Шурд Кёйпер

Отель «Большая Л»

Эта книга посвящается моей жене Маргье

Ну что, фурычит или нет? Пишет? Раз-раз… Раз- два… Минуточку… [Щелк.] Ага, порядок. Будто мой голос намотали на ленту серпантина.

Если верить Валпюту, этой штуке шестьдесят лет. Я еще уточнил, на чем она работает – на масле или на газе, но, оказывается, из нее торчит вполне обычный шнур с вилкой.

Теперь пора начать мой дневник. Мой катушечный дневник. Я сказал Валпюту, что дневники ведут (и стихи пишут) девчонки, не мальчишки. Валпют ответил: «Мальчишки – нет, а вот взрослые мужики – да. Занятно, правда?» Он утверждает, что дневник помогает привести мысли в порядок. Но я не уверен, остались ли у меня еще мысли. Или это и есть мысль?

Я так устал, что не могу заснуть. Оказывается, такое и вправду бывает. Я думал, это стариковская напасть. Йес! Вот это точно мысль! Сегодня мы стали чемпионами, у отца случился сердечный приступ, мы ездили в больницу и продержали отель на плаву до одиннадцати вечера, пока бар и ресторан не опустели, а потом еще и посуду перемыли. Я едва стою на ногах, но голова моя никак не угомонится. Ну то есть закрываешь глаза, мир окутывает тьма, а у тебя в голове по-прежнему горит свет. А Пел еще хотела завести будильник на шесть утра!

Меня окружают три сумасшедшие девчонки и трое полудохлых мужиков. Спокойной ночи, хороших снов! Сегодня я чуть нюни не распустил, так что от дневника хуже не будет. С кем поведешься, от того и наберешься. Похоже, я превращаюсь в девчонку. Полудохлую девчонку. Кос, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Полудохлой девчонкой. Ну ладно. Поехали…

Папа – единственный, кому можно ерошить мои волосы

12 мая, воскресенье

Утро началось идеально. Будто лето пришло. В такой день радуешься, что живешь у моря: сплошная свежесть вокруг. На тростнике в дюнах и на стульях террасы еще не высохла роса, из-под земли выползает громадное солнце, ты стоишь у себя на балконе и машешь руками, а твоя тень на пляже машет в ответ. Воздух ласково пощипывает кожу. Небо чисто-голубое, пляж еще пуст. Только море лежит себе и дышит, и ты знаешь, что так будет всегда. Ну вроде того…

Я рано проснулся и тут же натянул футбольную форму. Мыться было необязательно – после матча все равно в душ. Папа поднялся еще раньше меня. Стоял на стремянке и, насвистывая, менял на фасаде название нашего отеля. Он собирался это сделать сразу после маминой смерти, но руки не доходили. Такой уж это был день: хотелось осуществить грандиозные планы. Стать чемпионом. Влюбиться. Написать свое имя баллончиком на Луне. Буквы старого названия – «Морской пейзаж» (это я о нашем отеле) – стояли на земле, а отец уже повесил четыре новых. Над входом значилось: Отель Боль. Что ж, тоже неплохо.

Помогать папе мне никогда не разрешалось: детству полагается быть беззаботным. И я пошел за угол тренировать удар по воротам. Шипы на подошвах звонко постукивали по брусчатке. Я забил три гола подряд четко в верхний угол. Если мы и продуем, то не по моей вине. А вот четвертый мяч перелетел через ворота, и я занервничал. Пора было ехать. Тот, кто выходит слишком рано, почти никогда не опаздывает. Но отец хотел во что бы то ни стало повесить название целиком. У него всегда дел по горло, вечно он носится туда-сюда, – у меня при одном взгляде на него пот на лбу выступает. Оставались четыре буквы. Столько времени у нас не было. Последней он водрузил на место букву «Л». Отель Большая Л. Тоже хорошо.

А потом день родился по-настоящему. Со всех сторон стали появляться люди. Словно кто-то взял и прикрыл ночь крышкой.

Первым, как обычно, пришел Феликс – красиво одетый, в дорогих ботинках, с окаменевшими от геля волосами. Из-за всего этого великолепия он выглядит намного старше своего возраста – на самом деле ему лет двадцать пять, не больше. Феликс благоухал, как весенний луг в цвету. Отец крикнул сверху, чтобы Феликс сегодня сам сварил кофе, все едут на игру. Потому что сегодня – важный для меня день. Мы с Феликсом стукнулись кулаками, и он зашел внутрь.

Тут у себя в комнате запела Брик. Слышно было хорошо, даже сквозь закрытое окно. Брик хлестала по струнам маминой гитары и выводила свою коронную песню. [Кос поет. Ха!]

У Белоснежки депресняк…

У Белоснежки депресняк…

Молча в гробу она лежит,

От одиночества грустит.

У Белоснежки депресняк…

У Белоснежки депресняк…

Где же ты, принц, приди скорей

И поцелуем обогрей!

У Белоснежки депресняк…

Люблю я эту песню, сам не знаю почему. Ну идет она Брик, с ее готическим прикидом.

Я позвал Пел, но Брик так разошлась, что та меня не услышала. А время поджимало.

На дюну вскарабкалась старая «лада». [Вы знаете, что это за Лада такая? А вот я не знала. Пришлось залезть в интернет. Оказывается, это марка русского автомобиля.] Она остановилась у отеля. [Это он про «ладу».] Из салона выскочила сердитая женщина и широкими шагами направилась ко входу. И тут неожиданно из машины вылез Валпют в своем длинном кожаном плаще. Его седой хвост растрепался на ветру.

Точно, это его дочь, я видел ее однажды.

Папа радостно приветствовал Валпюта со стремянки. Это он сделал зря: женщина его заметила.

– Нам надо поговорить. Прямо сейчас!

От такого голоса, как у нее, мрут небольшие млекопитающие.

Тут из отеля вышли две женщины и поинтересовались, даем ли мы напрокат велосипеды, на что я предложил достать их из гаража, но отец не согласился. Он слез со стремянки:

– Детям работать не полагается. Им полагается наслаждаться жизнью.

Я же говорю!

Дочь Валпюта схватила отца за руку, но он вырвался и направился к гаражу.

Я еще раз позвал Пел. Она опять меня не услышала, так что пришлось лезть наверх по стремянке.

Я постучал в окно, и оно тут же распахнулось – от испуга я чуть не сверзился. Пел опять вся была в маме. Пижаму ей заменяло мамино платье, а в ее комнате играла мамина песня. [Кос снова поет!]

Четыре поросенка

Купаются в бочонке.

И что, скажи, тут странного?

Что странного? А то,

Что есть пи-пи-пи-писка

Всего у одного.

Я сказал ей поторопиться и спросил, готовы ли к выходу Брик и Либби. До отъезда оставалось пять минут. Но сестры с нами ехать не собирались (как же я сразу не догадался!).

– Брик в печали, а Либби нужно делать уроки, – сообщила Пел.

Она подошла к фотографии мамы на прикроватном столике. Я впервые заметил, что на фото мама в том же платье, в котором Пел повадилась спать.

– Кос сегодня станет чемпионом, – рассказала фотографии Пел.

Выслушав ответ, она кивнула и вернулась к окну.

– Мама думает, что ты сегодня забьешь десять голов.

– Три, – возразил я.

Пел добавила:

– Мне тоже надо делать уроки, и я тоже в печали.

И так быстро захлопнула окно, что я снова чуть не грохнулся с лестницы.

От сестер толку маловато. Кто-нибудь хоть раз слышал, чтобы известный футболист рассказывал о своих сестрах? Мне кажется, это неслучайно. Девять месяцев я надеялся, что Пел окажется мальчиком: мы бы вместе играли в футбол, может, даже за один клуб, а потом и в голландской сборной. Но Пел – девочка. Милая, но меня не очень понимает. Ну и ладно. Пусть они с Либби и Брик все делают втроем. Может, они думают, что однажды будут вместе играть в мюзикле, ну или о чем там мечтают девчонки. Или что они выйдут замуж за одного и того же парня. Они есть друг у друга, а у меня есть папа. Так было последние три года, и пожалуйста, пусть так будет и дальше. Пли-и-из!

Папа беседовал с Валпютом и его дочерью. То есть как беседовал: дочь орала, Валпют стоял рядом, как набитый опилками кролик, а папа слушал. С его шевелюры капал пот.

– Но… но… но… – спотыкался он, будто пытаясь забить гвозди в бетон, – но я ведь вам все отдам, как только смогу. Честное слово…

– Это издевательство над пожилыми людьми! – вопила дочь. – К тому же…

Она махнула рукой Валпюту – мол, и ты не молчи.

– А, да! – спохватился он. – Бензин дорожает с каждым днем.

– Вот-вот! – воскликнула дочь. – И еще…

Валпют призадумался.

– А, да! И кошачий корм тоже.

Видно было, что ему хотелось провалиться сквозь землю. Да и есть ли у него вообще кошка? Его дочери это бы не понравилось. У нее вроде собака. Которую Валпют боится. Спасибо Валпюту за магнитофон, но я никогда не дам ему послушать, что я тут записываю.

Отец потянул Валпюта за собой в отель.

– Прошу тебя, – сказал он, – у нас сегодня все битком, ни одного свободного столика.

Дочь, ворча себе под нос, поплелась к «ладе», а я – к папиной машине. Я хотел было сесть, но дверцы были заперты. На всех сиденьях, кроме водительского, высились коробки с продуктами.

Когда папа вышел из отеля, дочь опять принялась его утюжить:

– Сегодня не заплатишь – завтра я его на работу не пущу!

Папа не реагировал. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Либби надо делать уроки, а Брик в печали, – объяснил я. – И Пел тоже надо делать уроки, и она тоже в печали.

Папа втиснул коробки с переднего сиденья между лежавшими сзади, сел за руль, завел мотор и зажег сигарету. Потел он еще пуще прежнего, будто принял душ не раздеваясь – и не вытерся. Я сел рядом.

Мы съехали с дюны, и я обернулся. Сестры вышли из отеля. Либби и Пел в купальниках, Брик вся в черном.

– Сначала они немного позагорают, – объяснил я.

– Ох уж эти девчонки… – вздохнул папа и улыбнулся.

Своих девчонок он обожает, сразу видно. Но я это и так знаю.

Мы въехали в польдер[1]. Я спросил, из-за чего злится дочь Валпюта.

– Ерунда, – ответил папа, – не бери в голову. Валпют – старый хиппи, в банки не верит, требует, чтоб ему платили наличными. Чтобы в карманах шуршало и позвякивало. Но в кассе сейчас пусто. Сегодня вечером заработаем достаточно, и я ему заплачу.

Ясно, подумал я. Тогда мне еще все было ясно. Откуда мне было знать? Теперь-то я знаю побольше. Лучше б не знал.

Папа взъерошил мне волосы.

[Валпют работает поваром в отеле у папы Коса. Он и правда ужасно старый. Дневники люди ведут для себя и поэтому ничего не объясняют. Но раз уж этот дневник станет книгой, читателю стоит знать, что Валпют – повар, а Феликс вечно сидит в баре отеля – с раннего утра до поздней ночи. И смотрит на море. Никто не знает почему. В отеле он не ночует. Где он живет – неизвестно. У Коса три сестры – Либби (ей девятнадцать), Брик (ей пятнадцать) и Пел (ей девять). Косу тринадцать. И мне тоже. Если всего этого не знать, то у вас голова может пойти кругом и вам расхочется читать дальше, потому что тут сам черт ногу сломит. А жаль, ведь это потрясающая история, правда! Мама Коса умерла. Но пусть Кос сам об этом расскажет. У него это получится куда лучше.]

Папа должен ездить со мной на футбол каждую субботу или воскресенье, это важно, но сестры мне там нужны, как пенальти в мои ворота. Если бы они внезапно появились у поля и стали выкрикивать всякие глупости, мы бы, скорее всего, продули ноль – семь.

Мама тоже практически никогда не приезжала на матчи, и хорошо, что не приезжала. Пел тогда была совсем маленькой, да и Либби с Брик еще нельзя было оставлять одних. Сейчас тоже нельзя, но они, конечно, так не считают. А что им еще остается?

Когда мама рассказала нам, что у нее рак и она умрет, я прорыдал всю ночь. Она меня утешала. А ведь это я ее должен был утешать. Но когда она умерла, я не плакал, и на ее похоронах тоже, и потом больше ни разу. Ни о чем. Я так решил. Однажды я сломал запястье, но ни слезинки не проронил. Потому что мама больше не могла меня утешить. Она здорово умела утешать. Каких-нибудь полчаса – и ты уже корчишься от смеха. А вот папа – неуклюжий утешитель. Просто у него опыта мало. Нас всегда утешала мама, а после ее смерти мы больше не плакали. Либби считает, что она осталась за маму, а мамы не плачут, Брик слишком сердита, чтобы плакать, а Пел думает, что мама все равно живет. На фотографиях, в старых платьях или в животных. У Пел такое богатое воображение, что порой мне кажется – она и саму себя нафантазировала.

Если у тебя умерла мама, то у твоего папы больше нет жены. И ты не плачешь, ведь ты не хочешь расстраивать папу еще сильнее. Папа – единственный, кому можно ерошить мои волосы. Иногда я думаю, что он мой лучший друг, но это не так, потому что он намного больше чем друг. Он всегда рядом. Если поссориться с другом, тот может уйти и не появляться несколько дней, а то и вообще никогда. Отец не уйдет. Во всяком случае, мой отец. Отца можно потрогать и крепко обнять, а он прижмет тебя к своему большому телу. С другом так не пообнимаешься. И ты знаешь, что, если кто-то вдруг расстреляет в тебя всю обойму пистолета, отец выскочит перед тобой и подставит под пули свою грудь. Просто знаешь, и все. И я бы сделал для него то же самое. Наверно. Да нет, точно. Я бы все для него сделал. Сделаю. Я сделаю для него все.

Мы слишком быстро переехали через «лежачего полицейского» на выезде из деревни – и оба треснулись головой о крышу. Сигарета вылетела из папиного рта и упала на пол. Он попытался поднять ее и отвел взгляд от дороги. Я принял на себя руль. Это мне не впервой. Я сказал, что «Большаял» – странноватое название для отеля.

– Ты просто неправильно его произносишь, – ответил папа. – Нужно говорить «Отель Большая Эль». Получается в рифму. А слово на «Л» можно придумать какое угодно.

Так мы и сделали. Чего мы только не навыдумывали! Отель «Большая льдина», «лодка», «лопата», «лягушка», «людоедка», «лилипутка», «лапа», «лотерея»… отель «Большая ложка». Мы хохотали до упаду, но слова, которое вертелось на языке, никто из нас не произнес. Папа сказал только:

– Ох уж эти мужики…

Бывают дни, когда знаешь, что способен на все. Что умеешь летать. Что стоит тебе коснуться мяча, и он – бах! – окажется в воротах противника. То воскресенье и было таким днем.

Конечно, где-то еще такой же, как я, мальчик с таким же, как у меня, отцом ехал на стадион и чувствовал ровно то же самое. Игрок команды-соперника. Что ж, не повезло ему.

Я не знаю девочки красивее Изабель

Матч получился неожиданным. На выезде мы уделали этих ребят пять – один, но в этот раз никак не могли прорваться сквозь их оборону. То ли они заиграли намного лучше, то ли мы – из-за мандража – намного хуже. Мы даже почти не атаковали. В отличие от них. Спасало нас одно: Джеффи метался в воротах как разъяренный тигр. Я же по большей части маялся в центре поля в ожидании передачи. Безрезультатно. Папа стоял рядом с воротами противника и время от времени кричал: «Пасуйте Косу! Ну же, ребята! Он свободен!» Да и все видели, что я свободен, но передать мне мяч не могли. Мне это надоело до чертиков. Но кто же стоял рядом с папой?

Изабеллебеллебель!!!

Я не знаю девочки красивее Изабель. На уроках я частенько на нее посматриваю, когда она не замечает, но она все равно заметит, и взглянет в ответ, и улыбнется – и становится еще красивее. И я начинаю краснеть, как идиот. Ну почему нельзя нажать кнопку где-нибудь на носу и отключить этот чертов румянец?! Или потянуть себя за ухо. И принять невозмутимый вид. А я, наверное, похож на морскую свинку, которая пытается сосчитать, сколько будет один минус один. И когда наконец до нее доходит, что ноль, думает, что это про нее.

Когда Изабель стоит у боковой линии и болеет за брата, я вспыхиваю не меньше обычного, но, по крайней мере, на поле я далеко. Бывает, она мне машет, и у меня едва не взрывается голова. Приходится хлопать по ней руками, чтобы затушить пылающие волосы. И первый гол я всегда посвящаю маме, второй – папе, а третий – Изабель.

Но тем утром посвящать было нечего и некому. Я почти заскучал, болтаясь посреди поля. Глянул в сторону Изабель и папы – и увидел, что они разговаривают. Интересно, о чем?

[Отец Коса стоял рядом со мной. В одной руке он держал полусъеденную копченую сосиску, в другой – банку пива и сигарету. Я рассказала ему то, что узнала от брата: среди зрителей сегодня – агент «Аякса». Папа Коса враз поперхнулся сосиской, дымом и пивом:

– Где?!

Я показала на седого мужчину, который стоял у средней линии, засунув руки в карманы плаща.

– Вот так штука, – выдохнул папа Коса, закашлялся и внимательно посмотрел на меня. – А ты ведь сестра…

– Ричарда.

Ричард – капитан команды.

Тут я сказала, что курить вредно для здоровья, и сама испугалась, что ляпнула такое едва знакомому взрослому мужчине. Он внимательно на меня поглядел. Сейчас он мне задаст, подумала я. А он возьми и скажи:

– Девочка, да от тебя глаз не оторвать!

Как я обрадовалась! Давно мечтаю услышать что-то подобное от Коса, но он все молчит. Может, трусит, а может, я ему не нравлюсь.

Тогда я еще не знала того, что знаю сейчас. Видели, как эта глава называется?

– Спасибо, – ответила я, надеясь, что вкусы отцов и сыновей совпадают.

Папа Коса спросил, всегда ли я прихожу поддержать брата. А я возьми и признайся:

– Не брата – Коса.

– Ах вот как… – протянул он.

И видно было, что он понял.

Внезапно он завопил:

– Вперед! Вперед!

Ричард жахнул по мячу, тот упал рядом с Косом, и он… Я до сих пор не понимаю, что Кос сделал. Он сам сейчас расскажет, я все равно до конца не поняла. Но это было гениально, потому что агент «Аякса» достал из кармана записную книжку и что-то застрочил.]

Я взглянул на табло. Все еще ноль – ноль. Делать им там, наверху, сегодня особо нечего. Часы отсчитывали время. Кажется, оставалось три минуты и сорок три секунды. Изабель с отцом вели задушевную беседу. Я заметил, что она чему-то обрадовалась. Ни разу я еще не разговаривал с ней так долго, как папа сейчас. Надо бы спросить, как ему это удается.

Чего бы я хотел от Изабель? Думаю, всего лишь быть с ней рядом и не краснеть. Вот просто быть рядом с ней и чувствовать такую легкость в голове, от которой хочется петь. Говорить с ней. Без опаски делиться всем, о чем я думаю. Но, похоже, на этом свете запрещено изобретать хоть что-нибудь новое. Если бы мы с Изабель были вместе, то мне, уж конечно, пришлось бы держать ее за руку, объясняться в любви и целовать. Но этого я не хочу! Я даже не знаю, люблю ли ее, потому что понятия не имею, каково это. Если для этого обязательно целоваться – спасибочки, обойдусь как-нибудь. А может, любовь – это когда хочется быть вместе всегда, не отходить друг от друга ни на шаг. Так было у мамы с папой. Просто у Изабель такое милое лицо, что хочется рассматривать его вблизи. И слушать, что она говорит. Пусть бы она рассказывала что-нибудь совсем обычное. Про бабушку с дедушкой. Неважно. Как она провела каникулы. И мы бы сидели рядышком на дюне и просеивали бы песок сквозь пальцы. Или в дождь укрывались бы под навесом. И смеялись бы шуткам друг друга.

Но я сомневаюсь, что наши желания совпадают. Наверняка Изабель хочется чего-то другого, как и всем девчонкам. Такой, как я, ей не нужен. С таким, как я, ей скучно. Со мной и вправду скучно. [А вот и нет!] Дал бы я ей послушать эту пленку? Наверняка нет. [А вот и да!]

Я очнулся от папиного крика:

– Вперед! Вперед!

Одна минута семь секунд. Мяч высокой дугой летел ко мне. Кажется, от Ричарда. Во всяком случае, сзади, с правой стороны. Их крайний защитник ринулся ко мне. Он был года на три старше и на две головы выше меня, с усами и бакенбардами – полный джентльменский набор. Я стоял ближе к месту, куда должен был приземлиться мяч, и кинулся туда. Но как завладеть мячом? Надо было повернуться и отбить его грудью, но тогда усатый догнал бы меня. Я вдруг понял, что делать. И знал, что смогу: однажды на тренировке мне это удалось. Я метнулся еще быстрее, чтобы мяч приземлился чуть позади меня. Все вышло как надо. Когда мяч находился в полуметре от земли, сзади и справа от меня, я выставил ногу назад и отбил его вправо внешней стороной бутса, так что он красивой дугой перелетел через голову противника. Я промчался мимо него, принял мяч верхней частью стопы, пнул его и побежал. Все это происходило в центре поля, так что бежать было неблизко. Я увидел, что вратарь вышел из ворот, но заколебался. Это означало, что их защитник совсем уже рядом. Я слышал, как трава шелестит у него под ногами. Вратарь вернулся в ворота, снова вышел вперед и внезапно побежал мне навстречу. Это усложнило ситуацию. Я вбежал в штрафную площадь. Что теперь? Бить слева? Справа? Парашютом?

Когда рассказываешь, выходит долго, но думаем-то мы гораздо быстрее. Так что все эти мысли действительно промелькнули у меня в голове. Если бы можно было думать о том, что произошло сегодня, и одновременно как-то фиксировать это на пленке, я бы уже давно закончил. И спокойно спал бы. Хотя нет, я бы ворочался в постели и думал о папе. Смертельно усталый, но сна – ни в одном глазу.

Тот крайний защитник – вылитый зомби! – сам помог мне с выбором. Он ухватил меня за футболку. Всего на секунду. Но все же. Клянусь, я на миг потерял равновесие! Наверно, я смог бы устоять на ногах. С трудом. Но шанс был бы упущен. И я упал. Покачиваясь, сделал еще несколько шагов и упал. Даже удержись я на ногах, зомби все равно совершил нарушение, так что какая разница? Но арбитр мог бы этого не заметить. Так что разница все-таки есть. Однако я не думаю, что все, что было дальше, случилось из-за того, что я решил упасть. Это произошло бы и если б я просто забил гол – слева, справа или парашютом, я уверен. Абсолютно уверен. Это я так, чтоб все знали.

В общем, я это сделал. Я решил упасть, и так на моем месте поступил бы каждый. Я упал как подкошенный. Так сказал бы Феликс: Кос упал как подкошенный. Это он меня научил так говорить. Я упал как подкошенный, арбитр засвистел и указал на одиннадцатиметровую отметку.

Подняв голову, я увидел, что папа и Изабель радостно выплясывают рядом с воротами и, разбрызгивая вокруг себя пиво, распевают «We are the champions»[2]. Все мчались к полю, а дети даже выбежали прямо на него, чтобы лучше видеть. Ричард стоял у меня за спиной. Он ободряюще кивнул мне. Это он молодец. Я положил мяч на отметку. Выпрямившись, я увидел, что Изабель снимает все мобильным. Я подмигнул ей. Если ты не герой, нужно постараться им стать. Хотя бы в глазах одного человека. Я подмигнул, и в эту секунду сосиска и пиво выскользнули у папы из рук, он схватился за грудь и согнулся вдвое. Он попытался выпрямиться. Его лицо… На нем отражалась не боль, даже не испуг. Удивление. И тут он рухнул на землю. В панике завопив «Папа!», я наобум толкнул мяч носком в сторону ворот и кинулся к отцу.

[Кос долго молчит. По-моему, я слышу, как из крана бежит вода и кто-то стучит в дверь. Или пинает стену.]

Добраться до папы я не смог. Вокруг вопили и улюлюкали, будто с неба посыпались тысячеевровые банкноты, зрители выбежали на поле и схватили меня, я отбивался, но без толку, меня подняли и, подбрасывая в воздух, потащили куда-то, и я не видел папы и кричал, чтобы меня отпустили, поставили на ноги, но мои крики были не громче писка мыши в желудке у льва, и толпа, распевая «We are the champions», уносила меня все дальше и дальше от папы, а в голове у меня только и вертелось: папа умрет… папа умрет… и он тоже умрет. Все смотрели на меня и ухохатывались, думая, что я плачу от счастья, а я и не плакал вовсе. «Косси!», «Косси!», «Косси!»…

Тут завыла сирена скорой – и через полчаса я сидел в могильной тиши больничного коридора.

С золотой медалью на шее.

По-моему, белизна больничных постелей заразна

Когда умирала мама, меня не было рядом: все решили, что лучше мне при этом не присутствовать. Да я и сам струсил. С ней был папа. И Либби. По-моему, важно, чтобы кто-нибудь ласково на тебя смотрел, когда ты умираешь. Чтобы ты видел: этот человек рад, что ты жил. Чтобы этот человек поблагодарил тебя, даже если ты промолчишь в ответ, потому что не можешь ничего сказать. Но ты это видишь. Поэтому я обязан был быть рядом с папой. Он должен был видеть меня и то, что я его любил. Люблю. Я так рад, что все-таки успел в последний момент запрыгнуть в скорую! И папа был рад, я видел. Он мне улыбнулся. И взял меня за руку. И не отпускал, пока мы не приехали в больницу.

Там с папой стали делать всякие вещи, при которых присутствовать не разрешалось. Я сидел и ждал в коридоре. В футбольной форме, в бутсах, с грязными коленями. Только там я заметил медаль у себя на шее. Понятия не имею, кто мне ее повесил. Из папиной палаты доносились тихие голоса – папы, какого-то мужчины и женщины. Потом оттуда вышла медсестра. Я хотел ее обо всем расспросить, но она только сказала:

– Скоро придет врач.

И ушла.

Тогда я стал подглядывать. Дверь палаты была приоткрыта. Папа лежал в кровати у окна, от его тела к машинам бежали провода. В носу у него была такая штука для подачи кислорода. Выглядел он жутко больным. Но еще шевелился и разговаривал с медбратом.

– Надо было надеть кепку, – сказал он. – Это все от солнца.

– Через несколько дней мы узнаем больше, – ответил медбрат.

– Несколько дней? У меня же отель!

– У вас только одно сердце. Если оно не выдержит…

Так я и знал, я сразу понял: это инфаркт!

– Но мне было больно здесь, – папа показал на середину груди, – а сердце тут, – он ткнул пальцем левее.

– Это распространенное заблуждение, – ответил медбрат.

И папа вдруг так испугался! Он побелел как мел, серьезно. Казалось, ему лет сто.

– Пожалуйста, скажите моим детям, что все будет хорошо, – попросил он медбрата.

– Могу соврать.

– Спасибо.

Медбрат скользнул взглядом по двери и увидел меня.

– Тебя же попросили подождать в коридоре, – строго сказал он.

Я быстро помахал папе, и он помахал в ответ, не поднимая руку с кровати.

Опять я сидел в коридоре. Сестры еще не пришли. А что если они опоздают?

Мне так хотелось быть с папой! Он, конечно, не при смерти, но мама тоже долго не умирала, хотя мы уже знали, что это неизбежно. Тогда хочешь не хочешь, а становишься другим человеком. Иногда мы забывали об этом, но, когда она вдруг улыбалась, мы знали: улыбаться ей осталось недолго. Вот и теперь мне было страшно. В скорой папа мне улыбался и даже шутил, но видно было, что он тоже боится. И он отчего-то выглядел ужасно усталым. По-моему, белизна больничных постелей заразна.

«У вас только одно сердце», – сказал медбрат. Лучше бы у человека были два сердца и одна ноздря, но я тут не главный.

Если папа умрет, мы останемся сиротами: ни дядей, ни теть у нас нет. Мама и папа были единственными детьми, поэтому сами родили четверых. Если папа умрет, то кроме нас самих у нас никого не останется. Вот был бы у меня старший брат!..

Так думал я в коридоре, но не успел додумать, как явились сестры. Впереди, как полагается матери, шагала Либби. Рядом, держа ее за руку, скакала Пел. За ними следовала Брик в полном боевом облачении – размалеванная, со всеми своими цепями, браслетами и пирсингом. Все это блестело и переливалось в противном свете больничных ламп. Брик надела свою самую короткую юбку.

Пел подбежала ко мне.

– Папа уже умер? – поинтересовалась она чуть ли не с надеждой в голосе.

Я спросил, где они так долго пропадали.

– Брик надо было нарядиться, – сообщила Пел.

– Да вы сдурели? – рассердился я. – Не в театре же!

– Знаешь, что мы сейчас видели? – вступила в разговор Брик. – Палату, где мама…

Не в силах продолжать, она сжала зубы и показала туда, откуда они пришли. Она имела в виду палату, где мама лежала перед смертью.

– Мама не умерла, она изменилась, – заявила Пел.

Такое она говорит часто. И верит в это. Мы с Либби не хотим ее разочаровывать, но Брик подобные заявления на дух не переносит.

– Да уж, довольно сильно изменилась, – желчно ответила она.

Под глазами у нее растеклась тушь.

Медбрат поманил нас в палату.

– А ну соберитесь! – приказала Либби. – Брик, держи себя в руках, Пел, веди себя нормально.

Папа сидел в постели. Рубашки на нем не было, грудь была вся заклеена проводами. На лице у него играла широкая улыбка. Будто уголки его рта были подвешены на рыболовные крючки, а сверху кто-то тянул за леску. Боже, как папа старался!

Пел тут же подскочила к нему и чмокнула в нос.

– Привет, сокровище! – сказал папа.

Либби поцеловала его в щеку и спросила:

– Ты как, ничего?

– Мне прописали лекарства, – ответил папа. – А в худшем случае сделают пластику. И тогда… – Он взглянул на медбрата.

– Ваш папа ведет не слишком здоровый образ жизни, – принялся объяснять тот. – Мы боимся, что у него забилась артерия. Она должна быть вот такой ширины. – Он раздвинул большой и указательный палец на сантиметр. – Но, возможно, она теперь такая. – Он почти соединил пальцы. – Кровь дальше не проходит, сердцу не хватает кислорода, и…

– Не будем о мрачном, – перебил его папа.

– Но мы вставим в забитый сосуд металлическую трубочку – стент, это называется ангиопластика, и сосуд опять станет вот таким. – Сантиметр.

– И тогда… – папа угрожающе взглянул на медбрата.

Тот глубоко вздохнул и закончил:

– И тогда все будет хорошо.

– Нужно только вставить стент, и здоров наш пациент! – продекламировал папа.

– Пап, да ты поэт! – восхитилась Либби и нервно захихикала. – Смотри, как бы твоя поэтическая жилка тоже не забилась!

Она махнула все еще стоявшей на пороге Брик: мол, скажи что-нибудь тоже. Что-нибудь ободряющее.

– Иначе придется тебе переквалифицироваться в… стентап-комика.

Никто не засмеялся, кроме Пел, – та покатилась со смеху.

– Или в его ассистента! Ассистента! – заверещала она.

Сейчас я ненавидел их, всех трех.

Я отошел к окну и отвернулся: пускай по моей спине станет ясно, как я их ненавижу.

По улице шли люди в легкой одежде и улыбались. Нельзя умирать, когда на дворе весна.

– Не сердись, Кос, – сказал папа. – Они перепугались.

Я тоже перепугался, подумал я. Но промолчал и не обернулся.

Папа спросил, кто присматривает за отелем.

– Валпют, – ответила Либби.

– О боже! – вздохнул папа. – Вам нужно позвонить в страховую компанию и объяснить…

– Погодите! – осадил его медбрат. – Сейчас лучше не говорить о делах.

Но папа сказал, что это чрезвычайно важно: мы должны позвонить в страховую компанию, все объяснить, и они пришлют временного управляющего. Он попросил Пел подать ему пиджак. Все еще икая от смеха, она послушалась. Папа вынул из кармана бумажник, и вместе с ним оттуда выпала пачка сигарет. Надо было видеть лицо медбрата! Казалось, будто у него из ушей, из носа и изо рта пошел дым, так он рассердился. Словно каждое из его ребер закурило по сигарете.

– Курение запрещено здесь под страхом смерти! – закричал он.

Пел сладко улыбнулась и убрала пачку в верхний ящик тумбочки.

Папа протянул Либби свою банковскую карту.

– Если кто придет требовать денег, ничего не плати, – сказал он. – Это только для вас, если вам что понадобится.

Либби сунула карту к себе в сумочку и поцеловала его. Папа сказал, чтобы она не вздумала ничего делать в отеле, спокойно готовилась к экзаменам и больше ни о чем не беспокоилась.

– То же относится и к вам, – повернулся он к нам с Пел и Брик. – Просто ходите в школу и живите в свое удовольствие. Молодость не вернешь.

Медбрат начал подталкивать нас к выходу. Папа снова лег.

– И пожалуйста, не особо ругайтесь, – напоследок добавил он.

Сестры вышли в коридор. Сам не знаю зачем, я снял с шеи медаль и отдал ее папе. Толку от нее никакого, но я должен был что-то сделать. Что-то такое. Дать ему медаль.

Кажется, папа понял.

– Теперь ты в доме хозяин, – сказал он и подмигнул.

Подмигнул он неудачно. Одно веко опустилось, но подняться уже не смогло. Второй глаз тоже закрылся.

Я пошел к выходу, но в дверях передумал, вернулся и поцеловал его.

– Как приятно, – пробормотал папа.

Уже в дверях я услышал, как что-то звякнуло. Медаль выскользнула у него из пальцев и лежала на полу у кровати.

– Больше я сюда ни ногой, – заявила Брик на улице. – Тут все умирают.

Мы шли к автобусной остановке.

– Если папа умрет, он может жить с мамой, – сказала Пел. – В моей комнате.

Подъехал автобус, и Брик заскочила первой. Пробежав весь салон, она плюхнулась на заднее сиденье. Я сел впереди, где было место для четверых – по два сиденья друг напротив друга, но Либби и Пел тоже прошли назад. Наплевать. Я все еще злился на них из-за идиотских шуточек, которыми они обменивались у папиной постели. Но когда автобус выехал из города в польдеры и я увидел кружащие там стаи птиц, то подумал: а может, как раз правильно шутить у постели полуумирающего? Может, лучше умирать смеясь?

Не понимаю, как может все просто взять и закончиться. Папа рассказывал нам про маму. Как все было. Сначала она жила, дышала, смотрела на него живыми глазами, а потом вдруг…

– Теперь я понял про ту тетку с косой, – рассказывал папа. – Над мамой как будто кто-то взмахнул острым лезвием, и оно что-то перерезало, мгновенно. Жизненную нить или что-то в этом роде, какую-то пуповину, которая привязывала ее к жизни.

Миг – и мама лежала на кровати мертвая, не дышала и не смотрела. Ее глаза еще были открыты, но уже не видели. И ведь тогда и думать ни о чем больше не можешь, вот штука-то. Смотришь на своего мужа, думаешь о детях (ну мне кажется, она о нас думала, потому что они только что о нас говорили) – и тут все вокруг чернеет, и ты ничего больше не чувствуешь, не слышишь и не думаешь. Может быть, еще видишь сны, но папа считает, что нет. Поэтому лучше умирающего рассмешить. Ведь потом уже не получится. Но все же мне было до чертиков стыдно за сестер, когда они шутили у папиной постели. Будто и не расстроились, что папа заболел. Когда умираешь, не хочется думать, что никто не расстроится. Кроме твоего сына.

Папа утешал меня, прямо как мама когда-то. Странно, что умирающие утешают неумирающих. Хотя вообще-то не так уж и странно: ведь неумирающим еще жить с их горем, а мертвый уже не помнит. По-моему, с умирающими нужно ударяться в воспоминания. Чтоб они знали, что хорошо пожили. Как при замене игрока в конце игры: зрители еще успеют изо всех сил поаплодировать ему, перед тем как матч закончится.

Я вдруг заметил, что могу наблюдать за сестрами на экране перед собой. В автобусах я езжу редко. Обычно на велике. Или папа меня возит. Пел хихикала, Брик пыталась хоть что-то увидеть сквозь свои неподъемные от туши ресницы, а Либби по-взрослому хмурилась. Тут на экране возник я сам. В жизни не видел такой злющей физиономии! Это ж надо! Потом опять показали сестер.

Пел заметила, что я на нее смотрю. Она помахала и крикнула:

– Кос! Что-то случилось?

Когда я грущу, но не хочу плакать, я пробую – очень редко – говорить с Богом. Но если он есть, выходит, он создал и девчонок, а значит, мне с ним разговаривать не о чем.

Теперь ты в доме хозяин

Едва мы добрались до дома, как начался бедлам. Я носился туда-сюда как угорелый, причем без толку. И непонятно, зачем я сижу тут глубокой ночью и битый час бубню в эту штуковину, никак не могу остановиться. Как это я еще не свалился без сил, прямо носом в эти крутящиеся катушки. Они бы небось меня перемололи и растянули в магнитную ленту.

По-моему, из нашего отеля до сих пор еще не съезжал ни один недовольный постоялец. А вот сегодня – да. Целые толпы. Мы только подошли к отелю – и началось. У входа стояла машина, мужчина и женщина забрасывали в нее свои чемоданы.

– Такой паршивый отелишко, и приходится два часа ждать размещения!

Я подошел к ним и спросил, могу ли я чем-то помочь. Но они хлопнули дверцами и уехали.

Тут меня чуть не сбила с ног еще одна пара. Они тоже волочили за собой чемоданы.

– И хоть бы извинился! А то лопочет что-то про трюфельный картофель!

Я назвался временным управляющим и спросил, что случилось.

– Об этом ты прочтешь в интернете! – отрезал мужчина.

Женщина оказалась поразговорчивей:

– Бар закрыт, ресторан закрыт, на кроватях – кошмар! – постель от предыдущих постояльцев.

– Я поставлю этому отелю единицу в отзыве, – сообщил мужчина. – Жаль, что ноль нельзя. Первый случай в моей практике. Поздравляю!

Он быстренько заснял отель с сестрами у входа, и они уехали. Уже четыре человека. А после я и счет потерял.

Внутри поднялось восстание. Орущие постояльцы толпились у стойки регистрации, за которой торчал Валпют в своей поварской форме и высоком белом колпаке, в одной руке у него был салатный кочан, в другой – ощипанная цесарка.

Кто-то вопил:

– Уже половина седьмого!

Валпют явно был в панике:

– Я эту цесарочку обваляю в масле, слегка поджарю – она язык будет щекотать, словно пробуешь каждое пятнышко на перьях. И подам ее на подушечке из ризотто, которая…

– Уж номера-то пора было убрать!

– А почему ему пива дали?

Я заглянул в зал ресторана. Там никого не было. Один Феликс сидел с бокалом у барной стойки и что-то писал на подставке для пива. У его ног стояла мусорная корзина: туда он выбрасывает свежесочиненные стихи, которые ему разонравились. Обычно корзина набита до отказа.

– Вон они! – закричал Валпют.

Он показал на меня и побежал прятаться на кухню.

Один из постояльцев обошел стойку и принялся барабанить по клавиатуре нашего компьютера.

– Сам зарегистрируюсь, раз тут такой непрофессионализм.

Тут я увидел папин белый официантский пиджак. Он висел на крючке за стойкой и словно протягивал ко мне рукава. Я протиснулся сквозь толпу и надел его. Прямо на футбольную форму. И мне сразу стало понятно, что делать.

– Прошу прощения! – прокричал я. – Обычно отелем занимается мой отец, но сегодня его нет: он обслуживает королевский фуршет.

По-моему, у постояльцев челюсть отвисла от изумления. У сестер тоже.

Я оттащил мужчину от компьютера и сказал:

– Через пять минут откроются ресторан и бар. Первый бокал – за счет отеля.

Надо было видеть, как все туда ломанулись!

Я и не подозревал, что способен на такое: жестом я попросил незарегистрированных гостей подождать, и они молча послушались, потом поманил сестер, и они даже подошли. Мне уже показалось, что вот-вот все наладится. Но дальше все отчего-то разладилось.

Я сказал, что кто-то должен заняться баром, и взглянул на Либби.

– Кто-то же должен позвонить в страховую компанию, – ответила она и убежала.

Ладно.

– Брик будет на баре, – предложил я, – а Пел…

Но Пел хотела взять бар на себя. Брик была не против, и Пел ускакала в ресторан. Я успел прошептать ей, чтобы она никому не рассказывала, что папа в больнице.

– Ну конечно! – ответила она. – Он же прислуживает королю.

Иногда мне хочется ее задушить, иногда – зацеловать до смерти. Хотя это почти одно и то же.

– Тогда ты убери в номерах, – предложил я Брик.

– Ты мне не отец! – рявкнула она.

Слишком громко. Постоялец, который пытался взять регистрацию в свои руки, хлопнул кулаком по звонку.

– Я ведь не просила папу курить целыми днями, пить пиво и работать до упаду? Все всё делают мне назло! – закричала Брик.

И тоже убежала. Вверх по лестнице. А мужик у стойки ухмылялся. Вот гад! Мне не хотелось, чтобы люди знали о папиной болезни, – сразу неудобные вопросы пойдут.

– Вы желаете зарегистрироваться? – спросил я его.

Как это делается, я понятия не имел. Папа никогда не разрешал нам помогать, и теперь, когда пришла пора действовать, я ничего не умел. Ничегошеньки.

– Вы когда-нибудь останавливались в отеле?

Не знаю, зачем я это спросил. Дебильный вопрос.

Мужик оттолкнул меня и снова забарабанил по клавиатуре.

– Я только хотел спросить, как вы предпочитаете регистрироваться, – пробормотал я.

И направился в ресторан. Гости уже расселись за столиками, изучили меню и нетерпеливо озирались по сторонам.

В кармане папиного пиджака нашлись блокнот и ручка. Я подошел к ближайшему столику и спросил, можно ли принять заказ. Женщина хотела цесарку. Хорошо прожаренную. И конечно, тут же посыпались вопросы:

– А тебе можно здесь работать?

– Разве это не эксплуатация детского труда?

Я ответил, что учусь на факультете гостиничного дела и страдаю задержкой роста. Пел, как раз проходившая мимо с дохлым кроликом под мышкой, услышала меня и тут же подключилась к разговору:

– Господин директор, я сейчас открою бар.

– Хорошо, детка, – сказал я. – Встретимся после закрытия?

– Конечно.

Я объяснил, что у Пел тоже задержка роста.

– У тебя сегодня, похоже, еще и задержка с душем, – сказала женщина и показала на мои колени.

Я и забыл, что все еще был в форме и бутсах.

Мужчина заказал палтуса. Я все записал.

Подошел сердитый постоялец и пожаловался, что номер все еще не убран. Я объяснил, что горничные застряли на дамбе: они возвращаются из-за границы, куда ездили по программе обмена в рамках европейского сотрудничества, и машина сломалась.

– А, тогда понятно, – ответил он.

Тут у бара позвали:

– Официант!

Эх, жалко, что я не страдаю синдромом гиперактивности.

Я ожидал увидеть за стойкой Пел, но ее не было. Я спросил у Феликса, не видал ли он ее. От неожиданности он перепугался до смерти. Видно, битый час не отрывал глаз от слов на бумаге. Или от моря. И все же он хороший парень. Либби, кстати, тоже так считает.

Внезапно кто-то пискнул:

– Привет!

Из-за стойки на миг высунулась голова Пел – и опять исчезла. Сестра была слишком маленькой, и ей приходилось подпрыгивать, чтобы ее заметили. Вот опять появилась:

– Кос…

За один прыжок ей удавалось произнести только одно слово. Я подставил ей под ноги ящик. Она забралась на него, положила кролика на стойку и по всем правилам приняла заказ. Одно белое вино и один ром. Заказавшая вино женщина пару раз погладила кролика. Пока не заметила, что он настоящий. Она заорала:

– Тьфу, какая мерзость! Это же труп!

– Сейчас он еще мертвый, но скоро ему вставят стент, – успокоила ее Пел.

Она поставила бокал вина и пивную кружку, до краев наполненную ромом, на стойку и положила кролика под низ. В смысле, под стойку.

– Ром полагается наливать вот в такую рюмочку, – скупо улыбнувшись, женщина двумя пальцами показала размер рюмки.

– Девочка старается, – сказал мужчина и подмигнул Пел.

Я обошел все столики и подбежал к кухонному лифту в вестибюле. Просунул голову в окошко и окликнул Валпюта, но ответа не получил. Внизу на полную громкость играла музыка. Рок-н-ролл. Валпют ее часто ставит, но так громко – никогда. Я сбежал вниз по лестнице и постучал в дверь – Валпют это любит. Но он не услышал. Тогда я вошел.

На большом столе высились ящики с овощами, рыбой, мясом. Поднос с креветочными коктейлями. В углу стоял мопед – древний экземпляр марки «Пух». Под ним лежал не менее древний Валпют. Он ковырялся в механизме, подпевая музыке, доносившейся из его древнего магнитофона.

На кухню я захожу редко. Валпют этого не любит, а мне там нечего делать. На стенах развешаны фотографии певцов, которые были популярны лет шестьдесят назад, я даже не знаю, как их зовут. Ну да, один из них – Элвис Пресли, но кто именно – понятия не имею. Среди всех этих напомаженных голов висит репродукция картины, на ней – сидящая в траве полуобнаженная женщина.

Я подошел к Валпюту:

– Шесть цесарок, три палтуса.

Он подскочил от испуга:

– Никогда не заходи на кухню без стука!

– Я стучал. Три раза. Ты что, оглох?

– Вовсе я не оглох!

Он убавил громкость, и мы неплохо поболтали. Разговор протекал примерно так:

– А у тебя есть сестры?

– От женщин нужно держаться подальше.

– Но сестры-то у тебя есть?

– Нету. У меня есть жена и дочь. Видел мою дочку сегодня? Она у меня есть, потому что я недостаточно далеко держался от своей жены.

– Разве ты ее не любишь?

– Жену?

– Ну да. Разве ты в нее не влюблен?

Воцарилось молчание. Валпют взглянул на картину с полуголой женщиной и заулыбался. Он указал на магнитофон.

– Когда я пел в этой группе…

– Так это твой голос?

– Давно это было. Однажды мы отправились в тихоокеанское турне, и на одном из островов я познакомился с девушкой. Вот это была любовь! Настоящая любовь. А потом я ушел от нее. Прыгнул в лодку – и до свидания.

– Но почему?

– Потому что вдали всегда ждет еще один остров.

– И на нем жила твоя жена?

Валпют расхохотался – я прямо вздрогнул от испуга. Вид у него был невеселый.

– Если ты не понимаешь женщин, – сказал он, – то не можешь научить их понимать тебя, вот они и не понимают мужчин и не могут научить их понимать себя, вот мы ничего и не понимаем в женщинах. Понял?

– Нет.

– Теперь я влюблен только в свой мопед.

– Я от сестер с ума сойду. Мне кажется, чтобы их понять, нужно взорвать бункер. Три бункера.

– Тебе стихи надо писать.

– Я же не девчонка.

– Тогда заведи дневник. У тебя в голове полно мыслей, которые не дают тебе покоя и о которых хочется кричать с крыши. При этом никто не должен о них знать. Как тут быть? В таких случаях люди заводят дневники. Или начинают писать стихи.

– Ну не мальчишки же.

– Мальчишки – нет, а вот взрослые мужики – да. Забавно, правда? А если тебе лень писать… – Он выключил магнитофон и протянул его мне.

Ого, тяжеленный.

– Наговаривай свои мысли на пленку. Это тоже помогает.

Вот тогда-то я и спросил, работает он на масле или на газе. Магнитофон этот. Не Валпют.

– Сам разберешься. А сейчас вали с моей кухни!

Я выволок аппарат в вестибюль и вот теперь сижу почти час уже и рассказываю.

Валпют шумно захлопнул за мной дверь. Но мне показалось, он забыл про заказы, и я снова просунул голову внутрь:

– Ты заказы-то еще помнишь?

Так я застукал Валпюта. Я еще никого никогда так не застукивал и не видел, чтобы кто-то выглядел таким застуканным. Он целовался с полуголой теткой на картине! Клянусь!

Валпют покраснел так, будто у него во рту заполыхал стог сена. Такое не забывается, доживи ты хоть до двухсот лет. Он покраснел и повторил:

– Шесть цесарок, три палтуса.

Можно подумать, это я так неудачно шучу, но он правда это сделал. Я не выдумываю. Он все еще влюблен в ту островитянку.

Пожалуйста, только ничего не трогай!

Вечером все пошло наперекосяк. Сестры не желали меня слушать – а ведь кроме меня никто ничего не предлагал. Либби сразу же отправилась звонить в страховую компанию, чтобы те прислали временного управляющего. Ну да, все правильно – без него нам никак, но она вполне могла бы чуток задержаться и помочь хоть немного разгрести этот бедлам. Но она сбежала. И Брик тоже. Мама с папой никогда нас не били. И что касается Брик – зря, по-моему. Может, была бы польза. Это же свинство – ничего не делать. Но папа, конечно, опять скажет, что она перепугалась или грустит и что у каждого это проявляется по-своему. А мне кажется, если бы все так себя вели, на свете не прекращались бы войны. Пел, надо отдать ей должное, сразу же взялась за дело и с таким рвением, что все вокруг завертелось.

Ну и все, конечно, свалилось на меня. Но ведь папа сказал, что я теперь в доме хозяин. Да и ему тоже удавалось со всем справляться одному. Ну а мне – нет. Поэтому я отправился на поиски Либби и нашел ее у папы в комнате. Ох и бардак у него там! Всюду набитые окурками пепельницы да пустые пивные банки. Прям как в пивнушке. Постель не заправлена. На ночном столике – мамина фотография, та же, что у Пел в комнате. Рамка блистает чистотой, вокруг фотографии тоже прибрано. Рядом в вазочке роза.

Либби сидела под папиным столом среди бумажных завалов и разговаривала по телефону. Перед ней лежала открытая папка.

– Вы уверены? Но он всегда говорит, что дела идут хорошо.

Она заметила меня и махнула рукой – мол, убирайся. Я сказал, что гости ждут своих заказов и что один я не справлюсь. Она опять замахала рукой, но я не сдвинулся с места. Одному мне и в самом деле не справиться.

– Но, может быть, он просто один раз забыл, – сказала она в трубку, направила на меня указательный палец и трижды выстрелила. Затем провела большим пальцем у шеи. Намек понятен. Я развернулся и удалился.

– Четыре месяца? – донеслось до меня. – Но что же делать? Нам запрещено говорить с ним об отеле!

На этом я побежал вниз разносить креветочные коктейли.

У Пел дело спорилось. Бар был полон, она наливала до краев и болтала без умолку. Когда ее несет, она начинает говорить голосом, которым можно шинковать валуны. Пел показала на Феликса и представила его посетителям:

– Вот Феликс.

Феликс помахал ей и показал большой палец.

– Он никогда не слезает со своей табуретки. Даже чтобы пописать. Он жутко богатый, но когда у него кончатся деньги, он войдет в море и утопится.

В баре и за столиками воцарилась тишина, все смотрели на Феликса.

– И он это правда сделает, он мне обещал.

Феликс положил ладонь на сердце. Плохо дело. Знаю я эту историю.

Я со стуком поставил поднос на стойку. Пел обрадовалась моему появлению:

– Эй, Кос, смотри, как я могу!

Она со свистом пронеслась вдоль стойки. Голова ее при этом торчала над стойкой: она поставила ящик на скейтборд.

Пел снова взглянула на Феликса.

– Эй, Феликс, а когда ты уйдешь в море, ты ведь наденешь свои дорогие ботинки, правда?

Феликс водрузил один дорогой ботинок на стойку.

– И вот Феликс утонет и начнет гнить. А мне он разрешил его найти, когда его вынесет на берег. Какого цвета ты тогда будешь?

– Синего, – ответил Феликс.

– А что вылезет из твоего глаза?

– Угорь.

Пел сложила руки на груди и посмотрела вверх. Ее глаза лучились.

Двое постояльцев со стуком поставили свои бокалы на стойку и поднялись.

– Пел, – сказал я, – давай не будем о мрачном.

Но ее уже было не остановить. Ее несло, как поезд, срывающийся с обрыва.

– А как ты думаешь, пиписка у него еще будет на месте? – Она заглянула прямо в глаза жене любителя рома. – А?

Женщина отвела взгляд.

– Нет, конечно! – воскликнула Пел. – Ее обглодают креветки с крабами.

Феликс поднял средний палец и другой рукой показал, как креветка его грызет. Он всегда ласков с Пел. После папы он самый добрый мужчина, которого я знаю. На третьем месте – Валпют. Среди моих знакомых не так уж много взрослых мужчин.

– А Феликс и не против, – заявила Пел, – потому что он поэт. Сейчас он прочтет стихотворение.

Феликс полез было в карман за подставкой для пива, но все уже разбежались. На стойке осталось десять недопитых бокалов. И пивная кружка, в которой было еще полно рома. Феликс метнул подставку в поэтическую корзину, а Пел положила кролика обратно на стойку. Она обмакнула пальцы в ром, окропила кроличью голову и забормотала:

Абракадабра, мертвый зверек.

Абракадабра, рому чуток.

Сим-салабим, стент тебе в лапу —

И ты сможешь бегать. Точно как папа.

– Красиво, – похвалил Феликс.

– Как думаешь, оживет? – спросила Пел.

– Конечно! – ответил Феликс. – Я это на своем отце попробую.

Барные стулья опустели, но многие столики еще были заняты. Из кухни донесся звонок. Я забрал блюда из лифта и потащил тяжелый поднос в зал. Пел дала мне пару бокалов вина, и вот тут-то и начался кошмар.

Дело было примерно так. Я не преувеличиваю. Ну, может, самую капельку. Неважно. Все равно никто никогда не услышит, что я тут рассказываю. [Хи-хи-хи. Здоровенный смайлик.] По пути к первому столику я споткнулся, но чудом подхватил падающий бокал, из-за чего с подноса соскользнул пышущий жаром палтус и приземлился на колени даме с бокалом вина в руке, та в панике всплеснула руками, из-за чего вино выплеснулось на голову сидевшему позади мужчине, из-за чего ему на глаза съехала накладка для волос, из-за чего он с воплем «Я ослеп!» ткнул свою соседку в глаз, из-за чего та повалилась на стол и ударилась лбом о край тарелки, из-за чего с тарелки соскочила цесарка и наполовину воткнулась в бокал у меня на подносе, из-за чего бокал опрокинулся и вино пролилось за воротник человеку за первым столиком, из-за чего он вскочил и отодвинул свой стул назад, из-за чего сидевший там мужчина повалился на стол и ударился лбом о край тарелки, из-за чего лежавший на ней палтус взмыл в воздух и на время завис там, страшно довольный. Наверное, потому, что на пороге появилась Либби.

Я стоял посреди зала в полном ступоре, держа на ладони поднос, с которого капало вино. В ушах звенело, другие звуки до меня не доносились. Либби поманила меня.

Тут пышущий жаром палтус плюхнулся мне на голову. Звуки снова включились. Пошатываясь, я подошел к Либби.

– Кос, что ты творишь? – спросила она.

– Ты о чем?

– Где Брик?

Я показал наверх.

– Скажи ей, чтоб спустилась.

– Но они же расходятся! – Я показал на стройную колонну постояльцев, решительно топающих по лестнице наверх.

– Пожалуйста, только ничего не трогай! – сказала Либби. – Позови Брик и иди в душ. Если ты хотя бы это способен сделать самостоятельно.

Она вошла в ресторан, Пел последовала за ней. С кроликом под мышкой.

И я почувствовал себя Золушкой. Я теперь в нашей семье Золушка наоборот. Меня считают таким никчемным, что ничего не доверяют. Даже пепел из очага вымести. Точнее, золу.

Теперь я понимаю, почему мама хотела только девочек

Я забарабанил в дверь Брик.

– Меня нет! – крикнула она.

С Брик со смеху можно помереть. Я добавил, что ее зовет Либби, но ответа не получил. Вместо этого она запела. Блюз, без гитары.[Кос опять поет. Это я люблю!]

Смысла в жизни этой нет,

Смысла в жизни этой нет.

Но куда же нам деваться?

Будем здесь уж тусоваться.

Эту песню я слышал впервые.

Сестра продолжала петь. Я нагнулся и заглянул в замочную скважину. Мне нужно было выманить Брик к Либби, а для этого хорошо бы знать, в каком она настроении. По ней всегда видно, грустная она, или раздраженная, или сердитая, или злющая-презлющая. Мне запрещено входить к ней в комнату, так что иногда приходится подглядывать. Комната у нее дурацкая. Среди постеров с певцами, которые будто бы только что восстали из гроба (серьезно, полутрупы какие-то), висят диснеевские Белоснежка, Бэмби и Русалочка. А гитара, на которой Брик наяривает свои свирепые песни, раньше принадлежала маме. Она украшена розовой ленточкой.

Брик сидела перед настольным зеркалом и пыталась наглухо замазать макияжем все поры у себя на лице. На ней были только короткая юбка и лифчик. Вот это да! Она, конечно, моя сестра, но где ж еще такое увидишь? Брик пела:

Если вы не родились, то и не умрете.

Если вы не родились, то и не умрете.

Как же я хочу, как же я хочу,

Как же я хочу назад, в мамин животик!

Брик понюхала подмышки красного свитера, сморщила нос и положила свитер на стол. А потом… взяла две рукавички для мытья и засунула их в лифчик. У Брик нету сисек! Или есть, но невидимые. Запомним на будущее. Внезапно ей в голову пришла еще одна строчка: «Или в папин мешочек». Хорошая песня. Брик тоже так показалось: она довольно кивнула. Встала, взяла свитер и перешла в другую часть комнаты. Я едва не втиснул глаз в замочную скважину, но все равно потерял сестру из виду. Тогда я стал ждать, пока она вернется в зону видимости, и думал о всяких глупостях. Чтобы убить время. Я думал о реинкарнации. Что толку от нее никакого. По крайней мере, если после смерти забываешь, как думал до смерти. Если ты реинкарнировался в девочку и продолжаешь думать как мальчик, то можно посмотреть, как ты выглядишь без одежды. Но если думаешь как девочка, то ничего особенного в этом нет, и ты даже внимания не обратишь. А жаль! Я хочу сказать: пока я ничего такого с девочками делать не желаю, но это ведь удивительно, как они выглядят. И потом все равно придется делать всякое. Хочешь не хочешь. Уж лучше хорошенько подготовиться.

[Ну все, я долго сдерживалась, пока речь шла про это мерзкое подглядывание, но теперь все-таки хочу написать: мальчишки всегда так! Хотеть они ничего не хотят, но о чем только не мечтают! И подглядывают. То есть они хотят, но не осмеливаются. Ладно, Кос, рассказывай дальше. Я все уже один раз слышала, так что знаю: дальше будет смешно.]

Тут Брик распахнула дверь, и я, потеряв равновесие, ввалился к ней в комнату. Упал как подкошенный. Она переступила через меня, как через собачью какашку. [Вот это правильно. Так тебе и надо!] На Брик был черный свитер, красный она держала в руках. Я благоразумно промолчал.

По всему отелю грохотали колесиками чемоданы потерявших терпение постояльцев. Я лежал, пока не надоело. Тогда я встал и пошел вниз. Мне нельзя было ничего трогать, да и сестры меня достали, но что-то же нужно было предпринять. Я ведь обещал папе. Все-таки я же теперь хозяин в доме.

Феликс сидел в углу барной стойки и ужинал, одновременно сочиняя. Он никогда не дает нам читать свои стихи. Либби стояла по другую сторону бара, напротив Феликса. Я вдруг заметил, что она ужасно худая и лицо у нее белое-белое – она смахивала на ватную палочку. Либби попыталась дотронуться до руки Феликса. Вроде как случайно. Но Феликс не заметил, потому что Пел только что положила рядом с его тарелкой своего кролика:

– Его зовут Зомби.

Пел подошла к окну, распахнула его. И со словами «Скачи к своим деткам!» выбросила кролика на улицу. Окоченевший кролик грохнулся на песок и остался лежать на боку.

Брик открыла бутылку колы. Она любит все черное. Либби унаследовала мамин характер, Брик – мамину гитару, Пел – мамино платье, а я – маминых дочерей. Либби жестом подозвала сестер и начала им что-то рассказывать. Я подошел к ним.

– Его еще не хватало, – буркнула Брик.

– Да ладно, – отмахнулась Либби. – Папа четыре месяца не платил за страховку, так что она больше не действительна.

– За медицинскую страховку? – спросила Брик.

– Черт, не знаю. Может, и за медицинскую тоже.

– А за какую тогда?

– Временного управляющего не будет.

Сестры пристально смотрели друг другу в глаза. Словно могли так общаться между собой. Либби едва сдерживала слезы, Брик положила свой вонючий красный свитер на стойку, а Пел заулыбалась.

– Йес! Тогда можно я завтра снова буду за бармена? – спросила она. – Можно я все буду делать? Я встану в шесть утра или совсем не лягу спать – я ведь все равно никогда не устаю.

Тогда до меня еще не дошло, что это значит – что временного управляющего не будет. Я злился, потому что мне приказали привести Брик на это совещание, а меня самого не пригласили. И я спросил – почему.

– А ты сам как думаешь? – отозвалась Брик.

Я не успел ответить – у Либби зазвонил мобильный. Она взглянула на экран.

– Это папа.

И тут же сунула телефон Брик. Будто боялась обжечься. Брик тут же передала его мне.

Мобильник был ледяным. Пел уже подпрыгивала в надежде забрать его у меня. Но отдавать его я не собирался.

– Привет, пап! – поздоровался я и спросил, как дела.

Папа не ответил, но спросил, как дела у нас. Я представил, как он там сидит на своей белой постели, и сразу понял, что ему хочется услышать. И рассказал ему. Кто считает это враньем, у того никогда не болел папа. Я ответил, что дела идут хорошо.

– Пел легла спать, – сказал я, – Либби готовится к экзаменам, а Брик… кто ее знает? Скорее всего, горланит блюзы у себя в комнате.

Брик показала мне средний палец.

Папа спросил, что происходит в отеле, но я напомнил ему, что говорить об этом нельзя, медбрат запретил.

– Но ты не волнуйся, – успокоил я его, – временный управляющий – очень приятный парень.

Папа спросил, сколько ему лет. Управляющему этому. Я ответил, что он молодой, а зовут его Йохан. Подходящее имя, по-моему. Фамилию его я не запомнил, но он закончил факультет гостиничного дела, а потом два года стажировался за границей.

– На Арубе, – уточнил я. – У него и загар еще не сошел.

Что-то странное творилось в моей голове. Этот Йохан вдруг совершенно ясно предстал у меня перед глазами. Он и вправду был черен от загара. На нем был папин пиджак. Который был на мне. И я знал, что отец Йохана работал учителем истории в средней школе в Лейдене, а его мать имела привычку выдергивать травинки, пробившиеся между плитками в саду. Она делала это даже в гостях. Я мог бы часами рассказывать о Йохане, его родителях и трех братьях, но папа вдруг сообщил, что завтра его будут оперировать. Сделают небольшой разрез в паху и введут в вену мини-камеру, чтобы посмотреть, что там творится. А если где-то что-то забилось, то вставят стент.

– И здоров наш пациент! – сказал он. Как сегодня в больнице. А потом добавил: – Боже, как же курить хочется!

Я пообещал, что навещу его завтра после школы, а он возьми да и выдай такое, что я чуть со смеху не лопнул, честное слово, я слова вымолвить не мог от смеха. Он сказал, что я должен крепко поцеловать сестер! Икая, я выдавил:

– Хорошо.

Вот так мы поговорили.

Сестрам обычно нет никакого дела до братьев, но если брат вдруг засмеялся, то им обязательно надо знать почему.

– Что он сказал?

– Что он сказал?

– Что он сказал?

– Что я вас всех трех должен крепко поцеловать.

Пел захихикала, но Либби хотела знать, неужели это меня так рассмешило.

– Нет, – ответил я. – Я засмеялся, потому что папа попросил передать Йохану, чтобы он в твоем присутствии не распускал руки.

– Кто такой Йохан? – поинтересовался Феликс.

И мы все рассмеялись. Ну кроме Феликса, конечно. И кроме Пел, потому что ей этот вопрос показался глупым. По-моему, она с самого начала знала, что отец Йохана преподает историю в Лейдене. И Брик тоже не рассмеялась, потому что она этого не любит. Смеялись только мы с Либби. Но Либби быстро перестала.

– Отель «Большая Ложь», – сказала Брик, а Пел зааплодировала.

– Кос молодец, правда? – сказала она. – Он всем рассказывает, что у меня задержка роста, и все ему верят! Я и сама поверила!

Либби улыбнулась:

– Назначаем Коса директором по внешним связям.

На мгновение мне показалось, что и для меня в этой компании нашлось место.

– Все-таки хорошо, что я зашел.

Никто на это не ляпнул никакой гадости, даже Брик, и я добавил:

– Что будем делать? По-моему…

Тут Либби вновь заговорила, и до конца дня мне, кажется, не удалось вставить ни слова.

Либби сказала:

– Во-первых, папа не должен знать, что временного управляющего не пришлют. От этого он еще сильней разболеется. Во-вторых, отель закрывать нельзя, иначе мы ничего не заработаем, а дела и так плохи, а если пойдут еще хуже, отель мы потеряем, и папе от этого лучше не станет. В-третьих, об этом никто не должен знать, только мы, иначе к нам все начнут цепляться – трудовая инспекция, соцзащита, школа. Давайте втроем со всем разберемся.

«Втроем» – это же надо! Ух как я разозлился! Но не ушел: мне нужно было знать, о чем они говорят. Я принялся надраивать барную стойку.

Либби сказала, что не понимает, как папе три года удавалось одному удерживать отель на плаву. А Брик фыркнула:

– Вот наивная, да ему и не удавалось. Потому-то он сейчас на последнем издыхании.

Не вру – она правда такое выдала.

Либби уставилась на нее с открытым ртом и разрыдалась.

– А я еще и в алгебре ни бум-бум! – возопила она, выбежала из-за стойки и бросилась в объятия Феликса.

Феликс так испугался, что не обнял ее, а наоборот – широко раскрыл руки. Как баклан на свае в жаркий день. Как Иисус на кресте. С каждой секундой я все больше злился на Брик. Я чуть не упомянул рукавички для мытья, но подумал: это надо приберечь на потом.

Пел единственная вела себя нормально. То есть как – нормально? Скорее, гениально. Она подошла к Феликсу, взяла его руки в свои и сомкнула их на спине Либби. Пел обожает помогать людям. И животным. И у нее это хорошо получается.

– Скажи что-нибудь красивое, Феликс, – посоветовала она.

Но Феликс промолчал. Она прижал свою щеку к щеке Либби, а Либби продолжала плакать. И все же видно было, что им обоим это приятно. Мы засмущались. Еще ни разу ни один из нас не плакал в чужих объятиях. Кроме маминых.

Пел сказала:

– Рассчитаемся, Феликс? – Она распечатала чек. – Тридцать шесть восемьдесят. Но ты лучше дай сотню. Тогда твои деньги быстрее закончатся, и ты сможешь уйти в море.

Феликс достал из внутреннего кармана бумажник. Для этого ему пришлось просунуть руку между грудями Либби. Он протянул Пел сорок евро.

Я убрал его тарелку и вытер стойку. И вдруг Брик завопила:

– Это же мой любимый свитер! А этот дебил им стойку начищает!

Оказывается, я держал в руках красный шерстяной свитер Брик. Я только что смахнул им со стойки немного риса и пару салатных листьев.

И тут Брик прокричала ужасное:

– Теперь я понимаю, почему мама хотела только девочек! Трех девочек – такое у нее было заветное желание!

– Брик! – закричала Либби.

– Ты был ошибкой, Кос! Как думаешь, почему они после тебя еще Пел родили?

Брик убежала. Мы смотрели ей вслед с открытыми ртами. Из которых ничего не выходило. Либби хотела было сказать что-то утешительное, по крайней мере, мне так показалось, но на сегодня я наслушался достаточно.

Я ушел к себе в комнату и вот рассказываю эту историю. Хотя нет, сначала я еще убрал посуду и засунул скатерти и салфетки в стирку. И свитер Брик заодно. Вообще-то я много чего могу, больше, чем они думают.

[На пленке слышен храп. Недолго, совсем чуть-чуть. Потом щелчок. Потом опять голос Коса.]

Брик врет. Я точно знаю. Я только что вспомнил, что мама мне однажды рассказала. Она тогда уже болела. Она сказала, что иногда играла сама с собой. Устраивала небольшой спектакль. Когда я должен был вот-вот прийти из школы, она притворялась, что уже давно меня не видела, с моего младенчества, потому что очень долго была в отъезде. Или я был в отъезде. Неважно. Она ждала меня, и ей было очень любопытно посмотреть, как я теперь выгляжу, каким стал. После стольких лет. Тут появлялся я, въезжал на дюну на велосипеде, и при виде меня у нее текли слезы. Сам я этого ни разу не видел, это она мне рассказала. Слезы были непритворные. Настоящие. И ее объятия тоже. Я заходил в дом и говорил: «Привет, мама!» – как ни в чем не бывало, как будто мы с ней виделись каждый день всю мою жизнь. Но она знала, что мы наконец встретились после долгого расставания, и когда она меня обнимала… Это я очень хорошо помню. На тебя будто наваливался целый автобус мам. Она говорила: «Кос, мой любимый мальчик, мой красавец сын, я так тобой горжусь!» Вот что она говорила: «любимый мальчик», «красавец». Так что Брик врет. [Опять щелчок.]

Горько! Горько! Горько!

13 мая, понедельник

Утром, когда я ехал на велике в школу, настроение у меня было – точно муху проглотил. Сейчас я быстренько об этом отчитаюсь, потому что потом хочу рассказать про Изабель. А то еще выскользнет что-нибудь из головы, а я не хочу ничего забывать. Это было потрясающе! И еще хочу рассказать про папу. Про больницу. Так вот, кратенько о сегодняшнем утре.

Проснулся я в футбольной форме. И в папином пиджаке. Бутсы я перед сном скинул, но шнурки не развязал. Чтобы отмыть травяные следы на коленях, мне пришлось тереть их чуть ли не до дыр. Слишком много времени прошло – сок впитался в кожу.

Взяв школьный рюкзак, я спустился вниз, и первое, что я увидел, – свирепый (Феликс сказал бы – неистовый) взгляд Либби. Она стояла у стойки регистрации и держала в руках корзину с розовыми скатертями и салфетками. На куче белья лежал свитер Брик. Тоже розовый. И почему-то такой маленький, словно принадлежал кролику, и уж точно не Брик. Либби сказала, что не понимает, почему мальчишки такие придурки. И что у нас не отель для Барби. Она бросила мне край скатерти, и вот я уже стоял рядом и складывал постиранное. Я был слишком огорошен этой розовой кучей, чтобы отказаться.

А дальше мне еще и поручений надавали.

– В школе скажи, что мы с Брик заболели, одним и тем же, так логичней. Вирус какой-нибудь подхватили. Скажи: слегли на несколько дней.

– Посмотрим, – ответил я.

Еще заданий мне не хватало!

– А там и майские каникулы не за горами, – сказала Либби. – Будем надеяться, папу скоро выпишут. Пойдешь к нему днем – повесели его.

От этого я разозлился еще больше. Серьезно. Почти все, что я пытался сделать, вышло боком, это правда, но ведь и все, что предприняли сестры, тоже провалилось. Мы квиты. Но при этом они решили, что мне единственному нельзя ни к чему прикасаться. Они, видите ли, не понимают, почему мальчишки такие придурки.

Вот что я на это скажу: мальчишки не все могут сами. Нам нужно помогать друг другу. Я способен учиться. В моем возрасте папа тоже не все умел. Но нет – мне дозволяется быть только директором по внешним связям. Ха-ха!

– То есть я должен папе наврать? – спросил я.

– Просто немного приукрасить действительность.

– Пока мой язык не почернеет и не вывалится изо рта?

– Красиво! – похвалила Либби. – Ты прямо как Феликс.

От этого я разозлился еще больше, потому что эту фразу действительно позаимствовал у Феликса.

– Собственному отцу я врать не собираюсь, – ответил я. – Расскажу всю правду: временного управляющего не прислали, вы командуете направо и налево и не даете мне ничего делать.

– Да ради бога! – ответила Либби.

На верхней ступеньке лестницы появилась Пел. В руках она держала две банки от варенья, наполненные зелеными листьями. Пел сказала, что собирается навести красоту в номерах. Порадовать постояльцев. Мама тоже вечно хотела всюду навести красоту. Она бы и на стручок гороха красоту навела. Во всяком случае, могла бы. Пел сказала, что сама приготовила завтрак. Чтобы порадовать постояльцев. И тут она заметила розовые скатерти.

– Какие хорошенькие! – показала она пальцем и выронила банку.

Банка запрыгала по ступенькам, и через мгновение лестница уже кишела гусеницами.

– Фу, гадость! – завопила Либби. – Кос, хватай их!

Это была последняя капля. Я вышел на улицу. Либби орала, что Пел пора в школу, а Пел орала, что в школу не собирается. Я вывел из гаража велосипед и решил подождать Пел.

Из отеля вышла престарелая пара. С чемоданами. Женщина сказала:

– Со времен войны не ела такого омерзительного завтрака.

Ее муж ответил:

– Да, дома и то лучше.

Это он сглупил. Жена метнула на него яростный взгляд. Мне вспомнился анекдот, который рассказал Феликс. Муж с женой – обоим по сто – приходят к адвокату и заявляют, что хотят развестись. «Почему вдруг, после стольких лет?» – удивляется адвокат. «И вовсе не вдруг, – отвечает старик, – мы уже лет семьдесят друг друга на дух не переносим». «Просто мы хотели подождать, пока дети умрут», – поясняет старуха.

Когда Феликс мне этот анекдот рассказал, я не понял, что тут смешного. Дошло до меня только сейчас, когда я увидел, как эти двое идут к машине. И еще я вспомнил о Валпюте.

Из отеля выбежала Либби и крикнула паре вдогонку, что они забыли заплатить.

– За эту блевотину из собачьего корма? – огрызнулся мужчина, и взгляд женщины снова потеплел. Брак спасен!

– Хватай их, Либби! Хватай! – крикнул я.

Либби хотела было мне двинуть, но сдержалась, потому что на вершине дюны появился Феликс. Он взглянул на постояльцев, укладывающих чемоданы в багажник, и изрек:

– Сто лет – любви расцвет.

Мы стукнулись кулаками. Я сказал:

– Если ты уйдешь в море, я уйду с тобой.

– Буду рад, – ответил Феликс.

Из отеля вышла Пел, помахала пластиковым пакетом и сказала, что хочет передать что-то папе.

– Я и обед для тебя положила. От завтрака осталось.

Она засунула пакет мне в рюкзак. Из гаража вышла Либби с велосипедом Пел. Та начала вопить, что в школу не пойдет. Либби обхватила ее за пояс и взгромоздила на сиденье.

– Вперед! – приказала она.

– Но я нужна в отеле! – кричала Пел. – Кроме меня, тут никто ничего не делает! Что за дурость!

Либби сказала, что сама займется рестораном и баром, и плевать на экзамены, а Брик будет…

– Но я могу заниматься баром! – не унималась Пел. – И рестораном! Я все могу. Я ведь никогда не устаю. Я буду временным управляющим!

Либби подтолкнула ее в сторону цивилизованного мира, но Пел развернулась на парковке и, подпрыгивая на деревянных ступеньках, съехала на пляж. Она обернулась и прокричала Либби:

– Все маме расскажу!

– Удачи вашему отелю! – бросил я и со свистом скатился с дюны.

Это было не очень-то вежливо, но причин быть вежливым я не видел. Не вижу. Я обернулся посмотреть на реакцию Либби, но реакции не последовало. Либби задрала голову к окну Брик и прокричала:

– Брик, выбирайся уже из своего логова!

И тут я снова вспомнил о Брик и о том, что она сказала. Что мама хотела только дочерей.

Она врет, знаю, я ведь помню, как мама меня обожала, но эти слова не выходят у меня из головы. А что если это все-таки правда, и мама действительно хотела трех девочек и жалела о том, что я получился мальчиком? В этом ведь не признаешься! О таком молчат до конца жизни, потому что понимают, как ужасно это услышать. Такое уносят с собой в могилу. Может, папа хотел четырех мальчиков? А может, даже одиннадцать. Или тринадцать – двое для скамейки запасных. Но этого он никогда не говорил и никогда не скажет, сколько бы ни прожил.

Вот Брик могла бы признаться: ей жаль, что я получился мальчиком. Это ничего. Она считает, что жизнь – отстой и что ее сиськи – отстой, потому что их у нее нет, вот ей и хочется, чтобы остальные тоже так считали. Ей бы к психиатру. Но психи к психиатру не ходят, они, свихнувшись, считают себя единственными нормальными людьми в мире – как те, кто едет по встречной, считают, что они одни движутся в правильную сторону.

По пути в школу я еще не знал, какое потрясающее утро ждет меня с Изабель, и думал: не было бы на свете девчонок – и не было бы никаких проблем. И детей не было бы. То есть и тебя самого тоже. Интересно, а слонам такие мысли в голову приходят?

На перемене я болтался один на велосипедной стоянке – неохота было ни с кем разговаривать. Остальные кучковались тут и там во дворе, а пара девчонок устроили что-то вроде показа мод. Они ходили туда-сюда, покачивая бедрами, и ужасно веселились. Изабель тоже в этом участвовала. Я заметил, что она изредка посматривает на меня, вполне доброжелательно, и мне даже показалось, что она мне помахала, держа руку у бедра, как стреляют ковбои, но подходить к ней мне не хотелось. Вернее, хотелось, но я снова трусил. По крайней мере, подойти к ней у всех на глазах я не решался. Да и если б она была одна, тоже вряд ли решился бы. Все из-за румянца этого. Вести разговор я могу вполне нормально, и обычно все идет хорошо. Но когда стоишь перед такой девчонкой, то язык будто мылом намылен: слова соскальзывают с него еще до того, как успеваешь подумать. За одной щекой держишь кучу чепухи, за другой – еще большую кучу чепухи, и когда открываешь рот, все вываливается наружу. Как хомячковая рвота. А потом еще надеешься, что такая девочка захочет с тобой встречаться. Но шанса у тебя ни малейшего, потому что девчонки хотят встречаться со старшеклассниками. Те никогда не краснеют и хотят того же, что и сами девчонки.

[А может, как раз наоборот? Знаете, почему девочки хотят встречаться с ребятами постарше? Потому что наши ровесники ужасно инфантильны и всего боятся. Я бы могла встречаться с одним старшеклассником. Я ему приглянулась, если верить моему брату Ричарду. Но такие, как он, хотят всего и сразу, а не просто сидеть рядышком на вершине дюны и просеивать песок сквозь пальцы. Они не любят песок на пальцах. А я хочу, чтобы все было постепенно: сидишь на вершины дюны, просеиваешь песок сквозь пальцы и потом целуешься. Да, непременно целоваться. А потом я бы с удовольствием рассказала о том, как провела лето, и о бабушке с дедушкой. Например: прошлым летом я безумно влюбилась в семнадцатилетнего парня. Самой мне было двенадцать. И он в меня влюбился. Честное слово! Но в один прекрасный день он взял и бросил меня. Мы даже не ссорились. После этого я целую неделю проплакала. А потом пошла в новую школу и встретила Коса. И в первый же день влюбилась в него. Это было в конце августа, а в мае, когда Кос записал эту пленку, между нами все еще ничего не было. Потому что Кос всего боялся, как ребенок. Это меня ужасно бесило. Ну вот, теперь вы в курсе.]

Я достал из рюкзака пакет Пел и вытащил завернутый обед. На руку тут же заползли три жирных гусеницы. Я щелчком сбросил их обратно в пакет и откусил кусок сэндвича. Ничего более мерзкого я в жизни не пробовал! На ломтики хлеба была намазана серая каша, в которой попадались твердые, как камень, кусочки спаржи – те самые, которые полагается отрезать перед готовкой.

Внезапно передо мной возникла Изабель. Она явно все видела, потому что покатывалась со смеху. Кровь ударила мне в голову.

– Хомячковая рвота, – сказал я. – Это мне сестра готовит.

Изабель взяла меня за руку, в которой я держал сэндвич, и потянула ее к себе. И откусила кусочек. Там же, где откусил я! Она немного пожевала, подняла глаза к небу, словно пытаясь распробовать дорогую шоколадную конфету, притворилась, что ее вот-вот стошнит, и все выплюнула. Я приклеил остаток сэндвича к стене. Мы расхохотались.

Изабель спросила, как дела у папы. Я пожал плечами, потому что не знал. Тогда еще не знал. Понятия не имел. Плохо, но, может, и не ужасно. Хорошо, но, может, и не отлично. И тут она спросила:

– А правда, что твоих сестер ночью арестовали?

Либби попросила меня сказать в школе, что они с Брик заболели, и я так и сказал – вахтеру, но одной из подруг Либби я наплел, что их арестовали. А теперь об этом знает вся школа.

– Брехня, – отмахнулся я.

– Так они что, никуда не вламывались? – спросила Изабель.

– Да нет. То есть да, но в наш собственный отель. Они до поздней ночи убирали в ресторане, и один из постояльцев позвонил в полицию. Мол, услышал грабителей. Либби с Брик объяснили, что они – дочери владельца, но полицейские захотели побеседовать с владельцем, то есть с папой, а сестры отказались говорить, где он, потому что нам запрещено разговаривать с ним об отеле, чтобы у него второго инфаркта не случилось. Вот их и забрали. Суд через неделю. А пока посидят за решеткой.

– Так долго? Не может быть!

Изабель умнее остальных. Так я и думал.

– Не веришь – и не надо, – ответил я.

Изабель извинилась и вытащила из сумочки батончик «Марса». Откусила кусочек и поднесла его к моему рту. Я тоже откусил. Там же, где и она. Мой рот побывал в том же месте, что и ее рот! Мы, считай, поцеловались! Ведь можно послать друг другу воздушный поцелуй, и это все равно что поцеловаться через пару метров. А тут всего через пару секунд!

Вдруг я осознал, что не покраснел. Надо же, я и не знал, что способен на это. Не краснеть. Надо почаще замечать, когда чего-то не происходит. Например, не чешется спина в месте, которое сам не можешь достать. Вот тогда жизнь будет прекрасна! Нужно замечать, что у тебя ничего не болит, вообще нигде. Или тебе не грустно. Жаль, что на плохое внимание обращаешь немедленно, а когда все в порядке, ничего не замечаешь. Но я заметил, что не краснею. Даже когда мы вместе ели «Марс» и она коснулась губами места, где были мои губы. По-моему, зубы у нее ужасно чистые. Со своими сестрами я бы такое делать не стал – вместе есть один батончик. Одноименные заряды отталкиваются, разноименные притягиваются. Такова природа. Неизвестное притягивает. Ну вот, и с этим разобрались.

К нам подошел Ричард со своим мопедом и спросил, рассказала ли Изабель уже, что вот-вот прославится.

– И вовсе я не прославлюсь! – возразила Изабель.

– Мисс Северное море! – сказал Ричард. – Пять тысяч евро. – Он показал пять пальцев. – Ума не приложу, что они такого видят в моей сестре, но ты-то, наверное, понимаешь.

Он улыбнулся и пошел дальше. Изабель вытащила из сумки какую-то бумажку. Это был флаер конкурса «Мисс Северное море». Для девочек от двенадцати до восемнадцати. Вот он тут рядом со мной лежит. Отборочный тур в субботу, в четыре часа, в отеле «Золотой фазан». У конкурентов. Изабель рассказала, что хочет участвовать, и спросила, приду ли я посмотреть.

– Да ты что! – воскликнул я. – Ты же не собираешься крутить задницей перед старичками в жюри?

И тут Изабель сказала кое-что замечательное. Она сказала:

– Можно подумать, зрители приходят на твои матчи не для того, чтобы на тебя полюбоваться!

– На кого? – не понял я.

И тут Изабель сделала кое-что замечательное. Она покраснела. Я это заметил, и меня охватило странное чувство. Пожалуй, это была гордость.

Я сказал, что такому конкурсу больше подходит название мисстерия.

– Ха-ха, – улыбнулась Изабель, – это я уже слышала от брата. И еще мисстификация и просто мисска.

Остроумно, подумал я. И добавил:

– А вот «Мисс компромисс», наверное, не лучший вариант.

– Ну, будем надеяться, победит сильнейший, – сказала Изабель. – Придешь?

– Оптимисстично с твоей стороны, – ответил я и сам обрадовался такому прекрасному каламбуру.

Впрочем, в тот момент мне все казалось прекрасным. И я сам, и Изабель, и мы с Изабель, то есть мы вместе.

Изабель показала мне язык. Какой это был язык!

– Ладно, мисстер, может быть, увидимся в пятницу, на чествовании вашей команды, – сказала она.

И тут появились эти ее подруги. Девчонок надо вылавливать поодиночке. Когда только ты и она, тогда разговор может получиться. Иначе – забудь. А когда они втроем, то делают то, что придумает самая глупая из них. Клянусь! Ты можешь найти лучшую девочку на свете, но подставь к ней двух других – и перед тобой три клуши.

Вот и сейчас. Одна из них крепко обхватила меня сзади, вторая схватила Изабель, и они стали толкать нас друг к другу. И вопили:

– Горько! Горько! Горько!

– Перестаньте! – возмутилась Изабель.

И тут наши губы встретились! Глупо, конечно, что я вырвался и побежал в школу, даже не помахав Изабель, но у меня опять запылали щеки – я прямо сам это почувствовал.

Эти придурочные девчонки закричали:

– Смотрите, как покраснел!

Мучительницы! Мисс Северная Корея!

И все-таки мы с Изабель – точнее, наши губы – коснулись друг друга. И теперь я абсолютно точно знаю: я влюблен в Изабель. [Хе-хе!] Я потом весь день трогал свой рот. Будто мои пальцы – это ее губы. [И я тоже! Мы делали одно и то же! Но не знали об этом. Тогда еще не знали.] Я делаю это и сейчас. [Щелк.]

Надо было положить руку ему на сердце

14 мая, вторник

Чем плох дневник, в том числе и катушечный? Когда происходит что-то интересное, времени его вести не хватает. А когда ничего не происходит, времени полно, но писать не о чем. И как только девчонки ведут дневник? Может, они все выдумывают, когда им делать нечего? Выдумывать они умеют.

Сегодня был спокойный день, не то что вчера или позавчера. С Изабель в школе я не разговаривал, но мы помахали друг другу. Да и разговаривать было особо не о чем. Ничего для нее интересного не произошло. А вот интересное для меня – да. Сейчас расскажу еще немного про вчерашний день. Чтобы ничего не упустить. Про ссору с Либби и потрясающее утро с Изабель я уже говорил. Остается: папа в больнице, последние постояльцы и мужик, требующий семь тысяч евро, которому я чуть морду не набил. Хорошо, Либби удержала.

Из школы я поехал к папе. Мое сердце было полно любви. Да-да! Любви к Изабель. Полно до краев. Как ванна, уже несколько дней переливающаяся через край на четырнадцатом этаже многоэтажки. Все нижние этажи полны любви, и небо над крышей тоже. Облака шлют поцелуи, птицы подмигивают. И давай петь! Это я про себя. Ну и что, что я проезжал мимо торгового центра, перед которым толпился народ?

Это лето не забудем никогда,

Все ведь вышло неслучайно – да-да-да!

Вот что я пел. Вслух. В витрине нового бара висело объявление: «Ищем обезьяну», и я на полчаса затянул песню про пропавшую обезьяну. Моя первая композиция, между прочим. Я прямо как Брик! Жизнерадостная версия Брик:

Мы ищем обезьяну, мы ищем обезьяну.

Смотри под ноги, Кос, иначе рухнешь в яму…

Но нужно было ехать к папе. И почему только все происходит одновременно? Не знаешь, что тебя ждет сначала: поцелуй на дюне или рыдания у могилы. Даже в больничном коридоре я все еще прижимал к губам пальцы.

Еще я думал о маме. Однажды, когда она уже болела и знала, что умрет, она сказала:

– Я будто на каникулах. За границей. Как будто меня окружает все новое, как будто я все вижу впервые. Самые обыкновенные вещи кажутся особенными. Ложка. Газета. При этом я знаю, что скоро придется возвращаться домой.

Она имела в виду – умереть.

– Поэтому я должна внимательно все рассмотреть, – сказала она, – ведь потом уже не получится. Пожалуй, это самое прекрасное время в моей жизни.

«Самое прекрасное время в моей жизни». Так сказала мама. Моя мама! Зная, что умирает. Я ужасно ею горжусь.

Когда видишь море и знаешь, что, если закрыть глаза, больше никогда его не увидишь, то постараешься не закрывать их как можно дольше. Это можно понять. Будешь смотреть, даже если на тебя надвигается цунами. И когда влюбляешься – то же самое. Все кажется новым. Ты эти вещи видел уже тысячу раз, но сейчас впервые видишь их вместе с кем-то. Если смотришь двумя парами глаз, все кажется вдвойне прекраснее.

…Зайдя в папину палату, я перепугался до смерти. Кровать была пуста. Кто знает, что могло произойти? Да что угодно! Но тут я увидел, что трубочки капельницы и проводочки от монитора тянутся через окно на улицу, а из-под окна поднимается плотный столб дыма. Папа сидел на улице. В траве. Я спросил, как у него дела. Он не ответил. Потушив сигарету, он с моей помощью залез обратно и плюхнулся на кровать. Доска для заметок была пуста, если не считать моей медали.

Я вытащил банку из пакета и поставил на ночной столик. Внутри остались только листья: гусеницы расползлись по пакету. На дне лежала крышка от банки, в которой Пел проткнула дырки. Я принялся ловить гусениц и засовывать обратно в банку.

– Это тебе от Пел, – объяснил я. – Она говорит, если они начнут окукливаться, ты поправишься.

– А если не начнут?

– Тогда ты станешь бабочкой.

– Удачный исход, как ни крути.

Он очень старался улыбаться. Жуткое зрелище. Для улыбок он был слишком слаб.

Папа спросил, как дела дома.

– Хорошо, – ответил я. – Только эти девчонки…

Но об этом он слушать не хотел. Он хотел знать про временного управляющего. И тогда я сделал то, чего ждала от меня Либби. Я начал врать.

– Все идет прекрасно. Йохан очень симпатичный. Я ему вчера и сегодня, конечно, все объяснил, показал, где что, но теперь все идет как по маслу. Постояльцы от него в восторге. Все в порядке, честное слово. Но нам пришлось подождать его несколько часов, и тогда мы делали все сами. Пел работала на баре, ты бы ее видел! – Я хотел отвлечь папу, чтобы он не думал о делах. – Она поставила ящик на скейтборд, чтобы до всего доставать. Носилась на нем туда-сюда. И пробовала вернуть к жизни дохлого кролика. Волшебными заклинаниями. Прямо на барной стойке. Видел бы ты лица…

Папа не слушал. Я поймал последнюю гусеницу, засунул в банку и закрутил крышку. Папа взял меня за руку.

– Прости, – сказал я. – Как все прошло? Тебе вставили стент?

Он не смотрел на меня, а рассматривал потолок.

– Я прогнил намного больше, чем думал, – ответил он. – Меня отправляют в другую больницу, специализирующуюся на кардиохирургии. Там они меня подлатают, и я буду как новенький. Шунтирование, протезирование, или как там это называется. А где девочки?

Я ответил, что они еще в школе, и даже взглянул на часы при этом. Вот как бесстыдно я врал.

– Послушай, – сказал папа. – Если что пойдет не так…

– Как это «не так»?

– А вот так.

– Они же тебя вылечат!

– Да, конечно, ничего страшного не происходит. Но если что… Тогда вы должны все продать.

– Но это же твой отель! И мамин! Как мы можем его продать? Это самое красивое место на земле! Не хочу я его продавать. Правда не хочу!

Я чуть не разревелся. Мне показалось, папа точно знает, что что-то пойдет не так. Что он умрет. Таким я его еще никогда не видел. Он откровенно боялся: его страх заполнял все палату, и для моего там уже не оставалось места. Мой страх ждал в коридоре.

Можно думать о вещах, которых не понимаешь, и ничего странного в таких мыслях нет. Но вот эта мысль, по-моему, совершенно безумная. Я подумал: кажется, будто папа – мой сын, а я – его отец. И после этого я растерялся. Мир встал вверх тормашками. Вот если бы я сам лежал в постели, а он сидел с краю, мы бы оба знали, что делать.

– У меня есть идея получше, – вдруг сказал папа.

Он заглянул мне прямо в глаза и улыбнулся. Своей прежней улыбкой.

– Я просто возьму и не помру. Поди сюда.

Я прижался к нему, и он обнял меня. Нам обоим сразу полегчало.

– А что до твоих сестер… – сказал он. – Слушай их, отвечай «да-да, конечно» и «аминь» и делай то, что считаешь нужным. Вот как надо. А если хочешь, чтобы они для тебя что-нибудь сделали, делай им комплименты. Если они хотят похудеть, говори, какие они худые. Ух какая ты стройная, Либби! Спой мне, пожалуйста, Брик! Как ты умело обращаешься с животными, Пел! Говори женщинам то, что они хотят услышать, и они станут как шелковые.

Я спросил, неужели все так просто.

– Успех гарантирован, – ответил папа.

Как выяснилось позже – ничего подобного.

Я принес с собой мамину фотографию из папиной комнаты и поставил ее рядом с гусеницами.

– Знаешь, что говорит Брик? – начал было я.

Но было поздно. Папа смотрел на фото. Так, словно хотел в него запрыгнуть. И жить там с мамой долго и счастливо. Меня он больше не видел и не слышал. Хоть и знал, что я еще тут.

– Я раньше думал, что люблю маму вот здесь, – сказал он и показал на левую грудь. – А на самом деле – здесь, посредине. Странно, правда? Сердце находится здесь.

Он показал на свою грудную кость и повернулся на бок, ко мне затылком. Я поцеловал его в щеку и пошел к двери.

– Мне так стыдно, – сказал папа. – Мне стыдно за то, сколько горя я вам причинил.

И он заплакал, а я вышел в коридор.

Папе было стыдно, потому что он боялся оставить нас одних на свете. Меня и сестер. Но мне было еще стыдней, потому что я, трус несчастный, оставил его одного. Сбежал. Не знаю, почему я сбежал, но знаю, что это был побег.

Проезжая через польдер по пути домой, я не пел и не думал об Изабель. Я думал о папе и о том, что я мог бы для него сделать. Может, надо было положить руку ему на сердце, и болезнь перетекла бы мне в руку, а ее можно было бы ампутировать и бросить в печку. Но я этого не сделал. Все, что мне приходило в голову, – это и дальше врать, что дела обстоят чудесно. Хотя чего уж тут чудесного!

У отеля мне навстречу вышли еще двое разъяренных постояльцев.

– Не желаю, чтобы меня обслуживала девчонка без юбки, – говорила женщина.

– На ней была юбка… э-э… юбчонка, – возразил мужчина. – Купи очки.

Женщина сорвала очки с его носа и разломила их надвое.

– Вот так, – сказала она, – будешь знать, как пялиться.

Ослепший мужчина продолжил путь к парковке на ощупь.

– Я поведу, – сказала женщина.

Смешно, конечно, но у нас стало еще на двух постояльцев меньше. И кто знает, заплатили ли они?

Брик стояла за барной стойкой и мыла бокалы.

– Трудишься? – спросил я как можно доброжелательней.

Ее глаза были как две гранаты.

– Совсем обнаглел, да, межеумок?

Так и сказала – межеумок. Не знаю, откуда она взяла это слово.

На ней была малюсенькая шотландская юбочка. Я сказал, что ей идет.

– Никому до этого не должно быть дела! – заорала она. – А тебе и подавно!

Говорю же: успех папиного трюка вовсе не гарантирован, что бы он сам ни думал.

Сверху донесся женский вопль:

– Паразиты в номере!

По лестнице спускалась дама с пылающим лицом. Она тащила тяжелый чемодан. Я хотел было ей помочь, но она оттолкнула меня свободной рукой – я чуть не влетел в регистрационную стойку. За ней спускался мужчина.

– Моя жена нашла гусениц в кровати! – возмущенно вскричал он.

Брик вышла из-за стойки и показала пальцем на его промежность (не знаю, как у нее наглости хватило):

– Может, она вашу штучку приняла за…

– Заткнись! – завопил мужчина.

Они потащили чемоданы на улицу. Пел стояла на верхней ступеньке.

– Я забыла закрыть банки, – сказала она и показала стопку крышек.

– Хорошие крышки, – похвалил я. – Как же ты умело обращаешься с животными!

– Да, – согласилась она, – а вот люди могут катиться к чертям собачьим! И ты тоже, подлиза!

Она высунула язык, так широко раскрыв рот, что язык весь вывалился наружу.

Брик показала в сторону парковки:

– Это были наши последние постояльцы.

Про папу никто не спросил.

Либби я нашел в папиной комнате. Она принимала посетителя. Самого мерзкого гада, которого я когда-либо видел. Ух, я прямо опять начинаю закипать. На нем был свитер с таким подвернутым воротником. [Водолазка.] И пиджак с кожаными заплатками на локтях. Я ничего не смыслю в моде, но, если у тебя только такая одежда, лучше уж ходить голышом. И притом дома. Все бы от этого только выиграли. И еще красные ботинки. Красные ботинки с красными шнурками. И неправильно зализанные волосы. Не красиво зализанные, как у Феликса и старых звезд с плакатов Валпюта, а неправильно зализанные.

Но все это неважно. Важно то, что этот гад стоял посреди папиной комнаты, разглядывал все вокруг и записывал все в блокнот.

– Старый шкаф. Возможно, антикварный.

– Но он нам от бабушки с дедушкой достался! – воскликнула Либби.

Я поинтересовался, что тут происходит. Мужчина угловато, как робот, повернулся ко мне и протянул руку.

– Моя фамилия Гусь, – представился он.

Я тогда еще не успел разозлиться и тоже представился:

– Кос. Очень приятно.

– Это вряд ли, – ответил Гусь и расхохотался.

Мы с Либби молчали. Его смех звучал, как вода, которая, булькая, убегает из ванны. Медленно, потому что сток засорился. Или как перерезанное горло. Ну, в общем, понятно. Он открыл шкаф и обследовал содержимое.

– Господин Гусь все записывает, – отстраненно сказала Либби. Это означало, что ее разрывало от ярости. – Он собирается все продать. Папа задолжал дюжине человек. Семь тысяч евро.

– Семь тысяч?!

Либби кивнула.

Гусь пошарил в шкафу, вытащил несколько браслетов и цепочку и покрутил их в руках.

– Это мамины, – сказала Либби.

– Украшения, – пробормотал Гусь, сделал очередную запись и дружелюбно взглянул на Либби.

– Семь тысяч тут наберется, не беспокойтесь.

И тут… он снял с подставки мамин парик! И понюхал его! Честное слово! Либби удалось только присвистнуть: у нее свело горло от злости.

– Его носила мама, – выговорила она, – когда болела.

Я услышал ее голос, увидел, как этот тип зарылся носом в мамин парик, схватил подставку и точно бы расколол ему череп, если бы Либби не удержала меня, крепко обхватив сзади.

– Парик из настоящих волос, – сказал Гусь.

Я попытался вырваться, но Либби оказалась сильней, чем я думал. Я закричал:

– Этот парик – папин подарок маме. На ее последний день рожденья!

Гусь улыбнулся и подмигнул мне. Иногда по улыбающейся физиономии нужно жарить из огнемета. А по подмигивающей – всегда.

– Подставка для парика, – сказал он. – Учтено и записано. Можешь вернуть на место.

И я подчинился. Меня парализовало. Я и не подозревал, что на свете есть такие люди. Что можно так себя вести.

Гусь направился к двери.

– Семь тысяч евро – разве это деньги? – крикнул я ему вдогонку.

– Если они у тебя есть, то не деньги, – ответил он. – А если нет – целое состояние. Даю вам двенадцать дней. Не заплатите – опечатаю отель и все распродам. Двадцать пятого в субботу, в двадцать четыре часа. И ни минутой позже!

И ушел.

Либби не выдержала:

– Я не могу быть и за маму, и за папу, и за сторожа!

Про папу я решил пока умолчать. Я заверил ее, что у нее все отлично получается. Что она замечательная и другой нам не надо. В тот момент я говорил от чистого сердца. Либби тихонько заплакала. Я растерялся и принялся гладить ее по руке.

– И еще, – сказал я, – твоя худоба очень тебе идет.

Либби сбросила мою руку со своей и закричала:

– Что еще за дебильное замечание?!

Я всегда говорю, что в последний раз плакал, когда узнал, что мама умрет. Но это неправда. Тогда я тоже плакал, но вот когда мама уже облысела из-за химиотерапии, я прорыдал целую ночь. Рыдал я не потому, что у мамы выпали волосы: это было логично, она нас предупреждала, к тому же мы думали, что химия поможет, так что облысение было хорошим знаком. Но тут мама вдруг надела этот парик. Его ей купил папа. Когда она его надела, я увидел, что она уже не поправится. Увидел, насколько она больна. И улыбалась она в этом парике странно. Наверное, чтобы поблагодарить папу. Вот тогда-то я и проплакал почти всю ночь, а мама меня утешала. Без парика. До тех пор, пока мы не стали давиться от смеха. Вообще-то это скорее папин парик, не мамин.

Кирпичи лучше разбираются в зебрах, чем мужчины – в женщинах

17 мая, пятница

– Нам пришло уведомление гугла! – крикнула Брик снизу.

Ее голос эхом разнесся по пустому отелю. Так мне показалось. Может, я преувеличиваю, но мне и вправду почудилось эхо. Не слышно было смеха постояльцев, позвякивания вилок, не хлопали двери номеров, и в этой тишине эхом прокатился голос Брик. Она стояла у компьютера и показывала на монитор:

Уведомление: отель «Морской пейзаж»

Брик щелкнула по нему мышкой: на экране появился текст из интернет-газеты «Бутылочная почта». Либби оттолкнула Брик и начала читать:

– Отель «Морской пейзаж» с недавних пор зовется отелем «Большая Л». За этим названием может скрываться все что угодно. К примеру: отель «Большая липа», «Большая лень», «Большая ловушка»…

– Вот это мне нравится! – воскликнула Пел.

Ее никто не поддержал.

– …«Большая лажа», – дочитала Либби.

– Про меня написали в интернете! – ликовала Пел.

Если бы кто-то, чтобы ей насолить, написал, что Пел – самая занудная, уродливая и бестолковая девочка на свете, она бы все равно рассмеялась.

Под статьей красовалась фотография отеля с прилепленной в фотошопе вывеской «Большая лажа». У входа лицом к отелю стояли рука об руку Либби, Брик и Пел.

– За всю нашу долгую жизнь мы не останавливались в более ужасном отеле. Сервис отсутствует, комнаты загажены, повсюду полный бардак. В общем, если вы когда-нибудь слышали доброе слово об этом отеле, не верьте: это одна сплошная лажа. Х. С.

Либби закрыла вкладку.

– Мы задолжали семь тысяч евро, не считая зарплаты Валпюта, у нас нет ни одного постояльца, и новых теперь ждать не стоит. – Она посмотрела на меня и неожиданно заявила: – Кос, придется тебе найти работу.

Я спросил, почему именно мне нужно ее искать. Почему не остальным?

– Кто-то же должен приносить деньги в дом, – пожала она плечами.

– Да, но почему я? Я ведь ничего не умею!

– Ха, – усмехнулась Брик, – наконец и до него дошло.

Она подошла к барной стойке и принялась откупоривать бутылки колы.

Либби с Пел вышли на террасу и сели за столик.

Я взглянул на сестер и подумал об Изабель. Общего между ними ничего нет. Просто я часто думаю об Изабель. Я вытащил из кармана флаер конкурса «Мисс Северное море». Я всегда ношу его с собой, потому что это подарок Изабель. На нем отпечатки ее пальцев.

Брик вышла из отеля с тремя бутылками колы. С тремя. Честное слово! Три бутылки. Она подсела к сестрам. Они глазели на море, пили колу и молчали.

Я подошел к ним и шлепнул флаером по столу:

– Главный приз – пять тысяч евро.

Это их заинтересовало. Они прочитали объявление. Я придвинул себе стул.

– Да, это для меня! – закричала Пел. – Я запишусь!

Либби ответила, что Пел еще слишком маленькая, на что Пел ответила, что Либби слишком старая, и они обе перевели взгляд на Брик.

– Я? – воскликнула Брик. – Мисс Северное море? Так они меня там и ждут, с моим-то фейсом.

– Ну ты бы могла разок обойтись без макияжа, – предложила Либби.

– Да-да, – поддержал я ее, – сними его, наверняка у тебя где-нибудь завалялась рукавичка для мытья. Надо поискать.

Брик попыталась пнуть меня побольнее, но я вовремя отдернул ногу. К их попыткам побольнее меня пнуть я привык. Брик смяла флаер в комок. Либби умоляюще посмотрела на нее, а я сказал:

– А может, окажется, что ты очень даже ничего?

Брик замахнулась на меня рукой, но опять промазала.

– Кто знает, что там таится под этим черным камуфляжем? – продолжал я.

– И что, вы правда думаете, – спросила Брик, – что я собираюсь крутить задницей перед жюри из старичков-извращенцев?

Она словно меня цитировала.

– Пять ты-сяч е-вро! – повторила Пел.

Вид у нее был такой, словно она уже сжимала банкноты в кулаке и планировала, как их потратить. Думаю, отдала бы все обществу защиты животных.

Я собрал пустые бутылки со стола. Пел тут же вернулась к реальности.

– Эй! – закричала она. – Тебе же нельзя ничего трогать!

Я развел руки и выронил бутылки. По террасе разлетелись осколки.

– Потому что ты вечно все роняешь! – добавила Пел.

На дюну взобрался фургончик. Он принадлежал магазину спиртных напитков госпожи Засухи. Странные фамилии у жителей нашей деревни. К примеру, здешнего мясника зовут Рыбак. Из фургончика вышел парень и принялся выгружать какие-то ящики. Либби уточнила, для нас ли это.

– Да, заказ прошлой недели, – ответил курьер и вытащил из кармана бумажку. – Спиртное, мясные шарики во фритюре, куриные крылышки, яичные рулеты, рыбные палочки. Госпожа Засуха сказала ни в коем случае в кредит не давать.

Либби ответила, что все это очень некстати, потому что у нас как раз кончились наличные.

– Нет денег – нет товара, как говорит госпожа Засуха. Можете заплатить картой.

Он вытащил из грудного кармана портативный платежный терминал. Либби заколебалась, но все же вставила в него папину кредитку. Водитель набрал сумму, около шестисот евро, и Либби ввела папин пин-код.

Пел запротестовала:

– Папа запретил нам оплачивать счета!

Либби возразила, что иначе нам нечего будет вечером предложить постояльцам.

– Но, – воскликнула Пел, – у нас же нет никаких…

Либби и Брик зыркнули на нее так, что она прикусила язык.

Оплата не прошла. Либби еще раз ввела пин. Безрезультатно.

– На счету недостаточно средств, – объяснил парень. – Похоже, вы прогорели.

Брик подскочила:

– Но мы-то тебе ничего не должны! Заказ был сделан на прошлой неделе. Это наш отец все заказал, не мы. – Она чуть не упиралась носом в бедного парня; он-то в чем виноват… – Вот и платить должен наш отец. А ты с нас деньги трясешь! Это надувательство!

Парень отступил на пару шагов. Брик, не смущаясь, гнула свое:

– У детей воруешь! Надо бы рассказать об этом в фейсбуке и твиттере! Отличная реклама для вашего заведения: «Госпожа Засуха обирает детей». Бедных детей!

Курьер запрыгнул в кабину фургона.

– Счастливо оставаться! – крикнул он. – Пускай госпожа Засуха сама к вам заедет.

И со свистом скатился с дюны.

– Смотрите и учитесь! – довольно сказала Брик.

Довольной я не видел ее уже сто лет.

Сестры принялись заносить ящики в отель. Я ничего не трогал. Чтобы не нарываться.

Это было сегодня днем, а вечером меня ждут на чествовании нашей команды, и я не знаю, что делать. Потому что не знаю, чего хочу.

Изабель сказала, что может прийти. Да я и хочу, чтобы она пришла, хочу больше всего на свете. После той идиотской шуточки с поцелуем, которую устроили ее подруги, она стала со мной еще ласковей. Машет приветливей прежнего. Мы, правда, больше не разговаривали, но это скорее из-за меня. Я не подходил к ней – не знал, смогу ли хоть слово из себя выдавить: этот ее полупоцелуй до сих пор жжет мне губы.

В нашей команде все ребята старше меня, у них есть подружки. Или были подружки, и теперь они ищут новых. А те подружки тоже ищут себе новых парней, и все у них получается само собой. И я знаю, что они вместе делают, но сам этого пока не хочу. Во всяком случае, с Изабель. Хорошо бы иметь двух подружек: одну – чтобы делать с ней все эти вещи, и Изабель. Но подозреваю, что Изабель эта идея бы не понравилась. [Это уж точно.]

Я решил спросить совета. Папа временно выведен из строя, оставались Валпют и Феликс.

Отдав мне катушечник, Валпют поставил себе на кухне старый кассетник, из которого разносится та же самая музыка. Би-боппа-лула и вам-бэм-бум. И на той же громкости. Я постучал в дверь, но повар меня не услышал. Он сидел за столом и чистил огурец ножом для сыра. Из магнитофона гремела какая-то песня на английском, и Валпют подпевал – правда, по-голландски. Текст там был незамысловатый:

Тутти-фрутти, давай замутим,

Тутти-фрутти, давай замутим,

Тутти-фрутти, давай замутим,

Тутти-фрутти, давай замутим,

Хоть я, конечно, и полный чудик.

Я плюхнулся на соседний стул. Он чуть в штаны не наложил от испуга.

– Что я тебе говорил! Никогда не заходи на кухню без стука!

– Я постучал. Но ты не слышал – музыка слишком громкая.

– Я тебя не понимаю – музыка слишком громкая.

Ладно, он этого не говорил, это я сейчас придумал. Вспомнил анекдот про бананы в ушах.

Валпют сделал потише.

Я спросил, сколько у него за всю жизнь было женщин. Думал, две – та девушка-островитянка и жена. Неслабо я ошибался! Их было три тысячи. По одной каждый вечер десять лет подряд, кроме понедельников. Я сказал, что не верю.

– Зачем задавать вопрос, если не веришь ответу?

– А почему кроме понедельников?

– По понедельникам мы не выступали. Я тогда пел в рок-группе.

– То есть ты знаешь, как завести подружку?

– Надо петь в рок-группе.

– А если не можешь?

– Значит, не повезло тебе.

От такого совета толку мало. Я решил не таиться и рассказал, что влюбился в одну девочку и хочу с ней встречаться. «Встречаться» – старомодное слово. Так Валпюту будет понятней, думал я. И он действительно понял.

– Послушай, маленький засранец, – сказал он, – за свою жизнь я побывал рокером, а потом, спаси господь, еще и хиппи, я объездил весь мир, переспал с тремя тысячами женщин, и ни одной из них я не предлагал со мной встречаться.

– Но ты же был влюблен.

– Один-единственный раз, – ответил Валпют. – И не знал, как это делается.

Он поднялся и прошелся вдоль стены с фотографиями, мимо всех этих красавцев с лощеными физиономиями.

– Это мои бывшие кумиры, старые мачо-самцы рок-н-ролла. Настоящие мужики. Туфта это.

– Какие самцы?

– Мачо. Крутые парни, которым все до лампочки. Так я думал. Я был от них в восторге и решил им во всем подражать. Это помогло. Вихлял бедрами на сцене. Сквернословил. Девчонкам это нравилось. Ты и представить себе не можешь! У меня было больше девушек, чем песчинок на тропическом пляже. Но я прикидывался. На самом деле я был… как это теперь называется… слабак. Размазня. А потом оказалось, что эти мои кумиры и сами такие же. Вот, полюбуйся. Мистер Элвис, главный кошмар всех родителей. Втайне пел для своей мамочки. А вот этот – Джерри Ли, человек-ураган. Втюрился в свою тринадцатилетнюю племянницу. Чак – заставлял целые залы фанаток воспевать свой агрегат. Хотя в глубине души был застенчивым стихоплетом[3].

В общем, я попал в музей. Хотя мыслями жил в будущем. Я сказал, что вот, к примеру, Феликс целыми днями сидит в баре и уверяет, что умрет, когда у него кончатся деньги, а Либби клеится к нему, как жвачка к подошве ботинка. Ну как такое возможно?

Но Валпюта затягивало все дальше в прошлое.

– Это Литтл Ричард, – сказал он, – главнейший мачо всех времен и народов. И что ты думаешь? Голубой. А я и не знал тогда. Мужики в мужиках не разбираются.

В прошлый раз он утверждал, что мужики не разбираются в женщинах.

– А в чем же они разбираются?

– Да ни в чем, – ответил Валпют. – Так что, мачо, тебе остается только притворяться.

Я потом заглянул в словарь иностранных слов. «Мачо» стоит между «мачетеро» и «машалом». Мачетеро – это рубщик сахарного тростника, машал – нравоучительное изречение, притча, а мачо – сильный, мужественный мужчина, агрессивный альфа-самец, донжуан, сторонник традиционного распределения ролей между женщинами и мужчинами: мужчина – охотник, женщина – добыча.

Феликс сидел в баре и глазел на море. Перед ним на стойке лежали две подставки для пива. На одной было написано, сколько чашек кофе, бутербродов и кружек пива он приготовил, налил и съел, а на другой он время от времени записывал какие-то слова. Сестры сидели на террасе. Не знаю, чем они там занимались. Постояльцев новых поджидали, наверное.

Я спросил у Феликса, как у него обстоят дела с девочками. Феликс перепугался:

– С девочками я дела не имею!

– В смысле – как ты клеишь женщин, – объяснил я. – У нас сегодня чествование команды. Там будут и девчонки.

Феликс посмотрел на стихотворение на подставке и засунул его в карман. Значит, он им доволен. Иначе выбросил бы в корзину – та стояла рядом.

– Ну колись уже, – попросил я. – Ты ничего не делаешь, сидишь тут, подставки для пива переводишь, обещаешь, что уйдешь в море, когда кончатся деньги, – и больше ничего. А Либби в тебя по уши втрескалась!

– Ты серьезно? – изумился Феликс.

Я выловил из корзины пару подставок.

– Это все барахло! – воскликнул Феликс.

Он вырвал подставки у меня из рук, а я тогда выхватил парочку из его кармана. Отступил на шаг и прочитал:

Хотел бы я, чтоб ад на свете был,

И в нем бы я горел, не протестуя,

С улыбкой на устах, хоть целый век.

Вы удивитесь: странный человек!

На это без утайки вам скажу я:

В огонь погорячее я входил,

Пожарче этого, – ведь я ее любил.

Так вот, значит, как ему это удается! Говоришь обычные слова – пиво, бутерброд, кофеек, – а красивые записываешь. Записываешь и загадочно всматриваешься в даль. В море. Будто вылавливаешь красивые слова из волн, а обычные подбираешь со стойки. Подозреваю, что Феликс разрешает Либби читать свои стихи. А может, наоборот, запрещает. Это, пожалуй, еще хитрее. Так ей самой приходится выдумывать, что он там пишет, и стихи кажутся еще притягательнее.

– Отдай, пожалуйста, – попросил Феликс.

– В обмен на это.

Я отдал ему все подставки, кроме той, где было про ад.

Феликс вытащил из корзины еще одну подставку.

– Тогда возьми и эту.

На ней было всего две строчки:

Кирпичи лучше разбираются в зебрах,

Чем мужчины – в женщинах.

– Нет, – покачал я головой. – Можно подумать, это Валпют сочинил.

Я положил подставку на место, но Феликс и не заметил. Он смотрел в окно, на Либби. Казалось, будто в его глазах взошло солнце. Клянусь! Я сам видел. И в ту же секунду Либби обернулась. И посмотрела на Феликса. Она почувствовала его взгляд. Вот так, я хочу, чтобы и у меня было вот так. [Щелк.]

Ну что, Косси, все пучком?

19 мая, воскресенье

За последние два дня столько всего произошло, что я каждый вечер валился в постель, как мешок костей, и не успевал вести свой катушечный дневник. Вот сегодня специально встал пораньше. Глупо, конечно, лучше б выспался как следует. Но Валпют был прав. Не насчет мачо-самцов, а насчет вещей, о которых хочется кричать с крыш, но никто не должен о них знать. Это становится навязчивой привычкой – рассказывать, что произошло. И это полезно. Если думать молча, события просто прокручиваются у тебя в голове. Картинка за картинкой. Вот Изабель натыкается на стол, вот она в гневе уезжает на велосипеде. Будто карусель. Одни и те же картинки, под одну и ту же музыку мелькают и мелькают у тебя перед глазами. Ты даже не думаешь, а просто пересматриваешь случившееся. Думать начинаешь только когда рассказываешь об этом. Только тогда. Приходится ведь искать правильные слова. А пока ищешь – размышляешь, и все начинает выглядеть иначе.

Если сразу улечься спать, когда рассердился или расстроился, станет только хуже. Но если об этом рассказать, можно понять, почему случилось то, что случилось. А если все еще и записать, то, бывает, и решение найдется. Это я обнаружил, когда у меня не хватало времени зайти к себе в комнату, включить магнитофон и поболтать с ним пару часов. Я стал носить в кармане ручку и подставки для пива, чтобы записывать то, что не хочу забыть.

Вот они, лежат рядом. Восемь штук. Я их пронумеровал.

Вот что на них написано:

1. Брик. Помогла мне просто так. Странно. Но приятно.

2. «Аякс»! Никто не понимает, как это для меня важно. Но как же обрадуется папа! Главное, чтобы он не обрадовался слишком сильно. Ведь инфаркт случился во время пенальти.

3. Танец с Изабель, я опозорился. Разрыв. Между нами все кончено – даже и не начавшись.

4. Ребята из Тувалу. Акелей.

5. Обезьяна.

6. Конкурс красоты и дерущиеся девчонки.

7. Брик горюет. Я тоже. Но она сильнее.

8. Никогда больше не обижу Изабель.

Вот что написано на подставках, и обо всем этом я должен рассказать. Посмотрим, сколько успею. И пойму ли в конце, что теперь делать. У меня три часа. Потом мы все вместе поедем к папе. Йохан тоже поедет. Это я папе пообещал, как полный идиот.

Все это для папы. Ради него я буду врать, пока он не поправится. Сегодня поеду с ним в другую больницу, переночую там, а на завтра назначена операция. Останусь ждать до конца.

Ну ладно. [Глубокий вздох.] Поговорив с Валпютом и с Феликсом, я решил: буду как Феликс. Не нужны мне три тыщи девчонок, мне нужна одна. Навсегда. Валпют промчался, как пароход, по всем портам мира и женился не на той женщине. Феликс ищет одну – ту самую. Как я. Он может в любой момент получить желаемое, но сам об этом не знает. Мне же придется потрудиться. Но… у меня теперь было стихотворение Феликса. Жаль, что я на него совсем не похож.

Это, конечно, смешно, но я самый младший в нашей команде, и поэтому я надеялся, что в окружении всех этих здоровяков небольшие усики и бакенбарды помогут мне… да ну, я и сам толком не знаю, на что надеялся, так что нет смысла об этом и говорить.

Мне нужен быль гель для волос. И тушь для ресниц. Я пошел к Брик, надеясь, что ее нет в комнате и что дверь будет открыта. Дверь была заперта. Я попытался заглянуть в замочную скважину, но сестра заткнула ее тампоном, и веревочка свешивалась снаружи. Я постучал – Брик, как ни странно, открыла.

– Здорово ты отделалась от этого курьера Засухи! – сказал я.

Дверь тут же закрылась.

– Ну пожалуйста, мне нужна твоя помощь!

– Нет.

– Но я же твой брат!

– Брат – враг сестры.

– Мне нужен женский совет!

– Мужчина – враг женщины.

– Я влюбился!

– Человек – враг человека.

– Можно взять твою тушь?

Это ее, видно, заинтересовало. Дверь снова открылась. Лицо у Брик было размалевано до такой степени, что я засомневался, осталась ли еще тушь для меня. Да и вообще осталась ли на свете хоть какая-то тушь.

– Рассказывай, – ласково предложила Брик.

И я рассказал про праздник, и про старшеклассников, и что мне надо хоть немного вписаться в компанию.

Она усадила меня перед зеркалом и принялась изучать мое лицо.

– У тебя есть пара волосинок, – констатировала она, – но их почти не видно. Подрисовывать я ничего не буду – затемню то, что есть.

– И я еще хочу волосы уложить гелем, – сказал я.

– Будет сделано.

Брик почти развеселилась. Она, конечно, считала, что уже выросла из игр с Барби, но идея немного поэкспериментировать на живом Кене явно пришлась ей по душе.

Сестра действовала очень осторожно и аккуратно, и мне даже было приятно.

– Все-таки не так уж плохо, что мама еще и сына родила, – не сдержался я.

Брик закашлялась и, отвернувшись, сказала:

– Мама никогда такого не говорила.

– Понятно.

– Я это ляпнула, потому что разозлилась.

– Понятно.

Вот и поговорили.

Брик нанесла мне на волосы гель и уложила их. Я стал похож на Феликса. И осознал, что Феликс, оказывается, похож на тех старых мачо-самцов эпохи рок-н-ролла.

В столовой спортклуба уже толпился народ. Собралась почти вся наша команда, а девчонок набилась тьма-тьмущая. Когда я вошел, все принялись скандировать: «Косси! Косси! Косси! Наш снайпер! Наш бомбардир! Косси! Косси! Косси!» Я не возражал.

Меня схватили и потащили к столу, на котором высился чемпионский кубок. До краев наполненный шампанским. Я должен был из него отпить. Шампанское оказалось не таким противным, как я думал, но все же хорошо, что после этого мне протянули стакан колы. Приглашенный диджей крутил оглушительное техно, почти все танцевали. Изабель нигде не было видно. Тогда я уселся за барную стойку, как Феликс, и положил перед собой подставку для пива и ручку. Я понимал, что жутко выпендриваюсь, но ничего лучше придумать не мог. Так я и сидел, пока не открылась дверь и в столовую не зашел Ричард. Все завопили: «Ричард! Ричард! Ричард!» Он увидел меня и показал большой палец, потом шагнул в сторону. За его спиной стояла Изабель. С подругами. Черт!

К счастью, она сразу подошла ко мне. Я засунул подставку с ручкой обратно в карман. Она спросила, что это я делаю. Я сказал, что ничего. Размышляю немного. Я взглянул на Ричарда, которого тоже заставили пить шампанское. Он выпил полкубка.

– Забавно, – сказала Изабель.

– Что забавно?

– Вид у тебя забавный.

Наш тренер Джеф залез на стул, музыку выключили.

– Парни, – начал Джеф, – мы чемпионы!

– Йес! – выкрикнул Ричард.

– Но об этом я уже достаточно сказал в воскресенье.

– Об этом можно говорить бесконечно! Йес!

– Ричард, помолчи. У меня хорошие новости. И для тебя тоже.

В зале стало еще тише.

– На воскресной игре был агент «Аякса».

Изабель взяла меня за руку и сжала ее. Я перепугался до смерти. Она не отпускала. Рука ее идеально легла в мою. Вот что мне пришло в голову: она идеально подходит! И мне стало до лампочки, что там рассказывает Джеф. Но его голос я слышал. Откуда-то издалека. Я взглянул на Изабель. Она смотрела на Джефа, приоткрыв рот. Чуть-чуть – ровно так, как надо. Джеф объявил, что в ближайшую среду, в пять часов, в нашем спортклубе пройдет отборочный матч «Аякса».

– Йес! – завопил Ричард.

И еще Джеф сказал, что на него приглашены двое игроков нашей команды.

– Ричард! – выкрикнул кто-то.

– Совершенно верно, – подтвердил Джеф. – Ричард – и Кос. Поздравляю, ребята!

Изабель изо всех сил, до хруста, сжала мне руку. Она стащила меня со стула и впечатала мне в щеку здоровущий поцелуй. Серьезно, здоровущий. Завтра придется в челюстно-лицевую хирургию обратиться. Ну и пусть. Я был так рад! Ужасно рад! Я мог думать только об «Аяксе». Об их обалденной футболке, об «Арене», о Ван Бастене и Кройфе, об Академии[4]. И еще я думал о папе.

Я даже не заметил, как опять заиграла музыка, и только через минуту до меня дошло, что я уже отплясываю с Изабель.

Она то и дело вскрикивала:

– Косси! Косси!

А я отзывался:

– «Аякс»! «Аякс»! «Аякс»!

И все подходили ко мне – похлопать по спине, толкнуть в плечо, показать большой палец. А Ричард обнял меня, слегка приподнял и сказал:

– Увидимся в сборной Нидерландов!

Он подтолкнул меня к Изабель, она поймала меня, и мы стали снова прыгать и смеяться. Мы хохотали как сумасшедшие. Просто от счастья.

– And now for something completely different![5] – объявил диджей. – Эта песня – для всех, кто хочет показать своей любимой или любимому силу своих чувств.

И поставил какой-то сопливый медляк. [И вовсе не сопливый! Как раз то, что нужно. Все пары обнялись и стали медленно покачиваться, подпевая песне. Но вскоре затихли и начали целоваться. И мне тоже захотелось! Я так хотела впервые в жизни поцеловаться! Мой первый настоящий поцелуй. Взасос. Каково это? Страшно? А может, ужасно приятно?.. Но Кос словно одеревенел. А что с ним было дальше, когда я все-таки попыталась с ним танцевать… Пусть он сам расскажет, так будет намного смешней. Это лучшая часть всей этой истории. Я тогда ничего не поняла, но теперь чувствую себя польщенной.] Изабель сразу же захотелось со мной потанцевать. Я это сразу понял. Не прыгать под музыку, а танцевать. Она прижалась ко мне, обняв за шею.

Меня еще никогда так не трясло. Я не мог понять, куда девать руки. Кажется, я заложил их за спину. Как конькобежец. Изабель положила мои руки себе на талию и начала потихоньку двигаться. Покачивать бедрами. Вместо того чтобы двигаться вместе с ней, я переминался на месте, из-за этого ее живот все время терся о мой. И тут… не буду тянуть, скажу прямым текстом: у меня случился стояк. Хорошо еще, брюки не порвались. Мне стало так противно! Оттого что это произошло именно с ней, с Изабель! И я точно знал, что все это заметили, а Изабель почувствовала.

Ричард крикнул:

– Ну что, Косси, все пучком?

Ясно же, все видели. Я оттопырил зад. Наверняка это выглядело странно, будто я не танцевал с Изабель, а пытался – ну не знаю – вытащить ее из колодца. Мне хотелось оказаться далеко-далеко, как можно дальше от Изабель, на Северном полюсе или по грудь в холодной морской воде. Я вытащил из кармана подставку для пива – вроде как отодвинулся специально для этого. Глаза Изабель были закрыты. Она погладила меня по шее и провела ладонью по волосам, по застывшему гелю.

– Приятно, – сказала она, – все равно что пальцы в круассан засунуть.

Но мне было не смешно, совсем не смешно. Держа подставку для пива у нее за спиной, я начал декламировать:

– Хотел бы я, чтоб ад на свете был…

– Не надо разговаривать, – сказала Изабель.

– А чего ты хочешь?

– Ты не должен спрашивать, чего я хочу, ты должен это почувствовать. Иначе неромантично получается.

Ее глаза по прежнему были закрыты, а теперь она еще и приоткрыла рот. Так красиво! Но ее губ я боялся – я ведь понимал, чего она хочет. Я тоже этого хотел, но не решался. Трус несчастный!

Изабель слегка наклонила голову, ее рот все приближался к моему, она провела языком по губам. [Дальше – самый ужасный эпизод в этой истории. Для меня ужасный.]

Танцуя (если это можно так назвать), мы приблизились к столу с шампанским и едой. Рядом оказалась тарелка с кубиками сыра, наколотыми на зубочистки с флажками нашего клуба. Я взял такой кубик и положил его в рот Изабель. Думал: тот, кто жует, не может целоваться. Но от волнения я втолкнул его слишком быстро. И слишком сильно. Я воткнул зубочистку ей в нёбо! И притом глубоко. А-а-а-а-а-а-а! Я прямо сам почувствовал зверскую боль.

– Прости, прости, прости!

Изабель вытащила зубочистку изо рта, выплюнула сыр на пол и провела пальцем по языку. Кровь. Кажется, она едва не потеряла сознание, потому что пошатнулась, наткнулась на стол и упала на пол. Кубок опрокинулся, и шампанское вылилось прямо на нее. Оно стекало по ее волосам, по лицу, по платью. Так она и сидела на полу, промокшая до нитки.

Вокруг нас сгрудились люди. Кто-то загоготал, и к нему тут же присоединились остальные. Меня трясло от злости. Я попытался было помочь Изабель подняться, но ее платье треснуло. Сквозь прореху виднелся лифчик. Я в замешательстве оглянулся на гогочущие лица. Хотелось заорать или расквасить эти мерзкие рожи. Вот чего мне хотелось. Но я этого не сделал. А то, что я сделал… Мне за это дико стыдно. Теперь я не смею показаться Изабель на глаза. Да мне и не придется: она и сама больше не захочет меня видеть.

Так вот, я расхохотался. Сам не знаю почему. Наверное, чтоб не разрыдаться. Я гоготал что есть мочи – куда там остальным. Прямо закатывался по-подлому. Меня аж перекосило. Из глаз текли слезы. Очень уж они были близки.

Изабель вскочила и, не поднимая глаз, сквозь толпу побежала к выходу. Я помчался за ней, но когда выскочил наружу, она уже выезжала из ворот на дорогу.

– Изабель! Изабель!

Она обернулась и крикнула:

– Все кончено! Навсегда!

Я вытер слезы руками. Пальцы почернели от туши.

Ко мне подошла одна из ее подруг и положила руку на плечо. Мило с ее стороны. Мы вместе смотрели вслед Изабель, пока та не исчезла за углом. Тут эта клуша как обхватит меня и давай пихать свой язык мне в рот! Я поначалу не сопротивлялся. Подумал: может, три тысячи все-таки лучше одной? Но потом взбесился и оттолкнул ее с криком:

– Шлюха!

Сейчас мне за это очень стыдно, но сделанного не вернешь. Ну не очень стыдно. Просто стыдно. Немножечко.

– Трус! – бросила в ответ шлюха.

Повернулась и пошла обратно в столовую.

Я потащился к своему велосипеду. Вокруг свистел откуда-то взявшийся ветер, и я был влюблен в Изабель еще больше прежнего. Но, видно, суждено мне остаться холостяком.

[Когда я завернула за угол, я уже снова была влюблена в Коса. Или все еще влюблена. Но сообщать ему об этом я не собиралась – ни за что. Потому что жутко на него сердилась. Хотела его наказать. Оказывается, девочки тоже инфантильные создания!

Но разве нельзя сердиться на того, кого любишь, и оставаться влюбленной? По-моему, на того, кого любишь, сердишься намного чаще. Просто если кто другой сделает или скажет какую-нибудь глупость, тебя это не заденет, ты пройдешь мимо.

Мои родители, думаю, по-прежнему влюблены друг в друга, но они разошлись из-за постоянных ссор. А я им ни разу не сказала, что ссорятся они как раз потому, что так сильно любят друг друга. Я до этого только сейчас додумалась. Испытав все это на своей шкуре.

Когда я в первый раз слушала эту запись, то сразу поняла, почему Кос так мерзко себя повел. И мне это кажется теперь ужасно милым. И жалко его. Со стояком этим. Первая книга, которую читают вслух маленькому мальчику, должна быть о девочках. О том, какие они на самом деле, как думают и почему ведут себя так, как ведут. Нужно читать ее малышу до тех пор, пока он все не поймет и не затвердит наизусть. А маленькой девочке нужно читать точно такую же книгу про мальчиков. Так мы с Косом и поступим, когда у нас будут дети.]

Это не озеро!

План полностью осуществлен – и полностью провален.

Я ехал на велосипеде домой. Вокруг бушевал уже не ветер, а шторм. Я въехал на дюну. Отель наш выглядел печально. В баре мерцал огонек, сквозь шторы в комнате Брик тоже пробивался свет. Остальные окна были темные. Я зацепился взглядом за буквы на фасаде. Отель «Большая Л». Из-за этой самой «Л» нас облили грязью в интернете, и все же благодаря ей мы с папой здорово повеселились в воскресенье, пока все еще было хорошо и мы ехали на матч и придумывали, что эта буква может означать. Больше всего мы смеялись над словом, которое не решились произнести. Теперь каждый раз, нажимая на педали, я бормотал его себе под нос: лох, лох, лох. Отель «Большой лох». Я был уверен, что отель следовало назвать в мою честь. И тут меня нагнала машина со словом «лузер» на немецких номерах. Такой уж это был вечер. Такая уж это была жизнь.

Машина затормозила у отеля. Я пригнулся к рулю и прибавил скорость. К нам приехали новые постояльцы! Из машины вышли две женщины.

– Вам помочь? – спросил я, пыхтя, как велосипедный насос.

– Gibst noch ein[6] номер…

Женщина старалась говорить по-голландски. Она явно гордилась тем, что знала пару слов.

– Gibst noch ein номер frei[7] на сегодня?

– Jawohl, – я распахнул для нее дверь. – Заходите, bitte![8]

С немецким у меня швах.

Женщина хотела было войти, но ее спутница воскликнула:

– Nein. Guck mal. Das ist kein Meer, das ist ein See![9]

Она показала пальцем, и я увидел. Шторм подхватил и перемешал буквы, которые папа прислонил к стене. И буквы нового названия, которые он не успел повесить, и буквы старого – «Морской пейзаж». Некоторые из них вкривь упали на тростник, и, если присмотреться, можно было прочитать: «Озеро».

– Aber, – сказал я, – aber das is случайно. Durch Wind![10]

– Nein, nein, nein, – замотала головой первая, – мы приехать gerade[11] смотреть ваш море. Мы о нем много слышать.

– Но это никакое не озеро! – пытался я объяснить. – Это не See![12] Сами посмотрите!

Я показал на море. Волны накидывались на пляж, точно вставшие на дыбы кони. Если уж это не море, тогда морей вообще не существует!

И все-таки женщины сели в машину и покатили. Scheiße![13] Все именно так и произошло. Но кому такое расскажешь? Когда врешь, все слушают с открытым ртом, а когда говоришь правду, никто тебе не верит.

В баре, склонившись над книгой, сидели Либби и Феликс. Столы в ресторане были покрыты розовыми скатертями и украшены букетами полевых цветов. Либби постаралась навести уют. Я собирался подняться наверх, не задерживаясь. Мне не хотелось им мешать и еще меньше хотелось отвечать на вопросы, как прошел вечер. Но тут я увидел, как Феликс достает из внутреннего кармана бумажник, вытаскивает оттуда пачку денег и кладет ее перед Либби. Здравый смысл велел мне чуточку задержаться и послушать, о чем они говорят.

– Не возьму я твоих денег, ни за что не возьму! – это Либби.

– Прости, но больше у меня нет, – это Феликс.

– Я не возьму твоих денег, потому что тогда у тебя ничего не останется, и ты уйдешь в море. Заплати лучше за свое пиво – так у нас будет хотя бы один платежеспособный клиент.

Либби взяла деньги, положила их в бумажник и засунула его обратно Феликсу в карман. Их головы почти соприкасались.

– Я тебя люблю, – сказала она. – На свете есть только один человек, которому я хочу подарить свою любовь.

Феликс открыл рот, словно хотел ответить. Но промолчал.

– Если ты уйдешь в море, вся моя любовь уйдет с тобой, – сказала Либби.

– Только твоя любовь ко мне, – ответил Феликс.

– Другой у меня нет.

Либби хотела его поцеловать, но Феликс этого не заметил. Или заметил, но был не готов. Я будто смотрел на свое отражение. «Давай же, приятель, – думал я, – целуй ее!» Но думал я, видимо, слишком громко – Либби подняла на меня глаза:

– А ты откуда взялся?

– Сколько он хотел тебе дать? – не слишком деликатно спросил я.

– Ты давно тут стоишь?

Феликс бросил на меня смущенный взгляд и принялся листать книгу. Я подошел, положил перед ним подставку со стихотворением про ад и поблагодарил. Потом вышел из бара и стал подниматься по лестнице.

Либби крикнула мне вдогонку:

– Пел бродит по пляжу!

Я опять спустился и пошел к пляжу.

Далеко впереди маячила фигурка. Кто это, было не разглядеть, но на пляже больше никого, так что наверняка это она…

Ох, если я и дальше буду так рассказывать, то не успею закончить: пора будет ехать к папе. Надо прибавить обороты.

Пел стояла у линии прилива, наклонившись над чем-то темным. Это могло быть все что угодно – старая куртка, мешок для мусора… Начался дождь. Причем сильный. В дожде вдруг прорисовались какие-то тени и стали приближаться к сестре.

– Пел! – завопил я. – Возвращайся! Скорее!!!

Мой голос унесло в дюны. Пел меня не слышала, но тени заметила. Размахивая руками, она двинулась им навстречу. Темный предмет унесло в море. Пел показала в сторону отеля и зашагала по направлению ко мне. Тени последовали за ней.

Я сбежал по лестнице на пляж. Свита Пел состояла из тринадцати озябших, промокших до нитки темнокожих ребят лет шестнадцати. Одеты они были в спортивные костюмы.

– У нас новые постояльцы! – ликовала Пел.

– А деньги у них есть? – бестактно спросил я.

Подлец Гусь был прав в одном: семь тысяч евро – не деньги, если они у тебя есть, но если их нет, то это целое состояние.

– Они иностранцы, – сказала Пел. – Разве можно приехать из-за границы без денег?

С такой логикой на философский факультет ей лучше не соваться.

Я спросил у парня, стоявшего впереди, говорит ли он по-английски. Он показал жестом, что чуть-чуть.

– Français? Deutsch? Papiamento?[14] – попробовал я. Мало ли откуда они.

Парень засмеялся, немного подумал и вдруг сказал на чистом голландском:

– Ты мое золотко.

Пел чуть с лестницы не скатилась от хохота.

Я забежал обратно в отель и закричал:

– Новые постояльцы! Либби! Иностранцы приехали! – Я жахнул по звонку на стойке и помчался к кухонному лифту. – Валпют! Новые постояльцы! Найдешь, чем их накормить? – Подбежал к лестнице и крикнул наверх: – Брик! Пора зарабатывать деньги!

Я встал за регистрационную стойку и дал Пел задание налить гостям что-нибудь согревающее. К сожалению, папин официантский пиджак все еще висел у меня в комнате. Пел подтолкнула иностранцев в сторону бара.

– А как же регистрация? – спросил я.

Но на меня никто не обратил внимания. Парни болтали друг с другом на языке, которого я никогда не слышал. Заметив Либби с Феликсом, они выстроились в линию и по очереди пожали им руки. Пел жестом пригласила их сесть, они поняли и расселись по барным стульям. Из кухни появился Валпют, подошел ко мне и поинтересовался, откуда они приехали. Я понятия не имел. Мы прислушались к их речи, и вдруг Валпют застыл.

– Не может быть… – пробормотал он.

Старик сглотнул, и – я почти уверен – глаза его увлажнились.

– Не может такого быть!

Валпют расправил плечи и подошел к одному из ребят. К тому самому, с которым разговаривал я. Он был капитан, это чувствовалось сразу. Валпют раскрыл рот и проговорил что-то ужасно красивое. Я не понял ни слова. Это было похоже на пение. И парень пропел в ответ. Валпют знал их язык! Они с капитаном стояли друг напротив друга и сияли, как… как… как Солнце и Земля, которые впервые встретились в баре отеля. Солнце спрашивает: «Не могли бы вы отныне вращаться вокруг меня?» – а Земля отвечает: «Конечно, с радостью!»

Пел принялась разносить горячий шоколад. Я подсел к бару, и Валпют сообщил, что ребята приехали из Тувалу. Это крохотная страна в Тихом океане. Они футболисты юношеской сборной и путешествуют по Европе, играя товарищеские матчи в разных странах. Валпют что-то спросил у капитана, тот с улыбкой ответил, и Валпют перевел, что вчера они проиграли сборной Нидерландов со счетом восемнадцать – ноль. Валпют спросил что-то еще, и парень кивнул в ответ.

– Он вратарь, – объяснил Валпют. – В наказание за такой проигрыш их отправили на пробежку по пляжу, там их настигла буря и сумерки. Они не знают ни названия отеля, в котором остановились, ни где он находится.

Со второго этажа спустилась Брик. Кажется, я разбудил ее своим криком. Вид у нее был помятый. На пороге она надела официантский фартук, который принесла с собой. Похоже, она собралась поработать. Брик! Работать! Сестра вошла в зал, и все взгляды устремились к ней. По-моему, ей сразу захотелось развернуться и убежать, но тут она увидела капитана. Капитана сборной Тувалу. А он увидел ее. И Брик, с этой ее сонной физиономией и дурацким фартуком, подошла прямо к нему и чмокнула его в щеку. Взяла и поцеловала. Значит, так тоже бывает.

Потом она протянула ему руку.

– Меня зовут Брик, – представилась она. – Брик.

– Акелей, – ответил парень. – Акелей. Ты мое золотко.

Тут вступили мандолины. Уверен, все это слышали. Отель сотрясался от звуков мандолин.

Валпют стал дальше рассказывать о ребятах, но слов было не разобрать из-за музыки.

– Нужно им постелить, приготовить номера! – воскликнула Пел.

– Тринадцать номеров! – воскликнул я.

Это ж раз – и тысяча евро! Пел поманила футболистов за собой, и они начали подниматься за ней по лестнице. Последними, держась за руки, шли Брик и Акелей. Тувалийцы запели. Как гномы из «Белоснежки». Но пели они не «хей-хо, хей-хо» – они пели: «Фоппе де Хан[15], Фоппе де Хан, Фоппе, Фоппе, Фоппе де Хан!»

– Чего это они? – спросил я у Валпюта.

– Фоппе де Хан – тренер национальной сборной Тувалу, – объяснил он.

– Шутишь!

– Если не веришь, зачем спрашивать?

Я устало взбирался по лестнице и думал: этот парень уверен, что Брик зовут Брик-Брик, а Брик уверена, что его зовут Акелей-Акелей. Такая вот совершенно нелепая мысль.

Я увидел, как эта парочка зашла в комнату Брик.

И тут опять произошло такое, во что – расскажи – никто не поверит. Потому и не расскажу никому, разве что на пленку. Больно уж по-дурацки все получилось.

Брик сразу же вышла обратно в коридор. Одна. Она в панике озиралась.

– Я не знаю, как это делается, не знаю! Где Либби?

Где Либби, я не знал. Внизу, наверное.

– Я еще ни разу не целовалась! – воскликнула Брик. – Помоги мне!

– Как?

– Скажи, правильно ли я это делаю.

Она подскочила ко мне, притянула мою голову к своей и прижалась губами к моим губам. Черт, уже третья девчонка за вечер хочет со мной поцеловаться, и каждый поцелуй нравится мне все меньше и меньше! Я изо всех сил сжал губы – как будто сестра собиралась залить мне в рот соляную кислоту.

– Ну давай же! – приказала Брик. – Открой рот!

– Не хочу, – выдавил я через щелочку.

Брик сделала еще одну попытку.

– Давай же, я ведь твоя сестра!

– Ну вот именно!

– Но ведь мне надо же на ком-нибудь потренироваться!

Мы еще немного потрепыхались, и она наконец сдалась.

– Какой же ты паинька! – сказала она. – Я ведь тебе помогла.

– Ну хочешь совета?

Совета она хотела.

– Слушай, – сказал я. – Если будешь совать ему в рот сырный кубик…

– Чего?

– Такой, знаешь, на зубочистке…

– Ты вообще о чем?

– Будь поосторожнее!

– Это и есть твой совет?

Я кивнул.

Брик развернулась, зашла обратно в комнату и закрыла за собой дверь. Из-за двери донесся ее голос:

– А ты – мое золотко.

В коридоре появилась Пел. Она надела съежившийся свитер Брик и сильно накрасилась. Намазала красной помадой все что угодно, только не губы. Как клоун из провинциального цирка.

– На тебя, Кос, у меня времени нет, – заявила она. – Я тоже иду на свидание.

– И кто же он?

– У него есть усы.

– А с Либби ты об этом поговорила?

– Либби и Феликса-то заарканить не может.

– Вообще-то детям уже спать пора!

Пел надула щеки, хрюкнула и побежала дальше с криком:

– Ужасных тебе снов!

Мне хотелось рассказать папе про «Аякс», но звонить было уже поздно. Я зашел в его комнату и осмотрелся. Старый шкаф. Возможно, антикварный. Мамины украшения. Парик из настоящих волос. Папин шарф. Я намотал его себе на шею и открыл балконную дверь. В лицо хлестнул дождь, но мне было наплевать. Я сел на стул.

Я уже говорил: думаем мы ужасно быстро. За пять минут можно подумать почти обо всем на свете. И о том, что существовало. И о том, что будет существовать. Или не будет. Поэтому через пять минут я снова стал думать об Изабель. При этом я не завидовал сестрам, которые внезапно понаходили себе кого-то. Хотя сейчас, два дня спустя, я вдруг подумал, что все-таки завидую. Не Пел, конечно, а Либби с Брик. Потому что младшему ребенку выпадает меньше времени с мамой и папой, чем старшему. У Либби мама была на шесть лет дольше, чем у меня, и папу она знала, когда тот еще был молодой. И стройный. Живот у него после маминой смерти вырос. Он тогда начал пиво пить. Не вижу, в чем связь, но говорят, так часто бывает. Они целовались как сумасшедшие, наши мама и папа, а если поцелуи вдруг кончаются, а ты делаешь по глоточку пива за каждый неполученный поцелуй, то и оглянуться не успеешь, как потяжелеешь под сто кило. Поцелуи помогают не толстеть.

Одна женщина, которая останавливалась у нас в отеле с мужем и восемью детьми, сказала: «Неважно, восемь у тебя детей или один. Ты даришь им всю свою любовь. Вкладываешь в них все свои силы. И тот, у кого один, в конце дня чувствует себя таким же усталым, как тот, у кого восемь. И таким же счастливым». Ну вот, поначалу вся мамина и папина любовь доставалась одной Либби. И фотографий ее в младенческом возрасте целая куча. У нас с Пел и Брик тоже есть такие фотографии, но всегда вместе с Либби. Она присутствовала при всем, в отличие от меня. Даже на родительской свадьбе побывала. На шесть лет больше мамы и на шесть лет больше папы. Это ужасно много. Папа тогда еще играл в футбол. Я мог бы смотреть, как он играет. Играл папа, по его собственным словам, очень здорово. А вот мама в футболе совершенно не разбиралась, если верить папе. На самом деле больше всего, больше всего на свете мне хочется рассказать маме про «Аякс». [Щелк.]

Салют сердечному больному!

20 мая, понедельник

Пусть обезьяна, конкурс красоты, дерущиеся девчонки и горе Брик подождут: сперва я должен рассказать про папу. Все мои мысли сейчас о нем. Пока не освобожу голову, ни о чем другом думать не удастся. Так что сначала про то, как мы ездили в больницу с Йоханом. Это было вчера, в воскресенье, после того как я рассказал про пятницу. Я еще не запутался.

В больницу мы поехали все вместе, на велосипедах. Только Брик осталась дома. По причине своего большого горя. Причина была уважительная. Зато с нами поехал Йохан. Мы договорились звать его Йоханом сразу после того, как он приклеил себе парик, усы и бороду и надел очки. Чтобы привыкнуть. Чтобы не оговориться в присутствии папы. Ну и для смеха. На пороге папиной палаты Либби поцеловала Йохана и пожелала ему удачи. Йохан нервно кивнул.

Папа лежал в постели одетый, готовый ехать в другую больницу. На доске для заметок все еще висела моя медаль, а рядом с маминым портретом стояла банка с гусеницами Пел. Они еще не окуклились.

Я заговорил первым. Спросил, как дела. Папа ответил, что не курит уже сто сорок три часа, двадцать две минуты и (он взглянул на часы) пятьдесят секунд.

– Mais très bien[16], вы заботитесь о своем здоровье! – воскликнул Йохан.

– А вот и Йохан, – представил я его.

– Не знал, что он из Валлонии[17], – сказал папа.

– И я не знала, – радостно сообщила Пел – и тут же получила пинка от Либби.

– Вылетело из головы, – объяснил я.

Йохан подошел к папе, они пожали друг другу руки. Папа сел в кровати, и Либби его поцеловала. Он спросил, как дела в школе, сестра ответила, что хорошо. Все мы врали напропалую.

Пел поставила папе на живот коробку и вынула оттуда четырех ежиков:

– Это тебе.

Ежики тут же расползлись по кровати и один за другим шлепнулись на пол.

– Если у них вырастут крылья, ты умрешь, – сказала Пел.

Папа прижал ее к себе.

– Спасибо! А где Брик?

Мы переглянулись – я, Либби и Йохан. Пел охотилась на ежиков.

– Mais elle est amoureuse![18] А вы ведь знаете, мсье, любовь подобна волнующемуся морю. Кто окунается в него впервые, еще не умеет плавать.

– Ее друг уехал, – перевела Либби.

– Бедняга Брик! – сказал папа.

А Йохан добавил:

– Недаром les hollandais[19] говорят «влюбиться по уши».

Его французский акцент звучал очень правдоподобно, но, по-моему, он все выдумывал на ходу. Подозреваю, что Валпют лучше говорит на тувалу, чем Йохан – по-французски.

Папа поинтересовался, как дела в отеле. Либби возразила, что такие вопросы задавать нельзя, но Йохана было уже не остановить:

– Bien, très bien![20] Отель забит иностранцами по самую крышу.

– А Валпют как?

– О, mon petit[21] Валпю! Я заплатил ему за четыре месяца, и он расцвел, как роза. Вальсирует по своей cuisine[22], словно ему не сто лет, а восемьдесят!

– Валпюту семьдесят, – сказал папа.

Тут дверь распахнулась, и в палату кувырком ввалились два больничных клоуна. Папа перепугался, это было видно: у него перехватило дыхание.

– Салют сердечному больному! Мы клоуны! Заставим вас смеяться. Болезнь уйдет, чтоб впредь не возвращаться!

Клоуны приблизились к папе. Тот хотел было спрыгнуть с кровати, но ему помешали провода.

– Вон из палаты! – завопил он.

Зрачки у него расширились, словно из них сейчас выстрелят пушечные ядра.

– Приставали бы лучше к здоровым людям! – крикнул он. – Но на это у вас кишка тонка!

Йохан схватил клоунов в охапку и сорвал с них парики и носы. Знали бы они, что могут ответить ему тем же…

– Йес! Йес! Йес! – радостно заверещала Пел, но тут один из ежиков вырвался на свободу, и ей пришлось выбежать за ним в коридор.

Клоуны заторопились к выходу, топая ботинками. Шлепая ботинками. На пороге один из этих идиотов обернулся и крикнул папе:

– Эгоист!

Парики и носы я выкинул в окно.

В палату с ежиком в руках зашел медбрат, которого я видел в прошлый раз, сказал, что ежи нарушают больничную гигиену, и подключил папу к кислороду.

– Похоже, вы переволновались, – сказал он.

– Тогда зачем вы пускаете клоунов? – спросила Либби.

– Мы их не пускаем, – ответил медбрат, – мы уже три недели пытаемся их поймать.

Он засунул ежа в коробку и объявил, что посетителям пора прощаться. Либби и Пел поймали трех оставшихся ежиков. Я и пальцем не пошевелил. Сестры отдали зверьков Йохану, а тот вернул их в коробку, все еще стоявшую на кровати. Склонившись над коробкой, он оказался совсем близко к папе, и папа спросил:

– Ты там к моей Либби не пристаешь?

– Пап, ты что! – возмутилась Либби.

– Мне кажется, – сказала Пел, – Либби больше интересует некий Феликс.

И повалилась на пол от хохота, не договорив до конца. Небось в штаны наделала, так ей понравилась собственная шутка. Макияж она стерла – и снова превратилась в мою младшую сестричку. Когда она такая, я души в ней не чаю.

– Пел! – завопила Либби.

Но, по-моему, ей самой было смешно.

Реакцию Йохана за бородой было не разглядеть, но вслух он сказал:

– Quel dommage[23], мне пора. Отель «Grande L» нуждается во мне.

Медбрат попросил его забрать ежиков с собой.

– Забери-забери, – поддержал его папа, – пока у них крылья не выросли.

Пел взяла коробку в руки.

– А Феликс молодец, правда? – сказала она и получила еще одного пинка от Либби.

– Главное, чтобы он с Либби хорошо обращался, – отозвался папа.

Он ничего не понял. Я присел на край кровати.

Папа добавил:

– Нравится мне этот Йохан. Кого-то он мне напоминает…

А может, он как раз понял все?

Но через час папа уже лежал весь какой-то… Как сказал бы Феликс, понурый. Через час он уже весь какой-то понурый лежал на носилках в машине скорой помощи. По одну сторону носилок сидела медсестра, она следила за приборами и мониторами, по другую сторону – я. Все молчали. Мне казалось, я задыхаюсь. Лежа на носилках, папа все уменьшался и уменьшался. И все бледнел и бледнел. Мне было страшно: вот он сейчас рассыплется в порошок и вылетит в окно с порывом ветра. Я понимал, что это невозможно, но не мог отогнать эту мысль. С мыслями иногда сложно совладать.

Я спросил, нельзя ли включить сирену. Оказалось, можно. Но только в туннеле, потому что там она звучит красивее всего, сказала медсестра. Вскоре мы заехали в туннель, и водитель включил сирену. Папа тут же попросил ее выключить. Я извинился. Когда мы выехали из туннеля на солнечный свет, папа облегченно вздохнул.

По сравнению с больничными палатами номера в нашем отеле просто роскошные. И кровати тоже. И море – здесь мне не хватало моря. Дома я уже не замечаю его шума, даже когда оно пытается вымыть дюну из-под отеля. Я привык к нему, как к собственному дыханию. А вот в больнице я очень ясно слышал, что моря тут нет. От тишины болели уши. Я точно знал, что не смогу заснуть в этой неуютной палате, в этой неуютной постели, в этой тишине.

Свет выключили. Спустились сумерки. На соседней кровати ворочался папа. Он, конечно, думал о завтрашнем дне, о том, что с ним будут делать. И я тоже об этом думал. Хоть и не хотел. Потому что знал, что так точно не заснешь.

– Папа, – спросил я, – а женщины умеют читать мысли?

– Я тебе больше скажу, – отозвался папа, – они умеют видеть с закрытыми глазами.

– Ты шутишь!

– Шучу. У тебя уже есть подружка?

– Э… нет.

– А та симпатичная девочка, что стояла рядом со мной на стадионе? Напомни, как ее звали?

Изабель! Изабель!! Изабель!!!

– Понятия не имею, о ком ты, – ответил я.

[Предатель!]

Я сказал, что совершенно не понимаю девочек.

– Ну и не надо, – утешил меня папа. – Я вот не стремился понимать маму. Просто радовался, что она есть. Существует на свете. Этого мне было достаточно. Ты ведь не пытаешься понять облака, понять море, понять песок? Ты просто радуешься, что они есть. Так же и в любви. Понимать тут нечего.

Я собрался с духом и спросил:

– Папа… а правда, что мама хотела только дочерей?

– Ты что, с дуба рухнул? Она так надеялась, что после Либби и Брик у нас родится мальчик! Она все для этого сделала. Ей нужен был мальчик, только мальчик и никто больше! Она изучила положение луны и звезд, потому что, когда они находятся в определенном месте на небе, вероятность родить мальчика возрастает. Ну то есть если в ту ночь его зачать.

– Это мне знать необязательно, – сказал я.

– По-моему, она даже молилась о мальчике. Нашла в интернете африканскую песню, которую нужно петь перед зачатием, и пела ее.

– Пап!

– Нет уж, спросил – так слушай. Само зачатие тоже было необыкновенным. Маме рассказали об одной позиции, которая… Ты знаешь, что такое позиция?

– Знаю: вратарь, защитник, нападающий, – буркнул я и закрыл ухо подушкой.

С меня было довольно.

Полежав так какое-то время, я снова высунул ухо, и папа сказал:

– Кос, мама была от тебя просто без ума.

По-моему, моя улыбка озарила темную палату.

– Мама обожала мальчишек. И мужчин. Она всегда говорила: мужчина должен уметь тебя рассмешить, мужчина должен считать тебя красивой, мужчина не может быть предсказуемым, мужчина должен любить твое тело, но не висеть на тебе целыми днями, мужчина должен читать много хороших книг. [Вот пусть книгу Коса читают.] Это были ее шесть заповедей.

– Пять, – поправил я.

– Шестую я забыл.

– Разве женщины не хотят, чтобы мужчина был еще и красивым, или сильным, или умным?

– Про это мама ничего не говорила.

– Или чтобы у них волосы на груди росли?

– Нет, ничего такого. Дай подумать.

– Может быть… чтобы у них штуковина была побольше?

Папа замолчал. Я видел, как он думает. Потом он приподнял одеяло, глянул у себя между ног и сказал:

– Слава богу, нет.

И мы рассмеялись. Мы хохотали так громко, что в палату зашла рассерженная медсестра.

– Пожалуйста, ложитесь спать, – сказала она. – Вы здесь не смеха ради.

– Хорошо, сестра, – ответил папа.

– Спокойной ночи, сестра, – сказал я.

Она тоже пожелала нам спокойной ночи и ушла.

Мы старались не смотреть друг на друга, потому что знали, что опять покатимся со смеху.

– Вспомнил, – вдруг сказал папа. – Вот мамина шестая заповедь: мужчина не должен стремиться походить на других. Она говорила: если ты так хочешь быть похожим на кого-то другого, так давайте мне лучше его. Нужно всегда быть самим собой. И вот еще: ту девочку зовут Изабель. К счастью, с головой у меня пока все в порядке.

Теперь я не мог заснуть, потому что все время думал об Изабель.

Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким, как на следующее утро. Все были со мной чрезвычайно приветливы, ничего не скажешь, разрешили подождать в комнате медсестер. Я там уселся, но потом меня стала раздражать их форма. И больничный запах. И неправильные вопросы, которые мне все время задавали. Почему я жду один, где моя мама, нет ли у меня дяди или тети или бабушки с дедушкой. Но у меня есть только три напуганные сестры. И отец. Я был не против ждать в больнице, но только рядом с папой. В операционной. А это было запрещено. Мне, конечно, не хотелось видеть, что именно с ним делают, но я мог бы отвести взгляд и держать его за руку. Хотя тогда я бы все слышал. Они ведь распиливают грудную клетку. Потом раскрывают ребра, как двери ковбойской таверны. Салуна. Это чтобы добраться до сердца и сосудов. Так что мне пришлось бы слушать жужжание пилы.

К счастью, рядом с больницей был парк. Мобильный у меня с собой, пусть позвонят, когда операция закончится.

В жизни так долго не сидел на скамейке. Каждая минута была длиной в десять мрачных мыслей. Я так долго там сидел, что меня охватила уверенность: папа умер, а мне не звонят из трусости. Потому что совершили какую-то ошибку. Тогда я встал и пнул соседнюю урну так, что на ней осталась вмятина. До сих пор нога болит.

Трудно поверить, что все это произошло сегодня утром. Кажется, что прошел месяц. Есть два вида времени: одно время ползет, другое бежит. В одном и том же мире. В одной и той же голове. Я мог бы это объяснить, но неохота. Некогда. В общем, я пнул урну, а телефон все еще молчал, и я подумал: ну все, папа умер. Что теперь делать?

И вдруг в голове все прояснилось.

Я думал: если папа умер, я спасу наш отель. Я буду творить такое, чего никто не ожидает от тринадцатилетнего мальчика. Я буду как мама до болезни. Я буду все делать припеваючи. Папа сказал, что я должен быть самим собой. Буду собой. Я сын своих родителей, и я все могу!

Когда это пришло мне в голову, я очень ясно почувствовал в себе маму. Услышал ее голос. Я и забыл, как он звучит. У нас есть пленка, на которой она поет ту песенку про четырех поросят, но хоть я крутил ее тыщу раз, как только песенка заканчивается, я забываю мамин голос. Мама исчезает. Ее долго не было у меня в голове. А теперь есть. Она вернулась, и я подумал: я сын своих родителей, и я всегда буду думать о них и делать все, что они уже делать не могут. А если к нам заедет кто-нибудь из бывших постояльцев, то скажет: «Сразу видно, дела у твоих родителей идут хорошо. Какой это все-таки чистый и разумно устроенный отель! Лучший на свете!» А я кивну и поселю их в комнату с видом на море.

Я побрел обратно в больницу, и мне сообщили, что операция еще не закончилась. То есть папа, скорее всего, еще жив. Я опустился на скамейку и начал бороться. Я точно знал, что папа тоже борется. У себя в голове. Когда борешься – живешь, а если бороться вместе, то шансы выжить увеличиваются.

Я сел рядом с папой. У него в голове. Мы сидели на балконе его комнаты и смотрели на море.

– Я не умру, – сказал папа.

– Ты не умрешь, – сказал я. – Ты не умрешь. Ты не умрешь.

– Я останусь с вами, – сказал папа.

– Еще на сто лет, – сказал я.

Из моря поднялось солнце. На западе. Это невозможно, и все же это случилось. Потому что все наши желания исполнялись. Папа положил мне руку на плечо. Но это оказалась рука врача. Врач объявил, что операция прошла успешно.

– Папа жив?

– Еще как жив! И проживет еще очень долго.

Врач помог мне встать и повел в палату, где лежал папа.

– Ему больше не грозит инфаркт?

– Мы будем за ним хорошенько присматривать.

– А если… если я ему расскажу кое-что, что его очень обрадует, просто очень, его сердце выдержит?

– Если он ужасно обрадуется, нужно ему обязательно рассказать. Это лучшее, что ты можешь для него сделать.

Но я не мог ничего рассказать, потому что папа спал. Он по-прежнему был весь опутан проводами. И выглядел так, словно любой порыв ветра мог унести его с собой в окно. Но под одеялом, под простыней, под пижамой, под кожей, в том месте, которым он так любит маму, все опять было хорошо.

Я развернулся и хотел было выйти в коридор, но папа вдруг что-то проговорил. Я не поверил своим ушам, но, клянусь, он сказал «Ку-ку!». Самое дурацкое и самое красивое слово, какое я когда-либо слышал. Глаза его были открыты.

Я подошел к нему и взял его за руку.

– Пап, – сказал я, – хочешь, я тебе кое-что расскажу?

Он улыбнулся.

– Меня выбрали. В среду я буду участвовать в отборочном матче «Аякса».

Его улыбка испарилась, рот слегка приоткрылся. Я перепугался до смерти. Но он тихо сказал:

– Я так тобой горжусь!

И сжал мне руку. Легонько, словно ее коснулся ветер. Глаза у него закрылись.

Я поцеловал его в щеку.

Врач взял меня за руку и повел к двери.

– Отлично, – похвалил он. – Ты все сделал правильно. И прими мои поздравления.

Я хотел было поблагодарить его, но папа вдруг еще что-то сказал. Он прошептал:

– Кос, если хочешь чего-то добиться от девочки, попроси у нее прямо противоположное.

Я осознал, что произошло, только когда снова остался один и шел к выходу из больницы. Не удержался и закричал, сжал кулаки и завопил: «Йес! Йес! Йе-е-е-е-есссс!» Как будто забил по три гола и в первом, и во втором тайме. Окружающие забросали меня сердитыми взглядами – в больнице ведь лежат и умирающие, и те, кто только что умер, – но в тот момент мне было все равно. Уж извините.

Я позвонил Либби и сказал, что все прошло хорошо. Все. На втором «все» у меня вырвался странный всхлип. И какой-то писк. Либби сказала, что купит торт, огромный торт, на последние деньги, и хрен с ним со всем. Она спросила, какой торт я бы хотел – со взбитыми сливками или мокко. На последнем слове она тоже всхлипнула. Поэтому я выбрал взбитые сливки. Мне было все равно.

Через пятнадцать минут я ехал в поезде и смотрел в окно. И никогда еще мир не казался мне таким прекрасным! Я чувствовал себя другим человеком. Мама хотела сына и только сына, и вот он я! И навсегда им останусь.

В вагон зашли три девочки в хиджабах и сели через проход от меня. Они хихикали, шептались и посматривали в мою сторону. Слов я не понимал, но речь явно шла обо мне. Девчонки были красивые. Внезапно они запели песню. Про мальчиков. Пели они по-голландски, расшумелись на весь вагон. Мне ужасно понравилось, поэтому, когда песня закончилась, я вежливо попросил их вести себя потише.

– Еще чего! – воскликнула она.

– Тоже мне командир нашелся! – возмутилась другая.

– Ты что, начальник поезда? – фыркнула третья.

И они запели эту песню еще раз, а потом еще раз и еще, и это было здорово. Папа, спасибо тебе!

Я ехал на велосипеде по польдеру. Вдали на фоне голубого неба белели дюны. Вдруг я увидал Либби. Она ехала метров на триста впереди меня.

– Либби!

Она обернулась.

– Косси!

Я догнал ее, и мы покатили дальше вдвоем, повизгивая от счастья. Йес-йес-йес и вау-вау-вау. К ее багажнику была привязана коробка, и я спросил, торт ли это. Либби обернулась. Не надо было этого делать! Ее руль зацепился за мой, мы завихляли по дороге и свалились в обочину. Трава там росла высокая, так что посадка оказалась мягкой. Либби обхватила меня за шею и чмокнула в щеку. Я попытался вырваться. Мы боролись, пока не умаялись вконец, и тогда с хохотом повалились на землю.

– Папа, может, уже через неделю будет дома, – сказал я.

И вдруг разрыдался. Меня прямо прорвало. Бывает же так! Конечно, я три года не плакал, а слезы – они замерзают, да, но не испаряются. Они могут годами храниться в твоей ледяной башке, но обними тебя кто – и они растают и прольются вновь.

Поначалу я думал, что плачу о папе, что это слезы счастья. Но я плакал о маме. Положил голову Либби на плечо – и плакал, и плакал. Я пытался остановиться, стискивал зубы, но это не помогало. Три года – долгий срок. Самыми последними вылились самые старые слезы.

Я сказал Либби, что она похожа на маму.

– Ты ж меня даже не видишь, – сказала она.

– Я не вижу, я чувствую.

Коробка с тортом совсем помялась. Я отвязал ее и снял крышку. Внутри была каша. Мы провели пальцами по взбитым сливкам и облизали их. Либби еще раз макнула палец в сливки и мазнула мне нос. Мама бы тоже размазала дорогущий торт мне по лицу, если бы это вдруг пришло ей в голову. Подумай я неделю назад, что брякну такое, лег бы добровольно в психушку, но все-таки скажу: если у тебя нет подруги, может, не так уж и плохо иметь сестер. Вот я лежу тут в траве у обочины со своей старшей сестрой, и мне хорошо. А та сцена с Брик в субботу?

Осталось только с Пел помириться. Легче легкого. Она умнее нас всех. Потому что она все это время знала, что мама вовсе не умерла.

Она стояла у входа в отель, держа в руках стеклянную миску с водой и морскими звездочками. Пел. Ее лицо опять было размалевано по полной. Она накрасила не только губы, но и ресницы, а еще надела короткую юбку Брик, доходившую ей до колен. Пел показала нам морских звездочек.

– Я отнесу их папе на могилу, – сказала она.

– Но папа скоро поправится!

– Тогда я научу их говорить.

Я сказал, что мне очень нравится ее макияж и что можно было бы накраситься и посильнее. Думал, теперь-то она его смоет.

– А я целовалась, – заявила Пел.

Я сказал, что она превращается в настоящую женщину.

Она кивнула.

– Пойду накрашусь еще. Побольше, – и зашла внутрь.

Слышно было, как она шепчет морским звездам:

– «Ро-бот». Скажи «робот»…

– Не возвращай их в море! – крикнул я вдогонку.

– И не собираюсь, – отозвалась Пел. – Они уже пукать научились.

[Щелк.]

В любви я заика

21 мая, вторник

Мысли немного улеглись. Пора рассказать про субботу. Либби призналась в любви Феликсу, Брик закрылась у себя в комнате с Акелеем, у Пел тоже кто-то появился, а я облажался с Изабель. Тогда я еще не знал, что способен облажаться еще сильнее. Оказалось, способен. Сейчас расскажу.

[Теперь даже я запуталась, хотя почти все, о чем рассказывает Кос, случилось и со мной. У девчонок тоже бывает в голове каша, но не такая, как у Коса. Чествование чемпионов и появление Акелея и других ребят из Тувалу – это было в пятницу. Сейчас Кос расскажет про субботу: про обезьяну и гусеницу бражника, про конкурс красоты и горе Брик. Воскресенье и понедельник Кос провел в больнице – про это вы только что прочитали. Про торт со взбитыми сливками. Это было в понедельник. Ну вот, теперь можно двигаться дальше.]

Проснулся я в хорошем настроении, потому что отель снова был полон гостей. [А Изабель, судя по всему, совершенно вылетела у тебя из головы!] Я надел папин официантский пиджак и спустился вниз посмотреть, можно ли подавать завтрак.

На кухне звучало многоголосое пение. Как будто Валпют в кои-то веки решил послушать не себя любимого, а кого-то еще. Он – Валпют! – сидел, закинув ноги на стол, и затягивался кальяном. Увидел меня и улыбнулся:

– Что-то в этих ребятах такое есть… С ними я чувствую себя молодым.

Только тогда я заметил ребят. Из Тувалу. Их было шестеро. Одеты они были в голубые футболки, шорты и гетры – спортивные костюмы, видно, остались в номерах. Сзади на футболках красовались желтые цифры, и ворот тоже был окантован желтым. Футболисты пели и надраивали кухню.

– Что это они делают? – спросил я. – Они же постояльцы!

– Ну как, – ответил Валпют, – тут такое дело… Денег у них нет, и они хотят…

– Что значит нет денег?

– Ну нет – и все. Бывает же такое. У тебя вот тоже нет денег. Пустые карманы. Шиш, де нада, ньенте. Но они хотят нам хоть как-то отплатить. Такие уж это ребята.

Я в ярости вылетел из кухни.

– Кстати, кто-то украл рыбу из морозилки, – прокричал Валпют, – но это не они. Они не такие.

Так началась суббота.

Продолжилась она так же, как и началась: пятеро тувалийцев мыли посуду и убирали в баре и ресторане, Либби с Феликсом, прижавшись друг к другу, наслаждались утренним солнышком на террасе, а еще один из футболистов подавал им кофе.

– Эй, Либби! – крикнул я. – У них нет денег!

Сестра меня не услышала. Она влюблена. А Брик – та и вовсе втрескалась по уши. Она спустилась по лестнице с Акелеем. Рука об руку. На Акелее была желтая футболка с голубой единицей на спине.

– У них совсем нет денег, ты знала? – спросил я у Брик.

– Неважно, – ответила она, – я заработаю.

Тут-то я и заметил, что она без пирсинга и без макияжа. И в самом обыкновенном платье. В руке она держала пакет.

– Где твой пирсинг?

– Акелей вытащил, зубами.

– И ты не накрашена.

– Мальчишки смотрят, но не видят, – сказала она.

Я пригляделся и увидел, что она все-таки накрасилась, но… как бы это сказать… очень неброско.

– А знаешь… – начал было я, заколебался, но все-таки решился: – Сегодня ты очень… точнее, всегда, но сегодня особенно… Ты очень красивая.

О сказанном я не пожалел, потому что Брик улыбнулась.

– Акелей ночью тоже это говорил, – гордо заявила она.

– Если ты решишь участвовать в конкурсе красоты, – сказал я, – то победишь – легко!

– И это Акелей тоже говорил ночью.

Они это обсуждали!

– Он сказал, что я красивая как кинозвезда, как супермодель. И поэтому…

– Ты что, его понимаешь?

– Язык любви не знает границ! – изрекла Брик.

Она прижалась носом и губами к щеке Акелея и втянула воздух. Акелей сделал то же самое. В жизни не видал большей глупости, но вид у них был счастливый, так что, наверное, ничего страшного. От такого, пожалуй, не залетишь.

– И поэтому что? – спросил я.

– Акелей знает пару голландских слов, – сказала Брик. – Его бабушка научила. Она была знакома с голландцем.

– И поэтому что?

– А то, что я решила участвовать в конкурсе. Я позвонила: еще не поздно.

Это была лучшая новость недели. Я хлопнул Акелея по плечу:

– Так держать!

– И в Тувалу Акелей возвращаться не собирается, – сообщила Брик.

Все мы были уверены, что Брик – будущая мисс Северное море и что пять тысяч лежат у нас в кармане. Но собрать-то надо было семь тысяч. На это оставалась ровно неделя. Двадцать пятого в субботу в двадцать четыре часа. И ни минутой позже. Так сказал Гусь. Оставшиеся две тысячи мы с Пел решили заработать. Я повесил папин пиджак на крючок за стойкой регистрации, и мы вышли на улицу. На террасе целовались Либби с Феликсом. Пел остановилась и принялась их рассматривать. Может, чтобы подействовать им на нервы, а может, чтобы поучиться. Вдруг она вздрогнула.

– А где твои дорогие ботинки?

На ногах у Феликса были стоптанные кеды.

– Продал, – сообщил он. – Мое наследство закончилось.

Пел смотрела на него с открытым ртом. Видно было, что она напряженно думает. И я даже знал, о чем.

Когда мы добрались до торгового центра, никакие мысли Пел уже не тревожили. Она взяла тележку для продуктов, повесила на нее кусок картона и встала у входа в супермаркет. На картонке значилось:

Не жалей бумажника

Для маленького бражника!

Сдай свои бутылки

Для нашей для копилки!

Пел обратилась к прохожим с речью. Она была в ударе. Вокруг нее быстро собралось человек тридцать – сорок.

– Гусеница бражника ужасно милая, – ораторствовала она. – Да, у нее на хвосте жутковатый рог, но она же в этом не виновата!

Пел думает, что все знает, и знает она действительно много, но главное – она умеет хорошо излагать. Однажды в школе она делала доклад о Гренландии и получила за него даже не пятерку, а шестерку, потому что за час до урока – посреди зимы! – выключила во всей школе отопление, и в классе стоял дубак, как у мясника в морозильнике.

– У гусеницы бражника есть враг, – продолжала Пел. – Этот враг – ребенок. Ребенок сажает гусеницу в банку, а дырки в крышке не протыкает. И гусеница задыхается.

Казалось, она вот-вот расплачется.

– Оживить гусеницу можно – надо произнести специальное заклинание и окропить ее тремя каплями рома. Однако на это нужны деньги.

Собравшиеся покатились со смеху и один за другим отдали Пел свою пустую тару. Пел покатила тележку в супермаркет.

Я зашел в «Нектар-бар Тамар». Там я недавно видел объявление «Ищем обезьяну». Оно по-прежнему висело в витрине. Значит, обезьяна еще не нашлась.

Десять минут спустя я уже был той самой обезьяной. В костюме, в котором невозможно было дышать. Мохнатой обезьяной с фруктовой корзиной на голове и пачкой флаеров в руке. Вот кем я стал. Через обезьяний рот можно было смотреть наружу. Я вышел из магазина. Тележка Пел опять была почти до краев полна бутылок. Я окликнул сестру. Сначала она не поняла, почему ее зовет какая-то обезьяна. Но когда я крикнул: «Петронелла Элизабет Луиза!» – она повалилась на землю от смеха и подползла ко мне. Я преувеличиваю, но совсем чуть-чуть. Она едва держалась на ногах от хохота, так что практически ползла. Я сказал, что это я. Внутри обезьяны.

– Молодец! – похвалила она.

Я дал ей пачку флаеров, которые успел быстренько напечатать дома, чтобы немного порекламировать отель.

– Это надо раздать, – объяснил я.

Пел идея понравилась. Я начал танцевать, но кто знает, как танцуют обезьяны? Поэтому я принялся делать футбольные финты. Обводы, ножницы. Прыжки, удары головой. Кто бы мог подумать, что футбол так похож на танец? Мне стало весело. Я начал сочинять рэп.

Самый вкусный здесь товар:

Соки, смузи и нектар!

Будь ты молод или стар,

Дам тебе я экземпляр,

Чтобы ты не заплутал:

«Нектар-бар Тамар»!

Люди останавливались поглазеть, фотографировали меня, брали флаеры и заходили в бар. Я вспотел как лошадь, но оказалось, что обезьяний костюм – удобная вещь. Можно говорить то, что не осмеливаешься сказать как человек. Ведь ты уже не ты. Ты обезьяна. Говорящая обезьяна. Дети в этом ничуть не сомневаются. Некоторые малыши глядели на меня с опаской, других я брал на руки и позировал с ними для фотографий. Они меня целовали. Когда я не фотографировался, то танцевал и продолжал сочинять свой рэп.

Ну а если после сока

Хочешь отдохнуть немного

И отведать осьминога, —

Знай, где ждет тебя постель:

Вот отель «Большая Л».

Но сперва зайди к Тамар

И вкуси ее нектар!

И тут вдруг появилась Изабель. Я перепугался до чертиков. Сейчас кажется, что прошло много времени, но дело-то было на следующий день. После праздника. Изабель еще, поди, и пластырь с нёба снять не успела. Рядом стояли подруги. Приклеены они к ней, что ли?

– Приветствую вас, дорогие дамы! – сказал я.

Точнее, пробасил обезьяньим голосом – мне совершенно не хотелось, чтобы меня узнали.

– Привет, обезьяна! – ответила Изабель.

Выглядела она потрясающе – прихорошилась к конкурсу красоты. По-моему, ее платье было сшито из крыльев бабочек.

Я дал им два флаера, и они пробежали их глазами.

– Этот отель… – сказала Изабель. – Там ведь живет Кос!

Она сказала это с радостью в голосе, честное слово, но ее подруга – та, с языком, – тут же брякнула:

– Этот лох!

Зря я ей не откусил язык тогда у столовой.

– Никакой он не лох, – возразила Изабель. – Просто он для меня слишком молод. Я предпочитаю ребят постарше.

– Может, ты предпочитаешь обезьян? – сказал я и обхватил ее своими мохнатыми лапами.

В таком костюме пропадает всякий страх. Как пропадает заикание у заики, который играет в кукольном театре. В любви я – тот самый заика.

– Ты мисс Северное море, я уверен, – сказал я.

– Откуда ты знаешь, что я участвую в конкурсе?

– Потому что ты красавица.

– Вау! – воскликнули подруги.

– А я навеки буду твоим мисстером.

Мне эта шутка показалась удачной, но подруги Изабель скривились. А она спросила:

– А ты вообще кто?

– Я обезьяна, которая иногда вытворяет всякие глупости и потом жалеет об этом.

Изабель хотела еще что-то спросить, но подруги потащили ее в сторону отеля «Золотой фазан». У входа она обернулась и крикнула:

– Если не найду никого другого, выйду замуж за тебя!

У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– Договорились! – крикнул я в ответ.

– Когда мне исполнится сто! – крикнула Изабель.

– Поскорей бы! – крикнул я.

Она зашла в отель, а я пустился в дикий пляс. Мне даже зааплодировали. Я все выдавал свой рэп:

Ну а если после сока

Хочешь отдохнуть немного

И поспать под шум прилива,

Слушай обезьяну живо:

Скорей в отель «Большая Л»!

Дадут бесплатный там коктейль.

А я влюбился в Изабель,

Она прекрасней, чем модель!

«Большая Л» – суперотель.

Красивей вида не найдешь!

Сладчайшим сном ты там уснешь.

Ну а сейчас беги к Тамар —

Ведь ждет тебя ее нектар…

Мне было наплевать, что все слышат о моей любви к Изабель. Обезьянам стыд незнаком. У них на уме одно веселье. В зоопарке можно даже посмотреть, как они спариваются. А им хоть бы хны!

Ко мне подбежала Пел с тележкой:

– Присмотришь за вещичками? Пойду поболею за Брик.

Как будто мне не хотелось за нее поболеть!

Брик как раз въезжала на площадь в сопровождении тринадцати тувалийцев. На велосипедах отеля. Футболисты вихляли по дороге, как «дворники» по лобовому стеклу. Видно было, что в седле они впервые. Восторгу их не было предела. Хорошие парни эти тувалийцы – от всего приходят в восторг.

Засмотревшись на них, я поначалу не заметил, что Брик выглядит странно. Потом до меня дошло: у нее были длинные светлые волосы. Она надела мамин парик.

Минуточку, тут Брик дерется

Я припарковал тележку Пел у двери «Нектар-бара». Хозяйка, Тамар, стояла за стойкой. Я прокричал ей, что хочу пойти поболеть за сестру, которая участвует в конкурсе красоты. Она согласилась. Я спросил, не присмотрит ли она за тележкой. Она согласилась и на это и показала мне большой палец. Я вдруг заметил, какое доброе у Тамар лицо. Думаю, ей лет сорок. Красивая, с тонкими морщинками у глаз.

Когда я вошел в большой зал «Золотого фазана», по сцене как раз прохаживалась первая участница. Над сценой висел транспарант «Мисс Северное море». В первом ряду сидели члены жюри, во втором – ребята из Тувалу, за ними – незнакомая публика. Я узнал только Ричарда.

Пел стояла сзади, прислонившись к стене, рядом с мужчиной в фиолетовом фартуке, на котором золотыми буквами было вышито «Золотой фазан». Я пристроился к ним и спросил, где Либби.

– Уроки учит, – ответила Пел. – А Феликс ее проверяет.

Конкурсантка выполняла какие-то дурацкие упражнения. Закладывала руки за голову, приседала по-старомодному, слегка придерживая юбку руками. Прямо гимнастика для престарелых. Но председатель жюри ее похвалил. Мужчина в фартуке с гордостью заявил, что это его дочка. Пел улыбнулась ему, а я поднял мохнатый большой палец. Председатель спросил у девочки, какое у нее жизненное кредо. Та уставилась на него с открытым ртом. Она понятия не имела, что такое кредо.

– Высказывание, изречение, которое для тебя важно, – объяснил председатель.

Девочка непонимающе посмотрела на отца. Тот показал на вывеску у себя над головой. Девочка прищурилась. Похоже, без очков она была как крот на солнышке. Но потом, видно, сообразила и, облегченно вздохнув, прочитала:

– Если ты драчун иль жулик, вылетишь отсюда пулей.

В зале воцарилась тишина. Члены жюри что-то застрочили в блокнотах. Пел завизжала от смеха, и я тоже не удержался. Мы не могли ничего с собой поделать. Мужчина в фартуке сердито зыркнул на нас.

На сцену вышла Брик, и я вздрогнул от неожиданности – так она была похожа на маму. Прямо вылитая! Но когда она принялась вихлять задницей, сходство тут же исчезло. По мне, это был перебор. Правда, в зале кто-то восхищенно присвистнул, так что, может, все она делала правильно. По-моему, это был Ричард. Сестра повторила те же ужимки, что и дочка хозяина «Золотого фазана», после чего председатель задал ей вопрос про кредо. Брик подошла к краю сцены и запела. Один из своих блюзов. Этот был мне знаком.

Почти вся жизнь моя – ошибка.

Почти вся жизнь моя – ошибка.

А за все прочее мне стыдно.

А за все прочее мне стыдно.

И так вот я себе во вред

Живу уже пятнадцать лет.

Члены жюри отметили что-то у себя в блокнотах. Наверное, понаставили вопросительных знаков.

– Но все это в прошлом, – сказала Брик.

Она выудила откуда-то подставку для пива и продекламировала стихотворение. Оно тоже было мне знакомо.

Хотела б я, чтоб ад на свете был,

И в нем бы я горела, не бунтуя,

С улыбкой на устах, – хоть целый век.

Вы удивитесь: странный человек!

На это без утайки вам скажу я:

В огонь погорячее я входила,

Пожарче этого, – ведь я его любила.

Брик послала Акелею воздушный поцелуй, тувалийцы заулюлюкали, а судьи, заметил я, поставили в своих блокнотах восклицательные знаки.

Ричард решил, что воздушный поцелуй предназначался ему, покраснел до ушей и послал поцелуй обратно.

– Это что еще за идиот? – спросила Пел.

– Брат Изабель.

– А кто такая Изабель?

– Она скоро появится.

Выхода Изабель пришлось ждать еще полчаса: она была последней. Но ждали мы не зря. В своем платье из крыльев бабочек Изабель блистала в свете софитов. А как потрясающе она двигалась! Я заметил, что Пел удивленно на меня косится: видно, я двигался вместе с Изабель. У меня будто кровь к голове прилила. Хорошо, что Изабель этого не увидит. Мне делалось все жарче и жарче в обезьяньем костюме.

И тут у меня зазвонил мобильный. На весь зал загремело: «We are the champions». Телефон лежал в заднем кармане штанов, и я никак не мог сообразить, как засунуть туда лапу. Все оглядывались на меня. И притом с возмущением. В конце концов мужчина в фазаньем фартуке вытолкал меня из зала.

На площади я как-то умудрился вытащить мобильник из кармана. Звонил папа. Он рассказал, что в воскресенье его переведут в другую больницу и в понедельник прооперируют. Спросил, не хочу ли я поехать с ним. Папа ужасно по нам соскучился. Иногда он начинал говорить странным высоким голосом, и было ясно, что он плачет. Он спросил, в школе ли я сейчас. Видимо, забыл, что сегодня суббота, да еще и каникулы. Я заверил его, что у нас все хорошо, но умолчал о том, что расхаживаю по площади в костюме обезьяны, Брик крутит задницей на сцене, а Пел попрошайничает. Якобы в пользу гусениц бражника. Либби усердно занимается, сказал я. Папа был рад это слышать.

Мы говорили долго, он все спрашивал и спрашивал, а я все врал и врал. А потом он попросил привести завтра в больницу сестер. Я пообещал. Тогда он попросил привести и Йохана, чтобы проинструктировать его насчет отеля. На всякий случай. Но тут я отвлекся, потому что из «Золотого фазана» вывалилась толпа, и на площади завязалась драка.

Все началось с того, что дочь владельца «Фазана» – вот подлюга! – дернула Изабель сзади за волосы, да так сильно, что Изабель упала на спину. Эта гадина уселась на Изабель верхом и явно собиралась ее отмутузить. Я было ринулся на помощь, но меня опередила Брик. Она набросилась на девчонку и завела ей руку высоко за спину. Девчонка завизжала от боли. Брик отпустила руку и заставила девчонку встать, потянув за волосы. Изабель тоже поднялась, и они втроем сцепились в драке. Вмешиваться было уже незачем.

– Минуточку, пап, – сказал я. – Тут вот Брик дерется.

Драка у девчонок вышла – загляденье: они и щипались, и за волосы тянули, и царапались. Нечасто такое увидишь. Ребята из Тувалу тоже были в восторге. Они окружили девчонок и затянули боевую песнь, чтобы поддержать Брик.

Тем временем хозяин «Золотого фазана» выталкивал из своего заведения членов жюри. Так же, как вытолкал меня. Закончив, он втащил внутрь свою дочь. Она успела напоследок плюнуть Брик в лицо. Но Брик хладнокровно смахнула плевок с носа.

– Все под контролем, – сообщил я папе. – Брик победила.

– Это хорошо, – сказал папа. И напомнил еще раз, чтобы я привел Йохана.

Брик и Изабель кинулись друг другу на шею. Ишь как обнимаются, думал я. Полюбуйтесь – они даже поцеловались! Не в губы, но почти. Я чуть не помер от ревности и пробормотал в трубку:

– Йохана? Да, конечно, возьму его с собой.

Брик подошла к председателю жюри и начала что-то ему говорить. Изабель с подругами направились ко мне. Я попросил папу ни о чем не беспокоиться, пожелал ему хорошо выспаться и отключился. И тут до меня дошло: Йохан? Черт!..

Одна из подруг заметила:

– А эта Брик ничего.

– Она сестра Коса, – сказала Изабель.

– Надо же, – удивилась другая, та, что лезла ко мне со своим языком, – они совсем не похожи. А вы-то с ней как попрощались! Прямо на грани секса.

– А может, мне нравятся девочки? – сказала Изабель.

И они дружно рассмеялись. Как будто такого не может быть.

Если уж я ей не нужен, пусть себе встречается с девочками.

– По крайней мере, Брик не такая двуличная, как остальные, – сказала Изабель.

Это с тобой она не двуличная, подумал я.

Подруги встали по бокам от меня и положили мои лапы себе на плечи. Фото!

– Я только с ней буду фотографироваться, – заявил я и показал на Изабель.

Вот это я даю!

Изабель встала рядом со мной, я обнял ее, и подруги нас сфотографировали.

– Поцелуй! – закричали они.

И тут (из-за костюма, что ли) я почему-то решил, что способен на все. И что я ужасно умный. Настоящий мачо-самец. Я сказал:

– Я не спрашиваю, хочешь ли ты со мной целоваться. Я чувствую, что хочешь. Романтично, правда?

Изабель скинула мою руку с плеча, повернулась ко мне и хотела что-то сказать. Уже рот открыла. Но я ее опередил. Я широко раздвинул свою обезьянью пасть и высунул голову наружу.

Первым делом Изабель пнула меня в голень. Причем неслабо. Потом толкнула меня, да так, что я плюхнулся в цветочный горшок. И, наконец, развернулась и ушла.

Да еще крикнула:

– Я так и знала! Так и знала! Ким права – ты лох! Ты самый последний лох, и я не хочу тебя больше видеть!

Так она во второй раз со мной порвала. Еще до того, как между нами что-то началось.

Мимо проходила Пел со своей тележкой.

– Если ты вымрешь, я приду тебе на помощь, – бросила она.

[Я сама виновата. На самом деле Кос в этом костюме был ужасно смешной. Я правда ничего не подозревала. Я все еще была в него влюблена, несмотря на то, что произошло накануне, и в обезьяну эту я тоже влюбилась. Так что я два раза влюбилась в Коса. Он говорил такие милые вещи. Я и не заподозрила, что это он, – ведь в костюме он казался огромным. В таком костюме глаза находятся на уровне пасти, чтобы можно было смотреть наружу, но сверху-то еще полголовы. И корзина с фруктами в придачу. И я только притворялась, что разозлилась, на самом деле я шла и смеялась. Если бы я вернулась и сказала, что у меня на уме и на сердце, мы бы уже тогда стали парой. Не знаю, почему я этого не сделала. Может, мне хотелось показать ему, что главная тут я, не он. И что нельзя пробираться через заднюю дверь, когда тебя поджидают у парадного входа. Мальчишки совершенно не умеют скрывать, что хотят тебя заполучить, и от этого легко возомнить о себе. Но если слишком задирать нос, можно с носом и остаться. Не надо было Косу повторять то, что я на празднике прошептала ему на ухо. Но ведь никто не знал, что это были мои слова. Своим подругам я рассказываю все… но не такое. Почти вся жизнь моя – ошибка, а за все прочее мне стыдно. И так вот я себе во вред живу уже тринадцать лет. Хорошая песня!

Уходя, я подумала, что надо бы зайти к Косу в отель, выпить бутылочку колы. С подругами. Так проще. Одна бы я не решилась. Тогда еще нет. И Ким надо взять с собой. Она мне сразу же призналась, что пыталась его поцеловать. Ведь между нами все было кончено, и он был свободен. В этом она права. Но какой же Кос молодец, что оттолкнул ее! Выходит, Ким мне только помогла.]

Было уже шесть часов вечера, магазины начали закрываться. Я зашел в «Нектар-бар» и снял обезьянью голову. Ее можно откинуть назад, и она болтается на спине как капюшон. Вместе с фруктовой корзиной. Тамар сказала, что у меня получилось замечательно. Она заплатила мне сорок евро и прибавила десятку – за огромный успех.

– Но вот об этом мы не договаривались, – сказала она и сунула мне под нос флаер нашего отеля.

– Это отель моего папы, – принялся объяснять я, – а он лег в больницу на операцию. Дела у него не очень… и у отеля тоже. Ну вот я и ищу всякие способы. А сестра участвует в этом идиотском конкурсе красоты. Мы пытаемся спасти отель.

Тамар разрешила мне положить стопку флаеров у кассы. Вот такая она добрая. И еще пообещала, что скоро зайдет к нам выпить чего-нибудь в баре. Я сказал, что у нас нет таких полезных соков, как у нее, но она ответила, что это неважно, она их сама не пьет. Только продает. Надо же как-то зарабатывать.

Я снял костюм, пот лил с меня рекой. Тамар предложила принять душ, но мне пора было идти. На улице ждала Пел.

– А как твоя мама, справляется? – спросила Тамар.

– Я все сам делаю, с сестрами, мама умерла.

– Мне очень жаль.

– Ко всему привыкаешь, – сказал я.

И мне стало ужасно стыдно. Опять я прикидываюсь бесчувственным суперменом, хотя думаю о маме каждый день и жутко по ней скучаю. И вовсе я не привык. Да я и не хочу привыкать, никогда, до конца жизни! Привыкнуть – значит перестать чувствовать. Я хочу чувствовать все. Даже боль.

– Меня муж бросил, – сказала Тамар.

– Да он чокнутый! – вырвалось у меня.

Мне было так стыдно за ту свою дурацкую фразу, что это я брякнул не подумав. Но сказал я то, что было у меня на уме: чтобы бросить такую женщину, как Тамар, надо быть чокнутым.

– А меня девочка бросила, – признался я. – Даже дважды.

– Да она чокнутая! – возмутилась Тамар.

И мы рассмеялись. Она потрепала меня по волосам, как это обычно делает папа, и я не возражал. Совсем.

– Не понимаю я этих девчонок, – вздохнул я.

– Девчонкам это нравится, – сказала Тамар, – по собственному опыту знаю.

Мы с Пел покатили домой. Она хотела кучу всего мне рассказать, но я попросил ее помолчать. Если Пел попросить помолчать, она начинает петь во всю глотку и умолкает нескоро. Но ничего, я привык. И рад, что привык. Но ко всему остальному привыкать не собираюсь.

Мне нужно было многое обдумать. Я вспомнил о разговоре с папой. Пока я кривлялся перед этими девчонками, он лежал в кровати, больной. Как это подло с моей стороны – часто забывать о нем! В школе нам рассказывали про Эрос и Танатос – про любовь и смерть, которые не могут друг без друга. Точно не знаю почему. Может, дело в том, что если в твоей жизни нет любви, то и смерти тоже как бы нет. Потому что, если никто тебя не оплакивает, никто о тебе после смерти не вспоминает, ты вроде как и не умер. Это я сам придумал. Пока ехал на велике. Потому что я ужасно влюблен в Изабель, а она в меня – ни чуточки. Если бы она подошла ко мне одна, я бы все сделал как надо, точно говорю! Я хотел смеяться вместе с ней, смешить ее, смеяться над ее шутками, хотел сплясать для нее обезьяний танец и сделать стойку на голове, но нет – мне непременно нужно было поумничать! Черт его знает, почему так вышло. Наверное, потому, что я перед этим пообещал папе привести с собой Йохана. Я просто кретин, а не человек, вот в чем дело. Изабель и слышать обо мне не хочет, но если я когда-нибудь пойду на свидание с другой, то непременно надену обезьяний костюм! Тогда я не побоюсь сказать все, что хочу. Правда, когда-нибудь придется выбраться из костюма, когда-нибудь придется раздеться догола, когда-нибудь придется содрать с себя кожу, чтобы всем было видно, как бьется твое сердце.

Вот это называется проверять уроки

Пел хотела немедленно бежать к Либби, показать заработанные деньги, но на пляже ребята из Тувалу играли в футбол, и мне ужасно захотелось погонять мяч с ними. Брик сидела на песке и подбадривала их. Мамин парик она так и не сняла. Наверное, специально для Акелея оставила. Получалось у ребят неплохо, и мы договорились играть до десяти голов, но я и оглянуться не успел, как забил семь. Благодаря Акелею. Парень он хороший, но вратарь из него никудышный. А Брик только и делала, что вопила:

– Нет, вы видали? Он почти остановил мяч! Видали, как он нырнул? Он задел мяч рукой! Он точно знал, в какой угол мяч полетит!

– Вот это любовь, Кос! – воскликнула Пел. – Любовь – это когда ты в восторге от своего вратаря, даже если он двадцать мячей пропустил.

– Такое в газете печатать надо, – сказал я и забил десятый гол.

Брик обняла Акелея и заявила, что лучше вратаря в мире не найти. Похоже, он ее понял, потому что явно смутился. Мы повалились на песок, и Брик рассказала, что творилось за кулисами конкурса. Если верить ей, все девчонки-участницы были жуткие заразы. Они исподтишка высмеивали и кляли друг дружку, желали провалиться сквозь сцену. А одна даже ущипнула Брик за грудь – перед самым выходом на сцену, и так больно, что ее аж перекосило. Трудно было поверить, что Брик вот так спокойно рассказывает о чем-то в моем присутствии. Можно подумать… я ее брат. Среди участниц, продолжала сестра, есть только одна стоящая девчонка – Изабель. Ну это бы я и сам мог им рассказать. Когда Брик, корчась от боли, не хотела выходить, Изабель помогла ей и вытолкнула на сцену. Еще Изабель посоветовала ей похлеще вертеть бедрами.

– И ты ее послушалась, – сказал я.

– Я ее послушалась, – довольно повторила Брик.

– И вышла в финал, – добавила Пел.

Этого я еще не знал. Между прочим, парик сестре очень шел.

– Между прочим, эта Изабель тебя знает, – вспомнила Брик.

Я почувствовал, что опять покраснел как рак. И все это заметили.

– Ах вот как! – протянула Брик. – Пел, осталось тебе тоже кого-нибудь найти, и мы все будем пристроены.

Пел ответила, что нашла, и уже давно, и вскочила на ноги. Она хотела показать Либби деньги, и я пошел с ней.

В вестибюле мы натолкнулись на Валпюта. Я спросил, не знает ли он, где Либби.

– Может, торгует рыбой на рынке, – ответил он. – Из морозильника опять пропали запасы.

Толку от такого ответа было мало. Мы отправились в бар. Никого. На барном стуле одиноко висел пиджак.

– Это Феликса! – воскликнула Пел. – Он ушел в море без своего дорогого пиджака!

Она полезла в карманы, а на мое замечание возразила, что ничего плохого не делает – ведь Феликса все равно уже нет на свете.

Я поглядел на улицу. На пляже еще толпился народ. Родители, дети, тут и там переносные холодильники с едой и напитками. На таких отдыхающих не заработаешь! Невозможно было представить, что Феликс пробился через эту толпу, вошел в море – и зашагал себе вдаль… Ну не мог я себе представить, что человек способен утопиться. Заставить себя оставаться под водой. В какой-то момент тебе так стискивает грудь, что не можешь дышать, и тогда – я уверен – ты непременно всплывешь. Или же вырубишься и забудешь, что хотел утопиться, и руки сами начнут грести наверх. В общем, это невозможно. С таким же успехом можно сесть на стул и задержать дыхание. Хотя если ты не умеешь плавать…

– А Феликс умел плавать? – спросил я.

Я уже говорил о нем в прошедшем времени!

– Не знаю, – ответила Пел.

Она заглянула в Феликсов бумажник:

– Ни денег, ни кредиток. Только это.

Она протянула мне две газетные вырезки.

Первая оказалась небольшой заметкой. Я стал читать вслух:

– «Сегодня утром на пляже, недалеко от сваи № 13, серферы обнаружили труп…»

– Это же здесь! – ахнула Пел. – Это же прямо напротив отеля!

– «…обнаружили труп пожилого мужчины. Погибший пока не опознан… Полиция просит всех, кому что-либо известно о происшедшем, позвонить по номеру…» – ну и так далее.

На другой вырезке был некролог: «С прискорбием сообщаю, что мой дорогой отец Феликс Касагранде-старший покинул этот мир».

– Я и не знала, что у Феликса был сын, – удивилась Пел. – Как думаешь, Либби знает?

– Это не про нашего Феликса, – сказал я. – Дальше слушай: «Его любовь исчезла за морем. Он исчез в море. Теперь моя очередь. Похороны состоялись в атмосфере полного одиночества. Феликс Касагранде-младший».

– А-а, вот это наш Феликс, – сказала Пел.

Немного подумав, я понял прочитанное. Печальная история. Я вспомнил, как однажды перед футбольным матчем Феликс сказал мне:

– Всякая жизнь – проигранная игра на своем поле. Счет обозначен на надгробной плите: тысяча девятьсот восемьдесят восьмой – две тысячи тринадцатый. Проигрыш неизбежен.

Выходит, всякая жизнь – это выигранная игра на чужом поле? Но с Феликсом я этой мыслью так и не поделился. Забыл. А теперь, наверное, уже поздно. Из вырезок стало понятно, что мать Феликса бросила их с отцом, уплыла за море, в другую страну, и отец утопился. Значит, человек все-таки способен утопиться. Его мертвое тело нашли у нас на пляже. А папа нам об этом рассказывать не стал. И с тех пор Феликс каждый день приходит к нам в одиночестве проматывать наследство, смотреть на волны, в которых исчез его отец, и писать печальные стихи. М-да… А теперь… «Теперь моя очередь», – написано в некрологе.

– А теперь в море ушел Феликс Касагранде-младший, – сказала Пел. – В рубашке. И старых кедах.

Похоже, Феликс ее разочаровал.

Я задумался, каково это – утонуть в море. Может, ты чуешь запах картошки фри, который несет с собой восточный ветер, слышишь голоса играющих детей, их радостные возгласы. И умираешь, хотя тебе ужасно хочется картошки. А если ты передумал, но зашел уже слишком далеко, или тебя затягивает течение, то можешь махать сколько угодно. Кто-нибудь наверняка приветливо помашет тебе в ответ.

Внезапно меня охватила паника.

– Ты чего? – спросила Пел.

– А что если… что если Либби ушла с Феликсом?

– В море? И потом ее вынесет на берег?

– Либби вряд ли на такое способна, – усомнился я. Но все же побежал в комнату Либби.

– Она терпеть не может мусор на пляже! – согласилась Пел и побежала за мной.

Я рывком распахнул дверь – и вот вам пожалуйста: Либби и Феликс, живехонькие, на кровати, в чем мать родила. Либби лежала сверху. Ее ноги, зад, спина и одна грудь были на виду. И голова тоже. Феликса было почти не видать.

– Вот это называется проверять уроки, – сказала Пел.

Я хотел развернуться и выйти из комнаты, но Пел подбежала к ним, и я остался. Феликс попытался ступней натянуть на Либби простыню, но ему это не удалось, потому что Либби лежала на нем и не двигалась. Чтобы нашему взору не открылось многое другое. Да и Феликс лежал неплохо. Его влажные волосы торчали во все стороны, но море тут было ни при чем.

– Разве дверь не заперта? – спросил он.

– Нет, – ответила Пел. – Потому-то нам и удалось войти.

Она плюхнулась на кровать. Либби и Феликс закачались вверх-вниз.

– Ты только посмотри, сколько я заработала! – похвасталась Пел. – Все для отеля.

Либби прикрыла рукой высовывающуюся грудь и улыбнулась. Пел протянула ей пару банкнот. Но взять их Либби, конечно, не могла. Кстати, а где была другая ее рука?

– Какая ты молодец! – похвалила она Пел и вежливо попросила нас покинуть комнату.

Десять минут спустя мы все вместе сидели в баре. Феликс походил на маленького мальчика, которого застукали за попыткой стащить журнал «Плейбой». И попросили объяснить, зачем он это сделал. В полицейском участке. В присутствии его мамы. Но мы ни о чем его не спрашивали.

Я хлопнул по стойке своими пятью десятками:

– Десять евро в час плюс еще десять за огромный успех.

Либби задумчиво взглянула на деньги и сказала:

– Кос, нам нужно семь тысяч. Это семьсот часов работы, или сто дней, или три месяца. Уже наступит август, отель давно обанкротится, и придется распродать все, вплоть до последнего стула у нас из-под задницы. Так что можешь и дальше предаваться мечтам!

Мама никогда бы такого не сказала.

– Но у Брик так здорово получилось, она прошла в финал и точно победит, а это еще пять тысяч! – возбужденно воскликнула Пел.

– Остаются две, – не сдавалась Либби.

– Я мог бы попросить задаток у «Аякса», – предложил я.

– Кто такой Аякс? – спросила Либби.

– Да ладно тебе! Футбольный клуб!

Она протянула мне мобильный:

– Давай!

Я сказал, что мне еще предстоит сыграть отборочный матч.

– Но-о-о-о-о… – вмешалась Пел. Она тянула «о» так, будто и не собиралась ее обрывать. – Но-о-о-о-о… нам вовсе не нужно работать! Потому что знаете где пройдет финал? Здесь! В нашем отеле! Это Брик устроила. Нам заплатят три тысячи. Дочь хозяина «Золотого фазана» тоже участвовала в конкурсе, но в финал не прошла, и ее отец страшно разозлился! Он вытолкал всех организаторов в шею, а Брик тут же договорилась с ними провести финал здесь. Три тысячи евро!

– Плюс пять тысяч, – добавил я.

– Генеральная репетиция в среду днем, – сообщила Пел, – а финал в воскресенье. В отеле «Большая Л»!

Снаружи донесся громкий гудок. Пел подбежала к окну:

– Автобус приехал! Автобус!

– Из него кто-нибудь выходит?

Черт! На террасе сидит Изабель! Странно: когда рассказываешь, как кто-то смотрит в окно, сам нет-нет да и выглянешь на улицу. Интересно, улюлюкают ли писатели у себя за компьютером, когда описывают, как кто-то забил гол? Думаю, да. Чтоб было понятней: автобус приехал в субботу, три дня назад, а Изабель сидит на террасе прямо сейчас. Во вторник. Сидит себе как ни в чем не бывало. С этими своими подругами! Решила меня позлить. Что ж, сама напросилась! [Щелк.]

Это опять я. И опять все кончилось плохо. Они – Изабель и те две гадюки – заказали одну бутылку колы и потягивали ее из трех соломинок. Не знаю, кто их обслужил. Пел. Или Либби. Кто знает, где они носятся. А может, Валпют. Он ковырялся в своем мопеде за отелем. Слышно было, как он время от времени поддает газу. Во всяком случае, колу принесла не Брик: когда я вышел на улицу, она как раз затянула очередной блюз. Еще мрачней обычного. От несчастной любви по ее окну побежали трещины, и сквозь них звук вырывался наружу.

Накинув папин официантский пиджак, я подошел к их столику, поздоровался и спросил, не нужно ли им чего.

– А мы не к тебе пришли, мы пришли к Брик, – ответила одна из подруг, та, что лезла целоваться.

– Одна обезьяна дала нам вот это, – сказала другая и указала на лежавший на столике флаер. – Так мы и узнали, где Брик живет. Она дома?

– Брик уехала в Тувалу, – ответил я. – Будет участвовать в конкурсе «Мисс Тихий океан».

Тут я ничем не рисковал, потому что если уж Брик залегла на кровать с гитарой, то не встанет, пока не похудеет вполовину и не будет вынуждена хоть что-нибудь съесть. В ближайшее время ждать ее не стоило.

Мы помолчали. Девчонки обдумывали мои слова. Не знаю, поверили ли они мне. Вряд ли они когда-нибудь слышали о Тувалу. Изабель спросила, как чувствует себя папа. Этого я не ожидал. Сказал, что неплохо. Она ответила, что рада за него. И опять воцарилась тишина. Пока та, с языком, не взглянула на окно Брик и не спросила, водятся ли у нас привидения.

– Днем – нет, – ответил я.

И тут я решил повеселиться. Ясно ведь, что Изабель мне не вернуть – после двух отказов сомневаться глупо, – а подруг ее я на дух не выношу. Причин сдерживаться я не видел. Погода стояла отличная. Я показал на окно Брик и сказал:

– У нас в отеле есть небольшое психиатрическое отделение. Вон в той комнате. И еще в двух с другой стороны.

– И вы не боитесь?

– Если знать, как обращаться с психами, бояться нечего.

– А их выпускают погулять?

– Только по ночам, не волнуйтесь, – заверил их я. – Они бродят по берегу и рыдают. Вот примерно так.

Я опять показал на окно Брик. Оттуда донесся очередной стон.

– А в остальное время слышно, как они воют на чердаке и скребут по балкам крыши, а утром на лестнице мы натыкаемся на пятна крови и обломки ногтей.

– Не желаю слушать такие ужасы, – заявила Изабель.

Она допила колу и поднялась. Подруги не двинулись с места. Похоже, они еще не наслушались. Изабель спросила, когда вернется Брик.

– Завтра, – ответил я, – к генеральной репетиции. Если успеет. Из Тувалу пока долетишь. – Я снова показал наверх. – Там родился младенец, у которого из макушки шел дым. И доносились низкие мужские голоса. Притом что сам младенец еще не умел говорить.

Клянусь, эти небылицы сами собой скатывались у меня с языка, только успевай придумывать. Можно сказать, что я дразнил девчонок, но в то же время я их развлекал – рассказы-то были отличные. Изабель положила на столик два евро. Маловато, но я промолчал. Она направилась к велосипеду.

– Интересное только начинается! – сказала та, с языком.

О, надо ж ей отомстить!

– Однажды я нашел язык, высохший и побелевший, кровь из него уже вся вытекла. По вторникам я убираю в номерах. Я замел его на совок, а он давай крутиться и извиваться, как будто… ну сами знаете… как будто целоваться хотел.

– Какая гадость!

Подруги поднялись.

– Ты в курсе, что у тебя с головой не в порядке? – сказала одна.

– Совсем крыша поехала, – сказала другая.

Мне было наплевать. Забавно даже.

– Я тоже там живу, – мотнул я головой. – Меня выпускают на улицу только в костюме обезьяны.

Они вскочили на велосипеды и покатили вниз с дюны.

– Придете ночевать? – крикнул я им вдогонку.

– Теперь я точно больше не хочу тебя видеть! – крикнула Изабель.

Так она в третий раз со мной порвала. Еще до того, как между нами что-то началось. Пожалуй, это мировой рекорд.

Надо еще рассказать о Брик и ее несчастной любви. Все дни вперемешку – запутаться немудрено. А что делать, если столько всего происходит? Ладно, вернемся к субботе. Конец уже близок. Мрачная это история.

Остановившийся у отеля автобус был пустой. Если не считать шофера и двух темнокожих мужчин в спортивных костюмах, которые вышли из салона. Один из них что-то закричал ребятам на пляже. На тувалу. Скорее всего. Во всяком случае, мы ничего не поняли. Он кричал так громко, что Валпют услышал его у себя на кухне и вышел на улицу. Очень кстати – нам нужен был переводчик. Валпют объяснил, что этот горлопан – тренер сборной. Тренер дунул в свисток, и ребята стали подниматься по лестнице к отелю.

– Они торопятся, – сказал Валпют, – им пора на Фарерские острова, на очередной матч.

Последними к автобусу подошли, держась за руки, Брик и Акелей. Футболисты окружили тренера и его ассистента и возбужденно заговорили.

– Они не хотят уезжать, – сказал Валпют, – потому что это страна Фоппе де Хана. Когда Фоппе стал тренером сборной Тувалу, они впервые в истории выиграли матч на Тихоокеанских играх. Они хотят остаться здесь. Потому что здесь все умеют играть в футбол. Как Кос.

– Они так сказали? – удивился я.

– Да.

– А что тренер?

– Говорит, что это все чушь. Что он за них в ответе, и они поедут дальше.

Брик услышала слова Валпюта и вцепилась в Акелея.

– Но он-то останется здесь? – спросила она. – Навсегда?

Акелей кивнул. Я попросил Валпюта объяснить тренеру, что он нам должен. За тринадцать номеров. Точнее, за двенадцать. Акелей ночевал у Брик. Бесплатно. Иначе пришлось бы выставить счет и Феликсу за то, что он воспользовался кроватью Либби. Акелей повернулся к тренеру. Валпют перевел его слова.

– Тренер, я не поеду с вами, я останусь с Брик.

– Я тебя сюда привез, я тебя и верну домой, – отрезал тренер.

– Но я влюбился!

Акелей положил ладонь на сердце. Тренер схватил его за руку и подтолкнул к автобусу. Акелей протянул свободную руку Брик, та уцепилась за нее. Тренер кликнул ассистента, и тот осторожно попытался отцепить Брик от Акелея. Задача была непростая: Брик отбивалась ногами и руками.

– Спокойно, девочка! – перевел Валпют слова ассистента. – Не надо думать кулаками.

Остальные ребята принялись нам помогать.

Валпют заговорил с тренером, тот вынул свой бумажник, заглянул в него, помотал головой и вытащил пачку денег. Он вручил ее Валпюту и пошел к автобусу. Валпют передал деньги мне.

– В Тувалу на это можно купить небольшой корабль, – сказал он, – а здесь и на кружку пива не хватит.

Я подошел к автобусу и вернул деньги тренеру. Ассистенту удалось расцепить влюбленных и запихнуть Акелея в автобус.

– Ты мое золотко! – вопил Акелей.

– А ты мое! Мое! – вопила Брик. – Останься со мной! Останься! Прошу тебя!

Дверь автобуса закрылась. Брик капитулировала. Она рухнула на землю прямо там, где стояла, и разрыдалась. Автобус тронулся. Акелей тоже плакал, прижимаясь к стеклу. Брик этого не видела, она и не смотрела даже. Я обнял ее. Сестра не возражала. Она стянула мамин парик и сунула его мне.

– Я тебя понимаю. Я… я был влюблен в Изабель, – сказал я.

На миг глаза Брик посветлели, потом вновь погасли. Навсегда. Во всяком случае, так мне казалось.

И зачем только я брякнул, что был влюблен в Изабель? Как будто это могло ее утешить! Но Брик не рассердилась; я погладил ее по руке, и она не оттолкнула меня. Об Изабель я не плакал. Я вообще не плачу. Я уже говорил: так я решил. Но сестру я вполне понимал. Мои вчерашние слезы (когда с папой все закончилось хорошо, и меня не отпускали мысли о маме) были исключением. Из-за Изабель я плакать не собираюсь. А Брик из-за Акелея плакала, и поэтому она намного несчастней меня. Хотя вообще-то все наоборот. Акелея она больше никогда не увидит, и это, на первый взгляд, очень жестоко, но мне-то придется еще лет пять, не меньше, каждый день видеть Изабель в школе. И наблюдать, с каким парнем она решит встречаться. Или парнями. Это, по-моему, намного хуже. С другой стороны, Брик потеряла того, кто ее любит, а я – ту, что меня ненавидит. Выходит, Брик все же несчастней меня.

Это было в субботу. Сейчас все еще вторник. Теперь я все рассказал. Нас ждут дальнейшие приключения. Нужно будет убедить Брик все-таки прийти завтра на генеральную репетицию, не отказываться от участия в конкурсе, потому что эти пять тысяч евро нужны нам позарез. Если их не найти, Гусь в субботу заколотит все окна и двери. У меня в запасе есть еще папин трюк: хочешь чего-то добиться от девочки – попроси ее о прямо противоположном. Однажды это сработало. [Щелк.]

Только буферов не хватает

Брик лежала на кровати и притворялась, что читает, но книгу она держала вверх ногами. Называлась книга «Превращение». Думаю, это про саму Брик: она опять увешалась пирсингом, покрылась слоем готического макияжа и напоминает недавно заасфальтированное шоссе. Пел доедала последний кусок торта, а Либби сидела на краю кровати.

– Ну хватит, Брик! – говорила она. – Нам тоже жаль, что Акелей уехал, честное слово. Но папа скоро вернется домой, и как было бы здорово, если бы нам удалось расплатиться с долгами!

– Этот торт пахнет рыбой, – заметила Пел.

Я понюхал его, но ничего не почувствовал. Тогда я понюхал Пел. От нее несло рыбой.

– Иначе отель будет продан еще до того, как папа выйдет из больницы, – продолжала Либби.

– Брик готова читать книгу вверх тормашками, лишь бы не помогать папе, – сказала Пел.

Брик отвернулась к стене. Я жестом показал сестрам, чтобы они дали мне слово, и объявил:

– Брик, я тебя прекрасно понимаю. На твоем месте я бы тоже не вставал с кровати.

– Отличная идея, – отозвалась Брик.

– Закутался бы в одеяло и спал бы до самой смерти.

– Так я и сделаю.

Брик снова повернулась к нам лицом и окинула нас разъяренным взглядом.

– А когда умру, так и останусь здесь лежать, потому что вытащить меня отсюда у вас не получится. Я буду тут гнить, пока из моих костей не пойдут ядовитые газы, и весь отель не превратится в вонючую бомбу, которая взорвется, как только к ней поднесут спичку. И все взлетит на воздух. Вместе с вами.

– Ты права. Бу-у-у-ум! Я бы тоже так сделал, – сказал я.

– Только сначала выиграй конкурс, – пробурчала Пел с набитым ртом.

Я думал, Брик сейчас взорвется. Но нет – она только зажмурилась и сжала губы.

– Вообще-то мы и без тебя обойдемся, – сказал я. – Подумаешь, конкурс красоты! Проще простого. Покрутил задницей – и готово. Это каждый сможет.

И тут я совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. Серьезно, по сравнению с ней глупости, которые я наговорил Изабель, – сущие пустяки. Я взял мамин парик, нахлобучил его себе на голову и прошелся по комнате как женщина.

Пел перестала жевать. Либби уставилась на меня с раскрытым ртом. Брик вытаращила глаза. Я спросил, в чем дело.

– Мама! – ахнула Пел.

– Брик! – ахнула Либби.

– Брик, только красивее, – уточнила Пел.

– О-фи-геть, – проговорила Брик.

И тут до меня дошло.

– Даже и не думайте! – воскликнул я, сорвал мамин парик, положил его обратно на стол и направился к двери.

– Пять тысяч евро за десять минут, Кос, – сказала Либби, – и папин отель спасен!

– Вот и в животном мире самцы обычно красивее самочек, – добавила Пел.

– Да оставьте его в покое! – сказала Брик. – Кос на такое не способен. Он уже тринадцать лет ни на что не способен.

Я ее раскусил. Сразу же. И не попался на эту удочку.

– Точно, – ответил я. – Что правда, то правда. На это я не способен.

– Послушайте, – продолжила Либби, и в ее голосе зазвучали угрожающие нотки, – дело не в том, что Кос не может, дело в том, что он не хочет. Нам следует уважать его желания. Ситуация ему известна: папа болен, денег нет, отель на грани банкротства, – но, взвесив все «за» и «против», он решил отказаться. Обойтись без пяти тысяч. Таково его обдуманное решение. Забудем об этом.

– Забудем о папе, – добавила Пел.

Как же я разозлился! Не столько из-за того, чего они от меня ждали, сколько из-за того, как они пытались меня обхитрить. Это же папин трюк! Похоже, на мальчиках он еще действеннее, чем на девочках. Я чувствовал, что он работает. Но поддаваться не хотел.

– Идите вы все! Я на такое не ведусь. На этот бабский шантаж!

Повернулся и вышел.

В коридоре я остановился. Было ясно, что Брик ни за что не согласится участвовать в финале. Так что выбора у меня не было. А если сейчас в сердцах уйти, потом придется топать обратно. Уж лучше вернуться. И я поплелся назад. Походкой висельника.

Пел стояла наготове с париком в руках. Я наклонился, и она водрузила его мне на голову, словно короновала.

– Прикидываться обезьяной куда сложней, чем девочкой, – сказала она. – У тебя получится.

Я подошел к зеркалу. Сестры встали рядом. В зеркале отразились четыре красивые девчонки. Клянусь! Я как две капли воды походил на Брик в парике.

– Только буферов не хватает, – сказала Брик.

Минут пятнадцать спустя Либби и Пел, давясь от смеха, сидели на краю кровати. Брик опять залезла под одеяло. Смеяться она не смеялась, но следила за происходящим. И в ее глазах порой проблескивала веселость. Пробивалась сквозь завесу горя. Я ковылял туда-сюда по комнате на высоких каблуках и с трудом удерживал равновесие: лодыжки вдруг стали как резиновые. На мне было платье Брик, в руках – сумочка Либби, на голове – мамин парик. Дела мои были плохи.

– Ничего у меня не выйдет! – и я плюхнулся на кровать.

– А ну-ка разденься! – скомандовала Либби.

– Что, полностью?

– Трусы можешь оставить.

– Как скажете, доктор.

Я сбросил туфли, встал, взялся сзади за воротник и стянул платье через голову.

– Если ты будешь так раздеваться, все сразу поймут, что ты мальчик, – сказала Либби.

Пел продемонстрировала, как надо: скрещиваешь руки, берешься за подол и тянешь вверх. Либби попросила Брик подвинуться и приказала мне лечь на спину. Сестры склонились надо мной. Как три феи. Или как хирурги над пациентом – эту ассоциацию я тут же отогнал.

– Усов у тебя еще нет – это плюс, – отметила Либби. – С подмышками тоже порядок.

– Ноги у него волосатые, – подала голос Брик.

– Тебе это не по вкусу? – спросил я.

– У меня ноги гладкие.

– Тогда почему бы тебе самой не поучаствовать?

– У меня несчастная любовь.

– У меня тоже.

– Хватит! – рявкнула Либби и взяла в руки помаду.

Если парню приходится выдавать себя за девочку, то в трусах он чувствует себя даже более раздетым, чем голышом. Ей-богу! Сестры изучили каждый сантиметр моего тела. Осмотрели каждый волосок, чтобы понять, девчачий он или нет. Просветили взглядом мою кожу и мышцы, чтобы добраться до костей и решить, сойдут ли они за женские. И веселились при этом от души. Казалось бы, жутко унизительно – но нет! Мне было хорошо с сестрами. Пожалуй, дело тут вот в чем (мне это только что пришло в голову): я не разбираюсь в девчонках, а сестры не разбираются в мальчишках, никто из них не разбирается, и поэтому до сих пор они не знали, как со мной обращаться. Это как кирпичи и зебры. Может, они и хотели вести себя поласковей, но не знали как. Это я только сейчас понял. А тут им нужно было сделать из меня девочку, а о девочках они знают все, – вот нам и стало хорошо вместе. Я нахохотался так, что чуть в больницу не угодил, – ведь сестры еще и цапались между собой. И не догадаешься, кто из них что говорил.

– Ты должен без конца хихикать вместе с остальными девчонками.

– Можно подумать, девчонки только и делают, что хихикают!

– Они там все гадюки подлые!

– Тебе придется переспать с председателем жюри.

– Пел!

– Ты должен ходить на высоких каблуках, тогда твои бедра сами начнут вихлять.

– Ты должен вести себя как девочка, а не как шлюха!

– И намажь губы ярко-красной помадой, чтобы все знали, что между ног ты выглядишь похоже.

– Пел! Помолчи, ради бога!

– А волосы у нас на спине растут вниз, потому что в древности мы, согнувшись, бродили по морю в поисках еды.

– Говорю же: Пел много знает.

– Просто бери пример с Брик – будь самим собой.

– Ха!

– Ха!

– Ха!

– Девочки делятся на тысячи подвидов. Одни вяжут носки и копят себе на приданое, другие лазают по горам и гоняют на мотоциклах, третьи участвуют в конкурсах красоты.

– И все они – гадюки подлые.

– Кос слишком добрый, чтобы быть подлой гадюкой.

– Ты Изабель эту копируй. Она классная. Думаю, она победит. И смотри не красней!

– Да я от одного ее имени краснею. До сих пор.

– Строй глазки всем мужикам!

– Да ладно тебе!

– Но мы ведь так и делаем!

– Иногда. Не всегда.

– Но если парень нам нравится…

– Тогда да.

– Просто бери пример с Брик, у нее отлично получалось.

– Так пусть Брик и идет вместо меня!

– У меня несчастная любовь.

– У меня тоже.

– Я тоже хочу, чтоб у меня была несчастная любовь, – заявила Пел.

Либби причмокнула, как делают женщины, накрасив губы. Я послушно повторил за ней. Потом она занялась тенями. Брик брызнула мне на ноги пеной для бритья и размазала ее. Стать мужчиной – трудная задача, стать девочкой – почти невыполнимая. Но это приятно. При условии, что тебе не помогает Пел. Она посмотрела на мою грудь и ни с того ни с сего крепко ущипнула меня за сосок. Я взвыл от боли.

– Я и не знала, что у тебя тоже такое есть, – сказала она.

Либби доделала мои веки, Брик – ноги, они приказали мне сесть. Сестры посмотрели на меня, все три, и так лучезарно заулыбались, так засияли, будто урана наглотались.

– Репетиция завтра в четыре часа в спортзале вашей школы, – сказала Пел.

– Но в пять мне надо быть на отборочном матче «Аякса»! – вспомнил я.

– Кто такой Аякс? – спросила Брик.

Иногда люди задают такие идиотские вопросы, что на них даже отвечать стыдно. Поэтому я промолчал. Поводов для стыда у меня и так предостаточно.

– Поосторожней со стариканами из жюри, Кос, – предупредила Либби. – Они тебя заживо съедят!

– Колоти их сумочкой! – предложила Пел.

– Изображай из себя недотрогу! – посоветовала Брик.

– Ему еще буфера нужны! – вспомнила Пел.

Сестры взглянули на мою плоскую грудь.

– Апельсины?

– Воздушные шарики?

– Ежики!

– Брик, дай-ка мне пару рукавичек для мытья! – сказал я.

Брик высунула язык. Но беззлобно.

– Рукавички – это когда нужно, чтобы было побольше, – сказал она, – а у тебя совсем ничего нет.

– Так возьми штук десять, – предложил я.

Чему бы я научил их, если бы им пришлось превращаться в мальчика? Уединению. Мальчики любят побыть в одиночестве. Девочки на это не способны. Мальчикам достаточно думать – девочкам нужно еще и проговорить то, о чем они думают, вслух. С другими девочками. У нас в отеле часто останавливались компании подруг. Мужские компании – никогда. Женщины любят посплетничать о мужчинах – я это знаю, слышал собственными ушами. Мужчины никогда не сплетничают о женщинах. Ведь мы все вышли из женщины, из мамы, а о маме плохого слова не скажешь. Может, было бы лучше, если бы мальчиков рожали отцы. Но тогда мы бы сразу после рождения лежали в волосяных зарослях у пустого соска: здравствуй, мир!

Думаю, лет через сто мужчины вымрут. Мы станем бесполезными – спасибо ДНК! Если кому-то вместо Коса захочется родить мохнатого носорога – пожалуйста. Для этого мужчина не нужен. Вот тема для моего следующего школьного доклада: «Мужчина как исчезающий вид». Поэтому мужчины все чаще ведут себя как женщины. И выглядят как женщины. Достаточно взглянуть на меня. Мужчины работают все меньше, все больше нянчатся с детишками и наглаживают рубашки. Ясно же, для чего: чтобы тебя приняли за женщину, когда в один прекрасный день мужчин возьмут и отменят.

Я и правда превращаюсь в девочку. Из-за мандража перед завтрашней репетицией не могу заснуть, но про сегодняшний день рассказывать больше нечего, так что лежу себе и выдумываю что попало. Я же говорил: так девчонки и наполняют страницы своих дневников! Ну или чашечки своих лифчиков.

Мне не по себе оттого, что придется изображать девчонку, но еще больше меня пугает встреча с Изабель. И я еще забыл об отборочном матче! Нарочно забыл. М-да… Изабель. Она подумает, что я Брик. Должна подумать. А что если она обнимет меня так, как обнимала ее? «На грани секса», – сказала ее подруга. А что если со мной случится то же, что во время танца? Интересно же это будет выглядеть под платьем…

Как же мне не хватает папы! Когда он вернется, мы будем играть в футбол, рыбачить на море, глазеть на прохожих с балкона и до упаду хохотать над женщинами. [Щелк.]

Доставайте из шкафа свое самое крохотное бикини

22 мая, среда

Папа ищет себе новую жену! Мы узнали об этом случайно, наткнувшись у него на компьютере на сайт знакомств «Авраам и Сара». Я мог бы расстроиться, но это было бы неправильно. Совсем неправильно. Папа не бросал маму, а остался с ней до конца. Держал ее за руку, когда она умирала. И даже поцеловал ее после смерти. Дольше оставаться с человеком невозможно. Я вот маму не поцеловал – струсил. Но видеть ее видел. Тогда. Я поцеловал ее мысленно. И мне до сих пор кажется, что с мертвыми лучше всего делать так. Папа повел себя с мамой как следует, но если кто-то из твоих близких умер, это еще не значит, что и ты обязан умереть. Или жить дальше как зомби.

Когда Пел в последний раз навещала маму, то попрощалась с ней:

– До свидания, мамочка, увидимся на небе!

Когда она ушла, мама сказала:

– Боюсь, ее ждет разочарование.

Никто не обязан хранить верность человеку, которого больше нет. Да это и невозможно. Мертвого нельзя ни порадовать, ни огорчить. Если я умру, а Изабель начнет встречаться с другим… Хотя чего уж там: для этого мне и помирать-то незачем.

И все же странно, что папа ищет себе новую жену. Даже забавно. Если ты в настроении посмеяться. А сегодня вечером мы были как раз в таком настроении. Предлагается: сердце, б/у, редкий шанс для любителя реставрировать старые вещи. Для любительницы.

Но сперва надо рассказать о моих сегодняшних приключениях в роли девочки. И о том, как уволился Валпют.

Утром я проснулся мальчиком, а днем вышел из дому девочкой. Впрочем, девочкой я не был: я был мальчиком, который пытается сойти за девочку, а это невыполнимая задача. Так что я чувствовал себя мужественней обычного. Честно говоря, я не сомневался, что буду немедленно разоблачен. Но выглядел я хорошо. Если верить сестрам. Они изо всех сил постарались превратить меня в красотку. Мамин парик, неброский макияж, платье Брик и туфли Либби на невысоких каблуках. Только трусы были мои собственные – расхаживать в крохотных стрингах я не собирался.

Оставалось еще одно серьезное затруднение: репетиция начиналась в четыре, а отборочный матч – в пять. Мне нужно было молнией долететь от школы до спортклуба. Водить никто из нас не умеет. Да и папина машина все еще стояла у стадиона. Значит, нужен мопед Валпюта. А я был уверен, что просить бесполезно: Валпюту эта идея не понравится. Поэтому мы с Пел договорились, что она его отвлечет. Задержит его на кухне, а я тем временем возьму напрокат его «Пух». Валпют ужасно гордится своим железным конем и подробно объяснил мне, как он работает. Мы даже пару раз вместе сделали кружок по парковке. Валпют дал мне порулить.

Пел все-таки потрясающая. Если ты радуешься, что у тебя нет сестры, а потом знакомишься с Пел, то обязательно захочешь стать ее братом. Просунувшись по пояс в окно кухни, она спросила у Валпюта:

– Ты точно знаешь, что из морозильника опять пропала рыба? Может, проверишь еще разочек?

Не оборачиваясь, она показала нам с Либби большой палец. Путь был свободен. Либби сидела на велосипеде, придерживая велик Пел. Я привязал на багажник мопеда сумку с футбольной формой.

– Это как, Валпют? – тараторила Пел. – У рыб, что ли, после смерти лапы вырастают? Или, может, это тебя в последнее время тянет на рыбу?

Вот тут она сглупила. Не нужно было этого говорить. Либби замахала: поторопись, мол. И я принялся толкать «Пух» к выезду с парковки. Мопед оказался тяжелей, чем я думал. Из кухни послышалось рычание. На вершине дюны я запрыгнул на сиденье и со свистом понесся вниз. Завести мотор я решился, только когда спустился уже наполовину. Я оглянулся. Либби и Пел на великах мчались за мной. Ура, получилось! Я поддал газу.

Валпют стоял у входа в отель. Стоял и тряс кулаками. Как в древнем кино.

В польдере меня затрясло на гальке, и платье поползло вверх – пока подол не оказался где-то в районе пояса. Не въезжать же в таком виде в деревню! Я попытался одернуть подол, но при каждой попытке начинал дико вилять по дороге. Как тувалийцы на велосипедах. Один раз меня занесло на обочину. Думал, грохнусь; у меня сердце в пятки ушло от страха. Я ведь знаю, что Валпют в своем «Пухе» души не чает. Нельзя, чтобы он сломался. Это любовь всей его жизни. И все-таки мне удалось снова вывести мопед на дорогу и вовремя добраться до школьного спортзала.

Оставив сумку с футбольной экипировкой на багажнике, я зашел в раздевалку. «Я Брик, – мысленно повторял я. – Я Брик…»

Остальные девять участниц уже были на месте. Расселись по скамейкам, и каждая пялилась в зеркальце.

Изабель, завидев меня, вскочила.

– Брик! Я недавно заходила к вам в отель, но тебя не застала.

– Да, я… я… – ответил я, пытаясь изобразить голос Брик.

Надо было подняться на тон повыше.

– Я…

Еще на тон. Но не перебарщивать.

– У меня и номера твоего нет, – продолжала Изабель.

– Да, я…

Вот, уже ближе.

– А поцеловаться? – сказала Изабель.

Я чмокнул ее в щеку. Я ее поцеловал! Поцеловал! Изабель! Но этого ей было мало.

– Ну на что это похоже?

Она обняла меня, прижавшись всем телом. Я почувствовал все. К счастью, ниже пояса у меня все было спокойно. Понятное дело: вся кровь хлынула в голову.

Когда Изабель меня отпустила, я нагнулся, вроде как шнурок завязать, но забыл, что на туфлях Либби шнурков и в помине нет. Я плюхнулся на скамейку, отдуваясь, словно от тяжелого усилия, чтобы она подумала, что я от этого покраснел.

Изабель села рядом, обняла меня за плечи и зашептала на ухо:

– Брик, нам надо помогать друг другу, что бы ни случилось. Эти девчонки такие же фальшивые, как их ресницы. Только и думают, как бы подпалить тебе платье. Идет?

Я кивнул, и Изабель припечатала мне губы поцелуем. Легким, как дуновение ветра, но мне почудилось, что где-то рядом грянул духовой оркестр.

– Идет, – пропищал я.

Все было хорошо. Все. Вот только Изабель думала, что поцеловала девочку. А на самом деле – мальчика. Некоего Коса.

Мы вошли в спортзал, где нас ждала репетиторша. С виду ей было лет семьдесят, короткие огненно-рыжие волосы, ботокс прямо сочится из пор. На ней было что-то вроде гидрокостюма, а каблуки туфель напоминали вязальные спицы.

Репетиторша взревела, как сержант перед взводом:

– С внешностью у вас все в порядке, раз уж вы вышли в финал. Что вам нужно, так это уверенность в себе, изящество и яйца.

Она так и сказала: яйца. Ха, у меня появилось бесспорное преимущество.

– В этом мире главное – уметь угождать мужикам. Научитесь это делать – и они ноги вам будут целовать. А вы – купаться в бабках. А теперь – шагом марш!

Ну точно как в армии! Однако мы подчинились и принялись маршировать.

– Держать спину!

Я огляделся. В этом спортзале я бывал тыщу раз – играл в футбол и баскетбол, вертелся на гимнастических снарядах, но сейчас все выглядело иначе. На скамьях расселись зрители, журналисты, фотографы. Я увидел в дверях Либби и Пел. Пел помахала мне. Дурацкое ощущение. Я повернулся к Изабель (она стояла рядом) и сказал ей, что участвую в конкурсе исключительно ради денег. Голос Брик мне, кажется, наконец удался. Я признался, что у нас долги. Рискованный ход: возможно, Брик уже упоминала об этом. Изабель спросила, как дела у папы. Кос уже говорил ей, что дела у папы неплохо, но Брик вполне могла и повторить.

– О, все лучше, – ответил я. – Он скоро поправится.

– Я попробую сделать так, чтоб ты выиграла, – сказала Изабель.

– С ума сошла?! – воскликнул я. – Да ты здесь самая красивая!

– Это ты самая красивая!

– Эй! Вы двое! – рявкнула репетиторша. – Что такое?!

Мы попытались идти в ногу с остальными.

– Ягодицы трутся друг о друга! Как мельничные жернова!

Репетиторша продемонстрировала. Жернова у нее были что надо – из штанин разве что молотая пшеница не сыпалась. На нас с Изабель напал смех.

– Эй вы!

Мы подавили хохот и зашагали усердней. Ведь одна из нас должна была стать королевой красоты. Уж точно не остальные восемь.

– А вот твоего брата я в отеле застала, – сказала Изабель. – У него с головой не в порядке. Когда-то он мне нравился, но потом выкинул такое…

– Это все выпендреж, – сказал я. – Кривляние и дурачество. Парни и девчонки – все равно что зебры и кирпичи: совершенно друг в друге не разбираются.

Изабель расхохоталась. Спасибо тебе, Феликс!

– Эй вы там! Последнее предупреждение!.. А теперь внимание: отрабатываем подмигивания.

Репетиторша показала, как нужно подмигивать и закидывать голову назад. Мы с Изабель усердно повторили за ней, подмигнув друг другу.

– Кос пытается произвести на тебя впечатление, – сказал я. – Он же влюблен в тебя по уши.

– Да ну тебя!

– Клянусь!

– Удивительно: брат и сестра – а ни капельки не похожи.

– Знаешь, – сказал я, – иногда Кос забивает за матч три гола. Первый – для мамы, второй – для папы.

– А третий?

– Ну а как ты думаешь?

Йес! Изабель залилась краской! У меня еще есть надежда!

– Правда? – пробормотала она.

Я кивнул. Она на минуту задумалась, а потом спросила:

– А ты когда-нибудь целовалась?

– Было дело, – ответил я. – С одним парнем из Тувалу. А ты?

– Ты в самом деле ездила в Тувалу?

– Ты о чем?

– Нам Кос говорил.

– Да ну, это же в другом полушарии. Кос – трепло.

Изабель кивнула и призналась:

– Я еще ни разу не целовалась. Но если бы Кос хоть раз в жизни повел себя по-человечески… Не кривлялся, не выпендривался, не устраивал маскарад – просто был собой…

– На месте стой! – рявкнула репетиторша. – Теперь я буду вам по очереди задавать вопросы. Это тоже входит в программу. Отвечайте раскованно и смело!

Я сделал шаг вперед и спросил:

– Уважаемая госпожа репетитор, можно я первая?

– Это что еще такое?

– Мне нужно идти.

– Что это еще за «уважаемая госпожа»? Я что, выгляжу как старуха?

– Нет-нет, что вы!

«По мне, так ты еще немало мужчин в могилу загонишь», – подумал я. А вслух сказал:

– У меня в пять часов кастинг.

Мне было приказано выйти вперед и назваться.

– Брик, – представился я.

– Расскажи, пожалуйста, нам, как ты видишь свое будущее. Начиная с сегодняшнего дня. Что ты планируешь делать сегодня? В пять.

Я ответил, что иду пробоваться в кино. На роль в фильме о женском футболе. Репетиторша спросила, хочу ли я стать актрисой, но я ответил:

– Нет, профессиональной футболисткой.

В зале засмеялись. Другие претендентки прямо забились в истерике, словно хотели высмеять меня вон из зала. Ну да, именно этого они и хотели. Кроме Изабель.

– Я хочу играть в сборной Нидерландов вместе со своим братом.

Я подбежал к шкафу со спортивными принадлежностями, схватил мяч и начал показывать трюки. Жонглировал мячом, отбивая его то ступнями, то головой, то плечами и коленями. Было непросто – ведь нужно было двигаться по-девчачьи. Но у меня вроде получилось. В зале сверкали вспышки фотокамер, а когда я закончил, публика зааплодировала. Изабель восторженно кричала, подпрыгивала и хлопала в ладоши. Остальные девчонки презрительно переглядывались, но мне было наплевать. Я спросил, можно ли мне теперь идти. Оказалось, нельзя: в конце репетиции нас ждало несколько важных сообщений. Репетиторша указала мне на пустую скамейку. Я покосился на Либби. Она глянула на свои часы и кивнула. Я сел.

Изабель, когда вырастет, хочет работать психологом на телефоне доверия для детей. Какая она классная! Я слушал ее, не отводя глаз, и думал: лучше мне так и остаться девочкой. До конца жизни. Девочки все время касаются друг друга, целуются, что-то друг другу поправляют, с ума сойти! По крайней мере, если нравятся друг другу.

Мне все казалось, что уже пять, но Либби успокаивала меня.

Изабель села рядом со мной.

– Я сейчас пойду на Ричарда смотреть, – и улыбнулась. – Хорошо, что ты мне про Коса рассказала.

Наконец нас отпустили.

– Ну хорошо, – сказала репетиторша, – увидимся двадцать пятого в субботу, в восемь вечера, в отеле «Большая Л». И смотрите, для вас эта «Л» должна означать не «ломаку» или «ледышку», а «личность» и «леди»! Да, и не забудьте: мы начнем с дефиле в купальниках! Так что доставайте из шкафа свое самое крохотное бикини!

Секс перед матчем

Я выбежал из зала первым, чтобы никто не видел, как я уматываю на мопеде. Со спортивной сумкой на багажнике. К тому же я торопился. Трудно было поверить, что время еще оставалось. А проверять было некогда. Но, проезжая мимо колокольни, все-таки взглянул на часы. Без трех минут пять. Или без восьми? Тогда есть еще шанс успеть! Я опять поднял глаза на башню. «Пух» завилял, задел колесом за бордюр и окончательно потерял равновесие. Я грохнулся на брусчатку, и мопед еще немного протащил меня по тротуару, придавив правую ногу. Казалось, я содрал всю кожу с ноги – так было больно. Я лежал на тротуаре, полупридавленный мопедом. Мотор еще жужжал. Из-под этого монстра нужно было выбраться, а потом еще и поставить его на колеса. Это было непросто. Оказалось, кожу я не содрал, а только поранил колено. Из раны струилась кровь. Прямо в туфлю Либби. Ну ничего не поделаешь. Я вскарабкался в седло, выжал газ до упора и помчался к стадиону.

Добравшись, я спрятал «Пух» в кустах. Там же переоделся. Скинул туфли, стянул платье, вытащил из лифчика рукавички, надел форму – футболку, шорты, гетры. Прямо на окровавленную ногу. Поплевав на рукавичку, стер макияж. Засунул рукавички, платье и туфли в сумку и, хромая, поскакал в раздевалку. В одной руке – сумка, в другой – бутсы.

Все уже находились в полной готовности. Агент тоже был на месте.

– Опаздываешь, парень, – укорил меня он. – В «Аяксе» так не принято. Ох, извини… – Он увидел стекающую по моей ноге кровь. – Что с тобой?

Агент велел остальным идти на поле и повел меня в душ. Там он снял с моей правой ноги гетру и промыл колено.

– Здоровенная ссадина. Но не глубокая. Играть можешь?

Еще бы! Затем я и приехал. Я буду первым мальчиком в истории, которому удалось стать и профессиональным футболистом, и королевой красоты. За одну неделю. Вот я каков!

Агент забинтовал мне колено.

– Ладно, – сказал он, – надевай гетру, бутсы – и вперед. Выпущу тебя на поле минут через пятнадцать. В нападении. – Он пошел к выходу, но у двери оглянулся: – И поправь футболку.

Футболку я поправил. Но она все еще сидела криво: лифчик-то я забыл снять. Я стянул футболку и попытался расстегнуть лифчик. А это оказалось не так-то просто! И когда расстегнутый лифчик оказался у меня в руке, в раздевалку зашел кто-то из ребят. Забыл, наверное, что-то. Я сразу сообразил, что делать. Ты или умеешь врать, или не умеешь, а умеешь, так ври. Если приходится. Я помахал лифчиком:

– Секс перед матчем. Лучшей подготовки не бывает!

– Ни фига себе! – присвистнул парень. – Ты что, прямо сейчас…

– Горячо рекомендую, – кивнул я.

Однако на поле дело что-то не заладилось. Мяч хоть и доставался мне часто, но отскакивал от бутса, а сам я то долго раскачивался, то не замечал свободного игрока. Колено тоже мешало – сгибать его становилось все труднее. И если честно, я все время озирался в поисках Изабель. Между нами все будто бы началось заново. Она знает, что я влюблен в нее по уши, а я знаю, что нравлюсь ей, когда веду себя по-человечески. Не кривляюсь и никем не прикидываюсь. Вот только она не знает, что я это знаю.

Ладно, не кривляться – это в моих силах. Сейчас я не был ни обезьяной, ни девчонкой. Я был Косом, его лучшей версией. Косом на футбольном поле. И когда я наконец увидел Изабель у боковой линии, то подумал: я первый мальчик в истории, который станет и профессиональным футболистом, и королевой красоты, и еще завоюет сердце лучшей в мире девчонки. За одну неделю. Вот я каков!

И я заиграл как молодой бог. Серьезно. Забил два гола за пять минут. Первый вышел немного неуклюжим: вратарю не удалось отбить мяч подальше, тот подкатился прямо ко мне под ноги, и ворота оказались свободны. А вот второй получился классным, в стиле Арьена Роббена: я сместился на правый фланг, получил там мяч, побежал вдоль бровки, пробросил мяч себе под левую ногу, ворвался в штрафную зону и ударил высоко в дальний угол. Все вышло идеально.

После второго гола ко мне подбежал тот парень из раздевалки и сказал:

– Теперь я знаю, как буду готовиться к следующему матчу.

– Правильно, – кивнул я, – так и надо.

Вскоре меня заменили, и я подошел к Изабель. Я знал, что смогу поговорить с ней не краснея, не кривляясь и не выпендриваясь, просто как Кос – обычный парень. Который только что забил два гола. Весьма кстати, ничего не скажешь.

– Привет! – сказал я. – Как репетиция?

– И не думай, я не на тебя пришла посмотреть, – сказала она.

Как сказал бы Феликс – «высокомерно произнесла». И высокомерно поглядела на поле, где еще играл Ричард.

– У тебя под глазом грязь.

Я провел по лицу рукой – это была тушь. Поле-то было сухим, как пустыня.

– А у Брик как, хорошо получалось? – спросил я.

– Не верится, что она твоя сестра, – ответила Изабель. – Как такое возможно?

[«Высокомерно» – хорошее слово. Тогда я опять принялась все портить. А ведь я и не подозревала, что Кос выдавал себя за Брик и что все, что я говорила Брик, я говорила ему. Если бы знала, скорее всего, пришла бы в ярость. Увидите, что произойдет в конце этой истории, когда я обо всем узнала. Но тогда я понятия не имела. Я знала только от Брик, что Кос влюблен в меня по уши, но не была уверена, что это правда. Нужно было это выяснить. А значит, изображать безразличие, заставить Коса попотеть. Ох уж эти девчачьи глупости! Нет чтобы попросту сказать: «Эй, Кос, говорят, ты в меня влюблен. Правда?» И он, думаю, ответил бы: «Да, правда». И мы стали бы парой. Потому что тогда я бы призналась, что тоже влюблена в него. Но я повела себя высокомерно. Правда, в запасе у меня имелась одна отличная фраза. И я ее произнесла. Хотела его удивить. Чтобы он подумал, что я могу читать его мысли. И видеть с закрытыми глазами. Но удивить не получилось.]

Меня подозвал агент, и я подошел к нему. Он осмотрел мое колено. На бинте проступила кровь. Агент снял повязку и наложил новую.

– Иди домой, – сказал он. – Я видел достаточно. Ты хорошо играл. В субботу еще один отборочный матч.

Я спросил, можно ли мне поучаствовать еще раз.

– В этом нет необходимости, – сказал он, – но я бы хотел после матча зайти к вам домой. Поговорить с тобой и с твоими родителями. Деловой разговор, скажем так.

Я заулыбался до самых до ушей. Меня берут в «Аякс»! Меня! Берут! В «Аякс»! Осталось выиграть конкурс и завоевать сердце Изабель. Легче легкого!

Я пошел в раздевалку, а Изабель сказала:

– Жаль, что ты не три гола забил.

Говорю же – легче легкого! Осталось только конкурс выиграть.

К сожалению, Валпютов «Пух» завести не удалось, как я ни старался. Пришлось топать домой пешком – а это час ходу, да еще и мопед этот тяжеленный толкать – полтора часа, да еще и с ободранным коленом – считай, два. Ну и что? Других планов у меня не было. Я сделал то, что должен был сделать, и испортить этот день было уже невозможно. Испортить мою жизнь было уже невозможно.

Валпют находился в менее радужном настроении. Он поджидал меня на террасе, грозный, как туча. В глазах его сверкали молнии. А уж когда он заметил вмятины на «Пухе»… На меня градом посыпались упреки:

– Мне не платят четыре месяца – ладно, перебьюсь как-нибудь. Эта шкодница Пел обвиняет меня в краже рыбы – ладно, стерплю. Незнакомый мужик без стука заходит ко мне на кухню и начинает все фотографировать – черт с ним.

– Какой такой мужик?

Валпют махнул в сторону парковки, где стояла машина с надписью «Онно Гусь. Ваш судебный исполнитель в любых ситуациях». Гусь вернулся!

Я рванул было к отелю, но Валпют удержал меня.

– Я не закончил… Что ты угнал моего старичка «Пуха» – ладно, еще куда ни шло, но что ты его вдобавок угробил окончательно?! Нет уж, это последняя капля! Тебе все трын-трава!

Я его понимал и горячо сочувствовал ему, да и злился он совершенно справедливо. Поводов хватало. Но после всех событий того дня на меня напало неудержимое веселье. Теперь-то я понимаю, как глупо себя вел. Мне до сих пор стыдно. Честное слово. В общем, я его спросил:

– Ты, что ли, эту траву раньше курил?

– Что? – не понял Валпют.

– Когда ты хипповал, вы тогда траву курили?

От этого он разозлился еще сильнее. Прямо рассвирепел. Никогда не видел Валпюта таким разъяренным.

– Значит, для тебя это все шуточки?! Больше ты меня здесь не увидишь!

Валпют прямо сдулся. Словно постарел лет на пятьдесят. Словно его кожу повесили на вешалку. Он заковылял к своему «Пуху».

– Десять лет я с ним возился, на запчасти копил, десять лет! И вот явился ты…

Он залез на мопед.

– Прости меня, пожалуйста.

Извинялся я искренне, но было поздно.

– Это не мопед, Кос. Это не «Пух». Ты лишил меня ребенка.

– Но я помогу его починить!

– Ну уж нет! Если ты хоть пальцем его тронешь…

Вот такой у нас вышел разговор. Валпют, отталкиваясь от земли ногой, как на самокате, подъехал к выезду с парковки.

– Погоди, – остановил я его, – ты катушечник забыл.

– Ты им пользуешься? – спросил он.

Я кивнул.

– Тогда можешь оставить себе, – сказал он.

Ну как может человек в такой момент быть таким добрым? Валпют – может.

Он со свистом скатился с дюны, у подножья слез с мопеда и пошел пешком. Поплелся. Поплелся пешком. Дальше, в польдер. С моей спортивной сумкой на багажнике. Ну и черт с ней!

Я рассердился на себя из-за Валпюта. Но благодаря всему хорошему, что сегодня произошло, во мне еще бурлил адреналин: идеальный тропический коктейль, чтобы хорошенько накостылять этому Гусю. Я побежал на кухню – он был там. С фотоаппаратом. Фотографировал все подряд. Либби и Феликс бессильно наблюдали за ним. И ничего не делали. Либби махнула мне рукой – мол, пусть его, но я не собирался это так оставлять.

– Никогда не заходи на кухню без стука! – сказал я.

Злости я не чувствовал, только силу. Я подошел к Гусю и вырвал фотоаппарат у него из рук.

– Вовсе незачем вести себя по-хамски, – сказал я.

Гусь ответил, что фотографии ему необходимы, чтобы продать отель, и потянул фотоаппарат к себе. Мы были в одном шаге от драки. Феликс по-прежнему ничего не предпринимал. Думает он много, а до дела у него руки не доходят. Ну разве что с Либби. Я почувствовал, что рано или поздно проиграю, и швырнул фотоаппарат в раковину, полную воды. Гусь разжал хватку; тяжело дыша, он молча сверлил меня гневным взглядом, потом вытащил свой блокнот, записал и тут же прочел:

– Долг семь тысяч евро плюс триста за новый фотоаппарат.

Я стал подталкивать его к двери.

– У нас еще есть время, крыса поганая!

Гусь взглянул на часы.

– Семьдесят шесть часов и сорок две минуты, – сказал он.

Я выпихнул его из кухни. Все это длилось не дольше минуты.

– Пойдем, – сказала Либби.

Больше она ничего не сказала, только взяла меня за руку и слегка сжала ее. Так, рука об руку, мы поднялись по лестнице.

– Мы нашли кое-что странное у папы в компе, – сказала она. – Брик от этого тошнит, а Пел хохочет до упаду.

Феликс потащился было за нами, но Либби остановила его:

– Это только для нас четверых.

То, что я сейчас расскажу, тебе, наверное, будет неприятно слышать, но я ничего не выдумываю. Ты поймешь, я уверен. Нам было ужасно смешно.

Брик и Пел сидели за компьютером в папиной комнате. Увидев меня, Пел тут же вскочила и с криком «Косси! Косси!» запрыгнула мне на шею. Я едва удержался на ногах.

– Ты самая лучшая Брик на свете! – кричала она.

– Что у тебя с коленом? – спросила Брик.

– Ободрал, – ответил я.

– Ты был великолепен! – воскликнула Пел.

– Агент «Аякса» того же мнения, – сказал я.

Пел спросила, кто такой Аякс. Ох, ну и смешные у меня сестры! Впрочем, Пел этот вопрос еще не задавала. Я разрешил ей сделать это еще раз. Она расхохоталась. Прямо мне в ухо. Либби спросила серьезно:

– Правда? Тебя берут в «Аякс»?

– Берут. Меня – берут.

– А сколько платить будут?

Об этом я не спрашивал и спрашивать не собирался. В «Аяксе» не за деньги играют.

– Это неважно! – заявила Пел и принялась щекотать меня под мышками, так что пришлось поставить ее на пол. – В субботу у нас будет восемь тысяч.

Я сообщил, что Валпют уволился.

– Это неважно! – заявила Пел. – Постояльцев все равно нет. А если кто и появится, готовить буду я. Кос, ты только посмотри, папа ищет себе новую жену.

Она потянула меня к компьютеру.

– И все как на подбор – дуры страхолюдные, – пробурчала Брик.

С монитора на меня смотрели фотографии элегантных дам. Над ними крупно значилось: «Авраам и Сара. Лучший сайт знакомств для зрелых людей».

– Мне вот эта нравится, – сказала Пел и щелкнула мышкой по одной из фотографий.

Изображение увеличилось, появился текст.

Брик зачитала его так, словно ее рот был набит червяками:

– «Сначала мы с тобой вдвоем отправимся в парк аттракционов, потом вдвоем выпьем чаю со сконами в уютном кафе и завершим вечер вдвоем у меня дома за вкусным вегетарианским ужином. Ведь путь к сердцу мужчины лежит через желудок…» Буа! Буа-хаха! – Брик сделала вид, что ее тошнит.

– А что такое сконы? – спросила Пел.

– Это по-английски. Боже, как же мерзко, что папа пялится на этих теток.

Женщины на сайте ничуточки не походили на тебя. И слава богу. Если уж папа найдет себе новую жену, она ни в коем случае не должна быть на тебя похожа. Иначе мы примемся искать различия. И различия эти будут такими огромными, что никакого сходства и не останется. Потому что такой, как ты, нет. Никто тебя не заменит. Так что неважно вообще-то, кого папа приведет в дом. Главное, чтоб она понимала, что она нам не мама. Мама у нас уже есть. И будет с нами всю жизнь. Пел всегда это знала, и я наконец тоже это понял. Если новая жена будет это понимать, пусть приходит. И если она очень любит папу. Мы хотим видеть, что папа с ней счастлив. Вот и все.

В компьютере заиграла мелодия в стиле регги, и Пел затянула песню. [Кос поет. Обожаю, когда он поет!]

Авраам и Сара, как же они влюблены!

Авраам ищет Сару. Скорее письмо отошли!

Авраам и Сара теперь уже не одни.

А-а-авра-ам и Сара рай на земле обрели!

Авраам и Сара теперь уже не одни.

А-а-авра-ам и Сара рай на земле обрели!

– Ты что, знаешь эту песню? – удивилась Либби.

– Тут слова написаны, – объяснила Пел. – Это караоке. Зрелые люди любят караоке.

Мы подошли к монитору и запели все вместе. Рыдали от хохота и пели. Пытались петь. Либби, Пел и я. Брик улыбалась. Кажется, от удовольствия. Не грустно. Я не помню, чтобы мы хоть раз пели вчетвером. Может, очень давно, ту твою песенку про четырех поросят. Но ее мы пели впятером. Или вшестером.

– Я – за ту, что говорит по-английски, – сказала Пел. – В отеле пригодится.

Было бы хорошо, если бы она нас немножко понимала, эта новая папина жена. Было бы замечательно, если б она хотя бы Пел понимала. Еще лучше – если б она умела показывать фокусы и могла в мгновение ока подменить мертвого кролика живым. И пусть позаботится о том, чтобы Либби больше не приходилось заботиться о нас. Не приходилось больше быть за маму, ведь за нее теперь будет та, другая. Новая. А Брик? Брик считает себя больной на голову, но это у нее из интернета. Она утверждает, что слышит голоса, ну так в отеле такое не редкость. Все мы разные, и свои тараканы у каждого. Это одинаковым людям таблетки нужно прописывать. Для Брик было бы лучше всего, если бы у новой жены тоже были какие-нибудь отклонения, чтобы она вытворяла что-нибудь, чего мы не понимаем. Все время нас удивляла. Мы дети непростые, все четверо. Хорошо бы найти женщину, которая будет целовать папу каждый раз, когда тот захочет глотнуть пива или затянуться сигаретой. Которая поможет ему поправиться, лучше всяких докторов. Чтобы его сердце было не мышцей, которая качает кровь, а голосом, который поет. Важно, чтоб она не одевалась по-дурацки, – старые хиппи нам ни к чему. Нам нужна настоящая женщина. Должна ли она помогать папе с отелем или пусть лучше работает где-нибудь в другом месте? Это вопрос. Папа, конечно, мог бы жениться и на богачке. Может, так было бы лучше всего. Но своих детей у нее не должно быть. Брр, я их уже ненавижу. У нас в школе учится парочка таких богачей. На футбол новой жене каждый раз ездить необязательно, ей может быть не до того, но иногда пусть приходит. Когда матч очень важный, а тем более когда идет дождь и на трибунах никого. Пусть мокнет там, под дождем. И чтобы не умирала сразу же.

Можно подумать, у меня на следующей неделе день рождения, и я составляю список подарков, но день рождения у меня в ноябре, и я еще даже не решил, хочу ли, чтобы папа опять женился. [Щелк.]

Только что сбегал на пляж. Пел опять отправилась бродить там в одиночестве. Я увидел ее у линии прибоя. Внезапно из моря что-то вылезло и поползло к ней. Уже почти стемнело, но видно было довольно отчетливо. Здоровенная такая штука. Я помчался к сестре. Пел склонилась над волнами, у ее ног лежал серый тюлень. Она вынимала из пластикового пакета одну рыбину за другой и скармливала ему. Рыба была мороженая, но тюленя это не смущало. Ну вот, рыбная кража раскрыта. Вор пойман с поличным. Вместе с соучастником. Пел нашептывала тюленю что-то ласковое и гладила его. Из-за шума прибоя слов было не разобрать, но они точно были ласковые. Она его даже поцеловала. Очень мило. Но рыба все-таки была наша.

– Так это ты воришка! – сказал я.

Пел не испугалась – видно, совершенно не чувствовала себя виноватой.

– Я отдаю ее Лену, – объяснила она. – Он лучше всех на свете.

– Это я вижу, – сказал я, – вот только жаль, что ты раздаешь всю нашу рыбу до субботнего праздника.

– Что, нельзя и мне хоть раз в жизни влюбиться? – рассердилась Пел. – Как Либби – в Феликса, Брик – в Акелея, ты – в Изабель, а папа – в ту англичанку!

– Я не влюбился, – сказал я.

– Да ладно, я же вас видела в спортзале!

– Тогда я был Брик.

Пел скормила Лену еще одну рыбину.

– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, – заявила она.

– Но то, что попало к нему в желудок, подать гостям мы уже не сможем, – сказал я.

– Это не страшно. Знаешь, что страшно?

– И что же?

– Что рыба вся кончилась.

Ее нижняя губа задрожала. Этого я не выношу. Я хочу, чтобы она смеялась. И несла всякую чушь. До ста лет!

– И теперь, – всхлипнула она, – теперь Лен, наверное, меня бросит!

И заплакала навзрыд. На полную катушку. Слезы полились потоком. Уровень Мирового океана повышается не из-за тающих ледников, нет, это все Пел.

Я обнял ее.

– Ты же хотела несчастную любовь, – сказал я.

Она завыла еще сильнее:

– Это совсем не так приятно, как я думала!

Я немного поразмыслил.

– Может, у нас еще рыбные палочки найдутся.

Сестра приободрилась.

– И фрикадельки! И сосиски!

Она вырвалась из моих объятий и чмокнула Лена в голову.

– Ленчик, я скоро вернусь. Обещаю. С гамбургерами.

Пел спросила, можно ли пригласить Лена на праздник. Чтобы он посмотрел, как я стану мисс Северное море. Ему будет очень интересно, ведь он в этом море живет.

Лен взглянул на меня и подмигнул.

Боюсь я животных с человеческими глазами! Особенно человекообразных обезьян и буйволов. Как будто это люди, которые на карнавал нарядились в звериный костюм, а когда пробила полночь, молния внезапно исчезла, и вылезти им не удалось. А уж если они начинают подмигивать – вообще жуть.

– Уйди, пожалуйста, – попросил я его.

Лен кивнул, повернулся и пополз в море. Мой зять.

Когда я укладывал Пел спать, она попросила рассказать ей сказку про Русалочку.

– Не дурацкую мультяшную, а настоящую!

Я согласился, и Пел долго слушала не перебивая. Такое бывает редко. Она лежала и думала, и я знал, о чем: она переделывала сказку под себя. Она хочет стать русалочкой. [Щелк.]

Неужели это говорит мой сын?

24 мая, пятница

Сегодня мы навещали папу. Вчетвером. Поехала даже Брик. А что ей оставалось делать? Не могли же мы сказать, что она уже несколько дней не встает с постели из-за несчастной любви, когда во вчерашней газете красуется ее фотография, где она жонглирует мячом. А ту газету мы хотели папе показать.

Признаваться в том, что эта Брик – на самом деле я, мне пока не хотелось. Расскажу как-нибудь потом, когда мы уже забудем, как папа лежал в больнице.

Он сидел на кровати, в обычной одежде. К его груди тянулся всего один проводок. Мы спросили, как он себя чувствует, и он ответил:

– Вы правда хотите знать?

Мы закивали.

– Я чувствую себя потрясающе! Словно заново родился! Мне хочется пробежать марафон, проехать Тур де Франс, пойти работать в цирк.

– Вместе с больничными клоунами, – вставил я.

– Одно мне не дает покоя. Домой меня отпустят только на следующей неделе. Не хочу здесь больше оставаться. Хочу быть с вами.

– Неужели тебе скучно в компании медсестер? – спросила Либби.

– Мне? В какой еще компании?

– Неужели среди них нет ни одной симпатичной?

– Я – с другой женщиной? Как тебе такое могло прийти в голову?

– Вы вдвоем могли бы куда-нибудь сходить. Вдвоем, – сказала Пел.

Мы захихикали. С недавних пор я отлично умею хихикать.

Папа оглядел нас всех по очереди.

– Что это с вами? Кос?

– Да ничего, – ответил я. – Нам просто весело вместе.

– Ты только посмотри на Коса! – воскликнула Пел и вытащила газету.

– Брик! – завопил я. – Посмотри на Брик. Я всего лишь дал ей пару уроков.

Я жестом показал Брик, чтоб она тоже не молчала.

– Ах да, – спохватилась она, – я участвую… э… в конкурсе красоты «Мисс Северное море».

– Надеюсь, это шутка, – сказал папа. – Глупости какие!

Но Пел показала ему фотографию, на которой я изящно чеканил мяч, и он вынужден был поверить.

– Это что?.. – спросил он. – Боже мой. Это же…

На глазах у него выступили слезы. Он перевел взгляд на Брик.

– Девочка моя, как же ты похожа на маму в этом…

Он шмыгнул носом и прочитал подпись под фотографией: «Конкурс красоты „Мисс Северное море“. Конкурсантка Брик, которая в прошлый раз покорила жюри выразительной декламацией, на открытой генеральной репетиции показала себя с неожиданной стороны: она легко чеканила мяч и удивляла публику другими трюками. Судя по всему, юная Брик – серьезный претендент на титул. Финал состоится в ближайшую субботу в отеле „Большая Л“».

Папа поднял глаза на Либби:

– У нас?

– Они заплатят три тысячи евро, – сказала Либби.

– Ну и молодчина этот Йохан!

Папа поинтересовался у Брик, с каких пор она умеет играть в футбол, и она ответила, что это я ее научил, а я объявил, что меня берут в молодежный состав «Аякса», и папа только дивился, как прекрасно у нас и у Йохана в отеле идут дела, и я видел, что ему столько всего хочется нам сказать, но сначала мы отчитались ему обо всем, даже о том, что валпютовский «Пух» приказал долго жить, а он снова оглядел нас всех и сказал:

– Боже, как же я вас люблю!

– И еще, – Пел протянула папе пачку сигарет. – Вот, купила на самостоятельно заработанные деньги.

– Спасибо, милая, – ответил папа, – но они мне больше не нужны.

Пел тут же выхватила у него пачку:

– Тогда я их сама выкурю.

– Курить глупо, – сказал папа, – но начинать курить еще глупее.

Сестры поцеловали его и вышли из палаты. Папа пожелал Брик успеха на конкурсе, Либби – с Феликсом, а Пел – с сигаретами. Папа у нас юморист. Как это называется? Юморист-циник.

– Папа, – сказал я, – в последнее время творятся какие-то невероятные вещи.

– Это же хорошо.

Он потрепал мои волосы. А я – его.

– На выходных в отеле будет столпотворение, – сказал я. – Ты уж лучше отдохни до следующей недели.

Папа внимательно посмотрел на меня:

– Неужели это говорит мой сын?

Я засиял от гордости.

Но уже через час я больше не был его сыном. Я был его четвертой дочерью. Я стоял посреди комнаты Брик в ее крохотном бикини. В моем лифчике было пусто, как у куклы в голове. В двух головах. Но это решалось с помощью рукавичек для мытья. А вот что делать с плавками… В них проступал бугор. Бугорок. Неважно. Если верить папе. В общем, в них виднелось то, чего нет у девочек, и нужно было от этого избавиться. Я стоял, широко разведя ноги и руки, подобно идеальному человеку Леонардо, а сестры сидели рядком на кровати и разглядывали меня, подобно мыслителю Родена. (Я в хорошей школе учусь.)

– М-да… – протянула Либби.

– М-да… – протянула Пел.

– Как же избавиться от этой штуки? – задумчиво сказала Брик.

– Ножницы, – предложила Либби.

– Соль, как с улиткой, – предложила Брик.

– Акула, – предложила Пел.

Ишь как развеселились!

– Я могу… э… – замялся я. – Я… могу зажать его между ног.

Сестры вскочили.

– А ну-ка покажи!

Ради пяти тысяч, ради отеля, ради папы, сказал себе я. И решился. Я задвинул все свое хозяйство назад и крепко сжал ноги.

– Отлично! – сказала Брик. – А ну-ка повернись.

Я послушался.

– Идеально! – одобрила она.

– Но ходить так я не могу.

– А ты пробовал?

Я кивнул:

– Он выскакивает.

Они опять уселись на кровать и принялись задумчиво пялиться на мою промежность. И внезапно хором воскликнули:

– Скотч!

– Можно я попробую? Можно я? – заверещала Пел.

– Я сам, – помотал я головой.

– А у тебя получится?

Я кивнул.

– На самом деле Кос много чего умеет, – сказала Либби.

– Ага, с тех пор как стал девочкой, – съязвила Брик.

Я подскочил к ним, как боксер, и понарошку дал каждой по носу.

– Он опять выскочил? – завопила Пел.

Они согнулись пополам от смеха. Я тоже засмеялся. А что мне оставалось делать в этом дурдоме?

И, между прочим, я рад, что мне есть что прятать между ног. Чем больше мне нравятся девочки, тем больше я радуюсь, что я мальчик.

Либби взяла пудреницу и принялась кисточкой маскировать рану у меня на колене, пока та не стала невидимой.

Завтра важный день. Мы готовы. [Щелк.]

Все хорошо. Даже если все плохо

27 мая, понедельник

Два дня подряд у меня не хватало времени на дневник. Суббота была важным днем, но воскресенье оказалось еще важнее, ведь у меня появилось время обдумать произошедшее. Выходит, воскресенье важнее. Но самый важный день, пожалуй, сегодня. Потому что сегодня я вспоминаю еще и вчерашний день и проживаю все заново в третий раз. Ведь мне еще нужно об этом рассказать!

Все началось с той тетки – госпожи Засухи. Точнее, с нее начались все неприятности. День-то – суббота – как раз обещал быть радостным. Мы знали, что вечером положим в карман три тысячи евро, потому что Брик попросила организаторов конкурса заплатить наличными, ну и после той газетной фотографии мы все были уверены, что меня ждет титул «Мисс Северное море». Я и сам так думал. Только бы скотч не отклеился. Выходило восемь тысяч: семь – для Гуся и еще одна – в кассу, порадовать папу. Вдобавок мы, конечно, должны были заработать на угощении во время финала. В общем, как я сказал в пятницу, мы были готовы. А вот отель – еще нет. Поэтому в ресторане мы соорудили сцену, и зал превратился в театр – настоящий, со светом и звуком.

Все оборудование нашлось в наших запасах. Брик расставила рядами стулья, Либби установила у задней стены высокие раскладные столики и покрыла их розовыми скатертями. Она заявила, что хрен с ними, с экзаменами, ей они теперь по барабану. (Слово «хрен» она произносит уже во второй раз, причем оно не из тех, что использует Феликс, и я удивился, чего это она вдруг так заговорила. Думаю, потому что счастлива.) Что ж, я ее понимаю. Если она сдаст экзамены, ей придется уже в этом году поступать в университет в городе, а кого там найдешь – в лучшем случае врачей. А тут у нее поэт!

Феликс прилежно помогал ей: он ведь теперь вроде как породнился с нами, так что это входит в его обязанности. Мы вдвоем водрузили над сценой транспарант «Мисс Северное море». Я бросил ему веревку и крикнул:

– Йохан, лови!

В ответ он что-то прогнусавил по-французски. Нам было весело вместе. Пусть они с Либби встречаются – я не против.

Со стремянки я оглядел зал, где каждый занимался своим делом, и подумал: конечно, ужасно, что папа заболел, но нам его инфаркт пошел на пользу.

Пел отмывала холодильник на кухне. От него все еще несло рыбой.

И тут к отелю подъехал фургончик. Знакомый фургончик. Из магазина спиртных напитков госпожи Засухи. Из кабины выпрыгнула здоровенная бабища. Она обошла машину и открыла заднюю дверь. Из кузова вылезли трое парней. Среди них был и тот, которому надавала по шапке Брик.

Мы вышли на улицу, и тетка прямым ходом направилась к Либби.

– Я по делу, – сказала она.

– Нам ничего не нужно, – ответил я.

– Зато мне нужно, – отрезала она и вручила Либби пачку счетов. На две тысячи евро.

Это было очень некстати. Даже с вечерним заработком и выигрышем этот счет мы оплатить бы не смогли.

– Платите, – сказала тетка. – Немедленно.

– Деньги будут вечером, – сказал я.

– Немедленно.

– Вы можете прийти за ними завтра утром, – сказал я. – Честное слово.

Тетка махнула парням, и они потопали в отель.

– Это госпожа Засуха собственной персоной, – бросил парень, которого мы уже знали, и показал Брик язык.

Хорошо, что у Брик с собой не было ножниц. Или соли. Или акулы. Брик молчала. Понимала, что госпожу Засуху ей не одолеть.

– Я и сама могу вам деньги занести, – предложила Либби.

– Принесешь утром деньги – получишь товар назад.

Парни вытаскивали на улицу коробки с вином, ящики с пивом, газировку и крепкие напитки, упаковки с закусками. Все, что у нас еще оставалось.

– Но к нам приходил судебный исполнитель, он должен все устроить. Помочь расплатиться со всеми долгами, – сказал я.

– Я сама себе исполнитель, – отрезала госпожа Засуха.

– Он дал нам двенадцать дней.

– А я не даю.

– Его фамилия Гусь.

– А моя – Покедова! – ответила она.

Парни понесли к машине последние ящики, госпожа Засуха последовала за ними.

Она забралась в кабину. Дверцы захлопнулись. Фургончик укатил.

У нас больше ничего не было – они и надкушенной сосиски не оставили. Конкурс надо было отменять. Но никто из нас не решался позвонить организаторам.

Нам требовалось чудо. Но никто из нас не умел молиться. Мы сидели рядком у барной стойки и пили воду. И закусывали сухим хлебом.

Пел куда-то пропала.

– Она на кухне, плачет горькими слезами, – сказал Феликс, – потому что Лен теперь точно разорвет помолвку.

И тут чудо все-таки случилось. Причем не одно, а целая серия чудес – одно за другим. И они продолжают происходить, даже сегодня. А может, и завтра не кончатся.

Брик спросила:

– Вы тоже слышите?

Мы не слышали ничего, но умолкли и навострили уши: из прибрежного тростника доносилось тихое пение. Мы прислушались – и разобрали слова. Песня была знакомая: «Фоппе де Хан, Фоппе де Хан, Фоппе, Фоппе, Фоппе де Хан!»

Брик вскочила и, радостно завопив «Йес!», выбежала на улицу. Словно ждала этой минуты всю жизнь.

Наверное, так оно и было. Всю прошлую неделю уж точно.

Мы помчались за ней.

Из дюн навстречу нам двигались тринадцать тувалийцев. Акелей бросился к ней, они пылко обнялись. Все рыдали. Даже я чуть не расплакался. Брик исчезла в кольце тувалийцев.

Вид у ребят был потрепанный и помятый, но им было наплевать. Они стали пожимать руки нам с Либби и Феликсу.

И вдруг один из них закричал:

– Валпют!

И случилось второе чудо.

На дюну, пыхтя, карабкалась старая «лада». С Валпютом за рулем. Машина въехала на парковку, врезалась в столбик и остановилась. Рядом с Валпютом на сиденье лежала моя спортивная сумка.

Ребята подбежали к машине, вытащили из нее повара и усадили его – свою надежду и опору, своего защитника – к себе на плечи.

– Прости меня, пожалуйста, Валпют! – сказал я.

– Да ладно, чего уж там! – ответил Валпют. – Моя дочь скоро с ума меня сведет. Этот отель – единственное, что держит меня на плаву. Тут я и задаром готов работать.

Тувалийцы, весело распевая, внесли его в отель. Мы опять уселись за барную стойку и принялись хлебать свою воду. Валпюта в конце концов опустили на стул, и он перевел рассказ ребят.

Футболисты пешком и автостопом добрались до нас из Дании, куда прилетели после матча со сборной Фарерских островов. Они сбежали из тренировочного лагеря, по пути ночевали в лесу, в гаражах и сараях. В Тувалу они возвращаться не собирались – хотели остаться тут, в стране Фоппе де Хана, чтобы научиться хорошо играть в футбол. И чтобы… Валпют показал на Брик, и тувалийцы заулюлюкали. Брик залилась румянцем не хуже меня.

– Они выиграли у сборной Фарерских островов со счетом три – один, – с гордостью сообщил Валпют.

– Но у нас тут дела совсем плохи, – сказал я, а Валпют перевел.

Акелей высвободился из объятий Брик, встал со стула и что-то сказал.

– Не может такого быть! – перевел Валпют. – Когда вся семья вместе, все хорошо. Вы наша семья, а мы – ваша, и мы вместе, а значит, все хорошо. Все хорошо. Даже если все плохо.

– Но сегодня вечером здесь большой праздник, – сказал я, – а у нас ни еды, ни напитков. Все забрали.

Валпют перевел мои слова, а затем слова Акелея:

– Еду мы берем на себя.

Акелей хлопнул в ладоши, и ребята вскочили. Он спросил, сколько гостей мы ожидаем, и я прикинул, что не меньше трехсот.

– Еда для трехсот гостей! – крикнул Акелей, и тувалийцы мигом высыпали на улицу и разбежались по дюнам и по пляжу.

Акелей принялся зубами вытаскивать из лица Брик пирсинг, а она жмурилась от удовольствия. Как кошка на солнышке. Открыв глаза, она остановила взгляд на мне.

– Я буду участвовать в конкурсе! – заявила она.

– Ну вот! – воскликнул я. – Но я-то теперь тоже хочу выиграть!

– Что ты хочешь выиграть? – спросила она. – Кого?

Ну вот, сестра меня раскусила. Впервые на моей памяти Брик так ласково улыбалась. Акелей слизал с нее тушь, измазав язык до черноты, и они тоже взялись за работу.

Сестры вновь принялись украшать зал, Пел уже забыла о своем горе. Валпют удалился к себе на кухню, а Феликс пообещал позаботиться о выпивке.

– Наши гости надерутся, как никогда в жизни, – заявил он и принялся заваривать чай.

Меня он послал на кухню искать пустые бутылки от спиртного. Я покопался в шкафчиках и много чего нашел.

А на кухне между тем сделалось очень душевно. Все кастрюли Валпюта стояли на огне, а тувалийцы несли в кухню всякие странные штуки. Я и не знал, что некоторые из них съедобны. Они тащили цветы, какие-то побеги, листья, моллюсков, насекомых, водоросли и даже (не знаю, как им это удалось раздобыть) приличное количество птиц и кроликов. Один из ребят гордо продемонстрировал наполовину разложившегося кролика с торчащими из мяса костями и копошащимися среди них червями.

– Вот это да! – обрадовался Валпют.

Он схватил червя и засунул себе в рот. Медленно, с закрытыми глазами, пожевал его и сообщил, что это деликатес. Парень тоже засунул себе в рот червя.

– Для сегодняшних гостей я их, пожалуй, обжарю во фритюре, – сказал Валпют и жестом попросил парня побросать червей в казан.

Тот что-то ответил. Валпют перевел:

– Жалко продукт переводить! – и расхохотался.

Акелей помогал Феликсу в баре. Они заварили десятки литров чая и теперь рисовали этикетки и приклеивали их на бутылки, которые я отыскал. Они понапридумывали классные названия для своего напитка: ром «Целебный», ром «Гранд Эль», ром «Тувалу» и – самое остроумное – ром «Иллюзия». Интересно, поймут ли намек гости? Акелей измельчал молотком перечные зерна, а Феликс бросал их в бутылки и заливал чаем. Хорошенько потрясти, закрутить крышку – и готово!

– Смотри, – сказал Феликс Акелею и показал на батарею бутылок. – «Ром. Еще рома?» Теперь ты.

Акелей повторил:

– Ром. Еще рома?

Идеально. Феликс показал ему большой палец.

К вечеру с приготовлениями было покончено. Сцена, стулья, спиртное и закуски – все было готово к финалу конкурса «Мисс Северное море». Это было третье чудо.

Я взял моток скотча и пошел наверх.

А это не девочка!

Могу тебе рассказать, как я это сделал. Думаю, тебя бы это рассмешило. Я отрезал длинный кусок скотча, середину приклеил себе на член, а концы – к ягодицам. Так он оказался крепко зажат у меня между ног, кончиком назад. Кончик я заклеивать не стал, чтобы можно было мочиться. Правда, для этого нужно было сесть на унитаз. Да, как девчонка. Может, стоя бы тоже получилось, но тогда пришлось бы повернуться к унитазу задом. Пробовать я не стал. Я натянул плавки Брик, и, кажется, ничего подозрительного заметно не было. Сестры тоже остались довольны. Они замазали рану у меня на колене, засунули мне в лифчик шесть розовых рукавичек для мытья и универсальным клеем приклеили чашечки к коже. На случай, если мне, к примеру, придется наклониться. Сверху халат – и готово. Вот как я это сделал. И еще парик твой надел.

После этого я заглянул в зал через просвет в кулисах. Все шло замечательно. Народ валил валом. Я видел, как в зал вошла Изабель – с Ричардом. И с этими своими подругами – как же без них! Подружкой невесты на нашей свадьбе никому из них не бывать, это я обещаю. Для этого у нас есть Пел.

Я увидел Тамар, и того парня – курьера Засухи, и, к своему ужасу, агента «Аякса». Он, конечно, пришел спокойно поговорить о делах. Я хотел было подойти к нему и объяснить, что момент неподходящий, но меня ведь не существовало. Коса не существовало. Зато Брик имелась в двойном экземпляре. Самое неприятное: в зал вошел Гусь. С двумя амбалами. Они встали сзади у одного из раскладных столиков, и Гусь с угрожающим видом поставил на розовую скатерть песочные часы. Гад!

Феликс с сестрами обслуживали бар, а тувалийцы прохаживались у дверей и предлагали входящим приветственные напитки. Выглядели ребята великолепно. Шорты и футболки они успели состирнуть и высушить на ветру, и вдобавок перебросили себе через руку по розовой салфетке. Приветственный напиток предлагался бесплатно. Хотя дорогим его не назовешь: крапивный чай с самым дешевым ромом в истории человечества.

– Ром. Еще рома? – осведомлялись ребята у входящих.

И все соглашались. Трюк сработал! Некоторые гости уже слегка опьянели. Да здравствует ром «Иллюзия»!

На закуску подавались черви во фритюре.

Праздник портил только Гусь. Вот он перевернул песочные часы, и вновь заструился песок; мне отлично было видно из-за кулис. Оставалось еще четыре часа шестнадцать минут.

Я прокашлялся и принялся репетировать голос Брик.

В раздевалке царило могильное настроение. Как будто одну из десяти участниц вот-вот должны были послать на казнь. Отдать на заклание. Ритуальное жертвоприношение. И если бы взгляды могли убивать, мы бы все валялись на полу бездыханными.

Изабель сидела в углу одна, плотно закутавшись в халат, словно в доспехи. Она была такая красивая! Она такая красивая. Она всегда будет красивой.

Я подсел к ней, и мы обнялись. Она захихикала:

– Ричард влюбился.

– Твой брат?

Она кивнула.

– В кого?

Изабель опять кивнула – в мою сторону.

– Ты с ума сошла!

Она заулыбалась.

– Если вы будете вместе, мы с тобой породнимся.

– Есть способ получше, – сказал я. – Тебе просто нужно встречаться с Косом.

Изабель залилась краской. Если у нас когда-нибудь появятся дети, бедняжки наверняка будут краснеть с утра до ночи. Читаешь им на ночь книжку – и свет можно не зажигать: будет светло и так.

– Я тут недавно с Косом разговаривала, – сказал я. – О любви. О тебе речь не шла, не волнуйся. Твоего имени я не называла. Но я посоветовала ему быть самим собой. Потому что девочкам это нравится гораздо больше. И еще я ему рассказала, что наша мама когда-то заявила нашему папе: «Если ты так хочешь быть похожим на кого-то другого, так давайте мне лучше его». И Кос понял. Тогда я спросила, влюблен ли он в кого-нибудь. А он как покраснел!..

– А сказал, в кого? – спросила Изабель.

– Да ладно тебе! – ответил я. – Ты и сама прекрасно знаешь.

Когда я вру, то не краснею, может, поэтому и получаю от вранья такое удовольствие.

– Ну… – протянула Изабель. – Кос тоже очень…

– Симпатичный?

Она кивнула.

– Непредсказуемый?

Она кивнула.

– Потешный?

Она кивнула.

– Милый?

Изабель кивнула и глубоко вздохнула. Теперь я знал все. Все, что хотел знать. Я почувствовал, что улыбка Брик превращается в ухмылку Коса. Ничего нельзя было с этим поделать. Тогда я вскочил.

– Ох уж эти нервы! – сказал я. – Пятый раз за час в туалет хочу.

И выбежал из раздевалки.

Но тут я страшно лопухнулся. Мало того, что я как кретин действительно отправился в туалет, так в приступе окончательного идиотизма еще и в мужской. По привычке. И наткнулся на Ричарда.

При виде меня у него чуть глаза из орбит не выскочили.

– Брик? Ты что здесь делаешь?

Идиотский вопрос.

– Ищу раздевалку.

Идиотский ответ.

– Но ты же здесь живешь!

Вот-вот.

– Мне пора на сцену, – пробормотал я.

Я попытался было выйти, но Ричард меня опередил. Прислонился спиной к двери и раскинул руки.

– Один поцелуй – и ты свободна.

– Не сейчас, – ответил я. – Прошу тебя. Я слишком волнуюсь.

Ричард обхватил меня и попытался поцеловать. Я уперся рукой ему в подбородок и отпихнул от себя его голову. Он распахнул мой халат и схватил меня за «грудь».

– Ты не просто так сюда зашла, – тяжело дыша, проговорил он. – Ты сама этого хочешь!

Это уже начинало походить на изнасилование. Во всяком случае, на домогательство. Ну и мерзость! Выбора не было: я двинул ему коленом по яйцам. Ричард скрючился, и я врезал ему снизу кулаком по рту. Апперкот. Вместо поцелуя.

Выходя из туалета, я услышал, как Ричард прохрипел: «Вау!»

Из зала донесся мужской голос. Он гремел из колонок, и я слышал каждое слово.

– Дамы и господа, вы знаете меня как председателя жюри, но сегодня я сложил полномочия. Рад сообщить, что меня заменит широко известный и всеми любимый человек. С гордостью представляю вам нового председателя жюри – Фоппе де Хана!

В зале зааплодировали. Видно, Фоппе вышел на сцену или приподнялся, приветствуя публику, потому что тринадцать голосов знакомо завопили: «Фоппе де Хан! Фоппе де Хан! Фоппе, Фоппе, Фоппе де Хан!»

В раздевалке девчонки, скинув халаты, толпились у зеркала. Изабель сидела на том же месте.

– Ты уверена, что твой брат в меня влюблен? – спросил я. – А не просто хочет… ну ты понимаешь.

Изабель сначала кивнула, а потом помотала головой.

– По уши, как настоящий романтик, честно.

За последнее время я многое узнал о девочках, а теперь вот еще и о мальчиках. О том, что они имеют в виду, когда утверждают, что влюблены. И заодно еще немного о девочках. О том, насколько они доверчивы. Одно я знал точно: Изабель никогда не придется испытать того, что я испытал в туалете. Я отвернулся и скинул халат, а потом снова повернулся лицом к остальным. Надо было предстать перед ними во всей красе: с тем, что у меня было и что показывать было запрещено, и с тем, чего у меня не было, но что нужно было показать. Далось мне это нелегко. Я почувствовал, как пальцы Изабель нежно возятся с лямками моего бюстгальтера.

– Перекрутились, – сказала она и поправила их.

Я повернулся к ней.

– А у меня ничего поправить не надо? – спросила она.

Поволноваться, как я выгляжу спереди, я не успел. Потому что увидел, как спереди выглядит Изабель. Она оттянула лифчик, сначала одну чашечку, потом вторую, и аккуратно натянула их на грудь. Я увидел все. Абсолютно все. В зале прогремели фанфары. Не знаю, на самом деле или мне почудилось.

– Теперь хорошо?

Я не мог вымолвить ни слова. Мог только кивать. Как китайский болванчик. Раздался чей-то голос:

– Участницы, на сцену!

Мы направились к двери. Я пропустил Изабель вперед. И тут одна из восьми гадюк нырнула мне под ноги с халатом в руках и стерла пудру с моего колена. Да так, что заодно наполовину содрала с раны корку, и колено опять закровоточило.

– Желаю удачи! – прошипела она.

Я прикрыл рану ладонью, но нельзя же было предстать перед жюри кособокой теткой, поэтому, выйдя на сцену, я убрал руку и выпрямился. Рука была вымазана кровью, и я чувствовал, как по голени стекает красная струйка. Но сделать я ничего не мог.

Мы выстроились в ряд, я встал рядом с Изабель, она взглянула на меня и улыбнулась, а у меня от всего этого вылетело из головы, как нужно улыбаться, и она, почуяв неладное, оглядела меня и заметила мою красную ладонь, потом колено, затем подняла взгляд на мою промежность, на грудь, на мамин парик, и глаза ее расширились так, что, казалось, заняли все лицо, оставив лишь губы, и она прошептала мое имя с вопросительным знаком на конце, и я кивнул и хотел улыбнуться, но сам почувствовал, что вышла лишь глупая ухмылка, дебильная усмешка мачо, и ее лицо исказилось – видно было, что не от гнева, а от разочарования, и тогда… тогда она вытянула руки, как две когтистые лапы, и, вцепившись в мой лифчик, содрала его с криком: «А это не девочка!» – и, когда приклеенные чашечки оторвались от кожи, меня обожгла такая невыносимая боль, как если бы Изабель полоснула мне по груди тупой пилой, и она крикнула: «Смотрите!» – и стянула с меня парик, и восемь клуш справа и слева от меня запищали от удовольствия, а в зале зашумели и загоготали, и побелевший от ярости Ричард вскочил и крикнул мне «Педик!», и из моей раны струилась кровь, и твой парик валялся на полу среди рукавичек для мытья, и я сбежал со сцены, и выбежал из отеля, и впервые в жизни возненавидел Изабель всем сердцем, по-настоящему. Я ее ненавидел. Как хорошо, что между нами все кончено.

[Я себя тоже возненавидела. Сразу же. Сразу после того, как это сделала. Но ведь я показала ему себя всю. В буквальном и в переносном смысле. Свои мысли и свою грудь. А и то и другое (и третье) я собиралась сохранить на потом. На потом – для Коса. К тому же он преспокойно вешал мне лапшу на уши – как важно, мол, быть самим собой, а сам в это время прикидывался девчонкой, собственной сестрой. Ну вот опять же, опять! Опять он врет и притворяется!.. Все это промелькнуло у меня в голове, может, за секунду. И в эту секунду я сорвала с него лифчик и парик. Я пожалела об этом уже когда он сбегал со сцены. Сразу же. И я хотела догнать его, хотела крикнуть «прости», хотела сбежать из этого дурдома на сцене, хотела быть только с ним, навсегда, я хотела, хотела… Но я не сделала ничего. Я не сдвинулась с места.]

Девочка подобна праздничному ужину

Цифра 3 – все равно что две груди, если смотреть сверху. С приставной лестницы. Или снизу. Если лежишь на песке лицом вверх. Или все равно что губы, которым ужасно хочется целоваться. Если смотреть сбоку. А цифра 1 очень напоминает букву I – Изабель. Так что ты понимаешь, почему я, прибежав пять минут спустя на пляж к свае номер тринадцать, не мог не думать об Изабель. Я захватил с собой мяч. Ты же знаешь, я брал его с собой всегда, когда злился. И до сих пор так делаю. Когда злюсь или расстраиваюсь так сильно, что грусть превращается в ярость. А это почти одно и то же. Хотя и не совсем. Тогда я был просто зол. Я ненавидел Изабель. И принялся изо всех сил бить мячом по свае, стараясь попасть между двумя вырезанными на ней цифрами тысячу раз. Я был так зол, что тысячу раз попал в цель. Слева, справа – неважно. Если мне когда-нибудь доведется играть в финале Лиги чемпионов, нужно будет устроить так, чтобы прямо перед матчем разозлиться на девчонку. Тогда мы выиграем со счетом тысяча – ноль.

На мне были только дурацкие плавки Брик и больше ничего. На груди, там, где был приклеен лифчик, пылали красные полосы. Скотч между ног я отодрал. Удовольствие то еще! Но задышалось свободнее. Я мог бы переодеться, но не хотел наткнуться на Либби или Брик по пути в свою комнату. А на Пел – тем более. Я не нуждался ни в сочувственных объятиях, ни в дурацких замечаниях. Я не хотел, чтобы меня утешали. Я сам не знал, чего хотел. Разве что уйти с Феликсом в море. Или уплыть с Валпютом на остров на другом конце света. Но больше всего мне хотелось побыть одному. Раз уж рядом не было папы.

Я попытался представить, что бы он сделал на моем месте. Картина возникала ужасная. Дело в том, что, по-моему, он бы рассмеялся. Нахохотался бы до чертиков, а потом подбежал бы к тебе и сказал: «Какая же ты все-таки милая злючка, и какой же я все-таки ужасный врун, и как же я все-таки тебя люблю! Иди обниматься!» А ты бы ответила: «Хорошо, что ты не перестаешь меня удивлять, раз за разом». И прыгнула бы к нему на шею. Эту сцену я наблюдал не раз. Поэтому, тысячу раз вмазав мяч между грудями Изабель, я подошел к свае и поцеловал ее в губы. По-настоящему. В ее твердые деревянные губы. Но твердыми они мне не показались. Просто не нужно целоваться до потери сознания. Потом я уселся на мяч и уставился на море. На холод мне было наплевать. Оно того стоило. Только вот что именно?

Не знаю, сколько я там просидел, но солнце зашло, из-за дюн поднялась луна, чайки уснули, спрятав клювы в перьях, а в отеле на полную катушку загремел рок-н-ролл. Вроде того, что слушает Валпют. Конкурс закончился. Вероятность моей победы была нулевой. Мне хотелось прокрасться в отель через заднюю дверь и нырнуть в постель. Незаметно. Должно получиться. Праздник в полном разгаре, сестры и все прочие знакомые наверняка так заняты, что не станут ко мне приставать. Ни чтобы утешить, ни чтобы сообщить, какой я лох. Что они обо мне думали, я не знал. Ничего, наутро узнаю.

Я поднялся с мяча, окоченевший и одеревеневший, как свая номер тринадцать, как вмерзший в лед дохлый журавль, как… ну не знаю… как нога, на которую наложили шину. И услышал мандолины. Музыка не из отеля доносилась, а играла у меня в голове.

И тут меня позвал чей-то голос. Не в голове – по-настоящему. Самый прекрасный голос на свете. Он доносился с дюны. Там, на верху лестницы, стояла Изабель. В халате. С почетной лентой через плечо. Надпись на ленте было не разобрать. У нее за спиной висела луна. Казалось, будто Изабель вырезана из черной бумаги и приклеена на ее серебристый луч.

– Кос! – позвала она.

Видела она меня прекрасно: луна светила мне прямо в лицо. Я был вырезан из серебристой бумаги и наклеен на черные волны. Сквозь мандолины пробивался шум прибоя.

Не поверишь, на мгновение я подумал: нужно сначала показать ей, как я разозлился, пусть знает, как подло она со мной поступила! Вот что я подумал. Но не сделал. Этому я у вас с папой научился: не делать так.

– Эй, милая злючка! – сказал я.

– Эй, врун! – сказала она.

Так и сказала, честное слово. И я понял, что это моя девочка.

Я подбежал к лестнице и остановился у нижней ступеньки. Изабель по-прежнему стояла наверху. Ромео и Джульетта. Она на балконе – я внизу. Шекспир. (Говорил же: я в хорошей школе учусь.)

– Я тебя повсюду искала, – сказала она.

– Прости меня, – сказал я.

– За что?

– За все.

– А ты – меня.

И тут я взбежал по лестнице. Я ничего не боялся. Но прежде чем я смог ее поцеловать, она вытащила из-за спины свернутый в рулон лист и сунула мне в руки. Мы вместе его развернули. Чек на пять тысяч евро. Она победила. Фоппе де Хан не только в футболе разбирается, но и в девочках тоже.

– Это тебе, – сказала Изабель.

– С ума сошла?

Я отвел от себя чек.

– Если бы я тебя не разоблачила, ты бы победил. Точно.

Она попыталась отдать мне чек, но я опять его отстранил.

– Это не тебе, это для отеля, – сказала она.

Я замотал головой.

– Взаймы, не просто так. Отдашь, когда дела пойдут лучше.

Изабель прижала чек к моей груди, я его оттолкнул, она толкнула его обратно – в общем, пошла такая дружеская возня, и дело было уже не в деньгах этих несчастных, мы развеселились, и когда она поняла, что я все-таки гораздо сильнее, то применила коварный прием: поцеловала меня. Прижалась ртом к моему рту и провела языком изнутри моих губ. Вкус крапивного чая с медом. В который плеснули побольше рома. Я положил руки ей на спину, она обняла меня за шею. С востока налетел ветер и сдул чек с лестницы.

– Ой-ой-ой-ой-ой! – завопил я.

– Ой-ой-ой! – завопила Изабель.

Она схватила меня за руку, и мы сбежали по лестнице на пляж. За пятью тысячами евро. Чек упал на песок возле сваи номер тринадцать. Я поднял его.

– Ладно, – сказал я, – беру деньги взаймы. Но обязательно отдам. Когда дела пойдут лучше.

Мы начали складывать чек с двух сторон. Как простыню. А сойдясь вместе, опять поцеловались. На этот раз я был первым. Изабель закрыла глаза. Ей все равно – она же и так все видит. Мы прижались друг к другу, и чек оказался зажат между нами – надежней места для него не найти. Целовались мы очень долго и… Это никого не касается. Да я и объяснить-то не смогу.

Я сказал:

– Деньги я обязательно верну, как можно скорее, а вот твои поцелуи оставлю себе. Дареное не возвращают.

И мы поцеловались опять. Изабель в халате, и я в крошечных плавках Брик, и со мной опять стало происходить всякое, и я пожалел было, что отодрал этот скотч, но потом подумал: если уж быть собой, то до конца, по полной, эта штука не врет. А потом: что я могу поделать, Изабель сама виновата. И наконец: хорошо, что между нами пять тысяч евро. И еще кое о чем подумал. Я думал: идти дальше или нет? Чего хочет Изабель? Меня распирало от счастья, новое в меня бы уже и не влезло, но, может, она ожидает большего? Чего-то еще?

[Дорогой Кос, девочка подобна праздничному ужину. Ты мог бы об этом знать, ведь ты всю жизнь прожил в отеле. Праздничный ужин состоит из четырех-пяти блюд. Но на стол их одновременно не выставляют. Их подают медленно, по очереди. Не вонзают вилку сразу в мясо – ведь его еще не подали. Ха! Ты начинаешь с закусок – скажем, с зеленого салата с сыром и анчоусами, съедаешь его не торопясь, потом говоришь: «Как вкусно!», пьешь что-нибудь, общаешься, и тебе подносят комплимент от шеф-повара – такую штучку на ложечке, которую полагается проглатывать целиком, после нее просыпается ужасный аппетит, но тут наступает пауза, ты еще немного пьешь, приятно беседуешь, веселишься, и только когда ты уже уверен, что пришел в хороший ресторан, – только тогда тебе подают основное блюдо. И если оно придется тебе по вкусу, ты больше не захочешь ужинать ни в каком другом ресторане. Уж тебе ли этого не знать! Но большинство мальчиков, в том числе и мой глупый брат Ричард, с самого начала стучат вилкой и ножом по столу: ну-ка несите сразу все, что есть! А вот ты повел себя совершенно правильно.]

Мое затруднение разрешил агент «Аякса». Остановившись на нижней ступени лестницы, он кашлянул. Пульс у меня подскочил, наверное, до трехсот шестидесяти. Сколько же он там простоял?

– Прошу прощенья за беспокойство, – сказал он. – Я боялся, что ты здесь замерзнешь, и принес вот это.

И он продемонстрировал какой-то сверток.

Я принялся лопотать, как идиот, хотел все объяснить как можно быстрее, сто слов за десять секунд:

– Нам просто позарез нужны деньги! Либби слишком взрослая, Пел слишком маленькая, а у Брик была несчастная любовь. В первом раунде она еще поучаствовала, а потом…

Он бросил мне сверток.

– Вижу, что тебе не холодно, – сказал он, – но это пойдет тебе куда больше, чем плавки.

Я разорвал обертку. Под ней оказалась футболка. Самая красивая футболка на свете. С красной полосой посредине – с красной ковровой дорожкой, которая расстилалась передо мной, как на кинопремьере, и вела в будущее, в успех. А вокруг мелькали вспышки фотоаппаратов. Так я себя ощущал. Я зажал футболку в кулаках. Йес!

– Переверни-ка ее, – сказал агент.

На спине красовалось мое имя: Кос. А под именем – девятка.

Я думал, Изабель кинется мне на шею с радостным воплем, но нет. Она взглянула на пакет у меня в руке и сказала:

– Там еще шорты лежат. И пара гетр.

Многому же мне еще предстоит научиться!

– Ну что будем делать? – спросил агент. – Вернемся на праздник? Твоя сестра объяснила мне, что ваш отец лежит в больнице, так что о деле мы поговорим в другой раз, но мне хочется поболтать с Фоппе. Не желаешь с ним познакомиться?

У-у! Я прямо разрывался на части. Мне ужасно хотелось выпить стаканчик рома «Гранд Эль» в компании агента и Фоппе де Хана – и мне ужасно хотелось остаться с Изабель на пляже, под луной, и целоваться, целоваться…

– Да! Хочу на праздник! – воскликнула Изабель.

Вот и эта трудность разрешилась сама собой.

– Хочу знакомиться с новыми людьми, – сказала она, – хочу танцевать, я все хочу! А больше всего я хочу, чтобы все видели, что мы помирились, и чтобы никто не смел над нами смеяться. Ни над тобой, ни надо мной.

Она представилась агенту, и, мило беседуя, они стали подниматься по лестнице, а я, подпрыгивая и прихрамывая у них за спиной, пытался на ходу натянуть новую футболку, шорты и гетры.

У входа в отель стояло такси. Дверца открылась, и из машины вышел папа. Я подбежал к нему и крепко обнял.

– Я ни секунды больше не мог оставаться в этой больнице, – сказал папа. – Хочу быть с вами. Сын, ты выглядишь потрясающе!

– Это он мне дал, – сказал я и показал на агента.

Они с папой пожали друг другу руки.

– Кёйпер, – сказал агент. – Представитель «Аякса».

– Отец, – сказал папа. – Представитель Коса.

Они улыбнулись друг другу. Папа потрепал мне волосы.

Двери отеля распахнулись, оттуда выбежал Ричард и со сжатыми кулаками набросился на меня.

– Ты гнусный… гнусный!..

Папа и Кёйпер схватили его и плавным движением забросили в такси. Папа захлопнул дверцу, и такси, весело гудя, съехало с дюны. Все трудности разрешились.

Отель «Большая Любовь»

Я пытался смотреть на происходящее папиными глазами и думать как он. От этого все выходило еще круче. Вот представь: лежишь ты две недели в больнице, первую неделю до смерти боишься умереть, вторую – до смерти скучаешь. Ты сбегаешь из больницы раньше положенного, доезжаешь на такси до своего отеля, где обычно царят тишина и спокойствие и останавливаются неторопливые пожилые люди, слышишь гремящий оттуда рок-н-ролл и видишь в дверях сына в компании прелестной девочки и в новехонькой форме «Аякса» в придачу. Двери распахиваются, какой-то сумасшедший пытается укокошить твоего сына. И вот ты заходишь внутрь. Отель забит до предела, до самой крыши, и ясно, что все гости подшофе: они радостно визжат и выплясывают, как медведи на сковородке. Повсюду расхаживают незнакомые темнокожие парни в ярко-голубых футболках и продают чай с ромом, чуть поодаль, за столиком, сидит Фоппе де Хан, восемь разъяренных девчонок гуськом топают к выходу, а на сцене стоит твой повар, которого ты считал дряхлым стариком, и зажигает по полной. Как тут не поразиться!

Валпют и вправду раздухарился. Неудивительно: он ведь из эпохи паровых двигателей. Рядом с ним на барном стуле стоял его катушечник, около катушечника – микрофон, а еще один микрофон повар держал в руках, подпевая своим старым шлягерам. Я было испугался, что он принес все катушки, и на весь зал вот-вот прогремит мой голос, а кто знает, о чем именно я буду рассказывать… Или хуже того, все мои записи стираются в эту самую минуту – поди пойми, как работает эта штука. Но Брик позже рассказала мне, что сама принесла магнитофон из моей комнаты и отложила мои пленки в сторону. Валпют специально попросил ее обращаться с ними поосторожней. Молодец он!

– А теперь, – прокричал в микрофон Валпют, – специально для наших друзей из Тувалу я исполню песню «Солнце, бэби, солнце».

Тувалийцы радостно заулюлюкали. Акелей забрался на сцену, встал рядом с Валпютом и запел песню вместе с ним. На безупречном голландском.

Солнце, солнце, бэби, бэби, солнце,

Бэби, бэби, солнце, солнце, бэби.

Целый мир один я обошел

И в Тувалу свою любовь обрел.

Бэби, солнце, бэби-бэби, солнце-солнце.

Не отпускай меня больше никогда!

Ты и я – мы вместе навсегда.

Бэби, солнце, бэби-бэби, солнце-солнце…

Тут последовала инструментальная вставка, и Валпют с Акелеем стали переговариваться друг с другом на тувалу. Валпют переводил.

– Я спросил у Акелея, откуда он так хорошо знает эту песню. Говорит, его бабушка научила.

Они обменялись еще парочкой слов. На лице у обоих отразилось удивление.

– Он говорит, что эту песню написал его дедушка. Но такого не может быть, потому что ее написал я. Пятьдесят лет назад. Когда был на… Погодите…

Опять тувалу. На этот раз я разобрал два слова – Вилли и Валпют. И вдруг Валпют и Акелей, как два магнита, бросились друг к другу в объятия и разрыдались. Затяжно всхлипывая. Слышно было отлично – микрофон стоял рядом.

Музыка продолжала греметь, и перед самым концом инструментального соло Валпют высвободился из объятий и закричал:

– Вы только послушайте! Эту песню написал я, я, Вилли Валпют, но он сказал, что ее написал его дедушка, и тогда я спросил, как его звали, но он знает только его имя – Вилли. Это же я! Я – его дедушка! Акелей – мой внук! Я тут стою и пою со своим собственным внуком! Тувалу… here we come![24]

Солнце, солнце, бэби, бэби, солнце,

Бэби, бэби, солнце, солнце, бэби.

Солнце, солнце, бэби, бэби, солнце,

Бэби, бэби, солнце, солнце, бэби…

Если такое происходит у тебя на глазах, на сцене твоего отеля, с твоим поваром, после чего твоя пятнадцатилетняя дочь запрыгивает на сцену и принимается целоваться с Акелеем, а за барной стойкой твоя старшая дочь целуется с мрачным завсегдатаем Феликсом, а в углу зала твоя младшая дочь скармливает толстенную рыбину тюленю в мокром спальном мешке, солнце-солнце, бэби-бэби, – то тебе остается только покачать головой и сказать:

– Кос, сынок, что бы ты делал без своих сестер?

Именно это папа и сказал.

К нам подошли двое тувалийцев и предложили напитки. Мы все четверо взяли по бокалу зеленого чая, а ребята плеснули в них немного темно-коричневого:

– Ром. Еще рома?

Папа и Кёйпер посчитали, что нам с Изабель пить ром рановато, и Изабель поставила бокал обратно на поднос, но я осушил свой одним глотком. Ты бы видела их лица!

– Вот так, – сказал я и подмигнул папе. – Пожалуй, можно и еще.

И я взял бокал Изабель.

Папа сразу меня раскусил. Как обычно. Понял, что ром не настоящий.

– С каких это пор, – спросил он, – у нас появились розовые салфетки?

От закусок Изабель тоже отказалась. Потому что они были на зубочистках.

И вот стоишь ты, то есть папа, со своим тринадцатилетним сыном, лакающим ром, который на самом деле не ром, а неизвестно что, и к этому сыну подлетает красивая женщина лет сорока и говорит:

– Кос, я так смеялась, когда ты был на сцене! Так смеялась!

И заглядывает тебе – то есть папе – прямо в глаза, и спрашивает, как тебя зовут и где ты прятался все эти годы, все годы, что она тебя искала, и добавляет:

– Я немного под хмельком. Это все ваш крепкий ром.

И смеется, и говорит, что ее зовут Тамар. И вот тогда ты слышишь мандолины. Папа услышал мандолины. Я смотрел на все его глазами и думал то, что он думал, и слышал то, что он слышал. Мандолины. Точно говорю. Можно подумать, мандолины играют на каждом углу. То их в жизни не услышишь, то наяривают целый день без умолку.

Папа пригласил Тамар присоединиться к нам, она согласилась, и тут к нам подошел Фоппе де Хан, и Кёйпер сказал ему:

– Это Кос. У нас на него большие виды.

Что он еще говорил, я не знаю, потому что Изабель захотела танцевать. Солнце-солнце, бэби-бэби, солнце-солнце.

А когда праздник закончился, и все гости ушли, и ты остался за столиком наедине с этой красавицей Тамар, то единственное, что омрачало твое счастье, – какой-то грубиян, который вместе с двумя амбалами – один слева, один справа – не отрывал взгляда от песочных часов. И вот ты видишь, как твой сын с подружкой, той самой симпатичной девочкой с футбольного поля, подходят к ним и хлопают по столику чеком на пять тысяч евро и четырьмя пятисотками, и вдобавок переворачивают вверх дном кассу, так что монетки танцуют по столику, и твой сын, спокойный, как удав, говорит:

– Мелочь – это тебе на новый фотоаппарат, Гусь.

И эти трое уходят, поджав хвост. А ведь до того, как ты угодил в больницу, на тебе висело семь тысяч долгу. Вот тогда ты думаешь, что сошел с ума. Свихнулся. От счастья. Я думаю, что папа так думал. И тогда ты берешь и сжимаешь руку женщины, сидящей рядом с тобой. Я думаю, что папа так и сделал.

Мы убрали, вымыли посуду, все вместе. Папа тоже помогал. Мы были против, но его это не остановило.

И мы устроили свою собственную вечеринку. Либби с Феликсом разливали напитки, Акелей втиснулся между Брик и Валпютом, остальные тувалийцы подошли наконец познакомиться с папой и Тамар, я сидел рядом с Изабель, а Пел появилась попозже, потому что укладывала Лена спать.

Папа спросил, где Йохан. Я ответил, что его пригласили обслуживать королевский фуршет.

– Я же говорил: молодец он! – сказал папа.

Изабель всех удивила: показала нам видео пенальти, которое я забил, когда мы стали чемпионами. Все захотели посмотреть. Все, кроме меня. Изабель подключила свой мобильный к телевизору в углу, и мы увидели, как я положил мяч на отметку, но, заметив, что папа рухнул на землю, испуганно оглянулся, закричал и, как попало пнув мяч, кинулся к папе, а Изабель ничего не заметила и продолжала следить за мячом, и мы увидели, что вратарь испугался моего крика и сначала посмотрел на меня, потом вбок на папу, а на мяч – забыл. А тот просто-напросто прокатился у него между ног и закатился в ворота. Конец.

Мне все это показалось ужасным, но тувалийцы, не зная, что происходило за кадром, катались по полу от хохота. И показывали пальцами на Акелея. Они что-то кричали ему, и я заметил, что Валпют чуть ли не рассердился на них за то, что они оскорбляют его внука, но, к счастью, Феликс вовремя вставил:

– А, c’est comme ça, mon cher Кос, так ты и за гол, и за титул должен сказать merci своему papa![25]

У папы отпала челюсть, да так, что, посвети туда фонариком, можно было небось увидеть, что его сердце опять как новенькое. И что в таком случае тебе остается делать? Когда ты внезапно понял, что дети все это время голову тебе морочили? Смеяться! Хохотать до слез. По крайней мере, если ты мой папа. И ты говоришь, что нет ничего лучше розовых салфеток, и на следующее утро встаешь пораньше, чтобы доделать все дела, которые за две недели никто так и не переделал. Так мой папа и поступил.

Вчерашний день и вправду выдался идеальным. Лето в мае. В такой день радуешься, что живешь у моря: сплошная свежесть вокруг. На тростнике в дюнах и на стульях террасы еще не высохла роса, из-под земли выползает громадное солнце. Воздух ласково пощипывает кожу.

Я думал, что проснулся рано, но папа меня опередил. Он стоял на стремянке у фасада и, насвистывая, закреплял на нем букву «Ю». Мне ему помогать запрещено, а вот Тамар можно. Она уже держала наготове букву «Б». Парковка была забита автомобилями, потому что вчера все наклюкались и разъехались по домам на такси. В ожидании Изабель я глазел на море. Вдалеке на пляже лежала Пел. Рядом с Леном. На одном полотенце. Выходит, Пел поднялась даже раньше папы. Или не ложилась вовсе. Пел никогда не устает. Пел – гений. Никто не умеет так лежать рядом с тюленем, как Пел. На террасу вышли Либби с Феликсом. И Брик с Акелеем. С полотенцами под мышкой. Они спустились на пляж и легли рядом с Пел и Леном. Тамар подала папе букву «О», и папа ее повесил. На пляже простиралась моя огромная тень: ноги – сверху, на лестнице, голова – в море. Такое раннее было утро. Внезапно рядом с моей тенью возникла еще одна. И помахала мне. Я помахал в ответ. Нет, не так: мы помахали вместе. Опять не так: помахали наши тени. Нам. Они перестали махать, когда я повернулся и поцеловал Изабель. Тени тоже поцеловались. Папа тем временем водрузил на фасад последние буквы. Отель «Большая Любовь». Это новое название – для тебя, мама. Папа придумал его для тебя.

– Кос! – закричала Пел. – Феликс уходит в море!

Я оглянулся. Белый, как мел, Феликс в ярко-красных плавках рука об руку с Либби шел навстречу волнам.

Вот теперь я рассказал тебе все. Теперь ты знаешь, что у нас все хорошо. Не лучше прежнего – это невозможно, но почти так же хорошо, как прежде. Я знаю, что ты меня понимаешь. Всегда. Целую. Целуем. Все мы. [Щелк.]

29 мая, среда

Изабель прослушала все записи. Я не против. Пусть знает все. Теперь она хочет набрать их на компьютере. Говорит, нужно превратить дневник в книгу. Да она просто влюблена! Мне-то все равно. Главное, чтобы она не просидела целое лето за компом, а то все каникулы насмарку. У меня же другие планы.

Если из этого и вправду получится книга, хочу, чтобы на задней обложке написали вот что (так от нее будет хоть какая-то польза):

«В этой книге вы прочтете о том, что произошло со мной в мае. Произошло это на самом деле, я не приврал ни слова. Ну то есть врал-то я направо и налево, и это тоже правда. Я наврал, что мой папа прислуживал королю, что у меня задержка роста, что мои сестры угодили в тюрьму, что папу, пока он болел, замещал временный управляющий, что я всегда занимаюсь сексом перед футбольным матчем, что в нашем отеле живут психи и что я – девочка. Я еще и обезьяной побывал. С фруктовой корзиной на голове. Когда б от избытка фантазии можно было умереть, я бы давно уже помер. Ну а если вы всё прочитали и вам понравилось, приезжайте к нам в отель на пару дней. У нас есть номера с видом на море за девяносто евро, с видом на сушу за семьдесят и с видом на парковку за шестьдесят. Завтрак входит в стоимость. Летом свободные номера бывают редко, но зимой комната всегда найдется». [Щелк.]

Примечания

1

Польдер – осушенный участок, расположенный ниже уровня моря и защищенный плотинами от наводнения.

2

«Мы – чемпионы», песня группы Queen 1977 года.

3

Речь идет об американских звездах рок-н-ролла Элвисе Пресли, Джерри Ли Льюисе и Чаке Берри.

4

«Аякс» – знаменитый футбольный клуб в Нидерландах; «Арена» – стадион в Амстердаме, крупнейший в стране; Марко ван Бастен и Йохан Кройф – прославленные игроки «Аякса»; Академия «Аякса» – одна из сильнейших в мире футбольных школ.

5

А теперь сменим пластинку! (англ.)

6

У вас есть… (нем.)

7

У вас есть… свободный… (нем.)

8

Есть… Пожалуйста! (нем.)

9

Нет, посмотри, это же не море, это озеро! (нем.)

10

Но это… это… Из-за ветра! (нем.)

11

Нет-нет-нет… специально… (нем.)

12

Озеро (нем.).

13

Черт! (нем.)

14

Французский? Немецкий? Креольский?

15

Фоппе де Хан – известный нидерландский футбольный тренер.

16

Но это же прекрасно (фр.).

17

Валлония – франкоязычная часть Бельгии; другие официальные языки в стране – нидерландский и немецкий.

18

Она ведь влюблена! (фр.)

19

Голландцы (фр.)

20

Хорошо, очень хорошо! (фр.)

21

О, малыш (фр.).

22

Кухне (фр.).

23

Очень жаль (фр.).

24

А вот и мы! (англ.)

25

Вот как, дорогой… спасибо… папе (фр.).

Content

Шурд Кёйпер
Отель «Большая Л»

Папа – единственный, кому можно ерошить мои волосы

Я не знаю девочки красивее Изабель

По-моему, белизна больничных постелей заразна

Теперь ты в доме хозяин

Пожалуйста, только ничего не трогай!

Теперь я понимаю, почему мама хотела только девочек

Горько! Горько! Горько!

Надо было положить руку ему на сердце

Кирпичи лучше разбираются в зебрах, чем мужчины – в женщинах

Ну что, Косси, все пучком?

Это не озеро!

Салют сердечному больному!

В любви я заика

Минуточку, тут Брик дерется

Вот это называется проверять уроки

Только буферов не хватает

Доставайте из шкафа свое самое крохотное бикини

Секс перед матчем

Неужели это говорит мой сын?

Все хорошо. Даже если все плохо

А это не девочка!

Девочка подобна праздничному ужину

Отель «Большая Любовь»

Примечания