморгал, зашептал что-то, вытащил из-за пазухи записку.

— Поедем, Наталья Поликарповна, на стойбище Суеват. Спасать Ильчу надо, — отдал ей записку.

Наталья встала, прочла записку, зашептала что-то председателю на ухо.

— Я Хантазеев. Оленевод. Из совхоза Суеват. Ждать нельзя больше. Умрет Ильча. Родить должна, — говорил всем Хантазеев, размахивая руками.

— Товарищи! — поднялся председатель. — Поступило срочное предложение…

Селиванов сидел задумчивый, строгий и, казалось, был совсем безразличен к тому, что здесь происходило.

— Есть предложение отпустить с партсобрания члена партии Белову для срочной поездки на Суеват-пауль. Ставлю вопрос на голосование.

Наталья заметила, как Селиванов помрачнел и первый поднял руку.

У Хантазеева засветились глаза. Он посмотрел на людей, на их добрые лица, и ему захотелось сказать им что-то хорошее, обернулся ко всем, помахал рукой:

— Рума, рума! — и, волнуясь, ничего больше не сказал.

— Продолжаем партсобрание. На повестке дня следующий вопрос… — услышал он за собой голос председателя и поспешил за Беловой к выходу.

У крыльца мела поземка. Олени, увидев хозяина, потянулись мордами, промычали что-то.

— Подожди меня здесь. Я быстро на медпункт сбегаю за сумкой! — крикнула Наталья.

Хантазеев повернул оленей к дороге, приготовил нарты. «Едем! Едем!» — стучало радостно сердце. «Ильча, Ильча! Встречай, встречай!» — стучало в висках.

II

Анюта и Чарэма вышли из клуба и направились через площадь к зданию рудоуправления.

Чарэма держал Анюту за руку, как маленькую девочку, торопил ее:

— Идем, идем, Анюта. Скорее, скорее. Отец, может быть, еще не уехал. Как раз успеем!

— Эх ты, бригадир! — сердилась она, еле поспевая за ним. Шаль сбилась набок. Шубка не застегнута.

— Бездушный ты человек! — ругала она его. — Как ты мог бросить отца одного на руднике и уйти? Как ты мог отпустить его, не поговорив с ним как следует?

— Я на собрание спешил. Я говорил с ним. Приглашал к себе в общежитие. Он сам не захотел подождать меня, — оправдывался Чарэма, — он врача пошел искать. Сейчас мы найдем его.

— Подожди, не беги. Не могу я так быстро. — Анюта покраснела и наклонила голову. Чарэма отнял руку, оглянулся, остановился. Анюта подняла голову и прищуренно взглянула на него: — Ты все еще сердишься на меня, Чарэма? — спросила она, беря его за руку.

Чарэма промолчал. Разве может он сердиться на нее! За что?

— Мне было очень тяжело, когда ты сказал, что уезжаешь на Суеват.

— Теперь я не поеду. Раздумал.

— А я обиделась на тебя за то, что ты не ответил на мой вопрос. Я спросила — совсем уезжаешь, а ты не ответил. Мне стало обидно.

— Мне тоже стало обидно. Тебя какой-то парень провожал домой, а не я. И танцевала ты с другим парнем, а не со мной. Тебе весело было. Значит, мы еще не настоящие друзья.

Анюта пошла вперед, обернулась.

— Идем, идем, Чарэма. Отец уехать может. Не застанем.

Вся рудниковая долина была залита лунным светом. Луна плыла в небе спокойная, величавая. Темнели вдали озерные берега, сосны и дома под горой.

У крыльца рудоуправления Чарэма увидел упряжку оленей и рядом отца. На нарты садилась какая-то женщина, кутаясь в тулуп.

— Анюта, смотри, отец мой!

Анюта остановилась.

— Иди. Я подожду здесь.

Чарэма побежал, крича:

— Ачи, ачи! Подожди, — и увидел, как отец вскинул хорей. Нарты сорвались с места, качнулись сугробы, гора, озерные берега, сосны, дома и рудниковая долина.

— Отец!

Оглянулся Хантазеев, ничего не сказал, только громче понукнул оленей, хорей выше поднял. Олени помчались мимо, взметая снег копытами. Чарэма узнал в женщине, сидящей на нартах, Наталью Поликарповну и обрадовался.

«На Суеват, к нам поехала. Мать лечить будет!»

Подошла Анюта.

— Уехал отец? Не остановился даже.

— Уехал, — прошептал Чарэма.

Анюта взяла его руку в свою и крепко сжала.

— Не горюй, Чарэма. Скоро вы увидитесь. Выйдем на трассу, и через несколько дней ты будешь дома. Все будет хорошо.

— Ах, Анютка. Не простил он меня. Совсем рассердился. Большую обиду увез с собой.

Анюта молча подтолкнула его рукой: «Гляди!»

Оба посмотрели вперед, оба увидели: стоит у крыльца рудоуправления одинокий человек в кожаном реглане, с непокрытой головой и задумчиво смотрит туда, где скрылись олени.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Рудник остался позади. Наталья привалилась к погонщику спиной, чтоб было теплее. Хантазеев молчал.

О чем он думает?

Бедный Хантазеев, мается! Тревожится о жене… Вот он приехал специально за ней в такую метель. Даже с отцом не простилась…

У старика радость: он уходит с бригадой в тундру. Наконец-то дали ему живую работу, и теперь он не будет, тосковать на складе. А еще ведь холода стоят. Неужели нужно так срочно начинать работы в тундре? Подождали бы немного, пока снег растает…

А вот с Селивановым она успела проститься… и, кажется, навсегда… Ну что ж… Видно, не судьба! Еленой зовут его жену. Он ее любит, раз портрет хранит…

Наталья покрепче укуталась в тулуп и вспомнила, как он вышел проводить ее. Встал у крыльца, посмотрел на нее растерянно и произнес глухо:

— Берегите себя, Наталья Поликарповна… — И все стоял, ожидая, когда она сядет на нарты, помог ей надеть тулуп, а когда села, он снял шапку, распахнул реглан и так стоял, пока олени не отъехали далеко-далеко, пока не скрылись вдали.

Ей стало жаль его. Ну, что же! Впереди еще много времени. Целая жизнь! Ничего, что она одна, что подруги давно уже замужем. Иван Петрович любит ее. Любит, значит, подождет… пока у нее утихнет боль.

Вот она уезжает. А там, на руднике, остается любимый человек… Конечно, все будет хорошо, и они встретятся.

Олени мчались навстречу снегу и ветру. Хотелось уснуть. Перед глазами вставали далекая юрта, больная жена Хантазеева и народ около нее. Наталья попросит всех выйти и осмотрит больную. Чарэма, наверное, походит на нее. У него щеки немного рябоватые… в детстве оспа тронула… Он тоже тревожился о больной.

— Торопи вожака, торопи! — шепчет она Хантазееву и открывает глаза.

Ни дороги не видно, ни тропинки. Снега, снега, снега… Тьма и сугробы. Промелькнет одна сосна, вторая… и снова закрывай глаза и думай под шелест нарт и завывания метели. Но Наталья не дремлет, она подергивает плечами, стряхивая усталость и дремоту, и хочет говорить с молчаливым, деловито покрикивающим на оленей Хантазеевым.

— Рума! Далеко ехать еще?

Он повертывает к ней широкое лицо с темным румянцем на скулах, с бородкой, запушенной снегом, и спрашивает:

— Замерзла? Нет? Емас! Крепче держись. Еще два увала — низина и большая гора. Там дома будем. Песню я тебе бы спел. Слово сказать на ветру — пустяк, песню запеть — нельзя.

И он качает головой, чему-то радуется и тычет хореем в небо. Торопись, вожак, торопись! Хе-гей!

Вязнут нарты в сугробах. Сугробы во весь рост. Это упряжка спустилась в низину. А еще много верст впереди…

У Хантазеева широкая спина, теплая. Малахай и плечи малицы в снегу.

— Милка-дочка! — говорит он Беловой, — ты сделай так, чтобы сын родился, Ильча — крепкая женщина. Сыновей рожает. Когда Чарэму рожала, также больна была. Ты помоги. Пусть сын…

— Не знаю, — смеется Наталья.

— Знаешь, знаешь. Ты врач. Ты все можешь. Вот как сын нужен!

— Торопи вожака, торопи!

— Тороплю! Хе-гей! Хола! — кричит на оленей Хантазеев.

Впереди встали сосны и кедры — густые, дремучие, темные.

— Там озеро! — показал рукой Хантазеев на сосны. — А там поселок Суеват. Совхоз.

Наталья увидела за поляной у горы огоньки.

Оленья упряжка покатила по таежному мягкому снегу. Здесь было тихо. Погонщик подгонял пристяжных. Вскоре вдали показался дымок стойбища. Залаяли собаки. Послышались голоса. У крайней юрты толпились женщины. Хантазееву и Беловой махали руками фельдшер Язева, Бахтиар и его жена, старуха Анямова и мальчишки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

I

Уже три дня работала бригада на трассе.

Унялись метели. Тусклое солнце катилось по белым полотнам облаков. Наступили весенние дни. Снега дымились, медленно таяли, расплывались по низинам. В оврагах осели голубые сугробы, блестя на солнце ледяной коркой. Вода смочила прошлогоднюю жесткую траву, и она, распластавшись у камней, чавкала под ногами.

Холодными вечерами пустые лощины обшаривал хлесткий ветер, ломал ледяные иглы колдобин, шлифовал стекла льда в замерзших болотах.

Над взгорьем пологих ягельных холмов качаются теплые туманы. Дожди сменяются снегом, и кривые низкорослые березки покрываются белым пухом. Они обросли кругом космами мха и древесным грибом.

Поликарп каждое утро выходил на разведку с картой, оставлял далеко позади палатки электростроителей. Одетый в брезентовую куртку и резиновые сапоги, он оглядывал тундру с холмов, отмечал болота, овраги, низины и намечал маршрут трассы.

Трасса продвигалась медленно. По болотистому кочкарнику стелили лежневку — дорогу из досок, перекидывали небольшие мосты, взрывали мерзлый грунт и каменные площадки для установки столбов, цементировали стальные опоры из рельсов.

К вечеру Поликарп возвращался в лагерь, обсуждал с бригадирами новый маршрут трассы и, уставший, довольный, садился у костра, грел руки, думая о дочери, о себе, о вдове Водовозовой. Он сильно скучал о ней в последнее время.

Он завидовал Чарэме и молодежи, которая, казалось, не знала устали и вечерами пела под баян песни, сидя у костров. Но, подумав, что весь день бродил по тундре, намечая линию трассы, и решив, что без него, разведчика, бригады не пройдут ни шагу, успокаивался и, гордясь собой, шел к молодежи, подпевал баском, балагурил, рассказывал о себе и о своей молодости.

«Все идет хорошо! — радовался он. — Дочь сейчас на Суевате, на стойбище румы Хантазеева, спасает его жену Ильчу. И здесь Беловы не промах! Трасса дойдет до Суевата, и там я увижусь с Натальей». С этими мыслями он шел в свою палатку спать, чтобы утром снова уйти в тундру на разведку.

II

Чарэма сложил в угол палатки сумку с инструментом, спасательный пояс с цепью, когти, засунул в карман брезентовой робы резиновые перчатки, разделся и, умывшись, сел к столу ужинать. Чай был горячий, сладкий, плечи давила брезентовая куртка, пиджак был легок, но уставшие за день руки немного дрожали.

Сейчас, после ужина, можно бы лечь спать, но спать не хотелось.

Он любил вечерами шагать по ровному настилу лежанки, осматривать поставленные и укрепленные за день столбы и сидеть у костра со всеми и петь, слушать разговор строителей.

С Анютой в последнее время он говорил только о работе. Каждый день справлялся у нее, нормировщицы, о выработке бригады. Анюта называла кубометры, объемы, цифры… Он жалел, что здесь, на трассе, между ними почему-то не стало тех прежних отношений, встреч наедине, разговоров, и считал виноватым себя — слишком увлекся работой.

Чарэма шагал по мокрым плотным доскам лежневки, вглядывался вдаль, туда, где за низинами лежал рудник, но видел только столбы и за туманной полосой сине-темную тайгу.

Когда он возвращался обратно, то видел палатки у каменной гряды, штабеля сложенных досок, последний столб со свисающей проволокой, а за болотами, за каменной холмистой возвышенностью угадывался Суеват — его родное стойбище.

Скоро он будет дома! Ждут ли его родные?!

Болело ушибленное при взрыве плечо.

Первый день выхода на трассу! Разве забудешь это?

Утренний холод, камни, болота, ветер… Пустая равнина тундры. Жесткие ветки карликовых березок, речушки, журчащие в камнях, трясина, покрытая хрупким льдом.

Погода! Хитрая, обманчивая погода… Затишье сменялось пургою. Снег липкий, тяжелый наваливался на землю.

И вот первая стоянка на каменистом плоскогорье. От рудника уже стелили лежневку, подвозили столбы, проволоку, продукты. А здесь, за палатками, ставили первый телеграфный стык.

Крепкая, каменистая почва! Тонкой лопатой не взять ее и кайлою не выдолбить ямы. Пришли взрывники с аммоналом. Щели пробивали отвесные, протянули шнуры к болоту. Замелькали сигнальные флаги, раздался тревожный свисток, опустела площадка. Казалось, снежное поле дышало.

Прошли секунды ожидания.

Вот сейчас содрогнется земля и ухнет громом. Сердце Чарэмы бьется отчетливо и напряженно.

Взрыв совершился мгновенно. Он потряс почву и поднял ее высоко в лучистое небо. Большие гранитные глыбы взлетели, как грозные черные птицы. Загремела взрывная гроза. Ветер душной волной донесся до отдаленных гор, и там гулко прокатилось эхо. В небе повисла туча, закачалась плавно по воздуху. Стремительно летят тяжелые камни, цокая о лед. Как выстрелы, звучно, шумно… Ах, хорошо!

«Нет, ачи! — думал Чарэма. — Не прав ты! С оленями хорошо возиться, но этого мало человеку. Поет тундра, гудит! Это уже не мертвая мерзлая земля, равнодушная и пустая, по которой бегут олени, а живая, проснувшаяся, наша земля. Мы несем ей тепло и свет!

Свет зажжется в оленеводческом совхозе, в юртах пауля, в юрте каждого манси…

Поэтому я не с тобой, отец, сейчас, не с тобой, мать, сейчас. Я думаю о встрече с вами. Работа, товарищи не заставили меня забыть вас, родные… Я не стал жестокосердным, как думает отец. Но покинуть рудник и друзей я не могу, не могу уйти и бросить большое дело. Ты прав по-своему, по-домашнему… А моя правда выше. Она для всех».

Чарэма курил и думал. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, чтобы стало легче. Вспомнил, что Поликарп спит, не решился будить старика и направился к Анюте в палатку.

«Надо увидеться с ней и поговорить обо всем. Надо сделать так, чтобы мы снова стали дружить… Я ведь люблю эту добрую и заботливую русскую девушку… Как сказать ей об этом? Как она ответит мне? А вдруг она скажет: «Я русская, а ты, Чарэма, манси». А может быть, не говорить ей ничего?! Просто взглянуть на нее, посмотреть ей в глаза, чтоб стало легче, и — уйти. Вот и палатка Анюты. Плохо, если там кто-нибудь еще…»

Чарэма услышал голоса и смех, постоял у порога, потрогал волглый брезент рукой, подождал, надеясь, что Анюта случайно выйдет, и, кашлянув, вошел в палатку. Он увидел ее сидящую за столом рядом с парнем из бригады. Они о чем-то громко говорили, размахивали руками, убеждая друг друга, и смеялись.

Чарэма постоял немного, хотел сказать «Добрый вечер!» но покачал головой и вышел. Смех прекратился, и Анюта вскрикнула: «Чарэма! Чарэма! Подожди!»

Но Чарэма, нахмурившись, зашагал быстро и ушел, думая, что Анюта его не любит.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Метель утихла. Выдались солнечные дни. Снега начали быстро таять, зашумела вода по склонам гор и холмов, темное озеро набухло.

Каждый день на стойбище собирались жители по случаю приезда русской эквы и врача. Они подходили к юрте Хантазеева, заглядывали в двери, заходили к хозяину, спрашивали о здоровье Ильчи, разглядывали Белову, медицинские инструменты, разложенные на столе, и уходили, качая головами.

Родичи Хантазеева не выходили из юрты, и выгнать их Наталья не посмела.

Фельдшер Язева объяснила Хантазееву, что родичи мешают, что нужно их попросить выйти, чтобы врач могла спокойно делать свое дело. Но родичи наотрез отказались уйти.

— Уйдем, когда ребенок родится! — заявили они и сели у чувала, посматривая на Язеву.

— Вот Наталья Поликарповна, — сказала Язева, показывая на двух женщин, пришедших с нею, — у нас и сиделки есть.

Наталья познакомилась со старухой Анямовой и женой Бахтиара, которые вызвались помогать ей. Они тут же сделали из простынь занавес, отгородив от лишних глаз больную и врача, и принялись кипятить воду.

Хантазеев с утра уходил на работу. Стада готовились к перегону на летние пастбища. К вечеру он возвращался и, спросив у сиделок об Ильче, садился молча рядом с родичами у чувала и ждал, покачиваясь из стороны в сторону.

Родичи недоверчиво посматривали на причудливые инструменты и лекарства, лежащие на столе, шептали о чем-то Хантазееву. Он шикал на них.

Потом Наталья перенесла инструменты, перевязочный материал и коробки с медикаментами за занавеску. Оттуда ей тоже был слышен тревожный шепот родичей.

Ильча лежала неподвижно на кровати, укрытая простыней. Наталья проверила пульс — чуть слышен. Температура сорок и две десятых. Тяжелое дыхание, синева на лице, обильный пот… Роды усложнились из-за неправильного положения плода. Организм ослаб, отекли ноги, лицо. Может быть, придется оперировать.

Когда Наталья ввела роженице камфору с кофеином и Ильча застонала, за занавеской раздались громкие крики родичей и шепот Хантазеева, который увещевал их.

— Заколет она ее! Умрет, умрет Ильча. И ребенок умрет. Ай-яй-яй!

Наталья слушала ропот, ей было обидно, что эти люди не верят врачу и боятся, что умрет человек, ради которого она приехала на стойбище.

Правда, она знала, что манси очень чувствительные и экспансивные люди. Радуются, как дети, тревожатся со страхом, преувеличивая.

Знала она и то, что среди манси живучи еще вековые предрассудки и старые обычаи, основанные на языческой религии.

Роженица — женщина, «больная ребенком», — должна была рожать одна в пустой юрте с повитухой.

И если кто-нибудь говорил: «Нужно везти роженицу в больницу», — старики отмахивались: «А! И в тайге рожали! Ничего не случалось. Больница далеко. Женщина и сама родит. Одна. Дома родит!»

…Наталья услышала совсем рядом громкий мужской шепот:

— Иди, иди узнай.

За занавеску заглянул Хантазеев и посмотрел на врача грустными, умоляющими глазами, Наталья не выдержала, вышла навстречу родственникам.

— Она будет жить, — спокойно сказала Белова, зная, что в подобных случаях нужна выдержка. — А вы… вы только мешаете мне.

Хантазеев, посмотрев на взволнованное лицо врача, пристыдил родичей.

— Кипятите воду! — и показал рукой на Белову. — Она главная. Роды умеет принимать. Наши дети — ее дети!

Родичи притихли, подбрасывая в чувал дров. Уходить им не хотелось, они были очень горды тем, что вместе с Хантазеевым переживают его беду и надеются скоро порадоваться его счастью.

Хантазеев начал шепотом рассказывать им, что Наталья Поликарповна — дочь большого румы Белова, которого он спас однажды в тайге зимой, что, если родится сын и Ильча выздоровеет, он подарит врачу лучшего оленя, а сам поедет к руме Поликарпу в гости.

Родичи соглашались, качали головами, похваливая Хантазеева, и постепенно успокаивались. Только Хантазеев тревожно вздыхал и про себя думал: «Спасет ли Белова Ильчу?»

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

I

Анюта грустная бродила по низинам, надеясь встретить Чарэму: он тоже уходил куда-то вечерами и долго не возвращался. Видно, наедине с самим собой ему было легче думать о гневе отца и о больной матери.

Анюте нравилось наблюдать пробуждение мерзлой, жесткой земли.

«Оттаивает, как мое сердце от обиды, — думала она, — засадить бы эту землю садами! Весной яблоня расцвела бы, распушилась бы белая черемуха… как у нас, на Южном Урале, по берегам речек.

Там тоже мало садов… Полынные степи кругом, ковыли. Города, деревни и башкирские аулы. Но там теплынь в мае, а здесь тепла нет… Все мерзлое. Земля промерзла глубоко, даже звенит зимой. Снега, как волны, катятся. Метели воют…»

Иди по каменным плитам, по зеленым травам шагай. На них блестят, как разноцветные бусы, крупные дождевые капли. Дунет ледяной ветер — замерзшие круглые белые шарики катятся, постукивая друг о друга… Шуршит тундра, звенит, гудит… Одиноко кругом, и только далекие костры бригады полыхают, и слышно, как лопается ледяная корка земли — это стреляет оттаявший лед под кострами.

А вечерами висят над тундрой облака, широкие, громадные — во все небо, и кажется Анюте, что она маленькая на этой хмурой бесконечной земле и совсем одна.

Но нет! Вон видны костры, и слышна песня, и громкий баян, и смех…

Там не спят ребята, там песни, шутки, они зовут к теплу, к улыбкам. Иди туда! Иди! Там родные глаза Чарэмы, его чуткие руки…

Чарэма, Чарэма! Любимый…

За оврагом, устланным каменными плитами и обросшим мхами, Анюта увидела одинокий костер и Чарэму, сидящего на камне.

Она остановилась, сдержав свой порыв, чтоб не побежать к костру, раскинула косы по плечам и, поправив шаль, запела частушки:

Хорошо тебе, калина!

У тебя широкий лист…

Хорошо тебе, подруга,

Тебя любит гармонист.

Чарэма поднял голову. У Анюты радостно забилось сердце.

…Он скучает, он считает

На гармонике басы.

Он подружку поджидает,

Смотрит важно на часы.

«Хорошо тебе, подруга… А вот мне тяжело, скучно без милого. Разве я виновата, что люблю Чарэму?»

Я, подружка, откровенна!

Может, в том моя вина?

Приглянулся мне Чарэма,

Да не смотрит на меня.

Подошла, встала рядом.

— Здравствуй, Чарэма!

А он откинул назад волосы, взял за руку, взглянул в глаза и молча кивнул, приглашая к костру.

Так было хорошо сидеть с ним рядом, плечо к плечу, молчать и думать. Потрескивают ветки, сгорая ровным пламенем, дым вьется высоко в небо, ногам и ладоням тепло, только лицо свежей струей обдувает ветерок.

А сердце, кажется, вот-вот запоет… Хорошо помолчать у костра вдвоем с Чарэмой. Работа подходит к концу, завтра последний перевал. В пауле, который не виден еще, скоро загорится свет. Будет большое торжество. Люди будут радоваться. Манси-оленеводы запоют песню, и все будут петь про русских и про Чарэму. А он, встретившись с родными, останется на своем стойбище и забудет Анюту…

С далеких голубых озер примчался холодный мокрый ветер.

Анюта поежилась, кутаясь в шаль. Чарэма вздрогнул, снял пиджак и молча набросил Анюте на плечи. Анюта обняла Чарэму за плечо рукою и укрыла его полой пиджака.

Она смотрит на его задумчивое, милое скуластое лицо, на упрямо сжатые губы, а он глядит рассеянным взглядом куда-то вдаль.

Наконец он повернулся к ней.

— Что? Говори.

— Говори, говори! — злится Анюта. — Сам молчит и молчит.

Чарэма только вздохнул.

— Ты думаешь о матери. Ей, конечно, тяжело сейчас. Но ей помогут. Ведь Наталья Поликарповна уже уехала на стойбище, к твоим родным. Все будет хорошо. Может быть, родится мальчик…

Чарэма покраснел и тихо улыбнулся:

— Он будет твоим братишкой, похожим на тебя.

Анюта умолкла, прижалась щекой к его плечу.

Чарэма встал, подбросил веток в костер.

Костер задымил, затрещал, посыпались искры, полетели по ветру.

— Все меня утешают. И ты пришла… — он не договорил и отвернулся. — Здесь Поликарп Иваныч тоже был, целый час утешал, смешил меня, подмигивал, пел какую-то песню. Выпил старик, весело ему стало.

Анюта погрустнела, не ожидая такого от Чарэмы. Ей стало обидно.

— Он тоже сказал, что будет сын. На нас с тобой намек сделал. Женись, говорит, на Анюте, на свадьбу приду…

«Прямо! Не будет никакой свадьбы», — подумала Анюта, и ей захотелось заплакать.

…Пылает большой костер, не греет.

«Обиделась Анюта. Зачем я так сердито, — пожалел Чарэма, и ему стало неловко. — Не так нужно… не так. Анюта от чистого сердца меня жалеет… — Взглянул на нее, увидел, как обтянуло ситцевое платье круглые бедра, тонкие колени, заметил порванный чулок. — Зацепила за ветку, когда сюда шла». Хотелось припасть щекой к ее коленям, обнять, поцеловать ее пухлые красные губы и забыть обо всем на свете.

Тепло стало в груди. Анюта рядом сидит, родная, печальная, милая!

— Не сердись! Тяжело мне.

Искры летят в синюю ночь, пропадают за оврагом, за камнями. Пламя освещает темную зеленую траву. Сердце стучит, стучит, стучит… Что же это такое?.. Больно на сердце и радостно… Разве может так быть?

Чудится суровое и гневное лицо отца; мать плачет…

Позвать ее — мама, мама! Как в детстве. Никто не откликается. Холодно, пусто кругом, в низинах ветер шумит. Пламя высоко взметнулось в небо, осветило землю. Синий воздух полон искр — летят, трещат, тухнут на лету… А там, на взгорье, плотная стена тумана. Выходит оттуда отец, сутулый, маленький Хантазеев, вот он кричит: «Хола! Хола! Чарэма не мой сын. Нет у меня сына Чарэмы!»

Грозит кому-то рукой старый Хантазеев, зовет на помощь к матери, шепчет: «Плохо ей, плохо». Идет к костру… Отец! Отец! Эх! Плохой я! Люль-лойка! Не могу я…

— Прости, Анютка! — говорит Чарэма. — Эту ночь я не забуду. Я понял, ты пришла помочь мне, как друг и человек. И я дурак! Прости меня, не сердись на меня, чайка моя. Посмотри! — кричит Чарэма, и далеко-далеко откликается эхо. — Пос-мо-три, облака вокруг. А под ними — земля. Горы, камень, вода… Скоро засияет она электрическим светом. Это наши столбы стоят на ее гранитной груди. Да?! Тысячи лет холодна была тундра. Мы несем ей свет и тепло.

Идут Чарэма с Анютой низиной, идут, будто широкой улицей, по траве и мерзлой земле, уходят вдаль, вперед.

II

…Роды закончились благополучно. Родился мальчик, как и ожидал Хантазеев. Впрочем, появление ребенка на свет он отнес за счет умелых действий врача Беловой, во власти которой, по его мнению, было мальчику родиться или девочке.

Весть о том, что выздоровела Ильча и родился мальчик, быстро обошла пауль. Поздравлять Хантазеева с прибавлением рода приходили многие. Навезли подарков. Для Хантазеева эти дни были самыми радостными, и он на некоторое время забыл о Чарэме, о своей обиде.

Он ходил гордый, показывая всем новорожденного, обстоятельно рассказывал, как он ждал мальчика, как болела Ильча, и он решил поехать на рудник за врачом, хвалил Белову, оберегая священный покой матери — Ильчи.

Его наивная искренность и благодарность трогала Наташу, и Хантазеев казался ей большим ребенком.

Она отказалась от всех подарков, которые он ей предлагал: от малицы, от красивых женских унт, расшитых синими и красными полосками, от живого оленя и только, чтоб не обидеть Хантазеева, взяла на память отполированную березовую дощечку с выжженной на ней тамгой — родовым знаком Хантазеевых: рога оленя, стрела.

— Ты, милка-дочь, теперь самый почетный родич в нашем роду. Ты Хантазеева Наталья, — сказал ей Хантазеев. — Ты манси теперь. Совсем наша будешь. Тундра примет тебя. Любой манси узнает тебя. В каждом стойбище ты почетный гость. Родной человек.

И он, обняв ее, произнес ласково:

— Паче, рума! Паче, рума!

Наталье было стыдно чувствовать себя столь искренне и щедро одаренной, принятой мансийским обычаем.

Наталья знала, что Хантазеев в обиде на своего взрослого сына Чарэму. Всякое упоминание о нем вызывало в Хантазееве раздражение.

— Чарэма уже не мой сын. Он покинул семью. Чужой человек. Отца и мать бросил, — говорил Хантазеев и хмурился.

Наталья почувствовала глубокую боль и обиду отца.

К Хантазееву приходил справляться о здоровье Ильчи и посмотреть новорожденного пожилой грузный манси с умным лицом.

— Это рума Акрынов! Наш директор совхоза, — сказал Хантазеев Беловой, знакомя их.

Акрынов уважительно наклонил голову и подал Наталье крепкую руку.

— Здравствуйте, здравствуйте, врач товарищ Белова! Вы принесли счастье в юрту моего лучшего оленевода.

— Ну, что вы, — застеснялась Наталья, — зачем так громко? Это моя работа.

Акрынов кивнул на занавеску:

— Хороший сын! Вырастет, оленеводом будет. Да?! Ружье дадим, охотником станет. Да?!

Акрынов говорил, радостно улыбаясь, хлопал по плечу Хантазеева.

— А может быть, мальчик будет ученым или… поэтом, — возразила Акрынову Наталья.

Акрынов удивился, прищурился, подумал немного, развел руками и, кивая, громко воскликнул:

— Ученый, ученый — тоже хорошо! А поэтом будет обязательно! Каждый манси у нас… поэт, каждый песни поет…

Наталья улыбнулась. Акрынов заметил ее улыбку и притронулся к руке Беловой.

— В совхоз приходи. Да?! Оленей смотреть. В гости приди… Жена пельмени сварит. Вкусно!

— Спасибо. Приду, — сказала Наталья, подумав: «Какой милый человек!»

— Пауль Селиванова ждет. Директор к директору приехать обещал.

Наталья вздрогнула, хотела спросить, когда приедет, произнесла глуховато:

— Да?

— В совхозе к празднику готовятся. Рудник свет в наш пауль проводит. Вчера на трассе я был. Скоро бригады придут. Чарэма придет!

Хантазеев отошел в сторону; чтобы не выдать тихую радость, снял со стены карабин, делая вид, что проверяет затвор. Наталья почувствовала, как сердце ее сжалось, хотелось закрыть глаза и вспомнить лицо Селиванова, и она подумала, что очень обрадована новостью, о которой сообщил ей Акрынов — добрый, милый человек.

Когда Акрынов ушел, она тут же решила, что останется на Суевате и вместе с фельдшером Язевой проведет медицинский подворный обход, сделает детям прививки против дифтерии и брюшного тифа.

«Вот я надеюсь на встречу, — думала она, — а ведь мы с ним поссорились! Я обидела его. Ушла, глупо разозлившись, узнав, что у него была жена… Ну и что же? Это было давно… Ведь он сказал мне, что между ними все уже кончено… и он свободен. А ведь он меня тоже любит! Любит по-настоящему… Любит ли?! Это нужно проверить… Милый мой человек! Проверить. А как? Одних встреч мало. Вот если бы он догадался и приехал сюда сегодня же, бросив все… Вот тогда — любит! И приедет, и приедет, только «скоро», как сказал Акрынов…»

Наталья смотрела в окно юрты, видела старую лохматую оленуху, возле которой стоял олененок, поводя головой, чувствовала, как на глаза набегают непрошеные слезы.

«Родной мой человек, злая любовь моя… Ты остался там опять и опять один. У нас так мало было времени! Приезжай. Я жду! Я рада, что ты скоро будешь со мной. Я остаюсь, чтобы сказать тебе о своей любви».

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Юрта Хантазеевых каждый день полна людей. Приходят погонщики-оленеводы обсудить маршруты перегона оленьих стад на летние пастбища, приезжают родичи из дальних стойбищ посмотреть новорожденного и поздравить Хантазеева с прибавлением рода. Пока еще не выздоровела Ильча, по хозяйству в доме помогают соседки.

Сам Хантазеев с утра уходит в свою бригаду сортировать стада, готовиться в путь.

Он несколько подобрел душой оттого, что дома у него столько радости, и стал жалеть, что Чарэма не знает ни о чем, Чарэмы нет дома.

Однажды к нему прибежал взволнованный Бахтиар, дернул за руку свою маленькую худенькую жену. Он протиснулся в дверь, прикрыл ее плотно и подтолкнув жену к занавеске, за которой лежала Ильча с сыном, затоптался на месте, потирая руки.

«Опять что-нибудь с оленями случилось?» — глядя на растрепанного Бахтиара, подумал Хантазеев, подошел к нему и сурово обнял взглядом его толстое испуганное лицо.

— Ну, говори что?! Опять горе какое?

Бахтиар отрицательно замотал головой, взял Хантазеева за руку и отвел в сторону, будто хотел сказать что-то страшное. Глаза его вдруг засмеялись, хитровато поблескивая, как у мальчишки, которому что-то известно.

— Емас, рума! Э! Вот, рума… — задыхаясь от волнения, пролепетал он, а потом, собравшись, привстал и крикнул в ухо Хантазееву: — Новость есть! Э! Радость есть! Э!

— Да говори ты какая!

Бахтиар одернул на себе широкую замшевую куртку, расправил пояс на животе.

— Чарэма вернулся! Э! В совхозе он, на Суевате! Э! С ним много русских пришло. Сам видел!

Бахтиар ударил себя в грудь кулаком и, наклонив голову, открыл рот, ожидая похвалы бригадира.

Хантазеев хотел ласково похлопать Бахтиара по плечу, но сдержался и равнодушно сказал:

— Э-э-э! Медведь… Опоздал ты. Я об этом давно знаю. Чарэма в совхоз вернулся! Однако домой не вернулся. Ну, спасибо тебе…

Бахтиар обиженно поджал губы и опустил голову, будто говоря: «Ну что ж, я свое дело сделал. Радость тебе принес…»

Слухи о сыне дошли до Хантазеева еще позавчера. Старуха Анямова передала ему, что ее сын видел Чарэму на Суевате. Другие манси, направленные Акрыновым к Хантазееву по совхозным делам, сообщили ему, что Чарэма «большой начальник стал», ходит с Акрыновым и русскими по домам и юртам, осматривают стены и потолки. Третьи говорили, что Чарэма со своими работниками лазит по крышам и что-то колдует там с инструментом. Все, кто говорил Хантазееву о сыне, хвалили Чарэму, хвалили Хантазеева.

Весть о том, что Чарэма вернулся в родной Суеват, Хантазеев принял сдержанно. Ждал, что сын придет сразу на стойбище. Ждал каждый вечер с обидой и грустью на сердце.

Он и сам побывал в совхозе у Акрынова, сам видел молодых манси, ушедших год назад с Чарэмой на рудник. Видел поставленные вдоль улицы столбы и протянутые провода.

Чарэму он не встретил. А искать сына помешала ему отцовская гордость.

Бахтиар кашлянул и этим отвлек Хантазеева от мыслей.

— Как олени? Все целы? Ты готовишься в путь? — спросил его Хантазеев.

— Готовлюсь! — обиженно ответил Бахтиар. — Только как же это, рума бригадир… Чарэма ведь приехал! А ты не рад. А я рад…

— Чарэма, Чарэма… — нарочито весело передразнил Хантазеев помощника, — Чарэма сам по себе. Мы сами по себе.

Бахтиар обиделся, замахал руками.

— Я радость тебе принес, а ты не рад! Ты и мне не рад. Почета от тебя мне нет! Уйду я. Прощай пока.

— Прощай, рума Бахтиар. Спасибо за хорошую новость, — кивнул Хантазеев. Бахтиар оглянулся:

— А? Ты рад! Я тоже рад…

Его жена выглянула из-за занавески. Бахтиар взял ее за руку, и они вышли.

Хантазеев улыбнулся, веря, что недолго будет сердиться на него добрый и неуклюжий Бахтиар, и услышал голос Ильчи…

— Чарэма придет к нам скоро! — радостно говорила она.

Малыш лежал рядом, поворачивал головку, перебирал слабыми ручонками.

«Здоровый родился. Четыре килограмма. Богатырь вырастет», — подумал Хантазеев и погладил руку Ильчи, наклонился к ней.

— Ты выздоравливай поскорей. Хозяйкой снова будешь ходить по юрте. В чувале огонь разведешь, пищу сваришь, нас с сыном накормишь. Сын младший с нами плакать, петь будет. Пусть кричит! Скоро на летние пастбища уйдем, в горы. Туда, к стоянке, откуда я увез тебя. Молодой ты была, красивой. Меня полюбила, ах, хорошо! Род Хантазеевых тебе почет несет…

Ильча положила руку на голову мужа, погладила волосы.

— Иди, отец… на Суеват, к Чарэме иди. Пусть домой придет. Посмотреть на него хочу.

— Нет, нет! Проклял я Чарэму. Гнев отца не прошел еще.

— Я мать… Иди, иди. Позови Чарэму в дом. Прости его.

— Я отец! Он сам прийти должен. Совсем семью забыл. Не знает, что ты родила. Не знает, что брат у него есть.

Хантазеев пошлепал ладонью по голому животу малыша, вздохнул, зашептал: «Не знает, не знает».

— Сердитый какой ты, отец. Знает Чарэма. Все об этом знают. А сын родной раньше всех узнал.

— Не придет он. Стыдно ему. Глухой он человек вырос. Не пойду к нему. Я отец! Хозяин семьи. Я старший. Чарэма сам прийти должен. Будем ждать. Вот сяду, буду ждать. Нельзя обычай нарушить. Кто проклят, прощения просит. Только здесь, в юрте, простить могу, если сам придет. Будем ждать, Ильча!

Хантазеев развел огонь в чувале, отнес жене еду, взял малыша на руки, заходил по юрте; качая сынишку, пел ему глухим грубоватым голосом, импровизируя:

— Лето приходит в юрту, сын весны. Травы зеленые растут, мох, ягель — пища оленю. Над стойбищем солнце каждый день — гость почетный. Тундра широкая, вольная, далеко-далеко уходит она к океану… Страна моя…

Хорошие люди кругом живут… Вот милка-дочь Наталья… Врач она. Ильчу лечила, тебе «здравствуй» сказала… На Суевате сейчас живет… Давно у нас не была. А Чарэма брат твой. Он большой, взрослый. Он тебя полюбит. Я отец ваш. С Чарэмой мало-мало поссорился я. Но пройдет обида, и все хорошо станет. А может, я не прав, может, плохой я отец? Вот ты вырастешь, сын мой, скажешь, какой я отец! Ты будешь оленя знать, край свой родной, будешь помощником моим, почетным оленеводом. Люди будут хвалить тебя, хвалить род Хантазеевых… Что смеешься? Сердце отца в тебе. Что плачешь-кричишь?! Весна на крыльях тебя принесла! Не веришь?! Ай-яй-яй!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наталья возвращалась из поселка, где с фельдшером Язевой она производила медицинский подворный осмотр и делала детям прививки.

Прошло три недели. Теперь она шла на стойбище к Хантазееву навестить Ильчу и дать ей несколько советов по уходу за новорожденным.

Эти дни она чувствовала себя счастливой хозяйкой, которой подчинялись все: от манси-мальчишки до директора совхоза Акрынова.

В тундре веяли теплые ветры. Голубые ленты болот, зеленые густые травы, медные лбы камней-валунов и граненые гранитные ребра скал — все блестело на солнце, дышало.

Здесь, на тихом побережье озера, Наталья бегала по скрипящей под каблуками гальке, переливала в ладонях чистую воду, ложилась на мягкую пахучую траву, смотрела в низкое сизое небо.

Щеки горели, на душе было смутно от необъяснимого беспокойства, от ожидания какой-то радости.

Селиванов… Думает ли он о ней? Ждет ли ее? Как он будет вести себя при встрече и что скажет? — эти мысли все чаще стали приходить ей в голову.

Она стояла на камне у обвалившейся скалы и смотрела вперед на берег озера, на поселок, на травяные поляны.

По берегу тяжелой походкой шел грузный человек в кожаном пальто нараспашку, курил, останавливался, смотрел на сосны, на озеро и снова шагал, неторопливо, задумчиво.

Куда он идет? На стойбище?

Наталья прищурилась и увидела, как он ладонью расправил усы, узнала и побежала, еле переводя дыхание, навстречу через камни и ветки ползучей полярной ивы. Это он, Иван Петрович, милый, родной человек. Он шел конечно на стойбище, к ней!

Привала к широкой груди, обхватила плечи.

— Иван!

— А я шел к тебе! — едва выговорил Селиванов и, услышав: «Да! Да!» — обнял Наталью, прижался щекой к ее лицу.

Оба они смутились от внезапной откровенной радости, пошли рядом по зеленому берегу.

Над озером нависли обрывы, обнаженные каменные плиты. Мохнатые сосны кидали свои тени на воду.

Чтобы не выдать своего волнения, Наталья то и дело смотрела в сторону, на берег, где кто-то спугнул чаек.

Шли через камни, мимо скал и воды.

— Как ты жил эти дни?

— Работал.

— Обо мне думал, скучал?

— Нет, — Селиванов засмеялся, и Наталья поняла, что он пошутил. — Я ехал увидеть тебя.

— Не думал, не скучал, — рассеянно протянула Наталья и улыбнулась. — Ехал-то ты специально, только не для того, чтоб меня увидеть, а просто в совхоз… по работе… отметить факт… электрификации.

Селиванов покачал головой, хотел возразить. Остановились у нависшей глыбы камня, поросшего мхом.

Наталья встретилась с добрыми грустными глазами Селиванова и вдруг прижалась к нему, обхватив руками шею.

Ей почему-то хотелось заплакать: от радости, от близости, от встречи, которую она так ждала.

Селиванов молчал, чувствуя теплоту ее щек, а потом стал целовать губы, глаза, подбородок.

Они сели у воды на каменную плиту, нагретую солнцем, и замолчали. Озеро тихо плескалось у ног. Чайки уже не летали над берегом, притаились где-то в камнях. Слышались издалека чьи-то голоса, мычание оленей.

«Так начинается счастье», — подумал Селиванов.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Поликарп постучал в дверь юрты Хантазеевых и, склонив голову, прислушался. Анюта посмотрела на вымытые у озера, но снова запылившиеся сапоги, одернула жакет и юбку, поправила косынку и смущенно засмеялась.

Она чувствовала себя неловко здесь, на незнакомом стойбище, где живут родители Чарэмы.

Поликарп позвал ее с собой, собравшись навестить своего большого руму Хантазеева и пригласить его на Суеват на торжество.

— Пойдем, красавица, со мной. Посмотришь, как манси живут, — сказал он. — Интерес у тебя должен быть, — и подмигнул: мол, знаю про вашу любовь с Чарэмой.

Сначала Анюта испугалась: «Как это я вдруг, негаданно-нежданно, заявлюсь в дом Чарэмы?» А потом успокоила себя: «А что особенного? Не одна ведь иду. С Поликарпом Ивановичем». Чарэма тоже сказал: «Иди, Анюта. Узнай, как там отец и мать живут». И вот она стоит у юрты, рассматривает черноглазых мальчишек, женщин-манси в национальных платьях, строения, оленей. Она украдкой взглянула на себя в осколок зеркальца.

«Ах, зачем я согласилась пойти… Вон уже и смотрят на меня все и улыбаются… смеются над веснушками моими, наверно».

Анюта провела ладонью по щекам, щеки горели.

— Не отвечают. Голосу не подают, — сказал Поликарп. Он толкнул дверь и, пригнувшись, вошел. Анюта за ним.

Они увидели Хантазеева, шагавшего из угла в угол с малышом на руках, услышали, как он увлеченно поет ребенку о чем-то и смеется.

— Паче, рума Хантазей! — позвал Белов. — Плохо гостей встречаешь, брат. Встречай друга. Здравствуй.

Хантазеев остановился, осмотрел вошедших, заморгал и чуть не выронил малыша. Тот заливисто заревел.

— Уй! Поликарпа! — Подошел, держа на руках малыша. — Рума! Гость мой! Здравствуй!

Потерся щекой о щеку Белова.

— Думал… сын пришел. Чарэма, думал, пришел.

— Что держишь? Куклу? Громко поет что-то!

— Это? — заулыбался Хантазеев. — Сына держу, — поднял над собой. — Хоем звать! Гора! Хой!

Поликарп с Анютой подошли ближе, склонились над ребенком. Хой перестал плакать.

— Ишь, какого смастерил, — пощекотал мальчишку Поликарп и, вытащив погремушку, купленную на Суевате, погремел ею. — Подарок ему. Горе твоей… Вырастет — карабин подарю, — засмеялся Поликарп.

— Милка-дочь твоя, Наталья Поликарповна, рума, Хантазеев врачу тамгу рода дарил. Наша Наталья теперь — Хантазеева.

Анюта взяла мальчика на руки.

Хантазеев растрогался, подобрел, взглянул влажными глазами на Анюту. Она улыбалась, рассматривая мальчишку.

— На Чарэму как похож. Глаза его и нос такой же.

Хантазеев взял Анюту за плечи и повел к занавеске.

— Айда, айда, дочка, сюда… Ильче весело будет… Матери хорошо будет…

Анюта увидела женщину-мансийку и сразу догадалась, что это мать Чарэмы. Так были они похожи друг на друга!

— Здравствуйте! — поклонилась она и присела к ней с малышом.

Ильча улыбнулась:

— Здравствуй, русская девушка, — и погладила Анюту по руке.

А Хантазеев в это время угощал Поликарпа.

— Почему Чарэма не пришел? Где Чарэма? — спросил он, как бы между прочим, ставя на стол чай и лепешки.

— Сын твой занят очень. Работы много. Сегодня на Суевате торжество — свет включаем. Вот мы и пришли пригласить тебя.

— Кто сказал?

— Чарэма. Он начальник наш.

— Сам не пришел… Сам не пригласил…

— Без него работа встанет. А Чарэма, слышь, рума… грустит. Болеет сердцем по вас. Сейчас, говорит, взял бы и побежал вприпрыжку к отцу, к матери. Стыдно, неловко, говорит, немного… А ты такой сердитый, напугал сына на руднике обидой своей. Сегодня Чарэма свет включать будет. Ждут начальство.

— Емас. Хорошо, — кивнул Хантазеев и задумался.

— Я сына тебе вернул, рума! А значит, и ссоры между вами нет! И сам в гости к тебе пришел. У тебя радость в доме! Почему к Чарэме не сходишь, не посмотришь на сына, не поговоришь?

— Я сам Чарэму жду… — хитровато прищурился Хантазеев. — Мой Чарэма. Я отец. Старший в доме. Обычай рода не велит кланяться сыну…

За занавеской Ильча и Анюта о чем-то зашептались. Послышался смех. Анюта укачивала малыша певучим русским «баю-баю». Хантазеев прислушался, довольный, повторил: «баю-баю».

— Два сына теперь. Хорошо! Чарэма — сын. Хой — сын. Первый женится, второй женится. Одна семья Хантазеевых, вторая семья Хантазеевых. Хорошо. Кто это русская девушка? — спросил он у Белова.

Поликарп сделал важное лицо.

— Это начальник. Умная девка. Над самим Чарэмой начальник.

Хантазеев удивился:

— Начальник?! Девка — начальник!

А за занавеской журчал разговор женщин.

— Вот какой мой сын, — говорила Ильча. — А еще взрослый есть сын. Чарэмой звать.

— Я видела Чарэму. Похожи они, — отозвалась Анюта.

— Ты не умеешь ребенку песни петь. Не замужем еще, девушка? Есть у тебя дети?

— Нет, не замужем я. И детей нету. И сирота я.

— Ай-яй-яй! Сирота. Замуж иди. Семья будет. Сиротой быть перестанешь. А жених есть?

— Есть…

— Русский?

Анюта помолчала:

— Нет… он манси. Хороший парень.

— Чей такой?

— Хороший парень…

— Вот у Чарэмы никого нет. Холостой пока. Невесту найти ему нужно.

— Сам найдет.

Хантазеев заговорщицки кивнул Белову.

— На-ча-ль-ник! Ребенка нянчит! Ха! Начальник! Хо-орошая девка! Курносая… Ребенка нянчит! Русская… манси-ребенка нянчит! Уй, молодец! Хитрый ты!

Поликарп засмеялся:

— Да уж куда хитрей. А что, плохо, думаешь, будет, если поженятся?! Род Хантазеевых большим станет. Люди скажут: это Хантазеевы-манси, а это Хантазеевы-русские. Там Хантазеевы, здесь Хантазеевы! Вся страна — род Хантазеевых.

— Ай, хорошо. Вся страна… род Хантазеевых. Кури, рума, трубку друга. Паче, паче! Здравствуй!

— Ну, пойдем, собирайся на Суеват, засиживаться долго нельзя. Ждут нас там. Забирай свою Гору. Всей семьей на праздник. Да к сыну подобрее будь. Измаялся он. Для всех манси старается парень.

— Пойдем, рума, пойдем. Не к Чарэме иду. На праздник иду. Я тоже, как ты, хитрый!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

I

Чарэма устанавливал в правлении совхоза щит с рубильником. Он сегодня надел свой лучший костюм и белую рубашку. Из карманов торчали плоскогубцы и проволока. «Пусть смотрят на меня родичи. Пусть порадуют отца».

Старики-манси дымили трубками за столом. Им интересно было наблюдать, как работает Чарэма — сын Хантазеева! Что это он там колдует с проволокой? Молодые совсем другими стали. Еще никогда так не было, чтоб молодой олень шел впереди стада! Чарэма хитрый, наверно… Вот русских привел в пауль, командует взрослыми людьми. Все его слушают. Посмотрим на него. Еще никогда так не было, чтобы молодой мог удивить стариков! Можно курить трубку и вести беседу.

— Чарэма совсем русский стал. И одежда не наша… Малицы нет, унты не носит. Пояса нет. Ножа нет. И косичек нет! Э-э…

— Чарэма! Лучшую невесту тебе отдам, слышишь! Вот ты какой большой начальник стал…

— Чарэма отца и мать забыл… Русскую бабу в жены взял. Говорят, она детей не может рожать, а песни каждый день поет.

— Чарэма! У тебя брат уже есть. Хой-гора! Две горы у нас теперь. Одна над паулем стоит. Другая в юрте Хантазеева в люльке спит. Ха-ха!

— Чарэма! Много денег получаешь? Куда деньги идут? Купи у меня оленей! Ружье купи! Вчера медведя убил — шкуру купи? Дочь в придачу отдам! А?

…Слушает Чарэма разговор стариков и смеется. Мудрый народ! Все знают! Только разве он совсем русский стал? Нет. Он манси. Он не хуже других знает свою работу. Не нужна ему лучшая невеста из пауля. У него есть своя, лучшая на руднике, Анюта! Вот она ушла с Поликарпом к отцу в гости, на торжество его звать. Как их встретит отец?! Придет ли он в пауль сегодня? Придет, если гнев кончился весь! Разве Чарэма забыл отца и мать? Нет, не забыл! Он больше всех любит их. Брат есть теперь у Чарэмы… Хороший, говорят, мальчишка. Горой зовут… Хорошо бы домой на стойбище сбегать, хоть одним глазом на него взглянуть. Хорошо бы в юрте побыть, у чувала посидеть, песни отца послушать, руки матери потрогать. Хочется домой Чарэме, но надо быстрей закончить работу.

Вот мальчишки толкутся у окон, заглядывают. Интересно им посмотреть на Чарэму. Вот женщины пришли, в правление совхоза, сели у стола, смотрят на Чарэму, шепчутся. Вот и Акрынов пришел, по плечу Чарэму похлопал, спрашивает:

— Как дела, сынок? Скоро свет включать будем?

— Скоро, скоро, Акрынов! Вот только последний болт вкручу! Селиванов скоро придет. Поликарп с Анютой придут. Чарэме о семье расскажут. Скоро, скоро, Акрынов. Отца подождем. За светом дело не станет.

II

Все готово. Комната правления совхоза полна людей. Пришли рабочие из бригады, оленеводы из стойбищ, подъехали гости из соседних паулей.

Пришел и отец Чарэмы.

Он держит на руках малыша. Наталья разрешила ему взять его с собой, только велела завернуть потеплее, покрепче и закрыть лицо.

Чарэма уже установил щит и стоял, вытирая руки. Сначала он не увидел отца. Первыми вошли Селиванов с Акрыновым, а потом Белов и Анюта.

Отец шел в середине, кланяясь и кивая знакомым, отвечал на приветствия.

Кивнул он и Чарэме. Кивнул, оглядел его.

— Здравствуй, сын.

— Паче, рума отец.

— Вот пришел на праздник. К тебе пришел в гости. С румой Беловым пришел.

— Мама где?

— Мать не пришла. Дома осталась. Не встает еще. Поправляется.

Помолчали.

— Это… брат мой? — спросил Чарэма, беря на руки малыша.

— Это… сын мой, — ответил Хантазеев.

Манси обступили Хантазеева, начали поздравлять его с новым сыном, хвалить Чарэму, брать на руки ребенка.

— Хантазеев! Сын у тебя какой… большой, большой!

— Хой! Гора! Я ему имя такое дал.

— Мы про Чарэму говорим.

— А я про Хоя. Вот он какой у меня. Лучше Чарэмы.

— Поздравляем с сыном тебя.

— Спасибо, спасибо.

«Любят Чарэму и меня любят», — думал Хантазеев.

У щитка разгорелся спор: кому включать свет.

— Селиванову включать. Шефу!

— Акрынову, директору.

— Пусть Белов Поликарп Иванович включит. Это мечта его.

— Жребий метнем! Чтоб никому обидно не было.

Послышался голос Анюты:

— Как же так! Чарэма здесь родился! Чарэма — бригадир наш! Чарэма и щит устанавливал. Ему включать!

Селиванов кивнул: правильно.

Поликарп крикнул:

— Включай свет, Чарэма Хантазеев. Свет от юга до океана, елки-моталки!

Все притихли, ожидая. Казалось, было слышно, как стучат сердца, как стучит весна в окна, открытые настежь. Оленеводы, рыбаки, охотники из дальних становищ, мальчишки смотрят на Чарэму.

Он медлил: пусть помолчат, пусть радость ожидания еще сильней заставит стучать сердца.

Горят керосиновые лампы, восковые свечи. Свет слабыми полосками освещает лица, одежды, стены.

Ленин в кумачовой рамке глядит задумчиво с портрета.

Люди ближе встали в круг.

— Включай, Чарэма, милый! Давай, давай, сынок, не томи!

«Умный у меня стал Чарэма. Большой человек стал Чарэма!» — подумал Хантазеев и крепче прижал Хоя к груди.

Послышался шепот Поликарпа:

— Товарищ Ленин, свет включаем!

Селиванов заметил слезы на глазах Белова, положил ему руку на плечо и подал знак Чарэме.

Чарэма плотно вложил ножи рубильника в губки и вздохнул. Синеватая стрелка вольтметра прыгнула и остановилась на 220 вольтах. Вспыхнуло яркое желтое пламя, ударило в глаза. Глаза зажмурились, как будто в комнату вкатилось целое солнце. Люди вскрикнули, кинулись друг к другу, протянули руки к лампочкам и зааплодировали шумно, дружно.

Хантазеев еле сдержался, чтоб не заплакать, видя, как радуются люди, как целуют сына Чарэму знакомые и незнакомые — манси и русские.

«Сын! Чарэма! Я горжусь тобой. Я рад! Не прав я, не прав. Обида мала моя. Радость больше. Ты мне сын родной, ты всем сын родной! Ты всем нужен! Я отец, старший, — так я думал. А люди старше меня. Народ — твой отец. Род Хантазеевых большой, большой: вся страна — род! Ты принес людям свет. Ты вернулся в родной пауль. Ты вернулся совсем другим».

Все расступились. Это Хантазеев, отдав соседу ребенка, подошел к Чарэме.

— Паче, рума сын.

— Паче, рума отец.

Обнялись, поцеловались.

Люди передавали друг другу ребенка Хантазеева, смотрели на него, щекотали, говорили ласковые слова, как будто он являлся виновником торжества. А он заплакал. Его плача не было слышно в веселом шуме других голосов. Когда по кругу очередь дошла до Селиванова, тот взял малыша на руки и, улыбнувшись чему-то, поднял его вверх, к лампочке, к свету.

Наталья засмеялась встревоженно:

— Что вы, Иван Петрович! Он плачет. Он же еще маленький. Ну, хватит… Дайте-ка мне его. Плачет…

— Зачем плачет? — сказал Хантазеев. — Разве он плачет? Поет, не плачет! Поет! Песню поет! Радуется. Маленький?.. Большой он. Как Чарэма… большой. Гора — имя его!

Старики запели, и лучшие плясуны начали праздник.

Танец охотника сменялся танцем оленевода, рыбака, путника, влюбленного, оленя, медведя, волка.

Лучше всех плясал Бахтиар. В этом искусстве ему Не было равных. Неуклюжий и толстый, он взмахивал платками, приседая, колол ножом воздух, изображая единоборство с медведем.

Хантазеев сидел в почетном кругу, среди стариков-манси, среди русских начальников.

Чарэма глядел на веселое, доброе лицо отца, радовался. «Гнев прошел у него. Снял он проклятье с меня. Завтра обойду всех родичей. Обычай гостя нужно соблюдать. Буду говорить с ними, послушаю новости, песни послушаю».

Старуха Анямова играла на санголте. Закрыв глаза, выводила смычком таежную мансийскую мелодию.

Кто-то принес баян. Заиграли «русскую барыню».

Анюта вышла в круг, застучала дробно каблучками.

Хантазеев, покачивал в такт головой: «Хороша девка!»

Когда Анюта, уставшая и раскрасневшаяся, встала рядом с Чарэмой, тот тронул ее за плечо и, смотря в синие блестящие глаза, позвал:

— Анюта! Идем… туда! — и указал на дверь. Вышли на крыльцо, вскрикнули оба от восхищения.

В избах и юртах пауля горел свет. Над улицами на столбах светились под жестяными абажурами лампы.

— Анюта, пойдем! На стойбище, в мою юрту, к матери моей.

На улицах было празднично, светло, только гора над паулем высилась темная, громадная, да сосны у озера стояли густые, хмурые.

Теплые запахи трав тундры и озерной воды стояли над паулем, по которому шли Чарэма и Анюта.

— Твоя мама мне очень понравилась. Но мне неловко, неудобно приходить второй раз сегодня. Я была днем!

— Ты ведь идешь со мной. И потом мы должны прийти вместе.

— Ой, все-таки я… боюсь… У тебя отец такой строгий, — сказала Анюта.

— Нет, нет. Он полюбит тебя, вот увидишь.

Взяли друг друга за руки, пошли рядом. В темном озере колыхались отражения огней, будто лампочки зажглись в воде, а за соснами лежала молчаливая тундра. И казалось, над ее просторами, затмевая холодную луну, плыл яркий свет по мансийским паулям и стойбищам все дальше и дальше — туда на север, в горы, в низины, к океану, неся земле тепло, а людям — радость, весну и молодость.

МОЛНИЯ В ЧЕРЕМУХЕ

Повесть

I

В одну из лунных весенних ночей, когда густые заросли сирени, как голубые облака, окутывают окраинные бараки и коттеджи, мастер Зарубин возвращался домой со смены. Жар мартеновских печей совсем разморил его.

Он любил ходить от завода до дома пешком через весь город, а в последнее время, когда особенно чувствовал боли в сердце, садился в дежурный трамвай и отдыхал на жестком сиденье, всю дорогу злясь на свой недуг.

Сегодня, помывшись в душевой и выйдя за ворота завода к трамвайной остановке, он увидел в темном небе большую светлую луну, будто подвешенную в теплом воздухе, и, вдохнув пахучий горьковатый аромат акаций, снова решил пройтись пешком до дома.

Он шел не торопясь, засунув руки в карманы плаща, ни о чем не думая, а просто смотрел вперед на запоздалые огни в окнах домов, на встречных полуночников-влюбленных, робко прижимающихся друг к другу, на город, который спал и не спал, — и все время чувствовал за спиной завод, свой мартеновский цех, где проработал двадцать пять лет.

Дышалось легко, на душе было покойно, но он знал, что это только на время, а потом опять нахлынут грусть и обида, и опять — боль в сердце.

Он шел, сжимая кулаки в карманах, шел не торопясь по городу как хозяин города. Ему хотелось в эту теплую лунную весеннюю ночь кричать: «Это мой город! Я сам его строил! Я здесь живу. И завод мой! Ну и что же, что подошла старость и жизнь за плечами?! Куда же мне теперь деваться?! У меня семья. Пока я кормилец».

Он не кричал. Он просто шел и шел.

Проходя по бетонной громаде заводского моста, разделяющего левый и правый берега широкой реки Урал, Зарубин остановился, оглядел старый город с бараками и землянками, вздохнул и ссутулился.

«Вон там, в землянке у дороги, и началась моя рабочая жизнь… Сейчас, пока жилья мало, в бараках еще можно пожить, а вот в землянках уже склады, а некоторые норы давно уже заброшены. Это хорошо!»

Он повернулся спиной к старому городу и посмотрел на новый. Многоэтажные дома, освещенные лунным светом, издали казались дворцами. Дворцы поднимались по взгорью рядами, и одни выше и красивее других.

Там целые кварталы жилых домов с длинными прямыми улицами и садами, почти все городские учреждения.

Оттуда, как из лунной сказки, медленно и величаво выплывал дежурный трамвай, мигая желтыми окнами.

Только белые индивидуальные домики Крыловского поселка, как грибы, были рассыпаны по степи, а в стороне около большого пруда раскинулся огненный город — металлургический комбинат, закрыв луну громадой цехов, труб и жарким облаком зарева.

Заводской пруд был оранжевым, а у шлаковых насыпей — багровым, будто вода загоралась от расплавленной стали.

«Да, были у меня два дома: горячий мартеновский цех и весь в черемухе и сирени коттедж. А теперь остался один…»

Зарубин зашагал дальше, не торопясь и часто останавливаясь, вскидывал голову, словно желал набрать воздуха, держался за чугунные перила, где был крут подъем.

Течение воды внизу моста ударяло в быки, вода плескалась там и, будто литое серебро, полосой растворялась в широком молочном разливе.

Луна купалась в тени от высокой темной трубы ГЭС, и от этого белого полуночного шара расходились ртутные круги, как сияние.

Он долго глядел на эту глупую луну, к сердцу подкатило что-то щемящее, покалывающее.

«Нет, видно, я свое отработал… Вот прожил жизнь, отдал кое-что людям из своей души, а теперь придется жить только для себя… Эх!» — с печальной обидой подумал Зарубин, лихорадочно положив под язык валидол с сахаром, наклонил голову, вытер потертым рукавом две крупные слезы под сухими глазами.

В голове погудело, сердце забилось ровнее, боль прекратилась.

Мимо прогромыхал трамвай, и когда водитель замедлил ход, давая понять, что может подвезти, Зарубин бодро подернул плечами.

Вдали, где трамвайные мерцающие от лунного света рельсы стремительно уходят вниз под гору к дворцам и коттеджам, виднелось пушистое облако — это черемуховые и сиреневые сады, а над облаком прочертила горизонт розовая холодная полоска зари, еще несмелая, далекая. К ней навстречу и шагал, не торопясь Павел Михеевич. Там его дом.

Приходил с тяжелой и горячей работы и любил, открыв окно, подышать у черемухи, которую сам посадил, женившись. Сейчас черемуха вымахала в крепкое ветвистое дерево. Весной оно цветет белым облаком и наплывает на окно, путаясь ветвями с сиренью.

В последнее время, когда побаливало сердце, он становился немного раздражительным, иногда покрикивал на жену и детей и почему-то боялся, что однажды майская гроза молнией сломает черемуху, дерево подрубится, упадет к окну, будто прощаясь, а его сердце не выдержит, остановится и не будет его как человека.

Вот и сегодня случился с ним сердечный приступ во время плавки.

То ли от жара мартеновских печей, то ли от грохота завалочных машин и скрежета разливочных кранов, то ли от той напряженной суеты, когда печи стоят на доводке металла и сталевары еще не выбили выпускное отверстие, но что-то толкнуло его изнутри, остановило дыхание. Перед глазами поплыли красные круги и все закружилось, заплясало, замельтешило: и фермы под крышей, где сверкала звезда электросварки, и подкрановые балки, и окна, и поручни лестничной площадки.

Он только заметил испуганные лица крановщика, сталеваров и машиниста, ухватился за поручни и, поддерживаемый под руки, уже сходил по трапу вниз, а потом отдышался, оттолкнул всех: «Я сам», попросил старшего сталевара Быкова заменить его, приказал добавить газа и проверить температуру печей.

В конторке, где он лежал на деревянном диванчике, суетились врач и сестра. Начальник цеха Мозговой, мастера, лаборантки из лаборатории стояли поодаль с жалеющими лицами. Когда ему впрыснули камфоры, стало совсем легко, и он заметил немое растерянное лицо Клавдии Быковой. Он улыбнулся ей: мол, ничего, пройдет — и Клавдия, поджимая вздрагивающие губы, ушла.

Ему стало жаль ее: «Невеста. Ждет моего Виктора…»

Врач попросил всех удалиться и стал о чем-то шептаться с начальником цеха.

Зарубину не хотелось, чтоб люди, с которыми он проработал на заводе четверть века, «удалились», как сказал врач. Было до боли приятно, что его любят и тревожатся о нем. А как же! Почитай, все родными стали.

К нему подошли врач и начальник цеха.

— Ну как, легче?

И по тому, каким тревожным тоном был задан этот вопрос, Павел Михеевич почуял недоброе.

— А что у меня с сердцем? — ответил вопросом на вопрос Зарубин.

Родионов поправил халат, снял и протер очки и начал издалека.

— Видите ли, Павел Михеевич. Вы человек заслуженный, мастер своего дела, как говорят: старый кадровый рабочий-металлург…

— Ты не юли… — вдруг вскипел Зарубин, — я знаю, как говорят. Говори напрямки! Что с сердцем?

— С сердцем?.. — не сдавался Родионов. — С сердцем ничего… это пройдет. Только работать вам в горячих цехах, пожалуй, уже не придется. Да.

— Это как так?

— Сердце нужно беречь…

Зарубин сдвинул брови и кашлянул:

— Сердце, говоришь, беречь?! А другие берегут? А зачем оно, сердце, если его с пеленок беречь и сиднем сидеть. А работать — кто?! Пусть горит сердце! До последнего! Я вот двадцать пять лет здесь. Печь горит — и сердце горит. А ты юлишь. Говори напрямки!

— Вы не волнуйтесь, Павел Михеевич. Вы сейчас отдохните, пожалуй. Поговорите с товарищем Мозговым, а завтра мы вас обследуем в поликлинике.

— Н-нет! — отрезал Зарубин. — Сегодня смена моя. Доработаю. Сталь не ждет.

Родионов развел руками, попрощался и ушел.

Мозговой отечески похлопал Зарубина по плечу, наклонив лобастую голову, в седых волосах которой поблескивала черными крапинками металлическая пыль.

— Не расстраивайся, Павел. Врачи чего не наговорят. А ты все-таки к нему прислушайся. Отдохнешь, соберешься с силами… Все бывает. — Мозговой вздохнул: — Я пойду по цеху. Проверю плавки.

Зарубин покачал головой:

— Эх, Трофим! И ты утешаешь. А ведь вместе завод ставили. Иду с тобой! Не перечь! Ты мне друг. Не просто который… Сталью нас связало до конца. Пошли!

…Плавки в печах вышли добротными. Быков справился, хотя Зарубин и не доверял старшему сталевару. Он грамотой особой не блещет. Смекалкой да силой берет. Не нравился Быков еще и потому, что работать он мог только под начальством. А еще хуже — не любил его Павел Михеевич как человека. Всё о зарплате и премиальных говорит, да что он купит, да лучше ли будет его жизнь после этого… Оно, конечно, рабочему человеку и об этом подумать надо… Да ведь жизнь-то и работу на рубли не меряют!

С грустью, болью и тревогой наблюдал Зарубин, как Быков командовал сталеварами, как грозил кулаком крану, если тот медленно, но точно подносил ковши, как лихо он заломлял войлочную шляпу на затылок, а синие очки часто поправлял на переносье, как дергался он, когда по желобу текла огненная река, разбрызгивая искры веером…

«По всему видно… На мое место метит», — без обиды заключил Павел Михеевич.

…Зарубин шел окраиной, мимо белых домиков Крыловского поселка. Кое-где лаяли по привычке дворовые псы, и чем дальше в гору, тем тише и глуше слышались звуки предутра. Полоска зари из холодной стала теплой, ветки яблонь и черемух, сирени и карагачей уже окрасились синим предутренним холодком и подрагивали, и кое-где на них начинали поблескивать капельки росы.

А луна все еще светила, но уже бледнее и бледнее. Он бодро шагал к дому по белому твердому шоссе, не замечая буйно расцветающей черемухи, ее пьянящего запаха, тусклой огромной луны, будто катившейся по склонам горы ему навстречу.

Кованые кирзовые сапоги отстукивали по асфальту: клуц, клац — и Павлу Михеевичу было приятно сознавать, что это «клуц, клац» раздавалось всегда, когда он возвращался с работы.

Он свернул с шоссе на проселочную дорогу. Жесткие ветки акаций и недавно посаженного карагача хлестали по плащу, терлись о плечи и шуршали наивными зелеными листочками. В доме все спали, только в окне кухни горел огонь. Там хозяйничает Варвара Григорьевна — его жена. Тихо. Он взглянул на черемуху. Цела. Чему-то обрадовался и раскрыл калитку.

Павел Михеевич не заводил собаки, такой, что надо держать на цепи. О ворах ему некогда было думать… Единственная живность в доме — это незлобивый щенок Шарик да добрый пушисто-белый сибирский кот, которых все любили.

В сенях под ноги кинулся Шарик, царапая лапками сапоги.

— Ну, чего тебе?

Павел Михеевич потрепал щенка по бархатному загривку, как котенка, и пока раздевался, скидывая плащ и спецодежду, в просвете открытой двери уже стояла Варвара Григорьевна, сложив руки на груди, ожидала.

— Пришел.

— Дети как?

— Спят.

Говорили шепотом.

На кухне дремал сибирский кот, он даже не повернулся к хозяину, когда тот вошел и стал шумно плескаться под краном, и только тогда, когда хозяйка поставила на стол дымящийся борщ, кот поднял голову, равнодушно жмуря глаза, будто хотел сказать: «а я сыт», облизнулся и пошевелил ушами.

Зарубин был приятно удивлен, когда перед ужином жена предложила ему полстакана водки, настоянной на лимонных корочках, и не отказался.

— Выпей с устатку.

Он ел неторопливо, но много, и после второй тарелки борща съел яичницу с колбасой, поблагодарил Варвару Григорьевну.

Он скрывал от жены, что сердце у него больное, чтоб не беспокоить ее и чтоб каждый день все шло своим чередом, а сегодня он просто не имел права скрывать от нее случившееся на заводе. Что там ни говори, как ни бейся, все-таки работать в горячих цехах ему не дадут, а этот вопрос жизни не должен пройти мимо семьи.

— Вот что, Варя… — медленно начал он и опустил голову, будто был виноват перед женой, — не работает больше сердце мое.

Варвара Григорьевна, задумчиво сощурив глаза, посмотрела на мужа, силясь понять, к чему этот разговор; не перебивала.

— Скрывал я от тебя, от детей. А сегодня вот… споткнулся. Приступ, врачи… В общем, не работник я больше.

Варвара Григорьевна чуть побледнела, не веря ему, оглядела его здоровую полную фигуру, закрученные, как в молодости, усы, правда, уже седоватые, и заметила синие мешки, под усталыми глазами и желтоватую сухую кожу на щеках с глубокими морщинами.

Испугавшись, она не стала уверять его в обратном, только деланно засмеялась, чтоб подбодрить его:

— Да это ты просто устал после работы. Ты посмотри на себя со стороны — чисто молодец!

Она встала, взяла его за руку и подвела к комоду, где висел его костюм:

— А ну, где твои ордена?! Приоденься, покажись. Да раскроем окно, да посидим, как молодые.

Веселая уверенность жены, что в сущности ничего не случилось, приободрила Павла Михеевича, он одел парадный костюм и взглянул на себя в зеркало. Ему показалось, что он и впрямь «чисто молодец» и выглядит, как на празднике или в президиуме, когда отмечали его пятидесятилетие.

К стеклам окна густо и упруго уткнулась сиреневая кипа, пружиня ветви.

Супруги раскрыли окно, и сразу сирень, как живая, кинула в лицо им обоим пушистые тяжелые гроздья.

Сели у окна, помолчали. Павел Михеевич виновато смотрел на жену, постаревшую, чуть седую, в ее черные глаза, не утратившие лукавого блеска, и гладил ее по полному плечу, вспоминая о далеких, давно прошедших годах.

Он только что окончил рабфак при Криворожском металлургическом заводе вместе с Мозговым, и их направили в уральскую степь, как двух молодых подручных сталевара. Та землянка у дороги, о которой вспоминал Павел Михеевич, была их первой обителью.

— Вот выдадим первую сталь, обязательно женюсь! — торжественно обещал другу Зарубин.

— Сначала нужно открыть мартеновский цех… а свадьбу можно сыграть и пораньше, чем до первой плавки доберемся… — флегматично пояснил Мозговой.

Он был моложе Павла Зарубина и спокойнее и всячески старался отвлечь его от «сердечных тайн», показывая на пустырь, изрезанный котлованами, загроможденный оборудованием и строительными материалами.

Рабочих рук не хватало. Пока еще не прибыли эшелоны с добровольцами-комсомольцами, строителями, специалистами, Павел был вербовщиком и энергично, умело вербовал «рабочие руки» в окрестных деревнях среди казаков и башкир, разъезжая по всей округе.

В одной из богатых казачьих уральских деревень он и встретил Варвару — краснощекую ядреную молодицу-казачку.

Будучи в доме постояльцем у ее отца — зажиточного хмурого казака, — Павел дольше обычного задержался в этой деревне, да и не особенно спешил. Захлестнула его какая-то шальная, горячая, дикая волна радости, которую люди называют любовью.

Варвара била его по рукам, когда он неожиданно обнимал ее, смеялась над «городским» на посиделках, лузгая семечки, а он ходил в степи по ковылям, одинокий, растерянный, но счастливый.

Однажды ночью, когда Варвара вернулась с гулянок, он загородил ей дорогу, властно взял за руки и сказал:

— Не пущу! Идем в степь. Поговорить надо, — и признался: — Не мучь меня, девка. Люблю я тебя.

Она покачала головой:

— На посулы-то вы все, мужики, красны. Побалуешься да бросишь. Ты ведь не наш, городской.

— Ваш не ваш — все равно сердце мне отдашь…

Они долго бродили по степи, и он горячо и увлеченно рассказывал ей о том, что строят новый город, завод, что там будет хорошая жизнь, и баско было бы, если бы они вместе уехали отсюда и поженились, что другой, как она, ему ввек не сыскать…

— Люб ты мне… — зарделась она, — и статный ты, и речист, и силен… Ой, не сжимай меня так крепко!.. Эх ты, целоваться-то не умеешь, а говоришь — «поженимся». Ну ладно, отпусти. Дай подумать. Тятеньки я не боюсь. Уйду с тобой, коли решу. Чать у городских-то совесть почище — не обманут…

И ушла с ним.

Мозговому пришлось убираться из землянки, когда Павел Зарубин привез с собой «сердечную вербованную»…

…— Помнишь? — молодцевато спросил Павел Михеевич и оттолкнул ветку сирени от своего лица.

— Да уж помню… — краснея по-девичьи, вздохнула Варвара Григорьевна. — Всё помню: и как Татьяна родилась, и как ты меня при всем честном народе поцеловал, когда пустили завод и тебя поместили на Доску почета…

— А потом Виктор родился, большеголовый такой…

— Весь в тебя.

— Это когда я ударником стал, в сталевары меня зачислили…

Они опять помолчали, думая об одном и том же, размечая годы на события в рабочем деле в заводе и на рождение детей. Они это понимали как что-то обыденное, жизненное и принимали, как настоящее, большое, священное.

— А помнишь, как тебя к ордену представили? Сам Орджоникидзе сказал об этом на заводском митинге. И ты поехал в Москву к Калинину Михаилу Ивановичу. Я тогда на сносях ходила, и ты меня хотел взять с собой, все уговаривал. Приехал с орденом важный такой, а я уж родила Василия.

— Да… Помню. Гостей созвали, и все нас поздравляли, меня с орденом, тебя с сыном, чтоб не обидеть, значит…

— А директор завода Курносов прямо так и сказал: «Еще не знаем, что чего почетнее: орден получить или человека родить…»

Они еще долго говорили о том, как трудно им пришлось в войну, как родилась Юлька, а потом и Никитка, как старшая Татьяна неудачно вышла замуж и теперь переживает с ребенком; как уехал Виктор учиться в металлургический институт, остался там в аспирантуре, все «грозится» приехать домой насовсем и что-то долго не шлет писем; как уговаривали они демобилизованного из армии Василия поступить на завод, а он взял да и уехал с дружком в Копейск работать шахтером.

За Юльку они не беспокоились. Девка — отличница, учится на первом курсе строительного техникума, и скоро ей предстоят экзамены. Правда, за последнее время к ней часто стал захаживать ученик Павла Михеевича, подручный Костя Ласточкин, ну да это не беда. Молодежи и подружить надо.

А о Никитке еще и говорить не приходится.

Семья у них дружная, пока ни в чем не нуждается. А Виктор приедет, инженер ведь он поможет коли что.

— У меня большая надежда на Виктора Павловича… — с уважением к сыну произнес Зарубин.

— А ты напиши ему письмо, а, отец?! Мол, так-то и так-то живем… Ждем.

Павел Михеевич почесал лоб и грустно заключил:

— Вот узнаю о работе, в поликлинику схожу, тогда напишу.

В доме начали просыпаться дети.

II

Клавдия Быкова сидела спиной к окну у зеркала и, задумавшись, не замечала своего отражения, уставив невидящий взгляд в стекло. Теплый оранжевый свет настольной лампочки-ночника, теплый ворсистый халат и коробки из-под духов, флаконы одеколона, пудреницы, ножницы, масса нужных женских безделушек не привлекали ее внимания.

То, что случилось сегодня на заводе, взволновало ее до глубины души, и сейчас, когда она вспомнила Павла Михеевича, его обессиленную фигуру, врача и сестру, умело вводящую шприц в руку, к горлу подступил горький комок и на глазах выступили слезы.

Она их не замечала; они скатывались по щекам, на полные белые голые руки, на шкатулку с ракушками на крышке.

Она так и сидела перед зеркалом, держа в руке шкатулку, в которой хранились письма Виктора, и вспоминала Павла Михеевича бодрым и веселым в цехе, когда он, красный от жары, подмигивал ей и отечески, ласково просил: «Ну-ка, дочка, сними пробу с нашей каши», — и чуть застенчивым, всегда куда-то торопящимся, когда она приходила к Виктору.

Долго он не приезжает. И долго нет от него писем.

Она раскрыла шкатулку и стала разбирать его письма, отмечая цифры и даты, прочитывая отдельные фразы.

Виктор писал ей редко, она знала, что он занят. Но на каникулы после каждого курса приезжал аккуратно, и время лета они проводили всегда вдвоем.

В доме Зарубиных ее считали за свою, а Виктор, когда знакомил с кем, прямо называл ее «моя невеста».

Это было правдой. Он любил ее. А она только ждала. Ждала того дня, когда он приедет насовсем.

И вот эти письма год за годом.

«…Сегодня чертовски устал. Проклятый сопромат прямо-таки вымотал душу…»

«…Экзамены сдал. Хочется сразу же ехать к тебе. И приеду. Вот только закончу все дела…»

«…Знаешь, Клавочка, придумал я одну вещь… Ну, понимаешь, это сложно объяснить в письме, пришлось бы вместо разговора с тобой испещрять письмо сложными математическими расчетами. Нет уж! Дудки! Садись-ка рядом со мной, дай мне твою руку и давай всерьез помечтаем!..»

«…Оставили в аспирантуре. Приеду только на месяц. Я отказывался, хотелось бы сразу на завод. Моя теория о несостоятельности качеств большинства современных сталей и ее объяснение, кажется, увлекла одного из наших профессоров!..»

«…Профессор — милый человек, но чудак. Пророчит мне будущее, а сам ежедневно мучает меня лабораторными работами».

«…Клава! То, что я тебе напишу сейчас, должно остаться пока в секрете. Понимаешь, ночью, сидя в лаборатории, я открыл формулу особой марки стали, которая, не побоюсь тебе сказать об этом, будет, может быть, применяться в новых спутниках, ракетах, а самое главное — в космических кораблях.

Эту формулу легко доказать математическими и химическими расчетами, но из лабораторного опыта у меня ничего не получилось, а на заводе десятки пробных опытных плавок ничего не дали. Буду искать…»

«…Друзья торопят меня с диссертацией, а я хожу как в воду опущенный. Если бы ты была рядом. Я так тебя люблю. Твоя фотография лежит на заглавном листе печатной диссертации «Марка особой космической стали». Она смотрит на меня твоими глазами и шепчет мне: «Ты прав. Ты прав!»

Как там мои родные? Бываешь ли ты у них? Береги себя.

Вот сижу сейчас и думаю о тебе, об отце, о маме, а сам нет-нет, да и посмотрю на расчеты…

В институте остались считанные дни до защиты диссертации. Я выдвинул: «Марка особой космической стали». Теоретическое обоснование.

Мой руководитель не сомневается, что расчеты правильны, и я сумею доказать это. Что-то скажет Ученый совет на защите?.. Мне сейчас не то чтобы тяжело, а как-то странно… Ну, да не боги горшки обжигают! Хоть эта пословица вселяет в меня бодрость. Защиты я не боюсь. Только нужно подготовиться.

Ты пиши мне почаще… Целую тебя. Твой Виктор Зарубин».

Это его последнее письмо.

Клавдия вздрогнула. Постучали в дверь. Послышался голос отца.

— Клавдя, ты спишь? Шла бы в саду помочь что-нибудь.

— Не мешайте! — Клавдия с силой прихлопнула дверь. Потом заходила по комнате и стала говорить вслух:

— Милый Витя! Не могу я больше жить в этом доме. Хоть бы ты приезжал поскорей. Я чувствую, как тебе тяжело! И мне не легче! Почему же ты не ответил на мои последние письма?

Клавдия подошла к зеркалу, поправила волосы, смочила одеколоном виски и устало присела на стул. Полы халата раскинулись, и она стыдливо закрыла белые полные ноги, будто в комнате находился кто-то второй.

В окно брызнули лучики солнца, перерастая и вытягиваясь в светлые полосы.

Она подошла к окну, захлопнула обе створки, разделась и легла спать.

Сначала она думала о том, что ей опять в ночную смену, опять производить анализы проб, опять рабочая, наполненная движением, тревогой, жизнью ночь; потом мысли ее спутались. Она только ощутила ладонью упругие горячие щеки, улыбнулась себе, вспомнила о Викторе и вскоре уснула. Снилось ей, будто он уже приехал, и вот идут они вдвоем по степной дороге за облаками. Поют жаворонки. А Виктор шепчет ей:

— Хочешь, поймаю жаворонка? Мне ведь это теперь нипочем.

И вот Виктор уже в небе, и вот в ее руке поет маленькая золотая птичка, грустно так поет, а она разжимает ладонь, и жаворонок снова высоко-высоко в синем небе под облаками, и его не видно, а песню слышно, веселую, красивую…

— А за теми облаками — звезды… — говорит Виктор. — Защищу диссертацию — мы с тобой дальше жаворонка улетим.

III

На следующий день Павел Михеевич отправился в поликлинику. Жене он сказал, что там «по всем статьям науки объяснят, какое у него сердце».

Оделся в парадный костюм с орденами, чтоб неповадно было врачам приписать ему чего лишнего, чтоб знали, что под орденами бьется заслуженное сердце, а раз так, не может оно быть больным.

Он понимал, что так рассуждать по крайней мере наивно, но все-таки это бодрило.

Прислушаться к врачам по совету Мозгового он готов, но и доверять, а тем более уступать им он не собирался, а потому представлял себе поликлинику как крепость, которую нужно взять.

Варвара Григорьевна понимающе кивала головой, и пока он осматривал себя в зеркало, все повторяла:

— Ну, иди. Иди, — а у самой туманились глаза, будто она отправляла его не в поликлинику, а в больницу.

Павлу Михеевичу почему-то стало жаль не себя, а ее. В последнее время она прибаливала и все жаловалась на колотье в боку.

Сейчас ему было неловко смотреть в ее добрые грустные глаза, на ее сильные натруженные руки, которые с утра до ночи наводили в доме порядок. Но как он заключил, она еще была молода, такой же ядреной краснощекой казачкой, какой встретил в деревне, только выглядела постарше. Чтоб замять неловкость, спросил:

— Детей покормила?

— Да.

— Где и что они?

— Татьяна купает Олечку, Юлия готовится к последнему экзамену, Никитка с проволокой возится… Ты иди, не беспокойся. А хочешь, вместе пойдем?!

— Нет. Я сам.

В поликлинике, по мнению Павла Михеевича, его буквально «закружили», а к концу осмотров и исследований «замучили».

Обследовали целую неделю.

То его водили на рентген, то проверяли давление крови, то показывали ему кардиограмму, (а он до сих пор и не знал, что у него в сердце может быть какая-то кардиограмма), то брали кровь из пальца и устанавливали группу крови, то ставили на весы, стукали молоточком по коленкам, слушали дыхание через резиновую холодную трубку, приставленную к спине…

Он сердился. Еще не хватало, чтоб ему приказали высунуть язык и сказать «А», как в детстве.

Кабинеты следовали за кабинетами. Врачи менялись. Он относился к ним с уважением, слушался их и даже с гордостью думал: мол, вот как узнают всего человека, по-научному. Душу бы еще проверить. Душа-то болит.

Врачи ничего не говорили, а только записывали, а ему все хотелось узнать: ну как и что, но он считал, что спрашивать несолидно…

В назначенный ему день он зашел в кабинет к Родионову, главному врачу. «В цеху не сказал — сейчас объяснишь, что у меня за сердце, уж не отвертишься!» — злорадно, но без обиды подумал Павел Михеевич.

Родионов сидел в кресле за столом и изучал какие-то бумаги.

— Садитесь, — не оборачиваясь, бросил он вежливо из-за спины.

«Ишь ты, как начальник медицинского цеха…»

— Сижу уже. Это я. Зарубин.

— Знаю, Павел Михеевич. М-да-а.

Зарубин поежился. Это «м-да-а» показалось ему зловещим.

— Мы взрослые люди, товарищ Зарубин, — начал официально главврач. — И должны понимать друг друга. Сердце, вернее, болезнь его — очень серьезное дело. Ваше сердце уже неспособно выдерживать тяжесть работы в горячем цеху. Оно, как бы вам по-простому объяснить, протестует…

— Сгорело оно, что ли? — волнуясь, перебил Родионова Павел Михеевич. — Я сам знаю, что и со здоровым сердцем не каждый выдержит пару смен у мартеновской печи. Конечно, если можно, к примеру, без ног или там без рук, допустим, водить самолеты, трактором землю подымать, а уж без сердца разве может человек сталь варить. Оно гореть должно на той же температуре, что и сталь. Но ведь у меня сердце бьется! Вот оно — мое, живое, одно! — Павел Михеевич крякнул. — Вы мне по-научному объясните, что там у вас, какой приговор ему?

— Извольте. У вас больное сердце. При тяжелой работе положение может оказаться плачевным.

— Не верю я вам. Не верю!

— Верьте науке.

— Так это, что ж, я теперь, выходит, в отставку от завода только потому, видите ли, что сердечко протестует?

— Рекомендуется самая легкая работа. Не злоупотребляйте спиртными напитками, — Родионов кашлянул и покраснел, — в общем, воспрещается. Сад у вас есть?

— Лопухи и крапива, — доложил вконец рассерженный Павел Михеевич и встал, чтобы уйти.

— Ну, а что еще в саду растет? — не сдавался Родионов.

Зарубин смотрел на его белый халат, слушал его спокойный уверенный голос, видел сцепленные пальцы рук, недавно перебиравшие бумаги, в которых, быть может, со всей научной точностью обоснован приговор ему, мастеру Зарубину, в том, что он уже для труда не гож, и ему вдруг показался нелепым вопрос врача: что еще в саду растет?..

Павел Михеевич вспомнил о цветущем дереве — черемухе, за которое он боялся, как за самого себя; боялся ветра, который сможет растрепать белопышные ветви; бури, которая может согнуть черемуху, покривить и обезобразить; молнии, которая враз расщепит ствол черемухи, подрежет под корень цветущую садовую радость…

— В саду… черемуха, — глухо произнес Павел Михеевич.

— Ну, вот и хорошо. Берегите ее, — просто сказал Родионов, вставая. — А сердце, дорогой товарищ Зарубин, надо особенно беречь. Оно ваше, честное и чистое… Скажу вам откровенно… — Родионов замялся, сдернул халат. — Побольше бы нам таких сердец! Я говорю о другом…

— Знаю. Сердечные слова. Спасибо. Только в саду копаться не в моей натуре. Вы вот просто: осмотрели сердчишко и сразу человека как без рук, без ног оставили, а только я не согласен.

Павел Михеевич передохнул.

— Ну, не будем тянуть… Кроме медицины, есть еще и то, что человек желает, хоть умри… Есть и заслуги, и опыт… Есть и… Ну, что вам объяснять… Есть человек, и ему по совести своей некуда деваться, кроме родного дела. Я завод не оставлю, я до директора дойду… Уж такой у меня нрав. Не могу, слышите, не хочу жить инвалидом. Такая жизнь мне не только по плечу, а ниже. Сердце наладится. Завтра же выйду в ночную смену, и никто, слышите, никто меня не удержит!

* * *

Зарубин слегка кивнул, хлопнул дверью и вышел на простор улиц, к заводской Комсомольской площади, к Доске почета, где висел его портрет, не снимаемый многие годы. Фотография уже пожелтела, но на ней он по-прежнему выглядел молодо, а рядом были новые, свежие, незнакомые.

«Ну, вот… Я и прислушался к медицине. У них по-своему правильно. Конечно, жаль только, что в медицину не входит проверка души человека. Ну, я им покажу! Буду работать — и баста! Никто мне не запретит! Иду к директору завода, Курносову. Он знает меня, он поймет. Я же ведь не просто хочу работать, я же ведь — сам завод. Мое сердце билось в такт ему, заводу, много-много лет. Отними у меня это: цех, людей, сталь — и уж тогда никакая в мире медицина не поможет — остановится сердце насовсем.

А он мне, Родионов, сад… Это Быкову под стать.

Еще не хватало, чтоб я в саду женьшень разводил… Оно, конечно, женьшень — корень жизни…»

О! Он хорошо знал, Павел Михеевич Зарубин, что сам является корнем жизни, как в семье, так и на заводе. А что?! Он старый кадровый рабочий — специалист, строитель новой жизни, фундаментальной, с начала тридцатых годов, с первой пятилетки до семилетнего плана.

Он сам женьшень на Урале! Есть что сделано, сработано, заслужено! Много дружков — корней жизни. Кто поспорит?! Он — корень.

И вот, от этого корня должно вырасти дерево с ветками (нет не кустик!)… И вот оно растет. Ветки — его дети. Дерево выросло. Дерево — его семья. Какое дерево?! Осина, дуб или сосна?!

Нет! Дерево жизни. Оно ведь растет по-всякому, и если корни хороши, то и ветки будут здоровыми, цветущими. Кто же садовник?!

«А-а-а! Бросьте! — отмахивался от своих предполагаемых собеседников-спорщиков Павел Михеевич. — Садовник наш — Советская власть!»

Он шел к воротам завода, по-летнему одетый, даже не предъявил пропуска вахтеру, прошел прямо к директору, мимо ожидающих, мимо секретарши, которая почтительно и растерянно встала, зная, очевидно, что мастер-орденоносец Павел Михеевич Зарубин зря к директору не придет.

Зарубин громко открыл дверь и встал посередине кабинета, чтобы выложить перед директором металлургического комбината свою просьбу, свою обиду, свою боль, свое сердце.

Выше идти некуда!

Курносов отчетливо ругал кого-то по телефону. Потом, закончив разговор, посмотрел на Зарубина.

— Здравствуй, Павел! Садись. Что у тебя?!

— Здравствуй, Николай. Я пришел не просто так. Решай, — и Павел Михеевич снова сжал кулаки.

IV

Старший сталевар Быков Иван Сидорович по обыкновению, возвратясь домой, долго и шумно мылся в ванной, смывал с себя «металлургическую грязь», как он выражался, потом надевал пижаму, много и старательно ел, особенно хлеба и мяса, потом садился читать свежие газеты вперемешку со вчерашними. В местной городской газете он с некоторым благоговейным страхом выискивал свою фамилию, и если таковой не оказывалось, утешал себя тем, что в следующем номере обязательно о нем напишут.

После газет он обычно спал как попало и где попало: то в кресле, то на диване, а то и на заправленной кровати.

Выспаться в собственном доме он считал заслуженным и обязательным делом, а просыпаясь, думал о том, что сделать по хозяйству в доме и сколько времени осталось до смены.

Здоровьем его бог не обидел, и если случалась когда какая хворь, то к врачам не ходил, пересиливал ее.

Рослый, широкоплечий, но уже начинающий тучнеть, с большими белесыми глазами, всегда чисто выбритый, он казался не по возрасту молодцеватым для своих пятидесяти лет.

Работал он рьяно и тяжело, на заводе и дома, и никогда не уставал. Пил только по праздникам, всегда к разным пиджакам прицеплял свою медаль «За трудовое отличие», сидел за праздничным столом с таким видом, будто хотел сказать, что «эта медаль почище ордена».

Его начальство — мастер Зарубин не работал уже две смены, и Быков заменял мастера.

Когда с Зарубиным случился сердечный приступ, Иван Сидорович содрогнулся и с испугом подумал, что с ним самим когда-нибудь станет такое же, но потом отогнал от себя эту мысль.

Нет, на боли в сердце он не жаловался — оно стучало где-то там, в груди, тихо и не слышно, будто его и совсем не было.

Плавки в цехе вот уже второй день провел хорошо, без казусов. Металл сварен был безупречно, правда, под наблюдением начальника цеха Мозгового. Ну, да на то он и начальник, чтоб наблюдать…

Мозговой приговаривал: «Так, так», — и где-то в глубине души у Ивана Сидоровича крепла надежда, что его назначат мастером вместо Зарубина окончательно.

Работа станет почище, оклад повыше, да и звание мастера очень будет к лицу Ивану Сидоровичу.

«Ходи и посматривай! Наблюдай за тремя печами, проверяй неисправности, следи за температурой, за газом, подгоняй подручных, крановщиков, машинистов… Проверяй анализы проб…

В общем, руководи!

А вдруг этого не будет! Размечтался ты, Иван Сидорович, не по себе загадал, не по себе ношу берешь…»

Быкову стало грустно и чуть обидно. А что! Разве он в эти два дня не справился с работой, разве он хуже Зарубина?

Правда, у того вся грудь в орденах, да и опыта, стажа побольше, так и Быков тоже не лыком шит. От подручного до старшего сталевара дошел за какие-нибудь семь лет. Горечь отчаянья вдруг хлынула на сердце, заполнила душу так, что Быков готов был сам себя поставить на место мастера, будь на то его воля.

Сегодня он уже не читал газеты, а стоял у окна и смотрел на цветущие яблони, на ветки с лепестками, которые опадут, и дерево к осени согнется под тяжестью плодов. Каждая ветка — его, Быкова, ветка, личная. Это он садил эти яблони. Первое деревцо он посадил, когда родилась Клавдия… И каждый год, ожидая детей, сажал яблони, но жена почему-то больше не рожала, а яблони продолжали цвести и плодоносить каждую осень.

Быков не любил свою жену и сердился на нее с тех пор, когда после женитьбы ждал от нее ребенка, обязательно сына. Она долго не могла родить, а когда родила, то девку. А что девичьи руки могут сделать по хозяйству?! Разве что-нибудь в доме да корову подоить. Нет парня в доме, вот и приходится самому после работы обрабатывать сад, копаться в огородах, чинить, паять, стругать, колоть.

Пробовал было заставить Клавдию взять на себя часть забот, но та категорически отказалась: «Мне это ни к чему. Я и так достаточно работаю… И вам это ни к чему. Всякого добра уже некуда девать. Лучше бы в театр сходили или книги почитали. Всё куда-то копите».

Иван Сидорович накричал на нее, хотел ударить или проучить ремнем, но дочь была уже взрослой, на выданье, да к тому же кроме нее никого у них не было.

Тогда он накричал на жену. Та, послушно склонившись, слушала его ругань и горькие упреки, которые сводились к одному: «И подкинул же бог мне из монастыря порченую».

Жена уходила на кухню и там долго и тихо плакала.

Быков женился случайно, еще в те далекие годы, когда закрывались монастыри и по уральским деревням оседали бродячие божьи люди, монахи и монахини.

Аннушка, а по церковному Иоанна, красивая, тонкая, с бледным лицом послушница, ходила по селам с игуменьей просить «христа ради». Годы были голодные, неурожайные, и тучная, начавшая тощать игуменья подсылала Аннушку к зажиточным мужикам.

Кроткая и богобоязненная, она слушалась наставницу, утешая себя ее словами, что это «божье дело. Бог терпел и нам велел…»

И она терпела.

Игуменью, еще молодую, белотелую и дородную, однажды ночью изнасиловали пьяные мужики, и она умерла, не забыв перекреститься, а Аннушка успела убежать в лес и спрятаться в свежем стожке.

Здесь и застал ее спящей Иван Быков, прибывший на покос.

Он долго косил лесные травы и все посматривал краем глаза на стожок, у которого сидела Аннушка, доверчиво и удивленно разглядывая статного юнца с желтыми кудрями. «Вот ведь, не как все, не охальничает», — с уважением подумала она, а когда Иван кончил покос и несмело предложил ей поесть, она вдруг разрыдалась.

Он сидел рядом с ней, жевал хлеб и давился, не зная, как утешать, и все смотрел на ее голые ноги, видные из-под разорванной юбки. Часто краснел, и все же не мог унять нервно подрагивающих губ, прерывистого дыхания. Тело наполнилось какой-то сладкой дрожью, голова закружилась, и он уткнулся ей в колени и стал целовать ее ноги, зажмурившись.

Домой он не вернулся. Всю ночь они пролежали в стожке, тесно прижавшись друг к другу. Она была страстной и ненасытной, и Иван решил, что ни на какой из сельских невест он не женится, а только на Аннушке.

Утром он привел ее в дом пред хмурые очи тятеньки и попросил их благословить.

— Что-о-о?! — взревел отец. — Потаскуху в дом, монастырскую прости-господи! Да ты знаешь, что я сам… Хм, хм… — он поперхнулся и, захлебываясь, багровый и страшный, раскрыл кулаком дубовую дверь. — С глаз долой! Вон из моего дома оба!

Мать догнала за селом и вручила Ивану узел, в котором были его сапоги, новая пара — пиджак и брюки, кофта и юбка для Аннушки, сало, хлеб и комок смятых рублей в чулке.

Из самого Троицка Иван и Иоанна пошли куда глаза глядят. В мир или по миру — им было все равно.

Оба были молоды, и оба не могли насмотреться друг на друга. Дороги, леса, пашни, синее небо, новые деревни и рабочие поселки — все это жадно вбирал в свою душу Иван Быков, грозил в сторону своего села кулаком и был уверен, что он своего добьется, сам станет хозяином.

Радостью и утехой в пути была для него Аннушка.

При ночевках, при отдыхе она всегда просительно протягивала к нему руки, закрывала глаза и звала: «Иди ко мне», такая красивая, послушная ласковая.

Иван работал, подолгу останавливаясь на рудниках, на товарных станциях, в городах, — копил деньги.

И когда уже прибыл в Железногорск, перебрал множество разных профессий, стал сталеваром, заимел дочь, построил дом, ему показалось, что он своего добился, но все ему было мало — оглядывался на других и часто ловил себя на мысли, что не так живет, без радости и полного счастья.

— Идем в сад, — строго сказал он жене.

Белые майские яблони… Кругом зелено, теплынь от солнечных желтых лучей, а яблони дрожат, и чуть розоватое пушистое цветение их — словно снег, который не успел растаять. Неба над ними не заметно.

Быков ступал сапогами по мягкой, взрыхленной земле, стучал ножницами по колену.

Он подходил к яблонькам как хозяин, не замечал, что раздвигает плечами нежные веточки, и, хмуро прищурившись, выискивал старые не расцветшие ветки. Ножницы его, тяжелые и заржавленные, лязгали, и когда старая откусанная ветка хрустела и падала вниз, он по привычке отбрасывал ее ногой в сторону.

Крякал, оглядываясь на жену, наблюдал, как она берет ветку неторопливо усталыми, но ловкими руками, пригибаясь, будто кланялась земле.

И снова он шел меж яблонь, и снова лязгал ножницами. Он даже не пожалел, когда неосторожно отхватил железом тонкую белую веселую веточку.

Только дождь, внезапно нахлынувший, загнал Быкова и его жену в дом.

А белые душистые майские яблони распушились еще больше, и их чуть розоватые лепестки стали голубыми, и на каждом лепестке дрожало по капле.

Быков из-под навеса над крыльцом оглядел свой сад, в котором еще много хранилось мертвых веток, сарай, где давно перемешалась живность: корова, свиньи, куры. У каждой живности свое отгороженное место.

Жена его, скрестив иссохшие от вечной работы руки на груди, стояла у притолоки двери, устало наклонив голову и грустно поглядывая в небо.

Опять молитва! Опять пресвятая богородица! И это в его доме, в семье передового сталевара! Сколько раз доказывал жене, что бога не может быть, что пора кончать монастырские привычки, но икону Николая угодника не снимал в спальне над кроватью жены, хотя и грозился это сделать.

Пусть тешится баба. Зато послушная, как прислуга в доме.

Дождь перестал. Тучи ушли куда-то или растаяли в небе, и вот оно, высокое-высокое, чистое и голубое, раскинулось над городом, над заводским прудом, над священной рудной горой, изгрызанной экскаваторами, которая поднималась к небу разноцветными ступеньками-карьерами. Солнце било в них густыми лучами, и эти полосы-ступеньки казались выплавленными из красной меди. Оттуда, будто ступая по ним, выбросилась в небо чудо-радуга, как арка из цветов, соединяя берега Урала — левый и правый.

Быкову почудилось, что радуга шагнула в его яблони. И правда, над пышными белыми ветками, во влажном воздухе искрились желтые, синие, розовые бусинки.

— Пошли! — приказал жене Быков.

И снова хрустели ветки, снова лязгали ножницы, и снова тяжелые, облепленные грязью сапоги Быкова топтали давно оттаявшую землю, готовую, как он любил выражаться, рождать для него «всякую овощ».

И снова нудный для обоих каждодневный разговор.

— Клавдия спит или опять читает?

— Спит. Ей в ночную смену.

Падают ветки к ногам. Лязгают ножницы.

— Та-ак! — тянет Быков и утирает рукавом капли, скатившиеся с лепестков ему на лицо. — Лаборантка! Строптива уж очень. У других дочери как дочери. И родителей чтут, и к замужеству готовятся.

— Да куда ей спешить. Она ведь в институт собирается, — подает свой робкий голос жена.

— А ей, вишь, не по нраву наши порядки, наше житье-бытье, — перебил ее Быков. — Хм! На свои трудовые все куплено. Обед ей, между прочим, каждый день подавай…

— Да что уж ты, отец, на Клавушку так…

— Цыц! — Быков обернулся и крепко сжал ножницы в пальцах. Побагровели пальцы.

— Институт, что ж… я не прочь. Это вроде верного приданого. А только боюсь я, как бы не засиделась в девках в институте своем. Трудно сейчас замуж выдавать да женить. А надо бы ей об этом подумать. Не больно уж красива, а гонору хоть отбавляй. Тьфу!

— Придет срок, придет.

— Срок-то придет, да жених к другой уйдет! — Быков рассмеялся удачной шутке, и он уже мысленно решил повторить ее своей дочери Клавдии.

— Говорят, Виктор Зарубин скоро приедет. Большим инженером стал.

Быков крякнул и в душе рассердился на жену. Он и сам знал об этом, знал, что Клавдия переписывается с ним и ждет его, рассердился, но не подал виду, а только басом, глухо пробормотал:

— Мало ли вокруг инженеров сейчас. Любого выбирай.

V

Домой Павел Михеевич вернулся поздно и на вопрос жены, где он так долго пропадал, только рукой махнул.

Перед глазами все еще стояла Клавдия. И зачем он потащился к Быковым? Узнать, нет ли от Виктора писем… Конечно, если он домой писем не шлет, то невесте-то хоть весточку о себе да обязан прислать.

Сейчас Павел Михеевич ругал себя за этот шаг, ругал за то, что зря только растревожил Клавдию. И так она ждет его долго, ждет только его. Себя бережет. Любит верно.

Ему было стыдно спрашивать ее о письмах. Он извинился перед ней, и когда она сказала ему, что раньше Виктор писал все хорошие письма, а тут вдруг замолчал, видно, забыл, видно, другая там приглянулась, — Павел Михеевич заметил, как дрогнули ее плечи, потемнели глаза и она отвернулась. Он испугался, что вот Клава сейчас заплачет и ему трудно будет найти слов, чтоб ее утешить.

— Пойдем, Клава, к нам. Давно не гостила, — предложил он, — в доме-то все по тебе соскучились.

— Ой, не могу, Павел Михеевич. Некогда. Я ведь в заочный институт собираюсь. Каждый день у нас консультации.

— Ну, что ж, это дело, — одобрил Зарубин, радуясь, что разговор перешел на другую тему. — Не тяжело тебе будет? Дома еще, наверное, работы уйма.

— Нет, не тяжело. А дома я почти и не бываю, только сплю.

Ему было приятно, что Клавдия взяла его под руку, когда они вышли на улицу, и стала рассказывать про сон, который она видела, про Виктора. Будто он уже приехал, и вот они все вместе. А еще приятнее было ему, что она ни словом не обмолвилась о его здоровье.

— Приедет. Должен приехать! — подбодрил Клавдию Зарубин и высказал предположение, что задержка сына вызвана служебными делами. — Не горюй. Свадьба не за горами. Не забывай нас, коли что. И мы… известим.

Клавдия благодарно посмотрела на Павла Михеевича, и они расстались. Когда она села в трамвай и уехала в свой институт на консультацию, Зарубин ощутил какую-то пустоту, слабость, будто что-то теплое и хорошее растаяло на душе и пропало.

И он вспомнил о Быкове, вспомнил слова Клавдии, что отец ей «все уши прожужжал о замужестве»… В сердце неприятно кольнуло холодом Стало обидно за сына, что за его спиной Клавдию кто-то может посватать. Да и Виктор хорош, набрал в рот воды. Такую девушку упустить, умную, душевную, красивую… Всю жизнь будешь жалеть-каяться.

А Быков тоже — отец! Знает ведь, что молодые любят друг дружку, ну и не мешал бы… Оно, конечно, свое дитя ближе к сердцу, вот и старается сбыть с рук — осчастливить повыгоднее. Тьфу! А еще прицепился с угощением, сватом называл! Ханжа! Стал расспрашивать о здоровье и скоро ли «наш мастер выйдет на работушку».

Павел Михеевич сдержался, чтоб не ответить резкостью, все-таки он был в чужом доме и вроде в гостях, но пить отказался. Ему не терпелось скорее отвязаться от назойливых приставаний старшего сталевара.

Выручила Клавдия.

* * *

Через два дня вечером Павел Михеевич сел за стол к окну, в котором видна была черемуха, включил настольную лампу и стал писать письмо сыну.

«Дорогой сынок Витенька! Сегодня у меня нехорошо на душе, и вот я решил написать тебе об этом. Не знаю, застанет ли тебя это письмо, а только должен я тебе сообщить некоторые наши новости…»

Павел Михеевич остановился, раздумывая, с какой новости начать, и стал мысленно перебирать все события, которые произошли со времени последнего письма от Виктора.

За окном стало темно, по стеклу поползли белые дорожки дождевых капель, черный ствол черемухи поголубел, и было слышно, как шлепают капли по листьям, а листья шуршат успокаивающе, дремотно, и ни о чем не хочется думать.

«…Случилось, сынок, со мной несчастье. Ты не пугайся, ничего особенного нету. Просто сердце мое оказалось больным, и теперь на горячей работе находиться мне нельзя. Так сказал наш врач Родионов. Уж я и спорил с ним и ругался… А ты сам можешь себе представить, как тяжело мне было согласиться… Да и не шутка сказать — порок сердца! Прицепили мне на сердце его, как медаль. Был я и у нашего директора. Говорил с ним. А он и слушать не захотел, чтобы я остался в мартеновском цеху. Подлечись, говорит, отдохни, тогда посмотрим. А сейчас, говорит, не имеем права тобою рисковать. Я и с ним поругался. Обидно мне стало, будто я оказался самым последним, а еще хуже — никому не нужным в металлургии… Ну, и погорячился: мол, ноги моей больше на заводе не будет, и взял расчет. Конечно, было немного приятно, что директор подвез меня на машине домой и вручил мне почетный постоянный пропуск на завод, но сейчас вот я все время почти дома и нету дел. В общем, на пенсии…»

Ветки черемухи терлись о стекло, листья ершились от ветра, а дождь барабанил по ним, и с веток стекала вода. Она шелестела в траве, журчаще плыла по дорожке мимо цветника и скапливалась в лужу около садовой скамеечки.

«…На завод я захаживаю, потому что не могу сидеть дома сложа руки, прихожу в мартеновский цех, к Трофиму Ивановичу Мозговому, ты его помнишь. Наблюдаю за плавками, иногда даю советы. Между прочим, на моем месте сейчас пока Быков, твой будущий тесть. Ох, сынок, хоть и тяжело тебе об этом писать, но я бы никогда своего тестя не назначил мастером. К моим советам он не прислушивается и очень уж высоко себя ставит. Никогда я не считал его хорошим сталеваром, потому что живет он на иждивении ума начальства и только исполняет все, что ему прикажут. Не прошло и трех дней, как он сжег свод на седьмой печи. Я когда узнал об этом, аж похолодел. С Быковым я здорово поругался и просил Мозгового не доверять ему печей. Но Быков как-то выкрутился… Ну, да хватит об этом, а только не люблю я этого человека, не верю ему и вижу его насквозь…»

Дождь перестал, и Павел Михеевич раскрыл окно, чтоб подышать. Из сада пахнуло свежестью. Он взял рукой большую черемуховую ветку, стряхнул с нее капли и вспомнил, как однажды накричал на Виктора, когда тот приладил на черемухе скворечню, но когда узнал, что в дерево не вбито ни одного гвоздя, разрешил. Птицы любили черемуху. Они прилетали и улетали, разные, вроде командировочных в гостиницу. Вот и Виктор прилетал домой в отпуска и улетал обратно. А сейчас, видно, загордился, ученым стал и забыл свою скворечню…

«…Дома у нас пока все хорошо. Живы и здоровы. Юлька, твоя любимица, сдает экзамены. Татьяна собирается опять уходить к своему мужу — он ее зовет обратно. Василий в Копейске шахтерит. Еще не женился. Ну, а Никитка совсем стал молодцом, подрос, выправился. Что-то ты забыл нас совсем и долго не пишешь писем. Я знаю, что ты очень занят, но вот месяц прошел, как ты защитил свою диссертацию, а о тебе ни слуху ни духу.

Мы с матерью стареем понемногу и ждем тебя домой насовсем. Ну, а если ты вдруг получил какое назначение да в другое место, то приезжай хотя бы в отпуск. Видел Клавдию. Она умница, ждет тебя, не дождется. Что-то и ей ты перестал писать письма… Дело твое, конечно, а только любит она тебя и, ожидая, мается. Со своей стороны скажу, что лучше девушки тебе не найти…»

Павел Михеевич закрыл окно, зачеркнул последнюю строку, подумав, что не вправе что-либо советовать со своей стороны по этому щекотливому вопросу, потом приписал приветы. На душе сразу стало легче.

VI

…В доме Быковых был заведен порядок: стучать друг другу в двери, когда нужно что-то узнать, увидеться.

Клавдия этого не любила, особенно когда читала. Сегодня она читала пухлый том учебника Металлургиздата «Ферросплавы», и ее злили просительные стуки пальцами в дверь. Вот и сейчас стук. Не ответила, только подумала: «Ах, забыла закрыть на ключ!».

Но двери с шумом распахнулись, и вошел в комнату отец. Иван Сидорович загадочно улыбнулся и спрятал руки за спину.

— Да, дочка… Отца встречаешь неважно. А он тебе радость принес.

— Извини, отец. Я читала.

Клавдия подумала о радости, которую принес ей отец, но она еще не знала, что это за радость, потому что радостей для нее в родном доме было мало.

Быков сделал строгое лицо и официально сообщил:

— Тебе пришла телеграмма от Виктора Зарубина.

«Ох, наконец-то!» — вздохнула Клавдия и протянула руку:

— Дайте мне прочесть.

— Прочти.

Телеграмма легла на стол и сразу же расклеилась. Быков почесал затылок и заглянул в глаза дочери.

— Как вам не стыдно?! Прочли?!

Хлебный жеваный мякиш отклеился от слова «люблю». Клавдия сжала кулаки. Книга о ферросплавах лежала у нее перед глазами и рядом с этим пухлым томом — сиротливо развернутая телеграмма.

Буквы и цифры книги и телеграмма смешались то ли от гневных, то ли от радостных слез.

Виктор сообщал число приезда, номер поезда, вагона, купе, просил встретить, и почему-то два раза телеграфистки отстучали «целую».

— Прости, дочь. Мы с матерью прочитали. Поспешишь на вокзал-то?

Клавдия устало опустилась на стул.

— Не ваше дело.

— Ох, и в кого ты такая уродилась?

— Я, может быть, и не пойду встречать.

Быков заходил из угла в угол, сердит и груб.

— Это как же не пойдешь встречать?! Вы с ним, почитай, с детства друзья, на одной парте сидели. Встретить надо. Как-никак, инженер он! Девка ты в соках, о замужестве подумать бы надо.

Клавдия встала, подошла к двери, не сдержалась — показала рукой за порог.

— Уходите! Вы не радость мне принесли, а счастье… только грязными руками.

И громко распахнула дверь перед растерявшимся Быковым.

Когда Клавдия оделась в лучшее платье и выбежала в коридор, держа телеграмму в руках, то услышала разговор на кухне отца с матерью.

Мать вздохнула:

— Слава богу! Сейчас побежит навстречу своему счастью.

Отец поддакнул:

— Давно пора. Успеет ли?

Мать воскликнула:

— Успеет! Счастье и бог дает, и человек. Бог один, а люди разные. Успеет… к счастью от человека.

Клавдия усмехнулась и заспешила к Зарубиным.

* * *

Павел Михеевич сидел у раскрытого окна, смотрел на черемуховые повядшие ветви и слушал садовую тишину. В ней были свои звуки: треск, напоминающий шуршание веток, цвиньканье не то птички, не то кузнечика, шлепки, будто первые тяжелые капли дождя застучали по лопухам, шум зеленой холодной травы от ветра и даже царапанье кошки по сухому стволу.

Желтая от солнца гора лобастой вершиной уходила высоко в небо, под горой пылили коровы, звеня боталами, кричали мальчишки, за садом кто-то шел к водоколонке и скрипел пустыми ведрами. И там тишина, и там свои звуки. В доме тоже тишина, но она была неслышной, глухой, мягкой, будто вата, только надоедливые часы отсчитывали секунды, да, опережая секунды, гулко торопилось куда-то сердце…

Павел Михеевич вдруг заметил себе, что ему почему-то всегда холодно — и в доме и на улице.

Многие годы работы в горячих цехах его будто раскалили, и раньше, если к нему прикоснешься, становилось жарко ладони. А теперь он не чувствует уже за собой жары обжигающей печи, и тепло уходит с каждым днем…

Он был так благодарен Клавдии, которая прибежала к нему с телеграммой, запыхавшаяся, счастливая, и обнимала всех и целовала. А потом ушла на вокзал ждать поезда. Поезд пришел, Виктор приехал, а Клавдии на перроне не оказалось.

Виктор спросил:

— Где Клава?

Но никто не мог ему ответить. Только Павел Михеевич заметил за ветками привокзальной акации ее внимательно-радостное лицо, да не стал говорить сыну об этом. Решил, что не вправе вмешиваться — у молодых своя жизнь. Кто знает, почему она не встречала его на перроне?!

Павел Михеевич прошел в сад и сел на свою заветную скамеечку под черемухой. Он ждал, пока сын помоется и побреется после дороги.

Он хотел взглянуть на него не так, как на вокзале, а просто по-домашнему, как на своего сына. Виктор приехал неспроста, ибо сыновья у других уезжали по назначению в далекие города. Что он скажет, о чем поведает?! Разве из телеграммы обо всем узнаешь?!

Виктор Зарубин в новом черном помятом костюме торопливо осмотрел сад и увидел отца. Ему очень хотелось поговорить с отцом, но он спешил к Клавдии.

— Ну, сынок… Иди поговорим.

Тот застегивал пиджак, с неточно пришитыми пуговицами, снимал ворсинки и стряхивал пылинки с плеч.

— Отец! Я спешу к одному человеку.

Павел Михеевич осмотрел сына. Виктор был небольшого роста, под стать отцу, только почему-то худой, с длинными руками, усеянными веснушками. Руки его подрагивали. В грустных глазах светилось что-то потаенное и решительное.

Павел Михеевич обиделся:

— К одному человеку… К невесте? Этот человек давно родным стал в нашей семье. Но и с отцом… С отцом-то ты поговоришь?!

— Поговорю.

Виктор сел рядом, вздохнул, провел рукой по морщинистому, шершавому коричневому стволу черемухи и застенчиво улыбнулся. Наверно, он вспомнил, как прилаживал скворечню для птиц на этом добром дереве.

Закурили.

Павел Михеевич просто держал папиросу в руке. Дым обволакивал пальцы.

— Ну, вот… — начал Виктор и, заметив опущенные плечи отца, всю его усталую фигуру, заглянув в его прищуренные ожидающие глаза, полуобнял его. Павел Михеевич крякнул, опустил голову, вслушиваясь в неторопливый, чуть грустный голос сына.

— Ты извини меня, отец. Я спешил к Клавдии. Я понимаю, как тяжело тебе сейчас и почему раздражен ты…

— Ладно, ладно… Что в городе делать будешь?

— Завтра пойду на завод. Я так долго не был в нашем цехе. Помнят ли там меня — подручного?

Павел Михеевич кивнул, и потек задушевный разговор с воспоминаниями.

— А помнишь, Витя, как ты испугался, впервые увидев плавку, забился под лестничную площадку — от искр сторонился?

— Да, помню, отец. Мальчишкой я был — всего боялся. Пришел после смены домой — полчаса под холодным душем простоял. Тело горит, внутри пламя. Всю ночь огненная лава снилась, а искры жалили, как осы.

Они помолчали. Хоть воспоминаний было и много, но Павел Михеевич все ждал, когда Виктор заговорит о планах на будущее.

— Да, отец, завтра я пойду по цехам проверять печи. Будем работать.

— Ну, и кем же тебя назначили на наш завод?

— Никем.

Павел Михеевич даже отодвинулся.

— То есть как — никем?

— А просто… Меня послали производить пробные испытания особой марки стали. Я должен выдать ряд опытных плавок.

— Это как же? Какой такой стали?

— Как бы это объяснить… Это не простая сталь, отец. Она очень сложна по составу. Я назвал ее космической. И если испытания пройдут успешно, то она будет предназначаться для машин и кораблей — для полетов на другие планеты.

Павел Михеевич удивленно посмотрел на сына.

— Ну и ну!.. Тут я что-то не пойму…

Виктор стал объяснять отцу состав стали. Температура нагрева свыше двух тысяч градусов ошеломила Павла Михеевича, а когда Виктор сообщил, что будет применяться новое топливо — природный газ, кислород, отец закачал головой, задумался, потом порывисто встал и неожиданно рассмеялся.

— Этого еще не было… Не верю я! Не выдержит простая мартеновская печь такой сверхнагрузки. Обыкновенную-то сталь варишь — и то с опаской.

Виктор пожал плечами.

— Так это же пробная плавка!

— Хороша проба… А если печь от твоей пробы разворотит? Государству миллионный убыток!

— Москва разрешила.

Павел Михеевич заходил по садовой дорожке.

— Не торопись, Виктор, это не цветы сажать. Тут дело ответственное — аварией пахнет, коль поторопишься.

Виктор нервно закусал губы.

— Ну, это наш домашний разговор, а завод обязан на время испытаний выделить мне бригаду сталеваров, мастера и ту мартеновскую печь, которую я сочту нужным выбрать для плавки.

— Обязан, обязан, — пробурчал Павел Михеевич. — Завод не обязан рисковать и играть в мальчишеские затеи. Не успел приехать, а уже подавай ему мартеновскую печь, предоставь людей, и с бухты-барахты, с кондачка он уже думает наладить производство стали особой марки. А ты знаешь, что некоторые печи нуждаются в капитальном ремонте? Ты знаешь людей, которые будут с тобой варить особую сталь? Не знаешь? Тут и люди и печи должны быть особые.

Виктор вспылил и встал.

— Ничего ты не понимаешь, отец. Я не маленький. Со мной большие люди считаются. Дело-то какое доверили, а ты уперся в одно: «Не торопись, не выйдет». Смешно слушать!

Павел Михеевич побагровел и не на шутку обиделся.

— Конечно, я не понимаю. Я отстал — я в отставке. Я человек сейчас незаметный. А только позора от тебя не хочу. — Он вздохнул. — Не торопись. Проверь все. Людей и печи, печи…

— Без риска здесь не обойтись.

— Глупое слово риск, когда рискуют с тратой государственных денег. Риск… В твоем положении этот риск станет преступным…

— Ну, знаешь…

Павел Михеевич одернул пиджак и пытливо посмотрел в глаза сына.

— Знаю! Ты думаешь, я на пенсии, так меня от завода отставили? Нет. Я здесь, а душа моя там. И за каждую плавку она в ответе, за каждую оплошность, за всех… Вот есть у нас мастер Быков. Работает он тяп-ляп. И ты на быковскую дорожку? Чему вас в институте учили, да еще в аспирантуре?

— Желчи у тебя много, отец. Всем ты завидуешь, всех ты ругаешь, обижен ты… Раньше я тебя таким не знал.

Виктор замолчал.

«Отец, конечно, неправ. Он просто боится за меня и не верит в удачу, советует не торопиться, подождать. А чего же ждать?..» Виктор знал и сам, что пробная плавка без риска не обойдется, но раз уж ему доверили, нужно дерзать.

Павел Михеевич и Виктор заметили, что из окна смотрит на них Полина Григорьевна, подперев щеку рукой.

— Что шумите?

Павел Михеевич положил руку на черемуху, будто обнял.

— Хм… Беседуем.

Виктор ушел в дом, не пожелав отцу спокойной ночи. Ему было стыдно, что мать случайно подслушала всю их трудную и неприятную «беседу».

VII

Только на третий день Виктор отправился к Клавдии. Он удивился тогда на вокзале, что она не пришла встречать его, хотя телеграмму послал ей первой. Он каждый день порывался пойти к ней увидеться, но в первый день приезда пробыл дома среди родных, а обижать их не хотелось. На следующий день за ним уже прислали машину, чтоб ехать на завод.

Вместе с представителем из Госплана Подобедовым они осмотрели цехи, проверили печи и остановились на том, что пробные плавки будут производить на самой лучшей мартеновской печи — шестой.

Виктор наблюдал за работой сталеваров на этой печи, и когда после доводки стали, послышалась команда: разбить выпускное отверстие, он узнал голос Ивана Сидоровича Быкова. Мастер только мельком взглянул на него, помахал рукой и заспешил на разливочный пролет.

Это тот самый мартеновский цех и та самая печь, где он до института работал подручным. Около красного уголка, рядом с конторкой начальника цеха Мозгового, Виктор увидел Клавдию. В синем халате, отстукивая каблуками туфель по цементному полу торопливые шаги, она шла ему навстречу, опустив голову с тугим узлом закрученных белых кос и разглядывая бумаги. Сердце у него забилось тревожно и сладко от радостной и долгожданной встречи, он хотел раскинуть руки навстречу Клавдии и по-мальчишески обнять ее.

Не доходя два шага, она подняла голову, вздрогнула и остановилась.

— Здравствуй, Клава!

— Ой, вы?! — выдохнула Клавдия и пристально посмотрела ему в глаза, опустила руки и как-то сразу обмякла.

Виктор смутился оттого, что она назвала его на «вы», удивленно поднял брови.

Она покраснела, поправила себя:

— Здравствуй, Виктор, — и протянула ему руку.

Они стояли друг перед другом, молчали, оба сознавая, что встреча получилась не такой, как они себе представляли ее каждый по-своему.

— Я тебя ждала!

Синие лучистые глаза Клавдии смотрели на него с нежностью.

Они вышли из цеха и остановились у лестницы, ведущей в экспресс-лабораторию. Виктор положил руку на ее плечо.

— Ну, вот… я и приехал… к тебе. Теперь ждать не будешь. Но почему ты не пришла меня встречать?

Клавдия замялась.

— Я приходила.

— Но я-то тебя не видел.

— Знаешь, Виктор… Я бы хотела сама тебя встретить. Одна. А тут… все твои родные. Ну, я и не хотела мешать. Неловко как-то было бы. Но я тебя встречала и видела, как ты искал меня глазами в толпе. А я, глупая, спряталась…

— Когда у тебя кончается работа?

— Ой, не скоро… В два часа.

Какая-то девушка в таком же синем халате, как и на Клавдии, заглянула через перила вниз и позвала смущенно:

— Клавдия Ивановна. Вас ждут.

Клавдия заторопилась. Услышала:

— Я приду сегодня.

Девушка в синем халате скрылась, Клавдия кивнула, поцеловала Виктора в щеку и помахала ему рукой.

…В доме Быкова его встретили как родного. Иван Сидорович и его жена хлопотали вокруг него, предлагая различную еду, вина и водку. Виктор не отказывался и захмелел, много рассказывал о том, как он учился, как защищал диссертацию, как любит Клавдию и что скоро на шестой печи будут произведены пробные плавки особой стали и, он, Виктор, за старшего над сталеварами обязательно поставит Быкова.

Иван Сидорович поддакивал, хвалил, восторгался. Виктор рассказал ему о споре с отцом, Быков похлопал его по плечу и заверил: не беспокойся, выплавим сталь, и он показался Виктору самым нужным человеком в деле. А когда пришла Клавдия, Иван Сидорович предусмотрительно оставил их вдвоем, сославшись на усталость после смены.

Виктор и Клавдия вошли в сад. Яблони уже так расцвели, что их бело-розовые лепестки стали осыпаться. Повядшие усеяли все вокруг, колдобинки и тропки были будто припорошены снегом. А другие лепестки, чуть голубые, но на яблоневом кусте белые, если осмотреть все дерево разом, чуть держались еще и вздрагивали от ветра. Один лепесток, случайно упавший, Виктор поймал рукой. Он сразу вспомнил большой желтый лист клена, оторвавшийся и качавшийся среди крупных капель дождя.

Тогда он просто прощался с Клавдией, девушкой, сидевшей последние два года десятилетки с ним на одной парте. Они были молоды оба, горячи, и все их считали друзьями.

Виктор ловко поймал тогда лист клена, мокрый и лапчатый, и подарил Клаве со словами: «Пусть этот кленовый лист напомнит тебе о будущей встрече. Береги его». Клава долго берегла лист клена. Он высох под страницами книги, раскрошился.

— Знаешь, Виктор, кленовый лист напоминает сердце. Шесть лет я берегла его — этот осенний листок, но сердце я берегла лучше. Оно твое. Оно стучит в такт твоему…

— Сердце, яблони, сталь… Хорошо, черт возьми! Иди сюда, ко мне.

Клавдия подала Виктору руку, и они вошли под яблоневые густые ветки. Щеки Клавдии — белые, круглые — пахли яблоками, а красные, сочные, пухлые губы стыдливо шептали:

— Целуй меня.

Он целовал ее неуклюже и когда обнимал, то стучал локтями по яблоневым веткам. Ветки вздрагивали, сыпался лепестковый снег им на плечи, оба были запорошены, но этого они не замечали, а только целовались и шептали друг другу: «люблю, родной, любимая».

— Не кусай мои губы… — просила Клавдия.

Виктор, чувствуя ее упругие ноги, задыхался.

— Скоро я всем скажу, что ты станешь моей женой.

Они вышли из-под яблонь, запорошенные, молодые и счастливые.

* * *

…С тяжелой листвы тополей от горячего июньского ветра уже начал слетать белый пух. Этот ветер мел по асфальту пыль и продувал ветви. Он набегал откуда-то с реки, кружился вокруг тополей и карагачей, застревал в них и успокаивался. Виктор сидел в сквере на скамье и ждал Клавдию. Сегодня она с работниками завода уезжает в подсобное хозяйство завода на прополку.

Маленькие белые парашютики тополиного пуха ложились у ног. Мальчишки собирали пух руками и будто вату бросали в пустую бетонную раковину недействующего фонтана. Рядом с Виктором сидел какой-то подвыпивший немытый гражданин, наверное с работы, и изнывал от жары. К ним подошла босая цыганка в пестро-красной одежде с монистами и быстро предложила погадать. Виктор отвернулся. О чем ему гадать? Прав он или отец?! Конечно, прав он. В этом нет никакого сомнения. Любит ли его Клавдия? Любит. Что его ждет в будущем? Об этом ни цыганка, ни он сам не могут предугадать.

Он только знает, что скоро начнутся пробные испытания стали, и опыт первой плавки решит, наконец, все сомнения, ожидания и надежды.

Пьяный гражданин согласился погадать, протянул руку и после слов цыганки «молодой, красивый, самый счастливый, дай погадаю — судьбу разгадаю» заулыбался от душевной похвалы и гаркнул:

— Валяй, ври — обманывай!

Виктор почувствовал, как ему стало грустно от этих слов, а цыганка уже барабанила приговорками, складными и слащавыми, и ее веселые причитания лезли в уши, убаюкивали, мешали думать.

— Дорогой, золотой, всем родным родной, позолоти ручку на всю получку. Всего пять рублей прошу. Не обеднеешь, счастливым стать успеешь. На пять рублей дом не построишь, а построишь — ветром крышу снесет…

Пьяный захохотал, а когда цыганка сказала ему, что его ждут неприятности в казенном доме, вдруг помрачнел, пристально всмотрелся в свою ладонь и стал таким смиренно-печальным, будто и на самом деле поверил, что в своем или казенном доме, а уж это верно — будут неприятности.

Солнце палило нещадно. Виктор вытер пот со лба и зашагал по аллее.

Он снова вспомнил об отце, ссоре с ним и подумал о том, что вот и у отца «неприятности в казенном доме».

«Ах, отец, отец! Ты только знаешь свой завод и мартеновскую печь, и все двадцать пять лет работы ты только и делал, что хорошо варил сталь, но не заглядывал в будущее. А сейчас вот совсем остановился и живешь ты только своей обидой…»

Клавдия не пришла. Она сказала: «Если опоздаю, иди к водоколонке».

Виктор направился по раскаленному от зноя проспекту, мимо трамвайной линии, мимо остановок, на которых стояли люди, торговали мороженщицы и слушали далекие режущие воздух звонки пустых трамваев.

Вдали блестела лиловая вода реки, а над нею жарко дышал и монотонно гудел черный завод, окутанный дымом, маревом жары и языками огня из мартеновских труб. Эти красные лоскутья пламени будто лизали шаровидные облака пара, клубящегося у коксохимического цеха.

Хорошо бы сейчас грозу, ливень, освежающую прохладу неба и запахи степных зеленых трав.

Виктор снял пиджак, перекинул его на руку и увидел Клавдию. Она стояла у водоколонки в кругу подруг. С бидончиками, фляжками, термосами они набирали воды в дорогу, брызгались, гомонили, взвизгивали, как расшалившиеся дети. Поодаль стояла грузовая машина, мотор еще не был заведен, и она не подрагивала бортами. Мрачный шофер, шагая вразвалочку, отодвигал плечом веселых девчат, невозмутимо подставлял ведро под кран и снова шагал к машине заливать воду в радиатор. Виктор ждал, когда Клавдия посмотрит в его сторону. В тапочках и ситцевом платье, в цветистой косынке, накинутой на плечи, она казалась такой простой, домашней и хорошей, что у Виктора невольно сжалось сердце. Ему так не хотелось, чтобы она уезжала именно сегодня, когда он одинок и ему некуда деваться.

Он крикнул:

— Клава!

Она не расслышала, но подруги, увидевшие Виктора, уже подтолкнули ее, мол, тебя зовут. Клава подняла голову, встретилась с ним глазами, и на ее щеках вспыхнул румянец. Она подбежала к Виктору, размахивая пустым бидончиком — не успела набрать воды.

— Ой, Виктор! Я думала ты не придешь… Мы уезжаем. У тебя грустное лицо. Почему ты не побрился? И глаза усталые…

— Клава… Ты вернешься… Ты береги себя.

Виктору хотелось обнять ее и поцеловать, будто они на вокзале; и она уезжает далеко и надолго. Он вспомнил строчки из какого-то стихотворения, которые назойливо лезли в голову:

«Ты уезжаешь, а я остаюсь…

Сердце мое переполнила грусть.

Ты уезжаешь, и сердце твое

Стучится в мое: я вернусь!»

Шофер уже заводил машину, а Клавдия не торопилась.

— Ты меня любишь? — с детской доверчивостью спросила она, беря Виктора за руку.

Этот вопрос она задавала ему всегда, когда на нее нахлынет нежность, или когда он бывал мрачным и думал о чем-то другом, или когда пристально смотрел в ее глаза и ему очень хотелось ее поцеловать, или в день разлуки, когда он уезжал.

Сегодня она уезжала.

— Ты меня любишь?

— Ага.

Этот смущенный кивок и это «ага» ей не нравились, хотелось услышать от него «люблю» и «очень», а сегодня особенно, потому что он стоял рядом и, стесняясь, посматривал на машину, на подруг, которые наблюдали за ними. Клавдия сжала его руку.

— А как ты меня любишь?

Виктор мягко усмехнулся. Как?!. Он и сам этого не знал, просто любил и все. Но сейчас это «просто» было невысказанным, сложным, сердце щемило необъяснимой грустью, ему очень хотелось поцеловать Клавдию, поцеловать при всех — пусть смотрят! Он стоял и думал: какие подобрать слова, чтоб объяснить ей, как он ее любит; но слов этих не находил, и чтоб скрыть неловкость, отнял руку и достал папиросы.

— Я закурю.

Машина как нарочно не заводилась, шофер делал вид будто злится, девушки галдели.

Виктор курил, сжимая руку Клавдии в своей и все не находил слов, как он ее любит.

— Я скажу тебе после завтра, когда ты приедешь.

Клавдия кивнула и заторопилась к машине. Мотор вдруг завелся, затарахтел, грузовик начал вздрагивать бортами и готов был вот-вот покатить по дороге. Девчата кричали:

— Клава, скорей!

Все они, как на подбор, были подвязаны косынками по-бабьи, наверное, чтобы походить на колхозниц.

Клавдия сидела у борта притихшая, сосредоточенная и смотрела мимо него на водоколонку, смотрела прищурившись, так и не догадавшись повязаться, как подруги. Белые волосы ее золотились от солнца, просвечивались, сияли, на большие голубые глаза падала тень, и они не лучились уже, как раньше, только щеки были, как всегда, круглые, с ямочками у губ, которые он так настойчиво целовал по вечерам, прощаясь с ней «до завтра».

Шофер залез в кабину, молодцевато хлопнул дверцей, и машина мягко покатила по шоссе.

Подруги, похожие на колхозниц, запели. Клавдия встала, крикнула:

— Виктор! — и помахала ему рукой.

Он тоже махнул ей рукою в ответ и почувствовал себя совсем одиноким.

К водоколонке подошла какая-то женщина с пустыми ведрами, набрала воды и ушла. Виктор намочил платок, приложил ко лбу и стоял так несколько минут, раздумывая, куда бы ему сейчас пойти и что делать. Он смотрел на голубой цементный круг, не высыхающий от воды, на чугунный цилиндр водоколонки с ручкой и краном, на раскаленную землю и пыль в горячей траве, и думал о том, что вот он вроде и живет, а все еще ждет жизнь какую-то особенную, яркую, которая воплотилась бы в удачу на работе, в счастье, чтоб быть всегда молодым, здоровым, веселым, в дружбу со всеми, в большую горячую любовь к Клавдии, во многое другое интересное.

Он рассматривал все это, как вечное ожидание, как каждодневное стремление к исполнению самого главного, того, что люди верно назвали мечтой… И если раньше он думал, что главное — это закончить институт, а потом считал главным закончить аспирантуру, а дальше — проверить на опыте состав особой марки стали которую он открыл, то сейчас для него главным стало дождаться Клавдию, выдать первую пробную плавку космической стали и всей душой и сердцем почувствовать, наконец, жизнь, любовь, работу и счастье. Может быть, это и есть та гармония сознания, морали, этики, полезности каждого человека в обществе, к чему все стремятся, чтобы каждый и все были счастливы и жили не оглядываясь назад, с полной отдачей всего лучшего, что вырабатывает в себе человек трудом, делом, мечтой…

Виктор не заметил, как подошел к заводскому пруду. От воды веяло прохладой. Он сел на скамейку и закурил. Мысли кружились, тормошились, не давали покоя, но чувство уверенности, ясности уже не покидало его, он только забыл, на чем он остановился. Ах, да! Он думал о полной отдаче человеком всего лучшего другим людям. Виктор вспомнил знакомого топографа, который шестьдесят лет заносил на карты лицо страны. О, этот топограф знал Родину всю — от Прибалтики до Курил, а потому и любил ее горячо и самозабвенно! С какой нежностью и гордостью он показывал Виктору ящики с коллекциями камней и философски рассуждал при этом о молнии, которая, ударяясь о берег, плавит песок, и природа мгновенно рождает чудо — чертов палец; серьезно доказывал, что на маленьком круглом камне белые линии рисуют древнюю историю земли в прекрасном переплетении эллипсов вселенной или графическую структуру атома.

В каждом камне топограф видел какие-то параллели, у каждого камешка был свой язык, язык долгих философских раздумий. И Виктор часами слушал его рассуждения, похожие на лекции, и удивлялся простым истинам, которых не знал, таким, например, что, если не торопясь ехать с Юга на Север, то можно в одну весну прожить четыре. Это был большой и умный человек, давно перешагнувший старость, неудачи, обиды и живущий «временем вперед».

«Да! Человек, работая и любя жизнь, остается молодым… А отец вот… быстро постарел душой без работы. А разве может он любить жизнь, заполняя ее обидой?!.

Виктор сравнил его с топографом, и ему стало искренне жаль отца. «Надо пойти помириться. Подбодрить его, развеять эту сегодняшнюю его маленькую правду… выпить с ним, наконец»…

Виктор поднялся, накинул на плечи пиджак и ясно представил себе проверяющий, недружелюбный и отчужденный взгляд отца.

VIII

В воскресенье Виктор и Клавдия решили поехать за город, куда-нибудь далеко-далеко на речку, к травам, к синеве неба, к солнцу.

В городе было душно. Июньский зной раскалил шоссе, стены домов, железные ограды. А там, где должна быть речка, и не простая, а с холодной проточной уральской водой, можно хорошо выкупаться, позагорать, спрятаться в высокой густой дурманящей траве.

От привокзальных киосков всегда отправлялись грузовые машины, которые развозили по домам через Жолтинский совхоз до самого Верхне-Уральска заводских работников совхоза, колхозников окрестных деревень, торгующих на местном базаре, всякого рода попутчиков, отдыхающих, и всех тех, кто аккуратно платил за проезд. Грузовики были открытые, с фургонами, к ним, кроме заводских, присоединялись еще те шоферы, которые старались заработать «налево».

Автобусов рейсовых не было из-за бездорожья.

Виктор и Клава попали на открытый грузовик, наполовину груженный досками. Ехали быстро. Женщины и дети вскрикивали, когда грузовик подбрасывало на ухабах, и всем было весело. Шофер попался отчаянный и иногда выглядывал из кабины, сбавляя скорость, поправлял ведро, пахнущее бензином. Оно висело на борту кузова, прикрученное проволокой к большому гвоздю.

— Не бойтесь, граждане! Это мой инвентарь.

— За нас побойтесь, нельзя же так быстро ехать, — раздавались просительные голоса.

— Не могем! — отвечал он, утирая ладонью перепачканные щеки, и улыбался. — Доски-то надо доставить к сроку, тютелька в тютельку. Уж вы там сами как-нибудь поберегитесь. Вы же люди.

Но скорость все-таки сбавил, да и дорога началась ровная. Виктор и Клавдия стояли, прижавшись к кабине. Их притиснули. Они ощущали друг друга плечами и бедрами и не смущались этой случайной дорожной близости. Какая-то женщина попыталась было затянуть песню в кругу двоих дородных и немолодых подруг, но как раз в это время болтавшееся и гремевшее ведро вдруг повисло на раскрученной проволоке и, спотыкаясь, заскакало по дороге вслед за машиной. Виктор заметил это, забарабанил по крыше кабины. Шофер остановил машину.

— Что, кому слезать, ли чо?

— Инвентарь ваш отвязался, — сказал ему Виктор.

— А-а… Это мы могем. Я думал, выпал кто-нибудь. Сейчас приладим. Вы, граждане, не стесняйтесь, ежели который выпадет. Кричите вдогонку. Опять подсажу.

Все рассмеялись.

…Шофер остановил машину у самой реки. Пока он наливал воду в радиатор, Виктор и Клавдия осмотрели местность.

Голубая, сверкающая от солнечных лучей река медленно несла свои воды среди широких пойменных лугов. Здесь было все: и трава, и кустарник, и песок, и две березы на другом берегу, зеленеющие над ивами и прибрежной черемухой.

— Нам будет совсем хорошо… — шепнула Виктору Клавдия и покраснела. Они взялись за руки и, как дети, побрели по берегу. Им ничего теперь не было страшно. Машина уехала, остались только они и природа, остались с глазу на глаз.

Река была неширокая и мелкая, если стоишь в ней — воды по грудь. Она холодна на дне, прохладна у пояса человека и теплая у подбородка. Виктор уже стоял в воде у самого берега, чувствуя пальцами ног холодные граненые камешки. Он предусмотрительно отвернулся, когда Клавдия раздевалась, хотя ему и не терпелось взглянуть на нее. «Посмотрю, когда будем выходить из воды на тот берег». Клавдия смело вошла в воду, положила Виктору руку на плечо.

— Плывем к березам?

Плыли быстро. Она впереди. Ему было непонятно, каким стилем она плавает, то ли «кролем», то ли «брассом».

«Перегоню» — приказал он себе и нырнул. Нырять Виктор хорошо умел. И перегнал.

Он уже сидел на берегу, когда Клавдия выходила из воды. Вся в капельках, и в каждой капельке блестело и лучилось по солнечной точке; она чуть подрагивала. Ему хотелось броситься к ней и расцеловать, согреть грудью, но она ступала по берегу степенно и чуть сурово, будто сердясь, что любимому человеку видны ее крупные ноги и открытые белые плечи.

— Идем в траву. Я скажу тебе самое заветное. — Виктор взял ее за руку.

Они лежали в густой высокой и дурманящей траве у берез, целовались, и он говорил ей о том, что завтра плавка, что потом обязательно люди полетят к далеким звездам в небо. А в один из прекрасных дней они, Виктор и Клавдия, полетят вместе к ее счастливой звезде. Ведь если верить тому, что у родившегося человека в небе появляется в честь его имени новая звезда, то было бы неплохо, если бы эту звезду открыли и долетели до нее.

Он открыл не звезду, а только марку космической стали, но она поможет всем людям побывать на всех звездах и рассказать всем другим планетным людям, какая у него на земле ласковая, хорошая, умная и красивая невеста.

Клавдия разрумянилась от этих искренних слов. Это не комплименты, а мысли, идущие от самого сердца, от большой любви к ней и людям.

Она слушала его очарованно, счастливо и после каждой мысли доверчиво и горячо целовала и тоже называла его ласковым, хорошим, умным и красивым.

Домой они вернулись к вечеру, свежие, бодрые, готовые к завтрашней ответственной первой плавке.

* * *

Павел Михеевич терпеть не мог, когда ему при встрече говорили: «А-а-а… Привет! Как здоровье, как дома?»

Он всегда отвечал:

— Здоровье при мне. Дома все в порядке.

Сегодня они встретились — Быков и Зарубин. И вот на трамвайной остановке они стоят друг против друга. Один усталый после работы — Быков, второй с обидой на сердце — Зарубин.

Павел Михеевич осторожно разглядывает чистую одежду Быкова.

«Конешно… А сердчишко-то грязное. Его в душевой не пропаришь, не вымоешь. Накинешь на себя одежду какую — и скрыт человек. А жизнь-то свою никакими платьями не прикроешь…»

— Ну… здравствуй… — покровительственно бросил Быков.

— Здравствуй, здравствуй.

Зарубин нехотя пожал протянутую руку Быкова.

— Устал я, Павел. Домой иду. Завтра плавим марку стали твоего сына. Выпить бы…

Павел Михеевич усмехнулся, помолчал, а потом как бы между прочим проговорил, что если уж замещаешь мастера, то вот мой совет: не пить, тем более, что тебе доверили государственное дело. Зарубину неприятна была эта встреча, и он не скрывал этого. Ведь марка космической стали его сына, Виктора, будет выплавлена не им самим, а человеком, которого он лично не любит.

— Нельзя тебе пить. Запорешь плавку с больной-то головы!

— Мне? Нельзя? Рабочему человеку?

Быков скривил в усмешке губы, ударил кулаком о кулак, обиженно отвернулся и размеренно, степенно зашагал прочь к своему дому.

На трамвайной остановке стоял инвалид, опершись на два деревянных костыля.

— Ревматизм у меня. Ноги не ходят… — с извинением оправдывался инвалид перед Павлом Михеевичем.

«У Быкова ревматизм души, а ноги ходят. Ходят по земле, а душа без костылей…» — подумал Павел Михеевич, помог инвалиду войти в подошедший трамвай и неожиданно для самого себя подмигнул кондукторше.

IX

Сменно-встречное совещание уже подходило к концу. В красном уголке цеха, кроме мастеров, сталеваров, машинистов, крановщиков и канавных, находились представитель из Москвы Подобедов, начальник цеха Мозговой, и у самой двери незаметно сидел мастер Зарубин.

Виктор обрадованно подумал, что отец пришел, чтобы своим присутствием подбодрить его, но Павел Михеевич смотрел на него строго и недружелюбно. Виктор заметил, что отец недобро посматривает и на Быкова, но слушает его внимательно.

— Состояние печи — добротное. Сменное оборудование — желоба, чаши, ковши — на месте. Я думаю, что можно начинать.

Было слышно, как крякнул Зарубин и тревожно заерзал на стуле. С тех пор, как Павел Михеевич по болезни уволился с завода, он стал раздражительным и нервным, но сегодня он волновался по другому поводу и ждал удобного момента, чтобы высказаться, предостеречь, остановить непутевую затею сына.

Хвастливое заявление Быкова о добротном состоянии печи больно резануло его слух, и когда начальник мартеновского цеха Мозговой, о чем-то пошептавшись с представителем из Москвы, спросил его: «Вы что-то хотите сказать, Павел Михеевич?», Зарубин поднялся. Подобедов пригласил его к столу.

— Скажу. Я отсюда скажу свое мнение.

Сталевары, сидевшие спокойно и мудро, зашевелились, послышался шорох шепота, шуршание роб, а потом все притихли.

— Я много раз говорил сыну… Хм… инженеру Виктору Павловичу об этом… — Зарубин откашлялся, смутился и уже стал мысленно клясть себя, что зря он притащился сюда, не вовремя — и ему вдруг стало жалко сына.

— О чем же вы говорили сыну-инженеру? — мягко улыбаясь и протирая очки, спросил Подобедов.

— Ну, это наше семейное… А только мое мнение такое. Шестая печь, на которой будет произведена пробная плавка особой стали, стара. И совсем она не добротная, как хвалил ее здесь Быков. Она, как мне помнится, уже выдала столько плавок, что, пожалуй, скоро на ней не только особой, а и простой стали не сваришь…

Виктор почувствовал, как у него краснеют щеки. «Неужели отец прав?»

Быков сидел рядом с невозмутимым видом, только брови его нервически подергивались, и это говорило о том, что самолюбие мастера задето.

Когда Зарубин сел, Быков всмотрелся в Мозгового, как бы ища поддержки, но начальник цеха кивал ему: мол, говори.

— Ты не пугай нас, Павел… — начал, усмехаясь, Быков. — Здесь люди на работу пришли, а не разводить дискуссии.

«Ах, зачем он так: «на работу пришли»? Обидит отца…» — неприязненно подумал о Быкове Виктор.

А Быков уже разводил руками, рубил воздух ладонью и зло волновался, как на трибуне.

— Все подтвердят, что мы на этой печи варим сталь разных марок, различного назначения. И нержавеющие, и жароупорные, и хрупкие, и марганцовистые, и самозакаливающиеся, и даже хромоникелевые. Повторяю: печь добротная, и уж как-нибудь особую сталь марки Виктора Павловича она выдержит. Тем более, если учесть, что это начинаются первые пробные плавки.

Зарубин не сдавался.

— Я не зря пришел сюда, когда узнал, что особую марку будут варить на шестой печи. За двадцать пять лет работы эту печь я знаю, как свое сердце.

Все притихли. Все знали, что у Павла Михеевича больное сердце, и уж если он заговорил о нем, то не зря.

— Эта печь давно стала старушкой. Она поизносилась…

— А другие печи? — перебил Зарубина Быков.

— И другие не лучше. Вся разница в том, что на шестую за все годы наваливали столько, что иногда она не гудела, а трещала… Еще бы — премиальная печь, скоростная, боевая любимица всего мартеновского цеха.

Раздались голоса:

— Правильно говорит мастер Зарубин.

— Надо тщательно подготовиться.

— Попробуем! Не такую сталь варили!

Мозговой постучал карандашом по столу. Виктор поднял руку.

— Товарищи! Мы поставлены в исключительные условия. Время у нас ограничено, и не надо вдаваться в панику. Прав или неправ мастер Зарубин, но особая марка стали должна быть выплавлена. Я как инженер, как коммунист, как, наконец, изобретатель не имею права торговаться на совещании, когда все подготовлено, решено и ждет плавка.

Павел Михеевич вытер платком лоб и встретился глазами с сыном. Сказал извиняющимся тоном:

— Я, что ж, я только предупредить хотел. Дело-то не шуточное. Оно известно, наши души постарше…

Виктор опять вспомнил спор с отцом. Неверие отца камнем ложилось на душу.

Иван Сидорович Быков уверен, а отец — нет. Неужели отец завидует Быкову? Не может быть. Ведь скоро они породнятся, когда он женится на Клавдии.

«Да, завидует!» — решил Виктор и почувствовал невольное расположение к Быкову, к его уверенности и неприязнь к брюзжанию отца. «Наши души постарше…» — слышалось в ушах, как издевка.

И снова они встретились глазами.

— Отец! У меня плавка!

— Сын! У тебя ошибка!

Мозговой погладил ладонями небритые щеки.

— Здесь работа и… государство. Семейные споры разрешайте дома. Виктор Павлович, кого включите старшим на пробную плавку? Решайте.

Виктор Зарубин знал, что только отец может занять это почетное место и помочь ему, но было стыдно говорить об этом при всех, и он определил:

— Быкова.

Павел Михеевич крикнул:

— Эх! Еще одна ошибка!

* * *

И вот началось… Иван Сидорович Быков доложил Виктору, что печь в хорошем состоянии, проверены им лично подина, откосы, свод, исправлена система управления, охлаждения. Форсунки работают хорошо.

Вот начал литься в ковши металл, сваренный предыдущей сменой. Виктор дал команду приступить к заправке.

— Заправочку сделаем в два счета! — подмигнул Быков Виктору. Тот улыбнулся, мысленно похвалил старшего: «Настырный дядька!» и скомандовал:

— Убавить подачу топлива и воздуха!

«Так. Подина в исправности. Надо на полном газу закрыть летку», — подумал Виктор и заметил, как подручный с рабочей площадки точным броском лопаты, полной магнезита, перебил струю вытекающего шлака.

Уже подвезена шихта, и идет завалка мартеновской печи особым металлоломом. Печь достаточно горяча.

— Прибавить газу!

Прошел напряженный час.

Вот уже заваливают в печь чугунные чушки.

— Температура?

Виктор следил за машинистом завалочной машины, слышал грохот, видел в стороне Подобедова, Мозгового, а рядом с собой сталеваров, подручных и даже взглянул на кабинку крана под кровлей цеха, но отца нигде не было.

И вот уже началась доводка стали, осталось отдать последние команды сталеварам, вот уже Быков стоит у пульта, весь багровый и торжественный от пламени, а отца нигде не видно, будто бросил он вызов своему сыну и не хочет присутствовать при его позоре.

* * *

Павел Михеевич направился домой, хотя покидать завод ему было тяжело и стыдно. Стыдно потому, что в одном из бесчисленных корпусов металлургического комбината, в том самом мартеновском цехе, где он оставил столько лет работы, сейчас «орудовал» его сын, и не просто руководил плавкой, а выполнял большое государственное дело. Справится ли он?

Павлу Михеевичу показалось, что он будто бежал с поля боя… И надо же ему было прийти в такой день! «Могут еще подумать, что я завидую…» Зарубин уже подходил к проходной и достал свой бессрочный почетный пропуск, но, оглянувшись на завод и заметив над высокими трубами мартеновского цеха густой черный дым с тяжелым клубящимся пламенем, подумал, что в шестую печь дали слишком много газа, усомнился: а может, так и надо, и спрятал пропуск обратно. «Да… пропуск. Входи и выходи. А куда? Входи на работу… Вот вошел, посмотрел, поспорил, а работы не сделал никакой. А теперь выходи… А куда? Домой. А там что, черемуху лелеять? Но ведь она уже отцвела…»

— О чем задумался, Павел Михеевич? — окликнул Зарубина вахтер. — Не хочется покидать территорию? А?

Вахтер засмеялся и протянул Зарубину папиросы. Павел Михеевич хотел сказать «Не курю. Нельзя мне», но махнул рукой, вздохнул и произнес:

— Давай, что ли, по одной.

Вахтер был тот самый, который всегда смотрел в лицо Павла Михеевича, когда тот приходил на работу, и только кивал и не заглядывал в пропуск.

— Мрачный ты… Зарубин. А отчего? Не знаю…

«Ну, пойдет сейчас молоть! Только слушай!» Павел Михеевич затянулся папироской и закашлялся. В горле загорчило.

Вахтер, очевидно, раздумал «молоть», потому что к воротам подъезжала колонна грузовых автомашин со строительными материалами. Павел Михеевич затянулся еще раз и заметил, как дрожит папироса в руке. Он прошел в сквер и сел на скамейку, не замечая, что она пыльная, и все вокруг пыльное: и асфальтированная площадка, и стручкастые, сомлевшие от духоты акации, и воздух с дымом и гарью от заводских труб. Только небо было безоблачное, синее.

От солнца слепило глаза, и на душе было муторно, захлестнула ее немощная стариковская печаль так, что, казалось, и деваться некуда.

За заводским прудом виднелся в мареве новый белокаменный город, зеленая полоска степи, далекая, сизо-голубая, будто стеклянная, гряда Уральских гор, а над ними слоеные и круглые кучевые облака, словно снежные сугробы. От них на землю падала тень, как раз на тот берег, где стоял дом Павла Михеевича и где давно уже отцвела черемуха. Павел Михеевич с болью подумал о том, что дома ему будет неловко смотреть в глаза сыну, и где-то в глубине души шевельнулась непрошеная гордость и утешение, которое предательски оправдывало: мол, еще не известно, справится ли Быков, как мастер, со сложным мартеновским процессом и каков-то будет результат плавки…

«Эх, дурень ты, дурень…» — выругал себя Зарубин и, решив все-таки дождаться Виктора, бросил недокуренную папиросу в урну.

X

На лицах дрожит отсвет расплавленной космической стали. Он ярче простой и обычной нержавейки.

Все сталевары на своих местах. В специальных защитных очках, в специальной защитной рабочей одежде.

У Виктора Зарубина дрожали руки. «Сожми в кулак нервы, дорогой, — сначала приказал он себе. — Сейчас начнется самое главное».

— Ложку! — спокойно и четко крикнул он, и в ответ ему, как у военных, раздался взволнованный и решительный отклик:

— Есть ложка!

В смотровое окошечко было видно, как медленно кипела и тяжело переворачивалась добела расплавленная сталь.

Виктор чувствовал, как у него пульсировала жилка на виске, там, где уже начала пробиваться седина, а сейчас в мозгу раздавались слова-мысли: «Клава, сталь… Сталь, Клава…»

— Открыть окно!

И вот уже раздался испуганный, торопливый и, как послышалось Виктору, чей-то хрипловатый басок.

— Есть открыть окно. Я сам открою!

Виктор обернулся. Он только успел увидеть большого, неуклюжего Быкова, его озаренную отсветом волосатую руку. Эта рука почему-то неуверенно вкладывала рубильник в губки на щите. Неужели он перепуган, его будущий тесть? А чем? Не нужно думать об этом.

— Пробу! — властно приказал Виктор и сразу повеселел. В длинной железной специально хромированной ложке сталь сверкала осколком солнца. Виктор видел, что этот осколок окружен сиянием, будто короной. Он отогнал предательскую мысль: «И на солнце бывают тоже пятна», потому что увидел Клавдию. Она, наверное, бежала бегом из экспресс-лаборатории — и вот сейчас стоит с ним рядом, приложив руку к сердцу.

— Ой, дай отдышаться. Я поцелую тебя при всех… На счастье!

Сталевары не отворачивались. Они и сами готовы были целовать инженера Зарубина и ждать анализа пробы. Все уже знали, что лаборантка Клавдия Быкова — будущая жена Виктора Павловича, и что же здесь особенного, если невеста поцелует будущего мужа, да еще в такой ответственный день! Клавдия ушла в лабораторию, унесла с собой пробу на анализ, Виктор смотрел ей вслед и гадал: обернется ли она, помашет ли ему рукой, но Клавдия не обернулась, а ему так хотелось этого! Ведь она унесла с собой судьбу особой марки стали — его судьбу! За десять минут, пока не проверят молотом металл на прочность и ковкость, пока не зашуршит в руках священный листок бумаги с точным анализом, решалась судьба особой марки стали. Десять минут! Разве они вместят в себя целые годы учебы, работы, бессонных ночей, трепет открытия, опыты, неверие друзей, учителей, неверие самому себе и отчаяние.

Виктор вспомнил, как в школе «глотал книги» Циолковского, часами просиживал на чердаке и рассматривал в бинокль крупные ночные звезды далеко-далеко в небе. Чудак!

Завороженно смотрел, если проплывал самолет, как важная птица в голубом океане дневного неба. Тогда-то он и подался в авиационный институт, но не прошел по конкурсу. Дома отец ласково ударил его по плечу: «Ну, не вешай головы. Идем на завод подручным!»

Целый год он проработал у мартеновских печей, изучал на практике различные сорта сталей. Вот тогда-то и родилась у него дерзкая идея найти состав особой прочной стали для звездных кораблей и космических полетов. И уже в металлургическом институте, в аспирантуре он открыл, наконец, этот состав, подтвержденный пока только теоретически сложной формулой, а потом успешно защитил диссертацию. Правда, один из профессоров сказал ему: «Смело, смело, молодой человек. Но это пока теория, а вот посмотрим, что получится на практике…»

И вот сегодня наступило это «что получится на практике». Да, на практике труднее. Не знаешь, что сварит тебе печь. А сколько «теоретических» волнений было, когда вставал вопрос: вряд ли сваришь такую сталь в обыкновенной мартеновской печи. Сконструировать новую он не мог, он только знал сталь. И вот сегодня первая плавка. Он доказал теоретически, что можно варить новую марку стали в простой мартеновской. И когда ему разрешили этот эксперимент и спросили, где он желает провести испытания, он указал на Железногорский металлургический комбинат, где работает мастером отец…

А отец?!. Не поверил, отговаривал. А может быть, обидно ему… И вот нет его сейчас рядом.

Через десять минут Клавдия принесла листок с анализом. Все окружили Виктора, а Клавдия отступила в сторону, спряталась за спины других. Он заметил бледность на ее лице и странно моргающие глаза, когда она подавала ему эту простую бумажку — его судьбу. Виктор вытер пот на лбу. Все ждали, смотрели на него, торжественно молчали. Рука его с листком бумаги дрожала.

— Ну!

Это выдохнул Быков, и Виктор вспомнил его хрипловатый басок «есть открыть окно».

— Обыкновенная жароупорная… — Виктор выждал паузу и виновато улыбнулся. — Но… прочности необыкновенной. Конечно, это не та особая сталь, о которой я мечтал.

— Не горюй, сынок! — вдруг раздался громкий и бодрый голос отца. Павел Михеевич стоял с ним рядом и похлопывал его по плечу. — Будет особая!.. Вот попроси товарища Подобедова разрешить нам повторную плавку…

Подобедов взял у Виктора листок с анализом, положил к себе в карман и развел руками:

— Это у Виктора Павловича надо просить разрешения…

Все облегченно вздохнули. И Виктор тоже. И вот уже огненная река стали течет по желобу в ковши, в изложницы, а вокруг светло-светло, будто рядом солнце.

* * *

Небо заволокло тучами. Сине-сизые, грозовые, они обложили город, скрыли солнце, и теперь на земле стало темно, будто вечером в сумерки. От заводского пруда дул прохладный ветерок, акации шелестели и сухо терлись стручками. Виктор не замечал этого. Он был мрачен, подавлен, будто провинился в чем-то большом и важном.

Когда они вышли из проходной завода вчетвером, Подобедов и отец взяли Клавдию под руки, а он отстал немного, сделав вид, что ищет папиросы, чтоб закурить.

«В чем же моя ошибка? Неужели я ошибся в расчетах? Или, действительно, прав отец, что шестой печи необходим капитальный ремонт? А если повторную плавку провести на другой печи? Но и другие, кажется, не новее, чем шестая… Может, я не доглядел чего-нибудь или Быков поторопился уверить меня в полном успехе?

В общем, и я тоже поторопился. Сунулся поперек батьки в пекло, и вот получился первый блин комом! В следующий раз сам приму печь и все, досконально все проверю!» — решил Виктор и услышал громкий голос отца.

— Здоровье мое отличное! — воскликнул Зарубин. — Сердце работает, как форсунка! Отдохнул я. Честное металлургическое, прямо-таки устал от отдыха!

Отец был весел. Подобедов и Клавдия смеялись. Виктор смотрел на них и недоумевал, как можно смеяться в такой день, когда у него ничего не вышло, когда вместо особой космической стали, словно в насмешку, печь выдала ему обыкновенную жароупорную сталь! «Хорошо еще, что Подобедов разрешил повторить пробу. Значит, он все-таки уверен в полном успехе, значит, нет нужды вешать голову! А ты как думал?! Рраз и готово?! Заправочка, плавочка, и пожалуйте вам особую? Нет… поработать надо…»

Виктор смотрел на широкую спину Подобедова, видел, как он неторопливо шагает, а рядом Клавдия, отец, и немного успокоился.

Они прошли площадь к густым тополям, насаженным по обе стороны шоссе, и попали в белое облако тополиного пуха, хлопьями плывшего по воздуху. Подобедов замедлил шаги и обернулся:

— Виктор Павлович! Что-то вы отстали, батенька!

— Да нет, я иду следом. Так просто взгрустнулось.

Виктор догнал их, и они зашагали дальше все вместе, рядом. Отец улыбался чему-то, держа Клавдию под руку, и Виктор заметил, что отец помолодел, раскраснелся, только на усах его пушилась тополиная вата, отчего они казались седыми и воинственно топорщились.

— Смотри, Виктор Павлович, отобью я у тебя невесту… Вот сейчас зайдем в ресторан имени нашей рудной горы, матушки-кормилицы «Атач» да свадьбу сыграем! А заодно и плавку вспрыснем!

Клавдия и Подобедов рассмеялись. Виктор засмеялся тоже.

— Свадьбу сыграть можно, а вот за плавку пить еще рано. Что-то отец весел сегодня?

— А что мне не веселиться, когда, можно сказать, я заново родился.

Зарубин подмигнул Подобедову и Клавдии.

— Вы что-то скрываете от меня… — Виктор стряхнул с плеч Клавдии тополиные пушинки и заглянул в ее глаза. Она загадочно улыбнулась. Подобедов щурился сквозь очки и дипломатично молчал.

— Тайна, да? — Виктор остановился.

— Есть такое дело, — отозвался Павел Михеевич и взглянул на небо. — Ох, и хлынет сейчас проливной…

Подобедов вытер платком вспотевший лоб:

— Космический! Жарко, однако… Ну, мне пора прощаться…

— Нет, нет! — заторопился Павел Михеевич. — Милости прошу ко мне в дом. Вот подойдет трамвай — и по прямой к самому дому.

По асфальту защелкали первые крупные литые капли. Вдалеке ухнул гром, где-то там, за вздрогнувшим горизонтом. Они вошли в подъезд многоэтажного дома и замолчали. В подъезде было темно и прохладно.

— Ну, так в чем ваша тайна? — спросил Виктор, глядя на всех. — Теперь вы от меня не скроетесь — дождь не даст. Выкладывайте!

Зарубин закурил. Подобедов снял очки, протер стекла платочком и кивнул в сторону Павла Михеевича.

— Да вот батюшка ваш отыскал ошибку первой пробы.

— Как?! — удивился Виктор. — Ошибки не могло быть. Весь технологический процесс был правильным, до точности выдержан. Отец ведь не знает моих расчетов, формул, состава стали.

Павел Михеевич поднял руку:

— Не торопись, Виктор! Расчеты ты проверял, может быть, не одну тысячу раз, а вот печь и человека нет.

Виктор догадался, что отец намекнул на Быкова.

— Поторопились вы с Быковым. Он тебе подсунул шестую, будто на рядовую плавку. А все дело-то в подготовке печи.

— Да я и сам это знаю. Подобедов кашлянул:

— Вот Павел Михеевич предлагает проводить плавку не в горячей, а в холодной печи, заново.

— Что ж. Можно и так попробовать. Поторопились мы, это верно. А расчеты я проверю. Сейчас гадать не к чему. Все надо начинать сначала.

Подобедов похлопал Виктора по плечу:

— Эх, молоды вы еще, Виктор Павлович. Прямо вам скажу, вместо того чтобы с отцом спорить да ссориться, поучились бы у него. Вот пригласите Павла Михеевича и попробуйте все начать сначала…

Зарубин крякнул. Виктор покраснел:

— Как?! На одну печь два мастера?!

Подобедов улыбнулся:

— Почему же? Производите плавку на двух печах сразу: на холодной и горячей. Пусть Зарубин и Быков посоревнуются. Глядишь, и будет особая!

— Верно! Попробуем! Значит, вы разрешаете на двух?! — Виктор от волнения зашарил у себя в карманах. — Дайте-ка, батя, огня, мои спички кончились…

Будто выстрел, хлопнула парадная дверь. Ветер бросил в подъезд холодные брызги дождя, и сразу же ударил гром, небо опустилось и поднялось.

Павел Михеевич вздрогнул. Он вспомнил о черемухе и представил себе, как хлещет по ней ливень и глушит гром, и ему показалось, что черемуха приседает и стучит ветками в его окно.

Ливень косыми белыми нитями заштриховал все вокруг, хлещущие струи заполнили воздух и, падая, стучали по тротуарам шлепками, звонко и журчаще, — асфальт будто закипал. Вода лилась прямо с неба, окатывая головы бегущих людей, била по спинам, путалась в ногах. Дома потемнели, окна стекол стали белыми. Под ноги бегущим, будто мелкая река, плыл по шоссе быстрый с бульканьем и шуршаньем поток.

Опять удары грома. Вдруг почти у самых глаз, ослепляя, распорола небо длинная зигзагообразная молния. Она громоподобно, с треском выметнулась из туч и рассыпалась по земле фиолетовым светом.

Павел Михеевич подставил лицо брызгам, вздохнул всей грудью. Брызги ливня представились ему искрами расплавленного металла, будто он стоит у печи, когда течет сталь по желобу и льется потоком в ковши и изложницы, как льется этот ливень. И он опять вспомнил о своей черемухе. «Теперь никакая молния не страшна. Нет, не подрубит корень она у черемухи. Дерево крепкое!»

Ливень прекратился.

Клавдия наклонилась к Виктору и шепнула, обдав его горячим дыханием:

— Ой, как я тебя люблю… — таким тоном, будто она удивлена, что может так любить.

— Завтра поедем за город? — Виктор погладил ее руку.

— Если будет солнце, — и Клавдия показала глазами на небо.

— Солнце будет!

ПЛАМЯ

Рассказ

I

Ванька Лопухов долго не мог уснуть.

Злая кастелянша ругала кого-то, не пуская в общежитие, потом захлопнула двери, и из кухни донесся пьяный голос: «Айда, ребята, чай пить!» «Чай», наверное, понравился, и чаевники успокоились.

Лопухов закрыл глаза и увидел круги пламени, плывущие по воздуху вместе с конвейером, сине-темные глыбы чугунных болванок, длинную тяжелую вагу, которой он сегодня сбрасывал опоки, представил куски спекшегося формовочного песка и вздрогнул.

Болели руки, поясница, грудь.

«Нет, не усну… — испугался он и осторожно провел руками по острым ключицам. — Худоба! Полез в огонь, к железу!» И повернулся на другой бок, лицом к окну.

Под окном шуршал по асфальту дождь, в водосточной трубе пела вода, и казалось, что общежитие монотонно дрожало. Ветер срывал первые желтые листья, они прилипали к стеклам, и ничего нельзя было разглядеть.

Все спят, и он сейчас один…

Со стороны насыпей, где сливают в реку расплавленный шлак, раздался свисток маневрового паровозика, и вот окна разом вспыхнули отсветом зарева, будто рядом клубился красный пар. Стекла запламенели, и прилипшие листья стали черными, как летучие мыши. «Вот сольют шлак — сразу усну!» — вздохнул Ванька, и ему стало грустно.

Вспомнил далекий Алапаевск, отца. Когда умерла мать, отец жениться не стал, но, собрав детей, объявил: «Давайте все работать!» И все пошли на работу кто куда. Ванька из школы ушел в ФЗО — «на государственный паек и вообще…», как сказал отец, который после этого начал пить и часто не ночевал дома. И так вышло, что все уехали от него. Ванька был младшим в семье, уезжать никуда не хотел, но когда отец все-таки женился, Ванька после окончания ФЗО попросил директора направить его куда-нибудь. И его направили в Железногорск.

Отец на вокзале заплакал и все похлопывал его по плечу, приговаривая: «Ты не пропадешь, ты не пропадешь!..» Сын смотрел то на отца, то на поезд, а отец все хвалил и хвалил, будто не его, а кого-то другого, и Ванька заметил, что он совсем трезвый, только постарел.

Уезжать одному впервые было и боязно и интересно. Когда за последней водокачкой скрылся Алапаевск и окна вагона стали зелеными, потому что поезд обступили таежные горы, Ванька затих, посуровел и первый раз в жизни почувствовал себя самостоятельным и взрослым. В поезде — добрые разговоры, еда, сон, карты и концерты по радио, «живое кино» в окнах… Ехать куда-то интересно, и Ваньке показалось тогда, что пассажиры самые счастливые люди.

А теперь он — рабочий, и вот не спится. «Это от мыслей или еще от чего-то. Работа тяжелая и каждый день. Нет, не работа тяжелая — это железо тяжелое, чугун… Руки болят». Лопухов взглянул на стекла: листьев прилипло больше, но зарево погасло, значит, паровозик увез пустые чаши в завод и теперь долго не приедет к его окну. А сон не приходит, и грустно оттого, что все неустроено в его жизни: родные далеко, друзей нету — только товарищи, сам он работает выбивальщиком в литейном цехе и даже не знает еще, какая будет зарплата и как он станет дальше жить? Наверное, как все живут — работать, зарабатывать!..

Отец ему сказал: «Ты не пропадешь…» Вот, не пропал. Но этого мало!

В общежитии ему не нравится. Шумно, и у всех на глазах, а еще бывает — пьяные и дерутся. Или жениться, как делают другие. Ванька почувствовал, что покраснел, под сердцем у него что-то заныло, а на душе стало легко, весело, и так всегда, когда он мечтает.

Думать о любви приятно, но он почти не знает, какая она, любовь, только знает, что ему нравятся все девчонки. И вообще он думал, что женитьба — это право каждого, кто любит, и стоит только сказать любой девушке «давай поженимся», как она с радостью согласится и будет всю жизнь благодарить. Ему представилось: невеста, это, например, Зойка — дочь кастелянши, старшеклассница, которая задается и каждый день ходит в школьной форме с белым фартуком, или незнакомая, красивая и задумчивая девушка в зеленом пальто, которую он видел два раза в трамвае. И вот невеста, — молодая и веселая, с которой они будто много раз уже целовались до самой ночи в теплых темных подъездах, долго не отпуская друг друга, — согласилась стать его женой. И пусть на улицах жара или дождь, день или ночь, он возьмет ее за руку, уже как свою жену, и, счастливый, поведет в маленькую уютную свою комнату, которую ему дадут в большом доме, где живут пожилые многосемейные люди. Они выйдут их встречать и станут аплодировать, потому что это бывает не всегда, а один раз в жизни. И вот они останутся совсем одни и ничего не будут стесняться: зачем? Ведь они муж и жена, и так — у всех.

И на целую жизнь — нежные тонкие руки и пушистые волосы, шелковый белый шарф, как у незнакомой девушки в трамвае, или Зойкины черные глаза, розовые щеки, стоптанные каблучки туфель, капроновые чулки — все это он будет помнить и любить, и на всю жизнь он и она будут молодыми и самыми счастливыми. Ванька даже приподнялся на локте и зажмурился, так это здорово получалось!

Он только пожалел, что обязательно придется идти в Загс, потому что нужны какая-то печать и подпись. Ему это не нравилось! Так все интересно, а жениху и невесте будто не верят!

Вот если бы в Загсе прямо и ордер на комнату сразу выдавали!.. Догадался бы об этом министр какой — завтра же в Загс не пробиться было! Ваньке стало приятно, что не министр, а он первый догадался об этом.

И еще его утешало то, что он молод — всего восемнадцать лет, и все, о чем он думал, — впереди, только нужно работать изо всех сил, чтобы стало много денег, а любовь придет, стоит только по-настоящему захотеть любви. Завтра он опять будет работать, и пусть плывут пламенные круги, гремят болванки и крошится песок, пусть тяжело и болят кости. И еще успокоил себя: если будет плохо дальше — уйдет с завода и уедет…

Так каждый день приходят и уходят эти мысли. А потом наступает сон, теплый, уютный, тихий — не буди!

Обняв свои узкие плечи, Лопухов вскоре заснул, унося в сон сожаление о том, что не уродился для тяжелой работы великаном.

II

Утром, когда еще свежо от ночной тишины и холода, на улицах и проспектах не видно никого, даже дворников. Город будто опустел и спит. Молчат мостовые, окна закрыты наглухо, не звенят трамваи, не шуршат по асфальту грузовики и легковые, только один на один — небо и дома. За ночь похолодали булыжники и асфальт, стали синими от дождя, продрогли розовые карагачи с жесткими зелеными листочками, — все очерчено черными резкими линиями, вокруг много холодного голубого воздуха, и это похоже на декорацию. А через пруд, отделенный от реки чугунным мостом и бетонными дамбами, жарко дышит в небо дымами черный огромный завод. Насыпи, где ночью сливали шлак, окаймлены оранжевой полосой — это выжжены тростники и камыш, и, если вглядеться, видны обглоданные огнем и паром дудки.

Ванька спит и во сне чутко прислушивается к началу утреннего шума.

Из подъездов и ворот, поеживаясь, выходят дворники и, покурив, начинают стучать метлами по асфальту. В это время Ванька просыпается и смотрит в белое окно. Задумчивый дворник с соседнего двора стучит метлой громче всех, здоровается кивком с Султаном Хабибулиным — дворником Ванькиного двора, и через улицу слышится русская речь вперемешку с татарской.

Это первый утренний шум. Потом хлопают открывающиеся окна и двери, дома оживают, и появляются первые прохожие — спешат на завод.

Собравшись и поев, Ванька снова смотрит в окно, и его берет давнишняя досада, что никак не может проснуться раньше дворника. Бросив «доброе утро» злой кастелянше, Ванька Лопухов выходит на улицу — маленький, с круглым лбом, закрытым челочкой, с подпухшими глазами. Губы тонкие, будто поджатые, подбородок вперед, а ладони, ободранные и жесткие, всегда сжаты в кулаки. Одет он в широкую до колен фуфайку, штаны заправлены в носки. Дворник-татарин уже ждет его в белом фартуке поверх пальто, в калошах. Ванька знает (так говорили), что Султан имел большое хозяйство в Башкирии и учил сыновей и дочерей в институтах, а сам работал с утра до ночи. Недавно приехал сюда, но ничего не делать не мог, и вот работает дворником. Он многодетный, жена рожает каждый год, и Султан никогда ни на что не жалуется, только любит советоваться и порассуждать — если весел, помолчать — если не в духе, и все зовут его философом. Ваньку он особенно любит из всех жильцов и всегда его поучает: «Мое хозяйство теперь — все дома и люди. Людей много, и все они разные, и жизни у них разные. Одни работают, другие живут. Я мусор убираю, разный мусор…»

Каждый день Ванька здоровается с дворником, угощает его папиросой, татарин дымит, кашляет и, как обычно, спрашивает:

— Рабутыть эйдешь?

— На завод.

— Челабек рабутыин — дело исделит. Жизна исделит. Ты, Ванка, правильный челабек!

Сегодня Султан Хабибулин был весел и, завидев «правильного челабека», помахал ему рукавицей, припевая:

Грудь трещит.

Сирдса болит,

Она мне про любоб гаварит!

Черная тюбетейка плотно облегает его лысую большую голову, седая круглая белая бородка чисто подбрита у губ и будто приклеена к его коричневому мягкому лицу.

— А-а-а… Ванка! Издрастуйта! — Султан поздоровался на «вы», и у Ваньки защемило сердце от любви к этому пожилому доброму человеку.

— Мина опять малайка родился! Праздник.

Лопухов не знал, что надо говорить в таких случаях, он просто улыбнулся и кивнул, как будто давно ждал, когда родится у жены Султана сын, и вот дождался.

— Опять рабутыть эйдешь. Динга много получаишь?

— Не знаю я. Еще не выдавали зарплату.

Султан расхохотался, вглядываясь в растерянное Ванькино лицо.

— Зачем тиба динга? — и развел руками: — Тиба жена ниту, малайка ниту… Зачим тиба динга!

— Платят за работу. А как же без денег?!

Закурили. Дворник похлопал Ваньку по плечу.

— Тиба жизна надо исделит, — сжал коричневый кулак с синими венами, — крепка, болшой, умный! Тиба сначала болшой челабек нужна стать. Нащальник!

Лопухов поджал губы, не понимая, и Султан заметил это.

«Какую еще жизнь сделать — выдумал. Все уже решено».

Мимо них проходили рабочие, хозяйки с сумками и кошелками. Со стороны завода раздался долгий, призывный гудок, означавший, что до начала смены осталось тридцать минут. Султан будто не расслышал Ванькиных торопливых слов «ну, я пойду» и все говорил, говорил, довольный, веселый, свой.

— Мина жена грамотный попался. Каждый год малайка таскает, таскает!.. Сознательный жена попался. Эта называица любоб!

Ванька вздохнул. Султан на прощанье сказал:

— Тиба мина любит?! Да! Прихади гости! Лапша иста будим! — и прищелкнул языком.

Навстречу вставали многоквартирные каменные дома, асфальтовые тротуары бок о бок с кленами, уходящими вниз к чугунному заводскому мосту, и там, где трамвайные рельсы изогнулись в полукруге, с Комсомольской площади виден весь завод, город и вдали под небом аглофабрика, бараки и землянки по горам. Ванька оглянулся. Султан торопливо орудовал метлой, маленький, но заметный на фоне освещенных голубым утренним светом стен.

«Хороший человек Султан Мударрисович. Вот в гости к нему пойду…» — подумал Ванька и вспомнил родной город, отца, сегодняшнюю полубессонную ночь. Усмехнулся. Советовать, конечно, легко, это он понимает, а вот как жить? Можно по-разному. Может быть, правильно сказал Султан: «Зачем тиба динга?» Жизнь, говорит, надо крепкую и умную сначала сделать, человеком большим стать. А как?! И какую? Ведь он еще молод, и жизнь его впереди.

Мимо прогромыхала грузовая машина, и шофер погрозил Лопухову кулаком:

— Куда смотришь, кикимора?

Ванька обиделся: машина затормозила около большой шумящей толпы. Рабочий поток!

В это время на полчаса останавливаются трамваи, автобусы и машины, потому что негде проехать. Главный вход завода — несколько проходных, над которыми прибиты полинявшие от дождей и зноя лозунги и два ордена, разрисованных на фанере, — не вмещает всех. Деловито и торжественно проверяют пропуска вспотевшие вахтеры. И улицы и мост гудят, асфальт под шарканьем и стуком подошв шлифуется и крошится.

Один за другим идут рабочие, никто раньше других, все вместе, знают, что нельзя не вместе. «Разные или одинаковые люди», — подумал Ванька и услышал грохот телег и металлические удары копыт по булыжнику — будто возчики везут грома. Поток уважительно раздвинулся, и телеги повезли грома дальше — этих надо пропустить раньше: на телегах инструменты, уголь, спецодежда.

Молчаливые, сонные, бодрые, грустные, кричащие, разговаривающие, неторопливые, спешащие, разные по лицам и голосам, но одинаковые в потоке люди.

Каждый думает о чем-то своем, но все об одном: в восемь — работать!

«Сколько нас!» — восхитился Ванька и удивился самому себе: он тоже с ними! Идут и идут! Черно на улицах, и на мосту, и у главного входа. Вышли все разом, как на демонстрацию или на митинг, или срочно переселяются из домов. «Да, мы встаем раньше всех, и если нас собрать — сможем по лопатке перенести с места на место целую гору!»

Пока проходишь мост, можно и покурить, и побалагурить, и поговорить, и помолчать, но никогда не удастся пройти стороной — идешь рядом с другими, в потоке.

Ванька смотрел на всех, кого в учебниках, газетах и книгах с серьезным восхищением называют рабочим классом, и чувствовал себя частицей идущих взрослых людей. Вот он сейчас обойдет грузовик с высунувшимся из кабины курящим шофером, который обозвал его «кикиморой», войдет в поток и подумает, что он сильный, одинаковый со всеми, рабочий парень.

Ваньке стало очень обидно, что из всего потока он знает только свою смену — четырех взрослых и разных рабочих-выбивальщиков, да и то они относятся к нему снисходительно и называют его один «мальцом», другой «нашей кадрой», третий Иванушкой, а Нитков, самый старый, просто никак, а только подзывает пальцем…

Ванька, постояв у моста, вглядывается в поток, ища глазами знакомые лица и фигуры. Как и все прошедшие дни, он, не скрывая радости, находит их, потому что держатся они вместе, группой, и, здороваясь с каждым за руку, идет рядом, стараясь попасть в ногу.

Сегодня они о чем-то спорили и на его «здравствуйте» не обратили внимания. Ванька услышал, как Мокеич — Нитков, высокий, жилистый, с постоянной ухмылкой на румяном лице, хвастливо доложил, заглядывая каждому в лицо:

— Узнала, что я за птица, и такой она мне кавардак устроила!..

Ванька понял, что «она» — это новая жена Ниткова: он вчера отпрашивался у начальника цеха на свадьбу, берег всю смену завернутый в платок яркий галстук, купленный в обеденный перерыв. Он знал, что веселый, с тихой душой человек Нитков — хороший литейщик, своей квартиры не имеет, живет у знакомых женщин, у которых от него есть дети. Половина зарплаты уходит по исполнительным листам, а сам он кормится у всех и каждый день со смехом хвалится в цехе: «Я международный… У меня вон сколь домов, и всюду я муж и отец. Коммуна!»

— Значит, выгнала?! А как теперь? — спросил молчаливый, застегнутый на все пуговицы Хмыров — узкоплечий, лысый, с брюшком.

— Теперь подарок понесу какой-нибудь… — ответил задумчиво Нитков. Шагавший с ним рядом Белугин — тяжелый, плечистый и чуть сгорбленный, расправил покатые, круглые плечи, брезгливо раздвинул усмешкой прокуренные усы, покачал большой головой:

— Думаешь, на подарке всю жизнь прожить… Э-э! Не выйдет!

— Проживу как-нибудь… — сжал губы Нитков и махнул рукой.

Белугин кашлянул и, погладив ладонью усы, бросил зло:

— «Как-нибудь» не годится. Хорошо надо жить. А так… По дурочке все это.

— Ну вот, выгнала… Теперь все начинай сначала! А у тебя ни кола, ни двора… Был бы хоть крохотный дом с огородиком — привел бы какую жену и живи! — Хмыров одернул пиджак и с достоинством взглянул на Ниткова.

Ванька услышал разговор. Хмыров был прав, но Ванька не любил этого дядьку с холодными подслеповатыми глазами. Не любил его за то, что тот никогда не обедал с ними в столовой — считал это «тратой денег…» — и садился в цехе на пролет лестничной площадки или прямо на болванку, уткнув ноги в песок, расстилал перед собой платок и ел продукты, выращенные на своих огородах, «в своем личном сельском хозяйстве».

Когда он ел, становился веселым, на его рябоватом и грязном от колошниковой пыли лице нельзя было понять: или он улыбается в это время, или жует. И говорит при этом: «Молоко от коровки, у которой вытек глаз, а доится холера, как водокачка. Яйца от хохлаток-наседок, мясцо от петушков… Птицы не райские — земные». Ел вареное мясо, морковь, огурцы, лук и масло, а потом, сворачивая остатки в узелок и вздыхая, ложился вздремнуть, пока не разбудят.

— Так вот я и говорю… Домишко тебе с огородом и жену, и живи!

Белугин перебил Хмырова, передернул плечами:

— Зачем ему это? Зачем?! Человек запутался, как рыба в сетях. Бьется, бьется, а плыть не может, — и обратился к Ниткову, оглядывая его с ног до головы:

— Тебе, Мокеич, себя ладить надо.

— Куда уж, налажен! Поздновато вроде, — обиженно ответил Нитков.

— А что ему, не мальчишка! Один, скажем, хозяйством живет, честь честью на производстве… Другой с женами воюет. А с ними натощак трудновато! Иногда надо уступить, а иногда наступить! Совет тебе дам, Нитков: люби жену, как душу, а тряси, как грушу! Я тоже свою трясу. Вот она у меня где, — засмеялся Хмыров и показал, где у него жена, вытянув кулак.

— Вот он их всех и трясет, а все равно жизни нет, — отрезал Белугин.

— Нету, это верно, — устало согласился Нитков.

Все они прошли мост и зашагали по булыжнику заводской площадки к главному входу. Ваньке все было понятно из разговора, особенно он прислушивался к Хмырову: тот говорил прямо и определенно, видно, живет этот человек скаредно и круто. Ниткова ему было жаль. Ванька вспомнил свои мысли о невестах. Конечно, у него все будет по-другому, и жить так, как Нитков, он не будет. Непонятно только, почему Белугин такой раздражительный. Ванька относился к нему с почтением. Белугин первый встретил его на заводе, поставил работать рядом с собой, учил, как держать вагу и стаскивать опоки, чтоб не устать сразу, и всегда покачивал головой, если что не так.

В первый же день он пригласил Ваньку к себе домой и представил своей жене, сыновьям — художнику и инженеру:

— Вот новенький в цехе. Наша кадра!

У Белугина добрая и ласковая жена «тетя Варя». Она покормила его ужином и стала показывать картины и рисунки сына, который ушел в кино.

Сейчас Лопухов смотрел в широкую спину Белугина и старался вслушаться в его слова.

У Белугина шея, как у борца, голова седоватая, большая и подстрижена под бокс.

— Все мы как чугунные опоки. Выбивать надо, вытряхивать из нас все, что сгорело. Ты нас не слушай, сынок.

Лопухов подошел.

Белугин обнял его тяжелой, теплой рукой, и так, обнявшись, они прошли мимо вахтера.

— Ну, наша кадра, что кислый такой и нос повесил? Настроение плохое?

— Не знаю… — грустно ответил Ванька, чувствуя теплоту руки Белугина. Так обнимал когда-то отец, когда ему было хорошо.

— Надо знать. С плохим настроением в цех входить строго воспрещается. Будь я на месте директора, издал бы такой приказ. Понял? Дело делать идешь, не на прогулку. Голову опустишь — ерунды можешь напороть. Человек должен радоваться.

— Чему радоваться-то? — спросил Ванька.

Ему хотелось поговорить с Белугиным, довериться ему, но о чем говорить — он не знал.

— Чему?.. Жизни. На работу надо как к невесте ходить, а не просто потому, что зарплату дают. Вот они двое, — указал Белугин на шагавших впереди Ниткова и Хмырова, — особенно Хмыров Николай Васильевич, по двадцать лет на заводе, а все равно рабочими не стали. Ты думаешь, написал заявление, оформлен и уже рабочий… Э-э! Нет…

— Это я понимаю, — согласился Ванька и доверил: — Тяжело работать…

— Оно понятно, мы не с плеч пыль сдуваем. С железом дело имеем. А сталь для человека все равно что хлеб. Ты думаешь, все мы рабочие? Что грязные да трудно — это всем видно. Кому рубли нужны, а кому еще петь хочется. Работа! Не люблю я это слово… Не то оно. Работа кормит. А вот… дело. Это здесь… — Белугин постучал себя по груди: — в душе, в жизни. Я тоже раньше уставал. А почему уставал? Не любил. А полюбил и понял, что, зачем и куда. По-другому петь стал. Ну, известно: чем больше любишь, понятно, больше сделаешь и других уважать станешь, крепко, на всю жизнь, как товарищей. Тогда, брат, и душа хорошеет. И на завод идешь, как к себе домой.

— Я плохо спал сегодня, всю ночь думал… Вам хорошо — вы на ноги встали… — сказал Ванька и покраснел.

— Во, во! Это ты здорово подметил. На ноги! Не сразу, а несколько десятков годков, каждый день на ноги становлюсь. Главное, чтоб все стало на место у человека: дело, любовь, чтоб обут был, товарищей полно. Смотришь — и началась жизнь! У тебя, я вижу, не началась еще. Вот и трудно тебе, и ночь сегодня не спал… Начать жизнь не трудно… А какую?! Можно и, как Нитков, прожить, да стыдно себя и других обманывать. Вот он прожил целую жизнь и сегодня понял, что прожил ее не так. Настоящей-то — жить трудно. Настоящая-то мимо прошла. Так и не понял он красоты в рабочем деле, О Хмырове я и говорить не буду — у него любовь к делу на рубле замешана. Живет в свое удовольствие… Вот наговорил я тебе сколько.

— Подходим, — кивнул Ванька на ворота цеха. Белугин споткнулся о болт, вбитый недавно в землю, и выругался. Остановились.

— Вот придем в цех. Разные люди мы. А ты присмотрись к каждому. Понаблюдай, что у кого на душе, послушай. Плохое — отбрось, хорошее — возьми.

Они вместе вошли в цех и первое, что увидели — гудящее пламя.

Уже прошло три часа — три заполненных опоками конвейера, а Ванька все не мог почувствовать, что пришел в цех, как домой. Так же, как и в первый день, все было по-старому, только сегодня за три часа он устал больше, чем в прежние дни.

Литейный цех. Остекленные пролеты высоких стен, всюду жаркий воздух, яркое пламя и черные тени. Огонь, огонь… Здесь никогда ночи нету. От огня, как раскаленные, железные стропила здания, подкрановые балки и фермы, а там, где вагранщики льют чугун в ковш, качаются зарева и долго сыплется потом металлическая пыль и дрожит насыщенный пылью и паром горячий воздух. От жары губы пересохли, потемнели, и когда вспыхивает красно-желтый свет от расплавленного чугуна, на лицах видны одни глаза, и все похожи на бронзовые скульптуры.

— Давай, давай, давай!.. — кричит Белугин, становится во главе рабочих-выбивальщиков, и тут начинается работа.

Но до этого — люди ждут, курят. Сначала слышится оглушительный грохот пустого конвейера, пламя на лицах колышется, тухнет, вздрагивает земля под ногами, и не чувствуешь стука сердца — будто оно молчит. Огни разного цвета сменяются один за другим там, вдали, а здесь под мерный спокойный свет электролампы готовят из песка форму. И конвейер спешит к вагранке, где беснуется уже живое, веселое зарево, и искры кипящего чугуна простреливают воздух. Громадный ковш ждет у вагранки, зияя черной пустотой, потом пьет желтое месиво металла и медленно, нехотя, свисая и покачиваясь на крюке подвесного крана, спешит залить черные рты пузатых опок, уставленных на конвейерной ленте, как патроны в патронташе.

Как всегда, смеется заливщик в синих очках, похожий на мотоциклиста.

Смеется каждый день, потому что знает: ковш наклоняется и льет в опоки чугун, а кланяется ему — человеку. Откланявшись, ковш утихает и уплывает на кране назад, будто снова хочет напиться расплавленного тяжелого железного пламени.

Дрожат над опоками голубые огни, снова гудит земля. Конвейер уже ждут наготове с железными крюками выбивальщики.

В это время и кричит Белугин:

— Давай, давай!..

Ванька тоже ждет. Длинная железная вага тяжела. Он держит ее на весу, выставив вперед, как ружье. Конвейерная лента движется равномерно, но тут уже успевай зацепить вагой опоку, выбить и стащить, да так, чтоб она не упала на твою голову.

Ванька следит, напрягается, бьет вагой опоку, и она выпадает из ленты на решетчатый пол. Ванька отскакивает, зажимает уши от грома, по ногам и телу проходит дрожь, — пол прыгает под тобой, и начинаешь чихать от угара: горелый песок трескается и шлепается кусками под ноги и сыплется в решетку. Держи вагу крепче и целься в следующую опоку! «Сталь для человека все равно, что хлеб. Хорошо и приятно шагать на завод в рабочем потоке, а вот попробуй работать, успевать и не хнычь, что кости болят!» Ванька выбил и сдернул другую опоку. Она загремела об пол, но песок не рассыпался. Подошел Белугин и ударил по песку молотом. Чугунная болванка обнажилась. Хмыров подцепил отливку крюком подъемника и уложил в железный ящик.

За два часа до обеда у Ваньки перед глазами поплыли пламенные круги. Они были сначала маленькие и действительно плыли над конвейером, потом круги закачались над вагой, и, когда он зацеплял опоку, круги вспыхивали, освещали цех, и все вокруг качалось, грохало, гремело, и сыпался, сыпался горелый песок. Он шуршал, как камыш над водой, и горел, стрелял, хлопал, жег щеки, палило грудь, хотелось упасть и уснуть.

Нитков, высокий и жилистый, орудовал будто за всех, румяное лицо его с ухмылкой было красивым, он вскидывал вагу вверх, целился в опоку и, зацепив ее, кричал:

— Бац — и нет старушки!

А когда отливка обнажалась, он стучал в чугунную болванку ногой, поднимал руку и радостно кланялся болванке:

— Прри-вет!

Ванька удивлялся, что у Ниткова все получалось легко, как будто он не работает, а играет, и позавидовал ему. «Милый Мокеич, посмотрели бы жены твои, как ты трудишься… Где трудно — у тебя легко, а где легко (Ванька имел в виду семейную жизнь) — трудно!»

Хмыров и здесь был застегнут на все пуговицы и наблюдал за Ванькой подслеповатыми глазами.

«Ему что, — злился Ванька, — подцепил отливку подъемником, уложил в ящик и — прощай. Не только жизнь, а и работа в свое удовольствие».

Ванька недоумевал: «Как так? Хмырову легче, чем всем, а плата та же. Здоровей и моложе Белугина, а вагу не держит!»

Белугин стоял впереди. Он вскидывал вперед вагу, ритмично обнажал конвейер, опоки летали на пол и укладывались в ряд обнаженными черными болванками. Ему было всех трудней, но по его веселому, доброму лицу было понятно, что ему нравится дело. Большой, широкоплечий, он закрывал своей покатой спиной пламя у вагранки, работал, выкрикивая: «Эх-ма, эх-ма!», и Ванька уверился: если бы не Белугин, конвейер остановился.

Когда конвейер ждал формы, Белугин долго пил газированную воду, утирая пот со лба и шеи большим платком. Нитков сидел на ящике, закрыв глаза, чтоб отдышаться. Хмыров пинал ногой куски песка под решетку. Ванька отошел к стене и, прислонившись, отдыхал. Болели плечи. Ему хотелось застонать или броситься отсюда на воздух, но что-то удерживало его — или усталость, или совесть.

«Полюби дело»… Так говорил Белугин утром. Работу еще не полюбил — тяжело работать.

Ваньке стало до боли грустно и хотелось расплакаться. Почему у него отец был не таким?! Сильным, справедливым. Отцу всю жизнь было трудно с большой семьей, а он хотел, чтобы было легче. Легко — значит, правильно! Умерла мать — еще тяжелей… «Идите все работать!» А вот Белугин учил своих сыновей и сейчас младших учит. А отец? Эх!

Скоро опять начнется конвейерный прогон, снова придется дышать запахом горелой земли и шлака, громадный горячий ковш вдали будет медленно и грозно набирать высоту и кланяться человеку.

За час до обеда Ванька промахнулся вагой, и две опоки отплыли к Ниткову. Тот два раза подпрыгнул на месте, прокричал, как всегда «Бац — и нет старушки!» и «Прри-вет!» Хмыров уложил отливки в железный ящик, и пустой конвейер остановился.

— Ну, кадра, тяжеловато?! — услышал Ванька над ухом бас Белугина и вытер мокрый лоб потертой горячей рукавицей. Лоб защипало от сухой, жесткой суконки. «Тяжело не тяжело, а за работу деньги платят», — хотел ответить Ванька и увидел красное от пламени лицо Хмырова, расплывшееся от жалеющей улыбки.

— Ничего. Привыкну, — озлобленно ответил Ванька и вздохнул.

Сейчас бы присесть или полежать на холодной зеленой траве.

Белугин взял его за плечи и подтолкнул к рабочему месту Хмырова, тот посторонился.

— Становись сюда. Тут легче. Отдохни.

— Не встану! — почти выкрикнул Ванька, будто его обидели на всю жизнь, и сжал кулаки.

Он как бы вновь увидел рабочий поток, молчаливые, невыспавшиеся лица, услышал гудение улиц, топот ног, смех сильных людей в фуфайках и куртках, дворника Султана, позвавшего в гости на лапшу, лица незнакомки в трамвае и Зойки — они слились в одно лицо, которое подмигивало и смеялось: «Жених!» — и понял, что Белугин пожалел его, Ваньку, пожалел, как Ниткова. Понял и ожесточился на самого себя. Ниткова жалели как человека, который не умеет жить, а его, Ваньку, — как рабочего!..

— Не встану! — почти выдохнул он. К нему приблизилось бледное лицо Белугина — шея, как у борца, седина на висках, усы кверху, на скулах желваки.

— Цыц, мальчишка! Ты, Хмыров, бери вагу, выбивай…

— Это почему?

Хмыров посуровел, у него заслонились от света пламени выбритые щеки, войлочную шляпу он растерянно заломил на затылок.

— Почему?! — Белугин расставил ноги и упер руки в бока. — Этак мы парня угробим.

— Нда-а… — Хмыров покачал головой и усмехнулся в лицо Белугину. — Ты как дома. Не больно-то. Не начальник. Ваги у всех одинаковы. Такую же зарплату получаешь. Я здесь поставлен.

— Слушай, ты, — Белугин сдержался, чтоб не выругаться матом. — Катись из цеха в сторожа и сиди руки сложа, и там зарплата.

Огромный башмак Хмырова обиженно постучал по решетчатому полу и притих. Ванька отдал вагу Хмырову. «Ладно. Отдохну. А после обеда ни за что не соглашусь».

И снова пошел конвейер. И снова гром и скрежет, и снова раздался впереди громкий бас Белугина:

— Давай, давай, давай!..

Белугин, подняв голову кверху, помахал рукавицей, погрозил кому-то.

Хмыров ловко выставил вагу вперед — длинный железный шест, загнутый на конце крюком, застыл над шляпой Белугина, будто нацелился сдернуть ее…

Работал Хмыров с остервенением, гулко ударял вагой по опоке, словно выбивал рубли; руки, когда он размахивался, становились длиннее, и он бил, бил вагой по чугунной болванке, наверно, хотел выбить из нее всю душу.

III

Из пламени, из темно-красного цеха — в желтый день, на заводской двор. В столовой Ванька съел борщ. Аппетита не было.

Горячая сухая роба жжет тело. Он откинул куртку за плечи и подставил грудь, прикрытую старенькой майкой, легкому ветру. Небо высоко, оно голубое, как вода в роднике, а солнце расплылось, качается, и его лучи щиплют щеки, лоб, шею. Тянет ко сну, гудит в ушах. Металлические бока огромных турбинных труб-секций отражают солнце, и только в середине синяя тень, словно изнутри трубы отлиты из толстого стекла. В них отдыхают электросварщики.

Ванька прилег у штабеля шпал в тени и отдышался. Где-то за трубами били молотом — звуки, казалось, были тоже горячими и проплывали мимо ушей, отдавая гулом в перепонки. Молот бьет и бьет: «Дум, бам, гун!» В просветах рыжей фермы, сваленной набок в канаву, вспыхивает белое пламя со звездой в середине, слепит глаза. Это режут железо.

Он вгляделся в сварщиков, улыбнулся и стал наблюдать, как трещит фиолетовое пламя, распарывая воздух, и воздух стреляет, взрываясь на электродной игле. «Им тоже нелегко. Работают… не бегут», — подумал Ванька и устыдился своей слабости. Он понял, что, кроме него самого, есть и другие — Нитков, Белугин и эти другие входят в его жизнь, а он — в их жизнь. Понял еще и то, что когда работаешь — легче думаешь о себе, о жизни, а не только мечтаешь…

Зацеплять подъемниками болванки и грузить их в железный ящик — легко, но скучно, неинтересно. Стоишь один и ждешь, и твоя вага уже не стучит вслед за другой, и пламя на конвейере уже не твое… Зачем отдал вагу Хмырову?! Белугин приказал. Научиться бы работать так ловко и красиво, как Нитков, и самому кричать упавшей опоке «Привет!» Или, как Белугин, бежать к заливщику и торопить его: «Давай, давай, давай», потом первому сбить с конвейера болванку, чтоб за тобой последовали другие, и так всю смену, затем вместе идти домой, а утром опять шагать в рабочем потоке. Может, тогда не будет грустно, одиноко и тяжело. А что еще?

Он чуть не задремал в тени под монотонное гудение зноя, под треск электросварки и гулкие удары молота. Встал во весь рост и увидел: у ограды, облокотившись на решетку и подогнув ногу, стояла девушка-работница и смотрела, прищурив от солнца глаза, на пруд, на правый дальний берег, туда, где за ширью золотой воды раскинулся каменный сонный город, начиналась степь, а над нею, сливаясь с небом, опоясывали горизонт голубые Уральские горы.

Девушка что-то ела, откинув платок на шею и косичку с лентой на плечо.

По пруду, двигая по воде длинные синие тени, плыли белые яхты местного клуба ДОСААФ. От завода на пруд неслись клочья дыма, а на правом берегу полнеба закрывали тяжелые тучи; они, грозно погромыхивая, вставали над домами, как бы собирались упасть на землю и придавить ее. Вскоре невозможно было отличить, где дым завода, а где тучи: все смешалось и нависло над водой; и только яхты со снежно-белыми парусами стремительно резали воду, словно гонялись за солнцем, которое то выглядывало, то пропадало за дымом. Потом оно скрылось за тучу, зеленая тень накрыла пруд, яхты стали еще белее и, казалось, летели, чуть касаясь воды, как огромные лебеди. Сквозь дым, который клубами качался над водой, ослепительно блестела, будто начищенная, медно-красная гора с кирпичным зданием ТЭЦ. Только эта гора была освещена солнечным светом.

Ванька смотрел на девушку, на пруд, на яхты с каким-то необъяснимым волнением. Во всем было что-то спокойное и знакомое, как воспоминания о детстве, как солнечная грусть по неизведанным дорогам и далеким странам. Работница заметила, что Ванька разглядывает ее, поджала губы, и на щеках ее Ванька увидел ямочки.

— Ты куда смотришь? — спросила она не злым, певучим голосом и повернулась к нему.

«Вот какая…» — подумал Ванька и ответил насмешливо:

— На тебя.

— А ты на меня не смотри! — настойчиво приказала она и стала заплетать ленту в косичку.

— Не торчи перед глазами, — обиженно бросил Ванька. Девушка сердито отвернулась.

— У-у! Злой. Подумаешь!..

«Ну вот, обидел». Ванька подошел к ограде, облокотился и тоже стал смотреть на яхты. Девушка чуть отодвинулась и сказала:

— Еще не знакомы, а уже поругались. Как тебя зовут? — Ванька ответил.

— Имя хорошее, а вот фамилия… Лопухов! Лопухом дразнить можно. — Она рассмеялась и заговорила, будто шутя:

— Вижу — работяга. Наверно, гайки подносишь. — Оглядела его с ног до головы. — Рост ничего, нельзя сказать, что малышка-парашютная вышка.

Ванька пожал плечами: «А сама-то! Смейся, смейся, колючка. Получишь!»

Девушка показала на паруса:

— Вон, видишь, третья яхта?! Самая быстрая, а отстает. Вчера мы впереди шли.

Ванька никогда не катался на яхте, только на лодке, а яхту он считал настоящим кораблем, потому что есть парус, и он с уважением спросил девушку:

— А туда всех пускают?

— Запишись, научишься управлять…

Ванька вздохнул и застегнул куртку на пуговицу.

— Гудок еще не гудел… — и добавил как бы между прочим: — Я в литейном цехе работаю.

— А я вон там!

Девушка показала на небо. Ее палец очертил дугу и остановился на кране. Кран, как огромная птица, похожая на журавль или цаплю, стоял на эстакаде над грудой листового железа, рельсов и труб.

«И совсем она не обиделась, и не злая», — подумал Ванька и вгляделся в ее припорошенные моторной пылью ресницы, будто обведенные черной краской.

— Ты там — как птица в гнездышке.

— Угу! Орлиха! — засмеялась она в ответ и совсем доверчиво и певуче договорила: — Оттуда, — она указала на будку, — все, как нарисовано, а все-таки с земли лучше на землю смотреть, чем с неба. Я в будке никогда не обедаю.

— Гроза будет. Смотри!..

Они вдвоем оглядели небо. Тучи шли издалека, откуда-то с Уральских гор, они обложили все небо, нависли над заводом и накатывались на старый, левобережный город, покрывая тенью бараки, землянки и красивые коттеджи в березняке. Над городом, закрывая полнеба, высилась залитая солнцем огромная ступенчатая гора Атач. Оттуда электровозы уже двадцать пять лет возили железную руду прямо на завод. Гору называли «кормилицей», и действительно она кормила завод, а завод — весь город.

— Угадай, сколько в ней руды? На сколько лет хватит? — спросила Ваньку девушка. Он не знал и развел руками.

— Эх, ты! Там миллионы тонн. Это целая цепь гор. Руда наверху, а сколько еще под землей!.. А кто первый взвесил Атач? Не знаешь?! — И тихо, будто по секрету, сообщила: — Профессор Маразевич… был такой. У него там приборчики были, чашечки, ну прямо как в аптеке, — восхищенно закончила она, сожалея, что не она первая догадалась взвесить гору Атач.

— А ты откуда знаешь? — обиженно растянул Ванька. Она помолчала.

— Мой отец — экскаваторщик. Он двадцать лет грузил руду, и вот, видишь, полгоры осталось. «Гора моей жизни!» — говорит. Он на пенсии сейчас, а свой экскаватор и полгоры отдал другому… «Эх, — говорит, жаль, не удалось мне эту гору всю свалить!» И каждый день смотрит на нее в окошко.

— Да-а! — восхищенно выдохнул Ванька и проникся уважением к девушке и ее отцу. — Этой горы на всю жизнь хватит! Успевай рыть!

Громадные желтые и бурые ступени поблескивали над городом, и Ваньке представился экскаватор, грузящий по вагонам руду. Ее плавят, из чугуна льют болванки, а он вагой стаскивает их с конвейера. «Сталь для человека все равно что хлеб», — вспомнил он слова Белугина и почувствовал в девушке товарища, который делает одно с ним дело.

— Как тебя зовут? — спросил он дружелюбно.

— Надежда.

Он вспомнил, что где-то читал слова: «Если у человека есть надежда — он уже человек», и ему захотелось подружиться с Надеждой и каждый день в обеденный перерыв смотреть на яхты, на небо, на гору и говорить обо всем на свете, и даже о любви. И еще он где-то читал красивые слова, которые ему хотелось сказать Наде когда-нибудь между прочим: «Любовь приходит и уходит. А иногда она приходит и не уходит».

Они вздрогнули от громкого гудка. На заводском дворе стало прохладно от ветра, дующего с пруда.

— Ну, я в цех. Работать. — Уходить Ваньке не хотелось.

— Иди, не споткнись! — пошутила Надя и, легко перепрыгивая через брусья железа, направилась к эстакаде.

Ванька смотрел ей вслед, наблюдая, как она взбирается по лестнице в будочку, вот она помахала ему с неба рукой, и он пожалел, что она на орлиху не была похожа.

Направляясь в цех, подумал о том, что не так уж плохо все устроено в жизни и не так уж тяжело, если, кроме всего прочего, есть красота, как этот пруд с яхтами, голубые глаза Нади, необъяснимое волнение в груди, которое, наверное, взрослые люди называют любовью, есть Белугин, Нитков, Султан, — и все это здесь, в этом городе, в его, Ванькиной, жизни.

В цехе он взял у Хмырова свою вагу и встал на рабочее место рядом с Белугиным. Никто почему-то не возражал, только все с улыбкой переглянулись, и Ванька молча, довольный, работал до окончания смены.

Домой он возвращался один и, странное дело, совсем не чувствуя усталости. Правда, руки, по-прежнему болели, но настроение было хорошее. Он понял, что вместе со всеми делает одно важное дело, которому люди отдают не только рабочие руки, но и души.

Лопухов не спешил, в своей душе он нес что-то новое, а что — он пока еще не понимал, просто ему было хорошо на душе, будто познакомился со всем городом лично или побывал совсем в другом мире. Правильно сказал дворник Султан Хабибулин: когда человек работает — жизнь делает.

Грозы так и не было. Просто тучи ушли куда-то, спрятавшись за гору-кормилицу. Каменный город, отделенный от завода бурыми водами реки, дремал уже в вечерних горячих сумерках. К берегу, к дамбам моста, к насыпям прибивало мертвую белую рыбу. Она застревала в густой мазутной пене и даже от ветра не шевелилась. Мальчишки брали рыбу руками и бросали под мост в чистое течение, надеясь, что рыба оживет. От реки веяло прохладой, а в городе еще стояла жара, и на улицах пахло бензином и нагретым асфальтом.

Желтые листья, бумага, окурки и осенняя тяжелая пыль лениво шуршала меж домов, когда проезжали грузовики или пузатые красивые автобусы, и долго, быстро и легко кружились в воронкообразном невидимом вихре, поднимаясь к небу и исчезая где-то там, над крышами красивых домов, в которых жили рабочие люди. Высокие сухие карагачи железными ветками проткнули душное небо. От стен не было на проспектах тени, и все, казалось, плавилось от гаснущих лучей заходящего уставшего солнца.

Все в городе затихало, люди готовились к ужину и отдыху, а Ваньке хотелось бродить по городу и думать о себе, о людях, о жизни. Сегодня он может пойти в гости к Султану или Белугину, где опять с тетей Варей он будет украдкой смотреть картины ее старшего сына…

На Комсомольской площади увидел знакомого парня в короткой рубашке с белыми пуговицами, который нес в общежитие моток проволоки и болты. Сегодня в красном уголке будут монтировать пробный телевизор. «Для людей старается… И после смены работает!» — подумал Ванька о парне и оглядел площадь. Она называлась Комсомольской, была просторной и выходила к реке, к заводу, к насыпям, по которым днем и ночью сливают шлак. Площадь обставлена киосками, в которых продавали и капусту, и мороженое, и книги. А рядом ярко светился огнями гастроном, на карнизе почты пело радио.

Отсюда, если смотреть ночью на завод, виден почти весь город. Заводское пламя освещает все вокруг, и вечерами люди приходят смотреть на огни. Невидимые трамвайные рельсы, когда вспыхивает от слива шлака зарево, загораются красной лентой и, опоясывая площадь дугой, мерцают долго-долго, будто впаянные в асфальт. Внизу, у моста, шумит запруженная бетоном река, ударяет в быки моста и бурлит, когда припадает к воде тугой ветер, и гонит она волны с рыжей пеной далеко-далеко в степи, к Уральским горам. Вечерами свистит маневровый паровозик и сливает шлак поочередно из двенадцати ковшей. Двенадцать раз вспыхивает зарево — двенадцать раз вспыхивает небо и постепенно гаснет. И тогда начинают ярко мерцать белые ночные звезды.

В такие минуты где-то в душе сгорают грусть и усталость, и хочется всех людей сделать счастливыми.

Ванька стоял на площади. Ему тоже хочется сделать счастливыми всех, потому что сам он сегодня немножко стал счастливым. Наверно, так и начинается настоящая жизнь. Завтра снова войдет в рабочий поток и будет работать, как сегодня, когда понял, что он работал не только за деньги, и впервые почувствовал себя рабочим.

Завтра он снова увидится с Надей и подружится с ней, а потом и с отцом, который свалил полгоры и ушел на пенсию.

«А ведь это его зарево горит! Это его пламя на заводе! А где и какая гора жизни моей?!» — Ванька подумал с испугом и успокоился тем, что впереди еще целая жизнь и гора для каждого найдется. Ведь они — рабочие и свой огонь добывают прямо из глубины земли, а такой огонь горит всю жизнь. Он горит над заводом, за которым — гора-кормилица. Там и сейчас роют и грузят по вагонам руду и выплавляют из нее сталь, чугун, и зарево над заводом постоянное и днем и ночью, потому что и днем и ночью рабочие заняты одним главным делом. И он, Ванька Лопухов, — с ними. Еще вчера ночью он хотел убежать и хныкал, а бежать некуда: всюду жизнь! Ведь человеку мало работы, зарплаты, жилья и одежды — ему нужен весь мир. И кругом этот большой рабочий мир, в котором горит рабочий огонь. А это зарево от раскаленного шлака, которое сливают в воду, яркое, но не вечное, — только двенадцать ковшей, а вечное там, на заводе. Там пламя, и никто никогда его не погасит.

КОВЫЛЬ

Рассказ

I

Это случилось в степи в конце лета, но об этом событии никто не знает, потому что все живущие в ковыльной стороне заняты были другим, более важным — хлебом.

— Вот и я пытаю — скоро ли свадьба в твоей жизни? А, Малина?! — спросил дядя Прохор, свесив ноги с полатей и поглаживая рыжую бороду. Это первое, что он спрашивал у племянницы, просыпаясь, а потом, закуривая, начинал вести обстоятельный разговор о женихах, сватах, свадьбе и о всех прелестях семейной жизни.

Малина ждала, когда он достанет кисет, завернет длинную козью ножку и станет громко долго кашлять, как ночью, сторожа совхозную контору.

«Воры моего кашля боятся!» — хвалился Прохор.

Но кашлять он не стал, будто передумал, а стал чихать на всю избу, ругаясь и грозя в окно саманному дому соседа огромным жилистым кулаком.

— Опять Телегин в самосад перцу насыпал. Я по запаху чую. Вертихвост! Курительный продукт переводит!..

Он принялся старательно ругать соседа, слез с полатей и, сунув ногу в калошу — вместо второй ноги деревяшка, — сердито застучал и зашлепал по крашеным доскам пола.

— На свадьбе я ему, мужицкой ведьме, в брагу дегтя подолью! — Прохор засмеялся, довольный, и даже потер ладони. — Ну так как, есть кавалер — жених на примете?

Малина смотрела в распахнутое окно на желтый от зноя дом Телегиных, видела, как клюют пыльную землю серые куры, а старый равнодушный петух сонно сидит на плетне в соседстве с красными глиняными кувшинами. Побурели от солнца черные кирпичи кизяков — высушились. Над крышей Телегиных проткнул небо длинный шест радиоантенны. Все как и раньше — и это окно, и дом, и зной, и дядины разговоры о женихах, и щемящая сердце грусть, что когда-нибудь придется выходить замуж.

В словах Прохора было много заманчивого, обещающего, и Малина с замиранием сердца слушала их и соглашалась, будто стоит только ей выйти замуж, как все на свете станет распрекрасным.

Она понимала, что дядя Прохор после смерти ее матери остался единственным из родных, который может быть без злого умыслу хочет получше устроить ее в жизни, понимала и его желание поскорее выдать ее замуж, то есть сбыть с рук, и самому жениться. Еще довольно не старый, он часто беседует по ночам у конторы с птичницей Семеновной, овдовевшей в войну, и тоже, наверное, пытает: скоро ли свадьба в их жизни?

— Эх, лебедь Малина… — вздыхал Прохор. — Девка ты в соках, красивая, скажем, по всем статьям, опять же повариха — людей кормить можешь, специальность видная… — он гладил свою мягкую бороду, словно из медной проволоки, и, насупив редкие белесые брови под шишковатым лбом, тяжело и неуклюже подбирал льстивые доказательства в пользу невесты и оглядывал стены, будто на них написано то, о чем он должен ей говорить.

— Да с такой красотой только за генерала, не меньше, или в театре играть. Недаром тебя Малиной прозвали!

Дядя Прохор разошелся.

Выходить Малина за генерала не хотела, но эта похвала еще больше польстила ей, она зарделась и, забросив тяжелую косу с шелковой лентой за плечо, озорно подмигнула себе в зеркало.

— Да никого я еще не полюбила…

— Не полюбила… — растерялся Прохор и подумал немного. — А ты полюби! Для нынешней молодежи расписаний нету! — заключил он таким тоном, словно в любви Малины была виновата вся нынешняя молодежь.

Через крышу Телегиных будто катилось облако, закрывая тенью выложенный каменными плитами двор. Облако было огромным круглым и белым, как снег, и Малина поежилась в предчувствии дождя.

— Ты вот упрямишься… — не унимался Прохор, — а вникнуть ежели — у человечества одной семьей меньше! Чуешь, философию! Кормишь трактористов, они люди государственные, хорошие парни-то, хлебом народ кормят, и они должны тебя уважать… Выбирай любого! К примеру, Телегины… У них это легче. Подросла дочь, р-раз — и в дамки: за агронома… Вторая и совсем без отцовской помощи Степку-конюха обласкала… Правда, одноглаз, но все муж. Вот погоди, расхватают женихов — останешься с нулем.

— Как бы не так! — рассердилась Малина. — И на мою долю достанется.

Прохор закашлялся, отдышался, склонил голову и, чувствуя бесполезность уговора, с сердцем произнес:

— Ох, нашелся бы герой какой да фамилию тебе переменил!

— Ладно, дядя Прохор. Успеется. Хватит об этом.

— Дело говорю. Я тебя, девка, не задаром ро́стил, в женщину справную вывел… обратно же, матерью кому другому можешь стать… Вникай!

— Вам бы поговорить… Другие, вон, вникали — Дашка, например, сразу двойню родила! — расхохоталась Малина. — Жених, свадьба, ребенок — сколько сразу счастья, все просто и все задаром. Уж больно вам охота на свадьбе рядом посидеть!

— Тьфу, супротивница!

Прохор надолго замолчал, обиженный тем, что до племянницы никак не доходят его мудрые советы. Малина заторопилась. Из зеркала на нее посмотрела вторая Малина, прищурила чуть дымчатые черные глаза, осмотрела украдкой блестевшие черные волосы с пробором над белым круглым лбом, пунцовые щеки с родинками у мягких губ, приподняла изломанные брови, тряхнула серьгами и закрыла косынкой загорелую крепкую шею. «Счастливая», — позавидовала себе Малина и погрозила зеркалу пальцем.

— Ну, я на пашню…

Прохор не откликнулся, но как только Малина открыла дверь, он торопливо бросил ей вслед свой последний козырь:

— Вот Гришка по тебе обратно же сохнет!

— На здоровье!

Она прошла за плетень и зажмурилась: солнце ударило прямо в глаза; облако в небе растаяло, воздух стал еще горячей — близился полдень; и все вокруг потонуло в степной знойной дреме: и деревня, и двухэтажный белый дом совхозной конторы, и элеватор на краю холма, и тяжелые тополя над прудом, и дороги, убегающие лентами в степные желтые дали.

II

За совхозными овощными полями, за зеленым лесом кукурузы и подсолнуха, на дорогах не видно никого — будто безлюдье, только стадо коров спасалось от жары в тальниках на пойме речки Быстрянки.

«А вдруг я и впрямь никого не полюблю», — испуганно подумала Малина, переходя деревянный мост, осторожно ступая по древним иссохшим бревнам, и жизнь вдруг представилась ей малой и донельзя обидной. Упоминание Прохора о Гришке ничуть не задело ее, хотя она в последнее время много думала о нем. Малина успокаивала себя тем, что пока ей ничего и никого не надо: она молода, пригожа собой, просто живет, работает, хотя в ее возрасте подружки все повыходили замуж. Конечно, и ей многие парни говорили: «а что как посватаю». Кто в шутку, а кто всерьез. Сейчас ее почему-то немного обижало то, что Гришка никогда не говорил ей таких слов, хотя бы в шутку. Парни же, которые говорили ей такое, тоже поженились, только вот Гришка держался пока, будто ждал какую-нибудь принцессу.

Она знала, что он недавно вернулся откуда-то из больших городов, где работал моряком торгового флота, изъездил чуть ли не весь шар земной и даже где-то в городе Лондоне собственными глазами видал английскую королеву, и шутил среди трактористов: «Поеду свататься к королеве. Так мол и так. Вот я какой!»

Но из торгового флота его за что-то выгнали, и он вернулся в степь к матери, сестрам и братьям. Конечно, до королевы ему еще далеко, но и среди здешних красавиц-степнячек он почему-то не ищет себе невесты, видно, выбирает…

Гришка иногда пьет, бродит с дружками по совхозу и громко поет морские песни, пропадает по воскресеньям в других деревнях. «Нет, он не по мне… такой…» — подумала Малина и решила, что уж без любви она никогда и ни за что не согласится выйти замуж, даже за генерала.

За прудом в оврагах горел ковыль. Розовое марево, качаясь над степью, закрыло расплывшееся солнце, слышались многотонные треск и хлопанье пламени, густой белый, цвета снега, дым, клубясь, расстилался, смешиваясь с седым ковылем, и плыл далеко-далеко к горизонту. Планетная степная даль мерцает от зноя, в палевом мареве пропадают высохшие белые ленты дорог, сомлевшие от духоты березовые колки, и только на всю степь раздаются треск огня и чуть громче далекое тарахтение тракторов, поднимающих залежные земли на древних пустошах.

Малина шла босая, закрыв голову косынкой, ступая тяжелыми ногами по мягким и теплым ковылям, шла к горячему горизонту, туда, где под старыми березами стоят два полевых вагона; в них живут веселые парни-трактористы, которых она сытно кормит по государственной цене.

Конечно, тетя Настя — стряпуха уже высыпала в котлы вкусную гречиху и теперь, разрезав свиное сало ломтями, деловито опускает их в кипящее месиво. Конечно, первым подойдет к столу Гришка потому, что парень он здоровый и ест много, а еще и потому, что трактор его впереди всех, и землю он вскрывает первым.

В родниковом разливе стоят жбаны с квасом — охлаждаются, и Гришка опять-таки первым будет после обеда пить из ковша и насмешливо говорить: «Не квас, а скуловорот». А потом утрется рукавом и заляжет в зеленой траве под березой в тени и будет спать, пока не разбудят.

Малина вспоминает его толстое в веснушках лицо, белый, давно не чесанный чуб, большие навыкате глаза и красивые алые, как у нее, губы, которые, по ее мнению, никого еще не целовали. Ее берет досада, что вот парень он все-таки неплохой, видный и самостоятельный, но нет к нему той прекрасной большой любви, о которой красиво пишут в книгах, а есть просто внимание.

Наверное, любовь когда-нибудь все-таки появится. Но нужно, чтобы он ходил за ней по пятам, говорил ей приятные слова, а по вечерам сидел с нею рядом, обнявшись, и целовал, и ласкал, и шептал о свадьбе.

У родника была озорником-трактористом перепахана дорога, и Малина с усмешкой подумала, что это сделал Гришка. Она спросила себя вслух: «Зачем?» — будто Гришка был рядом.

Недалеко, зарываясь в землю, лязгал железами трактор-тягач, на нем двигал рычаги Гришка. Увидев ее, он привстал на сиденье, замахал кепкой, и она заметила, как сверкают его белые зубы.

Гришка заглушил мотор и, устало спрыгнув на пашню, побежал ей навстречу по холодным комьям земли. Посмотрели друг другу в глаза, смутились оба от чего-то, не понятного обоим.

— Ну что, нет писем? — спросил он отрывисто.

Малина отвернулась, шаря в сумке, взглянула на него из-за плеча.

— От кого?

Гришка рассмеялся:

— От королевы английской.

Малина удивилась шутке и хотела сказать, что королева ночами не спит — все пишет Гришке письма.

— От королевы нет. Есть опять от Сидорова. На, радуйся…

Он распечатал конверт и пробежал глазами по письму, написанному на тетрадной странице в клеточку.

— От приятеля. Вместе служили. Зовет к себе — погостить. Вот, может, поеду скоро, да возьму и там останусь.

Малина рассматривала капельки пота на его выпуклом лбу — капельки были масляными и темными, и в каждой из них отражалось золотой точкой солнце. Гришка дочитал письмо, аккуратно вложил страничку в конверт, спрятал за комбинезон как драгоценную вещь, и бесстыже стал разглядывать ее лицо. Малина отвернулась и хотела было уже идти.

— Королева!.. — произнес он восхищенно, вдруг приблизившись, обхватил руками за плечи и нежно поцеловал ее в подбородок сбоку.

«Умеет целовать — научился где-то», — подумала Малина. У нее гулко застучало сердце, и потому, что Гришка не отпустил ее и все пытался найти ее губы, она, высвободив руки, хлестко ударила его по щекам с левой и правой стороны.

— Умойся сначала!

Он отпрянул и тупо уставился в ее прищуренные глаза, не понимая, а потом неловко усмехнулся, будто хотел сказать: «Ведь это просто так, разве нельзя?!», но сказал другое:

— Ну ладно, Малина… — и, не найдя больше оправдательных слов, закинул куртку за плечо. Она стояла гордая и довольная, и он не мог понять: довольная, что оттолкнула, или тем, что обнял ее.

— В следующий раз спрашивай разрешения, — мягко и вежливо упрекнула она и добавила: — Вытри лицо-то… бедный. Жарко.

— Ты как печка! Я ведь не просто так… вот, — он постучал себя по груди, где билось сердце, — толкнуло.

— Знаем, знаем! Все вы так. И на других толкает? А? Молчишь. Сегодня с одной, завтра со второй…

Гришка насмешливо осмотрел ее с головы до ног и поднял руку:

— Я что ж… я веселый. Жениться ведь никому не обещаю. Тебя жду.

— Меня не дождешься.

— Посмотрим, Малина! На свадьбе поцелуемся… принародно. Пока!

Она смотрела ему вслед и вдруг представила себе, что он сидит рядом с ней за столом в новом костюме с цветком в петлице, сидит тихий и красивый и не притрагивается ни к ней, ни к вину, а кругом гости, много-много гостей, и трактористы, которых кормит она, громче всех кричат им «горько», а Григорий, стесняясь, спрашивает ее: «Можно?» У Малины стало хорошо на душе, и она пожалела, что нагрубила ему.

К вечеру стан почти опустел: трактористы спешили в совхоз посмотреть новую кинокартину «Матрос Чижик». Малина не пошла: фильм она уже видела в городе, где ей пришлось побывать недавно.

Вместе с помощницей — тетей Настей они перемыли посуду, снова раздули огонь под котлами, чтобы приготовить ужин для ночной смены. Тетя Настя все охала, сожалея, что не удалось попасть в кино, и Малина принялась рассказывать старушке содержание картины, в которой главные роли играли два знаменитых артиста. Когда Малина дошла до того места, где подлый лакей Иван крадет ожерелье и подбрасывает хорошему человеку, честному матросу Чижику, старуха заохала еще сильнее и, слушая, приговаривала: «Ах он шельмец, этот Иван… попадись он мне — уж я бы его накормила… половником!»

— Хорошо играют, интересно…

Малина очень запомнила усатого Чижика с умными грустными глазами, и особенно лицо негодяя Ивана, которое почему-то было похоже на Гришкино.

Она подумала, какой он в жизни, этот артист, наверное, веселый, хороший человек, живет он далеко, где-то в Москве, имеет роскошную квартиру в красивом доме, и когда утром идет на работу — поет веселые песни, потому что только в кино он такой хитрый и так здорово играет подлецов.

Малине весь вечер было грустно, словно она осталась совсем одна и никому до нее нет никакого дела. Никто из трактористов не пригласил ее смотреть «Чижика». Только Гришка пригласил, да и то будто прося извинения за нахальный поцелуй.

— Пойдем? Вдвоем веселее!

Она ответила насмешливо:

— Интересно! Может, ты и повара взамен пришлешь.

— Ладно, не шути, пойдем.

— Еще по дороге голова закружится. Целоваться не будешь?

Замялся:

— Н-нет!

Хмыкнула, поджав губы:

— Тогда зачем я пойду?! — и убежала.

Гришка, вздохнув, ушел, и опять она принялась ругать себя от досады, что не пошла с ним в кино — вдвоем, наверное, действительно веселее.

Тетя Настя дремала. Когда проснулись трактористы-ночники, Малина покормила их ужином, а потом трактора начали продвигать пашню дальше, оглашая ковыли гулом железа и шумом моторов. Малина сказала себе «Все в порядке» и направилась просто так, в степь.

За родником развернулась до самого горизонта пашня. Черные и тяжелые с будылинами травы, торчащими из-под земли пластов и комьев, как палки, борозды одна к одной рядами переваливались через степные увалы, и лишь кое-где виднелись островки с плешинами ковыля — трактора объезжали их впритирку, чтобы не затупить плуги о синелобые валуны. Древняя жирная земля дышала прохладой развороченных пластов, и легкий вечерний туман парил над просторами поднятой залежи.

Весной совхоз засеет эту землю, взойдут хлеба. Осенью созревший урожай уберут и будут свозить машинами и подводами в тот полупустой и грустный элеватор, что стоит на краю холма. Еще один год прибавится к жизни Малины, и все повторится сначала, и опять она будет кормить людей, только уже не трактористов, а комбайнеров и работников совхоза, а Гришка уедет пахать новые ковыльные земли…

На сердце стало томительно от ожидания чего-то, и Малина вышла на твердую, высохшую, будто мощенную камнем, дорогу и вгляделась вдаль, туда, где почти у самого горизонта поблескивали голубые рельсы и виднелась станция. Там железная дорога огибает совхоз и уходит в степь к Сибайским рудникам, на которых когда-то работал ее отец. Ей казалось, что однажды она сядет в поезд и будет ехать и ехать по всей стране долго-долго, через степи, леса и горы к самому морю, которого она ни разу не видела в своей жизни. И можно встретить в дороге много-много новых людей и среди них, может быть, где-то ходит тот хороший человек, которого она сразу полюбит.

Когда она вечерами приходила на этот полустанок, где на несколько минут останавливается поезд, то любила смотреть, как подходит паровоз с вагонами, будто он может привезти ей этого хорошего человека или когда-нибудь обязательно привезет. Поэтому она, задумчивая, ходила мимо вагонов, всматривалась в лица пассажиров, и всю ее заполняла светлая грусть, а люди куда-то спешили, и никто, казалось, ее не замечал… Но сегодня идти туда ей не хотелось, не хотелось потому, что придется долго ждать поезда на пыльном полустанке, а здесь сейчас в вечерней степи можно упасть в ковыли, смотреть на закат солнца, слушать тишину и думать о Гришке. Он тоже когда-то приехал в том же поезде, но она не была там в то время, поэтому увидела его впервые не на полустанке, а в бригаде… А может, он и есть тот человек, которого она так долго ждала?!

Красный шар солнца закатывался за горизонт, будто расплавляя все вокруг огнем, оседал прямо на землю; на взгорьях горели розовые камни; темнели зеленые травы и оранжевые от солнца ковыли, из которых как бы струились пламенные лучи заката, — все красочное, глухое, грустное, будто на другой планете. На сердце было одиноко и тянуло домой, в уют, к людям. Может быть, она увидит там Гришку и он опять скажет ей «пойдем вместе», а куда идти?.. Просто так… А просто так в жизни ничего не бывает… Ведь не просто так он поцеловал ее, а потом пригласил в кино. И не просто так люди любят друг друга, выходят замуж, и женятся, и работают, и живут семьей… Наверное, всему своя пора: рождение, семья и долгие годы, как у других, а потом смерть…

Малина вздрогнула, прошептав это слово, и оно показалось ей каким-то чужим, тяжелым и мрачным и никак не вязалось с пламенным небом, красочной травой и светящимися ковылями, шумом тракторов на пашнях, стуком собственного сердца и жаром молодых пылающих щек…

Умерла только ее мать, в войну где-то далеко-далеко, в чужих странах погиб отец, а она вот живет, молодая, красивая, незамужняя, а Гришка, наверное, любит ее, и будет она жить еще долго-долго…

Ей почему-то очень захотелось увидеть Гришку. Она повернула домой в деревню, к людям, ковыль отступал, переваливаясь последними лучиками красного солнца, которое уже наполовину ушло в землю, а небо из желто-сизого уже наливалось сиреневым светом, и когда макушка солнца скрылась, оно стало холодным, свинцовым, и в степных сумерках медленно и робко стали проступать первые близкие звездочки-светлячки, будто развешанные в воздухе. Где-то на краю деревни кудакнула курица, и сразу зазвонило боталами двигающееся по улице стадо коров, начали лаять ночные волкодавы, и над всей этой вечерней поющей тишиной отчетливо и громко тарахтел движок у совхозного клуба.

III

Привалившись к покосившемуся плетню, Малину встретил сосед Телегин, длинный и тощий мужик.

Хитровато прищурившись, он загородил ей дорогу и, раскинув руки, предупредил, подмигнув:

— Постой-ка! Дашка моя в избу вашу слетала, дак гость у вас — тебя сватать пришел. Литру спирта с собой приволок. Радуйся, баба!

Малина покраснела и оправила кофту.

— Кто же это?

— Зайди. Узнаешь. Меня не позвали. Злой Прохор-то на меня — днем поругались.

Малина постояла в нерешительности и, отодвинув Телегина, прошла во двор. Из сеней слышались пьяные выкрики дяди и залихватская песня Гришки, в которой он громко мечтал «о море, о дальних огнях маяков…»

«Конечно, мечтает он не о море, а обо мне, раз пришел свататься, но зачем же спирт?» — с досадой подумала Малина и представила, как опять долго и привирая будет хвалить ее Прохор и пьяный лезть целоваться, а Гришка будет сидеть и ждать ее согласия. «А может, он не сватать, а просто так пришел?! Но просто так ничего на свете не бывает!»

Когда она вошла и повесила косынку, увидела их, обнявшихся за столом; они ее не заметили: Прохор наливал в стакан спирт, Гришка пел.

— Здравствуйте! Это что за праздник?! — выкрикнула Малина, они разом повернули к ней головы.

— Племяша-а-а! Лебедь моя-а! — обрадовался Прохор и, пошатываясь, вылез из-за стола. — Григорий вот в гости ко мне зашел. Разговор у нас! Садись-ка, хозяйка. Отужинаем.

Гришка сидел, улыбаясь, переодетый в новый пиджак и хромовые сапоги и смотрел на Малину пристально и нагловато, будто хотел сказать: «Жду тебя. И в кино не пошел».

— Я не хочу. Сидите пейте и пойте. Я устала, — отодвинула дядю Малина и заметила, что Прохор согласно кивнул ей. Она подумала о том, что Гришка пришел просто так, выпить. «Ладно. Посижу, послушаю их разговор. Гришка, наверно, свататься не умеет, а только пить». Она ждала, что они будут говорить о ней, о свадьбе, но меж Прохором и Гришкой происходила совсем другая непонятная для нее и, как ей казалось, мудрая беседа, причем она удивилась тому, что Прохор обращается к Гришке на «вы», чего раньше не делал, а тот к нему на «ты», наверное, потому, что о ней и о свадьбе они уже поговорили досыта и у дяди Прохора на этот счет, конечно, не было никаких возражений.

— Вот ведь лошадь моя была гнедая, возрастная… а возила получше машины какой! Другой такой не сыщешь, а теперь не воскресишь. За семьдесят верст гонял — только хвостом и помахивает. Царство ей небесное!

Это Прохор хвалит Сивку.

— А ведь энергия машин и измеряется лошадиной силой! А электричество, например, ваттами и киловаттами! — громко, оглядываясь на Малину и почему-то нажимая на «тт», говорит Гришка.

— Силы, да… Вата… — Поддакивает запьяневший дядя Прохор и ласково смотрит на гостя. — Налейте, Григорий Васильевич!

Хорошие они. Мирные оба. И ей уже радостно оттого, что Гришка держится молодцом, сидит тихо, не пьет и говорит умные слова.

— Или вот, скажем обратно же, земля!.. Хм… — Прохор трет кулаком лоб — это значит сейчас он станет подбирать культурные слова. — Она, планета, безотлагательно, работница во всех смыслах, и в дружбе с человечеством. Хлеб! — он многозначительно поднимает желтый, обкуренный палец к потолку и, опять потерев кулаком лоб, замолкает.

Малина закрывает глаза: видит солнечный свет меж стеблей созревшей пшеницы, слышит, как цвинькают кузнечики, и перед ней проплывают степь, леса, горы и города у моря — это где-то там, далеко, а здесь Гришка на тракторе пашет планету… Она слышит слово «атом». Это голос Гришки — и, открыв глаза, опять прислушивается к разговору. Прохор перебивает Гришку и начинает кипятиться. Малина не следит за разговором, дремлет, но пьяный Прохор кричит и стучит кулаком по столу. Она открывает глаза.

— Атом это чер-те знает что выдумали. Ни к селу, ни к городу… И без него, проклятого, жили, хлеб растили. А теперь вот — бомбы!.. Войной пугают!.. — Прохор стукнул об пол деревяшкой и резко взмахнул рукой. — Вторую ноженьку никому не отдам. Я бы безотлагательно запретил бомбы. Нехорошо. Не рабочей масти дело! И у наших запретил бы, будь я генералом каким… Налейте, Григорий Васильевич!

Гришка смеется, хлопает Прохора по плечу «ты не прав!» и подробно и вежливо начинает объяснять, в чем не прав дядя. Малина уже не слушает разговор, а смотрит на «Григория Васильевича», на его молодые теплые глаза, жесткие скулы и вьющийся белый чуб и думает о том, что Гришка не такой уж плохой парень, как о нем говорят многие, и что хорошо вот так было бы всегда, если б Гриша приходил к ним в гости, сначала к Прохору, а потом к ней, — уж они нашли бы о чем поговорить. Она вдруг подумала, что Гришка — ее муж, давно живет здесь, а дядя пришел к ним в гости, чтобы «безотлагательно» поговорить с Гришкой обо всем, и на сердце ее хлынула теплая волна нежности и защемила радостью ожидания чего-то хорошего, счастливого. Ей стало жалко Прохора, который, наверное, все-таки женится на птичнице Семеновне и, отгуляв на своей и ее, Малининой, свадьбе, опять будет сторожить ночами совхозную контору и кашлять, пугая воров.

— Нет, нет, нет! — стучит Прохор по столу кулаком. — Животных бить нельзя. Я кнут никогда не держал! А у нас еще драки… меж парней. Друг дружке морды бьют — загляденье! Налейте, Григорий Васильевич!

— Не надо больше, Григорий Васильевич! — покраснев от того, что назвала Гришку по имени и отчеству, Малина останавливает руку Гришки с бутылкой и, взяв дядю за плечи, выводит из-за стола. — Иди спать. Ты… уже!

— Нельзя идти противу закона. Некоторые идут, особо в пьяном виде. К примеру Телегин… взял у меня, значит, с плетня сапоги, как свои! Я бы мог его… а я простил. По ошибке — отдай. — Прохор улыбается и гладит Малину по щеке: — Племяша, лебедь… Ро́стил, ро́стил — вот и замуж пора. Любовь, вишь, тебе подавай! А ты полюби! Вот Григорий Васильевич. Он… — Прохор подумал о чем-то и заключил: — Он!

— Ладно, полюблю. Спи.

Вместе с Гришкой они отвели Прохора в другую половину дома, и он сразу уснул. Гришка засобирался домой, медленно и нерешительно, очевидно, ждал, что Малина остановит его и скажет: «Останься. Посиди еще». Но она молчала, ей и самой не хотелось, чтобы Гришка ушел, а хотелось, чтобы они сидели рядом и разговаривали о чем-нибудь, может быть, он сказал бы ей тогда, что любит ее, что приходил он неспроста, действительно свататься, а что ни слова не было о свадьбе, так это просто недоразумение.

— Куда же ты, Гриша… — остановила его Малина, и он покорно сел с нею рядом.

— Пора уже. Ночь.

Голос у него виноватый и сдавленный, лицо задумчивое, и ей было радостно оттого, что он сидит рядом, накинув пиджак на плечи, и, наверное, думает о ней. Хорошо! Зачем эти дальние поезда на полустанке, которые приходят и уходят, и какой-то другой человек, которого она ждала, если Гриша специально не пошел в кино, а явился к ним в дом и, конечно, к ней. Она вспомнила, как увидела его первый раз там, на пашнях, уставшего, в измазанном мазутом комбинезоне, как он подошел к ней с протянутой чашкой, вспомнила и весь их разговор, когда он весело приказал:

— Повар, мне погуще!

— Умаялся, видно.

— Не смейся, красивая. Наливай! Как звать?

— Малина.

— Ох, ты! Сладко! Замужем?

— Нет.

— Хм! Бывает…

— Пока не тороплюсь.

— Правильно.

Что «правильно», она тогда и не поняла. Больше он с ней об этом так и не заговаривал, только сегодня на пашне, когда поцеловал и еще грозился повторить принародно. Что ж, пусть! Вот он рядом, такой хороший, родной и смирный.

«Наверно, это любовь, наверно, я его полюбила или начинаю любить…» — с радостным испугом подумала Малина и поняла, что любит, любит его, а за что и сама не знает. Может быть, так и бывает всегда.

— Это я у Панфилова спирту достал… Пахать-то мы закончили. Завтра секретарь райкома приедет. Торжество. А потом не знаю куда, — как бы оправдываясь, проговорил Гришка и качнулся.

«А куда же потом?..» — подумала Малина, но не решилась спросить об этом: «Ведь уедет, может, далеко и надолго… А как же я одна? Ведь люблю…» Ей казалось, что если она не скажет об этом ему сейчас, он уйдет, уйдет навсегда — ведь все может быть. И больше она никого не сможет полюбить.

— Гриша… — грустно и как можно ласковее произнесла она и опустила голову. Большего говорить она не решилась, то ли потому, что страшновато говорить о любви в первый раз, то ли оттого, что стыдно.

Он чего-то понял, смело взял ее за руку и прислонился щекой к ее щеке.

Она не отодвигалась. Только сердце учащенно забилось от близости, да захватило дыханье, и стало жарко. «Скажу!»

— Знаешь… — Малина вгляделась в его глаза и скороговоркой прошептала, — я начинаю тебя любить. Вот… — взяла руками его голову, нашла губами губы. — Вот! А теперь — иди!

Она отвернулась и услышала:

— Да?! Так это ж здорово!

Гриша привлек ее к себе и больно поцеловал в губы…

— Уходи… — слабо попросила она.

— Не-ет!

— Ну, Гриша… Что же ты делаешь?..

— Я? А что?

— Ты пьян!

В другой половине застонал Прохор и закашлялся, ругая кого-то во сне. А здесь в окна глядела светлая степная ночь, и во всех стеклах отражалось по луне.

— Пойдем. Проводи! — вздохнул Гришка.

Малина накинула на себя плащ-дождевик, притворила дверь и быстро застучала каблуками сапожек по каменным плитам двора.

IV

Ночь теплая, пахучая, с луной и звездами! Ковыли серебряные от лунного света. На душе радостно, вольно, светло, и степь широка-широка, а кругом никого — все люди спят, и только они вдвоем, Малина и Гришка…

Все началось с того, что он грубо стал обнимать ее, но ей это было приятно. Пусть! Ведь никто не видит. Он шел, опершись на ее плечо, и смеялся. А потом начал бахвалиться.

— Ваш брат меня стороной не обходит.

Она даже похолодела вся от этих слов. Остановилась и убрала его руки с плеч.

— Я-то обходила! А ты… просто глуп!

Гришка разлегся в ковылях и протянул к ней руки.

— Ну, ладно!.. Не притворяйся… Иди ко мне. Здесь никто не увидит.

Она вспыхнула, поняв, что ему надо, и ей стало омерзительно.

— Только попробуй! Ты думаешь, я из тех, кто сами на шею кидаются?!

Она стояла и дерзко смотрела на него, видела, как он растерянно достает папиросу, зажигает спичку, прикуривает и пускает колечки дыма. Колечки просвечиваются луной, и плывут они вверх, белые-белые…

«Уйду! А он пусть остается. Как же так… Здесь, в степи, так просто и мерзко, глупо и страшно… А думала, мечтала, все будет по-хорошему, как у людей, свадьбу справить, и матерью быть и ребеночек чтобы. Ведь я сама сказала ему о любви и сама поцеловала его и никто об этом не знает, только он. А он завтра будет хвалиться всем, смеяться и показывать на меня. Дура я!»

Гришка заложил руки под голову и, зевнув, потянулся:

— Мне бы только поцеловать девку, а потом она сама на шею кинется!

«Вот Гришка по тебе обратно сохнет…» — так сказал дядя Прохор. И ничего он не знает!»

Ей захотелось заплакать, она сдержала себя, только закусила губу.

— Ты же сама полюбила… Ну не я, так другой… Не уходи! — Гришка схватил ее за руку.

Он показался ей страшным. Внутри ее что-то оборвалось. Она поняла, что он притворяется, будто сохнет».

А она любила, любила не просто, не затем, чтобы выйти замуж, как дочери Телегина, которым все равно. Ей захотелось ударить его, ударить больно, ударить в губы, которые она впервые поцеловала час назад, и пожалела, что она не мужчина.

Гришка схватил ее за плечи, повернул к себе. Она толкнула его в грудь, вырвалась и побежала по степи в деревню, чувствуя, как горят щеки от стыда и перехватывает горло от обиды.

Как же так получилось? Вчера была такая ночь, теплая, пахучая, с луной и звездами, а сегодня опять утро, и тяжело и не хочется идти на пашни.

V

…Утром над степью качаются туманы, дымятся ковыли, и как только солнце согреет воздух и землю, над ними колышется теплая, пахучая испарина, а туман облачками плывет над прохладной речкой.

Холодный час рассвета! Уже не стучит колотушкой сторож на совхозной бахче. Одинокий грузовик, нагруженный бочками с солидолом, отъезжает от конторы, будит жителей громким сигналом и, поднимая первую пыль, покидает деревню. Мычат коровы, к ним спешат хозяйки с дойными ведрами. Над далекими синими пашнями полыхает зорька, становится малиновым небо, и горластые петухи, соревнуясь друг с другом, возвещают о том, что день пришел. Дорог за деревней не видно — синие, они слились со степью, и резкие сквозные дали все светлеют и светлеют…

…Вокруг старой коряжистой березы степи не видно — одни пашни, сплошной круговой горизонт. Только далеко у речки раскинулась ковыльная сторона большой желтой полосой и тянется к небу, в мерцающие горячие дали.

На стане шумно, только молчат трактора с заглушенными моторами. После завтрака трактористы сели в полукруг и стали слушать похвальную речь секретаря райкома. Малина, прислонившись к березе, слушает тоже. Секретарь называет фамилии, хвалит и благодарит, слышны громкие хлопки ладоней, они становятся громче, когда секретарь заканчивает речь словами: «Страна надеется на то, что бригада и на новых пустошах проявит такой же трудовой героизм. Счастливого пути!»

Малина дослушала до конца. Фамилию, имя Гришки секретарь райкома упоминал дважды и ставил его в пример. А он стоял у стола, улыбался, польщенный похвалой, и, казалось, никого не замечал вокруг.

Ну что ж, трактористов перебросят за шестьдесят километров, Гришка уедет, и она забудет о нем так же быстро, как скоро полюбила!

Малина подумала об этом и услышала свою фамилию. Кто-то крикнул: «А где же наши кормилицы?» Кто-то взял тетю Настю под руки и подвел к столу, а Малина, опустив голову и кусая косынку, быстрыми шагами пошла мимо родника и скрылась за березами, за ковылями.

Она упала в ковыли и зарыдала первый раз в жизни горько и громко от досады, от обиды; оттого, что мечта ее была обманута просто и грубо человеком, которого она начала любить; оттого, что первый раз в жизни пришла любовь, которая стала для нее несчастьем.

Да, закончили пахоту, перепахали новую землю — вырастут на ней хлеба… А вот Гришка… перепахал ее сердце… Что вырастет в нем? Наверно, чертополох!

Малина ужаснулась этой мысли и застонала.

…Над степью поднималось огромное белое облако, будто из-под земли. Закрывая полнеба, освещенное солнцем, оно плыло по горизонту, а за ним тяжело и медленно надвигались тучи, подгоняемые ветром из далеких краев. Ветер распластал седые ковыли, прочесал их, и когда, тревожно хлопая крыльями, выпорхнули в воздух перепела и из далей чугунного цвета защелкали первые капли дождя, небо распорола стреляющая белая молния и, осветив степь, рассыпалась и погасла в тучах.

Малина лежала, не двигаясь, и смотрела в небо на облако. Ковыли пахли прелым сеном, прохладный воздух — снегом, и никуда не хотелось уходить, а просто лежать вот так в степи и думать обо всем на свете. Любовь ушла. Осталась просто жизнь, и в ней когда-нибудь настанут светлые дни для Малины, потому что она молода и умеет любить.

Оказывается, надо не просто любить, но и знать, кого любить. Нужно суметь вовремя почувствовать сердцем человека — он ли твой единственный, один из тысячи встречных. Но как это трудно!

Малина поднялась, поправила рукой волосы, гордо вскинула голову:

— Ну и пусть!

Пусть первая любовь была для слез. Вторая будет для счастья!

ПЕРЕД СВАДЬБОЙ

Рассказ

I

В третьем мартеновском цехе прошел слух: подручный сталевара Николай Рыжакин — тихий парень, наконец-то решил жениться. Казалось бы, что здесь такого — обыкновенное дело! Поработает кто из молодых с год у печи, заслужит почет, встанет на ноги, — глядишь: уже семьей спешит обзавестись.

Старые металлурги, одобряя, похлопывают по плечу: мол, на свадьбу не забудь пригласить! И отмечают: «Крепко в производство врос, от рабочего класса не оторвется!».

Но о Рыжакине в бригаде сталеваров третий год шутя говорили: «Перестарок!» Было ему уже за тридцать и на вопрос «Когда тебя черти женят?», он, подумав, наивно отвечал: «Зачем?», будто хотел сказать: этого ему еще не хватало!

«Как зачем?» — возмутится иной и начнет доказывать Рыжакину, что «семья — это ячейка государства», что рабочему человеку положено иметь жену и детей, другой ввернет что-нибудь вроде: надо пристать к берегу, к уюту, третий шутит: «Эх, зря ты лекции о любви и дружбе не посещаешь — лектора так любовь и семейную жизнь расписывают, что после таких лекций хоть прямо в Загс!»

Рыжакин соглашался со всеми.

Советы, забота, беспокойство товарищей о нем были такими искренними, такими душевными, что Николай Рыжакин иногда думал: если он женится, то наверняка сразу сделает всех счастливыми!

Он, вздыхая, с грустью приходил к мысли, что все равно от этого не уйдешь и когда-нибудь, как ты не мудри, а придется все-таки жениться. Он не боялся этого, нет! Но вот выдать плавку, например, для него было легче, хоть и плечи болят, чем «пристать к берегу»… Плавка каждый день — привык, а вот женитьба — один раз, да на всю жизнь! Для всей бригады со стороны — ему семьей обзавестись пора, а для него — это вопрос жизни.

И когда на работе он встречает взгляды товарищей, обращенные на него, ему все время кажется, что все они осуждающе говорят глазами: «Хм, работает неженатый человек!».

Вот даже мастер Морозов сказал ему однажды:

— Рабочий-то ты хорош, а вот до человека еще не дорос… Дважды два — четыре.

Что он этим хотел сказать, Рыжакин не понял. А когда, утирая суконной рукавицей обожженное жаром печи потное лицо, Николай спросил:

— Что?

Морозов благодушно раздвинул жалеющей улыбкой усы и, прищурив глаза, чуть смущенно намекнул:

— Каждый работающий должен быть на полную жизнь счастливым. Попробуй — возрази! Пятью пять — двадцать пять.

Рыжакин жалел, что ничем не может мастеру возразить, что ни разу он лично ни в кого не влюблялся и тут, как ни крутись, действительно в его жизни получается: дважды два — четыре…

И после смены, возвращаясь домой, разбитый и усталый после горячего дня, он пытался возражать Василию Григорьевичу Морозову тем, что, мол, работа работой, а вот стать на полную жизнь счастливым — это труднее…

И не то, чтобы он выбирал, кто из невест побогаче (нынче все на выданье богаты), и не в том причина, что некоторые выбирают себе жену на танцах, — важно полюбить человека. А где она в его жизни, эта любовь, о которой написано столько книг, поэм, симфоний?!

Или она разная приходит ко всем: для одних, кто любит себя, она маленькая, для других, кто любит всех, она большая и жаркая, как пламя!

Рыжакину хотелось пламенной любви.

Может быть, поэтому он не торопился и ждал, а про себя боялся, что так можно прождать всю жизнь. А иногда думал, что он просто такой дубина, что и не приглянется никому…

Ну, что ж, работа работой… Каждый день за составление шихты отвечает начальник смены, сталевар обязан следить за правильной завалкой и ведением теплового режима печи.

Да! Все они целой бригадой на плавильной площадке делают одно общее дело. Пусть его называют «перестарком». Когда-нибудь он все-таки женится. А как бы сделать так, чтобы в рабочей семье они знали друг друга насквозь, помогали каждый каждому, чтобы счастье любого рабочего было тоже одним общим делом?!

II

Ах, Рыжакин, Рыжакин! Тихий парень. Вот и ты наконец-то полюбил, нет — влюбился в Веру! Ну и что же? Обыкновенное дело! Все по-разному знают, что такое любовь, и все соглашаются: когда человек любит — он становится еще лучше.

Ты помнишь картину художника: полдень, зной, лежит женщина под тяжелыми яблонями; дунет ветер — и яблоки загремят о планету. Она — мать. Почти спит и держит ребенка за рубашку… Это, конечно, мир… А может быть, это твоя жена спит, а ты на работе?!

А помнишь, ты от доброты, будучи в гостях, убеждал сорокалетнюю Софью Владимировну, которая сознательно не хотела иметь детей: «Рожайте, пока не поздно!» — и тебе было стыдно. Ты был немножко пьян.

Ну, вот ты и полюбил человека — Веру. И ты имеешь право быть на полную жизнь счастливым!

Впервые ты сказал мастеру Морозову:

— Василий Григорьевич! Приглашаю вас и всю бригаду на свадьбу…

А дома доложил:

— Мама! Извини, я женюсь.

В цехе гадали: кто она, какая, как это получилось?!

И рабочие наперебой задавали Рыжакину вопросы:

— Душелюбная, чать?!

— Полы мыть, стирать умеет?

— Отколол Николай номер!..

— Характер покладистый?!

— Красивая, или как?..

Рыжакин смущался. И только Морозов, невозмутимо разогнав столпившихся сталеваров, отвечал за всех:

— На свадьбе узнаем!

Он и сам удивленно качал головой: «Как же так получилось?!»

III

А получилось это так…

Ехал Рыжакин домой со смены. В трамвае рабочий люд оттиснул его к рычагу, которым кондукторша открывает и закрывает двери. Переезжая мост, Рыжакин на выдержал: болели плечи и ноги. Стиснутый и придавленный пассажирами, он устало чувствовал себя титаном, который держит на руках земной шар.

Развернул плечи, сам повернулся — и люди повалились друг на друга.

Ему стало совестно, но иначе он не мог. Сказал: «Извините» и купил второй раз билет.

В это время он и увидел девичье лицо с большими черными глазами. Они смотрели на него с любопытством. Девушка оправила пальто и поглядела на Рыжакина. Он был настолько здоровый детина, что даже одежда на нем казалась короткой. Лицо его скуластое и на первый взгляд хмурое, но серые глаза, чуть навыкате, смеялись, будто всегда удивлены тем, что видят все.

«Великан… — отметила она. — Он даже немного красив…»

«Хороша! Вот бы мне такую жену!» — смело подумал он и улыбнулся ей, позабыв, что уже проехал свою остановку.

Девушка не отвернулась, чуть покраснела оттого, что Рыжакин смотрел и смотрел, не моргая, в ее черные, холодные глаза. Заметил: потеплели.

Она вспомнила, как этот парень на днях в заводской столовой неуклюже брал из окошка раздаточной большими тяжелыми руками тарелку с борщом и не отходил, засмотревшись в ее глаза.

«Вдруг сойдет сейчас — и больше не встретимся?!» — с испугом подумал Рыжакин и, крякнув, подошел поближе. На последней остановке трамвай опустел — остались они двое. Кондукторша догадалась отвернуться и стала считать выручку.

— Ну, что смотришь? — с укором спросила девушка.

Да, это был он!

Рыжакин застеснялся, чуть обиделся. «Уж и посмотреть нельзя».

— С работы еду я.

— Я тоже. Устал? — смеясь, прищурилась она, собираясь выходить из трамвая.

— Как… вас зовут?

— Пора сходить. Верой зовут.

Они вышли вместе и как-то получилось — пошли рядом по одной дороге. Он взял ее под руку. Она не отняла руку, как будто так и надо.

«А что если уже и начинается наша жизнь?!» — подумал Рыжакин, и на душе его стало радостно-радостно, словно они уже давно знакомы и много прожили, и сейчас оба после работы идут к себе домой.

Она шагала степенно, откинув назад голову, повязанную платком, руки засунула в карманы маленькой фуфайки, аккуратно облегающей ее полную и упругую фигуру.

Задумавшись о чем-то, Вера несколько раз споткнулась. Рыжакин крепче прижал ее руку. Они проходили мимо картофельных огородов, которые покрыли зеленью все бывшие пустыри. Вера говорила о том, что урожай в этом году будет наверняка богатый, и вдруг спросила, любит ли он картофель.

Любит ли он картошку?! Этот продукт он ел уже тридцать лет и привык называть его «народной пищей», так же как и хлеб.

— Я вас дальше провожу. Можно?

Вера, не оборачиваясь, усмехнулась, промолчала.

Они шли мимо аккуратных белых домиков, называемых в поселке «особняками», слушали поздний лай дворовых собак, глядели на темные окна.

— Экономят электричество, — сказала Вера и, кивнув головой в сторону домов, добавила: — индивидуальные…

— Это хорошо, — вставил Рыжакин, чтобы не молчать.

— На окраине… — вздохнула Вера и зашагала быстрее.

Они пошли мимо трансформаторной будки, вдоль заборов, повернули через разбитое и разрытое шоссе в переулок, перепрыгивая через трубы и кучи щебня.

Николай молчал. Ему казалось, что он идет в какой-то новый мир, в котором будут только они вдвоем, и им будет хорошо.

В предночной тишине слышались их торопливые, звонкие голоса.

— Вера, кем работаете?

— Поваром в заводской столовой.

— А-а-а… Это ваши борщи всегда недосоленные?!

— Ну ладно, ладно…

Не ее ли он видел в заводской столовой?! Кажется, нет, она ведь повар, все время на кухне — вот ее и не видно…

Остановились. Он взглянул на нее робко и с уважением.

— Ты кормишь нас… рабочих.

Он произнес это без лести, гордясь за нее, крепче сжал ее локоть и полуобнял рукой, как товарища.

Вера улыбнулась, опустила голову. Похвала была ей приятна.

За окраиной тонула в ночном густом дыме тайга, по дорогам шуршали грузовики, а в небе висели спелые летние звезды.

IV

Они встречались каждый день по три раза. Утром в трамвае вместе ехали на завод, в обеденный перерыв он видел ее в окошко раздаточной у горячей плиты, румяную, в белом халате, и вечером, когда шли пешком через заводской мост, чтобы побыть вместе и поговорить обо всем на свете.

Рыжакин знал, что сталевары из его смены уже несколько раз замечали их вдвоем и уже несколько раз махали руками из трамвая, когда он и Вера проходили по заводскому мосту.

Однажды он полушутя (потому что боялся) и полусерьезно (потому что ждал чего-то необыкновенного) доверился ей:

— Все зовут тебя моей невестой. Ждут свадьбы. Ты мне нравишься.

Вера посмотрела на него удивленно, сбоку и засмеялась.

Он засмеялся тоже, не подав виду, что обиделся, но Вера заметила это и, помолчав немного, вдруг остановилась, обхватила его шею руками, улыбнулась ему.

— Все впереди.

У Рыжакина вспыхнули щеки от близости ее глаз, губ, с волнением он взял ее за руки и поднял вверх, любуясь ею и тем, как она щурится и хохочет.

«Мы с нею будем хорошо жить», — подумал он, и еще он подумал, что кроме него, наверное, нет сейчас счастливее человека на свете.

…Утром, когда многие еще спят, к заводу по главной улице через заводской мост движется рабочий поток.

Вера и Николай затерялись среди других. Они шли на смену молча и настороженно. В это утро Вера была чем-то подавлена, и Николай никак не мог отгадать, что с ней. Он взял ее руку в свою.

— Вера! Что тебя тревожит?

Вера вздохнула, произнесла тихо:

— Соседи видели, как ты выходил от меня утром.

Николай улыбнулся:

— Ну и что ж такого? Они ведь не знают, что наша жизнь началась, и скоро сыграем свадьбу. Разве соседи могут это запретить?!

— Я не о том… Просто на душе как-то тревожно. Ведь я выхожу замуж! А они могут подумать что-нибудь…

…Он вспомнил дом, где она жила, и дворника, себя, чуть растерянного и счастливого; вспомнил, как Вера, поглядывая на окна, полила воды ему на руки, чтоб умыться, как заметил ее виноватую улыбку и строго сказал:

— Вера, ты льешь мимо.

Чтобы подбодрить ее, вгляделся в ее глаза:

— Все впереди! — и по-мальчишески подмигнул ей.

Воды было много, она лилась меж его огрубелых сильных рук. Он старался удержать влагу в ладонях и торопливо гладил по небритым щекам пальцами… Он умывался впервые в ее доме. Заметил, когда уже уходили, что в окна смотрят любопытные соседи, и нарочно громко сказал:

— На свадьбу всю бригаду пригласим!

А сейчас они шли вместе на работу, и он держал ее руку в своей.

— Я же тебя люблю… всю!

— Я знаю. Боязно как-то… перед свадьбой.

Рабочие, не торопясь, входили в проходные, предъявляя пропуска. Рыжакин заметил своих сталеваров из бригады, они приблизились к нему, он уже слышал, что они говорят, а говорили они о Вере, и боялся, что она тоже услышит их.

А сталевары рассматривали ее, не подавая вида. Они знали, что по внешности трудно определить — какой она человек, но все-таки… было интересно, тем более, что Николай грозился пригласить всю бригаду на свадьбу.

Вера их не замечала, потому что кругом был народ, только краем уха она слышала шепот и догадывалась, что говорят про нее.

— Ну что ж, не краля какая. Нашей масти человек.

— Здорова девка-то!

— Это сподручно! Наш Рыжакин пигалицу не выберет.

— Раз с нею рядом Николай Рыжакин, а ему верить можно, значит тут дело серьезное.

В их шепоте сквозило простое восхищение, и смысл его был один: Рыжакину повезло и вообще великое это дело, когда прибавляется еще одна рабочая семья. Вера поняла, что они довольны, и, покраснев, подняла голову, оглядела их. Шепот прекратился.

Предъявив пропуска, Вера с Николаем вошли в проходную — будто в новую жизнь. Кивнули друг другу. Ему в мартеновский цех, ей в столовую. Вера свернула на другую дорогу, по которой торопились ее подруги, потом оглянулась. Николай стоял, задумчиво теребя руками кепку, высокий, широкоплечий и чуть грустный, — ее будущий муж! Он смотрел в ее сторону и чего-то ждал. Она махнула ему рукой, и вскоре Рыжакин затерялся в рабочем потоке.

КОЧЕГАРЫ

Рассказ

I

Котельная… Особый мир, отгороженный от вагоностроительного завода заборчиком, где, кроме широких ворот для проезда состава с углем и железнодорожных рельсов, были еще метров десять узкоколейки для сгона вагонеток в маленькие ворота просторного здания.

Котельная у заводского начальства считалась на хорошем счету, паровое отопление во всех цехах работало исправно. Рабочие — грузчики, кочегары и слесари — жили дружно, давно знали друг друга, и, казалось, ничто не могло замутить это маленькое, но очень нужное производству «паровое государство». Грузчики вовремя подвозили на вагонетках уголь, слесари старались каждый день проверять котлы, кочегары, как колдуны, «шуровали» священный огонь, — кочегарам все подчинялись За главного считалась Терентьевна — еще не старая, сильная и рослая женщина, но уже седая, с рябым широкоскулым лицом доброй крестьянки, много проработавшей на полях. Казалось, она никогда не уставала. По выброске угля в топку за ней никто не мог угнаться.

Кочегары объясняли это тем, что она сдала техминимум на «отлично». Но все они знали, что дело не в техминимуме, а в опыте. Ведь она проработала в котельной почти пятнадцать лет!

Ей давно уже было пора на пенсию, но уходить с завода она не хотела: где-то в больших городах учатся ее три сына. Старший — Алексей — на художника в институте, средний — Владимир — в военном училище «на лейтенанта», а самый младший — Юрка — на электротехнических курсах. Сегодня утром ей передали письмо от Юрки, который с радостью сообщал, что через неделю он заканчивает курсы, приедет, будет работать… В конце письма сынок категорически потребовал: «Мама! Работать тебе хватит! Уходи на пенсию. Теперь мы будем работать…» Не понравилось ей это письмо, и хуже всего ее рассердило то, что не старший пишет о пенсии, а голодранец Юрка. Ей не понравилось это спокойное слово «пенсия»… Она тогда всплакнула, отбросила разорванный конверт на пол, но письмо взяла, и оно теперь жжет ей сердце.

Нет, на пенсию Терентьевне еще рано! Разве по силе может с нею сравняться Тягленко — хоть он и мужчина — толстый дядька с запорожскими усами?!

Он был бы вылитая копия Тараса Бульбы, если б не бельмо на глазу, о чем он, не стесняясь, очень сожалел. Переехав с Украины на Урал, он обосновался в рабочем поселке у родственников, поступил на завод грузчиком, а потом попросился «в кочегары».

Для жены его Гарпины, которую редко кто видел, это было событием, как повышение в должности, и она после того стала каждый день приносить ему обеды и, казалось, готова была дневать и ночевать в котельной рядом с неуклюжим своим «коханым».

Конечно, в работе Тягленко не мог угнаться за Терентьевной и объяснял это тем, что ему мешает проклятая полнота, очень переживал, когда в его зарплате отсутствовали премиальные, потому что детей у него было «богато — бисово число» и, как на грех, «уси дивчины», которых он с радостью выдавал замуж каждую осень поочередно.

О подручном пареньке, тощем и бойком Семке Былинникове с белым чубчиком, сказать нечего, кроме того, что все рабочие любили его за веселость, за старание, за смешные анекдоты, сочувствовали его холостяцкой жизни и тому, что он никак не может найти себе невесту по сердцу, чтоб «любовь коромыслом». На работе Семка напевал разные песни. Если был чуть задумчив:

— Товарищ, не в силах я вахту сдержать, —

Сказал кочегар кочегару…

Если же был весел, пел громко, пританцовывая:

— Приходите свататься,

Я не стану прятаться…

Самой заветной мечтой его было после женитьбы махнуть на остров Шпицберген, стать шахтером и в свободное время бить белых медведей. Там во время охоты погиб в ледяной пучине его отец-пекарь, а мать так и осталась на острове, вскоре выйдя замуж за другого.

Кочегары звали его «Семечкой», «Былинкой», «Малявкой», и он не обижался, так как сам любил давать всем ядовитые прозвища. На Семечку зло обижался новый кочегар Рыжов за прозвище «Филин».

Рыжова никто не любил, потому что он сам не любил никого, всегда молчал угрюмо, будто берег тайну. Кряжистый, с бычьей шеей и опухшим лицом, он хмуро сдвигал надбровные шишки и недобро смотрел даже на свои длинные руки, которые сжимали лопату так, что, казалось, вот-вот переломится черенок. Все знали, что когда-то он работал фельдшером в больнице, заведующим в аптеке, откуда его выгнали за разведенный спирт и другие интересные дела, что он холост, бездетен и подолгу живет у случайных вдов, каждой обещая жениться. Работал он тяжело и много, но только один, будто коренной без пристяжных, вез и вез свою поклажу. Во время перерыва он прятал руки в карманы и спал сидя, с улыбкой, прислонившись к горячей броне котла, спал долго, пока не разбудят. И вообще он производил впечатление уставшего человека, который ждал от жизни легкого, прочного, но это сорвалось, и вот он озлоблен на себя и всех, и единственная услада для него — сон.

Терентьевна по женской доброте жалела его, качая головой: «Грамотный, а сейчас вот вынужден временно… кочегаром. Временный рабочий-то». Тягленко не соглашался с нею и доказывал, что «временным» можно быть только после пенсии, что не к лицу мужчине без детей, и вообще много еще крапивы найдется для «временных», а посему «геть и гайда з огорода».

Но на работу они шли всегда вместе. Каждую смену, встречаясь на широкой тропе, по которой обычно ходят рабочие на завод, они молча кивают друг другу и идут вчетвером в свою теплую котельную, как будто из дому домой. Невыспавшийся, прямо со свидания, Семечка поеживается от холода. Тягленко трещит наилучшим самосадом. Терентьевна смотрит в снег, думая о своих сыновьях, гадая, кто из них приедет на побывку первым, а кто насовсем. Рыжов что-нибудь жует, отфыркиваясь от мороза, и лица его не видно из облака пара. Они идут на тяжелую ручную работу и не говорят о ней ничего, не говорят только потому, что работа каждый день и говорить о ней нечего.

Еще издали сквозь морозную дымку они видят громадную высокую кирпичную трубу, над которой всегда вьется дым. А сегодня в морозец над нею от горячего дыма — сияющее, оттаявшее облако, будто труба только что грохнула в небо выстрелом. Она стоит сбоку от котельной, со свисающими, натянутыми тросовыми креплениями, вбитыми в землю накрепко. Рыжову всегда кажется, что труба там наверху качается от небесного ветра, и он осторожно прошагивает через трос. Терентьевна ныряет под стальной канат, а Семечка с разбегу делает прыжок или протискивается вдоль заборчика к воротам. Толстому Тягленко трудно нагибаться, он шагает через трос, спотыкается, как всегда, и ворчит на трубу:

— Тьфу, що вона в небо улетит, чи шо? Як на привязи!

И вот эти люди, маленький рабочий коллектив, принимают от ночной смены котлы, в которых гаснет огонь только во время редкого продувания, проверяют колосники, шлаковые подины, давление пара по манометру и количество горячей влаги в водомерном стекле.

Вода, уголь и огонь на месте! Лопаты в руки — и начинается обычный трудовой день.

II

— Угля!!! — кричит Терентьевна, опершись на совковую тяжелую лопату. Ее грудной голос гулко звучит под сводами котельной.

Слышен шаркающий металлический звук лопаты о цементный пол. Тягленко, пыхтя и отдуваясь, собирает лопатой крошево угля. Семечка, распахнув чугунную заслонку, щурится, уставясь в огнедышащий зев топки. Рыжов разбивает спекшийся до кокса уголь длинным железным шестом с крюком.

— Ну, что там встали?!

Терентьевна сердится. Она подходит к двери и машет рукавицей рабочим:

— Давай, давай!

Во дворе дымно от тусклого солнца. Воздух искрится кристаллами и звенит, а на земле, скрывая вагоны, отливают бликами насыпи каменного угля.

Там во дворе орудуют грузчики. Терентьевна смотрит на железный круглый диск с подставкой, на котором крестом разрезаны рельсы узкоколейки, и на вагонетки на этом пятачке, которые можно поворачивать в любую сторону и ставить бок о бок с товарным вагоном; видит, как оттуда летят куски черного холодного огня и ударяются о чугунные раздутые бока вагонеток, как они, уже наполненные доверху, подталкиваемые грузчиками, тяжело и громоподобно съезжают вниз, в маленькие ворота котельной, одна за другой.

Печи горят сильнее; слышно, как беснуется пламя и гудит, и гудит, шлепается внутри о броню, устремляясь вместе с жаром под котловое дно; слышно, как Тягленко, Семечка и Рыжов поддевают лопатами уголь и с возгласами: «Фф-у!», «Гг-ык!», «Ии ось тоби!» — бросают его вместе со вздохами в топку. Котлы гудят, в котельной знойно. Пар уже пошел по трубам в батареи цехов — туда, где режется железо, стучат моторы, льются формы колес и монтируются остовы вагонов.

Теперь можно сделать и перекур, напиться из оцинкованного бака воды. Сегодня Семечка последовал примеру старших: принес с собой две бутылки молока. Чтобы не пить его теплым, кочегары ставят бутылки в мартовский подтаивающий снег — оно становится прохладным и освежает. Но Семечка в снег молоко не прячет, а, наоборот, ставит для согрева на рельсовый опояс котла, прислоня бутылки к горячей броне.

— Я еще дите! Мне… парное!

Тягленко, разламывая печеную, с парком картофелину с добрый кулак, жует, обжигаясь, и смеется:

— Дите, а уже «приходите свататься»… Бисова душа!

Рыжов дремлет, он не лакомится ничем и обедает в положенное время в заводской столовой. Терентьевна, прислонившись к стене, смотрит на все вокруг и вспоминает тяжелые военные годы, когда она работала здесь только вдвоем с одной женщиной. Вместе они грузили уголь, толкали вагонетки, разводили огонь и, сгибаясь под тяжестью лопат, голодные, ждали обеденного перерыва: в столовке по карточкам можно было съесть капустный суп, кусочек хлеба и воздушный омлет «из-за границы». В котельную каждый день прибегала ее «голоштанная команда» — школьники Алексей, Володька и Юрка. Муж ее, Дмитрий Васильевич, уходя на войну, строго наказал: «Учи детей до конца, до победы. Там — наша победа! Здесь — твоя!»

И она учила. В котельной было теплее, чем в одинокой большой комнате барака, и у матери всегда для сыновей были припрятаны хлеб и омлет или луковица… Старший, Алексей, видя, как тяжело ей толкать вагонетки с углем, оставался после уроков и работал вместе с нею. И рисовал ее в блокноте. Она смотрела в блокнот и удивлялась:

— Неужели я такая?

— Я, мама, художником буду! Вот увидишь…

Она верила, и жалко было его. Где-то они сейчас, ее кровные, умные, веселые?! О Дмитрии Васильевиче она уже и вздыхать перестала. Только помнила, что в извещении было четкими буквами написано: «…погиб геройской смертью…» Особенно ее радовал старший сын. Он так был похож на Дмитрия!.. И она думала, что сын будет самый счастливый человек на свете, потому что военных много, а вот художников таких, как ее Алеша, наверное, один.

«И в кого он только уродился… Художник!» Она часто произносила это слово вслух, и это звучало в ее понимании, как «академик».

Размышления Терентьевны прервал смех.

Оказывается, Семечка попробовал молоко из бутылки и обжегся. Он стоял у котла и, чихая, морщился от боли. Терентьевна посоветовала:

— Втягивай воздух в себя! Сложи губки вот так.

Семечка, сложив губы бантиком, вдыхал воздух, будто пил, и благодарно кивал:

— Пу-му-га-ет…

Стало еще смешнее. Потом он и сам рассмеялся.

— Ну, начали! Котлы стынут.

И опять работа, молчаливая и слаженная. Терентьевна ловко и часто бросает уголь в топку. Передохнет, отдышится, поправит поседевшие волосы, выбившиеся из-под платка, руки — на черенок, на руки — подбородок и смотрит на огонь, на потрескивающий раскаленный уголь, брошенный ею в пламя. За спиной мужчины сваливают топливо из вагонеток на пол, отгребают куски от рельсов, снова отъезжают. Угля много. Потом грузчики идут усталые подремать наверх, на площадку из листового железа у котла, там где манометр.

А женщина не устает, бросает и бросает лопату в огонь и будто месит ею пламя. Рядом, у второго котла, — Тягленко, разговорчивый до тоски. Он, работая, беседует сам с собой. Терентьевна иногда прислушивается и ловит обрывки разговора:

— Я ей кажу, жинке своей, зачем тоби той поросенок. Вона мени в отвит: «А як же?! Вырастет — свиньей станет!» Ось дурна-а… Мало ей козы?! Возись з ними. И так нароблишься за день — абы в постель…

Тягленко вздыхает, утирается рукавицей, прикуривает от уголька на лопате и кричит:

— Терентьевна! А сын еще не возвернулся? Гайда, побалакаемо!

Терентьевна вздрагивает, ставит лопату у заслонки, допивает молоко и идет «балакаты». Терентьевна знает, что Тягленко спрашивает ее о старшем, Алексее, которого он любит.

За высокими окнами котельной туманно от дыма и пара. У заводского двора оседающие мартовские сугробы. А за ними вдали степь, утоптанная, оледенелая дорога и старый рабочий поселок, где Терентьевна и Тягленко живут в соседних бараках, которые уже начали ломать…

Нет, сын еще не вернулся… Видно, в институте долго еще будут учить на художника, да и ему сколько картин надо нарисовать, тыщи! И каждый день, наверное, комиссии проверяют…

Дома, например, всю комнату картинами обставил, на полу лежат, все стены увешаны, даже на кухне, а за печкой — целый склад! Придет Терентьевна со смены, и она как бы не одна: смотрят на нее с картин разные люди, как живые. Тут и мужчины, и женщины, старики и парни, и дети. Там нарисованы и лес, и речка, и море, и степь, и пашни, и даже испуганный домашний кот Васька, который разбил у нее в прошлый раз стеклянный кувшин с молоком. Она не рассердилась на него, потому что кот был нарисован. Много всего интересного на этих картинах! Зажмуришь глаза — будто вся Россия перед тобой, и много уже знакомых людей, правда, нарисованных, которые встречают ее, уставшую и вздыхающую, молча и понимающе, все так же, как и нарисованы. Только вот скопированные «Запорожцы» хохочут с утра до утра, будто им больше и нечего делать. Один из них, толстый, здорово похож на Тягленко, но без бельма…

…Терентьевна улыбнулась. Рядом закашлялся от самосада Тягленко.

— Добрый хлопец! Вин меня, чертяка, враз намалевал, я ще цигарку не выкурив! Ось тебе и портрет!

«Это он о сыне, Алеше!» — с удовольствием отмечает Терентьевна.

— Удивил. Я кажу дома жинци: вешай в угол заместо иконы! Так я ему самого наилучшего самосаду кисет насыпал доверху. Не курю, говорит. Но взял. Соседу, говорит, отдам. Да-а…

Тягленко не видно из-за дыма, он кашляет, кряхтит и думает о том, что скоро прибежит в котельную Гарпина с борщом и чесноком и станет «дудеть» о всех семейных новостях, пока он будет есть. Может быть, опять жена скажет по секрету, что приходили сватать Маринку, а он вечером все равно откажет сватам, чтоб уважали родительскую волю:

— Це гарно! Но до осени треба подождать!

Рыжов поодаль не слушает разговора, смотрит на печь и думает о чем-то своем, никому не известном. Семечка, пока взрослые отдыхают, орудует один, проверяет котлы, мешает огонь в топках, подбрасывает уголь — старается. Ему приятно, что сейчас он один — хозяин котельной! И по всему видно, что забыл о своем молоке, обо всех и даже об острове Шпицбергене! Как весело вчера было на свадьбе Мишки-дружка. Там была гостем Маринка, дочь Тягленко. Она ему улыбнулась, кареглазая такая, с косами… Он давно заметил, что она ему симпатизирует, и хотя сидели они на разных концах стола, а провожать ее пошел все-таки он. И почти до утра простояли вместе в теплом подъезде, не хотелось уходить. Когда-то он хотел поцеловать ее, раз она симпатизирует, но побоялся Тягленко. А сегодня утром они целовались долго-долго, и Маринка сказала, что если она и выйдет замуж, то только за него, за Семечку. Вот Тягленко сидит и курит и ничего-то не знает. А что, если взять да и жениться на Маринке?! Вот будет здорово!

— Да-а… Это гарно, когда сыны… — продолжает Тягленко и вздыхает. — А вот мне, як говорят, подфартило, народились дивчины. Правда, разумные, доля у них наикрайща. И уси спецы, вот як твой Алешка.

Тягленко начинает расхваливать своих дочерей, это его любимое занятие — хвалить их всех. Слушая его, можно подумать, что в его жизни никогда не было горя и печали, и каждый день — сплошной праздник. Терентьевне приятно слышать похвалу сыну. Она думает об Алексее, хорошо думает и чуть дремлет. Ей кажется, что он стал уже совсем взрослым, как и подобает мужчине в тридцать лет, важным, солидным, и когда закончит институт, то привезет с собой много новых картин и непременно молодую жену. В печах гудит пламя, красный свет раскалывается бликами на больших кусках угля. Чуть дрожат котлы — железные башни с арматурой, от горячего воздуха округлости их колышутся в мареве. Там на площадке наскоро спят грузчики, пока их не разбудит властный окрик Терентьевны: «Угля!» За окном уже гаснет солнце, слышны удары молота, свистки маневрового паровозика. По паровым трубам, согревая землю, идет в заводские цехи тепло, и еще громче, неумолчнее раздаются гул, лязг и шум, и доносятся они, врываясь в «паровое государство», где никогда не гаснет пламя.

III

Не гаснет! Огонь раздут, и вспыхнуло красно-желтое облако пламени, и горит оно, согревая человека. Огонь горит веками, не потухая, разве не его принес людям Прометей, обжигая ладони, а человечество сквозь дни и годы сберегло его до наших дней, и каждый, даже Семечка, рабочими руками несет этот огонь, как на эстафете, другим!

…И вообще, черт возьми, хорошее это дело, быть хозяином огня и тепла! Тут тебе и печи, и лампы, и машины, и люди, которые горят огнем, как сердце Данко, или как люстра на Мишкиной свадьбе. Ведь это он, Семен Былинников, купил люстру в подарок на свадьбу друга за двести пятьдесят рублей шестьдесят четыре копейки, чтоб всех удивить и чтоб на свадьбе было светло!

Семечка бросил лопату, вытер руки о фуфайку, восторженно и одухотворенно воскликнул, обращаясь к кочегарам:

— Рабочий класс, слушай подручного! Стихами говорить не умею, но знаю много наизусть.

Семечка увидел снисходительные улыбки Терентьевны, Тягленко, Рыжова и грузчиков. Они ждали от него нового представления.

— Вчера родилась еще одна семья, еще одна ячейка государства. Я говорю о Мишке, моем друге, я был на свадьбе. Не знаю, какая она по счету у человечества. Кто Мишка?! Крановщик! Эва, говорит, кран-то… мои руки! Р-раз — беру секцию трубы, подкошу — пожалуйста! А уж сварщики ждут. Смотрю — уже готово! Прихожу утром со свадьбы… Ну, понятно, не доспал, а может, не допил, голова вертится, как земной шар. И петухи поют. Поют птички! Между прочим, один мой знакомый написал такие стихи под названием «Рассвет».

Семечка встал в позу на цементном полу, как в клубе на сцене, и, выждав паузу, краснея, продекламировал стихи «знакомого».

Все знали, что Семечка пишет стихи и печатает их в заводской стенгазете.

Кричат седьмые петухи

На этом древнем свете.

А я всю ночь пишу стихи

О будущем рассвете.

Хоть петухам с утра торчать

Удобно на насесте,

Но целый мир перекричать

Они не смогут вместе.

Но и шторма, и все ветра,

И жгучих гроз паденье

Не властны запретить с утра

Домашним птицам пенье.

Ах, эти древние часы!

Будильники живые!

Клюют по зернышку росы

Во всех краях России.

Я смыслу птичьей песни рад:

Положено по праву

Им все столетия подряд

Будить на труд и славу.

И, как всегда, встают чуть свет

Рабочий, пахарь, воин.

Кто всей земле кует рассвет —

И в мире жить достоин.

— Ну, как? — Семечка вытер ладонью пот со лба.

Терентьевна прослезилась, оглядывая Семечку и думая, вот ведь один живет, без отца и без матери, а не скажешь, что сирота. Весел и умен, и живет складно. Тягленко вспомнил о своих украинских петухах, засмеялся, расправляя усы. И правда, будильники живые, бисова душа! Ловко, чертяка. Рыжов что-то пробормотал под хохот грузчиков и приготовился ждать продолжения.

— Так вот я и говорю, — докладывал дальше Семечка, польщенный общим вниманием, — Мишка вчера всю свадьбу на ногах стоял — так положено, и подарков много. Кричат гости: «Сыр беру, на сыр кладу!» Пожалуйста, молодоженам подарок! Рюмку — бац! И вся игра! Ша, забыли! А Толя Калинкин, он слесарь в паровозном депо, целый куль развязал, а в нем только соска! Вот смеху! А Мишка на свадьбе хорошим был, красивым, даже лучше, чем в жизни, и невесту целовал при всех, когда кричали «горько», а потом пьяным стал и целовал ее, уже не дожидаясь «горько».

Кочегары хохотали. Они уже привыкли к неуклюжему юмору Семечки и слушали его терпеливо, потому что он был моложе всех, а у них за плечами стояла целая жизнь, в которой были и свадьба и похороны… После Семечки, который обычно становится торжественным и милым, когда его все слушают, они вспоминают или говорят о чем-нибудь хорошем и светлом в жизни и перескакивают через плохое, горестное, отмахиваясь от этого плохого и горестного, как от мухи. На людях рабочий человек говорит и вспоминает только о приятном, и дело тут не в чести и гордости за себя, а в том, что вся его жизнь, какая бы печаль в ней ни присутствовала, с первого удара молота, с первого торжественного «начала» до усталого и прекрасного «шабаш» уходит на хорошее и светлое, которое он делает, рождает, «робит» и которое можно потрогать руками.

Есть какая-то незримая связь между работающими, между людьми гордыми и сильными духом, и они все понимают честно: и искреннюю шутку, и снисходительную похвалу, и неприятный, фальшивый начальственный окрик. И от первой к школьникам просьбе «Уважайте труд уборщиц» до торжественного и категорического «Кто не работает, тот не ест!» и возмужалого понимания могучего и гордого «рабочий класс», — они, работая, думают о будущем. Да, Семечка молод, но уже не петухи и гудки будят их на труд и славу, а настоящие, летающие вокруг Земли звезды, шторма и ветра с орудийным порохом, победные лозунги о свободе маленьких стран с большой судьбой… И на долгом, но верном пути к тому обязательному и вселюдскому, о чем под выстрелы и жар обжигающей крови решали навсегда в красные от знамен октябрьские ночи их деды и отцы, на этом пути всегда, каждый день, они — кочегары судеб всех на земле, и что там, кто ни говори, а огонь жизни — в их руках, и он никогда не погаснет. Они понимают это, хоть и не говорят об этом, а потому их эта связь крепче железа.

Сообщение Семечки о Мишкиной свадьбе разбередило их, и они невольно стали вспоминать каждый о своей.

Первым подал голос Рыжов, видно, ему надоело молчать или он вспомнил что-то такое, о чем не мог не сказать.

— Да-а… Сбросить бы с плеч годков этак двадцать, я б такую свадьбу соорганизовал, что куда твои рецепты!

— Да ты и сейчас молодец! — подбодрила его Терентьевна и заметила, что Рыжов чуть застеснялся и глаза его потемнели.

— Ну, молодец не молодец, а все же не женатый, а потому молодой. Вот ты, Терентьевна, только раз невестой была, а у меня этих свадеб в жизни сыграно, что и пробирок в аптеке не хватит сосчитать…

Тягленко приподнял свисающие кисточки своих запорожских усов:

— Ну, и яка ж из них, пробирок твоих, не пустая?

Рыжов подумал немного, почесал затылок.

— Свадьба, что ж, она и есть свадьба, гулянка пройдет — и путь для тебя закрыт. Моя, очевидно, не пришла, о которой мечтаю. Все еще впереди.

— Не знаемо, не знаемо… — покачал головой Тягленко, — у нас с Терентьевной как раз пришла, вовремя.

— У кого как.

Рыжов замолчал. Заговорила, стесняясь, Терентьевна.

— У меня свадьба интересная. Я еще тогда молодая была, все песни пела. Ну, гуляли мы с Митей. Он на заводе тогда первым молотобойцем был. Зарабатывал хорошо. Мы уже давно порешили по любви, значит, вместе жить, но у Мити в то время комнаты не было — жил в общежитии, ну а я шестая у маменьки. В тот день, весной, в цеху (я тогда уборщицей работала) замечать я стала, что это вдруг товарищи Митины посмеиваются да переглядываются, а сам он мне подмигивает. После работы переоделись и гурьбой в поселок пошли, а раньше-то мы только вдвоем с Митей возвращались. Смотрю: ведут меня куда-то, не в мою сторону… Зайдем, говорит Митя, сюда на минутку. Заходим, а там… уже стол накрыт и гости. Митя обнял меня за плечи, к столу подвел. Вот, говорит, вам и моя невеста. Я сначала-то не поняла, осердилась чуть. А тут уж со всех сторон «Горько!» кричат. Ну, куда же деваться… «Горько» так «горько», хотя мне было совсем не горько.

Семечка снисходительно улыбался. Ничего такого он не вспоминал, потому что был молодым и, к сожалению, неженатым. Он только вздыхал и улыбался, слушая старших, и утешал себя тем, что когда-нибудь и для него настанут такие же счастливые дни. Однако он принимал независимый вид, когда на него поглядывали, и по улыбке его можно было подумать, что и он не дурак и что есть у него кое-кто на примете и кое-какие воспоминания.

— Ну, а ты, Семен, яку кралю сватать будешь?! Выбрал уже?! — Тягленко отечески хлопнул его по плечу.

— А я не скажу. Вот приглашу на свадьбу, тогда самолично представлю.

Терентьевна попросила.

— А ты, сынок, скажи. Уж больно охота на твоей свадьбе рядом с невестой посидеть!

Тягленко перебил:

— Уж не та ли, яка на днях тебе синяк под глаз посадила, что твоя цыбуля. Ось такой!

Семечка рассмеялся и пошутил:

— Не-е! Не та! Та — не та… Та просто та… А это — моя! Вот здесь! — постучал себя по сердцу и поперхнулся. Он вспомнил о дочке Тягленко, о Маринке. Испугался, что ненароком проговорится.

— Ну, ну… готовьсь, приглядывайся. Вот я тоже-ть, когда в хлопцах ходил, еще до встречи с Гарпиной, думал: какая же та, моя?! Это дело под Полтавой было. С батькой с ярмарки ехали. Он едет, а я отстал трошки. Смотрю, в саду дивчина поет. И песня гарна и дивчина… должно быть. Раздвинул яблони, гляжу — и замер, будто столбняк на меня напал. Она тоже заметила. Смеется, видно, обрадовалась. Ой, говорит, хлопчик, откуда ты такой красивый?! Ну, я, что птица, перемахнул плетень — и к ней. Стоим не дышим — друг на друга любуемся. Ну, обнял я ее, да шепчу: «посватаемся». Только хотел ее поцеловать, откуда ни возьмись, за мной собаки, как со всего свету, будь они прокляты. А дивчина хохочет. «Геть его, геть!» Я на плетень, отбиваюсь. Сломал той плетень со страху и — ветром по дороге. Пыли облако поднял. Мчусь, уже батьку перегнал! Еле отдышался. Ну, думаю… Вот, кажись, та! — Тягленко расправил усы и с удовольствием заключил: — Це моя Гарпина!

Все расхохотались, даже Рыжов засмеялся беззвучно, только Тягленко сидел с невозмутимым видом, будто хотел сказать: «Смех смехом, а ведь Гарпина стала-таки моей женой, и, слава богу, живем полвека. Не то, что вы: сошлись — разошлись!»

Последнее, конечно, относилось к Рыжову.

Смех и голоса гремели в котельной гулко, с перекатами, как в громадном металлическом чане.

Вдруг все разом смолкло. Веселые котельщики повскакали и стали у своих мест. Отброшенная ударом ноги входная дверь жалобно скрипнула, и в котельную вбежал новый начальник электроподстанции. Он же отвечал и за пар. Высокий и худой, с бледным лицом, в наглухо застегнутой форменной шинели с белыми пуговицами, он стучал сапогами по цементу пола и устало заглядывал каждому в лицо.

— Почему не работаете? — спросил он и посмотрел вокруг, будто искал старшего.

Терентьевна, опершись на лопату, с достоинством наблюдала за этим, как ей казалось, сердитым человеком, и чего-то ждала. За всех она должна держать ответ.

— У нас был перекур, товарищ начальник, — вдруг спокойно сказал Рыжов, и все обернулись в его сторону.

Начальник понимающе кивнул.

Терентьевна хотела что-то сказать, но он уже подошел к ней, потому что не успел задать ей вопроса.

— Почему пол не чист? — спросил он сдавленным голосом.

— Уголь же, — опять произнес Рыжов.

Начальник пристально вгляделся в глаза Терентьевны, вздохнул, взглянул вниз на ее валенок с тяжелой подшитой подошвой, который придавливал кусок угля.

Семечка, подойдя к начальнику, увидел, как тот отодвинул уголь ногой. Он вежливо пояснил:

— Это же котельная, а не вестибюль.

Тот усмехнулся:

— Вестибюль?! В колошниках шлаку вагоны. Газом всех уморите. Очистить пути.

Все начали старательно скоблить лопатами меж рельсов — скоро стали видны рыжие шпалы.

По-прежнему котлы гудели от жара, теряли от марева свои очертания, слышался стук лопат о железо рельсов, заглушая простуженный голос начальника, и когда открывались тяжелые заслонки топок, а вагонетки, полные угля, скрежетали на ходу, — все тонуло в рабочем гуле.

Начальник наклонился к уху Терентьевны и указал рукой на печеную картошку в золе колосников, хлеб на окнах и бутылки молока.

Она недоуменно пожала плечами, говорить было трудно, все равно не слыхать, только по движению губ она читала его крики-слова.

— Почему давление высокое?! Котлы взорвете!

Внезапно стало тихо, прекратился стук лопат, скрежет вагонеток.

Все посмотрели на манометр. В белой закупоренной пробирке на верху котла воды было до середины. Семечка подошел к начальнику и, думая о том, что «начальству всегда виднее, на то оно и начальство, чтоб кричать», все-таки заметил:

— Давление, между прочим, в порядочке. Норматив! Можем даже повысить… Имеем право.

Семечка удивлялся, что начальник только придирается и что не назвал никого по имени и отчеству. И это было ему всего обиднее.

— Кто здесь старший?!

«Этого не знать! Конечно, Терентьевна!» — хотел было выпалить Семечка, но заметил, что Терентьевна молчит, и все молчат, будто при новом начальнике это уже не имеет никакого значения. Но все-таки все кивнули в сторону Терентьевны.

— Вы?! — он уважительно посмотрел на Терентьевну, прищурившись, задержал взгляд на седине волос, выбившихся из-под платка. — Почему не мужчина?

Все рассмеялись.

Он хотел сказать, почему старший не мужчина, но все поняли по-другому.

Ему стало неловко, и уже мягче он стал расспрашивать ее о том, какой у нее стаж работы и не пора ли ей на пенсию. Много в этих вопросах было жалеющего и уже не крикливого, и Терентьевна, вспомнив о письме сына Юрия, обиделась. Обиделась с гневом, отчаянно и решительно она выпрямилась и сказала этому человеку в лицо:

— Я, молодой человек, по своей воле работаю. Да! Это наш завод. Государственный и вы, не знаю вашего имени…

Терентьевна отвернулась. И всем стало заметно, как дрогнули ее плечи, как она наклонила голову, вздыхая потаенно… Ей хотелось плакать, но было стыдно. Рабочие загородили ее. А она говорила громко, но будто думая вслух:

— Родные мои люди. Я стара. Всю жизнь работала… И не устала… еще. И у меня есть сыновья.

Рыжов выкрикнул твердо и грубо:

— Мы Терентьевну в обиду не дадим! Ругайте всех!

Семечка сдвинул на затылок фуражку:

— А что насчет молока и картошки — нам сам директор разрешил!

Тягленко молчал, потому что Терентьевна в каком-то полузабытьи повторяла:

— У меня есть сыновья. Не знаю вашего имени…

— Моя фамилия Грабчак Сергей Дмитриевич.

Начальник по фамилии Грабчак как-то странно посмотрел на Терентьевну, на обступивших ее рабочих и, видя и слыша, что седая женщина плачет и все повторяет, что у нее есть сыновья, прошептал, будто извиняясь:

— Знаете… И у меня… была… дочь… вчера… Леночка.

Нахмурился. Щека его подергивалась. Лицо было чистое, белое, только глаза из синих, холодных, стали темными и до боли грустными.

Терентьевна обернулась:

— Как так?!

Грабчак ничего не ответил, только махнул рукой и отвернулся.

Всем вдруг стало неловко, будто они были виноваты не по работе, а в чем-то другом, большом и важном, что называют горем, неловко еще оттого, что они ничем не могут помочь этому человеку, который доверил и поведал им об этом. Они только поняли, что у него умерла дочь и теперь он совсем одинок. Наступило молчание.

Семечка рассматривал стены и окна. Он растерялся и хлопал непонимающе глазами, думая о том, как это могут люди вдруг ни с того ни с сего умереть, когда впереди жизнь и жизнь?!

По всей стене, там, где стояли рядом котлы, проходила глубокая черная трещина. Почему-то раньше он ее не замечал.

Рыжов тупо уставился в блестящую желтую точку на цементном полу. Сначала он подумал, что это белая пуговица, желтая от пламени, но подняв ее, ощутил металл и, рассмотрев, удивился: две копейки. Это было нелепо и глупо сейчас, и ему очень захотелось раскрыть все окна и двери.

Грабчак тяжело вздохнул и тихо вышел.

Все посмотрели ему вслед и, когда, жалобно скрипнув, закрылась дверь котельной, продолжали молчать.

— Вот приходил как начальник, а ушел как Сергей Дмитриевич. И жалко его, — сказал Рыжов и взял лопату.

Грузчики опять полезли наверх. Тягленко крутил усы и покачивал головой. Терентьевна, будто стала в чем-то виновата, смотрела на пламя и думала о своем. Один Семечка, огорошенный всем, что было, ничего не мог понять и, обиженный недоверием начальника и тем, что все как-то умолкли и до него нет дела, не сдавался и ворчал, рассуждая вслух о Грабчаке:

— Котлы взорвете! Техника безопасности! А где она, например, в моих сердечных делах?! Кто проверил?! Проверили, да не все. Я вот, например, всерьез жениться замыслил, а живу в общежитии. Дайте мне, говорю, комнату в каменных домах. Нет, говорят, погоди: ты еще дыму не глотал. Семейных много. Ну, а где здесь в моей будущей семейной жизни техника безопасности?! Соблюдают?! Забыли. А у меня, может, любовь, мне, может, и некогда дым глотать. А то кричать каждый умеет. Как варяг набежал, нашумел. А огонь все равно горит!

Семечку не слушали. Терентьевна только укоризненно посмотрела на него, и когда он умолк, сказала каким-то чужим, осевшим голосом:

— Давайте, товарищи, работать.

В ушах по-прежнему гудело пламя, в глазах рябило от огня, и, как всегда, подпирая потолок, стояли громадные горячие котлы, наполненные паром, согревающие цехи и людей.

Терентьевне грустно. Впервые она почувствовала, что устала. Неужели это ее последний рабочий день, и ей действительно пора на пенсию? Сын Юрка и Грабчак сегодня сказали ей об этом. Значит, и она временная?! Пришла пора и на отдых?! А дома что же делать?! Сиднем сидеть, на картины смотреть?! Нет! Нет! Ведь всегда была молодой, приходили весны, цвела черемуха. И откуда только брались силы. И дети рождались. Росли. Это ведь тоже работа. Потрудней. От них не уйдешь на пенсию. И все это — твое родное — как жизнь… Отнимут — больно и горько. А не по правде и обида тяжелей. Да! Вот возвратятся сыновья, молодые, веселые, умные — все в люди вышли! И пойдет она с ними вечером в клуб и сядет обязательно в первом ряду. «Может быть, мне уйти с работы, когда родится первый внук!!!»

«Ну-ну, не плачь», — приказала она себе, и стало радостно-радостно у нее на душе от этой мысли о первом внуке. Как это раньше не пришло ей в голову?! А ведь хорошо?! Должны ведь когда-нибудь сыновья пережениться?! Да. Да! Нужно всегда думать о хорошем. Плохое уходит, а хорошее остается. И, несмотря на горести и усталость, на беды и трудности, она все равно счастлива. Потому, что нельзя от жизни уйти на пенсию, и потому, что все впереди.

Она грустно засмеялась.

Тягленко, Рыжов, Семечка подошли к ней, кивнули на заслонки. Сквозь окошечки виден огонь.

— Пора!

Тягленко натянул кепку на лоб и, посмотрев на дремлющих грузчиков, спросил:

— Не разбудить ли?

Терентьевна подумала, медленно оглядела кучи угля и отрицательно покачала головой.

— Пусть отдыхают. На огонь еще до-олго хватит!

И снова работа, и снова пламя, которое никогда не погаснет.

Примечания

1

Хорей — шест, которым погоняют оленей.

2

Тынчан — аркан.

3

Рума — друг, товарищ, приятель.

4

Санголта — деревянный музыкальный инструмент, напоминающий скрипку.

5

Емас — хорошо.

6

Ачи — отец.

7

Хола — проклятие.

8

Эква — женщина по-мансийски.

Content

Молния в черемухе

ВСТРЕЧАЙ ДРУГА Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

II

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

I

II

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

I

II

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

I

II

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

I

II

МОЛНИЯ В ЧЕРЕМУХЕ Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ПЛАМЯ Рассказ

I

II

III

КОВЫЛЬ Рассказ

I

II

III

IV

V

ПЕРЕД СВАДЬБОЙ Рассказ

I

II

III

IV

КОЧЕГАРЫ Рассказ

I

II

III

Примечания