Артем Драбкин

Я — воин СВО

К читателю

Уже через несколько недель после начала СВО, когда стало ясно, что это всерьёз и надолго, я понял, что надо начинать формировать в информационном пространстве образ нашего современного воина. Первое, что я сделал, написал письмо в ДИМК МО: «Сейчас как никогда остро стоит вопрос создания образов героев нашего времени, тех, кто с оружием в руках защищает нашу независимость, кто обеспечивает жизнь на освобождённых территориях. Создание видеоархива записей интервью с военнослужащими позволит активно использовать их не только в пропагандистской работе, но и при анализе проведения операции». Ответа я на него не получил, но через несколько месяцев, в августе, раздался звонок с незнакомого номера. Неизвестный представился замполитом одной из бригад НМ ДНР, спросил, готов ли я приехать начать интервьюировать бойцов его бригады. Я не раздумывая согласился, хотя в какой-то момент проскочил холодок сомнения: «Не украинская ли это ИПСО?», но через две недели уже был в Донецке. Так началась работа, результат которой нашёл отражение в этой книге и роликах на канале «Я помню».

Позывной «Монах»

Интервью записано в марте 2024 г.

Родился я в 1991 году в Сибири, на Байкале, в городе Братске Иркутской области. После школы поступил в Иркутский государственный университет на специальность инженер-геолог. Потом ушёл на срочную службу. Затем была военная служба по контракту в погранвойсках. Но по окончании контракта в 2020 году не стал его продлевать со словами, что в мирное время мне в армии делать нечего.

Ушёл на гражданку, пробовал заниматься бизнесом. В бизнесе я считал, что не важно, чем ты занимаешься, главное, чтобы выполнялось условие, что ты работаешь на себя. Но оказалось, что это не совсем так… Очень важно именно то, чем ты занимаешься. Это должно приносить удовольствие, чтобы ты мог отдавать этому максимум сил.

В 2022 году началась СВО, и поначалу некоторое время я отслеживал, что происходит, по телеграм-каналам… наверное, как и вся страна. Недавно на одном из каналов попалась интересная фраза, что русские во время войны делятся на два типа. Первый тип — «Пока не поеду, они без меня справляются» и второй — «Всё, мне пора ехать, без меня не справятся». Отчётливо помню, что, когда я ехал, у меня крутилась мысль: «Что же там такое происходит? Надо поехать туда, надо помочь». Был уверен, как только я приеду, всё сразу кардинально изменится. Оснований так думать не имелось, просто было какое-то внутреннее убеждение, и оно меня двигало. Природы его происхождения я не знаю.

В августе 22-го я заключил контракт. Где-то в середине августа начал проходить все эти процедуры по оформлению в добровольцы. 25-го числа подписал документы, а 27 сентября после обучения и прочего мы уже «заехали» на Украину…

Как твои родные отнеслись к тому, что ты едешь на войну?

Думаю, что реакция у всех моих родных была однозначная: «Ох, он едет на войну…» И сразу всё вокруг становится таким мрачным… Здесь ведь как? Если война тебя лично не касается, конкретно твоей семьи, то всё это здорово, ребята — молодцы, вперёд… То есть мы готовы отпускать на войну чужих сыновей, но, как только это касается наших детей, мы сразу смотрим на всё это как-то иначе. Вот и мои родители как услышали, смотрю — сразу впали в уныние… Говорю им: «Ну а как вы хотели? А у других семей как люди идут? Кто-то ведь должен… От нашей семьи я пойду представителем». Позже я с отцом разговаривал — он согласился: «Действительно, у других сыновья уходят и там погибают. Как нам в стороне оставаться…» В общем, они поняли и смирились. И больше никто мне не давал никак понять, что они чем-то расстроены. Все оказались в режиме ожидания. И так по сей день…

Скажи, пожалуйста, что ты с собой брал? Закупался чем-то?

Да, по большому счету, всё закупали. Просто на тот момент не совсем понимали, что именно нужно закупать.

А так мы были готовы купить абсолютно всё, и бронежилет, и прочее. Ещё так совпало, что сразу пришла «гуманитарка», и это нам крепко помогло. Мы тогда из Иркутска уходили, и как раз гуманитарная помощь пришла в виде первичного снаряжения, всё необходимое. В общем, нормально, мы ехали снаряжённые. Плюс месяц подготовки на территории России. Поэтому мы уже в процессе занятий поняли, что нам будет нужно там, что удобно и что неудобно. В этом смысле мы подготовились.

А подготовка какая была? Общевойсковая?

Общевойсковая, тактико-специальная. Подготовку мы на полигоне проходили, и многое из того, что нам давали, потом пригодилось на деле. У нас ещё коллектив такой крепкий сложился. Мы там, на занятиях, в игровой форме как-то даже больше других рвения проявляли. Например, отрабатываем действия в лесу. Мы работаем, а кто-то другой в лес ушёл, из поля зрения пропал, отсиделся там и под конец занятия вышел. А мы нет, лазали, пыхтели, что-то для себя хотели усвоить, узнать-научиться. Состав подобрался разнообразный. Все добровольцы же, мы шутили про свой состав: «От бомжа до депутата», начиная с самых молодых, двадцатилетних, и до 58-летних. Вот такой коллектив, с разных участков страны, с разными судьбами.

Как из такого разношёрстного коллектива получается подразделение?

Есть такое понятие «боевое слаживание». Вот оно начинается на бытовом уровне, с отношений на полигоне. В России, когда мы ещё войну не познали, так скажем… все эти чувства мирного времени ещё оставались: кто-то обижался на какую-то ерунду, кто-то спорил с кем-то… А потом на войну «заезжаешь», и всё — там уже приоритеты совсем другие. И то, что в мирное время тебе казалось очень важным, и то, что могло тебя обидеть — или тебе казалось, что из-за этого стоит спорить, — там всё это уже не имело смысла…

Ну вот так, в принципе, мы и «сложились» вместе. И я думаю, мне повезло, что такие люди попались. Не знаю, как бы с другими людьми получилось, может быть, так же, а может быть, и нет… Судьба так решила, что мне подобрались такие люди.

Сначала я попал в мотострелковое подразделение, во вновь созданный мотострелковый полк. Да-да, обыкновенная пехота… На войне всё как-то нивелировалось, и стало неважно, откуда ты, из десанта ли, из спецназа или из морской пехоты. Критерии эффективности совершенно иные.

Ты сможешь выполнять боевые задачи, только обладая необходимым набором внутренних качеств. А если всё это ещё более упростить, то человеку просто нужно в конкретном моменте не бояться. И здесь абсолютно неважно, какое у тебя раньше было подразделение. Там мы все стояли на одной линии, выполняя одинаковое для всех действие.

Нас направили под Купянск, населённый пункт Ольшаны. Сейчас как раз где-то там у наших подразделений идут продвижения. А тогда, в сентябре, мы там отдали много территорий. Да, это были очень болезненные удары. Уже был оставлен Купянск…

Мы потом анализировали, что нашему подразделению очень повезло: у нас по нарастающей шло включение. Война не сразу обдала нас всем своим жаром. Началось с артобстрелов. Мы прибыли — и сразу же обстрел. Что-то взрывается неподалёку, а мы как-то даже не придали этому значения. Прямо скажем, «по-раздолбайски» себя вели, с пренебрежением к требованиям безопасности. Обстрелы, обстрелы… так прошло два месяца. Мы вообще и противника-то видели мельком. А вот противник нас видел хорошо — по нам постоянно отрабатывала артиллерия. Танки… эти вообще как по часам. Мы между собой говорили, что танк настолько обнаглел, как по расписанию работает. Военные всё же, надо бы постоянно менять время твоей работы и её место. А эти лупят с одного и того же места и в одно и то же время.

Два месяца мы там простояли, а потом нас перевели в Кременную, в леса. Ну и там мы уже в полном объёме столкнулись со всеми «особенностями» войны. Познали и радость побед, и горечь поражений.

Ещё на полигоне меня сразу назначили командиром отделения, хотя, по идее, прапорщика не могли ставить на эту должность. Но ни для кого не секрет, что в тот момент там был не совсем порядок. Тогда больше уделяли внимания тому, чтобы поскорее отправить людей, всех прогнать через этот обучающий курс, а уж документы потом подтянут.

Уже в процессе, когда мы зашли на Украину, меня поставили командиром взвода. А потом у нас командир роты получил ранение, и я уже был за командира роты. Но только называется рота, а на самом деле ребят немного. Изначально заехало 50 человек, а потом осталось около 30… и эти 30 человек ещё разбиты на три позиции.

Не буду тянуть одеяло на себя и говорить, что командир роты — это одна из ключевых фигур. Хотя это именно так. Работа командира роты включает в себя много аспектов. Ротный заменяет и маму, и папу, и психолога — вообще как бы всех заменяет. На войне немаловажный момент — это психологический настрой бойцов. Готовы ли они воевать? Готовы они идти с тобой? Сейчас командир роты и командир взвода — это те, кто непосредственно с бойцами находится в прямом контакте. И боеспособность подразделения зависит напрямую от этих людей. У них, конечно же, есть помощники, даже если штат не предусмотрен. Они в любом случае будут всегда. Потому что невозможно «в одного» всё сделать. Но основную нагрузку в виде реализации распорядительных документов, приказаний и так далее, исполняют на земле командир роты и командиры взводов. Ведь сейчас иначе, не как в Великую Отечественную войну. Тогда, если шло какое-то наступление, комбат поднимал свой батальон, и все устремлялись в атаку.

Ты сам подбираешь себе команду?

Да. У меня есть три-четыре, так скажем, ключевых человека, которые доводят и реализуют мои замыслы.

Они помогают тебе обустроиться, приготовить пищу, ещё что-то?

Лично мне?.. Нет, адъютанта у меня нет. Здесь все надо делать самостоятельно… Я говорю про командиров взводов. В армии есть такая теория, что командир должен иногда для профилактики злоупотреблять своим положением, то есть отдавать некие указания, которые не имеют смысла, но которые должны быть исполнены. Идея этой методики в том, чтобы постоянно держать подчинённого в тонусе. Но там, на войне… человек готов отдать все свои силы именно за того, кому он верит, а не за того, кого боится.

Сложно было заработать авторитет?

Уже когда ты смотришь в прошлое, это не кажется сложным. Но надо сказать, случались моменты напряжённые и сложные… Наверное, их было меньше, пока мы находились на обучении. Но потом, когда уже заехали на Украину, те или иные твои слова или действия имели определённый результат или последствия. К примеру, твой настоятельный совет окопаться именно здесь и именно на нужную глубину, невзирая на то что подчинённый тебя пытался убедить, что ему и так удобно.

То есть твой совет кому-то спас жизнь и здоровье — это же сразу видно. Или, например, убедительно просишь: «Смени позицию! Эта позиция просматривается, её снесут». Настоял — и позицию действительно снесли. И вот люди вдруг видят, что, оказывается, ты был прав. На войне очень ценится удача, она притягивает. К таким «фартовым» почему-то люди подсознательно тянутся в надежде, что к ним тоже прилепится удача…

Опять же, зарекаться и говорить «Да, фартовый именно я» в настоящий момент избегаю. В то время нам много раз везло, и казалось, что за нами наверху кто-то приглядывает, проводит аккуратно, не даёт нам споткнуться очень сильно. Да, тогда нам действительно везло…

Как тебе противник? Какое отношение к противнику?

Лично у меня нет ни ненависти, ни злости. Когда идёт бой, это просто такой боевой момент, это элемент борьбы. Конечно, бывает, и злишься, и ругаешься, и материшься, и обзываешься в порыве, когда что-то прилетает рядом. Но когда ты уже одолел в борьбе, противник повержен, то всё… это абсолютно нейтральный фон. Для меня было именно так. Конечно, когда я ехал, то переживал, как это всё будет происходить и как я это восприму. Но все эти вопросы за меня тоже кто-то закрыл. Я вообще, об всём этом не заморачивался и поэтому чувствовал себя нормально.

Излишней агрессии мы не проявляли, кроме как в бою… а после — нет. Всё это, как отработанный механизм: вот мы отработали, забрали пленных — и всё. Ты смотришь — перед тобой сидит человек. Да, человек, обычный человек. Он к тому же ещё и разговаривает по-русски… Сейчас не могу вспомнить, был ли у него (украинский) акцент, что и как он говорил. Просто обыкновенный мобилизованный мужик… Это не были какие-то отъявленные «нацики».

Первые пленные были под Кременной. Мы там удачно штурманули опорник, в нём взяли шесть пленных. Как мы штурмовали тот опорник — это можно использовать как наглядное пособие. Там сидели 11 человек. Мы штурмовали тоже в 11 человек, но плюс один снайпер. Их огневые позиции были выстроены неудачно. Похоже, что они заняли уже готовые окопы и только начали их расширять. Поэтому эти 11 человек не смогли вести бой, обороняться там могли только три человека. По сути, мы их подкараулили, когда они окапывались. Опять же, своим парням потом обратил внимание: «Видите, как копаться без наблюдения? Когда ты так делаешь, к тебе можно подобраться и расстрелять, как куропатку. Надо постоянно быть во внимании, чтобы кто-то наблюдал. Один копает, другой — наблюдает». То есть опять наглядное пособие. Теория — практика, теория — практика… Они сделали ставку на единственного наблюдателя с пулемётом, а мы его вычислили и обезвредили… Как только мы «глазки» пулемётные убрали у них шансов не было.

По выстрелу снайпера начался штурм опорника. Они только втроём отстреливались — остальные не могли развернуться. Мы же заходили всей группой, всё как положено, как учили. Вот я своим потом говорю: «Видите как? Надо, чтобы у каждого стрелка была своя позиция. Тогда у тебя все 11 человек ведут бой. А не так, что сидите в яме и только трое из вас стреляют». Тут, правда, ошиблись, перекидали все гранаты… а дальше что?! Получается, мы их потратили немножко раньше, чем надо. Возникла пауза — что делать? И тут наш пулемётчик, позывной «Правнук» — ему, видимо, надоело лежать — поднялся, заскочил на бруствер и давай из пулемёта… На этом укропы подняли руки, вышли. Пулемётчика, кстати, представили к ордену Мужества за это, но где-то всё затерялось. Со временем, думаю, восстановим справедливость.

В итоге пятеро у них погибло в бою, шестерых мы взяли в плен. Один из них был довольно крупный такой. Шесть человек мы вывели из опорника. Их побратимы начали насыпать по отходящим. И трёх человек из этих шести задвухсотили сами же укропы. В том числе оказался их командир, который, кстати, с ног до головы был в американских нашивках. Хотелось, конечно, с ним побеседовать, но…

На отходе был ранен наш командир взвода, позывной «Саян». Вот есть такое выражение, что на войне траектория каждого снаряда очерчена Богом. Действительно, кто-то может находиться за 70 метров от разрыва, но ему прилетит какой-нибудь мелкий осколок. А тогда у нас парень живым вышел из столба разрыва. Смотрим — он держит свою руку за запястье, и у него нет фаланги пальца. А эти три укропа, что шли друг за другом, — они «двести». И вот он из разрыва вышел, смотрит туда, где у него раньше был палец, и говорит: «Для меня война закончена, мне нужна награда. Командир, сделай, пожалуйста!» Ну да, это как бы смешно… Обнял я его, говорю: «Ладно, ты давай-давай… Будет тебе награда. Пошли…»

Получил он медаль «За отвагу», но пришла она спустя год. Тем не менее, как говорится, награда всё-таки нашла своего героя. Саян вполне доволен.

Остальным пленным пришлось оказывать медицинскую помощь. Их тоже зацепило осколками — это мы уже чуть позже поняли. Дали им воды попить, всё такое прочее, и передали в разведку.

Да, среди нас были парни, которые проявляли некую агрессию. Но у них ведь тоже непросто… трагедия случилась, где-то брата на Украине убили. Вот они и пытались как-то выплеснуть. Хотя конкретно этот пленный вроде бы ни при чём, и это же война, на которой всегда кто-то гибнет. Но вообще я следил за этим, чтобы в такие моменты проявлялись все лучшие качества русского воина, такие как милосердие.

Брать или не брать пленного, каждый решает для себя сам, в конкретной обстановке боя. Смотря какой противник против него стоит. Здесь, на войне, быстро учишься не затягивать с принятием решений. Мне кажется, сердце подскажет, как нужно поступить. Этих — не трогай! А где-то, думаю, даже и рука не дрогнет. Всё зависит от того, кто перед тобой. Ты это всё моментально сканируешь.

Самому приходилось убивать?

Когда в первый раз я поехал домой после ранения, то думал: «Сейчас будут спрашивать, убивал или нет…» Это самый неприятный вопрос, который можно задать солдату, что был на войне. Это настолько личное, потаённое… Что мы все подразумеваем под убийством? Намеренное действие к обычному человеку, а на войне ты стреляешь, в тебя — стреляют. Здесь так… В бою приходилось, а вот чтобы целенаправленно безоружного… нет, такого убийства не было. Совершенно…

Скажем так, ты видел результаты своей работы?

Видел…

Когда в вашем подразделении начала использоваться тактика штурмовых групп и кто её ввёл?

Мы на свои первые штурмы пошли сами, по личной инициативе. Вот казалось бы, сиди себе спокойно в обороне — что ещё надо. Но у нас имелся некоторый азарт. Ведь на войне обязательно нужно достичь какого-то результата. Ты всё равно уже там, и у тебя есть подразделение, и хочется, чтобы твоё подразделение оказалось не последним. И хотя мы стояли в обороне, но тем не менее разведку проводили. Сами всё рассчитали, распланировали, пошли и отработали. Всё получилось, всё здорово. Отработали чисто, даже потерь не было, за исключением тех укропов и одного нашего.

Как вы оборудовали позиции?

Лопатами копали, потом пилили деревья, накрывали брёвнами. Хотя Кременная, конечно, то ещё место… там и потерь много понесли, и много чего связано с теми сосновыми лесами, но в плане того, что копать песок и позиции оборудовать — там было легко. А вот, к примеру, в Ольшанах под Купянском стояли, так там такой твёрдый грунт, что надо сначала прокопать где-то с метр, чтобы дойти до более податливой почвы.

Мы достаточно хорошо в лесу окопались и такой хороший блиндаж сделали, на совесть прямо. Накат из брёвен, земля, мешки… Сказал ещё бойцу: «Слушай, нельзя так думать, но хочется, чтоб прилетело в него…» Хотели посмотреть, как себя поведёт, — настолько были уверены в нём.

Вас обучали, как правильно копать?

На полигоне времени, конечно, мало давалось на подготовку, да и земляные работы нам были наименее интересны. Но все равно копали что-то. Присутствовал какой-то соревновательный дух. Три взвода — три окопа. У кого лучше получится?

Как тебе первая зима под Кременной?

Нормально. Во-первых, я из Сибири, а там зимы другие совсем. У нас зима солнечная, как писал поэт — «мороз и солнце, день чудесный». Здесь же зима пасмурная, нет солнца, и постоянно эта слякоть с грязью. Для меня вот этот период как-то не очень… Под Кременной это не особо ощущалось, потому что песочек, лес… а здесь, где чернозём да грязь, — мне это совсем не нравится. Тяжело даже до позиции добраться, ты сил тратишь больше в разы. Но это я ещё летом не воевал. Надеюсь, в этом году получится…

Под Кременную в 22-м как заехали, так постоянно жили в окопах — не было никакой ротации. В окопах хранилось всё наше оборудование, в них — наше жильё и боевые позиции. Но вот что меня удивило, что у нас тогда никто не болел. Никакой простуды, ничего… И хотя ты недоедаешь, недосыпаешь, постоянный стресс, льёт дождь… а потом всё это замерзает и превращается в лёд. У тебя постоянно сырые ноги, и ты там же, в окопах, всё это сушишь. И в таких условиях никто не болел! Видимо, организм мобилизовал какие-то ресурсы.

Я потом повёз пацанов в баню. Все намылись, расслабились, и все сразу же заболели.

Вас обучали медицине?

Да, первичную медицину давали достаточно хорошо. Главное, что тебе надо сделать при ранении, — это просто остановить кровь. Всё остальное уже вторично. Перебинтоваться каждый сможет, какие бы кривые руки у него ни были. Главное — остановить кровь, на это отводится очень маленький промежуток времени. Если не успел, то всё, начинаешь слабеть, не можешь нормально жгут затянуть. Потом человек отключается и просто истекает кровью. Причём ранение может быть вообще незначительное.

Скажи, а туалеты как обустраивались?

Туалеты под деревьями. Мы когда в лесу стояли, каждый выходил с лопаткой, куда-то за собой закапывал, никто сверху ничего не оставлял. Общего туалета никто не сооружал. Потому что на тот момент некогда было, все заняты оборудованием боевых позиций, и все силы землекопов были направлены туда. Мы даже до конца не успели дооборудовать свою позицию. Нам в итоге пришлось оставить её…

Получается, что вы взводом держали три километра фронта?

Мы взводом держали два с половиной. Я находился на левом фланге, до другой нашей позиции с гарнизоном из десяти человек — полтора километра, до соседей слева — километр.

Эти расстояния перекрывали минными полями?

Нет, дозорами. Ходили… но опять же, не перекроешь такую территорию.

Правофланговую позицию укропы днём 24 декабря забрали. У нас там из десяти человек семь двухсотых. Говорили, что там поляки поработали. Укропам прямо конкретно понадобилось забрать эту точку. Ну и наши десять человек там не смогли удержаться. Но никто не отошёл, все остались на позиции: семь двухсотых, двое пленных… одного нашего они уже очень сильно раненого оставили. Он весь был прострелен. Несколько сквозных, множественные осколочные в голову, контузия. Ума не приложу как, но он вышел к нам!

Конечно, когда у них бой начался, мы туда попытались пробиться, но нас отсекли и потом связали боем на своей позиции. Танк укропов выкатился к нам на сто метров. Успел сделать буквально два-три выстрела… Казалось бы, танки в этой войне показали, что они работают с дистанции, как артиллерия. А здесь нет, укропы, как муравьи, вокруг танка кружат, опекают его. И по всем высовывающимся гранатомётчикам открывают огонь. Но тем не менее здесь тоже без удачи не обошлось. Со второго выстрела из РПГ парни попали танку под ствол, и он не смог стрелять. Пойми, это когда танк в поле ровно стоит, да, ты можешь там в гусеницу, под башню прицелиться. А под Кременной — лес, и танк меж деревьев дуло направил и стреляет себе. И то, что смогли попасть ему под ствол, — это как бы очень хорошо. Хотя он ещё потом пытался «гусянками» наехать, раскатать нас. У нас средства поражения тяжёлой техники уже закончились. И, видимо, они почувствовали это и поехали на нашу позицию. А мы там мины противопехотные установили, дистанционного подрыва. Нажали, мина сработала, под танком — взрыв. И, видимо, экипаж подумал, что всё-таки у нас есть ещё что-то и по нему опять работают. В общем, он отъехал назад.

Те двое пленных с опорника, которых взяли хохлы на правом фланге… Их обменяли?

Да, сейчас они уже воюют.

Накат того дня мы отбили, но соседей у нас «разобрали». На следующий день штурм возобновился. Как я уже говорил, окопались мы хорошо. От артобстрела и наката в лоб мы устояли и как бы не собирались никуда уходить. Но из-за того, что имелись такие бреши между позициями, возникли проблемы… Позади нас в паре километров стояли башкиры. А с учётом того, что у нас забрали правофланговую позицию, теперь получалось, что расстояние направо до ближайшей позиции — два с половиной километра, слева — километр и до башкир — два. Прямо какой-то «островок надежды».

На левофланговой позиции пацаны сидели неподалёку от других наших подразделений. Лишь мы впереди торчали этаким «апендицитом». Но тем не менее мы эти позиции обжили, генератор туда новый привезли. К тому же понимали, что это ж опять где-то надо будет окапываться на новом месте — такие нас волновали земные интересы… То есть оставлять добровольно мы ничего не собирались.

В тот день к нам пришли два пацана-башкира из соседнего полка, узнать, что у нас за обстановка.

— Нормально дела?

— Нормально.

— Ладно, — говорят, — мы пошли к себе. Если что, мы на связи.

И они буквально метров 500 от нас отошли. Вдруг говорят:

— Наблюдаем укропов, три человека.

Я спросил его:

— Ты можешь их отработать?

— Нет, не могу, сейчас понаблюдаем.

И далее слышу:

— Наблюдаю …5, 7, 15, 20, 25, 30, 40…

Оказывается, укропы обошли нас и сзади начали цепью заходить. Позиция у нас была хорошая, но нам не хватило времени её оборудовать до конца. Любая позиция должна быть готова для ведения круговой обороны. Мы же этого сделать не успели и теперь не могли вести бой с тыла.

Укропы начали с обстрела — сначала наши позиции накрыли с фронта. Они били из танка, миномётов и ствольной артиллерии. У нас появились раненые…

Команды отходить не поступало — я самостоятельно принял решение отходить. Вперёд отправил головной дозор. Они доложили, что всё чисто. Тогда мы отправили группу с ранеными, потом пошли сами. Метров 500 прошли — всё, воткнулись в укропов. Сразу же бой — головной дозор прошляпил… Всё, укропы спереди, укропы сзади…

Жёстко я потом на дозорных, конечно… Но ведь головной дозор должен видеть всё. Так должно быть в идеале, и ты этого требуешь от людей. На то вы и головной дозор. Огонь должен был открыт по вам, а не тогда, когда подошла группа с ранеными. Но это так, лирика… В общем, хорошо всё, что хорошо кончается.

Ну что, мы с боем поддавливаем. Запрашиваем поддержку, говорю им по рации: «Тут особо не надо ничего. Просто группу пришлите, чтобы в спину укропам постреляли, хоть даже в воздух. Тогда они поймут, что они уже сами в окружении». Но этой и хоть какой помощи мы не добились.

Идёт бой, у нас трое раненых. С боем часа три мы прорывались, откатившись с километр вдоль фронта, пока не загнули их фланг и не образовался коридорчик, в который мы прошли.

Так получилось, что какие-то соседние подразделения по приезде начали окапываться, а потом почему-то покинули эти позиции. Укропы просто «присели» в эти окопы. Удружили…

А потом начались неприятные моменты с обвинением, что мы запятисотились и сбежали с позиции. Приехал высокого уровня командир:

— Все разведки мира докладывают, что там противника нет.

Говорю ему:

— Вопросов нет, я не отказываюсь. Если хоть одно подразделение туда зайдёт, то отдавайте под суд…

Он прислал свежее подразделение в 28 человек, все заряжены… Так они несколько дней пытались зайти туда на утерянную позицию, но не смогли продвинуться вглубь даже 500 метров. Здесь всё стало очевидно. Ну, никто — значит, никто, уговор был такой.

Он достал карту, показывает мне — и там на карте у него всё подробно изображено. Предлагает сверить с моей. Начал меня уговаривать:

— Давайте-ка заходите назад…

— Куда заходить-то там? Некуда… К тому же я вижу состояние людей — они уже на пределе. С учётом предыдущих дней работы, отсутствия помощи и так далее… они не готовы ещё один бой вытянуть.

Ну на самом деле, когда мы в лесу стояли, нас там было десять человек на этом островке. А в Кременную за продуктами приезжаешь, так она просто кишит военными. Да ёлки-палки, мне что их… отлавливать возле шаурмичной и отвозить в окоп? Хорошо, сейчас такого нет, постепенно порядок берёт своё…

Командованию бойцы доложили, что не смогли взять позицию. Так вот, этот командир принёс свои извинения перед строем! Да, он извинился. Назвал должность: «Я такой-то, такой-то. Приношу свои извинения за то, что назвал вас пятисотыми…»

Далее сверили карты. Показывает свою карту: наша позиция красным, противник — синим. Везде, где мы стояли, всё закрашено красным цветом. Спрашивает меня: «Всё правильно?» Говорю ему: «Ну… всё правильно. Только надо всё синим цветом перекрасить». Он так посмотрел на меня внимательно… (Смеётся.)

Передний край, он такой — его на этой войне сложно установить, потому что там всё постоянно под огневым воздействием. Если раньше разведчики могли ночью куда-то проползти, то сейчас все преимущества ночи просто сведены на нет. Ночью в тепловизор видно ещё лучше, чем днём. Поэтому реальность отличается от того, что написано в уставах. А чернила для новых уставов — кровь. И они, эти уставы, будут набраны.

Как за год изменилась армия? Что было в 2022 год у и что сейчас?

Конечно, армия изменилась, и это чувствуется. Есть движение, и оно не вспышками, не рывками… маховик раскручивается медленно, но верно. Конечно, хочется быстрее. В рамках человеческой жизни это очень медленно. Уже два года идёт СВО. Уже кажется, что нет сил, уже хочется сказать: «Давайте наконец чудо-бомбу достанем и кинем!» Но если мерить категориями государства, то два года — это неплохо. Можно сказать, сейчас армию строят с нуля. Имеется в виду, что для армии война — это её естественное состояние. Армия учится, закаляется на годы вперёд. Но всё, чего армия достигла на войне, потом в мирное время снова начинает потихоньку разрушаться, окисляться… потому что мир для неё — среда неродная…

Мы можем сказать, что сейчас армия укрепляется?

Да. Вот если, к примеру, примерить это всё на меня. Мы отошли (с позиции), потом менялось подразделение, потом в марте меня ранило, и потом я полгода лечился. Вернулся уже в сентябре 23-го. Ну и… прямо чувствуется, как… словно во второй класс мы пошли, так можно сказать. То есть те моменты, которые нас беспокоили тогда, они в большинстве своём закрыты.

Вопросы снабжения, вопросы компетенции руководителей… командный состав, так скажем, очень сильно хромал, потому что командиры в основном были мирного времени. Взять в тех же подразделениях командиров рот… они приехали после полигона. Ну устав, книжки… приехав же сюда, человек полностью потерялся — не знал, что делать. Ведь за каждое твоё командирское решение, действие или бездействие, есть цена. Либо сохранены жизнь и здоровье человека, либо 200–300. Цена фиксированная, инфляции нет… только 200 и 300. И не каждый готов к таким решениям. Ты отправляешь человека — иди туда! Он пошёл — и погиб. Он погиб почему?! Так случилось или ты что-то как командир не досмотрел? Он почему-то не надел бронежилет или он попал на минные заграждения? То есть там оказались мины, а ты не проверил… Все эти нюансы должны быть учтены. И каждое твоё распоряжение там, оно имеет последствия.

Что было после беседы с командиром высокого уровня?

Нас вывели, потому что мы ни разу с передней линии не менялись с тех пор, как зашли на Украину. У нас была короткая передышка, буквально дня три, когда был переезд из-под Купянска в Кременную. За это время подышали немного: баня, электричество, помылись, поели, в магазин сходили… а потом опять «залились» на передовую. В общем, Новый год мы отметили в каком-то доме. Настроили пацаны телевизор, поставили антенну — рябит… Тогда, в 23-м, выступление Путина было на фоне военнослужащих. Мы все смотрели в этот рябящий телевизор, под мандаринку. Пацаны где-то откопали бутылку шампанского… а у нас там человек двадцать. То есть все традиции — даже оливье накрошили. Все были по-настоящему рады, что выпутались из той ситуации. Настроение было хорошее, действительно праздничное. А потом нас отвели в тыл. Переформировали в бригаду. И с этой бригадой уже зашли под Белогоровку, где я и получил ранение.

Да, под Кременной мы испытали горечь поражения. Отступать, терять позицию — неважно, по какой причине ты это сделал, — это крайне неприятное и тяжёлое чувство. Мы тогда познали, что такое быть битым. До этого мы там сами кого-то били, что-то брали и были на кураже, такие были воодушевлённые… И то, что за одного битого дают двух небитых, — в этом есть определённый смысл.

Я принял решение отойти без приказа, и мне до сих пор тяжело это вспоминать. Но на мне, как на командире, лежит ответственность. Я должен сохранить своё подразделение, чтобы им можно было действовать в дальнейшем. Если всех задвухсотить, кто от этого выиграет? Кто дальше-то будет воевать?! Героизм тоже должен быть разумным. На войне всё сердце предопределяет, совершить поступок или нет. В тот момент мне казалось очевидным, что нужно отойти. Так как расчёт сил и средств кричал о том, что этот бой будет проигран, подразделение потеряно без особого ущерба для противника. Да, бывает, что есть потери, но нужно терпеть, нужно стоять насмерть. Можно и нужно. Но не в тот раз.

За тот бой под Кременной пришла награда, медаль «За отвагу». Хотя там подавали и на другие награды, но тогда царил беспорядок с документами. Скажу одно: своё доброе имя мы тогда отстояли.

Где получил ранение?

На штурм ходили. Одна пуля попала в лицо, но повезло — прошла вскользь… Две пули в ногу попали. Да потом ещё на отходе осколочное ранение в ногу. Кроме меня в группе двое 200 и ещё двое — 300. Лишь один молодой разведчик, позывной Рамс, остался невредим, его не ранило.

В чём причина неудачи?.. Ошибки в организации планирования. Вроде есть план, но при планировании не учли, что случаются форс-мажоры.

Успешность действий штурмовых групп или разведгрупп в большой степени зависит от того, насколько долго ты сможешь оставаться незамеченным. Сохранить фактор внезапности. Если тебя противник не заметил, когда ты уже в боевой порядок развернулся возле его опорника, — значит, штурм будет успешным. И совершенно другая ситуация, когда тебя видят ещё на подходе или даже на «нуле». Ты только высадил группу, а тебя уже «спалили», ты идёшь с этой группой, а по тебе уже наносится огневое поражение.

В тот раз мы не имели плана «Б» на случай, если на раннем этапе выполнения задачи нас обнаружили, и дальнейшее выполнение задачи теряло всякий смысл. То есть всё — план уже дальше не работает. Нас обнаружили, противник видит и уже наносит огневое поражение. Висят коптеры и так далее.

Задача была по-тёмному зайти, а утром с рассветом мы уже должны были все сидеть на местах, окопанными. Потом работает артиллерия, и штурмовая группа запрыгивает в окопы противника.

Надо отметить ещё то, что мы воевали в составе сводного подразделения, то есть действовали под управлением командиров, к которым нас прикомандировали. А это тоже вносило определённый момент во всё происходящее…

Вот у Высоцкого есть: «И когда ты без кожи останешься вдруг… от того, что убило его, не тебя». Он поёт о человеке высоких моральных установок. Когда прилетает снаряд, вы под обстрелом находитесь в одних условиях, и здесь уже лотерея, в кого прилетит, в кого нет. Когда прилетает не в тебя и когда ранило кого-то другого, возникает первичная радость, что не в тебя. Эта радость неконтролируемая и неприятная, и ты гасишь этот рефлекторный порыв.

Иногда ты себя ловишь на том, что свои бойцы становятся более ценными, что ли… тот, с которым ты воевал раньше, он для тебя прежде всего проверенный и опытный боец. Появляется армейский цинизм: этот человек теперь просто более ценный для тебя, потому что ты знаешь, что он может и как он себя поведёт там, на передовой. А этот новый человек, ну субъективно, он и выглядит не так, и непонятно, что от него ждать и можно дать ему задание посложнее… да, есть такое, и нечего скрывать. И если кто-то говорит, что нет такого, — это неправда. Хороший командир это всё сглаживает, но для этого он должен быть не просто хорошим командиром, а хорошим человеком!

Заходили с того места, где днём ранее взяли у укропов пленного. Опять по той же тропе решили пройти. А противник ведь тоже не дурак — они там поставили растяжку, заминировали. Ночью эта растяжка сработала. Когда ты какие-то заграждения ставишь и они срабатывают, ты сразу понимаешь: «О, поклёвка! Кто-то попался». У нас от разрыва один военнослужащий погиб на месте, одного ранило. Пока этого раненого вытягивали оттуда, потеряли время.

Мы дошли условно из точки А в точку Б, а там уже противник готов к нашему появлению. Ну, мы сунулись… завязался стрелковый бой. Меня ранило первого. Почувствовал удар в лицо, словно кулаком. Тем не менее я решил оставаться. Ранение как-то особо не почувствовал. Чуть на склоне стоял — и тут в ногу попало, меня кувырнуло. Всё замедляется в этот момент. Лечу и как бы уже ничего не вижу. В момент кувырка какое-то потемнение произошло. Ещё раз попали в лицо. И у меня такая досада, думаю: «Неужели всё? Блин, ну как так? Неужели всё так просто? Даже не успели ничего сделать, в контакт даже не вступили». А потом смотрю — картинка не поменялась, вроде всё в порядке. Вскочил, начал отстреливаться. Стрелковый бой идёт. Причём пулемётчик рядом со мной, молодой парень, — его вообще не зацепило. Он просто стоял. У парня первый выход, достаточно тяжело ему всё это далось. Конечно, он, по идее, должен был сразу начать по противнику с пулемёта наваливать. Мы чуть откатились. Ну и всё, они уже просто артиллерией всё давай разносить. Мы пытаемся раненых эвакуировать. Укропы давай работать по группе эвакуации. Много в тот день было погибших…

Скрытность и внезапность — одни из основных задач, которые можно и нужно решать. Под той же Авдеевкой парни по коммуникациям пробрались. Можно ведь и наземным способом скрытно подойти. Может быть, поможет туман или снегопад…

Сейчас вся линия боевого соприкосновения на ви ду. Нет никаких серых зон. Смотришь на карту — вроде бы обозначен лес или какие-то посадки. А вживую там торчат огрызки деревьев небольшого размера. То есть вокруг голое поле, выжженная-выжженная земля.

Мне тогда перебило малую берцовую кость. На опорную функцию это не повлияло. По инерции я ещё там какое-то время ходил. Накрутил жгут… мне как-то жгуты ближе, у турникета свои особенности есть. К тому же если зимнее обмундирование, больше провозишься с ним. Ну и мы же обучались на жгуты. В принципе, это просто и эффективно.

На этих жгутах я конкретно сосредоточился. Мне потом ещё во вторую ногу осколок тоже прилетел, и уже на двух ногах были жгуты. За этот момент я очень сильно переживал, чтобы не прозевать. Меня выключало. Просыпаюсь, смотрю на часы — время ослабить. Один момент я проспал. Примерно час двадцать прошло. Отпустил, потом опять затянул… У меня вся рука была исписана, я там записывал время. Зациклился на том, что надо ноги надо сохранить.

То, что могли прийти укропы, — это меня уже не беспокоило. Ну а как бы что я могу сделать? Ну, граната у меня под рукой, да и всё. Лежал я под насыпью у дороги и просто смотрел в небо. Слышу — где-то прилёты. Вдруг снаряд крупного калибра, 152-й, прилетает в дорогу. Куски асфальта фонтаном. Смотрю в небо — летят, огромные комья просто. Подумалось: мол, ёлки-палки, сначала пули, потом осколок ещё прилетел, теперь это…

Поначалу как-то ведь даже перемещался, пытался эвакуироваться самостоятельно. Ребята ещё помогали. Когда во вторую ногу прилетело, «Всё», — говорю. Рядом со мной тот молодой парнишка-пулемётчик, Рамс, остался: «Я тебя не брошу». Туда-сюда… «Всё, давай… ушёл отсюда! Ты знаешь, где я лежу. Точку передай нашим!»

В общем, прогнал его. Лежу, смотрю в небо. И вот эти комья летят. Подумалось: «Ну, ёлки-палки, вы-то куда?» Но не попали, рядом приземлились, только землёй да мелкими камушками осыпало. Я верил, что они меня вытащат.

Да, у меня была уверенность. Мы же постоянно держали связь с подразделением, которому нас передали. И я им просто сказал: «Передайте моим, что я 300, и я здесь. Больше ничего не надо, просто выйдите на связь! Мне не надо, чтобы вы меня эвакуировали, просто передайте нашим».

На 100 % был уверен, что не «забили» на меня. В сумерках ко мне дополз парень, позывной Сокол. Никак не могли подойти — укропы держали подходы под обстрелом. Он единственный из десяти добрался до меня. Принёс немного воды — пить очень сильно хотелось. И он так с заботой ко мне: «Всё-всё, я здесь…» А у него самого слезы катятся. Да, вот он насколько душевно к этому моменту подошёл: «Всё, всё, всё, сейчас всё будет нормально. Ты не переживай!» Говорю ему: «Да я не переживал. Я знал, что по-любому ребята придут».

Спустя две недели Сокол погиб при попытке достать из серой зоны погибших товарищей… Вечная память…

Долго тащили?

Насколько помню, тащили меня недолго. На носилки меня положили — я сразу, фигурально выражаясь, выдохнул, расслабился немного. А они пристают ко мне: «Не отключайся! Где ты родился?» Говорю им: «Слушайте, отстаньте от меня! За 12 часов не умер, так что и сейчас не помру».

Обезболивающее колол?

Да, обезбол колол. Но потом, когда во вторую ногу прилетело, он уже не помогал. Ползти не получалось — мне сильной болью в ноги отдавало. Стало понятно, что по грязи, ну, проползу я пять метров, а сил уже не будет. Там ведь километра два надо было ползти. Решил сберечь силы и оказался прав.

Что скажешь про АК-12?

Хоть по нему и разные мнения есть, но мне нормальный (автомат) попался, он меня не подводил. Мне достаточно, чтобы оружие просто не подводило в бою.

Режим стрельбы в два патрона я ставил просто попробовать, посмотреть, как оно работает. А так обычно либо очередями, либо одиночными.

У тебя 12-й с коллиматором?

Да, коллиматор пришёл по гуманитарной помощи. Иркутяне помогли, хорошие коллиматоры прислали на всех бойцов моей роты. Я лично обращался. Хотя у нас из Иркутска было всего восемь человек, но я просил, чтобы прислали на всю мою роту. Неважно, что они не иркутяне.

В общем, прислали для всех пацанов, без всяких там… молодцы. Ещё прислали нам уазик, один из первых. Это работа иркутского благотворительного фонда «Звезда»! Для сравнения: комбат ездил тогда на какой-то копейке с украинскими номерами. А тут нам прислали уазик «Фермер» со всеми делами! Что такое полноприводная машина на фронте, нет смысла объяснять. Это как «мерседес» на гражданке…

Его ребята душевно прозвали «Иркутёнок». Он до сих пор живой, несмотря на осколочное ранение. Эта машина, конечно, нас очень выручила.

Насчёт одежды, вы всё сами покупали или всё-таки вам выдавали?

В первый заход 50 на 50. Потом при переезде что-то было утеряно. Поэтому докупали, и гуманитарщики кое-что привозили. Гуманитарщики, конечно, в первое время подпитали очень сильно. Спасибо им!

Сейчас они тоже снабжают. Просто фронт постепенно насытился одеждой, носками, едой — это всё есть.

Но сейчас идёт война технологий, поэтому там нужны беспилотники. Очень много вопросов. Та же спутниковая связь Starlink, которую мы официально не используем.

Есть у вас?

Да, мы на ней тоже работаем. Это нам помог один доблестный гуманитарщик. Они очень оперативно закрывают потребности. Если очень-очень прижмёт, то люди сделают всё, чтобы в самое ближайшее время тебе это доставить. Конечно, мы стараемся по пустякам не тревожить, только когда действительно что-то очень надо. Подразделения разные, может, у кого-то из тех, что на второй линии стоят, до сих пор есть потребность в продуктах, а кому-то нужна бензопила — не знаю, за весь фронт не могу сказать. Может быть, кто-то там остался брошенный, без внимания. Чтобы не забирать ресурсы волонтёров вхолостую, надо, чтобы они помогали именно тем, кому это остро необходимо.

Ну и ещё такой момент. Допустим, ты просишь немного того и чуть-чуть другого, и общая потребность у тебя тысяч на пятьсот. Заказ состоит из разных позиций по 10, 20, 30 тысяч. Нужно это всё раскидать, распределить. Потом на всё это, что ты распределил, нужно записать видеообращения. Тяжело командиру роты, у него день достаточно насыщенный. Это тоже одна из задач, которую тебе приходится решать. Отказать нельзя, ты понимаешь, что не можешь их обделить вниманием, потому что эти люди собирают и они тоже хотят обратную связь. Так же, как и нам хочется, чтобы люди помогали, чтобы помнили, что мы здесь, на СВО.

Есть уверенность, что вас поддерживают в тылу?

Да, конечно. Усилия наращиваются, поддержка растёт. В моменте, может быть, покажется, что… люди уже как бы привыкли, что идёт СВО. Но на самом деле видно, что всё больше и больше людей вовлекается в это…

Люди сами приходят, причём из тех, кого буквально год назад СВО не интересовало вообще. Причины могут быть разные, но я не хочу даже в них вникать. Смотришь — здесь человек начал интересоваться, кто-то собрал средства, тут каких-то инженеров начали собирать, ещё что-то… Вовлекаются люди, и люди деятельные, серьёзные.

Что скажешь про бронежилеты?

«Ратник» был. Тоже хороший бронежилет.

Тяжёлый?

«Ратник»? Нет, смотря с чем сравнить. Нам сначала выдали с металлическими плитами, тот тяжёлый, 14, 5 килограмма весил. Да плюс ещё шлем. Сначала всё это тяжело показалось, но после месяца полигона так уже не выглядело. А потом нам перед заездом на Украину… «Ратники» выдали. Эти вообще как рубашка показались…

Насчёт шлема… будь моя воля, не носил бы. Считал, что больше ущерба будет от того, что я из-за шлема менее эффективен, потому как он мне просто мешал. Но я понимал, что на меня смотрят и что я должен подавать пример. Поэтому я не мог не ходить в шлеме. А потом посмотрел — как только начинается обстрел, всем уже неважно, что командир без шлема, все тут же сами «упаковываются». То есть дурной пример здесь уже не работал. Но всё же в любом случае командир всегда должен подавать пример. Вот тебе ещё одна из нагрузок командира.

Когда идёшь на штурм, сколько рожков в боекомплекте?

Когда заходил как старший группы, у меня улетало пять рожков, хотя я, можно сказать, и в бою не участвовал. Просто координируя и продвигаясь вместе с группой, засаживал пять рожков. А ведь нужно же учитывать ещё штурм и отход. Вообще 16, 20 надо, так по-хорошему если…

Гранаты?

Гранаты, да. Одно время «эргэдэшки» были, но они потом стали дефицитом. В итоге всё, что рабочее, всё оказалось дефицитом. С «эргэдэшки» контузит сильнее, нежели с «эфки». «Эфка», вообще, может просто разломиться как бы… тем не менее это граната в любом случае. И это уже наши некие капризы. А так граната есть граната.

Вернёмся к ранению. Первый этап эвакуации. Тебя вывезли, куда попал?

Меня отвезли в госпиталь Лисичанска. Очень хотелось пить, но мне не давали. Они боялись, что если я ещё воды попью, то это разбавит кровь. Но я отобрал бутылку и попил. Это просто нестерпимая жажда какая-то.

Потом Луганск. Из Луганска на вертолёте, а там уже Ростов. Из Ростова в Москву, в Вишневского. Самое тяжёлое — это на машине ехать с передка. Когда меня везли с «нуля» до Лисичанска и потом — по грунтовой дороге из Лисичанска до Луганска. Машина трясётся, а у тебя всё же рана какая-никакая. Но и это нормально, можно терпеть. Просто в госпитале как посмотришь, какие увечья ребята получают. Думаешь — тебе вообще радоваться надо.

Да, и вот здесь хочется поговорить про этот «момент трёх миллионов». Кое-что выглядит очень несправедливым. Кому-то ногу оторвало, а у кого-то — осколочная царапина. А в результате и тот и другой получат одинаково, ущерб фиксируется единовременной выплатой.

Конечно, обсуждали всё это. Кто-то поймал царапину и дальше себе побежал. А кто-то стал инвалидом. Всё-таки, когда человек получает такие ранения, он нуждается, чтобы его поддержали в этот момент.

Ты за это не три, а пять дай ему! Финансовый вопрос на самом деле стоит остро…

Этого вопроса мы с вами коснёмся без каких-то акцентов. 30 лет со страной что делали? Страну разваливали. Её разрушили в пепел, а потом этот пепел ещё и пытались затоптать. Чем простой русский мужик занимался, основная масса? Вахты, пьянка… Таким стал образ жизни у людей. Много я с пьяницами сталкивался. Такие, оказывается, проблемы с этими алкашами.

На самом деле ничего не меняется. Проблемы прежние — дураки и дороги. Это извечная проблема, это наш русский крест, и мы его будем тащить в любом случае. На СВО многие поехали как раз именно из-за финансовой составляющей. Но другой вопрос, что по приезде сюда всё то, что тебя сюда «сподвигло» приехать, становится неважным. Раз ты сюда приехал, становится важным то, как ты себя здесь ведёшь и как ты включился в эту войну. Неважно, по какой причине ты сюда попал, доброволец ты или контрактник, мобилизованный или ещё кто, — здесь все тянут одну лямку. Когда её все будут тянуть в равной степени, военная ноша станет легче. И это действительно так. Прямо результат чувствуется, когда все напряглись. Как бы сразу думаешь: «Блин, да тут вообще нормально служить». Ну действительно, все эти тяготы войны не кажутся такими ужасными, когда все вместе. А когда в одиночку, тогда сразу удручающие последствия.

СВО очень сильно помогло людям за счёт выплат по ранению. Многие из нас поправили своё финансовое положение, кто-то кредиты закрыл, у кого-то родные начали ремонт в квартире, кто-то участки покупает… И хочется верить, что мы с СВО выйдем с закрытыми долгами перед банками, которыми капитализм душил русского мужика.

Конкретно я купил на эти деньги участок, просто чтобы не держать их. Потому что эти три миллиона, которые были в начале спецоперации, — это не три миллиона, которые сейчас.

Но в целом всё это очень грамотно сделано, и главное, что народ в кои-то веки какие-то с этого всего дивиденды получает.

Как показывает практика, если ты на войне слишком увлекаешься материальными моментами… это всё-таки такой путь, конечный, так скажем. Война сама как-то распределяет, регулирует. Случались ситуации в соседних частях, так скажем… к примеру, приходил квадрокоптер, и он сразу же «уплывал» назад в Россию через СДЭК на продажу. А потом к тому, кто этим занимался, прилетел снаряд. Причём стал 200 не в штурме где-то или ещё как-то в бою, а просто прилетел снаряд, и почему-то конкретно в него…

Но вот чтоб оборот оружия — этого, конечно же, нет. Может быть, трофейными автоматами ещё и обменивался кто… Помнится, ходил по рукам трофейный американский «Бульдог».

Кстати, у тебя, как у командира роты, пистолет есть?

ПМ. И этого достаточно. Командиру роты больше приходится организовать процессы, чтобы всё как часики работало.

Связь как?

Связь хорошая. Сначала была не очень, а сейчас хорошая. Благодарим наших связистов, которые в тему вникли, освоили, заказали что-то через гуманитарные каналы, что-то по линии Минобороны получили и всё это совместили, в итоге получив какой-то хороший продукт.

Начиналось всё с «Баофенга», это классика, «Баофенги». Сейчас какие-то армейские, я не вникал. Сейчас шифрованная связь.

В декабре 22-го на опорнике у вас была связь?

Да, на «Азарте». И у нас ещё были «Кенвуд», их привезли. Эти чуть покруче. Хотя по сути тот же «Баофенг», только надпись другая — «Кенвуд».

Как относишься к трофеям?

Оружие можно взять, тот же «Бульдог». Меня вообще трофеи не интересовали. Я как-то… отворачивался в тот момент. Когда ехал, думал, что там такого интересного есть. У любого военного есть тяга к импортному оружию: натовский бронежилет и прочее… Действительно, у них вещи хорошего качества, что говорить. Но когда по факту столкнулся, не захотел это носить. Без трофеев, значит, остался.

Каково отношение врачей в госпитале?

Врачи нормально. Понимаешь, врачи иногда в моменте словно даже извиняются в чём-то перед тобой…

И между ранеными отношения были нормальные. Понятное дело, не зря же говорят, что в семье не без урода. Бывало, кто-то выпьет из раненых. И начинают медсестре высказывать: «Да я воевал, а ты…» Ну абсурд же! И медсестры сразу — да, как-то вроде и виновата в чём-то, и что она ему как-то не так сделала. Но понятно, что коллектив реагировал на такие случаи и таких персонажей сразу «тушили».

После излечения отпуск?

Да, дали отпуск. Потому что нервы повредило, кость срасталась. Потом был ещё один отпуск — операция потребовалась. Сейчас (двигательная) функция ноги частично утрачена, но я всё же надеюсь, что она восстановится. Это некритично, терпимо. Начал бегать, «физо» даже сдал. Вот что значит мотивация!

Скажи, была возможность остаться?

Да, инвалидность можно оформить, получить льготы какие-то… Предлагали мне, но я им говорю: «Да не буду я инвалидом, что вы пристали?!» Как-то само по себе это не очень, статус — инвалид. Всякие варианты предлагали. И со стороны все говорили: «Хватит, не надо больше. Что ты, не навоевался ещё?» Мне кажется, в такие моменты вообще нельзя лезть с советом. Откуда ты знаешь, надо ему ехать или нет? Это его путь, так ему предопределено, поедет он или нет.

Что меня мотивировало на возвращение? Моих ребят там почти не осталось, уже многих поранило на тот момент. Практически там из той роты в 50 человек оставалось четверо. Состав постепенно таял…

Мотивация… да просто довершить недоделанное дело, это во-первых. Во-вторых, когда я домой после ранения приехал, в мирной жизни мы оказались немного чужими. Все разговаривают о каких-то житейских делах. Сижу дома, разговариваю с друзьями — и у всех какие-то проблемы. Не выдержал, говорю им: «Вы что, издеваетесь? Какие это проблемы? Вы знаете, что там происходит?» В общем, этот вопрос надо всё-таки закрыть. Так просто отсидеться не получится, ты будешь чувствовать, что ты… не поехал, уклонился, испугался, и это будет в тебе сидеть всегда. Этот отрицательный поступок, который ты совершил, навсегда останется с тобой. Как ты будешь с этим жить дальше?

Трудно было вернуться назад после ранения, после всего-всего, что произошло… ещё и с учётом того, что тогда шёл период их контрнаступа. Укропы наращивали давление. Конечно, кому в такой момент захочется на войну. Да, есть люди, которые живут войной, и им только дай повоевать. Но сейчас таких уже почти не осталось. А так обычный, нормальный человек разве захочет поехать туда, где в него будут стрелять и будут пытаться убить его или разорвать на части? Конечно, нет. Тем не менее суть вещей именно в том, что нужно дожать этот вопрос. Чувствуется, что происходит нечто грандиозное и именно на Украине находится эпицентр. Ты здесь, и вокруг тебя кипит очень много различной энергии. Вообще война — сама по себе уже такая активная субстанция. Нигде в другом месте ты такой опыт не получишь, такие чувства и ощущения. Только здесь ты это понимаешь. А когда ты приезжаешь домой, а там кто-то собаку выгуливает, кто-то туда-сюда… Вместо этого пустого нам сейчас там надо дело делать. Идёт передел, какая-то попытка реванша, я не знаю. Для меня, как для русского человека, это надежда, что обычный русский человек наконец обретёт долгожданное счастье, которое многострадальный русский народ заслужил. Это как бы завязка, и кровь мы проливаем именно за это.

Скажи, пожалуйста, у тебя нет неприятия тех, кто остался дома?

Нет-нет. Во-первых, у нас идёт специальная военная операция. Президент это назвал именно так, и я сейчас понимаю, что это действительно так и есть. Поначалу мы все строили параллели с Великой Отечественной войной. Но это некоторое заблуждение. Да, это специальная военная операция, да, большого масштаба и большого напряжения, но тем не менее… и поэтому ехать тебе сюда или нет, это пока личное дело каждого. Пока без тебя и без него справляемся. А вот когда уже не будем без «того парня» справляться — всё, уже никого не осталось, — давай уже и ты подтягивайся!

Из тех, с кем я начинал, кто-то ранен, кто-то 200, кто-то категорию «Д» получил, то есть не смог продолжить службу, кто-то перевёлся в другие подразделения…

Потом ты вернулся в бригаду?

Да, в бригаду. Наш полк вроде как расформировали, и все перешли в эту бригаду. Когда она формировалась, там было очень много проблем как по документам, так и на деле — царил полный бардак. У многих осадок, так скажем, остался по отношению к бригаде. Переподчиняли к разным частям, затягивали людей в другие подразделения… Но я считаю, что коней на переправе не меняют и хорошо там, где нас нет. Искать себе сладкое место, где потеплее, — не мой путь. Если в этой бригаде так плохи дела, значит, надо туда ехать и что-то стараться сделать, чтобы там стало лучше, и каждому это по силам. Каждый на своём месте делает максимум, и результат будет в любом случае. Даже просто хорошее отношение между двумя-тремя отделениями, взводами, постараться наладить вот этот момент — и уже будет легче. Несмотря на то что внешне, казалось бы, ничего не поменялось.

Мой товарищ, у него как раз подходил срок окончания лечения, так он меня спросил: «Ну что, куда поедем?» Ему я ответил твёрдо: «Поехали туда же! Мы уже гарантированно знаем степень того, как там плохо. А в других мы не знаем, может, там ещё хуже…»

Когда уже есть опыт, уже неважно, куда ты попадаешь, главное, чтобы люди попались хорошие. А это уже определяется боевым «слаживанием», в нём происходит такая фильтрация, после которой кто-то остаётся с тобой, а кто-то как бы и нет…

Приехали — всё здесь уже, конечно, поменялось, сменили руководство батальона… Мне предложили должность командира роты, хотя по ранению я выбыл с должности командира взвода разведки. Правда, в своё время в разведку я ушёл с пехотного ротного, как бы с понижением, но с условием, что я всех своих забираю. Из роты тогда со мной ушли 13 человек.

Звание мне до сих пор не присвоили, где-то документы блуждают. Ну да это мне не мешает, а если и присвоят, то и помогать никак не будет. Поэтому я к этому моменту спокойно отношусь.

Скажи, пожалуйста, что на этой войне делает разведка? Разведпоиски сейчас есть?..

Есть, просто изменился метод поисков, группами никто не ходит. Сейчас ключевой вопрос, как вообще незаметно подойти к позициям противника. Как это сделать с учётом того, что сейчас на передке выносится камера, которая ещё и с тепловизором, а в блиндаже кто-то с её помощью круглосуточно наблюдает. К тому же «серая зона» (нейтралка) вся лысая, естественных укрытий уже нет, они все снесены артиллерией. Конечно, остались ещё где-то участки по типу Кременной, там больше для этого возможностей. А так, Украина не очень богата лесами…

У тебя в роте есть БПЛА?

Пока, как у всех, «мавики». Что-то серьёзное хотелось бы, но сейчас в этом вопросе тоже кадровый голод. Найти бы молодых пацанов, которые более приспособлены осваивать электронику. Сейчас большая часть бойцов — ни для кого это не секрет — возрастные мужчины, а им это всё сложнее даётся. Точнее сказать, что некоторым вообще не даётся. Сейчас мы ещё должны дозреть, чтобы молодёжь можно было сюда пригласить и чтоб они могли работать из-под земли, в комфортабельном блиндаже. Сидишь, всё у тебя защищено, антенны вынесены, стоит телевизор, и «птица» где-то там летает. Тебе всё это транслируется по телевизору, ты с пультом сидишь перед ним, и информацию эту в реальном времени может наблюдать тот же комбриг. Или, например, начальник артиллерии может сам наблюдать цель, и сразу же определять её координаты, и сразу же давать установку на открытие огня. И тебе не надо тратить время на передачу информации, какой там тип цели и прочее. Бэпэлэашник просто летает и дополнительными задачами не связан. Пока этого нет, но к этому всё идёт.

Сейчас используется всё, с помощью чего можно добыть информацию вообще любую: звуки, какие-то визуальные моменты, количество пролётов «птичек», их частота. То есть любая информация, которую можно было бы анализировать.

Хотелось бы, чтобы улучшилась оперативность и принятие решений. Чтобы как только увидели цель, то немедленно отрабатывали бы по ней. Сейчас так получается не всегда. Пока ещё нет единой системы управления огнём артиллерии. Случается так, что по одному человеку лупят все стволы, а когда появляется по-настоящему стоящая цель — отработать некому. Насколько я знаю, у противника всё очень чётко в этом плане. У них распределено: как только появляется цель, в единую базу скидываются координаты. Любое свободное орудие, которое туда достаёт, подходящее по калибру для данного типа цели, в самый кратчайший срок наносит огневое поражение. У них никто вхолостую не работает.

Наша артиллерия насколько точна?

Есть ещё куда стремиться. В 2022 году, когда пленных взяли, они говорили, что вообще нашей артиллерии не боятся. «Да, — говорят, — бывает, прилетит. Но больше случайно. Всё больше где-то рядом лупите. Особо на неё не реагируем». Но потом, когда тоже начали выхватывать, когда наши артиллеристы начали набирать опыт, по-другому заговорили.

У вас сапёры были?

В мотострелковом полку у нас было так: просишь у командования сапёров, говоришь: «Мне нужно». Они появляются, выполняют свою работу: либо какой-то маршрут разведать, либо проверить на предмет наличия минных заграждений, либо, наоборот, установить их.

Насколько вражеские ФПВ вообще достают? Так смотрю, все прямо жалуются.

Ну да, активно работают. В плане БПЛА они, конечно, находятся впереди. Но мы многое у них подсматриваем. Они начали что-то использовать, мы тоже начали это использовать. Хотя некоторые моменты и они у нас смотрят. Здесь надо понимать, какой у них инструментарий задействован. Допустим, касаемо тех же усилителей. Всё это делают волонтёры, какие-то небольшие предприятия. В государственном масштабе, мне кажется, для этого ещё просто не пришло время. Это всё ещё только разворачивается, настраивается. Просто надо маленько подождать. Вообще беспилотники из вспомогательного вида просто бешеными темпами перетягивают на себя основной вид ведения боевых действий. Мы даже шутим: мол, кто на штурм не успел сходить, сходите сейчас. А то скоро уже не будет возможности. Будет противостояние оператор — оператор, а между ними — серая зона. Становится непонятно, как там вообще существовать. Скоро должны появиться рои БПЛА, которые будут управляться искусственным интеллектом, которые будут сами наводиться цель и которым уже будет не страшна потеря сигнала. Количество дронов-«камикадзе» неуклонно растёт. И рано или поздно произойдёт тот момент, когда производственные мощности насытят ими фронт и их там будут просто тучи.

До этого момента надо успеть забрать как можно больше территорий. Это самое главное, что сейчас надо сделать!

Скажи, пожалуйста, информация о том, что происходит в мире, в стране, она доходит до вас?

Конечно, связь есть… Без интернета современный человек жить не может. Поэтому сейчас интернет тянет наравне со всеми необходимыми человеку на войне вещами: едой, водой и боеприпасами. Интернет протягивают тем или иным способом.

Вы не боитесь, что хохлы все эти вещи секут?

Никто не боится… нет, скорее, мало кто об этом задумывается. Просто в этом плане необходимо соблюдать некоторую цифровую гигиену. Необходимо фильтровать, что ты говоришь и что пишешь. Нельзя писать, что ты пошёл на боевое задание, но в то же время можно просто посмотреть новости.

Есть какие-то более-менее спокойные районы, не сам передок, а чуть в тылу, куда личный состав приезжает отдыхать. Там по-любому есть интернет. Плюс сейчас здесь сим-карты ловят, даже вон в Бахмуте местный мобильный оператор работает. Но пока не припомню случая, чтоб где-то по кому-то прилетело из-за использования интернета.

Под Клещеевкой тебе пришлось роту формировать заново?

Ну как бы да… Первыми уходят самые лучшие, самые отважные. Такие люди кончаются очень быстро. Цены им нет. И, будучи командиром, очень сложно не поддаться соблазну такого человека постоянно использовать. Грубо говоря, едут на том, кто везёт. Ты знаешь, что он не откажется, ты знаешь, что он не обманет. Поэтому есть соблазн…

Здесь надо балансировать между тем, чтобы и задача была выполнена, и чтобы не потерять людей, которые ценны. Необходимо в то же время подтягивать других, кто пока ещё не способен или ещё не раскрылся. Это же вопрос самоотдачи. Когда человек для себя принимает решение, он как бы снимает какую-то свою защитную шапочку. Если человек принял такое решение, тогда командиру практически ничего не надо делать. А так да, самое простое — это прикинуться дураком…

Что такое хороший командир?

В первую очередь это хороший человек. Одно без другого невозможно. В определённых условиях и плохой человек может оказаться хорошим командиром. Но если в глубину смотреть, то все равно рано или поздно этот фактор скажется. Требовать надо постоянно. И хоть это для личного состава одна из неприятных тем, в первую очередь надо требовать того, что сохранит им жизнь. Если сохранены здоровье и силы — это уже залог дальнейшего успешного выполнения задач. Мотивировать постоянно, разговаривать, объяснять… Люди отказываются выполнять то или иное действие по какой-то причине. Нужно понять, что за этим стоит. Командир должен в этом разбираться. И это не должно быть так, что ты только задачи ему нарезаешь. Нет, ты должен ещё и вникнуть в его проблемы. Мало вникнуть, так ещё и решить их. Тогда твой авторитет повышается. И в целом улучшается управление и выполнение задач. А человек, здесь, на фронте находящийся, начинает меньше переживать, чувствует уверенность в том, что за него эти проблемы решат.

По большому счету, что такое хороший командир — это всё прописано в уставе.

Хорошо, а что такое хороший солдат?

В первую очередь — честный солдат. У него должны быть стойкость, вера в командиров — здесь всё взаимоувязано между собой. Первично всё базируется на человеческих качествах. Готов ли ты предать товарища или для тебя это неприемлемо? Если ты тот, кто не бросит товарища в беде, ты, соответственно, попадаешь под характеристику хороший солдат, надёжный и боевой товарищ…

Образ врага… какое чувство к противнику?

Вот есть конкретный опорник, в котором сидит конкретный человек и в тебя стреляет. Для меня за этим опорником и стреляющим человеком стоит некая империя зла. Сейчас это просто прослойка между мной и злом в виде Украины. Поэтому мне бы хотелось добраться до самой сущности этого зла, до места, откуда растут ноги, добраться до того, кто управляет всем этим. Очевидно же, что они не сами по себе пошли воевать. Это всё готовилось где-то… Поэтому да, охота добраться до них…

Русский человек на самом деле хоть и миролюбивый, но любит воевать. На войне бывает так, что ему становится хорошо, он начинает постигать всё это. Не зря говорят, русские долго запрягают, но уж если разойдутся, потом их не остановишь. Потому что русский человек искренне, всей душой полюбил военное дело.

Когда война закончится, останетесь в армии?

Быть может, некоторое время. Возможно, для того, чтобы передать накопленный опыт. Но вообще не хотел бы оставаться. Хотя, если исходить из позиции, куда Родина позовёт, тогда другой разговор… Сейчас идёт «Время героев», в этот проект я написал заявку на участие. В любом случае хотелось бы где-то применить свои силы, чтобы от этого был эффект.

Страх когда проявляется и как?

Страх всегда проявляется на самом деле. Вопрос в том, дашь ли ты ему разойтись. Когда мы первый раз заходили — тоже ведь было непросто. Но понимал, что ничего вокруг ты не изменишь оттого, боишься ты или нет, и страх тебе просто мешает. Плюс у меня был бонус в виде того, что я был командиром, и я не мог себе позволить, чтобы они видели мой страх. Поэтому иногда мне приходилось бежать куда-то под обстрелом, чтобы показать, что я не боюсь…

А так да, страх постоянно проявляется, он такой ползучий гад. Как только ты чуть расслабишься, он начинает захватывать всё больше и больше территорий, вот как этот украинский контрнаступ. Страх не дремлет, и никогда нельзя сказать, что ты его победил окончательно.

Ранение как-то повлияло на вас?

Определённо повлияло, просто я ещё не понял как. Как-то чуть спокойнее стал. Второй раз, когда зашли, как-то вообще стало по-другому… приехал, уже имея какой-то опыт.

Когда мы заходили в леса под Кременной, начались эти вопросы Пригожина к Шойгу на тему «дай снаряды». Мы в целом поддерживали эту позицию, потому что тоже испытывали дефицит по многим моментам. В этом смысле все считали, что Пригожин — это как глас фронта. Сейчас мы уже видим, что работа ведётся и что это не какие-то редкие вспышки активности. Мы видим, что это колесо крутится и какая мощь его толкает. Да, всё заржавело, и, чтобы сдвинуть первую гайку, нужно приложить огромные усилия, но дальше пойдёт уже легче.

Как у вас приняли выступление Пригожина?

Я как раз из госпиталя домой приехал. Конечно, если рассматривать сам мятеж, да ещё и во время войны, — это недопустимо, какие бы у тебя ни имелись основания. Так делать нельзя. Сложно представить себе последствия, которые это могло повлечь…

Но, глядя на то, что вокруг происходило, возникают некоторые сомнения… Укропы вдруг почему-то перестали давить на Работино, дали паузу по наступлению. Контрнаступ остановился, фронт остановился, укропы не наступают, в Америке чуть ли не паника — все смотрят, что делает Пригожин. Так, может быть, если наши враги чего-то испугались, то, возможно, он делал нечто положительное? Это даёт повод к размышлению, что, может быть, не всё так однозначно, как выглядит. Может быть, это тоже одно из действий, свершаемых во благо России. Намеренное или ненамеренное, это уже не имеет значения.

Скажи, сейчас есть такое выражение «тыловая крыса»?

Сейчас, думаю, используется какое-то более грубое выражение. Здесь надо подразумевать, что это не просто человек, который находится в тылу… ведь можно и в тылу так обеспечить ребят из боевых подразделений, что у тебя язык не повернётся назвать его тыловой крысой. Тыловая крыса — это тот, кто защищён от боевых действий и в то же время «засухарился» на своём месте, получает зарплату и живёт хорошо, как мышь на складе, при этом пользы от него для боевых подразделений нет. Этакая крыса, которая пухнет в амбаре, кушая зерно.

И даже неважно, как их называют. Каждый для себя может подобрать эпитет сам. Это уже такая крайняя степень ругательства.

В свободное время чем занимаетесь?

Пытаюсь книги читать. По работе БПЛА, по артиллерии — всё по военной тематике. Плюс мне ещё две занятные книжки подкинули. «Вагнера» в своё время читали эти книги. Название «Штурмовые действия в городе». А в госпитале я «Войну и мир» перечитал. Потом попалась трилогия Симонова «Живые и мёртвые». Читал, сравнивал Отечественную, как её описывали современники, и свой опыт. Первую мировую пока не охватил. Хотелось бы почитать на эту тему какое-нибудь художественное произведение. Именно художественное, а не документальное, что-то похожее, как у Симонова. Или как у Толстого… Войны разные, а человек по сути один и тот же, и у него всегда такой же набор чувств, как и две тысячи лет назад. Человек не меняется.

Можно проследить тенденцию, что войны всё-таки ужесточаются. Если взять «Войну и мир»: кто-то платочек поднял в пылу сражения… и стал пленным. В Великую Отечественную войну уже жёстче, но тоже есть некие санитарные (гуманные) моменты. Медикам рисуют красный крест как бы в надежде на то, что их не тронут.

Сейчас же война становится бездушной. Когда ты смотришь на противника в упор и слышишь его крики, это может тебя подвигнуть на те или иные действия. А если ты управляешь беспилотником, летишь где-то там высоко и видишь, что внизу шевелится человек, то для тебя это словно компьютерная игра. Ты — раз, сбросил на него. Ему там ногу оторвало, а у тебя восторг, всё здорово — ты попал в цель. К нему подбегает группа эвакуации, пытается этого раненого эвакуировать. Но для тебя это же противник, и ты, соответственно, на эту группу эвакуации тоже накидываешь. Все по 200, всё ништяк, всё здорово, ты молодец, плюс три… Эти вещи я ощутил на себе, когда был раненый. И как это плохо, когда по группе эвакуации накладывают. Но здесь ничего не поделаешь, это война. Здесь всё оголяется, обостряется…

Что у тебя есть кроме медали «За отвагу»?

Есть ещё две, можно сказать, значки. Знаю медаль «За отвагу», орден Мужества и Герой России. Вот их признаю, эти на слуху. А остальное, я даже не вникал, какие там ещё награды есть. Но это всё из серии «плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». Просто всегда оцениваешь, какие силы для этого надо вложить. В принципе, мы в готовности, так скажем. Случай подвернётся, может быть.

Когда на гражданку приехал, были сны?..

Не-а… Просто интерес как бы чуть пропал. Когда после ранения приехал, мне вообще было ничего не интересно — какие у них тут мирные дела. Мне некоторые говорят, что у меня взгляд какой-то потухший, потерянный. Не могу же я человеку сказать, что мне попросту всё это не интересно. Он говорит про проблемы, а для меня это вообще не проблема.

Умом мы все как бы здесь дома, интересуемся, как всё происходит, как ребята, как дела в стране, выявили ли ещё предателей, уехал ли наконец Чубайс…

Ты видел гибель своих сослуживцев?

Да.

Как человек меняется в этот момент?

Жизнь уходит из человека, меняется лицо. И до тебя вдруг доходит, что это уже не твой боевой товарищ, а просто труп.

Приходилось общаться с родственниками двухсотых?

Да, в госпиталь приезжали ко мне. Нормально поговорили. Здесь какой момент… ты себя как-то спокойно чувствуешь, когда знаешь, что он погиб не из-за тебя. Совершенно иное знать, что это ты направил кого-то на верную смерть: «Иди, там нормально». Тебе придётся общаться с его родными, и ты будешь этот момент скрывать. А здесь другое дело, я просто был рядом с ним, когда прилетела мина и прямо в него. К тому же в тот момент я сам уже был ранен и полз под миномётным обстрелом. Потом, когда я подполз туда к ним, он уже лежал мёртвый… прямо на краю воронки от разрыва мины. В какой-то степени война — это рулетка, и никто не застрахован.

У тебя в подразделении случаи трусости были?

М-м-м… Да, были.

Что в этом случае командир делает?

Ну, по-разному… Например, есть же такой момент, что ты можешь просто выгнать. Или давай возьмём крайнюю меру, допустимую во времена Великой Отечественной войны, — расстрел. Ты можешь всех расстрелять, конечно, но потом ты останешься один. У нас же сейчас не война идёт, и у тебя вроде как есть возможность заполнить подразделения только отборными людьми, так скажем. Но есть и такие, кого мобилизовали, и поэтому ты вынужден в любом случае работать именно с этими людьми. Что делать? Пресекать, конечно, не дать распространиться этой трусости. Надо реагировать в любом случае. Отсечь — это как зараза. Изолировал, чтобы это не распространялось, а потом уже с очагом трусости работаешь. Если получается как-то излечить — хорошо. Если нет, то куда-то в тыловые районы его. В любом случае этот человек какой-то промежуток времени служил, исполнял свои обязанности, что-то делал, но в какой-то момент надломился. Такое случается, оно как накопительный эффект идёт — надламывается человек.

Какие-то приметы или предчувствия у тебя есть?

Нет, ни примет, ни прочего. Отхожу от всего этого, потому что можно стать заложником всех этих вещей. Условно, возьмём черную кошку. Ты идёшь на боевое задание, и перебежала кошка. И что теперь, разворачиваться, назад идти?! Либо ты начинаешь идти, либо эта примета тебя элементарно отвлекает. Поэтому на войне я все приметы убрал.

Ещё такая распространённая поговорка: на войне нет атеистов.

Думаю, да… согласен с этим полностью. Хотя опять же… есть некоторые люди, которые с этим не согласятся. Когда мы там под обстрелом, спросишь: «Как оно?» А он в ответ: «Ничего, нормально!» Это, мне кажется, некое лукавство. Там невозможно не бояться… А вообще, это простое решение, так скажем. Простое и одновременно сложное. Простое в том плане, что ты отдаёшь всё это на откуп Богу и не переживаешь, просто продолжаешь действовать, как в повседневной жизни. Не то чтобы ты приобрёл какую-то сверхспособность, просто тебя теперь не сковывает страх. Отдал это всё, и как будет, так будет.

Себя я считаю недостаточно верующим. Так, скажем, я для себя вывел определение веры. Что такое вера? Вера — способность не сомневаться. Это очень тяжело — не сомневаться. Пошёл апостол по воде, но в моменте — раз, усомнился… и начал тонуть. Нужно много усилий концентрировать на каком-то действии, чтобы не усомниться, что да, всё будет хорошо и, невзирая ни на что, всё будет хорошо, всё будет хорошо… Это, наверное, величайший труд всей человеческой жизни. Он куёт эту веру. Да, я православный, да, я верю в Бога, но… я недостаточно верующий. Наверное, потому, что этому нет предела.

Ветераны Великой Отечественной войны называли три основных страха — быть раненым, быть убитым и попасть в плен. Какой из них для тебя самый важный?

Они все из той серии, что я их не могу градировать. Это всё из той области, что ты отсекаешь. Попасть в плен ты боишься до тех пор, пока ты не решишь, что с этим делать. Сдаваться в плен или не сдаваться? Моё решение — не сдаваться ни в коем случае. Меня с гранатой эвакуировали. Проходить весь этот позор — не для меня. Поэтому надо просто для себя решить, как ты себя будешь вести, а там уже как получится. В любом случае, если ты для себя что-то решил, ты просто будешь стремиться не попасть в этот плен. Ну а если уж ты попал, ну, значит, так было угодно Богу, и тебе через это надо будет пройти. Боишься, что тебя убьют в плену? Так тебя и здесь тоже как бы могут убить. За что переживать?

Сейчас я раскидываю варианты, потому что задан вопрос. А тогда, наверное, на самом важном месте — увечья, конечно. Непонятно, как это… хотя и с этим живут люди.

Местное население, как с ним выстраиваются взаимоотношения?

Есть люди, которые к нам лояльно относятся, и есть — кто нелояльно. Вообще стараемся просто меньше с ними контактировать и где-то по возможности им помогать, если есть какие-то уж очень дружеские отношения. В любом случае, пока идёт война, некоторый барьер есть всегда. Много стариков осталось, а молодёжь в основном уехала на запад. У многих в ВСУ кто-то служит: сын, дочь… Здесь очевидно, как человек будет к нам относиться. Он вроде и воспитан, и советское наследие туда-сюда, но там тоже его «кровиночка» находится.

Случай у нас недавно был. Умер сын у соседа в том месте, где мы располагаемся. И умер он оттого, что пьянствовал не уследил, как огонь в котле потух, и отравился газом. Так сосед проронил в сердцах: «Вот если б не война, то сын был бы жив…» Казалось бы, при чём здесь война? Но если разбирать цепочку, то… если бы не война, газ бы не отключили, и сын не умер. В общем, стараемся помогать где можем. Потому что в основном там бабушки, женщины, старики…

Говорят, женщины хуже всего относятся.

Не сказать, что все повально. Сейчас дай им мирную жизнь, все условия, воссоединить семьи — и всё станет своим чередом. Человек, он такой, мне кажется. Сейчас все испытывают неудобства. Взять, например, какую-то конкретную женщину. Вот она жила — у неё свой домик где-то под Светлодаром. Дети приезжали, магазин, пенсия… а сейчас нет света, нет газа, нет воды… Убрать эти факторы, и это вопрос времени, всё это почистится, и всё будет хорошо.

Как выглядит Победа для тебя?

Наверное, если Победа глобальная, такого общего как бы характера… то мне хочется, чтобы существовала наша страна, наш Русский мир. Всё, что входило когда-то или как-то касалось раньше Российской империи, — это всё мы! Там везде пролита кровь русского человека, там его душа, его вложенные усилия. Люди вкладывали себя не из каких-то корыстных интересов. Просто русский человек, где бы ни находился, отдавал всего себя и всегда что-то обязательно созидал. Русский человек, он сеет по миру доброе и вечное.

Хочется, чтобы всё это воспрянуло. Вот почему восхищаешься советским человеком? Думаешь, что такие люди могли свершить… Вот ту же Великую Отечественную войну, мне кажется, современный человек в тех исторических условиях не потянул бы. В том состоянии, в котором наше общество находилось до СВО, его моральные качества — всё это не позволило бы победить. А Российская империя, какие были достижения! Хочется, чтобы всё это не пропало, а получило своё дальнейшее развитие и перешло на следующую ступень.

То есть ты сейчас говоришь о тех территориях, которые изначально входили в состав Российской империи, правильно?

Да, очень хочется, чтобы Одесса снова стала наша. Надо их Украину отрезать от моря, и тогда они никому не будут нужны. Ну как Одессу не забрать, там и Приднестровье рядом…

Позывной «Дед»

Интервью записано в январе 2023 г.

Что вас подвигло пойти добровольцем?

Честно говоря, не знаю, что мной двигало. Может быть, многое… Смотришь телевизор, читаешь книги… Много читал про войну. Друзья моего деда и сам дед рассказывали, как это было у них на войне. На самом деле это всё правда. Та война точно такая же, как сейчас… Это всё страшно… Почему-то вспоминаю, как мы там жили. На фронте идёт своя, обычная жизнь, точно такая, как показывали в кино. Это всё — правда. По первости постоянно думаешь, что тебя могут убить в любой момент, когда находишься на передовой. Какой-нибудь шальной снаряд, мина или снайпер. Но проходит день-два-три, и человек привыкает и начинает просто жить там. Дело в том, что человеку очень хочется жить. Мной двигало самое большое чувство — я хотел победить. Я точно знал, что хочу победить, что я должен…

Кто для вас враг?

Это те, кто против нас. Как я понимаю, мы сейчас воюем, Россия даёт отпор всем тем, кто несёт другое восприятие мира, чуждую нам идеологию. Это столкновение цивилизаций. Мы — хорошие парни, и мы за нормальные общечеловеческие ценности. То, что нам предлагают по телевизору, то, что творится во всём мире, — нам это не нужно. Я думаю, что-то в этом роде.

Те люди, которых вы видели либо в прицеле, либо, возможно, в числе пленных. Вы ощущали их как врагов?

Я всегда знал, что там враги. Когда я видел цель в прицеле — я понимал, что там враги. У меня не было сомнений. Я чётко осознавал, что выполняю свой гражданский долг. Я ни на минуту не сомневался в том, что защищал свою страну. Как только я приехал на фронт, в полк, я уже знал, для чего я еду, и чётко осознавал цель. Я хотел защитить всех нас!

Туда, на фронт, приходят разные люди: есть добровольцы и есть те, кто хочет заработать денег. Самое ужасное — некоторые люди едут на войну, чтобы закрыть свои финансовые проблемы: кредит или ещё что-то. Это поражает. Есть люди, которые едут туда, как мне кажется, бесцельно. Вроде бы добровольцы, вроде бы приехали воевать, но воевать не хотят. Для чего они туда приехали? Да, такие есть, но их единицы. У нас в полку таких было несколько человек, но никто из моих друзей к ним нормально и серьёзно относиться не будет. Бесхребетные люди.

Как они себя ведут?

Да как обычно. Живут в полку и никуда не хотят. Вообще не хотят воевать.

Вам 54. Как вас встретили в военкомате?

Нормально. Когда проходил медкомиссию, сразу сказал, что хочу быть наводчиком орудия. Медкомиссию прошёл без проблем. Всю жизнь берег зрение и старался вести здоровый образ жизни. Катался на велосипеде, иногда выпивал, отдыхал на речке, рыбачил. Всё как у всех. Когда узнал, что поеду в Чебаркуль и там мне дадут танк, где я смогу попробовать себя в роли наводчика, то сразу согласился.

Вы до этого проходили срочную службу, верно?

Да. С 1988 по 1990 год. Это было в советское время.

Давайте сравним армию, которую вы встретили сейчас, и армию 1988–1990 годов. В чём отличия?

Армия есть армия. Сейчас больше разговоров о зарплате. А тогда о деньгах не говорили. В советское время я был обычным солдатом срочной службы, зарплату не платили. Различия, конечно, есть. Думаю, в Советской армии было больше порядка, но утверждать точно не могу. Я застал лишь часть того времени, и сравнивать мне особо не с чем.

Вы доброволец, но на контракте, правильно понимаю?

Да, 14-го числа подписал контракт. Контракт подписывали днём в части, а уже вечером нас посадили в «Урал» и отвезли на аэродром. Там сели в самолёт, перелетели границу России, снова сели в «Урал» и пересекли ленту. 16-го вечером я уже находился на территории нашего полка. Мы приехали в полк, и там началось распределение. Нас, двадцать человек, построили и каждого спросили, кем он хочет быть. Нас ещё стращали, рассказывая, как легко подбить танк и что он — цель номер один для хохлов. Потом начался процесс распределения. У нескольких человек по очереди спрашивали, кем они хотят быть. Люди, которые ещё по дороге на войну били себя в грудь и уверенно заявляли: «Я буду штурмовиком, я буду тем-то…» — вдруг резко поменяли тон. Многие из них как-то стушевались…

Когда подошла моя очередь, я чётко заявил, что хочу ездить на танке и стрелять по всему, что шевелится и что представляет угрозу.

Командиры изучили моё личное дело. Там было предложение отправить меня в артиллерию, чтобы я мог быть при буссоли. Но я сразу сказал, что это для меня слишком тяжело. Таскать приборы, носить бронежилет и каску — это не для меня. Я старше многих, и мне сложно передвигаться с таким грузом. Заявил, что хочу ездить и стрелять. Командир оценил мою целеустремлённость и направил меня в третий батальон.

Там я познакомился с ребятами, нас накормили, попили чай и отправились спать. Тогда смеркалось быстро… На следующий день, 17-го, впервые сел в танк. Началась учёба — учили, как правильно стрелять из танка. У меня было три дня, чтобы подготовиться, и я сделал всё что мог. У меня хорошая база — я геодезист. А геодезист привык смотреть в окуляр, а что это за окуляр — не так уж важно. Когда я посмотрел в прицел, мне всё показалось знакомым.

Группа, с которой вы ехали. Какой у них в основном возраст?

Разные были люди. Один из них был моим одногодком. В советское время он служил срочную (службу) и был командиром миномётного расчёта. И он снова стал миномётчиком. По-моему, он один из лучших в нашем полку. Надеюсь, что он вернётся домой целым и невредимым, как и я. Насколько я помню, из его расчёта никто не погиб.

Конечно же, были и молодые ребята. Один парень совсем недавно отслужил срочную, немного побыл дома и снова приехал добровольцем.

С собой что-то брали?

Да, я был хорошо подготовлен благодаря людям, которые уже воевали. Они чётко проинструктировали меня и морально подготовили. Рассказали, что меня ждёт на войне, как действовать в бою, как остаться в живых и справиться со страхом. Главное — быть морально готовым. Когда ты готов внутренне, ты уже вооружён. В итоге мои друзья, принимавшие участие в боевых действиях, помогли мне собраться и подготовиться к отправке.

У меня был рюкзак, который прошёл две чеченских войны, — подарок от друга. Взял осеннее нательное бельё, несколько пар носков, батарейки, газовую плитку, костюм и военную форму.

У меня даже была своя форма, хотя в основном она и лежала в рюкзаке. Обувь тоже своя. То, что выдали, не было лишним, но со временем я многое «поразбросал» или потерял. Самым полезным из выданного оказалась плащ-палатка. Её я использовал до 30 октября — крайне нужная вещь. Ремень я позже кому-то отдал. Также со мной был тент, подаренный друзьями, который, как они сказали, достался им от английских «спецназёров». Они, как я понимаю, были добрые люди и поделились с нашими ребятами. Этот тент оказался незаменимым — лёгкий, тонкий и удобный для укрытия от дождя.

Взял также перчатки, очки и пончо, которое помогает в дождливую погоду. Эти вещи больше нужны пехотинцам, но я решил, что лишними не будут. Многие вещи, которые я взял на войну, вернулись домой, хотя часть из них я раздал тем, кому они нужнее. Например, газовую плитку, большую железную кружку, зажигалки и батарейки.

Не было такого, что вы пришли со своим, а кто-то сказал: «Давай сюда»?

Нет-нет, ничего подобного не было. Когда я учился стрелять, мне особенно запомнился один человек. Он был механиком-водителем одного из танков.

Его звали Алексей Беспрозванный. Он верил в меня больше всех. Именно он подарил мне чёрную техничку — танковую куртку. Куртка пригодилась, хотя во время учёбы в ней лазить по танку было неудобно — цеплялся за каждую железочку. Это оказалось очень важным уроком — научиться быстро выбираться из танка.

Мою собственную куртку я убрал в рюкзак, а техничку носил. Позже ещё один товарищ, прапорщик, подарил мне чёрные техничные штаны. Таким образом, я получил комплект чёрной формы — куртку и штаны с эмблемой танковых войск. Со склада я почти ничего не брал, хотя позже мне выдали зимнюю одежду. Но в сентябре особенно актуальными были эти чёрные штаны и куртка, которые оказались очень кстати.

Автоматы нам выдавали в Миллерово, а боеприпасы, магазины с патронами уже на территории Украины.

Какой-то учёт боеприпасов для личного оружия есть?

По-моему, вроде есть. Точно не знаю. Нас проверяли, спрашивали: «Есть ли у тебя патроны? Есть ли у тебя гранаты?» У меня патронов хватало, мне выдали четыре магазина. Один магазин был в автомате, а остальные я сложил в подсумок. Потом я бросил их в ЗИП танка, и там они проездили со мной всю службу.

Из автомата я выстрелил всего лишь один раз в жизни. Там, на войне, много брошенных собак. Однажды произошёл неприятный случай. Мы нечаянно утопили танк в болоте. Ехали на большой скорости, спускались с горки, и был резкий поворот направо. Танк соскользнул с дороги и погрузился в болотину по самую башню. Мы втроём ехали на замыкающей машине. По рации передали, что застряли. Нам ответили: «Подождите, за вами приедем, поможем, вытащим». Мы остались ждать помощи, заглушили танк и сели рядом.

В это время из близлежащей деревни прибежали собаки и начали лаять. Одна из собак была крупная и агрессивно настроенная. Я пытался её прогнать: «Кыш-кыш отсюда», но она всё ближе подходила к танку. Я не люблю, когда агрессивно настроенное существо пытается меня покусать, поэтому снял автомат с предохранителя и взвёл затвор. Сначала собака испугалась и остановилась. Она, видимо, поняла, что это опасно, но потом снова начала лаять и подходить ближе.

Недолго думая, я выстрелил в землю перед её лапами. Пуля подняла фонтанчик земли. Собака испугалась, поняла, что, если подойдёт ближе, её застрелят, и убежала. Вместе с ней сбежала и другая, поменьше, собачка, которая тоже там бегала.

Ту ночь тогда запомнил, что мы первый раз ночевали на улице. Мы расстелили пенку на земле, надели зимнюю одежду: ватники, бушлаты — танковые, чёрные — и просто завалились спать. Дежурили по очереди: один бодрствует, двое спят. Так мы и скоротали эту ночь. Ночь была холодная, иней покрыл землю, и даже приморозило. Когда вставали, чувствовали, что бушлат примёрз к траве, его приходилось отрывать.

А на утро приехал другой танк, попытались нас вытащить, но трос порвался. Танк вытащить не удалось. Потом нас, кажется, повезли обратно в полк — на другом танке или на машине, уже не помню. К сожалению, некоторые моменты я помню смутно. У меня после контузии не хватает кусочков памяти. Некоторые события выпали.

А вам выдали другой танк?

Да, нам выдали другой танк. Мы сели и поехали. Но это было не сразу — через 2–3 дня. Всё это время мы были без танка и начинали готовить второй танк.

Танк, на котором я одержал все свои победы, был произведён в 86 году. Судя по табличкам и металлическим датам, в танке проводилась какая-то модернизация. У меня на нём был прицел 2018 года — хороший, новенький, рабочий прицел. Орудие было пристреляно, и я знал, что могу стрелять из него точно и уверенно.

Когда вас учили 3 дня, были практические стрельбы?

Да, практические стрельбы были на третий день. Сначала мне пытался объяснить внутреннее устройство танка Илья Павлов — зампотех нашего батальона. Как правильно называется его должность, я не знаю, но он даже исполнял обязанности командира батальона. В первый день он объяснял мне в меру своих возможностей. Затем я стал приставать с вопросами к парню с позывным «Малой». Его зовут Александр, ему чуть за 20 лет, а его отец — мой ровесник. Вечером за чаем Александр объяснял мне, как стрелять и что делать.

Когда я впервые подошёл к танку, они загружали конвейер снарядами. В этот момент были Александр, позывной «Малой», и Саид. Через несколько дней Саид получил контузию и осколочное ранение головы. Его отправили в госпиталь. Насколько я знаю, он был в госпитале возле Питера, возможно, сейчас находится в отпуске.

Кто у вас был командиром танка?

Первым командиром был Илья Павлов, с ним я общался больше всего. На второй день обучения меня учил ещё и лейтенант второго батальона — Иванов, если не ошибаюсь. Он старался объяснять подробно что и как. На третий день он тоже продолжил обучение, но рядом стоял какой-то полковник. Он вмешался: «Подожди, ты рассказываешь не так. Человеку нужно давать чёткую и понятную информацию».

Этот полковник выглядел молодо, на вид ему что-то около 40 лет. Он подошёл к танку и заглянул в люк: «Старый, я сейчас постараюсь объяснить, чтобы ты понял». У меня был листок с бумажкой, куда я записывал всё, что мне говорили. Сперва я записывал, чтобы включить механическую память. Полковник объяснял мне несколько раз, спрашивал: «Понял?» Я честно отвечал: «Нет, не понял», и просил подождать, чтобы записать. А тот уже вскипел: «Старый, ну что ты?!», но я стою на своём: «Да, сейчас я запишу, и будешь мне ещё раз объяснять», мне-то наплевать, сколько он раз будет объяснять мне. Это его работа — научить меня стрелять. В этот момент полковник чётко осознал, что он действительно обязан научить. Он вздохнул и объяснил мне всё ещё раз, уже спокойно. После пятого объяснения он спросил: «Всё понял?» Я ответил: «Да, понял. Давай я расскажу, как я буду включать системы танка». Я начал спокойно и последовательно рассказывать, что буду делать: как включу систему, что и в какой последовательности выполню. Я выучил это наизусть за эти два-три дня. Полковник сказал, что я готов. Мы пошли на обед, а после обеда поехали на практические стрельбы.

Практические стрельбы были по подвижной или неподвижной мишени?

В километрах трёх от нас находилась лесополоса. Мы отъехали от деревни, где ночевали и где временно располагался обоз. Это был не полк, а именно обоз. Отъехали на порядочное расстояние. Кто-то из офицеров вышел и сказал: «Видите полоску лесополосы вдалеке? Там никого нет или там враги. Стреляйте туда». Всего было пять танков, и все стреляли по очереди. Все парни, которые учились, успешно выстрелили в том направлении.

Когда дошла моя очередь, я стрельнул по дальномеру. Сказали, что до лесополосы примерно 2800 метров. Я взглянул в прицел и почувствовал, что расстояние может быть больше. В итоге я установил дистанцию на 2950 или 2920 метров, примерно так. Бывает, когда смотришь в прицел, а в голове всплывает цифра — этому инстинкту нужно доверять, потому что это опыт, который нарабатывается годами.

Мне сообщили, что дальномер на этом танке не работает и я должен стрелять вручную. Я спокойно навёлся и поразил учебную цель с первого выстрела. Затем мне разрешили выстрелить ещё раз, и я снова поразил цель.

Кстати, я знал, что танк может сильно ударить (во время отдачи), нужно прижаться. Поэтому спрашивал у парней, как лучше, прижать голову или убрать. Они сказали, что кто как делает. Но на самом деле можно и так и так. Когда ты стреляешь, если есть возможность, можно прижать шлемофон к резиновой подушке налобника. Либо можно убрать лицо на безопасное расстояние, но всё равно надо смотреть. Я всегда успевал следить за целью в прицел, чтобы она не ушла из центра, и нажимал на кнопку выстрела указательным пальцем.

Другие ребята, которые стреляли вместе со мной, сделали по три выстрела каждый — просто в том направлении. Я задался вопросом, почему мне дали только два выстрела, а они стреляли трижды.

Позже мы вернулись в расположение обоза, в дом, где ночевали. Вечером Илья Павлов сказал мне, что те, кто ездил с нами на стрельбы, заметили мою точность и сказали: «Вот, это будет снайпер». Я удивился и спросил, почему всем позволили стрелять три раза, а мне только два. На что мне ответили: «А ты уже умеешь стрелять, у тебя есть это чувство».

Насколько оглушающим показался первый выстрел?

Ну, ты же в шлемофоне стреляешь, да мне и некогда было оценивать… Но вообще громкий выстрел, чего тут говорить…

Вы можете заменить командира танка?

Теоретически — да. Почему нет? Там нет ничего сложного. Нужно только научиться настраивать рацию, что я сделал впоследствии.

Это взаимозаменяемость?

Да, экипаж танка должен быть полностью взаимозаменяемым. Ты должен уметь быть и командиром, и наводчиком, и механиком. Но, к сожалению, я из-за своей лени не научился водить танк. Хотя теоретическая возможность была. Механик-водитель моего танка — Азамат — предлагал: «Залезь на моё место и попробуй водить».

В тот день, когда хотелось попробовать, обстоятельства уже оказались выше нас. Нам привезли хлеб и водку, и мы вечером обрадовались жизни. Всё как в обычной реальности. Иногда что-то хочешь сделать (полезное), но одновременно появляется возможность порадоваться жизни — лучше воспользоваться этим моментом.

Скажите, пожалуйста, в тылу вы как-то маскировали танки?

Конечно. Всегда нужно танк куда-то прятать. Под высокий дуб, или если такового нет, то в лесополосе. Заезжаешь туда, берёшь ножовки, топор — и начинаешь рубить ветки дубовые и других деревьев. Всё это закидывается на танк, чтобы его не было видно ни сбоку, ни спереди, ни сверху. Самое главное — чтобы его не было видно сверху.

Если честно, ветками можно хорошо замаскировать танк, но, когда квадрокоптер летает, это уже другая история. Ветками не спасёшься. С дрона подозрительные кучки растительности сразу заметны. Тут уже всё зависит от опыта квадрокоптиста.

Они доставали вас?

Да. Когда мы были в засадах, нам обязательно сообщали, когда появлялся квадрокоптер. По лесополосе раздавалась команда: «Осторожнее, „птичка“!» — и все должны были спрятаться. Самое неприятное — это когда знаешь, что тебя высматривают какие-то нехорошие люди, потому что после этого обычно начинается миномётный или артиллерийский обстрел позиций.

Кормёжка в тылу?

В тылу, честно говоря, кормёжка ужасная, просто отвратительная. Красной и чёрной икры не видели точно, роллы заказать невозможно, доставки КФС тоже нет…

Иногда приезжала машина-водовозка. Водителю этой машины всегда заказывали: «Привези сигарет или чего-нибудь вкусненького — чаю, водки, хлеба!» Хлеба надо было обязательно, потому что у танка есть три ЗИПа — левый, задний и командирский. В командирский ЗИП я не заглядывал — мне было всё равно, что там хранит командир. А вот задний и левый ЗИПы — это мои. Они всегда были забиты консервами и продуктами. Сзади на танке или возле него у нас был деревянный ящик, куда мы складывали продукты.

Когда возле нашего танка появлялись пехотинцы, что происходило довольно часто, мы делились с ними едой. Всё это невозможно съесть самому, да и не нужно. Я всегда относился к этому просто: как пришло, так и ушло. Не мне дали, а нам дали. И я спокойно раздавал консервы, лимоны и всё, что было. Без зазрения совести, потому что какая тут может быть совесть? Парням надо — значит, надо. Спрашиваешь: «Вам надо консервы?» — отвечают: «Надо». Всё, раздал.

С фруктами не было проблем. Меня удивляло, что нам постоянно привозили лимоны и иногда яблоки. Но я фрукты не ем. Лимон в чай — это было приятно.

Вы упомянули водку. Насколько сильно пьют на фронте?

Кто хочет выжить — сильно не пьёт. Перед сном могли посидеть, ужин приготовить. У меня была газовая плиточка. Мы или разжигали костёр, или пользовались газовой плиткой, чтобы разогреть еду. Делали супчик или кашу и ели.

А вот с водой иногда было сложно. Её нам привозили в бутылях. Когда ёмкости пустели, нужно было напоминать, чтобы их снова наполнили. Самая большая проблема с водой у пехотинцев на передке, потому что водовозы пытаются расстрелять в первую очередь. Один раз наш водовоз тоже попал под обстрел. Знаю точно, что одного водителя контузило, а потом сказали, что водовозке мина попала в кабину. А что случилось со вторым водителем, который привозил нам воду, сказать не могу.

Да, вода — это проблема. Когда я оказался на передке, пехотинцы решили погреть для меня чай. Они были добрые ребята и говорили: «Мы для тебя что угодно сделаем». Согрели они мне чашку чая. Я его выпил и, возвращая чашку, обратил внимание, что у них вода мутноватая. Спрашиваю их: «Парни, а чего у вас вода такая мутная?» А они отвечают: «Дождевую воду из лужи набрали». Водовозка тогда не подъехала или что-то случилось с ней. Они сидели без воды…

У меня непроизвольно вылетело: «Ну, ёкалэманэ!» — полез в танк и отдал им бутылку воды. Хотя её у нас самих оставалось немного, я всё равно отдал им одну или две бутылки.

В конце октября у нас приключилась трагедия. В заднем ЗИПе танка обычно хранились упаковки воды. Но в тот раз я их как следует не разложил в ЗИПы и не убрал в ящики — просто бросил на танк. А в тот день случился обстрел. И когда мы добрались до места засады, я вылез из башни и увидел, что две упаковки воды разлетелись в дребезги. Из всех бутылок целых осталось штук пять. Это было очень обидно, потому что в тот момент вода оценивалась на вес золота.

Да, настоящая трагедия. Нет, это, конечно, не трагедия в полном смысле, но утрата ощутимая. Ведь чистую воду можно просто пить, без кипячения. Плевать на еду, а вот воду терять действительно жалко. Нехватка воды ощущается сразу, если её вовремя не привезут.

Лично для меня это было особенно тяжело. Я страдал оттого, что нас кормили галетами. Они доводили меня до исступления. Если была возможность, я всегда просил у кого-нибудь хлеба. За подбитый танк нам дали булку хлеба. Это было потрясающее событие.

Вообще, у меня должно быть четыре официально подтверждённые победы. 23 октября мы стояли в засаде в Т-образной лесополосе, находясь в палочке от «Т». Утром три танка с расстояния около 900 метров провели стрельбы по позиции противника. После стрельб два танка, включая танк лейтенанта Кобзаря, уехали в тыл. Танк «Беркута» отъехал на километр назад, к следующей лесополосе. Мы остались в 500 метрах в нашей, ближайшей к врагу, полосе.

После обеда, примерно в два или три часа дня, я подстрелил вражеский танк. У меня даже было записано, что это произошло в 3 часа. Позывной «Легион» вызвал нас по рации: «Так, Гранит. Есть работа. Мы слышим шум „коробочки“. Желаете поработать?» Мы ответили: «Да, будем работать». Нам примерно подсказали направление, откуда шёл шум «коробочки». И мы уже знали, куда нужно выезжать.

Выдвинулись через лесополосу, преодолели её, потом решили проехать вперёд ещё метров двадцать. Наша полоса осталась за спиной. Танк остановился, система прицеливания уже включена. Я начал смотреть в прицел и вдруг увидел силуэт танка. Не помню точный ориентир, где его увидел, но чётко разглядел танк и торчащую пушку. Он стоял ко мне правым бортом, под углом три четверти.

Я чётко видел его и спокойно прицелился. Волнение есть только до боя, но как только заводится двигатель танка — ты уже не боишься. Всё проходит, ты становишься спокойным и рассудительным. В такие моменты, наверное, в каждом из нас включается какой-то сверхчеловек. Тогда я не боялся. Спокойно навёл прицел под башню, в центр танка, и выстрелил.

В тот день я точно знал, что попал. Я даже убрал лицо от прицела, чтобы танк не ударил меня отдачей. Просто убрал лицо и выстрелил. Я видел попадание. Сразу же нажал перезарядку. Орудие встало в угол для заряжания, автомат начал процесс подачи боеприпасов. Но снаряд вдруг застрял! Кассета, в которой был заряд, оказалась помятой. А я об этом не знал, потому что был новичком.

Орудие заклинило. И в этот момент началась паника. Командир танка и мехвод кричали в голос: «Стреляй, стреляй!» Мы договаривались, что я выстрелю дважды и мы отъедем. Вместо этого я говорю им по внутренней рации: «Парни, пушка заклинила!» Они снова кричат: «Давай стреляй!», и я снова повторяю: «Заклинила пушка!» Только когда командир танка выглянул из люка, заглянул внутрь, то своими глазами увидел, что орудие и автомат заклинило.

После этого мы сдали назад и снова спрятались туда, где стояли изначально. Опыт у нас имелся небольшой, но деваться было некуда. Мы понимали, что пока надо бы укрыться в другом месте, но время и обстановка не позволили. В итоге нас поблагодарили по рации: «Спасибо за работу».

Подбитый танк остался на месте?

По-моему, да. Не буду врать, но у меня тогда осталось в сознании, что он там стоит.

В общем, встали на позиции, решаем, как быть. Нам ещё раз по рации говорят: «Ребята, мы опять слышим шум коробочки. Можете поработать?» Мы на это только могли ответить, что у нас пушку заклинило. Нет, мы, конечно, пытались что-то сделать, но в силу своей неопытности просто не знали, как устранить эту неисправность. Командир танка тоже не танкист, он до этого командовал БМП. А тут его сразу посадили на танк. Мы всё это обучение в ускоренном темпе прошли. Нам просто дали танк и сказали: «Воюйте! Вы же добровольцы, сможете всё. Мы в вас верим!» (Смеётся.) Здорово, чего говорить…

Нас ещё раз вызывали. Мы им опять про свои проблемы:

— Ребята, у нас пушка поломана нафиг! Мы не можем выехать. Просто не можем стрелять!

И в этот момент Кобзарь по рации говорит:

— Ребята, а вы выезжайте на поле, обозначьтесь, что вы здесь есть. Хохлы увидят, что вы на танке, испугаются и уедут…

Такая минута молчания… и Легион выдал в эфир:

— Ты чё, придурок, на…?! Их же сожгут на х… к… ни матери!

После этого Кобзарь, похоже, немного задумался.

— А, ладно. Тогда не выезжайте…

Мы в танке сидим такие: «Ах… ть. У человека мозга совсем нет на х…»

Опять стоим, значит, тихонечко на позиции, просим Кобзаря:

— Ты хоть бы подъехал к нам. Или давай мы сами отъедем. Ты отремонтируешь нам орудие…

— А сами-то вы что? Попытайтесь ремонтировать самостоятельно…

Сейчас я понимаю, что, будь мы «штатниками», мы бы эту проблему, конечно, смогли бы устранить на месте. Но так как мы являлись этакими парнями-добровольцами, которые изучали танк не больше месяца, то, разумеется, мы многого не знали и не могли устранить неисправность в силу своих скудных технических познаний. Но как-то так получилось, что нам повезло…

Мы слышали, что Легион предупредил о новой «коробочке» и говорил, что по ней надо поработать. Слышим — точно, шум «коробочки»… А мы сидим с закрытыми люками, курим и разговариваем. В этот момент перед танком возникает такой классный, огроменный султан разрыва снаряда. В триплексе это смотрится такими яркими шарами. Мы такие: «У-о-о! Ни фига себе!» Проходит несколько секунд. Помню, ещё проверил, закрыт у меня люк или нет. И в этот момент разрывается ещё один снаряд… и дерево, которое стояло справа от нас, падает на танк — бац! И тут до нас доходит, что это нас убивают. Кричу ребятам: «Ребята, нас убивают!» Сидим и сами себе кричим: «Чё делать?!» Командир что-то решил наконец, даёт команду: «Уезжаем». Мехвод завёл двигатель, спрашивает: «Куда?» Командир танка: «Назад!» А мне что-то вдруг пришло в голову: «Вперёд! А, не назад…» Ведь я же помню, что у нас сзади стоял здоровенный толстый дуб сантиметров 30–40. Ну и думаю, что мы застрянем тут и погибнем. И тут третий разрыв — ба-бац! В триплексе это всё эффектно смотрится. Ты видишь, что там что-то взрывается, и у тебя непроизвольно вырывается: «Обалдеть!»

В общем, в танке сидели три человека, которые ещё путём не обстреляны. И, конечно же, на нас действовал страх, хотя мы сидели в танке.

Мы отъехали назад, снесли дуб и начали двигаться вдоль нашей лесопосадки. Лесополоса разделила нас и вражеский танк, что позволило спрятаться за ней. Тогда мы чётко осознали, поняли: «Теперь точно надо отходить. У нас сломано орудие, и мы ничего не можем сделать». Даже если бы что-то другое сломалось, можно было бы справиться, но с неработающим орудием всё иначе.

Мы уехали примерно на километр или полтора в тыл, подальше от линии соприкосновения. Там остановились, чувствуя некое разочарование, и попытались устранить неисправность. Наступил вечер, и мы остались ночевать на месте.

На следующий день приехал лейтенант Кобзарь и начал помогать нам с ремонтом орудия. Вскоре выяснилась причина поломки: танк изначально был в плохом состоянии. Его готовили совсем другие люди, которые работали на нём до нас. Затем его передали нам в 6 часов утра и уже через полчаса, в 6. 30, приказали выдвигаться в колонну и ехать на «боевые». Всё происходило в спешке, и у нас не было времени, чтобы проверить технику или подготовить её должным образом.

Мы только успели снять затвор, почистить его, масло проверить, топливо. Минимально то, что нам нужно было сделать, сделали. Даже прикуриватель там был у парней, они прикрутили, чтобы зарядить свой телефончик. Я вот свой телефон заряжал и пользовался им только в качестве фонарика. У него даже симки не было — это был кнопочный «тапок».

Телефон на войне очень нужен, это, по большому счёту, незаменимая вещь. Главное, что в нём даже не требуется симка. Телефон ценен тем, что на нём есть скачанная карта, и ты можешь легко ориентироваться: понять, где находишься и куда надо ехать. По сути, он работает как навигатор, даже без интернета. Звонки не нужны, чтобы не подставляться под пеленг.

У парней, насколько я понял, были телефоны, включённые в режим полёта или что-то подобное. Кроме того, телефон можно использовать для фотографий. Все мои фотографии с фронта сделаны людьми, находившимися рядом со мной. Благодаря им у меня остались эти снимки.

24-го числа нам отремонтировали танк. После этого мы дозаправились снарядами и топливом. Этот день не был боевым — мы находились в тылу, недалеко от линии фронта. Но уже 25-го начались события. Легион вышел на связь по рации: «Ребята, как вы там?» Мы ответили: «Всё нормально, пушку отремонтировали». Тогда он сказал: «Там для вас есть работа. Слышим шум тяжёлой „коробочки“ прямо напротив нас». Нам оставалось согласиться: «Ладно, работать так работать».

В этот момент я впервые понял, что такое настоящий ужас. Когда находишься рядом с танком или внутри него, осознаёшь, что на линии соприкосновения враг, который хочет тебя уничтожить. И ты должен уничтожить его первым. Этот дикий животный страх охватывает тебя, трясёт, и, наверное, то же самое испытывали парни в моём экипаже. Но, как только заводится двигатель танка, всё меняется. Этот ужас уходит, и появляется состояние сверхчеловека, когда ты ничего не боишься. Это чувство знакомо многим, кто был в подобных ситуациях.

Мы выехали. Я включил систему, но она запускалась чуть дольше обычного — гироскопы раскручивались около полутора-двух минут. Как только всё заработало, мы выдвинулись на то же самое поле. Ребята были позади нас. Я начал искать цель через прицел, а командир танка высунулся из люка, чтобы осмотреться. Я поворачивал башню по часовой стрелке, пока примерно на два-три часа не заметил нечто странное. Меня осенило: таких ровных деревьев не бывает. Это была антенна танка, торчащая из травы!

На поле росла высокая трава, то ли пшеница, то ли кукуруза, и борта танка были скрыты. Наконец я чётко увидел силуэт танка и его антенну. Возвращая ствол, я выровнял пушку на цель и аккуратно опустил её под башню. Моя задача была не только поразить танк, но и уничтожить экипаж, чтобы они не могли нас атаковать. Я понимал, что попадание под башню лишит их возможности вести бой.

Помню, как прицелился, прижал голову и закричал своим парням… там некогда рассусоливать и говорить, как меня учили: «Вижу цель! Выстрел». Парни меня предупредили, что, когда я буду стрелять, сказать им, чтобы их не ударило отдачей после выстрела. Я очень сильно боялся, что если ударится мехвод, то мы не сможем выехать с поля боя… я точно помню, закричал своим парням: «Е… ло уберите!», чтобы предупредить их об отдаче. Парни убрали лица, и я произвёл выстрел. Кумулятивный снаряд пробил танк. Я чётко видел, как в танке прогорает тоненькое яркое отверстие. Затем я сразу нажал на «З», чтобы зарядить второй снаряд, и наблюдал, как работает мой конвейер. Эти 5–7 секунд ожидания, пока автомат заряжания работает, казались вечностью. Эти ужасные секунды, когда ты безоружен и просто вынужден смотреть, как твоя пушка перезаряжается. Но всё сработало, автомат заряжания не подвёл, снаряд оказался в стволе. Пушка опустилась в исходное… Я снова смотрел в прицел… дело в том, что ствол орудия никогда не ложится сразу точно в цель, его надо чуть поправить. И снова я чуть-чуть приподнял ствол, чтобы снаряд ударил точно под башню, и он ударил туда. И у меня появилось какое-то осознание, что из танка пошёл дым.

Наш механик-водитель был выдрессирован нашей советской танковой школой. Два выстрела — убирайся. Это у них как правило. Когда я сделал второй выстрел, мы сразу откатились назад и спрятались в этой же полосе, что тянулась перпендикулярно к нашей. Место там было удачное, мы неплохо спрятали танк.

Пехотинцы, которые находились в этой полосе, были с нами немного знакомы. С некоторыми из них мы уже не одну неделю делили еду, ели из одного котелка.

Хорошо, что хотя бы часть из тех, кого я знал лично, сейчас живы. Многих уже нет. Среди них были парни из «Алды», а также разведчики из Томска. По-моему, некоторых из них тоже уже нет. Они помогли нам укрыть танк ветками.

Командир танка общался с бойцами из роты, находившейся слева от нас. У них был позывной «Аладир». Из ста человек в этой роте осталось всего около пятидесяти, может, даже меньше. Эти ребята были моими друзьями… (плачет) …некоторых я встречал, но многих уже нет. Это тяжело вспоминать… Давай чай попьём? Оказывается, тяжело это — рассказывать. Я уже делился этими историями с друзьями, но это всё равно непросто…

С какими мыслями ты приезжаешь на войну, с такими ты и будешь воевать. Помню, меня покоробило. Как-то спросил у нашего механика-водителя:

— Азамат, вот чего ты сюда приехал?

— Приехал умереть.

— Ты приехал денег заработать?

— Ой, никто в жизни не заработал денег на войне.

— Тогда зачем ты сюда приехал? Для чего?

Я смотрел на него и не понимал. Слава Богу, он сейчас дома, приехал в отпуск.

Некоторые люди, которых я знаю, воевали там. Мы в полку иногда разговаривали. Вот у человека есть свой бизнес, налаженный быт, дом, машина, пусть не последней модели, но всё же есть. И он всё равно приезжает на войну. Зачем? Что-то же им двигает. Он хочет туда приехать. Ему не хватает адреналина?..

Закончим эпизод про то, как вы отошли в лесопосадку?

Мы отошли в лесопосадку, где стояли пехотинцы. Это были ребята, с которыми я не одну неделю прожил бок о бок, деля еду и переживания. Некоторые из них стали мне очень близки, и, слава Богу, многие остались живы. Они работали в оборонке, и их вернули на заводы. Но это было позже. Сейчас мне рассказывали, что часть из них погибла, а часть осталась жива. Евген Черёмуха сейчас лежит в госпитале. Надо будет к нему заехать. Его вроде как должны комиссовать, но пока этого не сделали.

25 октября около 10 часов утра мы уничтожили танк и были на подъёме. «О, вы танк подбили! Идите за подтверждением», — сказали командиру. Он пошёл к Легиону, к парням из спецназа. Номер их бригады мне не запомнился, но среди них был парень из Минусинска, мой земляк. Он тогда сказал: «Когда закончится война, мы с тобой встретимся». Надеюсь, он остался жив.

Командир танка вернулся и говорит: «Танк, который мы 23-го подбили, я точно видел, ты промахнулся. Взрыв был справа от него». Я не выдержал, начал спорить: «Да что ты говоришь! Танк стоял правым бортом, а ты мне рассказываешь, что разрыв был левее». А тот не соглашается. И тут меня задело: «В конце концов, я тут деньги зарабатываю, и мне положена выплата за подбитый танк, да и за тот тоже». Меня всё это крепко возмутило, я вылез из танка и пошёл по лесополосе к Легиону.

Пришёл и спросил: «Ребята, кто из вас Легион?» Один из них представился. Я заранее написал всё на бумажке, чтобы запомнить. Начал зачитывать: «23-го числа в 3 часа дня мною был подбит танк». А те отвечают: «Ты не танк подбил. Это была БМП». Я как-то сразу поник: «Ну ладно, БМП…» — подумал, что заплатят меньше. Спросил у них: «А сегодня?» Они ответили: «Сегодня был танк». Тогда я сказал: «А где мои деньги?» Они растерялись: «Человек, у нас банкомата тут нет». Потом добавили: «Мы напишем тебе подтверждение, что ты подбил танк». Я согласился, мы поговорили, даже чая из термоса попили. Они записали наши фамилии: командира танка, наводчика и механика-водителя. Успокоили меня, сказали, что подтвердят всё официально.

Я вернулся к танку. Чем-то занимались, но мелочи того дня стёрлись из памяти. Главное, что первый танк мы подбили в 10–11 часов утра, а второй — около 3 часов дня. У меня есть бумаги, где всё это записано.

Подбитые машины противника остались на поле?

Я почему БМП не мог увидеть в прицел? Она же разрушилась, её разнесло на куски. Как таковое меня уже это всё не интересовало, я уже чётко знал, что уничтожил. Всё, что попадалось мне в прицел, — я всё порвал…

Какой была дистанция до танка?

Примерно 800 метров. Ну да, я прицел выставлял на 750, не больше 800 метров.

А почему кумулятивный, а не «лом»?

В стволе был заряжен. Утром я убил танк двумя кумулятивными, а после обеда у меня записано, что я расстрелял двумя «ломами». В него было чёткое попадание, я видел попадание «лома».

Опишите всю картину поражения второй цели.

Когда они сообщили о шуме двигателя второго танка, мы находились в нормальном расположении духа. Работать — так работать. Первый танк нас не испугал, и на второй мы поехали уже с уверенностью. И я уже не помню, как получилось, что, когда заряжал орудие третий раз, в стволе оказался «лом».

Когда я увидел этот второй танк после обеда, то уже плохо запомнил точное место, где он стоял. Помню, что он находился где-то на двенадцать или на час. Я повёл башню влево и заметил его краем глаза. Он немного торчал из травы, и было видно его больше, чем у первого танка — борт и антенна, торчащая высоко над башней. Он такого светло-серенького цвета, стоял ближе и выглядел крупнее в прицеле. Я заметил, что ствол танка направлен примерно в нашу сторону.

Весь бой занял от силы 2–3 минуты. Увидев цель, я прицелился и выстрелил так же под башню. Спокойно перезарядил орудие «ломом». После первого выстрела я заметил, как ствол танка опустился вниз. Стало понятно, что всё — он поражён. Я выстрелил второй раз «ломом», и тут меня охватил азарт. Я испугался, что экипаж вражеского танка может покинуть его и продолжить вредить нам. Тогда я зарядил осколочный снаряд и выстрелил снова. Вообще я тогда выстрелил ещё два раза…

Механик-водитель Азамат, не дожидаясь команды, начал отводить танк назад. А у меня всё тут ещё перезаряжается… пришлось кричать: «Стой! Ещё раз выстрелю!», — чтобы закончить дело. В итоге я выпустил по этому танку шесть снарядов: два ломовых и четыре разрывных. Просто мне тогда хотелось пострелять. Блин, как объяснить… Тогда я почувствовал кураж. Они попали в «кадр», и им не повезло. Когда я приехал на ту полосу, сразу подумал, что надо дать хохлам понять, кто тут главный и кто будет диктовать условия. Я намеревался это сделать, и я сделал. Я расстреливал этот танк, как мишень, показывая, что они должны бояться. Этот танк стал мишенью для демонстрации нашей силы. Зря он выехал в этот день и оказался на моём пути.

После боя мы спокойно отъехали и переночевали. В тот день миномётного обстрела уже не было. 25-го мы отступили в тыл на 5 километров. Постояли, спрятались, а когда начало темнеть, поехали дозаправляться и перезаряжать автомат. Подъехали к парням из «Беркутов», штатным танкистам, для которых война началась 24-го по штатному расписанию. Поделились с ними хорошей новостью. Они похвалили нас: «Молодцы!»

У них было мясо и немного водки. Мы на радостях пожарили мясо, поели и спрятались в сосновом лесочке. Там же легли спать. Утром 26-го мы снова заправили топливо, снаряды, обслуживали танк. «Штатники» помогли мне зарядить орудие, забить конвейер зарядами, записали всё. Они хорошо ко мне относились, говорили: «Дед, ты отдыхай, мы для тебя всё сделаем». Таких случаев, чтобы кто-то относился ко мне негативно, я не припомню…

Мы вынимали затвор — он очень тяжёлый, около 70 килограммов. Это небольшая, но очень массивная деталь, которую нужно поднять, тщательно отмыть, смазать маслом, затем очистить внутреннюю часть пушки, снова смазать и установить затвор обратно. Лично я этим не занимался, только помогал с чисткой и смазкой. Один раз затвор вынимал Азамат, а второй раз нам помог пехотинец Василий, сильный парень моего роста, с этаким «квадратным» телосложением. Он из Верхней Салды. Надеюсь, что он останется жив и вернётся домой! Василий помог вставить затвор, когда нам самим не хватило сил.

Пушку мы тоже чистили, но я не помню, помогали ли нам в этом «штатники». Лично я ствол своего танка не чистил. Надо сказать, я многое не делал, например, никогда не заряжал свой конвейер, не записывал снаряды. Этим занимались «штатники». Я обращался к ним за помощью, говорил: «Ребята, у меня такие-то проблемы. Помогите, пожалуйста», и они всегда помогали.

Сколько платили за подбитый танк?

Когда я был в военкомате, мне сказали, что за подбитый танк выплачивают около 200–300 тысяч рублей. Надеюсь, что примерно такая сумма и будет выплачена.

Нам приходила какая-то зарплата, но я ещё не проверял личный кабинет и не знаю, сколько и какие деньги мне начислили. Понял только, что эта сумма делится на троих. Говорили даже, что за танк могут выплатить всего 100 тысяч рублей на троих. Какие-то деньги я уже получил и потратил на нужные вещи.

На фронте вообще есть куда тратить деньги. Парни покупают чипсы, «Роллтон», хлеб или ещё какие-то вкусняшки. Изредка покупали колбасу. Вообще нас снабжали хорошо: была и колбаса, и ветчина, и сыр. Но иногда хочется купить что-то дополнительно. Когда я попал в госпиталь и пошёл в магазин, чтобы что-нибудь купить, у меня хватило ума взять только чипсы и пепси. Всё остальное казалось мне ненужным, потому что в госпитале нас кормили всем, что только можно пожелать.

Кто-то хочет купить себе квартиру или машину. Многие ребята женаты и тратят деньги на детей, а некоторые отдают их родителям. Вот, например, Александр Малой. Мы как-то сидели, размечтались. И я ему сказал: «После войны приезжай вместе с отцом, будем рыбачить». Так вот он купил своему отцу лодку с мотором. Каждый тратит деньги по-своему: кто-то мечтает обновить машину, кто-то хочет приобрести квартиру…

Сильно матерятся на фронте?

Мата на войне хватает, но, как правило, его используют по делу. Между собой мы практически не матерились, считая это неприличным. Обзывать матом другого человека было не принято. Люди ругаются меньше, потому что осознают: мы на фронте, и наша главная задача — воевать с общим врагом.

Если возникает какая-то конфликтная ситуация, чаще всего её удаётся уладить без ссор. Посмотришь на обе стороны — махнули руками и разошлись. Или кто-то скажет: «Парни, хватит ругаться, давайте чаю попьём», — и напряжение спадает.

Есть разница между теми, кто на передовой, и тыловиками?

Многие из нас считали, что люди в тылу находятся на своём месте. Тот же Олег Подлубный или Такелажник, который работал на «бээрэмке» — оба мужики моего возраста. Они делали свою работу на «Уралах» и других машинах. Эти задачи никто, кроме них, не смог бы выполнить.

Они работали добросовестно — и в дождь, и в снег, и ночью, и днём. Нужно везти снаряды или топливо на передовую? Без вопросов они садились в машину и ехали прямо на передовую. Эти люди выполняли свой долг и работу, на которую можно было положиться.

Мирное население как вообще?

Там его очень мало, я почти никого не видел. Грубо говоря, я на фронте продержался всего полтора месяца, даже меньше. Для меня война длилась, по большому счёту, с 28 сентября по 30 октября, когда я был контужен.

Тогда давайте вернёмся. 25-го у вас всё удачно, 26-го вы вернулись…

26-го мы вернулись, день прошёл спокойно. Мы были на связи, нас не дёргали, хохлов в тот день не «кошмарили». Спокойный день был, даже не пасмурно. Знаете, когда пасмурная погода, дождь — это самая классная погода, потому что ты знаешь, что в этот день сильно войны не будет. За тобой сложно подсмотреть, и мы тоже не можем подсмотреть. Миномёты, конечно, с артиллерией работают, но всё это над тобой, пролетают снаряды. У них там свои междусобойчики, дуэли. А на передовой — небольшое затишье.

26-го числа день прошёл спокойно, в километре от линии соприкосновения. Погода была ясной, без дождя. Вечером мы прогрели танк, заглушили его, экипаж ночевал внутри. Я же расстелил плащ-палатку на моторном отделении, накрылся спальным мешком и заснул под звёздами. Было тепло и хорошо. Небо выглядело потрясающим, яркие звёзды и множество спутников. Там меня всегда поражало их количество. Огромное количество спутников, всегда 5–6 на орбите, и всегда они над этой Хохляндией висят, и не знаешь — наши они или чужие. Потом я спокойно заснул.

27-го утром мы выдвинулись на передок. Приехав, заметили изменения: часть полосы покинула рота НМ ДНР, миномётчиков уже не было. Мы переместились немного правее, спрятали танк, закидав его ветками. Я спустился к пехотинцам в землянку, где нас согрели чаем. У них был настоящий фронтовой дух.

В этот день началась какая-то суета: по полосе проехали «Тигры», появилось командование, люди с пистолетами, явно офицеры высокого ранга. Они двигались туда-сюда. Прямо напротив нас стояли две подбитых украинских БМП. Дальняя — метрах в 500, ближняя на 100 метров ближе. Я предложил расстрелять одну из них в учебных целях, но мне объяснили, что в полосе находятся наши бойцы.

После ухода офицеров из полосы начала выходить пехота ДНР, нагруженная своими вещами. Полоса осталась брошенной, и разведчики предложили осмотреть БМП. Они взяли мехвода, чтобы попытаться завести одну из машин. План был подъехать к БМП нашим танком, но это сочли плохой идеей: грунт был размякшим, танк мог застрять, а нас могли обстрелять.

Разведчики отправились к БМП и вскоре вернулись в возбуждённом состоянии. Один из них, молодой светловолосый парень, сообщил: «Там танк, он нас убить хочет. Стоит в 800 метрах от нас!» Это вызвало злость: почему дээнэровцы не подстрелили его раньше? Танк находился всего в 300 метрах от их позиции, бортом к ним.

Разведчики указали точное местоположение танка, и я сразу понял, как будем действовать. Если выйти вперёд, он окажется на 11 часах, и я смогу его поразить. Но, чтобы не рисковать, решили дождаться подъёма квадрокоптера. Но из-за ветра поднять его не удалось. Мы обсудили с экипажем план действий. Я сказал мехводу: «Валера, ты из люка торчи. Как увидишь — сразу поворачивай башню на цель». Он согласился.

Мы были готовы к бою. Руки начинали немного трястись от напряжения, но я чувствовал, что страх сменяется решимостью. Всё было обдумано и подготовлено, и оставалось только действовать.

Да, и снова этот момент страха, настоящего животного ужаса. Мы сели в танк, и прозвучала команда: «Заводи!» И ты чувствуешь, как страх охватывает всё тело, но ты сжимаешь его внутри. В тот момент, когда двигатель запускается, всё изменяется. Ты становишься другим, будто рождаешься заново и становишься готовым побеждать. Это состояние не описать словами, но я его пережил.

Запуск системы на танке занимал время: гироскопы раскручивались около двух с половиной минут. Мы вышли из засады, развернув корму налево, и начали двигаться вдоль лесопосадки, медленно проезжая 150–200 метров. Включение системы потребовало терпения, и, когда я запустил её, пушка неожиданно опустилась. Пришлось перезапустить всё заново, что, к счастью, мы могли позволить себе в тот момент. Мы двигались осторожно, избегая открытых участков, и нам повезло, что в этот день враг не смог нас поразить. А ведь мы у него были в прицеле как минимум дважды!

Когда система была полностью готова, мы продолжили движение. Пушка стабилизировалась, а я уже действовал механически благодаря трёхдневной подготовке. Мы спокойно выехали на поле, Валера (командир) остановил танк, и начался поиск вражеского танка. Поле было неровным, оно такое пузатое, с естественными укрытиями. И в этот момент Валера поворачивает башню влево на полосу. Пришлось сказать ему, чтобы он, б… ть, ручонками своими погаными ничего не трогал. Он почему-то думал, что танк снова в 800 метрах, но я сразу понял, что танк находился правее в 300 метрах, ближе к лесополосе. Веду-веду-веду башню вправо и… вдруг увидел цель! Вражеский танк тоже начал наводить ствол на нас. Мы появились для него чуть правее, чем он ожидал, и это дало нам преимущество.

У меня был заряжен кумулятивный снаряд. Я прицелился под башню и произвёл выстрел. Я опередил его. После выстрела механик-водитель начал отводить наш танк назад, но я остановил его, чтобы завершить атаку. Говорю им: «Стойте!», а они мне орут: «Не стреляй!» И уже поздняк метаться, на х…, и мне плевать на их заявки. Стой — не стой, я должен уже выстрелить. Второй выстрел оказался менее точным, но всё равно поразил цель.

Мы вернулись в «засадку», где снова замаскировали танк веточками. Ожидание подтверждения, что цель уничтожена, было невыносимо долгим, но через некоторое время офицер подошёл и сказал: «Всё, ребята, спасибо за работу. Его больше нет». Это было огромное облегчение.

На радостях я побежал к командирскому блиндажу. Там встретил ребят, попросил у них «Джавелин» для фотографии. Они принесли с подбитой БМП несколько «Джавелинов», и я сфотографировался с одним из них. Перед этим быстро протёр лицо салфеткой, чтобы убрать грязь. Умыться возможности не было: мы не мылись и не ходили в душ месяцами. Только ноги изредка мыли, зубы чистили и протирали лицо салфетками. Вода была слишком ценной, чтобы тратить её на что-то другое.

Вы, кстати, брились там?

Бриться на передке считалось плохой приметой. Хотя некоторые всё же брились, но это был лишний расход воды. Мыться тоже считалось плохой приметой. Я читал, что фронтовики Второй мировой войны тоже не мылись и не брились на передке. Люди обычно перед смертью намывались — эта мысль мне почему-то запомнилась.

Сфотографировавшись с «Джавелином», я увидел, что ребятам привезли еду: консервы, хлеб. Старшина раздавал булки по отделениям. Я попросил отрезать нам полбулки, но Аладир отдал целую: «Танкист, да ты чё, мы тебе булку дадим». Этот момент я запомнил как символ ценной поддержки. Парни понимали, что хлеб важен, и делились последним. Я предложил вернуть половину, но они отказались.

Я принёс хлеб в танк, и парни обрадовались: «Теперь пошикуем!» Мы перекусили, попили чай, почувствовали себя счастливыми. Всё казалось спокойным. Мы с командиром танка стояли, наполовину высунувшись из люков, осматривали местность. Я сказал: «Эх, эту бы БМП расстрелять», на что командир ответил: «Наших-то нет, теоретически можно, но командующие не дают разрешения».

Вдруг свист — и мина взрывается за дорогой, метрах в пятидесяти от нас. Я закричал: «Ребята, нас убивают», но кто-то возразил: «Может, случайно?» Вторая мина упала уже в 30 метрах перед танком. Я заорал: «Вилка!», командир крикнул: «В башню зарывайся!» Я дал команду Азамату: «Заводи, уходим!» Мы завели танк и задним ходом отъехали кормой вправо.

В момент, когда мы начали движение, ещё одна мина свистнула и упала ровно туда, где стоял наш танк секунды назад. Мы оглянулись и поняли, как сильно нам повезло. Это был второй раз за день, когда нам «фартануло».

После этого нас передвинули в другое место. На нашем месте, возле той полосы, встал другой танк. Я не помню, чей он был, но, как мне рассказывали парни, танк простоял там немного. Это было через день или два после нашего ухода. В итоге в этот танк прилетела мина, прямо в него. Несмотря на повреждения, танк смог самостоятельно отъехать. Место оказалось пристрелянным.

Как я уже сказал, нас перебросили на другой участок фронта, недалеко, не больше 10 километров. Не знаю, чем они руководствовались в этом решении, но дальнейший разговор меня сильно удивил. С нами поехал лейтенант Кобзарь, то есть мы перемещались на двух танках. Приехали мы к парню с позывным Чечен. Он встретил нас словами: «О, и на х… вы сюда на танках-то приехали? У меня тихо, спокойно, никто не стреляет. Мы сидим, смотрим, караулим, всё ровно. Никаких танков, ничего, тишина полная на этом участке фронта. А тут вы на своих „коробках“ припёрлись».

Кобзарь ответил: «Да там у нас мой друг из штаба попросил тебя усилить, чтобы возле тебя танчик стоял». Чечен недовольно вздохнул: «Ну ладно. Пусть стоит недалеко. Если вдруг у нас 300 появится, мы к вам прибежим, закинем на танк человека, и вы отвезёте его в госпиталь в Кременной».

Мы снова спрятали танки, закидав их ветками. Этот день прошёл спокойно. В 300 метрах позади нас стоял танк из 59-й бригады с позывным «Амур». Ещё дальше, в километре, располагался танк с позывным «Сокол». Получалось, что мы стояли треугольником. В тот день спали в танке, потому что рядом не было пехоты, а спать возле танка опасно — могут прилететь случайные мины. На танке спать тоже рискованно — осколками может посечь. Поэтому я спал внутри.

Бывает такое, когда ночью или поздно вечером просыпаешься и слышишь мысли людей, которые за тебя переживают или молятся. Наверное, я выжил благодаря тому, что за меня молились сестра с тёткой. Я чувствовал, как они это делают. Слышал голоса друзей, которые надеялись, что со мной всё будет хорошо. Люди, которые тебя знают, желают добра, ждут и верят в тебя, — их голоса словно доходят до тебя. Это особенно остро ощущается, когда ты один на один с мыслями в полной тишине. Мы были втроём в танке, но молчали. Зачем разговаривать? Командир обычно сидел в шлемофоне, слушал рацию. Мы по очереди надевали шлемофон, чтобы следить за связью.

Да, голоса… Ночью я вылез, посмотрел на звёзды, и, казалось бы, ничего не предвещало… ничего плохого.

А следующий день начался с работы миномётов. С «утряка» обыденно работал миномётик. Обычный такой утренний обстрел. Мы находились рядом с танком, когда недалеко от нас разорвалась мина. Я вылез из танка размять спину — сидеть внутри долгое время становилось невыносимо. Правое колено и рука затекали, а из-за постоянного давления на щиток болела вся правая сторона. Азамат, открыв люк механика-водителя, спокойно курил. Вдруг снова — бах! Мина упала уже ближе. Азамат сказал: «Ну-ка давай в танк, целее будешь». Я вернулся внутрь.

Сидим в танчике, и через некоторое время снова: «Уиииу» — ещё один «приход». На этот раз совсем рядом, так что разрыв осколков ударил по броне. Мы поняли, что это может быть не случайность, но списали на «слепую» работу врага. Танк был замаскирован хорошо, но следы заезда в лесополосу оставались видны. Ну и тут я не выдержал: «Предчувствие нехорошее, парни». А они такие: «Да ты успокойся, всё нормально и ровно будет». Сидим в танке, рядом мины падают.

Вдруг взрыв перед танком — бабац! И мы хором: «Обалдеть!» Через некоторое время погодя — БАБАЦ! Возле танка взрыв такой хороший, в триплекс видно вспышку и всё такое.

В «Амуре» экипаж был из призванных по повесткам — «мобиков». От них поступила информация, что по нам работает вражеский танк и что они видят его издалека, но выехать и открыть огонь сами они не решаются. Это возмутило меня до глубины души: «Если видишь, стреляй!» Если бы я видел, что какая-то, извини меня за выражение, херня с крестами на бортах стреляет по нашему танку… Он же в этот момент тебя не видит, его можно просто, как в тире, сразу расстреливать. Но с их стороны — молчание. После пятого выстрела по нам они просто перестали отвечать.

Раз за разом по нам били хохлы. Снаряды ложились все ближе. На шестой приход что-то очень сильно ударило по правому борту, и мы решили отступить. Уехали в тыл…

Там провели ночь, но я начал чувствовать, что со мной что-то не так. Спина болела, правая рука тряслась. Я сказал Кобзарю, что не могу больше воевать. Он начал обвинять меня в трусости, называл пятисотым и угрожал отправкой в полк с последующим разбирательством. Но я был слишком измучен, чтобы спорить. Азамат поддержал меня: «Я тоже не поеду воевать. Мы уже месяц без смены, пора отдохнуть». И он нас посадил в «Урал» и отправил в полк. Ну, пятисотые, всё. Он и штамп уже поставил.

Принял нас Илья Павлов. Ему сопровождающие говорят: «Привезли Азамата и Деда, забирай их на х…, пятисотых. Надо было их по дороге пристрелить». Он их осадил: «Вы чего, охренели? Парни, вылезайте!» Выслушал нас и отправил к командиру полка. Мы спустились в землянку, и там я пытался доложить, что мы уничтожили три танка и БМП, но командир лишь сказал: «Пусть человек отлежится». Меня отправили в обоз.

Потом я ещё раз видел командира полка, и мне очень хотелось ему доложить, что у меня есть подтверждение, что мы подбили три танка и БМП. Он всё это слушал, а потом сказал Артёму: «Вот что… пускай его везут в госпиталь, надо человека лечить» — и добавил: «Дед, если тебя не вылечат, я уволю тебя по старости. Ты это заслужил!»

Меня привезли в госпиталь, потом из него в другой. Там раскидывали по другим госпиталям. Врач с медсестрой не могли принять решение, как со мной поступить. Потом какой-то врач спросил: «Может, его надо отправить домой? Старый, можно его уволить на фиг». Спрашивают меня: «А за тобой кто-нибудь может приехать?» В общем, решили: «Его надо только до границы с Россией привезти, и пускай его родственники забирают». Они осознавали, что я не смогу без сопровождающего куда-то уехать…

Вместо дома они отправили меня другой в госпиталь, где врачи наконец подтвердили тяжесть состояния. ЛОР меня осмотрел и сказал: «Человека с контузией нужно лечить, а не мучить». Так я оказался в госпитале уже на территории России. Эта глава войны для меня завершилась, но внутри осталась горечь и боль от пережитого.

У вас есть «ломка» после войны?

На фронте ты живёшь с осознанием: если не боишься, ты побеждаешь. Но за это приходится платить. И плата очень высока. Тело, здоровье — всё под ударом. Когда ты только попадаешь в госпиталь, ты ещё «нормальненький», ещё держишься, словно на адреналине. Но через пару дней, когда осознаёшь, что остался жив, всё начинает болеть: мышцы, кости, даже кожа. А люди, которых больше нет, начинают приходить в твоих снах.

Я всегда избегал смотреть на погибших товарищей. Мне однажды кто-то сказал: «Не смотри на убитых друзей, если есть возможность». Я запомнил это. Когда я находился на передовой, старался не выходить из танка в таких ситуациях. Это не трусость, а понимание, что такие воспоминания остаются с тобой на всю жизнь. Однако образы погибших всё равно преследуют. Ты помнишь их лица, их голоса. Особенно тяжело ночью, когда в госпитале между полуночью и тремя часами сна начинаются эти видения.

Когда мы на фронте выезжали в Кременную заправляться или перевозить что-то, я замечал, как бойцы оборачиваются на шум танка. Для них мы были символом защиты, надежды. Они махали нам руками, мы махали в ответ. Это был знак единства, поддержки. Но в госпитале, когда ты остаёшься один на один с мыслями, всё это вспоминается иначе.

Мне помогли врачи и персонал. Особенно женщины, которые работали в сельской больнице, развёрнутой под госпиталь. Они относились к нам с теплотой, понимали, через что мы прошли. Один из врачей, Алексей Анатольевич, сказал мне, что я должен взять себя в руки и попробовать жить дальше без сильных лекарств.

После всего пережитого есть желание вернуться. Ощущение, что осталась недоделанная работа. Там остались мои друзья, наши люди. Но здоровье даёт о себе знать: трудно ходить, подниматься по лестницам. Надеюсь, что со временем это пройдёт.

Боевые товарищи — это то, что невозможно заменить. Это братство, которое связывает нас крепче любых слов. Когда я еду через вокзал или аэропорт, сразу замечаю тех, кто возвращается с войны. Они выделяются, их невозможно не заметить.

Сын был категорически против моего решения идти добровольцем. Он сказал: «Папа, мне нужен ты, а не деньги по страховке. Никто тебя не заменит». Его слова заставили меня задуматься. Мы с ним очень близки, часто советуемся друг с другом. Его поддержка всегда была важна для меня.

На фронте я старался связаться с родными. До первой линии у меня не было телефона, но я просил других передать сообщение сыну, что со мной всё в порядке. Первая возможность позвонить появилась через месяц, 14 октября. Услышав мой голос, он облегчённо вздохнул. Эти минуты связи с домом — редкое и дорогое облегчение.

Когда оглядываюсь назад, я понимаю, что поступил правильно. Единственное, что иногда мучает, — чувство, что сделал недостаточно. Но это неважно. Главное — признание тех, кто был рядом на фронте. Они говорят, что я не трусил и сделал свою работу. Это для меня важнее любых наград.

Позывной «Траверс»

Интервью записано в сентябре 2022 г.

Я — заместитель командира бригады по работе с личным составом. У нас в обиходе наши должности всегда называют замполитами или комиссарами, помня историю могучего Советского Союза и славного единого прошлого, историю нашей великой Родины.

У меня за спиной двадцать лет выслуги, я ветеран боевых действий. Приехал в бригаду менять замполита, а тот забухал на три дня. Он меня должен был представить новому командиру, но не получилось. В один из дней командир уже сам зашёл, отругал меня за форму одежды, потому что я был не в тельняшке, а в футболке: «Кто такой?» Я ему представился, сказал, что на смену прибыл. Спустя некоторое время меня вызвали через оперативного дежурного и сказали: «Вы с этого дня приступаете к обязанностям, пишите рапорт».

Всё, начал работать. Начал разбираться — здесь по нулям, там по нулям, тут по нулям. Оказалось, что ничего в бригаде не делалось по нашей тематике. Ну и начал потихоньку ворошить: одно, второе, третье. Всё, за что командир вечно переживал, было нормально организовано, через два месяца службы он мне один раз сказал «пасибо». А я сам по себе работать работаю, но никогда не докладываю и не бегу с транспарантами: «Товарищ полковник, я сделал вот это. Товарищ полковник, я планирую сделать вот это», то есть работа ведётся, и её видно. При необходимости можно всегда предоставить какие-то отчётные документы, но я никогда этим не занимаюсь, потому что часть офицеров у нас прокалывалась на том, что они что-то обещают, говорят, трезвонят, а потом командир об этих обещаниях вспоминает, а там тишина.

В чём функция замполита? В чём заключаются ваши обязанности?

На самом деле наши функциональные обязанности расписаны уже давно. Они имеют глубокие исторические корни, зачастую переплетаются с самим институтом становления, сначала как чрезвычайных представителей в революционном Совете, потом как комиссаров, политруков. Далее, уже в наше время, им неоднократно меняли названия — и «по работе с личным составом», и «по воспитательной работе», а сейчас мы опять вернулись к старой терминологии. Военно-политическая работа в армии меняет лишь обложку, а сути своей не меняет, оставаясь работой непосредственно с личным составом. Как у нас зачастую говорят: «Если общевойсковой командир учит, как воевать, как эффективно уничтожать врага, как безопасно выйти из любой ситуации, то замполит учит, почему и с какой целью мы должны это делать». При этом методы работы не меняются годами. Единственное, что меняется, — средства. Сейчас у нас есть мультимедийное пространство, есть возможности распространения печатного материала, но всегда во главу угла ставится работа непосредственно с людьми, их мировоззрением, взглядами, практическим опытом. Если брать опыт работы здесь, в республике, то мы имеем очень большой разлёт возрастной, то есть люди разных эпох сейчас стоят в едином строю и стараются победить. Даже не победить, а добить тех, кого наши деды в своё время не додавили в 1945 году и в послевоенные годы, когда проводились массовые чистки. Мы знаем прекрасно, что в той же Одесской области проводились даже общевойсковые операции по уничтожению бандитизма, о чём снято несколько фильмов.

И те люди, которые являются представителями нацистской власти, которые в своё время эмигрировали в Канаду, они активно поддерживались, им выделялись необходимые ресурсы, они засылались потом к нам, в нашу страну. То есть все эти недобитки фашистской мрази, так называемого Третьего рейха, дали соответствующие всходы. Их дети и внуки сейчас, руководя огромными фондами, несут свою подрывную деятельность по всему миру. И это всё спонсируется нашими так называемыми западными партнёрами. К сожалению, сейчас мы столкнулись с плодами этой деятельности. Конечно, обидно осознавать, что мой дед, который прошёл всю войну, не добил их ещё тогда. А воевало у меня их несколько, дедов. Один участвовал в первой десантной операции по освобождению Крыма, где получил тяжёлое ранение и был комиссован. Второй у меня прошёл Сталинградскую битву, выжил. Участвовал в Курском сражении, но погиб при освобождении Украины, под городом Сумы. Я даже до сих пор не могу найти братскую могилу, где он захоронен. И я ношу его фамилию, и в память о нем я продолжаю общее дело, которое наши деды когда-то начали. Если «тот мир» существует и они видят, что происходит, то, может быть, им там даже не по себе, стыдно, что они не завершили это дело, ведь они мечтали, что никогда больше войны не будет и что будущие поколения будут процветать, что мы полетим на Марс, на Венеру, что человечество будет развиваться к лучшему. Они мечтали, что закончатся наконец-то все распри и мир наступит на долгие-долгие годы. Но мы сейчас видим, что количество конфликтов в современное время возрастает и этих периодов затишья становятся всё меньше и меньше. И сейчас я прекрасно понимаю, что началась третья мировая война. Её называть можно как угодно: специальная военная операция или ещё как-то, но здесь люди гибнут. Гибнут за то, что когда-то отстаивали наши деды. Право вообще быть русским. Право находиться на той территории, что исконно существовала, завоёвывалась, открывалась нашими предками. Поэтому мы должны и обязаны сохранить то, что нам было даровано великими нашими отцами, и сохранить это в своём сердце.

Какие основные трудности вы, как замполит, испытываете при работе с личным составом?

В бригаде много тех, кто воюет с 2014 года, они всё-таки лучше подготовлены. У них есть опыт службы на линии боевого соприкосновения, участия в маленьких боестолкновениях с противником, перестрелок, они находились под артиллерийским обстрелом, то есть это те люди, которые знают цену вырытому окопу, укрытию, знают запах пороха, на звук определяют прилёт и даже калибр, который падает, и в каком направлении.

С резервистами всё сложнее. Даже месяцы подготовки или сборовые мероприятия, которые мы с ними организовывали в течение восьми лет, не могли подготовить самого военнослужащего как физически, так и психически для боестолкновения. И как ни говори, как ни крути — это же всё-таки идёт гражданская война. Люди одного государства, некогда жившие в едином пространстве, сейчас просто разделились на две части и воюют друг против друга. Я очень много слышал не только от тех парней, которые здесь находятся, которые вместе с нами воюют, стоят плечом к плечу, но и от гражданского населения, что с началом военной операции, когда наконец-то нам дали возможность отстоять Донбасс, освободив его от этой оккупации, люди проклинали наши войска. К этому сложно подготовиться и настроиться. Но прошло восемь лет, и люди стали привыкать к тем условиям, которые существовали, их уже все это устраивало. А потом раз — и нам представилась возможность наконец-то в едином порыве закрыть этот вопрос раз и навсегда, решить статус республик на референдуме, через свободное волеизъявление народа. Но к боевым действиям в связи с этими привычками, конечно, никто совершенно не был готов. У себя в бригаде мы месяцами не трогали подразделения, занимаясь подготовкой, времени на неё хватало. У нас и подготовка специальная на полигоне проводится, и по максимуму экипируем — шлемы, бронежилеты — всё есть, я уже не говорю про оружие, боеприпасы и средства индивидуальной помощи. У нас не было ни одного случая, когда мы хоть какое-то подразделение бросили неподготовленным в наступление. Резервистов поэтапно вводили в бой. Они идут позади штурмовых подразделений, то есть зачищают освобождённые участки местности, на них закрепляются и зарываются в землю и, соответственно, полностью обеспечивают боевое снабжение — таскают бк, продовольствие, воду и всё, что необходимо для впереди идущих штурмующих групп.

В нашей бригаде не принуждали идти в «штурма». Штурмовики должны сами понимать, их это или не их. У нас есть такие парни, которым только дай поштурмовать и ничего другого ему не надо. А у резервистов основная задача — это больше обеспечение, чем штурмовка. Если кто-то пожелает и есть вариант, потому что, сами понимаете, штурмующие группы несут потери, то они выдвигаются на те позиции, проходят соответствующую подготовку. Опять же, у любой штурмующей группы тоже есть подразделения, и поэтому они находят там своё предназначение.

Как вы оцениваете наши потери в соотношении с украинскими?

Ну, я думаю, один к десяти. На одного нашего погибшего десять украинцев, это однозначно. Просто то, что сейчас происходит на линии боевого соприкосновения, — это кроме как военным преступлением со стороны Украины никак не назовёшь. Артиллерия работает постоянно, круглосуточно. Мы видим все перемещения, и то, что они привозят, — это пушечное мясо просто под мясорубку — это происходит на наших глазах. Артиллерия отработала — в ночь завозят ещё пачку. Опять положили — они ещё завозят. Это может продолжаться до бесконечности в зависимости от того, насколько важен этот рубеж. В том числе мы прекрасно видим на кадрах видеосъёмки с квадрокоптера, как они себя ведут. Есть масса примеров, от которых ты просто понимаешь, что люди находятся в состоянии какого-то опьянения, я не знаю, наркотического или алкогольного.

Но то, что происходит на линии боевого соприкосновения, даже не назовёшь «боевой раж»: когда человек находится в определённом подвешенном состоянии, он идёт в бой, кидается на противника, идёт врукопашную, но при этом он должен оценивать, соответствуют ли его действия или тот наносимый ущерб тому, против кого он его пытается применить. Я разговаривал с танкистами при штурме Волновахи. Одно из самых результативных боевых действий наших бригады, где мы потеряли самое минимальное количество личного состава за всю войну. Прорвали тактическую зону обороны, вошли в город и за два-три дня освободили Волноваху, тем самым открыв дорогу на Мариуполь. Мне там рассказывали, что танковый экипаж находился на линии, вёл огонь. Командир танка вылез посмотреть, что там происходит, чтобы скорректировать огонь. По нему слева, где-то из окопа, недобитые укропы начинают стрелять. Танкист рассказывал: «Я поворачиваю в сторону укропа ствол, показываю ему: „Ты что, дурак?“, а он стоит и с колена стреляет из автомата по танку». Как он говорил, что это все было настолько близко, что даже рассмотрел его дебильную улыбку на лице. Ну, блин. Осколочно-фугасных снарядов не жалко… Мы, в принципе, находили обезболивающие иностранного производства, я так понимаю, американского. Названия этих флаконов сейчас не вспомню. И были ещё одни сильнодействующие наркотические вещества, которые были окрашены в синий цвет. Понятно, что все это мы передавали своим специалистам, чтобы они разобрались, что это за вещь. Пленные открыто говорят о том, что их там постоянно, особенно в батальонах «Азов»[1], буквально насаживают на иглу, на эти психотропные препараты. Я понимаю, для чего это делается, в силу того что мне образование помогает и позволяет. Потому что им необходимо дестабилизировать сознание, ввести его в подвешенное состояние, чтобы потом в него можно было залить любую информацию. А делается это результатом обычного программирования. У них там всё расписано: распорядок дня, книжки, читка, качка, наркотики. Пару дней — и человек полностью переформатируется за счёт того, что сознание как губка впитывает новую информацию.

Если у нас такие противники, почему такое небольшое продвижение?

Ну, во-первых, не забывайте, что мы наступаем на хорошо подготовленную оборону. За восемь лет они там отстроили не только фортификационные сооружения, но и просто бетонные катакомбы. Я не знаю, можно ли это сравнивать с линией Маннергейма, с укреплениями на Миус-фронте, можно ли сравнивать со штурмом укреплённых городов, таких как Кёнигсберг, Берлин, Варшава, с опорой на крупные сооружения, дома. У них все практически находится в земле. Восемь лет они строились и использовали то мирное время, те Минские переговоры, в свою пользу, о чём тоже неоднократно докладывалось по всем линиям. А все так называемые наблюдатели ОБСЕ? Это отдельная тема для разговора. Они на это просто закрывали глаза. И я знаю, что и предатели работали откровенные в комиссиях ОБСЕ, и представители СБУ, которые всю информацию передавали на ту сторону. Об этом уже говорил Сладков и демонстрировал, как работает их система видеонаблюдения для корректировки огня артиллерии, поэтому это уже совершенно не тайна.

И второй момент: мы проводим специальную военную операцию, мы атакуем практически один к одному, у нас нет такого численного преимущества, которое необходимо по боевому уставу — один к трём, это по всей линии, а на участках прорыва до шести. Конечно, мы этого преимущества добиваемся, когда необходимо, за счёт манёвров, за счёт артиллерии, у нас есть преимущество за счёт авиации. Огневые точки подавляются, и пехота заходит, не встречая активного сопротивления, но при условии, что хорошо отработали артиллерия и авиация. Понятно, здесь и наводчики нужны, и разведка нужна. Но не всегда можно просто с одного или двух выстрелов раздолбить какой-то бетонный дот. Потому что, насколько я знаю, на один дот порядка пятидесяти снарядов «Рапиры» должно уйти, чтобы хотя бы подавить эту огневую точку. Ну и, соответственно, я вспоминаю сейчас, что когда наши штурмующие пехотинцы захватывали позиции, то собственная украинская артиллерия, чтобы не допустить прорыва штурмующих групп, начинала молотить собственные позиции, невзирая на то, остались ли там их солдаты или не остались. Неоднократно было такое, что они перемалывали артиллерией и наших, и своих. Благо наши ещё успевали как-то откатываться. А когда наши забегали на их позиции, их укрепления, по ним начали работать 152-е. Очевидцы вспоминали: «Мы сидим в блиндаже и понимаем, что приходят 152-е, а с потолка только пыль летит». То есть пережить артобстрел тяжёлыми снарядами там не проблема, для этого было всё подготовлено. Там было продумано всё, вплоть до водоснабжения: колодцы, склады с боеприпасами, медицина, продовольствие. Особенно сложное направление — Авдеевка, потому что они его считали основным и с него планировали начать наступление в своё время, если бы мы их чуть-чуть не опередили.

Правильно ли я понимаю, что у командиров бригады как минимум стоит задача сохранения личного состава?

Да. Мы не торопимся, мы последовательно уничтожаем, вгрызаемся в оборону, мы прекрасно понимаем, чем нам это грозит. Нам гораздо выгоднее их выводить на контратаки. Потому что, как только они выходят из своих крысиных норок, они несут очень большие потери. Если у нас получается их отогнать и как только они начинают отступать — тоже самое, уничтожать их проще.

Ваше личное отношение к противнику какое?

Ну вообще замполит по своей профессии не имеет права на эмоции. Я всем своим это говорю. Но, конечно, когда своих пацанов хороним, близких людей, тяжело, особенно когда общаешься с родственниками погибших, участвуешь в траурных мероприятиях. Но эмоции необходимо выключать и мыслить рационально. Я в первые свои месяцы и дни пытался вникнуть в суть проблемы, с чего всё это начиналось, потому что информации много в СМИ, в особенности с той стороны. Хотя и с нашей стороны тоже хватает. Было не до конца понятно, кто прав, а кто виноват. И когда ты видишь здесь, в Донбассе, последствия… На одну только Аллею ангелов следует сходить посмотреть, и тебе сразу всё становится понятно.

К тому же общаешься с живыми очевидцами, с теми людьми, которые когда-то даже занимали нейтральную сторону и пытались поддерживать отношения с той стороной, пытались объяснить им: «Ребята, вы чего делаете?» Но Украина до сих пор уверена, что либо Россия уничтожала Донбасс, либо мы друг в друга сами тут стреляли, устраивая междусобойчик, чтобы всю вину на «несчастную Украину» скинуть.

Но люди здесь думающие, люди здесь прекрасно понимают обстановку. Мы работаем, в том числе с беженцами. Мы работали на запорожском направлении, когда освобождали эти посёлки, когда их зачищали, когда угоняли этих фашиков туда подальше, чтобы создать для себя необходимые условия, в том числе и для наступления на Донбассе. Были же случаи отравления, когда приносила бабушка пирожки на блокпост, и все — нет личного состава. Были случаи отравления самогоном, какими-то спиртными напитками или просто даже водой. Были случаи прямой корректировки от местного населения. И ты понимаешь, что это гражданская война. Но мы ждали, что рано или поздно территории ДНР и ЛНР будут возвращены, так или иначе эта война закончится. И мы понимаем, что за эти восемь лет те граждане, которые находятся там, их уже переформатировали. Их просто перекупили, то есть с той стороны не только проводилось массовое информационное воздействие, но и производилась материальная подпитка. Поднимали сельское хозяйство, личные хозяйства, чуть ли не дарились этим пенсионерам хрюшки, курочки, хорошая финансовая подпитка была именно у тех регионов, через которые проходила ЛБС. Ну и свойство любого человека: «У меня всё есть». Я только сейчас начинаю понимать смысл поговорки «Моя хата с краю, ничего не знаю», в которой, наверное, заложены характер и ментальность украинцев. Поэтому часто происходило одно и то же: «У меня всё есть, чего вы сюда пришли?» И при освобождении Мариуполя такое случалось. Некоторые плачут: «Только не уходите», а другие: «Зачем вы сюда припёрлись?» И вот эти «Зачем вы сюда припёрлись?» потом едут сюда, к нам, на Донбасс, едут в Россию, а их неокрепшие умом дети подросткового возраста, чуть постарше, начинают везде рисовать флаги, кричать свои лозунги, пытаются где-то выпендрится среди таких же детишек.

На Донбассе были случаи, когда эта шпана, уже переформатированная, блокировала школы, разрисовывала стены, устраивала потасовки, пыталась акции какие-то провести. Всё это продолжалось до тех пор, пока люди не брали это всё в свои руки, пока соответствующие службы не пресекали все эти беспорядки. Всё это есть, оно и в России происходит. Но мы же не уничтожаем в Донецке автомобили с украинскими номерами, как это у них и в Европе сейчас происходит с российскими номерами. У нас нет такой тотальной ненависти к ним, они спокойно здесь живут и существуют. Да, они запуганы там, первое время это хорошо чувствовалось. Когда идут военные колонны, все гражданские машины сразу прижимаются к обочине. И было понятно, что они просто-напросто были запуганы и приручены теми товарищами, которые находились там. Я не знаю, ВСУ это или «Азов» — без разницы. Они привыкли, что, как только идёт колонна, нужно сразу щемиться, а то, не дай бог, кто-то где-то там подрезал. Это я видел, наблюдал. Здесь, по крайней мере, жители чувствуют себя спокойно, даже где-то пытаются права качать, совсем забывая о том, что у нас военное время.

К чему я так долго рассказываю? Просто чтобы читатели понимали, что все эти люди с этими неокрепшими мозгами, молодёжь эта, откровенно нацистская, воспитанная на всех этих идеалах, они приезжают сюда и начинают чинить произвол. Они пытаются навязать свою волю, и мы понимаем, что этот процесс необратимый. Если, извините меня, ходит подросток и кричит: «Москаляку на гиляку, слава Украине!» и все прочее, то о чем говорить-то можно? О том, что тех людей, которых мы приехали освобождать, убивают. При этом действуют как диверсанты: остаются в тылу наших войск, ведут разведку, передают данные. Кого там жалеть? На первых этапах да, мы жалели. Да, там дети, пятое-десятое. Но после того, как они начали себя вести, пришло осознание, что это потерянное поколение, там не с кем разговаривать, те, кто там остался, — они либо пособники, либо самостоятельно выбрали для себя такой путь. Там не с кем разговаривать. Мы сами прекрасно знаем: либо уехали в Европу те, кому вообще по барабану это государство, они заработали здесь какие-то преференции, деньги, капиталы и укатили в свою Европу, ну и слава Богу. Которой они, кстати, не нужны совершенно. Либо уехали в Россию. Это те адекватные люди, которые действительно считают себя русскими по духу. Здесь же остались откровенные укропы, откровенные националисты. Те, кто так или иначе поддерживает эту правящую партию.

Да, они, конечно, сейчас скулят, потому что войска наши движутся вперёд, и риторика немножко меняется, когда приходит осознание, что мы скоро придём и в их дом. Скоро мы посмотрим, кто вы есть. Проведём фильтрацию, посмотрим, чем вы дышите, примем какое-то решение о том, куда дальше вам двигаться и в каком обществе существовать. Но так или иначе решения вот здесь, на Донбассе, уже приняты в отношении них. Там некого спасать. Они свою судьбу предрешили, и до сих пор, невзирая на все, они уже должны на вилы поднимать своё государство, свои органы управления, войска уже должны этих нациков сами порубить. Их не так-то много, этих спецподразделений, этих «азовцев». Но они, скорее всего, не нациков боятся, а наёмников, которые там стоят. А их там очень-очень много, и они ни с кем не церемонятся. Там одно наказание — смерть, и всё. За любую провинность, за невыполнение боевого приказа. Люди живут действительно в страхе. Этот страх сейчас держит это государство, а как только страх за свою собственную жизнь у каждого человека и общества украинского в целом переборет страх перед теми, кто над ними стоит, там начнётся просто кровавое мясо. Поэтому моё отношение к ним — никого жалеть не надо. Свою судьбу они уже предрешили. Это моё личное мнение. Там гражданских уже не осталось. Это либо военнослужащие, либо те, кто им помогает.

Реинтеграция этих территорий будет сложной?

Я думаю, что она будет длиться десятилетия. И мы только через много-много лет сможем понять, кто из них кто. Тем не менее будут оставаться, ведь сами понимаете, линия фронта передвигается, всегда остаются агентурные сети, та же бабушка с пирожками, которая вам будет вовсю улыбаться, а вечером… Сейчас средства связи позволяют творить чудеса, передавать абсолютно любую информацию. Поэтому фильтрация нужна будет, чистка нужна будет однозначно. Я родился уже на момент развала СССР, но я его ещё застал в Узбекистане, под Ташкентом. Я много всего повидал, и я знал, что такое СССР, как там было при СССР. Я помню ту мощную школу. Да, мы там в своё время ненавидели эту форму и очень радовались, когда её отменили. Я до сих пор помню, как я плакал, когда меня не хотели принимать за плохое поведение в октябрята. Пионером я, правда, не стал, потому что в год моего принятия в пионеры эту организацию уже отменили. Мы всей этой свободе радовались, всем демократическим вещам, вседозволенности. И, когда начался кризис девяностых годов, даже я, будучи маленьким пацаном, понимал, что что-то происходит не так. Ещё совсем недавно существовала единая страна СССР, и даже после этого какой-то промежуток времени, когда государства имели между собой какие-то экономические отношения, транспортную сеть, были какие-то договорённости. Но так или иначе мы друг к другу бесплатно ездили, катались, виделись. Хотя уже было ощутимо. Я помню и голодные ночи, и когда в течение дня не было возможности перекусить. Обходились чаем, вареньем и какими-то консервами, которые заготовили сами, своими собственными руками. Это всё я прекрасно помню. И я помню двухтысячные годы, когда только-только с приходом Владимира Владимировича в России начался какой-то подъём, и срочку я отслужил в это время, и карьеру небольшую в Вооружённых Силах Российской Федерации я всё-таки сделал. Разница была ощутима, несравнима с тем, что было тогда и что стало. И всё равно я прекрасно понимаю, что управление для нашего государства или в целом для Русского мира не должно быть демократичным, особенно в военное время. Оно должно быть жёстким, оно должно быть принципиальным, оно должно базироваться на законе, но закон должен быть равным для всех и выполняться беспрекословно. За все попытки его обойти должна наступать неминуемая жестокая кара. Это я сейчас понимаю, спустя уже много лет, и сам к этому готов. Я прекрасно понимаю, благодаря чему создавался Советский Союз, и я даже помню то время, когда нам наши либерасты вбивали простые истины, что Сталин — это плохо, «совок» — это вообще что-то непонятное. Когда нам учителя, подхваченные всей этой эйфорией, начинали Шмелева и Солженицына читать, все эти «Архипелаг ГУЛАГ» или ещё что-то. Появились другие, совершенно новые литераторы и новые произведения, которые не могли поместиться в моём сознании. Я всех перечитал и сейчас, с возрастом, понимаю, что СССР — это было не так плохо.

Мы реально потеряли страну. Мы уничтожили целый вид — «советского человека», который единственный обладал истинными чувствами патриотизма, любви, верности, и превратили в человека зависимого, в общество потребителя. Понятно, что любая цивилизация, любое государство, любое общество всё равно будут развиваться по спирали, в любом случае через определённый период кризис пройдёт, чтобы начать к чему-то двигаться. Перед Ренессансом у нас всегда тёмные века. То же самое происходило и в нашем обществе. Девяностые и двухтысячные, можно сказать, — это тёмные века для всего российского общества. Рождается то поколение людей, которые не хотят жить так, как было в девяностых, люди, которые уже думают немного на опережение и хотят не только для себя что-то сделать, но и для окружающих. Понятно, что в рамках государства всё это мы уже не сможем воссоздать, как это было при СССР, когда никто не учитывал личное, все было ради коллектива. А сейчас люди сами это осознают, и многие наши парни, наши действительно истинные герои, приносят в жертву свои жизни, как это делали герои во время Великой Отечественной войны, бросаясь грудью на амбразуру или направляя горящий самолёт в колонну. У нас и сейчас есть такие же герои. Под Авдеевкой погиб командир танка, который был в своё время представлен к званию Героя ДНР, сейчас документы находятся в работе на награждение посмертно. Он, прекрасно осознавая опасность, уже не стреляя, на своём танке начал пробивать тралами проход в минном заграждении, чтобы пехота могла продвинуться. Ну и, понятно, без вести пропал. По крайней мере, на тот момент он числился пропавшим без вести, сейчас не знаю, может быть, уже известна судьба его и танк нашли. А может, и не нашли, потому что укропы утащили, разобрали. Но факт такой был. Невзирая ни на что, он сам прыгнул и, зная, что надо выполнять задачу, пошёл с тралами под огнём противотанковых средств. Задачу он свою выполнил, но мы тогда имели лишь незначительные успехи, которые дальше развить просто не смогли. Или парни, которые, для того чтобы спасти свою группу и обеспечить ей отход, подрывают гранатами себя и атакующую пехоту противника. И такие случаи не редкость.

Украинская пропаганда воздействует какими-нибудь способами на личный состав вашей бригады?

Нет. Они пропаганду ведут на своём языке, на укропском, на хохляцком, и она уже вызывает пренебрежение, отвращение на физическом уровне, поэтому их информация уже не воспринимается.

Но Арестович ведь по-русски говорит.

Ну, во-первых, Арестович — это своеобразная личность. Когда этот парень начинает рассказывать о каких-то серьёзных вещах, то это просто не воспринимается. Поймите нашу категорию. Это военнослужащие, это воины, это люди, далёкие от политики. Это не те мальчики, которые сидели за школьными скамьями, или банковские служащие, менеджеры, бухгалтеры. Хотя такие тоже встречаются, но в своей массе это больше работяги. Они даже не знают, кто такой Арестович. Они, может, о нем узнали, лишь когда начались эти активные боевые действия. Пацаны между собой прикалываются над Арестовичем, читают какие-то укропские новости. Да, они читают для того, чтобы понимать, что там происходит. Чтобы понимать, что за лапшу им там вешают на уши. И доходит до смешного. Когда берёшь пленного, опрашиваешь его и интересуешься: «Ты куда пришёл? Ты знаешь, где ты находишься?» — «Да, знаю». — «Где ты?» — «Я где-то под Ростовом». — «В смысле под Ростовом?» То есть тебе пленный на полном серьёзе заявляет, что он под Ростовом. Оказывается, им сообщают, мол, «наши уже чуть ли не Воронеж берут». И ты думаешь: «Боже мой! Там адекватные люди» Я знаю, что информацией с ними никто не делится. Их завозят в ночь, выгружают и говорят: «Вы здесь», не обозначая границ. «Противник там. Вот ваш окоп. Обороняйтесь». Ставят им какие-то боевые задачи, и они совершенно не понимают, что творится в мире. У них есть информация, которую им в одностороннем порядке заливает укропская пропаганда. На укропов работают и работали все эти восемь лет подразделения психологических спецопераций НАТО, которые в Германии стоят, их там целые батальоны. Узкоориентированные американские специалисты по-любому там работают, причём хорошие специалисты, которые все слизали у Геббельса с его программы. Это сейчас всё в действии, один в один, лишь немного изменился сценарий.

Когда общаюсь со своими командирами, они говорят: «Траверс, привези нам воспоминания маршалов. Привези книги тех военнослужащих, тех офицеров, которые здесь воевали в Великую Отечественную, когда они оборонялись и когда наступали». Разговаривал как-то с одним комбатом, позывной «Хопер», легендарный человек. К сожалению, нет возможности сейчас взять у него интервью, потому что он участвует непосредственно в боевых действиях. Так вот он нашёл где-то мемуары, написанные генералом, который здесь вёл боевые действия при освобождении Украины. И он говорит: «Я читаю книгу, в которой генерал очень скрупулёзно всё описал, указывая все высоты, все дороги, подходы. И я смотрю на эту книжку, а она словно карта боевых действий. То есть все то, что сейчас стоит перед нами, — это то, что было срисовано с немецких карт тех времён. Нынешняя линия обороны опирается сейчас на фашистские карты Третьего рейха, ещё тех „товарищей“, что воевали с нашими дедами». И у меня иногда просто волосы встают дыбом, когда я понимаю, что либо там, на Западе, все фашисты и натовцы тоже под эту дудку пляшут, либо они просто эффективно используют это в своих целях. Но действуют они так, как когда-то действовали фашисты, с которыми боролся весь мир, которых официально все признали преступниками и запретили использовать их символику. Их надо было забвению давно предать, но здесь это встречается, словно большое дежавю, практически через сотню лет. И мы сейчас идём по следам своих дедов.

А листовки украинцы бросают?

Я их видел несколько, мне попадались в руки. Но они неинформативные, с призывами, что здесь проводится спецоперация, что мы все не правы, что Россия всех околпачивает и оболванивает. Однако они совершенно не понимают, что здесь стоят далеко не российские войска, здесь и по всей линии обороны находятся такие же ребята из Донбасса и Луганска. Да, тут есть добровольцы из России, но их меньшинство. Поэтому на кого они рассчитывают в этой пропаганде — непонятно. Вы понимаете, они даже сами себя уже обманывают. Они, как агитаторы, политологи, должны чётко представлять, какая категория людей находится здесь, чтобы соответствующим образом разработать листовку. Но если листовка разработана на Россию, на российского воина, на какие-то мифические подразделения, которые якобы здесь с 2014 года существуют, то как она будет действовать на мужика из соседней шахты либо соседа со следующей улицы от линии боевого соприкосновения, у которого убили, не дай бог, семью, либо было разрушено хозяйство, либо он как-то ещё пострадал от этой войны и пришёл сюда воевать. Как она будет на него действовать? Они там что, все идиоты, что ли?

Я разговаривал с одним ветераном Великой Отечественной, он говорил, что солдат должен верить своему командиру, быть сыт, обут и знать, за что он воюет. Это правда?

Да, абсолютная правда. Командир должен выражать авторитет, он должен грамотно командовать и строить бой. Организовывать его и принимать меры, чтобы минимизировать потери. И как только солдаты видят, что данный командир обладает всеми необходимыми качествами, что он бережёт свой состав, за него стоит горой, при этом он обеспечен всем необходимым, начиная от носков и заканчивая специальным снаряжением, в таком случае все будут чувствовать себя уверенно. Но опять же, если вспоминать опыт Великой Отечественной войны. Там ведь тоже были штурмовые группы, они создавались особенно во время штурма городов. И бронежилеты уже во время Великой Отечественной войны пытались опробовать. Наши пехотинцы что делали? Чтобы быстрым броском преодолеть опасный участок, они всегда все скидывали. Максимум, что у них было, — это винтовка и небольшой боезапас. Поэтому здесь каждый боец сам для себя определяет. Понятно, что броня, каска, снаряжение — всё необходимо, особенно когда ты больше обороняешься, чтобы выдерживать попадания от снарядов, от разлёта осколков и всего остального. Но когда идут наступательные действия, я знаю таких парней, которые сбрасывают всю броню, берут с собой только автомат и всё необходимое и быстро врываются в окоп, закидывая гранатами противника. Они понимают, что это риск для их жизни, но они достаточно эффективно воюют. Понятно, что и ранения получают. На моей памяти был один товарищ, который дважды получал ранение в одно и то же место. Он сказал, что в третий раз Господь, наверное, уже его не помилует. Тем не менее продолжает воевать.

Вы лично за что воюете?

Не знаю, может быть, скажу, что за весь мир. За мир над нашей головой. Но я сейчас больше воюю за память наших предков, потому что её пытаются стереть, забыть и выкинуть, а я не могу этого позволить сделать. Фраза «Мир во всем мире» тоже от нас зависит, потому что мы глобальная держава. Ведь Русский мир — это та нация, которая отвечает за благополучие в целом на шарике.

Мы пытаемся договориться с этими людьми, донести до мирового сообщества, что мы делаем на протяжении очень многих веков, хотя бы дипломатическим способом: «Ребята, давайте жить дружно, и всё будет хорошо». Но у нас на данный момент не получается, поэтому нам приходится применять силу. У нас есть пословицы: «Кто с мечом придёт, тот от меча и погибнет», «Добро должно быть с кулаками», и эти пословицы, присказки, сказки рождены были нашими предками, нашей культурой вообще. Я не вижу в этом ничего предосудительного. Я до сих пор не могу понять, почему мы не перестанем обращать внимание на выкрики какой-то Европы, какой-то там непонятной ООН, которая уже просто перестала существовать как некий международный орган. Им манипулируют так же, как всеми этими поставленными президентами, главами правительств и организаций, даже Олимпийским комитетом, который показал свою недееспособность и стал просто политическим инструментом власти. Да та же церковь католическая, которая никогда в современном мире политическими вопросами не занималась, но даже и она прогнулась. Я понимаю, что это консолидация всех возможных усилий Запада, англосаксов, против нашей славянской культуры. И это война, пусть она и ведётся где-то на ограниченных участках, а где-то вообще не имея границ — в информационном пространстве, в частности в интернете. С этим надо что-то делать. Если сейчас каждый из нас этого не поймёт в России, даже в странах бывшего СССР, мы рискуем раствориться в истории.

А личный состав это понимает? Им приходится объяснять все это или у них другая мотивация?

Мне кажется, что они сейчас так далеко и надолго не смотрят, потому что война диктует свои правила. Эти люди сейчас как маленькие сжатые пружинки, как некий боевой механизм. Им приходится объяснять, когда они сталкиваются с современной действительностью, когда необходимо какие-то документы оформить, когда необходимо получить назначения, тот же паспорт переоформить, то есть некоторые простые в обиходе вещи. Кому-то там за коммуналку заплатить или ещё что-то. И здесь они сталкиваются с непониманием со стороны гражданского общества, потому что для гражданского общества война — это война, которая где-то там, а они живут своей жизнью, пускай немножечко и подломленной войной. Все они перестроились, и вот приходит наш герой: «Вот он я, с войны, а вы мне тут начинаете справку, третье-десятое, не хотите помогать». И вот здесь, в такие моменты, когда они начинают перестраиваться к гражданской жизни, — да, им необходимо помогать, объяснять и рассказывать. Проблемы случаются, даже когда мы пытаемся провести какие-то культурные мероприятия, например концерт, где поются песни, иногда трагические, иногда весёлые и мотивирующие. Аудитория все это по-разному воспринимает.

И у меня, как у замполита, создаётся ощущение, когда я смотрю на аудиторию, будто я устроил пир посреди чумы. Не сказать, что они все это негативно воспринимают, когда начинаешь с ними общаться или девушки их пытаются пригласить. Ну, выступает ансамбль, выходит в аудиторию, пытается пацанов там потанцевать просить, а они ни в какую. Им начинаешь объяснять, что жизнь-то продолжается, что помимо войны им ещё предстоит создавать новую страну, новое общество, устраивать политические институты власти, да и просто предстоит потом рожать детей, любить женщин, ещё что-то. Жизнь войной не закончится, всё закончится логическим завершением, после неё будет мир. Об этом нельзя забывать, и вы, в принципе, воюете ради них, гражданских, которые вам пытаются выразить благодарность, своё восхищение, спеть песню, просто вас обнять, с вами потанцевать. Но они воспринимают всё это, как ёжики. Они не принимают этого в силу того, что им кажется, что сейчас не то время, нет возможности и лучше отложить всё это на мирное время. Я и сам это понимаю, у меня порой тоже подобное ощущение создаётся. Потом, когда пытаешься это объяснить, есть те, которые это понимают: «Да-да-да», но общий посыл зачастую такой: «Сейчас война — мир потом», и приходится прорабатывать этих товарищей. Я понимаю, что они чисто психологически уже надломлены, где-то имеют и травмы, да, где-то они застряли в этой войне. К сожалению, специалистов не хватает и не всегда есть возможность их вовремя проработать, потому что здесь работа бытовая, чисто психология. Они между собой делятся своими переживаниями, горюют по утраченным товарищам, но тем не менее застревание проходит, и они превращаются в гранитных мужиков с нервами из стали. И с такими приходится работать, особенно когда они сталкиваются с гражданской действительностью.

ПТСР?

Да.

Часто вообще случается? Много людей с ним?

Много. В силу того что текучка личного состава у нас очень большая. У нас, к сожалению, нет, как в российской армии, единых центров даже просто для лечения. У нас до сих пор нет госпиталя, и все раненые находятся на лечении в разных больницах. На передовой у меня, к сожалению, в моём штате нет замполитов рот, как, допустим, в российской армии, где они имеют или соответствующее психологическое образование, или психолого-педагогические навыки. То есть это те люди, которые смогут непосредственно работать на передовых позициях или на путях эвакуации. Они смогут работать с этими острыми состояниями, потому что они могут, как в боевое время, как при обстреле, так и в мирное время произойти. У нас же работа в основном идёт с ранеными военнослужащими. Сколько я выезжал с пацанами, кто с передка выходил, у них явной симптоматики ПТСР, как она по классике идёт, нет. Все объективно себя чувствуют, неплохо ориентируются — откуда они вышли, куда они пойдут, что происходит. На физиологическом уровне это может проявляться в виде совершенно различных расстройств. Да, есть очень много контуженых, но это больше не психологическая травма, она всё-таки имеет органический генезис, поэтому в основном мы работаем с ранеными. Если что-то происходит на передовых позициях, у нас есть психологи, и командиры к нам могут обратиться. Мы можем дать экспертное заключение, посмотреть, что оно есть. Их необходимо отрабатывать, с ними необходимо общаться. С ними эти ситуации надо обговаривать, нужно подсказывать, потому что один из признаков и симптомов — вина выжившего, это всем известно. Их даже в отдельную категорию выносят, когда кто-то остаётся в живых, а их товарищи погибли. Но ни разу не встречал, чтобы этот симптом так ярко проявлялся. Может, они с командирами общались и ещё что-то. А может, в связи с тем, что весь Донбасс и Луганск находятся в течении постоянной войны. Она не прекращалась для них. Для них потеря стала как «за здрасте», как сводка. Тяжело, к сожалению, это произносить, но это действительно так. Смотришь паблики — «туда прилетело, двое раненых, один убитый», «сегодня погибло столько-то, завтра столько-то погибнет». А это кто-то близкий, кто-то неблизкий. У многих восприятие трагедии эмоционально уже выцвело и притупилось, поэтому они воспринимают это совершенно нормально. И здесь нет таких острых переживаний, если это, конечно, не твой близкий друг или товарищ. Но, по крайней мере, взаимопомощь на уровне подразделений — она хорошо играет свою роль, и там лишний раз не нужен никакой специалист. Мы должны сами понимать, что это всё-таки мужское сообщество, туда даже девушку тяжело направить. Зачастую у нас психологи — девчонки, никто перед ними не будет раскрываться. А чтобы их проработать, их необходимо из этой ситуации вытащить, но никто не пойдёт оттуда, и позицию свою не покинет, и коллектив свой не оставит. Поэтому здесь, конечно, больше работать придётся после.

Вам, как замполиту, приходится решать хозяйственные вопросы?

Хозяйственные? Конечно. Как замполит, я решаю очень много вопросов, связанных с гуманитарной помощью, потому что мне определил мой старший начальник: «Всё, что заходит на бригаду, всё, что нам дают в качестве помощи, — это всё нам». Поэтому да, мне здесь приходится иногда очень много времени тратить на учёт, распределение, контроль, выдачу, транспорт. Помимо того что к нам в бригаду заходит, мы ещё здесь оказываем помощь гуманитарным миссиям и каким-то фондам, непосредственно на местах. То есть выделяем автобусы или другие транспортные средства для того, чтобы гражданским развезти гуманитарку. Также у нас на постоянной основе проводится выдача помощи, какие-то акции для наших военнослужащих и для их семей. Вот буквально в понедельник отправили на две недели на отдых в Бердянск порядка пятидесяти человек — дети, их матери и сестры. Я думаю, что со временем будем это дело наращивать. Сейчас к нам идёт очередной груз, за которым я должен буду буквально сегодня вечером выехать и забрать его. Это все для подготовки к школе, то есть форма, учебники, канцелярия, рюкзаки. Образование — это очень кропотливая работа. У меня есть определённый штат сотрудников, они обзванивают всех в телефонном режиме и узнают, что кому необходимо. Затем те приходят и получают для детей рюкзачки школьные, какой-то набор канцелярских принадлежностей и прочие вещи. Понятно, что в рамках своей работы ты так или иначе соприкасаешься с хозяйственной деятельностью.

Получается, что фактически помимо военнослужащих у вас в работе ещё и их семьи?

Ну, это обязательно. У нас категории, с которыми мы работаем, не только военнослужащие, но и их семьи, плюс ещё гражданский персонал, который у нас работает. И их члены семьи. Вопрос в том, что акцент мы сейчас немножко выставляем. В связи с тем, что у нас есть погибшие, — внимания больше туда, эти семьи в первую очередь нуждаются в большей поддержке. Раненые — то же самое. Сейчас решаем вопросы по отправке их на лечение в Россию. Не всегда получается, но тем не менее мы стараемся изыскать какие-то фонды. Эти вопросы мы только-только начинаем обкатывать, потому что в своё время они не были настолько актуальными. На самом деле сейчас очень много помощников, очень много гуманитарных фондов, но только они не могут понять единую мысль, что всю эту гуманитарную работу уже давно пора организовать. Создать единый центр, сделать направление на конкретные воинские части, города, округа, потому что готовы помогать все, но не всегда и не везде эта помощь нужна.

Я как-то забрал два паллета каких-то биодобавок к пище для сна. Конечно, я понимаю, что они где-то, может быть, нужны, но не в таком количестве. Но опять-таки, люди собирают все, что могут. Вот мы недавно ответ писали одной супружеской чете врачей. Они нам обращение отправили прямо на «сотку», а мы «обратку» им отправляли. Обычные российские пенсионеры Игорь и Ольга, которые каждый месяц нам присылают коробку с медикаментами. Причём это медикаменты первой необходимости: какие-то антибиотики, дорогостоящие лекарства, очень хорошие кровоостанавливающие вещества, гелевые накладки, средства для обработки ожоговых ран. Коробка небольшая, но её стоимость достаточно внушительная. И это колоссальная помощь на самом деле, потому что только одна эта коробка может обеспечить на сутки боя целый батальон как минимум. Оно лишь кажется, что помощь каких-то отдельных людей не важна, но на самом деле это колоссальная помощь. Поэтому здесь по хозяйственной части перекрывать приходится очень много вопросов.

Чувствуете поддержку из России?

Конечно. Просто колоссальную. Я чувствую её буквально днём и ночью, когда мой телефон звонит, практически не останавливаясь. И со многими людьми мы уже общаемся на «ты», мы уже друг друга любим. Причём помощь чувствуется, и такая серьёзная. Они тоже требовательные достаточно товарищи, и мы стараемся, по крайней мере, сделать всё для них возможное. Самое интересное, что они больше стараются поддерживать именно нас, ополченцев Донбасса, чем российскую армию.

Там, как я понимаю, стоит такой практически бан на общение с гражданскими.

Да, я общался со многими представителями российской армии. Мы им рассказываем: мол, гуманитарка приехала. Они такие смотрят: «А нам когда привезут?» Я говорю: «Блин, а вам что, не заходит?» — «Ну как бы нет». Для меня это странно. Я, конечно, понимаю, что у них система обеспечения иная, что все поставляется по складам и они живут по нормам, но как-то хочется чего-то помимо этого. А нам — да. Особенно здорово, когда посылки солдатам приходят, часто при награждении государственной наградой мы солдатам дарим письма. И люди понимают, что Россия все-таки с нами, потому что у них иногда создаётся некое впечатление, что, пока мы здесь воюем, освобождаем что-то, где-то там в России общество или вообще не поддерживает, или не полностью поддерживает все эти начинания и саму спецоперацию. А через такие письма детей, школьников, через посылки солдатам, которые сами люди комплектуют и отправляют, конечно, поддержка становится ощутимой.

А есть почтовый адрес, на который можно прислать такое?

У нас обычно всё это доходит через гуманитарные каналы. Просто я не знаю, как здесь сейчас работает почта. И чтобы на адрес части как-то приходили посылки и письма — даже не задумывался. Обычно доставка таких вещей происходит через конвои либо их везут наши знакомые, которые выезжают в Россию.

Ну и к слову о поддержке из России, по поводу посылок солдатам. Там, как правило, набор вкусняшек каких-нибудь, варежек, а также писем, каких-нибудь вещей интересных, предметов первой необходимости. Помимо этого заходят к нам различные письма от детей. Мне, допустим, достался в своё время маленький-маленький утёнок от Маши восьми лет из Крыма. Вот такая милая на самом деле вещь. Я её постоянно с собой ношу, это даже дороже, чем какая-то церковная икона. Потому что это та вещь, которая несёт в себе частичку добра, искренних пожеланий ребёнка. Я такие вещи ношу с собой постоянно, как и пару своих оберегов.

Есть обереги, да?

Есть. И я думаю, что у каждого военнослужащего они тоже присутствуют. Я не очень люблю нашу церковь, да и вообще любую церковь, и себя позиционирую скорее как атеист, чем назову себя верующим. Потому что любая церковь, любая какая-то надстройка, любые посредники между Богом и человеком не должны существовать, их просто не может быть. Церковь — это политический инструмент власти. Поэтому пускай на меня обижаются или не обижаются многие верующие, но я верю в то, что существует.

Многие из военнослужащих, с которыми мне приходилось общаться, верующие. Как вы с этим работаете?

Я говорю, что не верю и не принимаю церковь. Не верю в Бога, которого для нас рисуют. Мне кажется, что нас больше оберегают наши предки. Я больше поверю в ангела-хранителя, в некое астральное существо, которое пребывает рядом, в ноосферу Вернадского, где наши все знания в виде какой-то генетической прожилочки выходят, и мы их оттуда черпаем, и они нам как-то помогают. Но я всегда чувствую, что присутствуют в моей жизни такие вещи, которые невозможно объяснить. Но так как я больше материалист, то всегда считаю, что рано или поздно все эти тайны будут открыты и нам будет внесена ясность во все это дело. И поэтому всё, что относится к религии, — это всё то, что мы пока не можем постичь разумом. Чудеса даже у нас случались, и на самом деле что-то такое было. Я не знаю, как о нем рассказать, но тем не менее… Погиб боевой товарищ, а у него здесь осталась девушка беременная. Он сам был добровольцем из России, и мы его возили туда хоронить. При этом родственники его не знали про эту девушку. И он в одну ночь приснился трём его родственникам, причём которые даже не знали об этой ситуации, которые между собой не общались, и рассказал о том, что здесь есть девушка и ей необходимо помочь, потому что это его ребёнок. Когда я выезжал в Россию по другим делам, получать гуманитарку, со мной вышли на связь и рассказали про эту историю. Ну здесь тоже думаешь: «Боже мой, чудо существует». Да-да, у меня тоже часто проскакивает поговорка «Бог с ними», но под этим у меня совершенно другие императивы — просто научили, привык в обществе жить. Ангелы-хранители однозначно есть, предки однозначно тебя поддерживают. У меня было много перипетий в судьбе, когда на тот момент казалось, что это полный крах, что все, трындец, случилось невозможное. А потом, через некоторое время, понимаешь, что тебя просто оттуда вытащили, тебя поломали. Не знаю, кто это сделал — рок, судьба, ангел-хранитель, дьявол, Бог, ну или нечто такое. Будем называть его «высшим существом». И он тебя поломал, заставил пострадать, но направил тебя на другую дорогу, невзирая на все твои противоречия, твоё упорство, твоё нежелание, человеческое «я», амбиции. Ты говоришь: «Будет вот так», а он говорит: «Нет, будет вот так», и стало лучше. И я сейчас понимаю, что если бы тогда это бы не произошло или вот здесь этого бы не поменялось, то у меня бы жизнь сложилась немного иначе.

Вы сказали про обереги. Что у вас, какие обереги?

Ну, например, вот такие письма, которые я сейчас показал. Для меня это высший уровень ценности. Потом у меня есть оберег, у меня его с собой, к сожалению, нету, это когда я на автобусе ехал сюда, разговорились с совершенно случайной девчонкой, матерью троих детей. Молодая, прикольная, весёлая. Мне постоянно звонят, пытаешься на птичьем языке общаться, но так или иначе по повадкам, по общению, по разговору люди всё равно понимают, кто ты. И она спрашивает: «Вы на Донбасс едете?» Я отвечаю: «Да». — «Прямо туда?» — «Прямо туда». — «А зачем?» — «В смысле зачем?» — «Прямо воевать?» — «Воевать». Я-то ничего толком не говорю, просто сижу рядом с ней и киваю. И когда она выходила, сняла на прощание с себя браслет. Он сейчас у меня, по-моему, в другой форме или в разгрузке моей хранится. Сняла она свой браслет и на руку мне надела: «Да хранит тебя…» С наилучшими пожеланиями поцеловала меня в щеку и убежала. Вот это вещи, которые стоят внимания. Не то, что ты приобретаешь за деньги, освящённое или не освящённое в церкви, не то, над чем пробубнит что-нибудь поп и скажет: «На, держи, она будет тебя оберегать». А вот такие вещи, которые люди делают от чистого сердца. И такие вещи намного значимее становятся для души, потому что человек делает это в порыве. Он тебя не знает вообще, он верит твоим словам, может быть, в связи с тем, что ты искренне разговариваешь с человеком, в меру своей возможности ты ему открыт. И он тебе тоже с таким порывом что-то преподносит, и причём закладывает в это значимые слова, он тебе желает жизни, процветания, чтобы ты получил здоровье, чтобы ты был осторожен, как, допустим, мне написала в письме девочка. Я думаю, что потом обязательно найду в Крыму ту девочку.

У вас семья есть?

С этим особо не сложилось, но сын у меня есть, двенадцать лет ему. Но по определённым причинам мы с ним на связь выходим, только когда я там. Отсюда я с ним напрямую не общаюсь. Хотя, когда я сюда уезжал, я ему говорил, но он забыл. Потом я ему напомнил. «А ты правда там? Вот прямо там?» — «Прямо здесь». Он очень переживает, когда я «выскакиваю». Сейчас просто нет возможности с ним увидеться, но тем не менее я думаю, что он мной уже гордится.

Как думаете, он пойдёт по вашим стопам?

Я думаю, что это будет зависеть от моей дальнейшей судьбы. Конечно бы, не хотелось, с одной стороны, ведь я за всю свою семью уже хапнул, как говорится. Просто выше крыши. Поэтому не знаю, я не настраивал его никогда, не таскал по военной технике, пока служил в Вооружённых Силах Российской Федерации. Сюда-то его, понятно, точно не пригласишь, не покажешь, чем я тут занимаюсь. То есть я ему не прививал этого. Да, я ему рассказывал о наших предках. У меня там и дядька подводник есть, которого я всю жизнь знал, и деды у меня ветераны. Мы сейчас отдельную книгу собираем, потому что есть отдельные моменты, которые нужно рассказать, чтобы он понимал, кто он такой. Чтобы он гордился своей фамилией, а гордиться-то на самом деле есть чем. А пойдёт ли он по моим стопам — здесь он должен сам для себя определиться.

Я ведь тоже кадровым военным стал, можно сказать, даже не по призванию. В своё время у меня так сложилось, что я должен был быть… Даже смешно сейчас об этом говорить, но я должен был стать учителем химии и биологии в старших классах, потому что в своё время химико-биологический лицей оканчивал. Я тогда достаточно успешно поступил, на тот момент была такая тема — полуплатная основа. И как раз во время поступления мой отец ушёл из семьи, и семья просто развалилась. При этом он не предоставил мне вообще никакой поддержки, сказав лишь слова, которые я никогда в жизни не забуду и даже не прощу: «Я вам что, лошадь, что ли?» Вот поэтому судьба меня тогда повернула немного в другую сторону, и мне пришлось ломать всё, пришлось ломать себя. Мать настаивала, что я должен учиться, но я ушёл на срочку, а после срочки учёба, карьера, и вот я уже здесь, выполняю свою задачу.

Командиры в бригаде толковые?

У нас как бы бестолковых-то особо и не присылают. И ты тут не станешь просто так командиром бригады, если не будешь иметь соответствующий авторитет и люди не поверят в тебя. У командира основная задача, во-первых, все правильно организовать, а во-вторых, быть щитом для своих подчинённых от всех напастей: от вышестоящего руководства, от всяких надзирающих органов и всего остального. И если есть такой вариант, он отстаивает интересы, он живёт жизнью коллектива, он действительно «папа», как мы его часто называем. Тогда люди действительно к нему тянутся, и они в едином порыве работают. И понятно, что он должен быть грамотно подготовлен, потому что здесь идут боевые действия, они сразу покажут твою безграмотность и непрофессионализм. Здесь буквально два-три дня — и это все вылезает наружу, и люди начинают сыпаться, шататься. Поэтому командиры, у нас по крайней мере, грамотные. Пока ещё жаловаться не приходится. Я многих повидал за свою небольшую карьеру — и полнейших самодуров, и, как зачастую офицеры говорят, «деревянных по пояс». Ну, «деревянные по пояс» есть с положительным смыслом, то есть он просто военный «в доску», он всю свою жизнь был только военным. А есть такие товарищи, как самодуры — местные «царьки», которые должности получили не за свои заслуги, а благодаря, к сожалению, либо положению родственников, либо какими-то другими путями.

Как вы думаете, армия пройдёт очищение войной?

Однозначно. Об этом уже говорилось неоднократно — и когда служили там, и здесь. Армия, чтобы быть боеспособной, должна воевать, она должна пройти через испытания, пусть и небольшие, как, например, сирийский опыт, где рождались те офицеры, которые в дальнейшем действительно смогут повести за собой армию. Это просто необходимость, ведь в мирное время мы никогда не сможем подготовить воинов-победителей или Маршалов Победы. Во времена СССР все наши Маршалы Победы были рождены в боях, которые, начавшись с революции и с двадцатых годов, впоследствии переросли в Великую Отечественную. Это был период одних сплошных испытаний, где наряду с теорией была и практика. То есть год на полигоне, год где-то в академии на каких-то курсах, и это все шло в ногу со становлением и возрождением армии. Каждый офицер знал, как это происходило, потому что они были неотъемлемой частью. То же самое и здесь. Армия должна воевать, чтобы быть боеспособной, чтобы быть оплотом, быть нерушимым щитом для своей страны.

Что бы вы пожелали тем, кто вас будет читать?

Что я бы хотел пожелать? Первое — это все-таки сохранять какой-то здравый смысл, особенно когда черпаете информацию из различных источников и пытаться найти более-менее объективную. Второе — это то, что сейчас необходимо осознать, что мы на пороге дискретной третьей мировой, как я её называю, а может быть, уже в неё втянуты. Очаги напряжённости вспыхивают практически везде, не только у нас на Донбассе, а, в принципе, во всем мире. Сейчас и Китай с Тайванем разобраться не может, и Афганистан с Пакистаном опять появляются в СМИ, израильский конфликт, и все остальное. И эта война не будет охватывать половину мира, половину нашего шарика. Она будет точечно в отдельных уголках страны или планеты, но она будет глобальной. А в силу того что мы слишком тесно экономически связаны, это будет действовать на всех. И поверьте мне, Украина и Донбасс — это только начало. Поэтому и готовиться, и относиться к тому, что происходит на Донбассе, просто как к некоей спецоперации — это большая ошибка. Нам необходимо уже сейчас перестраивать сознание всего нашего славянского, русского мира, российского общества. Те, кто был рождён в СССР, те, кто имеет славянские корни, должны перестраиваться на то, что это — долгосрочная перспектива. От нашей страны, от наших богатств, от того, чем мы обладаем, Запад никогда не отстанет. Закончится эта война, силовая составляющая, будет продолжаться информационная, будет оказываться экономическое давление. Слава богу, мы к этому подготовились. Здесь необходимо набраться терпения и хорошенько поразмыслить о том, на чьей ты стороне, потому что, как показывает опыт, как только происходит консолидация общества, особенно перед лицом общего врага или перед лицом глобальной войны, все эти люди так или иначе начнут отпадать, отсеиваться. Это сейчас прекрасно демонстрируют наши кумиры, которые, как только начали прищемлять их кошелёк, который находится на Западе, сразу перекрасились и начали лозунги в поддержку Украины качать. Это, конечно, некрасиво. Этого никогда и никто не простит, в том числе и те люди, которые отсюда вернутся, вольются в наше общество. Это люди, которые сейчас здесь воюют, те, которые все видят и все это перенесли. Они начнут общество чистить изнутри, потому что они будут иметь на это право, и мы должны быть к этому готовы. Многие, кто возвратится отсюда, они вернутся с совершенно другим сознанием, отношением к жизни. И к этому необходимо готовиться, это необходимо осознавать. Это не просто войсковая спецоперация, это идёт война. Глобальная, против нашей большой России. Поэтому здесь требуется осознать, принять и сделать всё, что от тебя зависит, абсолютно всё, чтобы здесь и сейчас мы победили. И актуальным становится лозунг: «Все для фронта, все для Победы». Поэтому хочу, чтобы вы всё-таки остались на нашей стороне, потому что Победа будет всё равно за нами. Так или иначе, мы сломим хребет и этому фашизму, и этой объединённой Европе, которая от нас зависит и никуда не денется. Ну а потом переосмысливать свой внутренний уклад и будем под лупой рассматривать действие или бездействие каждого.

Позывной «Архангел»

Интервью записано в марте 2024 г.

Я из Москвы. Родился и вырос в Строгино. Срочку не служил. Мой позывной «Архангел». Это прозвище у меня было ещё с гражданки. За что — я точно не знаю. Наверное, за какую-то гиперопеку своих товарищей, за бесконечную борьбу за справедливость, за то, что всё должно быть по-честному, что слабых обижать нельзя, что надо всегда всем помогать. Ещё, наверное, за характер, за его какие-то моменты. Но думаю, что производная от имени тоже свою роль сыграла.

Как получилось, что вы пошли в армию добровольцем? Когда это произошло?

Контракт непосредственно я подписал 19 июля 2023 года. Хотя изначально я пробовал пойти через «Вагнер». Позвонил, договорился, всё хорошо, меня определили в операторы БПЛА. Я согласовал дату, когда уже буду готов отправляться. Поехал повидаться со всеми своими, а утром проснулся и из новостей узнал, что «Вагнер» зашёл в Ростов. И на этом-то история и закончилась. Мне позвонили и сказали, что из Москвы набор временно приостановлен. Но я понимал уже, что в любом случае нужно идти, и решил тогда зайти через Министерство обороны. Приехал на Яблочкова, 5, прошёл комиссию, собрал все документы, подписал контракт.

А что значит «надо идти»? Что для вас являлось основным мотивом? Почему вы не пошли в 22-м, когда все случилось?

Ну, во-первых, была надежда, что вопрос как-то решится. Плюс ко всему, наверное, я в тот момент не до конца осознавал вообще проблему. Просто, наверное, не до конца погрузился в неё, насколько это действительно критично, насколько это ужасно всё. К тому же я был женат. А что в итоге сыграло? Ну, во-первых, воспитание. Очень большое количество времени и много сил в моё воспитание вложила ещё бабушка. Она у меня родилась в 1937 году и пережила войну. Ну и воспитание это было советским, с пониманием доброты, чести, достоинства и прочих моментов. Плюс ко всему у меня достаточно много знакомых, которые уже находились здесь. И поэтому как-то совесть играла: пацаны там, получают ранения, погибают, рискуют, а ты сидишь здесь, ничего не делаешь. И мне показалось, что нельзя в такой момент оставаться дома.

Вы работали?

Да, конечно. В последнее время я был руководителем отдела продаж новостроек. А до этого работал HR-директором и руководителем отдела подбора персонала в агентстве недвижимости. Мой товарищ открыл агентство недвижимости, и мы с ним вместе работали в этом направлении. Поэтому зарабатывал я прилично.

То есть деньги для вас не были мотивом?

Нет, абсолютно нет. Я думаю, что там в перспективе я бы зарабатывал гораздо больше, чем сейчас здесь.

Вы сказали, что у вас уже друзья были здесь?

Да. Но, к сожалению или к счастью, мы с ними здесь не пересеклись. Потому что ты не выбираешь направление, куда ты попадёшь, — идёт такое достаточно рандомное распределение. Вот, Лёша, например, в Работино — в целом не сильно далеко, но как-то у нас не получается с ним пересечься. Связаться с родственниками в Москве гораздо проще, чем здесь друг с другом найтись. Сложно как-то выйти на связь с другой бригадой, если ты с ними периодически не общаешься, тем более с руководством, с командованием. Плюс ко всему не всегда все говорят, кто где находится, где какой батальон базируется, где у них ПВД, где они стоят и так далее. Информация, естественно, закрыта. Поэтому найтись достаточно проблематично с некоторыми из них.

Что именно в событиях, которые произошли в 2022 году, вас все-таки сподвигло? Почему вы решили, что правда на нашей стороне?

Мне кажется, это в любом случае очевидно. Я имею в виду, что это очевидно для меня. Естественно, все, что я говорил, говорю и буду говорить, — это не позиция какая-то Минобороны и так далее, это моё личное субъективное мнение.

Когда бомбят город, к кому нужно обращаться? Обращаться нужно к государству. А что делать, если тебя бомбит твоё государство? К кому обращаться тогда? Куда стучаться, куда бежать? Да, если тебя кто-то обидел в школе, ты прибегаешь к родителям, говоришь им, и они решают вопрос. А что делать, если тебя обижают родители? Бежать к соседям, к бабушкам, к дедушкам. Тем, кто старше, тем, кто мудрее, сильнее и может помочь. Здесь, я так понимаю, в данной ситуации им помочь просто некому. А это то же самое, как бы там ни пытались все это преподнести, — это наш братский народ, это наш народ. Это наши соседи, это наши братья, это наши дети, отцы и так далее. Ну и тут встаёт, как бы громко это ни звучало, вопрос: а кто, если не мы? Можно сидеть и ждать, что этот вопрос решится, что там есть другие люди, что кто-то это когда-то сделает. Ну нет, этого никто не сделает.

Вы сказали об ощущении ответственности. Перед кем?

Вообще перед всеми. Перед самим собой, перед своей семьёй, перед друзьями, перед народом, перед страной в целом. Но у меня, наверное, какое-то особое понимание гиперответственности, вообще я за все очень переживаю в этом плане. Я по жизни, конечно, от этого страдаю периодически, есть такое. Но в целом я считаю, что это правильно.

Что послужило той точкой, в которой вы сказали себе, что сейчас надо идти?

Сложно сказать. На самом деле какого-то такого момента, наверное, не было. Я был женат, и моя жена тоже, естественно, переживала за все эти моменты. У нас с ней была договорённость, что я добровольцем не пойду, но если по мобилизации меня призовут, тогда она не будет спорить, ссориться и ругаться. А в феврале 2023 года я подал на развод, и, соответственно, как только мы развелись, я подумал: «Ну чего ждать, чего тянуть? В общем-то ничего не держит, пора делами заниматься». Детей у меня нет. Но тут так: одни говорят, что они пошли, потому что у них детей нет, другие говорят, что, наоборот, пошли потому, что у них есть дети и им есть кого защищать. А те, кто не пошёл, тоже говорят: «Куда мне идти, у меня ещё детей нет». Или: «Куда мне идти, у меня уже дети». Поэтому этот фактор каждый использует, кому как удобно.

Как к этому отнеслись ваши родители? У вас же есть родители?

Наверное, так, как и должны были отнестись. Хотя поначалу вся семья удивилась, испугалась. Потому что это страшно, и они, взрослые люди, понимают, что это такое. Но при этом меня никто не отговаривал, все поддержали. Это не было безразличием, был страх, были переживания: «Ну как же так, ну как же ты решился?» И вместе с этим абсолютно все поддержали и испытали, наверное, какую-то степень гордости за моё решение. Что, в принципе, меня поддержало и ещё больше уверило в правильности моего решения.

Вы из бизнеса. Бизнес достаточно быстро и хорошо выстраивает процессы. И это не государство, которое выстраивает процессы сложно и долго. Как вам вот это общение с государственной структурой?

У меня был период где-то в районе трех лет, когда я работал в Правительстве Москвы. Это был научно-исследовательский проект Института генерального плана города Москвы. Там я познал всю боль бюрократии, но в целом в государственной структуре, что мне больше нравится, чётко и понятно — чёрное и белое, «да» и «нет». Все документировано, и если ты работаешь правильно, то у тебя на каждый документ есть ещё пять документов, и в случае возникновения какой-то проблемы ты просто поднимаешь этот архив и видишь, в каком звене этой цепи произошёл сбой. Но это в идеале, а не в условиях войны. Министерство обороны старается как может, но, мягко говоря, ещё есть над чем работать. В плане обеспечения, в плане контроля, в плане скорости, реакции.

Вы пришли в Министерство обороны и сказали: «Возьмите меня»? Что вам на это ответили?

«Сегодня в семь уходит автобус, ты готов?» Так и было, да. Я пришёл туда, они посмотрели, что я москвич, что всё нормально. «На здоровье жалуешься? Не жалуешься. Всё в порядке? Всё в порядке». Я прошёл все кабинеты, сдал документы на личное дело и встал в очередь ожидания принятия решения. Соответственно, мне завели карту, и когда я зашёл в кабинет, там посмотрели документы: «Хочешь?» — «Хочу». — «Сегодня в 19. 00 автобус уезжает, ты готов?» А я, естественно, в костюме, я с работы еду. Я говорю им: «Ребята, не совсем я готов прямо вот сейчас уехать. В целом-то я решение своё не меняю, но дайте мне хотя бы собраться». — «А, ну тогда потом приезжай, не надо документов». Но я с ними договорился, когда я приду, просчитав время, чтобы успеть с родителями пообщаться, зайти в магазин, купить все необходимое. Меня предупреждали о том, что Министерство обороны даст всё необходимое, но в общем-то не стоит и самому забывать про себя. Поэтому я понимал, что мне нужно какое-то время для того, чтобы подготовиться. Выбрал дату, соответственно, прибытия. 17 июня у мамы день рождения, и я понимал, что мне нужно несколько дней, чтобы заехать к ней. Мы договорились, и 19-го я уже прибыл со всеми сумками и чемоданами.

Что с собой брали?

С собой я взял два рюкзака, вернее, рюкзак и сумку, в которые сложил форму и две пары обуви. Естественно, я посмотрел в интернете видео и статьи, в которых люди советовали, что необходимо брать с собой. Что-то пригодилось, что-то нет. Все-таки очень многое зависит от того, на какое направление ты идёшь, в каком роде войск ты будешь служить, воевать. Поэтому заранее не знаешь, что пригодится, а что нет. У нас сначала был один лагерь сбора, затем другой. Потом по распределению я попал во вторую мотострелковую бригаду. А уже оттуда попросился в «Шторм».

Кем вы попали в мотострелковую бригаду?

Стрелком. Под самый конец периода нахождения в этом сборном лагере я был помощником замполита, помогал немного с деятельностью помимо полигона. Там нужен был человек, который владеет компьютером хоть немножко, для того чтобы БЧС делать и разные простые документы. И потом, когда меня уже во второй МСБ перевели, то меня, естественно, многие замполиты знали и, увидев, интересовались: «Ой, а ты здесь что делаешь? Ты же вроде был на полигоне». Я говорю: «Всё, пора. Хватит уже тренироваться, пора воевать». Приехал Азимут, командир отряда «Шторм», ребят набрать. Я поинтересовался: «В „Шторм“»? — «Да». Я сказал, что пойду к нему. Он удивился: «Ты что, дурак?» Я говорю: «У меня пацаны там, конечно, надо ехать». — «Ну ладно, вечером за тобой приедем». Я говорю: «Не вопрос».

Что больше всего пригодилось из того, что вы взяли с собой?

Что пригодилось? Белье в любом случае. Я, честно говоря, уже слабо помню, что я брал. Обувь точно пригодилась. Брал тактические рубашки, тактические штаны со встроенными наколенниками. Казалось, что это не особо нужная вещь. Но у меня есть одна история, что даже обычный наколенник может в целом спасти жизнь. В Воронеже, где проходило наше обучение, у нас был замечательный друг и товарищ Баха. Он и сейчас есть, стал звездой Ютуба, кстати, мы его недавно тут увидели. Он был без наколенников, и в какой-то момент нашего тренировочного процесса надо было упасть. Он упал и коленом наткнулся на камешек. Вроде ничего, ну больно, конечно, но ничего. И где-то через час, когда у него сильно начало болеть колено, подошёл медик посмотреть, что с ним, надавил, а тот потерял сознание. Выходит, если бы такая ситуация произошла в бою, с большой долей вероятности, он бы погиб от того же дрона или неважно от чего. Он просто остался бы на том месте, где его прихватило. Вот, казалось бы, обычный наколенник. Кто-то может сказать, что это понты для тик-ток войск, но на самом деле вот, пожалуйста, живая ситуация, когда все могло печально кончиться. Плюс ко всему на тренировке ты грамотно, правильно ложишься, раскладываешься и так далее. В момент, когда тебя бомбят, срабатывают просто какие-то бешеные инстинкты, и ты можешь рыбкой, вперёд головой прыгать вообще куда угодно, например в кусты, убегая от взрыва, стараясь спрятаться, когда ты видишь, что он летит, или слышишь его. В этот момент ты можешь здорово покалечиться, поэтому, если у тебя есть какие-то средства защиты, они могут сыграть ключевую роль. Более того, осколки на излёте тех же самых кассеток — они также могут здесь застрять и не повредить тебя.

Были ещё очки тактические замечательные, но я не успел ими попользоваться, так как… Ну, как говорится, в армии есть только одно понятие — потерял. Когда я был в госпитале, я половину своих вещей потерял, потому что они остались в расположении. Когда я возвратился из госпиталя, у меня из четырёх больших тюков, осталось два полупустых рюкзака.

В госпитале вы были по ранению?

У меня была травма колена — разрыв каких-то там связок коленных. Я до сих пор с наколенником хожу. У меня и до этого было колено травмировано, а во время артналёта я его ещё здорово повредил, и боль в колене меня до сих пор периодически мучает.

А это признается именно ранением?

Да. У меня есть справка, и в списке боевых ранений указан «разрыв коленной связки». Так вот, когда я приехал из госпиталя, рюкзаки мои сильно похудели. Естественно, это я «потерял» их — мы все знаем, в принципе, порядок и как это всё называется. Вот поэтому очень много ушло из моих вещей. Тактические очки ушли очень быстро. В целом, если говорить наперёд, то, наверное, половины этих вещей не стоило бы брать. Проще докупить здесь, исходя из ситуации, что тебе нужно, где и кем ты будешь работать — сапёром, артиллеристом или штурмовиком, не дай бог. В зависимости от того, что тебе пригодится.

Каков был контингент? Там же люди немного другие, отличающиеся от вас, москвича, имеющего наверняка высшее образование. Как вы вписались в коллектив?

У меня три неоконченных высших. А люди здесь на самом деле абсолютно разные. Я довольно быстро нашёл себя в этой среде. Я вообще человек достаточно адаптивный, общительный, поэтому ни на кого не навешиваю никаких ярлыков, все мы люди. У кого-то свои интересы, у кого-то свои предпочтения. И с каждым можно найти и общий язык, и общие интересы в любом случае. Приехали в самый первый тренировочный лагерь. Мы там дня два-три были, пока ждали распределения, но со всеми, с кем там был, мы общаемся до сих пор, а с Танцором мы работаем вместе и сейчас. Однажды мы собрались, и я говорю: «Давайте, пока ждём, пока тренируемся, приколемся и сделаем свою компашку». Все согласились: «Давай, а как назовём?» Я говорю: «Давай „Рексы“». И вот у нас до сих пор есть группа «Рексы», в которой мы — те, кто с самого начала общался. Сейчас у нас три человека на другом направлении, а все остальные вот здесь. То есть мы продолжаем и здесь дальше двигаться как-то вместе. Поэтому в целом общий язык мы нашли быстро. И когда переехали, то со всеми находили общий язык, у нас не было каких-то конфликтов и серьёзных разногласий. Хотя люди здесь абсолютно разношёрстные. Разного возраста, из разных городов, разных профессий. И прошлое у всех разное: у кого-то там тюрьма, у кого-то институт, у кого-то пять детей, кто-то без детей, ну и так далее. Вообще все совершенно разные, и никак нельзя классифицировать людей, которые здесь находятся, что они только такие или такие. Абсолютно разношёрстные люди. Да и мотивация у всех разная. Кто-то не скрывает, что это деньги, кто-то скрывает, но это очевидно. Есть ребята, настроенные чисто патриотично. Потому что «надо», потому что «должно быть», потому что «никак иначе». Здесь у всех своя мотивация. Возрастной состав в основном сорок плюс, но есть ребята и 20–22 года.

Чему учили во время тренировок? Вы ведь проходили обучение с нуля.

Ну да. Чему учили? Пытались научить всему на разных этапах. Самое основное, чему учат, — это, наверное, передвижение. Мы все время смеёмся над этим «держу, пошёл». Это когда одни ведут огонь, а другие в это время передвигаются. На деле лично на этом направлении, в котором мы работаем, это вообще нерабочая и абсолютно ненужная тема. Хотя ей, наверное, уделялось процентов восемьдесят всех обучений. Ты работаешь в поле, в кустах. Всё. Хотя для города это может быть хорошо. Но именно когда речь идёт о городе, а не как сейчас, о поле. Да, там, может быть, и нужна эта стрельба по секторам, но здесь ты восемьдесят процентов будешь стрелять по-сомалийски — высунул автомат из окопа и куда-то в сторону противника стреляешь. Соответственно, они там начинают укрываться, и только после этого можно начать какое-то движение. Если ты вылезешь и начнёшь работать по сектору, вероятность, что ты сядешь обратно в окоп живым, весьма маловероятна. Вот поэтому стрельба по-сомалийски — это все, что надо.

Вам в пейнтбол доводилось играть?

Нет, и в страйкбол тоже. Я сразу по-настоящему, без вот этих шариков. У меня ещё друзья спросили: «Ты что, как из Москвы уезжал, сохранялся, что ли?» Я говорю: «Нет, но попробую на суперхард-уровне поработать». Так что я решил сразу по-настоящему.

Медицине учили?

Да, по медицине некоторые занятия были действительно глубокими, интересными, важными и полезными. Хотя в большинстве случаев просто рассказывали, как накинуть жгут. Но было несколько мест и несколько инструкторов, которые плотно и весьма интересно подошли к этому вопросу, непосредственно с примерами. Приносили какие-то муляжи и сами объясняли, сами на них показывали, а ребята задавали вопросы. Причём самое интересное обучение было после выходов, то есть когда мы уже видели чего-то и по возвращении нам объясняли. Мы такие: «Это хорошо. Теперь вопросики» — и начинали накидывать вопросы о том, что мы видели, с чем сталкивались или что слышали. И нам начали давать развёрнутую информацию — как работать с пневмотораксом, с головой, с шеей, тампонирование и так далее. Поэтому здесь мы получили достаточно много полезной информации. И у нас были инструкторы, которые очень подробно об этом рассказали.

И все-таки: жгут или турникет?

Должно быть и то и другое. Возьмём условно ситуацию, где поражены и рука, и нога. Допустим, правая нога и правая рука. Жгут, наверное, предпочтительней, но только если ты сможешь закинуть себе его и перемотаться. Но если у тебя не работает правая рука, если у тебя она висит, как ты будешь перематывать ногу? Здесь ты уже зубами работаешь, тебе это уже проблематично, при этом ты должен минимизировать свой силуэт. То есть ты не должен это сидя делать, потому что они тебя просто добьют. И здесь, конечно, проще уже накинуть на ногу турникет и его докрутить. Но там тоже много всяких своих нюансов. Да, с кровью, когда идёт сильная кровопотеря, проблематично мокрым жгутом тянуть. С этим есть тоже сложности. Плюс ко всему жгут жгуту рознь. Жгуты разные бывают: какие-то больше скользят, какие-то меньше, какие-то чаще рвутся и так далее. Жгуты Эсмарха, например, не любят воду и свет, они начинают пересыхать и рваться. Ничто так не бесит, как жгут, который рвётся через каждые пять сантиметров. Вот поэтому здесь много нюансов, но должно быть в любом случае и то и другое. И желательно, чтобы в каждом кармане, на каждой конечности. Я сразу на конечностях завязывал жгут, а концы убирал в карманы. То есть в случае чего ты просто из кармана достаёшь и затягиваешь.

Что ещё из медицинской аптечки помогало?

В аптечке в любом случае есть сразу два обезбола — нефопам, кажется, и промедол. Но не всегда их можно колоть. При травме головы, полости живота и так далее их не рекомендовано колоть. Плюс к всему они колются в разные моменты, желательно не сразу, а под самый конец, потому что пока ты на адреналине, то можешь перетерпеть. Неизвестно, когда будет эвакуация и как тебя будут эвакуировать. А потом обезболивающее тебе будет гораздо нужнее, поэтому если время не напишут, то могут тебе две, три, четыре дозы вколоть, а это тоже может сказаться негативно.

В любом случае ещё нужны индивидуальные перевязочные пакеты кровоостанавливающие, обязательно нужен эластичный бинт, чтобы это придержать или на крайний случай использовать его так же, как жгут. Это в обязательном порядке.

Что вы получили из средств индивидуальной бронезащиты?

В Воронеже выдали бронежилет весом 24 килограмма. 24 килограмма в 50-градусную жару, в полном обвесе, где ты идёшь километров семь до полигона пешком, отрабатываешь там и возвращаешься обратно, — это боль. Потом были чуть полегче, ну и, естественно, всё со временем, как можно быстрее, переходят на керамику, потому что разница колоссальная. И плита сама, в принципе, не сильно большая, и тебе удобно как-то передвигаться, складываться и так далее.

Сами покупают?

Кто-то сам покупает, а мы в основном забирали с поля боя в качестве трофея.

Что для «штурмов» важнее: подвижность или защита?

Это, наверное, для каждого своё, но в любом случае нужна подвижность. Я думаю, я бы выбрал в любом случае подвижность. Есть ещё, например, вороты с кевларом, о которых тоже все спорят, и тут нет единого мнения. Кто-то говорит: «На фиг он нужен, он мешает. Всего-навсего кевлар, он тебя не спасёт» и так далее. Кто-то с этим не соглашается. У нас есть товарищ, у которого был прилёт в шею, и он был ранен. Я видел потом этот ворот от бронежилета, у меня даже фотография где-то есть. Там, где в ворот прилетело, там входное отверстие — маленькая-маленькая дырочка, зато выходное — вот такое большое отверстие. Осколок пробил ворот, попал в шею, но товарищ выжил. А не было бы ворота, возможно, осколок ушёл бы в мозг. Непонятно, насколько он его спас, но сам прецедент есть. Точно так же спорят и по поводу напашников, и по поводу нарукавников. Здесь у каждого своё мнение. С одной стороны, это лишний вес, минимизация подвижности. С другой стороны, это защита от осколков. Каждый выбирает сам. Я знаю ребят, которые ходили на штурм вообще без плит. Говорят: «Блин, я не добегу, тяжело. А если прилетит, то по-любому прилетит. Так что хрен с ним. Что нам, мы же в „штурмах“. Либо, либо, либо».

Каски все носят?

Нет. Каски тоже носят не все. Если, например, вы уходите с позиции, когда начинается какой-то обстрел, то очень часто и автоматы, и каски — всё остаётся там. Просто для ускорения.

Где остаётся?

На позиции где-то, по пути, в лесу и так далее. Есть модники такие, которые любят себе «банку» вот такую повесить на автомат. Ну, обвесить его, весь прям.

Тактикульники?

Да, да. Это как из «Лады»-седан сделать баклажан. Но только к месту они доходят уже с чисто заводским автоматом, просто оставляя всё по дороге. А продуманные ребята идут позади за ними и просто откладывают выброшенный обвес в сторонку: «Я за этим вернусь потом». А те все с себя снимают: «Всё, уже нереально, не могу». А продуманные потом все собранное складывают себе в «мародёрку», потому что это вещи, конечно, классные и прикольные, это можно и продать, и повыпендриваться, делая фотки клёвые. Что-то из этого действительно нужно и необходимо, но в определённых ситуациях. Например, «банка» действительно пригодится тебе в позиционке. Если ты ведёшь какой-то аккуратный огонь с позиции закрытой, прикрытой, ты не бежишь с криками «ура». Да, тебя не видно, не слышно, ты аккуратно и точно работаешь. Но это работа не та, когда на штурм толпой побежали, правильно? Да, прицел, тепловизор, глазок или ночник — клёвая и полезная тема. Но опять-таки не всегда, то есть под ситуацию. Посмотреть, увидеть, определить. Но не в оголтелом штурме. Это тоже такие, больше позиционные, вещи. Это скорее даже больше разведчикам тема подходит. Но и плюс ко всему тоже немаловажный момент — когда вы заходите, днём или ночью, видно или не видно, есть информация или нет информации, работает арта или не работает арта. Работает только их арта или наши тоже подвезли вдруг. Так что здесь очень много моментов и факторов, от которых необходимо отталкиваться, поэтому что-то из этого действительно может пригодиться.

Что такое, по-вашему, хороший штурмовик?

Штурмовик — это в первую очередь человек с мозгами, думающий, умеющий принимать решения, умеющий быстро и оперативно оценить обстановку с определённым хладнокровием. Страшно, безусловно, но надо понять, оценить силы, прикинуть, как продвинуться, куда продвинуться, что происходит. Иметь хорошую физическую подготовку в любом случае, обладать как минимум базовыми знаниями медицины, тактики, стрельбы. Ну вкратце, наверное, как-то так.

Возвращаясь к подготовке. Насколько качественно проводилась стрелковая подготовка?

Ну, «вот цинк, вот автомат, мишени там». Сначала говорили: «Магазин, два максимум, не больше». Отработали, а потом: «Блин, столько патронов осталось! Пока все не достреляют, никто с полигона не уходит». И так каждый раз, причём они знают, что по-любому останутся патроны. До хрена останется. И всё равно они сначала ставят не больше двух магазинов, потом заставляют ещё по четыре отработать и так далее. Хотя не хочется плохо говорить про подготовку.

Та подготовка, которая у вас была, была ли она достаточной?

Нет. При всей моей попытке быть максимально политкорректным и уважительным ко всем, с кем я работал, у кого я обучался. Пытаясь максимально комплиментарно высказаться о каждом процессе, этого очевидно недостаточно.

Сколько времени продолжалась подготовка?

Условно говоря, её затянули на три месяца. Ну а по факту активной подготовки было недели три или четыре.

Была ли она полезна? То есть то, что давали, было ли полезно и впоследствии применимо?

Медицина, безусловно, полезна. Стрельба в целом — да, тактика, возможно, да. В любом случае бесполезной информации не бывает. Вопрос в том, как ты ею пользуешься и пригодилась ли она тебе в тот или иной момент. Нет, конечно, вся информация, которую нам давали, полезная, но её нужно было больше. Я понимаю, что если в какой-то момент я бы сейчас стал инструктором и знал, кого и куда я готовлю, то давал бы вообще другую информацию.

На что бы вы делали упор?

На работу в поле, работу в лесополках. Как услышать, как увидеть, как понять, куда летит, куда нужно скрыться, где прикрыться, где прилечь, где окопаться и так далее. Про «окопаться» нам вообще по минимуму давалось информации на всех обучениях, плюс ко всему там физика: если ты слышишь, что выход идёт оттуда, соответственно, тебе нужно сесть туда, потому что при падении осколки полетят в ту сторону. Ты должен понять, что если отсюда летит, значит, ты можешь здесь сесть за дерево, если не долетит — дерево закроет, если перелетит, всё равно осколки улетят дальше. Но этого никто не объясняет, и это печально. Возможно, для этих инструкторов это очевидные вещи либо, что более вероятно, большинство из этих инструкторов там никогда не бывали. А я видел одного инструктора, которому всего 23 года, что ли. Я думаю: «Где же он так успел нахвататься такого нереального опыта?» Он приходил, рассказывал нам, а мы, за плечами которых уже были выходы, сидели и слушали: «Красава! Мужик!»

То есть вы бы больше внимания обращали на тактику?

Да, наверное. Как стрелять и бежать, как выжить. Потому что враг накидывает. Кассета — вообще жёсткая история. Она ещё и психологически очень сильно бьёт. Она создаёт, во-первых, жутко неприятный звук, этот треск. Притом что, когда постоянно по тебе гасят кассеты, ты уже примерно на звук слышишь, сколько хлопков от разлетающихся субснарядов должно быть. И когда ты слышишь, что их меньше, ты понимаешь, что какие-то не разорвались, и потом они хаотично могут через 3–4 секунды довзорваться. Ты понимаешь, что ты сейчас вылезешь, они дохлопают и попадут по тебе. А пока они хлопают, ты слышишь, что уже летит выход 120-й.

То есть они сначала кассетой и потом 120-й?

Да. Вот, например, 6 октября 2023 года был выход у нас под Клещеевкой, мы вообще там попали под «фестиваль», там прямо Вьетнам был. Мы приехали на «дискотеку», точку высадки, высадились, и все, и пошло…

Это так называется — «дискотека»?

Нет, но это ощущается как дискотека, я скажу так, причём мы там были незваными гостями. Вероятнее всего, нас ждали, у нас высадилось около 30 человек, как только последний человек отошёл от машины, мы зашли в лесопосадку, и начался этот «фестиваль», начался Вьетнам. Летит кассета и взрывается. Помимо оказания психологического давления она ещё и рассыпается. И здесь рассчитано на то, что человек на инстинкте самосохранения начнёт выбегать из лесопосадки. Поэтому они в лесопосадку кладут кассету и ходом за ней сразу 120-ю в дорогу. То есть чтобы, когда ты выбегал, тебя сразу гасило 120-й. И плотность огня была такая, что ты слышишь выход кассеты и, пока идёт треск, ты слышишь выход 120-й. Пока долетает 120-я, ты уже слышишь, как подлетает кассета. И вот это бесконечно. Тебе абсолютно некуда деться. Нет ни блиндажей, ни окопов, абсолютно ничего. Ты просто на пятаке.

И что делать?

Ничего. Я задал такой же вопрос товарищу, Еврей его позывной. Спрашиваю: «Что делать, куда двигаться-то вообще?» Парни уже орут, появились трёхсотые. И это ещё, естественно, тоже добавляет сильного психологического давления, когда твои товарищи страдают, орут и кровью истекают. Я ему: «Что делать-то?» А темнота вокруг, я не вижу, кто рядом со мной. Он мне в ответ лишь сказал что-то типа «молиться» или ещё что-то. Я не понял: «Что?», а он: «Архангел, ты, что ли?» Я в ответ: «Еврей, а это ты, что ли?» Еврей обрадовался: «О, свои рядом, значит, всё нормально». Азимут, наш командир, говорит: «Сейчас потише будет, пойдём». Но потише не стало вообще. В итоге я взял товарища, и мы понесли троих раненых в сторону эвакуации.

И всё это время нас вели прямо вдоль поля. То есть продолжали долбить этот пятак, а мы шли, и по нам начали тоже кассетой. Не жалели их вообще. То есть нас, по сути, пять человек было, и они на нас кассету не пожалели. Возможно, они видели нас, да. То есть, по сути, нас пять человек, и им не жалко снарядов. У нас тоже нормально вылетело. Мы шли, я раненых пытался перетащить. Я говорю: «Ребята, не надо вдоль поля, пойдёмте вдоль кустов. Просто на поле мы вообще на пятаке — кассета, и нас нет». Но там шок, ранение у ребят. Потом я просто психанул, начал хватать их за броники и кидать в сторону кустов, говоря: «Пойдёмте туда». В результате я нашёл какое-то место, где мы и прилегли. По нам продолжали работать и кассетами и стодвадцатками. Я понимаю, что надо двигаться, потому что рано или поздно они накроют нас прямым попаданием. Я говорю: «Сейчас ещё одна кассета прилетит, а потом бежим вон до того дерева. Вопросов нет?» Вопросов не было. Прилетает, хватаем, бежим, как можем, все вместе до следующего. Вот так и шли. Потом, видимо, «эрсэзэошка» какая-то прилетела. Девять раз подряд: ту-ду-ду-ду. Причём после разрывов прошло секунды две, и только потом на меня куски асфальта посыпались. Мне в плечо прилетело и ещё куда-то. То есть их так высоко подняло, что они там секунды две-три в воздухе были, и лишь потом начало засыпать. Одного раненого, Алмаза, мы успели сразу в «таблетку» закинуть, но там вообще ребята тоже отбитые какие-то были, они тоже из-под обстрела летели на зелёной трехдверной «Ниве». Я крикнул им: «Такси, тормози! Тормози, мужики». Они остановились. А в нас все продолжает лететь. У Алмаза было ранение руки и ноги, и, как потом уже оказалось, у него осколки угодили ещё в грудь и спину. Но он на тот момент ощущал и руку, и ногу. Я его начал запихивать в машину, но из-за того, что она была трёхдверной, запихнуть не получалось. Это был непростой процесс, небыстрый, плюс ко всему все в броне и продолжается огонь. Но парни всех запихнули, сели и поехали дальше. Позже Алмаз рассказывал, что пацаны чуть не на ходу из машины выпрыгивали, что их тоже там «провожали», пока нас и пятак долбили. Я вообще не знаю, откуда там у них столько арты взялось. Они вообще там, похоже, весь месячный заряд на нас высадили. Потому что с 6-го по 9-е я это лично наблюдал. Этот фестиваль прерывался всего лишь на час или на два, наверное.

Вы в Клещеевку попали, когда мы уже оставили её? У них же там накат был?

Да, они заходили в Клещеевку ещё до того, как я попал в «Шторм». Они заходили уже за железку сильно дальше, до «Ромашки» дошли. И чем дальше их заходы были, тем больше мы отходили. 9-го числа, когда я был в бункере, к нам залетает чувак и говорит: «Добрый вечер. Мы все в окружении, приготовиться к бою». А у меня 9 октября была годовщина смерти отца, и я перед этим с пацанами сидел. Я им ещё говорил: «Пацаны, мы сегодня либо победим, либо я здесь останусь. Должно же как-то это знаково быть». И тут залетает этот чувак и говорит, что всем нужно приготовиться к бою, что мы в окружении. И пацаны: «Архангел, твою мать, ну зачем ты это сказал!» Я их успокоил: «Все нормально, не ссыте, я сейчас разберусь». А там были с трёх бригад ребята. Этот чувак говорит: «А, тут штурмовики есть, всё нормально». Я говорю: «Сейчас разберёмся, пойдёмте». Ну я в шутку, конечно, хотя сам боюсь, стрёмно, блин. Но понятно, что из окружения выход один всего. А потом примчался наш санинструктор Кузя, и мы быстренько оттуда уехали. Так что там даже ближнего боя, по сути, не было. Но было весело. Ну это сейчас понятно, что все вспоминать весело. Я с Кузей недавно разговаривал, он говорит: «Архангел, ты представляешь, мы 6 октября вспоминали и смеялись». Я отвечаю: «Я до сих пор ржу». Он говорит: «Ну ты больной, понятно, там у людей травмы, а мы с тобой ржём». Я говорю: «Мы над собой ржём». — «Да, но только люди с ума сходят от ужаса, вспоминая всю эту историю». Конечно, реакции разные бывают. Но я люблю чёрный юмор. Вообще я здесь с юмором живу, только за счёт его и вылез, наверное, вообще.

Из того контингента, который был с вами, много людей было компьютерно грамотных?

Не знаю, сложно сказать. Был один парень, но его потом увезли и сказали, что необходимо срочно готовить большие списки, а для этого нужно четыре человека. В итоге я один этим занимался, мне сказали, чтобы к утру было всё готово, нужно было сделать список на 400 человек. И не просто фамилия, имя, отчество, а МСБ, МСР. Я к утру закончил, а когда пришёл, пацаны сказали, что их забирают. Я говорю: «Что вы гоните, вас нет в списке». Но оказалось, что там изначально список подготовили таким образом, что те люди, которые были в списке, их уже в другие МСБ увезли. Их по БЧС не было, поэтому они добрали теми, кто остался. И это были как раз мои пацаны. Ну и потом нас, остатки, разбирали, во второй и пятый МСБ раскидали, я попал во второй. Ну и, как говорил, потом уже сам попросился в «Шторм».

И вас сразу отправили на ЛБС?

Нет, мы были на ПВД в тот момент, то есть в поле. Нам говорят: «Вот блиндаж. Сколько вас человек? Пятнадцать?» — «Да». — «Ну, он на десять человек. Значит, пять на улице, десять внутри». Ну, не вопрос. Я один раз, по-моему, внизу спал, в блиндаже. Остальное время на улице, потому что там как-то и мышей меньше, во-первых, и воздух свежий, вообще классно.

И компания. Это конец или середина августа. Ночью было холодно, в поле во всяком случае. Ну а нам было нормально, мы в спальниках. Армейские спальники клёвые, кстати, тёплые. Причём все, которые выдавали везде. В двух-трёх местах, по-моему, давали. Спальники классные, мы до сих пор в них спим.

Раздевались или спали в одежде?

Ну, когда как. Чаще всего раздевались, потому что из-за того, что они реально тёплые, ты даже раздетый просто паришься мокрый. Русские такие спальники, нормальная тема. Причём там климат-контроль. Тебе жарко, ты мокрый, чуть открываешь его — раз! — и как-то уже прохладненько в нём. Очень суперский спальник, я даже удивлён. И действительно очень классными были тюки, эти вещмешки. Прочные, надёжные и удобные. Его и как рюкзак можно нести, и как сумку. Я себе на гражданке такой купил бы обязательно.

Как вам армейская еда?

Ну, начнём, наверное, с того, что у меня аллергия на гречку. И это тоже любимая шутка всех моих коллег и товарищей. Жена одного нашего бойца, когда он был ранен, приезжала сюда, чтобы помочь. Она, уезжая, оставила мне подарок, сказав: «Вскроешь на Новый год». В положенное время я его вскрыл, а там была пачка гречки. Сейчас ребята часто с кухни идут, говорят: «О, Архангел, давай быстрее, там гречка». В целом качество еды зависит не от обеспечения, а от повара. Где какой повар. У каждого из них одна и та же еда по-разному приготовлена. Поэтому в целом готовят вкусно, обеспечение есть. Но готовят вкусно только те, кто умеет, те, кто не умеет, ему что не дай, все испортит. Понятно, вот эти пироги из макарон — никуда они не денутся. Но кто-то офигенный плов готовит, кто-то вообще просто нереальные борщи делает — ты не можешь оторваться, прямо как дома. Поэтому это зависит от повара, а в целом везде, где я был, обеспечение есть. Ну и «тушняк» никогда не надоедает на самом деле.

Сухпай?

Сухпаев нет, мало очень. Вот те вот классные, зелёные — это вообще круто. Но если их привезли, значит, выход скоро будет. А ещё мы очень не любим, когда к нам приезжают с концертами, песни петь и так далее. Терпеть не можем. Потому что, если концерт приехал, значит, у нас выход опять. Это традиция. Сначала: «О, концерт! Клёво!», а потом выход. Ну а потом: «Чего? Концерт? Да твою мать! Ладно, пойдёмте автомат почистим. Уже все понятно».

Насколько распространено пьянство в подразделении?

«Синька» — это большая такая тема на самом деле. Не хочется лишнего говорить, но глупо отрицать, что она есть. У кого-то это с гражданки, у кого-то это на психическом моменте, чтобы просто хотя бы «раздуплиться», просто развидеть хотя бы на минуту это всё. Кто-то умеет это делать аккуратно, кто-то не умеет. Кто-то пытается не спалиться, но пережирает, начинает делать глупости, попадается и уезжает в «зинданы». То есть с этим борются в любом случае.

Что собой представляют «зинданы»?

«Зинданы» есть разные. Может быть просто яма в земле, а может быть оборудованное место. Могут сдать в комендатуру и там держать в камере. Комендатура может сама поймать. Бывает, что непосредственно командование видит, кто злоупотребляет, и вызывает комендатуру: «Так, вот этих вот, приезжайте, заберите их на перевоспитание». В «зиндан» могут и за какие-то дисциплинарные вещи отправить, то есть это не всегда «синька». Поэтому с «синькой» пытаются бороться, конечно. Там и проверяют, и досматривают, но всё-таки… Когда кому-то хочется, невозможно остановить человека, чтобы он не нашёл — где бы он ни был, на передовой или ещё где-то. Он через минные поля пойдёт, найдёт, достанет, принесёт.

У вас как с этим?

В принципе, адекватно. То есть да, бывали какие-то моменты, когда мы могли где-то сесть и выпить, но не до такой степени, чтобы потом бегать с автоматом, с гранатой и кого-то там кошмарить. Хотя нет, у нас были такие случаи… В целом у меня с этим сложно, но в хорошем, наверное, плане. Потому что я всё время где-то нахожусь с командованием: и тогда был, и сейчас особенно. И когда ты возвращаешься со штурма, у тебя дней пять есть свободных, ты можешь где-то как-то там на ПВД отдохнуть, заняться собой и так далее. Здесь, где мы сейчас находимся, у нас нет выходных — суббота, воскресенье, неважно, утро ли, день или вечер. В любой момент, в 3 часа ночи тебе может начальник штаба позвонить: «Срочно надо приехать».

В «штурмах» с этим было проще гораздо. То есть можно было действительно после того, как пришли с выхода, сесть, покушать, выпить. Но опять-таки всё зависело от обстановки. Посидев, обычно отправлялись спать, а утром проснулись, и начался день ПХД — помылись, постирались, подготовили оружие, сделали всё необходимое. Командование о том, что мы выпивали, естественно, знало, но, разумеется, на глазах у него этого никто не делал. А тех, у кого действительно проблемы с алкоголем, кто не может себя держать в руках, — их и искать не надо было, они всегда появлялись сами. Их и слышно обычно, и видно, есть у нас есть такие люди. Я Узбеку говорил: «Слушай, тебе пора уже оформить платиновую карточку „почётного жителя „зиндана““. То есть он выходит из „зиндана“ и через неделю, наверное, обратно. Проходит неделя, и все повторяется снова.

А их не штрафуют?

Затрудняюсь сказать.

Зачем тогда такой боец, если он вот так живёт?

Это, наверное, наша боль основная. В какой-то момент в наше родное специальное элитное подразделение „Шторм“ стали добавлять таких людей. Скажем так, чтобы разбавить. Вообще в „Шторм“ мы пришли как в спецподразделение, да, мы рвались в этот спецназ. Вообще „Штормами“ всех пугают: „Будешь что-то делать, в „Шторм“ пойдёшь. Всех в „Шторм“! Всех в „Шторм““!» Вот и мне тоже один замполит другой бригады, другого батальона, подобное говорил. Я говорю: «Что, в „Шторм“ отправишь?» Он такой: «Да», а я ему: «Ну ладно, давай». Тот сразу догадался: «Из „штормов“, что ли?» — «Да. Чем вы пугаете? У нас даже поговорка есть такая, что глубже Клещеевки не засунут, дальше „штормов“ не пихнут». Ну, нормально с ним разошлись. А сейчас в «Шторм» закидывают разных ребят. Конечно, неприятно. Но есть такие ребята, например, которые пьют, но при этом работают просто охрененно. Я лично их знаю. Тот же самый вышеупомянутый Узбек: как бы он ни пил, но он работает до конца, он не боится и своих не бросит. В общем, разные люди есть.

Поэтому проблема такая есть, с ней действительно борются, но искоренить её объективно невозможно. Это, наверное, как коррупция. Все знают, что она есть, все с ней борются, кто-то потворствует, но в основном все грозят пальчиком, говорят, что это ужасно. Однако в случае чего всё равно каждый взяточку нет-нет да и занесёт. Здесь примерно такая же история. Пьют все, ну практически, даже те, кто ругает всю эту историю, нет-нет да и выпьют. Вопрос лишь в том, как и сколько. И на чем это отражается, несёт ли это какой-то вред для твоих товарищей.

Наркотики?

Это не такая масштабная и большая проблема, как «синька». Слышал про три истории, но лично никого, кроме одного, не знаю. Да и тот, по слухам, либо погиб где-то от передоза, либо в «сочах». В общем, он пропал. В «сочах» имеется в виду самовольное оставление части. Не в городе Сочи.

Скажите, вот что вас все-таки сподвигло пойти именно в «Шторм»? Ведь «Штормами» пугают всех. Рассказы о «мясных штурмах», они и до нас долетают, до Москвы. Складывается такое общее ощущение, что «Шторм» — это…

Штрафбат?

Штрафбат такой, да. Ощущаете ли вы себя штрафником?

Нет. Здесь вопрос действительно некоей самоидентификации, кто себя кем ощущает. Кого сюда насильно пихнули — возможно. А когда я сюда пришёл сам, я себя не ощущаю штрафником абсолютно, ни в коем случае. Во-первых, потому, что я таковым не являюсь, во-вторых, это моё чёткое, осознанное решение. Я ни капли, вообще ни секунды не жалею о том, что принял решение приехать сюда.

Почему не жалеете? Что именно даёт ощущение правильности выбора?

Наверное, это что-то из пирамиды Маслоу. Это какая-то самореализованность потребности в тебе, понимание, что ты делаешь важную, нужную работу и при этом ты востребован, нужен. Это мало кто может и мало кто хочет делать.

Если бы война закончилась и больше не было бы штурмов, вы бы смогли испытать такое же ощущение?

Да, я думаю, что в целом человек может в любой своей работе найти пользу. Потому что любая работа оплачиваема, а за бесполезное действие никто платить не будет. Значит, так или иначе, на каждой работе можно гиперболизировать свою необходимость, важность и получать кайф от этого в целом. Но здесь, я думаю, гиперболизировать нет необходимости — это действительно важная, непростая физически и психологически, работа.

Первый выход когда был, что и как происходило?

Пока ехали, наша машина уазик-«таблетка», её ещё «буханкой» называют, четыре раза заглохла. Нас три «буханки» было. К месту высадки доехали, там «выплёвываемся» и дальше пешком идём. Ни БМП, ни вертолётов у нас нет, поэтому ехали на «буханках». Ливень стоял, грязища страшная. Темно, ничего не видно. Едем мы по танковой тропе и начинаем глохнуть, начинает всё дымить. Мы понимаем, что темно и мы стоим на танковой тропе. Объезжать нас не будут. Наши же ребятки потом скажут: «Сорян, ребята». Естественно, началась паника и истерика, все кричат: «А-а-а, быстрее давайте! Мы здесь все на виду!» Ну, кое-как завелись. В общем, четыре раза мы так глохли, пока за нами, третьей группой, не вернулась машина первой группы. Мы пересели в их машину, и они нас домчали до точки высадки. Стоит абсолютно темнота, я в первый раз, местность незнакомая, не знаю, куда идти, что делать, вообще ничего не понимаю. После того как выпрыгнули из машины, выяснилось, что один из нас забыл каску в машине, второй забыл бк для пулемёта. А машина уже уехала. Я выскакиваю, несмотря на боль в ноге из-за ранее полученного разрыва связки, у меня с собой пулемёт с бк и автомат, естественно.

Я вообще не должен был идти на этот выход. Но так как никого не нашлось, я сказал: «Ладно, погнали». И в итоге пулемёт я потом отдал Блондину, а сам остался с автоматом. Я говорю: «Ну давай я тогда бк попру». — «А ты допрёшь?» — «Да, сейчас дохромаю, нормально, пошли».

Я ему отдал пулемёт, и мы пошли. Жуткая просто грязища, глина. Она налипает, и её не скинуть никак и ничем. Более того, если ты там дольше секунды, наступив, стоишь, то вся нога просто бетонируется в этот момент. И когда ты пытаешься вытащить ногу, то ещё дёргаешь связки. А глина здесь такая серьёзная, черная. Мы двигаемся и понимаем, что видимость вообще нулевая, на расстоянии вытянутой руки максимум. Там держаться за бронежилет нужно, хотя, по идее, мы должны растянуться вообще метров на двадцать пять друг от друга, чтобы нас одним прилётом не хлопнуло. Но мы не видим друг друга, поэтому, наоборот, идём в куче. Иду и думаю: «Это же просто мечта арты. Один раз — и всё, и штурмовой отряд лёг весь». Потом мы залезли в лесополку, решив там переждать, а под утро пойти. Оказалось, что кто-то повредил ногу, потому что не видно вообще ничего. Просто упал, вывихнул лодыжку. Всё, его убрали. И вот мы пытаемся как-то скучковаться, не видя ничего. Надо как-то лечь, но ливень идёт стеной, естественно, ты весь мокрый уже, к тому же становится прохладно. Сначала командование решает: «Нет, остаёмся», и только ты начинаешь засыпать, тебя поднимают: «Всё, идём». Затем опять: «Нет, остаёмся». В общем, так раза три, наверное, на четвёртый: «Всё, нет, сейчас точно идём». Начинаем сворачиваться, выдвигаемся, идём, вернее, ползём, ползём, ползём, ползём. Доползли мы с перерывами, порой падая жутко из-за того, что на этой «каше» все скользит. Ну, в целом мы дошли потом до пятака, где должны были закрепиться. Когда закрепились, подошла ещё одна наша группа, затем другая. Они тоже кого-то потеряли. Тут ещё где-то «птицы» летают. Опять повторилось то же самое: «Всё, выходим. Нет, не выходим». В общем, полетели. В целом я не знаю, что особо рассказать. Ну, прилёты, летит что-то, взрывается. Я сижу и пытаюсь понять, что мы делаем, что вообще происходит. То есть ты думаешь: «А, „птичка“ там. Ну, дай Бог, если без теплака, может, не увидит». Потом вдруг взлетает свечка, которая освещает все вокруг, словно ядерный гриб в фильмах. И вот она взлетает, освещает всё пространство, а ты уже не знаешь, куда скрыться, куда там спрятаться, чтобы на тебя не полетело вот это всё. После того как мы там закрепились и сидели, мимо нас прошла одна группа, затем вторая, третья. Через какое-то время одна группа вернулась обратно. А потом мне нужно было вернуться на «ноль», то есть на высадку. Я пополз туда. Мне необходимо было найти Узбека, но я его не нашёл. Не знаю, где он был, но потом он всё-таки всплыл вообще на другом фланге. Все переживали, что, может, он ушёл в самоволку, но оказалось, что нет. И я на точке эвакуации прождал его четыре часа, весь мокрый насквозь. Я чётко видел дрон, который висел и смотрел. Я там ещё одну группу ребят нашёл, и мы в ожидании этого типа сидели все и гадали: наш это дрон или не наш. Это вот как, наверное, со стаканом, который наполовину то ли пуст, то ли полон. Когда видят дрон, одна половина кричит: «Пацаны, дрон! Ложись, воздух!», а другая половина кричит: «Да нормально, это наш!» Кто-то из них один всегда прав, но вот вопрос: повезёт тебе, и будут правы эти, или не повезёт, потому что правы окажутся другие. Поэтому этот выход, наверное, такой тоже самый скучный, а самый «фестивальный» выход оказался 6 октября. Вот в тот день была вообще дичь.

То есть «Штормы» используются следующим образом: вы выходите, закрепляетесь и потом вас сменяют?

Там все в зависимости от группы. А вообще основная цель прийти, выбить, занять. Потом приходит группа закрепления, и мы снимаемся. Всё точно. «Шторма», они не сидят в блиндажах.

Если брать по аналогии с Великой Отечественной войной, то это разведрота такая, да?

Разведрота у нас тоже есть. Если сравнивать с Великой Отечественной, то это, скорее, те ребята, которые, когда кончилась патроны, шли в атаку со штыками под крики «ура!». Пришла однажды к нам разведка и говорит, что у нас парень один изъявил желание к ним попасть. Я поинтересовался: «Кто такой?» — «Такой-то». Я говорю: «Забирайте». Разведчик предложил: «Слушай, а ты не хочешь к нам?» — «А вы чем занимаетесь? Какие-то задачи сейчас у вас стоят?» Он отвечает: «Да по сути те же самые, что и у вас». Я говорю: «Бегать с голой жопой и арту подсвечивать?» — «Ну да». — «Ну и зачем мне это шило на мыло менять? Я здесь командир взвода, ну зачем мне это вообще? Чтобы я вместо штурмовика назывался разведчиком? Нет, это мои пацаны, я вообще к ним со второго бата сюда пришёл».

Вы уже стали командиром взвода?

Да, тут получилось так, что один раз я был командиром отделения, потом я был командиром взвода, но это ещё когда шла подготовка. Второй раз я стал командиром взвода уже, по-моему, когда Азимут был 300 и его заменил Ворон. И мне, соответственно, сказали: «Вот тебе списки, вот твои ребята — семнадцать человек, три отделения». Я говорю: «Ну о'кей».

Звание присвоили?

Нет. Здесь все эти командиры отделений, командиры взводов, заместители командира батальона и так далее — это все условно, на словах. То есть тебе не ставят звания, в штатке тебе ничего не меняют, никаких надбавок за это не полагается. Ты как был рядовым, так и остаёшься. Тебе просто функционал накидывают, типа все, теперь ты вот этим вопросом занимаешься, вот это твои ребята, и ты за них отвечаешь. Поэтому работа у «штурмов» в последнее время была такой: мы идём, по нам хреначит арта, а «птица» смотрит, откуда их арта хреначит, фиксирует и ведёт контрбатарейную борьбу.

Что такое хороший командир? Я понимаю, что ответить на этот вопрос сложно.

Во-первых, наверное, это человек, который хорошо знает свой личный состав, знает, кто на что способен, кто может какую работу выполнять, понимает какие-то психологические особенности того или иного человека, кто где психанёт, кто где испугается, кто, наоборот, скажет: «Погнали!» и так далее. Ну и, соответственно, знает их физически. Командир должен знать личный состав в полном формате, он должен понимать, что делает, он должен задачу чётко понять и поставить эту задачу перед личным составом, понять, насколько она выполнима, кто её будет выполнять, как её будут выполнять, понять. Ему необходимо уметь адаптироваться в ситуации и понять, если что-то идёт не так, как было задумано, а чаще всего так и происходит. Он должен знать, что нужно сделать, как повернуть, чтобы ребят не потерять.

Командиры групп — это формальные или неформальные лидеры?

Чаще всего это неформальные лидеры. Это как раз и есть принцип назначения. То есть, грубо говоря, если меня поставили командиром в роту, меня поставили не потому, что у меня какое-то звание, ведь я вообще в армии не служил. Когда Ворон мне сказал: «Архангел, будешь моим замом», я спросил: «Оно мне надо?», но в ответ услышал: «А я тебя спрашивал?»

Ворон — это заместитель командира вашего батальона?

Это был на тот момент командир батальона, потому что два предыдущих, Азимут и Киржач, были трёхсотыми, и его поставили вместо них.

Они в выходах участвовали?

Да. Азимут вообще великий мужик. Он идёт вместе с нами, он идёт до конца, он так же, как и мы, получает. 6-го, как раз когда мы выходили, он с нами тоже был и ему тогда крепко досталось. Вот таким командир должен быть, как Азимут.

То есть можно сказать, что вам повезло с командиром?

Точно. В плане Азимута я считаю, что да. Это жёсткий мужик, он и звездюлей даст, и с пониманием отнесётся к какой-то ситуации, с ним поговорить можно. То есть это тот командир, который должен быть на самом деле. Ну это моё мнение опять-таки, но, я думаю, очень многие его разделят, если не все.

Скажите, связи вас обучали вообще? На чем у вас держится связь?

Были обучения, но очень условные, они, по сути, не пригодились. Полёвки, «тапики» и так далее — они, по большому счету, не нужны, как правило, у нас. Это, наверное, и плюс, и минус одновременно. У нас, грубо говоря, заходит 30 человек, есть три командира отделения, и у них троих по рации, то есть по одной рации на отделение. Соответственно, они этим палятся, и по ним больше всего прилетает. Это плюс в плане того, что менее заметное, а минус — в плане того, что на примере того же 6-го числа, когда после первых трех прилётов вся связь отлетела. Все три командира были 300 — Русский, Седой, третья рация не помню уже у кого была, кажется у Финта. Они сразу все затрёхсотились, и всё, связи нет. Кому звонить, куда стучать?

А связь какая? «Лира», «Азарт»?

Нет, обычные рации, «Баофенги». Незащищённая связь, обычная. Тут нет такого, что мы созвонились по «Азарту», поймались. Возможно, лишь у командира есть связь по «Азарту» с корпусом, с командованием. У нас же просто: «Дошли, закрепились. „Птицу“ вижу. Вышли, идём. Догоняем».

Как быстро ты стал командиром?

Если честно, я совсем не помню этого момента. Вообще очень много моментов совершенно не помнится. Особенно выходы. Ты вспоминаешь все лишь какими-то флешбэками. Память стирается. Я, кстати, даже где-то читал, что это своего рода психологическая защита. Мозг просто блокирует какие-то моменты, и ты кусками вспоминаешь лишь самые яркие из них. А вот здесь я не помню… Первый раз назначили командиром, по-моему, в свинарнике. Да, нас туда направили, мы там проходили подготовку и жили в бывшем свинарнике. К нам просто пришли и спросили: «Кто у вас старший?» Причём не командование, а инструктора, командования там не было в тот момент. Все просто пальцем в меня ткнули и сказали: «Архангел».

Инструктор говорит: «Вам нужно три группы набрать. Кто вообще будет самым старшим?» Все опять сказали: «Архангел». Он говорит мне: «Поздравляю, ты командир взвода. Тебе нужно сделать ещё три группы под твоим командованием. У вас восемнадцать человек». Ну хорошо. И говорю: «Парни, давайте как-то делиться на группы». Я просто знал, кто с кем больше общается, кто с кем больше дружит, поэтому в этом плане проблем не было. Там у меня были дагестанцы, которых мне из разведки перекинули в группу за плохое поведение. Девять человек. Ребятами они оказались нормальными на самом деле, но с характером. В общем, получилось тогда три группы собрать. А второй раз, после выхода, пока Азимут был, соответственно, 300, нам поставили Ворона, и он сказал, что я буду его замом, потому что меня все знают, общаются и так далее, и тому подобное. Здесь, в принципе, как во Второй мировой, офицерского состава как такового не хватало. Насколько мне известно, это крайне редко бывает, чтобы какой-то офицерский состав спускали в ту или иную бригаду. Чаще всего ребята сами вырастают, у кого доверие есть. Когда я ушёл, вместо меня Ромашка стал. А почему Ромашка? Да потому, что его все знают, его слушают, потому что он и есть тот самый неформальный лидер. Именно поэтому его поставили, а не потому, что у него там звание какое-то или ещё что-то. Нет, абсолютно просто вот по такой причине.

У вас страх — это естественное состояние?

Да.

Как вы с ним встретились в первый раз? И боролись ли вы с ним или, наоборот, приняли его?

Победить страх сложно. К нему, наверное, в моем видении проще адаптироваться. Страх есть на протяжении всего времени, потому что ты прекрасно понимаешь, что прилететь может когда угодно. Любой звук, шорох, какие-то чуваки подозрительные ходят — ты ко всему прислушиваешься, присматриваешься. У тебя уровень концентрации редко снижается. Поэтому уровень страха есть всегда. Это даже не столько страх, сколько настороженность, постоянная внимательность. Ну и бывает, естественно, когда начинается бомбёжка плотная, тогда, конечно, уровень страха вырастает до максимального предела. Я видел, как ребят страх сковывал в прямом смысле этого слова. То есть у них был такой спазм, что тело загибалось, словно начиналось трупное окоченение. Когда парня тащили, его так скрючило, такой наступил полный спазм мышц, что его за руки подняли, а ноги у него поджаты были. Его просто несли, и он не мог распрямиться, абсолютно не мог как-то расслабить мышцы. Так что ужас действительно приходит, есть такой момент, безусловно. Здесь отключить страх невозможно, здесь главное — включить инстинкт самосохранения и банальной логики. То есть куда передвинуться, что в данный момент делать в этой ситуации в целом.

В подобной ситуации вообще люди остаются управляемыми или они все-таки становятся больше атомизированными?

Зависит от человека, есть люди, которые полностью поддаются панике, и ими управлять невозможно. Тут поможет только физическое воздействие. Ну вот, к примеру, как я уже говорил, мы шли, а они почему-то инстинктивно вправо падали, в сторону поля, хотя слева кусты были. Абсолютно очевидно, что кусты — это меньше видимости, плюс ко всему при разлёте осколков ветки и деревья могут тебя больше спасти. В поле тебя не спасёт ничего абсолютно, тем более ты понимаешь, что на протяжении всего времени 50 процентов прилётов — это кассета. Если летит стодвадцатка, ты можешь сориентироваться, куда полетят осколки, а кассета, когда она разлетается, опускается плавно, и здесь уже направленность разлёта абсолютно везде. Поэтому здесь надо брать ситуацию в свои руки, хватать человека за броник и кидать туда, куда нужно. В тот момент меня это и спасло отчасти. Если бы я не чувствовал ответственность за раненых пацанов, которых я тащил, я сам был бы этим чуваком, бегающим в панике, и сам бы затупил. А здесь я чувствовал ответственность больше за них, нежели за самого себя. И, возможно, это действительно сыграло ключевую роль в тот день, не знаю.

Какое оружие у вас было?

Обычное, «семьдесятчетвёрка».

А гранаты?

С гранатами сложно. Кто-то берёт, кто-то нет, кто-то больше, кто-то меньше. Я знаю одну группу, которой выдали гранаты без запалов. Я поинтересовался у них: «А запалов нет, что ли?» Отвечают: «Нет». «Ну и на хрена вы их взяли?» — «Выдали». У нас с товарищем одним приключилась история, ему осколок в гранату на груди прилетел. Отколол здоровый кусок, но граната при этом не взорвалась. Просто везение, чудо какое-то.

Вы брали гранаты?

Два раза. Один из них как раз 6-го, когда мы были под обстрелом. Уже когда тащили раненых, мы с Ферзём запрыгнули в здание, чтобы немного передохнуть. Он мне протягивает свои гранаты, а я спрашиваю: «На фига?» Он говорит: «Я не знаю. Я боюсь, что они на мне взорвутся, потому что летит всё». И я приподнял небольшой обломок стены, ну не в смысле, что я там Халка врубил, хотя в определённые моменты повышения адреналина появляются силы, о которых ты в целом и не догадывался, не знал, что они в тебе есть. И мы просто эти гранаты убрали, прикрыли этим обломком стены, чтобы они на нас не взорвались. А вообще да, берут гранаты, конечно. Кто-то берет очень много, кто-то всего парочку, но в целом все зависит от твоей политики. Да, всё-таки как минимум одну я бы рекомендовал в любом случае, потому что лучше так, чем в плен. А вообще, конечно, несколько надо…

Почему «лучше так, чем в плен»?

Ну, во-первых, сдаваться вообще не наша тема. Так не должно быть и так не будет. И плюс ко всему ты ещё и заберёшь с собой кого-то в любом случае. Ну если они, конечно, не добьют тебя до этого. К этому тоже надо как к искусству подойти, как грамотно взрываться, чтобы минусануться ещё и с пользой для дела. Но здесь каждый выбор сам для себя принимает. И я ещё когда ехал и до сих пор не изменил своё мнение: в случае если будет окружение или ещё какая-то фигня и я пойму, что не могу отстрелиться, что у меня кончились патроны, я в любом случае буду с гранатой. Это сто процентов.

Вы говорили, что, когда рядом начинают кричать раненые, это очень сильно действует на психику. Как далось это переживание?

Здесь тоже главное — переключиться на какую-то ответственность. То есть не поддаваться этому ужасу стонов, а помочь человеку. Это отвлекает в любом случае. Конечно, он орёт, а ему говорят: «Что, орёшь? Значит, живой! Тебе больно? Нормально. Больно — значит, живой. Всё, поехали». Тут больше ещё переживаний за то, чтобы, во-первых, его посадить. Потому что был момент, мы лежим на расстоянии, наверное, не больше, чем стена, друг от друга. Прилёт, ему сильно сечёт руку, а по мне не попадает. И он вскакивает, начинает бегать туда-сюда и орать типа: «Рука, я вытекаю, пацаны, всё». Поэтому его сначала надо посадить, а потом уже начать мотать. Ну и потом уже его на эвакуацию отправлять — либо ты сам, либо кто-то из группы. Опять-таки, мы там не так глубоко зашли, поэтому до эвакуации было не сильно далеко и целесообразнее его прямо сразу отправить в машину, которая была более-менее в зоне видимости. Мы понимали, что можно оперативно его забрать и просто не думали, что с каждой минутой наших трёхсотых будет всё больше и больше. Всё летело и летело, и с каждым прилётом ты слышишь откуда-то крик, стон и так далее.

Какое у вас отношение к противнику, к хохлам?

К хохлам все-таки или к противнику?

Давайте так, разделяете ли вы хохлов и противника?

Да. И противника тоже разделяю.

Расскажите об этом.

Просто есть ребята, которых поймали на улице и притащили сюда. Это одна история. А есть другие, которые… Но в том-то и дело, что идентифицируешь их весьма условно. То есть что в целом есть такие, а есть вот такие. Если тебе попадётся лютый фашист, «азовец»…

Он же будет поваром.

Он же будет поваром или водителем. И вообще, его заставили, привезли сюда, а свастос ему просто накололи нехорошие люди. Или по молодости, когда он был футбольным фанатом и это было модно. Поэтому понятно, он «повар-водитель», естественно. Но весь в гранатах, вообще просто в обвесе. Я тут слышал вообще забавную историю про «ахматовцев». Наши пацаны взяли в плен троих типов. Ведут, им «Ахмат» навстречу:

«Здорово! Что это?» — «Пленные». — «Слушай, продайте нам. За двадцать». — «Нет, за двадцать не продам. Давай по тридцать за каждого». — «Ну ладно». Взяли, передали, их на броню посадили, увезли. Потом «Ахмат» скажет, что их, этих троих типов, они сами взяли в плен. Хотя на самом деле они просто мимо проезжали, увидели и попросили: «О, дайте нам!»

Какое все-таки у вас отношение к противнику?

Ну, блин. Здесь понятно, что отношение одно, основное, что если не ты, то тебя. Это надо в самую первую очередь понимать. Так что какое может быть отношение? Всё — это цель. То есть это не человек, у которого есть семья. Это цель. Если этого не сделаешь ты, сделают с тобой в любом случае. Иногда, конечно, философски начинаешь думать, что они ведь разные бывают. Но это так, чисто для лирики. Они-то вряд ли об этом думают, когда кладут кассетами, стодвадцатыми и так далее. Когда добивают, когда снайпера ранят, не убивают, а ранят пацанов, потому что знают, что за ними придёт группа. И потом добить эту группу. Подлая такая история. Но, как говорится, на войне все средства хороши, они ими пользуются.

Серьёзный противник?

Безусловно. Я разговаривал с ребятами старшего поколения, ещё кто в Афгане был, разговаривал с «чеченцами», кто в Чечне воевал, разговаривал с «сирийцами», и все говорят, что эта война не похожа ни на одну из них. Что эта сложнее, жёстче и проблематичнее. Поэтому нет, соперник у нас очень серьёзный.

С чем связано нежелание попадать в плен? Чего вы боитесь? Или чего вы не хотите себе?

Сдаваться не хочу. Ну то есть если ты идёшь, то идёшь до конца, какой смысл сдаваться? Ну, сдался ты, и что? Во-первых, не сказать, что я обладаю какой-то информацией, которую из меня можно вытащить путём причинения физической боли или какими-нибудь психотропными препаратами. Это вряд ли. Сейчас очень многие закрывают свои лица и так далее. Я им говорю: «Да в каждом квадрокоптере ваша рожа уже везде есть». Разве они не знают, что мы через железку стреляемся, разве они не знают, что за железкой мы стоим? Знают. Они знают, какие бригады стоят, кто у нас командиры, какое оснащение. Так же, как и мы знаем, кто у них стоит. Мы все друг друга знаем. Мы можем ходить, здороваться: «Здорово, пацаны, ну что, давайте в двенадцать начнём». Это я условно, конечно. Разве здесь какая-то тайна? Все всё знают. Поэтому вряд ли из меня что-то вытащат, что-то я им расскажу. Но в любом случае если идти, то идти до конца, и хрен знает, что там будет происходить. Потом, не дай бог, какие-нибудь видео они снимут или ещё что-нибудь, я ещё переживаю за то, что до родственников дойдёт. И я не хочу, чтобы у меня кто-то из семьи нервничал и волновался по этому поводу. И, возвращаясь к вопросу о том, как они приняли моё решение пойти на войну, я больше чем уверен, что они поддержат моё решение подорваться в критической ситуации, когда иных выходов не будет.

У вас на выходах при себе телефон есть?

Нет, конечно. Хотя я знаю идиотов, у которых есть. А это, по моему мнению, идиотизм, это глупость. Я даже не говорю о том, что там его вычислить можно. Его просто видно. Блин, ну ты смотришь в экран, и тебя видно, ведь ты себя подсвечиваешь. А если ты сидишь не один, а с тобой группа? То ты подсвечиваешь группу. Что ты хочешь сделать с телефоном? Ты сначала отработай, а уже потом вернись и напиши: «Я живой». Не понимаю этого.

Своих подчинённых, которые у вас были, гоняли, чтобы такого с телефонами не было?

Нет, ну конечно, естественно. Там это настолько очевидно было, во всяком случае, для моих ребят, для моей группы, что мы свои телефоны оставляли там, на ПВД. Поэтому у нас таких прецедентов не было.

Были ли случаи помешательства в различных ситуациях?

Это когда у кого «колпак поехал», грубо говоря? Ну конечно, и даже много на самом деле. Скажем так, что сознание изменилось абсолютно у всех. Абсолютно у всех. То есть те люди, которые приходили, и те люди, которые есть сейчас, — это абсолютно разные люди. В том числе и я. Ну и есть вообще печальные истории, когда люди с ума сходят, жизнь самоубийством кончают ребята. Кто-то вешается, кто-то стреляется. Кто-то вены вскрывает, кто-то там ножи в себя тыкает. Психологическое давление, оно перманентно вообще здесь находится. И кто-то с ним справляется, кто-то нет.

А как у вас изменилось сознание? Как вы его ощущаете, это изменение?

Сложно сказать. Ну, наверное, как-то по-другому стал смотреть на вещи. В каких-то моментах стал более жёстко, более критично, а в каких-то моментах, наоборот, более безразлично.

Вы переоценивали свою прошлую жизнь, исходя из своего нынешнего опыта?

Я её переоценивал и до войны. Конечно, я постоянно думаю — и до войны, и во время войны, и сейчас тоже. Каждый раз я думаю о том, что было раньше, что можно изменить, что сделано правильно, что неправильно и так далее. Делаю это постоянно, причём с неким самоедством, ведь я достаточно самокритичный человек. Ребята знают, я могу по офису ходить и говорить: «Дебил, ну что, ты не мог нормально сделать? Куда ты положил все это?» Это я сам с собой так разговариваю.

А ситуация в тылу, то, что там все живут, как будто жизнь не изменилась, как будто для многих людей войны нет? Вас это как-то задевает?

Да и слава богу. Это очень радует. Значит, мы делаем всё правильно. Вот в Белгороде сейчас, наверное, не очень вкусно. И отчасти, возможно, это наша вина в том, что в Белгороде сейчас вот такая задница. Но я счастлив, что как минимум в моем городе, в Москве, сейчас, слава богу, тьфу-тьфу-тьфу, на данный момент всё в порядке. И я этому безумно рад, значит, мы делаем всё правильно. А в Белгороде, возможно, и отчасти наши ошибки тоже есть. Правда, это не наше направление, но в любом случае. Если говорить в общем и целом, не конкретно про свою бригаду, про своих парней, а говорить про войну в целом. Понятно, что там есть элементы неожиданности и так далее. Но это война, так и должно быть. А вот, кстати, на ту же самую нашумевшую популярную вечеринку (голая вечеринка Ивлеевой. — Прим. ред.) мне лично вообще наплевать. Ну отжигали они там, о'кей, ну классно. Милявская, господи, на старости лет заскочила на клёвую тусу. Да я рад, что она оторвалась и отожгла! Но причём здесь вообще мы, причём здесь воины и ребята, которые в шоубизе закатили себе тусу? Мне вообще без разницы — ну тусанули, и классно. Почему из этого такую проблему сделали, я лично не понимаю. Нам здесь вообще всем по барабану, что они там делают. Ну отожгли прикольно, фотки какие-то, видосы появились, мы дома поугорали. Поэтому какая-то личная обида и так далее — бред, ерунда. Нам вообще не до этого. Вообще по барабану.

С подчинёнными вы командир или старший товарищ?

Это тоже от человека зависит. Кто-то понимает словами, кто-то через «надо». Ты вроде как пытаешься ко всем какой-то подход найти. Если сказать: «Парень, ну слушай, надо сделать», то кто-то говорит: «Ну пойдём, раз надо сделать», а кто-то: «Да чего я? Зачем, чего я буду?» Потому что надо. Так что это тоже от людей зависит на самом деле. В любом случае не все всегда готовы принимать твой авторитет. Всегда найдётся человек, который скажет: «Да мне насрать». Ну о'кей, как бы ты ко мне ни относился, есть задача и её надо сделать в любом случае. И тут уже мне насрать, нравится тебе это или нет. Задача адекватная, я же не говорю там ложиться под поезд. Даже какие-то элементарные вещи — выйти на построение, посчитаться или ещё что-то. Все ребята разные, с гонором, особенно те, которые ощущают себя здесь штрафником, именно в «штурмах». Они вообще типа: «А что мне сделаете? Я уже в „штурмах“, всё. Я буду делать, что хочу». И это не те, кто чувствует себя в какой-то элите, это вот как раз те, кого нам подкидывают.

Что с такими можно сделать?

Доходчиво объяснить, что надо сделать.

Как вы это сделали? Смоделируем конкретную ситуацию: я вам говорю: «Ну и что ты со мной сделаешь?» Что бы вы сделали в этой ситуации?

Я бы очень убедительно попросил вас все-таки сделать то, что нужно.

С применением физической силы?

Это же незаконно, поэтому без.

То есть можно найти слова убеждения?

Да. Мне приходится это делать в любом случае. Бывает такое, что в какой-то момент тебе человека просто необходимо заменить. И ты ищешь другого.

Вы можете сказать командиру: «Я хочу, чтобы этого убрали»?

Да, конечно. Да командир и сам понимает. Есть люди, которые понимают, что скоро выход, и они специально накидываются «в мясо», кто-то просто специально бежит и делает так, чтобы его забрали комендачи или командование в «зиндан» посадило, а кто-то говорит типа вот он не в состоянии, он не может идти. Есть те, кто это перманентно делает.

Ну есть же, наверное, случаи, когда реально у кого-то понос начинается?

Нет, ну такое тоже бывает. Но сложно доказать, что с тобой действительно приключился какой-то недуг, а не то, что вот внезапно у тебя все было замечательно и перед выходом у тебя диарея началась. Вообще лоперамид, средство, которое крепит, — это наш лучший друг.

Существуют какие-нибудь приметы или предчувствия?

Ну, примета, как я уже говорили, — это концерты.

Нет, это не примета, это ваше начальство…

Да, здесь действительно скорее причинно-следственное. Ну а про приметы не знаю, сложно. Здесь у каждого свои какие-то есть. У меня, наверное, их нет. А вот предчувствие у меня всегда есть, я всегда что-то чувствую. Либо хорошее, либо плохое. У меня здесь чутье все время какое-то обострённое, наверное, потому, что всё время в каком-то состоянии перманентной концентрации находишься. Иногда чувствую какую-то опасность, но в итоге ничего не происходит. Это, конечно, тоже на психику давит, но, с другой стороны, как говорится, лучше перебдеть.

Адреналиновым наркоманом себя не ощущаете?

Нет, хотя в целом в жизни — скорее да. Но тот уровень адреналина, который ты испытываешь здесь, наверное, — это совсем не то, что хочется делать постоянно. То есть ты делаешь это постольку, поскольку это нужно.

При таком уровне адреналина сон нормальный?

Ужасный. Постоянно мучают кошмары, мало и плохо сплю. Не дай бог какие-то звуки или ещё что-то — я могу подорваться, вскочить, поэтому меня вообще не любят будить. Танцор меня будит палкой на расстоянии, потому что я вскакиваю сразу. Да, плохой сон — это очень большая проблема для меня сейчас, на данный момент, во всяком случае. Я пытаюсь пить огромное количество каких-то успокоительных таблеток, которые без рецепта даются, например новопассит.

Спазмы рук при этом есть?

Да, бывают спазмы, дёргается что-то, плюс ко всему у меня сейчас открылась ещё первая степень гипертонии. У меня давление может быть 200, а то и 220. Иногда начинаю задыхаться просто на ровном месте. Какие-то панические атаки периодически начинаются. Пытаешься с этим как-то психологически бороться, ну а физически с этим бороться сложно. То есть ты мозг свой успокоишь, сам себе объяснив всю эту историю, но задыхаться от этого ты не перестаёшь.

Существует ли психологическая помощь бойцам? Сталкивались ли вы с этим или слышали об этом?

Слышал об этом неоднократно. Более того, мой хороший товарищ является руководителем службы психологической поддержки в нашей бригаде. Но проблема в том, что у нас, по большей части, никто туда не обращается. Все считают, что проблем нет. Хотя некоторым людям я бы порекомендовал обратиться. Мне же не нужно помогать разобраться с этой проблемой, я прекрасно понимаю, откуда она пришла, что это за проблема, что это за страхи и так далее. Я это прекрасно понимаю.

Это вряд ли.

Что, вряд ли я понимаю? Ну это все связано со страхом взрывов, обстрелов, это моральные и психологические срывы.

Есть ли у вас награды?

Нет. Хотя обещали и раз, и два, но не дали.

Вы говорили про то, что вас не учили окапываться. А вообще лопатку с собой берёте?

Нет, практически никогда. За редкими исключениями. Некоторые люди, конечно, берут, но их мало, практически нет. По сути, у нас нет такой задачи, чтобы окопаться. Поэтому есть другая задача — выбить, штурмануть, выбить, занять. Пришли, закрепились, ушли.

Вы видели, как убиваете?

Нет. Я знаю таких людей, которые даже какие-то числа называют. Но если ты не снайпер, то никогда не знаешь, сколько человек ты убил. И вообще убил ты или нет. Идёт плотный огонь, ты можешь увидеть, что кто-то там упал, ты можешь попасть, работая в проход, но туда пули налетели, а ты не знаешь, есть там кто или нет. Стреляют все, кто-то падает, кто-то нет, и ты никогда не знаешь, ты это подстрелил или нет. Если у вас группа в два-три человека, то там ещё можно как-то понять, если люди разложились по фронту. Если это в кромешной темноте, если это работа по секторам, то уже нет. Плюс ко всему бытует мнение, что укропы сильно боятся стрелкового огня. Работать откуда-то, это о'кей, но, как только подходит стрелкотня, они сразу начинают оттягиваться. Типа: «Не, не, не! Не надо, там вон арта есть, там „птички“ есть. О'кей, всё, мы уходим». Ну не считая, конечно, каких-то штурмовых, дээргэшных ребят. Хотя с ДРГ я сталкивался только один раз, когда в окружение попали, и то у нас с ними тоже прямой стрелкотни не было.

Вы говорили, что, когда ничего не было видно, вы шли вместе. Какая дистанция для вас комфортна между вами и вашим товарищем, условно спереди-сзади?

Ну вообще метров тридцать — тридцать пять. Это был бы самый нормальный вариант. Но так почти никогда не бывает.

А как бывает? И почему так?

Безалаберность, глупость. Нет, ну бывает, что вы идёте и действительно пытаетесь как-то держать дистанцию в пять или десять метров, но это мало на самом деле. Потому что когда прилетает кассета, то там если не двухсотые, то все трёхсотые. Но там опять-таки, смотря какая у вас группа. Вообще в идеале растягиваться нужно как можно дальше, чуть ли не до поля зрения. Потому что если вдруг что-то прилетело, то всё понятно — вас вычислили и спалили, и всем лучше разбежаться кто куда. Но так редко бывает.

Смотришь — как правило, все идут группой, причём достаточно плотно, а это ж прямо мечта любой арты или любой «птички».

Что это: неподготовленность, нежелание или просто пофигизм какой-то?

Это зависит от каждого. Лично мне кажется, что это просто пренебрежение. Типа: «Не прилетит, не зацепит». Или: «А, да там вот они. Мы ещё идём, вот сейчас по ним работают, а мы пока сейчас дойдём». Ну и плюс ко всему не натренированность, то есть не… Как это без мата сказать? Не надрессировали, не натаскали, чтобы это было само собой настолько разумеющимся, чтобы как на автомате было: «Слышишь, братан, ты слишком близко идёшь, давай чуть растянемся». Хотя мы когда идём, то все время периодически напоминаем себе: «Так, пацаны, подрастянулись, не кучкуемся, растягиваемся». Нет, растягиваемся-то мы потом всё равно, ведь кто-то идёт быстрее, кто-то темп сбивает и так далее. Здесь важно, зная свой личный состав, грамотно определить ведущего и замыкающего. На самом деле вроде мелочь, но мелочь важная. Нужно грамотно определить, у кого здоровья хватит задать темп, при этом он не убежит так, что все останутся, и не будет тупить. Нужен такой человек, который может длительную дистанцию идти в нормальном темпе, и замыкающий, который будет давать сигнал, если кто-то отстаёт, подвернул ногу или ещё что-то. То есть он будет дублировать ребятам команды: «Так, всё, прижали, стоим, у нас там это…» и так далее. Тоже вроде мелочь, но момент важный достаточно.

Что самое сложное? Под огнём быть, ожидать или идти штурмовать?

Всё сложно. Вообще всё. То есть это нельзя как-то разделить. Вот поэтому я говорю, что постоянно находишься в стрессовом состоянии, постоянно чувствуешь какие-то маленькие сигнальчики, которые, грубо говоря, предвещают выход. Ну, например, концерт приехал или кто-то из командования приехал. Тут мне ещё старшина рассказывал, что комплект питания приходит на одно количество, а когда он приходит на количество меньшее плюс сухпайки, тоже значит выходим. То есть есть какие-то сигналы. И вот когда ты ждёшь и эти сигнальчики видишь, у тебя начинает что-то нарастать, ты понимаешь чего, куда. Начинаешь общаться с другими ребятами, узнавать, что там сейчас происходит, какова ситуация, какова обстановка. Подготовка, сбор, выезд — в этот момент у тебя всё нарастает, но, пока ты едешь, ты чуть-чуть, может быть, расслабляешься. А когда возвращаешься, у тебя наступает момент вообще какой-то прострации, это когда ты с утра встал и сидишь, в стену тупишь. В какой-то момент ты начинаешь отходить от этого тупняка, тебе чуть-чуть легче становится, и всё, ты уже уехал. Всё, можно передохнуть, переодеться, снять с себя всё это и так далее. Потом у тебя наступают моменты осмысления, ты начинаешь думать, что правильно, что неправильно. Натягивают эти воспоминания, у тебя опять начинается тревога и так далее. И подобные качели, они постоянно происходят.

То есть настроение всё время скачет?

Да.

Тяжело перенести это?

Тяжело, конечно. Не, ну есть, конечно, те, кому по хрен. Ну как по хрен, они просто накидались, и всё — день из жизни пропал, а то и два. Есть те, кто, грубо говоря, обнулился, затем собрался и пошёл дальше делами заниматься. То есть разные вообще ситуации, по-разному люди с этим борются.

Вы видели умирающих?

Да. И мёртвых, и умирающих, и раненых с оторванными конечностями. В принципе, это все видели.

Что люди переживают в момент, когда умирают? Есть ли у них понимание?

Сам боец? Чаще всего да. Даже когда человек находится в тяжёлом состоянии и думает, что умирает, он не умирает. Вот Алмаз, например. Он, в принципе, мог и погибнуть на самом деле. Но он понимал всё и говорил: «Я не вижу, не слышу, я засыпаю. Все, короче, я приехал, походу». И так далее. Я ему: «Всё, давай не спать, давай что-нибудь рассказывай». Ну, в общем, разболтать его нужно было и куда-то ещё дотащить, потому что вокруг стрельба идёт. И, пока машина не приедет, нужно было что-то придумать, как его вообще отсюда эвакуировать. В итоге мы его на зелёном «такси» отправили. Паника, она достаточно быстро заканчивается, и из того, что я видел, она превращается в какую-то такую обречённость: «Ну всё, парни, вытекаем. Всё, приехали, финиш». Иногда бывает с матом. Ну в целом такой лютой истерики не было. Больше истерят те, кто видит, или просто когда всё стреляет, вот тогда начинается паника: «А-а-а, прекратите всё! Остановитесь, хватит!» Подобное тоже бывает, и нередко.

А есть некий костяк, скажем так, неубиваемых?

К сожалению, неубиваемых нет. Все трёхсотятся, кто-то погибает. На самом деле в «Штормах», как бы странно это ни звучало, чуть ли не самый низкий процент двухсотых.

То есть раненых больше?

Да.

Мне тоже кажется, что характерность этой войны в том, что очень большое количество раненых и относительно небольшое количество убитых.

Ну, это от направления зависит, от рода войск. В штурмовиках свои какие-то причины, например, это от командования очень много зависит, есть у вас подготовка или её нет, когда вы уходите, какая погода, работают ли РЭБы или нет. И ещё много других факторов влияет. Все-таки война сложная.

Вы ушли и сейчас являетесь помощником замполита. Ощущаете ли вы себя сейчас «тыловой крысой»?

Нет.

Почему вы перешли сюда?

Меня выдернули, потому что объективно, по здоровью, бегать уже не получается. В целом была даже возможность «списаться». Но тут ещё можно пользу приносить какую-то. Плюс ко всему если сейчас на любой выход позвонят, то мы оденемся и поедем.

У вас контракт с июля?

Да, я уже шесть месяцев отслужил.

Сейчас новый подписывать будете?

Нет. Я его на год подписывал. Но мы же понимаем, что по окончании июля он сам автоматически продлится. Уйти отсюда не получится. Многие пробовали, но ни у кого не получилось. У нас уходят либо двухсотым, либо тяжёлым трёхсотым. Все, по-другому никак. Нет, в целом я не ощущаю себя «тыловой крысой», потому что делаю здесь полезные вещи. И я понимаю, что сейчас готов в любой выход — позвонили, оделись, поехали. А вообще здесь есть человек пять, которых действительно можно назвать «тыловыми крысами». Которые, во-первых, до этого и не воевали никогда, которые и здесь, в тепле, ни хрена не делают. Вообще ничего не делают. Я порой прямо на грани того, чтобы приехать и человека этого об стол ударить разок-другой. Показать ему фокус с исчезновением карандаша, как в фильме про Бэтмена. Вот такие уроды есть. В основном же остальные все работают. Плюс ко всему мы на ЛБС ездим чуть ли не два раза в неделю. Сейчас со штурмами попроще. Но опять-таки, почему я себя не чувствую таким? Потому что последний выход, последний штурм, который был у «Штормов», я на нем был.

Когда он был?

6 октября был большой штурм, и в этот день мы зашли. Вся моя группа 6-го и вышла, кроме пятерых, в том числе меня, — мы вышли оттуда только 9-го. После этого моя группа на штурм не ходила. Мы знаем, что там график-то попроще, чем у меня здесь. И с командованием попроще, и так далее, и тому подобное. Все это время мы были здесь, и, пока ребята отдыхали, мы работали. Поэтому пусть они отдыхают, слава богу. Я же ничего против не имею. И к вопросу, почему я себя не чувствую «тыловой крысой», — да потому, что вместо того, чтобы лежать там, я сейчас помогаю пацанам здесь.

Выходит, что самый боевой период у вас — это все-таки сентябрь?

Сентябрь и октябрь. Хотя, по большому счету, здесь вообще любой человек скажет, что война — это десять процентов времени. У меня просто другого опыта нет, и то, что я вижу, — это где-то порядка десять процентов времени война, а все остальное — это быт и какие-то местные внутренние движухи.

Быт налажен?

С этим тоже сложно, хотя я разговаривал с другими и понимаю, что не только в «Штормах» такая история. Нас куда-нибудь закидывают, мы наводим порядок, классно все делаем для себя, и тут же нас сразу снимают и кидают дальше. Закидывают опять в бардак какой-то, вообще в дичь, в руины, мы там наводим порядок, и нас опять перекидывают. Я думаю: «Блин, ну хоть раз будем теми чуваками, которые приезжают во что-то налаженное, уже комфортно сделанное? Чего мы какие-то боевые гномы, которые приезжают, как таджики, делают ремонт и уезжают? Блин, что за несправедливость!» А так да, конечно, быт налаживается своими силами везде, есть разные ресурсы. То есть где-то ты можешь классно сделать, вообще все супер, если есть возможность куда-то поехать, что-то закупить, естественно, за свой счёт опять-таки. А где-то такой возможности нет. Но в любом случае стараемся слепить что-то из того, что имеется, плюс ко всему что-то запрашивается. Например: «Вы когда поедете, слушайте, возьмите нам плёнки, мы там плёнкой обтянем». Плюс ко всему волонтёры тоже много помогают, привозят, что мы заказываем, — масксети, окопные свечи и так далее.

Мыши.

Мыши? Это жопа, да. Я не знаю, откуда их столько берётся. Они бегают по лицу, ещё что-то делают. Вулкан недавно приезжал, рассказывал, что они сделали из кулеров мышеловку. Он говорит, что за полтора суток выкинул четыре или пять бутылей, набитых битком мышами. Не знаю, как он их там утилизировал, но сам факт того, что их просто дикое количество. Наверное, это потому, что война полевая. Я не знаю, как бороться с таким несусветным количеством мышей. Хотя мы как-то пытались это делать, когда были на пэвэдэхе. Мы жили в одной деревушке по принципу «кто нашёл, где нашёл, там и живёт». И мыши просто нас задрали, они ели всю нашу еду. Я, чтобы спасти продукт, уже его под подушку кладу, но просыпаюсь, а на меня мышь смотрит и жрёт мой «сникерс». Я говорю: «Ты что, тварь! Ну как такое может быть!» И всё, мы психанули, и я поехал, накупил огромное количество мышеловок и клея. Всё это разложили и расставили. Но только ты их ставишь, отворачиваешься и тут же слышишь, как мышеловка захлопнулась. Первые дня четыре мы просто каждые пять минут пойманных мышей выносили, выносили, выносили… Потом потише стало чуть-чуть. Но их огромное количество, они бесят, они грызут всё.

Что для вас победа? Как она для вас выглядит?

Хороший вопрос. Победа. Ну, наверное, чтобы те территории, которые были под этим гнётом, прессом, обрели независимость, чтобы они могли сами определять для себя, что они хотят, как хотят, а не так, как им кто-то там из Рады сказал. Всё-таки эти ребята натерпелись, и они должны какую-то сатисфакцию за это получить, они должны быть отомщены. Но как минимум всё это должно закончиться. Все люди должны жить нормально в любом случае. Я думаю, что кокаиновому барону тоже недолго осталось. Я не думаю, что кто-то вообще может рассчитывать, что он на какую-то долгую перспективу будет что-то решать, собственно, как и самоходный дед Бидон. Понятно, что это два совершенно таких комичных персонажа, которые не могут управлять такими странами. Поэтому должен прийти кто-то адекватный и действительно сесть и договориться. Все домой хотят, но все хотят домой с победой. А что такое победа? Это чтобы всё закончилось, чтобы все были в безопасности, чтобы все о чем-то договорились, о том, что устраивает в первую очередь народ, а не их, наверху. А что в первую очередь устраивает народ? Я думаю, логично было бы, чтобы какие-то территории, которые сейчас сильно поражены, чтобы они были в составе Российской Федерации, потому что я не думаю, что другие государства объективно займутся восстановлением инфраструктур, начнут вкладывать деньги и делать что-то из этого человеческое. Я думаю, никто, кроме нас, этого делать не будет. Поэтому они, наверное, и сами захотят, чтобы город восстановили, и заниматься этим будет, наверное, только Владимир Владимирович. Ну и в целом вся наша страна. Конечно, расплывчато сказал, но как-то так.

То есть всё-таки нужно договориться?

В любом случае придётся договариваться. Просто сейчас ещё можно договориться здесь, ну а потом, возможно, придётся договариваться уже у другой границы Украины. Это в интересах наркобарона — договориться, пока не поздно, потому что потом уже может быть очень поздно. Уже не о чем говорить и не с кем договариваться будет. Ещё Вольфович говорил, что Украину разберут на куски — часть Польша заберёт, а часть мы.

Поговорим о дронах.

Это вообще дроновая война. Есть, конечно, средства, которые их гасят, сажают, но это не панацея, потому что это очень такая жёсткая тема. Один дрон висит, палит, передаёт инфу, потом летит фэпэвэшка и всё взрывает на хрен.

Потери большие от них?

Конечно. Не скажу про наших, про «штурмов», но вообще я слышу постоянно. Я знаю несколько батов, для которых даже приехать ко мне это охренеть какая большая проблема. Выехать вообще со своей ПВД, где находится основная часть. Однажды ко мне приехал Изолятор и показывает видос: «Смотри, это хохлы скинули. Вот это наша позиция, вот здесь мы живём, а вот это мой дом». А там нарезка, как их фэпэвихи летают, долбят. И это не на поле соприкосновения, это пэвэдэха, которая от ЛБС оттянута чуть. То есть их долбят там, где они там живут. Поэтому, конечно, под удар дрона ты можешь попасть в любой момент, неважно, куда бы ты ни ехал. Или вместо дрона прилетит стодвадцатка, ведь они же долбят по дорогам, через дроны все видят и палят. Так что им вообще без разницы, они не только военные тачки долбят, хотя основной прицел, конечно, на них.

А танки или самолёты с той стороны есть?

С их стороны? Танки есть. Танки хреначат вообще дай боже! Одного нашего товарища разорвало, как мы поняли, прямым танковым попаданием. Когда фигачит танк, ты слышишь двойной выход такой — ту-тух. Они фигачат вообще «за здрасте». Про самолёты и вертолёты не скажу, не видел. Наши постоянно вижу, а их не вижу. Не знаю, может, их нет, а может, просто не долетают. Хотя иногда слышим, что сбивают. Пацаны когда разговаривают с другими батальонами, то в целом иногда мелькает информация о том, что у них кто-то «вертик» сбил. А так, чтобы они по нам работали, — я лично не видел. Ну и наши тоже не в упор летят. Они подлетели на необходимую дистанцию, ракеты выпустили, отработали и сразу резко ушли, чтобы на пэвэошку не наткнуться. В целом ты по звуку можешь определить, что за выход. Например, по разрыву можно понять, что за мина прилетела.

Трофеи. Что брали?

Да что валяется. Но чаще всего лучше не подбирать ничего, поскольку это все может быть заминировано. Другое дело, если ты кого-то загасил и у него что-то забрал. Минируется буквально всё, я даже слышал истории про заминированные шоколадки. Слышал, что в помещениях вкручивают гранаты в лампочки и провода накидывают: включаешь свет — буф! Сам не видел ни разу, но слышал много. То есть минируется вообще всё, поэтому крайне не рекомендую что-то хватать, кроме польских аптечек, у них там вообще комплектос полный, и не слышал ни разу, чтобы их минировали.

Сами какие-то трофеи брали?

Нет, очково. Да и времени там нет хватать что-то, искать, смотреть. Там постоянно какой-то «фестиваль» стрёмный, там под ногами не видно ничего, а тут ещё: «Братан, чего у тебя тут? „Мальборо“? Нормально».

Каков национальный состав? Вы говорили, что у вас дагестанцы были как отдельное боевое подразделение.

Ну условно да. Если говорить про нашу бригаду, то у нас в основном ребята из Самары и элэнэровцы. Есть и из других регионов, например я москвич, а Танцор из Калуги, но основной костяк всё-таки их.

Есть ли отношение командиров к элэнэровцам типа «ваша земля, идите и воюйте за неё»?

Нет такого вообще. Хотя с элэнэровцами порой бывают проблемы.

С местным населением?

И с военными. Была бы моя воля, я бы вообще всех элэнэровцев снял здесь со всех руководящих должностей. Я много разных историй знаю, поэтому я бы чисто на исполнительной работе их оставил, и всё. Вообще всех местных поснимать на хер. Ребята, это и ваша война, ваша земля! Мы сделаем всё, ребята. А вы садитесь давайте в БМО, готовьте каши, водите машины.

Я так понимаю, что у вас единственная травма была. Когда она случилась?

Летом ещё. Мне вообще фартануло прямо до ужаса, и фартануло как раз 6-го. Потому что рядом ребята были, и гасило нас прямо нормально — Русскому ещё прилетело. У меня же пробило штаны, и я из кармана доставал осколки. То есть вот здесь дырка, я залезаю, а там осколки. Я в каком-то реальном куполе был, и мои ангелы-хранители припотели в этот день, стараясь как никогда. Это просто какое-то жуткое везение, слава богу. Ну и контузии были, которые мы не считаем. Контузия — это состояние, когда ты блюёшь, ничего не видишь, не слышишь, не понимаешь. Контузии даже за ранения не считаются, они, по-моему, даже не оплачиваются. Их нужно диагностировать в течение трех дней, да ещё чтобы невропатолог диагностировал, поэтому никто такой фигней не занимается. К тому же на самом деле даже возможности такой нету ломануться на эту диагностику.

Общение с домом по телефону или как?

Сейчас этим проще, а раньше возможность пообщаться была лишь тогда, когда появлялся сигнал, и всё. Сигнал появился, и, если есть возможность, ты можешь говорить. Ну, естественно, с кнопочного «тапика»: «Да, жив, здоров, все о'кей. Все нормально. У вас там что, как?» Если есть время минут десять поболтать — отлично, позвонил сестре, брату, маме: «Здорово». — «Здорово». — «Все как? Нормально?» — «Нормально».

Информация есть про то, что в мире и в стране происходит?

Когда там находишься — практически нет. Ну а откуда? Ну, может быть, только если кому-то кто-то позвонил и рассказал.

Нет информационной депривации?

Ну вот, например, помню, танцоровская жена ему какое-то время накидывала тексты. И, поскольку телефон у него был только кнопочный, она ему эсэмэсками накидывала какие-то там новости, соответственно, набитые, напечатанные. Танцор придёт, достанет телефон, и мы такие: «Ага, чё там? Ага, ну понятно». Ну там всё больше про войну было на самом деле. У меня лично сейчас мнение, что, не считая Газы, имеет место какая-то информационная кома как будто бы. Ну что, кроме как про войну, о чем-то говорят вообще там, в Москве, дома по телевизору? Есть ли в мире вообще что-то, кроме войны и Украины, выборов в России и самоходного деда Бидона? Кроме этого что-то есть? Нет? Вот Израиль — Газа, Россия — Украина, президент Путин — дед Бидон.

Ваш замполит что-нибудь делает в плане просвещения?

Да, конечно, каждый день новостная повестка. Касательно войны, то есть касательно нашего вопроса, нашего сектора, он ежедневно делает рассылку. В обязательном порядке. Он делает её на замполита, а замполиты, соответственно, далее должны доводить до личного состава.

Замполиты роты?

Батальонов.

В ротах нет замполитов?

Тоже есть. Насколько мне известно, в большинстве батальонов есть свои замполиты. Но если говорить про Бидона, про хуситов, да вообще по поводу всего, то ребятам, по большому счету, пофиг. Мы все сидим, ждём только одну новость: «Всё, пацаны, собирайтесь.

Всё, по домам». А ситуация на поле боя, мы и так её видим. То есть мы всё знаем, мы все здесь. Либо ждём новость, что там снюхался и умер Зеленский. Либо что всё, ребята, давайте по домам, у кого контракты — досиживайте, «мобиков» меняем, а вместо них ставим каких-нибудь срочников. Например, срочники здесь, а мы дальше пошли, дочистили, кого есть. Но понятно, что здесь, даже если прямо сейчас война кончится, то как минимум сапёрам здесь ещё лет пять работать, потому что минами засрано абсолютно всё. Там же есть ещё и кассеты, которые раскладываются и засеивают пространство «лепестками». Поэтому сапёрам здесь ещё долго-долго работать. Домой, конечно, хочется, но и доделать дело надо тоже. Не люблю такие ситуации, когда не всё от меня зависит.

Чем занимаетесь в свободное время? Музыку слушаете, кино смотрите?

Музыку слушаю всегда. И в свободное, и не в свободное, и всегда вообще слушаю музыку. Я говорю, что я в жизни делал много ошибок, но выйти из дома без наушников — это перебор. То есть музыка, она на самом деле мне помогает регулировать своё настроение и состояние. Я могу, например, включить подборку определённых треков и могу настроиться на агрессию.

А что именно слушаете? У вас есть подборки, например, боевые?

Я в девяноста процентах случаев слушаю либо рэп, либо классику. Рок я уважаю, но слушаю крайне редко.

А какую классику?

Рондо Венециано мне очень нравится. Ещё мне нравятся современные композиторы, типа Кейко Мацуи. Ханс Циммер — этот вообще просто… Он написал, по-моему, всё, что у нас есть в фильмах. Да и вообще в целом, если не говорить про какую-то конкретную классическую музыку, Баха, например, то, в принципе, любую музыку, там, где есть скрипка, пианино, возможно, саксофон и так далее. Такое приятное созвучие. Сейчас рэп тоже плотно работает с такими музыкальными инструментами, поэтому одни и те же инструменты могут по-разному сыграть. То есть они могут сыграть и как-то поднять тебе адреналин (там уже от текста зависит), и успокоить. Так что музыку можно варьировать, это инструмент, который мне может чуть-чуть помочь сдвинуть настроение. Ну а так в свободное время что обычно делаем… Ну посидели, автомат почистили. И всё. Хотя там свободного времени не так много, по большому счёту. Всегда очень хочется спать, и если у тебя есть возможность — спи, как никогда не спал. Меня на полигоне всё время ставили старшим на смены, то есть я разводящим был, по КПП, и ещё на БК. Естественно, служба круглосуточная, естественно, меня постоянно по рации вызывали туда-сюда. Поспать было практически нереально. Я когда слышал свой позывной или видел, что у меня рация загорается, у меня глаз дёргался нереально. Поэтому когда я ехал с полигона или шёл, то думал: «Я сейчас буду спать, я буду спать и спать. Я сейчас высплю всё вообще». А приходил, и там — раз! — и всё, и не получалось поспать.

О чем обычно ведутся разговоры между бойцами. Про баб, про жратву, про сон?

Всегда практически про войну. Даже постоянно ругаемся друг на друга: «Ты что, задолбала эта война. Давай о чём-нибудь другом». Проходит три минуты разговора, и один хрен всё в войну уходит.

А что именно про войну?

Про быт, про выход, про стрельбу, про ситуацию. Вообще про всё абсолютно. Например, ты начинаешь рассказывать что-нибудь про дочку, кто-нибудь рассказывает про свою: «Вот у меня там…» Потом ещё кто-то начинает про дочку рассказывать: «Да, вот это, это». И каким-то непонятным образом все равно вся эта тема уходит в другую плоскость: «А вот Серегу помнишь?» — «Да, ему вчера ногу оторвало. У него тоже дочка». И поехало. В любом случае вокруг войны все темы крутятся. А вообще, кроме войны, здесь тематика разговоров вся та же самая, как и везде. Про футбол мало говорят, потому что его не видят. Я раньше не пропускал ни одного матча «Спартака», а сейчас вообще ни хрена не знаю, что происходит. Мне племянники иногда пишут типа: «А ты видел?». Я отвечаю: «Ага, конечно, видел. Давай рассказывай, что там». И они мне пишут, кто выиграл, кто проиграл, то да сё. Только от них и получаю информацию. А так о чём ещё говорим? О бабах, понятно. Естественно, очень не хватает внимания, вообще всего этого. Поэтому о бабах кто-то вспоминает, о каких-то похождениях, рассказывает какие-то истории, которые всплывают из памяти. Но основной тематикой, как правило, всегда является война.

Бывшие зэки среди вас есть?

Есть, и довольно много. Ну понятно, что «Шторм Z» и «Шторм V» — это целая группировка. Но и у нас есть ребята, которые сидели.

А ваш «Шторм» к ним имеет какое-то отношение?

Нет, те «Штормы» — отдельные. Это не мы. «Шторм Z» — это отдельно, «Шторм V» — это отдельно. А мы «Шторм». То есть у нас это другая история. Разница наших зэков и их в том, что у наших это было когда-то, они отсидели, потом жили обычной жизнью и пришли сюда. То есть их не из тюрьмы вытащили. Это просто, скажем, параграфы из их прошлой истории. Таких действительно немало, но не сказать, что они составляют какой-то костяк. Ни в коем случае. Их прошлая жизнь никак не проявляется, никак не отражается. Хотя было у нас два элемента таких, конечно. Но их воспитывали, отучали от блатняка: «Ребята, хотите поблатовать вот этими своими понятиями — на хрен из состава. Встали, вышли и там вот этим всем занимайтесь, у меня здесь вот этого не будет». А в целом в большинстве это нормальные, обычные ребята. Про некоторых даже не скажешь, что сидели.

Вас не смешивают с теми, кто пришёл непосредственно из мест лишения свободы?

Нет. Но на выходах, конечно, мы видим их. Они с нами там идут. Кстати, многие из них воюют — это охренеть. Там тоже яйчишки стальные у ребят, молодцы. На штурм идут отчаянно, красавцы.

Позывной «Север»

Интервью записано в августе 2024 г.

Позывной у меня «Север». Ранее, в прошлом, я отбывал срок наказания на строгом режиме в городе Мурманске.

Какая статья?

Ну, статей было немало — и тяжкие, и средней тяжести статьи были. Бандитизм, убийство, разбой, грабежи, угоны, похищение, три побега из-под стражи. В розыск я попал в восемнадцать лет, а посадили меня, получается, в двадцать семь. То есть девять лет я находился в международном розыске, и вот за эти девять лет, к сожалению, целый шлейф за спиной остался из преступлений. Осудили меня в Кабардино-Балкарии, в городе Нальчике, откуда я родом. Посадили в 2012 году, а осудили в 2017 году. Получается, пять лет я судился. Дали 23 года строго режима.

Почему вы пошли по уголовной стезе, а не в какую-нибудь из террористических группировок, которых на Северном Кавказе немало?

Нет, к террористическим группировкам я абсолютно никакого отношения не имел никогда, хотя многих ребят оттуда знал, но никогда не приветствовал это.

Не приветствовал по причине того, что моя жизнь началась с хулиганства — юношеский максимализм, попытка доказать всему миру, доказать что-то себе путём вот таких необдуманных поступков. Когда ты молодой и когда уже совершил одно, другое преступление, тебя после этого начинает затягивать. А уже когда у тебя за спиной и розыск, и целый шлейф преступлений, ты идёшь дальше, дальше и дальше в ожидании какого-то, наверное, конца. Это либо будет тюрьма, что неизбежно однозначно, либо тебя где-то убьют — свои ли, чужие ли, не имеет значения. В любом случае с такими мыслями ты живёшь постоянно. Но отношения к терроризму я никогда, слава Всевышнему, не имел. Против власти я никогда не шёл, мне это было неинтересно, да и нецелесообразно. Я думаю, что это уже была бы печать на всю жизнь для себя, для семьи, для детей, для родных, поэтому меня это останавливало. Ну и плюс, наверное, убеждения, идеология, воспитание.

Вы мусульманин?

Да, я мусульманин, и что-то у меня здесь от религии осталось ещё, слава Всевышнему. Да, я поклоняюсь, молюсь, и молитва — это, наверное, единственное, что мне осталось. Хорошо это или плохо — я не знаю, но в этих условиях, по крайней мере, если ты находишь время для молитвы, это уже хорошо.

Семья у вас есть?

Да, у меня есть семья. От первого брака у меня дочка, от второго брака у меня два сына и дочка. Второй раз я женился, сидя в тюрьме. И все дети у меня родились, пока я отбывал срок наказания на строгом режиме.

А как вы познакомились?

Знакомые познакомили, можно так сказать. И все так сложилось в жизни, что по сей день мы вместе.

Изменились ли вы, попав в тюрьму?

Изменился ли я? Я не скажу, что тюрьма что-то может изменить в человеке. Вот в данный момент, когда я нахожусь на СВО и являюсь её участником, выполняя какие-то определённые задачи, конечно, у меня ценности изменились и отношение к жизни поменялось. Если ты изначально идёшь сюда с каким-то убеждением и пониманием того, что ты можешь изменить свою жизнь и свои взгляды, то да, здесь сто процентов они изменятся.

Ну а что могло во мне измениться, если бы я находился в колонии? Особенно когда ты садишься в колонию, уже имея какой-то статус лидера, или же когда у тебя есть те же самые организаторские способности. В любом случае от тебя не отстанут как криминальный мир, так и правоохранительные органы. Тебя в любом случае будут что с этой, что с другой стороны где-то пытаться привлечь к чему-то, что тебя будет затягивать.

И тебе самому это будет даже нравиться, тебе это будет интересно. А вот так в один момент взять и отказаться, сказав, что ты изменил всю свою жизнь, — ну это бред полный. Это самообман, и, может, даже где-то будет лицемерно в отношении самого себя.

Вы были лидером преступной группировки?

Ну, раньше был, и смотрящим на зоне был, сейчас нет, слава богу. Я уехал на СВО в двадцать третьем году, 12 апреля. Уехал сразу после того, как у меня дочка родилась.

В двадцать втором году к вам наверняка прилетал Пригожин?

В двадцать втором году и Пригожин прилетал, и после него представители ЧВК прилетали, но я ни в первый, ни во второй раз не уехал. Я пошёл на собеседование, прошёл его, они заинтересованы были взять, но у меня супруга была в положении, и у меня, получается, никто ещё не знал, что я готовлюсь уехать на СВО. Их нужно было подготовить к тому времени, когда в третий раз приедут представители либо Министерства обороны, либо ЧВК. Но это была единственная причина, которая меня останавливала. Поэтому я дождался, пока родится ребёнок. И 6 апреля у меня ребёнок родился, а 12 апреля я уже уехал с Министерством обороны.

Из колонии легко отпустили?

Да я думаю, что вообще такие, как я, там, в колонии, и не нужны. Поэтому, думаю, никаких проблем с тем, чтобы уехать на СВО, там не должно возникать.

По законам преступного мира это всё-таки некое сотрудничество с администрацией, да?

По законам преступного мира «сотрудничество» уже давно понятие такое расплывчатое. Надо в первую очередь за собой смотреть и начинать со своих ошибок, со своих взглядов на жизнь, прежде чем осуждать тех, которые уехали на СВО. Люди-то разные. Кто-то за деньги поехал, кто-то за свободу, кто-то с убеждением поехал. У кого-то действительно идеология такая, что он патриот своей страны, и она у него возродилась, когда он находился в колонии. Причин-то разных много.

Ваша основная мотивация?

Моя основная мотивация — это моя семья, мои дети. Это самая большая мотивация. Ну и плюсом возможность раскрыть весь свой потенциал уже в мирной жизни, в хорошей жизни, в правильной жизни. Не скажу, что я патриот страны, никогда им не был. Почему? Потому что, чтобы быть патриотом, надо расти в духе патриотизма с соответствующим воспитанием. Поэтому если говорить, что я патриот, это будет самообманом. Нет, я не патриот. Обычный нормальный человек, как и любой другой гражданин страны, которому тоже не чуждо участвовать в таких серьёзных мероприятиях. В моем понимании здесь сейчас трагедия происходит. Это трагедия, как ни крути, в любом случае она коснулась всех народов, всех стран, и в первую очередь нашей страны. Говорить, что кто-то хороший, а кто-то плохой, и искать виновных, тут смысла нет по одной простой причине — это общая трагедия, погибают люди что с той стороны, что с этой. Самое главное, что мы все являемся одной большой частью этой новой истории, которая пишется сейчас. Я считаю, что результат этой истории мы увидим, может быть, только лет через пятнадцать или двадцать, а может, его увидят наши дети. Дай бог, чтобы и мы тоже застали это время, но результат этой истории будет не сейчас. Я на сто процентов убеждён только в одном: государство, оно под ногами у себя не топчется, это целая система, которая минимум на пятьдесят лет вперёд смотрит. Поэтому, если сегодня это происходит здесь, значит, это нужно государству, нужно системе. И не имеет значения, кто стоит во главе этого государства, — система, она как работала, так дальше и будет продолжать работать. Вот такое моё убеждение.

Вам по душе быть частью системы?

Мне — да, мне нравится даже. Мне нравится работать, мне нравится добиваться результатов, мне нравится то, что я делаю, потому что, наверное, организация — это был мой конёк. Я помню слова своего первого командира бригады Ворона, царствие ему небесное. Это был первый мой штурм, и я вышел из него, где провёл восемь часов стрелкового боя в районе Белогоровки. В тот день после штурма нас вызвали на совещание, и там Ворон поинтересовался, за что я отбывал срок наказания. Я ему честно ответил, а он сказал: «Вот видишь, там тебя за это осудили, а здесь за это ещё и деньги платить будут». Потом руку пожал, поздравил, сказал: «Спасибо. Молодцы, отработали всё хорошо, классно сделали». Затем последовал второй штурм, третий штурм, четвёртый, пятый, шестой, седьмой, ну и в районе Белогоровки результата мы всё-таки добились.

У меня было сто десять человек личного состава, я командовал ротой «Шторм Z». За полгода штурмовых действий, активной работы у меня в личном составе погиб во время штурмов двадцать один человек, остальные все вернулись домой. Раненых тоже много было: в первый штурм у меня было тридцать два раненых и десять двухсотых. Соответственно, по окончании контракта у меня домой вернулось восемьдесят шесть человек. Всего погибших у нас было двадцать четыре человека, но из них во время штурмовых действий погиб двадцать один человек. Среди возвратившихся восьмидесяти шести человек у меня пять человек с отрывом конечности домой вернулись, один без глаза. Остальные все живыми и здоровыми вернулись домой, у нас хороший показатель выживаемости.

Был ли кто-нибудь из них награждён?

Были оперативные награждения, но в последующем, спустя уже чуть больше года, медали стали «догонять» награждённых. У меня тоже есть за тот период медали, но они до сих пор «гуляют» где-то в округе, хотя они высвечиваются по базе данных. На данный момент у меня есть медаль «За отвагу», Георгиевский крест четвертой степени, оперативное награждение «За доблесть» и ещё орден Мужества где-то «гуляет». По факту же у меня сейчас на данный момент есть лишь Георгиевский крест четвертой степени, который мне уже вручили, остальные награды где-то по бумагам гуляют.

До двадцати семи лет вы были против системы…

Я никогда не был против системы.

Но то, чем вы занимались, нарушало правила системы.

Я был молодым парнем, который встал на неправильный путь. Потому что это действительно неправильный путь для семьи, для общества, для друзей. Я думаю, что даже больше для семьи, когда ты не можешь быть полноценно братом, сыном или мужем. Ты постоянно в какой-то стихии движешься, где не имеешь возможности порадовать полноценной семейной жизнью ни родных, ни себя. Поэтому я против системы никогда не был. То, что я делал, — это, безусловно, было ошибками, но только моими личными, и это никак не зависело от воспитания или от того, в какой ты семье родился. Потому что очень много примеров, когда люди из очень обеспеченных, воспитанных семей оказывались на самом низшем дне, как законченные наркоманы, так и отмороженные преступники, которые совершили очень много глупостей в своей жизни. Но против самой системы я никогда не шёл. Да, у меня был азарт, был розыск, был интерес, когда тебя ловят и не могут посадить. Или когда тебя поймали, посадили, но ты сбегаешь. Поэтому это больше был азарт такой, я скажу.

Можно сказать, что война дала вам шанс на новую жизнь?

Не война дала шанс на новую жизнь. Я думаю, что этот шанс сам себе дал, это мой выбор. Я не хочу применять такой термин, уверяя, что война случилась и я этому рад. Я не могу радоваться тому, что произошла какая-то трагедия, что погибло столько народу, но за счёт этого я обрёл какой-то шанс в жизни. Нет, шанс я сам себе дал, когда, переборов страх, прибыл сюда для того, чтобы себя проявить, показать и в жизни чему-то ещё научиться.

Страшно было подписывать контракт?

Нет, контракт подписывать страшно не было. Страшно больше было в первый раз, когда ты услышал по радиостанции, что у тебя есть потери, а ты пока не знаешь, кого ты потерял и сколько человек у тебя погибло. Вот это намного страшнее, потому что, кем бы они ни были вчера, пускай они даже из числа бывших осужденных, разницы нет, они с тобой сидели рядом, кушали, пили, радовались жизни, кто-то со своими иллюзиями, кто-то со своими мечтами. Но тем не менее ты уже по факту знаешь, что его нет в живых. Ну, в последующем, когда ты добиваешься результата какого-то и о тебе все знают, что есть такой командир, который справляется со своей задачей, тебе начинают доверять более серьёзные задачи, ты работаешь во взаимодействии уже не просто с другими подразделениями, но ещё и с другими бригадами. Тут уже ты сталкиваешься как с контрактниками, так и с мобилизованными. Или, например, со спецназом «Ахмат», который также хорошо работал на нашем направлении, с их всеми командирами, с их подчинёнными военнослужащими. То есть когда работаешь вот так, в совокупности со всеми, ты понимаешь, что тебе жалко уже не просто товарища, который с тобой приехал сюда, а всех в общем. И ты переживаешь уже абсолютно за всех.

Как быстро вы стали командиром роты?

Сразу, с первого дня занятий на полигоне. Ребята, которые за мной вернулись в бригаду после того, как наш контракт закончился, часто мне напоминают о том, как я вообще стал командиром. У нас были замкомбрига на построении, несколько офицеров, и, естественно, подразделение построили.

Меня среди личного состава подразделения не было. Я каким-то образом оказался в бане, пошёл купаться и даже не знал, что там построение. Возвращаюсь из бани, смотрю — личный состав построен. А я иду в шортах, с полотенцем, в руках пакет с вещами. Я встал позади этих офицеров и смотрю, что происходит. В строй встать не могу, поскольку из бани иду, не по форме одет. На полигон прибыло сто десять человек, естественно, они из колонии и все друг друга уже знают. На построении много кандидатур выдвигали, начались споры о том, кто будет командиром — этот или тот. Я на это всё со стороны понаблюдал и в каком виде стоял, в таком и подошёл к замкомбригу. Говорю ему: «Я буду командиром роты, а дальше мы разберёмся». И все, вот таким образом я стал командиром роты. Четыре человека из подразделения, которых выдвигали на командира роты, стали в последующем командирами взводов. У меня среди этих командиров взводов был даже действующий полковник, тоже прибывший из колонии. Не хочу его данные озвучивать, но скажу, что это очень уважаемый мной человек, у которого я многому научился. Когда мы собрались и начали говорить, кто кем станет, я задал им вопрос: «Готов ли кто-нибудь из вас взять на себя ответственность за жизнь каждого человека? Если готов, всё, я этого человека поддержу и пойду следом за ним. Если не готов, тогда давайте будет всё по-другому». И всё, меня тогда оставили командиром роты. Я сразу сказал: «Либо мы живём по-уставному, либо по понятиям. Но если мы живём по понятиям, домой из нас мало кто вернётся. Если же мы живём по уставному порядку, то с сегодняшнего дня все забывают свои дешёвые взгляды на жизнь и начинают жить в уставном порядке». Все до единого согласились, и с первого дня мы вот так и жили. Все сто десять человек только в уставном порядке. Соответственно, это и товарищеские отношения, и взаимоподдержка. Никто никого нигде не оставляет, помогает, поддерживает. Если кто-то что-то не умеет, то тот, кто умеет, как-то помогает, обучает.

Вы проходили срочную службу?

Нет, я не служил в армии никогда.

Тогда откуда вы знали, что такое «уставные требования»?

Я этого никак не мог знать, это всё полностью интуитивно и полная импровизация. Ну а после первых двух штурмов, естественно, это уже навыки пошли от практики.

Эти сто десять человек — они же вообще все разные. Как из них сделать боевую единицу?

Разный контингент с разными преступлениями, разные истории в жизни, разные взгляды на жизнь. Они все станут боевой единицей после первого штурма. До первого штурма, кто бы что ни говорил, и даже если самые лучшие спецы их будут обучать, они не станут никогда этой боевой единицей. А вот когда первый штурм пройдёт, когда все те командиры, которые являются командирами взводов, командирами отделений, правильно отработают со своим подразделением, со своей группой либо когда любой рядовой сможет поднять народ, чтобы дальше повести и достичь какого-то результата, вот тогда они станут боевой единицей.

Поэтому нас могут обучать каким-то первичным навыкам тактики ведения боя, огневой, как штурмовать, но это всё не имеет значения, потому что по факту оно все работает по-другому. По факту работает простой инстинкт, страх, человеческий фактор, когда у тебя есть выбор либо пойти вперёд и всё-таки добиться результата, либо же отойти и стать двухсотым либо трёхсотым. Противник у нас достаточно умный и беспощадный, поэтому есть моменты, где учиться надо на поле боя. Полигон — это, безусловно, да, нужны навыки инструкторов, хороших и правильных, но инструкторы должны объяснять не как правильно падать, а как правильно добиться результата. И неважно при выполнении задачи, правильно ты падаешь или неправильно ты падаешь, там самое главное — психологический и физический настрой. Я на сегодняшний день, когда занимаюсь со своими, требую с них только физическую подготовку, остальное не имеет значения. Когда ты противника вот так, в лицо, увидишь, тебе только останется спусковой крючок нажать, не испугаться и научиться убивать. Вот если они научатся убивать, то у них всё будет получаться.

В какой момент солдат научается убивать?

В тот момент, когда он увидел противника, преодолел этот страх и первым в него выстрелил. Не просто как столб встал и начал в него стрелять, а создал какие-то максимальные условия для себя, чтобы обойти противника, где-то прикрыться, где-то прилечь, присесть и, главное, не засидеться. Там факторов очень много на самом деле.

Сколько времени продолжалось обучение?

Ну, нам повезло. Во-первых, нам повезло с командиром бригады. У некоторых ребят, которые приехали с первых дней, были предрассудки, что мы «мясо». Не знаю, у меня почему-то с первого дня не было какого-то такого дурного предчувствия, что мы «мясо». Не только бойцы из числа бывших осуждённых, но также и мобилизованные, и контрактники могут оказаться в тяжёлых ситуациях. Все под одним огнём, нет такого, что эти «мясо», а те не «мясо». В моем понимании «мясо» — это когда командир, грубо говоря, осёл, и неважно, это командир маленькой группы или командир батальона. Не имеет значения, это относится ко всем командирам. Если он осёл и не может организовать правильную работу, тогда все «мясо». Но если он может организовать правильную работу — зайти на исходную, проход с исходной дальше, взаимодействие с союзниками, своевременное обеспечение связи со всеми подразделениями, чтобы каждый, даже обычный рядовой военнослужащий, знал, какую задачу он выполняет. А не так, что ему просто сказали: «Пойди туда, и вот там ты найдёшь либо смерть, либо ещё что-то». Когда это все организовано, оно работает. Когда это не организовано, тогда они все «мясо».

Но вам же могут дать приказ из разряда «иди туда, там никого нет».

Ну а тебе голова для чего даётся? Если мне поступил приказ свыше, я обязан приступить к выполнению этого приказа. Но как я буду выполнять этот приказ и насколько правильно, это уже зависит только от меня. Вот для этого тебе голова и даётся: взять свою «птичку», запустить, провести свою разведку, вступить во взаимодействие с союзниками, узнать у них какие-то разведданные, составить какой-то план действий подгрупп или групп. Лишь после этого ты начинаешь работать, а если идти туда, только основываясь на том, что тебе скажут… Нам уже практика давно показала, что из-за ошибок каких-то других подразделений можно погибнуть. На практике мы можем всегда отстаивать права на выполнение правильной работы.

То есть если мне поступает задача в приказном порядке, я не говорю, что я её не выполню, я приступаю к её выполнению, а в ходе выполнения этой задачи возникают, естественно, уже нюансы, и вот там уже нужно работать. Вот и всё. Почему я говорил, что нам повезло с командиром бригады. У нас было пятнадцать дней обучения на полигоне, после чего нас вечером завели на передний край. Но уже утром командир бригады распорядился вывести нас и дать дополнительное обучение непосредственно с бригадными инструкторами, параллельно с разведкой и параллельно со спецназом. И получается мы ещё двадцать дней дополнительно обучались. То есть у нас обучение заняло больше месяца. Все зависит от командиров бригад, от командиров полков, на их усмотрение, а также от задач, в какой зоне ответственности они находятся. Потому что некоторые могут неделю обучаться и сразу же поехать на выполнение задач, а некоторые могут и месяц обучаться и лишь потом отправиться на передовую. Нет такого однозначно, что все два или три дня обучились и ушли «на мясо». Нет, такого нет, я с таким не сталкивался. Лишь однажды довелось столкнуться с одним подразделением, это была вторая рота «Шторм Z», вот у них получилось так, что после пятидневного обучения они поехали на штурм. Но там был нюанс: некоторые из них сами, по радиостанции, изъявили желание оказать поддержку своим союзникам, и поэтому поступил приказ какую-то группу в числе одного взвода отправить на штурм.

Экипировали вас хорошо?

Достаточно нас экипировали, всё, что необходимо, от Министерства обороны мы получили, даже больше. Пусть особо капризные и вредные ребята и говорят, что им ничего не дают, но это бред.

Если сравнивать сегодняшнее положение и наше прошлое положение — там да, отчасти нам приходилось где-то в чём-то выживать, но у нас всё было, с голоду мы не умирали, даже техника у нас была, автомобили, на которых мы могли передвигаться. На один из штурмов нам всё-таки дали технику, но опять же лишь потому, что мы проявили определённую сноровку.

Как это случилось?

Технику нам сначала не хотели давать, поэтому нам пришлось совершить небольшое мини-преступление. Это был второй или третий штурм, было совещание в штабе, и на одно из совещаний я взял с собой двух своих командиров взводов, и один из них попросил комбрига: «Дайте нам технику, мы на технике зайдём». Технику нам не дали, сославшись на какие-то причины. В итоге взводный имел оплошность сказать комбригу: «Тогда мы её украдём. Мы знаем, где стоит БМП бесхозная. Мы её украдём и пойдём на штурм на ней». Комбриг посмотрел на меня и сказал: «Я этого не слышал, я этого не видел, я ничего не знаю». В итоге мы украли у одного из подразделений БМП для того, чтобы использовать её в своих целях. У нас нашлись умельцы, которые смогли её завести и утащить её к себе в ангар. Но ночью поднялся кипиш, эту БМП нашли и забрали обратно. В общем, в девять утра меня вызвали в штаб, а там стоял наш комбриг и ещё какой-то полковник, то ли окружной, то ли корпусной. Полковник спрашивает: «Ты Север?», я отвечаю: «Да». — «А кто тебе приказ дал БМП украсть? И для чего?» Я говорю: «Приказа никто не давал, личная инициатива. Украли для того, чтобы пойти на штурм». — «Да?» — «Ну да». Вот тогда и распорядились они: «Выдать им три „мотолыги“ и два танка». И всё, мы поехали на штурм на трёх «мотолыгах» с «зушками». Шестьдесят два человека. Зашли и без единого трёхсотого забрали два здания. В тот день не было ни одного пострадавшего у нас. Танки своё отработали, «мотолыги» с «зушками» своё отработали. Но при этом задачу мы немного поменяли. От комбрига поступила задача в пять утра заходить, а мы часто с комбригом выходили на улицу и уже там продолжали обсуждать все действия. Я его тогда попросил: «Потяните время, насколько сможете, пусть все думают, что штурм будет утром, в пять утра. А я зайду в другое время, но об этом никому не буду говорить. Я вам гарантирую, результат будет». И всё. В итоге нас весь день ругали за то, что мы никуда не заходим, а я зашёл в семь часов вечера, перед их ротацией. Получилось, что мы зашли прямо во время их ротации, и это был такой эффект неожиданности, так как весь мир знает, что все штурмы происходят на рассвете, и весь мир к этому готов. А вот к вечернему штурму никто не был готов, и, естественно, у нас это всё получилось на пять с плюсом. Вот так мы отработали.

А вышли почему? Должно было закрепление прийти?

Наша задача — это зайти, забрать, закрепиться и передать участок группе закрепления. Соответственно, мы своё отработали, вышли, и зашла следующая группа, взвод закрепления, которому предстояло закрепиться на занятом участке, создать район обороны, сидеть и ждать наката.

Как складывались отношения, если вы зашли, взяли, а группа закрепления не смогла удержаться и отошла?

А как должны складываться взаимоотношения? Мне, например, неинтересны чьи-то ссоры, разногласия. Это не муж с женой сидят в окопе и свои бытовые проблемы решают. Это ребята, военнослужащие, кто-то кого-то завтра, может, и не увидит. Поэтому в окопе, в блиндаж и на передовой линии не должно быть никаких разногласий. Все думать должны только о том, как, выполнив задачу, держать район обороны, и, соответственно, уже думать о том, как себя обезопасить, в первую очередь создать себе условия безопасности — укрытие обустроить, где окопаться. Они изначально должны быть настроены на такой формат работы, что они сами себе должны это всё сделать. Не я, как командир, пришёл к ним и выкопал им блиндаж или окоп, положив пять-шесть накатов, а они сами себе. Почему? Потому что это же их жизнь, по-другому там никак нельзя работать.

Все понимают язык или приходится воздействовать разными способами?

Ну, не скажу, что нет у меня такого грешка… приходилось воздействовать… и только на своих. Оно никак не относилось ни к мобилизованным, ни к контрактникам, но на своих в тот период мне приходилось воздействовать где-то и физической силой тоже, но эта физическая сила больше была связана не с рукоприкладством. Иногда приходилось связывать, укладывать или привязывать к дереву тех людей, которые находились в состоянии алкогольного опьянения. Это были вынужденные меры, которые применялись для того, чтобы кто-то протрезвел, потому что у него впереди выполнение боевых задач, а он не боеготов. А вообще здесь алкоголь — это колоссальная проблема. Алкоголь и наркотики — это безусловная проблема для многих военнослужащих.

И в «Шторм Z» такое тоже было?

Конечно, было. Оно и сейчас есть. Не все могут пить культурно. Ну можно же иногда позволить себе вдвоём, втроём сесть, перед сном по рюмочке, по две выпить. Но они же что делают… Есть бабушки и дедушки из мирного населения, которые торгуют этим дешёвым самогоном, и они как в последний раз его хлыщут, а потом, к сожалению, начинаются эти все «ненужные телодвижения».

То есть если они выпивают аккуратно, то вы не будете против этого?

Я не могу этого поощрять, но коли уж такое происходит, то могу сделать вид, что просто не вижу этого.

По одной простой причине: все мы люди. В любом случае это неправильно. Но если такое происходит, по мне, лучше я буду выбирать наименьшее из зол. Если ребята вышли из боевой задачи там, я дам им возможность, чтобы они вечером искупались, в баню сходили помылись, взяли себе бутылочку хорошей водки или коньяка, втроём её распили и легли спать. Всё. То есть утром я знаю, что они на ногах и здоровы. Да, это не поощряется, но если такое происходит, то лучше пусть это будет сделано при мне, чтобы я знал, что с утра у него подъём и он в строю. А не так, что за это ты его начинаешь конкретно прессинговать и напрягать, а чтобы снять стресс, надо взять и выпить. И он в любом случае пойдёт, возьмёт эти полтора-два литра спирта, с кем-нибудь упьётся, и его потом придётся где-то в комендатуре отлавливать. Из практики можно так рассуждать, но если в личном плане, то я не поощряю вообще, чтобы в подразделении распивали спиртные напитки.

Наркотики тоже есть?

С наркотиками вообще отдельная история. Если я сто процентов знаю, что кто-то употребляет или же употребил, я церемониться не буду. Составил рапорт, на экспертизу и в соответствующие органы — пусть принимают меры. То есть наркотикам категорическое «нет».

Ну а что вы сделаете с этими «синяками», которые пьют? Понятно, что он не боец, но он ведь тоже ваш личный состав. Куда вы его денете?

Конечно, они есть, но они в любом случае на переднем крае работают. Он, может быть, не законченный алкоголик, а просто не умеет пить. Вот я так скажу. Есть законченные алкоголики, с них ничего особо не возьмёшь. Но есть просто те, которые не умеют пить и не имеют понимания правильного отдыха. Но тем не менее они все работают на передовой линии.

За те шесть месяцев, которые были у вас по первому контракту, вы получали ранения или контузии?

Нет, не было ни ранения, ни контузии. Бог уберёг.

Если говорить про экипировку штурмовика, что тогда на вас было?

Нам выдали всё полностью, у нас и «ратники» были, и обычные броники были, и сами мы экипировались — у кого была возможность, покупали себе то, что считали получше. По сути, экипировка у нас была у всех отличная, и если даже у кого-то что-то потерялось, сразу же это все заменялось. Все, что необходимо было, нам комбриг сразу же выдавал.

Как ваша жена отнеслась к тому что вы пошли воевать?

Я даже до сих пор не знаю, как она к этому относится, потому что мы не затрагиваем эти темы. Она никогда не спрашивает, и я тоже никогда ей ничего не рассказываю: работаю, и всё. Она понимает, конечно, что всё сложно, но никаких вопросов, только переживания.

Ну как-то вы же ей сообщили в первый раз, сказав: «Дорогая, я…»

Прежде чем уехать, я сначала одобрения попросил у матери, у дяди и у жены. Если бы они не одобрили, я бы не уехал. Три человека, у которых я спросил одобрения, и уехал.

Пришлось объяснять почему?

Нет, никому ничего не пришлось объяснять. Я думаю, что и так всё понятно: чем ещё впереди двенадцать лет сидеть в тюрьме, не имея понимания вообще, проживёшь ты эти двенадцать лет там или не проживёшь.

Вы в тюрьме провели одиннадцать лет. Что больше всего поразило, когда вышли из мест лишения свободы, когда вы подписали контракт и вас фактически освободили?

Я свободы в тот момент вообще не почувствовал на самом деле. Я её почувствовал только здесь, в первые три месяца, когда сидел в посадке, работал. Вот тогда я и почувствовал свободу, а всё остальное не имеет значения, потому что всё остальное у меня было и до тюрьмы.

Что именно?

Все те ощущения, я же это всё и раньше испытывал — адреналин, азарт. Я не могу сказать, что я что-то новое испытал. Это всё те же самые ощущения, которые просто притупились, и всё. А уже первые мои три месяца на работе, на задаче, находясь безвылазно в районе, где мы работали, — вот это да, там я себя почувствовал свободным человеком. Я себя там настоящим почувствовал, где мне не надо ни от кого прятаться, скрываться, оглядываться назад, опасаясь, что меня кто-то посадит, что за мной кто-то бежит или что-то я плохое делаю. Я на сто процентов был убеждён, что я делаю хорошее дело, и поэтому там почувствовал себя свободным. Вот и всё.

Это важно — чувствовать себя свободным?

Конечно. Всегда, когда делаешь любимое дело, ты себя чувствуешь свободным. Я считаю, что здесь я научился делать любимое дело, потому что сохранить жизнь хотя бы одному человеку и при этом выполнить задачу — для меня это очень важно.

Рано или поздно война закончится. Чем займётесь?

Военная карьера, если не посадят. Оно же так обычно бывает: война заканчивается, начинают уже зачищать внутри всё. Поэтому если не посадят, то и дальше буду служить. Но вы же понимаете, что… Так что пока я себя в другом не вижу, абсолютно никаких других мыслей у меня нет, ничего более важного на сегодняшний для меня нет.

Ваше отношение к противнику?

Уважаю за организацию отдельных подразделений и отдельных направлений, по крайней мере, тех, с которыми мы сталкивались. Я не говорю, что я уважаю в целом их националистические подходы, но как профессионал профессионала уважаю противника за какие-то его действия. Потому что у них есть чему поучиться.

Учитесь у противника?

Конечно, в первую очередь надо друг у друга учиться. Они у нас учатся, мы у них учимся — хочешь не хочешь, но так оно и есть, это же практика огромная. Я думаю, что со временем целые институты будут по этим вопросам работать, разрабатывая какие-то методички, в которых будет отражено всё, что здесь происходит. Недооценивать противника не стоит вообще, потому что в каких-то определённых задачах у них все намного лучше получается. Но только потому, что с организацией у них не так всё плохо. Я не говорю, что у нас в Министерстве обороны у военнослужащих хромает организация, нет. В общем плане у нас всё хорошо. Я говорю только за те отдельные ситуации, с которыми мы где-то сталкивались. Естественно, я могу рассуждать обо всем, лишь отталкиваясь от собственной практики.

Какие сильные стороны противника вы бы выделили?

Я не буду это обсуждать, смысла в этом нет.

Ваш шестимесячный срок закончился. Когда было тяжелее всего — в начале или в конце?

В конце, в последние две недели, когда поступил приказ о переводе из нашего района в другой, на новый штурм. И когда у тебя остаётся до окончания контракта две недели, а от личного состава у тебя боеспособных сорок девять человек — с каким выражением лица я должен подойти к ним и сказать, что мы едем на новый штурм? Вот это было тяжёлое время.

И как эта ситуация разрешилась?

Мы смогли убедить руководство и армию, что наше нахождение в том районе, безусловно, обоснованно и покинуть эти позиции преждевременно, передав их мобилизованным, которые новенькие и не имеют опыта, — это нецелесообразно. Соответственно, нас послушались и оставили. А вот эти последние две недели мы уже думали о том, как бы кого-то где-то не задвухсотило и не затрёхсотило.

Это ваша была заслуга?

В первую очередь это заслуга начальника штаба бригады и, естественно, моя инициатива, так как я пришёл к нему с таким предложением. Наверное, в тот момент могло даже дойти до того, что я отказался бы от выполнения задачи, потому что подразделение прошло такой тяжёлый, такой сложный путь и ребята действительно заслужили свою свободу. Я не мог позволить их увезти в другой район, где творился хаос, имея стопроцентное понимание того, что большинство из них не вернулось бы домой.

Вас хотели отправить под Клещеевку?

Так точно. Поэтому мы не поехали туда, мы остались в том районе, где и работали, где за эти полгода мы своими руками всё сделали. Поэтому мы не уехали, нам разрешили остаться. Оттуда же мы выезжали, и 11 октября мы уже были в Ростове с оконченным контрактом.

К вам новые «зетовцы» уже не приходили?

У меня в пополнении их не было. Я изначально работал лишь с одним подразделением, с этим же подразделением контракт и закончил.

Закончилась эта история с шестимесячным контрактом?

Да, полгода мы отработали, и 12 октября я уже был дома. Восстановил все соответствующие документы, сделал военный билет, водительское удостоверение, паспорт и все необходимые справки.

Вам дали звание ветерана боевых действий?

Да, я ветеран боевых действий. Сейчас это звание дают всем. У меня есть соответствующее удостоверение, я уже и в Пенсионном фонде состою на учёте. Хотя, может быть, где-то в отдельных регионах и есть проблемы с оформлением «ветеранки», но я с этим не сталкивался. У меня никаких проблем при оформлении не возникло.

Вы возвратились домой: вот она — свобода, заслужили. Почему дома не сиделось?

А зачем сидеть? Я и в тюрьме хорошо сидел, зачем мне ещё там сидеть. Разную работу предлагали родственники и друзья, но нет. Рано или поздно твоё прошлое тебе аукнется, рано или поздно оно даст о себе знать. Поэтому, пройдя этот полугодовой контракт, я не думаю, что этого было бы достаточно, чтобы изменить всю свою жизнь. Вот сейчас, когда я перешагнул через эту ступень и вернулся на новый контракт, вот сейчас я на сто процентов убеждён, что свою жизнь я изменил. Это там, уйдя из колонии, у тебя это всё в голове крутится, вертится между выбором, и страхом, и тем, что, возможно, изменишь жизнь, а возможно, и не изменишь. Практика же показала, что многие, отработав полугодовой контракт, уже повторно сидят в тюрьмах.

Из ваших бывших подчинённых?

Да, и из моих тоже. Но из моих многие ребята потихоньку возвращаются, они уже сейчас, отучившись, офицерами стали. Все, кто за мной вернулся, они на хороших должностях.

А вы офицером когда стали?

Я вернулся в армию 23 февраля, в День защитника Отечества. 26-го я был в бригаде, а 2 марта уже был назначен командиром роты на капитанскую должность в звании рядового. Потом мне присвоили звание «сержант», и сейчас я ожидаю присвоения офицерского звания. Документы уже готовы.

Вам как-то надо было сказать жене, что вы опять уходите?

Я ещё не успел приехать, а жена уже знала, что я отправлюсь обратно. У меня родственники все знали, что я вернусь в армию. Многие отговаривали, но это было бессмысленно. Почему бессмысленно? Потому что я уже изначально настроен был на то, что вернусь. Потому что у меня состоялся диалог с первым командиром бригады, который погиб. Он мне ещё тогда, после трех месяцев контракта, уже предлагал должность и звание, чтобы я вернулся. Мной ему было дано слово, что я вернусь в армию.

Вы сразу с отношением возвращались?

Да, я возвратился с отношением, сразу в бригаду, в которой и работал, где я всех знаю, где меня тоже все знают. То есть где работа в коллективе в принципе налажена.

Ваших бойцов-то уже не было, с кем вы начинали. Что за подразделение вам дали?

Новое подразделение, которое ранее тоже участвовало в тяжёлых боях. Количественно подразделение было небольшим: кто-то был в госпиталях, кто-то в отпусках. Мне дали, как они тогда говорили, «самую худшую роту во всей бригаде». Но я думаю, что это они преувеличивали, просто никто не хотел, наверное, вкладывать душу в это подразделение.

Что это за подразделение?

Обычная мотострелковая рота. Меня представили как командира, и я начал с ней работать. Уже буквально через два-три месяца рота показала свои первые результаты, и на сегодняшний день она является полноценной, эффективной ротой, подразделением, которое выполняет сложные задачи на сложных участках. У меня в роте абсолютно нормальные адекватные ребята, все мужественные.

Каков контингент в роте?

И контрактники, и мобилизованные.

Есть ли разница в мотивации между контингентом «Шторм Z» и вот этого нового подразделения?

Она, безусловно, есть. Если возникают какие-то проблемы в подразделении, то я решаю эти вопросы по мере их поступления. Обычно все решаю путём диалога, выявляя для себя истинные намерения человека: по какой причине, зачем, почему. Потому что командир — это не просто тот, кто приказ дал, и всё. Нет, надо разбираться в их проблемах. Командир — это в первую очередь психолог, который должен знать проблемы своего личного состава. Если он этого не знает, то и в личном составе он не сможет наладить правильную систему работы. Сейчас, в данный момент, у меня в подчинении четыре офицера, которые в моё отсутствие абсолютно самостоятельно умеют работать по всему подразделению. Поэтому, например, когда я уезжаю куда-то, на какие-то задачи по поручению вышестоящего руководства, я на сто процентов убеждён, что мне есть на кого положиться. Я знаю, что за два-три месяца своей первой работы с ними научил их в первую очередь работать самостоятельно. И если им не доверять, то ты никогда не сможешь с ними работать. Им нужно доверять и заставить их поверить в себя, что они умеют работать самостоятельно.

Но при этом как я отношусь к этой самостоятельности? Он работает, но я его перепроверяю, при этом не даю ему понять, что я его проверяю. И когда он ошибается, я просто ему подсказываю, где он совершил ошибку. А не так, что ты его отругал, унизил, и у него руки опускаются, и нет никакого желания дальше работать. А он должен иметь желание работать.

У вас сейчас новые задачи будут?

Вчера уже приступили к выполнению задач, у нас уже работа потихонечку идёт.

С каким ощущением вы туда идёте?

Когда впереди тебя ждёт что-то новое, то всегда есть ощущение страха. И это ощущение страха тоже новое. Когда ты там, где уже прижился, и ты знаешь какие-то тонкости, ты тоже боишься, но ощущения не такие. А тут что-то новое, естественно, и страх новый какой-то, просто от неизвестности. Ничего такого особенного нет. И это ощущение одинаково везде, не имеет значения, на каком участке фронта ты находишься.

Что такое хороший командир?

Хороший командир? Это надо у моих подчинённых спросить.

Тогда кто такие хорошие подчинённые? Кто такой хороший солдат?

Я думаю, ни один командир никогда не будет командиром без личного состава, которому он может доверять. И никогда он командиром не станет, если личный состав не захочет, чтобы он был их командиром. Они должны в первую очередь в нём видеть командира.

Вы достаточно жёсткий человек. Не боитесь получить пулю в спину от кого из своих за то, что кому-нибудь не в то время дали по морде, или выпить запретили, или ещё за что-нибудь?

Я думаю, что не со спины надо пули бояться. Даже если она и настигнет тебя со спины, то сидеть и ждать, что такое может произойти, я думаю, бессмысленно. Потому что любая пуля рикошетом может тебя зацепить, и неважно, осознанно это кто-то сделал или неосознанно.

Как война закончится?

Война? Как началась, так и закончится.

Позывной «Шайтан»

Интервью записано в августе 2022 г.

Сам я не местный. Родился на Смоленщине, город Ельня. Его ещё называют родиной гвардии, вот из тех краёв. Приехал я сюда 2 июля 2014 года. Увидел по телевизору, что здесь творится. Как начали бомбить мирных жителей самолётами, как танки ехали, как ребята на блокпостах стояли с дробовиками. Вот решил приехать и помочь.

У вас была армейская подготовка?

Армия у меня как началась с 99 года, ну и, по сути, до сих пор пока не прекращалась. В 99-м пошёл на срочную службу, служил в Наро-Фоминске, 136-й отдельный разведбат, 1-я разведрота. В 2001-м вернулся домой, поработал на нескольких работах и поехал в Чечню. Там я начинал командиром разведотделения 3-го батальона 70-го полка, который в Шали стоял. А заканчивал в 2007-м — 419-й разведбат, 1-я РСпН — рота специального назначения. Потом поехал в Сирию, потому что набирали с опытом людей. Ну и в 14-м приехал сюда.

Сирия же началась в 15-м?

Первая группа, которая туда заходила это «Славянский корпус», то есть пилотная группа — будущая ЧВК «Вагнер». Именно у Димы Уткина я был снайпером. Примерно так. Я — разведчик, а там уже всё, что связано с разведкой. Это может быть и снайпер, и всё, что сопутствует. А вообще по узкому профилю я снайпер.

Если говорить про снайперскую подготовку, что вы используете обычно?

Понятно, что самое ходовое — это СВД. Но я в своей работе использовал и «мосинку» легендарную. А из натовского, ну, зарубежного, всё, что в 308-м калибре. Ну и крупнокалиберы наши — ДШК, КОРД.

Это всё-таки пулемёты скорее?

Местные «Дончанки»[2] ведь с моей помощью создавали. Когда я здесь командовал снайперским взводом в 100-й бригаде, в мой взвод тогда передали два первых экземпляра этой винтовки, и мы на полигоне их обкатывали. Потом я их обратно отдавал и писал рекламацию, что надо бы изменить. Вот так было три или четыре раза, и в том виде, в котором «Дончанка» сейчас есть, это именно по моим рекомендациям.

Когда использовали «мосинку», какой прицел на неё ставили?

Я её, конечно, немного апгрейдил. Прежде всего убирал ложе штатное. Ребята помогали, привозили ложе «Архангел», потому что штатное ложе подходит для стрельбы стоя из окопа. А лёжа с ним очень неудобно стрелять. Белорусы делают кронштейны для перехода на планку Пикатини, и уже ставил прицелы. Хорошо себя показал китайский Marcool в первой фокальной плоскости. В принципе, если немножко её доработать, до семи сотен метров с неё можно работать. Плюс для стабилизации российский ДТК пламегаситель «Егерь», хорошо стабилизирует, то есть ты можешь стабилизироваться и увидеть попадание.

Я разговаривал буквально позавчера со снайпером из вашей бригады, позывной «Толмач».

Саша Толмач? Да, он был у меня был командиром отделения.

Так вот он говорил, что с «мосинки» и на километр можно работать.

Всё зависит от стрельбы, потому что, когда я командовал взводом, я старался хотя бы два раза в неделю вытащить всех на полигон, выписывал бк, и ребята стреляли-стреляли-стреляли. Поэтому и давали результаты. На момент 2021 года, когда я уволился с бригады, потому что меня попросили в Африку съездить на контракт, мой взвод был лучшим в корпусе по результатам.

Ещё он и рассказывал, что с СВД работает на 760, я такой: «Ого!»

Это винтовка хорошая, её немножко только надо подработать, потому что сейчас есть возможность и прицел поставить, и дульник, и нормальное ложе. Даже можно спортивный спуск поставить, были б деньги — так всё возможно.

Что вы предпочитаете, автомат или болт?

Конечно, болт, это более точно. Снайпер всё-таки — это не автоматчик. Хотя обучить на простого пехотного снайпера, в принципе, легко. Одного цикла хватит, чтобы он работал с СВД на 500 метров. Ему этого достаточно. А вот снайпер должен работать выше.

То есть это то, что в английской номенклатуре называется Marksman, то есть, так скажем, точный стрелок, а снайпер — это всё-таки от 500.

Да, снайпер — это совсем другое. Нужен один, максимум два выстрела. Снайперская работа для этого и нужна — попасть и уйти. Лупить, как сумасшедший, можно любого человека обучить в течение трех-четырёх недель. Он и 500 метров будет работать.

Но снайперское дело — это ведь не только стрельба. Стрельба в снайперской работе, по своей сути, — это всего процентов десять. Основное — это наблюдение, анализ, причём наблюдение, как в разведке сказано, непрерывное. Вот как я своих ребят обучал? Запомните, это — групповая работа! Малая снайперская группа — это две лёгкие пары, две тяжёлые и два-три человека — технические средства разведки, то есть наблюдение, корректировки именно уже снайперов при работе. И это малая снайперская группа. Именно по этой схеме я и обучал, потому что в современной войне одиночная пара сколько поработает? Ну, полчаса. А потом их сразу определят и уничтожат, потому что у противника есть средства обнаружения оптических средств и прочего-прочего-прочего. А чтобы выжить, нужна коллективная работа.

Лобаевские винтовки?

Видел, в руках держал, но не стрелял.

Из тяжёлых винтовок что сейчас используют?

Сейчас на вооружении подразделения нет ничего, потому что сейчас я взводом не командую. Когда контракт закончился и вернулся из Африки, я там в Ливии был и в ЦАРе, а здесь формировали как раз группу, и меня в неё включили. Проходили обучение на территории ДНР и потом уехали на киевское направление. Разведдиверсионный отряд, где я вначале командовал группой, а в дальнейшем командовал отрядом. Работали в Гостомеле, Буче, и в Ирпене мы закончили. Туда пришла команда на отход, и мой отряд выходил самый последний оттуда. Там у меня были первые потери в отряде. За всю операцию, что были на киевском направлении, у меня был один 200 и шесть 300. Я там почти всех парней потерял…

Как считаете, почему не получилось там пройти?

Не знаю, не могу сказать. Так, догадки какие-то. В принципе, когда Ирпень начали зачищать, то мой отряд шёл первый. Квартал проходим — за нами подтягиваются десантники, молодые парни, вообще красавчики. Работали на отлично. И они сразу на каждом перекрёстке закапывались. Мы за четверо суток прошли пол-Ирпеня, зачистили. С десантниками шли росгвардейцы, они уже чистили дома. Я думаю, что ещё дня три-четыре и мы бы весь Ирпень зачистили и вышли б уже на окраины Киева. Но поступила команда, я не знаю почему. Не могу сказать. И в течение недели мы вышли. Потом отряд перебросили на изюмское направление, и я закончил контракт, когда уже Изюм был взят, Великая Камышеваха.

А что это за отряд?

Разведдиверсионный отряд. Сейчас уже не секрет, подчинялся ВЧ-35555. Это ГРУ, разведка. Я всю жизнь в разведке.

Я много разговаривал с ветеранами Великой Отечественной, больше тысячи человек, в том числе опросил много разведчиков. Можете объяснить, чем сейчас отличается разведка от разведки в ВОВ? Тогда ведь в основном это наблюдение и взятие «языков».

Понятно. Сейчас разведка… Я считаю, что это категорически неправильно использовать разведчиков в первую очередь как штурмовиков. Вот это очень неправильно! Это как забивать гвозди микроскопом. Потому что сейчас немножко опять к позиционной войне вернулись, сейчас начнут двигать фронт, нужны будут разведчики. А их нет, потому что всех побили… Это досадно, конечно.

То есть сейчас их используют в основном как штурмовую пехоту?

Да, потому что это по своей душе даже… Разведчики — это особые люди, они и дерзкие, и наглые, агрессивные. Где надо, они всегда пройдут, где надо, всё сделают — не вопрос. Но я не знаю, как сказать, мы сами уничтожаем разведчиков, а у них ведь совсем другие задачи.

Какие задачи сейчас должна решать разведка?

В первую очередь вскрытие переднего края, потому что сейчас есть технические возможности. Конечно, хотелось бы получше, но у нас ведь есть беспилотники, это также осмотр территорий, анализ детальный, нанесение на карту, нанесение всех… Всё, что увидел-узнал, до командования, чтобы командование правильно принимало решение в той или иной ситуации. Ну и, конечно, визуально. Вот сейчас, например, совсем не используется, но когда я командовал взводом, то мы умели сопряжённой засечкой даже в ночное время определять артиллерию. Этому тоже надо обучать разведчиков, ну или хотя бы это должны уметь пехотные командиры, знать, что такое сопряжённая засечка.

Это когда вычисляют по звуку?

Да, и по звуку, и по вспышкам. Например, есть у бригады фронт, шесть километров. Каждые 500 метров стоят разведчики, зная свои координаты, направления, уже можно определить. То есть раз-два-три — передали информацию, а там уже должны принять к сведению и отреагировать. Повторюсь, что этого сейчас не делают. Почему? Я не знаю.

А в наступлении функция разведчика какая?

Это, конечно, проходы малыми группами в тыл для корректировки нашей артиллерии. Это самое важное, что должны уметь разведчики. Вот здесь как раз эти наглые, дерзкие и нужны, а их сейчас используют как штурмов.

Сейчас вы командуете…

Сейчас я командир батальона 100-й бригады, в которой я вырос с самого момента её создания. Правда, сейчас я в отпуске, пришло время отдохнуть хотя бы недельку. Но работу наладил, я уверен, и так, созваниваемся с начальником штаба постоянно. На контроле держу все действия, что-как-почему. Недельку отдохну и обратно в строй.

Как себя показывают мобилизованные?

Хотелось бы лучше. Но надо иметь в виду, что в России берут из запаса, а здесь, в Донбассе, половина неслужившие. Они даже не знают, с какой стороны к автомату подойти, поэтому я с командиром бригады постоянно советуюсь. Надо там, например, какую-то роту либо взвод, чтобы постреляли. «Не вопрос, Шайтан. Давай на полигон, неделя-две. Пускай занимаются». Всё, они уезжают на полигон, а я постоянно приезжаю с утра, контролирую. Говорю, что надо сделать, и командиры рот, взводов уже работают. И потом, как обычно, они там поработали, поучились, и через две недели я провожу контрольные занятия и смотрю, чему они научились. Там уже даю оценку.

Главное заинтересовать людей. Тут, конечно, всё зависит от командира. Вот у меня самый первый командир роты в 136-м разведбате — капитан Пехотин, любил напоминать: «Солдата любить нельзя, солдата беречь надо!» Вот когда солдат поймёт, что командир за него горой, то есть надо одинаково давать кнута и пряника, чтобы люди не расслаблялись, но и понимали, что их ценят. Вот тогда они будут работать, а когда командиру, простите меня, по фигу, так и солдат будет так же работать. Ему будет просто по фигу.

У меня такое ощущение, оно сложилось из общения с разными людьми здесь, что эта война держится на тех, кому не по фигу.

Ну, любая война на этом держится, кому не по фигу. Но я вот очень боюсь момента, когда уйду на гражданку. Я просто не знаю, что буду делать. Вот пока я в армии, пока я воюю, мне кажется, что я живу. Что будет дальше — посмотрим. Закончится война, ну, останусь в армии. Пока буду нужен — буду работать.

ЧВК же есть сейчас.

ЧВК — это ЧВК. Понимаете, по своему возрасту мне уже непросто… В ЧВК нужны молодые, а инструкторов там хватает. Инструкторы там тоже очень хорошие. Хочется уже, что накопилось, передать вот этим ребятам, которые ничего не знают. То есть настала пора делиться, а воевать есть кому.

Мотивация в регулярных частях, насколько она хороша? Много пишут, что… Скажем так, проблемы есть.

Проблемы есть везде и всегда. Но, в принципе, такая же, как и среди местных в Донбассе. Люди всё понимают, потому что если сейчас, что называется, дадим слабину, уступим, то России не станет. Её просто разорвут. Многие так и говорят: «Ладно мы, но, блин, не хочется, чтобы наши дети и внуки были рабами чего-то». Вот, например, есть у меня друзья в Канаде, в США, в Европе. Они русскоговорящие и говорят, что была бы возможность — уехали бы в Россию, потому что настоящая свобода и отношения людей между собой именно в России намного лучше и честнее. Многие говорят, что у нас честнее. И люди, которые воюют, это понимают. Но, как говорится, в любом стаде есть паршивая овца, которая хочет всего, и много, и сразу. Но так не бывает.

Если говорить про личное оружие, что вы используете?

Само собой, пистолет ПМ и АКСУ-74, немного апгрейженный.

Почему «макаров», а не обзавелись чем-нибудь поинтереснее?

Ну, не знаю. Тут тоже дело навыка. Я часто на полигоне стреляю, выписываю патроны, чтобы не только я, но и командиры рот-взводов постреляли. Есть комплекс упражнений для работы. Но на ПМ патронов хватает и можно отработать то, что не сделаешь, например, со «стечкиным». На другие виды оружия, например 9х19, ну обойма, ну две. А где патроны брать? И если ты постоянно занимаешься с одним пистолетом, то с другим тебе уже будет немножко сложнее и некомфортно. Получается, привыкаешь, нарабатываешь некоторую моторику, и ты уже привык к пистолету. С ним ты будешь работать более уверенно, чем с другим.

Обойма считается маленькой, девять патронов.

Достаточно. Для личной безопасности в случае чего этих патронов достаточно вполне. Это же короткие дистанции, там надо определить направление и ещё 2–3 послать по направлению, всё. Много не надо.

Одна из проблем ещё с Великой Отечественной — не обучают обнаружению цели. Стрелков не обучают уметь распознавать, где цель.

По внешним признакам. Если командир это знает, умеет. Да. Потому что на полигонах всё-таки дают шаблоны по старым советским книжкам или кто-то что-то где-то услышал. А если командир опытный, он этому будет обучать.

Вы лично за что здесь воюете?

У меня в России осталось двое детей, а я вот здесь. Жена поставила вопрос ребром: «Ещё раз поедешь на войну, я тебя ждать не буду!» Ну, я всё-таки уехал, и она со мной развелась. А здесь я женился на женщине, и мы венчанные. Для меня венчание… Ну это немножко больше и выше, чем просто штамп в паспорте. Здесь у меня тоже сын, пасынок. И дочка. Внучка родилась, как раз когда я в Ливии был. Ей уже годика три. Сын под Волновахой воюет. Когда я пришёл в эту семью, он, глядя на меня, после 9-го класса пошёл в лицей усиленной военной подготовки, там 10–11-й закончил, потом пошёл в академию МВД, факультет спецназа. Окончил, в этом году выпустился молодым лейтенантом и воюет.

Вы его учили?

Да. Он со мной на полигоны любил гонять постоянно. Там и с винтовки, и со всех видов оружия, что было у меня по штату, — стрелял со всего. И своих пацанов другой раз притаскивал. Есть выходные, я на полигоне обучал их. Одиночная подготовка, парная подготовка с автоматами. Мои снайперы с командирами отделения работали, а я рядом, уводил их.

Сколько у вас ранений?

Первое я получил в июле 16-го под Марьинкой. Корректировал артиллерию, когда попали по мне с АГСа в затылок. Осколком мне глаз выбило, в груди осколок тоже остался. Потом второе ранение, тоже под Марьинкой. Это уже в 19-м. Там корректировали танчик и снова попали под АГС. Я АГСы вообще ненавижу с тех пор. (Смеется.)

Как-то были на направлении я и Беркут — командир разведроты 100-й бригады. У него ВОГ разорвался прямо на мародёрке, что на спине. А я в метре от него лежал. В него 21 осколок, а у меня 9 осколочных. Руки-ноги порвало… Спасибо Бюролу, это был командир роты в 1-м СБ бригады. Потом он погиб, царствие небесное. Хороший мужик, тоже доброволец, из Турции. Бюрол. Когда нас ранило, я вызвал помощь. Пока пацаны Беркута перематывали, я сознание терял, потому что на ноге разорвало артерию. Ну, вызвал помощь. Так Бюрол механика-водителя убрал, сам сел за штурвал. Приехал на БМП под обстрелом, загрузил нас в десант и вывез. Помню, когда только погрузили, двери десанта закрылись, БМП завелась, а надо было через открытое поле. Я глаза закрыл и думаю: «Сейчас ПТУРа не хватает…» (Смеется.) Вот такая мысль посетила случайно. Ну ничего, вывез. Всё нормально. Спасибо ему.

Думаете, вас засекли?

Не знаю, думаю, что нет. Просто беспорядочно начали лупить по всем сторонам, потому что и слева, и справа начало рваться. И по нам попали.

Вы приехали сюда в 14 году. В какое подразделение попали?

Это было подразделение Морпеха. Базировались в Петровском районе, там есть медбаза, ну это выход на Марьинку. Потом начали формировать корпус, и подразделение Морпеха вошло в 100-ю бригаду как разведрота. Командиром роты поставили Беркута, а я на тот момент водил группу снайперов. Ну а когда вошли в 100-ю бригаду, стал командиром взвода снайперов. Но были моменты, когда я и разведротой командовал, например, если Беркут в отпуск уходил. Мы, снайперы, всегда ведь вместе с разведчиками. И разведданные добывали, и работали, и стреляли, и всё-всё-всё, что полагается разведчикам и снайперам.

Как вообще пехота относится к снайперам?

Сама пехота относится нормально. А многие командиры на местах, командиры рот, батальонов — плохо: «Вот вы сейчас будете стрелять, полетит ответка. Так что ползите в сторону». Я им объяснял: «Какая разница, если у них будут потери? Понятно, что, если выстрел-два — и тишина, а тут раз, 200-й у укропов образовался, они будут крыть сектор. Им не нужна позиция, они просто это направление будут лупить». До некоторых комбатов это доходило, понимали, что да, действительно так. Хоть ты вперёд вылезь, хоть назад, хоть влево, хоть вправо, они закроют сектор. Ну а некоторые всё равно сопротивлялись. А ребята на позиции приходили, потому что когда Минские соглашения — стрелять нельзя, а у взвода снайперов полный карт-бланш, то есть находили и лупили. Парни на позициях все: «О, пацаны, давайте приходите почаще! Нам нельзя, так хоть вы под шумок. Они начнут стрелять — вы тоже постреляете». Примерно так было.

Про Сирию можно рассказать что-нибудь, как там вообще было?

Ну, например, такой случай. Работали мы на тот момент месяца два, и последняя задача у нас была выход… Это дорога из Пальмиры на Дейр-эз-Зор. Остановились мы у селения Иссухне. Прибыли туда под вечер, нас 280 человек. А Иссухне в долине находится, и казаки заняли левую высоту, мы по центру, и 2-я рота справа с ПТУРами, с туристами, потому что, когда справа обходили на джипах, они их жгли. Духи подъезжали со стороны Дейр-эз-Зора всю ночь и шли волнами. А у нас всего одна БМ-21 и одна «Акация», но нам не подвозили бк. Куратор только обещал: «Ща-ща-ща», и ни фига не было. И вот тут большой молодец Дима Уткин — «Вагнер». Он все это увидел и принял решение весь батальон собрать и срочно вывести в сторону аэропорта. Есть там такой между Иссухне и Пальмирой в пустыне. Так местные мухабараты дико удивились, что мы все вышли. У нас за весь суточный бой было только два трёхсотых. Они говорили: «Мы вас уже похоронили…» Потому что нас всего 280 человек, а против нас выставили на тот момент больше пяти тысяч и уже брали в двойное кольцо. И нас спасло ещё то, что, когда мы выходили, в пустыне поднялась буря и там вообще ничего не видно. И вот мы по буре и вышли. Такой вот случай был, повезло. Реально повезло.

Насколько сильна сирийская армия? Наши всё-таки делали результат или местные?

Я скажу, что сирийцы молодцы. Они идут, но у них нет подготовки. Нет той базы, которая есть у наших войск. Да, они обучаются очень быстро. Смотрят и начинают копировать. Что бы ты ни делал, они начинают копировать. Когда мы жили на базе недалеко от Хмеймима, мы там тренировались и рядом тренировались сирийцы. Они и не просили ничего. Просто смотрели, что мы делаем, и тут же начинали это копировать. Поэтому я всегда говорю, что именно по обучаемости они большие молодцы. И мотивация у них, конечно, очень хорошая.

Правильно ли я понимаю, что условный ИГИЛ[3] сирийский намного слабее как противник, чем…

Они толпой сильные. Вот когда они чувствуют силу, сразу разбегаются. То есть на контакт… Вот как русские воюют? Дай контакт — пойдём на контакт и будем лупить. А они контакта боятся, то есть это натовская форма обучения. Накидать-накидать, потом прийти и посмотреть. Если кто-то там стрельнул, отойти и ещё накидать. А когда мы идём на контакт — они уходят. Вот и весь вопрос.

Хохлы другие?

Хохлы тоже особо не любят контакт. Есть и такие, но это нацбаты, ярые националисты. Потому что они понимают, что если работают разведчики, то пленных не будет, это сто процентов. То есть пленные берутся, снимается информация, и дальше они утилизируются, потому что мы видим, как потом их обменивают и прочее-прочее-прочее, оно нам на фиг не надо. Это если честным быть. А простые — да, они сдаются. И когда мы работали на киевском направлении, то понимали, националист — один вопрос, срочник-резервист — другой вопрос. Да сразу понятно, что там испуганное тело, по нему же видно. Удостоверение берёшь, в каждом сказано, что он призван тем-то, тем-то в военкомат. Там 24 февраля, 30 марта. А есть националисты, когда их в плен берёшь, они более наглые, дерзкие, вызывающе себя ведут. Но когда уже всё, когда с них информацию сняли, когда уводят, тут они понимают и начинают просить прощения и всё прочее. Ну, этих, понятно… Пленных срочников мы выше отдавали, а этих — на фиг…

По поводу этой истории с Бучей что-то можете рассказать?

Из Бучи уходили ночью, и кого-то там искать… Да и когда мы только зашли, чистили и прочее, там мирных всего-то и было раз-два-три и собаки с кошками. Откуда они их столько там насобирали, я не понимаю вообще. Потому что зачистки шли. Вот в Ирпене да, там были гражданские. Где-то бабка с дедкой, где-то мужик-инвалид, а так, сколько в Буче показали, эти толпы расстрелянных, даже не знаю, откуда столько народу набрали вообще. Там их тупо столько не было. Откуда-то привезли укропы и настреляли, потому что там не было столько людей, когда мы уходили.

Я же говорю: мы уходили самые последние. Мой отряд самый последний уходил. Уже в ночи колонны формировались, с утра выходили на асфальт и ехали в сторону границы. И чтобы ночью с кем-то колупаться, кого-то стрелять в суматохе вывода войск — это же бред. Просто бред.

Вы из суеверных?

Есть свои какие-то там… тараканы по суеверию. Например, если я делаю что-то второй раз, то у меня случается какая-то ерунда. Например, второй раз рубашку надеваю и раз-раз, осторожно, уже знаю — должно случиться что-то неприятное. И с цифрой 2 у меня нелады. А предчувствия… Это когда волосы на холке начинают подниматься, значит, пора линять. (Смеется.) Не раз такое было и не раз спасало жизнь. И не только мне, но и группе, которую я выводил. Бывали такие моменты. Я не знаю, с чем это связано и почему так, но примета работает. Сразу снимались и потихонечку уходили. Крайний раз вот с группой снялись, ушли, а через 20 минут сильный артналёт. Именно на то место, где мы находились. Как так — я не знаю, не могу сказать.

За «языком» приходилось ходить?

Нет, не приходилось, потому что здесь, когда позиционка началась, линия обороны сплошная, и сходить — это проблематично. И взвод снайперов — это не их задача. Есть особо обученные люди, как 1-я УБСпН, это их стезя. Но ради интереса, бывало, с Беркутом ходили.

Брали один гранатомёт вдвоём, автомат и уходили. Командир взвода снайперов и командир разведроты… Так, поприкалываться, как говорится. Случались такие моменты. А чтобы целенаправленно, нет. Вот при движении войск, когда начинается, как сейчас, то «языков» и так достаточно — бери, не хочу.

Как строится взаимоотношение ЧВК с поддержкой? Всё-таки без артиллерии, танков и всего остального…

Так у них каждый отряд самодостаточен. У них и танки, и артиллерия, всё своё. Но если надо, например, при взаимодействии с силовиками, направленец направляется в это подразделение, которое с артиллерией, и уже отряд взаимодействует со своим управленцем, который рулит артиллерией.

Там, например, обучаются все, и именно корректировке, разным видам коррективов. Под беспилотник, визуально, под бинокль. Также авианаводке обучаются, всё это проходят за два месяца. Там именно готовятся, работают на полигонах и по штурму окопов, где каждый боец должен знать свою роль. То есть сбивают коллектив. Вот как у нас на полигоне — пригнали, постреляли, то есть слаживание начинается с одиночной подготовки, потом парная, подготовка отделений и выше: взвод — рота — батальон. Это должно быть так, и там так и готовят, поэтому и работает. Не нравится что-то, где-то косячишь, там сразу «хоп» — процентиков пять с зарплаты срезали. Но сразу объясняют: «Ребята, вы пришли зарабатывать деньги? Зарабатывайте, не выпендривайтесь», и все это понимают, все работают. Те же самые АГСы применяются в ЧВК только с закрытых позиций. Там, как по телевизору иногда показывают: мол, сидит чувак и с АГСа лупит куда-то, в ЧВК так никто не работает. Первый пристрелочный корректируется, АГС ориентируется по буссоли на закрытой позиции. Пошла корректировка, выстрел, подкорректировали. Второй выстрел — попал. Всё, и пошли дальше работать. Как миномёт, в принципе, только чуть поближе лупит. Но я бы сказал, что когда АГС откорректирован по буссоли и идёт корректировка даже по биноклю, он вторым, максимум третьим выстрелом может попасть в цель. Точечно. Это довольно-таки интересно.

Насколько вы считаете оправданным сейчас призыв уголовников?

Ну, если не по статье госизмены, изнасилования и прочего, то почему нет? Человек же всё равно для себя какой-то выбор сделал в жизни, ему сидеть, а так фиг его знает, выживет — на ноги встанет. Пойдёт дальше, закончится война, и заключит контракт. Ему же не запретят заключить контракт. Судимость погасят. Да ради бога, закончит он там лейтенантом, старлеем, капитаном, получит военную пенсию. А так он будет сидеть. Понятно, насильников и госизменщиков не нужно брать, ни в коем случае и никогда! Потому что это, по моему разумению, уже испорченная психика и совсем другое мышление. Убийца… Ну смотря за что убийца. Ведь убийца убийце рознь. Есть же разные ситуации. Если это маньяк какой-то — один вопрос. Если, например, защищал себя и превысил самооборону — второй, по пьяни, с кем не бывает, — это третий вопрос.

Как для вас выглядит победа? Есть понимание, когда мы сможем остановиться?

Первое — выйти на административные границы. Но мы же понимаем, что с тем вооружением, которое сейчас поставляет Запад с Америкой Украине, это надо ещё минимум на 300 километров идти вперёд. По моему видению, надо забрать российские имперские территории, а всё то, что с той стороны, — Польша, Румыния — пускай делят сами. Может, там передерутся, это уже их проблемы. Что от Киева останется, мне вообще неинтересно.

Как встречают на освобождённых территориях?

По-разному, 50 на 50. Молодёжь более промытая, старшее поколение — это где-то с 35–40 — они более лояльные. Но молодое поколение, как я считаю, потерянное. Толку с них не будет…

Что же с ними делать?

Ну что делать? Как всегда, воспитывать.

Вы очень опытный солдат. Что-то ещё чувствуете в боевой ситуации? Какие-то эмоции присутствуют: страх, возбуждение?

Страх присутствует всегда. Абсолютно всегда! Но когда был просто солдатом, в самом начале службы, — это одни моменты. Там как-то в первые дни, первые месяцы главное — не потеряться, быть рядышком с товарищами, чтобы не отстать нигде, смотреть. Не дай Бог что-то где-то пропущу — по головке не погладят. Потом, будучи уже командиром отделения, дальше командиром взвода, командиром роты, командиром отряда, командиром батальона, уже по-другому страшно. Тут уже в большинстве случаев за ребят переживаешь, за себя не так. Думаешь так: ну, дети есть, внучка вот родилась, значит, у меня всё нормально. А именно за молодых ребят переживаешь. Хотелось, чтобы и на полигоне побольше позанимались, чтоб не строевыми смотрами мучили людей, а именно боевой подготовкой, потому что в данных реалиях строевой смотр… Минимум ты выдал бойцу, а всё остальное он всё равно в процессе боевой работы доберёт. Что-то затрофеит, где-то себя улучшит, доработает и сделает. А вот именно занятия боевой подготовкой — очень-очень важно, и важно заниматься этим как можно чаще. И вот вышли там, например, рота работает, рота в резерве, рота на отдыхе, ну дали дней пять отдохнуть, и дальше в работу по боевому слаживанию. Потому что людьми пополнили, понятно, что там и 200, и 300. Пополнили, и полигон-полигон-полигон, пока не станем такими, что стрелять не могу, потому что мне плохо.

Насколько вообще должность командира батальона зарегулирована с точки зрения бюрократической работы? Бумажками там…

Нет, командир батальона бумажками не занимается. По своей сути он организатор, то есть получил задачу и быстренько организуешь. У тебя есть начальник штаба, который будет заниматься бумажками. Есть старшины в ротах, которые будут заниматься бумажками, делопроизводители. В ротах тоже назначены писарчуки. Это их хлеб, вот пускай и занимаются бумажками. А командир батальона, командир роты — организаторы, они должны согласно полученной информации организовать дальнейшую правильную работу подразделения, которое ему выделят на переднем крае.

Есть ли у вас ненависть к противнику?

Нет, абсолютно ничего такого. Ненависть только к националистам, ко всему, что они делают, потому что если не нравится тебе человек, то зачем его мучить? Убей его — и всё. Зачем эти издевательства и прочее? К пленным тоже. Говорю же, что к одним — одно отношение, к резервистам-срочникам — совсем другое, к контрактникам — третье. Потому что контрактник контрактнику тоже рознь. Но повторяю, не нравится человек — убей его, но не надо мучить.

Обычно на войне выделяют три главных страха. Быть убитым, быть раненым, попасть в плен. Что для вас наиболее страшное?

По-любому — плен. Знаете, в интернете ролик гуляет, как нашим пацанам ноги простреливают. Среди последних, кого вытаскивали с этой машины, мой друг детства Сергей Борисов. Дома его все называли Барсик. Так его долго мучили, пытали. Короче, до того замучили, что хоронили в закрытом гробу… Я не хочу такой смерти, и, конечно, сам в плен не сдамся. Одна граната у меня всегда есть. Свою смерть я давно пережил. Я уже готов на это…

А что вы думаете об обменах пленными? Нужны ли они вообще?

Да, здесь мнения людей разделились, но, по моему мнению, обмены нужны. Потому что находиться в плену… Человек, который находится в плену, понимает, что на 99 процентов он не вернётся домой. Но вот ради этого процентика всё-таки стоит людей вытаскивать оттуда, потому что плен там и плен здесь — это небо и земля. Когда нам пацанов передают на колясках, на носилках вытаскивают… А с нашей стороны эти пленные — откормленные, отсидевшиеся в наших тюрьмах, это два разных плена. И то, что пацанов оттуда вытаскивают, чтобы они живыми вернулись домой к матерям…

Есть разное отношение к тем, кто попал в плен к укропам.

В узких кругах всё равно знают, по каким причинам человек попал в плен. Например, когда ты накосячил по пьяни и попал в плен — это один момент. При отступлении где-то забыли или оказался окружении — это второй момент. Сейчас вот, например, при наступлении попали в плен знакомые ребята. Считались пропавшими без вести. Но нет, малая группа вышла на границу, болотами какими-то, путями, козьими тропами вышла группа в восемь человек. Один из них — мой земляк, который сейчас заключил второй контракт, а первый контракт был у меня в отряде. Да, он не смог себя убить. Не все на это готовы, это довольно-таки тяжёлый поступок. Его просто надо где-то в душе осмыслить и пережить, чтобы не переживать потом, когда придётся это делать.

Можно сказать, что борьба сейчас на равных идёт?

Блин, это, конечно, вопрос интересный. Я считаю, что на равных — это когда один на один. А когда вся свора на одного, то это не совсем на равных, не совсем честно.

Сейчас у хохлов преимущество?

Преимущество… Нет, по моему мнению, это ощущение мнимое. Потому что всё-таки Владимир Владимирович не настолько прямой человек, чтобы играть в открытую. И думаю, что некоторые действия и по Киеву, и по Изюму — это всё-таки для чего-то делалось, а не просто так. Потому что есть моменты, которые стали понятны значительно позже. К примеру, только в 14 году стало понятно, что Россия начинала свою игру ещё в 2007-м или 2008-м. А что сейчас — непонятно. Но для чего-то это же всё делается? Да, наверное, можно где-то подвинуться. Как на шахматной доске. Можно что-то потерять, но основная развязка ещё впереди. И кто выиграет, ещё непонятно.

Непонятно?

Нет, понятно, но самое главное ещё только предстоит…

Есть сейчас в армии такие понятия, как «окопная братва» и «тыловая крыса»?

Скорее всего, нет. Есть, конечно, единицы, но, например в 100-й бригаде такого нет. Сейчас тылы работают на передний край, я скажу, что на износ. И у меня в батальоне есть взвод обеспечения, который не спит, наверное, больше, чем подразделения, которые на переднем крае. Примерно так.

В минуты отдыха чем занимаетесь?

Ой, даже не могу сказать. Хожу по расположению, смотрю, кто, чем занимается. Может, кому леща надо выписать, кого по голове погладить. Примерно так. Обхожу свои владения, смотрю, чтоб порядок был. Это, конечно, где ПВД. По постам могу пройтись, чтобы там в телефонах не залипали, в окопчиках сидя и охраняя. Получается, постоянно в движении.

Сейчас быт простого солдата налажен?

Сейчас уже да. Даже в поле, в принципе, вода, боеприпасы всегда в наличии. Горячая пища, если, например, нет возможности в ТВНах три раза принести. А если закупили газовые плиты, баллончики, это ещё проще. Сейчас всё это есть. Сухим пайком выдаются, так парни уже сколько им надо сделают. Посидели, приготовили, покушали, посты сменились, те пришли, поели. А на позициях горячий чай всегда есть, вкусняшки-ништяки какие-то.

Сами закупаетесь?

Нет, волонтёры помогают, привозят. Некоторые просят: «Командир, мы хотим взять то-то, то-то», я говорю: «Да ради бога, берите. Я вам что, запрещаю?» Потому что в батальоне я всегда говорил, что всё то, что не во вред и идёт на пользу, я никогда не скажу «нет», ради бога.

Что сейчас, с вашей точки зрения, наиболее сильно нуждается в помощи волонтёров?

Самый большой вопрос именно в средствах наблюдения, видеофиксации хорошего разрешения. Для снайперов, понятно, — это прицелы. Прицел сам по себе — это вещь дорогостоящая, средний стоит на уровне 50 тысяч. Это такой обычный охотничий прицельчик. А если нормальный, чтобы был со спортивной сеткой, так называемой ёлочкой, где-то 80–100 и выше. Я уже не говорю там про хорошие, типа «Найтфорсов», там понятно, вещь очень дорогая. Ну а так, у резервистов винтовки Мосина, понятно, их все надо переодеть. Вот в Луганске нашли человека, который делает спортивное ложе. Заказали, три экземпляра пришли, вот сейчас пробуем. Замечательная вещь, то есть приклад уже на линии со стволом находится, работа пошла веселее. Но это тоже деньги, как говорится.

А стреляют обычно валовым патроном?

ЛПС. Снайперских, можно сказать, что и нет. А так, в принципе, на ствол цинк выделяем. Цинк вскрывается, и человек своим стволом работает только с этого цинка, то есть прибивается. Обычно как я делал, ну и здесь снайперам говорю? Погода меняется в 10 градусов, там плюс-минус. На полигончик, постреляли-пристрелялись, и вы поняли, куда сейчас что летит. И дальше работаете с этого цинка. Цинк закончился, берём другой, вскрываем, также на полигон, также отстреляли серию, поправили. Всё, работаем дальше.

А свои патроны никогда не готовили?

Делал. У меня и сейчас этот набор для релоадинга дома лежит. Но уже не тот статус, как говорится. Уже просто некогда. А чтобы кому-то отдать этот набор, так у меня пока нет стрелков, которые бы так горели высокоточной стрельбой. Это надо жить этим, да.

К тому же для снаряжения патронов нужно выделить отдельную комнату с климат-камерой, где патрон собирается в идеальных условиях с определённой влажностью и температурой. Когда он собран, то да, его можно выносить и прочее-прочее. Это потому, что высокоточка — ювелирная работа. Я в своё время занимался этим направлением, в интернете есть ролики, как я собираю патроны. И там, да, уже с «мосинки» я укладывался меньше, чем в угловую минуту на 100 метров, это в два сантиметра кучка. Очень хороший результат. Но этим надо жить. Это уже действительно, когда душа болит, хочешь попадать, хочешь стрелять.

А метеостанции, вычислители есть?

Конечно, парни работают и с метеостанциями, и с баллистическими калькуляторами. Это «Стрелок ПРО». В принципе, хорошая программа, нормальная. Если правильно её откалибровать, то она работает на ура.

Медицина сейчас нормальная? Например, аптечки.

Я по большей степени натаскиваю и всегда говорю так: «То, что нужно сделать бойцу, — это первичное оказание помощи в красной зоне и эвакуация. Дальше уже не ваша задача». По моему разумению, каждый боец обязан иметь: четыре жгута, четыре ИПП, промедол и таблетки для обеззараживания воды. Всё остальное по желанию, а вот этот минимум обязательно. Хочешь добавить — ради бога. Но если у бойца этого минимума нет, я по головке не гладил.

Почему четыре?

Ну, два тебе и два тому товарищу, который вдруг случайно забыл. А так случаи разные бывают. Например, были такие задачи, когда мы сразу надевали турникеты на ноги и на руки и уже с ними ходили. Потому что, например, по темноте где ты там будешь ИПП разворачивать, как будешь жгут накладывать? А так сразу затянулся, если вдруг что-то, и всё.

Когда вы возглавляли ДРГ, что с собой брали на выход?

Вода, галеты, сникерсы. Всё! Вода, конечно, в любом случае должна быть. В суточник полторашку закинул, ну и где-то на поясе тоже что-то есть. Кто-то дегидраторы таскает, но я всегда ходил с фляжкой. Мне как-то удобно с фляжкой. Что ещё? Носки сменные, нательный комплект, от дождя пончо или что-нибудь такое и кучка сникерсов. Всё, этого вполне достаточно. С четырьмя сникерсами и полторашкой воды можно пробыть в автономке двое суток. Спокойно и не напрягаясь. Конечно, ты вернёшься потом и восстановишься, потому что тебе дают время на восстановление, а так, в принципе, хватит.

Ну и патронов, конечно, насыпать побольше. Гранаты. Я всегда четыре таскал.

Две в разгрузке, на поясе. И две в мародёрке лежали. Считаю, больше с собой тащить нет смысла.

Правду говорят, что если разведчик открыл огонь, то…

Это становится простой пехотинец. Всё, тебя вскрыли, смысла от тебя больше нет. Примерно так. Твоя задача — это скрытное наблюдение, то есть всё-всё-всё, что касается разведчика, это именно скрытность. Скрытно-незаметно.

А есть какие-то там маскхалаты специальные? Или это вам не нужно?

Есть, конечно. Вот у снайперов они должны быть, а так обычно подбирается одежда под сезон и под локацию, где ты будешь работать. В белом маскхалате, понятно, что в зелёнку не полезешь, или там по сезону — осень, весна. Тоже проще где-то взять горку надеть.

Какие у вас награды?

Есть ещё за Чечню: бэзэшка (медаль «За боевые заслуги») и медаль «Участник боевых действий на Северном Кавказе». Есть и за СВО награды. Даже за ополчение в Новороссии есть: орден Республики и Георгий 4-й степени.

У вас в батальоне женщины есть?

Всего одна — делопроизводитель в штабе батальона. Потому что я всегда был против женщин на переднем крае и вообще в воинском подразделении, в линейном. Из-за них всегда начинается разброд и шатание. Потому что любая женщина по своей сути любит, чтобы ей оказывали знаки внимания и прочее. Кто-то один начнёт это делать, другие присоединяются, начинается разброд и шатание, прочая хрень. А если она ещё начнёт плести интриги, это вообще ужас. Вот если медики в тылу — да, это ради бога, женщины-фельдшера и прочее. Делопроизводитель в штабе, которая сидит в штабе и пишет, — да пускай она пишет, но никак не в боевых подразделениях, ротах и взводах. Ни в коем случае. Сколько я девчонок видел в частях, но только одна из них заслужила быть на самой передовой. Это Лия из «Спарты», она потом была у Беркута в разведроте. Всё время бегала с гранатомётом, вот она действительно любому парню даст фору. Она сама так и говорила: «Я должна была родиться пацаном, но что-то где-то пошло не так». Но ей даже комплиментов никто не делал, потому что знали, что получат леща от неё же. (Смеется.)

Связь с родными — телефон?

Да, по телефону. Дети пишут, сёстры пишут, с отцом в Смоленске часто перезваниваюсь. И в Белоруссии у меня дядьки, братья, сёстры. Тоже постоянно на связи, постоянно: «Славка, молодец, мы за тебя! Когда приедешь в отпуск? Соскучились». Думаю, блин, вот закончим и обязательно поеду.

Когда закончится, что думаете делать?

Надеюсь в армейской среде остаться. Хочу попробовать либо в ДВОКУ, либо в академию МВД пойти преподавателем. Можно по тактико-специальной подготовке либо по огневой подготовке. Лишь бы эта война скорее закончилась…

Позывной «Каспер»

Интервью записано в марте 2024 г.

Я родом из города-героя Москвы, контрактник, доброволец. 1982 года рождения. Участник второй чеченской во время срочки. Сначала прошёл школу снайперов под Ковровом. Полгода нас обучали, потом кинули в часть в Нижнем Новгороде. Месяца четыре побыл там, и потом уже отправили в Чечню. С 2001 по 2002 год сопровождал боевые колонны…

Хотел в армию вернуться, но гражданка затянула. Жил как все, работал. В 22 году, когда началась спецоперация, посмотрел на всё это и принял решение пойти добровольцем. Подписал контракт 28 июня 2022 года и до сих пор нахожусь здесь.

Почему вооружённые силы, а не ЧВК?

Не знаю, так уж получилось. Позвонил в военкомат по поводу подписания контракта. Они особо ничего не объясняли, просто сказали ждать. А по поводу ЧВК «Вагнер» я тогда даже не знал, куда звонить, никаких сведений по поводу этого у меня не было. Если бы раньше узнал, то, может быть, и попал бы в ЧВК «Вагнер».

А так просто позвонил в военкомат, спросил, набирают ли по контракту. Они сказали, что пока нет, но просили перезвонить позже, через месяц. Потом они сами мне перезвонили: «У вас есть ещё желание пойти на контракт?» Ответил, что есть. Они говорят: «Приезжайте в военкомат по месту жительства. Посмотрим, поговорим. Если что — заключите контракт и пойдёте служить». 18 июня 22 года я туда пришёл. Они посмотрели, открыли личное дело, попросили прийти на следующий день ещё раз. Прошёл медкомиссию. А через четыре дня мы уже пришли с вещами, подписали контракты, и нас отправили формироваться.

Там я случайно встретил парня, который служил на десять лет позже меня в той же учебке снайперов в Коврове. Мы подошли к командиру дивизии, доложились, что изучали теорию, знаем маскировку, стрельбу. Тот сразу оживился: «О, нам такие люди нужны! Набирайте народ и начинайте сами потихоньку обучать их. Кто захочет — даю вам на это добро».

Ну вроде стали заниматься, набрали желающих. Начинали с самого простого — с теории. После этого стали потихоньку вывозить на полигон. Там день-два позанимались сами, потом пришли бывалые инструктора. Хорошие ребята, очень хорошо объясняли и обучали. Упор давали на оказание медпомощи. Говорили, что это нам очень-очень пригодится. Говорили также, что много здесь есть ребят после Чечни, но война сейчас вообще другая идёт.

Да, медицина очень помогла. Грубо говоря, если бы мы забивали на это дело, потерь было бы значительно больше оттого, что просто не смогли друг другу помочь. Спасибо этим инструкторам, что они нас этому научили.

Пробыли там до середины августа. После этого эшелонами нас отправили в Ростовскую область, где мы сутки пробыли и затем колонной двинулись пересекать «ленту». Эту самую «ленту» пересекали долго, много было остановок. Но 10 сентября мы наконец это осуществили.

Пришёл приказ выдвигаться под Волноваху. Прибыли, если память не изменяет, в деревню Калиновка. Сказали, что нужно окапываться — недалеко противник. Земля в Донецке жёсткая, как кирпич. И ломами её долбили, и лопатами рыли-копали. Скучать не пришлось, спустя три дня нас перекинули ближе к передку, где уже были вырыты окопы. Там такая небольшая лесопосадочка была…

Туда закинули всего лишь один наш взвод на БМП-2. Прошло ещё дня три, наверное, пока нас не кинули на Петровское. Морская пехота рядом стояла.

Впереди нас виднелся пригорок, где-то километрах в двух. Там уже находились нацики, укропы… не знаю, как их назвать. Фашисты, наверное, будет точнее. Пробыли мы там дней пять, наверное. Дня три мы жили в окопах, в 500 метрах от Петровского. Потом нашли там небольшой домик. Три дня торчишь на позиции, потом идёшь отдохнуть, помыться, дух перевести.

Помню, сменились с позиций, пошли отдыхать. Стояла там небольшая летняя кухня. Сидим с ребятами, треплемся… кто-то отдыхать пошёл. В доме прохладненько казалось. Считай, 20-е число сентября, ночи уже холодные. Решили печку затопить. Сижу, топлю печку, с ребятами разговариваем, шутим…

Недалеко по соседству росли груши, и такие вкусные, обалденно сладкие. Думаю: «Надо бы за грушами сходить». И вроде хочется, да лень идти. Может быть, предвещало что-то, а может быть, ангел-хранитель подсказал… Думаю: «Ладно, не пойду. Лучше печку разожгу, в доме тепло сделаю и лягу спать. Отдохнуть сначала, а потом можно и сходить». И тут вдруг встаёт механик-водитель: «Мне сейчас сон приснился только что, что по нам сейчас прилетело нечто тяжёлое…»

Не успевает он это сказать, к нам прилетает в десяти метрах пакет от «Урагана». Ну я не знаю, это как в мультике. Дом вверх поднялся и как будто назад весь по кирпичику сложился. Мы выбежали на улицу, чтоб спрятаться в погреб, ибо, походу, хохлы уже узнали о нас, где мы обустроились. Смотрим — ещё два удара пришлось на позиции. Но у нас, слава Богу, как бы всё нормально, никого не зацепило, все остались живы.

К вечеру приехал командир роты: «Собирайтесь, снимаемся. У нас теперь будет другое направление». Снялись, поехали под Волноваху. Там чистое поле. Считай, только приехали, а уже говорят, что сейчас на вертушках перебросят на луганское направление. Мы погрузились, взлетели, над Волновахой сделали круг и опять назад на это же поле приземлились. Без объяснения причины дают команду: «Выходим! Ночуем прямо здесь, в поле». Ладно, переночевали в каких-то старых блиндажах. На следующий день попытка номер два. Опять нас загрузили в вертушки, и летели мы час до Луганска. Садились в каком-то небольшом военном аэропорту. Ближе к вечеру. Сказали, что будет дозаправка и мы летим дальше — вертушек было мало. Некоторый народ уместился, а нас оставили, сказали ждать следующую партию.

Уже часов в 12, наверное, нас всех забрали, и мы летели ещё минут 40 на этих вертушках. Слышим — пилоты говорят, что не можем приземлиться. Идёт сильный дождь. Внизу поле, засеянное подсолнухами. Говорят, что если мы сейчас будем садиться, то увязнем здесь. Пилоты снизились насколько возможно, дают команду прыгать.

Мы спрыгнули. Темнота вокруг хоть глаз выколи — ночи здесь тёмные. Никто не понимает, куда идти. Кричим, никак не можем разобраться, где мы. Потом вроде увидели своих, кто-то уже начал кричать позывные. Вышли на какую-то сельскую дорожку. Нас погрузили в КамАЗ и потом до пяти утра собирали всех остальных. Дело в том, что, когда вертушки приземлялись, всем давали команду разбегаться по ближайшим посадкам. Часа четыре искали друг друга, но вроде все нашлись. Двинули на КамАЗе. Кружили-кружили-кружили, приехали в какую-то деревню. Там просидели сутки, начали занимать пустые дома. Кто-то заселился в разрушенную школу…

После всего этого пришёл приказ собираться под Красный Лиман. Приехал какой-то генерал, подхватил нас и ночью на своём «Тигре» повёл нас небольшой колонной, потому как БМП у нас шли отдельно…

Едем-едем… И он зачем-то с нормальной асфальтовой дороги вдруг съезжает на чернозём. Мы ничего не понять не успели, вдруг — взрыв! Кричат не выходить из машины… но мы, конечно, вышли. Вокруг темень…

Наутро, когда рассвело, выяснилось, что генерал подорвался своим «Тигром» на противотанковой мине, ведь это он шёл впереди. Сам генерал не особо сильно пострадал, ему отбило ноги, его водителю — руки. Их отправили в госпиталь. А у машины переднее колесо улетело куда-то метров на десять, капот — ещё дальше.

Ладно, после этого приехал комбат, говорит: «Идём на Торское». Мы ещё не знали, что там творится. Оказалось, что дела шли не очень, укропы уже подходили. Пока ехали, всё нам показалось подозрительным.

Хохлы применили мины на парашютах. Стоят на трёх лапках, торчит антенна. Всё вокруг утыкано этими минами. Остановились, никак не поймём, зачем нас в это минное заграждение задвинули. Стоим толпой, смотрим — никто не знает, что это за мины такие. Подъехали наши БМП. Ребята решили одну мину попробовать со снайперки снять.

Поставили БМП подальше и с неё начали стрелять. Попали в эту мину, она раскрылась, как лепесток, и оттуда посыпался белый порошок. Механик-водитель пошёл туда, с ним ещё два человека. Кто-то кричит: «Не высовывайтесь, сидите за БМП!»

Посмотрели — вроде всё, попали в запал, его как бы нет. Но только взялись за лепесток, прозвучал небольшой хлопок, и посыпались не то чтобы шарики, а какая-то мелкая стружка. Кому в ботинок, кому лицо посекло. Но не сильно, так, царапины. Хорошо, что мы её обезвредили.

Приехали в Торское, смотрим — наш первый взвод стоит. Оттуда нас отправили в деревушку, её название стёрлось из моей памяти. Приезжаем туда, а там всё расстреляно-порушено, лежит труп мирного жителя. Попало прямо в его дом.

Мы обосновались в небольшом домике. Нормальный такой домик, рядом — летняя кухонька. Зашли в этот дом, посмотрели. Там находилась бабушка Валя, так мы её называли. Хорошая женщина. С ней жили дочка и внучка, беженцы из-под Красного Лимана, перепуганы насмерть. Мы вроде как-то ребёнка начали веселить, чтобы меньше боялась. Женщины посмотрели на всё это и говорят: «Ребята, вы оставайтесь с нами. Там рядом маленький домик есть. Все поместитесь. Оставайтесь, и нам будет спокойнее».

Рядом с домиком стояла беседка. В небольшом овраге неподалёку виднелся пруд. После этого оврага начиналась лесополоса. Сбоку, метрах в пятистах, шла асфальтовая дорога, которая вела куда-то туда за лесополосу. А дальше нам не довелось ездить. Мы устроились наверху, в беседке, откуда всю округу хорошо было видно. Наши две БМП мы спрятали возле болота, знали, что туда никто не пойдёт.

Через пару дней нас начали закидывать восьмидесятками. Сначала не сильно кидали, вроде никуда особо не попало. Либо впереди закладывали, либо вбок.

Вечером вдруг приезжает зампотех, привозит патроны в ящиках. Говорит: «Начинайте срочно окапываться! На это направление идёт большое количество пехоты противника». Мы начали срочно окапываться, делали основные и запасные позиции.

Ящики с патронами прибыли уже вечером, когда смеркалось. Нам говорят, что КамАЗы надо срочно отпустить, не дай Бог, чтоб их не повредило. Мы быстро разгрузили всё, раскинули на каждого гранаты, по пять штук положили в окопы. А как начали вскрывать ящики, выяснилось, что там патроны 7. 62! У нас же были автоматы АК-12, под патрон 5. 45. Ладно ещё, что у нас сохранился запас из-под Волновахи, который лежал в БМП. Пришлось использовать их… Ну, снарядили рожки да россыпью накидали в окопах.

А зампотех нам ещё тогда сказал: «Смотрите, у них будет проводник, и они точно пойдут через болота!» Мы прям удивились — зачем им через болота идти, если они спокойно по дороге могут выйти на нас. И технике их там удобнее…

Утром, часа в четыре, где-то так, у нас замолкли рации — в эфире тишина. Смотрим — там, где спецназ «Ахмат» стоял на «Тигре», теперь пусто. Ребятки собрали вещи и уехали. Остались ещё ребята из какого-то подразделения, с одной БМП. Их там было всего человек пять. И они как бы у нас интересуются:

— А куда это все уезжают?

— Мы сами не знаем.

— А по рации что?

— Молчит…

Полная тишина! Что нам делать? Всю ночь пытались выйти на связь, вызывали-вызывали — никто на связь так и не вышел. Под утро опустился густейший туман. Метров десять — и уже ничего не видно. Мы сидим до последнего, ждём. Вызываем-вызываем-вызываем-вызываем — ноль эмоций. Все молчат…

Что делать?! Ну что, пока приказа нет — стоим. Время 12 часов дня, туман начинает потихонечку рассеиваться. Стою на посту, смотрю… По дороге кто-то проехал на мотоцикле туда, за посадки. Странно… туда уехало двое, а назад через полчаса вернулся один человек.

Чуть ниже нас в овражке стояла БМП, которая имела позывной «Укропорезка». Подошёл замком взвода и говорит: «Пойдёмте-ка туда!» Ребята ушли за ним, я остался на посту. Как вдруг не пойму — какое-то движение… Из лесополосы выходит человек в тёмном. Метров десять прошёл, остановился, посмотрел и ушёл назад. Говорю ребятам: «Здесь что-то неладное! Там же никого не было. Откуда он так резко появился?» Те сомневаются: «Может, тебе показалось?» Стою на своём: «Нет, голова у меня в здравии».

Прошло несколько минут, посыпались мины — нас начали отсекать. Хохлы стараются класть мины спереди и сзади, чтоб мы не смогли отойти. Это было уже примерно в два часа дня.

Бабушку, дочку и внучку мы сразу в погреб. Сами продолжаем вызывать по рации, но опять безрезультатно. Ребятам, которые внизу у машины, говорим: «Давайте потихоньку отходите к нам! Надо сгруппироваться» Те отвечают: «Нет, у нас тоже приказа не было. Мы остаёмся на своём месте!»

Где-то в 20 минут четвёртого приходит командир взвода с замом. Показывает: «Видите?» Смотрим туда — на нас выходят хохлы. Очень много народу с бронетехникой. Выехали из лесополосы метрах в пятистах, встали. Пехота скинулась с брони, машины встали по местам… Да, камуфляжи на машинах у них хорошие, скажу вам. В зелёнке сложно заметить издалека.

Замкомвзвода говорит: «В бинокль вижу — на меня человек тоже в бинокль смотрит. Я ему рукой помахал, и он мне рукой помахал». Мы командира взвода спрашиваем: «Делать-то что будем?» Тот молчит. Никто не знает. На связь уже практически сутки никто не выходит.

Командир взвода подумал-подумал, говорит: «Если в четыре часа никто на связь не выйдет, придётся и нам уходить, потому что мы не остановим такую огромную толпу». Мы так посчитали — получилось где-то в районе 500 человек. А нас 18 человек всего!

Наша БМП стояла хорошо укрытая, вторая торчала на пригорке. Механику-водителю приказывает: «Готовься! Если что, надо будет резко завести обе машины. Будем отходить, потому что без толку умирать просто так». Короче, вызывали-вызывали, так никто и не ответил. Говорю комвзвода: «Давай-ка без пяти четыре пойдём! Это может сыграть роль тех самых пяти минут». Тот согласился: «Давай, будем пробовать!» Ну и начали…

Бабульку, дочку и внучку решили забрать с собой. Внучку и дочку мы на броню закинули, только бабушку хотим поднимать, та кричит: «Не надо! Оставьте меня, ради Христа, здесь, я уже старая. Буду здесь сидеть, молиться». Помню до сих пор её. «Сынки, вы уезжайте! Только, пожалуйста, внучку и дочку спасите!» — плачет… Ну вроде пообещали ей. Они стали беженцами из-за того, что эта женщина, дочка бабы Вали, то ли жила, то ли встречалась с кем-то из русских солдат или с кем-то из добровольческих отрядов. Ведь, когда хохлы придут, ей хана же будет. Ладно, если они просто убьют её, а то ещё похуже может быть.

Командир взвода говорит, что пора валить, иначе нам будет хана.

Вроде начали отъезжать, ждём парней с третьей БМП. Но «Укропорезка» отходить без приказа отказалась. М-да, те ребята… они приняли бой. Их БМП пару раз стрельнула, и её сразу накрыло. Какое-то время они в доме сидели, отстреливались. Из взвода выжили два человека. Один выходил из окружения 15 суток. Вышел потому, что он бывший охотник. Шёл по тропам. Лазил к укропам в окопы, воровал у них еду. Передвигался только ночью. Две недели выходил! Второй парнишка выходил двое суток. И тоже успешно…

А мы, как двинулись, нас сразу начали обкладывать. Хохлы думали, что мы сразу выскочим на бетонную дорогу, которая у них была пристреляна на раз-два-три.

Но мы их слегка обманули, взяли и ушли в сторону болот и по сельской дороге вышли к другой деревне.

Впереди меня сидел командир машины, сбоку — наводчик-оператор, Тос сидел спереди, на броне. Витёк Хохма сидел с другой стороны. Женщину с ребёнком посадили посередине. Мы-то в бронежилетах, в касках. А они? Так мы их закрыли своими спинами.

Только начали выезжать на дорогу, смотрим — какая-то машина стоит. За нами вторая БМП выскакивает. Парень возле машины разворачивается, начал по ней стрелять. Мы по этому парню. «Вроде, — говорят, — присел». Стрельба прекратилась.

Оказывается, где-то уже в 10 утра укропы зашли в эту деревню. Нас спас туман. И к тому же они не знали, что мы сидим на окраине деревни. Если бы мы сидели где-то в середине деревни, досталось бы нам. Может быть, вообще не вышли бы.

За сутки до этого наблюдали, как в Торском всё взрывается. Слышим свист — в дома летит, по машинам долбят, огромные вспышки пламени… Мы ещё думали, как-то странно всё это. Что там происходит? По идее, наши там ещё должны стоять. Почему нет связи?

Наконец заехали в Торское. Пустая улица. Впереди мост, дымятся разбитые машины. Остаётся пересечь мост, рвануть наверх и дальше в сторону Рубежного. И хотя у нас карт нет, но несколько человек уже были здесь в апреле, когда брали Изюм. Нам до этого всем сказали: «Если какая-то канитель будет, идите в сторону Красного Лимана». Ребята нашли какой-то телефонный справочник, а в нём карта, и как раз Торского района. Начали смотреть эту карту. И никак не можем понять, зачем нам в Красный Лиман. Если хохлы подтянулись к нам с того направления, значит, получается, Лиман они уже взяли. Так зачем же поступил приказ выходить на Красный Лиман? В общем, ребята сориентировались по карте и говорят, что если и выходить, то на Рубежное. Там точно наши стоят. Так мы и сделали.

Подъезжаем к мосту, сбоку машина стоит… и здесь наш механик-водитель Марик… ну не знаю, водитель от Бога. С техникой на «ты», БМП его слушалась, как кукла. Он потом говорил, что «чуйка» опять сработала. Короче, он перед мостом вдруг притормаживает и… перед нами начинает рваться мост. Всё взлетает на воздух, на нас с неба валятся обломки. БМП начала сдавать назад, мы посыпались с брони. Женщину с девочкой пригнули за башенку. Ребёнка жалко, конечно… Девочка, походу, с ума сошла. Она начала орать и плакать, смеяться и рыдать. Страшно смотреть на такое, когда дети так мучаются.

Мы спешились, говорю командиру: «Когда мы сюда ехали, пересекали этот мост, я видел какие-то две рельсины через речку. Может, там попробовать?» Так и решили. По этим рельсам пошла первая БМП…

Начинаем переходить реку и наблюдаем жуткую картину: земля усеяна трупами наших солдат, всё вокруг забито взорванными битыми машинами. Трупов валялось немерено. Ребята попали под очень мощный артобстрел. Когда наши подразделения начали отходить, всё это скопление машин и людей там накрыло. Жёсткий был артобстрел…

Выезжаем на берег, на нас прут двое гражданских с оружием в руках. Бакс шёл впереди, положил их на землю, забрал автомат. Смотрим — едет КамАЗ и ещё двое гражданских идут. Девочку в КамАЗ засунули, мать её тоже туда…

В общем, мы их в КамАЗ. Тут вдруг появляется какой-то мужик на велосипеде, орёт: «Помогите! Заберите меня!» Мы его туда же — раз. Борт даже не закрыли, КамАЗ рванул. Каждая секунда была на счету. Водитель резко тронулся, и этот человек с велосипедом выпадает. Мы его опять в кузов, словно неваляшку. И тут по нам начали обкладывать кассетами.

Загрузились на броню, заезжаем на пригорок, там ребята в красных повязках. Их тоже забыли! Они кричат нам, машут. Первая «бэха» шла переполненная. Мы им кричим, что вторая БМП свободная, она всех заберёт. Ладно, все залезли, вроде уезжаем…

Едем, смотрим по сторонам. Стоят сгоревшие танки. Обгоняем бензовоз. Ему явно попало, он весь дымит-коптит. Идёт на спущенных колёсах, скорость километров двадцать. Возгорания нет, но дымища от него будь здоров. Кричим ему: «Бросай машину, давай к нам!» Но тот отказывается: «Нет, буду тащить».

Заезжаем на Торскую. Там встречаем заместителя командира полка, позывной «Казань». Нормальный боевой офицер.

— Вы откуда? — спрашивает. Мы говорим, что оттуда.

— Как оттуда? Мне доложили, что вас всех вывели!

— Нет, мы последние выходим.

— Да как так?

— А вот как-то так…

Оказалось, тот мост наши же и взорвали. Они нас перепутали с укропами, думали, что это хохлы прорываются. Да мы не в обиде как бы. Но страшно, конечно, когда в пяти метрах от тебя взлетает на воздух мост. Я ни разу этого не видел, кроме как в фильмах. Когда вживую — это страшно.

С Казанью поговорили. Он нас похвалил за сохранённую технику и направил на Рубежное. Приехали туда… Что, где, когда — никто ничего не понимает. Натыка лись на какие-то подразделения — никто ничего не знает. Командир взвода подумал и приказал остановиться, ибо начинало темнеть. Нашли какие-то разваленные гаражи. Уже было плевать, лишь бы где-то устроиться. Пошёл дождь. У нас хоть какая-то крыша над головой. В этих гаражах заночевали, а утром поехали в комендатуру, чтобы узнать, где наш полк.

Уже потом Казань, зная, что я прошёл школу снайперов, лично подарит мне «эсвэдэшку». У меня будет и АК-12, и СВД. Хороший аппарат, мы его пристреляли, настроили. Минус один — нигде не могли (оптический) прицел найти на неё. Стрелять с механического (прицела) тоже можно, уж очень хорошо она «накладывала».

Искали-искали по комендатурам, так ничего и не выяснили. Опять никто ничего не знает. Да что ты будешь делать? У нас ни воды, ни еды. В Рубежном работали магазины. Сунулись туда купить воды да покушать чего. Вдруг появляется наводчик-оператор Албанец. Классный парень, всегда на позитиве. Сообщает, что нашёл наших.

Недалеко от Кременной натыкаемся на нашего комбата. Высказали ему слегка про то, что накипело, и про то, что связи нет, и про то, что нас бросили и прочее. Но вроде как нормально разошлись. Сказал нам: «Всё, успокойтесь! Теперь можно перевести дух».

Все это происходило 30 сентября 2022 года. Мы с ребятами договорились, что, если всё будет нормально, 30 сентября в Москве на ВДНХ встречаемся у главного фонтана — отметить наш второй день рождения.

Дали нам еды и прочего. Ночью вдруг поступает приказ выдвигаться за Кременную, в лесничество. Доехали туда. Ротный выбрал пару человек, пошёл с ними узнавать, куда нас определят. Смотрим — вторая рота уже начали окапываться рядом с дорогой.

Мы присмотрели небольшой кирпичный домик возле разрушенной лесопилки. От этой лесопилки осталось только пара помещений, кочегарка и совершенно нетронутая сауна. Всё в ней работало, всё функционировало. Мы потом там даже мылись, в этой сауне. Разожгли костёр и обустроили небольшую кухню.

В первый же день кидают в секретку. От места, где мы остановились, наверное, километра полтора. Сзади стоят наши танки. Нам говорят: «Смотрите, впереди вас никого нет! Если пойдут — это будут укропы». Спросил их: «А наша задача какая?» Отвечают: «Если что-то пойдёт оттуда, дайте нам знать. Мы будем наваливать». У нас рождается вопрос: «А как же мы?» Те улыбнулись: «Ну, ребят, извините. Вы уже будете двухсотые». Мы с напарником Тосом переглянулись, глядя на всё это…

Договорились, что сначала хотя бы метров на двадцать отойдём и вот тогда по «Азарту» им скажем, вот тогда пускай лупят. Но вроде всё обошлось, лишь видели, как в метрах четырёхстах от нас работал миномёт хохлов.

Сутки стояли, затем менялись. Грибов там тогда немерено было. Мы пока назад шли, грибы собирали. На сковородочке их пожаришь — ну хоть что-то вкусное.

Вечером поступил приказ выдвигаться в само Серебрянское лесничество. Одна машина нашего взвода и танчик шли с нами. В лесничестве простояли день, после чего нас снова засунули вместе с этим «девяностиком». У него стоял «ночник-тепловизор», по которому экипаж всю ночь наблюдал за обстановкой. Помню, шёл ливень, промокли насквозь. У танка сзади турбина, об неё грелись, по очереди пытались сушиться. Утром нас поменяли.

Какое-то время сидели на лесопилке. Потом поступил приказ от комбата. Одного не могу понять… зачем нас всех сняли с нашей БМП и на танк посадили? Как обычную пехоту, на танк, сверху на броне. Ну да приказ есть приказ: «Идите с танком, будете отрабатывать».

Раньше тот пост называли «нулевым». Там небольшой такой пригорочек. Танк за этим пригорком стал, а мы, семь человек, отошли вбок от него. Растянулись в шеренгу, один тип говорит: «Сейчас танк начнёт стрелять, а вы вперёд идите». Танк выезжает на бугор, стреляет… Мы пошли вперёд. Там опоры ЛЭП буквой «Г» и асфальтовая дорога, которую прозвали «дорогой смерти». Она постоянно обстреливалась и минировалась. Мы только перешли асфальт, они нам по рации кричат: «Всё, выдвигайтесь назад! Мы закончили. У нас приказ забрать вас и двигать на блокпост».

На следующий день опять получили приказ «отрабатывать» с танком. Нам сообщили, что командир дивизии уехал ночью и где-то заблудился. Теперь нужно помочь его встретить, а то, не дай Бог, что случится. Опять повезло, мы его нашли и встретили. А он нас опять отправляет с танком «отрабатывать».

Танк отработал — мы пошли. Решили, что всей толпой не пойдём. Мы с Тосом остались чуть сзади, на полянке у лесополосы. На всякий случай, чтобы тыл хоть немного был прикрыт. На этот раз ребята ещё дальше зашли — там опять никого. Куда танк стрелял — непонятно. Если только в опоры ЛЭП. По рации передают, чтобы мы возвращались назад. Пока шли, танк уехал. Их можно понять. До этого случилось так, что танк из-за этого бугра выдвинулся, по нему тут же засадили украинские птурщики, но промазали.

Рация сообщает, что за нами приедут и заберут нас. Не знаю, сколько мы там прождали. Час-два, никто за нами так и не приехал. Наконец, смотрим — идёт КамАЗ. Водила говорит: «Ребят, вам куда?» — «Нам на блокпост». — «Залезай!»

На следующий день одно отделение направили сажаться в блиндажи на линии соприкосновения. А там уже украинцы отрабатывают по нам, накладывают 120-ми… Прибыло ещё одно отделение, ребята из Мариуполя, которые ещё под Волновахой сломались и ремонтировались всё это время. Приехали уже без машины, потому что её у них забрали кого-то обучать. Они неделю сидят в бункерах, потом их меняет второе отделение — так живём.

Ребята ушли, пробыли там с неделю, наверное. Приезжает ротный и говорит: «Собирайтесь, едем ребят менять». Не знаю, почему, задержались мы немного. И надо было нам по-тёмному, ведь там постоянно «птички» летают, а мы приехали, когда начало светать, в полдевятого утра. Подъезжаем, водитель говорит, что дальше машина не пойдёт, потому что до передка осталось метров пятьсот. И только мы выгрузились, а нам ребята кричат с окопа: «Прячьтесь, над вами „птичка“ зависла!»

И начался хороший такой артобстрел. Мы сразу с дороги отошли метров на пятьдесят, чтобы нас «птичка» не видела. А она замерла, висит. По ней стреляешь — ни фига. Их артиллерия начинает бить по блиндажам, по скоплению народа. Первым накрывает ротного — недалеко от него разорвался 120-й. Тот встаёт, не обращает внимания на обстрел, держится за голову и просто куда-то идёт…

Был там один парняга, начал ротного выводить на «ноль». Потом за ним приехала группа эвакуации, потому что сам бы он точно не дошёл, очень тяжело ранен был. Мы же с ребятами остались в лесу. Хохлы накладывают по нам всё ближе и ближе. Мы начинаем отходить… прилёты-прилёты-прилёты. Окопов нет — мы на голой земле. Мы скорчились буквой «зю» под деревцем. Сейчас смешно, когда всё это вспоминаешь, а тогда было не до смеху.

Отчётливо помню тот удар… Свист, один за другим. Первый попадает в сосну, эта сосна валится на меня. Бросаюсь в сторону — она шумно грохается. Долбанулась… Парень, что сзади меня шёл, только начали с ним отходить — снова свист! Разрыв — и больше ничего не помню…

Встал, у меня всё звенит — всё плохо. Напарник орёт: «Живой?! Живой?!» Ничего не могу понять, из ушей кровь. Смотрим — «птичка» начала уходить. Пока «птички» нет — мы дошли до ребят, до своих позиций. Те кричат: «Всё, валите отсюда! Позиций больше нет! Все блиндажи вскрыты наглухо!»

Парней осталось человек пять. Все прятались под небольшой ёлочкой. По рации начинают вызывать — опять нет связи, и что делать — непонятно. Тут один говорит: мол, есть ещё блиндаж, который «птички» пока не «спалили», хлюпенький такой, но хорошо замаскированный. Мы туда всей толпой завалились, в итоге набралось десять человек. Сели, сгруппировались… пулемётчик говорит: «Ну вас нафиг. Пойду наблюдать». И пошёл на точку, метров за сто, наверное.

Сидим, а хохлы всё накладывают, не дают нам выйти. Парни высунутся, голову поднимут — «птички» висят, сменяют одна другую. «Ну, — говорят, — теперь не высовываться! Пока не знают, где блиндаж, нам тут можно отсидеться». Сижу, меня постоянно в сон клонит. Сказал парням, что мне хреново как-то и что голова начала сильно болеть. Потом слышим — стрелкотня началась. Наш пулемётчик принял бой…

Как только закончился артобстрел, укропы пришли посмотреть, как у нас идут дела. На пулемётчика вышли трое. Тот начал стрелять — хохлы в ответ. Пулемётчика ранило, в пятку проскочил 5. 45, и плюс заклинило пулемёт. Пришёл, хромает. Его подхватили, начали отходить на другую позицию, думали, что сможем закрепиться там. Рассчитывали мы там на один блиндаж, под бетонной плитой. В нём сидел знакомый боец, позывной «Псих». Только он выходит из этого блиндажа, как в метре от него ложится 120-й. Психа взрывной волной вносит обратно в блиндаж. Он ломает себе шейные позвонки. Вытаскиваем его оттуда, ну и, короче, на руках двое раненых. По рации нам говорят выходить на «ноль». Было это всё 11 ноября.

Психу повезло, у него приключился перелом шейных позвонков, но он остался жив.

Мы удачно вышли на «ноль». Меня, пулемётчика, Психа и ещё одного мобилизованного осмотрели и сказали, что нас забирают. С «нуля» позвонили — за нами приехала машина. У нас забрали оружие, мы сдали броню и поехали в госпиталь. Сначала полежали в госпитале в Кременной. На следующее утро отвезли в Северодонецк.

У меня оказалась тяжёлая контузия. Начали проявляться последствия. Правый глаз ушёл на минус два. Пошла серьёзная неврология — не мог ни стоять, ни лежать. Отвезли в госпиталь в Луганск, там начали ставить капельницы, какие-то прогревания делать. Дней пять в госпитале этом полежал, нас на вертушках отправили в Ростов. С вертушек сняли и на автобусах до Ростовского госпиталя. Вечером мы приехали, сразу пришёл заведующий отделением: «Этих сюда, этих туда! С осколками — в хирургию…»

Утром главный врач уже по списку вызывает, пофамильно. Я подхожу, он смотрит (карточку), говорит, что всё видит-понимает и назначит то, что надо. Какое-то время я лежал на капельницах. Потом он мне говорит: «Мы всех из этого госпиталя распределяем в другие города. Ты сам откуда?» — «Из Москвы». — «О, у нас через три дня борт идёт на Москву! Мы тебя тогда направим в Москву». — «Ну отлично».

Проходит три дня, сообщают: «В Москве нелётная погода, ледяной дождь. Полёт отменили. Но обещают в пятницу ещё борт. Попробуем тебя во второй раз на этот борт засунуть». И точно, в пятницу меня засовывают в самолёт. Много нас там таких летело. По бортам, сбоку стульчики такие небольшие, а посередине лежанки сделаны. Там тяжёлые лежали, кто без ног, кто без рук, а кто — на капельницах. Прилетаем в Москву, Чкаловский аэропорт. Ну вроде приземлились.

Меня спрашивают: «ЧВК или Минобороны?» — «Министерство обороны». — «Проходите в эту скорую!» Приходит другой человек и говорит вылезать, ведёт в другую машину. Послушно иду туда. Мне говорят садиться, не мёрзнуть. Холодно, декабрь. Снега не так чтоб сильно много, но стужа крепкая.

Попал я в госпиталь в Сокольниках. Хороший такой госпиталь, лечили меня там на совесть, но оказалось, что не все процедуры мне можно было делать. Такая штука там есть — первый раз такое видел, — барокамера называется. Меня туда завозили и закрывали. Лежишь, она прозрачная такая. Мне там очень плохо становилось, и потом её отменили.

А в конце декабря с ВВК приходят бумаги с пометкой «временно не годен к военной службе», категория «Г». Одели меня, дали бушлат, штаны, ботинки, шапку, сумку… Вручают документы и спрашивают: «Докуда тебе билет?»

Наш штаб стоял в Новочеркасске. Приехал я в Ростов, там человек меня встретил. Из Ростова мы приехали в Новочеркасск, отдали документы. Помню, что мне дали три дня, чтобы я отвёз документы на получение страховки СОГАЗ. Возвращаюсь обратно, мне говорят, что нашего полка больше не существует, а меня сформировали в новую бригаду. Приехал я в комендатуру бригады, на меня посмотрели и говорят, что оставляют меня пока здесь, в комендатуре. Через месяц командир роты сказал писать рапорт о принятии должности.

Ну и всё, остался в этой комендантской роте и служил в ней. Занимались задержаниями ДРГ, всякие выезды. Куда пошлют — туда пошлют, грубо говоря. Потом меня посадили на «газель». Это уже под Лисичанском было. После нас перебросили на бахмутское направление, где меня прикомандировали к замполиту бригады. Так я и остался у Траверса водителем.

Какое испытываешь состояние под обстрелом в первый раз?

Первый раз — страх, конечно, очень сильный страх. Вспоминаешь всё. Жизнь у тебя перед глазами за секунды проходит. До сих пор этот свист в голове. Никогда не забудешь, и когда они (снаряды) взрываются. Это самосохранение, жить же хочется. Вот сколько мне? 42. Так вот эти 42, вся жизнь за три секунды пролетела перед глазами. Вспоминаешь всех своих близких. Страшно, конечно.

АК-12 — хороший автомат?

В обращении — да, он неплох. Но мне кажется, что старая «семьдесятчетвёрка» намного лучше и надёжнее. Этот новый автомат, бывает так, что его подклинивает. Неправильно повернёшь, чтобы патрон в патронник дослать, и его начинает «клинить». Старые автоматы надёжнее.

Нас когда на полигоне готовили, мы отрабатывали штурмовые действия. Там мы поняли, что с АК-12 нужно бережнее обращаться, чем со старыми автоматами. Но ведь не всегда же ты будешь с ними так «люлюкаться» — в бою-то всякое бывает. Да, АК-12 очень любит смазку, чтобы хорошо ходило. Старые автоматы можно меньше смазывать. В Советском Союзе получше делали. (Смеётся.)

Вам приходилось участвовать в стрелковом бою?

Был небольшой такой бой, да и то мы не поняли ничего. Они из-за бугра вышли… Понимаешь, война не такая, что стрелкотня идёт. Здесь идёт артиллерийская война. Большинство гибнет от артобстрелов, а не от перестрелок. Но это я про 22 год говорю. А сейчас много беспилотников стало. Тяжело, но ничего, справляемся.

Какая у вас должность?

У меня была должность «старший стрелок». Когда мы формировались, всем поставили «стрелок, помощник гранатомётчика». Хорошо инструктора преподавали, да и я старался. Не помню позывной инструктора. Он нас хорошо гонял. В бронниках отжимаешься, приседаешь, рука дрожит — стреляй! Не попал — заново. Давалось по 20–30 секунд на три выстрела. Если ты 3 из 3 не попадал, заново идёшь. Приходишь уставший, но знаешь, что тебе такой хороший опыт передали. Вообще, бывает, заслушиваешься его.

У вас не было желания прервать контракт?

Честно скажу, после ранения мысли посещали. Когда я ушёл служить, у меня из родных практически никто не знал, что я подписал контракт. Никому не сказал: ни жене, ни ребёнку, ни матери…

Как они отреагировали?

Нехорошо, можно уверенно сказать. Начались вопросы: «Зачем это нужно? Кому это нужно?»

А вам зачем это нужно?

У меня по отцовской линии все мужчины воевали. Дед прошёл всю Великую Отечественную войну, от рядового. Закончил командиром полка «катюш». Отец у меня наводил порядок в Чехословакии, ВДВ. Не смог я выдержать, глядя на то, как эти нацики издеваются над людьми. Ну правда, это же настоящий фашизм. Дед мой здесь воевал против фашизма. Он их не добил, так, значит, нам надо их добить. Я понимал, что если не мы, то кто? Пошли те люди, которые осознали это и понимают, что за нами… За нами не только наши родные дети, но и чужие. Их же тоже надо защищать. Я, например, не хочу, чтобы мой ребёнок узнал, что такое фашизм. Хочу, чтобы люди уже все успокоились и жили без этой войны. Но кто я такой, чтобы такое решать…

Устали от войны?

Наверное… Знаете, не могу сказать, устал я или не устал. Могу вам сказать одно… Когда здесь был — хотелось в отпуск домой съездить. А пробыл дома неделю, и меня почему-то назад потянуло. Тянуло больше всего, наверное, к своим ребятам, которые здесь воюют. Ведь я дал слово ребятам, что я приеду. И вот я приехал назад к ребятам и до сих пор с ними вместе. С теми, кто остался жив. Не буду про полк говорить, но из роты нас осталось, наверное, человек тридцать. Остальные — практически все 200. Ребята, которых знал очень хорошо… Из одного котелка с ними ел. Их сейчас уже нет, царствие им небесное.

Из тех, с кем вы договорились собраться у фонтана в Москве?..

Ещё некоторые люди остались живы. 30-го числа в 12 часов в любую погоду у главного фонтана на ВДНХ! Встречаемся, кто останется живой. Кот, Бакс, Албанец… Вот они трое. Если бы не они, я бы сейчас не разговаривал.

Не могу понять, почему наш полк «раздербанили» по разным направлениям. Если бы нам дали какое-то определённое место и не раздёргивали, может быть, мы могли бы что-то этим полком сделать. Один взвод туда, один взвод сюда — всех по разным направлениям. Поэтому наш полк и разбили. Где теперь эти ребята, больше я их не видел…

Что для вас победа? Как она выглядит?

Победа… Чтобы по признанным республикам не было обстрела, чтобы фашисты сложили оружие, чтобы сделали какую-то серую зону, чтобы все знали, что ни они не пойдут, ни мы. Они сложат оружие, и мы прекратим… Мы не агрессоры, мы — миротворцы. Мы помогаем людям ценой своей жизни.

Сколько лет вашей дочери?

19 лет, учится в двух институтах. Горный институт и параллельно учится на экономиста. Сейчас заканчивает второй курс.

Что говорить, дома ждут. Уговаривают: «Хватит, навоевался! Приезжай домой! Дел очень много дома». Я их прекрасно понимаю, что-то сделать надо, а мужчин дома нет, одни девчонки…

Выплаты получали за ранение?

Да, выплаты получил. Когда из госпиталя приехал в полк, я у них поинтересовался по поводу этих выплат. Они мне подсказали, что нужны мои документы из госпиталя. Ещё нужно было выписку из ЖБИ получить, где я получил ранение, при каких обстоятельствах. Они выписку сделали, мне её нужно было отвезти в военкомат. Приехал домой, съездил в военкомат, чтоб отдать эту выписку, и мне тут же падают эти деньги. Да, эти деньги выплатили, но за время службы в полку единственный раз я получил зарплату, именно ту, которую платят здесь (на фронте). Остальные месяцы я получал зарплату как контрактник, находящийся в России. Как бы они сказали: «Мы выплатим, выплатим». Но уже прошло время с сентября по декабрь, а они ничего и не заплатили. Они сказали, что всё мне выплатили: «Если хотите, подавайте в суд». Пускай это останется на их совести. Не хочу чужого, я хочу своё, заработанное кровью и потом. Чужого я никогда не брал и не собираюсь брать. Отдайте мне моё!

Награды имеются?

Нет, по Чечне только, побрякушки всякие, «За долг и честь», «За службу на Кавказе»…

Бронежилет и каску сразу получили?

Сначала форму дали, сказали, что это будет «подменка». А когда начали уезжать, выдали ещё одну форму. А броню и каску нам дали, когда приехала машина с гуманитаркой от Сергей Семеныча (Собянина).

Оттуда же выдавали и «ратники». Экипировали нас именно этой гуманитаркой.

В сентябре, когда мы «ленту» пересекали, все ещё были по летней форме, и нам выдали «всесезонку», потому что ночи уже стояли прохладные.

Так как мы призывались из Москвы, столица нам платила за каждый месяц по 50 тысяч. Из этих денег мы покупали себе какие-то свитера, тёплую одежду. У некоторых ребят не было денег вообще. Отправляли все деньги семьям, тяжёлые были обстоятельства у людей. У кого имелись деньги — покупали им свитера. Делились всем друг с другом. Как-то так…

Не помню, чтобы нам хоть что-то перепало из гуманитарки. Мы не знали, где эта гуманитарка обретается. Слышали, что она куда-то едет. До нас она не доходила. Сейчас ребята нашли некоторые контакты. Есть одна женщина, Елена. Первый раз она нам привезла гуманитарку, в которой была форма, сетка, коврики, много окопных свечей, мёд… кое-какая еда, что приносили бабушки с дедушками ей в церковь. Такая маленькая «газель» привезла всё, что они смогли собрать. И так до сих пор. Ребята с ней поддерживают контакт, она до границы довозит, там перезагружаемся. Последний раз заказывали зимой антидроновые ружья. До этого у нас не было вообще таких ружей, и мы даже не знали, где их взять. Мы с ней поговорили, она обещала и пару штучек привезла нам…

Позывной «Михаил Алексеевич»

Как получилось, что вы начали помогать СВО и почему?

Дело, видимо, в том, что по базовому образованию я историк и истории посвятил часть жизни. По другому — педагог с уклоном в воспитание активных граждан. А по профессии я социальный технолог, занимающийся этим делом довольно давно. Но главное — я патриот, тот самый «российский имперец». Поэтому оставаться в стороне от таких социально-технологических и политических процессов я никак не мог. Как и часть моего ближайшего окружения, в котором много людей со сходным бэкграундом, — историков, социологов, политологов, общественников, людей социально активных.

Что для вас стало триггером — 2014 год или 2022-й?

2014-й. Точнее, конец 2013-го, когда я понял, что нас начали по-настоящему, серьёзно давить. Когда мы помешали вводу войск, если я не ошибаюсь, в Сирию, который продвигал Обама, когда мы начали проводить Олимпиаду, и началась какая-то жуткая критика этой Олимпиады, и против нас начали вести интенсивную информационную войну, где-то в регионах мира уже переходящую в горячую. Потом мы видели разгорающийся Майдан и наш ответ на него — в Крыму и на юго-востоке Украины. И, конечно, с момента крымских событий я и всё моё ближайшее историческое окружение прилипли к экрану.

Мы смотрели это как на какой-то разворачивающийся политическо-исторический триллер. И конечно, мы, патриотическая часть общества, все чувствовали огромный подъем в ту самую «Русскую весну». Мы услышали слова президента о том, что русский народ — самый большой разделённый народ в мире, что русских мы в обиду не дадим. И мы подумали: «Ну наконец-то началось».

И когда пошли события уже на русской части Украины, в Славянске и других местах, тут уже стало понятно, что нужно не просто смотреть, а нужно как-то включаться. Но было не очень понятно как.

Мы искали выходы в Славянск. Чтобы наладить контакт и понять, что и как, надо было ехать. Но, к сожалению, я в силу травм, собранных в бурной молодости, в тот момент снова учился ходить и ехать не мог. Когда в дело включился Донецк, начали искать через всевозможные сообщества связи и контакты с Донецком. Самые разные. Мы видели там довольно известных общественных фигур, например писателя-фантаста Березина, и пытались на него выходить.

Как и все мы, я состоял в нескольких интернет-сообществах, через них нашёл офицера, создающего отряд, через него других. Мы вступили во взаимодействие и стали отправлять помощь. Сначала дистанционно. Потом подготовили первый автомобильный караван.

Какую помощь стали отправлять?

В первую очередь это были личные остатки снаряжения ото всех знакомых, кто участвовал в чеченских компаниях. С антресолей выгружались все старые ипэпэшки, старые разгрузки, рюкзаки и так далее. Во вторую очередь отправлялась медицина во всех её видах. В третью — оборудование по профилю контактного командира — компасы, бинокли, ручной инструмент и т. п. Также были денежные средства на карты.

Напрямую?

Да, тогда, в самом начале, люди публиковали свои карты. Мы слали на них, но ответа, как правило, не было, и мы быстренько свелись к тому, что надо покупать самим и отправлять.

Так что в первую очередь отправлялось основное — снаряжение, медицина. Пытаюсь сейчас вспомнить, что ещё. Как давно это было.

Десять лет назад.

Да, вроде бы не так давно. А как будто бы две жизни прошло, настолько всё изменилось. Ещё мы покупали различные средства, инструментарий туристического и технического плана, необходимые для работы бойцов, — верёвки, пауэрбанки, плоскогубцы, ножи, пилы, плащпалатки — всё, что может пригодиться для жизни в поле группам людей специального назначения. Слали средства для обучения ополченцев, мишени, мушководы и так далее.

Все новости мы тогда читали не в телеграм-каналах, а в ЖЖ: Колонель Кассад, батюшка какой-то про Стрелкова в ЖЖ писал и так далее, сейчас уже трудно вспомнить те источники. Конечно, для нас самой яркой фигурой был Стрелков, на которого мы ориентировались. В медиа были по-мужски приятный и сильно уставший Болотов, жёсткий Безлер. Репортажи Дубового открыли харизматичного Моторолу и его отряд, появился Гиви. А потом ещё много хороших лиц и оставшихся в памяти позывных. Были и другие личности, менее понятные и симпатичные. Некоторые совсем не симпатичные. Тот же Плотницкий у нас вызвал большие сомнения, и с ЛНР мы почти не работали, сконцентрировавшись на ДНР.

Было понятно, что мало дистанционного контакта, мало просто отправок туда, необходимо ехать смотреть самим. Когда позволило здоровье, и я с несколькими ближайшими друзьями купил два автомобиля, которые мы полностью снарядили. Это были две «девятки».

Подготовили их со страшной силой: разобрали и собрали, сварили внутри каркасы безопасности, каркасы жёсткости под днищем снаружи, установили рации, антенны, инверторы для 220 В, держатели для оружия, инструмента, фаркопы, усиленную ходовую, упаковали всем, что смогли придумать. В общем, приготовили по полной.

Перед этим мы долго думали, что слать. И решили, что «девятки» — это самое то. Маленькие, незаметные, вездесущие, неубиваемые тараканы, которых не отличить от гражданских, в которых можно сзади, откинув заднюю дверь, разместить носилки с двумя ранеными. Универсальный в общем-то автомобиль, надёжный, с доступными запчастями и не привлекающий внимания. Был даже проект установки на них площадки под АГС, война была мобильной, но по здравом рассуждении и после советов с военными отказались. Забили машины доверху снаряжением и запчастями так, чтобы можно было починить буквально всё, и отправились.

На этих двух первых машинах я поехал в некоторой степени в никуда. Потому что очно, визуально людей, к которым я ехал, я не знал. Один из товарищей проводил до Ростова. А дальше, замотавшись в пояс для спины и запасшись обезболами, — сам. По пути влился в муравьиную тропу добровольцев через Ростов. Ночевали на добровольческих квартирах-базах.

Что они собой представляли, что это за тропа была?

Троп было проложено много. Командой Стрелкова и другими организовывался большой поток добровольцев. Я слышал про перевалочные базы в пионерских лагерях под Ростовом, правда, сам там не был. Я видел только несколько добровольческих перевалочных квартир.

Мои товарищи возили людей на своих машинах из Москвы. Добровольцы обращались в движения и отряды, и дальше разными способами им помогали переправиться на Донбасс. Например, координацией этого процесса занимался известный в добровольческой среде Михаил Полынков — Хрусталик.

Я на практике сталкивался с двумя вариантами маршрута, хотя, конечно, их было гораздо больше. Первый маршрут — это когда человек поездом приезжал в Ростов, там его встречали и отвозили в пионерский лагерь, где он вроде бы проходил первичную проверку. Точно насчёт подготовки не скажу, сам не был, а рассказывают по-разному. Затем следовало ожидание группы, окна на границе и переход на ту сторону.

Другой вариант — это когда люди добирались на волонтёрских машинах: садились в легковушку и водитель трех-четырёх человек отвозил в Ростов или прямо в Донецк. У меня двое товарищей так возили много раз. Один из них лично отвёз, по его словам, человек двести-триста. На моей памяти он сточил в ноль два своих автомобиля. Можно сказать, стер их об асфальт, мотаясь туда-сюда, забросив свой небольшой, но вполне успешный московский бизнес.

И вот я сам в первый раз с этими двумя своими машинами пересёк границу. Как пересёк? В Ростове меня встретили представители отряда. Встреча получилась забавной. Договорились встретиться у ростовского ГАИ, чтобы сразу оформить машины. Оказалось, что ГАИ переехало. И на совершенно пустой площади, залитой палящим солнцем за 40 градусов, тайно встретились три машины — и стояли, смотрели друг на друга. Все одинаково пыльные, потные, грязные (в пути у меня сломалось всё), бородатые и явно пассионарной наружности. «Так вот вы какие — настоящие ополченцы», — подумал я. «Так вот ты какой, гуманитарщик», — подумали они. Так я обрёл двух друзей на всю жизнь, хотя думал, что во взрослом возрасте это уже практически невозможно. На войне, рядом с войной всё происходит быстро.

Далее были совершенно нереальные события с оформлением машин. О них я не буду ещё некоторое время рассказывать. Но вместо того, что должно было неминуемо случиться, совершенно закостенелый гаишный майор со взглядом-дулом, выслушав рассказ, куда идут машины и как оно там, посмотрев на наши грязно-загорелые руки и рожи, поставил нас ждать в сторонке, а потом вынес два комплекта почти одинаковых красивых номеров и сказал: «Не считайте, что все мы — с… ки, езжайте туда и делайте то, что надо, это вам от ростовского ГАИ на память». Спустя годы хочу сказать — спасибо вам, товарищ майор!

Переночевав на очередной ополченческой квартире, мы передали некоторую часть груза в другую машину (со стороны встречавших были сомнения, что стоит везти всё собранное вместе, что всё пройдёт границу и что, возможно, придётся как-то решать. Например, сомнения в проходимости через границу у встречавших военных вызвали бронежилеты). И поехали через официальный КПП.

Это был уже 2015 год. И я очень сильно был удивлён тому, что происходит на границе и далее.

Чему именно вы были удивлены?

Может, это будет слишком жёстко сказано, но я был удивлён недружественной позиции к нам на границе с нашей, российской, стороны.

Прямо с самого начала тебя спрашивали: «Зачем вы едете в Украину?» Ну, во-первых, у нас было чётко понятно, кто говорит «на Украину», а кто говорит «в Украину». Это чёткий маркер разделения. Потом, НА какую ещё Украину? Вы что, с ума сошли? Я еду в Донецк!

Во-вторых, это жесточайший досмотр. Ребята, а вам не все равно, что я ТУДА везу? Тем не менее заставляли все предъявлять к досмотру. Были огромнейшие, чудовищного размера, очереди на границе: по двести-триста фур и по столько же легковых автомобилей. Стоять можно было по десять-двадцать часов, чтобы заехать туда. То есть с нашей стороны пропускной режим был очень жёсткий, и заходить было крайне неудобно.

Кстати, интересно было видеть, что абсолютное большинство фур на украинских номерах (были и другие, армянские, европейские, разные) и многие вроде бы ехали транзитом через ДНР дальше. Вот тебе и война, и непризнанные республики, и враждебные.

При заходе мои две «девятки», которые под самую крышу были загружены запчастями для них и различным снаряжением гражданско-туристического назначения, заставили полностью разгрузить. И мы были вынуждены все до самого дна выложить на асфальт. Получилась огромная гора.

Впоследствии я много раз ездил на Донбасс, и каждый раз повторялась эта полная выкладка на асфальт всего груза из легковой машины. Крайне неприятной мерой оказалось то, что можно было ввозить бензин только в бензобаке. Больше десяти литров бензина с собой в канистре было ввозить нельзя. Если у тебя двадцатилитровая канистра, тебе говорили: «Сливай половину».

И все это было шоком. Чем больше я погружался в ситуацию, тем больше она мне вообще не нравилась. То, что происходило, управление с нашей стороны, вызывало очень серьёзный диссонанс и недоумение. Потому что на нашей стороне, прямо перед границей, стоит пара заправок, на них бензин стоимостью около тридцати рублей. Переезжаешь на ту сторону, а там бензин сразу восемьдесят рублей и выше, и его ещё и нет. Притом что у них абсолютно нет доходов, ничего не работает и на что они живут, вообще непонятно.

Там в 2015–2016 годах средний доход семьи, во всяком случае, у тех, кого я спрашивал, очень часто был пять-семь тысяч рублей в месяц. А сосиски стоили, как в Москве, порядка трёхсот рублей за килограмм. И бензин по восемьдесят рублей.

С этим бензином множество историй связано. Например, в тот момент одним из местных бизнесов была работа таксистов на автомобилях Volkswagen Passat. Дело в том, что у этого автомобиля бак сто литров. И вот они заправляли на российской стороне эти сто литров, переезжали границу и развозили бензин по телефонным звонкам, по адресам, потому что ты же за ним не доедешь, на это надо потратить бензин. Поэтому доставляли бензин на дом, продавали рублей по сто за литр. Вот такой был распространённый бизнес.

И реально тогда многие думали о том, как нарастить бензобаки в своих машинах, как сделать так, чтобы провозить туда бензин, потому что было невозможно работать. Бензина в республике было мало, и он был дорог. Поэтому доехать куда-то было реальной проблемой и приходилось считать: «А сколько мне хватит? Как я поеду?»

Очень удивил меня на границе южный колорит. Мы едем, все такие снаряжённые, все на нас тактическое: тактические кроссовки, тактические штаны с тактическими карманами. Подъезжаем, а тут стоит куча расслабленных наших хороших украинских русских людей. Они все поголовно стоят в длинных шортанах-труселях по колено, в сланцах и в маечках. Загорелые, весёлые, радостные. И как-то они здорово от нас отличались. Сразу удивил уровень донецкой и вообще этой южнороссийской активности и соорганизации.

Когда нам впервые сказали: «Сливайте бензин», я стоял в растерянности: у меня там в каждой машине по три 20-литровых канистры, куда я его дену посреди КПП? Я говорю: «На асфальт, что ли, лить?», а они говорят: «Нельзя». И стоят смотрят, как я буду выкручиваться. Неприятное отношение, неприятная ситуация. Я оборачиваюсь к очереди, стоящей позади: «Мужики, помогите». Мгновенно набежало человек тридцать, кто-то принёс канистру, кто-то принёс воронку, кто-то побежал: «Валя, Валя, смотри, тут вот…» Тут же организовались, помогли, поддержали, пробежались по очереди, долили всем по бакам.

Я лишь стоял, рот открыв. Для нашей среднероссийской территории такая ситуация невозможна, когда незнакомые люди мгновенно соорганизуются, со всех сторон сбегаются, всё тут же делают. Мне только обратно пустые канистры принесли. Это было очень приятно. И дело было не в том, что они получили бесплатно по нескольку литров бензина, это ерунда. И впоследствии, когда я приехал в Донецк, я много раз видел эту соорганизацию. И когда мне рассказывали о том, как всё начиналось, рассказывали истории о том, как они окружили Донецкий областной совет депутатов, как они ловили этих депутатов и закидывали обратно в окна и двери со словами: «Идите работайте». Много видел примеров донецкой соорганизации, и она очень меня радовала, грела душу.

В общем, с этого момента прохождение границы стало для нас каждый раз большим барьером и испытанием.

С горой вещей на границе, кстати, в тот, первый, раз смешно получилось. Представьте: заходят на КПП две одинаковые машины. Все такие зелёные, в антеннах, отбойниках, каркасах, заполненные доверху. В первой машине кое-как поместились двое встречающих, я — во второй. Нам говорят: «Вы вместе? Давайте разгружайте все из первой на землю». Я решил немного пошалить и говорю: «Да я их знать не знаю!» И вот мои товарищи, посмотрев на меня эдак… молча… начинают пыхтеть, разгружать. Потом всё разбирают, показывают. Таможня с зеркальцами интересуется каждой коробкой, откройте, достаньте, а что у вас внутри колеса… Потом загружают. Минут сорок наверное. Жааарко… Стою, держу лицо, по-моему, очень смешная шутка получилась. И вот их отпускают, они отъезжают, я трогаюсь за ними. И тут: «Стоп. А вы куда? Выгружайте» Ааааа! И я такой им вслед «Муууужикиии!!!»

И естественно, на границе разговоры с тобой вели: «А сколько раз ты ездил? А к кому ты едешь? А зачем ты едешь?» Интересовались: «А зачем тебе вообще это надо?» При этом все разговоры шли с каким-то таким намёком, что «не надо сюда ездить». Я, наверное, по наивности ожидал чего-то другого, одобрения, помощи. С годами давление, по моему ощущению, только возрастало, вплоть до полного закрытия при ковиде.

На ваш взгляд, чьё было вот это «не нужно»? Откуда оно вообще родилось, как вы думаете?

На границе было видно четыре службы: пограничники, таможенники, кто надо и паспортный контроль. Правильно они, конечно, по-другому называются и структурируются по подчинённости по-другому, но со стороны выглядело так.

Пограничники к нам не подходили. Таможенники осматривали машины и груз. Паспортный контроль, строгий человек (чаще дама) в окошке-будочке с глазами-сканерами, проводил странноватый для нас формальный опрос. Спрашивали, зачем едете «в Украину», не являюсь ли я представителем СМИ, не являюсь ли я представителем «незаконных вооружённых формирований». В 2015-м так же спрашивали, к кому ты едешь, зачем. Потом вопросов стало меньше.

Видимо, это формализованный опросник с инструкцией, что говорить, поэтому они говорили в таких терминах «в Украину», «незаконное формирование», возможно, это все имело корни из предыдущей традиции работы. Может быть. Но выглядело все это весьма недружелюбно, и досмотр они проводили со всей тщательностью.

Одного нашего товарища задержали за то, что он туда провозил крышку ствольной коробки от автомата Калашникова с планкой Пикатини. То есть просто одну эту железку, потому что нужна была именно с планкой Пикатини. И за эту абсолютно невинную деталь его задержали.

Я из-за проблем организма ездил в корсете, в котором есть ребра жёсткости. При досмотре меня выделили из очереди и с вещами провели через рентген. Корсет лежал свёрнутым в рюкзаке. И сразу появились вопросы: «Что это у вас? Это у вас ножи? Зачем вы везёте ножи!?!» Я думаю: «Ну, конечно, это не ножи, это всего лишь ребра жёсткости. Но даже если бы это были десять ножей, вам какая разница, что я везу ТУДА ножи? Почему это вызывает у вас вопросы?»

Ещё были вопросы при попытке провезти сапёрные лопатки. Говорят: «Нельзя. Это предметы двойного назначения. Нельзя провозить сапёрные лопатки». Что это за бред?

Помимо таможни и пограничников была видна некая контрразведывательная или какая-то ещё работа. Это уже другие люди подходили, с тобой закуривали и разговаривали: «А кто ты, что ты, кого знаешь? Давай поговорим». Ну понятно, работа у людей такая, тоже нужная.

Тогда было много «серых» каналов проходов мимо КПП, каких-то контрабандных троп. А на границе был жёсткий контроль: сколько раз ты туда заехал, столько раз ты оттуда должен и выехать. Это фиксировалось по документам. И несколько раз к моим товарищам возникали вопросы: «Послушайте, а как это получается, что вы заехали туда три раза, а вышли обратно восемь?» Но, надо сказать, ни во что серьёзное это, слава богу, не выливалось, по этим причинам не задерживали. Всё-таки было понимание.

Был огромный контраст после перехода границы на ту сторону. Огромный. Особенно это было в 2015 году заметно. Тебя встречали улыбающиеся люди. Они тебе говорили: «Добро пожаловать! Боже, как мы вам рады. Давайте ввозите всё, помогайте!» И было видно, что, в отличие от наших, это не привычные сотрудники, ставшие формализованными чиновниками, а это обычные люди в не очень хорошо сидящей военной форме и совершенно непривычные к выполнению формальных функций. Но относились они по-человечески. Тепло. И вот в этом человеческом отношении и был самый главный контраст. Даже если были какие-то элементы процедуры, заполнить какую-то бумажку или написать справку на вашу машину, чтобы на ней выйти обратно, — они делались по-доброму, с помощью.

И конечно, когда ты после российской стороны, где всё чистенько, формальненько, заезжаешь на ту сторону, а там изрешечённые осколками крыши, туалеты, из-за этих дыр похожие изнутри на планетарии со звёздным небом (кто видел, тот поймёт), осколки сметённые и сложенные в ведра, и патронные цинки, небрежно накинутые на плечи автоматы — ты понимаешь: вот она, территория русского фронтира.

Все мы, приезжая туда, испытывали некое странное пьянящее чувство, как будто бы тебе дышится легче. Это ощущение было, видимо, связано с тем, что ты участвуешь в чём-то действительно важном и большом. Меняющем мир к лучшему. То, что ты делаешь, — это важно и нужно, и ты это делаешь сам, в интересах страны, государства, общества, людей, русских людей. Мы много раз это тогда обсуждали. А потом, кажется, в 2017-м, на гибель Моторолы и Гиви Чичерина спела «Здесь даже воздух другой». Это была очень точная фраза, передающая именно это наше ощущение. Было, с одной стороны, странно: откуда это может знать другой человек. С другой — совершенно и радостно понятно: потому что она наша и тоже это чувство вала.

Но вы же видели, что у нас в России творилось с политической точки зрения. В 2015 году и на той стороне шёл передел собственности.

Это другой слой. Мы мало смотрели на то, что в тот момент творилось у нас, наше внимание было обращено вперёд, в прорыв. Мы смотрели туда, а в тыл к себе, назад, смотрели мало.

Типа здесь само как-нибудь разберётся, да?

Типа. Они же всё равно наши, свои, да? Хотя мы обращали внимание на какие-то слухи, какую-то информацию о том, какие наши структуры поддерживают, а какие конкурируют между собой. Какие-то «башни Кремля» лучше относятся, какие-то хуже, что-то там Сурков делает. Но это было где-то за спиной, а мы все смотрели вперёд.

Я слышал разные цифры, будто у нас зашло от 40 до 100 тысяч русских добровольцев. И вся вот эта масса, те, кто настоящие, по-моему, смотрела вперёд, без оглядки назад. Сейчас трудно описать словами то странное чувство нужности и важности того, что делаешь. Ты забыл свои болячки, которые у тебя были, какие-то семейные неурядицы, нехватку денег, ещё что-то по работе. Вся эта бытовуха и здоровье стали менее важными. Люди нашли для себя применение. А ещё эта пьянящая свобода, потому что там было возможно многое из того, чего в обычной жизни нельзя. Ты мог взять автомат, ты мог пойти на войну, ты мог много чего делать. Это было очень тепло, ярко, романтично, патриотично, позитивно, солнечно. Я до сих пор это вспоминаю как лучшие годы своей жизни.

А каким в тот момент у вас было отношение к Украине?

Отношение к Украине у меня было довольно тёплым. Я ездил до этого в Крым, и там жили для меня солнцем напоенные люди, они были душевными, весёлыми, яркими, тёплыми. Всё вокруг было ярким и солнечным. Вообще южнороссийское население, хоть оно по составу вроде бы такое же, как мы, но, наверное, в силу местного климата или ещё чего-то они всё-таки от нас отличаются. Это люди более эмоционально яркие. Например, это страна слухов, там очень распространена неформальная коммуникация. Мгновенно распространяются любые слухи «сарафанного радио». Они активнее всем увлекаются, активнее во всем участвуют. И отношение в целом к Украине было как к чему-то довольно яркому, позитивному, тёплому, может быть, немножечко детскому государству.

А потом в эту бочку мёда влили банку чернил. И это чёрное начало распространяться. Оно было далеко не главным, его было-то всего ничего, но постепенно оно захватило, зачернило, испачкало практически всё.

Потом, на месте, я увидел уже другие черты местного характера, на которых построилось то, что можно назвать «украинством воинствующим». Яд, позже заразивший мозги и поведение.

Что тогда для вас «украинство»?

Украинство? Ну для начала это худшие черты хохлизма: жадность, воровство, грести всё под себя, всё то, что в старых советских анекдотах присваивалось хохлам. А современное украинство наложилось сверху на это.

Далее, очевидно, что это специально сконструированная субкультура. Её цель — отрыв части русского народа от общего целого, во всех смыслах. Основана она на компенсации каких-то местечковых, национальных комплексов, гипертрофированном и агрессивном национализме, отрицании всего русского, российского, на специально созданной псевдоистории, искажённом образовании и медиаинформации, на абсурдизации реальности как социальной технологии.

У этой культуры много специфических черт, долго можно перечислять. Самые яркие и концентрированные это — «а нас-то за що», «нам все должны» и селюковость, хатоскрайность и жадность. В последние годы формируется ещё и осознание собственной исключительности.

Насчёт абсурдизации: все мы помним, что украинцы заявляли, будто первым космонавтом был украинец, что на Луне есть украинская база, что древние укры выкопали море. И подобных заявлений было множество. Это система, технология. И пресловутая Псаки с её бредовыми заявлениями была не дура, она была частью технологии абсурдизации реальности, сведения мира с ума. Для создания такой реальности, когда можно всё. И поверить можно во всё что угодно.

Позже на этой базе на Украине появились различные культы, вотанизм (это одна из идеологических основ «Азова», запрещённого в России), при которых ценной является жизнь только члена твоего малого сообщества, все остальные — ничто.

Украинство — культура токсичная, ядовитая, агрессивная. Гипертрофированная борьба за самостийность, за некую особенность украинской нации, за особенность украинской исторической миссии, пренебрежение ко всему русскому и принижение его как важнейшая задача. И превознесение себя. С тем, чтобы в итоге: «Нам в отношении русских можно всё».

Я так понимаю, что она вполне нашла себе опору и среди русского населения Донбасса и других областей.

Её системно и мощно внедряли через средства массовой информации. А так как ничего другого не внедрялось так же системно и мощно, она, безусловно, победила.

Мне в связи с профессиональной деятельностью довелось в 2019 году проводить международную конференцию в Минске, где участвовали делегации России, Беларуси, Украины и Казахстана. Мы просто как общественники — сами собрали делегации, сами провели. Точное название конференции я сейчас не скажу, но это была конференция общественных организаций, которые защищают права тяжело больных пациентов с рядом заболеваний. Так как эти люди всю жизнь больны, они организованы между собой, у них сходные проблемы во всех странах постсоветского пространства и единые механизмы работы над тем, чтобы им предоставлялась критически нужная им медицинская помощь.

И вот мы решили немножечко проявить российскую мягкую силу, организовав общественное влияние со своей стороны, показав нашим коллегам по СНГ и Украине (она в СНГ не входит) российский опыт. Надо сказать, это удалось. Это был очень интересный опыт, я увидел разницу стран. Мы увидели, что Россия однозначно впереди всех по своему развитию и финансированию, по технологиям и рациональности действий. Хотя оказалось, что ситуация у всех сходна и не очень хороша.

Оказывается, по мнению экспертов, чтобы система стояла на месте, не ухудшалась, на неё необходимо тратить не менее 8 % от ВВП, а чтобы развивалась и улучшалась — больше. У нас в России на тот момент эта цифра составляла 4,7 % ВВП, а у остальных в 2–3 раза меньше. Этот было первым для меня открытием.

Второе — мы увидели, что Россия впереди всех. Казахстан тянется к нам, и они стремятся повторять всё то, что делаем мы. Белоруссия сохраняет советское наследство, и её система здравоохранения хоть и неповоротливая, но твёрдая и устойчивая. Ну а на Украине просто полнейшая дезорганизация. С одной стороны, они сохранили советскую трёхуровневую систему здравоохранения республика/область/муниципалитет, с другой — там ведомства превратились в некие мафиозные кланы, которые ведут войну друг с другом. У них бюджетные деньги не доходят до получателя, они выделяются и сразу разворовываются. Управление вроде как есть, но все деньги из него изымаются. У них разворовываются даже лекарственные препараты, которые должны выделяться льготным пациентам. Дошло до того, что лекарственные препараты туда завозила миссия ООН и раздавала лично пациентам, потому что доверить их системе здравоохранения было нельзя, они тут же оказывались на рынке.

И фантастический, невероятный случай, который нам рассказали представители украинского общества гемофилии. С их слов, в 2018 году на Украину было завезено 40 тысяч доз препаратов для пациентов с гемофилией, но выяснилось, что все эти препараты заражены гепатитом С. И у людей с гемофилией был выбор: резко ухудшиться, а может, даже умереть, не применяя эти препараты, или заразить себя ещё и гепатитом С. И люди стали колоть себе эти препараты, заражая себя. Так нам описали ситуацию погруженные в неё пациенты. Представляете?

На примере этой конференции в сравнении четырёх стран мы ярко увидели, что на Украине происходит полнейшее беззаконие. Законы не выполняются, деньги разворовываются, система силовых структур и государственных ведомств превратилась в кланы, система социального обслуживания населения деградировала до того, что ты ни к какому врачу, директору школы, кому угодно в социальной сфере без взятки, без денежки не зайдёшь в принципе. Мы тоже немного, самый краешек всего вот этого удивительного зацепили и увидели, когда присоединили к себе Крым.

При этом на той конференции украинская делегация была самой счастливой из всех. Они приехали в вышиванках, радостные, весёлые, песни пели, хороводы водили: «Ура, у нас новый президент! Молодой, юный мальчишка — он всё сделает хорошо!» Мы им говорим: «У вас законы не работают», а они в ответ: «Не работают, ха-ха». — «Денег нет». — «Денег нет, ха-ха». — «У вас президент — клоун без опыта государственного управления». — «У нас всё здорово, ха-ха».

Они все были словно под какой-то наркотой. Конференция наша шла пять дней, а где-то к третьему дню у них началась ломка. Их вдруг начало отпускать, и они очень сильно погрустнели, увидев, что происходит у них в сравнении с другими. Если все остальные делегации уезжали с этой конференции на подъёме: «Отлично, мы применим российский опыт», то украинская делегация уезжала в глубоком посленаркотическом депрессивном состоянии. Им было очень плохо.

Выходит, они информацию используют как наркоту?

Однозначно да. И вот ещё какой интересный момент. В ходе подготовки к этой конференции мы занимались мониторингом СМИ, чтобы понять, что у них производится в фармацевтической сфере, как работает система здравоохранения и так далее. И если мы выяснили, что у нас о недостатках принято не говорить и говорят только о хорошем, но прямого вранья в наших СМИ практически не было, ну, может быть, какие-нибудь 5 %, не больше, то в украинских СМИ мы документально зафиксировали, что процент прямой лжи в них составляет около 70–90 %. Они лгут обо всем. В тот момент, в 2019 году, они врали про то, какой у них ВВП, что они производят, что они импортируют, экспортируют. Везде прямая ложь. И в первую очередь они рассказывали, что они ничего от нас, от России, не получают, зато нам все поставляют и мы от них зависим. Мы сделали встречную проверку с нашей стороны: что же они нам действительно поставляют, а что мы им. Оказалось, что там ситуация диаметрально противоположная. Поэтому да, их СМИ — это наркота.

Возвращаясь в 2015 год, помимо всего прочего вы же видели там передел собственности и весь этот бандитизм, который там процветал?

Приезжая туда, уже стоя на границе, в этой десятичасовой пробке, мы получали актуальную новостную накачку. Нас встречали военные люди с той стороны, а другие военные люди, довольно известные, заезжали с нами с этой стороны И начинался вот этот знаменитый донбасский скоростной обмен информацией.

Что это такое?

Дело в том, что в тот момент СМИ там считай что не было, официальных сообщений почти нет. Основной поток информации идёт из уст в уста. И вот выходящие люди у меня на глазах меняются со входящими информацией. В первый заход я за час узнал о деятельности трёх десятков военизированных групп. «Один командир другого захватил и посадил на подвал. Другие окружили часть тех. Эти перерезали дорогу, те заблокировали этих. Эти борются за то-то и то-то. А такой-то опубликовал компромат на такого-то». То есть там шла борьба групп между собой за территории, ресурсы, влияние. Поэтому люди быстро обменивались информацией, где можно ехать, где нельзя, с кем что где произошло. У меня на глазах один из командиров зеленеет и бледнеет, потому что узнает, что с его подразделением во время его отъезда произошли неприятности, инициированные командиром другого подразделения.

Потом, разговаривая на месте с разными людьми, мы узнали о том, что в самом начале была некая прослойка «добровольцев» (возьмём их в кавычки), которые приехали просто пограбить. Были такие особенные, много понимающие в смутах люди, которые быстро прилетели, вынесли в Донецке банки и автосалоны и быстро исчезли. Был Козицин с его «империей» или малые различные группы, которые занимались черт знает чем. Хорошо, что их потом из республик вычистили.

При этом совершенно очевидно, что нашим пассионариям «Русского мира» нужно было организовывать обеспечение своих подразделений. Поэтому распил металлолома, охват влиянием каких-то территорий и так далее были в том числе и вынужденными мерами.

Практически все командиры были вынуждены какой-то материальный ресурс под себя подмять, чтобы содержать свои подразделения. По-другому было невозможно. И, поскольку это страна слухов, рассказывали самые разные вещи про многих. Но и любили их тоже.

Отмечу, что единственный человек, кого информированные участники в разговорах со мной не связывали ни с какими финансами, — это Стрелков. Лично с ним я не знаком и в его команде не был, но знаю множество людей, имевших с ним опыт работы. На него при всем желании никто достоверного компромата материального плана родить не смог. И тем более странно встречать борцов с ним в интернете, где они пытаются с жаром рассказывать про него истории, не бьющиеся с реальностью. Кто эти люди, почему они так заряжены? Непонятно. То ли с нашей стороны некая кампания, то ли ЦИПСО, то ли просто сумасшедшие.

Материального — да. Но расстрелами он занимался вполне себе.

А я его в этом поддержу. Потому что это война. И кое-кого ещё маловато расстреляли.

При этом были или нет какие-то расстрелы — у меня информации нет. Есть слухи про какие-то расстрелы в подвалах областной администрации Донецка, но тут я ничего не скажу — сказка это или нет. Скорее, думаю, — сказка. В такой стране слухов, как ДНР, и несделанное-то разносится мгновенно, а сделанное — стократно.

Мне конкретно человек рассказывал, которого бойцы Стрелкова приехали арестовывать с тем, чтобы, как говорится, шлёпнуть. Но они отбились.

Ну, во-первых, что бы ещё мог рассказать человек, чтобы объяснить, зачем он конфликтовал с другими? А во-вторых, именем Стрелкова козыряли иногда весьма нечистоплотные люди. Командование-то было условным, а бренд — сверхизвестным. Иногда под его формальным командованием делали свои дела настолько агрессивно нехорошие люди, что их, я надеюсь, ещё настигнет судебная кара Российской Федерации.

Как в такой ситуации помогать? Как вы сохранили веру во все это, в людей?

Было ощущение, что есть массовое патриотическое движение и есть пена поверх него. Ну и внутри движения есть отдельные ловкачи. Ловкачей, кстати, было много, по ощущению, в каждом коллективе один из десяти. Ситуацию, когда кто-то в группе собирает общее снаряжение и исчезает с ним, я наблюдал много раз. Или когда кто-то выдвигается из расположения, возвращается через неделю, а его личные вещи разграблены или расположение подразделения разграблено. Это тоже было постоянно. Но я для себя сразу быстро определил, что вокруг идёт, так сказать, замятня, в целом общее движение правильное, но поток этот очень мутный и бурный. Поэтому работать можно только с конкретными людьми. Нельзя доверять организации: мол, батальон такой-то хороший, а какой-нибудь другой батальон плохой. Нет. Можно доверять только конкретным людям, конкретным командирам, определяющим правила вокруг себя. И мы впоследствии на этом построили свою дальнейшую работу. Мы нашли себе опорных командиров, которым можно было однозначно доверять. Ну и главное, после стольких слов… Мне, наверное, просто потрясающе повезло с командиром, к которому попал.

Кто это были?

Не буду называть. Но, когда я вошел в среду через военных специалистов, после характеристик и сбора информации, наблюдения изнутри, были чётко видны те, кому можно доверять, — грамотные, воюющие за идею, бессребреники и трудяги. Таким, например, был командир «Призрака» Добрый и многие другие. Перекрёстные оценки, получение ответов на определённые вопросы, анализ запросов быстро позволяли (и сейчас позволяют) выяснить, кто есть кто и чего стоит. Поэтому, удачно получив хороший старт, мы стали работать с конкретными командирами. Если командиры меняли подразделения, то и мы вместе с командирами меняли подразделения, переходя вслед за ними. Мы обеспечивали командира, а командир обеспечивал своих — вот так была устроена работа.

Что возили тогда?

Структура отличалась от нынешней очень сильно. Помимо снаряжения, о котором говорил выше, потом возили в первую очередь автотранспорт и запчасти к нему. Возили самые-самые базовые вещи, потому что обеспечения не было, и мы занимались доставкой простых вещей, начиная с формы, термобелья, обуви и заканчивая связью, без которой жизни нет.

Откуда брали деньги на приобретение всего этого?

Лично у меня это были деньги исключительно мои личные и ближайшего окружения, друзей. Я не руководитель фонда, не блогер и к известности никогда не стремился, более того, в России тогда публично говорить о том, что ты этим занимаешься, крайне не рекомендовалось. Я сначала попытался зайти в различные государственные органы, но там от меня шарахнулись: «Ты что, нельзя об этом говорить!» Я поинтересовался: «Вы чего, против „Русского мира“?» Они говорят: «Нет, нет! Мы за, но говорить об этом нельзя». Никакая областная администрация ни за что не поддерживала происходящее на Донбассе. Ни в коем случае. Госорганы от этого шарахались, специальные службы стали проводить беседы.

Вызывали вас?

Бывало. «Вы были за границей?» Я говорю: «Нет». — «Но вы же там были». — «Это не заграница, это Россия». И все это было в духе «не надо об этом говорить, не надо рассказывать, да и вообще ездить туда не надо».

Так что госорганы тогда, точнее, руководители на доступном мне региональном уровне поддержки не оказывали и, более того, гасили эту активность. Массовые сборы было вести невозможно, поэтому средства тратились личные и ближайшего дружеского круга. Конечно, период с 2014 по 2016 годы — это было таким временем романтики, воли и свободы, а с 2016 года началось закручивание гаек, и ситуация вплоть до 2019 года становилась всё более и более тухлой. Ну а потом начался ковид, и упал просто железный занавес.

После Дебальцевского котла активные военные действия закончились, и мы увидели, как у нас по какой-то причине один за другим погибли почти все яркие медийные военные лидеры, а те лидеры, которые были бывшими старшими офицерами российской армии и служб, с территории Донбасса были выведены. И появились так называемые «пятнадцатитысячники». Это когда в армии стали платить зарплату, и она стала составлять пятнадцать тысяч рублей.

При этом с территории Донбасса вышли и, можно сказать, были выдавлены русские добровольцы. Их заменили местными людьми, которые по большей своей части не хотели воевать, а хотели тихо сидеть и получать пятнадцать тысяч, потому что другой работы вообще не было, но надо было что-то есть. И эта новая армия в целом воевать не хотела.

В то время был приход советников с нашей стороны. Причём первые заехавшие советники, по общему признанию, были лучшими из всех. А дальше стало как-то, мягко говоря, не очень хорошо. Уж не знаю, кого и по какому принципу слали, но, бывало, эти люди часто прямо говорили: «Как только здесь что-то начнётся, я через час буду уже на границе, а вы тут как хотите». Советники часто были демотиваторами для активных местных. Началась бюрократизация, бумажки, приписки.

По документам, как сообщали мне командиры, везде была сформирована мощная армия: два армейских корпуса, управление откуда надо, из одного города на букву «Р». Всё хорошо, а по факту стоит взвод из двадцати человек и держит линию фронта в двадцать километров. Это было распространённой ситуацией.

И началось самое тяжёлое. Нашим стали запрещать воевать. Раз за разом прокатывались волны запретов на открытие огня. Сначала запретили стрелять первыми, а потом и вовсе в ответ. Отвели тяжёлое вооружение, причём наши вооружение отвели, а противник своё оружие не отвёл. У нас на передовой осталась только стрелковка, а потом и её стали опечатывать. Реально люди давали подписки, и им угрожали уголовными сроками, если они распечатают ящики с бк. Неважно, для стрельбы в ответ или по какой-то иной причине.

Подразделения были вынуждены делать отдельные склады бк, какого-то трофейного или просто неучтённого оружия и боеприпасов просто для того, чтобы иметь возможность оборонять себя и вести хоть какой-то ответный огонь. Воевали лишь энтузиасты.

Как мне говорил мой друг, снайпер Скрипач (одесский музыкант Андрей Куцкий погиб 28 сентября 2019-го со счётом более 115 целей, притом что, по его словам, по рядовым он не стрелял. Вечная ему память), в 2016 году на промке в Донецке: «Зима. У нас стоит пяток блиндажей. И видно, что только из двух за последние три дня выходили люди. То есть из двадцати человек снайперского взвода воюют только двое-трое, остальные просто сидят». И такая ситуация была примерно везде. Воевали активисты. Российских добровольцев осталось пятеро из ста, а может быть, и двое из ста. Ситуация деградировала у нас на глазах. Был знаменитый доклад КЦПН (Координационный центр помощи Новороссии. — Прим. ред.), который фиксировал происходящее и пытался воззвать ко всем, где они говорили о происходящем и о том, к чему это приведёт. Доклад этот, несмотря на все препоны, в ведомства попал, но на него была реакция скорее «нет», чем «да». Происходило закручивание гаек и на границе.

Что я видел со стороны? Что лидеров «Русской весны» поубирали, что местные производства к работе не стимулируются. Что цена на бензин в течение двух или трех лет была около восьмидесяти рублей за литр. Притом что у нас она была тридцать рублей. И завозить бензин в республики, чтобы цена была поменьше, у бизнеса отчего-то не получилось, хотя желающие были. Принудительная тройная цена на бензин на территории в течение нескольких лет — что это?

Чья это была инициатива?

Я не информирован, чтобы ответить на этот вопрос. Логично рассуждая, могу лишь предположить, что это была либо государственная политика с какой-либо целью, либо кто-то очень здорово зарабатывал.

Вообще у меня было ощущение, что тогда генеральной линией было снижение ресурсности Донбасса. Донбасс как будто вешался на ниточку внешнего управления и дотаций таким образом, что в любой момент можно принять любое решение: взять его в Россию или отдать Украине. Может быть, я не прав, но мне это виделось во всех сферах — политической, военной, экономической, финансовой. Исходя из этой логики не должно было быть местных самостоятельных политических или военных лидеров и структур. Не должно быть развития местной экономики, население не должно быть информировано о дальнейших шагах: мы идём в Россию, идём самостоятельно или идём «в Украину». Страшно было слышать о «минских» и провозглашаемых ими целях интеграции ОРДЛО в Украину.

Надежду давало то, что при этом управление ДНР и ЛНР встраивалось в российское, руководители ведомств ездили в Москву, менялось законодательство, выделялись средства. В ЛДНР появились работа и зарплаты. Хотелось верить, что слова про «минские» — это лишь дипломатические кружева, «хитрый план», что происходящее на территориях — это издержки управления, войны и большой политики, которые будут исправлены. Но в целом время было мутное, тяжёлое.

Вам удавалось осуществлять помощь в эти времена?

Мы смотрели на то, что происходит, обсуждали, искали ответ на главный для себя вопрос того времени: «Происходящее — это спасение или слив?» — и вели помощь в прежнем, посильном темпе. Помощь стала частью жизни и жизненного бюджета.

Мы видели, как командиры были вынуждены менять подразделения и как один за другим бойцы покидали ряды, потому что были не в состоянии здесь находиться. Они уезжали в Россию, затем стали уезжать в Сирию. Большая часть рядового донбасского ополчения мечтала получить контракт и уехать в Сирию, потому что там платили не пятнадцать тысяч, а двести с лишним. Можно было за несколько месяцев купить себе квартиру. Напомню, на Донбассе в 2015 году многие люди жили с доходом в 5–7 тысяч рублей в месяц.

Кстати, для меня это очень большой показатель устойчивости социальных систем, как люди в течение месяца могут жить на 5 тысяч рублей. Как город и все его системы могут жить под обстрелами, на линии фронта. Оказалось, и город, и человеческое сообщество очень устойчивы.

Был момент, о котором как-то не говорят. Основу благосостояния (точнее, выживания) людей в 2015–2016 годах составляли две пенсии: российская и украинская. Обе они составляли примерно по две тысячи рублей. Люди получали её с двух сторон. Для того чтобы получить пенсию на Украине, народ отдавал свои карточки, документы одному человеку, который проходил границу, ехал на украинскую сторону, получал там деньги и возвращался с ними обратно. Так же на украинской территории получали и лекарства. Процедура была довольно опасной, потому что на украинской стороне мирный житель ЛДНР мог попасть во что угодно. На границе с украинской стороны, помню, был в одном месте забор, на штыри которого были надеты разорванные паспорта дончан. У людей просто отбирали паспорта и рвали их. И поехать из Донбасса на Украину было чудовищно рискованным приключением. Но даже при таких жёстких условиях все равно ездили. А куда деваться? Не знаю, до какого года это продолжалось, но в 2017-м это ещё было.

А мы все это время отправляли помощь. Способов доставки было два: либо сам на машине, либо местной почтой «прокладкой», которая принимала груз в Ростове или Таганроге, проверяла его, а потом с оплатой за доставку (некоторые за процент от стоимости груза) доставляла его в ЛДНР. Почтой было дорого, потому основным способом были машины: свои и попутки коллег.

В 2016–2017 годы очень остро встал вопрос социальной помощи, потому что людям было не на что жить, нечего есть и нечего носить. И мы машинами возили им одежду.

Открылся такой феномен: сдавать одежду людям здесь, в России, легко и приятно, потому что люди, с одной стороны, разгружают свои забитые шкафы, диваны и чуланы, а с другой стороны, чувствуют, что они помогли. И вещи нам сдавали буквально тоннами. Мы их возили, и они моментально разлетались. Так как мы их раздавали через правильных людей, местные сообщества, то никто не привередничал, не выкидывал, не перебирал и носы не морщил. Например, мы раздавали через местную организацию детей-инвалидов или раздавали конкретно в семьи погибших ополченцев. Помню, этим занимался знаменитый Прапор. Он покупал мясо и развозил по домам погибших. Мы в этом тоже немного поучаствовали. Был момент, когда людям нужно было просто хоть как-то выжить. Ели они то, что росло на огородах, ходили пешком, и надо было что-то носить.

У вас было понимание, куда вообще ситуация вырулит?

Я видел, что ситуацию подвесили, что она стала серой и мутной и может вырулить куда угодно. При этом, с одной стороны, я видел всё большую интеграцию с нами (по законодательству, финансированию, управлению), с другой стороны, в идеологической сфере и в военной сфере я видел всё большую деградацию и заболачивание. Территория «Русской весны» превращалась в болото: идеологии нет, полноценной военной работы на развитие явный недостаток. В своей конкретной низовой работе мы стали сталкиваться со множеством запретов. Появились и стали нарастать неясные запреты на таможне. Помимо запрета на открытие огня появились запреты на обучение. Допустим, привозим помощь сапёрам, и сапёр говорит: «Мне запрещают людей обучать, как ставить мины» — «Почему?» — «А мне говорят: что мы, террористы, что ли? Не надо их этому учить». В итоге 2018 году я уже возил снаряжение конкретным бойцам и конкретным командирам: вот этому ботинки, вот этому термобелье, вот этому прицел на снайперскую винтовку. То есть локальные, точечные вещи.

Получается, помощь начали оказывать конкретному человеку, только тому, кто действительно воюет?

Именно так. Вот здесь у нас был лейтенант, вот здесь подполковник, вот здесь сержант, здесь рядовой. Многие, кстати, предпочитали оставаться рядовыми: «Я, как рядовой, могу стрелять. А если я стану командиром, например лейтенантом, командиром взвода, то попаду уже в систему, и мне воевать не дадут. А я здесь, чтобы воевать».

При этом я видел, как замечательный Мурз (Андрей Морозов, гвардии сержант роты управления 4-й ОМСБр ВС РФ (ранее — НМ ЛНР), погиб 21.02.2024), например, с замечательным командиром Добрым (Алексей Марков, подполковник, командир 14-го батальона 4-й бригады НМ ЛНР «Призрак», погиб 24.10.2020), вечная им память, выстраивали в «Призраке» систему связи. Как они на бронетехнику установили радиостанции «Моторола» и наконец-таки нормально увязали бронетехнику с остальными войсками вокруг, в том числе и с пехотой. Как в условиях позиционной войны мои товарищи пытались системными сделать установки «мурзоскопы» (стационарные окопные перископы). Как наиболее грамотные люди, такие как Гудвин (Дмитрий Лысаковский, погиб 17.09.2024 в составе 87-го ОСП), пытались уже с 2015 года поднимать вопросы БЛА, беспилотного самолётостроения.

В ЛНР вы тоже ездили?

Надо понимать, что как-то так интересно всё устроили, что ЛНР и ДНР стали не двумя областями, а двумя государствами. Со своими властями, вооружёнными силами и специальными службами, таможней на границе, первыми лицами и их ролью в истории. Вы удивитесь, но пройти таможню между ними иногда оказывалось не совсем легко и приятно. Кажется, в какой-то момент они даже пошлины и ограничения какие-то пытались вводить, но тут я не вникал и уже не помню. Старался между ними не ездить.

Вообще Луганскую народную республику я знаю мало, почти там не работал. А в те годы надо было понимать, куда и кому ты едешь, понимать ситуацию.

И в родной-то ДНР чего только не происходило… Одну из моих первых «девяток», работавшую в Народной милиции (то есть в армии), например, расстреляли представители другой силовой структуры. О чём-то хотели намекнуть офицеру, хотя тот вроде занимался исключительно боевой работой. У другого знакомого командира машину изрешетили посреди Донецка. Я спрашиваю: «Что это?», а мне говорят: «Да не обращай внимания, это местные аппаратные игры». То есть если в России в ходе аппаратной борьбы писали бумажки, то там стреляли. «Украинские ДРГ» резвились постоянно, посмотрите новости. Одному из наших контактных командиров, довольно известному, пришлось покинуть Донбасс после такого намёка. Он вернулся в 2022-м, воевал, был тяжело контужен. Дай ему Бог восстановиться. Так вот, и в ДНР-то, где мы хорошо многих знали, происходило местами непонятно что, а в ЛНР, на мой взгляд, бывало и похлеще.

Так было в ДНР. А в ЛНР ещё хуже было?

Например, в ДНР со мной и коллегами-гуманитарщиками такого не было, а в ЛНР как-то мой друг гнал УАЗ, набитый электроникой для военных. И при прохождении границы услышал, как по рации говорят: «Слушай, такой „сладкий“ едет УАЗ, тормозите его». Его тормозит полиция, задерживает. Сутки держали на неясных основаниях, вытащить его удалось, только когда одна небезызвестная бригада пригнала к зданию три БМП и задала вопрос. Только после этого они смогли выгнать оттуда уазик со своими ноутбуками.

У всех опыт разный, и я знаю многих гуманитарщиков, плодотворно работавших и работающих в ЛНР. Но лично я как-то естественным образом пока больше сконцентрировался на ДНР.

Например, в ЛНР я с изумлением смотрел на коллег, которые организовывают системную работу, в частности на Мурза. То, что он делал и сделал, было потрясающе. И интересно, что Мурза, несмотря на всю его неформатность, поддерживали военные структуры. Они помогали ему реализовывать его идеи по связи, завозить находимое им и его товарищами оборудование и так далее.

Ценность Мурза, важность его для Победы как необычного явления — талантливого гуманитарного организатора, медиаспикера, специалиста по связи с системным видением и готовностью его воплотить руками и описать в документах — понимали все. Поэтому его так ценили практики в войсках и в гуманитарном движении. И поэтому так ненавидели враги. И те, чьи махинации и провалы со связью он вскрыл, и те, кто хотел заставить его молчать, травил и радовался его смерти. Интернет сохранил всё. Надеюсь, оценка будет. Потеря его для товарищей и для России очень тяжела.

Горько об этом говорить, но, надеюсь, демонстративное, практически публичное самоубийство, которое он совершил при помощи своего любимого пулемёта на боевом посту, чтобы привлечь внимание к проблемам в войсках, поможет что-то сдвинуть к лучшему. Его работу продолжили многие: Владимир Грубник — «Призрак Новороссии» и другие.

Итак, я начал говорить о важности помощи при прохождении таможни. Да, в какой-то момент, где-то с 2016–2017 годов, через гражданские пропускные пункты в ЛДНР завозить гуманитарную помощь сколько-нибудь околовоенного вида стало сложно. Было ощущение, что если на тебе видели камуфлированную одежду, то с российской стороны на КПП отношение к тебе сразу менялось в худшую сторону.

Появились оградительные меры. Например, была введена попытка собирать налоги со всего, что в республики ввозится. Мало того что там почти ничего не производится, так ещё и пытались ограничить ввоз туда вещей со стороны России. Если ты везёшь что-то в новых упаковках больше трех штук, то была попытка брать с этого налог. Точную его цифру я уже не помню.

Поэтому мы были вынуждены, покупая вещи, например автомобильные аккумуляторы, вытряхивать их из коробок и валять в грязи. И таможню я проходил с таким диалогом: «Да, у меня восемнадцать аккумуляторов, но они все старые». — «А зачем вы везёте старые аккумуляторы?» — «А не ваше дело, заборы из них будут строить». Однажды в грузе был десяток раций «Баофенг», вопросов возникло море, но в результате всё-таки пропустили. А кого-то, как я выше рассказывал, не пропустили с полусотней сапёрных лопаток: не положено.

Вы таможне платили?

Нет, никогда. Слава богу, ни с какой коррупцией на границе я не столкнулся ни разу.

И не предложили?

И не предложили. С нашей стороны, потому что у нас на границе коррупции нет, есть только бюрократия. Во всяком случае, я коррупцию не видел здесь у нас вообще, даже близко, и не слышал. А с той стороны отношение поначалу было весьма благожелательным.

Потом, с годами, они бюрократизировались и постепенно становились все более похожими на наших. Но по этому пути они продвинулись лишь на треть. Они так и не стали настоящими бюрократами и не дошли до мысли о том, чтобы что-то брать с россиян. Тем более со ввоза, когда было непонятно, кто к ним едет. Хотя эти наши пассионарии, которых было около 100 тысяч участников, они, конечно, все отличались. Ты уже по лицу и по подозрительно горящему взгляду мог понять, кто это.

Вообще было очень интересно наблюдать, особенно в 2015–2016-х годах, целые караваны этих корсаров. Местные стоят в тапочках и сланцах, а мимо проносятся три-четыре бусика или уазика, в которых сидят специфические люди со специфическими лицами, специфическими повадками пиратов, но добрых. С особенными стрижками — кто лысый, у кого выбритые виски и почти ирокез на голове. Эти люди с особенными повадками, словно щуки или акулы, разрезали собой косяки мирной рыбы и пролетали через границу, минуя все очереди. Интересно было на них смотреть.

Интересно было увидеть и спецов. Когда на обочине дороги в указанном месте вдруг раз и появляется из воздуха человек, махая рукой: тормози, свои. Тормозишь, а их уже несколько.

Хорошо, когда есть люди, понимающие в военной работе на тактическом уровне всё и способные дать чёткую оценку, что нужно, что нет. Смотреть на работу офицеров такого класса просто приятно, образец. Где ещё встретишь мастера спорта с двумя-тремя языками, между делом способного процитировать Бодлера, наставление на выбор, застроить роту негодяев и порассуждать о специфике обучения взрослых в условиях психофизических нагрузок. А главное — бойцы за настоящего командира душу продадут. Или вынут.

А что там в ковид происходило?

Все выключили. В ковид я перестал ездить, потому что закрыли границы, и мы только переписывались. Царило страшнейшее уныние. Я сейчас вспоминаю ковид как вырванные годы. 2020–2021 годы по Донбассу — это годы, когда военно-патриотически настроенные люди ушли вниз, за черту отчаяния, и все уже жили как в тумане.

При этом мы видели, что государственные органы взаимодействуют с российскими, что раз в неделю министры Донбасса ездят в Москву. Но уже никто из населения и активистов-патриотов ни во что не верил, из армии практически все активисты поуходили. Из примерно пятидесяти моих контактных ключевых людей военнослужащими осталось где-то трое-четверо. Все думали, как устраивать свою жизнь, никто ни на что не надеялся. Если в предыдущие годы, до 2019 года, мы расстраивались все больше и больше от происходящего, становилось всё хуже и хуже, то в 2020-м, 2021-м мы все по военно-политическому вопросу находились уже за пределами отчаяния.

Получается, что в этот период хохлы имели все возможности вернуть себе обратно Донбасс?

Мне в 2018 году командир разведки бригады, имевший всю полноту оперативных сведений и ведущий прекрасную агентурную работу, рассказывал, что против них на тот момент на передней линии было сосредоточено 190 тысяч человек. При этом войска республик принципиально меньше, отведены на 20 километров, а российская армия находится, соответственно, на своей стороне. И если бы вооружённые силы Украины решили нанести удар, то прорвали бы оборону за час-полтора и уже через сутки вышли бы на российскую границу. А нашим войскам, чтобы принять решение, развернуться и пойти, понадобятся сутки, а может быть, и двое. Такова была выкладка старшего офицера, команд ира разведки бригады, прослужившего 20 лет в российской армии, прекрасно знающего обстановку и находящегося на прямой связи с командованием корпусов по разведывательной линии.

Я поинтересовался у него: «И что же вы будете делать?» Он ответил: «У меня есть ощущение, что большинство кураторов сбежит. Что будет с моими — не знаю, но тоже многие разбегутся. А мы… Мы будем стоять и умирать. Мы никуда не уйдём». То же самое говорили мне и лейтенанты, и майоры: «Мы останемся в этих окопах», «Мы никому не нужны, но мы никуда не уйдём», «Мы здесь стоим, чтобы в какой-то момент умереть, причём будучи брошены всеми». Вот таким был настрой в 2018 году.

Это было ужасно. В бумажных отчётах по документам всё хорошо, а на практике… ой. Дутые списки, деморализованный личный состав, запрет на боевую подготовку, проблемы связи, техники, обеспечения.

На этом фоне действовали активисты — активные подразделения, бойцы. Например, видел, что воюет «Призрак» в ЛНР. Как бьётся на донецкой промке сотка (100-я бригада), рядом 9-й и 11-й полки. Видел, как активно действует 1-й отдельный батальон спецназа ДНР, созданный лично Захарченко. 1 ОБСпН в 2 017–2018 годах вообще вёл очень интенсивную боевую деятельность. Действуя в составе разведгрупп, приезжали, отрабатывали неделю-две на участке фронта и уезжали, а там на некоторое время оставалась тишина. Видел, как снайперы инициативно ходили на работу. У спецов организованно, в пехоте просто по собственной инициативе: «Пошли стрелять?» — «Пошли». Видел, как пытались улучшить ситуацию отдельные офицеры, и видел, что кадры особо не ценятся: «Не нравится, уходи».

Перед СВО у вас было ощущение, что сейчас что-то начнётся?

В тот момент мы были оторваны туманным ковидным занавесом от всех наших контактов в республиках и не понимали, что там происходит. Ничего особенного с виду не происходило. Предельное напряжение и готовность наступать демонстрировались противником с 2018 года.

И вот в 2021-м пошла сверхнакачка той стороны и многочисленные их заявления, что мы обязательно вот-вот нападём. Потом заявления уже нашего руководства, наши ультиматумы.

Нам, всем вовлечённым, было понятно, что на той стороне всё это время на фоне того, как ситуация с нашей стороны деградировала, непрерывно шла подготовка. Это была подготовка системная, на государственном уровне. И на межгосударственном.

Военную подготовку мы видели своими глазами на передке. Уровень социальной подготовки, проводимой там, перепрограммирования населения мы себе и не представляли. Хотя сегодня, спустя несколько лет войны, всё очевидно. Они системно работали, а мы с их населением не работали. И сейчас работаем критически недостаточно, пора начать.

Тогда, в 2016–2019 годах, у нас государственный уровень не поощрял и даже мягко, но давил общественную деятельность по усилению обороноспособности ЛДНР, а с той стороны украинское государство вело деятельность по наращиванию наступательной мощи, всячески поощряло деятельность общества, на это направленную, включало его в это всеми силами.

Простейший пример. С нашей стороны в 2018 году окопы вокруг Донецка по субботам выходили копать бабушки. Представляете? Бабушки на субботнике копали окопы! Никакой техники не выделялось, бетон не выделялся, материалы не выделялись, мешки элементарно не предоставлялись частям. А с той стороны работали экскаваторы, тракторы, бетон лился, закапывались вагоны. И мы видели чудовищный контраст между тем, что происходит с нашей стороны и что с их.

В 2016–2021 годах была позиционная война. С обеих сторон окопы двухметровой глубины, выше роста.

С той стороны начался огневой террор. Населения — при помощи обстрелов. Периодически били артиллерией и РСЗО по остановкам, улицам, рынкам, постоянно по водо- и электроснабжению. Чтобы у населения было ощущение тревоги. Террористический — по командирам. Миномётный и снайперский террор по войскам на передовой.

Они выстроили систему стационарного наблюдения, в том числе всепогодного. Мощные, дорогие, дистанционно управляемые камеры на заводских трубах, зданиях. Летательные аппараты в воздухе, сначала это были отдельные полусамодельные крылья, потом они стали массовыми. Насытили войска крупнокалиберным снайперским оружием и обученными снайперами. Сформировали тотальное превосходство над нами во всепогодных средствах наблюдения — тепловизорах и прочих. Выстроили у себя систему связи. Активно внедряли элементы системы сетеоцентричной войны с включением всех юнитов в единую сеть наблюдения, управления, огня. У нас тепловизор был эксклюзивом, а «мавик» — чудом. Тяжёлых снайперов было крайне мало, несмотря на очевидную высокую результативность единичных специалистов с соответствующими винтовками. Про связь вы знаете, все глубины её высот открылись нам в полной мере на СВО.

Контраст работы на нашей стороне и на той был разительным, у нас с ними были просто разные векторы движения. С нашей стороны во власти на местах, по моим ощущениям, царили шапкозакидательские настроения: «Зачем рыть окопы и готовиться к войне? Мы уже победили, а если что-то начнётся, то придёт русская армия и всех мгновенно победит. Делать ничего не нужно».

Последние два года перед опусканием «мутного занавеса» основными средствами, которые именно мы возили и покупали на месте, были строительные мешки, «противонаблюдательные» сети и «бытовая» медицина.

Мешки для оборудования позиций были нужны в каждую бригаду десятками тысяч в месяц. Не знаю, как по документам, а в жизни выделялись ничтожные крохи от норм и реальных потребностей.

Медицина была нужна бойцам на передке, так как люди сидели в голоде и холоде, в вечно сырых и холодных окопах и блиндажах. Нужны были простые антипростудные средства, витамины и другие самые распространённые лекарства.

В силу выстроенной системы наблюдения в 2018–2021 годах любая наша активность тут же накрывалась миномётами (которых у противника по условиям отвода вооружения вроде как не должно было быть. И у нас их реально не было). Поэтому над окопами натягивались или перед окопами наискосок ставились зелёные садовые сетки.

Было неисчерпаемо много и других потребностей для позиционной войны. Хороший шанцевый инструмент (о механических системах скрытного землекопания мы и не мечтали); средства наблюдения: перископы, тепловизоры, видеокамеры; средства связи, провод-полёвка, миноискатели, обувь и термобелье и многое другое, всё не охватить.

Зарплата бойцов в пятнадцать тысяч не позволяла им покупать себе лекарства, одежду и обувь. Хорошие ботинки можно было купить как раз за пятнадцать тысяч, ну или дешёвые за пять.

Отдельно стоит отметить форму в стиле «цифра», появившуюся в ДНР в эти годы. Приличные люди называли её «стекляшка», а неприличные «донецкий обсос» и разными другими словами. Это была форма в российской расцветке «цифра», она же «Единая маскировочная расцветка» (ЕМР). Но пошитая так, что нитки торчали во все стороны, и как ты ни пытался её на себя посадить, получались только два формата — колобок новый, по-дурацки выглядящий, и колобок грязный, неотмывающийся. И из ткани с уникальными свойствами: зимой она не грела, а при тепле в ней было адски жарко (тут у нас идут споры, некоторые потерпевшие эксперты полагают, что грела она избыточно всегда). В общем, форму мы не везли, так как общим собранием постановили: пусть такая, но есть. А термобелье и обувь были всеобщей проблемой.

Что вас завлекло на Донбасс? Военная романтика или просто задолбало наше болото?

Романтика, но не совсем военная. Скорее, это романтика справедливости, романтика «Русского мира», романтика восстановления империи: «Мы возвращаем своё. Мы помогаем своим, русским. Мы расширяем границы „Русского мира“». И отношение населения очень в этом поддерживало. Заходишь в магазин, а тебе продавщица говорит: «Ой, мальчики! Вы же из Москвы?» Мы отвечаем: «С чего вы взяли? Мы местные», а она: «Ой, да ладно рассказывать. Я же вижу, что вы из Москвы. Мальчики, когда же вы нас уже наконец к себе заберёте? Ну скажите, когда вы им дадите по ушам и всё это закончится?»

На самом деле почему я вошёл в тему в 2014 году? Потому что я это ощущаю как главное дело своей жизни, как самое большое дело, к которому я имел отношение. Кто-то запускал Гагарина в космос, ну а я вот — помогал возвратить Донбасс в наш общий «Русский мир». Я всегда чётко осознавал свои мечты, но их было невозможно реализовать, а тут вдруг открылось окно возможностей, и появился случай реализовать свою великую цель, великую мечту.

Что изменилось сейчас?

То, что сейчас происходит, мы между собой называем «Второй украинской войной». Та война, с которой всё начиналась и которая шла до 2022 года, для нас была первой, а это уже вторая. И эти две войны между собой очень сильно различаются по всем направлениям.

Первое, что приходит на ум, — та война была авантюрной, пассионарной. В ней было очень много вольницы, самостоятельности, авантюризма, люди проявляли себя как могли. В этой связи было много самостоятельных инициативных поступков, как хороших, так и достаточно криминальных — грабежей, разбоев, рэкета, исчезновений гуманитарки. В новой же волне, которая уже другая, которая изначально запущена сверху, вольницы и криминала на старте было гораздо меньше, в разы, в том числе и касаемо пропажи гуманитарки. Да, это главное отличие: то движение было снизу, а это сверху. Но и то и другое широкой общественностью одобряется.

По мере развития войны, установления её структур и механизмов появляются новые, невиданные раньше формы как работы: и военной, и гуманитарной, и информационной, так и проблем.

Постепенно всем стало понятно, что если Вторая мировая была войной моторов, то эта — война IT. Кто быстрее и системнее внедрит электронные средства — наблюдения, координации, поражения и электронных же помех всему этому — тот и будет более успешен. Это война обнаружения, быстрого и точного дальнего поражения. И эти параметры быстро растут. Средства защиты пытаются угнаться.

Интересно, что это ещё и «война принтеров» — обычной бытовой оргтехники: ноутбуков, компьютеров, планшетов, телефонов, принтеров, телевизоров, видеокамер, аккумуляторов и сердца всего этого — генераторов.

Ещё все говорят, что это война информационная. А знаете что? Нас информационно атакует то ли весь мир, то ли половина. Мы на информационном поле не атакуем никого, практически ничего не делаем на внешнем информационном поле. Даже по Украине, которую по капле забираем себе, и то практически ничего не делаем. На внутреннем поле общественность в Телеграм зарешала, тут разобрались, спасибо. Итак, мы на информационном поле не делаем почти ничего, и что? Да ничего, воюем, идём вперёд понемногу. Отдельных идиотов полиция и ФСБ ловят. Правда, у нас подавляющее большинство населения пока в помощь фронту не вовлечены. Но такова пока генеральная линия, как написала в своём программном тексте Жанна Валевская — «Спи, страна огромная».

Радикально изменились и проблемы. В большой войне вышли на первый план принципиальные государственные вопросы. Что важнее: чтобы страна жила спокойно и не напрягалась или нужно мобилизовать все ресурсы? Как сделать так, чтобы общественно-государственная система, профильные подсистемы государства начали эффективно работать на Победу? Из ответов на эти вопросы вытекают ответы, что делать с имеющимися, сейчас уже общеизвестными проблемами СВО.

В управлении конкретно военной сферой меня как погруженного наблюдателя больше всего волнуют три направления: работа с информацией («Нам нужна достоверность или доклады, где все хорошо?»), работа с инновациями («Появятся ли механизмы максимально оперативного поиска, разработки, внедрения?»), отношение к личному составу («Будет ли у нас понимание, что наши воины это высшая ценность? Заработают ли позитивные военные и социальные лифты?»).

В то, самое первое, время случился «Крымнаш». Насколько сильно это разделило ваше окружение?

Я живу и общаюсь в основном в центре России. И, наверное, моя выборка будет отличаться от столичных. С одной стороны, неудовольствие было ощутимым. С другой — подсчитав сейчас в ответ на ваш вопрос, я понимаю, что 3–5 % знакомых было тогда мной потеряно, больше с ними не общаемся, не знаю их нынешнюю позицию. Ещё 10–20 % были «не в восторге», но сегодня практически все они перестроились, ездят в Крым и всё такое.

Но даже тогда поддержка в обществе происходящих событий была достаточно условной.

К моему удивлению, некоторые патриотически настроенные люди, желавшие для себя самореализации, нашли себя в борьбе с «Крымнаш». Они вдруг с наслаждением стали критиковать Россию за так называемый «аншлюс», слово вот такое нашли, освоили эту риторику и стали в этом самореализовываться, найдя для себя поле деятельности. Лично в моём окружении это 5–10 человек из двух-трех сотен.

Для меня было странным, почему же они выбрали именно эту сторону. Если выходить за тему нашего разговора, то я, как социальный технолог, чётко увидел, что против и тех и этих событий в широкой медиа-сфере выступили люди, ставшие успешными на волне перестройки, те, кого перестройка отобрала в ведущие актёры, музыканты, руководители в сфере культуры. Отобранные перестройкой и выращенные в девяностых и нулевых в массе своей выступили против. Им не хотелось ничего менять. А среди моих личных знакомых эту стезю выбрали люди, склонные к аналитике (либо реальной, либо с претензиями на неё), с желанием выступать и делать это с особым мнением, и почти все не слишком успешные в профессиональной и семейной жизни. В целом мне жаль, что мы упустили этих людей, многие из которых талантливы и могли бы быть полезны стране.

То же самое случилось и в 37 году: те, кого выбрала и вырастила революция, к тому времени стали чиновниками, пусть и не всегда успешными, но плотно сидящими на своих местах. Но вернёмся к 24 февраля 2022 года. Как вы узнали о начале СВО?

Уже после начала СВО множество людей говорили, будто они обо всем знали за неделю. Мол, войска ещё стояли у границы, а они уже все знали. При этом люди, плотно наблюдавшие за событиями через медиа и знакомых, ничего не знали. Я, например, видел только то, что нам показывали по телевизору, то, что объявлял президент. И для меня события 24 февраля оказались большой внезапностью, так же как, кажется, и для большинства членов правительства, которые, по-моему, были немножко шокированы. Поэтому вот такое послезнайство: «Мы всё знали, мы были готовы заранее» — вызывает у меня некоторые сомнения. Для меня же это было помесью внезапности и тревоги с огромной радостью, гордостью, удовлетворением и надеждой.

Я, как и большинство, был настроен позитивно, считая, что наша армия на тот момент прекрасно устроена в результате прошедших реформ, у неё вооружение, не имеющее аналогов в мире, что она получила замечательный опыт в Сирии и что она высоко мотивирована. Я видел наглаженных, отутюженных полковников в ситуационных центрах управления, которые явно любили свою работу и умели её делать, поэтому считал, что за два месяца мы этот вопрос решим.

И это несмотря на то, что наши донбасские были не готовы к столкновению с Украиной, а хохлы (не хочу называть их украинцами), наоборот, очень хорошо готовились к боевым действиям. Но их подготовку так старательно высмеивали на всем нашем информационном поле, что бы они ни делали: «Они тренируются с деревянными автоматами. Ха-ха-ха, смешно. Они пехоту сажают на электрические моноколеса. Ха-ха-ха, смешно. Они закупают коммерческие игрушечные беспилотники. Ха-ха-ха, смешно». Но оказалось, что все это необходимо: и массовая начальная военная подготовка, и сверхинновационные бесшумные электрические моноколеса. До идеи, что они и маленькие беспилотники, определяющие все, дико нужны на передовой, мы доходим только сейчас.

Конечно, то, что быстрого успеха не получилось, а стало складываться как-то совсем по-другому, стало для меня большим ударом. Вторым ударом для нас, тех, кто был в курсе, стало происходящее на Донбассе. Мобилизация в Донецке была страшной. Говорить о ней рано. Но я надеюсь, что оценки будут даны. Российская осени 2022 года при том, какой он была, отличается в лучшую сторону на порядок.

Я не посвящён в планы Генерального штаба и почему война поведена именно так, почему мы три года в лоб бьёмся о мощнейшую, десять лет строившуюся, но локальную по протяжённости оборону напротив ДНР, почему мы три года освобождаем территории ЛНР и ДНР, я не знаю. И не берусь судить.

Но как стачивались кадровые донецкие части и отношение к ним, я видел. И слышу про отношение к личному составу во многих подразделениях сегодня. Повторюсь: осознание того, что люди — это главная наша ценность, — это одна из важнейших проблем этой войны. И пока она не решена. Ничего ценнее людей быть не может. Кроме ситуаций подвига. Но на подвиге военные действия строить не надо, это даже я знаю.

В силу дутых цифр, в том числе по подготовке закупленного снаряжения, донбасскую пехоту фактически не обмундировали и вооружили, чем смогли. Нельзя сказать, что это только российская вина, там проблема была двусторонней. Местное руководство тоже изрядно постаралось.

Местные всегда полностью управлялись российскими кураторами, которые установили систему отчётности и имели все возможности её проверить. Эта отчётность, как уже тогда говорило большинство командиров, была изрядно… бумажной. Как и многое другое. Замечательные книги «Полковник Никто» и «Зайти и Выйти» про это написал Алексей Суконкин, как я понимаю, со слов видевших внутреннюю кухню. Я изнутри ситуацию не видел, но по внешним эффектам и вставшим передо мной задачам, получаемым от комбатов, оценил.

Когда вдруг начались боевые действия, все наши контакты тронулись с мест и пропали со связи. Первые месяц-полтора у нас почти не было связи с действующей армией. Все пошли воевать. И мы, находясь в отрыве ото всех, ждали, что будет происходить дальше. С марта начали «открываться шлюзы», люди стали выходить на контакт, и пошла информация, что там происходит. Апрель мы сидели как на иголках, поскольку информация уже была, а каналов взаимодействия ещё не было, как добраться до подразделений, было непонятно. С мая постепенно начали выстраиваться связи с подразделениями, с оставшимися в строю командирами, и мы начали ездить и слать. Наша гуманитарная работа во вторую кампанию стала совершенно другой.

В чём была разница?

Вернёмся на шаг назад. В начале первой кампании мы просто вытряхивали из антресолей у ветеранов всё, у кого что имелось, затем собирали всевозможную бытовуху и гнали машины, точечно обеспечивали воинов и в конце собирали всё, что нужно для позиционной войны, — противонаблюдательные сетки, мешки, лекарства. А также всё, что было необходимо для обустройства быта на позициях, личную амуницию для бойцов.

Во вторую кампанию на старте общими для всех хитами помощи стали «мавики», тепловизоры, связь, машины. Детально стартовый состав помощи у гуманитарщиков отличался в зависимости от их возможностей и того, с кем они работали. Кто-то работал с кадровыми частями Министерства обороны, кто-то с крутыми спецами, ну а я по старой памяти в первую очередь начал работать с дончанами, которые были абсолютно нищими. В середине мая я с ужасом узнал, какова ситуация с обеспеченностью, — я увидел, что люди ходят в атаку в трико, а патроны и медицину носят в целлофановых пакетах.

Первое, с чего мы начали, стала не униформа, потому что её пошив был дорогим, людей нужно было снабжать батальонами, а мы все были абсолютно демобилизованными и без средств после 2020–2021 годов. Первое, с чего мы начали в силу задач: мы покупали по 50 рублей дождевики из целлофана, потому что дожди на Донбассе страшные и рота, застигнутая дождём вне расположения, на следующее утро могла в полном составе отправиться в госпиталь с воспалением лёгких. Несмотря на то что эти дождевики считались одноразовыми, народ носил их не по одной неделе. Ну а потом всё-таки пошли форма, ремни, ботинки, подсумки, аптечки.

Хотелось бы описать саму ситуацию с организацией гуманитарной помощи. Если в первую кампанию заявлять официально, что занимаешься организацией гуманитарной помощи, было… проблемно, то теперь внезапно для нас это стало возможным. Так как я по профессии работаю с различными ведомствами, у меня оставалось много корпоративной продукции. Мне очень хотелось показать, что Россия помогает Донбассу, хотелось об этом говорить, продвигая эту тему и здесь, и там. Но так как в первую кампанию государственные органы в ужасе открещивались от моих предложений помочь Донецку, я с большим удовольствием, приезжая в Донецк, раздавал местным корпоративные майки, блокноты и разную другую продукцию. Доходило до того, что во время игры команд инвалидов одна из них была в футболках «Команда губернатора Н-ской области», а на другой были футболки Министерства образования России. Я смотрел на это и испытывал огромное удовольствие, мне хотелось сказать: «Мы здесь есть!» Дончане тоже испытывали огромное удовольствие, используя российскую корпоративную продукцию.

А в начале второй кампании вдруг выяснилось, что все это не только разрешено, но ещё и поощряется.

Неужели прямо сразу стали поощрять? Был же момент, когда говорили, что у нас всё есть, что мы всем обеспечены и от волонтёров нам ничего не нужно.

Этот момент наступил чуть позже, а ранней весной 2022 года было совершенно непонятно, что происходит. Все считали ракетные удары и чего-то ждали. Ну а в мае пошла информация, и мы поняли, что ничего нет просто в нереальных масштабах. Мы поняли, что у государства, оказывается, немного другая ситуация с армией, чем это позиционировалось, что нам нужно поддерживать и можно официально об этом говорить.

Общественность среагировала сразу, по-моему, везде. А помогал или нет тот или иной регион официально в первые месяцы, зависело от позиции губернатора.

Определённые национальные регионы, например Татарстан, помогали своим очень мощно, формируя региональные подразделения. А где-то от регионов помощи вначале не было видно.

Например, в «одном соседнем регионе» мы наблюдали забавную картину. Май, уже два с половиной месяца всё общество стоит на ушах, помощь отправляется фурами и КамАЗами, люди ищут варианты и едут на фронт, считай, все наиболее активные уже поехали в том или ином качестве. Только от губернатора как-то тихо по вопросу. И вот на майские праздники у местного монумента воинам-интернационалистам чиновник решил выступить перед десантниками и другими ветеранами. Оделся словно Зеленский — в ботиночки Lowa и одежду в стиле околомилитари и говорит с трибуны: «Не время дома сидеть!» А ему из толпы толстый, огромный десантник в ответ громко на всю площадь: «Не время тут нам пи*деть!» И вся площадь начала хохотать и хлопать, потому что уже вся область давно участвует в помощи СВО, а собравшиеся — особенно.

Справедливости ради отмечу — сегодня в этом регионе другой губернатор и СВО он помогает по максимуму.

Нам пришлось перестраивать работу. Задачи стали просто огромными. Я увидел, что коллеги ведут массовые сборы, и довольно успешно. Я видел, как в моем городе раз в неделю буквально на глазах команды собирают целые фуры помощи и отвозят в Мариуполь и другие точки. Объёмы сборов были вокруг фантастическими, разные люди действовали в меру своих коммуникативных склонностей и возможностей.

Тогда я, как человек непубличный и приученный действовать в этой сфере аккуратно, переломил себя и создал телеграм-канал. Переломить себя уже совсем и заняться массовым сбором средств с бабушек с применением рекламы и всех средств социальных сетей я всё-таки не смог. Мы остались группой, а потом группой групп единомышленников, где все в основном на личном контакте и лишь с небольшой долей публичности и средств на карту от поверивших нам читателей. Стала нас сотня, потом пятьсот, вышли за тысячу и пошли дальше.

Ещё один момент, который хотелось бы отметить. С началом СВО я столкнулся с ощутимым непониманием окружающих: родственников, друзей, сотрудников. Вдруг выяснилось, что это я был к этому готов, а люди-то — нет. Были очень тяжёлые месяцы этого непонимания. И вот, создав канал, я стал вести записки о войне и помощи и всех своих родных, друзей и близких туда подписал.

Они стали читать мои рассказы, и вдруг лично мне самому стало гораздо комфортнее. Потому что я уже испытывал острый психоз — непонимание окружающих, споры с ними, терпеть было уже невозможно и спокойно отвечать на идиотское: «Зачем мы на них напали?» не было сил и терпения. А записки помогли мне объяснить своему окружению истины, которые для меня были прописными, и помочь им сформировать их отношение. Спустя несколько месяцев противников нашей войны для Победы вокруг меня практически не осталось. Кто ушёл, тот ушёл. Это единицы. Кто не помогает фронту — это их путь, показатель их уровня личности, воспитания, достойности. А подавляющее большинство близких со мной. Хоть им, наверное, и трудновато, потому что постоянно нарушаю их покой. Спасибо, Телеграм!

Если после «Крымнаш» вы потеряли некоторую часть друзей, то сколько ещё было потеряно с началом СВО?

По моим ощущениям, весной 2022-го вокруг меня тех, кто был ярко против СВО, было процентов двадцать-тридцать. Тех, кто был ярко за, было примерно столько же, может, чуть больше. Ничего себе, потеряли общество, устроили государство без идеологии, да?

Сейчас моя личная выборка стала совершенно непоказательна. Во-первых, все прекрасно знают, что сказать мне что-то против войны или в пользу великих укров опасно, могу в морду дать. Во-вторых, могут дать многие окружающие. И общество набрало уверенность в необходимости победы. И государство занимает все более ясную позицию, глупости типа «школа вне политики, мы тут не говорим об СВО» — постепенно исчезают. Ситуация создаётся такая, что противники СВО уже предпочитают помалкивать. Но их, по моим ощущениям, не слишком много, их число сокращается, происходящее перевоспитывает. Лично из моего круга общения в итоге выпали единицы. Зато появился чёткий маркер человека, недостойного уважения.

Но серьёзная проблема в том, что активно, действием поддерживают СВО процентов десять, вряд ли двадцать. Подавляющее большинство населения не участвует в поддержке войск или мирных жителей на СВО. Часть вроде и не против, но не считает это нужным. Часть игнорирует СВО, как будто её нет. Это последствия продолжающейся линии «Спи, страна огромная».

И в моем окружении также неучастников — значительная доля. Тяжело с ними общаться. Мы как будто из разных миров. У нас там прямо сейчас гибнут родные, мы не позволяем себе праздновать, стыдно, все ресурсы уходят, чтобы продлить жизни бойцов, помочь им с условиями и инструментами войны.

А у этих — магазины, дачи, дети со слюнявчиком в 30 лет и поездка в Турцию… Тяжело нам понимать друг друга.

Вы считаете, что поддержка сейчас растёт, как себя чувствует ваш аккаунт в социальных сетях?

СВО затрагивает всё больше людей, позиции общества и государства оздоровляются, сдвигаются в пользу защиты национальных интересов и мобилизации ресурсов. Поэтому поддержка СВО растёт. При этом поддержка деньгами отдельных групп, каналов, которые раньше собирали много, может быть, и падает, потому что групп, собирателей и получателей помощи стало больше.

Меня постоянно спрашивают: а вот ваш канал много собирает, а у вас рост или падение, а можете сбор объявить?

Для меня наш телеграм-канал стал инструментом технологизации работы. Во-первых, создания моего собственного комфорта, потому что я делаю то, что считаю важным и правильным, и потому что так я наладил диалог с близкими людьми и далёкими, но близкими по духу соратниками. Во-вторых, он стал инструментом соорганизации групповой работы. Нас уже много, и канал — необходимое средство внутренней коммуникации. В-третьих, это средство нашей верификации, канал показывает, что мы действительно есть, не жулики и вот что делаем. В-четвертых, это средство внутренней верификации и мотивации в сообществе: смотрите, ничего не пропало, вся ваша помощь на фронте, спасибо, вы действительно помогли.

И только в самую последнюю очередь — это способ привлечения средств. Кто-то почитал, посмотрел, впечатлился, поверил нам и кинул немного средств (как правило, незнакомые шлют 500–1000 рублей) — отлично. Присоединился к нам на постоянной основе — вообще прекрасно. Впечатлился, но помог другим, переслал нашу публикацию — тоже здорово.

Личных денег, заработных плат на помощи на нашем канале ни я, ни какие-либо наши координаторы, участники никогда не зарабатывали и не будут. Никаких административных расходов и отчислений себе. Мы только тратим. Иного себе и представить не могу. Это себя не уважать.

Кто был в самых первых рядах донаторов на СВО?

Сначала ближайший круг. Потом присоединился ряд людей общественного склада. Это те, кто по своему устройству не проходит мимо упавшего на улице или любой общей проблемы, становится старшим подъезда. Это общественные активисты, это православные батюшки, лидеры сообществ. И вслед за ними пришли организуемые ими люди.

Ну а по донациям, точнее, по ресурсированию (потому что деньги — далеко не единственный и не главный ресурс), можно сказать следующее. Работа идёт в несколько уровней или слоёв.

Есть ключевые полтора десятка координаторов, которые ведут опорную базовую деятельность в своих регионах. Каждый месяц они тратят по 10–20–50 тысяч личных рублей. Вокруг них их группы поддержки. Также есть добровольные специалисты по отдельным вопросам (инженеры, мастера, швеи, экспедиторы, грузчики, юристы, верстальщики видео, закупщики и другие). Таким образом действует основа сообщества.

Есть запущенная добровольческая производственная деятельность, которая идёт непрерывно: созданы точки плетения сетей, пошива пончо, халатов и многого другого. Они организованы, оснащены оборудованием, которое мы купили, туда приходят люди. Работа идёт, надо лишь покупать им материал. Это второй уровень работы.

Третий ежедневно действующий уровень — это телеграм-канал, который необходим для привлечения людей, но в значительной степени он нужен для того, чтобы нас верифицировать, чтобы мы могли показать себя. К тому же канал даёт какие-то средства, ежемесячно от 20 до 50 тысяч рублей.

Далее есть люди со значительными средствами, они появляются иногда, но в среднем 1–2 человека в месяц приходят и предлагают для закупки сотню-другую тысяч. А иногда и полмиллиона. И это ещё один слой работы. Он позволяет точечно закупать дорогостоящие средства. Накопить их иначе, сложением, сложно, так как многие участники хотят пожертвовать многим разным подразделениям и объяснить им, почему мы все вместе месяц-другой скидываемся ради одного, не помогая другим, — тяжело.

Но это нестабильный доход — сегодня есть, а завтра нет.

Хм, да у нас всё нестабильно, это же не производство и не учреждение на бюджете, каждый день чувствуем себя на краю пропасти. Сейчас объясню, что имею в виду.

Людей со средствами несколько десятков, но каждый месяц их появляется один-двое, они «выстреливают» по очереди, то один, то другой. И помогают то нам, а то другим.

Следующий уровень — взаимодействие с другими общественными организациями. Идёт постоянный обмен: «Слушайте, мы сетей наплели, кому можно отдать?» или «Мы наделали много носилок. Что-то у нас их уже не берут, мы всех своих обеспечили. Нужны кому-нибудь?» Точно так же и другие делятся: «А мы ткань нашли», «А мы картошки достали несколько мешков». И таким образом идёт натуральный обмен между группами. Иногда подобная помощь бывает очень большой.

Ещё один слой — это общение с официальными структурами. Я обращался и в госкорпорации, и в администрации, и в большие бизнес-корпорации. Лучше всех получилось с Общероссийским народным фронтом. По нашим заявкам они несколько раз на несколько миллионов, а иногда и на десятки миллионов помогали батальонам, которые мы им рекомендовали. Эта помощь была очень действенной. Но часто их не подёргаешь, у них своя система работы.

В работе с госкорпорациями или просто с большими региональными компаниями в своём регионе я столкнулся с тем, что они были испорчены администрацией, которая в принудительном порядке с них собирала помощь, а куда та уходила, было совершенно неизвестно. Поэтому региональные компании были абсолютно демотивированы, они никому не доверяли и давать ничего не хотели, стремясь просто отмазаться.

А федеральные госкорпорации мне говорили: «Если нам команду дадут, мы поможем. Без команды помогать не будем». Ну это и понятно, они большие, с большими резонами, что им какие-то непонятные общественники. Хотя много чего неиспользуемого и ненужного могли бы отдать, от древних мониторов и принтеров до уазиков, все равно стоят.

Очень мощно работают церкви, хотя и там тоже все зависит от конкретного батюшки. Наши священнослужители мне жаловались, что не все поддерживали СВО и в первые полгода, а то и больше не было никаких распоряжений из центра — Русской православной церкви. Поэтому они действовали кто во что горазд. Но сейчас РПЦ помогает мощно, это серьёзнейший центр соорганизации. С другими религиозными структурами пока не взаимодействовал.

Если посмотреть в разрезе количества и объёмов пожертвований, то получается примерно так. За 2022 год я насчитал около двух тысяч взносов, и выяснилось, что из них примерно 70 % — это обычные люди, бабушки и дедушки, вносящие от ста рублей до тысячи. Но финансовая значимость этих взносов — менее десятой части. Две трети денег дают ипэшники, малый бизнес. И что интересно, чаще всего это люди возрастом сорок плюс, тёртые, битые жизнью, зачастую не любящие государство, многие из которых вообще отпетые либералы. Я у них поинтересовался: «Какой мотив?», а они говорят: «Мотив такой, что я — советский человек, это моя Родина». А ещё «наших бьют». То есть главный мотив у этих людей — базовое патриотическое воспитание, полученное при Советском Союзе.

То есть, условно говоря, основной донатор — это средний класс?

Если по частоте и по доле своего невеликого дохода — то старшее поколение. Если по суммам, то средний класс в возрасте старше 40.

Я часто сталкиваюсь с позицией, когда генеральный директор какой-нибудь крупной компании говорит: «Вы знаете, компания наша помочь не может, мы санкций опасаемся, но лично я дам вам пятьдесят тысяч». Вот так действует топ-менеджмент. Пока что-то из крупного бизнеса никто миллион не дал. А вот малые и средние — бывает, выделяют.

Основной мотив — воспитание. А основной фактор — личный контакт и личное доверие.

И тут важный технологический момент нашей работы. Все уважающие себя люди выделяют средства, если доверяют лично тебе, и все говорят: «Не надо благодарностей, не надо доказательств». Но это их позиция, и они имеют на неё право. А я своим долгом в ответ на их помощь считаю, что обязан предоставить им и доказательства, и благодарность. Иначе нельзя. И иначе это не будет работать. Нельзя деньги или труд предлагать людям отдавать в пустоту. Нужно, чтобы они знали и воочию видели, кому и как помогли. А в идеале ещё и какой-то предмет памятный с фронта в руки передать. Не очень важно, что это, важно, что он реальный, оттуда и его можно пощупать и поставить на полку. Кусочек антрацита из Донецка, осколок снаряда, кусок вражьей брони. Очень это важно, по-моему.

Не складывается ли у вас впечатление, что люди таким образом откупаются?

Гм. Эдак любое хорошее действие можно обозвать. Можно цинично сказать «откупаются», а можно сказать «стремятся сделать хоть что-то». Видел я, как откупаются. Когда региональное правительство «трясло» крупную компанию, а та дала в ответ какую-то ерунду. Могли бы дать 10 миллионов, а они дали что-то там на двести тысяч, чтобы отстали. Вот это можно сказать, что откупаются. Кстати, знаете почему? Потому что никто им спасибо ни разу за их помощь не сказал, и куда идёт, не пояснил, и что бы они хотели сами для фронта сделать, их не спросили. Нарушили организаторы технологические требования гуманитарной работы и получили низкий результат, демотивацию партнёров и попытку откупиться ерундой.

А когда к человеку приходишь, объясняешь, показываешь и думаешь: «Ну дай хоть десять тысяч», а он тебе даёт триста — это нет, это не «откупается», потому что он даёт больше, чем ты ожидал. И так бывает очень часто.

Вернусь к вопросу об общем объёме средств. Казалось бы, если сложить все описываемое да умножить на число подгрупп, получится цифра о-го-го! Но. И одному-то батальону в месяц нужны миллионы, а лучше десятки миллионов, чтобы закрыть самые насущные незакрытые бытовые и боевые нужды, которые прямо спасут жизни и здоровье бойцов и помогут нанести ущерб врагу (часто на суммы на порядок-другой более значимые. Например, при помощи «мавика» за 250 тысяч сжечь миномёт, орудие или танк). А у нас на связи два десятка таких подразделений. И всем нужно крайне! В итоге приходится раздавать крохи. И постоянно чувствуешь, что у тебя нет и сотой части того, что нужно прямо сейчас. И при каждом запросе, особенно дорогом, первая внутренняя реакция, что не понимаешь, где взять очередные средства. И где-то кто-то из-за этого банально погибнет, потому что, например, придётся 10 километров тащить раненого или бк без мотоцикла, пешком. Или кто-то окажется не прикрыт сетями, машина РЭБом, у людей не окажется гладкого ружья и патронов против FPW. Самое ужасное, страшное чувство — когда гибнут получатели, и ты на всю жизнь остаёшься думать, что недопомог, мог сделать больше, не успел, не сделал. Вот поэтому постоянно мы и ощущаем себя в полупадении, на краю обрыва при поиске помощи. И при этом так или иначе, но часть помощи, пусть небольшая, но постоянно откуда-то находится, приходят люди и спасают.

А что сейчас происходит с таможней?

Проблемы практически не стало, отношение на въезде туда изменилось очень сильно.

Но ведь были жалобы гуманитарщиков, что их продолжают трясти, запрещают провозить «мавики».

Мне как-то повезло, и, когда я начал с июня 2022-го снова ездить туда, я через таможню туда пролетал со свистом. Очередей нет, безумного досмотра нет. Максимум, что просили: «Откройте двери» — и, увидев, что машина забита доверху, больше никаких вопросов не задавали. А вот на выходе оттуда всегда проверяют, но это и правильно. На выходе всегда интересуются, военнослужащий ты или нет, а затем отправляют и тебя, и машину на рентген.

Что интересно, на моем любимом пропускном пункте на въезде оттуда туда стоят те же самые таможенники, что и раньше, с теми же самыми скучными лицами. И они по привычке демонстрируют тебе весьма прохладное отношение, когда ты оттуда выезжаешь. Так и хочется сказать им: «Всё, ребята, поздно. Мы уже здесь, это наша земля».

Менялся ли с июня 2022-го состав возимого груза?

Летом 2022 года государственный лозунг сменился с «их там нет» на «у них всё есть» (опытные военные 22 года тут сразу говорят ещё о двух: «ничего не надо, вам на месте всё выдадут» и «идите туда, там никого нет»). А у нас первым этапом стало создание минимальных условий для того, чтобы люди были о деты.

С чем никогда там не было проблем, так это с питанием. Я только слышал, что все устали есть однообразную тушёнку и хочется чего-нибудь особенного. Знаю только одно подразделение на всем фронте, где системные проблемы с питанием. Специалисты по логистике пояснили — видно, какая-то конкретная, индивидуальная гнида над ними сидит. Ещё каждый Новый год поступает смешная «жалоба»: «Хватит слать нам вкусняшки и печеньки, пришлите лучше „мавик“. У нас этого печенья целый вагон, девать его некуда».

Так два года подряд говорил мне ставший знаменитым Эрнест. До нового, 2025 года он не дожил. Вечная ему и бойцам его группы память. И мы да, в его память даём «мавики» и кое-что похлеще. Зубы сжимаются, как вспомню, какой он был и как погиб. Извините, отвлекся (Эрнест, Сергей Викторович Грицай, подполковник, доброволец, погиб вместе с Гудвином 17.09.2024 в составе 87-го ОСП. По поводу гибели группы министром обороны РФ назначена проверка).

Так вот, весной — летом 2022 года после самого простого минимума «дайте нам подсумки и форму» стали поступать три важнейших запроса: «дайте связь, потому что невозможно работать», «дайте тепловизоры» и «дайте „мавики“». Связь была самым больным местом, и на данный момент все подразделения ею себя обеспечили самостоятельно. В настоящее время связь как систему не просит практически никто, просят отдельные элементы — носимые радейки, аккумуляторы к ним, провод полёвку П-274.

Вот чего я не могу понять: куда в стране делся провод П-274 — общеизвестный «лёгкий полевой кабель, предназначенный для обеспечения телефонной связи в тактическом звене, состоящий из двух токопроводящих жил диаметром 2,3 мм, скрученных между собой». Почему его нет на СВО в нужном количестве? Почему нет в нужном числе полевых телефонов ТА-57, ТА-88 и всех других, да хоть ТАИ-43, с которым били фашистов в прошлый раз? Где они?! Где-то в высоких кабинетах знают, как они нужны и как их не хватает?! Товарищ писатель, у вас же книга будет, да? В книге, наверное, не принято орать? А я в этом месте бы хотел.

Продолжим. Острейшей проблемой первого полугодия войны стали средства индивидуальной защиты — бронежилеты и шлемы. Начиная с лета наши дончане стали сначала превращаться из добровольческих формирований в стрелковые батальоны, а затем эти батальоны становились штатными батальонами мобилизационного резерва. Этот процесс происходил с моими знакомыми подразделениями в июле — августе, их переводили в штат и включали в состав бригад. Появился термин «стрелковый батальон», это когда брали нищий мобилизационный батальон, делали его штатным, но вооружения для него в количестве, положенном для мотострелков, при этом не появлялось.

Не буду сейчас расписывать штаты и что появлялось, а что нет. Но стрелковые батальоны — это… «о бедном гусаре замолвите слово». Товарищи, помогайте стрелковым батальонам! Многие из них воюют на первой линии годами при обеспечении, радикально отличном от других подразделений.

У нас была интересная ситуация, когда крайне боевой и опытный командир батальона СпН был переведён в стрелковый батальон и, осмотревшись, с изумлением констатировал: «Да у этих парней духа и инициативы больше, чем в нашем родном спецназе». И воюет там с бойцами геройски. Это не в критику СпН, это в оценку мужикам в стрелковых батах.

Итак, лето — зима 2022 — весна 2023 года стали для нас временем бронежилетов, связи, «мавиков», тепловизоров. Зимой загрузились дополнительно вопросами маскировки техники и людей, зимних сапог.

С осени 2022-го мы вышли на другой уровень помощи, поскольку наше движение разрослось до межрегионального, в котором появились сотни людей, десятки активистов, и мы по задачам стали вынуждены решать вопросы системного обеспечения: «Нужно триста сапог, нужно триста ботинок, нужно полтонны краски, чтобы покрасить технику в белый цвет, нужно выстроить систему связи на уровне бригады, нужны ретрансляторы и базовые станции». До уровня бригады мы все равно не дотягивали, поэтому решали в основном на уровне батальонов.

Краску покупали бочками, благо выяснилось, что в Донецке, в 10 километрах от фронта, работают гипермаркеты, ничего себе война. Там же брали стройматериалы для окопов и блиндажей (в последнее время стали говорить «блинчики»). Маскхалаты заказывали оптом на фабриках (их сложновато шить), нашлемники разработали и шили сами (по-моему, пару бригад обшили по числу, не меньше). Удовлетворяли вспыхнувшую на теплом и мокром Донбассе моду на сапоги из вспененного материала «эва» с тёплыми вкладками (позже выяснилось, что они здорово рвутся, и теперь часто просят сапоги именно резиновые).

Нас стало больше. Но и получателей стало значительно больше. По рекомендациям подключались всё новые и новые командиры. Как я говорил, в основном мы концентрировались вокруг наиболее нищих донецких подразделений, с работой через конкретных, аттестованных нам офицеров. Желательно уровня командования батальоном, батареей, дивизионом.

Для нас это был самый лучший вариант контакта, поскольку офицер такого уровня грамотен (во-первых, нам рекомендовали грамотных. Во-вторых, это уровень рабочих лошадок, обеспечивающих успех бригады, на эту позицию дураков и лентяев как-то не очень ставят). Он хорошо знает ситуацию и на земле, и в целом в подразделении, есть общее видение, может распределить, куда что нужно, организовать системную работу с результатов, может проконтролировать и обеспечить отчётность, предоставить документы (хоть и с трудом).

На уровне ниже работать менее удобно. Когда, например, взводные просят помочь, ты не знаешь, отнимут у него то, что ты привезёшь или не отнимут. Да и зачем, например, взводному «мавик», который нужнее на уровне батальона? А на уровень выше, до бригад, мы, знаете ли, не доросли. Тут не десятки, тут сотни миллионов нужны, и тут системные вопросы надо решать.

Хотя, конечно, бывает, помогаем и группёрам, и взводным, и ротным, и генералам. Все наши.

Самые нелюбимые виды запросов к нам? Пожалуй, такие: «Здравствуйте, я мама мобилизованного. Дайте 70 тысяч на карточку, на хронометр, сын будет отливать пули из ванадия и мерить их скорость в полёте для стрельбы из СВД». Не факт, что действительно мама, и сам запрос о многом говорит. «Здравия желаю! Я комроты, прошу выделить 100 комплектов формы зимней, формы летней, 70 ДТК, 30 приборов ПБС». Хочется спросить: а вы к командованию точно уже обращались? И коронка: «Здравствуйте! Пришлите, пожалуйста, „мавики“, тепловизоры и автомобиль повышенной проходимости типа „джип“, очень нужны. Рядовой, помощник повара Иванов».

Существует ли какая-то конкуренция между гуманитарными группами?

По-моему, поле деятельности настолько велико, что конкурировать глупо. И одно дело делаем. К счастью, в гуманитарном движении я больше вижу взаимопомощи. За что коллег в целом крайне уважаю.

Из неожиданного в 2022 году в общественном движении наблюдал два конкурентных момента. Одним, как ни странно, была конкуренция за получателей. Люди «жадничали» отдавать своих получателей, чтобы не связать их с другими гуманитарными движениями. Второй конкуренцией была конкуренция за отчёт: кого упомянули, а кого не упомянули. По первой это был какой-то странный момент, и сейчас я его не наблюдаю, в помощи такие задачи стоят, и от неё так жизни зависят, что все готовы хоть к кому обратиться. А профилактика второго момента — это соблюдение технологии: обязательно должны быть отчёты, и в них обязательно должны быть упомянуты все, кто помог (с малыми взносами на карту сложно, конечно, и то стараемся периодические рассказывать о жертвователях и благодарить).

Правильно ли я понимаю, что у тех, кто помогает, основная мотивация — это причастность к чему-то такому большому, им важно ощущать эту причастность и видеть её результат?

Это лишь часть большого комплекса мотиваций, их у всех много.

Какие бы из них вы выделили?

Первая — это причастность к чему-то большому, вторая — базовое воспитание «наших бьют, я за Родину», третья — это «я знаю людей, у меня там есть друзья, знакомые, и я хочу их спасти», четвертая — честолюбие, «я вот какой, я помогаю», «я создал большое дело», пятая — самореализация, «я знаю, как надо делать, я специалист», «я хочу делать важное», потом военная — против врагов, за своих погибших. И множество других.

Есть и не совсем симпатичные, странные для бескорыстных гуманитарщиков: кто-то на этом делает карьеру, где-то это становится трендом, поскольку это модно и одобряется государством. Кто-то как-то зарабатывает.

Со временем развития войны все более ширится простая мотивация — там наши. У всех там стало много своих. Надо победить.

Сталкивались ли вы с тем, что люди начинали делать на этом деньги?

Пожалуй, да. Если раньше воровство гуманитарки было «крысятничеством» отдельных нехороших элементов, то сейчас появилось системное мошенничество, организованное как иностранными спецслужбами, в том числе и украинскими, так и просто системным движением. Российских жуликов тоже стало много. Потому что стало возможным проводить какие-то ложные сборы, обманывать людей на чужих каналах, используя мошеннические технологии.

Я вижу, что в некоторых крупных движениях имеются значительные средства, но не совсем понятен источник этих средств, и не совсем понятно, куда они деваются. И в мотивацию руководителей этих движений я не всегда верю, потому что есть люди ультрапатриотичные, а есть люди довольно сомнительные.

Можете ли вы как социальный технолог сказать об организации гуманитарной работы в стране?

Я заметил, что выкристаллизовалось несколько типов организации гуманитарных групп. Есть гуманитарные группы по типу родительского комитета, когда родители и родственники мобилизованных организовались, создали чат конкретной своей части, своей роты, и у них раз в две недели прямо на передовую ездит грузовик. Родительский комитет — прекраснейшая форма работы.

Кто-то другой стал производить что-то одно, например, производит только тележки, кто-то производит только сети, кто-то производит только антенные выносы. То есть специализируется на одном продукте, но делает его качественно, профессионально, недорого, и все к нему за этим приходят.

При этом есть две схемы финансирования: либо группы передают фронту продукцию полностью за свои средства. Например, так делает «Призрак Новороссии» с усилителями сигнала пульта Vigor. Или изготовители уникальной продукции предлагают желающим собрать средства, а группа изготовит им продукцию по минимально возможной цене. Так, например, делает группа «Чистое небо» с продвинутыми приборами радиочастотной разведки «Мастерок». Обе схемы рабочие.

Есть движения, которые стали заниматься системной работой: «Мы решаем большие системные вопросы, мы разрабатываем системы связи, мы разрабатываем системы дронов». Это высший уровень работы.

Есть группы, которые помогают только своим родственникам, даже одному. Все вокруг него соорганизовались и помогают.

А есть такие универсальные группы, как мы. Мы применяем несколько подходов:

— покупаем по запросам самые простые, базовые вещи, без которых невозможно жить и работать: дождевики, укрывочную плёнку для блиндажей, зимние сапоги, инструмент;

— покупаем точечно самое нужное, то, что при небольшом вложении запустит работу большого механизма: аккумулятор, чтобы поехала САУ; буссоль, чтобы батарея «Ураганов» работала; ретранслятор для запуска связи в бригаде; генератор, чтобы заработал расчёт БПЛА (это все примеры из практики);

— покупаем индивидуально дорогие инструменты Победы для подготовленных специалистов: дроны, усилители сигнала, авто- и мототехнику, прицелы;

— так как мы понимаем, что иногда люди могут дать только свой труд и некоторые вещи дешевле изготовить, чем купить, мы организуем производства с добровольческим трудом. Изготавливаем электронные устройства, масксети, пончо, нашлемники, лохматые маскхалаты, носилки, эвакуационные стропы, противодронные шторы, свечи, души и другое. Для финансирования и передачи в войска используем обе вышеупомянутых схемы. Но чаще изготавливаем все на свои;

— отправляем на фронт все, до чего можем дотянуться. Там в общем-то нужно в бесконечных количествах практически всё: офисная б/у оргтехника вся, посуда, СВЧ-печи и чайники, телевизоры, шанцевые инструменты, строительные инструменты, строительные материалы, электрика, мебель, антисептики, лекарства, перевязочные средства, канцтовары, блокноты и бумага. Если кто-то принесёт отрез ткани, выясним, что из него пошить. Дадут металл — изготовим печки. Дадут гречку — вернём обратно, кажется, это единственное, что там не надо.

Как вы прошли конец 2022 года с его непонятным развитием событий, с мобилизацией?

Я скажу непопулярную вещь, но я мобилизации обрадовался, потому что мне было совершенно очевидно, что без мобилизации вопрос решить нельзя. И просто так, одним мизинчиком левой руки, победить нельзя, нужно мобилизовывать всю страну. Конечно, у всех возникло много вопросов к мобилизации, её обеспечению, обучению мобилизованных. Но это был хоть и тяжёлый, но нужный шаг. Сейчас нас всех тревожит то, что мобилизованные заперты на фронте. Воюющим непредставимо тяжело, нужна смена.

Вы продолжали работать только с дончанами или начали работать и с мобилизованными тоже?

Начал работать и с мобилизованными.

В чём разница между ними?

Я столкнулся с очень частым запросом помощи одному какому-то конкретному мобилизованному, причём помощи чрезмерной. Помните мой пример выше про весы за 70 тысяч, которыми он будет отливать себе пули. И хронометр за 60 тысяч. Притом что стрелять он будет из СВД. Я поговорил со специалистами, и те вынесли однозначный вердикт: «Бред».

Когда я общался с командиром снайперов, с которым вы тоже, как я знаю, работали, он сказал, хотел бы заниматься снайпингом. Я у него поинтересовался: «Что, сам себе патроны снаряжать будешь?» Тот задумался, а потом признался, что лежит у него всё это оборудование без дела, но он не видит человека, которому он мог бы всё это доверить. Это всё прозвучало примерно так: «У меня нет достойного ученика».

Я ровно то же самое слышал от его зама в его батальоне, что лежат вещи, но некому их доверить.

Так что с мобилизованными появились запросы на одного человека, очень часто гипертрофированные. Во-вторых, люди только вошли в тему, занялись войной и стали что-то придумывать, изобретая велосипед. Появилось много дурацких запросов, в основном групповых, которые нужно было проверять, действительно ли это годная идея, или она дурацкая. Поэтому, когда я слышал: «Давайте купим вот это, и оно заработает», я связывался с профессионалами, которые давали мне оценку, заработает это или не заработает, пойдёт или не пойдёт.

Ещё один негативный момент. Если у дончан и у добровольцев я видел офицеров, которые были лидерами и пошли на это осознанно, то у мобилизованных я таких лидеров в первый год войны не встречал. Им нужно было время, чтобы вырасти, потому что их назначали непонятно по какому критерию отбора. Потом, спустя время, среди мобилизованных стали появляться настоящие лидеры, как, например, известный нам с вами Броня, у которых за полгода набрался опыт, как за полжизни, и они стали прекрасно разбираться, нужно отливать пули или не нужно, и что годно, а что не годно, и на что необходимо тратить ресурсы. Так что такие лидеры теперь у мобилизованных есть, но найти их было сложно. Раньше я шёл по спецам, которые друг друга знают и которые передавали меня из рук в руки. А с мобилизованными — у них нет этой кастовой связи, и найти хорошего мобилизованного командира-лидера — это большая проблема.

Один очень интересный момент. Зачастую мы помогаем моральным организационным лидерам подразделений, но этот лидер — он сержант. Например, он реально управляет батареей, он лейтенанту-наркоману в Донецке дал в зубы и выгнал из расположения: «Иди, дома сиди! Не мешайся нам здесь». Всем рулил сержант, потому что он был в гражданской жизни большим руководителем, опытным лидером и прекрасным организатором в мирной жизни и пошёл воевать только потому, что считал это нужным. А лейтенант не командовал, а только получал зарплату, пока не отравился и не умер от передоза. А сержант, кстати, потом стал офицером. В конце третьего года войны уже много таких — взрослых людей, попавших в армию явно не по социальному и жизненному статусу рядовыми и постепенно поднимающихся вверх.

Как много их будет и как высоко им дадут подняться военные лифты — это пока вопрос. Очень бы хотелось адекватных военных социальных лифтов. Причём чтобы работали в обе стороны. И мгновенно доставляли людей на тот уровень, которого они давно заслуживают. Потому что пока армия здорово все перемешала, и не везде иерархия сложилась адекватно личностям и профессионализму.

Я знаю много таких людей, у кого официальный статус не соответствует тому, чем они занимаются. Эрнест таким был. Подполковник РВСН, элита, он пошёл на лейтенантскую должность, чтобы пойти воевать. А на последнее задание его и вовсе послали то ли на сержантской должности, то ли в статусе рядового, там очень много вопросов для разбирательства, очень.

Эти моральные лидеры реально держат свои подразделения. А есть ещё лидеры инноваций. Они начинают создавать IT-производства и рембазы прямо на передовой. Сами начинают собирать FPV-дроны, роботизированные тележки, РЭБ и другое инновационное оборудование.

Но крайне проблемный момент в том, что лаборатории чаще всего возникают снизу, внештатно и от командования может не то что не оказаться поддержки, а возможен конфликт. С позицией командира типа «Хватит мне здесь паять что-то непонятное! Берите автоматы и идите в атаку!» и ценнейшие специалисты, инженеры, сертифицированные операторы уникальных дронов погибнут в пехоте, без своих инструментов и вооружения, с которым они сверхэффективны. Как это и произошло с Эрнестом, Гудвином и их группой в 87-м ОСП (хотя там ситуация особая, особенно жёсткая и требует самого тщательного разбирательства по нескольким направлениям, то, что там было в их отношении, не может быть допустимо). Вопрос с поддержкой инноваций в целом, с поддержкой фронтовых лабораторий и ценных специалистов надо решать.

Поменяло ли ожидание украинского контрнаступа волонтёрские потребности и надобности?

Для меня лично были этапы. Они были связаны с имеющейся у меня информацией, которую я получал постепенно, с происходящими с нашим подшефными подразделениями событиями. В мае 2022-го мы бросились помогать «для скорой победы». Летом и осенью, после погружения в ситуацию, перегруппировок, потерь был тяжёлый период отчаяния, понимания, что мы не можем вывезти значимую долю критически нужной помощи и люди гибнут. Потом, когда ситуация изменилась, пришли мобилизованные, пошли зарплаты, люди стали сами себя обеспечивать базовыми вещами, значительный пласт самых простых, низовых запросов по форме и СИБЗ ушёл. Постепенно стали решаться вопросы со связью и с беспилотниками. Потом были другие этапы, ситуация постоянно движется.

Мне кажется, вы сейчас сказали очень важную вещь: пошли зарплаты, на которые люди стали сами себе покупать. К концу года вдруг начала работать эта финансовая система, которая стала туда засылать множество зарплат, которые, собственно, и стали основой для самообеспечения.

Да, люди стали обеспечивать, спасать себя сами. А мы начали заниматься решением системных или групповых вопросов, тех, которые люди не могли решить, скидываясь своими зарплатами, потому что они выходили за пределы их компетенции, — вопросы связи, маскировки, наблюдения и прочие. Дальше пошёл этап, когда мы стали заниматься решением локальных задач. Нам говорили: «Всё хорошо, система связи у нас есть, но нужен ещё один ретранслятор» или «У нас есть подготовленные операторы, у нас есть бустеры, антенные выносы, но нужен ещё один „мавик“. Так у нас все более-менее есть, не хватает генераторов, чтобы запустить работу групп».

Когда это началось примерно?

Это началось зимой, с 2022–2023 годов. Мы со слов одного из наших фронтовых участников для себя поняли и провозгласили окружающим лозунг «Хороший солдат сам обеспечит себя трусами и носками, иначе он плохой солдат. А мы помогаем тем, что обеспечивает выживание, сохранение жизни, успех и локальную победу группы/подразделения». То есть мы сконцентрировались на групповых средствах, покупку которых один боец не сможет на себя взять, — тепловизорах, «мавиках», средствах связи, автомобилях и запчастях, оргтехнике, бытовой технике.

Контрнаступ ничего принципиально не изменил, его все ждали и было, с одной стороны, тревожное ожидание, а с другой стороны, радостное предвкушение битвы и движения вперёд (это не моя фантазия, это цитата нескольких бойцов, которых я тогда спрашивал). Дончане очень застоялись, и они очень хотели отогнать врага от города. При всем при том, как было очень трудно осенью и непонятно зимой, весной они были заряжены на бой, на продвижение вперёд. Цитируя известный фильм, они говорили: «Ну, сейчас мы начнём жечь танки». В нашем снабжении эта подготовка ничего не изменила, мы продолжали решать конкретные задачи, как я и описал выше. Очередной виток изменений начался, точнее, вошёл в силу, позже, с революционным захватом поля боя FPW.

Во время своей последней поездки на Донбасс я заметил, что они там даже одеты совершенно иначе, чем в 2022 году. Армия переоделась полностью.

Все оделись в «мультикам» и стали очень модными. Кстати, если будете в Донецке или на любой другой прифронтовой территории, вы легко отличите тех, кто с передовой, и тех, кто там не бывает. Ага. По чистой модной форме, по чистому и неубитому автомобилю. Видите грязнющих, похожих на бомжей бойцов на развалюхе — подвезите их, уступите дорогу их машине, скажите им спасибо. Это ваши защитники, те, которые настоящие.

Так вот, сейчас сложилась уникальная ситуация. Главной проблемой стали FPV-дроны, различные БПЛА во всех их видах и защита против них. Работая в плотном взаимодействии со специалистами из разных ведомств, занимающихся разработкой этих вещей, я вижу, что общество, гражданский рынок значительно опередили государство в сфере изобретения и применения IT на войне. Прямо сейчас, в конце 2024 — начале 2025 года, ситуация такова: кто больше купит на гражданском коммерческом рынке IT-устройств, тот и получит максимум военных результатов (победа в длительной войне обеспечивается всё-таки другим).

При этом средства нападения — дроны, — как это много раз в истории было, оторвались вперёд. Сейчас период бурного их развития и впереди несколько их генераций. А средства защиты пытаются их догнать. Ситуация здесь развивается стремительно. Вкладываться в развитие этой сферы нужно максимально.

Востребована ли на данный момент волонтёрская помощь на передовой?

Как сказал один раненый военный, выступая у нас на мероприятии в тылу для детишек: «Все нормальные военные себя уже всем обеспечили сами. Но дебилов хватает, правда, живут они недолго». И это правда. Те, кто не дурак, они себя обеспечили всем необходимым — тепловизорами и прочими. Но война, как известно, — это напряжение всех сил и средств, это дело бесконечно ёмкое. Кроме того, война — это командная игра. Не все может купить один боец или группа вскладчину.

В целом, на мой взгляд, по различным направлениям 70 % технических проблем на местах в полевых войсках остаются незакрытыми. БЛА и РЭБ, закрытая связь, малый транспорт, малая механизация эвакуации, всепогодное видение, оргтехника, обеспечение малой инженерной техникой и другие. Это мы ещё про особые рода войск и вооружений не говорим — артиллерию, РВСН, танки, авиацию, спутники.

Кстати, на фоне общих и глобальных рассуждений вот вам маленькая конкретная проблема из вчерашнего обращения. Рота БЛА одной из бригад. Обеспечена государством FPV и дронами-наблюдателями, самообеспечилась внештатным антенными выносами, машинами, квадроциклами, мотоциклами и генераторами. Норм. В день совершает сотню-другою ударов FPV.

К каждому дрону скотчем приматывается боеприпас и другие устройства, провода крепятся изолентой, предохранитель изготавливается из бельевой прищепки. За месяц скотча прозрачного, изоленты, армированного скотча, бельевых прищепок расходуется на 150 тысяч рублей. Внимание, вопрос: откуда в роте должны появиться эти деньги? Притом что они уже обеспечивают себя формой, СИБЗ, лекарствами, оргтехникой и компьютерами, бытом, скидываются на вышеперечисленное, на бензин для двадцати генераторов и двадцати самостоятельно купленных транспортных средств?

В общем, сегодня мы закупали скотч и прищепки. Много.

Какие перспективы волонтёрской работы вы видите для себя на данный момент?

После скотча и прищепок?

Будем точно так же являться ещё одним колесом в общей телеге. И будем надеяться, что появятся рельсы, и будем на них вместе вставать.

Враги не хотят мира, им очень нужна война, они буквально вынуждают нас усиливать армию, добиваться Победы и становиться суверенной страной. Спасибо им за это. Выяснилось, что мы не нужны США как колония или как партнёр, мы нужны им как спарринг-партнёр, которым можно пугать всех остальных.

Поэтому, надеюсь, будем усиливаться, и мечтаю, что до такой степени, что начнём диктовать свои условия. Главное, чтобы было движение вперёд и не было слива. Очень хочется, чтобы мы воевали по-умному, как я говорил, — работая с честной информацией, максимально воплощая инновации, считая жизни воинов главной ценностью.

Как ни странно, чем дольше будет идти война, тем будет лучше для страны (хотя потери — это, безусловно, ужасно и очень тяжело), тем более суверенными мы станем, тем больше мы усилимся, тем больше территорий вернём, тем лучше будем потом в итоге жить. Относительно перспектив волонтёрства скажу, что вопросы помощи армии неисчерпаемы. Даже если бы армия была в прекраснейшем состоянии, мы всё равно нашли бы миллион способов и задач ещё больше её улучшить.

Я предполагаю усиление и увеличение волонтёрского движения и его профессионализацию. Вовлечение в СВО и поддержку войск все большего числа людей. Если продолжим воевать, по-другому победить не получится.

Зачастую демобилизованные начинают заниматься волонтёрством в своих частях.

Там, на фронте, формируется особая субкультура, особые отношения. Выйти из войны очень тяжело, если однажды зашёл, она не отпускает. Слишком сильны эмоции. И своих потом не оставишь. Пока абсолютное большинство воевавших, кроме раненых и покалеченных, находится на фронте.

Как минимум бойцы «Шторм Z» оттуда выходят через полгода.

Я вижу, как демобилизованные по ранению по привычке начинают своим товарищам помогать. Но я вижу пока только начало этого процесса и думаю, что он затухнет, далеко не все из них станут волонтёрами. Вот говорят, что сейчас придут люди с фронта и перевернут всю жизнь в тылу, сделав чище и лучше. Вряд ли они что-то вот так вот раз и заметно изменят. Устоявшиеся социальные механизмы и традиции, государственные и общественные, крепки и устойчивы. Как и во все века, они перемелют нетипичные устремления вернувшихся с очередной войны и снова встроят их в себя. А наиболее успешными станут те, кто использует плоды войны, не побывав на фронте. Другие у социальной успешности факторы, чем боевой опыт. А жаль, наверное.

Но государственная программа, объявленная президентом, для кого-то может сработать как социальный лифт.

Дай бог.

Но недавно я видел странную историю. И как бы она не стала трендом. На общественное мероприятие в областном центре пришёл городской депутат и выступил от имени ветеранов СВО. Удивлённые общественники, которые видят, что депутат имеет постоянную работу главврача, с которой практически не отлучался в последние годы, видящие его еженедельно, спрашивают: «А почему это вы выступаете от имени ветеранов?» А он им говорит — а у меня есть удостоверение ветерана СВО. И я участник программы «Время героев» в нашей области. Из разговора далее выяснилось, что он несколько раз краткосрочно съездил на фронт с гуманитаркой (кстати, неясно, с чьей) и у него появилось удостоверение от военкомата. Не знаю, насколько была соблюдена процедура выдачи документа и попадания данного человека в программу. Но боюсь, что таких ветеранов может стать много и получится время вот таких героев.

Я беседовал со «штурмами» из подразделения «Шторм Z», и многие из них довольно сильно мотивированы. Когда я поинтересовался у одного из бывших зэков, который за шесть лет вырос до командира роты, в чем его мотивация, он сказал: «Чистая биография». Это человек, который получил девять лет за мошенничество и, отсидев из них восемь, ушёл на СВО. Когда закончился контракт, он ушёл в волонтерство, начав помогать своим. Так что такие варианты тоже возможны.

В этом огромная, фантастически позитивная роль ЧВК «Вагнер», которая осужденным — и обычным, и рецидивистам — впервые в новейшей истории нашего государства создала условия для возвращения в общество.

Часть банды Цапков, отвоевав, возвратилась в общество.

Я не знаю, кто там что в этой банде совершил, где и как воевал, поэтому ничего сказать не могу. Думаю, тут суждения нужно индивидуально выносить. Могу только сказать, что меняются под огнём все. И отношения там возникают особые. Это не может пройти бесследно. Но что меняются все обязательно в лучшую сторону, тоже сказать не могу, разное бывает. И околовоенный криминал — это одна из проблем.

Возможно своего рода очищение огнём?

Все индивидуально. Я уже встречал в мирной жизни тех, кто сказал, что война и «Вагнер» вытащили их из той жизни. После крайне тяжких преступлений. Сами бы они не вышли ни за что. Но теперь, после пережитого, обратно они возвращаться не намерены, по-другому видят жизнь.

Видел и такого, кто как гопником и наркоманом на войну из тюрьмы ушёл, так таким же через полгода и вернулся. Соседи в шоке и ждут, когда его обратно посадят.

Посмотрим. Но шанс у них теперь есть. Глупо это — выжить на такой страшной войне и не оценить этот дар.

Словарь неологизмов СВО

Арта — артиллерия. Прим. Арта работает.

«Баба-яга» — тяжёлый ударный дрон противника, способный нести большую нагрузку.

Балалайка (прищепка) — мини-радиостанция с прищепкой.

Банка: 1) внешний аккумулятор powerbank; 2) насадка на ствол оружия (пламегаситель или глушитель).

БАРС — Боевой армейский резерв страны. Добровольческое формирование в составе МО РФ.

Барсик — боец подразделения БАРС.

Бафик — радиостанция «Баофенг».

Бочонок — термобарический боеприпас к РПГ-7.

Бредлик — американская БМП «Бредли».

Буханка (капсула) — УАЗ СГР. Прим. На буханке прилетела группа эвакуации.

БК — боекомплект.

Бэха — БМП.

Бээрка — боевое распоряжение. Чаще всего на перемещение вне расположения части.

Валерчик, «там, где Валерчики лежат» — труп солдата ВСУ, пролежавший некоторое время и ставший ориентиром.

Вам на месте выдадут — мем, описывающий отвратительное управление материальными ценностями, нежелание выдавать полагающееся имущество, обычно кончающееся тем, что бойцам не выдают положенное.

Военкор — белка-истеричка, хайпожор.

Вагнера — сотрудники ЧВК «Вагнер».

Весло — 5.45 автомат Калашникова (обычно с деревянным прикладом, но название перешло и на пластик).

Вэпэшники — сотрудники военной полиции.

Вступить в жижу — принять неправильное решение, по воле случая получить проблемы. Прим. Мы с тобой, брат, в такую жижу сейчас вступили!

Вынос — антенный удлинитель.

Выход: 1) выстрел миномёта или артиллерийского орудия противника. Прим. Слышу выход и сразу прилёт; 2) выполнение штурмовых действий. Прим. В крайнем выходе у нас было шесть 300.

Гармонисты — пэвэошники с выдвинутой РЛС «Панцирь» к передку, но без ЗРК (для лучшей картины обстановки). Сама РЛС — гармошка на сленге.

Гена: 1) генератор; 2) САУ «Гиацинт» («Вагнер»). Прим. Зародить бк на Гену.

Геноцид — САУ «Гиацинт».

Глаза — наблюдательный пункт, камера либо квадрокоптер.

Глазки — наблюдатель. Прим. Стоять на глазах или на глазках.

Говно — боевая нагрузка ударного коптера. Прим. Если коптер с говном, он летит с другим звуком.

Голодно (голодные сидим): 1) находиться под обстрелом; 2) нет снарядов. Прим. Киньте туда ещё пару. — Не могу, голоден.

Гренка — граната любой системы. Прим. У карандаша два весла и три гренки с собой.

Гумка — гуманитарная помощь.

Двенашка — АК-12.

Двухсотый — погибший.

Джоник — датчик (бывают сейсмические, на металл, на изменение магнитного поля и т. п.).

До талого — до конца. Прим. Если начали разбирать блиндаж, то будут это делать до талого.

Девятый — Уткин.

Еда для гены — топливо для генератора.

ЖБД — журнал боевых действий.

Ждун — гражданский, на новых территориях не принявший вхождение в состав РФ.

Жужжит в левом ухе — какой-то квадрокоптер над нашей позицией.

Забаранить (прибаранить) — убить.

Завести за угол — корректировка огня в ситуации, если позиция противника близко с нашей. Начинается с перелёта и последующего приближения разрывов к нужной точке. Прим. Они зашибись за угол завели арту.

Загуглить — снять показания с мобильной метеостанции.

Задвухсотить — убить противника или иметь потерю убитыми.

Прим. Я его задвухсотил греной. У нас задвухсотило Кира.

Заптурить — уничтожить с помощью ПТУР.

Запятисотиться — отказаться от выполнения приказа.

Заскакать — активно высказываться в поддержку хохлов. Прим. Он скачет ещё с 14 года.

Затрёхсотить — ранить противника или иметь потерю раненым.

Зелёнка — радиостанция «Азарт».

Зелёные — военные МО РФ (вагнеровский сленг).

Зетник — человек, поддерживающий СВО.

Зрада — предательство.

Идите, там никого нет — мем, описывающий отвратительное руководство бд, когда отсутствие информации о противнике выдаётся за отсутствие самого противника.

Качай воздух — заводи машину, грей двигатель.

Каракули — генералы.

Караван (ноги, такелаж) — задача по доставке или забору продуктов/бк/воды с «нуля». Прим. Сегодня должен идти в караван.

Карандаш: 1) один военнослужащий. Прим. Для задачи нужно три карандашика; 2) осколочный боеприпас к РПГ-7.

Кассета — кассетный боеприпас. Прим. Нас накрыло кассетой.

Кашник — бывший осужденный, подписавший контракт.

Квадрик — см. Коптер.

Кириешка — радиостанция «Кирисан».

Колесо генотьбы — бессмысленный цикл «зрада — перемога».

Колода — карта.

Колпачок/плафончик/колокольчик — суббоеприпас из кассетного снаряда. Прим. Всю тропу колокольчиками закидали.

Комик — одноразовый ФПВ-дрон «камикадзе».

Контрабас — контрактник.

Контролить — контролировать, иметь преимущество.

Коптер — общее название разведывательного или ударного квадрокоптера.

Косяк — наказуемое деяние.

Крыло — дрон-разведчик самолётного типа.

Лаос (армия Лаоса) — эвфемизм РФ и её армии при описании негативных тенденций в ней.

ЛБС (элбээс) — линия боевого соприкосновения, включая «ноль» и «минус».

Левый ствол — оружие, не числящееся за бойцом или подразделением, найденное или взятое в бою. Прим. На посту три левых ствола.

Лесополка — лесополоса.

Малая — минута. Прим. Одну малую подожди.

Мангал — противокумулятивная и противодроновая защита техники (изначально крыши башни танка) от крышебойных ПТРК, а затем от ФПВ-дронов.

Мародёрка — небольшой рюкзак пехотинца.

Матрас — «мавик» «Матрикс».

Минус — передовая позиция в прямом контакте с противником.

Мобик — мобилизованный в феврале (ЛНР и ДНР) и сентябре 2022 года.

Морковка — штатный кумулятивный боеприпас РПГ-7. Прим.

ФПВ несёт одну морковку.

Мося — 7.62 винтовка системы Мосина.

Мотолыга — МТЛБ.

Мужик — орден Мужества. Прим. Заслужить «мужика».

Мультик — одежда в камуфляжной окраске мультикам.

На мягких лапах — подойти незаметно.

Накат — атакующие действия свои или противника.

Накосячить — совершить наказуемое деяние.

Насрать в эфир — поставить помехи.

Нижнее небо — пространство работы коптеров. Прим. Нижнее небо контролят хохлы.

Ноль — точка, до которой тыл может донести воду, бк и продукты.

Норка — любое укрытие в земле. Прим. В небе стрекоза, все по норкам.

Ночник — прибор ночного видения.

Нычка, закладка — промежуточный схрон бк между огневыми позициями и большим складом.

Обезбол — обезболивающее. Прим. Вколоть обезбол.

Обнулить — расстрелять. Прим. Он сильно накосячил, и его обнулили.

Одноглазый — снайпер.

Одноразовые — сапёры.

Опорник — опорный пункт. Прим. Штурмануть опорник.

Откат — отступление своё или противника.

Отснаривать, отснарянный — бк, готовый к моментальному применению.

Первый — Пригожин.

Передать привет — огневой налёт на противника. Прим. Нужно приветы передать: координаты такие-то, расход 5 на цель.

Перемога — победа, чаще всего в насмешливой форме. Прим. Чи зрада, чи перемога?

ПВД — пункт временной дислокации.

Плётка — СВД.

Пи…рез — бой, в котором подразделение понесло большие потери. Прим. Под Клещеевкой был настоящий пи…рез.

Пиксель — одежда в пиксельной камуфляжной окраске.

Плитник — бронежилет или плита бронежилета.

По-серому — на рассвете или закате. Время смены дневных дронов на ночные и наоборот. Прим. Заходить на точку можно только по-серому.

Побрить — пристрелить. Как правило, в смысле дружеский огонь. Подъезжает кто к позициям, выходит на связь — мол, это мы сейчас будем, не побрейте.

Поджопник (пятиточечник) — сидушка, крепящаяся на пояс.

Погода — обстановка. Прим. Что у вас там с погодой!?

Позывной — кличка.

Полёвка — полевая связь. Провод полевой связи. Прим. Там мотолыга 15 метров полёвки на гуслю намотала.

Покемон — пулемёт ПКМ.

Полторашка — 1,5-литровая бутылка воды.

Полька — 60-мм гранатомёт, отличающийся бесшумностью выстрела.

Портные — связисты, отвечающие за прошивку шифрования.

Промка — промзона в населённом пункте.

Пружина — антенна для КВ-радиостанции.

Птичка — дрон-наблюдатель. Прим. «Птичка» срисовала.

Прилёт — разрыв мины или снаряда.

Пятисотый — военнослужащий, отказавшийся от выполнения задачи.

Работать — стрелять, обстреливать. Прим. Там и арта, и комики работают.

Радейка — радиостанция.

Размотать — нанести существенный урон.

Разобрать — уничтожить. Хохлы разобрали блиндаж.

Распетушить — разбить врага, нанести ему урон.

Ретрик — ретранслятор.

Ротация — замена подразделения или боевой группы на передовой.

Сало уронили — шутливое переложение хохляцкого приветствия «Слава Украине».

Сапог — СПГ-9.

Сброс: 1) ВОП с коптера; 2) большая открытая сумка для пустых магазинов.

Сестра — орудие противника той же модели, что и своё. Прим. Сестра ваша там стоит… сестре давайте засадите.

Синька — алкоголизм. Прим. Он по синьке убил сослуживца и уехал на пожизненное.

СОЧ — самовольное оставление части.

Сочинец — военнослужащий, самовольно покинувший расположение части. Прим. Он запятисотился и смылся. Его объявили в соч.

Срисовать — заметить. Прим. «Птичка» срисовала.

Стальные каски — мобилизованные ЛНР И ДНР, получившие советские стальные шлемы.

Стрекоза — вертолёт.

Тапик — телефонный аппарат ТА-57.

Тарас-переход — принять украинское гражданство, активно поддержать хохлов, отрекшись от Родины. Прим. Он совершил Тарас-переход.

Тепляк — тепловизор. Прим. В тепляк коптер видно.

Тиктокеры, Тик-ток-войска — батальон «Ахмад». Связано с тем, что имеет тенденцию пиариться в соцсети Тик-ток.

Точка — географическое место с определёнными свойствами. Выйти на точку, точка эвакуации.

Трассер — слух.

Трёхсотый — раненый.

Три топора — американская 155-мм гаубица М-777.

Тырчик — генератор («Вагнер»).

Тээмка — противотанковая мина ТМ-62. Прим. «Баба-яга» сбросила «тээмку» на блиндаж.

Фэпэвэшка — дрон-«камикадзе», управляемый системой first person view.

Форма 98 — справка о ранении.

Форма 100 — документ первичного медицинского осмотра.

Химарь — РСЗО «Хаймерс».

Хобот — танк, как правило, вражеский. Прим. Хобот по нам работает.

Холодно (прохладно, капец как холодно) — находиться под обстрелом.

Чебурашки — наушники на распашном креплении.

Четырёхсотый — пропавший без вести.

Что с е… лом, хохлы/русня? — риторический вопрос в конце текстового сообщения, описывающего урон, нанесённый врагу.

Шторм V — подразделение ВС РФ из бывших заключённых, подписавших контракт на год. По факту до конца СВО.

Шторм Z — подразделение ВС РФ из бывших заключённых, подписавших контракт на 6 месяцев.

Эрка — защищённая связь АТМ-Р.

Этиловый — пьяный, алкоголик.

Примечания

1

В России признан террористической и экстремистской организацией.

2

Антиснайперская винтовка «Дончанка» калибра 12.7 мм.

3

В России признана террористической организацией.

Content

Артем Драбкин
Я — воин СВО

К читателю

Позывной «Монах»

Позывной «Дед»

Позывной «Траверс»

Позывной «Архангел»

Позывной «Север»

Позывной «Шайтан»

Позывной «Каспер»

Позывной «Михаил Алексеевич»

Словарь неологизмов СВО

Примечания