Вильма Гелдоф

Девочка с косичками

Посвящается Фредди

(06.09.1925–05.09.2018)

Мы девочки, но девочки с характером.

Парафраз цитаты из рассказа «Титанчики» нидерландского писателя Нескио (1882–1961 гг.): «Мы были мальчиками, но добрыми мальчиками».

Мы дочери разбойниц, в нас – их отвага.

Йови Шмитц, нидерландская писательница, автор книг для детей и взрослых

Настоящая опасность, особенно в нестабильные времена, – это простые люди, которые вместе и составляют государство. Настоящая опасность – это я, это вы. Без нас диктаторы – всего лишь пустозвоны, напичканные ненавистью и беспомощными мечтаниями о насилии.

Ги Кассирс, режиссер спектакля по роману «Благоволительницы» Джонатана Литтелла

Het meisje met de vlechtjes © 2018 by Wilma Geldof

Originally published by Uitgeverij Luitingh-Sijthoff B.V., Amsterdam

© Ирина Лейченко, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2023

Пролог

Октябрь 1933 года

Мама усадила меня на стол и принялась заплетать мне волосы.

– Ну как, все запомнила? – спросила она.

Я кивнула, но машинально – мама отпустила косы и обхватила мое лицо руками. Повернула его так, чтобы я смотрела прямо на нее.

– Да-а, – протянула я и пошевелила пальцами ног. Точнее, попыталась: старые боты сестры были слишком тесны. Подошвы прохудились, каблук еле держался. Ходить в них удавалось, только поджав пальцы.

– И что же ты будешь делать? – спросила мама.

– Да ничего особенного. Сидеть, пока не получу то, за чем пришла.

– И почему?

– Потому что у меня есть на это право, – ответила я.

Мама рассмеялась и чмокнула меня в лоб.

– Вот и правильно, милая!

На большой перемене я постучала в дверь директорского кабинета. Ответа не последовало. «Никого нет, – с облегчением подумала я. – Теперь можно домой». Я не виновата, мама, директор как раз вышел. Мама пристально заглянет мне в глаза, в ее взгляде мелькнет разочарование. «Придется мне самой идти», – скажет она.

Живот скрутило, но я постучала снова, громче. Опять тишина. Может, директор и правда вышел. Я взглянула на портрет королевы Вильгельмины над дверью, но и королева не знала, что делать. Подождав, пока дыхание немного выровняется, я взялась за ручку, бесшумно нажала и открыла дверь.

А вот и он, сидит за большим письменным столом. Не поднимая головы, директор коротко взглянул на меня и продолжил писать. Белая рубашка, черный галстук, фрак. Все в нем было толстое и короткое: толстая короткая шея, толстые короткие пальцы. В стеклянной пепельнице на столе тлела толстая сигара.

– Моя мама просит карточку на новую одежду, – дрожащим голосом произнесла я.

Директор затянулся сигарой, положил ее обратно в пепельницу и выдохнул дым в мою сторону, ничего не ответив.

– Моя мама просит карточку на новую одежду, – закашлявшись, повторила я. – Карточку материальной помощи.

Продолжая писать, директор медленно и устало покачал головой.

Я хорошенько вдохнула, переступила через порог и с колотящимся сердцем уселась на стоящий у стола стул.

Теперь-то директор посмотрел на меня по-настоящему.

Я сложила руки на груди, зацепилась ногами за ножки стула.

– Мама велела сидеть тут до тех пор, пока не получу карточку.

– Тогда сиди, – невозмутимо ответил он и, обмакнув перьевую ручку в чернильницу, снова стал писать. Его губы чуть дрогнули в улыбке.

За его спиной, в рамке большого окна, по школьному двору бежали двое – соседский Петер и другой мальчик, незнакомый. Вокруг старого дуба с оголенными осенью ветвями на одной ножке прыгала моя сестра. Внезапно она подняла с земли скакалку и подбежала к директорскому окну. Теперь с каждым прыжком за стеклом мелькало ее обеспокоенное лицо. Я покачала головой. Не получается, Трюс. Не уходи! Иначе я тоже уйду. Трюс отбежала обратно к дереву и прислонилась к стволу. Она подождет, в этом я не сомневалась. Но теперь я едва видела ее: в своем коричневом платье сестра почти слилась с дубом. На дворе больше никого не было. Вид из окна превратился в мертвый пейзаж.

В кабинете слышалось лишь тихое поскрипывание пера по бумаге. От сигары в пепельнице поднимался прямой столбик дыма. Я принялась рассматривать стены. Совершенно голые, даже часов нет. Мы с директором сидели как будто в мыльном пузыре. Даже дышать страшно. Я досчитала до ста. И проколола пузырь.

– Учитель, можно мне бутерброд? – услышала я свой голос. – Сейчас обед, а домой я уже не успею.

Директор засопел, нагнулся и вынул откуда-то коричневый бумажный пакет. Молча протянул мне ломтик ржаного хлеба. Я так же молча стала его жевать. И ждать дальше. А директор обмакнул ручку в чернила и вернулся к письму.

Он все писал и писал. Больше ничего не происходило. Только кончик сигары, когда директор затягивался ей, время от времени вспыхивал оранжевым.

Я посчитала от ста до нуля. Потом встала.

– Моя мама просит карточку на новую одежду, – громко сказала я. Получилось неожиданно визгливо. Чего доброго, еще раскричусь. Я сжала губы.

– Твоя мама? – переспросил директор. Он затушил сигару в пепельнице и язвительно хмыкнул.

Маму он знал. Ее все знали. На прошлой неделе я принесла ей письмо из школы. На конверте значилось: «Для юфрау[1] Ван дер Молен».

– Не знаю такой, – отрезала мама, не заглядывая в конверт. – Отнеси обратно.

– Как же в таком случае зовут твою маму? – спросил тогда директор.

– Мефрау Ван дер Молен, – ответила я.

Его глаза удивленно расширились, и он оглушительно расхохотался: жена рабочего – это тебе не мефрау, а уж бывшая жена и подавно.

– Твоя мама… – повторил теперь директор, аккуратно макая перо в чернила. – На прошлой неделе принять карточку материальной помощи она не пожелала. А теперь, выходит, я должен выписать ей новую?

Я пораженно уставилась на узкий рот, из которого вылетели эти слова, потом на короткие толстые пальцы, так осторожно, почти нежно берущие промокашку, чтобы не допустить клякс и разводов. Мой взгляд остановился на чернильнице.

Я рванулась вперед и одним махом сбросила чернильницу со стола. Она отскочила от металлического шкафа и ударилась о стену, по полу потекли черные, как запекшаяся кровь, ручейки. Мы оба воззрились на доказательство моего преступления. Через мгновение директор вскочил и занес руку для удара.

Упредив его, я кинулась к двери.

– Вон! – завопил он. – Вон отсюда! Ты точно такая же, как твоя мать!

– Неправда! – прокричала я в ответ. – Мама никогда ничего не проливает!

– …отстраняю!.. На три ме… – донеслось из кабинета, но меня уже и след простыл. Пылая гневом, я вылетела на улицу.

1

Это начало – август 1941-го.

С господами в шляпах мы знакомства не водим. Перегнувшись через мамину кровать, я чуть приподнимаю бумажную светомаскировочную занавеску и удивленно разглядываю стоящего у двери человека. Зову маму, она наверху.

– В шляпе? – переспрашивает из гостиной сестра.

– Высокий и стройный… – таинственным тоном сообщаю я и присвистываю сквозь зубы. – Лицо – что твой принц. Кинозвезда, Трюс! Поди, твоей руки просить пришел.

Я слышу, как мама открывает входную дверь.

– Хорош ребячиться. – Трюс опускает в кастрюлю последнюю картошку, осторожно, словно та стеклянная, и вытирает грязные руки о синее платье. – Можно подумать, тебе не пятнадцать, а десять, – говорит она, но все же улыбается.

– Вообще-то, почти шестнадцать. – Я улыбаюсь в ответ. – А вот тебе, можно подумать, скоро не восемнадцать исполнится, а все восемьдесят.

Пришел он не к ней, понятное дело. Не такая уж она красавица. Но вслух я этого никогда не скажу.

В комнату заглядывает мама.

– Он хочет поговорить, – тихо сообщает она. – С вами.

– С нами?

До сегодняшнего дня мы разговаривали только с мужчинами в кепках!

Трюс прыскает со смеху и относит кастрюлю с картошкой на кухню. Я глупо хихикаю. Пытаюсь поспешно закрыть раздвижные двери, разделяющие гостиную пополам, – хочу спрятать мамину кровать, – но из-за этого идиотского смеха ничего не выходит. Двери слегка перекошены и не поддаются.

– Да, с вами. Я немного знакома с ним по партийной линии. – Мама состоит в Коммунистической партии. Вернее, состояла: сейчас партия под запретом, ведь коммунисты – враги нацистов. – Это связано с Сопротивлением.

Трюс изумленно смотрит на маму. Мы-то просто разносим нелегальные газеты, всего-навсего. При виде озадаченного лица сестры на меня опять нападает смех.

– Да хватит тебе, Фредди! – шепчет Трюс, прикрывая рот рукой, чтобы самой не расхохотаться.

Мама открывает дверь, впуская господина в шляпе, а я все не могу стереть с лица улыбку. Даже когда, борясь со щекоткой в горле, протягиваю ему для рукопожатия свою обмякшую от смеха ручонку. Он представляется, но его имя от меня ускользает.

Из-за его плеча на меня умоляюще смотрит Трюс. Я закусываю губу. Надо перестать смеяться.

– Я вам нужна? – спрашивает мама.

– Нет-нет, – отвечает гость. Голос у него спокойный, теплый.

– Тогда я буду наверху, – говорит мама. – В наши дни меньше знаешь – крепче спишь.

Другая мама настояла бы на том, чтобы остаться. Другие мамы у себя в доме заправляют всем, но наша не такая. Мама нам вроде старшей сестры.

Дверь закрывается, мамины шаги, простучав по лестнице, исчезают наверху. Мы с Трюс остаемся в маленькой гостиной, наедине с гостем. Внезапно я затихаю. По комнате кружит пчела, несколько раз проносится между нами, потом отлетает и со стуком врезается в стекло раздвижной двери. В этой внезапной тишине, когда слышно только, как пчела бьется о дверь, я замечаю, что господин в шляпе нравится сестре не меньше моего. Уши у Трюс пылают так же ярко, как ее рыжие волосы, щеки зарумянились, а сидит она с прямой как дощечка спиной, не касаясь спинки дивана, будто перед ней и впрямь звезда кинематографа. Обычно Трюс, самая благоразумная из нас, всегда знает, что делать, но сейчас, похоже, она не способна выдавить из себя ни слова.

– Садитесь, пожалуйста, – торопливо говорю я и указываю на красивое кресло, обитое темно-красной материей, но он опускается в другое, проваленное, с торчащей пружиной. «Нет-нет, не туда», – хочу сказать я, но он уже сел. Я с любопытством ищу в его лице признаки испуга или боли. Но нет, ни следа. А он молодец! Я улыбаюсь Трюс и плюхаюсь на диван рядом с ней, со всей силы, так что она слегка подпрыгивает.

Господин снимает шляпу. Вообще-то, внешность у него не такая уж и примечательная, но есть в ней что-то элегантное. На нем твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. В нашей части города такие не носят. И черты лица у него тонкие, интеллигентные, от них веет спокойствием, хоть ему в задницу и впивается пружина.

– Так, значит, вы обе уже весьма активно участвуете в Сопротивлении? – начинает он.

Чего? Что за идиотский вопрос! Мы ведь даже не знаем, можно ли этому незнакомцу доверять! Мы с Трюс одновременно пожимаем плечами. О подобных вещах не болтают.

Он улыбается.

– Я все знаю.

Трюс напрягается.

– Это еще откуда? – неохотно заговаривает она. От румянца не осталось и следа.

– Товарищи рассказывали, – быстро отвечает господин. – Партийцы.

Ах да, он же тоже красный. Тоже коммунист.

– Говорят, дочери Красной Трюс не робкого десятка.

Красная Трюс – так прозвали нашу маму.

Я в растерянности смотрю на сестру. Ты отвечай за нас, пытаюсь внушить я ей взглядом, ты же из нас самая старшая и благоразумная, сама ведь говоришь!

– Что вам от нас нужно? – спрашивает Трюс. Ее слова звучат строго, по-взрослому.

Гость складывает руки на коленях.

– Я собираюсь организовать антифашистскую боевую группу, – серьезно отвечает он. – Чтобы задать фрицам по первое число. И для этого мне понадобятся люди рисковые, смелые. – Он умолкает и по очереди смотрит на нас. – Те, кто способен не только работать посыльными, расклеивать плакаты или раздавать стачечные листовки…

Он снова умолкает. В наступившей тишине я понимаю: а ведь ему совершенно точно известно, чем мы занимаемся, – работаем посыльными, расклеиваем плакаты и раздаем стачечные листовки.

Начали мы год назад. У мамы тогда разболелось колено. «Пойдете вместо меня?» – спросила она. Мы легко справились. А уж после каждый день – «Вперед, за работу!».

Выходит, этот господин решил, что мы как раз такие, каких он ищет, – рисковые и смелые. Я молчу, Трюс тоже.

– Вы еще ходите в школу?

– Нет, – коротко бросаю в ответ я.

Я бы ходила, да и учитель уверял маму, что я бы прекрасно успевала и в средней школе, но денег на учебу не хватило. И все. Уже десять лет с тех пор, как отец от нас ушел, мы живем на пособия. Или на те гроши, которые мама зарабатывает, когда ей удается найти работу. В прачечной она получала… Сейчас вспомню… Ах да, две трети от того, что платили мужчинам.

– Жаловаться вздумала? – возмутился начальник, когда она упомянула прибавку к зарплате. – Да такие бабы, как ты, всю работу у мужиков забирают!

– Ничего подобного, – возразила мама. – Ни один мужик за такие деньги и пальцем не шевельнет.

С прачечной пришлось распрощаться.

– Не ходите, значит. Работаете? – интересуется господин.

– Нет, – так же коротко отвечает Трюс.

Горничной из нее не вышло. Как раз на днях ее в очередной раз погнали с места. Мы помогаем маме по дому. Да и на помощь Сопротивлению уходит немало времени.

– Чего вы от нас хотите? – холодно спрашивает Трюс. – У вас есть для нас работа?

Гость улыбается, потом, посерьезнев, объясняет:

– Да. Я хочу создать группу активного сопротивления. Мы будем пускать под откос поезда с боеприпасами. Подрывать железнодорожные пути. Красть оружие у фрицев или у полиции. Расправляться с предателями. – Он умолкает в ожидании нашей реакции. Потом добавляет: – Это будет группа насильственной борьбы.

И он приглашает нас в эту группу?

– Вы мне нужны, – говорит он.

Мы? Девчонки?!

У меня перехватывает дух. Нет, думаю, в такую группу мы вступать не станем, ясное дело. Ни в жизнь! Надо признать, его планы отличаются от того, что советует населению правительство в лондонском изгнании[2], – «приспосабливаться» и «продолжать жить как обычно». И от речей тех, кто уверяет, что «все будет хорошо», ведь немцы и голландцы – близкие по расе и языку народы. Причем речи такие ведут не только местные национал-социалисты. А вот слова этого господина – решительные слова – мне больше по нраву. Хотя в группу его я, само собой, не пойду! Не способна я на такое. И Трюс не способна. Я невольно отсаживаюсь от визитера подальше, пока не натыкаюсь на спинку дивана.

– Я не просто так к вам зашел, – продолжает он. – Мой выбор пал именно на вас.

Я зажимаю ладонью рот, чтобы не фыркнуть. Когда он уйдет, нам с Трюс будет над чем посмеяться.

Трюс молча сидит рядом. Щурясь, разглядывает его, изучает, будто пробует на вкус.

– Почему? – хочет знать она.

– Потому, что слышал от партийцев, что вы храбрые, и… – он улыбается, – …потому что группе нужны женщины.

Женщины, повторяю я про себя. Женщины… Что до Трюс, так она скорее наполовину мальчишка. Не сорвиголова, нет. Просто из тех, кто сидит, широко расставив ноги, как парень. Ей место в порту или – с ее вечно мятой одеждой – за тележкой старьевщика. Но я не такая. Со-вер-шен-но не такая. Я кладу ногу на ногу и выпрямляю спину.

Он широко улыбается.

– Вы же еще совсем девчонки! Фрицам и в голову не придет вас заподозрить!

– Значит, – говорит Трюс, – вы выбрали нас потому, что фрицы не примут нас всерьез?

– Точно, – отвечает он.

– Отлично! – язвит Трюс.

Я вдруг вижу нас его глазами. Нас обеих. Две девочки в линялых матросских платьях, белых носочках и ботах. Я худенькая, метр шестьдесят ростом, выгляжу на двенадцать. Щеки мягкие, круглые, как у ребенка. Ни единого прыщика на лице. Вместо груди – две горошины на полочке.

Господин смотрит на меня и склабится.

– Косички лучше оставить.

Я часто заплетаю волосы, так проще всего. Я тереблю косички, слабо улыбаюсь в ответ и чувствую, что заливаюсь краской.

– Еще бантики завяжи! – советует он.

Я натягиваю подол платья на костлявые колени, ковыряю корочку на ранке.

– А еще, – снова посерьезнев, продолжает он, – я научу вас обращаться с пистолетами, ручными гранатами и взрывчаткой.

Я ошарашенно таращусь на него.

– Нам придется стрелять в людей? – Трюс задает этот вопрос с бесстрастным выражением лица, будто осведомляется, не пойдет ли завтра дождь.

– В людей – нет, – многозначительно произносит он.

– А! – Я облегченно выдыхаю.

– В гестаповцев. Или в предателей.

– Убивать мы никого не станем, – решительно заявляет Трюс. – Не все немецкие солдаты – нацисты.

– Мы ведь стреляем не во всех солдат подряд. – В его голосе проскальзывает нотка нетерпения, но быстро исчезает. – Вы наверняка слышали о боевой группе «Гёзы»?

– Да, – дружно отзываемся мы. Это ужасная история.

– Всю группу арестовали и расстреляли, – продолжает он. – Восемнадцать человек. Один умер от пыток. – Он многозначительно замолкает.

Я невольно сжимаю кулаки и в то же время слегка съеживаюсь.

– Того гада, что их сдал, надо наказать, согласны?

Мы послушно киваем. Конечно надо!

– Зачем? – Господин обращается ко мне. – Зачем его наказывать?

– Зачем? – повторяю я. – Ну как же, он ведь гад! Вы же сами говорите!

– Нет! Мы наказываем не для того, чтобы отомстить, а для того, чтобы он не сдал кого-нибудь другого.

Ах вот как!

– В Советском Союзе женщины и дети тоже помогают армии, – добавляет он.

Я медленно киваю, но мне вдруг стало трудно дышать.

– Мы что, будем… – начинает Трюс.

Гость строгим голосом прерывает ее:

– Я не говорю, что вам лично придется устранять предателей. Но вы должны быть с этим согласны. – Затем улыбается, тон его теплеет. – Вы идеально подходите нашей группе. Не могу представить себе лучших кандидаток для этой работы. Правда. Подумаете над моим предложением? Пожалуйста.

Он встает, берет свою шляпу и, не двигаясь с места, испытующе смотрит на нас.

– Через три дня, в четверг после обеда, я вернусь за ответом. Если он будет отрицательным, вы меня никогда не видели и ни разу со мной не разговаривали. Это ясно?

Мы киваем.

– А если положительным… – Он делает длинную паузу. – То вам нельзя будет об этом говорить. Для меня это все равно что предательство. И тогда… – Он быстро проводит рукой у горла и строго смотрит на каждую из нас по очереди. – Так что никому ни слова. Даже матери. Это…

– Но как же? – обрываю я его. – Маме-то рассказать можно!

– Можете рассказать, что я пригласил вас в группу. Но не о том, чем именно мы занимаемся. Понятно?

Мы потрясенно киваем.

Входная дверь захлопывается, а мы так и сидим, молча уставившись перед собой.

– Это слишком рискованно, Фредди. Я боюсь, – через какое-то время шепчет Трюс. – Нельзя соглашаться.

– Конечно, нельзя, – вторю я ей. – С чего вдруг?

Мы молчим. Смотрим на стену. На то место, где стояла мефрау Кауфман…

* * *

Мефрау Кауфман…

Это случилось месяц назад. У нашего дома остановился автомобиль. Рокот мотора. Хлопающие дверцы. Стук в дверь. Не кулаками – громче, ружейными прикладами. Мы всегда думали: евреи, которых мы укрываем, смогут быстро спрятаться. Но в тот момент мефрау Кауфман и маленький Авель, как назло, находились внизу. С нами. В гостиной.

– Фрицы, мама! Фрицы! – глухо закричала я.

Поспешно приколов обратно светомаскировочную занавеску, я взглянула сначала на маму, потом на мефрау Кауфман. Та схватила сына за руку и в панике повернулась к маме. Мефрау Кауфман была молодой женщиной с волнистыми каштановыми волосами и добрыми карими глазами. Мне она казалась ужасно красивой. У ее сына, крепкого белоголового мальчугана пяти лет, были такие же глаза.

– Наверх! Быстро! – прошипела я. Хотя тогда они должны будут пробежать мимо входной двери. А в нее все еще колотят. – Нет, в сад!

Мама покачала головой. Так им тоже придется пройти по коридору. Она кинулась к двери. Если не открыть, ее проломят прикладами.

– Kommen Sie herein, meine Herrschaften[3], – любезно заговорила она, будто приветствуя старых друзей.

Из сумерек в нашу тесную гостиную ввалились два армейских чудовища. Вид у них был знакомый. Я встречала их раньше – все на одно лицо. Серая форма, черные перчатки и сапоги из блестящей кожи, знаки различия на воротниках, рукавах и погонах. Эсдэшники[4]. Глаза у них были как пули, и они пальнули ими прямо в мефрау Кауфман. Та вместе с Авелем отпрянула и прижалась к стене.

По лестнице загромыхали солдатские сапоги, топот переместился наверх. Вскоре солдаты спустились обратно, вместе с Трюс – она вбежала в гостиную и встала рядом со мной у раздвижных дверей, плечом к плечу. Один из фрицев опустился в кресло.

– Sie haben hier Juden untergebracht![5] – крикнул он маме. Уголки его рта в гневе поползли вниз. Он поднялся, шагнул к мефрау Кауфман и сказал по-немецки: – Пять минут на сборы.

– Прошу прощения? – переспросила мама.

– Они нелегалы! – рявкнул он. – В Вестерборке, на северо-востоке страны, устроен лагерь для беженцев. Им место там.

За спиной у мамы мефрау Кауфман прижала к себе маленького Авеля. Дом затаил дыхание.

Эсдэшник схватил мефрау Кауфман за плечо, и мама бросилась между ними.

– Sie! – воскликнула она. – Sie sind ein gebildeter Mann! Sie lassen sich als Menschenjäger benutzen?[6] – Она возмущалась так, будто готова была накинуться на самого фюрера.

– А ну заткнись, баба! – прорычал эсдэшник ей в лицо. – Или тоже хочешь прокатиться, с дочерьми?

Он так сильно толкнул маму, что она ударилась об стол. Мы с Трюс тут же встали между ней и немцем. Не произнесли ни слова, но наши напряженные позы говорили: только попробуй еще раз!

Авель по-прежнему жался к стене, бледный, как обои. Трюс подошла к нему и взяла за руку.

Эсдэшник повернулся к мефрау Кауфман и стал выталкивать ее в коридор. Другой немец проворчал:

– А мы-то что поделаем? Befehl ist Befehl[7].

С лестницы, а потом со второго этажа доносились крики мефрау Кауфман. Авель вырвался из рук Трюс. Мама кинулась в коридор, вверх по лестнице, Авель за ней. Мы с Трюс хотели было ринуться за ними, но мама прокричала, чтобы мы оставались в гостиной. Мы метнулись к маминой кровати в другой половине комнаты и, приподняв занавеску, выглянули на улицу. Солдаты с винтовками наизготовку. Полицейский грузовик. В кузове люди, сидят потупившись, будто им стыдно. Тут мы увидели мефрау Кауфман. Двое солдат выволокли ее из дома, вытолкали на улицу, ударами погнали в машину. Она уронила чемодан, он упал на тротуар и раскрылся.

– Mutti! Mutti![8] – заплакал малыш. Он полез в кузов, но споткнулся на ступеньке. Один из фрицев грубо подсадил его.

Между тем мама торопливо запихивала в чемодан розовую блузку. Не успела она защелкнуть металлические замки, как солдат выхватил чемодан у нее из рук, швырнул его в грузовик и запрыгнул следом.

Больше мы Кауфманов не видели.

2

На лестнице раздаются мамины шаги. Мы с Трюс так и сидим на диване.

– Чего хотел Франс ван дер Вил? – спрашивает она, вываливая на стол гору чистого белья.

Вот, значит, как его зовут.

– Франс… э… – говорю я, быстро перекинувшись взглядами с Трюс, – Франс пригласил нас присоединиться к его группе Сопротивления. – Мой голос звучит беспечно, будто такие приглашения нам поступают каждый день. – Ты его знаешь, мам?

– И что вам придется делать? Что-нибудь опасное?

– Ты же ничего не хотела слышать, – напоминает ей Трюс.

– Подробности – нет! Только то, что ему нужно от вас. Ничего опасного?

Трюс молчит.

– Что тогда? Подделывать продовольственные карточки?

Трюс кивает.

– Заниматься саботажем? – Мама раскладывает гладильную доску.

– Чего-чего? – не понимаю я.

– Перерезать телефонные кабели, перегораживать рельсы и тому подобное?

– Да, и это тоже, – отвечает Трюс и быстро спрашивает: – Но как ты думаешь, мам? Ему можно доверять?

– Я его едва знаю. – Мама задумывается. – Поспрашиваю у товарищей по партии.

Как всегда по вечерам, Трюс укладывается на старом диване в гостиной. Я лежу напротив нее, на двух сдвинутых креслах. Мама – на кровати за раздвижными дверями, в другой половине комнаты. Мама сказала, что теперь мы снова можем спать наверху, в наших кроватях, но для нас это означает смириться с тем, что произошло с Кауфманами.

Я поудобней устраиваюсь на подушке. Под подушкой – сиденье кресла. На этом кресле месяц назад сидел своей немецкой задницей тот фриц, и всего несколько часов назад – этот господин. Настоящий господин в шляпе. Франс ван дер Вил. Который выбрал нас для своей боевой группы. Меня и Трюс!

– Если мы скажем этому Франсу «да», все изменится, – шепчу я сестре.

Мама легла полчаса назад. Я слышу ее ровное дыхание: она спит.

Трюс невесело усмехается.

– Все изменилось давным-давно, – говорит она.

Я киваю, хоть сестра и не видит.

– Еще когда немцы разбомбили Роттердам[9], – добавляет Трюс.

– Ну да, – бормочу я.

Тогда мы быстро поняли, чего ждать от этих подонков. Хотя позже в газетах писали, что немецкие солдаты ведут себя «чинно и любезно». Бомбы они тоже чинно и любезно кидали? Предварительно извинившись?

– Нет, – вспоминаю я. – Еще раньше. Когда они стали гоняться за евреями.

Тогда, после Хрустальной ночи, здесь появились первые беженцы. С тех пор прошло три года.

– Нет, еще раньше, – вспоминает Трюс. – В тридцать третьем, когда к власти пришел Гитлер.

Я нарочито громко вздыхаю.

– Нет. Еще раньше, – говорю я. – Сразу после Мировой войны, потому что… э…

Я замолкаю, потому что не знаю, что именно тогда пошло не так. От истории у меня голова идет кругом. Это как в детстве, когда я писала свои имя и адрес:

Фредди Оверстеген

улица Брауэрсстрат

район Лейдсеварт

город Харлем

Нидерланды

Европа

Мир

Вселенная

…и чувствовала, что проваливаюсь в головокружительную, невообразимую бесконечность.

* * *

Разузнать побольше о Франсе ван дер Виле мама сможет только через несколько дней, но я уверена: ничего плохого не выяснится. Ведь он настоящий джентльмен!

Жаль, что того же нельзя сказать о моем отце. Он вольная птица, ему милее летать по белу свету, чем жить с нами. Мы для него – клетка. Мама говорит: когда у него к тому лежала душа, он работал (нечасто), а когда нет – пил (очень часто). И гонялся за женщинами. Я знаю: слышала разговоры мамы и тети Лены. Отец даже к тете Лене подкатывался! К маминой сестре! Прямо дома, на кухне. Мама лежала со мной в постели – я тогда только родилась, – а отец заглядывался на тетю Лену. Точнее, не просто заглядывался. Пытался добиться… ну, того самого.

К счастью, ничего у него не вышло: тетя Лена влепила ему пощечину.

– Такие, – говорит мама с влажными глазами, как только речь заходит об отце, – нам не нужны, правда ведь?

– Правда! – соглашаемся мы с Трюс.

Когда другие дети спрашивают, где мой папа, я говорю: «Умер». У меня есть мама и Трюс. Всё. Нас трое. По отцу мы не скучаем. Наша семья – это мы. Не он.

– Кстати, о Франсе, – начинает мама.

Они с Трюс складывают белье. Мама не глядя соединяет уголки простыни – точность ей не важна – и подходит к Трюс, чтобы сложить обе половины. Отдает ей простыню и садится на диван.

– Да, что ты слышала? – Трюс замирает с простыней в руках.

– Ему можно доверять, – просто говорит мама.

– Что тебе рассказали? – не терпится узнать мне.

– Что из него выйдет прекрасный командир группы. Людей он подобрал отличных. О тех, кого не знал лично, выведал все до мельчайших подробностей.

– Серьезно? – удивляется Трюс.

– Серьезно.

Так я и думала!

– Что скажешь, Трюс? – Я опускаюсь на диван рядом с мамой. На подоконнике у нее за спиной качает головой моя игрушечная жестяная черепашка – вверх-вниз, вверх-вниз. «Соглашайтесь! – говорит она. – Соглашайтесь!»

– Не торопитесь с решением, – советует мама.

– Как это – не торопитесь? – Я думаю о госпоже Кауфман и маленьком Авеле.

– Война, она, может, еще целый год продлится, – говорит мама.

– Менейр Ван Гилст говорит, Сопротивление бесполезно. – Трюс еще раз складывает простыню. – От немцев, мол, все равно не избавиться. Это навсегда. Нидерланды теперь – часть Германии.

– Ах, да не слушайте вы этого бакалейщика! – отмахивается мама.

– Он же отец Петера! – напоминаю я.

– И рассуждает как настоящий торговец.

– Вообще-то, многие так рассуждают. – Трюс кладет сложенную простыню на стол.

– Они неправильно мыслят. Они ведь не коммунисты! – Мама потирает костяшки пальцев, покрасневшие от стиральной доски. – Легко кричать, что Германия сильнее, ведь тогда незачем и бороться с несправедливостью. Но не выбирать – это тоже выбор. – Она смотрит перед собой. – Нельзя смириться с немецким ярмом. Ни с каким ярмом нельзя.

Кажется, ее взволновали собственные слова. О ком она думает? О фрицах? О моем отце?

Я хочу погладить ее по плечу, но она уже пришла в себя.

– Нидерланды будут свободными, Трюс. – В ее голосе звучит знакомая уверенность. – Это вопрос времени.

– На свете есть добро и есть зло, – говорю я. – И со злом нужно бороться. Так ведь, Трюс?

Трюс задумчиво склоняет голову. Потом медленно поднимает на меня глаза и кивает.

– Вы правда хотите в группу Франса? – спрашивает мама. На миг на ее лице проступает улыбка, глаза блестят. Но через секунду она уже тревожно морщит лоб. – Вы ведь не обязаны соглашаться. Вы – самое важное в моей жизни, а эта работа смертельно опасна. Вы и так уже помогаете, раздавая листовки. Тоже достойное дело.

– Мам, я хочу делать больше! – возражаю я. – И ты сама говоришь: это не навсегда!

Мама пожимает плечами.

– Но это ведь не значит, что нужно немедленно вступать в Сопротивление…

– Ты сама разрешила нам поговорить с Франсом! – напоминает Трюс.

– Да, но я же не знала… – Мама умолкает, устремляет задумчивый взгляд в пустоту. Потом говорит: – А что, если это продлится дольше года?

– Я все время думаю о мефрау Кауфман и Авеле, – говорит Трюс, – и о том, что происходит с евреями. Им теперь все запрещено, скоро их всех увезут, мам! – Ее голос срывается.

Трюс права.

– Да пусть эта война хоть два года продлится! – кричу я.

Воцаряется тишина. Высоко в небе гудят самолеты. Надеюсь, британские бомбардировщики на пути в Германию.

Мама испытующе смотрит на меня.

– Скажу вам одну вещь… – Она берет Трюс за руку и мягко усаживает ее рядом со мной. – Не знаю, чем именно вы будете заниматься, да вы и сами не знаете, но… – Она проводит пальцем по моей щеке. – Всегда оставайтесь людьми. – Ее взгляд серьезен, слова падают тяжело, весомо. – Не уподобляйтесь врагу. Не марайте руки. Никаких оправданий вроде «приказ есть приказ». Всегда думайте своей головой.

– Да, конечно, – тут же соглашаюсь я.

Трюс кивает.

– Мы же не дурочки. Мы всегда будем думать самостоятельно. По крайней мере, я.

– Я тоже!

Мама внимательно смотрит на нас.

– И не убивайте, – говорит она. – Никого, даже злодеев.

Трудно поверить, что она так серьезна. Она еще никогда с нами так не разговаривала.

Может, я и не такая рассудительная, как Трюс, но способна отличить добро от зла. Я нарушаю тишину.

– Я прислушиваюсь к себе. К своему… – Кладу руку на грудь, но речь не о сердце. – К своему нутру.

Я краснею – так высокопарно это звучит. Но мама говорит:

– Как ты хорошо сказала, малышка!

Я кладу голову ей на плечо. За моей спиной она протягивает руку Трюс. Я слышу над собой мамин голос:

– Мир больше нас. А вы всегда в моих мыслях. Не забывайте об этом, никогда.

3

– Прежде чем я допущу вас на собрание группы, – говорит Франс, – вам придется выполнить одно задание.

Он стоит, прислонившись к большому дубу на краю лесопарка Харлеммерхаут, напротив винного магазина «Де Хаут», где он назначил нам встречу. На его губах играет странная улыбка.

Мы с Трюс переглядываемся. В ее глазах вопрос: «Это что еще значит?» Я пожимаю плечами. Видно, так у них принято, ну и что? Трюс повсюду мерещится подвох!

– Пойдемте, – машет нам Франс и ступает на лесную тропу. Быстрым пружинистым шагом он ведет нас за собой.

Мы входим в лес, в темноту. Пахнет влажным мхом. Я вглядываюсь вдаль, где тропинка сужается. Конца не видно.

Вечер сегодня ясный, но в чаще об этом забываешь. Тропа не такая уж узкая, а деревья высокие. Высокие и черные. Идешь будто по туннелю. Месяц скрывается за облаком.

– Осторожно, барышни, – предупреждает Франс: дорогу преградило поваленное дерево.

Я смотрю то на тропинку, то на спину Франса. Впереди все равно не видать ни зги. Наши ноги почти бесшумно переступают через дерево, шагают по земляной тропе, по сухим листьям, вдоль густых кустов. Как далеко еще идти? Что придется делать? От напряжения у меня сводит плечи. Тут и там из кустов доносится шорох – ночные звери. Мыши, наверное. Или птицы? Понятия не имею. Я выросла в городе.

Постепенно глаза привыкают к темноте. Мы приближаемся к какой-то блестящей поверхности. Черный пруд, вижу я, подходя. Это сюда мы направлялись? Франс указывает на глубокую яму у воды, грязную, грозную яму.

– Сюда мы будем сбрасывать приговоренных, – говорит он.

Я слышу тяжелое дыхание Трюс. Мое сердце рвется из груди. Мы обе не произносим ни слова.

Франс останавливается так внезапно, что я чуть не натыкаюсь на него. Оборачивается и как-то странно, визгливо смеется.

– Скажите-ка, а вот Ханс Мок – где живет? – спрашивает он. – Вы же знаете адрес. Где это?

Я ошарашенно таращусь на него. Разве можно задавать такие вопросы?! Трюс потрясенно разевает рот. Мы никогда не выдадим чужого адреса. Никогда!

Ханса Мока мы знаем, он товарищ мамы по партии. Живет на Зейлвег, напротив лицея Святой Троицы. Старается помогать Сопротивлению как может, но может он немного: Ханс – еврей.

– Зачем вам? – ледяным тоном спрашивает Трюс.

– Попались, дамочки! – шепчет Франс.

Вдруг я вижу: в правой руке у него какой-то тусклый черный предмет. Я отшатываюсь. На нас надвигается его рука с… да, черт подери, с пистолетом!

– Я из гестапо. Наша группа работает на СД.

Свободной рукой он вытаскивает из внутреннего кармана большой кожаный бумажник, раскрывает его и демонстрирует удостоверение со свастикой. Из-за документа выглядывает уголок письма с… марками Третьего рейха? С немецкими печатями? Чтобы рассмотреть как следует, пришлось бы наклониться поближе.

– Мы охотники за головами. – Франс гогочет. – За головами борцов Сопротивления.

Я перестаю дышать. Повисает мертвая тишина. Даже ветер в ветвях не шумит. Лишь в небе, где-то высоко, гудит самолет. Другие звуки внешнего мира до нас не долетают. Здесь только мы и Франс.

– Сволочь! – кричит Трюс.

Франс прячет бумажник обратно в карман и машет пистолетом в нашу сторону.

– А теперь – адрес Мока!

– Кроньестрат, – выпаливаю я.

– Сундастрат, – почти одновременно вырывается у Трюс.

– Да, – сдавленным голосом говорю я. – Номер 20.

Франс хватает меня за волосы и приставляет пистолет к моему виску.

– А теперь – настоящий адрес, – шепчет он.

Он тянет меня за волосы, больно. Мама! О боже, мама. Помоги!

– Я знаю, что это недалеко от вашего дома. Так что хватит выдумывать! – Дуло пистолета сползает к щеке, заставляет меня повернуть голову. – Ну же! Настоящий адрес! – Теперь Франс обращается к Трюс: – Не скажешь, застрелю ее у тебя на глазах. Считаю до десяти. Раз…

Моя голова раскалывается. Руки и ноги цепенеют.

– …два…

Я хочу закричать, но из горла не вылетает ни звука.

– …три…

Холодная сталь упирается в щеку. Я смотрю прямо перед собой. Трюс! Ну говори же! Улица… Какой там у него адрес?

– …четыре… пять…

– Он живет на… на… – Я буквально вижу его дом. Он недалеко от нашего. Такая красивая улица. Высокие дома. Но я не помню, правда.

– …шесть…

Когда отец напивался, он иногда бил маму. А она хорошенько давала ему сдачи и выставляла за дверь. Раз – и готово: проваливай! Была бы мама здесь!

Трюс вся посерела.

– Франс, покажи-ка мне еще раз удостоверение, – звенящим голосом просит она.

Левой рукой Франс тянется к карману, правая, с пистолетом, сдвигается на сантиметр. Холодная сталь на миг соскальзывает с моего лица. Ровно в этот момент Трюс бросается вперед и что есть силы бьет Франса по руке. Пистолет вылетает у него из пальцев. Я вырываюсь, не глядя начинаю пинаться, попадаю ему между ног. Он сгибается пополам, и я запрыгиваю ему на спину. Трюс отбрасывает пистолет подальше. Франс едва держится на ногах, и Трюс тоже наваливается на него. Вместе мы прижимаем его к земле, топчем, царапаем.

– Хватит! – хрипит Франс. – Это была проверка!

Он пытается оттолкнуть нас и подняться. Я впиваюсь зубами в отпихивающую меня руку.

– Проверка! Ай! Хватит! – кричит он. – Это была проверка! Это не взаправду!

Я и слышу, и не слышу его. Мы с Трюс деремся, как слаженный механизм. Как машина. Прикрывая одной рукой лицо, Франс хватает Трюс за запястье.

– Стоп! – с трудом выговаривает он. – Это была… проверка!

Трюс слезает с него, я остаюсь сидеть у него на груди, придавливая коленями. Трюс подбирает пистолет и целится Франсу в голову.

– Ну так стреляй! – ревет он. – Давай же!

– Нет! – выдыхаю я.

Трюс молча отступает на шаг, не отводя пистолет. На щеке у нее краснеет ссадина.

– Жми на спуск! – гаркает Франс.

Конечно, Трюс не стреляет. Я вижу, как она цепенеет. Франс вырывается, и я валюсь на землю. Лодыжку пронзает жгучая боль.

– Он не заряжен! – кричит Франс.

– Что? – не понимает Трюс.

– Пистолет не заряжен!

Наконец до нас доходят его слова. Франс с трудом поднимается на ноги. Хотя уже темно, я отчетливо вижу, что у него ободрана щека. Из носа течет кровь. От элегантного господина в шляпе ничего не осталось, от кинозвезды и подавно. Да и мы не в лучшем виде: моя блузка порвана, а Трюс… Трюс с сомнением смотрит на пистолет. Потом целится в сторону и очень медленно нажимает на спусковой крючок.

Гремит выстрел. Эхом разлетается по тихому лесу. По деревьям пробегает дрожь. Трюс отпрыгивает, я мигом вскакиваю на ноги.

– Обойма пустая! – кричит Франс. В его лице ни кровинки. – У нас не было патронов!

Он зажимает рот рукой, отворачивается. Сгибается пополам. Его тело содрогается. Кажется, будто его рвет, но нет. Франс распрямляется, поворачивается к нам и переводит взгляд с меня на Трюс.

– Проверка… – в очередной раз повторяет он, тяжело дыша. – У нас кончились боеприпасы.

Трюс еще раз жмет на спуск. И еще раз. Раздаются металлические щелчки. И ничего больше.

– Ты мог умереть! – восклицает она. – Ты. Или моя сестра! – Она швыряет пистолет на землю и складывает руки на груди.

– Никому нельзя доверять, – говорит Франс. – Вот чему я хотел вас научить.

– Что ж, у тебя получилось, ничего не скажешь. – Лицо у Трюс такое же бледное, как у Франса.

Он подбирает пистолет.

– Нету у нас боеприпасов! Магазин был пустой. Смотрите. – Он открывает пистолет. – В обойме ничего не было, но здесь… – он указывает на ту часть, что находится выше, – в патроннике, судя по всему, еще оставалась пуля. – Он качает головой. – Я устроил вам экзамен на храбрость. Всего лишь хотел понять, можно ли вам доверять.

– И как? – спрашиваю я. – Доволен? Мы выдержали экзамен?

– Summa cum laude[10], – отвечает Франс.

– Чего? Какой суммакум? – не понимаю я. – Это еще что значит?

Он еще и мудреными словами бросается, чтобы мы окончательно почувствовали себя тупицами?

– Фредди, пойдем. – Трюс берет меня за руку. – Пора уходить. А то еще нарвемся на патруль.

– Позвольте мне все исправить! – восклицает Франс. – Я не хотел, чтоб так вышло. Честное слово!

Мы притворяемся, что не видим его протянутую в знак примирения руку.

Я ушибла ногу и очень стараюсь не хромать, а Трюс, кажется, вот-вот грохнется в обморок, но мы удаляемся с высоко поднятыми головами.

По дороге домой нас разбирает нервный смех.

– Мы отличницы, Фредди, мы выдержали экзамен! – хихикает Трюс, крутя педали.

– Суммакум-отличницы! – вторю я ей.

* * *

Через несколько дней нас допускают на собрание. И мы идем. Я твердо решаю, что и рта не раскрою. Волнуюсь ужасно, как и Трюс. Как у них там все заведено, мы не знаем, женщин в группе нет, мужчины, конечно, все старики, а мы для них – дети. Особенно я. Хотя сегодня я нарочно не стала заплетать косички.

Мы вежливо представляемся. Кроме Франса, «нашего командира», на собрании (в том же лесу) присутствуют семеро. И действительно, им лет тридцать, не меньше, если не считать Абе. Он не такой древний и, кажется, весельчак: с его губ не сходит усмешка, и он приветливо улыбается мне. А вот вдовцу Виллемсену, мяснику и соседу Франса, похоже, далеко за шестьдесят. У него низкий прокуренный голос, хриплый, как у осла.

– Мы что, нуждаемся в помощи детей? – ворчит он, обращаясь к Франсу – тихо, но не настолько, чтобы я не слышала.

– Провалиться мне на этом месте! Да этой мелкой не больше тринадцати! – громко удивляется другой, рыжий, как лис.

«Мне только что исполнилось шестнадцать», – хочу возразить я, но молчу. Франс смеется.

– Потому-то они нам и пригодятся, – объясняет он. – Их никто не заподозрит.

– Да уж, таких-то соплячек, – бормочет Виллемсен.

Уже сгущаются сумерки, хорошенько рассмотреть остальных собравшихся трудно. Но мы знакомимся с Яном, невозмутимым крепышом с копной светлых кудрей, который работает на стальной фабрике в Эймёйдене и состоит в тамошней группе Сопротивления, с Тео, работником цветочной фермы, серьезным типом с большими глазами и тонкими усиками, и с Сипом, молчаливым силачом, шурином Франса, по профессии, кажется, дорожным рабочим. Что до двух других, то я успеваю запомнить только их внешность и фамилии: Румер, который з-з-заикается и, видимо, поэтому по большей части молчит. Он похож на добродушного пса с грустными карими глазами и обвисшими щеками. Ну и тот лис, Вигер, внешне полная противоположность Румера: рыжий, с худым, резким лицом и бледной кожей.

– И эти девочки не из трусливых, – заверяет Виллемсена Франс.

Я расплываюсь в улыбке и приосаниваюсь. Мне очень хочется быть такой, какой он меня видит. И если я буду делать как он говорит, обязательно стану ей.

– Вы не думайте, наши фамилии ненастоящие, – с хитрой улыбкой сообщает Вигер.

– Нет, конечно, – отзывается Трюс. – Само собой.

Почему Франс не предупредил, что нужно использовать вымышленные имена? Мы с Трюс дружно бросаем на него сердитый взгляд и продолжаем рассматривать остальных.

– Ну и как, Трюс, – спрашивает Вигер, заметив, как она изучает присутствующих, – кто тут тебе по вкусу?

– Здесь собрались не самые смазливые типы, – говорит Франс, многозначительно косясь на Вигера. – Красавчики слишком привлекают к себе внимание.

Мужчины, конечно, разражаются хохотом. Трюс смущенно теребит подол юбки. Я делаю вид, что ничего не слышала.

К счастью, это не то собрание, на котором все с важным видом сидят за круглым столом и перебрасываются заумными словечками. Это всего лишь кучка людей, которые стоят в сумрачном лесу, курят и толкуют о том о сем. Я согласно киваю в ответ на все, что они говорят. А обсуждают они нападение Германии на Советский Союз, подходящие для собраний адреса, предстоящие операции. И оружие: как организовать налет на полицейский участок, чтобы раздобыть пистолеты и боеприпасы.

И теперь я и Трюс – мы с ними заодно.

Франс бросает на меня взгляд и замечает:

– Вы с Абе могли бы быть парой.

Я заливаюсь краской, но он поясняет, что мы с Абе вместе пойдем на задание. Я нужна затем, чтобы на Абе никто не обратил внимания.

– Захвати две бутылки с бензином. Сможешь? – спрашивает Франс.

Получив свое задание, дальше я слушаю вполуха. Я иду на свою первую акцию! Я! Фредди Оверстеген! Уже послезавтра! Вместе с Абе. Я расправляю плечи и смотрю на Трюс. Ее взгляд прочесть невозможно, но, надеюсь, она не завидует.

Франс снова заводит речь о гибели «Гёзов», но его останавливает старик Виллемсен:

– Господи, Франс, да ты перепугаешь детей!

– Меня не напугать! – вдруг выпаливаю я.

Это первое, что я говорю по собственной воле, но я действительно в это верю. По крайней мере, в тот миг. Чем больше я узнаю´, тем больше крепчает во мне чувство: надо что-то делать. К тому же, напоминаю я себе, та история с «Гёзами» случилась много месяцев назад.

– Вообще-то, бояться стоит, – подает голос Тео, тот серьезный тип. У него большие круглые глаза, как у совы. – Я как раз этого больше всего и страшусь – что с нами произойдет нечто подобное. Что нас предадут. Им достаточно опознать кого-то одного из нас…

– Одного! Слышите? – Старик Виллемсен едва не срывается на крик, пинает кучу сухих листьев.

– Одного, – спокойно повторяет Тео. – Установить за ним слежку, пока он не приведет к нам и… – Он беспомощно разводит руки. Верхняя пуговица его рубашки расстегивается, и он краснеет.

– Что будет, если нас поймают? – робко спрашивает Трюс. За все время это ее первые слова.

– Будут допрашивать, – отвечает Тео, застегивая пуговицу. – И ты расколешься, потому что тебя подвесят за запястья, будут бить, пинать. Ты выдашь…

– Вот мерзавцы! – восклицаю я. – Фрицы правда на такое способны?

Я зажимаю рот рукой и отворачиваюсь. Деревья вокруг – темные тени.

– Да, Фредди, способны, – тихо говорит Трюс.

Да, думаю я. Конечно. Я ведь и сама знаю.

– Начиная с сегодняшнего дня вам больше нельзя просто так доверять людям, – говорит Франс, строго глядя на меня.

Я вспоминаю наш экзамен на храбрость, слабо улыбаюсь и киваю. Потом вспоминаю мефрау Кауфман и ее сына. Ведь мы понятия не имеем, кто их выдал. «Нет смысла об этом думать, все равно не узнаем», – вздохнула мама, когда Кауфманов увезли. А потом сказала то же, что и Франс: «В конечном итоге доверять нельзя никому».

Только теперь я по-настоящему понимаю смысл этих слов.

– Я не струшу, – говорю я. – Точно не струшу.

Но я рада, что сейчас темно и никто не видит, как дрожат мои руки и колени.

4

Смеркается. Над крышами низко висит бледный месяц. Издалека мне машет соседский парень. И окликает:

– Эй, Фредди!

Можно подумать, я не заметила его сразу: стройная фигура в развевающемся на ветру зимнем пальто, смешной хохолок темных волос. Можно подумать, я не специально выехала из дому на велосипеде пораньше, не сделала ненужный крюк по нашей старой улице.

Несколько месяцев назад мы переехали в пустующий дом на Оликанстрат, где раньше жила одна еврейская семья, бежавшая в Англию. Оставаться на Брауэрсстрат мама побоялась. Фрицы обязательно вернутся, сказала она, и на этот раз за ней. Ведь она прятала у себя евреев. Мы называли их гостями, но на самом деле то были беглецы. В нашем доме пока никто не живет, мама ищет квартирантов.

– Привет! – говорю я и упираюсь носком ботинка в землю, чтобы не упасть. Но со своего велосипеда не слезаю. Точнее, не со своего, а с маминого: он у нас теперь один на троих.

Когда-то мы вместе играли – мы с Трюс и Петер со старшим братом Стейном. В последние годы я редко видела Петера, хотя как раз тогда он стал мне нравиться. Он ужасно симпатичный: одновременно мужественный и милый, такой может заполучить любую. Сейчас он непринужденно стоит, засунув руки в карманы пальто, и внимательно глядит на меня.

– Поосторожней с велосипедом. Своего мы уже лишились.

– У вас мужские велосипеды, – говорю я. – Они фрицам нужны в первую очередь.

– Вы как, переехали? – спрашивает он.

Я разглядываю родинку у него над бровью.

– Да, временно. На всякий пожарный.

– И правильно сделали, – говорит Петер. – Эти сволочи уже арестовали и увезли немало ваших товарищей по партии. СД потребовало, чтобы мэрия составила для них список всех харлемских коммунистов.

У меня екает в груди.

– Откуда ты знаешь?

– Это все знают, – усмехается он. Очень мило усмехается.

Конечно, Петеру известно, что моя мама – коммунистка. До оккупации она регулярно вывешивала в окне нашего дома партийные воззвания. Но я никогда ему не рассказывала, что мы прячем у себя людей. Иногда он натыкался на кого-то из них. «У нас гости», – объясняла я тогда.

В нашем новом пристанище всего-то и мебели, что стол, четыре стула, диван и две кровати. Можно не опасаться, что на такое убожество позарятся местные нацисты[11].

– Куда собрался? – Я указываю на полупустую сумку, болтающуюся у Петера на запястье.

Петер делает шаг ко мне и облокачивается на руль велосипеда.

– Покупки отнести, – отвечает он. – Для семьи Гротьес.

– Гротьес?

Он кивком указывает в сторону дома чуть поодаль.

– Муж и жена, евреи.

– Им надо найти убежище! Их скоро арестуют и вышлют в…

– Да ладно, без паники! К тому же они старики и не захотят прятаться.

Я вздыхаю. Взгляд останавливается на ладони Петера, что лежит на моем руле. У меня внутри все тает от этой большой, сильной руки.

– А ты не хотел бы делать больше? – сиплым голосом спрашиваю я.

– Как ты?

В его взгляде проскальзывает восхищение.

Я слегка качаю головой. Нельзя болтать о том, что я – мы с Абе – вот-вот собираемся сделать, но, черт возьми, это же Петер! И я отвечаю:

– Да. Как я.

Петер улыбается. Его рука на пару сантиметров пододвигается к моей.

– Помнишь ту нашу выходку в Харлеммерхаут? – говорит он. – На митинге Мюссерта?[12] Как мы перерезали кабели усилителей? Ха!

Я тоже улыбаюсь.

– А помнишь, как толпа, сотни людей, стала бренчать велосипедными звонками? – Моя рука на полсантиметра подползает к его. – Хочешь участвовать в таких акциях почаще?

«Скажи да, – думаю я. – Скажи да!» Но Петер молчит.

Он отпускает руль, вынимает из кармана губную гармонику и прикладывает ко рту. Из нее вырывается громкий, фальшивый звук. Потом он говорит:

– Из речи этого подлеца никто и слова не разобрал!

– Сыграешь мне песенку? – прошу я.

– В другой раз.

– Обещаешь?

Мы встречаемся взглядами и смеемся – из-за обещания, из-за той выходки. А может, потому, что нам просто приятно смеяться вместе.

– Хорошая была акция, правда? – говорю я.

– Это точно. – Петер прячет руку с гармоникой обратно в карман. – Хотя боевики[13] из НСД и постарались на славу.

Я киваю. Несколько школьников тогда угодили в больницу.

– Тебя это пугает? – спрашиваю я. По моему голосу понятно, на какой ответ я надеюсь.

– А ты как думаешь? – Петер хохочет. Он снова берется за руль, слегка наклоняется ко мне и щурит глаза. – Нет, милая Фредди, конечно, нет.

«Милая Фредди». Когда он так меня зовет, сразу подгибаются коленки и заходится сердце.

– Я такой же, как ты, – говорит он. – За словом в карман не лезу, и сам черт мне не страшен…

Я про себя ничего подобного не говорила, но приятно, что он так обо мне думает.

– …и все же…

– Петер! – В дверях бакалейного магазина возникает его отец с сигаретой в углу рта. Скрюченный старик, страдающий ревматизмом и болезнью легких. – Магазин закрывается, а ты еще не все доделал, олух несчастный! – Он заходится булькающим кашлем.

Петер снова поворачивается ко мне.

– А вот и он!

– Без тебя он как без рук, – говорю я.

– Только он сам этого не понимает, – с улыбкой отвечает Петер.

Трудно, наверное, жить с таким отцом, думаю я. Но заставляю себя вежливо улыбнуться и кричу: «Здравствуйте, менейр Ван Гилст!» – хотя на ответ рассчитывать не приходится. Мама говорит, мы для него – сброд, потому что она в разводе. Так что я всегда веду себя с ним особенно вежливо. Мама тоже, но в его лавке она и мешка муки не купит.

Над нами раздается гул самолетов. Мы задираем головы, но небо пасмурное, ничего не видно, и сирена воздушной тревоги молчит.

– Смотри! – шепчу я.

По другой стороне улицы идут двое немцев в форме. Переходят дорогу и заходят в бакалею. Оттуда пулей вылетает серая кошка. Отец Петера идет внутрь вслед за солдатами. Вот как! Значит, он как ни в чем не бывало обслуживает фрицев? Хотя не исключено, что он не может отказаться. Кто знает?

Петер переводит взгляд с солдат обратно на меня.

– У меня просто нет времени, – говорит он.

– На что?

– Чтобы заниматься тем же, чем и ты!

Мне хочется дотронуться до его руки. Но я останавливаюсь. На ум приходят мамины слова, и я говорю:

– Мир больше твоего отца! Стейн ведь тоже может помочь ему в магазине.

Петер засовывает руки в карманы.

– А где ты видишь Стейна? Он сейчас работает за городом, у одного фермера, даже ночует там. Здесь почти не бывает.

– А, – говорю я. – Жалко.

Вдвойне жалко! Я бы и рада свести Стейна с Трюс. Стейн и Трюс, Петер и я – как было бы чудесно! Но Трюс не слишком романтичная особа. Она наверняка останется старой девой. А Стейн, значит, дома не появляется.

Петер слегка пожимает плечами. В его взгляде сквозит сожаление.

– Если бы была жива мама, а папа не болел, я бы вам помог, – говорит он.

Я вижу, что Петер украдкой посматривает на меня. И он это замечает. Наши взгляды то и дело пересекаются, и я улыбаюсь. Киваю. Я верю ему. Конечно, верю.

Серая кошка трется о его ноги, но он, похоже, даже не замечает. Вдруг я понимаю, что мы неотрывно смотрим друг другу в глаза. Прямо как намагниченные. Я сижу на велосипеде, так что голову задирать не приходится. Мы все смотрим и смотрим друг на друга, целую вечность. Даем понять то, что не смеем сказать вслух. Петер слегка улыбается. Он такой большой, а взгляд у него мягкий. Невыносимо мягкий. Моя рука хочет дотронуться до этого лица, провести пальцами по этому хохолку, коснуться этого тела, а мое тело хочет быть к нему ближе, еще ближе, но я слышу собственный голос:

– Ну что, пока!

И я ставлю ноги на педали и срываюсь с места.

– Куда ты? – кричит Петер мне вслед.

– Никуда!

– Можно с тобой?

Но я уже сворачиваю на соседнюю улицу, потом на другую и только тогда позволяю себе отдышаться, вздохнуть глубоко-глубоко и широко улыбнуться.

Через полчаса – уже почти стемнело – я прогуливаюсь с Абе по парку Кенау. Он приобнимает меня за плечи, я его – за поясницу. В свободной руке я несу мамину сумочку. Ох уж этот Абе: рубашка выпростана из брюк, на лице – веселая усмешка, на голове кепка набекрень. Я хихикаю. Ведь девочкам, гуляющим с кавалерами, полагается хихикать. То и дело я кладу голову ему на плечо, на ворсистую ткань его прокуренной коричневой куртки, и в носу свербит от резкого запаха дыма.

Между нами висит странное напряжение. Но мы – Абе и я – не существуем. «Нас» нет.

Если бы я шла с таким верзилой, как Тео, или с кем-то вроде Сипа или Румера, это привлекло бы внимание. А с Абе – нет. Ну и прекрасно, ведь он единственный, с кем я чувствую себя более-менее свободно.

– Двое больших детей, – пошутил Франс. – Ничего необычного.

Абе уже за двадцать, но он рассмеялся! Ну а мне не до шуток.

Хихикая, я прохожу мимо таблички с надписью «Евреям вход воспрещен» – из-за нее я перестала бывать в парке. Абе притормаживает и обнимает меня. «Петер! – думаю я. – Если бы не фрицы, я стояла бы здесь с ним! И обнимал бы меня – он!»

– А эта акция ничего себе, правда? – шепчет Абе мне на ухо.

Навстречу идут двое немецких солдат в серо-зеленой форме с винтовками за плечами. Когда они приближаются, Абе быстро притягивает меня к себе. Я поскорее зажимаю между нами мамину сумочку. От Абе это не ускользает, и он склоняется ко мне со словами:

– Все для отечества, милая Фредди!

– Не зови меня так!

Его колючий подбородок касается моей щеки. Чего доброго, сейчас еще поцелует!

– Прошу простить, милая дама, – по-доброму подкалывает меня он. – Боитесь, что соседи увидят вас с ухажером?

Я пугаюсь. Хотя нет, вряд ли Петер как раз сейчас гуляет в парке.

Абе сжимает мое плечо. Солдаты уже в пределах слышимости. Я чувствую на лице его дыхание. Его губы совсем близко. Но целоваться в первый раз в жизни – и с Абе? Я рывком отворачиваюсь. Нет уж, спасибо!

Солдаты проходят мимо. Один из них ухмыляется.

Мы делаем еще один небольшой круг по парку, я то и дело хихикаю. Убедившись, что немцы отошли далеко и остановились покурить, Абе шепчет:

– Пора.

Как можно быстрее, но прогулочным шагом, чтобы не привлекать внимания, мы подходим к трансформаторной будке.

– Видишь кого-нибудь? – спрашивает Абе.

По другой половине парка проезжают две машины и два велосипеда. Наша половина пуста. Солдаты отошли еще дальше, я их даже не вижу.

– Никого.

Абе тянет меня за собой, за будку. Она тихо жужжит.

– А тебя не ударит током? – шепчу я.

Он достает из кармана куртки кошки, торопливо привязывает их к ботинкам и качает головой.

– Я ведь не ножницами резать буду.

Он по-обезьяньи вскарабкивается на деревянный столб, я верчу головой по сторонам. Никто не идет. Или все-таки?.. Нет. Никого. Открываю мамину сумочку, достаю из нее первую бутылочку с бензином и выплескиваю содержимое на будку. Затем проделываю то же со второй.

Никого? Окна здания, где располагаются СД и СС, затемнены, как все окна в городе, но как я могу быть уверена, что никто не следит за парком через дырочку в занавеске? Что нас никто не видит?

– Да поторопись же! – задрав голову, нервно шепчу я.

Абе достает из внутреннего кармана перчатки и плоскогубцы и перекусывает провода. Ощущение такое, будто я крепко зажмурилась: вокруг воцаряется кромешная тьма.

В больших окнах зданий, граничащих с парком, тьма оживает. Кричит мужской голос, распахивается окно, раздается еще один крик.

Абе соскальзывает со столба и падает. Срывает кошки с ботинок, чиркает спичкой и бросает ее на крышу будки. Та мгновенно вспыхивает. Я завороженно смотрю на потрескивающее ярко-оранжевое пламя, но Абе хватает меня за руку и тянет за собой. Мы торопливо крадемся, бежим, летим, сломя голову вырываемся из парка, а по улице уже тяжело топают сапоги. Заводится мотор автомобиля. Фары пронзают темноту. Бегущие солдаты. Карманные фонарики. Вой сирены.

Повернув за угол, мы запрыгиваем на наши велосипеды.

– До встречи, милая дама, – говорит Абе. И неожиданно целует меня в щеку. Быстро, но нежно.

Я молча срываюсь с места и несусь в противоположную от него сторону. Неистово крутя педали, несусь к дому в объезд. Сердце колотится, будто я влюблена.

Ну, как я себя показала, назавтра, во время сбора в лесу интересуется Вигер. При этом он несколько раз двусмысленно приподнимает рыжеватые брови. Пошляк.

Абе показывает большой палец.

– У нее талант!

Я складываю руки на груди. Мужчины смеются.

– Что они себе думают? – шепчу я Трюс. – Что мы туда целоваться ходили, что ли?

– Не обращай внимания, – не понижая голос, отвечает сестра. – Мужики! Что с них взять?

5

Мы воруем удостоверения личности. Доставляем адресатам поддельные или краденые продовольственные карточки и подпольные газеты. Разносим почту тем, кто прячется от немцев. Отвозим еврейских детей в тайные убежища – немцы арестовывают и увозят все больше евреев. Мы старательные ученицы Сопротивления и делаем важное дело, но Франс обещает, что наша первая настоящая операция еще впереди. Я считаю дни. Теперь, когда я приняла решение, мне очень хочется сделать что-то большое. Я слушаю рассказы наших мужчин и представляю себя на их месте. Жизнь до Сопротивления кажется скучной.

«Наберись терпения, девочка», – говорят мне. Или: «Потерпите, барышня». Только Франс к нам так больше не обращается. О нашем «экзамене на храбрость» он никому ни словом не обмолвился.

– Остальные еще узнают, с кем имеют дело, – убеждаем друг друга мы с Трюс.

И вдруг она начинается, настоящая работа. В сентябре сорок второго. Для подготовки мы с Трюс и Франсом несколько дней подряд ходим гулять от площади Хаутплейн до лесопарка Харлеммерхаут. Для меня этот незнакомый район с его широкими аллеями, виллами и статными особняками – все равно что заграница. Кажется, тут даже небо выше. Здесь можно широко раскинуть руки, можно мечтать и дышать всей грудью. В нашем районе так не развернешься.

– Мы не слишком привлекаем внимание? – спрашивает Трюс после того, как мы несколько раз прошлись по улице туда и обратно. На противоположной стороне стоят несколько фрицев с винтовками в руках.

– А среди них его нет? – спрашиваю я.

– Помалкивай! – огрызается Франс. – Что я вам говорил?

– На улице ни слова о нашей «мишени», – послушно повторяю я.

Трюс улыбается, но Франс выстреливает в меня убийственным взглядом.

Я бормочу извинения. «Слушай, действуй, молчи», – часто говорит Франс. И на последнем слове всегда смотрит на меня.

Он отводит нас в кафе «Клейне Бринкман» на углу улицы Тамплиеров, напротив ресторана «Мужской клуб». Выдавая себя за нашего дядю, заказывает нам по чашке мерзкого суррогатного кофе. Мы с Трюс делаем вид, что ходить в кафе для нас – привычное дело. Народу здесь мало. За дальним столиком устроились четыре старика, за барной стойкой – еще двое.

К счастью, можно не опасаться, что сюда зайдет Петер. Он слишком занят, чтобы таскаться по кафе. В отличие от моего отца. Но тот живет в другой части города, на реке Спарне, в старом судне, переоборудованном под дом. Здесь мы с ним не столкнемся. Да мы вообще никогда с ним не сталкиваемся. У меня есть отец, но нет папы. Он как дальний родственник, который изредка заглядывает в гости. Свободный как птица. Таких в клетке не держат, говорит он.

Мы сидим за столиком с потертой кружевной скатертью и букетом искусственных цветов. Отсюда открывается прекрасный вид на вход в ресторан «Мужской клуб».

– Туда наша «мишень» часто водит девушек, – сказал Франс.

Но в тот день он, как назло, не появляется.

На следующий день мы снова идем в кафе с дядюшкой Франсом, но фриц по-прежнему не показывает носа. А мы целую вечность киснем над нашими чашками водянисто-коричневого кофе и таращимся на выведенные на стене ресторана буквы: «КАФЕ-РЕСТОРАН “МУЖСКОЙ КЛУБ’’. ДНЕВНЫЕ и ВЕЧЕРНИЕ КОНЦЕРТЫ». Торчим там до тех пор, пока официант не опускает светомаскировочные занавески и разглядывать становится нечего.

На третий день в кафе «Клейне Бринкман», когда мы уже перебрали все темы для разговора, а букет на столе лишился последнего листочка, Франс кивком указывает на улицу и, затаив дыхание, произносит:

– Вон он.

Он, наш фриц, стоит у входа в ресторан, под навесом. Зажигает сигарету и бросает взгляд на наручные часы.

– Видно, ждет кого-то, – тихо говорит Франс. – Отлично. В ресторан можно будет не заходить. – Он отворачивается от окна. – Внимательно наблюдайте за ним, но не очень-то пяльтесь. Болтайте о чем-нибудь, только не о нем.

– Кто твой любимый киноартист, Трюс? – спрашиваю я, чтобы что-нибудь сказать. А сама кошусь на улицу.

Прямая, как палка, спина, высокая фуражка, серая форма СД, на ней – наградной крест. Запах до меня, конечно, не доносится, но от него наверняка воняет.

– Мой любимый киноартист… – задумчиво продолжаю я, потому что Трюс не отвечает, – ну… уж во всяком случае не тот… как его.

Я киваю на Франса. Вообще-то он давно перестал мне казаться таким уж красивым или похожим на кинозвезду. Наверное, я к нему привыкла.

– Вот бы настоящего кофе, – бормочет Трюс.

Я изучаю знаки различия на погонах и на воротничке «мишени». Хорошенько запомнив форму, рост и осанку, принимаюсь разглядывать лицо. До сих пор любой фриц для меня состоял из формы и лающего голоса, выражающих одинаковую жестокость. Евреев они расчеловечивают звездой, а себя – этой формой. Но последнее им и в голову не приходит.

Я впервые сознательно стараюсь запомнить лицо фрица. У него правильные черты. Вообще-то… Да, вообще-то, он довольно красив.

– Кларк Гейбл, – говорю я.

Он немного похож на этого известного артиста. Совсем чуть-чуть. Разве так бывает? Может ли человек одновременно быть красавцем и монстром? Не-е, не может. Как правило, нет. Но, видимо, бывают исключения.

Надо смотреть по-другому, понимаю я. Как сыщик. Или как хирург. Нет, как фотограф. Ни разу не держала в руках камеру, но что бы я увидела, глядя в объектив? Узкий прямой нос, широкие темные брови. Камера: щелк. Расстояние между верхней губой и носом больше обычного. Щелк. Рот широкий, верхняя губа тонкая, нижняя – мясистая. Щелк. Его фотокарточка теперь у меня в голове. Глаз издали не разглядеть, но они наверняка голубые.

Скульптор Мари Андриссен[14] предоставил в наше распоряжение нижний этаж своего дома. Куда лучше, чем тесная задняя комнатка в центре города, где мы собирались последние месяцы! Дом Андриссена – это особняк по улице Вагенвег, 246, c расширенным эркером, покоящимся на двух колоннах, и зелеными оконными ставнями. Идеальное место: никаких любопытных соседей. Фасад выходит на оживленную улицу, тыльная сторона – на парк. Для меня это даже не дом, а небольшой замок. Что уж говорить про соседний, напоминающий греческий храм.

В жизни не бывала в таких особняках. Здешние обитатели не носят дырявых ботинок. Здешние обитатели не начинают работать в четырнадцать лет. Что, если бы мы родились здесь?.. Как бы тогда сложилась наша жизнь?

Когда Трюс исполнилось четырнадцать, она устроилась горничной в богатую семью в Блумендале. В подобный дом. Почему-то мне вдруг вспоминается эта история. Уже через три дня сестра с чемоданчиком в руках снова стояла у нас пороге. Сестра делала все, что ей велели, рассказала Трюс. Вытирала пыль, стирала, мыла окна, заправляла постели. Такую работу она терпеть не могла – руки к ней не лежат (так оно и есть), – но послушно все выполняла. И тут госпожа приказала ей вынести горшок. Полный горшок, который стоял наверху в коридоре и в который ночью ходила вся семья.

– Я и дома-то этого не делаю, – сказала Трюс.

– А здесь придется, – ответила госпожа.

– Горшок я выносить не буду.

– Еще как будешь. – Госпожа взяла горшок и поставила его перед Трюс.

А Трюс возьми и скинь его с лестницы.

– Жаль. Все-таки три гульдена в неделю, – сказала мама, но решение Трюс одобрила.

Позже Трюс объяснила мне, что произошло до того, как она опрокинула горшок. А случилось это только тогда, когда госпожа позвала на помощь господина. Господин… Такой весь из себя важный. Он пригласил ее в свой кабинет и закрыл дверь. Сперва погладил по щеке, назвал милочкой и тихо и участливо спросил, хорошо ли она уживается с госпожой. «Конечно», – ответила Трюс. И тут он толкнул ее к закрытой двери, прижался губами к ее губам и засунул ей руку между ног.

– Я сразу его отпихнула! – воскликнула Трюс решительным тоном, будто я ей не поверила. – И пнула что есть мочи!

Потом она выбежала в коридор, схватила горшок и выставила его перед собой. Господин со смехом увернулся и скрылся в кабинете. Вот тогда-то Трюс и спустила полный горшок по натертой до блеска дубовой лестнице.

– Надо было выплеснуть его прямо на этого паскудника! – сказала я.

Когда я вспоминаю эту историю, меня разбирает смех – очень уж такое поведение непохоже на Трюс. А вот сестре ни капельки не смешно.

* * *

Дом Мари Андриссена настолько внушительный и красивый, что на следующее утро, подходя к двери, мы будто бы уменьшаемся в размерах с каждым шагом. Мы – я и Трюс – идем не торопясь, с как можно более равнодушным видом, чтобы не чувствовать свою ничтожность. Я крепко закусываю губу, а не то еще разину рот.

Ян – тот крепкий кудрявый блондин – уходит, как раз когда мы подходим к дому. Он дотрагивается до кепки и, едва взглянув на нас, бормочет: «Cалют!»

Франс сидит за столом в нашей новой штаб-квартире вместе с Виллемсеном, Вигером и Тео. Виллемсена мы зовем стариком. Каждый раз, вставая или садясь, он кряхтит – «ай-ай-ай!», как старый дед. Вигер ругается как сапожник. Тео, наоборот, учтив и серьезен, верит в бога. Он не коммунист, но знает Франса так давно и хорошо, что решил присоединиться к его группе. Мы все очень разные, но главное – мы все против фрицев.

Абе расположился сзади на широком подоконнике. Мы с Трюс вместе устроились в кресле.

– Завтра вечером пойдете в тот ресторан, – говорит нам Франс. – Вы же немного владеете немецким?

В комнате висит пелена синего дыма. Я очень стараюсь не закашляться.

– Немного? Да мы болтаем свободнее некуда! – отвечаю я.

Я отворачиваюсь от дыма, который выдыхает Франс, и замечаю на подоконнике гипсовый бюст. Это портрет жены Мари Андриссена. Она очень красивая, но ее красоту скрывает широкополая шляпа Франса, которую он накинул скульптуре на голову.

– Врунишка! – со смехом бросает мне Трюс. Ну что за вредина! А Франсу она отвечает: – Объясниться мы сможем. Это все благодаря маме. Она с тридцать восьмого принимала у нас дома бежавших из Германии евреев и коммунистов.

– А, ну да. Отлично. – Франс гасит окурок в полной пепельнице. – Девушки ходят в этот ресторан знакомиться с солдатами вермахта. Одна из вас должна соблазнить нашу «мишень» и выманить на улицу. Скажете, что недалеко лес, вы знаете там укромное местечко и…

Он делает многозначительную паузу и подмигивает. Мы с Трюс смотрим на него. Все молчат. Я вскакиваю и кричу:

– Я что, похожа на девку, которая гуляет с немцами? На шлюху? – Я развожу руки и оглядываю себя, свое еще детское тело: маленькая, бедра узкие, а на месте груди… Гладильная доска, как говорит Трюс. – Да они ни в жизнь на такое не поведутся!

Франс умиленно улыбается, будто перед ним младенец. Мужчины хохочут.

– Давайте, смейтесь! Вообще-то я серьезно! – кричу я и падаю обратно в кресло рядом с Трюс. Мои щеки пылают.

– Я ведь сказал: одна из вас. – Франс кивком указывает на Трюс. – То есть ты. Мы с Виллемсеном будем вас поджидать. А когда вы с фрицем уйдете, Фредди тоже займет свою позицию в лесу.

– И как долго я должна это делать – соблазнять его? – бесстрастным тоном спрашивает Трюс.

– Д-да т-ты п-по… – отзывается Румер.

– Да ты по-быстрому: туда-сюда, и готово, – заканчивает за него Вигер.

Все, конечно, опять гогочут. Кроме нас с Трюс. И Франса. Тот бросает на Вигера испепеляющий взгляд. Мужчины пытаются успокоиться. Только Вигер все еще похохатывает.

– Недолго, – отвечает сестре Франс. – Главное, завоевать его доверие. А потом этим доверием воспользоваться.

Он берет перьевую ручку и чернильницу и набрасывает на бумаге ресторан, дорогу к лесу и лесные тропинки. Места, где спрячутся они с Виллемсеном и где буду караулить я, он помечает крестиками, а тропу, по которой должна идти Трюс, – стрелочкой.

– А если он захочет пойти по другой тропе? – спрашивает Трюс.

– Тогда Фредди свистнет, она будет стоять здесь… – Франс указывает на крестик. – Свистеть в пальцы умеешь?

– Конечно, умеет, – отвечает за меня Трюс.

Я пронзительно свищу, сунув в рот большой и указательный пальцы.

– Свистнешь один раз – и мы переменим позицию. Смотри, Трюс, здесь ты войдешь в лес… – Палец Франса скользит по бумаге. – На самом деле тут всего одна тропинка. А у этой развилки спрячемся мы. Твоя задача – завтра к семи вечера привести туда фрица.

Трюс бледна как мел. Руки недовольно скрещены на груди.

– А что это вообще за фриц? – спрашивает она ледяным тоном. – Почему от него надо избавиться?

У меня перехватывает дух. Только теперь, когда Трюс произнесла эти слова, до меня доходит, что с ним сделают. Я тут же вспоминаю маму. Не убивайте. Никого, даже злодеев.

– Он полицейский из СД, который допрашивал «Гёзов», – отвечает Франс.

– И что?

– Один из них умер от пыток еще до казни.

Трюс на миг умолкает.

– От его руки?

Франс кивает.

– Он привязал парня к батарее и раскалил печку докрасна.

– Откуда тебе это известно?

– У меня есть в полиции человек, он на нашей стороне, передает мне информацию и…

– И мы должны верить на слово, что он на нашей стороне? – перебивает его Трюс.

– На нашей, – уверенно говорит Франс. – А что до эсдэшника, то он сейчас работает в Харлеме. Трудится не жалея сил, если ты понимаешь, о чем я.

– А имя у него есть? Как его звать?

– Генрих…

– Генрих Гиммлер, – шутит Вигер.

Остальные смеются.

– Краузе. Генрих Краузе, – заканчивает Франс. – Ну так что? Согласна?

Трюс угрюмо смотрит на него.

– Как далеко можно зайти, чтобы… – Она поднимает глаза к потолку, подыскивает слова, но не находит.

– Что бы ты сделала, если бы на кого-то напал лев? – спрашивает Франс. – Прикончила бы льва.

И правда, думаю я. Тот фриц – настоящий зверь.

– К тому же, – говорю я Трюс, – не мы с тобой его ликвидируем.

– Ликвидируем, – поправляет Франс.

– Ну да. Не мы с тобой, Трюс.

– Если ему не помешать… – Франс беспомощно разводит руки.

– Другого пути нет, – резко говорит Вигер. – Мы можем обратиться в полицию, но они с ним заодно.

– Мы хотим предотвратить смерть невинных людей, – объясняет Тео. Иногда он говорит как пастор на проповеди. Немного торжественно и всегда доброжелательно.

– Это я понимаю, – отзывается Трюс, – но…

– Полиция на службе у немцев, Трюс, им больше нет веры. – Франс повышает голос. – Террористы для них – это мы. А этому типу они позволяют пытать людей.

Трюс медленно кивает.

– Жаль, что мы не можем посадить его в тюрьму, – говорит она. – Было бы правильнее.

– Было бы, – соглашается Франс.

– Да, но это невозможно. – Я вытягиваю ниточку из обивки кресла.

– Увы, есть только один способ его остановить. – Франс смотрит на Трюс, вскинув брови. – Ну так как?

– Ладно, – холодно отвечает Трюс.

Пригнувшись к рулю, Трюс несется на велосипеде домой, будто за ней гонятся. Я трясусь на багажнике, ухватившись за него руками в толстых носках вместо варежек. Изо рта вылетают облачка пара. На полдороге Трюс устает и снижает темп.

– И как мне, по-твоему, быть, Фредди? – тяжело дыша, спрашивает она. – Как соблазнить такого типа?

Я прыскаю, но тут же жалею об этом. Трюс никогда не просит у меня совета.

– Дура ты! – сердится она. – А ну как он мне не поверит?.. Что тогда?

Она замедляет темп. Вихляя, проезжает по луже.

Да, что тогда?

– Франс же дал тебе поддельные документы? Возьми их с собой, – говорю я.

– Ну, это самой собой, – бурчит она.

– Тебя не арестуют, Трюс. Ты же не нарушаешь закон.

Стоит полная луна. Так светло, что в канале Лейдсеварт блестит вода, и я думаю: все пройдет хорошо. Все получится.

– А что, если его не… – Трюс останавливается, но потом продолжает: – Он ведь сможет меня опознать. – В ее голосе слышится страх.

Как бы я хотела ей помочь!

Трюс молча едет дальше. Когда мы въезжаем на нашу улицу, раздается вой воздушной тревоги.

– Поторопись! – визжу я.

Прямо над нами гудят моторы самолетов. Бомбардировщики, хотят смести нас с лица земли! Мигом отсюда! Нужно поскорее убраться с улицы. Когда мы с Трюс заползаем в каморку под лестницей, уже грохочут зенитки. В ожидании сигнала об окончании бомбардировки мы с Трюс и мамой тихонько переговариваемся. Мама сообщает, что завтра поедет к дедушке с бабушкой в Амстердам. Вернется только в понедельник. Я притворяюсь сонной и опускаю голову на колени, но на самом деле во мне зреет хитрый план.

6

– Вы прекрасно можете посидеть дома одни.

Мама говорит это беспечным тоном, но выпросить у нее семьдесят центов мне удается легче обычного. Теперь я могу осуществить свой план!

– Знаешь, что мы будем делать? – говорю я Трюс, пока мама наверху собирает вещи.

– Что?

– Пойдем в кино.

Трюс мотает головой.

– Да-да! На какой-нибудь романтический фильм, учиться искусству соблазнения, – самодовольно объявляю я.

– Какой дурацкий план! – Трюс грустно смотрит на меня и со вздохом пожимает плечами.

Днем того же дня мы удобно устраиваемся в мягких креслах кинотеатра «Рембрандт» на Гроте Маркт, главной городской площади. Как только на экране появляется немецкий новостной киножурнал, в зале начинают хрустеть пустыми пакетиками и пронзительно свистеть. Дежурный полицейский не слишком-то старается восстановить порядок. И мы с сестрой хрустим и свистим так громко, что вопли нацистских пропагандистов не долетают до наших ушей и мы едва замечаем жирдяя Геринга. С нас довольно и табличек «Евреям вход воспрещен», что висят у входа.

– Я знаю один анекдот, – говорит сидящая перед нами женщина соседу.

Я тычу Трюс в бок, и мы наклоняемся поближе.

– Встречаются как-то фриц и член НСД. Фриц говорит: «In Deutschland haben wir einen Führer». А тот ему: «Wir auch, aber wir sagen Leider». А фриц: «Das ist zufällig, das sagen wir auch»[15].

Мы с Трюс разражаемся хохотом. Сидящий позади парень стучит мне по спине, выдыхает в лицо дым от сигареты и кивает на экран. Начинается Dreimal Hochzeit[16]. По сюжету главные герои – русский князь Александр и простая девушка Вера – любят друг друга, но не могут обвенчаться, потому что она недостаточно высокого происхождения. (У нас с Петером с этим все в порядке, удовлетворенно думаю я. И сразу начинаю по нему скучать.) Князь со временем теряет свое положение в обществе и состояние, а Вера становится известной певицей, но и теперь они не могут вступить в брак: Александр стыдится своей бедности. Позже они встречаются снова. Князь работает в баре, а Вера стала манекенщицей. Наконец они могут пожениться. (Как мы с Петером когда-нибудь, после войны, думаю я. И тут же хочу прямо сейчас оказаться рядом с ним.)

Мама расплевалась бы от отвращения, увидев такую идиотскую историю, которая только подтверждает классовые предрассудки, – да, именно так она бы и выразилась. Но я смотрю с удовольствием.

Каждый раз, когда героиня принимает соблазнительную позу, вертит бедрами, хлопает ресницами, я сжимаю руку Трюс. Теперь ясно, что нужно делать: вовсю улыбаешься, немного прохаживаешься, покачивая бедрами, потом останавливаешься, уперев руку в бок, и заглядываешь мужчине глубоко в глаза. У меня бы получилось. А вот у Трюс… я кошусь на нее. Сложив руки на груди, сестра хмуро взирает на экран.

Сеанс закончен, князь женился на своей возлюбленной, и я довольно вздыхаю. Трюс тоже вздыхает, но по-другому.

* * *

В штаб-квартире на Вагенвег я рассказываю Франсу, что мы сходили на Dreimal Hochzeit.

– Поучиться, как это делается.

Он смеется.

– Хитро придумано!

Я сияю.

– Да, правда же?

Но я быстро стираю улыбку с лица. Ему необязательно видеть, как меня радует всякий его комплимент.

– Очень хитро, – повторяет он. – Ведь о политике с этим типом ты говорить не будешь? Слышишь меня, Трюс?

– Нет, пожалуй, не буду, – отзывается сестра.

– Ни слова о политике! – повторяет он. – Только флирт, больше ничего. – Смягчившись, Франс спрашивает: – И чему же ты научилась, Трюс? Изобрази-ка.

Трюс снова вздыхает, но все-таки встает. В тот же миг раздается воздушная тревога. Франс только что показал нам просторный подвал, но никто из мужчин не двигается с места.

– Здесь бомбить нечего, – объясняет Тео.

Пока ревет сирена, Трюс с вымученной улыбкой прохаживается туда-сюда вдоль стола. Ее бедра дергаются, будто она хромает. Я прикрываю рот рукой. Может, если она еще недельку потренируется, но это… У меня вырывается смешок. Потом икает Абе. И тут уже грохаем мы все.

Вигер хлопает себя по коленям от хохота.

– Задница что надо, – говорит он сквозь смех. – Этого не отнять.

Хохот старика Виллемсена переходит в приступ кашля.

– Да провалитесь вы! – кричит Трюс. Она останавливается, широко расставив ноги и уперев руки в боки. – Сами бы попробовали!

Вигер встает и неожиданно ловко и вызывающе принимается вилять бедрами, вызывая очередную волну хохота.

– Смейтесь-смейтесь. – Лицо Трюс нервно подергивается. – Я думала, дело серьезное. Что этот тип… что его нужно скапутить.

– Чего-чего? – переспрашиваю я.

– Грохнуть! – рявкает Трюс.

– Пойдем-ка. – Франс мягко берет ее за локоть и ведет в прихожую.

Мы все еще трясемся от смеха.

Через десять минут они возвращаются. Сирена умолкла, и в комнате внезапно воцаряется мертвая тишина. Рука Франса бережно покоится на плече Трюс. Бедная моя сестра!

– Мать честная! – вырывается у Вигера.

Остальные молчат. Пылающее лицо Трюс покрыто слоем пудры, на веках лежат синие тени, губы – ярко-красные, как у клоуна. Понятия не имею, где Франс раздобыл косметику. Госпожу Андриссен я как-то раз видела – не думаю, что она красится. Мою сестру окутывает облако навязчивого приторно-сладкого аромата. Так пахнут только шлюхи. Мне ли не знать: за углом нашего дома узкий переулок, где работают несколько ночных бабочек. Рука Франса на плече у Трюс напоминает о покровительственном жесте сутенера.

Виллемсен кашляет и отворачивается, но я успеваю заметить промельк удивления в его глазах. Абе закусывает губу и прикрывает рот рукой. Только Вигер лыбится безо всякого стеснения.

– Ты такая красивая, Трюс, – говорю я, потому что остальные молчат – и потому, что мне, как ни странно, действительно так кажется.

– Ой, закрой варежку, зараза! – огрызается она.

Как объяснить ей, что я ничего плохого не имела в виду?

Трюс вырывает из рук Франса зеркальце, подносит к лицу и впивается в него взглядом. Потом поворачивается ко мне. И мы одновременно разражаемся смехом. Трюс падает на соседний стул, хватает меня за руку и визжит от хохота. Из нее выходит столько напряжения, что смех едва не превращается в плач.

* * *

Пока я высматриваю нашу «мишень», Трюс не поднимает грустных глаз.

– Эй, цыпочка! – дразню я ее.

– Никакая я не цыпочка! – яростно шепчет она.

– Задница что надо, этого не отнять! – подражаю я басу Вигера. Про меня он такого не скажет, у меня и зада-то нет.

Трюс зло щурится. Ее пылающее от гнева лицо блестит под слоем пудры.

– Выше нос! – подбадриваю ее я. – Ты красивая. Все будет хорошо.

Мы пару раз прохаживаемся по улице. Трюс неуверенно покачивается на каблуках, потом говорит:

– С меня хватит! От этого никакого толку, Фредди.

Чуть погодя мы усаживаемся рядышком за столик в «Мужском клубе». Нашего фрица пока не видать. За стойкой бара сидят несколько пожилых мужчин. В углу собралась группа шумных, перевозбужденных немецких солдат – молодые парни без оружия. За соседним столиком сидит еще один парень с девушкой, голландкой. На вид ей лет восемнадцать, миловидная, ненакрашенная. Не сводит со своего немца блестящих глаз. А тот отвечает ей не менее влюбленным взглядом. Неужели это любовь? Если да, то в башках у них, должно быть, совсем пусто!

Трюс толкает меня в плечо.

– Чего? – бурчу я, сверля ту потаскушку самым презрительным взглядом, на который способна. Но все ее внимание поглощено кавалером.

И тут я вспоминаю, что пьеса, в которой играю я, требует другого взгляда, и быстро изображаю улыбку.

– Ты только погляди! – говорит Трюс.

Перед этой девчонкой стоит розовый сорбет – огромная порция. Вот везучая! Солдат берет ложечку и подносит к ее губам.

– Она уже у него из рук ест! – фыркает Трюс.

– Тсс!

– Может, и нам попробовать? – предлагает сестра. – Деньги есть.

Да, Франс дал нам десять гульденов, чтобы мы могли что-нибудь заказать. Десять гульденов! Мамино пособие за неделю не намного больше.

– Да нет… – нерешительно отвечаю я.

Мы пожираем взглядом десерт.

– Или… все-таки?

– Нет, – так же неуверенно говорит Трюс.

Она сбрасывает туфли и, морщась от боли и тихо ворча, массирует себе пятки.

– Кофе для молодых барышень? – спрашивает официант. Ему лет пятьдесят. Тесная белая рубашка обтягивает живот, узел галстука распущен.

– Нет! – рявкает Трюс. – Два малиновых сорбета.

Мороженое холодное, сладкое – в жизни не пробовала вкуснее! Я пытаюсь как можно дольше держать во рту каждую ложечку. Закрываю глаза и наслаждаюсь. Чувствую, как сорбет медленно тает на языке.

Но вот угощение кончилось, а нашего фрица нет как нет.

У Трюс в уголках рта остались капельки мороженого. Пока она, чего доброго, не утерлась рукой и не размазала по щекам помаду, я протягиваю ей салфетку и строго говорю:

– Промокни губы!

Теперь, когда мороженое кончилось, часы за стойкой бара снова начинают равнодушно отсчитывать минуты.

– Можешь пока попрактиковаться в искусстве соблазнения, – предлагаю я сестре.

– Да, отличная идея! – с издевкой шепчет в ответ Трюс. – А если кто из фрицев на это поведется?

– Отошьем его, и все.

– На ком практиковаться-то?

Кто бы мог подумать: я даю указания старшей сестре! Ближе всех к нам – тучный немец за стойкой. Я коротко киваю в его сторону.

– Ладно, – к моему изумлению соглашается Трюс.

Она поворачивается к нему, расправляет плечи и выпрямляет спину. Ее груди откровенно выпячиваются. Обычно их не разглядеть. Трюс вечно сутулится, но грудь у нее есть. Настоящая, полная. Нечестно: мне ничего не досталось, а ей на такое наплевать.

Трюс растягивает губы в улыбке. Завлекательно ходить на каблуках она не умеет (да и без каблуков тоже), но сейчас вдруг превращается в настоящую женщину. Не то что я.

– Фу-ты ну-ты! – ахаю я, разглядывая ее бюст. – Смотри не перестарайся, Трюс.

Она притворяется, что не слышит и выпячивает грудь еще сильнее. Будто раздевается у всех на виду. Фриц реагирует незамедлительно. Да, прикидываться соблазнительницей Трюс может отлично. Почему же она была такой неуклюжей, когда мы упражнялись?

Фриц вздергивает брови и внимательно оглядывает ее, будто ощупывая взглядом: сначала лицо, потом – долго – эту скандальную грудь и снова лицо. Затем отворачивается.

Вскоре официант возвращается.

– Желают ли барышни еще чего-нибудь?

– Нет, спасибо, – говорит Трюс.

Официант не двигается с места, и я спрашиваю:

– Вы хотите сказать, это тот господин интересуется? – Я киваю в сторону толстяка за баром.

– Я ничего не хочу сказать, – отвечает официант.

Я краснею как рак.

– Чуть позже, – холодно говорит ему Трюс.

В ресторан то и дело заходят новые посетители. Но не наш фриц. От вызывающей позы сестры не осталось и следа. Грудь снова исчезла, плечи и спина ссутулились. Всякий раз, когда открывается дверь, мы вглядываемся в улицу, где становится все тише и темнее.

Снова подходит официант.

– Давай еще по сорбету? – предлагаю я Трюс.

– Нет, – говорит она, – это уже слишком.

– Нет так нет, – соглашаюсь я.

Но мы съедаем еще по одному. Уже совсем поздно, и нам начинает казаться, что дольше здесь оставаться нельзя: это вызовет подозрения. Наш фриц уже не появится, это ясно. Трюс с видом уверенной в себе женщины подает знак официанту.

– Счет, пожалуйста! – кричит она.

Официант приносит чек.

– Двенадцать гульденов шестьдесят центов. – Он замирает в ожидании.

– Двенадцать шестьдесят? – переспрашивает Трюс.

Я обмираю. Двенадцать шестьдесят! С пылающими щеками Трюс кладет на стол десятку, полученную от Франса.

– Мне добавить нечего, – бормочу я. – Это была ее идея.

– Двенадцать гульденов шестьдесят центов, – отчеканивает официант.

– Да-да, минуточку.

Трюс вскакивает на ноги, копается в одном кармане пальто, в другом, во внутреннем кармане. Кладет на десятку монету в двадцать пять центов. Испуганно глядит на меня.

Теперь вскакиваю и я. Роюсь в карманах. Двадцать центов! Я кладу их на стол. Трюс тем временем находит еще двадцать пять. Во внутреннем кармане я нащупываю две монетки: пятачок и один цент. Качаю головой: у меня все.

Трюс беспомощно смотрит на официанта.

– Простите, пожалуйста, – по-девчачьи писклявит она.

Потупившись, я изучаю носки своих туфель, но чувствую, что на нас направлены взгляды всех мужчин в ресторане.

Официант хватает Трюс за правое плечо, меня – за левое и сквозь собравшуюся у бара толпу толкает нас к выходу.

– Грязные шлюхи! – кричит он. – Вон отсюда!

Вокруг хохочут и присвистывают. На пороге он отпускает нас. Трюс торопливо распахивает дверь, и я выскальзываю за ней на улицу. Вообще-то, теперь надо в лес, сообщить Франсу о провале, но я сажусь на велосипед, Трюс запрыгивает на багажник, и в темноте мы молча едем домой.

Без мамы дома пусто. Из единственного крана – на кухне – капает вода, подчеркивая тишину. Стены неприветливо холодные. Дом словно умер, когда его бросили прежние жильцы.

Я замечаю, что Трюс пробовала платком снять с лица макияж. Щеки все в пятнах, а кожа вокруг глаз синяя, будто ее побили. Она выглядит устало, помято, дешево.

– Дай-ка сюда. – Я плюю на платок и пытаюсь стереть черные разводы у нее под глазами, пока сестра не увидела себя в зеркале. Помаду можно не стирать: съедена вместе с сорбетом.

– Вот так, – говорю я. – Теперь ты снова Трюс.

7

В воскресенье вечером мы молча едем в штаб-квартиру, отчитаться. Трюс в седле, я на багажнике. Мимо проплывает стена с надписями: «ЧИТАЙТЕ “НАРОД и ОТЕЧЕСТВО”[17]» и «МЮССЕРТ ПОБЕДИТ». А вот дом моей одноклассницы Софии, откуда грузчики выносят большой блестящий комод, стулья и стол и загружают в фургон. Я и не знала, что София еврейка. Вот «Крейндел» – пошивочное ателье двух братьев-евреев, пустое, хотя еще вчера я видела, как туда заходили клиенты. На опечатанной двери висит объявление о закрытии. Город – как рот, в котором остается все меньше зубов, думаю я, и вдруг, на Хаутплейн…

Трюс сворачивает с Рамсингел на площадь, и я вижу его. Метрах в десяти от нас на тротуаре стоит фриц, такой же, как все они, в фуражке – тьфу, это их помпезное обмундирование! – горделивая выправка. Но вот он слегка оборачивается, я вижу красивое лицо с темными широкими бровями и понимаю: это наш. «Мишень».

– Трюс! – Я тычу сестру в спину.

Она проносится мимо него, заворачивает за угол. Пока она закрывает мамин драндулет на замок, я окидываю ее тревожным взглядом. Ни макияжа, ни каблуков, скучная серая юбка, плоские туфли. Ничего общего с той женщиной, которой она была вчера…

Что ж, ничего не поделаешь.

Мы со всех ног мчимся обратно на Хаутплейн. Добежав до угла, переходим на шаг, выпрямляем спины, приклеиваем на губы улыбки и рука об руку праздным шагом идем навстречу нашему фрицу. Взгляни на нас, думаю я. Взгляни же! Заметь Трюс. Но он уставился на что-то у себя в руке – на записную книжку, что ли?

Еще несколько метров. Он все еще не обращает на нас внимания. Я громко смеюсь, будто в ответ на шутку. Ха-ха. Есть! Он поднял глаза! Подходит ближе. И смотрит.

На меня. Он смотрит на меня.

Я сжимаю руку сестры. Сделай что-нибудь, Трюс. Скажи что-нибудь. Улыбнись. Нужно подцепить его на крючок, прямо сейчас. Тогда я сгоняю на Вагенвег, и Франс все организует. Давай же, Трюс! Но Трюс точно окаменела. Я жму крепче, и, будто по нажатию кнопки, из ее рта вдруг вырывается визгливое хихиканье. Ни разу не слышала, чтобы она так смеялась.

– Guten Tag, die jungen Damen[18], – говорит немец.

Не знаю, какой голос я ожидала услышать. Кажется, я думала, что немцы способны только орать и рявкать. Но этот голос – низкий, бархатный. Голос красивого мужчины.

Он останавливается. Мы тоже. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне.

– Здравствуйте! – говорю я и снова сжимаю руку Трюс.

– Здравствуйте! – повторяет она.

– So ein herrlicher Abend, ne?[19]

Я смотрю на Трюс в надежде, что его взгляд последует за моим.

– Да, – отвечает Трюс.

– Гуляете? – по-немецки спрашивает он.

– Да, – снова говорит Трюс. – Чудесный вечер для прогулки. – Ее голос такой же бесцветный, как и лицо.

«Чудесный вечер для прогулки»! Я невольно улыбаюсь. Мимо как раз проходят две женщины, уголки губ неодобрительно поджаты. В точности так люди иногда смотрят на маму с тех пор, как она в разводе.

– Скажи-ка… Можно тебя чем-нибудь угостить?

Воцаряется пауза, такая долгая, что я наконец поворачиваюсь обратно к фрицу.

– Да, это я тебе, – говорит он, обнажая в улыбке крупные желтоватые зубы.

Что ответить? Я нерешительно хихикаю.

– Так как?

– Меня, не… сестру? – лепечу я. – Она старше.

– Так вы сестры? – Он смеется. – Разве это возможно? Ты такая красивая, а она…

– Я согласна, – торопливо перебиваю я его, а про себя думаю: «Вот козел!»

– Она может пойти с нами.

– Ты уверена? – шепчет мне Трюс, будто не расслышав его, и я горячо надеюсь, что это вправду так. – Только честно!

Я уже ответила ему, но это неважно. Полсекунды – и решение принято. Такой шанс упустить нельзя. Но есть и другая причина. Он пригласил меня. Не Трюс. Меня. Во мне борются страх и долг, торжество и стыд. Я чувствую их всем своим существом.

Ответив сестре «да», я прислушиваюсь к себе, будто внутренне отступаю. Потом расправляю плечи, заглядываю фрицу прямо в глаза и говорю:

– С удовольствием. – И со словами: «А ты поезжай» – спокойно протягиваю Трюс ключ от велосипеда.

Сестра пытливо смотрит на меня. Я киваю ей, разворачиваюсь и ухожу с фрицем. Мои ношеные тусклые туфли тихонько шагают рядом с его блестящими коваными сапогами.

Вскоре его рука уже тянется к двери ресторана «Мужской клуб». О нет! Официант же меня узнает!

– Сюда мне нельзя, – выпаливаю я. – Напротив есть кафе, туда можно.

Фриц подмигивает мне и вытягивает губы, будто в поцелуе.

– Я разрешаю, – шутливо говорит он.

Значит, «Мужской клуб». Я торопливо вытаскиваю красные ленточки из косичек и провожу по распустившимся волосам пальцами вместо расчески. Фриц открывает дверь, и я следую за ним.

Надо же, думаю. Только посмотрите на меня! На улице почти стемнело. А я тут, в ресторане, сижу в уголке со своим фрицем и потягиваю горячий шоколад. Шоколад! Здесь его все еще подают! Ну или напиток, который очень его напоминает. Мой фриц пьет пиво. Я стараюсь не дышать слишком глубоко: немецкие солдаты дымят в свое удовольствие. У дверей уборных играет аккордеонист. Поди, из местных, решил подзаработать. За стойкой бара сегодня другой официант.

– Как тебя зовут? – спрашивает фриц.

– Вера, – отвечаю я и тут же добавляю, что мне восемнадцать.

И краснею: даже в мои семнадцать никто не верит. Но он одобрительно кивает. «Und Sie?[20]» – думаю я. Ему, должно быть, полтинник, не меньше.

Прежде чем он успевает задать следующий вопрос, я спрашиваю его имя – действительно, Генрих, – откуда он, и где находится Наумбург, и сколько он уже в Нидерландах – можно подумать, он здесь на каникулах. У меня отлично получается. Спрашиваю, скучает ли он по родным.

Он склоняется ко мне, щиплет за щеку и говорит:

– Когда я встречаю таких хорошеньких девушек, как ты, не скучаю.

У меня перехватывает дух. Не вздумай шлепнуть его по руке! Или облить шоколадом. Мило улыбайся, будто это экзамен на храбрость. Я опускаю голову и одариваю его смущенной улыбкой.

Я становлюсь кем-то другим – девочкой, которая не знает, что ответить. Он, этот фриц, Генрих, нагло разглядывает меня и скалится. Лучше бы он оставался для меня лишь мундиром, не превращался в человека с именем. Даже его лица я видеть не желаю. Пытаюсь смотреть на отдельные части лица, не воспринимать его как целое. Толстая нижняя губа, широкие черные брови, голубые глаза – как я и думала. Не выходит. Он становится человеком, мужчиной, у которого есть имя.

Я опускаю глаза. Официант, проходя мимо, положил рядом c моим стаканом бумажную соломинку, но допить через нее последние капли, не хлюпая, невозможно. Но нельзя же оставить их на дне? По-настоящему я почувствовала вкус только первых глотков. Какая жалость!

Не хотела бы я еще?

Я киваю, растягиваю рот в улыбке.

– Да, с удовольствием.

Наши уже поджидают в лесу или нет? Когда мне нужно выманить его на улицу? Заподозрит ли он неладное, если я предложу уйти слишком быстро? Не исключено. Фриц хочет познакомиться поближе, надо позволить ему это сделать. Другого выхода нет. Но чего именно он хочет? Что, если он по-настоящему даст волю рукам?

К горлу подступает тошнота, шоколад поднимается обратно. Я удерживаю его в рту, снова проглатываю. Ставлю локти на стол и кладу голову на руки. Спазм медленно отпускает меня.

Где сейчас Трюс? Наверное, стрелой домчалась до Вагенвег, уже уехала оттуда и теперь караулит на краю леса. Мы ни о чем не договорились, но Франс и старик Виллемсен – или кто-то другой – наверняка уже заняли позиции в лесной чаще. А вдруг она не застала их в штаб-квартире? Да нет, конечно, застала. Не их, так других. И эти другие теперь затаились на лесном посту.

Официант ставит передо мной еще один стакан шоколада. А что, если наших нет? Меня вот-вот стошнит от волнения, я зажимаю рот рукой.

Нужно дать Франсу и Виллемсену побольше времени. На всякий случай.

Фриц берет меня пальцами за подбородок и поднимает его, стараясь заглянуть мне в глаза.

– Что варится в этой хорошенькой головке? – спрашивает он.

Я чувствую, как на щеках выступает румянец. Он смеется и добавляет по-немецки:

– Неприличные мысли?

Я цепенею, и он это замечает.

– Verzeihung[21], – говорит он, склоняется ко мне и ласково поглаживает мою руку.

Можно подумать, у него есть чувства. Но ведь я знаю, что он творил? Пытал людей вот этими лапами. Резиновой дубинкой… Не думай об этом! Я смотрю на большие мужские ладони, что лежат на моих. Не вырывай рук! Не вырывай. Его широкий рот совсем близко к моему. Я нервно сглатываю.

– Вера, милая, я ведь просто шучу.

Я чувствую его пивное дыхание. Теплый запах въедается в кожу. Внезапно он встает, подмигивает и говорит, что ему нужно в уборную. Будто дает мне возможность уйти, если я этого хочу. На блюдце аккордеониста падает монетка, и фриц исчезает за дверью уборной.

Я съежилась так, что плечи почти достают до ушей, и едва дышу. Надо успокоиться. Нужно попытаться успокоиться. Притвориться более опытной. Дать понять, что он мне нравится. И взять дело в свои руки. Я несколько раз глубоко вдыхаю и выпрямляю спину. Прислушиваюсь к тому, что поет аккордеонист: Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein. Und das heißt: Erika[22]. Нетрудно протяжно подпевать ему после каждой фразы: «Э-э-ри-ка».

– Скажи-ка начистоту, – начинает фриц, как только вновь садится напротив.

Я резко поднимаю голову. Он меня раскусил! Почуял неладное. Я испуганно смотрю на него. Он какое-то время пытливо разглядывает меня, потом похлопывает по руке и говорит:

– Ты ведь пошла со мной, не только чтобы угоститься шоколадом, правда? Скажи честно! – Он качает головой и озорно усмехается.

Я не отвечаю, и он продолжает:

– Тебе нравится моя форма?

Форма? Я не могу выдавить из себя ни звука и только энергично киваю. Он снова смеется. Хоть бы он уже перестал смеяться и обращаться со мной как с маленькой девочкой!

– Я… Да… Она красивая, – мямлю я. – Вы… офицер?

Он самодовольно улыбается.

– Я полицейский, Служба безопасности рейхсфюрера.

Я киваю. Офицер, как же!

– Милая ты девчушка, – говорит он. – Смешишь меня.

Да, это я уже поняла.

Он достает из нагрудного кармана портсигар, вынимает сигарету и зажигает ее.

Протягивает мне портсигар. Я качаю головой.

– Ну и правильно, – говорит он. – Курящие женщины менее пригодны к репродукции. Пей!

Он щелкает по моему стакану и смотрит, как я пью, будто послушный ребенок. Пью, не чувствуя вкуса. Потом он вынимает что-то из кармана и кладет передо мной. Пять рейхсмарок.

Орел с распростертыми крыльями на венке со свастикой. Я непонимающе таращусь на него. Фриц облизывает губы, пододвигает монету ко мне и кивает.

– Это тебе.

Значит, он решил, что я… У меня за спиной звенят бокалы, горланят и хохочут солдаты, но все это кажется ужасно далеким.

– Ладно, – говорит фриц и кладет рядом еще одну монету.

О нет! Я поскорее забираю деньги, пока он не положил еще.

– Купи себе что-нибудь красивое, – говорит он.

Официант ставит на наш столик бутылку с воткнутой в нее свечой и чиркает спичкой. Мой фриц выглядит ужасно довольным. Он снова берет меня за подбородок и снисходительно говорит:

– Ничего, что ты не блондинка. У тебя такие правильные черты лица. Ты арийка. – Он нежно проводит пальцем по моей скуле. – И несомненно нордической расы. Несомненно.

Я пытаюсь изобразить улыбку.

Аккордеонист поет: «Deutschland erwache aus deinem bösen Traum!» Я отстукиваю ритм пальцами. «Gib fremden Juden in deinem Reich nicht Raum!»[23] Я резко останавливаюсь и вдруг слышу собственный сердитый голос:

– А что, если бы я не была арийкой? Что, если бы я… – Да. Хочу проверить его реакцию. В притворной задумчивости я поднимаю глаза к потолку. – Что, если бы я была еврейкой?

Он давится дымом, захлебывается в кашле.

– Еврейкой? Ты?

– Нет-нет, никакая я не еврейка! – быстро успокаиваю его я.

Он хохочет.

– Как бы я тогда поступил? – Он выпячивает губы, наклоняется ко мне, его мясистая нижняя губа касается моей. – Что ж, крысу ведь я целовать не стал бы?

Я хватаю стакан шоколада, соломинка ускользает от меня, я поскорее засовываю ее в рот и пью. Напрягаю каждую мышцу на лице, чтобы не выдать себя, скрыть свои чувства.

Боже, он наверняка меня раскусил! Чего доброго, еще все испорчу! Спокойно. Спокойно. Что теперь делать? Что бы сделала на моем месте Вера из «Свадьбы с третьей попытки»? Я наклоняюсь к нему поближе, кладу руку себе на грудь и оглядываю его снизу доверху.

– Sie gefallen mir, Herr Offizier[24], – говорю я.

Он разражается хохотом. Берет мои ладони в правую руку, а левой поглаживает руку там, где рукав блузки обнажает ее, а я… я обмираю, но не протестую. Отвожу глаза и ловлю на себе взгляд одного из солдат. Мой фриц это замечает. Внезапно мне хочется покончить со всем как можно скорее.

– Мы можем пойти в другое место, – шепчу я. – Рядом лес, я знаю там один укромный уголок. Очень красивый. У пруда.

Он затягивается сигаретой, его глаза удивленно распахиваются. Он мне не верит.

– Там так романтично, – стараюсь я его убедить, но по его громкому хохоту понимаю, что в этом нет необходимости.

Он заговорщически прищуривается.

– Такая молоденькая, такая доступная и…

Аккордеонист играет громче, последних слов не разобрать, но я все равно краснею.

Фриц встает, бросает недокуренную сигарету в мой стакан. Пока он рассчитывается, я надеваю пальто. Застегиваюсь на все пуговицы.

У дверей я на миг оборачиваюсь. Что это… или мне показалось? Он трясет кулаком. Неужто показывает фигу солдатам? Ну и гад! Или мне все-таки показалось? Но почему тогда солдаты хохочут? Вот бы хлопнуть дверью прямо перед его рожей и смыться отсюда. Почему же я не двигаюсь с места? Разве то, что чем я тут занимаюсь, – Сопротивление? На такое я не способна!

Но единственное, что я делаю, – это торопливо отворачиваюсь, притворившись, что ничего не заметила.

А вот и он, мой фриц. Берет меня за руку. Я машинально отдергиваю ее и сердито бросаю:

– Не здесь!

Он хохочет.

На улице черным-черно. Окна затемнены. Фонари не горят. На небе висит узкий серп луны.

– Постой-ка, – говорит фриц, когда мы сворачиваем с Хаутплейн на Дрейф, широкую аллею, ведущую к лесу. Он берет меня за плечи, разворачивает к себе и начинает расстегивать мое пальто.

– Да не здесь, идиот! – вырывается у меня.

Я пытаюсь запахнуть полы, но он тут же силой разводит мои руки.

– Я только взгляну, – говорит он жестким, приказным тоном, тоном немецкого командира, не терпящего возражений. – Потом пойдем дальше.

Я застываю с поднятыми руками, как преступница.

Он разглядывает груди, которых у меня нет. Берет их в свои лапищи и сжимает. Сильно, до боли. Я рефлекторно пытаюсь сбросить с себя его руки, но он строго предупреждает:

– Но-но!

О боже. Мама! Хоть бы наши уже были в парке, а не то…

У меня на глазах выступают слезы – не уверена, что от боли. Я опускаю руки. Тогда он наклоняется и прижимается своими губами к моим. Заталкивает язык мне в рот.

– Нет! – Я вырываюсь, оглядываюсь по сторонам. – Тут люди!

– Да перестань. Никого тут нет, – зло говорит он.

И он прав. Широкая улица пуста. Он снова целует меня. Я содрогаюсь от отвращения, но делать нечего. Надо ему подыгрывать. Позволить ему делать то, что он хочет. Не сопротивляться, когда его язык снова полезет ко мне в рот, как скользкая рыба. По крайней мере, какое-то время. Я считаю до пяти. Потом снова отталкиваю его. Беру под руку. Пытаюсь изобразить девичий смех и пойти дальше. Выдавливаю из себя фальшивый писк. Еще чуть-чуть, и он почует притворство.

– Мы почти пришли, – говорю я. Но недостаточно сладким голосом. Недостаточно влюбленным. Я сдерживаюсь, чтобы не побежать. Коленки трясутся. По спине градом катится холодный пот. Все идет не так! Надо что-то предпринять.

Я сжимаю его руку. Для него это сигнал. Он останавливается, сгребает меня в охапку и толкает в направлении кустов.

– Тебе любой куст подойдет! – говорю я. И замечаю, что впервые обращаюсь к нему на ты.

– Еще бы. С такой-то красоткой… – Он тяжело дышит мне в щеку.

– А мне нет! Мне нужно особое местечко. Это совсем недалеко, правда.

– Ох, да ладно тебе… Пожалей меня. Я такой одинокий… – Он смеется мне в ухо.

– Иначе я уйду, – зло бросаю я.

– Ну ладно, ладно. – Он вздыхает. – Хорошо, дорогуша. Как будет угодно даме.

Мы идем дальше.

– У меня есть сын, Хейнци, ему восемь с половиной, – начинает он, – и жена, но она…

– Замолчи! – обрываю его я.

Хейнци, маленький Хейнци и жена…

Он умолкает. Потом говорит:

– Entschuldigung[25].

Наконец мы добираемся до тропы, которую Франс указал на карте. Она ведет к пруду. Где-то здесь должна караулить Трюс. Я стараюсь незаметно оглядеться. Прислушиваюсь. Есть тут кто?

– Почти пришли, – шепчу я. – Вон там пруд.

– Да уж, Вера, надеюсь, – не понижая голоса, отвечает он. – Еще чуть-чуть, и я лопну.

Он берет мою руку и кладет ее на доказательство своих слов. С силой прижимает ее к ширинке. Я глупо улыбаюсь и хочу вырвать руку, но он намного сильнее меня. Он водит моей рукой по грубой ткани брюк, вверх-вниз, вверх-вниз.

Наконец мы двигаемся дальше, ступаем на тропу, но почти сразу он останавливается.

– Порох рвется наружу, – говорит он, склоняясь ко мне.

В его глазах – вожделение. Где же Франс? Почему не свистит Трюс? Что, если они не пришли? Фриц расстегивает мою блузку, быстро и жадно, и смотрит. И смотрит. Я дрожу, опускаю глаза, чувствую свою наготу. Мне страшно. Он прижимается ко мне и начинает возиться с застежкой бюстгальтера, но без успеха. Фриц оставляет мою спину в покое, возвращается к своей ширинке. Я вижу, что он делает, и поскорее отворачиваюсь. Чувствую, как его член прижимается к моему животу. Я ничего не могу поделать. Просто жду. Жду, когда это закончится.

– Halt![26] – раздается крик.

Из-за поворота кто-то выходит.

«Наконец-то!» – думаю я. И все же испуганно сжимаю руку моего фрица. Это уже не игра. Сейчас все начнется по-настоящему. Фриц поспешно застегивает штаны и успокаивающе берет меня за руку. Я застываю на месте, хотя и знаю, что это кричал Франс. Но облегчения не чувствую.

– Здесь частная собственность! – кричит Франс. – Немедленно уходите! Иначе я сообщу ортскоменданту Фройде.

Молчание.

– Verstehen Sie mich? – кричит Франс. – Verschwinden Sie![27]

– Entschuldigung!

Фриц щелкает каблуками, я отпускаю его, и мы поворачиваем назад. Он снова берет меня за руку и сжимает ее, успокаивающе сжимает. Рядом со мной ты в безопасности, говорит его рука, теплая и сильная. А я привела его на расправу. Я предательница. У меня сжимает горло, как от удушья. И тут… Тут сзади раздаются торопливые шаги, обнажается нож. Я его не вижу, но знаю, что это так. Знаю, что нож врезается в спину фрица. Глухой треск: лезвие разрывает шинель, проходит между ребрами и вонзается в сердце. Рука фрица выскальзывает из моей. Он со стоном падает. Медленно падает. Сперва замирает и какой-то миг стоит как вкопанный, делает неуверенный шаг вперед, прочь от меня, потом снова назад и смотрит на меня широко распахнутыми, полными упрека глазами. Падает на колени, хрипло шепчет: «Du…»[28] И ничком валится на землю. Из его спины торчит рукоятка ножа. Ненужная теперь фуражка соскальзывает с головы и откатывается в сторону. Руки и ноги еще какое-то время подергиваются. Потом замирают, и вот он лежит передо мной без движения, на тропе, уткнувшись лицом во влажную землю. Я вся съеживаюсь, вот-вот упаду сама. Но не падаю. Я не в силах шелохнуться. Кажется, я чую запах его крови – запах теплой влажной земли и железа. Снова слышу глухой звук ножа, вонзающегося в спину. Снова чувствую горячую руку фрица. Чувствую, как она выскальзывает из моей.

Вдруг рядом возникает Виллемсен, толкает меня к дереву.

– Постой там, – шепотом приказывает он. Старик запыхался: в груди у него пищит и хрипит. – Покарауль.

Маленькая Фредди срывается с места и со всех ног бежит домой. Другая Фредди говорит «да» и смотрит на фрица. На его бездыханное тело. Как он может быть мертвым, если только что был такой живой? «Чудесный вечер для прогулки».

Быстро и молча Франс и Виллемсен снимают с моего фрица всю одежду, словно свежуют дичь. Мой фриц. Их охотничий трофей. Заворачивают подкованные сапоги и фуражку в форму, так что получается сверток. Все это им еще пригодится. Пистолет исчезает в кармане Франса. Затем каждый из них берет фрица за руку, и они стаскивают голое тело с тропы.

Без формы фриц уже не фриц. Туловище и ноги волочатся по земле, он напоминает большого белого зверя с красной спиной. Его лицо повернуто к земле, в которой он исчезнет. Его подтаскивают к свежевыкопанной могиле, сваливают в нее и засыпают землей и листьями. Я заметаю веткой следы, оставшиеся от тела. Франс набрасывает сверху ветки и мох.

– Ты первоклассный мясник, – шепчет Франс Виллемсену, – но, слава богу, для следующего у нас теперь есть пули.

Этот фриц – второй мертвый человек, которого я вижу. Первым была бабушка с отцовской стороны. С ее смертью было трудно смириться. Смерть этого – совсем другое дело, убеждаю я себя. Но перед глазами стоит его лицо. Его лицо с голубыми глазами и широкими темными бровями. Рот с мясистой нижней губой. Его лицо не так уж сильно отличается от лица Франса, Абе или моего отца. Он такой же, как мы. Генрих. Мужчина. Отец. Фриц. Человек.

Хейнци больше не увидит своего отца.

У меня сводит желудок, ко рту неудержимо подкатывает рвота. Я сгибаюсь, и из меня выплескивается поток коричневой жидкости. Но это лицо теперь навсегда останется в моей памяти.

Чуть погодя мы с Трюс едем домой. Франс сказал, уже почти одиннадцать, вот-вот наступит комендантский час: находиться на улице нельзя, нужно торопиться. Сестра крутит педали, я сижу сзади. Две монеты жгут карман моего пальто. Мы молчим, но я не плачу, только дрожу.

Дома я забиваюсь в угол дивана, а Трюс опускает светомаскировочные занавески. Сестра приносит чаю, но я к нему не притрагиваюсь, и она выпивает его сама. Мы вроде бы вместе, но не вместе. Ложимся на кровать прямо в одежде, спиной друг к другу. Как будто нам стыдно. Что-то произошло. Что-то, что оборвало мое детство. Но мы все так же молчим. У нас просто не хватает слов. Засыпаю я только через несколько часов, но, когда просыпаюсь, понимаю, что ничего не изменилось. Мой фриц по-прежнему мертв.

8

– Отличная работа, девочка! – хвалит меня Франс.

Сегодня из мужчин явились всего трое: Сип, Франс и Абе. Ян, как обычно, исчезает, как только мы переступаем порог. Он помогает Франсу, но в нашей группе не состоит.

Абе согласно кивает, пожимает мне плечо, и я непроизвольно улыбаюсь. Трюс бросает мне неодобрительный взгляд, но я и без того уже залилась краской. Пожимаю плечами: мол, не так уж было и трудно. Но предавать кого-то, пусть даже и мерзавца, я больше не стану, никогда.

Нет! Нельзя так думать. Это не предательство, это сопротивление!

Франс кладет в карман брюк рейхсмарки, которые я ему отдала.

– Может, еще пригодятся, – говорит он, пожимая плечами.

Он зажигает самокрутку, тонкую, как соломинка. Под потолком клубится синий дым: и не скажешь, что табак выдают по карточкам. Пепельницы наполнены доверху. Табак, конечно, из окурков: на улице валяется достаточно бычков, чтобы накрутить из них новых сигарет.

– Его сослуживцы, поди, еще и не подозревают, что его прикончили, – говорит Франс.

– Нет тела, – говорит Сип, – нет и возмездия.

– А с собаками они искать не станут? – спрашивает Абе.

Франс качает головой.

– Они ведь не знают, где искать.

– Да хотя бы в том районе.

Франс снова качает головой, и я ему верю.

– Вообще-то, человек умер, – говорит Трюс.

Она сидит на подоконнике в полосе солнечного света и смотрит прямо перед собой. Лицо ее, как это часто бывает, закрытое, строгое.

Сестра обращается ко мне, но я притворяюсь, что не слышу ее. И не вижу. Этот убитый фриц… Не хочу о нем говорить, не хочу ничего чувствовать. Он мертв. Дело сделано. И я отлично сработала.

– Да, это не шутки, – соглашается Франс. – И все же к этому привыкаешь.

Вот как? Интересно, скольких он уже прикончил? Я перевожу взгляд с Франса на Сипа в углу. Тот выворачивает в корзину для белья содержимое черной сумки.

Вины или сожаления я не чувствую, но представить себе, что к этому можно привыкнуть, не могу. Я закрываю глаза – и передо мной возникает тот фриц. Я закрываю глаза – и сегодня превращается во вчера. Он падает, смотрит на меня. Я последняя, кого он видит, его рука выскальзывает из моей. Из спины торчит нож.

Так он, того и гляди, останется со мной навсегда! Нет, не хочу!

Он мертв. Дело сделано. И я отлично сработала.

Но прошлой ночью я видела его во сне и, проснувшись, была почти уверена, что он вот-вот войдет в комнату, вернется, чтобы поцеловать меня и сделать все, что собирался сделать.

– Да он даже не успел ничего почувствовать, сразу дал дуба. – Сип стоит над корзиной, закатав рукава.

– Дубовый аргумент, ничего не скажешь! – бросает ему Трюс.

Мужчины смеются, а до меня вдруг доходит, что Сип прячет на дне корзины сапоги и форму моего фрица. Все это, конечно, пригодится им на очередной акции. Я отворачиваюсь.

– К тому же то был не человек, а мерзавец, – продолжает Франс. Такого рода вещи он говорит часто. – Виллемсен еще сказал: «Свинью зарезать и то труднее».

– А забивать скотину Виллемсену не в новинку, – добавляет Абе.

– Давайте о чем-нибудь другом, – прошу я, но меня, похоже, никто не слышит.

– Моя жена еврейка, – ни с того ни с сего сообщает Сип.

Жена? Может, он шутит? Но Франс с Абе не смеются. Франс сворачивает еще одну самокрутку и кивает Сипу.

– Расскажи им.

Мы ждем, но Сип молчит.

– Ей пришла повестка в трудовой лагерь, – чуть погодя говорит Франс. – Месяц назад. Велено было явиться в школу на канале Вестерграхт. Она, само собой, не пошла. А немцы в тот день устроили облаву. Большую охоту на евреев. Увезли сто семьдесят человек.

Повисает пауза. Мы с Трюс переглядываемся, она нервно сглатывает.

– Да, – наконец говорит Сип. Он стоит, согнувшись, широко расставив ноги, и смотрит в пол. – Они попались – моя жена и наш малыш шести месяцев от роду.

Жена и ребенок? Я во все глаза гляжу на Сипа. На его бычью шею. Ростом он невелик, но крепкий и сильный, как медведь. Мне и в голову не приходило, что у него есть жена и тем более ребенок. Но, если не считать старика Виллемсена, никто из наших парней не похож на отца семейства.

– Я думала, – говорит Трюс, – что евреев, состоящих в браке с неевреями, не аресто…

Сип вскидывает на нее широко распахнутые глаза.

– В Германии – нет! – звенящим голосом перебивает он. – А здесь – да.

Он вздрагивает, словно сам испугался своего гнева. Делает выдох, медленный, долгий. Его лицо смягчается, и, когда он заговаривает, голос снова звучит глухо.

– Их арестовали и повели в грузовик. Она шла недостаточно быстро. Один из солдат ударил ее сзади по коленям, прикладом. Она упала, лицом вниз. – Сип с трудом сглатывает. – Наш малыш… – выговаривает он, не отрывая глаз от пола, потом умолкает. – Наш малыш…

Мне не хватает воздуха, я перестаю дышать. Мы все перестаем дышать. Даже гипсовый бюст на подоконнике.

– Малыш… – потухшим голосом повторяет Сип. И снова замолкает.

Я не отрываю взгляда от его перекошенного лица. Зажмурившись, он продолжает:

– Я был на работе. Все это мне рассказали позже. Соседи.

Я не знаю, что сказать. Никто не знает. Тишина стеной стоит между нами.

– А твоя жена? – в конце концов спрашивает Трюс, самая смелая из нас.

– Ее отправили в Вестерборк. Я ездил туда. Ее там уже не было.

– Но что… куда… – подбирает слова Трюс. – Куда она…

– Ее увезли, – снова перебивает Сип. – Все исправно зарегистрировано в журнале: в какой день, когда, в каком вагоне.

– И куда же ее отправили? – Трюс напряженно смотрит на него.

– «В трудовой лагерь А.». Больше мне ничего не сообщили. Я вырвал этот чертов журнал с этими аккуратными записями у них из лап, но больше там ничего не значилось. Только «А.».

– Трудовой лагерь… – повторяет Абе. – Но что это за место?

– Да почем я знаю! – Сип сжимает кулаки. – Но уверен, хорошего ждать не стоит.

Я не могу оторвать от Сипа глаз. Он стоит перед нами, широко расставив ноги, несгибаемый, как дерево. «Ему пришлось пережить такое», – думаю я со смесью страха и уважения. Его жена, ребенок… Всего месяц назад!

Абе скатывает самокрутку, протягивает ее Сипу и крепко хлопает его по плечу.

– Дружище! – только и говорит он.

Франс пристально смотрит на меня и на Трюс.

– Вы должны хорошо понимать, на что способны нацисты. Сострадание, чувство вины – все это чушь. Мы должны делать то, что должны.

Его глаза блестят. Я киваю. Он прав. Конечно, прав. Вдруг становится ясно: законы жизни поменялись. Знать-то я это знала, но сейчас эта мысль полностью захватывает меня, разрастается до размеров комнаты. Франс прав. От чувств не отмахнешься, как от назойливой мухи, но они не должны стоять у нас на пути. Сейчас война, и все по-другому.

– А что, если те солдаты из ресторана меня узнают? – спрашиваю я.

– Пока держись оттуда подальше. Приезжай сюда другой дорогой, – советует Франс. – Не рискуй понапрасну.

И тут он объявляет: мы должны устранить еще одного такого типа.

– И займется этим Трюс.

9

Несколько недель спустя я стою, прислонившись к дереву на окраине лесопарка Харлеммерхаут. Велосипед я оставила на Вагенвег, на замкé, подальше от чужих глаз. Мой собственный велосипед! Его раздобыл Абе, без колес мне теперь не обойтись.

Внутри у меня все трепещет в предвкушении новой акции. Я думаю о сегодняшней «мишени». Этот фриц слишком уж наловчился перехватывать шифрованные сообщения английских радиостанций. А затем устраивать ловушки для подпольщиков, на побережье, куда они приходят забрать сброшенное парашютистами оружие. Оружие, в котором крайне нуждается Сопротивление.

Трюс надела блузку, выгодно подчеркивающую грудь, но от каблуков и макияжа отказалась наотрез.

– Немцы этого не любят, – заявила она на сегодняшнем сборе в штаб-квартире.

– Выходит, что-то общее у тебя с ними все-таки есть, – пошутила я.

– Да, – рассеянно отозвалась Трюс, рассматривая себя в зеркале у входной двери, – я настоящая «немецкая подстилка».

«Будто саму себя уговаривает», – подумала я тогда. Но в ее бесстрастном голосе не слышалось убежденности. Она вела себя странно, словно очень сосредоточенно о чем-то думала.

В семь вечера Трюс вышла из дома на Вагенвег.

Мы с Франсом и Сипом на всякий пожарный заняли наши места уже в восемь, хотя не исключено, что сестра с фрицем появятся здесь только в десять. Но и тогда у нас будет предостаточно времени, чтобы убраться отсюда до одиннадцати, до комендантского часа. В Амстердаме он теперь начинается аж в восемь вечера – немцы решили наказать город за успешные операции подпольщиков. Удачно, что у нас не так!

Луна сегодня почти полная, ночь ясная. Наверняка еще можно чуть размять ноги, пройтись туда-сюда по тропе. Моя единственная задача – убедиться в том, что Трюс с фрицем свернули на правильную дорожку. Если нет, я должна один раз коротко свистнуть, предупредить Франса.

Трюс сейчас сидит в том ресторане. Одна как перст. За столиком у затемненного окна, представляю я себе. Может быть, за нее поднимает тост группа солдат. Möchtest du etwas trinken? Ach, wieso denn nicht? Komm mal her, Sie sind ja ein hübsches Mädchen[29]. Угрюмый взгляд Трюс наверняка способен удержать на расстоянии целый батальон. А что, если она приглянется кому-нибудь из старших офицеров, но не нашей «мишени»? Что тогда? Франсу легко говорить, но план может сорваться в любой момент.

Нет, не стоит так думать. Все пройдет хорошо. «Мишень» зайдет в ресторан, в одиночку, без товарищей – да, так было бы лучше. Трюс улыбнется ему. Не слишком вызывающе, не слишком заметно и не слишком радостно – этакой застенчивой полуулыбочкой. Отлично, так и надо. Собственно, по-другому улыбнуться мужчине сестра не способна. Не надо ей упирать руки в боки, подмигивать, корчить из себя киношную Веру. Вот сидит девушка, одна, в облегающей блузке, застенчиво улыбается. Этого должно хватить.

Уже стемнело. Вряд ли Трюс с фрицем появятся сейчас, но кто знает? Я прижимаюсь спиной к толстому стволу, как велел Франс, и проверяю, не видать ли меня с улицы. Больше пост покидать нельзя. Нельзя ходить туда-сюда, нужно оставаться в тени дуба.

Вечер кажется бесконечным. Если не обращать внимание на шум проезжающих немецких автомобилей, на улице тихо. Изредка мимо группками проходят солдаты. Проезжает одинокий велосипедист. Но Трюс все нет и нет. Небо из серо-голубого становится темно-серым. Свет больше нигде не горит. Наступила ночь, влажная и прохладная.

Вот бы меня сейчас увидел Петер! Какое восхищение загорелось бы в его глазах! «Таких девчонок, как ты, я больше не знаю, ни одной, – сказал бы он. – Ты особенная». И притянул бы меня к себе и поцеловал. Я вздыхаю и снова вспоминаю о Трюс, которая по-прежнему где-то пропадает. Она как охотничья собака, которая должна загнать фрица в лес, привести к охотнику, к охотничьему пистолету. Неужели у нее не вышло? Или фриц так и не показался? Но и тогда ей пора бы уже быть здесь. Часы где-то неподалеку уже пробили десять, с тех пор прошло время. Официант вот-вот прокричит: «По последней!» Официант… «Эй, а не та ли ты штучка, что сидела здесь без денег с сестрой?» Нет, с подружкой, скажет он. Нас никогда не принимают за сестер. «Это ведь ты, не так ли? А подружка твоя заходила на прошлой неделе. Ушла под ручку с эсдэшником, и он больше не возвращался. Интересно, почему? Не знаешь? Конечно, знаешь. Будет лучше, если ты объяснишь это СД. Нет, никуда ты не пойдешь. Подождешь здесь, за тобой скоро приедут».

Уже, должно быть, почти одиннадцать. Я заставляю себя дышать спокойно. Трюс найдет, что ему ответить. Моя сестра за словом в карман не лезет. Но она должна появиться, прямо сейчас.

Мысли не остановишь. Отвлечься мне тут не на что, вот разве что хочется по-маленькому. Сил нет как хочется.

Вдруг в поле моего зрения возникает парочка, они идут рука об руку. Не идут – прогуливаются, черепашьим шагом. Старички, наверное. Хотя нет… Какие старички в такой поздний час? Или это?.. Да! Трюс с этой немецкой свиньей! Наконец-то!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не окликнуть ее. Их шаги звучат приглушенно, как и голоса. Будто Трюс не хочет, чтобы мы ее заметили, но это, конечно, ерунда. Я еще крепче вжимаюсь в дуб, пытаюсь разглядеть их между деревьев. Они бредут по тропинке, по которой в прошлый раз шли мы с… По правильной тропинке. От меня ничего не требуется. Только ждать. Фриц, взяв сестру под руку, шагает навстречу смерти.

В туалет. Мне надо в туалет. Не думать об этом.

Мысленно я шагаю рядом с Трюс. Углубляюсь в лес. Напрягаю слух. Жду того, что должно случиться. Замираю, услышав голос. Тот же голос. Те же слова. «Здесь частная собственность! Verschwinden Sie, sonst informiere ich Ortskommandant Freude[30]». Неразборчивый ответ. Я считаю. Три секунды. Гремит выстрел. Сценарий мне знаком, но все-таки я съеживаюсь в комок. Зажмуриваюсь. Сжимаю кулаки. Чувствую, как из моей ладони выскальзывают длинные пальцы.

Проходит целая вечность. Что они уже успели? Раздели тело, утащили с тропы, закопали. Теперь должны прийти за мной. Я дрожу, стараюсь не забывать дышать. Я все еще невидима? Да, у дерева меня не заметить. Сколько прошло времени? Сколько понадобилось Франсу и Виллемсену в прошлый раз, чтобы похоронить «мишень»? Понятия не имею. И сколько я тут жду – тоже. Нужно набраться терпения. Ждать. Мы так договорились. Трюс придет за мной, и мы вместе поедем домой. К маме. Она дома. Мама согреет нам молока, обнимет, утешит.

На улице тихо, только изредка слышны автомобили. Это немцы. По этой дороге они въезжают в Харлем.

Холодает, лицо обдувает ветер. Мне нужно в туалет. Очень нужно. Я немного сползаю вниз по стволу дерева, но лунный свет тут же выхватывает мои белые коленки. И как раз в эту минуту у обочины с громким скрежетом тормозит немецкий грузовик. Из кузова выпрыгивают человек пять солдат и два лающих пса. Я тут же выпрямляюсь, прижимаюсь к стволу. Солдаты освещают прожекторами землю. И начинают двигаться в мою сторону. На деревьях пляшут призрачные отсветы. Псы заливаются лаем. И я не выдерживаю. Теплая струйка вытекает из-под подола, ползет по ногам.

Солдаты разворачиваются, возвращаются к дороге и запрыгивают обратно в грузовик. Зажигаются наполовину заклеенные фары, машина едет дальше.

А я плачу, беззвучно. Я не хочу плакать. Плачут дети, я – никогда. Но я плачу.

Трюс, где же ты?

Не может быть, чтобы так долго никто не шел! Неужто успех так вскружил им голову, что они забыли про меня? Ну так теперь-то должны были вспомнить! Наверняка прямо сейчас и вспоминают, как же иначе? Обязательно вспоминают. Но… скорее всего, уже начался комендантский час… Пробило одиннадцать. Теперь за мной не придут, а я… я не осмелюсь сама пойти домой, даже прячась в тени деревьев и домов. На улицах патрули. Что, если меня остановят? Что я скажу?

Я не могу уйти.

Время идет. Уже поздно. Слишком поздно. Я вслушиваюсь в тишину – ничего, только ветер в вершинах деревьев. Я слушаю свое дыхание, шум крови. За мной уже не придут. Про меня забыли. Не в силах в это поверить, я невидящим взглядом всматриваюсь в ночь. Я одна. Ноги мокрые и холодные, мышцы онемели, их покалывает. Я не могу уйти.

Я одна.

«Мама!» – в мыслях зову я. Но мамы здесь нет. Я проваливаюсь в тишину. Темные деревья вырастают на глазах. Каждое – исполин. В стволах проступают лица, глаза. Деревья таращатся на меня. А я становлюсь все меньше. Жмусь к стволу, как дрожащий лист. Страх – это чудовище. И мама его не прогонит, как прогоняла раньше чудищ из-под кровати.

Не успев задуматься, я срываюсь с места и ныряю под куст. Ветки цепляются за гольфы, но я хотя бы спаслась от деревьев и могу сесть. И тут я замечаю, что по тропе вдоль леса идут солдаты. Я замираю. Один из них останавливается помочиться. Он меня видит? Нет, я невидима.

Они смеются, кричат, поют, проходят мимо.

Звезды на небе сменяют друг друга, их становится больше, потом меньше. Я тру глаза. У меня что-то со зрением. Не терять голову. Думать. Я пытаюсь думать о том, что чувствую, подобрать подходящее слово. Это не страх, нет. Хотя, конечно, и он тоже, но это чувство больше, намного больше. Меня покинули. Я чувствую себя покинутой. И увязаю в этом слове, как в грязи.

Кладу голову на колени, веки тяжелеют, и я ненадолго забываюсь сном. Совсем ненадолго. Рывком просыпаюсь от какого-то звука. В траве что-то шуршит. Какой-то треск, прямо за моей спиной. Ветка. Хрустнула под чьей-то ногой? Или показалось? Я ничего не вижу, но опять закрыть глаза боюсь.

Мне вспоминается песенка, которую иногда поет мама, я мысленно напеваю ее: «Завтра будет лучше, лучше, лучше. Завтра ты с улыбкой встретишь новый день. Завтра…» Забыла слова. Надо подумать о чем-то другом. И я думаю о Петере.

Если я сегодня умру, этого будет жальче всего. Петер. Даже в мечтах мы не будем вместе, ведь мечты умирают вместе с тобой. Я так ни разу и не потанцевала с ним. Так и не подарила ему свою любовь. «Подарила любовь» – как красиво звучит! Я не хочу умирать, не подарив никому свою любовь.

Петер… Он как сахарная вода на языке. Фантазия. Тот фриц – единственный, кто трогал меня, кто меня целовал. Это было на самом деле. Всамделишней не бывает. Я вижу его перед собой, его лицо. Не отдельные части, а все лицо, полностью: приветливое, страстное, раздраженное, жесткое, властное. Я закрываю глаза, но не засыпаю – страх не дает. Он выглядывает из-за каждого дерева, шуршит в кустах. Звуки ночи мне незнакомы. Здесь мне не место.

Ночь больше меня, она тянется бесконечно. Где-то вдали мир продолжает вертеться, позабыв обо мне. Я маленькая. Я – ничто. Мир далеко, мне до него не добраться.

Время останавливается,

время

замирает.

Ночи

все

нет

конца.

Я больше никогда-никогда-никогда не хочу оставаться одна.

10

Наконец восходит солнце. Ночь бледнеет, и мир снова возвращается на место.

– Ах, девочка моя! – восклицает мама, когда я с первым светом прихожу домой.

Она притягивает меня к себе, обнимает. Мои руки безвольно висят, я просто стою и молчу. Мама помогает мне снять грязную одежду, приносит пижаму и укладывает в постель. Пока она возмущается, как это Трюс осмелилась явиться домой без меня, я сворачиваюсь зародышем и засыпаю.

Будит меня яркий свет, заливающий комнату. И Трюс, которая топает по дому с тазом стираного белья. Я выхожу следом за ней на задний дворик, толкаю в плечо.

– Эй!

– И где ты была?! – накидывается на меня сестра.

– Я?! Где была я?! Вы что, и впрямь про меня забыли?

– Забыли?! Ты должна была пойти домой, черт тебя подери!

– Ты должна была меня забрать!

– Нет!

– Да!

– Ты должна была пойти домой. Как только я с… как только мы пройдем мимо.

– Нет! Мы же договорились, что…

– Мы договорились, что ты пойдешь домой, как только увидишь, что я с этим… иду по правильной тропе.

– Ничего подобного!

– Именно так!

– Франс сказал…

– А ну заткнись! – обрывает меня Трюс. – Никаких имен! – Она внимательно оглядывается по сторонам. – Я чуть с ума не сошла от беспокойства. Прихожу домой, а тебя нет!

Может, мне нужно было просто встать и уйти оттуда? Я набираю в легкие побольше воздуха, готовясь к атаке. Мне хочется задать ей жару, но по ее напряженному лицу видно, что она расстроена. Под красными глазами залегли темные круги. И я спрашиваю, как все прошло с фрицем, хотя и не уверена, хочу ли это знать. Не хватало еще, чтобы у меня в голове поселился второй немец!

Сестра прикладывает палец к губам и сердито хмурится: нельзя же об этом на улице, тупица. Я сажусь на ступеньку черного хода и смотрю, как она развешивает белье. Путается в простыне, которая волочится по плитке двора, и наконец косо пристраивает ее на веревку. И вот развешено все, в том числе и моя вывернутая наизнанку юбка, и мы возвращаемся в дом.

– Ну так как? – спрашиваю.

– Я сказала маме, что ты осталась ночевать на Вагенвег. Она, конечно, не поверила. Никогда еще так на меня не сердилась.

– Ах ты бедняжка! – язвлю я. – И все-таки как все прошло с фрицем?

Трюс зачем-то оглядывается. Мама ушла за покупками, о чем сестре прекрасно известно.

– Ну? – Я не отстаю.

– Прекрасно, лучше некуда.

Она легонько постукивает пустым цинковым тазом себе по коленкам. Я больно шлепаю ее по плечу. Трюс поднимает глаза, пожимает плечами.

– Ладно. Мы с ним… довольно приятно поболтали, – осторожно говорит она. – Он был со мной очень мил.

Очень мил? Приятно поболтали? Я сверлю ее свирепым взглядом. Выходит, она отлично провела вечер, а меня бросила?

– Как ты его соблазняла? Как заманила в лес?

– Предложила пойти куда-нибудь, где можно будет спокойно поговорить.

Я потрясенно молчу. Вот, оказывается, как можно было!

– Да ладно тебе! – наконец говорю я, складывая руки на груди. – До леса не так уж и близко. И он пошел, чтобы поговорить? О лесных цветочках? А тебя и пальцем не тронул?

– Вообще-то, я этого не сказала! – огрызается Трюс. – Он же мужик, сама знаешь, какие они! – Ее щеки пылают. Трюс теребит подол юбки – она часто так делает, когда ей не по себе. – Было страшно. Плохо. Но теперь все закончилось, и я больше не желаю об этом говорить.

– А я не желаю ничего знать, – зло бросаю я.

– Ну и отлично, – бурчит Трюс.

Конечно, то, что я не желаю ничего знать, – неправда. Чего я желаю, так чтобы ничего этого не было. Нет, не так! Чтобы это произошло с фрицами – да, но не с нами. Потому что с нами тоже кое-что произошло. Но как выразить такие вещи словами?

Я искоса смотрю на Трюс, которая прячет таз за занавеску под раковиной: ее лицо на замке. Нужно просто перестать об этом думать. Фриц мертв. Дело сделано.

Лишь позже до меня доходит, что «милый» фриц, пожалуй, куда хуже злого.

* * *

Рассевшись вокруг стола в штаб-квартире, мужчины обсуждают, как раздобыть распределительные карты и продуктовые карточки для тех, кто прячется от немцев, и для себя. Без распределительной карты не дают карточек продуктовых, а без них теперь почти ничего нельзя купить.

Франс оборачивается к нам с Трюс. Мы – уже помирившись – вместе полулежим в широком кресле. Много недель Франс занимается подготовкой налета на распределительное бюро – ведь тем, кто скрывается, карточек не выдают.

– После этой операции, – говорит он, – мы выдадим вам оружие и научим стрелять.

– Но… что, если те солдаты из ресторана узнают меня или Трюс? – испуганно спрашиваю я.

– Да, что, если они обыщут нас и найдут оружие? – вторит сестра.

Франс молчит. Тео дружелюбно кивает ему.

– Повторять ваши акции мы пока не будем, – говорит Франс. – В виллах неподалеку слышали выстрел, и теперь лес патрулируют солдаты. На ближайшее время у вас другая задача – организовывать удостоверения личности.

– Организовывать? – недоумеваю я.

– Тырить, – объясняет Трюс. – Тибрить.

Тео кашляет.

– А в районе ресторана пока не показывайтесь, – добавляет Франс.

Тео снова кашляет, не отрывая взгляда от Франса.

– Да что такое-то? – спрашивает Трюс. – Чего вы чудите?

– Скажи им, – говорит Тео.

– Да… э… – тянет Франс. – Вас видели.

– Видели?

– Мой человек в полиции передал: известно, что оба фрица ушли из ресторана с девушками. – Франс поспешно добавляет: – Но это нестрашно. Ни ваших примет, ни вообще никаких наводок у них нет.

– Ах, какое облегчение! – усмехается Трюс. – Но что, если солдаты опознают меня или Фредди?

– Скажете, что вы ни сном ни духом. Немного пообжимались да разошлись по домам. В общем-то, примерно так все и было.

– Примерно, – зло бросаю я. – Только я-то с ним не обжималась! Это фриц… он сам…

– В полицию обратились их сослуживцы, – вклинивается Трюс. – Значит, следователи не думают, что эти двое нашли себе по девчонке и укатили в Гонолулу.

Я прыскаю. Но Трюс не до смеха.

– Они вполне могут объявить в розыск девочку с косичками, – говорит она мне.

– Прежде чем зайти в ресторан, я их расплела.

– Chapeau![31] – восклицает Франс.

– Чего-чего?

– Поверь мне, все хорошо, – заверяет он. – Но повторю: того ресторана пока лучше избегать.

Старик Виллемсен в знак утешения кладет руку мне на плечо, обдает прокуренным дыханием.

– Не беспокойся, девочка. Тéла им не найти. Мы не оставляем следов.

11

– Это мой велосипед!

Я сижу на каменной оградке на площади Гроте Маркт, жую морковку на бледном декабрьском солнышке. А тут эта девчонка. На вид лет двенадцати. Разглядывает мой велосипед. Проходит мимо, поворачивает голову, снова изучает его и возвращается.

– Он мой! – со смесью возмущения и удивления восклицает она.

Я покрепче сжимаю в кулаке ключ от замка, делаю вид, что не слышу.

– Полиция! – вопит девчонка.

Хвостик на ее голове невинно мотается из стороны в сторону.

О нет! Неподалеку и правда идет полицейский, ведет рядом служебный велосипед. И девчонка бросается к нему.

Ох, и как только Вигер с Абе додумались отдать мне велик, который стащили в Харлеме! Не раздумывая, я запихиваю в рот остатки морковки, вставляю ключ в замок и срываюсь с места. Изо всех сил крутя педали, сворачиваю на соседнюю Зейлстрат.

– Там! – звенит у меня за спиной голос девочки. – Вон та! С косичками!

Две проходящие мимо женщины зыркают на меня, будто я обычная воришка. Одна из них пытается ухватиться за мой багажник. Поздно! Сзади доносится ее крик:

– Ворюга! Бандитка!

«Это для Сопротивления, – мысленно напоминаю я себе. – Этот велосипед – для Сопротивления!» Но моим преследователям этого не объяснишь. Остается только прибавить скорость.

Я петляю между прохожими. Ору: «Посторонись!» Меня осыпают руганью. В конце Зейлстрат я оборачиваюсь. Полицейский все-таки пустился в погоню. Ха! Я-то быстрее! Вывернув на Брауэрстрат, снова оглядываюсь. Он совсем рядом, метрах в шести! Да отцепись же! Скорее вперед. Я еще быстрее кручу педали. Нужно убраться отсюда. В переулки – в один, другой. Эйндрахтстрат. Ост-Индская улица. Еще какая-то. Подошвы ботинок слетают с педалей, я скольжу, едва не падаю, восстанавливаю равновесие и перестаю оборачиваться, чтобы не терять времени. Въезжаю в наш район. Нет, не туда! Поздно. Только не на Оликанстрат! Не подумав, я сворачиваю и въезжаю на Брауэрстрат. О боже, братья Петера! Играют с деревянной юлой. Хоть бы не обратили на меня внимания! Хоть бы промолчали! Вот уже бакалея Петерова отца! Дверь открыта, на пороге серая кошка. Прямо с велосипедом я влетаю внутрь, кошка отскакивает, переднее колесо утыкается в мешок картошки. Кошка выгибает спину и шипит.

– Можно я здесь спрячусь? – задыхаясь, кричу я.

Петер. Повезло!

– Велосипед…

Петер выпускает из рук какую-то коробку, бросается ко мне, хватает велосипед, неловко проталкивает его через магазин к черному ходу и исчезает с ним где-то во дворе. Наверное, отвел в сарай. Только теперь я замечаю бакалейщика: он неподвижно стоит за кассой. Сверлит меня мрачным взглядом.

– П-прошу прощения, – бормочу я, распуская косички, и протискиваюсь к нему за прилавок.

– Наглая до кончиков ногтей и сама не подозревает об этом, – говорит он, будто меня нет рядом.

Я хочу возразить, но он разворачивается и выходит из магазина вслед за Петером.

Я стою за прилавком, волосы распущены, ни жива ни мертва, а полицейский тем временем медленно ездит туда-сюда по улице. Кошка снова уселась на пороге и мяукает, будто хочет меня выдать. Полицейский внимательно озирается. Его взгляд неузнавающе скользит мимо. И вот он уезжает.

Я облегченно выдыхаю.

Петер возвращается и встает рядом со мной за прилавком.

– Папа остался сзади, на складе, – заметив, что я ищу бакалейщика взглядом, успокаивает он меня. Потом подбоченивается и наигранно строго спрашивает: – Так-так… Велосипеды, значит, воруем, да, Фредди?

Я смеюсь. Не могу ничего с собой поделать.

– Мне его подарили, – честно отвечаю я.

– Хорош подарочек! – Теперь тон у него уже не шутливый, а скорее циничный.

– Пф-ф! – Улыбка сползает с моего лица. – Сдавать евреев можно, с этим полиция не борется – даже наоборот. Зато кража велосипеда – всем преступлениям преступление!

– Да я ж не про то, – отзывается Петер. – За великом я пригляжу.

Он заглядывает мне в глаза и берет мои руки в свои. Берет мои руки в свои. По телу пробегают мурашки.

– Ты хоть осторожна? – спрашивает он.

– В смысле? – Мой голос звучит странно. Я нервно сглатываю. Мой Петер, так близко!

– Да ладно тебе!

– Я ничем таким не занимаюсь!

Петер выжидающе смотрит на меня.

– Ты мне не доверяешь? – спрашивает он.

Я отвожу глаза. Как бы я хотела все ему рассказать!

– Да разве в этом дело? – бормочу я. – Если ты ничего не знаешь, то и рассказать ничего не сможешь, даже под принуждением. Тебе, конечно, опасаться нечего, ведь я ничем таким не занимаюсь, так что и говорить не о чем. Но… в общем… вот так… – запинаюсь я. – Это ради твоей же безопасности.

Из его взгляда исчезает восхищение, которое мелькало в нем раньше.

– Отец говорит, лучше ни во что не лезть.

– Да, конечно, так войны и выигрывают! – Я вырываю руки и кричу: – Не делать выбора – это тоже выбор! Ты тоже за это?..

Петер качает головой.

– Нет, я с ним не согласен. Но ведь можно подождать и…

– Сколько ждать? – Я невольно отступаю назад.

– То, что ты делаешь, – безумно опасно. Ты нарываешься на неприятности. Зачем?

Я потрясена.

– Ты это всерьез?

– Разве такая работа – для девочек?!

– Точно так же думают и фрицы, – с усмешкой говорю я. – Как раз поэтому мы и можем многое сделать прямо у них под носом.

Тем временем кошка, мяукая, вьется у ног Петера. Он молчит.

– Нельзя же допустить, чтобы всех евреев отправили в трудовые лагеря! – горячо продолжаю я. – А это…

– А я-то что могу сделать? – Петер наклоняется и берет кошку на руки, ласково чешет за ухом.

– То же, что и я.

– Да что же? И какой от этого толк?

– Петер! – Я дотрагиваюсь до его руки. – Давай со мной!

– Если ты сиганешь в канал, я тоже должен за тобой прыгнуть?

Представляю себе эту картину. А что, было бы здорово! Захотели – поплавали вместе в канале. Но, выходит, Петер не такой, и взгляды у него старомодные. И все же достаточно мне на него взглянуть, как… я вздыхаю.

Слова у меня кончились. Все, чего я хочу, – быть ближе, прижаться к нему. Больше ничего. Но у Петера на руках кошка, и ласкает он ее, не меня. А я просто трусливо стою и молчу.

12

Франс кладет на мою раскрытую ладонь пистолет. Я изумленно разглядываю его. Держать оружие непривычно, страшно. Это просто вещь, уговариваю я себя, но, ей-же-ей, это не просто вещь! Я взвешиваю пистолет в руке. Он маленький и легкий. Коричневая деревянная рукоятка, черный металлический корпус.

– Маузер, калибр 6,35 миллиметра, – говорит Франс.

Трюс он вручает маузер калибром побольше – 7,65 миллиметра.

– Ну и как? – спрашивает он.

Трюс не отвечает.

Рукоятка гладкая, удобная. Я кладу палец на спуск и, слегка рисуясь, говорю:

– В самый раз.

– Да? Тебе удобно? – уточняет Франс.

Я прицеливаюсь, стараясь, чтобы линия ствола совпадала с линией предплечья, как делают в кино. Во мне пробуждается непривычное чувство – власти.

– Играла в детстве в ковбоев? – спрашивает Франс.

– Неа, никогда. А ты?

Франс только улыбается.

Он учит нас стрелять в лесопарке Харлеммерхаут. Вынимаешь магазин, заправляешь в него патроны, ставишь на место, взводишь курок и жмешь на спусковой крючок. Если зайти подальше в лес, никто не услышит. Вместо громкого выстрела, как в кино, раздается глухой хлопок.

Кто бы мог подумать! Вот она я, палю в лесу из пистолета, как ни в чем не бывало! К сожалению, патроны надо беречь. Мы делаем по два выстрела, потом только отрабатываем движения. Притворяемся.

Я чувствую, как все больше отдаляюсь от обычного мира, от каждодневных забот. Знакомого мне мира больше не существует. Но этот – куда более настоящий. Пистолет мне нужен для защиты, но я не дурочка, понимаю, что теперь должна буду участвовать в ликвидациях. «Они не люди – подлецы», – говорит Франс. Верю, он научит меня быть жестче. И я этого хочу. Ведь топтаться в сторонке было бы трусостью? Взваливать на других то, во что мы сами горячо верим? То, что мы, девочки, можем сделать с меньшим риском. Стрелять я учусь быстро, играючи. Похоже, в этом нет ничего сложного.

Франс велит нам стрелять в деревья потоньше, всё с большего расстояния, затем – по движущимся мишеням. Он обматывает длинной веревкой пень и тянет его за собой, а мы с Трюс по очереди пытаемся в этот пень попасть.

– Целься и жми на спуск, – говорит Франс. – Проще некуда.

Он разрешает нам выстрелить еще по разу, взаправду. Я тут же попадаю в цель и победоносно вскрикиваю.

– Повезло! – Франс смеется. – А ну-ка еще разок.

Теперь он двигается быстрее, и я промахиваюсь, раз за разом.

Тем вечером с помощью вспарывателя швов из маминой шкатулки для шитья мы разрезаем в пальто карманы наших пальто и надставляем их отрезами ткани – чтобы помещался пистолет. Сидим рядышком на диване и усердно шьем. Мамы нет, в последнее время она все реже бывает дома. Нам почти ничего не известно о том, что делает для Сопротивления она, но сейчас ее отсутствие как нельзя кстати. Мы хохочем над тем, какими прилежными выглядим – пусть за затемненными окнами нас никто и не видит, – и я смеюсь над Трюс, которая чаще попадает иголкой в собственный палец, чем в ткань. Я забираю у нее пальто и доделываю работу.

В прихожей у маленького зеркала я целюсь в свое отражение. Прищуриваюсь. Грозно говорю: «Нацист поганый!» – и глухо щелкаю спусковым крючком несколько раз кряду, пока не надоедаю Трюс.

На Вагенвег мы учимся чистить оружие, разбирать и собирать его. Тренируемся два часа подряд, снова и снова: вставляешь магазин, имитируешь стрельбу, вынимаешь магазин, снова вставляешь, имитируешь стрельбу, вынимаешь и так далее. Франс хвалит меня за то, как я управляюсь с маузером. «У тебя талант», – говорит он, и меня распирает от гордости. Вот бы рассказать маме! Но что тогда? Станет ли она и дальше закрывать глаза на то, что мы делаем?

Уже без Франса мы с сестрой снова отправляемся в Харлеммерхаут, где по очереди упражняемся в стрельбе с ее нового велосипеда. Завидев «мишень», мы должны повернуться к ней и выстрелить. Опаздываешь – стремительно разворачиваешься на велике, стреляешь – и снова разворачиваешься в сторону отступления. Главное – быстрота и ловкость. Одним плавным движением выхватываешь пистолет и целишься. И надо знать, как движется и поражает цель пуля.

Если поначалу мы были всего лишь приманками, чья задача – привести нацистских монстров на расстояние выстрела, то теперь мы сами станем охотницами. Я наверняка буду не хуже, нет, лучше Вигера или Тео. Даже лучше Яна. Сила и рост не имеют значения. Здесь важны концентрация, скорость, точность и стальные нервы. А потом, в полевых условиях, еще и способность оставаться незаметной. Ха! Никто не обратит внимания на такую девчушку, как я. Я стану лучшей!

Однажды днем в штаб-квартире на Вагенвег, когда мы с Трюс уже собираемся уходить, Франс вдруг вспоминает:

– Тот парень с твоей улицы, что обещал обменять твой велосипед…

Не успел он договорить, как я уже покраснела.

– …долго еще будет возиться? Вскоре он тебе понадобится.

Трюс улыбается.

– Велосипед, – говорит она, надевая пальто, – Франс имеет в виду велосипед, Фредди, не парня.

Я чувствую, как окончательно заливаюсь краской.

Франс берется за ручку двери и испытующе смотрит на меня.

– В Сопротивлении от велосипеда пользы больше, чем от любви, Фредди, – строго говорит он, прежде чем открыть дверь. – Смотри, не подвергай нас опасности.

13

Я осторожно вглядываюсь в витрину бакалейной лавки. Раньше я просто забегала сюда и поднималась по лестнице наверх, на жилой этаж. Теперь сделать это – все равно что прыгнуть в яму, не зная, копошатся ли на дне змеи.

Какая жалость! На месте только отец Петера в коричневом пыльнике, с сигаретой за ухом. Самого Петера нет. Вряд ли бакалейщик меня заметил. Я дохожу до конца улицы и возвращаюсь. Может, Петер уже появился? Но улица не слишком длинная. И в магазине по-прежнему только его отец. Придется зайти. Без велосипеда я как без рук.

– Да? – только и бросает мне бакалейщик.

– Здравствуйте, менейр Ван Гилст! – говорю я. Все-таки мама меня хорошо воспитала.

– Да? – повторяет он.

– Менейр Ван Гилст, а Петер дома?

Бакалейщик скользит взглядом по моему лицу. Недоверчивым взглядом. Раньше он никогда так на меня не смотрел.

– Марк, Тён! – зовет он.

В глубине магазина его младшие сыновья играют на полу c разноцветными глиняными шариками. Мальчишки встают и убегают, видимо на поиски Петера. Их отец продолжает молча черпать из большого таза майцену[32], взвешивать ее и рассыпать по бумажным кулькам. Его лицо заволакивает белое крахмальное облако. Недавно один зеленщик из нашего района заложил свою витрину морковью сверху донизу. Она стала полностью оранжевая[33]. Мы с Трюс и мамой против монархии, но тут мы были на стороне зеленщика. Отец Петера такого не сделал бы никогда. Брюзга, вот он кто.

Я тихонько барабаню пальцами по прилавку. Знает ли уже Петер, что я здесь? В прошлый раз я сбежала, прежде чем он смог меня поцеловать. Вдруг у него уже другая подружка? Такая, как Вера, из тех, что заходит в магазин, покачивая бедрами, хлопая загнутыми ресницами, и отбрасывает назад длинные волосы. Против такой ему не устоять, это точно.

Бабник, кутила. Так мои родственники раньше называли моего отца. Гуляка, бездельник. Веселые слова. Я никак не могла понять, почему взрослые при этом хмурились. Поняла только потом, когда к этим словам добавились другие. Пропойца, забулдыга, лодырь, олух. Петер не мой отец, но на крючок такой вот Веры попадется легко. Ничего не поделаешь, так уж устроены мужчины. Будет разинув рот таращиться на кокетку, а она хрипловатым голосом спросит его: «Сходим куда-нибудь вместе?» И они…

А-апчхи! От майцены щекотно в носу. Над прилавком вздымается белое облако.

Я чувствую на себе раздраженный взгляд бакалейщика. Кашлянув, он говорит:

– Если этот балбес не явится сию же минуту… – Он отворачивается и кричит: – Петер! – Крик переходит в приступ кашля, затяжной, бесконечный.

Петер вбегает в магазин.

– Я был занят, я… – При виде меня его глаза загораются. – Ой, привет! – удивленно говорит он и, подмигнув мне, стучит отца по спине. – Я тут закончу, пап.

Петер встает за прилавок и занимает место отца в белом облаке. Прокашлявшись, бакалейщик открывает выдвижной ящик, вынимает оттуда предъявленные покупателями продовольственные карточки и принимается наклеивать их на лист. Шел бы ты отсюда, думаю я, переминаясь с ноги на ногу.

Заметив, как я кошусь на его отца и на карточки, Петер качает головой и объясняет:

– Получить новые продукты мы можем, только если сдадим все карточки. Иначе никак.

Прямо у дверей останавливается немецкий военный грузовик. Двое солдат выгружают из открытого кузова мешки с мукой. Дверь открывается, звенит колокольчик, и они втаскивают мешки в магазин.

– Ihre Bestellung, Herr Van Gilst[34], – с улыбкой объявляет один из них.

Отец Петера складывается перед ними вдвое, как карманный нож.

– Danke, Herr Foerier[35].

Он протягивает немцам несколько банкнот, и они уходят.

Разинув рот, я перевожу взгляд с мешков на отца Петера, потом на него самого.

– Вы что, закупаетесь у?..

Отец Петера даже не удостаивает меня взглядом.

– Надо ж ему чем-то торговать, – оправдывается Петер.

Так-то оно так. Хотя и не совсем. Я с неприязнью смотрю на бакалейщика. Снова звякает колокольчик, и в магазин входят две пожилые женщины. Отец Петера отряхивает руки о пыльник, снимает его, кладет на прилавок, для Петера, и удаляется наверх.

Я наблюдаю за тем, как Петер достает для покупательниц сухари, хлеб и картошку, вырезает из их продовольственных книжечек карточки, действительные на этой неделе, и принимает деньги. Лицо расслаблено, движения плавные. Все, что он делает, получается у него так красиво – не наглядеться! С тех пор как я поняла, что люблю Петера, я вижу его будто заново. Родинку над бровью, желобок между носом и ртом – все словно в первый раз.

Я улыбаюсь ему. Разве он виноват, что его отец ведет торговлю с немцами?

Дверь за женщинами закрывается, и мы молча провожаем их взглядом. Когда они исчезают из виду, Петер поворачивается ко мне.

– Ты в Утрехте бываешь?

Утрехт… Он что, хочет туда со мной съездить?

– Да нет, ни разу не была, – отвечаю я.

Почему именно Утрехт? И разве отец его отпустит?

Петер смеется. Настоящим смехом. Не усмехается, как Абе или Сип. Сип рассказывал мне, что его больше ничто по-настоящему не смешит.

– Погоди-ка. – Петер выходит во двор.

Сквозь маленькое окошко я вижу, как он склоняется над чем-то и вскоре возвращается с невзрачным серым велосипедом.

– Я подумал, такой тебе подойдет.

– Очень даже подойдет! – Я принимаю у него велосипед. – Спасибо!

– Достал через знакомых. Из Утрехта.

– Из Утрехта?

Я с сожалением смотрю на велосипед: выходит, Петер вовсе не собирался пригласить меня прокатиться. Нет, конечно нет. Какая же я глупая!

– Смотри. – Я быстро меняю тему. – Я теперь медсестра.

Я показываю ему разрешение на велосипед, которое мне выдал Франс. На нем значится «медсестра» – такую бумагу выдают только тем, кому велосипед необходим для работы.

– Фрицы вводят удостоверения личности, карточки и пропуска, а мы их подделываем, – с гордостью говорю я. – Точнее, не мы, а парни из нашей группы.

Петер улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Он не отводит взгляда. Но что же теперь? Мы молча стоим друг напротив друга. Между нами – велосипед. Если Петер сейчас ничего не сделает и не скажет, мне что, просто уйти? Ну нет!

– Эй, ты же обещал мне сыграть на губной гармошке!

Петер сует руку в карман.

– Она наверху, наверное. В следующий раз.

– Обещаешь?

Он тянется ко мне поверх велосипеда. Я вся свечусь. На этот раз я не сбегу. Его глаза блестят, горят. Его глаза говорят: «Я тебя хочу». И я тянусь к нему и без слов отвечаю: «А я тебя». Его глаза смеются, излучают желание, и на моем лице, уверена, написан страстный, сияющий ответ.

Губы Петера совсем рядом с моими. Я чувствую его дыхание. Но мы не дотрагиваемся друг до друга. Он заглядывает мне в глаза, дразнит, оттягивает момент, и я с наслаждением жду, когда его губы наконец коснутся моих. О страхе и думать забыла. Я вся – желание. Наши губы соприкасаются, мы целуемся. У меня внутри все дрожит. Подкашиваются ноги. Петер. Так много Петера! Он обнимает меня. Я отпускаю руль, чтобы положить руки ему на плечи, велосипед так и стоит между нами.

Этот миг совершенен.

Есть только мы с Петером. Только любовь, которая так наполняет меня, что, кажется, я больше никогда не захочу ничего другого. Только я и Петер. Мы сейчас, как Адам и Ева, единственные люди на земле, наш мир – рай.

Этот миг совершенен.

Тогда почему же?..

Почему сейчас?

Мы не одни. С нами мой фриц. Вдруг мы с ним снова идем по лесу. Его большие лапы сжимают мою грудь, разводят мои руки, его глаза пожирают меня. Я вырываюсь.

– Что такое? – лепечет Петер, как выброшенная на сушу рыба.

– Ничего.

Я смеюсь, мол, все в порядке, и заставляю себя снова прижаться к нему. Я ведь хочу Петера? Нельзя сейчас останавливаться, иначе все испорчу. Кажется, с фрицем я считала до десяти? Значит, сейчас надо до пятнадцати, и помедленней, а он пусть делает что хочет. Только бы все не испортить, только бы не испортить!

Я поднимаю к Петеру лицо, мои губы полуоткрыты. Позволяю ему поцеловать себя, но чувствую, как в рот лезет слюнявый язык фрица. Отвечаю на поцелуй и позволяю Петеру ласкать меня, а сама холодею и перестаю что-либо чувствовать.

Я считаю. На счет три Петер останавливается, отшатывается и внимательно смотрит на меня. Заправляет мне за ухо выбившийся локон.

– Расслабься, – тихо говорит он. Петер. Не немец. Мой Петер.

Я киваю, выдыхаю и опускаю плечи. Но тело помнит прикосновения фрица.

– Того гляди, покупатели зайдут, – шепчу я. – Или твой отец.

– Ну и плевать, – шепчет в ответ Петер. – Ты чего, Фредди, кому из нас сам черт не страшен?

– Понятия не имею.

Петер отпускает меня, прислоняет новый велосипед к прилавку и, когда я уже думаю, что он всерьез хочет продолжить, прямо здесь, в магазине, – он-то ничего не боится, – расплывается в улыбке, обхватывает меня и принимается щекотать, рыча, как медведь. Я подпрыгиваю, потом сгибаюсь пополам. Пытаюсь щекотать его в ответ, но сама изнемогаю от щекотки. Подныриваю ему под руку. Петер пытается меня поймать, но я шмыгаю за прилавок, а он растягивается на полу в остатках просыпанной майцены. Тут же вскакивает и, покрытый белой пудрой, бросается на меня. В этот момент в магазин входит его отец. Мы со смехом выпрямляемся. Петер отдает мне велосипед, а бакалейщик ворчит, что мы как дети малые, даже не способны заменить его в магазине.

– Вы что, в прятки играете? – недовольно спрашивает он.

Я смеюсь. Если бы! Если бы только мы могли играть вместе, как в детстве! Как было бы хорошо!

– В салочки, – отвечает Петер. – Мы играли в салочки. Я водил и осалил ее.

Отец Петера хмурится. Как его не понять? Ребенком меня еще можно было терпеть, но быть девушкой его сына я, дочь безбожницы, коммунистки, конечно, недостойна.

– До свидания, Петер, до свидания, менейр Ван Гилст, – вежливо прощаюсь я.

И с новым велосипедом выхожу из магазина.

14

– Я хочу вам кое-что сказать. – Мама стоит к нам спиной и моет посуду.

Сказать? За ужином она почти все время молчала, белая как мел. Я обмираю: неужто она нашла наши пистолеты? Мне совсем не по душе прятать их от нее, притворяться, что между нами нет никаких секретов. «Кое-что сказать»… Нет, вряд ли она что-то обнаружила или заподозрила – тогда бы она захотела с нами «кое о чем поговорить». Я слегка успокаиваюсь. Перестаю вытирать чашку с фиолетовыми цветочками и жду, что она скажет.

И мама говорит:

– Мне придется уйти в подполье.

Лишь произнеся эти слова, она оборачивается. Со старой щетки для посуды ей на юбку капает вода.

– В СД знают мое имя, мне нужно уехать.

У Трюс в руках последняя вымытая тарелка, она все вытирает и вытирает ее.

– Откуда тебе это известно? И что ты такого натворила? – спрашиваю я.

Мама качает головой.

– Ничего особенного. Работала посыльной. Пыталась помогать тем, кто скрывается от немцев.

– Но почему тебе обязательно надо….

– Не хочу, чтобы они пронюхали о ваших акциях. К тому же им известно, что я прятала у себя людей. И, по слухам, они заполучили список членов компартии. Арестованы уже десятки наших.

– И что их ждет? – безо всякого выражения интересуется Трюс.

– Трудовые лагеря.

Я до боли сжимаю кулаки. Она уезжает, но мы ведь поедем с ней? Почему она этого не говорит?

Мама знает, чтó я чувствую, чтó думаю, слышит мой невысказанный вопрос, но качает головой и швыряет ободранную щетку в раковину.

– Нигде нет места для троих, – мрачно объясняет она и переходит в гостиную. Ссутулившись, опускается на диван и устало вытирает платком пот со лба.

Я не хочу этого понимать, но понимаю.

Подняв голову и заметив, что мы молча смотрим на нее, мама машинально расправляет плечи и похлопывает себе по коленям. Через мгновение мы с Трюс уже сидим у нее на коленках, как в детстве. Еще миг – и мы обе разражаемся слезами. Я подбираю с дивана мамин платок и комкаю его в руке.

– А вы сегодня же вечером поезжайте к тете Лене, – говорит мама. – Оставаться здесь опасно.

Она усиленно мигает, но не позволяет себе расплакаться. Никогда не позволяет. Считает, что от слез толку мало. Но, когда плачем мы, она так не говорит, всегда утешает нас.

– А ты куда пойдешь? – глухим голосом спрашиваю я, уткнувшись лицом ей в шею.

Она не отвечает. Ради Сопротивления я готова на все, но только не без мамы. Если я знаю, что она рядом, мне все по плечу. Губы дрожат от гнева, будто меня предали. Но это, конечно, никакое не предательство. Просто иначе нельзя.

– Если ты уйдешь в подполье, тебе перестанут выдавать карточки, – говорю я и тру глаза. Выдавать перестанут и на нас, но об этом я умалчиваю. – Мы можем тебе поддельные приносить.

Продовольственных карточек вечно не хватает, потому-то мы их и подделываем. Точнее, не мы, а Франс с остальными.

– Ну скажи, скажи, где ты теперь будешь жить? – молю я.

Мамино лицо по-прежнему непроницаемо. Она лишь слегка улыбается, заверяет, что о ней позаботятся, хотя это и очень мило с моей стороны.

– Ты будешь в безопасности?

– Да, моя хорошая.

– А когда мы тебя увидим?

– Это вам тетя Лена расскажет.

– Мы знаем столько тайных адресов! – Я повышаю голос и слезаю с ее колен. – А твой нам знать нельзя! Уж меня-то точно не схватят.

Можно подумать, я выдала бы собственную маму! Мою маму, мою лучшую подругу! Я смотрю на Трюс, которая села рядом с мамой на диван.

– А ты чего молчишь? Ты, что ли, согласна с этим?

Трюс не отвечает. Я вижу, как она украдкой косится на наши пальто, сваленные в углу дивана. Маме достаточно протянуть руку и… Нет, Трюс наверняка опять спрятала пистолеты в диване, под пружинами. Как же меня нервируют все эти секреты!

– Я буду регулярно заходить к тете Лене, – обещает мама. – Кто знает, может, мы увидимся у нее на Рождество.

– Далось мне это Рождество! Разве мы не можем втроем переехать к бабушке в Амстердам? – предлагаю я.

Мама качает головой.

– Ты ведь знаешь, что нет.

Да, знаю. Бабушка прячет у себя людей, евреев, для нас у нее места нет. Петля вокруг евреев медленно затягивается. Два года назад их всех обязали зарегистрироваться. Потом запретили ходить на рынок. Потом в бассейн. На пляж. В рестораны. Чуть больше полугода назад им было велено носить на одежде звезду Давида. А теперь их целыми поездами отправляют в лагерь Вестерборк.

– Хорошенько заботься о Фредди, – помолчав, говорит мама сестре.

Та кивает.

– И что же нам теперь делать? – спрашивает Трюс.

– Идти вперед, только вперед, – отвечает мама. – Вы можете намного больше, чем думаете.

Мама хочет, чтобы мы ушли прежде нее. Провожать нас она не станет – она ведь никогда так не делает, и сегодня не исключение. Мы с Трюс упаковали по небольшой сумке: одна смена одежды, зубная щетка, расческа, удостоверение личности и разрешение на велосипед, – а больше и паковать-то нечего. Ну, если не считать пальто с маузерами в надставленных карманах. И мою жестяную черепашку. Я беру ее с подоконника и бросаю в карман. Она звонко щелкает о пистолет. Я рывком оборачиваюсь к маме: та присела на корточках у шкафа и кладет что-то себе в сумку. Слышала ли она щелчок? Мама оборачивается и грустно улыбается. Нет, наверняка не слышала. И все же я вынимаю черепашку из кармана и водворяю на место. Вместо нее беру с дивана мамин платок.

Мама встает и обнимает нас.

– Будьте осторожны, хорошо? Не уподобляйтесь врагу! Всегда думайте…

– Да, – отвечаю я, зарываясь в ее объятия, – я буду осторожна.

Да, мама, я не стану уподобляться врагу. Да, всегда буду думать своей головой. Я не хочу ее расстраивать. Но в то же время радуюсь, что она умолчала о том, чего нам делать нельзя.

Пистолет оттягивает мне карман. Мама задевает его бедром. Теперь-то она заметит! Теперь-то скажет…

Но миг проходит, а мама молчит. Наверное, не почувствовала.

– До свидания, мам, – каким-то чужим голосом говорю я, когда мама разжимает объятия.

– Поезжайте, мои хорошие, – говорит она, и ее голос тоже звучит странно. – Тетя Лена вас ждет.

Не хочу делать прощание еще более мучительным. Проглатываю слезы, вытираю глаза – и все.

Чуть позже мы с Трюс выезжаем из города. Над нами нависают серые тучи. Когда мы снова увидим маму? Какова вероятность того, что ее арестуют? И что тогда – отправят в немецкий трудовой лагерь, как евреев? Как долго они держат там людей?

А Трюс приняла все как должное, ни словом не возразила.

– Почему ты ничего не сказала? – набрасываюсь я на нее.

– Ты что, не понимаешь? Если бы мама не уехала, в подполье пришлось бы уйти нам. Радуйся, что все вышло наоборот.

Франс действительно уже несколько раз намекал на то, что неплохо бы съехать из дому и ночевать в разных местах. Но я не желаю ничего понимать!

– Радуйся? – кричу я. – Да я просто с ума схожу от радости!

Трюс молча пожимает плечами. С неба начинает падать легкая морось. На следующем повороте сестра говорит:

– Погоди-ка! – Она тормозит и слезает с велосипеда.

Я проезжаю еще несколько метров и останавливаюсь.

– Ну что такое? Поехали!

Трюс медленно подходит ко мне.

– Я еду в другую сторону.

– Да нет, это самый короткий путь, – нетерпеливо отвечаю я. – Давай же!

Дождь усиливается.

– Я с тобой не еду.

– Что?

– Да тише ты!

Я замираю. На противоположной стороне улицы у афишной тумбы стоят двое в черной форме боевиков НСД. Да нет, не могли они меня услышать, и я ведь ничего такого не сказала? К тому же им до нас нет дела. Один макает в ведро кисть и обмазывает клеем тумбу. Другой вытаскивает афишу, прикладывает ее к липкой поверхности и разглаживает. На ней – жуткая дьявольская физиономия. Желтая звезда. Текст: «“ВЕЧНЫЙ ЖИД” – ЭТОТ ФИЛЬМ ДОЛЖНЫ УВИДЕТЬ ВСЕ»[36].

– Какая мерзость! – громко восклицаю я.

Боевики двигаются дальше.

Трюс кладет руки на мой руль.

– Я поеду на Вагенвег. Франс должен подыскать мне другой адрес.

– Нет! – кричу я. – Нет! Ты поедешь со мной!

– Мы… у нас обеих в кармане по пистолету, – тихим, но не терпящим возражений голосом говорит сестра. – Что, если тетя Лена или дядя Кес их найдут?

– Не найдут.

– Я не поеду к тете Лене. Это слишком опасно.

– А с одним пистолетом – не слишком? – огрызаюсь я.

– Тсс! – шипит Трюс. – Да, и с одним слишком. Франсу придется найти другой адрес и для тебя.

– Поедем вместе! Пожалуйста! Спрячем оружие где-нибудь еще! У кого-нибудь из ребят.

– Ты разве не слыхала о гаагской группе, о том, как их сдали? Безопасней укрыться в разных местах. Так говорит Франс.

– Почему ты ничего не сказала при маме? Ты ведь уже давно это задумала, да? А мне, мне когда собиралась рассказать? – Мой голос звучит все громче. – То, что мама уехала, тебе на руку. Так или нет?

– Да не ори ты!

В лицо хлещет дождь. Я умолкаю. Меня распирает от ярости. На послезавтра у нас с Трюс запланирована акция. Важная. Но без мамы и без сестры мне страшно.

Трюс медленно качает головой.

– Ты поедешь к тете Лене. И будешь очень осторожна, – говорит она, вкладывая в эти слова весь свой авторитет.

– Мы должны держаться вместе. Я оставлю пистолет на Вагенвег! – молю я.

Мне прекрасно известно, что Мари Андриссен и его жена этому не обрадуются и что, если меня и вправду разыскивают, пистолет может понадобиться, но мне плевать.

– Тогда я поеду на Брауэрсстрат, в наш старый дом!

– Мама его сдала.

– Ах вот как? Она что, нашла жильцов? Мне и правда никто ничего не рассказывает!

Повисает пауза.

– Послушай, – наконец говорит Трюс, – Франс найдет для тебя адрес, но сейчас тебе непременно надо к тете Лене.

Я твердо ставлю ноги по обе стороны велосипеда и молча смотрю на нее. Я насквозь промокла, но не сдвинусь с места ни на сантиметр.

– Мне очень жаль, Фредди, – говорит Трюс.

Я молчу.

– Давай же! – Она вдруг срывается на крик и машет рукой, словно гонит от себя кошку. – Езжай!

– Иуда! – Я тоже кричу, чтобы не заплакать. – Предательница!

Я отворачиваюсь и все-таки сажусь на велосипед.

– Увидимся завтра, Фредди! – кричит она мне в спину.

В ее голосе сквозит нотка растерянности. Но я не отвечаю, не оборачиваюсь, не машу ей, только кручу педали. Она меня бросила! Домчавшись до конца улицы Зейсингел, я выезжаю из моего района, из моего города и качу вдоль реки Спарне. Лицо у меня холодное и мокрое, словно я плачу. Я думаю о послезавтрашней операции. Мне нужно быть сильной. Сильной.

15

Задание должны были выполнить Абе и Вигер. Не мы. Больше двух недель они следили за передвижениями «мишени». «Мишень» – так называл его Франс. Абе и Вигер выяснили, в котором часу этот Венема выходит из дому, когда возвращается, какой дорогой идет на службу. Они разузнали все, что только можно было разузнать. Но, когда настал день расплаты, оказалось, что мы должны поскорее расквитаться с кем-то другим. С более важной и опасной «мишенью». Планы переменились. Этот предатель уходил безнаказанным.

Трюс нахмурилась и посмотрела на Абе и Вигера, потом на Франса.

– Выходит, этот не такой уж плохой?

– Плохой, конечно! Хотя с виду не скажешь, – отозвался Франс, скручивая папиросу. – Неприметный такой типчик, конторский служащий, прикидывается спасителем еврейского народа.

– А на самом деле?.. – спросила я.

Франс захлопнул табакерку и понизил голос:

– Прячет у себя в доме состоятельных евреев. Сейчас – супружескую пару, из богатеньких. Они выложили последние гульдены, последнюю золотую цепочку, последнюю серебряную ложечку из сервиза. А теперь деньги кончились, и он сдал их эсдэшникам.

– Хорошенькое дело! – возмутилась я. – А потом возьмет в дом новых…

– И это еще не все, – продолжал Абе. – Двоих детей этой пары он тоже сдал. Близнецов пяти лет. Они прятались где-то в деревне. Получил двойное вознаграждение. Семь с половиной гульденов за голову одного еврея. Тридцать гульденов!

– Тогда мы возьмем его на себя, – решительно заявила я. – Пока этот гад еще кого-нибудь не сдал.

Я посмотрела на Трюс, но не поймала ее взгляда. Воздух в комнате синел от дыма, будто спустились сумерки.

– В крайнем случае сделаю все сама, – добавила я.

– Ничего ты сама делать не будешь, черт тебя побери! – тут же рявкнул Франс. – Поняла?

– Мы пойдем вдвоем, – спокойно сказала Трюс.

Последовали инструкции. Исполнителем должна была быть Трюс, я – ее «глазами».

Среда, вечер. Я стою на углу аллеи Олислагерслан. По средам в половину восьмого Венема покидает свой дом на Ван Эденстрат, садится на велосипед и едет по переулку Науэ Гелделозепад в шахматный клуб, который располагается в небольшом зале неподалеку на Олислагерслан. Между четвертью и половиной десятого он выходит оттуда и возвращается домой. Сегодня утром, когда Венема отправился на службу, Абе указал нам его и разъяснил все подробности.

Девять часов. Я болтаюсь на своем наблюдательном посту. Сегодня я заплела косички. С красными бантиками. Может, если мишень не появится, на следующей неделе опять придется здесь торчать. Или если Венема окажется не один. Или если в переулке появятся прохожие. Операция может занять недели. Если «мишень» почует подвох и поедет другим путем, придется разработать новый план.

Ветер, холодно. Я зябко потираю руки и прячу их в карманы пальто. На улице тихо – это хорошо. От меня ничего особенного не требуется. Только внимательно смотреть по сторонам. Если появится мишень, свистнуть в пальцы. Вот и все. По моему сигналу Трюс на велосипеде свернет с Иорденсстрат в Науэ Гелделозепад и выстрелит. Вся операция займет не больше секунды. Затем – уходим. На меня и внимания никто не обратит. Это Трюс рискует, не я. Но она не колебалась. Мы почти ничего не обсуждали, однако я не заметила в ней ни тени сомнения.

Я то и дело тереблю бантики, завязываю один заново, поднимаю глаза… Он! Ну и удача! Венема выходит из здания на Олислагерслан, я узнаю его издали. Он легко запрыгивает в седло велосипеда. Бледный тип с белесыми волосами, ужасно самодовольный. Поди, партию выиграл. Катит в мою сторону, ни о чем не подозревая. Проезжает мимо, но не видит меня. Я жду и, когда он приближается к углу Науэ Гелделозепад, свищу. Резко и пронзительно. Знак для Трюс сесть на велосипед и въехать в переулок. Ее правая рука в кармане пальто, пальцы сжимают пистолет, все готово. Мне точно известно, сколько времени пройдет, прежде чем они с Венемой встретятся. Я тоже сажусь в седло. Надо заглянуть в переулок, проверить, все ли в порядке. Затем поеду по Олислагерслан, поверну в следующий переулок и вон из этого района.

Заглядываю за угол. Вижу Трюс на велосипеде. Венема приближается к ней. Едет по шатким булыжникам мостовой, слегка вихляя. Трюс левой рукой держит руль, правая – в кармане пальто. Оттуда она вытаскивает пистолет.

Целься, стреляй и линяй, вспоминаю я. Так учит нас Франс. Так учит нас старик Виллемсен.

Трюс целится. И… И ничего! Совсем ничего! Осечка! Она снова жмет на спуск, щелчок – и опять ничего.

Венема спрыгивает с велосипеда, разворачивается в узком переулке и бросается бегом. Несется прямо на меня.

Я еду ему навстречу. Лицо у него мертвенно-бледное, словно он видел самого дьявола. И тут он замечает меня. Заглядывает мне в глаза, будто думает, что я могу помочь. В его взгляде читается облегчение. И просьба. И тут его глаза останавливаются на моей руке, на пистолете. На лице – ошеломленное изумление. Моя рука противится, не хочет стрелять, дрожит…

Но я довожу дело до конца.

Венема валится на мостовую, прямо с велосипедом. Кричит. Крик переходит в жалобный стон и угасает. Он теряет сознание. Хрипит, едва слышно. Под головой кровавая лужа. Две дырочки. Одна в пальто, одна во лбу.

Я хочу спрыгнуть с велосипеда и помочь ему… Поднять на ноги…

Голос Трюс:

– Едем! Скорее!

И мы сматываем удочки. Разъезжаемся в разные стороны.

На обратном пути, когда все кончилось, город остался далеко позади и мир кажется мрачным и мертвым, я уже не вижу смысла сдерживать слезы. Я плачу не о Венеме. Хотя, может быть, и о нем тоже, но в первую очередь – о себе. Я будто перестала быть собой.

Будто какой-то кусочек меня остался с ним.

Я еду вдоль Спарне, мимо фабрики Дросте. По длинной пустынной дороге, что ведет в Спарндам, вдоль бесконечной воды. Домой. Нет, не домой – в дом тети Лены. Холодный ветер задувает под одежду. Я едва чувствую его. Просто кручу педали. Как можно быстрее. Какая-то доля секунды – и мир стал другим. Я снова преступила черту, и назад дороги нет.

Нельзя было этого делать. Я ведь и не собиралась?

Не хочу думать о том, что случилось. Не хочу обозначать мысли словами. Но голова лопается от них. Я снова чувствую, как указательный палец правой руки жмет на спуск, вижу, как Венема теряет сознание. Господи! Мне нечем дышать.

Я все кручу и кручу педали. Задыхаясь, с опухшими от слез глазами, сопливым носом, в липнущем к телу платье, я подъезжаю к дому на дамбе, в котором живет тетя Лена.

Мне кажется, тетя Лена похожа на маму. Вопросов не задает, сегодня попросила быть поосторожнее, и все. Словно подозревает, чем я занимаюсь.

Я думала – нет, не думала, была уверена, – что они с дядей Кесом уже давно спят. Иначе не заявилась бы в таком виде. Вхожу – посреди комнаты стоит тетя Лена в длинной белой ночнушке и с масляной лампой в руке. Как привидение. Я хочу прошмыгнуть мимо нее в свою каморку в задней части дома, но она преграждает мне путь.

– Девочка, девочка, – говорит она, подойдя совсем близко, и поднимает лампу, чтобы осветить мое лицо. – Чем же ты занимаешься? Ты ведь еще совсем крошка!

Я не смотрю на нее. Будто стыжусь. Отворачиваюсь, натягиваю рукав на кулак, утираю им сопли и слезы.

– Да, ростом я не вышла, – глупо шучу я.

Голос сел, будто я орала. Разве я орала?

– Если твоя мать не желает знать, что ты вытворяешь, мне об этом тоже сообщать необязательно, – начинает она. – Но…

От упоминания о маме становится только хуже. Я вынимаю из кармана пальто мамин платок и прижимаю ко рту.

– …но, мне кажется, в твои семнадцать ты еще слишком молода, деточка.

Плевать, что ей там кажется.

– Ох уж эта твоя мама! – продолжает она. Мне чудится запах маминого мыла «Санлайт», и я машинально тяну носом. – Она не в своем уме. Вот и с твоим отцом тоже так было… Когда она с ним закрутила, я ей сразу сказала: «Сестра, не твой это тип». Но нет, ей он казался веселым парнем. Веселый, как же! Когда выпьет. А теперь вот это. Вы трое по разным домам. Разве это жизнь, деточка?

Деточка… Даже если бы мне хотелось остаться ребенком, это уже невозможно. Меня начинает бить дрожь. Я не хочу смотреть тете Лене в лицо, но поднимаю голову и смотрю так, словно вижу ее впервые. Держала бы лучше язык за зубами! И на маму она вовсе не похожа. Мама не стала бы ничего говорить, а просто обняла бы меня. Тоска по ней пронзает мне сердце.

Я бормочу, что устала, и проскальзываю мимо. Падаю на кровать в своей каморке, и меня тут же начинает колотить еще сильнее. Ничего не могу с этим поделать. Дрожат лицо, руки, ноги. Кажется, даже желудок с кишками. Я прижимаю скомканный мамин платок к губам. А в это время в голове нудит докучливый голосок. Ты уверена? Мама только обняла бы тебя? Или сразу поняла бы, что ты наделала? И что тогда?.. Сказала бы, что теперь ты ничуть не лучше врага?

Нет! Конечно нет! Я ведь спасла людей. Множество людей!

Но лицо Венемы маячит перед мной, как фотокарточка в рамке. Его бледное окровавленное лицо.

Убить человека – значит связать себя с ним на всю жизнь.

16

Я пыхчу, как паровоз. Пару раз останавливаюсь – пропустить машину, пропустить трамвай – и перевожу дыхание, но, снова сев на велосипед, проезжаю несколько метров, вихляя, как пьяная, пока не восстанавливаю равновесие. Я везу важный груз: в велосипедных сумках – оружейные детали, несколько пистолетов и две ручные гранаты. Еще одна в кармане пальто. Ее мне в последний момент сунул Абе.

– На случай, если остановят, – сказал он и улыбнулся. – А у пистолета осечка.

– Меня не остановят, – ответила я.

За ношение и одного пистолета полагается смертная казнь, но я слишком устала, чтобы беспокоиться: плохо спала. И утро было раннее. Я взяла у Франса нагруженный велосипед, села на него и тут же грохнулась. Франс, Абе и Трюс хохотали, пока я барахталась на спине как черепаха.

– Да, конечно, помогать необязательно, – проворчала я, и Абе быстро поднял велосипед.

Я почувствовала на себе мягкий взгляд Трюс.

– Никто не подумает, что… – Она не договорила. – Тебе по-прежнему не дашь больше двенадцати.

– Ага, спасибо, – отрезала я и потянула юбку вниз. Подгиб я уже отпустила, но она все равно слишком короткая. Выглядит ужасно по-детски. Ткани на новую купить негде, даже будь у нас деньги.

Груз нужно доставить на другой конец города – на улицу Фабрициуса в Старом Амстердамском районе. Поискав какое-то время, я в конце концов нахожу нужный дом. Не останавливаясь, проезжаю мимо и наматываю еще пару кругов – удостовериться, что за мной не следят. Об этом без устали твердит Франс. Нам с Трюс велено всегда добираться на Вагенвег в объезд. Франс не на шутку боится, что за нами проследят, что нашу группу вычислят и арестуют.

Я звоню в дверь и выстукиваю условный сигнал: три раза быстро, один раз коротко. Дверь почти сразу распахивается. Где-то на верхнем этаже пронзительно вопит кошка. Дородная женщина с неприбранными каштановыми волосами окидывает меня взглядом – быстрым взглядом, но я замечаю в нем удивление. Я дала бы ей лет сорок, она мне, наверное, четырнадцать. Женщина молча заводит велосипед внутрь и затаскивает на первые ступени лестницы. Жестом велит закрыть за собой дверь и привязывает велосипед веревкой к перилам – судя по всему, ей это не впервой. Затем снимает с багажника сумки, и мы вместе тащим их вверх по лестнице.

– Анни, – коротко представляется она наверху и протягивает мне руку. – Минуточку. – Она исчезает в кухне, должно быть, чтобы дать успокоительного пинка кошке.

Коридор второго этажа такой крошечный, что я вынуждена шагнуть в темную – шторы задернуты – гостиную. Я переступаю через порог и останавливаюсь у стола. Кошачьи вопли прекратились. Я вытираю капли пота с верхней губы и лба и осматриваю комнату: под потолком коричневые балки, на столе рваная клеенка, на стене огромный деревянный крест. Мой взгляд останавливается на комоде. Там в рамках стоят две семейные фотографии и свадебный портрет. Комод хромает: вместо одной ножки его поддерживает пара кирпичей. В комнате пахнет бедностью.

– Это мы с мужем, – поясняет Анни, вдруг возникнув на пороге. – На той фотокарточке справа.

Ее громкий голос заполняет комнату. К груди она прижимает краснощекого хныкающего младенца.

– Он погиб в драке, – добавляет она.

– В битве при Греббеберге?[37]

Блузка Анни расстегнута. Она прикладывает головку младенца к груди, и он принимается сосать молоко, громко глотая и причмокивая.

– Нет. Просто на улице, – ровным голосом сообщает Анни.

– Фрицы убили?

– Нет, – холодно отвечает Анни и отворачивается. – Сцепился кое с кем у кафе.

– А… – отзываюсь я. А что тут еще скажешь?

За раздвижными дверьми в соседнюю комнату вдруг раздается какой-то грохот. Анни снова оборачивается ко мне.

– Это Браха, еврейка, я ее прячу, – говорит она, указывая подбородком в сторону дверей. – Была профессоршей в университете Лёвена. А теперь просто сидит здесь целыми днями. Уже год. Можешь себе представить?

Я не могу, но киваю.

– Пойди, познакомься, – предлагает Анни. – Я положу Алфье в коляску и поскорее спрячу твой груз. Не знаю, когда за ним явятся.

Анни хочет уйти, но я не двигаюсь с места, и она удивленно вскидывает на меня глаза.

– Ну иди же, девочка, – повторяет она.

Я чувствую, что заливаюсь краской.

– О чем мне разговаривать с профессоршей? – шепчу я в ответ.

Анни разражается громким смехом. У нее не хватает одного зуба.

– Да не волнуйся ты! Развеешь ей скуку – она только рада будет.

Профессорша уже в комнате – худая старушка в бежевом халате, с серыми глазами и вялыми седыми кудрями. Профессоров я раньше не видала, но трудно поверить, что она из их числа. Смотрю на нее как можно равнодушней. Разве я виновата, что так мало ходила в школу?

– Здравствуйте, мефрау, – говорю я и слышу, как сердито звучит мой голос. Ну и плевать! Почему это я должна под кого-то подстраиваться?

– Это вы привезли оружие? – удивленно спрашивает она. – Сколько же вам лет?

– Пф-ф! Восемнадцать, – вру я.

Приятно, что она ко мне на вы.

Старушка явно не верит. Она улыбается и протягивает мне руку. Потом садится за стол. Я все стою.

– Ну что же ты, девочка! – говорит Анни. – Сядь, посиди немного. – Она закрывает за собой дверь.

Я опускаюсь на стул и выжидающе смотрю на старую даму.

– Какая вы смелая! – говорит она с незнакомым акцентом. – Я бы тоже хотела внести свой вклад, но я просто старая, никчемная женщина. – Она снова улыбается.

«Конечно, нет!» – едва не вырывается у меня, но я сдерживаюсь. Может, она и вправду старая никчемная женщина. Профессорша рассказывает, что родом из Бельгии – видно, оттуда и выговор – и что ее муж, «к счастью», умер.

К счастью?! Что ж, умри наш отец, может, мама тоже так бы выразилась. Мне хочется показать, что эти слова меня не шокируют, и я говорю:

– От большинства мужчин и вправду толку чуть.

– Ах, нет! – смеется она. – Он был хорошим человеком. Я хочу сказать: я рада, что ему не пришлось испытать… – она беспомощно всплескивает руками – вот это.

– А… Ну да, конечно, – говорю я. – Тогда хорошо, что он уже умер.

Будь здесь Трюс, она бы пнула меня под столом, чтобы я не порола такую чушь. Пожилая дама опять смеется, у меня горят щеки. Но она продолжает свой рассказ. Две ее дочери тоже в убежище. Связь с ними давно оборвалась.

Говорит она вполне обыкновенно, без мудреных словечек. Может, профессора в Бельгии не такие уж и ученые. Все-таки другая страна. Я рассказываю, что у моей мамы тоже две дочери.

– Да? – удивляется она.

Рассказываю, что больше не живу дома и что это хуже, чем…

– Чем все остальное, – туманно заканчиваю я.

Последние две недели я ночую где-то на севере Харлема в каморке у двух пожилых сестер, у обеих – узлы седых волос на затылке. Перебиваюсь воздухом и человеческой добротой. Ем с ними за одним столом. Иногда, когда становится совсем невмоготу, прошу у Франса денег и карточку-другую.

– Сроду одна в комнате не спала, – говорю я.

«Ночевка в гостях» – вот как Франс это называет. Только вот в случае облавы нужно спрятаться и замести все следы. Но я не очень верю, что к нам нагрянут с облавой. Да и Франс не верит. И все же не советует долго оставаться на одном месте. Тетя Лена, по-моему, вздохнула с облегчением, когда я съехала. Как будто знала, что пускать к себе такую гостью рискованно.

– Как жаль, что вы с мамой в разлуке, – говорит пожилая дама. – Особенно сейчас, когда в вашей жизни столько печалей.

Я поднимаю на нее глаза. Откуда она знает?

– Ну как же… Вы ведь занимаетесь опасной работой, – отвечает она на мой невысказанный вопрос. – Вам, должно быть, нелегко приходится.

– Иногда просто скучно. Болтаюсь дни напролет на одном месте, чтобы выяснить, какой дорогой кто-то ходит. А когда поручений нет, хозяевам по дому помогаю.

– Не бывает, что потом не спится?

– Да вот как раз прошлой ночью, – говорю.

А что, пусть знает. Когда я лежу в постели, то думаю о Ве… о том, последнем гаде. Хорошая была операция, нужная, никаких сожалений… и все же по ночам я вижу его перед собой. Его глаза. А в них – сначала удивление, потом потрясение и, наконец, беспримесный страх смерти. Каждую ночь. Как бы я хотела сбежать от собственных мыслей!

Внезапно меня охватывает неудержимая потребность все рассказать.

Да что это я? Нельзя об этом ни с кем говорить! «Слушай, действуй, молчи», – не устает повторять Франс. Еще в самом начале он предупредил нас: «Никому ни слова! Даже маме. Ясно?» А я тут собралась выболтать все незнакомой женщине?! Я смотрю на нее. На ее исхудалое лицо в бороздах морщин. На ее узкие губы. Она здесь как в тюрьме, она и не может никому проболтаться. Разве что Анни. Если и есть человек, которому я могла бы довериться, то это она, профессорша.

– Никому не рассказывайте то, что я сейчас скажу, ладно? – прошу я.

Глупо, конечно. Можно подумать, она ответит: «Уж лучше молчи. Мне доверять нельзя».

Старая дама касается моей руки.

– Я, хоть и еврейка, все равно что священник – связана тайной исповеди. Исповедник в кутузке. Если хотите, можете спокойно поделиться со мной тем, что у вас на душе.

Я качаю головой – нет, не хочу ничего рассказывать. Слишком я устала, чтобы разбираться в своих мыслях. Слишком устала, чтобы оставаться начеку. Я смотрю мимо нее на стену. На поблекшие серо-желтые обои в цветочек. Внизу, у пола, куда не падает свет, эти цветочки голубого цвета.

– Я ведь никому ни слова, ни разу, – говорю я. – Даже с сестрой мы почти никогда не обсуждаем, что с нами происходит.

И теперь я собираюсь… ей?

Старая дама кивает.

Передо мной вновь всплывает Венема. Мысли разбегаются в стороны. Я слишком устала. И все же начинаю говорить. «Идиотка, – думаю, – ты же ее совсем не знаешь!» Но при этом слышу свой голос:

– Это был не человек, а предатель, подонок, животное. Он лишил себя права на жизнь. Я убила одного гада. Ликвидировала, – исправляюсь я. – Но этим спасла десятки жизней.

Иногда я говорю, а кажется, будто слышу Франса. Повторяю то, что он вечно мне твердит. Слова «убить» или «прикончить» у нас под запретом. Не этим мы занимаемся.

Испугавшись сказанного, я смотрю на старушку. Если я ее и смутила, то она этого не показывает. Только кивает – не в знак согласия, а скорее призывая меня не останавливаться.

И я продолжаю. Потому, что слова рвутся наружу, и потому, что знаю: ей можно доверять. Да, откуда-то я это знаю, и все тут. Не дура же я, в самом деле.

Я говорю, что задание должны были выполнить Абе и Вигер. Что я несу?! Я же выдаю имена! И имя Трюс. Ее тоже! Я слишком, слишком устала. Надо молчать. Меня прошибает холодный пот. Капли сползают со лба и жгут глаза. Я назвала имена! Теперь уж ничего не изменишь. Не думать об этом! Торопливо рассказываю дальше. О нашей мишени, об этом предателе, который хотел четырежды нажиться на своей измене. В присутствии старой еврейки все это звучит еще отвратительней. Она по-прежнему кивает.

Наконец я набираю в легкие побольше воздуха, словно собравшись нырять, и говорю:

– Но я довела дело до конца.

Указательный палец правой руки невольно дергается дважды, будто нажимая на спуск. Я кошусь на профессоршу: ее дыхание участилось, в глазах – тревога, испуг.

Я поскорее меняю тему.

– На следующий день еду я по Вагенвег и слышу, прохожие кричат друг другу: «Впереди патруль!» Я мигом сворачиваю в лес. Отсчитываю деревья вдоль тропинки и закапываю пистолет. Еду дальше – патруль. Мне приказывают расстегнуть пальто – Los, öffnen![38] – и вытащить все из карманов.

Я поднимаю глаза на старую даму.

– А в кармане-то патроны – забыла закопать! Я им и говорю: на улице нашла.

Я опускаю напряженно ссутуленные плечи и смеюсь.

– И ничего! Они подумали: маленькая девочка гуляла, нашла патроны и взяла поиграть. Меня пропустили. Патроны, правда, забрали.

В улыбке дамы читается облегчение. Она кладет худые руки на стол. Морщинистые руки с коричневыми старческими крапушками и голубыми венами. Старше ее я еще никого не встречала.

– Франс потом сказал, что операция удалась на славу.

– Франс? – спрашивает она. – Кто это?

Я молчу.

Зачем она это спросила? Зачем? Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь найти там что-то, кроме дружеского расположения. Нет, больше ничего. Мне почти стыдно за свою подозрительность. Но зачем я назвала его имя? Как у меня язык повернулся?

Я отвожу глаза, но чувствую на себе взгляд старой дамы. Мне все кажется, что она слышит больше, чем я рассказываю. Видит больше, чем показываю. И понимает больше. Мне становится жарко.

– А не слишком ли вы молоды для такой работы? – наконец спрашивает она.

Я удивленно поднимаю глаза. Мама никогда бы такого не сказала! То, что мы делаем, – слишком важно!

– Что за чушь! – горячо восклицаю я. – Я могу заниматься этой работой как раз потому, что молодая. Фрицам и в голову не приходит меня подозревать. Я незаменима!

Пожалуй, благодаря возрасту из меня получился даже лучший боец Сопротивления, чем из мужчин в нашей группе. Они, к примеру, обсуждают каждое решение часами. И в конце концов приходят к тому, что я и думала с самого начала. Часто я первая вызываюсь участвовать в операции. Не потому, что мне так уж не терпится, а потому, что эти бесконечные разговоры просто бесят.

– Вы сталкиваетесь с вещами, с которыми человек вашего возраста сталкиваться не должен, – тихим, спокойным голосом говорит старая дама.

Она улыбается, немного печально. Я очень хорошо ее понимаю, но молчу.

– Люди не должны убивать друг друга, – говорит она. – Вы можете погибнуть.

– В меня еще ни разу никто не стрелял, – возражаю я.

– Никогда не знаешь, что может случиться.

– Если все знать заранее, тогда лучше лежать себе смирно, лишь бы не упасть, – отвечаю я.

Профессорша улыбается уголком рта.

– Вы не боитесь сломаться, – говорит она. – Это прекрасно…

Но она чего-то недоговаривает, в ее взгляде сквозит печаль. Не знаю, о чем она решила умолчать. Я убила человека, и этого уже не изменить, но каждый день я твержу себе, что и не хотела бы ничего менять. Операция удалась на славу. Так считает Франс. И я тоже.

– Не думаю, что смогла бы… – говорит старая дама, – убить кого-нибудь.

– Даже если, ничего не делая, вы были бы в ответе за смерть многих других? – кричу я. – Ведь это тоже убийство?! А ведь вы еврейка! Уж вы-то должны понимать!

Взгляд старой дамы блуждает по комнате, цепляется за фотографии на комоде.

– Как вы стали такой? – спрашивает она.

– Как я такой стала? – сердито переспрашиваю я. – Какой «такой»?

Я возмущенно скрещиваю руки на груди. Уж точно не такой, как враг!

– Вы смелая! – Она убежденно кивает. – Вы невероятно смелая. Как вы к этому пришли? Как занялись такой опасной работой?

Я пожимаю плечами.

– Нас позвали. И я согласилась.

Женщина пододвигает стул ко мне.

– Сяду-ка я поближе, – говорит она… и кладет свою желтоватую морщинистую руку на мою. Ее рука неожиданно мягкая – приятно. Но тут в комнату заходит Анни, и я смущаюсь. Подскакиваю и бормочу:

– Мне пора. До свидания, мефрау.

Старая дама улыбается мне.

– Бомма. Зовите меня бомма Браха.

– «Бомма»?

Похоже на «бомбу».

– Это по-фламандски «бабушка». Можете так и говорить. Бабушка Браха. Вы не против?

– А, понятно, – соглашаюсь я. – Не против. А вы тогда говорите мне «ты».

Бабушка Браха и Анни смеются.

– Девочка, да в Бельгии все обращаются друг к другу на «вы»! – говорит Анни. – Это не значит, что к тебе особое почтение, и не думай.

– Ах да… Все время забываю об этом… – сокрушается бабушка Браха.

Мои щеки горят. Но бабушка Браха, хоть и смеется, явно не считает меня глупой гусыней.

Чуть позже, по дороге в мое новое пристанище, небо кажется более голубым. Пахнет морозом, вокруг воздушный простор, поют птицы.

Я бездомная дворняжка, которая нашла себе новую хозяйку.

17

– Задержись на минуту, – просит Франс после очередного собрания.

Я уже оделась и стою в дверях. За столом – только Тео и он. Старик Виллемсен, Вигер, Румер, Сип и Абе только что ушли. Трюс снова опускается на стул.

– А что такое? – спрашиваю я.

– Ну, как тебе сказать…

Франс косится на Тео, будто хочет дать слово ему, но тот качает головой. Я перевожу взгляд за окно. Из-под мерзлой земли уже пробиваются ранние белые крокусы.

– Вам на какое-то время нужно покинуть Харлем, – наконец выжимает из себя Франс.

– Чего? – Я не верю своим ушам. – О чем ты? Нашел нам задание в другом городе?

– Да! – чуть ли не с радостью подтверждает Франс. – Нужно составить карту аэродрома Твенте[39]. Его расширяют. Англичанам необходимо понять, где немцы хранят бомбы и другие боеприпасы, каково предназначение каждого здания. Тамошним парням-подпольщикам не удается этого сделать, но вам…

– Твенте? – кричу я.

– Перестань, – бросает Трюс Франсу, подпирая руками подбородок. – Просто объясни, что происходит.

Франс вздыхает и обращается ко мне:

– Вас разыскивают.

– Это из-за того Венемы, которого мы… ну, того… – спрашиваю я.

– Чего? – не понимает Франс.

– Ликвидировали. – Я это слово знаю, не дурочка.

– Да, – говорит Франс. – Нашелся свидетель. Помог им составить твое описание. Тебя внесли в розыскной реестр, там ты значишься как «девочка с косичками».

Я падаю на стул, вытаскиваю из кос неглаженые ленточки и распускаю волосы.

– Ну так я не стану больше их заплетать. – Так же я поступила и тогда с фрицем, в ресторане. На операцию я иду с косичками, а после, когда перемещаюсь, расплетаю их. Проще простого. – Подумаешь! Девочек с косичками сколько угодно. Если они всех начнут задерживать…

– Это мы, конечно, учли, – говорит Франс. – Но все же вы нескоро сможете вместе участвовать в акциях…

– А я и не против! – соглашаюсь я, потому что в Твенте ехать точно не собираюсь.

Франс бросает взгляд на Тео.

– Говорят, у них есть ваша фотокарточка, – берет слово тот. Тео говорит спокойно и открыто, как всегда. – Человек Франса в полиции перехватил снимок, но не знает, скольким полицейским его уже показали.

– Надо же… – Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на Трюс. – Или тебе все это известно?

Губы Трюс нервно дергаются.

– Ах вот как! – Я вскакиваю на ноги. – Ты уже знала! И ничего мне сказала! Ты, конечно, опять со всем согласна?!

– Я узнала позавчера.

– Послушай, Фредди. – Франс ставит локти на стол и сводит кончики пальцев. – Нам теперь придется найти другую штаб-квартиру. Съехать от Мари и…

– И куда вы теперь?

– Неважно. – Франс трясет головой. – Если вы сейчас на время уедете, все скоро уляжется. Как только будет безопасно, я подам вам знак. Пошлю зашифрованное сообщение. Что вам можно возвращаться. Шифр из четных чисел означает: опасности нет. Запомнишь?

– Да, я же не идиотка.

– Тогда вы снова сможете нам здесь помогать. Но если ты откажешься, я больше не хочу тебя видеть.

– Что-что? – оторопело бормочу я. – Ты это слышала, Трюс? Слышишь, что он говорит?

Трюс поворачивается к Франсу.

– Мы согласны.

– Вообще-то, половина «нас» не согласна, – заявляю я.

– Я просто не вправе так рисковать, – говорит Франс. – Не могу поставить под угрозу всю группу. Мы пользуемся этим домом слишком давно. А тут еще…

– И куда мы должны ехать?

– Для вас нашли место в Энсхеде, – говорит Тео.

– Энсхеде? – вскрикиваю я. Так далеко от Харлема я еще не бывала.

– Мы поедем на поезде! – радуется Трюс.

В других обстоятельствах меня бы это, конечно, тоже обрадовало.

– И на сколько? – спрашиваю я.

– От силы на несколько месяцев, – заверяет нас Франс.

Он достает из внутреннего кармана бумажник и протягивает Трюс деньги на билеты.

– Опять жить у незнакомых людей! – Я решительно складываю руки на груди. – Ну уж нет!

– Вы будете жить у моих дяди и тети, – объясняет Тео. – Прямая ниточка. Безопасней не придумаешь.

– Вместе? – уточняю я.

– Да, – говорит он, – они готовы принять вас обеих.

Я умолкаю. Несколько месяцев вместе с Трюс. Не переезжать из одной незнакомой семьи в другую, потому что Франсу так кажется безопасней. Не спать одной в темноте. Не бояться снов. Иногда я стараюсь не засыпать, чтобы не увидеть снова того фрица, бесконечно темный лес, Венему. Порой я в ужасе подскакиваю и думаю: ну когда же все опять станет как раньше? Сколько еще мы должны этим заниматься? Иногда по ночам мне кажется, что больше я не выдержу.

Несколько месяцев вместе с Трюс… Отдохнем как следует… Я медленно киваю. Не то чтобы мое согласие что-то решало – все уже решено.

– А чем мы там будем заниматься? Не сидеть же совсем без дела.

Трюс кладет руку мне на плечо.

– Посмотрим, Фред. Найдем вам какую-нибудь работу.

– Да, хорошая мысль, – одобряет Франс. – Но есть и еще кое-что. Как я уже говорил, вам необходимо изучить аэродром Твенте, обозначить на карте всю территорию, расположение зенитной артиллерии и так далее. Тамошним парням никак не удается все как следует разведать, но вам…

– Когда? – спрашиваю я.

– Завтра, – говорит Трюс.

– Завтра? Ну уж нет! Я хочу сначала повидать маму.

И Петера. И бабушку Браху. Мне это важно. За последнее время я несколько раз ее навещала. Нужно сообщить ей об отъезде.

Трюс пожимает мое плечо.

– Позавчера я, как узнала, тут же поехала к тете Лене. Она устроит так, чтобы мама зашла к ней сегодня.

– Сегодня? – Я вскакиваю. – Едем скорей!

Трюс улыбается. Рада, конечно, что я больше не упрямлюсь.

Когда все известные подробности об аэродроме, адрес и фамилия родственников Тео крепо-накрепко отпечатываются у нас в памяти (мы повторяем их бессчетное количество раз, ведь ничего записывать нельзя), мы уходим. Мчимся на велосипедах в Спарндам, так стремительно, будто от этого зависит наша жизнь. Как только колесо велосипеда Трюс хоть на сантиметр вырывается вперед моего, я прибавляю скорость.

Я снова увижу маму!

Я представляю себе: вот она стоит на дамбе, я бросаю велик и, как в кино, кидаюсь в ее объятия. Но, конечно, она не станет поджидать нас на улице. Это может навлечь подозрения.

Мы стрелой проносимся по тропинке вдоль дамбы, кидаем велосипеды у стены и врываемся в дверь. Пробегаем через кухню, влетаем в гостиную.

Мама стоит в глубине комнаты. Так мне кажется. Но здесь темновато, и слышен только голос тети Лены:

– А, девочки!

Я не могу вымолвить ни слова. Губы дрожат. Трюс тоже молчит.

– Я наверх пойду, – говорит тетя Лена.

Только теперь я вижу: это действительно мама. Различаю ее силуэт, а через секунду и лицо. Этой секунды достаточно, чтобы вобрать в себя всю ее фигуру, мысленно приникнуть к ней, словно в предчувствии долгого расставания.

Одной рукой мама обхватывает меня, а второй – Трюс.

– Девочки мои, – хрипло говорит она.

Мама садится на диван, мы с Трюс мостимся к ней на колени, как раньше. И все трое притворяемся, что это нормально. Что мы еще маленькие. Будто нам не девятнадцать, не семнадцать. Будто мы не боимся, что эта встреча может стать последней. Мы крепко держимся друг за друга и просто дышим.

На коротенький миг мне кажется, что былая жизнь вернулась. Мама, Трюс и я.

Потом мама говорит:

– Девочки, я теперь такая худющая, вам придется слезть.

Мы смеемся над ее ногами-палочками. Смеемся над мятой юбкой Трюс и пятнышками грязи на ее белых носках. Мы говорим о войне. Гитлеровская армия проиграла битву за Сталинград в Советском Союзе и отброшена назад в Северной Африке. Все-таки победы немцам не видать! Говорим мы и о евреях. Из лагеря Вестерборк их отправляют в немецкие лагеря. Тео считает, что они не вернутся живыми, но на то он и Тео – вечный пессимист.

И вдруг Трюс сообщает, что нас отсылают в Энсхеде с заданием составить для Сопротивления карту аэропорта Твенте. Это не ложь, просто сестра кое о чем умалчивает. И преподносит все так, будто нам выпал исключительный шанс. Каникулы или что-то в этом роде. Хотя, может, так оно и есть?

– Пять часов езды. Прокатимся, развеемся, оставим все позади, – говорит она.

Мама не отвечает.

– Да, развеемся, – повторяю я.

Мама не спрашивает, для чего нам нужно развеяться. Только кивает и говорит: «Чудесно!» – вот и все расспросы. Я рада. Но в то же время едва не плачу. Она по-прежнему видит нас насквозь, понимает, что мы не во все ее посвящаем. Мама не хочет знать, чем мы занимаемся на самом деле.

С каждым словом, которому мама не верит, она отдаляется от меня все больше.

18

Попрощавшись с мамой, мы с Трюс едем обратно в Харлем. На Лейдсеварт я машу ей, заворачиваю за угол, жду, пока она исчезнет из виду, и торопливо разворачиваюсь.

Не могу не повидаться с Петером перед отъездом.

Только бы застать его! У тети Лены мы пробыли долго, магазин, конечно, уже давно закрыт. Только бы застать! Я очень медленно проезжаю мимо витрины. И да, он на месте, моет весы на прилавке! Его младшие братья перетаскивают на склад коробки. И отец их тоже на месте – вот бы услышал мои мысли и ушел! Смотри, Петер! Посмотри на меня! Да, заметил! Я прислоняю велосипед к витрине, и его лицо озаряет широкая улыбка. Он что-то говорит отцу, снимает пыльник и выходит на улицу. Тут же берет меня за руку.

Из-за того, что фрицы зачем-то затеяли войну, наши мужчины теперь обязаны регистрироваться для отправки на работу в Германию. К счастью, Петер, похоже, не слишком боится, что его заметят. Мы стоим на улице как ни в чем не бывало, близко друг к другу, прислонившись к витрине. К сожалению, прямо на глазах у его отца. Я в расстегнутом зимнем пальто, Петер в рубашке с закатанными рукавами. Встал он неудачно – справа от меня. Я осторожно сдвигаю правую полу пальто назад, чтобы пистолет в кармане не коснулся его ноги.

Через полчаса начинается комендантский час – теперь он с девяти вечера. Задерживаться нельзя, так что я сразу перехожу к делу. Говорю, что увидимся мы теперь нескоро. Что мне надо на время уехать.

– Почему? – недоумевает он. – Боже, Фредди, чем ты там занимаешься?

– Не так громко! – яростно шепчу я.

Мимо как раз проходят две женщины. Петер здоровается с ними. В ожидании, пока они отойдут подальше, мы поднимаем глаза к небу. Там, на большой высоте, в направлении Германии летят несколько американских бомбардировщиков. В последнее время они все чаще показываются даже днем.

– Чем ты там занимаешься? – опять требует ответа Петер, уже спокойнее.

У меня в голове звучит голос Франса: «Никому не рассказывай о нашей работе, не подвергай нас риску!» Я качаю головой.

– Не спрашивай меня об этом.

– Я твой друг, Фредди! Ты что, не доверяешь мне?

– Конечно, доверяю!

Я хочу все ему рассказать. Все, как бабушке Брахе. Но нельзя, особенно теперь. Рассказывать о работе группы – предательство, говорит Франс.

– Я просто делаю то, что от меня требуется. – Я пожимаю плечами, мол, подумаешь! – Я солдат Сопротивления.

– Ты идеальная марионетка Сопротивления. Тебя используют.

– Я участвую в обсуждении, принимаю решения наравне со всеми!

– Ты малолетний солдат, – говорит он, – вот ты кто.

– По-твоему, я ребенок? – Я отшатываюсь от него.

К счастью, он снова улыбается.

– Куда ты едешь?

Я снова приближаюсь к нему, встаю совсем рядом.

– В Эйндховен, – говорю я и чувствую, что краснею, ведь я вру ему, впервые вру. Но, может, он думает, это оттого, что я говорю ему правду, впервые? – Составить карту аэродрома, – добавляю я, чтобы загладить ложь. – Ничего опасного.

Я даже не знаю, есть ли в Эйндховене аэродром. Хотя Петер, пожалуй, тоже не знает.

А вот и нет.

– Аэродром Велсхап? – уточняет он.

Он что, проверяет меня? Впервые слышу это название. Я чувствую, что опять заливаюсь румянцем.

– Э… да… Велсхап.

Мы молча смотрим друг на друга. Я закусываю губу.

– Это правда неопасно? – наконец спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой. Пронесло.

– Похоже, ты отдаешь этой работе много времени, – говорит он.

– Все свое время, – отвечаю я. И это правда. Хотя бывают и дни, когда я часами стою в очереди в магазин, как и все остальные. – А тебя она, похоже, не привлекает, так?

– Политика меня не интересует, ты же знаешь, – отвечает Петер. – Меня интересуешь ты.

Он смеется, гладит меня по руке, так нежно… Аж коленки подгибаются. Пусть мне и не по душе его слова, но я смотрю на его ладонь на своей руке – большую, гладкую, сильную – и таю.

– Ты очень смелая, – говорит Петер. – Но…

– Что?

– Я бы хотел, чтобы ты бросила это дело. Того и гляди, что-нибудь случится. Ладно-ладно, больше не буду! – Он машет руками, заглушая мой протест. – А где ты будешь жить?

Я опять слышу голос Франса: «На первом месте всегда должно стоять Сопротивление, не любовь. Иначе нельзя». Я качаю головой.

– Какая разница? Какое-то время мы не будем видеться, вот я и пришла – предупредить.

– Я хочу тебя поцеловать, – говорит Петер. Его голова мягко касается моей, он шепчет мне в шею: – И еще много чего хочу. – Он медленно ведет пальцем по моей щеке, вдоль губ, по подбородку, шее, все ниже, к вырезу блузки. – Тут напротив есть пустой дом. Я знаю, как туда пробраться, через черный ход. Пойдем?

Я медленно киваю, не смея дохнуть. Его палец нагло соскальзывает в вырез блузки, прямо тут, на улице. Ползет по коже, между грудей. И вдруг передо мной снова возникает тот фриц. Генрих. Нет, забудь его имя. И фрица забудь. Я чувствую его мокрый от пива язык у себя во рту, будто протухшую пищу, ощущаю его руки у себя на теле. Забудь про фрица. Я дрожу, стараюсь улыбнуться, но теперь мне хочется уйти. Я высвобождаюсь из объятий Петера и говорю:

– Уже поздно.

– Да нет.

– Да, – настаиваю я. – Еще пятнадцать минут, и мне надо идти.

– Так скоро?

– Да, ничего не поделаешь.

Петер вздыхает. Я вздыхаю еще глубже. К счастью, фриц отступает в темноту. Я не могу оторвать взгляда от рук Петера, от его подрумяненных весенним солнцем сильных рук. Я хочу, чтобы они меня обнимали. Этого – хочу.

Вдруг Петер кладет руки мне на бедра и мягко тянет к себе. Все-таки поцелует? Не надо, думаю я. Не надо!

– Я буду по тебе скучать, я так жду, когда вернется нормальная жизнь и мы сможем быть вместе, – говорит он. Его глаза блестят. – Было бы лучше, если бы ты почаще боялась.

В его голосе внезапно проскальзывает раздражение. Или беспокойство? Не знаю, но машинально уже отдаляюсь от него.

– Почему ты вечно думаешь, что я не боюсь?

Этой работой я занимаюсь не потому, что такая смелая, а потому, что иначе нельзя. И потому, что все всегда заканчивается хорошо. Ведь я девочка.

– Если бы ты по-настоящему боялась… – начинает он. Потом пожимает плечами. Бросает взгляд через плечо, в магазин, где его отец вытирает пыль на полках.

– Бояться можно отучиться, – повторяю я слова Франса. – А если я и погибну, то, по крайней мере, во имя правого дела.

– Если ты погибнешь?! – восклицает Петер. – Так чем же ты все-таки занимаешься? На что соглашаешься?

– На все, – просто отвечаю я. – Я никогда не отказываюсь. – И тут же жалею о сказанном. – А ты не суй свой нос куда не надо, – торопливо добавляю я. – Даже моей маме неизвестно…

– Представь, что мы поженимся, – перебивает он. – И я не буду знать, что вытворяет моя жена…

Я сглатываю, заглядываю ему в глаза. Поженимся?.. Петер хочет на мне жениться! Внутри я ликую. Закусываю губу, чтобы не расхохотаться от счастья. Теперь отводит взгляд он. На его щеках вспыхивает румянец.

– Это я просто к тому… – говорит он.

– После войны, – быстро говорю я. Понятно ведь, что это не предложение руки и сердца. – После войны я все тебе расскажу. Все-все.

Петер тяжко вздыхает. Потом слегка улыбается и вытаскивает из грудного кармана рубашки губную гармонику.

– Ой, да! – радуюсь я.

Он прижимает инструмент ко рту и, постукивая ногой, заводит печальную мелодию. Я узнаю песню Фин де ла Мар и начинаю тихонько подпевать. Я хочу быть счастливой, хочу танцевать до упаду. На-на-на…

Неторопливая, протяжная мелодия: в руках Петера гармоника плачет. Я закрываю глаза. Музыка, звуки, льющиеся сквозь мое тело, нога Петера, прижавшаяся к моему бедру, медленно опускающиеся сумерки. Вот оно, счастье.

– Это моя любимая песня, – говорю я, когда затихает последний звук.

– Правда?

Отныне – да. В попытке скрыть смущение я фыркаю от смеха, будто пошутила.

Громкий стук. Я резко оборачиваюсь. Это отец Петера стучит по стеклу, сверля меня все тем же недовольным взглядом. Будто ему под нос поднесли протухшее яйцо. Он жестом подзывает Петера.

– Как-то странно он машет, – беспечно говорит Петер. – Понятия не имею, чего ему надо. Может, нездоровится?

Бакалейщик снова машет.

– Да, ему явно нехорошо, – улыбаюсь я.

Вот бы Петер сыграл еще одну песню! Но отец продолжает стучать. Все громче и нетерпеливей.

– Хватит! – кричит Петер. – Сейчас приду.

Тихо выругавшись, он кладет гармонику в задний карман брюк и достает из кармана рубашки листок, бумагу и карандаш. Что-то пишет и кладет записку в карман моего пальто, левый, не тот, где пистолет, но все же… Мне хочется шлепнуть его по руке.

– Что ты?..

– Ничего, – говорит Петер. – Сейчас не читай. Там ничего важного.

Он бросает взгляд на отца и качает головой.

– Видишь, какой я незаменимый? Стейн прячется на своей ферме, но я запросил освобождение от трудовой повинности. – Он улыбается и крепко сжимает мои ладони. – И получил его! Здорово, правда?

– Прекрасно. – Вот почему он так беспечно тут стоит! – И без освобождения тебе нельзя, ведь к вам в магазин все время ходят солдаты вермахта.

Петер рассеянно кивает. Оглянувшись, я замечаю на себе сердитый взгляд его отца.

– Мне пора, – говорю.

– Да нет еще.

– Комендантский час вот-вот начнется. – Я пытаюсь высвободить руки, но Петер не пускает.

– Ты моя девушка, – говорит он. – Я хочу сказать… – Он отводит глаза, смущенно улыбается и тихо спрашивает, все еще не глядя мне в лицо: – Хочешь быть моей девушкой? Даже если мы какое-то время не увидимся.

Хочу ли я быть его девушкой? Я смеюсь, смеюсь и не могу остановиться, кажется, мое сердце сейчас выпорхнет из груди.

– Я очень хочу быть твоей девушкой! – шепчу я.

Петер поднимает на меня свои блестящие глаза. Потом быстро целует в губы и крепко прижимает к себе. Я вдыхаю его теплый запах. Петер пахнет Петером.

«Хочешь быть моей девушкой?» «Хочешь быть моей девушкой?» Поскорей бы оказаться дома, чтобы можно было бесконечно повторять в уме эти слова.

Петер отпускает меня, и из магазина выходит его отец. Прежде чем я успеваю заверить его, что уже прощаюсь, он сует мне в руки коричневый бумажный пакет.

– Это вам с сестрой, – бурчит он с обычным сердитым видом.

Я заглядываю в пакет и радостно восклицаю:

– «Фруэтта»!

Целых две упаковки! Обожаю эти драже!

Я поднимаю глаза, но отец Петера уже отвернулся и возвращается на свой пост. В ответ на мой удивленный взгляд Петер только с улыбкой пожимает плечами. Я просовываю голову в дверь магазина и кричу:

– Спасибо, менейр Ван Гилст!

Не удостаивая меня вниманием, он отмахивается, будто от мухи.

Чуть позже я с бабочками в животе и с щемящим сердцем как на крыльях мчусь в свое временное пристанище на улице Рамплан. Когда же мы с Петером увидимся вновь?

19

Под скрип купейных дверей и глухой стук колес я смотрю в окно. Мимо проплывает вокзал Амерсфорта, плакаты на унылой стене: «МЮССЕРТ, ВОЖДЬ НИДЕРЛАНДСКОГО НАРОДА, ВЫСТУПАЕТ с РЕЧЬЮ», «ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ в ВОЙСКА СС», «БУДЬ ХРАБРЫМ, ВСТУПАЙ в “МОЛОДЕЖНЫЙ ШТОРМ”»[40]. Я откидываюсь на спинку скамьи, закрываю глаза и пытаюсь вновь ощутить на языке кисло-сладкий вкус последней фруэттинки. Устраиваюсь поудобнее, прижимаюсь к пальто, висящему на крючке у окна. До Энсхеде еще два часа десять минут – Трюс все разведала.

Когда я вновь открываю глаза, за окном в мягких лучах весеннего солнца зеленеет луг. Я потягиваюсь, разминая мышцы (сиденья в третьем классе жесткие), и перевожу взгляд с пролетающего мимо пейзажа на Трюс.

– Ты хоть раз рассказывала кому-нибудь о том, что мы делаем? – неожиданно для самой себя спрашиваю я.

Сестра резко оборачивается и пристально, очень пристально смотрит на меня.

– Нет, конечно нет, – шепчет она, как и следовало ожидать, без тени сомнения. – А ты, выходит, рассказывала?

Я качаю головой, но она продолжает буравить меня глазами.

– Что? Что ты рассказала? Кому? – тихо, но настойчиво допытывается она.

Я не отвечаю.

– Петеру, конечно.

Она уже знает, что я вчера заходила к нему. «Фруэтта» закончилась, когда даже до Утрехта не доехали.

– Ничего я Петеру не рассказывала, – сердито шепчу я в ответ. – Только одной старой еврейке, в убежище. Уже давно.

– Боже, Фредди! С чего ты так уверена, что она еврейка, что она скрывается от немцев? Все это может оказаться ловушкой!

– Она живет у Анни, – вполголоса объясняю я. – На…

– Никаких имен!

Трюс сжимает мою руку, и я обмираю: фрицы! Бледно-зеленая форма, эмблемы, медали, начищенные до блеска черные сапоги. Не просто солдаты – похоже, высшие чины. Железные подковки на каблуках их сапог дружно выстукивают, будто все они – один человек. Нет, не человек – машина. У меня по спине пробегает холодок. Неужели они ищут нас? Пожилые супруги в соседнем купе отворачиваются к окну. Напротив нас сидит паренек – зализанные светлые волосы, немецкая школьная форма с орлом на рукаве – и улыбается нам. На его улыбку мы не отвечаем, а отворачиваемся вслед за пожилой парой, пытаясь стать невидимыми.

– Хайль Гитлер! – выкрикивает паренек.

Подняв глаза, я успеваю заметить, как четко он вскидывает правую руку, – правда, на его приветствие никто не отзывается. Мальчик провожает офицеров взглядом. Его глаза блестят еще ярче, чем начищенные ботинки.

– Она абсолютно надежна, – шепчу я сестре, дождавшись, пока немцы отойдут подальше. – Я же не идиотка.

В последние месяцы я несколько раз беседовала с бабушкой Брахой. Она единственная, с кем я могу по-настоящему говорить. Ребята из нашей группы и мы с Трюс стали чем-то вроде семьи. Мы доверяем друг другу. Рассказываем об операциях. Живем одной жизнью. Но бабушка Браха – только она знает, чтó я чувствую. Надеюсь, кто-нибудь из наших объяснит ей, что я уехала.

– Ты что, не понимаешь, что тебя объявили в розыск? – резко спрашивает Трюс.

С тех пор как мы не живем дома, она все чаще хочет играть роль старшей сестры и все реже – быть моей подругой.

Я молчу.

– Мы же не просто так тут сидим, в этом поезде? А мне вообще необязательно было ехать с тобой. У полиции – твои приметы, не мои.

Неправда, думаю я. У них же есть наша общая фотокарточка? Но я сдерживаюсь и продолжаю отмалчиваться, как это ни трудно.

– Надеюсь, имен ты не называла? – спрашивает Трюс.

– Нет! Я же не совсем спятила!

Я рывком отворачиваюсь, чтобы сестра не поняла по моему лицу, что я вру. «Франс? – звучит у меня в голове голос бабушки Брахи. – Кто такой Франс?» Я называла имена Абе и Вигера. И, кажется, нашей «мишени», Япа Венемы? Уже не помню. И Трюс, и ее тоже! Я принимаюсь теребить заусенцы на пальцах. А наш явочный адрес я тоже упоминала? Если да, не стоит ли как-нибудь предупредить об этом Франса?

– Франс всегда повторяет: «Слушай, действуй, молчи», – напоминает Трюс. – Первые два тебе даются отлично.

– Ну спасибо за комплимент!

Я смотрю мимо нее в окно, за ним – на сад в белом цвету. Не стану ничего больше рассказывать бабушке Брахе! Ничего! Теперь-то – точно.

– Если нас кто-нибудь выдаст, – говорит Трюс, – виновата будешь ты.

А вот и нет, думаю я. Нет! Адреса я не называла. Наверняка не называла. К тому же… Ну в самом деле, это же бабушка Браха! И никто нас не выдаст. А если и выдаст, то не из-за нее. Вдобавок Франс уже подыскивает нам новую явку.

Хотя… о боже!

К Анни ведь заходят и другие подпольщики! Чтобы забрать оружие. А может, и не только они! Раньше мне это и в голову не приходило. Сердце переходит на бег. Среди них может затесаться и паршивая овца, двойной агент. Что, если бабушка Браха проговорится такому?

Я вынимаю из кармана пальто билет для кондуктора, и оттуда вываливается записка Петера.

– Что это у тебя? – тут же набрасывается Трюс.

Я сую бумажку обратно в карман.

– Ничего.

Дождавшись, пока кондуктор двинется дальше, Трюс хватает меня за руку.

– Покажи! – Она выставляет ладонь и грозно шипит: – Фредди, нам нельзя ничего записывать! Ни слова!

– Там ничего и нет, говорю же.

Трюс вздыхает и пожимает плечами, будто сдается. Но, как только я сниму пальто, она обязательно вытащит записку из кармана. Нисколько не сомневаюсь. Даже если ей придется ждать до глубокой ночи.

– На, смотри. – Я кидаю бумажку ей на колени.

Она разворачивает записку, и я вижу, как она читает про себя: «Милая Фредди, будь осторожна, когда “ничем таким не занимаешься”. П.»

Трюс краснеет. Теперь ей не помешало бы извиниться. Но она молчит. Только что-то притворно-равнодушно бормочет и с самым невозмутимым видом протягивает мне записку, но видно, что все это просто маска.

– Теперь ты наконец начнешь мне доверять? – спрашиваю я.

Воцаряется долгое молчание. Я уже и не надеюсь на ответ, но вдруг Трюс тихонько говорит:

– Я не доверяю никому. – Она произносит эти слова даже не сердито, а с какой-то покорностью в голосе, будто это самое обычное дело.

У меня щиплет в глазах, и я начинаю усиленно моргать. Мы отворачиваемся друг от друга, каждая – сама по себе, будто две незнакомки. И до самого прибытия не перебрасываемся ни словом.

К дому дяди и тети Тео мы добираемся, карабкаясь через развалины, ступая по обломкам обрушенных зданий. Вокруг – безжизненный пейзаж, в воздухе висят облака серой пыли и щебня. Руины. Повсюду руины. И среди них – сувениры жизни. Разорванное надвое кресло. Тапок. Детский ботинок. Мы будто очутились в кинокартине: из мира исчезли все краски.

Посреди дороги зияет гигантская яма – воронка от бомбы.

– Поганые фрицы! – бранимся мы.

Дом родных Тео мы находим легко, он уцелел. От наших новых хозяев мы узнаем, что все это – дело рук союзников, бомбы, предназначавшиеся Германии.

Первые три дня мы помогаем разбирать завалы. Потом тетя Тео находит для нас работу в госпитале на Венстрат. В свободное время мы отправляемся на разведку – составлять план аэродрома Твенте.

– Подумать только, Трюс, всю дорогу пешком, а потом еще обратно! – принимаюсь ныть я, едва перейдя городскую черту. – И завтра снова, и…

– Возьмем пример с Абе и Вигера? – перебивает Трюс.

Я непонимающе таращусь на нее.

– Закон для нас больше не существует, – решительно заявляет сестра. – Есть вещи поважней.

– Ладно, – поколебавшись, соглашаюсь я.

Мы ждем на краю тихой проселочной дороги. Первые велосипедисты, которые проезжают мимо, – молодые влюбленные.

– Нет, – говорит Трюс.

Второй – мужчина.

– Нет, – снова решает сестра.

Мы идем дальше, постоянно оборачиваясь. Минут через двадцать Трюс замирает.

– Наконец-то!

Она тычет меня в спину, и я, подняв руку, делаю шаг вперед, навстречу проезжающей мимо женщине.

– Да? – Она останавливается.

Я молчу. Была бы она уродиной, так нет же: у нее круглое, приветливое лицо и блестящие каштановые кудри.

– Что-то случилось? Тебе нужна помощь?

Трюс подбегает, ставит ноги по обеим сторонам ее переднего колеса и хватается за руль.

– Мы из Сопротивления! А ну сдавай велосипед! – неумолимым тоном требует она. – Ну, давай же!

– Что? – Женщина покрепче вцепляется в руль и твердо заявляет: – Вот уж нет! У нас все велосипеды конфисковали, этот последний.

– Да ладно тебе, – говорю я. – Мы же не фрицы.

Женщина мотает головой. Вид у нее решительный. Ее взгляд становится жестким.

– Он нам самим нужен!

Затягивать нельзя, это я и по лицу Трюс вижу. Нужно линять, пока еще кто-нибудь не появился. Но женщина смотрит на нас уверенно, будто это она хозяйка ситуации.

– А ну с дороги!

Она разжимает пальцы и впивается ногтями в руку Трюс. Та не сводит с нее грозного взгляда и не поддается. Я стреляю глазами туда-сюда. Ну отдай же его, думаю, отдай же!

Внезапно Трюс вырывает руку, одним прыжком оказывается сбоку от женщины и хватает ее за плечо. Та плюет ей в лицо, сильно толкает в грудь. Трюс спотыкается и падает навзничь. А женщина уже ставит одну ногу на педаль и отталкивается другой. Сейчас сбежит! Ну уж нет! Не успев опомниться, я выхватываю пистолет и стреляю в воздух. От грохота звенит в ушах. Трюс взвизгивает, женщина содрогается, из куста вылетают птицы.

– А ну гони велик! – высоким, пронзительным голосом ору я.

Хозяйка велосипеда бледнеет, ее глаза широко распахиваются. Она отпускает велосипед, тот падает на песок, а женщина пускается в бегство.

Трюс поднимает велосипед, и я запрыгиваю на багажник. Низко склонившись над рулем, она неистово крутит педали, будто за нами по пятам мчится сам дьявол. Может, так оно и есть.

– Ты что, сдурела? – тяжело дыша, вопит Трюс. – У тебя с головой не в порядке?

Я не знаю, что сказать. Пистолет тяжело оттягивает карман пальто.

– Как ты могла?

Я моргаю и гляжу в небо. Пушистые облака расступились, за ними в противоположном направлении плывут другие – высокие, белые. Я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

– У тебя что, совсем крыша слетела?!

– Да-да, я уже поняла! – огрызаюсь я.

Чуть погодя Трюс кричит:

– Мне нужно проораться.

И именно это она и делает. Ревет что есть мочи.

– Ты была прямо как фриц! – с отвращением говорит она. – Еще не хватало, чтобы нас арестовали. Здесь, в Энсхеде!

Губы у меня дрожат. Я бормочу извинения.

– Пистолеты нужно спрятать, – решает Трюс.

Она посылает меня в лес, а сама стоит на стреме. Я руками зарываю оружие в землю. Через несколько дней откопаем.

Мы молча едем дальше, к пункту назначения.

– Такого мы больше делать не будем, – тихо говорю я, пока Трюс прислоняет велосипед к дереву и запирает на замок.

– Мы?! Мы?! – возмущается она. – Или ты об угоне велосипеда?

Я молча бреду за ней по узкой тропинке. Вдалеке со взлетной полосы съезжает немецкий самолет и катится к лесу.

– Смотри! – шепчу я.

Трюс кивает.

– Хочешь сказать, что грязную работу за нас должны делать другие?

– Ах, ну тебя, – бросаю я ей в спину. – Злыдня!

В молчании, не отходя друг от друга, мы осматриваем местность. Отмечаем, куда отъезжает самолет, где устанавливают зенитки. И тут Трюс заводится опять:

– Глупая ты дикарка, вот ты кто! Вовсе я не злыдня, я демонстрирую лидерские качества. – Ее голос звучит самодовольно.

– Чего? Чего ты там демонстрируешь? Тоже начала умничать?

– Лидерские качества, – повторяет Трюс. – Так Франс сказал.

– Да, – говорю я. – Франс – известный шутник.

20

В госпиталь, где мы работаем, регулярно доставляют раненых после бомбардировок аэродрома. Иногда привозят и английских пилотов. И все же без постоянного напряжения подпольной работы мы здесь будто на каникулах. Тут я просто девчонка. Болтаю с другими медсестрами о парнях, рассказываю им о Петере и признаюсь, как сильно по нему скучаю. Чем больше я о нем говорю, тем сильнее осознаю: он и вправду мой парень.

Но от такого покоя мне не по себе. Сплошная тишь да гладь почти три месяца подряд, это ж с ума можно сойти! Я плохо сплю, будто жду, что меня в любой момент могут вызвать на задание. И днем натянута, как струна. Мы с Трюс ссоримся по пустякам, но, к счастью, уже не из-за того глупого выстрела.

Франс подаст нам знак, когда можно будет вернуться в Харлем. Этого знака я жду неделями. Задание составить план аэродрома Твенте уже давно выполнено. Мы обнаружили, что немецкие самолеты прячут в лесу, в сараях – их откатывают туда по небольшой асфальтированной дороге. Мы видели, где строится радиолокационная станция, благодаря которой немецкие «штуки»[41] смогут благополучно приземляться. Отметили, где стоят зенитки. Все разведданные передали связному из местных. И выкопали наши пистолеты.

Я скучаю по нашей группе. По нашей работе. Скучаю по Петеру. И по маме. И по бабушке Брахе.

По ночам мне снится один и тот же сон: в ответ на вопрос, передал ли он уже наши разведданные англичанам, связной хохочет нам в лицо.

– Когда начнутся бомбардировки аэродрома? – допытываюсь я. – Теперь-то им точно известно расположение целей?

Он изумленно смотрит на нас и хохочет еще громче, прямо надрывается от смеха, а потом говорит с фламандским акцентом:

– Ну конечно, девонька.

Тут подъезжает грузовик СД. Крики, немецкое гавканье. К нам с Трюс бросаются пятеро фрицев с винтовками наизготовку.

– Не стреляйте! – кричит Трюс. – Не…

Но раздается выстрел. Кто-то падает лицом вниз. Лежит на животе с поднятыми руками. Я нагибаюсь посмотреть, кто это. В тот миг, когда я вижу лицо, я просыпаюсь, тяжело дыша, вся в поту. Кого-то убили! Кого же? Кого я видела? Я сажусь в постели. Не помню. Хотя нет, помню. Это была… Простыня, холодная и мокрая от пота, запуталась вокруг талии. Сердце бухает как сумасшедшее. Это была девочка с косичками.

Вдруг становится совершенно ясно, что бабушка Браха проговорилась. Кому-то из другой группы. Не нарочно, а потому, что доверяла ему. Так же, как ей доверяла я. Нашу группу предали. И в этом моя вина. Эта мысль – будто пинок в живот. У меня перехватывает дух.

Нет, уговариваю я себя, нам ничего не сообщили, а значит, ничего и не случилось, ничего не случилось. Я все твержу и твержу про себя эти слова.

* * *

– Фредди, к вам с сестрой гости, – однажды объявляет директриса. Мы с Ри, другой санитаркой, заправляем койки. – Две женщины. Похоже, по важному делу. Иди, Фредди, потом закончишь.

Две женщины? По важному делу? О боже, только не это… Та тетка с велосипедом… Неужели она на нас заявила?

– Они ждут у входа, – говорит директриса. – Можете принять их у меня в кабинете.

Эта невысокая крепкая женщина мне симпатична. Не потому, что она здесь главная, а потому, что взяла нас с Трюс на работу без дипломов.

– Тц-тц-тц! – щелкает языком Ри, как только та уходит. – Это что еще за новости? Фредди то, Фредди сё! Вы что с ней, подруги? И что там за гости?

– Мама, скорее всего, – отвечаю я, хотя точно знаю: мама нас навестить никак не может.

Я выскакиваю из палаты, заглядываю в соседние, но Трюс нахожу на небольшой кухне, где она не слишком-то аккуратно намазывает вареньем целую стопку бутербродов. Мое сообщение сестра выслушивает молча, но в голове у нее наверняка крутятся те же мысли. Она останавливает взгляд на ноже, который все еще держит в руке, будто прикидывает, не прихватить ли. Потом глубоко вздыхает и бросает его в раковину.

– Погоди-ка.

Она идет в соседнюю комнату, где хранятся лекарства. Вернувшись на кухню, с довольной усмешкой показывает мне бутылек хлороформа.

– На всякий пожарный. – Она кладет его в карман передника. – Пойдем, посмотрим, кто к нам заявился.

Мы вместе проходим по коридору, спускаемся по лестнице. Я замечаю у Трюс на форме красное пятнышко и чувствую, как мои губы начинают нервно дрожать. Кровь? Нет, варенье.

У входа нас с сияющей улыбкой встречает тетя Тео. Я с облегчением улыбаюсь в ответ. Рядом с ней стоит незнакомая молодая женщина. Чуть за двадцать, тоненькая, каштаново-рыжие волнистые волосы, простая, но стильная одежда. Явно не нашего поля ягода, и Трюс с ней тоже вряд ли знакома.

– Ваша лучшая подруга приехала! – радостно верещит тетя Тео. – Вот сюрприз-то! Как я за вас рада!

Я складываю руки на груди и меряю девушку взглядом. Взгляд Трюс холодный, недоверчивый. Гостья натянуто улыбается, слегка краснеет и отводит глаза.

Улыбка на лице тети Тео сменяется удивлением. Все молчат, все разглядывают друг друга.

– Как здорово! – слишком поздно восклицаю я. – Как чудесно! Легко нас нашла?

– Да! – подхватывает Трюс. – Чудесно! Как дела? Как жизнь?

– Превосходно! – церемонно отвечает девушка. Выговор у нее аристократический, плечи вздернутые. – А у вас?

На ее губах блестит помада, лицо припудрено. Мы жмем друг другу руки.

– Как приятно! – говорю я. – Рада тебя видеть!

Затем мы вновь погружаемся в неловкое молчание. Неуклюже топчемся рядом, как четыре незнакомки на автобусной остановке.

Тетя Тео упирает руки в боки и говорит:

– Что ж, я пойду. Приятно вам… э… поболтать. – Напоследок обводит нас взглядом, всех трех.

– Пойдем-ка, – коротко бросает девушке Трюс.

Та поднимается за ней по лестнице, я замыкаю цепочку. Хорошая возможность как следует рассмотреть «подругу»: дорогой приталенный шерстяной жакет, узкая юбка («задница что надо», – сказал бы Вигер), тонкие чулки, через которые просвечивают веснушки, легкая поступь. Изящно она ходит. Может, из дворян? Красивая, конечно, но совсем не похожа на нас. Разве такой можно доверять?

Трюс распахивает дверь директорского кабинета, будто он ее собственный. Девушка садится в одно из кресел напротив Трюс, держится естественно, словно у себя дома. Кладет ногу на ногу и складывает руки на коленях. Ухоженные руки с красивыми ногтями. Я сажусь рядом с Трюс и стараюсь прикрыть расчесанные коленки.

– Ты кто такая? Зачем пришла? – Трюс невозмутимо смотрит ей в глаза.

Девушка отвечает ей таким ледяным взглядом, что у меня мурашки по рукам пробегают. Из смущенно краснеющей девчушки со вздернутыми плечами она вдруг превращается в хладнокровную взрослую женщину.

Никто из нас не шелохнется. Я держу правую руку в кармане платья. Там, под белым фартуком, лежит мой маленький маузер. Не потому, что он в любой день может пригодиться, а потому, что я не знаю, где еще его спрятать. Пистолет стал частью моего тела. Я снимаю его с предохранителя. Если девка из СД, придется ее прикончить. Рука неподвижно покоится на маузере, но внутри я вся дрожу. Трюс тоже держит руку в кармане платья. А наша гостья, вижу, – в кармане пиджака. Другую руку она сжала в кулак.

В коридоре раздаются мужские голоса. Что именно говорят, не разобрать, но это явно немцы. Тяжелые шаги – солдаты, пришедшие навестить раненых товарищей? Или же… они заодно с ней? Шаги затихают у нашей двери. Я цепенею. По лбу градом катится пот. В коридоре немцы, перед нами девушка с рукой в кармане, моя рука на пистолете…

Стук, дверь открывается.

Через порог переступает человек в серо-зеленой форме с черным воротником – кажется, унтер-офицер, – смотрит воспросительно.

– Können Sie mir bitte sagen wo das Zimmer von Hauptmann Schmidt ist?[42]

– Номер сорок четыре, – по-голландски отвечает Трюс и указывает направо.

– Danke schön, Fräulein[43].

Он закрывает дверь. Шаги удаляются, снова воцаряется тишина.

– Я за вами приехала, – говорит девушка.

Выговор у нее идеальный, как у королевы. Ее рука зарывается глубже в карман. Ну все, конец, думаю я. В коридоре позвякивает тележка с едой. В кабинет просачивается тошнотворный запах вареной цветной капусты.

Рука девушки выскальзывает из кармана. Надо ее устранить. Немедленно. Так ведь, Трюс? Не колебаться. Доля секунды – и будет поздно. Мой палец на спуске, я напрягаю его, готовая выстрелить, прямо через одежду. Трюс, конечно, сжимает бутылек с хлороформом.

Тут девушка говорит:

– Меня Франс прислал.

И я не стреляю. Жду. Жду ее рассказа.

– Франс? Какой еще Франс? – затаив дыхание, спрашивает Трюс.

Тишина становится невыносимой. По моему лбу струится холодный пот.

Наконец девушка полностью вынимает руку из кармана. Стреляй же, говорю я себе, но не делаю этого. Не стреляет и девушка. В ее тонкой гладкой руке – не пистолет, а всего лишь аккуратно сложенная записка.

Трюс читает ее и вдруг издает какой-то странный звук. Икает! На меня вдруг нападает смех. На лице девушки – будто внезапно помолодевшем – возникает полуулыбка.

– Два литра молока, две буханки хлеба! – восклицает Трюс.

– Чего? – Я вырываю у нее записку и узнаю угловатый почерк Франса.

Зашифрованное послание! Четные числа – хорошие новости для нас с Трюс.

Мы все разражаемся хохотом. Визжим от смеха. По щекам текут слезы. Наверное, от напряжения. И от радости. Мы ревем и смеемся так громко, что в дверь заглядывает директриса. Я вытираю пот со лба и кричу, прямо сквозь хохот и слезы:

– У нас все отлично!

Франс просит нас вернуться, рассказывает Ханни – так ее зовут. Мы снова нужны в Харлеме. Мы едем домой!

– Ну и ну! – говорю. – А ведь я чуть тебя не пристрелила.

Трюс кивает.

– Повезло тебе.

– Да, репутация у вас грозная, – говорит девушка. – Но я должна была убедиться, что вы – это вы.

Трюс улыбается, и я подражаю ей. Не думаю, что Ханни имела в виду что-то плохое. Но у нас, оказывается, есть «репутация» – что бы это ни значило.

Трюс показывает бутылек с хлороформом.

– Я тебя чуть не усыпила.

– Стоило нам отлучиться – совсем ненадолго, – как они тут же подыскали другую девчонку!

Я смеюсь, хотя в душе мне ужасно жаль, что мы больше не единственные девушки в группе. К тому же… Она, конечно, милая, эта Ханни Схафт (так она назвалась), но уж больно благовоспитанная! Разве ей по силам делать то, что делаем мы? Да и известно ли ей вообще, чем мы занимаемся?

21

Крути педали. Не останавливайся. Подальше отсюда! Быстрее!

Все два долгих месяца в Энсхеде я грезила о нашей встрече с Петером. Каждый вечер перед сном. Представляла это себе примерно так (только во всех подробностях): Петер обнимает меня, шепчет, как рад меня видеть, ласкает, целует. А мне все это приятно, и поцелуи тоже. Ведь так и должно быть. Ласки, поцелуи, нежный шепот. Только мы вдвоем. А потом – в тот пустой дом. Я пойду за Петером, буду повторять: «Любимый, мой любимый». Слова, которых еще ни разу не произносила.

Что ж, все случилось не так.

Крути педали. Не останавливайся.

Проезжая мимо харлемских домов, в которых я играла в детстве, я стараюсь смотреть прямо перед собой. Стараюсь не думать, что вот тут, на Ролландстрат, жила Эва де Леу. А там, чуть дальше, Ривка Коэн. Мои одноклассницы, которых здесь больше нет.

Крути педали. Не останавливайся.

Вдруг я замечаю, что по тротуару скачет птенец галки с подбитым крылом. Пытается взлететь, но не может оторваться от земли. Я прислоняю велосипед к уличному фонарю и осторожно подхожу к птице. Тут откуда ни возьмись – черный кот. Подкрадывается и бросается на птенца. Я топаю, кричу «кыш!», хлопаю в ладоши. Кот отпускает жертву. Но птенец остается неподвижно лежать рядом с промокшей после дождя газетой, как уличный мусор. Крылья бессмысленно раскинуты. Шейка сломана.

Я снова сажусь на велосипед. На углу улицы еще раз оборачиваюсь, но галчонка уже нет. Будто и не было.

Крути педали. Не останавливайся. Подальше, подальше от Петера. Быстрее!

Я въезжаю в центр по Брауэрсварт. Навстречу – две женщины на велосипедах. У одной цельнолитые шины, у другой – обрезанные автомобильные. Мой-то велик пока в порядке. Два месяца простоял под присмотром в Блумендале. Да, в Блумендале. Франсу удалось найти новую явку – на вилле одного старого почтенного господина. Каково же было мое облегчение!

Нашу группу не предали. Все живы-здоровы.

Бабушка Браха не проговорилась, во всяком случае, не проговорилась ненадежным людям.

Но сейчас мне не до того.

Я могу думать только о Петере. О его глазах, загоревшихся при виде меня, и о том, как он бросился ко мне (его отца в магазине не было, а младшие братья играли в прятки на улице). Пока все происходило в точности, как в моих грезах. Только вот объятия оказались слишком короткими. И он сказал – первым же делом, – что в Амстердаме расстреляли подпольщиков. Из-за налета на Реестр населения[44]. Прессу Петер не читает, но ту газету для меня сохранил. Номер лежал на прилавке, и он прочел всю статью вслух. «Приговоры приведены в исполнение через расстрел». Петер постучал пальцем по бумаге.

– Смотри. Двенадцать имен. Двенадцать, Фредди! А еще двое получили пожизненное или каторгу, не уверен.

– Немцы совсем озверели, – сказала я.

– Это точно. – Он посмотрел на меня и схватил за плечи, словно собираясь хорошенько встряхнуть. – Что ни день, фрицы кого-нибудь расстреливают, Фредди. Иногда всего лишь за раздачу листовок. И каждый раз, когда я об этом читаю, думаю, а вдруг ты – одна из приговоренных? Я так счастлив, что ты жива! День и ночь о тебе беспокоюсь.

Услышав, что в Энсхеде я работала санитаркой, он тут же предложил устроить меня в госпиталь. Можно подумать, работа, которой я занимаюсь, не важна! А потом Петер возьми и брякни:

– Позволь мне о тебе позаботиться! Со мной ты будешь в безопасности.

Взгляд у него при этом был очень нежный, но я завопила:

– Так что же, мы должны просто со всем смириться? Не нужна мне такая жизнь!

Вдобавок, когда мужчина обещает о тебе позаботиться… Да ладно, сказала бы мама, не верь! Это я вспомнила в первую очередь, а потом подумала: но ведь он не такой, как мой отец. А Петер в это время говорит… Что же он сказал? Я закусываю губу. Эти слова я слышала своим ушами. Он сказал…

Гудит клаксон. Я закашливаюсь от дыма проезжающей машины с огромным древесным газогенератором сзади. Это примерно как вытащить из дому печку и прицепить к багажнику. Махина пыхтит, как дымовая труба.

Я слышала, что он сказал. «Я хочу нас». Вот что. «Я хочу нас».

О боже, Петер, мой Петер! Так ведь и я этого хочу. Но я ответила:

– Я люблю…

Его глаза на миг засверкали.

– …Сопротивление. В нем я чувствую себя храброй. Может, это и не слишком благоразумно, но это то, чего я хочу. Твоя жизнь безопасна, зато моя – полнее и богаче.

Вот что я ответила.

Петер отвел взгляд и больше не произнес ни слова.

Я проезжаю мимо картофельной лавки, у двери – огромная очередь, по большей части из женщин. Мчусь дальше, по Гроте Маркт, мимо позеленевшего бронзового памятника Лауренсу Янсзону Костеру[45], к реке. Может быть, думаю, нам с Петером суждено быть вместе, только когда между нами не будет стоять война? Может быть, наша любовь может начаться по-настоящему, только когда наступит мир. Но… я тоже хочу нас! Хочу спать рядом с ним, в его объятиях, хочу всего! Почему же я этого не сказала?

Сама того не замечая, я въезжаю в Старый Амстердамский район и уже качу по улице Фабрициуса. Звоню в дверь, колочу в нее, сглатывая слезы.

Бабушка Браха. После Петера я хочу повидаться с бабушкой Брахой.

– Фредди, ты вернулась! – восклицает бабушка Браха, а я думаю: «Бомма Браха, вы все еще здесь!» Как же я рада ее видеть!

Я ненадолго позволяю себе забыть о Петере и широко улыбаюсь.

Она не целует меня, но берет мои ладони в свои, сжимает их, как всегда, и тянет меня к столу. Бабушка Браха похудела и будто съежилась, но сил в ее руках больше, чем я помню. Она изучающе смотрит на меня.

– Как у вас дела, малышка? То есть у тебя, – исправляется она. – Я так давно тебя не видела.

– Я была в Энсхеде.

– В Энсхеде? – удивляется она. – И как там?

– Хорошо, – машинально отзываюсь я. Но, почувствовав на себе ее испытующий взгляд, говорю: – Весело. Что ни день – торт со взбитыми сливками.

Она смеется вместе со мной.

– Там было тихо. Я работала санитаркой.

Она прищуривается.

– Правда? Никаких опасных операций?

– Там было хорошо! Но я рада, что вернулась. И наша группа тоже этому рада. Они провели несколько успешных ликвидаций, но… – Я с наигранным высокомерием пожимаю плечами и всплескиваю руками. – Без нас они как без рук! – Я смеюсь, потому что это правда.

Уже на второй день после возвращения из Энсхеде мы с Трюс подожгли плохо охраняемый гараж вермахта, рассказываю я ей. Подготовили эту акцию двое парней, но осуществили ее мы. Сами изготовили коробочки с горючими веществами. Гараж сгорел дотла!

И об этом сообщили по радио! Виллемсен рассказывал. Фрицы конфисковали все радиоприемники, но у пожилого хозяина виллы в Блумендале – нашей новой штаб-квартиры – их было два. Один он послушно сдал. А второй спрятал.

«Блестящая диверсия», – передали по радио. И еще: «Ура харлемским партизанам!» Жаль, мы сами не слышали.

Бабушка Браха расспрашивает меня о ходе военных действий, и я передаю ей то, что нам сообщил Франс. Он регулярно слушает «Радио Оранье»[46] и Би-би-си. Я рада наконец ее утешить: война скоро закончится. Фашисты проиграли Сталинградскую битву и отступают под напором советской армии. А англичане отвоевывают воздушное пространство. Денно и нощно бомбят немецкие города.

Теперь надо бы спросить, разговаривает ли она еще с кем-нибудь из Сопротивления, но я не могу найти слов.

Так и не задав этого важного вопроса, я уезжаю.

Навещая бабушку Браху в следующий раз, я все еще не знаю, как подобраться к этой теме.

Я рассказываю ей о новой девушке в нашей группе, о том, как мало она похожа на нас. Образованная, ест бутерброды ножом и вилкой! Но во время акций в этой серьезной, воспитанной барышне вспыхивает огонь. И с ней можно здорово посмеяться! Приходим мы недавно на оружейный инструктаж, в комнату на канале Клопперсингел, которую нам предоставил один дантист. На этот раз договорились зайти не с черного хода, а с парадного: все привычки время от времени следует менять. Звоним в дверь большого красивого здания. Открывает незнакомка. Этакая фасонистая дамочка: бархатное платье, жемчужное ожерелье, аккуратная прическа – полный набор. А за спиной дамочки висит портрет. Огромный портрет Адольфа Гитлера.

– О, – говорит Ханни, – похоже, мы ошиблись стороной.

И мы как прыснем! Как зайдемся хохотом прямо на крыльце! И никак не можем остановиться, стоим и ржем, с пистолетами в карманах.

– Просим прощения, мефрау, – выдавливает из себя Ханни, заливаясь хохотом.

Дамочка пялится на нас разинув рот. А Гитлер у нее за спиной сердито и грозно сверлит нас глазами.

Мы забежали за угол и еще целую вечность надрывали животы.

Бабушка Браха смеется. Хорошая история.

Она берет с комода газету и открывает ее. Послюнив карандаш, обводит слово «хлеб» и действительный на этой неделе номер продовольственной карточки.

– Планируете еще что-нибудь опасное? – спрашивает она.

Я качаю головой и рассказываю о своем следующем задании. На этот раз не называя имен.

– Нужно перевезти на новое место одного еврейского мальчика. Его приютила у себя одна пожилая пара, но, чтобы его никто не видел, они поселили его у себя в подвале. В подвале! В одиночку! И он сидит там уже восемь месяцев. Совсем один!

Бабушка Браха качает головой.

– И что теперь?

– Его родители узнали об этом и очень рассердились. Хотят, чтобы его как можно скорее им вернули.

– Еще бы! – хмыкает бабушка Браха, вырезая из продовольственной книжки Анни хлебную карточку номер 41.

– Вот и я так сказала. Так что задание поручили мне. Я отвезу его к родителям.

Бабушка Браха кивает.

Воцаряется тишина. Сейчас, думаю я. Спроси сейчас. Сейчас. Сколько можно ждать!

– А сюда, к Анни, заходят другие… другие подпольщики? – Я стараюсь говорить как можно беспечнее, но мой голос дрожит.

Она изучает меня своими умными профессорскими глазами.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, я имела в виду… Если заходят, вы с ними беседуете? О том, что я вам рассказываю?

Бабушка Браха кладет ножницы на стол рядом с карточками и качает головой.

– Даже если другие подпольщики сюда и заходят, – многозначительно говорит она, – я не передаю им твоих слов. Конечно нет! Это может оказаться опасным! Следует всегда соблюдать осторожность, милая. И тебе тоже.

Я опускаю глаза. Ну конечно, бабушка Браха не болтает! Она ведь не глупа, в отличие от меня.

– Серьезно, всегда будь осторожна, – повторяет она. Ее слова вдруг звучат двусмысленно, как будто осторожничать нужно и с ней.

Да нет, она не об этом! Или все-таки? Может быть… Ах, нет! Что за чушь лезет мне в голову!

– Милочка, что-то случилось? – Бабушка Браха протягивает мне руку.

Милочка, милая. Так меня часто называла мама. Мама! В груди открывается дверца, которую тут же хочется захлопнуть.

Бабушка Браха гладит меня по руке, а я заглядываю ей в лицо. Она хорошая, это я нутром чую. Нашу группу никто не предал и не предаст! Вдруг меня охватывает облегчение, и я улыбаюсь ей в ответ.

– Я бы хотела оставить тебя здесь до тех пор, пока не кончится война, – говорит она. – Ты уж прости, девонька, но об этом я не могу молчать.

Я улыбаюсь. Бабушка Браха – часть меня, мое убежище. Она беспокоится обо мне больше мамы. Нет, нехорошо так думать. Будто наша мама плохая! Просто мама предпочитает знать как можно меньше – так безопасней. Она никогда не стала бы удерживать нас от того, что нужно делать. А вот бабушка Браха хочет знать все и удержать меня тоже хочет. Это и досадно, и приятно разом.

22

Можно было обойтись и без пароля. Добравшись тем ранним воскресным утром с Вагенвег до Хаутплейн, я сразу же его замечаю. Да и как иначе: он совершенно один стоит на краю площади, как статуя.

Мне даже не разрешили забрать его из дома… Неужели это настолько опасно? Закусив губу, я слезаю с велосипеда, чтобы хорошенько его рассмотреть. Мальчонка в коротких коричневых штанишках, из которых торчат ножки-палочки, в правой руке – черный чемоданчик. Стоит неподвижно, как старичок. И в то же время он выглядит младше своих пяти лет. Ему, конечно, наказали стоять и ждать. Не сходить с места ни на сантиметр!

Я замечаю, что сжала зубы. Вот он, заклятый враг фрицев! Вот кого они так страшатся!

Ведя велосипед за руль, я медленно подхожу к нему.

– Хорошая сегодня погодка, а? – Это мой пароль.

– А завтра будет плохая, – шепотом откликается он. Отзыв правильный.

– Как тебя зовут?

Он глядит на меня. Болезненно-бледное личико, карие глаза – круглые, как у пупса, – темные волосы.

– Хенк Мюлдер, мефрау, – вновь шепчет он.

Я улыбаюсь, но его взгляд остается серьезным.

– Я отвезу тебя в Лейден, ты знаешь?

Он сжимает губы, не говорит ни слова, но кивает. Его подбородок качается вверх-вниз. Он все кивает и кивает.

«Не болтай с ним! – посоветовал Франс. – Просто доставь в нужное место». Что ж, и эти пару слов говорить не стоило?

– Давай, поехали. – Я беру его чемоданчик, вешаю на руль и выставляю подставки для ног, которые утром прикрутил на велосипед Абе. – Ставь сюда ножки, – говорю я, показывая пальцем, и помогаю ему вскарабкаться на багажник. Какой же он неповоротливый для маленького ребенка! – Держись за меня крепко.

Я молча выезжаю с ним из города. Он – тоже молча – сидит сзади, судорожно сжимая кулачки, но держится не за меня, а за мое пальто.

Я чувствую его присутствие. Хочу его успокоить, хочу…

Стоп! Я жму на тормоза. До первого привала мы еще недостаточно далеко отъехали, но так продолжаться не может.

Мальчик неуклюже слезает с велосипеда. Мы усаживаемся на обочине дороги, и я протягиваю ему корочку хлеба. Над нами – голубое небо, все вокруг купается в солнечном свете, как в беззаботный день каникул. В воздухе пахнет летом, таким, какие бывали до войны.

– Скажи-ка, – пробую я, – как тебя зовут?

Малыш смотрит на меня во все глаза.

– Ну, ты ведь на самом деле не Хенк. Может быть, твое имя Самюэль?

Никакой реакции.

– Или Давид? Тебя зовут Давид?

Его глаза распахиваются еще сильнее. В них – страх. Испуг. Опасность. Внезапно я чувствую себя на месте Франса, когда он испытывал нас на храбрость, выспрашивая адрес того еврея, маминого товарища по партии.

– Меня зовут Фредди.

Да, знаю, нельзя этого говорить, я слишком болтлива, могу подставить других. Знаю, знаю. Но я смотрю на этого парнишку, и мне плевать. Я наклоняюсь к нему.

– Ты тоже можешь сказать мне свое имя.

Мальчик слегка качает головой, совсем чуть-чуть. Он не такой болтливый, как я, но в то же время не привык говорить нет.

– Да-да, можешь, – настойчиво повторяю я. – Правда можешь.

Молчание.

– Я никому не скажу, – вкрадчиво говорю я.

– Лутье, – едва слышно шепчет он.

У меня щиплет глаза. Лучше не обращаться с ним слишком ласково, а то еще разревусь, и какой ему от этого толк?

– Лутье?

Едва заметный кивок.

– Ах… Лутье! – Я смеюсь, нарочито громко. – Это получше Хенка! Ну какой Хенк, в самом деле?

Уголки его рта неуверенно ползут вверх.

– Я отвезу тебя к маме с папой, договорились, Лу?

Его лицо освещает широкая улыбка.

– Договорились! – кричит он. – Договорились!

Чуть погодя мы едем дальше, распевая детские песенки. Я повторяю слова, пока Лутье не начинает подпевать. Сам он не знает ни единой песни. Между делом я слежу, не маячит ли впереди немецкий пропускной пункт. На подъезде к Хиллегому, заметив патруль Полевой жандармерии, сворачиваю на окольную дорогу. Вскоре вдали опять показываются серые фургоны, но мне удается сделать крюк. Я начеку, не зеваю, действую быстро. Каждый раз успеваю юркнуть в переулок или даже сойти с велосипеда и незаметно повернуть обратно.

Лутье больше всего нравится песенка про Лушье[47]. «О-о Лушье! Кто эта девчушка?» Он поет: «О-о Лутье! Кто эта хрюшка? С нашего ударника она не сводит глаз». И заливается смехом.

Сказать ему, что, если нас остановят, он опять должен назваться Хенком Мюлдером? Ах, нет!

Мы едем по тропинкам вдоль полей. У Сассенхейма снова устраиваем привал. Сидим на обочине, смотрим на трех коров на лугу и вдыхаем сладкий запах полей и сена. Я плету для него бусы из ромашек.

Мимо проезжает колонна немецких грузовиков и танков. Какой-то солдат бросает нам из открытого кузова ломоть хлеба. Швыряет под ноги. Безмозглый фриц! Что он, интересно, думает? Что мы звери какие-нибудь?

Лутье тут же налетает на ломоть, кричит «спасибо!» и машет фрицам. А те весело машут ему.

Из кузова вылетает еще что-то и приземляется в высокой траве за несколько метров от нас. Лутье бросается туда и поднимает серую фуражку. Солдатскую фуражку. Немецкую солдатскую фуражку, чтоб ее!

Лутье напяливает ее. Фуражка полностью закрывает ему уши. Он смеется, оттягивает ее назад и подходит ко мне.

– Красиво, правда?

– Очень, – мрачно отвечаю я.

Его круглые глаза сияют. Я проглатываю комок в горле. Вообще-то, это идеальная маскировка. Я наклоняюсь и натягиваю фуражку ему на лицо.

– Очень красиво, – говорю я уже мягче.

Мы съедаем хлеб, откусывая по очереди. Тесто замешано на воде, не на молоке, и это чувствуется.

Я осторожно вешаю Лутье на шею бусы из ромашек и замечаю, что он роняет в траву малюсенькие хлебные крошки.

– Эй! – кричу я. – Ты что это делаешь?

– Это для мышек.

– Им и так хватает.

– Я люблю мышек.

– А я люблю кошек.

Из-под козырька фрицевской фуражки он окидывает меня оценивающим взглядом, потом говорит:

– У Мюлдеров я был не совсем один.

– Вот как, врунишка, сразу меняешь тему?

И только тут до меня доходит, что он хочет сказать.

– У меня был дружок, – тихо продолжает он.

– Правда? – Я смеюсь.

Что ж, нам не впервые передают неправильную информацию. Ну и хорошо. Может, его и оставляли одного, но не каждый день. Я провожу пальцем по его щеке, мягкой, как у младенца.

Лутье кивает.

– Он приходил каждый день. Из стены. Потому что я оставлял для него крошки.

Я медленно киваю.

– Я назвал его Пип. Но сегодня ему нечего будет есть.

– Мыши, они самостоятельные, – только и говорю я. Мой голос звучит хрипло. Не глядя ему в глаза, я поднимаюсь. – Пойдем, пора ехать.

И вот мы опять в седле и распеваем песни. Точнее, мой маленький друг поет во все горло, а я слушаю. Нас догоняет женщина в развевающемся голубом платье в желтый цветочек, оглядывается и улыбается.

В тот миг – на солнце, на велосипеде, с Лутье, который поет, крепко обхватив меня за пояс, – я абсолютно счастлива. Если нас еще кто-то обгонит, скажу, что это мой братишка. Ведь он вполне может сойти за брата? Откуда-то из глубины живота поднимается смех. Это лучшее задание на свете! А то, чего я боюсь, не случится. Нас не задержат, в этом я уверена.

На подъезде к Лейдену я снова выворачиваю на большую дорогу. Под громкое пение Лутье нас обгоняет еще одна колонна грузовиков, груженных танками. Лутье отпускает руку – наверное, хочет опять помахать солдатам. Или придерживает фуражку. Я слегка поворачиваю лицо к солнцу, чувствую его тепло на коже и вспоминаю давний день на море: я прыгала в волнах, Трюс копала в песке ямы, а мама лежала на полотенце и тоже подставляла солнцу лицо. И тут раздается рокот моторов. В небе откуда-то появляются три самолета. Будто из-за солнца вынырнули. Я и вижу, и не вижу их.

Они заходят в пике. Это английские истребители-бомбардировщики! День на море забыт. Кровь в жилах леденеет. Я кричу Лутье:

– Держись!

Оглушающий грохот. Глухие удары. Взрыв. Стрекот пулеметов. Землю разрывает хлопок и оставляет гигантские дыры в асфальте. Со всех сторон летят камни, щебень, осколки. Клубятся серые облака пыли, все чернеет. Прямо передо мной опять что-то взрывается, в воздух взлетают два женских тела. Меня подбрасывает прямо вместе с велосипедом, и я грохаюсь о землю. Зажмуриваюсь. Мысли внезапно проясняются, я знаю, что нужно сжаться в комок, ничего не делать, затаиться, ждать. В ушах трещит, пищит, свистит, будто дует штормовой ветер. Кто-кто кричит. Потом наступает мертвая тишина. Я слышу только собственное сбивчивое дыхание.

Когда я вновь открываю глаза, оказывается, что я лежу под велосипедом. Поначалу все вокруг плывет. Потом я вижу кусок ткани, голубой в желтый цветочек, и красную лужу. Оторванную ногу. Руку. Я отворачиваюсь, прикрываю глаза ладонью. Лутье! Где же Лутье? Я оборачиваюсь к багажнику. Пусто. Над дорогой висят облака пыли, дома затянуты серой пеленой. В нос бьет резкий запах бензина и пороха. На сломанном грузовике горит танк.

Лутье нигде нет.

Я поднимаюсь и кричу:

– Лутье! – Мой голос будто доносится издалека. – Лутье!

Надо его найти. Он, конечно, упал, как и я. Перепугался до чертиков. Я его утешу, спою песенку. Спою «Где же Лутье?». Буду петь, пока он не начнет подпевать.

Да вот же он!

– Лутье! – радостно кричу я. – Лутье!

Тощие ножки, маленькое тельце. Лежит на дороге, засыпанный щебнем. Белые ножки посерели. Порванные штанишки тоже. Он весь серый. Фуражки нет. Голова… От нее осталась только нижняя часть. Подбородок, рот, одна мягкая щечка. Остальное оторвало взрывом.

Я слышу собственный крик. Собственный нечеловеческий вопль. Голос эхом отзывается у меня в голове и разносится по всей дороге. Я отворачиваюсь, поднимаю велосипед и убегаю, дрожащими руками придерживая руль. Вопль переходит в плач с икотой, в рыдания. В ушах свистит. Мама, о, мама! Где ты? Я бегу. Не останавливаясь. Подальше. Как можно дальше отсюда.

Вдруг кто-то преграждает мне путь. Хватает руль. Я поднимаю глаза: какой-то мужчина. Чей-то отец, наверное. Я смотрю на него сквозь слезы, продолжая беспрерывно реветь. Вырываю у него руль. Он бьет меня по лицу. Я словно просыпаюсь, но оказываюсь в кошмарном сне.

В следующий миг я уже сижу на чьей-то кухне, за столом. Незнакомая женщина обтирает мне лицо и руки влажной тряпочкой. На ней – следы крови. Потом она просит меня встать и отряхивает мою одежду.

Чуть позже она ставит передо мной стакан теплого молока. Я обхватываю его обеими ладонями. В глазах жжет. Зубы стучат, руки трясутся. Я больше не плачу, только дрожу и не могу остановиться.

Взгляд случайно цепляется за чемоданчик у стула, и я не могу сдержать слез. Женщина замечает это, берет полотенце и вытирает запыленный чемодан, начищает до блеска, будто с ним ничего не случилось.

В кухню входит тот мужчина с одеялом в руках. Взяв одеяло, женщина отводит меня на диван в гостиной. У меня плывет перед глазами, ноги подкашиваются. Она предлагает мне лечь, укрывает и подтыкает одеяло со всех сторон.

– Наверное, они предназначались той колонне с немецкими танками, что ехала впереди, – говорит из кухни мужчина.

– Кто – они? – спрашивает женщина.

– Бомбы.

Она молчит. Или я ее не слышу. Свист в ушах усиливается. Глаза смыкаются.

Кто-то меня будит. Легонько трясет за руку. Та женщина.

– Куда вы ехали? – спрашивает она.

В комнате светло. Сейчас день. Сколько я проспала?

– Куда вы ехали? – повторяет она.

Куда мы ехали? Кто – мы? О боже. К горлу подкатывает желчь. Вот лежит Лутье. Его ступни. Его ножки-палочки. Его живот. Шейка. Подбородок. Я зажимаю рот рукой. Я не способна выдавить из себя ни звука.

Женщина гладит меня по щеке.

– Твоего братика забрала скорая, – говорит она.

– Моего братика… – бесцветным голосом повторяю я. А у нее есть дети? Сын? Он сейчас играет на улице? Рыбачит в канаве? Ловит лягушек?

Она кладет ладонь мне на руку.

– Тебе куда нужно, деточка?

– В Лейден, – говорю я. Нужно было в Лейден. Теперь нет. – В Харлем.

– Это же совсем в другую сторону! – кричит из кухни мужчина. – Куда тебе все-таки?

– В Харлем.

– Туда ты еще успеешь до комендантского часа.

В конце дня я снова качу на велосипеде по дороге на Харлем. Та женщина повесила чемоданчик мне на руль. Подставки для ног я убрала.

Солнце заходит, висит над полями ярко-красным шаром. Какой красивый вечер!

* * *

На следующий день Франс снова посылает меня в Лейден. Родители Лутье должны знать о случившемся.

– Нет уж! Поезжай сам.

Он говорит, что необязательно ехать сегодня или завтра, можно и дня через два.

– Нет, – упираюсь я.

Трюс обещает съездить со мной.

Проходит два дня, и мы едем по тому же маршруту. Оставляем позади город. Проезжаем мимо того места на обочине, где мы с Лутье ели хлеб. Мимо лугов, где смотрели на коров. Катим по дорогам, где я ему пела, где мы пели вместе, где пел он сам. Мимо Сассенхейма. Мимо луга с ромашками. Я чувствую у себя на поясе его ручки. Слышу его голос. И радуюсь, когда начинает моросить дождь.

Наконец мы добираемся до того места. Дорога перекрыта. Мы слезаем с велосипедов и пешком проходим мимо воронки и того, что осталось от танка. Трюс идет впереди. Я смотрю ей в спину, только ей в спину, не смея отвести глаз.

Как только мы, две девушки с черным блестящим чемоданчиком, переступаем порог, родители Лутье вскакивают на ноги.

Я стою рядом с Трюс, опустив голову.

– Что случилось? – кричит женщина.

Я не могу посмотреть ей в глаза.

– Что вы сделали с Лутье? – вопит она.

Трюс опирается о стол и берет все на себя. Рассказывает спокойно и размеренно, и я ее люблю.

Родители Лутье начинают плакать. Мать бьется о стену. Рвет на себе блузку. Потом, всхлипывая, оборачивается, перегибается через стол и бросается на меня. Бьет по щеке. Моя голова дергается в сторону, я стою и не думаю сопротивляться.

Муж хватает ее за плечи и оттаскивает от меня. Заключает в свои объятия и не отпускает. Кивком указывает нам на дверь. Трюс берет меня за руку и выводит на улицу. За все время я не произнесла ни слова.

23

Месяцами мы обсуждаем продвижение союзных войск. Втайне слушаем «Радио Оранье» и иногда Би-би-си. Франс и Ханни переводят нам сводки новостей.

В конце августа 1944 года союзники освобождают Париж. Затем Брюссель, днем позже Антверпен. Мы на очереди! Четвертого сентября «Радио Оранье» передает: «Союзники пересекли границу Нидерландов. Час освобождения пробил!»

На следующий день мы с Ханни и Трюс стоим в толпе на площади Хаутплейн и ждем появления освободителей. В окнах домов развеваются флаги. Люди нарядились в оранжевый и в цвета нидерландского флага – красный, белый и синий. Все смеются.

Фрицы, члены НСД и перешедшие на сторону врага полицейские с сумками и чемоданами в панике бегут на вокзал. Другие уходят пешком с доверху нагруженными тачками. Немецкие солдаты и офицеры уезжают на автомобилях и в армейских грузовиках. Некоторые даже на велосипедах. «Покедова! – торжествующе кричим им вслед мы. – Прощайте навсегда!»

Мы сжимаем друг друга в объятиях. «Оккупации конец!» – говорит Ханни. А потом Трюс. А потом я. Мы всё повторяем и повторяем эти слова. Как будто эта новость слишком прекрасна. Как будто мы все еще не можем в нее поверить.

Так оно и есть: это неправда. Освободители так и не появляются. А захватчики возвращаются, еще злее прежнего.

* * *

У деревушки Халфвег мы устраиваем диверсию на железной дороге. Подрываем рельсы динамитом. Быстрая и довольно простая операция: вскоре с путей сходит немецкий поезд. Вагоны наезжают друг на друга, боеприпасы взлетают в воздух – огромный взрыв, который видно издалека и слышно, наверное, аж в Амстердаме. Мы любуемся им с широкими улыбками на лицах.

Не проходит и двух часов после этого фейерверка, как СД поджигает четыре жилых дома. В качестве возмездия.

– Тут ничего не поделаешь, – говорит Франс на следующий день. – Это все фрицы, не мы.

* * *

Спустя месяц, в октябре сорок четвертого, я захожу в гостиную виллы в Блумендале. Франс сидит согнувшись и прячет лицо в ладонях. Не поднимает на меня головы. У старика Виллемсена по щекам текут слезы. Я вдруг понимаю, что Франс плачет и все остальные тоже.

Плачущие мужчины? Такое я вижу впервые. Оказывается, они тоже умеют плакать.

– Что? – выпаливаю я, перебегая взглядом с Абе на Сипа. – Что случилось?

В большой высокой гостиной мой голос звучит гулко. Посереди комнаты стоит натертый до блеска круглый стол, вокруг – стулья с высокими прямыми спинками, у стены – дорогой диван и черный буфет на узкой красной дорожке, но для такого просторного помещения этого мало. Вилла в Блумендале – такое же шикарное здание, как то, в котором располагался наш прошлый штаб. Благодаря густым живым изгородям, листья с которых не опадают и осенью, с улицы виллу почти не видно. Отличное место для тайных сборищ.

– Что случилось? – повторяю я.

– Ах, Фредди! – хрипло отзывается Франс. – Присядь-ка.

Я не двигаюсь с места. Стою столбом, поджав плечи. Несколько месяцев назад один эсдэшник убил Яна, и тогда мужчины не плакали. Это было ужасно, но большинство из нас едва его знали: он в основном работал с группой из Эймёйдена. И еще с Ханни. Она единственная плакала. Плакала навзрыд.

У меня перехватывает дух.

– Где Трюс и Ханни?

Виллемсен машет: мол, не в них дело.

Я облегченно выдыхаю.

– Тео, – произносит Франс.

– Тео?

Франс кивает.

– Не может быть!

– Покушение на Факе Криста, – сипло говорит Виллемсен. Кадык у него ходит вверх-вниз.

У меня кружится голова, к горлу подкатывает тошнота. Я прислоняюсь к стене, медленно сползаю на пол и подтягиваю колени к груди.

Факе Крист. Фанатичный эсдэшник, о котором ходит гнусная слава. Однажды он избил маленького ребенка на глазах у отца – арестованного подпольщика, который отказывался говорить. Никто точно не знает, сколько жертв на его совести.

– Ты же помнишь, что Тео хотел устранить Криста? – спрашивает Абе.

– Конечно помню. Ведь это я все для него разведывала!

На это ушли недели: узнать, где Крист живет, во сколько и какой дорогой каждый день идет на работу в полицейский участок, когда возвращается домой, какая у него охрана. Все, что только можно. Я выслеживала его много дней, болталась вокруг дома, исходила весь район вдоль и поперек.

– Я где-то ошиблась? – дрожащими губами лепечу я.

Франс качает головой.

– Крист арестовал Тео в переулке у пансиона, где он живет. Видимо, Тео там слишком долго торчал. Привлек к себе внимание.

– А потом?

– Потом его отвезли в Амстердам, – продолжает Франс. – Там он вырвался, побежал и… – Франс глубоко втягивает носом воздух, – получил пулю.

– Он же знал! – кричу я. – При попытке к бегству они стреляют!

Франс кивает.

– Конечно, знал.

– Он побежал…

Я останавливаюсь и зажимаю рот рукой. Он побежал, чтобы избежать допроса, пыток. Ведь он мог не выдержать. Тео побежал, чтобы никого не выдать, чтобы не выдать нас. И думать об этом не хочу…

Ох, Тео…

С комком в горле я смотрю в окно, на облака, вздымающиеся друг над другом, как мрачные горные цепи. Мужчины плачут, едва слышно. Лишь у старика Виллемсена по щекам по-прежнему катятся слезы. У Абе только красные глаза, и он слегка покашливает. Чем моложе мужчины, тем меньше слез они проливают.

Я провожу по глазам тыльной стороной ладони. Хочу быть как парни.

А еще я хочу поговорить с бабушкой Брахой. Про Тео. В тот же день я еду к ней, не видя ничего вокруг. Да и смотреть-то по пути особо не на что. Обгоняющий меня со звоном синий трамвай пуст, если не считать нескольких пассажирок. Улицы пусты. Витрины пусты.

Когда я еду по Янсстраат, из соседнего переулка доносится пение. Тонкие детские голоса. Мое сердце останавливается.

«О-о Лушье! Кто эта…» Я рывком разворачиваю руль, оборачиваюсь на голоса. «Что за прелесть Лушье! В такой нарядной блузке…»

Я на всех парах въезжаю в переулок. Жму на тормоза. Спрыгиваю с велосипеда. Закрываю глаза, даже не успев хорошенько рассмотреть поющих девочек. Мне слышится другой голос. Видится другой ребенок. «О-о Лутье! Кто эта хрюшка?» – вот что я слышу, и слезы льются рекой.

Я открываю глаза. На меня недоуменно таращатся две маленькие девочки. Они высовывают языки и убегают, стуча деревянными башмаками.

Когда-нибудь я расскажу бабушке Брахе о Лутье. И о Тео. Обязательно расскажу. Но не сейчас. Я поворачиваю обратно и оставляю Старый Амстердамский район позади.

* * *

Проходит неделя. Мы все так же мрачно сидим на вилле, и подбодрить нас некому: Франс ненадолго уехал. Мужчины молчат и курят, курят и молчат. Весь нижний этаж, даже просторная прихожая, пропах дымом. Дымом и дождевиками. Я смотрю в окно, на сад, где стоит давно пересохший мраморный фонтан. Идет дождь.

Мы с Трюс, уставшие, обессиленные, сломленные, полулежим на диване. Этой проклятой войне нет никакого конца. А фрицы прижимают нас все сильнее. Газ дают только два раза в неделю по часу, электричество отключено. На севере Харлема из трех с лишним тысяч домов выселили жильцов. «Фрицам нужно больше места для стрельбы», – объяснил Франс. Нам пришлось искать новые адреса для всех, кто вынужден был покинуть свои убежища. Мы трудились круглые сутки, да еще и на пустой желудок.

– Железнодорожники бастуют, – говорит Абе. – Хорошо, правда?

Я киваю – тоже слышала на «Радио Оранье» призыв к забастовке.

Виллемсен насмешливо хмыкает.

– Фрицев это только сильней разозлит, – безразличным тоном говорит он. – Они еще больше сократят пайки. Если перестанут ходить поезда с продовольствием, наступит голод, вдобавок ко всему прочему.

«Да заткнулся бы ты, старик!» – думаю я, а вслух говорю:

– Любое сопротивление имеет смысл.

– А не могли они призвать людей бастовать до того, как немцы забрали всех евреев? – бросает Трюс.

Повисает неприятная тишина. Такая же, как вчера, когда Ханни сказала, что по Би-би-си передавали что-то о трудовых лагерях для евреев. Мол, никакие это не трудовые лагеря, а extermination camps. В комнате стало очень тихо. Никто не произнес ни слова. Когда я наконец осмелилась спросить, что это значит, мне не ответили. Я посмотрела на Трюс. Она заметила мой взгляд, но отвела глаза. По лицам по-прежнему ничего нельзя было прочитать.

– Так что же это значит, Ханни? – не отступала я.

Она бросила на меня быстрый взгляд и тихо ответила:

– Лагеря уничтожения.

Тут умолкла и я.

Больше мы об этом не разговаривали. Должно быть, Ханни просто неправильно поняла. Радио потрескивает, часто бывают помехи, да и громкость увеличивать опасно.

– Это верно, – откликается на вопрос Трюс Сип. – Еcли бы правительство беспокоилось о евреях, оно бы уже давно призвало железнодорожников бастовать. – В его голосе звучит горечь. Сип немногословен, но сейчас он, конечно, думает о жене и сыне. – Их цель – победить. А не спасти целый народ.

С каждым порывом ветра в окно бьет дождь. Мы с Трюс сползаем еще ниже по спинке дивана. Слишком много наших операций заканчивается провалом.

Раздается условный стук в дверь, и Абе поднимается со стула. Через пару мгновений на пороге возникает Франс и окидывает нас недовольным взглядом.

– Я уезжаю в командировку, всего на день-другой, а вы тут же впадаете в хандру? – Громко чертыхнувшись, он бросает мокрое пальто на спинку стула.

В дверь опять стучат, Абе спешит открывать. Мы молчим. Франс, конечно, прав. Тео умер. И не воскреснет. Тут мы бессильны. А Факе Крист все еще жив.

Из прихожей доносится легкий вскрик Абе. В гостиную заходит женщина. Тусклые темные волосы, землисто-бледное лицо, очки.

– Вот это да! – ахаю я.

Ханни пожимает плечами и прячет в карман косынку.

– Живая уродина лучше мертвой красотки.

– Это точно, – говорит Франс. – Как сообщает мой человек в полиции, тебя активно разыскивают. После той операции, в которой Ян… Тебе, Ханни, перестраховка не повредит.

– Вы уже обсуждали Факе Криста? – спрашивает она и заправляет за уши выкрашенные в черный волосы. Кажется, я оплакиваю ту рыжеволосую красавицу сильнее, чем она сама.

– Мы должны что-то сделать, – говорит Ханни.

Сип с Абе расправляют плечи. Мы с Трюс тоже выпрямляемся, хотя до этого сидели полулежа.

Виллемсен тушит самокрутку и опускает на стол сжатые кулаки.

– Ханни права, – заявляет он таким тоном, будто только сейчас решил повторить операцию Тео. – Я могу поименно назвать, кого из подпольщиков и сидящих в убежище Крист собирается арестовать. Он слишком большая угроза и для Сопротивления, и для всех, кто прячется от немцев.

– Тебе удалось поставить на прослушку его рабочий телефон? – интересуется Ханни.

– Чего? Каким, интересно, образом? – Трюс вопросительно вздергивает брови. – Нельзя же просто взять и зайти в полицейский участок!

– Через кабели на телефонных столбах. – Борясь с приступом кашля, Виллемсен машет рукой. – Потом как-нибудь объясню.

– Я не привлекаю к себе внимания. Поручите это задание мне! – прошу я Франса.

Я хочу это сделать. Для Тео.

Франс качает головой и раскрывает карту Харлема.

– Ты заново проверишь все, что мы о нем выяснили. Где он сейчас затаился, куда и когда ходит. В общем, ты понимаешь, – отвечает Франс. – А саму операцию поручим Ханни и Трюс.

24

Пансион Криста находится на канале Вестерграхт, недалеко от дома Петера и от того адреса, куда я должна доставить стопку «Де Вархейд»[48], так что на следующий день я решаю по пути заехать на Брауэрстрат. Крист с газетой вполне могут чуть подождать.

Петер. Вот он, стоит в дверях магазина и курит. При виде него у меня в груди что-то радостно подпрыгивает. Он будто бы поджидает меня – наверняка хороший знак. Можно подумать, мы собираемся на свидание. Глупости, конечно. У него и в мыслях ничего подобного нет.

Петер не целует меня. Даже не здоровается. Первое, что он делает, самое первое, – это ловким рывком расстегивает пряжку моей велосипедной сумки. Он не спрашивает, не хочу ли я пойти с ним на свидание, он спрашивает:

– Ты что, сдурела?

Сникнув, я огрызаюсь в ответ:

– Да ты что, это просто газеты!

– Это «Де Вархейд»! Ты рискуешь жизнью! Надеюсь, это все, чем ты занимаешься?

– Сейчас да.

– Опять в молчанку играешь?

– Нельзя мне все рассказывать! – хрипло кричу я. Может быть, всегда будет нельзя. Может быть, война, как какое-то чудовище, всегда будет стоять между нами. – Фу-ты ну-ты, Петер! – Я вдруг чувствую, что сыта по горло. Или это потому, что он меня не целует, не обнимает? – Вести с фронтов и из Лондона, сообщения о распределении продуктов – ведь это нужно, чтобы люди были в курсе событий и не теряли надежду!

Повисает неловкая тишина. Я смотрю на кошку, спящую за стеклом в витрине, и думаю, что теряю Петера, что никогда не смогу подарить ему свою любовь. У меня сводит горло, плечи дрожат. Я еще не потеряла его, но уже оплакиваю.

Ну нет, довольно! Сохнуть по парню, которому даже доставка газет кажется опасной? Который хочет мирно уживаться с немцами? Найти тончайший лучик солнца и уютно устроиться в нем, как та кошка? Который ничего не понимает в том, что я делаю? Мне все чаще кажется, что Петеру нужна девушка, которая будет только кивать и поддакивать.

Сложив руки на груди, я облокачиваюсь на подоконник рядом с ним. И думаю: подлец. Конечно, проще ничего не делать. Если бы он хотя бы не так боялся… Как мне надоел этот страх! Единственное, чего я хочу, – это немного побыть с ним, в его объятиях. Раньше он хотел выглядеть в моих глазах героем, по крайней мере, мне так казалось. А теперь превратился в труса, который живет в другом мире.

После долгого молчания Петер говорит:

– Что ж… – И умолкает. Потом опять: – Что ж…

Это такая попытка примирения? Да, он берет мою руку в свою и гладит, разглядывает ее, будто на ней можно увидеть что-то особенное. А я смотрю на все это, и оба мы не произносим ни слова.

Проходит время, и Петер наконец поднимает на меня глаза, в них – вопрос. Я вскидываю брови, и он тянет меня за собой в магазин. Запирает дверь, снова берет меня за руку и ведет вглубь, в пустой склад.

– Мы ведь дороги друг другу? – спрашивает он.

Я киваю. Да, дороги.

– Говорить не обязательно, – продолжает он, как будто мы все это время только и делали, что трепались. – Дома никого нет. Мы можем пойти наверх, в мою комнату.

Я сглатываю, застываю в нерешительности. Но ведь я хочу быть с ним? И я поднимаюсь по деревянной лестнице наверх, вслед за ним.

Я ни разу не была в его комнате, но смотреть тут особо не на что. Две одноместные кровати. Между ними – ночной столик с тикающим будильником, таким круглым, серо-зеленым. Время – без пяти три.

Петер с улыбкой заглядывает мне в лицо, кладет руку мне на шею и легонько щекочет. Садится на кровать и тянет меня за собой. Правая пола моего пальто хлопает о край кровати. Я поспешно вскакиваю, чтобы снять его, и Петер смеется. Видно, думает, мне не терпится, ничего другого он и вообразить не может. Как только я сажусь, он уже обнимает меня. Я кладу руки ему на шею, а он принимается ласкать мою спину, поясницу, спускаясь все ниже. Я глажу его по голове, провожу пальцами по волосам, густым и мягким. Он легко вытягивает мою блузку из юбки: в поясе юбка настолько мне велика, что это не стоит ему ни малейшего труда. Его рука проскальзывает под резинку и забирается мне в трусы. Он сжимает мои ягодицы, и я глубоко вздыхаю, извиваясь от удовольствия, так что юбка задирается до самого верха. Он целует меня. Я не разжимаю губ, отворачиваюсь, чувствую влажный след на щеке. Он целует меня в ухо. Это, конечно, не дело. Я поворачиваюсь обратно к нему и слегка приоткрываю губы.

Руки Петера по-прежнему лежат на моих ягодицах, и он прижимает меня к себе, к своему теплому сильному телу. Я пылаю, горю жаром с головы до пят. Он отпускает мои ягодицы, его руки перемещаются к пуговицам блузки, начинают расстегивать их. Он обхватывает ладонями мой бюстгальтер – не самый чистый, но, кажется, Петеру до этого и дела нет. Его руки пробираются глубже, к моей маленькой груди, нежно ласкают ее. Он снова целует меня в губы. И вдруг я опять переношусь туда…

Фриц сжимает мою грудь своими лапищами. Больно сжимает. Пожирает ее жадными глазами.

Петер берет мою руку и медленно тянет вниз. Я вырываю ее. Он тянет снова, сильнее.

Фриц гладит моей рукой по своей ширинке, вверх-вниз, вверх-вниз. «Порох рвется наружу», – говорит он, Генрих, и вынимает свой член, большой и скользкий. Чуть сгибает колени и прижимает его к моему животу. Порох рвется наружу. Не осознавая, что делаю, я отталкиваю Петера. Изо всех сил.

– Фредди, – тихо говорит он осипшим голосом. – Я поторопился? Нам не обязательно… – Он берет меня за запястья, снова притягивает к себе, но я опять вырываюсь.

Мои руки, губы дрожат.

– Нет, что ты… Все в порядке… – слышу я свой писк.

«Поторопился?» – думаю я. Нет, наоборот, все длится слишком долго.

Петер склоняется ко мне, хочет поцеловать.

Хватит. Я задыхаюсь.

– Все равно нам не быть вместе, – тяжело дыша, говорю я.

Петер отшатывается, пристально смотрит на меня, молчит. Рядом громко, оглушительно громко тикает будильник.

И я продолжаю.

– Лучше остановиться сейчас, – говорю я, просто потому, что одна фраза ведет к другой, и замолчать почему-то не получается. Ничего другого я сказать не в состоянии. А это – должна.

Петер по-прежнему молча смотрит на меня. В его глазах – испуг. И, кажется, гнев.

– Ты серьезно? – наконец спрашивает он.

«Нет!» – думаю, чувствую я. А говорю:

– Да.

Петер вскакивает и выбегает из комнаты. С грохотом несется вниз по лестнице. Потом – тишина, если не считать тикающего будильника. Петер исчез так быстро, что на миг мне кажется, что всего этого на самом деле не произошло, что мы не сидели на этой кровати, что я ничего не сказала. Но я сижу здесь, на его постели, в полурасстегнутой блузке, в юбке, которая задралась так, что видно пояс для чулок. Я знаю, что случилось, и не понимаю себя, совершенно не понимаю. Я не хочу его отпускать и в то же время отталкиваю. Это же чистое сумасшествие!

Я торопливо застегиваю пуговицы, оправляю юбку, накидываю пальто и тихонько выхожу из комнаты. Осторожно спускаюсь по лестнице. Петер, должно быть, где-то внизу, в магазине или на складе, но его нигде не видно. Я прокрадываюсь через магазин и выхожу на улицу. Кошка в витрине зевает и потягивается.

Я беру велосипед и уезжаю. Без слез. Думаю: «Видишь, Петер, я даже не плачу». Думаю: «А отец-то твой как обрадуется!» Думаю: «Я и без тебя обойдусь. Мне никто не нужен, я не боюсь одиночества». И вдруг чувствую себя ужасно одинокой.

И плачу.

25

– Лучшее место – Вестерграхт, – говорю я в один из последних октябрьских дней 1944 года. – Крист теперь выходит из дома через черный ход, но так или иначе всегда выворачивает на Вестерграхт. Иногда он в полицейской форме, иногда в гражданском.

Я указываю место на карте.

– Ханни и Трюс могут поджидать его тут. Он будет на велосипеде. Там много боковых улиц, можно легко уйти.

– Начальник дал зеленый свет? – спрашивает старик Виллемсен.

Франс кивает, что-то бормочет. С недавних пор по приказу правительства все группы Сопротивления объединились в ВВ – Внутренние войска. И теперь в штаб-квартире ВВ в Бентфелде у Франса есть начальник. Франс явно не в восторге. Нынче никогда не знаешь, с кем имеешь дело, говорит он. То и дело ему приходят приказы от незнакомых командиров, а можно ли им доверять – неизвестно.

Вигер, посвистывая, быстро чертит на карте пути отхода. Румер молча наблюдает за ним. Новый член группы – Маринус Фис, бывший военный, сбежавший из плена, компанейский парень – чистит пистолеты.

А моя задача – стоять на стреме и оставаться невидимой.

За день до операции Трюс вся горит от волнения. Лицо у нее красное, будто объятое пламенем.

– Не знаю, что со мной, – повторяет она всякий раз, вытирая со лба пот.

Наверное, это из-за неудачи Тео. Я предлагаю вместе прокатиться до назначенного места. Надеюсь, это поможет ей успокоиться.

– Здесь, – тихо говорю я чуть позже. Мы проехали примерно половину канала. – Здесь буду стоять я. На углу, у кузницы. Вы – на той стороне улицы. Как только он появится, я подам знак. Вы доезжаете где-то досюда… – Метров через десять я киваю: – Вот досюда. А потом проезжаете мимо вон той школы и смываетесь.

– Да, да, – рассеянно бормочет Трюс. – Погоди.

Она слезает с велосипеда, заводит его на тротуар, прислоняет к стене школы и приваливается к ней сама. Лицо у нее вдруг белое как мел.

– Трюс, тебе нехорошо? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Нет, все в порядке, – глухим голосом отвечает она и сползает на землю. Из кармана ее пальто выпадает пистолет, прямо на середину тротуара.

Велосипед с грохотом вываливается у меня из рук. Я кидаюсь к пистолету, хватаю его, засовываю в удлиненный карман, рядом со своим, и на четвереньках подползаю к сестре.

– Трюс!

Она не отзывается. Я бью ее по лицу.

– Трюс!

– Ай! – Она с трудом открывает глаза. – Меня тошнит. Все плывет, – медленно говорит она. – Кажется… со мной что-то… что-то не так. – И снова закрывает глаза.

– Нам нужно уходить, Трюс! – громко шепчу я ей на ухо. – Останемся здесь – привлечем к себе внимание.

Она не реагирует.

Я тяну ее за руку, пытаюсь поднять, но ее ослабевшее тело висит мешком и не поддается.

– Ты заболела? – спрашиваю.

Да нет, конечно. Она просто голодна. Суп с хлебом – вот и все, что мы сегодня съели. Водянистый суп из походной кухни на завтрак в пол-одиннадцатого, а в конце дня бутерброд толщиной с блин. Хлеб клеклый, из грубой ржаной муки, вместо молока – вода.

– Трюс! – Я снова даю ей пощечину. – Ты должна встать!

– Оставь меня… – шепчет она.

Вдалеке по пересекающим улицу железнодорожным рельсам бредет какой-то старик, толкая перед собой громыхающую тачку.

– Эй! – кричу я. – Можете помочь?

Старик не реагирует и ни на секунду не убыстряет шага.

– Моя сестра потеряла сознание! – кричу я снова, подождав, пока он приблизится. – Пожалуйста!

Наконец он все-таки подходит к нам и останавливается. Лицо у него смуглое и изрытое бороздами, как ствол старого дерева. Сгорбленный и худой, он на удивление легко поднимает Трюс на ноги и кладет в тачку, а за ней и велосипед.

– Куда ее?

– Э…

Подальше отсюда. Как можно скорее. Я наугад тычу пальцем в первую попавшуюся улицу. Кажется, на другом ее конце жил наш доктор. Там ли он еще? Можно ли ему доверять? Он знает, что мы дочери Красной Трюс. Но куда еще податься?

– Туда, в конец улицы, – говорю я.

Старик толкает дребезжащую тачку в нужном направлении, я веду свой велосипед по тротуару. Из поперечной улицы выезжает какой-то тип. Неприятный тип. Равняется с нами и едет параллельно, между мной и стариком. Серое лицо, серое пальто, редкие жирные волосы. На вид ему чуть за тридцать. Он подстраивается к нашему темпу. Пристально разглядывает то Трюс, то меня. Мне делается жутко, до мурашек.

Хочется рявкнуть: «Чего тебе?» – но я сжимаю губы. Если заговорю, дам ему возможность еще лучше нас рассмотреть, хорошенько запомнить наши лица. Я отворачиваюсь. Два пистолета жгут мне карман.

Вдруг на моем лице напрягаются все мелкие мышцы. Из магазина впереди кто-то выходит. Темные волосы. Длинное пальто. Плавные движения. О нет… Только не сейчас!

Петер холодно смотрит на меня. Потом замечает тачку.

– Что случилось с Трюс? – испуганно вскрикивает он.

Что ж ты творишь! Без имен!

Петер подходит поближе и снова спрашивает:

– Что с Трюс?

– В обморок упала, – резко отвечаю я. – От голода.

Тип на велосипеде бросает последний взгляд на нас с сестрой и катит дальше. Кто он – предатель? Или просто псих?

– Ну и хмырь! – говорю я.

Ни Петер, ни старик не отзываются, будто даже не заметили его.

– Сомлела девчонка, – объясняет старик.

– Вези ее в магазин. Вон туда. Номер тридцать девять, – указывает Петер.

У входа Петер вытаскивает из тачки велосипед. Потом они со стариком вынимают Трюс.

– Спасибо, – говорю я старику. – Большое спасибо.

– Да пожалуйста, деточка, – говорит он. – Ты уж поосторожней, а?

Я оторопело смотрю на него. О чем он? О здоровье Трюс? Или о том типе?

Старик разворачивает тачку.

– Да, – говорю я. – Да, да, конечно. Спасибо.

В магазине Петер уже усадил Трюс на стул.

– Стейн! – зовет он.

– Стейн? – переспрашиваю я. – Он же прячется.

– Приехал по делам, – бормочет Петер, не удостаивая меня взглядом.

Действительно, вскоре появляется Стейн и опускается на корточки рядом с Трюс.

– Дай-ка я, – говорит он Петеру.

Тот как можно скорей уносит ноги, громко топая, взбегает по лестнице наверх.

Стейна я не видела уже года два. Никогда не замечала сходства между ним и Петером – Стейн крепче, и волосы у него светлее, – но сейчас я наблюдаю за ним, за тем, как он двигается, как сидит рядом с Трюс и смотрит на нее, и мне кажется, они как близнецы.

Он подносит Трюс стакан воды и обмахивает ее старой газетой. «ПОКУШЕНИЕ НА ФЮРЕРА» – гласит заголовок на первой полосе. То было еще три месяца назад, в июле. Нечасто же здесь читают газеты.

Отец Петера тоже спустился в магазин. Он коротко кивает мне, встает за прилавок и молча закуривает. Трюс наконец-то немного приходит в себя. Без Петера я просто бессмысленно топчусь на месте. Воображаю, что он здесь, что его рука незаметно для остальных скользит по моей спине, опускается ниже. Я смотрю на Трюс и Стейна: он очень ласков с ней. Как же мне не хватает его брата! И как я могла в прошлый раз быть такой дурой?

Стейн легонько толкает меня.

– Чего? – спохватываюсь я.

Он смеется.

– Я спросил, куда вы направлялись.

– На акцию, – бормочет Трюс. – Еще одна нацистская свинья. Ты знаешь…

– Мы ехали домой, – пронзительно громко обрываю я ее.

– Куда ее отвезти? – спрашивает Стейн. – Я посажу ее на багажник.

– Совсем сдурел? – вдруг подает голос его отец, но тут же заходится кашлем, тушит сигарету и хватается за прилавок.

– Да, тебе лучше не выходить, – говорю я. – Надежней будет.

Его отец согласно кивает.

– Это далеко? – спрашивает Стейн, будто и не слышал отца.

– Нет, – говорю я, – но…

– Я возвращаюсь на ферму и, если получится, останусь там надолго. Позволь мне помочь вам. Я одолжу у Петера документы.

– Сын, у тебя что, дыра в башке?

Его отец все еще кашляет, а Стейн уже поднимается по лестнице.

Мы с бакалейщиком остаемся одни. Трюс, конечно, тоже здесь, но от нее толку мало. Мы с ним встречаемся взглядами и почти одновременно пожимаем плечами.

– Ничего не поделаешь, – бормочет он.

– Да, – говорю я и слегка улыбаюсь ему.

Плечи его опущены, лицо землистое. Внезапно мне делается его жаль.

Вскоре Стейн возвращается с документами Петера – удостоверением личности и освобождением от трудовой повинности. Мы едем домой. Трюс сидит на багажнике собственного велосипеда, крепко держась за Стейна и прижавшись к его спине. Никогда еще не видела ее в такой близости от парня. Может, из ее болезни выйдет хоть какая-то польза: Стейн начнет за ней ухаживать, и она не останется старой девой.

– Спасибо, Стейн! – говорю я, когда мы останавливаемся у дома семьи Графстра на Клеверпарквег. Документы у нас ни разу не проверили.

– Заходи как-нибудь в гости, а, Трюс? Пожалуйста? – просит Стейн. – Если получится?

Трюс слезает с багажника и пялится на него с глупой улыбкой, как пьяная. Потом бредет к двери, точно привидение. Стейн дожидается, пока нам откроют, машет на прощание и уходит. Я смотрю ему вслед через дверное окошко. Походка у него такая же, как у Петера – размашистая и непринужденная.

– Ах, деточка, да что ж такое, ах, деточка, – причитает хозяйка – мы зовем ее «мама Графстра», – отводя Трюс наверх, в спальню. – Ах, деточка!

Вскоре Трюс, как принцесса, возлежит на свежезастеленной кровати, обложенная мягкими подушками с белыми наволочками. На ее щеках играет яркий здоровый румянец. Этот дом – одно из наших лучших пристанищ.

Вдруг по телу Трюс пробегает дрожь, зубы начинают стучать. Мама Графстра кладет свою большую ладонь ей на лоб. Жар, и какой!

– Но завтра ей… э… на работу! – восклицаю я.

Мама Графстра кладет руки в карманы фартука и качает головой.

– Она правда должна…

– Завтра, милая Фредди, – решительно говорит мама Графстра, – завтра и еще много дней после она будет как тряпочка.

Я еду к себе. Голова пухнет от мыслей. Петер. Трюс. Тот странный тип, который теперь знает имя сестры. Что со всем этим делать, я не знаю. Но точно знаю, что буду делать завтра.

26

– Я согласна, – просто отвечает Ханни, когда я объясняю, почему пришла вместо Трюс.

Я наблюдаю, как она смотрится в ручное зеркальце, причесывается, красит губы. Потом прячет расческу, зеркальце и помаду в сумочку и повязывает на голову синюю косынку в цветочек. Будто в ресторан собирается или в театр.

– Проверите, не осталось ли в доме моих вещей? – просит она свою хозяйку.

Мы всегда делаем так перед опасной операцией, на случай обыска.

– Конечно, выброшу все до последнего черного волоска. – Мефрау Элсинга смеется, но лицо у нее встревоженное. – Будь осторожна, хорошо?

– Буду, но не все зависит от нас.

– Потому-то осторожность и не помешает, – говорит хозяйка. – Не стоит давать смерти лишнего повода.

Стоя у окна, она провожает нас взглядом. Сегодня мы разъедемся по новым адресам. Последнее время мы регулярно переезжаем – обыски участились. Иногда «гостим» у одних хозяев всего несколько дней. И почти всегда поодиночке.

Ханни молча едет рядом. Наверное, думает о Яне – по-моему, она всегда о нем думает. Или, как я, о Тео. О нашем добряке Тео.

Времени найти кого-нибудь, кто бы мог постоять на стреме, у нас нет. Придется беспечно болтать и одновременно незаметно следить за всем, что происходит вокруг.

Мы останавливаемся в начале Вестерграхт, рядом с собором Святого Бавона, у позолоченных осенью кустов. Воздух сегодня сухой и холодный. Дрожа, я ворчу:

– Что ж, хотя бы Трюс отлежится в теплой постели.

Крист с Хряком (так я прозвала его охранника с розовой поросячьей мордой) наверняка появятся с другой стороны, но я разворачиваю велосипед так, чтобы мы с Ханни не смотрели в одном и том же направлении.

Ханни хмурится, рассеянно кивает.

– Ты хоть улыбайся иногда, – говорю я ей.

– Да не могу я! – огрызается она, складывает руки на груди и прошивает меня взглядом.

– Понимаю, но…

Я умолкаю. Вижу, что теперь она смотрит на что-то позади меня.

– Молчи, – говорю. – Он уже едет, да?

Ханни кивает.

Только что пробило половину девятого. Рано он сегодня.

– Один?

– Нет, – отвечает Ханни. – С тем твоим Хряком.

– Ну что, – говорю я погромче, но не слишком громко – мы ведь просто болтаем, ничего особенного. – Хочешь, еще немного с тобой проеду?

– Конечно, давай! – безразлично произносит Ханни.

Мы садимся на велосипеды. Одна рука на руле, другая в кармане пальто. Ханни ближе к тротуару, я – слева от нее, так что буду стрелять первой. Сразу после выстрелит она, и, как только мы убедимся в успехе, тут же смотаемся. Свернем направо, в первую же улицу. Потом еще раз направо, в Кларенбекстрат. Маршрут отпечатан у меня в голове. Ничего сложного – это мой старый район, знакомый.

Крист с Хряком приближаются. Крист едет у тротуара, на нем серая форма СД. По ремешку на плече ясно: за спиной у него карабин. Я уже не раз видела его с оружием. Еще бы, он ведь постоянно начеку, знает, что его жизнь в опасности. Хряк тоже прихватил с собой винтовку.

Мы едем им навстречу. Улица между нами пуста. Все получится. Не может не получиться. Я подожду, пока он проедет мимо. Тут же обернусь и, если сзади нет машин или велосипедистов и никто не смотрит, разверну велосипед и выстрелю ему в спину. Не промахнусь и не попаду случайно в Хряка. Вот они, на противоположной стороне дороги, поравнялись с нами. Щелчок – я снимаю маузер с предохранителя. Еще полсекунды. Вытаскиваю пистолет из кармана. Ханни тоже. Синхронно, как в танце. Я чувствую то, что должно случиться, еще до того, как нажимаю на спуск, и знаю: все пройдет отлично. Наши движения под контролем. Мы действуем быстро, без колебаний. Я разворачиваюсь и заношу руку.

Не успеваю я прицелиться, как грохает выстрел. Короткий, громкий хлопок в тишине улицы. Я мигом поворачиваюсь к Ханни, но это не она. Не стреляла и я. Как же так? Будто по команде, мы прячем пистолеты в карманы. Крист хватается за карабин, поворачивается… к нам? Нет, в сторону хлопка, к школе, и целится. Нас он будто и не заметил. Еще два выстрела. Крист падает на землю, всего метрах в четырех от нас. Его рот разинут в беззвучном крике. Мы с Ханни замираем. Чуть поодаль Хряк выпрыгивает из седла, хватает винтовку, вертит головой, замечает нас.

– Вызовите доктора! – кричит он издалека.

«Пристрели его, Фредди! – думаю я. – Пристрели!» Это так легко, но ведь нельзя, проклятье! Наша мишень – Крист, и никто другой. Крист лежит ногами в нашу сторону. Его окровавленная рука пытается нащупать тротуар, словно хочет ухватиться за него. Из ноздрей текут ручейки крови. Он снова тянется к тротуару, но его рука опадает. Он лежит без движения. Лицом вверх. Мертвый. Колеса его велосипеда все еще крутятся.

Я не хочу на него смотреть, но в то же время чувствую, что должна, хотя уже совершенно ясно: он мертв.

– Что?.. – лепечет Ханни. – Что произошло?

Хряк, пригнувшись пониже и петляя, чтобы не нарваться на пулю, подбегает к своему начальнику. Я слежу за его перепуганным взглядом. Откуда же стреляли?

– Вызовите доктора! – снова кричит он. – Не стойте столбом. Доктора! Быстро!

Мы с Ханни спохватываемся.

– Да, менейр! – Мой голос звучит странно.

Прямо по проезжей части к Кристу мчится худая женщина в развевающемся желтом халате, нелепо размахивая руками, как подстреленная птица. Я знаю: это его любовница. Она истошно кричит, без слов, как чайка. Закрывает лицо своими худосочными птичьими лапками.

– Обратно! В дом! – вопит Ханни.

– Здесь стреляют! – визжу я.

Любовница Криста отнимает руки от лица, поворачивается к нам и внимательно разглядывает нас красными от слез глазами.

– Мы вызовем полицию и доктора! – кричит ей Ханни и бросает мне: – Поехали!

Рывком разворачивая велосипед, я кидаю последний взгляд на мертвого Криста. На эту мерзкую сволочь. Мертв. Так ему и надо.

Но кто же стрелял?

Распахиваются окна, из них высовываются головы. Ханни срывается с места, я спешу за ней. Уходим! Скорее! Уже стекается толпа. Не надо, думаю я, набирая скорость, сидите по домам! Скоро появится Зеленая полиция[49], станет мстить. Может быть, выцепят из толпы нескольких мужчин или парней, просто так, наугад, и расстреляют. Чтобы другим была наука. Чтобы другие боялись. Они часто так делают. Нужно разогнать людей.

Ханни! Я хочу окликнуть ее, но нельзя. Нет времени. Да и кто нас послушает? Тяжело дыша, я кручу педали. Сердце выпрыгивает из груди.

На Лейдсеварт Ханни внезапно тормозит. Не произнося ни слова, только слегка мотнув головой, стремительно разворачивается. Впереди дорогу преградил автомобиль. Зеленая полиция!

Придется ехать по другому мосту. Я следую за Ханни. Мост через Лейдсеварт, ведущий к вокзалу, намного дальше, чем тот, что был нам нужен. Ханни прибавляет скорость, она уже заметила: и на этом мосту солдаты. Придется ехать еще дальше.

Ханни жмет на тормоза. Я догоняю ее и спрыгиваю с велосипеда. Прослеживаю направление ее взгляда. Впереди посреди дороги останавливается небольшой грузовик. Из него начинают выпрыгивать солдаты.

– Они оцепляют весь район, – задыхаясь, говорит Ханни.

Нельзя метаться туда-сюда. Даже нырнуть в канал – а пловчиха из меня еще та – не выйдет: по другому берегу уже марширует взвод вспомогательной полиции[50].

Я мысленно слышу шепот Петера: «Ты такая смелая? Или хочешь умереть?»

Ханни указывает на кафе под названием «Вид на канал». Ей оно незнакомо, в отличие от меня. В детстве я частенько переходила на другую сторону улицы, потому что мой отец и другие забулдыги болтались у входа и горлопанили. Мы оставляем велосипеды у стены. Прежде чем вбежать внутрь, Ханни срывает с головы косынку, а я развязываю помятые красные бантики и распускаю косы.

Если Ханни и не знала, что «Вид на канал» – подозрительное заведение, это становится понятно, едва она распахивает дверь. У бара сидят человек пять, на стойке перед ними рюмки. Раньше выпить было можно центов за пятнадцать, теперь придется выложить больше десяти гульденов. Кто может себе такое позволить?

Я пытаюсь отдышаться. Ханни подталкивает меня к столику у окна, а сама подходит к стойке. Я не свожу с нее глаз, навостряю уши.

– Две рюмки йеневера[51], деньги у меня есть, – глухим голосом приказывает она бармену. – А потом воды в те же рюмки.

Бармен невозмутимо смотрит на нее, продолжая вытирать бокалы.

Ханни приподнимает тяжелый карман пальто и показывает ему черное дуло своего браунинга.

– Войдут фрицы – скажешь, что мы здесь уже час сидим.

Бармен открывает рот:

– Послушай-ка…

– Да, ты можешь сказать и что-нибудь другое, тогда нам конец, – обрывает его Ханни. – Но и тебе тоже, не сомневайся.

Почему-то аристократический выговор и спокойные движения Ханни придают ее словам особую угрозу. Я и глазом не успеваю моргнуть, как перед нами уже стоят две рюмки.

– То, что нужно, Марейке, – громко говорит мне Ханни. Она садится лицом к двери, потом добавляет, уже тише: – Выпей немного. От нервов.

Спиртное обжигает горло. Ну и гадость! Несмотря на напряжение и опасность, мои мысли возвращаются к отцу. И без этой мерзости он жить не может? Непостижимо!

Ханни берет меня за запястье и тянет за собой, на задний двор, в туалет. Дрожащими пальцами достает из сумочки пудру, карандаш и помаду. Я стою, прислонившись к стене маленького вонючего закутка, а Ханни торопливо красится перед зеркалом.

– Не выпускай этих мужиков из виду! – приказывает она.

Я делаю три шага назад и останавливаюсь в проходе. Стреляю глазами туда-сюда – Ханни, бар, Ханни. Она быстро пудрит свое безупречное лицо, подводит веки, красит губы розовой помадой и растирает немного на щеках. Она ничем не похожа на ту элегантную барышню, которую я впервые увидела каких-то полтора года назад.

Потом она красит меня, прямо на пороге, и снова вталкивает в кафе.

– Я так же похожа на шлюху, как и ты? – спрашиваю я, усаживаясь напротив нее. Ханни не дала мне времени глянуть в зеркало.

– Если не больше, – ласково говорит она.

Мимо нашего окна проносятся зеленые полицейские. Вот-вот ворвутся сюда.

– Что же произошло? – шепчу я. – Кто-то выполнил за нас нашу работу, но кто? И…

– Не сейчас! – обрывает меня Ханни и протягивает мне рюмку. – Пей!

Я осторожно делаю несколько обжигающих глотков и снова вспоминаю отца, его запах. Всего однажды я почувствовала этот запах где-то еще. И запомнила. Мне было года четыре, я упала и разодрала колено. Когда врач обеззараживал рану, я втянула носом воздух.

– Это спирт, – объяснил он, – убивает заразу.

– Доктор, так пахнет мой папа! – со смехом воскликнула я. Кроме меня, больше не засмеялся никто.

Я делаю еще один глоток и вижу: посетители за стойкой повернулись в нашу сторону и изучают нас. Их губы шевелятся.

– Ханни, это они о нас шушукаются, – тихонько говорю я.

Ханни поворачивается к мужчинам и встает. Приподнимает пистолет так, чтобы он выглядывал из кармана, и направляется к ним.

– Я не люблю причинять людям боль, – говорит она тихим голосом, от которого у меня по спине бежит холодок. – Но если кто-то из вас думает нас выдать и отправить к праотцам, будьте уверены, мы прихватим нескольких из вас с собой. Это ясно?

Мужчины что-то бормочут, поворачивают свои табуретки обратно, утыкаются взглядами в рюмки.

Я едва заметно улыбаюсь Ханни. Сделать так, чтобы взрослые мужики слушались тебя, как малые дети, несложно, если в руке пистолет.

Последний глоток. Ко вкусу я так и не привыкла, но голова начинает приятно кружиться. Это хорошо, вправду успокаивает нервы. Ханни указывает бармену на наши пустые рюмки. Тот тут же подбегает и с окаменевшим от страха лицом наливает воды. В рюмки, еще пахнущие спиртным.

Дверь распахивается. В кафе врываются трое солдат. На головах шлемы, в руках автоматы. Я напрягаюсь.

– Быстро! – шепчет Ханни и прячет пистолет под скамью.

Достаточно ли здесь темно? Неужели ее браунинг правда никто не заметит? Но другого выхода нет. Едва я успеваю последовать ее примеру, как солдаты уже рассыпаются по помещению. Ханни громко смеется и откидывается на спинку скамьи. Я подношу рюмку к губам и изображаю глупую улыбку.

– Карл! Карл! Liebchen![52] – смеется Ханни.

Она медленно, покачиваясь, встает, хватается за стол и, притворяясь в стельку пьяной, валится прямо на ближайшего солдата. В уголке ее губ пузырится слюна.

«Карл» на вид совсем молоденький, юноша с гладкими щеками, а не мужчина.

– Nein! – громко кричу я, черпая силы в йеневере. – Das ist méín Karlchen![53]

Я вспоминаю отца, с трудом поднимаюсь на ноги, покачиваюсь из стороны в сторону и цепляюсь за Карлхена, чтобы удержаться на ногах.

Мы хохочем как сумасшедшие. Размахиваем поддельными удостоверениями личности у Карлхена перед носом. Пытаемся его поцеловать. Мои жирные от помады губы касаются его щеки и оставляют розовый отпечаток. Ханни кладет руку ему на ширинку, и он смущенно отталкивает нас. Пошатываясь, мы заходимся в новом приступе хохота и снова вешаемся на солдата.

Между тем, краем глаза посматривая в окно, я вижу, что мимо несутся все новые автомобили, мотоциклы с люльками, полицейские в шлемах.

Один из солдат спрашивает что-то у бармена. Тот теребит полотенце, мотает головой. Вот и молодец.

Я прижимаюсь головой к груди нашего бедняги Карлхена, к грубой ткани его гимнастерки.

– Mein… Karrel… Karrelchen[54], – заплетающимся языком бормочу я. В точности так порой говорил – лопотал – мой отец, и мама выставляла его за дверь.

Парень резко отталкивает нас, поворачивается к сидящим за стойкой и проверяет оставшиеся документы. Мы с Ханни разочарованно надуваем губы и кричим ему в спину:

– Ach, komm mal zurück, Karlchen![55]

И вот фрицы уходят. Мы машем им вслед.

– Auf Wiedersehen, Karlchen![56]

Как только за дверь выходит последний солдат, мы с Ханни падаем на скамьи. Улыбки сползают с наших лиц. Я вдруг чувствую себя страшно усталой. Кажется, вот-вот грохнусь в обморок.

– Не вздумай! – Ханни выплескивает остатки воды из своей рюмки мне в лицо.

– Мне уже лучше.

Один из посетителей встает, кладет на стойку горсть монет и уходит. Ханни провожает его серьезным взглядом.

– Нам пора, – говорит она.

Я как можно более незаметно засовываю пистолет обратно в карман пальто.

Вскоре мы снова едем вдоль Лейдсеварт. Теперь помедленней. Нерешительно. Повсюду контрольно-пропускные пункты. Мы сворачиваем на оживленную улицу и двигаемся по ней в направлении Брауэрсварт. Проезжая мимо длинной очереди в пекарню, я втягиваю голову в плечи. Вид у меня как у немецкой подстилки: густо подведенные веки, толстый слой помады. Я стыдливо прячу глаза.

– А это случайно не?.. – вдруг говорит Ханни.

От неожиданности мое глупое сердце радостно вздрагивает. Даже в толпе я сразу узнаю Петера. Это и правда он.

– Нет! – вскрикиваю я.

Только не здесь, не сейчас, я не хочу его видеть! Не с таким размалеванным лицом!

Но Ханни, конечно, не про Петера. Она ведь его совсем не знает.

– Да-да, – говорит она и показывает на угол Брауэрсварт, где стоит КПП. – Вон он! Наш Карлхен.

Ах, Карлхен! Мы едем прямиком к нему. Нет, не прямиком. Вихляя по проезжей части. Между делом я молюсь, чтобы Петер меня не заметил. Пожалуйста, ну пожалуйста…

Юный солдат поначалу хочет остановить нас, но, узнав, заливается краской. У него на щеке все еще алеет полустертый отпечаток моих губ.

– Ура! – кричит Ханни. – Карлхен! – Она спешивается.

– Mein liebes Karlchen![57] – визжу я и посылаю ему воздушный поцелуй.

Он раздраженно машет, мол, проваливайте отсюда. И пропускает, не проверив документов.

27

– Не поедем на новые адреса, – предлагает Ханни. – Никогда не знаешь…

– Хорошо.

Я дорожу каждой ночью, которую не приходится проводить в одиночестве.

У Ханни есть ключ от комнаты одной медсестры в богатом доме неподалеку от католической больницы. К сожалению, от входной двери у нее ключа нет. Приходится звонить, трижды. Наконец дверь медленно открывается.

– Я совсем глухая стала… – раздается скрипучий старушечий голос.

Первым появляется серый узел волос: спина у старухи круглая, как обруч. Она поднимает голову и, увидев нас, пугается. Ее лицо каменеет.

– Мы подруги Карлы, – представляется Ханни. Как всегда, она говорит как дама из высшего общества – в самый раз для этого района, но старуха по-прежнему таращится на нас непонимающе. – Мы медсестры. Как Карла.

– Чего?

– Вот! – Я показываю ей разрешение на велосипед. Тычу пальцем в слово «медсестра».

– Мы с Карлой вместе учились. А в прошлом году мы переехали. – Ханни вынимает из кармана ключ. – Она разрешила нам пользоваться ее комнатой.

Старуха смотрит на ключ, узнает его.

– У Карлы вечерняя смена, – говорит она. – А потом она останется ночевать в больнице. Она не придет…

– Ничего страшного! – кричу я. Тем лучше. – Значит, увидимся с ней завтра.

Я делаю шаг вперед, и старуха машинально уступает мне. Не успевает она моргнуть, как мы уже внутри.

– А вы где живете? – недоверчиво допытывается она.

– В Энсхеде, – говорю.

– Мы работаем в тамошнем госпитале, – добавляет Ханни и закрывает дверь.

– На улице Венстрат, – уточняю я.

– А где комната Карлы? – спрашивает Ханни.

Старуха нерешительно указывает на лестницу: наверх и направо. Я чувствую, как она провожает нас взглядом. Из Энсхеде и без багажа!

– Она точно не за немцев? – спрашиваю я в комнате Карлы.

– За немцев? Эта старушенция? Нет, точно нет. Но… – Ханни тянет меня к умывальнику.

Я наклоняюсь к зеркалу и как зачарованная смотрю на девчонку, которая выглядит намного старше меня и намного больше похожа на женщину, пусть и потрепанную. Одну из тех, что продают себя, стоя у стены в подворотне.

– Главное, чтобы она не подумала, что мы пришли к ее мужу, – говорю я, разглядывая свое отражение.

Ханни со смехом валится на кровать. Я тоже смеюсь и падаю рядом с ней. Переглянувшись, мы закатываемся еще сильнее. Скрипучим старушечьим голосом Ханни говорит:

– А где ваши чемоданчики? – И своим голосом отвечает: – О, о них позаботится наш шофер!

А что, если испуганная старуха стоит за дверью и подслушивает? Я пытаюсь сдержать смех. Разеваю рот, не издавая ни звука, но долго выдержать не могу – складываюсь пополам от хохота. Ханни приваливается ко мне, мы так и заходимся смехом.

Мне надо в туалет, но в коридор выходить страшновато. Ханни открывает слуховое окно.

– Вперед! – подзадоривает она меня.

Я беру стул, задираю сзади юбку, стягиваю трусы и под неудержимый хохот Ханни мочусь прямо в водосток.

Вновь усевшись на кровать, я все еще хихикаю, но понемногу начинаю понимать, что Ханни уже не смеется. Дрожащие плечи, икота – она плачет. Ханни плачет. Горько плачет. Выплескивает напряжение, наверное. Хихикнув в последний раз, я испуганно умолкаю. Кладу руки ей на голову, хочу утешить, но не решаюсь.

– Мне так не хватает Яна. – Она еще пару раз всхлипывает, шмыгает носом.

Чужие слезы заразны. Я чувствую, что сама вот-вот разревусь, но закусываю губу и утыкаюсь взглядом в свои руки, испуганно сложенные на коленях. Воцаряется тишина.

– Он был моим лучшим товарищем, – продолжает Ханни.

По-моему, он был ей больше, чем товарищем, но спросить я не осмеливаюсь. Я думаю о Петере. Если с ним что-то случится… Но с Петером ничего не случится. Он не покушается на жизнь полицейских.

Яна убили, когда они с Ханни ликвидировали Виллема Рагюта – полицейского начальника, который работал на СД и арестовал многих подпольщиков.

– Ты видела?.. – спрашиваю я. – Как Ян…

Ханни мотает головой.

– Нет, к счастью, нет. Я выстрелила первой и тут же уехала. О том, что произошло дальше, мне рассказали позже. Ян не был уверен, мертв ли Рагют, подъехал к нему и вытащил пистолет. А тот приподнялся и тоже выстрелил: Рагют мертв, Ян ранен. Он еще умудрился уйти. Уехал на велосипеде, но долго не продержался.

Я молчу. Боюсь спросить что-то не то.

– Позвонил в первую попавшуюся дверь и попросил о помощи. Ему открыли какие-то старушки. И вызвали полицию.

– Боже, как глупо!

– Да уж. – Ханни бросает на меня мимолетный взгляд, потом снова опускает глаза. – Полицейские позвонили в СД. Те отвезли его в больницу. Там допросили и оставили умирать.

Ханни уронила голову на руки. Тусклые, выкрашенные в черный волосы вялыми прядями свисают вдоль лица. Наконец она встает. Передо мной – физиономия жуткого клоуна, вся в растекшейся краске.

Она умывается у крана. Я следом за ней.

– По крайней мере, сегодня на одного подонка стало меньше, – тихо говорю я.

Ханни грустно улыбается.

– Да, это хорошо. – Она сворачивает две самокрутки и протягивает одну мне. Дым до головокружения обжигает горло.

– Но благодаря кому? – задаюсь я вопросом, разглядывая кроваво-красные разводы на белом полотенце.

28

Наутро мы с Ханни едем на виллу в Блумендале.

– Пойдемте! – Франс поджидает за высокой живой изгородью. Он кивком показывает – за мной, перебрасывает через плечо сумку и запрыгивает на велосипед. Мы с небольшим отрывом едем следом. Он въезжает в Блумендальский лес и останавливается у пары срубленных деревьев. Тревожно озирается по сторонам. Никого. Или все-таки?..

– Наша явка раскрыта, – шепчет он. – На виллу нам больше нельзя.

По лесу разносится дальний стук топора, и мне кажется, будто деревья дрожат. Леса теперь другие: их вырубают на дрова.

– Кто? – сипло спрашиваю я. – Откуда ты?..

Ханни пожимает плечами и перебивает меня на полуслове:

– В этой деревушке слишком многие состоят в НСД.

– Нет, – говорит Франс. – Это новенький.

– Боже! – ахаю я. – Маринус Фис? Серьезно? Он же такой симпатичный! Кто тебе?..

– Мой человек в полиции рассказал, – объясняет Франс. – Но с Фисом мы уже разобрались.

– И что вы с ним?..

– Неважно, – обрывает меня Франс. – Я хотел сказать: Мари Андриссен снова готов нас принять. Прямо с завтрашнего дня.

Ханни молчит. Будто не испугалась того, что нас чуть не сдал тот новенький и мы в любой момент могли оказаться за решеткой.

Снова глухие удары топора, к счастью, не слишком близко.

– Насчет Факе Криста… – начинает Ханни.

– Да! Вот так отвратительно поставлено сотрудничество между группами! – Франс повышает голос, бьет кулаком по ладони. – И для этого нас вынудили войти в ВВ?! – с горечью вопрошает он.

Он только что вернулся из штаб-квартиры в Бентфелде, уже спокойней рассказывает Франс. Устроил там скандал из-за того, что задание ликвидировать Криста было поручено еще и группе из Харлеммермейра. В тот же день.

– Я готов время от времени исполнять их приказы, – тихо говорит Франс, – но если таковы результаты работы гестапо нашего принца… – Он презрительно фыркает.

На мой непонимающий взгляд Ханни отвечает:

– ВВ находятся под началом принца Бернарда[58].

Я киваю и опускаюсь на пень. Хочется есть, от долгого стояния на ногах кружится голова.

– Столько работы, – сокрушается Франс, – все эти недели подготовки, и…

Ханни не дает ему договорить:

– Как именно это произошло?

Ее строгое лицо точно выражает то, что она думает: у нас с ней больше поводов злиться, чем у него. Это мы были в опасности. И она права. Я кладу подбородок на руки и выжидающе смотрю на Франса.

– В него стреляли из католической школы для мальчиков, что на углу, – объясняет Франс.

– Да, так мы и думали, – говорит Ханни.

– Сегодня утром нашли ружье, из которого его пристрелили. В гимнастическом зале. В пианино.

На миг мне кажется, это Криста прикончили в пианино. К счастью, вслух я этого не произношу.

– Меткий стрелок, – сухо замечает Ханни.

Франс упирает руки в боки и многозначительно смотрит на нас.

– Фрицы станут мстить: они казнят заключенных. Сегодня днем. Это мне тоже передал мой источник в полиции.

Оглянувшись, он открывает сумку, вынимает из нее складной фотоаппарат и протягивает Ханни. Та берет его с таким видом, будто уже не раз держала такой в руках.

– Я хочу, чтобы ты сфотографировала офицеров, которые будут командовать расстрелом, – шепчет он Ханни. – Пистолет отдай Фредди. Носить оружие там опасно – повсюду будут проверки.

Вскоре Ханни уезжает в сторону Вестерграхт. Я направляюсь на Клеверпарквег, где в постели лежит по-прежнему больная Трюс, а потом на свой новый адрес, где мне опять придется ночевать одной.

В тот же вечер Ханни, вся дрожа, стоит в дверях моего нового пристанища. Мой очередной «временный папа» знает ее: Ханни тут тоже когда-то ночевала. Он без колебаний впускает ее и удаляется в гостиную.

– Я только за моим… э… – говорит Ханни.

За пистолетом, значит.

– Дружком, – договариваю я.

Она рассеянно кивает.

– И сразу пойду.

Еще чего, «сразу пойду»! Я веду ее на чердак. Она не снимает пальто, но опускается на пол рядом со мной и прислоняется к кровати. Сидеть на ней нельзя – потолок слишком низкий.

– Это было так… ужасно, – шепчет Ханни. – Я не сделала ни единого снимка.

– Не вини себя, пожалуйста, – утешаю ее я.

– С чего вдруг? – неожиданно огрызается она. – В такой толпе это невозможно!

Она съеживается, будто это я на нее набросилась, а не наоборот. Мы молчим, но, хотя от тишины мне не по себе, я жду, пока она сама начнет рассказывать.

– На Вестерграхт приехал грузовик с открытым кузовом, в нем – заключенные, – наконец тихо произносит она. – Худющие, на ногах – кандалы. Всех, кто случайно проходил мимо, заставили смотреть. Отпустили только маленьких детей.

– Сколько заключенных?

Глупый вопрос! Зачем мне это знать? Наверное, иначе я просто не могу себе представить то, о чем она говорит.

– Пятеро. Их согнали в сквер за собором. Поставили к ограде. Приказали опуститься на колени.

Ханни подтягивает ноги к подбородку и обхватывает их руками.

– Среди них было несколько парней, молодых ребят, – продолжает она. – Тишина стояла мертвая. Жуть. Слышно было только, как кто-то всхлипывает. Один мальчик заплакал. И тут… – Ханни так крепко сжимает кулаки, что костяшки пальцев белеют. На меня она не смотрит. – Тут прозвучала команда. «На изготовку!» Потом приказ…

Ханни теребит шнурок моего полуботинка, что валяется рядом с ней на полу. Половина пары, которую я ношу круглый год. В тонких подошвах зияют дыры, я закрываю их кусочками картона. Но у меня хотя бы есть обувь. С истрепанными веревочками вместо шнурков.

– А потом?

– Потом… – говорит Ханни. – Потом грохнул залп. Оглушительный. Да еще и отразился эхом от стен собора.

– И те пятеро…

– Я зажмурилась, – хрипло признается Ханни. – А когда открыла глаза, увидела, что они уже лежат на земле. Из голов, из груди текла кровь. Никто не шевелился. Затем из грузовика вывели еще пятерых. И все повторилось.

– Боже…

– В конце фрицы еще и пять домов подожгли. Спалили дотла… – Ханни встает, ударяется головой о балку под косым потолком и чертыхается. – От пяти домов ничего не осталось. Одни воспоминания.

Она застегивает верхнюю пуговицу пальто.

– Где он?

Я смотрю на нее. Потухшие глаза на бледном лице. Что тут скажешь? То, что нам вечно твердит Франс? Что это – террор оккупантов? Не наших рук дело? Что фрицы должны знать: Сопротивление продолжит борьбу? Впервые я не повторяю его слов. Они вдруг кажутся пустыми. Я молчу.

Ханни требовательно протягивает руку.

– Ну, давай же.

Я возвращаю ей браунинг. Пистолет липкий и скользкий, как от пота. Будто он все время в деле.

29

– Разве это правильно?

Прошло несколько дней, Трюс уже лучше. И это она решается задать вопрос. Мы снова собрались в нашем старом штабе на Вагенвег, где чувствуем себя как дома. Трюс говорит резко и громко, но ее никто не слышит. Со мной это случается постоянно. «Эй, алё! – вечно кричу я. – Можно мне тоже сказать пару слов?» Но порой такое ощущение, будто меня нет в комнате. Мой голос слишком тонкий, слишком высокий. В таких случаях я поднимаю руку, как в школе. Иногда помогает.

Трюс со вздохом усаживается у меня за спиной, в углу подоконника. Я устроилась в кресле и разглядываю мужчин. Румер склонился над столом и, заткнув уши пальцами, читает «Фрей Недерланд»[59]. В другом углу комнаты Абе приник к радио: у Мари Андриссена тоже остался приемник. Он прячет его за двойной стенкой глубокого шкафа, которую загораживает сломанная скульптура и гора напильников, стамесок, колотушек и наждачной бумаги. Из радио доносится один треск. Франс и старик Виллемсен стоят у двери и в очередной раз обсуждают любимую тему – новый штаб. Здесь мы уже две недели, и по мне, так лучше места не сыскать. Но меня никто не спрашивает.

Раздается условный стук, старик открывает, и в гостиную пулей влетает Вигер. Он так резко выдвигает себе стул, что соседний с оглушительным грохотом падает.

– Разве это хорошо? – вопрошает он.

– Для стула – не очень, – отвечаю я и поджимаю под себя ноги.

– Ты о чем? – не понимает Франс.

– О чем? А ты как думаешь, черт возьми?! О вчерашней казни, конечно! – Вигер со стуком опускается на стул. – Которая не состоялась бы, если бы не мы!

– Вот и я о том же! – восклицает Трюс. Она слезает с подоконника и подсаживается к столу. – Из-за наших действий погибли десять невинных людей, молодых ребят.

– Трюс, давай без истерики, – бросает ей Франс.

– Ах вот как! – подаю голос я. По случаю, слово «истерика» мне знакомо. Хотя не совсем по случаю. Мы с Трюс не впервые слышим его в свой адрес. – Выходит, Вигер тут опрокидывает стулья, но истерику закатывает Трюс?

– Фредди, да не в том сейчас дело! – кричит Трюс.

Я чувствую, как заливаюсь краской.

Снова условный стук в дверь. Входит Ханни. Франс поднимает упавший стул и качает головой.

– Послушайте! Если мы не будем действовать, арестуют еще больше невиновных. – Он неумолим. – Останься Факе Крист в живых, он бы сгубил многих. Я вот думаю обо всех, кого нам не удалось спасти. Их столько, что на несколько городов хватит. – Он яростно затягивается самокруткой и выдыхает длинный столб дыма. – Уж вам-то этого объяснять не надо?

– По-вашему, Криста трогать не следовало? – говорит Ханни. Она так и стоит у стола, будто готова тут же отправиться на следующее задание.

– А ты разве не сомневаешься? – спрашивает Трюс.

– Нет, – просто отвечает Ханни.

А ведь она видела ту бойню в сквере собственными глазами!

– У Криста был длиннющий список имен и явок подпольщиков. Он бы разыскал всех до последнего. Он… Да что там, вы и так знаете. Он был настолько опасен, что ликвидация была единственным выходом. – В голосе Франса звучит усталость. – И ты еще сомневаешься, Трюс? Серьезно?

Трюс пожимает плечами.

Я смотрю то на сестру, то на Франса. Случившееся ужасно, но он, как всегда, прав. Я хочу и дальше думать как он и поэтому заявляю:

– А я не сомневаюсь.

Не могу ведь я сказать себе, что мы поступили неправильно? Факе Крист должен был умереть. А бездействовать уж точно было бы ошибкой.

Вигер, ругаясь, вынимает из кармана найденные на улице окурки и потрошит их, чтобы опытными руками быстро скрутить новую папиросу. Его угловатое лицо напряжено.

– Какой у нас выбор? – продолжает Франс. – Идет война. Мы вынуждены брать на себя роль судей.

– Такова цена, которую приходится платить. И это не причина всё бросить, какими ужасными бы ни были последствия, – говорит Ханни.

– Это в-в-се … – начинает Румер.

– Это все фрицы, не мы, – заканчиваю за него я.

– Да, да, да, – отвечает Трюс на все мнения, которые летят в нее со всех сторон, как комочки бумаги.

– Это все равно что вырезать гниль из яблока, – говорит Ханни.

Вигер морщит лоб.

– Черт, да я и сам так думаю…

– Но?.. – спрашивает Франс.

– Но? – Вигер всплескивает худыми руками. – Да ладно зубы-то заговаривать! Из-за нашей операции погибло десять человек!

Я смотрю на его злое, замкнувшееся лицо.

– Черт возьми, не хочу я уподобиться этим проклятым фрицам!

Я испуганно хватаюсь за спинку кресла. Это ровно то, что когда-то говорила нам мама!

– Трюс! – Я поворачиваюсь к сестре. – Мы замарали руки?

– Нет, – отзывается Трюс. – Но совесть у нас нечиста.

Франс яростно мотает головой.

– Господи, девочка, если мы совершаем ошибки, это еще не значит, что мы замарали руки.

– И все же… Ай-ай-ай… – кряхтит Виллемсен. До сих пор он не произнес ни слова, а теперь встает, поддерживая рукой поясницу. – Мы никогда не знаем, как ответит враг на нашу акцию, но…

– Но мы точно знаем, что ответит, – перебивает Трюс.

– Конечно, – говорит старик. – Конечно. И все же останавливаться нельзя.

– Немцы проигрывают войну, – говорит Франс. – Теперь это только вопрос времени.

Такие разговоры – они помогают. Не то чтобы меня раздирали сомнения, разве что изредка, но так я чувствую себя сильнее. И перестаю сомневаться. Кажется, Трюс разговоры тоже помогают. Виллемсен рассказал ей, что и его раньше мучили противоречивые чувства, но это прошло. И мы не должны от всего отступаться только потому, что кто-то не одобряет наши действия и зовет нас террористами.

– Например, отец Петера, – как-то бросила Трюс.

– Ну, он все-таки угостил нас тогда «Фруэттой», – напомнила я.

Сестра улыбнулась.

– Вот была вкуснятина!

Спустя несколько дней мы с Трюс идем на похороны на кладбище Клеверлан. Жена Мари одолжила нам красивые платья и шляпы с широкими полями. Неузнаваемые в обличии «немецких подстилок», мы кладем цветы на могилу Факе Криста, между делом внимательно наблюдая за присутствующими, прочесывая хладнокровными взглядами толпу плачущих родных и коллег умершего. Нам нужно знать, кто явился проводить покойника, кто сотрудничает с немцами, кому нельзя доверять. Я мысленно фотографирую каждого.

30

На следующий день после похорон Криста я иду навестить бабушку Браху. Она все еще прячется у Анни, и это хорошее место, хотя она никогда его и не покидает. Как тюрьму.

Бабушка Браха приболела, лежит в постели. Я сижу рядом и рассказываю ей о спорах, которые мы ведем в группе.

– Ты еще такая юная, – произносит она, выслушав меня. – Совсем еще ребенок. Вернулась бы ты к маме…

Мне хочется послушаться ее совета – на долю секунды. Но я тут же восклицаю:

– Нет! Не говорите так больше, никогда!

Взгляд, которым она мне отвечает, такой невыносимо мягкий, что я вскакиваю, порываясь уйти. Но бабушка Браха берет меня за руку, и я снова опускаюсь на стул.

– Это мой выбор. Моя жизнь, – объясняю я. К тому же пути назад нет. Прежнего мира больше не существует. – И, бабушка Браха, мне, вообще-то, уже девятнадцать.

Она внимательно смотрит на меня и кивает.

– После войны я бы не прочь познакомиться с твоей мамой.

Мое сердце трепещет, как птица.

– Да! – вскрикиваю я. – Это было бы чудесно!

Мы смеемся.

Я рассказываю ей о Ханни. Как мы втроем почти каждый день ездим на задания. Я только недавно заметила, как неистово она стала рваться в бой после смерти Яна.

– Главное, чтобы она рвалась в бой не из желания отомстить, – говорит бабушка Браха.

Я пожимаю плечами.

– Мы не сами выбираем кого… Мы получаем задания, – объясняю я. Какая разница, стреляет Ханни из мести или ради всеобщего блага? Результат-то один.

– То, что ты делаешь, конечно, потрясающе, – медленно, задумчиво говорит бабушка Браха. – Если бы твоему примеру последовали все, здесь не осталось бы ни одного немца. Ты настоящая героиня, но…

Я уже знаю, что она сейчас скажет. Она неловко опирается на локоть, чтобы поправить подушку под спиной. Я поспешно встаю и помогаю ей.

– Ты совершаешь геройские поступки. Но они разрушают твою душу. И об этом вполне можно грустить, милая.

Не стоит ей повторять подобные вещи слишком часто. Иногда я сержусь. Иногда немного плачу. Слезами, которые не могу проглотить, которым разрешаю пролиться лишь изредка, когда я с ней. А она гладит меня по руке и молчит.

– Милочка, – продолжает она, – я не верю, что можно убить человека, не изменившись. И это плохо. Плохо для тебя.

– Но ведь люди постоянно меняются, – возражаю я, хоть и знаю, что она права, и иногда тоскую по прошлому.

– Как изменилась ты? – спрашивает она.

Это вопрос с подвохом? Я скольжу взглядом по балкам под потолком. Если признаться, что я стала другой, она наверняка попробует уговорить меня бросить.

– Об этом слишком сложно говорить, – бормочу я. – Для таких разговоров я слишком глупая.

Бабушка Браха вздергивает брови.

– Надеюсь, на самом деле ты так не думаешь?

– Я только начальную школу закончила.

– Вы с сестрой не получили образования, – чуть повысив голос, говорит она. – Только и всего. Не позволяй никому внушить тебе, что ты глупая! Глупышка!

Я улыбаюсь.

– Ханни говорит, мы с Трюс должны больше читать. И тоже уверяет нас, что мы не дуры.

– Вот видишь! – На ее губах мелькает улыбка. – Ты просто не привыкла размышлять о таких вещах. Хорошо, что эти вопросы даются тебе с трудом. Ответы не обязательно должны тут же слетать с языка. Находить слова для того, что ты толком не понимаешь, – это очень ценно.

– У меня слова как раз всегда слетали с языка! – говорю я. – А теперь вот нет… с тех пор как…

– С тех пор как с тобой начало происходить то, что ты не в силах описать.

Да-да, наверное. Я молчу. Может, она и думает, что моя голова полна глубоких мыслей, но на самом деле в ней тишина.

– Хотите чаю? – спрашиваю я. Можно подумать, у Анни еще есть чай.

Когда я возвращаюсь из кухни с двумя стаканами воды, бабушка Браха с трудом садится в постели.

– Давай поговорим о чем-нибудь попроще. Расскажи-ка, кем ты хочешь стать? После войны.

Попроще? Понятия не имею. Я улыбаюсь.

– Когда я была маленькая, то хотела стать танцовщицей. – Я смотрю в пол, на ее худую бледную ногу с синими варикозными венами, свесившуюся с кровати. – Мама раньше говорила: «Танцуй!» И я танцевала. На кончиках пальцев с поднятыми руками, как балерины на фотографиях.

– Так танцуй же! – говорит бабушка Браха.

Я недоуменно смотрю на нее. Она кивает. Я улыбаюсь.

– Да я, вообще-то, не умею.

Но я начинаю вполголоса напевать. Я хочу быть счастливой. Хочу танцевать, с Петером, пока не упаду без сил. И пусть у меня закружится голова… И очень тихо, очень осторожно я танцую под музыку, которую, кроме меня, никто не слышит. Хотя нет, бабушка Браха слышит наверняка.

Когда музыка у меня в голове останавливается, я со смехом падаю на край кровати, рядом с бабушкой Брахой. Она обнимает меня и прижимает к своему костлявому телу. Оно совсем не такое, как у мамы, но все же напоминает о ней.

– Я хорошо помню, как впервые танцевала с Луисом, – говорит бабушка Браха. – Это было на Пурим, такой веселый еврейский праздник. Мне было семнадцать. А три года спустя он стал моим мужем.

Не могу себе представить, что когда-то – лет, наверное, восемьдесят назад – она была молодой, прямо как я. И не могу поверить, что когда-нибудь стану такой же старой. Но если я доживу до восьмидесяти, то буду вспоминать не танцы. Я всегда буду вспоминать…

– Танец с будущим мужем, – поспешно бормочу я, – это прекрасное воспоминание.

– Да, – соглашается бабушка Браха. Может быть, она слышит то, чего я недоговариваю, потому что ободряюще притягивает меня к себе. – Парни будут в очередь за тобой стоять, – обещает она.

Но я думала не об этом.

Мои губы дрожат. Я говорю, что уже поздно, пора идти, и торопливо, не попрощавшись, выбегаю из комнаты.

31

– Куда же запропастился Франс? – недоумевает Трюс.

Румер и старик Виллемсен молча пожимают плечами, не отвечают. Мы с Сипом и Абе тоже не отзываемся – слишком устали, чтобы выдавить хоть слово. Голод никак не заглушить, силы взять неоткуда. Поеживаясь, я прижимаюсь к холодной печке. Трюс обхватила себя за плечи руками. На дворе ноябрь сорок четвертого, ветер и стужа, но топить нам нечем.

Наши товарищи уже не те крепкие парни, с которыми мы познакомились два года назад. Кепки низко надвинуты на глаза, осунувшиеся лица мрачны. Позади – два провала. Попытка ограбить бюро по распределению продовольственных карточек, чтобы раздобыть продуктов для тех, кто скрывается от немцев, провалилась из-за прохожего, который предупредил полицию. А Вигер с Франсом по ошибке ликвидировали «хорошего» члена НСД: тот человек вступил в партию, чтобы узнавать об облавах и передавать информацию подпольщикам.

Может быть, граница между добром и злом не такая четкая, как я думала? Не знаю. Вот только решения мы принимаем все быстрее и быстрее. Вопросов задаем все меньше. Может, дело в этом. А может, все из-за голода.

Комната пропахла дымом, въевшимся в стены за прошедшие годы. Я слушаю монотонный шум немецких машин на дороге, вздыхаю и обхватываю дрожащие плечи. Вот бы сделать что-нибудь большое, полезное, важное!

Абе подавлен не меньше остальных, но, как всегда, уголки его рта тянутся вверх, как у дельфина. Я люблю смотреть на его лицо. Поймав мой взгляд, он кладет руку мне на колено и легонько сжимает его.

За окном под голым деревом краснеет яркий цветок. Что за дерево, что за цветок – знать не знаю. Да и не нужны никакие названия, чтобы радоваться его красоте. В мыслях я почти чувствую его аромат.

Вдруг с улицы доносится шум. Все вскидывают головы. Грузовик. Близко. Совсем близко. Рядом с домом. Мы вскакиваем на ноги. Уже на подъездной аллее!

– Скорее! – кричит Абе.

Он бросается к окну, мы с Трюс за ним. Старик Виллемсен с удивительной прыткостью взбегает вверх по лестнице. Румера уже не видать. Абе рывком поднимает раму, и мы с Трюс, как рыбы, выскальзываем в щель.

С другой стороны дома, у парадной, визжат автомобильные тормоза. Я слышу, как из кузова выпрыгивают солдаты. «Aufmachen!»[60] – рычат они и колотят в дверь.

Мы с Трюс плюхаемся на гравий, как мешки с песком. Звук падения гремит у меня в ушах. Мы слишком шумим! Пригнувшись, я бегу по садовой дорожке, оскальзываюсь и откатываюсь в кусты.

– Скорей сюда! – шепотом бросаю я Трюс и ползу за ней на четвереньках, опустив голову.

Густые кусты колются сквозь шерстяные чулки. За мной… Никого. Где же Абе? Где остальные? По гравийным дорожкам вокруг дома топают сапоги. Солдатские сапоги. Мое сердце бьется не менее громко. Я съеживаюсь в комок. Боюсь оглянуться. Упираюсь взглядом в изношенную бежевую юбку Трюс и стараюсь не дышать.

Звуки теперь доносятся из дома. Парадную дверь вышибают. По плиточному полу дома быстро стучат тяжелые шаги. Кто-то рычит:

– Hände hoch! Hände hoch![61]

Кто-то спрыгивает на гравий. Позади меня. Кто-то из наших? Только сейчас? Теперь-то уж поздно!

– Stehen bleiben![62]

Бегущие шаги, тяжелое дыхание – зверь в ловушке. Выстрел. Несколько выстрелов. Мы с Трюс приникаем к земле.

Опять шаги, все ближе. Я оборачиваюсь, насколько могу. Под голыми ветками глицинии на спине лежит кто-то из наших. Ноги уже на траве, голова еще на дорожке. Руки задраны, невинно, как у ребенка, с которым не может случиться ничего плохого.

Улыбающегося ребенка.

К горлу подкатывает тошнота. Мне нечем дышать. «Абе! – кричу я, думаю я. – Абе!»

Не хочу видеть, как он лежит, но не могу отвести взгляда. Навзничь, с поднятыми руками… Убегая, он обернулся, сдался. Но эти гады все равно убили его.

Я смотрю на бледное лицо моего товарища. На руки, которые когда-то обнимали меня за плечи. На ладонь, которая только что лежала у меня на колене.

Совсем рядом кто-то из солдат осматривает кусты. Вдруг его лицо каменеет, он косится в мою сторону. Заметил! Или все-таки нет? Я опускаю глаза.

Когда я снова решаюсь взглянуть, солдат разворачивается, пинает Абе в бок и, не подняв его, направляется к парадному. Я замираю. Едва дышу. Из-за угла дома выходит Сип. Силач Сип. С руками за головой. В спину ему упирается ствол. Другие стволы целятся в него из грузовика. Как побитая собака, он забирается в кузов. Я жду, что за ним последует Виллемсен, но нет. Несмотря на весь ужас, я чувствую облегчение: старик с Румером все-таки сбежали. Мари с женой, слава богу, не было дома.

Двое солдат подходят к Абе и берут его обмякшее тело под мышки. И тут – о чудо! – Абе приподнимает голову. Болтаясь между солдатами, пытается сделать пару шагов. Потом голова опять откидывается набок, ноги снова волочатся по дорожке. Но он жив!

Солдаты забрасывают его в кузов, как мешок мусора. Запрыгивают вслед. Хруст колес по гравию, гул отъезжающего грузовика. И снова тот же монотонный шум проезжающих машин. Только теперь зловещий. Над садовой дорожкой – лишь облако выхлопных газов. Трюс поворачивается ко мне. Прижимает палец к губам. Я киваю. Они могли поставить караул. Нас спасет только тишина.

Я без всяких усилий замираю в неподвижности. Здесь только половина меня. Другая половина – с Абе.

Проходит много времени, и мы с Трюс едем в город. К счастью, фрицы не заметили, что за домом были припаркованы наши велосипеды. А то бы мы еще и их лишились.

– Как думаешь, Фредди, – начинает Трюс, – может такое быть, что кого-то из наших арестовали и он не выдержал? А мы и не подозревали?

– Но ведь мы бы заметили, что он пропал?

– Кто из наших недавно отлучался? Не обязательно надолго. И двух дней вполне могло хватить.

Я пожимаю плечами и говорю:

– Если так, то это может быть кто угодно.

Это не редкость: кого-то из подпольщиков арестовывают, пытают, а потом отпускают в обмен на обещание шпионить для немцев. Одного, слыхали мы, привязывали к раскаленной печке, другого до полусмерти изорвали натравленные псы. Могло такое случиться с кем-то из наших? Вигер недавно явился на собрание со здоровенной шишкой и шрамами на голове. Упал во время операции. Но так ли это на самом деле? Вдобавок я припоминаю, что он, кажется, прихрамывал. Но Вигер никуда не отлучался.

– Нет, – решительно говорю я. – Кто-то из наших? Не может такого быть!

Мы молча едем дальше, но про себя я думаю: а что, если Трюс все-таки права?

– Нас ни один фриц не заставит говорить, – с деланой уверенностью заявляю я. Но при этом знаю: это неправда. Я по-прежнему рассказываю все бабушке Брахе.

– Ты и представить себе не можешь, на что способны эсдэшники! – возражает Трюс. – Что с человеком делает страх. И боль. Фрицы зверствуют все сильнее.

– Да знаю, – тихо отзываюсь я.

Недаром же мы хотели ликвидировать Факе Криста. Недаром Тео пустился в бегство. Наш добряк Тео. Он напросился на немецкую пулю, чтобы не предать нас.

– Ну так вот, – говорит Трюс.

Вечером в постели я все думаю, как это случилось. Кто нас выдал? Одна картинка в голове сменяется другой. Вот тюремная камера. На полу – коричневые пятна крови, высохшей, но частично впитавшейся в цемент. В камеру вталкивают человека – Вигера? Он спотыкается, оступается, падает. Чертыхаясь, вскакивает на ноги, будто еще надеется сбежать. Дверь открыта, но двое эсдэшных крыс преграждают путь. У одного – резиновая дубинка. Входит третий. Блестящие черные сапоги, цепкие глаза, больше медалей и эмблем на форме, чем у двух других вместе, – офицер. Он берет в углу стул, садится, спокойно закидывает ногу на ногу и с улыбкой смотрит на Вигера. Жесткой улыбкой, под стать его холодным глазам.

– Адрес, – дружелюбно говорит офицер. – Где заседает Совет Сопротивления?

Наш человек молчит, офицер кивает агентам. В живот нашему парню врезается дубинка. Выбивает из него весь воздух. Он сгибается пополам. Фрицы заставляют его выпрямиться.

– Адрес, – повторяет офицер. – В обмен на свободу.

Наш человек продолжает молчать. Снова дубинка в живот. Снова его поднимают.

Все повторяется.

– Адрес! – рычит офицер. Его глаза пусты, его рот раззявлен в крике.

Дубинка бьет нашего человека в лицо. Хрустят кости. Он с криком падает на колени, но молчит.

Где-то в здании заходятся лаем злые псы. По пятнам застарелой крови на полу течет свежая, ярко-красная.

– Наручники, – приказывает офицер.

Двое агентов приковывают руки нашего парня к его ногам. Офицер встает.

– Мы вернемся с собакой, – говорит он, выходя из камеры.

Человек шепчет:

– Номер двести сорок шесть по Вагенвег…

Так все произошло? Кто-то из наших не выдержал пыток и проболтался? Переметнулся на другую сторону, как у нас говорят?

– Но кто же тогда? – на следующий день спрашиваю я у Трюс.

Лишившись штаба, мы договорились о встрече на Гроте Маркт. Другого места у нас нет, а хозяев подставлять не хочется.

Мы делаем кружок вокруг церкви. День серый, солнца не видно. И людей почти нет. Молодые парни боятся, что их угонят на работу в Германию. Очереди в магазины исчезли: пекарю, мяснику и зеленщику нечем торговать. Суррогатная мерзость и та закончилась. Дворец кино на Гроте Хаутстрат не работает – нет ни электричества, ни отопления. И школы закрыты. Только синагога на Ланге Бегейнстрат открыта: в ней теперь разместилась типография.

– Франс вчера не приходил, – замечает Трюс.

Она слегка дрожит, от холода, или от голода, или от того и другого.

– Это необычно, да? – говорю я. – Он никогда не опаздывает.

У памятника Костеру мы садимся.

– Еще не было Вигера и Ханни, но Ханни вне подозрений. – Трюс натягивает подол юбки на колени.

Я сегодня в длинных штанах, свитере и бейсбольных кедах – подарок одной моей хозяйки, голландки индонезийских кровей. Она заметила красные гнойнички у меня между пальцами и поняла: чесотка. Четыре дня подряд мне пришлось мазать какой-то гадостью все тело под одеждой. Потом хозяйка закопала мои грязные обноски в парке – очень уж они заразные. Эта женщина была хрупкой, как я, ее вещи мне как раз впору.

– У тебя все еще чесотка? – спрашивает Трюс, заметив, что я машинально скребу ногу, и тут же отодвигается от меня.

– Замолчи! – кричу я. – Нет конечно!

Я не знаю, куда деваться от стыда. До сих пор. Хотя моей вины тут нет.

– Ну так кто же – Франс или Вигер? – спрашиваю я.

Голова тоже чешется, но я терплю.

– Вигер или Франс, – повторяет Трюс.

Повисает пауза.

Вигер, наш отъявленный сквернослов? Нет… Тогда Франс? Но ведь ему и мама доверяла!

– А может, этот кто-то приходил каждый день, – выдвигаю я новую версию. – Чтобы не вызвать подозрений.

– Старик Виллемсен? – Трюс качает головой.

– Он пару дней не показывался.

– Ему надо было чем-то помочь дочери.

– Да, он говорил.

– Тогда Румер? – предполагает Трюс.

– Да нет…

– Никто из наших не может быть предателем, – наконец говорит Трюс.

– Конечно нет, – соглашаюсь я.

– Никто, – повторяет Трюс.

Мы молчим. И я знаю, что Трюс верит в это не больше моего.

32

Ночью я просыпаюсь в ужасе, мокрая от пота. Тот тип!

У меня спирает дыхание. Это тот тип, на Брауэрстрат! Нет, на одной из боковых улиц. Тот хмырь на велике. В голове ясно как никогда. Никаких сомнений. Я четко вижу его перед собой. Землистое лицо, жирные волосы. Внимательные птичьи глаза, перебегающие с Трюс на меня и обратно. И возглас Петера: «Что случилось с Трюс?» О боже, Трюс! Ей тоже надо вести себя поосторожней! Скажу ей завтра, первым же делом.

Но как же он раздобыл адрес? Проследил за мной до Вагенвег? А потом помчался в полицию? Да нет, я ведь никогда не езжу туда напрямую, и к своим хозяевам тоже. Я медленно выдыхаю. Нет, не я привела к нам предателя.

Тьма вокруг такая густая, что поглотила всю комнату. Где я? Здесь тихо, я чувствую, что надо мной грозно нависает скат крыши. Это дом учительской пары на Торфяном рынке? Или переулок за Кроньестрат? Думай, думай. Представь себя на велосипеде, в центре города. Нет, кажется, я в квартале Рамплан: где-то за стеной плачет младенец. Или на Зейлвег: за окном грохочут по рельсам колеса. Нет, не может быть. Поезда не ходят уже много месяцев. Значит, Рамплан. Или все-таки Зейлвег?

Надо предупредить Трюс. Завтра. На всякий пожарный. И хватит пялиться в темноту.

Вокруг зияет пустота. Я очень стараюсь заснуть, но, как только голова касается подушки, мысли, как стекло, разбиваются вдребезги на тысячки осколков страха. Страха и одиночества.

Как той ночью, в лесу. Мир отступает, и я остаюсь одна.

Стоп. Ничего подобного. Я лежу в кровати. Ничего ужасного не случилось. Я в безопасности. Думай о хорошем. О приятном. Только не о маме. Не о том, как мы когда-то по субботним вечерам после ужина резались в домино. Не о том, как играли в жульбак[63] у тети Лены. Я и не знала, какая была счастливая! У меня перехватывает горло. Думай о приятом. О Петере? Нет!

Ах да, вспомнила! Это было несколько месяцев назад. Прекрасный осенний день в сентябре. Нам с Трюс и Ханни встретилась женщина. Обычная женщина в бежевом плаще. Она протянула нам что-то. Что-то теплое, сладко пахнущее, завернутое в пропитавшуюся маслом газетную бумагу. Трюс взяла сверток.

– Что это? – спросила я.

Трюс развернула бумагу. Почти половина кекса! Женщина уже исчезла за дверью какого-то дома. Мы торопливо перешли по мосту на другую сторону канала и сели на траву напротив здания, куда несколько раз ходили учиться стрельбе. Я выставила руку, не в силах дождаться, пока Трюс – «Осторожно, осторожно!» – разделит кекс на три части. Мы ели руками. Я очень старалась жевать помедленнее. Почувствовать вкус еще теплого сливочного кекса на языке. Прижать его к нёбу. Потом все-таки откусить. Дать ему раствориться во рту. Проглотить, но все еще чувствовать сладость. Смаковать.

Когда с кексом было покончено, мы увидели, что по противоположному берегу шагает группа молодых немецких солдат.

– Ну и дуболомы! – хихикнула я и давай им махать.

Ханни с Трюс последовали моему примеру. Замахали, полулежа в траве, весело, задорно. Мы чувствовали себя сильными, неуязвимыми. Солдаты смущенно помахали в ответ и потопали дальше. Я никак не могла стереть с лица улыбку. Мной овладело старое, полузабытое ощущение свободы. С пистолетами в карманах, слизывая с кончиков пальцев последние крошки кекса, мы всё махали им вслед. Трюс легла на спину и с улыбкой уставилась в голубое небо, по которому беспечно плыли облака.

– Когда война кончится… – начала она.

Выглянуло солнце. Мои пальцы выстукивали на коленках какой-то ритм, танцевали, перенося меня в прошлое. Танцевать. С Петером.

– Когда кончится война, – сказала я, – я буду танцевать. И петь. И забуду все плохое.

– И еще мы будем есть, – подхватила Ханни. – Чего желаете? – Она проводила взглядом солдат вдалеке, лизнула все еще сладкий палец. – Жаркое из фрицев с бокальчиком хорошего вина? – Она засмеялась и великосветским тоном добавила: – Отстрел дичи всегда должен сопровождаться ее дегустацией.

– Нет уж, пусть дичь и свежая, мне она не по вкусу, – отозвалась Трюс.

– А если с тушеными грушами, Трюс? – спросила я.

– Филе нацистской свиньи с шампиньонами? – предложила Ханни.

– Жареный дикий фриц, – фантазировала я. – Как тот, что сейчас прошел мимо. С картофельным салатом.

– Наци-рагу! – выкрикнула Трюс, видимо тоже проголодавшись.

Мы и раньше изобретали аппетитнейшие рецепты, ощущая на языке вкус воображаемых деликатесов, но блюда из фрицев – это было что-то новенькое.

– Фриц под маринадом! – продолжала я.

– Грудка дикого фрица с сельдереем, – придумала Трюс.

– Копченый дикий фриц на подушке из квашеной капусты, – мечтательно проговорила Ханни.

Мы все рассмеялись. И Трюс громче всех.

С тех пор, как к нам присоединилась Ханни, сестра… как бы это сказать? Чаще чувствует себя в своей тарелке, что ли? Не во время операций: тогда мы все трое натянуты, как пружины. Но в остальное время – да.

Я вздыхаю, вспоминая тот день, и поворачиваюсь на бок. В нос проникает затхлый запах простыни. Я ощупываю языком нёбо. Во рту пусто. Над крышей гудят самолеты. Вдалеке надрывается сигнал воздушной тревоги. «Предупредить Трюс», – успеваю подумать я. А потом проваливаюсь в темноту. И засыпаю.

33

– Тебя зовут Фредди?

Меня окликает какой-то мужчина. Он стоит на другой стороне Крейсвег в ясном свете зимнего утра. Я держу путь в мастерскую на Бюргвал, где мы стали собираться после того, как немцы узнали про Вагенвег.

Я оборачиваюсь на оклик и отчетливо вижу зовущего: мужчина лет сорока, на велосипеде, на голове кепка.

– Да, – отвечаю я машинально и вижу: он сует руку в карман пальто.

О нет! Я рву на себя руль, сворачиваю в соседнюю улицу, кручу педали, быстрее, быстрее. Он стоял совсем близко, слишком близко! Теперь-то мне точно конец. Мимо пролетают дома. Люди с тачками. Физиономия Мюссерта на афишной тумбе. Киоск с немецкими газетами. Где-то рокочут самолеты, но сирена молчит.

Я делаю крюк по Ауде Зейлвест. Проношусь мимо средней школы, мимо пустых магазинов. До самого обводного канала Гастхейссингел я не сбавляю скорости. Даже не знаю, гонится ли он за мной, но обернуться – значит потерять время.

На канале я встречаю Трюс. Отдуваясь, подъезжаю к ней, вся в поту, голова кружится, того и гляди, грохнусь в обморок.

– Какой-то мужик, – задыхаясь, выпаливаю я, – спросил, зовут ли меня Фредди.

– Как он выглядел?

Как выглядел… я помню только руку, скользящую в карман.

– Как он выглядел, Фредди?

– Кепка, темное пальто, на вид лет сорок. – Я пожимаю плечами. – Или пятьдесят.

– Ты остальным-то не говори, – советует Трюс. – А то еще решат, что ты…

– Что я что?

– Что ты его к нам привела.

Я вытираю со лба холодный пот. Если они и вправду так подумают… Мне прекрасно известно, что тогда будет.

– Да ну тебя! Никому это и в голову не придет! – зло рявкаю я.

В окружении стеллажей с железными трубками, стальных балок и свисающей с потолка лебедки мы – Франс, старик Виллемсен, Вигер, Румер, Ханни, Трюс и я – обсуждаем, как можно спасти Абе и Сипа. Со стороны может показаться, что мы разговариваем как ни в чем не бывало, но глаза каждого пристально изучают, оценивают остальных, порой в них вспыхивает угроза. Я вижу, как замкнута и напряжена Трюс, как щурится Ханни. Внезапно мы уже не «мы». Старик Виллемсен надолго задерживает на мне взгляд. Неужели предатель – он? Или он думает то же про меня и потому подослал ко мне того мужика? Я неуютно поеживаюсь. Мама давно говорила: теперь никому доверять нельзя.

Сейчас декабрь, градусов пять ниже нуля, и стужа просачивается сквозь стены дома. Запахи не чувствуются. Лица остальных серые как пепел, губы побелели. Мои ноги, руки, пальцы дрожат. Поджав плечи, я похлопываю себя по спине, пытаясь согреться. Здесь не намного теплее, чем на улице: все, что только можно, даже дверные рамы, уже сгорело в печке. Но мы рады, что нашли эту мастерскую.

Встречаться на улице опасно. Франс рассказывает, что в Роттердаме фрицы угнали на работу больше пятидесяти тысяч мужчин.

– Пятьдесят тыщ? – не верит Виллемсен. – Так много? Да еще и на прошлой неделе? Юг уже свободен, а здесь они по-прежнему устраивают облавы?

Будто ты не знаешь, на что способны фрицы, думаю я, глубоко вздыхаю и снова чувствую на себе пристальный взгляд старика. Подпирая рукой поясницу, он пытается выпрямиться.

– Ох, и почему здесь нет ни одного стула?

Опять он со своей спиной! Что за театр?

– Франс, кстати, а где ты был в тот четверг? – как бы между прочим интересуется Ханни.

«Тот четверг». Так мы это называем.

Я смотрю на Франса. Дружелюбно и с непроницаемо спокойным видом он отвечает:

– У моего человека в полиции.

У его человека в полиции… Ради нашей собственной безопасности Франс ничего о нем не рассказывал. Кто такой этот его информатор, когда они встречаются – ничего.

Ханни кивает.

– Если хотите знать, – вдруг сообщает Виллемсен, – я как раз выезжал из-за угла, когда увидел тот грузовик с нацистскими крысами. – Старик взял со стеллажа железную трубку и опирается на нее.

– Может, это был Мари Андриссен? – говорю я.

– Фредди, прекрати, – раздраженно бросает мне Франс.

– Может, он хотел от нас избавиться? Тебе не кажется странным, что их с женой как раз тогда не было дома? И позже их не арестовали. И дом не подожгли.

– Перестань, – говорит Франс. – Они в убежище.

– А вот Абе и Сип в тюряге, – снова раздается хриплый, низкий голос Виллемсена. – Может, поговорим о них?

– Да, – быстро соглашается Франс. Чересчур быстро? – Слишком холодно, чтобы многочасовые разговоры разводить. Даже здесь, внутри.

Это правда. И все же подозрительно, что Франс не захотел обсудить мою догадку, а Виллемсен сменил тему.

– Я подключил к делу группу из Велсена, – продолжает Франс, – чтобы они помогли нам проникнуть в бюро на Евтерпастрат[64], но… – Он качает головой. – Как мы и боялись…

Я снова вздыхаю. Этот полицейский участок в Амстердаме – настоящая неприступная крепость.

– И мы даже точно не знаем, там ли их держат, – шмыгая носом, напоминает Трюс.

Вигер размахивает железной трубкой.

– Мы даже не знаем, на этом ли они еще свете, – вырывается у него.

– Замолчи, – останавливает его Франс.

– Н-н-но, если они с-с-сегодня или завтра вернутся, мы н-н-не сможем им б-б-больше доверять.

Это говорит Румер, который почти всегда молчит. Почему он вдруг подал голос? Чтобы отвлечь от себя внимание? Я смотрю на его добродушное лицо. Все в Румере висит: плечи, щеки, уголки печальных глаз. Ах, да не он это, не он…

– Ты прав, – соглашается Франс. – В группу им возвращаться нельзя. Но, будем надеяться, их все же отпустят.

– А если мы узнаем, кто предатель? – спрашивает Ханни.

– Прикончим его, само собой, – отвечает Вигер.

Я засовываю свои дрожащие, онемевшие от холода руки поглубже в карманы пальто. Старик Виллемсен все смотрит на меня. Или мне только чудится?

– Мы оценим, насколько этот человек опасен, и, если сочтем нужным, избавимся от него, – по-деловому отвечает Франс.

– Сочтем-сочтем, как пить дать. – Вигер что есть мочи бьет железной трубой по своей ладони.

Франс задействует группу из соседнего региона Занстрейк. «У них отлично налажена разведка», – объясняет он и оказывается прав. Когда мы через несколько дней снова встречаемся в мастерской на Бюргвал, у него уже есть новости. Никаких сомнений: в тот четверг Абе отвезли в немецкое крыло больницы королевы Вильгельмины.

– Если удастся заручиться помощью тамошних врачей, можно его освободить! – восклицает Ханни.

– Нет. – Франс смотрит в пол.

– Как нет? – удивляюсь я. – Попробовать-то мо…

– Он умер по прибытии.

Умер, думаю я. Умер?! На этом все мысли улетучиваются.

Снова я вижу, как мужчины стараются сдержать слезы. И Ханни с Трюс тоже. Не говоря ни слова, я беру велосипед и выхожу на улицу. Не хочу ничего слышать. Не хочу! Трюс зовет меня, но я мотаю головой и удираю как заяц. Нацистские сволочи! Единственное, что я хочу чувствовать, – это ненависть к ним. Провести новую большую акцию – вот чего я сейчас хочу. Моей ярости хватило бы на целую армию фрицев! Гады, гады, гады! Я мчусь на велосипеде по городу, пока у меня не кончаются силы, а на улице не спускаются сумерки. Вот-вот снова наступит ночь. А завтра снова взойдет солнце. Все продолжается. А Абе больше нет. Добравшись до дома, я заползаю в кровать, но во мне столько ненависти, что заснуть невозможно.

Старик Виллемсен нашел нам новую явку, недалеко от города Хемстеде, в переоборудованном под жилье судне на канале Лейдсеварт.

– Отлично! – язвлю я. – Если опять будет облава, мне прыгать в воду?

Плаваю я еле-еле.

– Нет, – отвечает Виллемсен, – вода-то замерзла.

Почему сейчас ему удалось найти новое место? Об этом никто не говорит. К судну вдоль берега между заброшенных ржавых лодок ведет узкая тропинка. Рядом стоит баржа, на которой мы раньше хранили боеприпасы, ручные гранаты, взрывчатку. Вигер с Румером перевезли все это в другое место. Куда – понятия не имею.

Я прохожу по пружинящим деревянным сходням, открываю калитку ограды, затем входную дверь и спускаюсь по крутому трапу. От клубящегося в помещении дыма щиплет глаза – приходится поморгать, чтобы привыкнуть. Наши сидят за столом: Франс, старик Виллемсен, Вигер, Румер, Ханни, Трюс и трое новеньких. В последнее время в Сопротивление стало вступать все больше людей. Теперь, когда понятно, что немцы проигрывают войну, они готовы помогать. Втиснувшись между Трюс и Ханни, я усаживаюсь в глубине комнаты, чтобы держать под присмотром дверь.

– Франс только что рассказал, что Сипа отправили в лагерь в Амерсфорте, – сообщает мне Трюс.

У меня в груди что-то обрывается.

– Откуда это?..

– Ребята из разведки сообщили.

– Это значит, что мы уже ничем ему не поможем, – хрипло говорит Виллемсен. Окурок в его коричневых пальцах такой маленький, что старик едва его удерживает.

– Мы – нет, – подтверждает Франс. – Но группа из Велсена – может быть.

– Как так? – спрашиваю я.

Франс меня не слышит. Он уже говорит о чем-то другом.

– В руководстве велсенской группы есть люди из высших кругов, – шепчет мне Ханни.

– Важные шишки, – переводит Трюс. – Важные шишки с большими возможностями.

Франс обещает, что свяжется с ними, а уж они для Сипа наверняка постараются. Все кивают, и мы тоже. Какое облегчение! После Тео… После Абе… Сипа наверняка удастся спасти. Обязательно удастся.

Но правда ли все это? Что, если Франсу больше нельзя доверять?

Да нет, должно быть правдой! Франс – надежный человек. И мама ему верила. А что, если это он был арестован? И переметнулся?

Мы с Трюс слушаем, как остальные бесконечно обсуждают, кто мог нас предать, – и ни к чему не приходят. Чего и следовало ожидать.

Бабушка Браха. Вдруг я вспоминаю о ней. Ей можно доверять, знаю я в душе. Перестать ей доверять – значит потерять ее. Но что, если она все-таки что-то рассказала кому-нибудь из подпольщиков? Случайно. Или Анни. Вдруг Анни что-то услышала? Неужто это она проболталась?

Нет, думаю я. Нет, нет, нет!

Я рассказываю про того подозрительного типа на велике, что пялился на нас с Трюс.

Но меня даже не слышат.

– Алё! – кричу я. – Можно и мне слово?

– Алё-алё, барышня! – отзывается Виллемсен. – Ты что-то сказала?

Он добродушно смотрит на меня. Или это притворное добродушие?

Я еще раз рассказываю о том типе.

– А раньше ты его видела? – спрашивает Франс.

– Нет.

– Уверена?

– Да.

– Тогда он просто положил на вас глаз, – говорит Вигер.

Мужчины смеются.

Я рада, что рассмешила их.

Мир мрачный, черный, будто день больше не наступает по-настоящему. Прошел снег, под ногами серое месиво. Хочется повидаться с мамой, но я не знаю точно, где она сейчас живет. А Франс посоветовал пока с ней не встречаться:

– Немцы ищут трех девушек. Одна из них – с косичками. Не стоит тебе разъезжать по Харлему.

Подруги часто расстаются на время, стараюсь убедить себя я. Но мне не хватает мамы.

Если нельзя навестить ее, тогда хоть Петера. Хочу его увидеть. Поеду осторожно. Извинюсь, попытаюсь загладить вину. Объясню, что не хотела его потерять, а просто… Что просто? Уже не знаю, но терять его не желаю.

Я представляю себе, как попрошу его пойти со мной в пустой дом напротив, пусть девушке и не полагается о таком просить. Но ведь я не обычная девушка?

«Ты меня опередила, Фредди», – ответит он и засмеется. Мы пойдем в тот дом, он возьмет меня в свои объятия, и все будет хорошо. Как именно – не знаю. Я слишком устала, чтобы долго об этом думать.

На шею падают мокрые хлопья снега. Ехать быстро не получается: кружится голова, можно поскользнуться. У обочины, где снег сбился в сугробы, велосипед вихляет.

Война не кончается. И подпольная работа тоже. С каждым днем становится все холоднее, а еды и сил все меньше.

– Конец близок, – уже давно твердит Франс. – Это вопрос времени.

С прошлого лета у Франса в распоряжении больше людей из других групп. Вот только не хватает оружия и боеприпасов, взрывчатых веществ – не хватает «средств для борьбы», как он это называет.

Для меня же время тянется и тянется, и война представляется головокружительной бесконечностью, как вселенная, в которой можно исчезнуть без следа.

На Лейдсеварт я замечаю младших братьев Петера, они пробуют ногой лед на канале. Машу им, но они не отвечают и отворачиваются. Неужели и правда не видели? Я еду дальше, на тихую и опустевшую Брауэрстрат. Прислоняю велосипед к фасаду магазина и спрашиваю себя: зачем я это делаю? Сперва воткнула Петеру нож в сердце, а теперь пришла его вытащить?

Нет, внушаю я себе, я просто хочу знать, дома ли он еще. На прошлой неделе, наутро после Дня святого Николая, всем мужчинам от семнадцати до сорока лет было приказано выйти на улицу – в полной готовности, чтобы отправиться на работу в Германию. Парни, которые укрывались от трудовой повинности, накануне вернулись домой отметить праздник. «Отличный день для облавы!» – решили фрицы. Конечно, вышел мало кто. Но немцы оцепили город. Повсюду шныряли Зеленая полиция и вермахт. Прочесали все улицы, все дома. У Петера есть освобождение от трудовой повинности, но кого теперь это волнует? Целый день город полнился солдатскими окриками и гарканьем. Тысячу триста молодых парней и взрослых мужчин схватили и отправили на восток, чтобы те гнули спины на военных заводах. Или – так сказал Франс – чтобы не присоединились к союзникам.

Тысяча триста человек… а вдруг Петер среди них?

Если бы Франсу удалось поджечь Трудовое бюро, он уничтожил бы все списки. Но та операция провалилась. Служащие, работавшие днем, побоялись нам помогать, а ночью здание внезапно взяли под охрану со всех сторон – не подступишься.

В рваные ботинки набивается снег. Пальцы рук замерзли и не сгибаются. Я дышу на них и хожу туда-сюда перед витриной, но признаков жизни за ней не вижу. Будь я на задании, то уже вошла бы внутрь.

Ладно. Я берусь за ручку двери. Звенит колокольчик. Внутри так же холодно, как и снаружи. И так же тихо. Ни людей, ни продуктов – только пыльные полки. Некоторые покосились. Похоже, тут побывали с обыском – это сейчас не редкость. Изо рта вылетают облачка пара. Я тихонько прокашливаюсь. Никто не отзывается. Провожу пальцем по пыльному прилавку. Еще раз кашляю, громче.

В заднем окошке возникает чья-то голова. Петер. Он пугается, бледнеет. У него на лице появляется и тут же застывает улыбка. Я каменею одновременно с ним.

– А, это ты! – произносит он, не двигаясь с места. Из его рта тоже идет пар. – Зачем пришла?

Я смотрю на него. Действительно, зачем?

Ничего удивительного в этом вопросе нет. Чего я ждала-то? Я не двигаюсь. Лишь позже мне придет в голову, что надо было подойти к нему, взять его лицо в ладони, заглянуть в глаза, поцеловать. Надо было дотронуться до него, смягчить своими руками. Не его слова стеной высятся между нами, а мои – те, что я произнесла в прошлый раз.

Но я ничего этого не делаю. Просто стою. Мозг перестал работать.

Петер тоже окаменел. Он как чужой.

– Чего тебе надо? – резко спрашивает он. – Ведь между нами все кончено, нет?

Нет, думаю я. Нет, хочу я сказать. Так не должно быть. Но Петер смотрит на меня таким ледяным взглядом, что я не могу выдавить из себя ни звука. В голове вата, и я просто молча стою напротив него.

После долгой паузы я говорю:

– Ты все еще здесь.

Надеюсь, в моем голосе слышится радость. Теперь его черед ответить, сказать, что люк на складе – отличный тайник. А я скажу, что он когда-то показывал его мне. Завяжется разговор, и мы…

Но Петер говорит:

– Уходи.

Он отворачивается и покидает магазин через черный ход. Его шаги стучат по лестнице. Наверху хлопает дверь. Вновь воцаряется тишина.

Как оглушенная, я сажусь на велосипед. Ветер хлещет в лицо. Почему я не извинилась? Ну почему? Я направляюсь к дому, в котором ночевала на прошлой неделе. Только через некоторое время спохватываюсь, что сегодня сплю в другом месте.

34

– Велсенская группа хочет одолжить вас на время, – объявляет Франс нам с Трюс и Ханни.

Одолжить? Это еще что за чушь? Я вглядываюсь Франсу в лицо, пытаюсь понять, честен ли он с нами. Но разве по его выражению поймешь?

Проследив направление его взгляда, я смотрю в окно нашего плавучего штаба. Лейдсеварт затянут тонким слоем льда. Дует холодный ветер. Редкие деревья машут голыми ветвями.

Нужно научиться снова ему доверять, иначе мы не сможем работать вместе. Когда эсдэшники вломились на Вагенвег, его не было, но все-таки это не он сдал нашу группу.

Ханни сердито фыркает.

– «Одолжить»?

Она стала такой же раздражительной и вспыльчивой, как мы с Трюс. Еще год назад мы были уверены, что оккупации вот-вот конец, а теперь?.. Скоро новый, сорок пятый год. Мужество у всех на исходе. И силы тоже. И еда. С меня сваливаются штаны. Если война будет тянуться еще долго, то я и в двадцать лет буду выглядеть на тринадцать.

– Это просто смешно! – возмущается Трюс.

Но в Велсене для нас есть работа, и работа важная, заверяет нас Франс, так что мы соглашаемся. Сил у нас немного, но ждать освобождения сложа руки невозможно. Кроме того, вычислить предателя так и не удалось. С тех пор никого из наших не арестовали, никто на нас не покушался, все целы и невредимы – пора двигаться дальше.

В черепашьем темпе мы движемся по городу. Я по очереди прячу в карман то одну руку, то другую и сжимаю в кулак, чтобы согреть. Мы проезжаем мимо людей, спешащих в походную кухню с кастрюльками в руках. Мимо детей, по заданию родителей выковыривающих из трамвайных рельсов обломки просмоленной древесины для топки. Мимо оленьего парка в Харлеммерхаут, где оленя днем с огнем не сыщешь – всех давно сварили.

Оказывается, штаб-квартира Велсенской группы расположена на дороге, ведущей к металлургическому заводу, мимо которого мы не раз проезжали. Монументальное, отдельно стоящее здание. Дверь обрамляют скульптурные украшения из цветов и виноградных лоз. Неужто еще два года назад мне изо всех сил приходилось скрывать почтительный страх, который охватывал меня при виде особняков на Вагенвег? Сейчас я слишком устала, слишком голодна, слишком слаба, чтобы впечатляться роскошью. Ведя велосипеды за руль и едва передвигая ноги, мы обходим здание в поисках черного хода.

– Наши снайперы! – слышится оттуда приветливый мальчишечий голос.

– А, Кун! – отзывается Ханни.

– Ты его знаешь?

Ханни кивает.

– Познакомились, когда взрывали рельсы у Сантпорта. Совместная операция. Нам тогда едва-едва хватило взрывчатки.

Ханни улыбается пареньку – значит, ему можно доверять. Голос у него высокий и тихий. Может, поэтому он с преувеличенной силой хлопает нас по плечу.

В прихожую выходят несколько дверей. Одна открыта, из нее доносятся мужские голоса и смех, запах табака и горячей еды. Картошка. Капуста. У нас таких запахов не водится. Мы не задумываясь направляемся туда.

– Нет-нет. – Кун останавливает нас. – Здесь внизу простые смертные. Господа – те наверху.

Он говорит серьезно, но я прыскаю:

– Ты шутишь, да?

– Здесь адъютанты комиссара, – говорит он, будто это все объясняет.

Запах еды следует за нами наверх по сверкающей чистотой лестнице. Кун подводит нас к тяжелой двери и говорит:

– Заходите потом угоститься. У нас сегодня пюре с капустой.

Он стучит в дверь, и та открывается.

Неслышно ступая по толстому ковру, мы входим в комнату. За длинным, блестящим, как зеркало, столом из красного дерева сидят два господина в серых костюмах с галстуками. У одного золотые запонки, у второго – золотые часы.

Над ними висит хрустальная люстра. Может, раньше здесь располагался шикарный отель? Свет приглушен, и все же в комнате холодно, но и душно одновременно. На блюдце лежат остатки картофельного пирога. В пепельницах на столе тлеют недокуренные сигары. Неужели никто их не заберет? У нас самокрутки докуривают до последнего, обжигая губы.

Один из господ – модный и важный на вид тип – с учтивым выражением лица протягивает нам руку.

– Магистр права Ван Рандвейк, – называется он.

Второй, толстый и важный, тоже представляется – магистр права Плеттенберг – и окидывает нас быстрым, но выразительным взглядом. Он низкого роста, крепко сложен, с широким, приплюснутым носом – будто его сдавили со всех сторон.

Вот как, значит, выглядит командование Внутренними войсками. Не знаю, что и думать. Хотя нет, знаю: ничего хорошего. Они серые и холодные, как замерзшее дерьмо.

Ван Рандвейк жестом велит Куну пододвинуть к столу черные кожаные кресла. Я едва не тону в своем. Затем Куна посылают за кофе. Я хихикаю, хочу скорчить рожу для Ханни и Трюс, но сдерживаюсь.

Плеттенберг предлагает нам овсяное печенье. Я могла бы проглотить все, но Ханни и Трюс вежливо отказываются, и я тоже. Может, потом удастся стянуть пару штук. На кофе и сигареты мы соглашаемся: от голода помогает. Я рассматриваю прожилки в столешнице: кажется, они текут, как вода. Это мне наверняка с голодухи мерещится.

– До наших ушей дошло немало историй о ваших на редкость героических деяниях, – говорит коротышка.

Ишь как завернул! И его «вы» совсем непохоже на «вы» бабушки Брахи. Я расправляю плечи.

– О ликвидации Факе Криста, к примеру, – добавляет он.

Ну, Криста, положим, ликвидировали другие, но мы киваем. Господа продолжают перечислять наши подвиги. Ханни и Трюс выслушивают их с непроницаемым видом.

Эти господа наверняка не слишком высокого мнения о таких оборванках, как мы, и впридачу вонючих. Банные процедуры у нас незамысловатые: плеснешь в лицо водой да вытрешься снизу, и все дела. Но все же мы им зачем-то нужны.

– У нас есть для вас как сложные задания, так и поручения попроще. – Ван Рандвейк говорит, будто читает с листа. – Простые поручения – это курьерская работа. Несложная, но все же не без доли риска. И чрезвычайно важная. С нее-то вы и начнете.

В коридоре, дождавшись, когда дверь снова закроется, я рявкаю:

– Слушаюсь, мой командир!

Трюс щелкает каблуками и отдает честь.

– К вашим услугам! – вторит мне Ханни.

Строевым шагом мы спускаемся друг за другом по лестнице. Овсяного печенья захватить не удалось, но на кухне Кун накладывает нам пюре. А позже приносит три зимних пальто.

– Это вам.

– С личного склада принца? – спрашивает Ханни.

В ответ Кун только улыбается.

* * *

Мы гоняем на велосипедах в Алкмар, Лейден, Гаагу. Чаще всего поодиночке, порой вместе. Пять раз. И всякий раз понятия не имеем, что находится в свертках, которые мы доставляем. В первую поездку шел дождь, во вторую – снег, сейчас мороз. Кун или кто-нибудь другой всегда дает нам поесть, но от голода все равно не избавиться, и одежда болтается на нас с каждым днем все сильнее. Теперь у нас есть теплые пальто (я надставила в своем карманы), но у Ханни с Трюс нет длинных штанов, а шерстяные чулки слишком тонкие, обувь – дырявая.

Наш сегодняшний маршрут – Амстердам, Лейден, Гаага. Старик Виллемсен натянул поверх рваных покрышек Ханни куски автомобильных шин. Ее велосипед – самый хлипкий, так что мы отправляем ее поближе, в Амстердам. Трюс едет в Лейден, а я – как единственная обладательница длинных штанов – в Гаагу. Мне все равно, уж в Лейден-то мне точно не хочется.

Мы с Трюс выезжаем в шесть утра. До Сассенхейма нам по дороге. В четверть десятого я могла бы уже быть в Гааге. Но не в такую погоду, не на таком заезженном велике и не на пустой желудок. А потом ведь еще пилить обратно! «Паршивая работенка!» – ворчу я.

И вдобавок у меня месячные. На поясе для чулок спереди и сзади прикреплено по ремешку, к которым я раньше булавками прикалывала куски ткани – ветхие простыни, разорванные на полосы. Теперь и тряпья нет, так что я следую примеру Трюс – использую старые газеты, которые предварительно разглаживаю руками. В последнее время месячные стали не такими тяжкими и приходят намного реже, да и слава богу. Потому что газеты, как их ни разглаживай, ужасно неудобные, края больно врезаются в кожу. Единственное, чем они хороши, так это тем, что их не нужно стирать.

У Хемстеде нас настигает гул самолетов. Четыре полоски в небе. Когда они исчезают из виду, со стороны Харлема доносится вой воздушной тревоги. Так часто бывает.

Дороге ни конца ни края. Мы останавливаемся передохнуть чаще обычного. Под виадуками, мостами, иногда просто в поле. Дремлем. Говорим: «Пять минут, не больше!» Так легко поддаться усталости и сонливости, но мы понимаем: если заснешь, то можешь и не проснуться.

От холода все в десять раз хуже. Мое тело дрожит целиком: руки, ноги, даже лицо. Зубы стучат.

По дороге нам встречаются старики, женщины и дети с тачками, санками и колясками. Или на велосипедах с цельнолитыми или деревянными шинами. Или вообще без шин. Едут на фермы в поисках еды. У многих даже обуви нет, только деревянные колоды, привязанные веревками к ступням. Или деревянные башмаки на босу ногу. Безразличные лица, потухший взгляд.

На обратном пути мы встретим их снова, снова увидим, как они устало волочат ноги, нередко стертые в кровь. Я знаю, что ждет их в пути. На больших дорогах самые невезучие нарвутся на пропускные пункты и будут вынуждены отдать все. Вигер рассказывал, как на прошлой неделе неподалеку отсюда один фриц отобрал у девушки мешок пшеницы. Она накинулась на него. Он ее пристрелил.

Заподозрив впереди пропускной пункт, мы разворачиваемся. На велосипеде улизнуть от проверок намного проще, чем пешком. И, когда надо, мы действуем быстро.

На подъезде к Хиллегому Трюс нагоняет меня.

– Есть идея, – говорит она. Лицо у нее красное от холода, она тяжело дышит. – Где-то здесь у фермера прячется Стейн.

– Пф-ф! – фыркаю я. Сделать крюк, только чтобы она могла повидать Стейна? Ну уж нет, дудки!

– Может, у него для нас пожрать найдется?

– Вот оно что! – кричу я. – Поехали!

Найти хозяйство не составляет труда: оно первое после Хиллегома. Мы еще не въехали во двор, а нас уже встречает лаем высокая тощая овчарка. Я отшатываюсь, хоть и вижу, что псина привязана крепкой веревкой. Сидящий на лавке у дома старик в деревянных башмаках и с лопатой в руках вскакивает на ноги.

– Чего вам?

– Я к Стейну, – говорит Трюс.

Собака заходится лаем.

– Лежать! – кричит хозяин.

Овчарка ложится, но не сводит с нас подозрительных глаз.

– И кто ты такая? – Старик держит лопату наперевес, будто хочет нас остановить.

– Я Трюс.

Он молча смотрит на нее.

– Его… э… невеста.

Ее уши вспыхивают. Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться, и энергично киваю. Потом нам будет над чем посмеяться.

– Да, Трюс – его невеста, – подтверждаю я.

Старик зажмуривается, будто узнал ее. И отворачивается. Я слежу за его взглядом: высокая изгородь, теплицы, подсобки. Это не просто хозяйство – целая деревня.

– Его здесь больше нет.

Мы молчим.

– Он хотел… во что бы то ни стало хотел съездить по делам. – Старик проглатывает последние слова, будто уже сказал слишком много.

Трюс смотрит на него во все глаза.

– Что вам известно? – спрашиваю я.

– Да ничего… – Старик ставит лопату на дорожку и опирается о нее. – Не надо было ему уезжать.

Не говоря ни слова, Трюс садится на велосипед.

– Спасибо, до свидания, – говорю я и сажусь в седло. Но тут же снова слезаю. – У вас поесть не найдется?

Старик идет в дом и возвращается с половиной свеклы и стаканом молока. С пенкой. Жирная пенка – самое вкусное.

Вскоре я, изо всех сил крутя педали, догоняю Трюс. В кармане – половина свеклы.

– Что думаешь? – спрашиваю я, тяжело дыша.

– Арестован! – рявкает Трюс. – Вот что я думаю.

– Серьезно?

Трюс пожимает плечами. Ее глаза слезятся на ветру.

Вскоре я снова еду позади нее. Как всегда, молча.

Почувствовав, что опять пора передохнуть, мы садимся на замерзшую землю на обочине. Нас быстро сковывает холод. Мы встаем и прислоняемся к стволу дерева неподалеку. По очереди молча жуем твердую свеклу. Не съев и половины, Трюс говорит:

– Оставь на потом. Вареная посъедобней будет.

Я засовываю свеклу обратно во внутренний карман и вытаскиваю оттуда сверток наших начальников. Прикидываю вес, верчу в руках.

– Дай-ка сюда, – говорит Трюс. – Несколько недель назад я тоже возила такой в Лейден. Те же размеры. И… да, тот же вес.

– Хотела бы я знать, что внутри, – говорю я.

Не очень-то я верю этим господам. Трудно сказать, что у них на уме, я вижу только, как они на нас смотрят. Их мудреные слова обычно до меня не доходят. Вот Ханни всегда знает, что им ответить, и позже объясняет, о чем шла речь.

– Не нашего ума дело. – Трюс возвращает мне сверток.

– Не нашего, – соглашаюсь я.

– Но я тоже хочу знать, – говорит она.

– Дела Сопротивления – это и наши дела.

Трюс кивает.

– Это мы, не они, подвергаем себя опасности.

Замерзшими негнущимися пальцами я дергаю узел на свертке. Не поддается. Подышав на пальцы, Трюс забирает у меня сверток и берется за дело. Несколько раз сверток переходит из рук в руки, и наконец мне удается его развернуть. Из-под бумаги показывается плоская деревянная шкатулка.

– Что?! – вскрикивает Трюс.

«Флор де Гавана». 25 штук. Тяжелый запах, напоминающий мне о дедушке в Амстердаме. Да нет, не может быть! Это только видимость, внутри что-то другое. Я открываю шкатулку, и мы торопливо склоняемся над ней, стукнувшись лбами.

– Сигары? – возмущенно вопит Трюс.

– Сигары? – кричу я.

Невозможно поверить! Мы тащимся из Харлема в Гаагу на велосипедах, по морозу, с пистолетами в кармане. Уклоняемся от проверок, от полиции, от СД. Ради… сигар?

Трюс вынимает из кармана свой сверток, яростно хватается за узел. Еще не развернув бумагу до конца, мы уже видим буквы: «Флор де Га…»

– Можешь завернуть обратно, – говорю я.

– И это – работа Сопротивления? – Трюс дрожит, ее плечи обмякли.

Я вдруг замечаю, как она похудела. Какими резкими стали черты ее лица. Она грубо ругается.

– С помощью этих подарков они, конечно, могут кого-то подмаслить. Так они скажут, конечно. В конце концов, они ведь тоже подпольщики. Но все-таки… – Она качает головой. – Поехали. Отвезем куда следует, а днем встретимся у Ханни.

– У Ханни?

– Потребуем у них объяснений.

Еще как потребуем! Мы встряхиваемся и едем дальше. В наших телах – ни следа усталости, в груди, пусть и ненадолго, снова загорается прежний огонек.

Я доставляю сверток по адресу и вручаю лично адресату – инспектору полиции по фамилии Каптейн, работающему, как я понимаю, на немцев. Широким жестом он достает из внутреннего кармана синей полицейской куртки бумажник.

– Прошу. – Он протягивает мне банкноту. В награду.

– Я не продаюсь, – задрав нос, отвечаю я. – В отличие от некоторых.

Он наклоняется ко мне. Его худое, угловатое лицо так близко к моему, что я чувствую его дыхание. Я заставляю себя не отводить взгляда.

– Мне никто не отказывает, – тихо говорит он.

Он притягивает меня к себе за пальто и сует банкноту мне в карман. Я вырываюсь и отскакиваю назад. Он полез в тот карман, где я держу пистолет… Надеюсь, он не знает, что я из подполья? А если знает… к счастью, пистолет лежит на дне глубокого кармана, и Каптейн ничего не замечает.

Я запрыгиваю на велосипед и на всех парах мчу оттуда.

На обратном пути в лицо дует такой ветер, что я, кажется, совсем не продвигаюсь вперед. Обычно злость придает сил, но усталость не оставляет от них и следа. Я промерзла до костей. Тяжело дыша, я продолжаю давить на педали.

Первый привал. Посидев немного, я понимаю, что надо ехать дальше, но очень долго не могу себя заставить. Сверху давит свинцовое небо. Газетная бумага между ног обдирает кожу. Царапины саднят. От боли и измождения хочется плакать.

Я еду дальше, пути нет конца. Мимо мелькают луга, канавы, теплицы. На проселочной дороге у Рейнсбурга стоит, опираясь на палку, женщина и что-то кричит.

– Мой Ари! Мой мальчик! Ари! – слышу я, подъехав поближе.

Вот он, этот мальчик. Лет семнадцати, года на два младше меня. Белесый, нескладный. Его тащат за собой двое фрицев. Подхватили под мышки и волочат по земле. Он плачет и кричит: «Мама, мама!»

Парень даже не успел накинуть пальто, обуться. Нацистские подлюги не ослабляют хватки. Я останавливаюсь рядом с женщиной. Она все вопит, плачет, я просто стою. А что я могу?

Вдруг к ней подходят два старика. Не знаю, откуда они взялись. Может, соседи.

– Доставай украшения, мигом! – кричат они женщине и сами снимают с себя наручные часы.

Можно и не проверять: у меня ничего нет, ни часов, ни кольца. Женщина возвращается, тяжело опираясь на палку. Старики берут у нее украшения – цепочки, брошку, кольцо – и бросаются к солдатам.

– Ари! – снова кричит она.

Парня уже затолкали в кузов небольшого грузовика. Такого же, в каком увезли Абе и Сипа…

Старики стоят у машины, что-то говорят, машут руками. То, что было у них в руках, переходит к немцам, и… Ари вылезает из кузова.

Мы с женщиной разеваем рты. У меня мурашки по коже.

– Великий Боже! – восклицает она. – Великий Боже, да святится имя Твое!

Паренек бежит обратно, в материнские объятия.

– О Боже, спасибо Тебе, спасибо! – рыдает женщина.

– По мне, так благодарить надо тех стариков, – говорю я.

Она не слышит.

Старики, обсуждая происшедшее, возвращаются к себе, а я еду дальше. Теперь у немцев на одного работника меньше. Боже, как же я их ненавижу! Тео часто говорил: «Есть и хорошие немцы». «Да, мертвые», – отвечала я. И евреи, бежавшие из Германии, – они, конечно, тоже.

В полном изнеможении я добираюсь до Ханни. К счастью, они с Трюс тоже считают, что к начальству лучше идти завтра. Я возвращаюсь к маме Графстре на Клеверпарквег и забираюсь в постель.

35

Вечером я еду к Анни. Сумки велосипеда до отказа набиты дровами. Под ними лежит пачка «Де Вархейд»: ее нужно отвезти в распределительный пункт, но сегодня не успеть. Уже восемь вечера и темно хоть глаз выколи. Из дома Анни как раз выходит ее соседка, и я, дожидаясь, пока она отойдет подальше, делаю вид, что завязываю шнурок. Потом стучу условным стуком. Дверь почти мгновенно распахивается.

– Ах, Фредди! – восклицает Анни. У нее красные, полные слез глаза.

– Что? – кричу я, затаскивая велосипед в прихожую. – Что случилось?

Анни не отвечает. Она пытается привязать велосипед к перилам, но безуспешно: поток слез застилает ей глаза, да и велосипед слишком нагружен.

– Дай мне. – Я снимаю сумки с багажника, привязываю велик за переднее колесо и отдаю ей одну из сумок. – Что все-таки случилось, Анни? – кричу я ей в спину, поднимаясь за ней по лестнице со второй тяжелой сумкой.

Только бы не бабушка Браха, думаю я, только бы не она… Анни ничего не говорит, только плачет.

Если нагрянут с обыском, бабушка Браха должна в считаные секунды укрыться в задней комнате, за двойной стенкой гардероба. Спрятаться так быстро ей, конечно, не по силам.

– У тебя был обыск?

Анни качает головой.

Значит, дело не в бабушке Брахе!

– Но что тогда?

Перестала бы она уже плакать!

– Бабушка Браха… – выговаривает она наконец.

Меня будто обдувает холодом.

– Ее увезли?

– Да нет же, девочка. – Анни качает головой. – Она умерла. Фредди, ты должна мне помочь.

– Умерла? – переспрашиваю я.

– Да.

– Умерла?

Слова Анни как пощечина. Перед глазами все плывет, я прислоняюсь к стене. – Но от чего?

Анни тянет меня к столу. У нее тоже почти нет сил стоять.

– Во сне, прошлой ночью. Просто от старости.

– А… – Невидящим взглядом я смотрю на прореху в клееночной скатерти. – Ее уже похоронили? – Я тереблю края прорехи, загибаю их, рву.

– Нет! – кричит Анни. – Как я, по-твоему, должна это сделать? Обратиться в похоронное бюро? И раввина пригласить вдобавок?

Я мотаю головой. В похоронном бюро я никого не знаю, ни из надежных, ни из продажных, а раввина и подавно.

– Даже гроб сколотить не из чего – древесина кончилась, – сквозь слезы сердито говорит Анни. – Разве ты не видела, как везут мертвых – завернутыми в простыни? Грузят в тачку или на санки и толкают на кладбище. А еще могильщикам нужно сунуть хлеба или мешок пшеницы, иначе они и лопаты в землю не воткнут.

Я моргаю, шмыгаю носом и чувствую тошнотворный запах болезни.

– Ты должна мне помочь, Фредди, – повторяет Анни. – Она не может здесь оставаться.

Анни ведет меня в заднюю комнату.

Вот она. Бабушка Браха. Стены комнаты отступают. Воздух холодеет. Это она, бабушка Браха. И в то же время не она. Ее голова странно откинута назад. Кажется, будто она вся сморщилась и превратилась в какое-то маленькое, хрупкое, костлявое существо. Синие губы на осунувшемся лице. Заостренный нос. Седые волосы расползлись паутиной по серой наволочке. На грубом, жестком одеяле покоятся желтые, тонкие, как веточки, руки, обтянутые морщинистой кожей. Кажется, что ей холодно. Холодно и одиноко.

– Ну же, заходи, – торопит Анни и принимается торопливо объяснять свой план, но тут раздается тихий зов ее сына: «Мама, мама!» Он слишком голодный и уставший, чтобы кричать. Когда я видела его в последний раз, то ужаснулась его худобе.

Анни бросается к ребенку. Я упираюсь взглядом в тапочки бабушки Брахи, что стоят на полу у кровати. Наклоняюсь, дотрагиваюсь до них. В соседней спальне Анни странным высоким голосом говорит с сыном: «Мама занята, веди себя хорошо, не вставай». Мальчик ноет. «Будешь слушаться или нет?» – срывается Анни. Ребенок продолжает ныть, Анни повышает голос, а по эту сторону стены время стоит без движения и царит лишь оглушающая тишина, медленно охватывающая весь дом.

Я дотрагиваюсь до бабушки Брахи. До ее желтой руки, костлявой, как у огородного пугала. Кожа сухая и тонкая, как бумага, холодная, как вещь. Моя рука лежит на ее руке, будто в знак утешения. Но, остановив взгляд на ее лице, я чувствую себя покинутой. «Бабушка Браха! – мысленно кричу я. – Бабушка Браха!» Можно подумать, она вернется, услышав мой зов.

Анни возвращается. Вытирает со лба капли пота. Алфи ноет не переставая.

– Ну давай же, – говорит Анни. – Поторопись.

И я помогаю ей. Анни снимает с шеи бабушки Брахи золотую цепочку со звездой Давида и пытается стянуть с пальца золотое обручальное кольцо.

– Перестань! – кричу я. – Зачем оно тебе?

Анни останавливается. Прищурившись, поворачивается ко мне.

– Ты что, думаешь, я хочу обокрасть эту несчастную? Все надо снять. Если ее найдет полиция, нельзя, чтобы они пронюхали, что она была здесь. И как ее зовут.

– Звали, – говорю я.

– Вот. – Она протягивает мне цепочку. – Это тебе.

– Нет!

– Перестань. Она бы этого хотела, я уверена.

– Правда?

– Правда, – раздраженно бросает Анни. – У нее ведь больше никого не было.

Когда она снова выходит из комнаты, я смотрю на изящную цепочку у себя в руке и опускаю ее в карман пальто. Анни возвращается с зеленым мылом. Намазывает им кольцо и легко снимает его с пальца. Пальцы бабушки – что тонкие прутики, можно было бы обойтись и без мыла, тяни Анни поспокойней. Доверь она это мне. Сжав губы, я снимаю с бабушки ее легкое темно-синее платье, ее белье. Мы забираем у нее все. Ее человечность. Но это тело, это несчастное, старое, исхудалое тело – уже не бабушка Браха, твержу я себе.

Отняв у нее все, мы поднимаем ее – весит она как ребенок – и пытаемся положить в детскую коляску. Анни толкает, тянет и жмет до тех пор, пока костлявое тело не помещается внутрь. Туловище уже окоченело, ноги еще нет. Между делом Анни объясняет, что мы теперь должны сделать.

Она накидывает на тело серую лошадиную попону. Мы вдвоем тащим коляску вниз по лестнице. Анни выталкивает ее на улицу. Уже темно, в воздухе пахнет снегом.

– А теперь быстро, – хрипло шепчет она. – Только не у двери, подальше. И сразу же прочь оттуда!

– Хорошо, – шепчу я в ответ, – пойдем.

Но Анни уже развернулась и скрылась за дверью.

Я заворачиваю с коляской за угол, иду вдоль канала, который на прошлой неделе еще стоял подо льдом. Прохожу метров сто. Останавливаюсь у ступенек, ведущих к воде. Озираюсь. Никого. Или все-таки?.. Я еще раз оглядываюсь через плечо. Нет, никого. Как можно осторожней я толкаю коляску на ступеньки. Потом рывком переворачиваю ее и сбрасываю тело в воду. Всплеск. Тело качается на воде. Начинает тонуть, медленно, слишком медленно. Прочь оттуда, сказала Анни. Сразу же! Но я не могу. Я смотрю на спину бабушки Брахи, на почти прозрачную кожу, обтягивающую хрупкие костистые позвонки. На ее узловатую руку-веточку. И вот уже на воде покачивается только веер седых волос. Я вглядываюсь в черный канал до тех пор, пока не исчезает вся рябь, и кладу рядом со ступеньками маленький камень.

Той ночью мне снится сон. Я плыву в широком море. Повсюду вода, серые волны с белеющими в сумерках гребнями. Когда я чувствую, что сил не осталось, нахожу лодку. В полутьме забираюсь в нее. Лодочка маленькая, разбитая, и на ней я плыву в темный океан. Ищу берег, сушу, чтобы причалить, но вокруг одна вода. Лодка протекает, ее захлестывает волна, и я в страхе просыпаюсь. Тяжело дыша, сажусь в постели и всматриваюсь в темноту. Я совершенно одна.

36

– Ну и видок! – пугается Трюс на следующий день. – Тебя будто фрицы разукрасили. Ты что, не спала?

– Нет, – только и бросаю я в ответ, потирая замерзшие руки. – Оставь меня в покое.

Ханни пожимает мне плечо и тихо говорит:

– Здравствуй, моя милая сестра по оружию.

Я сглатываю комок в горле, пытаюсь улыбнуться, но безуспешно. Так хочется сказать им что-нибудь про бабушку Браху! Но что?

Я поворачиваюсь к ним спиной, сажусь на велосипед и еду впереди. Нужно нарастить панцирь, чтобы защититься от этой боли. Если, как говорила бабушка Браха, после каждой акции я теряла кусочек себя, что тогда от меня осталось?

– Говорить буду я! – кричит Ханни.

Я киваю. Конечно, говорить должна она. Никто, кроме нее, не владеет языком важных господ. Она единственная, кто точно может выразить то, что думает.

Как бы я хотела рассказать о бабушке Брахе маме! Увы, тетя Лена не знает, где мама сейчас прячется. Я вздыхаю. Эти сигары, эти дурацкие подарки – какое мне теперь до них дело?

И все же, шагая по толстому ковру к наполированному до блеска столу, я с любопытством поглядываю на двух мужчин, сидящих во главе. Мне хочется увидеть их испуг и удивление. Я скольжу взглядом по лицу Ханни. Она не улыбается. Ее губы неумолимо сжаты. Ей это по силам – говорить с ними на равных. Ее голос, обычно тихий, теперь нельзя не услышать. Она отказывается от кофе и сразу переходит к делу.

– Ради чего, – сдержанно спрашивает она, – вы рискуете нашими жизнями?

Магистр права Плеттенберг – тот коренастый коротышка – складывает ладони, будто собрался молиться, и, прищурившись, смотрит на нас.

– Вы о чем? – невозмутимо спрашивает он.

– О шкатулках с сигарами.

Он неожиданно ударяет ладонью по столу. Пустые кофейные чашки звенят на блюдцах. Я тут же выпрямляю спину. Из-за удара, не из-за его гнева. Пусть не думает, что может нас запугать.

– Вы посмели заглянуть в свертки? – спрашивает магистр Ван Рандвейк. От его ледяного тона у меня по спине бегут мурашки. – Неужели мы обязаны перед вами отчитываться?

Рука Трюс исчезает под столом, скользит в карман пальто и снова выныривает – с пистолетом.

Магистры цепенеют.

– Поручать нам вот с этим в кармане, – Ханни стучит пальцем по маузеру Трюс, – развозить сигары – значит подвергать нас чрезмерному риску. – Голос Ханни ничуть не менее ледяной, ее выговор – не менее безупречный, чем у начальства. – Если бы мы нарвались на полицейский патруль, нас бы арестовали. Возможно, даже расстреляли бы.

– Не стоит преувеличивать, – говорит Ван Рандвейк.

«Не стоит преувеличивать?» – хочется мне закричать. Я смотрю на Ханни.

– Подобные задания мы в дальнейшем выполнять не станем, – спокойно, но решительно говорит она. – Мы хотим знать, ради чего рискуем жизнью.

Пистолет Трюс как бы невзначай нацелен на коротышку.

– Действительно, выполнять их вы не обязаны, – размеренно говорит тот. – Но вы могли уведомить нас об этом предварительно.

– Каким образом? Разве вы с нами предварительно что-то обсуждали? – отвечает Ханни.

– Со временем вы все поймете. – Плеттенберг косится на Трюс. – Соблаговолите опустить пистолет.

Трюс отвечает ему бесстрастным взглядом и снимает маузер с предохранителя. Я тихо вскрикиваю. Господа ныряют под стол. И тут – совершенно спокойно – Трюс нажимает на спуск.

Раздается сухой щелчок.

Я изумленно взираю на нее. Моя сестра, искусный стрелок, борец Сопротивления. Ее лицо не выдает никаких чувств, мне все реже удается его прочитать.

– Не заряжен, – беспечно говорит Трюс. – Вы же не испугались?

Она с усмешкой оборачивается к нам. Ханни закусывает губу, а я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать смех.

Господа поднимаются на ноги, бледные как смерть, и в ужасе таращатся на Трюс. Ван Рандвейк прокашливается. Плеттенберг поправляет галстук. Не говоря ни слова, они садятся на свои места.

Ван Рандвейк обращается к Ханни, губы его нервно дергаются.

– Раз уж вы, судя по всему, неспособны думать сами, – натянутым тоном говорит он, – я вам объясню. Благодаря этим подаркам мы смогли освободить людей из лагерей в Вюгте и Амерсфорте.

– Да, ваших людей! – внезапно выкрикиваю я. – А как насчет нашего Сипа? Он все еще там!

Магистр Плеттенберг снова складывает ладони, как пастор. Хмурится, но не удостаивает меня взглядом. Если бы не хрипота в горле, я бы подумала, что вовсе не кричала.

– То, что нам не удалось добиться его освобождения, – весьма прискорбно. Мы сделали для него все, что в наших силах, – обращается коротышка к Ханни. – Прискорбно и отсутствие доверия с вашей стороны.

Он ведет себя так же высокомерно, как и когда мы пришли, но я рада слышать, что голос его все же подрагивает.

– Те люди, которым мы доставляли посылки, – говорит Ханни, – они знали, что мы из Сопротивления?

Коротышка вздыхает, величественно поводит рукой.

– Вот об этом я и говорю, – обращается он к Ван Рандвейку. А нам отвечает: – Конечно, нет. Они знают только, что мы пользуемся услугами женщин-посыльных и что…

– В нашей группе нам ни разу не приходилось вести такие разговоры, – перебивает его Ханни. – Мы всегда знали, ради чего рискуем жизнью.

– Ах да, – презрительно говорит магистр Ван Рандвейк. – Ex aequo[65]. У вас, у коммунистов, все равны, не так ли?

Я опять не имею ни малейшего понятия, о чем он, но Ханни, конечно, все понимает.

– Кровь у всех красная, – говорит она, резко поднявшись.

Плеттенберг поспешно встает.

– Обдумайте все хорошенько, – говорит он. Ему не удается заглушить нотки мольбы в голосе.

Ван Рандвейк тоже встает. В его глазах – испуг. Они только сейчас смекнули, что потеряли нас? Я больше не стараюсь спрятать улыбку.

– После победы мы обеспечим вам прекрасные места! – кричит Ван Рандвейк.

Да, конечно. Именно так и говорила Ханни, много раз: те же большие шишки займут все те же теплые местечки. Неравенство никуда не денется.

Трюс так же решительно, как Ханни, встает со стула, я иду за ними. С высоко поднятыми головами мы направляемся к выходу. В дверях Ханни оборачивается и говорит:

– Мы фронтовые солдаты. Не девочки на побегушках.

37

15 февраля 1945 года

Милый Петер!

Трудно тебе писать, но я хочу тебя видеть. Только что заезжала к вам в магазин, но застала только твоего отца. Он указал мне на дверь. Его рука казалась в два раза длиннее обычного. Он молчал, только губы дрожали. От злости, наверно. Я поскорее смылась, не стала дожидаться, когда он закричит. Это было похоже на нашу последнюю встречу, в середине декабря.

Война вот-вот закончится. Так все говорят. Юг Нидерландов освободили уже давно, не может быть, чтобы здесь оккупация продолжалась так долго! Невыносимо думать, что мы больше не увидимся. Прости меня. Ты всегда был так добр ко мне. Не могли бы мы снова встретиться?

Целую. С приветом, Фредди.

Может, это глупо, может, Петер снова меня отвергнет. Но я хочу его видеть. Бабушка Браха мертва, с мамой связи нет – я тону, и спасательный круг кинуть некому. Петер мне необходим, это вопрос жизни и смерти. Я хочу установить контакт. Прием-прием! На связи радио Фредди.

Я перечитываю письмо раз десять. Добавляю адрес тети Лены, меняю привет на поцелуй, снова зачеркиваю и оставляю как есть.

Любовь – она как голод. Я тоскую по Петеру, и тоска эта не проходит. А может, я и не хочу, чтобы она прошла. Скучать по нему – единственный способ быть к нему ближе. Это все, что у меня осталось.

Когда на следующей неделе я захожу к тете Лене, меня ждет ответ. Так быстро! Наверно, хороший знак. Я прячусь в уборной и не дыша вскрываю конверт. Сразу вижу: на бумаге всего пара строчек. Я едва решаюсь их прочесть.

23 февраля 1945 года

Фредди!

Не притворяйся, пожалуйста, что ничего не знаешь о случившемся. Я никогда не понимал, зачем тебе надо было идти так далеко. Ты знаешь, о чем я. Конец октября 1944-го… Ты ведь столько всего другого могла бы сделать! Так что – зачем?! Впрочем, я ведь толком и не знаю, что именно ты сделала. Ты никогда мне ничего не рассказывала. Какое доверие!

Петер

Конец октября 1944-го… Ликвидация Факе Криста. Петер видел меня за день до этого. И после акции тоже? Тогда, с размалеванным лицом? Надеюсь, что нет, но не уверена. Что он имеет в виду? И неужто не скучает по мне? Разве это не важнее всего остального? К счастью, о Сопротивлении он не упоминает. Никогда ведь не знаешь, кто это прочтет. Тем же вечером я пишу ответ.

Петер!

По-моему, лучше не ходить вокруг да около. Что ты желаешь знать? Объяснять на письме я бы не хотела. Можем встретиться. В следующий четверг, 1 марта, в десять утра. Твое освобождение от трудовой повинности для фрицев теперь – никчемная бумажка, так что я заеду в магазин.

Фредди

* * *

Я выезжаю из дома слишком рано, минут на пятнадцать раньше, чем нужно. Что он скажет, когда меня увидит? И что скажу я, если он спросит, почему я так рвусь с ним встретиться? Мне тебя не хватает? Вот самый честный ответ. Мне тебя не хватает.

Я то радуюсь в предвкушении встречи, то сержусь на тон его короткого письма (да и письма ли – записки), то боюсь, потому что предчувствую: между нами все кончено, навсегда. Может, он уже смеется над любовью, которая теперь существует только в моем воображении.

А потом мне приходит в голову: да он и не явится вовсе. В магазине я застану только его отца.

Высоко в небе блестят самолеты. Американцы, наверное. Летят бомбить Германию. Мой взгляд соскальзывает вниз, на клумбы нарциссов, яркие, желтые. Чуть позже я въезжаю на Брауэрсстрат. Прислоняя велосипед к витрине, вижу, как из глубины магазина ко мне направляется Петер. Почти не изменился, разве что похудел, как все мы. Такой же долговязый, все тот же темный чуб, те же глаза, в которых светится улыбка, – издалека, да еще и через стекло, ее не видно, но ведь иначе уголки моего рта сами собой не поползли бы вверх. Мне хочется ворваться внутрь, но я заставляю себя подождать, пока он откроет дверь и впустит меня.

– Фредди, – мягко говорит он.

Я бросаюсь ему на шею. Наконец-то прижимаюсь к нему. Петер! Острые лопатки под пальто. Узловатые позвонки. Несколько секунд мне кажется, что ничего не изменилось. Несколько секунд я верю в нас. Несколько секунд мы снова вместе. Снова принадлежим друг другу.

– Ты похудела, – говорит Петер, захлопывая ногой дверь.

– Худоба нынче в моде, – говорю я, слегка улыбаясь.

Петер смеется, но не глазами. Из глубины магазина раздается булькающий кашель. О нет! Его отец!

Петер высвобождается из моих объятий.

– Пойдем. – Он кивком указывает на дверь, открывает ее и выталкивает меня на улицу. – Тут поблизости есть пустой дом.

– Пустой дом?

Я следую за ним, ведя велосипед рядом. Смотрю Петеру в спину. Длинное пальто, сутулые плечи, но его молодость все же угадывается безошибочно. А может… он ведет меня туда не просто поговорить? У меня вдруг приятно кружится голова.

Петер сворачивает в первую же улицу, оттуда – на тропинку за домами. Бросает беглый взгляд через плечо, но молчит. У высокого забора из металлической сетки он останавливается. Пока я запираю велосипед на замок, Петер приподнимает сетку и проползает под ней, потом придерживает ее для меня. Во дворе за домом сорняки доходят до колен. Грязные окна завешены темными рваными шторами. Но, может, внутри повеселей.

Задняя дверь приоткрыта. Ступив в полутемную кухню, я тут же запинаюсь о лоток для столовых приборов. Потом различаю на полу ржавые ножи и вилки, растоптанную жестянку из-под сухарей и занавески от кухонных полок. В стене, где когда-то висели шкафчики, зияют дыры. Дверь в гостиную исчезла. Двери, рамы, даже половицы: все, чем можно топить, выдрано с корнем. На голой земле стоят покосившийся коричневый диван и два кресла без ножек. Что ж, значит, здесь мы будем только разговаривать. И ничего больше, дурында.

Вслушиваясь в тишину, я сажусь на диван и спрашиваю:

– Ты уверен, что тут никого нет?

Петер фыркает.

– Здесь даже лестницы не осталось! – Он подходит к окну. – Один полицейский, член НСД, арестовал жильцов. И поменял свою старую мебель на новую из этого дома. А остальное разграбили.

Я морщусь от отвращения, но присесть больше некуда, ну а диван-то не виноват.

Петер раздвигает тяжелые шторы, и на стенах проявляются темные кровавые пятна.

– Клопы, – объясняет он.

– Фу, гадость!

Вот мы, Петер и я. Вокруг одна разруха. Ничего, что имело бы хоть какую-то ценность. Никакого будущего. Никаких мечтаний. Ничего не осталось.

Он опускается на другой конец дивана, забрасывает ногу на ногу и смотрит на меня. Взгляд не такой, как в магазине. Выжидающий. Отстраненный. Холодный. В этом унылом доме мне не понять, что за ним стоит.

Потупившись, я щелкаю костяшками пальцев, вдыхаю влажный запах плесени. Что же теперь?

– Что же теперь? – спрашиваю я вслух.

Петер сидит рядом, но мы уже не вместе.

– Да, что же теперь? – Он наклоняется, упирается локтями в колени и смотрит перед собой. – Фредди, я не собираюсь вести себя так, будто ничего не произошло. И разводить канитель, трепаться о всякой всячине, как, мол, ты, как мама с сестрой, тоже не собираюсь. Кстати, с ними все в порядке?

– Да, – коротко отвечаю я. Хотя насчет мамы и не уверена. О ней уже давно нет вестей.

– Это хорошо. Но…

– А как ты? И твой отец, и Ст…

– Я же сказал. Болтать о том о сем не собираюсь, – перебивает он меня. – Я хочу наконец поговорить о том, о чем ты говорить отказываешься.

Я смотрю на его красивое лицо, губы. На миг мне кажется: он хочет знать, почему я тогда не хотела заняться с ним любовью. И мне хочется сказать: сейчас все иначе, я повзрослела. Но по его глазам я вижу, что речь не об этом. Его взгляд пугает меня.

– О чем я отказываюсь говорить? – не дыша переспрашиваю я.

– Да. О тебе. О тебе и Сопротивлении. – На последнем слове он понижает голос, как будто мы все еще на улице. – Ты… – Он сглатывает, его кадык нервно дергается. Наконец Петер спрашивает без обиняков: – Ты убивала людей?

– Боже, Петер! – ахаю я. К тому, что сначала придется объясняться, я была готова, но такого вопроса в лоб не ожидала. – Так вот в чем дело?

– Просто ответь мне.

– Убивала? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. – Ты так это называешь?

– А как ты это называешь?

– Есть люди, которых мы ликвидируем, чтобы предотвратить аресты десятков невинных жертв, – сердито говорю я. – А ты…

– «Ликвидируем»… – презрительно бросает Петер. – Просто менее резкое слово, а означает оно то же самое – убиваем. – Он пинает по земляному полу. – Уничтожаем.

– Приканчиваем, – фыркнув, подхватываю я.

Петер окидывает меня ледяным взглядом, но меня уже не остановить.

– Ухлопываем, – зло говорю я. – Укокошиваем. – Больше ничего в голову не приходит. Хотя нет: – Отправляем на тот свет.

В воцарившейся тишине мой взгляд падает на его ноги. Такие же тощие, как у детей, которых я видела по пути сюда у центральной полевой кухни. Они с головой ныряли в кастрюли, чтобы соскрести со дна остатки еды и слизать их с пальцев.

– Сколько человек ты… – Петер пожимает плечами, – ликвидировала?

Я долго молчу.

– Солдата о таком не спрашивают, – наконец говорю я. И тут же решаю: отвечать на этот вопрос я не стану до конца жизни.

Я ковыряюсь пальцем в дырке, прожженной в обивке дивана.

– Легко осуждать и при этом самому избегать всякого риска, – говорю я. – Послушать тебя, так подпольщики убивают невинных! Да ничего подобного! Мы просто не отводим глаз, когда нацисты совершают преступления.

– То, что вы делаете, противозаконно.

– Противозаконно? Боже, Петер, время сейчас такое, беззаконное. – Я поворачиваюсь к нему. Так говорит и Франс. – Противозаконно – да, но справедливо. А что нам еще остается? В тюрьмы мы их посадить не можем, так ведь? Или передать в руки полиции. Полиция слишком уж охотно прислуживает СД. – Я делаю глубокий вдох. – Я ведь не о рядовых членах НСД толкую. А об опасных предателях. О полицейских, которые… которые… – Не хочется вспоминать эти жуткие истории, но Петер не должен думать, что мы без разбора казним всех, кто вступил в нацистскую партию. – Которые топят наших борцов с завязанными руками в ледяной ванне. Да, вот что они делают! Снова, и снова, и снова. Пока те не выдадут адреса, по которым прячутся евреи или подпольщики. Или пока не утонут. Вот о ком я.

На это Петеру сказать нечего. Но в наступившей тишине я чувствую, как во мне нарастает злость.

– Ты не сделал ничего, – тихо говорю я. – А я должна оправдываться? Я?!

Сволочь, думаю. И пугаюсь: ведь я люблю его и сама не подозревала, что так злюсь.

– Я забочусь об отце, о магазине, о семье, – возражает Петер.

– Надо же, какой ответственный! – усмехаюсь я. – И как, неплохо вы зарабатываете на фрицах?

– Торговля есть торговля, – не менее цинично отвечает Петер.

– Вот как? – Я взрываюсь. – Ты всерьез так считаешь?!

– Нет, конечно нет. Но если в магазин приходят солдаты, не можем же мы отказаться их обслуживать.

– Но твой отец закупал у них продукты!

– И продавал по божеской цене. – Петер пожимает плечами.

– Трус! – выпаливаю я и тут же жалею об этом.

– Что?!

Я вздыхаю.

– Я всегда думала, что мы похожи, – говорю я, уставившись на разбитую бутылку из-под йеневера в углу комнаты. – Вот только я по-настоящему что-то делаю. А ты нет. Значит, я смелая, а ты… – Я не хочу снова произносить это слово, но, похоже, презрение – мой единственный способ защиты. Я правда считаю его трусом? Не уверена… – В итоге ты выбираешь себя, а я борюсь с несправедливостью.

Так и есть, думаю, ведь я всегда боролась, не жалея себя.

Я кошусь на Петера. Его лицо застыло как маска. Глаза – кинжалы. Губы в ниточку. Продолжать я не решаюсь. Едва смею дышать. В горле застрял комок. Я точно знаю: теперь все совсем кончено. И виновата в этом я. Я просто смотрю перед собой и жду, пока Петер что-нибудь скажет или сделает.

Проходит вечность, и он наконец заговаривает:

– А теперь я тебе кое-что расскажу. Потому что ты, похоже, понятия не имеешь, что натворила.

– О чем ты?

– Рассказать?

Я молчу. У нас случались ошибки. И не все операции приносили пользу, это мне тоже известно. Бывало, что нам не удавалось достичь желаемого. Но что же теперь, ничего не делать? Я на все сто поддерживаю наши акции, даже если при них иногда и гибнут невинные люди. Рано или поздно Петер должен это понять, пусть это и непросто.

Теперь, когда конец войны близок, некоторые подпольщики идут на ликвидации, без которых можно и обойтись. Я нет. Я подобным не занимаюсь. И все же, когда Петер снова заговаривает, я задерживаю дыхание.

– Ты понятия не имеешь, что натворила, – повторяет он. – Хочешь знать?

Да, думаю я. Иначе нельзя.

– Говори, – как можно более бесстрастным тоном соглашаюсь я.

– Убийство Факе Криста.

Я усмехаюсь и облегченно вздыхаю: вот, значит, в чем дело.

– «Убийство»! – Я выплевываю это слово. – Факе Криста? А ты хоть знаешь, чем он занимался?

– С чего ты так уверена, что он сделал что-то ужасное?

Я фыркаю.

– Это еще что за вопрос? Да он настоящий изверг! Ты хоть знаешь, скольких евреев, подпольщиков и других людей, что скрывались от немцев, этот гад арестовал? А?

– У тебя есть доказательства?

– Без него лагерь Вестерборк, возможно, удалось бы освободить. А он даже гордился своими деяниями.

– Откуда тебе это известно?

– Это известно нашему командиру.

– И вашему командиру можно полностью доверять?

– Да, – отвечаю я как можно убедительней. И жду.

Но Петер молчит. А что ему еще остается?

– Значит, по приказу вашего командира вы с этой твоей подружкой убили Криста? – наконец спрашивает он.

– Нет, его убила боевая группа харлемской полиции.

– Так говорят, да.

– Так оно и есть.

В голове вата. Думать не получается. Где-то вдали лают собаки. У меня внутри ревет сигнал тревоги: что-то здесь не так.

– Я тебя тогда видел. Размалеванную, как шлюха. Ты вела себя как подстилка для фрицев.

Я молчу.

– Для чего тогда такая маскировка, если ты не?..

– Ладно, – поколебавшись, говорю я. – Мы должны были его ликвидировать. Но нас опередили.

Петер изумленно таращится на меня. Маска спадает с его лица.

– Вы должны были? Вы были на месте и… что случилось?

– Да, были, и все произошло прямо у нас под носом. Весь район сразу оцепили. Мы переждали в каком-то кабаке и там накрасились.

– Значит, ты его не убивала, – медленно, подчеркивая каждое слово, говорит он, – но собиралась.

– Какая разница?

– Вообще-то, да, – зло отвечает он. – Никакой разницы нет.

И тут до меня доходит. В его глазах это одно и то же. И я с ужасом начинаю подозревать, почему это так важно. Но высказать не решаюсь. Молчит и Петер.

Наконец он нарушает молчание.

– Ты хотела изменить мир, но мир изменил тебя. – Он смотрит мне прямо в глаза. И спрашивает с вызовом: – Я виноват? Что не участвовал в Сопротивлении?

Мне хочется сказать нет, не виноват, но и врать я не хочу. Я долго молчу.

– За тебя я на этот вопрос ответить не могу, – решаю я наконец. – Это может сделать только твоя совесть.

Петер хмыкает.

– А тебе – твоя.

– Я знаю, что случилось потом, – тихо говорю я. – Это было ужасно.

Петер вскакивает. В его глазах слезы.

– Ничего ты не знаешь! – кричит он. – Вообще ничего!

Он торопливо выходит из комнаты, проносится через кухню, пересекает двор и проползает под проволокой. Убегает со всех ног. Подальше от меня.

38

На следующий день я отвожу тощие стопки «Де Вархейд» (из-за нехватки бумаги газета вполовину уменьшилась в объеме) в Трансваальский район. Мои ноги будто одеревенели, всякое движение стоит усилий. По сторонам я не смотрю. Идет мелкий дождь, холодно, я устала и беспрестанно дрожу. О Петере думать не желаю и не думаю о нем, и все же он постоянно присутствует в моих мыслях, как фоновый шум в радиоприемнике нашей группы.

Я думаю об Анни. Недавно я завозила к ней оружейные детали. В ее печке горели старые ботинки – больше топить было нечем. Вонь стояла невыносимая.

Я думаю о бабушке Брахе. Если, как утверждает Анни, ее дочерей больше нет, никто никогда не станет ее искать. Ее стерли и выбросили, как рисунок карандашом.

Я думаю о Лутье. О…

– Absteigen! Kontrolle![66]

На Схотервег откуда ни возьмись – двое солдат в серо-зеленой форме. Я цепенею. Ведь я могла, должна была заметить их издалека!

Думаю: вот и все. Сейчас все закончится.

Я судорожно хватаю ртом воздух. По лбу, по спине течет пот. Впереди мокрая блестящая улица, грузовик, кучка задержанных, другие солдаты с ружьями, дождь, страх – и больше ничего.

Пистолет свинцовой ношей оттягивает карман. Я медленно сую руку внутрь. Беру маузер. Снимаю с предохранителя.

– Papiere![67] – требует солдат.

Я только что проезжала боковую улицу. Успею свернуть в нее, прежде чем он прицелится и выстрелит? Я смотрю солдату в лицо: маленькие стальные глаза, узкие губы.

Моя правая рука в кармане, левая болтается рядом с туловищем – я словно парализована. Бежать не могу. Даже не способна унять дрожь в коленях. Дрожь распространяется по всему телу. Дрожит даже желудок, дрожат кишки.

Не знаю, как я нашла свой голос. Он по-детски пищит:

– Ich bin noch nicht fünfzehn Jahre![68]

Морось не перестает, дорога блестит. Солдат окидывает меня взглядом с ног до головы и обратно. Строгость в его глазах сменяется раздражением. Он кивает.

– Verschwinde! Sofort![69]

Я вскакиваю на велосипед и срываюсь с места. Сворачиваю в первую же улицу. Скорее отсюда! Sofort! Забранные в хвост волосы – сегодня я без косичек – развеваются на ветру.

– И где только носится эта зараза? – недоумеваю я.

На дворе полночь, черт подери, а Ханни еще не вернулась. Я слишком разбита, чтобы ждать ее и дальше. Менейр и мефрау Вербейк, у которых я ночую, на этот раз вместе с Трюс, уже ушли спать. Комендантский час давно начался, отправиться на поиски мы не можем.

– Ах! – говорит Трюс. – Не такая уж и важная это акция.

Я вздыхаю.

– Да знаю я.

Мы всего-то и хотели, что испортить вечеринку высокопоставленных фрицев в Арденхауте. Ханни должна была забрать у Франса ручную гранату. Мы собирались бросить ее в сад того дома, в сад размером с парк. Никаких жертв не предполагалось. Двое из нас должны были проверить, пусто ли в саду, третья – бросить гранату.

– Но разве ты не?..

Трюс отмахивается, но я вижу, как она теребит подол платья: значит, беспокоится не меньше моего.

Когда я думаю о том, как чуть не попалась сегодня, меня вновь охватывает дрожь. А что, если Ханни тоже?.. Да нет, она просто решила действовать по-своему. «Но как?» – ноет голос у меня в голове. Я слишком устала даже для того, чтобы сердиться. К голоду привыкаешь, к усталости нет. Свет уже потушен. Несмотря на страх, я засыпаю прямо на стуле.

Через какое-то время – понятия не имею, который сейчас час, – Трюс дергает меня за плечо.

– Пойдем, пора ложиться, – говорит она.

Я протираю глаза.

– Ее до сих пор нет?

Трюс не отвечает.

Чтобы Ханни не пришла на акцию? Что-то здесь не так. Что-то случилось.

– Может, пойдем поищем? – предлагаю я. – Не может же быть, чтобы ее…

– Не говори глупостей! – Голос Трюс дрожит.

Мы на цыпочках поднимаемся на чердак, ложимся на мой матрас прямо в одежде и накрываемся влажной простыней и горой тонких одеял. Слуховое окно постукивает на ветру. Даже с сестрой под боком я не могу согреться. На полу под скатом крыши рядком стоят картины. С первой на меня пучит мертвые глаза мужчина в широкой шляпе. Я натягиваю одеяла на голову.

– А может, Ханни… – начинаю я.

– Спи давай, – обрывает меня Трюс.

Я киваю. Нельзя говорить о том, чего боишься, а не то навлечешь несчастье. Я зажмуриваюсь, но все еще вижу того мужчину с картины. И не переставая думаю о Ханни.

– Хорош вертеться, – ворчит Трюс. – Как псина, честное слово. И чешешься, как шелудивая псина.

Время от времени я погружаюсь в сон, но всякий раз просыпаюсь в страхе. В поту. Живот сводит от напряжения. «Ну где же она? – думаю я. – Где же?»

Ближе к утру я поднимаю светомаскировочную занавеску на слуховом окне.

– Уже светает, Трюс, – вру я. – Пойдем, поищем ее.

Мы выезжаем, как только заканчивается комендантский час. Есть несколько адресов, где Ханни могла заночевать. Хоть бы оказалось, что она так и сделала!

– Сперва на Торфяной рынок, – решает Трюс.

Мы бросаем в окно дома учительской пары три камушка, как обычно, и ждем. Отодвигается занавеска, появляется сонное лицо. Но это не лицо Ханни, и сразу становится ясно, что ее тут нет, а супруги Ливарт понимают: что-то случилось.

Мефрау Ливарт поспешно впускает нас. Мы вместе думаем, где может быть Ханни, перечисляем адреса.

– Семейство Графстра, – говорит менейр Ливарт. – К ним бы я поехал в первую очередь. Кофе или чаю хотите?

Мы с благодарностью отказываемся. Склонившись над рулем велосипеда, мчимся дальше. Задыхаясь, подъезжаем к дому на Клеверпарквег. Шторы уже открыты. Менейр Графстра стоит у стола, склонившись над керосиновой лампой. Дети снуют туда-сюда по комнате. Все уже проснулись. У меня сжимается сердце.

– Ну, поторопись же! – Трюс уже стоит у двери.

Нам открывает мама Графстра, у нее красные заплаканные глаза. Она впускает нас и обнимает Трюс. Когда она пытается обнять меня, я отворачиваюсь и затворяю за собой дверь. Потом следом за ними вхожу в гостиную.

– Садитесь, – говорит мама Графстра. – У меня осталось еще немного чаю. Хотите?

– Что вам известно? – спрашивает Трюс.

Мама Графстра промокает платком глаза.

– Значит, не хотите чаю? А вы – бегом одеваться! – кричит она детям.

– Мама Графстра, пожалуйста… – молит Трюс.

Мама Графстра смотрит нам в глаза. Ее муж наливает две чашки слабого чаю.

– Там была моя племянница, – говорит мама Графстра. – Она все видела. И вчера вечером пришла к нам сообщить. Что именно она сказала, Нико?

Ее муж замирает с чайником в руках и ровным голосом говорит:

– Что вчера у Мауэрмюр[70] Ханни… – Он нервно сглатывает.

– Что? – кричит Трюс. Как будто сама уже не поняла.

Я смотрю на фарфоровую чашку и улавливаю слабый запах прошлого. Темный, тягучий запах. Чай. Я закрываю глаза, пытаясь оказаться дома, у мамы, когда все было иначе. Но запах слишком слаб. Прошлое слишком далеко.

– …у Мауэрмюр, на набережной Яна Гейзена…

– Там ее арестовали, – заканчивает мама Графстра.

И вот слова прозвучали. Теперь это правда.

Я онемела. Даже шевельнуться не могу.

Мама Графстра кладет руку мне на плечо, но я отталкиваю ее, потому что иначе разревусь.

Трюс роняет голову на руки и всхлипывает:

– Только не Ханни!

Мама Графстра обнимает ее. Это она зря: рыдания только усиливаются.

Я плачу где-то внутри и дышу глубже, чтобы слезы не вырвались наружу.

Нельзя нам плакать. Надо что-то делать!

– Нам нужен план, – дрожащим голосом говорю я Трюс. – Поедем в главный штаб.

Трюс приподнимает голову, вытирает слезы.

– Да, – говорит она. – Да.

Она медленно встает и заключает маму Графстру в долгие объятия.

– До свидания, девочки, – говорит та. – Пожалуйста, будьте осторожны.

Она дает нам с собой по половинке тонкого бутерброда, и, несмотря на комок в горле, мы съедаем их, как можно медленнее.

Мы едем в главный штаб Сопротивления в Бентфелде. Впервые.

Дверь открывается, в лицо бьет запах кабака. К нам склоняется командир ВВ с толстой сигарой во рту. Я в отвращении отшатываюсь: изо рта у него несет кислым пивным духом.

– Да, мы уже слышали, – говорит он, когда Трюс называет имя Ханни. – Не повезло ей, однако!

Мы молча смотрим на него.

– Но борьба продолжается! – кричит из-за его спины пьяный голос. – В память о Ханни!

– В память о Ханни? – Трюс разевает рот от изумления. – Вы не собираетесь ее выручать?!

– Сволочи! – кричу я. – Сволочи! Вы ничуть не лучше фрицев!

Я все кричу и кричу, пока Трюс не выволакивает меня наружу.

Мы едем в наш штаб в переоборудованном судне на канале Лейдсеварт под Хемстеде. Слава богу, Франс на месте. Он разражается громкой руганью: до него новость еще не дошла, но он смутно беспокоился, потому что Ханни не пришла за гранатой.

– Вы знаете, куда ее увезли?

Мы качаем головами.

– Я объявлю тревогу, – говорит он. – Вы соберите ребят. Сегодня в час дня… Хотя нет, к часу не успею. Давайте в два, здесь.

Мы объезжаем весь город, чтобы найти наших. К двум часам Франс уже знает, что Ханни допросили в казарме Рипперда.

– Но сейчас ее держат тут. – Он разворачивает на столе карту Харлема и щелкает по ней пальцем.

– Где? – не понимаю я.

– Здесь, на Дрейфе, в бюро вермахта.

– Т-т-там, где раньше б-б-был ресторан? – уточняет Румер.

Франс кивает.

– Да, в том здании. Завтра в десять утра ее перевезут в Амстердам, на Евтерпастрат. Значит, ее вывезут из города по этой… – он снова стучит по карте, – или этой дороге.

Дав хорошенько рассмотреть карту Виллемсену с Румером, над ней склоняемся мы с Вигером и Трюс. Дрейф. Это неподалеку от нашей старой штаб-квартиры в доме Мари Андриссена. Тот район мы знаем как свои пять пальцев.

Франс указывает, на каких выездах из города завтра будут стоять Виллемсен и Вигер, а на каких – мы с Трюс и Румером. Я киваю. Пока этого достаточно. За это можно ухватиться. Я убеждаю себя, что все получится. Ведь мы снова действуем слаженно, и я доверяю каждому.

– Румер спрячется, – продолжает Франс. – Если Ханни повезут по вашей дороге, вы с Трюс остановите автозак и возьмете солдат под прицел. Румер займется Ханни. А вы обеспечите ей безопасный отход, любыми средствами.

На Дрейфе Румер прячется в кустах, а мы с Трюс снова изображаем болтающих подружек. К счастью, на улице тихо, потому что выходит у нас плохо. Без нервов в нашей работе не обойтись, но на всякой операции в какой-то момент я начинала верить в успех и успокаивалась. Сейчас мне это не удается, совсем. Все, что я чувствую, – страх.

Обычно мы перекидываемся с парнями дурацкими шуточками, просто чтобы расслабиться. Но в этот раз все как натянутая струна. Мы лишь повторно прошлись по плану, без единого лишнего слова.

– Не могла же Ханни просто попасться в полицейскую западню? В жизнь не поверю! – говорит Трюс. – Ее кто-то сдал – слишком уж многое ей известно.

– Но кто?

– Какой-нибудь предатель из полиции. Таких пруд пруди.

– Или она все-таки въехала прямиком в ловушку. Не заметила от усталости, – помолчав, говорю я. – Как я вчера.

– Да, – соглашается Трюс. – Усталость – хуже всего.

Мои слова доходят до нее только несколько минут спустя.

– Как ты вчера? – переспрашивает она.

Я киваю. Сегодня я спрятала волосы под косынкой.

– Но с Ханни все обойдется, – вслух говорю я.

– Все обойдется, – повторяет Трюс.

И мы умолкаем.

Я жду, опершись на велосипед. Слишком слаба, чтобы так долго стоять без поддержки. Слишком устала, чтобы много говорить. Я ищу взглядом черный автомобиль, в котором перевозят заключенных. Его все нет. Уже десять утра. Мы прислоняем велосипеды к изгороди. Садимся на тротуар. Одиннадцать часов. Румер выползает из кустов со словами: «Что-то случилось, т-так не д-должно быть». Полдень. Если машина направилась по другой дороге, нам бы уже сообщили. Половина первого.

– Смотрите – Виллемсен, – вдруг говорит Трюс.

Старик медленно едет к нам по Дрейфу. Его лицо непроницаемо. Он молчит.

– Что? – не выдерживает Трюс. – Что?

– Скорее всего, ее уже переправили, – кашляя, говорит он. – Прошлой ночью.

– Нет! – ужасаюсь я. – С чего вдруг?

Мимо, толкая грохочущую тележку, проходит группка женщин. Не найдя в себе сил сменить тему, мы просто молчим, ожидая, пока они удалятся.

Виллемсен рассказывает, что фрицы нашли у Ханни не только здоровенную пачку «Де Вархейд», но и пистолет. Это ему только что сообщил Франс.

– А Франс уверен, что ее отвезли именно на Евтерпастрат? – спрашивает Трюс.

Виллемсен неуверенно морщится.

– Могли и в тюрьму на Ветерингсханс[71].

– Ах, ну почему же нас не было с ней, когда она попалась! – вздыхаю я. – Мы бы приставили фрицам пистолеты к виску!

– Это уж точно, – мрачно соглашается Виллемсен.

39

Но всегда может быть хуже.

Тем вечером, доставив несколько писем в Харлем-Норд, я заезжаю к тете Лене. Та сообщает: мама сейчас в Амстердаме, у бабушки с дедушкой, но сколько она там пробудет, неизвестно. Моя б воля, я бы тотчас же туда рванула, но нельзя: поиски Ханни важнее. Тетя Лена наливает мне большую тарелку супа – из картофельных очистков, сил от такого не прибудет, – но я выхлебываю все до последней капли и вылизываю тарелку. Только когда я уже собираюсь уходить, тетя Лена вручает мне письмо. Письмо ли? На ощупь конверт кажется пустым.

На тропинке вдоль Спарне я открываю его. Внутри всего лишь записка на пару строк, ничего больше.

18 марта 1945 г.

Фредди!

Тебе, конечно, известно, что немцы отомстили за ту ликвидацию. Стейн был среди казненных.

Отца заставили смотреть.

Петер

P. S. В понедельник на том же месте. Я приду в семь.

Деревья задерживают дыхание. Я читаю и перечитываю эти скупые предложения, вглядываюсь в них не дыша, пока на глазах не выступают слезы. Я тут же утираю их, но они всё текут, пробиваются через мой панцирь.

Засунув записку в карман пальто, запрыгиваю на велосипед и срываюсь с места как ненормальная. Можно подумать, от мыслей можно умчаться! Быстрее, еще быстрее. Стейн был среди казненных. Стейн!

Я слышу голоса Франса и Ханни: «За свободу приходится дорого платить. Это не должно нас останавливать». Не должно? Не должно?!

Стейн, черт подери! Стейн был среди казненных!

А его отец… о господи… Его отец…

В один миг все становится ясно. Но ведь я должна была сделать то, что должна? И сделала, потому что это было в моих силах.

Но Петер никогда бы так не поступил.

Стейн среди казненных!

А его отец…

Я будто вонзила ему в спину невидимый нож.

Нужно рассказать Трюс, произнести это вслух, выговориться. Не хочу, не хочу ничего чувствовать.

Скорее к Трюс! Сегодня она гостит у другой семьи. Гостит? Прячется, вот что она делает. Мы не гостим.

Надо скорее к ней.

Раньше я думала, что глубоко в душе ты всегда понимаешь, когда поступаешь правильно, а когда нет. Нужно просто всегда прислушиваться к себе. Но теперь я перестала это понимать. Как будто внутри звучит не один голос, а множество. Нет, думаю я и, в слезах и насилу переводя дух, заворачиваю на улицу, где живет Трюс. Пока я этого Трюс рассказать не могу. Потом. Сначала надо спасти Ханни. В голове и так сплошной туман. Хотя бы Трюс должна мыслить ясно, иначе дело плохо.

40

Франс протягивает мне письмо от начальства в Велсене. Доставить в Ворсхотен, их связисту.

– А связист этот – эсдэшник, – как ни в чем не бывало бросает Франс, вынимая из шкафа стопку продовольственных карточек.

– Да ладно! – раздраженно фыркаю я.

– Я серьезно.

Франс соскребает бритвенным лезвием буквы на карточках – бесполезных карточках, по которым уже ничего нельзя получить. Наши ребята подделают их – хорошо бы они превратили их в талоны на хлеб. Если, конечно, у булочника еще найдется хлеб.

– Эсдэшник, передающий информацию подпольщикам, – объясняет Франс.

– То есть он на нашей стороне? И служит в СД только для прикрытия? Разве так бывает?

– Нет, служит он за деньги.

– А, ну да. Прекрасно. – Я вздыхаю. – Выходит, обычный негодяй.

– Фредди! – огрызается Франс. – В такую даль мне больше послать некого. Виллемсен – единственный, кто не в розыске, но он…

– Да поеду я, конечно, поеду! – перебиваю я его. – Я на все готова, чтобы освободить Ханни!

С письмом во внутреннем кармане я беру велосипед и отправляюсь в путь. Сейчас март, и день теплый – не то что зимой, когда приходилось ездить по стуже.

Внешность у негодяя оказывается совершенно непримечательная. Он среднего роста. Нормального телосложения. Коричневые брюки, светло-коричневая рубашка, галстук. Седеющие волосы зачесаны назад. Серо-голубые глаза. Чисто выбрит. Я внимательно рассматриваю его лицо, но, встреть я его завтра, уже не узнаю. Прочитав письмо начальства, он уходит с ним в гостиную. Под доносящиеся оттуда звуки печатной машинки его жена с улыбкой берет меня под руку и ведет на кухню. Наливает мне чашку супа. Не водянистого, как из полевой кухни, а густого, с вермишелью. На поверхности плавает жир. Я очень стараюсь есть аккуратно, но это выше моих сил. Выхлебываю все до дна, обжигая язык, и получаю добавки.

На обратном пути я разрываю конверт. Читаю, где находится Ханни: в тюрьме на Ветерингсханс. Теперь мы знаем точно. Поездка в Ворсхотен оказалась ненапрасной.

Вечером Трюс говорит, что уже побывала там, на Ветерингсханс. Мы сидим на ее кровати в квартире семейства Постма, расположенной над фирмой «Де Грейтер» в центре города.

– И ты даже не знала наверняка, там ли она! – Я вскакиваю. – Но она там. Какая удача! И как все прошло?

Трюс роняет голову на руки. Значит, плохо. Я зажимаю рукой рот, снова опускаюсь на кровать.

На коленях у Трюс лежит помятая форма медсестры с необычным значком. Я склоняюсь поближе: жирный красный крест.

– Deutsches Rotes Kreuz, Schwesternhelferin[72], – читаю я вслух. – Ничего себе, Трюс! Где ты такую раздобыла? И что произошло в тюрьме?

– Позаимствовала в Красном Кресте.

Сестра рассказывает, как, переодевшись немецкой медсестрой, отправилась в тюрьму. Со слезами на глазах сообщила страже, что начальство приказало ей доставить Ханни Схафт в больницу Красного Креста, где при смерти лежит раненый немецкий матрос. Герой, кавалер Железного креста, который любит ее всем сердцем.

– И как тебе такое в голову пришло? Они, небось, не единому слову не поверили.

– Это мы с Виллемсеном и Вигером придумали. Рискованно, конечно, – говорит она, руки крепко скрещены на груди, брови нахмурены. – У тебя есть идея получше? Я была так зла. Думала, этих фрицев заживо съем! А говорить по-немецки и одновременно рыдать получилось неплохо.

– И что дальше?

– Я сказала: «Мой командир знает, что она террористка. И мы, конечно, сознаем, что это ужасно, но речь идет о судьбе героя».

– Трюс, ну ты даешь! И что, тебе поверили? А если бы они спросили, как его зовут? Ханни ведь не назвала бы то же имя.

– Фредди, у тебя есть идея получше? – огрызается Трюс.

– И что потом? Ну рассказывай же!

– В тюрьме на Ветерингсханс женщин не держат, – говорит Трюс.

– Что?

– Женщин там не…

– Я тебя слышу! Ну а как же письмо?

Помолчав, Трюс говорит:

– Уловка эсдэшника?

У меня начинают дрожать руки.

– Трюс, тебя могли арестовать!

Трюс пожимает плечами.

– Потом я поехала в тюрьму на Амстелвейнсевег, – невозмутимо продолжает она.

Я в изумлении смотрю на нее. В ее глазах пустота.

– И?

– Ist nicht mehr da[73], сказала Aufseherin[74].

– Врет, конечно!

Трюс качает головой.

– Она показала мне журнал, имя Ханни было перечеркнуто.

Мы обмениваемся взглядами и молчим. Где же Ханни? Что ее ждет? Есть свидетели, видевшие ее на акциях, – симпатизирующие немцам голландцы, они с радостью дадут против нее показания. Ее вычерненные волосы отрастут, их как раз пора было снова красить. О боже. Что с ней сделают?

Я смотрю на Трюс. Вспоминаю о письме Петера. «Стейн был среди казненных». Конечно, сейчас не время ей рассказать.

Не хочу думать о том, что сделают с Ханни, но мысли наскакивают на меня, как блохи. Чего ей точно не избежать, так это продолжительных допросов – допросов, которые могут длиться день, другой, третий, так что арестованный уже не понимает, что говорит сейчас, и не помнит, что говорил раньше. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, вся в поту. Если кошмар забылся и только сердце бьется как бешеное, меня охватывает облегчение.

К супругам Элсинга приходят с обыском: в поддельных документах Ханни указан их адрес. Эсдэшники ничего ни находят, и хозяев, слава богу, оставляют в покое. Этот обыск остается единственным. Выходит, Ханни никого не выдала. Или пока не выдала. Надеюсь, это значит, что она… что ее не… что с ней прилично обращаются.

Франс снова подключил Велсенскую группу.

– Некоторых немцев можно подкупить, – говорит он. – Я попросил велсенских ребят подключить к делу их посредника, пусть прощупает почву.

Все впустую. Ханни остается в тюрьме. Но принц Бернард от имени Внутренних войск договорился с оккупантами о том, чтобы теперь, когда война близится к концу, не убивать людей с обеих сторон. Франс тоже придерживается этого уговора.

Ханни непременно останется в живых.

41

Когда война закончится, частенько думала я, расскажу маме обо всем, чем мы с Трюс занимались, сделаю ей такой подарок. И она будет нами гордиться. Я, ее дочь, поступала так, как поступила бы она.

Но все изменилось.

Мы с Петером направляемся в разрушенный дом, где разговаривали в прошлый раз. Это совсем близко – Петер ничем не рискует. В голубом небе кричат чайки. Мы молчим. Надо бы что-нибудь сказать, но я не могу найти слов. Вдали возникают две фигуры – эсдэшники, и в голове мелькает дикая мысль: они идут меня арестовать, Петер меня предал. Но немцы проходят мимо. Иначе и быть не могло.

Петер дергает заднюю дверь, и мы заходим внутрь.

– Петер, мне очень, очень жаль, – шепчу я и сажусь в кресло.

Петер опирается спиной о замызганную стену. И молчит. Так долго, что я уже не уверена, слышал ли он меня.

– Мне очень жаль, – повторяю я. – Прости…

– И как, оно того стоило? – спрашивает Петер.

– Это было необходимо, – отвечаю я, не дыша.

– Он всего лишь вез несколько нелегальных газет! – кричит Петер.

– Газет?

– Да, для Трюс.

– Для Трюс?

– Да, он помогал Трюс.

– И за это его арестовали? Он помогал Трюс?

Почему я об этом не знала?

– Да, говорю же, – отвечает Петер. – Всего-то навсего. И это не осталось без последствий.

– Да… – Я проглатываю комок в горле. – Мне так…

Петер раздраженно машет рукой.

– Я про месть немцев… Она тоже не осталась без последствий. Точнее, не знаю, каких именно последствий, но, возможно… По крайней мере… Я думаю, что они были…

Я кошусь на него.

– Чего ты не знаешь? О чем ты?

Петер молчит. Я встаю и подхожу к окну. По улице идут девочки, девушки моего возраста. Гуляют, рука об руку. Я смотрю на них, как на кадры кинопленки, такими нереальными они мне кажутся. Я поворачиваюсь к ним спиной и лицом к Петеру.

Он смотрит прямо на меня и говорит:

– Мой отец случайно выдал вашу группу.

Он не отводит взгляда. Его глаза блестят. Я холодею и тут же понимаю: это правда. Вижу перед собой его отца. Как он дружелюбно кивает мне. Дает две упаковки «Фруэтты». Мерзкий кособокий крикун! Ах нет… Ему ведь пришлось смотреть, как… я вспоминаю, как видела его в последний раз, как он сразу же указал мне на дверь. Его взгляд, сочащийся ненавистью. Ты жива, а мой старший сын мертв. Так он думал? Я вспоминаю слова Франса. Теперь я знаю, кто нас предал. А предателей мы устраняем.

Я снова падаю в кресло. Абе. Сип. «Случайно»? Что значит «случайно»?

– Но как? – после долгого молчания спрашиваю я.

– В тот день, когда Стейн… я тогда обмолвился, что видел тебя. Накрашенную. Я сразу понял.

– Ты обмолвился, что видел меня, – медленно повторяю я.

Силы внезапно покидают меня. Я смотрю в окно, на дерево, которое снова зеленеет, на новые листья, пробивающиеся из почек. Ах, Абе… думаю я снова. Милый Абе. И Сип… Бедный Сип. Сильный, несокрушимый Сип. По последним известиям, он все еще в лагере Амерсфорта, но наверняка никто не знает.

Петер сползает по стене.

– Конечно, не надо было мне этого говорить.

– То есть твой отец хотел отомстить! – говорю я.

И я понимаю его. Нет, не хочу понимать. А как же Абе? И Сип? Да и мы с Трюс могли поплатиться жизнью. Все мы могли. Я чувствую, как мое лицо искажает злость.

– Ты волен думать обо мне что угодно, но ни я, ни наша группа никогда не действовали из мести.

– Отец не хотел мстить, – говорит Петер. – Он хотел вас остановить.

Я бросаю на него беглый взгляд. Не верю я этому.

Вдруг мне вспоминаются слова бабушки Брахи: «Главное – не руководствоваться местью». Вот что она сказала, и тогда я этого не поняла. Ликвидируешь ли ты предателя из мести или ради чего-то важного – какая разница, результат-то один. Мое сердце пронзает боль. Нет, разница есть. Причина, по которой мы что-то делаем, имеет значение.

– Как твой отец вычислил, где наш штаб? – спрашиваю я хриплым голосом.

Петер поводит плечом, будто ему неприятно об этом говорить.

– Он хотел знать, чем занимаются его возможные будущие невестки, – неохотно отвечает он. – И я однажды проследил за тобой.

Сперва я думаю: невестки? А потом: не может быть! Не может. Петер бы никогда… Ведь он бы не стал?..

– Ты? Ты за мной проследил?

Я пораженно умолкаю. Но ненадолго: слишком много вопросов роится у меня в голове.

– И ты с первого раза нашел наш штаб? Я всегда езжу в объезд, никогда напрямую!

Или однажды я все-таки оплошала? И из-за этой оплошности… До меня только сейчас доходит, что я… я… Неужто нашу явку раскрыли из-за меня?

– Я нашел его со второго раза.

– Так одним разом не обошлось? Выходит, ты спланировал слежку!

– Я о тебе беспокоился, – говорит Петер. – Честно! Потому и проследил за тобой. – Он опять поводит плечом. – Два раза.

– И я должна верить тебе на слово! А если не два, а десять?

Нет, это невозможно. Мы тогда только переехали на Вагенвег.

– Два раза. Я хотел знать, чем ты занимаешься. Хотел тебя защитить.

– Пф-ф, защитить? Меня?! Скорее уж я тебя могу защитить, и получше.

– Ну да, конечно!

У него на лице написано, каким безумием кажутся ему мои слова. Петер поднимается с пола и со вздохом усаживается на подлокотник дивана.

– Я хотел… Но ты ездила только на Вагенвег, а туда приходили разные типы, вот я и понял… – Он разводит руки. И так ясно, что он понял.

Я слушаю его, не веря своим ушам, во мне одновременно борются гнев, удивление, стыд, разочарование. Один огромный запутанный ком. Будто все – все, что говорит Петер, и все, что сделала я, – это предательство. И каждое предательство – очередной кирпич в растущей между нами стене.

– Да, а что потом? – Я едва не срываюсь на крик. – Потом твой отец прямиком отправился в гестапо? Или ты?

Если так, если это он… Тогда я больше никогда не хочу его видеть, никогда…

– Нет, конечно нет! – возражает Петер. – Но когда Стейн… когда Стейна убили… и мой отец это видел…

– Да-да, – перебиваю я его и нетерпеливо киваю. Этого я больше слышать не хочу. И думать об этом тоже.

– Тех, кто пытался уйти, убивали на месте, – продолжает он. – Отцу пришлось смотреть, как его плачущего сына поставили на колени и убили, выстрелом в шею. Кроме этого, он ничего мне не рассказывал, но, я думаю, Стейн видел его в толпе. Может, даже крикнул «Папа!». Быть может, брат умер, глядя отцу в глаза.

Я сжимаю губы. Мое сердце бьется о ребра, в висках стучит, руки похолодели. Я не знаю, что сказать. Не нахожу в себе смелости сказать хоть что-нибудь.

– На другой день Стейна кремировали. Но сообщили нам об этом лишь четыре месяца спустя. Тела всех расстрелянных на следующий день кремировали в Велсене и развеяли на каком-то поле. Ты знала, что они так поступают? Нам даже не дали его по-человечески похоронить. И тогда… Тогда я сказал отцу, что видел тебя, что та ликвидация – дело рук твоей группы.

Петер не избегает моего взгляда. В его глазах слезы. Я не понимаю, что они означают. Во всяком случае, не стыд. Зато меня трясет от стыда.

Я отвожу глаза. Мы умолкаем. Я не убивала Криста, но разве это имеет значение? Через какое-то время я думаю: но ведь расстрел… ведь расстрел – не моих рук дело! Это все фрицы, не мы. Вечные слова Франса. Останься Факе Крист в живых, на его совести было бы столько мертвых.

Но не Стейн…

Мои мысли носятся по кругу. Из-за отца Петера мы все могли бы умереть.

– Тогда ты сказал отцу, что эта ликвидация – дело рук нашей группы, – повторяю я последнюю фразу Петера. – А наш адрес? Его ты тоже заодно сообщил? Записал, может быть? – спрашиваю я, но в моем тоне нет издевки. Скорее усталость.

Повисает пауза.

– Отец передал мои слова одному солдату вермахта, – наконец говорит Петер. – Он мне после рассказал. Он…

– Что? Зачем? Зачем он это сделал?

– Отец думал, тот хороший парень. Он часто заходил в магазин. И обещал, что членов группы только арестуют, больше ничего.

Конечно, я цепляюсь за эти слова, чтобы взорваться гневом и избавиться от своих путаных чувств.

– Твой отец нас предал! – кричу я. – И адрес ему сообщил ты. С ума можно сойти!

Внезапно мне хочется уйти, но сперва нужно удостовериться, все ли я правильно поняла. А потом придется рассказать Франсу, кто оказался предателем… Нужно сдержаться, не прокричать этот вопрос. Хотя нет, кричать-то мне и не хочется.

– Как ты мог? – выговариваю я и смотрю ему в глаза.

– Как-как… – отвечает Петер. – Отец хотел знать, чем вы с Трюс занимаетесь.

– А… Понятно. Вот как.

До меня медленно доходит. Его возможные будущие невестки. Мы с Трюс. Я могла бы разозлиться на сестру – никогда она ничего не рассказывает. Ни словом не обмолвилась о них со Стейном… Она даже еще не знает, что Стейн умер… Бедная Трюс! Бедный Стейн… Петер, Трюс и мама – как островки, давно уплывшие далеко от меня. А может, нас всех просто разбросало в разные стороны.

Я упираюсь взглядом в пол. У ног на песке валяются мелкие комочки черного помета. Мы молча сидим друг напротив друга, не знаю, как долго. Три минуты или три часа.

– И к чему это привело… то, что мой отец… ну… – спрашивает наконец Петер. Видно, не хочет повторять слово «предал». А я не хочу отвечать. Сейчас – не хочу.

«Ты понятия не имеешь, что натворил!» – хочу проораться, но молчу. Я вскакиваю и ухожу. Убегаю со всех ног. Подальше от него.

Дома у мамы Графстры я прошу бумагу, перо и чернила и пишу: «Петер, ты хочешь знать, к чему это привело? Что случилось после того, как ты все рассказал отцу?»

У меня в горле будто застрял комок наждачной бумаги, и от него не избавиться. Я смотрю в окно и возвращаюсь в прошлое. Не так уж это было давно. Я все отлично помню.

«Хорошо. Ноябрь 1944-го. Мы вшестером сидели в нашей прокуренной штаб-квартире. На Вагенвег, но это ты уже знаешь. Дом № 246 – это тебе тоже известно. На первом этаже».

Абе… Сип… Вот к чему это привело.

Так я и пишу.

42

Меня будят радостные вопли и пение: «Оранские взяли верх!» Вскоре на пороге появляется Трюс.

– Пойдем! – кричит она. – Это не шутка!

От серого неба не осталось и следа – город прогнал свинцовые облака. Все изменилось. Улицы кишат народом. Сколько мужчин – больше, чем я видела за все военные годы! На башне церкви на Гроте Маркт и в окнах домов открыто развеваются нидерландские флаги. На стеклах витрин расклеены маленькие бумажные флажки и лозунги. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЕВА, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОТЕЧЕСТВО!» Люди толпятся у витрин и читают.

Все ликуют. Мы с Трюс тоже смеемся, растягиваем губы в улыбке. Стараемся участвовать в общей радости.

– Мы свободны! – кричу я людям, но смеются они, не я. Не знаю, куда подевалась я. За прошедшие годы, месяцы все изменилось. Бабушка Браха, Лутье, Абе, Тео – столько потерь. Похоже, с ними потерялась и я.

А где Ханни? Где Сип?

Гроте Маркт заполнена канадскими солдатами, повсюду стоит грохот железных чудищ, с помощью которых они вытурили фрицев. Здоровенные, сильные парни. Герои. Люди восторженно кричат, пытаются дотронуться до их рук, машут флажками, шумят. Канадцы подают знак, и дети запрыгивают на танки, на грузовики и едут с солдатами. Томми, как все их называют, раздают сигареты и шоколад. Их обнимают и сажают на плечи.

Мы с Трюс уезжаем. На велосипеды – и прочь от всего этого счастья. Приближаясь к Амстелвейнсевег, мы переговариваемся все меньше и меньше. Съездить в тюрьму – единственное, что мы еще можем сделать для Ханни. Вдруг есть шанс, малейший, что она все-таки там?

– Никогда не знаешь, – говорит Трюс.

– Да, – соглашаюсь я. – Наверняка там еще остались заключенные.

Нам обеим очень хочется в это верить.

Я до сих пор не рассказала Трюс о Стейне. Никак не могу собраться с духом. Сначала Ханни, каждый раз думаю я. Сначала Ханни. И только потом…

О том, кто предал нашу группу, я тоже смолчала. И Франсу не рассказала. Одной бессонной ночью, на прошлой неделе, я вдруг мысленно увидела Петера, каким он был раньше. Моего Петера. И в один миг поняла его. Поняла его злость. Его предательство. Поняла, что он вовсе не хотел, чтобы оно привело к тому, к чему привело.

По пути мы проезжаем мимо мест, где проводились расстрелы. Там лежат цветы, висят приспущенные флаги. В ветвях деревьев тихо шумит ветер, в придорожной траве алеют первые маки. Какие-то незнакомцы угощают нас «сливочным кремом» в картонных стаканчиках – приторно-сладкой свекольной водой, взбитой в пенку. Мы смеемся. Кричим: «Конец войне! Мы свободны! Теперь заживем!» Но как? Понятия не имею.

У тюрьмы собрались десятки людей. Почти все с цветами. Солдат ВВ зачитывает вслух имя. Двери открываются. Из них выходит бывшая заключенная. Щурится от непривычного света. Раздаются крики «ура!». Она в смятении озирается. К ней бросаются мужчина с женщиной, обнимают ее. Вскоре все трое уходят, рыдая и прижимаясь друг к другу.

Мы с Трюс молча смотрим на дверь. Раз за разом она открывается, наружу выходит арестантка, ее радостно приветствуют, дверь закрывается. Дверь – арестантка – ликование – уход. Чем сильнее редеет толпа вокруг нас, тем быстрее растет ком у меня в горле.

Когда последние ожидающие забирают с собой последнюю девушку, мы с Трюс остаемся одни. Я подхожу к солдату.

– Все уже вышли?

– Все, – подтверждает он, собираясь снова зайти внутрь.

Я ставлю ногу на порог.

– Может быть, больные остались?

– Больше никого нет. Даже мертвых.

Мы едем на Ветерингсханс, но Ханни нет и там. Выслушав нас, тамошний охранник говорит:

– Живой вы ее уже не найдете.

Он произносит это уверенно, без тени сомнения. Лицо Трюс не выдает ни единого чувства. Я молчу.

Мы едем обратно в город, на праздник. Повсюду все так же кричат, поют, смеются. А у меня внутри сгущается тишина. Заходит солнце, а с ним гаснет и надежда.

43

Еще совсем рано, когда мы, бойко крутя педали, едем домой. Домой. Я все повторяю в мыслях это слово – так странно оно звучит. И так радостно. Интересно, мама уже будет там? Внутрь мы, во всяком случае, попадем: Трюс забрала ключ у тети Лены, а квартиранты давно съехали.

– Теперь начнется нормальная жизнь, – говорю я Трюс.

Она не отвечает, только окидывает меня быстрым взглядом. Не знаю, зачем я это сказала. Наверное, потому, что так этого хочу – чтобы вернулась нормальная жизнь. Хотя какая она, эта жизнь, уже и не знаю. Единственное, что я знаю, – то, что старая жизнь нам больше не впору. Да и как она может быть впору? Чем ближе Брауэрстрат, тем медленнее мы едем.

Светит солнце. Я то греюсь в его тепле, то дрожу от холода. Новый мир залит ярким светом. Мы едем мимо парка Кенау, где вовсю цветут одуванчики. На улицах, несмотря на ранний час, уже много людей. Я смотрю на этот внешний мир, где парни и девушки влюбляются, держатся за руки, прогуливаются по парку. Он совсем близко, этот мир, на расстоянии вытянутой руки, но ухватиться за него я не могу. Только смотрю как сквозь запотевшее стекло.

Интересно, что видит Трюс? Как они будут гулять здесь со Стейном? Об этом она мечтает? По ее невозмутимому лицу не скажешь. Сегодня вечером я расскажу ей о нем… о том, как его… Но это вечером. Сперва – мама.

Трюс отпирает входную дверь. Нас встречает тишина: мамы еще нет. Дом будто уменьшился в размерах. Пахнет сыростью. Мебель, подоконник – все покрыто слоем пыли и затянуто паутиной. В прихожей вдоль плинтуса ползают муравьи. Мы принюхиваемся и присматриваемся, как собаки. Все наши вещи снова лежат на местах – может, их никто и не убирал. На каминной полке стоит наша довоенная фотокарточка. Мама, Трюс и я. Не помню, когда был сделан этот снимок. Рядом – наш с Трюс школьный портрет. На блузках – по красивой брошке. Мои волосы распущены. Я смотрю на себя как на чужую. Какими же беспечными мы были!

Я смотрю на то, чего больше нет. За это время произошло столько всего, что кажется, будто между той девочкой и мной нет никакой связи. Смогу ли я когда-нибудь рассказать маме, что видела, что делала?

Трюс опустилась в старое кресло. Пистолет она спрятала в нижний ящик серванта, я кладу свой туда же. Без него, без его веса я чувствую непривычную легкость. Пистолет не как одежда, он часть моего тела.

Трюс похудела, осунулась. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Мой взгляд цепляется за вещи на подоконнике позади нее. Все на месте. Я беру мою жестяную черепашку и щелкаю ее по головке. Неужели три года назад я была ребенком, играла с этой игрушкой? Черепашья головка качается вверх-вниз. А сейчас? Кто я сейчас?

Вот-вот придет мама. Увидит свою Фредди, из прошлого. Фредди с черепашкой. Или все-таки увидит меня? Ту, которой я стала? Меня охватывает уныние. Я и сама точно не знаю, кто я. На улице по-прежнему поют и веселятся.

Я не слышала, как в двери повернулся ключ, но вдруг она здесь. Дверь комнаты распахнута, она стоит, прислонившись к косяку. Мама. Худая, усталая, но это наша мама.

Мы не бросаемся друг к другу в объятия. Трюс не встает с кресла. Я не отхожу от подоконника. Мы глядим друг на друга. Молча. Мы так давно не виделись. Столько всего произошло.

Мама смотрит то на меня, то на Трюс. Мама, думаю я, ну спроси же что-нибудь. Ты должна понять, кем мы стали. Мы не отводим от нее взгляда. Раньше я думала, что она видит нас насквозь, но теперь? Девочки, уехавшие из дома на Оликанстрат, исчезли, потерялись на войне.

Я делаю шаг к ней. «Спроси же что-нибудь!» – глазами прошу я. Она молчит. Не может.

И я не могу. И Трюс.

У мамы на глазах выступают слезы. Она слегка отворачивается от нас. Будто бы для того, чтобы посмотреть в окно. Ей по-прежнему хочется быть сильной в наших глазах, но мы уже не дети, и, возможно, ее слезы помогут нам больше, чем ее сила.

Наконец она утирает глаза, снова поворачивается к нам, подходит и обнимает меня за плечи. Без слов прижимает к себе. Я на несколько сантиметров выше нее. Как деревянная кукла – руки неловко висят вдоль тела, – я позволяю ей себя обнять. Скажи же что-нибудь, думаю я. Эти объятия… их недостаточно.

– Трюс? – тихонько зовет мама.

Трюс не шевелится.

Мама гладит меня по голове, по волосам. Долго-долго. И что-то постепенно меняется. Тает, как лед. И тут я понимаю: она знает, очень хорошо знает. Она знает нас.

На меня давит мой панцирь, тяжелый, будто свинцовый. Я стараюсь не плакать от усталости, не плакать по Стейну, бабушке Брахе, Лутье, маме, Трюс, Абе, Ханни – по всему. А может, со слезами как раз не стоит бороться? Я позволяю мышцам расслабиться. Слезы катятся по щекам, словно я копила их до тех пор, пока мама не обнимет меня. Я касаюсь лбом ее лба. В маминых объятиях я могу плакать. И плачу, как не плакала все эти годы.

– Трюс, – снова зовет мама.

Трюс медленно поднимается. Миг – и она бросается в наши объятия, и теперь мы ревем втроем.

Мама – наш спасательный круг.

– Стейн погиб, – всхлипывает Трюс.

Я рывком поворачиваюсь к ней, заглядываю в глаза. Она знает! И слезы еще сильнее брызжут из глаз. Как будто до меня только сейчас дошло, что мы потеряли и наших возлюбленных. И единственное, что я могу, – это плакать. Я бы хотела остаться сильной. Смотри, мама, смотри, я все могу, я такая же, как ты. Но я могу не все.

Мамино лицо побелело, губы дрожат.

– Мои милые, сильные девочки, – шепчет она.

Да, думаю я. Я чувствую, я плачу, и я сильная. Мне кажется, будто с меня спадает маска.

По моим щекам катятся мамины слезы. Она торопливо вытирает их, но за ними льются новые. Она смотрит на нас – сначала на Трюс, потом на меня, – и коротко, грустно улыбается.

– Простите, – хрипло говорит она.

Я не знаю, за что она извиняется, но это неважно, и я говорю:

– Мы еще живы.

Мы опускаемся на диван. Сопли, распухшие веки, липкая одежда. Проходит еще немало времени, прежде чем мы чувствуем, что выплакались. Что туман в голове рассеивается. Я шмыгаю носом, утираю рукавом лицо. Комната снова просто комната, мама снова мама, а я снова я. Будто вернулась из долгого путешествия. На миг я чувствую, что жизнь хороша, и думаю: может быть, это начало.

Солнце заливает комнату золотым сиянием. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на бакалейную лавку напротив. В дверях появляется силуэт. Высокая худая фигура. Это Петер, больше некому, но мои руки не шелохнутся, безвольно висят, не машут. У каждого из нас своя история – и у меня, и у Петера. Общей у нас нет.

Нам конец. Я знаю. Но я хочу жить, хочу любить. И буду, хоть и не представляю как. И кого.

Он поднимает руку, и в этом движении я вдруг узнаю того Петера, из прошлого. Моего Петера. И моя рука тут же машет в ответ. Это тот самый Петер… с которым я так близко подошла к тому, чего хотела.

Он отворачивается, и я, вытерев тыльной стороной ладони глаза, перевожу взгляд на наше окно. В нем отражается девочка с косичками. Я вытаскиваю из косичек красные ленты и, поколебавшись пару секунд, засовываю этот сувенир своей юности в карман. Нет, нет! Я опускаюсь на корточки перед сервантом и кладу их на наши маузеры. Потом выуживаю из кармана цепочку бабушки Брахи, надеваю на шею и поворачиваюсь к маме с Трюс.

Война в прошлом, хотя, боюсь, по-настоящему она не закончится никогда. Но я знаю: у меня все еще есть мама и сестра и мы все еще здесь.

Так и есть. Мы втроем. Это начало.

Послесловие

– Нет-нет, интервью я давать не буду. Мне девяносто один год, это я уже не потяну.

Таковы были первые слова мефрау Деккер-Оверстеген, с которыми она впустила меня в свою квартиру. Передо мной стояла невысокая статная женщина, кудрявые волосы повязаны ярким шарфом. За ее отказом могло скрываться все что угодно. «Что, если мы сначала разговоримся?» – подумала я. Так оно и вышло.

– И все-таки попалась я на удочку! – два часа спустя признала Фредди (как я теперь могла ее называть). «Нет» превратилось в «да». Мы быстро нашли общий язык, и она разрешила мне вернуться. Со временем книга стала многое для нее значить.

В этой старой женщине с острым умом порой просматривалась юная Фредди – вероятно, самая молодая участница нидерландского Сопротивления.

Ее подруга и соратница по подпольной работе Ханни Схафт была расстреляна в дюнах неподалеку от Блумендала 17 апреля 1945 года, за три недели до освобождения. Ей было 24 года. В 1946 году Ханни посмертно наградили нидерландским Крестом Сопротивления 1940–1945 и медалью Свободы – специальной американской наградой. Прошло много времени, прежде чем заслуги Трюс и Фредди тоже получили признание. Как «коммунистки» они считались лицами, опасными для государства. В 1950-х годах на Фредди даже было совершено покушение, в нее стреляли. Интересно, что преступника так и не поймали.

Через год после окончания войны Фредди вышла замуж, затем родила четверых детей. В отличие от часто выступавшей с лекциями сестры, Фредди никогда не стремилась к публичности, но то, что ее героизм так и не был отмечен, ранило ее. Когда 14 апреля 2014 года, спустя почти семьдесят лет после войны, обе сестры получили из рук премьер-министра Нидерландов Марка Рютте Мобилизационный военный крест за заслуги в борьбе с нацизмом, это очень много для нее значило. Как сказал Рютте: «Благодаря вам и таким, как вы, мы с 1945 года живем в свободной стране; свобода – величайшее завоевание нашего правового государства».

В конце августа 2018 года я навестила Фредди в последний раз. У нее болела спина, она лежала в постели. Казалось, в стенах ее комнаты в доме престарелых остановилось время. Мне уже давно не требовалось ее ни о чем расспрашивать: книга была написана. Возможно, поэтому, когда я ее навещала, меня часто охватывало ощущение покоя. Когда я уходила, она сказала, что любит меня, и я призналась, что тоже ее полюбила. Это прозвучало как прощание. Прощание, полное любви. Через неделю, 5 сентября 2018 года, за день до того, как ей исполнилось девяносто три, Фредди умерла. Мне ужасно жаль, что Фредди не дожила до выхода этой книги. Но пусть ей и не удалось подержать книгу в руках, Фредди очень радовалась тому, что ее заслуги были признаны таким образом. Это она еще успела почувствовать. Признание необходимо человеку, чтобы его деяния стали видимыми, обрели смысл. Этой книгой – лучшей, которую я была способна написать, – я хочу посмертно воздать Фредди почести, которых она заслуживает.

Прости, родной,

что день твой омрачаю

прости,

что слезы-камни лью

ведь день былой меня не отпускает

Трюс Менгер, из поэтического сборника «На сетчатке моего разума»

От автора

Хочу подчеркнуть, что «Девочка с косичками» – это вымысел, основанный на реальных событиях, с которыми я обращалась так, как того требовало повествование. Поскольку Трюс оставила после себя больше документальных свидетельств и к ним у меня был более свободный доступ, иногда я использовала случаи из ее жизни – к примеру, историю бабушки Брахи. Порой сюжет нуждался в вымышленных персонажах, и я вводила их: таков Петер. Некоторые происшествия полностью выдуманы. Другие – подлинные от начала и до конца. Последнее, к сожалению, относится и к судьбе Лутье.

Благодарности

Я благодарна Фредди Деккер-Оверстеген за наше общение, за то, что она позволила мне узнать себя и согласилась рассказать о своем военном прошлом.

Я также благодарю писательниц Энне Кунс и Ренату Мамбер, писательниц и наставниц в писательском мастерстве Майке Молхёйсен и Хенни Фортёйн и моего мужа Роба ван Вегена – все они очень помогли мне на разных этапах работы. Я очень признательна редактору Ханни Моддерман и издателю Тилле Доп из издательского дома «Лёйтинг-Сейтхофф» за идеи и редактуру.

Благодарю Йитте Схют-Деккер, дочь Фредди, за предоставленные фотографии.

Спасибо историку Петеру Хамманну за предоставленные фотографии и проверку рукописи на предмет исторических ошибок.

Благодарю Патрис ван Боксел и Маттиаса Роземонда за проверку фламандских и немецких фрагментов текста соответственно.

Наконец, я признательна многим другим людям, которые согласились ответить на мои вопросы во время работы над книгой.

Я очень ценю всю оказанную мне помощь.

Источники

Truus Menger: Dan Niet Nu Niet Nooit, Uitgeverij Amor Vincit Omnia, Westzaan, 1982

Jan Hof: Vrouwen in het verzet, 1940–1945, Uitgeverij La Rivière & Voorhoeve, Baarn, 1995

Ton Kors: Hannie Schaft, Het levensverhaal van een vrouw in verzet tegen de nazi’s, Uitgeverij Van Gennep, Amsterdam, 2015

Peter Hammann, Eric J. Coolen, Bies van Ede en Henk Tijbosch: Hannie, over het leven, verzet, sterven en herdenken van de verzetsstrijdster Johanna, Jantje, Jo, Hannie Schaft, het meisje met het rode haar, Uitgeverij In De Blije Druk, Haarlem, 2017

Примечания

1

Юфрау – обращение к незамужним женщинам, мефрау – к замужним.

2

После капитуляции Нидерландов 15 мая 1940 года королева Вильгельмина была эвакуирована в Великобританию, где возглавила правительство в изгнании.

3

Прошу, входите, господа (нем.).

4

СД – Служба безопасности рейхсфюрера (сокр. нем. SD от Sicherheitsdienst) – разведывательная служба СС.

5

Вы прячете евреев! (нем.)

6

Вы! Вы же образованный человек! И позволяете делать из себя охотника за людьми? (нем.)

7

Приказ есть приказ (нем.).

8

Мама, мама! (нем.)

9

Роттердам был разбомблен 14 мая 1940 года во время немецкой операции по захвату Нидерландов. Его уничтожение и угроза бомбежки других городов заставили правительство согласиться на капитуляцию.

10

С наибольшим почетом (лат.) – одна из высших степеней отличия при сдаче экзаменов или получении академической степени.

11

Имеются в виду члены нидерландского Национал-социалистического движения (НСД) – единственной партии, разрешенной во время немецкой оккупации.

12

Антон Адриан Мюссерт (1894–1946) – основатель НСД, в годы оккупации – глава марионеточного правительства.

13

Боевые отряды, или отряды сопротивления НСД (нидерл. Weerbaarheidsafdeling), были сформированы по инициативе Антона Мюссерта в 1932 году. В 1935 году были расформированы и ушли в подполье, а после оккупации Нидерландов возобновили активную деятельность.

14

Мари Сильвестер Андриссен (1897–1979) – нидерландский скульптор, наиболее известный своими работами по увековечиванию памяти жертв войны и героев Сопротивления, среди которых – памятник Анне Франк и памятник героям февральской стачки 1941 года «Докер» в Амстердаме.

15

«У нас в Германии есть фюрер». А тот ему: «У нас тоже, только мы говорим: Leider». А фриц: «Вот и мы так говорим»! (нем.) Führer по-немецки «вождь», как и Leider по-нидерландски. Шутка в том, что по-немецки leider означает «увы, к несчастью». – Прим. пер.

16

«Свадьба с третьей попытки» – немецкий фильм режиссера Гезы фон Больвари 1941 года.

17

C 1933 по 1945 год – еженедельная газета нидерландского Национал-социалистического движения.

18

Здравствуйте, барышни! (нем.)

19

Чудесный вечер, не правда ли? (нем.)

20

А вас? (нем.)

21

Прошу прощения (нем.).

22

«На пустоши распускается маленький цветок. И имя ему: Эрика» (нем.). Немецкий марш, воспевавший любовь к родине.

23

Германия проснулась от дурного сна! Не давай места иноземным евреям в Твоем Царстве! (нем.)

24

Вы мне нравитесь, господин офицер (нем.).

25

Прошу прощения (нем.).

26

Стоять! (нем.)

27

Вы меня поняли? Уходите! (нем.)

28

Ты… (нем.)

29

Хочешь выпить с нами? Почему нет? Иди к нам, ты такая красотка (нем.).

30

Немедленно уходите отсюда! Иначе я сообщу ортскоменданту Фройде (нем.).

31

«Снимаю шляпу» (фр.) – восклицание, выражающее уважение.

32

Кукурузный крахмал.

33

Оранжевый, цвет нидерландской королевской династии Оранских-Нассау, во время Второй мировой войны стал символом верности королевскому дому и сопротивления оккупантам.

34

Ваш заказ, господин Ван Гилст (нем.).

35

Благодарю, господин каптенармус (нем.).

36

«Вечный жид» (1940 г.) – немецкий антисемитский фильм режиссера Фрица Хиплера, снятый по распоряжению министра пропаганды Геббельса.

37

Битва при Греббеберге (11–13 мая 1940 г.) – крупное сражение в провинции Утрехт в рамках операции немецкой армии по захвату Нидерландов. Нидерландcкая армия понесла существенные потери и отступила, что день спустя привело к капитуляции Нидерландов.

38

Давай, расстегивай! (нем.)

39

Твенте – регион на востоке Нидерландов, в провинции Оверэйссел.

40

Национальный молодежный шторм (Nationale Jeugdstorm, NJS) – молодежное движение, созданное в Нидерландах в 1934 году по образцу немецкого гитлерюгенда и просуществовавшее до 1945 года.

41

«Штука» – немецкое прозвище немецкого одномоторного пикирующего бомбардировщика «Юнкерс-87» (нем. Stuka – Sturzkampfflugzeug). Советские солдаты называли такие самолеты певунами (за вой сирены во время пикирования) или лаптежниками (за неубирающиеся шасси).

42

Не подскажете, в какой палате лежит капитан Шмидт? (нем.)

43

Спасибо, фройляйн (нем.). Фройляйн – обращение к девушке или незамужней женщине в Германии.

44

Амстердамский реестр населения содержал, среди прочего, данные о жителях еврейского происхождения и о тех, кто подлежал отправке на работы в Германию, в связи с чем был важной мишенью для борцов Сопротивления.

45

Голландский книгопечатник родом из Харлема. Ему приписывают изобретение книгопечатания между 1426–1440 годами, то есть раньше Гутенберга.

46

«Радио Оранье» (в некоторых источниках – «Радио Оранских» или «Оранжевое радио») – радиопередача, которую вело из Лондона нидерландское правительство в изгнании в годы Второй мировой войны.

47

Популярная песня джаз-бэндаThe Ramblers 1939 года.

48

«Де Вархейд» (De Waarheid – «Правда») – газета Коммунистической партии Нидерландов, возникшая в 1940 году как подпольная газета Сопротивления и выпускавшаяся – уже легально – и после войны до 1990 года.

49

Так из-за зеленой формы называли немецкую Полицию порядка (нем. Ordnungspolizei), которая, в отличие от Полиции безопасности (СД), занималась в основном охраной общественного порядка и безопасности на дорогах.

50

Вспомогательная полиция (нидерл. De Nederlansche Landwacht) была создана в 1943 году для защиты членов НСД от участившихся нападений подпольщиков.

51

Йеневер – можжевеловая водка, традиционный крепкий напиток в Нидерландах.

52

Милый! (нем.).

53

Нет! Это мой Каррел! (нем.)

54

Мой… Каррел… Кар-релхен (нем.).

55

Ах, вернись же, Карлхен! (нем.)

56

До свидания, Карлхен! (нем.)

57

Мой милый Карлхен! (нем.)

58

Королева Вильгельмина назначила принца Бернарда Липпе-Бистерфельдского, супруга тогдашней наследницы престола принцессы Юлианы, командующим Внутренними войсками. Его главной задачей являлась координация работы различных групп Сопротивления, хотя не все из них признавали его авторитет.

59

Vrij Nederland («Свободные Нидерланды») – подпольная газета, основанная в 1940 году; в наши дни под этим названием выходит еженедельный общественно-политический журнал.

60

Открывайте! (нем.)

61

Руки вверх! Руки вверх! (нем.)

62

Стоять! (нем.)

63

Спортивная настольная деревянная игра: суть в том, чтобы закатить деревянные шайбы (фишки) в специальные лузы на доске.

64

Эта амстердамская улица имела дурную славу: во время оккупации здесь располагалась СД. Сюда привозили многих арестованных, которых затем пытали и (или) отправляли в концлагеря. Название улицы стало синонимом террора и пыток, поэтому после войны его сменили.

65

На равных (лат.).

66

Спешиться! Контроль! (нем.)

67

Документы! (нем.)

68

Мне еще нет пятнадцати! (нем.) Носить при себе удостоверение личности было обязательно с 15 лет.

69

Проваливай! Быстро! (нем.)

70

Так в народе называли заградительные бетонные стены, которые немецкие оккупанты строили на подъездных дорогах к городам, снабжая их табличками с надписью «стена» на немецком и нидерландском языках (Mauer-Muur).

71

Следственная тюрьма № 1 в Амстердаме. Во время Второй мировой войны в ней содержали арестованных СД, которых после допроса переводили в другие тюрьмы или отправляли в лагеря (в том числе там два дня находилась Анна Франк с семьей). Борцы Сопротивления не раз устраивали нападения на тюрьму, чтобы освободить соратников, но всякий раз безуспешно.

72

Немецкий Красный Крест, помощница медсестры (нем.).

73

Ее там больше нет (нем.).

74

Надзирательница (нем.).

Content

Вильма Гелдоф
Девочка с косичками

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Послесловие

От автора

Благодарности

Источники

Примечания