Энн Янгсон

Встретимся в музее

Anne Youngson

Meet Me at the Museum

© Anne Youngson, 2018

© Д. Раскова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство «Фолиант», 2023

* * *

Фрэнку, Кормаку и Холли, моим самым юным и любимым

Поеду я в Орхус однажды,

Увижу коричневый лик,

Кожурки надглазий бумажных

И кожаной шляпы пик.

Из поэмы Шеймаса Хини «Толлундский человек»

Отрывок из предисловия к книге «Болотные люди» профессора Питера Вильхельма Глоба (The Bog People, издательство Farber & Farber, 1969). Профессор отвечает на письма школьниц, заинтересовавшихся его последними археологическими находками. Книга посвящена девочкам, которые написали ему первыми.

Милые девушки,

вернувшись из пустынь и оазисов Эмиратов, я нашел на столе ваши восторженные письма. Они пробудили во мне желание поведать вам и многим другим людям, которых интересует жизнь наших предков, о необычных находках в датских торфяных болотах. Следующие страницы представляют собой «длинное ответное письмо», адресованное вам, моей дочери Элсбет, вашей ровеснице, и всем, кто хочет узнать о древних временах больше, чем можно прочитать в научных трактатах. У меня было не так много времени, и я не смог закончить свое письмо достаточно быстро. Теперь оно лежит перед вами в виде книги. За это время вы успели повзрослеть, и возможно, еще сильнее проникнетесь моим рассказом о болотных людях, живших две тысячи лет назад.

Искренне ваш,

П. В. Глоб (профессор)

13 августа 1964 года

Бери-Сент-Эдмундс

22 ноября

Дорогой профессор Глоб,

мы не знакомы лично, но однажды Вы посвятили мне книгу. Мне, тринадцати моим одноклассницам и Вашей дочери. Это произошло более пятидесяти лет назад, когда я была еще совсем юной. Чего нельзя сказать обо мне теперь. Мысль о том, что я больше не молода, чрезвычайно занимает меня в последнее время, и я пишу в надежде, что Вы поможете осмыслить хотя бы часть того, что приходит мне в голову. А может быть, я надеюсь, что сам процесс сделает эти размышления более осмысленными, ведь я почти не жду, что Вы ответите. Насколько я понимаю, Вас может уже и не быть на свете.

Одна из моих постоянных мыслей касается планов, которым не суждено было сбыться. Думаю, Вы понимаете, что я имею в виду. Если Вы еще живы, Вам, должно быть, очень много лет и Вы наверняка замечали: многое, чего с уверенностью ожидаешь в юности, так и не происходит. К примеру, Вы могли однажды пообещать себе, что заведете хобби, займетесь спортом, творчеством или ремеслом. А теперь обнаруживаете, что утратили ловкость или больше не так усердны, чтобы взяться за что-то новое. Наверное, на то есть свои причины, но их всегда недостаточно. Ни одну из них нельзя назвать решающим фактором. Невозможно сказать: я планировал заняться живописью, но не смог, потому что выяснилось, что у меня аллергия на масляную краску. Жизнь просто идет своим чередом, а нужный момент так и не настает. Лично я обещала себе когда-нибудь отправиться в Данию и своими глазами увидеть Толлундского человека. И не отправилась. Из книги, которую Вы мне посвятили, я знаю, что сохранилась лишь его голова, но не красивые кисти рук и ступни. Правда, мне достаточно и лица. Его фотография с обложки Вашей книги висит у меня на стене. Я смотрю на нее каждый день. Каждый день я наблюдаю его безмятежность, его благородство, его взгляд, полный мудрости и смирения. Я словно смотрю на лицо своей бабушки, которую так любила. Всю жизнь я живу в Восточной Англии, сколько отсюда до Силькеборгского музея? Шесть сотен миль по прямой? Как до Эдинбурга и обратно. Я ездила в Эдинбург и обратно.

Это все не так уж важно, хотя и вызывает изумление. Что со мной не так, если я не предприняла даже крошечного усилия, хотя все эти годы Толлундский человек так занимает мои мысли?

В Восточной Англии холодно и ветрено, поэтому я связала себе балаклаву, чтобы не мерзнуть, когда выгуливаю собаку. Проходя мимо зеркала в прихожей, я замечаю свое отражение в профиль и думаю о том, как сильно стала похожа на собственную бабушку. Теперь мое лицо тоже уподобилось лицу Толлундского человека. Те же впалые щеки, тот же нос, похожий на клюв. Как будто я пролежала в земле две тысячи лет и все еще отлично сохранилась. Возможно ли, по-Вашему, что я связана с Толлундским человеком родственными узами, что нас соединяет пусть и путанная, но нить генетического родства? Поймите, я не пытаюсь показаться какой-то особенной, ничуть. К числу его потомков, должно быть, принадлежат очень многие, тысячи и тысячи людей. Я смотрю на других людей своего возраста. В автобусах, на прогулках с собаками, у фургона с мороженым, где они ждут, пока внуки выберут лакомство. У некоторых такие же черты лица, то же выражение умиротворенности, доброты и боли. Но гораздо больше тех, на чьих лицах нет ничего подобного. Они либо беззаботны, либо напряжены, либо глупы, либо пусты.

Правда в том, что я хочу быть особенной. Мне приятно думать, что связь между Вами и мной, установившаяся в 1964 году, не случайна и уходит в глубь веков, к мужчине, почившему в болоте две тысячи лет назад. Я выражаюсь не очень внятно. Не утруждайте себя ответом, если посчитаете, что я даром отняла Ваше время.

Искренне Ваша,

Т. Хопгуд (миссис)

Силькеборгский музей

Дания

10 декабря

Уважаемая миссис Хопгуд, пишу Вам в ответ на письмо, адресованное профессору Глобу. Профессор умер в 1985 году. Если бы он был жив, сейчас ему было бы сто четыре года. Маловероятно, пусть и не совсем невозможно, что он мог бы дожить до сегодняшнего дня.

Как я понимаю, в своем письме Вы ставите два вопроса:

1. Есть ли объективная причина, по которой Вы не можете посетить музей?

2. Существует ли вероятность того, что Вы дальняя родственница Толлундского человека?

В ответ на первый вопрос я искренне советую Вам сделать над собой усилие, не обязательно большое, и доехать до музея. В аэропорт Орхуса летают регулярные рейсы из аэропортов Станстед, Хитроу или Гатвик, выбор зависит от Ваших предпочтений. Это самый удобный способ добираться до Силькеборга. Музей открыт ежедневно с 10 до 17, в зимнее время – только по выходным, с 12 до 16. Помимо Толлундского человека, Вы также сможете увидеть женщину из Эллинга, а основная экспозиция посвящена людям железного века: как они жили, во что верили, как добывали и обрабатывали минерал, давший название этому периоду в истории человечества. Кроме того, мне хотелось бы немного поправить Вас. Несмотря на то что хорошо сохранилась только голова Толлундского человека, в музее было воссоздано все его тело, и если Вы все же доберетесь до нас, то увидите фигуру в том виде, в котором ее подняли из болота, включая кисти рук и ступни.

Что касается Вашего второго вопроса, как раз сейчас в Центре геогенетики при Музее естественной истории пытаются выделить ДНК из тканей Толлундского человека. Это поможет нам проследить генетические связи между ним и населением современной Дании. Вы, должно быть, читали в книге профессора Глоба о том, что узор на указательном пальце правой руки Толлундского человека содержит в себе ульнарную петлю, свойственную 68 процентам датчан. Это дает нам все основания полагать, что исследование Центра геогенетики поможет найти и другие подобные связи. Не исключено, что датчане частично связаны общими генами с населением Соединенного королевства благодаря викингам, которые пришли на территорию Дании позже, но часто вступали в браки с ее жителями. Поэтому я считаю, что родственная связь между Вами и Толлундским человеком, пусть и весьма отдаленная, вполне вероятна.

Надеюсь, эта информация окажется полезной для Вас. И с нетерпением жду Вас в музее, если Вы все же решитесь нас посетить.

С уважением,

Куратор

Бери-Сент-Эдмундс

6 января

Уважаемый мистер Куратор,

весьма великодушно с Вашей стороны откликнуться на мое письмо профессору Глобу и даже попытаться ответить на то, что Вы приняли за вопросы. Но они были разве что риторическими. Причина, почему я до сих пор не доехала до музея, никак не связана со сложностями, которые может сулить поездка. Я разменяла седьмой десяток, но на здоровье не жалуюсь. Могла бы отправиться в путь хоть завтра. Всего пару раз в жизни это было действительно затруднительно. Если не считать поздних сроков беременности или сломанной ноги, я всегда оставалась физически способной сесть в самолет или на паром и добраться до Дании.

Сказав все это, я неизбежно задумываюсь над реальными причинами своего бездействия, поскольку Ваш ответ на незаданный вопрос подтолкнул меня к честному разговору с самой собой. Прошу понять меня правильно, я пишу Вам, исключительно чтобы объясниться с самой собой. Вам вовсе не обязательно принимать в этом участие. Я не жду от Вас ответа.

Мою лучшую подругу в школе называли Беллой. Это не настоящее имя, и профессор Глоб в своем посвящении упоминает ее иначе. Появлением этого прозвища Белла обязана своей уникальной способности красиво произносить итальянские слова. Иностранные языки давались ей из рук вон плохо, если говорить об умении общаться, но произношение при этом было выше всяких похвал. Ее любимым словом было bellissima. В зависимости от контекста Белле удавалось привносить столько смысла в каждый слог, что слово, произнесенное ей, казалось, начинало значить больше, чем значило на самом деле. По сути, все, что она говорила, несло в себе больше смысла, больше энергии, чем те же самые слова, сказанные кем-то другим.

Мы подружились с первой же встречи, в наш первый школьный день. Она была гораздо ярче меня. Любительница приключений, живущая моментом. Она заражала меня энергией и уверенностью в себе, и за это я ее любила. Что любила она во мне? Я думаю, постоянство. Я всегда была рядом, всегда была готова взять ее за руку. Мы дружили всю жизнь. Всю ее жизнь, если быть точной, ведь я, как Вы знаете, еще жива. А ее уже нет. И всю жизнь мы мечтали о том, как поедем к Толлундскому человеку. Понимаете, мы всегда собирались – когда-нибудь, но не сейчас. Прежде всего, нам не хотелось проглотить все лакомство сразу, вдоволь не насладившись предвкушением. Возможно, мы опасались, что наши надежды не оправдаются. Мы надеялись, что эта встреча будет очень важной (хотя вряд ли сами могли объяснить почему), но существовал риск, что ничего подобного не произойдет. Кое-кто из наших одноклассников самостоятельно сорвался в Силькеборгский музей сразу после выхода книги «Болотные люди» на английском языке, если не раньше. Они вернулись с еще большим чувством сопричастности к Толлундскому человеку, профессору Глобу и всему датскому. Мы с Беллой считали их поверхностными и недостойными, а их опыт – совершенно тривиальным в сравнении с тем, что получим мы. Однажды.

Так и не дождавшись подходящего момента, мы обе совершили одну и ту же ошибку: рано вышли замуж. Я вышла за отца своего будущего ребенка, и меня тут же засосало болото фермерской жизни. У меня было предостаточно времени на размышления о столетиях, которые Толлундский человек провел в торфяном болоте, когда я рассматривала илистые отложения разного оттенка на срезе земли в глубокой канаве и пыталась представить, какие слои выбрала бы в качестве матраса и одеяла для долгого-долгого сна. Свою жизнь я похоронила. Ошибка Беллы была в другом. Она вышла замуж за итальянца. Иногда мне кажется, что, если бы мы в школе не выбрали ей такое прозвище, она бы за него и не пошла. Он был хитрым манипулятором. После общения с ним мне казалось, что я пытаюсь одновременно есть пирожное с кремом и кататься на коньках. Он выжал из Беллы все соки. А когда она стала истощенной и бледной, как лист бумаги, он уехал обратно в Италию и забрал с собой их дочь. Ее дочь. Можно подумать, нет ничего невозможного в том, чтобы женщина вернула себе ребенка, которого увезли всего лишь в Милан, да? А вот и нет. Вовлечена оказалась целая толпа народа, и все тянули одеяло на себя, желая победить любой ценой. Все: и представители католической церкви, и суд, и органы опеки – ни секунды не сомневались в правильности своей точки зрения. Я лично никогда ни в чем не была уверена до такой степени. Через десять лет итальянская сторона все же выиграла тяжбу, и Белла тоже уехала в Италию, чтобы быть поближе к дочери.

В самые мрачные моменты того десятилетия одна из нас предлагала поехать в Данию, но вторая всегда отвечала отказом. Я говорила: «Возможно, если мы хотя бы раз увидим своими глазами лицо Толлундского человека, нам передастся часть его невозмутимости?» Она отвечала: «Секрет невозмутимости Толлундского человека – в долгосрочной перспективе. В прошедших столетиях. У меня же нет никакой перспективы».

Или она говорила: «Я больше так не могу. Поехали в Данию. Вдруг у нас получится снова почувствовать себя юными девчонками, исполненными надежд». Я отвечала: «Но, согласись, мы с тобой уже не девчонки. Нужно разобраться с текущими делами, прежде чем думать о чем-то большем и лучшем».

Потом она уехала, а я осталась дома – со скотом, урожаем и моими детьми. Конечно, мы виделись, ездили друг к другу в гости, но заботы взрослой жизни изрядно нас приземлили. Мы размышляли, беспокоились и разговаривали о вещах, которые кажутся важными в середине жизни, когда времени ушедшего и предстоящего остается примерно поровну. О деньгах, здоровье, внешности, мужьях и детях. В те годы мы едва ли вспоминали Толлундского человека, хотя, по-моему, обе чувствовали, что все еще хотим его навестить и что сами поймем, когда настанет подходящий момент.

Вернувшись из Италии, Белла заболела. Она то и дело ложилась в больницу, пробовала разные схемы лечения и постоянно говорила о том, что будет, когда она поправится. Тогда мы действительно запланировали поездку. Изучили, как лучше добраться до музея, рассчитали стоимость, продумали маршрут. Ощущение было такое, что мы наконец готовы замкнуть этот круг, прикоснувшись к Толлундскому человеку на излете жизни, как делали это в ранней юности. Мы протягивали руки навстречу руке из далекого прошлого, надеясь стать звеном той цепи, что каким-то образом сохранит нас для будущего.

Белла умерла прежде, чем мы доехали до Вашего музея. Я не знаю, смогу ли совершить это путешествие без нее. Без нее я никогда не планировала этого делать.

Искренне Ваша,

Тина Хопгуд

Силькеборг

20 января

Уважаемая миссис Хопгуд,

благодарю Вас за письмо. Разумеется, теперь я хорошо понимаю, что Вы ожидали от меня совсем других ответов. Я работаю с фактами. Аккумулирую и классифицирую факты и артефакты, по которым можно сделать выводы о жизни людей в железном веке. Моя любимая часть работы – размышления о том, чего нам не дано узнать, потому что время стерло все доказательства. Но, строго говоря, это не входит в мои профессиональные обязанности.

Уверен, Вы извините меня, если я укажу на несколько фрагментов Вашего письма, которые противоречат известным науке фактам. Прежде всего, Вы рассказываете о том, как выбираете слой почвы в графстве Суффолк (и прибегаете в своем описании к поразительному образу, который никогда не родился бы в моем сознании) в качестве последнего пристанища, каким стала для Толлундского человека его торфяная могила. Я изучил состав почв в Восточной Англии и обнаружил, что в нем преобладает мергель, оставшийся от последнего ледникового периода, с вкраплениями более легких песчаных отложений, которые являются следствием геологических процессов в долинах рек. Несмотря на то что в вашем регионе по-прежнему сохраняются торфяные болота, я не уверен, что они расположены вблизи Вашего дома. Толлундский человек был обнаружен между двумя слоями торфа, и, по моему мнению, весьма маловероятно, что Вы смогли бы найти себе подобную постель для вечного сна рядом с фермой Вашего мужа.

Конечно, в вашем регионе Англии существовали поселения железного века. Возможно, Вам будет интересно посетить остатки городищ в Уорхэм Кемпе или Граймс-Грейвсе.

Мне не хотелось бы Вас расстраивать, ведь, насколько я могу судить, Вы тяжело переживаете смерть подруги, и тем не менее я не могу оставить без внимания Ваше неверное представление, будто Толлундский человек сам «выбрал» место, где сохранилось и в конечном итоге было найдено его тело. Дело в том, что в раннем железном веке, в промежутке между 600 и 300 годами до нашей эры, тела умерших традиционно подвергались кремации. Этому сопутствовали определенные церемонии, из которых мы делаем вывод, что подобной процедурой люди воздавали покойнику честь и гарантировали, что переход в мир иной будет спокойным и безопасным. После того, как тело сгорало, кости доставали из пепла, помещали в урны или заворачивали в ткань, а затем хоронили, часто вместе с небольшим кусочком металла (брошью или другим украшением). Именно по этим находкам в могильных холмах мы можем с уверенностью судить о том, какая участь ожидала тела умерших в те времена.

Толлундский человек умер не естественной смертью и, как мы знаем, не был кремирован. Его похоронили вдалеке от поселений – в области, которую незадолго до этого разрабатывали для добычи торфа. У нас нет сомнений в том, насколько ценилось это топливо у его сородичей. Средние температуры тогда были ниже на 2–3 градуса по Цельсию, чем в сегодняшней Дании, а ведь даже в наши дни зимними ночами столбик термометра может опускаться до отметки в -10 градусов. Также топливо было необходимо этим людям, чтобы готовить каши из различных зерен. Благодаря содержимому желудков болотных людей и другим источникам нам известно, что именно таким был их рацион. В те времена люди преклонялись перед болотами. Не земля, не вода, а нечто среднее, окутанное ореолом тайны. Вряд ли Толлундский человек рассматривал бы болото в качестве спокойного места для последнего приюта. Мои слова звучат сухо и мрачно, и мне так жаль, что я не обладаю умением быстро и элегантно переходить к главному, к тому, что я пытаюсь до Вас донести. По моим представлениям, Толлундского человека принесли в жертву, чтобы умилостивить некие силы, дарующие торф.

Но вернемся к вопросу визита в музей, который Вы так долго откладывали. В письме Вы упоминаете мужа и детей. Если Вам не хочется путешествовать в одиночку, может быть, к Вам присоединится кто-то из членов Вашей семьи? У меня самого есть дети (жена, увы, уже не с нами), и они обычно делают вместе со мной то, что мне не хотелось бы делать одному. Потакают мне, кажется, так правильно говорится. Я с большой радостью проведу Вас по музею, если Вы найдете способ до него добраться.

С уважением,

Андерс Ларсен, куратор

Бери-Сент-Эдмундс

9 февраля

Уважаемый мистер Ларсен,

Вы так добры, что продолжаете мне писать. Я вижу в этом одно из преимуществ старения: люди чаще проявляют доброту. То поднимают оброненную мной вещь, то терпеливо ждут, стоя за мной в очереди, пока я снимаю перчатки, чтобы открыть кошелек и расплатиться за покупки. Но Вы меня даже не видите. Вы добры просто к незнакомой корреспондентке. Спасибо Вам за это. Кроме того, Вы просветили меня по некоторым вопросам, и теперь мне стыдно. Я всю жизнь прожила на этой земле и, оказывается, никогда до конца не понимала ее природу, подмечая только самые поверхностные характеристики: какая она вязкая и блеклая, как хорошо растет на ней малина и как плохо – рододендроны. Я никогда не бывала на раскопках поселений железного века, но теперь собираюсь. Честно. Уже отметила в календаре относительно свободный день и твердо намерена их посетить.

Вы так много знаете о тех, кто жил задолго до нашего рождения в обстоятельствах, невообразимо отличающихся от привычных нам. О тех, кто оставил после себя так мало, что каждая мелочь предельно важна. Зная все это, неужели Вы не мучаетесь от собственной незначительности? Жаль, что в английском нет способа задать этот вопрос как-нибудь безлично, чтоб не звучало так, будто я называю незначительным конкретно вас. Вас, Андерса Ларсена, куратора Силькеборгского музея. Хотя на самом деле я пытаюсь понять, не кажется ли совершенно ничтожной собственная жизнь любому, кто обладает такими глубокими познаниями, как Вы (на этот раз подразумевая именно Вас)?

Вы пишете, что смерть Беллы огорчила меня. Это так. Я все еще скучаю по ней и оплакиваю ее потерю, но, знаете, она исчезла бесследно – ее кремировали, как, по вашим словам, и всех современников Толлундского человека, а прах развеяли по ветру. От Беллы не осталось и следа. Чего нельзя сказать о болотных людях, которые словно недавно расстались с жизнью, а по виду и вовсе не расстались. Они покоятся на всеобщем обозрении, наглядно демонстрируя, что когда-то существовали, жили на земле.

Кажется, я окончательно потеряла нить рассуждений, так что лучше закончу письмо.

С наилучшими пожеланиями,

Тина Хопгуд

Силькеборг

21 февраля

Уважаемая миссис Хопгуд,

не стоит прекращать писать мне. Ваши письма заставляют меня задуматься, и мне это очень нравится, так что, пожалуйста, пишите еще. В частности, сейчас я много думаю о том, что создает историю, ту часть истории, что является объектом моих научных изысканий. Что остается в истории? От чего зависит, что именно в ней останется?

Прежде всего на ум приходит жестокость. Толлундский человек и другие болотные люди умерли насильственной смертью. Если бы не насилие, их тела предали бы огню, как и тела остальных их современников. Кроме того, если задуматься, какие именно артефакты их времен сохранились до наших дней, становится понятно, что очень часто это вещи, так или иначе связанные с убийством. Вероятно, поэтому мы (и лично я, как Вы совершенно верно предположили) чувствуем себя такими незначительными. Все из-за того, что мы не живем в рамках насилия и жестокости и скорее всего не от него погибнем. Не так уж это и плохо. Я с радостью принимаю свою маловажность в обмен на спокойную и мирную жизнь.

Во вторую очередь я подумал о красоте. Некоторые из сохранившихся предметов вполне обыденны и дошли до нас разве что по случайности. Но большинство этих реликвий красивы. Их положили в могилы, потому что они лучшие в своем роде. Другие объекты сохранились потому, что обладают религиозной ценностью, их создавали в качестве подношения богам, а значит, с особым вниманием к эстетике.

В сохранении эстетических объектов есть большой смысл, который, на мой взгляд, распространяется за пределы чисто вещественной привлекательности. Эти объекты имеют смысл для тех, кто смотрит на них и держит в руках после того, как их создатели и владельцы ушли в мир иной. На такие мысли меня наводит не только наблюдение за посетителями музея, которые рассматривают ожерелье или амулет плодородия, и чувства, которые рождаются во мне в эти моменты. Когда умерла моя жена, она оставила мне браслет, который мы вместе купили во время медового месяца в Венеции. Простой серебряный обруч с утонченным орнаментом, выгравированным вдоль всей поверхности. Такую вещь хочется постоянно крутить в руках, трогать, пристально изучать, чтобы в полной мере понять ее красоту. Я изучаю этот браслет и теперь, когда жены нет рядом, потому что у меня не осталось на земле места, куда можно пойти, убеждая себя, что там я стану к ней ближе. Ни могилы, ни урны, ни даже места, где был развеян прах. Поэтому я смотрю на этот браслет как на связующее звено между нами, пусть мы и разлучены навеки. Я рассказываю Вам об этом только для того, чтобы подкрепить свою теорию красоты. Нет никакой определенной причины, почему я не выбрал в качестве такого связующего амулета ее расческу, перчатку, брелок, любую вещь, до которой она при жизни дотрагивалась тысячи раз. Но браслет красив, а все эти вещи – нет.

Простите, что допускаю в нашей переписке такую откровенность.

С уважением,

Андерс Ларсен

Бери-Сент-Эдмундс

6 марта

Уважаемый мистер Ларсен,

не стоит извиняться. Я первой начала писать Вам очень личные вещи. И мне тоже нравится задумываться о разном, так что я продолжу писать письма в надежде, что Вы ответите. Но если решите не отвечать, я не обижусь.

Не могу согласиться с Вами по поводу жестокости. Я постоянно наблюдаю физическую расправу, и это не возвеличивает, а унижает. Разумеется, у меня на ферме регулярно убивают и увечат животных, а не людей, но от этого жестокость не перестает быть жестокостью.

Когда я только вышла замуж, свиней забивали прямо на ферме. Занимался этим муж хозяйки местного паба. Он напоминал паука: короткое округлое тело, длинные руки и ноги. Он годами носил тяжелые бочки в подвал и из подвала, таскал животных и туши, и эти годы пригнули его к земле. У него не было зубов, от него пахло кровью, помоями и потом. Если кто и жил за счет собственной жестокости, так это он. Теперь того мясника уже нет, и если я назову его имя в деревенской лавке, его вспомнят только после паузы или не вспомнят вовсе.

Свиней забивали в отдельном загоне недалеко от хлева. Я полагаю, Вам вряд ли когда-нибудь приходилось иметь дело с живой свиньей. Эти животные очень умны, но притом совершенно беспомощны. Свиньей до смешного легко управлять, достаточно приставить доски с обеих сторон головы – и веди ее куда хочешь. Их зрение очень ограничено, свиньи видят только то, что находится прямо перед ними, мир буквально перестает существовать для них, если они его не видят. В английском есть выражение: «идет как ягненок на заклание». Так говорят про наивного и простодушного человека, которого обманом можно довести до верной погибели. Мне всегда казалось, что в этой фразе логичнее смотрелось бы сравнение со свиньей, потому что ягнят гораздо труднее загнать на бойню, чем свиней.

Интересно, таким ли способом подвели к месту казни Толлундского человека. Я смотрю на его лицо (конечно, только на фотографиях) и представляю себе, как он, словно свинья, позволяет вести себя к болоту с веревкой на шее, беспокоясь только о том, чтобы идти прямо вперед. Как Вы думаете, был ли там, у болота, палач? Человек, которого избрали (или он вызвался сам) принести в жертву богам другого человека – которого так же избрали (или он так же вызвался сам)? Знаю, знаю, Вы работаете только с фактами, основанными на твердых доказательствах. Вас там не было. Никто из присутствовавших на месте никак не зафиксировал это событие, тогда как мы можем знать точно?

Я бы сказала, что дело здесь не в жестокости, а в жертвенности. Возьмем, например, святых. Пожертвовав собой во имя веры, они продолжают жить на земле и много столетий спустя: в церковных календарях, в картинах и скульптурах каждой галереи, на открытках, увековеченные в названиях церквей, улиц, площадей, зданий. Разумеется, жертва должна быть оправдана, как в случае со святыми и Толлундским человеком, учитывая времена, в которые они жили. Они принесли себя в жертву ради чего-то большего, чем их собственная жизнь.

Я чувствую, что тоже положила свою жизнь на жертвенный алтарь, но ради чего? Во-первых, во имя общества, своих родителей и их сверстников, чье давление не позволило мне прервать беременность или решиться на участь матери-одиночки. Во-вторых, я пожертвовала собой ради фермы. Эдвард – так зовут моего мужа – вполне доволен жизнью, пока у него есть земля, урожай, рогатый скот и сезонные работы. Я не такая, но сезоны сменяются так беспощадно и приносят за собой так много забот, что мне никуда не деться. Я принесла себя в жертву так давно, такой юной, и на осознание своего положения у меня ушло столько лет, что я уже не могу сказать точно, чем именно пожертвовала. Что приносило бы мне такое же удовлетворение, с которым Эдвард встречает каждый новый день? Возможно, могло хватить и поездки в Данию. Но пустота моей жизни так велика, что ее невозможно заполнить, сделав один, такой незначительный, шаг.

Не хочу, чтобы Вам показалось, будто я жалею себя. Это не так. У меня в жизни были радостные моменты. Нам с Эдвардом бывало хорошо вместе, и теперь мы гармонично движемся к спокойной старости. У меня есть дети и внуки, они дарят мне много счастья. И все же, что именно я безвозвратно утратила, лишив себя возможности выбирать еще в ранней юности?

Только что я подняла глаза от страницы и увидела в окно, как моя младшая внучка, которой еще нет и трех лет, бежит по двору, останавливается у решетки канализации и просовывает сквозь нее перчатку. Она в том возрасте, когда приседать так же легко, как садиться на стул (я такого времени в своей жизни уже даже и не помню), ей почти удается уронить перчатку вниз, когда во дворе появляется ее папа, мой сын Тэм, и подхватывает дочку на руки. Он вытирает ее ручки о свой комбинезон и уносит. Она визжит, как свинка. Эта сцена вызвала у меня улыбку, и на секунду я почувствовала себя счастливой.

Но расскажите о своей жене. Мне хотелось бы знать, почему от нее не осталось ни могилы, ни урны, ни даже праха.

С наилучшими пожеланиями,

Тина Хопгуд

Силькеборг

21 марта

Уважаемая миссис Хопгуд,

мне непросто рассказать, почему от моей жены не осталось ни могилы, ни урны, ни праха, и я, с Вашего позволения, оставлю эту историю до более позднего письма, если, конечно, Вы продолжите мне писать, на что я искренне надеюсь, или даже до Вашего приезда в Силькеборгский музей, когда мы сможем поговорить друг с другом лично. Я могу видеть Толлундского человека каждый день, если пожелаю, и, как и Вас, меня каждый раз очень трогает его умиротворенный вид. Вам необходимо приехать и увидеть его своими глазами.

Ваше последнее письмо заставило меня задуматься, какой разной жизнью мы живем. Здесь потребуются некоторые пояснения, ведь с первого взгляда наш жизненный опыт может показаться очень схожим: и Вы, и я родились в послевоенном мире и не знали других времен, кроме мирных; мы оба вступили в брак и стали родителями; ни одному из нас не приходилось испытывать объективных материальных трудностей. Однако свою жизнь я полностью посвятил прошлому, мелким предметам, рукотворным и неизменным. Когда я просыпаюсь посреди ночи в сомнениях, не упустил ли я все шансы в жизни, не стоило ли мне распорядиться своим временем и талантами как-то иначе, меня часто разбирает ужас от того, насколько малы изучаемые мной артефакты и насколько огромно то, что за ними стоит, насколько слабо оно поддается человеческому пониманию.

Вы же живете в просторном мире природы, где все постоянно меняется. Я имею в виду времена года, почву, виды работ на земле (посевная, уход за растениями, сбор урожая), циклы половой активности скота и их результаты. Интересно, просыпаясь ночью, Вы так же ужасаетесь, как велико то, с чем Вам приходится иметь дело день ото дня? Или все это стало для Вас обыденностью и Вы уже не испытываете страха?

Просыпаетесь ли Вы в ужасе посреди ночи? Думаю, в какой-то момент жизни это происходит с каждым. Моя жена, когда еще была жива, часто просыпалась, и я тоже просыпался, чтобы ее утешить. Рядом с ней никогда не было скучно, таким неординарным человеком была моя жена. Когда мы разговаривали о страхах и мечтах, мне казалось, что я соприкасаюсь с той ее частью, которая в другое время мне недоступна. Теперь ее нет рядом, и мне не с кем больше поговорить о таких вещах.

Заканчиваю письмо, как обычно, извинениями. Вы не для того начали эту переписку, чтобы читать о моих взглядах на вещи такие масштабные, что вряд ли мне удалось бы раскрывать их в полной мере, даже если бы я так хорошо владел английским языком, как Вы.

С наилучшими пожеланиями,

Андерс Ларсен

Бери-Сент-Эдмундс

2 апреля

Уважаемый мистер Ларсен,

Вы ошибаетесь. Я начала эту переписку, потому что меня саму мучают те же мысли, которые Вы так лаконично (и на прекрасном английском) изложили в своем последнем письме. Но я повременю с реакцией, как Вы отложили на будущее историю своей жены, потому что хочу кое о чем рассказать Вам. Я отправилась в путешествие. Я обещала себе посетить поселение железного века в Восточной Англии и сдержала обещание. В тот самый день, который обвела кружочком в календаре. Вы спросите, чем тут особенно хвастаться? Выбрала день для поездки и совершила ее именно в этот день. Для меня же это настоящее достижение. У меня есть представление о том, как другие справляются с жизненными задачами. Их жизни – как набор разных ящиков, расставленных впритык друг к другу (в процессе письма я понимаю, что это похоже на детали лего, хотя в моей фантазии эти блоки скорее сделаны вручную, они не такие технологичные и красочные). И вот люди переходят от ящика к ящику, полностью контролируя этот процесс, ни на минуту не сомневаясь, в какой момент пора закрыть один ящик и перейти к следующему. Моя же жизнь скорее напоминает дрова. Дрова, сваленные в кучу как попало.

В общем, я отправилась в городище железного века Уорхэм Кемп. Это примерно в пятидесяти милях от моего дома, и я решила поехать на машине. Я предварительно изучила расписание автобусов, потому что люблю, когда путешествие ощущается как настоящее приключение, а не как обычная поездка по магазинам, но быстро поняла, что мою шаткую конструкцию из дров будет просто невозможно сложить в аккуратную поленницу, если я хочу так надолго покинуть дом в заранее определенное время. К тому моменту, когда я приготовила завтрак, накормила кур, собрала яйца и приготовила обед, автобус давно ушел. Поэтому я поехала на машине. Я собиралась сразу излить на бумагу все свои впечатления от посещения Уорхэм Кемпа, которые затопили мое сознание и жаждут выхода, но сдержусь и расскажу все по порядку, чтобы Вы узнавали подробности по мере их появления, как и я сама.

День выдался чудесный: ветер и мороз покусывали щеки, на ясном небе блестело солнце. Всю дорогу оно беспокоило меня, слепило глаза, и мне постоянно приходилось поправлять защитный козырек. Я не из тех женщин, у кого есть солнечные очки (впрочем, подозреваю, Вы и сами уже догадались). Нет у меня и навигатора, но я запомнила названия местечек, которые мне предстояло посетить по пути в Уорхэм: Тетфорд, Суоффхем, Литл-Уолсингем, – и без труда добралась до места.

Я припарковала машину в деревне. Указателей там не было, но из соседнего дома вышла женщина, и сначала я подумала, что она собирается отругать меня за то, что я оставила там машину. Эдвард и Тэм, мой муж и старший сын, настороженно относятся ко всем, кто претендует хотя бы на дюйм нашего участка в четыре сотни акров. Дорожки следов на земле воспринимаются ими как личное оскорбление, оба до буквы знают законы и правила и в курсе того, что можно, а что нельзя делать в их владениях. Поэтому я и подумала: женщина идет в мою сторону, чтобы сообщить, что имеет полное право наслаждаться видом из сада без моей машины, торчащей на переднем плане.

– Ничего, если я оставлю здесь машину? – спросила я.

– Конечно, – ответила женщина. – Никаких проблем.

И она принялась подрезать розы, для чего, очевидно, и вышла из дома. Я спросила, как пройти к Уорхэм Кемпу. Она махнула секатором в нужном направлении и сказала, что, если я интересуюсь древними земляными сооружениями, она советует осмотреть еще и могильный холм Фиддлерс Хилл Бэрроу.

– В обоих местах ничего особенного, только небольшие холмы, покрытые травой, – сказала женщина. – Но и там, и там очень красиво, а сегодня такая хорошая погода.

И я пошла. Все необходимое я сложила дома в небольшой рюкзак, с которым кто-то из моих детей раньше ходил в школу. Я еще подумала: «Ну вот, с рюкзаком на плечах мне точно придется немного распрямиться», но распрямилась я настолько, что невольно подняла голову и стала рассматривать все окружающее так внимательно, будто мне предстоял экзамен по результатам посещения этих мест. В каком-то смысле так и есть. Прошу отнестись к моему письму как к контрольной работе. Исправьте ошибки красной пастой и оцените по шкале от одного до десяти.

Дорожка была узкая, ни одна машина не проехала мимо, только компания переговаривавшихся велосипедистов в лайкровых костюмах. Я пыталась представить, что же увижу, добравшись до места, и вдруг поняла, что понятия не имею, чего ожидать, хотя и поискала информацию в интернете. Тогда я начала бояться, что мои ожидания слишком завышены и я непременно разочаруюсь.

Так я дошла до небольшого мостика и остановилась, чтобы посмотреть, как течет вода. Мимо в том же направлении, что и я, прошли три женщины. Они были в кроссовках и с палками для ходьбы, в специальных спортивных куртках, которые стоят больше, чем за них готов отдать любой разумный человек. Последнее выражение принадлежит моему мужу, и оно возникло у меня в голове не потому, что я посчитала правильным осудить этих женщин, а потому, что сама чувствовала себя несуразной: ботинки на молнии, в которых я кормлю кур, детский рюкзак, старая куртка, из которой торчит наполнитель там, где я цеплялась за проволоку. За спиной у одной из женщин тоже висел рюкзак, но другой, с массой кармашков, и некоторые из них были сетчатыми. Она отличалась высоким ростом и крепким телосложением. Вторая женщина была ниже и симпатичнее на вид. Третья, в брюках неудачного фасона, слишком широких и коротких для ее фигуры, выглядела худой и некрасивой.

– Хорошая сегодня погода, – сказала высокая, когда женщины поравнялись со мной. Я подождала, пока они отойдут подальше, и только тогда двинулась следом. Я решила, что они, как я, идут к городищу Уорхэм, и разозлилась. Я приехала сюда в надежде почувствовать себя ближе к людям, жившим на этой территории много веков назад, возможно, даже родственным Толлундскому человеку. Теперь же мне придется разделить этот опыт с тремя женщинами, которые, как мне виделось, просто намеревались бездумно поставить галочку напротив очередной достопримечательности в списке мест, которые необходимо посетить. В тот момент мне отчаянно захотелось, чтобы рядом оказалась Белла. Человек, способный понять мешанину моих мыслей, из-за которой я приехала сюда, решив, что чрезвычайно важно посетить земляной холм у черта на рогах. В отличие от обогнавших меня женщин Белла точно была бы неправильно обута (на самом деле, не только в этот день, но и практически в любой другой; Белла всегда выбирала обувь неуместную и неподходящую к случаю). Мне так захотелось иметь возможность сказать кому-то рядом: «Смотри» – и знать, что человек поймет, что я имела в виду, даже если смотреть, строго говоря, было не на что.

– Смотрю, – могла бы сказать Белла. – И вижу только травинки. Но на этих травинках стоят наши ноги, все четыре наши ступни. Давай-ка вместе пошевелим пальчиками.

А потом я подумала, что если не сейчас, то позже я смогу сказать «Смотрите» Вам в своем письме. Надеюсь, это не выглядит слишком самонадеянно – то, как я беру Вас на роль заместителя женщины, которая была моей лучшей подругой, – однако наша переписка становится для меня чем-то похожим на общение с ней.

Дорога вела вдоль вспаханного поля, и я по привычке остановилась, чтобы проверить, смогу ли распознать, что там посажено. (Какой-то злак, но какой именно – говорить рано.) К тому моменту, как я добралась до входа в Уорхэм Кемп, женщины уже скрылись из виду. С обеих сторон дорожки росла живая изгородь, на траве еще блестела изморозь, и я видела отпечатки их подошв. Я решила идти ближе к той живой изгороди, рядом с которой не было следов, и напустила на себя такой вид, словно у меня больше прав быть там, чем у хорошо одетых женщин впереди меня.

Но когда я вышла к амфитеатру (это ведь так называется?), присутствие других – живых – людей перестало хоть что-то значить. Чувство было такое, словно я оказалась в месте для жизни, хотя, признаюсь, ожидала, что почувствую себя как в церковном склепе, где мертвые имеют преимущество над теми, кто еще ходит по земле. Не знаю, что так повлияло на меня, то ли всплеск небесной синевы, то ли следы кроликов и кротовые кочки, то ли покрытые дерном насыпи, что смотрелись так аккуратно и в то же время естественно, как будто люди, создавшие их, могли в любой момент появиться из-за холма со своими серпами, мотыгами и стадами овец.

Как человек знающий, Вы скажете, что мертвых там и не должно быть. Это не место захоронения, не могильный курган, а место, где люди жили. Готовясь к поездке и уже в пути я так много размышляла о прошлом, которое давно погребено. И вот я стояла там, где жили люди, и оказалось, что об этом я заранее совершенно не думала. По краям вала располагались небольшие уступы, напоминавшие скамьи, на которых могли сидеть люди. И я сама присела. Я сидела, пытаясь представить, что происходило здесь задолго до моего появления, и мгновенно поняла, что не вижу ни одной картинки. Я так хотела сюда приехать, я была так уверена, что это место не оставит меня равнодушной, и не озаботилась поиском нужной информации. Я сняла рюкзак и достала распечатки из интернета. Казалось неправильным сидеть в такой день в таком месте и пялиться в листок бумаги. С внезапной ясностью я поняла, что имеет в виду мой муж Эдвард, когда говорит, что в жизни не обратится к письменному тексту, чтобы что-то узнать. Он скорее доверится внутреннему чутью, опыту, обратит взгляд на текстуру почвы, направление ветра, прислушается к немногословному совету соседа-фермера. Наш сын Тэм, который вместе с ним работает на земле, читает все газеты на сельскохозяйственные темы и пытается заинтересовать ими отца, но Эдвард говорит: «Ага, ага, а сколько намеков природы ты пропустил, пока сидел, уткнувшись в газету?»

Только после свадьбы я узнала о нем эту важную вещь: он не видел смысла в чтении. Тогда я думала, как же мы вообще сможем жить вместе, раз мы такие разные? Теперь же, сорок лет спустя, понимаю, что он имел в виду. Мне тоже хотелось бы уметь оглядываться по сторонам и узнавать мир, основываясь на том, что я вижу, а не на том, что написано в книгах. Но в тот день я не могла опереться на жизненный опыт, рядом не было друга, который помог бы распознать знаки и намеки, поэтому я начала шарить в рюкзаке в поисках очков для чтения. Тем временем ко мне подошла худая и некрасивая женщина. Я встретилась с ней глазами, и она отметила, что погода прекрасная, как сделала ранее ее подруга. Я отвлеклась от поиска очков. Вблизи женщина выглядела не вполне здоровой, несмотря на туристское снаряжение. Ее лицо по цвету и текстуре (да что уж, и по форме тоже) напоминало свеклу, выкопанную из земли посреди зимы.

– Я здесь впервые, – сказала я. – И вроде много всего прочитала перед поездкой, но ничего не помню.

– Я хорошо знаю эти места, – ответила женщина. – Я изучала археологию. Расскажите, что Вас интересует, и я попробую помочь.

Так что, как видите, альтернатива письменному тексту быстро нашлась. Ею оказалась проходившая мимо археолог по имени Марион. Она села на выступ рядом со мной и рассказала сначала о месте, где мы оказались, а потом и о себе.

Пока она говорила, я чувствовала, что люди из железного века и античности ходят вокруг меня, занимаясь своими делами. Готовят еду, стирают, мастерят домашнюю утварь, как это делаю я сама. Я будто бы оказалась в прошлом, две тысячи лет назад, но несложно было представить момент в будущем, еще через две тысячи лет, когда две незнакомки встретятся на месте моего дома и станут изучают жизнь, которую я вела, по осколкам моих любимых зеленых тарелок и заржавевшим, но неплохо сохранившимся спицам восьмого размера. Марион рассказала, что некоторые объекты в Уорхэм Кемпе были найдены в кротовых норках или в результате кроличьих подкопов; другие же – результат прицельной работы археологов на здешнем раскопе. Меня захватила эта идея. Идея о том, что земля – что-то вроде большой бочки яблок, к которой каждый день тянется рука и берет сверху один фрукт, чтобы съесть, а потом докладывает еще пару яблок, на завтра. Но время от времени кто-то очень любопытный сует руку поглубже или, скажем, крыса пробирается внутрь через щель и тревожит нижние слои яблок. Так на свет божий выглядывают более старые плоды во всем своем причудливом и подзабытом уже разнообразии. Фермерство, таким образом, оказывается сродни работе, которой занимаетесь Вы: просто мы разбираем и обновляем верхний слой, Ваши же руки погружаются глубже.

Оказалось, что Марион и две другие женщины вовсе не близкие подруги с успешными карьерами, которые вместе гуляют по выходным, как я сначала подумала. Они познакомились у психотерапевта, на сессии для женщин, больных раком, и договорились каждый месяц делать что-то вместе. Что-то, что не давало бы им забыть, какое это чудо – жизнь. Марион сказала, что раньше в группе было больше женщин. Я подумала, как было бы хорошо, если бы Белла познакомилась с ними во время своего лечения. Но в следующую секунду я поняла, что Белла никогда бы не влилась в их компанию, слишком раздражительной и язвительной она была. Не знаю точно, как бы я сама действовала в подобных обстоятельствах, но, подозреваю, что охотно сдалась бы в их дружеские объятия. Надеюсь, так и произошло бы.

Написала предыдущий абзац и думаю: а что, если Вашу жену забрала именно эта болезнь? Что, если Вам невыносимо читать дальше? Если после этого Вы перестанете мне писать, я пойму, хотя одна мысль об этом внушает чувство такой большой потери, о какой я и подумать не могла.

Потом к нам подошли две другие женщины, мы вынули из рюкзаков термосы с кофе и поделились друг с другом печеньем. Затем они отправились обратно в Уорхэм, а я продолжила свой путь к Фиддлерс Хилл Бэрроу, где, как и было обещано, возвышался еще один земляной вал.

Мэрион рассказала, что могильный холм появился на этом месте до начала железного века, в нем хоронили мертвых и кремированный прах еще много веков спустя. Там я почувствовала то, что ожидала почувствовать в Уорхэм Кемпе. Я прижимала ладони к дерну и представляла, что внизу залегают останки других рук, глубоко, но в то же время как будто бы в пределах досягаемости. Там было холодно, я проголодалась, и осматривать было практически нечего, так что я быстро спустилась к Уорхэму и отправилась на поиски паба, где меня бы ждала тарелка горячего супа.

За стойкой паба я увидела женщину, у дома которой припарковала машину. Она спросила, нашла ли я городище и сходила ли на холм Фиддлерс Хилл. На оба вопроса я ответила утвердительно. Женщина извинилась, что отправила меня к могильнику.

– После того как вы ушли, я вспомнила, что это место трудно назвать красивым, даже зимой. Местный совет посадил там яблоневый сад из старинных сортов, но в это время года там нет ничего, кроме голых веток.

Чтобы как-то загладить вину за мое возможное разочарование, женщина рассказала о том, как могильный холм получил свое название[1]. По легенде местные обнаружили тоннель, соединяющий деревню под названием Блэкни с монастырем в Бинхэме, местечке по соседству с Уорхэмом. Никому не хватило смелости спуститься в тоннель, кроме скрипача, который отправился в путь вместе с собакой, наигрывая мелодию на скрипке. Самые почтенные из жителей этих мест следовали за ним по земле, прислушиваясь к звукам скрипки, пока те не умолкли как раз в районе сегодняшнего могильного холма Фиддлерс Хилл. Люди решили, что скрипача вместе с собакой забрал к себе дьявол, и построили насыпь, чтобы отметить это место. Как сказала мне подрезавшая розы барменша, между войнами курган пришлось раскопать, чтобы расширить дорогу. Тогда-то и были найдены скелеты троих людей и (женщина наклонилась ближе и сказала более тихим голосом) собаки.

– Скрипки не было? – спросила я.

– Насколько мне известно, нет.

Наверняка туннель был низким, и скрипачу пришлось согнуться в три погибели, чтобы пройти там. Поэтому я воображаю его в обличии горбатого мясника с фермы, про которого я Вам рассказывала. Тот был именно таким человеком: бесстрашно шел вперед с каким-то тупым упрямством, когда все остальные робели.

Больше мне нечего рассказать о своем путешествии. В следующий раз постараюсь излагать более кратко и связно, ведь сегодня я поддалась искушению и пустилась в явно ненужные подробности. Простите, что заставила Вас все это читать (если Вы вообще читали). Мне же не стыдно за то, что я все это написала, так что по крайней мере одному из нас мои многочисленные слова доставили удовольствие.

Всего наилучшего,

Тина

Силькеборг

13 апреля

Уважаемая миссис Хопгуд,

читая Ваше письмо, я задумался, не следует ли мне посетить Англию и своими глазами увидеть материальные свидетельства железного века, которые сохранились на вашей земле, точно так же, как Вы обдумывали возможность отправиться в Данию и посмотреть на останки человека железного века. Жаль, что не я оказался тем проходящим мимо археологом, который снабдил Вас информацией, но Вы там, я здесь, и я не в курсе того, что сообщила Вам та женщина. Поэтому я решил составить для Вас свой собственный путеводитель на случай повторной поездки. Это слишком амбициозно с моей стороны, потому что я далеко не специалист по племени иценов, которое населяло ваш регион в позднем железном веке. Кроме того, никто не знает ответа на вопрос, который, как я предполагаю, Вы хотели бы задать: какова была жизнь мужчин, женщин и детей, живших за укрепленными стенами городища? Я привык оперировать фактами, подтвержденными доказательствами. Поэтому я предоставлю Вам известные мне сведения, а Вы сами представьте (за себя и за меня), как могла бы выглядеть их жизнь.

В те времена, когда Толлундский человек жил вблизи болота Бьелдсковдал на территории нынешней Дании, жители укрепления Уорхэм селились в круглых хижинах, стены в которых выстраивались вокруг высокого прямого столба, а крышу поддерживали балки, опускавшиеся до самой земли. Толлундский человек жил в доме совсем иного типа. В Дании тогда строили длинные узкие дома прямоугольной формы. В одном конце такого дома жили мужчины, женщины и дети, а в другом был загон для животных. В круглых британских хижинах того времени встать в полный рост можно было только в самом центре, и поэтому именно там протекала вся жизнь семьи: готовка, приемы пищи, шитье, ремонт инструментов и прочие виды деятельности, обычные для дома в те времена. Возле скатов крыши располагались спальные места и места для хранения, которые занимали узкие куски пространства под стропильными балками или между ними.

Я не знаю, насколько велика была община в городище Уорхэм Кемп, но там проживало несколько семей и, вероятно, располагалось около тридцати хижин. Подобные укрепления возводились, чтобы охватить достаточно земли, способной содержать такое количество человек, а не для оборонительных целей, хотя не исключены были и набеги недругов. Люди в таких общинах вели оседлый образ жизни и занимались сельским хозяйством. Ваши фантазии о выходящих к Вам мужчинах с серпами и стадом овец недалеки от истины. На окрестных полях они летом выращивали зерновые культуры, распахивали землю с помощью быков, собирали серпами урожай кукурузы и высушивали початки на зиму. Они держали скот не только для работ на земле, но и на мясо, а также для выделки кожи, из которой шили одежду, и прочих жизненных нужд. У нас есть доказательства того, что люди железного века питались преимущественно говядиной. Кроме того, мы располагаем сведениями, что жители подобных городищ держали овец, но баранину ели нечасто. Можно сделать вывод, что их выращивали в основном ради шерсти: прядение было одним из распространенных занятий наряду с гончарным делом. В летнее время скот выгоняли на отдаленные пастбища, а зимой приводили обратно – удобрять и распахивать почву.

Большинство жителей городища Уорхэм Хилл Форт подчинялись одному вождю. Это был богатый мужчина из общины, которому присягала группа воинов. Он владел достаточным количеством земли, чтобы кормить себя и свою семью и содержать работников, необходимых для продуктивного хозяйствования. Существовала иерархия, в которой самую нижнюю ступень занимали рабочие, они же крестьяне. Они могли быть рабами, но даже тот, кто номинально назывался свободным, не имел иного способа обеспечить себя пропитанием и кровом, кроме трудного служения вождю. Его хижина отличалась большими размерами, в ней имелась дополнительная комната или открытая веранда. Вождь владел более изящными вещами и предметами одежды. Даже после смерти к нему относились иначе, чем к другим членам общины. Его кремировали и хоронили прах в аккуратно выкопанной могиле – в урне или затейливо украшенном сосуде, а вместе с прахом в могилу складывали ценные или полезные в загробной жизни предметы, как будто после смерти его ожидало перерождение и новая жизнь. К праху бедняков относились с меньшим почтением, хотя в их могилах тоже обнаруживались красивые или полезные вещицы, за исключением разве что могил самых нищих.

Жители городища подчинялись вождю в земных делах, но их духовными проводниками были друиды, которые учили людей вере в жизнь после смерти. Именно поэтому так важно было оставить возле себя нечто материальное, что помогло бы человеческой душе перейти на следующий уровень жизни, каким бы он ни был.

Найти археологические свидетельства жизни женщин в этом типе общества оказалось трудно. Однако после Римского завоевания Британии у нас в распоряжении появились письменные источники. О племенах, проживавших в тех районах, которые римляне завоевали в первую очередь, Цезарь пишет, что жены там принадлежали целой группе из десяти или даже двенадцати мужчин в одной семье, поэтому братья, отец или сыновья мужчины, взявшего женщину в дом, тоже могли «пользоваться» ею, как своей женой. При этом все ее дети считались детьми ее законного мужа, вне зависимости от того, кто был их настоящим отцом. По свидетельству Цезаря, мужья имели право распоряжаться жизнью своих жен. Но не будем забывать, что к племени иценов принадлежала знаменитая Боудикка, и именно она возглавила антиримское восстание, так что женщины в Уорхэм Кемпе, возможно, не были так уж покорны своим мужьям.

Боюсь, я утомил Вас большим количеством деталей, которые не способен передать в хоть сколько-нибудь интересной форме. Так что на этом остановлюсь. Однако отмечу последнее насчет Вашей поездки. В Дании невозможно представить себе ситуацию, при которой одна женщина, увидев другую, сидящую в одиночестве на траве, заговорила бы с ней. Мне кажется, любой датчанин или датчанка подумали бы, что Вы сидите в одиночестве, потому что сами так захотели, и отнеслись бы к этому решению с уважением. Возможно, этой женщине, Марион, следовало бы удержаться от нарушения Ваших личных границ, и, возможно, Вы сами надеялись, что она так и поступит, но я очень рад, что Марион стала частью Вашего рассказа. Без этой встречи история была бы неполной, а Ваше путешествие – не таким важным.

Спасибо за то, что поделились этой историей со мной.

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

20 апреля

Дорогой Андерс,

как жаль, что я не получила от Вас такого письма до поездки в Уорхэм Кемп. Вы правы: находясь там, я хотела в первую очередь понять и почувствовать, как жили эти люди, каким находили свое существование там и тогда. Марион рассказывала скорее про артефакты, которые они оставили после себя, но не о том, как они жили. Вы же поделились со мной подробностями, и теперь я могу ярче представить жизнь тех людей. Даже если описать жизнь конкретного человека из железного века невозможно, я могу вообразить, что видела, слышала и какие запахи ощущала женщина, когда она, скажем, стояла в дверях дома, высматривая, все ли в порядке с ее мужем и детьми. Я рисую в воображении стадо быков, которых гонят в поле с тяжелыми плугами за спиной. Сквозь пелену времени я вижу грязь, которую месят ноги людей и копыта быков. Слышу перекличку мужчин и мычание рогатого скота, слышу грохот и жужжание машин, с помощью которых община производит все, что ей нужно (ткани, посуду). Могу представить себе голоса детей. Вы не упоминаете игрушки, но наверняка в те времена уже существовали детские игры и предметы, сделанные для них? Я так и вижу, как женщина моргает и щурится, выходя на свет из полумрака хижины, и не могу не ощущать ее волнение, когда она оглядывается и прислушивается, опасаясь неожиданностей. Должно быть, она вдыхает запах дыма и продуктов жизнедеятельности животных и людей.

Я представляла себе эту женщину, выходя из дома в то утро, когда получила Ваше письмо. День был пасмурный, облака сгустились за сараем, и хотя дождь еще не начался, на улице уже стало темнее, чем дома. Я вышла во двор, как и каждое утро, чтобы дать корм курам. Может быть, это делала и та женщина. Вы не упоминаете домашнюю птицу, возможно, ее следы не сохранились или породы птиц, годных в пищу, в то время еще не вывели. Не знаю точно, что держала в руках моя женщина из железного века, но я лично несла корм в старом пластмассовом ведерке, в котором когда-то продавался крысиный яд. Что бы ни было у нее в руке, наверняка можно сказать одно: этот предмет точно не был сделан из пластмассы и не использовался прежде для эффективного уничтожения грызунов. Предполагаю, что именно грызунов она видела перед собой, стоя в дверях и глядя во двор, и скорее всего принимала их как нечто неизбежное. Наш задний дворик забетонирован, и поскольку Эдвард очень аккуратный фермер, там всегда чисто. Я слышала рев заведенного квадроцикла. Это наш сын Тэм, который живет в домике в паре сотен метров от фермы, отправился проверить овец на пастбище. Через открытую дверь за моей спиной доносились звуки радио. Несмотря на то, что Тэм живет совсем рядом и у него двое маленьких детей, их я не слышу. В этом смысле жизнь женщины из железного века была богаче моей. Однако, наблюдая за внуками, я с удовольствием делаю вывод, что каждый день жизни для них – это приключение, в то время как в железном веке, осмелюсь предположить, каждый день жизни ребенка матери и бабушки считали битвой, в которой они одержали победу. Я чувствовала запах жимолости, растущей за стенами сада, и не столь приятные ароматы из тележки с навозом, приготовленной для удобрения полей.

Должно быть, я простояла с ведерком в руках довольно долго, потому что во двор вышел Эдвард и поинтересовался, не случилось ли чего.

– Нет, все хорошо, – ответила я. – Просто осматриваюсь.

Он встал рядом со мной, и мы еще какое-то время постояли, глядя вокруг. Он указал мне на водосточную трубу, нуждающуюся в ремонте, а потом на куст крапивы, который давно было пора истребить гербицидом.

– Хорошо иногда постоять и посмотреть вокруг, – сказал он.

Эдвард гораздо больше похож на мужчину из железного века, чем я – на женщину того же времени. Он всегда живет в моменте, как, наверное, жили они.

Я все еще ничего не знаю о Вашей жене.

С наилучшими пожеланиями,

Тина

Силькеборг

2 мая

Дорогая Тина,

в то утро, когда у меня в руках оказалось Ваше письмо, я вышел из дома и посмотрел вокруг. Кур у меня нет, да и вообще я обычно не выхожу из дома по утрам, только когда наступает время идти на работу. Тогда я думаю лишь о том, не забыл ли чего и какие у меня сегодня планы в музее. Выйти из дома до завтрака просто для того, чтобы посмотреть, как там на улице, было для меня делом совершенно новым.

Между моим домом и дорогой растет живая изгородь. Сейчас она вся зеленая, а зимой словно бронзовеет. Я заметил, что ее пора бы уже подстричь. Но это мысль хозяина дома, а я хотел посмотреть на мир вокруг не как домовладелец, поэтому решил выйти на тротуар. И тут же понял, что даже там мало что увижу. У большинства моих соседей тоже живые изгороди. Несмотря на то, что я живу на холме над Силькеборгскими озерами, воду от моего дома не видно. Я отметил, что дорожное покрытие разбито и нуждается в ремонте, но вместо того, чтобы размышлять об этом, поднял взгляд наверх. Небо было великолепным. Я всегда любил смотреть на небо, но, увы, совсем не часто.

Я почти ничего не слышал. Ветер трепал флаг на соседском флагштоке. Издалека доносился гул шоссе, но вблизи моего дома было тихо. Пела птичка. По пению я не смог определить какая. Не думаю, что смог бы, даже если бы увидел. Детей слышно не было. В Дании теперь все дети ходят в государственные детские сады начиная примерно с года отроду, так что я практически никогда не слышу их голосов, разве что проходя мимо школы или сада в обеденный перерыв или в солнечную погоду, когда дети играют на улице. Из дома через открытую дверь доносилась музыка, которую я поставил перед тем, как выйти. Шостакович. Единственным запахом, который я мог уловить, был аромат моего собственного кофе, хотя я недавно заметил, что запахи как бы прячутся от меня и проявляются только тогда, когда я какое-то время их не ощущаю. Тогда они напоминают о себе.

Из соседних домов никто не выходил. Я живу в хорошем районе, знаком с соседями и по-доброму к ним отношусь, но, стоя в то утро на дороге и представляя, как Вы стоите у себя на ферме и рисуете в воображении поселение железного века, я вдруг подумал, какими разобщенными все мы стали. Какими самодостаточными. Разумеется, мы все принадлежим обществу, в котором живем, но вовсе не так, как современники Толлундского человека принадлежали своей общине. Они были шестеренками, колесиками, скобочками, рычажками, блоками. Каждый вносил свой вклад в жизнь и работу общины в зависимости от своих умений и социального положения. Мы же с Вами скорее подшипники. Все мы сами по себе, мы сохраняем целостность и соединяемся с другими подшипниками только для того, чтобы образовывать формы, отвечающие нашим целям.

Вернувшись в дом, я услышал звонок телефона. Это моя дочь звонила из Копенгагена. Кажется, я еще не рассказывал Вам о своих детях. И не могу этого сделать, не рассказав сначала о жене.

Она умерла не от рака груди. И я вовсе не бросил Ваше письмо после того, как Вы сообщили, что повстречавшиеся Вам женщины подружились на курсах реабилитации для тех, кто болен этой болезнью. Я дочитал письмо до конца. У Вас настоящий дар находить радость в мелочах, я и сам раньше им обладал, но потом утратил. Отчасти это произошло из-за истории моей жены, довольно печальной. Возможно, если я поделюсь ею с Вами прямо сейчас, мы сможем продолжить нашу переписку в более радостном ключе.

Мою жену звали Биргитт. Она родилась в городе, в Копенгагене, но когда ей было пять или шесть лет, случилось так, что мама больше не смогла о ней заботиться. Биргитт помнит, что осталась в полумраке, что хотела есть и пить, помнит ощущение холода и сырости. Позже она узнала, что, вернувшись из командировки, ее отец обнаружил, что мать ушла в парк и спала там на скамейке. Биргитт сидела одна в запертой квартире с плотно задернутыми шторами. Она сделала себе берлогу под столом, с которого почти до самого пола свисала скатерть. В доме не было никакой еды. Зато работало радио, транслировавшее классическую музыку. После этого она всю свою жизнь не могла без слез слушать классику, особенно великие симфонии.

Мать Биргитт направили в приют, где она практически сразу умерла, по крайней мере, так сказали Биргитт, а она поверила. Мама так и не вернулась в квартиру с тем столом и никогда больше не видела свою дочь. Девочку отправили к родителям отца на остров в северо-восточной части страны. Представьте себе этот контраст. Хотя бы просто разницу видов из окна. Всю жизнь Биргитт смотрела на другие здания и верхушки деревьев, между которыми проглядывали неровные фрагменты неба. Теперь она видела одно только небо и плоский ландшафт без единого дерева. Да и потом, бабушка с дедушкой. У матери не было никакого режима. Она спала, ела, уходила и приходила тогда, когда хотела. Когда мама не спала и не ела, она создавала вместе с Биргитт. Я знаю, что в английском «создавать» – это переходный глагол, ему обязательно требуется дополнение (да, да, у меня в школе был очень сильный учитель английского), но мне трудно подобрать подходящее существительное. Создавала игры? Поделки? Еду? Истории? Все это вместе, но в основном мама создавала жизнь, совсем не похожую на жизнь обычной женщины и шестилетней девочки в копенгагенской квартире.

Жизнь родителей отца (Биргитт называла их по имени, Эрнстом и Карлой) была сложена из мелочей, зафиксированных так же крепко и прочно, как кирпичи в стенах их дома. Каждое утро они просыпались в одно и то же время, проходили одни и те же этапы умывания и одевания, садились на одни и те же места за столом, чтобы позавтракать, и так далее до самого вечера. Предполагается, что детям нравится иметь режим. Он дарит им ощущение безопасности. Но режимом Биргитт в родительском доме было полное отсутствие режима, поэтому она постоянно ждала, что вот-вот что-нибудь случится.

– Когда уже будет по-другому? – спрашивала она бабушку.

– В каком смысле? – переспрашивала Карла.

– Просто по-другому.

– По сравнению с чем?

Ее бабушка была доброй и терпеливой женщиной.

– Ну, просто по-другому.

Они были неспособны понять, что Биргитт и сама не знает, какой перемены так ждет. В том-то и была вся соль. В неожиданности.

Единственным непредсказуемым элементом ее новой жизни было море, и оно очаровало девочку. Она была совсем малышкой, но смело преодолевала покрытый жесткой травой луг, который отделял дом бабушки и дедушки от моря. Ее мама обожала яркие вещи, так что вся одежда Биргитт была таких цветов, что их нетрудно было заметить на фоне серых, зеленых и коричневых оттенков пейзажа. Поэтому Карла разрешала ей уходить от дома дальше, чем может показаться привычным теперь, когда мы так много внимания уделяем безопасности детей. Биргитт рассказывала, что едва ли не самым успокаивающим в море, помимо постоянно изменяющихся форм и цветов, был шум, который оно производило. В Копенгагене шум был повсюду. На острове же не было ничего, кроме ветра, частого гостя тех мест, и прибоя, разбивающегося о берег.

В Дании дети идут в первый класс в семь лет, именно в этом возрасте Биргитт оказалась на острове. Для нее школа стала еще одной обителью дисциплины, еще одним потрясением. До этого она редко общалась с детьми, и ее озадачило то, насколько они все на нее похожи, но в то же время не имеют с ней ничего общего. Думаю, все дети ощущают свое отличие от других детей, но чаще всего у них имеется представление о собственной связи с семьей или сообществом людей. Они понимают, где их место. Биргитт нигде не было места.

Каждое утро Карла отводила ее в школу, которая располагалась в миле от дома, а днем возвращалась, чтобы встретить. В один из дней Биргитт не оказалось возле школы. Учитель сказал, что Биргитт вообще не присутствовала в тот день на уроках. Карла оставила ее у входной двери, но девочка так и не вошла внутрь. Погода стояла типично датская. Вы сразу поймете, что я имею в виду, потому что, мне кажется, у Вас такая погода называется типично английской: было прохладно, ветрено, и земля казалась маленькой на фоне бездонного голубого неба, где царил хаос из облаков. Вся деревня отправилась на поиски Биргитт. Люди спотыкались о травяные кочки в песчаных дюнах, терли глаза, пытались вытряхнуть песок из волос и звали, звали девочку. Сейчас половина домов на побережье пустует круглый год, за исключением летнего сезона, но в те времена в каждом доме жили люди, и все они прочесывали окрестности, заглядывали под куски брезента во дворе, обыскивали сараи. На воду спустили лодки, мужчины и женщины с румпелями в руках опасливо всматривались в прибой, обследовали каждую бухту, каждый уединенный сухой пляж. Настала ночь, а девочку так и не нашли.

В этой части Дании много небольших островков, они выглядят как скалы, торчащие из моря, не более того. Один из таких островков расщеплен надвое, как подставка под один-единственный тост. У основания скалы разлом расширяется, образуя пещеру. Или лучше назвать это гротом? Укромное место с песчаным полом. Биргитт нашли в этом гроте через три дня после того, как ее видели в последний раз. Она была там одна. Внутри была найдена еда и теплые одеяла. По внешнему виду Биргитт нельзя было сказать, что она как-то пострадала.

Она рассказывала всем историю о том, как ее позвал за собой житель морских глубин, и она последовала за ним. «Как вы добрались до острова? Вплавь?» – спрашивали взрослые. Нет, отвечала Биргитт, на лодке, он греб, а она указывала путь к скале. Полиция опросила всех до одного владельцев лодок, кто физически мог сидеть на веслах (то есть практически все мужское население острова, где Биргитт жила с бабушкой и дедушкой). Девочка не могла описать этого человека, говорила только, что это был морской житель, глубоководное существо. К тому же совершенно невозможно было установить связь между кем-то из мужчин и одеялами и едой, найденными в гроте. Поиски похитителя продолжились и в материковой части Дании. Под подозрение попали многие ни в чем не повинные мужчины и с острова, и с материка, кому-то из них до конца своих дней не удалось убедить людей в своей невиновности. Но никого так и не задержали.

Став взрослой, Биргитт признавала, что никаких морских людей не существует, что в лодке на остров ее увез простой смертный на двух ногах. Но глубоко в сердце она все равно верила в свою историю. Вслух она никогда этого не признавала, но я прожил с ней тридцать лет и любил ее, поэтому считаю себя вправе это утверждать. Моя жена не верила, что является частью этого мира, как другие люди. Она родилась на свет, чтобы жить в одиночестве, хорониться в укромных местах, и люди, которые создавали такие места, были из другой субстанции, не такими, как я, как все остальное человечество. Ее мама и житель морских глубин были для нее реальными, а я и наши дети – нет. Она играла с нами в дочки-матери, в счастливую семью, но мы были всего лишь игрушками. Реквизитом, который помогал ей притворяться обычным человеком. Когда игра становилась невыносимой, она оставляла нас. На несколько дней, на неделю, однажды больше чем на два месяца. Я никогда не знал, куда она пропадала, но понимал, что она ищет. Ей нужна была дверь в реальный мир, где жил ее глубоководный друг. И с годами это томление становилось все сильнее.

Пару лет назад мы плыли на пароме из Гетеборга в Фредериксхавн. Возвращались из небольшого отпуска, в котором праздновали очередную годовщину свадьбы. Погода была штормовая: порывистый ветер, дождь, сильная качка. Несмотря на все это (а может быть, именно благодаря этому?) жена сказала, что хочет выйти на палубу. Сказала, что ее укачивает, что ей неприятен шум и запах внутри парома. Я предложил составить компанию, но она отказалась, попросив присмотреть за сумками. Уходя, Биргитт протянула мне браслет. Она носила его не снимая, но несчастливая жизнь повлекла за собой чрезмерную худобу, браслет стал плохо держаться на запястье и часто спадал. Биргитт сказала:

– Подержи, пожалуйста. А то еще соскользнет, не хочу его потерять.

Больше я ее не видел. Тело так и не нашли. Она оставила меня, как будто всю жизнь спала, а теперь наконец решила проснуться, чтобы встретить новый день.

Я с удивлением понимаю, что никогда прежде не рассказывал эту историю от начала до конца, как рассказал ее Вам. Мне всегда непросто говорить о том, что наиболее глубоко затрагивает мои чувства. Но вот я рассказал, и мне стало легче. Теперь все окончательно случилось. История подошла к концу.

Ваш друг,

Андерс Ларсен

Бери-Сент-Эдмундс

12 мая

Дорогой Андерс,

хочу вернуться к письму, которое Вы написали в марте, прежде чем отреагировать на Ваше последнее послание. Так мне будет проще найти нужные слова.

В мартовском письме Вы размышляли о различиях между нашими жизнями: моей, протекающей на лоне природы среди постоянных изменений внешней среды, и Вашей, сосредоточенной вокруг застывших во времени предметов. Тогда Вы спрашивали, что лучше и что бы выбрала я, если б знала, что у меня есть выбор. Я знаю, это такой же риторический вопрос, как и те, что я задавала Вам в первом своем письме (как добраться до Силькеборга и как установить генетическую связь с человеком из железного века). Но я все же спрошу, потому что именно этот вопрос хотела задать Вам (или профессору Глобу) в самом начале переписки. Согласитесь, поразительно, что после того, как Вы безропотно внимали моим рассказам про забой свиней и смерть моей лучшей подруги, Вам удалось раскрыть реальные мотивы, побудившие меня написать самое первое письмо?

Вы спрашиваете, случается ли мне просыпаться посреди ночи, испытывая ужас. Ужас я испытываю редко, но после смерти Беллы обнаружила, что ни днем, ни ночью не могу перестать думать о том, во что превратилась моя жизнь. В некоторые моменты я ощущала громадные масштабы упущенных возможностей. Белла умерла в хосписе. Если в Дании нет хосписов, их непременно нужно организовать. Благодаря им уход из жизни легче вынести и самим больным, и тем, кого они оставляют на земле. Теперь я точно знаю, что Вы поймете, какой это дар, какое неоценимое благо. Алисия, дочь Беллы, в последние дни была рядом с ней. И я тоже. Алисия – человек бурных эмоций: кричит, если злится (а злится она довольно часто), смеется, поет и танцует, когда счастлива. И горе она проживает громко и очень физиологично. Я, конечно, люблю ее, она дочь моей подруги, но иногда ее поведение просто изматывает. В тот день, когда Беллы не стало, Алисия достойно вела себя в хосписе, но стоило нам спуститься на парковку, как у нее словно резьбу сорвало. Она носилась вокруг припаркованных машин, пинала ногой стены, продолжая при этом рыдать и стонать так громко, что ее наверняка слышали даже у супермаркета «Сейнсберис» в четверти мили от нас. К тому же мы были как на ладони для всех, кто смотрел в окна хосписа. Я терпеть не могу быть на виду, поэтому решила сесть в машину и подождать, пока эмоции Алисии поутихнут.

Согласитесь, бывают такие моменты, когда одна глубоко запрятанная мысль вдруг выходит на первый план, и ты понимаешь, что какое-то время думал об этом, пусть и не отдавая себе отчет, и тогда время и место, в котором ты это осознал, становится вдруг чем-то вроде блока памяти. Единым целым, к которому можно обращаться за воспоминаниями. Сидя в машине на парковке хосписа и наблюдая за тем, как Алисия носится туда-сюда, словно напуганный собакой фазан, я начала думать о том, что в конечном итоге вылилось в мое первое письмо Вам. Почему я живу именно такой жизнью, почему так мало сделала, практически ничего не достигла. Если моя жизнь так незначительна для меня, почему бы мне не попробовать стать значительной в глазах незаинтересованного наблюдателя? Какую жизнь я выбрала бы себе, если бы подошла к вопросу выбора рационально? Если бы не пошла на дискотеку для юных фермеров и не встретила Эдварда; если бы не была такой любопытной, не так сильно увлекалась животными, если бы более разумно относилась к своей половой жизни? Сомневаюсь, конечно, что мой выбор стал бы рациональнее, осознай я до конца, что мне предстоит его сделать. Очевидное различие между моей и Вашей жизнью в том, что Вы в основном проводите время в помещении, я же по большей части – на улице. Задумывались ли Вы об этом, когда были молоды? Нет, ровно как и я. Не знаю, что из этого я предпочла бы, если бы в юности поставила себя перед таким выбором. Если бы признала, что альтернативы существуют и что я имею право выбора. Я отдаю себе отчет в том, что, даже если бы моя жизнь повернулась иначе, это было бы исключительно результатом какого-нибудь неотвратимого сиюминутного импульса, такого же мощного и случайного, как тот, из-за которого я, едва достигнув двадцатилетнего возраста, стала женой Эдварда и мамой Тэма. Кто может точно сказать, что та, другая жизнь, какой бы она ни оказалась, не оставила бы у меня в душе такого же осадка, какой я ощущаю, сидя в машине на парковке хосписа? Чувства, что я всю свою жизнь провела в неправильном месте, там, где ничего не происходило?

Алисия остановилась и села на асфальт возле чужого «БМВ». Она рыдала, как ребенок. Я вышла из машины, сгребла ее в охапку и отвезла в квартиру, где жила Белла. Алисия пошла прямо в спальню, легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и заплакала, тихо, но безутешно. Квартира была в полном беспорядке, и я принялась прибирать ее, как будто здесь только что закончилась вечеринка, а не целая человеческая жизнь. Я прошлась по гостиной и кухне, собрала грязную посуду и помыла ее. Сняла и сложила одежду, которая висела на сушилке и давно уже высохла. Что-то принадлежало Алисии, а не Белле, но я просто складывала белье в одну стопку в том порядке, в котором снимала его с сушилки, не разделяя вещи живой и мертвой женщин, так, словно их жизни навсегда переплетены. Потом я собрала книги с дивана, с пола и кухонного стола и поставила их обратно в шкаф. Некоторые были на итальянском, родном языке Алисии, но большинство из них читала Белла. Я знала об этом, потому что в последние дни ее жизни мы обсуждали книги, которые я теперь возвращала на полки.

Закончив уборку в кухне и гостиной (протерев пыль с поверхностей, поправив подушки на диване), я пошла в спальню. Алисия, по всей видимости, спала, поэтому я на цыпочках обошла вокруг кровати, то и дело наклоняясь, чтобы поднять с пола одежду. Распрямившись с охапкой вещей в руках, я заметила, что глаза Алисии открыты и что она молча смотрит на меня. Одновременно с этим я увидела, что возле кровати лежит книга, ровно там, куда первым делом дотягивается вынутая из-под одеяла рука. Это были «Болотные люди» Питера Глоба. Земля поплыла у меня под ногами. Я выронила гору одежды, осела на пол, как это сделала Алисия на парковке, и начала рыдать.

Когда ко мне вернулась способность к восприятию действительности, Алисия сидела рядом со мной, гладила мою руку и бормотала что-то по-итальянски. Другой рукой она прижимала к щеке фиолетовую кофту с вышивкой, которую Белла носила, не снимая, вне зависимости от того, как та сочеталась с другой одеждой. Мы просидели на полу до темноты, прижав к себе книгу и кофту и утешая друг друга воспоминаниями. На следующий день я написала первое письмо, на которое Вы ответили. Я надеюсь, кто-то сидел рядом с Вами, когда Вы держали в руках браслет. Кто-то, с кем можно поговорить о Биргитт.

Читая историю Вашей жены, я больше думала о Вас, о том, как Вы, должно быть, себя чувствовали. Ее я не знала, Вас же, как мне начинает казаться, уже немного знаю. Когда я задумываюсь, как Вы могли себя чувствовать, оставшись в одиночестве на том пароме, я боюсь, что выгляжу просто эгоисткой, которая поддалась порочной слабости и, заламывая руки, вопрошает, не лишена ли смысла ее жизнь, а ведь я, в конце концов, еще жива. Ваша потеря настолько больше любой потери, выпавшей на мою долю, она одновременно внезапна и предопределена. Словно Биргитт умирала много лет, но признаться в этом было невозможно, и момент, когда ее смерть показалась бы неизбежной, все не наступал и не наступал. Пока она не умерла. И сами отношения, и момент разлуки были в Вашем случае настолько пронзительнее, чем в моем. Теперь я сожалею, что столько болтала про смерть Беллы. Не стоит больше ее упоминать.

Напоследок скажу так: несмотря на то, что Вы сделали или не смогли сделать, что испытывали или не успели испытать, в Вашей жизни были отношения с Биргитт. Отношения такие особенные для вас обоих, связь более тесная и глубокая, чем многим из нас дано ощутить. Мне очень жаль, что Вы потеряли жену. И я очень счастлива за Вас, что она жила на земле и что Вы ее повстречали.

Спасибо, что рассказали ее историю.

Тина

Силькеборг

22 мая

Дорогая Тина,

пишу Вам, а на столе передо мной разложено содержимое моего портфеля. Ноутбук, телефон, контейнер с ланчем, газета «Копенгаген пост» и Ваше письмо. Все эти вещи (за исключением Вашего письма) я неизменно находил у себя в портфеле и раньше, до того, как Биргитт не стало, но она каждый день подкладывала туда что-нибудь новенькое. Иногда собственный рисунок, иногда цитату, которую вычитала в книге и выписала для меня на отдельный листок, иногда рецепт блюда, которое собиралась приготовить на ужин. Если она не находила сил на подобные сюрпризы, то просто подкладывала в портфель свою сережку, перчатку или фотографию. Что бы это ни было, я понимал послание, которое Биргитт вкладывала в эти вещицы: «Я все еще жива, и я планирую оставаться живой, когда ты вернешься с работы».

Когда я вернулся к работе после смерти Биргитт, то первое время носил ноутбук, телефон, газету и ланч в карманах или под мышкой. Чтобы не приходилось снова и снова открывать портфель и видеть, что, кроме этих вещей, внутри ничего нет. Конечно, так было в самом начале, когда я не мог справиться с горем. Теперь я, как и прежде, ношу портфель с собой. Но каждый день мне грустно вспоминать, что в нем нет ничего, вселяющего надежду. Я никогда не надеялся на что-то сверхъестественное. Достаточно было знать, что Биргитт будет ждать меня дома, когда я вернусь. Теперь я надеюсь только на возвращение надежды или хотя бы некогда знакомого мне чувства, что можно радоваться простым жизненным мелочам.

Она умерла через два дня после того, как мы отпраздновали тридцатилетнюю годовщину нашей свадьбы, двадцать месяцев назад. Все это время в моем портфеле не было ничего, кроме инструментов для работы, еды или новостей о людях, которых я не знаю и никогда не узнаю. Сегодня я принес с собой на работу Ваше письмо.

Спасибо.

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

1 июня

Дорогой Андерс,

у меня никогда не было портфеля. А еще я никогда не носила на работу ланч, если, конечно, не считать бутерброды, которые я время от времени беру с собой в поля во время сбора урожая. Но ноутбук, например, у меня есть.

Вспоминаю Ваше письмо, датированное первыми числами мая. В нем Вы предположили, что после Вашего рассказа о супруге наша переписка продолжится в более радостном ключе. И что же? Вместо этого в ней стало больше печали. Вынуждена признаться, что Ваше последнее письмо растрогало меня до слез. Если я придумаю, что из обнаруженного на дне портфеля могло бы утешить Вас, то сразу отправлю это Вам. Будем считать, что эта вещь скользнула в конверт, стоило мне отвернуться. Впрочем, наверное, мне не стоило делиться с Вами этой милой идеей. Тогда это стало бы сюрпризом. Но я ведь могу вообще никогда не найти подходящего подарка, а даже если и найду, Вам он, вероятно, покажется не более чем случайным объектом, который по ошибке угодил в конверт, пока я писала письмо. Видите, я уже разговариваю с Вами так, словно Вы стоите рядом со мной).

Перехожу к радостным новостям. На прошлой неделе вышла замуж моя младшая дочь Мэри. Мы все нарядились и отправились в деревенскую церковь. Мэри, такую прекрасную в простом, но элегантном платье, провел по проходу ее отец, похожий на стог сена во взятом напрокат парадном костюме. Мэри вышла замуж за молодого человека из Литвы по имени Василий. Они познакомились, когда Василий заступил на работу в надворных строениях, которые мы переоборудовали под летние дачи. Жених тоже взял костюм напрокат и выглядел в нем как богемский принц, прибывший издалека за своей невестой. После церемонии мы отправились в местный отель, где было много еды (которую не пришлось готовить мне, и в этом было особенное удовольствие) и все произносили речи. День тянулся долго, приходилось ждать смены блюд, тосты не просто произносили один раз, их еще и переводили с одного языка на другой. К окончанию официальной части все члены моей семьи, кроме Мэри и меня, успели выпить больше, чем привыкли и чем пошло им на пользу. Литовцы пили значительно больше, чем мы, но делали это как-то более умело. Алкоголь превратил их угрюмость в радостную бодрость, а с нашей стороны многие, кто искренне радовался с утра, под воздействием напитков расчувствовались или начали вступать в споры. Тем не менее я с огромным удовольствием наблюдала за Мэри, которая выглядела такой счастливой.

Я никогда не думала, что она выйдет замуж. Не подумайте, я вовсе не имею в виду, что жизнь женщины может считаться полноценной, только когда она становится женой. Я с радостью приняла бы решение Мэри никогда не связывать себя узами брака. Просто всем нам нужен кто-то близкий. Кто-то, о ком можно заботиться и кто позаботится о нас. До тех пор, как Мэри познакомилась с Василием, она особенно ни с кем и не дружила. Для меня она остается загадкой. Впрочем, как и каждый из трех моих детей. Я хорошо справлялась, когда они были маленькими и беззащитными, когда нуждались в любви и заботе. Эдварду все это давалось очень тяжело, я же от природы любила обниматься, утешать, играть. Как только дети стали самодостаточными, я перестала понимать, как вести себя с ними. Они так безапелляционно стали сами собой, что я не чувствовала себя вправе диктовать им, как поступать, или даже давать советы. Я сама никогда не делала выбор (по крайней мере, правильный), так кто я такая, чтобы им указывать? На этом этапе их жизни Эдвард очень успешно вышел на первый план. Я бы сказала, он взял детей за руку и подвел к тем местам, в которых они в конечном счете и оказались, хотя в действительности этот процесс был куда более жестоким, чем я пытаюсь представить. Не в физическом смысле. Эдвард ни секунды не сомневался, что знает, какой путь подходит каждому из них наилучшим образом, и не оставлял им особого выбора, хотя дети в нем не особо-то и нуждались, и – вот те раз! – он оказывался прав. Все они в конце концов так или иначе остались на ферме и, кажется, только о том всю жизнь и мечтали.

Оба моих сына, Тэм и Эндрю, стали фермерами и ни разу в жизни не усомнились в правильности сделанного выбора. Мэри выучилась на бухгалтера и вернулась на ферму вести счета. Знакомые женщины поздравляют меня с тем, как ловко я удержала всех троих в родном доме, где они всегда рядом, радуют меня и позволяют чувствовать себя надежно и безопасно. Пишу «поздравляют меня», хотя сама знаю (да и они знают), что я не имею к этому ни малейшего отношения. В этих разговорах они отмечают то, что считают моим незаслуженным везением.

Мэри ведет бухгалтерию не только на нашей ферме. К ней обращаются многие окрестные фермеры и владельцы сельскохозяйственных предприятий. Кроме того, именно Мэри всегда придумывает, как приумножить доходы фермы. И не только с помощью того, чтобы сокращать затраты и увеличивать объем высококачественной продукции (меньше удобрений, меньше рабочих рук, культуры более высокой урожайности), о чем постоянно говорят Эдвард, Эндрю и Тэм. Мэри занимается поиском всевозможных грантов на замену живых изгородей, засеивание края поля, управление водотоками. Если бы не ее участие, мы не установили бы солнечные батареи и, соответственно, не могли бы зарабатывать, производя электроэнергию. И не сдавали бы домики туристам, а ведь именно так в нашей жизни появился Василий.

Я думала, Мэри никогда не удастся с кем-то сблизиться, потому что ее совсем не заботит, кто и что о ней думает. Она чрезвычайно прямолинейна. Говорит мало и только о фактах, но никогда не делится своим мнением и уж тем более эмоциями. Когда собеседник сообщает что-то, на ее взгляд, неумное или неправильное, дочь всегда так и говорит, прямо в глаза. Иногда мне кажется, что в английском языке слишком много вариантов выражения одной и той же мысли, и мы в разговорах пользуемся этим свойством на полную катушку, маскируя свои претензии фразами, которые максимально смягчают удар. Так вот, Мэри никогда так не делает. Она худая, высокая, с крупными чертами лица (как ее мать) и, боюсь признаться, всегда скорее не нравилась мужчинам, чем наоборот. Василий тоже немногословен, и не только потому, что средне владеет английским. В компании своих друзей-литовцев он всегда выступает тем самым молчуном. Сначала я гадала, может ли Мэри нравиться в нем именно то, что он не высказывает мнений, с которыми она не согласна. Почему она ему нравится, я и вовсе понятия не имею. Однако они очень друг другу подходят, и, наблюдая за ними на свадебном банкете, я отчетливо поняла, что их ждет счастливая жизнь. Это чувствовалось в том, как они молчаливо поворачивали головы друг к другу или случайно касались друг друга, без особой цели, просто так.

Итак, Мэри счастлива. Эдвард счастлив, что дочери удалось укрепить семью и ферму еще одной парой крепких рабочих рук. Я счастлива, потому что люблю дочь и желаю ей только счастья, но совершенно перестала понимать, как могу сделать ее счастливой, с тех самых пор, как она перестала просить меня поиграть с ней. Теперь эта задача полностью ложится на плечи Василия.

Радостный финал. Расскажите о своих детях.

С наилучшими пожеланиями,

Тина

Силькеборг

12 июня

Моя дорогая Тина,

спасибо за Ваше полное радости письмо. И за перо, которое, я уверен, не случайно скользнуло в конверт с письменного стола, а было выбрано Вами специально для меня. Как Вы знаете, я занимаюсь материальными артефактами, а первый шаг в понимании сути любого предмета – это способность назвать его по имени. Отнести к определенной категории. Я радуюсь, открывая портфель и замечая внутри перышко, но не успокоюсь, пока не узнаю: какой птице оно принадлежит? Какой части птицы? Я мог бы сам заглянуть в справочник орнитолога или даже поискать в интернете и в конце концов соотнести подаренное мне перо с конкретным видом, но с Вашим образом жизни Вы явно лучше разбираетесь в птицах, и у меня нет сомнений, что Вы поделитесь со мной этими сведениями. Я предпочел бы узнать об этом от Вас.

Вы говорите, что у Вас есть ноутбук, и я подумал, не хотите ли Вы продолжить переписку в электронном виде? Я хорошо обдумал этот вариант, прежде чем предложить Вам. Вынужден признаться, что, когда пришло Ваше первое письмо на имя профессора Глоба и я сел на него отвечать, я чувствовал раздражение из-за того, что Вы не указали адрес своей электронной почты. Тогда я ответил бы что-то вроде: «Мне жаль, но профессора Глоба уже нет с нами. Если Вы планируете посетить музей, всю полезную информацию вы можете найти на нашем сайте». Я бы скопировал и вставил ссылку на сайт, а потом нажал бы «Отправить». Недавно я обнаружил, что нет никакого смысла писать электронные письма длиннее трех-четырех строчек, потому что никто не читает их до конца.

Вместо этого мне пришлось сочинять письмо. Я представил, как Вы сидите и читаете его, медленно и внимательно, поэтому мне показалось, что и писать его нужно медленно и внимательно. Я должен был убедиться, что прочитал Ваше письмо профессору Глобу медленно и внимательно, чтобы наверняка отреагировать на все поднятые Вами вопросы. И наше общение продолжилось. Мы писали друг другу подробные вдумчивые послания, а для этого нам обоим приходилось по-настоящему вникать в письма, которые мы получали. И написание, и чтение приносят мне неожиданное удовольствие, поэтому я хочу быть уверен, что мы оба не лишим наши письма этих качеств: внушительного объема и вдумчивости. И все же я так привык общаться посредством компьютера, что вся процедура отправки письма кажется мне неуклюжей возней, из-за которой разговор то и дело надолго прерывается. Найти конверт, купить марку, дойти до почтового ящика, а потом еще и ждать несколько дней, прежде чем Вы прочтете то, что я написал. Хотя на самом деле я бы хотел, чтобы мои мысли улетали к Вам моментально, как только приходят мне в голову.

Поэтому выступаю с предложением: вместо всей этой канители с конвертами и марками давайте прикреплять отсканированные страницы к электронному письму. На этот формат я согласен только в том случае, если Вы можете пообещать относиться к этим письмам так же вдумчиво, как при общении в старом формате. Хочется думать, что Вы будете распечатывать мои письма, будете сохранять их, чтобы перечитывать (медленно и внимательно) в свободное время, а не просто щелкать на вложение и быстро пробегать письмо глазами до самого конца. Обещаете? Так наша связь станет крепче. Если Вы откажете, я, разумеется, продолжу эту историю с конвертами и марками. Если бы понадобилось, я бы ездил за много миль от дома под проливным дождем, чтобы отправлять Вам письма (впрочем, такой необходимости у меня нет), будь это единственным способом гарантировать, что Вы продолжите мне писать. И Вы тоже обещайте, что не перестанете пополнять запасы конвертов и марок, если такой вариант общения для Вас предпочтителен.

Вы спрашиваете про детей. У меня их двое: дочь Карин и сын Эрик. Они для меня чудо. Когда они росли, меня слишком беспокоило счастье Биргитт, и я никогда по-настоящему не воспринимал их как отдельных людей, скорее как членов этой семьи, вечно занятой сохранением собственной целостности. У нашей семьи была такая работа: поддерживать в Биргитт ощущение счастья. Не помню, чтобы я когда-то за них переживал, как, должно быть, переживает за своих детей каждый родитель. Только после того, как Биргитт не стало и мы вместе оплакивали ее уход, я начал думать о них как о взрослых людях, у которых есть своя собственная взрослая жизнь.

Когда Биргитт была жива, а дети еще были маленькими, мы часто ездили на остров, где жили ее бабушка и дедушка. Тот дом до сих пор сохранился, и мы по-прежнему им владеем. Мы познакомились с другими семьями, которые проводят лето на острове. Теперь это такое дачное место для летних отпусков. Для постоянного проживания остров слишком безрадостный, слишком вдалеке от цивилизации. Мне не очень нравились те наши отпуска. Каждый раз, когда Биргитт уходила одна погулять вдоль моря, я боялся, что однажды она не вернется. Я так усиленно всматривался вдаль, следя за ней, что глаза начинали видеть то, чего нет. Скалу я принимал за лодку, кустарник за человека, и нередко, когда она появлялась в поле зрения и шагала в нашу сторону, мне отчетливо виделось, что она, наоборот, удаляется от нас. Другие отцы следят за детьми, беспокоясь об их благополучии и безопасности. Я же следил за своей женой. С детьми всегда все было в порядке, они были благоразумными и послушными. И если Биргитт уходила так далеко, что на какие-то мгновения терялась из виду, один из них или даже оба бежали за ней, чтобы напомнить, что уже поздно, холодно, что пора ужинать, а я все старался понять, что же вижу на горизонте: отражение, тень или мою жену посреди воды и песка. (Вижу или видел? Все время путаюсь в согласовании времен.)

После того как Биргитт оставила нас, мы снова поехали на остров, уже втроем. И когда я понял, что следить теперь приходится только за детьми, меня потрясло, насколько они оба спокойны и собраны. Мы все тяжело переживали уход Биргитт и постоянно разговаривали друг с другом, особенно о ней самой и об их детстве. Обычно я не очень разговорчив. Мне часто кажется, что ничего интересного окружающим я рассказать не могу. Хотя другие спокойно разговаривают о том, что мне не интересно, и я слушаю их с удовольствием, так что не исключено, что виной тому не недостаток интереса у слушающих, а отсутствие у меня самого желания рассказывать. Общаясь с детьми, я заметил, что, даже переживая сильное потрясение, Карин и Эрик сохраняли самообладание и контроль над своими эмоциями. Понятия не имею, как такое возможно. Вряд ли я лично повлиял на это. Говоря о своей дочери Мэри, Вы упомянули, что понятия не имеете, как сделать ее счастливой. Стыдно сказать, но я не могу припомнить, чтобы когда-то осознавал счастье детей как свою родительскую задачу.

Карин работает юристом в Копенгагене, Эрик – архитектор, он живет в Стокгольме. Они сделали разумный выбор, но выбрали такие трудные профессии. Обоим пришлось долго учиться, а потом столкнуться с жесткой конкуренцией на пути к тому, чем они хотели заниматься. Мне видится, что оба занятия требуют осознанности, эмпатии и доли креативности. Я очень ими горжусь. Мы видимся реже, чем мне хотелось бы, хотя они оба прилежно навещают отчий дом и часто приглашают меня в гости. Карин в недавнем разговоре по телефону сказала, что приедет погостить в следующем месяце. Я жду этого с нетерпением.

И письма Вашего жду. Не забудьте про перышко.

С наилучшими пожеланиями,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

16 июня

Дорогой Андерс,

прислушавшись к Вашему предложению, отправляю это письмо по электронной почте. Мне нравилось, как мы общались прежде: нравилось прилагать усилия, чтобы найти бумагу, конверты, марки, нравилось уделять время походам к почтовому ящику и коротать дни в ожидании Вашего ответа. Благодаря всей этой процедуре наша переписка казалась мне явлением куда более значительным, чем несколько строк на экране компьютера. По электронной почте мне обычно приходят письма о скидках на растения и семена, уведомления о фермерских событиях или напоминания, что пришла моя очередь печь пирожки на местное мероприятие Женского института. Ваши письма – гонцы из другого мира. Кажется, я неплохо могу себе представить, как жилось последнему поколению людей, для которых были привычны газовые лампы и свечи, а электричество считалось новейшим изобретением. Сочиняя письмо, я оглядываюсь назад и знаю, что новый способ общения более эффективен, но в то же время желаю сохранить в душе деликатность и изящество, которые мы оставляем в прошлом. Однако больше всего я хочу, чтобы наша переписка не прерывалась, поэтому отправляю это письмо по электронной почте. Обещаю, что, если Вы ответите таким же способом, я распечатаю письмо и прочту его так, будто оно выпало у меня в прихожей из почтового ящика. Можете обещать, что поступите так же? Что будете так же внимательно читать и внимательно обдумывать ответ перед тем, как отправить? Ну, и конечно, если я захочу послать Вам нечто материальное, вроде птичьего пера, то воспользуюсь обычной наземной почтой.

Это было перо из крыла самки фазана. Я колеблюсь между желанием рассказать Вам все, что мне известно про фазанов, так, будто Вам неизвестно о них ровным счетом ничего, и желанием ограничиться только первым предложением, будто оно сообщает абсолютно все, что нужно знать о перышке, которое я отправила. Я не решаюсь пуститься в долгий пересказ всего, что знаю об этой птице, не только потому, что не хочу, чтобы это выглядело как намек на Ваше невежество. Помимо этого, я не хочу, чтобы Вам показалось, будто я из кожи вон лезу в попытках продемонстрировать, что, как и Вы, знаю кое-какие факты. Будто я пытаюсь покрыть Ваши знания о жизни в Европе железного века своим козырем масти «пернатая дичь». Маловероятно, что я стала бы заниматься такими вещами, потому что никогда не стремилась доказывать, что я в чем-то лучше других. Когда кому-то хорошо дается определенное занятие, у меня возникает желание разве что сделать не хуже. Никогда в жизни мне не придет мысль, что нужно прыгнуть выше головы и затмить их результат. Думаю, в этом я не права. Нужно быть о себе лучшего мнения.

Про фазанов я все же расскажу, в робкой надежде, что это не сильно Вас утомит. На ферме мы разводим фазанов для охоты. Несколько раз в год к нам приезжает компания местных охотников на внедорожниках с прицепами. Все в охотничьих кепках и с ружьями. С ними прибывают несколько пикапов, из которых вылезают мужчины, подростки, иногда женщины. Это загонщики. Они вытаскивают из кузова длинные палки, к одному концу которых привязаны белые пластиковые мешки. Эта команда рассаживается в разных уголках поля и начинает размахивать палками в воздухе. Птицы вспархивают с земли. Охотники распределяются по полю и занимают места возле специальных меток. С этих огневых позиций они палят по ошарашенным фазанам, которым еще вчера кто-то из тех, кто желает их убить сегодня, насыпал в кормушки зерно. Птицы мечутся, не понимая, что же такое, черт возьми, творится. (Я, конечно, склонна наделять человеческими чертами все живое. На самом деле фазаны исключительно тупые птицы, в чьих головах, вне всяких сомнений, не водится ни единой мысли.) Грязные, возбужденные, но послушные хозяевам собаки подбирают с земли бездыханные тушки. Их подвешивают рядами на специальных деревянных конструкциях, установленных в одном из прицепов. В середине дня загонщики и охотники находят какой-нибудь навес, а если погода не испортилась (что маловероятно) – большую скамью, рассаживаются и поглощают сэндвичи, любезно приготовленные их женами. В конце дня они затаскивают свою долю мертвых птиц и извалявшихся в грязи собак обратно во внедорожники и едут домой все к тем же женам. Эдвард и Тэм состоят в числе охотников, так что я по собственному опыту знаю, что жены должны горячо поздравить вернувшихся воинов, развесить добычу в более или менее подходящем месте и убрать всю грязь, которую натащили в кухню собака и сам охотник. Еще чуть позже, когда дичь уже почти протухла, но все еще пригодна в пищу, благодарная жена должна ощипать тушки, выпотрошить их и сложить в морозилку. Число фазанов в морозилке поддерживается на постоянном уровне: иногда их подают гостям в качестве праздничного блюда, но чаще всего потихоньку выбрасывают, чтобы освободить место для новых трофеев.

Знаю, мои слова звучат пренебрежительно, но на самом деле я неоднозначно отношусь к подобного рода досугу. С одной стороны, это нелепо и смешно: разводить и выкармливать птиц, заставлять их взлететь, а потом отстреливать. Все это было бы не так абсурдно, если бы птичье мясо высоко ценилось и становилось вкуснее оттого, что фазанов подстрелили в полете, а не просто свернули им шею, как цыплятам. На самом же деле никто из моих знакомых не любит фазанье мясо, и даже самые ярые любители пострелять не утверждают, что это улучшает вкус мяса. С другой стороны, для охоты необходимы молодые кустарники, рощицы, участки поля, засеянные непродуктивными культурами, например подсолнухами. Если бы охоту запретили или ограничили, в таком биоразнообразии больше не осталось бы необходимости, и участки земли, которые мне так дороги, быстро обратили бы в пахотные. Кроме того, мне нравятся фазаны и собаки. Как я уже сказала, фазаны – существа безмозглые, но есть у них одна занятная привычка: они прячутся в кустарнике или за травяной кочкой, а когда их что-то тревожит, внезапно появляются из укрытия с совершенно изумительным цоканьем и гладко ускользают по воздуху, похожие на идеально сложенный бумажный самолетик. А еще у них красивый окрас. Не сомневаюсь, Вы в курсе, что у самцов он всегда более яркий, но перья самок украшает элегантный симметричный рисунок из полосок коричневого и кремового оттенков. Ни малейшего щегольства. Рисунки и орнаменты я ценю больше цветов. Вы когда-нибудь видели, как раскрывается лист папоротника? Это образец сложности, настоящий шедевр без единого случайного элемента. Собак я люблю за бесхитростность. Они, конечно, могут хитрить и притворяться, но всегда остаются очень предсказуемыми.

Я радуюсь, наблюдая восторг, с которым Тэм и Эдвард занимаются этим видом спорта, если его можно так назвать. Они оба рассудительные и трудолюбивые мужчины, и мне приятно видеть их предвкушение перед выездом в поля и слышать удовлетворение в разговорах, которые они ведут после дня, проведенного на охоте. В конце концов, таков ритуал, а ведь именно из ритуалов состоят для нас времена года. Эдвард и Тэм такой взгляд, разумеется, отвергли бы. Если бы их спросили, чем они оправдывают стрельбу по фазанам, они бы сослались на массу причин: экономические (с охоты мы получаем прибыль), управленческие (с помощью охоты на фазанов мы контролируем численность хищников), социальные (вместо того, чтобы бесцельно шататься по улицам, мальчишки и мужчины проводят время на свежем воздухе). Они в жизни не признаются, что занимаются этим ради собственного удовольствия и что одного этого может быть вполне достаточно для оправдания такого досуга.

Хочу заметить, что перышко, которое я отправила Вам, не от птицы, убитой охотником. Летом охота заканчивается, и выжившие фазаны блуждают по полям, спариваются и ищут себе пищу, как самые обычные птицы. Перо я взяла у самочки, которую сбила машина на дороге к нашей ферме. Я рада, что Вам оно понравилось. Осознание того, что одно это перышко что-то значит для Вас, наделяет особой важностью и остальные похожие перья, которые попадаются мне на глаза.

Вчера я снимала ранний урожай малины и думала, как люди в железном веке представляли себе жизнь после смерти, следующее свое воплощение. Каждый раз, собирая малину, я как можно внимательнее осматриваю каждый куст в поисках спелых ягод. Но как бы пристально я ни искала, стоит мне двинуться по этому же ряду в обратную сторону, осматривая кусты под другим углом, как я непременно нахожу ягоды, которые не заметила. Жизнь после смерти, подумала я, можно сравнить с повторным сбором малины на том же участке: на пути обязательно попадется что-то хорошее, чего не было в первой жизни, но что-то подсказывает мне, что основной урожай все равно уже будет лежать в корзинке. Видите, насколько оптимистичнее я смотрю на вещи по сравнению с тем временем, когда впервые Вам написала? Когда Белла только умерла. В начале нашей переписки я думала, что мне лично будет больше пользы от формулирования своих мыслей на бумаге, чем от Ваших ответов. Но я ошибалась. Ваши письма стали важны для меня. Не беспокойтесь насчет своего английского. Он безупречен.

Жду Вашего письма.

С самыми теплыми пожеланиями,

Тина

Силькеборг

23 июня

Дорогая Тина,

я распечатал Ваше последнее письмо, которое, как и все остальные, много для меня значит, и читаю его, как Вы и просили, так, будто оно пришло по почте в конверте. Даже просто увидев Ваше имя во «Входящих», я чувствую, что связь между нами укрепляется. Но, пожалуйста, отправляйте обычной почтой все, что я, по-Вашему, должен увидеть или потрогать. Это тоже важно.

Я никогда не занимался сбором малины, но понимаю Вашу мысль. В отличие от Вас, я подозреваю, что проглядел слишком много ягод в этой жизни. Всегда ограничивался только теми, что поближе, не уделяя внимания верхним и нижним веткам, не заглядывая под листья. У меня гораздо больше причин надеяться на жизнь после смерти, в которой у меня появится шанс добрать ягоды, которые я упустил. (Сомневаюсь, как правильно сказать: «добрать» или «дособрать», но не хочу прерываться и искать нужное слово в словаре.)

Я считаю, Вы правы в том, что с пониманием относитесь к людям, которые убивают фазанов из чисто спортивного интереса. Это, как Вы сами верно пишете, ритуал. Точно такую же «ритуальную» смерть принял в свое время Толлундский человек. Однако в его случае ритуал был частью отыгрывания мифа, воплощения в жизнь истории, придуманной человеком (в смысле, всем человечеством, а не конкретным человеком) в попытке понять себя и окружающий мир. Современники Толлундского человека придавали смысл жизни и избегали страха смерти, изобретая альтернативные мифические миры, где боги разыгрывали драматические сцены, которые напрямую влияли на жизнь смертных, к примеру на смену сезонов или плодородие почв. Рассказывать историю – далеко не то же самое, что верить в нее, а верить – не то же самое, что претворять это верование в жизнь. Я хочу сказать (как обычно, излишне многословно), что ритуал – очень важная составляющая веры в мифы, а мифы очень важны для душевного спокойствия и осмысленной картины мира.

Вы можете сказать, что употребили слово «ритуал» не совсем в этом смысле, когда описывали, как Ваш муж и сын стреляют по фазанам. Но мне кажется, что часть истории, которую они рассказывают себе о том, кто они такие, имеет отношение к мифу о пропитании семьи. Стоять на холоде, мокнуть под дождем без уверенности, что все-таки добудешь пищу, ведь всегда есть вероятность, что фазан останется цел и они потерпят поражение, – все это на самом деле способ предельно воплотить цель своей жизни. По той же самой логике гибель Толлундского человека воспринималась его общиной как отыгрывание их собственной неизбежной кончины на примере смерти одного человека. У нас всех есть склонность к насилию, одобряемая теми, кто наделен властью, и стрельба по птицам – лучший способ воплотить эту склонность, чем альтернативы (войны, казни, человеческие жертвоприношения).

Я уже много лет размышляю на тему мифов, потому что Биргитт, вне всяких сомнений, сформировала у себя в сознании миф, и именно он правил ее жизнью. Как я уже рассказывал, она видела воображаемый мир, параллельный реальному, очень отчетливо и стремилась к нему всей душой. Ей было бы полезно выработать какие-то ритуалы, которые приближали бы ее к этому параллельному миру, но ей так и не удалось создать этот мостик, обеспечить себя перилами, за которые можно было бы держаться. У Биргитт были некоторые «странные», с точки зрения обывателей, привычки, которые время от времени успокаивали ее. Ритуалами я их никогда не называл, боялся показаться суеверным. Суеверие – слово презрительное. Люди рассудительные применяют его к любому явлению, которое не укладывается в разумную схему, не замечая красоту, смысл и целесообразность в том, чтобы иногда откладывать все рациональные объяснения и предаваться грезам о настоящем чуде, например о раскрывающемся листе папоротника.

Вернемся к Биргитт. У нее была привычка постоянно подбирать разные предметы. Камешки, веточки, вещи, забытые в общественных местах, скажем обрезки лент или булавки. Для нее не имело значения, красив этот предмет с эстетической точки зрения или нет, создан он природой или руками человека. Просто что-то попадало в поле ее зрения, и Биргитт подбирала эту вещь и прятала в карман. Некоторые из тех вещей мне уже никогда не суждено увидеть, другие же по-прежнему лежат у меня в доме, на тех же самых местах, расположенные точно так же, как их оставила жена.

Когда Биргитт видела желаемый объект, она действовала решительно. Отвлечь ее было практически невозможно. Иногда случались конфузы. Однажды в обувном, когда дети были еще маленькие, мы выбирали им ботинки перед началом учебного года. Мы сидели на пуфике и ждали продавца-консультанта с нужными нам размерами. Эрик заметил друга в другом конце магазина и поскакал к нему на одной ноге через весь торговый зал. Карин завалилась на бок на то место, где до этого сидел брат, и лупила ногами по пуфику. К тому же, прядь ее волос запуталась в ремешке моих часов. Я помню, что в тот момент почувствовал абсолютную беспомощность и отчаянье. Наши дети были послушными и обычно вели себя хорошо, но вся эта ситуация вывела меня из себя. И то, что Эрик поскакал к другу, и то, что я не мог пойти за ним из-за волос Карин, и то, что она не сидела прямо и колотила ногами по пуфику, игнорируя мои слова. Думаю, я всегда был так сосредоточен на Биргитт, что любая, даже самая незначительная, шалость со стороны детей буквально выбивала меня из колеи.

Я распутал прядь дочкиных волос и пошел к сыну, который спокойно играл с другом. Я был знаком с его мамой, мы побеседовали несколько минут, а когда я повернулся, то увидел, что Карин поставила ноги на пуфик и теперь лежала на спине, задрав колени и подняв подол юбки над головой. Биргитт нигде не было. Моей первой мыслью было побежать к входной двери, словно моя жена – ребенок, которого нельзя оставлять одного на улице. Но потом я услышал голос Биргитт и заметил ее возле полки с обувью. В руках она держала шнурок. Длинный, в диагональную золотую и зеленую полоску. Шнурок был новым, и консультантка, с которой Биргитт вела беседу, очевидно, объясняла, что его обязательно нужно положить обратно в коробку. Коробку она держала в руке. Внутри лежала пара ботинок, шнурок был вставлен только в один. Биргитт парировала, что шнурок не предназначен для того, чтобы прятаться в коробке. Он и не будет прятаться, говорила женщина, стоит только кому-нибудь купить эту пару обуви. Консультантка была спокойна и мила. Я спросил Биргитт, не хочет ли она купить эти ботинки, и жена сказала, что нет, конечно, нет. Потом я спросил консультантку, не может ли она продать нам пару таких же шнурков. К сожалению, это невозможно, ответила она. Их можно приобрести только вместе с ботинками.

– Он просто лежал на дне, – сказала Биргитт. – Будто лишний.

– Но взять его просто так нельзя, – ответил я.

– Я поняла, – сказала Биргитт.

Позже я поинтересовался, почему ей так захотелось взять себе именно тот шнурок. Она ответила: «У него регулярный узор. И из него можно создавать объекты разных форм».

В другой раз мы ехали в поезде, и Биргитт совершенно очаровал шарфик цвета морской волны на шее у женщины, сидевшей рядом с нами. Я знал, на что смотрит моя жена, потому что ее внимание часто привлекали как раз такие вещи, вроде шарфика или шнурка. Вещи, которые развевались на ветру, вещи странного цвета, не твердые и громоздкие, а длинные, принимающие разные формы. Мы ничего не обсуждали, но стоило женщине встать и пойти по вагону к выходу, как Биргитт мгновенно последовала за ней, а чуть позже вернулась на место с расстроенным видом.

– Она мне его не отдала, – сказала она.

Мне от Биргитт осталось нечто совсем иное, не похожее на шарфик или шнурок. Дома она хранила объекты более основательные, и я иногда размышляю: что, если на самом деле она искала нечто, чем можно было бы связать одну вещь с другой. И никак не находила. Полоска ткани или веревка, которые могли бы соединить две стороны ее реальности, все время от нее ускользали.

Я говорю об этом так, будто моя жена была ребенком. Дети ведь тоже постоянно хотят заполучить то, что им не принадлежит. Но там, где дети действуют безоглядно, Биргитт была робкой и смиренной.

Закончу письмо еще одним размышлением на тему охоты на фазанов. Это занятие сближает с природой. Лично я пока с природой на «вы». У меня всего два хобби (шахматы и пение в хоре), и оба происходят в закрытых помещениях. Те немногие физические нагрузки, что я получаю, связаны с плаванием (в крытом бассейне) и велосипедными прогулками с работы и на работу. С тех пор как мы с Вами начали переписываться, я стал внимательнее относиться к тому, что вижу вокруг себя, когда кручу педали. По пути к центру Силькеборга, где собственно находится музей, я проезжаю озеро. Я обращаю внимание на воду, потому что она постоянно меняется, отражая цвет неба. В пасмурные дни поверхность озера выглядит серой, в ясные – голубой или синей, если дует ветер, на ней появляется рябь, иногда озеро спокойно и похоже на зеркало (что бывает нечасто). Теперь я напоминаю себе, что нужно смотреть по сторонам, а не просто ехать с опущенной головой, рассматривая только покрытие дороги и воду в озере. Вокруг Силькеборга много лесов, есть даже старинная пешеходная дорога вдоль реки Гудено. Я думаю: надо по ней пройтись. Понаблюдать, как раскрываются листья папоротника. Поискать более радостные виды.

С самыми добрыми пожеланиями,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

1 июля

Дорогой Андерс,

мне нравится, как Вы говорите о вещах, которые так часто называют простыми, например о ритуалах. С Вашей подачи они обретают глубину и дополнительный смысл. Все, чем мы занимаемся на ферме, так или иначе связано с ритуалами. Посевная, период осеменения, забой молодняка. В этих процессах нет места суевериям, все, что делается на ферме, имеет сугубо практические, рациональные причины, но мы своими маленькими церемониями превращаем их в ритуалы. Однажды я гостила у Беллы в Италии, когда начался сбор урожая наших основных зерновых культур. Я совершенно забыла приготовить и оставить дома кекс с цукатами, который мы много лет едим в этот самый день по давней семейной традиции (еще один синоним слова «ритуал»). В тот год сразу после начала сбора урожая погода стала совершенно непредсказуемой. Дождь начинал лить в самое неподходящее время. Из-за этого сократились урожаи, а в одном из сараев постоянно работала сушилка, которая помогает снизить влажность зерна. Своим гудением она день ото дня напоминала, что сбор идет не по плану. Эдвард тогда в шутку сказал, что именно отсутствие кекса с сухофруктами стало причиной всего этого. Дурным знаком, сулившим несчастье.

Фермерство порой действительно напоминает борьбу, в которой у нас есть шанс потерпеть поражение, и чем ближе проигрыш, чем больше нужно физического усилия, чтобы отползти от края обрыва, тем острее всеобщее счастье. На самом же деле счастье от фермерских побед испытывают все, за исключением меня. Я больше люблю сидеть в теплом, сухом доме и бездельничать после того, как целый день в снежную бурю укрывала целлофановой пленкой силосный бурт. Но мне не приносит никакого удовлетворения мысль о том, как удачно я закрепила пленку и как благодаря своей сноровке спасла силос. Несмотря на то, что я провожу так много времени на кухне и в столовой, забота о пище вовсе не является смыслом моей жизни и моей жизненной историей. Мне кажется, единственный миф, который поддерживает мою картину мира, – это история Толлундского человека. Для меня он кто-то сродни богам, в которых он верил, человек, живший задолго до меня, преодолевавший трудности и теперь обладающий мудростью, которую может передать мне, если у меня получится до него добраться. Постоянное планирование поездки, которое не увенчивается успехом, – возможно, именно это и стало для меня ритуалом. Но если думать о своих планах таким образом, это решение становится еще более важным, становится шагом в направлении чего-то по-настоящему великого, и я боюсь сделать этот шаг из страха, что он слишком серьезен для простого смертного. Я, конечно, все еще планирую посетить музей. Мне очень важно сделать этот шаг, и хотя рядом со мной уже не будет Беллы, я знаю, что на пороге меня встретите Вы. Не уверена, произойдет ли это завтра, в следующем месяце или даже в следующем году. Надеюсь, что смогу понять и почувствовать, когда именно настанет подходящее время для этой поездки.

С самыми теплыми пожеланиями,

Тина

Силькеборг

10 июля

Дорогая Тина,

я с нетерпением жду Вашей первой встречи с Толлундским человеком, при которой смогу присутствовать. Надеюсь, это случится скоро, но доверяю Вашему внутреннему голосу, который подскажет, что нужный час настал.

Ко мне приезжала дочка, и я хочу рассказать о ее визите, потому что это радостное событие, несмотря на то что радость словно была скрыта внутри, и я начинаю ощущать ее в полной мере только сейчас, когда дочь вернулась к себе в Копенгаген. Я рассчитываю прочувствовать ее полностью, пока пишу это письмо. Подозреваю, что оно получится длинным.

Карин приехала в пятницу вечером и привезла еду. У меня в моей уединенной жизни очень аккуратные отношения с едой. Каждый вечер я готовлю то, чем собираюсь поужинать, вынимаю салфетку, нож, вилку, бокал под пиво, вино или воду, солонку и перечницу. После еды я убираю кухню и оставляю в том же виде, в котором она была до ужина. Я так делаю, потому что именно такого порядка мы придерживались с Биргитт, когда она была жива. Мне казалось важным соблюдать его и после ее смерти, словно этим я сохранял равновесие жизни и не давал себе скатиться в состояние постыдного отчаяния. При этом я плохо готовлю. Ем сосиски с картофелем или отбивную с картофелем, или бутерброды с ветчиной и салатом. Я не люблю ни готовить, ни есть. Знаю только, что есть нужно, и не более того.

Карин смело экспериментирует на кухне. Как я уже упоминал, она живет в Копенгагене, где недавно появились новые кулинарные поветрия, которых я не понимаю, например мода на сезонные блюда, на исключительно натуральные продукты. Не могу описать, что она мне приготовила, потому что не знаю даже датских названий этих блюд или ингредиентов, что уж говорить про их английские эквиваленты. Нужно было уточнить все подробности, записать для Вас рецепт, но это не пришло мне в голову сразу. Когда Карин орудовала у меня на кухне, я просто с удовольствием наблюдал за ней и ее хлопотами и участвовал в разговоре, какой всегда происходит между людьми, когда один из них занят, а второй бездельничает. Мы говорили о телепрограммах, которые недавно посмотрели, о последних новостях. Меня беспокоит то, что творится в мире, а Карин совершенно спокойна. Она еще достаточно молода, чтобы не волноваться об этих переменах. Знает, что впереди у нее вся жизнь, и даже если не одобряет решения, которые принимают некоторые политики, осознавая, что они повлекут за собой экономические или социальные проблемы, у нее в любом случае будет время что-то исправить, прежде чем она постареет. А может быть, возраст тут не при чем, и моя дочь просто оптимистка, которая с надеждой и верой смотрит в будущее.

Ужин получился великолепный. Еда была наваристой и сытной. За столом я рассказал дочери про вашу охоту на фазанов. Спросил, разве не такие продукты у нее в почете? Сезонные и добытые на лоне природы. Карин отнеслась к рассказу без энтузиазма, сказав, что следует различать отлов особей, чья численность естественным образом превышает средний показатель по популяции, и искусственное создание избыточной численности для того, чтобы потом заниматься отловом. Фермерство, несомненно, относится ко второму.

– Если бы мы были в суде, – подвела итог Карин, – я бы скорее защищала позицию тех, кто считает отстрел фазанов формой сельскохозяйственного предпринимательства, чем тех, кто называет его одним из способов добычи пищи.

Прибравшись в кухне, мы вышли в сад и отправились к беседке. Там Карин рассказала то, ради чего приехала. Уже стемнело, а в саду нет освещения, так что мне было плохо видно ее лицо. Мое лицо она тоже видела смутно, и, кажется, так было даже лучше. В первом письме (первом, адресованном мне, а не самом первом из тех, что я от Вас получил, с фамилией профессора Глоба на конверте) Вы говорили, что письмо для Вас – форма разговора с самой собой и что мне не обязательно отвечать. Сейчас я поступлю точно так же. Я запишу историю, которую мне рассказала дочь, чтобы окончательно решить, что я о ней думаю. Не стану упоминать, что Вам не обязательно все это читать. Я достаточно хорошо Вас узнал, чтобы понимать, что Вы непременно прочтете. Кроме того, я хочу, чтобы Вы это сделали, потому что Ваше отношение к этой истории поможет мне узнать Вас еще лучше.

В течение двух последних лет Карин встречалась с неким Ларсом, мужчиной, который занимался самыми разными музыкальными проектами и был вовлечен в музыкальную индустрию. Я имею в виду исключительно поп-музыку. Я никогда до конца не понимал, что именно он делает, потому что не имею четкого представления о механизмах работы музыкальной индустрии, но, насколько я понимаю, он является менеджером каких-то групп, работает диджеем, возможно, зарабатывает еще каким-то образом. Теперь это не имеет большого значения, потому что в беседке Карин первым делом сообщила мне, что их отношения окончены. Я не расстроился. Ларс – крупный, неопрятный и вечно неунывающий детина, полная моя противоположность. Нередко это становится причиной симпатии к определенному человеку, но в его случае мне всегда казалось, что он сам выбрал такой образ и придерживается его на публике. Я понятия не имел, что он за человек на самом деле, я в целом предпочитаю общаться с более откровенными людьми. Чтобы было понятно, какого взгляда на мир они придерживаются. Боюсь, что часть моего недоверия можно списать на то, что я с подозрением отношусь к деятельности Ларса. Мне трудно судить о качестве современной музыки, в целом я считаю его сомнительным. Разумеется, я не вправе выносить такие суждения. Я могу только решить, нравится ли мне слушать эту музыку или нет, а если нравится, то значит, и ее качество меня устраивает. История покажет, был ли я прав в своем выборе.

И вот Карин сообщает, что между ними все кончено. По ее словам, она знала, что Ларс – человек больших аппетитов и что ему искренне нравится их удовлетворять, но теперь случилось нечто такое, что явно дало ей понять: границы дозволенного, которые кажутся ей естественными, для Ларса просто не существуют. Вот что произошло.

В Копенгагене есть квартал Христиания, что-то вроде коммуны, на территории которой официально разрешено нарушать закон. Там доступны развлечения, неподконтрольные полиции. Исключение составляют случаи беспорядков с причинением реального вреда здоровью участников, но даже тогда, насколько я понимаю, власти не спешат вмешаться. Я там никогда не бывал. Не подумайте, я вовсе не против существования таких мест, в которых люди более смелые, чем я, могут поддаться своим порывам, не причиняя вреда другим. В Христианию нередко наведывался и Ларс, а Карин составляла ему компанию. Однажды поздним вечером, примерно три или четыре месяца назад, они вместе пошли в бар в Христиании, где Ларс договорился встретиться с друзьями. Друзей в баре не оказалось. Их все еще не было, когда Ларс бросил взгляд на телефон и сказал Карин, что ему пора. Он давно пытался подписать контракт с одной музыкальной группой, которая тоже была в тот вечер в Христиании, только в другом баре, и ему очень важно было поговорить с ними. Он сказал, что скоро вернется, и оставил ее дожидаться друзей.

Карин – девушка не робкого десятка, но даже она почувствовала себя неуютно, когда осталась в баре одна. Она попыталась позвонить Ларсу, но его телефон оказался отключен. Тогда Карин решила уйти из бара, что было не так-то просто, потому что толпа посетителей стала гуще и двигалась очень оживленно. Кто-то пытался ее остановить, но, возможно, это только ей почудилось. Карин старалась убедить себя, что бояться нечего.

Выйдя на улицу, она повернула налево, потому что краем глаза заметила, что туда свернул Ларс, выходя из бара. Карин пошла его искать, она шагала по тротуарам близко к стенам домов, заглядывая в окна баров и кафе и присматриваясь к людям, расположившимся на бордюрах.

В какой-то момент дорогу ей перегородили трое мужчин. Они остановились и заговорили с ней, и Карин поймала себя на мысли, что не может разобрать, что у них на уме: они то ли дразнили ее, то ли угрожали, то ли просто пытались быть вежливыми и извинялись, если воспринимать их слова буквально. Карин посмотрела прямо им в глаза и молча, без улыбки, сделала шаг в сторону, пытаясь обойти компанию, но они тоже сделали шаг в сторону, отрезав ей путь. Сквозь запах жаренной во фритюре еды и дым сотен самокруток до нее доносился запах пота, старой кожи и машинного масла. Так пахло от куртки парня, стоявшего к ней ближе всех.

Люди проходили мимо, изредка поглядывая на них, ощущая некоторую неопределенность в поведении группы людей, к которой она невольно примкнула. Было неясно, последует ли какое-либо развитие. Когда Карин снова попыталась двинуться, по-прежнему не желая верить в то, что незнакомцы действительно не дают ей пройти, кто-то из прохожих остановился и окликнул ее по имени. Этого мужчину она видела всего несколько раз, где-то на вечеринках или в компании людей, выпивающих и ужинающих вместе в ресторане. Она знала только его национальность (австралиец) и род деятельности (журналист); вспомнить имя не удавалось. Однако Карин поприветствовала его как старого друга, словно именно ему она так спешила навстречу по ночной улице, и уже в следующее мгновение мужчины, преградившие ей путь, заворачивали за угол и беззаботно смеялись.

Австралиец напомнил Карин, что его зовут Бен, и спросил, не против ли она, если он составит ей компанию, а когда она согласилась, попрощался взмахом руки со своей компанией и продолжил вечер рядом с ней. Ларс не попадался Бену на пути, но зато он видел афишу выступления группы, с которой собирался встречаться Ларс, и вспомнил, на каком клубе она висела. Теперь они шли по улице, где открыто торговали гашишем, где молодые и не такие уж молодые люди едва держались на ногах или лежали прямо на проезжей части. Бен положил руку на плечо Карин и аккуратно вел ее сквозь толпу. Он был довольно крупным парнем, к тому же совершенно трезвым, так что найти дорогу ему не составило труда. Теперь, когда Карин больше не была одна, она чувствовала себя более уверенно, чувствовала себя собой, если так можно сказать, – и шла вперед уверенно и бесстрашно, как обычно и чувствует себя на публике.

Когда они дошли до клуба в здании старого кирпичного склада, концерт, по всей видимости, уже закончился. Двери были раскрыты нараспашку, зал заливал свет. Со сцены убирали инструменты и усилители. Карин узнала одного из музыкантов выступавшей группы и окликнула его. Он поднял голову и застыл на месте с выражением крайней настороженности. Потом он обратился к другим парням, работавшим на сцене, быстро и тихо что-то сказал им, и они тоже будто остолбенели, переводя взгляд на Карин и держа в руках провода, динамики, гитары и микрофоны. В возникшей тишине Карин уловила взрыв смеха из-за двери за сценой. Она быстро направилась к гримерке, где артисты переодеваются перед началом концерта. Ларс был там. Он лежал на старом диване, полураздетый, а рядом с ним лежала практически голая солистка группы, которая покусывала Ларса за мочку уха.

Ларс поднял голову, увидел Карин и откинулся обратно на подушки. Он затянулся самокруткой, которую держал в свободной руке, другой крепко прижимая тело вокалистки, и предложил ее Карин. Неверность ее не удивила. В этой связи явно не было ничего серьезного. Скорее всего, это был просто зов плоти; Карин сомневалась, что через месяц Ларс вспомнил бы имя этой девушки. Границей дозволенного, которую пересек Ларс, стала та легкость, с какой он оставил мою дочь одну, и к тому же в уязвимом положении, потому что, как бы ни старалась казаться сильной, тем вечером она почувствовала себя слабой и уязвимой. Она считала, что если он и мог завести роман, то только не ценой риска, которому подвергал при этом ее саму.

Карин вернулась в зал, где продолжалась уборка. Музыканты и их помощники перекидывались строчками из песен, подыгрывая себе на гитаре или на синтезаторе. Карин быстро прошагала к открытой двери и вышла в прохладную ночь. Оказавшись в тени, за границей света, падающего из окон клуба, она села на бетонный блок, раскрашенный розовым, голубым и оранжевым и расписанный слоганами, призывающими к неповиновению властям. Она прикрыла голову руками, ощущая злость, отвращение и стыд за Ларса, за себя саму. Когда она подняла взгляд, рядом, прислонившись к ограде, стоял Бен.

– Я подумал, тебя нужно проводить домой, – сказал он.

Суть истории, которую мне рассказала Карин, вовсе не в этом. Мне кажется, сама по себе эта история весьма обыденна. Но именно она служит объяснением тому, что произошло потом. Возможно, даже оправданием. Вы можете составить свое мнение. Дочь рассказала мне все так подробно, чтобы я тоже мог составить мнение о том, что случилось после.

Вместе с Беном Карин пошла домой. Не к себе домой, где жила с Ларсом, а в квартиру, которую Бен снимал в районе Христианхавн. Квартал Христиания находится как раз в этом районе. Она провела там пять дней и пять ночей. Мне свое состояние она описала так: «Я отпустила себя на волю». Для нее это было способом ослабить сковавшее ее напряжение, побороть свою ярость и боль. Такие поступки ей совсем не свойственны. Моя дочь – девушка прохладная. Кажется, так сказать нельзя, но я не могу вспомнить правильное слово. Я имею в виду, что она не так уж легко возбудима. Если она поддается страсти, то всегда в результате осознанного решения, последствия которого она прекрасно понимает. Это всегда обдуманный шаг к раскрепощению.

И вот она начала ходить по кафе и барам, покупать новую одежду. Она ходила на работу пешком и игнорировала звонки от Ларса, а вечером возвращалась в квартиру Бена. На седьмой день Бен улетел обратно в Австралию. Карин не поехала провожать его в аэропорт. Она поцеловала его так, как поцеловала бы друга, который оказался добр к ней, но больше не будет принимать в ее жизни особого участия. Так она описала чувства, которые испытывала, стоя у подъезда и наблюдая, как Бен садится в такси до аэропорта.

Потом она поехала домой, в свою квартиру, где жила вместе с Ларсом, и попросила его собрать вещи. В последнее время я часто разговаривал с ней по телефону, и она всегда казалась мне счастливой. Причин беспокоиться и бояться за нее как будто бы не было. Сидя рядом со мной в темной беседке, она все таким же спокойным и счастливым голосом сообщила, что беременна. Это произошло незапланированно, и сначала она испытала шок. Шанс, что ребенок от Ларса, равен нулю. Она знает о своем положении уже три месяца, но мне рассказала только сейчас, и первой моей эмоцией была радость. Ребенок. Нет на свете ничего радостнее, чем появление на свет младенца. Но вслед за счастьем на меня нахлынуло отчаяние. Что теперь будет с моей милой Карин? Она что, соберется и поедет в Австралию к отцу ребенка, к мужчине, которого я никогда не видел и который, возможно, мне совсем не понравится или не вызовет доверия? Или останется и будет растить ребенка одна, не имея рядом никого, с кем можно было бы разделить ответственность? Я начал думать, будет ли у нее возможность заниматься тем, что она делает в Копенгагене, здесь, в Силькеборге, чтобы я помогал ей в это непростое время? Переедет ли она ко мне или мне придется уволиться раньше срока и переехать к ней в Копенгаген? Первое, о чем я спросил, вынырнув из водоворота этих мыслей, было: «Так ты решила не прерывать беременность?»

Это был жестокий вопрос, из которого можно было сделать вывод, что я считаю аборт оптимальным решением. Хотя на самом деле, ответь она, что обдумывает этот вариант, я расстроился бы из-за ребенка, которого мне не суждено будет встретить, ничуть не меньше, чем если бы он или она уже сидели у меня на руках и нам вот-вот предстояло бы проститься навсегда. Но дочь ответила: «Я все решила. Я оставлю ребенка».

Конечно, она хорошо все обдумала. С прохладной головой. Она видит ситуацию так: этот ребенок подарен ей судьбой. Ей одной. Как если бы она обратилась в банк спермы. Неделя с Беном стала чем-то вроде истории, которую она себе рассказывала. А ребенок – это как счастливый конец этой истории. С тех пор как Бен улетел, она получила от него одно сообщение – о том, что он благополучно добрался до дома и что очень благодарен ей за несколько замечательных дней вместе. Она не ответила и не собиралась отвечать. Она не станет сообщать ему о беременности. Когда Карин сказала это, я был глубоко потрясен. «Разве у него нет права знать о ребенке?» – спросил я. И она ответила: «Целые поколения женщин не имеют никаких прав, кроме тех, что дали им мужчины. Если же женщина отказывает мужчине в том, что он считает своим по праву, почему это должно кого-то шокировать? Разве не так происходило испокон веков, если поменять гендеры местами?» Она не отказывает Бену ни в чем, о чем он просил бы или чего ожидает. Она не просит и не ожидает от него ровным счетом ничего. И повторила: для нее он просто донор спермы.

На следующий день ранним утром Карин уехала обратно в Копенгаген, и я все еще не понимал, как относиться к истории, которой она поделилась. Я мало говорил в той беседе. Сказал только, что, разумеется, буду помогать ей, чем смогу, что бы она ни решила. Она ответила: «Я уже приняла решение». Сначала она взглянула на меня с вызовом, защищая свою позицию, но этот взгляд быстро сменился улыбкой, и дочка поцеловала меня. Ей не нужно от меня защищаться. Я не собираюсь выступать против ее решений. Пусть этим занимаются другие.

Но что думаете об этой ситуации Вы? Нужно ли мне спорить с ней насчет прав отца ребенка? Все время, пока она рассказывала мне обо всем, что случилось, сидя в сумрачной беседке, я думал о том, как напишу Вам. Наверное, я даже слушал внимательнее, чтобы быть уверенным, что перескажу все без ошибок. Надеюсь, мне это удалось. Мне не так важно, захотите ли Вы поделиться со мной своим мнением. Гораздо важнее чувство комфорта и успокоения, которое я испытываю оттого, что сам могу поделиться всем этим.

Я и подумать не мог, что такое возможно.

Благодарю Вас.

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

20 июля

Мой дорогой Андерс,

мне кажется, я уже говорила Вам, что редко твердо придерживаюсь одной позиции по какому-либо вопросу. Куда чаще я не уверена в своей правоте. Мне сложно не видеть в любой истории сразу обе стороны. Про самые разные вещи я думаю: это хорошо, но в то же время и плохо. Меня непросто вывести из себя, я считаю это пустой тратой энергии. А еще я без особых усилий могу посочувствовать и тем, кто виноват, и тем, кто оказался в роли жертвы. Не знаю, становлюсь ли я от этого более достойным человеком, чем те, кто без малейших колебаний осуждает других, но сама себе я от этого нравлюсь немного больше. С другой стороны, я всю жизнь склонна считать правыми тех, кто твердо убежден в своей правоте, потому что мне понятна их позиция, а альтернативное мнение мне не настолько близко, чтобы рьяно его отстаивать. Можно сказать, именно поэтому я вышла замуж за Эдварда. Наши родители довольно красноречиво объясняли, что случится с ними всеми, с нашим ребенком, с Эдвардом и мной, если мы не поженимся. Это была чистая правда. И то, что я вовсе не так представляла свою будущую жизнь, что решение создать семью слишком скоропалительно, что оно ставит сиюминутное благополучие других выше моего благополучия и счастья в долгосрочной перспективе, – все это выглядело неубедительно по сравнению с их аргументами. Я не могла хоть сколько-нибудь уверенно донести до них свою мысль.

Мама считала, что я не столько склонна видеть ситуацию с разных сторон, сколько отчаянно и любой ценой стремлюсь избежать конфликтов, и это прямое следствие моего положения в семье как среднего ребенка. Мама была замечательной женщиной, которая, увы, слишком верила в категории. (Знаю, я отклоняюсь от главной цели своего письма и не отвечаю на заданный Вами вопрос, но я скоро перейду к Вашей истории, обещаю.) Когда я была моложе, меня раздражал такой примитивный взгляд матери на мир. Но теперь, когда я знаю, насколько сложно всегда быть честной, веселой, уравновешенной и держать все под контролем (а ведь именно такого поведения все ожидают от взрослых людей), я с уважением отношусь к способам, которые она использовала для достижения этой цели. В ее суждениях никогда не было ни особой тонкости, ни какого бы то ни было злорадства. По маминым представлениям, семьи бывают либо «богатыми», либо «бедными». Я однажды спросила, к какой категории относимся мы, и мама расстроилась, что должно было бы вызвать во мне чувство вины, но ничего подобного я тогда не почувствовала. Категории были нужны ей для того, чтобы сохранять дистанцию между собой и людьми, которые, по ее мнению, справлялись с жизнью лучше нее. Дистанцию, которая не позволяла ей самой становиться объектом чужих суждений. Я так подробно пишу об этом, потому что не уверена, что готовность смотреть на ситуацию со всех сторон дана мне от природы. Возможно, как мантру, повторяя свое объяснение, мама заставила меня в него поверить, а значит, я и жила в соответствии с ее взглядом на нашу семью, и в конечном счете он полностью воплотился в жизнь и стал правдой. А может быть (и это очень странная для меня мысль), она была права с самого начала. У меня трое детей, и средний сын, Эндрю, на мой взгляд, самый вдумчивый и самый добрый из троих. Но у него нет проблем с защитой своих убеждений, а у меня есть.

В любом случае я не тот человек, чьим мнением имеет смысл интересоваться в ситуации, в которой оказалась Ваша дочь. Твердо я могу сказать лишь одно: у нее есть полное право принимать самостоятельные решения. Но вы хотите удостовериться в том, что она действовала не под влиянием эмоций, которые могли сбить ее с верного пути.

Я никому не рассказывала про нашу переписку. Чувствовала, что в нашем общении нет места другим, как в самой откровенной беседе с близким другом. Но Вы написали, что пересказали наше обсуждение фазанов дочери, и я подумала, что могу поделиться историей Карин с моей дочерью. Мне хотелось услышать ясно сформулированное мнение, и я знала, что Мэри лучше всего подходит на эту роль, как человек уверенный в себе и предельно прямолинейный. К тому же, подумала я, так я смогу узнать еще одну, альтернативную, точку зрения и в этом случае, вероятно, смогу составить твердое мнение, которое и предъявлю Вам.

Мэри и Василий живут в надворном строении, переоборудованном в коттедж, на противоположной стороне двора. Василий сам перестраивал его для сдачи в аренду на лето, когда еще не был членом нашей семьи. Это очень простое и безыскусное здание что снаружи, что внутри. Про такие здания говорят: «Соответствует целевому назначению». Преобразования не потребовали больших вложений, в доме оставили только то, что летом могло понадобиться дачнику, не более того. Я думала, что когда Мэри и Василий въедут в коттедж, то немного его освежат, сделают не таким безликим. Положат на пол ковры, на окна повесят разноцветные занавески, покрасят стены не в белый цвет, купят картинки, украшения, дополнительные предметы мебели. Другими словами, сделают дом похожим на наш с Эдвардом. У нас в каждой комнате, на каждой горизонтальной поверхности просто геологические залежи всевозможных вещей, унаследованных нами от родителей и бабушек и дедушек Эдварда, от моей семьи, подаренных нам или (и это самая малочисленная группа) купленных нами самими. В коттедже у Мэри и Василия, продолжая геологическую метафору, была только коренная порода, и от них одних зависело, какой толщины и разнообразия слой ляжет поверх. Видит бог, я готова была выкопать из скопления вещей в моем доме те, которые они захотят перенести к себе. Но они не захотели и не сделали ровным счетом ничего. Жена Тэма, Сара, которая своими руками создала в домике, построенном нами для родителей Эдварда, настоящее семейное гнездышко (тут у меня несколько смешались метафоры, я знаю, но мне они обе нравятся, так что пусть будут), смотрит на это крайне критично.

«Такое впечатление, что они не собираются оставаться тут надолго, – говорит она. – Они совершенно не стремятся создать в коттедже домашний уют».

Кратко сообщу Вам, что Сара – дочь еще одного местного фермера, и она искренне предана фермерству как делу жизни, если судить по тому, сколько энергии она вкладывает в поиск полотенец подходящей расцветки для ванной, ароматических свечей в столовую, ламбрекенов и перевязок для занавесок в гостиной и тому подобного. Она страшно хотела, чтобы Мэри вышла замуж за ее брата, исключительно ради эффективного союза двух ферм, и с не меньшим рвением стремилась превратить свой дом в подобие выставочного зал из магазина интерьеров. Разумеется, ни Мэри, ни брат Сары никакой пользы в потенциальном союзе не видели, никогда не испытывали друг к другу интереса и выбрали себе в партнеры настолько не похожих по типажу людей, насколько это вообще возможно.

Я взгляд Сары не разделяю. Мэри и Василий – люди очень прямолинейные и совершенно равнодушные к материальному комфорту Дом подходит им. А они подходят друг другу.

Василий был дома, когда я пришла поговорить с Мэри. Мы сели за стол на кухне и начали пить кофе. Я рассказала, что одному моему другу нужен совет: должна ли его дочь, неожиданно забеременевшая от мужчины, с которым провела несколько страстных дней и с которым они не намерены продолжать отношения, рассказать практически незнакомому человеку, что ему предстоит вскоре стать отцом. У Мэри и Василия есть такая общая манера: когда я делюсь с ними новостями или комментирую события, в которых участвовала или о которых слышала от других, они ведут себя безупречно вежливо, но в этой вежливости мне слышится желание дослушать и немедленно вернуться к своим занятиям или мыслям. Так вот, на историю Карин они отреагировали совершенно иначе. Оба смотрели на меня так, будто мой рассказ вызывал в них достаточно интереса, чтобы полностью сосредоточиться на нем, докопаться до сути, найти ответ. Им оказалось недостаточно общей картины, так что мне пришлось добавить подробностей, которые Вы мне рассказали.

Когда дочка и ее муж узнали все необходимое, они четко и конкретно высказали свое мнение. Это удивило меня. Возможно, Вы помните, как я беспокоилась, не кроется ли секрет их близости в том, что они не утруждают себя лишними разговорами. Получается, и поводов для ссор не остается. Теперь же я увидела, что в их единении есть нечто большее. Оно основано на готовности не соглашаться друг с другом, которая доставляет им настоящее удовольствие.

Мэри без малейших колебаний заняла сторону Вашей дочери. Василий так же уверен в ее неправоте. Мэри разделяет ту же позицию, какой, по Вашим словам, придерживается Карин. Она утверждает, что у матери есть полное право самой решать, оставить ли ребенка, растить ли его самой, доверить его воспитание кому-то другому или разделить ответственность за воспитание с кем-то еще. Мэри сказала, что не смогла бы отнестись с уважением к женщине, способной принять все эти решения без учета того влияния, которое они окажут на ребенка или на любого человека, любящего этого ребенка. Женщина должна быть уверена, что сможет быть опорой для ребенка, что сможет заботиться о нем, избегать эмоциональных травм и не травмировать малыша. Она должна быть уверена, что ничья жизнь не разбита и не испорчена из-за решения, которое она приняла. В описанном случае, считает Мэри, Карин производит впечатление женщины, которая более чем способна дать ребенку все необходимое. Мэри говорит, что с такой женщиной, как Карен, ей хотелось бы познакомиться. А еще она считает, что отец не может страдать без ребенка, о существовании которого не догадывается и чьего появления на свет в принципе не ждал. В общем, Мэри целиком и полностью поддерживает решение Карин.

Но Василий возразил, что она недостаточно осведомлена о ситуации, чтобы быть вправе принимать такое решение. Например, она не знает, вдруг у Бена в Австралии есть мама, которая из-за эгоизма Карен лишится права познакомиться со своим собственным внуком или внучкой. Все сильнее распаляясь, он продолжил: а что, если у нее, к большому несчастью, нет других внуков, и вот она пожилая и, вероятно, даже больная, и одна эта новость, один только шанс, что ей скоро доведется подержать на руках младенчика, скрасил бы ее последние месяцы или годы на земле. (Я даже не подозревала, что у Василия такое живое воображение, но Мэри потом объяснила мне, что в тот момент он думал о своей бабушке, которая в детстве была для него очень важным человеком.) Он спрашивал, как чувствовала бы себя я, если бы мне не оставили шанса познакомиться с детьми Сары и Тэма, нянчить их в младенчестве и радоваться, когда они вырастут? Мэри не дала мне возможности ответить, что я об этом думаю. А я думаю, что иметь возможность быть рядом с внуками – привилегия, а не право. Быть бабушкой – не то, что определяет меня как личность, и я точно не чувствовала бы себя обделенной, если бы у меня не было внуков.

«Ты ставишь ее права как женщины ниже потенциальных прав другой женщины», – парировала Мэри.

Василий встал и начал ходить по комнате, словно беспокоясь, что недостаточное знание английского не позволит ему в этом споре передать свою мысль достаточно четко. Он сказал, что Карин ведет себя непорядочно и манипулирует всеми мужчинами, и Беном в частности. Она может сколько угодно объявлять, что имеет право принимать независимые решения относительно навязываемых обществом прав отца, но при этом нуждается в мужчинах, пользуется ими в собственных интересах и не может отрицать, что признает их роль в своей жизни. «Как быстро, – напомнил нам Василий, – она воспользовалась помощью и защитой Бена, когда он появился рядом в опасной для нее ситуации. И защита эта основывалась исключительно на том, что он мужчина. Если бы ей встретилась подружка, она, возможно, почувствовала бы себя менее уязвимой, но точно не в полной безопасности – так, чтобы уверенно пойти дальше с высоко поднятой головой, как она сделала это рядом с Беном.

И кроме того, – на этих словах Василий присел и взял ладонь Мэри в свою, – подумай об этом ребенке. Разве он или она не имеет права знать своего отца?»

«У него или нее, разумеется, будет такое право, – ответила Мэри, – когда он или она достаточно вырастет, чтобы осознать потребность в отце. Это куда лучше, чем детство, испорченное необходимостью жить между двумя домами, переезжая от одного родителя и деда к другому родителю и бабушке с дедушкой, когда ребенок не понимает толком, для чего все это нужно, сомневается, не любят ли случайно его чуть меньше, чем школьных друзей, и втайне опасается, что тот родитель, от которого он сегодня уезжает, втайне рад этому отъезду».

Они были совершенно увлечены спором, мне даже показалось, что они забыли о моем присутствии, но потом Василий повернулся ко мне и сказал: «Решайте сами. Бабушка без внуков, ребенок без отца или право матери распоряжаться собственной жизнью».

К тому моменту я уже знала, что Вам ответить. И им я сказала то же самое. Всем нам нужно искать удовлетворение и самореализацию внутри себя. Несправедливо нагружать детей или внуков обязанностью делать нас целостными личностями. Все, что мы должны, – обеспечивать им безопасность и хорошее образование. Карин способна справиться с обеими задачами, раз принимает такое решение. Больше она никому ничего не должна. Должна только себе самой: делать то, что лучше для нее. Когда я сказала это, Мэри поцеловала меня в щеку. Не припомню, когда она делала это в последний раз. Или чтобы мне когда-нибудь раньше так понравилось участвовать в живом разговоре.

У меня есть еще пара мыслей по поводу Вашего последнего письма, но я пока приберегу их, чтобы скорее отправить это.

С любовью,

Тина

Силькеборг

1 августа

Дорогая Тина,

я знал, что не ошибусь, если попрошу Вашего мнения по поводу рассказанной мной истории. С тех пор как я отправил Вам письмо, а Вы ответили, я провел с Карин выходные в Копенгагене. Ваше письмо я зачитал ей вслух. Сначала она разозлилась, что я поделился ее историей с незнакомыми людьми. На это я ответил, что человек может управлять только своими собственными поступками. Мы не можем контролировать то, как другие отнесутся к нашим действиям, что они подумают, кому и что потом расскажут. Если бы она не стыдилась собственного решения оставить ребенка и растить его в одиночестве, ей и дела бы не было до того, кто об этом узнает и как отнесется к ситуации. Такие вещи невозможно знать и контролировать. Карин согласилась.

«В конце концов, я же никогда не увижу эту женщину и ее дочь», – сказала она. И мне стало грустно.

Затем мы обсудили аргументы, приведенные в Вашем письме, Ваши размышления и то, что сказали Мэри и Василий. Это было чрезвычайно полезно. Мы подробно проговорили тему дедушки и бабушки со стороны отца, важности фигуры отца для ребенка, поговорили о самой Карин и о местах, в которых она, несмотря на всю свою силу, могла оказаться уязвимой. Позже, когда Карин немного обдумала наш разговор, она призналась, что обеспокоена тем, чего может захотеть ребенок, когда повзрослеет настолько, чтобы осознать отсутствие отца и, возможно, начать задавать вопросы. Поэтому она приняла решение поддерживать контакт с Беном, чтобы знать, где его найти в случае, если от этого будет зависеть счастье ребенка. Она не хотела отвечать на его электронное письмо, боялась, что он воспримет ответ как желание продолжить отношения. Теперь это показалось ей эгоистичным. Она ответит. Очень аккуратно. Я рад такому ее решению. И она счастлива. Я никогда не видел, чтобы дочь так сияла, но, боюсь, раньше я просто недостаточно внимательно смотрел.

Выходные мы провели великолепно. Карин сводила меня в Христианию, я ее – в Ботанический сад Копенгагена. Когда она предложила свой вариант досуга, поначалу я не хотел идти. Но потом подумал о кустах малины и о том, что важно собрать как можно больше ягод, потому что второго шанса пройтись по рядам может не представиться, и согласился. В Христиании было шумно и пестро. Стены повсюду были изрисованы драконами, лицами с широко раскрытыми ртами, гоблинами, горами, и все это яркое, разноцветное. Появись такие изображения на обычной улице, мне они, возможно, понравились бы. Они показались бы веселыми там, но не в Христиании. Возможно, потому что здесь их слишком много или потому что здания вокруг грязные и полуразрушенные. Раньше там размещалась военная база, так что с эстетической точки зрения дома в Христиании не представляют особого интереса. У каждого здания есть своя конкретная функция, и местные жители не заботятся об их внешнем виде или хотя бы о сохранении их прежнего облика. Мы оказались там ранним вечером, раньше, чем в тот день, когда она встретила Бена. На город еще не опустилась тьма. Но даже тогда я понимал, насколько небезопасно могла себя чувствовать Карин в ту ночь, когда рассталась с Ларсом. Место показалось мне очень депрессивным, несмотря на яркие цвета. И шумно было сверх всякой меры. Я веду довольно тихую жизнь, кроме редких моментов, когда решаю насладиться музыкой, и это совсем не та музыка, которую я услышал в Христиании. Исключая кларнетиста, который исполнял Моцарта, сидя на складном стуле. Я остановился возле него и бросил в футляр монетку. На одной из соседних улиц нам попалась девушка в таком странном одеянии, что я даже затрудняюсь его описать, у нее татуировки были набиты даже на лице. Девушка пела песню, которую мне было физически больно слушать. Карин бросила монетку ей в шляпу. Я удивился: неужели пение той девушки понравилось Карин больше, чем мелодия, которую играл кларнетист. Она возразила: «Мне больше понравился Моцарт, но, по-моему, девушка спела свою песню лучше, чем кларнетист сыграл Моцарта. В ее исполнении слышалось больше техники, больше воображения».

Музыкант и правда был средней руки, понял я. И я наградил его за то, что он играл любимую мной музыку, но сказать, хорошо или плохо исполняла свою песню девушка, я не мог.

«Могу ли я научиться ценить такие песни, как пела та девушка?» – спросил я Карин.

«Это необязательно, – ответила она. – Достаточно получать удовольствие от той музыки, которую ты понимаешь. Другой тебе и не нужно».

Вероятно, так и есть. Малины нужно ровно столько, сколько можно съесть.

Мы купили в кафе какой-то еды и сели на скамейку поужинать. Еда мне не особенно понравилась, я даже описать ее толком не могу. Мужчина (а может, и женщина) в костюме клоуна прошагал мимо нас на ходулях, выхватил из моих рук остатки недоеденной еды и был таков. Карин хохотала, а я испытал настоящее счастье, глядя на нее.

Когда я предложил сходить в Ботанический сад, Карин колебалась прежде чем согласиться, ровно как я перед походом в Христианию. Я держал в уме образ раскрывающихся листов папоротника, но, конечно, время года сейчас неподходящее. Я и не подозревал, сколько всего увижу и какие запахи смогу почувствовать. Это место для нас обоих стало неожиданностью. Мы понятия не имели, на что смотрим, а это, как Вы знаете, несколько выбивает меня из колеи. Я люблю знать, как что называется, но в саду не смог опознать ни одного растения. Однако, как в лучших музеях, возле растений были установлены таблички с полной информацией. Пожалуй, даже слишком большим количеством информации. Каждая табличка рассказывала, к какому семейству принадлежит то или иное растение, и я начал сравнивать растения семейства rosaceae, довольно сильно отличавшиеся друг от друга, и размышлять о том, какие аспекты таксономии позволяют относить их к одному семейству. Карин попросила меня прекратить, потому что все растения прекрасны, а тогда какая, собственно, разница? Но и она сердилась, когда возле понравившегося ей растения не оказывалось таблички с названием. «Вот видишь, – говорил я, – имена все-таки много значат». Она соглашалась: «Да, иначе мне пришлось бы говорить маленькое деревце с нежно-зелеными листьями и красно-белыми цветами, которые дивно пахнут».

Потом мы встретили садовника, который сказал, что перед нами Clerodendrum trichotomum var. fargesii. Он записал для меня это название на листке бумаги. Я поинтересовался, к какому семейству относится это дерево, и он ответил, что это спорный вопрос. У Вас в Англии есть такое дерево?

Мы отправились в оранжерею. Там было тепло, влажно, вся растительность (и листва, и цветы) была очень бурной (или правильно сказать «буйной»?). По винтовой лестнице можно было подняться в галерею на крыше, и ступни людей, гуляющих по ней, снизу казались тенями птичек, порхающих по верхушкам пальм. Но это были не птички. Это были просто ноги посетителей. Хотя и растения, и люди, которые о них заботились, так старались создать впечатление естественных джунглей, было очевидно, что все это находится в помещении. Я же пришел в сад в поисках природы и свежего воздуха. К тому моменту мы оба слишком устали, чтобы осматривать окрестности. Но я туда вернусь. Когда начнут распускаться листья папоротника, а то и раньше.

Жду Вашего ответа.

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

10 августа

Дорогой Андерс,

у меня в саду есть Clerodendrum trichotomum, и мне он очень нравится. Он не любит ветер, а у нас в Восточной Англии ветра бывают довольно жестокие, но я посадила его в укромном уголке, и вырос поистине замечательный экземпляр. Вы бы такой назвали «восхитительным созданием», и пахнет он потрясающе. Зацветает он поздней весной, и листочки появляются едва ли не последними в саду, так что каждый год я боюсь, что дорогое мое растение убили морозы. Но он, кажется, просто не спешит привлечь к себе внимание. Копит силы, чтобы разразиться цветами, чтобы щедро протягивать гостям букет за букетом. Я ничего не понимаю в семействах растений, но не удивлена, что это растение трудно отнести к одной конкретной категории. Это настоящая вещь в себе.

Еще я хотела бы сказать пару слов о моих взаимоотношениях с музыкой. В этом мы с Вами отличаемся: для Вас, по всей видимости, музыка имеет большое значение, но лично для меня это те самые ягоды малины, которые я умудрилась напрочь проворонить. В моем доме никогда не звучит музыка и я не ощущаю ее отсутствия, потому что так и не научилась ее ценить. Но при этом я отчетливо помню несколько моментов в жизни, когда позволила музыке пройти мимо, хотя не заметить ее было просто невозможно. (Надеюсь, Вам по зубам такое двойное грамматическое отрицание.) Могу рассказать о двух таких случаях. Были и другие, но не настолько запоминающиеся.

Однажды во время моего визита в Италию мы с Беллой пошли в театр «Ла Скала». Ни она, ни я ни разу не бывали в опере, но она хотела, чтобы я получила истинно «итальянский» опыт, одновременно пытаясь удержаться на краю пропасти отчаяния из-за ситуации, в которой она оказалась. Бывший муж-манипулятор, мучительное соседство с дочерью при редких встречах, жизнь в чуждой языковой среде, незнакомая еда, традиции, запахи. Купить билеты в оперу казалось весьма неплохой идеей. И как по мне, это действительно была хорошая идея. Мы купили билеты подешевле, где-то совсем на галерке, но нарядились в свои лучшие вечерние платья. Вечер был теплый, и я надела платье без рукавов, которое сшила из черно-белой ткани, купленной на рынке «Норвич Маркет». Я этим платьем страшно гордилась. Мне льстило то, как я в нем выгляжу, как ладно оно скроено. В этом платье я чувствовала себя королевой. Рассказываю Вам об этом, потому что часть радостного волнения перед походом в оперу была связана именно с этим платьем. Мы с Беллой несколько раз испытали щипок пониже спины, прежде чем добрались до своих мест. Окружавшие нас любители оперы составляли вздорную, шумную и полную не вполне здорового воодушевления компанию. Такой публики я, ей-богу, ни в одном театре отродясь не видела. Оркестр настраивался, дирижера вызывали на сцену аплодисментами. Еще до начала увертюры я так разволновалась, как будто главное событие вечера уже происходило. Первые такты увертюры, можно сказать, омрачили радость от всех обрушившихся мне на голову впечатлений.

Мы сидели далеко от сцены и не успели купить программку (которую все равно было бы невозможно прочесть в темноте), а еще у нас не оказалось с собой монет, чтобы достать из спинок передних сидений театральные бинокли. Я понятия не имела, что творится на сцене, отчего, возможно, представление произвело на меня большее впечатление, чем если бы я пыталась следить за либретто. Не имело ни малейшего значения, что я не знаю сюжета и не различаю лиц артистов на сцене. Их голоса были словно струя кристально чистой ледяной воды, под сильным напором бьющая в старое ведро. Кроме этого звука, вокруг не существовало ничего, он заполнял собой все пространство зала. Уверена, Вы бы лучше описали ощущение от прослушивания оперы. В отличие от меня, Вы давно открыли для себя музыкальное измерение действительности.

Мы слушали «Мадам Баттерфляй». Очень неудачный выбор, не с музыкальной, а с сюжетной точки зрения. В первом акте нам все нравилось. Мало того что мы всю дорогу ничего не понимали, так еще и выпили в антракте вина, которое пронесли с собой в бутылочке из-под воды. Казалось, мы отлично проводим время. То есть я и в самом деле отлично проводила время, а Белла умело изображала радость и веселье. Во втором акте, несмотря на туманности сюжета, мы вдруг поняли, что мадам Баттерфляй бросил муж и, что еще хуже, у нее родился ребенок. Ко второму антракту Белла была в таком состоянии, что остатки теплого вина ей только навредили. По ее словам, музыка словно атаковала ее. Она дразнила своей красотой и ранила грустным сюжетом. Потом свет в зале снова погас и начался последний акт. Вы наверняка знаете оперу и помните, что его открывает грустная мелодия, под которую Чио-Чио-Сан ждет новостей от своего неверного мужа. Я почувствовала, что Белла вся затряслась. Она уронила голову на грудь, и когда я взяла ее за руку, ладонь была мокрой от слез. Холодных слез, от которых по моей голой руке побежали мурашки. Мне ничего не оставалось, кроме как помочь ей пробраться мимо полудюжины очень недовольных итальянцев и вывести ее на улицу. Мы сидели на ступеньках оперного театра, Белла всхлипывала, а я втайне мечтала о музыке, из которой меня так стремительно вырвали. Мы все еще сидели там, когда спектакль подошел к концу, двери открылись, и толпы возбужденных итальянцев вынудили нас подняться и уйти.

По дороге к дому Беллы я пообещала себе, что при первой же возможности схожу на другую постановку «Мадам Баттерфляй». Но обещания не выполнила. И больше никогда не была в опере. Купила компакт-диск, но когда в первый раз включила его, в комнате был Эдвард. Он не видел ни единой причины, почему я должна была слушать «эти завывания», и я не смогла даже притвориться – в своей собственной гостиной, под его неодобрительным взглядом, – что опера доставляет мне удовольствие. Я включала ее время от времени в машине, когда ехала куда-то одна, но потом мне начало казаться, что меня изначально ввел в заблуждение антураж: всемирно известный оперный театр, вечернее платье, итальянцы, жара, компания Беллы, а на самом деле я бы возненавидела оперу (как этого и ожидает Эдвард), если бы решилась посетить ее в унылой холодной Англии. Так что я больше не стала пытаться. Больше не возвращалась к этому кустику малины, чтобы проверить, не остались ли там, под листиками, пропущенные мной ягоды.

С концертами поп-музыки у меня тоже не очень складывается. В юности мы с Беллой несколько раз ходили в пабы на выступления каких-то модных коллективов и, как другие подростки, фанатели по группам и певцам, которых показывали по телевизору. А потом я десятилетиями не посещала никаких событий, хотя бы отдаленно напоминающих концерт популярной музыки. Но пару лет назад это все же случилось. Мой средний сын, Эндрю, сдает соломенные блоки в аренду для разных мероприятий. Он давно занимался продажей блоков организаторам ярмарок и маленьким частным птицефермам. Это небольшие прямоугольные блоки, которые легко может поднять мужчина (или женщина вроде меня). Но потом Эндрю удалось построить неплохой бизнес, сдавая в аренду соломенные блоки для массовых событий (свадеб, музыкальных фестивалей и тому подобного). За отдельную плату он строит из них целые конструкции: замки, крепости, коттеджи. У нас в семье он отвечает за все механизмы, следит за работой оборудования. Если Тэма в основном интересует литература по ротации сельскохозяйственных культур, то Эндрю в первую очередь ищет информацию о самой современной уборочной технике. Из всех моих детей он для меня самая большая загадка, хотя и двое других, ей-богу, загадочнейшие из земных существ. Я полагаю, что Эндрю счастлив. По нему никогда не скажешь обратного, и его энтузиазм в отношении сложных механизмов абсолютно неподделен, но я точно не знаю, способно ли это занятие обеспечить его финансово. Он очень замкнут. Он все еще живет с нами в одном доме, но сделал в свою комнату отдельный вход. Комната расположена над кухней, так что Эндрю превратил окно в дверной проем и приставил к нему деревянную лестницу. Поэтому я практически ничего не знаю о том, чем он занимается за пределами кабины трактора или сарая с сельскохозяйственным оборудованием. Он проводит там все свободное время, только изредка уезжая с парой приятелей и прицепом, груженным соломенными блоками и строительными инструментами.

В тот день, о котором я хочу рассказать, проходил музыкальный фестиваль – рядом с нашей фермой, но все же достаточно далеко, и ребята решили разбить там лагерь. Поэтому им понадобился кто-то, кто последует за ними на машине со всеми палатками, едой и прочим. Думаю, я поехала потому, что оказалась единственным человеком, обладающим страховкой на единственную машину, свободную на тот момент. Хотя, возможно, Эндрю выбрал именно меня, потому что захотел провести со мной время. Точно не знаю. Я была достаточно взволнована по дороге туда, представляя огромное пространство и толпу молодежи. У меня в голове была картинка, сформированная телевизионными репортажами с музыкальных фестивалей, я так и видела перед собой всех этих уверенных в себе, полных энергии меломанов, которые ведут себя так, будто судьба в их собственных руках. Люди более солидного возраста тоже приезжают на такие фестивали, даже те, кто старше меня, но я почему-то не сомневалась, что никто из них не явится во флисовой толстовке с эмблемой производителя сельскохозяйственных кормов. Я чувствовала бы себя куда лучше в самодельной юбке в стиле пэчворк и с косами, но такой юбки у меня нет, да и волос достаточной длины тоже.

Мы доехали до места раньше, чем начался сам фестиваль, и я тут же поняла, какими глупыми были мои опасения. Мы оказались на поле в окружении сотен самых разных людей, которые работали не покладая рук; они ставили палатки, монтировали сцену, устанавливали туалеты и продуктовые ларьки. Если поставить в один ряд всех, кто встретился нам в первый день фестиваля, я оказалась бы самой непримечательной. Для меня это обычное дело: слишком беспокоиться о том, что я буду чересчур выделяться на фоне других, когда на самом деле меня, скорее всего, вообще не заметят.

Целый день я носила еду и горячие напитки Эндрю и его друзьям, пока они собирали из соломенных блоков замок с высокими зубчатыми стенами. Туда можно было залезть по лестнице из небольших блоков, поверх которых уложили доски, чтобы получились ступени. Когда они закончили, я забралась наверх и взглянула на оживление, царившее внизу, а затем на плоский ландшафт до самого горизонта, на зелень и золото полей, на темную массу деревьев и толстые полоски черных изгородей. Строительство замка заняло столько времени, что, когда мы забрались наверх, музыканты уже начали настраивать инструменты. Все это сооружение должно было открыться для посещения только на следующее утро, так что лучшие зрительские места тем вечером достались нам. С наступлением темноты атмосфера начала меняться, люди, занятые работой, заканчивали свои дела, а под нами все увеличивалась толпа тех, кто приехал отдохнуть и развлечься. Потом начался сам концерт, и я была слишком очарована им, чтобы уйти. Я оставалась наверху до тех пор, пока не позвонил Эдвард, обычно не склонный волноваться, и не спросил, о чем я там думаю, почему я еще не дома в такой поздний час, что вообще происходит. А я прекрасно понимала, что со мной происходит. Всю меня, и тело, и душу, поглотили вибрации, исходившие от музыки и толпы. Я подключилась к энергии тысяч людей, которых объединило звучание инструментов. До того как совсем стемнело, я смотрела за границы занятого фестивалем поля и видела кругом фермерские угодья. Я пыталась представить музыку в отрыве от толпы в ее непрерывном движении, от запахов уличной еды, от эпизодических вскриков и взрывов смеха со стороны опоздавших на фестиваль и осознавала, что без всего этого получился бы просто шум. Но в реальности я слышала гораздо больше, чем шум. Я ушла в музыку с головой, но, даже находясь внутри нее, еще до того, как слезла по соломенной лестнице, села в машину и уехала обратно на ферму, я понимала, что именно это и упустила. В отличие от оперы, с которой я пообещала себе попробовать снова, в случае с поп-музыкой я посчитала, что мне слишком поздно становиться частью сообщества, к которому так явно принадлежала публика на земле подо мной. И неважно, какого они были возраста. Я не сомневалась, что они способны понимать и проживать все происходившее там так, как я не могла. Но однажды я испытала это чувство.

Важно не быть слишком жадными, правильно Вы говорите. Наслаждайся малиной, которую собрал. Я пишу это и вижу из окна Clerodendrum в цвету.

Пишите.

С любовью,

Тина

Силькеборг

17 августа

Дорогая Тина,

Вы тонко чувствуете музыку, хотя так редко имеете с ней дело. Как внятно Вы описываете свои ощущения от концертов живой музыки, когда они случаются на большом открытом пространстве или когда в них участвует множество инструментов или голосов. Как я уже упоминал, я пою в хоре, и мы даем концерты в самом большом соборе Силькеборга. Но не потому, что исполняемая нами музыка воспевает Христа. Просто в Силькеборге нет залов с более удачной акустикой для хоровых концертов. Во время выступления я чувствую, что, говоря Вашими словами, подключаюсь к энергии тех, кто стоит плечом к плечу со мной и поет. (Надеюсь, что в ходе нашей переписки мой английский немного улучшается. Если да, то это происходит благодаря Вашей экспрессивной манере выражаться. Я ловлю ритм Вашей речи точно так же, как подхватываю ритм музыки от других участников хора. Возможно, мы с Вами уже начинаем петь в унисон?)

В июле хор давал концерт легкой оперной музыки. В программу входили «Сказки Гофмана», арии из оперетт Легара, датские фольклорные песни. Все это веселые, мелодичные произведения, которые легко исполнять и легко слушать. Такую музыку я не против напевать себе под нос, чтобы отвлечься от дождя или ветра, когда еду на работу на велосипеде. В ней нет ничего грандиозного, ничего особенно вдохновляющего, лишь умиротворение. Церковь в тот вечер была заполнена людьми, которые купили билеты, что происходит нечасто. Кроме того, всем нравилось наше выступление, многие гости аплодировали и вызывали хор на бис. Такое тоже случается далеко не всегда. Концерт закончился, когда на улице было еще светло, в июле поздно темнеет, и на улице было достаточно тепло, чтобы гулять и сидеть на летних верандах. Публика и участники хора вышли на площадь перед собором, быстро смешались с другими жителями Силькеборга, наслаждаясь теплым и светлым вечером вместе со всем городом. Они усаживались в кафе и барах и разговаривали о музыке, которую услышали на концерте. В целом можно согласиться с директором хора, который сказал и нам, и журналистам местных газет, что выступление прошло успешно и принесло в тот вечер счастье и смех не только посетителям собора, но и всему центральному району Силькеборга. Но, несмотря на все сказанное, я не думаю, что мои приятные ощущения можно сравнить с Вашим опытом посещения «Ла Скала» и большого фестиваля под открытым небом. Мое событие было слишком незначительным.

Я предпочитаю концерты более сложной музыки, может быть, менее мелодичной, которую труднее понимать, труднее исполнять, труднее даже слушать. Тогда я погружаюсь в звуки с головой, и голоса рождают внутри такую гармонию, которая, кажется, существует отдельно, будто никто конкретный не предпринимает усилий для того, чтобы она появилась на свет. Я словно выхожу из собственного тела и растворяюсь в музыке. Раньше я никому не рассказывал об этом опыте в таких терминах.

Как правило, мы, участники хора, встречаемся, чтобы порепетировать или выступить на сцене. Некоторые дружат давно или становятся друзьями со временем. В основном мы разговариваем друг с другом исключительно о музыке или о проблемах, связанных с занятиями в хоре, вроде холодных сквозняков в зимнее время, вечного недостатка времени и прочем. Интересно, ощущает ли нечто подобное Юрген, стоящий слева от меня, инженер на электростанции, или Мартин, стоящий справа, который работает учителем истории. Нужно у них спросить. Но я, скорее всего, не стану этого делать. Частично из-за того, что они вряд ли ожидают такого от меня. Мы можем хотеть измениться в собственных глазах, но точно не хотим менять уже сложившееся мнение о себе у других людей. Вдруг оно изменится не в лучшую сторону.

Я могу понять, почему Вам не понравилось слушать запись «Мадам Баттерфляй» за рулем. Вы слушали фрагментами, постоянно отвлекались, при этом музыка была для Вас новой. Сначала нужно внимательно изучить произведение. Прослушать с должным вниманием от начала до конца. Затем, когда оно будет Вам хорошо знакомо, каждая нота встанет на свое место, и Вы начнете получать удовольствие даже от нескольких тактов, потому что в Вас будет жить память о красоте оперы как единого целого.

У меня теперь есть внутриутробный снимок моего внука или внучки. Его (а может быть, ее – Карин уже знает пол малыша, но мне не говорит) лицо и головка чем-то напоминают мне голову Толлундского человека. Какой-то своей неотъемлемой сутью. На снимке изображено ровно столько, сколько необходимо, чтобы угадать человеческую природу существа, ничуть не более, но присутствие этого существа ощущается так мощно, и меня поражает, что нельзя просто протянуть руку и дотронуться до детской ладошки.

Жду Вашего скорого ответа.

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

23 августа

Дорогой Андерс,

у нас тут полный кавардак. Оказалось, что Сара была права, хотя я по-прежнему считаю ход ее мыслей ошибочным.

Мэри и Василий действительно решили не оставаться на ферме. Они купили участок земли на окраине Инвернесса и планируют жить в автофургоне, пока Василий будет строить дом. Мэри приняла предложение одной бухгалтерской фирмы в Инвернессе, каждое утро она будет выходить из фургона в белой блузке, на каблуках, с портфелем и уезжать в город на работу. Василий же будет выходить в рабочем комбинезоне и запускать бетономешалку.

Все это они организовали за пару поездок в Шотландию, которые мы все считали самыми обычными каникулами с длинными прогулками, осмотром достопримечательностей и распитием виски. Эдвард просто вне себя. (Это странная фраза, но я не знаю, как сказать иначе. Она подразумевает смесь гнева и отчаяния, которые так сильно изводят человека, что он уже будто бы не принадлежит самому себе.) Во-первых, ему кажется, что они организовали все у нас за спиной, никому ничего не сказав. В смысле, не сообщив о своих планах лично ему. Я же очень удивилась бы, если бы Мэри и Василий нам рассказали. У них нет привычки разговаривать о самих себе, да и вообще о чем угодно. А если бы они преодолели свойственную им скрытность и заранее поделились своими планами с Эдвардом, он бы разразился нескончаемым потоком слов. В основном оскорбительных. Мой муж никогда особо не понимал разницу между разговором и выговором.

Вторая претензия Эдварда заключается в том, что Мэри и Василий бросают его на произвол судьбы. Это обстоятельство бьет по нему куда больнее. Они уедут не раньше чем через месяц, но этого времени все равно недостаточно, чтобы найти бухгалтера и разнорабочего на замену.

Третий, самый болезненный вопрос в том, что их отъезд будет стоить Эдварду денег. Мэри и Василий обходились ему относительно недорого. Я обратила его внимание на то, что теперь мы сможем получать прибыть, сдавая коттедж, который они раньше занимали. Но Эдварда это не утешает. Ему противна мысль о том, что мы зарабатываем, обслуживая, как он выражается, «любителей поглазеть на ферму». Он считает, что это слишком легкий способ зарабатывать на жизнь, подходящий скорее для изнеженных горожан, которые не любят и не умеют работать. Совсем не то же самое, что сидеть в кабине трактора или выбивать субсидии. Далеко не так приятно, как экономить, нанимая членов собственной семьи в качестве бесплатной или очень дешевой рабочей силы. Я знаю, каких трудов стоит сдавать летние коттеджи, потому что в основном этим всем занимаюсь именно я. Но говорить об этом бессмысленно. Потому что реальная причина недовольства Эдварда этой, скажем так, отраслью нашего хозяйства в том, что он терпеть не может гостей. Любых гостей. Он не рад им на ферме, какими бы милыми, интересными и заинтересованными людьми они ни оказались. А многие наши гости соответствуют всем трем параметрам. Эдвард предпочитает тех, кто весь день сидит дома перед телевизором. Тогда их есть за что презирать, и это приносит Эдварду мрачное удовольствие.

Впервые за все время нашей переписки я подумываю о том, чтобы не отправлять это письмо. Стыдно за себя, за горечь, которую я так обильно излила на бумагу. Просто я на самом деле ненавижу конфликтовать. (Так и вижу, как моя мама кивает головой. Со знанием дела.) Я устала сглаживать все углы.

Если бы я уничтожила первую часть письма, выглядело бы так, будто я прячу от Вас свое истинное «я», а этого я искренне не хочу, так что отправлю все как есть. Я написала все это сразу после того, как молодые сообщили нам о своем решении и разразился скандал. Теперь я продолжу в более спокойном тоне.

Вспоминая о том, что я писала Вам о своих детях, о том, какими видела их всегда (и осознать это сполна я смогла, пожалуй, только написав Вам), я вдруг поняла, как ошибалась. Я считала, они вполне довольны тем, что выросли на ферме, а теперь живут и работают здесь, будучи уже взрослыми. В разговоре с Мэри я спросила:

– Почему? Зачем уезжать? Почему Инвернесс?

Она ответила:

– Потому что хочу узнать, каково это: жить где-то в другом месте. Жить в городе. Работать в офисе.

– А если тебе не понравится? – спросила я.

– Тогда мы все поменяем, – улыбнулась она. – Это неважно. Нет ничего такого, что нельзя было бы изменить.

Знала ли я об этом, когда была в ее возрасте? Верю ли в это сейчас? Когда она произнесла эти слова, в моем сознании возник образ Толлундского человека, спокойного и молчаливого, на целые тысячелетия застывшего в своей торфяной постели. Затем я подумала о том, какими словами мы с Вами описывали друг другу свои жизни: я – как следование неумолимому графику производства пищевых продуктов, Вы – как вечный покой под грудой окаменелых остатков прошлого. Согласитесь, нам с Вами трудно сказать, что нет ничего такого, что нельзя было бы изменить. Месяцы не замедляют ход в ожидании, когда нам удобно будет сеять или снимать урожай. Артефакты, которые Вы изучаете, всегда неизменны. Они отражают конкретный момент времени. Они неспособны меняться, именно поэтому Вы их и изучаете. Они рассказывают о том, чего мы в противном случае могли бы просто не узнать. Я начинаю думать, что выбранные нами жизненные пути сбили нас с толку, и мы проморгали свой собственный личностный потенциал, возможность быть иными, чем привыкли и какими были всегда.

Мне есть чем поделиться с Вами по поводу музыки и ребеночка в утробе, но я оставлю это все до следующего раза. В следующем письме обещаю быть повеселее. Найти что-нибудь такое, на что смогу указать Вам со словами: «Только посмотрите!» Скажу и стану с удовольствием представлять, как Вы смотрите на то, что я Вам показала. Я не могу определить, стал ли Ваш слог похож на мой. Я же не знаю, какой у меня слог. Слова просто вываливаются на страницу. Читая Ваши письма, я узнаю в них Вас, словно Вы поете мелодию, которая мне уже знакома и которая успокаивает меня.

С любовью,

Тина

Силькеборг

30 августа

Дорогая Тина,

мне очень нравятся слова, которые Вы используете. Пришлось купить более полный англо-датский словарь, чтобы быть уверенным в том, что я всегда правильно Вас понимаю. Кавардак. Такое слово я раньше не слышал и рад, что теперь его знаю. Я нашел его в своем новом словаре, и оказалось, что кавардак – это беспорядок, неразбериха. Мне нравится и звучание этого слова, и то, что оно означает явление, к которому я раньше не мог подобрать слова. Вчера в музее был кавардак, и я Вам о нем расскажу. Но сначала обсудим решение Вашей дочери переехать в Шотландию.

У Вашего мужа было три причины негативно отнестись к этому решению, а я предлагаю вам рассмотреть три причины, почему подобные изменения в жизни Мэри могут пойти вам на пользу. Во-первых, вам будет куда поехать в гости. Лично я отношусь к поездкам как к привилегии, так я получаю возможность изучать различия между городами, где живут мои дети, и собственным домом, а еще радоваться их компании, когда мы наконец встречаемся.

Во-вторых, в Шотландии есть горы. Разве Вы иногда не мечтаете о горах? Мы оба живем в таких местностях, где гор нет и в помине, и несмотря на то, что всегда жить среди гор я бы не хотел, мне очень нравятся ощущения, которые они дарят время от времени. Когда мне было двадцать лет, у меня был друг, который занимался альпинизмом. Его вообще привлекали травмоопасные виды спорта, скажем бобслей или дельтапланеризм, и ради нашей дружбы я иногда делал то, что никогда бы не сделал по доброй воле (и точно не хочу повторять). Когда он начал лазать по горам, я ездил с ним в Альпы. С тех пор я не могу забыть это чувство, когда стоишь на краю света, перед тобой только отвесный склон скалы и долина далеко-далеко впереди, а между ними ничего, пустота, только воздух и небо. Попадая в горы, я ощущаю отголоски этого трепета, который испытал тогда в Альпах. Вспоминается, конечно, и страх, и я рад, что не обязан опять преодолевать его в новых восхождениях.

В-третьих, Вы писали, как счастливы были видеть свою дочь счастливой в новом статусе жены, как сильно хотели для нее именно такой судьбы и не знали, чем заменить ей счастье в браке, как иначе сделать ее счастливой. Переезжая в Шотландию, разве не делает она еще один шаг в направлении своего счастья и возможности полностью реализовать себя? Теперь, когда она нашла друга и любимого человека и собирается вместе с ним исследовать те стороны жизни, которых прежде не знала? Я верю, что это именно так.

Возвращаясь к кавардаку в музее. Вчера я шел по залам, возвращался в свой кабинет после встречи, на которой обсуждались финансовые вопросы. Многое в моей работе связано с деньгами. В мои обязанности не входит привлечение средств или контроль расходов, но думать о финансировании проектов приходится едва ли не ежедневно. Иногда на совещаниях мы обсуждаем тематические выставки или потенциальные покупки для музея, и я люблю участвовать в этих обсуждениях, даже они построены в основном вокруг денег. Все в мире имеет свою цену, эту сторону жизни невозможно игнорировать. Но в основном наши встречи касаются того, как растянуть бюджет на все необходимые нужды (уборка, техподдержка) и при этом оставить средства на развитие музея. Вчера была как раз такая встреча.

Она проходила в новом здании, где хранится Толлундский человек, а мой кабинет располагается на верхнем этаже в более старой части (очень старой в масштабах Силькеборга, но построенной через семнадцать столетий после смерти Толлундского человека). Между двумя этими частями здания есть открытая зеленая площадка со скамейками, где посетители могут отдохнуть и насладиться солнцем. Я всей душой стремился туда после мрачной переговорной. Еще я очень хотел вернуться к любимой работе, поэтому шел довольно поспешно, но вдруг услышал совершенно душераздирающие рыдания из зала, где выставлен Толлундский человек. Плакал ребенок. Почти всю встречу я думал о снимке малыша Карин. Я теперь ношу его с собой в портфеле. (Рядом с пером из крыла фазаньей самки. И то и другое дарит мне счастье.) Я думал о том, каким будет ребенок, которого я вижу на снимке, а также о сходстве еще не рожденного малыша на фотографии с Толлундским человеком, который уже много столетий как мертв. Поскольку в моей голове бродили такие мысли, плач ребенка из зала, где выставлен Толлундский человек, привлек мое внимание, и я решил узнать, что так расстроило малыша.

У витрины с Толлундским человеком стояла маленькая девочка в очень красивом платье и совершенно безутешно рыдала. С ней пыталась разговаривать мама. Она держала девочку за руку и успокаивала ее. Рядом стояла смотрительница музея со сложенными на груди руками, она настоятельно просила маму угомонить ребенка, чтобы его поведение не расстраивало других посетителей музея. К тому моменту, как я дошел до зала, девочка практически выдохлась, крики и завывания сменились всхлипываниями и икотой. Я спросил у ее мамы, что стало причиной таких страданий, и та ответила:

– Она хочет, чтобы Толлундский человек проснулся и поговорил с ней. Женщина на входе в музей сказала, что можно будет задавать ему вопросы, и теперь дочка не понимает, почему он не отвечает. Она подумала, что он просто спит. Мне пришлось сказать, что он уже никогда не проснется.

Должен пояснить: перед дверью в зал располагается интерактивная панель. Там, нажимая на кнопки с вопросительными знаками, можно узнать больше информации: о железном веке, о теле Толлундского человека, об истории его обнаружения и процессе сохранения. Менеджер на ресепшене, должно быть, имела в виду именно это, когда обещала, что девочка сможет задать вопросы.

– Он и правда как будто спит, – сказал я. – Мне иногда тоже очень хочется, чтобы он проснулся и заговорил со мной. Он выглядит как человек, который мне бы понравился. – Девочка перестала всхлипывать и теперь молча смотрела на меня, но по ее щекам тихо катились слезы. – А о чем бы ты хотела его спросить? – произнес я.

Девочка прижалась лицом к рукаву маминого кардигана. Та достала из кармана салфетку и промокнула ей личико. Потом девочка подняла на меня взгляд и сказала:

– Я хотела, чтобы он рассказал мне историю.

– И я тоже этого очень хотел бы, – ответил я. – Нам никогда не узнать, какие истории он рассказал бы нам, если бы мог очнуться.

– Ты думаешь, он сможет однажды очнуться? – спросил ребенок.

– Нет, – ответил я. – Этого наверняка не произойдет. У него была довольно тяжелая жизнь. Не такая, как у тебя. Он пережил много жестокости. А теперь, посмотри, каким умиротворенным он выглядит. Оставим его в покое.

– Мы сами можем рассказать ему историю, – сказала мама девочки. – Возможно, ему захочется послушать, даже если он сам не может нам ни о чем рассказать.

Женщина села на пол по-турецки, посадила к себе ребенка и начала свой рассказ. Раньше я не слышал и не читал такой сказки, но она мне понравилась, поэтому я передам ее Вам как можно ближе к тексту, который услышал от той мамы в музее.

Жил да был Тряпичный Человек. Он весь состоял из обрывков ткани: вместо головы комок кухонных полотенец, вместо волос лоскутки фланели черного и желтого цвета. Его одежда напоминала водопад разноцветных лоскутков самых разных размеров и форм, покрытых самыми диковинными узорами. Руки и ноги были сделаны из жестких кусочков холста, глаза – из ярко-голубого шелка, а ртом служил полумесяц из алого бархата, застывший в вечной улыбке. Когда Тряпичный Человек прибыл в город, плохо воспитанные дети швырялись в него чем попало, а родители, считавшие, что нет ничего важнее чистоты и опрятности, запирали ворота, чтобы Тряпичный Человек не мог зайти и лечь поспать под кустом в их саду. Даже хорошо воспитанные дети и родители, считавшие, что нет ничего важнее объятий и смеха, не слишком любили приближаться к Тряпичному Человеку. Поэтому он поселился в парке, где был большой круглый пруд и множество деревьев, и не было ни одного человека, которому он мешал бы жить.

И вот однажды люди снова заговорили про Тряпичного Человека. «Вы видели, что с ним творится?» – говорили они друг другу. При каждой случайной встрече на нем оказывалось все меньше и меньше лоскутков. От густых фланелевых локонов остались только несколько прядей, от одежды – скучные обрывки белых тряпок, даже лицо осунулось, словно лишилось пары слоев кухонного полотенца.

«Теперь он стал еще более отвратительным неряхой, чем был», – говорили плохо воспитанные дети и одержимые чистотой родители.

«Он такой печальный», – говорили хорошо воспитанные дети и любящие родители.

Когда горожане собрались на улицах в ожидании начала торжеств по случаю Национального Праздника, они все наперебой говорили о Тряпичном Человеке. И одна женщина, недавно похоронившая мужа, сказала:

«Я чувствую себя такой виноватой. Нельзя было принимать от него лоскуток ткани, который он предложил мне, чтобы вытирать слезы. Но тот лоскуток напомнил мне о рубашке мужа и о счастливых моментах нашего прошлого. Он так меня утешил».

«Я чувствую себя точно так же, – сказал мужчина, стоявший рядом. У него недавно сгорел дом, остался только старый сарай в саду. – Я был в отчаянии, а Тряпичный Человек протянул мне полотенце, чтобы вытереть лицо, и, взглянув на него, я понял, что нужно взять себя в руки. По крайней мере, подумал я, в моих силах поддерживать порядок в сарае, так ко мне вернется самоуважение. И мне сразу полегчало».

Один за другим горожане признавались, что брали лоскутки ткани, которые Тряпичный Человек предлагал им. Практически каждый, кого постигла тоска или утрата, приходил в парк, чтобы побродить в одиночестве вокруг пруда и подумать о своих бедах и печалях. Тогда из-за деревьев появлялся Тряпичный Человек. Он вырывал лоскуток из своего одеяния, из шевелюры или даже из лица и протягивал несчастному, как протягивают носовой платок тому, кто плачет. И каждый раз этот обрывок ткани заставлял людей задуматься о чем-то хорошем, и с того самого момента, несмотря на боль и печаль, люди начинали чувствовать, что готовы выйти из парка и продолжить жить.

Совсем скоро каждый человек в толпе уже рассказывал или слушал историю о доброте Тряпичного Человека. Потом духовой оркестр отыграл концерт, дети напрыгались и наплясались, а по главной улице торжественно пронесли волшебную тыкву, символ этой гордой страны (а все из-за легенды о смельчаках, которые спрятались внутри гигантской тыквы и выскочили из нее, чтобы спасти народ от коварных захватчиков). Тогда мэр города поднялся на трибуну и сделал заявление.

«Тряпичный Человек раздает себя лоскуток за лоскутком, чтобы помочь другим, – сказал он. – Мы должны вернуть ему все, чего он лишился».

И тогда все жители города, даже те, кто прежде презирал Тряпичного Человека, но при этом тоже переживал трагедии и нуждался в утешении, оставили на тропинке у пруда по кусочку ткани, в которой больше не нуждались или которую могли оторвать от сердца. И Тряпичный Человек стал таким же разноцветным, таким же пышным и лохматым, как прежде. Глядя на него, горожане узнавали в его костюме кусочки знакомой материи: обрывки старого театрального занавеса, остатки покрывала со скамеечки для коленопреклонений из местной церкви, лоскуты навеса, который когда-то висел над входом в лавку мясника. Теперь все-все любят Тряпичного Человека, особенно те, кто чувствовал себя несчастным. Разве каждому из нас время от времени не приходится чувствовать себя несчастным?

Посетители в зале притихли, с улыбкой глядя на ребенка и его маму, которая рассказывала останкам человека из железного века с идеально сохранившимся лицом историю, которую он и вообразить себе не мог. Когда мама закончила, девочка спросила: «А можно мне теперь мороженое?» – и вышла из зала вслед за мамой.

Я взглянул на Толлундского человека и представил, что у него вместо головы кухонное полотенце с вышитой улыбкой. Жаль, что мы не знаем обстоятельств его смерти. Не подробностей того, как именно он принял смерть, это нам как раз известно, а того, как прошли часы и дни до того, как это произошло. Принесли ли его в жертву на благо других, как принес себя в жертву Тряпичный Человек, или смерть стала наказанием за преступление, которое ему не смогли простить? Полагаю, своим первым письмом, словно громким плачем, Вы пытались разбудить Толлундского человека, чтобы он проснулся и рассказал Вам историю, способную Вас утешить. Вместо этого мы с Вами рассказываем истории друг другу. И я счастлив, что это происходит.

Пишите еще. И думайте о горах.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

6 сентября

Дорогой Андерс,

все в порядке. Сегодня я пишу Вам обычное письмо в конверте, потому что хочу кое-что отправить. Сейчас все объясню.

Спасибо Вам за историю. Дочитав ее, я отправилась к комоду, где храню старые ткани и одежду, которую точно никогда больше не стану носить, но которую решительно невозможно выбросить. Там лежат занавески из детской моего брата: серый фон и узор из черных корабликов с синими и красными парусами. Рисунок очень простой, в духе импрессионизма. У нас с сестрой в комнате были розовые занавески в цветочек, и в детстве я страшно расстраивалась, что мне нельзя иметь такие же, как у брата. На них можно было смотреть снова и снова, и каждый раз кораблики выглядели по-разному. Порой казалось, что они вот-вот уплывут вдаль, в иной раз их силуэты мрачно замирали на месте. Иногда они вообще не были похожи на кораблики, а казались набором линий и геометрических фигур, из которых можно было вообразить что угодно. Когда мама делала в комнате ремонт, я попросила ее отдать мне те занавески. Я хотела повесить их в комнатке на чердаке, где стоит моя швейная машинка и письменный стол, за которым я пишу эти письма, но они не подошли по размеру. Тогда я решила вообще оставить окно без занавесок, чтобы смотреть на небо без помех. Так занавески оказались в комоде.

Платье, в котором я ходила в оперу вместе с Беллой, тоже хранится в этом комоде. И светло-вишневый шелковый шарфик, купленный когда-то Беллой, с рисунком из пайеток. Белла почти сразу решила, что он ей не идет, и повязала мне на шею. В тот день я носила его до самого вечера, но больше не надела ни разу. Мне нравится его яркость и экспрессия, и я даже не исключаю, что шарфик может быть мне к лицу, если я полностью сменю гардероб. Тогда он будет смотреться как гвоздика в смешанном букете садовых цветов. Если же я носила бы его со своей обычной одеждой, шарфик выглядел бы как гвоздика в вазе засохших листьев.

Возможно, мне стоит перестать думать о «платье», «шарфике», «занавеске», глядя на вещи в комоде, и вместо этого превратить их в лоскутное одеяло. С этой мыслью я отрезала кусочек занавески с корабликами, чтобы отправить Вам, раз уж нарисовать красивую картинку словами никак не удается.

Я обещала рассказать кое-что о музыке, хотя, честно скажу, имела в виду не музыку, а поэзию. Она является частью моей жизни, как музыка – частью Вашей. Я чувствую, что и этим обязана Толлундскому человеку. Вероятно, я никогда не стала бы интересоваться поэзией, если бы Шеймас Хини не посвятил ему поэму. Белла нашла ее в библиотечной книге и переписала для меня на отдельный листок. Этот листок с написанными ее почерком стихотворными строчками до сих пор висит у меня на стене, поэтическое описание «коричневого лика» рядом с его фотографией. С тех пор поэзия стала моей музыкой. Я читаю стихи вразнобой и бессистемно, но любимые поэты посвящают меня в то, как они проживают горе, одиночество или мгновения радости. Мой выбор всегда случаен, потому что я покупаю все сборники поэзии в благотворительном магазинчике Оксфордского комитета помощи голодающим, который торгует только подержанными книгами. По четвергам в этом книжном на общественных началах работает женщина, чьего имени я, к своему стыду, не знаю. Она очень любит поэзию и хорошо разбирается в ней. Каждый раз, когда я оказываюсь в городе в четверг, я захожу туда. Женщина показывает все поэтические сборники, которые пожертвовали в магазин со времени моего последнего визита, и рекомендует те, которые, по ее мнению, могут мне понравиться. Обычно она не ошибается. Я уже собрала небольшую коллекцию, в основном современных малоизвестных авторов. Некоторые из них, насколько я понимаю, вообще не выдерживают конкуренции в глазах более глубоких ценителей литературы, чем я. Так вот что я хотела тогда сказать. Мне очень хорошо понятен смысл Ваших слов о том, что важно знать произведение, чтобы ощущать его прелесть между делом, без внимательного и вдумчивого прослушивания. Тогда мелодия будто маячит на заднем плане, всегда готовая выйти вперед на пару минут, или на полчаса, или на сколько понадобится. Стихотворение предлагает мысль или идею, которая может занимать меня в десять раз дольше, чем время, которое я потратила на его прочтение. Мне есть чем занять голову, пока руки и ноги заняты ежедневными рутинными делами. Мне уже не обязательно читать стихи, которые я хорошо знаю и люблю. Я выхватываю пару строк со страницы или напрямую из памяти и тут же ощущаю прелесть всего текста. Когда же я читаю стихотворение в первый раз, мне требуется больше времени и внимания, а если оно мне нравится, то я могу перечитывать его много раз. Тогда, с течением времени, оно может пополнить ряды стихотворений, которые я знаю так хорошо, что мне достаточно походя открыть сборник где-то по дороге от бельевой веревки до гладильной доски (а там, глядишь, и на краткий миг, когда я перемещаю вес корзины с постиранным бельем с одного бедра на другое), и уже красота зарифмованных строк окутывает меня и помогает жить.

А Вы любите поэзию?

Когда я носила своих детей, нам не выдавали отпечатки их внутриутробных снимков. Зато такие снимки моих внуков есть у невестки, я прикрепила их копии кнопкой к пробковой доске здесь, в моем рабочем кабинете под крышей. Даже теперь, когда они родились на свет и превратились в людей, которых я знаю и люблю, я по-прежнему храню те первые фотографии, хотя не могу сказать, что часто их разглядываю, да и вообще обращаю на них внимание. Я положила фотографии в ряд на письменном столе, когда читала Ваше письмо, и прекрасно понимаю, что Вы имели в виду. В них есть не просто проявление чего-то человеческого, пусть и немного потустороннего. Эти снимки обещают появление в жизни кого-то, кто пока еще незнаком, но может стать знакомым и близким.

Мэри и Василий практически сидят на чемоданах. Они упаковали все, что хотели взять с собой в новый дом, и решили организовать прощальную вечеринку. Я думала, они улизнут, ни с кем не попрощавшись. Так и представляла себе картину: еще не рассвело, а Мэри и Василий открывают дверь своего коттеджа и загружают немногочисленные пожитки в фургон. Представляла, как просыпаюсь, едва забрезжила заря, от звука заведенного мотора и провожаю взглядом фургон, который медленно удаляется от меня и выезжает из ворот. На самом деле я отдаю себе отчет, что всегда воспринимала их пренебрежение светской болтовней как нежелание вступать в контакт, стремление избегать других людей. А в реальности они никого не избегают. У них есть друзья. Они выбирают, с кем встречаться, с кем и о чем разговаривать, исходя исключительно из своего желания. Чего они действительно избегают, так это пустых разговоров с людьми, с которыми не видят смысла общаться. Так вот, у нас намечается вечеринка. Я вызвалась готовить еду. Спросила у Василия, какие блюда готовили в праздничные дни его мама и бабушка в Литве, и скачала рецепты из интернета. Литовцы, судя по всему, очень уважают корнеплоды, так что, скорее всего, такое угощение придется по вкусу моим домашним. Они в принципе всегда предпочтут плотную пищу изысканной, но я все равно приготовлю на всякий случай пиццу и сосиски в тесте. Беспокоюсь, что в противном случае они ничего не захотят, а мне очень важно предложить всем такую еду, которая их устроит. Эту идею я сама себе навязала. Могла бы сказать: «Это все, что я приготовила, другого нет и не будет, так что ешьте, что дают». Но на такое я не способна.

Тем временем Эдвард уже нашел тех, кто заменит Василия и Мэри, и даже сейчас, глядя в окно, я вижу, как их таскают по двору туда-сюда мой муж и сын Тэм, показывая, как устроена ферма. На самом деле это вовсе не обязательно. На место Василия мы взяли Грегора, еще одного литовца и не просто друга, а, по-моему, еще и двоюродного брата Василия. Он всегда оказывался рядом, когда требовалась еще одна пара рук, был шафером на свадьбе и очень похож на Василия, такой же темноволосый и молчаливый, только чаще улыбается и за работой тихонько напевает себе под нос. Мне, конечно, будет не хватать Василия, но греет мысль, что теперь я буду чаще видеть Грегора с ящиком для инструментов и стремянкой.

Чего ни в коем случае нельзя сказать о женщине, которая после отъезда Мэри будет выполнять обязанности бухгалтера. Ее зовут Дафна Тригг, по возрасту она ближе ко мне, чем к Мэри, и совершенно не похожа ни на одну из нас. Взять ее на место Мэри было более чем разумно, ведь она с марта месяца ведет наши основные дела, с тех пор как дочка начала подготовку к свадьбе, так что вводить ее в курс дела тоже нет необходимости. Мэри не хотела, чтобы ее место заняла Дафна, ведь той, по мнению дочери, не хватает компетенции. Мэри говорит, она очень средний бухгалтер, мол, будет делать ошибки, из-за этого у ревизоров станут возникать вопросы по отчетности, а значит, нас ждут дополнительные расходы. Я тоже не хотела, чтобы выбор пал на Дафну, потому что, в отличие от Мэри, Василия и Грегора, эта женщина редко думает, прежде чем открыть рот. К тому же она смотрится совершенно неуместно на фоне слаженно работающей фермы, где все заточено исключительно под выполнение насущных задач, где все быстро передвигаются в рабочей одежде и обуви, а о чистоте никто особенно не заботится. Дафна же дама пышная и вся такая немного розовая. Конечно, она не всегда носит розовые наряды, а волосы и вовсе красит в цвет бронзы, но у меня она все равно почему-то ассоциируется с чем-то розовым. Кажется, у нее нет ни резиновых сапог, ни хотя бы ботинок на шнуровке с толстой подошвой, которой не страшна была бы наша грязь. Однако к решению принять ее на работу это все не имеет никакого отношения (да и то, что я тут Вам рассказала, слишком пристрастно и незначительно, чтобы вообще принимать это в расчет). Мы запустили процесс оформления Дафны в обход возражений Мэри, потому что она была готова сразу приступить к обязанностям. Кроме того, Эдвард говорит, так мы делаем доброе дело, потому что муж Дафны, партнер Эдварда по гольфу, в прошлом году умер, и бедняжке в новом статусе вдовы нужны средства к существованию и достойное занятие. Подозреваю, решение принять ее на работу кажется ему правильным еще и потому, что, как и Грегор, она обойдется нам дешево (по крайней мере, на первый взгляд).

Меня очень успокаивает мысль о горах. Жду Вашего ответа.

С любовью,

Тина

Силькеборг

18 сентября

Дорогая Тина,

я читал Ваше описание ткани, не вскрывая упаковку из оберточной бумаги, в которую Вы вложили лоскуток. Благодаря этому описанию, у меня сложилось представление о том, что внутри. Я достал лоскут из портфеля на работе и оставил на столе, а сам ушел по делам. По возвращении я застал в кабинете коллегу, она указала мне на кусочек ткани и спросила, что я собираюсь с ним делать. Для чего это? Я ответил, что не буду с ним делать совершенно ничего. Этот лоскут ни для чего не нужен. Просто лоскуток, и все. Коллега сказала, что ей не нравится рисунок, и это меня не удивило. Предполагаю, ее дом, как и мой, сильно отличается от Вашего, если я правильно понял Ваши слова. Хочу рассказать Вам про свой дом.

Это дом очень простой конструкции, который был построен около сорока лет назад. Несколько больших и просторных комнат. На первом этаже кухня, столовая и гостиная. На втором – спальни и ванные комнаты. Все стены выкрашены в белый. У меня нет занавесок, только жалюзи. В гостиной перед камином стоит большой мягкий диван и несколько стульев пожестче, выполненных в форме яйца. Классический датский дизайн. Освещение довольно яркое, центральная люстра тоже работы известного датского дизайнера. Во многих домах, где мне приходилось бывать, есть такие же люстры в форме подвешенного вниз головой бутона с раскрывающимися лепестками. В доме есть и несколько напольных ламп, напоминающих ивы, которые склоняются к пруду и пускают огоньки по его поверхности. (Перечитал написанное и заметил, что выбираю природные образы для описания рукотворных предметов.) Полы у меня деревянные, есть несколько ковров. В столовой стол и стулья черного дерева. У стены под лестницей стоит мой письменный стол, за которым я сейчас сижу лицом к стене и пишу это письмо. Есть еще книжный шкаф, журнальный столик и один такой объемный предмет мебели, в котором я храню все, что плохо лежит, подальше от глаз людских. Не знаю, как его назвать. Все кругом приятно глазу, спокойно и безмятежно. С тем же успехом это мог бы быть дом любого из моих соседей. На всяких горизонтальных поверхностях, в книжном шкафу, на подоконниках и прочих предметах мебели стоят рамки с фотографиями, и это тоже, по-моему, весьма типично. Остальные вещицы принадлежат Биргитт. Она решила сохранить именно их среди всех найденных ею предметов, она принесла их домой и поставила на видное место. Все остальное из того, что я описал, было выбрано мной. Когда мы только въехали в этот дом, нам удавалось поддерживать иллюзию того, что мы принимаем решения сообща, но на самом деле жена всегда соглашалась с моими предложениями. А предложения мои основывались на том, что я замечал в домах друзей и в шоурумах мебельных магазинов.

Вот что привнесла в наш интерьер Биргитт.

Осколок какого-то керамического изделия: на светлом кремовом фоне нарисовано нечто, похожее на сложенный павлиний хвост.

Коллекция камешков разных размеров, форм и цветов. Биргитт еженедельно перекладывала их во время уборки, то складывая горкой, то разделяя в несколько групп. Сейчас они пребывают в том состоянии, в котором мы оставили их, уезжая праздновать годовщину свадьбы. Я знаю наизусть, в каком они лежали порядке, поэтому могу убирать их, протирать пыль и снова класть на место.

Помятый медный замок с ключом в замочной скважине.

Открытый.

Пиала, сделанная из копыта какого-то крупного животного. Не знаю какого. Очень уродливая вещь.

Кусок дерева, обточенный морем в форме кривой арки с пробуравленными отверстиями. Очень красивый.

Срез ствола поваленного дерева, тонкий и широкий. На нем видны годичные кольца, диаметр которых становится все меньше и меньше по мере приближения к центру среза.

Коробка, сделанная из игральных карт. Там есть все масти и все карты, но внутри масти не всегда полный комплект. Довольно старая и грязная вещь.

Старый веер в таком плохом и изорванном состоянии, что только фрагмент юбки и завитушка парика свидетельствуют о том, что когда-то его украшали сцены из жизни дворян восемнадцатого века.

Башенка из пуговиц: большая красная в основании, потом все меньше и бледнее, а на самом верху маленькая прозрачная пуговичка.

Веточки, сложенные в форме птичьей клетки. С ней я обращаюсь очень осторожно. Она очень хрупкая.

Биргитт никогда не объясняла, что означает тот или иной объект из этого списка. Она вообще не говорила о них, и я не настаивал. Ради ее спокойствия я просто признавал их важность. Теперь мне кажется, полезнее было бы, если бы я все же настаивал, и она все-таки разговаривала со мной об этой коллекции вещей. Они так и не стали связующим звеном между мной и Биргитт, а кусочек материи, историю которого Вы мне рассказали, поведав, почему он для Вас так важен, смог стать для нас с Вами таким связующим звеном. Я начинаю думать, что эти предметы, с которых я так бережно стираю пыль все время после смерти жены, ничего не значат и что мне надо бы выбросить те, на которые мне неприятно смотреть. Спрошу у Карин и Эрика. Они оба приедут ко мне на следующие выходные. Такое у нас бывает нечасто, и я пребываю в радостном ожидании. Я так понимаю, готовка для семьи занимает в Вашем сердце много места, вот и я решил что-нибудь приготовить для своих родных.

Расскажу, если что-то получится. Я и про еду, и про избавление от предметов. От поэзии я очень далек. Еще одна ягода малины, которую я не собрал с куста, придется за ней возвращаться.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

27 сентября

Мой дорогой Андерс,

если бы мне предложили выбрать одну из комнат в нашем доме и составить список всей мебели и всех предметов, которые в ней хранятся, понадобилась бы целая амбарная книга. Выполнить такую задачу можно, только первоначально разделив все вещи по категориям, скажем, «нужные и используемые», «нужные, но неиспользуемые», «декоративные, целые», «декоративные, с повреждениями», «вещи из других комнат», «разное».

Вот я написала список категорий и отправилась в комнату, которую у нас называют залом. Слово довольно претенциозное, но так это помещение называли прошлые поколения хозяев, поэтому его переняли и мы. В этой комнате мы проводим вечера, здесь принимаем и развлекаем гостей. Зимой в ней тепло, летом прохладно. Я выбрала именно эту комнату, потому что она самая парадная, а значит, наименее захламленная. Уже на пороге, взглянув на свой список, я поняла, что не могу даже начать создавать порядок из хаоса при помощи придуманных мной категорий. Должно быть, это вызовет у Вас улыбку, ведь Вы властелин каталогов, маэстро сортировки, просеивания, нахождения (а) предмета, (б) его места в ряду себе подобных. Мой взгляд упал на зеленую стеклянную вазу. Я никогда не ставлю в нее цветы. Отчасти потому, что у нас в принципе редко бывают свежие букеты, хотя могли бы бывать чаще, если бы я озаботилась тем, чтобы выращивать цветы и срезать их для украшения дома. Основная же причина, почему цветам в той вазе не место, – это трещина, через которую вода сочится наружу. К какой категории отнести эту вазу? «Нужные, но неиспользуемые» или «декоративные, с повреждениями»? Я решила начинать с более грубого деления на «Целые» и «Поврежденные», а потом уже переходить к подклассам и радостно нашла место своей зеленой вазе: «Поврежденные; нужные, но неиспользуемые». Кроме того, она стоит у нас в зале только потому, что нравится мне. Она приятного оттенка и элегантна по форме. Тогда, может быть, ей место среди «Поврежденных; декоративных»?

Как Вы вообще справляетесь с этой работой? Вот я смотрю на шнурок. Новый, но лежит без дела. При этом лежит он один, оставленный кем-то, у кого порвался один шнурок на ботинке, и тогда он заменил его, но не потрудился убрать второй шнурок из той же упаковки. Видимо, я подняла и выбросила то, что осталось от порванного шнурка, когда проходила по комнате с тряпкой и пылесосом, но выбросить новый, неиспользованный шнурок у меня рука не поднялась. Нужно отнести его в чулан, в ящик, где хранится все, что так или иначе связано с обувью. Я могла бы поднять его прямо сейчас, но тогда мне пришлось бы долго идти по коридору, через кухню, потом по ступенькам вниз, в чулан. Слишком много усилий ради одного шнурка. Осмотревшись, я вижу другие вещи, которые надо бы разнести по местам: пару перчаток, ножницы, инструкцию по применению осушителя воздуха, крышку от датчика дыма, очечник (пустой), резинку для волос, эластичный бинт, жестяную коробку из-под печенья (пустую), перочинный ножик, две тишки для гольфа. Все это хранится не в чулане. Если взять эти вещи одновременно (разве что сложив их в сумку или корзину) и попытаться вернуть на место, то мне придется обойти все комнаты на первом этаже, потом подняться по лестнице на второй, потом еще на этаж выше и, наконец, отправиться в хозяйственную постройку во дворе. Зачем такие хлопоты?

В общем, даже если бы я вынесла из зала все лишнее и оказавшееся тут по случайности, в нем осталось бы как минимум (я опять сходила туда и пересчитала) восемь стульев, два дивана, три журнальных столика, четыре предмета мебели, как Вы выразились, для всего, что плохо лежит, чтобы убрать с глаз подальше. На полу, сложенном из каменных плит и покрытом видавшими виды коврами, еще три емкости для хранения всевозможных вещей (поленьев для камина, журналов, вышивальных принадлежностей). На стенах восемь картин, и все слишком темные, чтобы можно было с уверенностью сказать, что именно на них изображено. На трех как будто бы крупный рогатый скот, на двух – деревья, еще на трех – лица людей. Если бы мне нужно было узнать больше, пришлось бы вынести их на улицу, под солнечный свет, или посветить на них фонариком, потому что окна в зале довольно малы, и единственное освещение, если не считать напольной лампы, которую я включаю, когда сажусь вышивать, – это мощная люстра на потолке. У нее четыре «руки», каждая из которых оканчивается плафоном из розового стекла с большим черным ободком на дне. Это тела мух, умерших внутри плафона. Посчитать все декоративные предметы я не смогла себя заставить, так что вместо этого пересчитала те из них, что взяла бы с собой, если бы решила уехать, как Мэри и Василий. Таких вещей тут три. Треснувшая стеклянная ваза. Неглазурованная керамическая фигурка женщины в длинной юбке, с озорным выражением лица (ее задумали как гасильник для свеч, так что потенциально мы ею пользуемся, но в этой комнате нет свечей, так что толку от нее ничуть не больше, чем от протекающей вазы). Деревянная миска, в которой сейчас лежат грецкие орехи, два мячика для гольфа и несколько монет, все это я выбросила бы перед тем, как забрать миску с собой. Ваза принадлежала моей маме. Гасильник я купила во время отпуска в Грейт-Ярмуте. Миску Эдвард купил мне в подарок на местной ярмарке. Однако я выбрала бы эти три предмета не из-за приятных ассоциаций. Мне просто нравится на них смотреть.

Время от времени я начинаю сетовать на количество вещей в доме, и по реакции Эдварда понимаю, что его восприятие всех этих предметов отличается от моего. Для него дом – это воплощение преемственности и традиции, безопасности и семейных корней. Если бы нас вынудили завтра же покинуть ферму, даже при условии, что ему было бы где и на что жить, Эдвард дрожал бы, как человек, с которого сорвали верхнюю одежду во время шторма. Он чувствовал бы себя беззащитным, голым. Для меня же дом и все его содержимое – нечто вроде грязи, которая налипает на ботинки, пока я выгуливаю собаку по полям в дождливый сезон. Нечто сдерживающее меня, нечто заземляющее, определяющее, как далеко я могу уйти.

В этом письме радостной мне быть не удается. Напишите, что Вы решили по поводу вещей у себя в доме. Пожалуйста, скажите, что выбрали хранить только то, что Вас радует. Еще меня беспокоит местоположение Вашего письменного стола. Мне не нравится думать, что Вы пишете мне письма, сидя лицом к стене. Я предпочла бы, чтобы Вы наблюдали бег облаков по небу, флагшток своего соседа, пару чаек. Если же стол действительно больше некуда поставить, я, разумеется, за то, чтобы Вы писали мне, сидя лицом к стене, чем не писали вовсе.

С любовью,

Тина

Силькеборг

1 октября

Дорогая Тина,

судя по Вашему письму, Вы грустите, и мне грустно оттого, что Вам грустно. Наша переписка началась во времена, когда мне было трудно найти причину для счастья, и тогда ею стали Ваши письма. Меня сильно расстраивает мысль о том, что Вас наше общение делает несчастной. Я имею в виду, если оно заставляет Вас думать о своей жизни так, что она кажется бременем. Вы помогли мне снять груз горя с души. Мне очень хотелось бы отплатить Вам той же монетой. Я беспокоюсь, что по мере того, как я все чаще и чаще радуюсь жизни, Вы можете начать сравнивать свои шансы быть счастливой с моими, и это сравнение принесет Вам боль.

Хочу рассказать о том, что думаю после того, как прочитал описание комнаты, где Вы проводите время с семьей. Думаю, мне не понравилось бы жить в окружении всех перечисленных Вами вещей. Я не привык к такому и, признаюсь, попытался бы их сгруппировать, каталогизировать. Мне было бы сложно этого не сделать, ведь именно в этом заключается моя работа. Так я справляюсь с окружающей действительностью. В то же время все эти вещи доказывают, что в Вашем доме живут люди. Они приходят и уходят, делают то, что делает любой человек, ощущая себя дома. Вставляют новые шнурки, читают инструкции, возможно, опустошают карманы в поисках перочинного ножа. В моем доме нет ни души. Когда я возвращаюсь вечером с работы, в окнах не горит свет, никто за весь день не дотронулся ни до одной вещи. Я понимаю, что мог бы чувствовать Ваш муж, если бы его лишили дома. Часто я кожей ощущаю пустое пространство вокруг. Пустоту в том смысле, что дом мой полностью лишен движения. Никакого декора в нем тоже нет, но это мой выбор. Теперь я более остро ощущаю пустоту, потому что в выходные у меня гостили дети, а еще у меня теперь есть Ваши письма, которые открывают другой, незнакомый способ жить.

Расскажу Вам про выходные. Не стану скрывать, что хорошо провел время, хотя это может показаться не очень любезным с моей стороны, в то время как Вы не можете поделиться никакой радостью. Но я знаю, Вы не сочтете это нелюбезным.

Я приготовил рагу, воспользовавшись рецептом из поваренной книги. Старался пошагово следовать всем рекомендациям, вплоть до измерения четверти чайной ложки соли. Пока еда готовилась, запах рагу заполнил все пустое пространство, делая его похожим на дом, где живут люди. Эрик и Карин приехали вместе в пятницу вечером. Я не знаю таких слов (ни в английском, ни в датском языке), которые могли бы описать то приподнятое чувство, с которым я открыл дверь и увидел их обоих на пороге. На улице было темно, их фигуры освещал фонарь. Они стояли, теплые и настоящие, и посмеивались надо мной, поглядывая на фартук в пятнах томата и подливки. Карин выглядит просто волшебно. Такая хрупкая и в то же время уверенная в себе, более уравновешенная. Вместо пальто она была укутана в вязаную накидку, думаю, для нее подойдет слово «пончо». Оно элегантными складками спадало с плеч на округлившийся живот, в котором живет мой внук или внучка. Лицо Карин остается таким же красивым, как всегда (по крайней мере, в моих глазах), но есть в нем что-то новое… Ну вот, мне не хватает слов. Новое что? Здоровье? Сияние? Удовлетворение? Нечто, чего раньше точно не было.

Прошу прощения за то, что говорю о своей дочери так, словно она самый особенный человек на свете, хотя особенная она только для меня. Но для меня она центр вселенной, особенно сейчас, когда носит под сердцем малыша и солнечный свет начинает пробиваться сквозь печаль маминой смерти. Печаль маминой жизни, я бы даже сказал. Теперь так много говорят про посттравматический стресс. Глядя сейчас на Карин, я начинаю думать, что у меня посттравматический восторг.

Эрик выше ростом нас обоих, но он человек увлекающийся, увлекающийся в куда большей степени, чем я, и одно из его особенно страстных увлечений – это еда. Поэтому он довольно полный. К людям он тоже относится с полной отдачей. Постоянно всех целует и обнимает, гораздо чаще, чем я или Карин, чем свойственно было Биргитт (она была особенно скупа на объятия). Ему нетрудно смеяться, нетрудно плакать. Находиться с ним рядом всегда весело, но неспокойно.

Карин привезла с собой буханку хлеба с орехами и семечками, а еще яблочный пудинг собственного приготовления. Эрик привез бутылку хорошего бургундского, и эти добавки сделали мое рагу невероятно вкусным, хотя я уверен, что само по себе оно было вполне заурядным. Я сервировал стол белыми фарфоровыми тарелками, самыми изящными в своей простоте бокалами на тонких ножках, белыми льняными салфетками и тремя оловянными подсвечниками. (Ваша керамическая дама, по совместительству гасилка для свечей, пришлась бы ко двору у меня в доме.) Мы сели ужинать, Эрик и я пили вино, Карин же прочла все последние исследования на тему беременности и алкоголя и к вину не притронулась. Потом мы расположились на диване напротив камина и стали разговаривать. В основном о Карин, ее здоровье, настроении и ее будущем ребенке. Пока мы все втроем вот так сидели в тепле и уюте, под тихонько играющий на фоне скрипичный концерт Бруха, она решилась рассказать мне, что у нее будет девочка. И что она назовет ее Биргитт. Я почувствовал себя слегка виноватым за то, что не смог сдержаться и в ту секунду обрадовался, что у Карин нет мужа, что отец малышки находится на другом конце земного шара и не знает о ее существовании. Она родится в семье, состоящей из Эрика, Карин и меня, и больше ни у кого не будет такого права, как у нас, любить и растить ее. Я знаю, это очень эгоистичная мысль.

В субботу утром, когда мы втроем сели завтракать, я рассказал им о своих размышлениях по поводу списка объектов, которые перечислил в прошлом своем письме, и попросил совета, стоит ли позволить этим вещам остаться на теперешних местах, памятником странной одержимости их матери, или же настало время взглянуть на них так, словно их только что положила на полку неизвестная рука и я могу распорядиться ими по своему усмотрению. Выбрать исключительно те, что нравятся мне самому. Эрик скрестил руки на столе и положил сверху голову. Я не понимал, что это может значить, поэтому взглянул на Карин. Она улыбалась.

– Это хорошая идея? – спросил я.

– Очень хорошая, – ответила Карин.

– Аллилуйя! – произнес Эрик, поднимая голову. – Поверить не могу, что ты так долго думал.

Мы положили все объекты в ряд. Я выбрал осколок фарфора и кусок дерева в форме арки. Эти вещи приятны моему глазу. Карин выбрала пуговицы и камешки. У нее есть подружка, которая создает украшения и статуэтки из objets trouves, как их называет Карин. Надеюсь, Вы не нуждаетесь в переводе. Эрик выбрал срез древесного ствола. Сказал, что может найти для него место на своем письменном столе, не на самом виду, но и не совсем в уголке, и дерево будет напоминать ему о маме, когда его взгляд будет случайно скользить по столу и в голове не будет никаких специальных мыслей или будут только те, от которых он хотел бы поскорее избавиться. Перед нами остались замок, пиала, коробка, веер и гнездо. Мы сложили все это в пакет. Эрик и я надели куртки, Карин укуталась в пончо. Здесь сейчас холодно, ветрено, чувствуется дыхание зимы.

Мы отправились в центр Силькеборга, в магазин, который торгует антиквариатом и покупает старинные вещицы с рук. Там нельзя найти чего-то слишком большого или слишком хорошего. Честно говоря, в основном это вещи старые (или это то же самое, что старинные?), не очень красивые и мало кому нужные. Но мне нравится там все рассматривать, а еще внутри есть букинистический отдел, где я иногда покупаю книги, так что в том магазинчике я довольно частый гость. Мы предложили его владелице коробку, пиалу и веер. Сам торговый зал хорошо освещен, но женщина сидит за заваленным газетами столом в темном уголке. Я никогда толком ее не видел, но у меня почему-то сложилось впечатление, что владелица – глубокая старушка. Когда мы протянули ей коробку из игральных карт и веер, она включила яркую настольную лампу, и тогда я увидел, что на самом деле она, конечно, не молода, но и старушкой ее назвать нельзя. У нее на лице виднелись шрамы, такие, по моим представлениям, остаются после автомобильной аварии. Когда женщина заговорила о принесенных нами вещах, я сразу понял, что она не датчанка, хотя и говорит по-датски. Я подумал тогда: «Вот передо мной еще один человек, чью историю мне никогда не узнать».

Женщина сказала, что веер слишком ветхий, а вот коробочка ей понравилась, и она готова была предложить за нее какую-то сумму. Эрик мгновенно ответил, что денег мы не возьмем, но поищем в магазине что-нибудь способное заполнить пустые места, которые прежде занимали веер и коробка, а владелица может, если пожелает, сделать нам небольшую скидку. Мы осмотрели все полки, столы и подоконники, и наконец нам на глаза попалось одно изделие из стекла. Я сразу решил, что оно-то мне и нужно. Наверное, держал в голове вазу, о которой Вы рассказывали, хотя я понятия не имею, какой она формы и какого оттенка зеленого. Эрику и Карин эта вещь тоже понравилась, хотя никаких ассоциаций у обоих не было. Купленная нами ваза по форме напоминала бутылку с ямочками (надеюсь, это правильное слово) по бокам, словно кто-то оставил отпечатки пальцев, когда стекло остывало. Она синего цвета. Владелица магазина сказала, что ваза не очень старая, что у нее имеется небольшой скол у основания и крошечная трещинка на ободке. Еще хозяйка сказала, что держит вазу на полке, потому что она ей нравится. И форма, и цвет, и в целом весь образ. Женщина использовала датское слово, означающее твердость и прочность. Так можно сказать о куске дерева. Носитель датского языка не употребил бы это слово в контексте стеклянной вазы, но все равно слово отличное. Женщина подарила нам эту вазу, а оплату взяла только за вышивку, которую Карин приобрела для украшения детской. Эту картинку вышила девочка по имени Элис, которой в 1905 году было двенадцать лет.

Владелице магазина не приглянулась пиала из копыта животного. «Слишком уж неприглядная», – сказала она и была совершенно права. Когда мы уже собирались уходить, Эрик достал замок и предложил его женщине со словами, мол, если он вам может пригодиться, пожалуйста, возьмите. Она сказала, что совсем не боится кражи вещей здесь, в Дании, но может настать момент, когда ей понадобится что-нибудь спрятать и обезопасить, и в этом случае она с радостью воспользуется замком.

После антикварного магазина мы отправились к озеру. Его серая поверхность была покрыта рябью, как часто бывает в ветреную погоду. Эрик присел у края воды, и Карин протянула ему веер. Сын выпустил веер из рук, позволив ему соскользнуть в воду, а затем тихонько оттолкнул от берега. Какое-то время веер держался на плаву, но потом волна захлестнула протертый шелк и лакированные спицы, он немного потанцевал на поверхности воды и исчез из вида. Затем Карин отдала Эрику пиалу. Он положил ее на воду и приготовился бросать туда камешки, если она будет слишком долго держаться на поверхности, но пиала дважды перевернулась и сразу ушла под воду. Надеюсь, то копыто не было обработано никаким составом, предотвращающим гниение. Все органическое должно разлагаться, возвращаться обратно в землю.

В последнюю очередь Эрик отпустил в озеро гнездо из веточек, и мы смотрели, как волны и легкий бриз играют с ним, то отгоняя от берега, то, наоборот, унося в нашу сторону, словно приглашая нас передумать и все-таки оставить гнездышко себе. Оно выглядело хрупким и легким, таким же невзрачным, как любая другая веточка или листок, сорванный ветром с дерева. Я не мог поверить, что так заботливо хранил его столько времени. Наконец гнездо распалось на отдельные веточки. Они вернулись в то состояние, в котором оказались бы много лет назад, если бы не человеческие руки, что подняли их с земли и унесли домой. Наблюдая за тем, как веточки отплывают от берега и становятся частью органической жизни озера, я думал о том, какие есть способы достойно прожить жизнь. Вы, по крайней мере, выращиваете пищу. А какую пользу приносит моя жизнь? Я записываю здесь свои мысли как часть разговора, который веду с Вами. Я не испытывал грусти, стоя тогда на берегу озера с моей красивой беременной дочерью и пухлым веселым сыном. Эти мысли не доставляют мне грусти и сейчас, когда я делюсь ими с Вами. Но мне интересно, что Вы думаете по этому поводу.

Теперь дети уехали, и я сижу за столом, глядя на появившиеся пустые места и новую вазу из стекла, а еще на темноту за окном, и все это раньше было за моей спиной, пока я, по Вашей рекомендации, не передвинул свой письменный стол.

Прошу Вас, не злитесь на обстоятельства своей жизни. Как говорит Ваша дочь, нет ничего такого, что нельзя было бы изменить.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

6 октября

Дорогой Андерс,

не знаю, как бы я справлялась без Ваших писем. Вы заставляете меня испытывать стыд за себя, но в то же время делаете немного счастливее. Я счастлива уже оттого, что знаю: теперь, сидя за столом, Вы видите небо. Наше небо. Ваше скандинавское, мое восточно-английское. Ваш рассказ о детях и о том, как Вы чувствуете себя рядом с ними, доставил мне большую радость, и я поняла, что мне самой следует повнимательнее присмотреться к собственным детям, которых я вижу каждый день, но совершенно не задумываюсь об их жизни. Мне нужно больше радоваться тому, какими людьми они выросли. Я проходила по двору и заметила Тэма, который разговаривал с водителем автоцистерны. Я остановилась и посмотрела на сына. Он сильный и широкоплечий парень, сложен в точности как его отец. У него и осанка, как у отца, он всегда слегка наклонен вперед, словно готовится в любой момент сдвинуться с места или опирается на воображаемую трость. Сын заметил, что я смотрю на него, и спросил, не нужно ли мне чего. Я могла бы ответить: «Я хочу получше тебя узнать», но на самом деле я и так неплохо его знаю, так что, возможно, правильнее было сказать: «Я хочу сблизиться с тобой». Не уверена, что знаю, как этого добиться.

Я отправилась в гараж, где Эндрю копался в двигателе старого трактора, который мы время от времени используем для разных работ. Эндрю любит старые тракторы, а Эдвард по счастливому совпадению не любит избавляться от вещей до тех пор, пока они окончательно не придут в негодность. Внешне Эндрю пошел в меня; он стройнее, уже в плечах, более длинноногий по сравнению с братом. Я спросила, счастлив ли он. Есть у нас такая семейная фразочка, когда кто-то занят работой: «Ты счастлив за работой?». Имеется в виду, все ли необходимое под рукой, могу ли я чем-то тебе помочь, все в таком роде. Эндрю ответил так, будто услышал именно эту рабочую фразу, а не вопрос, который я буквально задала.

– Вот бы еще свет тут был получше, – сказал он. В гараже у нас лампы дневного освещения, и к трактору прикреплена ремонтная лампа, но я хорошо понимаю, о чем он. Когда я занимаюсь шитьем, мне тоже никогда не хватает освещения.

– Тебе только этого не хватает для счастья? – отозвалась я. – Более яркого освещения?

Сын прервался и посмотрел на меня немного удивленно и даже встревоженно.

– Это ты к чему? – спросил он. – Тебя что-то беспокоит?

– Я говорила о тебе, дорогой, – ответила я. – А не о себе. Я вполне себе счастлива.

На его лице отразилось облегчение.

– Хорошо, – ответил он. – И я тоже.

Я далеко не уверена, что мы оба были в тот момент абсолютно честны.

А теперь вопрос на засыпку: можно ли назвать археологию стоящим занятием? Я (избегая, как обычно, резких и однозначных суждений) сказала бы, что это зависит от того, какой смысл Вы вкладываете в понятие «стоящий». У нас сейчас есть все, что необходимо для выживания, как минимум пища и кров, и шанс оказаться в реальной опасности в нашем случае практически стремится к нулю. Следовательно, ничто не мешает нам заниматься исключительно тем, что нам нравится и что нас интересует. Приобретением новых знаний. Самыми разнообразными развлечениями. Согласны? Если под «стоящим» иметь в виду «жизнеобеспечивающий», то фермерство лучше, чем археология. Как, скажем, и медицина. Но если «стоящий» – это скорее «улучшающий качество жизни», тогда все, что захватывает воображение, будет таким же стоящим, как скучный и простой труд, связанный с производством продуктов питания. Должно быть, именно археология когда-то давно стала тем, что завладело Вашим воображением. Мы с Вами часто говорим о том, куда уходит жизнь, и совпадает ли то, как мы ее прожили, с тем, как мы собирались ее прожить. Выбрали бы мы именно этот путь, если бы знали заранее, в момент принятия решений, о других вариантах. Но нельзя сказать, что мы прожили свою жизнь зря. Я настаиваю на этом.

Мэри и Василий уехали. Прощальную вечеринку мы провели в одном из сенных сараев, пришли толпы молодых людей, буквально несколько десятков, некоторые с детьми. Играли музыканты, и все танцевали под живую музыку, были и литовские композиции. Как Вы знаете, я не слишком хорошо могу судить о качестве музыкальных произведений, но мне они показались мелодичными. Музыка разносилась по всей ферме. Василий развесил гирлянды вокруг сарая и во дворе, но они почти не давали света и служили скорее украшением, поэтому трудно было разобрать, кто есть кто в толпе людей, которые ходили туда-сюда и разговаривали. Я с трудом различала собственных внуков среди снующих под ногами детей. Сначала я держалась возле еды, чувствовала свою ответственность за то, чтобы всем в тот вечер было вкусно и сытно, и хотя я никак не могла повлиять на объем полученного (или неполученного) удовольствия, по крайней мере, по поведению гостей мне становилось понятно, справилась ли я со своими обязанностями. Когда еда начала подходить к концу, я отправилась на поиски Эдварда. Ему не нравилась идея устроить вечеринку в сенном сарае, не нравилось, что ребята в принципе решили уехать, и я беспокоилась, в каком он пребывает настроении, особенно на фоне того, что пиво лилось рекой. Я все еще не нашла его, когда встретила свою невестку Сару, которая вела за руки моих внуков, Эймоса и Зои. Она спросила, не буду ли я против уложить их спать и побыть с ними дома, пока не вернутся они с Тэмом.

«Мы недолго», – сказала она, но по походке и румянцу на ее щеках я сделала вывод, что Сара уже достаточно выпила, чтобы вечеринка показалась ей самым веселым праздником в жизни, а значит, уйти с нее будет непросто.

Эймос, Зои и я направились к их дому. Мы все удалялись от источника музыки и вскоре стали различать только глубокие басы. Там, куда не дотягивались гирлянды, небо было особенно отчетливым, словно детский рисунок ночного неба: полумесяц, звезды и чернильная темнота. Последнюю сотню ярдов я несла Зои на руках, и когда мы дошли до дома, девочка уже спала. Я почитала Эймосу книжку, хотя он все это время скакал по кровати, не слушая сказку, возбужденный живой музыкой, играми и гостями, а потом заснул чуть ли не в прыжке, прямо между предложениями. Я дождалась Тэма и Сары, которые вернулись глубоко за полночь. Просто сидела в темноте и слушала отдаленный праздничный гул. Мне всегда было трудно расслабиться в этом доме. В нем жили мои свекр со свекровью, кажется, я Вам рассказывала, и мне была буквально ненавистна неприязнь, которая крылась по углам и сочилась из каждого кирпича, из-под каждой доски. Они не хотели выезжать из главного дома, и я была недостаточно веской причиной, чтобы их изгнать. В руках у Сары это здание превратилось в самый обычный пригородный дом, только вот стоит он не в пригороде, и в нем я чувствую себя не в своей тарелке.

Когда я добралась домой, Эдвард лежал в постели, но не спал. Зря я беспокоилась о том, как он может повести себя в ходе праздника. Выпивка наполнила его счастьем и удовлетворением, а отъезд единственной дочери – печалью, так что он пребывал в смешанных чувствах и был одновременно полон любви и немного растерян.

Теперь все это уже позади. Мэри и Василий уехали, беспорядок, оставшийся после вечеринки, убран. Коттедж, в котором они жили, пуст, и я начала готовить его к приему гостей. Я снова отправилась в зал в главном доме, выбрала полдюжины предметов мебели и объектов, которые были мне не нужны, и унесла их с собой в коттедж. Там я намыла их и отполировала, а потом расставила по помещениям, а когда сделала шаг назад, чтобы оценить результат, то с удивлением обнаружила, что деревянный стул с гобеленовой обивкой, картинка с изображением коров под деревом, стол с изогнутыми ножками и покрытой кожей столешницей, фарфоровая фигурка пастушки и два красных хрустальных винных бокала – все это идеально смотрелось в новом доме и в новом, очищенном до блеска состоянии. Я никогда не купила бы ничего из этих вещей в описываемом Вами магазине с нестарой старушкой за столом в уголке, но они не такие уж ужасные, какими всегда мне казались.

Разумеется, ни одна живая душа не заметила, что они пропали из зала в главном доме.

Вдохновленная историей о том, как Тряпичный Человек подарил кусочек полотенца женщине, которая не справлялась с грязью, я сняла и помыла розовые плафоны, вытряхнула изнутри мертвых мух, накопившихся за долгие летние сезоны. Поразительно, насколько это занятие подняло мне настроение, хотя уровень освещенности в комнате после этого едва ли изменился в лучшую сторону, а плафоны как были всю жизнь уродливы, так и остались.

Этой перемены тоже, конечно, никто не заметил.

Эдвард немного повеселел теперь, когда худшее уже случилось и ребята уехали. По ферме два раза в неделю с деловым видом расхаживает Дафна, а у меня теперь есть зал, более чистый, опрятный и не такой захламленный, и приведенный в божеский вид коттедж. Так что все в порядке.

Я понимаю, что уединенная жизнь, такая, как у Вас, оставляет вокруг много пустого пространства, в котором так легко почувствовать себя одиноким. Жизнь рядом с другими людьми, как в моем случае, тоже может ощущаться как одиночество.

С любовью,

Тина

Копенгаген

16 октября

Дорогая Тина,

как Вы можете понять, взглянув на строку с обратным адресом, я у Карин в Копенгагене. В последнем письме я был полон гордости, но с тех пор успел скатиться в подобие отчаяния. Сразу говорю, не произошло ничего страшного, так что смело читайте дальше.

Карин оступилась на лестнице и повредила лодыжку, ничего критического, но ее забрали в больницу, решив, что не все показатели здоровья в порядке. Артериальное давление и тому подобное. Врачи сказали, что ей обязательно нужно сохранять покой, иначе она и ее беременность могут оказаться под угрозой. И вот я приехал в Копенгаген, чтобы присматривать за ней и быть уверенным, что она ничем не утруждается. Это непросто. Карин знает, что двигаться нельзя, поэтому лежит на диване, а я приношу ей кофе и пирожные на завтрак, суп и сэндвичи днем и что-то теплое и вкусное на ужин. Готовить мне не приходится, потому что ее каждый день навещают друзья, кто с контейнерами, кто с кастрюлей, содержимое которых остается только разогреть. Однако именно постоянное присутствие всех этих друзей так осложняет уход за Карин. (Осложняет или усложняет? Сочиняя письмо, я все время проверяю написание английских слов и выражений, но все равно не очень уверен в их корректности.) Вместе с ними в дом проникает веселая болтовня, к тому же они приносят с собой не только еду, но и пищу для ума: свои мнения, новости, впечатления о книгах, DVD-диски, цветы. Все это излишне возбуждает Карин, она становится чрезмерно оживленной, вступает в бурные обсуждения, показывает, куда поставить букет, делится своей точкой зрения или рассказывает о прочитанных ею произведениях. Я устаю уже от того, что нахожусь с ними в одной комнате, поэтому мне приходится время от времени удаляться в кухню или, если и там кто-то есть, выходить на улицу и гулять или кататься по округе на велосипеде. Теперь я понимаю, что одиночество переносится тяжелее, когда вокруг много людей, чем когда наоборот.

Карин говорит, что друзья ее не утомляют. Они отвлекают ее от мыслей о своем здоровье, о здоровье малышки, о том, что ее ждет впереди. Заходят к ней и коллеги с работы, причем с документами. «Нельзя сказать, что ты сейчас ничего не делаешь», – сказал я, застав ее за чтением одного из них. В тот раз она согласилась и отложила бумаги в сторону. Потом она снова заговорила про Бена, отца малышки. Сказала, что предупреждение врачей заставило ее задуматься, не стоит ли все-таки рассказать ему про Биргитт. Что, если с ней что-то случится и она будет не в состоянии заботиться о ребенке? Или ее вообще не станет? Я не могу ничего на это ответить. Не могу сказать «Я рядом», потому что знаю, что это ничего не решает. Я не тот человек, которому можно доверить воспитание младенца. Не только потому, что я мужчина, вдовец и уже немолод, но и потому, что не умею проявлять любовь явным образом, открыто, постоянно, так, как вправе ожидать любой ребенок. Я не знаю, обладает ли таким навыком Бен. Я видел его фото. Он такой, как сказать, дюжий (я долго подбирал правильное слово, и, кажется, это оно), но что еще я могу о нем сказать?

В общем, я стою на краю. Вот как я себя чувствую. Я не уверен, что Карин спокойно доносит малышку в течение еще десяти недель и родит ее в целости и сохранности. Родится ли моя внучка здоровой? Познакомится ли со своим отцом? У меня такое чувство, что вот-вот что-то случится. Всю свою супружескую жизнь я провел в ожидании, что что-то должно случиться, и надеялся, что этого никогда не случится. Теперь же я надеюсь, что что-то случится, и боюсь, что мои надежды тщетны.

Пишите.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

20 октября

Мой дорогой Андерс,

оглядываясь по сторонам и наблюдая за людьми, которые гуляют по городу, проезжают мимо Вас на автомобилях и велосипедах, пока Вы шагаете по тому району Копенгагена, в котором живет Карин, помните: каждый из этих людей когда-то был у мамы в животе, каждый родился, вырос и, скорее всего, обзавелся собственными детьми. Для женщины и ее близких беременность и роды становятся потрясением, но это совершенно естественные явления. Я пожалею о том, что написала эти слова, если что-то не вполне естественное случится с Карин и малышкой Биргитт, но вероятность того, что в одном из следующих писем Вы поделитесь со мной дурными новостями, очень мала. Но я на всякий случай дам Вам слово. Если новости будут плохими, если случится что-то страшное и непредвиденное, я обещаю наконец приехать в Силькеборгский музей, мы встанем плечом к плечу перед витриной с Толлундским человеком и примем тот факт, что наши жизни – звенья цепи, которая многое выдерживала и еще выдержит, и наши с Вами печали и радости важны исключительно для нас с Вами. Дав Вам такое обещание, я впервые в жизни могу сказать: я очень надеюсь, что в скором времени у меня не будет повода приехать в Силькеборг.

Я не тот человек, с кем стоит консультироваться насчет грамматики и орфографии. Я просто-напросто нанизываю слова на одну длинную нить и радуюсь, если они рождают какой-то смысл. Если в них есть какой-то смысл для Вас, больше мне ничего не надо. Для меня много значат Ваши слова, и мне очень нравится, как Вы формулируете мысли. Пожалуйста, продолжайте писать, как делаете это вот уже несколько месяцев.

Я очень надеюсь вскоре услышать хорошие новости про Карин и малышку Биргитт.

С любовью,

Тина

Силькеборг

30 октября

Дорогая Тина,

Вы правы. Беременность – явление самое обыкновенное. Карин чувствует себя лучше: опасность потерять ребенка миновала, боль в лодыжке постепенно проходит. Еще пару недель она будет работать из дома, а потом прервется до того момента, пока не родится ребенок. Ее врач, акушерка и друзья в один голос сказали, что так будет правильно, и Карин согласилась. Я, конечно, тоже считаю это хорошим планом, но не уверен, что мое мнение что-то значило бы, если бы его не поддерживали остальные. Я вернулся домой. Я был нужен там только в самом начале, теперь же надобность во мне отпала. Присутствуя рядом, я не давал Карин жить ее обычной жизнью, так что теперь я дома и вернулся к своей работе.

Мне поручили написать книгу о статуэтках богинь плодородия. Очень вовремя, ведь я так много сейчас думаю о фертильности, об удачном родоразрешении. В бронзовом и железном веке считалось, что здоровых детей женщине дарует добрый бог. Это будет книга не для ученых (такой труд потребовал бы от меня более серьезных изысканий и больше полевой работы, чем я готов проделать сейчас), а для широкого круга лиц. Разумеется, это не значит, что можно допускать фактические ошибки, с этим у меня все строго. Если фактов нет или недостаточно, у меня должны быть веские основания для самостоятельных размышлений, и я постоянно должен сохранять баланс между своими гипотезами и гипотезами других специалистов. Так что меня ждет большая работа. Вас это вряд ли удивит, но я уже разработал принципы, по которым можно сгруппировать статуэтки, что-то вроде каталога. Этим можно заниматься, сидя у себя в кабинете, и я получаю огромное удовольствие от этого занятия.

Вот что меня беспокоит: не вышло ли так, что, оказав друг другу помощь в печальные моменты нашей жизни, мы теперь все глубже погружаемся в безнадежность? Безнадежность. Я поднимаю глаза от письма, сидя за столом у себя дома, и вижу небо, которое сегодня такого глубокого синего цвета с тонкой белой дымкой, словно разбавляющей синеву. Такое ощущение, что яркий цвет решил отказаться от лишней насыщенности. Я вижу флагшток у соседа и веревку, висящую вдоль него без движения. Как Вы узнали, что у соседа на участке флагшток? Разве я упоминал о нем в нашей переписке? По-моему, это очень датское явление. Еще ближе ко мне, ближе неба и окна, кусок дерева, осколок керамики и синяя ваза с ямками. (Я знаю, Вы не хотите исправлять мои грамматические ошибки, но, если я использую какое-то неправильное слово, Вы просто обязаны сообщить.) Свет из окна выхватывает верхние части этих предметов, но вторая половина, та, что ближе ко мне, находится в тени, сливаясь с поверхностью стола. Пока я сижу здесь, разглядываю эти вещи и пишу Вам, я не могу чувствовать беспомощность и отсутствие надежды.

Напоследок я оставил пару слов в ответ на Ваше обещание. Я не хочу, чтобы Вы приехали вынужденно, для того, чтобы утешать меня. Хотя, если бы мне пришлось столкнуться с потерей, Ваш приезд стал бы единственным, что способно меня утешить. Я хочу, чтобы Вы приехали, когда сами испытаете такую потребность, а не потому, что в Вас нуждаюсь я. Я не знаю, когда это случится. Не знаю, почему это произойдет. Я буду ждать.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

12 ноября

Дорогой Андерс,

я рада, что с Карин все в порядке. Одной этой новости достаточно, чтобы мое настроение улучшилось, для этого необязательно даже присутствие неба, украшений и флагштока (который Вы сами упомянули в одном из ранних писем). Я тоже смотрю на небо, сегодня оно серого цвета, и мимо окна то и дело проносится грач. Он, скорее всего, просто пролетает, но каждый раз создается впечатление, что грача носит по воздуху без его активного участия, просто подхватывает ветром, словно комок перьев. А еще я с трепетом жду Вашей книги.

В моей жизни напрочь отсутствует какой-либо драматизм. Теперь, когда Мэри и Василий уехали, мы по-прежнему носимся по делам фермы, изменилось только то, что вместо Василия водосток теперь чинит Грегор, а в кабинете вместо Мэри заседает Дафна. Частично так происходит из-за того, что это самое теплое место в доме. Там стоят два газовых обогревателя, и Дафна целый день держит их включенными на полную мощность. Я уже предвосхищаю шум и гам, который поднимется, когда баллоны опустеют и придется заказывать дополнительный газ. Мэри так не транжирила, ей вполне хватало одного баллона до самой весны, но Дафна не такая выносливая рабочая лошадка, и я не понимаю, с чего бы мне скупиться на тепло, раз оно так ей необходимо. Я замечаю, что Эдвард стал заходить в кабинет чаще, чем раньше. Он не меньше прочих уважает тепло, так что я напомню ему об этом, когда придет время снова заказывать газ.

Еще одна причина, почему я провожу столько времени в кабинете, – это желание проконтролировать работу Дафны. Не могу сказать, что хорошо разбираюсь в цифрах, зато я разбираюсь в делах фермы, мне не чужды понятия дебита и кредита, так что я нередко замечаю ее ошибки, которые, по-моему, связаны с тем, что она не уделяет своим обязанностям должного внимания. Надеюсь, если я буду постоянно указывать Дафне на оплошности, со временем она станет или чаще их замечать, или более старательно их избегать, а может, и то и другое. Однако есть вероятность, что она делает так много ошибок именно потому, что я сижу рядом с ней в кабинете. Так у нее появляется собеседник, а разговоры – это то, что она очень любит. Мне эта миссия дается с трудом, потому что я сама люблю разговаривать только тогда, когда есть определенная тема и меня интересует мнение определенного человека по этому вопросу. Например, я постоянно разговариваю с Вами, правда, при помощи слов, написанных на бумаге, но, если бы мы оказались лицом к лицу, я уверена, что с такой же легкостью болтала бы с Вами о музыке, поэзии, печали и радости, как в переписке. Но я совсем не знаю, как разговаривать с Дафной, и совсем не хочу в этом участвовать.

Ее любимая тема для разговора – это недостатки и слабости других людей. Я не сразу это заметила, потому что Дафна часто ведет беседу с улыбкой и юморком, начинает фразу со смеха или восклицания, в котором слышно удивление, например: «Вы только представьте себе…» или «В жизни не поверите, но…» Рассказав историю до конца, она произносит что-нибудь, выражающее доброжелательность и терпимость, вроде: «Это жизнь, что тут сказать» или «Ну, наверное, иначе она не могла поступить». И снова смеется, как будто ей бесконечно весело живется в мире, который так несовершенен и то и дело выводит ее из равновесия.

Сегодня утром она рассказала мне, как застала сиделку своей матери, когда та вытирала вымытую посуду бумажными полотенцами, а не тканевыми. («Только представьте, бумажными полотенцами!») В ответ женщина сказала, что считает более гигиеничным пользоваться для этих целей бумагой и сразу ее выбрасывать, чем размазывать бактерии по тарелкам грязным кухонным полотенцем. («Нет, вы только подумайте, а для чего нужны, по ее мнению, посудомоечные машины?») Сиделка – постоянное действующее лицо в таких рассказах Дафны, впрочем, как и ее мама, которая – Вы вообще можете в такое поверить? – сегодня о чем-то просит, а назавтра напрочь забывает, почему и для чего она об этом просила. Но вообще она без остановки пересказывает смехотворные размышления и поступки почти каждого встречного и щебечет про Лорну, Маргарет или Джуди, хотя я понятия не имею, кто все эти люди. Я знаю только одно: все они беспрестанно говорят и делают что-то такое, что Дафне и в страшном сне бы не приснилось, можете себе представить?

Бывало, я оказывалась рядом с Дафной на праздниках, когда ее муж был еще жив, в компании других женщин (не исключено, что это были Лорна, Маргарет или Джуди), и у них всегда находилась нужная реакция. Они либо вспыхивали, либо начинали хохотать, либо демонстрировали ироничную снисходительность в отношении вещей, описываемых Дафной, после чего приводили похожие примеры из собственной жизни. Я никогда не обладала таким навыком. Я без труда могу поделиться своим мнением, например, что вижу разумный смысл в том, чтобы протирать влажные тарелки бумажными полотенцами, или что ее маме почти девяносто лет, а значит, можно простить ей некоторую рассеянность. Иногда я так и делаю, а Дафна смотрит на меня, словно я не поняла шутки. Так что чаще я просто улыбаюсь, когда улыбается она, и позволяю ей думать, что я во всем с ней согласна, попадая в ловушку собственной неспособности вступать в конфликты.

Разумеется, я осознаю, что делаю сейчас ровно то же, за что критикую Дафну. Я подробно описываю Вам недостатки и слабости Дафны Тригг: ее неумение понять слабые места других людей, посочувствовать им, а еще ее неспособность находить другие темы для разговоров, кроме обсуждения недостатков ближних. Разве не этим же я занимаюсь в письме, которое Вы сейчас читаете? Мне очень стыдно, но при этом я не могу сдержать улыбку.

Постепенно зимние месяцы будут сменять друг друга, и я привыкну к холоду, а Дафна привыкнет к бухгалтерским книгам. Я перестану заходить в кабинет и вернусь к своим обычным делам: уходу за курами, готовке, уборке, прогулкам с собакой, предложениям помощи любому, кому она потребуется. Так будет гораздо лучше для моего душевного спокойствия и моего характера. Я планирую вскоре навестить Мэри и Василия и жду этой поездки, встречи с горами, а еще появления какой-нибудь новой, менее приземленной темы для разговора с Вами.

С любовью,

Тина

Силькеборг

20 ноября

Дорогая Тина, я нуждаюсь в том, чтобы Вы продолжали рассказывать мне о своих делах и мыслях. Мне стало очень важно быть связанным с кем-то, потому что в настоящий момент я чувствую себя запертым в своей собственной жизни, словно в футляре.

Помню, как в самом начале нашего общения Вы написали, что чувствуете себя погребенной заживо. Именно так сейчас ощущаю себя я. Я работаю над книгой и параллельно с раскапыванием фактов о фигурках, найденных в земле, закапываюсь в информацию об их формах и значениях. Многое в их символике связано с деторождением и материнскими утробами, и, сосредоточенно сидя у экрана компьютера, я постоянно жду телефонного звонка. В пространстве, которое я занимаю физически, все тихо и спокойно. Нет никаких потрясений, только терпеливый поиск фактов и соотнесение их с другими фактами. За пределами занимаемого мной пространства – неопределенность процесса разрешения от бремени. Фигурки, которые я вижу на экране и с которыми имею дело в музее, такие твердые; но образ Карин в моей голове очень нежен, а нежное не может противостоять травмам так, как это делает твердое. Мне с трудом дается задача совместить и примирить все эти мысли в голове, пока я сижу за работой.

Самые ранние из статуэток – это прямые вертикальные фигурки, без груди, без широких бедер или выпуклого живота. Можно определить, что это фигурки женщин, только по резным силуэтам ожерелья на том месте, где должно располагаться горло. Это тоже меня смущает. Я не знаю, радоваться ли этой простоте или злиться, что все так упрощено.

Мне нужны Ваши письма, они помогают понимать окружающую действительность.

Еще я думаю о том, как стану дедушкой, и вспоминаю собственного дедушку, отца моего отца (отца мамы я никогда не знал). В моем сознании он является символом всех дедов точно так же, как статуэтки богинь символизируют всех женщин. Он так же далек от образа дедушки, которым вскоре стану я, как фигурка на экране компьютера далека от образа Карин. Он был человеком суровым и нелюдимым (эти слова я нашел в словаре, надеюсь, они Вам понравятся), и я восхищался им, его личностью и историями, которые о нем рассказывали.

Во время войны дед был фермером. Наверное, Вы знаете, что в 1940 году Дания была оккупирована. Сначала правительство сотрудничало с Германией, чтобы сохранить нейтралитет, при этом практически все, что производилось на ферме, тут же направлялось на прокорм Германии, и для Дании это были тяжелые времена. Я считаю, что нас как народ довольно сложно подчинить, поэтому датчане с самого начала были склонны к сопротивлению и саботажу. Не знаю точно, принимал ли мой дед участие в этом. О войне он никогда не говорил.

В 1943 все изменилось, усилилось и сопротивление датчан, и контроль немцев. Вышел приказ устраивать облавы на евреев и отправлять их в концентрационные лагеря. Поэтому еще до начала облав практически все евреи покинули свои дома, с помощью движения сопротивления и граждан Дании они эвакуировались в Швецию. Ферма моего деда располагалась недалеко от побережья, и он активно участвовал в эвакуации. Он прятал у себя еврейские семьи, пока они ожидали транспорта, готового переправить их на безопасную территорию. Однажды вечером на ферму заявились немцы. Они патрулировали прибрежные районы и обнаружили, что у них недостаточно топлива, чтобы добраться до базы. В доме деда тогда жила еврейская семья: мама, папа и ребенок лет трех. Дед вышел к немцам и повел их к сараю, где хранилась солярка для трактора. Мой отец, который в те годы был подростком, пошел вместе с ними. Но маленький еврейский мальчик, не понимая опасности ситуации, вырвался от мамы и побежал прямо в сарай, где четверо мужчин (два немца, мой отец и мой дед) возились с бочкой солярки.

Дедушка в ту же секунду подхватил ребенка на руки и начал с ним играть, щекотать и подбрасывать в воздух, чтобы тот смеялся и не мог сказать ничего, что выдало бы его происхождение.

«Это ваш сын?» – спросил один из немцев, и дед ответил, что это сын его брата, который живет вместе с ними, потому что брата убили. Он воевал на стороне Германии в добровольческом корпусе СС «Данмарк» (организация, которую и дед, и вся его семья, разумеется, презирали). Он играл с мальчишкой и не давал ему заговорить все время, пока мой папа наполнял канистру немцев топливом. Наконец, канистра была полна, и папа понес ее к машине, уводя гостей от дома. Фашисты перед отъездом заплатили ему, полагаю, дали на чай и сказали, какой он молодец. Получил от немцев монетку и маленький еврейский мальчик за то, что был сыном человека, воевавшего на их стороне. Как гласит история, которую много раз рассказывали члены моей семьи, но только не сам дедушка, дед спокойно отнес ребенка обратно в дом и взял со стола кусок хлеба, который ел, когда приехали немцы. Как ни в чем не бывало.

Когда я был ребенком, то часто представлял себе, будто я тот самый мальчишка, с которым играл мой дед. Он всегда был так замкнут, так отстранен, и мне казалось чудом, что он способен с кем-то вот так играть. Когда мой отец повзрослел и озлобился, он снова и снова рассказывал эту историю, жалуясь на то, как ему было страшно в те годы, как ему казалось, будто его отец больше заботился о семьях беженцев, чем о собственной жене и детях. В самые трудные для себя моменты он даже обвинял отца в несправедливости: тот никогда не играл со своими детьми и вдруг бросился вот так резвиться с совершенно чужим ребенком.

Не могу представить, как дочка Карин станет рассказывать подобные истории обо мне, когда достигнет моего возраста. Но я очень постараюсь стать для нее человеком, которого она будет помнить. Я говорю так, словно уверен, что дочка Карин доживет до моих лет, а сам сижу и прислушиваюсь, не звонит ли телефон.

Пишите.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

7 декабря

Мой дорогой Андерс,

«суровый» и «нелюдимый» – это хорошие слова. Мне они очень нравятся. Но к моим бабушке и дедушке их применить никак нельзя. Лучше всего я помню маму моей мамы, которую мы звали Бабусей. Она была садовницей. Ее муж, которого я не помню, выращивал фрукты и овощи на продажу, и она работала с ним бок о бок в огороде, выращивая овощи для собственного дома. Кроме того, она разбила вокруг их дома в Норфолке сад, и это было настоящее чудо. У этого сада не было никакого плана, и бабушка понятия не имела, как называются растения в нем, не говоря уже о названиях семейств, к которым они принадлежали. Такие вещи для нее ничего не значили. Она могла различать свои растения и сама давала им имена, причем скорее выдуманные или выбранные наугад, так что человек со стороны вряд ли бы понял, о чем идет речь. Она сажала семена, куда хотела, и те прорастали. Или просто находила растению свободное местечко, и оно пускало корни. Лучше всего я помню ее руки. Мама не очень охотно разрешала нам есть Бабусину еду, когда мы у нее гостили, потому что даже приготовленные овощи выглядели не до конца чистыми. Земля будто бы намертво въелась в каждую трещинку. Бабушкины руки столько лет держали инструменты, лейки, тяпки, выдергивали из земли сорняки, что, казалось, изменились на веки вечные: натруженные костяшки выпирали сильнее обычного, подушечки пальцев истерлись. Она всегда смотрела на то, что близко, прямо под ногами, прямо под мотыгой, или устремляла взгляд вдаль, на цветущие розы или созревшие плоды вишни. И никогда не смотрела людям в лицо.

Про нее у нас в семье тоже есть интересная история военных лет. Война никогда не подходила близко, и хотя в Восточной Англии располагались базы военно-воздушных сил, находившиеся под прицелом, все они были далеко от Бабусиного дома. Но война унесла жизни двенадцати местных парней, чьи имена теперь увековечены в сельском военном мемориале. Каждый раз, когда приходила очередная похоронка, бабушка сажала какое-нибудь растение в память о погибшем солдате, даже если не была с ним знакома. Она выкапывала ямку возле военного мемориала, на котором в те годы были высечены только имена погибших в Первой мировой, и сажала какое-нибудь растение на свой выбор, после чего ставила рядом табличку с именем павшего бойца. Она ни у кого не спрашивала позволения и не оповещала семьи погибших, но все местные жители так или иначе узнавали об этой ее традиции и не противились ей. Некоторые растения со временем становились слишком большими, и тогда их переносили в другое место, сохранив табличку с именем человека, о котором думала бабушка, сажая это растение. Если же пересадить дерево или куст таких внушительных размеров было невозможно, Бабуся его подрезала. Некоторые растения не были многолетними, и тогда их заменяли черенком или сажали на это место новое растение того же вида. Местные семьи тоже стали забирать себе черенки, и с течением времени деревья и кусты с военного мемориала можно было заметить во многих окрестных садах. Сестры, племянницы или кузины погибших молодых людей срывали цветок с куста или дерева, посаженного в память об их родственниках, и украшали им свадебный букет. В тех краях до сих пор много девушек по имени Роза, Розмари, Лаура – в память об односельчанах, погибших семьдесят лет назад. Я обязана Бабусе прежде всего своей любовью к садоводству, но не исключено, что любовью к размышлениям о прошлом и его связях с настоящим я также обязана ей. А ведь именно эти размышления стали причиной того, что я пишу это письмо и, что еще важнее, с нетерпением жду Вашего ответа.

Теперь перейдем к разговору о Вашей книге. Меня поразило, что женщину может так условно символизировать палочка, на которой даже не удосужились выстругать голову, грудь, руки и ноги. Мне нравится скрытая здесь деликатность: вырезанное вокруг шеи ожерелье служит намеком на феминность статуэтки, но человек, держащий ее в руках или пробегающий пальцем по резьбе, может наделять ее своим собственным смыслом, который, скорее всего, невозможно выразить словами. Это женская фигурка, но женская ровно в том смысле, который вкладывает в понятие «женскости» трогающий статуэтку человек. Это похоже на то, как если бы я завела разговор с соседом о том, что значит быть британкой. Я знаю, что это значит лично для меня, но это ощущение очень сложно высказать словами, и если бы мне все же пришлось это сделать, то оказалось бы, что мои чувства отличаются (пусть и не в корне) от чувств моего соседа. С таким же успехом, если бы нам дали в руки палку, символизирующую «британскость», мы оба подумали бы, мол, «А, да, вот так правильно, так и есть», при этом у нас в головах оставались бы невысказанные идеи, как совпадающие, так и совершенно различные. Наверное, то же самое чувствуете Вы, думая о том, что такое быть датчанином. Более поздние фигурки богинь, с грудью, бедрами и выпуклыми животами, выглядят более топорно, более формально относят женщину к классу существ, чья суть заключается в воспроизводстве потомства, но это огрубление оставляет много места для других смыслов, вынесенных за скобки. Женскость в этих фигурках преувеличена, но показана неполно, и остающиеся лакуны заполняет тот, кто смотрит на них или прикасается к ним. Я так завидую, что у Вас есть возможность смотреть, дотрагиваться, извлекать смысл из подобных вещей. Я представляю себе, сколько разнообразных мыслей может вызвать такая фигурка, когда берешь ее в руки.

Поглядите-ка, я трещу без умолку о фигурках богинь плодородия, как будто хорошо разбираюсь в этом предмете, хотя не знаю о них ровным счетом ничего. Я знаю только то, о чем рассказал профессор Глоб в текстах и фотографиях из своей книги. Но я не могу не радоваться и не восхищаться заранее тем, что Вам удастся открыть, тем, что Вы зафиксируете и классифицируете, всеми связями, которые Вы сможете установить между отдельными статуэтками или между статуэтками и племенами, которые их создали. Скоро Рождество (поверьте, это относится к делу, не бросайте читать), так что я ощипываю и разделываю индеек и гусей для продажи в местных мясных лавках и палатках. В это время года у меня всегда полно работы. В часы, свободные от готовки и сервировки стола, я работаю в птичнике, иногда до самой поздней ночи, потому что ощипывать и разделывать тушки птиц, убитых днем, нужно, пока они еще теплые. Занимаясь этим, я думаю о Вас, представляю настольную лампу, освещающую блокнот, в котором Вы делаете свои записи, а еще компьютер с текстами и изображениями на светящемся экране. Я вижу Ваши пальцы, как они стучат по клавиатуре или берут ручку. Представляю, как Вы кладете под лампу ту или иную книжку, чтобы проверить какой-нибудь факт, добавить пару подробностей к тому, что Вам уже удалось узнать. И я смотрю на свои руки, красные от холода и индюшачьих потрохов, на мертвых птиц, освещенных лампой под потолком сарая, или на уже приготовленную еду – зависит от того, выбираю ли я видеть то, что меня окружает, таким, каково оно прямо сейчас, или таким, каким оно станет через час.

Предполагаю, Вы ожидаете, что я вот-вот начну стенать о том, как жизнь могла завести меня в этот забитый перьями и пухом сарай, а Вас привела в тихий и теплый кабинет. Но на самом деле у меня более глубокое чувство и более сложное отношение к этим двум ситуациям. Я никогда не сопротивлялась необходимости заниматься индюшками и гусями. Процедура, связанная с их подготовкой к продаже, состоит из отдельных задач, и, проделывая последовательно каждый шаг, я подхожу к успешному завершению своей миссии. Подготовка птиц к Рождеству – это семейное событие. Кто-то играет в «Монополию» или загадывает друг другу загадки, мы же убиваем, ощипываем и разделываем тушки птиц. У нас на столах суп сменяют бутерброды, мы постоянно подливаем кофе и нарезаем новые и новые пироги. Радио настроено на волну с рождественскими песнями. Мы чувствуем, что достигли чего-то сообща, коллективно, и это лучше, чем испытывать триумф в одиночку. Это не я одна добилась успеха, я заняла достойное место в конвейере, приняла участие в общем деле. Конечно, во всех прочих случаях я не могу не мечтать о том, с каким восторгом я бы раскапывала факты и создавала бы историю, опираясь на них. В одиночестве, в тишине. Возможно, однажды я и буду сидеть за письменным столом, разбирая обрывочные сведения. Буду планировать и сочинять, а не ощипывать и свежевать. Я готова ждать этого момента, как встречи с горами или с пропущенными ягодами малины на ветках. А пока я наслаждаюсь мыслью о том, что все это досталось Вам, и с Вашей помощью представляю себе другую жизнь, которую Вы проживаете вместо меня.

Рождество, как я уже сказала, время суеты. Я поеду в Инвернесс после праздников, когда вся еда будет съедена, все напитки выпиты, а украшения, такие яркие и праздничные поначалу, превратятся в мусор, который пора убрать. Возможно, к моменту моего отъезда малышка Биргитт уже родится. Тогда нас с Вами ждут два радостных письма: мое – о путешествии, Ваше – о ее появлении на свет.

С большой любовью,

Тина

Копенгаген

14 декабря

Мой Дорогой Друг,

если мой английский в этом письме будет слабоват, я рассчитываю на Ваше снисхождение. Я так устал, но не могу не написать Вам прежде, чем пойду спать. Так случилось, что я теперь не могу как следует понять себя, пока не поговорю с Вами.

Позавчера вечером я ужинал, когда зазвонил телефон, как я и боялся. Звонил друг Карин по имени Йеспер, муж Софии. Кажется, я Вам о них рассказывал. Карин говорила мне, что возьмет на роды Софию, поэтому, когда услышал по телефону слова «Это Йеспер», я решил, что малышка уже родилась. До предварительной даты родов оставалось две недели, вовсе не критично, как мне казалось. Но Йеспер сообщил, что ребенок еще не родился и что ситуация серьезная. Карин была в больнице, врачи делали все от них зависящее, но Йеспер не знал точно, в чем там дело. Не знал, насколько положение критическое. София, по словам Йеспера, была рядом с Карин.

Я тут же сел в машину и поехал в Копенгаген. Из Силькеборга туда можно добраться за три с половиной часа. Было очень темно, за лобовым стеклом сплошная чернота, только появляющиеся время от времени вдоль дороги огоньки, которые летели мне навстречу. Но в основном было просто темно. Я всю дорогу ехал в тишине, остановился только один раз, чтобы купить кофе и заправиться. Радио слушать я не могу, потому что какой смысл в любой музыке, если у меня вот-вот отнимут Карин? Я с трудом поднимал глаза на других людей на заправке, ведь какое они имели право быть живыми, если мне предстояло потерять дочь? Единственная мысль, которая не давала мне впасть в отчаяние в те часы, была такова: если дочка покинет меня, Вы приедете в Данию. Я не смог бы справиться с таким горем в одиночку.

Когда я добрался до больницы, оказалось, что невозможно быстро найти парковку, крыло здания, в которое поместили Карин, а потом и нужную палату в этом крыле. Наконец, я заметил Йеспера. Он сидел, сгорбившись, на стуле в приемном покое. Йеспер очень высокий и худой молодой человек. Он начал подниматься, когда увидел меня, и не произнес ни слова, пока не встал в полный рост. Сколько времени у него занял этот процесс! Но вот наконец он встал и смог произнести, что они (Карин и София) находятся в операционной и что он ждет, когда кто-нибудь (София, медсестра, врач) даст знать, что происходит.

Мы начали ждать вместе. Йеспер не из разговорчивых, я тоже, так что мы в основном сидели молча. Возможно, кому-то из проходивших мимо людей мы даже могли показаться спокойными. У меня с собой был портфель. Я оставил его в машине, когда вернулся с работы домой, и портфель оставался там, когда я подъехал к больнице, поэтому я взял его с собой. Не знаю зачем. Пока мы ждали, я вынул из портфеля перо из крыла самки фазана и, держа его на ладони, трогал пальцами второй руки. Оно не имеет ничего общего со статуэтками богинь плодородия, которые я описываю в книге, кроме одного: оно прочное. А еще оно мягкое. Это можно сказать о женщинах, но не о статуэтках. Я достал Ваше письмо и снова его перечитывал с того места, где Вы рассуждаете о символах и переходите к птичнику. Строчки об ощипывании тушек сильно меня растревожили, и в тот самый момент, когда ужас по поводу того, что может происходить за дверями, стал физически невыносим, в коридоре появилась София и направилась к нам.

Это очень красивая девушка с кудрявыми волосами, в ушах у нее были сережки в форме маленьких морских существ. (У меня с собой нет словаря, так что дать им точное название я не имею возможности. По-датски они называются sohest). Я не мог посмотреть ей прямо в глаза, пока она шла к нам, потому что, если у нее для меня были плохие новости, я сразу бы понял, а если ждать, пока она подойдет ближе, ее приближение будет длиться вечно и я никогда не узнаю самого плохого. Поэтому я не отрываясь смотрел на серебряную сережку в ее левом ухе, и вот наконец она подошла к нам и сказала: «Alter i orden». Это означает «все в порядке».

София и Йеспер шагнули ко мне, обняли меня, и так, обнимаясь втроем, мы заплакали.

Потом я пошел проведать Карин. Она была белая как полотно и очень слабая. Но дочь улыбнулась мне и попросила сходить и посмотреть на малышку, которую унесли в специальное отделение для новорожденных, которые пока не готовы к самостоятельной жизни. Если бы не просьба Карин, я бы не пошел смотреть на ребенка: картинки мертвых птиц все еще стояли перед глазами. Но я пошел. Медсестра проводила меня к внучке, и я увидел ее в самый первый раз в жизни. Она спала, маленький сверток с ручками и ножками, с крошечными пальчиками, и я, конечно, вспомнил, как в первый раз увидел Эрика, как мгновенно понял, что буду защищать его от всего, что способно ему навредить, ведь разве он не самое ценное, что есть в жизни?

Медсестра сказала, что маленькой Биргитт ничего не угрожает и ее перевели в это отделение только для того, чтобы Карин могла отдохнуть.

– Я боялся, что потеряю их обеих, – сказал я.

– Ай, ну что вы, рождение ребенка – это так естественно, – ответила она.

– Я знаю. Моя хорошая подруга сказала то же самое, но ночью мне было трудно поверить ее словам.

Я вернулся в палату Карин и немного посидел возле нее, но дочь спала и, по словам медсестры, тоже находилась в безопасности, так что я решил поехать к ней домой и пишу Вам это письмо, прежде чем пойти спать. Взглянув на себя в зеркало в уборной, я не узнал человека, в которого превратился этим утром. Я был небрит, потому что не успел купить станок, и лицо словно принадлежало другому человеку. Я словно превратился в своего отца, мрачного, разочарованного в жизни. В старости он очень много пил и совсем не заботился о себе и об окружающих его людях. Так странно было, чувствуя столько любви и радости, ощущать одновременно, что на меня из зеркала смотрит отец. Я подумал, что если бы закрыл глаза и надел кожаную шапочку, то мог бы сойти за Толлундского человека ничем не хуже, чем за отца. Но с закрытыми глазами мне было бы этого не узнать.

Я несу нечто бессвязное, мне надо поспать. Спасибо, что позволяли поделиться этой историей с Вами.

Счастливого Рождества.

Ваш любящий друг,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

18 декабря

Мой дорогой Андерс, сегодня пишу Вам кратко посреди предрождественской суеты. Простите, что наполнила Ваше сознание картинками мертвых птиц. Сама я наполнена искренней радостью за Вас и за Карин.

Когда у близких мне людей появляются дети, я берусь за спицы. Пару-тройку вещиц крошечного размера мне удается связать всего за несколько вечеров. Связать что-то на Вашу внучку я не могла, это одновременно слишком банально и слишком интимно. Вместо этого я выбрала для Вас стихотворение. Я нашла его в сборнике под названием «Новорожденный» поэтессы Кейт Клэнчи. Это как раз одна из тех книг, которые приберегла для меня женщина из благотворительного магазинчика Оксфордского комитета помощи голодающим. (Ее зовут Лаура; упомянув ее в нашей переписке, я устыдилась дальше не знать ее имени. А она обрадовалась, когда я спросила, как ее зовут. Моего имени она тоже не знала, и нам обеим показалось таким абсурдным, что мы за все это время обменялись столькими чувствами и идеями совершенно анонимно). Стихотворение, которое я выбрала, проговаривает все, что я хотела бы сказать Вам о появлении ребенка на свет, но не знаю как.

Что я могу сказать?

Как грошовые фокусы

из японской лавки:

бросишь в воду тугое зерно

и оно разбухает на дне —

и вот уже алый бумажный цветок

тревожно глядит из стакана,

покачиваясь, как водоросль;

как рыбки из целлофана,

что вертятся на ладони

гадающих: «любит», «не любит»;

как экскременты

вокруг двустворчатого моллюска,

когда он ввинчивается в дно,

во влажную морскую соль,

и ты думаешь: как существо

в глубине раковины

может так испугаться,

так молниеносно сбежать;

как все, что раскрывается,

кувыркается, как сережки деревьев,

как рыболовные сети,

как паруса, как простыни, как

бешеное вращение катушки,

стоит клюнуть лососю,

как резко распахнутый парашют,

контур черепа на фоне неба,

с треском приводящий тебя

в вертикальное положение;

так раскрывается человек,

впуская в мир еще одного человека.

Конечно, это более личный и интимный подарок, чем вязаная шапочка или варежки. Но интимный совсем в другом смысле. Вязаная вещь говорит: «Я думаю, что знаю твой вкус достаточно хорошо, чтобы понять, что тебе понравится эта одежка на твоем младенце». Стихотворение говорит: «Кажется, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы быть уверенной в том, что ты поймешь мои чувства».

В самом начале года я поеду в Инвернесс. Напишу Вам оттуда. Если Карин захочет, чтобы я что-то связала, только скажите.

Шлю Вам всю свою любовь,

Тина

Копенгаген

20 декабря

Дорогая Тина,

сегодня я тоже буду краток. Просто поблагодарю Вас за стихотворение. Карин тоже передает спасибо. Я прочитал его медленно и вдумчиво, но не уверен, что понял. Карин поняла его лучше меня и попросила подругу найти для нее сборник стихов этой поэтессы. Еще она передает, что, если Вы захотите связать для малышки что-то не бледно-розовое, она сочтет за честь принять такой подарок.

Сейчас мы все вместе живем в квартире Карин: сама Карин, Биргитт, Эрик и я. В квартире очень тепло, и она кажется до отказа заполненной детскими вещами. Колыбелька, пачки подгузников, детская ванночка, пеленки, погремушки и тому подобное. Почти каждый из этих предметов больше самой новорожденной. Она все еще очень маленькая и занимает совсем немного места, но из-за всех этих вещей и нас троих дома яблоку негде упасть.

Я смотрю на Биргитт и поверить не могу, что такое хрупкое существо способно как-то выживать, но она не просто выживает, она растет и развивается, как ей и положено. (Карин сейчас заглянула мне через плечо, увидела, что я пишу, и заметила, что именно об этом говорится в стихотворении. Придется перечитать его.)

Мы с Эриком завтра уезжаем, и мне кажется, это к лучшему. Это даст Карин и Биргитт больше пространства, чтобы найти свой собственный ритм жизни вдвоем. Я скоро напишу Вам еще, уже из Силькеборга.

С любовью,

Андерс

Инвернесс

8 января

Мой дорогой Андерс,

вот мы и перекочевали в мире и спокойствии в следующий год. Мы и наши семьи в безопасности, нет ничего, чего можно было бы ждать с ужасом и надеждой. Давайте надеяться, что новый год не принесет нам печали. Как Вам кажется, уместно ли это новогоднее желание? Или я не желаю ничего конкретного, только выжить, не испытывая боли? И если так, стоит ли этого желать? Я не собиралась начинать письмо с такой ноты. Сама не знаю, откуда берутся подобные мысли, просто стоит мне только сесть за письмо Вам, как все нити, связывающие мое сознание воедино, ослабляются, и на бумагу просачивается ручеек подсознания. Я возьму себя в руки, буду беспечнее и веселее.

Сейчас я нахожусь в Инвернессе. Приехала поездом. Это предприятие само по себе принесло мне много радости. Мой путь пролегал через следующие ключевые точки:

1. Из Бери-Сент-Эдмундса в Питерборо.

2. Из Питерборо в Йорк.

3. Из Йорка в Инвернесс.

Я привожу такие подробности, потому что уверена, Вам они понравятся, а раз они нравятся Вам, то и я им рада. Первый поезд был полон. Я забронировала место заранее, но на нем уже сидел молодой человек и крепко спал, так что я приготовилась стоять до следующей станции, но потом одна девочка уступила мне место. Я редко пользуюсь общественным транспортом, поэтому для меня стало потрясением, что я уже перешла линию, отделяющую достаточно молодых, чтобы постоять, от тех, кто вызывает у юных такое уважение, что они готовы уступить свое место пожилому человеку. Я чуть было не отказалась, но потом поняла, что тогда (1) буду выглядеть старой брюзгой и (2) лишу девочку удовольствия проявить вежливость и совершить добрый поступок. Поэтому я с улыбкой приняла ее предложение. Она улыбнулась в ответ, и ее улыбка поистине украсила мой день.

На этом первом отрезке пути я много суетилась, целый час то пыталась снять пальто, потому что было слишком жарко, то никак не могла открутить крышку термоса, которая, видимо, немного заржавела из-за того, что я редко ей пользуюсь. Этим я, видимо, раздражала мужчину с ноутбуком, сидевшего рядом, отчего ощущала еще больший дискомфорт и вообще жалела, что не осталась стоять. Но ведь тогда мне не досталась бы чудесная улыбка той девочки.

В Питерборо я схватила свои пожитки и стремглав помчалась на соседнюю платформу, чтобы успеть на поезд до Йорка. На этот раз я сразу заняла зарезервированное место. Сначала разобралась со всеми вещами и только потом села и начала наслаждаться моментом. Правда, мне хотелось, чтобы поезд ехал немного медленнее, чтобы я могла подольше размышлять о людях, живущих в домах, которые мы проезжаем, стоящих на платформах, выгуливающих собак, срезающих зелень в своих теплицах. Параллельно с разглядыванием чужой жизни через стекло я слушала голоса внутри вагона. Чем ближе к Йорку подъезжал поезд, тем чаще до меня доносился йоркширский акцент, а я обожаю слушать, как говорят люди с непривычными мне акцентами. Слова вроде знакомые, но неожиданные интонации и мелодика добавляют речи лиричности, экзотичности, задора по сравнению со знакомым мне говором. В общем, я так здорово проводила время, что забыла пообедать.

На красивом вокзале в Йорке мне пришлось снова схватить пожитки и постараться не опоздать на поезд в Инвернесс. На этот раз у меня было место за столиком: два человека напротив меня, один рядом. Я устроилась, съела свои бутерброды и, поскольку за окном тянулись километры сельской местности, а я слишком привыкла к ней, чтобы впечатлиться, начала вязать подарок крошке Биргитт. От Йорка до Инвернесса всего шесть часов пути, маловато, чтобы закончить задуманное, но я непременно отправлю подарок со следующим письмом. Это будет маленький медвежонок, которого я вяжу так называемой жемчужной вязкой, в синем свитере чулочной вязки. Вам эти слова наверняка ни о чем не говорят, но жемчужное переплетение узловатое, а чулочное – гладкое, две разные текстуры, которые сможет ощутить младенец. И вязать изделие в разных техниках интереснее, чем в одной.

Рядом со мной сидел мужчина, а напротив – женщина и мужчина. Все наблюдали за тем, как я вяжу. Я заметила, что, пока была немолодой, ничем не выдающейся соседкой по сидению, поедающей сэндвичи с говядиной и яблоко, я чувствовала себя практически невидимой. Тогда они смотрели куда-то по сторонам и думали о своем. Если бы я вышла на следующей остановке, они не смогли бы вспомнить ни одной моей черты уже через минуту после того, как поезд тронется. Но стоило мне начать набирать петли, как все трое заметили мое существование. Я связала несколько рядов и, подняв на секунду глаза, поймала на себе взгляд женщины, сидевшей напротив.

«Что вы вяжете?» – спросила она.

«Медвежонка для первой внучки одного моего друга», – ответила я.

«Бабушка как-то связала мне красивое жаккардовое платье. Мне было не больше пяти, но я до сих пор отлично его помню. Когда у меня появились дети, я попыталась научиться вязать, но так и не поняла, как это делается», – сказала женщина.

«А я умею вязать, – сказал мужчина, сидевший рядом со мной. – Конечно, не жаккардовые узоры, ничего такого сложного. Но вязать я умею».

И мы начали разговаривать про вязание. Мужчина напротив сказал, что в его семье никто никогда не вязал, и, казалось, был раздосадован этим фактом, в отличие от моего соседа, который явно гордился тем, что закончил аж два шарфа, в то время как его сестры забросили вязание, едва попробовав связать квадрат. Женщина споткнулась на том же этапе и отказалась продолжать, когда вместо квадратов один за другим стали получаться ромбы. Мужчина, который умел вязать, признался, что начал пару варежек, но так и не смог закончить. Он был уверен, что мама их сохранила, и решил, что при следующей встрече он обязательно спросит про них, возможно, даже заберет и попробует на этот раз довести дело до конца. У женщины была подруга, которая умела вязать, так что она задумалась над тем, чтобы взять у нее пару уроков и все-таки попробовать научиться. Мужчина, который никогда не брал в руки спицы, вспомнил, что подруга его жены как-то раз связала целый свитер в технике «энтрелак», а это, по его представлениям, та еще задачка. Все трое посмотрели на меня.

«Да, действительно, та еще», – сказала я.

Их заинтересовали детали моего занятия, и я стала объяснять, как провязываю петли, как выглядит выкройка (медвежонка я сошью из отдельных частей, а не свяжу целого за один подход), из какой шерсти и по какой схеме я вяжу. Схема особенно заинтриговала моих попутчиков, они никак не могли понять, как я перевожу стоящие вразнобой на странице цифры и буквы в набор инструкций. Я объяснила, что это как умение читать ноты. Я не умею этого делать, но если бы умела и если играла бы на каком-нибудь инструменте (чего я тоже не умею), то сразу видела бы, какие инструкции заключены в нотах и какая мелодия потечет из-под моих пальцев, если я буду следовать этим инструкциям.

Потом женщина заговорила о своей бабушке, той самой, которая связала незабываемое жаккардовое платье. Она говорила о том, как скучает по ней. У мужчины, который никогда не вязал, только что умерла бабушка. У нее был тяжелый характер, и вообще любить ее было непросто, но мужчина неожиданно обнаружил, что тоже по ней скучает. Хотя это было неожиданно, ведь он привык задумываться, что именно она не одобрит при следующей встрече: его одежду, друзей, занятие, темы для обсуждения. Теперь он стал замечать, что и сам относится ко всему этому более критично, как будто раньше эту работу за него выполняла бабушка, а значит, и беспокоиться было не о чем. У мужчины, умевшего вязать, тоже была бабушка, которая во время Второй мировой войны перегоняла «Спитфайры» с заводов на поля сражений.

Когда тема бабушек была исчерпана, женщина спросила меня о малышке, которой я готовила подарок. Я ответила, что никогда ее не видела. Она живет в Дании. Сама я никогда не была в Дании. Из нас четверых только мужчина, которому не давалось вязание, бывал в Дании и даже провел там целый год. Его осведомленность в датской жизни компенсировала полный провал с вязанием. По крайней мере, я надеюсь, он думал именно так.

Женщина и мужчина, которые тоже никогда не бывали в Дании, тут же решили, что надо ехать. К тому моменту, когда поезд прибыл в Эдинбург, где все трое вышли, они нисколько не сомневались, что поедут туда – и скоро. Слушая, как легко они рассуждают о путешествиях, я снова пала духом. Именно в таком состоянии я написала то письмо профессору Глобу. Это ж надо, я так и не доехала до Силькеборга. Хотя намеревалась это сделать с тех пор, когда была как минимум на пару десятилетий моложе той женщины, что сидела напротив меня. Я поняла, что переписка с Вами стала способом посетить Толлундского человека, не посещая его. Может быть, я боюсь этого. Всегда боялась, а теперь боюсь еще сильнее.

Когда Эдинбург остался позади, за окном потемнело, и поезд снова и снова останавливался на платформах, которые возникали из темноты, освещенные яркими фонарями, а затем опять исчезали позади. Я продолжала вязать, пока не устала, а потом просто сидела, ничего не делая и ни о чем не думая, пока поезд не остановился в Инвернессе и меня не встретила моя милая Мэри, стройный оплот спокойствия в вокзальной суете.

Мне пришлось дождаться рассвета, чтобы увидеть горы. Вы правы, очень важно видеть горы хотя бы иногда. Они гораздо больше, чем может вместить память. Путешествия к любимым тоже. В этом Вы были правы. По крайней мере, я начинаю год с того, чего никогда не делала раньше. Вероятно, таким должно было быть мое новогоднее желание: продолжать делать то, чего я никогда не делала раньше.

Скоро напишу еще. И отправлю медвежонка.

Со всей любовью,

Тина

Силькеборг

9 января

Дорогая Тина,

мне начинает казаться, что, читая Ваши письма, я слышу Ваш голос. Я даже близок к тому, чтобы поверить, будто вижу Ваше лицо. И могу без слов понять, о чем Вы думаете и что чувствуете, как если бы Вы были кем-то близким, сидящим напротив. Я понимаю, что Вы хотели сказать в последнем письме. Вы не говорите, поэтому я не знаю, могу ли я сказать или сделать нечто такое, что помогло бы Вам принять решение. Если есть, Вы должны мне прямо об этом сказать. Я знаю, чего хотел бы в новом году, не только избежать катастрофы, а гораздо большего.

Теперь к моим новостям. Все они радостные.

Эрик забрал Карин с крошкой Биргитт и привез их ко мне домой на Рождество. Это было чудесное время. Мы особенно не разговаривали, молчал даже Эрик, наш главный любитель поболтать. Мы сидели у камина и по очереди держали малышку на руках. Эрик и Карин готовили, еда была сытной и вкусной. Днем мы как следует укутали ребенка и пошли гулять вокруг озера, где отпустили в последнее плавание вещи моей жены. Время, проведенное рядом с ними – всего две ночи и один день, – было успокаивающим и насыщенным, как один длинный, густой, сладкий глоток горячего напитка.

Карин кое-что рассказала нам, и в другое время это бы встревожило меня, но мы больше не заговаривали об этом, так что я почувствовал, что могу эмоционально отстраниться и отнестись к ее рассказу объективно. Были ли эти новости хорошими или плохими? Я не мог этого сказать и не мог позволить себе строить догадки об этом. Новости касались Бена, отца малышки. Дочь не рассказывала мне, но он продолжал слать ей электронные письма, и, будучи беременной, Карин на них отвечала, но не упоминала о том, что у нее будет ребенок. По ее словам, осознав, что ей или дочке может грозить опасность, она начала думать, что поступила неверно, утаив от Бена свою беременность. Лежа в послеродовой палате, Карин чувствовала, что уверенность в правильности этого решения слабеет. А потом ее подружка нашла в магазине сборник стихов, который Вы упоминали в своем письме. В одном из стихотворений говорилось об отце. Отце, который приводит жену и ребенка домой из роддома. Это стихотворение от лица мамы адресовано младенцу. Первая строчка такова: «Я хочу, чтобы ты знал». Это самое стихотворение вселило в нее уверенность, и она отправила Бену электронное письмо. Написала, что ничего от него не ждет, но чувствует, что не вправе скрывать Биргитт и Бена друг от друга. Она (Карин) не может сказать, захочет ли Бен познакомиться с Биргитт сейчас или она, Биргитт, предпочтет познакомиться с отцом, когда немного повзрослеет и сможет принимать такие решения сама. Карин была уверена лишь в одном: она не собирается отказываться от ответственности за Биргитт. Возможно, она даже не готова делить эту ответственность с кем-то. Она только хотела, чтобы Бен знал: этот ребенок появился на свет от слияния ее яйцеклетки и его сперматозоида.

Он ответил, и в письме не было ни претензий, ни даже выражения радости. Только время прибытия его рейса. Он собирался прилететь в Копенгаген утром 27 декабря. Карин написала, что встретит его в аэропорту. Она решила взять с собой малышку и обойтись без особой торжественности при первой встрече отца и ребенка. Она будет просто женщиной, которая держит новорожденную на руках в людном месте. Еще она подумала, что решит после первой встречи, какими будут ее дальнейшие шаги, например пригласит ли она Бена к себе в квартиру. Поэтому было важно организовать все таким образом, чтобы вопрос, где он может остановиться, оставался открытым. Мы с Эриком выслушали ее объяснения и сказали: «Твой выбор, твое решение». Потом мы все вместе сели у камина и смотрели на огонь и на то, как свет отражался от белых, серебряных и золотых шаров, которые я подвесил к потолку.

Разумеется, 26 декабря, когда Эрику пришла пора увозить Карин и Биргитт обратно в Копенгаген, я был полон тревоги и беспокойства. Я спросил, не нужно ли мне поехать вместе с ними, но Карин сказала, что нет. Весь следующий день я ждал от нее весточки, и назавтра дочка позвонила. Она спросила, могут ли они с Беном приехать ко мне на пару ночей. Я, конечно, разрешил и не задал ни одного вопроса. Интересно, легче ли живется семьям, в которых люди привыкли разговаривать друг с другом. Если бы я всегда использовал слова, чтобы рассказать своим детям о том, что думаю и чувствую, получилось бы у меня лучше их воспитать, крепче любить и продолжать поддерживать их теперь, когда они достаточно взрослые, чтобы жить самостоятельно? У меня нет такой привычки, но это, по крайней мере, означает, что я никогда не говорил ничего лишнего.

Когда они приехали, я сразу заметил, что любое сказанное слово может быть лишним. Оба выглядели так, словно надолго задержали дыхание. Бен выше и крупнее Карин, такой крепко сложенный мужчина. Должно быть, есть другое слово, подскажите – какое. Он показался мне мрачным и серьезным. Я ожидал, что приедет кто-то более расслабленный и легкомысленный, потому что, признаюсь Вам честно, я все еще не мог оправиться от потрясения, вызванного их с Карин поведением, в результате которого была зачата Биргитт. Я перекладывал вину на него, уверен, что несправедливо. Но при встрече Бен произвел на меня впечатление человека здравого и нерешительного, этого я тоже не ожидал, потому что считал, что он будет уверенным в себе и волевым. Такой образ сложился у меня после рассказа Карин о том, как он повел себя, когда компания незнакомых мужчин стала приставать к ней на улице.

Открыв дверь, я увидел, что Бен держит малышку на руках, и это вселило в меня надежду, что все будет хорошо.

– Пришлось уехать из Копенгагена, – сказала Карин, целуя меня в щеку. – Там слишком людно.

Они пробыли у меня три дня, и первые два я их особенно не видел. Они ездили на машине погулять и спали. Карин и Бен заняли разные комнаты, но, когда малышка просыпалась и плакала среди ночи, я слышал шаги по коридору из обеих спален. Когда они были дома и бодрствовали, мы сидели, смотрели на малышку и разговаривали о самых обычных вещах: о работе Бена и Карин, о книге, которую я пишу, о Силькеборге, о городке в Австралии, где вырос Бен. Разумеется, мы разговаривали по-английски, и я вспомнил о том, с каким восторгом Вы слушали акценты попутчиков, когда ехали в Инвернесс. Английский Бена показался мне более твердым и напористым, чем у англичан, чью речь я обычно слышу в музее.

За эти дни я понял две вещи. Во-первых, Бен не такой уж серьезный. Он застенчив, но в обычное время много улыбается, шутит, ведет себя как человек, который знает, что жизнь – веселая штука. Мне это нравится. Во-вторых, было заметно, что они оба будто выдыхают и, передавая друг другу дочь, начинают больше доверять друг другу.

В последний вечер Карин сказала:

– У Бена три сестры, и все старшие. У его мамы уже восемь внуков и внучек.

– Но таких симпатичных, как Биргитт, точно нет, – сказал Бен.

Карин дотронулась до его руки.

– Это даже не обсуждается, но папа говорил, что, возможно, нам не нужно списывать со счетов твою маму, которая может хотеть появления Биргитт на свет, потому что именно внучка сделает ее жизнь полной. Я просто говорю ему, что это не так.

Чуть позже я сказал Карин:

– По-моему, вам пора возвращаться в Копенгаген.

– Завтра, – ответила она.

Итак, они уехали, а вчера дочь позвонила мне и сказала, что Бен улетел обратно в Австралию. Карин хочет навестить его прежде, чем выйдет из декрета и вернется к работе. Потом он прилетит в Копенгаген. Они дали себе год на то, чтобы решить, хотят ли они жить на одном континенте, в одном городе, в одной квартире. Если ответ будет положительным, они начнут подыскивать работу и решать, какой город и какой континент это будет. Я надеюсь, что ответ будет именно положительным. Что континентом станет Европа, а городом – Копенгаген. Но не стану противиться и другим вариантам. Я похож на человека, который стоит на берегу и смотрит, как любимые люди уплывают на лодке. До тех пор, пока они в безопасности на своей лодке, все остальное не так уж важно.

Сейчас я провожу время дома один, если я не в музее, где работаю над книгой. Пишите скорее, мне больше не с кем поговорить.

С любовью,

Андерс

Инвернесс

12 января

Мой дорогой Андерс,

а вот и медвежонок. Только, как Вы видите, очень маленький, чтобы легко поместился в конверте. Отправляю его из Инвернесса, прежде чем поехать домой. Я очень жду момента, когда доберусь до дома и до своего компьютера и смогу проверить, не написали ли Вы мне очередное письмо. Жду не дождусь. Хотя меня радует и возвращение домой само по себе. Я хорошо провела время с Мэри и Василием, но кое по каким моментам я точно не буду скучать, вернувшись на ферму. Они живут довольно тесно, даже в относительно большом, двухкомнатном фургоне, где есть все, что нужно для жизни. Вещи в нем кажутся хрупкими и непрочными, страшно даже просто лечь и заснуть. Кроме того, довольно трудно понять, что, по их представлениям, я должна делать. Готовить? Убираться? И во что, по их же представлениям, я вмешиваться ни за что не должна. В готовку? В уборку? Мэри и Василий были очень гостеприимны, они показали мне Инвернесс, озера, горы и восхитительные пейзажи, но я постоянно чувствовала себя третьей лишней. У них много дел: нужно строить дом, поддерживать порядок в фургоне, но самое главное, им предстоит выстроить и отладить жизнь, которую они выбрали. Я чувствую, что это сложнее и требует большей выдержки, чем они предполагали, покидая ферму. Тогда они пребывали в таком радостном возбуждении. Теперь же оба более задумчивы и сумрачны. Но все-таки счастливы. Все еще довольны, что жизнь свела их вместе.

Я снова напишу Вам, когда буду дома, и отвечу на Ваше письмо, которое так рассчитываю найти в своей почте.

С большой любовью,

Тина

Силькеборг

18 января

Дорогая Тина,

медвежонок (кстати, Вы дали ему имя?) сидит на моем письменном столе и смотрит, как я пишу. Он сидит лицом ко мне, а следовательно, спиной к окну. Я подарю его Биргитт, когда увижу ее в следующий раз, но расстаться с ним не тороплюсь. Пройдут месяцы, прежде чем она начнет видеть и узнавать медвежонка, а я могу видеть и узнавать его уже сейчас. Так что я пока придержу его у себя, добавлю к коллекции из перышка, лоскутка ткани и писем. Мне нравится улыбка, которой Вы наделили этого мишутку. Представляю, как Вы улыбались, делая эти стежки. Я улыбаюсь, глядя на улыбку мистера Медведя, и представляю, как Ваши руки держали его точно так же, как сейчас держат мои.

Думаю, я дам мистеру Медведю имя. Сначала подумал назвать его в честь человека, который входил в бригаду археологов, посланных поднять Толлундского человека на поверхность земли и перевезти в Копенгаген под руководством профессора Глоба. Этот мужчина не доехал до Копенгагена. Он умер от сердечного приступа во время археологических работ. Мне всегда казалось очень печальным, что он умер, поднимая такую потрясающую находку, как Толлундский человек, ведь у него не оказалось ни единого шанса узнать что-то об этом теле, которое так хорошо сохранилось в торфе. Он тоже не вышел живым из болота, но его телу не грозит бессмертие, как человеку из Толлунда. Хотя этого человека давно нет на земле, я подумал, что, дав его имя Вашему медвежонку, я словно дам ему шанс принять участие в дальнейших этапах истории, которую ему не суждено было пережить. Однако, находясь дома, я не смог узнать имя того мужчины, так что подумываю назвать медвежонка Питером в честь профессора Глоба. В конце концов, именно профессору Глобу мы обязаны знакомством, если так можно сказать. Если же Вы уже дали ему какое-то имя, сообщите.

Размышляя об именах, я вспомнил семинары, в которых принимал участие вместе с другими археологами, кураторами и хранителями музеев. Эти семинары организовывали маркетологи. Они отвечали за то, чтобы сделать нашу работу видимой и понятной для людей, не принадлежащих к числу археологов, кураторов и хранителей музеев. Подобные мероприятия должны были помочь обнаружить новые способы добиться такой видимости и понятности (это правильное слово?), и одной из тем, которые маркетологи предлагали обсудить, была попытка дать болотным людям имена. Скажем, назвать Толлундского человека Кнутом, а женщину из Эллинга Евой. Я выступал резко против. Тела, которые сохранились по стечению определенных обстоятельств, – это останки людей, нам неизвестных. Мы бы взяли на себя слишком много, дав им имена, которые рано или поздно повлекли бы за собой фантазии о характерах. Эти люди были знакомы только тем, кто жил с ними рядом, и тем, кто их убивал. Мы знаем их исключительно как тела мужчин и женщин, сохранившиеся так хорошо, что их можно принять за спящих. Маркетологи утверждали, что, дав им имена, мы сделаем их более человечными. Однако, возразил я (и, к счастью, не только я), так мы подчеркнем, что они были просто людьми, полностью лишив их тайны.

Ваш вязаный мишка напомнил мне об этих спорах, и теперь я сижу и думаю, так ли уж хороша идея давать человеческое имя предмету, сделанному из шерсти. Но, по-моему, используя имя Питер, я отдаю дань уважения профессору Глобу. Если бы мы дали Толлундскому человеку имя, которое он не носил при жизни, мы словно настаивали бы на том, что знали его, как будто он был обычным человеком, таким же, как мы.

Расскажите, что думаете об этом.

Спасибо за медвежонка. Забыл поблагодарить Вас в самом начале письма.

С любовью,

Андерс

Силькеборг

6 февраля

Дорогая Тина,

Вы должны простить меня за то, что я пишу еще одно письмо, не дождавшись ответа на предыдущее, но я начал испытывать нетерпение. Не слишком ли это топорное слово? Я имею в виду, что с нетерпением жду Вашего ответа, но он так и не пришел, и я беспокоюсь, что как-то расстроил Вас или что произошло нечто такое, что не позволяет Вам дальше писать мне, и тогда я, разумеется, начинаю придумывать бог весть что. Я не считаю себя человеком с богатым воображением, но если дело касается катастроф, которые грозят всему живому, мое воображение включается на полную мощность. Прошлой ночью я не мог заснуть. Я спустился на первый этаж, сел за письменный стол и стал вглядываться в темноту. Лунный свет едва выхватывал очертания немногочисленных предметов моего интерьера и освещал окружающий мир ровно настолько, чтобы я мог удостовериться: как бы грустно мне ни было, медвежонок Питер все еще улыбается. Это вселило в меня надежду, что Вы тоже все еще улыбаетесь, что у Вас есть причины не отвечать мне, и это исключительно радостные причины, о которых Вы непременно расскажете в следующем письме, когда у Вас появится свободное время. Я решил, что снова напишу Вам, даже не дождавшись ответа, просто чтобы сообщить, что скучаю по весточкам от Вас. Вы открыли передо мной возможность разговаривать о вещах, о которых я никогда раньше не говорил, и понимать то, что доселе было скрыто внутри. Теперь на душе у меня мир и покой, какого не было прежде. Я стал счастливее. Хотел бы, чтобы Вы об этом знали.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

8 февраля

Дорогой Андерс,

мне бы так хотелось пришить себе улыбку, как у медвежонка, но я не могу. Все изменилось. Нет. Ничего не изменилось. Просто я в один момент обнаружила, что имела ошибочные представления обо всем в своей жизни. У меня Ваши письма о Карин и о медвежонке. Думаю, на этом нам стоит закончить. Вы остаетесь счастливым. Я остаюсь человеком, который разделил с Вами Ваше счастье. Не хочу обременять Вас своим несчастьем.

Тина

Силькеборг

9 февраля

Дорогая Тина,

я не понимаю. Как это «закончить»? Вы же понимаете, как важно мне стало разговаривать с Вами. Вы стали моим проводником на пути от печали к радости. Притом что я никогда не видел Вашего лица, не дотрагивался до руки, не разделил с Вами ни одного ужина. Я не могу поверить, что Вы не дадите мне шанса сделать то же самое для Вас. Вы должны рассказать мне, что произошло. Прошу Вас.

Я не перестану о Вас думать и гадать, что же случилось, пока Вы не напишете. Я не перестану Вам писать, пока Вы не ответите.

С любовью,

Андерс

Бери-Сент-Эдмундс

16 февраля

Дорогой Андерс,

простите меня. Вы правы. Я обязана объясниться. Думала, не смогу об этом написать, но потом вспомнила, что все это время мне очень помогало записывать свои мысли и отправлять Вам. Возможно, рассказав эту историю Вам, я снова смогу себе помочь.

Из Инвернесса я вернулась на день раньше, чем планировала. Поняла, что мы с Мэри и Василием провели друг с другом достаточно времени, если учитывать все обстоятельства. Поэтому я села в поезд и написала Эндрю сообщение с просьбой встретить меня вечером на вокзале. На этот раз я сделала пересадку в Эдинбурге, Йорке и Питерсборо. Днем было серо и туманно, вечерний мрак показался слишком густым и мутным, свет фонарей, попадавшихся нам по пути, расплывался в тумане блеклыми пятнами. Когда я наконец добралась до Бери-Сент-Эдмундса, то чувствовала себя нечеловечески усталой. Эндрю ждал меня сразу за турникетом, и я испытала облегчение, заметив его готовность взять у меня чемодан, заключить меня в объятия. Я думала, что буду рада оказаться дома, но когда мы въехали во двор, не испытала ни малейшей радости. Только вялое облегчение от того, что долгое и утомительное путешествие подошло к концу. Я вошла в дом из туманной темноты и увидела Эдварда, который сидел за столом в рубашке. Воротник и волосы торчали дыбом из-за того, что он недавно стянул через голову рабочую спецовку. Перед ним стоял чайник с только что заваренным чаем, а на чайнике покоился теплый чехольчик, который я связала много лет назад. Вязкой ромбиком. Я тогда ужасно гордилась собой, что смогла связать такую сложную вещь, и с тех пор стоит мне обратить на нее внимание (мы, разумеется, пользуемся ей каждый день, но Вы же знаете, как это бывает с вещами, которые видишь каждый день: внимание на них обращаешь разве что изредка), как меня тут же наполняет радость, что этот чехол я сделала своими руками, что он очень красиво и качественно связан.

На мгновение мне стало тепло и приятно, когда я заметила чехольчик на чайнике, Эдварда, который снял спецовку и приготовил чай, зная, как я буду рада выпить чашечку после долгой дороги. Чай он заваривал слишком крепко, а спецовка наверняка лежала на полу в прачечной в ожидании, что я приду и положу ее в стиральную машину, но все же. Он старался. Я пила чай, а Эдвард рассказывал мне все, что произошло с тех пор, как я уехала (все, да не все, но к этому я скоро перейду). То, что он рассказывал, было мне знакомо. Он говорил в своей привычной манере, но теперь я слышала его речь более ясно, потому что пропускала ее через фильтр воспоминаний о том, как еще совсем недавно разговаривали друг с другом и со мной Мэри и Василий. Эдвард перечислил мне все, что вывело его из себя. Как женщина, которая выгуливала собаку, не могла ее как следует контролировать; как он запланировал установку солнечной фермы, и это означало постоянное движение спецтехники по нашей территории; как поставщик сельскохозяйственного оборудования не смог доставить какую-то запчасть за обещанные двадцать четыре часа; как в холодильнике не оказалось топленого сала, когда ему захотелось сделать гренки; как он не смог найти пару своих любимых носков, хотя обыскал буквально весь дом. Если за то время, пока я отсутствовала, и случилось что-то хорошее, Эдвард даже не подумал об этом упомянуть.

Если бы я не была такой уставшей, я бы сразу нашла ему топленое сало и любимые носки. Я с высокой точностью могла сказать, где лежит и то и другое. Конечно, я осознаю, что так происходит только потому, что я всегда сразу бегу на поиски того, в чем Эдвард нуждается, но никак не может найти. У него полностью атрофировался навык находить свои вещи. Зачем он ему, когда достаточно позвать меня, и все найдется само? Но тем вечером я слишком устала, и во всем, что он потерял (а он тщетно пытался вспомнить, что же еще искал и никак не мог найти, точно было что-то еще), не было сиюминутной необходимости, так что я просто пошла спать.

Я ожидала, что спальня за время моего отсутствия превратится в свалку вывернутой наизнанку одежды и грязных простыней. Но комната оказалась чистой и прибранной. Первозданный вид спальни, так же, как чай, чехольчик на чайнике и снятая спецовка, заставил меня почувствовать благодарность Эдварду. Такая любезность не свойственна для него. Ему приходится постоянно делать над собой усилие, чтобы сделать мне что-то приятное. В комнате было так чисто, что я мельком подумала, не спал ли он в другой комнате, поскольку знал: мне понравится, если я найду спальню в таком нетронутом виде, но я заснула раньше, чем додумала эту мысль до конца.

Когда я проснулась следующим утром, Эдвард уже ушел. Я лежала в постели, оглядывала комнату и думала: наверное, Эдвард попросил Сару перестелить постель. Однако простыни были те же, что я застелила перед отъездом. «Значит, спал в другой комнате, – сказала я себе. – Проверю после завтрака, потому что поддерживать порядок во всем доме – моя обязанность».

Вы, наверное, все уже поняли. И удивляетесь, почему я трачу столько бумаги на описание чайного чехольчика и чистого постельного белья. Знала ли я, когда чистила зубы, когда натягивала джемпер, когда расчесывалась? Не могу сказать. Я пребывала в безопасном «до»; вероятно, я и догадывалась, что скоро наступит «после», но для меня оно пока не наступило.

Я спустилась на кухню. Там меня встретили Тэм, Эндрю и Эдвард. От них веяло свежим воздухом, резкий утренний ветер все еще ощущался в складках одежды и волосах. Эндрю поднялся, чтобы налить мне кофе из стоявшей на плите кофеварки, а я обратилась к Эдварду, усаживаясь за стол, праздно, очень праздно, как будто этот вопрос прошел в моем сознании разве что по касательной и с ним нужно разобраться, пока мы не перешли к обсуждению более важных вещей и событий:

– Где ты ночевал, пока я была в отъезде?

– Что? – переспросил Эдвард, как будто не услышал моих слов. Но он прекрасно их услышал, и я сама – впервые – услышала саму себя. Я наконец поняла вопрос, который задавала себе с тех пор, как улеглась в постель накануне вечером. Я подняла взгляд и обвела им лица троих мужчин, которые смотрели прямо на меня, и все, что я, как мне казалось, знала и понимала о своей жизни, разом рухнуло. Я не имела ни малейшего понятия о том, кто я. Кто та женщина, что жила в этом доме столько лет. Родила этих детей. Была женой этому мужчине.

Мне почти невыносимо писать дальше, но я все же расскажу историю до конца. Испив эту чашу до дна, я, возможно, смогу объяснить самое важное. Объяснить, как я себя чувствую.

Тэм встал и вышел из кухни. Эндрю остался. Эдвард сказал:

– Не могу понять, на что ты намекаешь.

– Я спросила, может быть, ты спал в одной из гостевых комнат.

Я посмотрела прямо ему в глаза. У мужа загорелое лицо, результат тяжелой трудовой жизни. Его голубые глаза окружают тысячи мелких морщин. Эти морщины словно белые нити на бронзовых щеках, потому что он всегда готов рассмеяться или нахмуриться, и каждый раз его лицо как будто сминается, а кожи в мельчайших бороздках никогда не касаются лучи солнца. Вот что я заметила в тот момент: глубокий загар и яркие белые линии на лице, лишенном малейшего выражения. Важно было то, что он сказал следом. Даже не проверяя, я была уверена, что он не ночевал ни в одной из гостевых комнат. А если и так, то он был там не один. Я понимала это по его лицу, по лицу Эндрю, по тому, как быстро ушел Тэм. И если бы он мне соврал, я не знаю, что бы я сделала. Возможно, ударила бы его, хотя никогда в жизни никого не била и, скорее всего, не смогла бы пойти на это и сейчас. Возможно, я бросила бы что-нибудь на пол, разбила бы что-нибудь, меня могло бы стошнить прямо в комнате. Если бы он солгал, я утратила бы последние остатки собственного достоинства, за которые держалась, пытаясь разобраться, что со мной происходит.

Но он не соврал. Он повернулся к Эндрю и попросил его выйти. А потом рассказал мне правду. То есть факты. Их я поняла. С пониманием всего остального у меня возникло куда больше проблем: как он себя чувствовал, о чем думал. Я не знаю, чему из этого стоит верить.

Итак, факты. Уже больше года он состоит в отношениях с другой женщиной. Ходит к ней домой днем, когда я думаю, что он играет в гольф, иногда вечером, когда я думаю, что он на собраниях, в пабе или на официальных ужинах. Он провел гораздо меньше времени на рынке сельскохозяйственных товаров и на соседних фермах, чем говорил мне. Чтобы провести больше времени с ней. В редких случаях, когда я уезжала куда-то с ночевкой, или чуть чаще, когда у него находился предлог уехать из дома (конференции, турниры по гольфу), он проводил ночи в ее доме. Я ничего не замечала. Я ни на секунду ничего не заподозрила.

Сначала я впала в ярость. Я не так-то часто бываю зла, по-настоящему зла. Обычно я не готова признать, что меня оскорбили, и редко чувствую себя вправе испытывать такие сильные чувства, чтобы открытая ярость показалась оправданной реакцией. Когда Эдвард рассказал свою историю до конца, я так разозлилась, что не могла произнести ни слова. Но больше всего меня потряс не сам факт измены и предательства (это важно, и к этому я перейду чуть позже), а одна деталь. Женщина, с которой он завел интрижку (почему люди называют это таким словом? Что оно вообще значит? Это слишком легковесное слово, и я запретила себе его использовать, но оно тут как тут, само проскользнуло на экран), – это Дафна Тригг. Дафна Тригг. Женщина, которую я в грош не ставлю. Женщина, чьи взгляды и мнения всегда банальны, невежественны и предвзяты. Женщина, чей круг интересов узок и тривиален, зацикленная исключительно на себе. Я могла бы (впрочем, я не до конца в этом уверена) проглотить весь ужас того, что моего мужа привлекла женщина, возмутительная в своей ординарности и скудоумии, если бы она была привлекательнее меня физически. Не могу сказать, что я очень высокого мнения о своей внешности, и готова признать, что Дафна симпатичнее меня или, по крайней мере, была симпатичнее, но точно не на порядок. Мы обе претендуем разве что на место в категории не уродин, но и не красавиц. Она моложе на шесть или семь лет, но отягощена лишним весом и не имеет ни малейшего представления о том, как должна одеваться женщина ее возраста и телосложения. Я, возможно, одеваюсь небрежно, но посмешищем меня назвать нельзя.

И более того. (Меня начинает трясти от злости. Простите. Так я почувствовала себя в момент его признания, и желчь снова поднимается во мне, когда я начинаю об этом думать.) Эдвард не только решил изменить мне с человеком, которого я никогда не смогу признать более привлекательным партнером во всех смыслах (ни в эмоциональном, ни в физическом, ни в качестве собеседника). Он решил изменить мне внутри нашего круга, внутри общины и даже семьи. Я бы не сказала, что мы знали Дафну и ее мужа очень хорошо, но все же мы были знакомы много лет, посещали одни и те же мероприятия. Она знает женщин, с которыми я близко знакома и некоторых могу назвать своими подругами. Невозможно, чтобы я была единственной, кто ничего не знал о происходящем. Уверена, большинство было в курсе. За последние несколько месяцев она буквально стала членом нашей семьи, устроившись работать на ферму. У меня есть полное право испытывать ярость.

Потом, когда я вышла из кухни, не дослушав его оправданий, и спряталась в курятнике, чтобы все обдумать, я начала понимать, насколько важнее, чем фигура Дафны Тригг, было само предательство мужа. Как Вы знаете, я давно задаю себе вопрос, во что и почему превратилась моя жизнь, но у меня, по крайней мере, было представление о том, что это за жизнь. Где нити утка и нити основы. Где твердая земля, а где болото. Мне казалось, я знаю, где ткань моей жизни едва заштопана, а где стоит аккуратная заплатка, но несмотря на все недостатки материала я верила в его принципиальную целостность.

Я понимала, что между мной и Эдвардом нет страсти. Что существуют темы, которые интересуют меня, но совершенно безразличны ему; темы, которые увлекают его, но не меня. Я понимала, что стала женой фермера и, вне зависимости от того, был ли это мой собственный выбор или нет, справлялась со своей работой так хорошо, как только могла. Я понимала, что занимаюсь всем этим, потому что верна Эдварду, который все эти годы давал мне чувство защиты и опоры. Я чувствовала себя обязанной быть верной, потому что, если закрыть глаза на отсутствие страсти и постоянное избегание интересных мне тем, он хороший человек. Я думала, что выбрала неверный путь, но пока Эдварда все устраивало, я должна была делать все, чтобы сохранить наш союз, ведь он хороший человек. Да, я так думала: он хороший человек, который верен мне. Но я ошибалась. Ошибалась на самом базовом уровне, и как же мне теперь относиться к жизни, которую мы жили плечом к плечу? К десятилетиям, прожитым в доме, который я не выбирала. Какой во всем этом смысл? Как можно было быть такой дурой?

Я так долго и тихо сидела на грязной соломе в курятнике, что куры начали клевать мои ботинки, проверяя, не застряло ли в подошвах что-нибудь съедобное. Одна курица подняла шум, чтобы оповестить весь свет о том, что она отложила яйцо, а другая бросилась к ней, чтобы клюнуть, когда несушка покинула домик. Если бы я помещалась в этот домик для несушек, я заползла бы туда, чтобы скрыться от любопытства и злорадства куриц, среди которых живу.

Мне трудно избегать Эдварда. Он постоянно ищет встреч со мной, пытается объясниться, извиниться, переубедить меня. Мне некогда подумать о своем положении, поэтому я приняла решение уехать, по крайней мере до тех пор, пока не разберусь, что все это значит. Я чувствую, что мне не на что рассчитывать. Нужно посмотреть на все, что я сделала, и попытаться взглянуть на свою жизнь свежим взглядом, с опорой на это новое знание. Одна из вещей, которые мне необходимо обдумать, – это наша с Вами переписка. Вынуждена попросить Вас проявить терпение. Не отвечайте на это письмо. Я знаю, что бы Вы ни написали, Ваши слова будут полны чуткости и доброты, а для меня это невыносимо. Прошу, подождите, пока я не приду в себя, пока обе мои ноги не будут снова твердо стоять на земле.

Тина

Силькеборг

27 февраля

Дорогая Тина,

по Вашей просьбе я хотел дождаться Вашего следующего письма и добросовестно ждал, но мне становится все сложнее чем-то заполнять свое время. Вы сами знаете, какое значение для меня имеет наш постоянный диалог. Что же мне теперь делать? Принимать у себя родных, ездить в гости к родным, ходить на работу. Но что насчет того времени, когда я не занят ни одним из этих трех дел? Что насчет тех долгих часов, которые я хотел бы проводить, размышляя о написанном Вами в письме, прикидывая, чем хотел бы ответить? Что насчет моментов, когда я замечаю что-то в окружающем мире и хочу поделиться этим с Вами, когда я замечаю нечто, на что Вы обратили мое внимание? Получается, мне нечем заполнить не только время. Когда я не получаю Ваших писем, внутри меня образуется пустота.

Часть времени я потратил на то, чтобы перечитать все полученные от Вас письма. В самом начале, помните, Вы написали, что вместе с Беллой всегда планировали доехать до Толлундского человека. Когда у Беллы появились проблемы с бывшим супругом и началась борьба за дочь, по Вашим словам, одна из вас постоянно говорила: «Настал тот самый момент, которого мы ждали». Вторая, сопротивляясь, говорила: «Нет, это еще не он». Я уверен, что, если бы она была жива, Белла уговаривала бы Вас поехать прямо сейчас, потому что нет ни единой причины, почему Вы не должны этого делать. Вы берегли эту поездку, если я правильно Вас понял, до того самого Момента. Вот он, нужный момент. Приезжайте в Силькеборг. Музей открыт ежедневно. Транспортное сообщение удобное. Небо, погода, характер местности в Бери-Сент-Эдмундсе, должно быть, мало отличаются от того, что Вы найдете в Силькеборге. Однако отсюда мир вокруг покажется иным.

Я буду ждать Вас. Если бы Вы захотели, я бы сам к Вам приехал, но, считаю, нам нужно впервые встретиться именно здесь. Под одной крышей с Толлундским человеком.

Если Вы не ответите на это письмо, я не узнаю, получили ли Вы его, или решили не отвечать, или оно к Вам не попало, где бы Вы сейчас ни были. Разумеется, я пишу эти слова, чтобы Вам было труднее не ответить.

Я ничего не скажу о том, чем Вы поделились со мной в последнем письме. Не чувствую себя вправе до тех пор, пока Вы сами не спросите моего мнения. Пока не спросите, что я чувствую. Одно могу сказать: я думаю о Вас каждый день, и у меня болит за Вас сердце.

С любовью,

Андерс

Квартира Белл

Бери-Сент-Эдмундс

5 марта

Дорогой Андерс, да, не скрою, Вы сделали все, чтобы я не смогла не ответить. Правда в том, что я сама очень хотела Вам написать, но несмотря на то, что это чистая правда, я далеко не уверена, что это будет правильно. Поясню ниже.

Сейчас я живу в квартире Беллы, в городе. Квартира принадлежит Алисии, и она выставила ее на продажу после смерти матери, но толком продать так и не попыталась. Она игнорирует просьбы риелторов очистить квартиру, сделать в ней ремонт, изменить интерьер и уже ответила отказом на пару предложений о покупке. Тем временем сама она несколько раз приезжала сюда. Живет она по-прежнему в Италии. Из-за того, что Алисия так и не разобрала мамины вещи, квартира до сих пор несет на себе отпечаток Беллы. Кажется, что она все еще здесь, только в соседней комнате. Здесь пахнет так же, как пахло при жизни Беллы. Думаю, поэтому Алисия не хочет расставаться с квартирой. Я всегда заходила сюда, когда она приезжала погостить, и каждый раз у меня возникало ощущение убежища. Раньше я думала, что это убежище Алисии, а теперь оно стало и моим.

Хотя беспорядок в этой квартире не меньше, чем в моем доме на ферме, именно в беспорядке здесь кроется возможность развития. Каждую вещь в любой момент можно взять и использовать. Вот гора книг, которые можно почитать; вот вырезанные из журналов статьи, которые можно спрятать в нужную папку или выбросить; тапочки ждут момента, когда дверь запрут на ночь и можно будет медленно погружаться в состояние комфорта и лености. Не то что затвердевшая корка бесполезных безделушек, которой покрыт дом на ферме. Когда я поняла, что больше не могу там находиться, я договорилась с Алисией и перебралась сюда. Я закрыла за собой дверь, достала из гардероба фиолетовую кофту Беллы с вышивкой и долго-долго плакала в нее. Плакала, пока не услышала ее голос, уговаривающий меня остановиться. Взять себя в руки.

Я здесь уже неделю и каждый раз, возвращаясь домой, по-прежнему чувствую одновременно и шок оттого, что Беллы здесь нет, и прямо противоположное ощущение тепла и безопасности. Я немного прибралась: сложила все в ровные стопки и кучки, выбросила всякий мусор, оттерла до блеска кухню, заменила сковороды и кастрюли, которые не смогла отчистить достаточно, чтобы в них можно было готовить пищу. Надеюсь, мне удалось сохранить в квартире баланс между тем, как ее видит и хочет видеть Алисия, то есть домом, полным воспоминаний о Белле, и комфортным местом для жизни.

Вот и закончились события, о которых мне писать легко и приятно. Я перебирала в голове все остальные темы, которыми могла бы заполнить страницы (списки принадлежавших Белле шарфиков, смешные истории о местах, где я находила сережку без пары во время уборки, анализ ее музыкальных вкусов, если судить по коллекции компакт-дисков). Но, на самом деле, для чего Вам все это читать? Я же знаю, что Вы ждете, когда я расскажу о своих эмоциях, о состоянии моего брака. И насколько же сложнее говорить об этом.

Давайте я расскажу для начала, что мне удалось узнать. Я теперь знаю, кто был в курсе, пока я жила как ни в чем не бывало и ни о чем не догадывалась.

Эндрю. Он говорит, что все понял, когда Дафна стала каждый день появляться в рабочем кабинете и Эндрю стал часто видеть их вместе. Я тоже могла бы их раскусить, если бы видела их вместе, но рядом со мной они вели себя осторожнее. При мне они редко появлялись вместе. Но даже если бы я наблюдала их рядом друг с другом, я была настолько слепа, что одного взгляда было бы далеко не достаточно, чтобы уловить особую связь. Теперь я понимаю, как тяжело было Эндрю знать об этом романе. Он не уверен в себе и несчастлив, но мы так и не нашли способа поговорить об этом.

Тэм. По-моему, он знал обо всем с самого начала. Он считает всю ситуацию огромным неудобством, которое мы с Эдвардом ему причиняем. Сын не хочет иметь к этому никакого отношения, ему не интересно, кто прав, кто виноват. По его мнению, мы с мужем оба в равной степени виноваты в преступлении, которое совершили, – нарушили слаженную работу фермы и причинили ему дискомфорт.

Сара. Я не знаю, сколько времени она уже в курсе, и не собираюсь выяснять. Потому что чувствую ухмылку за ее состраданием, как булавку, оставленную на изнанке свитера, который только что закончила вязать.

Мои подруги. Я поняла, что все они знали, потому что они сразу же начали звонить и предлагать выплакаться. Получается, они были в курсе этих отношений, раз так быстро сориентировались, стоило правде выйти на поверхность. Я никогда не плачусь ни в чьи жилетки. Никогда не делала этого и не испытывала такой потребности. (До этих пор. Сейчас я плачусь в жилетку Вам, мой милый Андерс. Как мне все это вынести?)

Мэри не знала. Для меня это огромное облегчение. Я искренне верю, что она сказала бы мне, если бы знала. Мэри говорит, что ей было не по себе, но вовсе не из-за Дафны.

Еще теперь я знаю, что Эдвард давал Дафне деньги или, по крайней мере, разрешал ей их брать. Я знаю об этом, потому что она лично сделала все, чтобы я узнала. Эдвард этого не упомянул, и на самом деле денежные вопросы не особо меня интересуют. Но Дафне, очевидно, хотелось, чтобы я узнала. Она вышла из рабочего кабинета, когда я вернулась на ферму, чтобы забрать кое-что из одежды, и заговорила со мной во дворе. Я ожидала, что одного ее вида будет достаточно, чтобы снова впасть в ярость, но, когда она доковыляла до меня на своих каблучищах и заговорила так покровительственно, мне стало ее жаль. Я осознала, что в этой истории она такая же жертва, как я. Она попросила прощения, сказала, что не хотела, чтобы я узнала, но, возможно, это и к лучшему, потому что Эдварду, конечно, приходится непросто. Он такой добрый человек, ему невыносима мысль о том, чтобы причинить мне боль, и только поэтому он столько времени держал все в секрете. А еще труднее приходилось ей, ведь она не могла открыто жить с мужчиной, которого любит. Он позаботился о том, чтобы она не чувствовала себя стесненной в материальном смысле из-за его сердобольности по отношению ко мне. Она выразила надежду на то, что между нами не останется обид.

Слушая все это, я задумалась, действительно ли она верит, что Эдвард собирается заменить меня ей, или пытается убедить в этом саму себя. Я могла бы сказать, что это не так, но не стала. Скоро ей предстоит понять, что она живет иллюзиями. Возможно, со мной не так весело, как с ней, но зато от меня куда больше пользы. Не могу представить, чтобы Дафна готовила и убиралась, стирала и гладила, работала на ферме, заботилась о наполнении кухонного шкафа всем, что желает обнаружить внутри любой человек, открывающий кухонный шкаф, знала, где найти все, что требуется найти, подшивала и штопала все, что прохудилось, записывала всех, кого надо, к терапевту, дантисту, парикмахеру, подологу, ветеринару, а также не забывала всем напомнить, на какой день и час они записаны. Если Эдвард захочет, чтобы Дафна занималась всем этим и много чем еще, ему придется ее об этом попросить. И даже если она согласится, жалоб и обид не избежать. И даже если она согласится и выполнит возложенную на нее задачу, качество работы будет далеко от идеального. Я видела, как она справляется с рабочими обязанностями, и точно знаю: она не подойдет Эдварду в роли жены. Разве только любовницы. Он это знает. Он не хочет терять меня, не хочет, чтобы я уходила, в чем я не сомневаюсь теперь, когда первая буря утихла, но Дафна этого не знает. И вот я стояла напротив нее во дворе, держась за дверь машины, ногами в жидкой мартовской грязи, и слушала ее голос, которым она пыталась перекричать завывания ветра. Она рассказывала мне, как здорово все сложилось, и я жалела ее. Несмотря на то, что быть мной сейчас совсем не просто, по крайней мере, я могу быть благодарна богу за то, что я не Дафна Тригг.

Вопросы, на которые у меня пока нет ответов: почему Эдвард так поступил? Что дальше? Где мое место во всем этом?

Эдвард предложил много объяснений для своей измены. Они меняются в зависимости от его настроения. Когда он чувствует себя оскорбленным, потому что я не отвечаю, он говорит, что я сама во всем виновата. Что я холодная, незаботливая. Меня никогда не увлекало то, что увлекало его. Это правда. Когда он впадает в отчаяние из-за моего возможного ухода, он берет всю вину на себя. У него есть желания, и он не смог их контролировать. Это могло бы быть правдой. Когда он оскорблен и одновременно находится на грани отчаяния, он винит во всем Дафну. Это она его соблазнила. Я не думаю, что в этом есть хоть капля правды.

Что будет дальше? Я не знаю, что об этом думает Эдвард. Я знаю, он не хочет нашего расставания, но в то же время он не произнес ни одной фразы, из которой я могла бы сделать вывод, что он готов порвать отношения с Дафной, если от этого зависит, уйду я или останусь. Думаю, он занял выжидательную позицию. Он не знает, что я думаю по поводу будущей жизни. И вот я вынуждена перейти к самой сложной части.

Когда правда вскрылась, моей первой реакцией было бешенство. Я ощутила себя чистой и непорочной женщиной, которую гнусно предали те, кому она доверяла. Те, кому она честно служила. Но, успокоившись, я начала сомневаться в собственной непорочности. Из-за Вас. Так и вижу, как Вы восклицаете: «Но мы никогда не виделись, разве можно сравнить переписку с повторяющейся физической изменой?» Позвольте объяснить. Самое незначительное из всего содеянного Эдвардом – это секс. Что такого уж страшного в сексе? Если бы он ходил на сторону десяток раз, каждый раз со случайными незнакомками, я, наверное, расстроилась бы, посчитала его слабым мужчиной, но на нашу жизнь как пары это вряд ли бы повлияло так сильно. На самом деле я нередко задумывалась, изменяет ли он мне, и, взвесив все, приходила к выводу, что да. Теперь у меня есть все основания в этом не сомневаться. Что мне кажется совершенно из ряда вон выходящим в его отношениях с Дафной Тригг, так это их затяжной характер. Это означает, что у этих отношений есть эмоциональное измерение. Он отвернулся от меня как от человека, а не только как от сексуального партнера. Понимаете? Я ведь делаю ровно то же самое. Я тянусь к Вам как к сердечному партнеру, партнеру, способному разделить мои эмоции, и я скрывала факт нашей переписки от мужа, потому что мы с Вами достигли такого уровня духовной близости, что муж мог бы почувствовать себя униженным, третьим лишним. По крайней мере, представляя, что мы с Эдвардом поменялись бы местами и я бы обнаружила подобную переписку, которую он вел с другой женщиной, я понимаю, что почувствовала бы себя униженной и чужой. Предполагаю, он чувствовал бы себя аналогичным образом.

Выше я упомянула, что Мэри ощущала неловкость, хотя ничего не знала о неверности отца. Неловко и неспокойно ей было из-за меня. Я ведь рассказала ей о нашей переписке. И тогда Мэри начала осознавать, какая пропасть разделяет нас с Эдвардом. Она поняла, что наш с ним брак может распасться, но не из-за того, что он сказал или сделал, а из-за того, что говорила и делала я.

Я не могу сказать Эдварду: «Я ухожу» – и выйти из дома с высоко поднятой головой. Мне нужно тщательно обдумать, где мы с ним оба оказались. Возможно, его интрижка неслучайно началась сразу после того, как между нами завязалась переписка. Возможно, я отдалилась от него, потому что стала больше интересоваться тем, что мы рассказывали друг другу, чем тем, что рассказывал мне Эдвард. Что меня больше интересовали Вы, чем он. Я должна приложить усилие, чтобы увидеть, существует ли путь обратно, туда, откуда мы начали. Я должна попытаться, потому что не так уж невинна сама. Понимаете? Ну вот. Я задала вопрос. У Вас есть право на него ответить. Каким бы ни был Ваш ответ, я его прочту.

Что бы ни случилось дальше, знайте: наша переписка очень много значила для меня. Она давала мне силы жить, давала мне чувство освобождения. Не знаю, удалось ли мне выразить, как много значили для меня Ваши письма. Есть ощущение, что я оставалась более сдержанной и дарила Вам меньше тепла, чем Вы мне. Теперь я чувствую, что должна сказать Вам правду: наше общение заполнило все мое сердце, весь мой разум, не оставив ни единого зазора. Но оно увело меня слишком далеко от той точки, в которой я приняла решение выйти замуж за Эдварда более сорока лет назад. И это неправильно.

Тина

Силькеборг

8 марта

Дорогая моя Тина,

я все понимаю. Но не могу согласиться. Это будет долгое письмо. Я знаю, что Вы дочитаете его до конца. Я как мог собрал воедино все свои мысли и надеюсь, этого будет достаточно, чтобы объяснить свою позицию.

Сначала позвольте сказать пару слов о проживании горя. В этом я кое-что понимаю. Когда Вы описываете, как чувствуете себя в квартире Вашей подруги Беллы, я невольно вспоминаю офис, который Биргитт арендовала в Орхусе. Я не рассказывал об этом? Вроде нет. По образованию Биргитт была дизайнером, и когда мы только поженились, она работала в агентстве, которое создавало рекламу, делало проекты постеров и брошюр, но наемный труд был явно не для моей жены, поэтому, заработав немного денег, она начала брать дизайнерские проекты на фриланс. Сначала она работала из дома, но ей не хотелось смешивать эту часть своей жизни с домом и семьей, поэтому мы сняли в Орхусе офис. Когда ей приходил заказ, она рано утром садилась на поезд и возвращалась домой под вечер. Я тяжело переживал ее отъезды. Я ждал ее на станции, и до самого момента, когда она показывалась вдалеке, идущая по платформе, я был уверен, что никогда больше ее не увижу. Мне страшно не нравилось, что ее офис располагался в Орхусе – туда слишком долго добираться, а еще этот город стоит у моря. Я представлял себе, как однажды она выйдет из офиса и повернет не к железнодорожному вокзалу, а к берегу, в гавань, откуда отправится прямиком на поиски того, что утратила в детстве. Но мои опасения не оправдались. Думаю, я неправильно понимал место работы в ее жизни. Она всегда старалась поддерживать себя в равновесии, и позже я понял, что ее жизнь похожа на качели (это слово пришлось искать в словаре, и оно мне очень нравится): на одном полюсе офис, на другом – неясная, но сильная тяга к океану и свободе от тоски. Мы с детьми находились посередине, так что она никогда не попала бы к морю сразу из офиса, не встретившись со мной.

После ее смерти я несколько недель не ездил в офис. Я почти забыл о нем, но потом заметил, что с меня по-прежнему снимается ежемесячная арендная плата, поэтому поехал в Орхус, чтобы забрать оттуда вещи. Я ни разу не был там за все эти годы, так что помещение было для меня совершенно незнакомым, но, когда я открыл дверь, мне показалось, что Биргитт покинула его считаные мгновения назад. Или даже скажу по-другому: она словно все еще была там, но пряталась от меня. Комната оказалась маленькой, но при этом в ней было довольно много мест, куда можно спрятаться (под креслом, под столом, между окном и занавеской). К моменту своей смерти Биргитт выполняла всю работу на компьютере. Она в основном оформляла сайты и больше не нуждалась в кульмане и шкафчике, полном бумаги, картона, карандашей и красок, которые были необходимы ей в самом начале дизайнерского пути. Вместо всего этого она принесла в офис подушки и одеяла и наделала гнезд. Мне никогда не приходилось оказываться в помещении, таком наполненном и пустом одновременно. Я не мог уйти, трудно было даже пошевелиться. Пока я стоял в дверном проеме, на лестнице появился молодой человек, который поднимался на верхний этаж со стаканом кофе. Он спас меня. Он отправил меня купить себе кофе, а когда я вернулся, жалюзи были подняты, одеяла и подушки сложены, отчего казалось, что в офисе осталась одна лишь мебель, ничего больше. Он пробыл со мной до самого обеда, на помощь пришли и другие сотрудники из соседних офисов, они приносили с собой коробки для бумаг и мешки для мусора. А еще там были всякие объекты. Я никогда их раньше не видел, но, если бы кто-то выложил их на столик на улице, по которой я шел, точно остановился бы и сказал: «Это вещи из коллекции моей жены». Они никак не были связаны со мной и друг с другом, так что я просто сложил их в коробку и оставил соседям по офису, чтобы они решили самостоятельно – выбросить их, отдать кому-то или оставить себе. Так же, как мы (с Вашей помощью) поступили с объектами, оставшимися после Биргитт у нас дома.

Я не собирался рассказывать об этом так подробно. Хотел только описать свои чувства по поводу помещения, в котором столько всего осталось от ушедшего навек человека и которое в то же время кажется совершенно пустым. Как квартира Беллы. Но то, что я писал, заставило меня задуматься о других вещах. К ним я вернусь чуть ниже.

Вы пишете, что чувствуете себя виноватой из-за нашей переписки. Моей первой мыслью было: «Нет, это не так». Я подумал: «А что, если бы я был молодым человеком двадцати четырех лет или, с такой же вероятностью, восьмидесятичетырехлетним стариком?» Тогда никто не усмотрел бы никакой проблемы в письмах, которыми мы обмениваемся. Вас можно было бы обвинить разве что в доброте к мальчику, которому еще предстоит познать мир, или к старику, которому нечем заполнить свои дни. Но когда я попытался развить эту мысль в полноценный аргумент, которым мог бы воспользоваться в споре, чтобы Вы не отвергли нашу дружбу, я понял, что мой аргумент слаб. Наши письма так много значили для нас обоих, потому что мы оба достигли примерно одной и той же точки на жизненном отрезке. Впереди у нас меньше, чем позади. Определяющие нас дороги давно выбраны. Но осталось достаточно времени, чтобы что-то изменить. Так что сразу скажу: эти письма легли в основу такой связи, которую можно назвать отношениями лучших друзей. Даже притом, что мы никогда не встречались. Меня больше интересует Ваше мнение, чем мнения людей, которых я встречаю каждый день. Вы нравитесь мне больше, чем люди, которых я вижу каждый день. Если бы мы встретились лично, думаю, чувство симпатии, которое я к Вам испытываю, могло бы перерасти в любовь. Даже не так. Когда мы наконец встретимся, я думаю, чувство симпатии, которое я к Вам испытываю, перерастет в любовь. Несмотря на эти слова, я все же не могу согласиться с тем, что Вы каким-то образом виноваты в произошедшем в Вашей семье. Вина – это вопрос обстоятельств. Обстоятельства никогда не бывают однозначны. Позвольте, я расскажу Вам историю из детства.

Когда мне было шестнадцать лет и я еще жил с родителями в Орхусе, как-то вечером я шел через парк. Смеркалось. Вокруг не было ни души. Вдруг из кустов выскочила девочка, совсем малышка, лет трех-четырех. Я оглянулся. Никого. Я взял ребенка за руку, обошел вместе с ней кусты и, поскольку так никого и не увидел, а девочка была очень расстроена, направился вместе с ней к себе домой. Не мог придумать, что еще сделать. У меня есть младшая сестра, и я повел себя так, словно эта девочка – моя сестра. Я вышел из парка и успел пройти метров триста или четыреста по тротуару, когда позади возникла ее мама. Она бежала ко мне, выкрикивала имя девочки, а поравнявшись с нами, вырвала ее руку из моей. Оказалось, она была неподалеку, когда девочка выскочила передо мной из-за кустов. Она пристегивала младенца к автокреслу в машине, припаркованной у входа в парк, и стоило ей отвлечься на минуту, как девочка убежала обратно в парк, продолжая партию в прятки. Осознав, что дочери нигде нет, мама первым делом подумала, что она могла попасть под машину, и начала бегать по тротуару, упрашивая прохожих помочь ей в поисках ребенка. Вокруг меня собралась целая толпа мужчин и женщин. Мне было всего шестнадцать, не самый зрелый возраст, и я решил, что сейчас меня будут поздравлять и благодарить за то, что я нашел заплутавшую малышку. Но они, разумеется, увидели только молодого человека, который держал за руку ребенка, уводя его от мамы. Кто-то из окруживших меня людей заявил, что он полицейский, уточнил мое имя и адрес, а потом посадил в машину и повез домой, чтобы подтвердить рассказанную мной историю. Он поведал о случившемся моей маме и осудил мое поведение. Мне ни в коем случае нельзя было уводить девочку из парка. Нужно было остаться на месте и позвать на помощь или отправиться к ближайшему входу в парк и попросить первого встречного взрослого связаться с полицией. Полицейский сказал, что технически я был виновен в похищении ребенка.

Пока полицейский оставался у нас дома, мама соглашалась с ним, но стоило ему переступить порог, как она тут же сказала мне, что «виновен» – неверное слово. Оно подразумевает, что человек знает, как поступить правильно и выбирает противоположный путь. Она сказала, что я «споткнулся» (я не сомневаюсь, что для этого понятия есть великолепное английское слово, которое Вы мне непременно подскажете, я же пока остаюсь в неведении). Я поступил неверно, но не сомневался, что именно так и нужно было поступить. (Сейчас я понимаю, что Вы можете решить, будто в Дании постоянно пропадают дети, потому что до этого я рассказывал Вам историю детства Биргитт, но эти два события никак не связаны у меня в голове. Малышка, которую я встретил в парке, играла в прятки и только делала вид, что потерялась.)

Когда я думаю о том, что произошло тем вечером, то понимаю, что, если я и ошибся, если и оказался виноватым, то только в результате стечения сразу нескольких неизбежных обстоятельств. Если бы мама более внимательно следила за дочерью; если бы ребенка вовремя научили не убегать от родителей, даже в шутку; если бы меня не воспитали в понимании, что забота о младшей сестре – моя прямая обязанность, эта история вовсе не произошла бы.

Я уверен, Вы давно уже поняли, к чему я клоню, что я пытаюсь сказать с помощью этого небольшого воспоминания из далекого прошлого. Мама была отличной мамой, ее дочь – отличным ребенком (позже, когда все успокоилось, мы встретились, и я уверился, что это так), и я тоже был очень хорошим парнем. Несмотря на все это, в тот день чуть не произошла настоящая трагедия.

Вы говорили, что Эдвард – хороший человек, хотя так Вы характеризовали его еще до того, как узнали правду. Вы честная женщина. Эти обстоятельства Вашего брака создали ситуацию, в которой он вполне однозначно предал Вас, а Вы «споткнулись» (снова это слово) и начали вести себя так, как Вы, будучи честной женщиной, не должны были вести себя в отношении супруга. В истории, которую я Вам рассказал, ответственность за события в первую очередь ложилась на маму. Когда все осталось позади, она сама в этом призналась. Вы спросите, на ком лежит ответственность за события в Вашей семье? Вы оба виноваты в том, что хотели больше, чем получали от брака друг с другом. Возможно, вам обоим следовало поискать чего-то большего, но тогда одному из вас – а может быть, и обоим – пришлось бы чем-то пожертвовать, а Вы рассказали мне, что жизнь, которой Вы жили в результате решения выйти замуж за Эдварда, уже была жертвой.

В создании этого брака участвовали Вы, Эдвард, Ваши и его родители. Если брак распадается, как можно судить, кто виноват в этом? Те, кто вообще придумал все это, или тот, кто сделал первый рискованный шаг, чтобы положить этому конец? Что-то мне подсказывает, что Вашей вины здесь нет. Возможно, мы обменивались письмами дольше, чем Эдвард крутил роман с Дафной Тригг, но Эдвард с самого начала знал, что действует не по правилам. Вы же только искали способ понять, в кого превратила Вас жизнь. Большая удача (впервые английское слово кажется мне недостаточно емким и сильным), что благодаря Вашей потребности понять себя саму мы нашли друг друга. Невозможно представить, что Вы действительно считаете, будто, отправляя мне письма и получая ответы, Вы виноваты наравне с Эдвардом. Теперь перехожу к практике. Использую подход, который помогает мне принимать решения на работе. Какие у Вас есть варианты? Каковы возможные последствия каждого из вариантов? Позвольте мне перечислить их.

1. Никаких изменений. Вы продолжаете жить с Эдвардом на ферме. Он продолжает встречаться с Дафной Тригг, наша с Вами дружба продолжает крепнуть. Единственное изменение заключается в том, что теперь вы оба знаете правду.

Прячась в курятнике в день, когда узнали правду, Вы посчитали бы этот вариант невозможным, чем-то, о чем нельзя и подумать. Но по своему опыту могу сказать, что проще всего обеим сторонам всегда дается компромиссное решение. Разговор развивается так: «Возможно, это не идеальный вариант, он не устраняет сути проблемы, но, в конце концов, это рабочая альтернатива без крупных негативных последствий». Встречи, к которым стороны подходят в полной уверенности, что все должно немедленно и в корне измениться, нередко заканчиваются решением немного подвинуться в ту или другую сторону, но в целом оставить все по-прежнему.

Вы сами поймете, почему это плохая идея. Просто хочу напомнить: Вы, несомненно, утратите самоуважение; Вы будете знать, что нельзя доверять будущему и изменений, скорее всего, все равно не удастся избежать; ничего не изменится к лучшему. С другой стороны, так Вы сохраните брак. Мне не хотелось бы, чтобы Вам показалось, будто я считаю этот фактор незначительным.

Несмотря на то что Вы сами описываете себя как человека, который всегда выступает за равновесие, а значит, за компромисс, я не могу поверить, что Вы из тех, кто согласился бы на такой вариант.

2. Восстановление. Вы с Эдвардом остаетесь жить на ферме. Он обрывает свою связь с Дафной Тригг. Вы прекращаете нашу переписку.

Этот вариант выбрал бы оптимист. Тот, кто верит, что немного усилий и энтузиазм могут заставить работать то, что не сработало в прошлом. Кажется, у этой опции нет недостатков. Это как откатить операционную систему компьютера к более ранней версии, когда все работало без сбоев. Это означает, что вирус можно удалить. Лично для меня такой вариант был бы просто катастрофой, но Вам я желаю только лучшего, и если Вы верите в такой исход, я хотел бы, чтобы именно эту опцию Вы и выбрали. Скажу одно, пока Вы этого не сделали: не останется ни единого шанса найти в кустах пропущенную малину. Ни единого нового побега папоротника, красиво раскрывающегося на Ваших глазах.

3. Возмездие. Вы остаетесь на ферме, а Эдвард уходит к Дафне Тригг, но продолжает управлять фермой, так как это его работа.

Когда я впервые обдумывал варианты развития событий, этот я упустил из внимания. Он подошел бы тому, кто любит роль жертвы и мученика, тому, кто получает удовольствие, наказывая людей за проступки, даже если при этом и сам испытывает боль. Не могу представить Вас в этой роли.

4. Перемены. Вы покидаете дом.

Куда Вы поедете, какую жизнь себе создадите – все эти решения потребуют определенного времени. Сначала нужно принять первое, самое важное. Вариантов у Вас целая масса. Столько ягод, что не сосчитать. В самом начале Вам придется принять решения только по двум вопросам: куда Вы поедете и сколько времени Вам потребуется на принятие следующего решения. (Версии любых вышеперечисленных исходов, разумеется, не исключены.)

Чтобы пойти по этому пути, нужно быть очень смелым человеком. Я надеюсь, в Вас достаточно смелости. Понимаю, мы очень отличаемся друг от друга тем, как реагируем на плохие новости. Вам хватило мужества разозлиться в ситуации, в которой я, наверное, провалился бы в печаль и меланхолию. В каком-то смысле Биргитт только притворялась, что замужем за мной, как Эдвард притворялся, что верен Вам. Наша совместная жизнь была полна не только нежности, но и грусти. Дети порой относились к Биргитт нетерпимо и даже злились, но я мог отвечать только сочувствием и заботой. Может быть, я слишком потакал ей. Она лучше справлялась бы со своей жизнью, если бы я действовал более твердо и решительно, если бы настаивал, что это ей по плечу. Мне нравится, что Вы злитесь. Вы можете проявить решимость в общении с Эдвардом, настоять на окончании отношений.

Не буду скрывать, я очень надеюсь, что Вы выберете дорогу перемен. И ради Вас, и ради меня.

Выше я написал, что еще вернусь к образу пустого офиса Биргитт. Я хотел бы, чтобы Вы тщательно подумали о пустоте. Если в результате решения, которое Вы примете, возникнет пустота на месте тех, кто сейчас присутствует в Вашей жизни, пустота на чьем месте будет для Вас самой невыносимой?

Я буду ждать.

С любовью,

Андерс

Шотландия

20 марта

Мой дорогой Андерс,

я сделала свой выбор. Думаю, я всегда хотела его сделать. А может быть, сделала его только с Вашей помощью. Сейчас я в совершенно незнакомом месте, где никто не знает меня. Провожу дни в коттедже на западном побережье Шотландии, наблюдая, как со стороны Атлантики приходит смена погоды, переиначивая по пути очертания гор, скал и моря. Это все, что я вижу из окна: горы, скалы и море. С момента прибытия я никуда не выходила, а прошло уже четыре дня. Завтра я планирую поездить туда-сюда по пустынным холмам в поисках местечка, где можно купить кое-что для своего комфорта. Хлеб, молоко, сыр и вино. Книг у меня достаточно. Дров тоже. Гнев и гнетущая тоска прошли, и я нашла в душе что-то вроде удовлетворения. За горизонтом, возможно, маячит грусть, но пока ее еще не принесло ветром.

Прочитав Ваше последнее письмо, я не приняла никаких решений. Была не в состоянии принимать решения. На самом деле я едва ли понимала, что мне придется это сделать. Как я и писала в своем последнем письме, мне казалось, что я сама не без греха и что я должна дать Эдварду шанс найти какой-то выход, удержать наш брак от распада. Наверное, я ждала, что он как-то объявит о своих планах, о том, что готов пообещать мне, какие компромиссы, по его мнению, позволят нам двинуться дальше. Или скорее отступит на шаг назад, к той жизни, которой мы жили раньше. Когда я прочитала предложенные Вами варианты, то впервые задумалась о своем браке как о чем-то неизменном. Я подумала: «Если это действительно так, как я могу изменить ситуацию?» Тогда я размышляла об этом отвлеченно, словно решения придется принимать не мне, как будто мне нужно ждать какого-то действия, которое повлечет за собой какое-то другое действие, и тем самым я просто позволю жизни течь дальше без необходимости что-то решать.

И кое-что действительно случилось. Эдвард попросил меня о встрече. Сказал, нам необходимо двигаться дальше. Попросил в устной форме, прислав гонца. Если бы он написал записку, я бы узнала его почерк. Он часто писал мне всевозможные списки, инструкции и напоминания и оставлял их на столе или прикалывал кнопкой к стене сарая. Не думаю, что я когда-нибудь получала от него какое-то личное послание. Даже теперь я бы очень обрадовалась записке от него, но откуда ему было об этом знать. Он поступил как обычно – попросил Эндрю передать мне его просьбу. Я ответила на это сообщение. Тоже в устной форме. (Ради справедливости, к которой я искренне стремлюсь: я сама очень редко писала Эдварду. Разве что время от времени отправляла открытки.) Я предложила время, когда он мог бы навестить меня в квартире Беллы. Подумала, что смогу сохранять определенную беспристрастность, если мы встретимся за пределами фермы.

В назначенный мной день и час шел дождь. Вообще-то мне казалось, что дождь лил в этом месяце чуть ли не каждый день, но, скорее всего, я ошибаюсь. Солнечных дней практически не было. В этом я абсолютно уверена. Из окон Беллы я наблюдала, как к дому подъехал «Ленд Ровер» и из него вышел Эдвард. Сверху он казался ниже и полнее, чем я ожидала. Затем открылась дверь со стороны пассажирского сидения, и из машины выскользнула Дафна Тригг. Она поспешила укрыться под козырьком у входа в подъезд. Я сразу подумала о первом из предложенных Вами вариантов. О пути без изменений.

Я впустила их в квартиру. Здесь, у Беллы, Дафна выглядела ничем не примечательной женщиной, а Эдвард был громоздким и неуклюжим. Я позволила им сесть. Позволила им говорить. Начал Эдвард. Он сказал, что дом и ферма без меня представляют собой печальное зрелище и что ему важно, чтобы я вернулась домой. Дафна кашлянула и поелозила ягодицами по диванным подушкам. Однако, продолжил Эдвард, я должна осознавать, что не являюсь единственным человеком, который вправе решать, что будет дальше. Ему очень дорога Дафна, и он не настолько жесток, чтобы отказаться от нее теперь, когда вся правда об их отношениях открылась. Он надеялся, что я соглашусь, что Дафна тоже имеет право рассчитывать на свою порцию счастья.

«Что это значит?» – спросила я, когда фонтан его банальностей иссяк. Он разглагольствовал куда дольше, использовал больше слов и был более косноязычен, чем в моем пересказе. И постепенно, шаг за шагом, Дафна взяла на себя труд объяснить их предложение, потому что я никак не выдала, что сама идея мне претит, так что они оба расслабились и стали вести себя увереннее. Эдвард купит Дафне дом поближе к ферме. Он по сути станет его вторым домом. Я сохраню за собой статус жены, мой милый огромный дом и буду жить ровно так, как раньше, так с чего бы мне лишать ее мечты? Зачем мне портить жизнь Эдварду? Будем вести себя как взрослые, которые никому не причиняют боль.

Я все думаю, была ли хотя бы слабая вероятность того, что они уговорят меня согласиться на этот план? При моей готовности смотреть на ситуацию совсем под другим углом? Думаю, нет. Тем не менее Эдвард умеет быть очаровательным, и я прожила с ним столько лет, что могла бы смягчиться, пожалеть его и постараться найти что-то, что могло бы унять его боль от крушения привычного порядка вещей. Я могла бы поддаться на их уговоры из-за инстинктивной связи между мной и моим мужем. Не решусь назвать эту связь любовью, хотя именно этим словом я называла ее все годы брака. Но Эдвард приехал не один, а Дафна в каждом своем слове была так поверхностна, так меркантильна. Рядом с ней Эдвард выглядел слабым и полным сомнений. Я даже не могла быть уверена, было ли это его собственным решением или результатом манипуляций Дафны. И, конечно, я уже не та женщина, которой была до того, как вступила в переписку с Вами. Проясняя свою суть для Вас, я прояснила ее для самой себя. Так я обрела силу и храбрость.

Они никак не хотели уходить до тех пор, пока не получат хотя бы какого-то ответа, поэтому я сказала, что подумаю над этим. Такой ответ их вполне устроил, хотя сама по себе эта фраза не значила ровным счетом ничего. «Это», над чем мне предстояло подумать, я никак не определила, но они наверняка услышали в моих словах желание подумать над их предложением. Они ошибались. Вместо этого я начала прокручивать в уме другие пути развития событий, которые Вы перечислили в своем письме. Только я перебирала их в другом порядке. Первым, о чем я подумала, был путь перемен, и я поняла, какой именно вопрос Вы просили меня задать себе. Стала бы комната пустой для меня, если бы в ней не было Эдварда? Ответить не так-то просто, и размышления на эту тему вернули меня к вариантам два и три из Вашего списка. Я расскажу почему. Дело касается фермы. Можно ли сказать, что мне не хватало бы мужа, исчезни он с фермы? Да, можно.

В отсутствие Эдварда комнаты главного дома ощущались бы исключительно пустыми, пустыми до отказа. Я едва ли смогла бы зайти в те помещения, где он проводит дни: кухня, где он сидит, ест, разговаривает; маленькая неприбранная комнатка, уютный закуток холла, где стоят его компьютер и телефон; зал, где он отдыхает за стаканчиком чего-нибудь после трудового дня. Эти комнаты полностью утратили бы смысл, если бы Эдварда не было поблизости, если бы он не мог в любой момент зайти с улицы или только что покинуть одну из них. Но эти слова правдивы только в отношении фермы. Если бы я выбрала третий из Ваших вариантов и заявила о своем праве остаться в доме и жить в нем одной, отправив его жить где-то еще, он мог бы оставаться в этом другом месте хоть до самой смерти и при этом не оставить после себя ни малейшего следа. Выразительный запах жизни на открытой местности, среди животных и сельскохозяйственной техники очень скоро выветрился бы. Тогда никто уже не стал бы внезапно оглядываться с ощущением, что он в комнате, как постоянно происходит со мной в квартире Беллы. В этой квартире она прожила совсем недолго. Но поскольку она была женщиной, полной такой энергии, женщиной такой уникальной и ни на кого не похожей, ей достаточно было побыть в помещении совсем недолго, чтобы ее аромат сохранился в воздухе и после ее ухода. Офис, который Вы описываете, – это место, в котором Вы нечасто видели Биргитт, она и сама бывала там лишь изредка, насколько я поняла, но, даже если бы Вы никогда в нем не бывали, Вы могли почувствовать потерю, едва оказались бы в пространстве, которое она некогда занимала. Я могла бы почувствовать нехватку Эдварда только в самой материи зданий, где он родился.

В последнее время, с тех пор как начала писать Вам, я все чаще задумываюсь о своем браке. Я пришла к осознанию, что, хотя без остатка посвятила себя семье в бытовом смысле, кое-что я все-таки утаила. Я не делилась в браке той частью внутренней жизни, которая происходит, когда никто и ничто не требует моего внимания. Я всегда щедро откликалась на физические и эмоциональные нужды Эдварда, считала своей прямой обязанностью делать все возможное, чтобы он чувствовал себя комфортно, всегда поддерживала его в работе. Но полюбить ферму так, как любил ее он, я так и не смогла. Я чувствовала себя тряпочкой, которая бережно проходится по поверхностям, обеспечивая чистоту. Если бы Эдварда однажды попросили выразить такие затейливые размышления в словах, он скорее назвал бы себя сердцем и легкими фермы. Решись он сказать мне правду, ему пришлось бы признать, что ферма значит для него больше, чем я. Что он любит меня лишь как одну из шестеренок и клапанов, благодаря которым ферма работает как часы.

Дальше я начала размышлять, как сложилась бы жизнь, если бы Эдвард не был фермером, если бы он не был так зациклен на ферме и своей работе. Смогла бы я тогда делиться с ним самыми потаенными мыслями и чувствами, смогла бы я достигнуть той точки, когда мне казалась бы пустой любая комната, из которой он вышел? Вы наверняка скажете, что так думать глупо. Все равно что сказать: «Если бы я вышла замуж за другого мужчину, я могла бы быть счастлива». Какая глупость, сказала я себе, как только эта мысль появилась в моей голове. Все равно что предположить, что его отношения с Дафной Тригг, женщиной несравнимо более поверхностной, чем я, женщиной, которая куда понятнее выражает радость, печаль и неудовольствие, так вот, что его отношения с ней можно в какой-то степени оправдать тем фактом, что, смирившись с браком с ним, я не смогла смириться с моим местом в социальной иерархии. Я живу на ферме как обслуга, тащу на себе груз ее истории и ежедневное бремя забот. Ничто не может оправдать его поступок. Никто не может оправдать предложение, которое они мне сделали. Компромисс был бы унизителен для всех нас.

Из окна квартиры Беллы я наблюдала за тем, как Дафна и Эдвард выходят из подъезда. Дафна сделала было шаг из-под козырька, но тут же вернулась обратно: дождь все еще шел. Эдвард побежал через парковку к машине и подогнал ее как можно ближе к подъезду, где Дафна пряталась от дождя. Мне он такой любезности никогда не выказывал. Я поняла, что он сделал бы это, если бы я попросила. Дело в том, что я никогда не просила. На месте Дафны я спокойно приняла бы тот факт, что машина стоит на парковке, что до нее несколько шагов и что у меня есть ноги. Возможно, в чем-то Дафна больше подойдет Эдварду. Она заставит его обращать на себя внимание.

В тот сырой дождливый день я поняла, насколько была нужна Эдварду, чтобы ему было уютно и комфортно: не особо. То есть я в принципе не очень нужна ему в жизни. А раз я не нужна, то и оставаться у меня нет причин.

На следующий день я приехала на ферму и зашла в кухню. Дафна и Эдвард сидели за столом и пили чай, так же как мы с Эдвардом на протяжении стольких лет. Я заметила на столе мой вязаный чехол для чайника. Эдвард поспешно встал, его щеки залил румянец, в глазах мелькнула надежда. Дафна просто поднесла кружку к губам, не понимая, продолжать ли пить чай или поставить кружку на стол. В момент нерешительности она уронила кружку, и та разбилась о каменный пол. Разлетевшись от места падения, осколки оказались под кухонным гарнитуром, где – в этом я ни секунды не сомневалась – им предстояло лежать еще долгие месяцы.

– Я приехала за вещами, – сказала я, проходя мимо них.

– Ты уезжаешь? – спросила Дафна. В выражении ее лица читалась надежда. Она понятия не имела, какой груз я оставлю на ее плечах, как только выйду из комнаты.

Эдвард пошел за мной. В спальне, где я тут же начала паковать вещи, он закрыл дверь и сказал, что готов прервать отношения с Дафной, если это заставит меня остаться. Сказал, что нет необходимости следовать предложенному ими плану, если он меня не устраивает. Мы могли бы вернуться к прежней жизни.

– Я ухожу не только из-за Дафны, – сказала я. – Я ухожу, потому что считаю, что моя жизнь здесь, с тобой, далеко не предел моих мечтаний. – Эдвард сел на кровать и закрыл лицо руками. – Жизнь со мной тоже не предел твоих мечтаний, так ведь? Иначе ты не пошел бы к Дафне.

– То есть ты говоришь, что не только я во всем виноват, – отозвался он.

– Именно.

– Ты вернешься?

– Буду приезжать. У меня здесь два сына, внук и внучка.

– Куда ты поедешь?

– Как доеду, сообщу.

Он отнес мои чемоданы к машине. Дафна по-прежнему сидела за столом, в эпицентре разлетевшихся осколков. Я сняла с чайника вязаный чехольчик и сунула к себе в сумку.

– Ой… – выдохнула она.

– Свяжи себе другой, – сказала я, и в этих словах отчетливо звучала мелочность, но произнести их было так приятно.

Эдвард стоял и смотрел мне вслед, пока я поворачивала за угол дома. В его жизни осталось все, что для него важно. Я искренне верю, что без меня он будет так же счастлив, как и со мной, как только найдет того, кто займется хозяйством. И что-то мне подсказывает, что это будет не Дафна.

Здесь, вдали от всего света, на торфяном отшибе, на выселках с кислой почвой, я перечитывала «Болотных людей». Я снова рассматривала фотографии тела Толлундского человека, читала описание того, что лучше всего сохранилось. Сердце, легкие, печень; желудочно-кишечный тракт; гениталии; головной убор. Я взяла с собой свою вязаную балаклаву, здесь так же холодно и ветрено, как дома, и когда я надеваю ее перед прогулкой, мне кажется, что я сохранилась точно так же. Все жизненно важные органы на месте, но приостановили деятельность. Моя кожа, как и его кожа, немного износилась; мозг, наверное, немного уменьшился в размерах. Что же касается моего лица… Профессор Глоб описывал выражение лица Толлундского человека как сочетание «величественности и нежности». Я об этом только мечтаю. Мечтаю быть мягкой, но полной чувства собственного достоинства. Я смотрю в зеркало и представляю, как становлюсь еще более похожей на Толлундского человека.

Разве не с этого началась наша переписка?

В Шотландии хорошо зреет малина и растет папоротник. Для малины рановато, но побеги папоротника скоро начнут распускаться. Я знаю, предстоит принять много решений, но мне необходимо время, чтобы все хорошенько обдумать.

Тина

Силькеборг

21 марта

Милая Тина,

я жду Вас. Каждый день я буду ждать Вас между полуднем и двумя часами дня в музейном кафе. Я буду смотреть на дверь и ждать, что Вы появитесь. Предупреждать о своем прибытии Вам вовсе не обязательно. Да, я никогда Вас не видел, но я узнаю Вас. Узнаю по картинке, которую Вы рисовали все эти месяцы. Автопортрет словами. Я прислушивался ко всему, что Вы говорили, и к паузам, в которых я слышал то, что Вы не произнесли вслух. Я надеюсь, Вы будете улыбаться, когда войдете в дверь, потому что наконец достигли места, в котором давно хотели оказаться. Я буду улыбаться, потому что мы с Вами вместе. В одном помещении.

Музей открыт каждый день.

Даже если Вы не получите это письмо, Вы поймете, что я жду Вас. Ждет Вас и Толлундский человек. Он две тысячи лет ждал Вашего приезда. Пожалуйста, приезжайте.

Люблю навсегда,

Андерс

Послесловие автора

Толлундский человек – это очень хорошо сохранившееся тело человека, жившего приблизительно в 250 году до нашей эры, обнаруженное в 1950 году в торфяном болоте в отдаленном уголке полуострова Ютландия. Сохранился его головной убор, ремень на талии и удавка вокруг шеи. Профессор П. В. Глоб, известный датский археолог, занимался извлечением тела и последующим его изучением. Об этой и других подобных находках он написал книгу The Bog People («Болотные люди»), которая увидела свет в 1969 году. В 1970 поэт Шеймас Хини написал поэму под названием «Толлундский человек», а в 1972 году выпустил сборник Wintering Out, в состав которого вошла и эта поэма.

В 2010 году Хини опубликовал эссе в газете «Таймс». В нем он поделился своими размышлениями о Толлундском человеке в преддверии публикации нового поэтического сборника Human Chain («Цепь человеческая»). Эссе предваряла фотография «идеально сохранившегося, кроткого и задумчивого лица, принадлежавшего нашему соседу по Земле из железного века». С тех пор это фото украшает стену в моем доме. Описание этого лица, предложенное Шеймасом Хини, буквально не давало мне покоя. Я постоянно думала об уникальной сохранности тела человека, погибшего два тысячелетия назад, в то время как тела всех моих усопших современников исчезли с лица земли навсегда; о выражении спокойной задумчивости, благодаря которому кажется, что если бы этот человек мог говорить – он утешал бы людей, даже несмотря на то, что, по мнению ученых, умер насильственной смертью; о его сходстве с мужчинами и женщинами, которые окружают меня сегодня, живут по соседству, ходят со мной по одним и тем же улицам, принимают как должное все то, за что Толлундскому человеку приходилось ежедневно бороться не на жизнь, а на смерть: пропитание, безопасность, тепло. Роман «Встретимся в музее» вырос из этих моих размышлений о лице Толлундского человека.

Я не выдумала Музей Силькеборга. Он существует в том виде, в котором я его описала, и все, кому посчастливится оказаться в Дании и у кого будет пара свободных часов в распоряжении, могут его посетить. Я выдумала человека по имени Андерс, служащего в этом музее. Любое сходство с реальным человеком, выполняющим любую реальную работу в этом замечательном музее, прошу считать случайным.

Благодарности

От души благодарю:

Джеймса Хоуза за его веру в меня, поддержку и помощь советом.

Джудит Мюррей и команду литературного агентства «Грин энд Хитон» (особенно Роуз Койл и Кейт Риззо), а также Джейн Лоусон и команду издательства «Трансворлд» за все, что они для меня сделали.

Фиону Кларк, доктора Сару Миллкен и Ребекку Маккей за отзывы на самых ранних этапах подготовки рукописи.

Сери Ллойд, Бев Мюрей, Элизабет Кроули и Ребекку Маккей, моих подруг по перу, без которых я никуда.

Дебору Уорнер, владелицу дома, в котором меня посещало вдохновение.

Примечания

1

Слово Fiddler с английского языка переводится как «скрипач». – Примечание переводчика.

Content

Энн Янгсон
Встретимся в музее

Послесловие автора

Благодарности

Примечания