Анке Штеллинг

Овечки в тепле

Anke Stelling

SCHÄFCHEN IM TROCKENEN

© Verbrecher Verlag, 2018

© Т. Набатникова, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство «Фолиант», 2020

Видишь ли, Беа, труднее всего понять, что самое главное и что самое худшее, а если тебе это худо-бедно удастся, самое ценное то, что в этом нет никакой однозначности. Должна сказать об этом с самого начала, поскольку я сама это постоянно забываю. А всё потому, что так велика моя потребность в однозначности и больно понимать, что её не бывает. Но в то же время это понимание утешительно.

Как может быть утешительным то, что причиняет боль? Вот именно. Об этом я и говорю.

Если, к примеру, я скажу тебе: «Я тебя люблю». О да, я тебя люблю. Это невероятно. Ты необыкновенная! Ты такая красивая, умная и живая, ты лучшая во всём: хоть обниматься с тобой, хоть ругаться – одно удовольствие. Ты лучшее, что со мной когда-либо случалось, но вместе с тем для меня было бы предпочтительнее, если бы тебя не было, потому что я не выдерживаю тебя и того, что ты есть. Того, как я боюсь за тебя, как боюсь за себя – и всё только потому, что ты родилась. И я должна тебе со всей серьёзностью посоветовать бежать отсюда как можно скорее. Беги со всех ног, увеличивай дистанцию между мной и собой, вырастай поскорее. Я для тебя отрава, понятно? Семья – это рассадник неврозов, а хозяйка этой грядки, владычица в этом гнездилище я. Когтистая орлица с тёпло-мягким высиживающим задом, хриплым криком и громадным размахом крыльев, я схвачу любого, кто близко к тебе подойдёт, вырву глаз, я кружу над тобой, учу тебя летать и во всём тебя опережаю. Я покажу тебе красóты и опасности этого мира, а когда ты улетишь одна, я останусь ждать тебя в гнезде: исполненная доброты, гордости и зависти.

Да ты и сама давно знаешь, о чём я говорю.

Недавно ты прямо-таки содрогнулась, придя домой:

– О боже, чем здесь так воняет?!

И ты права, дорогая. Воняет. Нами. Семьёй. Так утробно, укромно, противно, беги! Прильни к моему сердцу. Но помни, тебе надо прочь отсюда.

Известно же

У меня позднее зажигание. Или это у всех так, что им лишь к середине жизни внезапно бросается в глаза то, чего они не замечали все прошлые годы, хотя ведь всё было на виду?

Я всегда считала себя умной: дескать, знаю жизнь, умею понимать людей. В конце концов, ещё до школы я умела читать, хорошо выражать свои мысли и без проблем считала в уме. Я знала, что с Франком Хэберле и управдомом надо держать ухо востро, а вот на Зимми Сандерс и на учительницу по труду можно положиться. Но вот о более сложных взаимосвязях, структурах или соотношениях власти понятия не имела. Тут мне не хватало самых простых сведений – например, о том, что моя жизнь могла бы сложиться и по-другому. А это ведь, пожалуй, и называется надёжностью. Защищённостью. Счастливым детством.

Я очень хорошо помню тот момент, когда подумала: «Чёрт! Если бы мои родители жили где-то в другом месте, у нас были бы совсем другие полы на кухне».

Эта догадка пришла ко мне уже после двадцати лет и после нескольких переездов: из своего города в Берлин, а потом то туда, то сюда.

На сей раз мне достался кухонный пол моей мечты: бесшовное наливное покрытие, ксилолит тридцатых годов, тёмно-зелёный и очень хорошо сохранившийся.

У моих родителей был западный линолеум из шестидесятых годов: серые с серыми же разводами плитки тридцать на тридцать, из-за чего направление разводов нигде не совпадало. Ничего не имею против этого пола; я очень хорошо на нём выросла. Легко было ухаживать за ним. Только когда он уже становился липким, мать говорила: «Надо бы помыть», и тогда я сыпала на него чистящий порошок и тёрла шваброй, и вода, которую я потом сливала в унитаз, была на удивление чёрной.

Пол как пол. Если у людей был другой, причина была в том, что они были другими людьми.

У сливного бачка в туалете сбоку была чёрная ручка. За которую я тянула, чтобы смыть грязь после уборки.

Сливной бачок не менялся, разве что когда вошли в моду стоп-кнопки для экономии воды, или когда старая механика изнашивалась, или отламывалась ручка из-за усталости материала. Мои родители никогда не ставили об этом в известность владельца квартиры. За многие годы жизни с родителями я этого владельца в глаза не видела. Может, потому так поздно поняла, в чём разница между съёмным и собственным жильём – потому что мои родители обращались со съёмной квартирой как со своей собственной и, когда надо, сами вызывали сантехника и платили ему из своего кармана. Почему? Чтобы не спорить, думаю я. Чтобы чувствовать себя свободными.

– Почему ты так злишься? – спросила меня подруга моей матери Рената, когда мы с ней сидели в кафе.

Я пожала плечами, мне-то казалось, я в полном самообладании пью себе чай и болтаю с ней обо всём на свете. Но она хотела говорить со мной о книге, которую я написала и в которой упрекала таких матерей, как моя, в том, что они навязывают дочерям своё представление о свободе, не имея никаких идей и никаких подсказок для её осуществления. Рената приняла этот укор на свой счёт; и правильно, хотя я и не думала о ней, когда писала.

– Ни одному поколению не удалось избежать, – ответила я, – обвинений в чём-нибудь от следующего поколения.

– Ну тогда желаю тебе удачи с твоими собственными детьми, – сказала она, и я кивнула:

– Спасибо. Постараюсь получить удовольствие.

Я люблю, чтобы последнее слово оставалось за мной. Но Рената тоже любит.

– На здоровье. – И это особое выражение лица: плохо скрытое всезнайство, притворная доброжелательность.

Я тоже владею этим выражением лица, оно передаётся от матерей к дочерям, как и неизжитые мечты, да: это выражение рассказывает об их мечтах, тогда как рот язвительно поджат. Губы кривятся, подбородок приподнят. Рената большая мастерица так смотреть. Но и я тоже.

Уже теперь и Беа начинает осваивать это, и у меня не хватает выдержки усугублять этот поединок, по мне лучше разъяриться, выговориться, обо всём написать и плюнуть Ренате в чай, чтоб она знала, что такое по-настоящему злиться.

– А ты помнишь, какой у нас дома был пол? – спросила я.

– Нет. А что?

– Он был ужасный. И совсем не нормальный! Но мне пришлось доходить до этого самой, вы же никогда с нами не разговаривали.

– Да разговаривали мы с вами, с утра до вечера, не притворяйся.

– Но не про полы и не про то, как к ним приходят.

Рената подняла брови и смотрела на меня насмешливо. Это она тоже умеет: внушить чувство, что ты не в своём уме.

Это она делала и раньше, когда приходила к моей матери в гости, а я была дома и что-нибудь рассказывала: про школу, про друзей, про несправедливость мира. И тогда Рената поднимала брови и ставила под сомнение мои высказывания, стараясь вселить в меня неуверенность, указывала мне на те аспекты, которые я упустила. И я тушевалась, вместо того чтобы использовать её возражения для тренировки в дискуссии.

Но теперь всё иначе, теперь я держусь стойко. И я говорю ей, что убеждена теперь: моя мать тоже находила эти полы ужасными, но принимала их как данность, как то, что она могла себе позволить, да ещё и говорила, что она к ним не имеет никакого отношения. И в этом обманывала себя, потому что этот пол с тех пор так и прирос к ней. Ну хорошо, возможно, я преувеличиваю. Но для меня мать остаётся женщиной, которая стоит на этом полу.

Брови Ренаты так и замерли поднятыми.

– Ну как ты не понимаешь? – Я начала злиться. – Мне надо было знать, чего она по-настоящему хочет, как прийти к тому, что считалось бы нормой и что могло послужить альтернативой – и почему она не воспользовалась ею!

– И какое отношение это имело к тебе?

– Полное! Я же, в конце концов, стояла на этом полу.

Рената отрицательно помотала головой и заказала ещё чаю. И пошла в туалет, явно не желая об этом говорить. Но ей придётся, ведь моя мать уже не сможет. Она умерла раньше, чем я поняла, о чём непременно должна расспросить её и в каком месте присверливаться и допытываться, почему молчание было намеренным, а вовсе не было упущением, как я узнаю́ теперь от Ренаты. Ни одна из них – ни Рената, ни моя мать – не хотела обременять своих детей старыми историями и анекдотами, тем более такими, где речь шла о нехватке альтернатив, о плохих предпосылках и о меньшем из двух зол.

– Вы должны были оставаться свободными и идти своим путём.

– Да, – съязвила я. – Совершенно необременёнными.

Рената не поддержала мою иронию, она предпочитала ехидничать сама:

– Разумеется, твоя мать не отказалась бы от полового настила, какие делают на террасах шале на Женевском озере.

Да-да. Разумеется.

* * *

Список для Беа: ксилолитовое покрытие я нахожу самым лучшим из всех полов, но на сегодня это безумно дорого, потому что стало редкостью. Позволить себе ксилолитовый пол – это запредельная роскошь, так что забудь об этом.

Дощатый кухонный пол, может, поначалу и выглядит красиво, но на досках остаются пятна жира, а в щелях скапливается грязь. Ты же по собственному опыту знаешь, что за таким полом трудно ухаживать.

Правда, и плиточный пол, который так легко моется, не назовёшь лёгким в уходе, потому что мыть его приходится каждый день, в плитки ничего не впитывается и всё лезет в глаза, разве что будет этот маскировочный узор из пятнышек или разводов, но с такой кухни, Беа, я сама сбегу без оглядки. Это ещё хуже линолеума, к тому же плитка студит ноги, если под ней не проложен подогрев. Скажем так: однотонные терракотовые плитки с подогревом – вот то что надо, если при этом есть домработница, которая постоянно за ними приглядывает.

У меня ещё никогда не было домработницы. Я сама работала домработницей, но это уже не относится к сравнительному списку полов – или относится?

Относится. Да. Разумеется.

Я решила рассказывать всё. Нет ничего само собой разумеющегося, всё рукотворно, всё взаимосвязано, приносит пользу или вред тому или другому, а то, что считается естественным, подозрительно вдвойне.

Беа уже четырнадцать, возраст инициации. Просвещена и введена в мир кухонных полов, разделения труда, распределения работы, работы уборщицы, оплаты труда, оплаты жилья, основных и дополнительных расходов, расчёта соотношения стоимость-польза, начислений и вычетов, как монетарных, так и эмоциональных.

В отличие от моей матери, я не буду исходить из того, что со временем она сама узнает всё, что ей положено знать; в отличие от Ренаты и её подруг, я не буду ничего утаивать из опасения, как бы мои рассказы не повлияли на детей отрицательно, как бы не расхолодили их или не помешали им в развитии. Наоборот, я представляю дело так, что вооружаю их знанием и историями. Что провожаю их из дома не наивными и легкомысленными, а с грузом знаний и способностью к интерпретациям – вооружение и оснащённость весят кое-что.

Кстати, об оружии.

Я получила это письмо. Оно адресовано мне и содержит мастерски уклончивый документ – отказ мне в квартире, нет, не так: копию заявления о расторжении договора аренды квартиры, к моему сведению. Поскольку наша квартира – это на самом деле квартира Франка, он её официальный арендатор, и теперь он больше не будет снимать эту квартиру.

Мы живём здесь четыре года. После того как Франк и Вера переехали в К-23, мы вселились в их бывшую квартиру; это было везеньем, потому что наша была нам уже мала – даже с тремя детьми, а теперь их у нас уже четверо; нам повезло дружить с человеком, имеющим старый, восемнадцатилетний договор аренды, который стал ему больше не нужен.[1]

Но в лесу как аукнется, так и откликнется, известное дело.

Это письмо – расплата мне за то, что я сделала, поэтому оно адресовано именно мне, а не Свену или не нам обоим. Это я виновата в нашей беде, я поставила Франка в положение, в котором ему пришлось прибегнуть к этой мере. Всё, что произошло, я сама навлекла на свою голову, и сделала я это здесь, в моей каморке, на этих двух квадратных метрах рядом с кухней берлинского дома старинной постройки; каморка предусматривалась здесь в качестве кладовки, по сути это часть туалета, с которым у неё общее окно. Дети кто в школе, кто в садике, а Свен в своей мастерской – где он тоже лишь временный субарендатор, пока инвестор заново формулирует отклонённые бумаги и пробивает разрешение на строительство. Формулировка – решающее дело. Я смотрю на полученное письмо.

«Многоуважаемые дамы и господа», – написано там, без личного обращения, заявление адресовано домоуправлению, а для меня поставлен только этот штамп: «К сведению», он и вовсе не требует никакого обращения. Только зелёная штемпельная краска. Очень официально. Очень странно, Франк, как-никак, не контора, а старый друг. И где он только взял этот штемпель? Разве нельзя было просто позвонить?

Нет. Франк не хочет со мной разговаривать.

«Да и не получилось бы», – сказала бы Вера.

Вера ещё пару месяцев назад написала мне имейл, и там было такое: «Наши дороги теперь расходятся», но я тогда не перевела это как «Подумай-ка теперь, куда вы переедете, поскольку следующий ход сделает уже Франк».

Я поняла её имейл так, что она отказывает мне в дружбе и больше не хочет со мной встречаться. Ещё там было написано: «Я люблю тебя», и только теперь, с извещением о прекращении аренды на руках, я понимаю, что есть два способа говорить о любви: просто и трогательно, потому что это правда – или грозно, как введение к мере пресечения. Так говорят родители. И боги.

С извещением на руках мне стало ясно, что Верин способ – второй, хотя я не её ребёнок, но зато старинная подруга, как бы родня по выбору, поэтому семейные правила касаются и меня.

В семье Веры любовь всегда очень подчёркивалась, какие бы гадости при этом ни происходили или ни вытекали из этого; Верино признание в любви обязано было меня насторожить, ведь это я, в конце концов, «грубо нарушила правила», поэтому ничему не должна «удивляться».

Правило, которое я нарушила, гласит: «Не надо полоскать на людях грязное бельё». Хорошая поговорка, укрепляет семью. «Бельё» означает личное, «грязное» означает то, что не подлежит предъявлению, а «полоскать» означает выболтать, выдать, рассказать. И если я скажу, что рассказывать – это моя профессия, то Ульф мне ответит: «Не надо за этим прятаться». Ибо и профессию я выбирала себе сама.

Есть книжка с картинками Лео Лионни, в которой он защищает профессию художника. Эта книга была популярна ещё сорок лет назад, а теперь уже стала классикой – что отнюдь не значит, что посыл этой книги до кого-то дошёл.

В этой книжке описана группа мышей, которые собирали на зиму припасы и сильно устали – в то время как одна из них лежала на солнышке и, по её словам, собирала краски, впечатления и запахи. Есть ли у неё вообще право питаться теми припасами, когда придёт зима? Но вот поди ж ты, в самый беспросветный и самый голодный момент в конце зимы пробивает час якобы ленивой мышки-лежебоки, и она спасает остальных, описывая краски, запахи и вкус мира. «Да ты у нас поэт», – говорят мыши, и мышь-художница краснеет и кивает, соглашаясь.

Может, и Лео Лионни за эту историю следовало выгнать из квартиры? Наверняка некоторые из его друзей уверенно опознали себя в мышках-собирательницах, а его бывшая жена сказала, как это было надменно с его стороны – раздуть до спасителя миров свою очевидную несостоятельность как кормильца семьи. Но как знать. Может, они все смеялись и дарили эту книжку друзьям и родным на день рождения, гордились своей дружбой с Лео и были благодарны ему за то, что он потрудился выразить их двойственность и вечную борьбу за жизненные проекты.

А вот Вера, Фридерике, Ульф, Ингмар и остальные уж никак не были благодарны, что я нашла слова для нашего убожества, наоборот. Они само «убожество» сочли непозволительным обозначением. Потому что на самом деле всё было хорошо.

Хорошо: справиться с жизнью. Довести дело до той точки, когда ты спокоен: твои овечки в тепле – по крайней мере, у каждой есть по отдельной комнате, место в детском саду или в школе по твоему выбору, которая по разным причинам предпочтительнее школы по месту жительства.

Все здоровы. И веселы – во всяком случае, не в таком плохом настроении, чтобы что-то пришлось менять; пока достаточно того, что дурное расположение духа можно вымещать на других, на всех тех, кто ведёт себя не так, как тебе это представлялось.

Подло: называть убожеством такой хороший способ жизни.

В недобрый час я рассказала вместо солнца и красок про темноту момента – и лишь немногие мышки сочли это утешительным, а другие нет, и некоторые из тех, кто играл роль в моей темноте, почувствовали себя преданными и использованными.

– Да кто ты такая, что ставишь свою точку зрения выше других? – спрашивали они. – Кто тебе это позволил?

Я сама себе позволила. Мышка-поэт.

* * *

Темно в темноте и одиноко в моей каморке.

Три месяца составляет по закону срок до освобождения квартиры. В конце года нам придётся съехать отсюда.

Ты вообще знаешь, Беа, что Франк основной арендатор квартиры, в которой мы живём? Боюсь, я держала тебя в таком же неведении об этих обстоятельствах, как и мои родители меня. Боюсь, наш кухонный пол ты тоже принимаешь как данность.

А я поставила его на кон. И теперь он уходит у нас из-под ног. Сама виновата; в лесу как аукнется, так и откликнется. «Эй, меня кто-нибудь слышит?» Нет. Никто ничего не отвечает.

Никто не говорит; по крайней мере, о важных вопросах, личных нуждах, первоначальном паевом взносе за квартиру.

Двадцать пять процентов от общей суммы – сколько это будет в евро?

Я могу писать всё, что хочу, слушая лишь жужжание вентилятора моего ноутбука. Кстати, это жужжание стало каким-то подозрительно громким, и это меня беспокоит: а вдруг он сейчас выйдет из строя? Надо бы создать резервную копию.

А ты знала, что писание, написанное означает защищённость? Даёт страховку, даже перестраховку, точку опоры и центр тяжести не только здесь, но и в будущем; вот же написано, да, я помню!

Я не могу предложить тебе дом, Беа, даже квартиру, но я могу тебе кое-что рассказать, могу сказать тебе всё, что знаю.

Мне не важно, хочешь ли ты это слушать. Я Рези, рассказчица, я по профессии писательница. Плохи твои дела, и почему ты выбрала себе такую мать?

Это ведь широко распространённое представление: что дети сами выбирают себе родителей. Что до рождения они представляют собой маленькие, бесприютные души и подыскивают себе подходящую пару родителей. Так же, как идея, что родители получают такого ребёнка, какого заслуживают – или какой им нужен на пути к полной зрелости.

Тебе нравятся такие истории? Мне нет.

Но ты видишь, я их знаю, поскольку их рассказывают и они действуют. Это ещё раз подтверждает то, что я поняла слишком поздно: насколько сильны истории и что их рассказывание означает могущество.

Несколько лет назад в твоей школе было родительское собрание, бурный такой вечер, и мужчины с седыми висками хрипло перебивали друг друга – поздние отцы, которые, как мне потом сказали, писали для газеты «Франкфуртер альгемайне» или для немецкого радио.

Ах, подумала я, конечно! Можно стать и журналистом, чтобы достигнуть власти, писательство не обязательно служит средством выражения для согбенных фигур и заикающихся ораторов, писать можно и для того, чтобы забивать колья, столбы мнений, колонны смыслов.

«Я тебя обставлю» – такая позиция, по крайней мере, сквозила в каждом родительском выступлении в тот вечер, и полукруг стульев был ареной, на которую ораторы выходили, чтобы продемонстрировать свою силу и вселить страх – на благо и в защиту своих детей, разумеется.

Я тогда была безнадёжно непубликабельной. Никто бы потом не сказал: «А это Рези, писательница», а сказал бы только: «Это Рези, мама Беа». Казалось бы, этого достаточно в качестве базиса для выступления на родительском собрании. Но нет. В произвольно сформированном обществе важно, кто ты есть. А кто ты есть, измеряется не иначе как мерой власти, которой ты располагаешь, и это особенно подло, когда в повестке дня значатся такие темы, как «Внимательное сотрудничество», «Никаких издевательств» или «Все разные».

Знаешь, Беа, я и сама теперь стала поздней матерью. Замечаю это по тому, как у меня спирает дыхание – прежде всего при встрече с другими родителями. Я потеряла оптимизм и любопытство, которые у меня ещё были, когда я ходила на родительские собрания в твой детский сад: тогда мне было едва за тридцать, и мне хотелось быть матерью. Теперь мне уже хорошо за сорок, и я хочу покоя от этих харь, честно, я их презираю. Страх, который выделяют их поры, и то, как они суетятся и пытаются объединиться хоть с кем-то, кто мог бы дать им защиту, потому что он обладает силой. Как они сбиваются в кучки, более слабых исключают и затаившись выжидают, кого можно будет поднять на смех.

Да я и сама такая.

С этим ничего не поделаешь, это страх. Едва ли есть что-то более зловещее, чем такие произвольно сформированные общества, вряд ли найдётся что-то более устрашающее, чем кучка людей, которая думает, что должна прийти к общему решению.

Но и оставаться в стороне тоже не годится, в конце концов, я должна защищать вас, подчёркивая своим присутствием, что у вас есть родители, причём такие, которые обладают силой. По крайней мере, достаточной, чтобы выдержать такое родительское собрание! – Да, верно, дорогая. Это заколдованный круг.

Когда речь идёт о жажде власти, оказывается очень кстати иметь детей. Их можно выдвинуть вперёд, и даже не обязательно своих. «Благо детей» всегда сработает, ибо кто же хочет, чтобы детям было плохо? Это потрясает меня лживостью.

Но что мне делать? Больше никуда не ходить, ни на какие собрания, ни на какие родительские «столы завсегдатаев» – их так называют, не задумываясь о том, что само название предполагает и уровень разговора такой же, как за «столом завсегдатаев» в пивной.

«Не задирай нос, Рези, – скажут мне. – Это всего лишь название!» «Не так уж это и плохо».

А я-то знаю, какова сила слов, высказываний и историй, но отказаться от них – это не выход. Я из левых, то есть я за справедливость, внимательное отношение и за то, что каждый человек одинаково ценен, а мир ещё далеко не таков, каким должен быть. Если все люди равноценны, но нет никакой определённости, кто имеет право это решать, – наоборот, по отношению к претендентам на власть преобладает недоверие, которое в итоге приводит к тому, что лучше ничего не делать, чем вызвать подозрение, что ты претендуешь на власть. Левые ужасно боятся вины – как раз в силу того, что они за справедливость и внимательное отношение. Однако противоположность власти – бездействие, а противоположность тому, чтобы взять слово – предоставить его другим.

– Ты злоупотребляешь этим, – говорит Фридерике, – ты этим пользуешься, чтобы изводить других.

Неужто она права?

Да, верно, я ощущаю слово как собственное оружие, когда сижу на родительском собрании. Успокаиваю себя мыслью, что когда-то смогу изобразить бессмыслицу, которая здесь происходит. Смогу поколебать мир своим описанием.

Но это смешно, это функционирует совсем иначе.

Следующее родительское собрание будет проходить точно так же, или, как сказал Эрих Кестнер: «Пальцами на пишущей машинке беду не остановишь».

Я лишь удерживаю в целости себя саму. Это для себя самой я пишу, больше ни для кого, уж во всяком случае не для Фридерике, которая и без того считает, что я увязла в шаблонах. Почему, дескать, у пап-журналистов непременно должны быть седые виски?

Да, верно, а если я ещё кое-что добавлю и замечу, что те из собравшихся, кто за целый вечер не сказал ни слова, были молодые женщины в красных туфлях и флисовых куртках, и что швы – как на туфлях, так и на куртках – по забавному совпадению были наружу, тогда ты, Беа, возможно, подумаешь, что это не имеет отношения к делу, однако это решающая деталь, ссылка на действительность, и она так и просится в текст, даже если ему от этого больно. Он кусается, щиплется и лопается от шаблонов.

Я и сама была бы рада, если бы всё было совершенно по-другому.

Я могла бы писать утопии. Фэнтези.

«Жил-был человек на свете, на нём ничего не надето.

Отправился он в лес, но тут холод сошёл с небес.

Встретил он там бабу одну, она говорит: “Ну и ну, без ничего-то в лесу”. И он прикончил её, как лису».

Нет, этого я не могу, Беа. Как бы ни пыталась, всегда получается одно и то же. Меня забавляет, когда получается в рифму, и утешает, когда вспоминается какое-нибудь словечко из моего детства.

Бурчила, например. Знаешь, что такое «бурчила»? Обиженная, нет, всего лишь слегка раздосадованная особа, лет так четырнадцати, а может, и сорока, которой всё не по нраву, что бы ей ни предлагали. Усталая и недовольная, вот это и есть бурчила.

Это чистое тщеславие с моей стороны, что я хочу сохранить за собой это слово в литературе. Этак каждый захочет и сможет; вообще, текстов уже достаточно, книг избыточно много, миллионы историй, зачем ещё и моя? Но, пускаясь в такие мысли, я могу также спросить: а зачем я сама? И без меня уже достаточно женщин, мир перенаселён и гибнет из-за этого.

– Никто не заставляет тебя писать, – сказала Фридерике. – И не делай вид, что это не твоё личное, себялюбивое решение.

Она взяла себя в руки, и ей самой не понравилось то, что она сказала. Никто не хочет быть бурчилой.

– Не делай вид, – сказал мне и Ульф, в той же пивной, где я сиживала с Ренатой, с Фридерике, с Эллен, опять с Ренатой и Ульфом; я встречалась с ними, с одним за другим, и должна была объяснять, почему я это сделала. Ульф хотел, как он сказал, быть в первую очередь парламентёром: как наименее задетый.

– Задетый чем?

– Сама прекрасно знаешь.

Я молчала.

– Представь себе, написали бы о тебе.

– Да.

– И как бы тебе это понравилось?

– А это и не обязано мне нравиться.

– Ты вторглась в интимные сферы и нарушила их!

– Я сожалею об этом.

– А мне так не кажется. Ты выглядишь так, будто в любой момент можешь снова сделать то же самое.

– Да, это верно. Потому что считаю это необходимым.

– Необходимо задевать других?

– Боюсь, что да.

– И после этого ты удивляешься, что они больше не разговаривают с тобой?

– Да. Меня удивляет: они не видят, что послужило поводом. Не понимают, что они просто пример, а речь идёт о большем.

– О тебе.

– Да, разумеется обо мне! Я страдаю от того, что приговорена к молчанию!

– Вот этого я и боялся.

– Чего?

– Что ты будешь изображать из себя жертву.

Ульф, мой старый друг. Задетый не так сильно, но всё же зашедший в тупик. Не помогла и латынь, как у нас говорят.

Кстати, о латыни.

Ульф сдал большой экзамен по латыни. Он сделал это играючи ещё в школе. Причём, кажется, класса «Б», если не «А»! Мои родители думали, что классы бывают только у «Мерседесов».

Ульф верит в добро и должен призвать меня к тому, чтобы я проявила понимание и выказала признание, иначе мир не водворится никогда.

Мир водворится, когда все сойдутся на рассказе, утвердят текст и распишут роли. Но до тех пор, пока все спорят о роли жертвы, этого не будет. Пока что я определяю, кто есть кто.

Итак, Фридерике. Бурчила. Принцесса, к настроению которой надо приспосабливаться, она не может иначе – её задача быть бурчилой, эта роль всегда требует двоих участников. Один всё отвергает, другой – всегда предлагает на замену что-то новое и усердствует. Бурчать и усердствовать – это близнецы-братья, они всегда рядом и не могут друг без друга.

И потом Ульф, мой парламентёр, с которым я училась вместе ещё в начальной школе и который позднее стал моим первым настоящим парнем. Тогда. В гимназии.

Где мы познакомились и с Фридерике, которая теперь говорит, что надо бы сперва подумать, можешь ли ты позволить себе детей.

– Известно же, – сказала она, когда я ей пожаловалась, как дорого обходятся поездки всем классом или всей группой детсада.

У Фридерике двое детей, Зилас и Зофи, от Ингмара, врача, с которым она познакомилась на свадьбе Кристиана, который тоже учился в гимназии со мной, Ульфом и Фридерике.

Вера – нет, она после четвёртого класса перешла в частную школу.

Вера ходила со мной и Ульфом в начальную школу, а потом с Фридерике и Кристианом в теннисный клуб.

У Веры с Франком тоже двое детей, Вилли и Леон.

У Ульфа детей нет, у него есть Каролина и архитектурное бюро.

У Кристиана и Эллен трое детей: Шарлотта, Матильда и Финн.

А теперь вопрос, кому какой толк от перечислений такого рода.

Я готова поспорить, что единственный человек, у кого в памяти это задержится дольше, чем на две секунды, это Фридерике, потому что её можно охарактеризовать таким красивым швабским диалектизмом и одним её излюбленным выражением. Прямо как в справочнике: «Фридерике, бурчила, Известно же».

В том ежегодном справочнике, который пришёлся на момент нашей абитуры в начале девяностых, та группа людей, которые смотрели слишком много высококлассных американских фильмов – вроде нас, Ульфа, Фридерике, Кристиана и меня, – шла под общим обозначением «И´нтели».

Мне пришлось объяснять моей матери, что это сокращённое «интеллектуалы», но при этом не обязательно означает что-то одобрительное. Но эй! – это могло быть и хуже. Был ещё подраздел «Рукодельницы» для девочек, у которых всегда при себе вязанье, или подраздел «Без понятия» для всех тех, про которых составителям ничего не пришло в голову.

«Бурчилу» можно, например, истолковать как «претенциозная»; и, разумеется, в наши девятнадцать мы были претенциозные, заносчивые интели в глазах наших неосложнённых, любящих гульнуть одноклассников, и потом мы все отправились в Берлин, куда и полагается ехать тем, кто о себе высокого мнения.

Вот оно как в общих чертах.

И это правда.

Кстати, о правде.

Это боевое понятие, Беа. С его помощью я делаю мою историю убедительной самым топорным образом; куда изящнее было бы исходить из того, что она сама по себе покажется правдоподобной. Фридерике ведь живьём у тебя перед глазами! И тебе сразу всё становится понятно насчёт задавак, которые поехали в Берлин.

По правде, это всё, разумеется, только слова. Но истинные слова, конечно, зачем же мне распространять вздор?

Одна из тех историй, которые рассказываются снова и снова, чуть ли не до тошноты («до газенвагена», как сказали бы наши антиинтеллектуальные одноклассники, не понимая, в чём там суть), состоит в том, что правда рано или поздно обязательно выйдет на свет. Её не скроешь, не вытеснишь, не заметёшь под ковёр, она отомстит за себя, вот я даже и не пытаюсь.

Поскольку я учусь на историях.

Это лучше, чем учиться на лозунгах якобы общественного согласия, которое называет себя – с топорной убедительностью – «здравомыслием».

– Эй, известно же, что со временем люди становятся чужими, особенно после сорока лет и при наличии детей.

Да, всё так. В моём случае это значит, что начиная с января мы окажемся на улице или будем платить за аренду квартиры втрое больше.

– Эй, известно же, что дети стоят денег, они растут, им требуется место; надо было заранее подумать, можешь ли ты себе это позволить.

Да, верно. Я позволила себе слишком много и теперь вижу, куда это привело.

– Уж точно не внутрь кольца Эс-бана.

Ни в каком законе не прописано право жить в центральной части города. Это сказал член берлинского сената по делам строительства, и через несколько лет, а может, и месяцев это станет частью здравого смысла, а кто думает иначе, у того позднее зажигание.

Я не стану жаловаться. Жаль только униженных людей и тех несчастных, что непременно рвутся внести свой вклад в общественную пользу. Кто жалуется, кто сам себе ближний, тот отнимает сострадание, предназначенное другим.

Я никогда не пожелаю себе того, чего не могу получить. Я не хочу быть жертвой, я сильная. Могу держать свои чувства под контролем, при случае могу и соврать – как та лиса: мол, зелен виноград! До которого не дотянуться.

Вот тебе ещё одна история, Беа.

Мы просто окружены историями.

Известно же – это тоже история, хотя и короткая, признаться.

Пока Фридерике её рассказывает, я расскажу свою, в которой главное действующее лицо – такое вот «Известно же», понимаемое как «Заткнись, морда, и получи положенное».

Я знаю, ты не любишь, когда я становлюсь агрессивной. Ты моя воспитательница, мой нежный ангел, ты моё лучшее Я.

Нет. Ты просто моя дочь. И я тебя боюсь. Или за тебя? Видимо, это одно и то же.

Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, по крайней мере, не хочу быть виноватой, если твоя жизнь или жизнь твоих сестёр-братьев не удастся. Но чем измеряется удача жизни? Что вам нужно, что я вам должна дать, от чего вас уберечь, что же мне делать-то?

«Как ни сделай, всё не так», – гласит непреложный родительский закон. Он служит для облегчения, снятия вины, но действует всегда лишь кратковременно, потому что на продолжительный срок хочется всё сделать как надо.

Есть возможность просто делать всё иначе, чем твои собственные родители. Даже если тебе их не в чем упрекнуть: что-то есть всегда, и как ни сделай, всё будет неправильно, так что и они в любом случае что-то делали неправильно. Что опять же можно теперь сделать по-другому и – совершенно верно: опять неправильно.

Скажи мне, как от всего этого не потерять рассудок.

Кстати, о потере рассудка.

Ингмар считает, что я сумасшедшая. И когда он так говорит, становится не по себе, ведь он врач и обладает властью отправлять людей в психушку.

Я и сама люблю объявлять сумасшедшими людей, которые действуют мне на нервы. Ингмара, например, но у меня это совсем другое, всего лишь выражение того, что я не разделяю его взгляды и мне не нравится, как он их высказывает, а главное – не нравится то, что из этого вытекает в итоге: моё направление в психушку.

Ульф говорит после этого, что я не должна изображать жертву. Дескать, сама же первая начала, и теперь принимай как есть.

– Но это нехорошо, – говорю я.

И тут снова всё начинается с начала.

– Не тебе это решать, Рези.

– А кому?

– Каждый решает за себя.

– Да, вот именно. Я и считаю, что это нехорошо.

– Мы знаем. Об этом ты позаботилась.

– Кто это – «мы»?

– Ты могла бы быть вместе со всеми.

– Но я не хочу.

– А почему не хочешь?

– Потому что это нехорошо!

И тогда опять снова да ладом.

– Это ты так считаешь.

– Да, вот именно.

– Держи это при себе.

– Я писательница.

– Вот и пиши о себе.

– Именно так я и делаю! Я – считаю – что это – нехорошо!

И так до тех пор, пока кто-нибудь не отступится или не начнёт драться.

Для удара замахнулся Франк. Он понял мой рассказ как вызов на бой и ответил тем, что было у него в распоряжении.

Когда после публикации книги выяснилось, кто почувствовал себя пристыжённым и опороченным, я и в самом деле так испугалась, что уже подумывала, не перестать ли писать. Я никого не хотела обидеть, но потом мне пришло в голову, что я же не требую от Ингмара, чтобы он прекратил врачебную практику.

«Что ни сделай, всё будет не так», власть налагает ответственность, и если я вообще больше ничего не стану делать, то буду виновата, что ничего не сделала.

Кто не хочет попасть в ловушку этой дилеммы, должен умереть. Я имею в виду: удалиться от мира. И уж тем более не рожать детей, хотя именно они потом станут причиной, чтобы игнорировать дилемму и продолжать действовать по совести. Как-нибудь. Например, иначе, чем собственные родители; например, рассказывая истории, которые я даю вам в руки, чтобы вы лучше понимали мир. Либо в созвучии, либо в противоречии с этими историями, но я вам всем уже сделала прививку. – Да? От чего? – От Ингмара, разумеется.

Идея для телевизионного фильма. Протагонистка Рези, писательница, уходит из профессиональной жизни, боясь злоупотребить данной ей властью, страшась фальшивых слов и ограниченности своего взгляда – и заботится теперь только о семье и её благополучии; и тут её полуторагодовалый ребёнок заболевает после прививки от дифтерии, коклюша и столбняка, сделанной у доктора Ингмара, и впадает в кому.

Плохо то, что Рези изначально была против любого рода прививок: это слишком рискованно! Это пропагандируется исключительно ради выгоды фармацевтической промышленности! Но доктор Ингмар её всё-таки уговорил.

Дескать, отказ от прививок – это хобби профессиональных матерей, которым больше нечего делать, кроме как ухаживать за больными детьми, а Рези не хотела считаться такой матерью.

Она подаёт в суд на доктора Ингмара и проигрывает дело – потому что она, разумеется, заранее подписала листок о согласии на риск и тем самым виновата во всём сама.

Я писательница. Я просто делаю то, что считаю нужным. (А что это было сейчас, вот только что? Делать прививки? Или лучше не надо? Говорить? Или лучше придержать язык за зубами? Делать или воздержаться, отрицать или поддержать, сделать именно так или совсем иначе?) Как бы то ни было: мои дети выбрали меня, поэтому станут поддакивать мне на всех поворотах и в спорных случаях, потому что они меня знают и благорасположены ко мне.

Гопля. А вот и нет. Точно так же я думала и про старых друзей.

Послание всем моим старым друзьям: для вас это всё ничего. «Наши дороги теперь расходятся» – это фраза Веры, из её прощального имейла ко мне. Я нахожу эту фразу пасторальной и деловой, могу себе представить, что и вам она понравилась именно поэтому. Во всяком случае, она для вас лучше, чем всё, что исходит от меня, так что примите её, пожалуйста, и идите в жопу.

Беа, как я уже говорила, ненавидит, когда я ругаюсь. Она моя старшая, но как раз ещё достаточно юная, чтобы всё равно любить меня, то есть: хотеть меня видеть и как-то понимать.

Она пока ещё не может по-другому, она зависит от меня.

Не слишком ли это насильственно – адресовать это послание ей?

Может быть. Но ей я тоже сделала прививку. Она могла бы умереть от этого.

Сама виновата

Беа родилась на свет зимним утром, больше четырнадцати лет назад, в Лейпциге. Ту зиму я могла бы, качая головой, причислить к «одной из этих зим», как будто я старая женщина, которая вспоминает о ещё более старых временах.

– Тогда ещё зимы были суровые, и квартиры отапливались углём, который по городу развозили на дребезжащих дизельных грузовиках, и грузчики с закоптелыми лицами, в брезентовых фартуках затаскивали его в сырые каменные подвалы. Можешь себе представить такое, Беа?

Нет. Четырнадцать лет для Беа большой срок, целая жизнь. А для меня это недавно, потому что я до сих пор помню, как пахло в нашем подвале и что к концу беременности я второе ведро для угля без спросу брала из отсека соседей, чтобы распределить вес. Слева полведра, справа полведра, а посередине Беа в животе. Минус пятнадцать градусов за окном и обледенелые ступени.

То были отнюдь не древние времена, а уже нулевые годы нового тысячелетия с мобильной связью и Интернетом, с геотермальным подогревом пола и железобетонными подвалами; только там, где мы жили, всё было ещё по-старому и потому доступно по цене для таких безденежных, как мы со Свеном.

Я могла бы родить Беа в одной из современных клиник, но вместо этого к нам домой пришла акушерка со слуховой трубкой. Потому что мы так хотели.

– Жизнь и смерть не в руках машин и не в руках людей, которые сделались продолжением машин. Это зашло слишком далеко, думали мы, Беа, ты меня слушаешь?

Акушерка поднесла слуховую трубку к моему животу и искала сердцебиение ребёнка. На ощупь определила положение ребёнка и нашла его хорошим; мол, всё пойдёт как надо, и так оно и было.

Свен протопил квартиру как следует. Сжёг в печи вдвое больше брикетов, чем обычно.

– Свен перерезал пуповину, Беа, слышишь? Важно, что при твоём рождении мы были только втроём, акушерка, Свен и я. Эти роды по старинке обошлись нам в изрядные триста пятьдесят евро, тогда как роды в клинике, с применением всевозможной хайтек-аппаратуры и под наблюдением пяти врачей полностью покрывались бы нашей страховкой.

Сама виновата, скажешь ты теперь, быть может, но это не так. Это пути, которые ведут либо туда, либо сюда, и я хочу, чтобы ты это знала. Что покрывается, что не покрывается, что нести сообща и от чего отказаться – это дело переговоров. Вопрос силы и влияния. Начать уяснять это никогда не рано: обстоятельства, в которых ты живёшь, дались не случайно, но и никак не принудительно. В основе их лежат решения и догматы веры, и тут ты должна спросить: чьи?

Моей матери, к примеру, в своё время акушерка в хорошо оборудованной клинике сказала, что материнское молоко вредно и что грудное вскармливание погубит её грудь. Лучше, дескать, давать ребёнку порошковое молоко, и тут же вручила ей инструкцию, полученную от представителя уже тогда глобальной продовольственной фирмы. У представителя в сумке были не только образцы продукта, но и научные статьи, поэтому он даже не платил акушерке комиссионные за то, что она навязывала роженицам его продукт. Акушерка была убеждена, что делает хорошее дело. Моя мать месяцами питалась одной манной кашей, чтобы сэкономить деньги на баснословно дорогую порошковую молочную смесь, тогда как её собственное молоко в груди перегорело.

– О’кей, – скажешь ты, – жаль, что бабушка тогда не могла купить себе стейк, но погоди-ка, фройляйн, я ещё не управилась. Бабушку тебе жаль, а для детей в Кении и Куала-Лумпур это было смертельно, потому что женщины растягивали этот порошок, разводя водой в бутылочке только половину дозы, и дети умирали от истощения. И тут ты, конечно, опять можешь сказать «сами виноваты», зачем слушались акушерку, а если уж послушались, так надо было придерживаться нормы, указанной на упаковке. Именно это и сказал адвокат этой продовольственной фирмы, и что научный труд о вреде грудного молока не был манипуляцией, а был обоснованным. В материнском молоке и правда нашли вредные вещества – например, удобрения и инсектициды для кукурузы, которая нужна для того, чтобы кормить коров, чьё молоко опять же используется в качестве ядовитой основы для порошка, понимаешь, что я хочу сказать, Беа?

* * *

Беа вздыхает. Смотрит на меня этим взглядом, в котором ещё сохраняется след мудрости новорождённых; интересно, когда он окончательно исчезнет, и не отпугиваю ли я его моими историями.

Может быть. Но раз уж я так решила, буду безжалостно просвещать её, говорить ей всё, что знаю.

Январь 2003 года, это ещё в Лейпциге.

Холодное, лютое зимнее утро. Дорогие, сознательно выбранные домашние роды. Эта угольная печь, такая горячая, что уже хочется распахнуть окно, и на свет является маленькая девочка, мой первенец.

Пуповину перерезает Свен, лицо его сосредоточенно. Это выражение сменяется восхищением, когда акушерка передаёт ему новорождённую, чтобы зашить у меня разрыв промежности.

– Ах да, Беа, ты знаешь, что такое разрыв промежности?

Беа зажимает уши ладонями и поёт. Ей не нравится, когда я вхожу в такого рода подробности, однако разрыв промежности даёт превосходный повод лишний раз поговорить о женских половых органах. Я твёрдо решила делать это в присутствии детей как можно чаще, хотя сама, похоже, не нахожу для этого подходящих слов – да и откуда? Мне их не дали.

Акушерка надевает на лоб фонарь. Такие фонари используют туристы в кемпингах и спортсмены. Чтобы не включать верхний свет и не ослеплять им новорождённую, но при этом что-то видеть, когда накладываешь шов.

Не знаю, помогает ли это.

Много ли означает для меня лоб этой женщины с лучом света, направленным мне между ног, её экспертиза, для которой не требуется никакого особого оборудования, чтобы выступить в качестве эксперта.

Акушерка спокойно могла и позаимствовать что-то у совершенно посторонних людей, она выдумывает себе что-то практичное, чтобы её потребность в свете не шла вразрез с потребностью новорождённой в приглушённом освещении. Она использует свою голову вдвойне и втройне, руки у неё свободны, к тому же это так красиво выглядит среди резинок, которые пропахивают её причёску бороздами вдоль и поперёк. Акушерка показывает мне, что та форма и манера поведения, с которой одни люди лечат других и которую я считала неотделимо связанной с этой деятельностью, может быть напускной. Она демонстрирует такую форму, водружая себе на лоб фонарь. Закусив нижнюю губу, она соображает, достаточно ли будет трёх стежков. И решает, что да, достаточно.

Я действительно не хочу мучить тебя, дорогая. Я сейчас вернусь к тому, какая ты была хорошенькая у Свена на руках, как счастливы были мы оба, что теперь у нас есть ты.

Только ещё очень коротко о разрыве промежности: спустя пару дней я на этот разрыв посмотрела. При помощи ручного зеркала. Ужас, что я увидела, потому что моё влагалище – sorry, это опять не очень хорошее слово – уже не ощущалось как моё, а было толстое, обезображенное, израненное и совсем чужое. Ощущалось куда более чужим, чем выглядело. И так оставалось до тех пор, пока не рассосались кровоподтёки и разрыв не зажил полностью, зато потом влагалище принадлежало мне больше, чем когда-либо, потому что я так много проделала с ним, а оно так много проделало с тобой.

Свен вернул мне тебя, и ты начала сосать. Мою грудь, что я опять же не хочу особо подчёркивать, потому что пропаганда на сегодняшний день совсем свихнулась. Сегодня материнское молоко обязательно, и теперь есть возможность проверить, запомнила ли ты, что должна делать. И что, если ты почувствуешь, что грудному вскармливанию нет альтернативы? Правильно, сейчас же остановись и подумай: кто сказал и почему сказал? Кому выгодно это обстоятельство и кому оно вредит? Какой такой путь привёл к этому суждению?

Я, например, с моим выступлением против порошкового молока – просто гранитная мостовая на пути к грудному вскармливанию. Говорю тебе, это удобно и практично, а кроме того, сокровенно и красиво. Спроси Свена, он тебе расскажет про что-то другое. Как ему пришлось отдавать тебя, едва меня зашили. Как он мог оторвать тебя от себя? Вот видишь, я понятия не имею, что он тогда думал.

Ничего не было ясно с твоим появлением. У меня был первобытный страх, потому что я же дикарка, язычница и не верю в Бога с его большим замыслом. Ты не была для нас подарком, мы тебя сделали. И потом: пафф! – пафф! – пафф! – ещё двое твоих братьев и сестра.

Если же Бога нет, а всё только наши решения, наш лично выбранный жизненный путь, тогда вес нашей ответственности утяжеляется. Тогда это «сама виновата» из твоих уст я должна понимать как эхо моего первобытного страха, тогда у меня нет права затыкать тебе рот – наоборот, я должна быть тебе благодарна за указание. Спасибо, дитя моё, ты всё сделала правильно! Только отними, пожалуйста, ладони от ушей.

Я думала, дети любят слушать историю своего рождения. У меня в голове сохранена картинка про семью, которая мирно собралась в полном составе и торжественно вспоминает мифы о своём начале, лучше всего на диване, кутаясь в пледы, и лучше всего осенью. В камине потрескивают поленья, нет: сейчас все стараются понизить пылевые выбросы в атмосферу, и пусть лучше будет зажжённая свеча, все едят печенье и пьют какао, тесно прижавшись друг к другу. Вспомни про раскалённую угольную печь в Лейпциге в то зимнее утро много лет назад. Скажем так: ты была нашим первым счастьем. Поэтому мы назвали тебя Беа, что значит «счастливая».

Но ты на меня сердишься. Твоё счастье никак не установится. Тебя всё раздражает, диван тесноват для нас шестерых, только осень хорошо подгадала: на следующей неделе начинаются осенние каникулы, и все, вот просто все куда-нибудь уезжают. Кроме нас. Мы опять остаёмся дома, в нашей разухабистой квартире, в которой я отчаянно ищу свечу; погоди, Беа! Я ещё не закончила.

Но не беспокойся. Я до тебя ещё доберусь.

Самый последний срок – на Рождество мы станем как эта карамельно-пудинговая реклама, тогда и ты будешь как миленькая сидеть в кругу своих родных, потому что не бывает Рождества без семейного мира.

На Рождество мы будем как святое семейство в хлеву; там мама медиум, а дитя – маленький Спаситель, и на обоих можно молиться, оба безмолвны…

Чёрт побери, нет: на Рождество нас здесь вообще уже не будет. Наша квартира на самом деле не наша, она принадлежит Франку, а он решил от неё отказаться, вот и всё.

Не может быть, чтоб это была правда.

Я просто не верю.

«Ничто не длится вечно».

«Дети стоят денег».

«Человек человеку волк».

И: «Своих овечек надо держать в сухом месте».

Не угодно ли ещё что-нибудь из этих мудростей, Беа?

Беа меня не слышит, она в школе. Ещё в школе, и я пока могу сидеть здесь в покое и писать.

Я сижу в своём чуланчике, вообще-то это кладовка, которая в наши дни уже ни для чего не нужна. В наши дни в таком месте обычно устанавливают стиральную машину. Но у нас по-другому, у нас здесь сидит Рези и курит. Курит и тюкает по клавишам своего ноутбука, который того и гляди испустит дух. Часы в нём уже остановились, притом что это самое простое в компьютере, нет? Интернет тоже надолго пропадает, но это нормально, связи легко уязвимы и рвутся, я тоже была частью сети.

«Опять изображаешь жертву», – шепчет во мне Ульф.

Да, это верно, я исправлюсь: я сама виновата. Этому ящику уже двенадцать лет, а известно же, что такие устройства в наши дни не рассчитаны на долгий срок службы, самое большее раз в пять лет надо обзаводиться новым.

«Сама виновата, вот и расплата», как говорят дети.

Они поют это хором в детском саду, когда за кем-нибудь пришли.

«Забирают, виновата, вот тебе расплата!» – потому что ребёнок, которого забирают, выходит из игры.

Кто-то же должен быть в этом виноват.

В отличие от детсадовских детей, я пока держу себя в руках. Стискиваю зубы, чтобы не отвечать на их дружное пение.

Дети, как я думала, поют всё, что в голову взбредёт, когда день тянется долго, а день тянется долго, семь часов, столько можно выдержать, только объединившись в «мы», они и поют от души, всё подряд, даже всякую чепуху.

Что такое, например, «чибутня»?

«Чибутня, чибутня, догони меня!» тоже годами оставалось без комментариев, но теперь скидка на детство уже не действует, та фора на ограниченность и безгласное самоуспокоение, призванное расслабить мой мозг при помощи постоянно нарастающей частоты вибрации, слышишь, Беа, это уже не работает, это уже не массаж, это пытка.

Отныне я отказываюсь от формул успокоения, больше никаких «Да я понимаю» или «Как-нибудь уладится», или «Не так уж и плохо», «Всё обойдётся».

Теперь формула гласит: «Ничего не будет хорошо», «Довольно, чёрт возьми» и «Всё к свиньям».

Я буду называть вещи своими именами и больше ничего не сдерживать.

В то короткое время, что мне ещё осталось, пока не начал звонить домовладелец и толпами водить по квартире новых потенциальных арендаторов, я непрерывно буду говорить правду, и я уже сейчас замечаю, насколько благотворно это на меня действует. Мне плевать на неправильное отображение времени на экране ноутбука, сейчас закурю ещё одну сигарету, и…

Уже звонят из школы и говорят, что у Джека болит голова.

– Да, хм, – отвечаю я.

– Да, вот именно, – говорит секретарша, – он даже плачет.

– Да, хорошо, – говорю я, – он простудился.

– Вам надо прийти и забрать его, я не могу отпустить мальчика одного.

Если Джек плачет, я бессильна. Если секретарша вызывает меня, я не могу отказаться; мои воспоминания о том, что я сама, когда болела голова или что-то другое, всегда шла домой одна, вооружившись печатным бланком, который мы называли «вольной грамотой», – эти воспоминания могут меня обмануть: разве можно сравнивать тогда и сейчас?

Нет никакой правды без удостоверения, нет никаких свидетелей, которые могли бы вспомнить себя так же, как я, и даже если они есть: сегодня действуют другие правила. Я больше не ребёнок, а мать и должна, чёрт побери, радоваться, что не случилось ничего похуже.

Как только мы с Джеком покидаем секретариат, мой сын начинает по-настоящему плакать и показывает мне свою сломанную скобку-пластинку для зубов.

Если Джек плачет, я бессильна. Если он плачет, оттого что боится меня и моей реакции, мне остаётся только одна возможная реакция: успокоить, уговорить, преуменьшить.

Может, эта пластинка когда-то и стоила нам денег. Может, я и воздвигала грозное здание из предупреждений, вздохов и сокрушений при изучении счёта за её изготовление, из своего плохого настроения в приёмной ортодонта – но это здание моментально рушится, как только я вижу его поплывшие глаза и дрожащую нижнюю губу. Я беру назад все свои слова, я сделаю всё, всё оплачу, только бы он – пожалуйста, пожалуйста – перестал плакать.

И он перестаёт.

Джек ложится в постель – заспать этот шок и головную боль; я звоню стоматологу и записываюсь на приём.

Разумеется, я могу оплатить эти брекеты. Я смогу высидеть долгие часы в ужасной комнате ожидания, читая журналы про мотоспорт или разглядывая рыбок в заросшем водорослями аквариуме или подручных ортодонта, пробегающих на своём резиновом ходу в комнату отдыха, чтобы наскоро перекусить там или поделиться новостью.

В это время моё плохое настроение упрочняет вокруг меня новый фундамент для грозного здания, но такова уж наша участь – моя и Джека, – которая нас связывает. Родительская забота – детская зависимость.

А чего же я, извините, ожидала?

– Известно же, что дети иногда и болеют.

– Что брекеты ломаются.

– Что комната ожидания не самое приятное место.

Да, верно. И вообще: мой Джек! Такой одиннадцатилетний подросток с проволочкой на резцах и размазанными по щекам слезами – просто само очарование материнской проекции. Иметь такое живьём – разве не круто?

А то, что я хотела, собственно, написать сегодня, оставлю на вечер; мне уже пора выходить, забрать Линн из садика. День короток, если его прерывают школьная секретарша и стоматолог-ортодонт, если он разрезан ограниченным пребыванием ребёнка в садике – «сама виновата, вот и расплата».

Меня никто не принуждал рожать детей.

А вот принуждал.

Но мне об этом некогда распространяться, надо бежать прочь из моего чуланчика, я уже на тротуаре.

Встречные тащатся с детьми, которых они уже забрали из садика, и с колясками, в которых лежит по новенькому младенцу, останавливаются у булочной, перед дверью которой скопилась уже гроздь этих колясок.

И я думаю: слава богу, что я не отлынивала от деторождения. Иначе кто мне купит булочку, когда я состарюсь? Возьмёт меня за руку, когда мне придётся обходить такую группу людей на тротуаре? Совсем одной мне пришлось бы со своими ходунками на колёсах сворачивать в водосточную канавку – либо ждать, когда кто-нибудь сам заметит, что мне надо проехать.

Дети – моя страховка на старость; сперва я их веду, потом они меня.

Дети – это моя банда; я её создатель и предводитель, со временем я стану её почётным членом, а они возьмут руководство на себя.

В детском саду меня подстерегает чувство, что эта перемена уже наступила. Как робкая помощница по хозяйству, которая приехала в страну изучать язык и нанялась в семью, я молча стою в сторонке и жду, когда Линн меня заметит, даст знать воспитательнице, что за ней пришли, и поведёт меня в раздевалку.

Десять лет назад, когда я ещё забирала здесь Беа, было иначе. Я маршировала в садик в полноте своих материнских сил, оживлённо жестикулировала, возбуждённо болтала с другими матерями, а потом с ними же вместе шла догуливать на детскую площадку: тесно связанная с ними в прилежании, отваге и ответственности за будущее поколение. Когда же это всё переменилось?

– Где начинаются деньги, там кончается дружба, – забрасываю я пробный камень уже за дверью, когда Линн снимает замок со своего детского велосипеда. Линн не реагирует, её не затрагивает сама по себе эта мудрость, не привязанная к истории.

Линн садится на велосипед и катит впереди меня. Её шарф свисает так низко, что того и гляди попадёт в спицы колеса и его туда затянет; здесь предостережения опять же бессильны, пока не грянула беда – или пока ей не расскажут историю гибели Айседоры Дункан. Я бегу за Линн, догоняю её, на ходу оборачиваю ей шарф вокруг шеи.

Она тормозит у группы людей перед булочной.

– Ну хорошо, – соглашаюсь я.

Притом что детский врач на последнем медосмотре уже предостерегала меня: никаких промежуточных перекусов! Иначе Линн не впишется в график веса.

К счастью, в нашем доме нет лифта. Полкусочка своей булочки Линн уж точно потратит на подъём по лестнице.

Список для меня самой – в ближайшее время отработать:

Определение «свободной воли».

Психология разочарования.

Парадоксально или, наоборот, закономерно, что те, кто пришёл к пониманию слишком поздно, особенно отличились в просвещении других?

Из каких данных берётся тот график веса в жёлтой книжечке обследований ребёнка, который считается «нормальным»?

И: перестать наконец говорить «наш дом».

Мне очень жаль, что здесь всё кажется таким клочковатым и рваным. Мне бы хотелось в этой книге больше логичности, видимого единства, утешения для всех, кто в поиске. Но такова уж я, и больше я не буду делать вид, будто у меня те же условия, как, скажем, у Мартина Вальзера.

Я могу обозначить «письменным столом» ту доску, которую сама при помощи распорных дюбелей закрепила между двумя хлипкими стенками моей кладовки, могу и впредь говорить о «моей» кладовке, тем самым присваивая её; я главная героиня истории, кроме того, ещё и рассказчица, да к тому же писательница по профессии!

Но прежде чем приписать себе потерю моей квартиры и существование моих детей, я должна ещё приготовить ужин, помыть их ланч-боксы для бутербродов, проверить их школьные ранцы, остричь им ногти, наорать на них, добиться выполнения нескольких договорённостей и сделать несколько обращений, немного почитать вслух, потом проследить за чисткой зубов, а лучше всего дочистить их как следует, а потом завинтить тюбик, повесить полотенца и снова наорать. Потом извиниться за то, что наорала, поднять из углов брошенную одежду и аккуратно её сложить, поправить одеяла, сбившиеся комом в пододеяльниках, принести им воды попить, найти требуемые мягкие игрушки и поцеловать на ночь. Не бойтесь, я не жалуюсь, сама виновата. Зачем я родила всех этих детей? Только когда они уже спят, придёт ответ на этот вопрос; только когда пишу, я снова могу утверждать, кто я есть.

Именно поэтому перед вами нечто противоположное правильно выстроенному, элегантно скомпонованному роману.

«Хорошо сложена и элегантна».

Хорошо сложена по меркам 90–60–90, ради которых Деми Мур удалила себе два нижних ребра; элегантна в шёлковых чулках и платье-футляре, в которое не только надо влезть, но и обзавестись им ещё надо, а потом ещё и уметь его носить.

Меня зовут Рези, мой муж – Свен, а наших детей зовут Беа, Джек, Киран и Линн, и им сейчас четырнадцать, одиннадцать, восемь и пять лет. Родить их было безумием; это было наше решение, значит, мы сами и виноваты.

Беа мы родили, потому что думали: иметь детей – это хорошо. Джека родили, чтобы Беа не росла единственным ребёнком в семье. Кирана – чтобы не казаться заурядной семьёй. А Линн? Можно было бы сказать, от наглой заносчивости. Или от затворничества?

Двое нищих художников с четырьмя детьми. Не знаю, как нам это удаётся, но недавно я заметила, что «Как вам это удаётся?» вовсе не было вопросом – а также не было комплиментом, как я долгое время считала. А было иносказанием того, что спрашивающий полагает это невозможным – и даже глупым вообще пытаться сделать это.

«Не хотел бы я оказаться на твоём месте» – вот было истинное значение вопроса «Как тебе это удаётся?», но сознание того, что все эти приятельские со-матери и не-матери, редакторы и издатели, коллеги и друзья, задававшие этот вопрос в прошлом, на самом деле были безумно рады, что не оказались на моём месте, не меняет дела.

Можно уговорить себя, что с таким множеством детей интересно, живо и ярко – они же все по-настоящему крутые ребята, и ирония, сквозящая в этом вопросе, ошибочна, потому что они крутые ребята.

Дети не могут быть ошибкой, как бы ни раскаивалась сама мать, и тут не может быть никакого «прямо уж и сказать нельзя», потому что да, это нельзя говорить. Нельзя, если хочешь сохранить своё достоинство.

Лучше всего придерживаться тех правил высказывания, которые приняты в отношении беженцев, и тогда самое большее, что можно сказать, это: «Логистически это уже перебор», что является полной чепухой, поскольку деньги от государства, а государство богатое, и не так уж их и много. То, что я сама говорю об «этом выводке» или об «этой ораве дома», служит лишь тому, чтобы изобразить себя в виде бесстрашной дрессировщицы, которая, вот именно, как-то «справляется».

Не надо нам было делать это. Сохранили бы деньги для себя, посвятили бы время чему-то другому. Могли бы воспрепятствовать этому – вызывающему для нашего поколения – проекту применением презервативов! Но я-то как раз думала, что это хорошо. Начиталась ярких журналов, насмотрелась Лассе Халльстрёма. Анджелина Джоли в кругу своих родных, «Мы все из Бюллербю», день рождения Арни Грейпа.

Но как-то у нас идёт изображение без звука; кадр не попадает в рамку.

А диалоги?

Ребёнок: «Что есть поесть?»

Мать: «Что это за тон?»

Ребёнок: «А что такого, я же только спросил, что у нас есть поесть».

Мать: «Ты орёшь на меня, а не спрашиваешь. Может, скажешь сперва добрый день?»

Ребёнок: «Добрый день. Что есть поесть?»

Мы оба попадаем в одну ловушку, в западню под названием «Мы приносим друг другу счастье». И беда, если не приносим.

Мать: «Кончай игру и наведи порядок в комнате».

Ребёнок: «Ещё только один уровень!»

Мать: «Кончай, я считаю до трёх».

Ребёнок: «О, чёрт, ну ты же понятия не имеешь…»

Мать: «Раз, два…»

Ребёнок: «Нет!»

Мать: «Да». Вырывает у ребёнка планшет. «Ты никогда не остановишься добровольно, у тебя уже зависимость».

Ребёнок (вяло): «Ты даже не досчитала до трёх».

Мать: «Что?.. Приберись. Превратил комнату в свинарник. Ты понимаешь, что здесь скоро заведутся паразиты?»

Ребёнок пинает какой-то мусор на полу.

Мать: «Давай-давай. Шевелись».

Слёзы ребёнка капают на мусор.

Мать: «Ну в чём дело?»

Ребёнок не отвечает. Вероятно, в своих мирах он умер или потерял горы бриллиантов и лишился всех прежних достижений. Мать этого не знает. Мать понятия не имеет о мирах ребёнка, о жизни ребёнка и его достижениях.

Мать: «Мне придётся приучить тебя наводить здесь порядок. А если будешь сидеть за планшетом, ты отупеешь и станешь толстым, сухожилия у тебя сократятся, и в реальном мире у тебя не будет почвы под ногами, а здесь вокруг заведутся черви. Ты думаешь, мне это будет приятно?»

Ребёнок (вяло): «Да».

Мать: «Ага! Я тут целый день прибираю за вами и порчу вам всё удовольствие, как будто мне это приятно!»

Ребёнок: «Нет».

Мать: «Мне тоже нет. Нисколько не приятно постоянно говорить одно и то же! Прекращай, убери, накрой на стол, почисти зубы! Может, ты когда-нибудь начнёшь всё делать сам? Вот чего ты ревёшь?»

Ребёнок: «Потому что ты кричишь на меня!»

Мать: «Но почему я кричу на тебя?»

Ребёнок: «А почему я должен среди дня чистить зубы?»

Почему-то эта сцена не вписывается в череду картинок, которые открываются у меня в голове на ключевое слово «семья», но я и не могу утверждать, что ничего не знала об этом, в конце концов я сама росла в семье, и это тоже определённо было не так, как у Бритты и Инги из Бюллербю.

Я была ребёнком, а не матерью.

В этом и состоит весь секрет?

В четверых детях хорошо то, что, как правило, хотя бы один из них кажется с виду счастливым и довольным. При этом опять же возникает вопрос, настоящее ли это довольство или вынужденное, ради поддержания системы. И довольный ребёнок в реальности страдает больше всех, неосознанно, под грузом обязанности сглаживать все неровности. И выносит из этого ужасные долгодействующие травмы.

Держать под контролем баланс чувств шестерых человек одновременно невозможно. И тем не менее это моё страстное желание.

Но хотя бы Свен понимает меня. Настолько хорошо, что может объяснить мне, почему это не срабатывает.

Мать ребёнку: «Ты ещё должен написать сочинение в форме письма подруге, как прошёл твой год, завтра уже сдавать».

Ребёнок: «Не буду, не хочу».

Мать: «Это не вопрос желания, это школьное задание».

Ребёнок: «И что? Дурацкое задание».

Мать: «Если ты его не выполнишь, у тебя будут неприятности. Поверь мне, я в этом разбираюсь. Лучше быстро сделать и так же быстро забыть. Просто сделай вид, что тебе это нипочём».

Ребёнок (после короткой паузы): «Я с тобой больше не разговариваю».

Мать: «А при чём здесь я? Не я же придумала это задание! Допустим, я напоминаю тебе, что ты должен это сделать. Но только потому, что я уже знаю по опыту, чем это может кончиться. У тебя есть другая возможность: ты пишешь, что находишь это задание дурацким».

Ребёнок: «Я так и должен написать: дурацкое ваше задание?»

Мать: «Ну, по крайней мере это будет честно. Ты пишешь настоящее письмо одного человека другому. От Кирана – подруге Керстин!»

Киран: «Я больше с тобой не разговариваю».

Я: «Почему? Я же пытаюсь тебе помочь!»

Киран поджимает губы. На глаза навёртываются слёзы, но ему удаётся удержать их на веках и не выпустить на щёки. Губы побелели.

Я: «Ну что такое? Что я тебе такого сделала? Свен, ну что ты на это скажешь?»

Свен: «Нет уж, фигушки, чтоб я в это вмешивался».

Я: «Ну прекрасно. Оставляешь меня один на один с этим».

Свен вздыхает: «Уж извините».

Я: «За что извините?»

Свен: «За то, что у вас такая проблема».

Я: «У меня нет никакой проблемы!»

Свен: «Ах нет?»

Я: «Разве что Киран больше со мной не разговаривает! Я всегда крайняя, все могут на мне потоптаться!»

Свен: «А ты не встревай!»

Я: «И что будет? Кто позаботится о том, чтобы у Ки-рана не было неприятностей?»

Свен: «Кажется, они у него уже есть».

Я: «А будет ещё хуже!»

Свен помалкивает.

Я: «Ну говори же!»

Свен: «Нет! Не стану. Не втягивайте меня в это! Достаточно того, что ты в это впуталась!»

Я: «Можно подумать, что это слабость! Но на мне, чёрт возьми, вся эта лавочка только и держится!»

Свен: «Ты держишь свою лавочку, Киран свою. Я свою, Джек свою, Беа свою, Линн свою».

Я: «А я общую!»

Свен отрицательно качает головой.

Меня провели. Подставили. Не знаю, кто. Никого не виню.

Единственное, что знаю: я не могла этого знать заранее. Меня никто не предупредил: каково оно на самом деле с детьми. Как это унизительно – не быть для них образцом. Меня не предостерегли – от безумия семейной жизни, от тюрьмы брака, от бедствия родительства.

Я хочу, чтоб у детей всё было хорошо. Я слишком многого хочу?

Да.

Я готовлю ужин. Утешаюсь, представляя себе, как потом, когда все уже улягутся, я уйду к себе в каморку и напишу об этом. Зафиксирую, каково это – нарезать на ломти целую ковригу хлеба, как немеет рука, а в голове вертится вопрос, почему я не купила уже нарезанный хлеб, у нас не зачерствел бы, здесь всё подъедается до крошки. Видимо, я избегаю признать очевидное: что у меня действительно четверо детей, которых надо прокормить. Причём хорошо прокормить! Так почему же у нас опять ничего, кроме хлеба, уснащённого сверху жирными кислотами? Известно же, что это вредно, арахисовое масло состоит на девяносто процентов из пальмового масла, для этих плантаций специально вырубают тропические леса, которые должны были бы производить воздух для дыхания. Я что, хочу, чтоб мои дети задохнулись? Даже если они любят арахисовое масло, я не должна им его давать, равно как и ливерную колбасу, сделанную из мясных субпродуктов, отходов промышленного животноводства, отравленную антибиотиками, да ещё и напичканную консервантами, что же я делаю?

Я делаю бутерброды. Убаюкиваю себя надеждой через час-другой снова забиться в мою каморку. Превратиться в Рези, которая умеет находить слова для этого безумия, тем самым упорядочивая его или, вернее, заворачивая во что-то, чтобы удобнее было ухватиться – взять его и взорвать. В ту Рези, чья рубашка мне ближе всего к телу.

Неизвестно

Понятия не имею, как это было при моём рождении. Само собой разумеется! – Мать и отец женаты, я второй ребёнок, то есть наверняка желанный. Современная больница, современный уход за грудничками; преступность навязывания порошковых молочных смесей вскрылась много позже. И когда Марианна мне об этом в конце концов рассказала, посыл её истории состоял не в том, что она как мать оказалась жертвой обмана компании «Нестле», снедаемой жаждой наживы, а в том, что мне в младенчестве ничуть не повредило отсутствие грудного вскармливания. Целью её рассказа было создание уверенности, программа называлась «Укрепить ребёнка». То есть в центре её историй как правило стояла я, и выглядело моё рождение не иначе как: захотели, зачали, родили, вырастили здоровой.

Рената невольно качает головой. В её глазах это выглядит неблагодарностью: да что ж такое! Ты что, хотела бы себе более трагичной судьбы?

Нет.

Ну, в случае с моим рождением моя позиция – не самое главное. А что было при этом с другими? Опасения и желания, надежды и заботы моих родителей, моей сестры, родственников, друзей и сограждан? Об этом помалкивали. Мне про них не рассказывали. До тех пор, пока у меня не появились собственные дети, я и не догадывалась, насколько бессильной и в то же время насколько одержимой делает тебя материнство. А что, если бы я родилась не такой здоровой?

Я спросила об этом Раймунда, моего отца. Он посмотрел на меня так, будто я хотела подстроить ему ловушку, и потом сказал:

– Ну, мы бы сделали всё, что в наших силах.

– А что было в ваших силах?

– Не знаю. К счастью, мне не пришлось это выяснять.

– А Марианне перед родами не снились кошмары? Что она рожает монстра, ребёнка без головы?

– Не знаю. А даже если бы и снились: что, по-твоему, это могло бы означать?

– Я просто хотела знать, что вы чувствовали!

– Мы просто радовались вам, детям.

У моих родителей было мало денег. Она продавщица книжного магазина, он чертёжник. Профессии чистые, зарплаты маленькие. Профессии уважаемые, потому что связаны с интеллектуальностью и творчеством, а не с барышами и услугами – как могло быть в случае, если бы книжный магазин, в котором работала Марианна, принадлежал бы ей. Или бы она получила образование – изучала бы, например, германистику? Или если бы Раймунд происходил из династии архитекторов и просто был бы более практичным человеком. Знания-то и ориентиры у него были!

Мои брат и сестра тоже были здоровы. Никто не нуждался в специальной поддержке, никому не требовались протезы или ещё что-то, связанное с дополнительными расходами. У нас хватало честолюбивой воли к продвижению, ловкой маскировки; мы уж точно не принадлежали к бедным.

Бедными были люди, которые не знали, кто такой Ле Корбюзье. Те, для кого он построил эти соты для жилья…

Мы жили в многоквартирном доме шестидесятых годов в Штутгарте. Над нами размещалась пожилая супружеская пара, под нами – одинокая учительница, ортопедический врачебный кабинет и налоговая контора. А мне так хотелось, чтобы в доме жили и другие дети, кроме нас; почему их не было, я не знала, и мне не приходило в голову спросить об этом.

На пресловутом кухонном полу лежал уже упомянутый богоданный линолеум, а в жилых комнатах – ковролин. Который мои родители в какой-то момент содрали, потому что под ним скрывался деревянный паркет. Его планки кое-где отходили, а полоски клея, которыми ковролин был закреплён по периметру, намертво срослись с уплотнением на стыках паркета, так что там залипли шерстинки.

Арендодателя мои отец и мать не стали этим утруждать.

Стены были оклеены обоями под покраску, и эту покраску обновляли раз в несколько лет; это родители тоже проделывали сами. Марианна любила ремонтные работы. Раймунд нет, но не отлынивал от участия в них.

И я научилась всему, что было необходимо: оклеивать, замешивать, наносить, размывать. Оконные рамы, краска, старая одежда сестры и брата. Всего этого всегда хватало.

* * *

«Сделай сам» теперь снова вошло в моду. Только не у меня, Беа, слышишь? Для меня это мрак. Может, ты всё способен сделать сам, но есть разница, почему ты за это берёшься: одно дело – от самонадеянности, и совсем другое – от голода; от скуки или из-за пустого кармана.

К деланию детей это тоже относится. И к их рождению. И к кормлению грудью.

Есть органы в «даркнете» и женское молоко в Интернете, есть служба чистки спаржи в компании «Реве», а вопрос Фридерике, не постригу ли я её детей Зиласа и Зофи… – это же просто круто, что я всё это могу.

Я довольно долго даже задавалась из-за этого. Свысока смотрела на людей, не способных ни комнату покрасить, ни еду приготовить или починить сливной бачок унитаза; на людей, которые никак не перестанут просить у родителей денег – даже на покупку детской коляски, притом что на «иБэй» можно купить дёшево, пусть и ужасной расцветки, но её можно заново обтянуть, будет уникально. Куда круче, чем модель за восемьсот евро! Выложить восемьсот евро за коляску, какое убожество. Нуждаться в родителях, когда уже сами родители.

Я настолько наловчилась в восполнении моего хлипкого бюджета за счёт собственных умелых рук, что не обращала внимания не только на причины и границы этой самодеятельности, но и на вопрос, кому от этого польза. Вот теперь и посмотрим, как мне удастся смастерить нам новую квартиру: взять коробки из-под яиц, скрепить их шампурами для шашлыка. Подумать только, как далеко я могла бы в этом зайти: может, не только постричь, я бы и грудью выкормила Зиласа и Зофи, если бы Фридерике меня об этом попросила? Может быть, даже и выносила бы их для неё?

– Известно же, – сказала Фридерике, когда мы сидели на солнце перед кафе.

Это было осенью три года назад, когда между нами всё было уже не так радостно, но мы ещё регулярно встречались. Больше не у них дома, а лучше где-нибудь в городе, в общественном месте. И вот мы сидели и болтали, и я жаловалась, что мне тяжело оплатить в одном месяце две групповые поездки от детского сада и две от класса, а Фридерике сказала:

– Известно же. Об этом надо заранее думать, можешь ли позволить себе детей.

Я уставилась на неё. Она смотрела не на меня, а вслед людям, которые гуляли по нашему кварталу – мимо бутиков с уникальными вещами. Кто мог их себе позволить, а кто нет, кто делал покупки для себя, а кто по чьему-то поручению, так сходу сказать было нельзя. И Фридерике, и я – мы, должно быть, тоже выглядели со стороны одинаково; правда, я в этот момент немного растерянно. По крайней мере, неспособна была что-нибудь возразить. Было ли то начало или конец, то есть конец моей дружбы с Фридерике или начало моего присутствия в реальности? Ибо, разумеется, она была права: известно же, что дети стоят денег и что не обзаводишься тем, чего не можешь себе позволить.

Вера тоже сидела с нами за одним столом, глядя в свою тарелку, собирала пальцем крошки и ничего не говорила – и это было нормально, потому что можно было допустить, что она ничего и не слышала. С момента рождения Леона Вера по большей части занята собой, всегда на грани коллапса и в размышлении о своих ошибочных решениях, а высказывание Фридерике относилось, возможно, не столько ко мне, сколько к Вере или вообще ко всем матерям, которые постоянно жалуются и хотят сочувствия. У всех слишком мало денег, или слишком мало времени, или слишком много детей, или слишком много стресса, слишком мало радости, слишком мало секса, забитые сливные трубы или грыжа межпозвоночного диска. Откуда бы ей было это знать! Что деньги не растут на деревьях. Что привлекательность партнёра пропадает, а сидячая работа перегружает позвоночник. Что вещества, смываемые в канализацию, не исчезают только оттого, что ты их больше не видишь!

Мне следовало бы это знать и спросить себя, почему же я всё-таки не знала, а Фридерике явно знала. То ли она была умнее меня, то ли умела рассчитывать, размножаться ли ей, и если да, то с кем и когда? То, что Ингмар оказался врачом, было, по моему разумению, случайностью; практично, конечно, но это не было предметом расчёта.

Только после того, как я довольно долго думала об этом – в покое у себя в каморке, – до меня дошло, что Фридерике, может, уже в четырнадцать лет знала, что это значит – создать семью: что надо при этом обращать внимание на почву и фундамент.

«Нельзя строить свой дом на песке!» – такой девиз достался ей при обряде конфирмации.

А мне какой девиз достался? Про птиц небесных, которые не сеют, не жнут, о которых и так позаботятся.

Дом, в котором уже четыре года живут Ингмар с Фридерике, а также все мои старые друзья, имеет в качестве фундамента бетонную плиту метровой толщины и не имеет подвала. Он и не нужен дому, сказал Ульф, на нём можно сэкономить, картошку уже не приходится запасать, а от грядущей войны такой подвал всё равно не защитит, зато он будет при каждом ливне заполняться водой.

В комнатах есть изготовленные по мерке встроенные шкафы, чтобы можно было хранить какие-то вещи и у себя в квартирах; кроме того, уже устарела привычка иметь всё собственное. Сейчас тренд – делиться. Фридерике и Вера избавились от всего лишнего, прежде чем переехать. Если им понадобится дрель, они возьмут её напрокат, а детские вещи, из которых дети уже выросли, идут прямиком к сирийцам.

Я бы тоже так хотела.

Я люблю пустые комнаты и чисто вытертые поверхности, но Свен сохраняет все упаковки – на случай поломки, если придётся сдавать вещь обратно в магазин или снова обращать в деньги через «иБэй», – и я не могу на это жаловаться, потому что сама выпарываю молнии из пришедших в негодность брюк и отрезаю пуговицы от рваных рубашек – на всякий случай, вдруг пригодятся.

Наш подвал забит беспокойством о «всяком случае».

Наш подвал к тому же теперь не наш, почему я никак не пойму этого? При строительстве дома принцип «сделай сам» достигает своих границ; если уж мне выпало заниматься искусством, мне надо было хотя бы получить наследство или выйти замуж за мужчину с хорошим заработком, или-или, самореализация или замужество по любви; то и другое вместе не получится, по крайней мере, во времена скудеющих ресурсов и подъёма уровня арендной платы и уровня моря.

У меня позднее зажигание, Беа. Честно. Я подвержена романтическим мечтам и так с ними и осталась: бесхлебная профессия и четверо детей, съёмная квартира, арендуемая не мной, бесценный, но и такой же бесхлебный муж и подвал, который постоянно затопляет, полный раскисших упаковок и ржавеющих молний.

– Но у вас же всё хорошо, – сказала Рената.

– Кого ты имеешь в виду под «вами»? И что, по-твоему, «хорошо»?

– У моей матери было одиннадцать детей. До взрослого возраста дожили только девять.

Она посмотрела на меня, на сей раз уже серьёзно, не поднимая насмешливо брови. Как будто эта фраза была ответом на все мои жалобы, окончательным возражением, мудростью в последней инстанции.

Одиннадцать детей, двое умерли, может, этим и в самом деле всё сказано.

Однако потом я думаю дальше, про все мои роды и про то, что даже они доставили мне удовольствие. По крайней мере, каждые последующие роды оказывались легче предыдущих; вероятно, это можно было бы экстраполировать и дальше. Самой большой проблемой мне представляется необходимость потом видеть каждого ребёнка по отдельности и принимать его в свои мысли; с другой стороны, эта претензия, возможно, отпадает с пятым ребёнком, и ты снова видишь себя мысленно в долгу только перед собой.

– Что именно ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я Ренату.

– Что я совершенно не хотела бы оказаться на её месте. И я не стала такой, как она.

– Ты так в себе уверена?

– Конечно.

– Откуда тебе знать, как это было у неё? Она тебе рассказывала? Или это заключается просто в количестве детей?

– Она работала круглые сутки. Ей негде было уединиться, у неё не было никакого личного пространства. Она никуда не ездила, не встречалась с подругами, не водила никаких знакомств с мужчинами, кроме нашего отца…

– Откуда тебе знать. Может, она вела двойную жизнь.

Рената засмеялась:

– Да где? Когда?

– Внутри себя. Ночами. В тайном дневнике, который потом сожгла.

Рената отрицательно помотала головой.

От моей матери у меня остался дневник. В нём записана одна-единственная фраза:

«Опять слишком много ела».

Так и хочется воспринять эту фразу буквально; сколько себя помню, Марианна сидела на диете. Но эта фраза могла быть и кодом, заголовком или иносказанием для чего-то совсем другого.

У голода несколько значений.

И дневник, в котором всего одна фраза, может быть, вовсе не дневник.

Упрёк моей матери, матери Ренаты, самой Ренате и всем остальным, кто полагает, что лучше всего молчать, отречься от себя и сделать ставку на будущее своих дочерей:

Вы ошибаетесь.

Тем, что вы молчите, сглатываете и нагоняете туманную завесу, вы нас не щадите, а держите в неведении. Кроме того, приватизируете общественную несправедливость – ибо мы замечаем, что вам плохо, но думаем, что у этого есть личные причины. Что у вас просто не получилось, вы не были достаточно сильными, красивыми, умными и настойчивыми в достижении цели. Или, того хуже, родили нас и ради этого отказались от всего остального.

Таким образом, мы вышли в мир с тем предположением, что мы – в отличие от вас – совершенно свободны и сами кузнецы своего счастья. И оказались наивными, неподготовленными и незащищёнными как раз в тех же неприятных обстоятельствах, что и вы до нас – ибо в то, что они исчезнут, вы ведь и сами не верили. Или всё-таки хотели в это верить?

Я-то верю.

«Да перестань, всё обойдётся!» – это было ваше любимое выражение в спорах и обсуждениях – как будто мы могли этим удовольствоваться.

Заметь, Беа, что я никогда не говорю: «Да перестань, всё обойдётся».

Это звучит скорее как: «Да что ж это такое!», или: «Хотелось бы, чтоб всё уладилось, но пока, пожалуйста, помолчи».

Я знаю, как это трудно. Как хочется перестать быть собой, больше не говорить о себе и не настаивать на своём. А говорить только обо всех и для всех, наконец-то дойти до однозначности, в которой все чувствуют себя одинаково, хотят одного и того же и видят одно и то же.

Когда Вера и Франк наконец въехали последними в этот кооперативный дом, мы по случаю новоселья долго сидели в саду, смотрели на огонь, который новые соседи развели в переносном садовом очаге, и Вера сказала:

– Теперь мне осталось только завести двух кошек, и моё счастье будет полным.

На вопрос, почему их должно быть две, она ответила:

– Чтобы играли вместе, – и это было, пожалуй, то же самое, что заводить как минимум двоих детей, чтобы ребёнок не рос в одиночестве, а я вспомнила открытку, которую Фридерике разослала всем по случаю рождения Зофи, и там было написано: «Теперь мы наконец-то настоящая семья», не то что раньше, когда у них был один Зилас.

То есть существует мера полноты и правильности – и вытекающее из этого счастье. Странно, как мы до сих пор убереглись от таких расчётов.

– Каждый сам себе хозяин, – говорили мы когда-то. – Я сама знаю, что мне делать и чего не делать.

И:

– Дети? Посмотрим.

И:

– Замуж? Ни в коем случае.

На сорок лет Вера прислала мне поздравительную открытку с напечатанным текстом: «Счастливого вступления в зрелый возраст швабской мудрости», а ниже ещё приписка: «Шваб к сорока набирается ума», что означает: впредь он оглядывается только на самого себя, а не по сторонам. Я до сих пор исходила из того, что Вера прислала мне эту открытку в шутку, но теперь, у огня я вдруг усомнилась в этом и спросила:

– А где ты возьмёшь этих кошек?

Вера спросила:

– А что?

И я рассказала про кошку, которую в двенадцать лет привезла из деревни в нашу городскую квартиру, где ей больше не на кого было охотиться, разве что на комнатных мух и аквариумных рыбок, и она целыми днями грустно смотрела из окна на улицу, которая не должна была стать её смертью, – и всё это ради того, чтобы я, в свою очередь, не грустила.

Вера наморщила лоб, а Ульф сказал, что кошка вообще не может смотреть грустно, это я ей приписываю.

– Недопустимое приписывание человеческих чувств, – сказал Ульф, и я больше ничего не добавила, не хотела портить общее настроение своими каверзами, которые к тому же могут потом истолковать как зависть.

Потому что квартира, разумеется, была супер, а дом – идеальное место, чтобы растить детей, и действительно всё сложилось чудесно с готовностью дома, с переездом, вечеринкой и друзьями…

Всё было просто превосходно.

А когда что-то превосходно, оно, разумеется, приносит счастье. На то оно и превосходно – то есть совершенно и завершено. Больше не войдёт никто, а ещё лучше – ничто: ни сомнения, ни амбивалентность; понимаешь это, Беа?

И могло быть так, что я в первую очередь завидовала; по меньшей мере, я боялась, Беа, что будешь завидовать ты, а это безошибочный знак. У Зигмунда Фрейда это называется «перенос».

Когда мы пекли пирог для новоселья, я подозрительно много говорила о нашей новой квартире – то есть о прежней квартире Веры и Франка, в которую нам предстояло теперь вскоре въехать – и про то, как близко оттуда находится сад кооперативного дома, и что ты и без того всегда подолгу пропадала в гостях у Каролины и Уль-фа, а им теперь досталась – как разработчикам и ведущим архитекторам – самая лучшая квартира в этом доме.

Тем самым я хотела перевести твою возможную зависть в чувство превосходства: хотя ты, Беа, и не въезжаешь вместе со всеми в новый дом, зато дружишь с архитектором, в данном случае не с Ле Корбюзье, а с Ульфом, как-никак он бывший друг твоей матери и твой крёстный.

Ты и в самом деле тогда сразу, как только мы пришли, поднялась наверх к Ульфу и Каролине и потому не застала самого разгара празднества.

Май 2013 года, переезд Веры и её новоселье.

Переезд и новоселье устроили в один и тот же день – чтобы это по-прежнему ощущалось, несмотря ни на что, как раньше, когда мы помогали друг другу переезжать, а потом, после проделанной работы, отмечали пиццей и пивом новое место или новый отрезок жизни, да и просто хороший вечер. В те времена, когда все вещи, какими владел, умещались в «Гольф» или маленький фургон.

Теперь перевозкой занимается фирма с двумя грузовиками, фасадным подъёмником, упаковкой мебели и четырьмя крепкими грузчиками, и тут же путается под ногами толпа друзей в качестве гостей: они совершают рейд обозрения готовой квартиры, громко ахают и охают, отставляют миски с фруктовым салатом на полированные поверхности и непременно хотят чокнуться с хозяевами.

Едва я вошла в дверь с моим пирогом в руках и в сопровождении мальчиков, как подошёл Леон и ткнул Кирана кулаком в живот, но Франк, слава богу, оказался тут как тут и предложил детям:

– Идёмте со мной в детскую комнату, я вам что-то покажу.

Отвлечение внимания по-прежнему остаётся лучшим средством против насилия, и Франк превосходно умеет управляться с дикими мальчишками.

Вообще-то он должен был показывать грузчикам, куда ставить мебель, но эту задачу быстро взял на себя кто-то другой, Веры, во всяком случае, тоже не видно среди гостей, которые дивятся на квартиру, да где же эта Вера? Кухня и в самом деле великолепная. С декоративным облицовочным бетоном позади шкафов – для контраста с их гладкокрашеной лицевой стороной.

Я искала тот выдвижной ящик, где могли находиться ножи; хотела разрезать пирог и дыню, но ящик с ножами, конечно же, был заблокирован от детей.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Вера, ну наконец-то, вот она, в подвёрнутых джинсах, в пёстром платке вокруг головы. Она постанывает и вся в поту, тёмные круги под глазами, герпес в уголке рта, но при этом смеётся, падает на один из ещё не распакованных ящиков и стряхивает со ступней сабо. – Давай сперва чокнемся!

Несмотря на весь хаос, антикварные хрустальные бокалы оказываются как по волшебству тут как тут.

– Ваше здоровье, мои дорогие!

Разумеется, Вера устала. Последние недели были очень тяжёлые, Франк каждый вечер оборудовал кухню, а она одна с Вилли и Леоном, которые всё ещё не засыпают, пока она не полежит с ними.

Но теперь-то всё сделано, великий день настал.

Светит солнце.

Стёкла вымыты, это услуга от золовки; золовка знает толк, что является благом посреди такого хаоса: солнце без разводов, на сей раз не по волшебству, а по родству.

Мальчики в детской комнате, Франк сделал им доспехи из коробок для переезда, скрепив детали скотчем; теперь они хотя и сражаются, но это креативно и безобидно. В награду Франк получает пиво. Но выпить его не может, потому что Киран прыгает ему на спину; раз уж назвался вождём, так будь им, Франку приходится вернуться в игру, иначе не миновать слёз. Теперь это даётся ему чуточку натужно. Ну давай же, Франк! Не отлынивай! Следующий тур! Издавай воинственный клич, гоняй Кирана по холлу!

Я без злопыхательства, Беа, я сама часть этого безумия. Я рада в субботний день, что Франк избавил меня от мальчиков, занявшись с ними изготовлением рыцарских доспехов; что ты у Каролины и Ульфа можешь листать каталоги; что Линн можно отпустить в сад побегать, а самой тем временем поднять себе настроение парой бокалов шампанского; шоколадный мусс тоже отменного вкуса.

Кухня и в самом деле очень хороша, вся квартира чудесная, я разделяю мечту Веры. Я и бесчисленное множество других. Потому что это не какая-то индивидуальная мечта. Она была спроецирована в наши мозги. Кем? Не знаю. Лассе Халльстрёмом? Сетевым магазином «Мануфактум»? Редакцией журнала «Гала»? Был такой снимок: два десятка девочек-цветочниц в возрасте от четырёх до четырнадцати, стоящие на свадьбе Кейт Мосс, в поджелтённых нижних юбочках, с красиво загорелыми конечностями.

Откуда-то мы все знаем, как должны выглядеть брак и семья, чтобы казаться раскованными, но надёжными, свободными, но подконтрольными, – и Вера с Франком очень близки к этому стандарту. И граница между восхищением и завистью очень тонкая. Предположение, что я хочу выловить в супе волосинку для самооправдания – по принципу «зелен виноград», – недалеко от правды.

Однако вот он – этот зазор между Вериным утверждением о счастье и её потерянным лицом; хорошо, пусть мне лишь почудилось в отблесках огня, что отдельные черты её лица больше не складываются в единое целое, но если ты хочешь знать моё мнение, она расплачется сразу же, как только уйдёт последний гость.

Это я тоже знаю слишком хорошо: чтобы держать лицо, надо быть на виду, на публике. Может, нас только для того и пригласили.

Придя после этого домой, я чувствовала себя не очень хорошо. Шампанское, шоколадный мусс, постоянно необходимое сопровождение, нет: укрощение детей; всё было не то и не так; прямая противоположность тому, чего мы хотели когда-то. Мы договаривались не становиться такими, как наши родители. Мы договаривались об этом даже с нашими родителями!

Мы собирались предостерегать друг друга, чтобы не стать умными в смысле ни с чем не считаться, взрослыми в смысле ничем не интересоваться, женатыми в смысле отгороженными от мира и родителями в смысле контролирующими каждый шаг.

И что из этого вышло?

Скепсис превратился в занудство, а критика во всезнайство.

Мне ничего нельзя было сказать. Это было их дело. Это был их дом: «К-23».

Не дай бог было показать, что меня раздражает уже само это название, это важничанье, которое, возможно, необходимо было Ульфу и Каролине для их архитектурного портфолио, но это превратилось в перегиб, в гиперболу, когда уже никто больше не говорил про «дом», а все, даже дети, говорили только про «К-23», как будто это какая-то важная институция или сверхсекретный проект.

Не дай бог было высказать критику, ещё и лингвистическую; я бы напоролась на непонимание: что, во-первых, мне это только показалось, во-вторых, не надо прикидываться, и в-третьих, что я просто завидую.

Так было не всегда.

Я помню, как Ульф пятнадцать лет назад обратил внимание Веры на то, что она каждую вторую фразу начинает со слов «Да я знаю» – что его обижало и чему он не верил. Что, возможно – или даже совершенно точно, – было словом-паразитом, но тем более неприятным для её собеседника. И для Веры было ужасно – признать, что он прав; речь её стала менее уверенной, и она краснела следующие двадцать раз, когда это с ней случалось, но потом всё-таки избавилась от этой заразы, и все были благодарны Ульфу.

То же самое у меня было с моим «А?». Меня от него тоже отучили, а Эллен отучили есть с чужих тарелок, а Кристиана всех огульно стричь под одну гребёнку, в чём он походил на своего отца, хотя называл всех подряд уже не «подонки» и «твари», как отец, а «мужички» или «баловники».

Это приветствовалось: указывать друг другу на раздражающие привычки. Зато все оставались друзьями.

Теперь этого больше нет. Теперь действует правило: никакой критики.

Когда-нибудь потом, может быть, снова, а теперь надо сперва пережить самое трудное время с детьми, подождать, когда цемент схватится, отношения повзрослеют, а проект пробьётся сквозь порядок лицензионных разрешений, – разве тут до тонкостей при всех этих стрессах? Может быть, однажды придёт для этого время и будет досуг, но это неправда, Беа, не наступит такое «однажды» никогда.

Или наступит, но и тогда все эти пробившиеся, с трудом добытые, спасённые и закалённые отношения, дети, дома и карьеры будут все в некрасивых синяках, разрывах и уродливых искажениях, которые опять же придётся скрывать и прятать, и это будет не менее трудно, чем построить их, отделать и вырастить.

Разве об этом мы мечтали? Занять дом – вместо того, чтобы владеть им. Жить по-другому, жить вместе. Жить вместе по-другому.

Мне представлялось, что в названии дома ещё останется хоть что-то от мечты.

Я помню, как Ульф поклялся, что он никогда, никогда в жизни не возьмёт у своих родителей ни пфеннига – дело было в начале девяностых, деньги ещё были в марках и пфеннигах, – потому что у родителей они в свою очередь от их родителей, а те были нацистами и производителями оружия, и тем самым их деньги кровавые и коричневые.

Фасад К-23 выдержан в мягком бежевом тоне. Чудесно, цвет ванильного мороженого. В него вставлены деревянные окна, покрытые белой глазурью, сквозь которую всё же просвечивает структура древесины, а в саду только нежно-лиственные растения, никаких колючек, шипов и кустов, а только берёзы и сирень, бамбук и дикий виноград. Фасад не очень прочный, не то чтобы немаркий, сделанный не для того, чтобы выдерживать натиск и нападение; если К-23 и представляет собой крепость, то снаружи этого не видно.

– Ты тоже могла бы сюда въехать, – не раз говорил Ульф.

Я не упираю на то, что он нарушил клятву. Я не должна напоминать ему об этом, но и поделать ничего не могу с тем, что сама об этом помню, и мне надо бы куда-то пристроить это воспоминание, и да, это можно сделать при помощи понятия «возраст швабской зрелости» или при помощи его парафраза, сказанного Уинстоном Черчиллем: «Кто в двадцать лет не социалист, у того нет сердца, кто в сорок всё ещё остаётся им, у того нет ума», но я люблю живые проявления мира и странному поведению моих друзей не ищу объяснения в их поздравительных открытках или у Черчилля, а как-нибудь уж сама подберу к нему рифму.

«Подобрать рифму» – ещё один красивый оборот речи, в нём говорится о письме.

Акт самоуправства, заложенный в основе рассказа, вошёл в поговорку.

Рифма-рефрен Ульфа гласит: «Ты тоже могла бы участвовать в кооперативе, ты могла бы тоже поселиться здесь» – он и в самом деле думает, что я просто завидую и, будь у меня всё то, что есть у него, я бы тоже всё видела и воспринимала в том же свете, что и он. Может, даже так и есть, но нам этого никогда не узнать, потому что у меня всего этого нет, и я этого не делаю, а может, вовсе и не хочу, поэтому я говорю – тоже не произнося вслух: «Тебе не следовало это делать, не надо было строить дом, а если и построил – не надо было тебе в него вселяться», и тогда мы вдруг оказываемся квиты, и всё в принципе оказывается под вопросом.

* * *

Тридцать лет назад, когда мы с Ульфом ещё были парой, мы действительно верили, что между нами нет никакой разницы и не имеет значения, у кого какое происхождение: если я могла проследить свой род разве что до поколения дедов, которых мои родители ещё знали лично, то его генеалогическое древо – в виде книги в кожаном переплёте – стояло за стеклом у его родителей. Я, первая в своей семье получившая аттестат зрелости, и он, чьи прадеды уже учились в Гейдельберге. Это была идея наших матерей – больше не отделять семью от политики, а, наоборот, пропустить детей вперёд, через сословные границы, из-за чего я потом очутилась в гимназии, а Ульф не отправился в интернат на Боденское озеро. Так мы встретились и были равными.

Но потом всё же внезапно возникли – или всё ещё оставались – эти маленькие противоречия и недопонимания, мелочи, которые становились всё существеннее и начали причинять боль, и приходилось спрашивать себя: можно ли упомянуть об этом? Как рассказать о том? Где взять слова для того, чего официально не существует?

Февраль 1989 года в Штутгарте.

Нам по семнадцать, мы все ещё живём дома. Дошли до старшей ступени гимназии: через полтора года нам сдавать экзамены на аттестат зрелости.

Ещё идут восьмидесятые годы, богатые ещё должны платить налоги, а для бедных на эти налоги строят бассейны. Идея наших матерей не только в духе того времени, она находит выражение и в парламентских решениях. Итак, плавать я уже умею, и когда наша продвинутая школа отправляется на ежегодные горнолыжные каникулы, я обычно иду с другими детьми, дорвавшимися до недоступных прежде благ, в аквапарк в Зиндельфингене и прекрасно провожу там время. Но теперь у меня есть компания – то есть Вера, Фридерике, Ульф, Кристиан и Эллен, и они хотят провести эти лыжные выходные вместе, в загородном доме родителей Кристиана в Бернских Альпах в Швейцарии.

Все мы ещё живём у родителей, и наши дома обустроены по-разному, но нам это не бросается в глаза. У Кристиана родители намного состоятельнее, чем у остальных, но это имеет так же мало значения, как то, что мои – самые бедные. Глупо при этом только одно: я не умею кататься на горных лыжах. Плавать умею, но в гараже у меня нет горных лыж. У нас и гаража-то нет, что я замечаю только теперь и что прежде мне совершенно не мешало, напротив. Я не люблю гаражи, они воняют бензином, и их надо раз в год всей семьёй убирать, на что потом жалуются с проклятиями мои друзья и подруги. Гаражи – это родина родительских автомобилей и прочего хлама, который меня совсем не интересует, и вечно там проблемы: то заклинивает ворота, то пропадает ключ, то не срабатывает мотор для автоматического открывания. Но – к прочему хламу относится и лыжная экипировка, а к лыжной экипировке относятся горнолыжные каникулы и навыки в спуске с гор, начиная с раннего детства, и у меня всего этого нет, поэтому идею провести лыжные выходные в горах я не нахожу такой уж гениальной, как считают мои друзья.

Ульф, с которым я к этому времени уже почти два года вместе, смотрит на меня задумчиво и потом говорит, что это очень большое удовольствие – кататься на лыжах, и он по этому удовольствию давно скучает: с тех пор как больше не проводит каникулы с родителями, а проводит со мной и с нашей компанией. И что у остальных дело обстоит так же. Кроме того, все они не так уж честолюбивы и не настолько одержимы горнолыжными трассами, и я могла бы всё-таки взять санки или что-нибудь почитать или просто гулять целый день, пока остальные не вернутся со склона. Вечера всё равно самое лучшее.

– О’кей, – говорю я, – тогда мы могли бы устраивать сплошные вечера, на целый день, как обычно.

Но тут он говорит, что вечера совсем другие, когда перед этим несколько часов двигаешься, то есть мчишься с горы, и я говорю:

– Хорошо, но из этого я исключена.

– Да, – печально говорит Ульф, – это мне уже ясно, но я не виноват в этом, и другие тоже не виноваты.

Уже тогда речь шла прежде всего о вине, замечаю я теперь.

Во всяком случае, я не знала, что на это ответить, и ждала, что они решат, а они действительно взяли и уехали, больше не возвращаясь к этому разговору, и я никак не могла в это поверить.

Я просидела те длинные выходные дома и спрашивала себя, какие выводы из этого сделать, то есть: какие уроки я должна из этого извлечь, а также какие наказания я должна за это раздать.

Мобильных телефонов тогда ещё не было – разве что в машине у отца Кристиана; эта машина стояла в подземном гараже под их домом на одну семью и воняла ещё больше, чем все остальные, – и поэтому ни мне не могли позвонить, ни я не могла ни позвонить, ни отправить ехидную, укоризненную или примирительную эсэмэску все три долгих бесконечных дня. И только и дискутировала в своей голове сама с собой туда и сюда.

Это было, мягко говоря, ужасно.

Но потом, конечно, было уже всё равно, жизнь шла дальше, выходные кончились, и только у меня в голове завелись тоже не ахти какие умные заключения, отнюдь не про классовые вопросы и не про то, можно ли вообще ожидать солидарности в одной из таких систем, а скорее про любовь и про меня саму как этакую Золушку, чьи гордость и храбрость в конце концов устыдят и даже смягчат принца. Я не вспомнила про туфельку в истории Золушки, иначе, может, могла бы поразмышлять о том, что оказалось тесновато и маловато для Веры, Фридерике и Эллен и что возвышает над ними меня, которой это оказалось впору. Не девственность, нет, секс у нас всех уже был.

Итак, всё у меня просто шло своим чередом дальше как с Ульфом, так и с компанией; я про всё забыла, никто больше об этом не вспоминал.

И вот теперь настало время всё это снова вытащить на свет божий, ибо «известно же» тут, к сожалению, не работает. В этом и загвоздка: тогда я этого не знала, у меня не было слов для этого. Что и вело к тому, чтобы замалчивать и забывать. Может быть, к тому вело не только это.

Потому что мы ведь тоже все были кузнецы своего счастья.

Я могла бы поехать вместе со всеми и пройти в те выходные первый курс обучения спуску на лыжах. Одолжить на это денег у родителей Ульфа или украсть из портмоне отца Кристиана. На месте арендовать всю экипировку или приобрести подержанную; хорошо, в том году уже нет, потому что лыжные базары в гимнастическом зале школы проходили в начале сезона, но если бы действительно хотела, я могла бы наверстать и сравняться с ними хотя бы теперь, спустя двадцать восемь лет.

Я могла бы, но недостаточно сильно хотела этого.

Точно так же, разумеется, и со всем остальным; мне следовало бы лучше выбирать, большего хотеть, по шажочкам продвигаться вверх. Поначалу довольствоваться малым, а потом в нужный момент нанести решающий удар.

Когда началось дело с проектом дома, Ингмар однажды утром завёл со мной разговор:

– Ты же знаешь, что у меня есть кое-какие деньги. Часть из них отложена на образование Зиласа и Зофи, но часть свободна, и я был бы рад, если бы они послужили цели, для которой деньги, собственно, и предназначены, а именно: открывать шансы и давать пинки.

Он подловил меня перед школой, куда я как раз привела тебя, Беа, – с Кираном в заплечном рюкзаке и с Джеком на саночках. Понятия не имею, откуда там взялся Ингмар; Зилас тогда был ещё в детском саду.

Я пыталась тянуть санки, хотя снег ещё толком не лёг, но у меня не было выхода, потому что иначе мне пришлось бы нести на себе и Джека, помимо Кирана, да ещё и санки. Итак, я тянула санки по асфальту, и был такой звук, как – ну, будто гравий перемалывается между асфальтом и полозьями.

Ингмар остановился около меня в своём вэне, который не издал практически ни звука – гибридный автомобиль, уже тогда, – и на заднем сиденье машины были закреплены детские кресла Зиласа и Зофи. Бархатные детские сиденья. Качественные. Ингмар вышел из машины, снял с меня рюкзак, извлёк из него Кирана и посадил в кресло Зофи. Потом пристегнул Джека в кресле Зиласа, а санки отправил в багажник.

– Тебе не надо на работу? – удивилась я.

– Только в девять, – ответил он и бросил взгляд на мой беременный живот: – На самом деле просто круто, как тебе это удаётся.

Я поблагодарила, потому что тогда ещё думала, что эта фраза – комплимент.

Возле детского сада Ингмар снова вышел, чтобы отстегнуть и выпустить Кирана и Джека, и я хотела тоже выйти и достать санки, но он сказал, что подождёт и отвезёт меня домой вместе с санками.

Когда мы потом подъехали к нашему дому, я ещё раз его поблагодарила, а он улыбнулся и сказал:

– Да всё нормально, – и потом сказал про деньги, которые должны давать пинки, и поначалу до меня даже не дошло, к чему этот разговор, и я лишь представила себе такие комические монетки с ручками и ножками и как они раздают пинки и открывают шансы.

Ингмар продолжал улыбаться и сказал, чтобы я поговорила со Свеном – а он и Фридерике были бы рады.

Это было впервые, чтобы кто-то предложил мне так много денег, я имею в виду: первый взнос, необходимый для получения банковского кредита на строительство. Пятьдесят тысяч евро? Он не назвал мне сумму, но речь шла о том, чтобы мы тоже вошли в группу К-23.

Я передала наш разговор Свену, и он сперва тоже ничего не сказал. Потом:

– Должно быть, у него и правда много денег, у Ингмара-то.

И я:

– Или нас так любит?

А Свен:

– Где начинаются деньги, там дружба кончается.

И я:

– Может, он как раз хочет опровергнуть эту максиму.

Больше нам нечего было сказать. Ничего не пришло в голову, и я понятия не имею, о чём думал Свен в последующие дни, а у меня в мыслях чередовались «супер» и «с ума сойти»; «супер» в значении «ух ты, а ведь это вариант» и «с ума сойти» в значении «бог ты мой, здесь что-то не то».

При очередном разговоре Свен сказал:

– Я даже думаю, что он хороший человек.

А я:

– Скорее верблюд пройдёт сквозь игольное ушко, чем богатый попадёт в Царство Божие.

А Свен:

– Отдай кесарю кесарево.

И я:

– И у девы всегда должно быть достаточно масла в её светильнике.

Но дальше этого мы опять не продвинулись и потому размышляли, что надо бы в любом случае пойти к нотариусу и закрепить сделку договором. Чтобы потом прийти к тому, что есть и другие ценности, помимо евро и центов.

– Я не хочу быть так тесно связанным с Ингмаром и Фридерике, – сказал наконец Свен, а я:

– Ну хорошо, тогда забудем про это.

Получалось, что мы вроде как струсили и промелочились.

Но Ингмар сказал ладно, ничего.

– Я понимаю, – сказал он. – Безумно жаль, но я это понимаю.

Насколько понимает, он не сказал, и что именно было ему безумно жаль, тоже не сказал, а жаль: тогда бы и я, может, тоже наконец поняла. А я вместо этого огорчилась из-за своей трусости и впечатлилась великодушием Ингмара – не только из-за его предложения, но и в том, что касалось нашего отказа.

Он ничуть не обиделся и держался вполне раскованно.

А я держалась скованно, была сама виновата и оказалась в стороне от проекта.

Вера и Франк тоже сожалели об этом.

– Тогда хотя бы воспользуйтесь нашей квартирой, когда мы переедем, – сказала Вера, и я ответила:

– О, конечно, вот это было бы здорово.

А Франк подал к столу свой лотарингский пирог со шпиком, который мы все любили.

– Тогда будем по-прежнему неподалёку друг от друга, – сказала я, а Свен добавил:

– По крайней мере, не в Марцане, – а Франк заметил:

– Честно говоря, я рад, что есть два человека, которые во всё это не впутались.

– И всё равно жалко, – сказала Вера, ковыряя вилкой в своём куске пирога. – Я имею в виду, что изначально мы мечтали именно об этом!

И она посмотрела мне в глаза и улыбнулась своей кривой улыбкой, которая ввергала меня в уныние ещё тогда, когда мы с ней ходили вместе в один детский сад: эта тоскливая улыбка указывала на то, что где-то нас ожидает нечто большее, а то, что происходит сейчас – далеко не самое лучшее.

– Идея насчёт коммуны, да, – подтвердила я. – Жить и работать вместе, растить детей.

И Вера вздохнула, а потом из спальни позвал Леон, и она встала.

– Коммуна? – переспросил Свен, когда Вера ушла, и Франк отрицательно помотал головой:

– Всё равно здесь не то.

И я подумала: верно, но тем не менее жить они будут вместе, а Вера всё не возвращалась из спальни – наверное, так и заснула рядом с Леоном. Правда, можно было на следующее утро позавтракать с ней вместе, но не поеду же я к ней ради этого через наши пять поворотов.

И опять я была виновата.

Это становилось мне ясно, Беа, в одном ряду с горнолыжной историей. Что проблемы как раз у меня, а не у них.

Это я не могу пересилить себя, не могу отнестись к этому легче. В точности как в 1989 году, когда мне просто надо было поехать вместе со всеми в ту альпийскую хижину: наверняка всё было бы хорошо. Но нет, мне вздумалось упорствовать, настаивать на нашем неравенстве, капризничать и столкнуться в лоб с людьми, которые старались ради меня и хотели это неравенство сгладить.

С этим пресловутым неравенством действительно было досадно.

Мне понадобилось почти тридцать лет, чтобы я смогла рассказать эту историю с горнолыжными выходными, и даже теперь я тревожусь, что ты или кто-то ещё может сказать, что я тем самым изображала жертву, ибо это расхожий упрёк тем, кто говорит о неравенстве вслух.

Неравенство разделяет нас на тех, кто обладает привилегиями, и тех, у кого их нет, и это проблема для всех, кто тоскует по справедливости. Не важно, к какой группе они принадлежат; Ингмару было так же неприятно быть богатым, как и мне бедной. Почему бы всем вместе просто не кататься на лыжах, чёрт возьми? И раз уж это так, почему бы нам хотя бы не сделать вид, будто это не так? Чтобы мне не выглядеть неудачницей, а Ульфу и Ингмару не выглядеть победителями?

В моей каморке совсем нечем дышать.

Я не могу бросить курить, хотя это смешной признак независимости. Но и проветрить каморку не могу, потому что тогда мне бы пришлось встать и принести себе куртку.

На кухне Беа, готовит себе чай. Я слышу, как она ходит там, шаркает ногами, гремит посудой. Наверняка хочет поговорить со мной; после десяти часов вечера её обуревает разговорчивость; по крайней мере, спать она не хочет, спать она ещё никогда не хотела.

Когда она была маленькая, я пела ей песни, одну за другой, потому что знала тексты наизусть. Первая стратегия выживания матери маленьких детей: отключить мысль от того, что выходит из уст. Мама, автомат успокоения и обработки звуком.

Но это уже позади. Я больше не хочу ничего петь или произносить наизусть, я хочу постоять за своих детей, отстаивая себя саму, семнадцатилетнюю Рези, и, например, спрашивая Ульфа, по-прежнему ли он полагает, что тогда ей достаточно было взять с собой что-нибудь почитать – и всё было бы хорошо. Я хочу постоять на стороне неуверенной парочки, которая струхнула перед открывшейся для них возможностью, и спросить Ингмара, в чём состояла эта возможность и для кого, собственно, она открывалась: получить деньги взаймы, так ли? Или всё же скорее: избавиться от денег и успокоить совесть.

Я не знаю, откуда у Ингмара деньги. Если Ульфа я знала с детства, то Ингмара – нет, и он не приносил присягу в моём присутствии.

Я только знаю, что его всегда зачаровывало, как нам со Свеном «это удаётся», как мы выживаем при нашей чудовищной безответственности, рожая на свет четверых детей без финансовой гарантии.

С самого начала Ингмар необычайно интересовался моими текстами и картинами Свена, а также условиями их создания и продвижения. Когда он нас приглашал к себе, то всегда подробно представлял нас друзьям и родственникам, объясняя, что мы деятели искусства и тем не менее – или как раз поэтому – самые выдающиеся родители из круга друзей Фридерике.

Мне льстил его интерес, его солидное присутствие на моих выступлениях и вернисажах Свена, его внимание как приглашающего хозяина. Я охотно выслушивала, как ему всё же далёк наш мир, и до меня не доходило, что он говорит это всерьёз, тешась нами, приукрашиваясь нами. Я не осознавала различие наших миров, я думала, он преувеличивает – и не понимала, с какой целью.

Первая догадка пришла, когда заговорили о поступлении Зиласа в школу, и Фридерике рассказала мне, что Ингмар не хочет, чтобы школа была таким же скучным гомогенным социотопом, как жилищное товарищество их строительного кооператива; ему нравилось, что в детском саду у Зиласа были друзья из простой или мигрантской среды, «не такие пугающе белые и преуспевающие». Тут я вспомнила, что бедность для Ингмара представляла собой желанный признак отличия от него самого, «она такая великолепно пёстрая и беззащитная», и это казалось мне абсурдным.

Только теперь, по прошествии ещё шести лет, я поняла, что Ингмар хотел ссудить нас деньгами, чтобы держать нас неподалёку от себя; чтобы мы придавали пряность строительному кооперативу и можно было бы выдавать нас как для внутреннего употребления, так и вовне в виде социального проекта: «А как же, с нами в одной лодке и малообеспеченные люди, художники…»

Будь у меня хоть искра классового сознания, тогда, в его политкорректном гибридном автомобиле с бархатными детскими креслами, я бы рассмеялась его предложению и сказала: «Забудь об этом. Я не буду исполнять роль клоуна. Я не облегчу твою совесть и твой кошелёк, поищи для этого кого-нибудь другого, золотоискатель ты наш».

Вместо этого я терзалась и ломала голову. То и дело расписывая себе, как бы это было, если бы мы согласились. Что тогда, может, сохранилась бы дружба с Ульфом. И уж в любом случае дружба с Верой и Франком. Деньги бы и дальше не играли роли, и мы бы все по-прежнему были вместе – счастливые, довольные и равные…

Прямо хоть плачь, Беа.

Потому что именно сейчас мне становится ясно, что я погрязла в болоте куда глубже, чем думала.

Если бы у меня было классовое сознание – и не только искра и связанная с этим гордость размежевания и краткосрочный выигрыш по очкам, но настоящее, глубокое сознание того, как функционирует мир и на какой позиции в нём нахожусь, тогда бы я несомненно приняла предложение Ингмара. Хладнокровно облегчила бы его на энную сумму денег и не моргнув глазом исполняла бы роль клоуна. Какое мне дело, для чего я ему служу? Он служит мне, я тут обладаю верховной властью толкований! И обладала бы собственной квартирой в одном из центральных районов города, из которой меня уже никто так просто не выковырнет, независимо от того, хочется ли ему ещё украшать себя мной или уже расхотелось, или он уже начал меня побаиваться.

Я вдруг чувствую себя смертельно усталой.

Всему, что я тебе тут рассказываю, грош цена, дитя моё. Верховная власть толкований, не смешите меня…

– Мама? – Беа просовывает голову в дверь моей каморки. – Эй, ты поосторожнее. Тут нечем дышать.

– Иди спать, дорогая.

– Тебе не следует так много курить.

– Я знаю, но мне надо. Главное, чтоб ты не курила.

– Нет. Что угодно, только не это.

Она продолжает стоять в дверях:

– Ты ещё зайдёшь?

– Куда?

– Ко мне в комнату.

Она поворачивается и уходит. Не сомневается, что я уже встала и следую за ней.

Это я записываю себе в плюс на сегодня: Беа не сомневается в моей безусловной материнской преданности.

Как это делается

Звенит будильник, мягко и сферически, лживые звуки, я их стираю. Смазываю налево, тогда они через пять минут сделают ещё одну попытку.

Но Линн только того и ждала, что зазвонит будильник, она распахивает дверь и спрашивает, можно ли ей какао. Нет, ей нельзя. Она каждое утро храбро пытается его получить, а я храбро ей отказываю. Пошатываясь иду в туалет, зарываюсь головой в ладони.

Я ещё не могу. Я не хочу. Не знаю, как мне проснуться.

Никакого какао: фруктовый чай.

Фруктовый чай с серым хлебом, как в сети дешёвых гостиниц для молодёжи; я занимаю и удерживаю за собой место хозяйки этого пристанища, я жестока к самой себе, а уж тем более ко всем остальным. Для их же блага; конечно, да, именно так.

И потом: заполнить их ланч-боксы и собрать вещи для физкультуры.

Я не могу, я не хочу. На улице даже ещё не рассвело; когда уже снова переведут время? В воскресенье.

Тогда начиная с воскресенья проблемой станут не утра, а вечера; тогда только компьютерные игры и диван, потому что после школы и детского сада сразу же наступает темнота. А что мы-то делали в детстве осенними вечерами? Мастерили фигурки животных из каштанов. Кто в это поверит.

Киран хочет надеть короткие штаны. На улице, может быть, градусов восемь, но с другой стороны, сто лет назад мальчики всегда носили короткие штаны. Итак, возвращение к обычаю предков; я ему разрешаю.

– Чистить зубы!

Голос у меня хриплый, а жаль. Что будет, если я вообще потеряю голос и ничего не смогу сказать?

Ничего не будет, ведь так и так ничего не происходит, по крайней мере, ничего похожего на чистку зубов; зубные щётки торчат в уголках рта, пока руки – «Я быстренько!» – проверяют утреннее состояние игры. Восемь членов игрового клана были ещё активны в половине первого ночи.

– Игровые наркоманы, – выносит приговор Джек.

– А сам-то ты? – отвечает Беа моим тоном.

Джек пукает в качестве комментария, Киран смеётся.

– Вещи для физкультуры не забудьте!

Джек и Киран вываливаются за дверь. Я слышу, как на лестнице они перепрыгивают последние ступени. Беа спешит за ними, входная дверь защёлкивается на запор.

Остаётся только Линн, она в пижаме сидит на высоком стульчике.

Её ноги тоже выросли и из пижамы-комбинезона, и из стульчика. В доме больше нет ни одного младенца…

И вот теперь моё желание, чтоб дети наконец повзрослели настолько, чтобы утром могли позаботиться о себе сами, превращается в желание, чтобы они всегда оставались маленькими.

Что я стану делать, когда не надо будет никого будить, мыть, подгонять и выпроваживать?

Из ванной выходит Свен.

– Поторопись, – говорит он Линн.

А вот этого Линн не может; она умеет многое из того, чему её братья научились, лишь будучи на целых два года старше; но всё это она делает в своём темпе, никогда не делает по принуждению и уж точно не по расписанию отца, который уже готов к выходу.

Она идёт в детскую комнату и одевается там.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Свен доедает надкушенные мальчиками хлебцы и допивает их чай.

Линн возвращается в кухню, действительно полностью одетая, в руке у неё расчёска, а волосы закрывают лицо.

– Почему лысина бывает только у мужчин? – спрашивает она Свена, который собирает её волосы в конский хвост, натягивает ей на голову шапку, помогает надеть куртку и попутно читает обзорную лекцию о половых гормонах и их воздействии.

– Тогда почему у тебя нет лысины? – спрашивает Линн, и Свен говорит:

– Чао! – Это мне. И: – Кроме того, есть ещё и гены, – это уже Линн, и можно предположить, что этой темы им хватит до самого садика, а я остаюсь одна, наконец-то проснувшись, зато с комом в горле: мне хочется плакать о них обо всех, хочется прижать их к себе и тискать, говорить с ними. Теперь, когда они наконец-то ушли, я хочу держать их при себе и никогда больше не отпускать, хочу сохранить их…

Не дай бог, если кто-то там, во внешнем мире, им что-нибудь сделает, на секунду усомнится в их совершенстве, попытается помериться с ними силой, подвергнет их критике, что-то станет у них отнимать – короче, всё то, что делаю я, как только остаюсь с ними вместе.

Ну тогда берегись!

На кухне слишком тихо, я включаю музыку.

Пол Саймон поёт, что надо бежать. Вдоль аллеи и потом на автобан, пока они не явились за ним.

Боб Дилан поёт, что Миссис Беззаботность понятия не имеет, каково это – на самом деле быть беззащитным.

Джим Кроче поёт, что он идиот, но именно поэтому не откажется от своей мечты; он тоже навсегда останется в пути, и его мечта укажет ему дорогу, туда, наружу, на автобан.

Босс[2] поёт, что у каждого голодное, алчущее сердце.

Моё колотится и просится наружу, но больше всего оно не хочет быть одно, а только вместе с другими в туристическом автобусе.

«Наши дороги теперь расходятся».

Когда я рассказала об этом Свену, он пожал плечами.

– Они «приехали». Этого они не говорят? Не только наши дороги расходятся, но также их дорога кончилась.

– А голодное сердце? Что ему делать без автобана?

– Сидеть на придорожной стоянке и пить.

* * *

Идея для текста песни: My hungry heart hitchhikes / my ass is on Sitzstreik / my feet train the moonwalk / my mouth bubbles smalltalk / my brain is still asleep / my guitar gently weeps[3].

У меня нет даже водительских прав. У меня никогда не было машины, я всегда была пассажиром. И дорожные песни не для меня, если мне и случится бродяжничать, я вскочу на платформу товарного поезда.

Было бы гораздо лучше сочинять музыку. Письмо слишком близко к речи, и то немногое, что в нём является искусством, расплывается во всеобщей грамотности.

– Everybody’s got a hungry heart[4].

Без музыки текст кажется настолько банальным, что я бы остереглась даже проговорить его.

«Мне так жалко дедушку Раймунда», – так ты, Беа, сказала однажды, когда он в последний раз был у нас в гостях. И я тебя успокаивала:

– Ах, да что ты, у дедушки всё хорошо, – вместо того, чтобы сказать правду: «Да, конечно, у дедушки Рай-мунда голодное сердце».

Сердце у каждого голодное. И чем ближе ты стоишь к человеку, тем больше его сердце затрагивает твоё собственное, и тогда твоё сердце голодает по тому, чтобы успокоить голод другого сердца, а поскольку из этого никогда ничего не получается, сердце у тебя болит и тебе необходимо что-то такое, что заглушит эту боль.

Когда тебе было два года, а Джеку один день, Свен забрал тебя из садика, и вы зашли в аптеку купить лаванду для моих сидячих ванночек. Не бойся, детка, на сей раз обошлось без разрыва промежности; а тебе в той аптеке перепал пакетик безжелатиновых жевательных мишек. Это был экстраординарный случай, обычно нытьё у кассы ни к чему не приводило, а на Свена оно вообще никогда не действовало. Но в тот день оно неожиданно сработало! Почему – ты поняла, придя домой и подойдя к моей постели, в которой я лежала не одна, а с Джеком, твоим новорождённым братом.

И вот ты стояла в своём толстом пуховике и крохотных зимних сапожках и смотрела не на нас – не на меня и не на Джека, – а только на этих жевательных мишек у тебя в руках. Ты смотрела на них, а я на тебя, как ты мысленно выводила взаимосвязь между этим пакетиком и переменой в нашей семье. Я видела, как ты взвешиваешь сладость и горечь – что перетянет; как ты пытаешься удержаться за этих мишек и продолжить радоваться им. И когда я сказала: «Эй, Беа, как мне приятно тебя видеть», ты даже не взглянула на меня, а всё смотрела на мишек. «Тебе сегодня перепали жевательные мишки?» – что за дурацкий вопрос, ты отвернулась и пошла прочь.

Вдоль по автобану.

О, как дрожало моё сердце – видеть, как твоё голодает и пускается в путь.

И тебе было жаль дедушку Раймунда – видеть, как он сидит у нас за чашкой кофе, ест сырный пирог; и понимать, что пирога недостаточно, чтобы утолить голод его сердца.

Вместе с тем ты достаточно прагматична, чтобы знать, что отсутствие пирога – тоже не решение; хотя бы пирог есть, ты испекла его сегодня специально для дедушки. Это – пусть ненадолго – успокоило твоё сердце: замешивать муку с маслом и сахаром, разминать творог, смотреть, как тесто поднимается в духовке. Ах, как хорошо он удался! И дедушка Раймунд его разрезал, поднёс кусочек на вилке ко рту. Мм, как вкусно! Прежде чем его сердце снова даст о себе знать, пройдёт немного времени, и твой пирог будет нежно таять у него на языке.

Но странным образом вид человека, который пытается заглушить свой голод – сырным ли пирогом, или жевательными мишками, – причиняет ещё больше боли, чем что-либо другое, верно?

Я включаю песню Босса. Выслушиваю его утешительный диагноз.

«Голодное сердце» звучит у меня в ушах просто желаннее для моего слуха, чем «Пограничное состояние» – диагноз, который поставил мне Ингмар.

Знаю об этом от Ульфа, моего невольного посредника:

– Ингмар сказал, что ты, возможно, и сама не понимаешь, где кончаешься ты и начинаются другие люди.

– Ого! – удивилась я и ждала, что Ульф рассмеётся, но он не рассмеялся, а смотрел на меня печально и задумчиво.

– Если ты думаешь, что никто не хочет тебя понимать, это совсем не так.

Ульф хочет быть примиряющим посредником. Он архитектор, разрабатывающий проекты для строительных кооперативов; для ведения переговоров в этом деле необходимы способности модератора. Застройщик не один, их может быть и пять, и десять, и двадцать, и каждый со своим голодным сердцем!

Ингмар шесть лет назад хотел усыпить своё сердце толикой благотворительности в мой адрес. Не сложилось, так что боль продолжает точить его. Он ищет объяснений и диагнозов. Диагнозы – это куда лучше, чем непонятное недомогание!

Я понимаю Ингмара: он хочет упорядочить мир для себя и своих детей при помощи Международной классификации болезней.

Я понимаю Ульфа: он считает, что если один поймёт другого, то можно будет и объединиться и снова помириться друг с другом!

Я понимаю Франка: он не любит мириться, а иной раз позволяет себе и абсолютно непримиримый жест: «Подите прочь, плевать мне на вас!», после чего на него топают ногами его жена и нервные сыновья, друзья его жены и друзья нервных детей и бог знает кто ещё годами действуют ему на нервы: «Прекращай!» – я всё это понимаю.

Я просто королева по части понимания.

Понимание – это очень эффективное обезболивающее средство для голодного, больного сердца, гораздо лучшее, чем ярость, потому что ярость в какой-то момент требует выхода, если ты не хочешь от неё задохнуться или лопнуть, и как знать: ещё и попадёт не в того или окажется заведомо чрезмерной, а то и вовсе несправедливой. В любом случае она рискованна, потому что громогласна и видна издалека. Кто в ярости, тот уже стал жертвой, а кто понимает, тот держит себя в руках.

Моя мать тоже не рисковала впадать в ярость.

– У меня прямо нож в кармане раскрывается, – говорила она иногда, на швабский манер. Насколько это брутальная картина, скрывалось за её шутливым тоном, за её дружелюбно открытым лицом, контролируемой позой – всё вместе это не оставляло сомнения в том, что она снова закроет этот нож неиспользованным.

Мы с ней говорили часами, в этом Рената права.

Мы обсудили сотни вопросов и случаев, однако именно это уступчиво-защитное понимание, которому она меня научила, было противоположностью праведного гнева и болезненно-резкого постижения.

Ты думаешь, Беа, я хотя бы приблизительно знала, что могло прогневить её настолько, что нож раскрывался у неё в кармане?

Были три старые истории из её детства и юности. Первая – как девочки из четвёртого класса устроили ей бойкот из-за показа мод, в котором она участвовала. Вторая – как её первый парень хотя и ходил с ней, но так и не захотел на ней жениться. И третья – как её отец однажды побил её деревянными плечиками за то, что её младшая сестра чуть не попала под машину – якобы по её вине.

Истории, полные неотомщённой несправедливости, но рассказанные не для того, чтобы я прониклась солидарностью с матерью и разозлилась на девочек, на её парня и на её отца, а для того, чтобы дать мне понять: она тоже была ребёнком и очень хорошо может понять меня. И что ей тоже приходилось сталкиваться с плохим, но она это пережила. Благодаря тому, что могла понять во всём этом и другую сторону – девочек, которые по всей вероятности просто завидовали; парня, который был под строгим надзором своего отца; и собственного отца, который был сильно, очень сильно напуган.

Сентябрь 1957 года. Южная Германия.

Марианна учится в четвёртом классе начальной школы в Гомадингене, и однажды её мать говорит ей, что господин Ноймайер из магазина детской одежды спросил, не согласятся ли две её дочки поучаствовать в субботнем мероприятии. Будет ярмарка, в которой его магазин хочет показать новую зимнюю коллекцию.

Марианна не сразу сообразила, что от неё требуется. Кто чего спросил? И что ей за это будет?

– Показ мод, – объяснила ей мать. – Ты будешь ходить по подиуму в одежде, которую можно будет купить для предстоящей зимы. И Бригитта тоже, только в одежде меньших размеров.

Марианна подумала. Показ мод, ух ты. Правда, всего лишь у Ноймайера, а не в Париже. Это не то же самое, что позировать для фотоснимков, но что-то очень похожее. Для этого берут только красивых. А разве она красивая? Вообще-то Герда выглядит лучше всех девочек в их классе и ещё, конечно, Эви. А у Ингрид самые красивые платья, не от Ноймайера, а купленные в Штутгарте, на Кёнигштрассе. Которым все завидуют. Марианне тоже, возможно, станут завидовать, когда узнают, что её позвали участвовать в показе мод. Почему Ноймайер не позвал своих детей или Герду и Эви? Почему он не позвал Ингрид, это ясно: её мать покупает одежду не у него, а в Штутгарте.

Вечером мать рассказывает отцу о предложении Ноймайера. Причём вопрос уже даже не выглядит вопросом; Бригитта радуется, мать раздулась от гордости, а отец уже планирует субботу. Вечером, разумеется, пивная палатка, а посмотреть перед этим у Ноймайера детскую моду ему хотя и не приходило в голову, но если там будут выступать его дочки, то конечно. Денег никаких это не принесёт, зато почёт и славу. Пусть его девочки себя покажут, обе красивые, ничего не скажешь.

Только Марианна продолжает сомневаться: посмеет ли она? А кто ещё придёт на это поглазеть? И придётся ли ей надевать те вещи, которые ей не нравятся? И не стыдно ли всё это?

Это пятидесятые годы прошлого века. Марианна может думать что угодно, но спорить с родителями она не станет. Марианна может считать это предложение двойственным, славу сомнительной, а всё мероприятие подозрительным, но точных оснований для своих чувств она не находит, да если бы даже и нашла: нет никакого пути, чтобы избежать участия. Мать рада, отец рад, Бригитта рада, а Марианна лишь предчувствует беду, но не может выразить, а если бы и могла выразить, то не сумела бы аргументировать. Марианна делает то, что ей скажут, и точка.

В субботу с шестнадцати часов она показывает зимние пальто, твидовые юбки и накидки – на витрине магазина Ноймайера, превращённой в подиум. Манекены убрали на пару часов в угол, сегодня вместо них живые девочки, музыка и бесплатные крекеры, это совсем не Париж, – или всё-таки? – всё дело в том, что двигаться надо уверенно.

У Бригитты это получается лучше, Марианна это видит; Бригитта улыбается зрителям, суёт руки в карманы пальто и вертится. Марианна рада, когда всё подходит к концу и можно снова идти домой.

Но это ещё не конец.

Беда приходит утром в понедельник, когда Марианна является в класс. Никто из девочек с ней не разговаривает. Почему? Ингрид передаёт ей объяснение:

– Потому что ты воображаешь и думаешь, что ты лучше всех.

Марианна смотрит на Сильвию, свою лучшую подругу. Ведь та знает, что Марианна не воображает, она же видела, как Марианне было неприятно демонстрировать одежду, она стояла рядом и сочувствовала ей.

– Я держусь нейтралитета. И не хочу вмешиваться.

Этот бойкот длился две полных недели. Марианна то и дело спрашивала себя: может, она это заслужила? Высокомерие и честолюбие – это грехи! Разве она не радовалась – хоть и недолго – той мысли, что она красивая? Разве не грелась в лучах внимания? Не в магазине, но у себя дома: даже отец захотел прийти полюбоваться ею.

Марианна находила доказательства своей вины. А это, сказала Ингрид, и было целью всей акции: чтобы Марианна задумалась о себе. Этими словами Ингрид через две недели завершила бойкот, и школьные будни продолжились своим чередом.

Я даже сказать тебе не могу, как бесит меня эта история сегодня. У меня в кармане раскрывается не только нож, а целое орудие с противотанковой ракетой, когда я об этом думаю; я хочу найти адреса Ингрид и Сильвии и потребовать к ответу обеих мерзавок – но тут опять является Зигмунд Фрейд и говорит, что это чистый перенос, что дело тут не в Марианне, а в моих собственных обидах. И конечно же он прав.

Рената и Зигмунд умные и уравновешенные; я бы тоже хотела быть такой, но я не такая, и чёрта с два я буду себя успокаивать, потому что это приведёт к тому, что ты тоже не будешь знать, Беа: что, собственно, привело твою мать в такое бешенство.

Я не стану искать оправдания для всех этих Сильвий, которые, пожалуй, и впрямь верили, что ничего не сказать – значит, придерживаться нейтралитета.

Ни крошки понимания я не наскребу для бедной богатой Ингрид, которая, возможно, всего лишь боялась сама стать жертвой в своих шикарных, свински дорогих платьях с Кёнигштрассе.

У всех были причины, ни одна не имела того, чего действительно хотела.

Если бы моя мать умела постоять за себя – вместо того, чтобы глушить свою боль оправдательными речами понимания в пользу враждебной стороны, – то я бы, может, получила в детстве шанс понять её.

Она же не была жертвой, нет, ей не требовался адвокат, она смогла устранить эмоции из этих её историй и беспокоиться исключительно о других, а не о себе.

Это неправильно, Беа.

Пожалуйста, напомни мне об этом, как напоминают стюардессы перед взлётом: в случае снижения давления в салоне самолёта наденьте кислородную маску в первую очередь на себя.

Сентябрь 2013 года, Пренцлауэр Берг, Берлин.

Тогда поступил этот заказ. Редакторша одного журнала, которая десять лет назад, в то время, когда я была ещё первой матерью в кругу друзей Фридерике, попросила меня написать о бэби-буме в модном районе города, теперь вспомнила обо мне и хочет получить материал о буме кооперативного строительства.

– Ты же больше не хотела писать для периодики, – сказал Свен, и я ответила:

– А дети хотят на летние каникулы к морю.

Не так уж это и плохо.

Редакторша сказала, что материал вполне может быть личным, десять лет назад в истории про материнство это хорошо сработало.

Итак, я написала две страницы о том, каково это – будучи в районе сбоку припёкой, не попасть в группу кооперативного строительства, каково это – жить в доме, который не носит персонального проектного имени; как я продолжаю сидеть на детских игровых площадках вместо закрытого придомового сада и завидую лифту, выбору плитки и видам на проект.

В пятницу статья вышла в иллюстрированном приложении к газете.

В субботу Каролина отмечала своё сорокалетие, и я сперва ещё думала: ясно, она хозяйка, она должна выстраивать свои приоритеты, рассчитывая на моё понимание – как близкой подруги, – и поговорит сперва с дальними знакомыми, прежде чем поздоровается со мной и поблагодарит меня за подарок, но когда прошло уже четыре часа, а Вера и Фридерике тоже отделались от меня лишь коротким приветом, всё своё шумное внимание уделив младшей сестре Каролины, уговаривая её на участие в общей хореографии дня рождения, я поняла, что они сердиты на меня.

– Что за дела? – спросила я Ульфа, и он сказал:

– Ты спокойно могла бы участвовать в нашем проекте. Просто позорно, что ты изобразила из себя жертву.

Это было начало, Беа, я могла бы знать это и заранее. Так не годится – сперва помалкивать, а потом всё-таки открыть рот, тут уж либо-либо, ты или я, заказ там или не заказ редакции, речь не должна была идти обо мне, если уж она шла о них. Разбираться со своими чувствами – дело рискованное.

Сентябрь 2013 года. Сорокалетие Каролины.

– Что я такого сделала?

Ульф открывает очередную бутылку шампанского. Я подставляю свой бокал, непременно хочу, чтобы он мне подлил, хочу, чтобы все увидели, что по крайней мере Ульф со мной разговаривает, не игнорирует меня и не выгоняет из своего дома. Заговор молчания женщин, возможно, всего лишь мелкая склока, затея четвероклассниц; может, они злятся на меня за то, что в журнале было моё фото, а не их.

– Это из-за статьи?

Ульф молчит.

– Но это была заказная статья!

Ульф смотрит на меня, сощурив глаза.

– Я же говорила в ней о себе!

– Но и о нас.

Это «нас» было всё равно что «мы», которое больше не включало меня в свой состав.

Ульф отвернулся и наливал шампанское другим. Не имел ни желания, ни времени обсудить этот вопрос со мной; это сорокалетие Каролины, и он мне не позволит испортить ему этот праздник, как и его дом, его проект, его личные, как и профессиональные решения.

Единственный, кто заговорил со мной на этом празднике, был отец Ульфа.

– А мне понравилось, – сказал он.

– Да, правда?

Я уже собиралась уходить, а он уже был пьян.

– Вот это насчёт прозрачных материалов, которые тем не менее служат для отгораживания. Очень хорошее наблюдение, Рези. Снимаю шляпу.

– Это Ульф меня научил: размышлять об архитектуре. Видеть её не только конкретно, но и метафорически.

– Сейчас он обижен, – отец Ульфа ухмыльнулся.

Я не улыбнулась, и он это заметил. Смотрел на меня с жалостью и даже почти ласково.

– Всё вернётся, – сказал он. – Подожди.

И я ждала. Избегала этой темы, делала вид, будто ничего не произошло. Встречалась с подругами выпить кофе – но лучше где-нибудь в кафе, больше не в этих просторных кухнях-гостиных, не на озеленённых балконах или в общем придомовом саду. Лишь бы только ничто не напоминало о неприятной теме!

Вместе с тем я постоянно об этом думала. Почему, на их взгляд, это было так плохо – написать о том, как дом разъединил нас?

– Ты писала о себе, – сказал Свен.

– Да, разумеется. Но я и должна была писать о себе!

– Может, и так. Однако ты себе это позволила. Как ты посмела?

Свен знает больше, чем я, к твоему сведению, Беа.

Свен гораздо раньше понял, что мнимое равенство обманчиво; потому что Свен в детстве дошёл не только до гимназии, но и до древних языков, до уровня тех людей, которые уж точно не намеревались со своей стороны снисходить до него. А, наоборот, заботились о том, чтобы подопытный кролик знал своё место: оно в хлеву, вместе с ему подобными.

Я же, в отличие от него, в детстве вращалась в кругах, где все были едины в уверенности: все хлева, все заборы и границы должны быть снесены, преодолены во имя свободы. Левые круги, идеалистические круги, в которых даже люди, обладающие привилегиями, мечтали о справедливом мире: по крайней мере для детей. И поэтому кое-что делали для того, чтобы мы забыли о существовании привилегий – или считали их досадными, как неприбранные гаражи со сломанными автоматическими воротами.

В этих кругах считалось, что деньги не делают человека счастливым, собственность угнетает, а богатые не внидут в Царствие Небесное. Как барон в рождественском сериале «Тим Талер». Такие злые люди были ответственны за бедность в тогда ещё так называемом «третьем мире», такие люди в Третьем рейхе входили даже в сговор с Гитлером, лишь бы сохранить за собой свои омерзительные привилегии, а вот все те богатые, с которыми теперь имели дело мы лично, были другие и старались заботиться о том, чтобы смягчить страдания и неравенство. А потому и бедные, невиновные и обладающие моральным превосходством в силу невладения собственностью, больше не должны были козырять своей бедностью, невиновностью и моральным превосходством. А все сообща подвели бы черту и начали новую жизнь. А поскольку впредь все они имели равные шансы в общедоступных учебных заведениях и поэтому были все на одном уровне глаз – нет, тогда ещё не было этого понятия, да и зачем, никто же не смотрел на другого сверху вниз, – итак, было только естественно верить, что отныне все сообща повернут дело к лучшему.

Хорошо было вращаться в таких кругах.

Пока не заметишь, что подгнило что-то в Датском королевстве.

Что, может, всё-таки необходимо было разделить привилегии поровну на всех, а то и вовсе отменить их, вместо того чтобы лишь стыдиться их и говорить о них немного осуждающе.

Что самое позднее с достижением возраста зрелости шваба, с рождением детей или просто «со временем» – для тех, кто мог себе это позволить – стало важнее привести своих овечек в тёплое, сухое место, чем видеть в зеркале отражение своего идеалистического, былого «Я»; тем более что и зеркало это осталось висеть в старой квартире, оно не вмещалось в концепцию нового оформления, в котором и зеркала уже были заранее вставлены как влитые.

Действительно, лишь при написании той пресловутой статьи мне вспомнилось лёгкое смущение Ульфа, когда он, показывая мне свою новую квартиру, хотел обойти стороной гардеробную.

– Да почему же? – сказала я тогда, самовольно открыв запретную дверь. – Это же так здорово, я бы тоже от такого не отказалась.

Однако упор в статье на то, что я позавидовала, не спас меня от того, что я упомянула и гардеробную, и смущение Ульфа.

А это было предательством. Вдруг все узнали, что у Каролины с Ульфом такая гардеробная есть, а у других – например, у меня со Свеном – нет, и если ты сейчас скажешь, Беа, что это и раньше было всем известно, я с тобой целиком и полностью соглашусь, однако знать о чём-то – это одно, а вот говорить об этом, а тем более писать, да ещё и публиковать – это совсем другое.

Поскольку это напечатано в прессе, оно подлежит обсуждению. То, о чём мы не могли говорить. Что если и можно вывести, то разве из библейского завета, который каждому из нас достался при конфирмации.

Идея для завета при обряде конфирмации: для того, чтобы привести своих овечек в тёплое сухое место, не обязательно дружить с овчаркой. Достаточно владеть землёй и хлевом.

На самом деле мне только после публикации статьи и тех неприятностей, которые я навлекла на себя из-за неё, стало ясно, что для моих родителей, конечно, главным было выбиться в люди. Не обязательно достигнуть гардеробной, но дойти до возможности отказаться от неё, не попадая при этом под подозрение в зависти. И что мать Ульфа – со своей стороны – тосковала по тому, чтобы окончательно избавиться от гардеробной и от всего того, для чего эта гардеробная предназначена. Никто больше не хотел испытывать стыд за несправедливое распределение; но если не идти при этом на ПЕРЕ-распределение, если оставить всё как есть, тогда только один выход – перевести всё внимание на идею «кузнеца своей судьбы», личной неспособности и собственной вины в своих бестолковых решениях. В отношении меня это значило: могла бы тоже многого добиться. Изучать юриспруденцию. Выйти замуж за наследника состояния. Принять деньги Ингмара. Быть гордой и счастливой без денег и дальше всё делать своими руками, устранять неравенство хотя бы с самой собой – вместо того чтобы попусту и без спросу привлекать к нему общественное внимание.

Выбиться в люди

Часы на башне Гефсиманской церкви бьют полдень. Я слышу это даже сквозь закрытое окно каморки; здесь теперь один из лучших районов. Прежние пустоты от бомб и снесённых строений в этом квартале периода грюндерства заполнили аккуратно вставленные новостройки, здесь манят к себе маленькие магазинчики и приятные заведения со столиками на тротуаре, а также особые кафемороженые, которые зимой продают специальный шоколадный десерт. Маленькие дети катаются на беговелах, большие дети – на скейтбордах. Подросткам трудно выглядеть грозными, даже если они на площадях играют в пив-бол и уже опьянели – слишком хорошо они одеты и слишком щепетильны: не хотят ни валяться в грязи, ни перепачкаться кровью. Ходить здесь в школу не считается испытанием на смелость. А вполне дружелюбное дело. Или, скажем так: сдержанное – со вкусом – дело.

Можно об этом позлословить. Это даже модно – сказать о районе что-нибудь порочащее, однако эта хула не серьёзна в том смысле, что здесь необходимо что-то изменить, это скорее церемониальные жалобы в доказательство собственной способности суждения, а ещё для ослабления возможной зависти. Ибо, разумеется, жить тут хотелось бы куда большему числу людей, чем здесь помещается. И никто даже не помышляет добровольно переселиться отсюда.

* * *

Ни в каком законе не прописано право жить в центральной части города. В Париже это могут только богатые русские, а Марцан – к примеру – тоже вполне ничего район Берлина. Планировка в панельных домах для семьи даже лучше, чем в домах старой постройки, вообще панельные дома уже давно снова в моде, их можно прекрасно оборудовать в стиле семидесятых годов. Правда, в том репортаже о жилье, где я об этом прочитала, речь шла о панельном доме прямо на Александерплац, но ведь от Марцана до Алекса всего каких-нибудь двадцать пять минут на электричке S-бан. Прямая линия! И, опять же, там, на окраинах, зелено. Зелёный такой райончик.

Штамп на заявлении Франка об отказе от аренды, отправленном домовладельцу, тоже зелёный. Зелёный и агрессивно выделяется цветом на серой ксерокопии заявления: «К СВЕДЕНИЮ». Этот официальный штамп избавлял Франка от необходимости мне звонить или приписать что-нибудь от себя вроде: «Привет, Рези, посмотри, эту бумагу я отослал домовладельцу». Штамп уже всё содержал.

Оставался только вопрос, откуда этот штамп у Франка. Он может быть у юристов или у администраторов, но зачем он нужен независимому консультанту по обмену? У Франка нет ни секретарши, ни приёмной, ему не приходится рассылать никакие копии «к сведению». Должно быть, позаимствовал у кого-нибудь специально для этого случая, а то и купил в магазине канцтоваров. Такие затраты усилий – только для того, чтобы избежать личного обращения ко мне?

Я зверь, Беа. Непредсказуемый. Опасный.

Пойманный и загнанный в мою каморку, можно было бы сказать, но где там: только здесь, внутри, и возникает то, что делает меня опасной.

Здесь, где я сижу, раньше стояла стиральная машина Веры, а перед этим стояла стиральная машина Франка, но когда к нему переехала Вера, она перевезла свою стиральную машину фирмы «Миле», а прежнюю, франковскую, они выставили на улицу.

Это было не единственное превышение власти, с которым Франку пришлось смириться; ещё Вера содрала оливково-зелёный линолеум с графическим рисунком на кухне и в холле, хотя Франк был против.

Он меня тогда просил:

– Помоги мне! Ты же видишь, это может превратиться в тотальную тиранию!

Но я тогда помогла не ему, а Вере: сдирать этот линолеум.

Июль 2005 года. Мы с Верой ползаем на коленях по кухне Франка.

– Перед тем как съехаться, надо что-нибудь поменять, – говорит Вера. – Чтобы квартира стала общим домом.

Мы загоняем шпатели под наклеенный линолеум.

– Но он к нему так привязан, – говорю я.

Вера смеётся:

– Он привязан к прошлому. К пережиткам погибшей системы! К жизни в общей квартире и к холостяцкому быту.

Уже через десять минут мы обливаемся потом: это июль, солнце жарит сквозь окна без занавесок, по радио поёт Сара Коннор. С Верой приятно работать, она так и горит жаждой деятельности после того, как целых полгода колебалась.

– Я слишком долго жила одна, – говорит она. – И наверняка всё испорчу.

– Если вы хотите семью, надо этому учиться.

– А мы хотим семью?

– Но ты же перестала принимать пилюли.

Под линолеумом обнажились доски. Дощатый и щелястый пол. Франк рвал на себе волосы.

– Через эти щели пол может дышать! – заявила Вера. Она хотела поцеловать Франка, но тот увернулся.

– Эй, – сказала она, – что, серьёзно? Всё так плохо?

Франк ушёл в свой кабинет; а мы отправились на строительный рынок купить половую краску «бычья кровь».

Там, где раньше стояла плита, не оказалось даже досок, а была просто кое-как зацементированная площадка. Кисть топорщилась, когда мы закрашивали эту шершавую площадку.

– Это не последний компромисс, на который Франку придётся пойти, – сказала Вера уже не так окрылённо, как утром.

– Он так любил порядок, – сказала я.

– У него помешательство на чистоте, – сказала Вера. – Честно.

Мы продолжали молча красить. В итоге получилось, на мой взгляд, хорошо.

Франк кивнул, когда снова вышел к нам посмотреть:

– Я думал, будет хуже.

– Если не понравится, – сказала я, – можешь просто перекрасить.

Франк знает, что я всё это ещё помню.

Я знаю историю этой квартиры, все перемены, которые претерпел кухонный пол, я знаю сомнения Веры в их отношениях, её колебания, рожать ли детей.

– Что я могу передать им по наследству? Себя саму? Спасибо, не надо. Какой пример подам собственной жизнью?

Я навещала её в этой квартире, когда Вера ещё лежала после родов в постели – с Вилли. Сперва с Вилли, потом с Леоном.

– Ну ты посмотри на них, что же мне теперь делать?

Новорождённый Леон и рядом Вилли, полный укоризны: с таким же взглядом, какой был и у тебя, Беа, храбрый, направленный внутрь себя взгляд первенца, которого предали.

– Взять дело в свои руки, – ответила я Вере; её же совет, который она дала мне, когда тебе было три года, а Джеку год.

* * *

Ноябрь 2006 года. В нашей старой кухне на Винсштрассе.

Вера пришла ко мне в гости, но нам никак не удавалось поговорить. Вместо этого она смотрела, что значит иметь детей – и совсем не справляться с этим.

Ты не давала мне покормить Джека, и Джек ревел, а я не смела тебя просто прогнать, или запереть тебя в комнате, или как-то иначе утвердиться против тебя. А это смешно, было же ясно, что ты в первую очередь хотела выяснить, как далеко тебе можно зайти: действительно ли ты обладаешь властью заставить меня уморить Джека голодом. И я это тоже знала, потому что более чем очевидно было: ты хочешь, чтобы тебе показали твои границы, и сама же страдаешь от того, что настолько властна надо мной. Но я ничего не могла с тобой поделать, ты была сильнее меня.

И тут Вера говорит: «Так не годится, Рези, тебе надо что-то изменить».

Как именно, она, конечно, не знала, да и откуда, но она видела перед собой совершенно безумную ситуацию и несколько раз повторила: «Ты должна взять дело в свои руки и быть тут главной, слышишь?»

Ещё бы сказала, взять флаг в свои руки. Кстати, это было бы точно.

Я понятия не имела, что, а главное – как должна была взять в руки, но ясно было одно: я должна. И я за это ухватилась. И за голос Веры, он звучал так рассудительно в этом хаосе возбуждённых эмоций и пюре из варёной морковки.

«Ты должна, и ты сделаешь это», – вот что я услышала, ибо если бы дело было безнадёжно, она бы ничего не сказала.

Именно это я тогда и попыталась – постоять за неё в невозможном деле, здесь, в этой квартире, когда наступил Верин черёд с этим материнским Не-могу, Но-должна.

Часами говорить, строить планы и искать решения – всё это осталось в прошлом, потом этого уже не было, но у нас уцелело несколько хороших кратких формул, а прежде всего у нас была сестринская солидарность, и мы были свидетельницы жизни друг друга.

Я так думала.

Но это свидетельство о чужой жизни точно так же обращалось в угрозу, как и критика; то, что когда-то давало нам опору, стало огнеопасным веществом; мало ли что я ещё знаю, а главное: мало ли кому могу об этом рассказать.

Я захлопнула ноутбук и пошла на кухню.

На обед чаще всего я разогреваю себе какое-нибудь готовое блюдо или варю суп из пакетика; это нездоровая еда, и пакетики я зарываю в мусорный пакет поглубже, чтобы никто меня не разоблачил, в первую очередь Беа, когда она вечером ещё слоняется по квартире и готова призвать меня к ответу: что я проповедую воду, а сама пью вино, нет, не так: превозношу витамины, а сама глотаю консерванты.

Я тоже принадлежу к тем людям, которые стараются скрыть противоречия и утаить промахи.

Франк боится, что полы мне могут что-то нашептать. О том дне, когда линолеуму пришлось устраниться, о тех сомнениях, что мучили Веру. О ежедневной машинной стирке, потому что Вилли вечно делал в штаны, и о тех шагах, которые предпринимались против этого, и об отмене этих шагов, о противоположных допущениях и дальнейших мерах. О том дне, когда определился цвет новой кухонной мебели: Вера хотела белый, а Франк хотел зелёный – и кто же победил? Всё кончилось хорошо. Я свидетель.

А также о том, что дом в тот же момент, как только он готов, уже начинает разрушаться; да что ж такое, почему носильщики мебели так неосторожны?

Уже появились изъяны в паркете и царапины на дверцах шкафа, а Вилли и Леон немного не поладили с блестящими поверхностями и нежно-лиственными растениями в саду. Но эй! – когда-то приходит пора всё поменять. Перевернуть пласты.

Мы чокаемся за кухонный остров, за диванный ландшафт, за кровать приключений. За Франка, который и впрямь всё ещё готов играть с мальчиками, каждые выходные идёт с ними в бассейн, невероятная отцовская выносливость, и за Веру, которая выглядит такой усталой, но никогда не позволит себе кого-нибудь из детей вышвырнуть вон, довести до слёз или бросить одного засыпать.

И это правильно. Это хорошо.

Мы дожили до исполнения нашей мечты, обзавелись фронтонами и фасадами, детьми и кошками; мы умеем красиво выглядеть, мы мастерицы присягать здоровой и целительной семейной жизни, в этом мы натренированы, обучены ещё нашими матерями и сделались их сообщницами, да сами уже стали ими, сами того не заметив. Мы действительно верим, что так правильно и хорошо, по крайней мере, это наше собственное решение. Поэтому нам нельзя напоминать друг другу и самим себе, кем и какими мы были когда-то.

Осень 1998 года.

Вера в депрессии и лени, ничего не хочет, всё забросила. Сама лежит в постели с коробкой печенья и пирамидой выеденных стаканчиков из-под йогурта, пьёт из бутылки фанту, которая уже степлилась и выдохлась.

И всё время смотрит видео.

В то время как её нора разлагается, в прямом смысле слова, поскольку в кухонном полу есть дыра. А из стиральной машины сзади просачивается вода, и куда она потом девается, тоже никого не интересует, как и происхождение чёрных жучков на кухне. Не стоит ничего хотеть, потому что так или иначе всё – дерьмо.

Когда становится темно, Вера встаёт и наряжается. Герпес был у неё уже тогда, но она закрашивала его ярко-красной помадой.

Вера красивая и болезненно хрупкая. Уходит из дома часа на два-три, где-нибудь побыть среди людей, которые смутно желают того же, что и она, а именно: всего. Хотя бы сегодня ночью и навсегда! Это полная противоположность швабскому возрасту зрелости: всё путано и противоречиво; к примеру, зачем ей это желанное «всё», если так или иначе всё дерьмо? А вот затем.

Всё так шатко и неустойчиво, как сама Вера.

Да, совершенно ясно, что это можно позволить себе только в юности. Потому что это противно – безудержное, безостановочное распутство. Во что это выльется, выплеснется, кто это будет подтирать? Пока молода, это хотя бы не так воняет.

Я знаю, Вера не хочет, чтобы ей об этом напоминали. Ни о том, что было, ни о том, чего хотелось. Сегодня она больше ничего не хочет, кроме того, чтобы у всех всё было хорошо. И чтоб оставалось так, как есть!

– Ещё кусочек дыни?

Ах ты боже мой! С неё накапало на пол.

Вера отмахивается: ничего, потом она подотрёт. А сейчас – вечеринка! Вера никому не позволит заподозрить её в беспокойстве о каком-то подтирании.

А я всё беспокоюсь об этом.

Потому что я помню, как это было, когда Вера была ребёнком, а её мать полагала, что должна только вытирать за ней, а всё остальное образуется. И тогда Вера будет счастлива, а с ней и она сама, мать. Но это уже тогда не срабатывало, никто не может быть счастлив одним только подтиранием, подтирка – это грязная, утомительная работа.

Вера была не настолько счастлива, чтобы хватило и на себя, и на её мать; Вера была не настолько благодарна, чтобы этого хватило расплатиться с её матерью; Вера просто в какой-то момент ушла – с горой этих долгов за плечами. Сейчас эта гора постепенно изнашивается тем, что Вера подтирает за Вилли и Леоном, чтобы они были счастливы, боже ты мой. Что же это за круговорот такой!

Но так и есть. И у меня, и у бессчётного множества других всё точно так же, потому что кто-то прочно внедрил эту идею в наши мозги, но кто же, проклятье, Джейн Остин? Экономика Германии?

Послание к Вере: извини, сестрёнка, что я вижу твоё отражение в Вилли, в его ярости на тебя, когда ты стоишь тут с тряпкой в руках. Даже если ты её не выполощешь и не выжмешь, а просто бросишь комом засыхать, а Франк будет держать Вилли в узде в детской комнате. Вилли воюет против тебя, в точности как ты тогда воевала против собственной матери: «Нет, врёшь, всё не подотрёшь!»

Я свидетель, я гляжу в твои глаза с незапамятных пор, а у тебя глаза Вилли, нет, наоборот, у него твои глаза.

– Теперь мне нужны только две кошки, и тогда моё счастье будет полным, – сказала Вера в тот день новоселья в саду, где соседи разожгли огонь в переносном садовом очаге по случаю праздника, что К-23 теперь окончательно укомплектован.

Фаза неопределённости и импровизации миновала; они здесь, они здесь останутся; они дошли до цели, а я не могу этого допустить, всё рассуждаю о какой-то ограниченности в замкнутом мирке и о несбывшихся надеждах.

– Где ты их возьмёшь? – спрашиваю я.

Вера не понимает.

– Кошек! – поясняю я, и Вера мне:

– А что? Какая разница.

И вот я вспоминаю Кэт, бедную кошку моего детства, которой после вольной жизни пришлось провести остаток дней за плотно закрытым окном.

– О’кей, – говорит Вера, – понимаю. Я возьму их из приёмника для животных. Я спасу их от ещё более скорбной жизни, так будет нормально?

И я киваю, а Ингмар добавляет, что здесь есть общий придомовой сад – для кошек и детей, а если кто-то рвётся на приволье, на улицу, то пожалуйста: на свой страх и риск, сам виноват, а я говорю:

– Сама виновата, вот и расплата, – и они все смеются.

Стоит хороший день. Ещё ничего не написано, нет никакой статьи, а тем более этой злой книги. Солнце уже зашло, но огонь весело горит, кошек пока не завели, поэтому нет и опасности, что их задавит машина; а где Франк, никто не знает – может, всё ещё у детей, а может, наскоро в квартире что-то приколачивает, чтобы всё было готово уже окончательно.

Послание для Беа: «Не жди лучших времён».

Так сказал Вольф Бирман, нет: написал, и теперь это стало расхожей фразой, но сорок лет назад это была строчка для песни, которая однажды пришла ему в голову, он продолжал над ней думать и сочинил к ней мелодию, а потом и спел её, записал и выступал с ней.

Мне она нравится. Поэтому вот тебе эта строчка, она изгоняет прочь отвратительную подавленность: да так ли уж велика беда? Имеешь ли ты право жаловаться?

Возможно, если бы не было той статьи.

Или следующего заказа – от телевизионной продюсерши, которой пришла идея для пятничного вечера: «Мать, которая скрывает от дочери бедность».

Она позвонила и спросила, могла бы я представить себе такую тему, и я сказала:

– А разве в пятницу вечером не лучше было бы расслабить зрителей накануне выходных?

Да, конечно, ответила она, но:

– В этом не будет ничего тяжёлого. Ядром истории должна стать комедийная игра в прятки.

– А это весело, что мать бедная?

– Нет, разумеется нет. Но не такая уж она и бедная, чтобы при одном её виде уже хотелось плакать.

– Скорее так: бедная, но гордая, при этом ещё и хлопотливая и ловкая?

– Да, вот именно! Я подумала, что это как раз для тебя.

Свен сказал:

– Ты же больше не хотела писать для телевидения, – а я:

– А дети хотят подарки на Рождество.

Я очень виновата, Беа, что всегда прикрываюсь вами, когда речь заходит о работе. Родители вообще не могут знать, чего хотят дети, они знают лишь своё желание исполнить желания детей, для того и существуют такие дни, как Рождество.

Так или иначе, а я уже засела думать об этой матери, которая скрывает от дочери свою бедность, и тут сообразила, что я сама и есть эта мать, и вот я написала сценарную заявку о женщине, которая чокнулась на теме «Сделай сам», чтобы у дочери было всё, что та пожелает – причём в самом крутом варианте, потому что ещё и самодельное, винтажное и неповторимое, в отличие от стандартных вещей убогих одноклассников, но вот с планшетом этот фокус не проходит: мать уверяет, что волшебный фонарь из цветной бумаги – это приблизительно то же самое, а дочь говорит: «Ну-ну».

Продюсерша тоже сказала:

– Ну-ну.

И что сценарная заявка не совсем то, что она себе представляла. На её взгляд было бы лучше, если бы мать, например, напекла кексов с кремом и всё же заработала на этом денег, на которые в итоге и купила бы дочке настоящий планшет, но мне, опять же, это показалось недостоверным, для продажи капкейков требуется магазинчик, а откуда у матери деньги на его открытие? А продюсерша сказала: ничего, в пятницу вечером люди не вдаются в такие детали.

Тут я заметила, что сама-то я как раз вдаюсь в эти грёбаные детали, и это был конец моего сотрудничества с продюсершей, заказ был аннулирован, и я начала работу над моей злобной книгой.

Идеи-то остались, их надо было куда-то девать.

Нет, Беа, это чепуха, на сей раз я не стану прятаться ни за какой ширмой. Слышишь ты, Ульф? Заказ там или не заказ, мне не следовало это делать. А если уж делать, тогда лучше было прибегнуть к капкейкам.

Я сделала себе бедняцкий обед – равиоли из баночки – и торжественно съела его со свеженатёртым пармезаном с тарелки фирмы «Ииттала».

Я странница между мирами, мать, которая скрывает свою бедность. Зарывает её глубже в мусорный пакет и парой приёмов придаёт ей буржуазный вид. То, что пармезан из пакетика нельзя называть сыром, а финский дизайн тарелки не может служить доказательством вкуса, я усвоила ещё в детстве от родителей, стремящихся повышать свой уровень; лучше бы они научили меня, как не заляпаться томатным соусом при поедании дешёвых блюд. А то я предпочитаю не носить дорогие блузки и потому пребываю нагой и разоблачённой. Тогда как дочь из настоящей буржуазной семьи либо умеет пользоваться салфетками, либо имеет достаточно денег, чтобы избавиться от испачканной одежды.

Отсутствие беспокойства за свои вещи, с малых лет прямая осанка, умелое обращение с салфетками – вот детали, по которым сразу видна разница.

Посмотри на Каролину. Ну, допустим, она хозяйка этой просторной, выходящей окнами на три стороны света квартиры, с бархатно-мягко отшлифованными, тёмно-морёными полами и гардеробной с автоматическим включением света, но всё это могло быть и у меня, если бы я приложила усилия и училась чему-нибудь стоящему. Взяла бы деньги у Ингмара. Или вышла замуж за Ульфа.

Но вот чего я не могу иметь, никогда не училась этому и никогда уже не обучусь, а потому и тебе не смогу передать, Беа, это поступь, какой Каролина входит в свою гардеробную – такая естественная и небрежная, и то, как платья, которые она там надевает, ниспадают по её прямой спине, а волосы на затылке удерживаются всего двумя шпильками. Понятия не имею, как ей это удаётся! Каролина умеет одеваться, причёсываться, делать макияж; она умеет выказать неназойливую женственность, умеет распорядиться кельнером и отдать распоряжение уборщице, а практиканткам вместо задания показать лишь собственный пример.

Ульф не находит эти её качества заслуживающими упоминания; его мать и бабушка, сестра и кузина тоже всё это умеют и умели.

Может, это и правда не так уж важно.

Может, он никогда и не замечал, что я всего этого не умею – в то время, когда мы с ним были вместе. Или видел это и даже находил привлекательным – иметь такую неотёсанную партнёршу, дикарку, с которой можно немного позабавиться, а потом либо отшлифовать и отполировать, либо бросить, потому что она не рассматривается в качестве матери его детей, которые потом должны уметь соответственно вести себя и двигаться.

Мать Ульфа замечала мои недостатки, я уверена. Но ничего не говорила, потому что это входило в её проект – ничего не говорить. Мать Ульфа хотела снисходить, не отгораживаться от так называемых простых людей, а быть с ними в контакте. Мать Ульфа открывала двери, принимала друзей своих детей, кем бы они ни были, откуда бы ни пришли, чего бы ни умели. «Входите и смотрите! Я вам ни слова не скажу». В отличие от её свекрови, которая непременно что-нибудь говорила.

Декабрь 1987 года в Штутгарте.

В семье Ульфа Рождество праздновали с музыкой. Его родители пели в хоре, несколько раз в неделю репетировали там ораторию; Ульф и его сестра играли на нескольких музыкальных инструментах и пели рождественские песни на разные голоса.

До того как познакомилась с семьёй Ульфа, я и не знала, что рождественские песни распеваются на разные голоса, но вот меня пригласили к ним домой на кофе с печеньем и музицированием на четвёртый адвент[5], тогда-то я и услышала их голоса и впервые увидела его бабушку, которую представляла себе, как свою: старой.

Мать Ульфа сидела за роялем. Сестра Ульфа уже распевалась, отец Ульфа улыбнулся мне, но тут же подхватил басовую партию. И бабушка Ульфа была старая, да, alt. И пела тоже альтом.

– А какую партию поёте вы? – спросила она меня, ещё даже не поздоровавшись.

Я не ответила. Я понятия не имела, я даже не понимала, чего это они делают, встав полукругом у рояля и вытянувшись в струнку. Я протянула бабушке руку как полагается:

– Здравствуйте, я Рези.

– И на чём вы играете?

Я инстинктивно понимала, что мои два года обучения игре на блокфлейте в начальной школе ничего не значат в этих рамках, это всё равно что плавать по-собачьи в аквапарке.

– Э-э, ни на чём, – ответила я.

Ульф налил мне чаю и вернулся в строй, чтобы петь партию тенора.

И вот они стоят и поют, одну песню за другой; бабушка опирается на свою клюку, папа иногда иронически фальшивит, за что получает от дочери тычок локтем в бок. А я сижу за столом, пью чай и изображаю публику; улыбаюсь, потому что хотя бы зубы могу показать после ортопедического исправления за счёт солидарно организованной больничной кассы, в которую ни родители Ульфа, ни его бабушка – имеющие частную медстраховку – никогда ничего не внесли, тем не менее она существовала, так что кривая, а то и беззубая улыбка не зияла между нами дополнительной непреодолимой пропастью. Ещё шли восьмидесятые годы с их иллюзией социального равенства.

Итак, я улыбаюсь, но остерегаюсь подпевать. Текст песен мне знаком, как и партия сопрано, которую ведут сестра Ульфа и его мать, но я знаю, что мне никогда в жизни не спеть этим голосом: никогда в жизни не подняться до них.

Ну и ладно. И это действительно давно позади.

Пришёл конец пению и тогда, тридцать лет назад, хотя рождественские песни исполнялись не только на четыре голоса, но и включали на удивление много куплетов на незнакомых мне нотных листах.

Не очень-то я и натерпелась страданий. Другим было ещё хуже, другие даже не были допущены, а то и вообще не рассматривались в качестве людей; кстати, я думаю, бабушка была не только фабриканткой вооружения, но и выросла в какой-то из стран-колоний, но в этом я могу и ошибаться, этого и Ульф точно не знал.

По крайней мере, я, не умеющая петь, сосредоточилась на других вещах – в частности, на печенье, которое пыталась печь мать Ульфа. Оно было сухое и твёрдое, как камень! Я умела печь в тысячу раз лучше.

Или на прогрессирующей старости бабушки. Она стояла со своей клюкой, морщинистой шеей и обвисшими мочками ушей – да я переживу её на тысячи дней! Того, что серьги, оттянувшие мочки её ушей и снесённые в ломбард, означали эквивалент нового тазобедренного сустава, вставленного главным врачом, и восемь недель реабилитации в отдельной палате, я ещё не знала, как и не знала причины отсутствия способностей домохозяйки у матери Ульфа: если некоторые были в своей семье первым поколением, получившим образование, то другие были первым поколением, которое обходилось без кухарки.

* * *

Я ни с кем об этом не говорила. Могу только сказать тебе, что теперь, по прошествии тридцати лет, я бы предпочла, чтобы тогда меня предостерегли.

Была ещё вторая история моей матери про Вернера, её первого парня, который хотя и спал с ней, но потом не женился. Эту историю я всегда находила странной, удивляясь, зачем она вообще была рассказана.

«Ну и что? – думала я. – Тоже мне, потеря. Не хочешь – и не надо».

То, что это была история несостоявшегося прорыва Марианны в более высокие слои, я бы не догадалась никогда в жизни.

История была очень короткой.

– Вернер, да, – с невесёлой улыбкой. – То, что он меня бросил, ему не помогло. Счастливым он так и не стал.

В отличие от неё самой, которая потом вышла за Рай-мунда и родила нас.

Марианна была счастлива. Потому что любовь важнее, чем виды на материальную обеспеченность и более высокое социальное положение. Вернер этого не осознавал, но в ходе жизни понимание пришло с болью.

Откуда моей матери было известно, что Вернер так и не стал счастливым, она не рассказывала. Однако у меня в памяти отложилась суть этой истории: несчастье Вернера, которое явилось следствием его сословного высокомерия, и счастье Марианны, которым обернулся краткий позор быть брошенной.

Как выглядело это бросание и что предшествовало тому, что Марианна подарила Вернеру свою невинность, равно как и некоторые свои мечты, и как ей удалось снова похоронить эти мечты – об этом не было сказано ни слова.

Возможно, эта история должна была послужить мне предостережением, но если да, то она не подействовала. Она была слишком короткой и абстрактной, рассказанной с упором на конец, где она наоборот была чересчур конкретной. Я сама была результатом счастливого поворота; не брось её Вернер, не было бы на свете нас троих – детей Марианны, были бы какие-то другие, не мы. Итак, я не могла поставить себя на место матери, в собственном представлении я была живым воплощением конца этой истории и никогда не идентифицировала себя с Марианной начала: а она тогда по наивности села не в свои сани, попала не в свой круг.

Предостережение должно было звучать в её устах подругому: «Хорошо, моё сокровище, иди к ним на эти рождественские песнопения, но держи ухо востро. Родители Ульфа из другого социального слоя, чем мы, и тебя хотя и пригласили, но ты не знаешь предпосылок и не знаешь правил игры. Помнишь моего Вернера? Он был из семьи священника, где я неизбежно была бы чужой. Сколько бы усилий я ни прилагала, чтобы подобающе себя вести, – у нас дома перед едой тоже молились. Однако у Вернера молились и перед едой, и после еды, и там были салфетки, которые полагалось стелить на колени, и там была девушка-прислуга, которая подавала на стол. Она подходит всегда под правую руку, и откуда мне было это знать? Я не имела шансов, но у тебя, может быть, есть шанс, ты уже следующее поколение, то есть отец Ульфа – это как бы Вернер, у него, может, тоже была когда-то такая подруга, как я. До того, как он женился на матери Ульфа. Разве он не адвокат, не член социал-демократической партии Германии? Наверняка он немного стыдится своих привилегий, мать, по крайней мере, при встречах несоразмерно любезна со мной. То, что они стыдятся, даёт тебе шанс, но вместе с тем и очень опасно, потому что легко обращается в свою противоположность: если они подумают, что ты их в чём-то упрекаешь. Так что будь осторожна. Всё, что тебе незнакомо, ты должна воспринимать как естественное. Наблюдай, как ведут себя Ульф и его сестра; правда, ты уже не ребёнок, так что не будь нескромной, не вылезай на первый план. Ульф и его сестра могут что-то подвергать сомнению, но ты этого вообще не должна замечать. Или, может, даже выступить в защиту того, на что они нападают? Тоже вариант. Однако надёжнее всего: пропустить это мимо ушей. Лучше всего помалкивай. Но и не молчи всё время! Немножко ты должна говорить, задай пару вопросов, но потом главным образом слушай. И улыбайся. Не глупо, а с искренней заинтересованностью! К незнакомой бабушке никогда не поворачивайся спиной. Ты должна знать: она ещё на тридцать лет старше, то есть она в возрасте отца Вернера. И наверняка она не член СДПГ. Но всё равно, это не она тебя пригласила. Ты пришла через Ульфа, как бы по его рекомендации. Он тебя выбрал, может, только для того, чтобы позлить своих родителей – это, кстати, было частью мотивации Вернера, так я теперь думаю, хотя он, может, и сам этого не сознавал, не важно, в любом случае постарайся разобраться, кто чего хочет. Какова их позиция по отношению к тебе. Может, они втайне надеются на что-то получше? Выясни, нравишься ли ты им. При случае положись на инстинкт защитника у отца Ульфа и не вздумай с ним флиртовать. Но мать Ульфа, если что, ты должна победить. А чья мать их бабушка? Её или его?

Плохо, если ты этого не знаешь. Не поворачивайся к ней спиной! Попробуй разузнать, какие у членов семьи отношения между собой и в чём ты можешь быть посредником или даже послужить козлом отпущения, перевести на себя агрессию, которая не относилась к тебе. Не бойся этого, потом ты всё вернёшь. Выясни, кто из них тебе рад и почему, и того обязательно возьми в свой проект. В любом случае ты лишь объект, то есть: ты там ничего не решаешь и ничего не можешь. Кроме одного: быстро устраниться в случае чего. Пока они тебя не вышвырнули, отступай первая, о’кей?»

Я мою тарелку после равиолей. Баночку из-под них засовываю поглубже в мусорный пакет. Жажду сигареты для пищеварения; мне жаль, Беа, я не могу бросить курить и не могу послужить тебе примером. Курение – явный знак того, что человек пока не верит в свою смертность;

думает, что будет жить вечно, каждый день восстанавливаясь. Я должна в это верить и не могу перестать, у меня же нет страховки на старость, понимаешь? Я обязана оставаться вечно юной, и не говори мне, что курение ведёт к противоположному действию, я сама знаю, но здесь дело в вере, скажи-ка, ты меня вообще слушаешь? Я должна верить, что могу жить вечно.

Мне нельзя преждевременно упускать из рук мои козыри:

Что я молода – и поэтому не нуждаюсь в обеспечении в старости.

Что я могу готовить, печь, работать руками, клеить обои, мыть, стричь волосы и брать на себя любые неприятные задания – то есть всегда служить другим.

Что сама я при этом почти ни в чём не нуждаюсь, могу прокормиться равиолями из баночки и дешёвым хлебом для тостов – то есть выживу легко.

Что я не так избалована и изнежена, как другие в нашей компании, Каролина и Ульф и их псевдодемократический строительный кооператив; но боюсь, что это не так, Беа, я боюсь, что ужасно боюсь себя и не знаю ничего хуже, чем понимание, что я окончательно прошляпила возможность дорасти до них и что впредь мне придётся довольствоваться такими же, как я, на обочине, на окраине, в Марцане.

К этим я тоже не принадлежу.

Это самое отвратительное в неудавшейся попытке выбиться в люди: что назад дороги нет.

Марианна и Раймунд передали мне по наследству отторжение от простонародья, но не передали денег, чтобы держаться вдали от него; они всё поставили на карту восхождения, а карта больше не бьёт – и устраивайся теперь как хочешь.

Лучше бы они отдали меня учиться не игре на флейте, а каратэ или танцу на шесте. Блокфлейта, боже мой! Она не входит в состав ни одного оркестра, она не нужна ни одной музыкальной группе. Только затыкает тебе рот.

Вместо намерения, обречённого на поражение – с флейтой во рту подняться до безбедной, укутанной в шелка певицы-сопрано, – лучше мне было сказать ещё в детском саду: а не пошли бы вы к чёрту. Тогда бы я могла сейчас спокойно выступать на правоэкстремистском поле и показать им всем там наверху как следует.

Остальное время ходила бы на биржу труда – что, впрочем, я сейчас и делаю, в целях пополнения запасов и для получения пакета социальной помощи детям из малообеспеченных семей, – а если и ещё что-то останется, то в солярий или на маникюр. Ногти не менее важны, чем мебель, когда речь идёт о придании видимости; я, например, всегда могла бы заказывать себе «французский» маникюр, всё остальное считала бы дешёвым.

Однако после того, как я десятилетиями упражнялась в сокрытии своих нехваток, теперь я должна попытаться держать в тайне мои привилегии. Слово «привилегии» больше не употреблять. Вместо «употреблять» говорить «использовать». Вообще больше ничего не говорить. Сделаться невидимой.

Чтобы они мне там, на окраине, в Марцане, ничего не сделали.

Поскольку простые люди из-за нехватки образования глупы и потому опасны. Вообще не имеют представления о том, что они делают, и не контролируют свои побуждения. Они как дикие звери; вот случалось ли тебе как-нибудь под вечер, часов в пять ехать на трамвае в сторону берлинской окраины Аренсфельде? Сплошь ожиревшие, одетые в принтованный полиэстер люди, которые дают своим детям в коляске пить имитацию «Ред Булл» и время от времени от скуки отвешивают им оплеухи.

Я должна быть сильной, спортивной и быстрой, чтобы выступить против них или уж убежать, если придётся, а я вместо этого расслабленная и изнеженная. Могу аргументировать, но не ударить. Сразу рефлексивно представляю себе, что при этом сломается – у них в теле или у меня, – и поэтому затормаживаюсь. Я слишком много знаю.

Мне как-то надо это скрывать.

Однако они чувствуют, что я много лет провела где-то в другом месте, они способны это учуять.

Со времён начальной школы, с тех пор, как я в десять лет в последний раз была в гостях у Миши Штадлера, и его отец, работающий посменно, вошёл в Мишину комнату в трусах и напустился на него, чтобы мы убирались к чёрту; с тех пор, как я увидела в это мгновение Мишино лицо и потом лицо его матери, которая быстро распахнула для нас дверь на улицу; с тех пор, как перед Мишиным домом я остро осознала, что двое этих взрослых действительно были его родителями – то есть теми, кого он должен был любить, а кроме них ему больше некого было любить… с тех пор, как охвативший меня ужас больше не позволил мне прийти к нему домой ещё раз, а вскоре я к тому же перешла в гимназию, куда такие, как Миша, просто не попадали, – я больше не сталкивалась с простыми людьми непосредственно. А сталкивалась только с лучшими. Которые тоже внушали своим детям страх – но цивилизованным способом и полностью одетыми.

Отец Кристиана, к примеру – тот тип с телефоном в машине и с подземным гаражом. Он продал свою ай-тикомпанию ещё до того, как мы окончили гимназию, и после этого пробовал всевозможные альтернативы: психотренинги, методы исцеления.

Нам пришлось однажды во второй половине дня провести с ним в гостиной «семейную расстановку» по Берту Хеллингеру; я была при этом старшей сестрой, которая трёхмесячным младенцем внезапно умерла, а Кристиан был Кристианом.

И теперь ты, конечно, спросишь, как я могла поверить, что такие люди были менее опасны, чем придурки в трамвае «M8», идущем из центра в сторону Аренсфельде. И будешь права, Беа: они не менее опасны. Даже наоборот. Однако их самих и их методы я изучала все эти годы и думала, что нахожусь вне опасности. Настолько была уверена, что даже полагала, будто к этому времени они уже признали меня за свою и потому пощадят…

Мне надо было выйти замуж за Ульфа. А не думать, что аттестат зрелости может произвести впечатление на кого-нибудь ещё, кроме моих собственных родителей, у которых его не было.

Декабрь 1987 года. В семье Ульфа за пением рождественских песен.

Рези крепко держится за то, что она моложе, чем бабушка Ульфа. Подтягивается вверх на том, что умеет печь печенье лучше матери Ульфа. Мнит себе, что французский знает лучше, чем Ульф, а также математику, немецкий и биологию – её аттестат безупречен, что там ей эта их музыка.

Рези улыбается.

После того как пение закончилось, вся семья присоединилась к Рези за столом.

Бабушка спросила, из какого дома она родом.

– Улица Эмиля Нольде, шестьдесят два, это напротив супермаркета «Супернанц», такой большой, серый. Может, вы его даже знаете, в этом доме внизу есть приёмная врача-ортопеда.

– Эмиль Нольде был протеже моего мужа, – сказала бабушка.

Рези подумала, что бабушка заговаривается.

Из остальных четверых за столом никто не счёл нужным что-то сказать – ни по поводу непонимания Рези, что имелось в виду под «домом», ни по поводу каких-нибудь художников-модернистов и своей причастности к ним.

Ты помнишь, Беа, картину, которая висит у Ульфа и Каролины рядом с дверью на балкон? Там ещё церковная башня, корова и фиолетовое небо. Цена этой картины приблизительно сто пятьдесят тысяч евро, и я не хочу ни в чём обвинить Каролину: Ульф и без его наследства представляет собой блестящую партию.

По-настоящему большие банки

Мы не бедные, Беа. Рената знает, она мне – когда мы с ней сидели в кафе – не раз указала на это. Не только потому, что у её матери было вдвое больше детей, чем у меня, но и потому, что у той не было ни одной книжки.

– С вашим уровнем образования вас никак нельзя причислить к бедным, – сказала Рената. – То, что вы можете дать вашим детям, измеряется не деньгами.

Я подумала про осенние каникулы, на которых одни родители как следует напитают своих детей солнцем, а другие пополнят свой запас средства от вшей.

Рената права, но я, увы, знаю и эту взаимосвязь. На следующем родительском собрании могу внести предложение, чтобы те, кто предпринимает дальние путешествия, в обязательном порядке возмещали остальным стоимость последствий своих поездок, двенадцать евро девяносто за флакон «Ниды», которого хватает на полторы детских головы.

Правда, ты, Беа, умоляла меня не вносить такие предложения – потому что они мелочные и убогие. Что я и пыталась потом объяснить Ренате:

– Образование без денег превращает тебя в зануду. Если образование – единственное, что у тебя есть, ты тем более права: если тебе не надо тратиться на приятный отдых на острове Гомера, уж пятёрку потратить можешь себе позволить!

Рената никогда не спрашивала меня, на что мы живём. Она же видит, что мы как-то справляемся, крышу над головой имеем, одеты нормально. А ездить куда-то на каникулы мы просто не любим, это же наносит вред экологии, один только керосин, который мы сжигаем, да ещё и привозишь с собой в Северную Европу вшей и постельных клопов; мы подаём остальным хороший пример и отказываемся. Слышишь, Беа? Это гораздо лучше – никуда не ездить! Это гораздо лучше – две недели подряд просидеть дома и проскучать; ничегонеделание – это питательная почва для новых идей, только скука наводит тебя на новые мысли, создаёт тебе для этого необходимый досуг. Голь на выдумки хитра, нужда заставит, как бы противоречиво это ни звучало.

Хорошо чувствовать себя такой образованной. Только первейшее условие: утаить от детей собственную бедность.

– Я не хочу ничего изобретать, – говорит Беа, – я хочу что-нибудь предпринять.

Школьники пришли домой: голова полна замыслов их одноклассников на осенние каникулы.

– Какие же это замыслы, если их придумали для тебя другие?

Беа пристально смотрит на меня:

– Если для тебя самое лучшее – сидеть в твоей каморке и всё делать своими руками, это не значит, что и для нас это должно быть лучше всего.

Киран принёс все собранные наклейки из магазина «Нетто». За пятьдесят наклеек можно выгодно купить банки для длительного хранения продуктов; чем больше я трачу, тем больше экономлю.

– А ты хоть раз пробовала ничего не делать? – спрашиваю я Беа.

Она не отвечает. И я углубляюсь в эти банки. При покупке самых больших я экономлю восемьдесят пять процентов!

– Эй, Киран, – говорю я, – это же глупость.

Теперь и Киран смотрит на предложение.

– А внутри там есть еда? – спрашивает он.

– Нет, не думаю.

– Как это ты не думаешь? – Беа ловит меня на слове.

Я хватаю ртом воздух:

– Ну, я хотела сказать: «Нет, конечно же нет!» Ты должен попасться на удочку. Банки без содержимого выглядят глупо, а ты должен развить к ним аппетит, чтобы больше покупать у «Нетто», собирать наклейки и потом якобы экономить. Хотя ни одна из этих банок тебе не нужна. Да и зачем, если у тебя нет еды, которую в них можно длительно хранить. Поэтому на картинке они с едой. И то же самое с поездкой на осенние каникулы. Каникулы даются без содержимого, а кто утверждает обратное, тот лжёт!

Я улыбаюсь Беа. Это просто чудесно – быть такой образованной.

– Если мы никуда не поедем, я буду делать домашние задания, – говорит Беа. – Чтобы хотя бы в этом опережать других.

Огорчённая, она уходит к себе в комнату.

* * *

Это неприятно – быть образованной. Беа и без того лучшая в своём классе, хотя она перепрыгнула через один класс; она по-другому не может и страдает от этого: всегда быть безошибочной, всегда быть самой умной.

Её комната – тоже самая лучшая в квартире. Она сама сделала её такой, покрывало на кровати из батика, старый письменный стол отреставрирован, декоративные идеи взяты из Интернета. Кроме того, она каждую неделю моет пол, а порядок наводит каждый день. И она единственная из нас всех заправляет свою постель.

Теперь она сидит за письменным столом и смотрит на подвесную полку, на которой тетради рассортированы по цвету.

– Мне очень жаль, – говорю я.

В соседней комнате Джек кричит на свой ноутбук:

– Чёрт, я гибну, ты идиот! – и Беа поднимает вверх брови.

Я бегу в соседнюю комнату и объявляю Джеку, что отниму у него компьютер, если игра делает его таким агрессивным.

Когда я возвращаюсь в комнату Беа, та сидит всё в той же позе.

– Мне тоже было бы лучше, если бы мне было всё равно, – говорит она.

– Ну что опять?

– Да всё. Что мы делаем. Как что выглядит. Кто что думает. Кто куда едет.

– Мне очень жаль.

Я бессильна. Я хочу сказать ей всё, вооружить её, просветить и оснастить полной картиной действительности – однако как сделать себя безразличным ко всему, об этом я не имею никакого представления.

– Пойдёшь со мной в детсад?

– О’кей, – говорит Беа и встаёт.

До нас опять доносится крик. Я второй раз заглядываю в комнату мальчиков.

– Полчаса, – говорю я Джеку и Кирану. – Чтобы никаких воплей и никаких дискриминирующих ругательств!

Что за идиотский приказ. И кто будет приводить его в исполнение?

Кроме того, само слово «идиотский» тоже является дискриминирующим ругательством.

Детский сад безутешно погружён в морось дождя. Устремлённые ввысь тополя, отгораживающие пустырь соседнего участка, стоят голые, только тоненький пластиковый пакет застрял в ветках.

Я заботливо накидываю на решётчатые ворота сверху запор, недоступный для детей. Ни разу за последние двенадцать лет я не забыла это сделать, ни один ребёнок не мог по моей небрежности открыть эти ворота и оказаться в опасности на улице.

– Чего улыбаешься? – спрашивает Беа.

– Потому что я твёрдо придерживаюсь идиотских установок. Ну вот, уже второй раз. «Идиотских» мне нельзя говорить.

– Почему нельзя?

– Потому что это унижает больных, страдающих идиотизмом. Дискриминация.

В группе Линн уже пусто, оставшихся детей перевели в комнату для второй смены. Мне больше нравится забирать Линн с прогулочной площадки, тогда у меня такое чувство, что она на свободе – по крайней мере, более свободна, чем у сменной воспитательницы с такими же оставленными на вторую смену детьми, в чужой группе под неоновыми лампами.

Я покаянно исповедуюсь в этом Беа, но та отрицательно мотает головой:

– А я больше любила вторую смену, чем свою группу.

– Но тебя я забирала почти всегда вовремя!

– Ну вот и зря. Вторая смена была уютнее.

Ещё девять месяцев детского сада. В следующем году Линн пойдёт в школу, и этот эпизод завершится: четырнадцать лет подряд накидывать запор на решётчатые ворота садика…

С Линн у меня изначально было меньше боязни, чем с Беа – или, может, просто я уже притерпелась к боязни. Когда родилась Линн, Беа уже два с половиной года ходила в школу, ей было уже почти столько, сколько Марианне в те времена, когда её бойкотировали одноклассницы.

Беа никто не бойкотировал – по крайней мере, мне об этом ничего не известно. Но я ведь не знала и о том, что Беа любила оставаться в садике на вторую смену.

– А другие дети никогда не устраивали заговор против тебя? Ну, когда подруги с тобой не разговаривают или что-то вроде того?

Мы идём по коридору, где на стенах вывешены идеальные представления о детском саде в цитатах из великих мыслителей. В виде распечаток или в рамочках из «ИКЕА»: «Границы моей речи указывают на границы моего мира».

– Но у меня нет подруг.

Я не хочу, чтобы Беа так говорила. Ещё тогда, когда она ходила в этот детский сад, я спрашивала, почему она не заведёт себе подруг – в качестве оплота против одиночества, против группы второй смены и принудительного обеденного перерыва, в качестве защитной оболочки против отвыкания от соски, против мерзкой еды, против запрета сосать большой палец. А потом подумала, что это даже лучше, потому что подруга тоже означает зависимость. Наверняка мать этой подруги приходит за ней всегда точно до четырёх часов, и Беа чувствовала бы себя вдвойне покинутой в группе второй смены. Лучше уж вообще не иметь уязвимых мест, лучше быть независимой и натренированной в одиночестве…

У Линн, насколько я знаю, тоже нет подруг. Но в её случае меня это не заботит.

Я смотрю, как она надевает куртку. Оборачивает шарф вокруг шеи, натягивает перчатки.

– Уф, как тут жарко! – отдувается Беа. – Я подожду на улице.

Линн и в самом деле очень уж медлительна. Копуша, говорит Беа; а мне это не мешает у Линн.

Мы втроём идём домой. Не вместе, Беа идёт на несколько шагов впереди. Смотрит в витрины, отражается в них, распрямляет плечи, красиво складывает губы.

Я стараюсь не замечать этого.

Линн отстаёт и собирает листья. Жёлтые кленовые и коричнево-засохшие каштановые; у стены дежурного магазина растёт уксусник, она обрывает листья и с него.

Когда мы приходим домой, Свен уже там.

Единственный, кто мог бы привести в исполнение мой приказ и отогнать мальчиков от компьютера, но Свен этого не делает, а делает вместо этого ужин. Натирает морковь для сырого салата; не все стружки попадают в миску, Свен сперва натирает до конца, потом уже вытирает пол, а когда он его уже вытер, он не обращает внимания на те стружки, что застряли внутри тёрки.

Если бы я так могла.

Я начинаю нервничать уже при натирании, а после того, как вытру пол, ещё выковыриваю то, что застряло в тёрке, и разглядываю, не осталось ли чего. Беспокоюсь обо всём – о самой последней безделице.

– Да брось ты, – говорит Свен, но не говорит, как это сделать.

Единственное, чему я от него пока научилась, – это вернуться, закрыть за собой дверь, глубоко вздохнуть и: за сигарету.

Я знаю, это глупо, Беа. И нездорово. Но я пристрастилась к этому, курение придаёт мне чувство независимости – хотя на самом деле я как раз в зависимости от него.

Но и страсть тоже хорошее чувство. Делать себе хуже доставляет мне удовольствие.

Свен это понимает. Он и вам, детям, это разрешает. Разумеется, ему не нравится, когда вы таращитесь в экран, играете в игры и едите сладости, но он не делает вид, будто это так легко бросить; будто знает, как вам выбраться из этого; и будто у него-то всё было совсем иначе. Свен признаёт, что не знает и что сам не может, и за это я его люблю, хотя и ругаю его за это.

– Всегда я должна обо всём беспокоиться! – жалуюсь я и вместе с тем благодарна, что Свен знает, как из этого устраниться.

Такой способностью не стоит пренебрегать, Беа: способностью признавать за другими право самим позаботиться о себе. Это не надо путать с отсутствием интереса; Свен ждёт, когда его спросят. Не рассматривает ни вас, ни меня как свою принадлежность и свою собственность; я знаю, в этом уверяют все отцы и мужья – но своим поведением доказывают обратное.

Ингмар, например. Он действительно приятный, свободомыслящий парень. Как мы были рады, что Фридерике его нашла! И не бойся, Беа, я не стану возводить на него хулу, хотя он, как ты знаешь, самый большой засранец, какие только есть, – но я тоже в этом виновата, недаром же я только что сказала: «Как мы были рады». Это выражение показывает, что мы уже тревожились за Фридерике, глядя на неё – необеспеченную, безмужнюю, может, даже окончательно приговорённую к одиночеству и бездетности! Уф, подумали мы, обошлось.

Это прямо-таки изобличает нас, подлых: появление принца Ингмара привело нас в восторг, мы вздохнули с облегчением, и стоит ли после этого удивляться, что он не относится всерьёз к женской самостоятельности. А считает, что он должен спасти, всё уладить, а если надо, то и приказать; во всяком случае постоянно быть начеку. А если не будет другого выхода, так и психушкой не побрезгует.

Он мне действительно нравится. Любить Ингмара легко: он хорошо выглядит, всегда заинтересованно склоняет голову набок – как Габи Дом в роли сестры Христы в «Шварцвальдской клинике». Ты этот сериал не знаешь, Беа, посмотри на ютубе, довольно интересно. Даже пока идут вступительные титры, Габи Дом успевает трижды склонить голову набок, вот и Ингмар так делает, потому что это означает, что он слушает, старается вникнуть, весь предаётся собеседнику. Немного демонстративно, да. Теперь я тоже так считаю.

Но тогда я на это попалась, мне не пришла в голову параллель с сестрой Христой, хотя даже глаза у Ингмара очень похожи на глаза Габи Дом, большие и мягкие, орехово-карие. Да ещё и его тёмно-синие пуловеры, они всегда говорят о надёжности, как и ботинки на шнурках. Носители мокасин или лоферов скользкие, а зашнурованные – солидные, как бы просто это ни звучало, но это и есть просто. Хуже всего мужчины, которые делают из туфель на шнурках шлёпанцы, сминая задники; я знаю одного такого, но сейчас речь не о нём. А об Ингмаре, который всегда тщательно зашнурован и уделяет этому время.

Фридерике встретила его, когда уже совсем разуверилась, что в её любовной жизни что-то ещё может наладиться, и мы все пришли в восторг, потому что Ингмар был доказательством, что да, может. То, что мы внушали Фридерике годами перед этим: «Он ещё появится!» – и он появился, на свадьбе Кристиана и Эллен, которые поженились первыми в кругу наших друзей, поэтому всем хотелось прийти на эту свадьбу, и всем было интересно. А потом пришёл ещё и Ингмар, старый друг ещё более старого друга Эллен, совсем недавно переехавший в Берлин, свободный, да ещё и врач.

Неправдоподобно. Да. Как в кино!

На Фридерике было безумное платье, потому что она, по её словам, должна была создавать контраст для Эллен, которая идёт под венец, а она, Фридерике, считай, прямо со школьной скамьи сразу мутировала в старые девы. Соответственное и платье на ней было: с одной стороны, слишком короткое, с другой стороны – наглухо застёгнутое, с круглым белым воротничком под подбородок. И, вопреки всем ожиданиям, Фридерике в этот вечер стояла в углу, повернув ступни носками внутрь, и пила шампанское, один бокал за другим, и было логично, что она понравилась Ингмару. Который, в свою очередь, был таким нереальным, что она с ним беззастенчиво флиртовала и требовала, чтобы он подливал ей, а в какой-то момент зацепила пальцем шлёвку для ремня у него на брюках и притянула его к себе.

У меня и сейчас ещё кружится голова, так это было красиво. Мужчина для Фридерике, приличный, основательный человек!

Он без проблем вошёл в наш круг, тоже потому, что был такой милый, уверенный в себе и безупречный. У него были деньги, хорошая профессия и желание иметь детей. И стало ещё больше денег, организационных способностей и половина врачебного кабинета, который довольно скоро перешёл в его полную собственность, – и тут, возможно, следовало бы прислушаться, присмотреться и навести справки, но этого никто не сделал. В этом никто из нас не разбирался и не хотел в это вникать.

Я впервые озадачилась в то воскресенье, когда мы все вместе должны были пойти на стройплощадку.

Март 2013 года, незадолго до завершения строительства К-23.

Мы приглашены к Франку и Вере на бранч. Мы – это наша семья, за исключением Линн, разумеется, она ещё не родилась; а также Фридерике и Ингмар, Зилас и Зофи, итого шестеро взрослых и семеро детей, но это ничего; на бранч были омлет и творог с земляникой, капрезе и шампанское, мы удобно распределились на пять комнат, вы все хорошо ладили между собой, и кроме того, новый дом уже стоял почти готовым к заселению. Предстоял переезд, газон уже был засеян, а мы со Свеном, хотя и не участвовали в строительстве, рассматривали квартиру, в которой мы все собрались на этот завтрак, уже немного как нашу.

Все радовались, настроенные на лучшее.

Но Вилли потом расхотел с вами играть.

Бранч остался позади, время уже подходило к половине третьего, мы вполне наговорились, да и завтрак уже, должно быть, переварился, вам, детям, хотелось на воздух, и у всех вдруг появилось желание взглянуть, как продвигается стройка.

У всех, как я уже сказала. У всех, кроме Вилли.

У него часто возникал другой план, и в данном случае он означал, что Вилли останется дома.

– Нет, я не хочу, – сказал он, когда мы все одевались.

Вера вздохнула и попыталась промямлить что-то вроде:

– Собирайся, мы же все идём, – но для Вилли это был не аргумент.

Франк тоже попытался:

– Посмотрим, смонтировали они уже раковины или нет! – И потом добавил: – А по дороге туда можем съесть по мороженому!

Но Вилли стоял на своём, и тогда Зилас сказал, что он лучше тоже останется, и Джек сказал, что он тоже, и все трое отправились в комнату Вилли и закрыли за собой дверь.

Мы немного растерянно топтались в холле, и Ингмар сказал:

– Ну хорошо, я с ними поговорю.

И тоже отправился в комнату Вилли. После чего там поднялся неприятный крик.

– Не хватай меня! – кричал Вилли. И: – Не командуй мной! – И: – Ничего я на тебя не смотрю! – И: – Плевать мне на воскресенье! Плевать мне на прогулку! Плевать на К-23! Плевать на Ингмара!

Звучало это всё преувеличенно, особенно когда смотришь сквозь полуоткрытую дверь детской и видишь, что Ингмар специально присел на корточки, чтобы говорить с Вилли на одном уровне глаз. И ясно, что не схватил он его жёсткой хваткой, а коснулся его локтя предельно мягко – потому что именно так надо делать, прежде чем заговорить с ребёнком.

Ингмар совершенно спокоен, он кивает и улыбается и продолжает дотрагиваться до Вилли, а тот вне себя от гнева.

– О’кей, – говорит Вера, – я останусь здесь, – покорным тоном, которым она обзавелась, потому что со строптивым ребёнком всегда так трудно.

И Франк покачал головой и виновато посмотрел на меня, Фридерике и Свена; мы понимающе пожали плечами, но я заметила, как во мне неожиданно проснулось сочувствие к Вилли. Что было очень странно, потому что я не особенно люблю Вилли. Потому что он такой трудный ребёнок и доводит Веру и Франка, на мой взгляд, почти до безумия. На других взрослых он даже не смотрит, на меня, соответственно, тоже, а если и смотрит, то с недовольной миной и упрямо вздёрнутым подбородком.

Но тут я вдруг подумала: мне знакомо это чувство. Это бессилие против мужчины на корточках, который делает вид, будто не подавляет тебя – хотя принуждает и пытается расправиться с тобой. Да к тому же делает это, прячась за улыбку. А если ещё и трогает тебя при этом, то так и хочется пнуть его по яйцам!

Именно это Вилли и делает в конце концов, и Ингмар теряет свою улыбку и поднимается, со свистом втягивает сквозь зубы воздух и возвращается к нам, а дойдя до нас, снова водворяет свою улыбку, качает головой и говорит:

– М-да, шансов нет.

И мы, взрослые, смеёмся, а Вилли упрямец, и Вера остаётся с ним дома, тогда как мы все направляемся на стройку – правда, Джек и Зилас отстают от нас на несколько метров, и мне бы хотелось знать, о чём они говорят.

Сама я ни с кем не говорю, держу при себе мою новооткрытую симпатию к Вилли. Равно как и первое сомнение в дружелюбии и безобидности нашего славного Ингмара…

Но кто-то же должен, в конце концов, взять власть в свои руки.

И куда мы придём, если каждый будет делать то, что хочет? Ингмар берёт на себя ответственность, он умеет организовать, он деловой и осмотрительный.

И он уж ни в коем случае не делает то, чего хочется ему самому, а только то, что для всех лучше!

Это первый признак патерналиста, Беа: он знает, что для всех лучше!

Сырой салат готов.

Я закрываю ноутбук и сажусь за стол с моей семьёй.

Морковь полезна для глаз – благодаря витамину А. Правда, для того, чтобы организм мог его усвоить, нужен связующий протеин; без его молекулы организму мало пользы от витамина, а в иных случаях такой витамин А может привести даже к отравлению.

Мне нравится сдержанность Свена, его молчаливость за ужином.

Иногда это действует немного угнетающе, и я знаю, Беа пугает немое отторжение Свена, и Джек тоже говорит, что его друзья побаиваются Свена.

Шумный отец приятнее. Такой, который всё знает, всё комментирует и любит послушать самого себя. Который своим вмешательством наводит порядок, притягивает к себе все взгляды. А на кого смотреть у нас за столом?

– Что было в школе? – стараюсь я быть разговорчивой.

– Всё хорошо, – говорит Джек, мой сообщник, моё славное дитя.

Остальные ничего не говорят.

Киран встаёт, чтобы взять из холодильника кетчуп.

Кетчуп в салат; никто не говорит ни слова.

Уж не в нём ли содержатся те макромолекулы, которые Кирану всегда требуются для усвоения чего угодно.

Позднее я сижу в своей каморке. Ещё немножко – после того как за весь день не смогла написать ничего вразумительного…

Кстати: а что является разумным? Что придаёт тебе уверенность?

Я привыкла не пугаться, даже если неизвестно, откуда возьмутся ближайшие деньги. Как-то всегда обходилось, в случае нужды напишу что-нибудь для телевидения, для газеты или вычитаю корректуру – или, может, Свен получит какой-нибудь грант.

Я вынимаю из конверта письмо Франка и разглядываю светло-зелёный штамп.

Могла ли я знать, что Вера зайдёт так далеко? А при чём, собственно, Вера, это же акция Франка, Вера, может, и не знает о ней. Может, всё дело как раз в этом: что Франк, наконец, может доказать, как он это протащит – неуклонно и неумолимо: это его квартира, договор аренды заключён с ним, это его прошлое, чёрт возьми!

Пока Ингмар листает Международную классификацию болезней, а Вера рассылает услужливые имейлы, Франк покупает в магазине канцтоваров штамп и пишет этот отказ от аренды. Хоть раз в жизни ни с кем ничего не согласовывая.

Я хочу его утешить.

«Я знаю, Франк, что ты ничего не можешь. Сколько раз тебе приходилось уступать, молча утираться, проглатывая обиду, показывать себя благоразумным. Один твой линолеум чего стоит, например! Твоя стиральная машина, которая работала безупречно. Твои джазовые пластинки, которые Вера не выносит. Твоё пристрастие к сычуаньскому соусу. Тебе совсем не хотелось постоянно готовить этот лотарингский пирог со шпиком! Но дети не желали ничего другого. И подруги твоей жены. Как ты их вообще выносил? И кто-нибудь хоть раз поблагодарил тебя за это? Я понимаю тебя, Франк, честно. Я бы сама была рада получить такую возможность – всем показать, где раки зимуют».

И как раз это и сводит его с ума, это липкое, эмоциональное сочувствие. Кто я такая и откуда знаю его так хорошо?

Я не присутствовала при их встрече с Верой. В отличие от встречи Фридерике с Ингмаром, которую все могли видеть, Вера познакомилась с Франком без свидетелей.

– Что-что? – удивилась Фридерике, когда Вера через полгода созналась, что встречается с этим парнем, для которого она монтировала видео, с этим типом, который, вообще-то, тоже изучает искусство, но к настоящему времени переориентировался, а видео ему требовалось для его семинара, типичный такой тип, и именно поэтому всё это так долго оставалось её личным делом, ясно?

– Извините, – сказала Фридерике, – но я-то уж точно ничего не имею против.

– Она хочет сказать, что не имеет значения, что мы по этому поводу думаем, – сказала я, а Вера:

– Спасибо, что ты перевела это для меня.

– А взглянуть-то на него хотя бы можно? – поинтересовалась Эллен, и мы получили возможность на него посмотреть – поверх первого лотарингского пирога со шпиком, ещё в старой общей квартире, которая уже по сути не была общей, потому что сосед Франка уже некоторое время преподавал в Санкт-Галлене.

– М-м-м, – мычали мы от наслаждения с набитым ртом и смотрели на Франка.

Я не знаю, Беа. Скажи ты. Какое первое впечатление производит Франк?

Он в порядке. Абсолютно в порядке. Мне-то вообще почти все нравятся с первого взгляда.

И у меня уже была ты. И Эллен была беременна, и вообще уже пора было обзаводиться семьёй. Вместо того чтобы следовать прежним планам общей жизни, проживания и работы. Это стало уже как-то трудновато. Итак, мы все по очереди забеременели, съехались попарно, хотя немного и посопротивлялись, ещё на пару месяцев оставались в наших общих квартирах или одни, пока наше размещение не стало всё-таки слишком обременительным, а наше сопротивление слишком глупым, старые планы сворачивались, да и свернуться у них толком не получалось, для этого они давно уже перестали быть достаточно конкретными, у них не было образцов.

Какое-то время мы пытались. По окончании гимназии мы вместе уехали в Берлин, в дом, то ли купленный отцом Кристиана, то ли полученный им в собственность каким-то иным способом; конкретные обстоятельства были мне тогда действительно безразличны.

Берлин, Фридрихсхайн, 1993–94 годы.

Мы занимали весь пятый этаж дома на Мюзамштрассе, а летом в нашем распоряжении были ещё и чердак и крыша для праздников. Мы целое лето просидели на этой крыше – Вера, Фридерике, Кристиан, Ульф и я. Чувствовали под спиной разогретый солнцем кирпич каминной трубы, слушали Курта Кобейна с си-ди-плеера на батарейках, видели телебашню, которая маячила в конце Карл-Маркс-аллее, – это было ещё до того, как она опустилась до принта на детских пуловерах и до формочки для вырезания.

В остальных квартирах жили прежние арендаторы, которые здоровались с нами не особенно приветливо. Время от времени ночью к нашей двери приходила госпожа Айзеншмидт и просила тишины; у неё были ужасные круги под глазами – мы не могли быть их единственной причиной. Мы честно пытались вести себя тише, быть милосердными к госпоже Айзеншмидт.

Ясно уже, что такая идиллия могла продлиться разве что одно лето и две зимы; «Дом требует реконструкции!» – повторяли мы, передразнивая отца Кристиана, и чувствовали себя не меньшей жертвой, чем и прежние арендаторы. Только наше будущее ещё даже не началось. Это было лишь предвестие, разминка, предвкушение будущего: вместе жить и работать.

Звучит наивно, Беа, правда? Это и было наивно. Как бы это получше описать?

Вера пишет в своём прощальном имейле, что больше не хочет закосневать со мной в прошлом, и Ульф тоже считает, что я единственная, кто ещё питает интерес к старым историям.

Да и правда, позорно было мнить себя автономными соседями на Ригаер-штрассе, когда мы были как бы детьми нового домовладельца.

Можно стыдиться того, что на вечеринках мы всё ещё ставили кёльнскую группу «БАП» или «Полис» и во всё горло подпевали Рио Райзеру. И что наши лучшие творения мы замышляли в качестве подарков ко дню рождения наших родителей, но эй! – какая разница, что явилось поводом?

Да, разница, наверно, есть.

Мне следовало бы это заметить. Позаботиться о деталях. У кого что было мотивом? Кто что при этом думал?

Ослепление 1993 года: настроение начинаний среди пяти двадцатилеток из Штутгарта. Вперёд, в жизнь! В великие дали! – Как там наследники Тома Петти перессорились за право издавать его песни? – Дальше Берлина идти было некуда.

Рези сама себе казалась персонажем из кинофильма.

Наконец-то всё по-настоящему, всё это переживает она сама.

Она сидит на крыше дома в бывшей Восточной части города, всё равно что на рекламном фото музыкальной группы. К сожалению, она ни на чём не играет, кроме блокфлейты, но это ничего, ирония всё поправит, Рези возьмёт деревянные палочки для ксилофона. Главное, это она сама, а не просто делает вид, что представляет собой нечто большее; Рези – протагонистка собственной жизни.

Рези – это: Паула из «Легенды о Пауле и Пауле», Юлия из «Такой же как ты», Трейси из «Манхэттена», Бернд из «Такси до туалета», Нола из «Ей это нужно позарез», Корки из «Ночь на Земле», Катрин из «Жюль и Джим».

Она каждый день ездит в Кройцберг и готовит для двадцати учеников начальной школы вегетарианский обед в группе продлённого дня на самоуправлении. И ещё за двадцать марок убирает там за тех родителей, которые не хотят брать на себя дежурство по очереди. Расшифровывает для одного учёного мужа глубинные интервью с родными психических больных. Шьёт воспитательнице брюки, чтоб были по фигуре.

Рези прилагает усилия, чтобы ввести эти сцены в жизнь, ограниченную лишь небом. На согретой солнцем крыше с Куртом Кобейном в ушах это легко, в «Эдека 2000» на Райхенбергер-штрассе, где она покупает продукты для приготовления ризотто из проса, эскалатор уходит вниз, в цокольный этаж, освещённый неоном и воняющий банановой кожурой.

Рези берёт с собой камеру, чтобы хотя бы запечатлеть это. Ей не хватает света. Запаха тоже не увидишь на снимках.

И тем не менее. Искусство – единственная возможность удержать и выдержать противоречие, разделить пережитое на цитаты и вместе с тем закрутить их в общем вихре так, чтобы было узнаваемо всё, что есть.

И это по-прежнему так, Беа. И снова.

И мир контейнеров для завтрака и почеркушек на полях, выписок из банковского счёта и помойных вёдер, адвент-календарей и рекламного спама должен иметь оборотную сторону, и я не перестану крутиться и всё завихрять, чтобы она проявилась, чтобы я сама ещё проявилась в жизни, которая у меня одна.

Звучит патетически? Ну и пусть. И я не позволю, чтобы мне диктовали выбор стилистических средств. Я не играю на пианино, я беру палочки для ксилофона. Я в долгу перед моей единственной жизнью: не дать моему стыду и моему страху запугать меня.

* * *

Я слышу, как Свен укладывает детей. Я стыжусь. Я страшусь. Я не знаю, как я ему об этом расскажу.

– Свен, послушай. Я получила это письмо.

Он не поднимает глаз. На коленях у него ноутбук. Он сидит на диване. Или стоит на балконе, а уличное движение слишком шумное.

– Свен!

Теперь он поднимает голову. Или оборачивается – и я не знаю, что сказать.

Когда я рассказала Свену, какой диагноз поставил мне Ингмар, он засмеялся и процитировал Мишеля Фуко. Свен тоже не боится. Ни Ингмара, ни того, что его поймут неправильно, а то и вовсе не поймут или отстранятся от него. Свен знает, что он знает, и это у него не отнять; а я теперь хотела бы, чтобы не было ни этого письма, ни того, что к нему привело. Я готова добровольно от всего отречься.

Я слишком слаба по сравнению со Свеном.

Я могла бы позвонить Ульфу.

Когда Ульф передал мне диагноз, поставленный Ингмаром, я засмеялась и ждала, что Ульф посмеётся вместе со мной, но он не смеялся.

– О’кей, – сказала я. – Насколько я знаю, в детстве со мной не обращались плохо, меня не унижали, мне не пришлось заботиться о родителях, которые были бы сами не в состоянии позаботиться о себе, но, конечно, может быть так, что всё это было, но я просто не заметила, итак, скажи лучше сам, Ульф, ты же знаешь меня давно.

Он посмотрел на меня печально и укоризненно:

– Я не знаю, что с тобой.

– Но ты видел, как мой отец Раймунд выходил из моей комнаты, где я скрючившись лежала на кровати, в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году?

– Прекрати, Рези, это отвратительно. Просто прекрати быть такой противной.

Как будто это я выдумала себе такой сценарий, а не Ингмар.

И в наказание за мои отвратительные мысли, речи и писания Франк отправляет нас в окраинный район Марцан, однако и на это наверняка можно посмотреть по-другому.

– Он хочет подвести черту.

– Франк хочет порвать имеющиеся связи.

– Мы посмотрим, как у нас пойдёт дальше порознь – может, в один прекрасный день снова двинемся навстречу друг другу.

Этот пасторский тон. Это голос Ульфа произносит все эти фразы, это усилия Ульфа в посредничестве, Ульф, который снисходит, как когда-то его мать, его прабабушка в странах-колониях.

Любимый хорал Ульфа в том песеннике был «Иисус – моя радость». Мы не учили его на конфирмационных занятиях, поскольку священник хотел поддержать наш интерес новыми песнями под гитару, как будто мы поём у костра – и никакого сопровождения на оргáне.

Ульф больше любил язык старинных песен: Иисус – агнец, Господь – пастырь, стадо как защита и силы небесные.

Я же не находила в этом ничего утешительного – и это, пожалуй, означало, что я была далеко не беззащитна в моей зимней куртке, с брекетами на зубах, с блокфлейтой и с библиотечным читательским билетом.

Его бабушка сказала, что у меня плохая осанка.

– Она что, не занималась балетом? – спросила она, обращаясь к Ульфу и ощупывая при этом мою спину.

Я поневоле захихикала. Его бабушка говорила так странно: как будто меня при этом не было, а трогала она меня так, будто ощупывала товар.

Я могла бы выйти замуж за Ульфа, тогда, в восемнадцать. Но мне не пришла в голову эта мысль. Статус, какого я при этом могла бы достигнуть, меня не интересовал; я была противницей всякого статуса в любом виде. Отношения строились на любви, а любовь была настоящей только тогда, когда она была чистой, то есть свободной: не запятнана ни обязательствами, ни долгом и интересами.

«О Агнец Божий, мой жених».

Мы с Ульфом были чисты, свободны и равны. Мне нравился его голос. Мне нравилось, как он поёт.

Январь 1986 года в Южной Германии.

Ульф капитан юношеской команды по гандболу. У него самый сильный бросок и самые быстрые ноги, кроме того, он отличник по всем предметам и любимчик учителей, но вместе с тем он всегда против, то есть: против системы. И к тому же ещё с зелёными глазами и гладкой, смугловатой кожей даже зимой, даже в четырнадцать, когда у других выскакивали прыщи…

Ульф красивый.

И я его хочу.

Все хотят Ульфа, он лидер; когда он говорит, все смолкают; когда он смеётся, это заразительно, и когда его майка вылезает из штанов, не видно ничего, кроме слегка загорелой кожи. Он во всём разбирается, но при этом не задаётся, он поёт в хоре и при этом не пай-мальчик.

И потом это происходит. Со мной! Сбывается любовь к Ульфу.

Мы сидим в большой компании за столом, а всё, что он говорит, он говорит только для меня. Я вдруг оказываюсь в центре внимания, и то, что я привлекаю внимание Ульфа, сразу переключает на меня внимание и других мальчиков. Такого я ещё никогда не испытывала, это лучший день моей жизни.

Мне четырнадцать.

Мы уезжали на автобусе, что само по себе уже было обещанием. Три дня быть вне дома, на выездной подготовке к конфирмации. Мы должны были там петь и что-то учили и находили друг друга, и я ничего не хотела так сильно, как делать всё это. Может, не совсем так, как представлял себе пастор Лёффлер и вся община, но что уж там они представляли себе под этим: что подростки уедут и проведут время вместе вдали от дома. Я жаждала, ждала и трепетала.

Всё сопутствующее было таким глупым и чопорным, что изрядно развлекало нас. Молодёжный приют в глуши, с двухъярусными кроватями, столовой и кегельбаном; в комнатах для занятий – пробковые доски для коллективных коллажей. Темы которых гласили: «Я и ты», «Доверие», «Надежда», «Прощение». Четыре группы. Мы уже хорошо навострились глумиться над заданиями, которые нам давали; нам по четырнадцать, то есть мы уже восемь лет в школе, где постоянно делаем то, чего не хотим, и тем не менее развлекаемся. Случается, что кто-то и со стула падает.

Пастору Лёффлеру тяжело с нами приходится. У него нет умения обращения с такими, как мы. Кто не занимается как следует, пусть, пожалуй, едет домой, но мы занимаемся, причём без усилий.

Вечером игра в кегли. Никто не умеет толком, и мы все смотрим друг на друга. Как мы прицеливаемся, берём разбег, хихикаем, терпим неудачу, отмахиваемся. Огромное везенье новичков, о да. И всё в движении.

Потом за столом, потом в пустой столовой. Снаружи молчит глухомань, где это всё было? Где-то в горах?

Пастор Лёффлер давно уже ушёл спать. Почему у нас не было никаких дедлайнов? Потому что и слова такого тогда не было. Не знаю, о чём мы говорили. Знаю только, что это могло длиться вечно, уже половина третьего утра, никто не хочет спать, а если и хочет, то не один. Я обладаю властью. Если я встану, встанет и Ульф. Если я пойду прочь, он последует за мной; мы могли бы поменяться постелями: он мог бы поменяться с Верой или я с Кристианом, но этого не надо делать, мне вполне достаточно просто знать это: что я могла бы. Что я не устану. Я на внимании Ульфа как на допинге, я на внимании Геральда, и Кристиана, и Хайко, потому что я на внимании Ульфа.

Я самая главная. Боже, как это здорово. Я становлюсь от этого красивой! Меня это зажигает. Какое волшебство.

У меня было то, чего другие только хотели. Я была тем, чего хотели другие.

Это было сумасшествие.

Это было несправедливо.

Неудача

Я иду спать. По длинному коридору, в темноте. Доски скрипят.

Краска, которой мы с Верой покрасили полы больше десяти лет назад, уже вытерлась в самых расхожих местах. Это ничего, это патина. Но так ли на это посмотрит арендодатель? Что там сказано в договоре аренды? Должны ли мы сделать ремонт перед тем, как съедем? Ещё раз покрасить перед тем, как потом всё сошлифуют? Как Франк узнает, выжил ли он нас? Он кого-нибудь пошлёт или придёт сам? Что он скажет?

Свен спит.

Я раздеваюсь и ложусь рядом с ним в кровать. Под покровом полутьмы, его закрытых глаз и наших отношений, скреплённых четырьмя общими детьми, я разглядываю его профиль. Откуда мне знать, что такое любовь? У меня перехватывает горло, когда я смотрю на него, мне легче умереть, чем допустить, чтоб с его головы упал хоть один волос. Я боюсь за него. А его не боюсь? Возможно, это одно и то же.

Сперва я взвалила на себя голодное сердце Свена, а потом ещё и сердца четверых детей; когда вы спите, это особенно тяжко, потому что вы тогда так хороши, что становится больно.

За носом Свена возвышается наш платяной шкаф, я сосредоточиваюсь на нём: уродливый, полуразвалившийся предмет мебели. Ещё один переезд ему не выдержать; икеевскую мебель нельзя разбирать и собирать больше трёх раз. А остаться вовсе без шкафа – тоже не выход, это как остаться и без детей.

– Никто не обещал тебе розовый сад!

Так говорила Рената.

А я говорю:

– Нет, обещал. Вы заложили в нас вашу надежду, как зерно в землю. Надежду на новое начало, на безвинность. Она покоится в нас и вещает нам. О чём же ещё, как не о розовых садах! Обещание заложено в наше существование, нет, не отрекайся, Рената, мне очень жаль, но именно ты всегда являешься адресатом, как только речь заходит о стариках, хотя – а вот тут мне не жаль, сама виновата, вот и расплата – это ты и открыла тему. Мы могли бы просто болтать о пустяках за чаем, но тебе этого было мало, а всё почему? Потому что семя не всходит и расчёты не оправдываются, требуется что-то большее, чем всякий раз уповать на новое начало. Пригодилась бы пара приёмов, пара ценностей, нажитых опытом. Иногда помогает сделать насечки на семени; да, я знаю, это требует стараний, и нож может соскользнуть, и тем не менее: просто ждать и надеяться – этого мало. Ты дольше находишься в игре, чем я, ты знаешь, где лежит инструкция с правилами игры? Это нечестно – передавать другим то, в чём отсутствует самое важное; и что мне теперь делать с этими фишками, и что означают игровые поля?

* * *

Свен просыпается.

– Рези?

Я ворочалась; не могу заснуть.

Свен протягивает руку мне на затылок. Привлекает меня к себе.

Тремя-четырьмя жестами Свен умеет избавить меня от статуса жертвы; я не одна и не брошена, наоборот. С помощью Свена я сколотила банду, которая – в шлёпанцах, развесив сопли – откроет дверь судебному исполнителю: «Здравствуйте! А вы к кому?»

С последним остатком инстинкта бедняков я сделала то, что наш брат умеет лучше всего: размножаться как кролики.

Секс – это сопротивление и упорство, где-то я прочитала, поскольку сексом противишься смерти. Не только потому, что, может быть, возникнет кто-то новый, кто улучшит твою породу, но и без акта зачатия, просто в силу того, что ты это делаешь.

Смерть стоит рядом, смотрит на вас и думает: чёрт, они не растерялись, а что-то ещё делают. Пойду-ка я, пожалуй, отсюда. Против любви, вожделения и наслаждения я бессильна, я ничто.

И она удаляется, смерть, а с ней и страх, забота о пропитании, гнев на несправедливость мира, всё уходит, и вот я уже где-то в другом месте, я и сама уже не я, а кто-то другой, я лишь сердцебиение, кожа и жизнь.

О’кей, пусть всего на пятнадцать минут. Но меня неизменно удивляет, как это срабатывает, хотя, казалось бы, это так просто, и мы делали это уже тысячу раз.

Я знаю, тебе неприятно слушать это, Беа. Никто не любит представлять себе родителей за этим занятием.

Моя мать принимала это во внимание.

История про любовника, который потом не захотел на ней жениться, обошлась вообще без полового акта.

У Вернера была машина, насколько я знаю. И то, что в машине можно заниматься сексом, я тоже знала, потому что Раймунд любил цитировать лимерики:

Беспокойная пара из Джи́нило

занималась любовью в машине.

Им по нраву пришлось,

что так повелось,

только верх у машины заклинило.

Но почему им приходилось уединяться в машине – то ли не было своей комнаты, то ли комната была с хозяйкой, которая не разрешала приводить девушек, или в доме у родителей, которые не находили достаточным социальное положение девушки, – этого я не знала. Может, моя мать только потому и упомянула машину, что могла в ней заниматься сексом с Вернером, но, чтобы это понять, мне требовались более отчётливые указания.

Я знала, что Марианна находила эту машину очень крутой. Что впоследствии, когда у неё была уже своя машина, она крайне неохотно пускала кого-нибудь за руль этой машины.

А когда она была молодая, машины у неё ещё не было. А у Вернера была, и они катались на ней по стране. Доехали даже до Южной Франции, где Вернер порвал с Марианной.

Как именно, какими словами, почему именно там?

– Его отцу я никогда не нравилась. Я была никто. Даже свадьбу пришлось бы оплачивать его родителям: чтобы она была такой, как они её себе представляли.

И тут же следовала та часть истории, которая касалась уже не Вернера, а того сказочного поворота, который стал для Марианны возможным из-за того, что Вернер с ней порвал: её свадьба с Раймундом, которая праздновалась в пиццерии только со свидетелями. И обошлась самое большее в сотню марок, деньги не играют роли, когда действительно есть любовь.

Любить надо обязательно. А в чём проявляется любовь? В отречении.

Вернеру следовало бы наплевать на своего отца. Отказаться от наследства, отпраздновать с Марианной свадьбу в пиццерии, нет, в трактире в Южной Франции. Это было бы круто! Но он не смог. Уже поэтому Вернер больше не представлял собой интереса; он был трус, бездарь, неудачник – карикатура, каких в моей жизни не встречалось. Я не знала таких людей, как Вернер. Я была вместе с Ульфом, который никогда не взял бы ни пфеннига из коричневого наследия своих дедов…

– Брак красивее, когда перед этим прогулял десять тысяч евро.

Ульф и Каролина не женаты.

Я не знаю, откуда взялись деньги на строительство К-23. Кто оплачивал учёбу Ульфа или удобные кресла для посетителей в его бюро. Неприлично об этом спрашивать, и незачем об этом думать.

Это бессердечно и злобно.

Идея для рождественского сериала: архитектор Ульф сидит на мели. В свои двадцать лет он широким жестом отказался от наследства (чёрно-белая ретроспекция: рабочие-арестанты у конвейера немецкого завода, бомбы, падающие на Лондон, бабушка Ульфа в мехах выходит из виллы фабриканта), но тут неожиданно остановлена действующая стройка. Застройщику – а это востребованная общественная организация, которая строит квартиры для беженцев из Сирии с долевым участием ремесленников-беженцев – отказали в государственном софинансировании. Архитектор Ульф вынужден подыскивать частных инвесторов для проекта – но тщетно.

Единственный, кто предлагает Ульфу помощь, это его сестра Эльфи, которая вошла в права наследства и как раз занята тем, что организует на модернизированной вилле фабриканта выставку воспоминаний о «мрачных годах».

Расследовательница Рези, из неудачливых сценаристок, которая пытается возмутить общественность леворадикальными разоблачениями в своём блоге, выходит на след участия фирмы Эльфи в экспорте оружия в Сирию как раз в тот момент, когда Ульф за бокалом шампанского на открытии выставки суёт в карман чек от сестры на проект строительства…

– Рези?.. – Свен приостанавливается. Заметил, что я мыслями где-то далеко.

Я бы с удовольствием рассказала ему, о чём думаю. Доверилась бы ему безоговорочно и без остатка, но как?

Свен почти ничего не рассказывает о себе, тем более о своём прошлом. Мужчина без прошлого, пришелец из космоса – это Свен.

Он ненавидит благочестивые песнопения.

Он не любит петь, но играет на пианино; на вопрос бабушки Ульфа ему нашлось бы что ответить. У Свена был талант и честолюбие, он получал поддержку и уроки игры на пианино.

Но он бы не признался бабушке Ульфа, что играет на пианино.

Потому что Свен довольно рано перестал показывать свой талант; впредь он предпочитал держать его при себе, вместо того чтобы торговать им вразнос. Ни в коем случае не хотел использовать его в качестве средства для открывания дверей.

– Ну вот ты сунул ступню в дверь, а что потом? В нос тебе бросается аромат, свет горит так многообещающе, а смех призывает тебя войти, но дверь не раскрывается шире, щель остаётся всё та же, тебе защемляет ступню, и она в конце концов немеет от боли. Ты обезноженно падаешь, и тебя отвозят на тележке прочь.

Потому что Свен намного раньше меня понял, что он не на своём месте.

«Я другой, – думал он, глядя на себя в зеркало, – совсем не такой, как надо».

Так он это описал – неохотно, потому что я непременно хотела знать, как ему удалось не страшиться темноты, затхлости и молчания по эту сторону двери.

– Да я страшусь, – сказал он. – Даже очень. Но я знаю, что это нормально. Что в этом ничего не изменишь. Это надо просто выдержать: темноту и затхлость.

И поэтому я не решаюсь надоедать ему моим одиночеством. Которое не проходит даже в сексе, поэтому я заканчиваю с сексом – и смерть снова тут как тут.

– Всё в порядке? – спрашивает Свен.

Я не отваживаюсь ему ответить. Всё в порядке, у меня всё хорошо, темнота – это нормально, к тому же я не одна, у меня есть Свен и четверо здоровых детей. Мы ещё живём и отнюдь не под мостом, это чепуха, это ужасное преувеличение. Что тогда скажут настоящие бедные и бездомные? Беженцы войны. Сироты СПИДа. То, что мы даём нашим детям, не измеряется деньгами, кроме того, я добровольно отказалась, у меня были все шансы выбиться наверх. Кто сказал, что мы заслуженно живём в центральной части города? Если уж этот центр мне так нужен, надо было его просто заслужить.

Я не могу надоедать Свену своей злостью на моих старых друзей, он находит их просто дурацкими, моих старых друзей. И мою идиотскую злость на них.

Кроме того, я же больше не хотела говорить слово «идиотский».

А почему, собственно?

Чтобы быть постоянно корректной, не подставляться при нападении уязвимым местом. Только когда сама всё делаю правильно, я получаю право жаловаться на то, что неправильно.

Слишком поздно.

Кстати, о сиротах СПИДа.

Поэтому я и родила детей. Чтобы иметь возможность послать их впереди себя и спрятаться у них за спиной. Не только в дверях, когда явится судебный исполнитель, но и попрошайничать, когда уже ни одна дверь перед нами не откроется. Дети добиваются куда большего успеха в попрошайничестве, чем взрослые; людям намного легче проявить милосердие к детям. Даже в случае СПИДа у них – самой сильной расплаты тех, кто сам виноват – на это легко закрывают глаза: в отличие от их бесполезных, необузданных родителей, дети в нём не повинны.

Кстати, о судьбе тех, кто сам виноват.

Разве это не парадокс?

Свен говорит:

– Я посплю.

А я? Лежу без сна и хочу знать, каково было тогда с Вернером. Каким вообще был Вернер. Спросить мне об этом некого, Марианна умерла, а Раймунд нашёл бы отговорку.

– Эй, папа, а кем был тот самый Вернер?

– Какой ещё Вернер?

– Ну Вернер! Тот трус, который не захотел жениться на маме.

– Понятия не имею. Единственный сын почтенного священника Эйдингера.

– А как он выглядел?

Раймунд устремил бы взгляд вдаль и сделал такое лицо, что взять с него нечего.

– Как Жан-Поль Бельмондо. – Он ухмыляется. – Или нет: как Жан-Луи Трентиньян.

Я представляю себе Вернера таким, каким был отец Ульфа. Узником ожиданий своего собственного отца, который не допускал, чтобы его сын стал актёром, – актёром? Почему уж тогда не парикмахером?

Отец Ульфа кичился тем, что не носил галстук. «Единственный безгалстучный адвокат к югу от Майна!» И на резном колониальном подносе рядом с его письменным столом всегда стояла бутылка виски. Когда он был пьян, то цитировал Хандке.

Я знаю, что он предлагал Ульфу попробовать ещё какую-нибудь девушку, кроме меня, и я не была на него в обиде за это, такой он был пойманный в мышеловку, такой однозначно несчастный с тем, что имел, – не удивительно, что он и другим норовил всё испортить. Кроме того, предложение было лишним. Ульф и без него давно «попробовал» других девушек, мы с ним были, в конце концов, сутенёр и Катрин из «Жюль и Джим», мы делали всё то, что отец Ульфа смотрел по третьей программе.

Вернер фотографировал Марианну. Эти фотоснимки наклеены в самом конце в её единственном альбоме, который начинается свадебным фото её родителей и двумя десятками фотографий из её детства. Потом групповой снимок времён профессионального обучения, а потом уже Вернер, но не он сам, а сделанные им снимки Марианны. Как она смотрит через плечо, так что видна чёткая линия подбородка, маленькое ухо и короткая стрижка.

Фотографии из Южной Франции, ландшафт в светло-серых тонах, белые дома на голых холмах, Марианна на фоне бара на автостраде, очень стильная в платке вокруг шеи и с сигаретой во рту. Наверное, это было уже незадолго до конца – или они ездили туда не один раз? И Вернер подарил ей этот снимок, несмотря на то, что уже порвал с ней?

У него был фотоаппарат и автомобиль. Два устройства, достаточных для того, чтобы считать себя протагонистом собственной жизни; Марианна, вероятно, была для него лёгкой добычей.

Скажем так, был сентябрь, сентябрь 1964 года.

Марианна закончила школу и решила учиться на продавщицу книжного магазина. Альтернативами были профессии почтовой служащей и учительницы труда, можно было стать просто домохозяйкой, выйдя замуж; и Марианна сочла работу продавщицей книг наиболее гламурной, видела себя стоящей среди высоких – до потолка – книжных полок в магазине, куда приходят люди всех сортов, прежде всего умные, желающие купить что-нибудь почитать.

Летом она стригла волосы коротко, «под мальчика», сама сшила себе платье на бретельках, тоже очень короткое, горчичного цвета.

Так и стоит теперь в книжном магазине в районном центре, где проходила производственную практику; полки там облицованы светлым, высотой не больше двух с половиной метров – и учится библиографировать книги и давать советы, что почитать, демонстрирует умение оформить книжную витрину и успокоить взволнованных покупателей, чьи заказы опять не поступили в магазин вовремя. Директор магазина может быть доволен Марианной, и он доволен.

И однажды в книжный заходит Вернер, он хочет купить дорожный атлас.

Дорожный атлас? Ах, с полки свалился Сартр, не могли бы вы дотянуться и поставить книгу на место?

Атлас дорог ему нужен для того, чтобы поехать во Францию. На собственной, да, на своей машине, голубом «Ситроене» модели «2CV». Или у него скорее «Фиат»? «Фольксваген» точно нет, это было бы слишком по-немецки.

Марианна тоже любит иностранное. Она ещё никогда не была за границей, живёт пока дома, тоскует по дальним странствиям и экзотическому образу жизни: есть под открытым небом, ужин после десяти, коньячные рюмки, бутылки в соломенной оплётке, свечи, хотя ещё далеко не Рождество.

Вернер приглашает её выпить с ним. Заводит умный разговор о Гессе. Заказывает красное вино; хорошо, это не совсем то, чего хотела бы Марианна, бокал вина с Вернером в сельской харчевне «У барашка», но всё же это красное вино. И машина, по-настоящему крутая! Покататься на ней; Вернер пускает её за руль. Вернер заправил полный бак. Вернер с деньгами. Фотоаппарат – и нет проблем соблазнить Марианну.

Когда у неё были последние критические дни?

Марианна не отвечает, краснеет…

Нет, не так.

Вернер хрипло спрашивает:

– Сейчас безопасно?

Марианна догадывается, что речь идёт о её цикле, вспоминает, когда у неё в последний раз были месячные. Обнимает Вернера, который понимает это как согласие и больше не сдерживается. Теперь его сперма в вагине Марианны, позднее в трусах. Не выплёскивать же её Вернеру себе на одежду или, что ещё хуже, на сиденье машины.

Марианна работает в книжном магазине. Может тайком взять с полки Вандевельде и полистать…

Нет.

Книги сексолога Вандевельде едва ли могли оказаться в книжном магазине швабского районного центра. Марианна, должно быть, спросила у подруги, а та в свою очередь слышала от кого-то, что двадцать восемь минус четырнадцать и ещё два дня после этого и ещё два дня для верности выждать – и тогда будет всё о’кей. Или уж «только не в меня». Но это плохо для автомобильных сидений.

Эй, что за рисковая затея!

А что бы сделал Вернер, если бы с этим не повезло? Дал бы Марианне денег на аборт? Почему он не потратился на презерватив? Можно ли вообще говорить о везении, что Марианна не забеременела, разве беременность не стала бы для неё прорывом в более высокие социальные слои? Потому что тогда бы Вернер, возможно, женился на ней, ради приличия; а родители Вернера могли бы утешиться тем, что у неё красивые уши, кулинарные навыки и способности к ведению домашнего хозяйства.

Нет.

Мы же не во временах Джейн Остин, а на пороге сексуальной революции, шёл сентябрь 1964 года. То были годы обучения Марианны в профессии, а также в любовных делах!

В 1967 году Вернер порвал с ней, причём не в Южной Франции, а вскоре после неё. Большинство отношений заканчиваются после отпусков и праздничных дней, но главное здесь то, что Марианна была недостаточно хороша для него. Не говорила по-французски, получала ученическую зарплату – жалкие семьдесят марок, из которых ещё должна была отдавать дома на хозяйство. Правда, хорошо шила и успокаивала покупателей, но, опять же, не умела ни кататься на лыжах, ни играть в теннис, ни отдавать распоряжения кельнерам. Была какая-то нерешительная; хорошенькая, как Анна Карина, но в осанке не было самоуверенности, не чувствовалось ни занятий балетом, ни того известного шарма, присущего только настоящим авантюристкам да высокородным дочерям. Присмотрись, возьми лупу, чтобы изучить это фото из Франции!

Этот платок, что на шее у Марианны, повязан неумело, сигарету она держит во рту слишком уж посерёдке, колени стиснуты. Её взгляд выдаёт, что она тревожится о вещах, для Вернера совершенно второстепенных: хватит ли бензина до Сент-Мари-де-ла-Мер, сходить ли ей в баре в туалет – или здесь у них это тоже лишь дырка в полу, так уж лучше она присядет где-нибудь на обочине дороги. Где ей по крайней мере не придётся спрашивать: «Où est la toilette, s’ils vous plaît?[6]» – и правильно ли она это произносит? Не называют ли они здесь туалетом макияж? И ничего, что она не допила три четверти пастиса, или хозяину это покажется странным? Но она же не знала, что эта настойка так отдаёт анисом.

– Au revoir[7], – сказал ей после этого отпуска Вернер.

Мне хотелось бы его кастрировать, на самом деле, впервые в жизни я чувствую позыв на хрен отрезать кому-то член. Разве он не признал за Марианной, что она достаточно хороша хотя бы для случки в машине?

Нет.

Вернера тоже следует считать жертвой классовой системы, как и отца Ульфа, который в своём рабочем кабинете со стаканом тёплого виски в желудке пялится на группу «Нувель Вог» в переносном телевизоре.

Вернер не по своей воле порвал с Марианной, а по требованию отца, потому что смотрел на неё его глазами. Это ужасно – не доверять своим глазам. Поначалу каждым взмахом ресниц защищать её от вышестоящего взгляда, а потом в какой-то момент капитулировать и признать возлюбленную низкосортной. Бедняжка Вернер.

Так рассудила бы Марианна, но я так больше не хочу. Никакой смены перспективы, никакого понимания и никакого сочувствия, а безоговорочно: долой Вернеров член.

Aртхаус в соответствии с требованиями жанра: ухоженная женщина в свои «после сорока» нажимает кнопку звонка у ворот франкфуртской виллы из песчаника. Слышится жужжание запорного устройства – без вопроса «Кто там?». Женщина вздрагивает, нажимает на калитку, пересекает палисадник (в полном цвету – это гортензии?). Домработница (она без фартука, но должность читается на её усталом лице и на её полуортопедической обуви) впускает её в дом. В рабочем кабинете с тёмными, до потолка, стеллажами и дверью на террасу в сторону сада (уж не висит ли рядом с этой дверью маленький оригинал картины Нольде?) сидит хорошо сохранившийся мужчина лет семидесяти и листает старинный атлас автодорог. Поворачивает своё симпатичное, выдубленное солнцем лицо к посетительнице, вопросительно поднимает неукротимо разросшиеся стариковские брови, приветливо улыбается:

– Чем могу служить?

Посетительница не улыбается в ответ.

– Ты ещё никогда никому не служил, так что не говори так.

Голос у неё хрипловатый, выдаёт пристрастие к табаку и алкоголю. Улыбка пожилого господина слегка тускнеет.

– Мы знакомы?

– Нет, слава богу.

Она осматривается:

– Здесь ты живёшь?

Старик-хозяин снова широко улыбается, плечи его расслабляются:

– Да, это мой скромный дом.

Она делает к нему два быстрых шага и хватает его за вырез пуловера. Поднимает его из кабинетного кресла. Приближает к нему своё лицо.

– Скромным ты тоже никогда не был, и если ты сейчас же не отставишь этот тон, то его отставлю я…

Она отшвыривает его в кресло-вертушку. И придаёт ему вращательное движение; кресло жалобно скрипит.

Этот скрип продолжает звучать в саундтреке и после того, как кресло остановилось, а пожилой господин, должно быть, испытывает муки, которые подчеркнули бы крики и стоны в звуковой дорожке. Ему не позавидуешь. Но криков и стонов нет, а звуковым фоном проходит только этот скрип; он продолжается и в последующей сцене, камера берёт крупный план, даже мальчики и девочки «снафф-видео», которые обычно аллергически реагируют на такие набеги интеллектуалов в их жанр истязаний, находят это поистине интересным, поскольку: тут налицо настоящая любовь к деталям. Всё это не имеет ничего общего с цитированием.

Уберечь

Звонит будильник.

Зачем вставать, когда есть кровать? Почему бы не воспользоваться этим и не отдохнуть?

Надвигается день, когда у тебя больше ничего не будет, по крайней мере ничего своего, даже двери, чтоб закрыть, – и вот уже этот страх поднимает меня на ноги и ведёт в кухню.

Но эта пора ещё не настала! Ещё я верю в то, что точный приход в школу очень важен. Как и завтрак в желудке, проверенный пенал с заточенными карандашами, поцелуй в макушку, дружелюбное «Хорошего дня!».

Ещё у меня есть резервы, чтобы обеспечить мою веру и позаботиться о детях, ещё что-то стоит между мной и моими низменными, телесными потребностями.

Культура. Дисциплина. И привычка.

Джек и Киран дерутся за зубную пасту.

– С каких это пор вы так пристрастились чистить зубы?

– Хорошо, тогда не буду, – говорит Киран и швыряет свою зубную щётку в ванну.

Я достаю её, подставляю Джеку, чтобы выдавил на неё зубную пасту, становлюсь к краю ванны и зажимаю Кира-на между коленями. Чищу ему зубы как тогда, когда ему было два года, и даже пою при этом песенку:

– Туда-сюда, туда-сюда, чистим зубы без труда!

Джек, выходя наружу, делает непристойный жест, Ки-ран рвётся за ним следом, но я крепко его удерживаю.

Джек уходит, Киран перестаёт напрягаться и тряпичной куклой повисает на зубной щётке.

– Не зли меня, – говорю я и отпускаю его.

Киран падает и ушибается локтем. Мне тоже хочется швырнуть щётку в ванну, но я сдерживаюсь.

С трудом креплюсь, и какую же надо иметь наглость и самонадеянность, чтобы верить, будто я могу ещё взять на себя кого-то другого? Кто-кто, но только не я способна кого-то от чего-то уберечь. Да и чем? Бодрой песенкой про чистку зубов?

Октябрь 2010 года. Мауэрпарк.

Вера высказывает свои сомнения в проекте К-23.

– Это дурацкая идея. Было бы лучше сделать это с людьми, от которых ты как-то дистанцирован.

Мы совершаем пробежку. Хотим уберечь себя от того, чтобы жир, скопленный за время беременности, остался с нами, и вот мы, запыхавшись, уже добежали до Стального моста Бёзебрюкке, с которого открывается красивый вид на разветвлённую рельсовую сеть S-бана. Я не отвечаю, мне не хватает воздуха.

– Ну да, – продолжает Вера, – зато знаешь, с кем имеешь дело. Знаешь особенности каждого.

И она передразнивает Кристиана, у которого, как известно, денег больше, чем у остальных, и который, несмотря на это – или как раз поэтому? – самый жадный:

– Только никаких дополнительных денежных взносов, иначе я не потяну!

Я смеюсь и делаю несколько упражнений на растяжку, опираясь на перила моста.

Вряд ли Вера всерьёз спрашивает у меня совета; скорее, просто хочет, чтобы я выслушала её страдания: как посторонняя этому проекту; как сказал Франк за своим лотарингским пирогом со шпиком: «По крайней мере, нашлись люди, которые не впутались в это дело».

Май 2005 года, Верины сомнения, съезжаться ли ей с Франком.

– Я слишком долго жила одна.

Она держала на коленях тебя, Беа, нюхала твои волосы, потом уткнулась подбородком тебе в макушку и посмотрела на меня.

– Глупости, – сказала я, – ты же его любишь.

Ты вцепилась Вере в ухо, в её волосы. Она засмеялась и принялась высвобождаться. Встала и примостила тебя верхом на своё бедро. Мне пришлось следить за тем, чтоб не сказать, как ты ей к лицу.

– Если вы хотите семью, вам надо поупражняться в этом.

– А мы хотим семью? – Вера смотрит в окно.

– Но ты же вроде как перестала принимать пилюли.

– Да, может быть. – Вера передала тебя мне на руки. – Не знаю, я не создана для этого.

Я не нашлась, что ей ответить. А я создана для этого? В конце концов, я уже опять беременна. Что об этом думает Вера? Злословит обо мне, насмешничает? Изменённым голосом передразнивает меня перед Фридерике и Эллен, изображая, как я маркирую материнство?

– Франк-то хотел бы этого, – говорит она. – Да вроде бы так и полагается.

Мы все попались. Одна за другой. Никто не мог воспрепятствовать в этом другой, а теперь никто больше не может постоять за другую. Ибо лишь тот, кто знает выход, может упомянуть и бедствие; лишь тот, кто знает решение, имеет право вмешаться. А кто сидит в стеклянном доме, тому не следует бросаться камнями. У кого есть дети, тот обязан быть счастливым.

Теперь уже не помню когда, но ещё в детстве, в Штутгарте.

Марианна в слезах моет пол вокруг унитаза. На коленях, без швабры. Раймунд хлопнул дверью своей комнаты, они ссорятся; у Марианны нет своей комнаты, она моет туалет.

Ужасно смотреть, как она ползает на коленях и в слезах моет эти два квадратных метра. Мне страшно.

Что означает эта её поза? Что она у Раймунда уборщица? Но это не так, она вовсе не обязана это делать. Что у неё нет другого личного места, кроме туалета? А как насчёт гостиной, спальни, кухни?

Я бы с радостью стала её сообщницей, утешала бы её, помогала ей, знать бы только, против кого, за что именно и в чём?

Если бы это был роман, эта сцена была бы, пожалуй, ключевая. Бессилие требует выхода, освобождения; слава богу, у героини есть шанс оградить свою дочь от подобной участи: рассказав ей правду, ту правду, что бессмысленно оберегать других от правды.

Где работают рубанком, там летят стружки; где пачкают, там надо убирать; где любят, там причиняют боль, и не надо делать вид, что бывает по-другому.

Кто хочет быть кузнецом своего счастья, тому нужен молот; кто бьёт по предмету, изменяет его форму; кто разводит огонь, тот может сгореть – и принцип «сделай сам» тоже имеет свои границы.

Штутгарт, незадолго до Рождества, декабрь 1982 года.

Марианна не жалуется, что у неё нет своей комнаты. У нас, детей, должно быть по комнате, это для неё важно. Потому что у неё в детстве не было своей.

Кабинет принадлежит Раймунду, там он зачастую и спит, потому что храпит. Рядом с раскладным диваном стоит письменный стол, в выдвижных ящиках которого лежат «бумаги» – формуляры, договоры, наши детские свидетельства о рождении. Марианна никогда не сидит за этим письменным столом; если она пишет письма, то у себя в книжном магазине после его закрытия.

– Я вообще не умею писать письма, – говорит она и покупает открытки, на которых уже всё напечатано.

Марианна не жалуется, но я нахожу это несправедливым. И принимаю решение подарить ей на Рождество комнату.

Моя самая любимая глава в книге «Мы все из Бюллербю» – та, в которой Лиза получает на свой седьмой день рождения собственную комнату; я хочу разыграть эту сцену, достаю старый обеденный стол из подвала, где он стоял, заваленный книгами и чемоданами, отодвигаю книжный стеллаж на середину своей комнаты в качестве разделительной стенки и кнопками пришпиливаю на его заднюю стенку простыню, чтобы не было видно через просветы.

Сюрприз чуть не сорвался, потому что я перетаскиваю из гостиной комод Марианны – чтобы в её будущей комнате стояло хоть что-то из её личных вещей. К счастью, она этого не замечает – из-за стрессовой предрождественской торговли в магазине.

Я горда своей идеей и углубляюсь в стратегию вручения подарка. Лизе из Бюллербю в книге завязывают глаза и сперва заводят её не туда, а потом приводят в её новую комнату. Проделать такое с Марианной в рождественский сочельник я не могу. Я решаю выписать ей ордер на собственную комнату. «Твоя комната». Я рисую разные версии объёмным шрифтом; я подпаливаю края бумаги, чтобы она выглядела как старинный документ. Я представляю себе восторг в глазах Марианны.

Вечером в сочельник Марианна раскрывает конверт. У нас подарки раздают спокойно, по очереди. Я вижу удивление в глазах Марианны, когда она читает то, что написано на ордере, потом она смотрит на меня, я вскакиваю и беру её за руку. Остальные следуют за нами как-то неохотно. Я открываю дверь в свою комнату и демонстрирую её «собственную комнату»; теперь, когда смотрят и остальные, она уже не выглядит как отдельная комната, а выглядит как стол за стеллажом, занавешенным простынёй.

– Как это мило! – говорит Марианна и обнимает меня, и становится ясно, что всё это было сумасбродной затеей. Что она будет делать за этим столом в моей комнате?

Я вижу по-рождественски вымученную улыбку моей сестры, и мне делается стыдно. Я хотела затмить её моим подарком, и это не сработало. Даже наш брат, которому всего пять лет, понимает это. Если уж на то пошло, мне следовало бы объединиться с ним или с моей сестрой и принести настоящую жертву. Отказаться от моей собственной комнаты. А так, как это сделала я, было просто глупостью…

Марианна милосердно не стала задерживать на этом внимание.

В один из дней ближе к Пасхе она предложила разобрать подвал, и в ходе этого мероприятия стол снова перекочевал вниз. Она тактична, не упоминает мою неудачу; я люблю её за это, да, действительно люблю. Своим молчанием она избавила меня от дальнейшего стыда.

Неправильно я думала, Беа. Её молчание хотя и смягчило мой стыд, но она могла бы его совсем устранить. Мне определённо хотелось оценки значимости моих действий, и пусть я оказалась недостаточно радикальна в осуществлении идеи подарка, но каково было намерение! Проклятая планировка нашей квартиры не допускала никаких изменений через «умелые руки», а умением «сделай сам» Марианна и Раймунд владели, и то, что в этой квартире каждый ребёнок располагал собственной комнатой, было частью их маскировочной тактики, их плана, чтобы мы не чувствовали себя обделёнными по сравнению с нашими одноклассниками, которые обладали не только своей комнатой, но и накопительным счётом в банке на будущее строительство; родители переводили на этот счёт детские пособия, которые не требовались им для аренды подходящей квартиры.

В то Рождество или самое позднее на Пасху Марианна могла бы начать просвещать меня, это уже не привело бы меня в уныние. Я и так уже была обескуражена. Обескуражена, пристыжена, ещё и сама же в этом виновата. Хотя бы от этого стыда Марианна могла бы меня избавить, если бы оказалась готова признать собственную жертву и назвать её таковой. А именно – жертвой, против которой я была бессильна.

Теперь я знаю: больно признаться детям в несправедливости мира. Куда больше удовольствия – утверждать, что всё можно изменить своими действиями.

Но если эти действия содержат только самоотречение, соревнование в готовности к жертве и моральную безупречность, потому что на всё остальное нет средств и возможности, тогда это становится затруднительным. Тогда сгодится в качестве валюты и мораль.

Во второй половине дня в «нашей» кухне.

Беа:

– Я встретила Веру с Вилли в магазине «Реве».

Я режу сельдерей. Стараюсь не подать виду, что упоминание имени Веры меня испугало.

Это вторник, Джек на тренировке по футболу, а Ки-ран на дзюдо; Линн ушла с Карлой – может, она станет её новой подругой.

У Беа нет подруг. Она только что снова объявила об этом.

Может, она ненормальная? Это я виновата в том, что Беа ненормальная? Есть ли какая-то связь между тем фактом, что я рассорилась с моими подругами, и отсутствием подруг у Беа?

Я большая мастерица резать сельдерей. Удивительно аккуратные кубики отправляются в большую кастрюлю, шипят там в масле – овощной суп как у моей прабабки, без всякого там глютамата. Беа находит, что вкус у супа пресный.

Я вытираю руки об себя и приношу из каморки свой ноутбук.

– Ну вот и пожалуйста, – говорю я. – Прощальный имейл от Веры.

Глаза у Беа расширяются:

– А мне можно почитать?

Некоторое время я сомневаюсь.

– Какая ты любопытная. Но мне бы на твоём месте тоже было интересно.

Теперь взгляд Беа вспыхивает. К любопытству примешивается алчность, а алчность – это грех. Даже один из семи смертных грехов…

– Ты можешь читать всё, – говорю я. – Это мой ноутбук, и всё, что в нём есть – моё. Может быть, это и аморально, но кто изобрёл мораль? Господствующие для угнетённых, чтобы держать их в страхе. Любопытство – ценное качество. Так меня научили на родительском собрании в детском саду.

«Дорогая Рези, я думаю, ты уже догадываешься, что сейчас последует, или – вернее сказать – ты сама этого хотела: чтобы я со своей стороны прекратила наши отношения.

Ты знаешь, я тебя люблю, но ты плохо на меня действуешь. Твоё обыкновение во всём видеть плохую сторону, выискивать в супе волосинку, сыпать соль на рану… Может, ты не можешь иначе, может, ты даже не замечаешь, сколько всего учиняешь этим, сколько обломков оставляешь после себя, а прибирать их приходится другим. Может быть, ты и знаешь это, но всё-таки позволь сказать: я больше не могу поддерживать такого рода “дружбу”. Наши дороги теперь расходятся. Я хотела бы уберечь свою жизнь и жизнь моих детей от твоего разрушительного взгляда. Отныне моя дверь для тебя закрыта.

Я тебя люблю, всегда буду тебя любить, но я больше не готова доказывать тебе это вечным многотерпением. Держись в будущем подальше от меня и от моих детей.

Всего хорошего,

Вера».

Пока Беа читает, я доела суп и помыла посуду. Я очень даже прибираю за собой!

Когда Беа управилась, она взяла полотенце и принялась вытирать посуду. Ей тоже знакомо это успокоительное действие работы старательных рук на бешено вертящиеся мысли.

– И что? – спрашиваю я.

– Я представляла себе что-нибудь пожёстче.

Да неужели? Это ещё и мягко? Маловато глютамата?

– А как насчёт моего дурного глаза?

– Она не пишет про дурной глаз, она пишет: разрушительный взгляд.

– Это ещё хуже.

Беа вытирает посуду. Я жду. Я чувствую, что-то ещё будет, и оно наступает:

– Значит, мы больше никогда не поедем в Лауэли?

Вот в чём её тревога: дачный дом Кристиана в Швейцарии. Проклятое место моей юности, тогда, когда этот дом был ещё дачей родителей Кристиана. А для Беа это заветное место. Мы там были шесть лет назад, все вместе, впятнадцатером. С палатками на газоне, в которые по утрам совали нос козы. Мы кололи дрова и ели фондю, а Каролина показывала Беа, как засушивать цветы.

– Почему же, тебе можно – с Ульфом и Каролиной или с Кристианом и Эллен или со всеми вместе. Только без меня.

– Так я тоже не хочу.

Она убирает посуду в шкаф.

– Ты не обязана солидаризоваться со мной.

– Но я на твоей стороне. Я тоже нахожу их всех идиотскими с их домом и общим придомовым садом и с их детьми в полосатых пуловерах и с фьялравеновскими рюкзаками.

– Ты хочешь себе рюкзак «Фьялравен»?

– Нет! – говорит она – несколько поспешнее, чем надо.

Я чувствую своё сердце. Беа скручивает кухонное полотенце в жгут – в плётку.

– А если и хочу? – говорит потом.

– Не ругайся на тех, у кого он есть.

Я забираю у неё кухонное полотенце и вешаю его. Беа остаётся с пустыми руками.

– Я куплю тебе, – говорю я.

– Что?

– Рюкзак «Фьялравен». Чтобы ты убедилась, что он вообще не приносит никакого особенного счастья.

Басня, чтобы легче перенести несчастье. Рассказать про голодное сердце так, чтобы твоё собственное при этом не сокрушилось:

Про лису и виноград. Недосягаемая кисть кажется ей недозрелой.

Про журавля, который потчует лису похлёбкой в кувшине с узким горлом. Ха-ха!

Про косулю – нежную и невинную, которая лежит в лесу под елью и прислушивается к охотничьему домику. Там пляшет медведь, там в разгаре охотничий бал. «Какое примитивное веселье!» – говорит себе косуля, отворачивает уши и подтягивает под себя все четыре ноги.

Я надеваю маску, чтобы никто не узнал меня, Беа. Наряжаю детей в костюмы, эти плюшевые комбинезоны, которые превращают вас в фигурки животных. Заставляю вас – ещё лучше – по двое изображать четвероногих, это выглядит как настоящее, достаточно накинуть сверху коричневую попонку – и готово. Таким образом я могу себе позволить что угодно. Почему я не додумалась до этого?

Посуда вымыта, стол накрыт.

Все дома, все такие настоящие, что даже больно.

На следующей неделе осенние каникулы.

Киран заявляет, что не будет ходить на каникулах в группу продлённого дня, Джек говорит:

– Но ты должен; когда мне было восемь, я ходил.

И Беа тоже за своё: опять напоминает, что в их классе все планируют что-нибудь хорошее, все, кроме неё.

Я (опрометчиво): «Да? И что именно?»

Беа: «Сицилию, Барселону, Мальорку. А Карл со своим отцом даже летит в Лос-Анджелес».

Я (после короткой паузы, во время которой мне, к счастью, вспоминается прошлое лето): «Но ты же терпеть не можешь семейный отпуск».

Беа: «Амели и Роня едут в Кёльн к сестре Рони».

Я: «Ты могла бы поехать в Мюнхен к Гитти».

Беа: «Что мне там делать?»

Я: «Понятия не имею. А что будут делать в Кёльне Амели и Роня?»

Беа: «Развлекаться?»

Я: «Хорошо, я…» (лихорадочно соображаю, нет ли у меня знакомых в каком-нибудь чужом городе).

Беа: «У нас никогда ничего не происходит! Вы идёте работать, а я сижу дома и вынуждена терпеть своих дурацких братьев».

Я: «Киран пойдёт в группу продлённого дня».

Киран: «Нет, не пойду».

Я: «Нет, разумеется пойдёшь».

Киран (разозлившись): «А Джеку так можно остаться дома и всё время играть!»

Я: «Джеку придётся готовить обед и делать что-то по дому и ещё что-то для школы. А это не такое большое удовольствие, как тебе кажется».

Джек: «Вот именно».

Беа: «Не прикидывайся. Конечно же будешь всё время играть».

Джек: «Заткнись».

Беа (ко мне): «Вот видишь? Сил моих нет».

Киран: «Я не пойду в группу продлённого дня».

Я: «Хорошо, оставайся дома. Все остаются здесь, мне-то что».

Линн: «Мне тоже можно остаться?»

Я: «Конечно!»

Беа: «Ты что, серьёзно?»

Я: «А что? Ты можешь поехать в Мюнхен к Гитти. Ты вообще единственная, кто может делать всё, что хочет!»

Джек (ехидно): «Вот именно, Беа».

Беа делает к Джеку шаг и плюёт ему в лицо.

Я: «Вот скажи, Беа, что это такое?»

Джек ревёт и вытирает себе нос рукавом пуловера.

Лицо Беа краснеет, но голос у неё ледяной: «Я же могу делать всё, что хочу».

И она удаляется в свою комнату.

На четырёх ногах не потанцуешь.

У меня плохо получается отделить себя от Беа. Можно даже сказать: она – это я. С какой радостью я поехала бы с подругой в Кёльн! Или хотя бы к дедушке с бабушкой в деревню. Всё лучше, чем эти бесконечные дни, этот последний серый квартал года – что делать во всей этой серости, со всем этим пустым временем?

Кстати: когда год кончится, мы останемся без квартиры.

М-да, моя фройляйн, сказала бы я, и уж тогда скучно не будет. Не ругайся на катастрофу; ты ещё будешь тосковать по тем дням, когда самым худшим в жизни были ссоры из-за планшетного времени и из-за мытья посуды. Будешь скучать по милым чертам твоих братьев, когда марцанская шпана преобразит их до неузнаваемости…

Как я хочу, чтобы все были счастливы.

Но как я могу их заставить?

Я веду «комби». Нет, «комби» для нас уже недостаточно, необходим семиместный автомобиль, «Рено-Эспейс» с «гетто»-кнопкой для блокировки дверей на тот случай, если мы до темноты не успеем добраться до цели. А мы не успеваем, мы едем медленно, а день короток.

Это последний школьный день перед осенними каникулами, я ещё с утра всё собрала, уложила, «Эспейс» забит, Линн уже внутри, сидит на своём возвышении, обтянутом бархатом, Свен на пассажирском сиденье рядом со мной. Мы паркуемся возле школы и ждём.

– Вот они! – И тут идут они, старшие сестра и братья, широкими шагами.

– Привет! – И прощаются у ворот школы с друзьями.

– Поехали! – И мы едем к дедушке и бабушке в деревню.

Мы весело поём, потому что на планшет наложено табу на всё время каникул. «Высоко на жёлтой повозке», – поём мы, и другие песенки, осень уже наступила, «Рено» гудит дальше в сторону Магдебурга, всё прямо и прямо, никуда не сворачивая.

Свен говорит, что самое лучшее в Нижней Саксонии то, что любоваться тут особо нечем.

По краям дороги – картофельные поля.

Когда стемнело, мы пересекаем привокзальный квартал города Лерте. Я нажимаю на «гетто»-кнопку; со щелчком утопают на дверцах кнопки блокировки. В Нижней Саксонии их называют «пипочки»; дети хихикают.

В родительском доме Свена в деревне горит свет. Бабушка в фартуке стоит перед входом и машет нам, дедушка сунул в рот трубку.

Нет, бабушка курит, а дедушке уже нельзя, у него дыхательный аппарат и он больше не выходит из дома. Бабушка одна во дворе, нас она пока не увидела, бросает окурок в бочку с дождевой водой, на ней не фартук, а тренировочные штаны с пузырями на коленях и «кроксы». Закуривает ещё одну сигарету, раз уж вышла. Мы смотрим на неё из машины.

– Может, посигналить? – спрашиваю я Свена.

– Напугаешь её дóсмерти, – отвечает он.

Дети ждут.

Я выключила свет, чтобы лучше видеть. Куст рододендрона сильно разросся, он скрывает вид из панорамного окна, за которым находится гостиная, а в ней мой свёкор. Больше ничего не разглядеть – теперь, когда и свекровь снова скрылась в доме.

– Что они делают? – спрашиваю я.

Свен молчит. Как только он приближается к родительскому дому, фантазия ему изменяет.

Он отводит взгляд, и я говорю:

– Ну что, поедем дальше?

Он кивает.

– Тогда к моим родителям! – восклицаю я; и как хорошо, что всё ещё есть альтернатива – вторая, полная надежды возможность.

Я веду «Рено» в сторону юга.

Мы больше не поём. Свен включил радио, уже ночь. Дорожная радиостанция то и дело предупреждает о предметах на проезжей части: детали машин, ветки, трупы животных.

– Может, это код, – говорит Свен.

Дети уже спят.

Мы не отваживаемся свернуть на придорожную стоянку, потому что они могут проснуться от остановки. У «Рено-Эспейс» огромный бензобак.

Чем дальше к югу мы продвигаемся, тем слабее становится моя надежда. И мне тоже отказывает фантазия – например, не представляю, как мы разместимся все в однокомнатной квартире моего отца. Мы могли бы переночевать и у моей матери, на кладбище.

Свен расшифровывает послание дорожной радиостанции, и оно означает: оставьте это.

Я вспоминаю, что у меня же нет водительских прав. Не говоря уже про «Рено-Эспейс».

Я желаю себе, чтобы все были счастливы. Хотя бы на осенних каникулах!

Это просто какая-то мания величия – заводить большую семью без дедушки и бабушки, без большой машины и больших заработков. Это необдуманно. Это асоциально.

И теперь они набрасываются друг на друга, мои потомки. Я больше не могу держать их в руках, я не могу их обеспечить, они предоставлены сами себе, и чем всё это кончится, заранее известно.

Беа забеременеет малолеткой.

Джек станет вероломным убийцей – в соответствии со своим именем.

Киран покончит с собой, потому что жизнь в гетто будет ему не по плечу.

А Линн, может быть, повезёт, и в двенадцать лет она попадёт в приёмную семью, у неё будет отец – такой, как Ингмар, он с радостью возьмёт на себя заботу о её израненной душе, такой приёмный отец а-ля Вуди Аллен.

А кто будет во всём этом виноват?

Однозначно я.

Я могла бы избавить их от тягот жизни – просто не родив их на свет. Не настолько же я слепа, чтобы не видеть простую правду: по организации осенних каникул сразу можно увидеть, кто имеет право на размножение, а кто нет.

Правда

«Опять слишком много ела». Это единственная фраза, которая записана в дневнике моей матери, оставшемся после её смерти. У неё было не так много личных вещей – потому что она привыкла обходиться без своей комнаты. Но в конце жизни комната у неё была: я и мои сестра и брат освободили место. И потом разбирали её вещи в этой первой её собственной комнате и раздумывали, кто что возьмёт себе на память. Я взяла дневник – толстую тетрадь с разлинованными страницами и влагостойкой обложкой яблочно-зелёного цвета. В этом дневнике и была выведена красным фломастером эта фраза. Может, эта тетрадь предназначалась для ведения диеты?

Марианна постоянно соблюдала какую-нибудь диету. Вот если бы она опять была такой стройной, как до рождения детей…

Не знаю, что бы тогда. Она мне этого не говорила, и в дневнике об этом нет разъяснения. Никакого тайного желания, никакой мечты, только одна фраза, которая долго занимала её мозг. Она считала калории, постоянно. В больнице радовалась, что худеет: «Привет, Каюк, посмотри, какой я стала стройной перед тем, как умереть!» И Каюк уложил её под себя, такую привлекательную, какой она теперь стала.

Я тоже устраиваю диеты. Тайно. Не то чтобы у меня был избыточный вес, но сделаться потоньше не помешало бы.

Потоньше, покрасивее, посдержанней. Не такой подчинённой посторонним взглядам, которые отмечают: вот эта не держит себя в руках. У неё постоянный голод, который она надеется укротить приёмом пищи. Какая глупость! Он будет только нарастать, и индекс массы тела тоже.

Я хочу знать, по чему тосковала Марианна. Что было её голодом.

Так и хочется вырыть её и встряхнуть, пусть скажет мне – а если не она, так Рената.

– Скажи мне!

Рената испытующе оглядывает меня:

– Если бы ты знала, каково это было, ты бы понимала, чего мы достигли.

Она не хочет, чтобы принижали итог её жизни.

– Ах, в самом деле? – говорю я. – А почему я не знаю, каково это было? Почему получилось так, что единственное, о чём я знала, это о желании Марианны похудеть?

Рената не отвечает. Она молчит. Сама-то она худощава.

Раннее утро среды. Впереди ещё три дня школы.

Беа не хочет туда идти, потому что у неё засаленные волосы.

– Ну так помой, – говорю ей.

– Они не успеют высохнуть.

– Ну так просуши феном!

– Это для них вредно.

– Ну так остриги их.

Я готова её придушить. У неё нет настоящих проблем?

Есть.

Она рассказывает мне, и я в растерянности. Никого не надо гнать туда, где царят такие строгие и вместе с тем произвольные правила, такое групповое принуждение и вместе с тем давление индивидуализации, как в девятом классе.

– Постарайся не думать о том, что думают о тебе другие, – советую я. – Если почувствуешь, что они смотрят на корни твоих волос, вспоминай правило перевода из десятичной системы в двоичную. Если поймаешь себя на том, что втягиваешь живот, вспомни, что в других культурах он только повышал бы твой престиж. А я сегодня же куплю тебе рюкзак «Фьялравен».

Беа рассерженно моет голову. Я просушиваю ей волосы феном. Она шипит на меня, что воздух слишком горячий. Я сую фен ей в руки и покидаю ванную комнату. Теперь она истерически рыдает, я выталкиваю Джека и Кирана за дверь, мысли у меня в голове устраивают между собой драку.

Должна ли она до всего доходить своим умом – нет, я обязана ей помочь.

Это ничего не даёт – но всё равно, кто, если не я.

Я понимаю её – хорошо, но это ещё никому не помогло.

Хвала всему, что нас укрепляет – моя бедная малышка.

Линн смотрит на меня. Взгляд Линн трудно разгадать. Чего ждёт от меня Линн?

– Считаешь, я должна пойти к ней и утешить её?

Линн кивает.

– А если она накричит и швырнёт в меня фен?

В это мгновение фен снова загудел. Мы обе прислушиваемся к тому, что происходит в ванной.

– Она сама управится, – говорит Линн, – можешь вернуться в постель.

– А ты не хочешь, чтобы я тебе почитала?

– Иди поспи, – говорит Линн тоном полного понимания, и именно это, как обычно, меня добивает: когда один из детей выказывает сочувствие и самоотречение.

Свен лежит в кровати с открытыми глазами. Я не припомню, когда видела такое в последний раз.

– У тебя всё хорошо? – испуганно спрашиваю я.

Он кивает.

– Мы тебя разбудили?

Он отрицательно мотает головой.

– Тебя что-то беспокоит?

Он вообще больше не реагирует, просто смотрит перед собой в пустоту. Я скидываю комнатные тапки и ложусь к нему. Слышу шаги Беа, слышу, как Беа говорит с Линн, слышу, как хлопает дверь квартиры – счастье. Если Беа побежит, она ещё успеет на урок. Тогда всё остальное будет как обычно: плохо, но терпимо. Мне можно уже не задумываться об этом.

А что там делает Линн одна на кухне? Не будет ли ей там ужасно одиноко?

– О господи, уж эти мне утра, – вздыхаю я.

– Осталось всего одно – и осенние каникулы, – отвечает Свен.

Должно быть, это шутка? Я смеюсь. Он встаёт.

Свен обо всём позаботится. Я могу всё взвалить на него и спать.

Когда по утрам я снова засыпаю, мне постоянно снятся одни и те же сны. Будто поезд уже стоит на пути, а билетный автомат на платформе никак не принимает мои деньги, выбрасывает их. Или уже время прибытия поезда, на который мне надо пересесть, а я не знаю, на каком он пути. Я мечусь в подземном переходе и, хотя уже пора уезжать, всё ещё не решила, что же мне надеть. Я снова в девятом классе, не могу вспомнить тему урока, то есть сейчас опозорюсь, всё прокакаю. Да, вот именно, в моих снах постоянно повторяется грязный унитаз. И я судорожно сжимаюсь. Почему я не могу расслабиться, почему я так боюсь быть грязной?

У Беа это всё от меня.

Её тревога, что волосы у неё засаленные, живот слишком толстый и платье неподходящее. Её боязнь, что от неё плохо пахнет, что она занимает слишком много места, что вдруг её сочтут неряхой. Всё это у неё от меня – либо унаследовала, либо переняла, либо так её воспитали.

Я должна этому противодействовать, должна грязно ругаться, вонять, жрать и спариваться; я должна почаще говорить о половых органах, а то скоро будет уже поздно.

Это даже хорошо, что скоро нам придётся спать под мостом! Тогда она узнает, как там ухаживать за волосами. Мыть их в канализационных стоках и вытирать газетой.

* * *

Когда Беа было лет десять, мы видели на станции метро «Фридрихштрассе» женщину: она присела на корточки возле лифта, спустив брюки. Всё было на виду – её входные и выходные отверстия. Люди шли мимо, стояли рядом в ожидании лифта, приехавшие на лифте тоже, выходя, видели эту женщину. Как она там сидела. И пи́сала. Она не казалась ни безумной, ни пьяной, разве что была очень грязная и толстая, с несколькими пакетами рядом, набитыми до отказа. Она всего лишь мочилась, пи́сала посреди станции метро так, будто это самое обычное дело на свете.

– Ай-яй-яй, посмотри-ка, – сказала мне Беа.

«Ай-яй-яй» – так говорили её воспитательницы, чтобы выразить укоризну. «Ай-яй-яй» не в смысле «Ах, какая незадача», а в смысле «Послушай-ка, ты же точно знаешь, что так не годится».

В тот день на станции метро Беа отвоевала это междометие назад у взрослых; у неё это была смесь из смущения, возмущения и сострадания, междометие служило описанием границы, отделяющей норму от аномальности.

– Да, я вижу, – сказала я и пошла дальше. Так, будто ничего не случилось. Притом что случилось очень многое, это было откровение. Я до сих пор отчётливо вижу перед собой ту женщину, всё ещё подыскиваю слова для описания границы.

Джек тоже был с нами, он хотел вернуться к лифту и посмотреть дольше и внимательнее. Я утащила его насильно – из страха.

* * *

– Мама!

Линн стоит у кровати, в куртке, шапке и шарфе, вытянула губы для прощального поцелуя. Я целую.

Свен тоже входит ещё раз; я как обычно чувствую угрызения совести, когда сама вроде бы ничего не делаю, а он что-то делает. Мне мерещится в его появлении некий упрёк, – «Почему я всегда должен отводить её в садик, а ты нет?» – хотя я знаю, что он отрицал бы это.

«Лежи себе спокойно!» – сказал бы он, если бы я высказала это вслух, но даже это прозвучало бы у меня в ушах как обвинение; как бы мне избавиться от этих ушей. Это не Свен сделал мне их такими.

Свен тоже наклоняется и целует меня. Я неумытая и стыжусь себя: мои свалявшиеся волосы, мой запах изо рта, моё ничегонеделанье. Хотела бы я стать той женщиной, присевшей возле лифта в метро; как ей удалось обрести такую свободу?

Я родила наших детей у Свена на глазах, но даже это было скорее моей данью духу времени. Не будь это исключительной ситуацией, не будь у меня повышенного адреналина, я бы и этого стыдилась: своего вида, своей невоздержанности и всего того, что выходило из меня, помимо ребёнка.

Я хочу мастурбировать у него на глазах. Я никогда этого не делала – из страха, что это может его оттолкнуть. Или вызвать у него скуку! Уж лучше я останусь с подветренной стороны его возбуждения, буду делать свои дела тайно. Не бросаться в глаза, ничему не мешать; послужить – и исчезнуть.

«Какое убожество», – сказала бы Беа, она часто говорит это в последнее время.

Неужто она переняла это от меня?

«Убого – это ещё ниже, чем бедно, – записываю у себя в каморке после того, как умылась и оделась. – А какой антоним к “убожеству”? Великодушие? Отвага. Что значит “убогий”? Смиренно переносящий бедность?» Я листаю этимологический словарь. «Скудный, жалкий, недостаточный».

За окном во дворе плачет ребёнок. Он рыдает душераздирающе, всхлипывает – это не вымогательские слёзы шантажа, это подлинное страдание. А теперь он ещё и артикулирует, захлёбываясь слезами и заикаясь:

– Мама. Не хочу. Мама. Не хочу. Мама, не хочу. В садик.

И потом он набирает воздуха и плачет дальше; небо может обрушиться, такой это страдальческий, горестный тон. Я пытаюсь не вслушиваться, но плач продолжается, минута за минутой, как так может быть, что никто не поможет ребёнку? Я подаюсь вперёд, чтобы выглянуть во двор. Вот он стоит в зелёной непромокаемой куртке, лет двух с половиной или трёх. Мать стоит посреди двора и пялится в свой смартфон. Ждёт, что малыш успокоится сам? Или ей действительно нужно срочно проверить свою почту?

Я убираю кухню. Замачиваю миски из-под мюсли, сметаю овсяные хлопья и крошки хлеба в щели между досок.

Надо бы включить пылесос, но мешок в нём уже переполнен, а запасные мешки кончились. Я собираю бельё. Если постираю сегодня, то в выходные сушилка для белья не будет стоять на дороге; вместе с тем глупо тратить рабочее время на развешивание белья.

Уже одни эти вечные соображения, как поступить самым рациональным образом, нерациональны; как так получилось, что у меня давно уже не автоматизировались эти привычные процессы?

Мне просто надо было быстро постирать.

Мне надо было бы наконец поехать в жилищно-строительную компанию и осведомиться, какие есть предложения, начать поиск квартиры.

Мне надо запустить поиск квартиры.

На сайте жилищно-строительной компании мой запрос на квартиру внутри кольца S-бана выдал ноль результатов.

Мне надо позвонить Ульфу, чтобы выяснить, известно ли ему, что Франк написал отказ от аренды своей квартиры.

Мне надо позвонить Ульфу и спросить, знает ли он, что на носу осенние каникулы, а Беа единственная в классе, у кого нет никаких планов…

Надо пойти купить мешки для пылесоса.

Хорошо выйти на улицу и встречать незнакомых людей.

Выглядят они не лучше меня, наверняка не более эффективны, чем я, однако у них у всех есть крыша над головой.

Ходят туда и сюда, переминаются в галантерее перед полками с косметикой, не могут выбрать. Телефоны звонят у них в карманах и в руках, они говорят по телефону, расплачиваясь, или сами сидят на кассе и выглядят при этом ничуть не несчастными.

Я добавляю к пылесборникам мятные пастилки.

– Чек нужен? – спрашивает кассирша.

– Нет, – отвечаю.

Я не спрашиваю, где она живёт, кого любит, кто любит её и как давно она здесь работает. Временно тут перебивается или работает постоянно, какое у неё образование и какие мечты.

Так называемые простые люди уже давно вошли в литературу в качестве протагонистов; непривычно лишь, когда они сами открывают рот, считают себя достаточно значительными, чтобы самим постоять за свои перспективы. Кто-нибудь им это разрешил?

Слишком много на свете людей. Надо в них разобраться.

Куда мы придём, если каждый просто расскажет о себе? В порядке очереди.

Если так посмотреть, то мне повезло, что я хоть что-то узнала о своей матери.

Три истории – во всех трёх речь идёт о её унижениях. О том, что ей надо бы стыдиться, а не воображать, будто она представляет собой что-то особенное. А то и что-то лучшее, не приведи господь, и потому вылезла вперёд.

Ульф:

– Да, алло?

– Привет. Это Рези.

– Хай! Вот так сюрприз!

– Да, я подумала, дай-ка позвоню.

Вот это «я подумала» я не собиралась говорить. Это слишком похоже на увёртку и оправдание.

Ульф:

– Вот и хорошо! Как у тебя дела?

Он всерьёз хочет это знать? Значит ли это, что он ничего не знает?

– Ну, не знаю, вроде бы ничего. А у тебя?

– У меня хорошо. Много работы. Время летит…

Возникает пауза. И что дальше? Теперь мой ход, ведь это я позвонила.

– Я подумала, дай-ка позвоню тебе.

Это я уже говорила. И опять это «я подумала». Ну, давай уже, колись, переходи к делу…

Чего я от него хочу? Чего жду, о чём хотела поговорить?

Мне стыдно. Боюсь подставиться, боюсь, что Ульф застукает меня на первом же притворном слове: «Да, конечно. Это тебя совесть мучает. Ты знаешь, что сделала, и теперь прими в расчёт зеркально то же самое: мелочность и холодность. Ты не была великодушной, ты занималась самооправданием, ты думала, что можешь указывать другим, вместо того чтобы подмести сор у собственного порога. И поэтому теперь боишься, что тебя разоблачат и осрамят. М-да».

М-да.

Короткий, ёмкий синоним для «Известно же». Слово как пощёчина, нет, как удар током: не оставляет видимых следов, совсем незаметный и нанесённый мимоходом.

В детстве меня не били. Пара оплеух – скорее от Марианны, чем от Раймунда, всегда в аффекте, никогда в качестве воспитательной меры. Но это не значит, что я не знаю, что такое применение силы, Беа.

Мир просто весь пронизан насилием.

Отказать тебе в опыте – тоже было хорошим средством держать тебя тише воды и ниже травы; опять ты не стоишь того, чтобы быть выслушанной, опять слово дано другим – тем, что уже забиты насмерть.

Мы посвятим им минуту молчания.

Кто страдал меньше, будьте любезны, отступите назад. Замрите, заткнитесь, пожалуйста. Насилие бесчинствует где-то там, снаружи; а то, что господствует здесь, называется покой и порядок.

Марианну побили деревянными плечиками, побил её отец. Это третья история, и, если бы могла, я бы обошлась без плечиков. Как для показа моды присочинила крекеры, а для бара в Южной Франции анисовую настойку, так здесь я бы с удовольствием оставила в стороне конкретный вид побоев, заменила бы их другим наказанием, лишение карманных денег, домашний арест, однако это было бы глупо. Карманных денег у Марианны так и так не водилось, и в комнате тоже никого не запирали. Детей били, их надо было наказывать, и глядь! – кажется, история уже и не релевантна. Она отодвигается в мир пятидесятых годов, завершённая, уже высказанная и потому вторичная.

* * *

Съёмная квартира в Гомадингене, в сентябре 1955 года.

Ещё длятся летние каникулы, у крестьянских детей полно работы, они участвуют в уборке урожая. А другие дети нет, они часами бьют баклуши на улице. «В закоулочках», как говорят в Гомадингене.

Старшие дети присматривают за младшими и таскают их за собой. Чем старше ты становишься, тем больше несёшь ответственности. Марианне приходится смотреть за Бригиттой, это её задача, её вклад в домашнее хозяйство.

А Бригитта перебегает через дорогу, не оглядываясь по сторонам. Отец стоит наверху у окна и видит это, а Марианны нигде поблизости нет. К счастью, с Бригиттой ничего не случилось, но Марианна не должна думать, что это снимает с неё ответственность, совсем наоборот. Её наказание напомнит ей о том, как ей повезло и повезло незаслуженно:

– Благодари – бога – что, – выкрикивает отец в такт ударам, – всё – обошлось!

Марианна благодарит бога, прикрывая голову локтями.

– Убери руки! – орёт отец и бьёт её по заднице.

Марианна не может убрать руки. Она инстинктивно прикрывает голову – параноидальный ребёнок. Как будто отец когда-нибудь целился ей в голову! Хорошего же она мнения о нём!

Я ненавижу этого отца. Ненавижу, но не могу его опознать. Должно быть, это мой дедушка? Тот беззубый старик, что нарезает моей бабушке бутерброд мелкими кусочками? Нет, это не он, этот старик совершенно безобидный.

Если я хочу его узнать, надо поискать его в себе самой, во мне, которая хватает тебя за локоть, Беа, у Джека вырывает из рук планшет, Кирана заталкивает в постель, а Линн заставляет: «Смотри мне в глаза!» – всё это ради вашей же пользы и чтобы вы заметили, как же вам повезло.

Это жгучее желание быть не самим собой.

Лучше кем-то другим, например, злым отцом, лучше в пятидесятые, а ещё лучше в тридцатые годы прошлого столетия, в какое-нибудь стародавнее, покрытое мрачным забвением время, когда ещё носили гамаши и били своих детей деревянными плечиками.

Лучше о них рассказывать, верно, Ингмар? Это было то, чего ты хотел, когда выдавал себя за любителя литературы, читателя настоящей литературы, – тогда как эта болезненно пограничная Рези нездоровым образом устраняет границы между собой и Гёте, между собой и своим драчуном-дедушкой, между современным человеком, постоянно пекущимся об общем благе, как Ингмар, и, скажем так, гауляйтером Францем.

Идея для настоящего романа: в центре романа стоит гауляйтер Франц. Человек-глыба, упрямый, прихрамывающий и с заячьей губой. Много никогда не имел, жил в бедности, рос в тесноте среди восьми сестёр и братьев и страдал от насмешек одноклассников, но всё-таки выбился в люди. И сделал карьеру в партии, после чего ему, простому слесарю из Рён-Грабфельда, доверили управление целым гау Нижняя Франкония.

На самом деле потребуется много стараний и долгих изысканий, чтобы сперва получить представление обо всём окружении этого человека, а потом изобразить эту среду достоверно и со знанием дела. Детали важны, благодаря им литература только и может донести до читателя эту скотину в образе человека.

Вскоре после получения власти в руки Франц знакомится на свадьбе своего товарища по партии со старой девой – так их тогда ещё называли, незамужних женщин старше двадцати пяти! И год спустя он с ней въехал в так называемую аризированную, то есть насильно выкупленную у евреев, скорее конфискованную квартиру на юге Ашаффенбурга. Квартира была хороша. Полностью меблированная, с отшлифованным фасадом.

Жена Франца забеременела, родила ему сына, потом ещё дочь. Наконец-то у него настоящая семья! Она растёт гордо и неуклонно – как рейх, и с рейхом же в конце концов и погибнет, не может долго продержаться то, что построено на несправедливости.

Первым делом Франц завёл привычку дома за столом брать такой же тон, как на работе у себя в кабинете, где этот тон уже привлёк особое внимание чуткого читателя. Его жена не возражала, только отсылала детей из дома на улицу. Где настроение по мере проигранных битв становилось всё хуже; Франц силился бороться и с разлагающей болтовнёй соседей, которые к тому времени все слушали вражеские радиостанции.

Когда Францу, несмотря на его хромоту, самому пришлось вступить в отряд народного ополчения, даже невнимательный читатель уже знал, что для детей Франца это добром не кончится.

Но хотя бы дома должен быть порядок! И вот уже сынок Адольф отказывается идти вместе со всеми на воскресную прогулку.

У настоящей литературы имеется целый штат персонажей. Людей, которые идут на то, чтобы про них рассказали – и тем самым не допускают автора до рассказа о себе самом.

Это производители услуг, подсобные рабочие, персонал, а я-то опять собралась всё сделать своими силами по принципу «сделай сам». Быть не только протагонисткой моей собственной жизни, но и средоточием всех моих забот и мыслей.

К персоналу можно привыкнуть. Если новые богачи ещё рисуются перед своими уборщицами и смущаются под взглядами тех помощниц по хозяйству, которые приехали в страну ради изучения языка и нанялись для этого в семью, то для старой аристократии батлеры – часть их самих.

Может, в этом и состоит пропасть?

На одной стороне – свобода не нуждаться в искусстве. Потому что не надо ничем становиться, ничего не надо добиваться и понимать. Разве что иногда получить удовольствие, после работы, за бокалом вина…

На другой стороне – усилия, собирание материала и беготня, взвешивание и впитывание. Чтобы понять, чтобы стать, чтобы выжить. Чтобы воспрепятствовать тому, что зима доконает тебя вместе с другими мышками.

Я наивна. Да. Разумеется.

Я не осознавала эту пропасть. Хотела служить, когда меня никто не призывал на службу; зачем призывать, думала я, ведь служишь самой себе; кто, если не мы; и почему самой себе, это же для всех!

– Привет, Ульф. Это Рези.

Молчание.

– Послушай, я звоню, чтобы спросить тебя, что, собственно, случилось.

Опять молчание.

– Тогда, с той статьёй. Да? Если честно, до меня всё ещё никак не доходит. Что в этом было такого уж плохого?

– Ты нас порочила. Глумилась над нашим фасадом. Якобы с виду он слаще ванильного мороженого.

– А ты не понимаешь, что я хотела этим сказать?

– Почему же, очень хорошо понимаю. Я понимаю это как нападение. Я неделями боролся за этот компромисс, и ты знаешь, насколько это трудно – прийти к согласию с десятью разными собственниками, ты знаешь людей и понимаешь, каково это.

Я молчу.

– Ты использовала это знание. Чтобы выставить нас напоказ.

– «Говорю то, что думаю».

– Что?

– Это из песни Нены. «Только приснилось». Ну, ты знаешь эту песню.

– Послушай, это бессмысленно. Зачем ты мне звонишь?

– Потому что мне странно, что мы вдруг не находим общего языка. Не имеем общего прошлого.

– Ты сама выделилась.

– А Нена мне по-прежнему нравится. И нравится то, что она выделяет.

Лауэли в Альпах, лето 2010 года.

Проектировщики и собственники К-23 отложили свои планы и дела на две недели, чтобы вместе провести отпуск в Швейцарии. В живописном Бернском нагорье, в доме родителей Кристиана, принадлежащем уже самому Кристиану и его брату Бернду – который, по счастью, живёт в Баварии, так что при планировании летнего отпуска не становится нам поперёк дороги. Бернд и его жена ужасные обыватели, педантичные, особенно по части дома и мебели. Много говорят о переполненности и о том, что не каждый имеет право там селиться – только на том основании, что он когда-то с кем-то из семьи был дружен. Кристиан не обращает на это внимания. Он приглашает кого хочет, при этом «приглашение» означает, что ты приезжаешь туда и можешь там поставить для себя палатку. К дому прилегает большая территория, и если кто-то ещё при этом косит газон, колет дрова и берёт на себя долю в эксплуатационных расходах – в конце концов, душ все принимают в доме и готовят тоже в доме, – тому здесь всегда сердечно рады.

Здесь великолепно. Пёстрая, оживлённая толпа, дети в возрасте от нуля до двенадцати лет, все непрерывно фотографируют.

– Все вместе на склон! И чи-и-из!

Предвкушение жизни, которая начнётся, когда К-23 будет готов; тогда не только в отпуске, но и в будни будет эта свобода, эта сплочённость, этот авантюризм, полнота чувств и единение.

Эллен организовала дежурство по готовке и мытью посуды, и всё было превосходно налажено, никто никому не мешал.

Вера и Франк спали в своём микроавтобусе «Фольксваген». Они его купили только перед отпуском, а хотели уже давно. С ним они ни от кого не зависели, уезжали с Вилли и Леоном в Лозанну, если дождь лил два дня: внизу погода была лучше, и дети могли немного зарядиться солнцем.

Свен и я позаимствовали у знакомых по детскому саду две палатки-иглу, и нам было разрешено погрузить их в микроавтобус вместе с туристическими ковриками и спальными мешками; в ночном поезде всегда так мало места для багажа. Но что-то тогда пошло не так, нам следовало бы знать, что Вера и Франк ещё сделают остановку в Штутгарте, чтобы навестить дедушку и бабушку, раз уж это оказалось им по пути. И первую ночь нам пришлось спать в отеле в Адельбодене; немножко глупо, да, но Свену так было лучше, чем снова слышать слово «переполненность». Когда и без того было достаточно щедро то, что все могли приехать, да и вовсе не Кристиан был мелочным, а его брат.

Ульф и Каролина могли спать в доме, в комнате с античными кроватями.

– Слишком мягко, – жаловался Ульф и по утрам держался за поясницу.

– Хочешь поменяться? – спросил Свен.

Ульф отмахнулся.

Свен пилил дрова и скашивал газон.

Я увозила Кирана в прогулочной коляске по насыпной дорожке в гору, чтобы он заснул днём; колёса были слишком маленькие и увязали, я завидовала Вере, у которой для Леона была коляска «Джоггер», но сам Леон не любил, чтобы в его коляску сажали других детей.

– Он прямо как его отец со своим автомобилем: святая железяка! – шутила Вера, и действительно Франк никому не давал свой микроавтобус.

Но Свен и сам предпочитал ездить за покупками на маршрутке – ну, съездишь лишний раз, зато тебя уже не так пугает сумма чека в супермаркете.

Она же разделяется, дробится.

И мы разделяемся.

Каждый по очереди.

Каждый действует по совести и честно; и если кому-то что-то мешает, он должен об этом сказать, иначе другие не знают, что не по нему.

* * *

Это был очень хороший отпуск.

Я никому не хочу портить воспоминания ни с того ни с сего, я сама очень люблю ездить в горы.

Я люблю этот аромат освещённых солнцем хвойных деревьев, невероятное многообразие цветов, живой перезвон колокольчиков на шеях у коров и коз. Пунктуальность швейцарских железных дорог и маршрутных автобусов, ухоженные общественные туалеты – бесплатные, а эти вкусные круассаны-«гипфели», каждый стоит как целая буханка хлеба. Если принести от пекаря только по одной на каждого, уже будет пятнадцать? Или купить одну и слопать тайком по дороге. Или придумать себе отговорку: «В некоторых вещах моя родовая семья мне ближе, чем родственники по выбору», «пусть и мои дети распробуют раз в жизни вкус этих круассанов, но это не обязательно должно быть образовательной целью и для других родителей», «дети Кристиана и без того уже отдали им должное, и почему бы мне тоже не оценить их по достоинству»? Это недостойно, об этом я даже думать не хочу, не говоря уже о том, чтобы ради этого обособляться из нашего общего вечернего сбора.

И без того вечера коротки, когда целый день так много двигаешься.

Если мы и говорим, то о пустяках; Вера всегда отсутствует, потому что ей приходится провожать к микроавтобусу на ночлег своих мальчиков, а пока их укладывает, она и сама засыпает. Кристиан пытается нагуглить в айфоне, как называется то высокогорное альпийское пастбище, куда он поднимался в детстве, потом пытается дозвониться до своего брата, но как только связь устанавливается, ему приходится выйти из комнаты, чтобы брат не услышал, как в его гостиной, рассчитанной на четверых, сидят семеро взрослых.

Свен стоит во дворе, озирает штабель свежераспиленных и расколотых дров и курит. Я подхожу к нему:

– Тебе не кажется, что этого уже достаточно для вклада в общее дело?

– Поленница развалится, – говорит Свен, – если её не завершить.

– Этого не может быть, – не верю я. – Тогда с неё нельзя было бы взять ни одного чурбака, лишив её завершённости.

Свен недовольно кривится. Ему нравится пилить, колоть и складывать дрова стенкой; он хочет чего-то такого, что принадлежит лишь ему одному, даже если это просто работа. Я возвращаюсь к другим. Я наслаждаюсь обществом!

На девятый день выстрелило.

Веры и Франка не было, они уехали на своём автобусе с Леоном и Вилли в сторону юга. А мы, остальные, три дня сидели в доме, это был настоящий случай переполненности, потому что непрерывно шёл дождь, весь Лауэли затянуло тучами, стоял туман и холод.

В полдень я засовываю Кирана в непромокаемые штаны, в коляску и выхожу наружу, на гравийную дорожку. Прихватываю зонтик из хозяйского имущества, но уже через несколько метров закрываю его: мне нужны обе руки, чтобы толкать коляску в гору. Чувствую плечами, как быстро промокает одежда. Не так уж и страшно, зато в лесу чудесно пахнет. Если притерпеться к этой противной мокроте, будешь вознаграждён кое-чем неожиданным! Киран засыпает, я возвращаюсь, ставлю коляску под навес, накрываю ему ноги своей мокрой курткой. У меня есть час передышки. Может быть. Если повезёт.

В гостиной странная тишина. Там только Свен и Джек, которые сидят друг против друга за игрой «Малефисента».

– А где остальные?

Свен говорит:

– Поругались.

Джек говорит:

– Мы играем так, что после шестёрки можно сделать дополнительный ход, как в «Лудо».

– И правильно, – говорю я. – По крайней мере, игра не затянется.

Я иду на кухню приготовить себе чай. На кухне тоже никого.

– Что, правда все ушли?

– Беа уехала с Ульфом и Каролиной в Адельбоден. А остальные, если я правильно понял, в какие-то термы. Типа аквапарк, но с горячим источником. Точно не знаю, я был во дворе.

– А ты что же не поехал? – я повернулась к Джеку. Он очень любит плавать и плескаться. И он дружит с Зиласом; в машине у Ингмара и Фридерике было место.

Джек пожимает плечами, не сводя глаз с игровой доски:

– Мы играем так, чтобы все участвовали, но и тогда игра затягивается.

– А из-за чего поссорились?

Свен вздыхает:

– Я заткнул Шарлотту.

– Что-что ты сделал? – Мне становится дурно. Я быстро отпиваю глоток чая.

– Он сказал, чтоб она оставила свои дурацкие замечания, – Джек смотрит на меня и ухмыляется.

Я хватаю ртом воздух.

– О’кей. И что потом?

– Не знаю, – говорит Свен. – Сработала аварийная программа. Так или иначе срок пришёл. Давно пора было впустить немного воздуха в здешний вакуум.

– Ты хоть извинился?

– Не-а. Я вышел на улицу покурить.

– Ты и так слывёшь несдержанным и непредсказуемым.

Судя по виду Свена, он не испытывал от этого ни малейших угрызений совести.

– Она давно действовала мне на нервы.

– Это не её вина.

– Ой ли? В самом деле?

– Это у неё машинально!

– Да? У меня тоже. – Свен задвинул свой стул.

– Куда ты? – спросил Джек.

– Пойду покурю.

– Не разбуди там Кирана, – сказала я.

Джек идёт на кухню поискать там что-нибудь сладкое. Но от пятнадцати едоков мало чего остаётся, он находит лишь сухарь.

– Возьми тарелку, – говорю ему.

Мне страшновато. Почему поводом для срабатывания аварийной программы не послужил кто-нибудь другой?

Я выхожу во двор к Свену:

– Все при этом присутствовали?

– Нет. Только дети.

– И почему же потом все уехали?

– Понятия не имею. Раз – и никого нет.

– А Джек?

– Он сказал, что не хочет с ними.

– А его звали?

Глаза Свена сузились, сощурились от табачного дыма.

– Не беспокойся, Рези. Джек умный. Он знает, как надо.

– Не слишком ли ты отлыниваешь от объяснений с детьми?

Свен фыркнул:

– Это я-то отлыниваю? Да я уже битый час играю с ним в «Малефисенту»!

Чем меньше говоришь, тем весомее становятся слова. Что является насилием и что такое проведение границ, что легитимно, а что неприемлемо – всё это уже давно размыто и неясно.

Я утверждаю, что Свен вёл себя соразмерно; Эллен находит его брутальным. Тогда как я всё больше нахожу брутальным Ингмара – при всей его хвалёной терпимости в его скоростной машине, на которой он срезает повороты по дороге в термы.

Где в это время ты, Беа, я не знаю, но надеюсь, что тебе хорошо с Ульфом и Каролиной; надеюсь, что наши со Свеном поступки не ложатся тяжким бременем на тебя как нашего ребёнка.

Притом что я сама возлагаю вину за отвратительное поведение Шарлотты как раз на её родителей. Которые на любой её дурацкий вопрос отвечают во всех подробностях, каждый пук своей дочери с похвалой принимают к сведению, а на каждую её подлость лишь пожимают плечами. Они называют это «любовью», я же называю это «трусостью разобраться», но вместе с тем сама панически боюсь выложить им свой взгляд на вещи. Я люблю Свена за его мужество. И опасаюсь за наше место в компании.

Ты понимаешь, почему нельзя больше вообще ничего сказать?

Нас пятнадцать человек, пятнадцать «эго» в возрасте от нуля до сорока лет, и все судорожно стараются задавать тон.

Как говорила когда-то Вера, «ты должна взять дело в свои руки и быть тут главной». Но Вера взяла дело в свои руки тем, что уехала в Лозанну. Всё лучше, чем понимать друг друга неправильно.

Видишь, Беа? Вот уже снова началось.

Итак, ещё раз: я нахожу это абсолютно нормальным. Я бы на месте Веры сделала то же самое.

И что потом?

Всё так и остаётся. К сожалению.

Совершенно безразлично, завидую я им или всё спускаю им с рук – когда случился этот скандал в Лауэли, Вера отсутствовала, она была в Лозанне на солнышке, а я отсутствовала – была в лесу, а потом мы снова сошлись, и, к счастью, снова выглянуло солнце, и о случившемся больше никто не проронил ни слова – по крайней мере, до моих ушей ничего не дошло.

Никто ничего не говорил, и мне обидно слышать, что мне следовало бы говорить об этом: мол, если бы я заговорила, всё было бы хорошо.

Говорить вместо того, чтобы писать.

На конфирмационных занятиях, в школе, в Лауэли, на сорокалетии Каролины, на праздновании окончания строительства и при переезде.

Просто однажды сказать вслух: «Этот фасад ванильного цвета – вы в своём уме? Это лишь жалкий, печальный компромисс».

Однако мне не надо было даже говорить об этом, и без того было ясно: они получили тот фасад, какого заслуживали. Такой дом, какого заслуживали. Таких детей, каких заслуживали. Такие деньги, каких заслуживали.

Это жестокое познание, от которого все увиливают, и я самая первая: что говорить-то не о чем, а тем более нечего обсуждать. Дело решённое. Было именно так, как оно было. Это правда.

Кастинг мучений

Беа как всегда приходит домой первая. Занятия у неё, как и у Джека и Кирана, заканчиваются в четыре часа, но она нигде не задерживается, не сворачивает в «Нетто», чтобы купить кекс за 99 центов. По ней можно сверять часы: шестнадцать ноль девять – и ключ Беа уже в замочной скважине.

– Привет, моя хорошая.

– Хай.

– И как? Что было?

Ответа нет. Её окружает облако плохого настроения; у меня именно такая дочь, какую я заслуживаю, как раз такую девочку, какая она есть. Ленивый рот, голодное сердце.

А что у меня? Пустые руки. Никакой другой идеи, кроме как облекать мучения в слова.

– То, что она так невозмутимо опубликовала это, то, что она не делает различия между личными и публичными интересами, есть ещё одно указание на пограничное нарушение в психике. Отсутствие границы стыда, который нормальному человеку не позволяет так подставлять других и себя.

Ингмар пригласил нас на ужин; правда, я больше не вхожу в число «нас», но я всё равно что присутствую, я же знаю, что и как они говорят.

Вера:

– Я считаю, это просто нечестно – так всё заострять. Как будто всё, что нас составляет, это наша тупая ограниченность.

Фридерике:

– Наверно, она хотела, чтоб это было весело. Но шутки не получилось.

Ингмар:

– Думаю, она скорее не может по-другому. Я даже думаю, это для неё единственный путь проявить себя.

Кристиан:

– Пис-сательница.

Фридерике:

– Если бы она ею была, она бы имела хоть толику воображения. Тогда бы ей незачем было сплетничать о жизни других людей.

Ульф сидит рядом и размышляет, когда ему вступить в разговор. Он бы охотно взял меня под свою защиту, например, объяснив: автор мёртв, подлинным автором является читатель, текст есть всего лишь текст, перспектива всегда связана с позицией, – однако он замечает, что не сможет эквилибрировать на таких тонкостях; одно неосторожное слово – и он уже окажется на моей стороне, а не на их. Поэтому Ульф говорит:

– Она слишком далеко зашла, это ясно. – И смотрит на свои пальцы, кроша багет, поданный к супу.

Вкусный азиатский рыбный суп. Фирменное блюдо Ингмара, который и правда умеет хорошо готовить.

Рыбный суп Ингмара, пирог со шпиком Франка, малиновый десерт Веры с засахаренным миндалём собственного приготовления, любовно оформленные сэндвичи Ульфа с горчицей и кресс-салатом, соус Каролины для салата – с чесноком и сметаной, овсяные вафли Фридерике по рецепту её бабушки – всё это я пустила на ветер и теперь тоскую по этому всему.

Киран действительно заходил после школы в «Нетто». Упаковка из двенадцати молочных хлебцев, настоящая альтернатива. На вкус отдаёт консервантом, но жуётся легко. Я могла бы съесть всю упаковку, но Киран отдал мне только половину.

– Это вредный продукт, – говорю из мести. – Кто тебя к нему пристрастил?

– Ансельм всегда приносит.

Ага, это, должно быть, гопник. Никогда бы не подумала на мальчика с таким именем. Тем более в этом районе; но, может, он здесь тоже ненадолго и уедет куда-нибудь со своими родителями; хорошо бы, куда и мы, постоял бы там за Кирана в окраинной бандитской школе.

– Я пойду в садик за Линн, – говорю я. – А когда вернусь, вы все выключите вашу технику. Полчаса, как договорились.

– О’кей, – соглашается Киран.

– Джек?

Тот меня не слышит.

У входа в садик я встретила мать с пустой коляской для близнецов и младенцем, привязанным у живота. Давно ли я сама была так же неповоротлива и обвешана! Одну только Беа я могла по дороге забрать из коляски и пристегнуть к себе, если она орала, а следующим уже пришлось мириться со своей участью. У этой матери положение другое, она и второму даёт шанс изменить положение. Может быть, хочет во всём быть справедливой или ещё не привыкла к крику. Я бы сказала, Джек не орал, в отличие от Беа, но уже тогда это было, конечно, несправедливо. Может, он потому и молчал, что уже чувствовал: жаловаться бессмысленно, это ничего не даст. Потому что щадил меня, даже будучи младенцем.

– Не существует никакой справедливости, – регулярно повторяет Свен, но это до нас не доходит. Ни до кого из нас.

В раздевалке управляется супружеская пара: дедушка и бабушка. Он наблюдает, как она пытается заставить внука одеваться; она поёт при этом песенку, которую я знаю ещё из моего детского сада:

Вот Петрушка на картинке,

надевает он ботинки,

надевает шапку он

и выходит на балкон.

Я смотрю ему в лицо и пытаюсь отгадать, о чём он думает. И вижу только себя и знаю только то, что думаю сама.

Притащилась Линн, шаркая ногами по крупицам песка на линолеуме.

– Попрощайся, – подсказываю я как обычно, и Линн резко сворачивает влево, чтобы протянуть руку воспитательнице, которая обрабатывает какие-то акты.

– Пока, Большая, – говорит та, и я тоже нахожу Линн хорошо подросшей и задумываюсь, не отдать ли её в школу пораньше. Ради какого такого блага мы всё ещё держим её здесь?

Она копается. Её трижды обогнали дети, за которыми пришли уже после меня.

Я снимаю пальто и сажусь на стул; рассматриваю коллажи из осенних листьев, прикреплённые к планке с крючками. Теперь уже не подписывают, где чья поделка – по причинам защиты личных данных. Об этом я слышала на родительском собрании. Детей защищают от ревнивого родительского сравнивания: теперь уже не узнаешь с первого взгляда, кто из детей в группе самый креативный. А вот того, кто дольше всех копается, надевая обувь, сразу видно.

Я ловлю на себе сочувственные взгляды.

Можете не беспокоиться! Я всё равно считаю своих детей самыми лучшими. Фокус состоит в том, чтобы в центр внимания ставить не общепринятые требования, а их самих. И вот уже они становятся героями и сияют от своей неповторимости! Какую невозмутимость проявляет Линн. С какой небрежностью волочит за собой шарф – какая-нибудь кинодива двадцатых годов ничто по сравнению с ней.

Даже вернувшись домой, я цепляюсь за эту живительную перспективу, стараюсь не растерять её, поскольку электронные устройства у всех работают, вместо того чтобы быть отключёнными через полчаса, как договорились.

Что и эволюционно-технически является единственно рациональным: ибо кто слушается предостережений и инструкций, тот не разработает ничего нового. Сопротивление полезно, прежде всего против заповедей старины. То, что компьютерные игры размягчают мозг, не доказано; правила диктует родительский страх перед непривычным. Ломайте эти правила! Обводите меня вокруг пальца!

У Джека это невинное лицо, которым он вооружается, когда встречает родителя или другого взрослого, уполномоченного его воспитывать и давать указания; Киран же косится злобно и вскидывает подбородок. Это означает: «Только подойди, только наори на меня!» – и он будет держаться против тебя и не сдастся до смерти.

У Беа тоже мобильник перед носом, она лежит на животе на своей заправленной кровати и выслушивает от какой-то ютуберши советы по макияжу. Тут я вспоминаю, что должна поступать в соответствии с топ-принципом «совета», когда говорю с детьми о школе; ещё одна вспомогательная информация, почерпнутая на родительском собрании. Не требовать, а просто давать советы и подчёркивать хорошее.

Ютуб-инструктаж для Беа: «Итак, мои дорогие, сегодня я покажу вам, как избавиться от страха и вечной застенчивости. Супер, когда ты выглядишь и ведёшь себя как все остальные, потому что тогда меньше бросаешься в глаза, за исключением тех черт, которыми ты как раз хочешь выделиться и сделаться заметной, потому что они особенно хорошо удались и положительно отличают тебя. Скажем так: они “топ”, в порядке. Например, певческий голос или декольте. Но если у вас есть что-то, чем вы действительно недовольны, то лучше попытаться об этом не думать. Потому что это ошибка, если мелкие недостатки становятся важными из-за того, что вы постоянно о них думаете. Итак, для нас альфа и омега – позитивное мышление. Например, красивые кисти рук их обладательницы вообще ни во что не ставят, тогда как это ваш козырь, “топ”. В качестве совета я бы сказала: подпирайте ими лицо, как следует выведите ваши кисти на первый план: вязаньем или жестикуляцией. Итальянки считаются красивыми, тогда как они всего лишь по-настоящему оживлённые. Вообще очень круто, когда у вас хорошее настроение. Если же сейчас у вас действительно всё плохо, то есть, скажем так, не “топ”, то я могла бы посоветовать: голову выше, ведь мода постоянно меняется. Например, густые брови были одно время безнадёжны. С ними нельзя было показаться на люди. А сегодня? Сегодня это предмет зависти. Поэтому мой совет: может, завтра будет в моде то, что сегодня вызывает у вас досаду. Может, та стерва, что задаёт тон в вашем классе, завтра сломает ногу, или все заболеют от ужасной эпидемии и неделями будут сидеть дома. В это время вы можете спокойно смастерить своё новое “Я”, такое, что свободно от страхов и устойчиво и, разумеется, чудесно и прекрасно. Я, по крайней мере, порадуюсь, если вы покажете мне большой палец и мы увидимся потом опять в новой серии “Топ-Советов” на тему “невысокие парни и бюстгальтеры с вкладышами”».

* * *

Беа приходит ко мне на кухню.

– Что у нас есть поесть?

Я не отвечаю. Иногда бывает хорошо просто поменяться ролями.

Беа садится на стул и смотрит, как я режу лук. Это срабатывает, она начинает сама:

– Я опять поругалась с Лолой.

– Из-за чего? – Очень осторожно. Вскользь, незаинтересованно.

– Она сказала, что едет учить испанский язык на Мальорку.

Я смеюсь. И одновременно плачу. Из-за лука.

– Всё дело, возможно, в том, куда едешь, – говорю я и бросаю лук в кастрюлю. Он шипит, из-за этого я даже не слышу Беа. – Что ты сказала?

– Что там у неё живёт бабушка, и она едет к ней!

– Ах, вон оно что. Тогда дело, возможно, не в испанском языке. Там все наверняка говорят по-немецки.

– Лола сказала, что нет, и что она, в конце концов, там уже была, а я нет, и вообще, что она сказала это только в шутку – но это не так, это она сказала только потому, что и другие над ней засмеялись, но перед этим она говорила вполне серьёзно и без всякой иронии.

– Фу, – говорю я.

– Это же свинство, – говорит Беа. – А я получаюсь вроде как простофиля.

– С чего это ты простофиля?

– Потому что я ей сказала: Признайся, ты говорила это всерьёз. А она такая: Ни в чём я тебе не признаюсь.

И я стою такая, как дура, будто всегда нарываюсь на спор и хочу выиграть. Притом что она сама хочет выиграть!

– Да оставь ты её. Скорее всего она и сама знает, что ты права.

– Но говорит она всегда какую-нибудь чепуху.

– А ты больше не слушай её.

– Как же мне с ней дружить, если я не стану слушать, что она рассказывает?

– Гм, да. Хороший вопрос.

– Я не хочу быть такой. Но мне постоянно бросается в глаза! Она говорит «по-идиотски», а ты говоришь, что не надо говорить «идиотски». И вот я ей: Зачем ты говоришь «по-идиотски», я-то думала, ты политкорректный человек. Она отвечает: А какая тут связь? Я говорю: Ну, «по-идиотски» происходит от названия болезни. Она говорит: Не, это чепуха. Я говорю: Не чепуха, а правда. Она говорит: Не-е, я бы знала. Я говорю: А откуда же ещё? А она: Да мне плевать. Я говорю: Вот именно что. Она говорит: Что «именно что»? Я говорю: Тебе всё равно, тебя это не интересует, ты этого не знаешь и говоришь просто так. Она говорит: Да, вот именно, это тотально по-идиотски.

– О боже, дорогая. Какая жалость.

– Я не хочу быть такой, – говорит Беа. – Но мне приходится.

«Дорогая Вера, могу представить, насколько я тебе обрыдла, если ты раз и навсегда хочешь избавиться от моего отвратительного всезнайства, но при чём здесь, скажи на милость, дети? Ты же знаешь, что они намертво связаны не только со мной, но и с квартирой, и разрыв договора аренды касается и их тоже. Я так и слышу детсадовское “сама виновата, вот и расплата”, но так нельзя, Вера, ты не такая.

Или я ошибаюсь? Что, Франк такой? Да, возможно. А ты привязана к нему. Так что забудь, что я сказала, я не отошлю это письмо».

Я хочу сказать Беа, чтобы она оставила это, махнула на это рукой, сосредоточилась на себе самой, на своих задачах, на своей работе.

Поленница, которую Свен соорудил тогда в Лауэли за две недели трудов, была высотой мне до подбородка, и у Свена остались мозоли на правой ладони и ссадины на обеих руках.

В моей книге получилось ровно двести машинописных страниц, и ту сцену, где героиня стригла волосы ребёнку своей подруги и нечаянно порезала ему ухо, я переписывала несколько раз, а потом всё-таки совсем убрала.

А если бы мы сообща строили дом?

Мы со Свеном могли бы участвовать в этом. Принять предложение Ингмара – либо деньги, либо затем идею въехать в квартиру на первом этаже, которую он профинансировал теми деньгами, что не приняли мы. Потому что никто другой не хотел квартиру на первом этаже, а дому не обойтись без первого этажа. И Ингмар после долгих колебаний определил этот первый этаж как денежную инвестицию, хотя вообще не любил вложений в недвижимость, которая не используется собственником. И мы были бы хорошим компромиссом, потому что мы хотя и не семья Ингмара, но что-то вроде родни и в некоторой степени как бы его продолжение, и, кроме того, мы приятные, яркие и вносим разнообразие в общую жизнь.

Мы могли бы это сделать.

Тогда в моей книге не было бы сцены о кастинге мучений – да и этот кастинг не мог бы состояться.

Ингмар:

– Такого не должно быть, чтобы в центре города пустовало жилое помещение. Уж не в наше время, не при нынешнем положении дел в мире.

Франк:

– А ты дай объявление на «Иммоскаут», уже завтра у тебя будет тридцать запросов.

Ингмар:

– Я не хочу жить в одном доме с кем попало. С какимнибудь посетителем «Иммоскаута».

Франк:

– А что плохого в «Иммоскауте»?

Ингмар:

– Вообще ничего плохого. Просто я хочу людей, которых знаю. Которые мне симпатичны. Которые нам подходят.

Вера:

– Тогда подождём. Может, что-нибудь найдётся.

Эллен:

– Может, моя кузина в будущем году переедет в Берлин.

Ингмар:

– Когда в будущем году?

Эллен:

– Правда, согласится ли она на первый этаж?

Фридерике:

– Это которая со шмотками из «Справедливой торговли»?

Эллен:

– Да, она. Фирма «Порт-Котон».

Фридерике:

– Ну и превосходно. Давай её сюда.

Эллен:

– Она сказала, что, может быть, хочет переехать сюда. Но, честно говоря…

Фридерике:

– Что, мы недостаточно хороши для неё? Или как?

Эллен:

– Да хороши, разумеется! Она находила это вообще крутым! Но первый этаж? Без детей? Я бы тоже не согласилась.

Ингмар:

– Я бы предпочёл семью с детьми. Которой нужна квартира. И которая сможет ею дорожить. Лучше всего какая-нибудь нормальная, беспроблемная…

Вера:

– Яна вот постоянно ищет частное жильё для беженцев.

Фридерике:

– Беспроблемная?

Вера:

– Которой нужна квартира и которая сможет ею дорожить.

Кристиан:

– Как бы тебе не разочароваться. У некоторых очень высокие претензии. Попасть сюда могут только люди с деньгами. У них и соответствующие представления. В точности такие, как у кузины из «Справедливой торговли».

Эллен:

– Её зовут Бритта, ты это прекрасно знаешь. И ты бы сам не согласился жить на первом этаже.

Кристиан:

– Да я ничего и не говорю. Я нахожу эти претензии оправданными.

Ингмар:

– Теперь это звучит так, будто эта квартира – последняя дыра, а беженцы беженцам рознь. Кто достаточно долго пожил с семьёй в общежитии…

Франк:

– Надо быть осторожными, я бы сказал. Они могут всё разрушить. У друга моего отца в Штутгарте многоквартирный блок, все квартиры специально отремонтировали, через полтора месяца можно было начинать всё сначала. Они там готовили еду на полу, туалет не чистили…

Вера:

– Это были беспризорные подростки. Мальчишки.

Фридерике:

– Но самые нуждающиеся.

Франк:

– И ты готова потом о них заботиться?

Фридерике:

– Нет уж, с чего бы, у них есть кураторы в администрации и ещё какие-то почётные покровители.

Кристиан:

– И арендная плата из администрации всегда поступает точно.

Ингмар:

– Для меня дело вовсе не в арендной плате.

Эллен:

– Что, правда? Такая банда мачо внизу? Наши дочери тоже не маленькие девочки уже…

Никто из них ничего подобного не выразил вслух. И более того: даже и не подумал так. И кроме того: если бы даже и подумал! Как-то же надо, наконец, прийти к решению.

Январь 2014 года, в бытовом помещении дома.

Каждый житель К-23 получает три наклейки, то есть: три голоса. Их можно отдать все за одного кандидата или раздельно за разных кандидатов.

Немного ещё поспорили, надо ли давать право голоса детям и если да, то с какого возраста и, наверное, только один голос? Кристиан одержал верх с тем аргументом, что человеку необходима толика жизненного опыта, чтобы принимать столь важные решения.

Франк принёс с работы флипчарт – офисный мольберт.

Фридерике своим красивым почерком записывает альтернативы, потом пришпиливает их.

– Стоп, стоп, стоп! – кричит Ингмар. – Пожалуйста, обдумайте несколько критериев.

Какие они?

Фридерике переворачивает бумагу с альтернативами, записывает:

– нуждаемость

– симпатия

– опасность для кооператива

– польза для кооператива

– опасность в стране происхождения

– культура (→ мачо, музыкальность, языковой барьер, религия)

– арендная плата

– подходит ли нам

– кругозор

По требованию многих записывает список на отдельном листе и вывешивает на флипчарт.

Все стараются запомнить критерии. Тогда Фридерике снова вешает поверх всего предыдущую бумагу и примагничивает её.

Ингмар:

– Никого не касается то, что мы делаем. Если вы хотите знать моё мнение, Рези давно это запланировала: она могла бы въехать, но не захотела, чтобы потом посмотреть, что мы будем делать со свободной квартирой. Чтобы спровоцировать именно эту сцену, потом записать её и сделать из неё отдельную главу.

Фридерике:

– Точно так же, как и со статьёй. Она всегда ненавидела наш дом.

Вера:

– А я её любила. Я и сейчас её люблю.

«Дорогая Вера, вот теперь ты перестанешь, наконец, меня любить.

Хотя мы и знаем друг друга с трёх лет и вместе чего только не пережили, и ты знаешь и понимаешь меня поэтому в такой мере, как никто другой на свете, но ты вовсе не обязана меня поэтому любить. Никто не обязан.

Твоё внутреннее принадлежит тебе, а заповедь любви вообще самая большая глупость, какая только есть в Библии, и хорошая причина отделиться от Церкви. А также причина отвергнуть ролевой образ девочки/женщины/ матери, состоящий, не знаю, процентов на 78 из дара любви?

Давай наплюём на это, давай ненавидеть друг друга, вот тогда мы и поймём, быть может, любим ли мы друг друга, когда, почему и за что.

Сердечно, твоя Рези».

Это письмо я могла бы отослать, но лучше подожду до завтра, а перед тем ещё раз перечитаю. Всегда лучше переспать ночь с такого рода посланиями, потому-то бумажные письма всегда лучше, чем имейлы; книги лучше, чем письма, а тот свет лучше, чем магазин «Эдека» на углу.

Я кручусь возле Свена весь вечер, всё вокруг да около, будто стыдясь, и ясно, мне было за что стыдиться, в конце концов, именно я виновата в нашей неудержимо надвигающейся бездомности. Однако я знаю, что Свен так не думает, и уж в этом я – в виде исключения – уверена. Я мнусь как раз потому, что он не считает меня виноватой, а я не могу говорить ни о чём другом, кроме этой предполагаемой вины. А в этом я тоже уверена: Свен не захочет говорить о том, во что он не верит. У него никогда не бывает охоты обдумывать мысли других, разве что – самое большее – мои иногда, если я его об этом напрямую попрошу. Но тогда они должны быть гарантированно моими, а не тем, что думают, по моему мнению, другие, а такую гарантию я ему сейчас не могу дать, да и почти никогда не могу дать, если как следует подумать. Так что я помалкиваю. И остаюсь одна. Посреди мыслей других.

Я беру телефон и нажимаю на номер Ульфа.

– Алло. Это Рези.

– Хай, – говорит он. И молчит.

Я его знаю, его молчание красноречиво. Он знает о разрыве договора аренды, и он знает, что мой звонок – это призыв его к ответу.

– Итак? – говорю я.

Он вздыхает.

– Послушай, – говорит он затем, – я сделал всё, что мог, и я должен сказать, что это мало чего дало.

– Значит, это мера наказания?

– Ну, если тебе так угодно.

– Это значит, все об этом знают?

Он молчит – значит, да.

– И это нормально?

Он вздыхает:

– Это Франку решать. Он арендатор квартиры.

– Могу ли я теперь сказать, что я жертва, или всё ещё нет?

– Что?

– Ты же сам сказал, что я не должна изображать из себя жертву.

– Послушай, я не хочу говорить об этом по телефону. Мы можем договориться и встретиться, но вот так вот – это похоже на внезапную атаку. Мне очень жаль.

– Чего тебе жаль на этот раз?

– Что так получилось. Это никому не нравится. Всем приходится думать, как теперь с этим жить.

– Ах вон что.

– И тем не менее, есть разница: ты действуешь, Франк же лишь реагирует.

– Это точно?

– Да. По крайней мере, на мой взгляд это так.

Гомадинген, сентябрь 1955 года.

Отец встречает Марианну в гостиной, из окна которой он только что видел, как Бригитта перебегала через дорогу и чуть не попала под машину. Отец хватает Марианну и замахивается на неё плечиками, а Марианна кричит:

– Не надо, это не я! Это она бежала через дорогу, не глядя по сторонам!

И отец орёт:

– Вот именно, она ещё маленькая, и ты должна была за ней смотреть!

Марианна отвечает:

– Но я не хочу за ней смотреть, я хочу играть и делать что хочу!

А отец орёт:

– Хочу здесь я! А чего хочешь ты, никому не интересно.

И он побил Марианну, чтобы она это запомнила.

Марианна запомнила и с тех пор вообще терпеть не могла Бригитту. Тридцать лет спустя она оправдывала своего отца тем, что он якобы сильно-сильно испугался; тридцать лет спустя у неё самой уже были дети, за которых она постоянно боялась, и хотя – или потому что – она теперь повзрослела, у неё всё ещё было чувство, что она несёт слишком большую ответственность и никогда не может делать то, что хочет. И возможно, с её отцом было точно так же, хотя он и пытался временно переложить ответственность за Бригитту на Марианну, чтобы спокойно вздремнуть после обеда, но из этого ничего не вышло, только отвернёшься – и ребёнок уже пропал, и это сказывается на других, потому что ты не научил их брать ответственность на себя.

В 1955 году было совершенно нормальным делом возлагать на восьмилетнего ребёнка ответственность за пятилетнего. Восьмилетняя знает, что машины на дороге опасны и что нельзя просто так перебегать через улицу. А пятилетняя этого ещё не знает и потому бежит, не оглядевшись. Всё говорит против Марианны: если уж отказываться от ответственности, то она должна была сделать это с самого начала: «Нет, папа, я, к сожалению, не могу следить за Бригиттой, я хочу играть одна». А приходить с этим потом не годится. Марианна виновата, а кто скажет, что Бригитта – дитя отца, а не Марианны, может с таким же успехом сказать, что Марианна тоже дитя своего отца и за одно это уже в долгу перед ним. Мысль, отнюдь не чуждая и отцу, и поэтому единственный вопрос, который остаётся в силе: могла ли Марианна наперёд отказаться от этой ответственности, и если могла, то как? Если хотите знать моё мнение, не могла бы, у неё не было бы шанса, а было бы сплошное поражение: неудача быть девочкой, неудача быть старшей, неудача жить в 1955 году в семье без денег и без прислуги. А постоянно накручивать себя виной и неудачей своего рождения – это нездорово; хорошо, что взрослая Марианна отошла от этого и впоследствии поняла и простила своего отца, иначе бы она не рада была и своей жизни, вражда порождает ненависть, и кроме того Марианна хотела, чтобы стакан был наполовину полон, а она держала бы бутылку в руках, и именно этого хочу и я и потому изображаю из себя не жертву, а преступницу.

Для меня история только начинается, я вольна решать, лист ещё чистый, когда я беру его в руки или вывожу на слабом от старости ноутбуке. Я без проблем могла бы написать на нём и что-то другое.

Пошли-ка вы все, жалкие ублюдки.

Любовь

Который теперь может быть час? Десять?

Вероятно, даже больше, потому что окна, выходящие в сторону улицы, почти все уже тёмные. Спальни обычно выходят окнами на другую сторону, за исключением спальни Ульфа и Каролины, у них лофт, и там трудно сказать, что служит спальней, а что нет.

Что бы я здесь ни искала, фасад, обращённый к улице, мне это не выдаст.

Проникнуть во внутренний двор можно только через ворота дома, расположенного с другой стороны, эти ворота обычно стоят открытыми, а потом взобраться на дворовую стену этого соседнего дома, что тоже не представляет собой трудности, потому что у стены стоят мусорные баки. Проблема в том, что на дворе ночь, а я не мальчишка; что могла потерять взрослая женщина на контейнере для бумаги? К тому же придётся задрать юбку, чтобы вообще туда залезть.

Ну и пусть.

Пошли бы вы, соседи, сородители и сохранители приличий, частные собственники, домоправители и порядочные дамы, пекитесь о своих собственных делишках.

А я на сей раз – та женщина у лифта на станции метро. Никто не может мне указывать, что делать и чего не делать, где мне сдержаться, а где нет. Я часть этого человеческого сообщества и обеспечиваю себе оптимальный обзор. Крышка контейнера для бумаги немного прогибается подо мной. Несколько окон в фасаде дома К-23, выходящем во двор, ещё светятся, правда, слабым светом ламп на ночных столиках, или озаряются голубыми вспышками экрана телевизора. На балконах никого, да и некому, никто уже не курит, а просто посидеть на воздухе уже холодновато. И тем не менее: дом говорит мне о многом. О благосостоянии и тепле, надёжности и серьёзности; никакого хлама, выставленного на балкон, если не считать пустых цветочных горшков на балконе Фридерике. Фридерике весной поедет на садовый рынок, засадит балконные ящики цветами и позаботится о том, чтобы горшки тоже не пустовали. Это уже в будущем году. Это нормально, не противоречит серьёзности её намерений и дел. Фасад бормочет что-то умиротворяющее. Фасад удерживает дом в своих пределах, а меня и всех остальных посторонних удерживает от того, чтобы мы совались к его жителям. Это нормально. Для того они и фасады.

Эй вы, трýсы, выходите и пошли вы на хрен!

У меня нет ничего, чем я могла бы в вас запустить, разве что насрать вам на газон, благо сад лежит прямо подо мной в своём ночном покое и осеннем отмирании, но, во-первых, мне нечем, а во-вторых, никто бы этого даже не заметил, а то и был бы рад: как-никак удобрение.

Сердце у меня колотится, когда я возвращаюсь к себе домой. Я не хочу быть совсем одна, хочу видеть других и хочу, чтобы они видели меня. Вся улица в моём распоряжении, но пользы мне от этого никакой, я хочу общества, а не автобана.

Марианна была в этом смысле больше похожа на поколение своих родителей. Она не пекла пироги и не собирала вокруг себя людей, а, как только смогла себе позволить, получила права и купила автомобиль.

Может быть, она и с Вернером была только из-за его автомобиля. Он давал ей порулить. Экологичное мышление, которое я выказывала с началом вымирания лесов в конце восьмидесятых, от неё попросту отскакивало. Она ехала даже на самые короткие расстояния. Страстно любила ездить. У неё никогда не было кассетного магнитофона или си-ди-плеера в машине – не нуждалась в дополнительной стимуляции и развлечениях.

Может, мне тоже следовало бы попробовать, Беа: On the road, down the highway[8]. Я в конце концов даже не могу оценить, много ли потеряла. Может, этот наркотик продуктивный, и я бы дольше продержалась, будь у меня автомобиль.

Я могла бы ездить, вместо того чтобы писать. Направить взгляд на дорогу, а не на лица, бежать из Лауэли, пристегнув вас, детей, на заднем сиденье.

И даже если бы в этом случае всё пошло так же, как идёт, мы хотя бы могли сейчас забиться в машину, был бы у нас дом на колёсах, стоял бы на парковке универсама «Нетто».

Раннее утро четверга. Осталось ещё два учебных дня в школе.

Я пишу что есть мочи, не задерживаясь, как в безумии.

Какая разница между приготовлением пирогов и вождением автомобиля? Разве созидание помогает голодному сердцу лучше, чем разрушение? Какую роль играют скорость, сахар и головокружение?

Под душем я намечаю линии связи и переходы. Ничто из этих намёток мне потом в каморке так и не пригодится; я слышу голоса, а к тем, которых не слышу, прислушиваюсь особенно внимательно.

Снаружи доносится какая-то дисгармония. Свен ругается в прихожей.

Киран потерял свою куртку, Свен не понимает, как это возможно:

– Проклятье, ты что, не чувствовал холода?

Я не хочу, чтобы Свен выговаривал Кирану, но что поделаешь, я бы и сама ему выговаривала.

Когда это делаю я, это не то же самое. И почему? Потому что я люблю Кирана: к его куртке я безразлична.

Подставляю под струю воды голову, вода течёт по лицу.

Навсегда бы под этот душ, под его тёплые, благодатные струи.

Список для Беа:

Будь осторожна, чтобы не попасть в зависимость.

Ни от автобанов, ни от сахара или сигарет, а особенно – от того, чтобы тебя понимали или даже просто обращали на тебя внимание.

С этим в любой момент можешь пролететь.

Занимайся карате. Танцами на пилоне. Физическим развитием.

Сделай своё тело как гибким, так и крепким, по-настоящему способным к сопротивлению, жёстким и в то же время податливым. Усердно тренируйся держать язык за зубами. Душ принимай холодный.

Тренируй свою душу. Отдавай себе отчёт в том, что однозначности не бывает, всё имеет как минимум две стороны. Любовь – это одновременно и защищённость, и зависимость, а зависимость – это и связь, но и обморочное бессилие; обморочное бессилие – это и беспомощность, но и свобода, и так далее.

Ничего не удержать неизменным. Всё движется, ни на что не опирайся, обходись с достоверностью так же, как с дверями нашей квартиры: на первый взгляд они солидные и прочные, но стоит на них опереться – и они подадутся под тобой. Распахнутся, потому что они двустворчатые, а фиксатор сломался.

Идея для танцевального спектакля: пустая сцена, только двери. Танцоры нетвёрдо держатся на ногах, пошатываются, пытаются опереться на двери, чтобы отдохнуть;

хлоп, двери распахиваются, не успеваешь глотнуть воздуха, как уже снова надо продолжать танец. И я знаю точно:

это навсегда. Пока зрители сами не разойдутся по домам.

Вера меня любит.

И я её люблю.

Я никогда ей не завидовала, даже в детстве их дому с огромным садом, с гигантским холодильником, всегда хорошо наполненным – и из него можно было угощаться без спросу. Гараж – сам по себе отдельный домик, полный всякого хлама, с лыжами, конечно, а в подвале морозильник с мороженым на палочке.

Тебе это не кажется чем-то особенным, Беа, разумеется, сегодня это есть у всех. Но тогда мороженое на палочке бывало только в магазине или на заправке, но никак не у людей дома. А у Веры – да. У Веры было всё и даже больше, но она не жадничала, делилась. В первую очередь со мной, своей подругой и родственной душой.

Штутгарт, 1981 год.

Мы с Верой – что-то особенное. Наша дружба прочнее, чем у других, и мы вместе осуществим небывалое. Наше будущее лучезарно, наша сила неисчерпаема.

Когда нас спрашивали, кем мы хотим быть, мы отвечали: «Государственными канцлерами». Мы были уверены, что такого ответа не даст никакая другая девочка. Мы понятия не имели, какую работу делают государственные канцлеры, знали только, что они обладают властью. И государственным канцлером ещё никогда не была женщина, то есть мы будем первыми в этом, как и во многом другом.

Мы задаваки и выскочки. Раскрашиваем лица в коричневый цвет и играем в пиратов. Делаем вид, что завоевали мир. И мир действительно принадлежит нам.

В трамвае мы горланим, пока не начинают вмешиваться старики, одерживая верх над нашими наглыми ответами на их обывательские швабские наставления. Ну ничего, мы им ещё покажем.

Мы сильны. Мы равносильны.

Родительские дома у нас выглядят по-разному, потому что наши родители разительно отличаются друг от друга. Мать Веры куда раскованнее моей: у моей не поешь колбасы без хлеба; у Веры можно есть и делать что угодно и как нравится. И можно ничего за собой не убирать. Можно играть и чувствовать себя непринуждённо. Я чувствовала себя непринуждённо.

Штутгарт, 1984 год.

Мы носим одинаковые береты – Вера розовый, а я бирюзовый. Мы никогда их не снимаем, даже когда нам велят их снять.

– Дамы имеют право оставаться в головных уборах в закрытом помещении, – парирует Вера требование своей учительницы английского, которой следовало бы это знать, взгляните на королеву.

Мы хихикаем.

– Этот берет у тебя имеет какое-то религиозное значение? – спрашивает меня моя учительница физкультуры, и я сперва пытаюсь отделаться коротким «да», но всё же не хочу врать и потому отвечаю:

– В известном смысле да, это означает, что он очень важен для меня.

И учительница физкультуры, которая ко мне хорошо относится, засчитывает ответ и разрешает мне остаться в берете.

После школы и в выходные мы делимся друг с другом своими подвигами в этой борьбе; мы больше не учимся в одной школе. Не знаю почему, но Марианна чувствует себя обиженной из-за этого. Я же не вижу в этом ничего дурного. Мы с Верой боремся за наши опорные точки в деле свободы и справедливости и потом сообща оцениваем наши успехи. Мы очень успешны. Возможно, в наших рассказах более успешны, чем в действительности, но главное здесь то, что мы ждём с нетерпением, когда снова будем действовать сообща – в славные времена после окончания школы. Подобно пираткам Энн Бонни и Мэри Рид мы поднимем флаг с черепом и костями и пустимся на подвиги – и тогда ничто и никто не сможет нас остановить.

Марианна не объяснила мне, почему она была так обижена. Не хотела, чтобы разница в положении родителей бросила тень на дружбу дочерей. Может, она и ошибалась, может, выбор, сделанный в пользу частной школы, не был настолько уж принципиальным. А оказался просто уступкой дедам, а не отказом от общего проекта, который должен был изменить общество в целом. Высказать это Марианна не решилась. Или надежда была сильнее.

Штутгарт, 1991 год.

Школа позади, мы готовы к новому времени. Которое должно состоять – независимо от аттестата зрелости – из искусства, секса, крестьянской усадьбы, из того, чтобы занять дом, ярко размалевать комнаты, иметь на кухне диван, снимать кино, делать маски и марионеток, устраивать уличные представления, разъезжать по южным странам в списанных, разбитых автобусах и петь. Основать музыкальную группу, ну или хотя бы заниматься сексом с членами музыкальной группы в списанных автобусах. И разумеется: козы, разгуливающие среди старых сараев.

Откуда мы всего этого набрались? Уличные представления и автобус? Дворы и члены музыкальной группы?

Мы и сами тогда недоумевали. И обнаружили, что нам, пожалуй, надо перестать мечтать, а надо овладеть профессиями и инструментами, найти каких-нибудь союзников и/или спонсоров, подходящие места или возможности их организовать, чтобы осуществить то, что нам грезится.

Отец Веры хотел, чтобы Вера получила диплом. Именно она как женщина.

– Что это значит? – с негодованием спрашивали мы. Мы и правда этого не знали.

Однако Вера в конце концов взяла его деньги и посещала частную школу дизайна. В какой-то момент у неё одной из всех нас оказалась хорошо оплачиваемая работа, потому что она умела пользоваться программой «Фотошоп» и монтировала цифровые видео намного раньше, чем этим овладели другие. Я же со своей стороны не воспринимала компьютер всерьёз. Хотела иметь в руках что-то более ощутимое, целлулоид и скульптуры из металлолома, пыталась поступить в высшую школу искусств, но меня не приняли. И хорошо, такой же неходовой товар. Кто становится в конце концов учителем? Кому не удалось выбиться в художники.

* * *

Берлин, 1993/94 годы.

Наконец-то предвкушение той жизни, о которой мы мечтали. Полтора года на Мюзамштрассе, в доме, который отец Кристиана то ли купил, то ли получил в качестве компенсации долга, то ли ещё как-то – нам было всё равно, Кристиан туда вселился и дал нам знать, явились мы, разложились, сверху положили видеокамеру «Супер-8».

Курт Кобейн поёт, что у него лично воскресенье – каждый день. Его голос замазывает все противоречия, заштриховывает те места, где мечты расходятся с действительностью. Солнце светит у нас над головами.

Я хожу убирать и готовить и читаю корректуру. Остальные ходят два раза в неделю в университет и за это получают содержание от своих родителей. Подлинное – вот что главное для нас, а двойная жизнь – как раз то, что надо для людей, которым всё мало – вроде нас.

Курт поёт, что всё о’кей и уж он-то не свихнётся.

Курт всаживает себе пулю в голову.

Нам приходится выметаться с Мюзамштрассе.

Ульф печалится о Курте так, будто знал его лично. Я вяжу ему такую же светло-зелёную мохеровую куртку, в какой Курт выступал на акустических шоу на Эм-ти-ви.

Ульф рвёт со мной. Он теперь всерьёз изучает архитектуру.

Берлин, 1995 год.

Вера монтирует видеофильмы. Поэтому вскоре знает настоящие музыкальные группы, берлинских музыкантов и клубы, в которых они играют; я не хочу идти туда с ней и стоять рядом; петь я всё ещё не умею, но, может, умею хорошо писать.

Я пишу текст, и Вера его поёт. Мы снимаем это на видео.

Мы могли бы стать знаменитыми, как… Да, как кто, собственно? Как Пол и Арт? Томас и Дитер? Дитер и Борис?[9]

Один тип из Фридрихсхайна хотел стать нашим менеджером. Он рассылал демо-записи, но так и не нашёл нужных людей. Или не был с ними достаточно хорошо знаком. Вера с ним трахалась, но не поэтому; мы искали любви, а не карьеры. Лучше всего, конечно, чтоб было два в одном, как у… Да, как у кого, кстати? У Курта и Кортни?

Курт мёртв, и Кортни, слава богу, вовремя успела заиметь от него ребёнка.

И Марианна так радовалась внукам.

Мать Веры тоже, но уже не надеялась, что когда-нибудь их дождётся!

И мать Фридерике поначалу. Уже боялась, что вдруг Фридерике… Но нет. Всё в порядке.

Мы не были такими, как наши матери.

У нас, в конце концов, было это дикое время.

Мы осуществили свои мечты, видали не по одному пенису, если и следили за фигурой, то лишь втайне, и наши мужчины умеют управляться со стиральной машиной.

* * *

Мы с Верой сохраняли нашу связь. Мы знали друг о друге всё, знали точно, что происходит с другой, проверили на деле, кем мы были, кем мы стали, кто мы есть. Мы подходили друг другу. Были как семья – и любили друг друга по-матерински. Так же самоотверженно и вместе с тем самонадеянно. С таким же пониманием в непонимании. Без зла. Без зависти.

– Возьми же, – с готовностью говорили мы, – этот последний, самый большой и лакомый кусок, ибо если тебе будет хорошо, я тоже буду счастлива. Кроме того, я сильнее тебя, держу себя в руках, мне не надо всё время в себя что-то впихивать…

Материнская любовь – отрава. Вроде бы ничего не требует, но на самом деле требует всё. Говорит: «Я есть, потому что есть ты, а ты есть только потому, что есть я. Потому что я о тебе забочусь! Но не обращай на меня внимания…» – хотя я каждый твой шаг и каждый твой вдох отношу к себе.

Есть истории, которые могли бы нас предостеречь – истории, где речь идёт о соблазнении, о падении и о маскировке, а также об отраве материнской любви, противоположности желания добра, о страхе матерей оказаться ненужными: народные сказки.

В собрании братьев Гримм все они подвергнуты цензуре, там матери превращены в мачех. Ты это знала, Беа? Я нет.

Хотение

– Почему ты тогда не захотел на мне жениться?

Мне кажется благоразумным начать с абстрактного, уже завершённого дела, а не с конкретной, тлеющей претензии.

Ульф заказал себе бутылку пива, я себе вино. Ульф тем самым подчёркивает свою готовность повернуться лицом к пролетариату, а я до сих пор не знаю разницы между каберне, бордо и пино нуар, давно бы пора научиться различать, но я вместо этого блефую, при заказе делая вид, будто мне нужно немного подумать.

– Не знаю, – сказал Ульф. – Никто не хотел жениться. Ты разве хотела замуж? Я бы удивился.

– Нет, я не хотела, – сказала я и откашлялась. – Но это как раз то же самое. Я не хотела переезжать в ваш общий дом. Но что же тогда с хотением? Со свободной волей?

Ульф печально смотрит на меня. Выглядит он хорошо: стройный и тренированный, сидит прямо, потому что он ходит на йогу, и у него ещё все волосы на месте, а я знаю от своей парикмахерши, что они сохранятся у него навсегда, если он до сих пор их не потерял. Вот скорбь в его лице мешает, она выдаёт его возраст, отпугивает потенциальных претенденток на любовное приключение, разве что они окажутся охочи до проблем с психикой, до ссор и бездн. Если приглядеться, печаль таится и в хорошо тренированных плечах.

– Не стоит нам ходить вокруг да около, – сказал Ульф.

– Вот именно, – сказала я. – Какова причина?

– Провести чистку? – сказал Ульф. – Ты не можешь претендовать на это только для себя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты отреклась от нас. Своей статьёй. А теперь ещё и книгой.

– Думаю, я слишком сильно на вас полагалась! Слишком надеялась на вас, в этом была проблема.

– Проблема – твоя обособленность. В этом всё коварство. Ты дала понять, что находишь это тупым. Ну и ладно. Тогда и не надо.

– А ты помнишь лыжные каникулы?

– Какие лыжные каникулы?

– На святки. В те выходные, когда вы были в Лауэли, а я нет.

– Да. Смутно.

– Смутные воспоминания или тёмная глава?

– Прекрати, Рези. И не надо мне ничего приписывать.

Он встаёт, чтобы заменить пустую бутылку пива на полную. Я вытираю уголки губ на случай, если там собралась слюна или красное вино.

Когда Ульф возвращается, я спрашиваю:

– Ты считаешь, что мне надо было взять у Ингмара деньги?

Ульф выглядит измученным. Я вдруг вспоминаю, что он порвал со мной приблизительно с тем же обоснованием, что и Вера, тогда, когда нам было по двадцать. Он сказал, что – как мой партнёр – принуждён смотреть на мир моими глазами и что до сих пор это его воодушевляло, но теперь ему интересен и собственный взгляд на мир.

Мне это казалось красивым и понятным способом прекращения отношений, за это я его любила. Хотя тогда за этим прочитывалось и то, что будь мой взгляд на вещи более мягким, более весёлым, тогда он бы выдержал дольше, но это было всего лишь рассуждение, а критика тогда ещё не так сильно подвергалась критике, как сегодня, она была даже желательной и, как сказал Ульф, даже вдохновляющей. По крайней мере, это было не так позорно, как если бы он сказал, например, что хотел бы себе кого-то с грудью побольше, вдруг это больше торкает. «Торкает» – это было выражение, которое мы тогда употребляли.

Я добавила:

– Ты думаешь, это бы торкнуло?

Но Ульф не среагировал. Может, он и правда всё забыл. Забыл, что значит быть со мной, забыл, по какой причине он решил расстаться, забыл, как мы строили планы, про кошек и детей, про коз и уличный театр, про занятый нами дом, не обременяющий нас собственностью, и секс. Как забыл и выражение «торкнуло».

Я решила идти на всё, раз уж и без того всё едино.

– Я думаю, у нас были радикально разные предпосылки, и мы по возможности игнорировали это, и я думаю, что это и сейчас так же, а то и больше, и что это игнорируется больше, чем когда-либо, хуже того, прикрывается неолиберальной болтовнёй о карьерных шансах и о чём там ещё, и я едва осмеливаюсь высказать это, потому что ты тоже подпевал этой отвратительной песне, упрекая меня, что я изображаю из себя жертву, а я и поверила, что сама виновата и что другие из-за меня страдают, но что я всё равно имею право размышлять о причинах, а также говорить об этом, потому что это слишком просто – сделать из меня козла отпущения и объявить меня невменяемой. А это расторжение договора аренды – это же просто свинство, этому нет оправдания, тем более такого, как «известно же» и «сама виновата» или «м-да, он только реагировал». Да, Франк провёл чистку и выбросил ненужное, но то, что он выбросил, ещё живёт!

Я с трудом перевела дух.

Лицо Ульфа, красивое, выбритое рано утром, теперь уже сдержанно поблёскивало серебристой щетиной. Маска. Я знаю, что он был против фасада ванильного цвета, он хотел серый цвет с примесью граната и слюды, чтобы дом вспыхивал под лучами солнца, а в остальное время держался скромно. Я знаю, что он раздумывал, не продавить ли всё-таки этот вариант вопреки решению большинства; что он размышлял, не выступить ли ему как архитектору, а не как равноправному члену строительного кооператива. Но всё-таки не выступил, потому что внешнее было для него не так важно; потому что одобрение группы было дороже признания в профессиональных кругах. Я догадываюсь, что это далось ему нелегко, потому что он всегда был рыцарем эстетики; он знает, что знает это лучше, доказал это тысячу раз, и тем не менее: он решил принести жертву ради общей спайки.

– Ты думаешь только о себе, вот в чём проблема, – говорит он, а я – почти одновременно:

– Я откровенно эгоистична, вот в чём проблема.

Мы не смеёмся. Мы не говорим: «Чур, не я, и шкурка не моя», как делали это в детстве, когда получалось что-то произнести в один голос, да мы и сказали не одно и то же, но шкурка была наша, я впервые поняла значение этой присказки.

У Ульфа нет детей, а у меня нет желания объяснять ему детские поговорки, мне хотелось получить объяснения от него, я хотела заставить его объясниться.

– Как дела у Вилли? – спросила я.

Я впервые обратила внимание, что Вилли зовут Вилли[10] и что он сын Веры и Франка.

– Он тоже знаменит своим эгоизмом, – говорю я. – Выдающийся мастер добиваться своего, за что взрослые его терпеть не могут.

Ульф смотрит на меня без всякого выражения. Он придерживается правила приличия – не говорить о третьих лицах в их отсутствие. Я же нарушаю и это правило:

– При этом он остаётся измученным и принуждённым и в итоге никогда не добивается того, чего действительно хотел. А именно признания, что все лгут! Он хочет оказаться где-то в другом месте, успокоиться. Ты думаешь, Франку охота каждые выходные отправляться с мальчиками в бассейн? Просто это единственное место, какое ему остаётся, чтобы держать их в узде, единственное, что приходит ему в голову. Эти каникулы, эти вечеринки, эти постоянные инсценировки. В этом! Нет! Ничего хорошего! Быть семьёй. Это утомительно, это изматывает, это вечные раздоры. Мёрзнуть, бояться грибка на ступнях, переступать через раздавленное печенье на полу кабинки. И очень удобно свалить вину на кого-то одного, лучше всего на того, кто не сразу заметит это и не может как следует защититься, потому что он маленький, или слабый, или отчаянно строптивый, а ещё можно изобразить сваливание вины как помощь, или воспитание, или укрощение, а самооборону считать самооправданием, прибегать к более жёстким мерам, не добровольно, разумеется, а вынужденно, сугубо в качестве реакции.

– Ты говоришь сейчас о себе или о Вилли?

– Ты присутствовал при этом, чёрт возьми! На этих ужасных крестинах! Ты видел, как Франк выволок Вилли, как зажимал ему ладонью рот, это было жестоко!

Ульф ничего не сказал. Я закрыла глаза. Не может быть, чтобы Ульф не видел этого, мы с ним стояли рядом. Он тогда ничего не сказал, я тоже. Никто ничего не сказал на это, насколько я помню. Это была вина Вилли, потому что он спровоцировал, не умел вести себя в церкви, и Франк был беспомощен и, возможно, даже испуган, испуган, как мой дед, когда Бригитта, не оглядываясь по сторонам, перебегала через дорогу. Детей надо держать в строгости, иначе что-нибудь случится, и поэтому строгость – на благо их же самих. Меньше всего я хочу, чтобы они погибли, и я понимаю Франка, я понимаю это желание схватить, удерживать и молчать, а что тут скажешь. Но то, что это жестоко, что деревянные плечики сломались, а Вилли ушибся голенью о церковную скамью, когда его выволакивали наружу, это тоже правда. Невзначай, не нарочно, а лишь вследствие, но это было.

Ульф не слушает меня. Ульф ничего не говорит. Мы не находим общего языка в этой пивной. Но ты, Беа, ты должна меня слушать, потому что язык ты усваивала от меня.

Сентябрь 2014 года, ты помнишь, нет?

Ты тоже присутствовала при этом, пышные крестины Фрица, сыночка Вериной подруги Неле, для которой Франк предоставил свою сперму.

Вы, дети, не находили это заслуживающим упоминания, ну, Фриц и Фриц, толстый младенец, у которого две мамы. Для рождения ребёнка, конечно, нужен отец, но этот отец не обязательно должен быть ему папой.

Франк пожертвовал свою сперму, чтобы Неле и Тина могли иметь ребёнка, и у Веры была идея устроить пати в честь крещения младенца в саду К-23, потому что там достаточно места, там царит правильная атмосфера, там все – одна большая семья, и Фриц теперь – часть этого пёстрого родства где по выбору, где по генам.

Конечно, то здесь, то там на лбу у участников появляется морщинка озадаченности, кто-нибудь стоит со своим стаканом берлинского светлого у тростника рядом с площадкой для мусорных баков и спрашивает себя, как ему относиться к этим радужным семействам – какой-нибудь пожилой дядюшка из Баварии, но ему тотчас подливает пива улыбчивая со-мать в платье без рукавов. Которая перед этим стояла с ним рядом у купели, там вообще было полно народу: мать, со-мать, биологический отец, его жена и к тому же ещё трое крёстных. Кто кому кем приходится и кто с кем, – гм-м – что делает? – спрашивает себя дядюшка потихоньку, вот именно поэтому дядюшке больше слова не дают, а только позволяют стоять возле тростника у площадки для мусорных баков и пить светлое пиво, тогда как остальное общество радуется, что Фриц родился и ему будет хорошо с двумя матерями и двумя единокровными братьями и донором-отцом, который на задах сада бросает фрисби, а его жена со своими подругами передают с рук на руки очаровательного малыша в саду при доме, где можно так чудесно отдыхать.

Я сама слышу, Беа, что это звучит насмешливо. Хотя всё это чистая правда!

Состоялся чудесный праздник, было что поесть, все выглядели великолепно. У тебя красная бархатная юбочка и косички, помнишь? Тина уже снова влезала в свои чёрные джинсы, хотя Фрицу всего три месяца от роду, а Неле нарядилась в платье, которое Вера несколько лет назад купила в «Хумана» и никогда не надевала, но Неле оно оказалось очень к лицу, она из тех женщин, которым очень идут эти одёжки в стиле пятидесятых. Настроение царило превосходное. Погода подыгрывала.

Только Вилли в очередной раз не хотел подыгрывать. «Никакой он мне не брат! Знать его не хочу!» – это он кричал ещё в церкви. Так громко и яростно, что все слышали.

Ты помнишь?

Вам, детям, велено было всем пройти вперёд, к алтарю, и встать вокруг Фрица. Священник был старый друг семьи, шестьдесят восемь лет, свободомыслящий, добрый. Что-то изобретал, чтобы дети не скучали и чтобы они участвовали в обряде. Все прошли вперёд и встали вокруг младенца – принимали его в своё сообщество. «Как вашего друга и брата!» – сказал священник, и вы должны были все поднять руки и воскликнуть: «Добро пожаловать, Фриц!»

Что вы и сделали, вы, старшие – немного робко; ты даже взглянула на меня, но потом тоже крикнула.

Только Вилли отказался. «Это не мой брат!» – завопил он и хотел убежать.

Франк сделал к нему два шага и схватил его за локоть.

«Отпусти меня! – вопил Вилли. – Ты меня не заставишь! Никакой он мне не брат и никогда им не будет!»

И Франк зажал ему рот и выволок Вилли наружу.

Мне это как раз понятно: именно Вилли, настоящий кровный брат новорождённого. Он стыдился, к тому же он, наверное, неправильно понял. Священник имел в виду «брата» в смысле брата по вере или вообще собрата, так? Это не намекало на донорство семени. Но почему тогда нельзя было спокойно отнестись к тому, что Вилли не хочет соучаствовать? Чем можно объяснить такую резкую реакцию Франка?

Праздник получился великолепный, но в то же время такой, ходу которого нельзя было мешать, на котором следовало держать язык за зубами и подыгрывать, как и на любых других семейных празднествах. Правда, под другим знаком и с другими людьми – с баварским дядюшкой вместо берлинского мужичка; но и свободным и непринуждённым этот праздник тоже не назовёшь, не надо притворяться.

Но мы тогда притворились.

Потому что мы не хотели никому позволить испортить нашу инсценировку пёстрого, свободомыслящего сообщества, как другие не хотят испортить свой патриархальный порядок или святость семьи. И уж не такому строптивому сопляку, как Вилли, и не такой галлюцинирующей ведьме, как я, которая во всём видит только плохое.

Я снова открыла глаза. Ульф уже опорожнил и вторую бутылку, он пьёт очень быстро, я спросила:

– Хочешь ещё одну?

Он отрицательно помотал головой.

– Как ты думаешь, что можно теперь изменить? – спросил он. – Почему ты не вмешалась сразу на месте, если для тебя это было так важно?

– Из страха. Может, мол, не так уж это и плохо. Может, это просто в порядке вещей. Может, всё пройдёт, если не обращать особого внимания; всегда же что-то не так, всегда кто-то плачет, а в принципе всё как бы и хорошо.

– Ты явно так не считаешь.

– Но хотела бы считать. Я хотела бы находить хорошим всё: тебя, ваш дом, нашу дружбу, прошлое, будущее, детей, вечеринки и так далее! Разумеется, всё это должно быть хорошо. Почему ты думаешь, что я хочу находить это глупым?

– Потому что ты так себя ведёшь.

– Нет! Вилли тоже хотел, чтобы всё было хорошо. Все этого хотели! Но это не было хорошо!

Ульф смотрел в сторону, где сидела группа молодых женщин – ещё не матери, ещё лучистые и свежие, – которые не обращали внимания на мои крики. Разве что парочка справа от нас, нашего возраста, скорее молчаливая – они, наверное, думали, что мы с Ульфом ведём тяжёлый разговор, выясняя отношения, и что Ульфу лучше было бы взять себе одну из тех весёлых двадцатилетних слева, чем выдерживать эту истеричную старуху.

Я допиваю своё вино и со стуком ставлю бокал на стол.

– Стыдно же, правда? Так волноваться прилюдно и кричать. Да ещё при всём честнóм народе, собравшемся на крестины. Вилли посмел это сделать, а я не посмела. А вдруг я поняла что-то неправильно? Вдруг я со своим чувством совсем одинока? Никто меня не поддержит? Так что лучше уж я брошу Вилли в беде, хотя точно знаю, что он прав. «Брат», что это ещё за глупость! «Я его не знаю», вот именно! Но чтобы последовать этому импульсу, требовалось мужество.

Я представила, как бы я выскочила в проход между церковными скамьями и стала вырывать Вилли из рук Франка – вот бы началось, Франк, разумеется, сильнее меня. Но мне на помощь пришёл бы эффект неожиданности! Франк выпустил бы Вилли, и Вилли бросился бы бежать, я за ним, а Франк нет, он бы сел сзади, рядом с книжками псалмов, и тяжело отдувался. Пытаясь успокоиться.

Ульф заплатил за пиво. Заплатил и за моё вино, надел куртку, обернул вокруг шеи шарф.

Это мне тоже нравится: что он просто уходит, ему не требуется никаких вводных ритуалов, чтобы удалиться.

Мы топаем рядом по тёмному, по-осеннему мокрому кварталу.

Там, где годами сидели бродяги возле крытого рынка, теперь большая дыра; щита с объявлением о строительстве пока нет, но Ульф наверняка знает, кто здесь построится; я не спрашиваю его. Ветер хлопает брезентом, который прикрывает дыру; в конусах света уличных фонарей видно, как сеется морось. Моё лицо покрывается влагой, но мне это не мешает, мне нравится идти под дождём. Рядом с Ульфом.

Вилли и я. За дверью церкви.

Там растут такие невысокие кусты, и Вилли в них скрывается; я бы туда никогда не сунулась – из-за собачьего дерьма, но на территории церкви, может, его и нет. И я лезу в кусты вслед за Вилли. Он сидит там на корточках, под кониференом. В орешнике. Свернувшись калачиком.

– Эй, – окликаю его. Он не поднимает голову.

Я копирую его позу, присаживаюсь рядом, за что-то держась. Не то чтобы это плохо, но в моём возрасте немного затруднительно. Но я же сейчас не в своём возрасте, я теперь как Вилли, который не боится кричать, не боится, что его поднимут на смех, не боится внести помехи и произвести неблагоприятное впечатление.

– Что там было такого уж плохого? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Я размышляю, знаю ли ответ сама.

– У священника дурацкий голос. Но его так учили. В семинарии учили, как говорить от имени Бога и перед многими людьми.

Вилли по-прежнему ничего не говорит. Я вижу только его волосы, нависающие на лицо, он понурил голову и молчит. Волосы у него свалялись, расчёсываться он не любит. Я тоже распускаю свой хвост, пробую, как это: волосы на лице. И на зубах.

– Мерзавец, – говорю я сквозь зубы. – Мне плевать, чему его там учили, мерзавец.

Я валюсь на землю. Лежу с волосами на лице, под щекой у меня земля, покрытая жёсткой хвоей и листьями. Она пахнет гнилью, неприятно остро. Собачьего дерьма нет, но хватает и птичьего помёта и жуков.

– Может, патер здесь нассал.

Я слышу дыхание Вилли. Больше он не издаёт ни звука, сидит тихо, как мышка. Он не смотрит на меня, никогда, потому что знает, что я не на его стороне. Спасти его один раз – этого мало, а может, он бы и сам вырвался. Сидел бы здесь один, без меня.

– Я сделала это не для тебя, – говорю я, – а для себя. Вместе петь и восклицать – это очень хорошо, но не тогда, когда не хочется этого делать. И уж тем более не ради того, чтобы другие хорошо себя чувствовали. Пусть сами становятся в кружок, пусть оставят себе своего новенького ребёнка, празднуют свою пати без меня. Я больше не хочу торчать на том месте, которое мне указали. Всё это глупо и предсказуемо. Заученно, даже то, что отклоняется от нормы. А настоящего-то отклонения от нормы всё ещё слишком много.

* * *

– Что ты сказала? – Ульф остановился.

Я обняла его, притянула к себе его голову. Он подался ко мне, мы поцеловались, мы ещё могли это, хотя не делали этого уже десятилетия. Незабываемые губы Ульфа, несравненные, тёплые; я хочу расстегнуть его куртку, он мне помогает. Мы вместе учились тому, как функционирует секс вдвоём, это длилось долго и было сопряжено с ужасной неуверенностью. «Делай что хочешь» – таков был девиз, на котором мы выросли, это была мантра так называемой сексуальной революции и самая большая общая ложь. Потому что был ещё и стыд, который разделялся дальше на удивительно неравные порции; я была полна им до краёв, не могла пошевелиться из страха, что он выплеснется. И теперь Ульф замечает, что мы здесь делаем, и он не хочет, отделяется от меня и уходит. Я остаюсь, не могу, не разрешаю себе быть той писающей женщиной у лифта. Я совершенно точно не могу трахаться с Ульфом стоя на дороге, хотя это, может, было бы единственно разумным делом, каким мы могли бы заняться друг с другом; вместо этого я смотрю ему вслед, как он вставляет ключ в белую лессированную цельнодеревянную дверь дома, которую делал ему на заказ один его знакомый столяр, и потом устало возвращаюсь к другой двери, ключ от которой я скоро должна буду сдать, кстати, сколько их должно быть в комплекте, сколько ключей передал нам тогда Франк? Какая небрежность, какая я растяпа, это же сразу видно.

Стыд

Утро пятницы, последний учебный день перед каникулами.

То, что Ульф прихватит Беа с собой в поездку на каникулы, отодвигается в недостижимую даль. Не то чтобы он нёс судебную ответственность за деяния, совершённые одним из членов кооператива, но как бы он мог договориться с ней об этом за моей спиной, чтобы я была не в курсе? А Беа как могла бы его спросить о поездке без моего ведома, я её тень – в точности так же, как Франк и остальные соучастники кооператива являются тенью Ульфа. Как он вчера выразился, надо провести чистку. Он правда так сказал?

Я надолго застряла у рабочей столешницы на кухне. Надо приготовить три контейнера с бутербродами для школы; Линн пока не надо, для перекуса в садике родители закупают что-нибудь готовое по очереди. У меня темно перед глазами, но это моё кровообращение, низкое давление; бокал шампанского на завтрак помог бы. И помогает потом слишком хорошо, меня могут не понять: обкуренный папа, алкоголичка мама; провести чистку, вымести, дезинфицировать, вытравить газом.

Прекрати, Рези, он не это имел в виду, он просто был неловок в выборе слов. Но с чего бы ему быть таким неловким, именно Ульфу, красноречивому посреднику, почему я хочу взять под защиту самозванного защитника от его же собственных слов? Чтобы он забрал у меня Беа на время каникул? Может, я вообще не разрешу ему больше никогда её видеть.

«Дорогой Ульф, я в некотором ужасе от того, что узнала вчера вечером.

У вас это приобрело направленность, которая мне – как посторонней – до сих пор была неведома. Я исходила из того, что мы хотя и занимаем разные позиции и имеем разное мнение, но, само собой разумеется, действуем на основе прав человека. Сообща. Теперь вижу, что я, а вместе со мной и моя семья больше не рассматриваются вами как люди, а лишь как мусор. Что, разумеется, делает невозможным любое обсуждение, в том числе доводит до абсурда и это письмо, что сейчас пишу: дерьмо не может писать, не может и запретить человеку общение со своей дочерью, ибо дочь дерьма тоже не является человеком, а сама дерьмо, вышедшее из дерьма, потому что там, где оно поселилось, его не вычистили достаточно быстро, не подтёрли за ним и не продезинфицировали; Ульф, мой дорогой, что такое, сам-то ты ещё чист?

Ты, старый грязный нацист, впредь держись от моей дочери подальше.

Без привета,

Рези».

Я сделала это тут же, ещё в ванной, где, к счастью, больше никого не было: Беа пока спит, а мальчики никогда не умываются. Я проблевалась в унитаз. Это противно, но благотворно. Последний раз меня рвало пять с половиной лет назад, при рождении Линн; при каждых родах я незадолго до схваток всё выблёвывала. Было что-то хорошее в том, чтобы предаться не своей воле: это было уже не моё решение – опростаться ли от ребёнка или от содержимого желудка.

Слизистая, окрашенная красным вином рвота плавала в унитазе; я смыла её, прополоскала рот, выпила воды из стакана для чистки зубов; на стакане мордочка крольчишки Миффи, только безо рта, отчего она выглядит удивлённой и милой. Превосходная находка – рисовать Миффи безо рта, всего лишь с косым крестиком, изображающим и нос, и усы; я думаю, в этом и есть секрет успеха художника Брюнá.

– Мама? – за дверью Джек.

– Сейчас иду.

Я заканчиваю готовить школьные сэндвичи. Нарезаю дольками яблоки. Запариваю овсяные хлопья.

Возьми себя в руки, Рези, спрячь клыки. Закрой рот, сомкни его крестиком – вот он: шов! Перекрёстный стежок, вышивка крестиком! И кроме того, тебе попало буквально не в то горло, это же не было намерением Ульфа, а теперь ты его к тому же изблевала.

Я стою у окна гостиной и смотрю вслед школьникам. Их кормление снова запустило машину умиротворения; я пою для Линн песенку Миффи:

Miffy, Miffy, we love you,

you always know just what to do.

Two long ears and button eyes

and just my size.

Miffy, Miffy, oh so true

we do love you.[11]

Свен встаёт, я залегаю на его половину кровати, пытаюсь снова заснуть. Вчера это было поздно и как-то нереально; я даже не знаю, что это было.

Я хочу спать, молчать и быть верной, как Миффи – я приличная, я знаю, что надо делать и как полагается.

Может, иногда я и хочу секса – чтобы улизнуть от смерти и одиночества или потому, что можешь всё сделать сам, без денег, – однако это я буду тщательно сохранять в тайне. Ничем из того, что мной движет, я больше не буду делиться, не буду выносить грязное бельё на люди. Буду стирать его втихаря, оглядываясь, беспокоясь и стыдясь.

Как делала моя мать. Моя бабка. Моя прабабка.

Ни одна из нас не ценна настолько, чтобы разыгрывать из себя что-то; мы нормальные, мы скромные и стыдливые, влагалище прячем за лобком, прикрываемся, не имеем видимых, а тем более считываемых с листа потребностей.

«Опять слишком много ела» – вот и всё, да и того более чем достаточно.

Я слышу Свена и Линн в прихожей, затем хлопает дверь квартиры.

Интересно, как договаривались мои родители, кто из них встаёт утром, кто готовит для школы завтрак и сэндвичи.

Да и не было никаких ланч-боксов, ни я, ни мои сестра и брат не носили с собой в школу бутерброды. Завтрака нормального тоже не было; когда вставал, Раймунд давал нам в постель сухари: два сухаря на блюдце ставил под нос; как в зоопарке, думаю я теперь, а тогда это казалось вполне нормальным. Можно было ещё поваляться в постели, грызя сухари и запивая водой из бутылки, которую я ставила у кровати; у нас у всех стояла у кровати бутылка из-под минералки, мы не пили из стаканов. Моим друзьям, как я узнала позже, это казалось странным: чтобы по утрам не было завтрака, а в школу не брать с собой бутерброды, чтобы пить из бутылки и чтобы мать по утрам спала.

Не потому ли у неё были угрызения совести?

Я дышу теплом на оконное стекло, чтобы больше в нём не отражаться.

Иногда Марианна вставала среди недели раньше всех, шла в булочную и накрывала стол к завтраку; ни у кого не было ни времени, ни желания полакомиться этим, но в такие дни у меня с собой было что перекусить.

Наверняка она тем самым успокаивала свою совесть. Возражала подозрению в том, что она ленивица – перед невидимым судом, я-то находила нормальным, что моя мать спала, кто же захочет вставать в половине седьмого?

Но так нельзя, теперь я это знаю, и Марианна тогда, должно быть, тоже знала.

Она себе разрешала повольничать.

Чтобы потом регулярно ужасаться себе самой, стыдиться и вносить в свой образ поправки приступами преувеличенной заботы.

«Опять слишком много ела».

Она утверждала, что это мы виноваты в том, что она толстая. Она подразделяла свой облик на две половины – «до рождения детей» и «после родов». И я находила это нормальным, не подвергала сомнению этот манёвр, хотя видела и матерей, у которых явно всё шло по-другому: роды не оставляли у них толстого живота. Такими были почти все другие матери, по крайней мере позднее, когда я училась в гимназии. Но я не знала, что они для этого делали: то ли занимались спортом, то ли красились, а то и вовсе подвергали себя операциям, то ли всего лишь придерживались диеты твёрже, чем Марианна.

Я не знала ничего. И по сей день ничего не знаю, Раймунд не помнит, пожимает плечами, если я его спрашиваю, не помнит даже про сухари по утрам.

И отношения в собственной семье охарактеризовать социологически всё ещё не кажется мне допустимым; мы не бедные, мы не жертвы. В любом случае сами виноваты – эта неолиберальная промывка мозгов превосходно функционирует. Я до сих пор не хочу признать, что Марианна просто принадлежала к другому общественному слою, чем матери Ульфа и Фридерике: к слою, в котором матери толстеют, смотрят телевизор и таскают домой сумки из супермаркета «Лидл», вместо того чтобы заниматься лыжной гимнастикой. Я не хочу видеть Марианну такой, она же была умная!

Слушай, Беа, поскольку это важно: деторождение совсем не делает женщину автоматически толстой. Во время беременности набираешь вес, и если ты перед этим голодала, чтобы выглядеть так, как, по твоему представлению, следует выглядеть, то набираешь особенно много. Ты не раз услышишь, что потом надо следить за собой, надо снова всё сбросить. Ты услышишь, что грудное кормление в этом помогает. Ты увидишь, как модели уже спустя четыре недели после родов снова демонстрируют нижнее бельё – как ни в чём не бывало. Но тебе не надо из-за этого сходить с ума, надо только знать, что всё это – пропаганда. Тренировки. Пытки. Кесарево сечение на восьмом месяце. Может так случиться, что ты больше никогда не будешь выглядеть, как раньше, и станешь сожалеть об этом. Или наоборот радоваться. Или просто не заметишь этого. Бывает, что после родов становишься не толще, а тоньше, чем раньше, но это не повод беременеть, равно как не стоит и заболевать раком ради того, чтобы похудеть, как исхудала твоя бабушка. Возможно, ты и правда потолстеешь после рождения детей, и роды и впрямь будут в этом виноваты, но я бы сказала скорее не роды, а материнство, присутствие детей в семье. Потому что ты вдруг очень много времени будешь проводить дома, скучать и постоянно ходить за покупками, готовить, есть и тосковать. Толстеешь от еды, но ещё больше толстеешь, когда ешь от скуки и тоски. От деторождения лишь в той степени, если ты потом ведёшь такую жизнь, какую, на твой взгляд, надо вести, имея детей, а насчёт себя самой и насчёт другой жизни у тебя нет никаких идей, и отсутствие этих идей не твоя вина и уж точно не вина твоих детей. Задайся вопросом, кому это выгодно, Беа, непременно и здесь.

Прежде всего спроси себя, откуда берутся идеи. Откуда они у других, которые не скучают и не тоскуют. Есть ли нечто такое, что облегчает им приход идей? Что делает возможным их испытание?

А главное, не начинай голодать. Спроси себя, кому это нужно, чтобы ты умерщвляла свою плоть, отказывала себе в последнем удовольствии: поесть. Или чтобы потом стыдилась, если не отказывала. Стыдишься своего поведения, своих пищевых привычек, своего внешнего вида, своих толстых ляжек, своих жирных бёдер, своих студенистых обвислых масс выше локтя, своего живота. Своей вульвы, да, я знаю, это противное слово, и ты стыдишься, стыдишься своей вульвы, её названия и всего, что с ней сопряжено, я знаю, это просто что-то поганое.

Это делает тебя маленькой, жалкой, это делает тебя немой, такой Миффи-безо-рта, пожалуйста, Беа, задайся вопросом, почему. И тогда я попытаюсь, насколько получится, возразить тебе.

* * *

Мне надо перестать испытывать страх перед осенними каникулами и перед моими собственными детьми.

Это уже истерика – что уж такого может произойти, разве что это не соответствует тому образу удавшейся семейной жизни, какой я себе воображаю? И откуда взялся этот образ, чёрт возьми, я хуже всякого К-23: боюсь признаться, что могу совершить ошибку и выпустить ситуацию из рук.

Я спешу к себе в каморку и включаю ноутбук. Он долго загружается, потом я, наконец, могу вводить то, что напоминает внезапно – по вдохновению – пришедшие мысли:

1. Это не ошибка – родить детей. Ошибка – считать, что из этого должны следовать вполне определённые дальнейшие шаги. Например, мы уже давно знаем: что родители не обязаны жениться, если ожидается ребёнок. Мы можем совершенно спокойно относиться к тому, что никакие друзья не приглашаются на день рождения ребёнка играть в «горячо – холодно».

2. Я не могу терпеть, когда родители ведут себя как дрессировщики и трюками и заклинаниями принуждают своих детей к желательному поведению: как будто дети – непредсказуемые дикие звери. Соответственно и мне самой пора бы перестать постоянно бояться, что они «испортятся» или «разбалуются», «зачахнут» или потерпят неудачу, как только я повернусь к ним спиной. Это говорит о презрении к человеку и переоценке своих возможностей.

3. Я ещё на прошлой неделе твёрдо решила, что нельзя требовать от человека правды, она ему не по плечу. Так что мне незачем прятаться с ней в каморке. Я хочу безжалостно просветить моих детей и сделать им прививку историями, то есть я должна с благодарностью принимать возможность быть с ними вместе!

Наконец у меня есть время изложить детям обстоятельства, в которых находится наша семья, – помимо того, что они и сами ощущают это на собственной шкуре.

Беа:

– Что мы будем делать теперь на осенних каникулах?

Рези:

– Ничего. Каникулы для того и даются, чтобы школьная система не рухнула, чтобы учителя не уволились, а школьники не подняли восстание. Каникулы существуют лишь для того, чтобы семья могла предпринять что-то сообща.

Беа:

– Но все делают что-нибудь приятное! Все уезжают, кроме нас.

Рези:

– Значит, другие просто ослеплены. Уезжать куда-то – в этом нет ничего хорошего, это наносит экологический ущерб природе. Для нас же это ещё и дорого, а для таких пар, как я и Свен, это ещё и рискованно: доля разводов существенно повышается после отпусков и праздничных дней. И у меня больше нет друзей, с которыми ты могла бы уехать или к которым могла бы поехать погостить. На дедушек и бабушек тоже не приходится рассчитывать. Если бы хотели поддерживать с вами отношения, они бы приехали или активно приглашали бы вас к себе. Но этого не происходит, значит, им явно хватает своих забот, а к вам нет интереса.

Беа:

– Но у тебя в детстве было столько интересного!

Рези:

– Неправда. Я всегда уверяла вас в этом, потому что, как и все, была в плену мифа о детстве и хотела, чтобы и у меня в моей жизни было какое-то по-настоящему счастливое время. Но это было не так. Моё детство было таким же скучным и унылым, как и твоё.

Беа:

– Но другие…

Рези:

– И ты в это веришь? А ты была в их шкуре, на их каникулах?

Беа:

– Они же постят фотографии в инстаграме!

Рези:

– Очень хорошо. И ты веришь тому, что на фотоснимках? Ты в свои четырнадцать лет всё ещё не поняла, что фотоснимок – это всего лишь фрагмент? Причём двухмерный. Возможно, постановочный, технически обработанный. Запощенный для того, чтобы ослепить, похвастаться, самоутвердиться. Внушить тебе комплекс неполноценности, затмить тебя, заразить тебя желанием того, чего вообще не существует? Довольно про каникулы! Довольно про детство! К чёрту инстаграм! Разбейте ваши телефоны! Откройте глаза и посмотрите, что на самом деле скрывается за осенними каникулами!

Я счастлива. Я освобождена.

Следующие две недели будет хорошо: если я стану целиком и полностью сама собой и других приму такими, какие они есть.

Нужда

Хорошо, Рези. Успокойся.

Субботу ещё не надо причислять сюда. Выходные никуда бы не делись и в том случае, если бы понедельник и последующие будни в течение двух недель не были свободны.

Значит, меня не должно удручать, что в субботу утром в девять часов я посылаю Кирана за булочками:

– Сходи купи на завтрак что-нибудь хорошее, вот тебе пять евро, нет, я дам тебе десять, тогда тебе не придётся так дотошно всё подсчитывать, – и после этого накрываю на стол и готовлю тарелку фруктов, варю кофе для Свена – всё это с чудесным чувством, что я держу ситуацию в руках, что у меня всё хорошо, что сегодня суббота и никому никуда не надо уходить, что мы вместе позавтракаем, а потом посмотрим, что нам принесёт этот день. Конечно, придётся пойти за покупками, может, почистить ванную и совершенно точно постирать бельё: потому что последние трусы на мне сегодня уже второй день, и я не хотела бы знать, сколько дней уже носит свои трусы Джек. Ах, может, было бы хорошо куда-нибудь сходить вместе и купить пару необходимых вещей – например, в торговый центр «Кауфхоф»?

Меня вовсе не должно удивлять, что настроение у меня немного портится, когда Киран возвращается и, стоя перед холодильником, в одной из принесённых булочек делает полость и выдавливает туда кетчуп, чтобы унести её к себе в комнату, где Джек уже наверняка проснулся и, вопреки запрету на гаджеты до десяти часов утра, уже в игре, а я, чтобы не огорчиться ещё больше, делаю глубокий вдох и сую голову к Свену в спальню:

– Не хочешь встать и позавтракать с нами, дорогой? – не требовательно, нет, сугубо информативно, и с Беа я тоже отказалась от этого, я же знаю, что она не любит булочки на завтрак.

Меня не должно ставить в тупик, что в то же мгновение, как мне приходит в голову отказ Беа, я вспоминаю, что и сама не нахожу булочки хорошим вариантом для завтрака и что, если быть честной, не могу припомнить ни одного семейного завтрака, который я могла бы назвать красивым – ни с моими собственными родителями и братом и сестрой, ни со Свеном и детьми… Свен не разговаривает и тупо пьёт кофе; Киран всё крошит, даже когда сидит за столом; Беа жалуется, что Джек чавкает; Джек чавкает; а Линн уже выросла из своего высокого детского стульчика и свешивает волосы в нутеллу. Беа спрашивает, зачем мы вообще покупаем нутеллу, она же целиком состоит из сахара и пальмового масла, и я вынуждена признать, что эта противная манера проявления всезнайства у неё от меня, и поэтому немедленно фыркаю на неё:

– Предоставь это, пожалуйста, моим заботам.

Получается, что я уже на другой день после собственного разоблачения лжи о семейном отпуске впадаю в ложь о выходных днях, которая гласит, как хорошо позавтракать вместе в субботу, когда никому не надо уходить, со свежими булочками, улыбчивыми лицами и нутеллой, фруктами и любовью.

Немножко странно, конечно, что я целиком вытеснила из сознания, что не хочу ничего есть до половины двенадцатого и ни с кем не хочу разговаривать, меньше всего с людьми, которые тоже не хотят разговаривать со мной, да и о чём говорить. Но я нахожу ещё хуже молча сидеть за столом, действуя друг другу на нервы, поэтому внезапно требую, чтобы мы сообща составили план, в который, если быть честной, потом входит всего три пункта, мной же и внесённые:

– Мы должны сделать уборку, постирать бельё и пойти за покупками в «Кауфхоф».

Но я понимаю себя. Потому что ложь выходных могущественна.

Она оперирует жестокой причинностью: если я не хочу сидеть с вами вместе за столом, то это значит, что я вас не люблю.

Она оперирует простыми противоположностями: на неделе это утомительно, а вот теперь, наконец, хорошо.

Она оперирует лютым упорством: через каждые пять дней заново, весь год, будь хоть солнце, хоть снег.

То, что я не могу устоять против искушения лжи выходных дней, ещё не значит, что я паду и перед ложью осенних каникул. Я твёрдо придерживаюсь моего плана выдержать это без плана. Построенного на том, что каждый может сам заниматься своими делами, в том числе и я.

* * *

Воскресенье.

В комнате мальчиков воняет.

Я знаю, что будет ещё хуже, когда они станут старше; пока что пахнет только пуками и нагретыми корпусами приборов из пластика и металла, гниющими огрызками яблок и зубной скобкой Джека, которая валяется среди огрызков.

– Проветрите комнату, – говорю я и слышу в ответ невразумительное бурчанье. Оно может означать всё, в том числе «да», так что я снова закрываю дверь.

Я спрашиваю Линн, не поиграет ли она со мной в «уголки».

– А надо?

– Нет. Я думала, вдруг ты хочешь.

Я спрашиваю Беа, что она делает; она сидит за письменным столом.

– Ничего. А что?

Она прикрывает локтем то, что делает.

– Это секрет? Подарок для меня?

Она издаёт мучительный стон и закатывает глаза.

– Извини. Я просто так спросила.

Никто из детей во мне не нуждается. Я могу делать всё, что хочу!

А чего же я хочу?

Печь пироги. Убрать квартиру. Законсервировать состояние, растянуть этот момент в бесконечность – чтобы потом действительно быть свободной.

Я могла бы поспать. Отдохнуть; в конце концов, воскресенье!

В спальне сидит Свен и смотрит в свой компьютер.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Пишу имейлы.

– Не пойдёшь со мной прогуляться?

– Воскресная прогулка?

На улице дождь. Я смотрю в окно на этот дождь.

– Не могу расслабиться, – жалуюсь я.

– Почему не можешь?

– Потому что в квартире снова грязно.

Свен смеётся.

– Что в этом такого смешного?

– Совсем ничего. – Свен снова серьёзнеет. – Я думал, ты к этому привыкла. Помнится, вчера ты держала речь о том, что уборка – это такая работа, которая никогда не кончается. Помнится, ты цитировала Камю.

– Всё это одна болтовня, чтобы поважничать перед детьми.

– Иди сюда, я тебя утешу.

– Не хочу отрывать тебя от работы. Пойду печь пироги.

Свен не стал меня удерживать.

Я пеку пироги. У меня есть вольная грамота – делать всё, что мне нравится, и я пеку пироги.

Получится ли у меня хотя бы всю использованную при этом посуду – миски, мешалки, скребок для теста и форму – оставить в раковине немытыми? Рассыпанную муку оставить на кухонной столешнице, а крошки в щелях пола?

Нет. Я всё мою. Я вытираю миксер влажной тряпкой. Я вывешиваю свежие полотенца для посуды.

Единственное, от чего мне удаётся отказаться, – это накрывать стол для кофе и звать кого-нибудь, что кофе готов.

Вечером крики из комнаты мальчиков становятся громче. Когда там опрокидывается стул, я разрешаю себе постучать в дверь:

– У вас там всё в порядке?

И слышу:

– Пошёл ты на хрен, сучье говно, пошёл на хрен!

Дверь распахивается, и оттуда вылетает Киран, с этим своим взглядом внутрь и всклокоченными, потными волосами.

– Мне надо что-нибудь, чем я могу его убить, – говорит он.

– Что-что?

Он злобно смотрит на меня. Очень. Очень злобно.

– Животное, – говорит он. – Зверь, я могу его убить.

Беа выходит из своей комнаты.

– А ты знаешь, – говорит она мне, – что летом Ки-ран пописал на бабочку, и писал на неё до тех пор, пока не утопил её.

– Да, – заявляет Киран, – это было весело.

Он возвращается в комнату, назад к своему планшету.

Джек говорит ему:

– Лучше положи на место.

Киран что-то делает на планшете, потом снова рычит. Без слов, как зверь.

Джек поднимает ладони вверх:

– Я тебя предупредил.

Киран бьёт кулаком по столу, самому больно. Снова рычит.

Джек преувеличенно возмущается:

– Господи, пацан, да не рычи ты так! – и хватается за голову, будто его мучает мигрень.

Киран швыряет в него планшет.

Теперь плачет Джек. Планшет угодил ему уголком по лицу.

Я не знаю, насколько худо дело: оба ли глаза у Джека целы, не разбился ли планшет, не сошёл ли Киран с ума – и в самом деле садист, мучитель животных. Или сам животное. Или всё это только притворство.

Я думаю о двадцати передачах «Суперняня», которые смотрела несколько лет назад и которые всегда разыгрывались в домах, где слишком мало денег и слишком много детей, нехватка места и избыток мягких игрушек; это такой род людей, которые нуждаются в помощи и стремятся попасть на телеэкран, ничего не стыдятся и звонят Катарине Заальфранк в прямой эфир.

– Не впутывайся в эту ссору, – ободряюще и со всей определённостью говорит она. – Ты взрослая. Посмотри, не ранен ли кто, но разборкой происшедшего займёшься позже. Вот и молодец. Так. Я горжусь тобой, Рези.

Я так и вижу Катарину Заальфранк, она стоит на балконе рядом с курящим травку Свеном, очень близко к нему, потому что всё ещё идёт дождь и оба ищут укрытия под верхним балконом:

– Да, Свен, я понимаю теорию самоэффективности, и понимаю, что у тебя нет желания играть полицейского. – Я жду, что она добавит: но дети сегодня с утра зависают в гаджетах, а вообще-то даже со вчерашнего полудня, если быть точной, и к тому же весь день ничего не едят, кроме сладостей, но нет, намечавшееся на губах Катарины «известно же» ни разу не прозвучит, а вместо этого она вытянет губы трубочкой и одолжит у Свена косяк на одну затяжку.

Я хочу вклиниться, хочу воскликнуть: «Ну как, справляетесь?», в точности как к мальчикам, однако у меня в ушах снова возникает голос Катарины, она говорит, что я не должна вовлекаться в это, а вмешаться могу только в случае, если кто-то серьёзно пострадал, а «серьёзно пострадал» – так называются на телевидении для простолюдинов кровь и огнестрельные раны, а вовсе не разочарованные чувства и подпорченная утопия. И вот уже двое курят один косяк вместе, come on!

Я сажусь на диван.

Здесь тоже воняет, хотя я только что убирала здесь.

Телефон Свена лежит на подлокотнике дивана и издаёт писк с регулярным интервалом, взывает подзарядки, мне приходится держать себя в руках, чтобы не сбросить его на пол и потом не растоптать его, чтобы он наконец заткнулся.

Я должна добиться того, чтобы думать только о себе самой, установить контакт со своими чувствами. Вот только в чём они, мои запросы? Это не каморка, не покой и не расщепление личности, не писание о себе, не парение над собой, не превращение себя в персонаж, не передвижение этой фигуры по игровой доске.

Слава богу, есть голос Катарины, который направляет меня – ведёт с дивана на балкон к Свену, где я становлюсь с ней единым целым. Я стою рядом со Свеном и вдыхаю запах дождя, мокрого города, к которому примешивается дым Свена и запах выпечки, застрявший в моих волосах и одежде. Немного потоптавшись по балкону, осторожно сажусь половинкой попы на подоконник, прислонясь затылком к оконному стеклу. Это хорошо. Я делаю глубокие вдохи.

Свен сворачивает мне сигарету.

Я курю.

Мы со Свеном курим молча, и нам не надо ни о чём говорить.

Понедельник, вторник, среда.

Никакой каморки.

Никаких слов.

Никакой возможности трансформации.

Я упражняюсь в существовании. Я думаю об ужинах и обедах, об ингредиентах для их приготовления и о том, есть ли они в «Нетто» или придётся идти за ними в «Реве». Я радуюсь, что могу покупать, что у меня достаточно денег для этого. Я с удовольствием задерживаюсь на мысли, что никому из нас не приходится голодать. Я говорю себе, что никто из детей не пострадал в прямом смысле – и не пострадает оттого, что будет лишь слоняться без дела, смотреть видео на ютубе и есть шоколад.

Я постоянно занимаюсь уборкой, но всё же не позволяю себе выбрасывать мягкие игрушки или ещё какие-то вещи, которые мне не принадлежат.

Я постоянно пребываю в движении и заставляю себя при этом не злиться на то, что я двигаюсь, тогда как другие лежат в постели.

Я заставляю себя готовить еду только для себя и поедать её в одиночку. Других же заставляю лишь ставить в посудомойку их миски с засохшими остатками мюсли.

Я выдерживаю всё это.

Я заставляю себя мириться с тем, что мы почти не разговариваем друг с другом.

Я упражняюсь в молчании.

Я заставляю себя мириться с тем, что вожделение распрощалось со мной.

Я упражняюсь в воздержании.

Я подавляю желания и фантазии до такой степени, что уже не знаю, чего хочу, я упражняюсь в отсутствии ориентации, блуждаю по комнатам и забываю, зачем туда пришла, я выхожу на балкон, курю.

Я ужасно устала.

Я ложусь спасть в то же время, что и Линн.

Что-то во мне постепенно успокаивается.

Что-то во мне полностью отключается.

У меня появляется желание поиграть в настольные игры. Я часами бросаю кости с Линн и Кираном.

Я пристращаюсь к компьютерным играм-головоломкам «Кэнди Краш», «Герой фермы», «2048». Я прошу Джека, чтобы он загрузил мне эти игры в телефон. Мне нравится, что Джек это умеет и как он при этом выглядит.

Каждый из моих детей в отдельности кажется мне более суверенным, чем я сама.

Линн лежит на спине и упражняется максимально втягивать и выпячивать живот. Киран строит из маленького «Лего» башню, которая выше него самого.

Беа говорит:

– Если мне действительно удаётся не создавать себе представления о чём-либо, потому что образ – это ложная картина и так или иначе никогда не может быть достигнут, и я просто-напросто сама оказываю на себя давление: крутые каникулы, или красивая внешность, или счастливая жизнь, ну, ты знаешь, вот это вот всё. Откуда мне знать, что проживание данного текущего момента не есть тоже всего лишь образ, идея кого-то другого, кто давит на меня этой идеей и хочет унизить? А?

Рывок

Я должна получить премию. Книга, которую я написала, понравилась многим. Мне позвонили из издательства и сказали, что будет допечатка. Позвонила одна журналистка и спросила, можно ли ей сделать со мной интервью, не могли бы мы встретиться, лучше всего в спокойном месте.

Я напоминаю ей:

– Сейчас осенние каникулы, – она отвечает:

– Кому вы это говорите.

У неё, то есть, тоже больше нет кабинета, с тех пор, как редакции сократили и слили; и я вспомнила консультантку в отделе дотаций на аренду жилья, которая, поджав губы, сказала, что она и сама такая же пострадавшая: тоже живёт в не поставленном на учёт товариществе нуждающихся и потому не получает ни цента.

Я говорю:

– Ну хорошо, давайте встретимся где-нибудь на углу.

Журналистка засмеялась, а я подумала, что это неправильно – шутить на эту тему, но что я снова могу шутить, проводить параллели и припомнить случаи из прошлого.

Журналистка и в самом деле оказалась такой же, как я.

Мы встретились в непопулярном кафе, открытом для отмывания денег в центре города, там не было музыки и официанты от нечего делать говорили по своим мобильникам.

И журналистка тоже, когда я пришла, ещё разговаривала со своей дочкой, потому что та оставалась дома одна.

– Я сейчас отключу телефон! – решительно заявила журналистка, снимая непромокаемую куртку, которая не сочеталась с юбкой, потому что непромокаемые куртки всегда чересчур спортивны. По крайней мере, в нашем ценовом сегменте.

– Итак, – сказала она и всё-таки бросила взгляд на свой мобильник, но потом стала смотреть на вопросы, которые подготовила для интервью. – Как вам это удаётся: будучи матерью четверых детей, ещё и писать успешные романы?

Я уставилась на неё. Она ответила мне улыбкой, вопрос был задан всерьёз, она не рассмеялась своей удавшейся шутке. Я хватала ртом воздух. Что же мне теперь делать? Она и сама должна знать, каково это, её это тоже касается!

Мысли у меня понеслись вскачь. Я могу отказаться от разговора. Свен бы так и сделал, всё остальное – водить эту женщину на помочах, а она взрослая, и надо исходить из того, что она отдаёт себе отчёт в своих словах. Так что должна отвечать и за последствия.

Но я не могу. Вместо этого я нахожу для неё извинения: она не смогла подготовиться, потому что идут осенние каникулы. Она путает себя со мной, точно так же, как и я путаю себя с ней. Она неточно сформулировала вопрос, разумеется, она знает разницу между производством и восприятием, между рыночными механизмами и критериями искусства, кроме того, сама она, может, и не собиралась говорить о моём положении как матери, а должна была написать портрет, а не рецензию. Поэтому ей и пришлось со мной встретиться, в противном случае ей достаточно было бы прочитать книгу; она должна выяснить, какую я ношу куртку. Кто я такая.

А я тут буду тщеславно заноситься. Изображать из себя мессию. Если я ей сейчас объясню, как обстоят дела на самом деле, мы с ней сообща изменим мир!

– Мне это не удаётся, – говорю я. – Я не справляюсь, да с этим и не справиться. И «как это удаётся» – это не вопрос, а дистанцирование, притворное одобрение, кроме того, нам и без того надо бы осторожнее обходиться со словом «удаётся» после Меркель, Обамы и Боба-строителя из мультсериала: мы не справляемся, да и кто нам вообще поставил задачу? Кто такие «мы»? Кто несёт бремя за кого? И кто этим пользуется?

– Ах, я имела в виду: вы же пишете успешные романы.

– Что это значит? Писать успешные романы. Разве люди пишут и безуспешные романы?

– Да, разумеется.

– Нет! Они пишут романы, которые потом не имеют успеха, но они же не садятся за стол с намерением написать безуспешный роман!

Она смотрит на меня. Она не понимает, что я хочу этим сказать. А я не знаю, как это сказать по-другому, и поэтому говорю то, что не хотела говорить:

– Мою книгу отказались публиковать двадцать издательств.

Но это ничего не даёт. И почему я решила, что она меня поймёт? Потому что у неё та же проблема с непромокаемой курткой, что и у меня? Потому что она журналистка без кабинета? Мать, не способная настоять на своём? Женщина с мозгами?

И тем не менее я не сдаюсь. Я не хочу её бросить: ни журналистку, ни надежду справиться.

– Что, правда? – удивляется она. – Ну вот теперь-то они об этом пожалеют.

– Ну, как было? – спрашивает Свен.

– Ты бы ушёл с такого интервью.

– Да меня никто и не позвал.

– Потому что они тебя боятся. Ты бы им не дался, ты же не стремишься быть понятым во что бы то ни стало. Теперь она думает, что мы поняли друг друга. Потому что я не ушла!

– Учти на следующий раз.

– Да я и так это знала! Дело не в том, что я это не заметила. Я это заметила с первого же вопроса! Я просто не набралась смелости. Не захотела признать.

– Ты веришь в понимание.

– А всего-то и требовалось, что отказаться. Теперь я буду примером, что с этим можно справиться! – Я безумно смеюсь.

Газета присылает женщину-фотографа.

Я не могу накраситься. Не научилась, мне надо было спросить у Беа, она смотрит видео на ютубе, но тоже не умеет, потому что все эти видео служат для продаж, а Беа потом не заказывает все необходимые продукты; Беа жмётся, экономит свои деньги, вместо того чтобы потратить их на кисть, на тени для век и на тушь для ресниц; хорошо ли, плохо ли у меня вышло, я не знаю, и лицо в зеркале выглядит совсем иначе, чем ощущается изнутри. Не как лицо Беа, которой и не требуется никакой макияж, а как лицо моей матери, которая после пятидесяти пошла в парфюмерию «Россманн», чтобы купить себе что-то от возрастной пигментации и от кругов под глазами, и потом, когда я пришла к ней, показала мне свой маскирующий карандаш:

– Двадцать девять девяносто пять – и я выгляжу как клоун.

– Это потому, что ты используешь только этот карандаш, а он – лишь один из трёх слоёв!

Женщина-фотограф велела мне улыбаться.

Я не могу улыбаться, это сразу придаёт мне добродушный вид; но я уже готова к сопротивлению и не улыбаюсь.

– У вас испуганный вид, – говорит фотографиня. – Не бойтесь, я вам ничего не сделаю.

– Я не умею как следует улыбаться.

– Ещё как умеете, я же вижу! Ну, давайте.

Она меня перехитрила. Пришлось ей сказать, чтобы удалила этот снимок. Она ответила, что она профессионал и знает, что испуганный вид ни в коем случае не лучше добродушного.

Я не хочу показаться тщеславной или капризной; да кто я такая, ишь, принцесса Виндзорская? Какая разница, как я выгляжу. Почему тогда я вообще оказалась перед объективом? Потому что к интервью полагается фото.

А мне требуется интервью для внимания; быть воспринятой – таково условие для обсуждения, а этому я не могу воспрепятствовать, как и тому, чтобы показаться людям.

В жизни я выгляжу точно так же, как и на снимке: дилетантски накрашенная, ни к чему не готовая, но и ничего не имеющая против, преодолевающая испуг неискренним добродушием, судорожно нетщеславная и старая.

Фотографиня – после того, как мы закончили – с любопытством заглядывает в мою каморку.

– И здесь вы пишете?

Я киваю:

– Вообще-то здесь место для стиральной машины.

Она тоже кивает:

– А я у себя в кладовке оборудовала тёмную фотолабораторию.

– А не тесно?

– Нет-нет, она практически служит лишь в декоративных целях.

– Потребовались распорные дюбеля, – я похлопала по своей полке-столешнице.

– Да, верно. Что-то вроде гимнастического шпагата.

Позвонил Ульф поздравить меня с премией. – Я прочитал в газете. – Ух ты. Правда? – Итак, сердечно поздравляю. – Спасибо. И потом устанавливается молчание.

– Я подумал, это уже кое-что, – сказал, наконец, Ульф. – Это означает настоящий рывок.

Мне по-прежнему нечего сказать на это.

– Поначалу не признают и не признают, – говорит Ульф. – У нас точно так же. Однажды упомянут в Немецкой премии по архитектуре – и сразу вдесятеро больше заказов.

Я молчу.

– Ну что, теперь тебе предстоит тур с выступлениями?

– Ну, вроде того. Уже назначено несколько встреч.

– Говоришь так, будто для тебя это досадное бремя.

– Нет-нет! Это здорово. Я люблю поговорить про эту книгу. Уже получила множество хвалебных отзывов.

Теперь молчит он.

– Не знаю, что и сказать, – говорю я. – Это же ты позвонил.

– Да-да, конечно. Я не хотел делать вид, будто ничего не слышал и не знаю.

– Как мило с твоей стороны.

– Что-что?

– Честно, Ульф. Эта премия не так уж много значит. Ну да, разумеется, премия лучше, чем её отсутствие. Но это всего лишь пресловутый «культурный процесс»! Кто придаёт этому значение, тот попадает на чёртову кухню. Ни в коем случае нельзя позволять, чтобы ценность твоей работы определяли извне.

Я чуть было не сказала: «Известно же».

– Но приходится, если хочешь с этого жить, – сказал Ульф.

– Ты имеешь в виду деньги?

– Я имею в виду возможность работать. Публиковаться. В моём случае – строить.

– Да, конечно. Но смотря что строить. И смотря что публиковать. В этом всё дело.

– Я вообще не понимаю, о чём ты говоришь. Ты же хочешь быть писательницей, разве нет?

– Да, конечно. Но я становлюсь ею не в силу какой-то награды.

– Разве я это говорил?

– Что-то вроде того. До этого было скорее досадной проблемой, что я ещё что-то писала.

– Проблемой было то, о чём ты писала.

– Это я и имею в виду! Но это одно и то же.

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

Я это вижу. И не хочу показаться заносчивой, не хочу изображать жертву, не хочу угодить ни в одну из обычных ловушек, так что же мне делать, если нет никакой связи, мы находимся в разных системах, и потребуется начать с нуля, чтобы сперва прийти к общему языку, а с ним уже и к общей точке зрения на то, о чём мы теперь говорим – и только после этого говорить.

Готова ли я к этому?

Об этом мне надо спросить в первую очередь себя, а потом, если скажу себе «да», спросить Ульфа.

– Я должна сейчас закончить с тобой.

Не знаю, что надеть. Должно быть что-то праздничное, меня же, в конце концов, будут чествовать. Но вместе с тем это событие утреннее, и вечерний наряд был бы тут неуместным. Никаких коричневых ботинок после восемнадцати часов, но и никаких оголённых плеч до шестнадцати часов, «чёрное с белым не носить, да и нет не говорить», а деятели искусства могут делать что хотят, поэтому должны что-то делать и не выглядеть как пресс-референтки. Вот если бы это было лет пятнадцать назад, я бы выбрала себе чёрный костюм, на размер больше, тогда бы всё устроилось.

– Нормально, – говорит Свен, когда я выхожу из спальни в юбке с красными колготками.

– Ты выглядишь как моя учительница французского, – говорит Беа, и я возвращаюсь в спальню, чтобы всё-таки надеть синие брюки.

– Самое важное – туфли, – говорит Свен, когда я снова появляюсь.

– К синим брюкам пойдут только коричневые, – говорю я.

– Поэтому я и нахожу юбку всё-таки лучше, – говорит Свен.

А Беа:

– Но я ничего не имею против моей учительницы французского!

При чём тут вообще они? Я ведь иду без них. Это же борьба, а я – Рэмбо, никто не может мне помочь, прикрытие с тыла – это глупость, когда не знаешь, где проходит линия фронта.

«Настоящий рывок» – так Ульф назвал то, что здесь происходит, итак, я рвусь через порог Дома литературы.

* * *

В общем бюро для администрации мы ещё раз выпиваем кофе и обговариваем ход всей процедуры. Мне разрешили положить мою непромокаемую куртку на принтер, чтобы не идти потом в ней на сцену. Всё-таки надо было мне лучше надеть синие брюки.

Представлять меня будет Олли, мой бывший однокурсник, теперь он в костюме и выглядит очень хорошо.

– Рад за тебя, Рези, – говорит он. – Ужасно рад.

Я наблюдаю, как он всё делает. Где ставит свою сумку, как пьёт кофе. Добавляет в него молоко и сахар. Его пальто тоже лежит на принтере.

Процедура обычная и поэтому не требует долгого обсуждения. Я четвёртая по порядку, потом будет фотосессия.

Олли находит мой роман по-настоящему большим.

Парадоксальным образом большой в этом случае больше, чем великий. Слова «большой» мы избегали в процессе учёбы, а если говорили, то нужно было ещё хорошо подумать, не выскажется ли кто против него, иначе тому, кто сказал «большой», придётся потом отгребать назад, а это не так-то легко.

– Спасибо, – говорю я теперь.

– Спасибо, – говорю я позднее на сцене, когда наступает черёд благодарить официально. – Я рада, что мой текст нашёл такой горячий отклик.

И потом я перехожу от отклика через звучание к созвучиям мира и словам ярости, а в зале сидят в основном люди за шестьдесят, а скорее под восемьдесят, с седыми головами, в добротных пуловерах и благосклонно мне внимают. Рывок, о котором говорил Ульф, это прыжок в их благосклонность. И я вижу Свена, на самом краю первого ряда, он, как и Олли, в костюме, но живота у него всё ещё нет, но тем самым я не хотела ничего сказать против животов, Беа, ни в коем случае, можно носить костюм и с животом, не хуже модели. Я хочу сказать, что без живота легче, точно так же, как красные колготки на девически долговязых ногах выглядят похоже скорее на революцию и уже меньше на учительницу французского с её матерински стабильными ногами. Я хочу сказать, что слова гнева в Доме литературы поневоле спотыкаются о благосклонность, обо что же ещё, для того этот Дом и построен.

Свен сказал после этого: «Well done, babe[12]» – и ушёл курить, а после и вовсе смылся.

– Дети, – объяснила я потом его отсутствие, когда меня спросили, и это соответствовало действительности: было воскресенье, все дети дома. Мне пришлось фотографироваться одной, с шампанским и с заключительным общим обедом; я думаю о «well done» и о том, не заказать ли мне стейк, самое дорогое в здешнем меню, и когда же ещё, если не сейчас.

Я сижу напротив Олли.

– Это правда, что у тебя четверо детей?

– Нет, – говорю я, – это чепуха. Как бы я могла?

Олли рассказывает, что у него и его друга две собаки, этого более чем достаточно.

– Какой породы? – интересуюсь я, и тема распространяется за столом: у руководителя Дома литературы тоже есть собака, издатель хотел бы иметь собаку, а волонтёрша из «Добровольного социального года» полагает, что в городе держать собаку – это мучительство животных. И все поворачиваются к ней.

Хорошо, когда люди высказывают своё мнение. Именно молодые люди, которые ещё чего-то хотят, и из-за этого им есть что терять: пролонгацию их договоров за пределы «социального года», а то и издательский договор, работу смотрителя собак, чтобы временно переждать паузу от одного к другому.

Затем она говорит, что происходит из одного гольштейнского имения, где собак регулярно берут на охоту, чтобы они могли как следует побегать. Я расспрашиваю её о породе её собак, а мой издатель хочет знать, с каких это пор я интересуюсь собаками, и я отвечаю:

– С тех пор, как меня погнали со двора.

Само выскочило, я не хотела изображать жертву и уж никак не собиралась становиться темой для разговоров; я и так достаточно долго была в центре всего мероприятия. Но теперь мне некуда деваться, приходится объяснять, что это значит, и я говорю:

– Ну, обычное дело, центр города становится не по карману.

Олли кивает. Издатель кивает тоже, и волонтёрша, и директор Дома литературы; с этой общепонятной формулировкой я снова выпадаю из фокуса, где каждому есть что сказать, у каждого есть знакомый, которого это коснулось, если не его самого; и если не здесь, то в Париже или Лондоне, или в этом фильме на последнем «Берлинале». Который, правда, кончился хорошо.

– Когда закрывается одна дверь, открывается другая, – говорю я; и ещё про то, что причалить к новому берегу всегда означает сперва пуститься в открытое море, отважившись на неизвестность.

– Freedom is just another word for «nothing left to loose»[13], – цитирует Олли, и мой издатель говорит:

– How does it feel[14], – а я говорю волонтёрше, что одобряю её тревогу о том, в каких условиях содержат животных, потому что иногда это первый шаг к тому, чтобы задуматься и об условиях, в каких приходится ютиться человеку:

– Не правда ли, Миссис Беззаботность? – и только потом думаю, что мне надо бы следить за тем, что говорю во хмелю и в этом кругу; что я только что получила пятнадцать тысяч евро, так что уж позвольте; и должна ли я об этом официально уведомить соцслужбу, но тем самым мои дети слетят с детских пособий на образование.

Да, пожалуй, слетят. К счастью, они их и не получают.

Я заказываю себе ещё пива.

Директор Дома литературы прощается. Он расплачивается вперёд; с этого момента каждый здесь заказывает уже на свой счёт, и за столом поэтому мало кто останется, только те, кто знает, на что идёт.

Мой издатель всегда остаётся до последнего, а день уже перевалил за вторую половину.

Он вперился в меня своими налитыми кровью глазами.

– Рези, – говорит он, – ты думаешь, ты самая умная, но ты должна дать себе волю и писать, не сдерживаясь.

– О’кей, – говорю я, – можно попробовать. Сейчас выйдем на улицу – и я там пописаю, не сдерживаясь.

Он приносит мне мою куртку.

Я присаживаюсь между двумя припаркованными машинами. С юбкой это не составляет больших трудностей. Немножко накапало на колготки, но это ничего, высохнет. Издатель ждёт.

– Теперь ты, – говорю я.

Он поворачивается и писает на стену дома.

И после этого мы просто стоим. Это вторая половина дня, Фридрихштрассе, ноябрь и воскресенье. Правда, магазины открыты; из их дверей веет теплом, и если у кого из туристов нет шарфа, могут купить себе.

Это очень хорошо, что не надо больше идти в туалет. Никогда больше не надо идти в туалет, потому что всегда можно без проблем сходить в сточный желобок у тротуара.

– По крайней мере, – кивает издатель, – таким образом не придётся больше вдыхать аммиак, обогащённый искусственным ароматом абрикосов, какой распыляют в ресторанных туалетах.

– А по-большому ты сделаешь прямо на тротуар?

Он снова кивает. Жестом показывает мне, что хочет ещё сигарету.

– А мастурбировать? А менструировать?

Не знаю, верить ли ему. Пожалуй, всё-таки не сможет, но он кивает.

Список для меня самой:

Перестать ждать Александра Македонского, который загородит мне солнце. Солнце всё равно не светит в ноябре во второй половине дня, и если даже городской замок к этому времени снова восстановят, там больше не живёт король, которого можно было бы пристыдить непритязательностью, не говоря уже о том, чтобы к чему-то принудить.

Перестать навязывать себя. Теперь она получила премию, наша старушка Рези, так что никто больше не должен замечать, что её имя происходит не от Терезии, а от «паррезии», «откровенного высказывания».

Перестать грузить Беа. В любом посыле зияют слишком широкие провалы; пока я говорю о голодании, неудержимо растёт число болезненно ожиревших, давно превышая число болезненно худых детей.

И, кстати, о детях: семьи нет. Я не из тех, кто с этим справляется.

– Тогда я пошла, – говорю я.

Издатель кивает, отечески обнимает меня и возвращается в ресторан, а я иду вдоль Фридрихштрассе.

Диоген был холостым, то есть в долгу лишь перед самим собой. Он не писал, он устраивал уличный театр. Постдраматический, утверждая, что не играет роль, а является ею. Это срабатывало, уже тогда.

Свои великие минуты он проживал перед публикой. Только об этих моментах мы и узнали вообще хоть что-то, сам Диоген ничего не записывал, а предания о его интервенциях, возможно, наполовину выдуманы. Как минимум преувеличены. Недопустимо заострены.

Как он умер, в точности неизвестно. Сам он знает, каково это было, но это было его личное дело, а не часть его работы.

Он много импровизировал, был комедиантом экспромта. Наверняка сочинял свои сцены и высказывания у себя в бочке и заучивал их, но то, что к нему явится Александр и даст ему такой повод, он никак не мог планировать заранее. То было везенье, а не суть его труда. В этом оно и сказалось особенно отчётливо.

Быть, а не иметь.

Известно же каждому, что в этом весь секрет!

«Иметь» никогда не кончается, а в «Быть» ты находишься внутри. Ты сам определяешь, что есть что и что есть ты. В этом состояло познание Диогена. Когда это постигнешь, ты победил. Тогда тебе уже не потребуется последнее слово. Ты сам и есть оно.

Жертва

Свен на кухне и ищет что-нибудь, что можно было бы сварить.

Но ничего нет, я ничего не закупила, но ещё могла бы, сейчас воскресенье, в которое магазины не закрыты. Но вместо этого я сижу за столом в куртке и в обуви.

– Отстрелялась? – спрашивает Свен.

Я киваю.

– Что дальше?

– Рождество.

– О боже.

Свен хочет поставить кофе. Но кофе тоже закончился.

– Я не закупалась, – говорю я.

Свен пожимает плечами. Ставит воду для чая.

– Я получила это письмо. От Франка.

– Что за письмо?

Я иду в свою каморку и приношу его. Оно совсем простое. Протягиваю его Свену.

Свен его читает. Дважды.

– Что это значит? – спрашивает он. – Что это с Франком?

Я не отвечаю.

Свен пробегает письмо глазами в третий раз.

– Я беспокоюсь, – говорю я. – Не хочу отсюда уезжать.

– От этих жопо-скрипок просто некуда деться, как далеко ни убегай.

Давно я не слышала этого слова. Невольно вспоминаю трёхчетвертную скрипку Зиласа. Желание Франка записать Вилли в трубный хор, ожидаемый отказ Вилли. Намерение Фридерике параллельно со скрипкой Зиласа самой возобновить игру на виолончели; бабушку Ульфа, которая опиралась на палку рядом с роялем…

– Всё имеет две стороны.

Свен вертит в руках письмо:

– Вот это вот – не имеет.

– Я виновата, Свен. Мне следовало бы знать…

– Ты знала. Иначе бы ты и не смогла.

В ушах у меня шумит. Слёзы брызгают из глаз.

– Завидую я тебе. Можешь гордиться, – говорит Свен.

– Но я не хочу переезжать в Марцан.

– Мы не поедем в Марцан.

Свен складывает письмо.

– А как?

– Понятия не имею.

Есть только замороженная пицца из дежурного магазина; даже в торговое воскресенье магазины открыты только до пяти.

Замороженная пицца – это не самый полезный продукт. А к ней я купила газированный «Меццо микс», который только усугубляет вред пиццы.

– У нас какой-то праздник? – спрашивает Джек, когда мы садимся за стол.

– Она выиграла, – говорит Киран.

– Деньги? – спрашивает Джек.

Я киваю.

– Много денег?

Беа стонет:

– Для нашей семьи много. Но для того, чего ты хочешь, не хватит.

– А чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Чего же я хочу? – спрашивает Джек.

Мы смотрим на Беа.

– Понятия не имею, – говорит она. – Какой-нибудь «Феррари» на Рождество.

– О да! – вопит Киран.

Свен и Линн молчат, как бывает чаще всего, и едят пиццу.

Нас шестеро. Мы как в кино.

На нашу квартиру расторгли договор аренды прямо у нас из-под задницы, и мы не знаем, куда нам деваться.

Вот удалой Джек, одиннадцати лет, со своей вонючей зубной скобкой, положенной рядом со стаканом «Меццо микс». Он хотел бы быть рэпером-миллионером, звездой ютуба, божеством футбола. Он выпивает свой стакан залпом, его тёмные глаза сверкают, когда он немедленно снова наливает себе. Полный стакан, до краёв.

– Стоп! – кричит Киран. – Урод! – Восемь лет, боец, с уже сейчас нахмуренными, мрачными бровями; так и видишь мужчину, который с оружием за поясом идёт по улице, втянув голову в плечи: берегись, кто хочет ему зла.

Линн не издаёт ни звука, молча жуёт свою пиццу. Смотрит в пространство поверх голов братьев-сестёр; в свете лампы над обеденным столом переливаются её русые блестящие волосы. Она всё ещё не управилась со своим первым куском, но не боится, что кто-то её объест, что кому-то не хватит; она ничего не припасает себе впрок.

И Беа, сама строгость, отказывается от «Меццо микс». Сыта одним знанием, что в одном стакане газировки содержится пятнадцать кусочков сахара.

И к этому ещё родители. Сами виноваты, однако в окружении любимых отсвет детской невинности падает и на них. По крайней мере, они произвели сюда этих четверых; Рези, которая кажется немного усталой в красных ужасных колготках, и Свен, который молчит не меньше, чем его младшая, и вот уже снова скручивает себе сигарету. В принципе они очень симпатичные, и через две недели им следовало бы не сидеть с вещами на улице, а нести вверх по лестнице ёлку, большую, но криво выросшую, без выраженной верхушки, потому её и отдали дешевле, она уже и сейчас осыпается.

– Этого следовало ожидать, – говорит Беа, оглядев поверху ёлочные игрушки и объявив, что в этом году на ёлку можно вешать только серебряное. Не повезло самодельному ангелу из солёного теста, слепленному и раскрашенному в детском саду; Киран, хлопнув дверью, убегает вон, Линн тайком вешает ангела внизу, сзади.

Мы жертвы. И кузнецы своего счастья! Нам будет хорошо при любых кулисах, мы протагонисты своей жизни:

* * *

Сочельник без ёлки, дети несут свои личные вещи – каждый со своим чемоданом в руке и с рюкзаком на спине. Родители взгромоздили себе на плечи кухонный комбайн и воспоминания.

Под вечер они садятся в интерсити-экспресс в сторону Ганновера, оттуда поедут дальше на региональном поезде, а потом ещё на автобусе. Но автобус больше не ходит, тогда на такси; либо две машины, либо одна многоместная, иначе они все не помещаются.

Приехать на сочельник к дедушке с бабушкой – это обычное дело. В рюкзаках могут быть подарки. Кроме того, это каникулы, а пара пенсионеров уже слишком давно скучает в гостиной одна, наконец-то к ним в дом ворвётся жизнь!

Есть множество историй про восьмилетних мальчиков, которые смягчали сердца своих семидесятилетних дедушек, внося луч света в их беспросветную жизнь. Это очень популярный сюжет мировой литературы, остальные шесть просто остаются на заднем плане, на втором этаже обветшалого дома на одну семью в глуши. Вечером пятницы телезрители уже путаются в подробностях и нитях повествования…

А может, всё же лучше сочельник под ёлкой у Франка и Веры в К-23. Они с Вилли и Леоном уехали на своём микроавтобусе «Фольксваген» в Штутгарт, но ёлку всё равно установили и в Берлине – ради праздничного настроения и ожидания. Или для кошек?

Как бы то ни было, ёлка есть, она наряжена и остаётся, и вокруг неё громоздятся пожитки из чемоданов и рюкзаков бездомных бывших друзей.

Когда Франк и Вера вернутся, надо будет что-то придумать, все предложения собирают на флипчарте. Кто знает, может, всё-таки найдётся где местечко?

По крайней мере, можно наконец высказаться. Добавляются ещё перспективы. Что скажет, например, Франк, если он не сможет больше прикрываться своим штампом? А получит, наконец, роль со словами! Это может быть очень интересно, из конфронтации возникнет действие, и даже если его концом предсказуемо останется то же самое, то на окраине города тоже можно отпраздновать не хуже.

Итак, пренебрежительные взгляды старожилов в отдалённом районе Аренсфельде.

В неофициальном состязании балконной иллюминации и украшательства новосёлы в этом году пока не могут поучаствовать, но в следующем году уже будут об этом знать и продвинутся в этом далеко вперёд. Смонтируют световые гирлянды, надуют пластиковых кукол.

Переезд – это что-то вроде эксперимента. Рези сможет написать об этом книгу: каково живётся за пределами кольца S-бана. Чем тут живут соседи, как тикают их механизмы. Хриплые тоны, но мягкие сердца; и то, что Рези и Свен ещё курят, облегчит им положительный приём. Джек – первоклассный внутренний защитник.

Ёлка может получиться поменьше, потому что высота потолков в здешних квартирах меньше.

Телевизор было бы неплохо.

Когда после вручения подарков все будут в постели, Свен и Рези могут отважиться в пивную, посмотреть, кто там в ударе. Они привнесут холодную струю в материю разговора, узнают, что почём. Это ощущается уже почти как привычное. Это нормально. Для многих в будущем году именно так всё и будет.

Я никак не избавлюсь, Беа. Ни от забот, ни от стыда.

Что бы я себе ни придумывала, остаётся слабое, слишком кратковременное утешение.

Я принимаю решение бросить курить.

Вот только закурю ещё одну сигарету.

Примечания

1

По законам Германии первоначальные условия аренды квартиры могут лишь незначительно меняться от года к году, тогда как рыночная цена аренды может к этому времени вырасти кратно. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Босс – прозвище Брюса Спрингстина.

3

Моё голодное сердце едет автостопом / мой зад в сидячей забастовке / мои ноги репетируют лунную походку / мой рот пузырится болтовнёй / мой мозг тихо спит / моя гитара нежно плачет (англ.).

4

У каждого голодное сердце (англ.).

5

Четыре воскресенья перед Рождеством празднуются как ожидание прихода Спасителя. Adventus – приход (лат.).

6

Где у вас, простите, туалет? – Фр.

7

До свидания (фр.).

8

В дороге, по хайвэю (англ.).

9

Имеются в виду Пол Саймон и Арт Гарфанкел, Томас Андерс и Дитер Болен, Дитер Майер и Борис Бланк.

10

Имя созвучно немецкому слову Wille – воля, стремление, хотение.

11

Миффи, Миффи, мы тебя любим,

ты всегда знаешь, что делать.

Два длинных уха, две кнопочки глаз,

всё в самый раз.

Миффи, Миффи, мы правда-правда

тебя любим (англ.).

12

Молодец, детка (англ.).

13

Свобода – это просто ещё одно слово для «нечего терять» (англ.). Слова из регтайма «Pineapple Rag» Скотта Джоплина.

14

Каково это чувствовать (англ.).

Content

Анке Штеллинг
Овечки в тепле

Известно же

Сама виновата

Неизвестно

Как это делается

Выбиться в люди

По-настоящему большие банки

Неудача

Уберечь

Правда

Кастинг мучений

Любовь

Хотение

Стыд

Нужда

Рывок

Жертва

Примечания