Ахмет Умит

Врата тайны

Ahmet Ümit

Bab-ı Esrar © 2008, Ahmet Ümit

© Kalem Agency

© А. Аврутина, А. Рыженков, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство «Фолиант», 2023

Моим дорогим старшим товарищам

Зейнеп Башаран и Мехмету Али Башарану посвящаю

эту книгу с глубочайшим уважением…

Мир – это сон во сне.

Индийская пословица

На камнях была кровь, в небе – полная луна, в саду – запах земли. В пугающей прохладе тонули деревья. Был сезон цветения зимних роз, свежего дыхания нарциссов. Семь человек вошли в сад… Семь разгневанных сердец, семь одержимых ненавистью умов, семь острых ножей. Семеро проклятых, разрезая на семь частей тишину ночного сада, двигались к деревянной двери дома жертвы.

На камнях была кровь. В саду – пугающая прохлада. Только луна стала свидетелем преступления. Без удивления, без опаски, без страха она глядела сквозь густые ветви высоких тополей. Младший из семи постучал в дверь. Старший позвал хозяина. Семеро одновременно вонзили ножи в человека, вышедшего к ним.

На камнях была кровь, в сердцах семерых – ненависть, луна же изливала невероятный покой. Где-то плакал младенец – младенец жил в одном из домов. Где-то девушка спала в земле – медленно гнило ее тело. Когда нож вонзал самый младший из семи, зашевелилось под могильным камнем гниющее тело той красивой девушки. Появилась улыбка на лице, которое не смогла изуродовать даже смерть. Когда нож вонзал самый младший из семи, вздох сорвался с запечатанных смертью губ.

На камнях была кровь, семь ножей сотворили семь ран, семь красных ручьев. Семь раз вздрогнуло тело, семь раз вздрогнули семеро, вонзившие в него ножи. Но ни разу больше не двинулось лежавшее под землей тело девушки.

Садом овладела мертвая тишина. Все вокруг, живое и неживое, не издавало более ни звука, словно настала пора Страшного суда. Молчалива была кровь на камнях. Молчалива была отражавшаяся в крови луна. Высокие тополя, бутоны роз, благоухавшие свежестью нарциссы, пахший землей сад… Все живое и неживое затихло, все утонуло в крови на камнях…

1

Из степи мне навстречу выступил город

Даже тот факт, что до приземления оставалось всего полчаса, не мог унять моего беспокойства. Мне было ясно, что и потом избавиться от этого настроения не удастся. Не стоило вообще соглашаться на эту работу… А все это Саймон, который считает себя самым прозорливым руководителем на всей земле. Что с того-то, что я говорю по-турецки, что с того, что знаю что-то о турках?! Будто мне только и нужно, что это дело… Полис-то на три миллиона фунтов стерлингов! Лучше бы я ничего о турках не знала, лучше бы никогда раньше не бывала в этом городе. Я с тоской вздохнула, но разве это могло мне как-то помочь? Случилось то, что случилось, да и это всего лишь работа. Чем она отличается от моей поездки в Рио шесть месяцев назад? Там я ничего не знала о бразильцах… Ладно, в этой стране я хотя бы не буду чувствовать себя слишком иностранкой… Ах да, работа…

Я перевела взгляд на цифры на экране ноутбука, стоявшего у меня на коленях. Цифры глядели на меня так, будто приглашали приступить к работе. И я приступила. Посмотрела на сумму полиса, постаралась пересчитать сумму компенсации по отелю «Рубин»… Но как-то быстро потеряла концентрацию. Нет, ничего не получается, в голове творится черт-те что, не могу работать. Я закрыла ноутбук и убрала его в сумку. И когда нагнулась, чтобы засунуть сумку под кресло, вдруг испугалась. Вот так, скрючившись в три погибели, не причиняла ли я вреда ребенку? Бред… Ему и двух месяцев нет… Это еще даже не назвать ребенком. Я и так собираюсь избавиться от него, как только вернусь в Лондон… Однако я все же побыстрее выпрямила спину. И тут же наткнулась на любопытный взгляд женщины средних лет, сидевшей рядом со мной. С тех пор как мы сели в самолет, она явно желала со мной поболтать. Откуда я, куда еду, чем занимаюсь… Но я была не в том настроении, чтобы о чем-то разговаривать. Я и сейчас даже не улыбнулась, а просто отвернулась и стала смотреть в окно.

Стояла ясная погода. Заходившее за горизонт красное солнце тянулось к спрятанному за тысячи километров под тоненьким слоем облаков кусочку темно-коричневой земли… К гигантскому, абсолютно плоскому, лишенному лесов и деревьев кусочку земли… Первый раз я проносилась через эту пыльную пустоту на автобусе. Это было где-то двадцать пять лет назад, а может быть, и еще раньше…

Тогда в Конью еще не летали самолеты, и мы приземлились в Анкаре. А после – четыре часа на автобусе. Кругом же бесконечная, до самого горизонта степь. И на этой бескрайней плоскости – чудо: белое-белое озеро. «Папа, а в этом озере живут рыбки?» – спросила я. «Нет, дочка, нет в этом озере никакой жизни, но есть важная для жизни вещь – соль», – ответил он мне, взглянув своими черными глазами на белое-белое озеро. Кажется, мне было лет девять или даже меньше. Мы были вдвоем с папой, мама с нами не поехала. Я заскучала от этой многочасовой плоской долины. «Папа, когда мы приедем?» Отец улыбнулся и закрыл своей правой рукой мне глаза. «Сосчитай про себя до двенадцати». Когда я досчитала до конца, отец убрал руку с моих глаз, и из степи мне навстречу выступил город. Он был великолепен. Я удивленно посмотрела на отца и пробормотала: «Папа, ты волшебник?» Он поцеловал меня в лоб и сказал: «Я просто родом из этих мест».

В то время все, что он говорил и делал, имело для меня большое значение, но потом… Потом, когда он ушел из семьи… Из-за того, что я вспомнила отца, разволновалась только больше. Он был худым, среднего роста человеком с короткими темно-русыми волосами. Огромные глаза, похожие на большие черные виноградины. Тонкие брови, удивительно подходившие его узкому лбу. Острый нос с горбинкой. Окаймляющая все лицо рыжеватая, с проседью борода… И извечная, непреходящая грусть лежала печатью на его длинном худом лице. Грусть мало кого красит, но именно моему отцу она добавляла странную красоту. Моей матери это очень нравилось. «Я никогда не видела человека, которому так бы шла грусть», – говорила она, целуя его в губы. Отец стеснялся, наверное, хотя этого я уже не могу вспомнить. Но его тонкое бледное лицо и грусть в черных глазах я забыть не смогла. Хотя и очень хотела… Потому что отец ушел от нас, ничего не объяснив; ушел к тому же к мужчине.

Чтобы прогнать мысли об отце, я отвела глаза от окна и просто смотрела вперед. Но любопытный взгляд соседки не дал мне развеяться. На этот раз я не отвернулась, а закрыла глаза и слушала только гул самолета. Если бы еще не это беспокойство внутри меня… Я старалась не думать ни о чем. Ни о растущем в моем животе ребенке, ни о бросившем нас отце, ни о городе отца, в который мне пришлось поехать, хотя совершенно не хотелось… Оторваться бы от прошлого, настоящего и будущего. Исчезнуть в темном, самом глубоком и самом спокойном саду сна… Отдать свое тело, разум и сердце воле этой пустоты…

2

Ее зовут Карен, а не Кимья!

И тогда я услышала голос… Мужской голос… Мягкий, теплый, полный любви. Сначала я не могла разобрать, что он говорит, и стала вслушиваться. Это было скорее бормотание, наполненное мягким укором и любовным упреком. И тут я поразительно четко услышала: «Кимья… Кимья… Кимья-ханум…»

Я вздрогнула и открыла глаза. Сначала посмотрела на сидящую рядом со мной женщину, но та, казалось, утратила ко мне всякий интерес, вперилась взглядом в электронное табло, чтобы понять, когда мы наконец сядем. Я с любопытством обернулась назад, но кресла за мной пустовали. Поглядела вперед – там сидела молодая парочка. Нет, никто здесь не мог сказать «Кимья». Верно, привиделось во сне. Но когда я успела уснуть? Значит, закрыла глаза и отключилась… И тут я снова будто услышала этот голос – в оживших воспоминаниях. «Кимья… Кимья-ханум!» – уже очень давно никто мне так не говорил… С тех пор, как от нас ушел отец. Только отец называл меня Кимьей… И Шах Несим… Друг отца, его сердечный товарищ, человек, который его у нас отнял. Он тоже называл меня «Кимья-ханум». Высокий, с длинным лицом и длинными пальцами. У него были светло-коричневые, почти желтые глаза, которые всегда смотрели с любовью. Или мне просто так запомнилось. В моих воспоминаниях, связанных с ним, не было ничего плохого… Ну, кроме того, что он забрал у нас отца. Когда моя мать сильно злилась, называла его желтоглазым дьяволом. Но со временем боль ушла из ее сердца, и она стала меньше говорить о нем плохого. «Может быть, они даже счастливее нас, – говорила она, – да, они эгоисты, но гораздо более удачливые, потому что у них есть цели, ради которых они способны отказаться даже от самых любимых своих людей». Хотя я тогда и не могла до конца понять, что это были за цели, вполне сознавала, что они связаны с религией, верой. Все, что я слышала от отца, все, что прочитала в книгах, которые он мне давал, все сказки, одна красочней другой, притчи, молитвы, большинство из которых я забыла… Да, все это должно было быть связано с религией. Уже подростком я старалась понять своего отца, чье лицо не стиралось из моей памяти, и этого желтоглазого шейха. Я хотела найти причину. Справедливую причину, которая заставила любившего меня до безумия отца вдруг уйти из семьи. Но не смогла. Хотя даже моя мама простила и отпустила его, у меня не получилось. Именно из-за произошедшего я почти не пользовалась именем Кимья, которым он меня называл. Да и никому, начиная с мамы, это имя не нравилось. Даже за то недолгое время, пока она увлекалась Востоком, она ни разу не назвала меня Кимьей – для нее я всегда была Карен. Отцу она не мешала обращаться ко мне как к Кимье, но один раз запретила это Шаху Несиму. Это произошло за два месяца до того, как отец нас покинул. В тот раз Шах с отцом, как они обычно это делали, надолго заперлись в комнате и не выходили наружу. Ненадолго в дверях появился Шах Несим. «Кимья, Кимья-ханум, – позвал он меня, – ради Аллаха, принеси, пожалуйста, стакан воды».

Мы с мамой как раз сидели в гостиной, и тут она разозлилась. Разозлилась не на просьбу этого человека, а на то, что он столь долгое время проводил с ее мужем в закрытой комнате. Она воскликнула: «Ее зовут Карен, а не Кимья!» После поднялась и сама принесла наполненный до краев графин воды. Шах Несим не выказал ей никакой обиды и, приняв от нее через приоткрытую дверь графин, сказал: «Да пребудет с вами милость Аллаха».

Моя мама будто взбесилась: ведь этот человек не давал ей в ее же собственном доме зайти в комнату ее собственного мужа! Но обычно мама прятала гнев в себе, по крайней мере, пока я училась в школе.

Потом Шах Несим перестал появляться в нашем доме. Возможно, именно поэтому отец от нас ушел. Я никогда не говорила об этом с матерью. Это было совсем неважно. Правда была совершенно ясна. Какой бы ни была причина, отец ушел от нас – и ушел к мужчине. С тех пор никто не называл меня Кимьей, даже во сне. Но сейчас, когда я закрыла глаза всего на миг…

Или это был не сон? А если отец и Шах Несим сейчас в самолете? Хотя я и понимала, что это чушь, все же не удержалась от того, чтобы хорошо осмотреться по сторонам. Моя любопытная соседка озиралась вместе со мной. Конечно, ни Шаха Несима, ни моего отца тут не было.

– С вами все в порядке? – спросила наконец женщина, не удержавшись. – Ничего плохого не случилось?

Я заставила себя улыбнуться.

– Со мной все в порядке, просто искала стюардессу.

«Надо успокоиться», – подумала я, усаживаясь удобнее. Очевидно, что все мне просто приснилось. Перелет из Лондона в Стамбул был долгим, потом я сразу побежала на пересадку в Конью… Вот и почудилось. Да и прошлой ночью я нормально не выспалась. Нервничала весь вечер, хотя рядом и был Найджел… Ладно, в конце концов, это всего лишь деловая поездка. На выходных я снова буду в Лондоне… Я вспомнила маму, Найджела. И когда подумала о Лондоне, мне полегчало, даже проблемы больше не казались слишком серьезными… Хорошо, если бы удалось еще немного вздремнуть перед посадкой. Я снова закрыла глаза, но тут же вздрогнула от внезапно зазвучавшего голоса… Нет, теперь обращались не только ко мне, стюардесса говорила всем: «Уважаемые пассажиры, пожалуйста, приведите ваши кресла в вертикальное положение и пристегните ремни, наш самолет заходит на посадку».

3

Надгробия с навершиями в виде чалмы

Я смотрела на людей в аэропорту, рассчитывая найти среди толпы кого-то улыбающегося с моим именем на картонке. Но нет, никого такого не было. Никто не приехал меня встречать. Любопытная дама, моя соседка, страстно обнимала двух дочек, дождавшихся ее. Парочка, сидевшая в самолете на ряд впереди меня, уже радовалась встрече с каким-то стариком. А я? Я так и стояла с чемоданом в одной руке и сумкой с ноутбуком в другой. И что мне теперь делать? Не было никакого смысла в том, чтобы оставаться на месте, бесполезно озираясь, и я перехватила чемодан поудобнее и потащила его к выходу. И вот, когда я уже почти протиснулась сквозь толпу людей, радостно переживающих встречу с любимыми, раздался запыхавшийся мужской голос: «Мисс Карен… Мисс Карен». Я повернулась и увидела толстого мужчину среднего роста в сером костюме. Он тяжело дышал, со лба его струился пот. Должно быть, он торопился, чтобы не опоздать.

Мужчина неловко согнулся и спросил на ломаном английском:

– Прошу прощения, вы госпожа Карен?

Его неловкость, суетливость и паршивый акцент порядком раздражали.

– Да, – ответила я, – да, Карен Гринвуд – это я.

Вместо того чтобы спокойно отдышаться, он еще больше покраснел.

– Прошу прощения, я опоздал… – пытался он объясниться на английском, который с каждым словом становился все хуже. – Вас должен был встретить человек, который значительно лучше знает ваш родной язык, но…

Мне не хотелось слушать все это, не хотелось видеть, как он лебезит передо мной. Хотелось только скорее добраться до отеля, принять горячий душ и нырнуть в кровать.

Угрюмо вздохнув, я сама перешла на турецкий:

– Не утруждайте себя английским, я знаю ваш язык. Со мной вы можете разговаривать по-турецки.

Его глаза просияли радостью, тонкие губы расплылись в широкой улыбке, будто он только что встретился с родственником.

– Значит, знаете, – пробормотал он с признательностью, – очень хорошо. Я – Меннан… Меннан Фидан… Глава представительства нашей фирмы в Конье…

Он заметил, что я никак не среагировала на его слова, и, вероятно, подумал, что я на него злюсь.

– Еще раз прошу прощения за опоздание… – он опять попытался мне что-то объяснить.

– Все в порядке, господин Меннан, все в порядке, – перебила я его, – ничего страшного… А где здесь выход?

Суетливо осмотревшись, он показал на дверь слева:

– Сюда…

Я потянула свой чемодан на колесиках в указанную им сторону. Но Меннан тут же подбежал и вцепился в мой багаж.

– Пожалуйста, отдайте мне…

На лице у бедняги застыло такое умоляющее выражение, что я сдалась и отдала ему чемодан.

Он указал на сумку с ноутбуком на моем плече:

– Давайте это тоже.

– Нет, спасибо, чемодана достаточно, – ответила я.

Когда мы выходили из дверей аэропорта, солнце, сопровождавшее наш самолет на протяжении всего полета, исчезло, словно отработав до конца свою смену, но вокруг не стемнело – напротив, в воздухе разлился какой-то странный свет… Серебряный свет, наводивший на степь печаль отшельника…

А вот когда я приезжала в этот город в первый раз, с отцом, много лет назад, повсюду был совсем другой, более приятный свет… Тогда уже закончился обед… Кажется, было время послеполуденного намаза. Солнце еще не село. На проспектах, стенах домов, оконных стеклах, листве деревьев, лицах людей – повсюду лежал какой-то медовый оттенок. Этот желто-золотой цвет, слегка отдававший красным, не освещал город, а раскрашивал все, что попадалось ему на пути, сияющей пылью, замещал собой все другие цвета. То был незабываемый миг для меня, девочки, росшей на сказках, мифах, легендах и историях, связанных с этим древним городом. Я будто увидела настоящее чудо своими собственными глазами.

Мы с отцом разместились в огромном доме, построенном из саманного кирпича. Он не был похож ни на лондонские квартиры, ни на двухэтажные домишки в рабочих пригородах. В нем оказалась куча комнат, деревянные двери с тонкой резьбой, зарешеченные окна. Двор укрывали кроны деревьев, в саду стояли надгробия с навершиями в виде чалмы и выгравированными арабскими надписями. Я сначала подумала, что это памятники, но папа сказал, что все это надгробия… Признаться, я испугалась, хотя и постаралась этого не показать. Могилы прямо во дворе дома – это было очень страшно. Этот дом что, типа христианской церкви?! Отец ответил мне с улыбкой: «Считай это чем-то вроде монастыря».

Было странно, но я так и не увидела там ни одной монахини. Всюду были только мужчины в обычной одежде. Наконец к нам подошла женщина. Огромная неулыбчивая женщина… Она представилась, но я уже забыла ее имя… Женщина обняла меня и расцеловала в обе щеки. Она пахла чем-то, похожим на ваниль. Помню, мне понравился этот запах – возможно, просто из-за того, что я проголодалась. А эти непрошеные объятия чужой женщины мне совсем не пришлись по душе. Она же нам не была ни родственницей, ни кем-то из близких… Но когда я заметила спокойное выражение лица отца, удовлетворение в его глазах, то раздумала возмущаться. Значит, такое поведение женщины было нормальным.

– …Машина вон там.

Это сказал Меннан, указывая на черный «мерседес». Я что, не туда посмотрела?! Не-ет, мы пошли прямо к этой машине. Одна из последних моделей E-класса.

Разглядывая автомобиль, я не могла удержаться от мыслей на тему, сколько же этот человек зарабатывает. Насколько мне было известно, у нас в Конье не очень много клиентов. Лучшим среди них был «Икониум туризм», та фирма, у которой сгорел отель. Да, суммы в полисе весьма значительны, к тому же оплачивались без малейших промедлений, но сложно поверить, что на этом можно заработать такие деньги, на которые мелкий агент вроде Меннана купил бы себе автомобиль представительского класса. Или подозрения нашего алчного босса Саймона действительно справедливы? «Икониум туризм», что, подкупил нашего страхового агента Меннана Фидана и решил нагреть нас на три миллиона фунтов стерлингов? Я подумала, что рядом с этим человеком надо быть настороже.

Не имеющий ни малейшего представления о ходе моих мыслей Меннан ждал меня перед задней правой дверью с чемоданом в руке. Когда я подошла, он поставил чемодан на землю и учтиво открыл дверь.

– Прошу, мисс Карен.

– Спасибо, – ответила я и села в машину, ни капли не веря в его искренность.

Мне часто доводилось встречаться с показной вежливостью такого рода. Особенно этим грешили клиенты, пытавшиеся сплутовать. Выказывая преувеличенное внимание и демонстрируя излишнее уважение, они старались повлиять на эксперта страховой конторы ради того, чтобы некоторые важные подробности дела ускользнули от его глаз. Так что теперь подобное обхождение меня не подкупило.

Моя мама хотя и очень любила турок, но была против моей поездки в Конью… До чего же она сейчас беспокоится, наверное! Сколько раз за время полета она успела мне позвонить? Я включила мобильный телефон, чтобы не заставлять маму волноваться дальше. Пока я ждала, когда на телефон загрузятся все пропущенные сообщения, Меннан положил мой чемодан в багажник и с шумом закрыл его. Он не сел сразу за руль, а остался снаружи – говорил с кем-то по мобильному. Разговаривая, он смотрел на меня полными сомнения глазами. Рассказывал кому-то, что я прилетела?.. Нет, дорогая, не стоит ни с того ни с сего разводить здесь паранойю. Он, скорее всего, просто разговаривает с женой. Да и мне стоит заняться своими делами. Я вернулась к телефону. Нет, никаких сообщений не пришло. За всю дорогу никто мне не позвонил. Ни матушка, ни мой любимый Найджел. Я ошибалась, мама совсем обо мне не волновалась. Значит, подумала, что я сама в силах справиться… А что Найджел? Три года мы встречаемся, он мой единственный мужчина, отец ребенка у меня в утробе. Я все еще влюблена в Найджела, а он любит меня. Но он самый спокойный человек на планете. И его спокойствие меня вымораживает. Ну вот не будь этой миловидности, этих сияющих черных глаз, этих белых, при улыбке сверкающих, как две нитки жемчуга, зубов, этого жаркого тела, что бы тогда было? Когда я просто думаю о Найджеле, мне уже тепло… Но он совсем обо мне не думает, это очевидно! Как вообще можно не волноваться за любимого человека, когда он летит в чужую страну?! Он же знает, как я нервничаю!

Я ему говорила о том, что не хочу ехать в Конью, да тут еще эта незапланированная беременность… Я взглянула на часы. Было около шести, значит, в Лондоне сейчас четыре. И тут я вспомнила: точно, он же говорил мне вчера, что как раз в это время будет проводить важную операцию на сердце! Поэтому он мне не позвонил! А мама? А-а, у нее же тоже есть причина: собрание общества поддержки больных СПИДом. Собрания проходят каждый понедельник как раз в эти часы.

Звук открывающейся двери «мерседеса» нарушил ход моих мыслей.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, – снова очень смущенно сказал Меннан, садясь в машину. – Звонили из офиса по срочному вопросу.

– Ничего страшного, – довольно безучастно отозвалась я.

Меннан закрыл дверь, с охами и ахами втиснул свое пухлое тело между сиденьем и рулем, принялся вытирать пот со лба бумажной салфеткой, которую вытянул из пачки, лежавшей рядом с ручкой коробки передач. Проговорил:

– Ну вот, теперь можем ехать… – Он уже собирался заводить машину, но вдруг замер, словно забыл что-то важное, бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида: – Вы в порядке? Вам удобно?

Тут я впервые заметила, что у него зеленые глаза. На его пухлом лице они выглядели как-то очень искренне.

– Да, все хорошо, мы можем ехать.

Меннан глубоко вздохнул, произнес «Бисмилляхи рахмани рахим» [1] и повернул ключ зажигания.

4

Я принес то, что принадлежит тебе

Мы ехали по абсолютно ровным улицам города. Широкие проспекты с обеих сторон были обсажены деревьями, пустые пространства рождали ощущение простора, здания, окруженные зелеными дворами, были не очень высокими. Я не помнила Конью такой. В памяти моей остались только старые таинственные дома под бескрайним небом, узкие улочки, уходящие в неизвестность, старые мечети и встречающиеся на каждом шагу внушающие страх надгробные камни с навершиями в виде чалмы… Интересно, а где находился тот старый дом из саманного кирпича, в котором мы были с отцом? Я стала внимательно смотреть сквозь окна машины, словно действительно могла увидеть этот дом. На одном из перекрестков трамвай с разноцветными вагонами закрыл мне обзор, проехав так близко, что я разглядела внутри него младшеклассников в синих костюмчиках, подшучивавших друг над другом. Когда трамвай миновал, я заметила на скамейке на тротуаре очень бедно одетую девушку. В руках у нее было одеяло, в котором она что-то держала.

Приглядевшись, я поняла, что в одеяло завернут ребенок. Молодая женщина кормила младенца. Чтобы никто не увидел ее грудь, она закрыла лицо малыша краем одеяла… Вдруг я почувствовала, как слезы подкатили к моим глазам, а в горле образовался комок.

Мои руки скользнули вниз, на живот, а глаза не отрывались от кормящей матери. Она подняла голову, наши взгляды пересеклись.

Она улыбнулась мне, но я не улыбнулась в ответ: не потому, что не хотела, нет, а потому, что не смогла. Занервничала, очень невежливо отвернулась. Сама не понимаю, почему я так сделала. Нет, я не хотела ее унизить, скорее, испугалась, но не из-за этой женщины, а из-за ребенка, что рос у меня в животе. Из-за того, что я до сих пор не решила, что с ним делать. Я не выдержала, снова обернулась, хотела улыбнуться молодой матери, может быть, поздороваться с ней кивком головы, но она уже забыла обо мне и занималась только своим ребенком.

Тут зазвонил телефон. Найджел? Все еще взбудораженная, я достала трубку из сумки. Нет, звонил Саймон, мой начальник. Я ответила, постаравшись скрыть разочарование.

– Алло…

– Алло, Карен… Как поездка? – спросил Саймон высоким, как у женщины, голосом.

– Все хорошо. Недавно приземлилась. Меня встретил Меннан-бей, сейчас едем в отель.

– Значит, Меннан встретил, это хорошо. Но вот что я тебе скажу: не доверяй этому человеку, – он перешел на шепот, словно его могли услышать. – Мы с ним работаем уже два года, но до сих пор не знаем, что он за человек. Тебе стоит быть с ним настороже… Я тебе вот еще зачем звоню. Мы обнаружили дополнительное соглашение. Очень выгодное для нашего клиента соглашение. Из семи его статей пять связаны с пожаром. Мне все это чрезвычайно не нравится. Я хочу, чтобы ты была предельно внимательна. Не упускай никаких деталей, помни: владелец «Икониума» – очень хитрый человек. У него хорошее образование. В таких вещах он разбирается не хуже нас. Способен на любую хитрость, лишь бы запудрить тебе мозги. Он и Меннана мог перекупить…

Через зеркало заднего вида я видела лицо человека за рулем. Он не выглядел в чем-то замешанным. Но, возможно, только не выглядел. Может быть, и английский он неплохо знал, просто притворялся, что не знает. В этой сфере мне уже встречались такие мошеннические схемы, которые бы и сам черт не придумал, такие подлоги, которые даже гению не пришли бы в голову. Меня бы уже не удивило, если бы человек, которого я считала самым честным на земле, на самом деле оказался самым страшным обманщиком.

Чтобы ничем не выдать себя Меннану, я дала Саймону самый непрозрачный из всех возможных ответов:

– Не волнуйся, я в курсе, сделаю что надо.

– О’кей, я отправил тебе допсоглашение по электронной почте. Будет неплохо, если ты взглянешь на него перед завтрашним собранием… И еще. Насчет двух официантов, погибших в пожаре. О них пишут турецкие газеты. Журналисты считают, что это был не несчастный случай, а преднамеренное убийство. Газетчики, конечно, любят преувеличивать, но тебе стоит почитать про это.

– Хорошо, обязательно почитаю.

– Тогда до свидания. Если что-то произойдет, звони немедленно! Неважно даже, в котором часу. Я никогда не выключаю мобильный, помнишь?

– Договорились.

Завершив разговор, я стала убирать телефон обратно в сумку и тут почувствовала на себе тяжелый взгляд. Я подняла голову и заметила, что через зеркало заднего вида на меня внимательно смотрят суженные зеленые глаза Меннана. В ответ я кое-как слепила на своем лице улыбку, но этого явно не хватило нашему уполномоченному агенту в Конье.

– Из Лондона звонили? – спросил он заинтересованно.

Мне была известна эта особенность турок – за очень короткий срок сходиться с абсолютно незнакомыми людьми. Если бы не звонок Саймона, то вопрос можно было посчитать проявлением упомянутой особенности, но речь все же шла о компенсации в три миллиона фунтов стерлингов.

– Да, один приятель из Лондона… – постаралась я закрыть тему, но Меннан был весьма настойчив.

– А я был в Лондоне в прошлом году, – он явно хотел продолжить разговор, – мы с друзьями из Коньи туда большой группой поехали… Как туристы… Темза, Биг-Бен, Гайд-парк… И еще тот музей, в котором статуи знаменитостей, сделанные из восковых свечек…

– Музей мадам Тюссо, – подсказала я ему.

– Ага, он. К левостороннему движению мы не успели привыкнуть, но Лондон нам очень понравился. Зеленый очень, не то что здесь… Но вот солнца мало.

Этот разговор нагнал на меня тоску, и я снова стала смотреть в окно, надеясь увидеть дом с садом, полным надгробий с навершиями в виде чалмы. Это должно было быть место где-то в центре города. С автовокзала мы поехали туда на такси, ехали по узким улочкам… Мне смутно вспомнилась каменная мечеть с низким минаретом. А еще площадь… Широкая площадь, на которой были расставлены базарные прилавки, полные разноцветных фруктов. Дом находился неподалеку от площади. Мы вошли в него через большую одностворчатую дверь. Внутри нас встретил старик. Мой отец наклонился и поцеловал ему руку. Я подумала, что это какой-то наш родственник, например, дядя. Хотя папа никогда не рассказывал нам ни о каких своих родственниках, но почему-то тогда, когда он целовал руку незнакомому старику, я подумала, что это незнакомый мне дядя. Самое странное, что потом старик поцеловал руку моему отцу. Я знала, что у турок принято целовать руки старшим, но чтобы старик целовал руку кому-то младше себя…

– Вы ищите что-то, мисс Карен?

Я вздрогнула. Зеленые глаза Меннана вновь смотрели на меня.

– Да, я ищу один дом, – я немного поколебалась, раздумывая, стоит ли говорить о себе, но потом решила, что крупица сведений о личной жизни положения не испортит, и продолжила: – Старый дом с большим садом, где полно надгробных камней с навершиями в виде чалмы.

– Вы его в журнале видели? Дом этот? В журнале туристическом?

Я не смогла заставить себя соврать ему:

– Нет, я раньше уже бывала в Конье…

Глаза Меннана захлестнула новая волна любопытства:

– Правда? А когда?

– Очень давно, в детстве… Нас тогда отвезли в один старый дом… Даже не дом, какое-то религиозное сооружение.

– Мечеть?

– Нет, не мечеть, там жили какие-то люди.

– Наверное, дервишеская обитель, – предположил он. – А с кем вы сюда приезжали?

Я хотела сказать, что с отцом, но вовремя одернула себя.

– Со знакомым. Мы в Лондоне жили по соседству.

В зеркало заднего вида я заметила, как Меннан наморщил лоб, словно столкнулся со сложной проблемой.

– Мисс Карен, простите, но таких мест очень много… Даже интересно, какое именно, – тут его глаза загорелись. – А давайте поедем проулками! Наш городок не очень большой, вдруг что узнаете.

Он даже не дал мне слова возразить, сразу свернул на первую попавшуюся улочку. Эта маленькая улочка, на которой вряд ли бы смогли разъехаться две машины, начиналась с пары страшных многоквартирных зданий, но сразу за ними ее фактура менялась: по обе стороны теснились симпатичные двухэтажные домики из саманного кирпича. Они, казалось, меняли и время, нас окружавшее, – будто переносили на пару сотен лет назад. Могли ли мы когда-то ходить с отцом здесь? Видела ли я раньше эти двухэтажные дома с резными дверьми и зарешеченными окнами? Может быть… Но чем дольше я всматривалась в столетний проулок, тем меньше становилась моя уверенность. Скоро я уже не могла бы уверенно сказать, видела я это все раньше или нет. Впрочем, через несколько сотен метров милые домишки закончились, и наша машина выскочила на небольшой проспект, протянувшийся между новыми зданиями.

– Ну, что скажете? Напомнило места, где вы бывали?

– Я не уверена…

Прядь волос сползла мне на лоб, пришлось откинуть ее назад.

– Тогда я была ребенком, да и все вокруг должно было измениться…

Мы проезжали мимо парка с небольшой мечетью. Нет, я никогда не видела этого раньше. Ни этот парк, ни эту маленькую мечеть. Я всмотрелась внимательнее в мечеть. Похоже, она была построена очень давно. Я пыталась на ходу разобрать, что написано на фронтоне здания, но тут Меннан резко нажал на тормоза.

– Черт подери…

Когда машина, вздрогнув, остановилась, Меннан обернулся ко мне с озабоченным лицом.

– Прошу прощения… – он показал на правый бок автомобиля. – Колесо… Переднее правое колесо пробило…

«Ну этого еще не хватало», – подумала я, но Меннан не дал мне ничего сказать и продолжил:

– Не волнуйтесь, я сейчас же вызову такси, и вас довезут до отеля.

Такси? Вытаскивать чемодан из машины, снова укладывать его в багажник… Это, конечно, не так сложно, но…

Меннан заметил мои колебания и поспешил объяснить:

– Замена колеса займет время…

– Неважно, – решительно ответила я ему, – я подожду.

Он посмотрел на меня, пытаясь оценить мою уверенность.

– Займитесь своим делом. Все равно мы едем в отель, какая разница, будем мы там раньше или позже?

– Хорошо, – ответил Меннан и стал снимать пиджак. – Я постараюсь сделать все как можно быстрее.

Он вылез из машины и направился к багажнику. Пока он там рылся, я принялась рассматривать людей в парке, погруженном в вечернюю полумглу.

В фонтанчике перед мечетью двое полицейских в форме совершали омовение. Мое внимание привлекли огромные пистолеты у них на поясах. Я не смогла разглядеть их лица, но знала, что скоро они будут возносить молитвы и просить прощения у Бога. Момент отпущения грехов был чем-то абсолютно противоположным оружию в их кобурах. Обращаться к Творцу, повелевшему «Не убий!», когда на поясе у тебя пистолет, созданный для убийства… Я смутно вспомнила, как отец разговаривал с Шахом Несимом на эту тему. В тот день они не закрылись в комнате, а сидели в гостиной и пили чай, пока я рисовала. Не помню, как они пришли к этой теме, но отец сказал: «Я не верю в то, что Бог карает. Бог полон жалости и сострадания. В нем нет гнева». Несим некоторое время молча смотрел на отца своими желтыми глазами, потом сказал: «Ты ошибаешься, – и легонько качнул головой. – Бог значительно выше жалости и сострадания. Но и гнева и кары тоже. В Нем есть все, в Нем все едино. Быть единым – значит, собрать многое в одном образе, но это не значит, что должны быть стерты все различия, что все должно быть подведено под один знаменатель, уравнено друг с другом. Потому у всего сущего есть смысл, причина существования. Вопрос чаще не в том, чем является Бог, а в том, что мы в Нем видим. Полные любви видят в Нем сострадание, полные жестокости – гнев. Мудрецы, приверженные разуму, принимают знания, глупцы, слепо верящие, видят лишь чудеса…»

Грохот, с которым Меннан уронил на землю вытащенное из багажника колесо, прервал течение моих мыслей. Я оглянулась и увидела, как он катит запаску к капоту. У Меннана будто улучшилось настроение, он даже улыбнулся мне, проходя мимо задней двери. Докатив колесо, он вернулся к багажнику за домкратом, а после принялся за работу. Я почувствовала, как домкрат медленно поднимает машину. И в этот самый момент в опустившейся на парк темноте раздался звук, которого я не слышала уже очень давно. Из мечети зазвучал азан.

Мой отец читал азан очень красиво. Словно это были не священные слова, а песня любви, идущая из самого сердца. Шах Несим, будучи пакистанским мусульманином, не совершал намаз ровно пять раз в день, а время от времени уединялся в комнате, где падал ниц и долго оставался в таком положении. Служение моего отца не ограничивалось только молитвами: иногда он сидел ночи напролет без малейшего движения, иногда долго шепотом разговаривал сам с собой, иногда просто играл на нее [2]. Когда он выходил из своей молитвенной комнаты, в его огромных черных глазах стояли слезы, а на лице было выражение странного глубокого покоя. Я слышала, как Шах Несим как-то сказал моему отцу: «Перед тем как умирать, нужно умереть». Меня очень напугали его слова. Подумав, что папа умрет, я в слезах убежала в свою комнату. Отец услышал мой плач и зашел ко мне. Я обняла его за шею и спросила: «Папа, ты умрешь?» Он совершенно не ожидал такого вопроса: «С чего ты это взяла?» Я рассказала ему, что слышала, а он только рассмеялся. «Нет, не умру, дочка. Дядя Несим совсем не говорил, что мне нужно умереть. В его словах есть скрытый смысл. Ты поймешь его, когда вырастешь. А пока я просто скажу, что слова Несима никак не связаны со смертью». Я очень обрадовалась этому и еще в детстве разгадала значение испугавшего меня выражения: оно было о тихом покое в глазах отца. Возможно, для кого-то другого оно имело иной смысл, но я всегда связывала его с глубоким покоем в глазах отца, никогда не терявших, однако, тени постоянной тоски. Когда бы я ни думала об этом выражении, мне представлялся тихий, спокойный, уходящий в бесконечную даль океан. Большой, сильный, невероятный, но одновременно совершенно спокойный, необъятный и покладистый. Такое же выражение лица, как у отца, я видела только у моей одноклассницы Джанет после припадка. У нее была эпилепсия, что делало ее самым несчастным ребенком в классе. Иногда приступ накатывал на нее прямо на уроке, она вся тряслась, как маленький листик во время урагана, но, когда приступ кончался, в ее глазах цвета пепла возникало такое же выражение вселенского покоя, как в глазах моего отца. Вся мягкость тишины отражалась на лице человека, прошедшего через великое напряжение. Успокоение, приходящее после страшной бури, отрывающей буйное сердце от самого человеческого естества…

Вот в таком душевном состоянии мне хотелось пребывать прямо сейчас. Вот такое душевное состояние было сейчас от меня дальше всего. На меня снова накатило кошмарное беспокойство. Оно настолько охватило меня, что в какой-то момент я даже не смогла сделать вдох. Я толкнула от себя дверь и вышла из машины на улицу.

Меннан с беспокойством посмотрел на меня, но я не дала ему задать вопроса и сказала:

– Со мной все в порядке. Занимайтесь колесом.

Он вернулся к работе, я же встала с другой стороны машины и, чтобы успокоиться, начала разглядывать парк.

Ночная темнота растворила в себе очертания минарета – теперь от него остался один только высокий тонкий силуэт. Кроме голоса ходжи, читающего азан, на площади не было слышно ни звука. Я не слышала ни идущих мимо людей, ни гуляющего в кронах деревьев ветра, ни целого города, беспрестанно движущегося, – словно тишина окутала всех и вся. Внезапно я почувствовала себя совершенно одинокой… Не знаю, что было тому причиной: то ли отражающийся эхом в центре парка азан, то ли кружащиеся в небе над нами птицы, то ли тяжело опустившийся на землю вечер. Словно все, кого я любила, оставили меня одну в этом городе, ушли прочь.

Мне снова стало не по себе. Я подумала, что лучше было бы совсем не вылезать из машины, но тут услышала голос Меннана:

– Вы курите? В машине на торпеде лежит пачка сигарет.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Я тоже. Бросил, – сказал он, сидя на корточках, – а пачка еще с тех пор лежит.

Потом умолк и продолжил заниматься колесом.

Нет, так нельзя. Надо собраться… Кроме опустившейся вместе с ночью тоски, чувства одиночества и отчужденности в этой далекой от дома стране во мне больше ничего не было. Такая вот разновидность меланхолии… Но ей бы пора закончиться. Она не покидала меня с тех пор, как я села в самолет в аэропорту Хитроу, и мне следовало бы уже с ней справиться. А почему бы не пойти к фонтанчику у мечети и не вымыть лицо? Это была неплохая идея. Обрадовавшись свежей мысли, я повернулась. И увидела ровно перед собой его. Одет с ног до головы в черное. Худой, высокого роста. Лицо заросло бородой. Он так тихо появился передо мной, что если бы я не была застигнута врасплох, то закричала бы. Но теперь из меня вырвался лишь короткий вздох «Ах!».

– Не бойся, – прошептал он.

Его голос был спокойным, как вода, мягким, как касающийся кожи шелк, и внушающим удивительное и свежее чувство покоя.

– Не бойся, я не собираюсь делать ничего плохого.

Мой взгляд скользнул на его будто с рождения подведенные сурьмой глаза, окаймленные длинными ресницами. В них не было ни угрозы, ни лукавства, ни страха. Он словно просил у меня помощи. Я стояла перед ним как завороженная, не представляя, что сказать. Он приблизился ко мне, хотя я даже не почувствовала, что он шагает. Я не заметила, чтобы он шевелился, но он оказался совсем рядом. Он не шел, он летел – как ночь, как ветер, как тишина. Левой рукой он обхватил кисть моей правой руки, мягко раскрыл мою ладонь. Его руки были такими же горячими, как у Найджела. Будь на его месте кто-то другой, я бы тут же отдернула руку, да и вообще давно бы с руганью прогнала этого человека, выглядящего как попрошайка. Но я не прогнала, я не смогла. Я, как заколдованная, продолжала смотреть в его подсурьмленные глаза.

Он что-то вложил мне в ладонь, а потом сомкнул мои пальцы.

– Я принес то, что принадлежит тебе.

Все это походило на сон… Под пальцами правой руки я ощущала что-то твердое. Я раскрыла ладонь и с интересом посмотрела на то, что в ней оказалось. В сумраке не очень хорошо было видно, поэтому я приблизила ладонь к лицу. Там лежало кольцо. Серебряное кольцо с коричневым камнем. Как только я увидела это кольцо – тут же в него буквально влюбилась… Как только я его увидела – оно сразу согрело мне душу… Хорошо, но почему он мне его дал? Наверное, хочет продать. Этот таинственный человек, появившийся из ночи, просто-напросто продавец. Я подняла голову, чтобы спросить, поговорить с ним, но передо мной была пустота. Как это? Как он мог исчезнуть, хотя несколько секунд назад стоял совсем рядом? Я суетливо оглянулась по сторонам, но нет! Высокий мужчина в черной одежде пропал где-то в ночи.

– Где? – воскликнула я. – Куда он ушел?

– Извините? – вмешался Меннан. – Вы что-то сказали?

Я показала туда, где недавно стоял человек в черном.

– Здесь… Был один…

Меннан нахмурился, покрепче перехватил баллонный ключ и подошел ко мне.

– Мужчина? Он к вам приставал?

Я покачала головой, не в силах объяснить, что именно случилось.

– Нет, не приставал. Но куда-то исчез…

– Пропал?

Меннан огляделся по сторонам, но никого не увидел.

– Убежал, скорее всего. Сумка, кошелек у вас на месте?

Вот об этом я совсем не подумала. Да, точно, он вполне мог оказаться вором! Отвлек меня кольцом, а сам схватил сумку и был таков. Я открыла дверь автомобиля, но все было на месте: и сумка, и кошелек, и ноутбук. Все по-прежнему лежало на заднем сиденье машины.

– Нет, – пробормотала я, – он ничего не украл. Да и не был вообще похож на вора. К тому же дал мне кольцо.

Я показала Меннану кольцо на моей ладони. Он не сильно им заинтересовался, но обрадовался, что произошедшее меня не расстроило, и поспешил скорее закрыть тему.

– Это подарок, – сказал он. – Красиво, носите на здоровье.

Но его слова ничуть не уменьшили моего удивления.

– Но я же не знаю этого человека. Зачем ему вообще давать мне кольцо?!

Меннан весело улыбнулся:

– Ну, у нас тут много странных людей живет. Могут ни с того ни с сего сделать что-то хорошее. Вот увидел, что вы иностранка, и решил подарок сделать.

– Допустим. Но почему потом сразу убежал?

Меннан тут же нашелся с ответом:

– Застеснялся. Местные стесняются иностранцев.

Его слова меня ни в чем не убедили. Я еще раз огляделась. Ощупала глазами весь парк, самые темные его углы, но там не было никого похожего на моего высокого незнакомца. Кем же он все-таки был? И тут, словно небо решило дать мне подсказку, над входом в мечеть замигала и зажглась лампочка. Свет ее осветил металлическую табличку над входом, на которой было написано: «Мечеть и мавзолей Шамса Тебризи».

5

Возможность касаться сердец других людей

Отель оказался лучше, чем я думала. Очень простой и чистый, он все же не был безликим туристическим местом. Удивительно тихий, хотя и находился в самом центре города. Стойку администратора освещала мягкая, не бьющая по глазам лампа. Меннан проворно выхватил у меня паспорт и направился к портье. Я не пошла вслед за ним, а принялась разглядывать холл отеля. В углу в широких креслах сидели два молодых человека. Они с интересом пялились на меня с того момента, как я вошла. Такие настойчивые, голодные мужские взгляды чрезвычайно раздражали меня всегда, их обладателей можно было встретить как в Лондоне, так и в любом другом городе мира.

Я отвернулась и смотрела в окно на уже полностью поглощенную ночным мраком улицу. Прямо за асфальтированной дорогой, проходившей перед отелем, стояла подсвечиваемая в темноте старая мечеть. Рядом с ней был устроен шадырван[3]. Видела ли я его раньше? К нему ли мы ходили с отцом? Шадырван из моих воспоминаний был очень похож на этот. Мы пили из него воду в полуденное время. Я хорошо помню, что рядом с каждым желтым краном висело по жестяной кружке. Мне стало не по себе, когда я представила, сколько губ уже касались этой посуды. Я набирала воду в ладони и пила из них. Отец же совершенно не задумывался о том, были кружки грязными или чистыми. Он просто взял одну и пил из нее большими глотками. Интересно, тот ли это шадырван? Я хотела уже спросить Меннана, но тут услышала: «Кимья… Госпожа Кимья…»

Я все еще смотрела на подсвеченный тусклыми огнями шадырван. На меня накатило то же волнение, что я испытывала в самолете. Что происходит? Я обернулась туда, откуда шел голос, и увидела, что это портье зовет меня с улыбкой.

– Госпожа Кимья… Госпожа Кимья, подойдите, пожалуйста.

Интересно, откуда он узнал мое второе имя? Меннан вывел меня из замешательства.

– Госпожа Карен… Госпожа Карен… – позвал он меня. – Распишитесь, пожалуйста, на регистрационной карточке.

Я наконец-то поняла, откуда он узнал мое второе имя. У него же был мой паспорт! Я подошла к стойке.

– Где расписываться?

– Вот здесь, пожалуйста, – портье протянул бумагу и показал, где мне надо поставить подпись. – Простите меня за любопытство, но тут вот написано, что вас зовут Карен Кимья Гринвуд…

– Да! – ответила я, не поднимая головы.

Наверное, это прозвучало немного грубо. Портье словно немного смутился, но интереса своего не умерил, а продолжил:

– Я про ваше второе имя говорю, Кимья… Оно же не очень английское… Ваши родители турки?

Привычка быть вежливой, к сожалению, не позволила мне спросить, какое ему до этого вообще дело, и поэтому я просто постаралась закончить разговор:

– Нет, я чистокровная англичанка.

Меннан заметил, что мне не очень нравится настырность портье, и стал кидать на паренька гневные взгляды, но тот, как ни в чем не бывало, улыбнулся мне и забрал подписанный бланк.

– Спасибо, мисс Карен, – сказал он, специально сделав ударение на «Карен», и протянул мне ключи: – Вы будете жить в номере сто тридцать один. Его окна выходят прямо на мечеть султана Селима, а с балкона вы можете увидеть мавзолей Мевляны.

Мавзолей Мевляны [4]… Да, мы были там с отцом. Похожее на церковь здание с множеством куполов, окруженное странными могильными камнями с надписями арабицей. Наверное, портье много мог бы мне о нем рассказать, но я совершенно не хотела ничего спрашивать у этого излишне любопытного молодого человека. Да и больше всего хотелось сейчас подняться в комнату и поскорее принять горячий душ.

Однако у Меннана на мой счет были другие планы.

– Где вы хотите поужинать? У нас много хороших ресторанов, где готовят блюда местной кухни.

Очевидно, он пытался показать мне свое гостеприимство. Отказать было бы грубо, но мне совершенно не хотелось в полузнакомом городе ужинать вместе с совсем неизвестным мне человеком.

– А нельзя поесть прямо в отеле?

Круглое, как луна, лицо Меннана на секунду помрачнело, но он не был намерен сдаваться:

– Вы зачем так говорите? Из-за алкоголя, да?

Я опешила, но он быстро разобрал выражение недоумения на моем лице и поспешил пояснить:

– Вам, скорее всего, сказали, что у нас в Конье в ресторанах не подают алкоголь. Во многих, но не во всех. Там, куда мы пойдем, с алкоголем никаких проблем нет. К тому же там вас за это никто не осудит.

Я не смогла сдержаться и рассмеялась. Внезапно во мне возникла симпатия к Меннану.

– Да нет, дело совсем не в алкоголе! Я очень устала. Скорее всего, просто поем в номере. Очень хочется отдохнуть, завтра будет долгий день, надо к нему приготовиться.

– Понятно, – он мягко качнул головой. – Да, вам следует отдохнуть… А завтра увидите, как у нас принято принимать гостей.

– Хорошо, значит, завтра вечером. А теперь я, пожалуй, поднимусь к себе.

Я протянула ему руку.

– Спасибо вам за помощь, Меннан-бей.

Пожимая мне руку, он спрятал глаза и покраснел, как юная девица:

– Ну что вы, мисс Карен, это моя работа. Доброй ночи…

– Доброй ночи!

Оставив Меннана в холле, я пошла вслед за коридорным, который уже тащил мой чемодан к лифту. И в тот момент, когда я подошла к лифту, зазвонил телефон. Как только я увидела на экране, от кого звонок, сердце тут же застучало чаще. Это был Найджел. Я забыла обо всем: открытой двери лифта, ожидающем меня коридорном, Меннане, решившем оставаться в холле до тех пор, пока я не поднимусь к себе наверх.

– Найджел… Алло, Найджел, котенок!

Найджел же, судя по голосу, был, как обычно, весел и уверен в себе:

– Привет, зая… Как там в Турции?

Я хотела рассказать ему сразу же обо всем, что со мной случилось, обо всем, о чем сегодня думала и что чувствовала. Но я поймала на себе взгляды коридорного и Меннана и решила немного с этим погодить.

– Все хорошо, – сказала я быстро, – можешь повисеть секундочку? – Обратилась к коридорному: – Отнесите чемодан ко мне в номер, я поднимусь по лестнице.

Коридорный уехал, а я помахала рукой Меннану и пошла вверх по ступенькам.

– Найджел, я так рада, что ты мне позвонил!

Голос его утратил легкомысленность:

– Карен, ты в порядке?

Я всхлипнула. Еле сдержалась, чтобы не заплакать. Почувствовала себя совершенно запутавшейся. Хотя Найджел ни капли не был ответственен за мою поездку сюда, мне хотелось прокричать в трубку: «Как? Зачем ты вообще меня сюда отпустил?» Господи, что со мной… Разве мне есть в чем его упрекать? Ко мне никто не приставал, никто меня не оскорблял, я не оказалась одна в совершенно незнакомом городе. Но нет, я была одержима беспокойством! Оно проникло мне в мозг, в сердце, в матку. Более того, это произошло не в Конье, а еще в Лондоне, даже до того, как я села в самолет.

Найджел не дождался моего ответа и переспросил:

– Карен, что происходит? У тебя все хорошо?

– Да, да, все в порядке, – сказала я, утирая рукавом с лица слезы, – все хорошо, я в отеле. Милое местечко…

Найджел не поверил моим словам – дрожащий голос выдавал меня.

– Ты какая-то расстроенная.

– Я не знаю, Найджел…

Чтобы он не понял, что я плачу, прикрыла микрофон и шмыгнула носом.

– Да, наверное, немножко расстроена.

– Что случилось? В пути что-то произошло?

– Да нет, ничего плохого не случилось. Все в порядке на самом деле.

– Дорога утомила?

– Да нет, дорога как дорога…

У меня уже не было сил сдерживаться:

– Не знаю, что-то сильно меня беспокоит.

Бодрость Найджела испарилась:

– Что с тобой?

Я расстроилась из-за того, что испортила ему настроение.

– Да неважно, пройдет скоро… Ты прав, это, наверное, из-за нервов в пути…

Тревога не покидала Найджела:

– Ты не заболела там?

Я поняла, что он подразумевает под словом «заболела». Найджел подумал, что возникла какая-то проблема с моей беременностью. Мы уже говорили о ней два дня назад в джаз-клубе в Сохо. Тогда мы и решили, что стоит сделать аборт. Вернее, так решил Найджел… Мы не должны тратить лучшие годы нашей жизни на ребенка. Мы хорошо зарабатываем, со здоровьем все в порядке, мы пока еще молоды и безумно влюблены друг в друга. Да и столько еще мест в мире, где мы еще не были, куда только собираемся поехать… Ребенок будет нам мешать. Наверное, он был прав, но мне было уже сильно за тридцать. Часики безжалостно тикали. Может быть, это был последний шанс завести ребенка. Найджел сразу заметил, что я сомневаюсь, но не придал этому значения. Он был совершенно уверен в принятом решении. И я подчинилась. «Хорошо, – сказала я, – сделаем аборт». Найджел хотел разобраться со всем как можно быстрее: «Давай завтра же обратимся в клинику?» Но это было невозможно, так как через два дня мне надо было улетать в Турцию. Он слегка расстроился, но все же улыбнулся, показав ряд белоснежных зубов, так шедших к его черной коже. «Не беспокойся, за неделю ничего страшного не случится. Мы все уладим, как только ты вернешься». Он наполнил бокалы своим любимым чилийским вином. Будто забыв, что минуту назад принял решение избавиться от зарождавшегося внутри меня человечка, он предложил выпить за жизнь. За жизнь, в которой важнее всего было личное счастье. Пока он пил вино, с лица его медленно сходило нервное выражение, которое замещало чувство покоя.

Но вот сейчас голос его, отдаленный от меня на тысячи километров, звучал обеспокоенно.

– Карен, ты же ничего от меня не скрываешь?

Ну что, мне соврать ему, что ли? Нет, мне нравилось, что он переживает обо мне, но расстраивать его не хотелось.

– Да нет же, все хорошо. Я нормально себя чувствую. Мне, конечно, не очень нравится быть одной в чужой стране. Но это, в конце концов, моя работа… Ладно, давай закончим с этим… Как прошла операция? Ты говорил, она будет сложной.

Из голоса Найджела тут же ушло волнение:

– Да, было сложно, да и длилась она гораздо дольше, чем я рассчитывал. Больному семьдесят лет. Заменяли митральный клапан. Это было очень опасно, но операция прошла хорошо. Думаю, мы справились. Конечно, надо еще немного подождать, чтобы полностью убедиться…

Я слушала его с уважением, ведь он делал такую сложную работу, но при этом мог говорить о ней такими простыми словами.

– Знаешь, – сказала я ему, – иногда я тебя страшно ревную.

– Что? Почему? – не понял он.

– Ты делаешь удивительные вещи, спасаешь жизни.

Найджел снова развеселился, к нему вернулось игривое настроение.

– Я просто делаю свою работу. Как и ты.

Я замотала головой так, словно Найджел был прямо передо мной.

– Ну нет, я просто обслуживаю денежные интересы других людей. А ты фактически воскрешаешь больных.

С другой стороны трубки донесся его смех:

– Ну, не преувеличивай, я же не святой. В итоге-то я, как и все, работаю ради денег. – В его голосе зазвучали шутливые нотки: – Единственная моя привилегия – это возможность касаться сердец других людей. Но я предпочел бы не копаться в залитых кровью внутренностях незнакомых людей, а трогать этими руками твое великолепное тело.

Я почувствовала, что покраснела. Такое случалось только с Найджелом. С прошлыми своими молодыми людьми я могла быть до крайности развязной и не смущаться даже самых вульгарных пошлостей, но с Найджелом все было по-другому.

– Да, с этим ты справляешься хорошо, – наконец смогла выговорить я.

Повисло недолгое молчание. Ни я, ни Найджел ничего не говорили. Я разглядывала светло-розовые обои отеля, на которых через равные расстояния были изображены фиолетовые тюльпаны, но сейчас мне хотелось видеть только лицо своего любимого человека. Я хотела, чтобы он был рядом со мной. Прижаться к его груди, как кошка, заснуть на ней в полном покое.

Найджел словно понял мои желания и с грустью прошептал в трубку:

– Эх, была бы ты сейчас со мной рядом. Я так соскучился…

Коротко и печально сорвалось с моих губ:

– Да, я тоже.

Когда я уже была почти готова заплакать, Найджел сделал попытку развеселить меня:

– А как там, в Турции? Видела что-нибудь интересное? Встретила уже какого-нибудь шейха, который хочет затащить тебя в свой гарем?

Я невольно улыбнулась. В таком же ироничном духе ответила:

– Дурак, это же не арабские страны, тут нет ни гаремов, ни шейхов.

Перед моими глазами возник тот высокий бородатый мужчина в черном. Нет, я не постаралась тут же выкинуть его из головы, наоборот, решила включить рассказ о нем в наш шуточный разговор.

– Но тут один мужчина подарил мне очень красивое кольцо.

– Взятка?!

– Нет, он никак не связан с фирмой, я о нем ничего не знаю. Очень таинственный.

– Таинственный? Да он, гляжу, тебя впечатлил…

Его голос резко стал серьезным, будто он меня ревновал. Я уже была готова в это поверить, когда он со смехом добавил:

– Ты же не бросишь меня ради этого таинственного господина?

– А почему бы нет? – сказала я очень строго. – Может быть, у меня с ним жизнь в интересную сторону изменится… Станет вся такая экзотическая, таинственная, притягательная…

– Смотри ты, притягательная! Сейчас же покупаю билет на ближайший рейс!

Я не справилась с резко возникшей грустью и не смогла продолжать шутить.

– Ах, если бы ты так сделал…

– Мне бы тоже этого страшно хотелось, – и его голос поменялся. – Но я не могу, завтра утром снова операция.

Я грустно пробормотала:

– Опять будешь касаться чьих-то сердец…

Он так же печально мне ответил:

– Да… Но мое всегда будет отдано тебе.

Я прошептала, пытаясь придать голосу шуточный тон:

– А мое – тебе. Ты же знаешь, иначе оно биться не может.

6

Голубая дверь в стене

Растянувшись в темноте на отельных простынях, я пустыми глазами смотрела в пространство. Мне не хотелось ни разглядывать с балкона опустевший проспект, ни пройтись по комнате, ни включить телевизор. Хотя когда я только входила в номер, мне казалось, что вся тяжесть рухнула с моих плеч. Я бросилась под душ, полная радости от разговора с Найджелом, а когда вышла, почувствовала, что проголодалась, и с интересом изучила меню ресторана при отеле, лежавшее в изголовье кровати. Перелистывая страницы, обнаружила сюрприз – знакомое название.

Фирменное конийское блюдо – суп из бамии. Моего отца вряд ли можно было считать хорошим поваром, у него не было особого интереса к готовке. Но, когда дело касалось бамии, все менялось. Этот суп был самой крепкой ниточкой, привязывавшей его к родному городу. Настолько, что если он встречал кого-то из Коньи в Лондоне, то просил по возвращении отправить ему пачку некрупной сушеной бамии.

Сколько лет я не ела этот суп? Больше двадцати. Я даже не могла точно вспомнить его вкус, но не забыла, как мы растирали насаженные на ниточку стручки бамии в посудине, похожей на решето. Я всегда хотела заниматься именно этим, но у меня не получалось: я давила слишком сильно, а так делать нельзя, поэтому меня обычно отправляли мыть помидоры. Однажды я спросила отца: «Папа, а где ты научился готовить этот суп?» Отец погладил меня по щеке и ответил: «В дервишеской обители». – «Это как? Вас в обители учили супы готовить?» Папа улыбнулся: «Нет, нас там учили не только этому, но и тайнам жизни». – «Папа, а что это за место – обитель?» – «Это место, которое воспитывает, улучшает и очищает человека». Я не очень понимала, что папа подразумевал под «очищает», но уже представляла, что это как-то связано с суфизмом [5].

Впрочем, мне никогда не было интересно ни движение хиппи, к которому в юности принадлежала мама, ни суфизм, с которым неразрывно был связан всю жизнь отец. Когда Найджел спрашивал у меня что-то о суфиях, я сразу меняла тему. Мне не хотелось говорить ни о чем, связанном с отцом. Однако сейчас, в этом центрально-анатолийском городке, ночью, в гостиничном номере, я почему-то думала именно о папе и заказала себе его любимую еду.

В итоге я так и не поняла, был ли местный суп из бамии похож на тот, что готовил мой отец. Но мне понравилось. Да и салат был неплох, если не считать встречавшегося в нем острого перца.

После еды я открыла ноутбук, собравшись наконец-то поработать. На электронную почту пришли и дополнительное соглашение, и статьи из турецких газет.

Вначале я ознакомилась с соглашением, которое прислал Саймон. Да, в нем был важный пункт, который играл на руку «Икониум туризму». Если мы не сможем найти весомых доказательств, что поджог был совершен предумышленно, то страховая компания обязана будет без малейших вычетов выплатить всю сумму компенсации. Было бы неплохо перед встречей с представителями «Икониума» заново пробежаться по всем пунктам и освежить контракт в голове.

Так, а что там с новостями? Я прочитала первый материал под заголовком «Не несчастный случай, а убийство». Журналист утверждал, что руководство отеля «Рубин» не следовало надлежащему противопожарному регламенту, и заявлял, что из-за этого произошедшее стоит считать убийством. Журналисты других газет разделяли эту точку зрения. Но у них не было никаких доказательств – если б были, то они бы о них рассказали. Мне предстояло выяснять все самой.

Затем я просмотрела страховой полис. Согласно ему, все платежи были произведены вовремя. «Икониум туризм» все делал идеально. Словно компания заранее готовилась к тому, что с ней может произойти что-то плохое. Вероятно, это-то и насторожило Саймона. Идеальный клиент всегда внушает подозрение.

В отчете пожарной службы говорилось, что возгорание произошло из-за неисправности проводки. Прокуратура решила не возбуждать дело.

Саймон, конечно, мог и ошибаться. Может быть, в «Икониум туризме» сидели честные люди, которые буква к букве исполняли все положения договора. Но мой начальник никогда не верил в самый очевидный из возможных вариантов. И ему, безусловно, не хотелось выписывать чек на такую большую сумму.

Что до меня, то я старалась делать свою работу хорошо, а важнее всего для меня была правда. Если пожар действительно произошел случайно, то хорошо, давайте выплатим «Икониуму» три миллиона фунтов стерлингов. Но интуиция подсказывала мне, что все не так уж и просто. И я все еще продолжала задаваться вопросом, зачем я здесь. Он давил на меня на физическом уровне, рождался где-то на уровне живота. Я почувствовала, что меня слегка подташнивает… Интересно, это из-за беременности? Я встала, прислушалась к себе: нет, бежать в туалет меня все-таки не тянуло, но стоило бы лечь. Я погасила свет, а ноутбук оставила на столике…

Вот с тех пор и лежу в кровати. Почему я не могу избавиться от своих проблем? Какая-то монотонная депрессия… Я поступила неправильно, мне не надо было сюда ехать, не надо было покидать Лондон. Я могла бы найти хорошую причину и отказаться от предложения Саймона. Почему я так не сделала? Возможно, мне хотелось еще раз увидеть город отца, заново прожить дни из собственного детства… Или это все заблуждения, и тянуло меня сюда что-то совсем другое? Я посмотрела на живот. Он совсем не походил на живот беременной женщины. Но если я приму решение – если мы примем решение, то так будет… И тут я поняла, что оказалась здесь совсем не из-за отца. Именно в Конью я попала случайно. Предложи мне Саймон поехать в Каир, я бы отправилась и туда. Потому что мне нужно было очутиться подальше от Найджела. Это желание родилось где-то в моем глубоком подсознании: убежать от Найджела, остаться одной, не позволить ему влиять на мои мысли. Да, моя подавленность никак не была связана с отцом и с городом, где он родился. Ее причиной был Найджел. Найджел, который не хотел растущего внутри меня ребенка.

Все началось, когда я узнала, что беременна. Как только мне это сказали, я уже поняла, что хочу родить ребенка. Странно, но я считала, что Найджел будет одного со мной мнения. Я тут же набрала номер его телефона и радостно все рассказала. Но голос его был холоден, как лед: «Понятно. Нам надо встретиться и все обсудить». Встретились, обсудили. Вернее, он обсудил. «Нет, этого не будет», – такими были его слова. А мне хотелось, чтобы было. «Этот ребенок очень важен для меня, этот ребенок очень важен для нас обоих. Отношения же – это не только про поездки в разные страны мира. Это не только про совместное прослушивание хорошей музыки, не только про мясо по-французски под чилийское вино. И не только про подарки на четырнадцатое февраля, про ужины на годовщину в дорогих пабах, про секс пять раз в неделю. Отношения – это про двух разных людей, которые совместно и осознанно хотят дать начало новой жизни. У нас не получилось создать такие отношения. Мы должны съехаться. Мы должны вырастить этого ребенка вместе, мы должны стать настоящей семьей», – я хотела сказать ему все это тогда, но не смогла. Почему? Боялась ли я его потерять? Нет, не думаю. Потому что еще в юности на собственном горьком опыте поняла, что самый простой способ потерять мужчину – это всегда с ним соглашаться. Если ты в отношениях стараешься думать, как твой молодой человек, чувствовать, ровно как он, вести себя похоже на него, то сразу перестаешь быть ему интересна. Этот закон распространяется как на мужчин, так и на женщин. Как можно любить и ценить кого-то, кого тебе неинтересно разгадывать, в ком скучно разбираться? Любовь, если можно так выразиться, заключается в том, чтобы открыть в другом то, чего нет в тебе самом. Попробовать это сделать, по крайней мере… Почему я не возразила Найджелу? Вероятно, из-за того, что сама не была уверена. Одна половина меня хотела выносить ребенка, но другая считала это дурацким поступком. Сейчас я не понимаю, что мне делать. Я запуталась. И я не готова признаться в этом даже самой себе, но я боюсь. Не рожать боюсь, а боюсь того, что не смогу полюбить своего ребенка, не смогу стать хорошей матерью. Если даже папа, который любил меня до безумия, смог в один день собрать вещи и уйти, то как я могу быть уверена в самой себе? Ну вот, снова мы вернулись к отцу…

И тут я увидела голубую дверь в стене. Или мне показалось? Я протерла глаза. Нет, она все еще оставалась на месте, в стене действительно была дверь. Это же невозможно! Я замерла в волнении… Но, к сожалению, быстро поняла, в чем дело: это зеркало в деревянной оправе отражало свет от экрана моего ноутбука на стену. Странно, но я расстроилась, когда поняла, что голубая дверь – всего лишь игра отражений. В детстве мне очень нравились мамины истории про храбрых рыцарей, воюющих с ведьмами, и отцовские восточные сказки, полные чудес. Папа рассказывал про тридцать храбрых птиц, которые летели к горе Каф [6] через семь долин мудрости, про шехзаде без головы, который спас свой народ от дивов и вернул свою голову, про войну людей из царства ума с магами из царства мечты… Все эти сказки были населены невероятными героями, полны тайн, чудес и таких необыкновенных событий, которые могли бы сделать наш мир лучше, интересней и осмысленней… И которые, увы, невозможны в реальности. В любом случае я расстроилась… Вот бы эта дверь была реальной! Вот бы, подобно сказочным героям, попасть через нее в иной, волшебный мир, где меня не достанут все мои горести и печали. Но нет, я была слишком взрослой, чтобы верить в такие фантастические вещи.

Как и мама, я считала, что герои и мерзавцы есть и в нашей жизни. Зло и добро так или иначе существуют. Вот отец полагал совершенно иначе. Однажды он упомянул дервиша [7], который одновременно совершал намаз и в Конье, и в Багдаде, и в Мекке. Когда я сказала ему, что такие вещи нереальны и находятся за гранью логики, он с улыбкой возразил, что чудеса неподвластны человеческому разуму. Больше мы с ним про это не говорили, но в моей детской голове возникло предположение, что если бы это было возможно, то папа бы жил одновременно в Конье и Лондоне.

Я улыбнулась сама себе – вот, опять думаю об отце. Может быть, Найджел прав. Когда мы вышли из джаз-клуба, он сказал, что эта поездка будет для меня невероятным шансом проработать мои отношения с отцом, воспоминания о нем. Мы стояли тогда на набережной, отбрасывая на воду длинные тени. Найджел посмотрел мне в глаза: «Или просто разобраться с этим». Наверное, теперь мне следовало разобраться и с Найджелом… Наверное – потому что пока не решила, с кого мне стоит начать – с отца или с Найджела.

С такими мыслями я подошла к ноутбуку. За то время, что он проработал, он порядком нагрелся, и я его выключила. Некоторое время тупо смотрела в пространство, пока неожиданно не ощутила свежесть. Прилетевшую из степи, пахнущую сухой травой и геранью свежесть. Поддавшись порыву, я повернулась лицом в сторону сквозняка. Я стояла напротив открытой балконной двери, ветерок, раздувавший прежде только легкий тюль, теперь обвевал все мое тело. Шагнула ближе – так я лучше чувствовала ветер. Глаза мои закрылись… И вдруг я услышала: «Кимья, Кимья-ханум…»

Я вздрогнула. В комнате кто-то был? Я в страхе осмотрелась по сторонам. Нет, никого… Но я была совершенно уверена, что слышала голос.

«Кимья, Кимья-ханум…» Уже третий раз за сегодня, третий раз кто-то меня зовет этим именем! Или это все сон? Ну да, а сплю я стоя и с открытыми глазами… Вспомнилось, что вчера вечером, перед тем как заняться сексом, мы с Найджелом выпили вина. Ходят слухи, что в вино кладут наркотики. Но нет, дорогая, разве эффект от такого небольшого количества длился бы так долго? Может, опять почудилось? И тут я снова услышала: «Кимья, Кимья-ханум…»

Это был неразборчивый шепот – непонятно, зов ли, просьба о помощи или радость встречи. Да, он появился здесь одновременно с этим приятным ветерком. Я быстро обернулась. Решительно приблизилась к открытой двери балкона, отдернула тюль и вышла наружу. На маленьком балконе никого не было. И ничего, за исключением маленькой табуретки в углу. Я посмотрела на перегородки, отделявшие мой балкон от соседних. Нет, если бы там кто-то что-то шептал, я бы в своем номере ничего не услышала. Хорошо, но откуда тогда донесся этот голос? Я посмотрела с балкона на пустую площадь, на подсвеченную тусклым светом мечеть султана Селима. Старая мечеть выглядела очень грустно при свете желтых ламп. Торчавший же из-за мечети мавзолей Мевляны сиял внушающим надежду яшмовым цветом.

Ветер усилился, мои волосы развевались под его порывами. Пока я убирала их в пучок, видела, как раскачиваются ветки на деревьях. Шелест листьев на ветру окончательно меня успокоил. Возможно, никто и не произносил моего имени, а я просто услышала его в этом шелесте… Но когда мой взгляд вернулся к мавзолею Мевляны, я увидела его. Он стоял у угла мечети, перед шадырваном. Длинная борода, черная одежда – это был тот самый человек, который дал мне кольцо в парке. Хотя он стоял далеко от меня и света было очевидно недостаточно, я смогла разглядеть его подведенные сурьмой глаза, различила, как приоткрылись его губы, и услышала: «Кимья… Кимья-ханум…»

У меня сердце ушло в пятки, голова закружилась. Если бы я не ухватилась за ограду балкона, то упала бы вниз. С трудом успокоилась, выпрямилась, взглянула вниз. Его уже не было. Я внимательно осмотрела все, но площадь была абсолютно пуста. Как и в первую нашу встречу, он бесследно исчез. «Что вообще происходит?! – воскликнула я с расстройством. – Кто он? Почему следит за мной?

Зачем он дал мне кольцо?» Я бросила полный непонимания взгляд на мавзолей Мевляны. А вдруг кольцо пропало? А вдруг мне его никто и не давал? А если все это просто галлюцинация? С испугом, почти переходящим в панику, я вернулась в комнату. Куда я засунула это кольцо?! Включила свет, стала рыться в сумке.

Нет, это не была галлюцинация – вот кольцо, прямо под паспортом. Я взяла его, принялась рассматривать. Тонкая работа. По серебру – тонкая гравировка: тюльпаны, розы, нарциссы, плющ. Я коснулась темно-коричневого камня. Он был теплым, как кровь, поверхность будто слегка запотела. Я протерла камень о пижаму, но этот влажный налет никуда не делся. «Интересно, что в нем такого особенного?» – пробормотала я. Никто, конечно, не дал мне ответа, но я внезапно почувствовала, что передо мной кто-то есть. Я со страхом подняла глаза – и увидела только собственное отражение: из зеркала на меня смотрела растрепанная, нервная, уставшая женщина. Это выглядело очень грустно… Мне оставалось только признать: «Я устала. Все просто из-за того, что я устала».

7

Покажи мне лицо Джалаладдина Мухаммада

Меня разбудил бивший прямо в лицо свет. Но на улице еще не рассвело, комната погружена в сумрак… Откуда же свет? Я подняла голову и обнаружила, что источником его было зеркало. А откуда он появлялся в зеркале?! Приподнявшись на кровати, я поняла, что причиной был ноутбук. Разве я не закрыла его перед тем, как лечь спать? Видимо, показалось. Так и работал часами напрасно. Я поднялась с кровати, чтобы наконец-то его выключить, но взгляд зацепился за пятно на стене. Голубая дверь была там же, где и раньше. Это нормально, ноутбук ведь по-прежнему стоит на столе. И тут я заметила, что голубая дверь приоткрыта. Я замерла. Как такое может быть? Ведь это всего лишь отражение… Подошла ближе… Казалось, дверь изменилась – стала больше, шире. В недоумении я остановилась у двери, а она, скрипнув, открылась шире. Меня охватило сложное, неопределенное чувство. Это не был страх – скорее удивление, смешанное с интересом. Я пыталась рассмотреть, что происходит за дверью, но там было темно – ничего не разобрать. Какой-то загадочный коридор в неизвестность… Не в силах больше терпеть, я толкнула дверь и шагнула вперед.

Когда я сделала первый шаг, мне в лицо пахнуло свежестью, послышался шелест листьев на ветру. Второй шаг вынес меня в сад. Где я? Сад ли это того дома, в котором мы были с отцом? Я не могла понять… Все пространство было освещено серебристым светом. Перед домом, сложенным из саманного кирпича, я увидела выложенный плиткой бассейн. В воде плавала полная луна. Пьянящий запах герани заполнял весь сад, размывая границы реальности и вымысла, истинного и кажущегося. Хотелось встряхнуться, прийти в себя – и я чувствовала, что для этого надо коснуться наваждения руками. Я нагнулась и притронулась к прозрачной луне, от которой серебристый свет разливался на весь бассейн. Луна задрожала, задрожал бассейн, цветы, тополя, ночные птицы – дрожал весь сад. Дрожь перешла ко мне на пальцы, распространилась на все тело, я ощутила себя садом, тихим домом, выложенным плиткой бассейном, окунувшейся в него полной луной… Я словно плавала в серебристой свежести.

И тут я услышала шепот. В нем была мольба, жалоба, просьба. Я осмотрелась вокруг, чтобы найти источник звука. Шепот слышался откуда-то справа. Я пошла туда и между прижимающимися друг к другу высокими тополями увидела какого-то человека. Он сидел на коленях на каменной площадке и что-то бормотал, подняв руки к полной луне в небе. Я не видела его лица, не разбирала слов, однако он казался мне знакомым. Не желая быть замеченной им, я, прячась за стройными стволами тополей, стала искать место, с которого можно было бы разглядеть этого человека. Поймав удобный момент, я проскользнула за увитые плющом кусты, росшие прямо напротив неизвестного. Но луна ушла за тучи, и я снова не смогла увидеть его лица. А голос расслышала – он был мне знаком.

Человек произносил удивительные вещи:

– О создатель неба и земли, о делающий возможным невозможное… Скажи мне, пожалуйста, имя одного из тех, кого ты любишь больше прочих?

Я осмотрелась вокруг, чтобы понять, к кому он обращается, но в саду, кроме нас двоих, никого не было. Вдруг послышался глухой шум, задрожали листья на тополях, тюльпаны, гиацинты, легонько закачались заросли плюща, за которыми пряталась я, и неизвестно откуда донесся могучий голос:

– Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь.

Я остолбенела от изумления, а мужчина передо мной продолжал, причем делал он это так, будто разговаривал со старинным приятелем:

– О надежда надежд, о святой свет наших жизней, пожалуйста, покажи мне лицо Мухаммада Джеляледдина.

Шум снова заполнил сад, и снова послышался голос:

– Что ты дашь мне в благодарность за это?

Мужчина, ни секунды не раздумывая, показал на горло:

– Свою голову.

Тут же полная луна вышла из-за туч и, словно волшебный фонарь, осветила его лицо. Да, это был он, одетый во все черное мужчина с бородой, отдавший мне кольцо, дервиш у шадырвана, которого я видела с балкона, назвавший меня Кимьей. Но с кем он разговаривал? Пока все это проносилось в моей голове, он вдруг перевел взгляд на меня. Мне показалось, будто он с самого начала знал, что я здесь, и теперь смотрел прямо мне в глаза, хотя нас разделяли заросли плюща. Я вся сжалась, чтобы остаться незамеченной, но луна сияла так ярко, что просвечивала мое укрытие насквозь. Я отвела глаза, по дурацкой детской логике посчитав, что если я не буду на него смотреть, то и он меня не увидит. Немного постояла так. Не было слышно ни звука. Я снова подняла глаза на ту площадку, где он раньше сидел. Там его не было. Ушел? Я огляделась. Никого. Наверное, действительно ушел. Я вышла из зарослей и тихонько пошла в ту сторону, откуда пришла сюда. Осторожно, скрываясь за тополями, продвигалась я вперед. Спокойно дошла до бассейна. Волнение уже улеглось… И вдруг я услышала шум, похожий на тот, что издает упавшая на каменный пол деревяшка. Я обернулась: в доме кто-то двигался, отсвет от зажженной внутри лампы упал во двор и протянулся по земле до самого бассейна. Дверь дома открылась, и в ее проеме появился мужчина в тюрбане. Я не видела его лица, но было понятно, что он смотрит в сад. В страхе я отступила назад, рассчитывая добраться до деревьев, где он меня не заметит. Но тут кто-то крепко схватил меня за запястье: «Кимья, Кимья-ханум!»

Я обернулась – он стоял передо мной, мужчина с бородой и во всем черном. Его суженные глаза смотрели с таким гневом, что я не выдержала и, испугавшись, закричала…

И проснулась от собственного крика. Приподнялась на кровати и оглядела залитую наглым дневным светом комнату. Стараясь унять выпрыгивавшее из грудной клетки сердце, сказала сама себе: «Сон… Это всего лишь сон». Прислонилась к спинке кровати и еще раз пробормотала: «Да, только сон». И когда я вроде бы уже успокоилась, передо мной снова возник образ одетого в черное мужчины с налитыми гневом глазами, и тело мое покрылось мурашками.

8

Пути Господни неисповедимы

На стене кафе при отеле висела картинка, изображавшая дервиша, исполняющего обряд радения [8]. Его правая рука была поднята к небу, а левая опущена к земле. У этого движения был свой смысл, но я его не помнила – помнила только, что отец мне про это рассказывал. На рисунке не было видно ни неба, ни земли, скрыто было и лицо дервиша. Глаза цеплялись только за белый цвет его одежд. Будто все волшебство было заключено в белизне ткани, будто именно эта широкая и длинная, без рукавов и ворота мантия превращала радение в священный процесс, делала всю картинку живой.

– Красивый рисунок, как полагаете?

Ко мне подошел Меннан. В его обращении было что-то панибратское. Я замешкалась, пытаясь сообразить, как лучше ответить на его вопрос: стоит ли только улыбнуться или надо поздороваться. Меннан понял это по-своему и расстроился, что на его душевность не последовало никакой ответной реакции. Вежливо, но с нотками обиды пробурчал:

– Прошу прощения, совсем не хотел вам надоедать.

– Нет, нет, что вы…

Я уже раскаивалась в своей нерешительности.

– Доброе утро, Меннан-бей, присаживайтесь.

С несколько вымученной улыбкой показала ему на стул напротив. Напряжение из его глаз ушло.

– Доброе утро. Как прошла ночь? Хорошо спалось?

Я, конечно, не собиралась ему рассказывать ни о произошедшем ночью, ни о моем сне.

– Да, спасибо, замечательно выспалась.

– Тут хорошее место, – заметил он и показал на изображение дервиша: – Я гляжу, вас заинтересовала картинка.

– Да, мне бросился в глаза его костюм. Это будто не одежда, а часть тела самого танцора, добавляющая ощущение святости.

Его глаза потеплели.

– Теннуре [9].

Я не поняла:

– Что за теннуре?

В его голосе послышалась страсть:

– Теннуре. Так называется одежда.

Я перевела глаза на картину и снова спросила:

– А в этом есть какой-то скрытый смысл? Или это просто одежда для танца?

– Это не просто одежда для танца, – в первый раз с момента нашего знакомства в его словах прозвучало осуждение. – Теннуре – это символический саван…

Он замешкался, очевидно, подумал, что я не знаю слова «саван».

– Саван – это отрез белой материи, в который мы заворачиваем умерших, прежде чем их похоронить. Раб должен явиться к Богу только в таком виде – завернутый в белую ткань, чистый и опрятный.

Я показала на колпак на голове дервиша:

– А это что?

– Сикке… – пробормотал он, – символизирует надгробный камень.

– Надгробный камень? Странно-то как, – сказала я, – почему все связано со смертью? В конце концов, радение – это всего лишь танец, а дервиш – всего лишь танцор…

Меннан совершенно не знал, что мне ответить, и отвел глаза. Но его замешательство длилось недолго, и вскоре он снова заговорил:

– Нет-нет, что вы, разве это простой танец?

Немного замешкался, подбирая подходящие слова.

– Радение – это разновидность богослужения, как намаз…

Опять задумался.

– У вас же есть отпущение грехов… Ну, в церкви, для этого вроде бы нужен монах… Радение похоже на это.

Но его не устроило собственное объяснение, и он продолжил:

– Радение – совсем не про смерть, скорее, про жизнь. То есть про повторное рождение. Очищение от грехов, переход из кажущегося мира в мир истинный… Перед радением дервиши надевают поверх теннуре черную накидку – хырку. Она символизирует могилу.

Все это меня только запутало.

– Я вот чего не могу понять. Хорошо: могила, надгробный камень, саван. А как все это связано с танцем? С жизнью?

Он почесал свою широкую, чисто выбритую челюсть.

– Я не очень хорошо во всем этом разбираюсь, – признался он, – но, насколько мне известно, дервиш сначала сбрасывает черную хырку, то есть поднимается из могилы, а потом начинает радение.

– В смысле – начинает вращение?

Он вздохнул так, будто попал в чрезвычайно сложную ситуацию.

– Это не просто вращение, дервиши-мевлеви так его не называют, это радение… Так вот, сбросив хырку, дервиш как бы восстает из могилы, а начало радения символизирует его шаги на пути к становлению совершенным человеком.

– Кем-кем, простите?

– Человеком, который достиг понимания Господа. То есть слившимся с Ним воедино. Но дойти до конца на этом пути – самая тяжелая на свете задача. Для этого нужно преодолеть четыре ступени. И на протяжении радения дервиш изображает подъем по этим ступеням. Каждой ступени посвящен свой акт радения. Первый акт – акт шариата, в нем объясняется, как сложно преодолеть первую ступень. Второй акт – акт пути, в нем объясняется необходимость прохождения этой ступени. Третий акт – акт мастерства, это тот момент, когда мы понимаем истину божественного. Четвертый акт – акт истины, та ступень, на которой дервиш становится совершенным человеком и начинает передавать свои знания другим. Таким образом, радеющий дервиш правой своей, поднятой к небу рукой как бы берет знания от Всевышнего, а левой, направленной к земле, передает эти знания человечеству. Так происходит его перерождение. Духовное перерождение, конечно…

Меннан вытер ладонью проступившие на лбу капли пота.

– Я уже вам говорил, что не очень разбираюсь во всех этих вещах… Если хотите, могу отвести вас в дервишескую обитель, там об этом знают все.

На самом деле его импровизированная лекция была очень хороша, но я снова поняла не все. А поездка в обитель в мои планы не входила. Если уж отец за двенадцать лет моей сознательной жизни не смог ничего мне объяснить, то как мне это могли объяснить в обители? Да, мы точно обсуждали радения с отцом. Теннуре, сикке, хырка – я слышала уже эти слова раньше. Могила, надгробный камень, саван… Но почему вот этого я не помню? Должно быть, отец не хотел пугать меня маленькую. Наверное, ждал, пока я вырасту. Или просто стеснялся при маме.

Моя мама никогда не была религиозным человеком. О чем уж тут говорить, она себя даже к христианам никогда не причисляла. Она говорила в открытую: «Если бы существовал бог, то это не был бы только христианский бог. Это был бы один бог для всех: христиан, мусульман, евреев, буддистов, зороастрийцев, шаманистов. Да даже для атеистов! Но я не понимаю одну вещь: почему всемогущий бог настолько глух к людским страданиям? Почему допускает существование голода, войн, болезней? Почему закрывает глаза на такое количество горя и ужаса?» Один раз она задала все эти вопросы католическому священнику, случайно встреченному на вечеринке. Она посмотрела прямо в его большие детские голубые глаза и спросила: «Почему бог позволяет существовать всему плохому?» Священник был хорошим человеком. Он спокойно выслушал маму и с легкой искренней улыбкой ответил ей: «Пути Господни неисповедимы». Мама сильно расстроилась: «Ну почему? Почему они не могут быть такими же ясными и прозрачными, как ваши голубые глаза?» Священник не знал, что на это ответить, и просто стоял напротив нее, опустив голову.

– Если хотите, можем этим вечером сходить, – вывел меня из задумчивости голос Меннана.

– Куда?

– В обитель. Не бойтесь, там очень хорошие люди. Они очень любят иностранцев, которые интересуются суфизмом. Расскажут все, что вам будет интересно.

Да, наверное, все так и было, вот только мне не хотелось совершенно ни с кем видеться. Я приготовилась сказать это Меннану в открытую, но меня сбил зазвонивший телефон.

– Прошу прощения!

Я взглянула на экран. Звонила мама. Значит, вспомнила о своей доченьке.

– Алло, мама! Ну наконец-то ты! Ты где сейчас?

Скорбным голосом мама коротко ответила:

– В больнице.

Это меня крайне напугало. Неужели что-то случилось с Найджелом?

– В больнице? Что случилось?

– Он умер!

– Кто?!

Ответа не последовало. Господи, она меня с ума решила свести! Пришлось повторить:

– Мама, кто умер?

– Мэтт. Вчера ближе к вечеру.

Фух… Я успокоилась. Дядя Мэтью болел раком последние три года. Два месяца назад его состояние сильно ухудшилось. Конечно, всем нам хотелось, чтобы ему стало лучше, но…

– Земля ему пухом, – пробормотала я, – отмучился, бедный.

Мама промолчала. Чтобы лучше понять, что с ней происходит, чтобы успокоить, да и просто разговорить ее, я спросила:

– Это тебе его жена сказала?

– Нет, мне позвонили из больницы.

Это было неожиданно.

– Тебе?

– Умирая, он произнес мое имя… – Голос ее задрожал. – Понимаешь, Карен, мое имя! Не жены, не дочери. Мое! Ровно перед смертью он произнес: «Сьюзан».

Она заплакала.

– Мама, ну перестань… Он отмучился же уже… Сколько месяцев он в больнице провел! Ты сама рассказывала, как ему было тяжело.

Телефон молчал, но чувствовалось, какие душевные муки одолевают мою маму. Наконец, похоже, она сумела собраться и продолжила разговор:

– Да, ты права. Главное, что ему теперь не больно, – она высморкалась. – Закончились его мучения. Да и не из-за смерти его я плачу уже, а из-за прошлого нашего. Нашего совместного прошлого, всех шансов, которые мы упустили.

Дядя Мэтью был маминой первой большой любовью – еще со времен старшей школы. Они приходились друг другу дальними родственниками. Я видела фотографию дяди Мэтью в молодости, на ней ему еще лет шестнадцать: копна рыжих волос падает на широкий лоб, на лице веснушки, глаза стеснительные, под тонкими губами длинный подбородок. Его семья была очень богата. Богата и одновременно консервативна, к тому же состояла в какой-то степени родства с английской королевой. Мамины родители тоже были весьма обеспечены, но это не шло ни в какое сравнение с капиталами семьи Мэтью. Но зачем что-то сравнивать, если страсть между мамой и Мэтью вспыхнула нешуточная. Когда мама впервые мне все это рассказывала, я представляла себе одновременно две сцены: как молодой Мэтью спокойно выходит из «роллс-ройса» своего отца и идет, исполненный достоинства, по гравийной дорожке к поместью Ричмонд, и как мама в своих хипповских шмотках носится среди демонстрантов за мир во всем мире по набережной Темзы. Тогда же мне стало ясно, что между ними ничего и никак сложиться не могло. Да я и не думаю, что мама сильно переживала в молодости, когда только рассталась с Мэтью. Но сейчас… Сейчас она потеряла одного из важнейших людей в своей жизни, и ожог от старой и невозможной любви заново засаднил в ее душе.

– А может быть, мне не надо было с ним расставаться тогда? – пробормотала она умирающим голосом. – Может быть, мне надо было прожить с ним всю жизнь?

Зная характер мамы, я очень хорошо понимала, насколько неосуществимым было это ее предположение. Одновременно я понимала, насколько ей нравятся такие жесты. Произошедшее, а именно – застывшее на устах умирающего Мэтью ее имя, теперь грозило стать одним из ярчайших воспоминаний моей мамы за последние календарные годы. Но сейчас у меня не было намерения раскрывать ей на это все глаза.

– Да, возможно, и не надо было, мамочка. Но случилось так, как случилось. У всего в этой жизни есть свой смысл. Не расстраивайся, пожалуйста. Когда будут похороны?

– Я не знаю, – сказала она усталым голосом. – Да и какая уже разница. Мэтта больше с нами нет. Наверное, я даже не пойду на похороны.

Ей не хотелось видеть на поминках слезы и боль жены и дочери Мэтью. Всю грусть, весь траур по нему ей хотелось нести самой, не хотелось ни с кем этим делиться. Но я была уверена, что если она не пойдет, то будет позже сильно жалеть.

– Ты не хочешь проводить в последний путь настолько важного для тебя человека?

– Я уже прощалась с ним ночью, – она была настроена решительно, – до тех пор, пока не пришли все остальные… Я разговаривала с ним, изливала ему свою душу. Рассказывала ему все-все-все, о чем никогда не говорила раньше…

Мама снова заплакала.

Я уже понимала, что не смогу ее утешить. Мне было нечего сказать, я просто висела на линии, пока снова не услышала в трубке мамин голос – голос человека, утратившего со смертью своей первой любви все воспоминания о молодости, человека, которому это очень сложно пережить.

– Нет, Карен, не пойду… Я не пойду на похороны.

Я бы, конечно, поддержала ее в этом решении, если бы не знала, что не пройдет и недели, как она начнет портить нервы себе и всем окружающим: «Ах, почему же меня не было рядом, когда Мэтта предавали земле!»

– Тебе лучше знать, но это будет очень стыдно, – стала настаивать я. – Да и что скажут люди?

– Да пусть к чертям собачьим идут эти люди! – заорала она. – Плевать мне на них! Я не должна ни с кем делить свой траур!

Дальше настаивать было бесполезно.

– Тебе лучше знать, мамочка… – постаралась я закрыть тему. – Я же только о тебе забочусь, не мучай себя так.

– Легко сказать, не мучай…

Ну вот, началось. Она так всегда делала. Скажешь ей: «Хорошо, мамочка, ты права», а она в ответ: «Нет, не надо, я не права». Ладно, переключаешься: «О’кей, не права», но тут она: «Вы все всегда считаете меня неправой!» Но сейчас было неподходящее время, чтобы с этим разбираться.

– Мама, ну что я еще могу сделать? Я в тысячах километров от тебя, что ты от меня еще хочешь услышать?

Хоть я этого и не желала, мои слова прозвучали укоризненно, и мама это почувствовала.

– Да, все так, – прошептала она, – неважно, что ты скажешь. Никто уже ничего не сможет сделать. – Ее голос смягчился: – Я справлюсь со всем сама… Кстати, когда ты возвращаешься?

Фух, наконец-то мама успокоилась.

– Я пока не знаю. Сегодня будет собрание, после него что-то должно проясниться.

– Хотя бы все закончилось поскорее, и ты побыстрее вернулась домой…

Она поколебалась и добавила:

– Не задерживайся там сильно.

Она словно хотела сказать что-то еще. Что-то, связанное с моим отцом, с его городом, в который она сама ездила сорок лет назад. Но она промолчала. Она не хотела вспоминать об отце. Но одно дело не хотеть, а другое – не вспоминать. У нас с мамой это не выходило. Как бы мы ни старались, отец не исчезал из нашей памяти. Мама не могла забыть отца, как ее саму не мог забыть Мэтью, даже на смертном одре желавший видеть ее рядом с собой. Как бы то ни было, сейчас, потеряв свою первую подростковую любовь, маме надо было разобраться в собственных чувствах, и отца в это вмешивать не стоило.

Я решила завершить разговор:

– Тогда до свидания, мамочка.

В трубке снова повисла тишина. Или она все-таки решила мне что-то рассказать? Мне кажется, она все-таки подумала сейчас об отце, а скорее всего, он не выходил у нее из головы с тех пор, как я сказала ей, что собираюсь в Конью. Я даже думаю, что слезы и плач мамы по дяде Мэтью были одновременно слезами и плачем по моему отцу. Да, она точно собиралась что-то про него сказать, но не смогла. Возможно, просто не справилась со своей гордостью, а может быть, посчитала, что это будет неуважительно по отношению к покойному Мэтью.

– Пока, – грустно попрощалась она со мной, – береги себя.

Я ощутила глубокую печаль. Но не из-за мамы, не из-за их с отцом отношений, а из-за первой любви дяди Мэтью, которую он сохранил в себе до самого последнего дня…

– Что-то плохое случилось?

Передо мной возникло обеспокоенное лицо Меннана. Он же все это время сидел прямо передо мной, а я забыла о нем! Интересно, он что-то понял из нашего с мамой разговора? Нет, вряд ли, не похоже на то.

– Да так, дела семейные, – попробовала я закрыть тему.

Получилось так себе. Желание продолжать завтрак пропало, но я, скорее по привычке, потянулась к чашке и допила свой чай с молоком. Меннан же все смотрел на меня, ожидая какого-то объяснения. Не думаю, что он замышлял что-то плохое, но его интерес к моей личной жизни был совершенно лишним.

Я не хотела портить ему настроение, поэтому изобразила легкую улыбку и сказала:

– Ну что, пойдемте?

– Да, конечно, как вам будет угодно.

Я убрала телефон в сумку.

– У нас же еще есть время до встречи? Я бы хотела осмотреть пожарище.

– Вы про отель? – он будто удивился. – Но там же ничего нет, одни обгорелые развалины.

Странно, он явно занервничал.

– Мне надо проверить, – я посмотрела ему прямо в глаза. – Для того, чтобы ясно понимать, как произошел пожар. Чтобы установить, не было ли предумышленного поджога. Вы должны знать, что такова моя профессия.

– Какой еще предумышленный поджог? В отчете пожарных написано, что это все несчастный случай!

Интересно, на кого он все-таки работает – на нас или на «Икониум туризм»?

– Да, мы изучили все отчеты, – я подпустила жесткости в голос, – но известно, что тридцать процентов пожаров, которые пожарная служба признает случайными, на самом деле являются поджогами. Такое происходит не только у нас в стране, но и у вас. Поэтому доверять я могу только тому отчету, который напишу сама. А для этого мне надо съездить на место происшествия.

Он со вздохом взглянул на часы.

– Конечно, я вас туда отвезу, но уже через полчаса у нас должна начаться встреча с руководством «Икониум туризма». Давайте, может быть, уже после встречи? Возможно, и их представитель захочет присоединиться.

– Хорошо, давайте съездим туда после встречи. Но я не хочу, чтобы с нами был их представитель.

– Почему? Они очень порядочные люди! Да вы и сами это после знакомства поймете.

Так, достаточно. Пора начать играть в открытую.

– Я не хочу ни с кем знакомиться, я хочу спокойно заниматься расследованием.

Теперь он смотрел на меня с явным раздражением. Интересно, он по жизни такой или просто пытается саботировать расследование?

Я объяснила ему еще раз:

– Господин Меннан, мы говорим о деле на три миллиона фунтов стерлингов. Даже для такой крупной фирмы, как наша, это очень немаленькие деньги. Поэтому до самого окончания расследования люди из «Икониум туризма» находятся под подозрением. Мы, конечно, не говорим им об этом в открытую, но бдительность все же сохраняем. Это так работает, понимаете? Так что, будьте добры, имейте в виду сказанное.

Он покраснел. Ему явно не понравились мои слова, но зато стало очевидно, кто здесь является начальником.

– Да, я понял, – он слегка наклонил голову вперед. – Все будет так, как вы скажете, мисс Карен.

Я глубоко вздохнула и встала со стула. Почему со мной всегда происходит какая-то ерунда? Повесила на плечо сумку и, стараясь успокоиться, снова взглянула на изображение дервиша на стене. Внезапно мне представился дядя Мэтью – молодой, шестнадцатилетний, такой, каким он остался на старой фотографии. Но одет он был в ослепительно белую теннуре. А его серые, полные любви к моей маме глаза смотрели из-под колпака-сикке. Он вращался. И тогда я поняла, что же такое перерождение. Что это возможность совершить все то, чего ты не совершил в прошлой жизни. Это понимание вдруг успокоило меня, избавило от стресса, от тревоги. Ах, если бы я смогла все это рассказать маме… Возможно, она почувствовала бы то же самое, возможно, это помогло бы пережить ей смерть первого любимого человека… А может быть, я и ошибаюсь, и мой рассказ о радеющем дервише напомнил бы ей об отце и только помножил ее скорби. Да, странная картина: дядя Мэтью, вращающийся в радении, как мой отец… Не думаю, что мама бы хотела представлять что-то подобное.

Пока я старалась прогнать этот образ из головы, медовый свет солнца просочился в ресторан сквозь щели между занавесками, пробрался на белое теннуре нарисованного дервиша, отразился от закрывавшего рисунок стекла и ударил прямо мне в глаза. И я утонула в белом сиянии.

9

Невозможно даже описать, что делает его таким ценным

Черный «мерседес» Меннана остановился в одном из старых кварталов перед большими, немного приоткрытыми воротами, от которых в обе стороны улицы тянулась глухая бежевая стена. Я сперва не поняла, почему машина встала.

– Что случилось? Опять что-то с колесом?

Меннан поставил автомобиль на ручной тормоз и ответил:

– Нет, мисс Карен. Разве колесо может каждый день лопаться? Мы приехали, это офис «Икониум туризма».

Я удивилась. Мне никогда не приходило в голову, что кто-то из наших клиентов может работать в таком здании. Через раскрытую створку ворот был виден сад, а за ним двухэтажное здание, сложенное из такого же кирпича, как и стена.

Я показала рукой вперед:

– Это аутентичная постройка?

– Да, – Меннан повернул ко мне голову. – Они покупают старые дома в Конье, ремонтируют и переделывают в апарт-отели. К нам много приезжает туристов, им нравится останавливаться в таких зданиях. Говорят, что лучше чувствуется дух города.

Да, это была международная тенденция. О ней постоянно твердила Маргарет, жена Саймона. Она говорила, что все больше людей предпочитают вместо комфортных отелей настоящие дома, в которых живут обычные люди. Так приезжие якобы лучше понимают атмосферу места. Впрочем, я сомневаюсь, что кому-то из туристов захотелось бы пожить в домике из шифера где-нибудь в фавелах Южной Америки. Но многие разделяли мнение Маргарет. Вероятно, так же считали и владельцы «Икониум туризма».

– Интересные же у нас клиенты, – пробормотала я, – образованные и со вкусом.

По Меннану было видно, что он очень хочет задать вопрос. Что я имела в виду? Хвалила ли я клиентов или, наоборот, хотела предупредить, что они могут оказаться опасными людьми и нам следует быть начеку? Не дождавшись от меня никакого пояснения, он закрыл тему: «Да, интересные люди».

Очевидно, он решил перестать вести себя со мной открыто. Неприятное последствие… Если уж он при всем своем невинном виде и проделывает что-то у меня за спиной, то лучше хотя бы представлять себе его настоящие чувства. Я открыла дверь и вышла из машины. На улице было так тепло, как редко когда бывает в Лондоне. Хотя формально все еще и была весна, солнце уже пригревало совершенно по-летнему. Мне было радостно, что после долгой северной зимы я вдруг оказалась в южном лете. Разведя руки в стороны, я потянулась.

Ко мне подошел Меннан. Застегивая пуговицы на пальто, он, как всегда вежливо, протянул ко мне руку:

– Давайте я понесу ноутбук.

Я выдавила из себя улыбку:

– Благодарю, он не очень тяжелый, я справлюсь сама.

Он уже не упорствовал так, как в самом начале нашего знакомства. Мы направились к деревянным воротам. Справа от них на кирпичной стене висела деревянная табличка, на которой было вырезано «Икониум туризм». Резьба была сделана настолько мастерски, а дерево подобрано так удачно, что создавалось впечатление, что эта табличка висит здесь с самой постройки дома. К двери вела дорожка, вымощенная маленькими желтыми и коричневыми камушками. Чуть дальше на ней была выложена мозаика. Мне пришлось нагнуться, чтобы разобрать изображение. Честно сказать, сначала это выглядело как гигантская ромашка. Я прищурила глаза: нет, это была голова. Голова с кудрявыми волосами. Погодите, да это же не волосы, это змеи!

– Горгона Медуза… Голова Медузы… – Тут я обернулась к Меннану, который, очевидно, не понимал, что я рассматриваю. – Как горгона Медуза связана с «Икониумом»?

Он громко сглотнул. Бедняга… Наверное, надоела я ему уже со своими вопросами. Меннан, как и я, нагнулся над мозаикой, внимательно осмотрел все вокруг в поисках какого-нибудь пояснения, но потом сдался и с улыбкой сказал:

– Я не знаю, мисс Карен. Возможно, что-то связанное с историей Коньи [10]. Зия-бей очень этим интересуется. Спросим у него попозже.

– Нет, спасибо. Это не так важно, я просто поинтересовалась.

Мы прошли чуть дальше, к порогу, но там мое внимание привлек деревянный наличник с надписью на арабском, выведенной черной краской. Я не знала, что именно там написано, но мне очень понравилась красота исполнения: как, изгибаясь, закругляются прямые линии, как располагаются на вертикальной прямой завитки, перемежающиеся эллипсовидными окружностями, как справа налево вьется вязь. Эти непонятные буковки, значки, лигатуры принадлежали невероятно далекой от меня культуре…

Отец был хорошим каллиграфом, он часто писал по-арабски. Для этого он брал специальные чернила и калем, вырезанный из тростника. Мне было непонятно, что он там выписывал, но однажды он написал мое имя: «Карен Кимья [11]: райский плод, данный нам Богом». Все буквы сливались в один красивый и непонятный рисунок. Отец постарался разъяснить, показал, где начинается и заканчивается каждое слово, объяснил значение каждого значка. Я ничего из этого не запомнила, но разговор, который тогда между нами произошел, почему-то сохранился в глубине моей памяти.

«Папа, а что такое райский плод?» – спросила я его. Он улыбнулся: «Он настолько красив, что невозможно описать ни его цвет, ни его вкус, ни запах, ни форму. Невозможно даже описать, что делает его таким ценным». Я игриво возразила: «Почему же нельзя? Вот же я, перед тобой». Отец улыбнулся, обнял меня и зарылся носом мне в волосы: «Да, прекрасный запах действительно чувствуется. Но, доченька, ты – это не только прекрасный запах, красивое личико и звонкий голос. Ты больше этого». В тот момент он был настолько растроган, что я не рискнула спросить, чем именно я больше. Казалось, стоит ему продолжить говорить, как он расплачется.

– Мисс Карен, аккуратней!

Меннан немножко запоздал – я уже умудрилась зацепить носком за деревянный порожек и еле-еле удержалась на ногах, ухватившись левой рукой за створку ворот. В другую мою руку вцепился Меннан, за что я бросила на него исполненный благодарности взгляд.

– Спасибо вам большое, я в порядке, – проговорила я и показала ему на надписи на наличнике: – Засмотрелась просто.

Лицо его внезапно просияло, и он, хотя я его об этом даже не просила, прочитал написанное вслух, а потом добавил: «И восток, и запад, и вся земля – все принадлежит Аллаху» [12]. В переводе с арабского это звучит так.

Но меня больше заинтересовал не текст, а тот факт, что Меннан прочитал его по-арабски.

– А вы, значит, арабским владеете?

– Немного. Нас учили этому в лицее имамов-хатибов[13], но потом без практики мы все позабыли, конечно.

Ого, так он, значит, из духовного сословия решил переметнуться в купеческое. Однако же…

– А почему вы так и не стали имамом?

– Вообще, отправить меня в лицей хотел мой покойный отец. Он умер, когда я как раз был в выпускном классе. И из-за этого мне пришлось уйти с учебы и начать работать.

Я решила не упустить шанса, чтобы понять, что за человек Меннан на самом деле.

– А вам нравится работа в сфере страхования?

– Да, спокойная работа. В Конье, правда, люди пока еще не понимают, насколько важна страховка, но, иншалла [14], однажды поймут.

– Да вы оптимист!

– Есть такое. Будь у нас здесь пять таких клиентов, как «Икониум туризм», дела бы у нашей фирмы шли б только в гору.

Тоном ответственного начальника я слегка сыронизировала:

– Для этого надо много работать.

В его зеленых глазах тоже проскочила шутливая искорка:

– Делаем все возможное, мисс Карен. Ради нашего конкретного отделения и всей фирмы.

Я ничего ему не ответила и наконец-то прошла в ворота. И, сделав всего один шаг внутрь, остолбенела. Здание из саманного кирпича, перед ним – тюльпаны, гиацинты, розы, высокие тополя, посреди двора – выложенный плиткой бассейн, и тот самый запах герани.

– Я это видела… – в голосе моем был слышен страх, – вот это все…

– Вы здесь когда-то уже были? – перебил Меннан. – Ну тогда, давно. Вы вчера рассказывали…

Я отрицательно помотала головой.

– Нет, я видела это место вчера во сне… – я испугалась собственных слов. – Но это невозможно! Я совершенно уверена, что никогда здесь не бывала.

Меннан выглядел растерянным.

– Может быть, вы все-таки где-то уже видели такой двор?

Я перевела взгляд на тополя. Сейчас здесь не было ни мужчины из сна, ни странного голоса, вообще никого не было.

– Нет, – пробормотала я. – Где я могла это все видеть раньше?

– В каком-нибудь журнале.

– Нет, не было никакого журнала. Происходит что-то крайне странное.

Он не понял, о чем речь:

– Простите, а что странное?

– Я сама не понимаю. Просто что-то странное, – мой голос почти сорвался на крик. – С тех пор как я сюда приехала, с каждым часом все страннее и страннее.

Меннан от удивления широко раскрыл глаза, а я стала ему объяснять:

– Вы помните, мужчина, который подарил мне кольцо вчера… Так вот, вчера я видела его ночью из окна отеля.

– Место, где вчера у нас лопнуло колесо, не очень далеко от отеля. Он мог просто проходить мимо.

– Нет, он не проходил мимо. Он стоял рядом с шадырваном и смотрел прямо на мой номер.

– Ну что вы, мисс Карен, – Меннан слегка улыбнулся, – от площади перед мечетью совершенно невозможно увидеть вашу комнату.

Но я уже его не слушала, меня уже прорвало, и я шаг за шагом рассказывала о событиях прошлой ночи. Пусть это будет Меннан, но мне нужен был кто-то, кому я бы могла рассказать все, что вчера произошло.

– Я вышла на балкон. Вчера ночью… Не знаю, сколько было точно времени, но очень поздно. И увидела его. Мы даже встретились взглядом. Этот чернобородый мужчина смотрел прямо на мой балкон, прямо на меня. Он словно знал, что я выйду наружу. Он, скорее всего, следил за мной прямо от того места, где у нас лопнула шина… Вам все это может показаться чушью, но это случилось в самом деле…

Я уже собиралась рассказать Меннану, что незнакомец назвал меня моим турецким именем, но заметила на его губах ироничную улыбку. Что же я делаю? Меня ведь так назовут сумасшедшей! Я со всей ясностью поняла, к каким результатам могут привести мои откровения. Если меня посчитают сумасшедшей, то и мой отчет не станут принимать во внимание. А в итоге, какие бы доказательства против «Икониум туризма» я ни нашла, им никто не придаст значения. Тут меня осенило. Да это же, скорее всего, куски умело срежиссированного спектакля! Вечером в суп явно что-то добавили, я же не видела, как его готовили. А все, что происходило дальше, – галлюцинация, продолжившаяся после в моем сне… Отель, кстати, тоже бронировал Меннан. А если «Икониум» переманил его на свою сторону, то и план они составляли вместе. Бородач тоже играл свою роль. Разве это невозможно? Ведь была же в прошлом году история с похищением в Афинах немецкого эксперта! А есть ли вообще разница между Турцией и Грецией? Да что там Турция, в самом Лондоне множество аферистов работает в сфере страхования. Я снова взглянула на своего коллегу. Кто знает, что прячется за этой маской агнца? Три миллиона фунтов – это очень большие деньги. Его вполне могли переманить на свою сторону. Под моим подозрительным взглядом с его лица слетела ироническая ухмылка, и он снова натянул на себя личину милейшего страхового агента.

– Это вполне может быть совпадением. Ваш бородач, наверное, попрошайка. Попрошаек часто можно встретить рядом с мечетью. Люди под взором Аллаха подают гораздо больше денег. А когда вы вышли на балкон…

Лучше всего сейчас было притвориться, что я поверила в его теорию.

– Не знаю, – я перестала настаивать, – может быть, вы правы. И не может быть, а, скорее всего, вы правы. Как-никак вы местный, лучше понимаете, что здесь происходит…

Если бы Меннан был честен, то он, очевидно, просто обрадовался бы тому, что я признала его правым, и закрыл тему. Но он так не сделал, он продолжил копаться в произошедшем.

– Я только одного не могу понять, вы действительно видели этот сад во сне?

Вероятно, он намеревался собрать все созревшие плоды их заговора.

– Я не очень уверена, на самом деле…

Сейчас нужно было снова как бы нерешительно скользнуть глазами по саду. Здание из саманного кирпича, выложенный плиткой бассейн, тополя, цветы, запах герани – все, абсолютно все было, как в моем сне. Но мне следовало соврать.

– Нет, нет… Сад из моего сна все-таки был другим. Да, было здание, но каменное, цветы и деревья тоже были, но другие, – взгляд снова упал на бассейн, – да и на его месте был фонтанчик. Да, вы правы. Сейчас я понимаю, что это место очень отличается от того, что я видела во сне. Перенервничала из-за такого пустяка…

Он недоверчиво на меня посмотрел. Очевидно, понял, что я что-то скрываю. И тут я совершила ошибку и зачем-то стала нервно рассказывать:

– Это, должно быть, синдром чужой страны. Знаете, когда в незнакомом городе вам все вокруг кажется похожим друг на друга. Со временем вы, конечно, начинаете разбираться в окружении. Вот, например, когда я была в Марокко, я так перепутала две мечети.

После непродолжительного молчания мне пришлось добавить:

– А с вами такого никогда не случалось? Во время вашей лондонской поездки вам не казалось, что все дома одинаковые?

Он совершенно спокойно ответил:

– Да, в Лондоне я перепутал отели.

И когда я уже совсем успокоилась, он сказал:

– Но я никогда не видел во сне дом, в который впервые зайду на следующий день.

Мы замолчали. Спустя несколько секунд я искусственным смешком нарушила нервную тишину:

– Так и я не видела, мне просто показалось.

Лицо Меннана не двигалось. Казалось, он старается понять, что я хочу провернуть.

– Тогда нет никакой проблемы.

Он указал рукой на дверь, из которой прошлой ночью выбежал мужчина в тюрбане.

– Проходите, поговорим с нашим клиентом.

Интересно, наш клиент – это именно он, схвативший меня за запястье прошлой ночью мужчина в тюрбане, с бородой, одетый во все черное? Я снова почувствовала нарастающее волнение. Понятно, что стоит быть готовой ко всему. Я зашла в дверь, на которую мне показал Меннан, будучи уже абсолютно уверенной, что вхожу в капкан искусно составленного заговора.

10

Воин с отрубленной головой Медузы в левой руке

Того, чего я так боялась, не произошло. Встретивший нас человек не был похож на таинственного бородача из моего сна. На вид ему было лет сорок. Роста среднего. Прямые волосы уложены значительным количеством геля. Темный костюм, под цвет глаз, благодаря чему хозяин казался выше, чем был на самом деле. Он встретил нас перед дверью в свой кабинет. С преувеличенной теплотой, будто мы уже были знакомы раньше, протянул мне руку.

– Добро пожаловать, мисс Карен, меня зовут Зия, Зия Куюмджу-заде. Глава правления «Икониум туризма».

Он говорил на хорошем американском английском, с приятным произношением. Его широкие плечи, взгляд, мимика, манера держаться – все свидетельствовало о крайней уверенности в себе.

С меньшей теплотой, но все же я ему улыбнулась. Пожав протянутую руку, сказала:

– Если это возможно, давайте говорить по-турецки, Зия-бей.

Я кивнула головой на Меннана:

– Наш конийский представитель тоже хочет понимать, о чем мы с вами разговариваем. Уверена, что ему и самому захочется что-то сказать.

Хотя Меннан и оказался пойман врасплох моими словами, но они ему явно польстили.

– Конечно, да, – сказал он, не вполне понимая, за что ему выпала такая милость, – будет гораздо лучше, если все мы будем говорить по-турецки.

Зия по-панибратски ударил Меннана по спине:

– Не волнуйся, Меннанчик, мы будем говорить на турецком. И ты поймешь все, о чем мы говорим.

Такая близость меня уже не смущала – я со спокойствием провидца наблюдала за тем, как постепенно все мои подозрения становятся реальностью. Я просто ожидала, когда правда сама выйдет наружу. Именно так и должно идти расследование. Я стала невозмутимо разглядывать интерьеры кабинета, будто меня совершенно не заинтересовали такие близкие отношения между нашим сотрудником и главой фирмы-клиента. Интерьеры заставили меня удивиться: я будто находилась не в историческом особняке, а в декорациях научно-фантастического фильма. Куда-то внезапно пропали кирпичные стены, старые деревяшки, выгнутые железки, на их место пришли темный пластик, хромированный металл, толстое тонированное стекло, ярко раскрашенные предметы интерьера. Посреди комнаты на ножке серебряного цвета высился стол из темного стекла, вокруг которого стояли обитые сверкающей кожей кресла; у стены расположился книжный стеллаж, сделанный из листового железа, а пол был выложен синей керамической плиткой. Об экстерьере дома напоминала разве что новая мозаика с Медузой – на стене, за столом Зии. На ней была изображена не только голова Медузы, но и воин, ее отрубивший. Эта мозаика произвела на меня значительно большее впечатление, нежели та, что снаружи. В правой руке воин сжимал огромный меч, а в левой – голову чудовища.

Зия сразу же среагировал на мой заинтересованный взгляд:

– Персей, убивающий Медузу. Он был сыном Зевса…

Он вдруг остановился и нахмурился:

– Вы же знаете легенду, верно?

Я, конечно, знала, что Медуза взглядом обращала людей в камни, а вместо волос у нее были змеи, но легенду целиком я не слышала. Сейчас это было не очень важно – в первую очередь меня интересовала не сама мифология, а как эта легенда была связана с «Икониум туризмом». Почему наш клиент выбрал именно ее в качестве логотипа? Почему эта история оказалась так близка Зие?

– Да, кое-что знаю, – сказала я, изображая проснувшийся интерес, – но мне было бы интересно услышать эту легенду именно от вас. Так сказать, познакомиться и с турецкой трактовкой.

Зия издал смешок:

– Не волнуйтесь, мисс Карен, турецкий вариант не очень отличается от знакомого вам.

Он указал на одно из стоявших перед столом кресел:

– Но что же вы не садитесь? Прошу, располагайтесь. Хотите чего-нибудь выпить?

Я только успела произнести «чай», как он сразу перебил меня, добавив:

– Конечно же, с молоком…

Улыбкой я дала ему понять, что он прав.

– А мне некрепкий чай, – пробормотал Меннан, ослабляя синий галстук на шее, – когда заварки много, у меня сердце шалить начинает.

На его лбу опять блестели крупные капли пота. Видимо, это было нервное. Удивительно, но я сохраняла спокойствие среди людей, которые откровенно пытались меня обмануть. Я откинулась на спинку кресла и приготовилась слушать греческий миф. Зия по диафону передал секретарше наши пожелания и с увлечением принялся рассказывать.

– Изначально Медуза не была никаким страшным чудовищем, совсем наоборот – природа наделила ее редкой красотой. Она была так молода и прекрасна, что на нее обращали внимание не только смертные, но и боги Олимпа. К сожалению, Медуза возгордилась собственной красотой, и гордыня затуманила ей разум. И то, что она в итоге совершила, попрало все тогдашние священные законы. Она занялась любовью с морским богом Посейдоном в храме Афины. Хотя секс был и не по взаимному согласию, скорее, это было просто насилие со стороны Посейдона, гнев Афины пролился именно на Медузу: она была превращена в чудовище – каждый волос на ее голове стал змеей, а всякий, кто смотрел на прежде прекрасное личико, обращался в камень. Медуза поселилась в Таврских горах, но часто спускалась с них к городку неподалеку, приводя в ужас население и разрушая все, что попадалось ей на пути. Местным жителям нужен был герой, который смог бы побороть чудовище, и такой нашелся. Им был сын Зевса Персей. Ему на помощь пришла Афина, которая до сих пор ненавидела Медузу, хотя в этом чудовище вряд ли оставалось уже что-то от прекрасной девушки. В тяжелой битве Персей одолел Медузу и отрубил ей голову. Народ был так благодарен герою, что расставил по всему городу его скульптурыэйконы. И именно из-за этих эйконов и возник топоним Икониум.

– Икониум, – пробормотала я так, словно только что совершила неожиданное и приятное открытие, – то есть Конья…

Зия не дал мне договорить:

– Вы чрезвычайно проницательны, мисс Карен. Действительно, современное название «Конья» происходит от древнего «Икониум».

Кто-то, кстати, называет наш город и «Икониум». Важно одно – действие легенды происходило именно здесь.

Мне оставалось только скривить губы. Почти каждый город на этой планете стремится возвести свое основание к какой-нибудь легенде. Однако же мне пришлось произнести:

– Действительно? Мне никогда не доводилось слышать такое прежде.

– А вы и не могли, – Зия понизил голос, будто собирался выдать производственную тайну. – Туристический бизнес безжалостен. Каждый старается заграбастать свой кусок пирога. Итальянцы, греки, египтяне, сколько бы ни было античных мифов и легенд, они стараются связать их в первую очередь именно с собой. Но поверьте, древний Икониум и современная Конья – это действительно одно место.

– И вы назвали свою фирму «Икониумом».

Его взгляд был взглядом человека, который не чувствовал ни малейших сомнений по поводу сделанного.

– Да, а для логотипа мы использовали голову Медузы. Это отсылка к семи тысячелетиям истории нашего города. Да и, в конце концов, мы занимаемся туристическим бизнесом.

– А я слышал другую легенду, – в разговор внезапно влез Меннан. Белой салфеткой он стер пот со лба, повернулся к Зие и продолжил: – Прости, дорогой, я не говорю, что ты не прав, просто в дервишеской обители мне рассказывали совершенно другое.

Его слова заинтересовали Зию значительно больше, чем меня:

– Ну-ка, что за история? Рассказывай, может быть, я ее тоже когда-то слышал.

Меннан еще раз вытер лоб и принялся за рассказ:

– Это старая легенда. Из Хорасана в Анатолию летели два дервиша…

Я не очень поняла и перебила:

– Как это летели? На самолете, что ли?

Меннан рассмеялся:

– Ну что вы, мисс Карен, какие самолеты! Это история тысячелетней давности. Из тех времен, когда тюрки только начали заселять Анатолию. Они летели волей Аллаха, на волшебных конях.

Пришел мой черед рассмеяться:

– А у коней, значит, были крылышки.

Он совсем не обиделся.

– Мисс Карен, я просто пересказываю вам старую легенду.

Зия добавил:

– Да, в мифах такое часто происходит. Ладно, а что было дальше?

– И вот, пролетая прямо над нашим городком, они увидели, что тут кругом сплошная зелень, сады и рощи. Тысячу или около того лет назад, знаете ли, степи здесь еще не было, – он рассмеялся, – но было множество парков, как в вашем Лондоне… И вот один из дервишей обратил внимание на раскинувшееся снизу великолепие и прокричал товарищу, улетевшему вперед: «Придержи коня!», а второй не расслышал, испугался и с перепугу кувыркнулся с коня вниз с криками: «Что с конем? Какого коня?» Вот так город получил название Коньей [15].

Зия вспомнил эту историю и громко ударил себя рукой по колену:

– Да, точно, я ее тоже слышал.

Два брата-акробата, – впрочем, я могла бы называть их соучастниками преступления, – переглянулись и обменялись улыбками, до крайности довольные самими собой.

Я же поспешила задать мучающий меня вопрос:

– Разве эта история не лучше отражает мусульманскую культуру? Зачем вы тогда используете в качестве логотипа Медузу?

У Зии уже был готов ответ:

– Если бы мы хотели обращаться к исламской культуре, то могли бы сделать это тысячей разных способов. Конья полна разными символами: дворец эпохи сельджуков, медресе Каратай, мечеть и мавзолей Шамса Тебризи, мечеть и мавзолей Садреттина Конийского, да и сам великий Мевляна Джелялледдин Руми вполне мог бы сослужить нам хорошую службу. Без сомнения, так бы мы и предпочли поступить, но в Конье даже самый последний кебабщик в названии своей закусочной обязательно делает отсылку к дервишам-мевлеви или мусульманским святыням. Да и нашей приоритетной целью является не внутренний, а международный туризм, мы фокусируемся на иностранцах.

Я наполовину шутливо укорила его:

– Потому что у иностранцев есть деньги.

В его глазах блеснула плутоватая искорка:

– Я бы сказал, работа с иностранными клиентами просто более прибыльное направление инвестиций.

– Но ты кое-что забыл, – вклинился в разговор Меннан, – иностранцам все-таки очень интересен Мевляна.

Зия недовольно заерзал на стуле.

– Я и не говорю, что мы полностью забыли про Мевляну.

Его голос зазвучал жестче. Либо мне показалось, либо Меннан действительно зашел за определенную границу, и Зия давал ему это понять. Тем же серьезным тоном он продолжил:

– Если бы было так, мы не реставрировали бы старые дома и не превращали бы их в апарт-отели.

Он перевел взгляд на меня:

– Кроме того, не стоит забывать, что мой отец принадлежит к ордену мевлеви, как, кстати, и отец мисс Карен.

Сначала я даже не поняла, что он сказал. В его речи было мое имя, было слово «отец»… Он указал рукой на стоявшую на стеклянном столе прозрачную фигурку радеющего дервиша и продолжил:

– Разве не так, мисс Карен? Ваш отец Пойраз-эфенди разве не из Коньи и разве не принадлежит к ордену мевлеви?

Откуда он знает имя моего отца? Ага, значит, они покопались в моей биографии. Так, достаточно! Я уже не вполне себя контролировала, мне хотелось унизить этого прилизанного пижона, обрушить на его голову поток проклятий. Я уже была готова закричать на него: какое право он имел лезть в мою личную жизнь! И тут услышала голос Меннана: «Мисс Карен, у вас кровь, у вас кровь на руке!»

Я с удивлением посмотрела на свою правую руку – она лежала у меня на животе, и по белой блузке медленно расползалось красное пятно крови. Сначала я подумала, что начались месячные. Но какие, к черту, месячные, я же беременна! Тогда что это, выкидыш? Я испуганно отвела руку, глянула вниз, под ноги – нет, там не было ни крови, ни отошедших вод.

– Ваша рука, – обратился ко мне Зия, – это ваша рука кровоточит.

Я опять подняла правую руку. Да, кровь шла из пальца с кольцом. Стоп, кольцо?! На мне действительно было серебряное кольцо, которое вчера мне дал неизвестный бородач в черном одеянии, и коричневый камень на этом кольце сейчас стал совершенно красным. Но когда я надела его? Я не могла вспомнить, да сейчас было и не время об этом думать.

Зажав кровоточащий палец левой рукой, я спросила:

– Где здесь уборная?

Зия расторопно вскочил на ноги, пробежал к серебристой двери в углу кабинета, приоткрыл ее и в замешательстве произнес:

– Сюда, сюда, пожалуйста.

11

Жену Шамса Тебризи тоже звали Кимья

Вода смыла кровь с моей руки. Я аккуратно сняла кольцо, положила его на край раковины и попыталась найти след пореза на пальце. Но там не было ни малейшей ранки, из которой могла бы идти кровь. Я посмотрела на край раковины, белый мрамор ее постепенно окрашивался в красный цвет. Это еще что такое? Стоило мне внимательно присмотреться, как все стало на свои места: кровоточил не мой палец, а камень на кольце! С него на раковину тихо стекали капли красной жидкости. Очевидно, это сходила дешевая краска, до удивления, однако, похожая по цвету на кровь. Такое не могло не пугать. Но напугать меня и было целью Меннана и Зии. Я не буду бояться, паниковать, терять самообладание. Не доставлю им такого удовольствия. Я собралась с силами и решилась коснуться пальцем красной жидкости. Она была очень похожа на кровь – красная, густая. Интересно, как они все это подстроили? Как им удалось организовать вчерашний кошмар… Я на секунду засомневалась. Разве можно все это подстроить? Вдруг я ошибаюсь? Или у меня снова начались приступы параноидальной истерии? Нет, какая истерия, разве она объяснила бы все происходящее? Все дело в трех миллионах фунтов. Наши дорогие клиенты готовы на все, чтобы их заполучить… Хорошо, но когда я успела надеть кольцо? Нет, совершенно точно не утром. Скорее всего, ночью. После того, как я рылась в сумке, но до того, как решила лечь спать. Нет, тогда это тоже не могло произойти. Что же тогда… Точно, они надели кольцо мне на палец, пока я спала. Вошли в комнату, смотрели на меня спящую, обнаженную… Кровь бросилась мне в лицо: «Мерзавцы… Подонки…»

В этот самый момент в дверь постучали:

– Мисс Карен, у вас все в порядке?

Это был Меннан, и он был явно встревожен. Видимо, они услышали, что я что-то произнесла. И пусть! Сейчас все поймут, голубчики, как я выйду наружу, как схвачу их под грудки, как отвешу им пару пощечин… Но собственное полное гнева отражение в зеркале меня немного остудило. А что произойдет, если я начну с ними ругаться, раздавать пощечины? Они, конечно же, скажут, что я сошла с ума, что обвиняю их в своих ночных кошмарах, что я сумасшедшая, что мой отчет они не признают. Если дело дойдет до суда, то выиграют его, конечно, они. «Мудилы», – сказала я на этот раз во весь голос.

– Мисс Карен, с вами все хорошо?

Это снова был Меннан, и его голос звучал очень взволнованно.

– Я в норме, – приходилось прилагать максимальные усилия, чтобы не было слышно, как я зла, – все в порядке, уже выхожу.

Саймон прав, здесь стоило быть настороже. Наши дорогие клиенты на редкость пронырливы и целеустремленны. Мне положительно необходимо думать на два хода вперед. Также не следует открыто показывать свои чувства и делиться своими мыслями. И всегда, абсолютно всегда требовалось сохранять самообладание! Что бы со мной ни происходило, с чем бы я ни сталкивалась, надлежало всегда оставаться спокойной. Но у меня не получается… Если бы получалось, я бы не оказалась в туалете с трясущимися руками, охваченная паникой. Я посмотрела в зеркало на свое раскрасневшееся от нервов лицо. Вытянула стопку бумажных полотенец, засунула их под струю холодной воды и стала прикладывать к горящим вискам. Мне немного полегчало. Я попыталась отстирать пятна с блузки. На меня смотрела Карен из зеркала, и я спросила ее: «Хорошо, а что мне сказать, когда я выйду из туалета?» Нервная женщина из зазеркалья ответила: «Лучше всего – рассказать все, как было». И она была права, следовало рассказать все как есть, ничего не добавляя и не замалчивая. Какой-то юродивый подарил мне вчера кольцо, а с него стала слезать краска, которая и растеклась по моим рукам и одежде. Вот такая история. Не следовало и сердиться на Зию за то, что он что-то раскопал про моего отца. Но необходимо было уточнить, откуда именно у него мои биографические данные. Так я точнее очерчу грани заговора. Приняв решение, я собралась, высушила руки и причесала голову. Взгляд упал на кольцо. Хотя из него больше ничего не сочилось, я все же завернула его в пару бумажных полотенец и вышла из туалета.

Когда я зашла в кабинет, Зия сидел за столом, опустив локти на черное стекло, а Меннан стоял рядом. Они обернулись ко мне, я в ответ спокойно улыбнулась.

– Палец не кровоточил, – я развернула сверток из бумажных полотенец, – это краска потекла с кольца.

Зия встал из-за стола и направился ко мне, будто совершенно не имел представления о том, что происходит. Меннан еще раньше без разрешения успел взять сверток с кольцом и принялся внимательно его изучать. Зия еще не успел подойти поближе, как Меннан воскликнул: «Но оно же не покрашено!» Видимо, ему не понравилось, как быстро я разобралась в произошедшем.

– Я ее уже стерла, – мой голос звучал очень спокойно, – но если хотите сами проверить, то подержите его в руках. Уверена, через несколько минут вы весь будете в краске.

– Эта штучка не похожа на дешевую бижутерию.

Как я и ожидала, в разговор вступил Зия. Конечно, ведь мое поведение никак не соответствовало разработанному им плану.

В ответ я показала ему палец и с легкой издевкой проговорила:

– Посмотрите, нет никакой ранки. А если ее нет, то какие еще могут быть объяснения, кроме плохой краски? Если мы, конечно, не предполагаем, что существует магия, которая заставляет пальцы кровоточить без порезов.

– Магия? – беспокойно переспросил Меннан. – Откуда вы о таком знаете?

Зия с выражением «вот с какими идиотами приходится работать» замотал головой:

– Мисс Карен шутит.

Он забрал у Меннана кольцо и осмотрел со всех сторон:

– Очень красивая штучка. Где вы его купили?

– Я не покупала, мне его отдали.

– Человек, наверное, расстроится. Такой подарок подарил, а оказалось – фальшивка.

До чего же он хорошо играл свою роль!

– А я не знаю того, кто мне подарил это кольцо, – я присоединилась к игре, – я его видела в первый раз. Мужчина с черной бородой и в черной одежде.

– Это, скорее всего, нищий, – вмешался в разговор Меннан, – из тех, что побираются у мечети.

Зия выглядел удивленным:

– А ты его тоже видел?

– Все произошло вчера вечером. Когда я отвозил мисс Карен в отель, – он на секунду задумался. – На самом деле я его даже не видел. В тот момент я менял колесо.

– Если ты его не видел, то как понял, что это попрошайка?

– Из того, что мне рассказала мисс Карен. Кто еще может так выглядеть? Потом, кстати, он пришел к ее отелю.

– Нет, – перебила я его, – я уверена, что у отеля был уже другой человек. Мне просто показалось из-за усталости.

Меннан посмотрел на меня, как на предателя. Он явно не понимал, почему я отказывалась от ранее сказанного. И все же спросил:

– Вы все-таки считаете, что это два разных человека?

Голос его звучал обиженно, но я не придала этому значения.

– Да, – я без всякого стеснения нагло посмотрела в его зеленые глаза, – я так считаю.

Хлопнула дверь. Это секретарша принесла наши напитки. Зия улыбнулся и снова показал на кресла:

– Прошу, садитесь. Под чай как раз и поговорим.

Несмотря на то что окружающая обстановка переносила нас в посткосмическую эру, кресла оказались вполне удобными и для человека из нашего времени. Меннан обиженно от меня отвернулся. Злился видно, что жертва, на которую он поставил капкан, в него не попалась. Я спокойно пила чай с молоком. Зия тоже сделал глоток из кружечки со сладким турецким кофе. Только Меннан не притрагивался к своему стаканчику. Потный, похожий на большого обиженного ребенка, он сидел в кресле с мрачным видом.

Тишину прервал голос Зии, тайного сценариста всего заговора против меня:

– Чай получился таким, как вы хотели?

На самом деле нет – было слишком много молока. Но у меня не было настроения перепираться:

– Да, все хорошо, спасибо.

– Вот и замечательно, я рад, что вам нравится. У нас редко бывают гости из Англии. Ребята могут и не справиться с приготовлением чая с молоком.

Он обернулся к своему обиженному подельнику. Вероятно, он тоже заметил, что Меннан расстроился, а такое развитие действия не входило в его план. Поэтому он шутливо спросил:

– А ты чего не пьешь, дорогой? Мисс Карен наш чай понравился, а тебе, выходит, нет?

Меннан подобрался в кресле, взглянул на меня краем глаза и ответил немного стеснительно:

– Нет, Зия. Как он мог мне не понравиться? Я просто жду, чтобы он чуть-чуть остыл. Глянь-ка, я и так весь потный сижу.

– Может, тебе минералочки холодной принести?

– Нет, спасибо, и так хорошо.

Было самое подходящее время, чтобы сменить тему. Нам уже стоило бы начать говорить о рабочих делах, но Зия, сделавший еще один глоток кофе, не дал этому случиться.

– Мне интересно, а где именно вы в первый раз увидели этого бородача?

Ему не удалось застать меня врасплох. Понятно, что заговорить он сейчас мог либо о странном мужчине в черном, либо о кольце. Это было единственное, чем он мог попытаться вывести меня из себя.

– Не знаю, – я поставила чашку с чаем на стол, – это было рядом с парком. Там еще была мечеть.

Меннан был совершенно не настроен участвовать в разговоре. И если бы не прямой вопрос Зии, то вряд ли бы он даже раскрыл рот.

– Где все произошло, дорогой?

– Рядом с мавзолеем Шамса Тебризи.

На лице у Зии появилось таинственное выражение.

– Да-а, Шамс Тебризи… – пробормотал он. Потом перевел взгляд на меня и некоторое время смотрел прямо в глаза. – А вы знаете, кто такой Шамс Тебризи, мисс Карен?

Я задумалась. По правде говоря, я об этом думала еще вчера, когда увидела табличку на мечети. Я точно должна была слышать это имя раньше. О нем наверняка рассказывал отец. Кто еще, кроме него?

– Не могу вспомнить, – я пожала плечами. – Дервиш какой-нибудь.

Зия многозначительно покачал головой.

– Да, дервиш. Но очень важный дервиш. Этот человек сделал Мевляну Мевляной.

– Видимо, важный человек. Но откуда мне про него что-то знать?

Он посчитал, что задел меня, и сразу попытался оправдаться:

– Я не говорю, что вы должны что-то про него знать, – он собирался начать рассказывать, но отказался от этой идеи и застыл в растерянности. – Не должны про него знать, но…

– М-м?

Почему он так колебался?

– Скорее всего, это просто совпадение…

– Какое совпадение?

– Ваше второе имя Кимья. По крайней мере, оно так звучит по тем документам, которые пришли к нам.

– Да, все правильно.

– Понимаете, жену Шамса Тебризи тоже звали Кимья. Она была родственницей Мевляне.

Моя кожа пошла мурашками, в голове снова зазвучал голос: «Кимья, Кимья-ханум…» Было сложно, но я смогла не провалиться снова в мир вчерашнего кошмара. Этого они как раз и добивались. Оба уставились прямо на меня и ждали, как подействуют их слова.

– А что в этом такого? Отцу просто нравилось имя Кимья, вот он меня так и назвал.

– Я не говорю, что это странно, просто интересное совпадение.

Мне очень хотелось сказать: никакое это не совпадение, а заранее составленный вами план, мерзкий заговор, которым вы пытаетесь выставить меня сумасшедшей.

Зия повернулся к Меннану:

– А что вы там забыли? Разве мавзолей был вам по пути?

– Мисс Карен искала дом. Большой дом с садом, – он приостановился, облизал губы, подумал, наверное, что я могу опять обвинить его во лжи, и решил уточнить: – Я ведь правильно все говорю, мисс Карен? Так ведь было?

Я улыбнулась так, словно была очень довольна своим положением:

– Да, все правильно, Меннан-бей. Я искала большой дом с просторным садом. – И, выразительно посмотрев на Зию, пояснила: – Я была в нем, когда в первый раз приехала в Конью.

– Это дом вашего отца?

Я сдержалась, не сорвалась. Судя по всему, я все делала правильно.

– Нет, вряд ли. Он был больше похож на религиозный центр.

Он раздражающе уверенно закивал головой:

– Это обитель ордена мевлеви. Если хотите, я могу вас туда отвезти.

– Это было бы очень мило с вашей стороны, – я говорила искренне, мне действительно хотелось увидеть этот дом. – А как вы это так быстро поняли?

Он слегка побледнел, но потом улыбнулся, показав крупные зубы:

– Я уже говорил, мой папа тоже принадлежит к этому ордену. Вы могли слышать про него от отца, его имя Иззет… Но многие знают его как ювелира Иззет-эфенди, он много лет работал с серебром. С вашим отцом, Пойразом-эфенди, они знакомы, вместе проходили послушание в обители. И я бы очень хотел, чтобы с ним познакомились и вы.

– Если на то будет время… – я постаралась закрыть тему родственных отношений и перейти к основному делу. – Давайте поговорим с вами о пожаре.

Зия изящно поднял вверх указательный палец.

– Конечно, поговорим, но сначала я бы хотел закончить с интересующей меня темой. Ваш отец по-прежнему живет с вами? С моим отцом они последний раз виделись лет двадцать назад.

– А почему вы спрашиваете?

У меня получилось правильно проинтонировать сказанное. Вышло холодно, отстраненно, официально. Это был сокрушительный удар. С его лица слетело выражение уверенности.

– Я прошу прощения, пожалуйста, не поймите меня превратно. Я просто пытаюсь понять собственного отца и оттого спрашиваю вас про вашего.

– Вот как, значит?

– Поверьте, только поэтому. Мой отец был одним из лучших ювелиров Коньи. Его подмастерья сейчас являются богатейшими людьми города, а сам он живет так же, как жил сорок лет назад.

Я смерила его недоверчивым взглядом:

– А по вам и не скажешь, что в вашей семье есть какие-то проблемы с деньгами.

Правой рукой он погладил дорогую материю идеально подогнанного пиджака:

– Это только благодаря деду Осману… – он приостановился и решил пояснить: – Осман – мой дед по материнской линии. Со стороны отца все были без кола и двора. Если б не дед Осман, я вырос бы в нищете. Но дед Осман, слава Аллаху, был очень умным человеком. Он занимался торговлей сыром и весьма в этом преуспел. Я в некоторой степени являюсь продолжателем его традиций…

– Каждому свое, – сказала я, – ваш отец выбрал религию.

Зия тут же возразил:

– При чем здесь религия? Дед Осман каждый день совершал пять намазов. Мы все богобоязненные мусульмане. Нет, отец совершенно иной человек, он будто замешан на отличной от нашей закваске.

– Это различия в нравах, – вступил в разговор обиженный Меннан, – это другой характер, другие чувства, мысли, взгляды, другое поведение.

Зия кивнул на него головой и со смехом продолжил:

– Товарищ лучше нас с вами разбирается в таких темах… Но о чем я… Мой папа до сих пор живет в старом доме, сидит в старом кресле, переворачивает страницы одних и тех же старых книг, при случае цитирует одни и те же стихи, ходит в одну и ту же обитель. Я не пытаюсь сказать, что все это плохо, но как ему все это не надоедает? Мне казалось, что, узнав что-то про вашего отца, я смогу лучше понять своего.

– А почему бы вам не спросить его об этом прямо?

Он грустно посмотрел на меня:

– Вы думаете, я не спрашивал? Да сотню раз. Он постоянно отвечал одно и то же: «Не жди от меня ответа, милый сын. Все ответы находятся прямо у нас под носом, но где тот глаз, который сможет их разглядеть?»

Меннан не удержался и хихикнул. Зия зло на него посмотрел, но промолчал. Снова заговорил со мной:

– Вместе с вашим отцом он идет по одному духовному пути, они принадлежат одному ордену. Вот мне и интересно, похоже ли они смотрят на жизнь.

Я не очень поняла, что он говорил про духовный путь и орден, но почувствовала в его словах искренность и решила ответить ему прямо:

– Да, скорее всего, они похожи. Хотя мой отец давно уже не живет с нами. – Несмотря на то, что я и не была до конца уверена, что поступаю правильно, все же рассказала ему правду: – Он живет в Пакистане. Если с его здоровьем все в порядке, то занимается тем же самым, что и ваш. Это делает его счастливым.

Он задумчиво проговорил, закусив нижнюю губу:

– Очень странные люди… Последние в своем роде… – Зия уставился в пространство, словно никак не мог найти ответ на мучающий его вопрос, но длилось это недолго. Последний глоток кофе его взбодрил, и он сказал: – Ну что, давайте перейдем к делу.

На этот раз я остановила его: «Одну секунду», – достала из сумки ноутбук, подождала, пока он включится, и открыла папку, посвященную «Икониуму».

– Итак, Серхат Гёкгёз, Незихе Бостанджиоглу, Кадир Гемелек…

Зия начал мрачнеть, но я притворилась, что ничего не заметила, и продолжила:

– …вот с этими людьми я хочу увидеться.

Не дав ему вставить и слова, я тут же пояснила свое желание:

– Они видели момент пожара. Я читала их показания в полицейском протоколе, но хотелось бы самой поговорить с ними.

– Хорошо, – сказал Зия и откинулся на спинку кресла, – Сер-хат и Незихе продолжают у нас работать, мы можем организовать вам встречу. Кадир Гемелек, к сожалению, уволился. Он пострадал во время пожара. Ему была выплачена большая компенсация, но, кажется, от пережитого испуга он немного повредился умом.

– Я его найду, – в разговор снова вмешался Меннан, – в детстве мы жили в одном квартале и дружили.

Зия злобно посмотрел на него:

– Ты его найдешь, я его найду – какая разница. Речь не об этом.

Повернувшись ко мне, он объяснил:

– Понимаете, не очень важно, что говорит Кадир. Не советую вам тратить на это время. Он несет откровенную чушь.

Я хотела попросить его уточнить, о чем речь, но он продолжил сам без моей подсказки:

– Он утверждает, что отель подожгли пришельцы. Понимаете ли, гуманоиды с антеннами на голове зашли в прачечную и включили там все утюги.

– Прекрасная история, – вздохнула я, – а зачем они это сделали, он не говорит?

– Говорит. Огни отеля мешали навигационной системе летающих тарелок. Пришельцы не могли приземляться, где им хочется.

– Бедняга Кадир не совсем в себе, – подтвердил слова Зии Меннан, – он много всякого в больнице наговорил. Но, если верить докторам, он поправится. Я его, кстати, очень давно не видел.

– Я бы не советовал вам с ним встречаться, – вновь сказал глава «Икониума», – очевидно, что это будет пустой тратой времени.

Это означало, что мне точно следует увидеться с единственным в Конье человеком, входившим в близкий контакт третьей степени.

– А два других сотрудника? – я бросила взгляд на экран. – Серхат Гёкгёз и…

Зия закончил за меня:

– Незихе Бостанджиоглу. Они все еще у нас работают. Можете увидеться с ними в удобное вам время.

– Огромное вам спасибо за помощь, – я благодарно посмотрела на Зию.

– О, это мне только в удовольствие. Мы с вами в одной лодке. Если удача будет на моей стороне, то и вам повезет, а если же на вашей, то повезет, в свою очередь, мне.

Я придала своему взгляду максимально ласковое выражение:

– Прекрасно, что вы думаете, как настоящий профессионал. Многие наши клиенты ведут себя совершенно по-другому. Но, как вы верно заметили, все мы в одной лодке. Удивительно емкая и справедливая мысль. Кстати, можно вас попросить еще кое о чем? Вы можете отправить Серхата и Незихе вместе со мной на место происшествия?

Он воззрился на меня с таким же удивлением, с которым смотрел на меня Меннан, когда я в первый раз огласила свое пожелание посмотреть на пожарище.

– На место происшествия? Но зачем?

– Я хочу, чтобы они рассказали и показали мне, как и где все происходило. Так мне легче будет произвести правильную оценку. И это добавит доказательности отчету, благодаря чему в Лондоне быстрее подпишут чек на компенсацию.

Лицо Зии засияло.

– Благодарю вас за такое внимание к мелочам. Нам очень важно, чтобы разбирательства закончились как можно скорее. Такое большое здание превратилось в руины! Надо как можно скорее приводить все в порядок. Мы с каждой минутой теряем все больше прибыли. Чем быстрее вы справитесь, тем больше мы будем вам благодарны.

Я уже подумала, что сейчас мне будет предложена взятка, но он продолжил:

– Не волнуйтесь, совсем скоро я отправлю Серхата и Незихе на место происшествия.

12

Фатиха[16] во имя погибших

Отель «Рубин» находился на новом проспекте, делившем северную часть города пополам. Весь комплекс, включавший в себя сад, плавательный бассейн и вспомогательные пристройки, располагался на территории в три с половиной тысячи квадратных метров. Но сейчас на месте прекрасного главного строения высился только выгоревший остов. От деревянных оконных рам остались угольки, стены были покрыты толстым слоем копоти, металл расплавился от огненного жара, краска потекла, стекло разбилось и почернело. Сгорели все девять этажей здания. Хорошо, что в отеле в тот момент был ремонт, иначе погибли бы не два человека, а десятки. В Малайзии похожее случилось в одиннадцатиэтажном отеле. Хотя огонь распространился только на верхние четыре этажа, погибло семнадцать человек. Пятеро сгорело заживо, двенадцать отравились угарным газом. Хорошо, что отель «Рубин» был на ремонте.

В ожидании Серхата и Незихе мы с Меннаном немного побродили по пожарищу, но не смогли найти ничего, что внушало бы подозрение. Запахи сгоревшего дерева, плавленого пластика и жженой краски образовывали настолько ужасающую смесь, что мы не смогли долго находиться внутри и выбрались на улицу. Почти сразу в нескольких метрах от нас остановился синий «мерседес», из которого вышли два молодых человека и женщина средних лет.

Один из молодых людей, водитель машины, оказался крупного телосложения, череп его был гладко выбрит, он носил солнцезащитные очки с зеркальными линзами и, что любопытно, коричневые кожаные перчатки, хотя вокруг стояла жара. Он не подошел к нам, а помахал издалека правой рукой. Я ему не ответила, Меннан же слегка кивнул головой. Дальше начало происходить нечто странное: водитель вынул из кармана тряпочку и стал аккуратно протирать ручки на дверях автомобиля.

Меннан процедил сквозь зубы:

– Сумасшедший.

Когда я непонимающе на него посмотрела, он прошептал:

– Его зовут Джавит, он свихнулся на чистоте. Все время ходит в перчатках, чтобы случайно не запачкаться…

В шепоте, впрочем, не было никакого смысла – все внимание второго молодого человека, который как раз приближался, было поглощено автомобилем Меннана.

Он восторженно погладил кузов «мерседеса» и бесцеремонно поинтересовался:

– Меннан-бей, откуда у вас такая машинка? Экая красавица! Что, дела хорошо идут?

Интересная ситуация… Выходит, автомобиль Меннан купил недавно. Вероятно, на гонорар, который ему выделил Зия, когда перетащил на свою сторону.

Меннану крайне не понравились слова молодого человека. Он смерил его полным презрения взглядом и сказал:

– Тебе какое дело?

Затем повернулся ко мне и представил пришедших:

– Это – Серхат Гёкгёз, а госпожа рядом с ним – Незихе. Незихе Бостанджиоглу.

Незихе была смуглой, худой суховатой женщиной. На ее лице, обвязанном синим платком, читались возрастная вялость и усталость от жизни. Каштанового цвета глаза над выступающими скулами смотрели на меня со страхом и сомнением.

Серхату же было лет двадцать пять. С коротко стриженными кудрявыми волосами, с амулетом, болтающимся за расстегнутым воротом рубашки на безволосой груди, стоял он перед нами, засунув руки в карманы штанов, и взгляд его серых, с легким зеленоватым оттенком глаз словно говорил: «Ну чё, вот и мы, теперь ты спрашивай давай, чего надо».

– Большое спасибо за то, что согласились прийти, – начала я, – надеюсь, вы в курсе, зачем вас сюда позвали.

– Нет, не очень, – Серхат вытащил из кармана правую руку, – шеф сказал прийти, мы и пришли.

– Угу, – подтвердила его слова Незихе, – господин начальник сказал прийти, мы пришли.

Оба явно слово в слово повторили то, что велел им Зия.

Но тут меня удивил Меннан. Он посмотрел прямо в лицо Сер-хату и произнес:

– Забудьте про Зию-бея.

Он прямо стоял на своих коротких ногах, уперев руки в бока.

– Закон гораздо важнее Зии-бея.

Обвел рукой пожарище:

– Посмотрите, что стало с отелем. Такое здание сгорело, как свечка! Народное достояние, между прочим. Еще и два человека погибло… Два человека, у которых, как и у вас, были дом, семья… Мисс Карен специально приехала сюда из Лондона, чтобы понять, что произошло. Это очень серьезное дело. Я вас хочу сразу предупредить, если вы скажете хоть слово лжи…

Почему Меннан так разбушевался? Его что, настолько задели слова Серхата по поводу автомобиля? Но Серхат не выглядел как человек, которого можно запугать такой речью.

– Ты чего такое говоришь, Меннан-бей, – перебил молодой человек. – Когда это мы лгали? Постыдился бы такое перед иностранкой говорить.

Очень странно, но меня весьма задело, когда он назвал меня иностранкой. С моего языка сорвалось:

– Вы ошибаетесь, я не иностранка.

Я посмотрела прямо в его опухшие глаза:

– Можно сказать, я тоже из Коньи. Мой отец бродил по этим улицам задолго до вашего рождения.

– А он не местный, – вмешался Меннан, – приехал сюда из Антальи, не из наших.

Серхат с такой ненавистью посмотрел на Меннана, что я испугалась, как бы не началась драка. Но обошлось, Серхат отвернулся от моего коллеги и обратился ко мне:

– Прошу прощения, мисс Карен.

Открытый вызов в его глазах сменился фальшивым уважением:

– Я не хотел вас задеть. Меннан-бей сказал, не подумав, вот я его и поправил.

Меннан уже собирался что-то ответить, но я глазами запретила ему это делать. Не понимаю, отчего он так разозлился. Ничего страшного не произошло. Да, юноша вел себя невоспитанно, но ничего особо грубого в его поведении не было. Или это очередная часть плана? Меннан притворяется, что защищает меня, а на самом деле просто накаляет обстановку. Если возникнет какая-то ссора, Серхат с Незихе могут просто отказаться от общения со мной. Вот такую хитрость теперь замыслили Зия и Меннан?! Интересно, когда они вообще нашли время, чтобы разработать эту схему? После «Икониум туризма» мы поехали в офис Меннана, который располагался в самом центре города рядом с холмом Алаэддина. В скромной деловой обстановке я несколько часов работала с документами, которые не были прежде высланы из Коньи в Лондон. Потом мы поехали в отель, и я сменила одежду на более подходящую для похода на пожарище. Это заняло у меня полчаса. Да, за это время Меннан мог успеть созвониться с Зией и придумать новый план… Странно, как им удалось за такое короткое время обсудить все тонкости…

Я посмотрела на Меннана. Хоть он и старался это скрыть, но было видно, что от малейшей провокации он вновь взорвется. Видимо, у него какие-то личные счеты с Серхатом. Так или иначе, я не могла позволить ему помешать допросу.

Чтобы не давать шанса снова разразиться скандалу, я сказала:

– Все хорошо, Серхат-бей, мы понимаем, что вы стараетесь нам помочь.

Он насупил брови и нервно заморгал блеклыми глазками:

– Вот и я говорю, мисс Карен, мы честные люди, без всяких задних мыслей. Готовы вам рассказать все, что знаем, и все, что видели. Было бы иначе, мы бы разве сюда пришли?

Незихе снова его поддержала:

– Угу, разве пришли бы?

Серхат разгоряченно продолжил:

– Зачем нас тогда пугать тут всякими законами и прочей ерундой?

Он был прав, мы надавили на них еще в самом начале разговора. Агрессивность Меннана была совершенно не к месту. Да, хороший план они с Зией разработали… Я решила окончательно забрать инициативу из рук нашего уполномоченного агента.

– Вы правы, в этом не было никакой пользы. Мы просто неверно поняли друг друга. Но у нас есть такая поговорка: «Все хорошо, что хорошо кончается». Надеюсь, мы разобрались с этим недопониманием и можем приступить к делу.

Не услышав возражений, я достала из сумки видеокамеру. Увидев ее, Незихе занервничала:

– Чегой-та такое?

– Это видеокамера. Я буду вас снимать, чтобы ничего не забыть потом из вашего рассказа.

– Кино што ль снимать будешь?

– Да, можно и так сказать.

Она закрыла лицо руками и отошла в сторону, словно я уже начала съемку:

– Убереги Аллах, не делайте кина.

– Да не волнуйтесь вы так, не будем же мы это по телевизору показывать, это мне так, для себя.

– Нет, не надо, не хочу такого. Не буду разговаривать с такой штукой.

– Не бойтесь, тетушка, – вступил Меннан, – ничего страшного нет, это просто такой фотоаппарат.

– Нельзя, – Незихе упрямо замотала головой, – Аллахом клянусь, нельзя. Не буду я с этой штучкой говорить.

Даже Серхат не выдержал ее капризов:

– Не упрямься, уважаемая, это же всего лишь камера.

– Нельзя, говорю же, Серхат, я, што, не понимаю ничего што ль? Я ж ищо в прошлом году с бородатым мужиком из телевизора разговаривать отказалась. Который потом ищо с прачкой Хасибе говорил.

Женщина была серьезно настроена против съемки.

– Ладно, давайте сделаем так, – сказала я, чтобы уладить проблему, – я вас саму снимать не буду, но голос запишу.

Незихе не спешила соглашаться, словно подозревала, что я пытаюсь ее обмануть:

– Не видно меня будет, значица?

– Нет, вас не будет видно, будет только голос слышен.

Она мне явно не доверяла, и я взглядом попросила помощи у Серхата. Тот сказал:

– Не волнуйтесь, Незихе. Не будет она вас снимать, слово дала.

– Ну ладна, хорошо тогда. – Тревога ее полностью не отпускала, она внимательно посмотрела на меня. – Но смотрите, ежели снимать начнете…

– Не начнем. Мы не имеем права вас снимать без разрешения.

– Нет моего разрешения, – повторила она, – не снимайте меня на штучку.

– Мы просто запишем ваш голос.

– На магнитофон?

– Да, на магнитофон.

Незихе согласно покачала головой:

– На магнитофон можна.

Я положила камеру обратно в сумку и вытащила диктофон. Наконец-то можно было приступать к работе. Я нажала на кнопку записи.

– Конья, отель «Рубин»…

Это был заголовок.

– Рядом с нами два свидетеля произошедшего: Серхат Гёкгёз и Незихе Бостанджиоглу.

Начала я с Серхата:

– Ваша должность?

– Начальник охраны нижних этажей.

– В момент пожара вы находились в отеле?

– Да, пил чай на стойке портье.

– Один?

– Да, один. Отель был на ремонте, на следующий день должны были прийти маляры. Нас в тот момент во всем здании пятеро было. Кадир, покойные Меджит и Хусейн и Незихе.

Женщина снова подтвердила его слова:

– Угу, пятеро нас было.

Я выключила диктофон. Никто не понял, зачем я это сделала, в глазах у всех читалось недоумение. Чего хочет эта иностранка? Я же объяснила свой план максимально простыми словами:

– Давайте зайдем внутрь здания. Будет понятней, если вы сможете сразу показывать, где все происходило.

В глазах Серхата читалось подозрение, и я поспешила подкрепить свою просьбу:

– Мы уже обговорили это с Зией-беем, он не против.

На тонких губах Серхата появилась льстивая улыбка:

– Для нас это не проблема. Но здание разрушено, как бы вам там не пораниться.

«Как бы вам там не пораниться» – мальчишка сделал особый упор на эти слова. Моего турецкого хватало, чтобы понять, что именно хотел сказать этими словами заигравшийся в мафиозо дурачок. Когда-то в Лондоне я была секретарем в турецкой фирме. Со мной работала Тюркан, удивительная женщина, которая обучила меня всем сленговым и матерным тонкостям турецкого языка. Редко кто мог с ней в этом сравниться, некоторые сотрудники даже говорили о ней в мужском роде. Она время от времени говорила мне: «Крошка, не считай, что ты овладела иностранным языком, если ты не можешь на нем материться». Ее вклад в мое свободное владение турецким был, пожалуй, даже большим, чем вклад моего отца.

Несмотря на то что я прекрасно поняла, что хотел сказать мудилка Серхат (слово «мудилка» я тоже узнала от Тюркан, среди турецких ругательств оно нравилось мне больше всего), мне пришлось дальше разыгрывать роль глупой английской женщины.

– Благодарю вас за то, что вы так обо мне заботитесь, – с улыбкой сказала я ему, – вы очень милы, но я привыкла ходить по таким местам. Специфика работы. Если вы не возражаете, продолжим наш разговор внутри.

Я решила не миндальничать с Незихе, что грозило бы новыми препирательствами, и направилась прямо внутрь. Слава Богу, она пошла за мной. Но, переступив порог, остановилась. Провела взглядом по всем нам и произнесла:

– Фатиха во имя погибших, да будет милостив к ним Аллах.

Незихе и Меннан принялись тихо шептать молитву по-арабски. Серхат слов, очевидно, не знал, но губами шевелил. Я же ограничилась тем, что аккуратно подняла руки с раскрытыми ладонями на уровень груди. Молитва была короткой, скоро они хором три раза произнесли «Аминь», провели ладонями по лицам и на этом закончили.

Я добавила:

– Пусть покоятся с миром…

Мы аккуратно, следя за каждым шагом, чтобы не наступить на осколок стекла или металлический штырь, начали двигаться по пепелищу. Когда мы зашли в лобби, Меннан грустно вздохнул:

– Как же жалко! Что же стало с прекрасным отелем…

Он показал на груду железяк, которая, по моему предположению, раньше была стойкой портье, и сказал:

– Сколько же раз я здесь бывал! Помню, в последний раз тогда, когда приезжал мистер Саймон. – Посмотрев на меня, он пояснил: – Ему очень нравилось, как готовит местный повар, поэтому всякий раз он останавливался именно здесь. – Меннан снова окинул взглядом лобби: – До чего же все-таки жалко!

У меня не было времени, чтобы выслушивать стоны нашего агента. То ли уличная жара, то ли лезший мне в нос пепел, то ли раздражавший легкие запах горелого пластика, то ли все перечисленное вместе затрудняло дыхание и не давало спокойно думать. Я включила диктофон и направила его на Серхата:

– Итак, где именно вы находились в момент пожара?

Вместо ответа он показал рукой на что-то над нашими головами и сказал:

– Давайте отойдем в сторону, тут люстра висит, глядишь, сорвется еще.

Действительно, прямо над нами висела огромная закопченная люстра с взорвавшимися из-за жара лампочками. Серхат был прав, она вполне могла рухнуть на нас. Мы отошли немного правей.

– Думаю, здесь вполне безопасно, – я снова вернулась к опросу. – Итак, где вы находились в момент пожара?

Он показал рукой направо, словно никакого пожара и не произошло и лобби по-прежнему было в целости и сохранности:

– Вот здесь, где стулья.

На месте стульев теперь была загустевшая лужица пластика с прилипшими к ней металлическими прутьями.

– То есть прямо напротив стойки регистрации. Как вы заметили, что что-то начало гореть?

Он рассмеялся так, словно я сказала что-то смешное.

– А как тут не заметить! Звук был, будто бомба взорвалась.

Я уже читала об этом в полицейском отчете, но захотела, чтобы он рассказал мне все сам:

– А что взорвалось?

– Ведра с краской.

– Зачем в отеле нужны были ведра с краской?

– Я же рассказывал, отель был на ремонте. На следующий день должны были прийти маляры, ведра с краской для них сложили в одной комнате. И они все загорелись. Взрыв был такой силы, что я подпрыгнул вместе с креслом, на котором сидел. Стаканчик чая выпал у меня из рук и разбился на мелкие осколки.

Я повернулась к Незихе:

– А где вы были в момент взрыва?

Мой вопрос застал ее врасплох:

– Я… Я што ль?

– Да, вы. Вы же тогда были в отеле…

Она отвела свои карие глаза в сторону:

– Да, в отеле… В гладильной, с покойными Меджитом и Хусейном. Кадира с нами не было. Мы тогдась там все пленкой закрывали, штоб имущество краской не закапали наше.

– Как вы заметили, что начался пожар?

Ее глаза, прежде отведенные в сторону, наконец-то смотрели прямо на меня – ей удалось побороть робость.

– Меджит запах-то почуял. «Горит что-то», – сказал. Ну мы с Хусейном-то сначала не поняли, о чем там он, а потом и сами почуяли. Меджит, да будет милостив к нему Аллах, молодой был, горячий, предложил: «Пойдем посмотрим, что там?» И вот только они с Хусейном в соседнюю комнату дверь открыли, как началось светопреставление. Словно земля пополам разломилась да наизнанку вывернулась. Сверху на меня все посыпалось. Меджит и Хусейн-то сразу, видно, с жизнью расстались, а меня дверью придавило, если б не она, меня бы тут не стояло.

– А как вам удалось спастись от пожара?

На лице у Незихе было выражение смущения, она одновременно радовалась и стыдилась тому, что осталась в живых.

– Меня-то Кадир спас. Услышал взрыв, прибежал, взвалил на закорки и вынес из пламени.

В официальном отчете таких подробностей не было. Я решила уточнить:

– Кадир Гемелек? Тот, которого ранило?

– Угу, Кадир, начальник наш. Он же мне эту работу нашел. Храни его Аллах, очень хороший человек. Если б не Кадир, я бы вместе с Меджитом и Хусейном сейчас бы перед троном Всевышнего стояла.

– Кадир был ранен. Это случилось, когда он тащил вас на спине?

– Не знаю, госпожа, – Незихе опустила голову, – я без сознания была, ничего не видела.

Меня тронуло, что женщина на двадцать лет старше меня, чтобы показать уважение, называет меня госпожой. Она начинала мне нравиться.

– Нет, его ранило позже, – в разговор вмешался Серхат. – Кадир вытащил Незихе наружу и снова вошел в горящее здание. Вот тогда он и пострадал.

– То есть вы видели, как Кадир вынес Незихе наружу?

– Да, я даже сказал ему, чтобы он не пытался войти обратно в отель. Но он ответил только: «Займись Незихе, я вытащу Мед-жита и Хусейна».

– Кадир – храбрейший человек, – к нам присоединился Меннан. – Я так говорю не потому, что он был моим другом детства, а потому, что у него действительно большое и смелое сердце.

Его голос дрожал, он был будто сильно взволнован. Или мне просто казалось? Нет, он действительно очень волновался. Его глаза увлажнились, и вниз, в пепел и грязь пожарища сорвались две слезы.

Я оставила нашего агента наедине с его чувствами и вернулась к Серхату:

– А чем вы занимались в это время?

Я не собиралась его ни в чем упрекать, но он воспринял мой вопрос как обвинение:

– А что я мог делать? Я помогал Незихе. Она была ранена в голову, все лицо было в крови.

– Угу, – еще раз подтвердила его слова Незихе, – все лицо в крови было.

– То есть вы не стали сразу вызывать пожарных?

– У меня голова пошла кругом, такое ведь не каждый день случается…

Меннан наконец-то успел вмешаться в разговор:

– Говори прямо – запаниковал.

– Да, запаниковал. Чего такого-то?! Посмотрел бы я, как ты себя повел на моем месте.

Я не позволила перепалке снова разгореться:

– Когда вы позвонили в пожарную службу?

– Как только пришел в себя, я им позвонил. Это произошло довольно быстро. Незихе как раз очнулась.

– Но в отчете указано, что вы позвонили только через час после начала пожара.

Он сильно нахмурил свои тонкие брови. На лбу его выступили такие же большие капли пота, как выступали у Меннана.

– Потому что, – он громко сглотнул, – потому что взрыв произошел уже после начала пожара.

Хотя мне известны были все подробности произошедшего, я изобразила на лице удивление и уточнила:

– Вот так вот? А я даже и не знала.

Меннан знал, что я прочитала все отчеты о произошедшем, заметил мою ложь и смерил меня недоумевающим взглядом. Я подумала, что сейчас он скажет что-нибудь, что собьет Серхата и поможет ему выпутаться, но, к моему удивлению, этого не случилось. Он промолчал и не помешал допросу.

– Конечно, – продолжал Серхат, уверенный, что делает важное дело. – Пожар начался в кладовке. Она находилась рядом с комнатой, где были сложены ведра с краской. Проводку замкнуло, загорелся ковер, потом занавески, потом покрывала, а затем уже огонь перепрыгнул в прачечную, где была сложена краска. Ведра загорелись и рванули. То есть комната, в которой начался пожар, и комната, в которой взорвались ведра, это две разные комнаты. Пока огонь разгорался и перебирался из одной комнаты в другую, прошло довольно много времени. Пожарные записали именно время начала пожара, а потом пожаловались, что мы им поздно сообщили.

– А вы не чувствовали никакого запаха? Перед тем как произошел взрыв?

– Нет. Как я мог что-то почувствовать? Пожар был на этаж ниже.

Ага, он начал терять самообладание. Стоило еще немного поднажать, чтобы он разозлился и выдал мне все, что пытается сейчас скрыть.

– Ну не знаю, через вентиляцию мог запах пройти.

Он решительно возразил:

– Нет, я не чувствовал никакого запаха.

– А вот еще интересно, что пожарные приехали с большим опозданием.

В глазах Серхата заиграли гневные огоньки:

– Я что, виноват, что в тот день в Конье были пробки?!

– А я вас ни в чем не обвиняю, – ответила я спокойно, – просто стараюсь понять, как все было. Поэтому хочу узнать все детали: как, когда, что происходило.

Затем внимательно посмотрела на его залитое нервным потом лицо.

– Что вы сделали после того, как позвонили пожарным?

– Я позвонил в скорую и сказал, что есть раненые.

Мне было уже известно, что Кадира спас не Серхат, но все же спросила:

– Вы вытащили Кадира из здания?

Его глаза затуманились:

– Нет, не я, его спасли пожарные.

– То есть вы оставались снаружи, пока он был внутри?

Он спрятал от меня глаза и сказал то, во что не верил сам:

– Я не мог оставить Незихе одну.

– Скажи прямо, струсил, – несмотря на все мои предупреждения, в разговор снова встрял Меннан. Он собирался снова свести все к перепалке и сбить меня с правильного пути.

Удивительно, но Серхат не стал с ним спорить, а начал оправдываться:

– Я старался войти внутрь, но огонь был слишком сильным, я не смог…

– А пожарные смогли! – сказал Меннан, все больше раздражаясь. – Вошли вместо тебя внутрь, вытащили нашего Кадира живым. А если бы ты пораньше зашел, может, с ним сейчас все было бы значительно лучше.

Серхата в угол зажали.

– Это их профессия… Откуда мне знать, как правильно спасать людей из огня?

Меннан посмотрел на него, как на слизня:

– Понятно с тобой все. А еще мужиком себя называешь.

Эти слова были последней каплей. Серхат сорвался и полез на Меннана.

– Ты чё вообще несешь? – заорал он. – С чего я не мужик? Меня сейчас только уважение к твоему возрасту держит, но это ненадолго!

Меннан не отступил. С неожиданным для его комплекции проворством он, словно бойцовый петух, подскочил прямо к слетевшему с катушек парнишке:

– Чё ты тут? Ты давай тогда не языком мели, а показывай, чё реально можешь!

Промедли я хоть еще немного, началась бы драка.

– Вы совсем охренели, что ли? – сказала я негромко, но эффектно.

Для них обоих было неожиданностью услышать турецкий сленг от англичанки посреди Коньи.

– Ну-ка, быстро успокоились, – добавила я.

Меннан пробормотал что-то невнятное, но мне было не до него. Я повернулась к Серхату:

– Послушайте меня, Серхат-бей. Если вы будете честно отвечать на мои вопросы, то оставайтесь, если собираетесь юлить, то лучше уходите отсюда. Остальное мне придется узнавать у Зии-бея.

Услышав имя Зии, Серхат разжал кулаки и опустил плечи.

– Прошу прощения, – сказал он, пряча глаза, – я не виноват в случившемся, но все почему-то настроены против меня. Даже Зия-бей. Ну как мне было понять, что в кладовке начался пожар? Я сделал все, что мог. Я позвонил всем, кому мог. Что мне еще было делать? Я сказал Кадиру, чтобы он не заходил, но он пошел. А что, если бы я тогда пошел за ним внутрь, а потом умер?

Это была вспышка искренности… Сгоревшее лобби, удушающая вонь – все это тяжело действовало на всех нас.

– Успокойтесь, – я снова попыталась утихомирить всех вокруг, – если мы будем кричать друг на друга, то в итоге ни к чему не придем. Давайте будем спокойно слушать друг друга.

Но возражение на этот раз пришло не от мальчишки, а от мягкого, казалось бы, Меннана.

– Как вы мне прикажете здесь успокоиться, мисс Карен, – сказал он с налитыми кровью глазами, – если этот человек оставил моего друга на верную погибель!

Теперь я ясно поняла, что он хочет саботировать допрос.

– Прекратите, Меннан-бей! – заорала я на него. – Сейчас мы уже ничего не можем сделать для вашего друга. Я стараюсь спокойно проводить опрос. Пожалуйста, держите ваш язык за зубами, а если вы с этим не справляетесь, то, будьте добры, подождите снаружи.

Меннан покраснел, как помидор, но никуда не ушел. Зия, видимо, сказал ему ни в коем случае от нас не отлучаться. А я снова повернулась к Серхату:

– Итак, Серхат-бей, на чем мы остановились…

– Нет, – возразил он решительно, – больше я с вами разговаривать не хочу. – Он указал на Меннана: – Если я тут еще немного побуду, то у кого-то точно будут неприятности. А Зие говорите что хотите.

Серхат развернулся и пошел прочь. Я расстроенно смотрела ему вслед. Он прошел несколько шагов, обернулся и сказал растерявшейся Незихе:

– Вы идете, уважаемая?

Незихе взглянула на меня, спрятала глаза и спешно сказала:

– Угу, иду. Иду, да.

13

«Как сладостная жизнь, намерен ты уйти…»

Я так и осталась стоять посреди пожарища с диктофоном в руке. Жар вокруг будто нарастал, вонь все усиливалась и словно раздирала мне носоглотку, а кусочки пепла, залетавшие в ноздри, затрудняли дыхание. Я бросила злой взгляд на Меннана, забыв даже вытереть пот со лба.

– Поздравляю, – сказала я, задыхаясь от гнева, – вы добились своего. Опрос закончился, не успев начаться.

– Но… Но я совсем этого не хотел!

Слушать его дальше я не собиралась:

– Будьте добры, прекратите оправдываться.

Я опасалась, что вряд ли смогу себя сдержать, если разговор продолжится, начну на него орать, задам напрямую вопрос о делишках, которые он проделывает с Зией, и вылью на него весь ушат своих подозрений. А потому развернулась и пошла к выходу.

– Погодите, мисс Карен, – он догнал меня, – послушайте, я прошу прощения, если что-то сделал неправильно. Но вы видели эту скотину по имени Серхат. Он как вылез из машины, так начал меня задирать.

Я даже не повернулась к нему.

– Вы напрасно что-то объясняете. Я больше не собираюсь обсуждать эту тему.

– Но…

Меня выручил телефонный звонок. Я не дала Меннану шанса закончить реплику и достала телефон. Звонил Найджел. Поблагодарив его мысленно, я ответила.

– Алло, Найджел… Алло, привет!

Я продолжала идти вперед, надо было как можно скорее выбраться с этого пепелища.

– Привет, дорогая. Как дела?

– Ну так себе, – ответила я ему.

Краем глаза посмотрела на идущего за мной в паре шагов сзади Меннана. Пусть даже он знает английский, какая уже разница, буду жаловаться в открытую.

– Стараюсь работать, а мне палки в колеса вставляют.

Найджел сразу понял мой тон:

– О-па, мы нервничаем. Ну-ка, кто обидел мою тигрицу?

– Ладно, ничего страшного… А ты чем занимаешься?

Он перешел на заговорщицкий шепот:

– Я читаю стихи.

Я не поверила тому, что услышала. Мой Найджел сейчас сидел в своем кабинете в больнице на Харли-стрит и переворачивал страницы поэтического сборника?!

– Но ты же не любишь поэзию! – только и смогла сказать я.

– Это почему ты так решила?

– Ты никогда не читал мне стихов…

Он ненадолго замолчал, пытался вспомнить.

– Ты уверена? Разве не читал?

Я с упреком ответила:

– Если бы читал, я бы не забыла. Я же прекрасно помню первый цветок, который ты мне купил, первый подарок, который подарил.

– Хм, это, конечно, большое упущение, – он вздохнул, – но то, что я не читал тебе стихов, совсем не значит, что я их не люблю.

Сложно было поверить, что все это Найджел говорил всерьез.

– Постой, ты что, опять шутки шутишь?

– Ну что ты мне все никак не можешь поверить? Я действительно читаю стихи. У меня сегодня только утром была операция, весь остальной день я свободен. Вот, сижу в своем кабинете, закинув ноги на стол, и читаю книгу.

– Какую книгу?

– Избранные стихотворения.

– Ну это понятно. А автор кто?

Найджел на секунду замолк.

– Погоди, сначала я прочитаю тебе стихотворение, – произнес он таинственно, – может быть, ты сама догадаешься, кто его написал.

Это была абсолютно абсурдная ситуация. Всего несколько секунд назад я выясняла отношения с нашим агентом Меннаном, а теперь собиралась послушать, как нежный голос моего мужчины в Лондоне читает стихи. Да еще мне надо было угадать поэта! Найджел бы, конечно, не обиделся, если бы я попросила его перезвонить попозже. Но он был в таком чудесном расположении духа, стихи напомнили ему про меня и, очевидно, растрогали. Останови я его сейчас, он бы уже утратил это легкое любовное настроение. А мне этого не хотелось.

– Хорошо, – ответила я ему, стараясь сохранить утекающую бодрость, – я послушаю. Только погоди минутку. Я сейчас стою прямо на пожарище, надо выйти отсюда наружу. Хочу слушать, как ты читаешь стихи, и смотреть на небо.

– Ого! – воодушевленно воскликнул он. – Значит, хочешь на небо смотреть! Вот и сама уже стихами заговорила.

– Не говори глупостей. В этом ужасном месте даже самые прекрасные стихи мира вряд ли бы произвели впечатление на кого бы то ни было… Не считая, пожалуй, каких-нибудь страшных готических сочинений.

Найджел громко рассмеялся:

– Ты прелесть, Карен! Я так люблю тебя за то, что даже в самые сложные моменты жизни ты не перестаешь шутить.

– Только за это?

– Нет, конечно! Еще за то, какой дикой ты становишься, когда злишься. Глядя на тебя спокойную, такого ожидать сложно. А еще за то, что ты очень страстно целуешься. А еще за то…

– Ну все, все, хватит…

Я наконец-то выбралась из царства удушающей жгучей вони и сделала свободный глубокий вдох.

– Видимо, ты наконец-то вышла на улицу, – догадался мой умный мужчина. – Ну что, видишь небо?

На самом деле, прежде чем подняться к небу, мой взгляд пробежался по улице и зацепился за уезжающий вдаль синий «мерседес». Я перевела глаза на Меннана и своим видом дала ему понять, что вот он, результат его самодеятельности, – поднимает пыль в конце улицы. Он виновато уставился на землю.

Я отошла подальше и ласково проговорила в трубку:

– Вижу. Голубое-голубое, кое-где плывут облачка. Не поверишь, но одно из них напоминает твое лицо.

Найджел ответил мне звонким смехом:

– Как белое облачко может быть похоже на лицо негра?

Ему очень нравилось называть себя негром. Особенно в присутствии чопорных лондонцев англо-саксонского происхождения.

– Ну не цветом же оно похоже, а формой.

– Ай, да все одно. Видимо, ты очень скучаешь по Англии… Но, кстати, сегодня твой голос звучит намного лучше.

– Намного лучше? – я удивилась.

– Ну да, – сказал он голосом человека, которому стоит доверять, – конечно, ты звучишь немного раздраженной, но прошлой ночью ты казалась чем-то раздавленной. Была похожа на одинокого, оставшегося без родителей ребенка.

До чего же хорошо он меня знал!

– Сейчас же я слышу сильного взрослого, который точно знает, чего он хочет, но злится из-за того, что это не удается получить, – пояснил Найджел.

В его тоне чувствовалось осуждение. Время от времени он ругал меня за то, как сильно я отдаюсь своей работе. «Расслабься, – говорил он, – не трать столько времени и сил. Ни к чему лезть из кожи вон. Мы были созданы не для того, чтобы работать, а для того, чтобы радоваться». Я признавала его правоту, но посвящать себя работе меньше не могла. И сегодня все было ровно так же. Я вступила в смертельную схватку из-за расследования, которое успела проклясть еще вчера, потому что оно привело меня в Конью. Найджел был прав, не следовало придавать всему такую важность. Но, с другой стороны, я должна была выполнить задание… Вероятно, следовало все же установить определенные границы.

– Что случилось, почему ты замолчала? – раздался голос Найджела в трубке. – Расстроилась?

– Нет, котик, с чего мне расстраиваться? Ты все правильно говоришь. Я замолчала, потому что жду, когда ты начнешь мне читать стихи.

– Хорошо, слушай тогда. Но поэта ты потом должна будешь сама определить. Я начинаю.

Как сладостная жизнь, намерен ты уйти. Но не забудь о нас.

Ты оседлал коня разлук нам вопреки. Но не забудь о нас.

Ты преданных друзей найдешь под небом этим.

Но с прежним другом связан ты обетом, не забудь.

Когда послужит для тебя подушкою луна,

Что на коленях у меня лежала голова твоя, не позабудь [17].

Стихотворение было настолько прекрасным, что у меня перехватило дыхание. Я стояла тихо, Найджел тоже не издавал ни звука. Вероятно, это стихотворение так задело нас обоих из-за того, что было связано с разлукой.

– Очень красиво, – наконец-то смогла произнести я, – невероятное стихотворение.

– Оригинал, наверное, еще красивей.

– Ага, значит, стихотворение написано не по-английски. Кажется, ты мне дал подсказку.

Я почувствовала, что там, в Лондоне, он улыбнулся уголками рта:

– Думаю, ты знаешь автора.

На что он сейчас пытался намекнуть?

– Нет, не знаю. Я и стихотворение это в первый раз слышу.

– Неправильный ответ, ты обязательно должна его знать.

Почему он так считал?

– Этот поэт – турок, что ли?

Найджел начал давать подсказки тоном ведущего телевизионной интеллектуальной игры:

– Спорное заключение. Но есть мнение, что он имеет тюркские корни, к тому же всю свою жизнь, кроме детских лет, он провел в Анатолии. А все свои произведения, однако, написал на фарси.

– Фарси? Это Омар Хайям?

Разочарованным голосом он уточнил:

– Я же говорю, госпожа Карен, он жил в Анатолии. В самом ее центре.

Я перевела глаза с неба на раскинувшуюся вокруг Конью, и вдруг меня озарило.

– Ты имеешь в виду Руми?

– Именно так! Браво! Вы угадали! Да, имя нашего поэта – Мевляна Джеляледдин Руми, – заорал он в трубку, продолжая отыгрывать роль телеведущего. – Но скажу откровенно, уважаемая, я думал, что вы его узнаете с первых строчек. Уверен, отец вам о нем что-то рассказывал.

Да, и неоднократно. Я даже помнила некоторые стихи. Но только самые известные. Больше всего мне, впрочем, нравилось то, о котором мама с отцом спорили часами.

Каждый день утекая, каждый день уходя,

Ты живешь, как вода, что, прозрачна, течет.

Смрад и грязь с берегов не вбирает в себя,

Ни мороз ей не страшен, ни яростный зной.

День прошел – и моя миновала любовь.

И сколь ни было слов из вчерашнего дня,

Новый день от тебя ждет уж новых слов.

Маме очень нравилось это стихотворение, кроме строк о воде: «Все воды мира текут и загрязняются, вбирают в себя землю, грязь, ржавчину тех мест, куда несет их течение, и так утрачивают свою прозрачность. Затем наступает зима, и вода замерзает. Но это все неважно – важно, что вода продолжает течь. Пока она течет, она заново очищается и успевает сбежать от морозной зимы. Никто не безгрешен, никто не чист. Пока ты живешь, ты покрываешь себя грязью, но тут важно сделать целью своей жизни стремление к порядочности и честности. Самое важное – жить. Пока ты жив, есть еще надежда спастись и очиститься». Отец возражал ей: «Вода в основе своей чиста, так же чист и человек. Важно посреди всей злобы, мерзости и алчности окружающего мира сохранить свою душу чистой. Это самое сложное дело в мире. Повседневность перемалывает нас как безжалостное водяное колесо. Чтобы удалить нас от изначальной чистоты, жизнь подсовывает нам разные искушения, полные лжи, обмана и эгоизма. Разноцветные игрушки, тешащие наше эго. Они завладевают нашим духом, подчиняют наш разум капризам тела. Об этом нас предупреждал досточтимый Мевляна. И он восхваляет того, кому удалось не испачкаться, не покрыть себя грязью и не замерзнуть».

Их спор заканчивался, так ничем и не разрешившись. Я не помню, кто казался мне более правым, но это стихотворение с тех пор я запомнила. В этом не было ничего особенного. Интересно было другое – что Найджел открыл для себя Мевляну.

– Ну-ка скажи, – проговорила я в трубку, – почему ты заинтересовался Мевляной?

– Почему заинтересовался? Из-за тебя, конечно. После нашего вчерашнего разговора я полез в интернет почитать про Конью. Узнал, что Мевляна является одним из ее символов, стало любопытно. Зашел в книжный в Кэмдоне и купил книжку с его избранными стихотворениями.

– Ты меня действительно сильно удивил. И стихотворение оказалось потрясающе красивым.

В его голосе прорезались саркастичные нотки:

– А кто-то еще говорил, что я не люблю стихи.

– Ну откуда мне было знать. Ты при мне о них никогда не говорил.

– Всему свое время.

Мы опять замолчали. Мой взгляд упал на Меннана, ожидавшего у машины, когда я закончу разговор. Заметив, что я на него смотрю, он подобрался и попробовал улыбнуться. Я все еще была на него зла, но в этот раз сразу не отвернулась и даже постаралась изобразить что-то похожее на улыбку. Потом вернулась к телефону.

– Огромное спасибо, Найджел. Мне действительно очень понравилось. Продолжай, пожалуйста, делать мне такие удивительные сюрпризы. Но даже если не будешь больше читать таких стихов, все равно звони мне почаще, дорогой.

Мои слова ему, конечно, польстили, и в его голосе появились возвышенные нотки:

– Слушаю и повинуюсь. Но и ты среди своих вечных страховых забот не забывай меня, не забывай своего негритянского мужчину, любовь моя.

Я весело откликнулась:

– Не волнуйся, даже если захочу, не забуду. Я очень тебя люблю, Найджел.

– И я тебя очень люблю, Карен Кимья Гринвуд.

Кимья?! Он первый раз с нашего знакомства назвал меня Кимьей…

– Почему ты так сказал?

Он удивился:

– Прости, не очень понимаю тебя.

– Почему ты назвал меня Кимьей?

– Потому что это твое имя. Или я его неправильно произнес?

Я была не в том состоянии, чтобы пересказывать Найджелу вчерашнюю историю про странного бородача, который тоже называл меня Кимьей.

– Нет, просто мне это показалось немного странным. Ты прежде так не говорил. Наверное, вдохновился Мевляной.

– А как тут не вдохновиться! Ладно, не буду тебя больше задерживать. Ты там, чую, участвуешь в серьезном конфликте. Тебе пора вернуться к делам. Но послушай, пожалуйста, меня, не переживай сильно из-за всего этого. Возьми лучше одну из книжек Руми и начни читать. Уверен, тебе понравится.

– Попробую, – я уже собиралась повесить трубку, как вспомнила о маме. – Найджел, тут такое дело, дядя Мэтью умер.

– Скончался, – он поправил меня из-за какого-то врачебного суеверия. – Ему было невыносимо больно все последние дни его жизни. Можно сказать, ему повезло, что он наконец-то отошел.

– Я так же сказала маме, но понятно, что ей труднее это принять. Я вчера с ней разговаривала, и ей было очень грустно. Я за нее переживаю. К чему я все это: будь добр, позвони ей. Она тебя любит, ей станет легче от твоего голоса.

– Конечно, дорогая, не волнуйся, я сразу же ей позвоню. А если получится, даже свожу ее поужинать этим вечером.

Моя мама очень любила Найджела. Он, несомненно, был ее главным любимчиком среди всех моих молодых людей. Не из-за своего цвета кожи, хотя это тоже было для нее важно. Ей нравилось все, что можно было счесть за поведение, противоречащее неким общественным нормам. Хоть я, подобно ей самой, и не вышла замуж за очень далекого от англосаксонской культуры турка, чернокожий врач, чьих пращуров привезли на Туманный Альбион с Карибских островов, был, с ее точки зрения, тоже весьма неплохим выбором. Впрочем, реальной причиной, по которой ей нравился Найджел, было то, что он действительно ей интересовался. Он был единственным моим молодым человеком, который мог часами выслушивать ее малосвязанные речи. Самое странное, что он делал это не из вежливости – ему действительно было интересно, о чем она рассказывала. Они так хорошо понимали друг друга, что даже если бы мы расстались, они все равно сохранили бы какую-то дружескую связь… Хотя, если бы она узнала о наших разных взглядах на ребенка, возможно, ее отношение как-то и изменилось бы. Мечтой, которую мама лелеяла последние несколько лет, было обнять свою внучку. «Я хочу маленькую девочку, которая будет смотреть на меня черными-черными, такими же, как твои, глазами», – говорила она. Да, мама даже заранее определила пол моего ребенка! Это обязательно должна быть девочка. Но было бы сложно угадать ее реакцию, если бы она узнала, что я беременна и что Найджел этого ребенка не хочет. Она могла бы разозлиться на него, сказать: «И ладно, не слушай слова этого хирурга-гедониста, рожай девочку». Но могла и попробовать найти компромисс, постараться убедить Найджела: «Пусть Карен рожает, о ребенке я позабочусь, а вы катайтесь по вашим заграницам». Ей было бы, вероятно, приятно взять на себя целиком воспитание ребенка и помочь нам. Но сейчас нам надо было помочь ей.

Слова Найджела меня успокоили, и я ответила ему:

– Спасибо, дорогой. Не думаю, что она пойдет ужинать, но ты все же ее позови.

– Не волнуйся, я позабочусь о Сьюзан. Все, возвращайся к работе. Но не нервничай, договорились? Целую, пока.

– Пока-пока.

После разговора с Найджелом я почувствовала, что ко мне вернулся утраченный на этих развалинах покой. Я даже на Меннана меньше злилась. Тем более – разве можно разрешить проблему раздражением? Следовало снова все пересмотреть. Возможно, начать дело заново. Но не нужно терять при этом хладнокровия, нельзя пускать в сознание страх и напряженность.

Я глубоко вдохнула жаркий сухой воздух Коньи и снова пошла к скелету гигантского отеля, перед которым в волнении ожидал меня Меннан.

14

Он был похож на явленную в пламени Медузу

С каждым шагом запах все усиливался. В ушах загудело от повысившегося давления. Темный от копоти потолок тяжело нависал над нами, словно готов был в любой момент обрушиться, и мы невольно прибавили шаг. Ступая по коврам, когда-то дорогим, но превращенным пожаром в цветные тряпки, вышли к ведущей вниз узкой лестнице. Все вокруг заливал красноватый солнечный свет. Этот оттенок он приобрел, пройдя через закопченные окна. Солнце будто решило показать нам, как здесь все выглядело во время пожара. И все тело Меннана, шедшего на шаг впереди меня, было объято этой краснотой: его волнистые волосы; зажатая тесным воротником рубашки шея; сам воротник; большие руки; смятый в правой руке мокрый от пота носовой платок; штаны, которые, по моему мнению, были на размер ему велики; лакированные ботинки – словом, все, что делало Меннана Меннаном, окрасилось в красный цвет.

– Тут, – сказал Меннан, слегка обернувшись. Широкий лоб его, приплюснутый нос, брови, зубы, видные за приоткрытыми губами, щеки с ямочками – все стало красным. Он ткнул толстым красным пальцем в сторону лестницы и повторил: – Тут мы спустимся.

Узкая лестница, по которой мы пошли, была зажата между красными стенами. Ступени ее покрывали ошметки ковров, а перила совершенно обуглились. Окна с закопченными стеклами, зеркала с потрескавшейся амальгамой, картины с потекшей краской, искусственные цветы, которым огонь придал фантастические формы… – повсюду были следы пожара. С каждой новой ступенькой температура будто нарастала. У меня уже жгло в глазах. Было ощущение, что где-то внизу еще бушует огонь. Но Меннан, словно и не замечал ничего, все так же быстро спускался по лестнице. Я плохо поспевала за ним, и ему время от времени приходилось останавливаться и ждать. Всякий раз, когда он замирал и оборачивался, в его глазах играл красный пугающий свет.

Наконец мы попали в длинный коридор, и, как только я ступила на ковер цвета спелой вишни, вся краснота куда-то исчезла. Я в изумлении огляделась по сторонам. Удивительно, но огонь, похоже, сюда не добрался! Ни на светло-зеленых стенах, ни на вишневом ковре не было и следа копоти или гари. Мы будто попали в отель до пожара. Я тщетно напрягала глаза, пытаясь увидеть, где же заканчивается коридор: он будто уходил в бесконечность. Вероятно, это был подземный проход из одного конца отеля в другой. Интересно, почему он не пострадал? Пока я раздумывала над этим, мое внимание привлекли черные пятна, с равными промежутками располагавшиеся на одной из стен. Приблизившись, я обнаружила, что это не пятна, а фотографии. На второй слева было что-то похожее на Биг-Бен. Я присмотрелась: действительно, это наша часовая башня! Очень любопытно… На стене отеля в Конье висела фотография Лондона. И не одна! На следующем снимке, похоже, тоже изображен мой город. Что это? Трафальгарская площадь? Точно! И вдобавок фотография совсем новая – на ней видна реклама художественной галереи, открывшейся месяц назад. Значит, изображения выполнены в черно-белой палитре только по прихоти фотографа. Я перешла к следующему снимку. Это же МасуэллХилл, район, в котором я живу… Остановившись, я стала пристально разглядывать фотографию. Ну да, вон, слева, мой дом. Фигурка перед ним, очевидно, Скотт – старичок, живущий на этаж выше. Я не поняла, как это произошло, но передо мной была уже следующая картинка. Господь всемогущий, да это же моя квартира! Все окна закрыты занавесками, кроме кухонного. Фотография очень четкая, так что легко можно разобрать, что происходит на кухне. Там есть я: стою за столешницей, скорее всего, готовлю еду. Чуть подальше еще один человек – видимо, Найджел. Я постаралась рассмотреть его, но не удалось: лицо словно в расфокусе. Может быть, на другой… И я не ошиблась, на следующей фотографии снова была моя кухня. На ней я уже не готовила, а собирала грязную посуду. Видимо, мы уже поужинали, и теперь Найджел делал первый глоток вина. Но нет! Человек на фотографии не был Найджелом… Это был тот, кто одет во все черное, тот, кто носил черную бороду. Человек, который вчера дал мне кольцо…

– Почему ты удивлена? – раздался голос за моей спиной.

Я сначала подумала, что это Меннан. Обернулась. Там стоял тот самый человек. Он стоял напротив и внимательно меня разглядывал. От вчерашнего черного не осталось ни следа, он был весь в густо-красном. Его волосы, борода, длинная мантия, даже узкие глаза были красными.

– Ты искала пожар – и ты его нашла.

Он протянул ко мне руку. Пальцы его были объяты пламенем. Я в испуге отпрянула.

– Не бойся, – сказал он, – ты искала правду, и я тебе ее принес.

Словно пытаясь меня убедить в своей искренности, он провел обернувшейся в настоящий факел рукой по своему лицу, огонь перекинулся ему на бороду, потом на волосы – волосы превратились в огненных змей. Он был похож на явленную в пламени Медузу. Ту Медузу, что превращала в камень всех, кто пробовал на нее посмотреть. Я страшно испугалась, хотела сбежать, выбраться из этого проклятого коридора, но не могла ничего сделать: эти огненные глаза околдовали меня, не давали сделать и шагу. Я замерла, будто опутанная невидимыми нитями, и в страхе наблюдала, как медленно движется на меня огненная Медуза. Вишневый ковер, деревянные рамки на стенах, фотографии Лондона, светло-зеленые стены – все, рядом с чем она проходила, вспыхивало огнем. Вокруг меня был настоящий ад… По моему лицу тек пот, кожа напряглась, глаза заслезились, звон в ушах стал совершенно невыносим. Тот коридор, до которого, как я думала, пожар не добрался, теперь наконец отдался воле пламени. И когда Медуза уже протянула ко мне свои огненные пальцы, я услышала: «Аллаху акбар, Аллаху акбар…»

Когда я открыла глаза, простыни были влажными от пота, красный свет исчез, был слышен голос: «Аллаху акбар, Аллаху акбар…» Я никак не могла понять, закончился ли уже кошмар. Вслушалась. «Ашхаду ал-ля иляха илла-Ллах». Нет, все было по правде. Голос, читавший азан, доносился из мечети султана Селима, стоявшей напротив отеля. Я уже слышала эти слова вчера, как раз незадолго до встречи с таинственным бородачом, когда у машины лопнула шина. Азан звал мусульман на вечернюю молитву. Значит, вчера все произошло примерно в эти часы. Да, тогда уже стемнело, я ведь не видела его при свете дня. Был ли какой-то скрытый смысл в том, что он всегда появлялся передо мной в темноте? Внезапно я вспомнила, казалось, давно забытые слова отца: «Существует два мира: мир вещей и мир смыслов. Мир вещей подобен дню. Ты видишь все совершенно ясно, он не таит перед тобой никаких секретов. Мир смыслов же похож на ночь. Для того чтобы разобраться в нем, нужно зажечь огонь в собственном сердце». Но сейчас мне надо было разжечь огонь не в сердце, а в уме. Зия и Меннан, очевидно, играли со мной. Это все была одна мастерски составленная афера. Хотя как они могли предопределить мой сон? Сегодня я не дала ни малейшей возможности подложить мне что-то в еду. Когда мы были с Меннаном, я сама выбрала ресторан для обеда. Они могли, конечно, что-то подмешать в мой чай в «Икониум туризме», но его я выпила совсем немного. Кошмар, наверное, просто вобрал в себя все переживания прошедшего дня. Ну да, пожарище, Медуза, подозрения относительно Меннана, даже звонок Найджела из Лондона – все это слилось в моем странном сне. Возможно, не следовало мне скрывать, а нужно было сразу же сказать Меннану о моих подозрениях на его счет… Следовало ли? Нет, так бы ничего не вышло. Мне надо быть скрытной. Сейчас нельзя никому ничего говорить. Пока – совсем никому. Нужно быть терпеливой. И сильной. Сегодня я все сделала правильно. Уйти с пожарища было правильным решением. Я устала, мне нужно было отдохнуть, побыть одной, подумать. И я умница, что вернулась в отель. Хотя это все равно не спасло меня от страшного сна… Интересно, что именно пытался донести до меня бородач словами: «Ты искала правду, и я тебе ее принес»? Он хотел сказать, что в пожаре виноват он сам? Нет, ерунда все, это мое подсознание заигралось. А как же вчерашний случай? Это было не во сне. Он протянул мне кольцо и сказал: «Я принес то, что принадлежит тебе». Сегодня, как и вчера, он сказал мне: «Не бойся». Каким бы пугающим ни был мой сегодняшний сон, я не помню, чтобы в его голосе или в его глазах была какая-то угроза. Я не боялась его, хотя происходящее вокруг пугало. Кем он был? Или кем он старался казаться? Мечеть, перед которой вчера лопнуло колесо, носила имя дервиша Шамса Тебризи. Нет, это не только мечеть, на табличке было написано «Мечеть и мавзолей Шамса Тебризи». То есть и мечеть, и могила вместе. Интересно, этот мужчина, что, считает себя Шамсом Тебризи?

Ладно, но кто тогда сам Шамс? Вроде он был учителем Мевляны. Кажется, так его представлял Зия. По его словам, без Шамса Мевляна остался бы рядовым богословом. Но что это значит? Будь бы рядом отец, он мне все бы рассказал. Но его нет, и никто не знает, где он… Хотя меня больше интересовал не тот факт, что Шамс был наставником Мевляны, а что он был мужем Кимьи. Кимья же была родственницей Мевляны. Хорошо, но какая у всего этого связь со мной? Нет же ничего такого, что бы заставляло этого странного мужчину, принимающего себя за Шамса, называть меня Кимьей. Все это какая-то афера, попытка меня запугать!.. А как же тот голос в самолете, что тоже звал меня по имени? Я в то время еще не приземлилась в Конье, не была знакома ни с Меннаном, ни с Зией… Ладно, все это просто наваждение, годами подавляемые чувства к отцу вырвались на волю – и вот результат. Да, все именно так, иначе быть не может. Это самое логичное решение. Разгадка успокоила меня, но не полностью. Было еще кое-что, чему я хотела найти объяснение.

Я встала, открыла ноутбук. Не произойдет ничего плохого, если я немного почитаю про этого Шамса Тебризи. Через несколько минут передо мной уже была открыта целая куча статей на нужную тему. Его полное имя было Шамседдин Мухаммед. Он родился в Тебризе, в сотнях километров от Коньи. Точных сведений о дате его рождения не было, но большинство авторов относили время его появления на свет к 1185 году. Он начал показывать склонность к мистицизму уже в детские годы.

В одной из статей была дана выдержка из его описания собственного детства:

«Тогда я даже не был подростком. Но как только вошел в море любви, сорок дней и сорок ночей ничего не ел, лишил себя всех искушений. Днями и ночами терпел муки голода и жажды. Бедный отец мой, видя, как тяжко мне приходится, стал горевать: “Сынок, ты же не сумасшедший, но ведешь себя очень странно, я ничего не понимаю. Скажи, когда все это закончится?”

Я ответил ему так: “Отец, послушай эту притчу. К яйцам одной курицы добавили гусиное яйцо. Когда пришло время, из яиц вылупились маленькие птенцы. И вот они немного оперились, и мать повела их на озеро. И пока цыплята ковырялись в земле, гусенок смело бросился в воду. Наседка забеспокоилась, закричала ему, что он утонет. Но гусенок весело плескался в воде.

Вот и между нами все ровно так. Отец, я умею плавать, мне нужно море. То море – моя родина, то, что со мной происходит, это болезнь морской птицы, которую оторвали от родных берегов. Если ты такой, как я, пойдем вместе, бросимся в воду, а если нет, иди, возвращайся к другой домашней птице”».

До чего же он был в себе уверен, до чего же он пренебрегал собственным отцом и не стеснялся ему об этом говорить! Я постаралась представить себе человека, который вчера дал мне кольцо. Он пытался быть вежливым, но в нем чувствовалась такая же самоуверенность. Он был спокоен так, будто познал все тайны мира, смотрел на других людей так, как будто уже ничто и никто не мог его удивить. На самом деле мне было знакомо такое поведение: друг отца, его ближайший товарищ, человек, из-за которого отец нас покинул, пакистанец Шах Несим был ровно таким же. Нет, он никогда ни с кем не был груб, он даже интересовался людьми. Во время каждой нашей встречи обязательно мне улыбался, а если я была близко, гладил волосы, спрашивал о моих уроках. Но ощущалось в нем что-то такое – то ли в тоне речи, то ли в тусклом блеске глаз, то ли в замкнутости, – из-за чего мне постоянно казалось, что между нами есть какая-то непреодолимая стена. Словно он был чужаком, пришельцем из другого мира, который хоть и подражал нам, нашим привычкам и нашим законам, но все равно смотрел на нас свысока. Отец не был похож на него. Если он улыбался, то улыбался искренне, когда обнимал, обнимал крепко и по-настоящему. Его любви не требовалось проходить ни через какие преграды. Но как только появлялся Шах Несим, все внимание отца обращалось на него, он будто забывал о нашем с мамой существовании. Я никогда этого не понимала. Думаю, Шах Несим был для него кем-то вроде Шамса Тебризи, ну или хотя бы старался казаться таким.

Я снова сосредоточилась на экране ноутбука. Шамс знал арабский и фарси, хорошо знал литературу на этих языках, изучал алхимию, астрономию, логику, философию и теологию. Первым его муршидом, то есть наставником, был некто шейх Абубакр. Разум, сердце и глаза Шамса открылись навстречу мистическому знанию, он с радостью учился и стремился познать как можно больше. В очень короткое время достиг высокого мистического уровня, и народ стал называть его Камили Тебризи, то есть тебризским образцом для подражания. Постепенно Шамс перерос своего учителя, ему захотелось большего. Об этом он говорил так: «Конечно, опьянение шейха Абубакра происходило от Бога. Но он не знал, что после божественного опьянения должно прийти и отрезвление». Шамс стремился не только к опьянению, но и к отрезвлению, он хотел преодолеть все море мистической любви целиком. Думаю, это было разновидностью ненасытности или дисгармонии с этим миром.

Разве мама не говорила то же самое про отца? «Ему никогда не будет достаточно. Не только с нами. Куда бы он вообще ни пошел, ему всегда чего-то будет не хватать, он никогда не почувствует себя целым. Но хуже всего, что он даже этого не понимает».

Так же, как отец покинул нас, так и Шамс покинул своего шейха. Он выбрал себе жизнь бродячего дервиша, и поэтому его называли теперь Шамседдин Перенде, что значит Летучий Шамседдин. Один иранский историк пишет, что его странствия закончились только тогда, когда он встретил Мевляну Джеляледдина Руми. Встреча с жившим в Конье Мевляной стала для этого странника кульминацией его жизненного пути и привела к его финалу. Я вспомнила имя, которое слышала прошлой ночью во сне – Мухаммед Джеляледдин. Да, расходившийся эхом голос так ответил на просьбу раскинувшего свои руки под лунным светом бородатого человека: «Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь». То есть речь шла о Мевляне. Тогда, выходит, бородач был Шамсом?

У меня снова все смешалось в голове. Зия, рассказывая о Шамсе, разве не называл того человеком, который сделал Мевляну Мевляной? Но раз так, то почему во всех найденных мной статьях на первом плане был именно Мевляна? Именно ему доставались все почести, Шамс же оставался в тени, был на вторых ролях. Хорошо было бы поговорить на эту тему с отцом Зии. Почему бы мне действительно с ним не встретиться? Разве может что-то плохое случиться? Он во всем этом хорошо разбирается, и от него я могла бы получить ответы на интересующие меня вопросы. Вот только о Шамсе ли или о моем отце? Да, в этом была проблема. Интересовалась ли я действительно Шамсом или в центре внимания был все же мой отец? Приехала ли я в этот город, чтобы расследовать пожар в отеле или чтобы постараться понять человека, который за много лет не написал мне ни единой строчки, не дал ни одной весточки о себе? Были ли все эти сны, галлюцинации, в которых я видела человека, похожего на Шамса, делом рук Зии и Меннана? А это кровоточащее кольцо? На все эти вопросы у меня не было ответов.

Я снова вернулась к чтению статьи под заголовком «Встреча Шамса и Мевляны», как вдруг зазвонил телефон. Ну вот, это должно быть Меннан. Когда мы попрощались, я, чтобы избежать обещанного ужина, сказала, что не очень хорошо себя чувствую, но, значит, он моего намека не понял. Сегодня он меня расстроил и очень хочет выпросить прощения. Но я не в том настроении, чтобы устраивать с ним разборки. Однако, если я не отвечу на звонок, он забеспокоится и сам придет в отель. В отчаянии я подняла трубку.

– Алло…

– Добрый день, мисс Карен.

Нет, это был не Меннан. Голос знакомый, но я не узнавала, кто это.

Звонивший быстро представился:

– Это Зия из «Икониум Туризма».

– Зия-бей, здравствуйте!

– Добрый вечер! Я бы хотел извиниться за нашего сотрудника. Серхат сегодня грубо себя повел, прервал вашу встречу задолго до ее логического конца. Я совсем недавно про это узнал, очень разозлился.

– Ничего страшного. Но я не совсем поняла, почему он так себя повел.

Я почувствовала, как он улыбнулся на другом конце провода.

– Это никак не связано конкретно с вами. Они с Меннаном в сложных отношениях.

Снова они пытаются что-то провернуть… Я притворилась заинтересованной и спросила:

– А почему? Это как-то связано с работой?

– Нет, с работой это не связано. Это связано с любовью.

Я удивленно уточнила:

– С любовью?!

– Серхат в прошлом году посватался за дочь Меннана Хюлью. Девушке Серхат тоже нравился, но отец не дал разрешения на брак. Сказал, что собирается отправить дочь в университет. С тех самых пор они не в лучших отношениях. То есть произошедшее сегодня не связано ни с вами, ни с пожаром.

Его слова, как и прежде, не внушали мне особого доверия, но я позволила себе рассмеяться:

– Все понятно, мне тоже показалось, что Серхат несколько не в себе.

– Он выглядит как шпана, – сказал Зия после недолгого молчания, – очень горячий молодой человек, но по сути хороший. Очень способный и честный, поэтому я держу его при себе.

– Пожалуйста, – сказала я шутливо, – такие подробности оставьте при себе. Наша фирма не интересуется политикой клиентов в отношении персонала.

Он громко рассмеялся:

– Спасибо большое, вы очень понятливы.

– Ничего страшного, я просто стараюсь оставаться в пределах своих компетенций. Кстати, я тоже собиралась вам позвонить. Когда я могу увидеться с вашим отцом? Вы говорили, что представите нас друг другу.

– Конечно, в любое время, как вам будет угодно. Как, например, насчет завтрашнего утра?

Завтра утром я должна была встретиться с Кадиром Гемелеком, тем самым свидетелем, который видел инопланетян.

– Вам будет удобно после обеда?

– Хорошо, давайте в районе трех у меня в офисе.

– Договорились, приятного вечера!

– До свидания.

Повесив трубку, я задумалась, не ошибалась ли я на самом деле все это время. Мне казалось, что ссора Меннана и Серхата была специально подстроена, чтобы саботировать мое расследование. Но реальной причиной могла оказаться и дочь Меннана. Неужели все было так просто? Иначе мне следовало бы поверить в очень искусный заговор, который составил Зия, предусмотрев заранее все мелочи… Возможно, о себе давала знать профессиональная деформация, на фоне стресса развилась паранойя.

Сомнения во всех и каждом, попытки привязать все происходящее вокруг к собственному расследованию – об этом говорил Оливер, штатный психолог нашей фирмы и вдобавок друг семьи. Когда я два года назад занималась делом о краже бриллианта, я тоже слишком сильно погрузилась в дело – до того, что принялась уверять всех, что клиент мог убить свою жену. И так поверила в свою версию, что, когда дамочка неделю спустя вернулась с Майорки, я на время лишилась дара речи. Но быстро отошла и стала настаивать на том, что произошла подмена и это не настоящая жена клиента, а ее двойник. Хорошо, что Саймон со всем быстро разобрался и отправил меня к Оливеру на осмотр. Оливер же посоветовал мне отправиться в отпуск и предложил рецепт на легкие антидепрессанты. Рецепт я взяла, но так и не воспользовалась. Поездка с Найджелом в Тунис помогла мне расслабиться… Нет, я и сейчас не собиралась пользоваться лекарствами, так как чувствовала себя довольно неплохо. Как правильно сказал Найджел, я избавилась от вчерашнего пессимизма, и хотя какая-то напряженность оставалась, ее можно было объяснить сегодняшним кошмарным сном… Может быть, сон связан с моим детством? Мама рассказывала, что до девяти лет я гуляла по ночам. Однажды они обнаружили меня на краю бассейна, в другой раз – у подставки для книг, которую отец привез из Коньи. Я стояла перед раскрытым Кораном, смотрела на него и шевелила губами, будто читала. Это явно свидетельствовало о том, что нервы у меня не совсем в порядке. За сильным обликом крылся слабый характер. Скажи я это маме, она бы никогда не согласилась, но какая разница. Думаю, сейчас происходит то же самое. Стоит мне закрыть глаза, весь пережитый мной стресс проявляется в виде кошмара. Лучше всего было бы последовать совету Оливера, постараться успокоиться и как можно меньше всего держать в голове. В конце концов, это всего лишь работа, и мир не остановится, если я с ней не справлюсь. У меня и так много успешно закрытых дел.

Раздумывая над этим, я почувствовала, что проголодалась. Хотела было позвонить на ресепшен и заказать еды, но я тут же передумала. Может быть, это всего-навсего паранойя, но все же… Этим вечером я буду ужинать в городе.

15

Секреты хранятся на дне моря терпения

Печной кебаб [18] был весьма неплох, суп из бамии в Конье тоже плохо сделать не могли. Про кебаб я раньше ничего не знала – отец не любил тяжелую жирную мясную еду, а это блюдо было как раз такой тяжелой пищей. Хуже того, гарниром шел обычный репчатый лук. Блюдо подавалось так: мясо, а рядом с ним половина луковицы. Мне удалось уговорить официанта принести самый простой салат из помидоров и огурцов. Его я смела полностью, а добрая половина кебаба осталась лежать на тарелке. И, конечно, от чашечки турецкого кофе после еды я отказаться не смогла. Легкий дымок, пузырьки на поверхности, осадок на дне – ароматный напиток был налит в кружечку с изящным рисунком, рядом – парочка кусочков лукума. Турецкий кофе стал достойным завершением ужина. Перед тем как сделать первый глоток, я нагнулась и глубоко вдохнула чудесный аромат.

Мама очень любила турецкий кофе, отец же относился к традиционному напитку своей страны довольно прохладно. Его настоящей страстью был крепкий заварной чай. И, конечно же, он не добавлял в него ни капли молока. Когда мама приехала в Конью тридцать лет назад, много что привлекло ее внимание: сельджукская резьба по камню и дереву, древние медресе [19], дома из саманного кирпича, ней, сема, турецкий кофе и, конечно же, человек, из-за которого она полюбила все перечисленное, – мой отец, дервиш Пойраз-эфенди, как его назвал Зия. Со временем звук нея стал раздражать мать, она даже говорила, что разлюбила моего отца. Впрочем, это было ложью. Она не могла бросить его, как не могла бросить привычку пить турецкий кофе. Давным-давно мама привезла из Стамбула расписанные сельджукскими узорами голубые чашечки, медные джезвы и узорчатые подносы. Кофе она варила на медленном огне. И пузырьки, и запах, и осадок – все должно было быть идеальным. Если оказывалось не так, мама выливала получившуюся жидкость в раковину и начинала варить заново – до тех пор, пока все не выходило как надо. Далее, налив кофе в одну из чашечек, мама садилась, подложив под себя ногу, в глубокое кресло фиолетового цвета, доставшееся ей от любимой тетушки. В такие моменты она выглядела не чистокровной англичанкой, а простой женщиной из анатолийской глубинки.

Мама нередко повторяла, что любить кого-то означает любить его культуру тоже. Первым доказательством несправедливости ее слов была она сама. Как бы ей ни нравился турецкий кофе, но восточную флейту ней и мистический танец сему она ненавидела. Хотя именно ней и сема заставили ее влюбиться в моего отца буквально с первого взгляда. Тридцать шесть лет назад она захотела сбежать от самоповторяющейся, потерявшей очарование, истощившейся европейской культуры на Восток и отправилась в Непал и Индию, чтобы найти ответ на вопрос, могут ли древние верования изменить течение жизни. На обратном пути, доверившись своему приятелю, она заехала в Конью. После дней, проведенных в древних индуистских и буддийских храмах в Катманду, ритуал сема в обители дервишей мевлеви произвел на них большое впечатление, и сердце моей мамы оказалось навеки отдано худенькому молодому человеку среднего роста – одному из кружившихся в радении. «Он не танцевал, он словно взлетал над землей, отдавая себя легкой мелодии нея. Но меня впечатлил не его танец, а та грусть, которую я смогла на секунду различить в его полуприкрытых глазах».

Увы, спустя годы мама уже не выдерживала звука нея. Как только отец тянулся к любимому инструменту, мама выбегала из дома. «Мне, конечно, нравится этот трогательный звук, который издает ней, но, Господи, существуют же и другие музыкальные инструменты! А твой отец вот уже двенадцать лет без перерыва играет на этой флейте, двенадцать лет не отрывается от нее. Да разве можно всю жизнь слушать только это!»

Что отец отвечал на упреки женщины, которая когда-то под звуки этого инструмента влюбилась в него, но после поменяла свой музыкальный вкус, я не помню. Наверное, ничего не отвечал. Но и на нее играть никогда не переставал. Он не мог от этого отказаться, для отца ней был не просто музыкальным инструментом, а неотделимой частью религиозного опыта. Отец рассказывал, что ней похож на Адама, первого сотворенного человека: «Всемогущий Аллах создал Адама из земли. Первое время Адам не имел души и стоял подобно изваянию. Позже Аллах милосердный вдохнул в него через нос жизнь. Но он не просто оживил его, а со своим дыханием передал частичку божественного духа. И ней такой же: вроде бы простая палочка из тростника, а в руках мастера издает чудесные звуки. Вот так и человек, следуя за своим наставником, открывает в себе божественный дух».

Мама не выносила в нашем доме ни чудесных звуков, ни Шаха Несима, достигшего, как считалось, той степени просветления, на которой он мог ощущать божественный дух. Она, конечно, продолжала любить отца, хотя и сама была в этом не всегда уверена, но прежней привязанности к его культуре в ней оставалось все меньше. Спустя тридцать с лишним лет после визита в Конью в ней сохранилась только любовь к турецкому кофе. Иногда я думала, что когда маме надоест турецкий кофе, то она окончательно разлюбит и отца. Но кофе ей не надоедал, она все так же продолжала его пить, хотя в последнее время это давалось ей несколько тяжелее…

Я не была таким страстным любителем этого напитка, как мама, но время от времени мне тоже хотелось выпить крепкого турецкого кофе. К тому же сейчас, после тяжелого жирного мяса, он пришелся как раз кстати.

То, что в ресторане происходила ссора, я заметила только на втором глотке кофе.

Молодой официант, стоявший на пороге с полным еды подносом в руках, орал:

– Что ты вообще за человек такой?! Плохое мы что-то сделали, когда тебе в суп немного мяса положили? Наелся бы наконец, порозовел бы хоть слегка!

Посетитель, к которому он обращался, отвечал:

– Я тебя что, просил это делать?!

Этот человек стоял рядом с дверью, спиной ко мне, и я видела только, как он одет: какая-то хламида, напоминавшая длинное черное пальто; из-под нее выглядывали темные старые штаны, широкие, типа шаровар; на ногах – чарыки [20] из грубой коричневой кожи. По виду он был похож на бездомного или попрошайку, но манера речи контрастировала с обликом.

– Кто ты такой?! – набрасывался он на официанта. – Кто тебе сказал положить мне в суп мясо?

Унылый хозяин ресторана, сидевший за кассой, устал наконец от спора, поправил очки на переносице, поднялся с места и двинул свое массивное коротконогое тело к двери.

– Чё здесь происходит? – было не очень понятно, к кому он обращался – к официанту или мужчине в черном. – Чего за проблема?

Раскрасневшийся официант обернулся к начальнику и постарался объяснить:

– Нет, ничего страшного не происходит, Рахми-уста [21].

Ему было явно не по себе из-за того, что начальник сам решил подойти к дверям. Он указал рукой на человека, с которым спорил, и стал рассказывать:

– Этот старик приходит к нам каждый вечер с пустой тарелкой в руках. Покупает у нас суп. Самый дешевый, без мяса и масла. Этим вечером я его пожалел и положил кусочек говядины. И что тут началось!

Полный негодования хозяин повернулся к клиенту:

– Отец, чего тебе еще надо? Парень совершил хороший поступок. Зачем ты устроил такой концерт перед моим рестораном?

– Я тебе не отец! – закричал мужчина. – Не надо мне вашей доброты! За свой суп я плачу, захотел бы мяса, взял бы мясо. Ваша задача – обслужить клиента. И если я попросил суп без мяса и масла, то пусть мне приносят суп без мяса и масла.

Я уже думала, что хозяин начнет орать на гостя в ответ, но нет, этого не случилось. Он взглянул на лицо человека и внезапно сделал шаг назад. Словно то, что он в нем увидел, разом погасило всю злость. Стараясь снова ненароком не посмотреть на клиента, хозяин повернулся к официанту:

– Хорошо, прекращай скандалить, дай ему, что он хочет, и пусть уходит.

Но старик гневно возразил:

– Ничего от вас не хочу! Просто вылей суп и верни мне тарелку.

Официант насупился, но хозяин не дал ему ничего сказать.

– Делай, как велено. И чтобы никаких разборок перед моим заведением!

Парень злобно выдохнул и с тарелкой в руках зашел внутрь.

– Аллах всемилостивый, откуда эти сумасшедшие на мою голову?

Между неказистыми деревянными столиками он пошел по направлению к кухне. А я продолжала наблюдать за стариком, но его лица разобрать не могла. Он стоял спиной к ресторанчику и тихо ждал, пока ему принесут тарелку, оставшись в том же положении, когда вернулся официант. Когда же тот протягивал ему пустую тарелку, про себя, очевидно, ругая клиента на чем свет стоит, мужчина сказал:

– Послушай, парень, не думай, что ты во всем так хорошо разбираешься. Какой бы глупой ни была ситуация, оказывай должное уважение желаниям других. Хоть ты сам и не улавливаешь, но всегда есть кто-то, кто понимает истинную суть происходящего. Не считай других никчемными.

Мужчина говорил теперь спокойно и взвешенно, желая поделиться жизненной мудростью. Но его слова заставили уже давно сдерживавшего себя официанта сорваться с цепи:

– Гляньте на него, советы еще навострился тут давать! Сделал ему добро, теперь огребаю по полной. Еще и нотации разводит! – Он протянул тарелку мужчине: – Бери и проваливай! И не думай здесь еще появляться.

Старик не разозлился, только расстроенно покачал головой:

– Ты даже не понимаешь, о чем говоришь… Я ем здесь суп уже много столетий.

Да, все верно, я не ослышалась. Он так и сказал: «Я ем здесь суп уже много столетий». Бедняга, видимо, совсем поехал кукухой. Но он продолжил свою речь очень странным и очень спокойным тоном:

– Если я перестану сюда заходить, то вы совсем скоро разоритесь.

Он забрал тарелку и развернулся, но я снова не смогла разглядеть его лица. Официант уже собирался ему что-то ответить, но этот немолодой мужчина перебил его:

– Аккуратно. Не надо сейчас рот открывать и меня злить. Твоя ярость разбудит мой гнев. А тогда ни ругательств не останется, ни добрых слов, ни тебя уже не будет, ни этой забегаловки.

Официант, как и его начальник несколькими минутами прежде, внезапно отступил на шаг назад. На его лице отобразилось что-то похожее на страх. Из глаз ушел блеск, кожа будто побледнела. Он сделал еще несколько шагов назад, бросил последний взгляд на странного мужчину, развернулся и, не говоря ни слова, вошел в ресторан. Два взрослых человека, один из которых вдобавок был хозяином заведения, испугались немолодого юродивого. Он до крайности возбудил мое любопытство!

Тут он повернул голову. И я увидела черные глаза, будто с рождения подведенные сурьмой. Да, это был он, тот таинственный мужчина, которого я видела несколько часов назад в своем сне, бородатый, в длинной черной хламиде. Он посмотрел прямо на меня, на его лице не было и следа гнева, он снова выглядел человеком, который нуждается в помощи. Я с трепетом подумала, что сейчас он поманит меня за собой. Но этого не случилось. Он отвернулся, словно вообще не знал меня, и пошел прочь. Раньше он сам обращался ко мне, сейчас, похоже, наступила моя очередь обратиться к нему. Я оставила недопитый, еще дымящийся кофе и направилась к кассе. Не обращая внимания на удивленные взгляды официанта и хозяина, расплатилась и выскочила на улицу… Так, он повернул направо, значит, и мне туда. Я шла быстрыми шагами, стараясь разглядеть его в толпе на тротуаре, но среди множества людей не могла различить темной с проседью головы. Он что, перешел на другую сторону? Напротив был холм Алаэддина с парком. Но там моего бородача не было. Я ускорила шаг. Тротуар сворачивал направо, на другую улицу. Я повернула и наконец-то увидела его. Он шагал среди людей, и в его походке ощущался гнев. Я уже почти бежала, но взгляд с него не сводила. И вдруг он остановился. Обернулся. И я вновь увидела эти черные глаза, и хотя между нами было добрых десять метров, я почувствовала, что он притягивает меня к себе. В тот самый момент мои глаза ослепила вспышка. А потом все резко потемнело. Фонари, вывески магазинов, фары едущих по проспекту машин – весь свет, который был вокруг, будто оказался сметен этой вспышкой, и кругом воцарилась кромешная темнота. Пропал не только свет, но и все звуки. Голоса перебрасывающихся шутками студентов, крики толстощекого торговца сладостями, зазывавшего к себе в лавку, гром ставней, которыми закрывал витрину своего магазинчика продавец канцелярии, шум автомобилей, гул города – ничего этого больше не было. Вокруг была совершенная тишина… Я так и осталась стоять на месте, не понимая, куда мне идти и кого звать. И тогда я различила сияние. Оно настойчиво звало за собой, светилось, как маленький алмаз в груде угля или звезда на ночном небе. Я пошла прямо к нему. Как первый свет притянул к себе первого человека, так же и это сияние тянуло меня к себе. С каждым шагом эта точечка становилась все четче. Все сильнее было ее притяжение. С каждым шагом все больше возрастало мое любопытство. Я не знаю, сколько мне потребовалось пройти, чтобы оказаться рядом с ней. Она висела на месте, продолжая светить, словно ждала меня. Я поняла, что зрения моего уже не хватает, протянула к ней руку, коснулась и вдруг, как казалось, поняла, что это за свет. Моя рука прикоснулась к другой руке, жаркой, костлявой, покрытой морщинистой кожей. И тогда прозвучал голос: «Не бойся. Я принес то, что принадлежит тебе».

Да, это был его голос. Хотя я и не видела лица, передо мной снова был он. Я собралась с духом и снова протянула руку к свету. Рука моя коснулась чего-то твердого – это было похоже на теплый живой камень. Даже не видя, я поняла, что это кольцо. Серебряное кольцо с коричневым камнем. Кольцо, из которого идет кровь, как из открытой раны. Когда я его коснулась, мне стало очень хорошо, я почувствовала себя свободной и в безопасности. Я взяла его и надела на палец. И тьма расступилась.

– Никому не отдавай то, что принадлежит тебе. То, что принадлежит тебе, для других запретно.

Я подняла голову и увидела бородача. Впервые без страха и опаски я смотрела прямо ему в глаза.

– Не отказывайся от того, что принадлежит тебе, Кимья-ханым, – продолжил он, – то, что принадлежит тебе, есть часть тебя.

– Но я не Кимья, – ответила ему я.

Облака грусти застили его черные глаза.

– Я знаю, – в голосе его прорезалась боль, он словно вспомнил о чем-то плохом и слегка побледнел. – Если ты не хочешь, то и не будешь.

Мне впору было расслабиться, но я почувствовала себя униженной.

– Ладно, – я показала на кольцо, – но зачем вы дали мне его?

Он посмотрел на мой палец и мягко проговорил:

– Это кольцо научит тебя истине.

– Истине? То есть я узнаю, кто поджег отель?

В его глазах мелькнуло разочарование, нижняя губа оттопырилась так, словно он не мог поверить, как я вообще могла о таком подумать.

– Знание о том, кто поджег отель, не связано с истиной.

– А с чем тогда?

Он произнес с отвращением:

– Твой приезд сюда связан с деньгами. Ты ищешь не истины на пожарище, которое устроили шайтаны, ты ищешь денег. Истина же гораздо важнее денег.

Тут я совсем запуталась в его словах и спросила открыто:

– Так что же такое истина?

Он замер и посмотрел на меня так, как обычно смотрит на ученика, старающегося разобраться в задаче, опытный учитель.

– Ты готова учиться?

– Да, готова.

На его губах снова появилась загадочная улыбка:

– Никто никогда не готов полностью. Мы понимаем, готовы или нет, только когда сталкиваемся с истиной лицом к лицу.

Что бы я ни говорила, он на все возражал! Мне стало даже тоскливо.

– Про других ничего не знаю, я лично готова, – упрямо сказала я, – будьте добры, рассказывайте.

Еще до того, как я начала говорить, в его глазах появился упрек.

– Ты нетерпелива… – И он принялся объяснять так, будто мне было сложно его понимать: – Так уж вышло, что все живые существа связаны друг с другом узами терпения. Мир вращается благодаря терпению. Потому что и солнцу, и луне необходимо время. Будь терпелива. Чтобы разгадать великие секреты, тебе нужно научиться плавать в море терпения. Секреты хранятся на дне моря терпения.

– Хорошо, я буду терпеливой, – ответила я, опустив голову, – хотя бы попробую.

Его лицо расцвело, правой рукой он погладил бороду:

– Правильно, действуй гармонично. Гармония – это красота. Гармония – это свойство воды, вода – символ покоя, вещество, в котором живут моллюски. Не будь воды, не было бы и жемчуга. Будь терпелива, и тогда ты, подобно моллюску, сможешь родить жемчужину.

Он очень странно говорил по-турецки. Его речь чем-то напоминала английский Шекспира, но звучала до такой степени органично, что, вероятно, была последней особенностью этого странного человека, на которую стоило обращать внимание.

– Не волнуйтесь, я буду гармоничной. Пожалуйста, я вас слушаю.

Он с изумлением посмотрел на меня:

– Ты слушаешь? – Он словно старался понять: – Ты думаешь, что можешь понять, что такое истина, с моих слов?

Я ответила ему абсолютно искренне:

– Откуда же мне ее еще узнать?

Он посмотрел на меня так, как будто я никогда не смогу понять, о чем он говорит.

– В словах нет истины. Это просто звуки, выходящие из моего рта. Мастера слов прошлого и будущего, как бы ни старались, не смогут объяснить нам самые простые моменты жизни, которые мы хотим понять. Они не покажут цветов, не дадут вдохнуть запах, не передадут ощущение прикосновения, не заставят услышать звук, почувствовать вкус. Они могут увидеть чудо, описать его, но не передадут того, что происходит в человеческой душе. Возможно, это свойство разума. При помощи логики, одной из трех опор разума, они могут передать тебе хорошую мысль, отправить ее резвиться в самых дальних уголках сознания, но никогда не смогут рассказать тебе о ежесекундно меняющемся человеческом духе… – Он почувствовал охватившее меня отчаяние и добавил: – Но не впадай в уныние. То, чего не могут объяснить слова, объяснит жизнь. Чтобы узнать истину, нужны не слова, а жизнь.

Я уже порядком отстала от хода его мысли, но не хотела задавать никаких вопросов, опасаясь увидеть в его глазах осуждение, критику, дидактизм. Но не спросить было невозможно:

– То есть чтобы понять все, что произошло и происходит, мне нужно просто жить?

– Да, – сказал он так, будто выносил вердикт, – тебе нужно жить.

Он посмотрел на меня и по выражению моего лица догадался, что меня по-прежнему раздирает множество вопросов, но не стал ничего добавлять, а только улыбнулся. Впервые он так улыбнулся – как улыбается ребенок, без всяких двойных смыслов, без многозначности. Этот пугающий, таинственный человек показал в улыбке маленькие белые, будто детские, зубы. Я улыбнулась в ответ, он протянул мне руку:

– Наверное, ты готова. Наверное, пришло время. Иди. Иди и живи.

Я пожала протянутую руку, и все осветилось…

16

Узри в черноте моих глаз призрак кружащегося в танце друга

Это был не свет ламп, просто солнце взошло над городом. Оно светило нежным медовым светом – таким же, как во время нашей первой поездки сюда с отцом. В этом свете чудилась непередаваемая любовь и ласка, а теплый ветер приносил с подножий далеких гор запах свежего дождя. Из сада, раскинувшегося за укрепленной деревянными палками стеной, сложенной из саманного кирпича, доносилось пение птиц. Стены всех домов вокруг тоже были из саманного кирпича – никакого цемента, и на дорогах ничего похожего на асфальт. На улице было спокойно, автомобилей не видно, у дома напротив привязаны две лошади – гнедая и белая, они непрерывно крутили хвостами, отгоняя от себя назойливых мух. Чуть дальше у стены тихо спала большая, слегка облезшая от старости пастушья собака, рядом с ней стоял ослик, сгибавшийся под тяжестью туго набитых переметных сумок. Мимо прошли неопределенного возраста мужчины в тюрбанах, рубашках без ворота и темных шароварах.

Где же я оказалась? Что случилось? Куда меня занесло? Совершенно ошарашенная, я пыталась понять, что же произошло. Мой взгляд наткнулся на дворец, окруженный внушительной стеной, на холме справа. Перед украшенными изящной резьбой воротами стоял караул из восьми закованных в полную броню стражников, сжимавших в руках копья. Что это? Сельджукский дворец? То есть это тот самый холм Алаэддина, мимо которого я проходила совсем недавно! В полной панике я огляделась по сторонам. Что произошло? Я что, оказалась в прошлом?

Ответ мне дало отражение моего таинственного дервиша, возникшее в огромном луженом подносе, прислоненном к стене лавки медных дел мастера: «У того, кто сказал, что готов к учебе, нет права на удивление». Он был прав, ловко припомнив мне мои собственные слова.

Но если я вдруг оказалась во временах Сельджукского султаната, то как же среагируют люди из прошлого на женщину, одетую по моде, которая возникнет лишь семьсот лет спустя? Что они скажут, увидев мою кожаную куртку, джинсы, сумочку? «Не бойся, – произнесло отражение бородача в луженом медном подносе, – тут нет ни Карен, ни Кимьи. Забудь о них. Есть только Шамс Тебризи, истоптавший сотни дорог, чтобы найти одного из тайных любимцев Аллаха». Странно, когда он говорил, мои губы тоже двигались. Словно говорил не он, а я. Со страхом я оглядела себя. Тело мое было облачено в темный войлок, на ногах – чарыки из грубой кожи, руки потемнели и увеличились. Он говорил правду: тело мое превратилось в тело Шамса. Но ему была нужна и моя душа. «Забудь, – сказал он мягким голосом, похожим на колышущий волосы ветерок, – забудь все, что ты узнала в своем старом мире. Тебя ждет жизнь, которой ты не знала, жизнь в мире, который на семьсот с лишним лет моложе привычного тебе. Ты проживешь ни на что не похожий опыт в городе праведников, ты увидишь невидимое, познаешь непознаваемое. Позволь этому городу самому научить тебя всему, позволь себе обрести новую душу. Разве есть какая-то разница между Карен и Шамсом? Все мы сотворены Аллахом из одной земли, во всех нас он вдохнул свое дыхание. Забудь эту женщину, приехавшую из Лондона. Улыбнись и открой врата сердца бедному дервишу из Тебриза…»

И все случилось так, как он сказал. Меня больше не пугало отражение одетого в одежду из темного войлока человека с черной бородой и глазами, будто от рождения подведенными сурьмой. Потому что я была им. Потому что не было больше Карен Кимьи Гринвуд, а был Мухаммед Шамседдин, сын Али, внук Мелек Дада, также известный как Шамс Тебризи, также известный как Камили Шамс, также известный как Шамс Перенде. Я – странствующий дервиш. Я посвятил свою жизнь раскрытию великой тайны. Как только я приближаюсь к разгадке, она исчезает. Когда она исчезает, я снова стираю ноги в ее поисках. Я – странствующий дервиш. Чтобы узнать божественную тайну, я ищу мельчайшие подсказки, следую за ними бессонно днями и ночами. Выдержав жар пустынь и жестокие ветры гор, я наконец спустился на желтую равнину Коньи. Я спустился сюда, чтобы найти то, что искал, чтобы обрести то, что было обещано, чтобы утолить тоску, которая мучает меня много лет.

Тот, кто обещал мне его, молвил так: «Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь».

Я же отвечал Тому, кто обещал мне его: «О надежда надежд. О святой свет наших жизней, пожалуйста, покажи мне лицо Мухаммеда Джеляледдина».

Тот, кто обещал мне его, молвил: «Что ты дашь мне в благодарность за это?»

И я, ни секунды не раздумывая, ответил: «Свою голову».

Тот, кто обещал мне его, молвил: «В этом весь смысл. В этом любовь. У любви одна цена – жизнь. Любовь, ради которой нельзя пожертвовать жизнью, не любовь. Поэтому я допускаю тебя к Мухаммеду Джеляледдину, сыну Бахаэддина Веледа. Иди и найди его. Иди, найди его, но не забывай, что ты пообещал Нам».

И как только Тот, кто обещал мне его, закончил свою речь, я вздрогнул и вскочил со старого молитвенного коврика в моей бедной каморке. Помня фразу: «В каждом Нашем слове скрыта мудрость», я сразу пустился в дорогу. На пути было много препятствий, много причин для задержек: горы, моря, города, медресе, дервишеские обители, люди. И тогда Тот, кто обещал мне его, чтобы напомнить мне о данной клятве, явил мне его еще раз.

Это было в Дамаске. Я, совершенно забывший себя, разгуливал среди людей, позабывших о себе, и кто-то вдруг тронул меня за руку. И я увидел светящееся тело в безликих одеждах. И я увидел Мухаммеда Джеляледдина, сына Бахаэддина Веледа. Он взял мою ладонь в свою и прошептал: «Эй ты, меняющий целый мир! Пойми меня». Меня будто обратили в камень, я стоял перед ним не в силах пошевелиться. Он повторно разверз уста и проговорил: «Эй ты, меняющий смыслы мира, найди меня».

Его свежее теплое дыхание сняло грусть с моего сердца, унесло усталость с моих век, налило силой все члены моего тела. Его лик и его слова словно превратили меня в ребенка, очистили мою душу, ниспослали на меня душевную простоту. И когда я, выбравшись из этого чудесного видения, пришел в себя, от этого прекрасного посланного Аллахом призрака не осталось и следа. Но теперь пришло время найти того, кто исчез. Он должен был появиться здесь, чтобы я сдержал свое слово и чтобы события происходили так, как им было предначертано. И пусть этот утративший любые желания мир наполнится новыми свежими смыслами.

Я повернулся в сторону медресе Пембе Фюрушан и стал ждать. Я ждал, поскольку было молвлено: «Узри в черноте Моих глаз призрак кружащегося в танце друга». Я ждал, поскольку обещанный мне прекрасный друг, Мухаммед Джеляледдин, именно в эти часы должен был закончить вести урок, выйти из медресе Пембе Фюрушан и двинуться этой дорогой в сторону дома. Пока я ждал, на лицо мое легла тень.

– Да будет милостив и благостен к тебе Аллах.

Я поднял глаза – передо мной стоял мастер медных дел. Я положил правую руку на сердце и слегка ему поклонился со словами:

– Да пребудет с тобой щедрость и богатство Аллаха.

Темной от постоянного лужения меди рукой он показал мне на один из маленьких деревянных табуретов, стоявших перед лавкой.

– Не стой посреди дороги, странник, присядь, отдохни.

Сейчас у меня не было времени, которое я мог бы потратить на болтовню с ним.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я вежливо, – но мне не с руки сейчас садиться. То, чего я жду, должно свершиться с минуты на минуту.

Он улыбнулся. Это выглядело так, словно кто-то прошел ножом по его полному лицу и прорезал рот. Показались желтые зубы, двух в нижней челюсти не хватало.

– Думаешь, если будешь стоять, то, чего ты ждешь, случится быстрее?

Вероятно, он принял меня за наивного путешественника. Человек заслужил моего упрека, и я с улыбкой заговорил на понятном для него языке:

– Конечно, быстрее не случится. Но если я сяду на табурет, то мне придется разделить сладость ожидания с тобой. Но сладость эта предназначена только для меня.

В его монгольских, без ресниц глазах вспыхнул интерес. Ну вот, этот болтун не собирался от меня отставать.

– А кто он? Тот, кого ты ждешь?

– Мне неведомо, – резко ответил я ему, – он придет, и мы узнаем кто.

Потешался ли я над ним?

– А как это такое может быть, чтобы сын человеческий ждал того, не знаю кого?

– Тот, кто носит разум в голове, всегда знает, кого ждет, а тот, кто заключил свой разум в клетку сердца, кого ждет, знать не может.

Медник громко рассмеялся:

– Ты мне понравился, чужак! Смешной ты человек, да и только.

– Ты еще смешней, но сам этого не понимаешь.

Он не понял, похвалил я его или обругал, но на лице его отразилась обида. Он грубо сказал мне:

– Проваливай отсюда, бродяга. Хватит с меня твоих разглагольствований, вали отсюда, тебе говорят.

– Я не уйду, – решительно возразил я, – если бы даже захотел, не смог бы. Витрина твоей лавки, сама лавка, ты, я, сияющее на небе солнце – все ждут его. Все находятся здесь ради него.

Я увидел, как в его узких без ресниц глазах вспыхнул гнев.

– Эй, наглец, – повысил он голос, – юродивый, проваливай отсюда, не понятно, что ли…

Тут он заметил что-то вдалеке и примолк, будто хотел проглотить уже произнесенные слова.

Я повернулся и увидел то, что уже увидел медник.

Он приближался. Он сидел на муле в невзрачном тюрбане, спину его прикрывал тонкий темный плащ. Он слегка раскачивался из стороны в сторону на медленно вышагивавшем животном. Рядом с ним шли семь его мюридов [22]. Не было понятно, почему они шли за ним, медленно передвигая ноги, подстраиваясь под шаг мула: то ли боялись, что кто-то может причинить ему вред, то ли хотели провести еще хоть немного времени рядом с любимым учителем.

Наш нервный мастер медных дел, как увидел любимца Аллаха Мухаммеда Джеляледдина, сразу утратил весь пыл, похоронил гнев внутри. Он забыл про меня и в полном восторге, слегка приоткрыв свой рот, похожий на маленькое дупло, наблюдал, как мимо него проходит один из самых достойных людей Коньи. И чтобы медник наконец понял, какое уважение я испытываю к любимцу Аллаха, я дотронулся до его плеча и сказал:

– Вот ты и увидел, кого я ждал. И если увидел, то понял, откуда я смог узнать, что жду именно его.

Не дав бедняге меднику возможности меня остановить, я бросился прямо к мулу. Все семь мюридов тут же сомкнулись перед своим учителем. «Кто этот черноволосый, чернобородый, черноглазый, одетый во все черное человек? Если его сердце так же черно, то пусть даже не пытается сквозь нас пройти» – говорил весь их вид.

Джеляледдин же был спокоен, как тихая стоячая вода. Он посмотрел мне в глаза, и мне показалось, что на меня лег луч яркого света.

Джеляледдин посмотрел мне в глаза, и бутоны роз в садах Коньи, ждавшие завтрашнего утра, чтобы раскрыться, тут же зацвели.

Джеляледдин посмотрел мне в глаза, и на щеках его заиграли ямочки.

Джеляледдин посмотрел мне в глаза, и поднял руку, отозвав своих мюридов.

Он узнал меня сразу, едва увидел. Едва увидев меня, он понял, зачем я пришел. Но ни улыбки, ни ласковых слов не сорвалось с его уст. Он только отозвал своих мюридов. Ведь по воле Аллаха бренный мир – это испытание. Тот, кто не сможет преодолеть препятствие глупости, не вынесет груза мудрости.

Стена из семи мюридов разомкнулась передо мной, я будто проходил через ворота, ведущие в неприступную крепость. Я приблизился вплотную к Джеляледдину, самому близкому к Аллаху человеку на Земле.

– Эй, имам мусульман, – вежливо сказал я, взяв мула за поводья, – у меня есть к тебе вопрос. Я сам не смог найти на него ответа. Я был в Хорасане, Самарканде, Дамаске, ездил в Багдад, но никто не смог мне ответить на этот вопрос. В надежде, что ты сможешь на него ответить, я пришел в этот древнейший из всех городов.

– Спрашивай, глава всех бродяг, – ответил он мне, поглаживая бороду. – Раз уж среди десятков городов ты выбрал наш, раз уж, испытав все тяготы пути, ты пришел к нам, то так и быть, мы откроем тебе знания в колодце наших сердец. Задавай свой вопрос.

Когда эти слова слетали с его губ, на лице его не выражалось ни капли волнения, ни грамма сомнения. Словно он сразу знал, какой вопрос я задам и какой ответ на него он даст.

Я же, повинуясь ему, задал тот вопрос, что родился внутри меня.

– Скажи мне, меняющий мира смыслов, – спросил я простодушно, – кто более велик: Абу Язид Бистами [23] или пророк Мухаммед?

Джеляледдин нахмурил брови. Нет, такого он не ожидал… Какой безумец, кроме меня, мог осмелиться сравнить посланника Аллаха с обычным богословом?

– Что это за вопрос? – грохотнул его голос – голос человека, не привыкшего к возражениям.

Посреди жаркого дня меня охватила дрожь. На темных моих щеках разлился румянец, кожа на черепе горела жаром, сердце мое забилось перепуганным воробьем. Я, который никогда никого не боялся, оказался объят страхом. Я, тот, кто счел недостойными даже слова Ибн Араби [24], величайшего из шейхов, – я поддался сомнениям в себе.

Джеляледдин не обратил внимания на мое состояние.

– Что это за вопрос? – повторил он. – Конечно же, пророк Мухаммед – величайший из всех когда-либо сотворенных людей. Разве можно поминать рядом с ним Абу Язида?

Пока он объяснял, я собрал по кусочкам все, что помнил. И чтобы не позволить страху проникнуть в мою речь, мгновенно возразил ему:

– Но как бы ни был велик Пророк, он признавал, что не может до конца познать Аллаха. Абу Язид же говорил: «Я отпускаю себе грехи, до чего велика моя слава, я точно знаю все, что нужно знать, я султан султанов» [25].

Гнев в глазах Джеляледдина утих, он понял меня, и взгляд его наполнился райским светом. Его лицо уже светилось счастьем, но он не смог не дать ответ на вопрос:

– Сердечная память некоторых людей мала, им достаточно небольшой кружки, чтобы напиться. У других же людей она велика, им не хватит и целого океана, чтобы утолить свою жажду. Абу Язиду хватило одного глотка, и он сразу же рассыпался в похвальбе. Что до Пророка (Мир ему и благословление!), то он был мучим невероятной ненасытностью. Среди воды он умирал от жажды. Каждый день он видел все больше, все больше понимал, все больше знал, но чем больше он видел, тем больше оставалось невиданных им вещей, чем больше он знал, тем больше росло количество ему неведанного, чем больше он понимал, тем менее понятным все оказывалось. По этой причине и сказал он: «Мы не узнали Тебя так, как Ты заслуживаешь».

Я не мог стереть слезы счастья со своего лица. Это был он, тот сын Адама, которого я так долго искал. Вот он, кого я не мог найти во всех уголках света. Вот он, тот, кто был мне обещан. Вот он, святейший из всех скрытых любимцев Аллаха.

«Аллааааааах!» – резко раздался крик. Шел ли он из моей глотки? Из моего разума? Из моего сердца? Из меня? Или из кого-то еще?

17

Место встречи двух морей

– Кимья… Карен Кимья… Мисс Карен…

В темноте кто-то звал меня по имени. Голос шел издалека, глухо, будто со дна колодца. Я приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась от яркого белого цвета.

– Мисс Карен… Мисс Карен…

Звуки утратили прежнюю глухоту, слова стали звучать ближе, к тому же голос оказался знакомым.

– Она приходит в себя.

Голос, произнесший эти слова, был мне совсем незнаком.

– Не наклоняйтесь так над ней, дайте пройти воздуху.

Я снова разлепила глаза. В этот раз свет не показался мне таким ярким. У изголовья моей кровати стоял человек в белом халате, из-за его плеча выглядывало обеспокоенное лицо Меннана. Мой пухлый коллега проигнорировал предупреждение и тут же бросился ко мне.

– Мисс Карен… Мисс Карен, вы в порядке?!

Голос его был так же напряжен, как и лицо.

Я оглядела залитую белым светом комнату. Ни картинок, ни шкафов, никаких украшений – только голые стены. Воздух был наполнен тяжелыми запахами лекарств. Я увидела, что мне в правую руку поставили капельницу.

– Где я?

– Вы в клинике, вы упали в обморок, – ответил человек в халате на ломаном английском.

Почему он разговаривает по-английски? На самом деле, где я сейчас?

– Какая клиника, какой обморок? Куда вы меня притащили?!

Тут я поняла, что сама говорю по-английски. Значит, когда я проснулась, то, незаметно сама для себя, перешла на родной язык.

Меннан трагично заломил свои толстые пальцы и постарался объяснить мне, что произошло, по-турецки:

– Вы в небольшой больнице. Когда вас нашли, вы лежали в обмороке на тротуаре. Мы не знаем, как долго вы были без сознания.

Пока он говорил, передо мной снова живо встало то, что происходило ранее: ссора перед рестораном, бородач в черном, погоня за ним, внезапно погасший свет и мое превращение в Шамса. Я действительно чувствовала себя им! Только ли чувствовала? Или действительно стала Шамсом Тебризи, и не было тогда никакой Карен, никакого XXI века? Странно, насколько я хорошо помнила все, что произошло со мной, пока я была Шамсом. Передо мной, как наяву, сияли глаза сидевшего на муле человека, с красотой которого в этом мире никто не мог сравниться. И я помнила, как с криком «Аллах!» я провалилась в обморок… Или же это был Шамс, или мы вместе… А после этого – темнота.

Я вздрогнула от слов Меннана:

– Момента нападения никто не видел, так как вокруг было совершенно темно.

– Какого нападения?

Я немного приподнялась на кровати. И мне удалось наконец-то тоже перейти на турецкий:

– О чем вы говорите?

Мужчина в халате аккуратно взял меня за плечи и не дал подняться дальше. Я смогла рассмотреть его поближе: у него были бледно-зеленые глаза, а под правой ноздрей прилепилась большая мясистая родинка. У меня получилось прочитать и бейджик, закрепленный на кармане халата: «Доктор Бюлент Аслан».

– Вам будет лучше, если вы не будете совершать слишком резких движений, – теперь он тоже говорил по-турецки, – пожалуйста, лежите спокойно.

Я аккуратно откинулась назад, но с нараставшей паникой справиться не смогла.

– Что со мной случилось?! Я цела?

Я смотрела на Меннана, но доктор Бюлент не дал ему мне ответить:

– С вами не произошло ничего страшного, вы просто упали. Голова не пострадала, ни ранки, ни синяка. Нос слегка ушиблен. С ребенком тоже все в порядке.

Действительно, я ведь беременна, и, кроме себя самой, мне полагалось заботиться и о ребенке. Я все еще не привыкла к новой роли, но обрадовалась, что с моим ребенком ничего не случилось.

– Странно, что вы вообще упали в обморок, – продолжал доктор Бюлент. – Возможно, вы пережили какое-то потрясение. Мы провели ряд анализов, все показатели в норме. На всякий случай мы поставили капельницу, так вы быстрее придете в себя.

И правда, что со мной произошло? Я на самом деле провалилась на семьсот лет назад вместе с этим странным мужчиной, который называет себя Шамсом? Или в ресторане, где я ужинала, мне что-то подмешали в кебаб или салат? Бред какой! Не могла же вся Конья сговориться, чтобы добавлять мне в еду какие-то психотропные вещества? Это все моя паранойя. Хотя как иначе объяснить все, что произошло со мной? Они еще упоминали что-то о нападении…

– Вы сказали, что на меня напали, – я посмотрела на Меннана. – Что произошло?

Его полное лицо помрачнело.

– Мы думаем, что, когда отключилось электричество, на вас кто-то напал.

– Электричество… – я заволновалась. – Свет действительно выключился?

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное.

– Да, выключился. Произошла крупная авария на подстанции, в большей части Коньи не было света. Скорее всего, вы как раз тогда обо что-то споткнулись и упали. Или же…

Я уже поняла, что он хочет сказать, и продолжила:

– Или кто-то напал на меня в темноте.

Он посмотрел на меня так удивленно, как будто не сам подводил к этому, и спросил:

– А так все было?

Ну что мне было ему сказать? Я сама не знала, как все было. Если бы я ему рассказала, что отправилась на семь столетий назад в прошлое, присутствовала при встрече Шамса Тебризи и Джеляледдина Руми и даже более того – благодаря чудесному переселению душ в тот самый момент сама была Шамсом, он бы покрутил пальцем у виска и счел бы повредившейся рассудком. Это бы сразу подтвердил доктор, назвав следствием травмы, полученной в результате удара лбом о твердую поверхность.

– Нет… – я замотала головой, движение сразу же отозвалось резкой болью в шее. – Ой…

– Вы в порядке? – спросил доктор Бюлент.

Он был спокоен, смотрел на меня скорее с профессиональным любопытством.

– Да, я в порядке, – стоило перестать двигаться, боль сразу же прошла, – сейчас мне гораздо лучше.

– Если что-то пока болит, не страшно, полное восстановление потребует нескольких дней. Я выписал вам болеутоляющее.

– Оно у меня, – перебил доктора Меннан, и его явно больше занимало не мое самочувствие, а было нападение или нет. – Мисс Карен, вы помните сам момент падения?

– Нет, не помню, – я старалась не шевелить головой, – помню только, как выключился свет. Внезапно вокруг воцарилась полная темнота. Я не видела ничего на расстоянии собственного носа и не почувствовала даже, упала ли я сама или кто-то меня толкнул. А когда открыла глаза, обнаружила себя здесь.

Меннан почесал подбородок, заросший однодневной щетиной, и сказал:

– Место, в котором вас нашли, очень любопытное.

Очевидно было, что эта мысль не давала ему покоя, но он не понимал, как к ней половчее подойти. Теперь он не удержался и сказал:

– Его называют Мередж-эль-Бахрейн.

– Как, простите?

Он повторил взволнованно, словно вкладывал в эти слова особое сакральное значение:

– Мередж-эль-Бахрейн. То есть место встречи двух морей. Эта фраза встречается в Коране: «Он создал два моря: реки с пресной водой и моря с соленой водой. Они рядом, и воды их соприкасаются, но их разделяет могущество Аллаха, и они не сливаются» [26]. Люди вдохновились Кораном и так же назвали то место в Конье, где впервые встретились Шамс Тебризи и Мевляна. Мередж-эльБахрейн…

Если бы я не была сама свидетельницей той встречи, то стала бы, опираясь на логику, высчитывать, что за хитрую шутку они со мной сыграли, но, черт побери, весь этот бред я видела своими глазами, слышала своими ушами! Я пропустила через себя все, что произошло на этой встрече. Меннан предоставил мне доказательство, что все увиденное мной не было просто безосновательной фантазией, и поэтому я ничего ему не ответила.

За меня это сделал доктор. Он зло посмотрел на моего коллегу и сказал:

– Вы о чем вообще?! Какая связь между событиями семисотлетней давности и обмороком мисс Карен?!

Меннан заупрямился и попытался его убедить:

– Вы зря так говорите, доктор-бей. Когда мисс Карен только-только приехала в Конью, у нас лопнула шина прямо рядом с мавзолеем Шамса Тебризи.

Губы доктора скривились в иронической улыбке, и он прервал Меннана:

– Вы, простите, в каком веке живете? Не пудрите больной мозги своими фантазиями. – Он обратился ко мне: – Мисс Карен, не слушайте ту ерунду, что он несет. Все можно очень просто объяснить. Очевидно, когда отключилось электричество, какой-то воришка решил утянуть вашу сумочку, дернул за нее, вы потеряли равновесие и упали.

Сумочка? Что он сказал про сумочку? Я обеспокоенно осмотрела палату:

– Сумка, где моя сумка, ее украли?

Меннан покраснел так, будто воришкой был он:

– Вашу сумочку нашли. Ее бросили в саду мечети Ипликчи, но…

– Что – но?!

– К сожалению, там не было ни паспорта, ни кошелька.

Ну вот, прекрасно. В конце концов произошло то, чего я больше всего боялась: в чужой стране у меня пропал паспорт. Мне следует обратиться в консульство Великобритании за новым паспортом или запросить у них свидетельство на въезд в страну. Наверное, мне стоит позвонить им прямо сейчас. А где мой мобильник? У меня все сжалось внутри из-за страха, что и его украли. Я взволнованно произнесла:

– А мобильный? Или его тоже нет?

Меннан очень по-детски улыбнулся, готовый меня обрадовать:

– Не волнуйтесь, телефон нашелся в кармане вашей куртки.

Я с облегчением выдохнула:

– Вот и славно…

По крайней мере, мой телефон снова со мной, но вот утрата паспорта не давала мне успокоиться. Я позабыла предупреждения доктора и приподнялась на кровати.

– Но мой паспорт! Его тоже надо найти!

– Полиция разбирается, – успокаивал меня Меннан, – они сейчас очень активно занимаются вашим делом. Кстати, именно от них я узнал, что с вами случилось. В вашей сумке нашли мою визитку.

Не очень хорошо, что дело попало в руки полиции. Поиск украденного мог занять дни. Мне следовало тут же вернуться в отель и связаться с консульством. Возможно, сообщить о произошедшем Саймону, он мог как-то помочь… Я перевела взгляд на правую руку, прошитую иглой капельницы. На моих пальцах ничего не было. Кольцо. Кольцо пропало. Может быть, его сняли, пока ставили капельницу?

Я с надеждой посмотрела на доктора:

– Кольцо, у меня на правой руке было кольцо…

Доктор даже не понял, о чем я, а Меннан тут же весь обратился во внимание:

– То самое кровоточащее кольцо?

Насколько же я уже включилась в поток происходящих событий! Если бы я не пережила этого удивительного опыта, то, как и утром в офисе у Зии, скорее всего, поправила бы Меннана и сказала, что это всего лишь потекшая краска. Но теперь я не могла найти в себе сил как-то ему возразить.

– Да, оно было у меня на пальце.

Кровоточащее кольцо, встреча двух морей, Шамс Тебризи… У доктора голова пошла кругом.

– Вы в порядке? – спросил он, как-то помрачнев. Из вежливости он не мог назвать нас обоих сумасшедшими. – У вас голова не кружится?

– Нет, нет, я в порядке. Я в порядке, но кольцо… Я очень его любила, а вот его украли.

– Я соболезную, – сказал доктор, очевидно, подустав от наших с Меннаном странных разговоров. – Если я вам больше не нужен, то пойду в свой кабинет.

– Спасибо, – сказала я, благодарно улыбнувшись, – конечно, идите. Только скажите, когда я смогу вернуться к себе в отель?

Он внимательно посмотрел на меня, словно взглядом оценивал мое состояние.

– Если вы себя чувствуете хорошо, то можете уходить, как только закончится капельница. Снаружи вас ждет полицейский, чтобы снять показания. По дороге в отель, пожалуйста, не совершайте никаких резких движений.

Он достал из кармана визитку и протянул мне:

– Если вас начнет тошнить или вы почувствуете себя плохо, сразу же звоните мне.

Вместо меня карточку взял Меннан и вместо меня же ответил:

– Не волнуйтесь, иншалла, ничего страшного не произойдет, а если и произойдет, мы вас сразу же наберем.

Когда мы остались в комнате одни, он сказал:

– Как же хорошо, что с вами не случилось ничего страшного.

Напряженность будто испарилась из комнаты вместе с уходом доктора. Подобное ощущение возникает, когда уходят чужаки, и вы остаетесь только с самыми близкими людьми. Меннан тоже почувствовал эту атмосферу и посчитал, что теперь я готова поделиться с ним своим секретом.

– Вы помните, что на самом деле произошло?

– Я не помню. А что, должна?

– Нет… Ну вдруг вы видели, кто на вас напал. Может быть, вы его даже знали.

На что он сейчас пытался намекнуть?

– В смысле, знала? У вас есть какая-то информация на этот счет?

– Нет, вы что, откуда?!

Нет, он явно что-то знает! По крайней мере, я была уверена, что какая-то мысль у него в голове да вертится. И я не ошибалась, он тут же выложил:

– На самом деле я кое-кого подозреваю. Мне вспомнился сегодняшний разговор.

– Какой разговор?

– На пожарище… Помните, мы с вами ездили в отель «Рубин»?

– И?

– Был там такой Серхат, вывел нас с вами из себя…

– Вы что, думаете, это он на меня напал?!

Меннан закусил нижнюю губу.

– Зия-бей – честный человек, про него я ничего не говорю, но этот Серхат – редкий мерзавец. Да и Лысый Джавит ничуть не лучше.

Он посчитал, что я могу этого не помнить, и поспешил пояснить:

– Помните, с тряпочкой, водитель «мерседеса», двинутый на чистоте? Они оба не те люди, которым стоит доверять. От них можно ждать чего угодно. То есть я говорю, разругавшись с вами…

Он просто пытается через меня расквитаться с Серхатом или действительно верит в свои слова? Не сказать, что его догадки совсем несправедливы. Хоть Меннан и пытался выгородить Зию, произошедшее этой ночью нападение, если оно, конечно, действительно было нападением, вполне мог совершить Серхат и этот второй мужчина. Они могли попробовать меня напугать, чтобы я как можно скорее уехала из Коньи. В таком случае мне следовало срочно понять, является Меннан человеком Зии или нет. Я внимательно посмотрела на него. Могла ли я с самого начала заблуждаться? Принять решение было сложно.

– Нет, я так не считаю, – ответила я, – даже если так, я никого не видела – ни Серхата, ни Джавита. Я не помню ничего из того, что происходило. А еще я очень устала, у меня нет сил ни о чем думать.

Мой взгляд упал на капельницу, прокапывавшую последние капли.

– Разберусь с этой дрянью и пойдем, – пробормотала я.

Меннану не понравилось, что я сменила тему. Уверена, я бы доставила ему редкое удовольствие, если бы обвинила в произошедшем Серхата. Но я не собиралась ради его удовольствия подставлять невинного человека.

Тут у меня возник новый вопрос:

– Кстати, а сколько я должна за лечение?

На лице Меннана появилось выражение ребенка, который только что провернул какую-то хитрость и очень доволен, что взрослый на эту хитрость попался. С выражением крайней самоуверенности он плавно поднял руку и ответил:

– Не волнуйтесь, это улажено.

Это была одна из тех особенностей турок, что я совершенно не могла понять. Без всякой на то необходимости они готовы пойти ради вас на какое-то самопожертвование, дать заметную скидку или, как в настоящем случае, оплатить за вас счет. Искренняя ли это доброта? Или же просто показная щедрость, рассчитанная на то, чтобы произвести впечатление? Абсолютно невинное выражение зеленых глаз Меннана вроде бы говорило в пользу первой версии, но я все равно не собиралась позволить ему оплатить за меня счет.

– Так не пойдет, Меннан-бей, – сказала я крайне решительно, – я не согласна. К тому же все мои расходы оплачивает фирма. Вы что, богаче, чем целая страховая компания?

Он вытер платком капли пота со лба и ответил:

– Но вы же мой гость!

Этим он вывел меня из себя. Ни с того ни с сего я резко огрызнулась:

– Нет, я ничьим гостем тут не являюсь! – Нахмурилась и продолжила: – Я приехала сюда по работе. Спасибо вам большое, вы мне очень помогаете, но пусть все остается в рабочих рамках.

Он отвел глаза в сторону и покорно согласился:

– Хорошо, позже я отдам вам счет.

Его щеки ярко покраснели и грустно обвисли. Я пожалела о своих словах.

– Я вам благодарна, Меннан-бей. Даже если бы я захотела оплатить счет сейчас, то не смогла бы. Вы же знаете, мой кошелек украден. Рассчитаться у нас получится только потом. – Я улыбнулась и потрепала его за плечо: – К тому же вы обещали позвать меня на ужин. Не думайте, что я про это забыла.

Его печаль тут же прошла.

– Сразу, как только вы захотите!

Его глаза засияли, и он, не сдержавшись, добавил:

– А если вы прямо сейчас голодны…

– Нет, нет, спасибо. Сейчас я вполне сыта. Как-нибудь позже.

Он, как всегда торопливо, засобирался:

– Я пойду поговорю с этим полицейским. Постараюсь уладить все, чтобы он вас излишне не утомлял. А потом отвезу вас обратно в отель.

18

Самое удивительное в человеке – разум

В Конье воцарилась ночь. Город очистился от людей и автомобилей, и тихие проспекты к полуночи привели нас в отель. Еще в машине я набрала Саймона и объяснила ему ситуацию. Он заволновался, я даже уловила чувство вины в его голосе.

– Не волнуйся, – сказал он, – завтра утром я позвоню в генеральное консульство, попрошу начать процедуру выдачи тебе нового паспорта… Ты же в порядке, да?

– Ничего страшного, – ответила я, – в больнице обо мне позаботились.

Я вправе была ожидать от него предложения отказаться от задания и вернуться в Лондон, но он его не сделал. Да это и было абсолютно не в его характере. Работа есть работа. То, что должно быть сделано, должно быть сделано. И даже если бы он сказал: «Дело принимает опасный оборот, возвращайся в Англию», то я не уверена, что сама бы теперь согласилась. Да, вокруг меня происходило что-то странное, да, я не вполне понимала суть событий, да, я боялась. Но эта чертовщина интриговала меня, мне было крайне интересно, куда меня все это заведет! К тому же мне казалось, что происходящие события как-то связаны с моим отцом.

Когда мы добрались до дверей отеля, Меннан собрался было остаться на ночь в соседней комнате – на случай, если мне вдруг станет плохо. Но я решительно отправила его домой, а сама направилась к стойке ресепшена.

Там стоял вчерашний любопытный портье.

– Доброй ночи, мисс Карен!

Он с плохо скрываемым интересом впился в меня глазами.

– Надеюсь, ваш день прошел хорошо.

Я холодно улыбнулась:

– Спасибо, неплохо, – и поспешила к лифту.

Когда я вставила ключ в замок двери моей комнаты, все тело охватила крупная дрожь. А вдруг внутри я снова услышу голос этого темного дервиша? А вдруг мне опять приснятся кошмары? Входить или не входить? Я никак не могла набраться решимости, мне даже на секунду показалось, что отказаться от помощи Меннана было плохой идеей. Нет, бред какой, мне его еще в кровать с собой, может, взять? Я собралась с духом и повернула ключ. Дверь беззвучно открылась. В комнате не было темно – мечеть султана Селима напротив подсвечивалась желтым светом, и он, отражаясь от ее стен, попадал в мою комнату. Обстановка была ровно такой, какой я оставила ее перед тем, как уйти на ужин: незаправленная кровать, зеркало, похожее на кусок черной пустоты, маленький столик, на котором стоял мой ноутбук.

Прежде чем закрыть дверь, я зажгла свет. И комната предстала передо мной во всей своей пустоте и тоске. Каким бы богатым, каким бы хорошо обставленным ни был отель, он всегда носил в себе отпечаток этой пустоты, этой пронизывающей человеческую душу тоски. Но сейчас мне было не сильно интересно размышлять над этим феноменом. Страх внутри меня был так силен, что даже включенный свет не мог его успокоить. Я пошла в ванную, предварительно тоже нажав на кнопку выключателя. Там было пусто, пространство было так же холодно, как и покрывавший стены белый кафель, было слышно только, как глухо текла по трубам вода – видимо, в одном из номеров мылся постоялец. Я не стала выключать свет в ванной и вернулась в комнату.

Наконец-то я могла почувствовать себя в безопасности. Не было бы еще этой боли, которая наполняла мое тело при каждом движении. Вот и голова начала кружиться. Я легла на кровать… Да, так гораздо лучше. Но почти сразу мне вспомнился Шамс, точнее, то, что я вчера с ним прожила, или то, что он позволил мне с ним прожить.

Я попробовала спокойно разложить все с точки зрения логики. Случилось ли все это на самом деле? Все ведь началось с того, что отключилось электричество. Как только все вокруг погрузилось в кромешную тьму, я сразу же лишилась чувств. Сумку украли, когда я упала в обморок. В состоянии обморока мне и привиделась встреча Мевляны с Шамсом. Но как это могло произойти? Я же даже не помнила, чтобы мне кто-то когда-то рассказывал об обстоятельствах их встречи. Хотя об этом мне наверняка мог говорить отец… Может быть, эта история отложилась у меня где-то в подкорке мозга, а потом, когда я приехала в Конью, всплыла? Обморок, удар головой – все это могло как-то повлиять. Разве мама не говорила, что никому еще не удалось полностью разгадать загадку человеческого сознания? «Самое удивительное в человеке – разум. До сих пор неизвестны принципы его работы, его максимальная производительность. Насколько мы вообще понимаем, что в нашем сознании определяется генами, а что базируется на опыте восприятия, чему мы научились сами? Где хранятся воспоминания о том, что мы когда-то слышали, видели, чувствовали, пробовали на вкус? Что из этого мозг хранит, а что стирает? Это большая загадка».

Вероятно, в событиях этого вечера был виноват не явившийся из прошлого Шамс Тебризи, не Зия, пытающийся выбить из нашей фирмы крупную выплату из-за пожара в отеле, не наш обильно потеющий Меннан, – ответственным за сюжет семисотлетней давности был мой мозг, мой запутавшийся мозг. Насколько мозг контролирует наш рассудок, наше подсознание, наши инстинкты? Все это были части большой загадки, о которой рассказывала мне мама. Я успокоилась. Теперь у меня была на руках вполне выверенная логически разгадка. Однако секундочку… То есть Зия ни в чем не виновен? Нет, так не могло быть! Но это уже другая тема. Мне следовало провести расследование максимально тщательно. Даже Меннан мог оказаться виновным. Поэтому было очень важно завтра увидеться с этим рабочим по имени Кадир, который верил, что в пожаре виноваты пришельцы. Раз он немного не в себе, то его уже нельзя считать верным Зие, а значит, из него можно вытянуть какие-то подробности, которые Незихе и Серхат предпочли скрыть.

Тут я обнаружила, что лежу на кровати в пыльных джинсах. Куртка моя степенью чистоты от них отличалась не сильно. Я медленно приподнялась и сняла с себя верхнюю одежду. Собиралась пойти в душ, но отказалась от этой идеи – мало ли, еще упаду в обморок. Душ можно принять и утром, а пока я удовлетворилась тем, что помыла лицо, руки и ноги. Снова вернулась в комнату и переоделась в пижаму, но сон не шел. Можно было бы выпить выданное доктором болеутоляющее, у него наверняка есть снотворный эффект. Я потянулась к сумочке, достала баночку, высыпала таблетки себе в ладонь и уже собиралась заглотить одну, как вдруг вспомнила про ребенка. А вдруг болеутоляющее может ему навредить? Я сразу отложила таблетки в сторону. Что со мной происходит? Я действительно собираюсь рожать? Даже само слово «ребенок» в моих устах звучало как-то чужеродно, но, с другой стороны, об аборте думать было страшно. Я вспомнила свой первый аборт и то, как мне плохо было после него. Тогда я чувствовала огромную пустоту между ног, в животе, в сердце, в черепе. Хотя я и была еще совсем юна и неопытна, но очень сильна. Мне казалось, что теперь все будет тяжелее, что аборт повлияет на меня гораздо больше. Возможно, это меня и пугало. Но скоро мне следовало сделать окончательный выбор. А потом, как вернусь в Лондон, рассказать о своем решении Найджелу. Вероятно, после этого наши отношения изменятся навсегда…

Звонок телефона ворвался в ход моих печальных мыслей. Кто бы это мог быть? Меннан?

Я подняла трубку, и в ухо полился веселый голос моей мамы:

– Алло, Карен?

– Алло, мам. Ты в порядке?

– Да, конечно. Я тебя не разбудила? – Она даже не дала ответить мне на вопрос и сразу продолжила: – Твой Найджел – великолепный молодой человек! Послушай меня, если ты его вдруг упустишь, я тебе этого никогда не прощу!

– Не волнуйся, мама, я не собираюсь его упускать. Если он сам, конечно, этого не захочет…

– Не неси ерунды, он влюблен в тебя, как подросток. Вечером позвонил мне, и знаешь, что сказал?

Браво, Найджел! Не стал тянуть кота за хвост, а сразу, должно быть, пригласил ее на ужин. Но я решила включить дурочку:

– Что сказал?

– Позвал в ресторан! Причем в тот самый, который мне очень понравился, помнишь, мы ходили в прошлый раз с тобой туда?

– «Клуб 606»?

– Да, тот, в Челси. Французский шеф все еще там работает?

– Мы давно туда не ходили, но не думаю, что он уволился.

Она захихикала:

– Пока ты в Конье, немножко перетрем тебе с ним косточки.

Что с ней случилось? Откуда это веселье? Впрочем, я быстро поняла.

– Мам, ты что, выпила?

Она натянуто засмеялась, как нашкодивший ребенок:

– Кто? Я? Не оскорбляй свою пожилую мать!

– То есть ты не пила? Ты же помнишь, что доктор тебе запретил…

Ее голос резко стал серьезным, и она заорала:

– В гробу я видала всех докторов. Мэтту они запретили практически все! И какой итог? Прожил на три месяца дольше, если это вообще можно назвать жизнью. Закончил свою жизнь в больничной койке. Умер, а так и не выкурил в последний раз свою любимую сигару. Не заговаривай со мной о докторах, Карен. Они ни черта не знают. К тому же я не так много выпила, всего два бокальчика…

Однако это явно не была та степень опьянения, которой можно достичь благодаря «двум бокальчикам». У мамы был сахарный диабет и повышенное давление. Перед моим отъездом врачи поставили ей вдобавок диагноз «кардиомегалия».

– Мамочка, ну зачем ты так делаешь? Это же для тебя верное самоубийство!

Она обиженно и зло пробормотала:

– Ну как я могу в такой ситуации удержаться?

Ну вот, несмотря на чудовищное самочувствие, мне теперь еще и с ней придется разбираться.

– Пожалуйста, не говори такого, – упрекнула ее я, – ну зачем тебе совершать самоубийство? Что такого страшного произошло?

– Что такого страшного? – голос ее был полон боли. – Ты что, не понимаешь? Один за другим уходят те люди, которых я любила! Сначала твой отец, теперь Мэтт, я осталась одна-одинешенька на этом свете!

– Одна-одинешенька? А как же я?

– Ты… Ты удивительная девочка, но у тебя уже давно своя жизнь. Ты должна жить ей. Забудь обо мне думать в своих Коньях…

Она очень расчувствовалась, была готова заплакать. Что происходило с этой женщиной?

– Мам, что ты пытаешься этим сказать?

– Вот только не говори мне, что это не ты сказала Найджелу позвать меня на ужин. Я еще не настолько старая, чтобы не понимать простых вещей.

– Не говорила я ему ничего…

– Карен, хватит! Ты совершенно не умеешь врать. Это в тебе от отца. Найджел позвонил мне из-за тебя. Конечно, ничего плохого ты не сделала. Думаю, он вполне мог бы позвонить мне по своей воле, но ты знаешь мужчин, они немного туповаты. Им надо обо всем напоминать, даже хорошо, что ты напомнила. Не пытайся только сейчас все отрицать. Мне очень понравилось, что он меня пригласил. Ты знаешь, как я люблю твоего милого негритеночка. Без шуток, он очень хороший человек. Теперь таких мужчин очень сложно найти.

– Мамочка, пожалуйста, не пей больше, – взмолилась я, – ну хотя бы ради меня. Посмотри, как это меня расстраивает.

– Расстраиваться не из-за чего, лапочка, – сказала она, стараясь придать голосу твердость. – Я в порядке. Много и не пила. Всего-то два стаканчика. Ладно, вру, четыре. Но не больше. И не собираюсь пить еще. Повешу трубку и рухну спать. А ты там чем занята? Как дела в Конье? Сильно изменился городок?

В ее голосе слышалась тоска. Она, должно быть, вспомнила прежние дни.

– Изменился, конечно. Появились широкие проспекты, кое-где есть высотки.

– Они все убивают, – грустно пробормотала мама, – уничтожают всю прежнюю красоту. И так во всем мире. Варварство, грубость, стяжательство. Хоть бы кто появился, кто может спасти этот мир от людей, думаю я иногда. Хоть бы появился кто-то, кто вырвет эту прекрасную планету у нас из рук.

– Нет, в Конье все на самом деле не так уж и плохо. Очень много старых зданий сохранили. Есть красивые светлые проспекты. Мавзолей Мевляны на месте, как и мечеть напротив него.

– Обитель в порядке?

Она, видимо, говорила о том доме с садом с надгробными плитами с навершиями в виде чалмы, в котором я была с отцом в детстве. Но чтобы разговорить ее, я разыграла непонимание.

– Ты о чем?

– Ты не помнишь? Обитель, в которой жил твой отец. Мевлевихана. Там я его в первый раз увидела, он там танцевал.

Мне вспомнились слова Меннана: «Мевлеви не любят, когда сема называют танцем».

– Ты про радение?

Она передразнила меня:

– Я про радение. – В ее голосе прорезалось умиление: – Папина дочка. Пойраз тоже расстраивался, когда я называла сему танцем.

– Мам, а я была в той обители? Я сейчас серьезно спрашиваю, не могу сама вспомнить.

– Была ли ты? Ну откуда мне знать, мы вместе в Конью никогда не ездили. Но отец тебя наверняка туда водил. Это же был его дом.

– Дом?

– Да, его родной дом. Не пытайся мне только сказать, что ты этого не помнишь.

Я замолкла, и она поспешила иронично среагировать на мое молчание:

– Вот, доченька, кажется, старческая деменция у тебя началась раньше, чем у меня. В младенчестве его оставили под дверью обители. Ты что же, не помнишь совсем эту историю?

Я действительно ее совсем не помнила. Видимо, подсознание поспешило стереть из моей памяти некоторые факты, связанные с отцом, или же не стерло, но запрятало так глубоко, что я не могла снова вытащить их на свет божий.

– Начни, пожалуйста, рассказывать, может быть, я вспомню.

Мой голос убедил ее в искренности моих слов.

– Странно, – пробормотала она удивленно, – как ты можешь этого не помнить? Мы сто раз это обсуждали. Это же еще и история про имя твоего отца.

– Про имя?!

– Похоже, действительно не помнишь. Очень странно…

Да, это было так, и мне тоже это не нравилось.

– Странно, но вот забыла я. Давай уже рассказывай, как отец получил свое имя.

– Хорошо, хорошо, рассказываю.

Она будто протрезвела. Возможно, действительно не врала и выпила совсем немного.

– Итак, твой отец был совсем ребенком, когда его семья, о ней, кстати, ничего не известно, неясно по какой причине в корзинке подкинула его под дверь обители Мевлеви. Это были последние дни декабря, стоял страшный холод. Если бы ребенок оставался на улице больше часа, то замерз бы до смерти. Но тут, откуда ни возьмись, поднялся сильный северо-восточный ветер, турки называют его пойраз. Он дул прямо в дверь обители, бился о нее, словно спешил сообщить важную новость. Кто-то из тех, кто был внутри, услышал этот звук. Подумал, что в дверь действительно стучат, и пошел открывать. А там заметил младенца в корзинке. То есть твоего отца. Дервиш забрал его внутрь. Послушники сразу решили, что этот ребенок – посланный свыше добрый знак. Шейх по имени Хикмет усыновил его и растил как собственного сына. И чтобы поблагодарить ветер, спасший мальчика, назвал его Пойразом.

Да, что-то такое я смутно припоминала, сложно даже назвать это воспоминаниями, как будто у меня перед глазами промелькнули какие-то бессвязные обрывки фотокарточек. Сильный ветер, подхватывающий мелкий снег и бьющий им человека, словно плетью. Мужчина, отец мальчика, пытающийся от стыда из-за содеянного спрятать лицо не только от всех людей, но и от снега и ветра. Спящий в корзинке ребенок, не подозревающий об окружающем его безжалостном мире, предательстве отца и собственной беспомощности. Сумасшедший ветер, со всей силы бьющий в дверь то ли от злости на все человечество, то ли от желания спасти ребенка. Ветер, спасший Пойраза, а в каком-то смысле подаривший жизнь и мне. Дервиш со светлым лицом, открывший дверь и обнаруживший у своих ног ребенка в корзинке.

– Наверное, отец страшно расстроился, когда взрослым узнал о произошедшем, – сказала я.

– Расстроился, конечно, – подтвердила мама, – но я никогда не видела, чтобы он страдал из-за этого. Иногда вроде бы даже подшучивал, говорил: «Я, подобно Моисею, начал изучать этот мир из корзинки, а не как вы – с материнских рук». Наверное, так он пытался как-то успокоить свою внутреннюю боль. Сложно быть отвергнутым.

Мне не стоило такого говорить, когда мама была пьяна, но я не сдержалась:

– А в конце концов он отверг нас…

Повисло короткое молчание, глубокое, страшное, безнадежное молчание.

– Так и сделал… Этот тип бросил нас и ушел.

Я ничего не ответила, и не из-за того, что не хотела, а из-за того, что даже не знала, что можно на это ответить.

– Но ты не грусти, – сказала она, шмыгнув носом.

Ну вот, довела маму до слез…

– Не говори ничего плохого, уверена, у него была веская причина…

– Да, была, – проговорила я, старательно подавляя росший внутри гнев. – Уверена, что веская причина была и у тех, кто оставил его в корзинке под дверью.

19

«Познавший себя – познал и Аллаха»

После маминого звонка сон совершенно пропал. Я открыла ноутбук и подробно описала в отчете, с кем и когда сегодня виделась. Затем включила на диктофоне запись своего разговора с Незихе и Серхатом и внимательно ее прослушала. В их показаниях не было особо явных противоречий. Лишь два момента привлекли мое внимание. Во-первых, тот, что Кадир спас Незихе из огня, а во‐вторых, что самого Кадира позже из огня вытащил не Серхат, а пожарные. В официальных рапортах об этом ничего не говорилось. И хотя такая мелочь вряд ли могла помочь расследованию, упускать ее из виду не стоило. Тайны обычно раскрываются за счет таких с виду безобидных пустяков. Будет полезно спросить об этом завтра утром Кадира Гемелека. Конечно, если он поймет мой вопрос и сможет дать на него связный ответ…

Я остановила запись на диктофоне и выключила ноутбук. Следовало отдохнуть, завтра меня ждал тяжелый день. Но сна не было ни в одном глазу. Я погасила свет и улеглась в постель. Мне на ум тут же пришла встреча Шамса и Мевляны. Для них обоих эта встреча была не простым совпадением, а словно предначертанием. И предначертана она была Аллахом. Но первым возжаждал ее Шамс. Я видела в своем вчерашнем сне, как он просил Господа явить ему лицо одного из своих возлюбленных. А в качестве платы за исполнение просьбы предложил свою голову. Но и Мевляна что-то знал о предначертанном. Иначе как он мог за годы до встречи явиться Шамсу на дамасском базаре и сказать: «Эй ты, меняющий смыслы мира, найди меня»? Это был рок, судьба. Судьба, которой известен заранее любой шаг человека, любой его поступок. Судьба, предопределенная и неизменная. Когда Шамс смотрел на Мевляну, как же сильно билось его сердце, каким великим счастьем и какой вдохновенной любовью было наполнено оно! Даже в своих идеальных отношениях с Найджелом я никогда не чувствовала такой экзальтации, такого волнения.

Что же это была за любовь? И что при этом чувствовал сам Мевляна Джеляледдин Руми? Я помнила, как он сидел на муле и каким счастьем при этом светились его глаза. Ему было гораздо хуже, чем Шамсу, он пережил момент истины – момент экстаза. Как можно было назвать удивительно взаимное чувство, возникшее между этими двумя людьми? Это был род привязанности или же настоящая страсть? Мне кажется, что-то похожее происходило между моим отцом и Шахом Несимом. Когда отец видел Шаха Несима, глаза его начинали сиять таким же светом, каким сияли когда-то глаза Мевляны. В его взгляде не было такой страсти, когда он смотрел на меня или на маму. Он ни с кем, кроме Шаха Несима, не мог так страстно и глубоко вести разговор. Да, Шаха Несима можно было бы назвать Шамсом Тебризи, а моего отца Мухаммедом Джеляледдином. В их истории не было места ни мне, ни маме. Поэтому он оставил нас без всяких сожалений и ушел прочь. Кто знает, от кого пришлось отречься Шамсу и Мевляне ради своей любви? Вот еще вопрос: а зачем Мевляна женил Шамса на моей тезке, Кимье? Какой прок был дервишу, посвятившему всю свою жизнь поиску Бога, жениться на молоденькой девочке?

Вопросы, за многолетним отсутствием ответов обратившиеся в тайны; вопросы, рождающие у меня сомнения во всем, что казалось прежде точно известным; вопросы, накопившиеся в моей голове и путающие мысли. Нет, мне не спастись от них в эту ночь…

Сон все не шел. Я поднялась на кровати. Откуда-то из-за стены доносился приглушенный звук телевизора. Неплохая мысль, почему бы мне тоже не посмотреть. Я потянулась к лежащему на тумбочке пульту. Сперва на экране возникли беспорядочные цветные пятна. Для того чтобы изображение пришло в порядок, потребовалось несколько минут. Потом на экране появились неизвестные мне женщины и мужчины. Наверное, это были какие-то турецкие певцы, актеры и актрисы – короче, местные звезды. Они пытались из нижнего ряда высокой пирамиды бокалов достать один так, чтобы все сооружение не разрушилось. На фоне играла напряженная музыка.

Я переключила на другой канал, там показывали какую-то дурную копию любимого мной фильма «Гражданин Кейн». Переключила дальше – попала на телевизионный сериал. Камера в руках оператора дергалась так, что еще пара минут – и у меня бы закружилась голова. Я еще раз щелкнула кнопкой пульта. Сперва по комнате распространился голос, потом только подключилось изображение.

Показывали мавзолей Мевляны, метрах в двухстах от которого я как раз сейчас находилась. Пока камера въезжала через двери внутрь мавзолея, вкрадчивый, якобы подходящий окружающей атмосфере мужской голос произносил:

Вы, взыскующие Бога средь небесной синевы,

Поиски оставьте эти, вы есть Он, а Он есть вы…

Для чего искать вам то, что не терялось никогда?

На себя взгляните – вот вы, от подошв до головы.

Если вы хотите Бога увидать глаза в глаза —

С зеркала души смахните муть смиренья, пыль молвы.

И тогда, Руми подобно, истиною озарясь,

В зеркале себя узрите, ведь Всевышний – это вы [27].

Внутри этого освещенного желтыми и красными цветами помещения находились ряды гробниц, украшенных невероятно красивыми росписями.

«Кроме них двоих, этой тайны не мог знать никто, – начал рассказывать ведущий. – Годами эти двое искали друг друга. Годами эти двое горели желанием встречи. Возможно, для того, чтобы разделить свои секреты, возможно, чтобы объединить одну тайну, разбитую на две части, и познать истину».

Камера покинула мавзолей и медленно двигалась по темным улицам Коньи. Остановилась. На горизонте взошло солнце и осветило все вокруг. Мне было известно это место. Это был тот самый Мередж-эль-Бахрейн, то есть место встречи двух морей.

«Здесь с возгласом “Аллах” на устах лишился чувств Шамс, – продолжал рассказ ведущий. – Когда он очнулся, перед ним был досточтимый Мевляна. Он открыл глаза, лежа на коленях у одного из тайных любимцев Аллаха. Два великих дервиша, два друга Господа сразу же заключили друг друга в крепкие объятия. Они удалились от грязи, шума, несправедливости этого мира в тишину маленькой темной комнаты. Дни сменяли недели, недели – месяцы, а они все не покидали этой комнаты. Когда же они вышли наружу, Шамс уже не был прежним Шамсом, а Джеляледдин не был прежним Джеляледдином. Мевляна бросил совершать намаз, перестал читать проповеди, оставил преподавание в медресе. Он растворился в любви, опьянел без вина и рассказывал о любви каждому встречному, живому и неживому: сухой траве, ждущей дождя; дождю, притаившемуся в небе; мокрому от дождя фиговому дереву; карабкающейся на дерево гусенице; охотящемуся за гусеницей воробью; кирпичным домам, под сводами которых воробьи вили свои гнезда; розам, украшавшим сады этих домов; соловьям, поющим о своей неразделенной любви к розе; выслеживающим соловьев ястребам; господам, приручившим ястребов; дворцам, в которых жили господа… Он говорил о любви всему, что мог увидеть, до чего мог дотянуться, что мог попробовать на вкус, понюхать, услышать. Он был похож на ребенка, который только выучился ходить и, радостный, старается поделиться радостью от своего нового умения со всеми, кого видит вокруг. С таким же воодушевлением разносил он вокруг слова любви. Так же, падая и спотыкаясь, он, полный совершенно новым переживанием, ходил по старым улицам города».

Камера снова пришла в движение и аккуратно поехала по дорожкам парка. Он был небольшим, но очень ярким и светлым. Я видела его раньше! Как раз в эту секунду камера приблизилась к небольшой мечети. Точно, это же мечеть и мавзолей Шамса Тебризи. Место, где начались мои приключения. Пока камера двигалась к дверям мечети, ведущий весьма трогательным тоном рассказывал: «Шамс же был всегда рядом с Мевляной. Так город святых обрел еще одного великого дервиша».

Внезапно изображение задергалось, а когда восстановилось, в створках ворот стоял одетый в черное мужчина. Камера двинулась на него, а ведущий продолжал: «Они были счастливы, люди были счастливы, весь город был счастлив».

– Это ложь! – закричал, вскинув вверх правую руку, одетый в черное человек.

С того момента голоса ведущего больше не было. Камера показывала только одетого в черное чернобородого мужчину. Да, это был именно он, несменяемый герой моих конийских кошмаров: Шамс Тебризи, или, как больше нравилось, Шамс Перенде.

– Все это ложь! – прогрохотал он с экрана. – Не верь им, не было такого!

Да, он обращался явно ко мне. Его взгляд уперся в меня, он протянул ко мне руки. Не знаю, как это случилось, но он использовал телевизионную программу, которую могли смотреть миллионы человек, чтобы обратиться напрямую ко мне. Что странно, я его совсем не испугалась, даже не вздрогнула от неожиданности. Видимо, недавние мои умозаключения по поводу работы мозга помогли одолеть страх и понять, откуда берутся эти образы. Мое сознание спокойно отошло в сторону и передало подсознанию бразды правления. На смену логике пришли эмоции, а прежде всего – интерес. Поэтому я очень внимательно стала слушать, что же скажет Шамс.

– Никто не был счастлив, – продолжал он, нахмурившись, – ни султан, ни армия, ни народ. Я им не понравился с первого взгляда. Все меня ненавидели, все хотели, чтобы я убрался из Коньи. Будь их воля, они утопили бы меня и в ложке воды. Я не нравился никому, кроме Подвижника и его старшего сына, Бахаэддина.

С моих губ неожиданно сорвался вопрос, я даже удивилась своей смелости:

– А кто такой Подвижник?

– Мухаммед Джеляледдин, кто же еще.

– Вы называли его Подвижником?

– Не я, его отец Мухаммед Бахаэддин Велед из Балха, также известный как султан всех улемов. Я советовал ему позабыть все, чему его учил отец. Но сам нежно привязался к прозвищу, которое дал ему отец. Потому что мне тоже нравилось это слово – «подвижник».

Воспоминания о прошлом будто погрузили его в задумчивость. Перед мавзолеем на время повисла тишина.

– Почему? – спросила я сочувственно. – Почему они не были вам рады?

Он посмотрел мне в глаза. Темное лицо его подернулось печалью так, словно все эти события происходили только вчера.

– Они не понимали. А все, что непонятно человеческому сознанию, считается дурным. Они думали, что я отнял у них их мудреца. А я просто пришел сделать Джеляледдина правителем вселенной. Его отец был султаном своего времени, но я мог сделать Мевляну султаном прошлого и будущего. Но они не понимали… Не понимали, потому что то, что они называли верой, было кощунством. Их благодеяния были грехом. Они ели человеческое мясо и пили человеческую кровь, вознося хвалы Аллаху. То, что они принимали за веру, было слепым следованиям книжным заповедям, словно Создатель нуждался в тупых рабах. То, что они принимали за благодеяние, было проявлением нетерпимости, словно Создателю нравилась ненависть. То, что они считали богоприятным, было попыткой выбить себе гарантию посмертного спасения, словно Создатель был торговцем.

– А Мевляна, что он говорил этим людям?

– Подвижник? Это было не в его характере. Земля, по которой он ступал, всегда была мягкой, вода, которую он пил, самой чистой, его дыхание было самым легким из ветров. В нем была надежда, а не сомнения, терпение, а не гнев, любовь, а не вражда. Когда он увидел в моем сердце самого себя, разум покинул его. Он был подобен знамени мятежников, долгие годы пылившемуся в сундуке, но вытянутому наконец на белый свет, поднятому на флагшток, сразу поймавшему ветер и развевающемуся над мощенными камнем улицами старого города. Этого не поняли ни во дворце, ни в народе, ни среди улемов. Он отказался от разума и логики, бросился в бездну. Он превратился в человека, состоящего из одного сердца. Поэтому любое его слово было стихом, любой поступок – благом, а любое прикосновение – чудом.

– А каков был ваш характер?

Прежде чем ответить, он задумчиво погладил бороду.

– В Подвижнике была только красота, во мне же и красота, и уродство. Он видел во мне только красоту, а уродства не замечал. Я никогда не был с ним неискренен, показывал ему себя и с хорошей, и с плохой стороны, ему следовало знать, каков я есть на самом деле. Место нашей встречи называют Мередж-эль-Бахрейн. Это арабское выражение. В Коране оно встречается в суре Фуркан: «Он создал два моря: реки с пресной водой и моря с соленой водой. Они рядом, и воды их соприкасаются, но их разделяет могущество Аллаха, и они не сливаются». Поэтому мы с Джеляледдином сошлись, но не растворились друг в друге. Если ты хочешь понять разницу между нами, то тебе стоит взглянуть на наших отцов, вернее, на наши с ними отношения. Джеляледдин очень уважал своего отца. Всю жизнь, вероятно, следовал его наставлениям. Он верил, что все, что говорит отец, – правда, все, что выходит из-под пера отца, – закон. Бахаэддин Велед был для него образцом для подражания. Я же еще подростком понял, что мой папаша – невеликого ума человек. Если бы я думал, как он, вел себя, как он, то стал бы не Шамсом Тебризи, а простым мусульманиномобывателем. Он не понимал меня, более того, пытался осуждать меня за то, что я другой.

Гордыня Шамса меня неприятно задела. Чтобы хоть немного поколебать его самооценку, я спросила его с намеком:

– Но вы же его унижали?

На его лице появилось плутоватое выражение:

– Ты имеешь в виду историю о гусенке, вылупившемся в курином гнезде? Это не было унижением, я просто пытался объяснить ему себя, показать, что я не такой, как он.

Он снова стал серьезным. В этот раз он уже не был похож на учителя. Шамс напоминал человека, который знает, что никогда и никем не был и никогда не будет полностью понят, однако принимает свое состояние и смиряется с ним. Он продолжил свой рассказ:

– Меня часто причисляли к странствующим дервишам, но моя суть значительно сложнее. Земля, по которой я ступаю, тверже камня, не всякое растение вырастет над моим мертвым телом; вода, которую я пью, похожа на перебродившее в уксус вино; дыхание мое подобно ветру, что дробит камни на горных перевалах. В моем сердце больше сомнений, чем надежд, больше гнева, чем терпения, и хоть я не питаю ни к чему беспричинной вражды, душа моя не полна симпатией. Я на стороне правды и справедливости. Поэтому я верю, что право на любовь – это право достойного ее. Любовь ценна настолько, что не будет дарована человеку, не заслужившему ее.

– А Мевляна заслужил?

Он немедленно ответил:

– Это неважно, он был с самого начала растворен во вложенной в меня любви. Так пшеничное семя содержит в себе прообраз колоса, так ребенок тянется к груди матери. Даже Подвижник сначала не знал этого. Не понимал.

– А вы с самого начала знали, что именно ищете?

Он улыбнулся, слегка сузил свои черные, похожие на оливки глаза:

– Нет, пока не встретил его, не знал. Но узнал сразу, как увидел. Прежде были образы, бессвязные картинки, вспышки цветов, внезапные запахи, обрывки голосов, послевкусия, разомкнутые объятия, но не было понятно, что они составляют вместе, в каком человеке они сочетаются. Но все сошлось, как только я его увидел.

Пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и поприветствует, говорил: «Познавший себя – познал и Аллаха», я же, следуя его словам, взглянул в глаза Джеляледдина, которого искал долгие годы, и узнал в нем себя.

– Вы увидели в нем свой образ?

Он остановился и беспомощно посмотрел на меня:

– Ты не понимаешь, не так ли? Это непросто, поскольку все, что мы считаем, что нам известно, непрерывно меняется. Говорят, что Господь – единственная неизменная вещь, но это совершенно неверно. Он меняется. Нет никаких сомнений в Его мудрости, но Он настолько изменчив, что понять Его трудно. То, что мы знаем, превращается в неизвестное, неверное – в правильное, благодеяние – в грех, дозволенное – в запретное, ложь – в правду. Он настолько недоступен обычному разуму, что это служит лучшей защитой для самой великой Его тайны.

– Какой тайны?

Глаза его напряглись, и на длинном смуглом лице возникли два ярких таинственных огонька. Экран телевизора теперь отображал только их сияние. Мне больше не видны были его губы, но я услышала его голос:

– Если хочешь знать, то должна пойти.

– Куда?

Экран снова заработал, появилось его костлявое лицо, на котором заиграла радушная улыбка:

– Ко мне. Или ты забыла все, о чем я говорил в прошлую ночь? Чтобы понять, нужно прожить. А для жизни нужна храбрость.

Он опять звал меня стать им, опять звал меня прожить то, что уже прожил он. Я не могла ответить ему отказом, меня увлекали его слова, и я опять потянулась за длинными пальцами смуглой руки, загоревшей под солнцем семисотлетней давности.

20

Поддавшийся своим низменным желаниям отдает себя в руки дьявола

И я снова оказалась в чужом мужском теле, передо мной был уже виденный во сне сад. Перед зданием из саманного кирпича в керамических горшках росли тюльпаны, гиацинты и розы, их аромат заполнял все пространство вокруг, напоминал о том, что мир – это все же прекрасное место. Тут же мягко блестел под полуденным солнцем облицованный снаружи белым камнем, а внутри покрытый синими изразцами небольшой бассейн. У стены, окружавшей сад, медленно покачивались высокие тополя, их слегка заслонял от меня огромный раскидистый орех. Кем я была сейчас? Карен из Лондона? Шамсом из Тебриза? Мне ответило отражение на поверхности бассейна: «Это солнце моложе привычного тебе на семь сотен лет. Это тело старее привычного тебе на семь сотен лет».

Я внимательно пригляделась. Да, это было отражение знакомого мне высокого бородатого человека в черном. Перед тем как отпустить Карен, я спросила его: «Это дом Мевляны?» – «Нет, это дом Аллаха, – ответило мое отражение, подняв рябь на воде. – Подобно тому, как берлога принадлежит медведю, гнездо – ворону, муравейник – муравью, рой – осе, это место принадлежит Творцу. По велению Аллаха султан Кейкубад [28] отдал его в дар отцу Подвижника, чтобы тот смог жить в нем сам и преподавать своим ученикам». Я посмотрела на дом. До этого я не замечала, насколько он велик и просторен. Сколько комнат было в этом двухэтажном здании? Наверху жил Подвижник. Он делил комнату с прекрасной гречанкой Кирой. Перед тем как выйти замуж за Мевляну, она приняла ислам. В других комнатах жили дети и прислуга.

Из кухни на нижнем этаже доносились запахи готовящейся еды. У меня перехватило дыхание. Чтобы сдержать позывы своего грешного тела, я постарался оказаться подальше от кухни. Пока я отходил от нее, то чуть на кого-то не наткнулся.

– Проходите, – сказал я, вежливо отступив в сторону. А когда поднял глаза, увидел, что передо мной стоит средний сын Подвижника, Алаэддин, а рядом с ним Кимья, хорошеющая день ото дня. Хотя она не была родным ребенком Подвижника, по его дому она ходила с гордо поднятой головой, как настоящая дочь. Она смотрела на других без страха, стыда и смущения. Что она забыла рядом с этим пареньком?

– Куда ты так спешишь? – сделал я замечание Алаэддину. – Еще немного, и ты снес бы меня с ног.

Похожий на дикого зверька, он молча смотрел мне в глаза. Возможно, если бы не Кимья рядом, он бы даже не обратил на мои слова внимания, но слышать упреки при девушке ему очень не нравилось.

– Я не увидел, – процедил он сквозь зубы, – еще немного, и я бы сам оказался на земле.

Алаэддин был гордым мальчиком, он не давал вписать себя ни в какие рамки, игнорировал границы норм. Я, тот, кто не боялся смотреть в огненно-красные глаза шайтана, вздрогнул от острого как нож взгляда этого подростка. Чтобы справиться со своим страхом, я ответил ему в ложном гневе:

– Какая может быть спешка внутри дома? Ты похож на монгольского солдата, который спешит с донесением к своему командиру. Люди за такое обычно просят прощения.

– Простите, – сказал он нехотя, – я тороплюсь на занятия, надо успеть в медресе Каратай.

Он развернулся и пошел все так же быстро, словно я не выносил ему никаких предупреждений. Кимья ушла вслед за ним. Я ему совсем не нравился. С первого моего дня здесь в его глазах горел огонь вражды. Он заслуживал хорошей трепки, но я подавил свой гнев и пошел дальше. Мне не удалось сделать и нескольких шагов, как появился Бахаэддин, старший сын Подвижника. Если Алаэддин был пламенем, то Бахаэддин – водой; Алаэддин – бурей, Бахаэддин – штилем; Алаэддин – гневом, Бахаэддин – покоем; Алаэддин – бунтом, Бахаэддин – смирением.

– Прошу прощения, шейх, – он наклонился и поцеловал мне руку, – мой брат дик и не знает уважения. Как ни старался отец, он не смог привить ему должных манер. Простите, если он сделал что-то не так. Не принимайте это на свой счет, это не из-за вас, просто у него дурной нрав.

Его молодое, с только что пробившейся бородой лицо слегка порозовело, как розовеют начавшие наливаться яблоки. Я легонько коснулся щеки этого молодого человека, прекрасного как телом, так и душой, и словами.

– Я ищу твоего отца. Ты знаешь, где он?

– В своей келье, мой шейх. Я заходил к нему в полночь, вас не было, он спрашивал про вас. Приходил после утреннего намаза, вас не было, он спрашивал о вас. Несколько минут назад я отнес ему хлеб и воду, и он снова спросил про вас. Я думаю, вы нужны ему.

Я развернулся и пошел в самую узкую, темную, невзрачную, маленькую и благословенную комнату этого огромного дома. Бахаэддин шел вслед за мной. Я остановился, остановился и он.

– Оставайся здесь. Мне нужно кое-что обсудить с твоим отцом.

Он покорно опустил голову и сложил вместе руки:

– Как вам будет угодно.

Я оставил его снаружи и вошел через деревянную дверь внутрь. Джелялледдин сидел, скрестив ноги, перед рахле [29] и читал книгу.

– Мир тебе.

Он, как увидел меня, тут же выпрямился:

– И будет с тобой милость Аллаха.

Он потянулся ко мне, хотел поцеловать мне руку, но я ловко уклонился и поцеловал его руку первым. Он не успокоился и все же приложил свои губы к тусклой коже моей кисти.

– Слава Аллаху, ты пришел, пир [30], – сказал он полным волнения голосом, – слава Аллаху, сегодня ты с нами.

Мой взгляд упал на книгу, лежавшую на рахле. Это был трактат «Маариф», написанный его отцом. Я говорил ему прежде: «Прекрати читать книги своего отца». Но он не прекращал. Я всегда знал, что привычка хуже любых зависимостей. От нее сложнее всего отказаться. Но если дервиш не может справиться с привычкой, то как он справится с собственной греховностью? В суре «Аль-Алак» сказано: «Читай Откровение, начиная с произнесения имени твоего Господа. Только Он в состоянии совершить творение» [31], и я наклонился к его лицу и прокричал три раза: «Не читай! Не читай! Не читай!»

Алак» сказано: «Читай Откровение, начиная с произнесения имени твоего Господа. Только Он в состоянии совершить творение» [31], и я наклонился к его лицу и прокричал три раза: «Не читай! Не читай! Не читай!»

Он побледнел, как ребенок. Тишина тяжело заполнила все пространство его скромной кельи. Чувство вины, подобно горе, опустилось на плечи Джеляледдина. Трясущимися руками он закрыл «Маариф». Поставил ее на полку. Я пробежался взглядом по корешкам других книг: «Книга тайн» Фариддина Аттара, «Геммы мудрости» ибн Араби, «Рисале» Кушайри, «Воскрешение религиозных наук» Газали, «Калила и Димна» и «Сказки тысячи и одной ночи». Это были не самые плохие книги, но рядом с ними притаился диван [32] стихов поэта из Куфы, известного под псевдонимом Мутаннаби, того самого поэта, который посчитал себя пророком. Этот том погрузил меня в тяжелые думы. А вдруг я ошибался? А вдруг я неправильно определил обещанного мне человека? А если тайным любимцем Аллаха был не Мухаммед Джеляледдин? Что, если я гнался вслед за пустой мечтой, подобно сухому листу, носимому ветром?

Мевляна увидел, как потемнело мое лицо, заметил, как я смотрю на диван Мутаннаби, и сразу же понял, что происходило у меня в душе. У него по-детски затряслась челюсть. Он выглядел настолько беззащитно, что мое сердце было готово выскочить из груди от нежности. Но я не позволил ни моему сердцу проявить слабину, ни Джеляледдину почувствовать гордыню.

Я упрекнул его:

– И долго же ты еще будешь читать чужие книги, Мухаммед Джеляледдин? Сколько еще ты будешь искать разгадку собственной тайны среди чужих слов? Пусть это будут слова ученого, такого, как твой отец, поэта, ткущего из рифм невероятные узоры, или мудреца, выстраивающего пером на тонком льду духа высокие здания, – прекрати вглядываться в них. Пусть остаются в прошлом. Ты можешь найти ключ к собственной тайне только среди собственных слов.

– Но… – прошелестел он одними своими благословенными губами, – но…

Я прервал его жесткими, как зимний ветер Тебриза, словами:

– Нет никаких «но», Джеляледдин. Ничего не получится, если делать в пути долгие остановки, ждать, еле волочить ноги. Для этого нет времени. Ночь прошла, загорелся свет, путь виден – и ты пойдешь по нему или сейчас, или уже никогда.

Его захмелевшие от бессонницы глаза увлажнились, на бледном лице появилось робкое выражение печали. Для меня в этот момент он выглядел сосредоточением красоты, невинности и благочестия. Это редкая дерзость, но если бы возможно было представить лик всемогущего Аллаха, то я бы сказал, что он один в один похож на Джеляледдина. И все же я скрыл свой восторг в глубинах души. Я вспомнил, что мне следовало сделать, и одел свое сердце в доспехи строгости. Поскольку было сказано, что жизнь – это мост, постигшие тайну пройдут по нему в этом мире, оставшиеся в неведении – в загробном. Джеляледдин пока не добрался до разгадки своей тайны, и сегодня его ждал новый экзамен.

– Встань, – приказал ему я, – сделай наконец хоть что-то, кончилось время праздности. У меня есть три просьбы к тебе. И раз я твой гость, то тебе следует их исполнить.

Он встрепенулся и сразу же поднялся с подушки, на которой сидел. Низко склонил голову и скрестил на животе руки, выражая все возможное уважение. Подобно двум огням лампады, горели его устремленные на меня глаза.

– Ты не гость мне, – голос его дрожал, – тебе принадлежат и этот дом, и это медресе. Если в раю твоей милости и есть хоть один гость, то это я. Повелевай, меняющий миры, я с удовольствием выполню любой твой приказ.

Я сел на подушку, с которой он поднялся. С хитростью расставившего силки охотника на куропаток погладил бороду.

– Ты знаешь, прошло уже много дней с тех пор, как я приехал в Конью. И ты знаешь, что у мужчины есть определенные потребности. Иначе говоря, Мухаммед Джеляледдин, мне нужна женщина. Но не какая-нибудь простушка, а приличная дама. Сможешь ли ты мне найти такую?

Пока я произносил это, мои глаза внимательно следили за его лицом. Посмотрим, потухнет ли огонь в его взгляде, посмотрим, затуманится ли его лицо, посмотрим, верит ли он мне. Ни на секунду не затуманилось его лицо, ни на секунду не скривилось оно, не выдало возмущения. Он просто повторил то, что уже говорил раньше:

– Я с удовольствием выполню твой приказ.

Не дав мне больше ничего добавить, он вышел из кельи. Я в ликовании смотрел ему вослед. Но, как говорил мой покойный, да будет милосерден к нему Аллах, первый учитель Абубакр Тебризи: «Не решай ничего в спешке. Не торопись при выборе не только мюрида, но и мюршида. Потому что для всего существует свое время: для солнца, для луны, для мира. Подожди же, пока придет время решения». Я спрятал свое ликование в глубокую могилу сомнений и стал ждать.

Ожидание не длилось долго. Правой рукой Джеляледдин открыл деревянную дверь, левой же он сжимал чью-то ладонь. Он вел за собой красивейшую женщину Коньи, Киру-хатун, свою жену. В этом его поступке была верность, в этом его поступке была вера, в этом его поступке было отречение, в этом его поступке было самопожертвование. Я с трудом подавил желание броситься ему на шею. Ведь для всего существует свое время: для солнца, для луны, для мира. Я должен ждать до тех пор, пока тьма сомнений окончательно не покинет мое сердце. Мои брови нахмурились.

– Кира-хатун для меня больше чем сестра, она не подойдет.

Я отвесил ей поклон:

– Можете выйти, госпожа.

Она совершенно не понимала, что происходит, несколько мгновений растерянно смотрела на меня, потом последовала моему указанию и вышла.

Я снова повернулся к Джеляледдину и сказал невероятно серьезно:

– Перейдем ко второй моей просьбе. Приведи сюда приятного мальчика, который станет мне слугой. Да такого, чтобы не расстраивал меня и исполнял все, что мне захочется. Уважь мою просьбу, найди такого.

И снова ни на секунду не затуманилось его лицо, ни на секунду не скривилось оно, не выдало возмущения. Он просто повторил то, что уже говорил раньше:

– Я с удовольствием выполню твой приказ.

После этого поднялся и вышел наружу. И хоть сердце и говорило мне, что нет больше никаких причин сомневаться в Подвижнике, разум утверждал, что следует еще подождать. Дверь за Джеляледдином не успела еще закрыться, как он вернулся обратно. Он вел за собой своего старшего сына Султана Веледа, отрока, сравнимого красотой только с Иосифом Прекрасным.

Я не успел раскрыть рта, как он склонился передо мной в почтении и произнес:

– Надеюсь, это дитя сослужит тебе верную службу, исполнит любое твое желание.

Я еле сдержал себя, чтобы не закричать от восторга и не броситься целовать ему руки. Но для всего существует свое время: для солнца, для луны, для мира. Я должен был ждать до тех пор, пока тень сомнения не прекратит отражаться в озере моей надежды.

Я грустно посмотрел на него:

– Султан Велед – сын мне, он не подходит для этой службы. Убери его отсюда.

Бахаэддин Велед, как и жена его отца прежде, не понимал, что происходит между нами, и, растерянный, не знал, как ему себя вести. Джеляледдин кивком головы дал ему знак уйти, и он спиной, дабы не отворачиваться от нас, медленно вышел из кельи.

И я сразу же без промедлений озвучил Подвижнику свою третью просьбу:

– Я хочу пить, но вода Коньи не может утолить моей жажды. Мой жар нужно остудить, я хочу вина, без него мне не справиться. Иди к иудеям и купи у них бутылку.

Джеляледдин не возмутился. Он не сказал: «Я самый знаменитый ученый этого города, как кто-то может отправлять меня к евреям за вином?» Он не спросил меня, зачем я играю с его честью. Он не задал мне вопроса, почему я так зол к нему. Он только улыбнулся мне, как нежная мать улыбается своему чаду, капризно требующему грудь. Он только сказал:

– Я сразу же принесу, наставник. Я с удовольствием выполню твой приказ.

Мне удалось удержаться и не вскрикнуть: «Остановись, тайный любимец Аллаха, остановись, меняющий оба мира. На самом деле ты мой наставник, на самом деле ты мой пир». Но поддавшийся своим низменным желаниям отдает себя в руки дьявола. Я сдержался. Я стал ждать.

На этот раз мое ожидание длилось достаточно долго, день клонился к концу, на горизонте забрезжила темнота ночи. Неужели Джеляледдин передумал? Неужели, подобно шейху Эвхедеддину Кирмани, постыдившись своей славы и статуса, отказался от покупки вина?

Много лет назад я встретил шейха Кирмани в Багдаде. Он сказал: «Нижайше прошу, сделай меня своим рабом». Я ответил ему: «Ты не выдержишь дружбы со мной». Он стал настаивать и крепко вцепился в мой черный халат: «Я хочу быть твоим рабом, я хочу быть достойным твоей дружбы». Я ответил ему: «Хорошо, но ты должен в центре Багдада, среди всех этих людей выпить со мной вина из хурмы». Подобно хурме, пожелтело его лицо: «Я не смогу этого сделать». Я вспомнил чужие слова, что следует быть снисходительным к мюридам, поскольку снисходительность – это свет над нашей дорогой, и сказал ему: «Тогда только найди мне бутылку вина из хурмы и принеси ее сюда». Он ответил: «Нет, я не смогу». Тогда я сказал ему: «Пока я буду пить, будешь ли ты мне другом?» Он ответил: «Нет, я не смогу». Тогда я сказал ему: «Тебе не место среди мужчин. Ты не тот человек, кто может справиться с трудностями. Аллах пожалел одарить тебя такой силой. Для Него мужчина – это тот, кто ради своей любви способен променять всех своих мюридов, всю свою честь, все свое достоинство на чашу вина. Это не твой путь. Тебе не место среди мужчин».

И когда я вспомнил о том, как повел себя шейх Кирмани, этот так называемый друг божий, я почувствовал, как затухает во мне надежда. Неужели мои подозрения были справедливы? Неужели случившееся в Багдаде повторяется в Конье? Неужели для Джеляледдина, как и для Кирмани, эго важнее любви? И пока эти черные мысли кружились в моей голове, дверь кельи приоткрылась. Показалось лицо Джеляледдина, сияющее внутренней верой, – в его руках был поднос, полный вина.

– Я опоздал, прости меня, – сказал он с самой ласковой улыбкой, – я искал самое хорошее вино, самое вкусное. Такое, что достойно касаться языка, губ и зубов моего наставника…

Я не сдержал себя. Прошло время солнца, прошло время луны, прошло время мира.

– На самом деле наставник – это ты!

Я упал ему в ноги.

– Ты настоящий друг божий. Умоляю, сделай меня своим мюридом.

Он тут же сам бросился на колени, схватил мою руку и поцеловал ее. По моим щекам текли слезы, он расцеловал слезы на моих щеках, а после поднял на ноги и сказал:

– Наставник – это не тот, кто верит, а тот, кто делает верующим тебя. Наставник не тот, кто рассказывает, а тот, кто показывает на своем примере. Не тот, кто наставляет, а тот, кто приоткрывает завесу. Ты приподнял завесу для меня. Ты показал мне меня внутри меня. Ты наставник, ты пир, ты настоящий друг, ты истина…

21

Ворам рубят кисть руки

Когда я открыла глаза, турецкий конный арьергард с мечами наизготовку под развевавшимся на ветру флагом с тремя полумесяцами преследовал византийских конников. В первую секунду я даже не поняла, что к чему, но быстро собралась с мыслями и сообразила, что просто заснула с включенным телевизором. Громкие призывы турецких всадников к Аллаху помогли мне окончательно прийти в чувство. Стук копыт их взмыленных лошадей эхом отражался по комнате. Зачем же я так сильно увеличила звук? Мне повезло заснуть с пультом в руках, так что далеко тянуться не пришлось, кнопка выключения была прямо под рукой. Но стук копыт никуда не исчез. Впрочем, мне показалось, это всего лишь был стук в дверь. Видимо, громкий звук телевизора разбудил моих соседей, и теперь они собирались высказать мне все свои претензии. Я быстро поднялась с кровати, включила свет. Бросила взгляд в зеркало, не слишком ли растрепана со сна, и направилась к двери. Из-за нее были слышны два мужских голоса. Один из них был мне знаком, он принадлежал тому любопытному портье.

– Я уверен, что она внутри. Пришла в отель ровно в полночь. Стойте! Слышите, не слышно больше? Вероятно, мы ее добудились.

– Если добудились, то ладно, – проворчал второй, – так-то мне личное пространство клиента до лампочки, можно было бы открыть эту дверь запасным ключом и просто зайти внутрь.

Я не дала портье возможности как-то ответить на это заявление и приоткрыла дверь. За ней было три человека: любопытный работник отеля, крупный мужчина, сжимавший в руках хрипящую рацию, и симпатичная девушка с собранными в пучок волосами.

Здоровяк зло произнес:

– Открывайте, полиция. Нам нужно с вами поговорить.

Такого я не ожидала. Чего они от меня хотят? Я постаралась выглядеть спокойно и широко открыла дверь.

– Я вас слушаю, что произошло?

Он продолжил в том же тоне:

– Мы минут десять потратили на то, чтобы до вас достучаться, ханым-эфенди[33].

Он так выделил слово «ханым-эфенди», будто пытался меня упрекнуть.

– Карен, – постаралась я дать ему отпор, – меня зовут Карен Гринвуд.

Мой голос был холоден и отстранен, уверенно давал понять, что рядом с его обладателем не стоит вести себя излишне развязно.

Он как будто этого не заметил, достал из кармана карточку, взглянул на нее и спросил:

– А Кимья куда делась?

– Прошу прощения?

– Кимья, говорю, куда делась? На моей карточке написано: «Карен Кимья Гринвуд». Я людей перепутать не хочу.

– Все в порядке, полностью меня зовут Карен Кимья Гринвуд.

На его скучающем лице появилось деланое выражение вежливости:

– Рад знакомству, я главный комиссар Рагып.

Я не могла понять, действительно ли в его голосе был сарказм или мне только показалось, но я не придумала, как его срезать.

– Лучше зайти внутрь. Не очень хорошо болтаться тут в коридоре, мы уже достаточно потревожили других гостей.

Я уперлась:

– Для начала мне хотелось бы узнать, по какому вопросу вы сюда пришли.

Он крайне недовольно, будто из-под палки ответил:

– По вопросу карманника. Того, что украл вашу сумку.

С этим что, сложно было подождать до утра?! Может быть, стало известно что-то еще? Я хотела попросить их подождать внизу, я бы спустилась в лобби, но передумала: разве у меня было что-то, что нужно от всех скрывать? Я не совершала ничего противозаконного.

– Хорошо, – мой голос прозвучал недовольно, – только дайте мне минутку, чтобы привести комнату в порядок.

– Вы же от нас никуда не сбежите? – видимо, это была шутка.

В ответ я только строго на него посмотрела и закрыла дверь. В моей комнате не было особого беспорядка, мне просто нужно было время подумать. Что привело их в такую рань в мой номер? Может быть, это просто стиль работы местной полиции? Хоть такое мне сложно было представить, я предпочла поверить и аккуратно заправила кровать. Потом подняла с пола джинсы и куртку, повесила их в шкаф. Снова взглянула на себя в зеркало. Я выглядела усталой, под глазами синяки, а на лице странное выражение общей ошарашенности происходящим. От него у меня избавиться не получилось, и я отворила дверь.

– Пожалуйста, проходите.

Главный комиссар Рагып шумно, как медведь, завалился ко мне в номер. Его коллега, девушка, виновато произнесла:

– Извините нас, пожалуйста, за то, что мы вас потревожили так рано.

Я поняла, что с ней можно общаться вежливо:

– Все в порядке, вы просто делаете свою работу.

Рагып посмотрел на нас так, будто не понимал, что происходит.

– Я забыл представить, – сказал он, не пряча иронической ухмылочки, – это наша Зейнеп, комиссар Зейнеп. – Он с пренебрежением посмотрел на коллегу: – Она повежливей меня будет, из Стамбула сюда приехала.

Я проигнорировала его слова и спросила:

– Скажите, в истории с карманником наметился какой-то прогресс?

Вообще я обращалась к Зейнеп, но Рагып не дал ей ответить и вмешался в разговор с грубостью, очевидно, свойственной ему. К тому же говорить он начал на тему, совсем не связанную с моим вопросом:

– Вы очень хорошо владеете турецким, мисс Карен, где вы выучили наш язык?

Хотя вопрос был задан мне, на меня он смотрел ровно одну секунду, а остальное время посвятил внимательному разглядыванию номера. «Лучше бы я их вообще сюда не пускала». Подумав, что задним умом все крепки, вслух я ответила ему:

– В Лондоне.

Его лицо теперь выражало наигранное удивление:

– В Лондоне? В Лондоне разве говорят по-турецки?

Похоже, сейчас этот грубиян действительно просто хотел показаться милым, я не стала ему хамить и спокойно ответила:

– Мой отец знал турецкий.

– Ваш отец был преподавателем турецкого?

– Нет, он просто был турком.

В его голосе вроде бы сквозило восхищение, но я все еще не была уверена в том, что он полностью искренен.

– Вот это да, турок! – он повернулся к Зейнеп, тоже внимательно осматривавшей мой номер. – Ты слышала? Мисс Карен-то турчанка!

Зейнеп не обратила внимания на слова начальника и продолжила обследовать комнату.

Не дождавшийся от нее реакции Рагып снова обратился ко мне:

– Как хорошо, что вы выучили наш язык. Ваш отец тоже большой молодец, так научить-то.

Если бы я на это не ответила, вышло бы грубо.

– Благодарю.

– Вы очень способная ученица…

Он уже не смотрел на меня, а пытался антенной рации приоткрыть крышку моего незастегнутого чемодана. Мысль о том, что он хочет покопаться в моем белье, была мне неприятна, и я уже была готова возмутиться, как он оставил свое занятие и снова заговорил со мной:

– Вы говорите по-турецки так, будто это ваш родной язык.

Он подошел ко мне вплотную, и выражение его лица кардинально поменялось.

– Однако задали же вы нам хлопот. Какой же у вас крепкий сон, Кимья-ханым!

Из его рта невыносимо пахло сигаретами. Тут он сделал шаг назад, и на его бескровных губах вновь заиграла гаденькая улыбка:

– Вы же не будете злиться, если я буду называть вас Кимьей? Мне кажется, что человек, который так хорошо владеет турецким языком, должен гордиться, если его называют турецким именем.

– Да, я горжусь, но только Кимья – это арабское, а не турецкое имя.

Зейнеп прыснула в кулак, и Рагып бросил на нее злой взгляд, но быстро справился с раздражением и продолжил разговор со мной:

– В любом случае это мусульманское имя.

Бог мой, сейчас он еще начнет обсуждать со мной религию! Нет, этого мне точно не хотелось, и я попыталась избежать этой темы:

– Все в порядке, можете называть меня Кимьей. Так меня называл отец.

Он вновь встрепенулся и с восторгом, степень искренности которого не была мне вполне ясна, сказал:

– Ваш отец – замечательный человек. Если бы все живущие за границей турки были похожи на него, то эта страна сейчас была бы совсем в другом месте.

Тут в разговор вмешалась Зейнеп, изучавшая одежду в шкафу:

– У вас рукав куртки испачкан. Вы с кем-то боролись, мисс Карен?

– Наверное, это из-за карманника, – предположила я, – он потянул меня за сумку, и я упала на землю.

Мой ответ удовлетворил Зейнеп, но Рагып ухватился за него, словно нашел важную зацепку:

– Что значит «упали»? Вы помните, как вы падали?

– Электричество выключилось, – я ответила, удивившись собственной выдержке, – что было дальше, я не помню, а очнулась уже в клинике.

– То есть вы лично не видели карманника?

– Нет, я никого не видела.

– Стра-а-анно, кто-то схватил вас за сумку, а вы его даже не заметили.

Не дожидаясь моего ответа, он обратился к коллеге:

– А что ты думаешь, Зейнеп?

Девушка тупо посмотрела на своего начальника (очевидно, он не вызывал у нее большого уважения), я заметила это и поспешила объясниться:

– Все произошло неожиданно. Я уже говорила, что упала в обморок. Зачем вы задаете мне все эти вопросы?

– Спокойно, спокойно, не надо злиться. Если кто-то здесь и должен нервничать, то это мы. Мы прождали вас под дверью почти десять минут.

– Я виновата в том, что устала?

Он посмотрел на меня сверху вниз:

– Честно сказать, мы и не думали о том, что вы устали, пока ждали вас в коридоре. Ваша медлительность внушала подозрения. Не так ли, Зейнеп?

Вероятно, девушка уже не выдерживала хамских разговоров главного комиссара и скрылась в ванной, где могла игнорировать его вопросы, будто из-за плохой слышимости.

Рагып снова не дождался ее ответа и вернулся к разговору со мной:

– Действительно, по каким причинам люди не открывают дверь? Ведь мы можем посчитать подозреваемым такого человека, подумать, что он пытается избавиться от улик…

Это уже переходило все границы, еще немного, и он назвал бы меня обвиняемой.

Я взорвалась:

– Какая подозреваемая?! Какие вообще улики? Вы этим что хотите сказать?!

Ему понравилось, что я занервничала, на усталом лице появилось довольное выражение:

– Я просто к примеру сказал, дорогуша. Что же вы все сразу на себя примеряете.

Тут уже не было возможности сохранить хоть какую-то тактичность:

– Во-первых, я вам никакая не дорогуша. Во-вторых, я не подозреваемая, а жертва. Именно на меня напали и украли вещи.

Он будто не обратил внимания на мою тираду, просто чуть отошел в сторону. Но не из-за того, что устыдился, а из-за того, что захотел повнимательней рассмотреть мои стоявшие под кроватью ботинки.

– Да, мы в курсе, – он не отвлекался от моей обуви, – вас обворовали. Украли сумку, деньги и кольцо.

– Еще паспорт.

Он замер в задумчивости и спросил у вышедшей из ванной Зейнеп:

– Среди найденных вещей был паспорт?

Мой гнев тут же пропал.

– Вы нашли мои вещи?

Он выпрямился и постарался выглядеть милым, хотя по его лицу было заметно, что его мучает какой-то вопрос.

– Да, нашли. Триста семьдесят фунтов стерлингов, восемьсот двадцать лир, серебряное кольцо с коричневым камнем, но паспорта не было.

– Возможно, – добавила оптимистичным тоном Зейнеп, – его найдут где-нибудь поблизости от места происшествия. Криминалисты продолжают работать на месте преступления. Скоро все найдется.

– Возможно, – главный комиссар Рагып снова возник передо мной.

На его лице не было ни иронии, ни хамоватости, он смотрел на меня как на преступницу.

– А может быть, паспорт прямо сейчас при вас.

– При мне? То есть его не крали?

– Украли, но тот, кто убил вора, мог вам его уже вернуть.

– Тот, кто убил вора?

Я не понимала, о чем он.

– Вор умер?

– Не умер, Кимья-ханым, его убили.

– Как это? Где это произошло?

Он посмотрел на меня с подозрением, будто я сказала что-то странное.

– Это у вас очень правильный вопрос возник. Его действительно нашли в очень странном месте. Ровно там, где вас обворовали.

– Мередж-эль-Бахрейн, – произнесла я одними губами.

Рагып не обратил на это внимания, а вот Зейнеп заинтересовалась:

– Простите, что вы сказали?

Мне повезло – она не расслышала моих слов.

– Я сказала, что интересно. Действительно ведь интересно. Значит, он постоянно воровал на одном и том же месте.

Зейнеп поняла, что я чего-то недоговариваю. Похоже, это было заметно по выражению моего лица.

Ситуацию спас Рагып:

– Ну какое тут воровство, Кимья-ханым. В три часа ночи на улицах никого нет.

– То есть его убили в другом месте, а потом принесли туда?

Зейнеп внимательно на меня посмотрела и легонько кивнула:

– Да, выходит, так.

Я совершенно запуталась:

– А чего вы хотите от меня? Я-то как связана с его смертью?

– Мы не знаем, – лицо Зейнеп не выражало ничего, классический полицейский прием, – хотим, чтобы вы нам рассказали.

– Что рассказала?

– Что знаете.

– Мои показания записал полицейский этим вечером в больнице.

Она посмотрела на меня так, будто я отказывалась ее понимать.

– Это было до зверского убийства вора.

Я заметила, что теперь внутри меня не было напряженности, ее сменил страх:

– Какого зверского убийства?

– А вы и не знаете? – в разговор вернулся Рагып. – То есть вам неизвестно, что произошло?

– Откуда? Я спала в своей комнате.

Он с досадой выдохнул (господи, как же мерзко пахло у него изо рта!), обратился к коллеге:

– Зейнеп, будь добра, расскажи ханым-эфенди о событиях этой ночи.

– Слушаюсь, господин главный комиссар, – подобралась девушка. – Мисс Карен, произошло что-то очень странное: жертве отрезали кисть левой руки.

Рагып не выдержал и вмешался:

– А вы знаете, почему именно левой?

– Нет, не знаю, – сказала я, округлив глаза, – откуда мне знать?

– Потому что убитый был левшой. Один из самых знаменитых воров-карманников Коньи, его так и называли Левша Камиль. По паспорту – Камиль Тенекеджи. Мастерски владел левой рукой.

Я не очень поняла, почему отрезать надо было именно левую руку, и спросила:

– Хорошо, но зачем отсекать именно эту руку?

– Чтобы наказать, – незамедлительно последовал ответ Рагыпа. Он внимательно следил за моим лицом, чтобы не упустить ни одного случайного движения мускула: – Раньше ворам отрубали кисть руки.

– По законам шариата, – подтвердила слова шефа Зейнеп, но, чтобы не пугать меня впустую, сразу же добавила: – Сейчас такого, конечно же, нет.

Мне были, в общем-то, безразличны и законы шариата, и нынешние законы этой страны, а вот само преступление меня очень заинтересовало.

– Он умер от потери крови?

Они оба явно не ожидали от меня такого вопроса и были заметно удивлены.

Ответила Зейнеп:

– Нет, от асфиксии.

– Его задушили?

– Хуже. Ему в рот засунули его собственную отрезанную кисть.

У меня перед глазами возникла отвратительная картина: голова с открытым ртом, из которого высовывается обрубок кисти, вылезшие глаза, окровавленная культя руки. Это было страшно, но не помешало мне задать следующий вопрос:

– Разве это не сложно? Как можно засунуть человеку в рот целую кисть?

– Мы не знаем, – ответил Рагып, – тело сейчас у судмедэкспертов, завтра узнаем, как такое случается.

– Значит, его совершенно точно убили в другом месте.

– Мы придерживаемся такой же точки зрения, – подтвердила Зейнеп. – Следы крови есть только рядом с самим трупом. Вокруг ни капли.

– Мастерски проделано.

Маленькие карие глаза Рагыпа смотрели на меня с уважением.

– А вы продолжаете меня удивлять, Кимья-ханым.

– Простите?

– Вы говорите, как мы. – Он обратился к коллеге: – Не так ли, Зейнеп?

– Да, – на ее губах мелькнула ироничная улыбка, – мисс Карен обладает аналитическим складом ума.

Рагып недоуменно посмотрел на Зейнеп. Подозреваю, он не вполне понимал, что значит «аналитический склад ума», но мне похвала девушки очень понравилась.

– В некотором смысле моя работа похожа на вашу. Я страховой эксперт. Иногда, как и вам, мне приходится распутывать странные загадки. Тут уж хочешь не хочешь, начнешь думать, как полицейский. Поэтому я и сказала, что преступление было мастерски устроено. Для такого нужна значительная подготовка.

– Хм, – Рагып прислонился спиной к стене, – а для чего тут может потребоваться значительная подготовка?

– Для начала его надо поймать, потом отрезать руку и еще ей же придушить. В одиночку такое не сделать. Нужно несколько человек и место, где их никто не заметит.

Он внимательно смотрел на меня и следил за ходом мысли.

– Месть? Два года назад неудачливый воришка попытался обчистить в Анкаре сотрудницу полиции в штатском. Женщина потеряла контроль над собой и всадила в него целую обойму.

Зейнеп, как и я, слушала рассуждения главного комиссара с насмешливой улыбкой на губах. Но Рагып уже вошел в азарт и стал строить теории:

– Люди в таких ситуациях легко теряют голову. Вот и вы…

Он перешел черту, я вскинулась:

– Что вы себе позволяете! Вы сейчас утверждаете, что я в состоянии аффекта зверски убила вора, который украл мою сумочку? И еще как убила! Прямо по шариату, отрубила ему левую руку и засунула ее в глотку!

Он слегка прикрыл усталые глаза:

– Хорошо, допустим, вы правы. Вы никак не могли такого совершить. Но вдруг его убил кто-то из ваших знакомых?

– У меня нет знакомых в Конье.

– А Меннан? Тот мужчина, что сопровождал вас в больнице.

– Да что вы такое думаете, в самом деле! Мы с ним только вчера познакомились. Он представитель нашей фирмы в Конье, с чего ему убивать вора? К тому же совершать это со страстью серийного убийцы.

Зейнеп не сдержалась и стала тихо смеяться. Рагыпа это не смутило, и он продолжил:

– А ваш отец? Где он сейчас?

– Я не знаю, он ушел из семьи больше двадцати лет назад.

– Как? – на его лице возникло выражение неподдельного разочарования. – Ваш отец, человек, который вырастил вас в турецкой традиции?

– Я такого не говорила, он просто научил меня языку.

– И все же этот человек, получается, оставил вас совсем маленькой и ушел?

Какое ему вообще дело до моего отца? Я коротко ответила:

– Да. Такова жизнь, – и понадеялась, что Рагып не будет продолжать расспросы.

– А где он сейчас? – он задал вопрос так жестко, будто мы говорили о страшном убийце.

– Не знаю. Да это и не важно. Важнее, что он ничего не знает о моем приезде в Конью. Да даже если бы знал, вряд ли он способен на убийство. Он из тех, кто всегда подставляет другую щеку.

Мои слова не произвели на него впечатления.

– Бросил маленькую дочь и ушел из семьи…

Он заметил, как я нахмурилась, и поспешил объясниться:

– Я понимаю, это внутреннее дело вашей семьи, но у меня тоже есть дочки. Не так ли, Зейнеп? Разве отец может поступить так?

Зейнеп догадалась, что мне очень не нравится эта тема, и на вопрос начальника ответила неопределенным жестом руки и пожатием плеч. Но Рагыпу сложно было успокоиться.

– Черт, да я трясусь над своими малютками так, чтобы с них волос не упал. Клянусь, даже в те ночи, когда я на дежурстве, мое сердце дома. То есть как отец может дочь…

Вот уж не ожидала подобной реакции от такого грубого и большого полицейского.

– Перестаньте, – постаралась я его успокоить, – это дела давно минувших дней.

– Я вам соболезную, – на его усталом лице проступила грусть, – очень соболезную, но вы правы, такой отец не стоит того, чтобы о нем грустили.

Он несколько раз быстро моргнул и вернулся в прежнее расположение духа:

– Ладно, к делу. Расскажите, что вы делали после больницы, и закончим с этим. Все, что происходило раньше, мы уже знаем из рапорта нашего сотрудника.

– Я фактически ничего не делала. Меннан-бей довез меня на машине до отеля. Я поднялась в комнату, легла в кровать и хотела перед сном немного посмотреть кино, но, видно, заснула. А потом пришли вы.

– Вы ни с кем не разговаривали?

– Разговаривала с мамой, она звонила по телефону из Лондона. – Теперь пришла пора мне пошутить: – Если что, я не рассказывала ей о произошедшем и не просила никого придушить.

Но ему уже было не до шуток.

– Понимаю, – голос главного комиссара звучал безнадежно, он понимал, что никаких зацепок найти не удалось. – Утром зайдите в участок, заберите вещи. Там вам тоже нужно будет рассказать все, что вы только что рассказали нам.

Сжимая рацию, Рагып подал Зейнеп знак, чтобы та последовала за ним. Подойдя к двери, он обернулся. На лице его по-прежнему было грустное выражение.

– Просим прощения за то, что вас побеспокоили. Но раз вам известно, как мы рассуждаем, вы сами должны все понимать… это работа.

– Все в порядке, – я сама удивилась тому, как мило это прозвучало. – Если вы хотите сделать мне приятное, найдите, пожалуйста, мой паспорт.

22

Вероятно, я знаю, кто убийца

Кроме миллиона прочих проблем, мне не хватало еще и убийства… Но вот оно, полюбуйтесь, и я с ним связана. Это же явно не простое совпадение. Помимо того, что убит именно тот карманник, который украл мою сумку, так еще труп его найден ровно в том месте, где я лишилась чувств. Этого достаточно, чтобы главный комиссар Рагып начал испытывать определенные подозрения в мой адрес. Будь я на его месте, первым человеком, к которому я бы пошла, была бы я сама. Интересно, а что с Меннаном? Они же наверняка стучались и к нему в дверь. Беднягу могли даже забрать в участок. У меня есть хоть какие-то свидетели, а Меннану алиби на эту ночь могла предоставить только его семья. А свидетельствам родственников полиция редко верит. Позвонить ему? Нет, дорогая, не следует внушать Рагыпу подозрения слишком скорым звонком, стоит хотя бы дождаться утра.

Я приоткрыла шторы и выглянула наружу. Начинало светать, небо за мавзолеем Мевляны медленно наливалось красным. В это время зазвучал утренний азан. У муэдзина был очень красивый голос. Я вышла на балкон и стала вслушиваться. Хоть мне и не были понятны его слова, в них чувствовалась печаль. В этом мотиве было что-то, тянущее человека в царство меланхолии. Или такое происходило только со мной? Я разглядывала людей, спешащих на утренний намаз к мечети султана Селима. Это были исключительно мужчины, ни одной женщины. Я взглянула на трех прихожан у шадырвана, совершающих омовение. Один из них был одет в черное. Он что, наблюдал за мной? Кожа на моей спине покрылась мурашками. Это Шамс? Я пристально смотрела на него, но мужчина отвернулся, мне был виден только затылок. К тому же стояли утренние сумерки, в которых сложно было разобрать черты чужого лица. Если это действительно был Шамс, то все пережитое мной не было только плодом фантазии. Я принялась внимательно всматриваться. Так, так, вот он встает. Надевает на себя куртку, которую прежде набросил на плечи, чтобы омыть руки до локтя. И вот он вроде бы поворачивается в мою сторону. Я заволновалась: вдруг действительно Шамс. Вот он развернулся и… Нет, не он. Определенно не он. Коротко стриженный, да еще и толстый, как Меннан. Да, моя прежняя догадка была верной, мое подсознание просто перехватывало контроль над моим разумом. Если бы я рассказала об этом нашему психологу Оливеру, он непременно назвал такое состояние болезненным.

Мой взгляд вновь скользнул на разливающееся за зеленым мавзолеем Мевляны красное зарево. Солнце быстро вставало, еще немного, и его желтые лучи заскользят по зеленым плиткам мавзолея. Разглядывая просвечивающее из-за облаков солнце, я вспомнила Санни, своего детского воображаемого друга. Героя детских игр, которого я выдумала сама. Он был блондином с вьющимися волосами и большими голубыми глазами. Я представляла его слабеньким ребенком, которому постоянно нужна моя помощь. Я укладывала его спать, кормила, лечила, когда он болел. Когда рядом не было мамы с отцом или когда они были заняты, я постоянно разговаривала с ним, играла. Отца начало смущать происходящее, он не понимал, почему меня так тянет к воображаемому товарищу, ему казалось, что у меня какие-то проблемы психологического характера. Много лет спустя мама рассказала мне о своем с ним споре на эту тему.

«Отец за тебя очень волновался. Ты разговаривала с этим твоим воображаемым Санни, даже когда сидела вместе с нами. Иногда из твоей комнаты было слышно, как ты с ним ссоришься. Это я еще не говорю о тех колыбельных, которые ты ему пела. Это вообще нормальное явление для детского возраста. Если верить некоторым педагогам, даже очень здоровое: игры с такими придуманными партнерами показывают, что ребенок обладает мощной силой воображения. Но твой отец не мог этого понять, считал, что с тобой происходит что-то нехорошее. Он настаивал: “Мы должны отвести ребенка к врачу”. Я возражала: “В этом нет необходимости. Карен просто старается установить связи с реальным миром, старается добавить смысл своему существованию”. – “Какое тут добавить смысл?! Она днями напролет болтает с несуществующим ребенком”. Тут мне захотелось немного пошутить над твоим отцом: “А откуда ты знаешь, что Санни не существует?” – “Как?.. – изумился мой простодушный Пойраз и продолжил с выражением человека, готового к встрече с чудом: “Ты что, тоже его видела?” – “Нет, я не видела, но вполне возможно, что Господь является Карен в виде ребенка со светлыми волосами. Разве ты не говорил, что Господь виден только самым чистым и невинным из людей?” Он запутался, в его темных глазах появился странный блеск: “То есть, по-твоему, этот воображаемый ребенок…” – “А почему нет? Не ты разве для того, чтобы найти Господа, отказываешься от всех телесных и умственных искушений, стараешься вернуться в самое безгрешное состояние? Разве ты не пытаешься в некотором смысле снова стать ребенком? А Карен еще ребенок. Разве Господь не может таким образом войти с ней в контакт?” – “Хорошо, – он не собирался сдаваться, – но с чего Господу выбирать именно Карен?” Я снова напомнила ему его собственные слова: “Господь является тому, кому он более всех нужен. Возможно, Карен он необходим более всего”. Пойраз никак не мог понять, что я ему втолковываю. “Мне так не кажется, – он задумчиво покачал головой, – это просто психологическая проблема. Следует показать нашу дочь доктору”. Тут он меня разозлил, и я вспыхнула: “Постой, а разве не ты днями напролет разговариваешь с божественным существом, которое тебе даже ни разу не являлось, умоляешь его о чем-то? Почему у тебя нет никаких психологических проблем, а у Карен они должны быть?” Он посмотрел на меня обиженно, будто я несла какую-то чушь. В его взгляде не было гнева, он совершенно не умел злиться.

“Что ты хочешь этим сказать, Сьюзан? Ты что, ставишь в один ряд Аллаха, которому я возношу мольбы, и воображаемого друга Кимьи Санни?” Я нацепила на себя раздражавшее его невозмутимое выражение лица и посмотрела ему прямо в глаза: “Я не знаю. Да и ты тоже этого не знаешь”. Он легко покачал головой: “Все не так просто. Ты не можешь смешивать вместе порождение детского сознания и Аллаха”. Я улыбнулась, полная внутренней уверенности в себе: “Могу. По-моему, они очень похожи. Между твоими разговорами с Господом и болтовней Карен с Санни нет никакой разницы; оба эти явления заключают в себе невинность, искренность и поиск смысла. Или просто попытку сбежать от одиночества”. Твой отец больше не мог себя сдерживать: “Ты не можешь так оценивать человеческую веру. Религию невозможно постичь только разумом”. Он грустно взглянул на меня, словно сильно расстроился: “Ты можешь думать о вере, как хочешь, но если вдруг выяснится, что Кимья больна, помни, я предупреждал”. После этого он заперся в своей комнате и стал играть на нее. Больше мы на эту тему не разговаривали. А когда ты пошла в школу, Санни как-то забылся».

На самом деле я не забывала Санни. В школе у меня быстро появился приятель по имени Тони. Он тоже был блондином, но волосы его не вились, а были прямыми и редкими, из-под тяжелых и постоянно полузакрытых век смотрели не голубые, а светлозеленые глаза. Должно быть, для меня он занял то место, которое раньше занимал воображаемый друг. Он даже предупреждал меня несколько раз: «Не называй меня Санни, Карен, меня зовут Тони». Тони был и первым мальчиком, с которым я поцеловалась. Не совсем понимая, что мы вообще делаем, мы постыдным образом свели наши губы вместе. После школы Тони стал монахом. Он был из верующей католической семьи, которая отправила его на учебу в Ватикан. Два года назад пришло известие о его смерти. Он отправился на Галапагосские острова в поисках доказательств, способных опровергнуть теорию Дарвина. Во время изысканий его укусила здоровенная ящерица, однако умер он не от яда – животное не было ядовитым, а от гангрены: рана была глубокой, и в нее попало много микробов. Он был погребен в Ватикане. Мама охарактеризовала произошедшее как проявление проклятья Дарвина. Она не шутила, говорила об этом крайне серьезно. Меня очень расстроило известие о смерти Тони, но удивительно, что я даже тогда не вспомнила про Санни. Какое бессердечие! Разве не с ним я коротала свое одиночество, пока у меня не было друзей, разве не с ним я впервые играла во многие игры, не с ним ли я делила все секреты своего детства? Хотя, честно сказать, я не могла даже вспомнить, о чем мы с ним говорили. Все это стерлось из моей памяти, но, должно быть, рядом с ним я чувствовала себя веселой, уверенной и свободной. Если бы рядом с каждым в нужный момент всегда был такой человек, как прекрасна бы была жизнь. Но это невозможно. В реальном мире, среди реальных людей никто и никому не будет так рабски верен… А Мевляна? Он смог без возражений, препирательств и жалоб исполнить все желания Шамса. Более того, он смог забыть о собственной чести и гордости. Действительно, почему это произошло? Из-за любви к Шамсу? Но что это за любовь, что требует постоянно испытывать партнера? Да разве только испытывать? Отказываться от всего, что дорого!

Мевляна отказался от этого? Если у Шамса было бы что-то плохое на уме, то не осталось бы у Мевляны ни жены Киры-хатун, ни сына Бахаэддина. Но можно даже не уходить в глубь веков до Мевляны: разве мой отец не оставил нас ради Шаха Несима? И правда, до чего же связь моего отца с Несимом напоминала связь Мевляны с Шамсом! Возможно, отец и взял их за пример для подражания. Впрочем, взял за пример или просто научился этому у них? Может быть, это особый религиозный ритуал. Надо спросить об этом, когда встречусь с отцом Зии. Они с отцом были друзьями детства, более того – выросли в одной обители, никто не мог знать отца лучше него.

Мои размышления снова были прерваны звонком телефона. Опять полиция? Я быстро вернулась в комнату. Сразу взяла в руки настойчиво звонившую трубку.

– Алло, слушаю…

– Алло, мисс Карен… Мисс Карен, это вы?

Несмотря на сиплый голос, я узнала Меннана.

– Алло… Меннан-бей. Да, это я.

– Мисс Карен, а полицейские ушли?

Он говорил шепотом, словно нас мог кто-то подслушивать.

– Да, ушли. Откуда вы вообще знаете, что они ко мне заходили?

– Потому что до этого они были у нас. Этот Рагып обращался со мной, как с убийцей. Я настаивал, чтобы разговор с вами отложили до утра, но, к сожалению, они меня не слушали.

Волнуясь, он за один присест сумбурно вывалил на меня все, что с ним приключилось.

– Не страшно, – мне пришлось его успокоить, – я быстро ответила на вопросы, и все закончилось. Но убийство карманника действительно выглядит очень странно.

– Это правда, очень странно, – его голос стал высоким и режущим уши.

Я добавила:

– А еще его тело нашли ровно на том месте, где он стянул мою сумку.

– Мередж-эль-Бахрейн, – прошептал Меннан, его голос задрожал, будто речь шла о чем-то магическом, – место встречи двух морей. То место, где вы упали в обморок.

Он был одержим неясным страхом или же знал что-то важное?

– Действительно странно, – я попыталась спровоцировать его, – но это, скорее всего, совпадение.

– Совпадение? Они убили человека, который украл ваши вещи, а потом еще притащили его на место, где произошло преступление. Разве бывают такие совпадения?!

Мои нервы были на пределе, и, чтобы не выдать собственного раздражения, я поспешила перевести все в шутку:

– Вы начали говорить, как главный комиссар Рагып, Меннан-бей. Если так дальше пойдет, то вы обвините меня в убийстве.

– Ну что вы, мисс Карен, зачем вы такое говорите! Я совершенно не собирался вас ни в чем обвинять.

– Да мне все понятно, – я успокаивала Меннана, хотя все еще не могла решить, стоит ли вообще ему доверять. Мне очень хотелось узнать, о чем он думает. – Хорошо, но зачем вы мне все-таки позвонили?

– Есть кое-что, что я хочу вам сказать, – его голос стал настолько тихим, что мне сложно было разбирать слова.

– Можете говорить погромче, я ничего не слышу!

– Конечно, – он был так напряжен, что я даже услышала через трубку, как он сглотнул слюну, – мисс Карен, вероятно, я знаю, кто убийца.

Сначала я не поняла даже, о чем он, и мои губы сами по себе переспросили:

– Вы знаете, кто убийца?

– Да, я знаю, кто он.

– Меннан-бей, вы понимаете, о чем вы говорите?

– Я понимаю. Нам срочно нужно встретиться.

Мое тело покрылось мурашками. Меннан звучал очень серьезно. Или во всем происходящем был замешан Зия? Прежде верный ему Меннан сейчас раскаялся и готов выложить все начистоту?

– Хорошо, и кто убийца? – спросила я спешно.

– Спокойней, говорите спокойней, – его голос снова зазвучал тихо, – это не телефонный разговор.

– Где вы сейчас?

– Рядом с отелем.

Я, не раздумывая, сказала:

– Хорошо, через пять минут встретимся с вами в холле.

23

Мевлеви не умирают, а умолкают

Невероятно бледный Меннан сидел на краешке глубокого кресла в самом дальнем углу лобби. Я заметила, как он несколько раз бросил взгляд в сторону входной двери, словно боялся, что за нами кто-то может наблюдать. Что произошло, почему он так напряжен? Двери лифта закрылись за моей спиной, и я вышла в центр зала, где меня увидел все тот же любопытный портье. Он поприветствовал меня коротким кивком головы, протер заспанные глаза и с большим интересом стал наблюдать за мной. Я слегка изменила план действий и направилась прямо к нему. Портье сразу подобрался. Должно быть, подумал, что я собираюсь обвинить его в ночном переполохе: явно занервничал и из-за этого неловко уронил со стойки на пол стакан с ручками, которые разлетелись по мраморному полу. Я нагнулась и подняла подкатившуюся к моим ногам черную шариковую ручку, а выпрямившись, обнаружила, что портье выскочил из-за стойки и стоит уже прямо рядом со мной.

– Спасибо большое, мисс Карен, но я сам все подниму.

– Все в порядке, – я протянула ему ручку. – Ко мне зашел коллега, будьте так добры, принесите нам чай.

– Чай?

Откуда в предрассветных сумерках взяться свежезаваренному чаю?! Я проигнорировала замешательство, отразившееся на его лице, и продолжила:

– А к чаю, если вас не затруднит, еще какое-нибудь печенье.

Тут любопытный сотрудник отеля совсем приуныл:

– Чай, а к нему печенье. Все верно?

Он говорил так грустно, словно произошла беда.

– И чтобы не черствое, – предупредила я его, – если в лавках не будет ничего свежего, возьмите пачку в магазине.

– Хорошо, я вас понял, – проговорил он печально, – но весь персонал спит, мне придется самому этим заняться.

В его глазах читалась мольба, он надеялся, что я, узнав о состоянии дел, не решусь его так сильно затруднять и отменю свой заказ.

Но, конечно же, я и не собиралась идти ему навстречу.

– Я буду премного благодарна, – добавила я легкую улыбку. – Да, кстати, не забудьте, что я пью чай только с молоком.

– Конечно, – произнес он расстроенно, – я не забуду.

Оставив портье разбираться с упавшими ручками, я направилась к Меннану.

Он уже был на ногах. Должно быть, поднялся, как только меня увидел. В руках у него была толстая книга в кожаном переплете. Интересно, что это? Или он просто носит с собой Коран? Если его ночной звонок был как-то связан с содержанием священных книг, то он ничего на самом деле не знает. Я что, зря так разволновалась, когда он сказал, что понял, кто убийца?

Меннан смотрел на меня так, словно собирался попросить прощения, и то ли в самом деле трясся, то ли мне просто так казалось. Следовало как-то его подбодрить. Я улыбнулась и протянула руку:

– Добро пожаловать, Меннан-бей!

Он промолчал и слабо пожал мою ладонь, пришлось добавить:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Он будто удивился моему спокойствию, но последовал приглашению.

– Я попросила чай, а к нему что-нибудь перекусить…

– А? – он, кажется, не вполне понял, что я сказала, но, чтобы не показаться невежливым, поблагодарил: – Спасибо большое.

По его глазам было понятно, что ему не терпится как можно скорее перейти к делу. Честно сказать, я была в похожем состоянии. Мне хотелось услышать то, что он знал, и понять, насколько я могу доверять сказанному. Мой взгляд упал на книгу, которую он сжимал в руках так, будто в ней содержались какие-то страшные тайны.

– Эта книга, – произнесла я, стараясь разобрать, что написано на обложке, – это ваше Священное писание?

Он тоже взглянул на томик.

– Нет, это не Коран, это «Сказания мудрых».

Он заметил, что я его не поняла, и решил объяснить:

– В этой книге рассказывается о жизни Мевляны. И о тех людях, которые его окружали.

Ха, значит, об окружении Руми. Значит, в этой книге было и что-то о Шамсе. Только мы от него чуть отошли, как снова к нему вернулись. Вряд ли Меннан притащил эту книжку сюда просто так.

– А кто автор?

– Ахмет Эфляки, писатель из суфиев.

Никогда не слышала этого имени. Если он был таким важным автором, то его наверняка читал мой отец. Может, даже рассказывал мне истории из этой книги, но воспоминания об этом засыхали в самом тенистом уголке сада моей памяти.

– Эфляки жил в одно время с Мевляной?

– Скорее, позже. Он написал эту книгу, опираясь на воспоминания внука Руми, Улу Арифа Челеби.

– Это его прямой внук?

– Да, конечно. Сын Бахаэддина Веледа. Утверждают, что Эфляки видел и его самого.

Султан Велед… Должно быть, это тот скромный юноша, называвший Шамса шейхом. А как же звали того, второго, который шел вместе с Кимьей, в глазах которого в облаках гнева горел пламень бунтарства? Я не могла вспомнить и решилась спросить:

– У Мевляны же был еще один сын, помладше Султана Веледа?

Меннан погрустнел:

– Вы про среднего сына – Алаэддина. Он не пользовался большим уважением в семье.

Да, и этот молодой человек крайне не любил Шамса.

– А почему так?

– Я сам не очень знаю, но он вроде бы был не очень послушным ребенком. Не ладил с Шамсом. Говорят, что был крайне непочтителен с женой Шамса, Кимьей-ханым.

Если верить тому, что я видела во сне, то Алаэддин был гораздо ближе Кимье, чем наш одетый в черное дервиш. И если на Алаэддина Шамс злился, то девочка не вызывала у него никакого интереса. Ладно, пришло время уже перейти к сути дела.

Я указала рукой на книгу и спросила:

– Хорошо, а как вот это связано с убийством вора?

Меннан сглотнул и перевел взгляд на том в кожаном переплете.

– На первый взгляд, никакой связи нет, – Меннан аккуратно убрал трясущуюся руку с обложки, – но если объединить известное нам с тем, что скрывается на страницах этой книги…

Да, волновалась я явно зря. Меннан не знал, кто убийца. Он собирался рассказать мне о всяких мистических совпадениях. В расстройстве я откинулась на спинку кресла и саркастично спросила:

– Ну и что, вот вы объединили все, и что вышло?

Он был так напряжен, что не распознал сарказма.

– Да, – страстно произнес он, – я нашел убийцу, сопоставив все события, произошедшие со дня вашего приезда в Конью, со сведениями из книги.

Хотя я подозревала, что сказанное им окажется редким бредом, который с трудом сможет понять нормальный человек, у меня не получилось сдержать волнение из-за того, что его вычисления могли как-то впутать в происходящее меня.

– И кто же он? – спросила я уже с интересом.

Вместо того чтобы объяснить, он внезапно произнес, очевидно, имеющий отношение к исламу набор звуков: «Аузу билляхи мина ш-шайтани р-раджим» [34], из которого мне удалось вычленить только слово «шайтан». После этого быстро посмотрел направо и налево, словно опасался, что за нами может наблюдать кто-то невидимый. Его поведение выглядело странно, даже смешно, но при этом он был настолько серьезен, что у меня невольно забегали по коже мурашки. После того как Меннан убедился, что прогнал всех джиннов и шайтанов, он наклонился к моему уху и голосом, в котором страх смешивался с уважением, произнес:

– Убийца – Шамс… Шамс Тебризи.

Я почувствовала, как быстро забилось мое сердце. Его волнение передалось мне. Что же такое произошло? Я действительно поверила в эти безумные слова? Кем я была сейчас – ищущей смысла жизни среди мистических откровений папиной дочкой Кимьей или старающейся смотреть на все происходящие события холодно и рационально наследницей своей матери Карен? Скорее всего, мне хотелось быть второй, поэтому я, хотя и расслышала как следует все слова Меннана, попросила его уточнить, тем самым выделив мне еще времени на раздумья:

– То есть тот самый Шамс, ближайший друг Мевляны?

– Именно он, – из глаз моего коллеги не исчезало странное выражение, близкое к суеверному ужасу, – да упокоится он с миром, Шамс Тебризи.

Я нацепила на лицо выражение недоверия и легкого пренебрежения.

– Пожалуйста, давайте успокоимся и будем рассуждать логически, Меннан-бей.

Это предупреждение скорее касалось меня. Тем более, что мои слова не произвели на Меннана никакого эффекта. В его взгляде читалось некоторое удивление: как же я могу быть такой беспечной?

Я постаралась не обращать на это внимания и закончила:

– Будьте добры, говорите о более реальных вещах. Ваши рассказы скорее имеют отношение к сказкам или фильмам ужасов. Никто так не расследует убийства. Нам нужны настоящие подозреваемые, а не удивительные персонажи, умершие семь с лишним сотен лет назад.

Он посмотрел на меня с плохо скрываемой болью и сказал:

– Вы ничего не понимаете, мисс Карен.

Его голос был полон печали.

– Вы ничего не знаете. Мевлеви не умирают, а умолкают. Умершие – это всего лишь замолчавшие. Они продолжают жить среди нас. А такие, как Шамс, люди Господа, постигшие великие тайны, продолжат являться для помощи избранным рабам божьим вплоть до тех пор, когда трубы Исрафила не известят о начале Страшного суда. Время от времени они прерывают свое молчание и говорят с нами.

Он впился в меня своими широко раскрытыми глазами.

– Вы что, не понимаете, мисс Карен? – Он возвысил голос: – Шамс помогает вам!

Он говорил именно о той теории, в которую я не хотела верить, но которая, как вариант, жила в моей голове с того момента, как я предположила, что именно Шамс дал мне кольцо в первый вечер в этом городе. Хотя тело мое и тряслось от первобытного ужаса, разум сопротивлялся.

– Невозможно, – возразила я ему, – это совершенно невозможно. Но хорошо, даже если мы предположим, что произошло чудо, и ваш Шамс пришел мне на помощь… Предположим, что он действительно восстал из своей гробницы и, пользуясь вашим языком, прервал свое молчание и решил вмешаться в ход мирских дел. Но скажите тогда, каким образом он помог мне, убив этого воришку? Более того, достигший такого развития на своем мистическом пути дервиш, как Шамс, разве мог убить человека? Разве мог он лишить жизни даже никчемного вора?

Меннан легонько похлопал рукой по обложке книги.

– Сначала я думал так же, как и вы. – Снова понизил голос: – Известно, что Мевляна не мог обидеть даже муравья. Да что там до физического насилия, вместо того чтобы вступать в перепалки со злыми глупцами, он просто предпочитал с ними не встречаться. Но Шамс Тебризи был совершенно другим.

У меня в ушах снова зазвучали слова дервиша из сна: «Я никогда не был с ним неискренен, показывал ему себя и с хорошей, и с плохой стороны, ему следовало знать, каков я есть на самом деле». Но я тут же погнала их прочь из головы. Меннан так и не узнал о моих мыслях, он был крайне увлечен рассказом и настолько верил в собственные речи, что на глазах его почти заблестели слезы. Видимо, на некоторое время он стал прежним молодым Меннаном, учеником лицея имамов-хатибов.

– Об этом написано в книге. У Шамса был титул Сейфулла, что означает «меч Аллаха». Он никогда не прощал неуважения к себе или близким ему людям.

Его толстые пальцы раскрыли страницы книги.

– Вот здесь написано: «Некоторые из великих с пробужденным сердцем называли Шамса Тебризи Сейфуллой (мечом Аллаха), ибо если кто-то унижал его, то расплатой была либо смерть, либо глубокие духовные раны».

– Это ничего не доказывает.

Он покачал головой, сетуя на мое непонимание:

– Шамс Тебризи не был простым дервишем. Я хочу рассказать вам о нескольких случаях, описанных в этой книге. Однажды Шамс шел из Кайсери в Аксарай. Там он остановился переночевать в одной мечети. После ночного намаза к нему подошел муэдзин и начал его грубо прогонять: «Иди прочь, спи где-нибудь еще». Шамседдин постарался его убедить: «Прости меня, я чужак в этих местах, мне некуда идти, разреши переночевать здесь». Но муэдзин уперся, подобно невоспитанному ишаку, и стал осыпать Шамса ругательствами. Шамс не выдержал, поднялся и пошел на выход, но, уходя, обернулся к муэдзину и произнес: «Чтоб у тебя язык распух». В тот же миг язык муэдзина заполнил всю его глотку. Шамс же повернулся к нему спиной и направился в Конью. Спустя некоторое время в мечеть пришел имам и обнаружил своего муэдзина, корчившимся в муках на полу. На вопрос имама: «Что с тобой произошло?» – муэдзин прохрипел: «Меня заколдовал бродячий дервиш. Найди его, иначе я помру». Имам тут же отправился в путь и смог нагнать Шамса под Кулкул Сую. Он припал к ногам великого суфия: «Ради Бога, помилуйте этого дурака, он не разумел вашего величия». Имам стоял на коленях, но Шамс даже не повернул головы в его сторону, только произнес: «Сделанного не воротишь, что было, то случилось. Я уже не могу ничего изменить, ему остается только умереть, как подобает мусульманину, а я прочту молитву, чтобы не знал он мук загробного мира». Имам понял, что Шамс никогда не изменит своего решения, поверил в него и стал его мюридом. А когда вернулся в мечеть, обнаружил, что муэдзин уже давно отдал Богу душу.

Я не очень поняла, как благодаря этой, сомнительной достоверности, истории Меннан сумел сделать подобные выводы о характере Шамса.

– И вы в это верите? – прозвучал мой вопрос. – Больше похоже на легенду.

Он начал объяснять со жгучей страстью человека, живущего посреди великих чудес:

– Это не легенды, а реальные события. Ахмет Эфляки Деде записал их, опираясь на произведения Мевляны, бумаги его сына Султана Веледа и воспоминания заставших их людей. Да, события могут быть немного преувеличены, но о силе Шамса есть великое множество историй. Вот, например, одна, произошедшая в Багдаде…

Он даже не поинтересовался тем, готова я это слушать или нет, и принялся рассказывать:

– Однажды Шамс зашел в двери одного из дворцов Багдада. Он услышал звуки музыки и решил узнать, кто ее исполняет. Хозяин дворца увидел его и повелел одному из своих рабов: «Избей этого дервиша и выбрось прочь». Раб поднял на Шамса саблю, но не смог опустить руки, та окаменела. Тогда повелитель повторил приказ другому своему слуге, но вновь поднятая на Шамса для удара рука замерла. Шамс спокойно вышел из дворца. Хозяин направил за ним своих солдат, но те не смогли его догнать. А через несколько дней их господин скончался.

На лице Меннана читалось волнение, со лба крупными каплями струился пот, глаза сияли, щеки горели, мельчайшая мимика, движения рта – все показывало, что всем своим существом мой коллега верил в реальность того, о чем рассказывал. Но за время его рассказа мне удалось справиться с собственным страхом, вырваться из-под власти этой мистической чепухи. Мне удалось вернуть себе контроль над собственным разумом, подчинить его практическому сознанию.

– Я сожалею, Меннан-бей, но ваши истории никак не доказывают, что Шамс как-то смог через семьсот лет после собственной смерти совершить еще одно убийство.

Он внимательно посмотрел на меня, будто собирался рассказать очень большую тайну, и прошептал:

– Вы все еще не понимаете… Шамс здесь, чтобы помочь вам.

И снова по спине моей прошла волна дрожи. Меннан замолчал, ждал, пока я смогу уловить смысл этих слов. Выражение его лица призывало меня не упускать неожиданно представившейся возможности.

– Поймите ценность происходящего, – снова начал говорить он, на этот раз уже погромче, – такого желают тысячи людей в Конье, но оно случилось с вами. Не поворачивайтесь к нему спиной. Позвольте Шамсу помогать вам.

На самом деле он не хотел сказать ничего плохого, более того, говорил максимально вежливо, но его слова меня почему-то задели.

– А мне не нужно никакой помощи, – произнесла я без особого интереса, – он что, может нам как-то помочь узнать, был ли пожар в отеле несчастным случаем или преднамеренным поджогом? Разве он нам про это расскажет?

И как только эти слова сорвались с моего языка, в ушах снова зазвучал голос Шамса: «Знание о том, кто поджег отель, никак не связано с истиной. Твой приезд сюда связан с деньгами. Ты ищешь не истины на пожарище, которое устроили шайтаны, ты ищешь денег. Истина гораздо важнее денег».

Меннан будто услышал, что пронеслось у меня в голове, и спокойно произнес:

– Истина, о которой может рассказать Шамс, значительно больше, чем та, что касается пожара. Я не знаю, в чем именно он вам поможет, но проколотая прямо у его мавзолея шина – это не просто совпадение, как и то, что кто-то подарил вам кольцо.

В глазах моего коллеги полыхал огонь, капли пота стекали между бровями на нос, но он не обращал на это внимания и продолжал:

– Да, мисс Карен, а красная жидкость, что струилась с кольца, без сомнения, была кровью. И не случайно напавшему на вас вору отрезали левую руку и запихали ее в рот. Потому что вор украл кольцо, которое было поднесено вам Шамсом Тебризи. Более того, он украл его именно на том месте, где впервые повстречались Шамс и Мевляна. Разве можно представить большее неуважение?

Разве Шамс мог закрыть на такое глаза? В суре «Трапеза» сказано: «Вору и воровке отсекайте руки в воздаяние за их злодеяния – как наказание от Аллаха им и в назидание другим» [35]. Шамс сначала отрезал мерзавцу кисть руки, но из-за того, что тот покусился на посланный вам священный дар, то есть на кровоточащее кольцо, более того, сделал это в таком месте, где произошла встреча с Мевляной, за это все Шамс вставил отрезанную кисть ему в рот, и так убил. Потому что было сказано, что как есть право на награду, так есть право на кару.

Его мысль шла правильным путем, он весьма умно связывал произошедшее друг с другом, да и вывод был вполне логичным, но его теория строилась целиком на фантастическом, нереальном фундаменте.

– Предположим, что все, что вы сказали – правда. Предположим, что умерший семь сотен лет назад дервиш хочет мне помочь. Но зачем ему это? Кто я ему? Я всего два дня назад приехала из Лондона. Более того, я даже не мусульманка.

У Меннана на это был готов ответ:

– Вашим отцом был Пойраз-эфенди. Он тоже мевлеви. Он на пути к тому, чтобы стать человеком Господа. Хотя и покинул обитель, чтобы уехать в Лондон, из-за чего дальнейшее нам неизвестно, но…

Не знает он, что было дальше, гляньте-ка на этого типа, намекает на что-то. Только моего отца не надо в эти дела вмешивать.

– Не подключайте к этому моего отца, – эти слова прозвучали как приказ. Жестко, резко, нервно.

Меннан не мог не заметить, что я раздражена, но он так был увлечен собственными размышлениями, что с дурной храбростью бросился меня убеждать:

– Но для того, чтобы понять суть…

– Хватит! – я уже начала выходить из себя. – Хватит, у происходящего нет никакой связи с моим отцом.

Он будто пытался понять, где совершил ошибку.

– Я не понимаю, почему вы злитесь…

– А как мне не злиться?! – я порядочно вспылила. – Сидите тут спозаранок и рассказываете мне идиотские сказки, а я вас терпеливо слушаю. Я вам ничего не говорила, пока вы мне тут расписывали сценарии, которые здоровому человеку вряд ли и на ум-то придут, но теперь уж хватит. Я запрещаю вам касаться моей семьи. Как вы можете вообще говорить что-то о моем отце, если его совсем не знаете?

Он не знал, что ответить. Два раза громко сглотнул и выдавил из себя:

– Прошу прощения, я совсем не собирался ни оскорблять вашего отца, ни расстраивать вас.

– Но все-таки расстроили, – сказала я безо всякого сигнала к примирению.

Меня и правда сильно задели его речи про моего отца, но гораздо сильнее меня злили выдвинутые им предположения, которые выносили виденные мной в ночных снах кошмары под свет дня. Его прорицание, что все мои страхи могут оказаться реальностью. Я не сдержала гнева и безжалостно набросилась на него:

– Вы… Вы просто хотите, чтобы ваши фантазии были реальностью, и потому так уверенно о них говорите. Послушайте, Меннан-бей, я уважительно отношусь к религиозным представлениям других людей, но до тех пор, пока они не начинают в них упорствовать. У произошедшего нет никакой связи с Шамсом, да и не может быть. Будьте внимательны, не рассказывайте такого полиции, вас примут за сумасшедшего.

Он уже собирался мне ответить, как в лобби появился грустный портье с подносом в руках. Меннан увидел его и примолк. Ему самому стало понятно, что даже заговори он, меня уже не убедить. Он опустил голову и аккуратно закрыл книгу, написанную семьсот лет назад.

24

И нет никаких сомнений в его правоте

Когда я вернулась в номер, солнце все еще не вышло из-за пасмурных облаков. Меннан сказал, что ехать в полицию имеет смысл к десяти. Если бы я ему позволила, он провел бы со мной оставшиеся до этого времени четыре часа в спорах о Шамсе. Ему очень не хотелось терять прекрасную возможность поговорить с приехавшей из Лондона женщиной о чудесах, которым он никогда не был свидетелем, но о которых долгие годы читал в книгах, о которых столько слышал от других людей. И ведь он действительно во все это верил! А если бы не верил, то разве бы пытался найти разгадку событиям минувшей ночи в книге, написанной семьсот лет назад? Уверена, всю ночь он сидел над ней, не смыкал глаз. Начал читать сразу же, как пришел домой. Его мог отвлечь разве что визит главного комиссара Рагыпа. А как только полиция ушла, он не смог больше сдерживаться и набрал меня. Наверное, наш разговор его сильно расстроил. Перед тем как попрощаться, я сказала: «Идите домой и поспите», но не уверена, что он услышал мои слова. Наверное, он сейчас пошел в офис и до самой нашей встречи будет мусолить страницы книги в поисках новых доказательств. Возможно, найдет и какие-то другие источники, которые смогут подкрепить его догадки. До чего же сумасшедшее выражение было в его налитых кровью глазах… Бедняга, надеюсь, он как-то сможет сохранить свой рассудок. Я так резко говорю про Меннана, хотя, если честно, мое состояние не очень отличается от его.

Даже хуже: то, о чем он только читает, я проживаю в собственных снах. Действительно, что со мной? Секунду… Нет, ничего особого не происходит. Все это совпадения, следующие одно за другим совпадения. Если бы Меннан не был так зациклен на суфизме, он тоже признал бы все это совпадениями. Например, он мог бы подумать, что за вчерашнее нападение ответственен «Икониум туризм», и был бы, вероятно, не так далек от правды. На женщину из Лондона нападают прямо в центре незнакомого ей города. Цель нападения – напугать, препятствовать расследованию, которое может обнаружить, что причиной пожара в отеле «Рубин» был поджог. Напуганная женщина не будет беспокоиться о деньгах своего босса, а сразу же сбежит обратно в Лондон. И это, кстати, весьма рабочая теория. Да, если бы Меннан не увлекался так сильно мистицизмом, то явно подумал бы так. Если, конечно, не был сам как-то причастен к происходящему… Да, дорогая, после такого ночного разговора вряд ли можно думать, что он работает в связке с «Икониумом». Но не спеши, ты пока не узнала, как он заработал на новый «мерседес»… Да, это мне неизвестно, но он не похож на человека, который может заниматься делами такого рода. Нет, мог, конечно, изначально как-то помогать в этом деле, но после убийства вора должен был почувствовать раскаяние. Вероятно, это и было причиной такого ужаса в его глазах. Он испугался, что из-за совместных делишек с моими врагами на него тоже может пролиться гнев Шамседдина. Вдобавок меня очень удивили его рассказы про Шамса, не его собственные, конечно, а вычитанные из книги Ахмета Эфляки. Неужели наш дервиш был действительно так жесток? Об этом невозможно знать точно, автор все же не видел происходившего своими глазами, узнавал обо всем из вторых рук. Пока писал, наверняка добавлял свои собственные мысли и соображения. Сложно разобрать, что из написанного было правдой, а что вымыслом. Но весьма интересно, что столь близкий к Мевляне человек не был похоронен с ним в одном мавзолее. Он в жизни был ближе ему, чем многие члены семьи, но будто по чьему-то желанию оказался так удален в смерти. По сравнению с мавзолеем Мевляны, великим произведением архитектуры, гробница Шамса казалась совсем скромной, потерянной среди других строений. Почему так случилось? Он что, попал в опалу? Навредил какому-то родственнику Мевляны? Сколько же я еще не знала о Шамседдине Тебризи? И самое главное, я совершенно не представляла, как он умер. Как могла закончиться жизнь такого неординарного человека? Узнать ответ было очень просто: достаточно включить ноутбук и зайти в гугл. Но я не нашла в себе сил для этого. Бросила взгляд на часы – всего шесть двадцать три.

Следовало немного поспать. Передо мной была расправленная кровать, но мне не хотелось снова ложиться. Этой ночью мне так и не удалось нормально поспать, из-за этого гудела голова, болела шея, слипались глаза. Было бы хорошо сейчас полежать в теплой воде. Я прошла в ванную комнату. Сама ванна была не бог весть какой роскошной, но мне вполне подходила. Я открыла холодный и горячий краны, настроила нужную температуру и пока оставила емкость наполняться. Вернулась в комнату и, когда снимала штаны, заметила крупный синяк на левой ноге. Он был примерно на уровне бедренной кости, при касании слегка болел. Наверное, ударилась, когда падала. В зеркало я увидела неглубокие царапины на спине. И снова легко отделалась: будь удар посильнее, была бы вероятность умереть от внутричерепного кровоизлияния. Я повернулась и посмотрела на живот: в худшем случае я могла даже потерять ребенка… Слава Богу, ничего такого не произошло. Я положила руки на чрево. Ничто не говорило о том, что внутри меня есть живое существо. Но я знала, что там мой ребенок. Интересно, каким он может стать? Я была уверена, что он станет хорошим человеком, если мы правильно его вырастим, он сможет стать редким хорошим человеком в этом мире, которым правит зло… Не будь так уверена, а что, если он станет одним из сумасшедших эгоистов, почитающих себя пупом мира, или конформистом, который вечно подстраивается под чужую точку зрения, или просто только внешне похожим на человека первобытным существом, не представляющим себе, что такое эмпатия? Черт, почему я обо всем этом думаю? Другая бы на моем месте размышляла о том, девочку или мальчика она родит. Мои же мысли текли совершенно по-другому. Хех, я же просто была дочкой Сьюзан, старой хиппи, вечно боровшейся с нормальностью во всех ее проявлениях… А ведь действительно интересно, рожу я мальчика или девочку? На кого будет ребенок больше похож: на меня или на Найджела? Родится у нас маленький мулатик, до чего же прелестно! Мама будет вне себя от радости. Интересно, будет ребенок прямо темненьким или все-таки светленьким?.. Чтобы узнать ответы на эти вопросы, следует сначала все-таки принять решение, собираюсь я рожать или нет. Должна ли я принять его сама? Или все же стоит спросить Найджела? Я ведь уже спрашивала, и он сказал – нет. И я покорно согласилась… Нет, не согласилась, просто промолчала, не сказала всего, что думала.

Потому что тогда я еще ничего не решила. Впрочем, я ведь до сих пор не вполне понимала, что делать. Тем более сейчас у меня были проблемы более важные, чем ребенок… Не надо терять зря времени, стоит как можно быстрее написать отчет о пожаре и убираться отсюда. Хотя как мне отсюда уехать – паспорта все равно нет…

Ванна наполнилась чуть больше половины, я потрогала воду – как раз та температура, которая мне нужна: не холодно, но и не горячо. Я не стала дальше раздумывать и погрузилась в теплую жидкость. Ох, очень хорошо. По моему телу, от кончиков пальцев до корней волос, распространился покой. Когда я была маленькой, мама брала меня в ванну вместе с собой. Наша была не похожа на эту – намного больше, запросто вместила бы трех человек. Еще до появления коммерческих фабричных джакузи ее заказал изготовить по индивидуальному чертежу мой дед Кен. Мама, перед тем как улечься в воду, выключала свет, зажигала свечи и ароматические палочки, бросала в воду невероятное количество натуральных трав и листьев – от лаванды до оливы и, конечно, не забывала поставить на проигрывателе пластинку со спокойной музыкой. Так наша ванная комната превращалась в что-то более всего похожее на первобытное святилище. Иногда она просто смеялась над собственными придумками, иногда пускалась в научные объяснения: «Из-за того жизнь зародилась в воде, водная среда имеет свойство успокаивать нас. Погружаясь в воду, мы возвращаемся к собственной сути, ныряем в объятия праматери. А я просто стараюсь достойно украшать обряд возвращения». Я с большим вниманием наблюдала, как мама заходит в воду, как остаются на поверхности ее отдающие рыжиной волосы – в такие моменты она напоминала языческую богиню. Как бы далеко она ни была от меня сейчас, только одно воспоминание о ней придавало мне уверенности. Я чувствовала себя довольной и спокойной, будто была ребенком в материнских объятиях. Теплая вода забрала всю тяжесть моего тела, мой мозг охватило состояние блаженного отупения. У меня в голове заиграла блюзовая песня под аккомпанемент пианино, ее сочинил один американский индеец. Песня называлась «Первое путешествие молодого горного ветерка по саду». В ней от лица молодого ветра, прилетевшего в сад, рассказывалось о деревьях, цветах, травах и людях. Я не помнила, где услышала эту песню в первый раз, но закрыла глаза и позволила себе присоединиться к ветру в его путешествии. Я, словно цветочная пыльца, присела на его крыло и летела промеж деревьев. Я пролетала через зеленые кроны каштанов, тополей и дубов разных оттенков. Теплый и влажный пар облизывал мое лицо. Я приблизилась к земле, и мне навстречу вспорхнули желтые, розовые, фиолетовые, красные, белые цветы хризантем, гортензий и фиалок. Они были настолько яркими и свежими, что от красоты у меня закружилась голова. Тут я заметила, что среди свежей травы медленно ползет черепаха. Я подлетела ближе. На правой стороне ее панциря была выцарапана ромашка, а на левой пацифик. Это же Корнелиус! Дед подарил его моей маме, когда той было восемь лет. Пацифик вырезала мама, когда вернулась из поездки на Восток, где познакомилась с моим отцом, а ромашку изобразила я в тот день, когда отец ушел от нас. Но разве Корнелиус не умер? Разве мы не похоронили его с мамой под старым платаном? Я нагнулась и погладила жесткую спину этого, наверное, самого старого члена нашей семьи. Он будто почувствовал и поприветствовал меня, высунув из панциря смешную голову.

И в этот самый момент я услышала, как знакомый голос повторяет знакомую с детства считалку:

Ху, ху, ху, дервиш!

Дервиш создал скит.

С его хырки рой тайн летит,

Но никто о них не знает.

Ху, ху, ху, дервиш!

Голова до облаков, борода до земли.

С губ слетел рой тайн,

Но никто о них не знал.

Эту считалку отец использовал вместо колыбельной, когда укладывал меня спать. Спустя годы мама удивлялась, что я не забыла той колыбельной. Я часто мурлыкала ее про себя, надеялась, что сама буду петь ее своему ребенку, до тех пор, пока он не пойдет в школу… Но кто сейчас напевал ее? Я посмотрела в сторону, откуда шел звук, и встретилась со взглядом двух голубых, цвета весеннего неба, глаз. Вьющиеся соломенные волосы блестели под светом утреннего солнца.

– Санни, – удивленно пробормотала я, – Санни, это ты?

Его будто не удивил мой вопрос.

– Я, – сказал он просто и ясно, совсем как прежде, – или ты думала, что я тебя позабыл?

В его голосе несложно было различить упрек. Во взгляде его глаз, голубых и бездонных, читалось: «Хоть ты меня и забыла, я о тебе помнил всегда».

В горле у меня стоял ком, а глаза увлажнились. Я заключила его в объятия:

– Санни, я так по тебе скучала!

Он крепко обнял меня в ответ:

– А я по тебе.

Мой прежде только вымышленный друг теперь стоял передо мной живой, из плоти и крови.

– Ты совсем не изменился, – я слегка отодвинулась от него, чтобы внимательней оглядеть, – все тот же красивый ребенок.

Он внимательно изучил меня взглядом.

– А ты изменилась, – его лицо скривилось, – теперь ты похожа на свою маму. Раньше ты нравилась мне больше.

Я огляделась, мы были в саду перед домом моей матери. Я выросла, а вот дом совсем не поменялся, он был ровно таким же, как в прежние времена. Я снова повернулась к другу моих детских игр.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя.

– Меня? Зачем?

– Потому что ты сказала мне ждать. Ты разве не помнишь? Мы тогда играли у пруда…

И тут я увидела пруд – он был прямо у Санни за спиной. Наш тайный сад. Среди зеленых водорослей плавали красные рыбы, на воде покоились желтые и белые кувшинки, берега были вымощены камнями. Ночами над тайным местом наших игр распевал веселые песни хор лягушек.

– Тебя позвал отец, – продолжал Санни, – тебе пришлось уйти, но перед уходом ты сказала: «Все в порядке, будь здесь, я скоро вернусь». С тех пор я и жду тебя.

Мне стало очень стыдно, я потянулась и взяла своего друга за его маленькие детские ладошки.

– Прости, Санни, – сказала я в раскаянии, – я про тебя забыла.

Он всепрощающе улыбнулся:

– В этом нет твоей вины, такое происходит со всеми взрослыми. Взрослея, люди перестают верить своему воображению. Они боятся поверить в то, чего никогда не видели, никогда не касались, никогда не слышали, не трогали или не пробовали. Они теряют умение фантазировать. Они начинают думать, что чудес не бывает. Это произошло и с тобой.

До чего же он хорошо все объяснял!

– А ты откуда это узнал?

Я ожидала ответа, что из книг, которые я ему оставила.

– От друга, – на его лице появилась таинственная улыбка, – такого же, как ты, моего друга. От взрослого, который скрасил мое одиночество, пока я ждал тебя.

– От взрослого! То есть совсем большого?

– Да, совсем большого. Но он не разучился фантазировать, когда повзрослел.

Внутри меня зародилось похожее на ревность чувство:

– А кто он?

– Ты знаешь его, – Санни говорил очень уверенно, – если хочешь, я могу тебя к нему отвести.

Он не стал дожидаться ответа, взял меня за руку и повел за собой. Но к кому? К маме или отцу? Почему он не говорит напрямую?

– Его имя, как и мое, связано с солнцем, – промурчал мой друг детства.

Я вспомнила игру, в которую мы играли прежде. Один загадывал чье-то имя, а другой пытался его отгадать. Время от времени первый давал подсказки, подобные этой. У кого в нашем доме имя могло быть связано с солнцем? У кого-то из прислуги, работавшей в доме в детстве? Как же их звали… Хелен, Эмили, Кейт, не то, нет. Садовник? Нет, его звали Алек. Кто же тогда?

– Дай еще подсказку, – я увлеклась игрой, – этот человек живет в нашем доме?

Таинственность с его улыбки перешла на глаза, в их синеве словно отливала тайна.

– Сейчас он здесь.

– А где был прежде?

– Он не рассказывал. Но хорошо знает и тебя, и меня.

Вот это было удивительно. Он мог, конечно, знать меня, но откуда он знал моего вымышленного друга? Взрослый, который знает нас обоих! Кто же это?

– Кто-то из членов семьи?

– Нет, но про твою семью он тоже много знает.

Санни аккуратно поднял вверх указательный палец правой руки:

– Должен предупредить, остался последний вопрос.

– Прости?

– Ну ты что, совсем все забыла? – воскликнул он расстроенно. – В этой игре можно задавать только пять вопросов.

Он был прав, это правило придумала я сама: можно было задавать всего пять вопросов. Я не хотела его расстраивать и соврала:

– Я не забыла. Как я могла забыть? Хорошо, вот последний вопрос. Ты сказал, что он знает нас обоих. Он когда-то играл вместе с нами?

Санни не хотел давать прямой ответ и спрятал глаза:

– Да, но поодиночке.

– В смысле поодиночке?

– Он никогда не играл с нами двумя одновременно. Но со мной и с тобой отдельно он играл.

– То есть мы никогда не играли втроем?

Он кивнул головой.

Ответы на вопросы мне не помогли, в воображении у меня не возникало никакого лица или имени. Пробираясь по узким коридорам старого дома, я поняла, что проиграла.

– Хорошо, сдаюсь, – я подняла руки вверх, – я не могу отгадать. Скажи мне, кто он.

На лице Санни появилась шаловливая улыбка:

– Не скажу, ты должна его увидеть сама.

Спорить было бесполезно, потому что, по одному из правил игры, победитель не был обязан рассказывать, кого загадал. Он мог назвать имя, когда бы захотел, или просто показать картинку. Санни, видно, предпочел второй вариант. Мне пришлось уважительно отнестись к его выбору.

Мы дошли до самого конца коридора. Перед нами было две двери. Правая вела в мою спальню, в левой отец запирался с Шахом Несимом. Я подумала, что мы пойдем ко мне, но нет, Санни открыл дверь в комнату отца. Я привыкла к тусклому освещению коридора, и ударившее через окна комнаты солнце на время меня ослепило, но Санни будто не замечал яркого света. Внутри, на том месте, которое обычно занимал Шах Несим, на миндере [36] перед книжным шкафом, скрестив ноги, сидел кто-то. Мои глаза пока не привыкли к резкому свету, так что я не разобрала, кто именно. Санни потянул меня за руку и поставил прямо перед этим человеком.

– Я привел к тебе Карен, – он обращался к сидящему.

Его слова были крайне просты: «Я привел к тебе Карен». Но в них было какое-то прежде неизвестное мне чувство. Мистическое волнение. Сакральное переживание.

– Теперь мы можем поиграть все вместе.

Когда Санни договорил, свет уже перестал слепить мне глаза. Я увидела волнистые черные волосы, подведенные черные глаза, черную бороду и черные одежды. Да, на месте Шаха Несима сидел Шамс Тебризи.

– Здравствуй, Кимья-ханым, – сказал он, хитро на меня посмотрев, – ты наконец поняла, кто я?

Я удивленно пробормотала:

– Вы… Что вы здесь делаете?

Он погладил бороду и улыбнулся:

– Ты разве забыла, что звала меня?

Я начала злиться и жестко ответила:

– Нет, я вас не звала.

На его лице не отразилось ни обиды, ни злобы. Он повернулся к Санни:

– Что такое говорит Кимья-ханым? Разве она не звала нас?

Я не дала ему ответить:

– Не вмешивайте его сюда, он не такой, как вы.

Шамс убрал руку с бороды и нахмурил брови:

– А какой я?

– Вы сами знаете! – я не собиралась сдаваться. – Что такого сделал воришка, чтобы заслужить такую смерть?

В его черных глазах будто вспыхнул гнев, но на лице быстро появилось грустное выражение:

– Ты ничего не понимаешь. Перед твоими глазами плотная пелена.

Я почувствовала раздражение. Всякий раз, когда я задавала вопрос, на который не было ответа, он либо делал из меня дуру, которая не понимает, что ей показывают, либо предлагал приготовиться к познанию истины.

– Я все прекрасно знаю, и перед моими глазами нет никакой пелены. Вы убили человека.

Отведя свои черные глаза от меня в сторону, он будто заговорил с кем-то невидимым:

– Аллах дает жизнь и забирает ее. Он любит справедливость. И нет никаких сомнений в его правоте.

– Нет, это вы решаете, кому жить, и убиваете тоже вы. В этом нет никакой воли Бога.

Он не придал моим словам значения, на его лице не отобразилось ни чувства вины, ни стыда.

– Бог внутри нас, – проговорил Шамс. Он был погружен в себя, будто в молитвенном трансе: – Всевечный, творящий настоящее, знающий тайное – это все Он. Если бы в смерти вора не было скрыто блага, Он не дал бы на это разрешения.

Я больше не могла терпеть:

– Известный мне Бог предпочитает любовь насилию. Меня учили тому же.

Черные глаза безнадежно смотрели на меня:

– Ты говоришь про Бога Исы, но чтобы познать Аллаха, надо познать и Бога Мусы и Бога Мухаммеда. Бог настолько же склонен к каре, насколько и к прощению. Без сомнений, когда необходимо, никто не может быть безжалостней Его.

– Вы пытаетесь меня запугать?

– У меня никогда не было такой нужды.

– А у меня нет нужды в вас, – отрезала я, – вы постоянно повторяете одно и то же.

– Если бы все было так, ты бы нас не позвала.

– Кого – вас?

Ребячья улыбка появилась у него на губах.

– Меня и Санни, – он снова повернулся к моему воображаемому другу. – Разве она нас с тобой не звала?

Я тоже посмотрела на Санни и чуть не остолбенела от удивления. Его кожа потемнела, кудрявые светлые волосы превратились в черные как смоль, синие глаза приобрели цвет черного винограда.

– Да, – ответил Санни, и в глазах его было то же хитрое выражение, что и у Шамса, – ты нас звала.

– Я вас не звала, – почему-то мне стало трудно говорить, подташнивало, словно мой рот заполнился водой, – я не понимаю, что происходит, но я вас не зва…

Я закашлялась и попыталась встать. Мое тело было в воде, мне не удалось удержать голову над ней, и, соскользнув, я погрузилась в ванну. Наконец мне удалось ухватиться двумя руками за край и выпрямиться. Я кашляла и срыгивала, одно вызывало другое, из моего рта выливалась вся проглоченная вода. После того как я выползла из ванны, мне потребовался десяток минут, чтобы проплеваться и прийти в себя. Я посмотрела в зеркало на свое мертвенно бледное лицо и еле смогла удержаться от смеха, какую глупость я совершила. Еще чуть-чуть, и я бы заняла почетное место в ряду идиотов, которые умудрились утонуть, принимая ванну.

25

«Им – в аду ложе и покрывало из огня»

Записав наши показания, главный комиссар Рагып поднялся из-за стола и указал Зейнеп на лежавший с краю желтый конверт:

– Внутри триста семьдесят фунтов стерлингов и восемьсот лир… Пусть мисс Карен пересчитает, а потом распишется в получении.

Зейнеп взяла конверт и официальным тоном ответила:

– Так точно, командир. Вы уходите?

Он посмотрел на подчиненную так, словно искал понимания.

– Мне надо сходить домой немного поспать, Зейнеп. Я невероятно устал.

Рагып улыбнулся и посмотрел на меня:

– Прежде по трое суток на ногах держался и ничего, а сейчас даже двадцать четыре часа без сна не провести. Видимо, постарел.

Он подобрался:

– Пока вами займется комиссар Зейнеп. Я вернусь ближе к вечеру. В общем, разбирайтесь, я ушел.

Как только главный комиссар Рагып протиснул свое могучее тело через маленькую дверь, Зейнеп быстро открыла конверт, заглянула внутрь и только потом протянула его мне:

– Прошу, мисс Карен, не забудьте пересчитать ваши деньги.

Сейчас она выглядела значительно лучше, чем ночью. Должно быть, успела зайти домой, принять душ и сменить одежду. Сегодня на ней была черная кожаная куртка, лиловая блузка, удобные джинсы и ботинки без каблуков. На лице не было ни малейшего признака усталости. Огромные карие глаза под тонкими бровями смотрели умно, спокойные движения выдавали огромную уверенность в себе.

Когда я взяла конверт, она с восторгом сказала:

– А еще внутри должно быть серебряное кольцо с коричневым камнем. Очень красивое. Вы его здесь купили или где-то в Лондоне?

Мы с Меннаном переглянулись. Черт, он, похоже, опять собирался заговорить на всякие мистические темы. Я сделала злое выражение лица. Он понял и отвел взгляд. Зейнеп почувствовала, что между нами происходил некий беззвучный диалог, но я не дала ей времени задуматься над этим и ответила на заданный вопрос:

– Я купила его в Конье. Знаете, тут много всяких лавочек рядом с мавзолеем Мевляны.

Мне не удалось ее убедить.

– Оно не похоже на обычную бижутерию. Сделавший его ювелир был мастером своего дела.

Пока она говорила, я заглянула внутрь конверта. Посреди беспорядочно перемешанных турецких и английских купюр спокойно лежало серебряное колечко. Я испугалась, что оно может внезапно «закровоточить» прямо перед Зейнеп, и поспешно убрала конверт в сумку.

– Вы не пересчитали, – вежливо заметила девушка, – возможно, там не все деньги.

– Не думаю. Я доверяю полиции.

На ее тонких губах появилась милая улыбка:

– Спасибо. Наши граждане нам на слово не верят.

Меннан сонно встрепенулся на своем месте и как-то с трудом заговорил:

– Ну почему так, госпожа Зейнеп. Мы знаем, что наша полиция нас бережет.

Зейнеп не поверила этому заявлению, но спорить не стала:

– Хотелось бы, чтобы все думали так же, как и вы.

В слипающихся глазах Меннана мелькнуло не очень убедительное, но весьма решительное выражение. Он повысил голос, думая, что так будет звучать более веско:

– Будут так думать! По милости Аллаха, мы всегда будем поддерживать нашу полицию.

– Спасибо, – произнесла Зейнеп, а после повернулась ко мне: – Можете подписать еще здесь? Нам нужно подтверждение, что вы действительно забрали вещи.

Расписываясь на бланке, я спросила:

– А что с паспортом? Есть шансы, что его найдут? Или мне следует заняться восстановлением?

– К сожалению, мы до сих пор его не нашли, – сказала она, откинув со лба прядь темно-русых волос, – при обыске в доме убитого ничего обнаружено не было. Возможно, паспорт забрали убийцы.

– А зачем им забирать паспорт? – вклинился в наш диалог Меннан. Он будто вышел из состояния прострации после бессонной ночи. – Разве вещи из дома убитого не будут подтверждать их вину?

Это был очень хороший вопрос. Похоже, наш агент не был таким уж идиотом, я понимала это все яснее.

– Вы правы, – сказала Зейнеп, внимательно взглянув на моего коллегу. – Забирать паспорт рискованно, но мы до сих пор не понимаем, кем именно являются убийцы. Их мотивы и цели нам до сих пор не очень понятны.

Она снова сказала «убийцы». У нее что, была какая-то информация, которой она не хотела с нами делиться?

– Зейнеп-ханым, прошу прощения, но вы два раза сказали про убийц во множественном числе. Видимо, у вас есть какие-то еще сведения о них. Или мне только кажется?

На ее лице возникло многозначительное выражение:

– Да, я говорю о них во множественном числе. Мы подозреваем, что убийство Левши Камиля было очередным звеном в целой цепи преступлений.

Надо было видеть, какое разочарование высветилось на лице Меннана! Ну что, теперь вряд ли убийцей мог быть Шамс Тебризи? Видно, он все-таки не нарушал своего семисотлетнего молчания и не приходил ко мне на помощь. Я не могла лишить себя удовольствия понаблюдать за тем, как Меннан среагирует на этот холодный душ.

Но вышло совсем не так, как ожидалось, он не смирился, а стал с удвоенным усердием докапываться до истины:

– Значит, у вас все же есть подозреваемые.

В его зеленых глазах загорелся тот же огонь, что и утром, когда он рассказывал мне про Шамса.

– Возможно, вы за ними уже следите?

Зейнеп аккуратно подняла вверх правую ладонь:

– У меня нет полномочий раскрывать вам такую информацию.

Она дала нам знак, что не стоит все же переходить определенные границы. При этом сделала это максимально корректно.

– Последние полгода в этом городе происходят очень странные события. В каменоломне рядом с шоссе на Афьон была обнаружена мертвая семейная пара. Обоих забили камнями. Убийцы будто специально оставили камни со следами крови и кусочками кожи прямо рядом с трупами.

– Реджм, – пробормотал Меннан, – их подвергли реджму. Кто-то, похоже, руководствуется указаниями Корана.

Его усталое лицо осветилось, угасшее было волнение разгорелось с новой силой. Возможно, в его голове даже пронеслась мысль, что Шамс мог создать банду, чтобы совершать серийные преступления.

Но комиссар тут же перебила его:

– В Коране нет прямых указаний, что блуд надо наказывать реджмом. В суре «Марьям» упоминается побивание камнями, но оно не связано с блудом. Но про реджм говорится в Евангелии. Толпа собралась забить камнями блудницу и принуждала к этому Иисуса, но тот ответил: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень». Конечно, никто этого не сделал, потому что безгрешных людей нет. Побивание камнями практиковалось иудеями и среди язычников. Некоторые мусульманские тарикаты [37] взяли это у них и использовали в качестве наказания.

С лица Меннана исчезло выражение растерянности, он с восторгом сказал:

– Откуда вы все это знаете? Вы учились на теологическом факультете?

– Нет, – ответила девушка, – я узнала про это в ходе расследования, пришлось посидеть над специальной литературой.

– Вы замечательно поработали! Про такое не все знают!

– А еще были убийства? – мне пришлось вмешаться, иначе мой дорогой коллега мог завести разговор совсем не туда. – В смысле такие, с религиозным подтекстом?

– Были сожжены две мейхане [38]. Один пожар был довольно сложным, пострадали три человека. На следующий день на стене напротив по-арабски написали: «Им – в аду ложе и покрывало из огня».

– Сура «Преграды», – пробормотал мертвенно побледневший Меннан.

Я подумала, что, возможно, и не стоило брать его с собой.

– Сура «Преграды», сорок первый аят, – подтвердила Зейнеп. – Было еще несколько похожих происшествий, так что убийство Левши Камиля может быть на совести у этой же группы фанатиков.

Мне не показалось, что у радикальных исламистов может быть реальный мотив для убийства простого вора.

– Что он им сделал? Почему они решились на его убийство?

– Они считают себя проводниками шариата. По крайней мере, на это указывают их поступки. Они судят человека по религиозным законам и сами исполняют приговор.

Меннан не смог промолчать, когда разговор затронул его любимую тему, он тут же прокомментировал:

– Они делают это, чтобы предупредить мерзавцев и защитить хороших людей.

– Для наказания они выбирают довольно известных людей, – продолжила Зейнеп с того места, где ее прервали, – они делают это, чтобы привлечь к своим поступкам внимание. Вероятно, именно поэтому ими был выбран Левша Камиль.

Это было неожиданно.

– Левша Камиль был настолько известным вором?

– Он был не совсем вором.

Зейнеп уперлась ладонью о лежавшую на столе коричневую папку. Прядь волос вновь упала ей на лицо, но она уже не обращала на это внимания.

– Он был очень талантливым карманником. Более того, его левая рука была заметно меньше правой. Вот почему убийцы смогли засунуть ее ему в рот. Но прославился Камиль не только благодаря своему воровскому умению. В Конье он известен как человек, который зарубил собственную мать и двух младших братьев.

– Точно, – поддержал ее Меннан, – я вспомнил, газеты неделями писали про это. Этим мерзавцем был Левша Камиль? Подумайте только, зарубить мать и братьев ножом для рубки мяса!

– А потом он совершил поджог, – сделала важную ремарку Зейнеп, – чтобы скрыть следы. Я читала в архиве газеты тех дней. На похоронах он рыдал в полный голос и рвал волосы на голове. Его еле успокоили. Понятно, что делал он все это, чтобы отвести от себя подозрения.

Эхом в моих ушах прозвучали слова Шамса: «А ты вообще знаешь, кем был тот вор?» – «Кем бы он ни был, ни у кого нет права убивать человека без суда и следствия», – ответила я воображаемому Шамсу и снова обратилась к прекрасной следовательнице.

– Но его в итоге раскрыли?

– Конечно. Не прошло и недели, как выяснилось, что убийца – Камиль. Его бросили в тюрьму. Суд быстро понял, что сомнений в его виновности нет никаких, и выписал ему пожизненное.

– Как же он тогда оказался на свободе?

Лицо Зейнеп скривилось:

– По амнистии.

На лбу Меннана появились крупные капли пота. Вытаскивая из кармана носовой платок, он злобно сказал:

– Из тех, кто выходит по амнистии, многие быстро снова оказываются за решеткой.

Он протер лоб, и на его лице сразу появилось многозначительное выражение:

– Не злитесь, мисс Карен, но какое интересное совпадение. Человек впервые за много лет решился на преступление, а напоролся на вас.

Он вполне мог быть прав, но еще один вопрос не давал мне покоя:

– Не знаю, может быть, это и не совпадение вовсе. Он мог быть нацелен именно на меня.

Оба не поняли, о чем речь. Я спросила Зейнеп:

– Камиль где-нибудь или на кого-нибудь работал?

– Вроде да… Постойте, мне надо заглянуть в дело.

Из выстроившихся на полке синих и красных папок она взяла самую крайнюю. Снова обернулась к столу, раскрыла ее и стала перебирать бумаги.

– Он работал шофером, – произнесла девушка, – после заключения не сразу вернулся в Конью. Два года жил в Анкаре, но чем там занимался, неизвестно. Последний год работал здесь, но не под своим именем. Назывался Сулейманом. Отрастил бороду и усы, покрасил волосы.

Меннан с таким отвращением, будто Левша Камиль стоял прямо перед ним, сказал:

– Что же ему не покрасить. Народ, если бы понял, кто это, не стал бы с ним работать.

– Дела у него, кстати, шли неплохо. Он купил автобус, причем купил его на те деньги, которые появились после продажи поля, принадлежавшего убитой им матери. Зарабатывал частным извозом.

– То есть как? – заорал Меннан. – Это чудовище могло детишек на экскурсии возить?

– Нет, больше в сфере туризма. Возил по городу и предместьям туристов.

А это было любопытно.

– Туристов? – заволновалась я. – А известно, с какими фирмами он работал?

Зейнеп различила волнение в моем голосе, оторвала голову от папки и внимательно посмотрела на меня, стараясь понять, почему это так важно.

– Поймите, Зейнеп-ханым, – поторопилась я объяснить, – я приехала в Конью из-за дела о пожаре в отеле.

– В отеле «Рубин», – поддакнул Меннан, – два человека погибли.

Зейнеп собрала рукой волосы сзади и откинулась в кресле. Вероятно, ее заинтересовали наши слова.

– Я была тогда в Стамбуле, слышала в новостях. Говорят, это был несчастный случай.

Она заметила недоверчивое выражение у меня на лице и с интересом спросила:

– Или нет? Вы думаете, это было подстроено?

– Мы в этом не уверены, – сказала я с намеком, – сумма компенсации – три миллиона фунтов стерлингов. Если не будет доказано, что имел место поджог, моему боссу придется выплатить владельцу отеля всю сумму.

– Три миллиона фунтов, – повторила Зейнеп, – большие деньги.

Она прикрыла глаза, будто что-то считала.

– Будь у нас хотя бы десять процентов от этой суммы, мы могли бы построить в Конье отличную криминологическую лабораторию.

– «Икониум туризм», то есть владельцы «Рубина», хотят потратить эту сумму на обустройство в городе апарт-отелей. Берется старый городской дом, ремонтируется и сдается туристам.

Зейнеп из кресла смотрела на меня с загадочным выражением на лице.

– Хорошее дело, – сказала она, но в голосе не было ни нотки одобрения. – Если это так, то деньги не пойдут на что-то плохое.

Я решила говорить открыто:

– Да, если будет доказано, что у них есть право на эти деньги. А вот если окажется, что отель сгорел не в результате несчастного случая, то два трупа должны будут сильно заинтересовать вашу инстанцию.

Она задумчиво спросила:

– А что написано в отчете пожарной службы?

– Несчастный случай.

– А что прокуратура?

– Придерживаются той же точки зрения. Никаких причин для возбуждения дела.

Она развела руками:

– Сожалею, но в таком случае у нас нет никаких причин подозревать обратное. И это дело нас не касается.

Я решила нажать:

– А если я найду доказательство, свидетеля или улику?

Она нежно улыбнулась:

– Тогда мы с вами снова поговорим. Но сейчас нельзя сказать, что хозяин отеля натравил на вас Левшу Камиля, чтобы помешать вашему расследованию.

Она замерла, словно ход ее мыслей за что-то зацепился. Потянулась к ручке:

– А как, еще раз, называется эта фирма? Мы ей займемся.

– «Икониум туризм», – я тщательно проговаривала каждую букву, – ее хозяин – Зия Куюмджузаде.

Меннан не смог сдержаться:

– Я не могу быть уверен, виновен Зия-бей или нет, но там есть один парень по имени Серхат. Серхат Гёкгёз. Очень подозрительная личность…

Зейнеп подняла голову и посмотрела на моего коллегу с улыбкой:

– Хорошо, мы займемся и Серхатом Гёкгёзом.

26

Расследование убийства не наша задача

Когда мы вышли из полицейского участка, время уже близилось к полудню. Солнце жарило сильнее, чем вчера. Не представляю, что тут творится в летние месяцы, если мне уже сейчас тяжело выносить эту температуру. В то время, когда я снимала куртку и вешала ее на руку, внутри тихо зашевелилась тоска по лондонским дождям, по северному хмурому небу. Ах да, я же совсем забыла, что надо позвонить Саймону. Я же не смогу уехать из этой страны без паспорта.

Пока я вынимала телефон из сумки, Меннан сказал:

– Дом Кадира на соседней улице. Если хотите, можем дойти туда пешком.

Было бы неплохо немного пройтись.

– Да, давайте сделаем так.

На ходу я включила мобильный, нашла в записной книжке Саймона и нажала на кнопку звонка.

Меннан не отставал:

– А что вы думаете о том, что рассказала комиссар Зейнеп? Версия про группу фанатиков кажется вам достоверной?

Он, видимо, так зациклился на этой теме, что даже не хотел давать мне спокойно сделать звонок. Но он не мог заставить меня пойти наперекор моим планам. Я приложила телефон к уху, сигнал вызова пока не шел.

– Все возможно, – ответила я ему, – но если такая группировка действительно существует, то почему бы ей не напасть на Левшу Камиля?

– Но он же не делал ничего плохого, – он слегка подпрыгнул, чтобы не наступить в грязь, – работал себе спокойно.

В трубке наконец-то послышались длинные гудки.

– Вы что, не слышали Зейнеп? – поспешно ответила я. – О том, что он сделал, знала вся Конья. И вы в том числе.

– Как тут не знать, он собственную мать зарезал. Но мне кажется странным, что у этой группы как-то получилось выйти на его след…

– Какая разница? Расследование убийства не наша задача. Нам самим есть чем заняться.

Как только я договорила последнее слово, Саймон ответил на звонок:

– Алло, Карен… Ты что-то сказала?

Я подала рукой Меннану сигнал, чтобы он подождал, и после этого ответила шефу:

– Добрый день, Саймон. Нет, это не тебе. У вас все в порядке?

– Да, все хорошо. У тебя как? Ты лучше себя чувствуешь?

– Немного побаливает голова, но это пройдет. Полиция нашла мои деньги, но не паспорт.

– Не волнуйся, я уже связался с посольством, они сделают все, что нужно.

– Отлично. Если не паспорт, то пусть хотя бы разрешение на выезд из страны подготовят. Я же собираюсь возвращаться.

– Возвращаться? – спросил он расстроенно. – Ты что, уже закончила с делом?

– Нет еще, но ты же не хочешь, чтобы я застряла в Конье до конца своих дней?

Он успокоился и громко рассмеялся.

– Нет, дорогая, разве я могу оставить в этой глуши такого умного, старательного и ответственного работника? Я просто подумал, что ты хочешь вернуться прямо сейчас…

– Умоляю, Саймон, – сказала я выразительно, – не было еще такого, чтобы я бросала работу на середине.

– Прости, я не имел это в виду. Просто, когда ты заговорила о возвращении, я немного удивился. Впрочем, ладно… Как продвигается расследование? Что-нибудь интересное нашла?

Я продолжала идти по улице, стараясь держаться теневой стороны.

– Вчера состоялась встреча с Зия-беем, хозяином «Икониум туризма». Предприимчивый молодой человек. Потом я разговаривала с двумя свидетелями – Серхатом и Незихой. Оба продолжают работать на Зию. В разговоре они словно старались его выгородить. А еще мне показалось, что они что-то скрывают. Но я не уверена. Сейчас собираюсь увидеться с еще одним свидетелем. Его зовут Кадир Гемелек. Он был в отеле в момент пожара. Еще интересно, что у него не очень хорошие отношения с начальником. Кроме того, он друг детства Меннан-бея. Мы надеемся, что у него есть какая-то интересная информация. Думаю, через пару дней дело должно проясниться. Если будет что-то важное, сразу позвоню тебе.

– Пожалуйста, Карен, будь аккуратна, – сказал Саймон и повесил трубку.

Пока я укладывала телефон обратно в сумку, на меня был направлен любопытный взгляд Меннана.

– Это был мистер Саймон?

– Да, он.

Мой ответ был коротким, я не собиралась рассказывать нашему турецкому представителю подробности разговора, и следовало ему на это намекнуть. Меннан все понял и больше вопросов не задавал. Мы немного прошли в тишине, но скоро мой коллега решил заговорить на другую волновавшую его тему.

– Как вы думаете, мисс Карен, может быть, мы поступили неправильно? Может быть, нам все-таки следовало рассказать комиссару Зейнеп про Шамса?

Да, как я и думала, его все еще занимал наш темный дервиш.

– И что бы мы сказали? – возразила я. – «Вы не поверите, но эти убийства на самом деле совершил Шамс Тебризи. Но вы его не поймаете, потому что он жил семьсот лет назад. Будет лучше, если вы вообще откажетесь от расследования». Так следовало сказать, да, Меннан-бей?

– Но ведь…

– Никаких но. Все это фантастические легенды, а мы живем в реальном мире. Отель «Рубин» сгорел в этом мире, здесь же был убит и Левша Камиль. Забудьте про Шамса. Давайте заниматься теми делами, которые нам доступны.

Он не стал возражать и тихо шел рядом со мной.

– Кадир живет один? – поменяла я тему. – За ним кто-нибудь присматривает?

– Да, конечно, – Меннан немного взбодрился, – его жена, Нимет, прекрасная женщина. К тому же сын уже довольно взрослый, Заим. Ровесник нашей Хюлье.

«Наша Хюлья» – это, видимо, его дочь. Я решилась задать вопрос, раз уж он сам дал мне для этого повод.

– А что за проблема между вами и Серхатом? Вы его так не любите.

Он вздрогнул, словно я наступила ему на больную мозоль. Мой вопрос заставил его задуматься. Он взглянул на меня краем глаза, стараясь понять, что может быть мне известно. В ответ на это я открыто улыбнулась.

– Если бы я вчера не вмешалась, вы бы набросились на него с кулаками.

Его лицо покраснело от гнева.

– Набросился бы, конечно, – сказал он с отвращением, – простите, что я уж так говорю, мисс Карен, но этот парень – шакалье отродье. Не понимаю, как такой человек, как Зия-бей, может с ним работать.

– И шакалы иногда бывают нужны, – иронически заметила я. – Если вы хотите напугать человека, вам следует натравить на него кого-то зубастого.

Но нет, он не разделял моих взглядов:

– Вы продолжаете сомневаться в Зия-бее. Подождите, сегодня вы познакомитесь с его отцом и поймете, что у такого святого человека не может быть плохого сына.

– Посмотрим, – сказала я, пробираясь по узкому тротуару на улице, полной торговых лавок, – но все-таки расскажите о том, почему вы так не любите Серхата. Почему он вас так раздражает?

– Этот парень… – у него перехватило дыхание от раздражения, – этот парень в прошлом году охомутал нашу Хюлью. Девочка была только в последнем классе школы. Глупенькая, о мире ничего не знала. А Серхат разгуливал перед ней павлином.

– А как они познакомились?

Он встряхнул головой, будто проклинал сам себя.

– По моей вине. Хюлья летом работает у меня в офисе. Надо было подписать какой-то документ, и я отправил ее с бумагой в офис к Зие-бею. Вот там Серхат и увидел мою доченьку. Сразу за ней поволочился. Да и разъезжал он тогда на машине последней модели, собственность «Икониум туризма», кстати. Но на девочку произвел впечатление. Мы с женой к ней очень трепетно относимся. Два наших первых ребенка умерли совсем в младенчестве, вот мы ее и баловали. Что ни просила, все делали. Всегда все разрешали. Но в этот раз я запретил. Рассказал, из какого теста слеплен этот Серхат. Она, конечно, не поверила. Поэтому пришлось сделать так, чтобы она своими собственными глазами увидела, что это за человек.

Он волновался так, будто рассказывал не о прошлом, а о настоящем. Передо мной был очень заботливый отец, который готов был на все ради дочери. Чем дольше я его слушала, тем больше мне нравился этот толстый мужчина.

– Что же вы сделали? Вдвоем шпионили за Серхатом?

В его глазах зажегся, но сразу же погас злой огонек.

– Я сделал лучше. Заставил дочь поговорить с товарищем Серхата.

– Товарищем? Вы имеете в виду того лысого, который привез их с Незихой в отель? Того, что в жару носит перчатки. Вы, кажется, говорили, что его зовут Джавит.

Он внезапно остановился посреди улицы.

– Нет, мисс Карен.

Я встала рядом с ним, но он почему-то затруднялся продолжить.

– Понимаете, не товарищ скорее, а товарка, – тут он густо покраснел, а на лбу его выступили крупные капли пота, – ну то есть вы знаете, есть такие женщины, их еще ночными бабочками называют…

– Вы про проституток, что ли?

Краснота с его лица спустилась и на зажатую в рубашку с синим галстуком шею. Я была уверена, что на этом процесс не остановился, и все тело Меннана было таким же красным.

– Да, – он громко сглотнул, – именно так их называют, как вы и сказали.

Я не смогла сдержаться и рассмеялась. Потом немного успокоилась и разъяснила ему причину смеха, чтобы он не подумал, что я смеялась над ним:

– Значит, у Серхата и такие таланты есть!

– А как не быть!

Мы снова пошли.

– Он пьет, играет в азартные игры, ну и, конечно, проводит ночи с мерзкими женщинами! Нет, не хочу ничего такого сказать про Дильбер-ханым, у нее золотое сердце. Когда я рассказал ей о нашей проблеме, она нас пожалела и сказала: «Не повезло вам, этот пацан разрушит жизнь и вашей дочке, и вашей семье. Приведи девочку ко мне, я ей расскажу, какого он помола».

Это была действительно невероятная история.

– То есть как? – спросила я его, чтобы быть окончательно уверенной. – Вы взяли вашу дочь и заставили ее поговорить с проституткой?

Он засмущался, подумал, что я его осуждаю, и ответил:

– У меня не было другого выхода.

Я не упрекала его, напротив, мне очень понравилось, какой он выход смог найти из сложившейся ситуации. Я уже собиралась ему это объяснить, как он продолжил свой рассказ:

– Я ее не в притон повел, конечно. Мы встретились в кондитерской. Дильбер-ханым подробно рассказала обо всех шакальих повадках Серхата. Как он альфонствует, как употребляет наркотики, как скандалит дома пьяный, из-за чего ему пришлось четыре раза съезжать из съемных квартир. Моя девочка чем больше узнавала, тем больше расстраивалась. В определенный момент не смогла больше слушать и убежала из кондитерской. Несколько дней после этого не выходила из комнаты, но, слава Аллаху, все-таки оправилась. Вот так мы вырвались из лап шакала Серхата. Семра, жена моя, умная женщина, сказала: «Избаловали мы доченьку. На все сверху посматривает. И есть у нее одна страсть, машины дорогие любит. Парнишка-то знал подход, все на шикарных автомобилях ездил. Нам так же действовать надо, давай с тобой машину люксовую купим, так она про паренька и забудет». Она это правильно заметила. Обычно мальчики такие вещи любят, но Аллах наградил такой страстью нашу дочь. Мы когда первую машину купили, ей еще всего пять лет было, а все тянулась за рулем посидеть. Но вот где нам взять деньги на такую покупку?

– В итоге вы же все-таки приобрели этот черный «мерседес», – поспешила я развить крайне интересующую меня тему, – а это очень дорогая машина.

– Невероятно дорогая, – согласился он, – с моей зарплатой его купить невозможно. Но, спасибо покойному тестю, упокой Аллах его душу, было у нас оставшееся от него поле, его продали, а на полученные деньги взяли автомобиль. – Его потное лицо осветилось веселой ухмылкой: – Ну и глупость шуринов нам заметно дело облегчила.

У него было такое довольное выражение лица, что я не сдержалась и спросила:

– Ну почему вы называете это глупостью? Люди вам помогли, а вы такое говорите.

– Да, – сказал он, не теряя веселого настроя, – шурины, сами того не ведая, нам помогли. История такая, мисс Карен. Моя жена из Мерсина. Умная, предприимчивая и очень рассудительная.

Между нами, это она отговорила меня от желания стать имамом и посоветовала откликнуться на вакансию нашей конторы. И если есть в этом грех, то пусть простит нас Аллах. Впрочем, о чем я? Ах, да… Когда умер тесть, шурины захотели из его имущества забрать себе апельсиновый сад. Жене же досталось поросшее камышами бесплодное поле рядом с берегом моря. Мы не хотели никаких ссор и разборок, поэтому молча согласились. Смерть – право, наследство – благо, но мужчина сам должен обеспечивать свою семью. Так меня учил отец. Но, не будем отвлекаться, нам от этого только лучше стало. Видимо, Всевышнему понравилось наше смирение, и он явил свою милость.

Опа, Меннан, кажется, снова порывался уйти в мистику, я уже приготовилась состроить скептическую ухмылку, как он сказал:

– Аллах послал нам в помощь русских.

Меня это удивило, а коллега продолжил:

– Да, мне позвонили из одной русской туристической компании. Они захотели купить наше пустое поле. Потом выяснилось зачем. Они собирались строить рядом большой гостиничный комплекс. Так что наша недвижимость резко возросла в цене. Конечно, оба шурина тут локти себе и искусали. Но они все же хорошие люди, никакого скандала не случилось, разошлись полюбовно. Вот на половину этих денег мы купили дом, а на половину автомобиль. Лишь бы доченька была довольна и забыла про этого Серхата.

Меннан закончил говорить и вытащил из кармана платок, чтобы промокнуть лоб. Теперь он выглядел в моих глазах совершенно по-другому. Как родственник, друг, человек, с которым можно поделиться самыми сокровенными тайнами. Он почувствовал мой взгляд и поднял голову. Мы встретились глазами, я улыбнулась, а он снова покраснел, тут же отвел взгляд и показал рукой на одноэтажный, спрятавшийся за садом, дом на углу улицы.

– Вот мы и пришли, мисс Карен. Здесь живет Кадир.

27

«Я увидел человека в инопланетном скафандре…»

Несмотря на стоявшую на улице жару, в маленьком и очень чистом доме Кадира было довольно прохладно. Нас пригласили в длинную и узкую, чем-то похожую на вагон поезда гостиную. Такое сходство возникало из-за того, что по двум противоположным стенам шел ряд располагавшихся точно друг напротив друга окон. Свет из них падал на выцветший диван и кресла. Посреди комнаты стоял огромный телевизор. Меня удивило, что он был накрыт аккуратно вышитой салфеточкой. Сперва я не совсем поняла, зачем она там, что было ее задачей: показать мастерскую вышивку или обратить внимание на величину телевизора? Но потом я обнаружила похожие салфетки на подголовниках кресел и поняла, что это работа Нимет-ханым. Она была настоящей красавицей. Подкрашенные хной волосы спадали на прямые плечи, которые облегало фланелевое платье, на круглом лице сияли карие глаза. Пухлые губы постоянно были готовы к улыбке. Честно сказать, когда мы только зашли в дом, меня удивил веселый настрой Нимет, ведь ее муж еле спасся из пожара, сейчас переживал сложный реабилитационный период. Странно, что она была так бодра. Но затем, увидев Кадира, я поняла, что ошибалась. Он выглядел настолько здоровым, что я сперва вообще приняла его за другого человека.

Только когда Меннан со словами: «Эй, Кадир, мой главный кониец» – заключил его в объятия, я поняла, что этот огромный кудрявый мужчина и есть наш свидетель. Кадир тоже крепко обнял Меннана, добавив: «Добро пожаловать, мой главный кониец». Видимо, они так привыкли друг к другу обращаться.

Мы сели в кресла, и я принялась внимательно разглядывать Кадира. Я ожидала, что он скажет что-то странное или сделает что-то очень неприличное, но такого не происходило. Он вел себя как абсолютно нормальный адекватный человек.

Обменявшись подколками с Меннаном, Кадир обратился ко мне:

– Как вы, Карен-ханым? Вам понравился наш город?

– Да, конечно, здесь очень хорошо.

– Значит, Меннан вам все же устроил небольшую экскурсию. – Он посмотрел на товарища: – Вы ходили в мавзолей Мевляны?

Но Меннану не дала ответить Нимет-ханым:

– Для этого ему надо сначала спросить разрешения у жены.

Она запросто, будто мы были старыми друзьями, обратилась ко мне:

– Наш Меннан немножечко подкаблучник. Если дома не разрешат, и пальцем не пошевелит.

– Ну что ты такое говоришь, Нимет, – запротестовал мой коллега, впрочем, в его голосе не было обиды, – разве плохо прислушиваться к советам супруги?

– Совсем нет, но после свадьбы тебя порядком прижали, дорогой, – под видом шутки Нимет укоряла его, – совсем к нам заходить перестал.

Меннан попытался улыбнуться:

– Да вот же я.

– Ну-ну, ну-ну… Храни Аллах Карен-ханым, только из-за нее ты здесь и появился.

Мой коллега счел, что на него возводят напраслину, и возмутился:

– Ты чего такое говоришь, Нимет? Разве я не приходил в больницу?

Она широко раскрыла карие глаза и проворчала:

– Еще бы не пришел. Друг детства еле вырвался из лап смерти, не пришел бы он! Я бы тебе этого никогда не простила. Да и пришел всего один раз, больше не показывался.

Кадир раздраженно посмотрел на жену и сказал с упреком:

– Ладно, Нимет, хватит. Дай ему хоть раз вдохнуть свободно.

Однако она не отступила и продолжала стоять на своем.

– Вы только посмотрите на этих двух! – она перевела сверкающий взгляд на меня. – Про одного что-то скажешь, другой сразу обижается.

Если бы мы были в каком-то другом месте, я бы никогда не вмешалась в такой спор, но Нимет была настолько искренна в своих словах, что я не удержалась:

– Выходит, они действительно лучшие друзья.

Сама того не подозревая, я наступила на больную мозоль.

– Ага, не разлей вода, вот только жена Меннана немного зазналась. Не считает нас себе ровней. Ни разу к нам не заходила.

– Зачем ты так говоришь, Нимет? – бросился на защиту жены мой коллега. – Семра очень любит и тебя, и Кадира.

– Настолько любит, что даже на свадьбу нашего сына не зашла, – в ее словах уже не было прежней иронии, в них сквозила настоящая горечь.

– Ну мы же извинились, Нимет. Пойми, старший шурин попал в аварию, Семра вместе с Хюльей поехала в Мерсин.

Его слова ни капли не успокоили Нимет, но на выручку пришел Кадир:

– Постыдилась бы, дорогая. Устроила концерт прямо перед гостьей. Разве время сейчас обсуждать такие вещи?

Действительно, было не очень приятно находиться посреди ссоры, пусть даже дружеской.

– Нет-нет, все в порядке, – соврала я, но раскаялась еще до того, как последнее слово успело соскочить с языка. Нимет могла воспринять мою реплику как поддержку и наброситься на Меннана с удвоенной силой. Однако этого не произошло.

– Простите, что так получилось, Карен-ханым, – сказала она, стараясь скрыть досаду, – не обращайте на мои слова внимания. Меннан мне ближе, чем родной брат, Семру я тоже люблю, а Хюлья вообще у меня на руках выросла. Я просто сорвалась, и с друзьями такое случается.

Она поднялась со своего кресла.

– Пойду-ка я на кухню, вам есть что обсудить.

Кадир строго посмотрел вслед жене, а после обернулся к другу и сказал:

– Ты же не обиделся? Знаешь ведь, Нимет немного… того…

Меннан совершенно не обиделся, но на его лице отображалось смущение от того, что мне пришлось присутствовать при этой сцене.

– Ты чего, разве ж я могу? Я хорошо помню, как добра всегда была ко мне твоя жена, – он перевел взгляд своих зеленых глаз на меня, – удивительная женщина. Слегка нервная, за словом в карман не полезет, но камня за душой не держит. Любит равно и друга, и врага, каждому желает добра.

Я с улыбкой посмотрела на дверь, через которую ушла женщина, и сказала:

– Мне она тоже понравилась. Очень искренняя женщина.

Смущение Кадира как рукой сняло. Он легонько хлопнул ладонью по колену друга:

– Как дочка?

– Хюлья? Хорошо, готовится к университетским экзаменам. В этом году, иншалла, поступит, – проговорил Меннан и украдкой скосил на меня взгляд. Заметив, что я не улыбаюсь, он понял, что уже настало время перейти к делам. – Да, Кадир, – сказал он, откинувшись в кресле, – ты же знаешь, зачем мы сюда пришли. У мисс Карен есть несколько вопросов про пожар в отеле.

По спокойному лицу Кадира будто прошла волна, пышные брови сдвинулись.

– Если вас не затруднит, – как можно мягче произнесла я, – мне бы хотелось услышать вашу версию событий.

– Не затруднит, конечно, – на его лице оставалось прежнее тревожное выражение, – чего в этом сложного. Вот только я не могу пока в голове все связно сложить, будет лучше, если вы сами мне вопросы будете задавать.

– Конечно, как вам будет удобнее, – сказала я, но удержалась от того, чтобы достать диктофон, поскольку расположение духа Кадира явно менялось, и его нельзя было никак сбивать. В принципе, можно ограничиться письменными записями. Я максимально сконцентрировала внимание и задала вопрос: – В тот вторник, когда произошел пожар, зачем вы пошли в отель?

– По работе, – его руки затряслись, и, чтобы унять дрожь, он сложил их на коленях, – нам нужно было прибраться на нижних этажах.

– Нам – это кому именно?

– Мне, покойным Меджиту с Хусейном и Незихе.

– Вы каждый день выходили на работу?

– Когда отель только открылся, мы работали там каждый день, кроме воскресенья. Но во время реконструкции работы меньше, и мы приходили три раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам.

Я что, ослышалась?

– Но вы только что сказали, что были там во вторник, – заметила я.

Он покраснел, будто его отчитала на уроке учительница.

– В понедельник была свадьба у моего сына, Заима, – сказал он, спрятав глаза, его лицо потемнело, – в тот день там были все мои коллеги. Покойные Меджит и Хусейн, Незихе… И все с семьями. Вот, у нас даже видеозапись сохранилась, как они танцуют, веселятся. Как ни посмотрю, тошно становится, думаю, что и не надо было свадьбу в тот день устраивать.

Меннан заметил, что его друг сильно расстроен, и спросил:

– Ты что, Кадир? Почему ты так убиваешься, не понимаю?

– Чего тут не понимать, Меннан? Пойди мы в понедельник на работу, этого кошмара бы не случилось. Меджит и Хусейн были бы живы.

Меннан погладил друга по плечу, чтобы успокоить. У меня и раньше было ощущение, что турки, особенно мужчины, не могут друг с другом разговаривать без постоянного тактильного контакта.

– Ну ты чего, Кадир. Не надо себя на пустом месте винить. На все воля Аллаха, мы ему не указ.

– Я понимаю, – грустно вздохнул его друг детства, – мы соврали, и вот за это нас Аллах и покарал.

– Когда это вы соврали? Разве же ты можешь соврать.

– Пусть бы я немым родился, Меннан, лишь бы этого не случалось. Соврал я тогда, из-за этого люди погибли. Помнишь, есть у меня двоюродный брат Вейис. Он работает в банкетном зале рядом с рынком. Его босс разрешил нам в понедельник арендовать зал за полцены. Вот мы и арендовали.

Мы с Меннаном не очень поняли, что в этом такого страшного.

– Ты все правильно сделал, зачем на себя напраслину наводишь?

– Мы не предупредили Серхата. А он ответственный за реконструкцию. Я сказал, что никто даже не заметит, когда мы будем убираться – в понедельник или во вторник. К тому же там даже не об уборке речь шла: в среду должны были работать маляры, и нам следовало закрыть всякие вещи пленкой. Серхат звонил мне, спрашивал, придем ли мы в понедельник. А я соврал, что придем. Звонок Серхата был знаком, посланным Аллахом. Он будто заранее указал мне, что надо все-таки выйти на работу, но я проигнорировал его указание и соврал. За это Он меня и покарал.

Меннана стало раздражать, что его товарищ решил взвалить на себя всю ответственность за произошедшее, и он заговорил искренне, как друг или старший брат:

– Ты ошибаешься, Кадир. Да, плохо, что ты соврал. Но это не ты устроил пожар. Более того, ты рисковал собой, чтобы спасти Меджита и Хусейна. Ты вынес Незихе из огня. Зря ты так себя заедаешь, нет в этом твоей вины. Это несчастный случай, что ты мог поделать?

Пока Меннан пытался его успокоить, в моей голове созрел другой вопрос, который я тут же задала:

– Кадир-бей, скажите, а вы давно работаете в этом отеле?

Он послушно ответил:

– Через месяц было бы три года. Но вы знаете, меня же уволили. И даже не выплатили пособия. Дела фирмы сейчас плохи.

А это интересно… Я отметила для себя, что у «Икониум туризма» сейчас проблемы с деньгами, и перешла к следующему вопросу:

– Хорошо, а отель с самого начала реконструкции находился под ответственностью Серхата?

Он ответил не сразу, немного подумал, покачал большой головой:

– Нет, сначала следил прежний управляющий, Ирфан-бей, потом его заместитель, Орхан-бей.

– А что с ними случилось?

– Им дал отвод Зия-бей и поставил на их место Серхата.

Я посмотрела на Меннана, в его глазах забродили тучки сомнений и немного стыда за то, что он не знал об этом и не отобразил в отчете. Но сейчас было не время для разборок с ним, я могла получить очень важную для расследования информацию.

Я спросила:

– Во время реконструкции в отеле бывал кто-то еще? Я имею в виду, если бы вы сделали все в понедельник, во вторник в отеле кто-то бы был?

– Вроде бы нет, – сказал Кадир виновато, – может быть, Серхат с дружком, Лысым Джавитом, да их компания. Ну и охрана, но они бы в лобби находились, и из них никто бы не пострадал, – его глаза увлажнились, – а вон как вышло, Хусейна и Меджита больше с нами нет…

– В их смерти нет вашей вины, – успокаивающе сказала я, – тем более, если все было, как я думаю, ваша совесть абсолютно чиста.

Тоска на его лице в одну минуту сменилась сомнением.

– А кто тогда виноват? Что, был поджог?

Меннан уставился на меня с таким же, как у Кадира, выражением лица. Хотя вокруг и было прохладно, на его лице выступил пот.

– Мы исследуем этот вопрос, – сказала я максимально спокойно, – если вы нам поможете, правда скоро выйдет наружу. Но у меня есть еще один вопрос. Зия-бей упоминал, что вы настаиваете на том, что пожар устроили пришельцы. Это так?

Он взглянул на Меннана так, будто просил о помощи, но поняв, что ее не стоит ждать, ответил, слегка стесняясь:

– Я увидел человека в инопланетном скафандре. Удивительный, блестящий, как алюминий, костюм.

– Вы смогли разобрать его лицо? На кого он был похож?

Кадир понял, что я не пытаюсь над ним смеяться, и с жаром сказал:

– На нем был шлем, я не смог разобрать его лица, да и тела под одеждой не было видно.

– Когда вы его увидели?

– После того как вытащил Незихе, когда второй раз спустился вниз…

Я боялась что-то упустить, поэтому сразу уточнила:

– После того, как вы оставили Незихе Серхату?

– Да, после этого…

– А Серхат сильно удивился, когда вас увидел?

Он сморщил лоб:

– Наверное, удивился. Сказал что-то вроде: «Чего вы здесь забыли?» Но я не то чтобы был в состоянии ему отвечать. Меджит и Хусейн оставались внизу.

Ага, теперь все становилось понятно.

– И после этого вы спустились вниз?

– Да, именно так. Мне нужно было спасти Меджита и Хусейна. Внизу было очень жарко, а дым жег мне глаза. Когда я спустился по лестнице, внизу оказался этот человек в скафандре пришельца. Он вышел из дыма. Однако когда увидел меня, испугался и стал отступать. Что уж тут врать, меня он тоже напугал, я тоже подался назад, а там меня сзади кто-то и тюкнул по макушке.

Еще один отсутствовавший ранее кусочек мозаики встал на свое место.

– Там был еще кто-то?

– Да, еще один в таком же скафандре. Я его заметил, когда пришел в себя. Они держали меня за руки и за ноги и пытались вынести из огня.

– Кадир, а это не пожарные ли были, часом? – вставил реплику Меннан. – Описанные тобой скафандры напоминают костюмы пожарных.

Кадир был крайне уверен в своих словах.

– А с чего пожарным бить меня по макушке? С чего им меня так не любить?

– Да не били они, наверное, тебя. Ты сам наглотался дыма, испугался и такое придумал.

– Нет, – возразил Кадир, – ничего я не придумывал. Я действительно их видел, и это не были пожарные. Не ударь они меня по голове, я бы вынес и Меджита, и Хусейна. – Он обиделся на друга и теперь обращался только ко мне: – Я знаю, о чем говорю, мисс Карен. Это никакие не пожарные. Там было два человека в странных костюмах, один из которых засветил мне по темечку.

– Я вам верю, – сказала я спокойно, – Меннан-бей тоже не сомневается в ваших словах. Мы задаем столько вопросов, только чтобы удостовериться, что ничего не упустили.

– Я вам все абсолютно точно рассказываю. Пусть Аллах будет свидетелем, все рассказал, ничего не утаил. Да и как мне врать-то после такого…

Меннан грустно посмотрел на Кадира. Он считал, что его товарищ до сих пор окончательно не пришел в себя, что он до сих пор верит в собственные галлюцинации.

– Мы знаем, что вы не врете, Кадир. Мы это прекрасно знаем, но вы же сказали в больнице, что пожар устроили инопланетяне.

– Угу, сказал, – вмешалась в разговор Нимет.

Она стояла чуть позади и смотрела на нас, в руках у нее был торт и две тарелки с печеньем. Когда эта женщина успела зайти в гостиную? Как долго она за нами наблюдала? Мы совершенно не заметили ее в пылу разговора.

– Разве не в этом ты уверял докторов, дорогой, – подошла она еще ближе, – разве ты не говорил, что в прачечную зашли два существа с антеннами на головах и включили все утюги?

Он взглянул на жену, явно изобразив на лице, что, когда гости уйдут, он ей это припомнит, и все же признался:

– Да, говорил. Вас бы так огрели по черепушке, вы бы не только пришельцев увидели, но и самого Аллаха. Разве не сказала эта бессовестная докторша: «Его так сильно ударили по черепу, что вам очень повезло, что он остался жить»? После такого удара любую чушь нести незазорно.

Я больше не могла сдерживаться и громко рассмеялась. Смех оказался заразительным, сначала он перекинулся на Меннана, потом на Нимет, а в конце и на самого Кадира.

Первым собрался Меннан:

– А сейчас, Кадир, еще раз все спокойно обдумай. То есть вот ты сказал, что сначала на твою голову обвалилась балка…

– Не было никакой балки! – возмутился Кадир. – Меннан, ты что, не понимаешь совсем? Меня ударили по голове, елки-палки. А все, что до этого было, я очень хорошо помню!

– Чего ты разорался! – набросилась на мужа Нимет. Она поставила тарелки на столик и рассерженно посмотрела на него: – Разве можно орать на гостя?

Кадир разозлился не меньше ее и резко ответил:

– Где я тут ору?! И что ты тут забыла, мы еще не договорили! Иди чаем займись!

Нимет ушла не сразу, смерила мужа злым взглядом, но, видимо, из-за нашего присутствия не стала продолжать ссору.

– Я займусь чаем, – сказала она, направляясь к кухне, – но сначала ты научись разговаривать, как нормальные люди.

Кадир засмущался, но обратился ко мне, а не к Меннану, на которого кричал ранее:

– Простите, Карен-ханым. Но я уверен в том, что говорю. Я видел этого странно одетого человека, совершенно как вас сейчас. И только потом я отключился.

Пришло время поделиться с ним моими мыслями.

– Хорошо, предположим, что вы действительно видели человека в скафандре. А потом его товарищ ударил вас по голове. Вы отключились. А когда открыли глаза, два человека в таких же костюмах вытаскивали вас наружу.

Он кивнул и подтвердил:

– Да, все было именно так.

– Тогда допустим, что сначала вы увидели поджигателей. Тех, кто устроил пожар.

Он пытался понять, к чему я веду.

– Хорошо, значит, поджигателей.

– Они думали, что во вторник вас не будет в отеле. Потому что уборка должна была производиться на день раньше, то есть в понедельник. Вот поэтому первый из них, увидев вас, удивился и отпрянул назад. В это время его сообщник вас заметил, подошел сзади и ударил по голове. Вы отключились. В определенный момент вы ненадолго пришли в себя, приоткрыли глаза и снова увидели странно одетых людей. Вы приняли их за тех самых поджигателей. А на самом деле это были пожарные, которые вас спасли, вытащили из огня и доставили в больницу.

Он слегка закинул голову назад и, задумавшись, пробормотал:

– Но тот, кого я увидел сначала, был реальным. Как и тот, что меня ударил…

Меннан еще не готов был смириться с тем, что пожар мог оказаться не несчастным случаем, а поджогом.

– А те, кого ты увидел после, они были настоящими?

Кадир задумался, было видно, что он слегка запутан:

– Да, я видел их, но уже после того, как меня ударили по голове. Поэтому я не могу быть в этом уверен. Возможно, это был всего лишь сон. Но то, что я увидел сначала, происходило на самом деле.

Я узнала то, что хотела узнать. Картина пожара почти полностью сложилась в моей голове. Но была пара пробелов, и мне очень хотелось их заполнить.

– Кто-то видел, как вы с коллегами заходили в отель? Вы видели Серхата или Джавита?

– Нет, мы зашли внутрь через служебный вход. Чтобы Серхат нас не заметил, я запретил ребятам подниматься в лобби. Ведь мы ему соврали.

Меннан окончательно запутался, но никаких вопросов не задавал, видимо, боялся встретиться лицом к лицу с правдой. Воцарившуюся в гостиной тишину нарушила Нимет с чайником.

– Ну что, ты не закончил еще? – спросила она, глядя мужу прямо в глаза. – Хватит уже, а то совсем гостей голодом заморишь, дорогой мой.

28

Пришедший сюда с изъяном обретет совершенство

За несколько часов под жарким дневным солнцем машина раскалилась, как сковородка. Когда я только открыла дверь, изнутри мощно дохнуло запахом нагретого металла и пластика. И до тех пор, пока кондиционер не заработал в полную силу, мы с Меннаном обливались потом. Наконец прохладный воздух заполнил весь салон, и следа не оставив от удушающей жары или мерзкого запаха.

– Вас завезти в отель, мисс Карен? – спросил Меннан, вытирая пот со лба бумажной салфеткой. – Еще только час дня, а ваша встреча с Иззет-беем назначена на три. Возможно, вы захотите немного отдохнуть.

Это было довольно разумно, однако никакой усталости сейчас я не чувствовала, хоть в эту ночь мне почти и не удалось сомкнуть глаз. В офис к Меннану ехать не хотелось. Вероятно, следовало поступить так, как посоветовал Кадир: раз уж появилось свободное время, стоит посетить мавзолей Джеляледдина Руми, сердечного друга героя моих снов Шамса и основателя духовного ордена, к которому принадлежал мой отец. Но мне не хотелось снова будоражить воображение Меннана, и я решила утаить от него это свое намерение.

– Да, было бы прекрасно, если бы вы довезли меня до отеля.

– Это правильное решение, мисс Карен, – сказал он заботливо, – будь у меня возможность, я бы тоже подремал часок. Но столько дел, столько дел… Надо встретиться с двумя клиентами, подписать полисы, сходить в банк. И все это надо успеть за два часа.

Мне стало жалко нашего агента. К чему такая спешка? К тому же мне не очень хотелось говорить о моем отце с Иззет-эфенди при нем.

– Меннан, в принципе, я могу одна сходить в «Икониум туризм». С Иззет-эфенди мы просто обсудим некоторые личные вопросы. Это никак не связано с нашей с вами работой…

Меннан бросил на меня взгляд через стекло заднего вида. В его зеленых глазах больше не было и следа усталости. Он вежливо попросил:

– Если позволите, я бы все же хотел присутствовать при встрече. Иззет-бей – очень мудрый человек, редко кому удается с ним так встретиться.

Видимо, мне не суждено было избавиться от Меннана.

– Ну хорошо, я не против.

– Тогда я заберу вас у отеля ровно в три?

– Только позвоните мне заранее. Не хочу заставлять вас ждать.

Разумеется, я попросила Меннана остановить машину чуть пораньше, чтобы он не догадался о том, что я хочу попасть в мавзолей. Но его вежливость переходила все границы: он довез меня до самых дверей и не уезжал, пока я не зашла внутрь. Так я снова оказалась в лобби. К счастью, смена вчерашнего любопытного портье закончилась – за стойкой теперь стояла милая девушка. Чтобы как-то объяснить свое появление, я спросила у нее, нет ли для меня сообщений. Ничего, конечно же, не было, и я со спокойной душой направилась к выходу. И тут меня замутило: о себе давал знать развивавшийся ребенок. Зажав рот рукой, я бросилась в сторону туалета. Меня одолевали позывы к рвоте, я склонилась над унитазом и позволила желудку опорожниться. Стало легче. Я вытерла рот, слегка смочила холодной водой шею и виски… Интересно, как долго меня будет так мутить? Понятно, что так не может продолжаться все девять месяцев, но когда это закончится? Если я сделаю аборт, тошнота пропадет сразу же. А если нет… Нет, не понимаю, что мне делать. Я посмотрела на себя в зеркало и обнаружила, что сильно побледнела. Глаза глядели устало. Лучше всего будет просто не думать об этом. Сейчас у меня другие проблемы, с которыми надо разобраться. Я еще раз взглянула в зеркало: лицо по-прежнему было ужасно бледным, следовало подкраситься. Открыв сумку, чтобы взять помаду, я наткнулась на выданный Зейнеп конверт. Совсем про него забыла… Наряду со стопкой банкнот там лежало и кольцо. Я вытащила его, положила на правую ладонь и поднесла к свету. Это была мастерская работа: по серебру шло тонкое тиснение, в камне сочетались коричневый и алый цвета, он поражал особой глубиной. Нет, это явно была не бижутерия. Но почему тогда с него текла краска? Я подставила руку с камнем под струю воды и стала его тереть, разминать пальцами. Краска не размывалась, на бежевом фаянсе раковины не было ни пятнышка. А если снова надеть на палец? Вдруг опять начнет кровоточить? Кольцо было так красиво, что я не удержалась и все же надела его. Оно мне очень шло. Возможно, следовало дать ему еще один шанс. Слегка проведя по губам помадой, я собрала сумку и вышла.

Через небольшой парк рядом с мечетью султана Селима я прошла прямо к арочным дверям в ограде музея. Перед ней в очереди в кассу стояла группа туристов. Среди них не было молодежи, а приблизившись, я обнаружила, что они говорят на английском, более того – используя старые нормы произношения. Да, это однозначно были мои соотечественники. Руководила ими слегка обгоревшая, длинноволосая седая женщина с живыми голубыми глазами. Интересно, она турчанка?

– Эй, Ангелина, – ответ на свой вопрос я нашла в этой реплике лысого мужчины. Он сжимал в руках веер турецких банкнот. – Какую из этих бумажек нам нужно отдать кассиру?

Ангелина аккуратно вытащила одну и показала всей группе:

– Вам нужна вот такая, красненькая.

Полная, коротко стриженная пожилая женщина с пунцовыми обгоревшими щеками показала рукой на афишу на стене:

– Ангелина, что здесь написано? Я вот про этот постер с портретом Руми.

Ангелина обернулась к объявлению. Я тоже посмотрела на плакат. Изображенный там Мевляна выглядел сильно иначе, чем в моих снах. В его глазах не было ни огня, ни глубокого внутреннего волнения. С картинки на меня смотрел сгорбленный старый мужчина. Такой просветленный дервиш вряд ли отправился бы в еврейский квартал за вином для своего шейха… Под портретом выстроились ровные строки. Но это больше было похоже не на стихотворение, а на его краткое содержание, пересказ. Ангелина тут же принялась за перевод. Очевидно, текст был ей знаком:

Либо внешне стань таким,

Каким являешься внутри.

Либо внешнему под стать

Внутреннее измени.

Солнцем милосердным, жалостливым стань,

Покрывалом ночи ты изъяны спрячь.

Будь щедр и беспристрастен, как в роднике вода.

По скромности, смирению сравни себя с землей.

Всему являй терпенье, как к суше – океан.

А в гневе же терпеньем напомни мертвеца.

Либо внешне стань таким,

Каким являешься внутри.

Либо внешнему под стать

Внутреннее измени.

Ангелина закончила говорить и мягко улыбнулась:

– Помните, мы с вами читали это стихотворение.

Экскурсанты дружно закивали. Шикарно одетый мужчина с окладистой бородой, сжимавший в руке резную трость, показал на напечатанные строчки и спросил:

– Это фарси или турецкий?

Ангелина отвечала ему со спокойствием опытного преподавателя:

– Это турецкий. Фарси записывается арабицей. Это перевод, конечно, ведь сам Руми писал на фарси.

Похоже, что Ангелина была не просто гидом. Она была своего рода духовным лидером этой небольшой группки людей. Явно хорошо знала турецкий, раз смогла с ходу перевести стихотворение на английский. Наверное, изучала и фарси. Выходит, Мевляну знают и на Западе? А мне казалось, что им интересуются только мусульманские мистики или вечные бунтари, вроде моей мамы. Ну или какие-то маргиналы. Эти же туристы были скорее представителями британского среднего класса.

Ангелина заметила, что стоявший позади всех здоровенный рыжеволосый мужчина уже приобрел билет, и обвела своих подопечных обеспокоенным взглядом курицы-наседки:

– Ну что, все готовы? Все все купили?

Английские пенсионеры, словно ученики начальной школы, дружно подняли вверх свои билеты. Ангелина улыбнулась и показала на турникет:

– Сейчас мы с вами окажемся во внутреннем саду. Но прежде мне хотелось бы кое-что вам рассказать. – Она указала на ворота: – Это ворота дервишей. Как вы видите, сейчас это главный вход в музей, но прежде через них внутрь заходили только дервиши ордена мевлеви. Кроме этих ворот, есть еще ворота челеби, ворота наглецов и ворота умолкнувших. Ворота челеби называются так благодаря роду Руми. Дети по мужской линии получали титул «челеби», а дети по женской – «унас челеби». После того как прах Мевляны был погребен в этом мавзолее, его родственники стали выкупать дома и особняки в округе. Ворота челеби выходят как раз на ту сторону, где располагались эти постройки. Ворота наглецов были устроены для тех дервишей, кто нарушил устав, но не раскаялся в своем проступке. Под покровом ночи, скрытно от горожан их прогоняли из обители через эти ворота. Ворота умолкнувших выходят на «кладбище трех», по которому мы с вами бродили этим утром. В ордене мевлеви кладбища называли приютом умолкнувших. Отсюда и название.

Столь подробные знания Ангелины об истории ордена только убедили меня в том, что она была духовным предводителем этой группки людей. Должно быть, сейчас они совершали что-то вроде религиозного паломничества. Возможно, и я могла узнать от нее что-то новое. Было бы неплохо тихонько присоединиться к этой группе. Эти мысли пронеслись в моей голове, пока я покупала билет в кассе.

Когда я наконец-то забрала свой квиток у молодого парнишкибилетера, англичане уже давно выстроились перед древним шадырваном посреди двора. В этом вымощенном мрамором небольшом садике с парой надгробных камней по углам и без них было много народу. Я смогла различить еще немца, пару японцев и несколько групп турецких туристов. Такая толчея играла мне на руку. Я спряталась за здоровым рыжим мужчиной определенно ирландского происхождения и стала слушать Ангелину.

– А сейчас представьте, что на месте мавзолея находится розовый сад…

Мои соотечественники дружно повернули головы в сторону увенчанного зеленым куполом строения.

– Вокруг вас в изобилии цветут красные, розовые, желтые, белые розы, вы вдыхаете воздух, наполненный прекрасным цветочным ароматом…

Кто-то из англичан громко ахнул, будто действительно почувствовал запах роз, увидел их цвет. Ангелину явно порадовало такое внимание группы.

– Да, семьсот лет назад на этом месте располагался розовый сад дворца сельджукских правителей. Когда умер отец Джеляледдина Руми, султан всех улемов Бахаэддин Велед, его похоронили в этом саду. После смерти Бахаэддина его поклонники пришли к Мевляне. «Мы хотим построить мавзолей над могилой султана всех улемов», – сказали они. Руми поблагодарил их и ответил: «Друзья, может ли быть мавзолей лучше, чем сам небесный свод?» После таких слов поклонники, устыдившись, ушли прочь. Но много лет спустя, в тясяча двести семьдесят третьем году, когда умер сам Мевляна Джеляледдин Руми, его сын Султан Велед согласился построить мавзолей над могилой отца. Так и появился Куббе-и-Хадра, или Зеленый купол, который вы видите перед собой. Он покоится на четырех толстых колоннах, похожих на ноги слона, их воздвиг архитектор Бедреддин из Тебриза. С той поры членов семьи Руми и их близких друзей хоронят в этом мавзолее. А сейчас давайте зайдем внутрь и посмотрим на последний приют Мевляны поближе…

Ближе к дверям толпа стала еще плотнее, поскольку перед тем как зайти внутрь, нужно было надеть полиэтиленовые бахилы, что занимало некоторое время. Я немного отстала, а когда наконец-то смогла протиснуться в двери, меня встретил тихий звук нея и плотный запах старой материи, земли и дерева. Я вошла в помещение, освещенное желтым светом так, что казалось, будто стены его – из чистого золота. На стенах висели прекрасные образцы арабской и персидской каллиграфии, которой так старался подражать мой отец. Группа Ангелины остановилась чуть впереди, перед серебряными дверьми. Я незаметно подошла к ним.

«Это место – Кааба влюбленных.

Пришедший сюда с изъяном обретет совершенство…» —

эту надпись над дверным проемом старалась разъяснить своим подопечным Ангелина.

– Автор этих строк – персидский поэт Джами, – сказала она тихо, так, чтобы ее могли расслышать только те, кто стоял вблизи, – изобразил же их на бумаге известный каллиграф Йесаризаде Мустафа Иззет-эфенди с подобающим вложенному в них глубокому смыслу изяществом.

– А что значит «избавятся от боли и страданий»? – спросил бородач с тростью. – Мы в каком-то магическом пространстве? Волшебство этого места может излечить наши недуги?

Ангелина рассмеялась, но по-доброму, не пытаясь унизить собеседника. Мне был знаком такой смех, я слышала его от отца, Шаха Несима, Руми и Шамса. Это был смех людей, которые понимают, что любой, даже самый дурацкий вопрос надо воспринимать всерьез и уметь на него спокойно и терпеливо ответить.

– Давайте разберем, – сказала она, стараясь разъяснить возникшую в головах у англичан путаницу. – Слова Джами «пришедшие сюда» никак не касаются тех, кто посещает эту гробницу. Он говорит о посетителях обители дервишей, влюбленных, ищущих истину. Он не говорит, что захороненные в гробнице сразу совершат чудо, нашепчут великие тайны на ухо или сделают пришедших сюда совершенными людьми. Стать совершенным гораздо сложнее. Для этого надо пройти послушание, постичь горечь справедливости, стать неутомимым путником на пути божественной любви…

Великие тайны, истина, божественная любовь, совершенный человек, послушание… Я уже слышала эти слова от собственного отца, Шаха Несима, Руми и Шамса, что являлись мне во снах. Теперь их повторяла Ангелина. Но я до сих пор не могла понять их полностью, путалась в них, как и этот мужчина с тростью.

Больше вопросов к Ангелине не было, и она спокойно прошла через серебряную дверь внутрь усыпальницы. Я тоже прошла туда вслед за группой. За дверьми золотистый свет потемнел и сгустился, став совершенно медовым. У стен располагались ряды покрытых атласной тканью саркофагов. И тут я вспомнила, что уже бывала здесь. Хотя в детстве меня очень пугали кладбища, но эта странная гробница с примерно сотней саркофагов, увенчанных белыми и зелеными тюрбанами, произвела на меня тогда абсолютно другое впечатление. Мне не было страшно, казалось, что я переместилась в другой, сказочный мир. Я словно очутилась в пышном зале восточного дворца из папиных рассказов. Тут свисали с потолка изящные люстры; в изголовье саркофагов стояли тяжелые канделябры; похожие на ноги слона колонны, что держали свод купола, были расписаны красными, коричневыми, желтыми орнаментами; на атласных покрывалах саркофагов тонкой серебряной нитью были вышиты цветы. Довершала магическую атмосферу удивительная каллиграфия, изображавшая непонятные мне аяты Корана или древние стихи. За пару десятков лет, что меня здесь не было, ничего не изменилось. Волнительная, мистическая атмосфера сможет покинуть это пространство только в день Страшного суда.

Мои переживания усилили и прочитанные Ангелиной вслух строки:

Приходи, приходи, кем бы ни был ты,

Огнепоклонник, язычник, гяур —

Можешь быть кем угодно, ты к нам приходи.

Пусть ты клялся хоть тысячу раз

И опять нарушал свои клятвы,

Безнадежность оставь,

Нам с отчаяньем не по пути —

Приходи к нам в обитель [39].

Эти строки звучали как древняя мудрая молитва. Сколько раз я слышала их от отца, сколько раз пыталась запомнить! И сейчас они подействовали на меня с прежней силой. Но оказалось, что толстая старушка, все еще красная, несмотря на царившую вокруг прохладу, не разделяла моего благоговения. Она храбро бросилась выражать свое мнение:

– Мне не очень понравилось слово «гяур». Кого он под ним подразумевает: христианина, еврея, атеиста? Он к тому же упрекает в своих стихах огнепоклонников и язычников. Это дурно. И куда он зовет прийти? Он хочет, чтобы все пришли к нему в общину? А если я появлюсь тут как атеистка, то есть не поменяю своих убеждений, найдется ли мне место в этой прекрасной Каабе?

Ее слова вовсе не задели Ангелину, она спокойно и очень благостно ответила:

– Я никогда не задумывалась над теми местами, которые так тронули вас. Вероятно, под словом «гяур» он подразумевает людей, которые принадлежат к иным религиям, чем он, но он не унижает их, а приглашает присоединиться. Обратите внимание: он ни к чему не принуждает, не требует единомыслия с собой. Руми говорит, что его вера – любовь. И эта любовь объединяет всех людей вне зависимости от их религий.

Черные глаза полной женщины были по-прежнему полны сомнения, но Ангелина, видимо, решила не продолжать объяснения и направилась прямо к концу зала. И мы все вместе потянулись вслед за ней. Ангелина отошла в правый дальний угол и снова обернулась к группе. Правой рукой она показала на два саркофага, укрытых расшитыми серебряной нитью покрывалами и увенчанных тюрбанами.

– Здесь покоятся Мевляна Джеляледдин Руми и его сын Султан Велед.

Султан Велед… Тот учтивый юноша, старший сын Мевляны, красневший как юная девица перед Шамсом. А где гробница второго… Как его, Алаэддина… Того бунтаря, что ни на шаг не отходил от Кимьи.

– Под этими атласными покрывалами скрываются два мраморных саркофага, которые были подарены обители султаном Сулейманом Великолепным.

Затем она указала на пышный деревянный саркофаг, располагавшийся чуть позади:

– А здесь похоронен отец Мевляны, султан всех улемов Бахаэддин Велед.

В ее голубых глазах проскользнула золотая искорка:

– На самом деле, изначально этот деревянный саркофаг предназначался самому Руми. Когда он умер, его решили похоронить рядом с отцом. Бахаэддин почувствовал, что к нему несут сына, и с большим почтением поприветствовал его, встав прямо внутри могилы.

Я подумала, что эта история вызовет у группы взрыв возмущения, но этого не произошло, только полная старушка, не услышавшая удовлетворительного ответа на предыдущий свой вопрос, с интересом спросила:

– А почему Шамс Тебризи похоронен не рядом с Мевляной? Руми посвятил ему свои лучшие стихи, почему же его похоронили в другом месте?

Мне начинала нравиться эта пухлая дама, столь непохожая на остальную группу. Она спрашивала именно то, о чем мне самой хотелось давно узнать. Я настроилась внимательно выслушать ответ Ангелины, но та будто не услышала вопроса.

– Давайте не будем мешать другим посетителям, – сказала она и показала на следующий зал, заставленный книгами и прочими экспонатами, – пройдем в сема-хане [40] и там спокойно поговорим.

Я уже и забыла, что не отношусь к этой группе, и покорно потянулась за ними вслед в сема-хане, где на стеклянных полочках были выставлены личные вещи Мевляны и близких ему людей.

Ангелина собрала всех в тихом уголке перед витриной, за которой лежала великолепная рукописная копия «Месневи». И вот там она начала отвечать на заданный раньше вопрос.

– Следует сказать, что Шамса в Конье не любили…

Тут ее взгляд пересекся с моим. Кто эта женщина, будто вопрошали ее глаза, что так внимательно слушает? «Черт подери, – подумала я, – сейчас она меня прогонит…» Но нет, этого не произошло, она снова посмотрела на пухлую старушку и продолжила рассказ:

– Да и за что его любить? Этот тебризец нежданно появился в городе и полностью завладел вниманием их великого улема, шейха, практически святого человека Мевляны Джеляледдина Руми. До встречи с Шамсом Мевляна был важным суфием. Он совершал намаз, держал пост, читал проповеди в мечети, давал уроки в медресе. Но, встретив Шамса, все это забросил, стал вслух читать стихи, говорить о любви, рассказывать горожанам вещи, которые они просто не готовы были узнать. Да вдобавок постоянно нахваливал Шамса Тебризи, ставил его выше всех живых и мертвых!.. Про это есть одна история. Помните, рядом с нашим отелем есть медресе Каратай? Его построили по приказу сельджукского визиря Джеляледдина Каратая, который жил в одно время с Мевляной. Однажды этот визирь позвал к себе на пир всех ученых, художников и видных горожан. На пир пришел и Джеляледдин Руми, а с ним вместе – Шамс. Когда Мевляна зашел внутрь, к нему отнеслись чрезвычайно внимательно, поклонники сразу же оторвали его от Шамса и посадили среди самых почетных гостей. Шамс же смиренно уселся у двери рядом со сваленной в кучу обувью гостей. За едой вышел спор: «Где за столом самое главное место?» Все друг за другом давали ответ на этот вопрос. Когда очередь дошла до Руми, он сказал: «Достойное ученых место находится по центру стола; просвещенным неважно, где располагаться; суфиям следует сидеть на углу; а место, достойное влюбленных, – в объятьях друг друга». Сказав это, он поднялся и сел рядом с Шамсом у самого входа.

Я слушала Ангелину и думала о том, что такая история вполне могла произойти в реальности. Я ведь видела Мевляну во снах, он был столь привязан к Шамсу, что действительно мог решиться на подобный сумасбродный поступок.

– Хорошо, а как среагировали на это другие гости? – вопрос задал рыжий мужчина, которого история явно задела за живое.

– Они ничего не сказали, но с этого дня начали открыто проявлять вражду к Шамседдину, преисполнившись ненависти к нему. Никто ничего не знал про этого бродячего дервиша: кто-то винил его в безнравственности, кто-то называл его монгольским шпионом, были даже те, кто обвинял его в колдовстве. Предлагали выкинуть его из города, пытались запугать, угрожали ему смертью. Сыпавшиеся на Шамса угрозы становились все серьезней, и ему пришлось тайно покинуть город, в котором всего полтора года назад он встретил Мевляну.

– То есть он сбежал? – вопрос снова исходил от рыжего мужчины.

Он не мог поверить, что такой великий дервиш, как Шамс, мог просто испугаться. Чего уж там, я сама разделяла его мысли. Известный мне Шамс вряд ли сбежал бы из-за пустой болтовни глупой толпы.

– Возможно, он хотел защитить Мевляну, – неопределенно ответила Ангелина. – Мы не можем знать, что в точности произошло, но что-то наверняка случилось. Что-то, что заставило Шамса покинуть город. Мевляна, узнав о его поступке, впал в беспамятство, перестал есть и пить, потерял сон, сутками напролет искал его повсюду, словно безумный. Но не нашел. Мюриды Мевляны сперва обрадовались уходу Шамса, но скоро раскаялись в своей радости, когда заметили страдания шейха. Они пришли к нему и сказали: «Мы не знали Шамса, не давали ему покоя, мы делали это зря. Прости нас, пир». Руми поверил им и простил.

Миновал уже год, но от Шамса не было никаких сведений. И вдруг пришла благая весть: Мевляне рассказали, что его сердечный друг находится в Дамаске. Он тут же повелел собрать караван и отправил с ним своего старшего сына. После долгого и тяжелого путешествия Султан Велед наконец достиг этого сирийского города. Он удостоился встречи с Шамсом. Приложив все свое красноречие, он сумел уговорить беспокойного дервиша Шамса возвратиться в Конью.

Когда Шамс вернулся, Мевляна вновь обрел душевное спокойствие. Как восторженно поет свои песни опьяненный запахом весенней розы молодой соловей, с таким же пылом принялся за написание стихов и Руми. Но в этот раз он стал умнее и решил заранее бороться с возникающими сплетнями. Он подумал, что если их с Шамсом свяжут узы свойства, то разговоры утихнут. И он выдал за своего сердечного друга Кимью…

Тут в рассказ с вопросом влезла толстушка:

– Если я правильно помню, ты говорила, что Шамсу было где-то шестьдесят. А сколько лет было девочке?

– Я не знаю, – грустно ответила Ангелина, – но думаю, она не была сильно взрослой.

– Ей было немногим меньше восемнадцати, – неожиданно сорвалось с моих губ, – где-то так.

Все посмотрели прямо на меня. Они глядели тревожно, словно увидели что-то странное. Что такого-то? Я просто вставила свои пять курушей. Ангелина рукой показала мне на живот и обеспокоенно сказала:

– Ваша блузка! На ней кровь!

Я в панике оглядела себя: на животе расплывалось красное пятно, ровно как вчера в офисе у Зии. Мой взгляд скользнул на кольцо на пальце. Я не ошиблась, это опять кровоточило кольцо Шамса.

29

Те, кто вас касается, погибают

Я выбежала из мавзолея и поспешила в отель. Сняв блузку и стянув с пальца кольцо, сразу кинулась под душ – мне хотелось быстрее избавиться от красных следов на моем теле. Как только я досушила феном волосы, зазвонил мобильный – Меннан. Он вышел из офиса и через пять минут обещал быть у отеля. Никаких проблем, пяти минут мне должно было хватить на то, чтобы приготовиться к выходу. Да даже если бы я опоздала немного, ничего страшного бы не случилось.

Но я не опоздала. Мы приехали в «Икониум туризм» ровно в три.

Перед входом в офис Зии мне стало немного страшно от того, что внутри меня ждет близкий друг отца. Но, увы, Зия был абсолютно один в своем излишне футуристичном кабинете. Иззет-эфенди не пришел. Нас сперва вежливо усадили во вчерашние обитые блестящей кожей кресла, а после хозяин фирмы грустно объяснил:

– Мой отец не совсем в порядке, подскочило давление.

Несмотря на тон, он совершенно не выглядел расстроенным, разве что немного напряженным.

– Здоровья ему, – пробормотала я, но не смогла удержаться от мысли, что у происходящего есть какой-то второй план, – надеюсь, ничего страшного?

– Нет, упаси Аллах, просто возраст, каждый день новые болячки.

Болезнь старика, казалось, сильнее задела Меннана, чем его собственного сына.

– Аллах всемогущий, что же такое приключилось с достопочтимым? – с сожалением сказал он. – Был же бодрее иного юнца!

– Ничего страшного не произошло, – устало сказал Зия, явно желая сменить тему. – К тому же отец по-прежнему хочет с вами увидеться. Предложил зайти к нему в обитель.

Открывшаяся возможность меня обрадовала. Не очень хотелось говорить о моем отце при Зие. Было бы неплохо по дороге избавиться и от Меннана, но вот этого добиться будет сложно.

– Конечно, мы зайдем, – горячо сказал мой коллега, – я лично отведу туда мисс Карен.

Если Иззет-эфенди уже нас ждал, следовало немедленно отправляться.

– Ваш отец сейчас в обители?

– Нет, он отдыхает дома. Как станет чуть попрохладней, пойдет туда. Думаю, вам стоит быть там часов в пять.

Зия понял уже, что вынужденная задержка меня не расстроила, но все же добавил:

– Прошу прощения за произошедшее, мисс Карен.

– Все в порядке. К тому же нет худа без добра: мне как раз необходимо поговорить с Серхатом и Джавитом.

Он заметно напрягся:

– В связи с чем?

Хотя Зия задал вопрос мне, глаза его впились в Меннана. Он будто просил того о помощи. Я медлила с ответом, выжидая: мне было интересно, что скажет мой коллега. Но тот не раскрывал рта, молча сидел прямо напротив Зии. Я не зря решила, что он стоит доверия. Наш уполномоченный агент, кажется, с большим опозданием, но все же начал понимать суть дела. Я наконец-то могла перестать волноваться из-за него.

– Ничего особенного, – мой ответ прозвучал очень спокойно, – в отчете мне следует отразить все подробности дела. Осталось несколько темных мест, связанных с пожаром. Чтобы в них разобраться, мне нужна помощь Серхата и Джавита.

– Что за темные места? – Зие не удавалось скрыть волнение. – Может быть, и я смогу вам помочь?

Я благодарно улыбнулась и закинула ногу на ногу.

– Благодарю, Зия-бей, но сейчас мне нужны не вы, а ваши люди. Поскольку отчет должен составляться независимо от вас. Иначе его могут просто не принять.

– Я понимаю, – он явно ощутил, что ситуация выходит из-под его контроля, – вы же знаете, я просто хочу помочь.

– Да, я понимаю, спасибо вам за это большое.

Он не расслабился, но вроде бы мое пояснение убедило его, что волноваться не стоит. Через селектор он сказал секретарше:

– Гюльшен, будь добра, вызови ко мне Серхата и Джавита. Что? Нет, пусть никуда не заезжают, а дуют прямо ко мне в офис. Стой, не вешай трубку…

Он, будто извиняясь, посмотрел на меня:

– Забыл спросить, мисс Карен, что вы будете пить?

Нимет и Кадир так сытно нас покормили, что сейчас и капля воды была бы лишней.

– Спасибо большое, мне ничего не хочется.

Меннану было заметно хуже, чем мне. Его надувшийся живот тяжело перевешивался через ремень. Зия не стал настаивать и закончил разговор с секретаршей словами: «Пока ничего, может быть, позже».

– Итак, мисс Карен, если мое присутствие вредит вашему расследованию, я могу уйти и оставить офис целиком в вашем распоряжении.

Напротив, как раз его присутствие было мне необходимо. Во время допроса мне нужно было следить за реакцией как Серхата и Джавита, так и его собственной: небольшое движение мышц, странный взгляд – все это могло дать важную зацепку.

– Ну что вы, Зия-бей, разве мы что-то от вас прячем? Пожалуйста, не уходите никуда. Мне всего-то и надо, что сделать несколько небольших уточнений. Сплошные формальности.

Он внимательно смотрел на меня, пытаясь понять, есть в моих словах какой-то двойной смысл или я говорю от чистого сердца.

– Это самая мерзкая сторона нашей работы, – продолжала течь моя речь, – мы не можем довольствоваться словами наших клиентов. Приходится с подозрением смотреть на самых чистых и искренних людей. Хочешь не хочешь, приходится быть жестким, настаивать на своем.

Зия тут же возразил:

– Ну что вы, мисс Карен! Такова ваша работа, и вы ее прекрасно выполняете. Признаться, наблюдая за вами, я все больше доверяю вашей фирме.

Кажется, Зия начал успокаиваться. Он откинулся на спинку своего странного кресла и с легкой иронией в голосе обратился к моему коллеге:

– А ты чего молчишь сегодня, Меннан? Ты будто не выспался, бессонница мучает?

Но тот был не в настроении для шуток, ограничился тем, что многозначительно сказал:

– Да нет, полиция всю ночь спать не давала.

Я ждала, что Зия остолбенеет от неожиданности, но он даже не удивился, только спросил:

– Полиция? Ничего ужасного не произошло, надеюсь?

– У мисс Карен украли сумку.

Зия слегка помедлил с ответом, пару раз моргнул и выдал:

– Что? Когда? Почему я об этом еще не знаю?

Меннан тихо ответил:

– Вчера. На месте встречи Мевляны и Шамса.

Зия нахмурился, словно услышал что-то странное.

– При чем здесь вообще Шамс?

Меннан в кресле наклонился в сторону главы «Икониум туризма».

– Не знаю, Зия, – в его голосе звучала уже знакомая мне таинственность, – с тех пор, как мисс Карен приехала в Конью, все, что с ней происходит, как-то связано с Шамсом.

Ну вот, он опять сел на любимого мистического конька. Пришлось мне вступить в эту беседу:

– Наш друг преувеличивает. Просто воришка стянул мою сумку. Вот и все.

Зия нацепил на лицо расстроенное выражение.

– Надеюсь, с вами все в порядке, мисс Карен… Сумку удалось найти?

– Да, удалось. Все на месте, кроме паспорта. Более того, вора тоже нашли.

– Но мертвым, – взгляд Меннана был таким же таинственным, как и тон его голоса. – В полном соответствии с шариатом, ему отрезали руку, а потом еще засунули ее в рот и так придушили.

Описание отвратительного убийства, казалось, не произвело на Зию особого впечатления, он произнес только:

– Ого! И кем же оказался этот вор? И кто его убил?

Загадочность на лице Меннана сменилась подозрением:

– Ты что, ничего не слышал? Эта история взбудоражила всю Конью.

Зия с горечью человека, пропустившего какое-то важное событие, сказал:

– Я был в Чатал-Хююке с японскими туристами. Клянусь, про это ничего не слышал.

Меннан внимательно посмотрел в темные глаза главы «Икониум туризма» и пояснил:

– Вора звали Камиль. Камиль Тенекеджи. Также известен как Левша Камиль.

Зия будто слышал о таком впервые, на его лице не было ни следа волнения или удивления.

– Прости, я что, должен откуда-то знать его?

– Несколько лет назад он совершил ужасное преступление. Помнишь историю про человека, который убил мать и двух братьев? Так вот, это Левша Камиль.

– Нет, не помню, – Зия пожал плечами, – вероятно, меня тогда здесь не было. Это могло случиться, когда я учился в Америке.

– Так вот, именно он прошлой ночью украл сумочку у мисс Карен.

– А после его убили, не так ли?..

На его лице возникло выражение ужаса. Сначала мне показалось, что он всерьез испугался, но это выражение быстро сменилось громким смехом.

– Кошмар-то какой! Вы посмотрите, те, кто вас касается, погибают, мисс Карен. – С деланым весельем он обернулся к моему коллеге: – И ты утверждаешь, что его убил Шамс?

Ни Меннан, ни я даже не улыбнулись.

– Левша Камиль возил туристов, – мне пришлось испортить ему веселье, – у него был микроавтобус, работал на разные турфирмы.

Улыбка Зии потускнела, он озабоченно спросил:

– Вы же ни в чем меня не обвиняете, мисс Карен? Мы ни в чем незаконном не участвуем.

Шеф «Икониум туризма» начал нервничать, доводить его до такого состояния не входило в мои планы. Как можно спокойнее я произнесла:

– Ну что вы, в чем я могу вас обвинить? Я просто подумала, что он мог и в вашей фирме подрабатывать.

В этот момент раздался стук в дверь. Зия не успел ничего сказать, как она распахнулась, и внутрь завалились Серхат и Джавит.

– Проходите, ребятки, – Зия подозвал их жестом руки, – мисс Карен хочет с вами поговорить. Садитесь, не стесняйтесь.

Увидев нас, парни погрустнели, даже будто немного уменьшились в размерах, и медленно подошли к столу.

– Добрый день, – бесцветно сказал Серхат.

Джавит просто кивнул головой. На его руках вновь были перчатки из коричневой замши.

– Добрый день, Серхат-бей, – я поднялась из кресла и протянула ему руку, – вы оправились после вчерашнего?

Он явно не понимал причин моего радушия, но руку все же пожал.

– Спасибо, у меня все в порядке. Надеюсь, что и у вас.

– Да, у меня тоже все хорошо. Хотелось бы закончить наш с вами вчерашний разговор.

Его гноящиеся, без ресниц глаза смотрели нагло.

– Да, конечно. Простите за вчерашнее, перенервничал.

– Не страшно, – ответила я и повернулась к лысому Джавиту, – давайте знакомиться, я Карен…

Он странно посмотрел на мою протянутую для рукопожатия руку. Будто запаниковал. Ее что, надо пожать? Я уже собиралась сдаться и убрать ладонь, как он все же дернулся и очень вяло ее стиснул. Я же крепко перехватила его пальцы. Но того, что я ожидала, не произошло. На его лице не отобразилось ничего похожего на боль. Я думала, что перчатки скрывают какие-то раны или ожоги, но нет, похоже, это было не так.

– А я Джавит, очень приятно.

Он поспешно убрал руку и, словно испугавшись, что так придется здороваться с кем-то еще, рухнул в обитое желтой кожей кресло рядом с Меннаном. Серхат же уселся на хромированный металлический стул прямо рядом со мной.

Зия, как оказалось, все это время думал о вчерашнем воришке.

– Эй, Серхат, – сказал он задумчиво, – среди наших водителей микроавтобусов был такой – Камиль… – он вдруг запнулся и повернулся к Меннану: – Как его по фамилии?

– Тенекеджи. Камиль Тенекеджи.

– Ага. Так вот, на нас работал этот мужчина?

Серхат в замешательстве заморгал серо-голубыми глазами:

– Не знаю, Зия-бей, надо узнать в бухгалтерии. У них все договоры хранятся, все вам сразу найдут.

Он исподтишка бросил на меня взгляд и снова обратился к начальнику:

– А чё случилось-то?

– Он стал жертвой убийства. Вся Конья про это говорит. А мы были в Чатал-Хююке и не знали ничего.

– Кровная месть? Или что?

– Неизвестно, – Зия не хотел больше говорить на эту тему, – но скоро что-нибудь узнаем… Ладно, пора переходить к делу, – кивком дал он знак подчиненным. – Мисс Карен, прошу, спрашивайте их, о чем хотите.

Его приглашение звучало скорее как вызов, я ответила на него с улыбкой:

– Благодарю, Зия-бей.

Я посмотрела сначала на Серхата, а потом на Джавита.

– Тема разговора вам известна – пожар в отеле «Рубин»…

– Но, – прервал меня Джавит, – меня не было в отеле во время пожара. Я ничего не знаю о произошедшем.

– Разве? – изобразив на лице удивление, я повернулась к Меннану и жестко посмотрела на него, дав сигнал не делать глупостей. – Разве Кадир Гемелек не видел вас там?

– Да он же кукухой поехал, мисс Карен, – вклинился Сер-хат, – из-за пожара с ума сошел. Вы что, верите словам психа?

– Кадиру уже лучше, – вступил в разговор Меннан. Ему явно доставляло удовольствие видеть замешательство в глазах ненавистного Серхата: – Выглядит крайне адекватно.

В лицах всей троицы читалась паника. Зия с заметным волнением в голосе заговорил вместо подчиненных:

– Ты уверен, Меннан? Не пойми меня неверно, я был бы очень рад, если бы Кадир выздоровел, но доктора признали его совсем безумным.

Меннан понял, что задел их за живое, и даже не стал скрывать радости:

– Говорю тебе, Зия, он совершенно пришел в себя! Кажется, даже поумнел. Раньше все под каблуком у жены ходил, а сейчас возражать начал. Она только рот откроет, как он ее заткнет.

– Так это показатель разве? – возразил Джавит. – Меня на этом пожаре не было. А если Кадир утверждает, что меня там видел, то, значит, у него все еще с головой не в порядке.

Я внимательно посмотрела прямо в глаза этому помешанному на чистоте лысому охраннику и начала блефовать:

– Он очень подробно рассказывал. Говорил, что видел вас в лобби. Вместе с Серхатом. Серхат-бей выглядел как обычно, а вот на вас был очень странный наряд.

Я поймала его врасплох, он максимально вжался в кресло, но тут на помощь ему бросился Серхат:

– Это невозможно! Кадир и его ребята не поднимались в лобби. Я только после начала пожара узнал, что они в здании.

– Именно так, – поддержал своего сотрудника Зия, – Кадир с уборщиками должен был выйти на работу в понедельник. Но из-за свадьбы сына перенес все на вторник, не предупредив нас. Втайне от всех они проникли в здание. То есть они никак не могли пройти через лобби. Он испугался бы, что Серхат их заметит.

Мои подозреваемые успели собраться с мыслями, Серхат даже перешел в нападение:

– Вообще, во всем виноват Кадир. Если бы он отработал смену в понедельник, то никто бы не погиб…

И тут Меннан снова продемонстрировал смекалку, которой я совсем от него не ожидала:

– Ты говоришь об этом так, будто заранее знал, что пожар должен произойти во вторник.

На его лице читалось упорство полицейского, уверенного в том, что допрашиваемый им подозреваемый действительно совершил убийство.

Серхат понял, что совершил промашку, и заговорил, спотыкаясь:

– Чего… Чего ты такое говоришь? Я… Я откуда мог про это знать?!

Клубок продолжал распутываться.

– Не валяй дурака, – принял попытку спасти ситуацию Зия, – Меннан ничего такого не говорил. И Кадир ни в чем не виноват. Разве может нормальный человек желать смерти своих друзей? Все это несчастный случай.

Я же продолжала следить за всеми ними. Их манера речи, мимика, язык тела, взгляды, подмигивания – все это подтверждало мои догадки. Но, в конце концов, ни показаний Кадира, ни моих личных наблюдений не хватило бы для успешного окончания дела. Нужна была реальная улика или хотя бы свидетель, в дееспособности которого не сомневались бы доктора. Именно поэтому сейчас пора было сдать назад. Пусть они продолжают считать меня заносчивой, но глупой женщиной из Лондона, которая пытается изображать из себя опытного страхового эксперта.

– Зия-бей прав, – я поддержала позицию босса «Икониум туризма», – это несчастный случай, и Кадира нельзя ни в чем винить.

Его рассказ и мне не показался очень осмысленным. Думаю, он до сих пор переживает последствия удара по голове. – Я повернулась к Меннану, который явно не понимал, чего я пытаюсь добиться своими словами. – Да, он неплохо переругивается с женой, но, если прислушаться, время от времени заговаривается и вместо «с» произносит «р». Это типичное следствие травмы черепа.

До него наконец-то дошло, в глазах заиграл иронический огонек, и он присоединился к игре:

– Вы чрезвычайно внимательны, мисс Карен. Я даже не заметил тогда, но сейчас вспомнил. Вы правы, он действительно время от времени заговаривается.

Но допрос еще не закончился, я повернулась к Джавиту:

– Не поймите меня неправильно, но мне надо у вас кое-что еще спросить.

Утраченное прежде мужество уже вернулось к нему, но перспектива опять почувствовать себя экзаменуемым явно не порадовала:

– Никаких проблем, но я сразу говорю, что в тот день в отеле меня не было.

В мои планы не входило с ним ссориться, но этот идиот продолжал лезть на рожон. Я аккуратно склонила голову набок.

– Я вам верю. Но раз уж в отчете есть показания Кадира, то должны быть и ваши, поэтому и спрашиваю.

Н-да, паренек был явно туповат. Он вновь, как попугай, повторил:

– Хорошо, но меня там не было.

Кажется, он достал даже собственного начальника. Зия вскинулся:

– Вопрос сначала выслушай! А то бормочешь тут!

Джавит весь покраснел, но это был не стыд, он страшно боялся своего начальника:

– Простите, шеф, я просто…

– Хватит, Джавит. Просто ответь на вопрос мисс Карен.

В комнате воцарилась тишина. Зия сидел прямо перед мозаикой, изображавшей Персея с головой Медузы, похожий на василевса этого пространства. От вчерашнего вежливого молодого бизнесмена ничего не осталось, ему на смену пришел тиран, который мог заставить собственных охранников трястись от страха. Вот та личность, которую он прятал от нас.

Я прервала молчание и произнесла немного стыдливо:

– Прошу у вас прощения. Это просто моя работа, и я хотела бы с ней поскорее разобраться.

Зия не дал мне продолжить:

– Прошу, мисс Карен, вам ничего не надо объяснять. – Он зло посмотрел на своего лысого подчиненного. – Наш Джавит несколько глуповат. Спрашивайте у него что хотите. Мы тоже хотим вам помочь. У вас не должно остаться никаких сомнений в нашей честности.

– Ну что вы, их и так нет, – я перевела взгляд на все еще красного Джавита, – мне просто хочется узнать, где вы были во время пожара. Расскажите мне про это, и мы закончим.

У меня в голове промелькнуло, что Джавит опять может перенервничать, начать нести чушь и вызвать гнев Зии, но у него все же как-то получилось мне ответить:

– Я был с шефом. Мы поехали в Силле. В церковь святой Елены. Зия-бей фотографировал, а я таскал трехногу.

– Вот ты и дурила, – полушутя, полусерьезно сказал Зия, – эта штука называется штатив. Вот ведь дурила, знает наизусть названия всех порошков, знает, где найти лучшее оливковое, лавандовое или лавровое мыло, а слово «штатив» запомнить не может.

Никому эта шутка не показалась смешной. Ей улыбался только сам Зия.

– Да, мы были вместе. Готовим брошюру к новому сезону, поэтому туда и поехали. Силле – прекрасное место. Шесть тысяч лет в этой местности живут люди. Силле считался важным религиозным центром Византийской империи. Потом пришли туркмены и стали жить вместе с греками. Вот там и находится церковь святой Елены. Была построена по приказу матери императора Константина, Елены. Если у вас будет свободное время, я вас туда с радостью отвезу.

Он предоставил мне прекрасную возможность вежливо завершить опрос.

– Да, конечно, почему нет, – сказала я, изобразив заинтересованность. – А вы, выходит, фотографией увлекаетесь?

Зия, казалось, смутился. Где-то под фасадом сурового бизнесмена прятался художник.

– Есть немножечко. Просто как хобби…

– Да разве это хобби?! – принялся льстить Джавит. – Зия-бей очень хорошо фотографирует. Тут приезжал один мужик из Стамбула, лопух длинноволосый. Типа известный фотограф. Чмо, конечно, и воняло от него. Мылся, небось, раз в месяц. Две недели у нас работал. Срубил кучу бабла. Ну мы посмотрели, чё он там наделал, и поняли, что у Зии-бея лучше выходит. Выбросили все его картинки к чертям и вставили заместо них те, что Зия-бей снял.

Я с восторгом поглядела на главу «Икониум туризма»:

– Если будет время, я бы посмотрела ваши снимки.

Передо мной вновь был вежливый молодой бизнесмен.

– Мисс Карен, мне это будет только в удовольствие.

Пора было заканчивать. Я в последний раз окинула взглядом всех присутствующих, кроме Меннана.

– Спасибо вам большое. Вот и все, что я собиралась спросить. Простите, что заняла ваше время.

Зия и Джавит казались очень довольными, улыбались и вежливо расшаркивались передо мной, и только в гноящихся голубых глазах Серхата, что вот уже с десяток минут сидел абсолютно молча, мелькала тень сомнения.

30

Самая важная из войн – война с собственной низменной природой

Как только мы прошли сквозь деревянные створки ворот в обитель мевлеви, как жара отступила, сменившись приятной прохладой. Внутри я сразу поняла, что это то самое место, куда отец водил меня в наш первый приезд. Во дворе были надгробные камни с навершиями в виде чалмы и арабскими надписями. Мощеная дорожка, обсаженная кипарисами, вела к небольшому бассейну, а за ним находился двухэтажный дом. Наконец-то я нашла это место. Прямо перед домом нас встретили цветки майских роз, их аромат заполнял все вокруг.

– Добрый день, – раздался из-за цветов мягкий старческий голос, – я здесь.

Мы повернулись к источнику звука. Прямо у стены стоял небольшой деревянный стол, окруженный четырьмя скамейками. За столом сидел мужчина в черном невзрачном костюме и тонкой рубашке без ворота. На его изящном лице сияли огромные карие глаза. В них горел свет непорочности, милого ребячества и чистого восторга.

Меннан заговорил так, будто произошла приятная неожиданность:

– Дядюшка Иззет, вот ты где! Прости, мы тебя не заметили.

Он отвесил почтительный поклон и поцеловал руку Иззетэфенди. Старик же, пока Меннан не успел выпрямиться, сам аккуратно приложил губы к его руке. Еще со своего первого приезда я помнила об этой традиции, и поэтому не удивилась, хотя ее смысл меня волновал.

– Добрый день, – я тоже подошла поближе, – как вы?

Он посмотрел на меня так, как обычно смотрят на старых знакомых, и прошептал:

– Пойраз… Пойраз передал тебе частицу себя.

– Да, говорят, у меня его глаза.

Он, будто испугавшись, что я его неправильно поняла, мягко помотал головой:

– Дочка, не глазами, а тоской в них, слабым светом, исходящим от лица, ты напоминаешь отца.

Меня сложно было назвать грустным человеком, скорее всего, я выглядела так из-за того, что почти не спала всю ночь. Но тему разговора надо было как-то поддерживать:

– Мне всегда говорили, что я больше похожа на маму…

– Сьюзан-ханым была так же красива, как ты, – вежливо перебил он меня, – светлые рыжеватые волосы, глаза цвета зеленого моря, широкий независимый лоб, губы, никогда не боящиеся сказать, о чем думает их хозяйка…

Удивительно! До чего же хорошо он помнил мою мать! Мне начинал нравиться этот старик.

Тем временем он продолжал:

– Но я говорю не о внешней красоте, а о невидимом духе. Его можно уловить только сердцем… – тут его речь прервалась. На лице, неподвластном старению, появилось странное выражение: – Возможно, ты думаешь, что я несу глупости, но поверь, в тебе есть особый дух, доставшийся в наследство от Пойраза…

Он протянул мне руку:

– Добро пожаловать.

Я удивилась и растерялась: мне надо поцеловать ее или можно просто пожать? Мне не хотелось прикасаться к его руке губами, и я просто коротко и по-дружески пожала его ладонь. Он не обиделся.

– Прошу, дочка, садись сюда, напротив меня. Пусть тебе на лицо струится свет, я хочу хотя бы немного удовлетворить терзающую меня тоску по Пойразу.

Иззет-эфенди говорил, словно поэт, рассыпался в похвалах своему старому другу… который бросил маму и меня почти двадцать лет назад. И я совершенно не была уверена в том, что он заслуживал похвалы. Но разве я могла сказать этому старику, восторженно разбиравшему в моих чертах лица черты отца: «Простите, но ваш друг, которого вы возносите до небес, не смог даже выполнить своего отцовского долга по отношению к маленькому ребенку»? Я молча заняла указанное место.

Старик повернулся к Меннану, уже усевшемуся без приглашения слева от меня:

– Я хотел вас чем-то угостить, вот только повар еще не пришел. Но, если хотите, могу сделать кофе…

Мой коллега заволновался:

– Нет, это я, если вы хотите, сделаю вам кофе. А вы как, мисс Карен?

– Спасибо, мне не надо.

– Мне тоже не надо. От кофе у меня подскакивает давление, – произнес Иззет-эфенди, – к тому же хорошая беседа всегда слаще даже самого лучшего кофе. – Он перевел на меня полный тоски взгляд: – Твой отец был таким же. Мало ел, мало пил, мало говорил, все больше слушал, читал и размышлял в одиночестве. Он больше заботился о душе, а не о теле. Поскольку тело стареет, а душа только растет.

Усталые глаза Меннана снова оживились, он с заботой спросил:

– Зия-бей сказал, что вы приболели. Я надеюсь, ничего страшного?

По лицу Иззет-эфенди пробежала легкая тень, но он спокойно ответил:

– Не верь всему, что говорят, мой мальчик. Смотри не на слова, а на того, кто их говорит.

Вот это интересно! Похоже, у старика не лучшие отношения с сыном.

– Зия-бей не слишком на вас похож, – сказала я, стараясь понять, что же между ними происходит. – По складу характера, я имею в виду.

Он тяжело вздохнул:

– Ты даришь ребенку жизнь, но не можешь сам вложить в него сердце и душу. У каждого своя жизнь, каждый создает себя сам. Но тот мост, что ведет человека к самому себе, очень тонок и узок. По нему можно пройти только в одиночку. Узы родства не помогают в этом путешествии. Напротив, бóльшую часть пути они только мешают, обращаются в толстую цепь, которую невозможно разорвать. Она так связывает человеку руки, что он лишается возможности спасения.

– Это мне напомнило историю про дервиша у Каабы, – влез в разговор Меннан, – помнишь, дядюшка Иззет, ты ее рассказывал? История про человека, который желал смерти собственному сыну.

Старик прищурился и с легким укором сказал:

– Ты все не совсем правильно помнишь, дорогой мой. История не про это.

Вместо разочарования на лице Меннана возникло выражение глубокого интереса.

– Я, наверное, просто позабыл, – в его словах была истинная жажда знания, – вы можете рассказать еще раз? Уверен, мисс Карен она тоже понравится.

Мне больше хотелось поговорить о собственном отце, но мой коллега говорил так воодушевленно, что пришлось его поддержать:

– Да, конечно, мне тоже интересно.

– Раз уж вы так хотите, то я расскажу, – ответил Иззет-эфенди и начал рассказ: – Давным-давно в городе Багдаде жил да был один мужчина. Был он богат и здоров, имел прекрасную жену. Вот только ребенка ему Аллах не послал. Он приводил к жене лучших лекарей, магов, знахарей, приносил жертвы, но ничто не могло помочь женщине забеременеть. Так длилось до тех пор, пока наш герой не встретил на одном из рынков бродячего дервиша.

Услышав слова «бродячий дервиш», я не сдержалась и перебила рассказчика:

– Такого как Шамс Тебризи?

Казалось, его совсем не возмутило мое бесцеремонное вторжение, напротив, он даже улыбнулся:

– Значит, тебе знаком Шамс. Да, наш дервиш был из той же породы, что и Шамс Тебризи. Но давайте вернемся к истории… Бедно одетый дервиш подошел к нашему герою и спросил его: «Эй, человек, прикоснувшийся к щедрости Аллаха, не накормишь ли ты бедняка?» Наш герой был добросердечным человеком и, ни минуты не раздумывая, согласился исполнить его просьбу: «Конечно, только скажи, какой обед тебе желанен?» Дервиш с любовью поглядел на мужчину и сказал: «Пресный суп из бараньих голеней да пара сухих ломтей хлеба станут для меня настоящим пиром». Они вместе пошли в харчевню. Дервиш укусил сухую горбушку, съел пару ложек супа, после чего отодвинул тарелку в сторону и уставился на угощавшего его мужчину. На лице нашего героя залегли морщины грусти, в глазах читалась тоска. Дервиш заметил это и спросил: «Неужели ты настолько хочешь этого ребенка?» Мужчина очень удивился, что дервишу известна его беда. Он открыто и честно сказал: «Слава Аллаху, у меня есть и дом, и деньги, я здоров, при мне любимая жена, но все же я несчастен. Моя жизнь пуста, как беззвездное небо, суха, как оставшийся по весне без солнца сад. Мне кажется, что причина в том, что я лишен детей. У меня ведь есть все, кроме собственного ребенка». Бродячий дервиш внимательно посмотрел в лицо человеку и разъяснил: «Ты ищешь не ребенка, а смысла. Уверен ли ты в том, что, если Аллах дарует тебе ребенка, ты станешь счастлив?» Откуда же нашему герою было тогда понять слова дервиша? «Да, я уверен, что ребенок принесет мне счастье», – ответил он. «Пусть будет так, – прошептал дервиш, – я расскажу тебе, как справиться с твоей бедой». Глаза мужчины загорелись, он стал внимательно слушать, что скажет дервиш. «Завтра утром, когда ты проснешься, помойся дочиста и выйди на улицу. Там не ври никому и никого не ругай. Не хитри, не ешь харамной пищи, не допускай в свое сердце зла, радуй бедняков, но не хвастайся этим. Вернувшись вечером домой, от чистого сердца, со всей искренностью начни бить поклоны. Взмолись Создателю таким образом: “Эй, создатель неба и земли. Эй, милостивый и милосердный. Эй, властитель, чьи благодеяния неподвластны счету. Открой мне дверь на пути истины. Но известно Тебе, что каждый твой раб идет к истине своим путем. Для того чтобы познать Тебя, мне нужно преодолеть свою тоску о нерожденном ребенке. Дай мне его. Не пожалей милости своей на мою просьбу”. Повторяй это до самого утреннего намаза, а свершив его, пойди к жене и возляг с ней. Девять месяцев и десять дней спустя она родит мальчика».

Мужчина бросился в ноги дервишу: «Если все сбудется, я исполню любое твое желание». Дервиш взял нашего героя за руку, поднял его на ноги и гордо сказал: «Вершимое нами добро и зло не несут за собой возмездия. Только мы сами определяем себе награду и наказание». Мужчина плохо понял смысл слов дервиша, но хорошо запомнил то, что поможет ему обрести ребенка. На следующий день он исполнил все в точности, как было предписано. Проснулся, умылся, абсолютно чистый вышел на улицу, никого не обидел, не оскорбил попусту, не врал и не хитрил. Вернулся домой и до самого утра бил поклоны, повторяя свою мольбу к Создателю. Утром сотворил намаз, а после возлег с женой. А дальше все произошло так, как описал дервиш. Жена забеременела. Наш герой очень обрадовался, принялся везде искать странника, чтобы отблагодарить, но найти не смог. Через девять месяцев и десять дней его жена родила чудного ребенка. Мужчина взял его на руки, расцеловал, вдохнул запах кожи младенца, подарил жене драгоценностей и сластей. Чтобы больше видеть ребенка, он стал каждый день возвращаться домой раньше, укачивал его, играл с этим маленьким несмышленышем. Наш герой был счастлив, и только одно не давало ему покоя – вопрос, как дервишу удалось сотворить такое чудо. Как этот одетый в рванину, заросший волосами бродяга смог сотворить то, что неподвластно оказалось лекарям и знахарям? Этот вопрос занимал его все больше день ото дня. Он не мог найти на него ответа сам, поэтому обратился к улемам, мудрецам, читал много книг. Но ответа не было, а вопросов становилось только больше, он столкнулся с непонятной тайной, и эта тайна превратилась для него в смысл жизни. Он перестал заботиться о работе, позабыл о жене и любимом сыне. Как безумный, он бродил по улицам города.

Однажды во сне он вновь услышал голос дервиша: «То, что ты ищешь, не мой секрет. Все это – божественная любовь. Чтобы постичь ее, тебе надо отказаться от всех своих мирских пристрастий». Мужчина подумал, что в комнате кто-то есть, поднялся с кровати, но никого не увидел. Всю ночь он думал над словами дервиша, а с рассветом принял решение. Он позвал жену и решительно высказал ей все, что надумал: «Мне нужно найти дервиша. Только он может рассказать мне, что произошло». Бедная женщина умоляла его остаться, обливалась слезами и рвала на себе волосы, но тот только отвечал: «Это моя судьба, и мне надо ее прожить». Он отписал жене все имущество со словами: «Если я не вернусь, то здесь достаточно денег для тебя и нашего ребенка» – и ушел прочь.

Женщина осталась одна растить ребенка. Шел за годом год, и маленький ребенок превратился во взрослого красивого юношу. Однажды он пришел к матери и спросил: «Где мой отец? Если он умер, покажи его могилу, если жив, скажи, как его найти».

Мать не хотела ни о чем говорить, но сын упорствовал, и в конце концов ей пришлось обо всем рассказать. Сын не смог понять смысла истории и сказал: «Нет, я не верю, здесь что-то нечисто. Я пойду и найду отца». Женщина снова заплакала, стала рвать на себе волосы, кричала: «Ты вся моя жизнь, кроме тебя, у меня никого нет. Что мне делать, если ты уйдешь?»

Но сын твердо стоял на своем. Ровно через неделю он вышел в путь. Он шел из города в город, из караван-сарая в караван-сарай, обходил все мечети и обители, расспрашивая об отце. В конце концов знающие люди сказали ему идти в Мекку. В Мекке он в поисках отца отправился прямо к Запретной мечети. Первый же попавшийся паломник понял, о ком говорит юноша, и со словами почтения направил его к Каабе. Паломник добавил: «Подобно тому, как Земля вращается вокруг Солнца, так и твой отец ходит вокруг Каабы и день и ночь».

Сын поспешил внутрь, и, как только назвал там имя своего отца, ему сразу же показали на старика. Его волосы были спутаны, одежда изношена, он простирал руки к небу и бормотал молитву, маленькими шажками обходя Каабу по кругу. Юноша робко подошел к отцу. Прикоснулся к нему и застенчиво сказал: «Папа». Старик не расслышал, и молодой человек сказал громче. Но старик был в каком-то ином мире, он не слышал голоса сына. Тогда тот приблизился к нему вплотную и закричал прямо в ухо: «Отец!»

Старик остановился, посмотрел на молодого человека, чья тень застилала ему солнечный свет. Он тут же узнал сына, но затрясся, будто посреди жаркого летнего дня подул ледяной зимний ветер. Из его глаз потекли слезы. Он поднял взгляд к небу и жалобно сказал: «Господь всемогущий, я не могу ни с кем разделить Твою любовь. Забери же либо мою душу, либо его». В тот же миг ничего не понимающий юноша почувствовал, что перестает дышать, а в глазах его потемнело. Так он и упал замертво…

У меня кожа пошла мурашками от этой истории. Это была явная дикость, но, судя по улыбке Иззет-эфенди, он так не считал. Старик пояснил Меннану:

– Видишь, ты думал, что мужчина просил Аллаха забрать жизнь его сына, а это не так. В первую очередь он предлагал забрать свою. Но воля Аллаха оказалась иной, и душа покинула тело молодого человека.

Я больше не могла сдерживаться:

– И что, мужчина стал счастлив от этого? Как отец может желать смерти сыну, единственным грехом которого было желание найти родителя?

Мои слова не задели Иззет-эфенди:

– Ты смотришь на ситуацию с одной стороны занавеса. Оттуда кажется, что поступок отца жесток. Но если посмотреть с другой стороны, то станет понятна вся глубина этой истории.

Меня крайне раздражало спокойствие старика.

– Глубина?! Простите уж, но никакой глубины в этом нет. Это история о бесчестном убийстве.

Меннан тревожно следил за тем, как накаляется градус дискуссии, и попытался вмешаться:

– Простите, мисс Карен…

Но старый дервиш дал ему знак замолчать, подняв вверх правую руку:

– Погоди, сынок, позволь Кимье сказать все, что она думает. Иначе как мы сможем понять друг друга.

Ну вот, теперь меня стали называть Кимьей!

– Я не понимаю, как сын мог помешать любви этого человека… – мой голос срывался от негодования. – Известный мне Бог не ревнив. Он не уничтожает невинных, а заботится о них.

Иззет-эфенди с самоуверенной улыбкой выслушал меня. Потом спокойно сказал:

– Не волнуйся так, дочка. Не позволяй гневу управлять своим рассудком. Гнев слепит глаза, превращает душу в поле, полное камней, под которыми прячутся змеи.

Он замолчал, несколько секунд смотрел на меня, будто стараясь понять, что могло вызвать у меня такую реакцию, и наконец спросил:

– Почему же ты так злишься?

Интересно, он вообще знал, что отец бросил нас с матерью?! Или своим вопросом намекал именно на это? Дескать, ты так разнервничалась из-за того, что тебя оставил отец? Он хотел прижать меня к стенке? Нет, нет, конечно, ничего такого не было, он был искренен, это читалось по лицу.

– Нет, я не злюсь, – вырвалось у меня первое, что пришло в голову, – я не злюсь. Но, по-вашему, нормально отцу желать смерти сына?

– Нет, – на его лице проявился стыд, будто и за ним водился такой грех, – неправильно желать смерти не только собственному сыну, но и любому живому существу. Каждый должен сам дожить свою жизнь. Но эта история связана не с завершением жизненного пути, а с самим путем.

О чем он? Увидев в моих глазах непонимание, Иззет-эфенди с прежней страстью принялся объяснять:

– Пророк Мухаммед, согласно одному из хадисов, сказал: «Умрите прежде, чем умрете».

По моему изменившемуся лицу он понял, что я прежде слышала эту фразу.

– Вероятно, тебе знакомо это выражение. Ты могла слышать его от Пойраза, он любил эту фразу и часто ее повторял. «Умрите прежде, чем умрете». Эти слова разъясняют, как следует любить Аллаха. Их смысл таков: откажитесь от всего, что держит вас в этом бренном мире. Но не только от своего имущества, любимых людей, радостей и привычек, но и от боли, тоски, горя и страданий. И сейчас я расскажу историю, которая очень хорошо иллюстрирует этот хадис…

Однажды один из тайных любимцев Аллаха сидел в своем шатре и беседовал с гостем. Вдруг внутрь вбежал слуга и, пав ниц, горестно закричал: «Беда, о Сейид, сель унес сорок ваших верблюдов». Ни один мускул на лице Сейида не дрогнул, он только прислушался к своему сердцу, приложил к груди правую руку и сказал: «Слава Всевышнему». После вновь обратился к гостю и продолжил приятную беседу. Солнце еще немного поднялось над горизонтом, и тут с улыбкой в шатер зашел другой слуга и радостно воскликнул: «Добрая весть, о Сейид, сорок ваших коз родили по козленку!» На лице Сейида вновь не дрогнул ни один мускул. Он снова прислушался к сердцу и снова, положив на грудь правую руку, произнес: «Слава Всевышнему». Гость очень удивился и спросил: «Сейид, немногим раньше ты получил грустную весть, но не расстроился, только восхвалил Бога, и продолжил наш разговор. Затем тебе принесли радостное известие, но и его ты будто не заметил и вновь довольствовался только хвалой Создателю». Лицо Сейида засверкало, подобно летнему утру. Он объяснил: «Когда мне рассказали о несчастье, я забеспокоился и заглянул себе в душу, но не увидел там ни горя, ни тоски. За это я поблагодарил Господа. Когда пришла добрая весть, я вновь забеспокоился, вновь заглянул себе в душу, но там ни гордости не было, ни восторга. И за это я вновь поблагодарил Милосердного. Верблюды, козы, имущество, вещи – все это приходит и уходит, милый друг, а вот если в сердце поселяется уныние или гордыня, вытравить их оттуда очень сложно».

Слова Сейида очень хорошо поясняют выражение «Умрите прежде, чем умрете». Потому что этот мир преходящ, настоящая жизнь кроется по другую сторону занавеса. Ты представляешь занавес толстым и плотным, но на самом деле это прозрачная стена, тоньше луковой кожуры, легче крыла бабочки, а рвется она легче, чем паутинка. Но, ослепленные цветами этого бренного мира, люди редко замечают и занавес, и кроющуюся за ним истину.

Его слова были весьма убедительны, рассказанная история примечательна, но она не оправдывала отца, который желал смерти своему сыну.

– Тем, кто видит занавес, – сказала я насмешливо, – следовало бы просто лучше относиться к тем, кто, подобно этому юноше, истинного положения вещей не видит. С нашей стороны занавеса и так достаточно дурного.

Иззет-эфенди беззвучно рассмеялся и весело сказал:

– У тебя доброе сердце. Ты умеешь переживать за других, это хорошая черта. Помимо того, это одно из качеств Аллаха. Но в то же время ты очень упряма. Твой отец был таким же упрямым, но вот так легко он из себя не выходил. Он лучше всех нас знал, как важно контролировать свое естество.

Я вспомнила, что никогда не видела отца нахмуренным, вспомнила, с каким состраданием всегда смотрели его глаза, и почувствовала, как в горле встал ком, а по лицу стекла слеза.

– Я плохо помню папу… – я пыталась заглушить охватившую меня тоску. – Когда он оставил нас, я была совсем ребенком.

Не понимаю, почему я вдруг решила признаться… Возможно, мне хотелось подчеркнуть собственное сходство с юношей из истории, возможно, мне требовалось, чтобы Иззет-эфенди был более осторожен в разговорах о моем отце. Но он будто не заметил моих слов. Даже Меннан понял проблему моего гнева и немного подобрался на своем месте, старик же продолжал сидеть и улыбаться так открыто, как обычно улыбаются дети.

– Я тоже был очень маленьким, когда мы с ним познакомились, – он улыбнулся и продемонстрировал удивительно ровную вставную челюсть, – твой отец первым встретил меня на лестнице обители.

Я удивилась: Иззет-эфенди сейчас было где-то семьдесят, отцу же только должно было исполниться шестьдесят.

Он будто понял, о чем я думаю, и пояснил:

– Пойраз был младше меня по возрасту, я же – младше его по уму.

Он указал рукой на спрятавшееся за нашими спинами здание обители:

– Твой отец был неотъемлемой частью этого, подобно тем кипарисам, терракотовому балкону, красным розам или каменному бассейну.

Иззет-эфенди как-то неуверенно посмотрел на меня:

– Ты же знаешь, как твой отец сюда попал?

Я сказала то, что услышала вчера от матери:

– Его принесли в корзинке.

– Его оставили в корзинке, – подтвердил старик, – в корзинку же положили Моисея, перед тем как пустить ее плыть по Нилу.

– А не известно, кто его оставил? Семья потом не появлялась?

В глазах старика заиграл таинственный огонек.

– Ветер… – прошептал он, – твоего отца принес сюда ветер. Как Нил принес Моисея во дворец фараона, так и ветер принес Пойраза в обитель.

В его голосе звучала такая любовь, такое восхищение, что я не сильно удивилась бы, если бы он объявил отца пророком.

– Перестаньте, Иззет-бей, – последовало мое вежливое возражение, – у отца наверняка была семья.

Иззет-эфенди вдруг посерьезнел и правой рукой ткнул в здание за нами:

– Семья твоего отца – вот эта обитель. Я его младший брат. Он родился здесь, вырос и жил.

Я многозначительно добавила:

– …и отсюда он ушел.

Глаза старика потухли. Я даже обрадовалась, что смогла его задеть, и продолжила:

– Более того, ради англичанки, ради любви из мира материального.

Он покачал головой и повторил вслед за мной:

– Ради любви из мира материального.

Иззет-эфенди задумчиво смотрел на цветы. Он сидел так отрешенно, что ни я, ни Меннан не решались издать ни звука. Наконец он поднял голову, посмотрел направо и сказал:

– Мы стояли под этим деревом. Был точно такой же весенний вечер. В тот день Пойраз поговорил с Хикметом-эфенди, просил у своего шейха разрешения жениться на твоей матери. Она тогда во второй раз приехала в город, спустя три месяца после их первой встречи. Три месяца назад они влюбились друг в друга. Ветер, поднимавший полы теннуре Пойраза во время сема, принес на своих крыльях и любовь к твоей матери. Три месяца спустя она вновь вернулась в Конью, чтобы забрать с собой его. Сьюзан действительно его любила, а Пойраз действительно любил ее. Тем не менее у твоей матери был свой путь, а у Пойраза свой. У них было разное воспитание, разные характеры, разные взгляды на мир. Но на какое-то время они полюбили друг друга.

Меня сильно задело, что старик назвал любовь моих родителей временной. Хотя мне было очень интересно его слушать, я все же не выдержала и перебила:

– Откуда вы знаете, что они полюбили друг друга только на время? Я ничего не знаю про отца, но мать до сих пор в него влюблена.

Он понимающе покачал седой головой:

– Она же просто тоскует. Любовь к человеку смертна, как смертно человеческое тело. Бессмертная любовь требует бессмертного объекта. Для бессмертной любви нужна сущность, которой ты никогда не сможешь обладать, которую никогда не сможешь понять, которой никогда не насытишься, с которой никогда не встретишься, которую никогда не сможешь оставить…

Никто никогда при мне не говорил так о религии, я уже хотела вступить в спор, как в разговор вмешался Меннан, опьяневший от речей Иззет-эфенди:

– То есть то, что мы чувствуем к Всевышнему, нельзя назвать любовью? Я имею в виду божественной любовью…

– Божественная любовь… – без особой радости повторил вслед за ним старик и повернулся ко мне: – Твой отец смешал, перепутал божественную любовь с любовью рабской. Вероятно, поэтому он и отправился просить разрешения у Хикмета-эфенди. Вероятно, он хотел сказать ему: «Во мне сердце смешалось с душой. Я принимаю желания сердца за желания души, помоги мне с этим справиться, о мой пир». Но, как я говорил прежде, каждый сам должен до конца пройти свой путь. Хикмет-эфенди верил, что не вправе менять русло, по которому течет судьба Пойраза. Поэтому и позволил ему уехать в Лондон.

Казалось, Иззет-эфенди не одобрял этого решения своего шейха.

– Но почему? – он вдруг вышел из состояния задумчивости. – Было ли это ошибкой? К чему я все это… Меня это решение никак не касалось. Никто не вправе вмешиваться в отношения между мюридом и мюршидом. Досточтимый Мевляна говорил, что мюршид – это дверь между мюридом и Аллахом. Конечно, Хикмет-эфенди был гораздо умнее нас. Но в принятом решении твой отец сомневался гораздо больше него.

– Откуда вы знаете? – вновь заговорила я. – Если бы он не был уверен, то разве бы уехал вслед за иностранкой в чужую страну?

– Уехал бы, дочка, – он смиренно прикрыл глаза, – потому что та любовь, которую мы чувствуем к другому человеку, есть подобие любви, которую мы чувствуем к Богу. Они так похожи друг на друга, что от земной любви человек даже может на время потерять свой рассудок. Так и случилось с твоим отцом. И нет, это не мои слова, так свои чувства описал твой отец сам… Мы стояли под этой чинарой, и он в расстройстве произнес: «Мой разум замутнен, сердце и душа тоже не в порядке. Что я творю, Иззет? Моя низменная природа заставляет меня покинуть обитель, расстаться с моим шейхом. Что я делаю? Я же пренебрегаю любовью божественной ради любви людской». Он был так расстроен, что я сказал ему слова, в которые не верил сам: «Не думай так…» На самом деле мне хотелось, чтобы он думал именно так. «Ты только на первых ступенях лестницы, – продолжил я. – Чтобы достичь любви божественной, тебе нужно познать любовь мирскую. Чтобы справиться с великой любовью, тебе надо сначала обуздать малую. Но как ты узнаешь ее, не прожив сам?» Он с любовью посмотрел на меня: «Неужели ты думаешь, что я не думал об этом? Что я не задавал себе похожие вопросы? И они снова будут крутиться в моей голове, когда через два дня я полечу в Лондон. С другой стороны, я же действительно люблю Сьюзан. Иногда я думаю так же, как ты и сказал мне, что Аллах просто дает мне подготовиться к великой любви. Разве не говорил досточтимый Мевляна, что в одной капле скрыто целое море, но при этом море тоже состоит из капель? Я задаю себе вопрос, можем ли мы через любовь людскую постичь любовь божественную. А потом понимаю, что источник всех моих мыслей – только отчаяние. Отчаяние маленького дервиша, который, сгорая от тоски по истинной любви, отдает себя любви малой». Его слова меня тронули. «Не печалься, – сказал я, обняв его за плечи, – путь продолжается. Твой поиск не кончился, смысл не потерян. Путь – это смысл. Пока ты в пути, смысл существует». Он кисло улыбнулся: «Ты истинный друг, но слова твои истины не отражают. Не в каждом пути есть смысл, смысл есть только в том пути, что ведет нас к истине. Я сомневаюсь, что смогу найти ее в Лондоне, но не могу удержаться от того, чтобы пойти по этой дороге. Самая важная из войн – война с собственной низменной природой, сказал пророк Мухаммед. Мне тяжело в этом признаться, но первую серьезную битву в этой войне я, похоже, проиграл». «Но война еще не закончена, – постарался я поддержать Пой-раза, – борьба еще не закончена». Его лицо просветлело. «И это правда, – сказал он с надеждой, – пусть первое сражение проиграно, но война все еще продолжается». Два дня спустя он уехал с твоей матерью в Лондон.

Голос Иззет-эфенди стал сдавленным, глаза увлажнились.

– С того дня я больше не видел твоего отца.

Когда он закончил свой рассказ, я произнесла c легким упреком:

– С тех пор он не прекращал своей борьбы. Не знал в ней перерыва. И за первое проигранное еще в Конье сражение он взял реванш двадцать два года назад в Лондоне, когда без всяких объяснений оставил свою жену с маленькой двенадцатилетней дочерью, чтобы уйти по пути истины вместе с пакистанским шейхом.

Свет в глазах старика поблек, в первый раз с начала разговора на его лице отобразилось расстройство. Он грустно сказал:

– Он причинил тебе зло. Поэтому нам было велено жить в одиночестве. Спасение дервиша скрыто в его собственных скорбях. Но их он должен выносить в одиночку. Иначе скорбь перейдет и на близких ему людей. Но для них это не спасение, а яд.

Я не поняла, обвинял ли он отца в том, что тот не смог выбрать пути одиночества, или же винил нас в том, что мы оказались ему близки, но оба этих варианта порядком меня разозлили. Я уже собиралась что-то ему ответить, как вдруг зазвонил телефон. Взглянула на экран – незнакомый номер. Я все же ответила.

– Алло…

– Добрый вечер, мисс Карен, – прозвучал в трубке женский голос, – это комиссар Зейнеп.

Я заволновалась. Если она мне звонит, значит, что-то произошло. Мне не стоило говорить с ней при Меннане и Иззет-эфенди.

– Добрый день, – сказала я в трубку, – погодите, пожалуйста, секундочку.

Я посмотрела на старика:

– Прошу прощения, важный звонок.

– Ничего страшного, дочка, – ответил он вежливо.

Поднявшись со скамейки, я отошла за розовые кусты и наконец сказала:

– Да, Зейнеп-ханым, я вас слушаю.

– Нам надо встретиться. Вас не затруднит подъехать в участок?

– Прямо сейчас?

Она на секунду задумалась:

– Да, к сожалению, прямо сейчас. Кое-что произошло, нам необходимо ваше присутствие.

Я решила уточнить:

– Почему именно мое?

– Это связано с Серхатом Гёкгёзом…

– Неужели вы что-то обнаружили?!

Мой вопрос не понравился комиссару, и она с легким недовольством сказала:

– Давайте вы подъедете сюда, и мы все спокойно обсудим.

Вероятно, им удалось узнать что-то важное о Серхате.

– Хорошо, – сказала я, заранее радуясь, – скоро буду.

Зейнеп повесила трубку, а мне пришлось вернуться к столу, чтобы объясниться:

– Извините меня, пожалуйста, но произошло кое-что очень важное, мне надо уйти.

Поймав взгляд Меннана, я сказала лично ему:

– Вы можете остаться с Иззет-беем.

Интересно, как среагирует мой коллега? С одной стороны, ему любопытно, кто звонил, а с другой – он же не хотел упускать шанса поговорить с Иззет-эфенди.

В конце концов любопытство победило, и Меннан с выражением ребенка, который не хочет оказаться вне игры, сказал:

– Нет. Будет лучше, если я поеду с вами. Дядюшка Иззет все же не гость здесь, он меня простит.

Тут Меннан на секунду замолчал. Ему явно хотелось что-то сказать. Наконец он набрался смелости и обратился ко мне:

– Мисс Карен, перед тем как уйти, давайте спросим дядюшку Иззета о кольце.

Хотя мне не меньше его хотелось знать, отчего кольцо кровоточит, сейчас эта тема была совершенно ни к селу ни к городу. Но старик уже заинтересовался:

– Какое кольцо?

Меннан притворился, что не заметил недовольства на моем лице, и поспешно сказал:

– Кровоточащее! Какой-то странник дал его мисс Карен у мавзолея Шамса Тебризи.

Иззет-эфенди заволновался:

– Прямо перед мавзолеем?

Молчать дальше было неприлично, пришлось вступить в разговор:

– Это был какой-то сумасшедший. Ну или попрошайка. Да мы и не уверены в том, что кольцо кровоточило. Возможно, это просто краска стала сходить…

Старик будто не услышал моих объяснений:

– Кольцо при вас?

Кольцо лежало в сумке. После побега из мавзолея Руми я упаковала его в пластиковый мешочек. Теперь мне пришлось его оттуда вытащить и показать Иззет-эфенди.

Он взял перстень и, приблизив его к глазам, пробормотал:

– Красота. Но так мне сложно что-то увидеть. Погодите, я надену очки.

Иззет-эфенди вынул из кармана невзрачные очки в металлической оправе, надел их, снова посмотрел на кольцо:

– А это тонкая работа… Что за камень? Топаз?.. Нет, скорее, рубин… Впрочем, я ошибся, это агат.

Он поднял глаза и посмотрел на меня:

– Как выглядел тот, кто дал тебе это кольцо?

– Незнакомый мужчина, весь в черном, с черными волосами и бородой.

Меннан с волнением добавил:

– Очень таинственный. Тут же пропал.

Иззет-эфенди покачал головой так, будто что-то понял:

– У Шамса Тебризи есть книга «Сочинения», в ней рассказывается о кровоточащем кольце.

Взволнованность Меннана и старика перешла и на меня, я с интересом спросила:

– И что же там говорится?

– Увы, дочка, не помню. Старый стал. Но я абсолютно уверен, что история о кровоточащем кольце есть именно в этой книге.

Меннан заговорил с присущим ему оптимизмом:

– Не волнуйтесь, мисс Карен. У меня есть несколько знакомых букинистов, они смогут нам помочь.

Было бы кстати, если бы в этой книге крылась разгадка тайны моего кольца…

– Вечером я посмотрю у себя в библиотеке, – произнес Иззет-эфенди, – у меня должен быть экземпляр. Мне теперь тоже интересно, надо перечитать эту историю.

– Благодарю, – сказала я с улыбкой и протянула старику руку для прощания, – спасибо за приятную беседу.

Старик тоже поднялся на ноги, вложил мою ладонь между своих и проговорил:

– Это я должен быть тебе благодарен. Твое появление меня очень обрадовало. Ты принесла с собой запах Пойраза, спасибо за это.

Он продолжал сжимать мою ладонь.

– Но просто так ты отсюда не уйдешь, старшие всегда должны делать младшим подарки.

Я подумала, что Иззет-эфенди подарит мне какой-то сувенир, но вместо этого он вдруг прочитал стихотворение:

Я расскажу тебе, не шевеля губами,

Все те секреты, что не слышат уши.

Я расскажу тебе о них при всех,

Но только ты сумеешь их услышать,

Их больше не поймет никто.

Когда он закончил читать, в глазах его появилось игривое выражение:

– Это стихи досточтимого Мевляны. Посмотрим, сможешь ли ты понять, что они значат.

31

Чтобы начать расследование, достаточно простых подозрений

По дороге к кабинету Зейнеп мы нос к носу столкнулись с главным комиссаром Рагыпом. Он шел в компании двух здоровых шкафов, очевидно – полицейских в штатском.

– А вот и вы, мисс Карен. Зейнеп как раз ждет вас, – его голос уже не был таким усталым, как утром. Он, видимо, недавно проснулся, глаза его опухли и, казалось, даже стали меньше. Тихим голосом, будто доверяя мне страшную тайну, он добавил: – Расскажите ей все, что знаете. Похоже, мы приближаемся к разгадке.

Что он хотел мне сказать? Я намеревалась попросить его как-то уточнить эту реплику, но, увы, он уже повернулся ко мне спиной и быстро направился к выходу. Мы понадеялись, что Зейнеп сама все нам расскажет, и зашли к ней в кабинет. Она, как и в прошлый раз, сидела за столом. На ней уже не было куртки, стала видна пустая кобура, висевшая слева под мышкой. Свои длинные темнорусые волосы она собрала в хвост. Хотя она, как и утром, встретила нас с улыбкой, на лице ее читались признаки усталости.

Зейнеп вежливо пожала мне руку и сказала:

– Простите, что пришлось вас так резко побеспокоить. Что вы знаете о Серхате Гёкгёзе? Вы говорили, он работает в «Икониум туризме»?

Похоже, они, как я и предполагала, нашли важную улику.

– Да, он работает в «Икониум туризме». До пожара в отеле «Рубин» был там начальником службы безопасности.

Меннан заволновался, ведь речь шла о его личном враге, и вклинился в разговор:

– На самом деле он много чем занимается. Работает шофером, следит за строительством, короче говоря, делает почти все. Зия-бей, хозяин фирмы, очень ему доверяет.

Зейнеп с интересом посмотрела на моего коллегу.

– Вы, кажется, называли его подозрительным…

Она явно запомнила это из нашего утреннего разговора.

– Почему вы так сказали? Вы что-то знаете?

Меннан нервно заерзал на стуле и гневно сказал:

– Потому что вот так. Потому что он настоящий пес. Спит с продажными женщинами, живет за их счет… Конченый развратник…

Его слова не прояснили, чем именно так плох Серхат. Я решила помочь Зейнеп и уточнила вопрос:

– А давно он работает на «Икониум туризм»?

– Пять лет.

Лицо моего коллеги скривилось от ненависти.

– Он даже не из Коньи. Откуда он здесь появился – неизвестно. Сам говорит, что жил до этого в Анталье, но, конечно, лжет. Неизвестно, где Зия-бей откопал этого мерзавца.

Меннан вновь смешивал свою личную жизнь с работой. Зейнеп не могла этого не заметить и спросила:

– Он сделал что-то плохое вам лично?

Слава Богу, прежде чем ответить, мой коллега догадался посмотреть на меня. Злое выражение на моем лице сразу дало ему понять, что рассказывать про дочь сейчас не стоит.

– Да это всем известно, – как-то сумел выкрутиться он. – Что этот мерзавец может мне сделать?

– А как давно вы с ним знакомы?

– Два года, с тех пор, как «Икониум туризм» стал нашим клиентом. Тогда я его в первый раз и увидел. За пределами работы мне до него нет никакого дела.

– Хорошо. Вы знаете или слышали о его участии в каких-то противозаконных действиях? Перестрелки, рейдерские захваты, мошенничество?

Меннан нахмурил лоб и немного погодя ответил:

– Нет. Да будет мне Аллах свидетелем, ничего такого я не слышал.

Зейнеп, очевидно, ожидала узнать от моего коллеги что-то полезное и, не получив желаемого, огорчилась.

– У Серхата есть приятель Джавит, – постаралась я ее взбодрить, – не знаю его фамилии. Очень странный человек… Крайне мнительный, помешан на чистоте. Одним своим видом вызывает подозрение. Эта парочка выглядит как классические преступники.

Она полушутя спросила:

– И как же выглядят классические преступники?

– Ну вы знаете, такие социопаты, смотрят злобно, ходят вразвалку, разговаривают развязно…

– Мисс Карен, – на ее губах заиграла улыбка, – не знаю, как у вас в стране, но у нас в Турции под это описание подходит половина мужского населения. Мы просто не в силах их всех арестовать.

– Мужчины во всем мире одинаковые, – я старалась не отходить от темы, – но Джавит и Серхат действительно очень подозрительные типы. К тому же очень близки к Зие-бею.

– Что в этом удивительного? Они же на него работают.

Она просто задавала наводящие вопросы или втайне насмехалась над нами? От ее слов у меня начало портиться настроение.

Я упрямо замотала головой и сказала:

– Не совсем так. У меня создалось впечатление, что они вместе проворачивают какие-то темные делишки.

В ее глазах вновь вспыхнул огонек интереса.

– Какие, например?

– Мне кажется, что Зия-бей дает им на откуп всю грязную работу. Два часа назад я с ними разговаривала и внимательно за всеми наблюдала. Так вот, Зия обращался с ними не как бизнесмен с подчиненными, а как мафиозо с шестерками.

– Да, точно, – подтвердил мои слова Меннан, – прямо как мафиозный босс.

– Все это только на словах, – в голосе Зейнеп не было веры, – а у вас есть хоть какие-то доказательства?

– Догадки… – я махнула рукой. – У нас только подозрения и догадки… Но, как вам известно, чтобы начать расследование, достаточно простых подозрений. Если мы будем продолжать искать, то будут и доказательства, и улики…

– Если МЫ будем продолжать! Какие «мы»?

– Мы с вами, – сказала я спокойно, – вы не понимаете, что все связано? Мы столкнулись с очень странным убийством.

– И, конечно, к нему добавляется пожар в отеле «Рубин»…

– Вы еще не поняли? Пожар в «Рубине» и убийство Левши Камиля – все это звенья одной гребаной цепи! В первом случае погибло два рабочих, во втором – вор. Три трупа!

– Не три, а один, – крайне серьезно сказала она, словно речь шла о важном правиле, – убойный отдел занимается только убийствами. Если кого-то пристрелили, зарезали, отравили, забили до смерти, удушили, сбросили с высоты или уничтожили каким-нибудь другим интересным способом, то это наше дело.

Я расстроенно слушала ее. Нет, она не собиралась работать с нами в одной команде. Я что, заблуждалась на ее счет? Эта девушка вполне могла оказаться просто-напросто одной из тех амбициозных карьеристок, которые ни во что не ставят других людей.

– Случай с Левшой Камилем – это действительно убийство, – продолжала она, – а причины пожара нам неизвестны. Пожарные не нашли следов поджога, прокуратура тоже решила не возбуждать дела. И вы все равно считаете, что все было подстроено? Нет, я допускаю, что пожарные, полиция и прокуратура могли не заметить каких-то важных деталей. Да, действительно, любое расследование начинается с интуитивного предчувствия, да, вы можете быть правы, возможно, в деле замешан Серхат. Но эту гипотезу никак не проверить. Я уже говорила утром, что для этого нужны либо улики, либо свидетели. Без них нам делать нечего.

– Но у нас есть свидетель, – включился Меннан, – у нас есть Кадир.

Зейнеп удивленно на него посмотрела:

– Какой Кадир?

– Он был старшим среди четырех уборщиков. Когда начался пожар, они были в отеле. Точнее, по плану они должны были работать в понедельник, но в понедельник у сына Кадира была свадьба, поэтому решили выйти во вторник. Понимаете, комиссар, они были там в день пожара…

Поскольку Зейнеп не была включена в суть дела, ей не сразу удалось уловить связь в его словах:

– А какая разница, в понедельник или во вторник?

Меннан не понял вопроса.

– Понимаете, очень важно, что они вышли во вторник, – пришла я ему на подмогу, – если бы они работали в понедельник, то никто бы не пострадал. Зия и подручные собирались поджечь отель во вторник, потому что думали, что там никого не будет. Вот только Кадир перенес смену на следующий день и вдобавок не поставил в известность Серхата. Из-за этого погибли два человека.

– Но это всего лишь теория, – скривила губы Зейнеп, – пожар мог и случайно произойти во вторник.

– Но вот то, что Кадира ударили по голове, не было случайностью, – в разговор вовремя вмешался Меннан, – да, комиссар, Кадир пытался вытащить из пожара коллегу и в это время увидел одного из поджигателей. И тогда другой ударил его по голове.

До Зейнеп, кажется, стала доходить суть наших слов, но ей было важно не потерять лица:

– Хорошо, а кого именно он увидел?

– А это неизвестно, потому что поджигатель был в костюме пожарного, который закрывал его лицо и все тело.

– То есть личность не установлена.

На ее губах вновь заиграла эта проклятая ироничная улыбка.

– А как ее установить?! – я начала выходить из себя. – Костюм все скрывал. Ладно, давайте я вам все по порядку расскажу. В подвале происходит взрыв. Загораются ведра с краской. Кадир подхватывает легкораненую Незихе и выносит ее в лобби. В лобби сидит Серхат. Он видит Кадира и впадает в ступор. Потому что думает, что в отеле никого нет. А это значит, что в костюме был Джавит.

– А откуда вы знаете, что это был именно Джавит?

Это был хороший вопрос. Ответ на него мог показаться немного спутанным, но я надеялась, что такая умная женщина, как Зейнеп, все поймет:

– Поймите: Джавит так помешан на чистоте, что никогда не примется за работу, в которой может как-то запачкаться. В прямом смысле этого слова, конечно. Грязь сводит его с ума. Поэтому, когда требуется устроить пожар, он надевает на себя этот закрытый костюм! А дальше, когда Кадир выносит Незихе в лобби, Серхат паникует. Он боится, что станет известно о том, что произошедшее – поджог, поэтому спускается в подвал вслед за Кадиром. Кадир в этот момент видит Джавита в костюме пожарного. Джавит же видит Кадира. Вот тогда Серхат подходит сзади и бьет Кадира чем-то тяжелым по голове. Кадир падает без чувств, а Джавит снимает костюм и убегает из отеля.

– А что в это время делает Серхат? Он не пытается спасти Кадира?

Кажется, Зейнеп стала понимать.

– Нет, не пытается. Понятно, что так следовало бы сделать, но он не делает. Он только звонит пожарным. Он хочет, чтобы Кадир умер, как два других уборщика. Потому что он видел Джавита. Но, к счастью, пожарные приезжают быстро и успевают вынести Кадира из огня.

– Хорошо, но почему он не рассказал об этом на допросе у прокурора?

– Он сказал! Но прокурор не принимает показания, сомневаясь в его психическом здоровье.

– А что с ним не так?

– Его сильно ударили по голове. У этого есть свои последствия. Впрочем, сейчас ему лучше, он все помнит.

– И, кроме вас, ему, конечно, никто не верит.

– К сожалению.

Задумавшись, она поднесла к губам большой палец правой руки.

– А Зия, узнав, что вы добрались до этой информации, натравливает на вас Левшу Камиля.

Она буквально читала мои мысли.

– Именно так, – оставалось мне только подтвердить ее догадки, – они пытаются запугать меня, чтобы я как можно быстрее закончила свой отчет. Чем быстрее я уеду из Коньи, тем меньше успею собрать доказательств.

Зейнеп скрестила руки на груди.

– Это весьма похоже на правду, но все же это – только предположения. И останутся таковыми, пока не найдется каких-то твердых доказательств.

Разгоревшийся во мне огонек надежды погас.

– Возможно, если вы обыщите дома Серхата и Джавита, сможете найти какие-то надежные доказательства. Например, костюм пожарного.

Она зло посмотрела на меня.

– Не волнуйтесь, если это нужно будет сделать, мы это сделаем.

Мне не понравилось это «если». Я с вызовом спросила:

– Хорошо. Зачем вы нас тогда сюда позвали?

– Из-за Серхата.

– И что? Между ним и Левшой Камилем есть какая-то связь?

С улыбкой Зейнеп опустила свою тяжелую уже голову на руки.

– А я гляжу, мы поменялись ролями, мисс Карен. Вы допрашиваете, я отвечаю.

– Я просто хочу вам помочь.

Она тяжело вздохнула и откинулась в кресле.

– Да, у нас появились сведения, что Серхат и Левша Камиль связаны друг с другом.

– Мерзавец! – злобно сказал Меннан. – Нам два часа назад он сказал, что не знает никакого Камиля.

Зейнеп резко переспросила:

– Он сказал, что незнаком с ним?

Меннан засомневался, вопросительно посмотрел на меня своими зелеными глазами.

– Да, сказал, что незнаком, – пришлось подтвердить мне, – говорил, что в первый раз слышит это имя.

Она пробормотала:

– Так, теперь ясно, как нам его прижать.

Я не смогла сдержаться и спросила:

– То есть они были друзьями?

От Зейнеп повеяло холодом, словно она увидела меня впервые.

– Кто? – спросила она, будто не понимая.

Это было уже слишком.

– Серхат и Левша Камиль, – медленно проговорила я.

– Пока неизвестно, мы работаем над этим.

Я уже не пыталась убедить комиссара, скорее, пыталась договориться.

– Разве не будет лучше, если мы вам поможем? – сказала я доверительно, интонацией изображая понимание. – Мы уже рассказали вам все, что знаем. Всем нам пошло бы на пользу, если бы теперь вы поделились с нами своей информацией…

– Вы будете нам только мешать, мисс Карен, – резко перебила меня Зейнеп. И, поймав мой злой взгляд, среагировала: – Не смотрите на меня так. – Ей становилось сложно скрывать свое напряжение. – Делайте свою работу, а я буду делать свою.

– Но у нас же общие интересы…

– Нет, – она покачала головой, – далеко не общие. Вы ищете разгадку, чтобы ваша фирма смогла сохранить три миллиона фунтов стерлингов. Мы же думаем только о справедливости…

– Все не совсем так…

– Пожалуйста, не перебивайте, – вскинулась она, – возможно, вы думаете, что работаете над этим делом с большей охотой, нежели я, поскольку вас мотивируют деньги, вы ищете премии. Про меня же вы можете думать, что я просто государственный служащий, который относится к делу без должной страсти. Вот только вы совершенно не правы. Я не сплю уже двадцать четыре часа, работаю над делом. Неважно, будете вы вести свое расследование или нет, я, лично я, собираюсь идти до конца. И я раскрою не только смерть Левши Камиля, но и найду тех, кто убил несчастную семейную пару за городом, а если ваша теория верна, то и тех, из-за кого в пожаре погибло два невинных человека. Но вот до ваших трех миллионов фунтов мне никакого дела нет, это уже только на вас. Поэтому не говорите мне ничего об общих интересах. Потому что это не так.

Признаться, я растерялась. Со мной обошлись несправедливо, но я не понимала, как реагировать на случившееся. Меннану было еще хуже, он зажал ладони между бедрами и с красным лицом сидел на стуле, стараясь не шевелиться.

– Я очень удивлена, – получилось у меня наконец выговорить. – Я такого не заслужила. Вы обращаетесь со мной, как с обвиняемым.

Она крайне спокойно ответила:

– Вы ошибаетесь. Я никогда не позволю себе обращаться со свидетелем, как с обвиняемым. Да и нет по отношению к вам никаких подозрений. Но вы не полицейский. Вам нужно понять следующее: не вы ведете расследование. И не можете его вести. Если хотите нам помочь, делайте, как сегодня. Просто рассказывайте все, что вам известно. Это лучшее, что вы можете сделать.

– И вам это пригодится? – спросила я с насмешкой.

– Конечно, пригодится, – сказала она, сменив гнев на милость и снова по-дружески улыбаясь, – ваши показания очень помогут нам при допросе Джавита и Серхата.

Она что, издевается?

– Вы собрались задержать Джавита с Серхатом?

– А как вы думаете, чем сейчас занимается главный комиссар Рагып?

И я, и Меннан слегка опешили.

– Значит, вы произведете обыск в их домах?

– Произведем, произведем, – сказала она, таинственно улыбаясь, – и, конечно, постараемся при этом найти костюм пожарного.

32

Мы потеряли наше солнце

Вечерний полумрак тихо опустился на город. По освещенным яркими фонарями улицам медленно ехал черный «мерседес» Меннана. Теперь я сидела рядом с ним на переднем сиденье, как друг, а не пряталась сзади. Слева и справа от нас мимо светящихся витрин магазинов спешили домой толпы людей с пакетами и сумками, с улыбками на лицах от осознания того, что рабочий день кончился и оставил от себя только повисшую на плечах усталость.

Я устала не меньше их, очень хотелось спать. Из-за вечернего полумрака мои веки потяжелели, глаза открывались с трудом. Не думаю, что Меннану было легче моего. Покинув участок, мы еще некоторое время поговорили об удивившем нас поведении комиссара Зейнеп. Мой коллега, по своему всегдашнему обыкновению, даже принялся за нее извиняться. Но в этом не было необходимости. Хоть в пылу спора я и стояла на другой точке зрения, сейчас стоило открыто это признать – Зейнеп была права. Полицейским никогда не нравится, если кто-то вмешивается в их расследование. В особенности, когда в расследование вмешивается кто-то причастный к самому преступлению, вроде меня. И Зейнеп еще вела себя корректно, полиция Лондона обошлась со мной значительно хуже во время моей работы над кейсом, связанным с эскизами Пикассо в галерее Тейт. Ее поведение меня почти и не задело, слишком уж мне нравилась эта девушка.

Перед тем как поехать в отель, мы с Меннаном заехали к одному его знакомому букинисту, чтобы купить «Сочинения» Шамседдина Тебризи. У того этой книги не было, но он сразу же позвонил своему коллеге, который через десять минут пришел с искомым томиком. Я сразу же его открыла и заглянула в оглавление. К сожалению, прямо в нем ничего связанного с кровоточащим кольцом не было. А значит, мне предстояло просмотреть всю книгу, а этим я уже собиралась заняться вечером в отеле. Кольцо волновало мое воображение. Но опустившаяся на город темнота навевала на меня сон, я была уже не в состоянии думать ни о чем. И даже понимая, что заснуть прямо в машине Меннана будет очень стыдно, я не могла справиться с тяжестью в глазах, из-за которой поднимать веки становилось все труднее.

Из состояния полузабытья меня вывела вибрация и звук телефона. Мне пришла СМС. Пусть это и был, скорее всего, обычный спам, но он все же мог помочь мне сосредоточиться и выйти из сонного состояния. Я достала телефон из сумки. Эсэмэска была от Найджела. Да, мы ведь сегодня с ним так и не созвонились. Более того, с моего приезда в Конью звонки шли только от него ко мне. Вероятно, отправляя эсэмэс, он пытался подать мне знак. Я улыбнулась следившему за мной краем глаза Меннану, после чего нажала на кнопку, чтобы открыть сообщение.

Уже от первых строчек у меня пошли мурашки по коже: «Пришел сюда и стал мне Шамсом». Я бы не удивилась, если бы услышала что-то такое от жителя Коньи, который с молоком матери впитал в себя истории о Мевляне и его сердечном друге, но обнаружить имя бродячего дервиша в сообщении, которое лондонский афро-англичанин пишет своей возлюбленной, было в высшей степени странно.

Меннан заметил, как я изменилась в лице, и с беспокойством спросил:

– Что такое, мисс Карен? Плохие новости?

Вот с кем не стоило обсуждать Шамса, так это с Меннаном.

– Нет, – ответила я, постаравшись скрыть свое напряжение. – Ничего страшного, просто эсэмэс от знакомого из Лондона.

Я снова вернулась к тексту сообщения:

Пришел сюда и стал мне Солнцем,

Пришел сюда и стал луной,

Пришел сюда – открыл глаза мои и уши,

Пришел – и я в себе и золото, и серебро нашел.

Пришел сюда и опьянил меня.

Пришел сюда и изменил мой путь.

Пришел сюда, и клятвы я нарушил.

Пришел – разжег в моих глазах огонь.

Пришел – и все, чего давно так жаждал я,

Пришло сюда, осталось вместе с ним.

На этом, собственно, стихотворение заканчивалось, и начинались слова Найджела: «Вот так Руми обращается к своему возлюбленному Шамсу[41]. А когда же ты придешь ко мне, лапушка Карен?»

Сообщение целиком меня разбудило. Глаза больше не закрывались под тяжестью век, а в голове не осталось и следа от сонной одури. А наш хирург решил разыграть роль романтичного влюбленного! Вот что значит на время уехать!

Я нажала на кнопку и вернулась к началу сообщения. Мое внимание привлекли слова «стал мне солнцем». Почему Мевляна называл дервиша солнцем? Это просто было значение имени или какая-то поэтическая метафора? Меннан, конечно, знал ответ на этот вопрос, но я не была уверена, что стоит к нему с этим обращаться. Пока я думала над сообщением, машина повернула за угол и выехала на более широкую, но и более тихую улицу. Слева от нас тянулась стена. Чуть дальше в ней была калитка, через которую я смогла разглядеть надгробия с навершиями в виде чалмы. Да это же здоровенное кладбище! Меннан понял мой интерес и прокомментировал:

– Это «кладбище трех». Очень, очень старое, мисс Карен.

– А почему так называется?

– О, это интересная история. Примерно семьсот лет назад в Конью пришли три юноши из Хорасана, очарованные мудростью Мевляны. Но когда они оказались здесь, досточтимый уже отправился в мир иной. Невозможность встречи с Учителем распалила огонь внутри них. «Раз уж мы не смогли увидеть его своими глазами, то хотя бы хотим быть погребены в той же земле, что и он», – сказав это, они пожелали умереть в Конье. Аллах даровал им свою милость, и трое сразу скончались. Их захоронили на этом кладбище. Вот поэтому его и называют «кладбищем трех».

Я повернула голову, и глаза мне ослепил свет от ярко освещенных зданий:

– Где это мы?

– А вы не узнаете? – спросил он, улыбаясь. – Это же мавзолей досточтимого Мевляны. Я просто повез вас другой дорогой. Не волнуйтесь, отель уже близко.

Ага, значит, мы уже почти приехали, не следовало больше медлить с вопросом.

– Меннан-бей, а что означает «Шамс»? Это ведь не турецкое слово?

– Вы правы, – сказал он, не отрывая взгляда от дороги, – слово «шамс» арабское, значит «солнце».

Солнце… Я вспомнила про Санни, моего воображаемого друга детства. Его желтые, как солнце, волосы, голубые, как небо, глаза… Скучавшая по солнечному свету в вечно мрачном и пасмурном Лондоне девочка назвала когда-то своего выдуманного друга солнышком – Санни…

– Есть очень интересная история про Шамса и досточтимого Мевляну, – продолжал говорить Меннан, не подозревавший о том, что творится в моей душе. – Однажды Аллах велел Мевляне прийти к нему на небеса. И вот он стал подниматься к высшему трону, перемещаясь с первой из небесных сфер на последнюю. На четвертой он обнаружил, что вокруг темно. Досточтимый Мевляна сразу же спросил: «Что случилось? Почему вокруг такая темнота?» Ангелы, населявшие это пространство, заплакали: «Потому что мы потеряли наше солнце, Веничка». – «Как такое могло произойти? – не понял Мевляна. – Как вы могли потерять солнце?» – «Ах, не спрашивай, возлюбленный Аллаха, – грустно отвечали ангелы. – Нашим солнцем был Шамс Тебризи. Его свет освещал это небо. Но он сказал, что земля полна холодных сердец, что ему надо их согреть, и ушел от нас. Поэтому здесь так темно». Мевляна просиял и сказал им: «Не волнуйтесь, невинные божьи создания, свет внутри Шамса так силен, так ярок и горяч, что его хватит и на то, чтобы разжечь сердца на земле, и на то, чтобы осветить вашу часть небесного свода…»

Меннан обожал истории такого рода. Ему нравилось и рассказывать самому, и слушать их от других. Если речь шла о чем-то мистическом, то мой коллега был тут как тут… Но мы наконец добрались до отеля.

– Вот таким вот великим мужем был Шамс, – сказал мой коллега, нажав на педаль тормоза, – и до чего же счастливы те рабы божьи, что удостоены счастья обратить на себя его внимание.

Он, конечно, подразумевал, что к этим рабам божьим принадлежу и я. Но у меня не было ни времени, ни сил с ним спорить.

– Должно быть так, – сказала я и открыла дверь автомобиля, – этой ночью давайте спокойно отдохнем. Посмотрим, что Зейнеп узнает на допросе. Надеюсь, что и дома у Серхата с Джавитом что-то найдется. Ладно, завтра уже узнаем. Давайте встретимся перед отелем около десяти.

– Хорошо, если мне удастся что-то узнать раньше, я сразу с вами свяжусь.

– Договорились. Доброй ночи!

– Доброй ночи…

Перед тем как выйти из машины, я еще немного задержалась:

– Хоть мы и не знакомы лично, передавайте приветы вашей жене и дочери.

Он очень по-доброму улыбнулся:

– Спасибо, передам. Но мы будем ждать вас на ужин. Моя Семра волшебно готовит.

– Конечно, давайте только сначала разберемся с нашим делом…

Улица встретила меня прохладой. Дневная жара уступила место ночному холоду, и от усталости я почувствовала его особенно остро. Я быстрыми шагами зашла внутрь отеля. Ох, за стойкой стоял давешний любопытный портье…

– Добрый вечер, мисс Карен, – сказал он, разглядывая меня с излишним интересом, – как прошел ваш день?

– Очень хорошо, – и сразу за этими словами, не дав ему и шанса раскрыть рта, я добавила: – Мне бы хотелось сразу заказать себе в номер простенький салат из огурцов, помидоров и зелени, йогурт и хлеба из отрубей. А еще большой стакан свежевыжатого апельсинового сока, если это возможно.

Я произнесла заказ так быстро и уверенно, что он даже не успел возмутиться тем, что это вообще-то не его работа.

– Да, конечно, мисс Карен, я позвоню в ресторан и все им передам.

– Спасибо, – кратко поблагодарив его, я сразу направилась к лифту.

Любопытство портье по поводу визита ко мне полиции прошлой ночью так и осталось неудовлетворенным.

Перед лифтом стояла молодая пара с грудным младенцем. Я решила держаться чуть подальше – пусть они спокойно поднимутся наверх.

– Да заходите, – сказала девушка, – места на всех хватит.

– Не хочу вам мешать…

– Ну вы чего, – продолжила настаивать молодая мать, – проходите уже.

– Спасибо, – только и оставалось сказать мне и втиснуться в кабину.

Младенец сразу захватил все мое внимание. Он спал, его лицо было круглым, как полная луна, над глазами, прикрытыми веками с длинными черными ресницами, уже проступали красивой формы брови.

– Вам на какой этаж? – спросила девушка.

– Второй.

Она сразу же нажала на кнопку и пояснила:

– А мы тоже на втором живем.

И все же в ее голосе чувствовалось легкое стеснение. Я снова поглядела на ребенка.

– Какая прелесть. Девочка?

Молодой отец улыбнулся и гордо сказал:

– Нет, мальчик.

– Как зовут?

– Джеляледдин.

– Как досточтимого Мевляну, – поспешила объяснить девушка, – Мухаммед Джеляледдин.

Им было лестно мое внимание. Молодой отец повернулся в мою сторону, чтобы дать мне рассмотреть ребенка поближе. Затем добавил:

– У него есть еще одно имя.

«Неужели Шамс?» – пронеслось у меня в голове. Но нет, молодой человек сказал:

– Али. Так звали зятя Мевляны.

– Сколько ему?

– Будет восемь месяцев через два дня.

– Надеюсь, его жизнь будет долгой и счастливой.

– Спасибо, – поблагодарила девушка, – а у вас есть?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Она же подумала, что я просто не поняла, и уточнила:

– Я имела в виду детей, у вас есть дети?

– Пока нет.

Похоже, прозвучало несколько сдавленно.

– Не расстраивайтесь, вы еще молодая, у вас все получится.

В ином случае, если бы мне такое сказал незнакомый человек, я бы сильно разозлилась. Но эта девушка была так благожелательна и честна, что мне оставалось только улыбнуться. Три дня в Конье меня превратили в настоящую турчанку.

Разглядывая их ребенка, я все старалась представить, как будет выглядеть наш с Найджелом в свои восемь месяцев, какими будут его брови и ресницы, ручки и ножки. Но в моей голове не возникало никакой картинки. Как странно. Внутри меня жил и развивался, рос с каждой минутой ребенок, но я никак не могла представить себе, как он будет выглядеть.

Мы вышли из лифта. Моя комната была по коридору ближе, чем их.

– Доброй ночи, – вежливо попрощалась я и пошла к своей двери. Вставляя ключ в дверную скважину, я почувствовала, как внутри вновь заплескалась черная мучительная тоска, что захлестывала меня в день приезда сюда. Мучительное чувство одиночества, ощущение полной брошенности.

Войдя, я сразу же набрала Найджела. Он ответил после второго гудка.

– Алло, Карен?

У него был бодрый, полный любви голос.

– Привет, Найджел, как ты?

– У меня все в порядке. День, правда, выдался достаточно тяжелый, было две сложных операции. Но твой звонок сейчас меня страшно взбодрил. А как у тебя дела?

Его голос можно было использовать вместо лекарств, от него мне тут же становилось лучше.

– Спасибо, все хорошо.

– У тебя усталый голос.

И что мне было на это ответить? Что прошлой ночью меня ограбили, что мне пришлось давать показания, что мне во снах является тот самый Шамс из стихов Руми, что из-за него сны превращаются в кошмары, что в жизни происходят события еще страшнее, например, обворовавшего меня человека убивают дичайшим образом, из-за чего полиция допрашивает меня прямо в отеле, а после этого ранним утром в лобби появляется Меннан со своими бреднями, основанными на книжке, написанной семьсот лет назад, а дальше я, решив спокойно расслабиться в ванной, засыпаю в ней и чуть в итоге не тону… До этого, впрочем, вижу во сне воображаемого друга детства Санни, который неожиданно оказывается связан с Шамсом, что превращает происходящее в кошмар… А с утра надо снова идти в полицейский участок, где я даю письменные показания, но дело на этом не заканчивается, и дальше я провожу два допроса в разных местах, суммарно с четырьмя людьми, и вот второй допрос выходит очень нервным. Ах да, еще я была в мавзолее Мевляны, подслушивала очень интересную экскурсию, которая, однако, оказалась прервана тем, что подаренное неизвестным странником, возможно Шамсом, кольцо начало кровоточить. Ближе к вечеру же мне довелось увидеться со старым другом своего отца, который рассказывал о нем вещи, о которых я понятия не имела, из-за чего меня бросало то в жар, то в холод, я грустила, злилась, старик этого не замечал, что заставляло меня злиться еще больше. Во время нашего разговора позвонили из полицейского участка, мне пришлось туда поехать, там мы весьма нервно поговорили с красавицей Зейнеп, а в конце концов меня всю перевернул произошедший пять минут назад в лифте разговор с молодыми родителями, которые ничего не знали о том, что я беременна…

Не об этом мне хотелось говорить с любимым человеком. Я очень постаралась, чтобы голос звучал весело:

– У меня сегодня тоже был сложный день на работе.

Но убедить Найджела не получилось.

– Карен, ты точно в порядке? На тебя как-то влияет беременность? Тебя не тошнит? Голова не кружится?

Мне понравилось, что он спросил меня о беременности.

– Сегодня немного тошнило, один раз кружилась голова, казалось, что сейчас упаду.

– Следи за собой, пожалуйста. Как только приедешь, пойдем на аборт. И все пройдет.

Я не знала, что на это сказать. Повисла тишина, он прервал ее словами:

– Карен, ты здесь?

– Здесь.

– Почему не отвечаешь?

Я снова не нашла, что ответить.

– Карен, ты в порядке?

– Да, я в порядке… Мне очень понравилось твое сообщение.

– Прекрасные стихи, не правда ли? Вот это любовь! – в его голосе звучало восхищение. – Я только одного не понимаю. Шамс же мужчина. Неужели все любовные стихи Мевляны посвящены мужчине?

– Те, которые ты читал, точно.

– То есть они…

– Нет, все не так, как ты подумал, – прервала я его, – это мистическая связь. Вроде той любви, что чувствовали друг к другу христианские святые…

– Не слышал о том, чтобы какой-нибудь христианский святой написал бы такие чувственные стихи.

Я тоже не слышала, просто хотела привести какой-то пример, но, вот, не вышло.

– Считай это божественной любовью. Любовью к Богу, который отражается в сотворенном им существе… Своего рода тайна…

– Какая тайна? – с интересом спросил он.

– Тайна, касающаяся смысла жизни. Тайна, существующая между Богом и человеком…

Я понимала, что у меня не получается ничего объяснить, ведь я сама пока не знала, что за связь была между Мевляной и Шамсом. Шамс говорил о постижении истины, мой отец – о божественной любви, Иззет-эфенди поминал скрытую от всех ушей тайну. Но я не знала, что они все хотели этим сказать.

– Ладно, забыли, – мне пришлось сменить тему, – вы с мамой идете в ресторан?

– Да, идем, как раз утром об этом говорили. Судя по голосу, она в порядке. Завтра днем собирается присоединиться к демонстрации за мир на Трафальгарской площади. Говорит, чтобы я заехал за ней вечером, если она, конечно, не попадет в полицию.

– Безумная женщина, – сказала я с беспокойством в голосе, – хоть ты сам не суйся ни в какие авантюры.

– Что с ней может случиться, дорогая? В своей жизни твоя мама побывала на стольких демонстрациях, и хоть раз ее ловила полиция?

Он был прав, более взбалмошной женщины, чем моя мать, я в жизни не видела. Она оказывалась на митингах за равноправие полов, в защиту уличных кошек, дождевых лесов, против дискриминации мусульман, она присутствовала, кажется, на всех массовых протестах, которые происходили в Лондоне, и при этом ни разу не попадалась в руки полиции, ну, за исключением одного случая. Да и то было тридцать лет назад, когда она раскурила косяк марихуаны посреди бара… Но ни в чем нельзя быть совершенно уверенным, все же она уже немолода.

– Что бы ни случилось, следи за ней хорошенько, Найджел, – взмолилась я, – смерть Мэтью сделала ее очень чувствительной. Я боюсь, что она может сделать что-то глупое, причинить себе вред.

– Не волнуйся, котик, – сказал он глубоким, внушающим доверие голосом, – когда ты вернешься в Лондон, я вручу тебе Сьюзан в полной целости и сохранности. Кстати, когда ты возвращаешься?

– Надеюсь, скоро, – постаралась уйти от ответа я, но не вышло, Найджел был настойчив.

– Скоро – это когда?

Мне нравилась его настойчивость, но как я могла вернуться в Лондон, если у меня даже не было паспорта?

– Допустим… дня через три.

Ему не понравился мой ответ:

– Допустим, значит…

– Ну хорошо, ровно через три дня. А если все сложится удачно, то еще быстрее.

– А если не сложится…

Я решила перевести все в шутку:

– То ты приедешь сюда, распутаем вместе тайну Шамса и Руми.

Ему понравился мой задор, он рассмеялся:

– Я и правда собираюсь когда-нибудь поехать в Конью. Меня очень заинтересовал Мевляна. Его стихи… Места, где он жил… И… – тут он ненадолго замолчал, – и ты же наполовину конийка, твой отец оттуда. Мне было бы интересно побродить по его городу.

Я не знала, что буду делать, если Найджел действительно решится приехать, но все же ляпнула:

– Ну так возьми билеты на самолет и прилетай. А потом вместе вернемся.

– Невозможно, – сказал он грустно, – на этой неделе у меня много работы, только завтра есть свободное окошко, а так я буду с одной операции на другую бегать. Ты все-таки приезжай скорее. Смотри, сказала же три дня…

– Хорошо, кот, через три дня я буду в Лондоне.

33

Из-за красоты своих тел они утратили разум

После разговора с Найджелом я раскрыла книгу Шамса, чтобы найти историю про кольцо. В книге было пять сотен страниц, но мне повезло, нужный отрывок нашелся уже на сорок четвертой.

Однажды шейх сказал дервишу: «Халиф запретил тебе радения». От этого запрета на сердце дервиша вылез узелок. Дервиш заболел, не мог встать с кровати. К нему пришел знаменитый лекарь. Лекарь пощупал пульс, спросил симптомы, но происходившее с дервишем не было похоже ни на одну известную ему болезнь. Лекарь попробовал лечить его разными способами, но ничего не помогало.

В один из дней дервиш умер, но лекарь никак не мог успокоиться, ему было очень важно узнать, что за болезнь свела его пациента в мир иной. Лекарь пришел на кладбище, разрыл могилу и отнес тело к себе в лечебницу. Там он достал инструменты и вскрыл трупу грудную клетку. Вытащил из нее сердце и заметил на нем узелок. Узелок был твердым, похожим на камень агат. Лекарь срезал его и оставил себе, после чего хранил в тайне долгие годы.

Но однажды и он познал чашу бедности, ему пришлось продать этот камушек. Так тот отправился по рукам, пока однажды не оказался у халифа. Халиф восхитился камнем и повелел вставить его в кольцо.

Как-то раз, наблюдая за радениями дервишей, халиф заметил, что его одежды залиты кровью. Он внимательно осмотрел себя, но на его теле не было ран. Тогда он поднес руку к лицу и увидел, как с кольца капает кровь.

Эта коротенькая история привела меня в полнейшее замешательство.

– То есть как… – пробормотала я себе под нос, – камень на моем кольце – это кусок чьего-то сердца?

Я отложила книгу в сторону, поднялась и пошла за сумкой. Мне хотелось достать из нее кольцо, но было страшновато. В конце концов с робостью удалось справиться, и я вытащила пластиковый мешочек, раскрыла его и стала внимательно разглядывать камень. По тому совершенно не было похоже, что он сделан из чьего-то сердца. Если бы не те два раза, что из него сочилась кровь, я бы даже не думала о подобном, но увы… Интересно, чье сердце взрастило его? Шамса, конечно, чье же еще. Но почему именно Шамс? Кто мог запретить ему совершать радение? Почему на сердце его появился узелок? Он же был возлюбленным рабом Аллаха. Одним из тех, кто достиг величайших тайн. Меня интересовал и другой вопрос: зачем Шамс дал это кольцо мне? Словно в ответ на мои мысли в дверь два раза постучали. Я вздрогнула. Кто бы это мог быть?

– Обслуживание номеров, – донеслось из коридора, – я принес ваш ужин.

Господи, что у меня с головой? Как я забыла, что заказывала себе еду? Я поднялась и открыла дверь. Не позволив официанту зайти внутрь, сразу на пороге расписалась на чеке и забрала поднос. Там было ровно то, о чем я просила: салатик, йогурт, хлебцы и свежевыжатый апельсиновый сок. Вот только я уже не хотела есть, меня занимал исключительно Шамс. Что за помощь ему нужна была от меня? Зачем ему она? Да и как я вообще могла ему помочь? Стоп. Что за ерунда?! Неужели я начала верить содержанию своих кошмаров? Неужели направление моей жизни теперь задают не логические размышления, а иррациональные сны? Какой-то бродяга дал мне кольцо, и на этом все. Уже потом болтун Меннан не смог удержать язык за зубами и рассказал все Иззет-эфенди. Вот так простое совпадение обрело загадочный скрытый смысл… Но зачем я ввязалась с ними в разговоры об этих глупостях? Да что там разговоры! Я даже купила книжку, которую они мне насоветовали. Следовало забыть о мистической чепухе: ни кольцо не кровоточило, ни Шамс не просил меня о помощи – это все галлюцинации, не более. Я снова спрятала кольцо в сумку, а книгу со стола убрала в один из ящиков комода. Вот и все. Хватит думать о всякой ерунде, надо заниматься делом о поджоге отеля «Рубин»… Да, так намного лучше. Я успокоилась, подвинула к себе тарелки с едой и, хоть аппетит у меня так и не появился, стала запихивать в себя ужин.

Теперь надо было написать Саймону, рассказать ему о последних событиях и узнать, что делать с паспортом. Я открыла ноутбук, но поняла, что сил на письмо у меня сейчас нет. После еды на меня напала лень, из-за которой дневная усталость ощущалась острей. Можно же поступить проще – набрать его по телефону. Так я и сделала, но абонент был недоступен. Удивительно, что случилось? Саймон был редким трудоголиком, до него обычно можно было дозвониться двадцать четыре часа все семь дней в неделю. Но что поделать, поговорим завтра…

Я пошла в ванную, умылась, почистила зубы. Теперь можно было отдаваться во власть сна. Свет в комнате я выключила, но, пока шла к кровати, мое внимание привлек огонек, светивший прямо из зеркала. Такой желтый огонек, не особенно яркий, но какой-то настойчивый. Откуда он? Я забыла выключить какую-то лампочку? Огляделась – нет, никаких источников света. Зеркало в самом углу, уличный фонарь в нем отсвечивать никак не мог. Я стала вглядываться в свое темное отражение… И в этот момент обнаружила, что стою в саду, перед окном комнаты, за которым дрожит робкий огонек свечи. Это был тот самый сад… Вновь я оказалась рядом с двухэтажным домом из саманного кирпича, вновь перед ним был маленький, вымощенный изразцами бассейн, вновь шумел ветер в кронах высоких тополей, вновь ярко сияла луна. Я услышала, как кто-то тяжело дышит, повернулась на звук. Мне не показалось, где-то рядом явно стучало сердце, одержимое радостью и страхом. Я будто вновь переживала виденный прежде сон… Но нет, теперь все было по-другому.

…Меня трясло из-за охватившей мой разум злобы. Я в гневе искал кого-то. Они должны быть где-то здесь! Я слышал их сбитое дыхание, отзвуки ласкового шепота. Они должны быть недалеко… Я вгляделся в стоявшее позади ореховое дерево. Его ветки были такими толстыми и раскидистыми, а листья такими широкими, что под ним образовывалась густая тень, которую не мог прорезать ни лунный свет, ни мой взгляд. Но сознание подсказывало мне, что те, кого я ищу, прячутся под ним, в этой густой темноте. Я чувствовал себя обиженным ребенком, сердце мое страдало, а душа была охвачена унынием. Забыв все, что знал, что считал святым, я позволил гневу полностью овладеть собой.

Я напряг глаза, но напрасно: в этой темной глубине ничего не разобрать. Ноги понесли меня к ореховому дереву. И когда мне в ноздри ударил прохладный влажный запах, я увидел их. Они слились друг с другом. Теперь на двоих у них был один разум, одно сердце, одно тело. Я остановился. Стыд помешал мне пойти дальше. Какое-то время я разглядывал эту картину, скорее, впрочем, видимый в ночной тьме силуэт. Они так крепко сплелись, что не замечали ни меня, ни лунной ночи, ни раскидистого орехового дерева над ними. И в этом тайном единении, секретном соитии, в этой запретной любви тоже была своя странная прелесть, ласкавшая взгляд наблюдателя. Ревность, огорчение, чувство обманутости будто покинули меня, ушли прочь, я любовался видом двух слившихся воедино молодых тел. «Оставь их, – прозвучало в моей голове, – притворись, что ты ничего не видел. Считай, что этого и не было. Они еще молоды, из-за красоты своих тел они утратили разум, огонь сердец опьянил их до потери чувств. Оставь их. Оставь, им еще воздастся за грехи. Почувствуй сам раскаяние за свое охваченное жаждой мести сердце. Забудь, пусть совесть сама разорвет на части их проклятую любовь».

Мой гнев начал притупляться, ненависть – затухать, разочарование уравновесилось смирением. Я почти собрался уйти, когда луна, проклятый глаз небес, не дала совершить мне приличествующего моему положению поступка. Холодный свет – он будто шел из зрачка одноглазого дьявола – рассеял густую темноту под деревом и ярко осветил двух влюбленных. Своим прикосновением лунный свет превратил два одержимых похотью, медленно двигающихся тела в гигантскую серебристую змею. Я замер на мгновение, внимательно следя за тем, как извивается это похотливое холодное животное. А дальше взорвался гневом, подобно вулкану, моя ревность забушевала, будто бурное море, мое смирение пропало, а злость сменилась чистой ненавистью. В этот момент женское тело под деревом замерло, как испуганный зверь, стало вслушиваться в тишину ночи – она, верно, услышала мое гневное дыхание. Серебристая змея распалась на два тела.

– Тут кто-то есть, – она начала застегивать пуговицы, – в темноте кто-то есть…

Молодой человек, ни капли не стесняясь, храбро поднялся. Он выглядел как дикий зверь, готовый под светом луны дать бой целому миру. Мне захотелось немедленно на него наброситься, свершить месть прямо на месте преступления. Но вдруг кто-то из дома услышит? Я отказался от этой идеи, отошел подальше в темноту, куда старательно вглядывался молодой человек, надо сказать, без толку – он же стоял в круге света.

– Нет, – сказал он своей любовнице, заключая ее в объятия, – не бойся, тут никого нет.

– Есть… Я уверена, здесь кто-то есть… – она продолжала застегивать пуговицы.

– Ты уходишь? – спросил молодой человек. – Ты просто так оставляешь меня и уходишь?

Девушке было очень страшно.

– Мне надо идти, – сказала она, задыхаясь в волнении, – если он придет и не увидит меня, разразится буря.

Молодой человек уже понял, что его любовница неминуемо уйдет, но не смог удержаться от вопроса:

– А когда мы встретимся снова?

Девушка, спешно собравшись, поднялась на ноги и сказала, тяжело дыша:

– Не знаю. Мне надо срочно идти домой.

После этих ее слов я отвернулся. Чтобы оказаться дома раньше ее, пошел быстро в комнату, перед окном которой стоял недавно.

В комнате горел красный свет. Свет, исходивший от свечи, свет, игравший на сложенных из саманного кирпича стенах… Гнев внутри меня нарастал, подобно темной грозовой туче, и скоро заполнил все пространство вокруг. Я оказался посреди образованной гневом тьмы, я ждал. Ждать пришлось недолго. Внутрь зашла девушка, еще этим утром застегивавшая свое платье у меня под боком, то самое платье, которое этой ночью с нее снимал другой. Сперва она меня не заметила, перевела дыхание, успокоила бившееся в груди сердце. Потом прошла к зеркалу, стоявшему в глубине комнаты, стала прятать под косынку волнистые, крашенные хной волосы, растрепавшиеся, словно мятежный флаг запретной любви.

– Где ты была?

Мой голос отдался во всех углах комнаты.

– Где ты была?

Она повернулась, посмотрела в темноту, в которой скрывался я. Она еще не видела моего лица, но сразу поняла мое состояние. Она метнулась к двери, но я помешал, бросилась к окну – я остановил. Она затрепетала, как тонкая ветка, в моих руках.

– Разве я не запрещал тебе с ним видеться?

Она распечатала свои покрасневшие от поцелуев губы:

– Я ни с кем не виделась. Я была в уборной.

– Ты поклянешься, – я потащил ее к стоявшему на подставке перед окном Корану, – ты поклянешься на священном Коране.

Она испугалась, дернулась, снова повернулась ко мне:

– Оставь! Оставь меня!

Она почти кричала, так можно было перебудить весь дом. Я пытался рукой закрыть ей рот. Она вырывалась.

– Спасите! Спасите! Он меня убьет!

У меня не получалось зажать ей рот, и я схватил ее за горло и зашептал:

– Умолкни! Умолкни, не кричи!

Она не слушала меня, хотела спастись из моих рук, хотела позвать сюда людей. Этого я позволить ей не мог, выволок ее на середину комнаты, бросил на подушку и еще сильнее сжал горло.

– Замолчи, ради Аллаха, замолчи!

Она не слушала, старалась вывернуться из-под меня. Одержимый гневом, я душил ее все сильней. Вдруг послышался хруст, такой же бывает, когда с розового куста срывают цветок. Так же разносится по осеннему саду эхо прикосновений ветра к сухим кустам. С таким же звуком падают на землю первые капли дождя. А дальше тишина, никакого движения, а дальше – отразившееся в замерших глазах газели мое в слезах лицо, лицо одетого в черное, чернобородого, черноглазого, черносердечного, темного дервиша. А дальше – открывается дверь. За дверью – силуэт молодого человека. Свет свечи освещает его безумное лицо. Становятся слышны его безумные слова: «Ты убил ее… Ты ее убил! Ты убил ту, которая носила под сердцем твоего ребенка!»

А дальше мой взгляд наконец упал на тонкое неподвижное тело девушки, будто впавшей в глубокий сон. А дальше в комнате раздался плач ребенка. Настойчивый плач ребенка, отразившийся от высокого потолка, каменного пола, стен из саманного кирпича, ударившийся о деревянную дверь и проникший в мой внутренний ад. Это был храбрый, как жизнь, древний, как надежда, священный, как нужда, голос ребенка, не знающего тишины, не умеющего прощать, просящего грудь матери, что ушла из этого мира навсегда.

34

Жизнь слишком жестока к женщинам

Меня разбудил детский плач. Я приоткрыла глаза и поняла, что лежу на кровати в номере. Последнее, что сохранилось в моей памяти – огонек в зеркале. Когда я успела забраться в постель, когда заснула? Ничего не помню. Но сон казался мне очень явственным. В ушах все еще стоял хруст сломавшейся под моими руками тонкой шеи молодой красивой женщины. Под моими ли руками? Нет, это были руки Шамса. Он что, действительно убил Кимью? Если так, то тайна кольца должна быть связана с ее смертью. Именно из-за убийства Шамсу запретили принимать участие в радениях. Ведь радение вроде бы символизирует вознесение в рай или что-то такое. Грех Шамса заточил его в чистилище, и теперь он просит меня о помощи. Вот из-за чего мне досталось кольцо. Почему же была выбрана именно я? Возможно, из-за того, что моим вторым именем было Кимья, или из-за того, что мой отец был таким же дервишем, как Шамс, или из-за чего-то такого, что я вообще не понимала. Но как я могла ему помочь? У меня было очень мало знаний о суфизме, мама понимала гораздо больше… В это время до меня вновь долетел детский плач. По коже побежали мурашки. Неужели кошмар не закончился? Я быстро поднялась, включила везде свет. Да, это мой номер. Но я все еще не была полностью уверена в реальности происходящего, поэтому повернулась к зеркалу. В нем отражался не черноволосый старый дервиш в черных одеждах, а я сама. Только после этого я перевела дух, успокаиваясь. Однако плач не прекращался. Я вышла в середину комнаты и стала вслушиваться, стараясь понять, откуда же он идет. Источник звука находился за боковой стеной. Тут я наконец поняла, что плакал младенец по имени Джеляледдин, с родителями которого я познакомилась вчера в лифте. Они, что, не слышали его плача? Возможно, просто спали как убитые. Я уже собиралась выйти из комнаты и постучать им в дверь, как вдруг зазвонил мобильный телефон. Странно, но, услышав звук звонка, Джеляледдин замолчал. Вот и хорошо, подумала я, и спокойно подняла трубку. Из нее тут же раздался гневный голос моей матушки: «Карен, ты будешь рожать!»

Так-с, значит, она узнала о моей беременности.

– Кого рожать? – попыталась я разыграть дурочку. – Ты о чем, мамочка?

– Еще и врешь без зазрения совести! Если бы Найджел не проговорился, то я бы ничего и не знала. Ты серьезно собиралась сделать аборт, даже не рассказав об этом мне?

Она пыталась кричать, но голос уже был сорван. Я попробовала сменить тему:

– Мама, что у тебя с голосом? Почему он такой хриплый? Ты же не простудилась?

– Не пытайся меня заболтать! – осадила она меня. – Я не простыла, просто сегодня был митинг за мир во всем мире, скандировали речовки. И вообще, хватит про меня, лучше скажи, ты правда собиралась избавиться от ребенка, не сказав ничего родной матери?

Да, похоже, она действительно ходила на демонстрацию, хорошо, что с ней ничего не случилось и она отделалась только сорванным голосом, а вот мне отделаться от серьезного разговора с ней было очень трудно.

– Да разве я могла тебе про это не сказать? – сделала я попытку умилостивить ее. – Мы сами только недавно узнали. За неделю до моего отъезда в Конью.

– Да узнай ты об этом даже за месяц, поступила бы ровно так же! Давай ты в таких важных ситуациях все-таки будешь советоваться со своей старой матушкой? Она же все-таки в таких вопросах что-то понимает.

– Мам, ну не надо, а? Я просто не хотела тебя расстраивать.

– Не хотела расстраивать, вот какая! Что может быть грустнее, чем узнать о беременности собственной дочери от ее хахаля?

Похоже, мама действительно очень сильно разозлилась, прежде она никогда не называла Найджела хахалем.

– Я правда собиралась рассказать тебе все, как только вернусь из Коньи. Мне очень важно знать, что ты об этом думаешь.

Она ни капли не успокоилась:

– Важно ей знать, гляньте-ка. Да ты уже давно решила сделать аборт!

– На самом деле, я еще ничего не решила.

– Правда?

– Правда. Найджел говорит делать, а я пока не уверена.

– Вот и хорошо, – ее голос стал смягчаться. – Тебе уже почти тридцать пять, зайка. Возможно, это твой последний шанс.

– Я понимаю, мам, неужели ты полагаешь, что я об этом не думала?

– Конечно, думала. Ты же вся под влиянием Найджела. Он так сильно отличается от других твоих молодых людей. Мне страшно от того, что он может с тобой сделать. Ладно, скажу прямо – ни в коем случае не делай аборт! Рожай. Этот ребенок принесет тебе счастье.

– Ты так уверенно про это говоришь. Как ты можешь что-то знать, если он еще даже не родился?

– Просто знаю, Карен, и поэтому уверена, – в ее голосе звучала нежность, – мне шестьдесят лет, я пережила множество удивительных событий. Я познакомилась с множеством людей, знаю все о человеческой природе. Я видела женщин, мужчин, транссексуалов, бисексуалов, асексуалов. Я прожила множество жизней, доченька. Я сама становилась чужой жизнью, чтобы потом уйти. Прости за то, что я сейчас скажу, но я была со многими мужчинами, впрочем, из них по-настоящему любила только Мэтта и твоего отца. Мэтт умер, а где твой отец, никто не знает. Вот так день за днем меня и покидают все, кого я любила.

В ее голосе чувствовалась грусть и горечь, мне захотелось как-то ее развеселить, смягчить тяжесть разговора:

– То есть ты думаешь, что Найджел меня тоже покинет?

– Надеюсь, что этого не произойдет, но всегда надо помнить о худшем.

Ее речь была настолько пропитана пессимизмом, что я уже начала переживать:

– Помнить о худшем? Что ты хочешь этим сказать, мам? Ты что-то знаешь?

– Не дури, ничего я не знаю, – она повысила голос, – я просто хочу напомнить тебе, с каким человеком ты встречаешься. Да, Найджел – добрый малый, да, он действительно любит тебя – это я поняла минувшим вечером. Но он не хочет нести ответственности. Его жизнь состоит из развлечений. «Погнали потусим, выпьем, закусим, оторвемся в этой жизни на полную катушку» – вот это про него. Не то чтобы он не прав, каждый хочет так жить. Но не стоит забывать, что каждый зачем-то пришел в этот мир, каждый за что-то ответственен. Мы дышим, пьем воду, едим – нам дано такое право. Но, потребляя, мы должны возмещать.

Она была не права, и я тут же возразила:

– Мама, перестань. Найджел каждый день спасает человеческие жизни. Человечеству от него куда больше пользы, чем от меня или от тебя.

Она не знала, как на это ответить. Некоторое время помолчала, а потом произнесла:

– Ты права, он каждый день спасает жизни людей, но делает это только в силу служебного долга. Не пойми меня неправильно, Найджел не из тех, для кого деньги являются смыслом жизни, но почему, спасая жизни других, он не хочет рождения собственного ребенка? А потому, что не хочет нарушать спокойствия, он боится, что больше не сможет спокойно проводить отпуск, что ему придется жениться на тебе. Найджел привык жить от всех свободно. Вы почти три года вместе, но до сих пор не съехались. Вот представь, что ему исполнится пятьдесят, и он влюбится в тридцатилетнюю коллегу. Что ты тогда будешь делать?

– А что мне делать? Продолжу жить, как жила.

– Я не про то. Тебе тогда будет уже сорок пять лет. И часики уже давно закончат тикать. А вот у него будет еще много времени для того, чтобы зачать ребенка. Жизнь слишком жестока к женщинам, Карен, пойми ты уже это. В тридцати километрах от места, где ты сейчас находишься, есть древнее городище ЧаталХююк. Я там была в свой второй приезд к твоему отцу. Поселение с историей в десять тысяч лет. Возможно, первое из всех мест, где люди стали оседло жить. Так вот, десять тысяч лет назад жители Чатал-Хююка поклонялись богиням. По их представлениям, мирозданием управляли женщины. А что же случилось дальше? Мужчины прибрали узды правления к своим рукам. И, конечно, боги тоже начали менять пол. В Вавилонии был Мардук, у греков – Зевс. Бог Ибрагима, отец Иисуса, Аллах Мухаммеда – все это мужчины. А до них у шумеров была Инанна, в Месопотамии – Иштар, в Египте – Исида, у хеттов – Хебат. Эти богини определяли судьбу человечества, были символами счастья, изобилия, богатства, урожая да и в целом жизни. А за последние десять тысяч лет мужчины отняли их у нас, но не смогли забрать главный наш дар: дарить жизнь. Приводить в этот мир нового человека. Если, конечно, не кончился завод у биологических часов. Только наша нерасторопность позволяет природе отнимать у нас то, что не смогут отнять мужчины. И тогда ты не сможешь родить, даже если сильно этого захочешь. Послушай, милая моя, надеюсь, конечно, что вы с Найджелом будете вместе до самого конца, но есть вещи, о которых забывать не следует. Потому что если мое проклятое предсказание сбудется и вы с Найджелом разойдетесь, то ребенка у тебя не будет никогда…

Она была настолько права, что мне даже абсолютно нечего было ответить на эти слова. Мое молчание ее только воодушевило.

– Мне кажется, что тебе надо прислушаться не к Найджелу, а к собственному сердцу, дочка. Пожалуйста, не делай ничего такого, чего тебе не хотелось бы самой. Подумай обо мне, я старею, один за другим из жизни уходят люди, которых я любила, но я не переживаю, у меня ведь есть ты.

– А у меня есть ты, мамочка.

– Это не одно и то же, дорогая, – она сильно расчувствовалась, – мое время подойдет к концу прежде твоего. Когда-то меня не станет. Да, не станет, это горькая правда, ты останешься одна. Найджел или какой другой мужчина сможет разделить с тобой твое одиночество, но ребенок, ребенок – это другое… Пожалуйста, Карен, рожай…

Я тяжело вздохнула:

– Хорошо, мама, я буду думать.

– Думай, но не предавай своих чувств, чтобы просто обрадовать Найджела.

Я хотела бы улыбнуться, но не получилось:

– Не волнуйся, мам, не буду.

Повисла тишина. Я прервала ее словами:

– Спасибо, мама, мне действительно очень важны твои советы.

– Пусть они немного и жесткие, зато очень жизненные…

Кажется, она начала выходить из грустного состояния.

– Надеюсь, что Найджел все же окажется твоим человеком.

– Я надеюсь, ты ничего ему резкого не сказала?

– А ты сразу о молодом человеке стала переживать, да? Чего же я такого могла Найджелу сказать? Он очень вежливо себя повел, позвал меня на ужин. А я там ему и рассказала обо всех плюсах обладания ребенком. Он, знаешь ли, меня слушал внимательно и не перебивал. Мы с ним даже не пробовали спорить!

– Ага, потому что он не возражал, – прояснила я, хоть меня там и не было, – ты ведь наверняка ему плешь проела.

Без всякого раскаяния она пробормотала:

– Так было надо. Надеюсь, он прислушался к моим словам.

– Мам, ты очень жестокая женщина.

– Котенок, не жестокая, а опытная. И храбрая настолько, что до последнего буду защищать жизнь своего будущего внука.

Когда мама заговорила о храбрости, я вспомнила об отце, который не побоялся покинуть своего шейха, уйти из обители, заменившей ему семью, вслед за любимой женщиной в далекие и неизвестные края, – и резко поменяла тему:

– Мама, я сегодня познакомилась с мужчиной… Он был другом отца, его зовут Иззет-эфенди. Тебя он помнит.

– Иззет? А-а-а, ага, ювелир Иззет, да, я помню его тоже. Лучший друг твоего отца. Изящный мужчина, у него были очень красивые карие глаза, которые смотрели прямо в душу. – Она ненадолго замолчала. – Он что-то говорил про отца? Когда они в последний раз виделись?

В ее голосе звучала неясная надежда.

– Да, он рассказывал про него, но последний раз они виделись в твой второй приезд сюда.

– Странно, они вроде бы были хорошими друзьями…

Надежда в ее голосе пропала так же быстро, как появилась.

– Я думала, твой отец к нему заезжал. Иззет был хорошим человеком… Но, честно сказать, совершенно не хотел, чтобы твой отец уезжал со мной.

– Да, я это почувствовала.

Она усмехнулась:

– Все еще так считает?

– Думаю, да, до сих пор не может понять, как человек мог предпочесть божественной любви любовь земную.

– Предпочесть божественной любви любовь земную… – задумчиво повторила мама. – Но это неправда. Твой отец никогда не предпочитал божественную любовь чему-то другому. Любовь, которую он чувствовал ко мне, всегда была только частью его любви к Аллаху.

У меня в голове зазвучали слова Иззета-эфенди: «Чтобы достичь любви божественной, тебе нужно познать любовь мирскую», но вместо того чтобы повторить их маме, я возразила:

– Но ты же не можешь быть в этом уверена.

– Могу, – ответила она, – потому что твой отец сам мне об этом говорил.

– Он так и говорил, дескать, наша любовь неважна, она просто готовит меня к восхищению Аллахом?

Мама рассмеялась:

– Не так, конечно, но вообще довольно похоже. У твоего отца, кроме Мевляны, был еще один любимый поэт. Тоже из Турции, Юнус Эмре. В одном из его стихотворений есть такая строчка: «Ради любви к Создателю мы любим его создания». Твой отец прочел ее мне и сказал: «Я тоже люблю тебя, чтобы проникнуться бесконечной любовью Аллаха». Теперь ты понимаешь, что ради любви ко мне он никогда не отказывался от своей веры.

– Но все же отказался от шейха и обители…

– Да, потому что тогда он не был достаточно силен, чтобы бороться со своей греховной сутью. Это, конечно, он сам все так описывал. А на самом деле он влюбился в меня, а я в него. Но потом ему стало недостаточно нашей любви. Или же он просто утратил прежний пыл. Его уже не интересовала ни любовь, ни семья, ни жизнь в Лондоне. Он начал искать и, к счастью, нашел себе подходящего товарища – Шаха Несима. Ты это сама видела, почти все время они проводили вместе. Но теперь уже меня не устраивала такая жизнь, и твоему отцу пришлось снова сделать выбор. И выбор его был уже другим, не таким, как в Конье. Он оставил маленькую любовь и вернулся к большой.

– Ушел с Шахом Несимом, – оставалось добавить мне, – то есть снова вернулся к своей прежней конийской жизни.

– Потому что для него Шах Несим был той дверью, что ведет к Господу. Но потом твой отец продвинулся на своем мистическом пути еще дальше и перестал чувствовать необходимость и в Шахе Несиме.

Я запуталась, но откуда у мамы такие глубокие познания по теме?

– Мама, откуда ты все это знаешь?

– Что значит, откуда я все это знаю? Дочка, я целых тринадцать лет жила бок о бок с суфием. Странно, что ты ничего не помнишь, потому что мы с ним постоянно разговаривали и спорили на духовные темы.

– Кто его знает, наверное, позабыла. Но здесь что-то вспоминается, а что-то вижу в снах.

– В снах? – она встревожилась. – Что это за сны?

Мне захотелось рассказать ей про все, что происходило со мной с тех пор, как я приехала в Конью. О кольце, кошмарах, Шамсе, Мевляне, Кимье, Алаэддине. Возможно, это бы меня успокоило. Но расскажи я, мама бы примчалась сюда завтра первым же самолетом. Потому что в детстве я постоянно видела страшные сны и, не просыпаясь, разгуливала по квартире. Если бы я ей сказала, что мне вновь снится всякая чертовщина, матушка бы умерла от волнения. Нет, стоит держать язык за зубами и до самого окончания моего расследования не рассказывать ничего ни маме, ни Найджелу.

– Ничего особенного. Дервиши, сема, обители… Всякое такое.

– Это, скорее всего, просто культурный шок, – подуспокоилась она, – не беспокойся об этом. И держись подальше от Иззетаэфенди. Он хороший человек, но может голову тебе порядком запудрить. Итак, через три дня ты уже будешь дома, да?

– Тебе Найджел сказал?

– Ну да. Когда родная дочь молчит как рыба, приходится все узнавать у ее молодых людей. Шучу-шучу. Я очень рада, что ты возвращаешься. Очень по тебе соскучилась. Так, как приедешь, сразу давай ко мне. Без всяких там «заеду к Найджелу». Пусть сам к нам приезжает, вместе пообедаем. Я вам приготовлю твою любимую японскую еду.

– Мисо-суп?

– А какой же японский стол без мисо-супа? А еще онигири и домбури…

– А домбури – это что? То, что у меня тогда не получилось? С говядиной, яйцами и курой?

– Именно оно, ласточка моя. А запьем мы все саке.

– Замечательно! Но пообещай, что ты не будешь при Найджеле говорить о ребенке. Я сама с ним все улажу.

Ей мои слова не понравились, но, зная мое упрямство, она не стала возражать:

– Как хочешь, дочка. Но ты знаешь, если что, я всегда рядом.

35

Смерть не означает исчезновение

Я повесила трубку и, упав в кресло, стала всматриваться в свое отражение в зеркале. «Жизнь слишком жестока к женщинам, Карен», – в ушах по-прежнему звучали слова матери. Она была совершенно права. Как ни странно, но почти все, что она говорила, я прежде уже продумывала сама. Будущее рисовалось мне почти таким же ясным, как небо в погожий солнечный день, вот только Найджел… Я испытывала к нему особую слабость, причины которой были непонятны мне самой. Мне нравилось даже просто быть рядом с ним, обнимать его, вместе медленно гулять по парку, лениво слушать музыку, развалившись в кровати, ходить в кафешки, вместе готовить, заниматься сексом… Мне было хорошо даже думать о нем.

Иногда я пересекалась с его женщинами-коллегами… Кто-то из них был красивее меня, или моложе, или умнее… Но я не чувствовала к ним ревности. Они проводили рядом с Найджелом весь день. Уверена, что кому-то из них он нравился. Но казалось невозможным, чтобы Найджел захотел от меня уйти с кем-то из них. Но однажды я могла бы его покинуть. Почему нет? Природа людей изменчива.

Мы можем влюбиться в кого-то другого неожиданно даже для самих себя. Единственное, что важно, это выдержать удар, когда бросают тебя. А лучшей поддержкой в этом, особенно для женщин, особенно чем старше они становятся, оказывается ребенок. Мама про это не говорила, но, если бы у нее не было меня, она вряд ли бы смогла пережить уход отца. Именно на это она намекала мне в телефонном разговоре. Потому что любимый человек никогда не сможет сделать нас счастливыми в одиночку. Потому что он один не может дать нам все, что нужно. Впрочем, все может быть и совершенно иначе… Для них любовь была в первую очередь явлением духовным. Это, однако, не означало, что их чувства были слабее моих… А чем мог руководствоваться мой отец, когда ушел вслед за Шахом Несимом, не выделив и минуты на прощание с семьей? Мне никогда не понять, что они могли чувствовать, но определенно в их любви присутствовало и воздержание. От пищи, от питья, плотских сношений и даже сна. Они ведь любят божественное создание. Чтобы его постичь, необходимо умерить свои телесные желания, возможно, даже отказаться от своей материальной оболочки. Тот, кто обладает физическим телом, никогда не сможет слиться с духовной сущностью. Тут либо духовная сущность должна обрести тело, либо обладающий телом должен перейти на духовный уровень. Судя по тому, что умением влюбляться обладало только существо, имеющее плоть, вся ответственность падала на него. Я помню, как отец праздновал день смерти Мевляны. Я очень удивилась, как можно праздновать день, когда кто-то умер. «Для нас смерть не означает исчезновения, дочка. Смерть – это миг встречи с возлюбленным», – так ответил мне отец.

Это сложно понять. Да и хочу ли я понимать?.. Наверное, уже хочу. С тех пор как я приехала в Конью, меня охватили неведомые мне прежде чувства. Они не были плохими, несмотря на все мои кошмары, я не боялась – скорее, я испытывала волнение и интерес. Иначе после всего случившегося меня бы уже не было в этом городе. Хотя… у меня нет паспорта. Действительно, что с ним случилось? Вероятно, его спрятал Шамс, чтобы я не сбежала. Он нуждался во мне. Пусть сам о таком и не говорил. Он словно ждал от меня помощи. А что тогда было нужно мне от него? Ну вот, я снова думаю о какой-то ерунде.

Мне стало не по себе, я поднялась на ноги, бросила взгляд на кровать. Конечно, мне следовало хотя бы немного поспать, но я уже чувствовала себя довольно бодро. Вдруг я ощутила приятный запах, а за ним на меня подул легкий ласковый ветерок. Мне захотелось на свежий воздух, и я вышла на балкон. Глубоко вдохнула ночную прохладу. Взгляд скользнул на шадырван, рядом с которым я видела Шамса. Сейчас там никого не было. Маленькая площадка перед мечетью была абсолютно пуста. В это время ветер резко усилился, на меня потянуло настоящим холодом, я даже задрожала. Подняла взгляд к небу: неужели собирается дождь? Но нет, надо мной не было ни облачка, наоборот, с темного неба ярко светили огромные звезды. Я вновь посмотрела на мечеть и заметила тень, что сперва показалась мне уличным псом. Несчастным животным, спрятавшимся возле шадырвана. Внимательно присмотревшись, я поняла, что это не пес, а ребенок. Но что ребенок делал ночью на улице?! Похоже, он заметил, что я его увидела, и вышел из тени. Он подошел туда, где несколько ночей назад стоял Шамс, и попал под падавший от мечети свет. Вот тогда я узнала этот широкий лоб, кудрявые золотые волосы. Мурашки пробежали по моей спине: это был Санни, мой Санни. Но что он делал в Конье? Возможно, мой разум опять играл со мной в игры, но происходящее было так реально, что я не смогла сдержаться и помахала своему воображаемому другу детства: «Санни, что ты там делаешь?» Он словно расслышал мои слова и теперь пытался подать какой-то знак рукой. Вероятно, он звал меня к себе. А я не могла решиться. Следовало ли мне в такой час выходить на улицу? Ведь только вчера на меня напали. Комиссар Зейнеп рассказывала, что сейчас по Конье бродит банда, которая считает своим долгом буквально исполнять все предписания шариата и не пренебрегает даже убийствами. Уйти из отеля – безумие, но вот, ровно через дорогу, стоит Санни и зовет меня за собой. У меня в голове прозвучали слова, которые он произнес в нашу последнюю встречу: «Ты сказала: “Все в порядке, будь здесь, я скоро вернусь”. С тех пор я и жду тебя». Ладно, что бы ни случилось, я не могу бросить своего друга детства. Я подала ему знак ждать и вернулась в комнату. Пока я все же не настолько утратила рассудок, чтобы выбежать на улицу полуголой. Я накинула блузку, натянула джинсы, быстро влезла в ботинки и выскочила в коридор. Бегом спустилась по лестнице вниз.

Любопытный портье спал, положив голову на стол. Я максимально тихо просочилась через дверь отеля…

Он был ровно там же. Рядом с шадырваном, у которого прежде я видела Шамса. Абсолютно один. Желтый свет фонарей придавал ему печальный вид, в ночной темноте он был похож на брошенного родителями ребенка. Мне захотелось тут же обнять его крепкокрепко. Я сделала первый шаг на проезжую часть, как вдруг из-за угла навстречу мне вырулила мусороуборочная машина. Я отпрянула назад, грузовик с грохотом проехал прямо передо мной. Когда я наконец смогла перебежать на другую сторону, Санни уже там не было. Я огляделась вокруг, но он исчез. Куда он мог запропаститься за разделившее нас мгновение? Понадеявшись, что он спрятался за шадырваном, я двинулась туда. Но нет, моего друга детства не было и там. Проверила садик перед мечетью султана Селима, там не было никого – ни Санни, ни случайного прохожего. Я снова подошла к шадырвану. Вокруг была тишина, только ветер гонял мелкий мусор. Это что, привидение? Мне стало смешно от мысли, что я увидела призрак воображаемого друга. Такая история могла случиться только со мной одной! Повезло, что портье не заметил, как я выбежала на улицу, не то принял бы меня за сумасшедшую. Да и до сих пор может принять, если увидит, как я буду возвращаться. И что теперь? Остаться на улице? Заночевать на одной из скамеек перед мечетью? Господи, какая разница, скажу, что бессонница, захотелось прогуляться. Поверит он, не поверит – все равно.

Я уже собиралась уйти, как в ночной тишине зазвучала знакомая считалка. Сперва был слышен только напев, но потом я разобрала и слова:

Ху, ху, ху, дервиш!

Дервиш создал скит.

С его хырки рой тайн летит,

Но никто о них не знает.

Ху, ху, ху, дервиш!

Голова до облаков, борода до земли.

С губ слетел рой тайн,

Но никто о них не знал.

Голос эхом отражался от каменных стен старой мечети. Я повернулась к источнику звука. А вот и он! Санни стоял слева от меня, метрах в пятидесяти, в темноте у могилки. Почему я раньше не видела это надгробие? Но это неважно, я наконец-то нашла своего друга детства! Я бросилась к нему: «Санни, стой, подожди меня». Но он не стал ждать, а быстро пошел прочь, будто и не звал меня несколько минут назад. Я уже не могла остановиться и поспешила за ним вслед. Он перешел через дорогу и зашагал вдоль низкой стены к голубой двери впереди… Стоп, голубая дверь?! Да, именно она, та самая дверь, которую я видела прошлой ночью и не смогла понять, куда она ведет. Но неопределенность не смущала Санни. Он ненадолго остановился перед дверью, бросил на меня короткий взгляд и тут же шагнул внутрь. Я подумала, что будет неразумно снова соваться в ту же дверь, за которой меня в прошлый раз ждали весьма необычные и пугающие события. Но разве разумно было посреди ночи носиться по улицам города за воображаемым другом детства? Ведь, за исключением прошлой нашей встречи, Санни никогда не обижал меня. А я никогда не бросала его, за исключением того раза, когда оставила годами дожидаться меня на берегу пруда. И сейчас не было причин отворачиваться от него. И я вслед за Санни прошла через голубую дверь.

С первого же шага на меня повеяло прохладой, как и в прошлый раз. Я услышала гул ветра, пролетающего через кроны деревьев. Быстро сделала еще один шаг и оказалась посреди кладбища. Приют умолкнувших – так его называли мевлеви.

Деревья, надгробия, цветы меж ними – в этом краю мертвых все было залито холодным голубым светом. Я задрожала. Что Санни здесь забыл? Оглядевшись по сторонам, я заметила узкую мощеную дорожку, идущую между могилами. Я бесшумно пошла по ней, с надеждой смотря то налево, то направо: вдруг где-то там прячется мой воображаемый друг, – и увидела трех мужчин. Сперва я приняла их за три толстых дерева, выросших почти из одного корня и позже сросшихся друг с другом стволами, но это было не так. Мне стали видны их лица, украшенные свойственной прежним векам простотой… рты, забывшие, что значит разговор… глаза, наполненные покоем… Должно быть, это те трое, о которых рассказывал Меннан. Три юноши из Хорасана, что пришли, чтобы научиться мудрости у Мевляны, и, обнаружив, что тот недавно скончался, приняли решение упокоиться в одной с ним земле. Значит, я попала на «кладбище трех». Историческое кладбище, которое назвали в честь трех молодых людей. Я перевела взгляд на другие могилы и подпрыгнула от испуга. Тени, которые я прежде считала надгробными камнями, оказались на самом деле хозяевами этих могил. Пожилые мужчины, женщины средних лет, сохранившие в себе капли волнения юноши, хранящие отсветы прежнего очарования девушки, покрытые пеленой блеклой радости дети, младенцы, ушедшие в мир иной, не научившись даже улыбаться… Сперва мне стало страшно, я почти забыла о Санни и захотела сбежать. Но на лицах мертвецов был виден такой глубокий покой, что я перестала бояться. Мной овладело странное чувство. Словно, пока я смотрела на них, меня покидала боязнь смерти. Я больше не воспринимала смерть как конец, финал или горе. Смерть была скорее просто частью жизни. Так, розовый куст каждый год проживает один и тот же цикл: появляется бутон, из него раскрывается цветок, который позже увядает, усыхают и осыпаются листья, но вот спустя год все повторяется заново. В этом приюте умолкнувших я почувствовала себя частью древа жизни. Если это не чувство бесконечности, то что? В тот же момент до меня донесся шепот, неясное бормотание. Со мной вместе его услышало все кладбище. Неизвестно откуда, промеж могил подул ветер, развеял холодный голубой свет, вернул на прежнее место темную синеву ночи. Деревья застонали, словно их гнул ураган, по земле пошел шум, могилы одна за другой раскрылись, и их обитатели вернулись на свои места. Шепот испугал их. Я с интересом посмотрела туда, откуда он шел, и увидела Санни. Он был там, в нескольких метрах от меня. Я видела его спину, он сидел в корнях огромного платана, внимательно смотрел на черный надгробный камень, настолько старый, что на нем не разобрать уже было строк эпитафии. Шепот все еще был слышен. Санни, что, разговаривал с надгробием? Я осторожно приблизилась. Чем ближе, тем меньше становился камень, тем больше казалась фигура Санни. Я робко прошептала: «Санни… Санни, что ты здесь делаешь?»

В этот раз он не убежал, спокойно повернулся ко мне. Но это был не Санни – это был Шамс.

– Подходите, не бойтесь, Кимья-ханым, я вас ждал.

Он уже без всякого стеснения называл меня Кимьей.

– Вы беспокоите мертвых, – мне пришлось сделать ему замечание, – среди умолкнувших нельзя говорить.

На его губах появилась таинственная улыбка, он с одобрением сказал:

– Браво, Кимья-ханым. Ты выучила наши обычаи, вот только все поняла неверно. Они сбежали не от моего шепота, а от того страха, который охватил твое сердце. – Он провел рукой в сторону могил: – Они стесняются показаться толпой. Боятся, что испугали тебя своим появлением. Поэтому снова вернулись к тому состоянию, из которого в нашем мире появился Адам.

У него был готов ответ на любой мой вопрос, и я решила не откладывать главный:

– Где Санни?

Он грустно и долго смотрел на меня, после чего обиженно спросил:

– Ты что, еще не поняла? Санни – это я. С самого твоего рождения мы были вместе. Твой отец, я и ты…

Я покрылась мурашками и закричала:

– Нет! Нет, вы не Санни! Такой, как вы, никогда не смог бы стать моим другом! Санни никого бы не убил!

На его лице проявилось страдание человека, несправедливо обвиненного в страшном поступке:

– Откуда ты знаешь, что я кого-то убил?

– Я видела это своими глазами, – бросила я ему в лицо правду, – вы сломали шею несчастной девушке, словно это была сухая ветка.

Он положил правую руку на черное надгробие и произнес:

– Ты считаешь, что твои кошмары реальны, вот только реальность еще страшней. Я не убивал Кимью, ее убили собственные грехи.

Он отпирался, глядя прямо мне в глаза…

– Никогда не слышала о таком, чтобы грех убивал человека, – сказала я зло, – как это может произойти?

Он начал спокойно объяснять:

– Она ходила туда, куда я запрещал ей ходить. Она делала вещи, которые я запрещал ей делать. Она виделась с людьми, с которыми я запрещал ей видеться. Мне оставалось только с упреком смотреть на нее. Я только грустно, горестно и безнадежно смотрел на нее. Но так случилось, что бедная девушка пала наземь, схваченная за шею. Я не желал ей смерти, я не хотел ее терять, я не хотел, чтобы огонь внутри нее гас, но так распорядился Аллах.

Я не могла больше его слушать.

– Не говорите о произошедшем, как о воле Аллаха. Вы своими руками убили девушку. Вами руководил только гнев. А сейчас вы просите меня о помощи.

– Я не прошу тебя о помощи, – резко возразил он, – да и зачем она мне?

– Чтобы очистить совесть.

Он высокомерно посмотрел на меня.

– Если есть что-то, что можно назвать совестью, то это я, весь, целиком, от головы до пят. Для человека, который сам стал совестью, очистить ее невозможно.

– Раз так, то зачем вы дали мне кольцо?

– Ты ничего не понимаешь, – Шамс покачал головой, – ты совсем ничего не понимаешь. И даже не стараешься понять.

– Что же мне надо понять?

Он ответил одним словом:

– Истину.

– Истина, истина, истина – вы твердите одно и то же, – я повысила голос, – давайте уже, расскажите, посмотрим, что это за истина.

Мне уже показалось, что он снова начнет говорить, что все не так просто, но произошла неожиданность.

– Ты помнишь, кто такой Иуда? – спросил он грустно. – Апостол, который указал римлянам на Христа. Древний еврей, который продал Спасителя за тридцать сребреников.

– Помню, конечно. А при чем здесь он?

– Много при чем. Все считают Иуду предателем.

Что он пытался этим сказать?

– А разве не так?

– Если бы Иуда не предал Христа, то как бы он вознесся на небо? Если бы Иисус не был распят на кресте, то есть если бы он своей жизнью не заплатил за грехи всего человечества, то как бы он обрел воскресение? Из всех двенадцати апостолов самая тяжелая ноша досталась Иуде. Все остальные достигли святости, проповедуя свою веру и рискуя при этом своей жизнью. Конечно, они делали правильные вещи, но вся хитрость в том, что ради веры надо уметь творить не только добро, но и зло. Принять на себя хулу, достойную Иблиса. Суметь принять на себя тяжкий груз истины, о котором знаешь только ты. Суметь жить наедине с древней тайной, из-за которой все вокруг считают тебя предателем. И это удалось Иуде. Ради того, чтобы предназначенное свершилось, он бросил к ногам Иисуса не только свое тело, но и душу.

Похоже, мне удалось понять, к чему он вел.

– То есть вы тоже сделали это ради Мевляны?

Шамс посмотрел на меня так безнадежно, словно я была полна чернейшего невежества.

– Как бы мне тебе сказать, – начал он без особой надежды, – ты пытаешься постичь все разумом, у тебя в голове живет образ логики, как королевы этого мира. Ты не поймешь ничего, что я бы тебе ни сказал, за всем ты ищешь какой-то скрытый смысл, а вдобавок во всем винишь меня.

– Но я видела все своими глазами!

– Глазами не всегда можно увидеть правду. Давай я расскажу тебе историю. Возможно, так тебе будет проще понять… Однажды самец ласточки решил признаться своей избраннице в любви на крыше храма царя Соломона. По случайности в этот самый момент сам Соломон находился внутри. Он услышал птичий голосок и стал вслушиваться. Самец так говорил самке: «Я так очарован тобой, что по первому твоему слову готов обрушить этот купол хоть на голову самому Соломону». Царь, услышав такие речи, разозлился и подозвал к себе птаху. Он повелел: «Растолкуй-ка мне те речи, что ты вел прежде». Самец храбро отвечал: «О, Соломон, не спеши меня казнить. Язык влюбленных – это язык безумцев, и только одержимый безумием способен его понять. Все верно, слова, что ты слышал, произнес я. Все верно, я обещал обрушить этот храм на голову царю Соломону. Но я влюблен в эту птичку. А выбравшие путь любви не знают ни морали, ни закона. У них одна дорога – дорога любви. У них один закон – закон любви. У них одна мораль – мораль любви. Они разговаривают только на языке любви, рядом с которым язык науки и разума покажется таким же тусклым, как оставшийся после великого пожара пепел». Вот так ответил самец ласточки Соломону. И Соломон простил его. Потому что зло в любви не есть настоящее зло, а добро не есть настоящее добро. Есть одна истина – только любовь может творить чудеса.

– Хорошо, и что же за чудо вы сотворили, совершив зло, которое не является злом?

Шамс совсем не обратил внимания на мои обвинения. Он поднял голову и посмотрел на огромный зеленый купол мавзолея Мевляны, который высился за невысокой, не больше размера надгробия, стеной.

– Прежде там был розовый сад. Если бы Подвижник не стал Мевляной, то сейчас там не было бы и розового сада. Жадные люди построили бы на его месте один из этих многоэтажных домов. Подвижник же упокоился бы в одной из окружающих нас могил. Но сейчас он продолжает так же влиять на род людской, будто никогда и не умирал. Его стихи согревают сердца, его слова воспитывают людей, его свет, подобно звезде, указывает путь ищущим смысла в окружающей темноте. Про него говорят: «Он не был пророком, но дал писание». Рядом с таким чудом что зло, что несправедливость, что убийство – все теряет свое значение.

Он смотрел на зеленый купол с такой гордостью, с какой творец смотрит на свой шедевр.

– Не теряет, – жестко сказала я, стараясь раздавить его самоуверенность, – несмотря на всю любовь, зло остается злом, а убийство убийством. Вы не можете совершать зло во имя хорошей цели. Убивая других, вы не можете создать новую жизнь.

– А кто говорил про новую жизнь? Мне просто нужно, чтобы происходившее было понятно.

– Но чтобы понять его, нет нужды становиться злым.

– Есть! – сказал он жестко. – Там, где нет зла, неизвестно и добро. Все, что существует, есть и внутри каждого из нас. Джеляледдин так объяснял это: «Иногда ангелы ревнуют к нашей невинности, иногда шайтан бежит, увидев, на какое зло мы способны». Жизнь не загнать в жесткие рамки, греховную природу полностью никогда не уничтожить, с желаниями не совладать, страсть не победить. Никогда нельзя понять до конца, что полезней – добро или зло. Иногда одно проявление зла лучше тысячи добрых дел.

Я отступила на шаг и посмотрела на него, улыбаясь с иронией:

– То есть все зло, которое вы совершили, было совершено ради Мевляны?

Он горестно посмотрел на меня:

– Ну вот, ты снова не поняла. Все зло и все добро я совершал не ради Подвижника, а ради любви.

– А это не одно и то же?

– Совсем нет. На путь любви мы выходим одни, потом находим себе объект чувств и какой-то промежуток дороги преодолеваем с ним, но в самом конце все равно остаемся одни. Начавшееся с нас, нами же и закончится.

– Но Мевляна не думал так, как вы. Он написал столько стихов о своей любви к вам. Вы лишили его всякого рассудка. О чем вы говорили ему, когда после встречи на Мередж-эль-Бахрейн заперлись на несколько недель в одной комнате? Что вы рассказали Джеляледдину, что он забыл о намазах и молитвах, а вместо проповедей стал читать людям стихи?

Ни на секунду не проскользнула на его лице гордость.

– Я ни о чем ему не говорил. Мы сидели и молчали. И хоть я не говорил ничего, он постиг мою тайну. Он увидел в зеркале моего сердца горящий внутри него самого огонь. Не я лишил его рассудка, рассудка лишил его собственный огонь. Все вокруг думали, что он сгорел, подожженный моей искрой, но это не так, он загорелся сам. Я просто разложил угли.

В словах Шамса чувствовалась такая глубокая искренность, что я не могла не проникнуться симпатией к этому человеку. Но тут же у меня перед глазами возникло лицо Кимьи. Гнев смел все симпатию начисто.

– И для этого потребовалось убить Кимью? – резко прервала я его. – Огонь любви, что, лучше всего разгорается, если до этого потушить огонь жизни молодой девочки?

Действительно ли его борода затряслась, действительно ли его глаза увлажнились или все это мне просто показалось, но с его губ соскользнули следующие слова:

– Я убил не Кимью, я убил себя.

Я с удивлением посмотрела на него:

– Вы убили себя?

Он уже собирался дать ответ, как резко перевел взгляд наверх. На нас быстро надвигалась волна яркого света. Будто с небесного свода сорвалась звезда и теперь неслась прямо к земле.

Шамс зажмурил глаза и загадочно прошептал:

– Когда в мире материальном восходит солнце, в мире смыслов оно заходит.

Я тоже посмотрела вверх, и вместо ночного темного неба мне в лицо ударила яркая небесная синь.

36

Стыд дервиша, не справившегося со своей ненавистью

Наступило утро. Я обнаружила себя между древней могилой, от которой остался только черный надгробный камень с полностью стертой временем эпитафией, и свежим маленьким захоронением, где, похоже, покоился ребенок. Мне на лицо падали мягкие лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь тяжелые сизые тучи, а я все старалась найти объяснение собственной неожиданной ночной прогулке на кладбище. У меня ничего не болело. Значит, никто на меня не нападал и ничего у меня похитить не пытался. Хорошо, но как я здесь оказалась? Что руководило моим подсознанием? Я что, на самом деле видела Санни? В эту полную голубого цвета ночь мертвецы действительно скинули с себя, подобно одежде, оковы земли и вышли наружу? Я правда вела тот странный разговор с Шамсом? Или это просто был новый уровень в игре, в которую играл со мной мой мозг? На эти вопросы я пыталась найти ответ, идя вперед по бесконечной дорожке, зажатой между длинными тонкими кипарисами. Ближе к выходу мне в голову пришло наиболее разумное объяснение происходившего. Пока мне не исполнилось лет девять, я ходила во сне. Прошлой ночью случилось то же самое. Это лунатизм. Если это объяснение соответствует действительности, значит, у меня серьезные проблемы. Если я вновь начала ходить по ночам, то сразу по приезде мне следует показаться милому доктору Оливеру… Но если я объяснила все неправильно и события, происходившие прошлой ночью, имели место на самом деле, то мне нужно как можно скорее собрать свои пожитки и убраться из этого города. К такому выводу стоило прийти гораздо раньше! Я работала над страховыми расследованиями в разных странах и в разных условиях, мне пытались давать взятки, угрожать, но с такими странными, таинственными и пугающими явлениями я сталкивалась впервые. Отчего я упорствую? Отчего я пытаюсь продолжать писать отчет? Что я надеюсь здесь еще найти? Найджел прав, вероятно, мне стоит на первом же самолете рвануть в Лондон. Что держит меня в этом старом городе в самом центре Анатолии? Только то, что я не набрала достаточно доказательств, чтобы подтвердить вину Серхата и Джавита? Хорошо, но я ведь не полицейский, чтобы проливать свет на все подробности происходящего. У меня под рукой нет вооруженных подчиненных, как у комиссара Зейнеп. Я просто-напросто страховой эксперт. Я – тот человек, который анализирует, осматривает, прикрепляет доказательства, если они есть, опрашивает свидетелей, а после пишет рапорт. Операция по задержанию, о которой вчера говорила Зейнеп, не казалась мне чем-то неприемлемым, напротив, мне даже было интересно, но только по этой причине я не должна оставаться в Конье… Возможно, я не уезжаю отсюда вообще не из-за отчета для страховой компании. А из-за чего? Потому что это город моего отца? Или я думаю про себя, что, оставаясь здесь, я наконец-то найду тот резон, из-за которого он нас бросил? Или же меня держит здесь тайна кровоточащего кольца? Возможно… Возможно, и что-то другое. А что может быть другое? Желание постичь истину, о которой вечно говорит Шамс? Это уже что-то из репертуара отца, мне никогда не были близки его искания. Я не была ни суфием, готовым отрешиться от всех мирских искушений, ни мусульманкой, посвятившей себя вере. Я даже не могла точно понять, к какой религии принадлежу. Найджел был протестантом. Но он не часто об этом говорил. Он был так занят каждый день, что времени на размышления о религии не хватало. А я? Не знаю? Если бы мама и отец не увлекались так духовной тематикой, я бы тоже совершенно над этим не задумывалась. Да так и было, пока я не приехала сюда… Но так ли? Ведь, по рассказам мамы, всякий раз, когда они начинали свой теологический диспут, маленькая я оказывалась рядом с ними. Разве это не могло на меня повлиять? Пусть даже повлияло, но до поездки в Конью я никогда не углублялась в размышления о религии. Ладно, хватит об этом думать. Но было бы неплохо поговорить с мамой о моем лунатизме. Я где-то читала, что лунатики наутро совершенно не помнят, что с ними происходило ночью. Тем не менее я очень хорошо помнила все, что случилось на кладбище, однако вполне могла перепутать сон с явью. Вот и как мне теперь относиться к моим странным воспоминаниям?

Прямо у самой входной калитки мое внимание привлекло довольно большое захоронение, обнесенное железным забором. На табличке рядом с ним была выведена надпись, которая повергла меня в шок: «Прочти Фатиху за трех усопших молодых людей, пришедших из Хоросана, чтобы лицезреть Мевляну». То есть переживания минувшей ночи оказались правдой?! Я что, действительно видела трех юношей из Хоросана, чьи тела переплелись воедино, подобно трем сросшимся стволам деревьев? Нет, дорогая, все это только истории Меннана, которые отчего-то тебе хорошо запомнились. Из будки у выхода выскочил заспанный охранник и с удивлением уставился на меня. Я ускорила шаг и, не дав ему возможности задать мне какой-то вопрос, вышла из пространства тысячелетнего кладбища на обычную улицу.

Любопытный портье в лобби уже не спал, он вперил в меня полный подозрения взгляд. Я, не обращая на него внимания, хотела пройти мимо, но он со своей всегдашней деловитостью уже успел броситься мне наперерез.

– Доброе утро, мисс Карен. А вы ранехонько встали этим утром. Я даже не видел, как вы вышли из отеля.

– Не видели, потому что спать не надо на рабочем месте.

Он нахмурился, я ввела его в замешательство.

– Спать?

– Да, при этом сладко похрапывая, – я отошла подальше и обернулась: – Будьте осторожны, ваш шеф не обрадуется, обнаружив вас в таком виде.

Не дожидаясь ответа, я нажала кнопку вызова лифта. Хоть я и не видела этого своими глазами, уверена, что еще минут пять он провел, грустно смотря мне вслед.

Зайдя в комнату, я сразу отправилась в душ и сменила одежду. Потом бросилась на кровать и некоторое время просто проспала. Когда я вновь проснулась, было около девяти. Внизу уже подавали завтрак, но я совершенно не хотела есть. Мама, должно быть, тоже уже проснулась. Последние лет десять она очень рано встает. Я достала телефон и набрала ее номер. Прошло два гудка, но она не брала трубку. Еще не проснулась? Я ждала. В конце концов в трубке зазвучал голос автоответчика. Я ненавидела разговаривать с этим прибором, к тому же начала волноваться за маму. Если она забыла телефон дома, то значит, мне до самого вечера с ней не связаться. Я решилась все же оставить ей голосовое сообщение, чтобы она перезвонила мне сразу, как его услышит: «Привет, мамуль. Набери меня, как придешь. Целую!»

Куда она могла уйти в такую рань? Может быть, поливает цветы в саду. Может быть, носится с плакатом на шествии против загрязнения Темзы или вместе с протестующими перекрывает своим телом дорогу на акции за спасение тюленей. Откуда мне знать, она может быть где угодно. Ей все никак не удается наконец-то взяться за ум. Постоянно живет на грани. А я постоянно за нее волнуюсь.

Я разнервничалась и стала ходить по комнате. Мой взгляд упал на ноутбук. Точно! Мне же так и не удалось поговорить с Саймоном минувшим вечером. Сейчас звонить еще рано, мой начальник все же не настолько стар, чтобы, как моя мама, довольствоваться несколькими часами сна. Лучше будет, если я напишу ему на электронную почту письмо. Я включила компьютер и быстренько, в несколько абзацев набросала ему все, что поленилась писать вчера. И, конечно, не забыла напомнить про паспорт.

Когда я уже собиралась выключать ноутбук, в голове неожиданно прозвенел звоночек: мне стоило бы почитать в интернете что-то связанное со смертью Кимьи. Я зашла в один из поисковиков. Как называлась та книга, о которой говорил Меннан? Ладно, сначала я решила поискать информацию о Руми на англоязычных сайтах. Поиск выдал целый список из десятков разных книг. Сначала были отображены книги самого Руми: «Маснави», «Великий диван», «В нем то, что в нем», «Семь собраний» и «Мактубат». За ними шел «Памфлет» некоего Феридуна Ахмета Сипехсалара, потом книги Султана Веледа: «Велед-наме», «Рибаб-наме», «Книга познания». На следующей же позиции стоял тот трактат, о котором говорил Меннан, – «Сказания мудрых» Ахмета Эфляки. На сайте был полный текст этого труда, который, к сожалению, состоял из тысячи страниц. Я решила воспользоваться поиском, чтобы найти в нем все связанное с Шамсом и Кимьей. И если дервиш упоминался в произведении сотни раз, то какая-то информация о бедной девушке имелась лишь в трех главках. Все они были написаны в первую очередь, чтобы рассказать о характере Шамса через призму его связи с Кимьей. Я заглянула в первую из главок: там рассказывалось о том, как Шамс покинул город после смерти жены. Во второй рассказывалось, что однажды Бог явился Шамсу в виде Кимьи. Это было очень интересно: то был яркий пример тесной связи между дервишем и Божеством. Но меня больше всего заинтересовала третья главка. Она звучала так: «Супруга Шамседдина, Кимья-хатун, была девушкой красивой и порядочной. Однажды женщины, не испросив позволения у Шамса, взяли с собой Кимью-хатун и бабушку Султана Веледа и отправились гулять по садам. Шамседдин вернулся домой и не нашел своей супруги. Ему сказали, что ее и бабушку Султана Веледа забрали с собой женщины на прогулку. Шамседдин ужасно разгневался. Когда Кимья-хатун пришла обратно, она тут же стала задыхаться и быстро опала как сухая листва. Проведя три дня в страшных мучениях, она покинула этот мир».

Написанное подтверждало слова Шамса. То есть все, что я видела во сне, не было правдой? Если вглядеться, между двумя историями было не так уж много различий. Если во сне Шамс убил ее собственными руками, то в книге Эфляки – своим гневом. Суть одна и та же – гнев дервиша явился причиной смерти жены, которая его не послушалась. Странно другое: почему такой добрый и полный любви человек, как Мевляна, решился выдать восемнадцатилетнюю девочку за шестидесятилетнего старика? И как он смог смолчать, обнаружив, что она умерла? Мой отец, Иззет-эфенди и Меннан дали бы на мой вопрос одинаковый ответ – из-за любви. Я вспомнила историю, которую рассказывал Шамс, вспомнила слова, которые сказал самец ласточки царю Соломону: «…выбравшие путь любви не знают ни морали, ни закона. У них одна дорога – дорога любви. У них один закон – закон любви. У них одна мораль – мораль любви». Но в той истории птаха восстала против силы во много раз мощнее себя, была готова отдать собственную жизнь ради любви. А в истории Кимьи жертвой оказывалась она сама, маленькая и слабая девушка, которая не в силах защитить даже саму себя. У меня перед глазами возникла тонкая шея Кимьи, ее изящный стан, бледное лицо. Я вновь увидела, как в остекленевших глазах ее отразился стыд дервиша, не справившегося с собственной ненавистью. Чтобы заглушить растущий во мне гнев, я попыталась понять и другую сторону. Следует вспомнить о нравах того времени – так думала я, стараясь успокоить себя. Но тут же пришедшие на ум слова моей бунтарки-матери пустили все под откос. «Мужчины прибрали бразды правления к своим рукам». Когда они забирали власть, никто из них не обращал внимания на слезы юных дев. Одну за другой они выдавали их замуж за уважаемых или богатых людей. Никто не спрашивал, хочешь ты взять его в мужья или нет. Я вдруг поняла, что думаю, как моя мама. Всегда готовая взорваться вспышкой гнева, всегда готовая на бунт, всегда готовая вступить в перепалку. Нет, я не должна быть такой, как мама, мне нужно думать спокойно. Может, все совсем не так, как я думаю? Может, Кимья сама хотела этого брака, может, она и вправду любила Шамса? Разве это невозможно? Ведь смогла же шестнадцатилетняя дочь Саймона Дженни влюбиться в своего учителя математики. А тому уже порядком за шестьдесят. Но нет, не может этого быть! Кимья, которую я знала по снам, вовсе не похожа на девушку, испытывающую хотя бы интерес к Шамсу. Ее душа, скорее, лежала к среднему сыну Мевляны – Алаэддину Челеби. Действительно, а какое место он занимал в этой истории? Он был явно не из тех, кто промолчит в сложившейся ситуации. Что с ним сталось? С другой стороны, минувшей ночью Шамс сказал, что убил сам себя. Что он имел в виду? Нет, он не был похож на человека, который может совершить самоубийство. К тому же суицид противоречит основным принципам всех религий. Данное Господом только Господь и может забрать. Кстати, а как погиб сам Шамс? Кольцо с коричневым камнем как-то связано с его смертью? Разве этот камушек не тот самый узелок, завязавшийся на сердце одетого в черное дервиша?

Тут в мои мысли вторгся звонок телефона. Мама перезванивает? Я в волнении подняла трубку: «Алло?»

Нет, не мама, мне ответил усталый женский голос:

– Доброе утро, мисс Карен.

Это была комиссар Зейнеп.

– Доброе утро, я вас слушаю.

– У меня есть для вас новости.

Даже ощутимое в ее речи утомление не могло скрыть, что меня ждет добрая весть.

– Вы нашли костюм пожарного?

Она со вздохом ответила:

– Нет, мы обнаружили ваш паспорт. Можете прийти и забрать его в удобное для вас время.

Мне вообще-то следовало обрадоваться этой новости, но голова была слишком занята мыслями о мошенничестве «Икониум туризма».

– А что с костюмом?

Она вяло пробормотала:

– Послушайте, мисс Карен, я не сплю уже два дня. Последние десять часов ношусь с одного допроса на другой. Ни секунды на отдых. Похоже, что еще несколько часов мне придется провести на ногах. Пожалуйста, не задавайте мне такие вопросы по телефону. Приходите и забирайте паспорт. Если я смогу не свалиться и не заснуть, то отвечу на ваши вопросы.

37

Мой отец не сможет дальше жить, если узнает, что его шейх умер

Пока я, стоя на улице у дверей отеля, ждала Меннана, утреннее яркое солнце закрыли темные тучи. Холодный, несущий с собой напоминание о длинной зиме ветер подул со стороны мавзолея Мевляны к старому городу. Я застегнула кожаную куртку и постаралась руками справиться с развевающимися волосами. Как раз в этот момент передо мной остановилась машина Меннана. Я открыла дверь и села рядом с ним.

– Доброе утро…

С тусклой улыбкой мой коллега ответил:

– Доброе утро, мисс Карен.

Краем глаза я внимательно его изучила. Он сменил серый костюм, в котором ходил два предыдущих дня, на темно-синий, но прежнее выражение усталости с лица никуда не делось.

– А у вас, похоже, не получилось выспаться этой ночью.

– Да нет, я поспал.

Он встрепал рукой свои волнистые волосы.

– Меня измучило любопытство, я снова стал читать книгу, о которой вам говорил.

– Вы про «Сказания мудрых»?

От удивления он широко раскрыл глаза:

– У вас очень хорошая память, раз сразу вспомнили это название.

Я не могла сказать ему, что читала ее этим утром:

– Такие сочетания слов редко встречаются. Вам удалось найти что-то новое?

– Много всего… – он продолжал вести машину и одновременно рассказывал мне подробности. – Вероятно, вы правы. В книге правда смешана с выдумкой.

Я внимательно на него посмотрела. Что произошло? Откуда в его словах появилась логика?

– Например?

Меня не очень интересовало, что именно он там вычитал, любопытней было узнать причину, по которой он поменял свои взгляды.

– Некоторые фрагменты показались мне несколько глупыми.

– Глупыми? – переспросила я с улыбкой. – Всего двадцать четыре часа назад вы, опираясь на эту книжку, заявили мне, что вора убил Шамс Тебризи собственной персоной.

Он спрятал глаза и в легком смущении пояснил:

– Там есть, например, история про то, как Аллах явился Шамсу в виде Кимьи, – тут он умолк и стыдливо заерзал. – Это не была просто встреча. Автор пишет, что Шамс от покаяния перешел к любовной игре.

Очевидно, Меннану очень не понравилось заявление писателя, что всемогущий Аллах мог примерить на себя обличье Кимьи. Если говорить открыто, то это и впрямь было весьма смелое заявление. Впрочем, для меня это не было уж очень странно. Судя по тому, что мне удалось прочесть самой, книга сильно приукрашивала дела Шамса. Значит, людям вроде Меннана подобные литературные приемы могли показаться отталкивающими. Именно такие обыватели много столетий назад сильнее всего порицали отношения между Шамсом и Мевляной.

– Но разве Шамс был похож на обычного мусульманина?

– Ничего подобного! – он невероятно быстро среагировал на мою реплику. – Я не пытаюсь сказать ничего плохого о досточтимом Шамсе. Просто Ахмет Эфляки немного преувеличивает. Думаю, то, о чем я вам рассказывал вчера, тоже было плодом его преувеличений. Я про ту историю о Шамсе-убийце. Если мы будем верить всему, что написано, то досточтимый Шамс окажется бессердечным душегубом, который вдобавок наносит вред себе самому.

До чего же добрым и хорошим мужиком был наш Меннан!

– Не волнуйтесь, – ответила я с улыбкой, – я не делаю ни о ком суждений, полагаясь только на чужие слова. Без сомнений, реальный Шамс сильно отличался от того, что описан в книге.

Скользящая в моих словах уверенность привела его в замешательство. Что я сейчас пыталась сказать? Неужели я знала о бродячем дервише больше, чем он?

– Вы прочли книгу досточтимого Шамса? Что там рассказывается о кольце?

– Ничего важного, – ответила я, не рискуя вновь его смущать, – там есть только история про дервиша, которого не допустили до радений, и он умер от узелка, завязавшегося на сердце.

Меннан даже вскрикнул от разочарования:

– Что же, дядюшка Иззет все напутал?

– Не совсем. В истории действительно фигурирует кольцо, но оно с нашим никак не связано.

Повернувшись ко мне, он посмотрел без особой веры во взгляде и вроде бы собрался что-то спросить, но я опередила его:

– Меннан-бей, книга, которую вы читали… «Сказания мудрых»… Там что-то говорится о смерти Шамса?

– Да, эта история там есть. Я постараюсь рассказать, что помню… Для начала нам следует вернуться в 1244 год, когда Шамс в первый раз встретился с досточтимым Мевляной в Конье.

– В месте, которое называется Мередж-эль-Бахрейн.

Он кивнул головой:

– На Мередж-эль-Бахрейн.

Я многозначительно пробормотала:

– Там, где на меня напали и где позже было найдено тело Левши Камиля.

Он посмотрел на меня, не понимая, говорю я всерьез или иронизирую. Но у меня не было и намерения шутить.

– Да, вы правы, именно там. После встречи два любимца Аллаха стали совершенно неразлучны.

Я помнила об этом с экскурсии Ангелины.

– И мюриды Мевляны взревновали. И дело дошло до того, что они даже стали угрожать Шамсу Тебрези. И вот в одну ночь он исчез.

Он ошалело посмотрел на меня:

– Вот это да, вы все знаете!

В этот момент я заметила выскочившую на дорогу женщину.

– Аккуратней! – предупредила я. – Сейчас заденете!

Меннан вовремя нажал на тормоза, еще немного, и дама оказалась бы у нас на капоте. Оставив позади любительницу перебегать дорогу в неположенном месте, мой коллега фыркнул:

– Когда она вообще здесь появилась! Секунды назад никого же не было.

– Вам все-таки не следует отвлекаться от дороги.

– Я не отвлекаюсь, просто совсем недавно вы говорили, что ничего почти не знаете о Шамсе, а тут оказалось…

– Вы правы, прошу прощения, кое-что мне известно. Когда Шамс исчез, Мевляна будто повредился рассудком, его ревнивые мюриды, понаблюдав за поведением своего шейха, поняли, что поступили неверно, и раскаялись в совершенном. Спустя некоторое время Мевляна узнал, что его сердечный друг находится в Дамаске, и отправил за ним своего старшего сына Султана Веледа. Тот справился с заданием, а Мевляна, чтобы воспрепятствовать слухам, выдал за Шамса свою родственницу по имени Кимья.

– Да, вы правы, все точно так.

– Но, – добавила я, решив посмотреть на его реакцию, – Кимье в то время было только около восемнадцати, а Шамсу же где-то шестьдесят…

Меннан беспокойно заерзал на водительском месте.

– Выходит так. Досточтимый Шамс был довольно пожилым человеком… Но в те времена такие свадьбы не были чем-то особенным. К тому же кому не захочется выйти замуж за такого великого человека, как Шамс? Какая семья не захочет иметь его зятем?

– Правда, что ли? – в моем голосе прорезалась злость. – Скажите, а вы бы отдали вашу дочь за шестидесятилетнего старца?

Он не ожидал такого вопроса и не очень понимал, что на него ответить.

– Сейчас такое, конечно, невозможно, – проговорил Меннан, не отрывая глаз от дороги, – но раньше считалось вполне приличным. Сейчас подобное уже вряд ли случится. – Он не был до конца уверен: – Но нет, свою дочь я бы за старика не отдал.

Дальше спорить не было особого смысла.

– Ладно, вернемся к нашей теме. Вот, в принципе, и все, что я знаю про Шамса. Что случилось после свадьбы? Народ оставил Шамса и Мевляну в покое? Как шла жизнь новобрачных? Мне бы хотелось знать все.

Без капли кокетства Меннан рассказал продолжение истории:

– Спустя короткое время после свадьбы плохие люди, к сожалению, вновь начали вредить Шамсу. По всей Конье гуляли сплетни, распространялись невероятные слухи о двух в высшей степени достойных ученых мужьях. К несчастью, в рядах смутьянов оказался и средний сын Мевляны, Алаэддин Челеби. Кто-то говорит, что он был влюблен в Кимью, кто-то, что он просто ревновал отца и старшего брата к Шамсу.

Я вспомнила свои видения прошлой ночи. Перед моими глазами всплыл одержимый горем Алаэддин, склонившийся над трупом Кимьи. Да, парнишка, обнаруживший свою возлюбленную мертвой, способен на многое. Почему-то мне захотелось выступить в его защиту.

– Смерть Кимьи могла толкнуть его на другую сторону… – в моих словах сквозила горечь. – Ах, если бы она не умерла…

– Вы правы, не будь этой неожиданной смерти, Алаэддин мог бы и не оказаться в шайке завистников. Но про него пишут, что он всегда был не самым простым ребенком. Пока Мевляна и Султан Велед выказывали Шамсу полное уважение и почитание, Алаэддин держался вдали, сторонился всех. Так вот, одной ночью банда из семи человек, среди которых был и средний сын Мевляны, постучала в дверь к Шамсу, позвала его наружу. Шамс не знал, что ему приготовлена ловушка, и вышел. Как только он открыл дверь, в него вонзился кинжал Алаэддина, а потом и шестеро других проткнули его своими ножами. Досточтимый Шамс издал такой громкий крик, что все семеро лишились чувств. А когда пришли в себя, вместо тела старика увидели лишь только одну каплю крови, оставшуюся на камне.

– Как это? Ни трупа, ничего?

– Нет, всего одна капля крови.

Я запуталась.

– Хорошо, но ведь есть мавзолей Шамса.

– Будьте терпеливой, мисс Карен, я все расскажу, – он сопроводил слова вежливой улыбкой. – После смерти Шамса прошло много времени. В один из дней он явился во сне Султану Веледу и сказал: «Эй, Бахаэддин, я мерзну, я лежу в воде, найди меня. Эй, Бахаэддин, я в колодце, вытащи меня». Султан Велед проснулся в поту посреди ночи, разбудил трех своих ближайших друзей и сумел найти колодец, в который был брошен Шамс. Обливаясь слезами, Султан Велед вытащил останки дервиша из колодца, но в сердце его появилось беспокойство, которое заслонило его скорбь. «Мой отец не сможет дальше жить, если узнает, что его шейх умер», – проговорил он печально. Три его товарища дали слово никому не говорить о находке. Тело Шамса похоронили в могиле доброго человека по имени Бедреддин Гевхерташ. Три друга так и не проронили ни слова, но сам Султан Велед в одну из ночей проснулся с криком, чем возбудил любопытство своей жены, Фатимы-хатун. Хоть он и не хотел раскрывать тайны, женщина не давала ему покоя. В конце концов старший сын Мевляны рассказал ей все, заставив поклясться на Коране, что она не выдаст тайны. Как и все остальные, Фатима-хатун хранила секрет долгие годы. До тех пор, пока досточтимый Мевляна и Султан Велед не покинули этот мир. После их смерти она рассказала обо всем своему сыну Улу Арифу Чербе, а тот передал все Ахмету Эфляки, который и записал это предание.

Я с улыбкой заметила:

– Ну вот, а вы на него злитесь. Если бы не он, откуда бы мы знали обо всем, что случилось с Шамсом.

Он тут же перешел в защиту:

– Я не злюсь, я просто говорю, что он преувеличивает.

– Хорошо, а что дальше было с Алаэддином?

– Он покинул Конью, а чуть позже умер от лихорадки. По словам Ахмета Эфляки, досточтимый Мевляна не присутствовал на его похоронах. – Меннан бросил на меня стеснительный взгляд и добавил: – Да и как вообще можно прийти на похороны человека, пусть даже собственного сына, который расправился с самым дорогим тебе существом.

До чего же жестоки были его слова! Но то, что я видела во сне, не вполне совпадало с описаниями господина Эфляки. По его мнению, точнее, следуя тому, что рассказал ему сын султана Веледа, его дядя был ревнивцем. Но в моем сне он, подобно своему отцу, был просто юношей, который оказался одержим великой любовью.

38

Такой же бунтарь, как Алаэддин Челеби

Когда мы вышли из машины, на нас сразу накинулся порывистый ветер, дерзко растрепавший волосы и разметавший полы курток. Мы быстро двинулись по направлению к двору полицейского участка.

– Этот ветер называется пойраз, – пробормотал, глядя на небо, Меннан, – обычно он приносит за собой дождь.

Во дворе было спокойней, бушевавший на улице ветер досюда не долетал. Мы направлялись к главному входу, когда я увидела, что из дверей выходит очень крупный мужчина. Кто это, главный комиссар Рагып? Я прищурила глаза и присмотрелась. Да, он самый. Снова нервный, злой. Нахмурив брови, отдает кому-то приказы по рации. Он был так увлечен своей работой, что даже не заметил нас. Сразу за ним из здания вышла большая группа из пятнадцати человек, в основном служителей порядка. Впереди двое полицейских под руки вели прямого, как жердь, крупного мужчину спортивного сложения с пышными усами и проседью в волосах. Он шел так, будто бросал вызов этому миру, его не смущали ни наручники на запястьях, ни двое полицейских, повисших у него на плечах. Видимо, он был лидером группировки.

Меннан нервно дернул меня за рукав:

– Мисс Карен, смотрите.

Он показывал на Серхата и Джавита, которые тоже шли в сопровождении двух конвойных, будто подозреваемые. Я задумалась о том, не их ли босса только что провели рядом с нами, и тут мы пересеклись взглядом с Серхатом. Сначала на его лице появилось удивление, потом подозрение, которое быстро сменилось выражением гнева. Джавит тоже нас заметил, сперва улыбнулся, не понимая, что происходит, а после, ощутив волну гнева, исходящую от его друга, смешался. Серхат же очень хорошо понял, что именно произошло, почему мы здесь, и смотрел на нас со все возрастающей ненавистью, готовый разразиться ругательствами.

Если бы не полицейские, крепко державшие его под руки, то он, возможно, бросился бы прямо на нас. Но конвоиры не дали ему даже замедлить шаг, буквально проволокли мимо и сразу утрамбовали в подошедший автозак.

– Похоже, их задержали, – радостно сказал Меннан. – Комиссар Зейнеп – прекрасный человек, честное слово.

– Не надо так радоваться. Я говорила утром с Зейнеп. У них в квартирах не найдено никаких улик.

Радость на лице моего коллеги сменилась задумчивостью.

– Тогда куда их везут?

– Не знаю, – сказала я, продолжив идти, – думаю, Зейнепханым все расскажет нам при встрече.

Зейнеп оказалось найти несложно, она была в своем кабинете. На ней была прежняя лиловая блузка, ноги обтягивали все те же джинсы, она отдавала распоряжения какому-то полицейскому в форме. Выглядела она еще более усталой, чем мы с Меннаном. Заметив нас у двери, неопределенно улыбнулась:

– Проходите, – и указала на кресла перед столом: – Присаживайтесь, я скоро вами займусь.

Пока мы располагались, она продолжала разъяснять подчиненному содержание бумаг, которые следует передать в прокуратуру. На столе лежала уйма вещей, но тем не менее все было в идеальном порядке: компьютер справа, документы слева, спереди стакан для ручек, на краю бювара без остановки трещала рация. Чуть левее – фотография, которую я не заметила вчера, сейчас же снимок привлек мое внимание. На нем Зейнеп стояла между двумя мужчинами. Я слегка наклонилась, чтобы лучше видеть: один из мужчин был средних лет, выглядел очень усталым, но милым, есть ведь такие люди, которые самим своим существом сразу же располагают к себе, вот он был таким. Второй – моложе, с яростным взглядом, такой же бунтарь, как средний сын Мевляны Алаэддин Челеби.

– А вас, похоже, заинтересовала фотография.

Я вздрогнула, словно застигнутая на месте преступления:

– Прошу прощения, просто на глаза попалась.

– Ничего страшного, мисс Карен, – у нее на губах появилась добрая улыбка, – снимок стоит прямо перед вами, как же на него не взглянуть.

Раз уж так, я решила действовать прямо:

– Ваша семья?

– Честно сказать, они мне ближе, чем семья, – она грустно взглянула на лица двух мужчин. – С седыми волосами – главный комиссар Невзат, мой стамбульский начальник. Юноша с горящим взглядом – Али, наш комиссар Али…

Когда она говорила об Али, взгляд ее затуманился. Видимо, он был для нее чем-то большим, чем просто коллегой.

– Главный комиссар Невзат – лучший человек, которого я когда-либо встречала в жизни.

Зейнеп сейчас делилась с нами очень личными вещами, и я решила не упустить шанса с ней сблизиться. С улыбкой спросила:

– Почему не лучший полицейский, а даже лучший человек?

– На самом деле и лучший полицейский тоже, но совесть для него всегда была на первом месте, даже в работе. Этому он нас учил: во‐первых, вы люди, и только во‐вторых – полицейские.

– А тот, что помоложе?

Выражение усталости тут же покинуло ее карие глаза.

– Али? – она откинулась в кресле, на лице у нее возникло счастливое выражение, словно она погрузилась в очень хороший сон. – Али – безумец, сумасшедший, но человек с большим золотым сердцем. Мне кажется большой ошибкой, что он решил пойти в полицию… – она замолчала, поняв, что слишком увлеклась. – Но свою работу он делает хорошо, – этими словами она закрыла тему. Снова оперлась локтями на поверхность стола, грустно вздохнула: – Да. А теперь давайте вернемся к нашему делу.

Зейнеп вытащила из стопки документов конверт:

– Прошу, ваш паспорт здесь.

Принимая пакет, я спросила:

– Где вы его нашли?

– В доме одного из тех, кто убил Левшу Камиля.

Я восторженно проговорила:

– То есть вы нашли убийц?

– Да, двое пока в бегах, но ничего страшного, с группировкой мы расправились. Поймать их – дело времени.

Меннан поинтересовался:

– А в какой организации они состояли?

Зейнеп нахмурила лоб:

– Организации?

– Ну вы вчера же рассказывали, – нетерпеливо добавил мой коллега, – про организацию религиозных фанатиков.

Зейнеп улыбнулась, как нашкодивший ребенок:

– Не было никакой организации. Мы об этом знали уже давно, но предпочитали не разглашать до окончания расследования.

Мне тоже стало интересно.

– Так в чем же суть дела? Зачем тогда убивать Левшу Камиля?

– Разборки между бандами… – начала рассказывать она, но ветер резко распахнул створки окна у нас за спиной. – Прошу прощения, надо закрыть.

Она тяжело поднялась с кресла, усталыми шагами подошла к окну и крепко-накрепко закрыла створки. Вернулась обратно со словами:

– Зима к нам, что ли, опять пришла?

Снова села и продолжила как ни в чем не бывало:

– Раньше мы уже сталкивались с такими мафиозными войнами. Только на сей раз нам попалась очень организованная группа. Хотя правильней будет сказать, очень умный главарь. Отставной капитан, его выгнали из армии. Йылмаз Дересойлу, также известный как Безумный Йылмаз.

Я решила спросить, чтобы подтвердить собственную догадку:

– Седой, с пышными усами? Мы его видели во дворе.

– Он самый. Главный комиссар Рагып повез его с подельниками в прокуратуру. Не смотрите, что его называют Безумным. Редкой хитрости человек. Долгие годы работал в жандармерии в должности офицера безопасности. Но во время боевых действий на юго-востоке страны оказался замешан в коррупции. Его сразу же уволили из армии, и он с двумя бывшими сотрудниками полиции организовал в Конье преступный синдикат. Но дела усложнились, когда им пришлось столкнуться с другой, более старой организацией, в которую входил Левша Камиль.

Эта информация входила в противоречие со вчерашней:

– Но вы говорили, что Камиль отошел от дел…

– Прошлой ночью мы так думали, но оказалось, что нет. Он немного, но занимался делами банды. У него действительно был микроавтобус, который использовался как для развозки туристов, так и для противозаконной деятельности.

Интересно, «Икониум туризм» мог быть как-то связан с бандами?

– И чем же именно занимались преступники?

– Держали под контролем бары и рестораны, торговали наркотиками, держали бордели. Но Безумный Йылмаз мечтал о большем, он заманивал в ловушки богатых бизнесменов, покушался на государственную собственность, мухлевал с ценными бумагами. Конья – маленький город, однажды дорожки двух банд пересеклись. Банда, в которой состоял Левша, оказалась крепким орешком. Безумный Йылмаз будто отступил, не осмелился войти в жесткий клинч. На самом деле он, опираясь на свой прежний армейский опыт, разработал хитрый план. Он начал поодиночке устранять ключевых членов банды-соперника. Сперва вывез на Афьонское шоссе сутенершу и ее мужа, где их забили камнями по его приказу. Как я вчера и говорила, устроил все так, чтобы преступление выглядело словно атака мусульманских фанатиков. После этого была подожжена мейхане, которая принадлежала конкурирующей группировке. На стене были написаны аяты из Корана. Позже был убит Левша Камиль, которого сильно не любили в городе из-за того, что он сделал с собственной семьей, причем все было устроено так, будто он был убит по законам шариата. Но когда кисть руки была засунута в рот, Левша Камиль был уже мертв. Незадолго до этого Безумный Йылмаз лично сломал ему шею.

– То есть между убийством вора и нападением на мисс Карен нет никакой связи?

– Абсолютная случайность. Но очень вероятно, что убийцы видели, как Левша Камиль напал на мисс Карен, поскольку за ним давно следили. В их списке после Камиля было еще пять человек. Если бы не наша операция, в городе произошло бы еще пять убийств. Безумный Йылмаз – жестокий руководитель, он собирался полностью устранить конкурентов, выдав происходящее за деятельность радикальной исламской организации вроде Хезболлы или Аль-Каиды.

Это была весьма увлекательная история, в Англии такое вряд ли могло случиться, но меня больше интересовала связь преступников с фирмой, которой нам грозило выплатить компенсацию в три миллиона фунтов.

– Ладно, а с «Икониум туризмом» Левша Камиль был как-то связан?

Она заметно погрустнела:

– Нам удалось только установить, что он был знаком с Серхатом и Джавитом. Они вместе сидели в тюрьме города Эскишехира. Вроде бы были друзьями.

– Выходит, Серхат – закоренелый преступник, – возмущенно проговорил Меннан, – я сразу знал, что он редкий мерзавец. Что уж говорить о его дружке Джавите!

– Они давно знакомы, – добавила Зейнеп, – вдвоем состояли в банде Кайикчи в Анталье. Их вместе посадили на три года, но, как и Левшу, выпустили по амнистии. После этого они приехали в Конью и стали работать на Зию-бея.

И вот мы наконец подошли к самому интересному моменту истории.

– А Зия-бей? Он входил в банду?

– Не думаю, – комиссар покачала головой, – не похоже, что он был в банде Безумного Йылмаза, а в списке следующих после Камиля жертв его тоже нет. Похоже, Зия не связан с бандами.

Я тут же возразила:

– Он может быть никак не связан с этими мафиози, но вот натравить на меня Левшу вполне мог.

В ее усталом взгляде читалось согласие с моей точкой зрения.

– Да, вполне возможно, что за это ответственен Зия. Логично, что сделал он это при помощи Серхата и Джавита. Вот только как Серхат, так и Джавит отрицают подобные обвинения. Серхат признает, что созванивался с Левшой, но просто, чтобы позвать его вместе поужинать, как старого друга.

Мне крайне не понравились такие утверждения.

– Они врут, – вскинулась я, – совсем недавно говорили, что никогда не знали Камиля, а тут оказывается, что сидели с ним в одной тюрьме.

Она посмотрела на меня с сочувствием:

– Я знаю, мисс Карен. Вам не следует так нервничать. Я уже говорила вам по телефону. Мы провели обыск у них в домах, но не нашли ничего, что бы как-то указывало на их участие в нападении на вас или в поджоге отеля. Но мы учли, что они уже ранее были осуждены за преступление, поэтому сейчас передали их в руки прокуратуры.

В голосе Зейнеп не слышалось надежды. Хоть она и не говорила об этом открыто, все шло к тому, что после прокурорской проверки Серхата и Джавита отпустят на свободу. Я почувствовала себя разбитой. Некоторое время никто ничего не говорил, в повисшей тишине был слышен только треск рации.

– Не знаю, поможет вам или нет, но я хотела бы поделиться с вами некоторыми данными по «Икониум туризму», – наконец проговорила Зейнеп. – Мы посылали запрос в финансовую полицию и получили довольно подробный ответ. Текущее финансовое положение фирмы очень тяжелое. Они слишком сильно вложились в открытие апарт-отелей и задолжали банкам пять миллионов долларов. Если эта сумма не будет погашена в ближайшие шесть месяцев, то все их имущество перейдет в распоряжение кредиторов. Это не первый раз, когда бизнес Зии Куюмджузаде закачивается банкротством. Пять лет назад он с партнерами организовал в Конье общество с ограниченной ответственностью якобы исламской направленности, на финансирование которого привлек десять миллионов евро от наших соотечественников, проживающих в Германии. Общество скоро объявило себя банкротом, деньги пропали… То есть у нашего Зии рыльце давно в пушку. Пусть это останется между нами, но лично мне кажется, что за пожар ответственен тоже он.

В этот раз расстраиваться пришлось мне. Я тихо повторила слова, которые говорила Зейнеп на последних наших двух встречах:

– У нас нет ни улик, ни свидетелей. Зия просчитал все до мельчайших подробностей.

– Как так! – вдруг вспыхнул Меннан. – Мы что, сдадимся, столкнувшись с такой несправедливостью?!

– А что нам еще делать?

Меннан был готов идти до конца, он упрямо сказал:

– Давайте поговорим с его отцом. Иззет-эфенди не станет мириться с позором.

Я в сомнении скривила губы:

– Не думаю, что Иззет-бей что-то знает о темных делишках своего сына.

– А мне кажется, что вам стоит поговорить со стариком, – вмешалась Зейнеп. – Зия, может быть, с ним ничем и не делится сам, но Иззет-бей может все же что-то знать.

Очевидно, ее тоже раздражало, что Зия может выйти сухим из воды, вдобавок получив от британцев три миллиона фунтов.

– Я подумаю над вашим советом, Зейнеп-ханым, – сказала я, собираясь с силами, – нам пора идти. Спасибо за информацию, которой вы с нами поделились.

Мы все вместе поднялись, и она протянула мне для прощания руку:

– К сожалению, никак больше вам помочь не могу, это все, что в моих силах.

В ее взгляде была искренность, голос звучал грустно.

39

Созидать и уничтожать дано только тебе

Как только мы вышли от Зейнеп, я заставила Меннана набрать номер Иззета-эфенди. Но не потому, что думала, что разговор с ним может как-то помочь нашему расследованию, а из-за желания расспросить его побольше о Шамсе и о моем отце. Звонок длился недолго, Иззет-эфенди с радостью согласился встретиться. Через два часа ему надо было заглянуть к директору музея Мевляны, а после этого мы могли с ним поговорить. Мы договорились примерно на двенадцать часов.

Вообще-то сейчас следовало позвонить Саймону, рассказать ему обо всем, что происходит, но отчего-то мне не хотелось этого делать. Мне нужно было побыть одной, спокойно подумать. Хоть страховое расследование и закончилось провалом, меня больше волновал Шамс. В голове накопилось столько связанных с ним вопросов, что я не могла их даже упорядочить, не то что ответить хоть на один из них. Единственное, в чем я была уверена, – в своем желании побыть одной. Я сказала Меннану, что хочу прогуляться по городу.

– Куда вы собираетесь пойти? – спросил он с интересом.

Ему безумно нравилось мне помогать. Но это была моя личная история, он уже и так слишком много знал о моих личных проблемах, к тому же я была уверена, что у него много дел в офисе.

– Не знаю, – сказала я безразлично, – куда-нибудь. Только не обижайтесь, но я хочу побродить одна. Это не связано лично с вами, мне просто нравится гулять по чужим городам в одиночестве.

Меннан меня не совсем понял, но не стал настаивать, ограничился только словами:

– Если хотите, подброшу вас, куда надо.

– Нет, – ответила я решительно, – спасибо, я просто пойду отсюда куда глаза глядят.

– Хорошо. Но если возникнет какая-то проблема, сразу наберите меня.

Меннан сел в машину и уехал, а я какое-то время бродила бесцельно по улицам. Похоже, дело подошло к концу. Я нашла свой паспорт. Больше не было причин откладывать возвращение в Англию. Поговорив с Саймоном, я могла пуститься в путь хоть завтра утром: отсюда в Стамбул, из Стамбула на первом же самолете в Лондон. Но тут я поняла, что на самом деле мне этого не хочется. Я еще не со всем разобралась здесь. В голове зудело мучительное ощущение незавершенности, недоисполненности. Столько лет назад мы расстались с отцом, а теперь я оказалась в его родном городе, столкнулась тут с его верой, с призраками людей, которые были для него ролевыми моделями. Это была неподготовленная встреча. Неожиданное столкновение… Если бы у меня спросили согласия на такое, я бы никогда его не дала, но странно, что сейчас мне не хотелось уезжать, прежде чем наступит настоящий конец.

Звонок телефона выдернул меня из мира размышлений. Я сняла трубку. Найджел. Почему-то я не почувствовала сильного волнения.

– Алло, Карен…

– Алло, Найджел, – голос прозвучал сдавленно.

– Как ты? – мой мужчина был умен, сразу понял, что у меня что-то пошло не так. – Что случилось? У тебя странный голос.

– Нет, со мной все хорошо, просто возникли некоторые проблемы с расследованием.

– Вот так, значит? – из его голоса пропала радость. Кто знает, в каком настроении он вообще набирал мой номер, может быть, снова собирался прочитать какое-нибудь стихотворение Мевляны.

– Не волнуйся, – сказала я, стараясь загладить возможную обиду, – спасибо тебе большое за вчерашний ужин, маме очень понравилось.

– Разве? – спросил он в сомнении. – Мне показалось, наоборот. Вначале она очень веселилась, но когда узнала о беременности, разозлилась.

Я не спросила его, зачем он вообще поднял разговор на эту тему. Не потому, что беременность была какой-то серьезной проблемой, которую следовало бы скрывать, скорее, как верно подметила моя мама, она являлась последним шансом для женщины моего возраста.

– Когда я сказал, что мы собираемся сделать аборт, она вся переменилась, – продолжал Найджел, – думаю, твоя мать хочет внука. Было бы неплохо, если бы ты поговорила с ней на эту тему. Не хочу, чтобы она строила планы на пустом месте.

Он будто меня предупреждал. Или череда странных событий, произошедших в Конье, сделала меня параноиком… Конечно, время и место сейчас сложно было назвать подходящими для разговора, но больше я не могла сдерживаться:

– Найджел, мне надо тебе кое-что сказать.

– И что же?

Нет, мне не показалось. Найджел будто бросал мне вызов. Я очень хорошо знала этот его тон, он всегда использовал его, когда я собиралась заговорить с ним на тему, которая ему не нравилась. Но я все же пошла против его воли.

– Я не уверена, что хочу делать аборт, – мой голос звучал решительно.

Пусть между нами и были тысячи километров, я почувствовала всю тяжесть его разочарования.

– Мы же уже говорили на эту тему, – сказал он после короткого молчания, – я даже договорился о приеме в клинике.

– Прости, Найджел. Ты прав, мы уже говорили, вернее, говорил ты, а я молчала. Я не права, надо было сразу поделиться с тобой своими мыслями. Но я не уверена, что хочу делать аборт.

– То есть ты собираешься рожать? – он повысил голос, будто упрекал меня в чем-то.

– Не знаю… – в моих словах не было ни вызова, ни капитуляции. – Мне надо немного подумать.

– А до сих пор у тебя не было времени подумать? – постепенно он распалялся все больше.

– Нет, не было.

– Это все влияние твоей матери!

Мне не хотелось с ним ссориться.

– Не только мама, все на меня влияет, – прервала его я, – дай мне немного времени, Найджел. Я немножко подумаю, ты немножко подумаешь. Когда я вернусь в Лондон, снова поговорим.

Видимо, мне удалось его успокоить.

– Хорошо, – сказал он, справляясь со злостью, – хорошо, приедешь, снова поговорим.

– А как ты в остальном?

– Все в порядке, сегодня операций нет, – сказал он вяло и сухо, – после обеда пойду играть в теннис. У меня матч с твоим психологом.

– С Оливером?

– Да, в прошлый раз он разбил меня в пух и прах.

– Надеюсь, в этот раз победишь ты.

– Будет сложно, но я постараюсь.

– Удачи.

Хотя мы и продолжали говорить, между нами будто возникла ледяная стена. Таким же холодным вышло и прощание. Он не сказал, что скучает по мне, что ждет моего приезда. Все, что он выдавил из себя, – короткое: «Береги себя». Сердце мое обливалось кровью, но я сдержалась и ограничилась словами: «Ты тоже. Ты тоже береги себя».

Я повесила трубку, и слезы хлынули из моих глаз. Почему все так? Почему наши отношения оказались в тупике? Почему все когда-то должно заканчиваться? Тут я поймала себя на мысли, что смотрю на вещи слишком пессимистично – мы же не говорили о разрыве. У нас просто есть некоторые разногласия. Возможно, вернувшись в Лондон, я смогу переубедить Найджела. Может быть, ему тоже захочется иметь ребенка. Я же так и не рассказала ему все, что надумала раньше. Может быть, выслушав меня, он поймет, почему мне так хочется родить… А если не поймет? Если все равно будет стоять на своем? Я не знаю, не знаю, что делать. Мысли в моей голове перепутались, я перешла на очень быстрый шаг, будто скорость как-то способствовала решению проблем. Я мчалась по улицам города, борясь с порывами сильного ветра… В моем животе медленно рос ребенок, который мог и не родиться. Голова была забита вопросами без ответов. А я продолжала идти вперед. И вскоре потерялась, не смогла понять, где я, заплутала среди одинаковых проспектов с одинаковыми домами. На секунду мной овладела паника, я растерялась. Но тут мой взгляд наткнулся на желтое такси, стоявшее чуть дальше, в нескольких метрах впереди. Я тут же махнула рукой водителю. Он подъехал, я села внутрь. «Куда едем?» – спросил меня таксист, и услышал решительный и твердый ответ: «В мечеть Шамса Тебризи».

Когда такси подъехало к площади перед мечетью и я вышла из машины, мне на лоб упали первые капли дождя. Небо было затянуто темно-синими тучами, день будто превратился в ночь. Чтобы не оказаться застигнутой мощным ливнем, я поспешила к мечети. На входе в нее стоял молодой человек со светлым взглядом и жидкими усами. Он вежливо попросил меня снять обувь и надеть платок. Я жестом дала ему понять, что правила мне знакомы, сняла с шеи широкий фуляровый шарф и накинула его на голову, затем сняла ботинки и поставила их на нижнюю полку в шкафчике слева от дверей мечети. По сравнению с мавзолеем Мевляны, это место выглядело куда скромнее. Возможно, такая простота и подходила Шамсу. Если бы его спросили, то он, возможно, и не захотел бы себе никакого мавзолея. Разве Мевляна не говорил, что не может быть купола красивее небесного свода? Уверена, Шамс думал так же. Кроме служки на входе, здесь не было никого, что резко контрастировало с толпами в мавзолее Руми и внушало мне легкую тоску. Не просто тоску – пустота этой столетней мечети была даже немного пугающей. Я стыдливо осмотрелась и мелкими шажками пошла в сторону саркофага. Слева от меня находился деревянный михраб [42], значит, люди здесь еще и молились. Михраб меня не сильно заинтересовал, поскольку в нескольких метрах впереди располагался невысокий, обнесенный деревянной оградой и покрытый зеленым покрывалом саркофаг, украшенный здоровым тюрбаном. Когда я приблизилась, заметила слева небольшую табличку. На ней было написано следующее: «Между досточтимым Шамсом и досточтимым Мевляной существовала та же дружба, любовь и близость, что и между Пророком и праведным халифом Али».

Значит, даже спустя семь сотен лет людям все еще приходилось оправдывать отношения между Мевляной и Шамсом. С другой стороны, неудивительно, что связь между двумя такими экстраординарными личностями привлекала всеобщее внимание. Они называли свое чувство любовью, но то значение, которое они вкладывали в это слово, невероятно отличалось от привычного нам. Возможно, если я пойму, что именно происходило между Шамсом и Мевляной, то наконец-то смогу ответить на вопрос, что так тянуло моего отца к Шаху Несиму. И, конечно, постичь наконец, что же заставило его бросить нас, не сказав и слова на прощание. Возможно, мне следовало обратиться к Иззету-эфенди, нет, не с вопросом, почему отец ушел с Шахом Несимом, а с просьбой рассказать, из-за чего так тесно оказались переплетены судьбы Шамса и Мевляны. Возможно, там же крылась и разгадка тайны кровоточащего кольца и той тайны, что Шамс называл истиной…

Пока я думала над этим, в мечети зазвучали глухие удары гонга. Я повернулась в сторону, откуда шел звук, и увидела у стены старые деревянные часы. Их маятник тяжело раскачивался слева направо, и эти движения сопровождались громкими настойчивыми ударами, которые будто извещали о том, что пришло очень важное время. Когда гонг умолк, нижняя часть часов разделилась напополам и со страшным скрипом раскрылась, обнажая спрятанный за ней тайный вход… До моих ушей донесся уже знакомый глухой гул. Вновь подул легкий приятный сквознячок, вновь все вокруг оказалось объято сладким запахом герани. И вновь мое тело сотрясала крупная дрожь. Да, где-то рядом вновь был одетый во все черное дервиш. Я даже не обратила внимания на слабый внутренний голос, который призывал меня не ввязываться в новое приключение. Одержимая страшным любопытством, я пошла вслед за ароматом герани. Я зашла в скрытый за часами проход, в лицо мне ударила влажность глубоких подземелий. Я дрожала, но не останавливалась – шла по узкому коридору, освещенному свечами в желтых канделябрах. Через несколько шагов передо мной выросла огромная стеклянная дверь в золоченой деревянной раме. «Как же мне пройти дальше…» – пронеслось у меня в голове, и тут с другой стороны двери появилась тень. Я стала всматриваться, тень приобрела очертания человека, а человеком этим был наш странствующий дервиш.

– Почему ты остановилась? – спросил он так, будто между нами не было препятствия в виде двери. – Почему не идешь дальше?

Я показала ему на стеклянную створку:

– Разве вы не видите стекло? Мне через него не пройти.

– Это не стекло, это зеркало.

– Значит, у него что-то с амальгамой, ведь я могу видеть, что за ним.

– Нет, не можешь, – сказал он, прищурив свои и без того узкие глаза, – потому что за ним только стена. То, что ты видишь, твое собственное отражение.

Я посмотрела на свое тело – он был прав: вновь на мне черные одежды, вновь руки мои постарели, вновь лицо мое стало лицом Шамса. Потом снова взглянула в зеркало и в этот раз не удивилась. В шаге позади меня была тяжелая деревянная дверь с железным кольцом, в нее мне предстояло войти…

Я повернулся, ухватился за кольцо и потянул дверь на себя. За ней скрывалась ведущая вниз лестница. И я сразу же, ни секунды не медля, пошел вниз по ней, будто делал это каждый день на протяжении долгих лет.

Уже на первой ступеньке мне послышался шепот: «Этот иранский дервиш околдовал досточтимого Мевляну… Иначе бы наш почтенный шейх не связался бы с таким оборванцем».

У каждой ступеньки был свой голос – ступая на каждую, я слышал новые слова ненависти.

«Говорят, он предается содомскому греху, испытывает влечение к мужскому телу, этот ваш Шамс Перенде…»

С каждым шагом голоса становились все громче.

«Говорят, вчера на рынке он объявил себя пророком…».

Голоса, носившиеся вокруг словно крылатые невидимые демоны, перешли с шепота на крики.

«Он уподобил себя Аллаху! Слышали, как он призывал всех молиться на него…»

Крики становились все более враждебными.

«Говорят, он служит монголам. Он передаст им карту Коньи, и они тихо войдут в город…»

Враждебность сменилась угрозами.

«Черного дервиша следует убить! С ним надо расправиться как можно скорее!»

Когда я шагнул с последней ступеньки на каменный пол, голоса исчезли. Я был в своей комнате. В той комнате, которую мне отвел Джеляледдин. Но в этот раз она была абсолютно пуста: ни подушек у стен, ни ковров на полу, ни подставки для книг, которую визирь Каратай подарил Руми, ни хрустального графина. В комнате был только саркофаг. Саркофаг, сделанный из прозрачного стекла, будто для того, чтобы все вокруг знали, кто лежит внутри. Там лежала молодая женщина, моя жена, Кимья. Тлен не тронул ее, казалось, она жива и может проснуться, со смехом, румяная и бодрая. Возможно, если я прикоснусь к ней, она откроет глаза, возможно, если я позову ее, она поднимет голову с подушки. Но мои ноги будто были связаны… Куда делась вся моя храбрость? В этот момент послышались удары в дверь и голос: «Шамс-эфенди… Ау, Шамс Тебризи, открой наконец». Меня не удивил этот зов, я не испугался, не засуетился. Значит, пришло время.

Я расправил плечи и двинулся к двери. Перед тем как отодвинуть засов, в последний раз взглянул на безжизненное невинное тело внутри стеклянного саркофага. Если бы не данное Аллаху обещание, я бы тут же отдал свою жизнь за нее. Но пришло время осуществить обещанное, я должен сдержать слово. Моя рука открыла дверь. Внутрь ворвался страшный холод, ледяное пламя облизало мне лицо.

– Прошу, – сказал я семи теням под полной луной, – вот он я. Говорите, что собирались сказать.

Молчание было мне ответом. Тишина зимней ночи будто воздвигла между нами ледяную стену. Мой взгляд упал на того из них, кто стоял впереди всех. Это был мятежный сын Подвижника Алаэддин.

– Алаэддин, – обратился я, читая в его скрытых ночной тьмой глазах вынесенный мне приговор, – Алаэддин, ты ли это?

Тень, которую я считал Алаэддином, выдвинулась на шаг вперед. В его очертаниях я будто увидел самого себя.

– Вспомни, – сказали мне мои губы в этом отражении, – вспомни данное слово.

У меня перед глазами появился залитый светом полной луны сад. В ту святую ночь я молил Аллаха: «О создатель неба и земли, о делающий возможным невозможное… Скажи мне, пожалуйста, имя одного из тех, кого ты любишь больше прочих?»

И тот, кого невозможно постичь, так ответил мне: «Скрытый ото всех, прекрасный и безгрешный, сын султана всех улемов Бахаэддина Веледа Мухаммад Джеляледдин – вот тот, о ком ты спрашиваешь».

Я же продолжил: «О надежда надежд, о святой свет наших жизней, пожалуйста, покажи мне лицо Мухаммеда Джеляледдина».

Тот, кто знает и ведает все, кто умножает наши знания, но лишает их смысла, спросил меня: «Что ты дашь мне в благодарность за это?»

И я, ни секунды не раздумывая, дал ответ: «Свою голову».

И тому, кто знает высшую цену, понравился мой ответ, и он молвил: «В этом весь смысл. В этом любовь. У любви одна цена – жизнь. Любовь, ради которой нельзя пожертвовать жизнью, не любовь. Поэтому я допускаю тебя к Мухаммеду Джеляледдину, сыну Бахаэддина Веледа. Иди и найди его. Иди, найди его, но не забывай, что ты пообещал Нам».

И я не забыл. В каждом моем шаге, в каждом вдохе жило воспоминание о великой цели, на пути к которой мне нужно отдать свою жизнь.

Я улыбнулся той тени, которая одновременно была мной самой и Алаэддином:

– Время пришло?

– Да, время пришло, – ответил мой двойник, – ты готов?

– Я готов, – свой ответ я огласил с открытыми глазами. – Созидать и уничтожать дано только тебе.

Сначала я услышал звук, звук клинка, вынимаемого из ножен, шипение гадюки, выпрыскивающей свой яд, отзвук рвущейся плоти… Я видел: Алаэддин стоял прямо передо мной. Я попробовал улыбнуться – мне не дали, попробовал объяснить все взглядом – не допустили. В тот самый миг свет луны отразился в семи ножах. В тот самый миг семь раз содрогнулся мой стан. В тот самый миг в моем теле расцвело семь огненных цветков. И через них душа моя покинула тело и взлетела к небу. После уже на камень закапала кровь. После уже засверкала на небе полная луна, разнесся по саду запах земли, закачались в пугающей тишине деревья, вздохнули зимние розы, разнесли свежесть нарциссы, переглянулись друг с другом семеро вонзивших в меня ножи людей. Семь гневных сердец, семь одержимых ненавистью рассудков, семь острых ножей. Семеро несчастных, даже не осознававших, что они только что совершили. На камнях была кровь, все живое и неживое в саду отразилось в оставшейся на камне густой капле крови.

40

Зачем он дал мне это кровоточащее кольцо?

Когда я раскрыла глаза, то обнаружила, что лежу на красном с синей вышивкой коврике перед саркофагом Шамса. От коврика шел запах краски, из-за чего у меня закружилась голова и возникла легкая тошнота. Я прислонилась спиной к стенке мавзолея, и в этот момент ко мне подбежал служка.

– Мадам, мадам, вы в порядке?

Я поднялась, схватившись за деревянную оградку.

– Да, все хорошо, – на моих губах появилась вымученная улыбка, – просто на секунду потеряла сознание.

Молодой человек с искренней заботой проговорил:

– Вам лучше посидеть… Вы вся бледная.

К сожалению, я не могла открыто сказать этому симпатяге, что ко мне намертво прицепился хозяин саркофага, что он заставил меня прожить его собственную смерть, а чувств я лишилась от ужаса.

– Не волнуйтесь, сейчас все пройдет, – оставалось сказать мне, борясь с подступающей тошнотой, – вас не затруднит принести мне стакан воды?

– Одну секунду, – тут же вскинулся служка, – сейчас я вам все принесу.

Оставшись одна, я почувствовала себя лучше. Тут мой взгляд упал на еще одну табличку, располагавшуюся рядом с саркофагом: «Здесь нашел свой последний приют досточтимый Шамс Тебризи, павший от рук семерых ревнивых и невежественных людей».

Возможно, я заметила ее краем глаза еще в первый визит сюда, а когда упала в обморок, ее содержание ожило у меня в сознании. И даже если бы я ее прежде не видела, об обстоятельствах смерти Шамса мне рассказывал Меннан. То есть этот то ли кошмар, то ли галлюцинация просто отзвук услышанной мной истории. Или же визит в одиночестве в мавзолей Шамса Тебризи после трех дней невероятных событий мог окончательно перегрузить мою нервную систему – тогда это мое подсознание снова взбунтовалось против рассудка. Пока мой разум пытался найти логическое объяснение произошедшему, мое сердце предпочитало верить, что все случившееся было не кошмаром или сном, а, скорее, самой реальностью. Моя же сущность предпочитала молчаливо и бессильно наблюдать за разразившейся между разумом и сердцем схваткой.

– Пожалуйста, мадам.

Служка вернулся со стаканом воды. Я вежливо приняла его и поднесла к губам. Это была безвкусная дистиллированная вода, где он ее достал? Мне вновь почудился запах влажной земли, перед глазами возникли уходящие вглубь ступени, угрожающий шепот, свежее тело Кимьи в стеклянном саркофаге, капающая на камень кровь… От этого мутило еще больше. Нужен был глоток свежего воздуха. Я вернула стакан молодому человеку, еле-еле его поблагодарила и быстро кинулась наружу. На ходу надела ботинки.

В нескольких метрах перед мечетью стоял питьевой фонтанчик. Я тяжело оперлась на него и наконец-то сделала глубокий вдох. Стало лучше. Я пошла к дороге. Наверное, это все из-за беременности. Головокружения, обмороки, тошнота… Хорошо, но откуда тогда кошмары? Все мои родившие подруги во время беременности обычно хотели какой-то необычной еды. Ну вроде арбуза зимой или каштанов летом. Весьма вероятно, что я была единственной, у кого беременность сопровождалась пугающими видениями… Интересно, продолжится ли по возвращении в Лондон мое общение с призраками давно умерших людей? Конечно, нет, с чего бы?! Все происходящее связано с тем, что мой отец принадлежал к ордену мевлеви. Мама говорила, что духовные темы постоянно обсуждались у нас дома. Вот так знания, которые я усвоила в раннем детстве, и ожили неожиданно в этом древнем городе… С другой стороны, следовало признать, что я довольно мало знаю о беременности. В Лондоне надо будет сразу же показаться акушеру-гинекологу. Он, конечно, не поверит моим россказням. Решит, что я сошла с ума. Нет, никому не надо рассказывать о моих кошмарах. Кроме, наверное, мамы. Она поверит, но посчитает, что у меня проблемы с ментальным здоровьем. Когда я была маленькой, она не повела меня к доктору из-за Санни, но, почему-то я была уверена в этом, узнав о моих нынешних проблемах, она тут же потащит меня по лучшим лондонским психиатрам. Нет, не надо маме ни о чем рассказывать.

Не надо волновать ее на пустом месте. Как только я уеду из этого города, все закончится… А с чего этому заканчиваться? Я же ничего не поняла из увиденного в кошмарах. Что Шамс пытался мне сказать? Почему он постоянно показывал мне свою жизнь? Почему он так настойчиво знакомил меня с эпизодами, связывавшими его с Мевляной? Про какую тайну он говорил? Вечная истина, которую не дано постичь всем… Зачем он дал мне это кровоточащее кольцо? Камень в кольце был узелком, вскочившим на его сердце? Или же он хотел, чтобы я объяснила, как его убили? Нет, это уже известно. Ахмет Эфляки описал произошедшее сотни лет назад. Почему же он никак не отцеплялся от меня? Зачем он при любом удобном случае проникал в мои сны, обращал их в кошмары, заставлял меня просыпаться в холодном поту?

Был бы здесь отец, он бы все объяснил. Потому что это его религия, его культура – кто мог разбираться в этом лучше? Но никто не знает, где он сейчас. Будь он даже здесь, рядом, не уверена, что он правильно бы среагировал на мои слова. Он мог мне не поверить, подумать, что у меня поехала крыша. Возможно, он даже был бы прав, потому что я сама не была ни в чем уверена. Может быть, происходящее связано только с беременностью и не имеет никакого отношения к вере моего отца, а может быть, я действительно теряю рассудок.

И тут я обнаружила, что стою ровно на том месте, где мы с Шамсом встретились в первый раз три дня назад. Там, где Шамс дал мне кольцо. Я осмотрелась по сторонам, будто он мог вновь появиться, но вокруг не было ни следа странного дервиша, ни даже его черной тени. В парке было довольно тихо, вокруг никого, кроме двух мужчин и женщины в платке и с сумкой, плотно набитой овощами с базара.

Мне на лицо упала капля дождя. Я подняла голову и посмотрела на небо. Нет, тучи уходили прочь, и их сменяло стыдливое солнце, медленно разбрасывающее по округе свои лучи. Я вспомнила слова Шамса: «Когда в мире материальном восходит солнце, в мире смыслов оно заходит».

Снова его слова звучали у меня в голове, снова мои мысли были заняты его речами… Почему я не могу от него спастись? Он словно присосался к моему мозгу, как пиявка! Но в его словах была правда: передо мной он появлялся только ночью или когда солнце исчезало из виду. Потому что как только наше сознание перестает видеть, что происходит, в дело вступает подсознание, которое показывает нам странные кошмары – такое объяснение быстро пришло мне в голову. Я даже почувствовала себя немножко лучше. Который час, интересно? Было около двенадцати. До нашей встречи с Иззетом-эфенди осталось совсем немного. Я направилась к выходу из парка.

Когда я подошла к проезжей части и была уже готова остановить такси, в сумке зазвонил мобильный. На экране отобразился номер Саймона. Мне не хотелось отвечать, но этого разговора было не избежать.

– Добрый день, Саймон.

– Добрый день, Карен. Как у тебя идут дела?

Я не стала рассусоливать и сразу открыто сообщила ему плохие новости:

– К сожалению, положение не очень хорошее. Мы не можем доказать, что пожар в отеле произошел в результате поджога.

– В утреннем письме ты писала, что люди Зии задержаны, а у них в домах будет проведен обыск.

В его голосе звучало плохо скрываемое разочарование. Он был так расстроен, что мог обвинить во всех бедах компании меня. В ответ я подробно и честно описала ему все происходящее, рассказала о том, что наши подозрения не подтвердились, а Зия оказался куда хитрее, чем мы думали. Он слушал молча: должно быть, с самого начала подозревал, что нам придется выплатить компенсацию, но все же надеялся, что мне удастся как-то исправить положение. Но этого не случилось, я была не в силах совершить чудо. Следовало быть внимательней еще при подписании страхового договора. Зия ведь и раньше был замешан в подозрительных махинациях, с такими людьми не стоит заключать сделки.

Когда я закончила докладывать, Саймон ответил не сразу. Он напряженно думал, и кто знает, какие комбинации проносились у него в этот момент в голове. Возможно, он даже планировал купить билет на самолет и сам быстро отправиться в Конью.

– А ты что думаешь? – спросил он, когда, очевидно, пришел к выводу, что нам не выкрутиться из сложившейся ситуации. – Что, по-твоему, нам надо сделать?

– Лучше всего попробовать договориться. Поторговаться и постараться максимально возможно снизить сумму компенсации.

Он снова примолк.

– Вероятно, ты права, – проговорил Саймон, возвращаясь в разговор, – лучше всего поторговаться. Но погоди, мне надо немного над этим подумать, встретиться с нашими адвокатами, может быть, они найдут какой-нибудь другой выход. – Он глубоко выдохнул: – А ты пока повидайся с этим типом, Зией. Постарайся выяснить, о чем он думает. Но будь аккуратна, не выдай наших планов. Нам сыграет на руку, если ты сможешь понять, на какие уступки готов пойти Зия. Вечером снова свяжемся.

– Договорились, сегодня я встречусь с Зией, о результатах отчитаюсь.

– Хорошо…

Я думала, он сразу повесит трубку, но нет.

– Не расстраивайся из-за того, как закончилось дело. Я знаю, ты сделала все, что было в твоих силах. До свидания и удачи.

Не буду врать, я удивилась. Саймон, конечно, был хорошим боссом, но он не выносил неудач. Если дело заканчивалось для фирмы плохо, он сразу спускал на вас всех собак. Первый раз за все то время, что мы работали вместе, я получила от него толику сочувствия.

– Спасибо, – сказала я с благодарностью в голосе, – приятного дня.

Когда я уже прощалась с Саймоном, мимо проехало такси, но я решила его не останавливать. Пока телефон под рукой, следовало позвонить Зие. Он не торопился взять трубку, но я была настойчива. Ответил он только после восьми гудков.

– Алло, мисс Карен, – голос Зии был холоден, говорил он торопливо: – Прошу прощения, я сейчас на встрече в банке.

– Нет, это я прошу прощения, Зия-бей. Буду краткой. Нам надо встретиться, в расследовании появились новые детали, перед внесением в отчет стоит обсудить их с вами.

– Какие еще детали?

Он начал горячиться. Это хорошо, надо заставить его понервничать.

– Это не телефонный разговор. Кроме того, у вас сейчас не очень много времени. Расскажу вам все при встрече.

По моему голосу он должен был понять, что речь идет о серьезных вещах. Кроме того, два его сотрудника находились сейчас под арестом, ему наверняка было интересно узнать, какой информацией я располагаю.

– Хорошо, увидимся через пару часов.

– Где?

Он самоуверенно ответил:

– Не волнуйтесь, Конья – маленький городок, я вас найду. До свидания.

Он повесил трубку, не дав мне спросить, как именно он предполагает меня найти. Видимо, встреча в банке обещала ему много денег, и он совсем не хотел портить свое реноме перед присутствующими разговорами о неприятных вещах.

41

Тому, у кого нет мюршида, наставником служит дьявол

Как и вчера, перед воротами дервишей я увидела небольшую очередь. В этот раз она состояла не из англичан, а из французов. Меннана нигде не было. Я что, пришла слишком рано? Бросила взгляд на часы, нет, все верно, ровно двенадцать. Я уже собиралась звонить ему, как вдруг из-за турникетов раздался знакомый голос: «Я здесь, мисс Карен, здесь». Наконец я его разглядела и подошла поближе, внутрь меня пустил одетый в официальную одежду сотрудник музея, который сразу же куда-то ушел.

Двор тюрбе вновь был забит посетителями. Пробираясь через любопытствующую толпу, я сказала:

– А вы, похоже, появились здесь сильно заранее.

– Так случилось, – он смущался, будто в чем-то провинился. – Сразу после того, как мы расстались, мне позвонил дядюшка Иззет. Он спросил, могу ли я его подвезти до мавзолея. У него был очень грустный голос, я сразу подумал, что произошло что-то нехорошее. Забрал его из дома и отвез в музей.

– И что же произошло? Кто его расстроил?

– Кто его может расстроить! – зло сказал мой коллега. – Конечно, мерзавец Зия. Он собрался лишить дядюшку Иззета его дома. Этот бей-эфенди собирается взять кредит в банке, а дом отца предоставить в залог.

Видимо, у Зии совсем плохо с деньгами. Это может сыграть нам на руку, когда будем торговаться. Но все же меня больше заботил старичок.

– А как сам Иззет-эфенди относится ко всему происходящему?

– Как ему относиться… Конечно же, он против. Кроме того, выступает не только на словах, но наконец готов совершить то, что давно собирался. Именно из-за этого ему нужно было в музей.

Я не поняла, о чем он:

– Из-за чего?

Меннан расплылся в доброй улыбке, его зеленые глаза просияли:

– Он собирается пожертвовать свой дом музею. Он хочет пожертвовать все свое имущество и недвижимость музею Мевляны! Об этом они говорили с директором музея Саим-беем. Есть некоторые бюрократические препоны, поэтому после вашего разговора мы собираемся съездить к моему адвокату.

Я еще больше зауважала Иззета-эфенди. Легкое ли дело, обойдя собственного сына, пожертвовать всю накопленную за долгую жизнь собственность музею.

– Ладно, но как на это среагируют родственники? – спросила я. – У него нет других детей?

Меннан радостно ответил мне:

– Никак! Кроме Зии, у него никого нет.

Я беззвучно рассмеялась.

– Зия-бей не сильно обрадуется, когда узнает, как с ним обошелся отец.

– Чего ему радоваться, – жестко сказал Меннан, – давно уже заслужил.

Мы наконец-то выскочили из пестрой толпы туристов и зашли в коридор. Мой коллега показал на деревянную дверь справа:

– Нам сюда, мисс Карен, господин директор отвел нам эту комнату.

Внутри перед единственным окном сидел Иззет-эфенди. После рассказов Меннана я предполагала найти его нервным и взвинченным, но он выглядел совершенно спокойным, ничем не отличался от себя вчерашнего. Когда я подошла, он поднялся на ноги и с улыбкой протянул мне руку:

– Здравствуй, дочка.

Рукопожатие Иззета-эфенди было довольно слабым.

– Всякий раз, когда я с тобой вижусь, чувствую запах Пойраза. Благослови тебя Аллах.

– На самом деле мы вам очень обязаны, – сказала я, смотря на него с любовью, – очень рада, что вы согласились встретиться.

Его лицо просияло.

– Ну что ты, разве я могу отказать во встрече дочери Пойраза.

Он указал рукой на скамью напротив:

– Садись, пожалуйста.

Я присела и огляделась – комната была похожа на небольшую библиотеку. На застекленных полках стояли ряды томов в обложках из кожи с золотым тиснением, на стенах висели картинки, изображавшие Мевляну и вращающихся дервишей, откуда-то, непонятно откуда, доносился тихий звук нея.

– До чего здесь хорошо, – проговорила я, – какая маленькая, но симпатичная комната.

– А разве может здесь быть нехорошо? Это келья досточтимого Мевляны, – в карих глазах старца отразилась печаль, – она нуждается в реставрации, а для этого нужны деньги, много денег… Совсем недавно мы разговаривали об этом с директором Саим-беем.

– Надеюсь, нужные деньги найдутся благодаря таким меценатам, как вы, – брякнула я.

Лицо Иззета-эфенди будто пожухло, он обиженно посмотрел на Меннана. Бедняга покраснел, как помидор, и был готов провалиться сквозь землю. Кажется, я совершила большую ошибку.

– Прошу прощения, – ситуация требовала исправления, – это я заставила Меннана все мне рассказать, он ни в чем не виноват.

Обида старика прошла так же быстро, как проходит летний дождь.

– Никто ни в чем не виноват, – в его глазах опять был прежний покой. – Хвалиться своими добрыми делами нехорошо, но раз уж все вышло наружу, то и отпираться не стоит.

Повисло недолгое молчание. Мы плохо начали. Похоже, сейчас он не захочет говорить о сыне. Видимо, стоит забыть о Зие и сразу перейти к разговору о Шамсе.

И вдруг старик заговорил сам, отвечая на не заданный ему вопрос:

– В священном Коране в суре Худ дается прекрасный пример отношений между отцом и сыном. Аллах предупредил пророка Нуха о приближающемся потопе и повелел ему построить ковчег. Те, кто уверовал, должны быть в него приглашены. А тем, кто не уверовал, кто смеялся над проповедями Нуха, вход на гигантский корабль был закрыт. К сожалению, среди них был и сын пророка Нуха. Несмотря на все уговоры отца, он отказывался зайти в ковчег, говорил, что заберется на высокую гору и так спасется от гневных вод. Но не спасся, бурные потоки утянули его за собой. Пророк Нух взмолился Аллаху: «Он был членом моей семьи, почему ты не спас его?» Всевышний ответил: «Нет, Нух, он не был членом твоей семьи, потому что поступил неверно». Этот ответ позволил Нуху понять, как все обстоит на самом деле, и больше он не спрашивал Аллаха о сыне.

Он перевел свои карие глаза на меня:

– Вот так, дочка. Пусть Зия и считается моим сыном, но он не член моей семьи. Пусть Аллах защитит людей от происходящего зла. Я знаю, что вы с ним сотрудничаете, но вот все, что я могу сказать. Уважьте старика, воздержитесь от дальнейших расспросов.

Иззет-эфенди порядком меня устыдил.

– Простите, – сказала я извиняющимся тоном, – мы не будем больше говорить про Зию-бея… Тема, которая меня интересует гораздо больше – дружба между Мевляной и Шамсом.

Он встрепенулся, точно я напомнила ему о чем-то забытом.

– Ты нашла историю о кровоточащем кольце из книги досточтимого Шамседдина? К сожалению, экземпляр из моей библиотеки где-то затерялся.

– Мы нашли, все в порядке…

Мне не хотелось углубляться в эту тему.

– Я прочитала эту историю. Интересно, конечно, но никакой связи с моим кольцом нет.

– Ну и ладно, – он не стал настаивать, – ну-ка, скажи, а почему тебя так заинтересовала связь между двумя великими мужами?

Сейчас следовало отвечать честно:

– На самом деле я пытаюсь понять, что за отношения существовали между пакистанцем Шахом Несимом, о котором я вчера вам рассказывала, и моим отцом. Думаю, Мевляна и Шамс служили для них примером.

Ему понравилась моя искренность:

– Ты права, все мы считаем их образцом. Но что же ты конкретно хочешь узнать?

– Как два мужчины могут быть так близки друг с другом? Что это за дружба, когда два взрослых человека не могут расстаться даже на миг?

Он прикрыл глаза, будто мои слова глубоко на него подействовали, и, легонько покачав головой, заговорил:

– Их связывала любовь. Досточтимый Мевляна так говорил об этом чувстве: «Любовь, лишившая меня всего, что я имел, взамен подарила настоящую свободу». Но те люди, что верят только своим глазам, вряд ли поймут эту фразу.

Он приоткрыл веки и посмотрел на меня запьяневшими глазами.

– Многим людям интересно, что делали Мевляна и Шамс долгие дни в закрытой комнате, куда удалились сразу после своей встречи. Из-за чего, покинув ее, досточтимый Мевляна перестал давать уроки, читать проповеди, а посвятил всего себя разгадке великой тайны? В один из дней их уединения Кира-хатун, жена Мевляны, не смогла сдержать своего любопытства. Понимая, что совершает дурной и недостойный поступок, она все же заглянула через дверную щелку, чтобы узнать, чем же заняты два избранника Аллаха. Они сидели друг напротив друга. Ни звука, ни шороха, ни шепота не исходило от них. Лица были наполнены глубоким покоем, глубокой умиротворенностью, глубоким счастьем. Два духа, скрытые в двух телах, говорили друг с другом без помощи языка, губ, жестов, одними взглядами. Кире-хатун недоступен был такой способ ведения беседы, потому она ничего и не поняла.

Ничего не поняла не только Кира-хатун, но и я.

– Так чем они занимались, – в моем голосе чувствовалось волнение, – что можно делать, сидя вот так вот, не произнося ни слова?

– Они искали… – терпеливо ответил Иззет-эфенди, – сидя в полной тишине, без лишних движений, без вопросов и ответов они искали себя. Но поиск себя, по сути, является поиском Всевышнего. Вот поэтому один оказался влюбленным, а другой возлюбленным. Они знали, что невозможно постичь Господа без любви. Досточтимый Мевляна так говорил об этом: «Сердце и любовь раздевались за занавесом лица / Совсем рядом друг с другом, слившиеся почти до конца / И хоть Джабраил в тот момент себя перед ними яви / Он сгорел бы дотла в пламени их любви». Вот так, дочка, они избрали любовь для постижения Всевышнего.

Эти слова меня порядком запутали. Чтобы как-то разобраться, я спросила:

– Эта любовь… Она же отличается от той, что существует между мужчиной и женщиной?

Он будто расстроился из-за моей глупости, но на его лице не отразилось презрения.

– Я уже говорил вчера, любовь между мужчиной и женщиной ничтожна, ограниченна, преходяща, ее огонь слаб. Она не может воспитать человека, полностью овладеть им, заставить забыть самого себя, – он поднял вверх указательный палец правой руки и вновь прикрыл глаза. – Ты слышишь?

Мелодия, которую играл ней, теперь звучала громче и печальней.

– Вот она – любовь. Как говорил досточтимый Мевляна: «Все мы подобны нею, а Ты музыкант». Великий поэт верил, что к Аллаху ведет много дорог, но для себя он выбрал музыку и радения… Если верить словам Ахмета Эфляки, в один из дней Мевляна сидел и слушал музыку. В это время к нему пришел друг, который сразу же повернулся к тому, кто музицировал перед досточтимым, и жестко сказал: «Прекрати, разве ты не слышишь, что звучит азан?» Но тут заговорил Мевляна и запретил музыканту отрываться от инструмента: «Эта музыка – тоже азан. Обе мелодии обращаются к Аллаху. Одна зовет вознести ему молитву, другая просит человека, чтобы он задумался о могуществе Всевышнего, ощутил его любовь. Не относись к музыке свысока, в ее ритме кроется тайна, если я открою ее, то мир перевернется с ног на голову»… Вот такая история. Тайна, о которой говорил Мевляна, и есть любовь. Музыка же – азан, призывающий человека любить. Поэтому в первых строках «Месневи» досточтимый Мевляна хвалит ней: «Прислушайся к голосу нея – о чем же он плачет, скорбит? / О горестях вечной разлуки, о горечи прошлых обид» [43]. Тростник для нея срезают на берегах озер. Прорезают в тростинке семь дырочек, и инструмент готов. И каким бы мастером ни был музыкант, где бы и в каких условиях он ни играл, ней всегда поет о собственной тоске. Потому что он всегда остается частью того целого, что называется озером. Настоящий покой, настоящее счастье, настоящую радость он может обрести только тогда, когда вновь сольется с целым. С другой стороны, ней по-прежнему несет в себе дух и память берега озера. Так же и Всемогущий Аллах вылепил из глины тело, вырезал в нем семь дырок и своим дыханием оживил Адама. Когда Аллах вдыхал в Адама жизнь через нос, он передал ему и частицу божественного духа. То есть создатель неба и земли, правитель четырех иклимов, семи континентов и девяти небес все время жив в нас. Вот только наша низменная природа заставляет нас совершать ошибки, рождает голод по еде, сну, плотским утехам, а постоянно растущее эго стремится запрятать священную частицу Господа в самый дальний угол души, из-за чего многие люди не понимают даже, какая ценность таится внутри них самих. Тех же, кто заметил ее отблеск и посвятил всего себя ее поискам, мы называем влюбленными. Поиск сам является любовью. То есть прежде всего необходимо искать. Но нельзя искать в одиночку, рядом должен быть учитель, мюршид, иначе говоря, возлюбленный. Потому что никто не может без чужой помощи пройти по мосту страсти, что тоньше волоса и острее ножа. Но как только ищущий сумеет пересечь его в первый раз, ему больше не нужен возлюбленный. Теперь он один сам себе влюбленный и сам себе возлюбленный. Таков же и Аллах.

– То есть Шамс был тем, кто привел Мевляну к Аллаху?

Иззет-эфенди с улыбкой покачал головой:

– Или указал ему путь. У Шамса есть прекрасная история, которая раскрывает отношения между мюридом и мюршидом. Однажды мюрида спросили: «Кто более велик – твой мюршид или Абу Язид Бистами?» Мюрид без малейших раздумий ответил: «Конечно, мой мюршид». – «Кто тогда более велик – твой мюршид или пророк Мухаммед?» Ответ был прежним: «Мой мюршид». «Кто же тогда более велик – твой мюршид или Всемогущий?» И вновь его ответ не изменился: «Мой мюршид». – «Нет ли ереси в твоих словах?» Мюрид был уверен в себе и своих ответах и с гордостью объяснил: «Ереси нет. Потому что мой мюршид рассказал мне о существовании Аллаха, его единстве, о том, какие удивительные качества в нем соединяются, и что ни подобного, ни схожего с ним не существует. Тому же, у кого нет мюршида, наставником служит дьявол».

Этими словами Иззет-эфенди закончил свой рассказ, после оглядел нас и добавил:

– Как следует из этой истории, связь между мюридом и мюршидом глубже самой большой страсти.

Меннан остался под большим впечатлением и с восторгом произнес:

– Вот поэтому Мевляна говорил, что его религия – любовь.

Старик по-дружески погладил его ладонью:

– Кто же может понять безумные речи Меджнуна, кроме Лейлы?

Выходит, Шах Несим был возлюбленным моего отца. Был тем, кто вел отца к Господу. Вот почему этот пакистанец был так важен для него. По той же самой причине Мевляна не отказывался от Шамса. А что же сам Шамс? Без сомнения, Мевляна имел для него то же самое значение. Они оба одновременно были влюбленными и возлюбленными, мюридами и мюршидами. Но Шамс не умел так красиво выражать свои чувства, как делал это Мевляна. Он не говорил так много о любви, не терял от восторга голову. К тому же он просто не был поэтом, в нем не было склонности к поэзии. Он вел себя так, будто выполнял миссию, и думал только о тяжести своего святого долга. Он был тверд на своем пути. Его задачей было сделать из обычного улема по имени Мухаммед Джеляледдин чудесного дервиша, чьи слова будут жить многие века, иначе говоря, найти в глубинах души рожденного в Балхе служителя ислама того, кого мы позже назовем Мевляной Джеляледдином Руми.

– И поэтому его убили? – мой вопрос оказался настолько прямым, что Иззет-эфенди будто бы даже удивился:

– Кого? Досточтимого Шамса?

Я кивнула.

– Все от ограниченности, незнания. Они воспринимали Коран напрямую, в то время как за каждой его буквой, за каждым знаком кроется миллион значений. Шамс-эфенди был мудрым мужем, постигшим такие глубины Святой книги, которые были недоступны этим двоечникам. Глупость не давала им понять ни Коран, ни Шамса, поэтому они стали ему врагами. Объявили его грешником, еретиком. Они даже не пытались понять его ценности. А все потому, что их разумы и сердца застила тьма. Потому что все они были глупцами. А глупцы существуют как среди мусульман, так и среди христиан или иудеев, дочка.

– А Алаэддин Челеби, почему он оказался замешан в убийстве?

Иззет-эфенди криво улыбнулся:

– Помнишь, в начале нашего разговора мы упоминали суру Худ? Так вот, те слова, с которыми Всевышний обратился к Нуху, подходят и для отношений между досточтимым Мевляной и Алаэддином.

Мне очень не хотелось расстраивать старика, но сваливать всю вину только на среднего сына Руми тоже было неправильно.

– Но, Иззет-бей, – я старалась выбирать максимально мягкие выражения, – Алаэддин Челеби был влюблен в Кимью-ханым. Более того, у нее были ответные чувства. Досточтимый Мевляна же, зная о происходящем, все же выдал Кимью за Шамса. А сам бродячий дервиш с радостью согласился жениться на девочке, еще не достигшей совершеннолетия. Вдобавок Ахмет Эфляки пишет в своей книге, что причиной смерти Кимьи-ханым был как раз Шамс. Конечно, мы не знаем этого точно, но новость о смерти любимой могла свести Алаэддина с ума. Разумеется, этого недостаточно, чтобы объяснить убийство человека, но разве мы не можем хотя бы попытаться понять этого юношу?

Иззет-эфенди побледнел и некоторое время молча покусывал нижнюю губу.

– Я слышал похожую историю, – наконец-то заговорил он вновь, и в его словах не было ни отзвука раздражения. – Но я думаю, что это одна из сплетен, что окружали Шамса всю его жизнь. Я не верю, что меняла двух миров мог пойди на поводу у собственной низменной природы. Такое просто невозможно. Да, время от времени он мог быть жесток, но только к тем, кто заслужил такое отношение. Досточтимый Мевляна же не то что вредить, даже думать о зле не был способен.

Мне не очень понравилась категоричность Иззета-эфенди, ведь мы не могли знать, как все было на самом деле.

– Но если все это не слухи, а правда… – начала я.

– Не думаю, – старик твердо меня прервал, – пусть даже все и выглядело так, как ты говоришь, но за всем происходящим есть свой скрытый смысл. Истина кроется с одной стороны двери тайн, мы же находимся с другой и не всегда можем ее постичь.

Как это обычно бывает во всех спорах о религии, как только речь зашла о том, верить или не верить в иную точку зрения, Иззет-эфенди начал рьяно отстаивать ту позицию, что была привита ему еще в детстве. Я не стала продолжать спор, поскольку мы уже оказались в логическом тупике. Но мне было очень интересно узнать, как Мевляна отнесся к своему сыну-убийце.

– Хорошо, а что же Мевляна? Что он сделал, когда узнал, что его средний сын замешан в убийстве Шамса? Отрекся от него?

Иззет-бей посмотрел на меня странно, так, будто я говорила о чем-то невозможном.

– Разве досточтимый Мевляна мог так сделать? В его сердце не могла поселиться злоба. Без сомнений, он простил сына, ведь на его саркофаге он написал следующие строки: «О великий Аллах! Если ты принимаешь к себе только праведников, то кому нам молиться за грешников?» Когда друзья спросили Мевляну, почему он выбрал именно эту надпись, тот ответил: «В мире тайн мне явился дух Шамса. Он попросил меня простить Алаэддина, забыть все его прегрешения». Разве мог Мевляна не откликнуться на просьбу великого шейха?

Иззет-эфенди верил в эту версию, но мне казалось, что в словах Руми крылось больше раскаяние отца, понявшего, что совершил ошибку.

42

Вся суть – в смирении

Мы выходили из музея Мевляны примерно в обеденный перерыв. Город в середине дня погрузился в полумрак, небо заволокли плотные темно-синие тучи. Собиравшийся с самого утра дождь, кажется, был готов пролиться. Мне пора было уходить, а у Иззета-эфенди и Меннана еще были дела в музее. Им надо было обсудить с директором несколько вопросов, связанных с правами наследования, а потом Меннан должен был отвезти старика к адвокату.

Я уже вставала со скамейки, когда Иззет-бей меня вежливо остановил:

– Ты снова торопишься уйти без подарка. Видимо, вчерашний тебе не полюбился.

– Нет, вы что, напротив, он замечательный, – я залилась краской, – просто забыла. Нужно время, чтобы привыкнуть к вашим традициям.

Он обиженно посмотрел на меня:

– Это не только наши, но и твои традиции. Ты можешь забыть все, но всегда помни, что ты – дочь Пойраза. Что бы ни говорили, твой отец был хорошим человеком.

Я не собиралась затевать новый спор и предпочла просто молча и вежливо его выслушать.

– Я прочту тебе четверостишие Мевляны в качестве подарка, если ты, конечно, не против.

– Конечно, не против, пожалуйста, читайте!

Мой взгляд упал на сидевшего сбоку Меннана – кажется, он был в совершенном восторге, скрестил руки на груди и занял позу слушателя.

Я влюблен лишь в любовь, не в закон мусульман.

Я слабей муравьев; я – не царь Сулейман.

Все, чем я обладаю, лишь бледные губы,

Да голодный живот, да дырявый карман [44].

Старик закончил читать и спросил:

– Тебе понравилось?

– Понравилось.

Это была чистая правда.

– Очень красивое стихотворение.

Хоть наши с ним взгляды и расходились довольно сильно, мне очень приятно было разговаривать с Иззетом-эфенди. Если бы не эта встреча с директором музея, я была бы готова сидеть с ним часами напролет. Не знаю, то ли из-за его вежливости, то ли из-за уважения к словам собеседника, то ли из-за покоя, отражавшегося на лице человека, посвятившего свою жизнь служению вере, то ли из-за его яркого молодого взгляда – мне очень нравилось проводить время рядом с ним. Возможно, через него я начала любить отца. Как он видел во мне отражение своего старого друга, так и я разбирала в нем черты отца. Да, та злость, которую я чувствовала к своему родителю, постепенно проходила. Возможно, в ней и была причина всех моих кошмаров, галлюцинаций, странных снов. Связанные с отцом воспоминания, которые я подавляла долгие годы, вышли наружу. Нет, я по-прежнему не простила ему, что он ушел от нас, но теперь я почувствовала, что скучаю и с каждым днем все сильнее. Вот бы было наоборот, вот бы каждый новый день уносил с собой частичку грусти по человеку, которого больше нет с нами…

Я шла по улице, размышляя обо всем этом, когда зазвонил телефон. Скорее всего, это Зия-бей, сын, у которого нет ничего общего с отцом. Я вытащила мобильный из сумки. Нет, звонил не Зия, а мама. Я обрадовалась тому, что услышу ее голос.

– Алло, мамочка.

– Алло, Карен, – ответила она в волнении, – ты в порядке? С ребенком же ничего не случилось?

– Да, мам, я в порядке. С ребенком тоже все хорошо. Почему ты вообще спрашиваешь?

– Ты оставила очень пугающее сообщение на автоответчике… У тебя был очень беспокойный голос. Словно случилось что-то плохое…

Она была, конечно, права, но не рассказывать же ей о том, что произошло ночью на кладбище.

– Тебе просто показалось, – бодро ответила я, – все в порядке. Я тоже переволновалась, когда тебя не оказалось с утра дома. Кто устраивает митинги в такую рань?

– Я не была на митинге. Я ходила на Хайгейтское кладбище.

Я вспомнила, что была там впервые как раз с мамой. Мы пришли отметить столетие со дня смерти Карла Маркса. Маму вряд ли можно было назвать убежденной марксисткой, она просто питала симпатию к левым и прогрессивным идеям, а вот ее подружка тетушка Бетти была верной последовательницей идей Троцкого. Именно она потащила мою маму на церемонию, я же оказалась там совершенно случайно: папа должен был присутствовать на заседании конийского землячества в Лондоне, поэтому маме пришлось взять меня с собой. Так что, когда она заговорила о Хайгейте, мне вспомнилась именно эта история.

– Опять ходила на могилу Карла Маркса?

Мама очень серьезно ответила:

– Нет, я пришла к Мэтту. – Потом иронически добавила: – Но ты права, Карл Маркс тоже там. Мэтт никогда не любил радикалов, Маркс ему тоже не нравился. Но вот, теперь они лежат в одной земле.

Я облажалась.

– Прости…

Мне и правда было стыдно.

– Я думала, что ты не пойдешь на могилу к дяде Мэтту.

– Ты права, я не собиралась, но минувшей ночью он явился мне во сне.

Вот так мама! Но если ее дочь разговаривает ночью с мертвецами, то почему бы и ей не завести такую привычку?

– Да, а что он от тебя хотел?

– Цветы…

– Цветы?

– Я не шучу, он попросил у меня цветы. Уточнил даже вид, число и цвет.

– И какие же цветы ему понадобились?

– Розы. Он попросил у меня семь желтых роз. Чтобы исполнить его просьбу, я так рано и ушла из дома.

Удивительно, похоже, что этим утром мы с мамой одновременно находились на кладбищах. Пока она в Лондоне на столетнем Хайгетском погосте возлагала цветы к могиле своего первого молодого человека, я в Конье с непонятными целями гуляла по тысячелетнему «кладбищу трех».

– Его могила хотя бы в хорошем месте?

Я понятия не имела, что полагается спрашивать в таких случаях…

– Насколько я помню, там шикарный некрополь.

– Какая разница, хорошее место или нет, красиво там или нет. Тем, кто лежит под землей, это все равно…

Мама вновь переменилась: романтическая дама, готовая по первому велению духа своей первой любви прибежать на кладбище с букетом цветов, ушла, а ей на место пришла закоренелая материалистка Сьюзан. В это время я проходила мимо мечети султана Селима, до дверей отеля оставалось от силы десять – пятнадцать метров.

Я не захотела прерывать наш разговор и решила пока посидеть в маленьком парке перед мечетью на красной скамейке, приютившейся в корнях высокого кипариса.

– Мам, а в каком возрасте я перестала ходить во сне?

– Откуда такой вопрос? – она напряглась.

Всякий раз, когда мы говорили про мои детские психологические проблемы, она начинала нервничать.

– Чего ты заговорила про глупости вроде лунатизма?

Ее надо было успокоить.

– Мам, ну какие глупости. Ты же прекрасно знаешь, что в детстве я ходила во сне. Мне просто интересно узнать, до скольки лет это продолжалось.

Мама продолжала волноваться:

– А зачем? Чего это ты вспомнила про свои детские болезни?

– Да ничего особенного. Просто вчера вечером по телевизору показывали фильм, там была девушка-лунатик, вот и вспомнилось. Так в каком возрасте я прекратила так гулять?

– Доченька, ты была в высшей степени нормальным ребенком.

Ну вот ведь заладила, разве я про это спрашиваю? Видимо, она пыталась сменить тему.

– Мамочка, я знаю, что была нормальной. Но все-таки спрашивала я у тебя про другое.

Мои слова только привели ее к очередному приступу тревоги.

– Карен, ты действительно в порядке? Ты от меня ничего не скрываешь?

– Все хорошо, мам, что я могу от тебя скрывать?

– А ребенок?

– И с ребенком все хорошо, ничего страшного. Ты зря волнуешься.

– Ну ладно. Но я хочу, чтобы ты знала, что я не перестаю волноваться с того момента, как ты вообще решила поехать в этот город.

У мамы была отлично развита эмпатия: по малейшему изменению моего голоса она мгновенно понимала, что со мной что-то не в порядке. В таких случаях приходилось прибегать к единственному работающему методу: от всего отпираться.

– Успокойся, мам, поверь, никаких проблем нет. Если бы были, я бы разве промолчала?

– Именно, что промолчала бы, – сказала она уверенно, – это твое любимое занятие – прятать от меня свои проблемы. Твой отец был таким же, эта черта характера досталась тебе от него. У Пой-раза было столько хороших качеств, а ты выбрала самое худшее.

Мне захотелось как-то ее успокоить.

– Я поняла, – решила я пошутить, – ты просто злишься на меня из-за того, что я так на него похожа.

– Совсем не так. Я никогда на него не злюсь, с чего бы мне переносить это на тебя?

Ее голос вновь погрустнел. Повисла короткая тишина.

– Мама, а ты действительно его простила? – прозвучал мой прямой вопрос. – Ты на него больше не сердишься?

Она тут же ответила:

– Я на него не сержусь… Если ты кого-то очень любишь, Карен, действительно любишь, то, что бы он тебе ни сделал, в конце концов ты его простишь. Я простила твоего отца. Плохо только, что Пойраз об этом не знает. Ах, если бы только можно было сказать ему напрямую…

– Может быть, получится, – постаралась я утешить ее, – однажды…

– Ты что, встретилась в Конье с отцом? – прервала она меня. – Отсюда все твои вопросы?

Ее голос будто помолодел. Мне бы очень хотелось дать ей положительный ответ, но, увы, пришлось расстроить.

– Нет, мам, я не встретила отца. Да и не знаю, нужно ли бы мне было с ним видеться…

– Конечно, нужно, Карен, – ее голос смягчился, в нем появилась нежность, – ты в этом не хочешь признаваться даже самой себе, но ты бы хотела с ним встретиться.

Мама была права, мне бы хотелось с ним поговорить или хотя бы увидеть его одним глазком, но почему-то я решила с ней не согласиться.

– Даже если так, не думаю, что отец бы этого хотел. Если бы у него было такое желание, он бы давным-давно нас нашел.

– У него могут быть свои причины, дочка… Причины, которые мы не можем понять.

Вот так всегда. Когда мы говорили о других людях, она была готова растерзать их на куски, но мой отец был исключением, его она всегда защищала. И, по ее мнению, это я испытываю страшную слабость к Найджелу! Понятно, что чувства такого рода нельзя сравнивать друг с другом, но моя слабость к Найджелу выглядела весьма бледно в сравнении с ее одержимостью Пойразом. Меня нервировало, что после того, как он с нами поступил, она по-прежнему была к нему так привязана. А когда отец нас покидал, она и пальцем не пошевелила, чтобы его остановить.

– Брось, мам, что еще за причины, которые мы не можем понять. Вы просто не смогли справиться с собственным браком. Спасибо, что ты была рядом со мной, вот отец, совершенно не задумываясь о моем будущем, просто развернулся и ушел.

– Потому что я без тебя бы не выжила, а про отца, пожалуйста, не говори так дурно. Ты понятия не имеешь, с чем он сталкивался, через что прошел.

И вот она снова защищала отца.

– Раз уж ты так его любишь, то почему позволила уйти? Почему не попыталась его остановить?

Я не хотела, чтобы мои слова звучали как упрек, но так вышло. Впрочем, мама не обиделась.

– Потому что он не мог жить вместе с нами, – сказала она очень спокойно, – избранный им путь никогда не совпадал с нашим.

Мой взгляд упал на ворота мечети султана Селима. Я увидела двух бородатых мужчин, выходящих из мечети наружу, у обоих в руках были длинные четки, которые они синхронно положили в карманы, когда начали надевать оставленные перед входом ботинки. Они спокойно разговаривали друг с другом, отправив свои религиозные обязанности. Господи, как бы мне хотелось стать такой же спокойной, такой же счастливой, как они. Видимо, поэтому я нервно переспросила в трубку:

– Как это не совпадал? Он же не был фанатичным мусульманином, годами жил в твоей стране, годами принимал твою культуру. Он никогда не пытался обратить тебя в свою веру. По крайней мере, был в этом не упорней какого-нибудь местного протестанта.

– Все так.

– Тогда почему ты дала ему уйти? Только не говори мне, что у вас была разная вера, потому что твоя вера, точнее твое безверие, кажется мне куда более близким к религии отца, чем к какому-либо изводу христианства. Разве не так?

Ответ был тем же:

– Все так.

Она соглашалась со мной, и от этого я только больше нервничала, мой голос становился все громче:

– А если так, то почему ты его отпустила? Почему дала человеку с именем Шах Несим увести его за собой? Ты не могла вести себя немного иначе? Ты не могла быть более снисходительной?

– Это бы не помогло, Карен, – в ее голосе чувствовалась глубокая тоска, – что бы я ни сделала, твой отец все равно бы ушел.

– Зачем ему уходить? Я помню его человеком, полным любви, которая проливалась как на меня, так и на тебя. Если бы ты думала тогда, как сейчас, если бы ты вела себя тогда, как сейчас, то все могло закончиться по-другому, отец остался бы с нами.

– Прости меня, Карен, – ее голос дрожал, было видно, что слова ей даются с трудом, – возможно, мне надо было сделать тогда так, как говоришь ты.

Ее слова, ее дрожащий голос привели меня в чувство. Что я делаю? Почему я виню маму в том, что произошло много лет назад? Если в этой ситуации и был главный виновник, то им, без сомнения, был мой отец.

Меня съедало раскаяние, а мама вдруг снова заговорила:

– Но даже если бы я поступила так, как говоришь ты, он все равно бы ушел. Карен, твой отец исправлял ранее совершенную им большую ошибку.

– Какую ошибку?

– Он ошибся, когда много лет назад оставил Конью и своего шейха, чтобы уехать за мной в Англию. По мере того как утихала страсть между нами, он все больше вспоминал о своей прошлой любви. Он скучал по своей обители, своему шейху, своей дервишеской жизни.

Я говорила так мягко и мирно, как только могла:

– Мам, я все-таки с тобой не согласна. Возможно, если бы ты не конфликтовала с отцом, принимала бы его таким как есть, он бы не заскучал ни по обители, ни по шейху, ни по дервишеской жизни.

– Ты ничего не понимаешь, Карен, – сказала она, успокаиваясь, – что бы я ни делала, твой отец все равно бы ушел. Даже если бы ты была уже достаточно взрослой, чтобы помогать мне, даже если бы мы вдвоем создавали ему максимально комфортные условия для жизни в семье, он все равно бы ушел.

Я ничего не понимала:

– Но зачем уходить?! Зачем оставлять людей, которых любишь?

– Потому что твой отец, как и все другие дервиши, верил в великую тайну. Тайну, которая важнее тебя, важнее меня, важнее всего человечества. Постичь это тайну можно, только двигаясь путем любви, но не той любви, что доступна нам с тобой…

И вновь у меня перед глазами возникли лица отца и Шаха Несима, Шамса и Мевляны из снов, Иззета-эфенди. Я вспомнила их уверенность в себе, вежливость в обращении, манеры, в которых ощущалось одновременно безразличие и понимание этого бренного мира, и те слова про великую тайну, что слетали с их губ.

– Ты говоришь о любви к Богу? – старалась понять я. – О божественной любви?

– Нет, дорогая, я говорю о слиянии с божеством. Любовь была не чувством, которое вело твоего отца к Всевышнему, а путем, который вел к растворению себя в Боге.

Внезапно в небе блеснула молния, а следом до меня донесся звук грома. Кажется, наконец-то начинался дождь. Но ни разрезавшие небо на части молнии, ни перспектива промокнуть до нитки меня не сильно волновали, мне вспомнились слова, что Иззет-эфенди говорил с полчаса назад.

«Когда Аллах вдыхал в Адама жизнь через нос, он передал ему и частицу божественного духа. То есть создатель неба и земли, правитель четырех иклимов, семи континентов и девяти небес все время жив в нас. Вот только наша низменная природа заставляет нас совершать ошибки, рождает голод по еде, сну, плотским утехам, а постоянно растущее эго стремится запрятать священную частицу Господа в самый дальний угол души, из-за чего многие люди не понимают даже, какая ценность таится внутри них самих. Тех же, кто заметил ее отблеск и посвятил всего себя ее поискам, мы называем влюбленными. Поиск сам является любовью. То есть прежде всего необходимо искать. Но нельзя искать в одиночку, рядом должен быть учитель, мюршид, иначе говоря, возлюбленный. Потому что никто не может без чужой помощи пройти по мосту страсти, что тоньше волоса и острее ножа. Но как только ищущий сумеет пересечь его в первый раз, ему больше не нужен возлюбленный. Теперь он один сам себе влюбленный и сам себе возлюбленный. Таков же и Аллах».

Вот он, великий секрет, та самая абсолютная истина, которую мне старался объяснить Шамс. Общая цель моего отца, Шаха Несима, Шамса, Мевляны и Иззета-эфенди – стать единым с Богом. Разве это плохо? Мне кажется, что сколько бы ни было задано вопросов и сколько бы ни было получено ответов, истинный смысл значительно шире, глубже, больше.

Мама и не подозревала, о чем я думала в этот момент, поэтому просто продолжала говорить:

– У Бога нет потребности в человеческой любви. Ему не нужен супруг, как, например, мне, или ребенок, как тебе…

Тут мне вспомнилась другая история Иззета-эфенди. Та, про дервиша, который попросил Аллаха лишить жизни либо себя, либо собственного сына. Горькая, безжалостная история… Я в раздражении разогнала ожившие в голове образы и снова обратилась к маме:

– Ты правда веришь в это? Что отец сольется с Аллахом?

Усталым, но очень уверенным в собственной правоте голосом она ответила:

– Конечно, не верю, но я уважаю его убеждения. Ты была права, когда говорила, что его вера для меня ближе, чем все остальные религии мира…

– Тем не менее, – перебила я ее, – ты не думаешь, что слияние человека и бога возможно, что человек может стать богом.

– Ничто не ново под луной, – проговорила она, – правители хеттов верили, что после смерти становятся богами, римские императоры перед смертью учреждали собственный культ, христианство все построено вокруг истории о том, как человек стал богом. Превращение человека в бога – одна из самых древних людских фантазий. И в этом есть доля правды. Хочешь, смотри на это с религиозной точки зрения, хочешь, с научной, но единственное живое существо, способное что-то понимать в устройстве мира – это человек, и только человек может менять окружающую его природу. А не забывай, такие качества обычно приписывают богу. Ты права, я не думаю, что слияние человека с богом, в том смысле, в котором это понимал твой отец, возможно. Но несмотря на возвышенность его и его друзей над миром, их зацикленность на Аллахе и познании его, мне всегда импонировала их смелость и способность находить в Коране новые смыслы, готовность любить и других людей.

– Но полностью ты никогда не принимала их убеждения…

– Да, не принимала. Потому что мне нравится простая жизнь. Мой взгляд на мир, моя мораль просты до безобразия. Моя этика проста: не должно быть неравенства, чрезмерной власти и мнения, что твои убеждения лучше всех остальных. Я верю, что Земля создана для всех, и небо, вода, почва одинаково принадлежат всем без исключения живым существам. А кроме этого, всем людям в равной степени должно быть доступно знание. Я не считаю правильным, когда кто-то прячет свои знания, делает их закрытыми для широкой общественности. А еще мне очень не нравятся те люди, которые преуменьшают ценность чужой жизни.

– Но отец никогда не был таким, – заметила я, – он относился ко всем одинаково вежливо.

– Вежливость его и его друзей не совсем искренна. Это скорее броня, которая их защищает. Ведь они никому не говорят в открытую о своих мыслях. Это их тайна. А тайнами не делятся со всеми подряд…

– Мам, ты не думаешь, что это немного несправедливо, – опять прервала я ее, – если я правильно понимаю, то достижение тайны или абсолютной истины, превращение в совершенного человека или, если тебе так больше нравится, слияние с богом все же вещь недоступная всем и каждому. На этом пути есть свои ступени, уровни и остановки. Не каждый способен сразу же уловить суть. Простой человек, скорее всего, поймет их речи неправильно.

– Все верно, моя дорогая Карен…

Ее реакция меня удивила.

– Более того, у них есть причины, чтобы прятать свои убеждения. Им нужно защищать свою жизнь. Твой отец рассказывал мне про суфия Мансура Халладжа, который страшным образом был казнен в Багдаде примерно тысячу лет назад. Когда Мансур Халладж достиг высшей точки экзальтации, опьянел от божественной любви, он стал кричать «Ана-ль-Хак!», что в переводе с арабского значит «Я Бог!». Правитель из династии Аббасидов, придерживавшейся традиционного ислама, тут же распорядился задержать этого человека. Его бросили в тюрьму и несколько лет спустя казнили перед толпой горожан, отрезав руки и ноги.

– Как жестоко, – пробормотала я, – что это за ужасы…

– История религий полна таких страшных страниц, доча. Иудаизм, христианство, ислам – неважно. Как и история государств, история религий пишется кровью. Так что, как ты поняла, у твоего отца и его друзей, людей, придерживающихся не совсем ортодоксальных религиозных взглядов, есть веские причины, чтобы молчать. Но проблема не в этом. Проблема в том, что они свысока смотрят на наши простые жизни. Они отдают первенство не нашей реальности, а той, другой, что скрыта за завесой. Они говорят, что такие люди, как мы, во всем следующие своей низменной природе, даже не подозревают о существовании завесы и о том, что за мир, полный свободы, покоя и счастья, кроется за ней. Для них важнее мир по другую сторону. Потому что там каждый становится частичкой Бога.

– А ты веришь в существование этого второго мира?

– А есть что-то, что может заставить меня поверить? Есть какие-то доказательства его существования? Нет, и никогда не было. Только глупые легенды о чудесах, эффектные сказки, истории, которые люди пересказывают друг другу. Вот из-за этого я люблю религии. Сами того не понимая, они дают нам ключи к пониманию человечества. Они ставят нас лицом к лицу с нашими страхами, высвечивают наши душевные слабости, испытывают нашу храбрость. Чтобы понять человечество, надо понять созданные им религии.

Было странно слышать такие слова от мамы.

– Надо понять созданные им религии… – повторила я. – То есть ты считаешь, что они нужны?

– Нужны или нет, Карен, но они все же существуют. И до сих пор глубоко влияют на многих людей. Нельзя не обращать внимания на существующие явления, прятать голову в песок, как страус. Но, насколько мне известно, ни одна религия не может доказать существования другого мира, хотя все его обещают. А вот наш мир реален, а в нем реально не только богатство, но и бедность. Реальны умирающие от голода дети, реальны болезни, войны. Как можно просыпаться каждое утро, видеть всю жестокость, злобу и несчастие этого мира, но при этом верить, что с другой стороны завесы спрятан рай? Я не понимаю и не принимаю такой позиции. Да даже существуй он на самом деле, я бы не смирилась! Я люблю добро, я люблю приносить его, сторонюсь зла, стараюсь не пускать его в свою душу. И не из-за того, что надеюсь на награду за свои добрые поступки или боюсь воздаяния за причиненное мной зло. Чтобы быть добрым, человеку не нужен надсмотрщик сверху. Добро и зло живут внутри нас, рождаются на свет вместе с нами, а затем вместе с нами же умирают. Важно только то, какую сторону ты занял при жизни, какая разница, ждет нас дальше рай или ад. И пусть со смертью закончится все, и пусть не существует никакой другой стороны, старайся, трудись ради счастья следующих поколений, пусть ты даже не увидишь их своими глазами.

Прими свою долю, будь благодарен за нее жизни. Мне кажется, что жить одновременно очень просто, очень прекрасно и очень волнительно. Вся суть в смирении.

43

Он стоял в поднявшемся после дождя легком тумане

После того как мы закончили разговаривать, я еще какое-то время не могла подняться с красной скамейки под кипарисом. Я думала о словах матери, сидя под хмурящимся, бурлящим, пылающим всполохами молний небом. Значит, мой отец хотел слиться с Богом. Значит, он бы ушел, несмотря ни на что. Значит, ему не было дела ни до меня, ни до мамы. Значит… Стоп, все же это только мамины слова, откуда мне знать, что на самом деле думал отец, какими мотивами он руководствовался… И как мне было это узнать, он же ушел, так ничего мне и не объяснив… Возможно, мама ошибалась. Возможно, она придумала все это, чтобы просто успокоить себя. Мне бы очень хотелось в это верить, но вот разговоры с Иззетомэфенди скорее подтверждали ее правоту. Отец бросил нас, чтобы отправиться в путь за своим идеалом, это очевидно. Ради постижения абсолютной истины, ради того, чтобы стать совершенным человеком, он обрек свою жену на одиночество, а дочь – на жизнь без отца. Наверное, это даже внушало ему некоторую гордость. Он победил в войне со своей низменной природой. Отрекся от всех связей с этим бренным миром, забыл о его боли, печали и одиночестве. У него получилось умереть раньше смерти, он преодолел самую важную ступень на священном пути… Хорошо, а какова в этом роль Шамса? Тут мне безумно не понравился ход собственных мыслей. Какой, к чертям, Шамс, разозлилась я на себя, он просто призрак, видение, сон, болванчик в игре моего мозга…

Внезапно я поняла, что мама так и не ответила на мой вопрос про возраст, до которого я ходила во сне. Потому что в ней все еще был жив страх. Страх, что в ее дочке опять пробудятся психологические отклонения. Но я не собиралась оставлять этот вопрос без ответа и уже собиралась вновь набрать маму, как вдруг зарядил дождь.

И не просто дождь – небо будто раскололось пополам, и все содержимое небесного свода, казалось, готово было обрушиться вниз.

Я быстро встала со скамейки и помчалась к отелю. Мечеть султана Селима быстро осталась позади, я уже пробегала мимо шадырвана, как вдруг мне дорогу резко преградил выскочивший из-под струй дождя черный джип. У него на борту белой краской был нанесен рисунок: воин, в правой руке сжимающий огромный меч, а в левой – отрубленную голову горгоны Медузы. Логотип «Икониум туризма».

Я перевела взгляд на окно, дверь открылась, и появилось лицо Зии:

– Прошу, садитесь.

Я осмотрела салон, на месте водителя сидел Джавит, он тоже меня заметил и поприветствовал кислой улыбкой. Хотя дождь и лил как из ведра, я на миг задумалась о том, стоит ли мне залезать в машину.

– Ну чего остановились? – уговаривал Зия. – Мы же собирались встретиться. Уже сколько мы стоим перед отелем, телефон-то ваш все время занят.

Он был прав, я сама просила его о встрече, чего же сейчас мешкать.

– Добрый день, – мне наконец-то удалось заставить себя забраться внутрь, – вы подоспели крайне вовремя, я бы промокла до нитки, пока добежала бы до отеля.

Зия отсел в сторону и освободил мне свое место. На дорогую кожу кресла с моей одежды закапала вода, двинутый на чистоте Джавит наблюдал за этим с ужасом.

– Прошу прощения, я порчу вашу машину.

– Неважно, – отрезал Зия, – пусть это окажется единственной нашей проблемой. – Он повернулся к Джавиту: – Давай, двигай.

– Куда мы едем? – спросила я, пытаясь замаскировать панические нотки в голосе. – Мы могли бы поговорить в отеле.

Зия ответил, не удостоив меня даже взглядом:

– Покатаемся немножко.

Больше никаких комментариев от него не последовало, он неподвижно смотрел вперед. На его лице больше не было гостеприимного выражения, на губах не играла искусственная улыбка. Он будто пытался взглядом загипнотизировать дворники на лобовом стекле автомобиля, но я понимала, что на самом деле он даже не следил за ними. С минуты на минуту Зия выплеснет на меня всю злость человека, пережившего предательство. В тот момент я поняла, какую же глупость совершила, согласившись сесть в джип. Единственным, кто двигался внутри машины, был Джавит, по приказу патрона снявший машину с ручника и нажавший на газ. Они что, собирались меня похитить? Нет, такого не могло случиться, они бы не осмелились. Джавита, должно быть, всего пару часов как отпустили на свободу. Если со мной что-то произойдет, подозрение упадет в первую очередь на них. Я постаралась не думать о плохом и успокоиться. Перевела взгляд на окно и стала наблюдать, как быстро скользит за ним захлебывающаяся дождем Конья.

Зия и Джавит продолжали молчать, от этого я начала терять выдержку. В надежде выяснить, что же все-таки произошло, я слепила на лице глуповатую любопытную рожицу и обратилась к нашему шоферу:

– Джавит-бей, если я не ошибаюсь, я вас видела сегодня утром у полицейского участка…

Он явно не знал, что ответить, поглядел через зеркало заднего вида сначала на меня, потом на шефа.

– Или я ошиблась? – надо было его подбодрить. – Кажется, рядом с вами был еще Серхат-бей.

В разговор вмешался Зия:

– Серхат задержан, мисс Карен.

В его голосе совершенно не чувствовалось эмоций, это был механический тон судьи, зачитывающего приговор.

– Как так? – мне пришлось изобразить грусть. – Почему? За что они задержали Серхат-бея?

– Хватит валять дурака, – в словах Зии зазвучала угроза. Он резко повернулся ко мне и вперил в меня полный ненависти взгляд: – Мы знаем, что вы провернули.

Я заметила, что Джавит подбавил газу. Итак, карты раскрыты, они обвиняют меня напрямую. Я мысленно выматерила себя за решение сесть в джип, но решила и дальше притворяться, будто ничего не понимаю.

– О чем вы? Что вы знаете?

– Не придуривайтесь! – взорвался он, его лицо заострилось, правый глаз задергался; вежливый и образованный молодой бизнесмен исчез, его место занял бандит, способный на любую мерзость. – Вы на него донесли.

– И на меня… – пробурчал Джавит, ударив руками в перчатках по рулю, – вы сказали полиции, что мы с Серхатом устроили пожар. Они перевернули наши дома вверх дном.

– А притворялись другом, – поддержал слова подчиненного Зия, – а я, как дурак, вам поверил.

– Вы ошибаетесь… – только и оставалось ответить мне, как Зия своей рукой схватил мое правое запястье.

– Не играйте с нами в игры! – он смотрел мне прямо в глаза. – Мне сейчас очень и очень невесело. С самого утра я ношусь по встречам с банкирами. Но все впустую. Кредита не дают. Даже собственный отец повернулся ко мне спиной. Они же отберут у меня все! Единственная надежда – страховая компенсация. А вы не хотите ее платить. Вы не оставляете мне другого выхода, мисс Карен, поймите, вы зажали меня в угол…

Когда он потянулся ко мне, пола его пиджака скользнула в сторону, и показалась черная кобура пистолета. Возможно, его бросок был просчитан заранее, он хотел напугать меня видом оружия. Видимо, мы уже прошли тот рубеж, на котором обычно ограничиваются полунамеками. Господа были настроены в крайней степени серьезно.

– Послушайте… Послушайте, Зия-бей, вы совершаете ужасную ошибку, – пролепетала я, – мне всего лишь нужно было забрать из полиции паспорт.

– Завязывайте с брехней, – он сильно меня толкнул.

Я потеряла равновесие и упала вправо. Ударилась локтем о ручку двери, было больно, закричала:

– Что вы делаете?! Какое варварство… Остановите машину, я выхожу!

Джавит не ответил, только прибавил газу. Через зеркало заднего вида было видно, как мерзко он скалит зубы.

– Отсюда не выйти.

Зия снова потянулся ко мне, я думала, что ударит, вся сжалась, но нет. Он только вытянул ремень безопасности и, не дав мне сказать и слова, пристегнул его. Не для того, чтобы со мной ничего не случилось, нет, а чтобы я не выпрыгнула на ходу из машины.

– Либо вы будете делать так, как я говорю, либо эта машина отвезет вас прямо навстречу смерти, мисс Карен, – мое имя он произнес с какой-то особенной жесткостью в голосе.

– Вы можете убить меня, но вам это не поможет, – сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе, – если со мной что-то случится, первыми задержат вас.

На губах Зии расплылась полная злобы улыбка:

– Только если ваше тело найдут…

– Найдут, – сказала я уверенно, – Джавит знает, здесь в полиции работает комиссар Зейнеп, замечательный специалист. Она вас давно подозревает, вам никуда не убежать. – Я увидела растерянность в отражавшихся в зеркале заднего вида глазах Джавита и продолжила: – Даже если вы сами будете молчать, то ваш водитель точно проговорится.

– Не впутывай меня… – начал Джавит, но тут машина ощутимо скользнула вправо.

– Заткнись и следи за дорогой, – приказал ему патрон, – еще в аварию не хватает попасть.

Джавит вновь перевел взгляд на шоссе, но тут же дернулся, будто увидел кого-то страшного.

– Это еще что? – только и смог проговорить он.

Мы вместе с Зией проследили направление его взгляда. Посреди дороги, еле видный среди струй дождя, стоял мужчина в черных одеждах. Хоть я и не могла разобрать черт его лица, но сразу поняла, кто он. Впервые мне было так радостно от нашей встречи.

– Шамс… – сорвалось с моих губ, – это Шамс.

Зия даже не расслышал, что я сказала.

– Жми на газ, – от ярости он совсем обезумел, – дави его!

Джавит сомневался, прищурив глаза, вглядывался в силуэт на дороге.

– Босс, он не собирается убегать, смотрите, он идет прямо на нас.

Зия впечатал кулаком по его креслу:

– Кончай базар, делай, что я сказал!

Джавит переключил передачу, снова прибавил газу, и машина, рыча, бросилась вперед. Они оба уже забыли о моем существовании, сосредоточились только на человеке на дороге. Я не сомневалась, это Шамс, ну или тот блаженный, так похожий на него, с которым я пересекалась в Конье. Джип уже будто был готов взлететь, но вдруг раздался громкий шум, а за ним вспыхнула яркая вспышка. Это молния ударила прямо за одетым в черное дервишем. Перед нами был уже не просто странный человек, а огромный огненный шар, готовый заглотить машину. В этот момент Джавит нажал на тормоза. Сначала нас резко бросило прямо, а потом джип начал с громким визгом крутиться вокруг своей оси. Я оказалась в безвыходном положении, оставалось только крепко вцепиться в дверную ручку в надежде, что дверь сможет меня защитить. Перед тем как машина перевернулась, я успела услышать слова Зии:

– Дебил, что ты наделал!

Когда я открыла глаза, вокруг стояла абсолютная тишина. Со зрением было очень плохо: цвета, очертания – все смешивалось друг с другом. Зато обоняние работало отлично – я тут же почувствовала приятный запах, который обычно появляется после дождя. И услышала, как текут по асфальту ручейки воды. Я попыталась выпрямиться – не получилось, меня крепко держал ремень. Потянулась к кнопке – повезло, механизм не сломался, замок отщелкнулся. Я смогла выпрямиться в кресле. Странно, мне казалось, что джип перевернулся, но нет – он стоял на колесах. Мой взгляд скользнул на красное пятно на лобовом стекле, сложно было разобрать подробней. Я прищурила глаза и поняла, что это, из-за чего в ужасе вжалась в спинку сиденья. Это был Джавит. Там, где перед аварией находилось его лицо, теперь была масса из крови и костей. Я в страхе повернула голову туда, где сидел Зия. Но его там не было, дверь же была открыта до конца, стекло разбито. Уверенная в том, что на улице меня ждет страшное зрелище, я поползла к дверному проему. Выглянула наружу: он лежал на спине чуть впереди. Крови не было, я подуспокоилась, но из-за неровностей земли не могла разглядеть его лицо – должно быть, голова откинулась назад. В эту секунду до меня донесся какой-то напев, я прислушалась. Это же наша с Санни считалка!

– Ху, ху, ху, дервиш!

Дервиш создал скит.

С его хырки рой тайн летит,

Но никто о них не знает…

Я повернулась на звук и увидела Санни. Он сидел прямо на асфальте и легонько покачивался из стороны в сторону, продолжая напевать:

Ху, ху, ху, дервиш!

Голова до облаков, борода до земли.

С губ слетел рой тайн,

Но никто о них не знал.

Тень в нескольких метрах в стороне от Санни привлекла мое внимание. Прямо посреди дороги. Наверное, это Шамс. Я перевела на него взгляд, но прежде увидела Зию. Вернее, его голову. Волосы на ней превратились в угрожающе извивающихся змей, налитые кровью глаза были полны ненависти. Потом я увидела руку, что держала голову, потом – чья это рука. Одетого в черное странного человека. Он стоял в поднявшемся после дождя легком тумане, похожий на героя из сказок, в одной руке держал отрезанную голову Зии, в другой – огромный меч и улыбался мне.

44

Теперь ты можешь выйти на радение

Вокруг меня разлился голубой свет, равномерное холодное, уже знакомое мне сияние. Цвет земли, на которой стояли мои ноги, был светлее, практически белый. На мне не было прежней одежды, как саваном, я была окутана все той же холодной голубизной. Деревья, холмы, скалы, осколки камней – все, что я видела, будто обратилось в полупрозрачные кристаллы того же цвета. Я словно попала в другой мир. Мое тело лишилось веса, я куда-то шла, впрочем, не шла даже, а словно летела, едва касаясь земли. Легкий ветерок, подувший мне в лицо, обратился крупными каплями дождя, упавшими мне на ладони. Я почувствовала прохладу и затряслась вся до самых кончиков пальцев. В нос ударил запах, резкий, режущий. Я задержала дыхание, закинула голову назад, но напрасно, запах проник дальше – ко мне в гортань. Я принялась кашлять, но не было слышно и звука, вокруг стояла страшная тишина. Я будто оказалась запертой в мире бесконечной голубизны и тишины. Вдруг откуда-то появился желтый свет. Он будто растопил белую землю у меня под ногами, и только я испугалась, что скоро упаду в бездонную черную пропасть, как раздался шепот: «Кажется, она приходит в себя… – голос был женский. – Начала кашлять». – «Капельница помогла, – эту реплику произнес уже мужчина, – давай еще одну поставим».

Я разлепила глаза и увидела склонившуюся надо мной шатенку, настойчиво светившую мне в лицо маленьким фонариком. Прямо за ней стоял худой седой мужчина в белом халате.

– Ура! – сказала шатенка, улыбнувшись. – Вы наконец-то пришли в себя!

Мужчина аккуратно взял меня за правый локоть:

– Расслабьте, пожалуйста.

Белые одноразовые перчатки у него на руках напомнили мне о Джавите, и я сразу все вспомнила. Как под проливным дождем меня похитил джип; как посреди дороги появился одетый во все черное дервиш; как перевернулась машина; Санни, произносившего считалку; Шамса, держащего в руках голову Медузы-Зии… И хотя я вспомнила все до малейших подробностей, с губ все равно сорвалось: «Что со мной произошло?»

– Вы попали в страшную аварию, – пробормотал мужчина, ставя мне новую капельницу, – вам очень повезло, вы легко отделались.

Моя левая рука соскользнула с груди на живот, я тут же разнервничалась:

– А ребенок? Что с ребенком?

– Не волнуйтесь, – успокоила меня шатенка, – с вашим ребенком, как и с вами, все в порядке. Аллах защитил вас обоих.

От сердца отлегло, я растянулась на койке и, хотя ответ был известен мне заранее, все же спросила:

– А что с остальными?

Они не знали, что мне сказать. Вероятно, подумали, что Зия и Джавит были мне близки, и не хотели меня расстраивать.

– Они умерли, не так ли? – облегчила я им задачу. – Не волнуйтесь, говорите прямо, они же не выжили?

– Приношу свои соболезнования, – чинно проговорил седой мужчина, – это правда, они оба погибли.

– А как? Как они погибли?

Оба врача с удивлением посмотрели на меня. Почему эту женщину интересуют подробности такого рода?

– Джавит влетел головой в лобовое стекло, это я видела, – сейчас от них мне нужно было только подтверждение моих слов, – а голова Зии…

Седой мужчина не выдержал моей настойчивости и, пряча глаза, сказал:

– Все верно, ужасный случай, бедняге оторвало голову.

– Как? – продолжала я спрашивать. – Как именно ее оторвало?

На лицах у обоих появилось одинаковое странное выражение, вероятно, они подумали, что я получила психологическую травму, но неважно, меня больше всего интересовало, что же на самом деле произошло.

– Пожалуйста, расскажите, как это случилось.

– Как это случилось?! – разозлился мужчина. – Когда он в окно вылетал, вот как! Вы ехали на очень большой скорости, оконное стекло сработало как гильотина. Вжух – и все. То, что вы спаслись, – чудо!

– А меч? – я явно действовала им на нервы, но другого выхода не было. – Вы нашли меч на месте аварии?

Мужчина посмотрел на меня совсем недружелюбно:

– Какой еще меч? Что вы несете, ради всего святого?

– Должен быть меч, там точно был меч.

Они уже меня не слушали, быстро переглянулись, женщина взяла со столика шприц, достала ампулу с лекарством, быстро сломала ей кончик, набрала жидкость в шприц. Все понятно, они решили дать мне успокоительное.

Без особой надежды я спросила:

– А вы видели там человека во всем черном?

Меня даже не удостоили ответом. Пока женщина делала мне инъекцию в вену, я продолжала говорить:

– Я знаю, вы мне не верите, но там был мужчина с мечом. Дервиш. Одетый во все черное дервиш, высокий и худой, со спутанными волосами и…

Мой язык заплетался, лицо врача потихоньку расплывалось, от него оставался уже только силуэт. Я, цепляясь за осколки сознания, договорила до конца:

– …и с подведенными сурьмой черными глазами…

Подведенные сурьмой черные глаза смотрели прямо на меня. Он стоял на краю дороги, дервиш в войлочном черном плаще. Лунный свет освещал ему только половину лица, превращая его в часть бескрайней и бесконечной степи.

– Почему ты постоянно представляешь меня убийцей? – спросил он недовольно. – Почему в твоих видениях я постоянно покушаюсь на чью-то душу?

Он так прямо задавал мне эти вопросы, будто ответственность лежала целиком на мне.

– Не знаю, – сейчас нужно было собраться, – может быть, вы мне скажете?

– Не скажу, – он помотал головой, – это никак со мной не связано. Я не самый мирный человек, легко выхожу из себя, не боюсь говорить людям все, что они заслужили. Но я никогда не был склонен к тому, чтобы убивать всех, кто попадался мне на пути. Даже ангел смерти Азраил не забирает людские души без причины.

– Кто же тогда убил Зию и Джавита?

Он улыбнулся, в темноте зажегся и погас ряд ровных зубов.

– Скорость. Разве можно так водить машину в дождь? – тут в его голосе послышалось сострадание. – По крайней мере, с тобой все обошлось. – Он запнулся, но сразу продолжил, специально выделяя слова: – С тобой и дитем в твоем чреве.

Он издевается, что ли? Его слова меня здорово разозлили.

– Что вы от меня хотите? – спросила я, нахмурив брови. – Почему вы меня преследуете?

Он погладил бороду:

– От тебя я ничего не хочу.

– Нет, хотите, – я подошла к нему ближе, – иначе бы я вас так часто не видела. Вы просите у меня помощи? Так скажите об этом прямо. Я сделаю все, что смогу.

Он будто загорячился, легонько нагнулся вперед, и я увидела искры, засверкавшие у него в глазах:

– Кто ты такая, чтобы мне помогать? Какая мне от тебя помощь, если ты даже не можешь решить, дать жизнь ребенку или нет?

– Моя личная жизнь вас не касается.

– Я всегда был частью твоей личной жизни, – сказал он очень легко, будто объяснял всем известную истину, – еще до того, как появился Санни, я был рядом с тобой. Вот только ты об этом не подозревала. Ты, разинув рот, смотрела за тем, как мимо пролетают дни. И постоянные сомнения. Быть как отец или как мать? И вот прошли годы, ты вроде бы выросла, но на самом деле осталась все в том же тупике. – Он показал на мой живот: – Родить ребенка или угодить любовнику-врачу? Жить своей жизнью или жизнью своего любовника? Вместо того чтобы пытаться помочь мне, сделай милость, прими уже решение.

До чего же желчно он говорил, до чего же зло! Мне захотелось подлететь к нему одним прыжком и расцарапать до крови это бородатое лицо. Но я сдержалась.

– Да, в некоторых вопросах мне сложно определиться, – ответила я, стараясь говорить максимально спокойно, – но, по крайней мере, я никого не убиваю. Слава Господу, я знаю, что такое милосердие. А еще я не могу причинить зла тем людям, которых когда-либо любила.

Он помрачнел, спрятал глаза:

– Кимья-ханым, вы опять за свое?

– Да, я все о том же… О той невинной девочке. Молодой жене, убитой мужем из-за того, что полюбила другого.

Он не дал ответа, а я наконец-то нашла возможность излить свой гнев:

– Возможно, вы даже хотите через меня очистить свою грязную совесть, хотите, чтобы я смыла кровь с ваших рук.

Он весь поник и будто с трудом удерживал на плечах свою гигантскую голову:

– Это была клятва. Я был вынужден сдержать свое слово перед Всевышним за то, что он показал мне Мухаммеда Джеляледдина. Создатель спросил у меня, что я готов отдать ему, а я сразу же ответил, что свою голову. Потому что у любви одна цена – кровь. Я сделал то, что обещал. Я искупил грех собственной жизнью, собственной душой.

– Убив при этом молоденькую женщину… В чем была ее вина?

– Ты ничего не понимаешь, – пробормотал он обессиленно, – ты неверно трактуешь все, что я тебе показываю. Из-за того, что глаза твоего сердца закрыты, ты не можешь выйти из установленных разумом границ. Из-за того, что ты не знаешь настоящей любви, ты не понимаешь, что такое самопожертвование. Тебе кажется правильной только своя, частная любовь, давно уже погасшая, изредка разбавляемая поездками в чужие страны, вечеринками, экзотическими блюдами и сексом до изнеможения. Мое представление о любви ты отвергаешь…

Я подумала, что весь монолог Шамса отсылал к тем дням, когда они с Мевляной месяцами сидели вдвоем в закрытой комнате.

Черный дервиш не знал, о чем я думаю, да даже если бы и знал, вряд ли бы обратил на мои мысли внимание, он просто продолжал говорить:

– Ты не поняла, что такое настоящая любовь, поэтому отвергаешь меня. Ты никогда не держала огонь в руке, так что тебе не понять, как пожар любви превращает сердце человека в негасимый факел. Ты не умирала ради любви и не убивала ради нее, поэтому не сможешь меня понять.

Опять старая шарманка! Как только я начинаю его в чем-то обвинять, он сразу заявляет, что я ничего не понимаю, что мне недоступна спрятанная от глаз истина. Но в этот раз я не собиралась сдаваться. Будь что будет. Я перешла в наступление:

– Чтобы понять, что убийство – плохо, мне не надо становиться убийцей. Убийство – это всегда убийство. Как семьсот лет назад, так и сегодня. Убийца – это всегда убийца, кем бы он ни был – многомудрым дервишем или простым обывателем.

Мне вновь удалось его задеть.

– Следи за языком, ханым, – он надвинулся на меня, – ты не можешь со мной так разговаривать.

– Могу, – сказала я, не дрогнув и мускулом.

– Все, что я говорю, – правда.

Освещенные светом луны, мы стояли друг напротив друга, как стоят два врага. Он мог сделать со мной все что угодно, но какая разница: цепочка видений, кошмаров, снов должна наконец-то закончиться, я должна покинуть этот лабиринт загадок.

Внезапно он рассмеялся и заговорил:

– Ты храбрая женщина, а я люблю храбрых. Но ты не права, я не хочу от тебя помощи. Моя совесть чиста, руки тоже. Это тебе нужна моя помощь.

Он заметил, как широко от удивления раскрылись мои глаза:

– Именно так. Ты сама пока этого не понимаешь, но ты нуждаешься во мне. Такие, как ты, никогда не говорят открыто о своих желаниях, чаще даже сами не понимают, чего хотят, иногда даже не знают, что вообще чего-то хотят.

Он валял дурака, в этот раз пришел черед смеяться мне. Иронически спросила его:

– Хорошо, и какого же рода помощь мне нужна от вас?

Он опять наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. Он смотрел прямо мне в душу – так обычно смотрят на текущую воду в реке.

– Этого не объяснить словами, – в его голосе вновь появился тон педагога, уверенного в том, что ученик не оправдает его надежд, – тебе надо увидеть. Иди вслед за мной и наблюдай.

Он еще немного посмотрел на меня, потом, не дождавшись даже моей реакции, повернулся и пошел. Когда дервиш прошел мимо меня, открылась область необъятной белизны.

– Соляное озеро, – пробормотала я себе под нос, – озеро, которое я видела в свой первый приезд в Конью.

Шамс не услышал моих слов, он по-прежнему решительно двигался вперед. Хоть это он позвал меня с собой, ему, казалось, было совершенно неважно, следую я за ним или нет. Мне пришлось ненадолго перейти на бег, чтобы не отпустить его далеко. Когда я наконец догнала дервиша, тишину ночи неожиданно нарушила мелодия нея. Откуда шел этот звук? Я огляделась по сторонам и никого не заметила. Шамс почувствовал мое беспокойство и показал рукой на огонек вдали.

– Они готовятся к сема, радению, – сказал он мягко и тепло, – вот уже заиграл ней.

Я посмотрела туда, куда указывала его рука: метрах в пятидесяти впереди на освещенной лунным светом поверхности озера сидели в кругу семь человек. На головах у них были колпаки-сикке, на плечи накинуты накидки-хырка. Я почувствовала, что у меня пересохли губы и вспотели ладони. Желудок скрутило, ноги задрожали, я больше не могла выдерживать тяжесть предположений и догадок, роившихся в моей голове.

– Секундочку, – в моем голосе была мольба, – вы можете на секундочку остановиться?

– Что случилось? Ты устала или что?

– Нет, не устала, – я почувствовала, как что-то поднимается прямо к моему горлу, – но будет лучше, если мы немного постоим.

– Но они не станут нас ждать, – сказал он проникновенно, – мы должны оказаться там до начала радения.

– Зачем нам там быть?

Он окинул меня взглядом, будто оценивая, стоит ли отвечать на мой вопрос:

– Тебе надо увидеть своими глазами, мои слова здесь не помогут.

Я собралась с силами и вновь последовала за Шамсом. Когда мы преодолели небольшой холм и подошли к самому озеру, цвета поменялись – все осветилось знакомым мне голубым светом. Полная луна будто упала прямо в озеро и теперь светила снизу, из-под жесткой соляной корки. Но освещена была только та часть озера, где сидели семь готовых к радению дервишей, в ночной тьме казалось, что, кроме их круга, больше ничего нет. Мы остановились прямо рядом с ними, готовые наблюдать. Я взглянула в лицо дервиша, который находился ровно напротив меня, и обомлела – это был Шамс! Перевела взгляд на его соседа – снова Шамс! Все семь дервишей имели внешность моего старого приятеля! Мне нужно было объяснение, я повернулась к тому Шамсу, что привел меня сюда, и встретилась с его понимающим взглядом.

Он сказал спокойно:

– Не удивляйся. Мы все – следствия одной причины, мы все – крупицы одного света, мы все живы, благодаря одному выдоху Бога, так какое дело до наших лиц?

Я вновь перевела взгляд на семерых одинаковых дервишей. В этот самый момент мелодия нея медленно затухла, как тухнет огонь в масляном светильнике. Как только музыка прекратилась, семь дервишей одновременно выдохнули: «Ах!», мягко ударили ладонями по земле и выпрямились во весь рост. Только один, сидевший прямо напротив меня, не встал, попытался, но не смог, свалился прямо на месте и затих, склонив голову на грудь. Остальные дервиши скинули черные хырки и остались в длинных белых рубашках-теннуре, переливавшихся в лунном свете. Вновь заиграла музыка – теперь не только ней, послышались глухие ритмичные удары в барабан. Мой взгляд вновь упал на того единственного, кто не смог подняться. У меня перехватило дыхание. Первая догадка, которая возникла у меня в голове, когда я увидела дервишей, оказалась правильной. Да, тот дервиш, что не смог подняться, что сидел прямо передо мной, был моим отцом. Моим отцом, покинувшим нас много лет назад. Моим отцом, который ни разу не поинтересовался, как мы живем и живем ли вообще. Чтобы не упасть, я схватилась за стоявшего рядом со мной Шамса. Мой взгляд был по-прежнему устремлен на отца, он совсем не поменялся, был таким же, как в тот день, когда покинул нас. Словно не прошло столько времени, словно годы не были над ним властны. Я не видела его волос – они были скрыты под колпаком, но широкий лоб, две будто прочерченных брови, черные, цвета винограда огромные глаза, тонкий нос и отдающая рыжиной борода – все то же самое. А на лице все та же, так нравившаяся моей матери, бездонная тоска.

– Ты хотела его найти и вот нашла, – слова Шамса помогли мне наконец оторвать взгляд от отца.

В его голосе чувствовалась уверенность в собственной правоте. Я перевела на него наполнившиеся слезами глаза.

– Теперь не время отпираться, Кимья-ханым. С момента приезда в Конью ты думала об этом. Причиной твоего приезда сюда был твой отец, предлогом – дело о пожаре. Ты приехала в этот город, чтобы найти его. И вот нашла.

Это было настолько радостно, настолько удивительно и настолько волнительно, что я уже не возражала.

– Да, – я опустила голову, – вы правы, мне было очень интересно, что случилось с моим отцом. – Меня переполняла благодарность: – А вы… Вы помогли его найти…

Он смотрел на меня холодно, без отвращения, но и без любви:

– Я здесь не для того, чтобы помогать тебе, я помогаю Пойразуэфенди.

Почему этот человек опять так жесток со мной? Зачем он снова разбивает мне сердце? Или он опять играет со мной в игру, старается меня запутать? Мне хотелось быть уверенной.

– А зачем моему отцу помощь? Он же, подобно вам, человек Бога.

– Несомненно, это так, – он будто подтверждал всем известную максиму, – но было сказано: «Самая важная из войн – война с собственной низменной природой». Когда мы думаем, что уже достигли света, тут же в нашем сердце возникает груз, который тянет нас обратно в темноту, сбивает нас с пути. Путы из стеблей кувшинки стягивают нам ноги, не дают нам идти дальше. Между тем в основе нашего пути лежит легкость, в сердце должна жить только радость божественной любви. Все, что сковывает наш дух, должно быть сброшено, оставлено позади. Дервиш – это тот, кто избавляется от физического тела, сбрасывает оковы духа и покидает мир эмоций. Но этот путь не прост, двигаться по нему сложно, в какие-то дни дервиш летит как журавль в небесах, в какие-то – карабкается по горным обрывам, иногда течет словно река, иногда тяжело бредет по безжизненным пустыням. Твой отец сейчас в такой пустыне, ищет выход из бездонного колодца, ждет ветра в охваченном штилем море. Его совесть запятнана, на сердце завязался узелок. И этот узелок – ты. Хотя он и избавился от собственного физического тела, сбросил оковы духа, но чувства, которые он испытывает к тебе, тянут его вниз, не дают принять участие в радении.

Я вспомнила историю о кровоточащем кольце, историю про дервиша, на сердце которого завязался позже обратившийся в камень узелок.

– То кольцо, кольцо, которое вы мне подарили, из него поэтому идет кровь?

Он не дал мне ответа, и я сразу задала другой вопрос:

– Но разве так привязанный к дочери человек может считаться умершим прежде смерти? Разве он может стать совершенным человеком?

– Из-за этого он и не может принять участие в радении. И именно из-за этого здесь ты.

Я повернулась и еще раз посмотрела на отца, которого не видела очень много лет. Он был так расстроен, что не замечал ни меня, ни Шамса, он словно полностью погрузился в себя, разглядывал со всех сторон завязавшийся на его сердце узелок.

– Но наш путь – это не путь принуждения, – продолжал Шамс. – Мы старались объяснить это тебе, показать тебе то, что было прожито, старались рассказать о себе. Теперь все зависит от тебя. Сердце Пойраза-эфенди связано его любовью к дочери, развязать этот узелок в силах только ты. Ты либо развяжешь его, либо уйдешь и продолжишь жить, как прежде.

На протяжении всей речи на лице у Шамса не проскользнуло и следа эмоции, он будто боялся повлиять на меня, для него было важно, чтобы я приняла решение сама. Он взял меня за правую руку, положил мою ладонь в свою левую руку. Раскрыл ее и вложил туда взявшееся из ниоткуда серебряное колечко с коричневым камнем.

– Если хочешь развязать узелок, отдай это кольцо его хозяину.

Я зажала колечко в ладони и посмотрела на площадку для радения. Церемония продолжалась, дервиши начали приветствовать друг друга. Время текло очень быстро, варианта выждать не было. В страшном волнении зашла я в круг. Как только моя нога ступила на освещенную территорию, музыка прекратилась, дервиши замерли статуями. Двигаться могли только мы с отцом. Отец тоже заметил, что музыка пропала и, пытаясь выяснить, что произошло, бросил взгляд на своего соседа. Когда он понял, что сосед остается недвижим, огляделся по сторонам и заметил меня. Я подумала, что он меня не узнает, потому что, когда он покинул нас, я была совсем маленькой девочкой. Но в его глазах внезапно сверкнула радость, он раскрыл трясущиеся руки для объятия и громко произнес: «Кимья! Моя маленькая дочка!»

Маленькая дочка? Я оглядела себя. Все верно, я уже была не молодой женщиной, а маленькой девочкой, такой, какой помнил меня отец. На мне была темно-синяя клетчатая юбка и красные сандалики из тех времен. Мне захотелось побежать и броситься ему в объятия, но что-то мешало, почему-то я не могла этого сделать. Я подходила к нему очень и очень медленно. У отца из глаз струились слезы, он поднял руки к небу и молился – думаю, благодарил Аллаха за то, что тот послал ему меня. Но нет, он не молился, он умолял. Я вспомнила историю про дервиша, который попросил Аллаха убить его самого или его сына. Неужели отец просил о том же? Я сильно расстроилась. И почему я вообще беспокоюсь об этом человеке? Он бросил нас и ушел, и сейчас, кажется, пытается провернуть то же самое. Несмотря на такие мысли, я все же вслушалась в его слова.

– Всемогущий, прошу, прости ее, – говорил он глубоко искренне, – если ты возьмешь чью-то жизнь, то возьми мою. Я не любил тебя так, как полагается. Но в этом нет вины Кимьи.

Меня накрыла волна всепоглощающего счастья. Нет, отец меня не забыл, он не похож на дервиша из истории! Он не смог отпустить свою любовь ко мне. Как и говорил Шамс, только я мешала отцу достичь Бога. Он никак не мог отказаться от своей маленькой дочери. Пусть он и бросил нас, ушел прочь – боль от этого поступка так и не смогла покинуть его сердце. Эта боль подрезала ему крылья, сковала руки и ноги, вылезла узелком на сердце, не дала выйти на радение. Я стояла перед ним. Я взяла его за поднятую вверх, к Богу, руку. Она была холодной, растерянной, вялой. Он перевел свои заслезившиеся глаза на меня. Мне захотелось улыбнуться – не получилось, хотелось его утешить – не вышло, я попыталась подавить поднимавшийся по горлу всхлип – не удержала, обняла его и начала плакать. Он крепко-крепко прижал меня к себе. Я почувствовала исходящий от него запах герани. Я плакала навзрыд, громко всхлипывая, подвывая долгие несколько минут. Он тоже плакал, но не так, как я, тихо, стесняясь своего плача.

Плач помог, слезы оказались волшебным средством, которое успокоило сердце. Плача, я приободрилась. Плача, успокоилась. Плача, вспомнила, что мне надо сделать. Я медленно оторвалась от отца. Снова взяла его за руку.

– Вставай, пап, – наконец-то я смогла улыбнуться, – вставай.

Он обреченно покачал головой.

– Я не могу, дочка, – сказал он сдавленно, – я не могу выйти из этого круга, я не могу уйти с тобой.

– Мне не нужно, чтобы ты уходил со мной, – сказала я, поглаживая его мокрую голову, – вставай на радение.

Его лицо просветлело, будто весь свет спрятанной под озером луны резко сфокусировался на нем. Он посмотрел на меня, затем перевел взгляд на небо.

– Ты прощаешь меня? – в его голосе было слышно сомнение. – Теперь все?

Я знала, что, кроме меня, ответить на этот вопрос некому:

– Я простила тебя.

Я сказала это, хотя мой голос дрожал. Я раскрыла свою ладонь и надела ему на палец серебряное кольцо с коричневым камнем.

– Я принесла то, что принадлежит тебе. Узелок развязан, ты избавился от всех связывавших тебя уз, теперь ты можешь выйти на радение.

Он удивленно посмотрел сначала на меня, потом на кольцо. Пока он его разглядывал, я пошла в сторону медленно и учтиво. Я шла, пока не вышла из круга. И как только я оказалась снаружи, вновь заиграла музыка. Дервиши продолжали приветствовать друг друга, мой отец тоже выпрямился, легкий как перо. Стесняясь ярко выразить свою радость, он присоединился к товарищам. Остановился напротив одного из них. Аккуратно его поприветствовал. Принявший его приветствие дервиш поднял голову, и я увидела, что теперь он выглядит ровно как мой отец. Я посмотрела на оставшихся пятерых – точно, у всех у них было лицо моего отца. Улыбнувшись, я повернулась к стоявшему рядом со мной Шамсу. Но на том месте уже не было одетого в черное дервиша с подведенными сурьмой глазами – теперь рядом со мной стоял мой синеглазый веселый друг детства Санни.

45

Моего отца унес из этого мира тот же ветер, что и принес его сюда

Кто-то коснулся моей руки, и я с интересом открыла глаза… Вновь я находилась в залитой белым светом неприятной больничной палате. Не было ни Соляного озера, обратившегося в площадку для радений, ни моего отца, с радостью вступающего в круг дервишей, ни Санни. Значит, сон подошел к концу. У края моей кровати сидел чрезвычайно реальный Меннан. Он даже не заметил, что я проснулась, возился с трубкой капельницы.

– Доброе утро, Меннан-бей, – сказала я, стараясь избавиться от остатков сна, – что вы здесь делаете?

Он подскочил на табуретке, будто застигнутый на месте преступления:

– Я… Капельница закончилась, я вытаскиваю иглу. Доктор сказал так сделать.

Я с благодарностью посмотрела на него:

– Ну вот, теперь вы стали мне еще и сиделкой.

Меннан застеснялся и спрятал взгляд.

– Я просто подумал, что будет совсем нехорошо, если вы очнетесь, а рядом никого нет.

– Спасибо вам, – я легонько коснулась его руки, – вы хороший человек, Меннан-бей.

– Ну что вы, – он совсем смутился, – вы наш гость. То есть мы за вас в полном ответе, но, вот, не уследили. Вы буквально вернулись с того света. – Он вдруг очень серьезно спросил: – Мисс Карен, а как все произошло?

Хотя с момента аварии прошло всего ничего, я очень спокойно, будто все случилось много дней назад, начала рассказывать:

– Думаю, Зия и Джавит пытались меня похитить. Впрочем, не уверена, может быть, они хотели меня только напугать. Джавит вел машину очень быстро, а трасса была мокрая.

Меннан вспыхнул гневом и быстро высказал свое предположение:

– Конечно, потерял управление, потом выжал тормоз…

Я не стала рассказывать ему о том, что видела, потому что сама не была уверена в реальности всего, что видели мои глаза и слышали мои уши. Только легонько качнула головой и добавила к его реплике:

– Потом мы ушли в занос, ну а дальнейшее вам известно.

– Да, известно, – подтвердил он задумчиво. – Оба умерли, упокой Аллах их души, но если дело дошло до похищения, то, значит, пожар устроили тоже они?

– Думаю, да, вот только нам этого не доказать. Видимо, нам все же придется выплатить компенсацию «Икониум туризму».

Он неопределенно пожал плечами:

– А кому платить? Зия-бей умер, партнеров у него нет.

– Жена, дети…

– Зия женился, но развелся спустя два года, детей у них не было. Значит, все деньги заберут его банки-кредиторы.

– Сумма нашей компенсации с излишком покрывает все его долги. Кроме того, у него в собственности была еще земля, на которой стоял отель «Рубин», и несколько старых домов.

На его губах расплылась счастливая детская улыбка.

– Получается, все достанется Иззету-эфенди, – тут его посетила новая мысль, и он прямо засветился от радости, – а он пожертвует все деньги музею Мевляны, им как раз не хватает на реставрацию.

Вот это хорошее окончание дела. Пусть это останется в тайне от Саймона, но я первый раз была рада тому, что нам придется выплатить полную сумму страховки… А что старик, обрадует ли его эта новость? Он все-таки потерял сына, пусть отношения между ними и не были самыми светлыми.

– Иззет-эфенди знает, что произошло? – спросила я взволнованно. – Он знает, что Зия-бей умер?

Меннан помрачнел:

– Лучше не спрашивайте, мисс Карен. Мы были вместе у адвокатов, обсуждали вопрос передачи дома. Бедняга, как узнал об аварии, рухнул без чувств. Я испугался, что он может умереть, вызвал врачей, но в больнице он пришел в себя. Сейчас он в ужасном состоянии, не знаю, выкарабкается ли. Они не были слишком близки, но все же Зия был его единственным сыном.

Мой коллега собирался сказать что-то еще, но ему помешал звонок телефона. Это был мой мобильный, звонил он настойчиво и долго. Я огляделась по сторонам, но не увидела его. Источник звука был где-то поблизости. Мой взгляд упал на деревянный шкаф, стоявший примерно в метре от кровати. Меннан тоже сообразил, что телефон, скорее всего, там. Он подошел к нему и открыл дверь.

– Посмотрите в сумке, – сказала я, – там моя сумка, телефон в ней.

Меннан достал из шкафа сумку и протянул ее мне, видимо, посчитал неприличным заглядывать внутрь.

– Спасибо вам большое!

Я взяла сумку и вытащила из нее мобильный. На экране высветился мамин номер.

– Мама звонит, – меня охватила паника, – она что, знает про аварию?

Меннан так заволновался, словно был как-то причастен к произошедшему:

– Не знаю, мисс Карен, я не говорил с вашей мамой, может быть, кто-то из больницы…

Видимо, так оно и было, мама обычно не названивала так долго и настойчиво. Я глубоко вдохнула, прежде чем ответить.

Меннан смущенно на меня посмотрел:

– Мисс Карен, я выйду, если вы не против.

– Конечно, Меннан-бей, спасибо вам за все. Поезжайте домой, дальше я сама все улажу.

Он будто сомневался в том, как следует поступить.

– Поезжайте, пожалуйста, – настаивала я, – если мне что-то понадобится, я вас сразу наберу.

Он все так же стоял передо мной в нерешительности.

– Ну давайте уже, – я дружески погнала его, – пока вы здесь торчите, мне даже не ответить на звонок.

– Но если вам что-то понадобится, вы мне позвоните…

– Конечно, позвоню. Доброй ночи!

Когда Меннан вышел, я наконец-то смогла ответить.

– Алло, – в голос пришлось добавить деланого спокойствия, – алло, мамочка…

– Алло, Карен, – чувствовалось, что она сильно расстроена, – наконец-то ты ответила.

Эх, видимо, она и правда уже узнала, что со мной случилось. Небось, перенервничала вся, когда услышала, что погибло два человека…

– Карен, – сказала она с трудом, – Карен, мне надо тебе кое-что сказать, обещай, что не будешь плакать.

Нет, речь шла не обо мне, было что-то другое. Я взволнованно переспросила:

– Мама, что такое? Что-то плохое произошло?

– Пожалуйста, будь спокойна, Карен, – ей не очень хорошо удавалось спрятать прорывавшееся в голосе горе, – постарайся не падать духом.

– Мама, ты меня пугаешь!

– Несколько минут назад мне позвонили. Из Пакистана… Звонил Шах Несим. У него была новость про твоего отца. Твой отец… – ее голос дрожал, – твой отец умер, дочка.

Она больше не могла сдерживаться и зарыдала.

Я так и замерла с телефоном в руке. Перед глазами появилось улыбающееся лицо отца, выходящего на радение. Наверное, поэтому я не испытала шока. Да, мне было грустно, но сердце мое не опутала черная тоска. Я думала о том, что мой отец был счастливым человеком, жил и умер, как хотел сам. Пусть к таким выводам я пришла на основании одного сна – мне хотелось в них верить. К тому же я узнала о смерти отца ровно после того, как увидела его выходящим на радение, то есть обретающим свободу, и это увеличило мою веру в истинность увиденного. Эта вера не давала мне отдаться печали. Потому что в моем сне отец был спокоен.

Когда мамины всхлипы немного утихли, я спросила:

– А как он умер?

– Американцы разбомбили пакистанскую деревню в Северном Вазиристане. Там находилась обитель, в которой жили твой отец и Шах Несим. Семь человек было убито на месте, множество ранено. Среди раненых был и Пойраз. Он месяц лежал в больнице.

– Целый месяц? – я разозлилась. – Почему Шах Несим раньше нам не позвонил?

– Твой отец не разрешил, не хотел нас расстраивать. Он был в плохом состоянии, мучился болями целый месяц. Хотел умереть… И вот сегодня наконец-то отошел. Шах Несим говорит, что там поднялся сильный северный ветер. Пойраз, когда услышал его завывания, обрадовался и пробормотал: «Тот, кто принес меня сюда, меня же и заберет отсюда». Потом закрыл глаза и принялся вслушиваться в вой ветра. А перед тем как сделать последний вздох, он улыбнулся. Так сказал Шах Несим.

– Это же хорошо, мама, – проговорила я, – не каждому дается умереть счастливым.

– Но, Карен, он же так мучился…

– Это верно, но до самого последнего вздоха он не хотел нас тревожить.

– Так и было, не правда ли? – мама ожидала от меня положительный ответ. – Чтобы не расстраивать нас, он промолчал о своих ранениях.

Она не хотела верить в то, что отец просто мог о нас позабыть.

– Конечно. Он не хотел нас расстраивать, волновать, поэтому ни о чем и не сообщал.

– Он хотел сам завершить свое путешествие… Не хотел стать для кого-то грузом…

Ее голос вновь задрожал, она была готова опять заплакать. Я решила переключить ее внимание на другое:

– Хорошо, а что с похоронами? Где мы устроим церемонию?

– Твой отец не хотел никаких церемоний. Заставил Шаха Несима дать слово, что тот никому не расскажет, где он похоронен. Не знаю… А что ты думаешь? Может, нам следует поехать в Пакистан и забрать его останки?

Такой поступок был бы неуважением к его памяти.

– Нет, мам, мы должны принять его выбор…

– Ты права. Твой отец не придавал важности физическому телу, для него дух всегда был главнее.

Ее голос наконец стал спокойней.

– И его дух навсегда останется с нами, мам.

Она твердо, но с ощутимой грустью произнесла:

– Не знаю про дух, но память о нем всегда будет с нами.

Разговор закончился, я откинулась на спинку кровати и задумалась. Кем был мой отец? Каким он был человеком? Он действительно хотел слиться с Богом? Что заставило его встать на этот путь? Действительно ли он любил меня и мать? Действительно ли он нас не забыл, как я увидела во сне? На эти вопросы моя мама, я, Шах Несим и Иззет-эфенди дали бы совершенно разные ответы. Очевидно было только одно: моего отца унес из этого мира тот же ветер, что и принес его сюда.

46

Каждый ребенок – это надежда

До посадки оставалось полчаса. Стояла ясная погода, заходившее за горизонт красное солнце тянулось к спрятанному за тысячи километров под тоненьким слоем облаков кусочку темно-коричневой земли. Я вздрогнула и резко вышла из задумчивости. Что это за самолет? Я перевела взгляд на соседку – нет, я ей была неинтересна, она внимательно смотрела на электронное табло, которое показывало, когда мы должны приземлиться. Я с интересом повернулась назад. Два кресла сзади были свободны. Посмотрела вперед – там сидела молодая парочка. Темные волосы девушки перепутались с черными волосами ее молодого человека. Я прислонилась лбом к окошку иллюминатора и уставилась на видный внизу кусочек земли, словно он мог ответить мне, где я точно нахожусь – над Анатолией или над родной Англией? Где приземлится этот самолет – в солнечной Конье или дождливом Лондоне? Не знаю…

Можно было бы спросить стюардессу, но мне этого не хотелось.

Что со мной произошло? Была ли это длительная галлюцинация или сон, перемежающийся кошмарами? Или все это было правдой?

Где граница между реальностью и фантазией? Я уже не сказала бы точно, где заканчивается реальная жизнь и где начинается сон.

Я посмотрела на свои пальцы – подаренного Шамсом кольца не было. Действительно ли я видела Шамса? Действительно ли встретилась с отцом? Простила ли я его? Умер ли он? Я ни в чем не была уверена, но мне не было от этого плохо. Потому что меня наполнял невероятный покой, меня переполняло великое счастье.

Счастье незнания, покой, рожденный принятием непонятого, удовлетворенность, принесенная способностью не думать. Если мозг занят распутыванием загадок, то и сердце не может быть спокойно. Я прикоснулась рукой к животу, чтобы почувствовать своего ребенка, который был еще бесконечно далек от того, чтобы как-то проявить себя. Я его не почувствовала, но все равно знала, что он там. Ведь он был единственным элементом всей истории, в котором я могла быть уверена на все сто процентов, он – ребенок, который рос в моем животе с каждым ударом моего сердца, с каждым моим вздохом, с каждым взмахом моих ресниц. Он был реальным, настоящим, гораздо более удивительным, чем все галлюцинации, сны и видения. И я приняла решение: я его рожу. Что бы ни говорил черный дервиш из снов, в этом мама была права: если и есть что-то, что может уподобить человека Богу в этой жизни, то это возможность подарить миру нового человека, дать кому-то новую жизнь, внести свой вклад в продолжение человеческого рода. Потому что каждый ребенок – это надежда. Как бы ни была жестока жизнь, какими бы злыми ни были люди, кроме нас самих, никто нас не спасет.

Слова признательности

Выражаю благодарность всем, кто мне помогал во время работы над книгой «Врата тайны»: Сюхейля Учум Моррисси и Джаспере Эдвин Моррисси помогли мне узнать Лондон; Бюлент Йылдыз и Джалаледдин Кара внесли огромный вклад в мое знакомство с Коньей; Эльке Диксон рассказала мне бесценные анекдоты о том, как европейская женщина живет с турком; узнать о жизни ордена Мевлеви мне помогли М. Саит Чорекчиоглу Амджа и Октай Окукчу; о жизни страхового агента мне поведал Огуз Атабек.

Прочие критические детали и предложения для романа мне щедро предоставили Фиген Битирим, Анна Мария Арсланоглу, Кемаль Кочак, Эрхан Чекич, Озлем Чекич, Эрдинч Чекич, Алихан Арда, Гёкчен Эсра Бодуроглу, Бурак Бодуроглу, Хасан Гюмен, Айхан Бозкурт, Хусейн Озкилыч, а также Сообщество радений при культурной ассоциации Эрикли Баба – всем им выражаю самую глубокую благодарность.

Во время работы над текстом моя супруга Вильдан Умит сопровождала меня в поездках по стране и за границей, я благодарен ей, а также моей дочери Гюль Умит Гюрак, Гюркану Гюраку и Рюзгар Гюрак – всей моей семье выражаю бесконечную благодарность за поддержку. Если бы не эта поддержка, не получилось бы этой книги.

Примечания

1

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного!» – фраза, с которой начинается каждая сура Корана, кроме девятой. Ее произносят в каждой молитве перед началом любого важного дела, с нее начинают многие документы, составляемые мусульманами. – Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Ней – духовой музыкальный инструмент наподобие флейты из тростника.

3

Шадырван – фонтан при мечети для совершения обязательного омовения перед молитвой.

4

Мевляна (Мавляна) Джалаладдин Руми – персоязычный поэт-суфий (1207–1273), исламский богослов, факих, живший и проповедовавший в г. Конья. Создатель суфийского мистического братства «мевлевийа». Влияние Мевляны Руми вышло далеко за пределы национальных границ, поскольку почти все мусульманские народы Центральной и Южной Азии высоко ценили его духовное наследие. Писал на персидском языке, но большую часть жизни прожил в Конье и похоронен там (Рум – Византия, нисба «Руми» переводится как «из Рума»).

5

Суфизм – мистическое движение в исламе, сформировавшееся в VIII в. Целью суфия является постижение любви Аллаха, максимальное приближение к Нему и полное посвящение себя любви к Богу и следованию по божественному пути – тарикату.

6

Гора Каф – легендарные горы в персидской и османской мифологии и средневековой исламской космологии времен Низами. По суждению средневековых мусульманских космографов, горная цепь расположена на краю земли, опоясывая ее.

7

Дервиш – суфий, странствующий взыскующий мистик.

8

Радение, также семá, – суфийский ритуал, часто проводимый открыто и публично (например, в ордене мевлеви), включающий пение, игру на музыкальных инструментах, танец, декламацию стихов и молитв, ношение имеющих символическое значение облачений и др.

9

Теннуре – платье без рукавов, узкое вверху и широкое внизу, неотъемлемая часть церемонии радения, семы. Эту одежду носили дервиши-мевлеви.

10

Икониум – античное название города Конья.

11

Имя главной героини – Кимья имеет суфийское значение. В суфийском контексте это имя переводится как «эликсир», «благословенное соединение, вещество». Знаменитый суфийский трактат философа и мистика Аль-Газзали «Кимья-и Саадат» («Эликсир счастья») стал определяющим для развития философии исламского мистицизма.

12

Сура «Корова», аят 115 (здесь и далее цитируется перевод Корана по АльМунтахаб).

13

Лицей имамов-хатибов – мусульманское духовное учебное заведение, где готовят имамов, имеющих право произносить пятничную проповедь, хутбу.

14

Дословно: «Если того захочет Аллах»; устоявшийся перевод: «Если будет на то воля Божья».

15

В оригинале игра слов связана с созвучием топонима «Конья» и турецкого глагола «konmak», одним из значений которого является «садиться, опускаться».

16

Фáтиха – первая, мекканская сура Священного Корана, «Открывающая». В мусульманской традиции нередко используется в функции молитвы, в частности заупокойной.

17

Перевод Радия Фиша.

18

В Конье кебаб готовят особым способом, в печи.

19

Медресе – высшее теологическое учебное заведение в исламе.

20

Чарыки – традиционная обувь из сыромятной кожи типа сандалий.

21

Уста – мастер в каком-то деле, обычно занимает главенствующее положение над подчиненными: учениками, подмастерьями.

22

Мюрид – в суфийской традиции ученик, вступивший под руководством духовного наставника-муршида на путь тариката – путь постижения Аллаха.

23

Абу Язид Бистами, полное имя Баязид Тайфур ибн Иса Бастами, известен как Баязид Бастами́ (804–874), – знаменитый персидский суфий, живший в IX в.

24

Ибн Араби (1165–1240) – полное имя Мухйиддин Абу Абдуллах Мухаммад ибн Али аль-Андалуси, исламский богослов из мусульманской Испании, крупнейший представитель и теоретик суфизма.

25

«Я отпускаю себе грехи…» – подобные вольнодумные и еретические с точки зрения обывателя слова для суфия означают лишь то, что произносящий их утверждает, что слился воедино с Аллахом.

26

Сура 55, аяты 18–19.

27

Перевод Давида Самойлова.

28

Султан Кейкубад – Ала ад-Дин Кей-Кубад I (1188–1237) – сельджукский правитель Конийского султаната, при котором государство достигло своего расцвета.

29

Рахле – предмет традиционной мебели на мусульманском Востоке, подставка для чтения Священного Корана. Обычно изготавливалась из ценных пород дерева с богатой инкрустацией.

30

Пир – наставник, учитель, шейх, обращение к суфию, достигшему высоких ступеней на духовном пути.

31

Сура 96, аят 1.

32

Диван – дословно с арабского: «собрание, коллекция»; сборник стихов, составленных в определенном порядке.

33

Ханым-эфенди – вежливое обращение к женщине в турецком языке.

34

«Аузу билляхи мина ш-шайтани р-раджим» – «Я прибегаю к Аллаху за помощью от шайтана, побиваемого камнями» – одна из мусульманских молитв, мольба к Аллаху о защите от любых опасностей.

35

Сура 5, аят 38.

36

Миндер – разновидность традиционной турецкой мебели, подушка для сидения на полу.

37

Тарикат – суфийское братство, орден.

38

Мейхане (от перс. мей – «вино» и хане – «комната») – пивная, трактир.

39

Это рубаи необоснованно приписывается Руми, в специальной литературе по персидской поэзии его автором считается суфий Абу Са’ид б. Аби-л-Хайр Майхани.

40

Сема-хане – зал для совершения радений.

41

Имя Шамс переводится как «Солнце», Шамс ад-Дин – букв. «солнце (истинной) веры».

42

Михраб – ниша, указывающая направление на Мекку – сторону, в которую обращаются мусульмане во время молитвы.

43

Перевод Владимира Державина.

44

Перевод С. Сечива.

Content

Ахмет Умит
Врата тайны

1 Из степи мне навстречу выступил город

2 Ее зовут Карен, а не Кимья!

3 Надгробия с навершиями в виде чалмы

4 Я принес то, что принадлежит тебе

5 Возможность касаться сердец других людей

6 Голубая дверь в стене

7 Покажи мне лицо Джалаладдина Мухаммада

8 Пути Господни неисповедимы

9 Невозможно даже описать, что делает его таким ценным

10 Воин с отрубленной головой Медузы в левой руке

11 Жену Шамса Тебризи тоже звали Кимья

12 Фатиха во имя погибших

13 «Как сладостная жизнь, намерен ты уйти…»

14 Он был похож на явленную в пламени Медузу

15 Секреты хранятся на дне моря терпения

16 Узри в черноте моих глаз призрак кружащегося в танце друга

17 Место встречи двух морей

18 Самое удивительное в человеке – разум

19 «Познавший себя – познал и Аллаха»

20 Поддавшийся своим низменным желаниям отдает себя в руки дьявола

21 Ворам рубят кисть руки

22 Вероятно, я знаю, кто убийца

23 Мевлеви не умирают, а умолкают

24 И нет никаких сомнений в его правоте

25 «Им – в аду ложе и покрывало из огня»

26 Расследование убийства не наша задача

27 «Я увидел человека в инопланетном скафандре…»

28 Пришедший сюда с изъяном обретет совершенство

29 Те, кто вас касается, погибают

30 Самая важная из войн – война с собственной низменной природой

31 Чтобы начать расследование, достаточно простых подозрений

32 Мы потеряли наше солнце

33 Из-за красоты своих тел они утратили разум

34 Жизнь слишком жестока к женщинам

35 Смерть не означает исчезновение

36 Стыд дервиша, не справившегося со своей ненавистью

37 Мой отец не сможет дальше жить, если узнает, что его шейх умер

38 Такой же бунтарь, как Алаэддин Челеби

39 Созидать и уничтожать дано только тебе

40 Зачем он дал мне это кровоточащее кольцо?

41 Тому, у кого нет мюршида, наставником служит дьявол

42 Вся суть – в смирении

43 Он стоял в поднявшемся после дождя легком тумане

44 Теперь ты можешь выйти на радение

45 Моего отца унес из этого мира тот же ветер, что и принес его сюда

46 Каждый ребенок – это надежда

Слова признательности

Примечания