Эми Джо Бернс

Меркьюри

Посвящается сестре и брату

Читатель, за нашим столом тебе оставлено местечко.

– Всегда вам рады, ― добавляет мать.

Маурис Килмен Гевара.

Поздний ужин в Северных Аппалачах

Серия «Имена. Зарубежная проза»

Amy Jo Burns

MERCURY

Перевод с английского Наталии Флейшман

© Amy Jo Burns, 2023

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Меркьюри

Глава 1

Уэйлон Джозеф с дымящейся сигаретой быстро присел на корточки за трибуной бейсбольного поля, прячась от жены.

В июньском небе висела дневная луна, а под ней играли в бейсбол мальчишки. То и дело над полем проносился мяч и в воздухе мелькали маленькие перчатки кэтчеров. Весь остальной парк, разбитый здесь, в южной оконечности Меркьюри, ― с затхлым прудом и покосившейся беседкой, ― как будто отступил от стадиона. Межштатная магистраль I-80 тянулась совсем рядом ― к ней вела обсаженная кедрами дорога, ― и все же Уэй сейчас не слышал ни громыхания, ни рева моторов проносящихся по ней грузовиков.

Воздух вокруг казался тяжелым и густым. Как мед. Как вожделение.

Уэйлон постучал пальцем по «салемской» сигарете, стряхивая на землю пепел. «Сегодня, ― сказал он мысленно. ― Сегодня ты должен все ей сообщить». То же самое говорил он себе вчера. И позавчера. И каждый день с того момента, как последний раз наведался в банк.

Меж тем сквозь заржавелую обшивку трибуны стало видно Марли ― подернутая желто-рыжими разводами планка разделяла ее точно пополам. В ярко-розовой тренерской бейсболке и джинсовых шортах, с развевающимися на ветру золотисто-каштановыми волосами, она казалась едва достигшей восемнадцатилетия ― как в ту пору, когда Уэйлон в нее влюбился. Когда была школьной любовью не его одного.

Марли высоко вскинула руку, и команда восьмилетних мальчишек замерла в ожидании, что она скажет.

– Собрались, пацаны! ― крикнула она игрокам в дальнем конце поля.

Воздух разрезал резкий звук ― бэттер[1] команды противника высоко отбил мяч. Центральный принимающий мяч поймал, и на этом иннинг завершился.

Уэйлон прижался лбом к горячему металлу трибуны. Хватило всего пары слов из уст Марли, чтобы мальчишки сконцентрировались. Она умела управлять людьми ― хоть и сама порой того не замечала. За минувшие восемь лет в их браке столько всего крутилось вокруг силы и влияния. Кто ими обладал, кто их лишался. Этакое зыбкое, постоянно меняющееся положение весов.

Ликующе вскрикнув, Марли выхватила из ближней стайки игроков мальчонку и усадила себе на бедро. Сделала она это так легко и радостно, будто вся жизнь являла собой нескончаемый праздник и светлый летний день. Даже ногти у нее на ногах были выкрашены ярко-розовым цветом. Уйэлон же лишь испускал зловонный дух в своем заляпанном смолой рабочем костюме и грязных ботинках. Прочие отцы ― мужчины, с которыми Уйэлон когда-то ходил в старшую школу и у которых хватало сейчас смелости сидеть на трибуне, а не трусливо прятаться за ней, ― дружно зааплодировали его сыну, когда тот появился у скамейки запасных.

– Зоркий глаз! Отличный глазомер! ― выкрикивали они, когда судья засчитал команде два мяча подряд, притом у самих отцов глаза не отрывались от покатого бедра Марли в шортах, от ее оголенных по жаре ног.

«Похотливые шакалы, ― думал Уэйлон. ― Прям все до единого».

Не зная об этом, Марли сунула в рот новую пластинку мятной жвачки. Когда сын занял на поле место подающего, в ее блестящих глазах Уэй увидел огонек надежды. Как будто в этом мальчишке Марли находила все недостававшие Уэйлону добродетели. И действительно, парень был ими наделен сполна. Веснушчатый и храбрый, как Марли, безоговорочно преданный и честный. На поле он отбивал самые сложные мячи так, словно его сердце никогда не знало горя, обегал базы так, будто время для него не способно было истечь. Он был таким, каким всегда мечтал стать Уэйлон.

После вчерашнего дождя поле было еще мокрым. Тео легонько постучал металлической битой по бутсам, стряхивая грязь с шипов подошв ― в точности как делал Уэйлон, когда был юн и вечно норовил ломануться напрямик, перемахивая все те же самые заборы. Президентом в ту пору был Джордж Буш-старший, вторгшийся на Ближний Восток. Теперь на дворе стоял 1999-й, и его тезка-сын объявил о намерении баллотироваться в президенты и закончить войну, развязанную отцом. Как-то даже не по себе, подумал Уэйлон, когда подобное наследие передается от отца к сыну.

Тео сейчас принимал собственную эстафету в давно сложившейся традиции семейства Джозеф, когда дети разочаровывались в своих отцах. Мик Джозеф ни разу не ходил на бейсбольные матчи, где играл Уэйлон. Он постоянно бывал занят: мазал никому не нужной краской каждый штакетник в городе и оглашал окрестности мрачными предзнаменованиями песни Bad Moon Rising.[2] Впрочем, сейчас Уэйлон уже задался вопросом: а не прятался ли часом Мик где-нибудь позади трибун, как сейчас он сам?

Когда-то Уйэлон поклялся, что жизнь Тео не будет похожа на его собственную, что у того будет отец, который станет им похваляться и бурно радоваться его успехам.

Забавно, что ничего из этих обещаний не вышло.

На солнце ненадолго наползло облако, и третий мяч лихо отлетел от биты в руках вставшего наизготовку Тео, угодив прямо в перчатку кэтчера. Мальчик тут же помчался к матери. Марли шепнула ему что-то на ухо и стукнулась с ним кулачками. Наблюдая за ними, Уэйлон чувствовал, как пусто и заскорузло становится у него на душе. Тео так похож был на Марли, особенно когда она смеялась! Пусть даже Уэй уже и не мог вспомнить, когда она смеялась последний раз.

Он провел ладонью по лицу, пытаясь объективно представить, что за семья у них сложилась, пока он лазал по крышам. В свои двадцать шесть они с Марли были еще достаточно молоды, чтобы успеть залатать то, что сгоряча порвали. И наблюдая, как его жена с безграничной нежностью провела кончиками пальцев по щеке Тео, Уэй почти даже поверил, что возрождение возможно.

«Уэй, ― сказала ему Марли когда-то давно, когда они лежали в постели холодной зимней ночью, ― мне кажется, это хорошо, что ты боишься». Стоило ему тогда прислушаться к ее словам.

Из жалости к себе Уэйлон хотел было закурить вторую сигарету, как вдруг услышал пронзительную трель. Телефон-автомат у него за спиной нарушил редкое мгновение тишины, и все болельщики оглянулись в его сторону. Вот же невидаль! Хотя, конечно, звонящий таксофон в таком местечке был словно снегопад в июле.

Для Уэйлона же звонок не предвещал ничего хорошего. Несомненно, он понадобился старшему брату Бэйлору, чтобы в очередной раз идти исправлять то, что отчебучил их отец.

Ветеран Вьетнамской войны и самопровозглашенный мэр, Мик Джозеф считался живой достопримечательностью города Меркьюри. Что говорить ― только вчера, разъезжая по улицам на стареньком фургоне «Шевроле Астро» с притороченной сверху лестницей, он застопорил дорожное движение, остановившись прямо посреди дороги, чтобы поднять свалившиеся с головы очки. Если бы подобным его косяки и ограничивались, Уэйлон бы и не парился. Но за свою жизнь его отец понатворил дел, на которые потом ему было наплевать. Дом, брак, сыновья. Мик вечно смешил людей. А еще всегда брал то, что хотел. Держался он франтовато, имел подмоченную репутацию донжуана и постоянно спускал деньги на ветер.

Интересно, подумал Уйэлон, какую вдовушку он на этот раз терроризировал, закидывая пошлыми любовными записками и стуча в дверь в четыре утра с дохлым букетом пеларгоний, что еще впотьмах надрал у себя на клумбе? Или какой счет демонстративно отказался оплачивать ― за воду или за газ? Или, быть может, снова сорвал проповедь пресвитерианского пастора, поднявшись посреди службы и растопыренными пятернями вдарив по клавишам стоящего там сбоку пианино?

Все вокруг сходились во мнении, что такого типа, как Мик, надо держать под замком. И приструнить его должен был кто-то из троих сыновей.

Уйэлон, который чувствовал себя проклятым с той самой минуты, как мать окрестила его «ответственным сыном», понимал, что задача эта ляжет именно на него. Тяжесть своей миссии он ощущал в золотом нательном крестике, который ни разу не снимался с тех пор, как мать повесила десятилетнему Уэю его на шею. Бэйлор, который был выше его и старше на тринадцать месяцев ― их грозная сторожевая башня и дозорный, ― подобной безделушки от матери не получал. Да и Крошка Шэй ― девятнадцатилетний уже парень, младший из братьев, ― по-прежнему считался отцовской отрадой. Почти как и Тео для Уэйлона, он заключал в себе все надежды и чаяния отца и ни единого сожаления.

В общем, именно Уэйлону приходилось разгребать обычно весь бардак. В точности как когда-то ребенком в доме Мика Джозефа, он вынужден был прибираться за отцом, когда тот проливал молоко и не удосуживался убрать за собой. Уэйлон терпеть не мог это тогда и ненавидел теперь. И все же Уэя, любившего, чтоб все было благополучно, точно так же, как в детские годы, тянуло исполнить свою роль. Из всех братьев он был первым, кто не выдержит и помчится убирать. Фамилия «Джозеф» по-прежнему что-то да значила для него, пусть даже он уже и сам толком не знал, что именно.

Уэйлон проигнорировал трезвонивший таксофон. Кто-то пустил мяч горизонтально по прямой, игрок первой базы его поймал, сделав третий аут, и команда Марли вновь завладела полем. Четвертый иннинг пошел? Или уже пятый? Уэй сбился со счета.

Марли повернула обратно к трибуне, и Уэй торопливо пригнул голову, пока она его не заметила. Глядя на жену из-за скамей, Уэйлон сознавал, что, встань перед ним еще раз выбор, он выбирал бы эту женщину снова и снова ― пусть даже сама она, возможно, считала, что он кого-то бы ей предпочел. Вот только в ее глазах он по-прежнему видел предательство. Такой и была правда их отношений: расчетливые сердца, переменчивая верность. Отчаянная попытка удержаться друг за друга. Попытка, имеющая так мало шансов на успех.

Телефон-автомат было умолк, но через несколько мгновений затрезвонил снова.

Точно медведь, пробуждающийся после зимней спячки, Уэйлон распрямился во весь рост и потянулся, после чего побрел-таки к таксофону, чувствуя, как пятьдесят пар глаз прожигают ему спину. Снял трубку на середине гудка. И впервые брат на другой конце линии даже не заикнулся об отце.

Мик Джозеф, который не имел достаточно средств, чтобы учиться в колледже, и вместо этого прочитал несколько энциклопедий, любил говаривать, что, когда человек чего-то не знает, он легко может оказаться в дураках. Однако в ситуации Уэйлона исход был куда более обидным: в дураках он оказался потому, что думал, будто бы все знает, хотя на самом деле это было совсем не так.

Уэй полагал, что его собственные тайны ужаснее, чем у кого-либо в семье. Но он ошибался.

Десять минут спустя Уэйлон встретился со старшим братом там, где тот назначил ― у входа в единственную в городе пресвитерианскую церковь. В Меркьюри имелись и другие христианские конфессии: методистская, баптистская, католическая церкви, ― однако это было единственное молитвенное заведение, которому доверялось семейство Джозеф с 1970 года, когда Мик вернулся из Вьетнама.

Бэйлор ждал брата, прислонясь к дверному косяку. С густыми черными патлами, уже лезшими в глаза, и с черными ободками смолы под ногтями после объекта на китайском ресторане, что в двух городках от Меркьюри. В отличие от Уэйлона, Бэйлор никогда не сгорал на солнце, так что с мая по октябрь он разгуливал с голым торсом, выставляя мускулатуру на всеобщее обозрение и заявляя тем самым всему женскому полу от двадцати двух до сорока, что он в великолепной физической форме и брачными узами не связан.

Одет был Бэйлор в футболку с логотипом отцовской фирмы: темно-синюю с крупными белыми буквами «Джозеф и сыновья. Кровельные работы». Это название всякий раз возмущало Уэйлона, поскольку не соответствовало правде. Всю работу делали обычно эти самые «сыновья», а вовсе не Мик Джозеф, как заявлялось в названии.

«Слабак Уэйлон» и «Здоровяк Бэйлор». Именно так Мик отзывался о своих старших отпрысках, когда им случалось вместе работать на крыше. И всю жизнь Уэйлон задавался вопросом: не так ли это, собственно, на самом деле?

Бэйлор между тем не докучал себе подобными сомнениями ― как никогда не обращал внимания, что растаскивает ботинками грязь по полу.

– Пошли уже, разделаемся с этим поскорей, ― проворчал Бэйлор, придерживая брату дверь. В одной руке у него была монтажка, в другой ― небольшая лопата.

Вместе они вошли в темную прохладу лестницы, где сидел, весь потный, временный пастор прихода. В Меркьюри он застрял с тех пор, как прежний святой отец четыре года назад завел тайную интрижку и исчез из города. «Временный» звучало как вердикт, как будто церковь не в состоянии была найти на это место человека, который гарантированно бы отсюда не сбежал, как предыдущий. Тот день, когда Уэй последний раз общался с этим священником, был самым черным в его жизни, и он не любил об этом вспоминать.

Пастор, звали которого Леннокс, поднял голову, заслышав их шаги.

– Я знаю, что крышу следовало чинить еще несколько лет назад, ― сказал он. ― Уже понял.

Леннокс повел работников внутрь храма. Они миновали крестильную купель, сооруженную когда-то Миком, тканый гобелен с Апостольским символом веры[3], собственноручно вышитый и повешенный здесь соседкой Уэйлона. Проповедники в этой церкви появлялись и исчезали, и выживала она исключительно за счет стойкой приверженности жителей Меркьюри. Горожане прибирались в ней и украшали к праздникам стены, чинили и восстанавливали здание, женили там влюбленных, крестили детей. Это строение словно олицетворяло собой частицу вечности в суетном мире, стремящемся к своему концу, хотя Уэйлон никогда так остро не ощущал собственную смертность, как тогда, когда сидел здесь на скамье.

Леннокс между тем принялся объяснять, что именно произошло.

С утра здешние «матушки» проводили в приделе летние уроки Библии для ребятишек на каникулах, и вдруг с потолка закапала какая-то жижа. Штукатурка кусками стала отваливаться прямо детям на колени. С крыши расположенной прямо над ними колокольни стекала дождевая вода, просачиваясь сквозь дырявую кровлю и оставляя темные следы на безупречно белом потолке святилища.

– А чего она такая… цвета побежалости? ― спросил Бэйлор, глядя, как капли с потолка падают на обитые жатым бархатом скамьи. До воскресенья сиденья в церкви требовалось как следует вычистить.

Кроме того, в воздухе разливалось терпкое зловоние.

– Все будет сделано, ― заверил Уэйлон пастора, даже не удосужившись оглядеть место протечки. И зная, как недоволен будет брат.

Отец их так же любил раздавать гарантии из серии «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Даже на боку его фургона значилось: «Джозеф заделает любую течь!».

И сыновей он растил так, чтобы это обещание неизменно исполнялось.

– Но не ждите от нас скидки, ― со злостью обронил здоровяк Бэйлор, ― только потому, что у вас церковь.

Он прихватил себе пальцами шею на загривке и потискал кожу, что, как было известно Уэю, делал лишь в минуты сильного волнения, а такое случалось с братом крайне редко. Под самым ухом у него виднелся белесый кривой шрам ― единственное место у Бэйлора, куда не ложился загар. Надо думать, Бэю сильно не терпелось подняться на этот чертов чердак, испачкать рабочие руки в грязи. Все разломать, чтобы потом как следует починить.

Так что Уэйлону ничего не оставалось, как немедленно приступить к работе.

По потолку церкви продолжало расползаться лилово-красное пятно. К кирпичному фасаду здания Уэй приставил металлическую лестницу и полез по ней, не попросив кого-либо придержать ее снизу.

– Поосторожней там, сынок, ― напутствовал его из открытого окна Леннокс.

Оказавшись на крыше, Уэйлон вскарабкался по скользкому крутому скату к небольшой огороженной площадке, над которой и высилась изукрашенная башенка с колоколом. Как и следовало ожидать, под прохудившимся медным фартуком, прибитым к кровле, образовалась лужица. Уэй согнал оттуда ладонями воду, подождал, пока она стечет по откосу. Он представил, как вода просачивается под тонким металлом к балкам звонницы, как разрыхляется от влаги древесина. Все, что сейчас требовалось, ― это оторвать старый и заменить.

Уэйлон спустился на несколько ступенек и заглянул в окошко церкви.

– Надо было дать нам перестелить крышу еще десять лет назад, когда мы вам сказали, что пора! ― отчитывал пастора Бэйлор, несмотря на то что в ту пору Ленноксом в их городке еще и не пахло.

И это говорил Бэйлор, у которого обычно общение с клиентами ограничивалось неопределенным гнусавым мычанием. Он стоял на высокой стремянке, изгибом монтажки обследуя пятно на потолке.

– Дело в фартуке, ― сообщил ему Уэйлон. ― Это под ним протекло.

Бэйлор насмешливо фыркнул.

– Сам можешь убедиться, ― пожал плечами Уэйл.

И братья поменялись местами. Оказавшись внутри церкви, Уэйлон решил все же с расстояния, не взбираясь на стремянку, оглядеть место течи. Каким бы высоким ни был в алтарной части потолок, основание звонницы находилось еще выше. Ответ на его вопрос определенно крылся в пространстве между потолком и крышей.

– А там что, наверху? ― спросил он пастора, хотя и понимал, что Леннокс вряд ли это знает.

С монтировкой в руках Уэйлон прошел в глубину церкви и открыл узкую дверь, ведущую в казначейскую, где обычно хранились приносимые еженедельно пожертвования. Подняв взгляд, Уэй обнаружил такое же точно лилово-красное пятно на низком потолке с небольшим люком. Такой люк означал, что наверху находится еще одно помещение.

Проем был закрашен несколько лет назад. Уэйлон подцепил монтировкой выступающую кромку люка, потянул, и на лицо ему посыпались кусочки засохшей краски. Бэй прокричал ему что-то с другой стороны стены, но Уэйлон его не расслышал. Внезапно потянуло ветерком.

Уэй верил, что в некоторых местах обитают привидения, но вовсе не из набожности, а потому, что был кровельщиком. Вся его работа, можно сказать, состояла в разоблачении недосказанностей ― историй, которые держались в тайне до той поры, пока не начинали протекать наружу.

Из открывшегося люка прямо перед Уэйлоном вывалилась небольшая складная лестница, и он, толкнувшись, поднялся на технический этаж. Вынул из заднего кармана джинсов зажигалку, лежавшую рядом с пачкой сигарет. Зажег… И тут увидел их.

Одну, другую ― и вскоре уже десяток летучих мышей выпорхнули из проема вниз и понеслись далее, в зал церкви. От неожиданности Уэй вывалился из проема и шлепнулся на пол.

– Может, мне пора обзавестись пневматикой? ― спросил Леннокс, тряхнув серебристо-седыми кудрями, свисавшими до самых глаз.

– Не надо, ― в один голос ответили ему Уэйлон и Бэйлор. Последний помог брату подняться на ноги.

– Избавиться от этих летучих тварей проще некуда, ― соврал Бэйлор. ― Оставьте окна на ночь нараспашку ― остальное они сделают сами.

В этот момент протечка дала о себе знать с новой силой, и темная жижа потоком хлынула из люка на пол. Тут ругнулся даже Леннокс.

– Чем это так смердит? ― поморщился он.

Уэйлон привычен был к разного рода зловониям, однако это не мог распознать. Снова подтянувшись, он залез на технический этаж и пошарил вокруг.

– Что тут за тряпки лежат? ― спросил он и подтянул материю к идущему снизу свету. Ткань была мокрой, и ладонь Уэя тут же приобрела красно-фиолетовый оттенок. ― Вроде как это с них сходит краска.

– Похоже на мантии для певчих, ― сказал внизу Леннокс.

Сев у края проема, Уэйлон свесил руку и подождал, пока Бэйлор кинет ему фонарик. Лучом света он повел по чердачному пространству, пока не осветил груду непонятно чего, неподвижно лежавшую поверх мантий. Скверный запах исходил именно от нее. Что бы там ни было, пролежало это здесь уже довольно долго.

К горлу подкатила тошнота. Насколько Уэйлон мог судить, иного выхода отсюда не имелось. Балки тянулись от этой чердачной площадки до лестницы, ведущей наверх, на колокольню. Один неверный шаг ― и провалишься сквозь хлипкий гипсовый потолок. Так что источник вони лежал непотревоженным с тех самых пор, как была закрашена ведущая на чердак дверца.

Уэйлон отдал брату фонарик и вытер ладони о джинсы.

– Вызывай Патрика, ― сказал он, имея в виду местного полицейского-первогодка, который параллельно нес в городе санитарную службу, поскольку преступления были в Меркьюри огромной редкостью. Патрик был лучшим другом Крошки Шэя и даже еще не настолько взрослым, чтобы употреблять алкоголь. ― Здесь дофига летучих мышей сдохло.

Стоило ему это сказать, как с груды тряпок соскользнула затвердевшая тушка летучей мыши и оттуда проглянуло нечто крупное, туго затянутое в пленку. Уэй прищурился, вглядываясь. В животе словно что-то провернулось.

Уэй ухватился пальцами за пленку, потянул к себе, и вся эта штуковина скатилась с кучи платьев к люку, остановившись на краю.

– Черт, ― буркнул Уэй и поспешно спустился с лестницы.

Втроем мужчины вгляделись в то, что лежало перед ними.

В застывшем у открытого проема свертке из-под пленки проглянуло нечто жуткое. Выпирающая кисть руки, характерный изгиб усохшей конечности.

Уэйлон перевел взгляд на Бэйлора, тот зажмурил глаза. Тут же он их открыл, и Уэйлон на доли секунды увидел перед собой того Бэйлора, что однажды после полуночи, распростершись на ковре, в отчаянии колотил ладонями по полу. Уэй как сейчас слышал его утробные крики: «Прошу тебя! Пожалуйста!», ― и короткие гудки из упавшей на пол трубки телефона.

Уэйлон ничего не знал касательно этого спеленатого тела в проеме люка ― оно лишь напомнило ему о катастрофе в их семье.

Кашлянув, Бэйлор повел покрасневшими глазами по казначейской, по залу за открытой дверью, наконец его взгляд уткнулся в Уэйлона и застыл. Тонкая и незримая живая нить, повисшая сейчас между братьями, означала, что между ними не все еще погублено.

Леннокс даже не двинулся к телефону. Уэйлон так же не пошел к выходу.

Шмыгнув носом, Бэйлор расправил плечи и положил монтажку на плечо. Шрам над ней светился, точно оборванный нимб.

– Вот видите? ― сказал он, направляясь к двери. ― Надо было чинить крышу, когда вам об этом говорили.

Прежде чем выйти на лестницу и далее под палящее солнце, Уэйлон поскорей нашел уборную и прижался лбом к холодным плиткам облицовки. Там его и вывернуло.

Глава 2

Весть о протекшей в церкви крыше обошла Шэя Джозефа стороной, поскольку его не оказалось там, где ему стоило быть. Однако он почти никогда и не бывал там, где предполагалось. Если братьям требовалось его найти, рассуждал он, то они знали, где можно не искать.

В полном безделье он лежал на полу в маленькой заброшенной квартирке, что находилась в мансарде родительского дома на Холлоу-стрит. Над головой мерно крутился вентилятор, а в руке Шэй сжимал любимый стеклянный голыш ― окатанный морем кусочек синего стекла. Серый ковер под ним давно уже стоптался и выцвел. Справа от него по-прежнему стояли на полке старые мамины книги в мягких обложках. Их корешки так сильно растрескались и поблекли, что невозможно было прочитать названия. Эти романы ― единственное, что осталось в доме после нее, поскольку, кроме Шэя, никто сюда не заходил.

Их громоздкий викторианский особняк, раскинувшийся под мансардой, всегда казался Шэю этаким увеличенным кукольным домом с блестящим, как новенькое, широким крытым крыльцом, которое отец каждую весну заставлял его красить. Кроме того, Шэй ― чудесный младшенький сынок ― отвечал в доме за окна. «Следи, чтобы они были красивыми, ― говорил отец. ― Чтобы всегда блестели чистотой».

Все они были марионетками в доме, построенном Миком Джозефом: держась на ниточках, что свисали с его пальцев, они оживали по легкому мановению отцовской руки.

Шэй прятался в этой заброшенной квартире, когда не хотел видеться с братьями. В последние дни на него все чаще находило желание потеряться, чтобы никто не нашел. Девятнадцати лет от роду, белокурый и зеленоглазый, Шэй чувствовал себя так, будто все его существо сейчас трещит по швам. И вовсе не потому, что он, как Уэйлон, давал слишком много обещаний, которые не в состоянии исполнить. И не потому, что, как Бэйлор, желал лишь, чтобы его все оставили в покое. Но потому, что здесь он ощущал себя забытым. А быть забытым Шэю казалось безопаснее, чем быть на виду.

Этому его научила мать.

Снизу простонала, открываясь, парадная дверь. Послышались быстрые шажки детских ног, смех Тео. Затем раздался стук упавшей в прихожей биты, шлепок брошенных перчаток. Постепенно звук его ног затих: мальчик удалился к кухне в задней части дома. Племянник вернулся домой вместе с Марли ― с самым любимым у Шэя человеком на свете. Старших братьев он тоже любил, разумеется, но иногда они вызывали в нем неприязнь. В Шэе они видели только одно: еще одного кровельщика. Или, если говорить точнее, еще одного Джозефа. Что для них было одно и то же.

А Марли? Она была единственным человеком, что глядел на него и не пытался предрекать будущее. Шэй так хотел научиться всегда держаться в настоящем, как это умела она. Потуже обвязать время веревкой и крепко притянуть к себе. Марли смотрела на Шэя так, как никогда не смотрела на него мать, ― даже до того, как помутилась рассудком.

На этом Шэй мысленно укорил себя. Вокруг него, точно призраки, слегка колыхались от дуновения вентилятора белые простыни, укрывавшие в мансарде старую мебель. Что за бессердечная фраза ― «помутилась рассудком»! Будто это была ее вина. Будто рассудок не украли у нее вместе со всем остальным!

Шэй тихонько вышел из темной квартиры, спустился с мансарды и вскоре нашел Марли на кухне перед духовкой. Под мышкой, точно футбольный мяч, она держала пакет с булочками, прижимая к уху беспроводной телефон. Когда она подняла руку, чтобы нажать на кнопку, выпечка выскользнула из пакета и частично оказалась на полу.

– Черт бы побрал!.. ― ругнулась Марли, наклоняясь, чтобы собрать булочки.

– Следи за языком, ― крикнул ей из гостиной Тео, который балансировал там у стены, пытаясь делать стойку на голове. ― Дедушке бы это не понравилось.

– Дедушка твой, ― пробормотала Марли, ― может отправляться на…

Подняв взгляд, она заметила в углу кухни Шэя, и на лице ее расцвела радостная улыбка. Такова и была Марли ― всегда полная светлых надежд, всегда красивая и благоухающая, точно летний букет.

Шэй наклонился поднять с пола оставшиеся булочки и поинтересовался, как прошел матч. Марли достала из холодильника банку диетической колы.

– Знаешь, как там говорят: на переучивание порой уходят годы, ― сказала Марли, с пшиком вскрывая баночку.

– Ну еще бы!

– И что прежде чем что-то там формировать, надо предпринять какие-то там шаги, как следует что-то освоить… Вот мы сейчас как раз на этой стадии.

Шэй положил булочки на кухонную стойку.

– Ага, базовые навыки ― ключ ко всему.

– Ну да, суперключ!

Юноша рассмеялся.

– Вот нисколько не тоскую по нашему детскому бейсболу и Малой лиге! Это была такая нудятина!

Шэя подмывало сказать, что вообще все его мальчишеские годы были нудными, с великим множеством правил и минимумом поблажек, но это так и осталось неозвученным.

Марли не спеша отпила из баночки колы.

– Вот и Тео сейчас точь-в-точь, как ты тогда, ― сказала она о сынишке, который примчался к ним на кухню, ища, чем похрустеть. ― Заскучавший от нудятины.

– Вполне объяснимо, ― усмехнулся Шэй. ― Он же теперь самый мелкий в нашей семье.

– Эй! ― возмутился Тео. ― Я хоть сейчас готов сделать тебя наперегонки, старикан!

– Ну давай, попробуй, малявка! ― поддразнил Шэй мальчика, который тем временем быстро взобрался на столешницу и уселся Шэю на закорки.

Шэй закружил его по кухне.

– Ма-ам, ― спросил, вращаясь на нем, Тео, ― а когда мы сядем уже есть?

Таков был Тео ― самый юный из Джозефов. Вечно куда-то вскарабкивающийся и вечно голодный. Всегда уверенный, что все его потребности будут удовлетворены.

Марли готовила ужин на шестерых, как делала каждый будний вечер для всех, кто жил в этом доме на Холлоу-стрит. Причем ни один из Джозефов, кроме Шэя, не удосуживался сообщать ей, когда вернется домой. Сегодня на ужин были спагетти, любимое блюдо Шэя.

Он направился к холодильнику, намереваясь сделать овощной салат. Тео висел у него на спине, точно накидка с капюшоном.

– Они все равно узнают, ― произнесла Марли, помешивая соус.

Шэй замер перед раскрытой дверцей холодильника.

– Узнают что?

– Ну, что ты сегодня не лазал на крышу.

Услышав это, Шэй перевел дух. Перед ним только что открылся шанс на искренность, однако он им не воспользовался. Такое нередко случалось с Шэем на этой кухне, где Марли с ее темными внимательными глазами словно держала за ним постоянное приглашение к признанию. С ней он мог бы сбросить с плеч нелегкую ношу ― пусть даже на мгновение. Впрочем, чего Марли никак не могла ему гарантировать ― так это конфиденциальности. Никто в этом громадном доме не знал даже значения этого слова.

– Извини, что тебя поправляю, ― улыбнулся Шэй, ― но я уже неделю не торчал на крыше.

– Твой отец еще долго будет таскать тебя по своим халтурам.

– Ну да, как мальчика на побегушках, ― проворчал Шэй.

– Ох, нелегко быть любимым сыночком! ― пошутила Марли.

Шэй улыбнулся, хотя эта истина навевала на него одну печаль. Его действительно любили в семье, потому что внешне он пошел в Элизу Джозеф: с таким же округлым лицом и ямочками на щеках, с такими же вьющимися светлыми волосами. Но быть любимым сыном Мика Джозефа означало, что тот видел в Шэе себя в юности, да еще и наделенного материнскими чертами.

Зазвонил телефон. Шэй снял трубку с рычага. Послушал, что сообщил голос на другом конце линии.

– Труп? ― недоуменно повторил Шэй. ― Чей? ― Он подождал, слушая, затем повесил трубку.

Макароны у Марли вскипели, вода побежала через край. Но женщина не обратила на это внимания, хотя жижа разлилась по плите.

– Что там такое?

– Патрик звонил. ― Шэй отнес Тео в гостиную, сгрузил на диван и вернулся на кухню. ― На чердаке в церкви нашли труп.

В повисшей тишине между ними словно проплыл призрак. Марли ошеломленно застыла, глядя на Шэя.

– Пока не опознали, ― опередил он ее вопрос.

Шэй наклонился к раковине, доставая из-под нее респиратор и пару резиновых перчаток.

– Похоже, все-таки придется сегодня поработать. ― С какой бы легкостью Шэй это ни сказал, его замутило.

Вот почему в последнее время его не грызла совесть по поводу того, что кровлями он занимался, лишь когда сам того желал. Его привыкли воспринимать как ребенка, как игрушку, как семейный трофей. Он даже Бэйлора умел рассмешить, а большего от него никто никогда и не требовал. Поскольку Шэй был младше Бэя на восемь лет, все по-прежнему относились к нему как к мальчонке. Джозефы так мало ожидали от него ― притом на сколькое он был способен. Шэй умел шутить и дурачиться, потому что очень хорошо знал, как мгновенно может обрушиться на душу печаль, словно тяжелый клинок в самое сердце. Однако была и обратная сторона. Ночной телефонный звонок, отчаянная мольба, точно последнее желание перед смертью. Или предстоящая уборка блевотины за Уэйлоном, поскольку его чувствительный организм, видите ли, не смог справиться с увиденным. Вот в таких случаях именно Шэю приходилось вставать у руля. Копать могилы, хранить секреты, оплакивать потери. Он умел любить, как никто другой, ибо знал, как это больно ― быть отверженным.

Больше всего Шэй любил говаривать: «Покажи мне худшее, что в тебе есть. Обещаю, я не отвернусь».

Когда Шэй подъехал к церкви на рабочем белом фургоне и выключил фары, то увидел своего лучшего друга Патрика, который сидел в ночи прямо на траве перед зданием. Оба по некоторым меркам были еще подростками ― старшую школу они окончили всего год назад. Теперь у обоих был как будто взрослый род занятий, несмотря на то что чувствовали они себя, точно мальчишки, вырядившиеся в отцовскую одежду. На пару они занимались борьбой, вместе пробовали курить, и оба едва не бросили учебу. После школы Патрик решил стать копом. Он был сыном ветерана полиции, и вся семья не могла на него надышаться. Однако на свете был лишь один человек, кому Патрик мог довериться полностью.

– Все так плохо? ― спросил его Шэй, садясь рядом на траву.

Напротив, по другую сторону улицы, заморгал свет над входом в лавку при автозаправке.

– Твой братец там весь пол в сортире заблевал.

– Ну, не первый раз, ― отшутился Шэй, потому что понурое лицо у друга зацепило его, точно рыбу крючок. Он тронул Патрика за плечо: ― Скажи, что от меня требуется.

– Нам с тобой придется лезть на этот долбаный чердак. ― Патрик потер ладонью подбородок. Его рыжеватая бородка была чуть длиннее обычной дневной щетины, и Шэю подумалось: не для того ли отпустил ее Патрик, чтобы было чем занять пальцы. ― А затем надо будет отмыть пол в алтарной части. Не хочу, чтобы еще кто-то видел то, что видел я. Или нюхал.

Шэй встал, протянул руку Патрику и помог ему подняться. Тот выпрямился не торопясь, более рослый и крепкий, чем его приятель, и не такой живчик.

– Похоже, будем бодрствовать всю ночь, ― произнес Патрик.

– Уже понял.

Как и Шэй, Патрик любил везде наводить порядок. В любом другом месте казалось бы удивительным, что двум малолеткам доверили столь отвратительное и мрачное дело. Но Меркьюри ― этот бывший форпост сталелитейной индустрии ― всегда умел обходиться меньшим, нежели требовалось для нормальной жизни. В нем не было ни судмедэксперта, ни пожарной службы. Не было даже шефа полиции. Так и сейчас: единственно, на кого мог рассчитывать город, это на двух пареньков. И они должны были справиться с задачей.

Вдвоем друзья шагнули в темноту.

Первым делом они занялись трупом, который изрядно залило дождевой водой. С этим сочащимся полиэтиленовым коконом они обращались, точно с Ковчегом Завета. Взявшись вдвоем, бережно спустили его по приставной лестнице. Шэй сам себе подивился, насколько притупились у него все чувства, когда они грузили труп в скорую, в которой не сочли нужным выключить двигатель.

Наконец Патрик отправил тело в морг и началась уже настоящая работа.

На постеленный снизу кусок брезента Шэй принялся тщательно выметать шваброй весь сор с чердака. Когда он уже почти закончил, то заметил, как что-то блеснуло в стороне на старых замызганных половицах. Он наклонился посмотреть поближе.

Это было кольцо.

Шэй видел, что друг следит за ним, не произнося ни слова ― в глазах лишь читался вопрос. Патрик всегда, подумал Шэй, именно так и глядел на него ― внимательно и беззвучно. Иногда Шэю хотелось схватить друга за плечи и хорошенько встряхнуть, просто чтобы заставить его заговорить.

Повернувшись к Патрику спиной, он сунул найденное кольцо в карман.

Патрик отнес сверток с мусором в багажник своей патрульной машины. Шэй, взяв скипидар, опустился на карачки и принялся оттирать пол в алтарной части, куда пролилась с потолка вместе со штукатуркой грязная цветная жижа. До воскресной службы оставалось всего три дня, и к этому времени церковь должна была стать как новенькая ― или по крайней мере как обычно.

И вот Шэй с Патриком скребли, мыли, оттирали, снова скребли и отмывали. Закончили они уже перед рассветом. Шэй устало опустился на сиденье у прохода, оглядел темно-лиловое покоробившееся пятно на потолке. В помещение впорхнула летучая мышь, покружила немного и скрылась.

– Надо будет закрасить эти разводы, когда подсохнет штукатурка, ― сказал Шэй. ― А еще попрошу Марли помочь отчистить на скамьях обивку.

Патрик согласно кивнул, однако к выходу не двинулся.

– Тебя что-то беспокоит? ― спросил его Шэй.

Его друг наморщил лоб. В этом тусклом освещении он казался чужим и каким-то тщедушным.

– В смысле, помимо этого трупа?

– Да, ― тихо ответил Шэй. ― Не считая его.

– Просто понимаешь… ― Осекшись, Патрик неуверенно заморгал. Потом все же попытался объяснить: ― Выходит, все это время у нас тут что-то гнило и разлагалось. И никто об этом и понятия не имел.

Шэй кивнул, хотя и подозревал, что кто-то об этом все же знал, но предпочел молчать в тряпочку.

Наконец Патрик ушел, оставив его одного во мраке церкви. Шэй вытянулся на мягкой скамье и закрыл глаза. Ему не хотелось возвращаться домой на Холлоу-стрит с этим кольцом, прожигающим ему карман.

Быть может, оно свалилось с трупа? Или попало сюда как-то иначе? Шэй этого не знал и боялся выяснить правду.

В тот вечер Марли Джозеф ужинала в одиночестве. С тарелкой спагетти она уселась в любимое кресло и вытянула ноги на расшитую подушечку Элизы. Ее свекровь, наверное, дико возмутилась бы при виде этого ― с голыми ногами на подушке, да еще и с едой в гостиной! Так что ужинала Марли со стойким чувством вины, от которого ей было не избавиться.

Уэйлон не отзвонился. Как не позвонили ни Бэй, ни их отец. Тишина голодной бездомной кошкой назойливо крутилась вокруг нее. Марли любила побыть в одиночестве ― особенно учитывая, что такое случалось достаточно редко. Ее не огорчал даже тот факт, что еду, которую она приготовила, кроме нее, оказалось некому есть. Действительно расстраивало Марли лишь то, что образ семейного очага, живший в ее мечтах, никак не вписывался в этот дом и никогда не имел ничего c ним общего.

Тео уснул на диване с комиксами поперек груди, которые дал ему почитать Шэй. Марли еще помнила, как сам Крошка Шэй в детские годы засыпал на том же самом клетчатом диване в точно такой же позе. Вот уже восемь лет они все вместе жили под одной крышей. Как же так получилось, недоумевала Марли, что, выйдя замуж за одного из Джозефов, она сделалась женой и матерью для всех одновременно?

Единственное, кем так и не смогла стать Марли в этом доме, так это дочерью.

Несъеденный ужин она оставила остывать в кастрюле. Прихватив телефон с собой в гардеробную ― так, чтобы Тео не смог ее услышать, ― Марли позвонила своей близкой подруге Джейд, которая жила в небольшой квартирке над единственным в Меркьюри салоном красоты.

– Идрит твою! ― ругнулась Джейд, едва лишь сняла трубку. ― Ты уже слыхала про чердак?

– Слышала. Всех троих братьев Джозефов высвистали.

На что Джейд прошептала то, что Марли совсем не рада была слышать:

– Ну, по крайней мере, теперь-то все закончится.

Марли крепко зажмурилась.

– Скажи мне, что мы поступили правильно.

– Марли, ― с легким нажимом произнесла в ответ Джейд, ― ты сама знаешь, что ничего «правильного» там и близко не лежало.

– Я просто хочу… ― Марли запнулась. ― Хотела бы я знать: может, я мало старалась стать хорошей дочерью или хорошей женой…

Это было слабое место Марли, которое она никогда не открывала ни перед одним из Джозефов. Которое подвергало сомнению каждый ее поступок, которое всегда кровоточило.

Не успела Джейд ей ответить, послышался звук открываемой входной двери. Марли быстро попрощалась с подругой и вышла из гардеробной. Перед ней стоял Уэйлон, настолько уставший и измученный, что не стал интересоваться, что она делала там среди зимних курток.

Он был весь грязный, руки испачканы чем-то фиолетово-красным. Уэй потоптался в прихожей, смахивающий на угольный шарж на самого себя, только подвыцветший и нечеткий. Он был таким же черноволосым, как Бэйлор, зеленоглазым, как Шэй, и с усталым, изношенным сердцем, что было присуще лишь самому Уэйлону. Как супруг он исчез из ее жизни уже давным-давно, и Марли, любя Уэя по-прежнему, не представляла, как его вернуть.

Она любила его не потому, что в критический момент все неизменно обращались к нему. Ее чувство шло глубже того предназначения, к которому Уэя готовили с детства, и было значительней любого долга, за который он считал нужным расплатиться. Уэйлон не страдал самомнением и гордыней, чтобы не откликнуться на помощь. Марли любила его потому, что знала: в чрезвычайной ситуации, когда многие так часто считают Уэйлона настоящим героем, есть лишь один человек, к которому он может протянуть руку за поддержкой, – и это она, Марли.

Марли подошла к мужу и поступила так, как поступала всегда, принимая на себя всю его грязь и его боль.

Предыдущие события

Глава 3

Однажды в июне 1990 года Марли Уэст с матерью въехали в Меркьюри на своей бирюзовой «Акуре» с опущенными окнами и вовсю орущей магнитолой. Прибыли они из восточного Огайо, где их угораздило забыть любимую форму для запекания да карточку из видеопрокатной сети Blockbuster с пробитыми девятью дырочками из десяти. Там, куда они направлялись, не было точек этой сети ― лишь магазин автозапчастей, который попутно пополнял свои доходы, давая видеофильмы напрокат.

Они свернули с межштатной автотрассы I-80 налево, на съезд, который, минуя длинную череду кедров, привел их к одинокому светофору. Через дорогу Марли заметила троих мужчин, стоящих наверху пустого здания в двадцати с лишним футах над землей. На фоне древесных крон их силуэты смотрелись очень мужественно. В воздухе разливался запах горячей смолы и пота, и Марли подняла на своем пассажирском окне стекло. Постучала по нему неоновыми ноготками, закинула скрещенные лодыжки на «торпеду».

Обычно Марли нравилось въезжать в незнакомый городок. Разглядывать местные рекламные щиты, объявления, даже шрифт на уличных указателях ― иначе говоря, изучать любые статичные объекты, способные как-то рассказать о характере и истории города. Однако здесь, на самом отшибе Меркьюри, пока они с матерью томились перед красным сигналом светофора, единственной надписью, что довелось ей увидеть, был от руки написанный слоган на боку фургона, припаркованного перед домом с мужчинами на крыше:

«Джозеф заделает любую течь!»

«Кровельщики, ― вздохнула про себя Марли. ― Скукота какая».

Так что, когда сигнал светофора сменился зеленым, у нее не было ни малейших причин провожать взглядом в зеркале заднего вида латающих крышу мужчин.

На следующий день, покинув снятую матерью квартиру, Марли пошла прогуляться в сторону парка и посмотреть, что интересного может ей предложить такой городок, как Меркьюри. В итоге она набрела на несколько больших деревянных вывесок местных предпринимателей, где крупными белыми буквами предлагалось: «Твердая древесина для кухни», «Ротари-клуб[4]», «Джозеф и сыновья».

Еще она обнаружила, что летний воздух навевает лень, солнце неутомимо печет и что питчер на бейсбольном поле приготовился к подаче. Шел обычный любительский матч, где судья курил сигару, сплевывая темную табачную слюну перед каждым броском. Марли заняла местечко на верхнем ряду трибун. Когда объявили финальный аут, распаленные болельщики начали кричать и аплодировать, она же тем временем заметила, как на полосе вне поля обнялись два игрока. Точнее, ей поначалу показалось, что обнялись.

– Ох уж эти братья Джозефы! ― проворчал кто-то из сидевших рядом на трибуне. ― Вот ни разу не видел, чтобы кто-то дрался меж собой в одной команде, кроме них!

Вглядевшись в происходящее на поле, Марли быстро сложила одно с другим. Как раз этих Джозефов она и повстречала накануне, когда те сдирали задубевшие куски старой кровли.

Оба с черными волосами, с крепкими V-образными торсами, они сперва показались Марли близнецами, несмотря даже на то, что один был заметно крупнее другого. Тот Джозеф, что побольше (Бэйлор, как услышала она от соседних болельщиков), что-то сказал брату так тихо, что мог расслышать только тот. Второй, что помладше ― Уэйлон, ― сперва застыл на месте, и лицо у него побагровело, точно свекла. Бэйлор же тем временем потрусил прочь. Тогда Уэйлон погнался за ним, свалил и прижал к земле, пока Бэйлор не двинул ему как следует кулаком, отчего младший, на миг вскинувшись, рухнул на поле. Их товарищи по команде даже не сочли нужным вмешаться. Если, помимо бейсбола, у этих парней имелся какой-то талант, то крылся он, по всей видимости, в их крепких кулачищах.

Марли не верила своим глазам, видя, что никто и не пытается остановить драку. Народ на поле занят был тем, что собирал разбросанные бейсбольные мячи в кучу у забора. Братья, тяжело дыша, переругивались меж собой, тузя друг друга. Какой-то парнишка не старше лет десяти, сидевший на трибуне впереди, тронул мать за плечо и указал на драчунов. Та резко повернула голову, изогнула бровь. Мальчик убрал с глаз длинный белокурый локон и достал из заднего кармана книжку-раскладушку с комиксами. Потом из-за плеча скользнул взглядом по трибунам и, остановившись на Марли, как будто сказал: «Вот можете поверить, что ради этого мы сюда притащились?»

Как будто она уже сделалась частью здешнего мирка.

Марли поспешно спустилась по трибунам, готовая уже перемахнуть перегородку и разнять дерущихся, однако волевая женская рука ее внезапно удержала.

– А ну, парни! ― недовольно прикрикнула женщина. Голос ее звучал, точно фагот на низких нотах. ― Хватит.

Драка мгновенно прекратилась. Уэйлон поднялся, утирая со рта кровь, протянул брату руку. Не в это ли мелькнувшее, как молния, мгновение, когда они потянулись друг к другу, но еще не совершили рукопожатие, Марли и почувствовала, что влюбилась?

Бэйлор между тем оказался возле нее первым. Только что угощавший брата кулаками, парень подобрал биту, закинул на плечо и встретился взглядом с Марли. Взгляд у него сперва был удивленным, затем слегка встревоженным, после чего он попытался прикрыться улыбкой, в которой скорее сквозила издевка.

– Да вы у нас тут новенькая, ― сказал он с особым акцентом, будто произносил неизвестное доселе слово. Глаза его были такими ярко-голубыми!

– Возможно. ― Марли не улыбнулась ему в ответ и никак не сдвинулась со своего места возле ограждения. Мать научила ее, как важно соблюдать дистанцию и осторожность.

В Огайо, откуда она приехала, за ней некому было присматривать. Разумеется, ее предупреждали, что девчонке опасно ходить одной по улице после полуночи или садиться в машину к незнакомцу, после чего о ней никто и ничего может больше не услышать. Как же быстро, поражалась Марли, может угаснуть чья-то жизнь, оставив по себе лишь фото на коробке молока![5]

Здешние жители, впрочем, уже вовсю прислушивались к их разговору. Марли чувствовала, как они тихонько крадутся за спиной, подступая все ближе. Они как будто сделались свидетелями того, как Бэйлор искал с ней знакомства, и теперь, если что, готовы были действовать без промедления.

– Тебя, похоже, не мешает подвезти до дома, ― сказал Бэйлор.

– А тебе, похоже, лет двадцать пять.

До этого мгновения его лицо было настолько сурово и неподвижно, что Марли даже вздрогнула от неожиданности, когда парень рассмеялся. Плечи у него затряслись, конец биты стукнулся в землю, а сам Бэйлор оперся на нее, как на трость. Этот твердый несгибаемый человек начал смягчаться на глазах ― и сделала это она, Марли. Никогда еще она не замечала за собой подобной силы воздействия.

– Вот что бывает, когда все лето проведешь на крыше, ― усмехнулся Бэйлор, указывая рукой на солнце. ― В свои восемнадцать превращаешься в старика.

Марли подумала было, что он шутит, однако улыбка у него разом погасла, от недавнего смеха не осталось ни крохотной морщинки.

– Так что? ― спросил он. ― Подвезти?

При этом вопросе взгляд голубых глаз Бэйлора в обрамлении черных волос, кое-где прилипших к могучей шее, и бугрящиеся широкие плечи показались ей неожиданно тревожными. Вокруг собралась толпа женщин ― матерей, дочерей, сестер и прочих, ― причем они не пялились на Марли, не задавались вопросом, почему она явилась сюда одна. Они вообще не смотрели на девушку и не спрашивали, не потерялась ли она. Вместо этого все прищурившись глядели на Бэйлора ― так, словно он уже их разочаровал.

Квартира, которую Марли с матерью сняли в Меркьюри, находилась недалеко, за вереницей раскинувшихся вдоль улицы кедров, так что у девушки не было надобности, чтобы ее подвозили. И тем не менее она решила принять предложение Бэйлора, потому что, как ей показалось, ему очень требовалось ее согласие, дабы вернуть себе добрую репутацию.

– Разумеется.

– Тогда к Куколке, ― указал он подбородком на стоявший на гравийной парковке фургончик «Шевроле» с торчащей позади лестницей на крыше и номерным знаком, прикрученным к задней двери.

– Что? ― не поняла Марли.

– Я так назвал свою «рабочую лошадку», ― бросил ей через плечо Бэйлор. ― Куколка.

Рассмеявшись, Марли последовала за ним и обернулась лишь тогда, когда ее спутника окликнула та самая женщина, что единым словом остановила драку между братьями. И окликнула так, как это могла сделать только мать.

– Бэйлор, ― заговорила миссис Джозеф, неведомо как оказавшаяся уже вплотную позади.

Длинная плиссированная юбка ее платья колыхалась на ветру, открывая взору темно-бордовые лодочки на невысоких каблуках. Те немногие цвета одежды, что наблюдала Марли сегодня в парке, были в основном черного и легких флуоресцентных тонов. Цвета самопальных вязаных кофточек и велосипедок. Миссис Джозеф при этом ярко полыхала в своих сочных «озерных» красках: на фоне широкой развевающейся синей юбки ее орехово-коричневая сумка напоминала цветущий рогоз.

Марли в жизни не видела человека настолько красивого ― и в то же время оказавшегося настолько не на месте!

Светлые волосы женщины были заколоты низко, у самой шеи, густая тушь не смазалась, даже несмотря на жару. Марли видела какой-то завораживающий шик в том, как эта особа безо всякой на то надобности нарядилась, чтобы сходить на бейсбольный матч. В этом была некая непозволительная роскошь, демонстративная снисходительность ко всякой пылинке со стадиона, норовящей осесть на ее обуви. Миссис Джозеф вовсе не выглядела богатой (Марли заметила у нее на рукаве аккуратно зашитую прореху) ― однако у нее была богатая стать. Вслед за ней уже тянулась стайка других матерей, готовых потягаться за ее внимание, как только она разберется со старшим сыном.

У Марли даже быстрей забилось сердце от того, как эта женщина единым своим словом способна была управиться с целым миром. «Бэйлор» ― в ее устах этого было достаточно. Марли не многих мужчин знавала в своей жизни, а тем более таких, что вообще прислушались бы к ее зову.

Тем временем миссис Джозеф взяла Бэйлора за руку.

– Ты ведь знаешь, нельзя так драться с Уэйлоном, ― сказала она. Взгляд ее не был осуждающим, как у людей вокруг, она смотрела умоляюще. Точно взывая к сыновьей исключительности, неведомой всем остальным. ― Он же не сможет, как ты, просто встать и отряхнуться.

Отчитывала она сына очень тихо, и у Марли возникло ощущение, будто она невольно вторглась в деликатный момент общения матери с сыном. Отступив на пару шагов, девушка устремила взгляд на небольшие рекламные щиты за кедрами. Прямо за вывеской «Джозеф и сыновья» она заметила явственно ругающуюся пару: мужчина сердито размахивал шляпой в ломаную клетку перед женщиной в длинном сарафане, cкрестившей руки у груди.

Выросшая без отца и братьев-сестер, Марли обычно проявляла интерес к подобным семейным ссорам в легких романах и телесериалах, пытаясь разобраться в тех отношениях, которых была лишена в реальной жизни.

Впрочем, у матери с сыном непосредственно перед ней разногласия выражались явно в одностороннем порядке. В целом Джозефы на первый взгляд показались Марли достаточно плотно сбитой семьей, где все в равной степени ссорились и не умели наладить отношения.

И Бэйлор был жестким и упрямым юношей, начала догадываться Марли, наблюдая, как тот набычившись стоит перед матерью. Парень, которого все боялись и никто не любил. Уэйлон был полной ему противоположностью, и братья определенно не ладили между собой, как бы ни связывали их кровные узы. У Марли, напротив, Бэйлор не вызывал ни малейшего страха. Тем более что у него имелась грозная мать, которая так с ним разговаривала.

– Прости, мам, ― угрюмо буркнул Бэйлор и чмокнул ее в щеку.

Миссис Джозеф между тем перевела взгляд на Марли и приветственно взмахнула ладонью.

– Я Элиза, ― сообщила она. ― А ты, должно быть, только приехала в наш город. Ты здесь одна?

Поскольку на подобные расспросы девушке приходилось отвечать множество раз еще с юных лет, она как всегда почувствовала потребность гордо расправить плечи, вскинуть подбородок и защитить себя как есть.

– Моя мама на работе, ― вежливо ответила она.

Миссис Джозеф медленно кивнула.

– Добро пожаловать в Меркьюри.

Марли взяла протянутую ладонь миссис Джозеф и тут же почувствовала себя в досадном положении, поскольку рукопожатие их длилось куда больше, чем требовалось. Через их соединенные ладони словно заструился тот же беспощадный жар, что ощущался в пронзительном и жестком взгляде Элизы, натренированном на сыновьях. Казалось, эта женщина вмиг постигла внутренним чутьем, что Марли с ее матерью уже давно живут одни и что приехали они в Меркьюри с совсем мизерным скарбом в багажнике своей старушки-«Акуры».

До этого мгновения Марли чувствовала себя незнакомкой в новом месте. Теперь это ощущение исчезло.

Наконец Элиза разжала ладонь.

Из-под заколки у нее выбилась белокурая прядь.

– Будь умницей, ― сказала миссис Джозеф Бэйлору и тут же развернулась к младшему сыну, протянув ему руку: ― Пойдем, Крошка Шэй.

Все это время, пока мать его не позвала, мальчик сидел по-турецки прямо на гравии. Вскочив на ноги, он взглянул на Марли и улыбнулся уголком рта. Бэйлор пообещал Элизе, что вернется домой к ужину. И только после этого Марли заметила Уэйлона: насупившийся и все такой же красный, тот сидел сгорбившись у сетчатой ограды, безвольно уронив руку в бейсбольной перчатке. Да, его бросок принес команде победу и он поймал последний в игре мяч, ― но все равно сидел сейчас разбитый и поверженный.

И его вид пронзил ей душу.

Вскоре Шэй пристроился у брата под мышкой и стал дружески подшучивать, пока Уэйлон не рассмеялся и не встал. Марли проводила взглядом братьев, пока те шли вслед за Элизой к бежевому «Линкольну», припаркованному в другом конце автостоянки.

Бэйлор взял ее под локоть.

– Что же ты ему такое сказал? ― спросила его Марли.

Парень промолчал.

– Что? ― потребовала она ответа, остановившись перед капотом «Шеви».

– Что надо было, то и сказал, ― буркнул Бэйлор, резко открывая пассажирскую дверцу. Он застыл, продолжая сжимать пальцами дверную ручку. ― У тебя было когда-то ощущение, будто весь окружающий мир пытается спасти кого угодно, но только не тебя?

Марли нахмурилась. Таким вопросом она еще не задавалась.

– Я не из тех, кто нуждается в спасении.

Девушка села в фургон, и Бэйлор закрыл дверцу, хлопнув по ней пятерней.

– Твои слова, ― сказал он, склонившись близко к ее лицу через открытое окошко, ― прям просятся на рекламный щит!

Светлые крапинки в его глазах как будто весело замерцали. Бэйлор казался парнем грубым, прямодушным и не понимаемым другими ― в том отношении, в каком, представлялось Марли, сама она способна была его понять. Она испытала совершенно новое для себя ощущение ― противоположное тому, чтобы оставаться незамеченной. Здесь ей не требовалось громко заявлять о своем существовании, чтобы ее не обошли вниманием. Не было ни малейших сомнений, что Бэйлора к ней влекло, пусть даже он совсем ее не знал.

– Так как тебя зовут-то? ― спросил он.

– Марли.

Свое имя он в ответ не назвал, равно как не стал и спрашивать, откуда ей известно его имя. Бэйлор Джозеф ― суровый и сексуальный ― явно привык к тому, что все его знают. Точно так же, как Марли привыкла оставаться инкогнито.

Бэйлор вскочил на водительское сиденье, повернул замок зажигания. Затем вдруг обхватил пальцами запястье девушки и потянул ее руку к себе, пока ее ладонь не оказалась на его голой ляжке. Посмотрел ей в глаза даже не с вопросом, а с вызовом. Марли не отвела взгляд. Жар от его бедра пробуждал в ней плотскую, животную натуру, необузданную и непокорную. Именно этого она жаждала. Физической близости, соприкосновения кожи, волнующего осязания чужого тела. Огня в глядящих на нее глазах.

Марли любила рекламные объявления и броские слоганы, потому что они привлекали внимание. Они были прямолинейными, и их невозможно было игнорировать. Но разве одно и то же ― быть увиденным и стать желанным? Или быть желанным и быть понятым?

Ее охватила ликующая радость от того, что она наконец-то избавилась от бремени одиночества, и когда Бэй снова улыбнулся ей, Марли легонько прикусила губу. Она уже уяснила, что ее новый знакомый так просто не раздает улыбки, что она каким-то образом это заслужила.

Бэйлор припарковался в переулке позади того дома, где было ее новое жилье, и, не теряя времени, стал ее целовать. Его пальцы ерошили ей волосы, зубы покусывали мочку уха. Он шептал ее имя, пряча свое волнение за ухарством.

В какой-то момент щетина на подбородке Бэйлора царапнула ей горло, и Марли открыла глаза. В зеркале заднего вида она заметила, что мимо них вот-вот тихонько проползет «Линкольн» Элизы с двумя ее другими сыновьями на заднем сиденье. Миссис Джозеф глядела строго перед собой, и все же Марли могла поклясться, что та их видела. Каким-то образом Элиза Джозеф знала обо всем.

Глава 4

Спустя неделю Марли получила приглашение на семейный ужин в особняке Джозефов на Холлоу-стрит. На дворе стоял июль, и даже в вечерние часы солнце проливало яркий свет через широкие окна столовой, образуя на полу угловатые тени.

Казалось, за семейным столом Джозефов Марли всегда ожидало местечко ― еще до того, как она появилась в их городе. Она заняла пустующий стул рядом с Бэйлором, напротив Уэйлона и Шэя, с Элизой в дальнем конце стола. Предполагалось, что Марли будет сидеть рядом с Миком, но тот пока что не вернулся домой к ужину.

Впятером они сидели тихо на своих местах, дожидаясь его возвращения. В углу отсчитывали время старинные напольные часы.

Шэй негромко побарабанил ладонями по столу. Бэйлор возмущенно вздохнул. Элиза сходила выключить духовку. Уэйлон уставился в окно.

Прошло десять минут, затем двенадцать. Наконец в шесть пятнадцать в дом с заднего входа ввалился мужчина весь в грязи и саже, в шляпе с узкими полями и тульей в ломаную клетку. Он плюхнулся на свой стул, с недоверием покосился на гостью, и Марли тут же поняла, где ей уже довелось видеть этого человека.

В тот день, когда был бейсбольный матч, именно этот мужчина за рекламным щитом на повышенных тонах разговаривал с женщиной, которую Марли приняла тогда за его жену.

Как оказалось, она ошиблась.

Марли уставилась на него во все глаза, а Элиза тем временем поставила на середину стола большое блюдо с кассеролью.

– Мик, ― обронила миссис Джозеф, ― шляпу.

Сняв шляпу, глава дома прицепил ее к спинке стула, а Шэй попытался передать Марли тушеную зеленую фасоль. Она же не могла оторвать глаз от Мика, у которого был такой же волевой и упрямый подбородок, как у его сыновей, и такие же загрубелые кончики пальцев.

– Это асфальт, ― тихо объяснил ей Шэй через стол, решив, что Марли разглядывает шершавую черноту на руках Мика. ― Кровельный.

Вот оно ― их род занятий, их общее предназначение и превосходство всех Джозефов по праву рождения.

– Это типа черепицы? ― уточнила Марли.

За столом дружно грохнули смехом.

– Не-а, ― мотнул головой Бэйлор. ― Мы делаем малоуклонные крыши на промышленные постройки. Асфальтовые, резино-битумные. Для мельниц, больниц, всяких складов.

– Звучит очень непонятно, ― сказала Марли, взглянув на Элизу в другом конце стола, которая чинно сидела на стуле.

– Все, что требуется, чтобы настелить крышу… ― впервые обратился к гостье Мик, оторвав взгляд от своего дежурного кроссворда, который Элиза предупредительно положила возле его тарелки.

Тут он сделал очень долгую паузу.

– Вот только не начинай опять, ― проворчал Бэйлор.

– Пожалуйста, папа, не надо, ― попросил Крошка Шэй.

– Все, что требуется, чтобы положить крышу, ― непоколебимо продолжал Мик, ― это пара ножниц да пистолет с герметиком для швов.

– А еще подъемный кран, бригада да песка с галькой до черта, ― пробурчал в свой стакан воды Уэйлон, но расслышала это только Марли.

– А я на прошлой неделе видела вашу рекламу в парке, ― сказала Марли. Поймав взгляд Мика, она не отвела глаз. ― И прямо за щитом, мне показалось, были именно вы.

Услышав это, Мик будто оторопел. Наморщив лицо, он крепко сжал в ладони вилку, воздев вверх острые зубцы.

– Кто твой отец? ― спросил он у Марли, и девушка различила, как кто-то резко вдохнул.

– Мик! ― точно взмах хлыстом, прозвучал негромкий оклик Элизы.

Сыновья ее мгновенно оживились. Бэйлор плюхнул на отцовскую тарелку порцию куриной запеканки. Шэй предложил покрасить ставни. Уэйлон кашлянул, прочищая горло, потом поднялся, чтобы перевесить отцовскую шляпу со стула на вешалку.

Причем вся эта суета поднята была лишь для отвлечения сидящего во главе стола мужчины, чтобы он не ляпнул что-либо непозволительное. Подобных хитростей Марли никогда еще не доводилось наблюдать.

– Отца у меня нет, ― без обиняков сообщила она. ― Он не умер, его просто нет.

В комнате повисла тишина. Элиза встала, чтобы принести из кухни кувшин с водой, но так и не двинулась с места. Бэйлор уставился куда-то в сторону, а Мик принялся сосредоточенно жевать.

Довольно долго он был единственным за столом человеком, кто вообще что-либо ел.

Затем раздался звонок в дверь, и Мик поднялся с места. Как только он скрылся в прихожей, Элиза принялась за еду. Остальные последовали ее примеру, отдавая дань ужину. Наконец миссис Джозеф поднялась, чтобы собрать и перемыть тарелки. Мик позвал Бэйлора помочь ему с чем-то в прихожей, Шэй понес корзинку с остатками хлеба на кухню, и Марли с Уэйлоном остались в столовой одни.

Он глядел на нее изучающе, нисколько не улыбаясь. С удивлением Марли поймала себя на том, что не нуждается в его улыбке. В искренности Уэйлона ощущалось великодушие, как будто говорящее: «Мы такие, какие мы есть, и я ничего не стану от тебя скрывать».

– Ты уж прости, ― произнес он наконец. ― Мы обычно стараемся удержать его от нечаянных слов.

Эти извинения были словно дверь, которую все прочие члены семейства предоставили открыть именно Уэйлону. Уэй Джозеф казался человеком предсказуемым, и добрым, и надежным. При этом его зеленые глаза, когда он извинялся за еще не совершенные проступки отца, глядели решительно и твердо.

– Да все в порядке, ― ответила Марли. ― Мне вообще все равно, что он обо мне думает.

И это действительно было так.

– Он никогда не ходит на бейсбольные матчи, ― добавил Уэйлон, теребя пальцами золотую цепочку у себя на шее. ― Наверняка ты видела кого-то другого.

Марли хотела было упереться и убедить его в своей правоте ― держаться той же честности, что только что проявил перед ней Уэйлон. Но тут со стороны прихожей донеслись громкие и резкие диссонирующие звуки.

– Такое впечатление, что кто-то бренчит на рояле, ― сказала Марли.

Уэй поднялся.

– Похоже на то.

Вслед за Уэйлоном она прошла в большую комнату рядом с прихожей. Там, возле каминного кресла с «ушками», на котором покоился кларнет, стоял большой напольный фонограф Victrola.[6] Бордовый коврик под ногами у девушки оказался задранным. Как и следовало ожидать, в дальнем конце комнаты перед раскрытым пианино сидел глава семейства. Успев вновь нацепить свою шляпу, Мик лихо сдвинул ее набекрень.

– Мик, ― молвила миссис Джозеф, появившись сзади, ― погляди на пол.

Обнажившиеся из-под коврика деревянные половицы оказались поцарапаны, когда Мик с Бэйлором затаскивали небольшое пианино с улицы внутрь. Ничего не ответив жене, мистер Джозеф прошелся пальцами по клавишам с верхнего регистра вниз, отчего ноты покатились водопадом. Инструмент был расстроен, издавая к тому же медное дребезжание, и всякий раз, как Мик нажимал ногою на педаль, клавиши глухо гудели. Тем не менее Мик принялся энергично играть Moonlight Serenade[7], мгновенно наполнив музыкой дом. Его пальцы легко скользили по клавишам цвета слоновой кости, и все тело при этом изгибалось.

Закрыв глаза, Мик с проникновенным видом обратился в слух, всецело сосредоточившись на мелодии. Казалось, он вообще не испытывал надобности что-либо говорить. Быть может, это и есть настоящий Мик Джозеф, подумалось Марли, а вовсе не тот грозный и сердитый дядька, которого она наблюдала тогда в парке?

Элиза прислонилась виском к дверному косяку, а Шэй пристроился внизу у самого инструмента, ловя своим телом исходящие от него вибрации. Уэйлон забрал с кресла кларнет, чтобы Марли могла сесть. Когда прозвучал последний аккорд, который несколько мгновений, точно падающие с неба снежинки, медленно опускался в воздухе, несмотря на то что Мик уже отпустил педаль, у Марли так защемило в груди от этих прекрасных звуков, что она вынуждена была отвернуться.

Именно в тот момент она и заметила, как Бэйлор выскользнул в прихожую и сел на ступени спиной ко всем, опершись локтями на колени. То ли его так взволновало появление в доме пианино, то ли ее, Марли, присутствие ― трудно было сказать. Бэйлор, который так активно домогался ее внимания на бейсбольном поле, начал ее игнорировать, стоило Марли ступить в его дом. И предпочел вычеркнуть себя из членов семьи в тот самый момент, когда Марли только стала в нее вписываться.

Незаметно подошел август. Марли уже каждый вечер ужинала в доме Джозефов. Девушка рассудила, что это постоянно действующее для нее приглашение к семейному столу означает, что они с Бэйлором встречаются, несмотря на то что единственные места, где она бывала с Бэйлором, ― это столовая в их доме да пассажирское сиденье его фургона. Впрочем, Марли не возражала. В этом огромном доме было бесчисленное количество ведущих один в другой коридоров и комнат. И этот масштаб невозможно было полностью охватить воображением ― во всяком случае, как съемное двухкомнатное жилище девушки с его демонстративной простотой. Легко поселиться, легко съехать ― как раз то, что и требовалось Марли и ее матери.

Ее мама, Рут, была медсестрой и, чтобы покрыть все их семейные расходы, работала, помимо долгих дневных дежурств, еще и сверхурочно. Добираться до больницы ей было далеко, зато жилье в Меркьюри сдавалось дешево.

– А что, здесь вполне можно и задержаться, ― сказала мать Марли, когда они только приехали в городок. Для уроженок Запада «задержаться» обычно означало год, ну, может быть, чуть дольше.

Рут любила рассказывать Марли обо всех диких выходках, что она проделывала в юные годы. Как, например, автостопом добиралась до фестиваля фолк-музыки в Ньюпорте или как выкрасила волосы в синий цвет. Теперь она ни в коем случае не пропускала сроков оплаты счетов и постоянно держала возле микроволновки старую жестяную баночку из-под кофе с мелочью, чтобы дочь утром всегда могла взять оттуда деньги на школьный ланч. Рут крайне редко ходила на свидания и никогда не сетовала по этому поводу. Она все так же слушала пластинки Стиви Никс[8] и отчаянно пела в кулак, как в микрофон, ее знаменитый хит Rhiannon. И Марли восхищалась матерью ― за ее решительность, за прозорливость, за ее способность снова и снова упрямо начинать жизнь с нуля.

История их жизни до приезда в Меркьюри мало отличалась от многих подобных ситуаций: молодая мать-одиночка, отец, не пожелавший остаться. В каждом городе их всегда манило новое начало. Для Марли ее мать была богиней, которая никогда не уставала, которая обладала неиссякаемым источником любви и нежности к своему чаду и которая любила устраивать совместный поздний ужин перед телевизором с большой миской попкорна.

Марли никогда бы не решилась в открытую признать, что мечтает обладать самыми что ни на есть приземленными вещами, этакими признаками оседлой жизни: собственным почтовым ящиком, к примеру, или читательским билетом в местной библиотеке. И ее постоянно влекло к дому Джозефов, где было множество вещей, которые не так-то просто сложить в машину и перевезти. Так что ради общения с Рут, королевой всех женщин на земле, и Элизой, правившей, казалось, всеми мужчинами вокруг, Марли готова была ужинать дважды в день.

Стояло жаркое душное лето ― с Vision of Love Мэрайи Кэри по радио, с ночными ток-шоу Арсенио Холла[9] по телевизору и с постоянными перебоями с электричеством из-за аномальной жары. Когда пролетел июль, в течение которого Марли вечерами обжималась с Бэйлором на пассажирском сиденье «Шевроле», девушка впервые пошла в церковь вместе с Джозефами.

Пригласил ее туда Шэй.

– Можешь сесть там со мной рядом, ― сказал он. ― И посчитать, сколько раз священник скажет слово «грех».

Когда они друг за другом вошли в зал ― Мик во главе процессии, а Крошка Шэй рядом с Марли замыкающими, ― прихожане, пропуская, расступились. Они разместились на скамье во втором ряду, вшестером заняв места для пятерых. Кондиционер приказал долго жить, и Элиза сделала себе из церковного бюллетеня веер. Собравшись изрядным числом, все в зале начали потеть.

Загаданное слово пастор произнес, естественно, намного больше, чем один раз, и Шэй на спинке передней скамьи сделал ноготком соответствующую отметку. Так же больше, чем один раз, Элиза остановила дергающееся колено супруга и даже прихватила Мика под руку, дабы тот не вставлял в проповедь собственных измышлений. Марли пыталась встретиться взглядом с Бэйлором, однако они вошли в церковь в таком порядке, что между ними в итоге оказался Уэйлон. Она чувствовала, как Бэй, грузно опустившись на мягкое сиденье, весь надулся. Так он и просидел от самого начала мессы, весь офферторий с принесением даров и сборами пожертвований и до благословения в завершение службы.

Как только Элиза выбралась в проход между скамьями, ее окружила стайка дам, благодаря за кассероль, которую она завезла недавно в церковь, за библейские чтения для женщин, которые она лично организовала, да за зимние пальто, что она пожертвовала местному приюту. Твердой ладонью Элиза приложилась между лопатками Марли, заставив девушку тоже низко поклониться.

– А теперь позволь представить тебя моей лучшей подруге Энн, ― сказала миссис Джозеф, легонько похлопав по плечу стоявшую справа от нее женщину.

На Энн было льняное платье в стиле Лоры Эшли[10], а волосы убраны заколкой со стразами. Выглядела она так же стильно, как Элиза, хотя и без малейшей респектабельности. Энн крепко прижала к груди сложенные кисти рук, словно замерзала там, где все прочие потели, это видно было без сомнений.

И это оказалась та самая женщина, ссорившаяся с Миком, которую Марли видела тогда в парке.

– Ты пресвитерианка? ― спросила ее Энн. Голос у нее был, точно у зарянки, прилетевшей подрызгаться в птичьей поилке.

Мик стоял в отдалении, вперив отчужденный взгляд в противоположную сторону.

– Я… даже не знаю.

Растерявшись, Марли не нашлась, что и ответить. Мама объясняла ей, что принадлежат они к Церкви Святого Духа Утешителя[11], а это означает, что по воскресеньям они могут спокойно отсыпаться. Марли никогда не была истовой христианкой и вообще не испытывала особых религиозных чувств. Но когда колокол над ними мерно отбил полдень и все в церкви замерли, потрясенные его мощью, девушка впервые в жизни прониклась высшим всепрощением, которое может предложить религия человеку, обремененному какой-то мрачной тайной, и подарить ему небольшую передышку от постоянной, гложущей нужды.

Бэйлор, впрочем, не испытывал как будто ни малейшей тяги к вере. Не перемолвившись с ней почти ни словом в церкви, он уже поздним вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, внезапно нарисовался у дверей ее квартиры. Бэй отвез Марли на холм, откуда открывался отличный вид на бейсбольное поле, и без лишних церемоний полез ей ладонью под блузку.

Марли задержала его руку. Жадный блеск в глазах Бэйлора напомнил ей о том алчущем чувстве, что настигло ее утром в церкви, когда все молились под псалом 51[12] и просили Господа даровать каждому из них чистое сердце. Бэйлор чего-то хотел, это было очевидно. И Марли больше не была уверена, что желает того же самого.

– Чего ты хочешь, Бэйлор?

Парень откинул назад голову, и Марли не смогла разглядеть его глаз в темноте.

– В смысле?

– Скажи мне, что ты хочешь.

Он попытался рассмеяться в ответ, но лишь закашлялся.

– Я хочу именно того, о чем ты и сама, поди, догадываешься.

– Я думаю, это не так.

Марли склонила голову набок, выжидая. Мать учила Марли, что люди чаще всего говорят не то, что думают на самом деле. «Ты здесь одна?» ― интересовалась Элиза на стадионе. «Ты пресвитерианка?» ― хотелось узнать Энн. «Кто твой отец?» ― строго вопрошал Мик. Марли не хотела тоже быть тем, кто задает вопросы, но притом затаивает правду. Она стремилась подобрать правильные слова и позволить своим мыслям громко и отчетливо заявить о себе.

– Мне кажется, ― медленно произнесла она, ― в твоей семье ни один не говорит о том, чего он в действительности хочет.

– Оу! ― насмешливо округлил губы Бэйлор. ― Да ты у нас, я вижу, специалист-психолог!

– Скажи же, Бэйлор!

– Я хочу… ― запнувшись, он крепко сжал руками руль. ― Я хочу, чтобы ты меня желала.

Признание потрясло его самого, и Бэйлор пронзил ее диким взглядом, точно бешеный пес, пойманный в силки. Он торопливо повернул зажигание, и вскоре фургон съехал с холма. Без остановок они мчались до тех пор, пока машина с визгом тормозов не замерла перед домом, где поселилась Марли. Без единого вопроса девушка выбралась наружу. И не успела она даже толком захлопнуть дверцу, как Бэй дал газу и скрылся во тьме.

Бэйлор ни разу не приглашал ее на свидание. Ни разу не купил ей молочный коктейль с парой трубочек. Из его кармана ни разу не высовывались два билета в кино. Он ни разу даже не позвонил ей по телефону. Каким-то образом он всегда знал, как ее найти, если ему самому того хотелось, – как самец ловит олениху в первый день гона.

Он знал, как зажать себе рукой рану и зашить ее ртом ― но совершенно не представлял, что делать, если бы кто-то ему пожаловался, что тоже истекает кровью.

С этого вечера Бэйлор перестал заезжать за Марли ― всего спустя полтора месяца после их знакомства. Перестал встречать ее под кедрами, да и вообще проезжать по переулку, где она жила. Насколько она могла судить, он не нашел себе другую девушку. Он просто словно испарился из ее жизни. В тот день, когда они впервые встретились, Бэй нагрянул, точно гром на небесном коне, ― и теперь так же стремительно исчез.

Но как бы ни хотелось Бэйлору, чтобы кто-то по нему томился, Марли не предавалась тоске. Недоставало ей разве что ужинов в кругу его семьи.

Глава 5

До конца лета она не видела никого из Джозефов.

Началась учеба в старшей школе, и в самый первый день в выпускном классе Марли охватило одиночество. Она сделала все, что полагается новенькой: нашла и нужные по расписанию аудитории, и свободный шкафчик, и место, где пристроиться с ланчем. Все это Марли проделывала уже не раз, вот только теперь, после того как она обрела, а затем потеряла место за семейным столом Джозефов, все это действовало на нее намного тягостнее.

Рут словно расцветала всякий раз, когда они с дочерью начинали новую жизнь, однако Марли уже устала раз за разом проживать одно и то же начало. Ей хотелось осесть наконец в этом городе и написать концовку своего сюжета. Поместить свое имя на вывеске или рекламном щите, занять собственное место за собственным обеденным столом.

День потихоньку клонился к ночи, и последние проблески дневного света, которыми Марли так любила любоваться, живя в Огайо, теперь, в Меркьюри, сделались самыми грустными минутами ее жизни. Здесь закат смотрелся совсем иначе ― он вечно был окутан какой-то дымкой и никогда не обретал тех насыщенных розовых и золотых тонов, что Марли наблюдала когда-то вдоль южной оконечности озера Эри. Или, быть может, изменилась она сама? Некогда исполненная живой энергии и уравновешенная, теперь она была ко всему безразличной и раздражительной.

В одиночестве она сидела у себя в квартире перед телевизором, в животе урчало. Марли сомневалась, будут ли ей рады за столом у Джозефов, если Бэй не замолвит за нее слово. С самого своего приезда в Меркьюри Марли не ощущала себя так подавленно.

Когда прошли три первых дня учебы, исполнилось ровно две недели, как Марли последний раз ступала на порог к Джозефам. И в четверг в пять тридцать вечера к Марли постучали. Девушка положила карандаш поверх чернового наброска колокольни местной церкви и отперла дверь. Там стояла Элиза. Волосы ее были причесаны идеально гладко, подколот шиньон, на талии был повязан аккуратный ситцевый фартук.

– Вот ты где, ― сказала Элиза, уперев руки в бока, так, словно Марли сбежала и не сумела сама найти дорогу.

«Она все знает, ― подумала девушка. ― Она в курсе, что я знаю про ее мужа».

Несколько мгновений они пристально глядели друг на друга. Марли ждала, что миссис Джозеф сама заговорит об этом секрете, но вместо этого Элиза спросила:

– Ты голодна?

Марли и впрямь мучилась голодом.

– Миссис Джозеф… ― начала она, глядя на перстень с каплевидным бриллиантом на пальце у Элизы. Марли ощутила знакомую тоску в груди, как в тот вечер, когда она последний раз виделась с Бэйлором в кабине фургона. Ту, что побуждала ее отыскать и высказать необходимые слова.

– Почему вы пришли сюда? ― спросила она. ― Если Бэйлор меня избегает.

Элиза на миг задумалась.

– Ты, быть может, не поверишь… ― Она крутанула на пальце обручальное кольцо, и Марли заметила идущий вдоль костяшек пальцев еле видный шрам, похожий скорее на ожог. ― Но я устала быть единственной женщиной в этом доме.

За этими словами скрывалась целая история ― то, о чем Марли непременно бы расспросила, исходи эти слова от ее матери. Элиза же была для нее закрытой книгой.

– В самом деле? ― отозвалась девушка. ― Не уверена, готова ли я вам поверить.

От такой прямоты миссис Джозеф сперва даже застыла. Она окинула взглядом съемную квартиру Уэстов, и Марли впервые увидела свое жилище ее глазами: с потускневшей плиткой на полу, разложенным диваном-кроватью, вечно холодной духовкой, где Марли держала свои школьные тетрадки.

Элиза положила ладонь поверх руки Марли, которая по-прежнему держалась за дверь.

– Готова поспорить, что ты точно так же устала быть единственной женщиной в этом доме, как я у себя.

Марли еще крепче сжала дверную ручку.

– Моя мама самая лучшая…

Тут Элиза вскинула ладонь, останавливая девушку:

– Ты никогда ― слышишь? ― никогда не услышишь от меня ни малейшей критики в адрес твоей матери. Договорились?

Марли почувствовала, как по лицу и телу поползли красные пятна ― точно как ливень размывает оконное стекло. Она на миг закрыла глаза, потом вдохнула поглубже.

– Договорились.

– Итак, повторю вопрос, ― продолжила Элиза. ― Ты голодна или нет?

– Если честно, то очень, ― призналась Марли. ― Сегодня ведь мясной рулет, верно?

– Поехали, ― кивнула Элиза в сторону своей машины.

Марли никогда раньше не была любительницей мясных рулетов, да и фанаткой мяса вообще. Она предпочитала попкорн, спагетти с каким-нибудь покупным соусом да диетическую колу. Стряпня Элизы вовсе не была идеальной, да и не готовилась, как изысканный паштет в кулинарной книге Бетти Крокер[13]. Но она всегда была сытной. И всем, кто собирался у Элизы за столом, не терпелось набить рот этим вкусным душистым теплом, ощущавшимся как объятие, стекающим по подбородку и утоляющим, казалось, все желания.

Марли не могла дождаться, чтобы снова это ощутить.

Они проехали мимо парка, затем через центральную часть города, где Элиза сильно сбавила ход «Линкольна», поскольку встречные стали махать ей, здороваясь. Сперва Энн, которая поливала перед домом вечнозеленую пахисандру. Затем пастор Холлис помахал ей с крыльца небольшого особняка, где он жил в одиночестве. Последним их поприветствовал, коротко взмахнув рукой, владелец дома ритуальных услуг, находившегося на углу Холлоу-стрит. Элизе потребовалось вдвое больше времени, чтобы доехать до дома, чем Бэйлору, как бы он ни делал вид, что вовсе не торопится к родному крову.

– Слушай, что я скажу, ― заговорила Элиза, свернув на подъездную дорожку перед домом. Она помедлила немного, хотя стекла в машине были уже подняты и в салоне сделалось душновато.

Девушка решила было, что настал момент, когда Элиза спросит наконец, что именно видела Марли в день бейсбольного матча.

– В Бэйлоре очень многое от Мика, ― сказала миссис Джозеф.

Несколько мгновений в машине слышался лишь гул двигателя.

– Я не очень поняла, что вы имеете в виду, ― произнесла наконец Марли.

Элиза глядела прямо перед собой, ее точеное лицо казалось похожим на кошачье. Марли чудилось, будто между ними протянулась незаметная нить некой скрываемой от всех правды. Нить, зародившаяся в тот момент, когда миссис Джозеф постучала в ее дверь.

– Я имею в виду… ― Элиза заглушила мотор, ― …что он уже связан любовью.

– Ох… ― глухо отозвалась Марли, пытаясь найти название для глухой боли в груди, никоим образом не связанной с Бэйлором.

– Но не с какой-либо женщиной, ― продолжала Элиза, ― а вот с этим, ― указала она наверх, к небу.

Марли начала понимать, о чем идет речь.

– Вы хотите сказать… с крышами?

– С принадлежностью к Джозефам. С постоянным риском, тяжелым трудом, грязью. С тем, чтобы постоянно что-то старое сдирать и делать заново. ― Она немного помолчала. ― Это всегда будет на первом месте.

– Миссис Джозеф, ― решила сказать Марли, ― мы с Бэйлором не…

– Я говорю сейчас не о Бэйлоре… ― перебила ее Элиза и тут же запнулась. ― На самом деле речь о том, что для тебя всегда есть место за нашим столом, и чтобы заслужить его, тебе вовсе не обязательно встречаться с кем-то из моих сыновей. Оно твое.

Почему-то Марли почувствовала себя одновременно и благодарной, и униженной.

– Спасибо, ― ответила она.

В ответ Элиза небрежно взмахнула рукой и вышла из «Линкольна». Прежде чем двинуться к дому, она поправила на ушах зажимы жемчужных пусет.

На ярко выкрашенную террасу, заставленную геранями, выбежал Шэй и, увидев гостью, радостно закричал:

– Марли!

Сквозь москитную дверь девушка поглядела в сумрак прихожей и заметила силуэт прислонившегося к стене Уэйлона. Откинув с глаз челку, он открыл дверь. Затем поймал взгляд Марли и не отвел глаз. Она не почувствовала в себе жаркой вспышки, как бывало, когда встречалась глазами с Бэйлором. На сей раз это был медленно разгорающийся огонь. Тогда впервые, к своему стыду, Марли представила, что могло бы произойти, если бы именно Уэйлону, а не его брату, случилось подвезти ее до дома от бейсбольного поля в тот памятный день.

Бэйлор в тот вечер за ужином не появился. Как выяснилось, он каждый год спорадически исчезал из Меркьюри начиная с конца августа, поскольку был ценным игроком в составе родной школьной футбольной команды, ― к чему у Марли был абсолютно нулевой интерес. Бэй так и не извинился за то, как сердито высадил ее у дома и умчался тогда, летом. Со временем она свыклась с тем, что чем гуще багрянец на кленовых кронах, тем вероятнее отсутствие Бэйлора за ужином. И чаще всего воспринимала это предпочтительно.

Однажды дождливым октябрьским вечером Мик пришел ужинать изрядно взвинченным оттого, что Бэйлор уже не один месяц не может ему толком помогать на крыше. Он яростно размешивал у себя в тарелке чили[14], даже не замечая, что в какой-то момент соус выплеснулся через край.

– Пусть Бэйлор играет, ― сказал Уэйлон, подавая отцу салфетку. ― Он так хорош в футболе, что глядишь, и стипендию в колледже дадут.

Мик презрительно рассмеялся.

– Бэйлор слишком тупой, чтоб получить стипендию. Он будет кровельщиком, как и все мы.

У Уэйлона еле заметно дернулся уголок рта ― это было единственное свидетельство, что ему не по душе то, что сказал сейчас отец.

– Ну, а ты, Уэйлон? Ты ведь собираешься поступать в колледж, верно? ― спросила Марли и тут же об этом пожалела.

– Уэйлон будет вести семейный бизнес, ― резко сказала Элиза, притом глаза ее гневно и предупреждающе стрельнули в сторону Марли. Уэйлон протянул ладонь к руке матери и чуть склонил голову набок, словно пытаясь ее успокоить.

– У Уэйлона все будет в ажуре, ― взмахнул ладонью Мик, игнорируя слова жены. ― Главное, чтоб перестал блевать по стенам зданий.

Элиза открыла было рот, но промолчала. Разложила на столе, затем сложила салфетку. Что бы там ни хотела она возразить мужу, миссис Джозеф решила оставить это при себе.

После ужина Марли мыла в раковине посуду, а Элиза ее тут же вытирала. Недовольство миссис Джозеф проявлялось в том, как яростно скрипело кухонное полотенце по стаканам.

– Марли… ― Элиза вытерла руки и с резким хлопком швырнула полотенце на столешницу. ― Невозможно взять и заместить одного из моих сыновей другим.

Марли выронила посудную губку.

– Миссис Джозеф, я…

Но Элиза, вскинув ладонь, сразу оборвала ее слова.

– Когда Уэйлон окончит школу, ему придется заниматься семейным бизнесом. Потому не надо внедрять в его мозги какие-то иные соображения. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

Марли все надеялась, что однажды, в один из вечеров после семейного ужина, Элиза сядет с ней рядышком на диван и поинтересуется, как она себя чувствует в новой школе или по чему скучает в своем бывшем городке. Однако от Элизы она этого не дождалась. Та была всецело поглощена заботами о четырех своих мужчинах: кормила их, прибирала за ними, поправляла где надо. Компенсировала их действия.

Когда-то, еще в Огайо, когда Марли уже достаточно выросла, чтобы спросить у матери, почему она так и не вышла замуж, Рут ответила: «Мужчины вечно что-то наколбасят, а женщины за них оправдываются». Эти слова были для Марли совершенно непонятны ― вплоть до нынешней поры. Начиная с лета она каждый вечер наблюдала, как Элиза ставит перед ней тарелку с едой, но никогда не предлагает ничего сверх.

«У Бэйлора очень многое от Мика», ― сказала Элиза после того, как Бэй начал игнорировать девушку.

Марли долго верила, что в тот вечер, когда миссис Джозеф пришла к ней и пригласила на ужин, та пожелала общества Марли. Но это было не так. Единственное, что пыталась сделать Элиза, ― так это компенсировать то, что испортил ее сын.

Глава 6

Как-то раз в середине осени, в пятницу, когда Уэйлон и Марли мыли и вытирали после ужина посуду в тесной кухне Элизы, их локти случайно соприкоснулись. Вокруг было тепло и пахло мясным соусом, и духовка еще потрескивала, остывая после жаркого в горшочках. Марли понимала, что ей следовало бы перестать приходить сюда ужинать после того, как Элиза ее осадила. Она даже планировала браться в это время за домашние задания, чтобы не возникало мысли сюда идти. Однако каждый вечер в районе пяти тридцати в животе у нее начинало назойливо урчать. «Чувство голода, ― думала она, ― все же такая простая потребность, чтобы ее не удовлетворить».

Вот только она не была до конца уверена, что влечет ее туда лишь голод.

Скользкими от мыла руками она передала Уэйлону соусник, тот вытер его полотенцем. Ей нравились эти минуты взаимного молчания, когда перед глазами был бело-голубой кафель кухонной стены, а из музыкальной комнаты доносились приглушенные звуки фортепиано.

Марли продолжала мыть посуду. Но когда она подняла очередной стакан, передавая его Уэйлону, то заметила, что он пристально на нее глядит.

– Что?

– Ничего, ― забрал он у нее стакан.

Мик между тем взялся играть вступление к Enternainer[15]. Свет на кухне горел тускло, а луна еще не успела заглянуть в окна.

– Как так вышло, что ты сам не играешь? ― спросила Марли.

– На пианино? ― Уэйлон усмехнулся. ― Мой отец, знаешь, не самый лучший учитель.

– Но он же научил тебя делать кровли?

Уэйлон протянул руку в сторону, ставя стакан на полку.

– Разница в том, что учить нас стелить кровли у него было желание. А по части пианино ― он хочет быть единственным, кто умеет на нем играть.

Воздух между ними словно сгустился. Где-то вдалеке за окном проухала сова. Уэйлон кашлянул, прочищая горло.

– Послушай, ― сказал он, ― а какие у тебя планы на сегодня?

Все прочие жители Меркьюри, должно быть, уже вовсю собирались на стадионе к домашнему матчу, в котором участвовал и Бэйлор.[16]

– На футбол я точно не хочу, ― ответила Марли.

Пианино умолкло.

Входная дверь распахнулась, затем со скрипом закрылась. Мик с Элизой отправились на игру, взяв с собой Шэя. Уэйлон с Марли остались одни.

– Не хочешь куда-нибудь со мной сходить? ― спросил Уэйлон. Рядом с упавшей на лоб прядью темных волос глаза его сейчас казались ярко-зелеными.

Вопрос был задан серьезно. Бэйлор ни разу ее ни о чем подобном не спрашивал. Он все воспринимал как должное: их поездки, ужины, поцелуи, даже собственное отсутствие ― и Марли с этим мирилась.

– Погоди-ка, ― сказала она. ― Ты ведь не пытаешься сейчас за него извиняться?

– За кого? ― непонимающе нахмурился Уэй.

– За Бэйлора.

Внезапно Уэйлона разобрал хохот, да такой, что полотенце с его трясущихся от смеха плеч упало на пол.

– Марли, ― сказал он, отсмеявшись, ― если мне когда-нибудь потребуется перед тобой извиниться, я все тебе изложу сам. Хорошо?

– Тогда я скажу «да», ― ответила она, казалось бы, впервые в своей жизни.

Сев в «Линкольн» Элизы, они поехали к окраине города. Мимо пустующих рекламных щитов, мимо брошенных зданий, мимо полей, куда выпустили на ночь пастись лошадей.

Весь остальной город набился на трибуны стадиона, и только Уэйлон с Марли катались по безлюдным окрестностям, словно бы весь Меркьюри был их личным местом отдыха.

Проехав минут десять по темной дороге, Уэй свернул на грунтовую стоянку перед старым кладбищем. На миг лучи фар выхватили впереди ряды могильных камней, и тут же вокруг вновь воцарилась тьма. Уэйлон достал из багажника клетчатый шерстяной плед и повел Марли вверх по склону холма. На несколько мгновений их окутала чернильно-черная ночь, а когда тучи разошлись, Марли разглядела очертания большого каменного здания с приделанной снаружи железной лестницей. Они подошли к ее подножию, и Уэйлон положил руки Марли на поручни с обеих сторон.

– Прошу вперед, ― напутствовал он, указав девушке на крышу.

Марли полезла наверх, Уэйлон за ней. Вид вокруг был запущенным и одновременно величавым: старый дуб своими пышными ветвями отбрасывал на могилы внушительную тень.

– Смотри, ― указал Уэйлон вниз по другую сторону холма, за железную ограду.

Там, сразу за ней, светился автокинотеатр. На экране шло «Угадай, кто придет к обеду?»[17] с Кэтрин Хепбёрн.

– Малость припозднились, ― произнес Уэйлон. Затем вынул из кармана миниатюрное радио, покрутил настройку. ― Надеюсь, мы не слишком много пропустили.

В эфире ожил диалог из фильма, и Марли удивленно ахнула. Уэйлон откинулся назад на плоскую крышу и закрыл глаза. В студеный воздух заструился пар от его дыхания. Под подбородком у него пульсировала жилка, и было видно, как в швы фланелевой рубашки упираются тугие плечи. Ладони, лежавшие поверх плоского живота, были большими и загрубелыми. И он знал, что она сейчас с интересом рассматривает его, обводя взглядом чуть не каждую мышцу.

Это был первый из секретов Меркьюри, ставший известным только Марли: Уэйлон вовсе не был слабаком. Он обладал точно такой же силой, как и его старший брат. Мускулатура Бэйлора внушала страх. У Уэя она была призвана давать защиту.

Задрожав, Марли поплотнее закуталась в куртку, хотя холодно ей не было.

– А ты почему не смотришь фильм? ― тихо спросила она.

– Я уже его видел, ― ответил Уэйлон. ― Аж три раза.

– Зачем мы тогда сюда пришли?

– Я решил, что ты его не смотрела. ― Он улыбнулся. ― Концовка тебе понравится.

Сердце ее гулко забилось, кровь быстрее устремилась по телу. Хоть Уэйлон дал ей совсем маленькое обещание, но Марли не сомневалась, что он его исполнит.

В течение нескольких недель Марли с Уэйлоном по пятницам смотрели фильмы. Погода делалась все холоднее, землю застилали осенние листья. Почти каждый раз Уэйлон под фильм засыпал. Его длинные черные волосы падали на лицо, и из-под челки выпячивалась нижняя губа. Невозможно было отрицать этого фамильного сходства мужчин-Джозефов: крупный широкий рот, крутой лоб, могучие плечи. Те же черты, что у Бэйлора казались такими грозными, у Уэйлона смотрелись куда мягче. Он был легче в общении, добрее, спокойнее. Марли ругала себя, что сравнивает двух братьев, однако не могла остановиться.

И в том, как проявлялись их желания, братья тоже различались: Бэйлор хотел все побыстрее и сразу, в то время как Уэйлон томился подолгу и втайне. Время от времени Марли ловила на себе его пытливый взгляд. Долгие недели между ними как будто витал Бэйлор, который то проявлял внимание к Марли, то словно забывал о ней. Он по-прежнему считал, что Марли его девушка… хотя в кабине его фургона она бывала все реже и реже.

Он все так же отвозил Марли домой, когда ему этого хотелось, и она не возражала.

Футбольная команда Меркьюри играла без поражений, и сезон кубковых матчей растянулся для нее аж до конца ноября. Финальная игра выпадала на тот же день, что и последний в этом году сеанс в автокинотеатре. Снег вот-вот должен был выстелить склоны холма и запорошить могилы. А у Бэйлора должны были освободиться вечера по пятницам.

В тот вечер было очень тихо и так холодно, что, казалось, даже ветер не в силах шевелиться. Марли сидела на пледе, подтянув коленки к груди, и всячески старалась отогнать от себя грусть. Эта тайна между ней и Уэйлоном ― глубокое доверие, связавшее их двоих, ― обрела собственную жизнь, потому что существовала за пределами дома на Холлоу-стрит. За столом Джозефов Марли чувствовала себя сестрой, второстепенным персонажем, и там ей это нравилось. Даже казалось необходимым. Но только здесь, где были лишь они вдвоем, Марли могла, заглянув в себя поглубже, увидеть главную героиню сюжета.

Она глядела на экран, но не могла заставить себя следить за фильмом. Марли с Уэйлоном словно существовали сейчас в какой-то изолированной ячейке, которую должны были скоро перерасти. Так же как эти старые фильмы ― неподвластные времени и вместе с тем память ушедшей эпохи. Она понимала: Уэйлон ни за что не пойдет против брата. Он просто не создан для этого. Да и Марли никогда не встанет между ними ― тем более что она и сама когда-то мечтала прочувствовать эту кровную связь между братьями-сестрами. Самое близкое, насколько она могла подступиться к своей мечте, ― это участвовать в семейных трапезах в доме у Джозефов. И она могла либо продолжать и дальше этот коллективный ритуал, либо втайне от всех уединяться с Уэйлоном. Сохранить и то и другое было невозможно.

Марли легла на спину на клетчатом шерстяном пледе и стала разглядывать звезды. Нашла скопление звезд, похожее на набегающую волну. Или на женщину, скачущую верхом. Или на кинжал, пронзающий тьму.

– Расскажи мне что-нибудь, ― попросила она. ― Ты хочешь всю оставшуюся жизнь заниматься крышами?

Уэйлон подложил себе руки под голову.

– Можно сказать тебе правду? ― Он немного помолчал. ― Мой отец… потрясающая личность! Смышленей человека я в жизни не встречал. Но он ужасно не ладит с людьми.

– Да ладно! ― Марли решила, он прикалывается. ― Его все в городе любят.

Но еще даже не договорив, девушка стала догадываться, что это на самом деле не так. Длинный шлейф знакомых и после бейсбольного матча, и после воскресной службы. Горожане в центре, приветственно машущие ладонью. Человеком, которого в Меркьюри все любили, был вовсе не Мик. Это была Элиза.

– Он ведь полон грандиозных замыслов, верно? ― продолжал Уэйлон. ― Он хочет изобрести свою печь для обжига керамики. Хочет основать собственную газету. А еще хочет баллотироваться в сенаторы штата. Да дай ему волю ― Мик Джозеф готов спалить всю жизнь, гоняясь за собственными фантазиями! ― Уэйлон шумно вздохнул. ― Могу ли я, спрашиваешь, всю оставшуюся жизнь стелить крыши, как он того желает? Разумеется. Вот только ему самому совсем не это нужно.

Марли удивленно повернула к нему голову:

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что ему требуется человек, который взял бы эти разовые, от случая к случаю, заработки и превратил в стабильный бизнес. В то, на что могла бы опереться мать. ― Он широко улыбнулся, как будто ни разу не задумывался, сколь тяжела возлагаемая на него ноша. ― Меня она называет «ответственным сыном».

Марли кивнула, припоминая, каким взглядом зыркнула на нее Элиза, когда девушка спросила о будущем Уэйлона. Ясно было, что у Уэя вошло в привычку анализировать поведение отца ― но не для того, чтобы как-то его осуждать, а чтобы заботиться о нем. Равно как и о каждом из членов семьи.

Любопытно, подумалось Марли, ее он точно так же изучал?

– А ты каждого так подвергаешь анализу? ― спросила она.

При дальнем свете с экрана взгляд его был хитроватым и уверенным.

– Это ты про себя сейчас?

– Ну да, про себя.

– Я считаю, что ты лучшее, что случилось в этом городе за долгие годы.

– Перестань.

– Я серьезно, Марли! Ты энергично берешься за любое дело. Смотришь на человека ― и готова его полюбить, сразу видя все то, что в нем заложено.

– Как ты вообще можешь это знать?

– Потому что я видел, как у тебя это вышло с Бэйлором.

– Уэйлон, ― серьезно сказала Марли, ― не надо мне льстить.

– Это никакая не лесть. ― В темноте блеснули белки его глаз. Она находилась так близко к нему ― достаточно чуть сдвинуть руку и коснуться. Но Уэйлон лежал не шевелясь, вытянув руки по бокам. ― Я просто хочу сказать тебе, что очень жалею, что Бэй подошел к тебе первым.

Вызывающе она провела пальцем по его щеке. Уэйлон на мгновение закрыл глаза и затаил дыхание. Затем осторожно убрал ее руку, как будто ее прикосновение делало ему больно.

– Бэйлор не станет желать тебя вечно, – произнес он.

Еще одна истина замерцала между ними. Всякое желание ограничено по времени, имея свой конечный срок.

Марли сунула ладонь в карман.

– Чем будешь заниматься зимой?

Она хотела спросить: «Чем мы займемся?» ― но не смогла себя заставить произнести это вслух. Тем более когда он отстранил ее руку.

– Борьбой, ― ответил Уэйлон. ― Так у меня появится повод уходить из дома, когда станет слишком холодно, чтобы стелить крыши, и отец будет сидеть без работы.

– То есть ты будешь занят.

– Тренировки каждый вечер, как раз во время ужина.

Эта весть, эта скорая потеря вонзилась в душу, словно нож. Марли даже не знала, захочется ли ей ужинать с Джозефами, если через стол не будет сидеть Уэйлон, вечно бурча что-то в стакан с водой.

Остаток фильма они провели в молчании, после чего Уэйлон отвез ее домой и даже не пожелал спокойной ночи. Марли почувствовала себя жалким карманным воришкой, потерявшим то, что сумел украсть.

За ужином в следующую пятницу стул Уэйлона оставался пустым. Бэйлор, распрощавшийся в этом сезоне с футболом, быстро разделался со всем, что лежало на тарелке, и обнял Марли за плечи с таким видом, будто вполне заслужил ее на десерт. Элиза молча за ним наблюдала, а Шэй продолжал разглагольствовать о своем маршевом барабане, и от всего этого Марли чувствовала себя гадкой и нечестной, как будто променяла одного сына Джозефов на другого ― что, собственно, она и сделала.

Каким-то образом миссис Джозеф все уже поняла. Во всяком случае, Марли могла поклясться, что та все знает, судя по тому, с какой резкостью Элиза стала убирать посуду, никак не прося гостью помочь.

После ужина Бэйлор взял ключи от машины, чтобы отвезти Марли домой ― как будто был с ней постоянно рядом все последние полтора месяца, как будто не отставлял ее, точно игрушку на полку, когда ему вздумается.

– Больше я этого не хочу, ― заявила Марли, остановившись на нижней ступени широкой лестницы в прихожей.

– Чтоб я отвозил тебя домой? ― усмехнулся Бэйлор.

– Ничего больше не надо: ни отвозить домой, ни класть мне руку на плечи, ни игнорировать меня, когда тебе захочется. Мне надоело постоянно ждать тебя, Бэйлор. Миссис Джозеф сказала, что для меня всегда есть место за вашим столом, как бы там ни было.

Бэйлор явно удивился, но лишь на мгновение. Затем пришел в ярость.

– Миссис Джозеф сказала, ― передразнил он и склонил голову набок. Он не любил, когда ему отказывали, и ясно дал Марли это почувствовать. ― Похоже, у моей матушки появилась слабость к побирушкам.

Он высказал сейчас правду, которая, точно крошечная птичка, гнездилась где-то под стропилами дома на Холлоу-стрит, ожидая, когда ее кто-то поймает.

Шагнув назад, Марли ударила его по щеке.

– Я не побирушка!

Бэйлор стиснул зубы.

– Вали отсюда!

В прихожую вышла Элиза, окинула обоих внимательным взглядом.

– Марли, ― сказала она, ― все ли с тобой в порядке?

От такого вопроса Марли чуть не рухнула. Миссис Джозеф всегда разговаривала с ней такими странными отчужденными фразами! Как будто они не топтали с ней одну планету. Как будто у них вообще ничего не было общего.

– Я как раз собиралась уходить, ― сказала Марли, чувствуя, как щиплет глаза. ― Спасибо вам за ужин, миссис Джозеф.

Выйдя из дома, Марли укрылась за живой изгородью соседнего участка. «Слабость к побирушкам!» Марли уже поняла, что Элиза вместо любви испытывает к ней жалость. Но не думала, что Бэйлор тоже это заметил.

На улице было холодно, но домой Марли не тянуло. Хотелось лишь увидеться с Уэйлоном, который сумеет ее успокоить, заставит ее снова почувствовать себя такой идеальной, такой прекрасной и достойной любви. И Марли не хотела ждать, пока он сам к ней придет. Она боялась, что он не сделает этого никогда. А потому она взобралась по шпалере, увитой плющом, который тянулся по стене вверх возле террасы, и залезла на выступ прямо под окном Уэйлона.

Близилось девять часов, и он скоро должен был вернуться. Меркьюри затих, только церковный колокол вскоре отбил время. Верхушка золотистого купола на здании администрации пронзала темноту ночи. Один за другим в мэрии погасли огни. От каждого дымохода в округе вверх тянулся дым, но тепло их было недосягаемым. Марли подула на ладони и, коротая время, стала считать звезды, пока наконец не увидела фары «Линкольна», который вывернул из-за поворота и медленно покатился по подъездной дорожке. Вскоре машина остановилась, и из нее выскользнул силуэт Уэйлона. В студеном воздухе хлопнула дверца. Послышался скрип досок террасы под ногами. Затаив дыхание, Марли попыталась угадать, сколько секунд понадобится Уэйлону, чтобы добраться до спальни.

Она прождала еще час. Должно быть, ему потребовалось принять душ, поужинать. Возможно, помочь Шэю с домашкой по математике. Кончики пальцев у Марли, казалось, уже теряли чувствительность. Наконец тьму пронизала узкая полоска света. Когда Уэй закрыл за собой дверь и включил лампу, Марли тихонько постучала в окно. Она бы и рада была помедлить еще пару секунд, любуясь Уэйлоном, который остановился посреди комнаты в полотенце и с обнаженным торсом, поблескивающим от капель воды. Но она уже не на шутку промерзла.

Сперва Уэйлон как будто растерялся. Затем, поглядев сквозь собственное отражение и увидев по другую сторону стекла Марли, метнулся к окну. Одним движением он распахнул створку, втянул девушку внутрь.

– Что ты там делаешь? Там же холодрыга!

Марли попыталась объяснить, что она ждала его, Уэйлона, и не только сегодня, а уже очень, очень давно… Но едва она оказалась в объятиях его крепких рук, окутанная его теплом, сердце у нее припустило так быстро, что единственное, что Марли смогла сделать, ― это лишь прижаться лицом к его груди.

– Что случилось? ― спросил Уэйлон, гладя ее рукой по спине. Внезапно он напрягся, голос стал низким и сердитым: ― Бэйлор? Что он такое сделал?

– Дело не в Бэйлоре.

Посмотрев ему в глаза, Марли увидела такую же жажду, такую же страсть, что томила ее. Такой же пустующий сосуд души. Его губы были так близко! Она едва успела произнести: «Мне не хватало тебя», ― и его губы сомкнулись с ее. Он прижал Марли к себе, и ей показалось, она вплавляется в его нагую кожу.

Покрывая поцелуями изгиб ее подбородка, Уэйлон внезапно отстранился.

– Погоди, ― выдохнул он. ― Сперва мне надо поговорить с Бэем.

Они оба порывисто дышали, переводя дух, и он не в силах был оторвать от нее глаз.

– Уэйлон… ― Марли прижалась губами к его шее. ― Мне не нужно, чтобы ты меня спасал. Я уже сама поговорила с Бэйлором.

Его ладони проникли ей под куртку, коснулись ребер, затем спустились к талии. Затем к бедрам.

– Когда? ― спросил он.

– Сегодня. ― Она легонько вдавила ногти в его мускулистые плечи. ― Но выбрала я тебя раньше, причем уже давно.

Глаза его потемнели. Уэйлон бережно прижал ее к стене.

– Марли, ― выдохнул ей в щеку. ― Скажи мне, что ты хочешь.

Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, поскольку он прижался к ней всем телом, провел кончиком носа вдоль ключицы. Такого Уэйлона она еще не знала. Отчаянного, еле сдерживаемого. Кипящего желанием к ней.

– Тебя, ― ответила она. ― Я хочу тебя.

Уэйлон встретился с ней взглядом.

– Ты уверена?

– Уэй, ― сказала Марли, ― я ни разу не спала с Бэйлором.

Он замотал головой:

– Ты ничего не должна мне объяснять.

– Да, я уверена.

– Марли… ― Он коснулся большим пальцем ямочки на ее шее. ― Я страдал по тебе с того вечера, как впервые зазвал тебя на ту крышу возле кладбища.

– И я.

Позднее кто-то будет говорить, будто Марли просочилась в дом Джозефов, так или иначе обольщая одного за другим членов их семейства. Но это не так. Каждый из них сам искал ее общества ― сперва Бэйлор, затем Элиза и, наконец, Уэйлон. Единственный Джозеф, которым желала завладеть Марли, стоял сейчас прямо перед ней.

Полотенце Уэйлона упало на пол. Вместе с Марли он отступил к кровати и раздел девушку, дрожащими пальцами расстегивая пуговки на ее блузке. И затем они сплелись в единое целое, так что невозможно было уже сказать, где заканчивается один и начинается другой.

Глава 7

Держа ее в объятиях, Уэй провалился в сон. Марли оглядела их соприкасавшиеся тела. Как загорел Уэйлон за минувшее лето! Как прекрасно совмещались их ладони. Она чувствовала себя удовлетворенной и полусонной. Казалось, будто в последний час это ложе стало для Марли целым миром ― точно сувенирный снежный шар с блестками, которые никогда не тускнеют. Наконец-то она обрела свое продолжение истории! Больше она не была в ловушке раз за разом повторяющегося начала!

И все же Марли не смела здесь остаться ― ведь ее могли обнаружить Элиза, или Бэйлор, или Мик. К тому же и мать будет волноваться. Девушка осторожно выскользнула из рук Уэйлона, оделась. Нашла клочок бумаги, нарисовала на нем сердечко и подписала: «Увидимся! М.» Затем она выбралась из дома тем же путем, каким туда попала, и, улочка за улочкой, пошла в морозной ночной тиши, пока не добралась до своего дома.

Мама не спала. Она просматривала повторный показ «Создавая женщину»[18], устроившись под стеганым одеялом, которое перенесла с кровати на диван. Заслышав, как повернулся в замке ключ, Рут приглашающе откинула край одеяла, чтобы дочь, скинув куртку, могла тоже забраться в тепло. От мамы пахло сливочным маслом и ванилью, и на Марли это всегда действовало умиротворяюще. Это был запах дома и безопасности.

Рут мягко обняла ее одной рукой.

– Ты была с Бэйлором?

Марли чуть помедлила с ответом.

– С Уэйлоном.

Мама приподняла бровь.

– Хорошо.

Они смотрели телевизор, пока не началась рек-лама печенья «Киблер». Марли с Рут всегда очень нравился их клич: «О, Фадж!», и они цитировали его друг другу в совершенно разных ситуациях: когда поливал дождь, когда проигрывали «Кавальерс»[19] или когда Рут решала, что пришла пора для нового переезда.

– Как дела на работе? ― спросила Марли.

– Все как обычно, ― усмехнулась Рут. ― Моча, дерьмо и кровь.

– Тебе нравится здесь, в Меркьюри?

– Мне нравятся эти кедры на въезде. Нравятся викторианские особняки на Холлоу-стрит. И запах, когда жгут листья.

– Все это лишь неживые предметы, мам. Ты никого здесь для себя не встретила.

Рут взяла дочь за руку.

– У меня появились подруги по работе, детка. Так что не тревожься обо мне.

Марли подумала: как можно любить кого-то и о нем не беспокоиться. Ее мать, у которой были такие же золотисто-каштановые волосы, как и у дочери, такие же пухлые губы и такая же склонность сжульничать в «Скрэббл»[20], ― всегда учила Марли быть упорной, честной и самодостаточной. Прежде девушке казалось, она обладает этими качествами. Теперь она уже не была в этом так уверена.

– Сделай мне одно одолжение, ― сказала Рут. ― Запишись куда-нибудь в школе ― чисто для себя. В какую-нибудь секцию, в клуб, кружок. Неважно куда.

– По-твоему, я слишком много времени провожу у Джозефов?

Марли защипнула пальцами одеяло, вспоминая первое прикосновение рук Уэйлона, затем, не без стыда, колючесть его щетины возле ее уха. И все же не только Джозефы удерживали ее там. Марли нравилось то, какой она стала в окружении их семьи, ― человеком, умеющим высказывать свое мнение. Тем, кто видит истинную натуру каждого из них и все равно их любит. Тем, кто, пусть и ненадолго, но стал членом их семьи.

– Приятно отвечать «да», ― сказала Рут, ― когда соглашаешься с тем, что хорошо и правильно. ― Она поднесла ладони дочери к губам и их поцеловала. ― Как я всегда тебе говорю?

– Трезвый разум, крепкий дух!

– Именно. ― Улыбнувшись, Рут поместила между ними миску с попкорном.

Когда шоу закончилось и пошли титры, Марли заметила, что мать пристально за ней следит. Не с укором (от осуждающих глаз Рут и сама когда-то натерпелась), но с горечью давней утраты той привилегии юности, что сейчас имелась у Марли и когда-то была у Рут: строить свою жизнь независимо от выбора других людей и выражать свое согласие так, как сама считала нужным, и лишь когда считала нужным.

В понедельник утром Марли достала из кармана свое неотразимое оружие для обретения друзей и подошла к однокласснице, чей шкафчик соседствовал с ее. Марли уже слышала, что девушку зовут Джейд.

– Привет, ― сказала ей Марли и протянула пластинку в серебристой обертке: ― Хочешь жвачку?

Джейд вскинула на нее карие глаза:

– Надеюсь, не Wrigley?

– Если б мне хотелось пожевать цемента, отковыряла б с тротуара, ― усмехнулась Марли. ― Это Extra.

Джейд взяла резинку.

– Мятная?

– А разве есть другие?

Джейд сунула пластинку в рот и стала наносить на губы блеск, глядясь в маленькое зеркальце на дверце шкафчика.

– Хотя, знаешь, что еще бывает хуже?

– Tic Tac, ― не задумываясь ответила Марли.

– Точно! Хуже не бывает. В пластике. Еще и оранжевые! Просто аут!

Зазвенел звонок, и Марли подхватила свою папку с математикой.

– Слушай, ты не знаешь, в какой бы клуб я могла тут записаться?

– Вступай в тот, что я только что основала, ― предложила Джейд, убирая темные кудрявые волосы в высокий хвост.

Марли надо было уже торопиться в класс, но вместо этого она продолжала стоять у так и не запертого шкафчика. Она задала вопрос и получила ответ ― проще простого. Как она провела первые три месяца в новой школе? Сперва высматривала Бэйлора, потом избегала его, затем искала взглядом его брата. Не хотела же она быть настолько недалекой, чтобы все поставить на одну лишь ставку!

Джейд была здесь, рядом, каждое утро. Ее ноготки всегда светились свежим неоновым оттенком, на губах был блеск с фруктовым ароматом. На верхней полке шкафчика у нее лежали хайлайтеры для век всевозможных цветов, а за ворот джемпера держались палевые солнцезащитные очки Chanel, хотя солнца в Меркьюри не наблюдалось вот уже не один месяц.

– Тебе понравится.

Марли нахмурилась.

– Это ведь не 4-Эйч[21]?

– Господи, конечно нет! ― рассмеялась Джейд. ― Давай встретимся сегодня после уроков в кладовой, мне нужно стырить себе стикеров.

Так Марли и сделалась вторым участником и вице-президентом меркьюрианского отделения FBLA ― «Будущих бизнес-лидеров Америки».

В конце учебного дня Джей и Марли заговорщицки встретились под одинокой голой лампочкой в большой кладовой в западном крыле школы, перешептываясь меж собой, хотя слышать их было все равно некому.

– Таким, как ты, надо возглавлять ученический совет, ― сказала, выслушав новую подругу, Марли. ― А почему именно FBLA? Мне всегда казалось, это для богатеньких деток.

– Так и есть. ― Свет от лампочки окружал голову Джейд сияющим нимбом. ― Дело как раз в деньгах.

Джейд объяснила, что отделение FBLA в Меркьюри получило в свое управление часть школьного бюджета, выделяемую на дискотеки, балы, парады и сопутствующие всему этому сборы пожертвований. Если у ее клуба все пойдет как надо, то Джейд сможет заявиться в конкурсе на получение гранта от штата на организацию своего салона красоты, который она мечтает открыть возле городской площади.

Джейд вечерами училась на курсах косметологии, ужинала прямо в своем компактном «Додже-Неон», а еще у нее был низкий, хрипловатый голос, способный убедить практически кого угодно исполнить то, что она велела.

– А как ты поняла, что хочешь открыть собственный салон? ― спросила Марли. ― Мне вот блузку-то по утрам с трудом удается выбрать!

Джейд сунула блок стикеров в задний карман.

– Я хочу иметь что-то свое, понимаешь? Чтобы там стояло мое имя. Моя мама, например, застряла, как в болоте, в несчастливом браке, потому что всеми деньгами у нас в доме распоряжается отец, а она растит детей. Она работает в его фирме, но он ей даже ничего не платит. И себе я такой жизни не хочу.

Марли кивнула. Рут раз за разом доказывала ей, что способность в любой момент взять и уехать так же четко характеризует женщину в маленьком городке типа Меркьюри, как и ее желание в нем остаться.

– Хотя мы только что с тобой познакомились, ― сказала Марли, ― я уверена, что у тебя все получится.

Джейд небрежно помахала в воздухе пачкой каталожных карточек, словно желая сказать этим: «Мы обе знаем, как тут мало шансов на успех».

– Да я серьезно! ― Марли нащупала в кармане двадцатидолларовую купюру, которую заработала, сидя в няньках, еще до отъезда из Огайо. ― Вот! Считай меня первым своим инвестором.

Джейд кинула карточки в сумку.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

Джейд занесла руку над купюрой.

– Но что мне с ней делать?

– Не знаю… ― Марли помолчала, раздумывая. ― Можешь разослать открытки, указав свои услуги и цены. А я тебе помогу.

Марли взяла с полки каталожную карточку и маркер. Затем нарисовала ножницы в виде пальмы с разросшейся верхушкой. А внизу подписала: «Жизнь ― это пляж. Не забудь сделать прическу!».

– Надо немножко доработать, ― сказала она. ― Но сама идея уже есть.

Улыбнувшись, Джейд взяла купюру, забрала карточку с рисунком.

– То есть ты только что мне предложила помочь запустить салон красоты?

– Да, ― кивнула Марли. ― Думаю, что так.

Джейд просияла.

– Начнем весной с pop-up-салона[22] перед выпускным.

Марли мысленно взмолилась, чтобы они с матерью продержались в Меркьюри хотя бы до той поры. У нее никогда, ни в одном городке, где они жили, не было возможности завести подругу вроде Джейд ― такую веселую, приветливую, кипящую жизнью.

– Уверена, к pop-up-салону можно привлечь и местные компании, ― предложила Марли. ― Тогда можно будет первых пять посетителей принять бесплатно.

– Ты ведь гуляешь с Бэйлором Джозефом? ― спросила ее Джейд, вручая стопку конвертов. ― Мик вечно скупает в городе всякую рухлядь. Может, тебе удастся убедить его что-то пожертвовать?

Марли даже в жар бросило.

– Мику Джозефу вообще пофиг, что я думаю.

– Это кто сказал? ― раздался голос от дверного проема, и девушки замерли.

Там стоял Уэйлон, возвращавшийся с борцовского поединка. Весь в поту, с болтающейся вокруг пояса влажной майкой. Джейд перевела взгляд с Марли на Уэйлона и обратно. Марли не успела опровергнуть слова подруги ― все вокруг считали, что она все еще девушка Бэйлора.

– Можно тебя на минутку? ― спросил у Марли Уэйлон.

– Я сейчас занята, ― ответила она. ― Это может подождать?

– Пожалуйста. ― Он перевел взгляд на Джейд.

Та обмахнулась ладошкой и кивнула.

Уэйлон отвел Марли в музыкальную подсобку за соседней дверью, где хранились нотные сборники, барабанные палочки, костюмы, синтезатор. Впрочем, ничего из этого они увидеть не могли, поскольку, когда дверь за ними с щелчком закрылась, ни один не стал зажигать свет.

– Это ты нарисовала для Джейд такую классную картинку? ― спросил Уэйлон.

– Да, так просто дурака валяли.

– Тебе следовало разбудить меня тогда, в пятницу, ― сказал Уэй, обнимая ее за талию. ― Я жалею, что не отвез тебя домой.

– Ты так сладко спал, ― произнесла Марли, чувствуя его губы у себя на шее. ― Я не решилась.

Уэйлон тихо хохотнул. Как же хорошо было ощущать его рядом!

– Придешь сегодня ужинать?

В потемках Марли не видела его лица. Она шагнула назад и тут же задела лопатками висевшую на стене укулеле.

– Нет. Бэйлор на меня реально зол.

Да и Элиза наверняка тоже на нее была сердита.

– Ты жалеешь? ― сухим голосом спросил Уэйлон, пальцами приглушая струны укулеле. ― О том, что мы сделали?

– Я… ― начала было Марли и осеклась. Она вдруг подумала: а как ее мать узнавала, что настал момент для перемены мест? И как она понимала, что пора где-то задержаться?

Уэйлон между тем напряженно ждал от нее ответа.

– Может, мне следовало бы в этом раскаяться, ― сказала Марли. ― Но я не жалею.

– Я тоже, ― прошептал Уэйлон.

Потом чмокнул ее в щеку и ушел, а Марли осталась стоять одна в темной подсобке, дивясь, как дошла до того, что целуется с обоими братьями или что готова встать и пойти по единому зову мужчины.

И все же как раз Уэйлон стремился дать огласку их отношениям, а она его удержала.

Для Марли он был значительнее любого секрета, что следовало от всех прятать, и притом именно она низвела Уэйлона до тайны. А что вообще хорошего, спрашивала она себя, в том, что они станут прятаться? И не прокляты ли они с Уэем лишь потому, что Бэйлор заметил ее первым? Но ведь это не погасило в ней желания. Как не смогло и удержать от того, чтобы во тьме забираться по шпалере к окну Уэйлона и нырять к нему в постель.

Рано или поздно их, конечно же, должны были засечь. Но они были так юны! К тому же стояла зима, ― а когда падает снег, то одну живую плоть неизменно влечет к другой.

Однажды декабрьской ночью они лежали в постели. От гирлянды, которую Мик протянул над окном, кожа у Марли вспыхивала красными и зелеными отсветами. Уэйлон, такой теплый и надежный, вытянулся подле нее, задумчиво водя пальцем по переливающемуся разноцветному узору на ее теле. Давая ей все, чем он обладал, и ничего не прося взамен.

– Скажи, ― заговорила Марли, пропуская пальцы сквозь волосы Уэйлона, ― а как так вышло, что у вас рифмуются имена?

– В смысле, Бэй, Уэй и Шэй?

Марли кивнула.

– Так это, чтобы рифмовалось с отцовским именем. Мик ― укороченное от МакКэй. Девичья фамилия его матери.

– Рифмовать имена Элиза придумала?

Уэйлон усмехнулся.

– Да вряд ли. Кажется, одного из нас она хотела назвать Теодором.

Казалось невероятным, что Элиза их до сих пор не обнаружила. С другой стороны, Марли начала подозревать, что миссис Джозеф уже привыкла намеренно игнорировать происходящее. На их семейных ужинах Марли не появлялась с тех пор, как порвала с Бэйлором. Она хотела позвонить Элизе и извиниться за свое отсутствие, но так и не собралась с духом. Что же касается Элизы, то один раз она уже к Марли приходила, и девушка сильно сомневалась, что та сделает это повторно.

На первом этаже большого дома открылась и захлопнулась входная дверь. Затем стали поскрипывать ступени лестницы, и Марли с Уэйлоном затаились. Потом послышалось, как закрылась еще одна дверь, и стало тихо.

– Марли, ― произнес Уэйлон, ― мне это не нравится.

Девушка похолодела.

– Что?

– То, что мы трусливо прячемся. Это нечестно по отношению к тебе. Приходи завтра на ужин, и мы всем всё расскажем.

– Но Бэйлор…

– Бэйлора я не боюсь.

Марли тоже нисколько не боялась Бэйлора. Она просто воспользовалась тем, как он тянет время, чтобы выйти наконец из созданного ею треугольника. С Бэйлором она порвала, но что она действительно потеряла ― так это некое иллюзорное содружество с Элизой. И теперь она нашла себе утешение с Уэйлоном. Как же отчаянно хотелось ей стать частью их семейной истории! Но быть частью чего-то означает также делить общие сложности. И нести общую ответственность.

– А чего ты боишься? ― спросила она.

– По правде? Что кровельщик из меня дерьмовый. И что я разочаровываю свою семью.

– То есть для тебя это главное? Больше всего на свете ты боишься их подвести?

Уэйлон не ответил.

– Ты вовсе не плохой кровельщик, Уэй, ― твердо сказала Марли. ― Это никак не может быть правдой.

Уэйлон пожал плечом.

– Но и неправдой не является. Бэйлор, например, рожден для рисковой работы. Он тащится от всего этого, а я нет. Никогда не понимал этой радости. Я умею это делать и делаю неплохо. Но я никогда не буду скакать по стропилам без страховки и карабкаться по шатким балкам чисто ради удовольствия.

– Так это осторожность. Разве это плохо?

– Мне там очень страшно, Мар! ― повысил голос Уэйлон, но тут же сбавил тон: ― Вот чего мне не могут простить. Всякий раз, как я лезу на крышу, меня охватывает страх.

– Уэй, мне кажется, это хорошо, что ты боишься.

– Да ничего подобного!

Но, как бы горячо ни возразил ей Уэйлон, Марли поняла, что в этом есть свой резон. Именно на его страх и полагались Джозефы. Им необходимо было, чтобы Уэйлон боялся, потому что остальным это внушало спокойствие и уверенность. Страх делал его рассудительным, твердым. Ответственным, как говорила Элиза. Боясь, что сам Мик не сумеет получать хорошие и гарантированные доходы за свой труд, Уэйлон согласился управлять семейным бизнесом. Боясь, что Бэйлор сочтет себя преданным, если брат заберет у него Марли, Уэйлон просил ее подождать. Вот только она не стала ждать. Она давила на него, пока у него не осталось сил сопротивляться, и теперь Уэйлон готов был перевернуть с ног на голову все то, на что так рассчитывала его семья, просто потому что хотел быть с Марли.

Именно она превратила Уэйлона в того, кем он изначально не являлся, и она всерьез опасалась, что для Джозефов это может иметь скверные последствия.

– Я не могу на это пойти, Уэйлон, ― сказала Марли. ― Это разрушит твои отношения с семьей.

– Не разрушит.

– Разрушит. Они ж не только на меня будут злиться, Уэйлон, но и на тебя тоже.

Марли не могла избавиться от растущего в ней дурного предчувствия. Ей подумалось, что она ведь сама губила Уэйлона – медленно, капля за каплей, с самого первого вечера на крыше напротив автокинотеатра. Она хоть раз за это время задумалась о его благополучии? Она обращалась с ним так же, как и его семья, и брала от него все что могла, потому что все до единого верили, что с осторожным Уэйлоном Джозефом все всегда будет в порядке.

Было бы лучше, если бы она просто самоустранилась ― так, как много раз уже делала прежде.

– Это я виновата, что мы так ускорили события, ― тихо сказала она. ― Это полностью моя ошибка.

Марли последний раз выскользнула из постели Уэйлона и оделась, как горячо он ни шептал ее имя, как ни умолял не уходить. Она побежала домой по темным улицам, как будто кто-то за ней гнался, хотя никого за спиной не было.

Влетев в квартиру, Марли выкрикнула в темноту:

– Мам! Нам пора переезжать! ― Хотя Рут в ту ночь не было дома.

Она бухнулась в кровать и вскоре провалилась в сон. Было холодно, и утром Марли проспала, не услышав будильник. Она прогуляла школу, затем пропустила и следующий учебный день.

После уроков у нее на пороге нарисовалась Джейд.

– Ты не явилась на совещание по поводу салона на выпускных, ― сказала она, решительно направившись на кухню, где Марли только-только достала из микроволновки пакет с пышущим жаром попкорном. ― Необходимо обновить данные о наших средствах, к тому же ты обещала мне помочь с устройством моего pop-up салона.

– Послушай, Джейд, ― покачала головой Марли. ― Тебе будет лучше без меня.

– Эй! ― вскинулась подруга и, вырвав у нее из рук попкорн, кинула пакет на стол. ― Я тебе не парень, которого ты можешь просто послать на фиг!

Вот она ― цена самоустранения. Последствия, которых Марли с Рут никогда не наблюдали, поскольку нигде надолго не задерживались. А здесь это случилось, Марли не оправдала ожиданий. И ей не хотелось быть человеком, который лишь разбрасывается словами.

Хриплым голосом Марли извинилась перед подругой и тут же разразилась слезами, выплескивая ей все свои беды. Бэйлор, Уэйлон, Элиза ― и далее по кругу. Джейд пробыла с ней рядом, пока не вернулась с работы Рут. Когда Джейд ушла, Марли легла на диван, и Рут пристроила голову дочери себе на колени.

– Лапочка моя, ― утешающим голосом сказала мать, ― я тебя такой еще не видела. Тебе нездоровится? Слушай, а когда последний раз у тебя были месячные?

По панике в глазах у Марли стало ясно, что она не может этого припомнить.

Сходив в аптеку за одноразовым тестом, Марли использовала его, потом швырнула в мусорное ведро и, поглядев на мать, сообщила, что беременна.

Глава 8

Что в новом городке случайно забеременеть, что в старом ― нет никакой особой разницы, рассудила Марли. Везде говорят одно и то же: «Эта девица сама хороша, что залетела». Как будто, каким-то чудом, это случилось без участия мужчины! Рут была с этим достаточно знакома, поскольку и сама восемнадцать лет назад через подобное прошла. Вот почему Марли так боялась вклиниваться в жизнь таких людей, как Уэйлон, ― потому что когда-то уже сделала такое с матерью.

Рут снова сидела рядом с дочерью на старом разложенном диване, укрывшись вдвоем тяжелым теплым одеялом. Марли сейчас не могла даже объяснить себе, почему совсем недавно ей так хотелось покинуть это мирное и безопасное пространство. Здесь в холодильнике ждала еда, а рядом была любящая мама. И в этот момент Марли могла бы поклясться, что ей не нужно внимания ни от одного в мире мужчины ― тем более от старших братьев Джозефов.

Да она ведь никогда на самом деле за этим вниманием и не гонялась, так ведь? Ей хотелось постоянства, стабильности. Хотелось довести свою историю до конца.

– Ну что… ― начала Рут, сцепляя руки в замок.

Марли снова заплакала.

– Давай обо всем по порядку, ― спокойно продолжила мать. ― Во-первых, ребенок ― вовсе не повод мучиться стыдом. Запомни это.

Марли кивнула.

– Второе… ― От телеэкрана лицо у Рут отливало синевой, отчего она выглядела измученной заботами и намного старше своих тридцати шести. ― Лучшее, на что можно рассчитывать в таком городе, как Меркьюри, это на снисхождение. Когда у замужней женщины рождаются дети ― это праздник. Это предрожденчики, кассероли, воздушные шарики. Если же ты не замужем ― это, считай, обвинительный вердикт. История в назидание прочим. ― Рут помолчала. ― Это неправильно и несправедливо, но это так. А потому ты должна найти какой-то свой центр равновесия, собственную точку опоры и крепко за нее ухватиться.

Марли даже не представляла, как ей найти какой-то постоянный якорь в жизни, при том что все внутри нее сейчас было в движении. Она покачала головой, увидев жизнь своей матери в новом, доселе незнакомом свете.

– Я не такая сильная, как ты.

– Ты тоже сможешь быть сильной, ― уверила ее Рут. ― Но для начала скажи-ка мне… Как ты представляешь свою жизнь в ближайшие пять лет? Или лучше десять? Что ты видишь для себя?

Марли задумалась. Этим вопросом, должно быть, задавалась и Рут, когда ей было восемнадцать и она обнаружила беременность. Взвешивала имеющиеся опции. Марли тогда была лишь возможностью, зыбкой надеждой. Чем-то едва существующим, скорее похожим на дуновение ветерка.

Сейчас, в этой крохотной квартире, будущее Марли накатило на нее внезапно и стремительно.

– Ох, если бы я знала.

– А ты попытайся, ― настойчиво сказала Рут.

У Марли имелись, по крайней мере, кое-какие замыслы. Она любила изобразительное искусство, и ее привлекала реклама. Как и Джейд, Марли хотела создать что-то свое. Но вообразить себя в двадцать семь лет казалось совершенно невыполнимым. Тот человек, та версия Марли, которой она, возможно, станет, виделась лишь следом на песке вдоль прибоя, отпечатком, что вот-вот смоется волной. И все же одна истина для нее останется неизменной.

– Ну так что? ― спросила Рут.

– Да, нечто дурацкое, ― отмахнулась Марли.

– Уверена, что это не так, ― взяла ее за руку мать.

– Я хочу очень любить кого-то, ― заговорила Марли. ― Я знаю, что этого для жизни недостаточно. Но именно это я вижу впереди. Быть может, это мужчина, а может ― ребенок. Не знаю…

– А может быть ― ты сама, ― тихо добавила Рут.

Некоторое время они просидели в молчании. За окном квартиры кружились белые хлопья, и с улицы слышался скрежет снегоуборщика, катающегося по дороге.

– А что было, когда ты сообщила моему отцу, что беременна? ― спросила Марли.

Они никогда не обсуждали это раньше, и Марли теперь жалела, что так долго ждала. Сейчас она остро чувствовала, как быстро ускользает от нее то драгоценное время, когда она была лишь дочерью.

– Он сказал, что никакой любви ко мне не испытывает, ― ответила Рут, ― и что свое будущее он представлял без нас с тобою.

У Марли защемило в груди.

– Тебя это, наверное, подкосило.

– Да, ― кивнула Рут. ― Но это заставило меня понять, что с этим человеком я точно не хочу провести всю оставшуюся жизнь. А вот с тобой ― хочу.

Марли уже знала, что все существование Рут было посвящено тому, чтобы воплотить эти слова в жизнь.

– Ты не обязана ничего сообщать Уэйлону, пока не будешь к этому готова, ― продолжала мать. ― Или он может вообще об этом никогда не узнать. Ты можешь сама вырастить свое дитя, если захочешь. И ничего в этом страшного нет. Это в первую очередь твой собственный выбор.

Марли спрятала голову под подушку. Рут положила ладонь ей на поясницу.

– Еще минуточку. Какое-то время я буду для тебя не столько матерью, сколько медсестрой. Договорились?

Марли не шевельнулась.

– Если ты не хочешь оставлять беременность, мы можем попытаться найти хорошую клинику. Ехать придется далеко, поскольку, как мне известно, в радиусе двухсот миль никто эту процедуру безопасно не сделает. Так что если мы решим отправиться в дальний путь, то сделать это следует как можно скорее. Хорошо?

Марли под подушкой кивнула.

– Если тебе нужно больше времени на решение, ― продолжала Рут, ― то поблизости полно агентств по усыновлению и людей, которые вырастят твое дитя как собственное. И в этом тоже нет ничего постыдного.

Марли даже не находила слов, чтоб описать всю силу духа своей матери. Когда Рут была молода и точно так же нуждалась в помощи, у нее не было такой нежной заботливой мамы, какой впоследствии стала она. Рут все для себя сделала сама и продолжала делать до сих пор.

– И кое-что еще, ― услышала она приглушенный подушкой, но твердый голос Рут, ― завтра ты обязательно вернешься в школу.

Марли подчинилась. На следующее утро она украдкой пробиралась по школьным коридорам. Уэйлон рыскал глазами с одной стороны школы, Бэйлор ― с другой. Сгорбившись за партой, она просидела весь английский, затем ― урок машинописи. Потом была «Финансовая грамотность», где настала ее очередь представлять отчет о доходах и убытках. Перерыв на ланч она переждала в рекреации возле уборной. В спортзале на кикболе пристроилась в самом конце очереди для так называемого выхода к бите. Едва закончились уроки, Марли запорхнула в подсобку, где Джейд цветными маркерами размечала объявления в газете. Схватив подругу за руку, Марли потащила ее в соседнюю дверь, в кладовку музыкантов и хористов, и плотно закрыла дверь.

– У меня две новости, ― сказала она, не включая в помещении свет. ― Первая: у меня в сумке есть все необходимое для сбора средств на выпускной. Я в деле. Давай составлять проект твоего pop-up салона.

– А вторая?

– Я беременна.

– Ф-фигасе! ― аж присвистнула Джейд. ― От Бэйлора?

– От Уэйлона.

Даже в потемках было видно, как у подруги изумленно выпучились глаза.

– Вот же черт… А Уэйлон в курсе?

– Нет, ― покачала головой Марли.

– И как ты себя чувствуешь?

– И глупо, и страшно.

Мгновение помолчали. Потом Джейд взяла ее за руку, переплела их пальцы.

– Хочешь оставить? ― прошептала она.

Марли хотелось сейчас сбежать, оставив позади лишь свою телесную оболочку.

– Если бы и не хотела ― куда бы я здесь с этим пошла?

– Не знаю, ― упавшим голосом сказала Джейд.

Вместе они опустились у стены на пол.

– Знаешь что? ― заговорила Джейд. ― То же самое случилось когда-то с двумя моими тетушками и с тремя двоюродными сестрами. Люди поначалу будут исходить на говно, а потом позабудут. Тебе просто надо это пережить.

– А они тоже встречались с двумя братьями, которые постоянно грызлись?

Джейд подумала немного.

– Вот уж не знаю.

Марли легонько стукнулась головой о стену.

– Уехать бы из этого города и никогда не возвращаться!

– О господи… ― Джейд глубоко вдохнула. ― Еще и Элиза!

– Она вообще меня убьет!

– Не говори так, Марли! ― стукнулась ей плечом в плечо Джейд. ― Ты ведь знаешь, что ты больше не одна. Помнишь? У тебя есть я.

И тут над ними послышался кашель. Подруги замерли, и Джейд быстро включила свет. В комнате никого не было. Вдвоем они поглядели на отдушину под потолком, которая соединялась с вентиляцией в соседней подсобке.

– Вот блин! ― ругнулась Джейд.

Кто-то в подсобке слышал весь их разговор!

– Постой-ка! ― поглядела на подругу Марли. ― Тебе слышно было наш разговор, когда мы с Уэйлоном уединились тут пару недель назад?

Джейд кивнула.

– Почему ж ты ничего мне не сказала?!

– Потому что это частное дело, ― горячим шепотом ответила Джейд.

Однако это частное дело недолго оставалось конфиденциальным. В маленьких городках подобная информация распространяется подобно эпидемии. Уже к концу следующего дня все в городе ― включая Элизу Джозеф ― успели прослышать, что Марли обрюхатил один из отпрысков Джозефов, Уэйлон.

У Марли хватило ума, чтобы на следующий день, когда мать уехала на работу, остаться дома и прогулять школу. Заняла она себя рекламной почтовой рассылкой к предстоящему в конце мая pop-up-салону красоты. Они с Джейд уже подготовили стопку флаеров идеального размера, чтобы проскальзывали сквозь щель в шкафчики девушек, а также конверты из кремовой бумаги с вытесненной буквой J, которые следовать отправить по почте матерям выпускниц. Марли нравилось, как скромно они смотрелись: четкие, без вычурности, линии, обещание чего-то очень хорошего и добротного. Ей требовалось чем-то занять руки, пока она пыталась набраться храбрости и прийти наконец к дому Джозефов.

Вообще-то, она собиралась встретиться с Уэйлоном раньше, чем до него дойдет новость. Но в тот вечер, когда Марли планировала снова забраться к нему в окно, она в семь тридцать крепко уснула, положив голову матери на колени.

Теперь же, когда Марли наконец оказалась у них на крыльце, ей даже не потребовалось звонить: из гостиной донеслись дикие крики, и девушка ворвалась внутрь. Двое братьев, мертвой хваткой вцепившись друг в друга, вылетели перед ней в прихожую и рухнули на пол у подножья лестницы. Обувь, обычно аккуратно, длинным рядком расставленная на ковре возле входной двери, теперь разлетелась по всей прихожей. Локоть Уэйлона был испачкан белой пылью, поскольку он пробил дыру в гипсокартонной перегородке. Заметив Марли, оба брата от неожиданности замерли и вылупились на нее, и всякое чувство вины и стыда, сидевшие в душе у Марли тяжким грузом, мигом улетучились. Это не она натворила дел ― это сделали Бэй и Уэй.

Элизы видно не было, а потому Марли на этот раз сама ― уверенно и с достоинством ― вмешалась в драку братьев.

– А ну-ка, поднимитесь! ― велела она.

Те встали, конфузливо поглядывая на девушку.

– Марли, ― сказал наконец Уэйлон. ― Могу я поговорить с тобой наедине?

– Наедине?! Нет, вы слыхали?! ― тут же завопил Бэйлор, ни к кому конкретно не обращаясь. Вид у него был, как только что с поля боя ― со всклокоченными волосами и пунцовыми полосами на щеках. ― Уэйлон, да ты отродясь ничего не получал такого, что сперва не было бы моим!

– Прекрати, Бэйлор! ― прикрикнула на него Марли. ― Я никогда твоей не была.

Она вернулась к двери и приоткрыла створку:

– Уэйлон, я хочу с тобой немного прокатиться.

Кивнув, Уэйлон нашарил в кармане ключи, и вдвоем они вышли из дома.

В молчании они направились к самой окраине Меркьюри. Под колесами хлюпала снежная каша. На большинстве домов, что они проезжали мимо, с водосточных желобов свисали по краям сосульки. На дорогах, казалось, не было никого ― было слишком холодно, чтобы куда-то ездить. В какой-то момент машина пошла юзом. Сбавив газ, Уэйлон медленно и осторожно поехал дальше, пока они наконец не очутились на стоянке возле старого кладбища, где все, собственно, и началось. Или это началось немного раньше, когда Уэйлон поглядел на Марли над ободком стакана за семейным ужином? Или еще раньше ― когда Уэйлон смотрел, как она удаляется с бейсбольного поля к фургону брата? Они даже не замечали, как между ними медленно воцаряются доверие и преданность, грозившие сорвать все то, что Уэй уже пообещал своей семье.

Уэйлон оставил двигатель включенным.

Выскочив из машины, Марли поспешила сквозь метель к знакомому каменному зданию с лестницей сбоку. Быстро забралась по ней и вскоре уже лежала на спине, как снежный ангел, подсунув руки под голову и глядя в небо.

Недолго думая, Уэйлон последовал за ней. Он улегся рядом с Марли, стараясь не задеть ее руки.

– Так это правда?

– Правда.

Марли не понимала, отчего вдруг расплакалась. Это не был страх или стыд. Это скорее шло от безысходного отчаяния. Прежде ей всегда нравилось, что ее жизнь являет для окружающих большую загадку. А теперь Марли и дня не смогла удержать при себе свой секрет, он стал известен всем и каждому.

Уэй протянул к ней руку:

– Можно?

Марли кивнула, и он помог ей сесть. Затем смахнул снег с ее спины и устроился сзади, расставив ноги по бокам от Марли и прижав ее спиной к своей груди. Дыша с ним в такт, девушка устремила взгляд в даль, где небо за кладбищем уже сделалось белым.

«Спокойней, спокойней…»

– Марли, ― Уэйлон уткнулся подбородком ей в плечо, задавая тот же вопрос, что и с самого начала: ― Что ты хочешь?

– Я его оставлю, ― сказала она, особо не задумываясь над этими словами, даже не сознавая, что впервые признает это как факт.

Вплоть до этого момента она не знала, любит она Уэйлона или нет. У нее было такое чувство, будто она падает на него откуда-то с неба, тщетно пытаясь остановиться. Понимая, что все с самого начала пошло не так. Она любила Уэйлона не потому, что он был надежным или внимательным, или сильным. Марли любила его за то, какие вопросы он ей задавал и как слушал от нее ответы ― в точности, как ее мать.

Она могла бы сейчас сделать какие-то громкие заявления. Сказать, к примеру, что в свои восемнадцать собирается сама растить дитя и что вовсе не пытается загнать Уэйлона в брачную ловушку. То есть все то, что когда-то сказала мать Марли тому мужчине, что заделал ей ребенка и исчез. Но сейчас, сидя на заснеженной крыше, Марли была не в силах о чем-то заявлять. Она не могла даже сказать, что будет, а чего не будет делать. Она не видела ничего дальше края этого старого кладбища, где заметало снегом указатель на парковку автокинотеатра.

Некоторое время Уэй молчал, наблюдая проявляющиеся на небе звезды.

– Мне нужно услышать, что ты сам об этом думаешь, ― тихо произнесла Марли.

Уэйлон развернул ее к себе, оказавшись к ней вплотную ― с ясным сияющим взглядом и мокрым от слез лицом.

– Марли, у меня такое чувство, будто бы я в лотерее урвал офигенный куш. Клянусь богом, еще полгода назад я считал, что ты останешься с Бэйлором, потому что он первым к тебе подошел.

– Почему тогда ты сейчас плачешь?

– Потому что я не хочу, чтобы ты думала, будто влипла со мной. Потому что я не хочу, чтобы твоя жизнь сложилась именно так лишь оттого, что мы сделали. Потому что в последний раз, когда я тебя видел, ты мне сказала, что больше не хочешь со мной быть.

– Я никогда не говорила, что не хочу быть с тобой, ― возразила Марли. Она коснулась его щеки в том месте, где еще краснела кожа после драки. ― И я вовсе не чувствую, будто куда-то влипла. Мне просто очень страшно.

Причем страх ей внушал вовсе не Уэйлон и даже не будущий ребенок. Она боялась вновь очутиться в замысловатом лабиринте семейства Джозеф, где на каждом повороте маячил Мик, а в конце каждого тупика ждала Элиза.

– Марли, ― взял он ее за руку, ― хочешь, мы поженимся?

Марли рассмеялась, сочтя его вопрос забавным. Как говаривала ее мать, брак никогда не является решением вопроса.

– А ты?

– Ну разумеется, хочу! ― ответил Уэй, как будто это было совершенно очевидно, как будто они не были знакомы всего каких-то полгода. ― Ты единственный в этом городе человек, который интересовался, чего я хочу, и действительно ко мне прислушивался. Когда я думаю о своем будущем, я представляю лишь тебя. И мне не важно, останусь я стелить здесь крыши или куда-нибудь уеду. Мы можем уехать куда угодно. И заниматься тем, что ты сама захочешь.

– Уэй, ― с укором сказала Марли, ― я не могу выйти за человека, который до сих пор разбирается со своим братом на кулаках.

– Сегодня был последний раз. Обещаю.

Мечтать о таком будущем было приятно. Это успокаивало, как курильщика – медленно тающая сигарета.

– А где мы будем жить? ― спросила Марли. ― И откуда возьмем деньги?

– Я буду работать кровельщиком. А жить мы сможем у тебя или же у меня, пока не сможем позволить себе собственный дом.

– Я не смогу жить под одной крышей с Бэйлором.

Эти слова заставили Уэйлона на мгновение задуматься, как будто он впервые по-настоящему представил себя в роли мужа, а не брата. И вновь его преданность семейству Джозеф треснула прямо посередине.

– Понимаю, ― кивнул он.

У Марли же возник к нему еще вопрос.

– Как думаешь, ты уже готов стать отцом?

Такое им не было надобности обсуждать ― за них это было кому сделать! Они оба были еще совсем молодыми, неискушенными, и, по мнению большинства окружающих, их ждала неудача.

Встав на ноги, Уэйлон поднял за руки Марли и привлек к себе.

– Не важно, готов я или нет. Это ведь уже случилось, верно? И лучше я буду делать то, к чему не готов, нежели тратить свою жизнь в ожидании благоприятных обстоятельств. Вспомни свою мать ― ей крайне нелегко пришлось, пока она тебя растила.

Марли понимала, как он старательно склоняет ее к совместной жизни. Сколько смысла он вкладывал в каждое слово! В этом был особенный конек Уэйлона ― рисовать прекрасные картины. Превращать благое будущее в осязаемую реальность, в нечто такое, что Марли могла бы пощупать. Уэйлон как-то обмолвился, что Бэйлору по душе большой риск при работе на крыше. Но теперь Марли понимала, что Уэйлон закусил свою наживку. Он уже распробовал, каково это ― забрать то, что у кого-то есть, и сделать это лучше. Если Уэйлон станет пускать в ход свои мечтательные глаза и искреннее красноречие с потенциальными заказчиками, то можно не сомневаться: все население к северу от реки Монангахила захочет иметь сделанную Джозефами кровлю.

– Ты был прав, ― сказала она. ― Ты умеешь ладить с людьми.

– Это означает «да»?

– Да.

– Я люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя!

И в тот день Марли по-настоящему ответила ему взаимностью.

Глава 9

Отвезя Марли, Уэйлон поехал домой с опущенными стеклами, не обращая внимания, как по лицу то и дело проскальзывают снежные хлопья. Он никогда еще не был настолько горд собой. Впервые он глядел на дальнейшую жизнь без содрогания. До приезда Марли в Меркьюри он и не сознавал, что, сколько себя помнил, с ужасом представлял свое будущее. Теперь же все складывалось само как по заказу: он женится на своей первой любви, у него появится ребенок, и он станет кровельщиком. Если в прошлом он и грезил о чем-то ином, то уже не мог это внятно припомнить.

Слегка подбуксовывая, Уэйлон припарковался на заледенелой площадке позади дома. Будучи тайным исследователем каждого из Джозефов, Уэй хорошо знал, что, когда Бэйлор не в духе, он греет себе в большой кружке консервированный суп Campbell и уходит с ним в гараж, где пытается вернуть к жизни свой потрепанный канареечно-желтый «Камаро».

Бэй, как и следовало ожидать, ковырялся в моторе ― громко подпевая под Black Sabbath и сплевывая на цементный пол гаража.

Суп в кружке на верстаке явно уже остыл.

– Бэйлор, ― заговорил Уэйлон, ― мне необходимо с тобой поговорить.

Тот врубил стереомагнитофон погромче и демонстративно повернулся к брату спиной, скрываясь под капотом.

Уэйлон выключил музыку, и Бэйлор резко развернулся, в глазах вновь полыхнула ярость. Он отшвырнул в сторону гаечный ключ и сжал руку в кулак.

Вспомнив про свое обещание Марли, Уэйлон поднял раскрытые ладони, словно сдаваясь.

– Я хотел извиниться.

Бэйлор презрительно хмыкнул.

– Извиниться за что? Что выставил меня на посмешище? Или что постарался, чтобы я последним об этом узнал?

– За все. Я люблю ее, Бэй. ― Уэйлон выдавил слабую улыбку.

У Бэйлора лицо осталось неподвижным.

– Очень надеюсь, ты не такой дурак.

– Разве с моей стороны так глупо ― кого-то любить? И что она тоже меня любит?

Бэйлор с раздражением усмехнулся.

– Дело тут вовсе не в любви и не в Марли, ― глумливо округлил он губы, выговаривая ее имя. ― О чем ты вообще думал, втягивая кого-то во все вот это? ― широко обвел он стены вокруг, видимо, вкладывая в этот жест какой-то особый смысл. Уэй, во всяком случае, не понял, что бы это значило.

– Бэйлор, именно ты первым привел ее сюда.

– Мы оба с тобой знаем, что бывала она здесь не из-за меня.

У Уэйлона возникло чувство, будто он поскользнулся на застывшем льду и пытается изо всех сил удержаться за брата, при том что в гараже было совершенно сухо.

– Скажи, чего ты ждешь от меня, Бэйлор. Как между нами все исправить?

– Обещай, что это не вклинится в нашу работу, ― сказал Бэйлор, вытирая с ладоней машинное масло.

– Ну разумеется, не вклинится! ― Уэйлон по-прежнему не понимал, что именно так сильно тревожит Бэйлора. ― С чего вдруг?

– Просто пообещай.

Несколько секунд, заменяющих целую вечность споров, они глядели друг другу в глаза.

Вокруг них по шлакоблочным стенам гаража висели «сувениры» из детства: велосипеды, бейсбольные перчатки, пластиковые салазки, в которые когда-то братья помещались аж втроем. У старших не получалось жить в согласии, хотя оба одинаково примеряли на себя образ будущих мужчин и каждому хотелось скорее расстаться с обшарпанными напоминаниями их мальчишеских лет.

– Обещаю. ― Уэйлон протянул брату ладонь, однако Бэйлор ее не принял. Вместо этого вновь включил стерео и поднял с пола ключ. Впрочем, его поведение предельно ясно говорило о прощении, и Уэй, достаточно зная брата, удовольствовался и этим.

Внутри дома разливалось уютное тепло, аппетитно пахло запеченной индейкой. Зайдя на кухню, Уэйлон открыл дверцу духовки. Когда кто-либо из сыновей или муж не успевали к ужину, Элиза держала оставшуюся еду в прогретой духовке, пока не поедят все. Однако в этот вечер духовка оказалась холодной и пустой.

– Уэйлон, ― донесся до него голос Элизы из столовой, где она одна сидела в полутьме. ― Иди сядь сюда.

Он зашел в комнату и опустился на стул в противоположном конце стола. Мать восседала на своем месте, точно королевская особа. В комнате было довольно прохладно: Элиза открыла окно, и слышно было, как на улице завывал ветер. Как только Уэйлон сел, она встала и направилась к нему, плавно скользя вдоль стола своим тонким ведьминским силуэтом. Резко остановившись прямо перед сыном, Элиза влепила ему пощечину.

– Уэйлон, ― снова сказала она, но глаз матери Уэй по-прежнему не видел. ― Как ты думаешь, откуда все вот это появляется? ― Она покрутила указательным пальцем в воздухе. ― Этот дом. Эта одежда. Вообще, все, чем мы живем? ― Она выждала немного, хотя и не желала услышать ответ. ― Машина, на которой ты ездишь, ― не твоя. Ужин, что ждет тебя вечерами, ― не твой. Твоя кровать, твои книги, даже твои стрижки. Ты ни цента не способен за это заплатить. ― Теперь каждое ее слово сопровождалось ударом кулака по столу. ― Скажи-ка мне тогда, какую жизнь можешь ты предложить Марли?

– Она меня любит, мам, ― глупо отозвался Уэйлон.

– Ах, она тебя любит! Ты отнял у нее выбор, Уэйлон. И Марли его назад уже не получит. Ей ничего не остается, как только выйти за тебя. Неужто ты не понимаешь?

Уэйлон вдруг решил, что ему есть чем урезонить мать.

– Если что-то подобное произошло когда-то между тобой и папой, то могу обещать, что я не…

– Заткнись! ― резко оборвала его Элиза. ― Хочешь услышать про твоего отца? Так слушай. Мы с ним поженились за день до его отправления во Вьетнам. И в ту ночь он отказался со мной спать, потому как опасался, что если он там погибнет, то оставит меня одну и с животом. Так что сперва как следует подумай, прежде чем критиковать поступки своего отца вместо своих собственных.

Такой образ отца был для Уэйлона неожиданным. И он невольно задумался: как быстро прежний Мик успел так упасть в глазах Элизы? При том, что и сам он теперь стремительно терял репутацию.

У Уэйлона никогда прежде не было стычек с Элизой. Свой гнев она обычно берегла для Бэйлора, поблажки доставались Шэю, а материнской гордостью неизменно пользовался Уэй. И теперь ― точно так же, как недавно в гараже, ― у него возникло ощущение, будто он поскользнулся и теряет равновесие. Кто же он, если не сын, которым гордится мать?

– Мам, ― тихо произнес Уэйлон, ― прости.

– Чего уж теперь просить прощения. Сделай все, что в твоих силах, чтобы эта девушка была счастлива. Ты меня слышишь?

– Да.

– Хорошо.

На этом Элиза вышла из столовой и поднялась по крутой лестнице, направляясь в спальню, которую она делила с мужем и в которой, насколько мог припомнить Уэйлон, стояли две отдельные кровати. Однажды он услышал, как мать говорила по телефону своей сестре, сколь безжалостна жизнь к двоим, так любящим друг друга. Он тогда решил, что Элиза имеет в виду постоянный риск высотных работ и то, что в период засухи заказов вечно нет из-за отсутствия протечек, а в пору дождей вызовов наваливается столько, что везде и не поспеть. Семья их жила не от зарплаты до зарплаты, а получая время от времени некую сумму, которую родители сперва делили пополам, затем на четыре, чтобы растянуть на дольше, потом уже на восемь. И ахали при виде столь мизерного остатка.

Элиза никогда не считала, будто у них с мужем не хватает денег. Не хватало любви. Привязанности. Доверия. Но Уэйлон ничего этого еще не понимал, хотя уже давно решил для себя, что его жизнь сложится совсем иначе.

Глава 10

За несколько недель до свадьбы атмосфера в большом доме на Холлоу-стрит сделалась невыносимо напряженной. Элиза не разговаривала с Уэйлоном с тех пор, как устроила ему выволочку в полутьме столовой. Бэйлор по ночам стал где-то пропадать. Крошка Шэй требовал от всех объяснить, что происходит, но ответа ни от кого не получал. Даже Мик, который однажды в шутку заиграл на пианино свадебный марш, резко оборвал музыку под свирепым взглядом Элизы, грозящим разделать его пополам.

Она объявила, что родня Джозефов из Питтсбурга, которую Уэйлон почти не видел в своей жизни, на церемонию приглашена не будет. Придут разве что Энн с мужем, а также Джейд и Рут. Все пройдет скромно и минималистично. Не будет ни мальчика, подносящего кольца, ни девочки с букетом ― а будет лишь пара одинаковых колец с гравировкой, которые Мик получил в качестве платы за кровлю над ювелирной лавкой. Члены дома уже готовились к новой жизни, теперь включающей и Марли (в частности, ее присутствие на рождественской службе, когда придется потесниться на скамье семейства Джозеф), хотя с того дня, как она застала Уэйлона с Бэйлором тузящими друг друга в прихожей, ее нога ни разу не ступала в этот дом.

Элиза взяла себе за правило приносить к квартире Марли куриный суп с домашним хлебом. Все это она оставляла возле двери в холле, не удосуживась даже позвонить. Застукал ее за этим Уэй, подсмотрев в дверной глазок. Сгорбившись, как можно ниже опустив корзинку с едой, Элиза опасливо поставила подношение на придверный коврик и быстренько исчезла. Уэйлон еще ни разу не видел, чтобы его мать пыталась быть настолько незаметной. Сей благодушный акт она проделывала без малейшего намека на любовь, и это оставляло после себя ледяной озноб.

Уэйлон не представлял, что надо теперь сделать, чтобы Марли стала членом семейства Джозеф. Элиза больше не приглашала девушку к своему столу после того, как та перестала приходить, и сам Уэй теперь предпочитал ужинать у Рут.

За пару недель до свадьбы они с Марли отпраздновали свой выпускной. Пышное, из воздушной тафты, платье принцессы скрывало ее талию. Джейд с подводкой в стиле «кошачий глаз» и браслетами выбрали королевой бала и короновали под грянувшую из динамиков песню Heavy D[23] «Теперь, когда мы встретили любовь». После всех затрат у их отделения FBLA в школьном фонде осталось достаточно денег, чтобы нанять на вечер фотографа. Марли с Уэйлоном с томными сияющими глазами улыбались на камеру, и на снимке казалось, будто их пара переживает сладкие муки первой любви, а не готовится к свадьбе, брачной жизни и рождению ребенка. Эту фотографию Уэйлон хранил потом в бумажнике как доказательство того, какими жизнерадостными и счастливыми они остались с Марли после всех перипетий. Тогда он и представить себе не мог, что настанет время, когда этот снимок станет напоминанием о том счастье, которое у них было до всего, что последовало в дальнейшем.

Утром перед церемонией венчания Джейд убрала волосы Марли в длинную свободную косу, вплетя в нее белую гипсофилу. Джейд, как и мечтала, сумела урвать возле городской площади магазин со стеклянной витриной, сдающийся за треть цены после крупной протечки. Уэйлон предложил свою помощь в расчистке и ремонте, особенно после того как Элиза стала отказываться от какого-либо его участия в делах семьи. Он убрал весь мусор из помещения, обшил его свежим гипсокартоном и установил новенькое кресло, которое крутилось и педалью поднималось-опускалось. Прямо на их глазах мечты воплощались в реальность, которую можно было увидеть и пощупать пальцами.

Поженились Уэйлон с Марли в пресвитерианской церкви на следующий день после официального окончания старшей школы. Во время службы поливал дождь, и крупные капли стучали по крыше у них над головами. Звук был глухим и каким-то отдаленным, как будто бы под самой крышей имелась неприметная, никому не известная полость.

На быстрой церемонии было мало счастливых улыбок ― если не считать самих брачующихся, ― и еще меньше радостных речей. Не предполагалось ни первого танца, ни запихивания друг другу в рот шоколадного торта (который Рут испекла из готовой магазинной смеси). Бэйлор щеголял в своих лучших брюках и спортивных носках. Шэй держал кольца. А Мик, после того как молодоженам разрешили наконец поцеловаться, от души оторвался на церковном органе, грянув свадебный марш.

Поначалу пастор Холлис объявил, что венчать молодоженов будет в подклете церкви. К алтарю, мол, по традиции не ведут беременных невест. Уэйлону было совершенно все равно, где жениться. Однако Элиза, услышав эту новость, расхохоталась. Уэйлон в жизни не слышал, чтобы мать так громко и заливисто смеялась. Она так покатилась со смеху, что, пятясь, натолкнулась на вешалку в кабинете пастора Холлиса.

– Скорее ад замерзнет, ― сказала она, ― чем мой сын будет венчаться в подклете.

После этого Холлис счел за лучшее согласиться с мнением миссис Джозеф. Она не прослезилась, когда Уэйлона и Марли объявили мужем и женой, не стала бросать крупу и монеты, когда молодые выходили из церкви, не привязала жестяных банок к дверце багажника их машины. Подарком от нее был ― помимо настоятельного требования, чтобы их венчали у алтаря, ― маленький мясной рулет, бережно завернутый в фольгу и оставленный между передними сиденьями.

В то первое лето своей женатой жизни Уэйлон был счастлив как никогда. С самого рассвета он трудился с отцом и старшим братом на крыше овчинной фабрики, отправляясь туда еще до того, как просыпались селения в долине реки, когда сталелитейные заводы только начинали свою работу, когда земля была влажной и лоснилась от росы, а пустая автострада тянулась перед ними, точно королевская ковровая дорожка. В те летние дни мужчины-Джозефы составляли собой этакую триединую сущность: Мик ― огненный солнечный шар, Бэйлор ― его пронизывающие лучи и Уэйлон ― его тепло. Работали они в касках и солнцезащитных очках-«авиаторах», в ободранных на коленках джинсах и в доверху зашнурованных рабочих ботинках. С высоты они глядели на заводы, где производили куриный жир и перерабатывали уголь, где изготовляли текстиль, плавили железо и создавали прочее всевозможное добро, за счет которого бурлила жизнь страны. А иногда им могло даже посчастливиться увидеть с верхотуры крыши то место, где у Питтсбурга соединялись три реки.[24] Они могли наблюдать вздымающееся из-за горизонта светило и лицезреть, как им казалось, биение большого ноздреватого сердца всего огромного мира.

Уэйлон всегда, когда работал, пристегивался страховочным тросом, а двое других его этим дразнили. Бэйлор называл девчонкой, а Мик вслух удивлялся, как этот жалкий трусишка может быть его сыном. Притом никто не отпускал шуток насчет того, что Уэй зачал дитя до брака.

В день завершения их самой большой работы за сезон Уэйлон надеялся, что отец с братом станут свидетелями того, что предрекала Марли в тот день, когда он сделал ей предложение. Когда Уэй чего-то хотел ― когда он верил во что-то и долго вынашивал образ желаемого, ― его словно охватывала деятельная лихорадка. Он чувствовал: хозяин овчинной фабрики ему симпатизирует. Того привели в восхищение визитки с дизайном Марли, и когда пришло время расчетов, Уэйлон вместо обычной вексельной расписки, выдаваемой Мику, предложил хозяину квитанцию, отпечатанную на красивом фирменном бланке. Мик всегда составлял акты о сдаче работы от руки, как курица лапой ― что, конечно, придавало им свое очарование. Но, как рассудил Уэй, всякое очарование хорошо в небольших дозах.

Мик аж потемнел лицом, увидев, что хозяин фабрики выдает чек не ему, а Уэйлону. Когда они шли от дверей фабрики к фургону, Мик вырвал из рук сына чек и крепко сжал пальцами его локоть:

– Называйся кем хочешь и втюхивай что хочешь ― но деньгами распоряжаться буду я.

Все лето Уэйлон усердно работал, стараясь держаться как взрослый, ― и теперь отец вновь заставил его почувствовать себя мальчишкой! Мик как будто бы и не заметил, что Уэйлон купил новый вентиляционный выход на крышу от стояка, что добавило в счет несколько сотен долларов. «Ведь это же на всеобщее наше благо, ― убеждал себя Уэй, пытаясь унять возмущение. ― Что хорошо для бизнеса, то хорошо для всех Джозефов».

О чем мечтал Уэйлон – так это о настоящей рабочей династии. Чтобы все промышленные здания в округе, насколько хватало глаз, от солнца, ветра и дождя защищали просмоленные и прорезиненные Джозефами кровли. Это, по его убеждению, было наилучшим способом сдержать взятое Элизой обещание сделать Марли счастливой.

Мужчины семьи Джозефов не всегда хорошо ладили между собой. И все же они могли положиться друг на друга, что бы ни случилось.

– Ясно тебе? ― сказал Мик, когда уже повез юношей в сторону дома. Настроение у него заметно просветлялось по мере того, как в зеркале заднего вида садилось солнце. ― «Джозеф и сыновья».

– Джозеф и сыновья, ― повторил Бэйлор, высунув в окошко руку с дымящейся сигаретой.

– Выбрось эту дрянь, ― велел Мик.

– Не выброшу, ― отозвался Бэйлор, и они принялись препираться, как делали, казалось, испокон веков.

Уэйлон рвал жилы от зари до зари, имея одно-единственное утешение: после заката он возвращался домой к Марли, которая дожидалась его в съемной квартире матери.

В дождливые дни Уэй занимался рекламными звонками с домашнего телефона Рут. Марли неизменно располагалась рядышком, пристроив ему на колени ступни. Ему нравилось ощущать ее рядом, но он терпеть не мог эти звонки. Уэйлону по душе было общаться с людьми лично, когда он мог по выражению лица заказчика сообразить, как лучше исполнить его пожелания. Ведь кровельщика нанимают не ради физического удовлетворения! Дело тут, скорее, в чувстве защищенности, в возможности позволить себе обновку или, быть может, в гордости от того, что заботишься о здании, принадлежавшем твоей семье на протяжении многих поколений. Все эти чувства Уэйлон способен был уловить только в личном общении. Это были мечты других людей, которые он мог воплотить в жизнь. «Скажите, что вам нужно», ― обычно говорил он, а затем внимательно слушал ответ.

Уэйлон знал, на что следует обращать внимание, потому что давно уже научился этому, исполняя желания матери. Когда она потребовала, чтобы он взял в свои руки семейный бизнес, в ее глазах юноша увидел лишь два слова: «Спаси меня!» Он так давно принес матери клятву верности, что теперь, разочаровав ее, не представлял, что делать. Чтобы сдержать данное Элизе обещание насчет Марли, ему приходилось изо дня в день поддерживать союз с отцом.

У Мика же для их профессии имелось единственное определение: работа для отребья.

– Люди готовы нам платить, чтобы мы за них сделали то, на что у них самих кишка тонка, ― говаривал он.

Уэйлон придумал идеальную схему ― вот только работала она исключительно при личном контакте. По телефону он не мог видеть, что больше пугало его клиентов ― то ли боязнь растратить деньги, то ли возможное обрушение кровли. К тому же и они не могли видеть его гладко выбритого лица, застегнутой на все пуговицы рубашки, чистых рук и аккуратных ногтей. Они не имели возможности оценить редкостную разноплановость Уэя: работяга, который мог в считанные минуты взобраться на крышу, и торговый представитель с белым воротничком. Молодой человек, вчерашний школьник, но уже женатый и с ребенком на подходе.

Но Уэйлон все равно упорно продолжал обзванивать окрестные фирмы, хотя большинство разговоров быстро обрывались короткими гудками. Глядя на Марли, он настолько преисполнялся любовью, что становилось трудно дышать. Сидя рядом с ним за кухонным столом, Марли выделяла маркером названия компаний в телефонной книге и подписывала конверты для рассылки на все предприятия в радиусе двух часов езды. Она с такой прытью переправляла письма на почту, что Уэйлон даже начинал задумываться, не пытается ли Марли таким образом искупить свое внезапное вторжение в его жизнь и те сложности, что вызвали в семействе Джозеф их отношения. А еще он знал, насколько ценила Марли свое место за их семейным столом ― потерянное исключительно из-за него.

Так что Уэйлон заставлял себя заниматься рекламным обзвоном не столько ради бизнеса Джозефов, сколько ради своей жены.

Рут зачастую работала в двойные смены, стараясь как можно быстрее расплатиться с ссудой на обучение в школе медсестер. И пока она отсутствовала, Марли размечала телефонную книгу. После того как Уэйлону удавалось сделать коммерческое предложение по телефону, она в течение недели посылала вслед письмо с предложением о бесплатной оценке стоимости кровельных работ. По воскресеньям они отправлялись, как выражалась Марли, «на рекогносцировку», объезжая ближайшие промышленные городки и выискивая здания, нуждающиеся в ремонте крыши.

Уэй все собирался сообщить родным, что Марли ему помогает, однако боялся, что их неодобрение омрачит радость этих воскресных дней, когда молодые супруги могли побыть вдвоем. Когда они были единым «мы». Как и в случае со старыми фильмами, что они когда-то смотрели с крыши возле кладбища, ценность этих поездок состояла в самой их тайне, в уединении от всех.

А в тяжелые и нескончаемые рабочие дни Уэйлон, вернувшись, скидывал свою грязную одежду кучкой в прихожей квартиры, затем оттирал и отмывал под душем целые слои смоляной черноты и асфальтовой пыли, после чего Марли наконец набирала ванну. Уэй залезал туда первым, она за ним, пристраиваясь к его груди спиной. И пока она вычищала ему оставшуюся грязь из-под ногтей, Уэйлон целовал ее в шею, в плечо, в мочку уха. В приливе желания Уэйлон обхватывал ее руками и, рыча ей в затылок, пытался добиться, а она смеялась:

– Полегче, парень. Ты и так уже меня накачал.

Вот это, думалось Уэйлону, и есть любовь. Когда все потребности удовлетворены. Ему казалось, в этом и состоит высший восторг ― получать то, что желаешь и когда желаешь, и взамен отдавать это другому, когда он жаждет того же. Им больше не приходилось ни от кого скрываться. Всякий раз, когда над городом проносилась летняя гроза, Уэйлон мчался домой, чтобы среди дня заняться с Марли любовью, как бы ни лупил дождь по оконному стеклу. С наслаждением и неторопливостью он снимал с нее каждый предмет одежды, пока не раздевал донага, и они медленно танцевали под какую-нибудь льющуюся из радио песню. Уэйлон любил ее на диване, на кухонном столе, в душе или просто у стены. Изо дня в день ее животик подрастал больше и больше, и Уэйлон желал ее все сильнее. Снова и снова он благодарно падал перед ней на колени… пока не заканчивался дождь и ему не приходилось возвращаться на работу.

Денег они тратили предельно мало. Питались консервированной фасолью да овощами с огородика Элизы, которые она оставляла у их двери. Смотрели по телевизору, как Штеффи Граф выигрывает Уимблдон. Играли в карты, в «Скрэббл» и пораньше ложились спать. Они не устраивали вечеринки-предрожденчика, не делали никаких объявлений в местной газете или в церковном бюллетене. На одной из гаражных распродаж Марли нашла детскую кроватку, кое-какие одеяльца и комбинезоны. Первые заработанные Уэйлом чеки они пустили на семейный автомобиль ― ярко-красный «Шевроле Citation». Совершенно непрактичную машину для поездок с новорожденным. Но оба все равно полюбили ее всей душой, несмотря даже на чудовищно большой пробег и клаксон, что ревел, как стенающая лошадь.

Они дерзнули стать счастливыми ― и действительно были счастливы.

Где-то за месяц до условного дня родов Рут вернулась с работы раньше обычного. На улице вовсю поливало ― шел уже пятый дождливый день подряд, и Марли с Уэйлоном проводили время дома, пытаясь отыскать надбавочный чек, который Уэйлон получил на шоколадной фабрике в Шэроне за установку новой системы вентиляции. Он был уверен, что, прежде чем уехать с рабочей точки, положил чек в свою папку. Вероятно, бумажка каким-то образом выскользнула. В чеке значилось всего ничего, не больше трех сотен долларов, но сейчас и эта сумма была существенной: их семейный доход как никогда зависел от погоды. День за днем шел дождь, а у них не было никакой финансовой подушки безопасности.

Рут устало опустилась за стол, вскрыла банку колы. Стянула с высокого хвоста резинку, и ее золотисто-каштановые волосы, влажные и завивающиеся на кончиках, рассыпались по плечам.

– Ну что, дети, ― обратилась к ним Рут, поскольку, по сути, они таковыми и являлись. ― Меня нынче уволили.

Марли подняла недоуменный взгляд от книги учета, Уэйлон повесил трубку.

– Как такое может быть? ― спросила Марли. ― Ты же пашешь больше всех.

– В больнице сокращения. ― Ее сестринские форменные брюки снизу потемнели от луж. ― Последней наняли ― первой турнули. Обычное дело.

– Мы поможем заплатить за аренду, ― поспешил уверить ее Уэй, хотя сейчас он сам искал и не мог найти деньги. ― Решим вопрос.

– Нет, не решишь, ― возразила Рут. ― Тут дело именно в работе. Мне придется переехать туда, где я буду востребована.

– Как же ты переедешь? А ребенок? ― с рвущим душу отчаянием воскликнула Марли. Ей было всего восемнадцать, и говорила в ней сейчас дочь. Не без пяти минут мать и не жена, а дочка-несмышленыш.

– Ты, конечно, можешь поехать вместе со мной, ― ответила Рут. ― Но в ближайших сотнях миль нет ни одной больницы, где бы были для меня вакансии. И в такую даль кататься каждый день накладно и небезопасно, тем более отработав двойную смену. ― Задумчиво помолчав немного, она повторила: ― Так что мне придется переехать. И, мне кажется, тебе было бы лучше поехать со мной.

Уэйлон не сразу даже осознал то, что сказала сейчас Рут. В ее устах «было бы лучше» прозвучало совсем не так, как обычно это высказывала его мать. Ему очень хотелось бы узнать, как Элиза разрешила бы такую ситуацию, но этого невозможно было даже представить. Было ли у нее вообще когда-то право самой принимать решение? Элиза всегда вращалась по орбите, заданной ремеслом Мика, и никогда с нее не сходила. Уэйлон внимательно поглядел на жену, опасаясь, не успел ли он с ней сделать то же самое, что Мик с Элизой.

Нескрываемый ужас на лице у Марли словно пронзил его насквозь. Им даже не требовалось это обсуждать. Если они переедут куда-то вместе с Рут, Уэйлон, разумеется, найдет какую-нибудь работу с минимальной зарплатой, ― но это и близко не лежало с теми финансовыми возможностями, что открывались перед «Джозефом и сыновьями», если он продолжит находить новых заказчиков на кровлю. Когда-то Уэй сказал Марли, что готов поехать за ней куда угодно. Говорилось это всего несколько месяцев назад, но это было еще до всех тех обещаний, что дал Уэйлон, дабы сдержать данное матери слово. Всем предпринимателям на много миль вокруг он внушал, старательно закрепляя за собой право первенства, что именно его, Уэйлона Джозефа, надо вызывать, если в здании вырубилась электрика. Или если с потолка течет вода. Или когда вообще что-либо случилось.

«Возьмем все ваши течи на себя!» ― такой слоган Марли отпечатывала наверху каждого отправляемого почтой конверта фирмы «Джозеф и сыновья». Но в действительности-то было «возьму», не так ли? Уэйлон разбирался с заказами один.

Эти заверения в точности напоминали те клятвы, что он давным-давно сам перед собою дал своей семье. Он всегда хотел быть единственным, на кого можно рассчитывать в критическую минуту. Теперь Марли с Уэйлоном вложили все, что у них было, в этот его имидж спасителя, и Уэй убедил себя, что это на благо и самой Марли. Ведь то, что идет на пользу бизнесу ― на пользу и всем Джозефам, верно?

Только теперь он понял, что Марли может заплатить немалую цену за все, что он сделал якобы ради ее счастья.

Глава 11

И разумеется, это случилось в самый неподходящий момент: схватки у Марли начались в начале августа, когда рядом не было ни мужа, ни матери.

Мужской состав Джозефов уехал с ночевкой на работу на кремниевый завод в Аликиппу: когда стемнеет, планировалось с помощью специальной камеры инфракрасного излучения проверить, не осталось ли в кровле негерметичных мест. Уэйлон обожал пользоваться этой камерой, а потому не один раз за неделю он катался с этой штукой вечерами по ближайшим городам и использовал потом при личных переговорах с потенциальным заказчиком, демонстрируя инфракрасную карту его крыши. Уэйлон пытался выделить перерыв в делах на время родов Марли, чтобы быть у нее под рукой. Однако из-за затяжного дождя и ради задела на будущее, а еще по причине нужды в наличности Джозефы проработали все выходные, надеясь исполнить обязательства перед заказчиками и успеть настелить им новые кровли до первых морозов.

Итак, никого поблизости не было, кроме Элизы, с которой Марли после того, как забеременела, ни разу толком и не общалась. Они с Уэйлоном сделали именно то, чего Марли так хотела избежать. После того как Рут сложила в «Акуру» свои вещички и переехала в Мэриленд, устроившись работать в женскую клинику, Марли с Уэйлоном перебрались жить в бывшую комнату Уэя с его богатым борцовским снаряжением, бейсбольными битами, дырявыми носками. И с Бэйлором, живущим всего через пару дверей по коридору.

Чуть ли не все дни Марли проводила в салоне у Джейд: отвечала на звонки, покрывала лаком ногти, исполняла роль администратора, ― потому что спальня Уэйлона потеряла в ее глазах былую прелесть. Когда-то соблазнительная и запретная, теперь она казалась тесной, продуваемой сквозняками и к тому же неприятно попахивающей.

Когда начались схватки, было утро и Марли лежала в постели. После отъезда Уэйлона его место на кровати даже не успело остыть. Марли постаралась проигнорировать эту боль ― как игнорировала Элизу, как не обращала внимания на Мика, глядящего на нее, словно на пустое место, когда девушка пробиралась к ванной. Но когда ее накрыло волной боли, изо рта вырвался утробный вопль. Повернувшись набок, Марли вцепилась пальцами в подушку, взбешенная тем, что единственным, на чем можно остановить взгляд, был старый надорванный постер на стене со стадионом «Три реки» в Питтсбурге.

Услышав тихий стук в дверь, Марли стиснула зубы.

– Марли! ― послышался робкий голос.

Это был Шэй, собиравшийся пойти вместе с ней в салон к Джейд, где ему нравилось крутиться на креслах и подметать пол.

– Минуточку, пацан, ― хрипло отозвалась Марли, пытаясь подняться с постели.

В груди у нее бушевал гнев на Уэйлона. Она винила его не за то, что ему требовалось уезжать по работе ― но за то, что именно сейчас, в такой момент его не было рядом. Пока они жили в квартире у Рут, Уэйлон чаще бывал с Марли, но теперь, вернувшись в родительский дом, он больше отсутствовал. И не было никакой возможности с ним связаться, пока он не заселится в мотель после своих инфракрасных проверок, а будет это не раньше, чем за полночь.

Она привыкла уезжать сама. И не привыкла оставаться в ожидании.

От нового приступа боли Марли упала на колени и заскребла ногтями, точно кошка.

В дверь еще раз торопливо постучали.

– Уже иду, приятель… ― ответила Марли, но вряд ли кто смог бы ее расслышать.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Элиза. Марли лежала, уткнувшись лбом в ладони и прижавшись к старому ворсистому ковру. Вне себя от боли, чтобы чего-либо стесняться.

– О нет! ― вскрикнула Элиза, поскольку понимала, чего именно боится Марли.

Что Уэйлон пропустит рождение своего первенца.

– Я не смогу, миссис Джозеф, ― пробормотала Марли.

– Давай-ка перестань называть меня «миссис Джозеф». Зови просто Элизой.

Крепко зажмурившись, Марли кивнула.

Элиза прижала ладонь к пояснице Марли. Это был не жест примирения и не изъявление жалости. Она как будто засвидетельствовала, что ее невестке очень больно.

– Ты справишься, Марли. ― Кашлянув, она поглядела на Шэя, стоявшего в дверном проеме. ― Дай-ка я только возьму свою сумочку.

– Элиза, погодите… ― Марли поднялась было на колени, то тут же вновь опустилась на четвереньки. ― Я очень извиняюсь…

Элиза быстро метнула взгляд на Шэя, потом снова на Марли, как бы предупреждая, что не следует говорить лишнего при десятилетнем мальчишке. Она наклонилась к лицу Марли, отвела пряди волос с ее висков.

– Послушай, не следует извиняться за то, что у тебя дитя.

– Нет, не за это, ― помотала головой Марли. ― За то, что перестала приходить к вам на ужин.

– Ах, это… ― Элиза покрутила в одной из мочек уха жемчуг. ― Твое место все так же тебя ждет.

Марли ухватилась за руку Элизы, чтобы подняться на ноги. Вскоре они втроем кое-как спустились по лестнице, сделав две остановки по пути. Шэй придержал открытой дверь, Марли же решила задержаться, усевшись прямо на ступени.

– Мне ужасно неприятно, ― заговорила она, ― что мне некуда принести это дитя, кроме как к целому ящику драных носков и сломанной люльке.

Элиза с Шэем переглянулись.

– Надо показать ей, мам, ― предложил мальчик.

Элиза согласно кивнула, и Шэй повел их вокруг дома к тыльной его части, где за кустами сирени скрывалась узкая дверь, которой Марли прежде не замечала. Открыв ее, Шэй нырнул в темноту.

– Всего один лестничный пролет, ― вкрадчиво пообещала Элиза.

Поднявшись на второй этаж, Шэй зажег свет. Марли прошла в небольшую отдельную квартиру с кухней, крохотной спальней и даже гостиной со стеллажами, забитыми потрепанными книгами в мягких обложках. Посреди помещения стояли колыбелька и кресло-качалка, на котором лежало самодельное лоскутное детское одеяло с буквой J. Казалось, одеяльцу уже не одно десятилетие, и это своего рода воспоминание, до сих пор лежавшее нетронутым.

– Я сам тут все прибрал, ― похвастался Шэй. ― Здесь было полно паутины.

– Мы почти год прожили в этой квартире, пока Мик приводил в порядок весь остальной дом, ― сказала Элиза. ― В этой кроватке спали все трое моих мальчишек. Мик сам ее сделал. Она старая, но надежная.

Лицо Шэя расплылось в счастливой улыбке, а в глазах Элизы разлилось столько нежности, которой Марли не видела уже давно, с первого дня их встречи, что девушке захотелось осыпать их обоих благодарностью.

Но тут у нее начали отходить воды.

– Вот-те на! ― опешил Шэй.

– Надо бы поторопиться, ― повела их наружу Элиза.

Спустя сорок пять минут они вошли в родовое отделение. Марли сразу же принялась мерять шагами вестибюль, пытаясь ходьбой отвлечь себя от не стихающей боли в спине. Шэй решительно прошагал к регистратуре, чтобы оформить ее поступление.

– А вы кем будете? ― пошутила медсестра. ― Отцом?

Шэй был еще по-детски белокурым, из заднего кармана джинсов высовывались барабанные палочки. Поддразнивания его нисколько не смутили, мальчик был убийственно серьезен.

– Я ― дядя, ― сообщил он.

Несколько медсестер попытались потом выпроводить Шэя из родильной палаты в зону ожидания. Любая другая семья в подобной ситуации, разумеется, подчинилась бы ― даже Элиза готова была уступить, ― но Шэй твердо стоял на своем.

– Мой брат в отъезде и не может держать Марли за руку, ― объяснил мальчик, когда в палату торопливо вошел врач. ― Так что это буду делать я.

Его великодушное заявление ничуть не тронуло акушера ― тот лишь пожал плечами и, подойдя к койке, стал натягивать новые перчатки, чтобы принять уже десятого за день младенца. Ни разу даже не назвав Марли по имени, доктор раздвинул ей ноги, как какой-то индюшке. Марли ожидала, что начнет кричать от родовых мук, но их мощь заставила ее умолкнуть. «Ты забудешь про всякую боль, ― сказала ей, помнится, одна женщина на почте, ― когда придет момент и грянет новая».

Но Марли знала, что эту боль она точно никогда не забудет.

Она перевела взгляд на окно. Там, на телефонном проводе, уселись три вороны.

Рядом, у самой койки застыла Элиза ― там, где должна была бы стоять ее мать. Чувствовала себя миссис Джозеф заметно неловко и даже отказалась снять свои темно-бордовые туфли. Марли, не сознавая того, вцепилась в руку Элизы и крепко держала, пока та сама не высвободилась, предложив принести лед. Женщины встретились взглядом, и Марли прикусила губу. Это был слишком интимный момент, слишком откровенный и грубый для двух не совсем чужих, но и совсем не близких людей, которые теперь сделались одной семьей.

И Элизе определенно ничего этого было не надо.

Минут пятьдесят Марли тужилась, и наконец показалась красноватая головка младенца, а следом и широкие, джозефовские, плечики. У Марли родился сын. Он был крепеньким, с мокрыми волосами, полным энергии. И это был ее мальчик.

Новорожденного и маму обмыли, пристроили малютку Марли на грудь.

– Я назову его Теодор, ― шепнула Марли Элизе. ― Тем именем, которого вам не случилось дать сыну.

Элиза восприняла это без тени улыбки. Шэй просунул мизинчик в сжатый кулачок младенца.

– А также вашим, сэр, ― обратилась Марли к своему маленькому деверю. ― Второе его имя будет в твою честь, Шэй.

– Мою? ― удивленно пискнул тот. ― А как же Уэйлон?

Марли приподняла брови.

– Ты здесь где-то видишь Уэйлона?

Вспыхнув, мальчик покачал головой. Так и было решено. В тот день в роду Джозефов появился пятый мужчина ― Теодор Шэй Джозеф.

Когда Уэйлон добрался до больницы, было уже три часа ночи. Оказавшись в мотеле вскоре после полуночи, он получил весть, что у Марли начались роды. К счастью, ездил он по делам отдельно от Мика и Бэйлора, а потому мог сам созвониться с некоторыми заказчиками. На бешеной скорости Уэй промчался по трассе 79, не удосужившись даже поглядеть, не прячутся ли на своем излюбленном месте вдоль обочины на окраине Слиппери-Рок местные дорожные копы.

В регистратуре на входе в больницу ему объявили, что часы посещения давно истекли.

– Но у меня там жена! ― взмолился Уэйлон. ― А вдруг она уже родила?

– Тогда вам лучше отправиться домой и хорошенько выспаться.

Сделав вид, будто ему надо срочно воспользоваться туалетом, Уэй юркнул в лифт и нажал кнопку послеродового отделения. Когда открылись двери лифта, в стерильно чистом коридоре до Уэйлона донесся целый хор надрывно кричащих младенцев, и он поспешил на звук. Он уже собрался постучаться в первую попавшуюся дверь, когда его цепко схватила за запястье медсестра. Чувствуя себя пойманным на месте преступления, Уэйлон хотел было объясниться, но женщина оборвала его.

– Сэр, ― твердо сказала она, ― вам надо пойти домой и отдохнуть.

– Но там моя жена… ― снова завел он, но тут услышал голос Марли:

– Уэйлон?

Он метнулся в палату, где, сгорбившись, полусогнув колени, стояла Марли, пытаясь укачать орущего малютку. Как никогда взведенная, вся в мыле. У Уэйлона при виде ее заныло сердце. Пока он был на крыше, его жена оказалась брошена совсем одна! Не зная, на кого сперва смотреть, Уэйлон сгреб в объятия обоих, так что Марли даже поморщилась.

Через минуту в дверь сунул голову дежуривший в ночную смену врач, ища источник шума.

– Эй! Кажется, папочке уже пора домой на боковую.

– Нет! ― в унисон возразили Уэй и Марли.

Врач попятился обратно в коридор, и Уэйлон закрыл дверь. Как только она затворилась, Марли расплакалась.

– Я понимаю, что ты тут совсем не виноват, ― проговорила она, одновременно пытаясь убаюкать младенца. ― Но я очень на тебя сердита.

– Что ты имеешь в виду? ― При мысли о гневе Марли Уэйлон запаниковал и непроизвольно потянулся в карман за зажигалкой, отчаянно томясь по сигарете.

– Тебя не было, Уэйлон. Вот здесь, ― указала она на его грудь. ― И не только сегодня, а вообще с того дня, как мы переехали жить к твоей семье. Похоже, ты считаешь, что в этом доме каждый мужчина сам по себе.

Марли была права. Это был молчаливый уговор между братьями, который она, похоже, раскусила. В родительском доме каждый из них чувствовал себя одиночкой, даже когда семья собиралась вместе.

Уэйлону захотелось упасть перед ней на колени. Совсем не так он представлял рождение своего первенца!

– Прости меня, Мар! ― воскликнул он. ― Мне очень, очень жаль!

– Я не должна этим заниматься одна, Уэйлон. Ты меня понимаешь?

– Но ты ведь не одна, ― попытался он возразить. ― И никогда не будешь одна. Обещаю.

Ее изнеможение как будто сделалось чем-то объемным и осязаемым, словно обретя собственные когти и зубы. Марли слегка покачивалась перед ним от слабости, тонкая больничная сорочка то и дело сползала с плеча.

Недолго думая, Уэй подошел к раковине и сунул руки под кран. Только тут он увидел, насколько они были грязными. И еще раз как следует их намылил до самых локтей. Наконец скинул обувь и пристроился с ногами на койке.

– Иди сюда, ― позвал он.

Забравшись следом, Марли умостилась у Уэйлона между ног, откинувшись на него затылком. Малыш наконец, пока еле-еле, взял грудь и вскоре умиротворенно заснул.

– Ну слава богу! ― выдохнула Марли, и Уэйлон почувствовал, как все ее мышцы начали расслабляться.

– Марли, ― прошептал Уэй, ― он такой красивый!

– Красивый.

– Пожалуйста, расскажи мне, все как было.

– Я его назвала Теодор Шэй, ― сообщила Марли. ― Коротко Тео. Это имя, о котором всегда мечтала твоя мать. А Шэй ― потому что именно он держал меня за руку, когда я рожала.

– Шэй был здесь?!

– Он сам настоял. Пару часов назад я наконец отправила их домой. У него достаточно впечатлений для одного дня.

Уэй кивнул, вдыхая запах ее волос ― запах женщины, которую он будет любить вечно, которая всегда была для него очень значимой, и все же теперь стала намного важнее.

– Самое лучшее имя, ― сказал он, ― для самого лучшего малыша.

И в этот момент первозданной гармонии Уэйлон почувствовал, как к нему подползает страх. Он не мог считаться здесь вершиной безгрешности, как не в силах был исправить и разочарование в нем Марли в последние несколько часов. Вплоть до этого момента Уэйлон постоянно и стремительно рос, становясь все лучше и совершеннее. Мир для него был точно сборник сказок собственного сочинения. Ему было все равно, что, по мнению семьи, он был глупцом, раз женился и завел ребенка в восемнадцать лет. Но теперь он стал подозревать, что, возможно, они были правы.

Уэйлон всегда предполагал, что будет лучшим отцом, чем Мик Джозеф, ― как минимум более эмоционально стабильным и надежным. Человеком, на которого всегда можно положиться. А не тем, кого не дозваться в тот момент, когда в нем остро нуждается жена, и не тем, вместо которого в трудную минуту выходит его десятилетний брат. И вот он уже с первых шагов потерпел неудачу. Как так вышло, что Мик ― мужчина, всегда удовлетворявший только личные желания и делавший лишь то, что сам считал нужным, ― не пропустил ни одно из рождений своих детей? Уэйлон создавал собственный характер из всего, чего не хватало его отцу. Мик никогда не приходил в назначенное время. Ничего не планировал заранее. Никогда и близко не касался никаких домашних дел (за исключением, пожалуй, изготовления любимых сэндвичей с беконом, салатом и помидорами). И все же с самого начала Уэйлон ему проиграл.

Уэй ожидал, что жена сейчас расскажет ему про все остальное: и про адские муки схваток, и про гонку в больницу, и про первый крик Тео, ― однако Марли уснула.

Послезавтра Уэйлон заберет их из больницы домой. Он постарается быть своему сыну не просто отцом, но папой, близким другом. Он будет убаюкивать малыша, купать его в ванночке, унимать его плач. До этой ночи Уэйлон полагал, что, работая как можно больше, он финансово готовится к возможным потребностям будущего сына. Одежда, еда, наблюдение у врача. Колледж, если мальчик, глядишь, окажется первым в их семействе, кто туда поступит. И сейчас, крепко прижимая к груди жену с новорожденным сыном, Уэй осознал, что это вовсе не те потребности, которые имеют реальное значение. Что распашонку, или бутылочку, или долларовую бумажку может дать любой.

Быть может, потребность удовлетворяется не тем, что имеешь, а тем, чего никогда не было? Уэй лишь надеялся, что его сыну не суждено узнать, какая великая пустота разверзлась у него в душе, когда он сидел на этой больничной койке. И каково это ― пытаться защитить того, кого любишь, и потерпеть неудачу. Уэйлон вообще не хотел, чтобы Тео пришлось когда-либо кого-то защищать.

Сегодняшней ночью семья Уэйлона была в его надежных руках. И он мог крепко прижать к себе тех, кого любил больше всего на свете.

А завтрашний день принесет достаточно своих хлопот.

Глава 12

В конце августа, после рождения Тео, начались сильная засуха и жара. Уэйлон изо всех сил старался не впадать в панику по той причине, что ему требовалось быть в двух местах одновременно: на крыше, пока хорошая погода, и дома с младенцем и оправляющейся после родов женой. Его образ жизни не предусматривал ни больничных дней, ни отпуска по уходу за ребенком. Нельзя было терять драгоценное время до того, как на зиму придется заморозить все работы, к тому же Уэйлон хотел уже сейчас подготовить к будущей весне новый портфель заказов. Дождь явился бы и благом, и бедствием одновременно. Под ним никак бы не получилось закончить полученный заказ. А без него не сыскать, где протекает, чтобы не остаться без работы вообще.

Это противоречие во многом было схоже с парадоксальным ощущением его новообретенного отцовства. Когда Уэйлон отлучался, он чувствовал, что его место дома. Когда был дома, ему казалось, что он все время мешается. Он не мог кормить ребенка грудью ― а Тео как будто ничего больше на свете не желал. Потому, оставаясь дома, Уэйлон, как правило, занимался рекламным обзвоном предприятий по отдельной телефонной линии из своей маленькой квартиры, ногой покачивая люльку с Тео. Каждого потенциального заказчика он старался убедить, сколь важно вовремя принять профилактические меры. Но, несмотря на все его красноречие, собеседники Уэя никак не клевали на наживку. И к тому времени как Тео исполнилось уже четыре недели, Уэйлону не удалось взять ни одного заказа.

От этих неудач Уэй настолько впал в меланхолию, что Марли однажды выпроводила его из дома погулять с коляской.

– Пройдись давай по городу, проветри мозги, ― велела она. ― И погуляй подольше.

Был солнечный денек, и лавандового цвета флоксы на клумбе у Энн источали медовый аромат, когда Уэй по бугристому тротуару неторопливо катил коляску мимо ее дома. Сперва он направился в сторону автосалона, где минувшей весной «Джозеф и сыновья» перекрывали кровлю. Затем двинул к почте, затем к пиццерии, которая закрылась пару лет назад. И тут его пронзила внезапная мысль. Впервые в жизни Уэйлон оказался наедине с сыном.

Он ― отец.

Остановившись под раскидистым дубом, Уэйлон наклонился к коляске, вглядываясь в личико малыша. Тео поднял на него черные, как бусинки, глаза. Уэй не был уверен, что ребенок уже способен его нормально различать, но тем не менее почувствовал во взгляде сына острое разочарование.

– Я очень стараюсь, парень, ― сказал Уэйлон. ― Честное слово.

Затем Уэй продолжил прогулку, свернув налево мимо пресвитерианской церкви, которая отчаянно нуждалась в обновлении крыши, но приход никак не соглашался выделить на это деньги. Уэйлон увидел пастора Холлиса, который с тоскливым, отрешенным видом выглядывал из окна в алтарной части церкви. На солнце поблескивали крестики на его запонках. Священник вздрогнул от неожиданности, когда мимо прошел Уэйлон с младенцем в коляске.

Несколько мгновений пастор молча глядел на него, и Уэйлон постепенно осознал всю странность собственного появления: с коляской и в рабочей одежде ― причем явно без намека на работу, ― да еще и средь бела дня. И это при том, что меньше чем полгода назад любой знакомый горожанин, увидев Уэя в этот час на улице, позвонил бы его матери, чтобы донести, что тот прогуливает школу. Теперь у него была полнейшая свобода, без руля и без ветрил, и в то же время глубочайшая ответственность. И совершенно осязаемая неловкость при встрече с теми, с кем его пути пересекались в юности: они не могли понять, относиться ли к нему как к взрослому или как к подростку.

Кивнув пастору, Уэйлон двинулся дальше, мимо бакалейного магазина, где они чинили крышу три года назад, когда они с Бэйлором только начали помогать отцу во время летних каникул. Какую гордость он тогда испытывал, взявшись за отцовское ремесло! «Кровельное дело, ― сказал сыновьям Мик, когда те были еще мальчишками, ― это наше семейное». Отец Уэя рассматривал свой род занятий как солидное наследие детям. А мать видела в нем серьезную проблему, которую их отпрыскам предстояло разрешить. И пока что Уэй не понял, какую именно.

– Послушай, ― обратился Уэйлон к Тео, который засунул в рот левый кулачок. ― Ты можешь вообще ни дня не работать на крыше, если не захочешь. Договорились?

Тео, причмокнув, вытянул ручонку изо рта и широко улыбнулся папе. Неважно, что малец еще не умел по-настоящему улыбаться и что это скорее всего было сигналом об испачканном памперсе, ― но от этой улыбки сердце Уэйлона словно избавилось от скорлупы. Они с Марли сотворили нечто очень замечательное ― какими бы молодыми они ни были и как бы кувырком у них все ни завертелось. И доказательство этого находилось сейчас прямо перед ним.

То же самое они могли бы вместе сделать и в работе.

Тео тихонько сам с собой гулил в коляске, пока Уэйлон разнес визитки, что Марли положила ему в бумажник, ― и в кабинет мануального терапевта, и в скобяную лавку, ― после чего повернул обратно к дому. Прогулка с малышом явно пошла ему на пользу, избавив от мрачного расположения духа.

Уэйлон всегда гордился тем, что умеет без слов распознавать, что требуется людям. Как оказалось, у его жены это получалось еще лучше. Каким-то образом его Марли поняла, что необходимо именно ему.

К третьей неделе сентября на Меркьюри наконец хлынул дождь. Под самый конец летнего сезона от Янгстауна до южных окрестностей Питтсбурга разбушевался ураган, принеся в их городок сильные ветры и ливни. Мик, от души хлопнув себя по бедрам, выскочил на улицу и тут же промок насквозь. Даже угрюмый Бэйлор, который так и не поздравил Уэйлона и Марли с рождением ребенка, приплелся на террасу полюбоваться проливным дождем.

Марли глядела на них из окна своей квартиры, с мансарды, укачивая Тео: малыш с трудом засыпал днем. Марли только недавно перестала пачкать кровью белье, когда расхаживала с ребенком по квартире, силясь его убаюкать. Она поймала себя на том, что просыпается по ночам, ожидая, что Тео раскричится. Его плач мерещился ей даже тогда, когда кроха молчал. Что бы она там ни говорила Уэйлону, но она постоянно боялась, что Тео его разбудит. А вдруг, не выспавшись ночью, Уэй свалится где-нибудь с крыши? Ей жутко делалось от одной только мысли. Марли все убеждала себя, что с приходом зимы Уэйлон сможет отчасти принять ее заботы и у нее получится небольшой перерыв.

Пока же она постоянно поглядывала на телефон, как будто он мог вдруг отрастить крылья и улететь. «Звони же наконец, ― заклинала она про себя. ― Звони».

– Почему ты все время смотришь на телефон? ― спросил ее однажды Шэй, который любил растянуться у нее на диване с комиксами.

Элиза не одобряла одержимости Шэя марвеловской Росомахой, а потому Марли втихаря покупала ему очередной выпуск комиксов всякий раз, как видела их в продуктовом магазине. Шэй терпеть не мог школу и иногда ― без ведома Элизы, разумеется, ― прогуливал уроки, проводя время вместе с Марли. Он посвящал ее в мир комиксов, вместе они в час дня смотрели «Дни нашей жизни»[25] и ели спагетти прямо из кастрюли.

– Твоя мать рано или поздно узнает, что ты не ходишь на уроки, ― сказала она вместо ответа.

Шэй кинул комикс на кофейный столик.

– Я готов рисковать.

Марли рассмеялась, оторвав взгляд от телефонного аппарата.

– Почему ж ты так не любишь школу?

Шэй опустил голову к подлокотнику дивана, и на лоб ему свесился белокурый завиток.

– Из-за моих братьев каждый учитель заранее считает меня источником проблем. Они смотрят на меня так, словно уже знают насквозь. Мне говорят, чтоб я не дрался, когда я еще и сделать-то ничего плохого не успел. Если мне не хотят давать справедливого шанса, то почему я должен давать его им?

С этим Марли не могла поспорить. Будучи дочерью матери-одиночки, она на своей шкуре знала, каково это ― стать жертвой чьего-то досужего мнения.

И тут наконец зазвонил телефон. Передав ребенка Шэю, Марли попросила его пойти в спальню и закрыть за собой дверь. Затем села с торца кухонного стола с блокнотом, взяла ручку и наконец сняла трубку:

– Кровельная компания «Джозеф и сыновья», у аппарата Марли. Чем могу быть вам полезна?

Первый звонок был из кабинета мануального терапевта, который попросил, чтобы Уэйлон пришел и рассчитал смету. Вскоре телефон зазвонил снова. В соседнем городке в обувном магазине внезапно потекла крыша. Еще и на фабрике печенья на окраине Питтсбурга вода стала капать прямо в чан для теста. В итоге Марли договорилась о работе для всех троих Джозефов. Информацию ей предстояло передать Уэйлону, который, в свою очередь, должен был донести все до отца и брата. Уэйлон держался очень осторожно, стараясь не проболтаться домашним об участии Марли в семейном бизнесе ― как будто Джозефы считали, что присутствие женщины в их деле может все порушить.

Последним в тот день позвонил пастор Холлис, который обнаружил течь (как и предсказывали все трое Джозефов) в скате крыши прямо под башней звонницы.

– Я могу на следующей неделе прислать к вам Мика или Уэйлона, чтобы прикинуть размер работ и определить их стоимость, ― сказала Марли.

– Я хотел спросить… ― Холлис замялся. ― Не могли бы вы сами сюда прийти?

– Я?! ― ошеломленно переспросила она, сама поразившись такой реакции. ― Но почему?

– Буду с вами честен… ― устало произнес пас-тор. ― Церковный комитет по ремонту и строительству состоит из женщин, которые… не очень доверяют вашему свекру. Вместо него они предложили пригласить вас.

– Они это кто?

– Энн. ― Холлис вздохнул. ― Именно Энн про вас вспомнила.

– Понятно.

Марли поняла, что причина, по которой Энн предложила ее позвать, никак не связана с кровлей. Надо полагать, та рассчитывала застать Марли одну.

– Я приведу с собой помощника, ― сказала Марли. ― В ближайший вторник в девять.

Вот так Марли назначила свой первый выезд к заказчику.

В ближайший вторник в восемь сорок пять она стояла на парадном крыльце дома Джозефов, готовясь, как уже договорились, передать Тео Элизе ― с одеяльцем, упаковкой памперсов и бутылочкой сцеженного молока, которую следовало поставить в холодильник. Малыш, которому совсем недавно исполнился месяц и под подбородком у которого уже пролегли прелестные пухлые складочки, был одет в щегольской комбинезон с пришитым впереди галстучком. Марли еще ни разу не оставляла его ни с кем, кроме Уэйлона. Мужчины же все втроем уехали на целый день класть новый резино-битумный слой на кровлю фабрики печенья.

Без всяких эмоций Элиза приняла на руки Тео, забрала сумку, которую тут же поставила в прихожей у входа, рядом со своими туфлями на низком каблучке, что всегда держала у дверей.

– Марли, ― сказала она, ― я хочу, чтобы ты понимала: я не смогу каждую неделю сидеть с твоим ребенком.

И хотя Марли уже давно поставила крест на том, что Элиза хоть когда-нибудь проявит к ней толику теплоты, эти слова больно ее задели.

– Элиза, ― заговорила она, ― я еще ни разу…

– Я вырастила троих детей, и я это сделала самостоятельно, ― продолжала миссис Джозеф. ― Тебе придется делать то же самое.

На Марли накатила такая всепоглощающая волна обиды, какой она не испытывала еще никогда в жизни. Единственное, что она смогла произнести, было:

– Ладно, забудьте.

Элиза отвергла не только Марли, но и ее сына.

Марли забрала малыша из рук бабушки, подхватила с пола сумку с вещами, пристегнула ребенка в автолюльке «Шеви» и поехала за Джейд, которая уже ждала ее в своей квартире над салоном.

Так Тео тоже отправился на свой первый выезд к заказчику.

Марли, Джейд и Тео появились у дверей церкви в восемь пятьдесят девять. На женщинах были одинаковые футболки, на которые Марли накануне утюгом приклеила надписи. «Джозеф и сыновья» значилось на спине у обеих, хотя ни самого Мика, ни его сыновей здесь не наблюдалось.

– Я ни фига не смыслю в крышах, ― шепнула подруге Джейд.

– Значит, просто играй роль, ― так же тихо ответила Марли.

В дверях нарисовался пастор Холлис в окружении стайки женщин. Все как одна были чем-то очень недовольны. Возглавляла компанию Энн, одетая в толстую кофту, казавшуюся слишком теплой для нынешней погоды. В руке она сжимала тоненький блокнот. Женщины наперебой заговорили с Марли, которая уже морально приготовилась к укорам и презрительным взглядам. За последние десять месяцев девушка привыкла в городе встречать подобную реакцию людей, наблюдавших, как подрастал ее живот.

Однако никто на нее осуждающе не смотрел.

– Марли! ― тронула ее за плечо Энн. ― Гляди-ка ты, снова в норме ― и так скоро после родов!

Взгляд ее, впрочем, говорил совсем иное. Марли уже собралась было прояснить, чего та добивается, но тут со всех сторон посыпались расспросы. Вперед шагнула женщина с ярко-рыжими волосами:

– Скажи-ка, а когда тебе звонят по работе, ты даешь Тео грудь или пользуешься пустышкой?

– А что ты делаешь, когда надо отлучиться на несколько часов, а грудь набухает и течет? ― поинтересовалась другая.

У Холлиса вид был такой, словно от этих подробностей он вот-вот хлопнется в обморок.

– Как ты вообще нашла время сделать для салона Джейд такие прелестные фирменные конверты? ― спросила третья.

Все эти любопытные дамы ― общим числом шесть ― как раз и составляли комитет по ремонту и строительству. Обычно на нем лежали заботы по украшению церкви, по рождественским вертепам, крещенским обрядам и тому подобному. Такова была реальность женского труда в их городке, и Джейд тоже с этим сталкивалась ежедневно: ее труд воспринимался как нечто декораторское ― будучи сильно недооцененным, но вместе с тем всегда насущным.

Перед церковными тетушками теперь встала проблема прохудившейся крыши, и им хотелось принять оптимальное решение ― причем ни одна не желала, чтобы в этом участвовал Холлис.

В считанные мгновения Марли уяснила для себя две вещи. Во-первых, в этом сообществе ее больше не считают незамужней «залёткой», каковой она недавно была. Теперь она была почти такой же, как и все эти дамочки. И во-вторых, Марли поняла, что никто из комитета не хочет иметь дело с Миком, потому что он воспринимает здание церкви как обычную общественную постройку. А эти женщины считают его своим домом, и, как во всяком доме, у них выделяется бюджет на его содержание. И никакая хозяйка не потратит на ремонт сверх необходимого.

Когда Уэйлон с Марли ездили по окрестностям, ища подлежащие починке кровли, он научил жену одной хитрости: как бледные полосы на скате крыши показывают, какими путями утекала вода и где могут скрываться незаметные с земли трещины.

– Нормальная крыша, ― сказала тогда Марли.

– Только текучая, ― поправил ее Уэйлон.

Еще он говорил, что из-за башни-шпиля звонницы работа на церкви предстояла достаточно сложная, чтобы с заменой кровли получить пятизначную сумму прибыли. Но Марли прекрасно видела, что женщины из комитета не готовы потратить на ремонт такие деньги.

Все вместе они вышли на церковный двор, где от яркого солнца пришлось прикрыть ладонью глаза. Марли уже увидела, в чем проблема. Вся вода стекала по откосу рядом с колокольной башенкой прямо по стыкам. И когда был сильный ливень, в прохудившемся месте скапливалась влага и случались протечки.

– А есть какой-то более простой способ туда попасть? ― осведомилась Марли. Высота башни была как минимум пять этажей.

Джейд у нее за спиной прижала к себе Тео.

Энн кивнула.

– В глубине церкви есть запертая казначейская, над ней чердак. Оттуда можно попасть на крышу.

Все вместе женщины сели под развесистой вишней и по очереди подержали малыша на руках.

– С моей точки зрения, здесь два варианта решения проблемы. ― Эти слова, которые Уэйлон произносил при ней по телефону, Марли повторила с куда большей уверенностью, чем испытывала на самом деле. ― Полная замена кровли вам обойдется в пятизначную сумму. ― Женщины тут же недовольно заклекотали. ― Или же я могу заделать течь кровельной мастикой и настелить фартук, чтобы перенаправить сток воды. Понятно, что это полумера, но такая заплатка поможет вам выиграть время.

– Кто за то, чтобы сделать временную заплату? ― спросила Энн у остального комитета.

– А это во сколько обойдется? ― уточнила женщина, державшая Тео.

– Пять сотен баксов, ― ни секунды не колеблясь ответила Марли.

Джейд резко повернула к ней голову, широко раскрыв глаза: мол, ее подруге следовало бы притормозить и обсудить все с мужем. Однако Марли сейчас отчаянно требовалось, чтобы эти женщины из окружения Элизы и ее лучшая подруга Энн прониклись к ней уважением. Ей очень хотелось, чтобы они наворковали на ухо ее свекрови, какая Марли уверенная в себе, какая мудрая и рассудительная. И насколько она самодостаточна, что справляется одна.

– Но только одно условие, ― добавила Марли, чтобы застолбить заказ. ― Когда соберетесь перекрывать всю кровлю, вы обратитесь к нам.

Женщины переглянулись, затем вновь посмотрели на Марли.

– Договорились, ― сказала Энн, после чего потянула Марли в сторону парковки.

– Как только работа будет выполнена, оформим тебе чек, ― сказала Энн.

Марли нахмурила брови.

– Скажите честно, почему вы на самом деле вызвали именно меня?

У ее собеседницы шея пошла красными пятнами.

– Не очень понимаю, о чем ты…

– Думаю, понимаете.

Энн заморгала, поплотнее закуталась в кофту.

– Я знаю, Элизе не помешали бы эти деньги. Да и всем вам не помешали бы…

– А с Миком вы связываться не хотите.

Энн не ответила.

– Почему? ― прозвучало это скорее не как вопрос, а как требование ответа.

Губы у Энн сжались в тонкую полоску.

– Я в курсе, что ты нас видела тогда в парке.

– И вы пытаетесь меня подкупить? Теперь?

– Я лишь прошу тебя не забывать, что правда ― часто совсем не то, во что предпочитают верить люди, а особенно Элиза.

– И в чем же тут правда? ― спросила Марли.

– В том, что я хотела бы сохранить дружбу с Элизой, как бы ни презирала ее мужа.

От этих слов Марли застыла на полушаге. То есть Энн тоже это замечала: то, как все Джозефы лезут из кожи, чтоб не дать этому человеку полететь в тартарары.

– Хорошо, ― кивнула Марли, ― я залатаю крышу.

Они пожали друг другу руки, и Энн тронула Марли за плечо:

– Джозефам невероятно повезло, что ты стала членом их семьи.

«Членом их семьи», ― с горечью усмехнулась про себя Марли. Такие слова она услышала впервые ― причем вовсе не от той, от кого надеялась услышать.

На следующее утро Марли меряла шагами квартиру. Она знала, что снизу при этом слышен скрип, и догадывалась, что Бэйлор, возможно, еще не поднялся. Джейд ― ее напарница по новому бизнесу ― уже ехала к ней, чтобы вместе ломать голову, как же присобачить этот чертов фартук к крыше. Колокольная башенка была такой узкой, что они вряд ли поместились бы там вдвоем.

Можно было бы, конечно, обратиться за помощью к Уэйлону, но Марли не желала его просить. Ей хотелось, чтобы у нее появилось какое-то свое дело ― кроме смены подгузников и слюнявчиков. Водрузить повыше собственный флаг, чтобы доказать самой себе, что она по-прежнему существует для всего остального мира.

К тому же, сказать по правде, разговор с Энн порядком озадачил Марли. Она и представить не могла, для чего ее свекрови могли бы понадобиться собственные деньги. И все же ради этого подруга Элизы готова была действовать за ее спиной. В этом жесте было столько искренней любви ― и столько вероломства! Не случится ли подобное и с Марли, если она будет жить так же, как Элиза?

Тут Тео закапризничал, и Марли стала качать и подбрасывать его на руках. В дверях появился Шэй в шлепанцах и легких штанах-«парашютах», в футболке Air Jordan, принадлежавшей Патрику. Марли посмотрела на него хищным взглядом, и мальчишка покраснел.

– Я завтра пойду в школу, ― пообещал он. ― Честное слово.

– Ох, да… ― Марли собралась с мыслями. ― Я сейчас не об этом. Я хотела спросить: ты знаешь, как приделывать фартук на крыше?

Шэй хохотнул, словно это было ясно как божий день.

– Да просто можно степлером пройтись.

– А ты не мог бы раздобыть его у отца в мастерской? И кровельную мастику заодно.

Шэй почесал подбородок.

– Ну, это зависит…

– От?

– От того, возьмешь ли ты меня с собой.

Глядя в это милое, совсем еще детское личико Шэя с ямочками на щеках, Марли никак не могла сказать «нет». К тому же ей не хотелось просить о помощи никого другого из Джозефов, а уж тем более мужа. Она хотела их всех шокировать, собственноручно заработав чек на пятьсот долларов.

А особенно сразить этим Элизу.

– Ладно, ― кивнула Марли, ― ты победил.

И мальчик умчался искать медный фартук и кровельный степлер. Когда приехала подруга, Марли сообщила ей об участии Шэя, сказав, что сегодня Джейд может на крышу не лезть.

– Ну, слава богу! ― выдохнула та.

Забрав Тео с автолюлькой, Джейд с облегчением повезла его к себе в салон, а Шэй с Марли на ее «Шеви» отправились к церкви, где один из диаконов должен был оставить казначейскую незапертой. Был еще очень ранний час, Марли не хотелось привлекать толпу зрителей. Даже пастор Холлис еще не прибыл, хотя и жил в особняке по соседству.

За специальный, болтающийся под потолком шнур Марли с Шэем вытянули лестницу и забрались на чердак, втащив за собой ведро со всем необходимым для латания крыши. Они очутились на небольшом затхлом пространстве, заваленном новыми мантиями для хора, которые кто-то пытался выкрасить в пурпурный цвет, причем опыт этот явно прошел неудачно.

– Воняет так, будто здесь кто-то себе химическую завивку делал, ― сказал Шэй, подтягивая к носу горловину футболки. ― Зачем вообще держать это на чердаке?

Медленно они двинулись по балкам в другой конец чердака.

– Ты поосторожнее, ― сказал Шэй и легонько коснулся гипсокартона рядом с балкой. ― Потеряем равновесие ― провалимся.

На противоположной стене Марли заметила выемки, служившие лестницей на звонарню, где имелся примерно двадцатипятисантиметровый карниз, чтобы можно было стоять снаружи. Крошка Шэй вскарабкался первым и, соскочив с лесенки, оседлал деревянные перила башенки.

– Здесь тесновато, Мар, ― обронил он.

Кивнув, Марли подала ему наверх ведро, а следом и тонкий медный прямоугольник гидроизоляции. Затем она забралась вслед за Шэем и прицепила его тросом с карабином к колонне звонницы, после чего пристегнулась и сама. Балансируя на краю башенки, Марли оценила взглядом крутой скат крыши, под которым торчала верхушка вишневой кроны, и ругнулась под нос. Ладони стали влажными от пота.

– Ох, Шэй. В жизни ничего не делала глупее.

– Ну, лет-то тебе сколько, ― отозвался он. ― Успеешь и бóльших глупостей натворить.

Перепуганная Марли издала хриплый смешок. Затем взяла пистолет для заделки швов, шагнула на крышу и выдавила содержимое в образовавшуюся прореху. Потом Шэй передал ей фартук, и Марли пристроила пластину к месту протечки. Фартук лег до самого водосточного желоба. Сделав ногой широкий выпад, Марли взяла покрепче степлер и принялась от души прибивать медный лист. Выпустила целую обойму скоб, затем вторую. Когда она закончила, то в глаза ей попал тусклый солнечный зайчик, отразившийся от металла. Окинув взглядом простершийся внизу пейзаж Меркьюри, Марли преисполнилась гордости.

– А хорошо медь смотрится, ― сказал Шэй, когда они один за другим протиснулись обратно на чердак и пошли, балансируя, по балкам обратно в сторону люка.

Наконец, оказавшись на прочном дощатом настиле, Марли издала победный клич и вскинула кулак.

С высоты колокольни их городок, казалось, съежился до крохотных размеров ― настолько, что как будто помещался на ее ладони. И почти что никому ― включая саму Элизу Джозеф ― не доводилось увидеть его в подобном ракурсе!

– Я смогла! ― воскликнула Марли, переводя дух. ― Твою же мать! Я это сде… ― Тут она запнулась, глянув на Шэя. ― Прости за выражение.

Но Шэй ее даже не слышал. Он напряженно вглядывался в кипу крашеных тряпок.

– Марли, ― прошептал он. ― Смотри…

Она нагнулась пониже к куче одежды, но ничего необычного не увидела.

– Нет. Вон там, ― указал он пальцем.

Рядом с платьями, у самой стены стояли темно-бордовые лодочки на низком каблуке. Они были в точности похожи на туфли Элизы, и, судя по подозрительному выражению на лице у Крошки Шэя, Марли поняла, что он тоже их узнал.

– Они ведь могут быть чьими угодно, чел.

– Но они не чьи угодно.

Он поднял одну туфлю и рассмотрел подошву, которую явно недавно подновляли. Элиза никогда не выбрасывала обувь, если ее еще можно было починить. Она всю ее носила к башмачнику ― об этой профессии Марли даже не слыхала до своего знакомства со свекровью.

Марли могла бы объяснить Шэю, что, наверное, эти туфли закинули сюда по ошибке и что Элиза предпочитала их снимать, когда подсчитывала воскресные пожертвования. Или что, вообще, у многих женщин городка могут быть такие же точно туфли. И все же… Шэй, может, и был самым младшим в семье, но он вовсе не был несмышленышем. Он был рядом с Марли в самые нелегкие моменты ее жизни ― в больнице во время родов, на крыше звонницы сейчас. И он заслуживал от нее честности.

– Да, ты прав, ― признала она.

Чем больше глядела Марли на эту бережно поставленную пару туфель ― словно на коврике в прихожей дома Джозефов, ― тем больше понимала, что ее нынешний триумф на крыше церкви был преждевременным. Что даже здесь, на этом пыльном старом чердаке, Элиза имела свое влияние. Даже здесь, поднявшись к самой высокой точке города, Марли ее не обошла.

«Думаешь, ты сделала тут что-то новое? ― словно дразнили ее туфли. ― Подумай-ка еще».

Глава 13

Когда спустя час Марли подъехала к салону Джейд, чтобы забрать Тео, она и понятия не имела, что в ее волосах застряло столько паутины. Она оперлась на большой контейнер с «Барбицидом» в заднем углу салона, рядом со шкафчиком, где Джейд держала запас шампуня с экстрактом авапуи, а также целую коллекцию розовых расчесок типа «крысиный хвостик» с длинным тонким концом. Поймав поток с вентилятора, паутина сбилась в прядь и затанцевала в воздухе.

– Ну, ты и увозилась, ― пробурчала Джейд и указала подруге на кресло-мойку.

Марли осторожно переправила автолюльку, в которой спал Тео, на свободное местечко на полу позади раковины, и уселась в удобное виниловое кресло. Распустив «хвост», откинула голову назад, в углубление фарфоровой раковины, и Джейд стала перебирать пальцами ее длинные волосы.

– Ты когда последний раз стриглась? ― спросила Джейд, включая теплую воду, и когда та потекла по коже головы, Марли закрыла глаза. Ей хотелось мурлыкать от удовольствия.

– Сто лет назад.

Это было уж точно до того, как год назад она познакомилась с Уэйлоном. Сколько же всего произошло за это время в ее жизни! Она переехала в новый городок, рассорила двух братьев, вышла замуж, помогла подруге открыть салон красоты ― а теперь у нее еще и «мамская» прическа в перспективе! Она привыкла чувствовать себя девчонкой ― и когда узнала, что беременна, и когда выходила замуж, и даже в тот день, когда родился Тео. И лишь стоя на высокой крыше и орудуя здоровенным кровельным степлером, она наконец переродилась во взрослую женщину.

Джейд смыла шампунем налипшую к волосам паутину, медленно помассировала виски. Это небольшое действие оказало на Марли поистине лечебный эффект ― сродни бальзаму на душу, что обычно получала Марли, забираясь на диван поближе к Рут. Ей очень не хватало этих тесных вечерних общений с матерью, она скучала по запаху сливочного масла и ванили. После рождения малыша Рут несколько раз наведывалась к Марли, однако им мало времени доводилось побыть вместе. Все их совместные часы теперь съедались нуждами ребенка, а не потребностями самой Марли.

Джейд нанесла ей на волосы кондиционер, и в воздухе запахло кокосом. Этот аромат навевал мысли о том, какой могла бы сейчас быть жизнь Марли: с лосьоном для загара и журналами у бортика бассейна, с фруктовыми напитками под палящим солнцем, освежающими вплоть до последней капли. И колледж, и всевозможные вечеринки, и мечты, и беспечные дни отдыха…

– И как тебе в статусе хозяйки салона? ― спросила Марли.

– Ну, по большей части хорошо. ― Джейд стала неторопливо перебирать волосы Марли. ― Но я все время думаю: что бы мне сделать, чтобы чувствовать себя в безопасности? Мне до сих пор порой видятся кошмары: а вдруг в какой-то момент все это раз ― и исчезнет?

– Хочешь сделать еще одну рекламную рассылку? ― уточнила Марли.

– Нет, дело не в этом. У меня расписаны клиенты аж на несколько недель. Скорее это похоже на то, что чувствуешь, отправляясь в путь в одиночку.

Марли кивнула.

– А помнишь, что ты мне сказала, когда я узнала, что забеременела? ― спросила она. ― Что я не одна, потому что у меня есть ты. Так вот, у тебя тоже есть я. ― И Марли улыбнулась, глядя в склонившееся к ней перевернутое лицо Джейд. ― К тому же всегда как запасной вариант у тебя есть кровельное дело.

– Что-то мне подсказывает, что мне будет проще научить тебя стричь волосы, нежели самой научиться чинить крыши.

Марли хохотнула.

– Может, и так.

Ополоснув ей волосы, Джейд повела Марли к креслу перед зеркалом. В этом небольшом помещении с нарисованной от руки и повешенной с помощью Марли вывеской над дверью помещались только три парикмахерских кресла. На вывеске аккуратными наклонными буквами значилось: Shear sunrise[26]. Изнутри салон выкрасили в белоснежный цвет, сделав кое-где ярко-розовые и золотистые вставки, а на стойке с журналами нарисовали черные силуэты пальм. Джейд, не жалея сил, вкладывалась в это место, и Марли старалась с ней бок о бок. Подобные дары судьбы, бывает, гибнут с неумолимой быстротой ― от дождей или ветров, от экономического спада или по причинам, которые вообще невозможно предвидеть. Марли и Джейд были зачинателями нового, и ни одна из них не знала, насколько долго проживет их дело.

Разделив волосы Марли пробором посередине, Джейд принялась их расчесывать.

– Скажи по правде, мне что, уже пора делать «мамскую» стрижку? ― спросила Марли.

Джейд встретилась с ней взглядом в зеркале.

– Если я когда-то сделаю тебе «мамскую» стрижку, то сожгу себя на костре.

Подруги рассмеялись, и Джейд начала состригать ей кончики волос, что были у Марли еще до знакомства с Джозефами.

– Джейд, ― заговорила вдруг Марли, ― я сегодня сделала кое-что нехорошее.

Подруга фыркнула.

– Ты имеешь в виду нечто другое, кроме как скакать по крыше?

– Да.

– Выкладывай, ― ухмыльнулась Джейд.

– Ты ведь знаешь, что я помогала Уэйлону с рекламными рассылками ― так же, как и тебе?

Джейд кивнула.

– Вот. А еще я занялась обзвоном.

– И? ― Джейд щелкнула ножницами, и секущиеся кончики посыпались на пол.

– И я представилась вице-президентом компании.

Джейд выронила ножницы.

– Ты… что?!

– Это был единственный способ заставить этих боссов вообще со мною говорить! Мне уже несколько секретарш сказали, что без солидного титула мне вряд ли что-то светит.

– Ну, что же, ты себе дала хороший титул.

Тут в люльке зашевелился Тео.

– И в тех рекламных письмах тоже. ― Марли закрыла лицо ладонями. ― Но ведь как говорится… Играй роль, пока роль не станет тобой. Верно? ― Когда она снова посмотрела в зеркало, Джейд потрясенно глядела на нее. ― Что?

– Я лишь представила, как взбеленится, узнав об этом, Бэйлор. ― Джейд нервно хохотнула.

Тихонько запищал спросонья Тео. И лишь теперь Марли с ужасом осознала всю серьезность того, что натворила.

― Это что еще за хрень?!

Примерно одинаковые слова донеслись до Марли из уст обоих братьев ― с кухни и с террасы. Она подняла голову на шум, сидя на полу в гостиной большого дома рядом с Тео, игравшим крохотной погремушкой в виде молоточка. Элиза запекала в духовке мясной рулет. Мик в своем глубоком мягком кресле разгадывал кроссворд. День был холодным, и Шэй по собственной инициативе развел в камине огонь, принеся несколько дубовых поленьев, зажигалку и раздобыв для растопки немного ворса из бельевой сушилки. Жар от огня дотягивался до спины Марли, едва ли не грозя обжечь.

Братья Джозефы подступили к ней с двух сторон: Бэйлор возмущенно вскинул руку с ее коммерческим письмом, а Уэйлон воздел свежий номер местной газеты.

Уэй развернул к ней газету, демонстрируя первую полосу. Там помещалась огромная фотография, где Марли в широком выпаде собственноручно прибивает заплату на крутом скате церковной крыши. Рядом шел заголовок:

НА ЛИКВИДАЦИЮ ПРОТЕЧКИ ПАСТОР НАНИМАЕТ ЖЕНЩИНУ

– О нет… ― только и смогла произнести Марли.

– О чем ты только думала?! ― завопил Уэйлон. Еще ни разу он так на нее не кричал. ― Без каски! Без страховки!

Видя, как он кипятится, Марли предпочла промолчать насчет того, что на самом-то деле страховочная веревка была и на другом ее конце держался его десятилетний брат.

– Господи! ― продолжал Уэйлон. ― Ты же родила меньше двух месяцев назад!

Оторвавшись от кроссворда, Мик вальяжно подошел к нему и рассмотрел фото в газете.

– А что? ― склонил он голову набок. ― Вполне даже достойно получилось.

– Да мне, бать, насрать на эту крышу!!! ― Лицо у Уэйлона было безумным и измученным одновременно.

– Следи за языком, ― попенял ему Мик.

– Нет, вы только посмотрите! ― помахал письмом Бэйлор. ― Она повсюду рассылала письма на этих бабских бланках, всем говоря, будто бы она вице-президент фирмы «Джозеф и сыновья»!

Услышав это, Мик так неистово расхохотался, что даже упал обратно в свое кресло. Марли вся съежилась, прижала к груди Тео.

– Это все ты! ― ткнул Бэйлор письмом в сторону брата. ― Ты ж обещал, что она не будет путаться с нашим бизнесом! И что?!

Братья принялись ругаться, при том что Мик продолжал хохотать, а Марли пыталась прекратить ссору. Но все было бесполезно, пока в гостиную не пришла Элиза ― в коричневых слаксах и с небрежно распущенными, красивыми волосами, как будто растрепанными ветром. Словно она не потрудилась их сегодня причесать.

– Всё, хватит! ― велела она, и в комнате воцарилась тишина. ― Пусть выскажется Марли.

С колючим любопытством она поглядела на невестку, и Марли повернулась к Бэйлору:

– Где ты взял это письмо?

– В деповском офисе. ― Он зыркнул в текст письма. ― Там по верху бланка надпись: «Возьмем все ваши течи на себя!». Что еще за дебильный слоган!

– И совсем он не дебильный, ― вмешался Уэйлон.

– У тебя сегодня были назначены работы в депо? ― указала на Бэйлора Марли.

Он насмешливо уставился на нее.

– Ну, разумеется! Были назначены.

– Так вот, получил ты работу благодаря этому письму.

Тео уронил погремушку на пол.

– А ну-ка, придержи язык, ― вклинился в разговор Мик. ― Наша репутация сама говорит за себя.

– Может, и так, ― невозмутимо ответила Марли, поднимая погремушку. ― Но заказ вы не благодаря ей получили.

Бэйлор усмехнулся.

– Тебе-то вообще откуда это знать?

– Потому что именно я позвонила секретарше этого депо, и она положила мое письмо их смотрителю зданий на самый верх почтовой стопки. Ей очень понравился этот бабский бланк, ― подняла брови Марли.

Трое мужчин вперились в нее взглядом.

– Точно так же вы получили заказы на холодильный склад, завод чипсов и фабрику печенья. А что касается церкви, ― указала Марли на газету, ― то, когда там готовы будут полностью перестилать крышу, они наймут именно нас.

– Нас? ― ехидно переспросил Мик и снова зашелся смехом.

– Так, минуточку… ― Бэйлор поскреб голову козырьком бейсбольной кепки. ― Мне казалось, Уэй занимается у нас поиском заказов.

– Так и есть. ― Марли поудобнее пристроила Тео на локте. ― Сама я обеспечила всего несколько заказов, и все. Это лишь в дополнение к отслеживанию платежей. Чтобы мы могли свести баланс.

– Свести баланс! ― еще пуще разошелся Бэйлор. ― Нет, вы это слышали?!

При упоминании о деньгах Мик наконец посерьезнел. Он испытующе оглядел Марли, словно незнакомку, посмевшую ступить в его дом. Облака в окне за его левым плечом рассеялись, и в гостиную пробился яркий солнечный свет. Марли заметила, что на витражном светильнике Тиффани в дальнем конце комнаты скопился слой пыли. Такая неопрятность была совсем не в привычках Элизы. Словно прочитав мысли невестки, миссис Джозеф взяла перьевую метелку и принялась убирать пыль.

Еще до того, как Марли вылезла на кровлю колокольни, она рисовала в воображении момент своего разоблачения в более торжествующе-мстительном ключе. Как она сможет вручить Элизе пятисотдолларовую купюру и сказать: «Видите, что я сумела? Я обошлась и без вас!» Она считала, это полностью оправдает ее поступок и наполнит ее гордостью. Но здесь никто, похоже, не собирался заступаться за Марли. Ей приходилось оправдываться самой.

– Ты разве не считаешь, что надо каждый год обеспечивать гарантированную прибыль? ― Марли перевела взгляд с Элизы на Бэйлора.

– Мы делаем свою работу, получаем деньги и покрываем расходы, ― стал загибать пальцы Бэйлор. ― Затем делим оставшееся на три. Когда Шэю исполнится восемнадцать, будем делить на четыре. Неужто это так сложно?

– Стоп. Погоди-ка… ― Мик подступил к ней с самодовольным видом, зажав в кулаке карандаш. Пронзил взглядом Марли. ― Секретарша ― это как раз то, что нам и надо.

– Секретарша? ― хором переспросили Марли с Уэйлоном.

Наверняка в жизни Марли случались моменты, когда она чувствовала себя более оскорбленной, но сейчас ей подобного не припоминалось.

– По-моему, ― сказала Элиза, убирая метелку в шкаф прихожей, ― пора садиться ужинать. Марли, помоги мне с тарелками.

Нечто невысказанное промелькнуло в этот момент между двумя женщинами семейства Джозеф. Безошибочный знак, говоривший о том, что в этом доме может быть лишь одна главная женщина, первейшая жена и мать, ― и это определенно не Марли.

Вновь низведенная в рамки обычного семейного уклада своей свекрови, Марли тяжело прошагала на кухню, намереваясь сказать этой женщине, оставившей свои любимые туфли на каком-то чердаке, что все эти мужчины в состоянии и сами положить себе еду в тарелку. Она открыла было рот, но Элиза заговорила первой.

– Пусть Мик называет тебя кем угодно, ― низким и приглушенным голосом сказала она. ― А ты можешь делать, что считаешь нужным. Находить для вас заказы, называть себя хоть генеральным директором. Он все равно не видит разницы.

Марли готова была к обычной холодности Элизы, к ее пренебрежительной просьбе разложить столовое серебро. Но она никак не ожидала, что они станут тихо перешептываться на кухне, точно пара заговорщиц.

– Но я никакая не секретарша, Элиза! ― Марли больше не нашла, что ей ответить.

– В этой работе есть свое величие, ― сказала Элиза, нарезая на ломти ароматный рулет. ― Или ты забыла?

– Что?

– Что все свои заказы ты пристроила только благодаря секретаршам.

Элиза, разумеется, была права, но Марли ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя сильно уязвленной, и ей хотелось выместить свою злость.

– У вас, часом, никакие туфельки не пропадали, Элиза? ― спросила она.

Если Элиза и почувствовала, что попалась, то абсолютно ничем это не выдала.

– Я тоже была совсем такой, как ты, ― произнесла она.

У Марли подступила к горлу тошнота. Она не представляла, что сейчас имела в виду Элиза. Из столовой послышался протяжный рык Бэйлора, который, судя по всему, уже изнывал от голода.

– Приди и забери свою тарелку! ― бросила ему Марли и тут же скрылась вместе с Тео в боковую дверь.

Ужинала она у себя в квартире в одиночестве. Понятно было, что Уэйлон очень зол. И то, что она полезла чинить крышу колокольни, было глупостью. Но разве это не сработало? Разве ее истинное «я», пусть на краткое мгновение, не встряхнулось, как от тока? Она делала это не напоказ и даже не для того, чтобы кому-то что-то доказать. Она так поступила, чтобы утвердиться за семейным столом Джозефов ― ведь она по-прежнему пыталась заслужить это место.

Ей казалось честным и справедливым отдавать этой семье, а не брать у нее. Но, как выяснилось, она оказалась не ко двору.

В ванной комнате Марли положила Тео в качалку на полу и набрала себе ванну. Заперла дверь. Она не была полностью уверена, что ей уже можно, спустя столь недолгое время после родов, принимать ванну, но Марли сейчас было на это наплевать. В зеркале ее тело казалось чужим: груди болели, их распирало от молока; кожа, растянувшаяся, чтобы дать пространство для новой жизни, пока так никуда и не делась. И внутри Марли тоже сильно изменилась. Она почувствовала это, когда ступила на крышу. Она старалась удержаться там, где сама хотела быть. Боролась за то, чтобы тоже вписаться в общую историю.

Собрав в высокий пучок волосы, Марли погрузилась в воду по шею, словно надеясь смыть с себя все насмешки, навешанные на нее родственниками мужа. Лишь в этот момент до Марли дошло, что Шэй, ее самое доверенное лицо, присутствовал при этой сцене и не сказал ни слова. И притом он казался ее единственным другом в доме Джозефов.

Дверь квартиры отворилась, и Марли услышала, как Уэйлон ее позвал. Вскоре он подошел к двери в ванную и постучал.

– Можно войти?

– Нет, ― отозвалась Марли.

– Ну пожалуйста.

– Дверь заперта. К тому же от твоей семьи я получила очень четкое и однозначное послание.

За дверью послышался его тяжелый вздох.

– Прошу тебя, просто открой дверь.

Поворчав, Марли выдернула из ванны пробку. Затем поднялась, обернулась полотенцем и впустила Уэйлона.

– Тео наконец заснул, ― сказала она, повернувшись к мужу спиной. ― Смотри не разбуди его.

Кивнув, Уэйлон подступил к Марли вплотную, поймав ее взгляд в зеркале.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал, как первый раз вылез чинить крышу?

Марли помотала головой.

– Это был бакалейный магазин. Высотой всего метров десять. Меня вырвало по всей стене, и кому-то еще пришлось идти убирать все это дело с тротуара.

Марли улыбнулась, но тут же ударилась в слезы. Она злилась на себя за то, как часто с ней такое случалось в последнее время.

– Оставь свои попытки поднять мне настроение, ― сказала она.

– Даже не мечтай. Но все же, пожалуйста, позволь мне досказать. То, что ты совершила… Тут надо иметь мужество, детка. И это внушает уважение. ― Он уткнулся подбородком ей в плечо, провел губами по шее. ― Если хочешь сама организовывать заказы ― давай. Хочешь рассылать письма на розовых бланках ― на здоровье. Только меня о том предупреди.

– Бланк никакой не розовый.

– Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Марли печально вздохнула.

– Мик с Бэйлором никогда на такое не согласятся.

Уэйлон чуть отстранил голову, раздумывая.

– Знаешь, деньги способны залечить любые раны.

Марли прижалась к нему спиной и закрыла глаза. От Уэйлона пахло смолой и мясным рулетом.

– Если тебя опять потянет на крышу ― я прихвачу тебя с собой, ― ласково произнес он. ― Только обещай, что больше не полезешь одна. Там вообще никому не следует быть в одиночку.

– Я предпочитаю больше не повторять, ― усмехнулась Марли. ― Можешь мне поверить.

Тихо рассмеявшись, Уэйлон провел губами по ее лопатке.

– А когда я наконец смогу позвать тебя в постель? ― прошептал он.

Еще так живо было воспоминание о том, какими они были раньше. И о каплях дождя на оконном стекле, и о спутавшихся простынях, и о пальцах Уэйлона, перебирающих ей волосы.

– Еще неделю-две. ― Закинув назад руки, Марли обхватила его голову.

Простонав, Уэйлон чмокнул ее в щеку.

– Понял, провожать не надо.

Марли хохотнула, и Уэй довольно улыбнулся.

– И еще, Мар. Я сегодня вечером посижу с ребенком. Ты чинила крышу ― тебе полагается отдых.

Он осторожно поднял на руки Тео и удалился с ним в гостиную.

Ночью, уже в третий раз убаюкав Тео, Уэйлон толкнул створку окна на кухне их маленькой квартиры, высунул наружу голову и закурил сигарету. Такое он проделывал не часто: Марли убила бы, если б узнала. Хотя с такими выходками, как на крыше церкви, она все равно, так или иначе, сведет его в могилу.

Уэйлон щелкнул «зипповской» зажигалкой, выпуская огонь, тут же закрыл. Зажег, закрыл.

Он уже и так устал настолько, что покалывало кожу. За ужином едва способен был связно мыслить. Отец все распространялся о том, что Марли наконец наведет порядок в его бумагах ― как будто ей на роду было написано разгребать в его кабинете скопившуюся за годы груду документов!

– Я уже столько лет пытался привлечь к этому Элизу, ― сказал Мик. Он оперся ладонями на каминную полку, и языки пламени высветили блудливое выражение на его лице. ― Но она никак не соглашалась вообще иметь с этим дело.

Между тем Бэйлор все брюзжал по поводу депо.

– Я там попал как кур в ощип, черт подери! ― возмущался он из-за того, что и понятия не имел про разосланные Марли письма. ― Как полный дурак! На меня смотрели как на наемного работника в моей же собственной фирме!

Его послушать – так ничего на свете хуже быть не может. Будто в этой ситуации нет ничего забавного. Притом все они знали точно, хотя ни один не признавал во всеуслышание: «Джозеф и сыновья» ни цента не заплатит Марли за участие.

Кровельщики зарабатывают порой очень много, причем довольно быстро ― но притом они много и расходуют. Аренда кранов, материалы, страховки, разъезды. Чем больше они работают, тем сложнее заранее определить, когда их ожидает перерыв ― и будет ли он вообще.

Уэйлон собирался все объяснить Марли, когда зашел к ней вечером в ванную, но не смог набраться смелости. Его семейка пыталась растоптать ее дух, и он не должен был это терпеть. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Просто он не знал, что сказать, вот в чем дело.

Все остальные Джозефы воспринимали Марли как его составляющую. Он ею завладел, он за нее и отвечает. И любое жалованье, любые комиссионные (если таковые у них бы вообще были) вычитались бы из его доли. Он непременно все ей растолкует, пообещал себе Уэйлон. Но только не сегодня. Да и не завтра тоже.

На крышу Марли больше не выбиралась. Даже если бы ей захотелось, у нее просто не было на это времени. Чем старше становился Тео, тем больше он требовал к себе внимания, чаще просился на ручки, хотел, чтобы с ним возились, все сильнее жаждал увидеть собственный кусочек мира. Ему уже сейчас хотелось заползти в такие места, куда пока не позволяли забраться его крохотные мускулы. Марли научилась мастерски привязывать Тео к груди и с ним порхала по всей квартире, попутно составляя коммерческие письма, отвечая на звонки клиентов Уэйлона и готовясь к проверке страховых сертификатов.

Ее деловые связи с церковным комитетом доказали, что, если Марли хочет занять какое-то место в жизни Джозефов, ей следует принимать все как есть. Обеспечивать себе какое-то вознаграждение за участие и никогда не жаловаться.

«Я тоже когда-то была такой, как ты». Эти слова Элизы не давали ей покоя, равно как и вопрос, что они могли означать.

Тео подрастал, привыкая к ровному тембру ее голоса и постоянным расхаживаниям по квартире. Спустя час это его обычно убаюкивало. Марли знала, что говорится по этому поводу в умных книжках. Мол, положи ребенка в кроватку и иди. Пусть поплачет, потом свыкнется. Умом Марли все это отлично понимала. Но у нее не было времени на такое привыкание. Она не могла допустить, чтобы фоном для каждого рабочего звонка стояло детское нытье.

Ясно было, что в свои восемнадцать лет она и без того балансирует у опасной черты. Потенциальные клиенты, столь падкие на образ молодой и уверенной женщины-работяги, отстаивающей свои права, вроде Клепальщицы Роузи[27], могли тут же испариться, обнаружив вместо нее совсем юную мать с цепляющимся за подол ребенком. К тому же, куда ни кинешь взгляд, везде ее ждали домашние хлопоты. И на кухонном столе, и в раковине, и в корзине, полной грязного белья. А потому Марли делала все возможное, чтобы казаться не той, кем была на самом деле: она звонила заказчикам с лестничной площадки, когда Тео ненадолго засыпал, и разговаривала очень тихо. И всякий раз молилась про себя, чтобы он не проснулся.

Естественно, в Меркьюри не было недостатка в добрых советах. «Оставь, пусть поплачет». «Не давай ему долго плакать». «Корми только грудью». «Переводи на смеси». «Пусть спит на животе». «Клади спать на спину». Но вот кого ей действительно не хватало (если не считать Уэйлона и Шэя), так это человека, пожелавшего бы устроить ей передышку.

Марли часто задавалась вопросом: ко всем ли женщинам относятся так, будто материнство есть неизбежное проклятие и благословение одновременно? Или же мир всегда суровее к тем, кто становится матерью не так, как полагается? И все же, любуясь Тео, она сознавала, что ничего неположенного, неправильного тут нет. Наоборот ― все остальное как будто неправильно, испорченно, недолговечно.

Она подолгу обсуждала это по телефону с мамой ― единственным человеком, способным ее понять. Примерно раз в полтора месяца, когда у Рут выпадали сдвоенные выходные, она совершала шестичасовую поездку из Мэриленда к дочери. И Марли очень тосковала по ней ― юная мать, еще так нуждавшаяся в собственной матери.

Эту пустоту вполне могла бы заполнить Элиза, но та этого не делала. Она с прохладцей держалась в стороне по той причине, как подозревала Марли, что сыновняя привязанность относилась теперь не к ней одной. До появления Марли Уэйлон принадлежал только Элизе. Теперь же – им обеим. Или, быть может, причина была в деньгах. Или в пропавших туфлях. Элиза открыла для Марли свой кров и стол ― но никак не сердце, потому что там не осталось больше места. Его целиком занимали муж и три сына.

Марли видела, что мужчины семьи Джозеф словно кружат вихревым потоком, норовя и ее заманить в этот смерч. И Элиза уже вовсю кружилась в нем ― то поднимала с пола мастерок Мика, то оттирала с его одежды смолу. Она не давала ему писать передовицы для газеты или засыпать письмами главного тренера клуба американского футбола «Питтсбург Стилерз», не пускала стучаться среди ночи к пастору, дабы обсудить воскресную прелюдию на органе. Это была полная, кипящая событиями жизнь, в которой так мало было места для самой Элизы ― если не считать коллекции любовных романов в мягкой обложке, что выстроились на полках в квартире под крышей. И у каждой на корешке стояла выведенная маркером оценка: А, В-, А+, С, В[28].

Элиза мечтала стать учителем английского языка, но планы Мика оказались для нее на первом месте.

Уэйлон рассказывал Марли, что Мик вернулся с войны во Вьетнаме душевно разбитым ― и таких, как он, было столько, что теперь это сделалось уже своего рода клише. Однако Элиза никогда не обращалась с ним так, будто его страдания были такими, как у всех вернувшихся (что, собственно, на самом деле и было). Для нее боль Мика была глубочайшей и единственной в своем роде, независимо от того, рассказывал он что-то о войне или нет. От преуспевания Мика зависело благополучие семьи, а потому Элиза все силы направила на то, чтобы привести его в прежнее, цельное состояние. Сделала она это так быстро и с такой самоотверженностью, что Мик начал полагать, будто выкладываться для него готов кто угодно.

Вот хотя бы Марли.

Вскоре она начала запирать дверь в квартиру. С того дня, как Марли со своей проделкой на крыше попала на передовицу, поручения от Мика посыпались на нее как из рога изобилия. «Разложи мою картотеку по алфавиту». «Подшей-ка эти записи». «Закажи мне ланч». «Найди мне хоть какие ручки, чем писать».

Через месяц после того, как ее фото было опубликовано в газете, Мик внезапно ворвался к ней в квартиру и громко заголосил, хотя Марли находилась прямо перед ним. Тео ерзал в своей качалке на полу, а Марли рядом с ним листала учебник по бухучету, который взяла в библиотеке.

Массивной папкой в джинсовом переплете Мик хлопнул по столу, где молодые обычно обедали, а Марли держала свой пишущий автомат. Внутри папки было сотни три шершавых от высохшей влаги страниц, исписанных почерком Мика.

– Вот мои приходы и расходы! ― крикнул он.

– Ваши приходы и расходы, ― тихо повторила Марли.

– Мне нужны те чеки, что получил Уэйлон за крышу таверны в Нью-Уилмингтоне и дома престарелых в Гров-Сити, чтобы я мог их обналичить.

Марли даже не было нужды открывать его папку, чтобы увидеть, какой там царит бардак. Остальные Джозефы ходили вокруг Мика на цыпочках, словно боясь, что, если МакКэй Джозеф вдруг отчего-то огорчится, наступит конец света. Марли такого страха перед ним не испытывала.

– Нет, ― невозмутимо ответила она.

Мик сам привел ее к этой точке невозврата. Или, быть может, на нее так подействовала Элиза. Марли не хотелось гнуться, гнуться перед ним и однажды сломаться. Конечно, она могла бы успокоить Мика, мило сказать ему: «А давайте я помогу вам внести эти чеки на счет». Но она не желала становиться такой версией самой себя. И уж тем более с этим человеком.

«И хоть лопните от злости, ― хотелось ей сказать. ― Мне плевать!»

– Что, прости?

– Я сказала: нет. Я отнесу их в банк.

Мик повел себя так, будто впервые в жизни услышал отказ. Лицо его исказилось, на мгновение в нем полыхнула ярость. Затем он пару раз моргнул, забрал свою папку и тяжело утопал прочь, оставив дверь нараспашку.

Марли понимала, что она может так артачиться, и притом Мик не взрывается скандалом по одной-единственной причине. Семейный бизнес, насколько она могла судить, переживал свой лучший год за все существование. Погода благополучно менялась, взятые заказы шли к завершению, и Уэйлон успел даже подыскать для предприятия несколько новых складов на 79-й трассе в сторону Питтсбурга. Уже намечены были работы на март ― если позволят погодные условия. Их фирма состояла из солидного торгового представителя, умелого кровельщика и человека, полного абсурдных идей, иногда тоже приносящих свои плоды. А также при этой троице была женщина, выполнявшая всю мелкую, но очень важную работу, которой не желали заниматься мужчины. Которая, в частности, предполагала ответить Мику Джозефу «нет».

Уэйлон обещал, что деньги смогут все наладить и что в конечном итоге «Джозеф и сыновья» начнут купаться в них, соря ими направо и налево…

Глава 14

Вот только сорить-то им, как оказалось, было нечем.

Учитывая огромный дом Джозефов и три принадлежащих семье автомобиля, Марли полагала, что денег у них много. По крайней мере, куда больше, чем имелось у них с Рут. Когда она отправилась в банк «Меллон» напротив мэрии, чтобы обналичить чеки Уэйлона, то не могла взять в толк, почему на их бизнес-счете не прибавилось средств. Ежемесячный баланс оказался намного меньше, чем они заработали за первое полугодие.

Марли отследила каждое поступление с тех пор, как они с Уэйлоном поженились, равно как и стоимость расходов на каждый заказ. Для начала она скрупулезно выписала все эти данные в свой блокнотик в клетку. Затем все перепроверила у себя специальной программой на «Макинтоше». Ответ на эту головоломку, как подозревала Марли, содержался в беспорядочном нагромождении чеков, которые Мик держал в своем импровизированном кабинете.

Всю осень она ждала, что бизнес-счет выправится сам по себе. Однако делалось только хуже.

Однажды, за четыре дня до Рождества, где-то во второй половине дня, когда Тео заснул, Марли, прихватив с собой радионяню и блокнот, отправилась в кабинет Мика. Пол там был заставлен многочисленными стопками виниловых пластинок, а под окном в дальнем конце комнаты помещался массивный деревянный письменный стол, весь заваленный бумагами. Рядом стоял картотечный шкаф, где ни один из ящичков не был задвинут как надо.

В некотором смятении Марли направилась к нагромождению документов.

Мик разработал собственную систему хранения архивов, какой бы странной она ни была: бесформенные стопки чеков, расписок и квитанций, собранные за год, венчались соответствующей каталожной карточкой. Так что эта груда бумаг не была беспорядочной в буквальном смысле слова, но сам объем ее обескураживал ― причем за каждым клочком бумаги для Мика скрывалась целая история.

Марли села за стол, вытянула наугад ящик. В нем лежали две запылившиеся фотографии в рамочках. На одной была Элиза и еще три молодые женщины, очень похожие на нее, ― по-видимому, сестры. Хотя с тех пор, как Марли поселилась в Меркьюри, они не приезжали ни разу.

На втором снимке были Мик с Элизой ― ненамного старше, чем сейчас Марли с Уэйлоном. Они стояли на фоне тормозного вагона с младенцем Бэйлором на руках, и Мик глядел вправо от камеры, словно готовясь к фотовспышке. В доме вообще было крайне мало фотографий с Элизой и Миком в качестве новоиспеченной супружеской пары, а еще меньше ― с семьями, откуда они происходили. «Что же такое случилось? ― стало любопытно Марли. ― Почему Мик с Элизой живут так изолированно?»

Между тем ее внимания ждали квитанции и чеки, скопившиеся здесь, точно снежный нанос после бури.

Марли решила начать с прошлого, 1990 года и уже оттуда продвигаться к сегодняшним дням. Ей не понадобилось много времени, чтобы выявить источник проблемы. Во всех этих бумажках ― чеках из бакалеи, химчистки, обувного магазина и прочего ― не было никакой иной логической взаимосвязи, кроме того, что все это шло на личные нужды. Мик относился к фонду фирмы как к индивидуальному расчетному счету, причем, судя по состоянию его кабинета, делал он это уже давно.

В какой, интересно, момент доходы компании перестали принадлежать одному Мику и он стал делить эти средства с сыновьями? На это Марли затруднялась ответить.

Она настолько была поглощена исследованием этого бумажного царства, что не заметила, как в дверях нарисовалась мужская фигура и пахнуло куриным супом с вермишелью. Когда Бэйлор кашлянул, привлекая к себе внимание, и Марли вскинула на него взгляд, она ожидала услышать какое-нибудь ехидное замечание ― вроде того, что желающему стать настоящим кровельным магнатом нужно нечто побольше, чем розовый лак на ногтях. Но, должно быть, ее лицо было настолько сосредоточенным и поникшим, что острить Бэй не стал.

– Что-то не так?

Бэйлор ступил в этот бумажный кавардак, прикрыл за собой дверь, поставил кружку-супницу на стол.

– Ваш отец, ― тихим голосом сообщила Марли, ― разоряет счет компании.

Прищурившись, Бэйлор провел указательным пальцем по шраму под ухом. Прежде Марли ни разу не замечала у него этого шрама.

– А на что?

Марли вспомнился самый первый ее ужин в доме Джозефов, когда Мик закатил в музыкальную комнату старое пианино, а потом долго пытался очаровать их своими песнями. За минувший год это был не единственный преподнесенный Миком сюрприз. Старый отцепной автодом, который он летом запарковал во дворе, гончарный круг, небольшая печь для обжига, с которой он все возился у себя в подвале. Марли предполагала, что он получал все это за работу. Мик ведь постоянно где-то подхалтуривал: то кому-то чинил крыльцо, то белил забор, то заливал бетон, то перекладывал трубы. Теперь же Марли заподозрила, что он попросту разворовывал те средства, что должны были пойти на покупку расходных материалов.

– Бэй, при том, сколько денег у нас пропало, я даже не уверена, что нам хватит хотя бы на мастику для тех заказов, что Уэйлон уже успел оформить.

Бэйлор ругнулся. С задумчивым видом взял в руки кружку, потом поставил обратно.

– А кто управляет финансами фирмы? ― спросила Марли.

– Папин кореш по Вьетнаму.

Марли приготовила блокнот:

– И как его зовут?

– Кореш.

Марли швырнула на стол ручку.

– Ну ты чего? ― непонимающе уставился на нее Бэй. ― Отец его так и называет: Кореш.

– Мне понадобится телефон этого Кореша, ― сказала Марли, понимая, что это как раз будет самое простое во всем деле. ― Кто-то должен его остановить. Я про вашего отца.

Бэйлор проворчал что-то неопределенное.

– Давай я поговорю с Уэйлоном, ― предложила Марли.

Бэй насмешливо фыркнул.

– Уэйлон черта лысого на отца попрет. Сама знаешь.

Марли молча поглядела на него, ожидая продолжения. Наконец Бэйлор недовольно крякнул.

– Ладно, я поговорю с ним, ― пообещал Бэйлор. ― Но могу сразу сказать: он не изменится.

Марли в раздумьях провела рукой по волосам.

– Ты мог бы открыть второй бизнес-счет на свое имя. А долю Мика тогда будем переводить на уже существующий.

Она говорила так, будто прекрасно знала, как это делается, что на самом деле не соответствовало истине. А еще ей вдруг припомнилось, с каким отвращением воспринял в сентябре Бэйлор ее присоединение к их рабочей троице.

– Если это, по-твоему, вообще хорошая идея, ― добавила Марли.

– Думаю, хорошая.

Бэйлор вновь взял кружку. Выглядел он совсем еще юным в свои девятнадцать лет: с новой стрижкой, в зеленом свитере, с яркими блестящими глазами. Бэй посмотрел на Марли так, будто только что впервые распознал в ней что-то родственное ― то, что Марли теперь несла бремя, очень похожее на его, ― и его это огорчило.

В этот миг Марли пожалела, что они с Бэем не могут начать все сначала. Она была так озабочена тем, кем не быть Бэйлору ― ни девушкой, ни сотрудницей, ни даже другом, ― что ни разу не задумывалась о том, кем она ему, по сути, стала. Сестрой. У Бэйлора никогда не было сестры, как и у Марли не было брата.

– Новый банковский счет все равно не решит проблему недостающих денег, ― сказала она.

– Я об этом позабочусь, ― ответил Бэйлор и, проглядев несколько лежавших на столе квитанций, сунул их в карман.

На следующий день после Рождества к заднему входу особняка Джозефов подкатил огромный грузовик скупщиков. На его неприлично резкий гудок быстро собрались зрители, глазевшие на зрелище со всех крылечек, начиная с похоронного бюро напротив и до дома Энн, чьи дети выскочили прямо в пижамах.

Элиза за этим не наблюдала: ее саму никто не видел со вчерашнего вечера.

В грузовик погрузили пианино Мика вместе с двумя складными лестницами, к заднему борту прицепили автодом. Прежде чем все это тронулось прочь, Бэйлор отдал ключи от «Камаро», на восстановление которого потратил три года. Почесал ладонью лицо, кашлянул, затем зябко похлопал ладонями. Держа в руках завернутого в шерстяное одеяльце Тео, Марли стояла с противоположной стороны дверного проема, глядя на Бэйлора, провожавшего взглядом свою машину, за рулем которой сидел кто-то другой. Он сунул в карман толстую пачку денег, вид которой подействовал на Марли удручающе.

В тот день она поняла, что именно так умел любить Бэйлор. Это был единственный известный ему способ. Через боль.

Мик, надувшись, скрестив руки на груди, стоял в противоположном углу террасы. Свою шляпу в косую клетку он оставил в доме, и теперь кончики ушей у него покраснели от холода.

– Смирись и расслабься, ― похлопал его по спине Бэйлор, после чего зашел в дом.

Уэйлон заметил Марли на террасе, когда спустился из их квартиры. Соседи уже вернулись в свои теплые дома, и она понуро глядела на опустевшую улицу. Даже Энн ушла к себе, не оглядываясь. Марли могла бы рассказать мужу, что совсем не так давно наблюдала некую сцену между Энн и Миком. Просто чтобы с кем-то поделиться. Но к чему ей это делать в такой день, как сегодня. Когда ее муж узнал, что отец ― вор?

– А кто все это забрал? ― спросила она Уэйлона.

Уэй остановился рядом с ней, и Марли прильнула к его теплому боку.

– У Бэйлора есть знакомый чувак, который скупает барахло за наличные.

Рождество в этом году прошло невесело. Марли с Уэйлоном вернули в магазин все свои подарки, за исключением подарка Шэю: скинувшись все вместе, мальчишке купили бирюзовую ударную установку, увидев которую возле елки, Шэй залился слезами от счастья. А уж это стоило каждого потраченного пенни!

Марли знала, что теперь всей семье придется экономить по возможности на всем, однако они с Уэйлоном не пожертвовали своим имуществом так, как это сделал Бэйлор, из-за отцовского неблагоразумия.

– Бэйлор ведь ничего не попросил тебя продать, ― сказала Марли. ― Почему?

Уэйлон выдохнул теплом в ладони.

– Видимо, потому, что у нас ребенок.

«Дело наверняка не только в этом», ― подумала Марли. Бэйлор явно хотел их избавить от чего-то еще.

– Едва ли это справедливо, ― молвила она.

– Жизнь вообще несправедлива, ― хмыкнул Уэйлон, засовывая руки в карманы. ― Отец всегда любил нам это повторять, еще сызмальства. Знаешь, как он иногда делал? Бэйлору совал пятидолларовую бумажку, а мне ― четвертак[29]. Или наоборот. И приговаривал: «Жизнь несправедлива, мальчики. И лучше уяснить это сейчас». Это дерьмово выглядело, и даже тогда мы понимали, что это дерьмово. Бэйлор никогда деньги не брал. Он просек, что за этим стоит манипуляция, даже без попутных слов. Самое худшее, что можно сделать Бэйлору, ― дать ему почувствовать, что им играют. Кстати, он теперь внушает Мику, что будь он проклят, если не сможет вложить в кассу собственные деньги.

– Думаешь, до Мика это доходит?

– Нет, не думаю. ― Вздохнув, Уэйлон натянул капюшон куртки. Затем достал из кармана зажигалку и попытался зажечь ее, как делал всегда, когда чувствовал себя неуютно, хотя он и дал слово Марли, что завязал с сигаретами. Ветер был настолько сильным, что пламя мгновенно погасло.

– Мне кажется, твой отец опасный человек, ― сказала Марли.

Эта мысль уже давно крутилась у нее в мозгу, но лишь теперь Марли решилась ее озвучить.

В небе с громким криком пролетел черный дрозд.

– Он безобидный, ― ответил Уэйлон так, словно сам уже не очень в это верил. Как будто не убедился, что у Мика есть два старших сына, всегда готовых внести за него залог и все исправить, что бы тот ни натворил.

Пришла зима, и жизнь на Холлоу-стрит словно примолкла. Марли с Уэйлоном держались в стороне от родительского дома. Они часто играли в «Монополию»: Марли выбирала себе фишку собаки Скотти, а Уэй ― цилиндр. По очереди они убаюкивали Тео. Вместе посмеивались над пристрастием Бэйлора к куриному супчику. Занимались любовью, стараясь как можно меньше шуметь. Кровать их располагалась как раз над ванной комнатой, которой пользовались все Джозефы, жившие ниже этажом. И она отчаянно скрипела. Чтоб не кричать, Марли прихватывала зубами Уэйлона за плечо, и ему это нравилось. Как нравилось делать все, чтобы заставить ее «сломаться». Это была их игра для двоих. Уэйлон подталкивал Марли все ближе к краю, пока уже она не в силах была сдерживаться.

– Тш-ш-ш, ― шептал он при этом, прокладывая дорожку из поцелуев к самому низу живота. ― Малыша разбудишь.

Она обзывала его паршивцем, и они принимались бороться, и он позволял Марли положить его на лопатки, после чего игра начиналась снова.

Стены и полы в доме были тонкими, как бы им ни казалось, что живут они в сотнях миль от остального родительского дома. Студеными ночами Марли слышала снизу скрипы, медленные и размеренные, как будто кто-то расхаживал по коридорам после полуночи до раннего утра. Она гадала, кому из Джозефов не спится. Это мог быть кто угодно: и Бэйлор с вечной неприкаянностью, и Мик с неуемным аппетитом, и Элиза со своей потребностью удовлетворить их нужды. Даже Крошка Шэй, который чуть ли не спал с новыми барабанными палочками, имел достаточный повод для бессонных ночей: братья, что шли впереди него, оставляли за собой чересчур глубокие и трудно одолимые колдобины. Бывало, когда Патрик оставался у него с ночевкой, Марли слышала, как они пробирались к морозильной камере в подвале, где Элиза держала мороженое.

Сама же Марли частенько лежала без сна, в то время как Уэйлон, обняв ее одной рукой, крепко спал. Его золотая цепочка поблескивала в ночной полутьме, ресницы слегка подрагивали. Душу ее переполняла любовь к тем, кто мирно посапывал сейчас на расстоянии протянутой руки ― ее муж и сын. Марли пугало то, что она настолько нуждалась в них обоих и так сильно была им нужна, хотя это и была как раз та любовь, о которой она грезила. И все же она чувствовала, как давит на нее осознание хрупкости, недолговечности этого состояния. Ведь жизнь не всегда бывает такой тихой и безмятежной ― даже на утренней заре.

Ее снедала тайна, раскалывавшая ее существо надвое. В первую очередь это, естественно, была правда о связи Мика и Энн. Но было еще кое-что, не дававшее Марли покоя. И это второе заключалось всецело в ней самой.

Марли стыдилась своей глубокой ненависти к свекру. Она поглубже запрятывала этот секрет, но он все равно постоянно высовывался, преследовал ее, нашептывая о себе по ночам и будя на рассвете. Мик определенно видел ужасные зверства на Вьетнамской войне, в этом она не сомневалась. Но было нечестно и неправильно то, что лицезрение жестокостей как будто наделило его правом строить собственные замки на спинах своих сыновей. В несправедливости этого Марли была убеждена как никогда и ни в чем.

Им с Уэйлоном необходимо было совсем отделиться от родительского дома. И не потому, что им требовалось принадлежащее только им жилье или хотелось отойти от семейного бизнеса, а потому, что Марли ненавидела Мика Джозефа так, что порой это бывало нестерпимо. Она непременно скажет Уэйлону, что до конца года у них должен появиться собственный дом. И за эту надежду она цеплялась так же, как Уэйлон во сне держался за нее.

Глава 15

Весна 1992 года выдалась дождливой и насыщенной трудами. Мужчины часто работали до самого ужина, пока позволял световой день. Марли порой даже желала, чтобы пасмурных дней было еще больше. Она все так же занималась почтовыми рассылками и бухгалтерским учетом, а Тео мало-помалу учился ползать. То он выуживал из-под духовки сбившиеся комочки пыли, то стягивал с полки книжки Элизы. Он рос пухленьким и веселым малышом, любившим кататься колбаской из одного конца гостиной в другой. Еще не научившись ходить, Тео уже пытался облазить все кресла в квартире. Марли все труднее было звонить потенциальным заказчикам и все труднее принимать звонки. Тео столько всего хотелось сказать и сделать самому! И то, что так умиляло Марли как мать, чертовски раздражало как предпринимателя.

В квартире она себя чувствовала теперь, как в посудном шкафу: постоянно сумрачно и со множеством предметов, что могли опрокинуться и разбиться. Каждый день она ездила на ланч в салон Джейд ― просто чтобы пообщаться с другим взрослым. У Тео там имелись свои ходунки, и в них он шустро передвигался по салону, пока Джейд кого-то достригала или красила.

Среди бутылочек с шампунями и флаконов с лаками Марли ощущала себя намного более уютно, по-домашнему, нежели в особняке на Холлоу-стрит.

Иногда ей становилось очень одиноко в роли жены кровельщика. Как минимум раз в неделю Уэйлон уезжал с ночевкой: по срочным вызовам заказчиков, на инфракрасное обследование крыш или просто на объекты, требующие его непосредственного внимания. «Я так по тебе скучаю, Мар, ― говорил он, звоня ей поздним вечером из номера гостиницы. ― Это невыносимо». Уэй очень переживал из-за своих отъездов, но так уж они договорились. Им требовалось собственное жилье, а для этого необходимы были деньги.

Марли предлагала Джейд по-дружески бесплатно разобраться с ее бухгалтерией, чтобы та могла на практике усвоить то, что содержалось в ее старых конспектах с курсов. В Shear Sunrise все было устроено предельно просто: один хозяин, арендная плата, расходные материалы, коммуналка и страховка. Перед Рождеством у Джейд был хороший наплыв клиенток ― она мелировала волосы чуть ли не половине женского населения Меркьюри. Когда наступил Новый год, Джейд объявила, что пора оставить позади химическую завивку как пережиток из 80-х. Она в совершенстве овладела искусством создания перистой челки и объемных волн, стрижкой пикси и высветлением прядей. Теперь каждая дама в городе носила прическу в новом стиле ― особенно после того, как Джейд демонстративно выкинула свою плойку-гофре.

– Больше не делаю, ― отвечала она всем тем, кто требовал завивки. ― Вышло из моды.

Джейд родилась и выросла в этом городке, и клиентки ей полностью доверяли. В Меркьюри не было психотерапевта ― Джейд выполняла настолько схожие с ним функции, насколько это вообще было возможно. Марли любила наблюдать за работой своей лучшей подруги: хозяйка салона, парикмахерша и косметолог, готовая в любой день и любой час обновлять облик и душу. Если к советам Джейд по части личной жизни (что чаще всего сводилось к «Да брось ты его, я тебя умоляю!») ее клиентки прислушивались не всегда, то в плане причесок ее мнению доверяли. И приходили к ней снова и снова.

Холодным апрельским вечером под Back to Life в исполнении Soul II Soul[30] Марли свела приходы и расходы Джейд и объявила, что первый год работы салона ожидается вполне успешным. Набиралось все, как правило, по мелочам ― восковая эпиляция губ, подкрашивание бровей, высокая укладка.

– Еще парочка хороших торжеств ― и можешь отправляться на Ямайку! ― пошутила Марли.

У обеспеченных женщин, которые каждую неделю наведывались в салон Джейд, чтобы уложить волосы феном в гладкий боб или каре, имелись мужья с твердым окладом и стабильными выплатами, с работой вблизи большого города и гарантированной пенсией. Эти дамы не носили джинсы ― они предпочитали свободные брючки. Никаких кроссовок ― только пенни-лоферы. У них была такая уверенность в завтрашнем дне, какой никогда не знали ни Марли, ни Джейд. И все же подруги ни за что не хотели бы поменяться с ними местами. Они предпочитали полагаться лишь на самих себя ― так же как и мужчины семейства Джозеф.

– Тебе решительно надо нанять малышу няню, ― язвила Джейд, тоном копируя своих клиенток, не раз дававших Марли подобные советы. ― Всего на один вечер в неделю ― чтобы вы с Уэйлоном могли сходить куда-нибудь поужинать.

Марли протянула подруге половину сэндвича с индейкой, прихваченного из дома.

– На какие шиши?

Джейд откусила от сэндвича, задумчиво разглядывая черный силуэт пальмы на стене. Выглядела она сейчас точно так же, как и два года назад, когда Марли угостила ее в школе пластинкой жвачки. Пышные вьющиеся волосы были завязаны на макушке в длинный хвост.

– И все же ты заслужила, чтобы ночку как следует отдохнуть. Давай я посижу с Тео.

Марли была бы и рада согласиться ― ей несказанно хотелось провести ночь наедине с Уэйлоном. Но ведь Тео был настолько к ней привязан! Особенно к ее груди. Он с удовольствием сосал молоко, не признавая никаких бутылочек, да и Марли ― кто бы что ей ни советовал! ― давала ему грудь всякий раз, когда малыш был чем-то сильно огорчен. Сейчас это был единственный доступный ему способ утешения.

Тео поднял к ней свое пухленькое личико, потянувшись рукой к ее щеке. В этом жесте было столько безграничной любви, столько веры в нее! Марли понимала Тео ― малейшие перемены настроения крохи, его плач и его радости ― как никто другой. Точно так же, как Рут всегда понимала ее. Марли еще ни разу не приходилось разочаровывать своего малыша, и сейчас она почувствовала, как это неотвратимо маячит в недалеком будущем.

Джейд поняла ее переживания без лишних слов.

– Почти через два месяца у вас годовщина. Давай наметим на тот день?

Марли готова была расцеловать ее ― свою подругу, которая внимательна к ней так, как никто другой. Джейд, которая не сомневалась, что Марли все на свете по плечу, и которая никогда не рассчитывала, что та справится со всем сама.

– Разве не тебе на свидания-то бегать? ― спросила Марли.

– В этом городе? ― фыркнула Джейд. ― Я уж лучше побуду одна.

На лице у Марли, должно быть, очень зримо отразилась досада, поскольку Джейд, сжав на мгновение губы, добавила:

– Знаешь ли, одиночество ― это вовсе не наказание.

– Знаю, ― кивнула Марли. ― Мне просто хочется, чтобы ты и сама получала все то, что отдаешь.

Джейд еще раз куснула сэндвич.

– Ага, спасибо, что напомнила, ― сказала она. ― Ты должна позволить мне наконец платить тебе за ведение моей бухгалтерии.

Марли решительно отмахнулась.

– Ты стрижешь меня бесплатно и сидишь с ребенком. От нашей сделки я в большем выигрыше! ― Тут она взяла Джейд под руку: ― Слушай, а сделай мне завивку? В память о старых добрых временах?

– Да ни за что! ― Джейд расправила один из длинных темно-янтарных локонов Марли. ― Мы никогда не изменим стилю детей цветов![31] И мне плевать, что прическа уже не в моде.

Подруги рассмеялись, Тео энергично заскользил в ходунках по полу, и в этом крошечном салоне на углу одной из улиц небольшого городка Ржавого пояса Америки[32] Марли сейчас чувствовала себя совершенно как дома.

В тот день Марли просидела у Джейд дольше обычного, и по дороге домой Тео заснул в своем автомобильном кресле. Марли не тянуло возвращаться в большой особняк мужниной семьи, в свою квартирку. Назад во владения Джозефов, где у Элизы наверняка уже стоял в духовке ужин. Марли планировала в три забрать у школы Шэя, а потому, давая Тео поспать, неспешно покатила по городу.

Меркьюри понемногу становился для нее своим. Марли сделала петлю мимо почты, куда она с черного хода приносила стопки писем, мимо библиотеки, куда по вторникам ходила с Тео на «Час сказки». Миновала резкий поворот дороги, который неизменно затапливало после ливней.

Весна вовсю пробивалась бутонами сирени и побегами нарциссов ― но зима еще держалась, не торопясь уходить. Повсюду ― на бордюрах, парковках, ступенях крыльца ― плотно налипли бугорки грязного снега. В старенькой «Шеви» сломался отопитель, и Марли начал пробирать холод. Тео был пристегнут в кресле на заднем сиденье. Она посмотрела на сынишку в зеркало заднего вида… И взгляд ее уловил сзади кое-что еще. Кто-то, сойдя с придорожного сугроба, заковылял к перекрестку. Марли, притормозив, остановилась и повернулась, чтобы получше рассмотреть.

Там была Элиза… которая переходила дорогу босиком.

Марли развернула машину и, остановившись прямо перед свекровью, выскочила на дорогу:

– Элиза! Что вы тут делаете?

– Да вот, вышла прогуляться, ― ответила Элиза и посмотрела на свои ноги: ― Но потеряла сапожки.

Марли повнимательней вгляделась в Элизу, стоящую без обуви посреди студеной грязной улицы. Пуговицы у нее были застегнуты наперекосяк, будто делалось это в крайней спешке.

– Где?

Элиза настороженно уставилась на нее в ответ, заморгала, и Марли, не выдержав, взяла ее за руку:

– Давайте-ка скорей в машину.

Она усадила Элизу на пассажирское сиденье и лишь теперь сообразила, что чулки у той промокли от снега.

Притормозившая позади них машина посигналила, после чего объехала «Шеви». Достав из багажника запасной плед, Марли обернула им ноги и в особенности ступни Элизы.

Ситуация была явно ненормальной.

– Элиза, сколько вам лет? ― спросила она у свекрови.

Та возмущенно фыркнула.

– Ты и так знаешь, сколько мне лет.

– Ну, все-таки ответьте.

– Сорок шесть.

– А какой у вас адрес?

– Ты про этот странный дом на Холлоу-стрит? ― Она преувеличенно расхохоталась. ― Да в самом деле, Марли! Я просто где-то обронила сапожки. Только и всего. Случайная неприятность.

И все же Марли знала, что эта «неприятность» уже случалась.

Поскольку машина слишком застоялась на дороге, Тео беспокойно заерзал у себя в креслице. Включив передачу, Марли нажала на газ, направляясь к начальной школе Меркьюри.

– Я немного прокачусь по городу, просто чтобы Тео снова заснул.

Элиза ничего не ответила.

В молчании они не торопясь проехали по улицам Меркьюри. Мимо церкви, где надежно держался прибитый руками Марли фартук. Мимо магазина шоколада, где в воздухе сладко пахло кокосом. Именно там Марли с Джейд любили лакомиться мятными конфетами. Всю дорогу Марли без конца поглядывала по сторонам, не найдется ли где обувь Элизы. Та наблюдала за этим с каким-то странным видом ― чем-то между смятением и невозмутимостью.

Марли настолько умоталась с работой и ребенком, что даже не сознавала: когда ей одиноко из-за отсутствия работающего допоздна Уэйлона, Элиза точно так же остается одна. И когда их мужья были в отъезде, женщины никогда вместе не ужинали. Когда, бывало, вечером приходил Патрик, они с Шэем ели равиоли вместе с Марли на диване в ее квартире наверху, попутно играя в «Утиную охоту» на приставке Nintendo. Элиза никогда не пыталась к ним присоединиться, и Марли вполне понимала это желание побыть одной. Вот только чего она никак не могла понять, так это стремления свекрови куда-либо сбежать.

Элиза никогда не готовила для себя, как будто не считала, что ради себя стоит хлопотать. И горечь от этой мысли уняла поднявшийся в Марли гнев. Она тосковала по совместным ужинам с Элизой. По тому, что могло бы у них быть.

– А знаешь, ― заговорила наконец Элиза, когда Марли встроилась в длинную автомобильную очередь желающих забрать детей из школы, ― когда-то, когда Тео станет взрослым, ты будешь вспоминать об этих днях… ― Она пригладила свои светлые волосы, и Марли заметила, как у свекрови под глазами сквозь въевшийся тональник проступили морщинки. Еще пара мгновений, и потекла тушь.

Марли ожидала, что сейчас Элиза выскажет то, что все вещают в таких случаях: мол, ты будешь жалеть об этих временах. Люди вечно говорили ей это вскользь, один за другим ― как будто все они падали в колодец, и эти слова были лишь бесконечно повторяющимся эхом. Марли и так уже чувствовала, как от нее ускользает время жизни, и каждый день напоминал ей о том, что ее тело не принадлежит больше ей одной.

Однако Элиза сказала совсем иное:

– И, оглядываясь назад, ты будешь невероятно горда тем, что сделала все это сама.

Очередь машин продвинулась немножко вперед.

– Горда? ― Марли почувствовала, что вскипает, несмотря на царящий в салоне холод. Она стала нервно ковырять французский маникюр, что только утром сделала у Джейд.

– Ну да. ― Элиза провела пальцем по осевшему на окне конденсату. ― Ты ведь сделала все это безо всякой помощи со стороны.

Марли так крепко сжала руль, что он начал прилипать облезшими кусочками к ее ладоням.

– Вы правда так считаете, Элиза?! Может, за это еще и награда в итоге положена? Приз за независимость? Уверяю вас, за то, что никто не помогает, никаких наград не дают. Все, что у меня есть, ― это вечная измотанность и ежедневная доза обиды.

Элизу как будто нисколько не тронули ее слова. Некоторое время она молча наблюдала, как из здания школы выходят дети. Шэй с Патриком, которые сперва было вплотную шли вдвоем, вместе разглядывая последний выпуск «Росомахи», разделились, когда Шэй заметил машину Марли.

– У тебя есть муж, который тебя любит, ― произнесла Элиза. ― А это гораздо больше, чем многие могли бы похвалиться.

Элиза возвела Уэйлона на пьедестал лишь за его порядочность. Интересно, подумалось Марли, когда же ее собственные мерила успели так опуститься? Она могла бы возразить Элизе, что Мик тоже, по-своему, ее любит. Но Марли на самом деле не знала, так ли это. Или же он любил только себя и свои грандиозные идеи. Она никогда даже не видела, чтобы Мик вообще смотрел на жену как на женщину.

Шэй распахнул заднюю дверцу, садясь в машину. Взгляд его зеленых глаз заметался между матерью и Марли.

– Что случилось? ― спросил он.

– Ничего, Крошка Шэй, ― ответила ему Элиза, даже не глядя в его сторону. ― Расскажи-ка нам, как у тебя дела в школе.

– Мам… Ты без сапог?

Пальцы ног Элизы скрючились на полу, прижавшись к черному мягкому коврику. Чулки были мокрыми и грязными.

– Ах, да, ― отстраненно ответила она. ― Они где-то соскочили.

Марли прежде ни разу не видела ступней Элизы. Та всегда ходила дома или в туфлях, или тапках. И сейчас казалось, будто Марли стала свидетелем чего-то непозволительного, какой-то великой неловкости, которую хотелось бы скрыть. Когда Марли выезжала со школьной парковки, Шэй встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида. Мальчишка был встревожен не на шутку, Марли тоже изрядно переживала ― старшие же мужчины рода Джозефов сейчас были далеко, трудясь где-то на крыше.

К тому времени, как подошла годовщина свадьбы Уэйлона и Марли, Тео начал спать всю ночь не просыпаясь. Он засыпал, закинув руки над головой и слегка повернув лицо, ― и в профиль сынишка был вылитый Уэйлон. С этими семью часами его беспробудного сна Марли как будто нежданно попала в отдохновенный рай и снова почувствовала себя человеком. Как Джейд и обещала, в вечер годовщины она забрала Тео к себе в квартиру над салоном. У нее был там детский манеж, детское кресло-качалка и три разных диска Шаде[33], которые она планировала проигрывать малышу. А еще Джейд строго-настрого велела родителям им не звонить.

Уэйлон вывел Марли на крыльцо перед салоном.

– У меня для тебя сюрприз, ― прошептал он ей на ухо. Несколько слов, действовавших так же опьяняюще, как и те, когда он спросил ее: «Что ты хочешь, Марли?»

К школьному выпускному весь Меркьюри украсили голубыми и белыми шариками, ленточками, щитами с поздравлениями от местных бизнесменов. Один из них был от фирмы «Джозеф и сыновья», который Марли делала собственноручно. Ей уже таким чуждым казался этот «обряд инициации», который сама она прошла всего год назад. Казалось, ее целые океаны отделяли от девчонки, которой она тогда была, и Марли по той себе нисколько не тосковала. Ей нравилась женщина, в которую она превращалась: смелая, умная, лишенная мелкого эгоизма. Единственное, по чему сокрушалась Марли в прошлой жизни, ― так это по отсутствию клаустрофобии, по тому, что ей неведомо было чувство вины за недостаток признательности к родственникам мужа, а также по тому, что тогда не было причин переживать из-за теряющей обувь Элизы. Все это никак не касалось Уэйлона ― Марли несла свое бремя лишь на собственных плечах.

Все началось с одной маленькой тайны, а потом не так и сложно оказалось скрыть что-то еще, потом еще. И просто вообще ничего не говорить. Рут всегда учила Марли, как важно занимать свое место и открыто высказывать собственное мнение. Но почему в доме Джозефов подобные вещи обходились ей так дорого? Впрочем, здесь и сейчас, в машине Уэйлона, они были только вдвоем. И так у них получалось общаться лучше всего.

По 79-й автотрассе Уэйлон повел машину на юг, высунув из окна руку. Было жарко, но в салон задувал ветерок, по радио пели дуэтом кантри Дон Хейли и Патти Смит. Марли с Уэйлоном промчались мимо череды дорожно-строительных конусов, каждый из которых вспыхивал в окне размытым оранжевым пятном. Оба они сейчас будто рождались заново: устремляясь куда-то вперед, а не держась на месте. Они были еще очень молодыми, и столько всего было впереди!

Не доезжая до моста, который вел к центру Питтсбурга, Уэйлон свернул на съезд. Карта ему была не нужна. Эти улочки он знал как свои пять пальцев. Вскоре они въехали на пустую парковку возле неказистого серого здания, и Марли сразу поняла, что это не ресторан, и не кинотеатр, и не отель.

– Уэй? ― спросила она. ― Что это?

Уэйлон вручил жене каску, и Марли ее сразу надела.

– Пойдем. Сейчас увидишь.

Он провел Марли к тыльной стороне здания, где к стене крепилась кованая железная лестница. Вела она прямо на крышу.

– Уэйлон… ― обронила Марли, чувствуя, как потеют ладони.

– После тебя.

Она поднялась на одну перекладину, затем на другую, на третью… и так пока не взобралась на трехметровую высоту, которая ощущалась как все десять метров. Пообещав себе ни за что не струхнуть, Марли полезла впереди Уэйлона на самый вверх.

Ступив наконец на крышу, она почувствовала под ногой твердую поверхность из шлакобитумной смеси. Запах смолы смешивался здесь с витающей в воздухе сладостью…

– Я знаю, что это за место! ― воскликнула Марли, сдергивая с головы каску. ― Это фабрика печенья!

Уэйлон кивнул.

– Твой первый большой заказ. Ну, не считая церкви, разумеется, – подколол он и расплылся в улыбке.

Марли покраснела: между ними это было необсуждаемым воспоминанием.

Уэйлон указал рукой в дальний конец крыши у большой вытяжной трубы. Там уже было расстелено покрывало и заставлено тарелками с сэндвичами из любимого магазинчика Марли, с сахарным печеньем, а также двумя банками светлого пива Rolling Rock.

– Как же тебе это удалось? ― удивилась Марли.

Они никуда не ездили на медовый месяц. Не хранили в морозилке верхушку свадебного торта, приготовленного Рут[34]. Единственным подарком на годовщину был для них общий бизнес, куда они полностью вложились, да еще, пожалуй, сын, оставленный на ночь у подруги.

– Не без помощи, конечно, ― ответил Уэйлон. ― Здешняя секретарша очень тебя любит.

Наклонившись, Марли провела ладонями по слою грубого каменистого шлака. Битум под ним разогрелся на солнце. Здесь, далеко от родительского дома Уэйлона, она испытывала гордость, что тоже представляет семейство Джозеф, которые внесли свой вклад в строительство чего-то столь прочного и надежного. Они сели с Уэйлоном рядышком у края крыши и стали любоваться закатом.

– Вон то, и вот это, и вон то еще… ― Перед ними распростерся городской пейзаж с множеством промышленных предприятий, и Уэйлон указывал жене на те крыши, что перекрывал с отцом и братом.

Джозефы основательно закрепились в этом городе, в абрисах его крыш и силуэтах домов, в его защите от всякой непогоды. Глядя на эту суровую черноту крыш на фоне золотистого неба и светло-лиловой короны уходящего светила, Марли поняла, что больше никогда за всю оставшуюся жизнь не увидит ничего столь прекрасного, столь глубоко личного и столь беспредельного. Вместе с Уэйлоном они создали Тео. И это тоже было их творение.

– Вот это, ― Уэйлон обвел рукой городской пейзаж, ― самое лучшее в нашей жизни. И ты заслуживаешь того, чтобы этим любоваться.

Марли открыла было рот, чтобы сказать спасибо, но слова не выходили. Совсем не так она когда-то воображала свое будущее, тем не менее она успела уже обжиться в этом мире, врасти в него, сделать своим собственным.

И все же Марли не могла не задаться вопросом: может ли оказаться призванием та жизнь, которую она сама бы ни за что не выбрала?

И то ли надо поблагодарить мужа, что сделал ей такой подарок, то ли все это она подарила себе сама?

– Я знаю, этот год выдался тяжелым, ― сказал Уэйлон. ― Но для меня он был самым счастливым в жизни.

Он приподнял ее, поставив рядом с собой на колени, так что их глаза оказались совсем близко. Он был таким красивым и юным, таким сильным и нежным ― и все таким же нерешительным, как тот Уэйлон на крыше возле кладбища, который боялся забрать то, что, по его мнению, принадлежало брату. Отголоски тех, кем они тогда были, по-прежнему витали вокруг них, точно пепел.

И сейчас их притяжение друг к другу сделалось еще сильнее.

Уэйлон взял ее ладони в свои:

– Я так крепко люблю тебя, до боли. Но ты сама счастлива?

– Что ты имеешь в виду?

Душа у Марли распахнулась сейчас так широко, что, казалось, могла вместить целый город. Порой она ощущала собственное счастье, как угасающий закат, прекрасный, но далекий пейзаж, который она могла лишь лицезреть, им не владея.

– Я хочу сказать, что и моя жизнь, и моя профессия, и моя семья ― все это легло на тебя.

Уэй чувствовал себя виноватым, что был таким и не умел дивиться чудесам, которых не видел. В глубине души Марли догадывалась, что, став матерью в столь юные годы, она заплатила куда бо́льшую цену, чем Уэйлон. Впрочем, она считала, что такие вещи не поддаются измерению. Во что превратится любовь, если начать ее сопоставлять?

«Ты ― рассказчица этой истории, ― напомнила она себе. И от того, как замечательно все складывалось, Марли испытывала гордость. ― Ты ― Марли, которая осталась».

– Может быть, кто-то считает, что мы с тобой все сделали не так. Но, Уэйлон, я бы ни за что не хотела что-то менять. Ведь главное ― что мы вместе. ― Марли опустила голову ему на грудь. ― Поверь мне.

– Я верю. И доверяю свою жизнь.

– А я тебе – свою.

Говорили они серьезно и искренне, потому что были так молоды и так изголодались друг по другу. И время их недолгой свободы потихоньку истекало. Им хотелось законсервировать это ощущение возможностей, поймать их и задержать, пока они не обернулись сожалением.

Уэй поднял руки Марли над головой, стянул с нее блузку. От легкого вечернего ветерка ее обнаженная кожа покрылась мурашками. Уэйлон провел большими пальцами по слегка выступающим ребрам, покрыл поцелуями шею, зашептал ее имя. Марли казалось, будто она парит над крышей, удерживаясь за нее лишь тем, что цепляется ногтями за спину Уэйлона.

Они опустились на покрывало. Они были одни и могли не торопиться. И у них так и не нашлось времени на ужин.

В ту ночь Уэйлон сделал Марли подарок: она могла стонать и кричать, как ей хочется. Наконец им не нужно было спешить, не нужно было сдерживаться и таиться. Уэй любил ее снова и снова, и все равно никак не мог ею насытиться. Он энергично двигался в ней, пока Марли не начинала пронзительными криками оглашать все вокруг. Наконец, в сладком изнеможении, они заснули, и Уэйлон разбудил ее перед рассветом, чтобы Марли увидела просыпающееся за городом солнце.

Глава 16

Так Уэйлон и Марли прожили в браке два года, потом четыре. Их семейные отношения складывались как-то сами собой ― как песок постепенно оседает на дне сосуда, прежде чем затвердеть. И стать крепким, как валун, и таким же недвижимым. Они все так же любили друг друга ― в этом не было ни малейших сомнений. Однако в их жизни, предполагавшей определенные планы на будущее, поселилась инерция. Прошел первый крайний срок, заданный Марли для отселения из родительского дома, затем минул второй, а потом и третий. Появились сомнения: а будет ли их жизнь вдали от дома Джозефов действительно лучше нынешней или просто станет немного иной? С маленьким ребенком на руках, с молодым еще бизнесом и малопонятным профессиональным жаргоном кровельщиков, который ей осваивать и осваивать, ― Марли теперь была далеко не уверена, что у нее хватит сил и энергии на такой эксперимент.

Тео рос жизнерадостным мальчишкой, любившим ощипывать пальчиками камышины и кидать камушки в пруд возле бейсбольного поля. Марли очень дорожила этими проведенными вдвоем с сыном часами ― как когда-то любила бывать наедине с Рут. Они с Уэйлоном экономили каждый пенни и старались по возможности по воскресеньям бывать на семейных обедах. Дверь Элизы для них всегда была открыта. Но Марли, как и прежде, боялась этим пользоваться. Элиза проявляла к Марли любовь по зову долга ― через пищу и бесплатное жилье, однако ее душа оставалась все так же недостижимой.

И Марли понимала, что рано или поздно этот раскол в их отношениях достигнет критической точки. Однажды Элиза перестанет сдерживаться и объяснит наконец, что Марли сделала не так.

Мик между тем проникся симпатией к Тео. В теплые деньки он брал с собой внука на террасу, сажал на колени и разрешал вписывать буковки в кроссворд. Рядом со здоровенной лапищей Мика ручонка Тео казалась особенно нежной и хрупкой. Как-то раз, когда Тео было три года, он под кустом остролиста у водосточной трубы обнаружил норку с крольчатами.

– Гляди-ка, деда! ― Тео был в таком восторге, что взял одного крольчонка, надеясь сделать его своим питомцем.

– А ну, не трожь! ― прикрикнул на него Мик и, схватив Тео за запястье, затряс его руку, пока крольчонок не отлетел в траву. ― Их мать не вернется, если почует твой запах.

Тео пребывал в том возрасте, когда верил в вечное постоянство бытия. Любой мелкий пустяк вырастал в его глазах в великую ценность. Он плакал, когда Марли выбрасывала соломенный наполнитель из подарочных коробок или когда очередные штаны становились ему малы. Она сразу почувствовала, что Тео никогда себя не простит, если из-за него мама-крольчиха побоится вернуться домой.

Как только Мик отпустил его кисть, глаза у Тео наполнились слезами и он потянулся ручонками к Марли. В этот момент ботинок Мика занесся над крошечным крольчонком, и Марли увидела в лице свекра такую бессердечную решимость, такую потребность ускорить неизбежное, что ей стало страшно. «Делаем то, на что у других кишка тонка» ― не на этом ли принципе построил Мик свою фирму? Не в этом ли девизе отразилась вся его жизнь? Марли покрепче прижала к себе Тео и отвернулась.

Она не знала, что к этому времени откуда-то из-за дома безмолвной тенью материализовалась Элиза, пока та не подала голос.

– Мик! Не смей! ― едва ли не прошипела она.

Мик убрал ногу от крольчонка. И так же беззвучно, как появилась, Элиза исчезла.

Марли ни разу ни одному из Джозефов не рассказывала, как столкнулась на улице с Элизой, бродящей без обуви. Все были чересчур озабочены своим кровельным бизнесом. Да и было из-за чего порой встревожиться: от внезапного возгорания, когда в универмаге Хермитеджа (что в шестидесяти милях к северо-западу от Питтсбурга) у них сорвало крышку с плавильного котла с кипящим асфальтом, до промокшего стеллажа с хлопьями в супермаркете соседнего городка, где продукты залило водой во время сильной грозы, когда они латали дыру в крыше.

И все же Марли подозревала, что постоянное напряжение, связанное с бизнесом, используется для подмены честности и прямоты отношений. В семье Джозефов никто и ни с кем не общался так, как разговаривали Марли с Рут, которая навещала дочь каждый месяц. Вместо того чтобы высказывать друг другу правду, какой бы она ни была, Джозефы обсуждали крыши. В их кругу Марли становилась такой же, как они, – не в силу мужниной фамилии, а потому, что молчала. И ей это было не по душе.

Тем временем продолжали всплывать и другие признаки того, что разум Элизы витает где-то в иных сферах. Она могла случайно добавить в мясо сахар вместо соли. Могла оставить незакрытым кран. Поехав в магазин за продуктами, могла вернуться без единого пакета.

Со временем Марли уяснила, что именно Элиза бродит по ночам по дому. Марли даже привыкла к звукам ее шагов. Эта ритмичная поступь внизу убаюкивала. Элиза полностью замкнулась в себе, но было ли это ее собственное решение или воздействие извне, Марли не знала. Она удивлялась, что ни муж Элизы, ни ее взрослые сыновья этого как будто не замечают и не пытаются, как Марли, за ней понаблюдать. Возможно, самым простым объяснением было то, что Элиза сама этого не желала. Ее мужчины ничего не замечали, потому что Элиза приучила их не тратить на нее внимание. Возможно, она наслаждалась некоторой свободой, когда ее никто не видел, и она могла ходить, где заблагорассудится.

Марли сознавала уже всю тяжесть замужней жизни и меру той дани, что она взимает. Любое «Мам, а не могла бы ты?..» ― и так, пока не останется ничего. Мать выкручивали наизнанку, пока все, что у нее имелось, не выкладывалось без остатка. И разве Элизе не позволительно было на мгновение-другое просто полностью забыться, и это не должно служить сигналом, что с ней что-то неладно? Марли порой задавалась вопросом: что же давало Элизе это ночное хождение по дому, чего не могли дать ни муж, ни сын, ни даже ее подруга Энн? Но что бы это ни было, принадлежало оно исключительно Элизе.

Впрочем, Марли была не единственной, кто что-то замечал. Крошка Шэй видел это тоже. Он никогда не заговаривал об этом ― не в его характере было обсуждать тех, кого он любил, словно они не в состоянии были замолвить за себя слово, ― однако он внимательно за всеми наблюдал. Марли понимала это по тому, как сосредоточенно перекатывал он в ладони свой любимый стеклянный голыш, когда говорили его отец и старшие братья.

В семействе Джозеф Мик вечно стремился к невозможному, Уэйлон надеялся на лучшее, а Бэйлор готовился к худшему. А Шэй? У Крошки Шэя все неизменно было в порядке. Как почта, доставляемая каждый будний день в четыре. Как покрывающееся льдом каждый январь озеро Эри.

Но после того как Шэй увидел Элизу ранней весной на улице без обуви, он с различными своими надобностями начал обращаться к Марли: подписать разрешение на поездку с классом в Ботанический сад в Шенли-парке, помочь в выборе первого мужского дезодоранта. Собирать ему ланчи с любимым куриным салатом из гастронома на углу. Помогать с алгеброй и проектами по естествознанию. Совместным творчеством они создали складной триптих, показывающий слепую зону сетчатки, а на кикбольном мяче в подробностях изобразили анатомическое строение глаза.

– Этот ваш глаз страшен как смертный грех, ― фыркнул Патрик, когда, идя со школьной выставки по естествознанию, Марли с Шэем пинали мяч с глазом друг другу по улице.

– И ты ничуть не ошибаешься! ― ответил Шэй, и они дружно расхохотались.

Конечно, от внимания Марли не ускользнуло, что третьему сыну Элизы она дает как раз то, в чем Элиза отказывает Тео, но она слишком любила своего младшего деверя, чтобы полностью это сознавать. Марли по душе были спокойная сила и своеобразное чувство юмора Шэя, ее забавляло, как он ловким трехочковым броском закидывает использованные подгузники в мусорное ведро. Еще ей нравилось наблюдать, как он развешивает свои рубашки на бельевой веревке на заднем дворе: как между белыми полотнищами проявлялись фрагменты Шэя с играющими на ветру светлыми локонами и бельевой прищепкой во рту. Вечерами он играл на своих барабанах цвета морской волны под записи Стиви Вэй Рона[35], и все в доме бесились от этих звуков. А Марли это наполняло радостью. Она готова была дать Крошке Шэю все, что бы ему ни понадобилось.

Так что, когда однажды весной 1995 года в дом девятиклассника Шэя позвонили из канцелярии директора школы, ничего неожиданного не было в том, что звонок этот раздался в квартире у Марли, а не внизу, в гостиной у родителей. Марли уже давно указывалась во всех школьных бумагах в качестве основного контакта на случай чрезвычайной ситуации. Которой, к счастью, еще ни разу не случалось. Шэй был бережен и осторожен, чему так никогда и не научились его братья, ― не на крыше, а в отношениях с людьми.

Когда зазвонил телефон, Марли приплавляла новый логотип с силуэтом сталелитейного завода на фоне неба.

– Миссис Джозеф, ― послышался в трубке голос школьного секретаря, ― вам надо немедленно сюда приехать.

Повесив трубку, Марли едва вспомнила, что нужно выдернуть штепсель утюга из розетки. На доске уже пропечаталось темное пятно, а в воздухе запахло горелым. Бросив все дела, она пристегнула Тео к креслу в машине и помчалась к старшей школе, находившейся на другом конце города.

Когда Марли влетела в здание школы, для середины дня там оказалось пугающе тихо. В коридоре пахло точно так же, как и в ту пору, когда она сама училась здесь: сильно отдавало дезинфекцией и слегка подванивало рвотой. Поскрипывая кедами, Марли потянула Тео за ручку к кабинету директора.

В комнате секретаря сидел на стуле Шэй, прижимая к глазу мешочек со льдом. Немного мелковатый для четырнадцати лет, хотя и мускулистый. Доброжелательный ко всем, но полный ненависти к школе.

– Шэй! ― сказал Тео, едва тот повернул голову.

– Ой, Крошка Шэй! ― воскликнула Марли и тут же поморщилась, спохватившись, что назвала его здесь семейным прозвищем. Во рту мгновенно пересохло. ― С тобой все хорошо?

– Прости, Мар, что пришлось тебя вызвать, ― сказал Шэй. ― Но меня бы без тебя не отпустили. Я норм. Просто подбили немного.

Слушая его, Марли понимала, что он врет. Это было видно по тому, как в свободной руке он нервно крутил стеклянный окатыш. Юный предмет ее любви выглядел затравленным, несчастным и измученным. И Марли готова была броситься на его защиту.

В углу на пишущей машинке вовсю молотила секретарша, и этот бодрый жизнерадостный стук так возмутил Марли, что ей захотелось швырнуть об окно зажатыми в руке ключами от машины. Как могла эта дамочка с полной невозмутимостью заниматься своей работой, когда рядом сидел Шэй с такой травмой на лице!

– Пошли, дружище, ― сказала она, изо всех сил стараясь держаться спокойнее. ― Отвезу тебя домой.

– Минуточку, ― высунулся из своего кабинета директор. ― Могу попросить вас зайти, миссис Джозеф?

Оставив Тео с Шэем, Марли зашла в кабинет и закрыла за собой дверь. Обиталище директора выглядело в точности, как нутро портфеля: большое, с мужским духом и забитое бумагами.

– Расскажите, что произошло, ― попросила Марли.

Директор с минуту приглаживал усы, силясь ее вспомнить. Всего четыре года прошло, как Марли училась здесь в выпускном классе, но за это время про нее ничего не было слышно. Это Уэйлон среди ребят слыл бойким парнем. Так что Уэйлона директор хорошо знал. А вот Марли была темная лошадка.

– В раздевалке произошел небольшой инцидент, ― сообщил он.

У Марли возникло ощущение, будто у нее вылезают когти.

– Инцидент?!

– Шэй ввязался в драку. А, как я уже не раз втолковывал его старшим братьям, драки в стенах школы недопустимы.

– Он сам полез в драку или его ударили? ― резко произнося каждое слово, уточнила Марли. ― Здесь я вижу только одного ребенка, причем с огромным синячищем. Моего.

Так ей, конечно, не следовало говорить. Шэй не был ее сыном. И все же во всех бланках и расписках касательно него Марли вписывала свое имя ― точно так же, как когда-то назвалась вице-директором семейной компании. Тогда она всего лишь хотела внести свою лепту, насколько это вообще было по силам аутсайдеру. Теперь же Марли готова была яростно защищать свое, родное.

Директор сперва как будто хотел ее успокоить, однако почему-то передумал.

– Мы спрашивали у Шэя, кто ударил первым, но он ничего нам не сказал.

– Понятно, ― ответила Марли. Поглядев в окно, она увидела на другой стороне улицы силуэт подростка, похожего на Патрика, который пытался разглядеть, что делается у директора.

– Вы в чем-то обвиняете Шэя? ― холодно спросила она.

Директор вздохнул.

– На сей раз нет.

– Тогда мне надо отвезти его домой.

Он кивнул. Когда Марли уже дошла до двери, директор ее окликнул:

– Миссис Джозеф? ― Он кашлянул, прочищая горло. ― Мне думается, завтра вам следует тоже оставить его дома.

– С удовольствием, ― выпалила в ответ Марли.

Она прошагала по коридору к выходу, усадила своих мальчишек в машину. Ни слова не говоря, поехала к фирменному киоску с мороженым Lickety Split, стоявшему напротив гастронома, и заказала три витых рожка с разноцветным лакомством. Над киоском грозно покачивались ветви дуба, и вообще была не лучшая погода, чтобы угощаться мороженым на улице. Так что Тео заляпал им все заднее сиденье ― но Марли это сейчас не слишком волновало.

– Это не я затеял драку, ― с подавленным видом произнес Шэй. ― После того, что случилось у Уэйлона с Бэем, мама мне постоянно говорила, чтобы я никогда не давал сдачи.

– «Никогда» ― слишком радикальное слово, ― тут же вскипела Марли. ― Однако продолжай.

Мимо протарахтел школьный автобус, и Шэй закрыл глаза. Вжался в спинку кресла:

– Тебе лучше этого не знать.

– Но все же?

У Шэя от волнения перехватило дыхание. Мороженое уже таяло в его напрягшихся руках.

– Послушай, ― сказала Марли, ― ведь Уэйлон все равно увидит твое лицо. Но я не скажу ему, что случилось, если ты этого не захочешь.

Шэй отвернулся к окну.

– Если бы меня только стукнули, я бы не парился. Но это не самое худшее из того, что было. Клянусь богом, Мар… Когда по мне попал его кулак, я обхватил его за шею и повалил на землю, сам даже не сознавая, что делаю. И я не мог остановиться, пока у него весь рот не был в крови. Точно так же, как всегда делали Бэйлор с Уэйлоном.

Переполненная эмоциями, Марли пыталась найти слова, чтобы утешить это идеальное дитя, готовая скорее сама разбиться на куски, лишь бы уберечь его в целости и сохранности. Как мать Шэя, именно Элиза должна была бы и отвечать на звонок из школы, и утешать своего сына, и угощать его мороженым. За прошедшие четыре года Марли настолько привыкла равнодушно относиться к тому, чего она недополучала от Элизы, что даже не задумывалась о том, что Шэй тоже не видит от матери того, в чем нуждается.

– Ты ведь знаешь, что я всегда на твоей стороне, верно? ― сказала она.

– Перестань, Марли. Да, я это знаю. Закончим?

– Ты хочешь дальше ходить в эту школу?

Он невесело усмехнулся.

– Нет.

– Тогда, значит, всё.

Шэй кивнул, шумно выдохнул и закрыл глаза.

Небо между тем потемнело. Потом тучи расколола вспышка молнии, и спустя три секунды грянул гром. Марли повернула ключ зажигания, невольно вспоминая, каково ей было войти в здание школы на следующий день после того, как весь город узнал, что она залетела. Она не имела права принимать такое решение за Шэя, однако оно уже было сделано и теперь никто не мог ее остановить.

― Это что еще за хрень?! ― взревел, как и следовало ожидать, Бэйлор, увидев лицо мальчишки, когда вернулся вечером с работы.

Шэй попытался проскочить мимо него по лестнице наверх в свою комнату.

– Ничего, ― отозвался он, не разворачиваясь. ― Все нормально.

На улице полил дождь, и по дому понесся его умиротворяющий шорох.

Бэйлор кинулся догонять брата, шагая по три ступени за раз, и Марли насторожилась.

– Кто… это… сделал? ― с бесцветной интонацией произнес Бэйлор.

Увидев вспыхнувшую в его глазах ярость, Марли поняла, почему Шэй не стал никому говорить, кто его ударил. Он не хотел, чтобы об этом узнал Бэйлор. Бэйлор, который всегда следил, чтобы Шэй получал равную со всеми долю за каждый отработанный на крыше день. Бэйлор, который умел проявлять свои чувства только с помощью бумажника или кулаков.

– Марли, ― обернулся к ней Бэйлор, так и не получив ответ от брата. ― Кто его так?

– Шэй может сам нам рассказать, когда захочет. И если захочет, ― сказала она, тщательнейше выбирая слова.

Бэйлор что-то проворчал под нос.

– Но я вот что хотела спросить, ― продолжала Марли. ― Как по-твоему, быть может, для него будет лучше учиться дома?

От этих слов ей даже стало немного не по себе. Шэй внимательно поглядел на нее с верхней площадки. Марли сотни раз уже наблюдала, как Элиза проделывала такое с мужем и сыновьями, хотя ни разу не пробовала на невестке. Марли сейчас попыталась потчевать Бэйлора своим мнением, но так, чтобы тот счел его за собственное.

Бэй опустился на ступеньки, словно из него выкачали воздух.

– Видишь ли, я… ― Он прижал пальцы к шраму под ухом. ― Меня самого едва не вышибли из школы. Я не смогу тебя учить, Шэй.

– Ты можешь меня учить, как стелить крыши, ― ответил из-за перил мальчик. ― По утрам я буду ходить с тобой работать. ― Снаружи донесся стон кедров на ветру. ― Может быть, Марли сможет со мной заниматься вечерами? Она у нас самая умная.

Оба Джозефа уставились на нее с такой искренностью, что Марли не сумела отказать. «Давай, Марли! Давай!» ― казалось, говорили они, и она сама готова была отдать и сделать все что можно.

– Конечно, смогу, ― ответила она.

Шэй приложил к глазу пакет с замороженным горошком, и Бэй поднялся со ступени.

– Давай пока на месяц, ― предложил он. ― Посмотрим, как пойдет. У Марли и без того дел до хрена.

На этом и порешили. Марли кивнула, взяла сына и по черной лестнице поднялась в свою квартиру. Едва она закрыла за собой дверь, промокшая насквозь и дрожащая, то побежала в уборную с приступом рвоты. В этот день она себя вела ― и вообще ощущала ― не только как мать Шэя, но и как жена Бэйлора. Это странное подобие тесной семейной взаимосвязи обескураживающе подействовало на Марли. С какой же скользкой пронырливостью она входила в эти роли и выходила из них! Как легко было ей действовать так, чтобы это уже нельзя было отменить!

Сзади подошел Тео, положил на ее спину, скрючившуюся над унитазом, свою крохотную ладошку.

– Мама, ― тихо позвал он. ― С тобой все хорошо?

Марли так вовсе не считала. И вот пожалуйста ― она уже врет собственному сыну!

– Все отлично, малыш. Но если я и дальше буду поливать толчок, ― попыталась она отшутиться, ― то стану такой же крутой, как и твой папа.

Бэйлор весь вечер оставался дома, однако больше никого из Джозефов не было. Уэйлон куда-то запропастился. Возможно, застрял на переговорах по заказу еще до того, как хлынул ливень. Элиза, вероятно, отправилась за продуктами для ужина ― единственным ее бременем на сегодняшний день. Мик, возможно, искал необходимое для бог знает какого нового проекта, нарисовавшегося у него в голове. Всемером они жили под одной крышей: вместе работали, вместе ужинали, ― хотя очень часто Марли и понятия не имела, кто из них где находится. Они с Бэйлором решили вдвоем, что будет лучше для Шэя, и в этом не было ничего особенного. Сколько людей, столько мнений, как говорится. Самое прискорбное в этом было то, что они оба с Бэйлором знали, что ни Элиза, ни Мик, скорее всего, этого даже не заметят.

От Уэйлона, впрочем, этот факт не ускользнул.

Зайдя к родителям поужинать ― на сытный куриный суп Элизы с галетами, ― он буквально ворвался в свою квартиру, кинул на пол измерительное колесо[36].

– Марли, Шэю обязательно надо ходить в школу!

Гроза к тому моменту отгремела, оставив после себя тихий и ровный шорох дождя.

– Бэйлор тебе сказал?

Уэй сердито усмехнулся.

– Еще бы он мне не сказал!

Марли только что искупала Тео, и теперь они вместе выбирали книжку на его личной маленькой полочке в закутке гостиной, где стояла его кроватка. У него по-прежнему не было собственной спальни, и они так и не сумели съехать из родительского дома, в котором, кстати сказать, оставалось еще достаточно свободных комнат.

Марли выразительно покосилась на перепачканный смолой курвиметр, пока Уэйлон не подобрал его с пола и не вынес на лестницу за дверью.

– И тебе здравствуй! ― сказала она.

– Я серьезно, Мар! Ведь если Шэй не будет ходить в школу, он целый день тут будет с ними. Как в западне!

Вот она, невысказанная правда, которую Уэйлон не готов был признать вслух. Он полагал, что для Шэя будет безопаснее попадать в школьные драки, нежели оставаться дома с Миком и Элизой.

В ярко-красной пижамке Тео подбежал к отцу. Уэй поднял его на руки и прижал к себе.

– Не хотелось бы тебя огорчать, милый, ― сказала Марли, ― но Шэй и так очень редко ходит в школу.

– Папа, ты испачкался, ― сказал Тео.

Только сейчас Уэй сообразил, что после работы весь в грязи, и опустил сына на пол.

– Шэй и так не ходит в школу? Почему это?

– Он ненавидит школу. Эти вечно предвзятые суждения о нем, скука, тупые правила. Он всегда это терпеть не мог.

– Ненависть еще не повод бросать уроки. Как будто нам всем, Джозефам, не было противно туда ходить!

Уэйлон был покрыт грязью, как коростой, один рукав рубашки порвался, к тому же и промок он ничуть не меньше, чем недавно Марли. У обоих сейчас был вид немного одичалый. Теперь, когда она спорила с настоящим своим мужем, а не с его братом, Марли начала терять терпение.

– Учебу он и не бросает. Проблема в самой школе, а не в Шэе.

– Он мог бы поступить в колледж! ― раздраженно выпалил Уэйлон, как будто его четырнадцатилетнему брату путь туда был уже заказан. ― Он мог бы стать лучше, чем все мы, Марли.

Взвинченные, они уставились друг другу в глаза. Слова Уэйлона задели Марли за живое. Он никогда не винил Марли за то изматывающее напряжение, которое испытывали оба, живя в этом доме. И все же в этот момент их брак как будто очутился на самом темном промежутке своего пути. Или они были там уже давно, только никто из них этого пока не замечал? Уэйлон понял, что Марли способна не только себя винить за свой выбор, но и его.

Давно ли, с досадой подумалось Марли, Уэйлон стал задумываться об их совместной жизни и о лучшем будущем для Шэя?

– Он и так лучше всех нас, Уэйлон, ― сказала она.

Марли шмыгнула в гостиную, к детскому уголку, откинула одеяло на небольшой кроватке Тео. Однако Уэйлон пока что явно не закончил.

– Только не говори, ― бросил он ей вслед, ― что это решение вы приняли с Бэйлором без меня.

От этих слов Марли резко развернулась:

– Ах, вот, значит, что тебя на самом деле так расстроило! Ну, раз уж ты себя считаешь таким специалистом в жизни Шэя, скажи-ка мне, что у него идет первым уроком? И какой предмет дается труднее всего? И в какое время надо забирать его у школы? ― Она колюче улыбнулась. Взбешенная, закусившая удила. ― Или давай начнем с другого. Как зовут его лучшего друга? ― Она выждала, так и не получив ответа. ― Ну, назови хоть одного.

Лицо у Уэйлона поникло. Марли осознанно его ранила и этим наслаждалась. Уэйлону нечего было ответить. И это оказалось к лучшему, потому что в дверь квартиры постучали.

Марли резко распахнула дверь, полагая, что это Мик пришел сказать, чтобы они вели себя потише. Однако на пороге стоял Патрик ― промокший, голова опущена, руки в карманах. Марли сегодня уже видела его ― как его темные глаза блуждали по окну директорского кабинета, пытаясь заглянуть вовнутрь.

– Патрик, уже поздно, ― сказала она.

От холода кожа у него пошла пятнами.

– Я знаю.

– И Шэя здесь нет.

Уэйлон оттеснил Марли от дверного проема.

– Это ты ему двинул?

– Нет. ― Патрик уставился на свои ноги. ― Но это было из-за меня.

– То есть ты хочешь извиниться? ― спросила Марли.

– Хочу.

Марли не обольщалась тем, что Патрик расскажет им всю правду. И все же Шэй заслуживал чего-то хорошего в этот ужасный день. Ей так хотелось чем-то порадовать парня, что она готова была от отчаяния кричать. А потому она велела Патрику посидеть на диване, пока она сходит за Шэем, а Уэйлон потеплее укутает Тео, чтобы они могли подольше погулять.

Все это напоминало калейдоскоп ― то, как в доме Джозефов все недостатки, страхи, проступки, одиночество каждый маскировал под личные секреты. Если бы Шэю в тот день не двинули по лицу, и если бы Патрик не пришел к нему мириться, и если бы Марли не была так одержима мыслью доказать Уэйлону, что Шэй заслуживает своего личного пространства, она бы ни за что не вышла из квартиры в тот вечер после сильного дождя, не обогнула бы сбоку террасу и не заметила бы во влажной тьме Элизу, без куртки сидящую на крыше.

Глава 17

Элиза так и не узнала, что невестка видела ее сидящей после дождя на крыше, и Марли решила оставить это при себе. Она предполагала приберечь новый факт для надвигающейся ссоры, которая, казалось, была неминуемой. И тогда она смогла бы выложить все разом ― и крышу, и потерявшиеся сапоги, и чердак. Марли хотела использовать все это не как оружие против свекрови, а скорее как предложение к перемирию. Видите, дескать, я все знаю. И вижу вас насквозь. Даже когда вы думаете, что никто не видит. Марли пообещала себе просто спросить у Элизы, все ли с ней в порядке, когда им выпадет свободная минутка наедине.

Но дело в том, что свободного времени у Марли не было вовсе. На ней висели офисные обязанности по фирме, воспитание почти четырехлетки, а теперь еще и домашнее обучение подростка. Они с Элизой почти никогда не бывали наедине. Причем Элизу это более чем устраивало. Марли сожалела, что отношения у них сделались такими напряженными: то, что это предвещало, ей совсем не улыбалось. Не уготовано ли было нечто такое же и Марли после того, как она полжизни проведет в трудах вплотную с теми, кого любит больше всего? Она с опаской подозревала, что как раз это и исчерпало с годами Элизу. Превратило ее семью в сборище чужих людей.

В тот вечер, когда к Шэю пришел Патрик, Марли с Уэйлоном долго гуляли по пустынным улицам, катя перед собой коляску, в которой спал уже выросший из нее Тео. Они миновали здание администрации, на лужайке перед которой поблескивали каплями дождя пышные гортензии. Тео потянулся во сне, подняв ручки над головой, и это напомнило Марли те времена, когда он был еще малюткой и они с Уэйлоном по очереди убаюкивали его. Использовали все возможное: прогулку по ближайшим кварталам, колыбельные, мерный звук работающей сушилки. Уэйлон, должно быть, вспомнил то же самое.

– Жаль, прошли те времена, ― сказал он, ― когда Тео был маленьким.

Марли хотела было возразить, напомнить, что их сыну и четырех-то еще не исполнилось, но она хорошо поняла, что Уэй имел в виду. Как быстро может она потерять то единственное сердце, что привыкла окружать любовью? Как так получается, что день за днем он все меньше будет нуждаться в ней? После ссоры они с Уэйлоном еще не помирились, и она не испытывала к нему сопереживания.

Уэй был раздраженным и обиженным и все таким же перепачканным после кровли. Нервно поводил плечами и морщился всякий раз, как коляска подскакивала на неровностях тротуара. На его худощавых бедрах висели выцветшие джинсы ― старенькие Levi’s, которые ей так нравились, которые она стирала, которые снимала с Уэя столько раз, что и не сосчитать! От накатившей тоски в ней всколыхнулось все самое лучшее, что она испытывала к Уэйлону.

– Ты хотела бы еще ребенка? ― тихо спросил он.

Прежде Уэй никогда об этом не заговаривал. Марли и хотела этого, и не хотела. Это и возможно было, и нет.

– Думаю, сейчас не самый лучший момент меня об этом спрашивать, ― ответила она.

Они свернули налево к церкви, где после грозы от свежезамульчированных цветочных клумб поднимался пар. Марли подняла взгляд к башенке звонницы, к тому крутому и скользкому участку черепицы, где она когда-то стояла, торжествуя. Теперь этот пятачок казался таким далеким и недосягаемым!

– Марли, тебе не обязательно кого-то спасать. ― Уэйлон глядел угрюмо, разочарованно, уязвленно. ― Не нужно было принимать решения в отношении Шэя.

Звучало это как выговор. Муж четко напоминал Марли, что Шэй ей не сын и не брат ― как будто Уэйлон начертил линию, отделявшую семью Джозефов, и Марли оказалась за ее пределами. Как будто таким образом можно было освободить для себя местечко в ее сердце.

И все же Уэйлон относился к Марли с той безоглядной доверительностью, что была чужда в родительском доме. Уэй мог говорить ей то, на что у него язык бы не повернулся сказать матери. Марли словно закрыла собой брешь в этом доме, полном мужчин, которым вечно требовался пастырь в женском обличье, и сам же Уэй теперь попрекал ее за это.

– Если ты хочешь второго ребенка, ― сказала Марли, ― то сделай так, чтобы мы уехали из этого дома. Здесь я точно не хочу еще одного.

То, что она сказала, было честно и откровенно. И в то же время нечестно.

– Ты в самом деле так несчастна? ― Голос у него дрогнул. ― Что ты со мной?

Ответ словно застрял у Марли в горле. Она вспомнила про Элизу, сидевшую на крыше и пережидавшую, когда пройдет ее жизнь. Наверняка ведь было время, когда у Элизы были надежды и прекрасные мечты, но их безжалостно, кусочек за кусочком отстрогали. И Марли чувствовала, что сама проваливается в эти хорошо проторенные колеи, тянущиеся перед ними в будущее: как шли по ним когда-то Элиза с Миком, так сейчас идут и Марли с Уэйлоном. А разве перед ними был какой-то другой пример? Марли необходимо было положить этому конец. Бежать от этого что есть мочи, вырвав с корнем, навсегда.

– Проблема в том, ― сказала она, стараясь быть честной, пусть даже не до конца, ― что я хочу видеть тебя и быть с тобой чаще, чем сейчас.

Уэйлон остановился посреди улицы. Взял ее за руки, поцеловал ладони.

– Это можно исправить.

Марли убрала руки:

– Выслушай меня, пожалуйста.

Уэйлон кивнул.

– Ты как-то забываешь, что можешь спокойно оставить всю свою семью и сбежать куда-нибудь на крышу. А у меня нет возможности сбежать. Причем ты можешь сбежать, потому что я не могу этого сделать.

Уэйлон прислонился к фонарному столбу. Устало провел большим пальцем по лбу. Влажная дорога впереди была словно усеяна золотинками. Видно было, что Уэй пытается понять Марли, хоть ему это и не удается.

– Это все, что я умею и могу, Мар. ― Он сел на бровку тротуара, уткнулся подбородком в сцепленные руки. ― И как по-другому ― я не знаю.

То ли он говорил сейчас о кровельном деле, то ли о собственной роли сына или брата. В доме, построенном Миком Джозефом, все это смешивалось воедино.

– То, что у нас с тобой есть, замечательно… ― начала Марли, оглядываясь на их темнеющий вдалеке дом.

Они с Уэйлоном были равноправными партнерами. Когда у нее появлялась какая-то идея, он отдавал руководство ей. Он не стремился сводить ее роль к какой-то ограниченной функции: матери, жены или сестры. Для него она всегда была просто Марли. Когда они только поженились, Марли опасалась, что в Меркьюри в ней все будут видеть лишь залетевшую малолетку. Теперь же, как и предсказывала Джейд, она нашла способ заявить о себе перед всем городом как о молодой бизнес-леди, как о добропорядочном члене сообщества и как о подруге.

– Просто я не знаю, как удержаться, чтобы все это не потерять, ― добавила она.

Уэйлон с минуту помолчал, размышляя.

– Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы мы совсем отсюда уехали? Втроем. Туда, где никто не знает ни меня, ни моего отца. ― Он поднял на нее взгляд. В теплом свете фонаря его глаза сияли жемчужной зеленью. ― Чтобы начать все с нуля?

Марли уже думала об этом, и довольно часто. Но что будет с Уэйлоном, если полностью оторвать его от дома? Марли приблизилась к мужу сзади, пальцами поерошила ему волосы. Они были густыми и мягкими и присыпаны трухой от гипсокартона. Уэйлон уткнулся затылком в ее бедра и глубоко вздохнул, словно вбирая ее запах. Марли почувствовала, как его усталость потихоньку просачивается в ее плоть.

– Я уже такое проходила, ― сказала Марли. ― Проблемы никуда не деваются, они просто тащатся за тобой из одного города в другой.

Кивнув, Уэйлон вздохнул и поднялся.

– Прости, что я так рассердился из-за Шэя.

– Мне тоже не стоило принимать это решение самой, ― сказала Марли. ― Но я все равно считаю его правильным.

Уэй покатил коляску дальше по Холлоу-стрит.

– Знаешь, что я думаю… ― Он немного помолчал и продолжил: ― Я думаю, нам следует разделить между собой его уроки. Тебе, может, стоит взять на себя математику и английский, а мне ― естественные и общественные науки.

Марли с облегчением кивнула. Уэй по-прежнему признает ее равной, сказала она себе, и прислушивается к ее мнению. И он не позволит ей сломаться.

Уэйлон снова остановился, достал из кармана зажигалку. Нажал пальцем, вскидывая колпачок, закрыл.

– А ты знаешь, что случилось у Шэя в школе?

Марли отрицательно покачала головой. Отчасти это была ложь, но преимущественно правда.

– Вот что меня на самом деле беспокоит ― что Шэй сомневается, может ли он нам рассказать, как все было.

– Видимо, потому что он растет с пятью родителями вместо двух, ― рассудил Уэйлон.

Марли расхохоталась. Ведь за целый день она еще ни разу не улыбнулась, и ей отчаянно требовалось прямо сейчас что-нибудь хоть мало-мальски смешное. Иначе она бы сорвалась. И призналась бы Уэйлону, что она уже на пределе душевных сил. А еще сказала бы, что хочет получать отдельную зарплату. И вообще все то, что, по ее убеждению, не принесло бы ничего хорошего, скажи она это вслух.

– Марли, ― заговорил между тем Уэйлон, ― клянусь, я уже подыскиваю нам подходящий дом. Просто наш бизнес еще очень неустойчив. Но, честное слово, я уже в поисках.

Упомянув «бизнес», он подразумевал на самом деле нечто более рискованное, чем работу. Уэй не смог бы отказаться от своей роли в семье Джозефов. Он бы этого не вынес ― даже ради жены. Ему требовалось быть утешителем, «снимателем стресса», он желал служить для всех связующим элементом.

А еще Уэйлон так часто давал Марли разные клятвы, что в них трудно становилось верить. И эта утрата веры выбивала у нее почву из-под ног.

– Я знаю, что ты стараешься, Уэйлон, ― произнесла она.

По крайней мере, это Марли знала наверняка.

Глава 18

В какой-то момент Элиза неминуемо должна была обнаружить, что ее младший сын не посещает школу. Даже при том, что Шэй вставал рано утром и на весь день исчезал из дома с отцом и старшими братьями, это трудно было долго держать от нее в тайне. Был лишь вопрос времени, когда кто-нибудь из учителей столкнется с Элизой в гастрономе или в церкви или когда она заметит, как Шэй примерно в час дня трусит к лестнице, ведущей к квартире Марли. Или же Мик (которому как будто бы и не было дела, что Шэй пропускает занятия), сболтнет об этом ненароком, если у него вдруг случится нормальный разговор с женой.

Марли знала, что Уэйлон с Бэйлором в этом решении с ней заодно. Но обвинять Элиза будет только Марли. Она знала это потому, что пять лет назад Элиза ей сказала: «Невозможно взять и заместить одного из моих сыновей другим», – и все же Марли это сделала. И это окутывало все поступки Марли пеленой лживости. Правда преследовала ее везде, куда бы Марли ни направлялась ― в салон ли Джейд, чтобы пообедать с ней на пару, или в магазин за сдобой и морковными палочками, или к педиатру из-за разбитой у Тео губы после того, как он решил поподтягиваться на каминной полке и упал. И чего бы она в жизни ни достигла, Марли никогда в присутствии Элизы не чувствовала себя ни взрослой женщиной, ни дочерью. Она ощущала себя лишь посторонней.

Шэй оказался вдумчивым учеником. Он не торопился с ответами, поражал Марли глубиной читательского дневника ― особенно после того, как впервые прочел шекспировского «Макбета».

Март между тем уступил дорогу апрелю, и Меркьюри после очередной долгой зимы вновь возродился к жизни. В старшей школе стали опять устраивать весенние дискотеки, благотворительные ужины со спагетти, отборочные соревнования по легкой атлетике. Причем Шэй как будто ни по одному из этих мероприятий не скучал. Дома у него уже целый месяц вовсю шли занятия с разбором прочитанных книг, решением уравнений и пространными дискуссиями о колониализме.

И вот однажды посреди ночи в квартиру Марли позвонила Элиза.

Телефонный звонок резко вырвал Марли из сна, и она метнулась к аппарату. Уэйлон всегда спал крепко, а вот Тео…

– Алло, ― шепотом сказала она в трубку, торопливо таща телефон за провод в ванную.

– Марли, ― услышала она резкий голос, ― это Элиза. ― В эфире раздалось потрескивание. ― Мне необходимо…

Марли так долго готовилась к этому неизбежному разговору, что слова сами полились:

– Шэй совершенно счастлив и делает успехи…

– Я не насчет Шэя. Мне необходимо… ― Голос у Элизы дрогнул. ― Мне нужна твоя помощь.

У Марли по загривку пробежал холодок. Элиза еще никогда и ни о чем ее не просила.

– Где вы?

– Я в церкви, ― ответила Элиза.

Марли заколебалась. «Крыша, чердак, потерянная обувь…» Похоже, настал тот миг, которого она так ждала.

Когда спустя десять минут она подъехала к церкви, был уже второй час ночи. Вдалеке определенно назревала гроза. На улицах было темно, здание церкви без света походило на старинный дом с привидениями. Марли потянула дверь и обнаружила, что та не заперта. Она не сообразила прихватить с собой фонарик и только теперь поняла, что знает церковь изнутри совсем не так хорошо, как ей казалось. Со взмокшей от волнения спиной Марли на ощупь двинулась к лестнице, зовя свекровь.

– Элиза! ― в очередной раз крикнула она, но вновь не получила ответа.

Как все эти четыре года, Марли звала ее и звала, и Элиза ни разу не откликнулась.

Стена под ее пальцами была кирпичная, и Марли вспомнилось, как она провела по этой кладке ладонями в день свадьбы. И как тогда поливал дождь. И какой она была тогда испуганной, и счастливой, и совсем еще юной…

Когда Марли добралась наконец до зала, она вся покрылась холодным потом. Она снова позвала Элизу ― и наконец увидела ее на самой дальней скамье. Скудный свет с улицы сквозь витражное окно отбрасывал на проход между рядами уродливую тень.

Тихонько подойдя к Элизе, Марли села с ней рядом. Выждала немного. В воздухе пахло чем-то едким. Все звуки вокруг словно исчезли. Некоторое время ее свекровь бессловесно взирала на свой силуэт в проходе, и Марли боялась что-либо сказать. Наконец молчание нарушила Элиза:

– Знаешь ли, я когда-то была совсем как ты.

Марли по-прежнему не понимала, что означают эти слова, да и не желала это знать.

– До того, как я поняла, что весь мой мир зиждется на мифе о хорошем муже, ― продолжала Элиза, ― которого, как оказалось, нет.

– Элиза, ― медленно произнесла Марли. Ее свекровь как будто стояла сейчас на карнизе, изготовившись к прыжку, и позвала она Марли для того, чтобы та оттащила ее от опасного края. ― Вы вырастили троих замечательных сыновей.

– Не в этом суть.

Лицо Элизы ― обычно такое уверенное и твердое, теперь выглядело так, будто оно вот-вот стечет на пол. Марли доводилось видеть разную свекровь. Та бывала раздосадованной, бывала холодной. Бывала и приветливой ― несколько лет назад. Но теперь у нее появились эмоции, которых Марли до сегодняшнего дня не наблюдала.

Элиза казалась бесконечно тоскующей.

– Как ты не понимаешь? ― снова заговорила та. ― Жизнь беспощадна к матерям. Так всегда было и всегда будет.

– Но я ведь тоже часть этой жизни, ― возразила Марли, еще борясь за свою долю в сознании Элизы. Еще надеясь закрепиться в ее мире. ― Я как могла старалась вас полюбить.

– Но тебя вообще не должно было здесь быть. ― Голос Элизы вдруг сделался резким и грубым. ― Я пыталась предостеречь тебя от всего этого. Тогда, на бейсбольном стадионе, я сжалилась над тобой, и теперь в этом каюсь.

– Неужели это так ужасно – признать меня дочерью?

Элиза не ответила, и Марли поднялась, чтобы уйти. Она не заслуживала осуждения за то, что стремилась стать частью этой семьи. Тем более после всего, что она отдала, чтобы влиться в семейство Джозеф и полюбить каждого из них как родного.

Но Элиза схватила Марли за запястье:

– Сядь.

Марли вырвала руку, но послушалась. Женщина рядом с ней была членом ее семьи, хотя и оставалась всегда чужой и недоступной.

– Элиза… С вами все хорошо?

Глаза у той сделались совсем черными и влажными ― словно два погруженных в воду зернышка.

– Ты сейчас про мой рассудок? То ясный, то нет?

Марли кивнула.

– Забавно, что ты единственная, кто это вообще заметил.

Как ни печально, но так оно и было. Кому бы пришло в голову искать такое в матери! Дети приучились смотреть на нее, видя лишь собственные потребности.

– Это называется деменция. Иначе говоря, потеря рассудка.

Услышанное ударило по Марли, точно шаровой таран.

– Но это заставило меня увидеть многие вещи с куда большей ясностью, ― продолжала Элиза. ― Теперь я понимаю, как для меня было пагубно то, что большую часть жизни я только и делала, что служила моим мужчинам.

Марли открыла было рот, желая сказать ей слова утешения вроде: «Ну что вы, Элиза, ведь у вас есть теперь и я!», но поняла, что не может этого сделать. Она никогда не была желанной для Элизы. Несмотря на всю пропасть между ними, Элиза никогда ей не лгала. И сейчас Марли сочла, что и сама не смеет ей сказать неправду.

Элиза заправила за ухо выпавшую белокурую прядь. На ней был мешковатый свитер, легинсы. В такой одежде Марли никогда ее не видела. А еще она была босой.

– И теперь я не могу себя не спрашивать: а чего ради все это было? ― вновь заговорила Элиза. ― Я все делала правильно, как полагается. Девственницей вышла замуж. Писала ему письма за океан и копила деньги, пока супруг где-то воевал. Подарила ему сыновей, содержала дом в чистоте. Я собрала по кусочкам мужчину, вернувшегося совершенно разломанным. Это, конечно, была не его вина, но почему на мне была ответственность вернуть его к нормальной жизни, при том что я совсем его не знала?

– Элиза, ― тихо предложила Марли, ― давайте я отвезу вас домой.

– Мик поцеловал меня у алтаря, и мой отец пообещал, что впереди меня ждут лучшие дни моей жизни. ― Говорила она это без малейших эмоций, без единой слезинки. ― Я что, Марли, всего лишь ходульный персонаж? Все на меня смотрят так, будто я какой-то банальный шаблон, будто я упустила свой шанс. Оказывается, в мучениках-то нет ничего оригинального.

– Элиза, вам необходимо обратиться к врачу.

– Уже обращалась.

Марли попыталась найти в себе слова поддержки, но безуспешно. Элиза была права: Марли не следовало здесь быть. Она не должна была сидеть сейчас в этой церкви и быть свидетелем столь личных откровений Элизы. Марли подумала, что есть лишь один человек, способный утешить свекровь. Причем это была не та рана, которую помогли бы исцелить муж или сын. Элизе необходима была рядом подруга.

– Хотите, я позову Энн?

Элизу явно ошарашил ее вопрос.

– Зачем?

Марли припомнились все те случаи, когда к ним заходила Энн, как они с Элизой обменивались рецептами, делились летом розами со своих клумб, давали почитать друг другу женские романы в мягких обложках.

– Затем, что она ваша близкая подруга.

Элиза рассмеялась.

– Давай говорить честно. Она мне не подруга. Энн питает ко мне омерзительную жалость, потому что знает, что я замужем за эгоистом и самодовольным глупцом. Так что единственный, кто у меня есть, это ты.

Последнее слово Элиза словно выплюнула с отвращением.

– Если уж быть честными, ― резко ей парировала Марли, ― то мы с вами, Элиза, тоже никакие не подруги. Так что нет нужды притворяться, будто я вам нравлюсь.

– Я никогда и не притворялась. Уж точно не больше, чем я могла бы делать вид, будто люблю свое отражение в зеркале.

Марли вцепилась пальцами в мягкое сиденье. Она вспомнила, как уже однажды Элиза ее отчитала. И вновь всплыли в памяти слова, что та сказала, когда Тео был еще младенцем.

«И я была совсем такой, как ты».

Элиза воспринимала невестку как своего рода соперницу. Как собственное отражение во времени. Сравнение того, что могло бы быть, с тем, что уже было.

– Скажите, зачем вы позвали меня сюда среди ночи? ― спросила Марли. ― Чего вы хотите?

Тут Элиза резко поднялась и исчезла в казначейской, которая была у нее за спиной. Тут же в ней загорелась свисавшая с потолка лампочка. Дверца на чердак была откинута, и ее веревки, точно паучьи лапы, безвольно вытянулись вниз. Словно завлекая внутрь.

Элиза полезла наверх, Марли последовала за ней. Там, на площадке перед самой лесенкой, на груде лилово-пурпурных мантий хора лежал пастор. Совершенно нагой и мертвый.

И все предыдущие странности ― непонятные исчезновения Элизы, пропавшая обувь, не тронутая на светильниках пыль, ― как оказалось, вели к этому.

Элиза поглядела на Марли. Та пораженно уставилась на свекровь. Марли зашарила по стене, однако сейчас она не чувствовала ни пальцев рук, ни ног. Единственное, что она ощущала ― это скручивавшую желудок панику.

– Над… Нам надо вызвать скорую. ― Слова точно застывали у нее во рту тяжелыми камнями.

– Бесполезно. Он уже больше часа мертв. ― Элиза вонзила ногти себе в ладонь. ― Да простит меня Бог, но сейчас смотрю на него ― и единственное, о чем я могу думать, так это о том, что сама уже много лет мертва.

От ее слов воздух сделался сухим, точно выжженным. Элиза говорила о своей смертности как о какой-то мелкой потере ― словно обронила побрякушку на цепочке.

– Вы его таким и обнаружили? ― спросила Марли. Она не могла удержаться, чтобы не смотреть на глаза священника ― полузакрытые, молочно-белые. Застывшие в испуге.

– Он помер прямо на мне. От сердечного приступа, надо думать.

Постепенно непонятные отлучки и рассеянность Элизы получили объяснение. Она спала с Холлисом на чердаке. И как минимум с одного свидания ушла босиком.

Все те ночи, когда Марли оставалась в одиночестве, пока мужчины работали, она считала, что Элиза тоже сидит одна. Но это оказалось не так.

– И что мне, по-вашему, с этим делать? ― спросила Марли. ― Я же никогда, вообще ни разу не была для вас достаточно хороша. Почему вдруг теперь я сделалась такой хорошей?

Слова ее звучали бессердечно, однако сердце бешено колотилось. Перед ними лежал труп. Нечто чудовищное и уже неизменное. Целая жизнь, обратившаяся в недвижный предмет. Зачем Элиза так с ней обошлась? Зачем вообще все это натворила?

– Надо бы его перетащить, ― просто сказала Элиза, даже не моргнув глазом.

– Нам его не сдвинуть. Он слишком тяжелый. Вам следовало лучше вызвать Бэйлора.

Элиза ответила ей хриплым и мрачным смехом.

– Ему нельзя об этом знать, ― сказала она. ― И никому из них нельзя. Наши мужчины слишком ранимые. Наверняка ты и сама это поняла. Кто знает, что они выкинут, если обнаружат, что я вовсе не святая, стряпающая им ужин.

Марли покрутила на пальце обручальное кольцо. Настал момент, которого она так долго ждала, ― и сейчас она готова была от него отступиться. До сих пор она ни разу по-настоящему не задавалась вопросом, чего ей стоило стать частью этой семьи.

– Они ведь все равно это узнают, Элиза.

Лицо у той сделалось непроницаемым.

– Этого нельзя допустить. Потому я тебя и позвала.

– Так вот, значит, зачем вы меня позвали! ― Марли попятилась к лестнице. Мертвец лежал перед ними, точно грозящая взорваться бомба. Марли вновь покрутила на пальце кольцо, стараясь держать голос ровным. ― А ведь нас с вами могло бы скреплять нечто куда более прекрасное. Если бы вы это допустили.

Шагнув к ней вплотную, Элиза ухватила Марли за плечо:

– Я очень злилась на тебя.

Марли отпрянула.

– Но почему? Если вообще кто-то в силах понять, как вы живете, Элиза, так это я.

– Вот именно! ― завопила та. Марли еще ни разу не слышала, чтобы Элиза так орала. ― Я вообще не хотела, чтобы тебе пришлось что-то там понимать!

Ее сильный голос эхом заколыхался вокруг них, точно звонящий колокол.

– В тот день, когда я к тебе пришла и пригласила вновь прийти на ужин, ― уже тише продолжила Элиза, ― я нисколько не лгала, сказав, что устала быть единственной женщиной в этом доме. Это самое честное и откровенное, в чем я когда-либо кому-то признавалась. Я убеждала себя, что мой приход ― лишь акт великодушия, однако, сама того не сознавая, использовала тебя для отвода глаз. Когда я это поняла, было уже слишком поздно. Когда ты была рядом, моим сыновьям от меня требовалось совсем немного, и я этим пользовалась. Ходила куда хотела и делала то, что мне нравилось. Наконец-то я смогла быть кем-то еще, кроме мамаши.

Прислонясь к стене, Элиза высоко вскинула подбородок.

– А потом ты забеременела, и в итоге мы обе застряли в той жизни, которой никому не пожелаешь. Когда-то я была такой же, как ты ― умной, смелой, неугомонной. А теперь ты стала такой же, как я. Застрявшей в тупике. И это худшее, что я когда-либо кому-то делала в своей жизни.

Марли никогда еще не чувствовала себя более уязвленной, чем сейчас, когда прозвучало это признание. Отсутствие симпатии Элизы огорчало ее даже, пожалуй, больше, нежели отсутствие отцовской любви. И Марли постоянно думала, что свекровь осуждает ее за какие-то недостатки. Но, как выяснилось, Элизе вообще не было дела до Марли лично.

– Элиза, о чем вы сейчас меня хотите попросить?

Все так же безразлично, с застывшими глазами, Элиза села у стены на пол.

– Я прошу, чтобы ты подумала как следует: что бы ты сделала, окажись на моем месте? Если бы ты была замужем за человеком, который за всю жизнь ни разу не сказал, что тебя любит? И если бы ты спала с другим, который каждый день умоляет тебя с ним сбежать. У которого в верхнем ящике стола уже лежит подписанное отречение от сана. И каждый день ты думаешь о том, чтобы уехать.

Марли припомнилась свадебная церемония и то, как схватились Холлис с Элизой из-за права молодых жениться в святилище. «Скорее ад замерзнет, ― сказала тогда Элиза, ― чем мой сын будет венчаться в подклете».

– Погодите… ― начала Марли и запнулась.

– Что?

– Мне показалось, что вы с Холлисом друг друга недолюбливаете.

– Так и было, ― ответила свекровь.

– Похоже, вы должны рассказать мне больше, Элиза.

Та окинула взглядом труп священника. Элиза находилась сейчас достаточно близко к Марли, чтобы разглядеть, что зажим жемчужной пуссеты у той отвалился и теперь бусина свисала с мочки уха, точно капля дождя.

– Все началось с этих дурацких хоровых мантий. ― Элиза на мгновение закрыла глаза. ― Холлис их купил на распродаже четыре года назад. Тогда они были еще белыми. И все женщины в хоре из-за них бесились, потому что их очень трудно было держать чистыми. И что, будь у него жена, он ни за что бы не сделал такой глупости. Так у него возникла эта идиотская идея выкрасить мантии в пурпурный цвет. За этим делом я его и застала однажды в подклете. Мантии приобрели этот жуткий неоново-красный оттенок, а я как раз пришла в церковь с кассеролью для молодежной группы и увидела Холлиса с платьями в руках и с таким видом, будто он только что ограбил банк.

Марли все ждала, что Элиза в какой-то момент заплачет, но этого не случилось.

– Он очень старался, ― продолжала Элиза. ― Со всей истовостью. Для меня увидеть кого-то, кто так рьяно, от всей души заботится о чем-то совершенно приземленном ― и терпит неудачу, это… Ну, как сказать… Это заставило меня почувствовать, что, может быть, еще не все погибло.

Марли вспомнила, как Элиза спасла крошечного крольчонка почти из-под ботинка Мика, как та поливала свой огород ранним утром, как приводила его в порядок, старательно выдергивая сорняки. И так же бережно когда-то восстанавливала преследуемого войной мужа.

– И представляешь? ― между тем продолжала Элиза. ― Я расхохоталась. Клянусь, я никогда еще так сильно не смеялась. И это было так здорово, что мне захотелось никогда не расставаться с этим чувством. Как-то задержать его. ― Говоря это, Элиза не могла оторвать взгляд от мертвого священника. ― Холлис попросил меня помочь спрятать свидетельства его фиаско. Не могли же мы просто выбросить мантии! Кто-то наверняка нашел бы их в мусорном баке ― и Холлиса снова бы назвали неудачником. А потому мы решили закинуть эти мантии сюда, на чердак. У меня заныли ступни, а потому, когда мы закончили, я сняла туфли и села на кипу сложенной одежды. Холлис уселся со мной рядом, и мы оба перепачкались этой пурпурной краской ― и от этого лишь еще больше засмеялись. Я понимаю, это звучит глупо, но для меня случившееся стало спасением. После того уже ничто не могло нас остановить. Я была настолько одержима радостью, что теперь мне есть чего ждать от будущего, что кому-то со мной может быть весело, что кто-то говорит, как я чудесно выгляжу с распущенными волосами, что я даже не заметила, как вернулась домой босиком. ― Элиза покачала головой. ― Казалось бы, это должно было послужить мне предупреждающим знаком ― особенно при том, что я еще не раз потом возвращалась без обуви. Я просто не готова была это признать.

Марли обхватила себя руками.

– Вы любили его?

– Нет. ― Элиза выдернула из волос шпильку, и они рассыпались по плечам. ― Мне так долго казалось, что я что-то упускаю в своей жизни, а Холлис заставил меня понять, что я упустила ее всю.

– Как такое может быть? ― удивилась Марли. ― Ведь в вашей жизни столько всего хорошего.

На ее вопрос Элиза вытянула губы трубочкой. Она была глубоко разочарована, одинока и отчаянно желала быть понятой.

– В Евангелии от Матфея есть одна история. Притча о сеятеле. Знаешь такую?

Марли помотала головой.

– Она о селянине, что бросает семена в разные места ― одни среди камней, другие в тернии. И только то, что сеятель кидает в добрую землю, дает всходы и получает шанс к выживанию. А все другие умирают. Так вот, в собственной версии я всегда считала себя таким сеятелем. Тем, кто удачно посадил в землю семена. Моих детей и мужа. Даже тебя.

Элиза сделала паузу. Марли промолчала, ожидая продолжения.

– А теперь я понимаю, что вовсе не была никаким сеятелем. Что все это время я сама была зернышком, брошенным на худую почву. И у меня изначально не было никаких шансов.

Марли внезапно стало нечем дышать. На чердаке тяжело пахло химическим красителем и синтетикой, витал мускусный дух недавнего секса. И эта добропорядочная женщина ― такая величественная в представлении Марли, да и всего, пожалуй, Меркьюри ― была поставлена на колени собственным страданием. Собственной потерей.

Когда-то Элиза пренебрегла зовом о помощи Марли, предоставив ей самостоятельно разруливать свои дела. И теперь хотела, чтобы Марли подставила ей плечо, в котором сама всегда отказывала невестке.

– Давайте просто оставим его здесь и поедем домой, ― предложила Марли. ― Кто-нибудь его в любом случае найдет.

– Здесь же повсюду мои отпечатки пальцев! ― Элиза растопырила перед ее лицом ладони. ― Волосы, да вообще все, что только можно ― все на нем найдут.

– Значит, подчистим.

Голос у Марли прозвучал так резко, что она сама едва его узнала. Ее терпение к безразличности Элизы было уже на исходе. Но тут Элиза призналась ей как есть:

– У меня частые провалы в памяти. И никогда не знаешь, когда это случится. ― Она указала на свои туфли в углу, словно Марли могла забыть тот день в начале весны, когда нашла ее на улице босиком. ― И если я останусь здесь одна, то не уверена, что соображу, как добраться до дома. Потому-то я и позвала тебя.

Эта элементарная потребность вернуться домой и незнание того, как это сделать, смягчили озлобленность Марли. Когда-то она полюбила эту женщину ― еще до того, как все завертелось. И любила ее до сих пор. Это было не то чувство, которым она могла бы пренебречь.

– Вот как мы поступим, ― решительно сказала Марли. ― Я схожу сейчас в салон Джейд за хлоркой и аммиаком и какими-нибудь губками. Все вот это, ― она поглядела на труп, ― оставим как есть. Просто сотрем ваши следы. И кто-то его завтра здесь найдет.

Элиза кивнула. Ни спасибо не сказала ― даже ничуть не содрогнулась от того, на что подстрекнула невестку. Такое полное отсутствие сопереживания казалось немыслимым. И несомненно, когда-то Элиза была способна на это чувство. Куда же оно делось?

Своим ключом Марли отперла дверь салона и неслышно проникла внутрь. Черная пальма на стене сейчас смотрелась, точно растопыренные пальцы ведьмы. Марли зажгла в кладовой свет, открыла створку. Дверь задела швабру, и та с грохотом упала на пол. Затаив дыхание, Марли поскорее погасила лампу. Выждала немного. Когда она наклонилась взять с пола упаковку губок и канистру аммиака, в спину ей уткнулось что-то острое.

– Стой где стоишь, ― скомандовала Джейд и включила свет.

Увидев Марли, она выронила кухонный нож. В клетчатых пижамных штанах и футболке с принтом Exposé, с волосами, стянутыми в хвост, Джейд прислонилась к стене и, потирая глаза, стала разглядывать, что же пыталась умыкнуть у нее Марли.

– Черт, Мар, не знай я тебя так близко, я бы подумала, что ты решила избавиться от трупа.

Не говоря ни слова, Марли встретилась с ней взглядом, и Джейд потянулась за курткой, обронив лишь:

– Вот черт…

Следующие два с половиной часа они втроем всячески уничтожали следы присутствия Элизы в потайном помещении над казначейской. Три женщины, занимающиеся подобной чисткой, ― весьма внушительное зрелище. Стирающие частицы плоти, остатки влаги, запахи ― как будто от природы знали, что требуется для того, чтобы нечто перестало существовать за пределами памяти. Эти женщины знали, как подарить жизнь, чем ее поддержать, а также и то, как ее бесследно уничтожить.

Когда они закончили, Элиза рукой в перчатке прикрыла тело пастора одной из крашеных мантий.

– Не хотелось бы снова об этом напоминать, ― проговорила она, быстро переводя взгляд с Марли на Джейд и обратно. ― Мы все оставляем здесь, на этом чердаке. Можете мне поверить, умение молчать ― важнее, чем что-либо, для тех, кто хочет называться «Джозеф».

Марли не нашла, что ей ответить. Она была вымотана до предела, испачкана и перепугана. Она никогда еще не была так близка к Элизе и никогда не была так далека от себя самой. Элиза забрала свои темно-бордовые лодочки, и втроем они удалились тем же путем, каким и пришли сюда. Оставив открытой чердачную дверь и включенным свет. Домой они вернулись перед самым дождем и до утра не сомкнули глаз.

Наутро в доме Джозефов словно поселилось неотступное чувство вины. Обе женщины подспудно ждали, что вот-вот зазвонит телефон или к дверям прикатит полиция. Чтобы Элиза призналась во всем, что ей известно.

Однако известно им, на самом деле, было не все. На тот день, на вторник, в церкви была намечена покраска потолка ― так, чтобы все успело просохнуть до воскресной службы. Маляры прошли в казначейскую и все, что требовалось, покрыли толстым слоем блестящей белой краски.

Так уж получилось, что этими малярами были Патрик и Шэй, которых Мик нанял за половину той суммы, что пастор Холлис обещал дать Мику за работу. Было еще начало дня, и Патрик прогулял школу, и оба юноши были настолько поглощены не сказанными друг другу словами, что даже не могли предположить каких-либо последствий того, что густыми мазками наносят краску прямо поверх плотно заткнутого чердачного люка.

В тот же день, ближе к вечеру, Мик Джозеф внезапно спохватился, что ему еще должны заплатить за работу, выполненную Патриком и Шэем. Сев в свой «Астро», он подъехал к церкви, но пастора нигде не смог найти: ни в святилище, ни в его жилище, ни в подклете. Будучи далеко не из тех, кому бы можно зажать деньги, Мик Джозеф желал заполучить все причитающееся и обналичить чек на свое имя, расценивая эту сумму исключительно как свою собственность. Он пошарил по кабинету Холлиса, ища коробку с «малой кассой». Элиза пользовалась ею пару раз, чтобы купить большие пироги на крестины. Коробку он не нашел, зато обнаружил в столе собственноручно подписанное Холлисом письмо, где говорилось, что он отрекается от сана и уезжает во Флориду с любовью всей своей жизни.

Примчавшись домой необычайно рано, Мик застал жену за приготовлением своего любимого блюда на ужин и с удовольствием поделился с ней этой новой городской сплетней, которую, как ему казалось, он узнал первым. Элизу так потрясло услышанное, что она даже пролила на пол подливу со столь ценимого мужем стейка Солсбери.

Примерно в то же время Марли обнаружила, что нигде не может найти свое обручальное кольцо. Она запамятовала, что сунула его в карман, прежде чем взяться за уборку на церковном чердаке. Там оно и вывалилось, когда Марли опустилась на карачки, чтобы отдраить пол. Не зная об этом, Марли перерыла каждый уголок в своей квартире, но кольцо так и не нашла. А оно спокойно опустилось на мягкую подушку из мантий для хора, которые никто больше уже не надевал.

Кольцо осталось наглухо запечатанным на чердаке вместе с тайнами Элизы, чтобы их никто не обнаружил до тех пор, покуда на крыше звонницы крепко держится тонкий кусок медного фартука, прибитый руками Марли.

Глава 19

После той злополучной ночи Элиза уже никогда не была прежней. Распорядок дня и домашние хлопоты у нее остались неизменны, однако взглядом она не могла подолгу задерживаться на том, что находилось непосредственно перед ней: на чьем-то лице, на дереве или на книге. Ее глаза то перебегали с одного предмета на другой, то словно погружались в себя ― открытые, но не способные что-либо видеть.

Но было кое-что и похуже. Всегда ощущавшееся прежде присутствие Элизы за семейным столом, любовь, которую она вкладывала в ароматное жаркое в горшочках, в потеки солоноватой мясной подливки, сбегавшие по подбородку, в восхитительный вкус теплого печенья, столь желанного, когда приходишь с холода, ― все это пропало. Ушло ли это из-за ее болезни или из-за чувства вины, Марли было неизвестно, однако главные мужчины в жизни Элизы больше не могли не обращать на это внимания.

И недостаток они испытывали не в еде. Им не хватало матери.

Марли, конечно, чувствовала некоторое облегчение от того, что ей не пришлось нести свое бремя в одиночку, однако пришла иная печаль. Она оказалась не готова к озабоченным и страдальческим лицам мужчин-Джозефов. Таким растерянным и пришибленным. В какой-то момент Марли всерьез даже подумала, не рассказать ли им, что произошло на чердаке церкви, но ей страшно даже было представить, какую боль им это причинит. Они и без того уже неотвратимо теряли мать, которая в их представлении была несокрушимой. И теперь все три сына Элизы терзались скверными предчувствиями.

Шэй начал помогать ей с ужином, и когда он промывал к столу салат и прочую зелень, видно было, как дрожат у него руки. Уэйлон взял на себя мытье полов и посуды, а также стирку белья. Бэйлор возил Элизу к врачу и сидел вместе с ней перед кабинетом в приемной. Они перестали ходить в церковь, при том что прихожане тем временем не могли оправиться от шока после внезапного исчезновения пастора Холлиса.

Единственным человеком, который то ли не заметил, то ли просто наплевал на то, как весь его мир пошел трещинами, был Мик Джозеф. Он продолжал заниматься своими каждодневными халтурками ― где-то чинил крышу, где-то что-то красил, ― наигрывал на маленьком пианино, что получил от кого-то в качестве платы, и день за днем решал любимые кроссворды. А его сыновья всячески крутились вокруг него, чтобы жизнь их отца оставалась неизменной.

К лету ― а это всегда наиболее напряженная пора для кровельщиков ― Элиза стала чаще бывать отстраненной, глубоко погруженной в свои мысли. Она подолгу сидела на крыльце среди цветущих желтых пеларгоний, а возле двери, как всегда, ждали ее темно-бордовые туфли. Сыновья в этом году подрядились на гораздо меньшее число заказов, чем прошлым летом, в 1994-м. Они как могли урезали свои расходы и решили не приобретать пока строительный кран, перенеся на осень подписанный Уэйлоном крупный подряд с больницей в Гринвилле, на который возлагались большие надежды.

Принимая это нелегкое решение, Уэйлон с силой провел ладонью по лицу.

– Это была моя самая крупная сделка за все время, ― сказал он. ― И если мы упустим этот заказ, то никогда уже не сможем позволить себе собственный кран.

Бэйлор стоял рядом с ним в тускло освещенной кухне, сжимая в руках материнский фартук.

– Отменяй на хрен, Уэйлон, ― угрюмо сказал он. ― Все отменяй вообще.

Уэйлон терпеливо носил это бремя, где бы он ни был и даже, казалось, когда спал. И Марли делала все, что было в ее силах, пытаясь его поддержать. Но ее поддержки всегда как будто недоставало.

Как-то поздней июньской ночью они лежали рядом в постели, а тихий дождь шуршал по сетке раскрытого настежь окна. В воздухе пахло сырым мхом. Марли лежала нагая, и Уэйлон вплотную прижался к ее спине. На подоконнике валялась полупустая пачка сигарет Salem. Марли уже не давила на мужа из-за курения. В любой другой год они в эти минуты говорили бы просто о дожде, да о тех работах, что пришлось из-за него перенести, да о новых заказах, что из-за него наверняка возникнут. Но в ту ночь их сердца были словно прострелены навылет ― они оба искали хоть недолгой передышки и нашли ее друг в друге.

Уэйлон неспешно водил ладонями по обнаженной коже Марли, нашептывая ее имя, и оно звучало в ночи, точно шелест дождя, и Марли хотелось утонуть в Уэйлоне, как в омуте. Такие молодые, они уже познали много чего последнего в жизни: последний семейный ужин, последний раз, когда Элиза вспомнила имя внука, последний раз, как она попросила Мика сыграть ей на пианино «Лунную серенаду», ― и это превратило их в вечно ищущих.

Ночь напролет они изучали друг друга, не оставляя неизведанным ни дюйма. Уэйлон целовал Марли в подбородок, шею, плечо, спускался губами ниже, к бедрам. Она запускала пальцы ему в волосы, и он сдерживался, снова шепча ее имя.

– Марли… ― произнес он, переводя дух. ― По-моему, нам бы надо перебраться в большой дом.

От его слов она оцепенела. Даже Уэйлон ― ее оптимистичный возлюбленный, всегда исполненный радужных надежд, ― начал опасаться худшего.

– Не насовсем, ― пообещал он. ― Лишь на время.

Она поняла печальный смысл его слов, намекающих на будущее, в которое они двинутся уже без Элизы. Марли ни за что бы этого не пожелала. Сейчас ей не важно было, что Элиза никогда ее не любила. У Марли ни разу не возникало желания забрать жизнь у Элизы ― ей хотелось только отделить от нее собственную.

И уже жители Меркьюри справлялись об Элизе совсем другим, очень осторожным тоном. В продуктовом магазине, на почте, просто где-нибудь на тротуаре. Кто-то находил ее брошенные туфли, кто-то видел ее слонявшейся по улицам, кто-то помогал дойти до дома.

– Как Элиза? ― спрашивали они у Марли, и она всякий раз не знала, что ответить.

Им любопытно было узнать, насколько затянется ее угасание, насколько мучительным оно будет. И на самом деле вопрос, являвшийся теперь на ум буквально каждому, – как, черт возьми, такой вроде бы железный и неукротимый человек может вдруг перестать существовать? ― не находил ответа.

– Скажите, чем бы я могла помочь? ― всякий раз спрашивала Энн, занося им корзинку со сдобными булочками и клубничным джемом.

Столько всего невысказанного оставалось на пороге дома, куда Энн не решалась зайти. Хотела ли та и правда узнать, что может сделать для Элизы, или надеялась искупить какие-то свои секреты, Марли не знала. И чувствовала себя слишком измотанной, чтобы это выяснять.

Когда Уэйлона спрашивали о состоянии матери, он неизменно отвечал, что близкие делают все, что в их силах. Как будто любовь может оказаться достаточно могучей, чтобы удержать свалившееся на них горе. И Марли видела, что Уэй цепляется за эту надежду с тем же исступлением, с каким одаривал ее ночными ласками.

В постели с Марли лежал мужчина, которому принадлежало все ее сердце и который отчаянно разрывался между обязанностями мужа и сына. И хотя оба супруга были уставшими, удрученными, напуганными, это не помешало Марли желать его, страстно тоскуя по прекрасной рапсодии их тел, сливающихся воедино, по тому накалу, с каким Уэйлон глядел ей в глаза, подводя ее к краю. Их плотская близость, их внутренняя связь ― для Марли это было всем. На этих узах строилась их жизнь, и теперь Марли уповала лишь на их крепость.

Нежными касаниями Марли уняла его боль, и они, сливаясь, закрутились в простынях, так что Уэйлон был то за ней, то над нею, то вообще повсюду. Его руки вцеплялись ей в бока, с силой привлекали к нему, и она молила его не останавливаться ― открыто и правдиво, давая Уэйлону понять, что с ней он может быть сильным и могучим. И что с ней он может не бояться никаких крушений. Наконец они вместе рухнули без сил. И так же вместе провалились в сон.

На следующее утро они собрали вещи и покинули квартиру, подготовленную для них Элизой перед рождением Тео, чтобы никогда уже туда не вернуться.

Лучше Элизе не становилось. Впрочем, не делалось и хуже. В то лето 1995 года отпраздновали пятнадцатилетие Шэя Джозефа. Марли испекла для него торт. Это заняло у нее почти целый день, и тесто для бисквита разбрызгалось по всей кухонной стене, поскольку Тео все перекладывал миксер из одной руки в другую. Шэй успел забыть, что когда-то говорил Марли, как любит абрикосовый джем, которым она намазывает ему сэндвичи, и она сделала с ним помадку. Даже самые мельчайшие подробности, касавшиеся Шэя, Марли считала существенными. И его слабость к стеклянному камушку с озера Эри, и его щербатые барабанные палочки, и даже любимый цитрусовый запах чистящего средства, которым ему нравилось оттирать раковину. Торт для Шэя получился яркого персикового цвета, очень праздничный, и даже Бэйлор, у которого голос был резкий, как у гончего пса, запел поздравительную песню, прежде чем все сели за угощение. Кстати, Бэйлор, считавший себя недостаточно умным, чтобы заниматься образованием младшего брата, помог ему выпилить лобзиком деревянный пазл, чтобы Шэй мог сдать школьное задание по курсу промышленного искусства.

Элиза крепко обняла своего младшего сына, назвала его «славным парнем» (чувства, проявленные слишком поздно, чтобы теперь иметь какую-то ценность), а вот Патрик не пришел. Глупо для пятнадцатилетнего на это обижаться, твердо сказал себе Шэй. Пора бы уже и повзрослеть.

Однажды утром в середине августа Мик объявил за завтраком, что собирается сам отвезти Элизу на прием к врачу. Все три брата, которые, звякая ложками, уминали хлопья, вдруг разом притихли и посмотрели на отца.

– То есть сегодня? ― уточнил Бэйлор.

Мик с нарочитой убедительностью кивнул, словно бы собирался везти жену на окружную ярмарку.

Шэю это показалось странным, поскольку Мик не утруждал себя даже тем, чтобы помочь Элизе загрузить стиральную машину. Но тут же мальчик мысленно себя отругал: вполне естественно, что отец хочет сам ее свозить к врачу. И разумеется, он любит свою жену.

Когда родители вышли из дома и вскоре тронулись на «Линкольне» в направлении трассы 62, все три сына Мика Джозефа выдохнули с облегчением. Без Мика за спиной предстоящий день обещал быть легче и спокойнее. На крыше тот работал без страховки. Как и Бэйлор, отец пренебрегал защитной экипировкой, но был к тому же и рассеянным. Только на прошлой неделе он в центре города, балансируя на крыше магазина запчастей на хлипких брусках, неловко развернулся и ногой сшиб на тротуар ведро с мастикой.

Без Мика, за которым нужен был глаз да глаз, братья закончили работу еще до полудня. Они сорвали все слои старой кровли со все больше приходящей в упадок фабрики магнитофонных кассет, и черная пыль пересохшей угольной смолы забилась у них куда только можно, во все складки и отверстия. В морщинки от смеха возле глаз, носогубные складки, костяшки пальцев, сгибы коленей. Братья планировали вернуться на следующий день, чтобы залатать нижний кровельный настил, уложить изоляцию и резино-битумный слой, который в завершение покрыть гравийным слоем, чтобы резина не растрескивалась по жаре. Солнце, как оказалось, бывает столь же разрушительным для крыши, сколь и грозы со шквалистыми ветрами.

Вместе братья сели за ланч, с утра сложенный для них Элизой в сумку-холодильник. У Шэя поверх сэндвича оказалась жестяная крышка от банки с тунцом. Он аккуратно снял ее и положил перед собой на землю. Все трое некоторое время смотрели на нее не шевелясь. Они сидели в тени развесистой кроны ореха гикори, еле слышно шелестевшей на знойном ветерке. Слышно было, как по автостраде за границей деревьев проносятся фуры. Братья сейчас напоминали серию бумажных кукол: все в похожих вылинявших джинсах, рубашках с обрезанными рукавами и сильно загорелые после нескольких дней пребывания на солнце. Как же долго Шэю хотелось быть таким же, как братья, ― и в то же время не хотелось, особенно теперь, когда они будто бы застряли все вместе на стремительно тонущем корабле. Три пары глаз были сейчас прикованы к крышке от консервной банки, испуганные тем, что она предвещала.

– С ней все будет хорошо, ― сказал наконец Бэйлор. ― Она поправится.

Бэйлор не стал бы выдавать таких избитых фраз, будь перед ним сейчас только Уэйлон. И Шэя обозлило то, что с ним по-прежнему обращаются как с ребенком. «Дайте же мне быть таким, как вы, ― думал он с досадой. ― Хотя бы раз».

– Прекрати, Бэй, ― сказал он. ― Не надо врать из-за того, что я здесь.

– Она еще такая молодая, ― вставил Уэйлон, слишком взволнованный, чтобы кого-то успокаивать или пытаться что-то сгладить. ― Что с ней вообще такое?

Бэй сплюнул на пыльную землю.

– Врачи ни хрена понять не могут. Но блин, будь я замужем за этим типом, я бы тоже съехал с катушек.

Шутка оказалась не смешной, скорее мрачной. Шэй подумал: как такое может быть, чтобы один человек мог вызывать недуг у другого? Или жизнь так и проходит, нанося людям душевные раны через рукопожатия, семейные обеды, раскаяния, потери?

– Ладно, к черту все это, ― сказал, поднимаясь, Бэйлор. ― Давайте лучше искупнемся!

Они сложили инструменты и все прочее в фургон Мика и проселками поехали из города прочь мимо заброшенных угольных рудников, беспечно мчась по дорогам, словно на душе не лежал тяжелым камнем страх. Наконец грузовичок остановился возле старого выработанного карьера, который закрыли уже много лет назад, когда в его недрах не осталось угля. Он был пятнадцать метров глубиной, а его дно скорее походило на свалку из мотков ржавой проволоки и железа. И там их вполне могли бы задержать за купание в опасном месте под запрещающими знаками.

Первым стянув с себя рубашку с джинсами, Бэйлор бомбочкой сиганул в карьер. Грубый, лохматый, с пропащим лицом, он смахивал на Росомаху из комиксов. Уэй последовал за ним. Бэй, поднырнув, подхватил его под водой, и они стали брызгаться и смеяться, в точности как Шэй с Патриком в речке, что бежала за домом у Патрика…

Патрика, которого Шэй не видел с тех самых пор, как они белили в церкви потолок, не решаясь поглядеть друг другу в глаза.

У кромки воды с давно вышедшего из строя крана петлей свисал старый металлический трос. Дабы не отставать от старших братьев, Шэй разделся до трусов, оттянул петлю назад и, разбежавшись, взмыл в воздух. Продержался за трос до тех пор, пока его взмах не достиг высшей точки, и лишь тогда отпустил. На какое-то мгновение Шэю почудилось, будто это полет, а не падение. Будто жизнь сильнее смерти. С восторгом он представил сокровища, лежавшие внизу, в пустотах, там, где земля была выдолблена и опустошена, ― в не видимых глазу пещерах, смертоносных подводных пропастях и еще оставшихся угольных пластах, уходящих глубоко под землю. Зажмурившись, Шэй обрушился в воду. Наконец он осмелился открыть глаза и заглянуть в недра карьера, в эту копь, еще полную минералов, со следами грязи и пота тех, кто жил давным-давно.

Когда он вынырнул на поверхность, Бэй, в свою очередь, вцепился в трос и взвился над карьером. Уэйлон тоже решил попробовать «полетать» и под хохот братьев плюхнулся с размаху на живот. На шее, где у него висела золотая цепочка с крестом, сгоревшая на солнце кожа отливала ярко-пунцовым.

Позднее Шэй будет не раз вспоминать этот «портрет в движении» братьев Джозеф, где им пятнадцать, двадцать два и двадцать три. Где один ― уже отец, а второй поклялся, что не женится ни в жизнь, а третий боялся, что у него это никогда не выйдет. У них было очень мало фотографий, где братья собрались бы втроем, ― они так часто бывали вместе, что забывали, насколько это значимо. И этот августовский день, когда они друг за другом взлетали в воздух и ощущали себя королями мира, остался в памяти Шэя как лучшее воспоминание о братьях.

В ту ночь Шэй все не мог уснуть. Ему уже надоело быть единственным из братьев, бодрствующим дома по ночам. Уэйлон ― счастливейший из них троих ― никогда не испытывал проблем с засыпанием. А Бэй поздними вечерами часто исчезал. Шэй знал, что Бэйлор особое удовольствие получает от самой тайны своего ухода: он тихонько дожидался, пока Элиза выключит у себя свет, после чего направлялся в бар под названием «Ворон» на трассе 58. В доме у них не принято было употреблять алкоголь, а Бэй уважал правила. И держал свои грехи ― как, возможно, назвал бы его пристрастия Мик, ― за стенами дома.

С самых отроческих лет Шэй знал все то, что остальные предпочли бы от него скрыть. Он коллекционировал все тайны и загадки, жившие в семействе Джозеф: то, как каждый из них пытался явить себя не тем, кем был на самом деле, ― потому что Шэю втуне отчаянно хотелось, чтобы кто-то тоже настолько был к нему внимателен, что раскусил бы и его секрет.

После полуночи Шэй услышал какое-то яростное шебуршание. Миг затишья. Затем глухой неровный стук.

Настойчивый, как будто что-то срочное.

Шэй тихонько подобрался к окну. На улице было тихо и безлюдно. Под фонарем поблескивали сложенные там гудрон и галька. Вновь раздалось суетливое шуршание, за ним ― хриплый кашель. Шэй зажег у себя свет и вышел в коридор. Источник звука определенно находился внутри дома.

Это мог быть кто угодно из большой семьи. И все же Шэй знал безошибочно, кто это.

Он поспешил к матери. Элиза лежала на кровати, вцепившись рукой в вышитую крестиком подушку, с неестественно выпрямленным телом. Она силилась вдохнуть, но у нее никак не получалось. В комнате было тихо, и только Элиза сжимала себе горло и молотила ступнями по простыне, туго заправленной «больничным уголком». В смертельном страхе Элиза устремила взгляд на Шэя, и тот даже не понял, узнала ли она своего младшего сына. Но что он понял наверняка: он был не тем, кого она надеялась сейчас увидеть. Появление Шэя привело ее в еще больший ужас.

Шэю следовало бы сейчас подбежать к ней, запустить ей пальцы в рот. Но этот пронзительный взгляд, которым она встретила сына, ― словно она знала все его шрамы, все боли и страхи, ― совершенно обескуражил его. Как будто именно это всегда стояло между ними и будет разделять навеки. И Шэй сделал то единственное, что он в состоянии был сделать. Он позвал брата.

«Только пожалуйста, Бэйлор, будь дома! Молю тебя!»

– Бэй!!! ― выкрикнул он один раз. Потом другой и третий.

Он кричал высоким звонким голосом ребенка, которым он вроде бы уже и не был.

Точно огромная летучая мышь, Бэйлор влетел в спальню, метнулся к матери, приподнял ее, положив себе на колени. С охваченным страхом лицом Бэй сейчас как никогда был похож на Уэйлона. Он тормошил, тискал, теребил мать, пытался заставить ее дышать, умолял прийти в себя. Еще ни разу в своей жизни Шэй не слышал, чтобы Бэйлор кого-то о чем-то молил. Вплоть до этой ночи.

– Прошу тебя, мам! ― повторял он снова и снова, как заклинание. ― Только не сейчас. Пожалуйста!

Марли проснулась в бывшей детской Уэя от чьего-то истошного крика. Вскочив, она помчалась в коридор к комнате Тео, споткнувшись на пути о целую парковку маленьких машинок. Распахнув дверь к сыну, увидела его крепко спящим. Тогда, прямо в футболке и трусах, она побежала к Элизе. При виде того, как свекровь лежит обмякшая на коленях у Бэйлора, у Марли подкосились ноги.

У двери в родительскую спальню, не отрывая от матери испуганных глаз, стоял Шэй с телефоном в руке. Овальное зеркальце на туалетном столике Элизы свалилось набок, видимо, когда Бэй пытался ее растрясти. Не своим голосом Марли принялась орать Уэйлону, чтобы он скорее вставал. И кричала снова и снова, не в силах остановиться.

Наконец ее привел в себя голос Шэя, говорящего с оператором «скорой»:

– …моя мать, ― объяснял он в трубку. ― Пожалуйста, скорее приезжайте!

Элиза уже лежала на полу, съехав с колен Бэйлора, а тот энергично постукивал ее кулаками в грудь. Затем полез пальцами в рот матери.

– Хрена лысого… ― выругался он.

Марли отвела его руки в сторону.

– Давай я попробую. У меня кисти потоньше.

Она тоже попыталась проникнуть в рот к Элизе, но это ничего не дало. Тогда Бэйлор резко сжал туловище матери посередине, потом еще раз. Все было безрезультатно.

Наконец в комнату влетел Уэйлон. Марли схватила мужа за майку:

– Сделай же что-нибудь!

Взгляд Элизы застыл на груди Шэя. Неподвижный, невидящий. Бэйлор стал щупать пульс. Послышался низкий стон. Исходил он от Уэйлона, опустившегося рядом с братом на колени. Только теперь Марли заметила, что Мик все это время находился в комнате, стоя неслышной тенью у туалетного столика.

– Ты, ублюдок! ― взорвался Бэйлор. ― Ты что такое натворил?!

– Ничего нельзя было поделать, ― ответит тот, уставясь на плетеный коврик у кровати. Он был по-прежнему в рабочей одежде, заляпанной по краю белой краской. ― Это было неизбежно, и ты сам это знаешь.

Бэйлор опустился на пол, приникнув к груди матери. В этот момент в спальню ворвался фельдшер скорой помощи. Аспиратором он пытался вытянуть из горла Элизы расползшиеся в пасту таблетки. Пытался реанимировать электрошоком. От усердия он весь покрылся потом. Потом тоже выругался. Все было бесполезно.

Элиза скончалась.

Официально объявили время смерти ― 1:03 пополуночи, ― у Бэйлора вырвался сдавленный вопль отчаяния, эхом разнесшийся по пустым коридорам большого дома. Шэй взял за руку Марли, а Уэйлон остался стоять на коленях рядом со старшим братом. Они походили сейчас на пару жалких просителей, вымаливающих то, что им не суждено получить обратно. Единственным человеком, которого никак не коснулось всеобщее потрясение, был Мик, который, подойдя к окну, приподнял занавеску, чтобы посмотреть на сверкающие мигалки «скорой».

– Бать, ― смог наконец выдавить Уэйлон, ― что произошло?

– А ты как думаешь? ― огрызнулся Мик. ― Она обрела то, чего сама желала.

Мик Джозеф клялся, что это истинная правда. Но получала ли Элиза Джозеф хоть когда-нибудь желаемое?

Санитары забрали тело, и так дом Джозефов остался без Элизы. Колеса каталки проскрипели внизу по тротуару, но никто из детей не подошел к окну на это посмотреть. Бэйлор так и не сдвинулся со своего места на полу. Мик сел на край своей кровати ― муж, теперь окончательно отделенный от жены. Еще в начале ночи их семья состояла из семи человек, и теперь осталось только шестеро.

Марли нависла над свекром. Бушевавший в ней гнев стремительно нарастал, готовый взорваться. И в этот момент в душе у Марли начался новый отсчет: словно двинулось, тяжело набирая обороты, колесо векового гнева, неисчислимых потерь.

– Вы что ей такое дали? ― сурово спросила она.

– Снотворное, ― ответил Мик. ― То, что доктор прописал.

– Все разом? Это сколько?

Тот сразу заюлил:

– Она сама держала пузырек. Не могу точно сказать.

Наклонившись, Марли достала из-под кровати закатившийся туда пустой флакон. Всего там было двенадцать таблеток, теперь не осталось ни одной. Марли швырнула склянку на постель.

– Так Элиза сама их приняла ― или это вы заставили? ― Марли приблизила лицо к лицу Мика. ― Что скажете?!

– Ей требовалась помощь.

Мик посмотрел на нее с тем трогательным выражением, какое так пленило, помнится, Марли в первый вечер их знакомства ― когда из-под его пальцев вырвались последние аккорды «Лунной серенады». Тогда он словно бы попал в ловушку романтической темы этой песни, и теперь Мик вел себя так, будто до сих пор пребывал в ее власти.

– Помощь?! Она была еще в достаточном уме, чтобы просить вас о помощи! ― Марли даже не сознавала, что все это яростно выкрикивает в лицо Мику, пока не почувствовала на спине ладонь Уэйлона. ― Она никогда не просила о помощи!

– Тео в соседней комнате, ― почти шепотом напомнил Уэйлон, как будто она сама не знала, где спит ее сын. Она стряхнула с себя руку мужа.

– Элиза не хотела вот так вот жить, ― указал Мик на то опустевшее место, где недавно лежало тело жены. ― То вновь живя, то исчезая из своей жизни. Просыпаясь рядом с мужчиной, которого она порой не в состоянии была узнать.

Подбородок у него задрожал, сморщился, и Уэйлон дрогнул. Марли же от увиденного пришла в ужас.

– Ясно, батя, ― успокаивающе произнес Уэй. ― Я все понимаю.

Он ни разу никого не утешал с тех пор, как узнал о болезни матери.

– Я любил ее! ― заявил Мик.

– Я знаю, ― и Уэйлон обхватил его руками.

Марли все ждала, что Уэй к ней повернется и даст ей понять, что понимает, что именно совершил Мик. Глазами скажет ей, что, когда они останутся наедине, то все расставят на свои места.

Но вместо этого Уэй так поглядел на свою жену, словно пытался сказать: «Разве для тебя это не достаточное доказательство?»

Нет, Марли так вовсе не считала. Уэйлон, наблюдавший всю сцену, принял сторону отца. Элиза бы не решилась принять сама сразу все таблетки ― Марли нутром чувствовала. И это произошло вовсе не случайно.

– Элиза, что, сама сказала вам, что хочет умереть? ― спросила она Мика.

Четыре пары глаз впились в нее так, как будто мужчины не могли поверить, что Марли сказала это вслух.

– Ей не было нужды говорить мне то, что я и так прекрасно видел, ― колюче поглядел на нее Мик. ― Мы с ней женаты уже почти тридцать лет.

– Я вызываю полицию, ― сообщила Марли.

Она взяла было с пола телефон, но Уэйлон ухватил ее за запястье и вырвал из руки трубку.

– Уэйлон Джозеф, ― сквозь зубы прорычала Марли, ― убери от меня свои руки.

Уэйлон разжал ладони, трубка упала на пол.

– Если ты вызовешь полицию, то оставшуюся ночь мой отец проведет в кутузке.

– Да что ты говоришь!

– Марли, он только что потерял жену. ― Уэй зашарил по карманам, ища зажигалку, которой там, видно, не оказалось. ― Что, черт возьми, на тебя нашло?!

Мик сидел у себя на кровати, точно потерянный, беспомощный ягненок, но у Марли он не вызывал ни малейшей жалости. Ей казалось, будто в этом доме все вдруг начало со страшной силой раздираться на обрывки и волокна, разрушая все былые узы и привязанности.

– Бэйлор?! ― воззвала она к застывшему на полу, сраженному горем созданию.

Но тот в ответ лишь поднял на нее тяжелый взгляд и вяло повел плечами.

Марли медленно кивнула.

– Понимаю, ― произнесла она. И действительно, на нее внезапно снизошло осознание того, что говорила ей в церкви Элиза, о чем пыталась ее предупредить.

Когда вставал вопрос о преданности, эти мужчины всегда выбирали друг друга.

К счастью, в этот момент в соседней комнате захныкал Тео. Марли быстро пробежала к нему в спальню и закрыла за собой дверь. Взяла сына из кроватки. Она не укачивала его на руках еще с младенческой поры. Он стал слишком большим для этого, но Марли сейчас было все равно. Тео, средоточие ее жизни! Сердечко, что должно биться, несмотря ни на что, чем бы все ни кончилось. И тогда Марли постигла: она тоже заплатила бы любую цену, чтобы в этом доме слабых и духовно покалеченных мужчин дать своему сыну надежную опору ― так, как это сделала Элиза.

Тео снова заснул, но она не спешила класть его обратно в кроватку. Она все глядела в темноту, пока рассвет за окном не начал пробираться пальцами сквозь щели в жалюзи.

Дальнейшие события

Глава 20

Марли осталась единственной женщиной в доме Джозефов.

Было холодно. Сколько бы кофт и свитеров она ни надевала, как бы ни сияло в окна щедрое августовское солнце, Марли не удавалось согреться. Наутро после смерти Элизы Шэй сидел подле нее у себя в комнате, вспоминая то, что наблюдал минувшей ночью.

– Отец просто стоял над ней. И ничего не предпринимал. Она не могла дышать, Марли! Все случилось так быстро, я даже не знал, что делать.

Его любимые барабанные палочки лежали в углу комнаты, возле стола. Казалось, уже целую вечность Марли не слышала, как Шэй играет.

– Ты сделал все, что было в твоих силах, Крошка Шэй. ― Марли обняла его одной рукой, вдыхая запах чистого хлопка. ― И знай, что ты не одинок.

Однако именно одинокими все они были сейчас. После смерти Элизы Джозефы сделали то, чего не делали на самом деле никогда. Они разделились.

Следующие две ночи Бэйлор бродил по дому, в точности как это делала недавно его мать. Его шаги звучали так, будто с лестницы скатывались увесистые камни. Уэйлон скрывался в своей детской спальне, которую теперь с ним делила Марли. Спали они, повернувшись спинами, не касаясь друг друга, не разговаривая. А Мик часами сидел за столом в обеденной комнате, глядя на стопку кроссвордов, но не притрагиваясь к ним.

Ни один из Джозефов не вышел открыть дверь, когда приехал отец Патрика, служивший в местной полиции, чтобы сообщить, что он поговорил с судебным медиком, который установил причину смерти Элизы как случайную передозировку лекарства.

– Мы так поняли, она была больна? ― с нарочитой жалостью в глазах уточнил полицейский, и Марли сразу не нашлась, что ответить.

Насколько это было следствием болезни, а насколько – попыткой выживания?

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза, и он ждал подтверждения того, во что уже успел поверить. Того, что исходило непосредственно из уст Мика: дескать, ее смерть была неизбежной, и колесо уже завертелось, и никто ничего не мог с этим поделать.

Каждой своей частицей Марли желала воспротивиться этой лжи. Однако она сразу вспомнила про другую тайну ― ту, что просила хранить ее Элиза. И задалась вопросом: а как насчет ее преданности и верности данному слову, готовности поступить по чести? Способна ли она доказать это сейчас, несмотря на уход Элизы?

И Марли могла бы поклясться, что в этот момент услышала так же четко, как свой собственный, голос свекрови, жестко скомандовавший: «Просто ответь на этот чертов вопрос!»

– Да, ― кивнула Марли. ― Она была больна.

Собственный ответ так глубоко ее потряс, что, когда полицейский выразил соболезнования и Марли наконец за ним закрыла, она прислонилась спиной к двери и сползла на корточки, тяжело переводя дух.

Она не знала, что ей делать, а потому занялась тем, чем бы занялась сейчас Элиза. Прошла на Элизину кухню, пролистала книгу рецептов до затрепанного, написанного от руки рецепта куриной запеканки с брокколи и сырным соусом и принялась за готовку. Позднее она поставила каждому порцию возле его закрытой двери, осторожным стуком сообщив о прибытии кассероли. Затем точно так же разнесла по тарелке с чили. Затем сэндвичи с индейкой.

Они с Тео ужинали вдвоем.

– Мама, ― спросил мальчик, отпихивая в сторону пудинг, ― почему все на нас сердятся из-за смерти бабушки?

Даже Шэй не спустился составить им компанию. Тот вообще почти ничего не ел.

– Они вовсе не сердятся, дружище, ― сказала Марли, хотя и понимала, что, возможно, Тео прав. ― Они грустят.

Скорби за собой Марли особо не замечала. Единственное, что она точно испытывала, ― так это злость. Гнев, что умерла Элиза, а не Мик, и бессильную ярость от того, что она полюбила свекровь ― эту бесстрашную, способную воспламенить любого женщину, ― которая ей так и не ответила взаимностью. Марли не смела сопоставлять свою потерю с той утратой, что оплакивали сыновья Элизы. И не знала даже, как ее определить. А потому, чтобы не думать об этом, она взялась планировать насущное: последний путь Элизы, прощание, погребение, поминки. Все то, что идет поперек к кругу жизни. Марли взвалила все эти хлопоты на свои плечи.

«Вот что значит быть членом семьи, ― говорила она себе. ― Даже когда никто этого не ценит».

На третий день ее навестила Джейд, привезя Марли лоток с запеченной пастой зити. Подруга озабоченно поглядела на Марли и вокруг: под глазами мешки, в раковине грязные кастрюли.

– Марли, ты ж терпеть не можешь готовить.

Она лишь слабо улыбнулась. Тогда Джейд велела Тео принести спальный мешок.

– Пошли ко мне в салон на несколько часиков, ― предложила она. ― Просто развеяться немного.

– Я не могу, ― с горечью сказала Марли. ― Здесь все словно рушится на части.

Она понимала, что дело тут не в грязной посуде, и не в кипе неразобранной почты на столе, и не в засыхающих растениях на террасе. Проблема была в том, что Джозефы молниеносно разобщились, едва не стало человека, который первым свел их воедино.

– Посмотри-ка на меня, ― сказала Джейд.

Марли подняла взгляд на подругу.

Некоторое время между ними происходил безмолвный разговор, ведь в словах у них не было необходимости. Марли пыталась исправить то, что исправить было невозможно, и Джейд это поняла.

– Я заберу Тео на ночь к себе, ― сказала она. ― Чтобы ты могла хоть как-то отдохнуть.

Лишь теперь Марли поняла, что не принимала душ с тех пор, как Элиза была еще жива. После отъезда Джейд она забралась в ванну под обжигающе горячую струю, не потрудившись даже включить свет, и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Четыре дня спустя семейство Джозеф устраивало похороны и поминальный фуршет. Прощание прошло при большом стечении народу и довольно формально ― в церкви, где на чердаке по-прежнему лежало, спрятанное, тело Холлиса. Проводил службу престарелый пастор, временно назначенный пресвитерией, поскольку все еще пребывали в уверенности, что Холлис бросил свой приход. И кафедра, и прямоугольный гроб Элизы, и стоявшее в церкви пианино ― все было убрано бледно-лиловыми георгинами. Пастор Леннокс не был знаком с Элизой, равно как и не пребывал под впечатлением того розового ореола успешности, что окружал семейство Джозеф в Меркьюри.

– Не могли бы вы рассказать мне о ней? ― спросил пастор Леннокс у Марли перед самой службой.

– Честно? Ох, даже не знаю, с чего и начать…

Марли предпочла отстраненный вариант ответа: дистанция, дающая обезличенность, лучше близости, вынуждающей ко лжи. И действительно, она прожила с Джозефами уже четыре года, и хватило одной лишь ночи, чтобы доказать: она совершенно их не знает.

На прощании Леннокс перечислил основные вехи жизни Элизы, и Марли еще сильнее пробрало холодком. Лучшая выпускница класса, знаменитый школьный кулинар. Очень любила читать. Большую часть своих денег и времени жертвовала на церковные нужды.

Бэйлор вызвался сказать прощальное слово о матери. Шэй выступать отказался. Все три отпрыска Джозефов сидели в строгих отглаженных костюмах, равно как и Тео, костюмчик которому Марли отпарила сама. Утюг был Элизин, и Марли сделалось не по себе, когда она его взяла. Ее смерть как будто просачивалась буквально в каждый предмет в доме ― даже в старый галстук Уэйлона. Марли не видела его на муже со дня их свадьбы.

Бэйлор застыл возле кафедры с отсутствующим лицом посреди множества букетов. Глаза у него запали, губы растрескались. Он потер пальцами подбородок, тихо буркнул: «Твою же…». Поняв, что микрофон передал во всеуслышание его ругань, добавил: «Вот ч-черт», ― после чего сел на свое место. Красноречиво зыркнул на Уэйлона, вскидывая ладони.

Уэй медленно поднялся. С поникшими плечами приблизился к аналою. Помедлил немного, собираясь с духом, поглядел на собравшуюся толпу. После чего Уэйлон ― этот всеобщий утешитель ― собрался с силами, чтобы блеснуть красноречием, которого недоставало его братьям.

– Моя мать была святая, ― начал он.

Марли захотелось громко закричать. Уэйлон всегда был таким честным! Зачем же теперь он так падает в ее глазах?

Ей чудилось, будто она взмывает вверх, прорываясь сквозь перекрытия к той запечатанной наглухо комнате, что находилась прямо над ними. Лежащее там тело так и не было отпето и предано земле. От этой только ей и Джейд известной тайны у Марли даже поплыло все перед глазами. Она не желала стать ее хранительницей. Теперь, когда Элизы не стало, она могла бы с кем-то поделиться секретом ― вот только не хотела. Марли ни за что не доставила бы Мику удовольствия найти хоть какое-то оправдание тому, что он совершил. Элиза вовсе не была святой, как возвестил об этом только что Уэйлон. Но ей и не надо быть святой, чтобы ее оплакивали. Чтобы ее любили.

Уэйлон между тем взошел на кафедру, и голос его для Марли полился так отдаленно, что она едва различала слова.

– И последнее, что мне хотелось бы сказать, ― продолжал Уэйлон, вглядываясь в публику, в то место, где сидели три сестры Элизы, прибывшие из Иллинойса, ― в один прекрасный день мама пригласила к нам на семейный ужин одну девушку, которая тогда только приехала в наш город. И так я повстречал свою жену.

Он встретился взглядом с Марли, и ее бросило в жар.

– Мне кажется… ― Уэйлон внезапно умолк, и видно было, как с трудом движется по его горлу кадык. ― Мне кажется, мать умерла с разочарованием во мне.

В зале и до того было довольно тихо, но после этих слов повисло гробовое молчание.

– Когда-то я дал матери одно обещание и не смог как следует его сдержать. ― Уэй по привычке сунул руку в карман, но тут же вытащил. ― Но разве не это и означает любить? Знать, что обманываешь ожидания того, кого любишь, ― и с этим жить.

С окончательно подавленным видом Уэйлон сошел с возвышения и сел рядом с Марли на переднюю скамью.

– Вот это поворот, ― тихо бросил ему Бэй.

Все эти дни Марли днем ни разу не оказывалась с Уэйлоном в одной комнате. А потому только теперь, опустив взгляд на ее левую руку, он вдруг заметил, что на ней нет обручального кольца. Уэй резко побледнел, и Марли шепотом окликнула его, спеша объяснить, что это совсем не то, о чем он мог подумать. Но он покачал головой, отвернулся ― и вскоре Уэйлон с другими братьями и отцом уже понесли по проходу закрытый гроб.

Во время поминальной трапезы в доме на Холлоу-стрит Марли скрылась в спальню Уэйлона. Здесь повсюду валялось то, что осталось от их последней ночи любви ― той ночи, когда умерла Элиза, ― когда Уэйлон прикрывал жене ладонью рот, приглушая ее крики. Как близки были они тогда, как горячи! И как неискушенны! Постель так и оставалась испачканной, белье Марли по-прежнему валялось на полу. У нее не было времени здесь прибраться. Она занималась организацией кейтеринга, распечатывала похоронные «программки» с распорядком мероприятий, расплачивалась с ритуальным бюро, расположенным через дорогу. Она больше не в силах была вынести ни единого соболезнования, не в состоянии еще хоть раз произнести: «Спасибо вам за добрую память». Джозефы умели держаться правил хорошего тона. Это в своих мужчинах взрастила Элиза. Или, по крайней мере, научила изображать учтивость.

«Ну, и пускай себе», ― думала Марли. Единственное, чего ей сейчас хотелось ― это побыть одной.

Однако в этом огромном доме ей никогда не удавалось остаться одной, как бы она ни старалась. Ручка на двери повернулась ― Марли приготовилась увидеть Уэйлона. При мысли, что сейчас он заключит ее в объятия и прижмет к себе, сердце радостно подпрыгнуло. Однако это вовсе не Уэйлон искал себе тихого убежища.

В комнату вошел Бэйлор.

– Черт, мне больше этого не вынести, Марли, ― прорычал он. ― Я больше не могу.

Марли понимающе кивнула, и они с тоской поглядели в окно, на запрудившее их улицу скопление автомобилей.

– Видала ее сестер? ― спросил Бэйлор.

Еще бы Марли их не видела! Все три сестры Элизы ― которых Марли помнила по фото, лежавшему у Мика в ящике стола, ― приехали накануне похорон. Тесной маленькой кучкой они бродили по дому, все как одна с угрюмо-постными лицами.

– Они ужасно похожи на нее, притом ни с кем не разговаривают. ― Бэйлор прижал ладонь к стеклу. ― И меня это просто до чертиков выбешивает.

Марли ничего не ответила, и Бэй коснулся ее руки. Пальцы его были шершавыми и теплыми.

– Марли, ты как, в порядке?

Тут она уже не смогла больше сдерживать слезы. Она плакала по Элизе. Плакала от того, что проведать ее пришел Бэйлор, а вовсе не муж. Плакала от того, что вообще ожидала от Уэйлона, только что похоронившего мать, что он придет ее проведать.

– Знаешь, что мне мать постоянно говорила? ― спросил Бэйлор, и Марли вытерла слезы. ― Не стань таким, как твой отец.

Бэй прижался лбом к стеклу. Свет в окнах похоронного бюро погас.

– Бэйлор, ― сказала Марли, ― ты совсем не такой, как Мик. Ты ведь это знаешь?

На его лице появилась улыбка. Жалкая, измученная. От Бэйлора изрядно несло виски.

– А ведь нам с тобой, наверно, хорошо было бы вместе. ― Он коснулся пальцем ее щеки. ― Если бы я не был таким говнюком.

Они стояли бок о бок у окна ― не совсем как брат и сестра и не совсем как кто-либо еще. Бэйлор внезапно развернул ее к себе и, не успела Марли как-то отстраниться, уткнулся носом ей в шею.

– Бэйлор, перестань!

Она попыталась оттолкнуть Бэйлора ладонями в грудь, но он крепко обхватил Марли, прижимаясь крупным ртом к ее губам.

– Прекрати! ― крикнула она, пытаясь вырваться из его объятий, уже достаточно громко, чтобы кто-то мог ее услышать.

В этот момент распахнулась дверь и в комнату коршуном влетел Уэйлон. Волосы у него висели немытыми, безжизненными, вокруг глаз пролегли красные круги.

– Какого черта ты тут делаешь?! ― заорал он, подбегая.

Он оторвал от Марли руки Бэйлора и с силой толкнул брата на пол. Со стены свалилась рамка с фотографией. Бэйлор со всей мощи ринулся было на него, но Уэйлон перехватил его за пояс, изготовившись к броску. Потеряв равновесие, Бэй с яростью замахнулся на брата, но промазал и так сильно угодил локтем Марли в лицо, что та отлетела к изножью кровати.

– О господи, Марли! ― выкрикнул Бэйлор.

Но Уэйлон еще не насытился. Он снова свалил Бэя на пол, и они стали тузить друг друга, пока не появилась Джейд. Схватив обоих братьев за шиворот, она стала выпихивать их за дверь.

– А ну, вон отсюда! ― рычала она. ― Пошли вон сейчас же!

Братья подчинились. Джейд быстро сбегала за льдом и, заперев дверь, подсела к Марли. Та свернулась калачиком на постели рядом с подругой, приложила к глазу лед. Поднявшись, Джейд подошла к окну и опустила жалюзи. Она сейчас точно готова была кого-нибудь убить.

– Марли, ― дрожащим голосом спросила она, ― тебе тут не опасно находиться?

Не в привычках Джейд было задавать вопросы вместо того, чтобы прямо высказать свое мнение. Она как будто подталкивала Марли к некой истине, которую та должна была признать сама.

– Я… ― начала Марли, но умолкла, не зная, чем закончить.

Джейд произнесла всего пять слов ― но сколько оставила недосказанным! Да, она знала, что Марли всегда жаждала занять свое место в семье Джозефов и по-прежнему старалась его заслужить, даже чувствуя, что никогда не будет до него дотягивать. Теперь же обе поняли, сколько опасности несет ей это одержимое стремление.

Больше Джейд ничего не сказала Марли. Когда та наконец уснула, Джейд встала, нашла в детской сынишку подруги и забрала его до утра к себе.

В половину третьего ночи в комнату тихонько пробрался Уэйлон, и Марли проснулась. Голова пульсировала болью, во рту ощущалась саднящая припухлость от того, что она прикусила губу, ударившись о каркас кровати. Все ее тело сжалось, и Марли отвернулась от мужа.

Уэй подошел, опустился перед кроватью на колени, осторожно коснулся ее распухшей щеки. Он был очень нежен, добр и никак не увязывался с той правдой, что открылась перед Марли. Он был скорей таким, каким она хотела его видеть.

– Марли, ― заговорил он, ― я знаю, что ты на меня сердишься.

Ей не хотелось даже смотреть на него.

– Ты обещал, что больше никогда не будешь драться.

– Знаю. Мне ужасно жаль, Мар. Прости меня, пожалуйста.

И тут ее поразила мысль: как же искусно умел Уэй просить прощения, как искренне и убедительно ― при том что оба его родителя вообще не знали, как это делается. Из-за отсутствия в доме такого явления Уэйлон сам научился заполнять пустоту тем, в чем так нуждался, но чего никогда не получал. И Марли, и Уэйлон ― оба были «починщиками». На этом строился их брак, на этом держался и бизнес. Смерть Элизы стала первым случаем, когда они не смогли договориться, что же на самом деле требуется чинить.

– Зачем ты солгал? ― спросила Марли.

В глазах его мелькнула настороженность.

– В смысле?

– Ну, в надгробной речи. Когда назвал мать святой.

Марли тут же ощутила исходящую от него жаркую пульсацию. Как от саднящей раны.

– То, что она была во мне разочарована, вовсе не означает, что она не была хорошей матерью. ― Он разом сник. ― Она глубоко разочаровалась во мне в тот день, когда узнала, что ты беременна.

Глубочайшая печаль звучала в его голосе. Марли была поражена. У него уже, по сути, давно не было матери!

– Можно я останусь с тобой? ― спросил он еле слышным шепотом. ― Я знаю, сейчас между нами не все как надо, но прошу тебя, Марли. Я не могу спать без тебя. Только не сегодня.

Не сегодня, когда он похоронил первую в жизни любимую женщину. Когда он искупил проступки отца. Не сегодня, когда он и так осиротел наполовину. Марли чувствовала себя выжатой как лимон и была не в силах отказать. Она кивнула, и он стянул с себя рубашку. Она увидела четкие контуры тех мест, куда его целовало летнее солнце, увидела шрамики, оставленные кровельным ремеслом. И его тугую мускулатуру. И бьющееся под ней сердце.

Он вытянулся рядом с ней в постели, обвил ее руками. И Марли поняла, что в самой основе этой семьи есть что-то глубоко порочное. Словно прочитав ее мысли, Уэйлон заговорил:

– Мой отец… У него, знаешь, не совсем в порядке с головой. Еще с войны.

– Но что это означает, Уэйлон?

Выдал он ей это в качестве объяснения. Чтобы вызвать сострадание. Но это лишь еще больше распалило в ней гнев. Мик вовсе не был главным героем этой истории, как бы ни вели себя в ней остальные Джозефы. Так почему он должен был получать всяческое снисхождение и бесконечные вторые шансы, а Элиза ― ничего? Кульминацией всей жизни матери не должно быть ее самопожертвование. И вновь Марли порадовалась, что предпочла сохранить секрет Элизы. Иной раз тайна ― это единственное, что принадлежит женщине.

– Как ты не понимаешь? ― горячо заговорила она. ― Ты сам заявляешь, что твой отец уже столько лет не совсем дружит с головой, ― но ведь никто не пытался скормить ему целую горсть снотворного! Никто не ставил под сомнение его полезность для семьи, вообще его право на жизнь.

Уэйлон явно хотел что-то возразить, но слова точно застряли в горле.

– А что, если она сама хотела умереть, Мар? И он любил ее настолько, что готов был сделать ей такой подарок. Это бы кого угодно сокрушило.

– Только не говори, что на самом деле веришь, будто она хотела умереть.

В ответ он лишь цыкнул на нее, чего Марли терпеть не могла.

– Перестань. Ты считаешь, что твои родители намного лучше, чем они есть на самом деле, и это мешает тебе жить.

И тут же она об этом пожалела. Сейчас было не время об этом говорить. Уэйлон с силой переплел их пальцы, и в его пожатии Марли почувствовала уязвленную потребность в сострадании. Каждый из них безуспешно пытался дотянуться до другого.

– Пожалуйста, ― произнес он, ― давай не сегодня.

Марли уступила, хотя и могла бы возразить, что уже настало завтра. Голова у нее еще кружилась, тело ныло. Но вскоре она почувствовала, как рядом с ней обмяк и расслабился Уэйлон. Марли много чего еще не знала и многого не могла постичь, но одно она поняла четко. Она не хотела быть единственной женщиной в доме Джозефов. Без Элизы она не могла здесь оставаться. У Марли создавалось впечатление, будто она очень долго изо всех сил пыталась внедриться в прежний, детский, мир Уэйлона. Была тихой, уступчивой, полезной. Этакой предупредительной версией Марли, старающейся заслужить свое место. И Уэйлон был ее проводником.

Сам же он не отдавал себе отчета, какую роль играл в семье. Это было для него просто и естественно, как дышать, ведь он никогда не оставался без нее. В этом доме Уэй не мог держаться так, как должен вести себя муж, потому что здесь он всегда был только сыном. Стены комнаты были испещрены отверстиями от его давних постеров, в комоде лежали носки, сложенные попарно руками Элизы. Марли до сих пор ощущала в его комнате запах бейсбольных перчаток из натуральной кожи. И сам Уэйлон отчасти хотел, чтобы все так и оставалось. Здесь по-прежнему жили воспоминания о матери, которая всегда заботилась о нем.

У Марли никак не выходил из головы вопрос, заданный Джейд. Что сейчас для нее означало «быть в безопасности»?

Перед самым рассветом она осторожно выскользнула из объятий Уэйлона. Пошатываясь спросонья, неслышно прошлась по комнате и сложила в большую спортивную сумку свою одежду, прихватив и одну из футболок Уэйлона. Затем вышла в коридор и собрала необходимые вещи в спальне у Тео. Забрала лоскутный плед, сшитый для него Элизой, а также его любимую книжку «Как зайчонок убегал»[37], которую она читала ему перед сном.

Напоследок она тихонько постучалась к Шэю. Когда Марли вошла в его комнату, парнишка лежал на постели одетый, неподвижно глядя в едва крутящийся на потолке вентилятор. Скомканный пиджак валялся у него в ногах.

– Шэй, ― шепотом позвала она. ― Собирай вещи. Поедем жить к моей маме.

Шэй шевельнулся на кровати, простонал. Потом закрыл лицо руками.

– Ты не хочешь со мной? ― спросила Марли.

– Я хочу. Но не могу. Не сейчас. Не могу, когда…

Шэй не смог закончить фразу, и Марли мысленно завершила за него. «Когда они все так разбиты горем».

– Ты не несешь за них ответственность, ― возразила Марли. ― Ни за братьев, ни за отца.

Вот почему ей хотелось забрать парня с собой: чтобы избавить его от этого. Если Марли уедет без него, то Шэй начнет заботиться о домашних так, как это делала Элиза. Отдавая им то, чего сам никогда от нее не получал.

– Тебе хочется остаться, ― тихо заключила она.

Марли не могла заставить его ехать, поскольку это был не ее сын.

Шэй кивнул, но не сдвинулся с места, все так же глядя в потолок. Вентилятор над ним слегка пощелкивал, крутясь. Марли взяла с тумбочки у кровати листок бумаги и написала номер телефона своей матери.

– Звони мне каждый будний день ровно в два. Когда в школе начнутся занятия, мы с тобой продолжим уроки. ― Марли склонилась над ним, поцеловала в висок, и Шэй крепко ее обнял ― так, будто она не собиралась возвращаться. ― Если ты захочешь, чтобы я приехала и тебя забрала, Крошка Шэй, то просто позвони.

В этот момент она ничуть не сомневалась, что он так и сделает. Он утер слезы, и у Марли вновь чуть не разорвалось сердце ― хотя ей казалось, что сильнее страдать оно уже не способно.

Спустившись по парадной лестнице в прихожую, Марли уже взялась за ручку двери, но на мгновение задержалась. Тогда-то она и заметила Мика, который сидел в музыкальной комнате за своим новым пианино перед окном, выходящим на улицу. В полутьме его фигура напоминала бесформенную груду земли после оползня. Марли попыталась выйти не замеченной, но Мик внезапно заговорил, не отрывая глаз от оконного стекла.

– Ты думаешь, что я убил ее.

Марли отпустила дверную ручку.

– Думаю, да.

– Она сама приняла таблетки.

Марли шагнула к порогу музыкальной комнаты, коснувшись ступнями мягкого плюшевого ковра, постеленного Элизой.

– Мик, а вы хорошо знали жену?

– Вполне достаточно. Равно как и она меня. ― Он цепко уставился на Марли. ― Она знала, что я сделаю то, на что у всех в этом доме кишка тонка.

Марли ни на йоту не приблизилась к пониманию общих секретов Элизы и Мика, и ей это не суждено было понять. Траурные фанфары смолкли, в выигрыше не остался никто.

– В этом мы никогда с вами не сойдемся, ― сказала она.

Мик отвернулся к окну, одинокий и усталый.

Покинув большой дом на Холлоу-стрит, Марли сложила вещи в «Шеви», насчитала в кармане немного наличности, завела машину и влажной предрассветной порой поехала через городок. Когда уличные фонари отмелькали и остались позади, Марли нажала на газ. Она больше не желала быть той Марли, которая решила остаться. Она хотела вернуться к той версии себя, что еще не повстречала Джозефов и не попала в западню их прегрешений и ошибок. К той Марли, которая всегда, рано или поздно, уезжала.

Она забрала от подруги сынишку, пообещав той позвонить, когда доедет, после чего направилась в южную сторону и еще до восхода солнца выкатила на межштатную автостраду.

Глава 21

Спустя пару-тройку часов после приезда к матери у Марли начались сильные кровотечения. Кондоминиум, где жила теперь Рут, располагался рядом с рощей магнолий, на одной улице с большим торговым центром. Это был самый прекрасный дом, сколько себя помнила Марли, ― и мама жила теперь в квартире одна! Жилище Рут было таким белым, таким новеньким и чистым… Но Марли ничего не могла с собой поделать, заливая все кругом. Кровотечение совсем не походило на обычные месячные. Оно было стремительным и обильным, с огромными сгустками и просто ужасающим.

Марли вспомнила, какой озноб охватил ее минувшей ночью, как ныло тело и скручивало мышцы. Теперь же боль была настолько ослепляющей и неотступной, что Марли забралась в сияюще-белоснежную ванну Рут и уже не смогла оттуда выбраться. Тео стучался к ней в дверь, но Марли не могла ему открыть. Деревья в дальнем окошке ванной качались на ветру, отбрасывая на пол пляшущие тени. Марли сосчитала до десяти. Сильные толчки изнутри, пронзавшие ее дикой болью, были такими же настойчивыми, как при рождении Тео.

Марли и понятия не имела, что носит дитя. И теперь она его теряла.

Она попыталась позвать мать, но не смогла выдавить ни звука. Когда Рут наконец сама к ней пришла, боль ненадолго отступила. Марли, бледная как полотно, бессильно лежала в ванне, откинувшись спиной на задний бортик. Рут озабоченно поглядела на нее, на сбегающую в отверстие слива кровь.

– Я позвоню Уэйлону, ― сказала мать.

– Нет! ― крикнула Марли, и в тесном помещении ее голос прозвучал особенно отчаянно.

– Да брось, ― как никогда резким голосом возразила Рут. ― Никакая ссора того не стоит.

От ее слов у Марли снова закружилась голова, перед глазами все поплыло. К кому, интересно, обращалась сейчас ее мать: к девчонке, к взрослой женщине, к жене, к матери или к дочери?

Рут между тем пошла к телефону.

– Мам, не надо, ― сказала ей Марли, но ее голос словно утонул в омуте изнеможения.

Она отключилась прямо в ванне, и ей снилось, будто ее туловище зажато в тисках. Когда Марли проснулась, над ней стояла мать, а рядом ― неизвестная женщина.

– Это доктор Перри. Она моя подруга, ― сказала Рут. ― Она поможет тебе очиститься.

Марли выгнулась дугой. Здесь собрались три женщины, и каждая прекрасно понимала, что в данном случае означает слово «очиститься». Что будет еще мучительнее.

– О нет, ― выдохнула Марли, ― мне так больно.

– Знаю, ― кивнула доктор Перри. ― И я пришла тебе помочь.

Она переглянулась с Рут, и Марли все поняла. Если она поедет в больницу, то там ей будут задавать массу вопросов, причем, скорее всего, мужчины. И мужу позвонят, не спрашивая ее согласия. А еще выкатят огромный счет. Согласно кивнув, Марли попыталась вздохнуть.

Доктор Перри надела маску и перчатки.

– И какой у тебя срок? ― спросила она, помогая Марли удобнее лечь в ванне.

– Не знаю. Месяца два. Или, может, три.

– Марли, ― начала врач, и Марли начала подспудно ненавидеть звучание своего имени. Оно всегда предшествовало тому, чего она совсем не хотела бы слышать. «Марли…» ― обратилась к ней Элиза, прежде чем поведать свои тайны. «Марли…» ― вторил Бэйлор, прежде чем высказать опасения, что он такой же, как отец. Но вот что касается Уэйлона, который всегда обо всем ее спрашивал и внимательно слушал ответ, ― когда он последний раз произносил ее имя, и это имело значение? Наверняка еще до той ночи, когда умерла Элиза.

– Если я все оттуда не уберу, у тебя будет большой риск заражения, ― сказала доктор Перри. ― Ну что, приступаем?

Марли с силой зажмурилась, распластываясь поверх маминых мягких полотенец, чтобы врач смогла начать работу. Боль была такой невыносимой, что Марли покинула свое измученное тело и оказалась на верхушке магнолии, и даже свила там гнездо. Когда же она спустилась и вернулась в свое тело (а также к мусорному ведерку, заполненному тем, что прежде было в ней), Марли помогли перебраться в постель и дали антибиотик. В последующие часы она то спала, то плакала, потом опять спала. И сотни раз Марли уже подумывала вызвать Уэйлона.

Но одна причина ― больше, чем что-либо другое, ― удерживала ее от звонка.

Когда Бэйлор случайно угодил по ней в драке, отшвырнув в изножье кровати, Марли ударилась об ее угол низом живота. Двенадцать часов спустя у нее пошло кровотечение. Так что Марли подозревала, что именно из-за Бэйлора она потеряла ребенка. И точно знала, что Уэйлон никогда ему этого не простит.

Пребывание у матери действовало на Марли благотворно. В том плане, что ей не надо было печься ни о ком из мужчин. Здесь было так мало переживаний и хлопот, так мало ртов, что требовалось постоянно кормить, и мало за кем вечно прибирать. Марли вспоминала ту бесценную пору жизни, когда она была лишь дочерью. Элиза никогда с ней так не обращалась. Марли с Рут вместе готовили, вместе слушали пластинки Линды Ронстадт[38], наблюдали, как Тео спасает дождевых червяков, подбирая их с тротуара и перенося в траву. Мальчик закидывал маму вопросами: и почему папа не с ними, и куда делась Элиза, и почему, отчего и зачем они уехали из его единственного в жизни дома? Марли, насколько могла, удовлетворяла его любопытство: что ей необходимо было на некоторое время уехать, и что часто, когда теряешь того, кого любил, жизнь теряет смысл.

– Я хочу к папе, ― заявил Тео, когда Марли отругала сына за то, что он вставал на спинку дивана и оттуда спрыгивал.

Прыжки с дивана и кресел были как раз из рязряда того, что она запрещала, а Уэйлон позволял. Она понимала, что Тео скучает по отцу, Марли и сама по нему тосковала. Она еще ни разу не стирала футболку Уэя. Однако Марли уже не была уверена, что муж, которого она оставила, действительно тот человек, которому они с сыном могут довериться.

– Знаю, дружище, ― ответила Марли, гладя его по мягким золотистым волосам. ― Я тоже.

Когда Рут надолго уходила на работу, а Тео днем спал, Марли уделяла время самой себе. У нее было множество часов, чтобы поразмышлять о своем. Чтобы задаться вопросом, что было бы, если бы на предложение Уэйлона стать его женой она ответила «нет» вместо «да». Марли не сожалела о своем решении, но все же остро ощущала утрату той альтернативы, того неизвестного варианта «что было бы». Кем бы она теперь была, если бы уехала тогда в другой город, а не осталась? Она все ждала, что Уэй за ней приедет или хотя бы позвонит. Что сделает все возможное, стараясь исправить ситуацию. Но проходили день за днем, а он ничего не предпринимал. Так минула неделя, потом другая.

В конце августа Шэй приготовился продолжить домашнее обучение. За день до первого урока он позвонил Марли и приглушенным голосом сообщил:

– Уэйлон записал меня в старшую школу.

Марли начала постукивать ноготками по пластиковой столешнице. Она выкрасила их в темно-синий, и на одном лак уже облупился.

– А ты… ― Она сделала глубокий вдох. ― Ты сам этого хочешь?

– Да нормально, Мар. Все будет хорошо. У тебя там все в порядке?

Она поглядела на Тео, который устроил себе небольшой перерыв после того, как раскрасил ручкой библиотечную книжку. Видно было, что он вслушивается в разговор. На его крошечном личике вновь отразилось беспокойство из-за того, как часто теперь огорчалась мама. Марли перевела взгляд на лесопарк за окном, где между черными дубами извивались тропинки. Она словно раскололась на две Марли: ту, что любила Джозефов, и ту, что любила себя.

– У меня все хорошо, Крошка Шэй. А у вас как дела?

Шэй не смог ответить сразу.

– У нас тут… ― Запнувшись, он выкрикнул что-то неразборчивое. ― Мне пора идти, Мар. Уэй идет. Он не…

Марли подождала продолжения.

– Он не… что?

Но Шэй мигом повесил трубку. Взвинченная, Марли принялась мерить шагами квартиру, да так неуемно, что соседка снизу даже постучала древком швабры в потолок. К тому времени, как домой вернулась Рут, Марли с суровым сосредоточенным видом и сжатыми кулаками помешивала в широкой кастрюле пасту лингвини.

– Ну, и что все это значит? ― поинтересовалась Рут, кивнув на целую россыпь грязного белья, что повсюду оставляла после себя Марли с той минуты, как проснулась.

– Это из-за Уэйлона. Он снова засадил Шэя в школу.

Кивнув, Рут взялась сама помешать пасту. На задней конфорке лежали просыпанные сухие макаронины.

– Разве это так уж плохо? ― спросила Рут. Говорила она тихо и ласково, словно с рязъяренной кошкой, которую надо было каким-то образом сманить с дерева.

– Он делает это мне назло.

Тут мать подняла на нее взгляд и отложила деревянную ложку. Они ступили на новую для себя территорию, разговаривая уже как две матери. Как два человека, постигающих, что огорчение и грусть не всегда бывают логичными.

– Возможно, он это делает потому, что считает, так лучше для Шэя? ― предположила Рут.

Марли фыркнула ― просто чтобы утаить то, как ей не хватает этого мальчишки, который ей не брат и не сын.

– Сильно в этом сомневаюсь.

Рут снова взялась мешать в кастрюле лингвини.

– Это нормально, что ты скучаешь по ним, даже когда злишься.

Марли взяла на руки Тео, словно для прикрытия.

– Это ты так пытаешься меня сбагрить?

Спросила она так потому, что ее порядком удручала эта тема. Марли не удалось обрести финансовую независимость, которая всегда была у матери, и это не давало ей покоя. С самого рождения сына она работала в семейном предприятии Джозефов, однако собственные деньги у нее так и не завелись. Она могла бы найти себе какую-нибудь минималку в Мэриленде, но этой зарплаты не хватило бы на уход за ребенком. Между тем в Меркьюри она успела сделать себе карьеру, причем с Тео на руках, ― но все это Марли бросила там.

Конечно, здесь она ощущала себя более свободной, нежели в огромном доме на Холлоу-стрит, ― но почему-то точно так же загнанной в угол.

– А ты когда-нибудь хотела выйти замуж? ― спросила она у матери, опуская на пол Тео, который тут же помчался в гостиную.

Рут откинула пасту над раковиной.

– Нет. Под венец я не желала. ― Она подняла взгляд на дочь: ― Но разве ты не хотела замуж?

Это чувство не успело исчезнуть. Она еще помнила, как страстно хотела стать женой Уэйлона, как считала себя призванной войти в его семью. Все это было теперь погребено в могиле под обидой и болью, и у Марли уже не было сил ее раскапывать.

– По-твоему, я сделала неверный выбор? ― Она хотела задать матери этот вопрос еще очень давно, но лишь сейчас набралась смелости.

– Ты сейчас про замужество или про ребенка?

– Про все сразу.

Она встретила пронзительный взгляд матери.

– На такой вопрос и не ответишь, ― сказала Рут. ― Я и за себя не смогла бы ответить однозначно. Ведь, даже будь у меня возможность изменить обстоятельства, я никогда не пожалела бы, что у меня появилась ты.

Тогда Марли решила задать другой, не менее пугавший ее вопрос.

– Ладно, оставим в стороне Тео. Скажи… я разрушила твои надежды на меня?

– Как ты не понимаешь… ― Рут наморщила лоб. ― Я лишь хотела, чтобы ты стремилась к своей мечте. И чтобы ты сама сделала для себя выбор. Но я по-прежнему не уверена, что ты знаешь, чего хочешь в жизни.

На это Марли не нашла, что ответить. Она знала, что вряд ли смогла бы сделать выбор между тем, что было у нее сейчас, и тем, что могло бы быть. А еще она знала, что у ее матери вообще не было никакого выбора.

– Как ты всегда так точно все определяешь? ― задумчиво проговорила Марли. ― Когда пора уехать, а когда надо остаться. И что мне сказать, когда я расстроена. Ты всегда знаешь, что тебе делать как матери, ― даже когда я налажала. Даже когда я тебя разочаровала. И притом что наверняка обманываю твои надежды до сих пор. ― Она опустила глаза. ― Мне кажется, я никогда не знала твердо, как поступить.

Впрочем, это было не совсем так. Один-то раз она точно совершенно четко знала, что делать: когда уезжала от Джозефов в ночи, забрав с собой Тео.

– Никогда я ничего точно не знала, ― тихо сказала Рут, ― да и сейчас не знаю. Самые ужасные мои ошибки в жизни ― это как раз-таки родительские.

– Ну, что ты, мам, это же совсем не так! ― возмутилась Марли. ― Ты посмотри, сколько ты всего сделала сама!

– Я всего лишь помогала там и сям, Марли. Не настолько, как хотелось бы, но помогала. ― Рут добавила в пасту немного соли. ― Но я никогда не делала все в одиночку, и тебе тоже не следует.

Марли взяла банку соуса к пасте, задумчиво провела ногтем по этикетке. Всего неделю назад она готовила те же лингвини для Джозефов, только в одиночестве.

– Я хочу дать Тео все то, что ты дала мне, ― тихо произнесла Марли. ― Но я пока не представляю, как это сделать. Особенно в окружении тех, кто в том доме живет.

– Знаешь, большей частью я просто пыталась выжить, ― ответила Рут. ― А еще ― внушить тебе незыблемую уверенность, что тебя любят.

Поставив соус, Марли протянула руку к матери.

– Я всегда это знала.

На мгновение они застыли рядом. Лишь паста исходила паром в дуршлаге да Тео катал по полу свои крошечные машинки. За окном сквозь кроны деревьев просачивались предвечерние солнечные лучи.

– Я хочу тебе кое в чем признаться, ― сказала Рут, и Марли пожала ее руку. ― Я всегда считала, что главная моя задача ― сделать твою жизнь легче и проще. ― Она сжала пальцы дочери в ответ. ― Но у меня ничего не вышло.

– Что ты, мам… ― попыталась возразить Марли, но Рут ее перебила:

– И лишь когда я потерпела неудачу, я поняла, чего ты заслуживаешь на самом деле и что мне следовало бы дать тебе, будь у меня такая возможность. Не упрощенную жизнь ― а полноценную. И теперь, мне кажется, ты должна себе это позволить.

С минуту Марли молчала, размышляя над ее словами.

– А у тебя самой разве она есть? ― спросила она мать. ― Полноценная жизнь?

– Ну, скажем так… ― Она отпустила пальцы Марли и перекинула пообсохшие лингвини обратно в кастрюлю. ― Я над этим работаю.

– Ох, мама… ― Марли снова прильнула к матери у плиты, уткнулась лбом ей в плечо. Наслаждаясь ее теплом, ею самой. ― Если бы я знала, что делать.

Рут обняла ее одной рукой, другой тем временем отправляя в пасту брусочек сливочного масла.

– По-моему, я как раз и пытаюсь тебе втолковать, что это вполне нормально и естественно ― не знать, что делать.

Пять недель спустя зеленые кроны магнолий стали все активней менять убор на золотой. Погода сделалась прохладнее, и Марли поймала себя на том, что грустит по осеннему Меркьюри. По отдаленному мерному стуку барабана марширующего по пятницам оркестра, по ароматному дыму от тлеющих листьев. Хотя больше всего тосковала Марли по Уэйлону. По тому, как внимательно он глядел на нее, когда она что-то говорила. По тому, как во сне держал ее в объятиях. По той глубинной связи, которой у нее не было ни с кем и нигде. И еще больнее было то, что он по-прежнему не приезжал. А потому, когда Марли из окна увидела, как на парковку перед домом въезжает белый фургончик с логотипом «Джозеф и сыновья» на боку, она выбежала навстречу босиком и с распущенными волосами.

Однако из кабины фургона выскочил вовсе не он. Не Уэйлон приехал повидаться с ней.

Это был Бэйлор.

Глава 22

Марли резко остановилась посреди лужайки, обхватив себя руками. Ее трясло. Последний раз она видела Бэйлора, когда Джейд тянула его из спальни за шиворот, а кулаки у него были в крови Уэйлона.

– Знаю, что я не тот, кого бы тебе хотелось сейчас видеть, ― сказал он, понуро разглядывая тротуар.

Волосы у него были очень коротко пострижены, и весь он казался каким-то беспокойным и неестественным, как будто до изнеможения заставлял себя репетировать то, что хотел сейчас сказать.

– Но я должен был приехать. Знаю, Марли, я чертовски сплоховал. И мне ужасно жаль, что так все получилось. Но все-таки прости меня, пожалуйста. Ты должна вернуться домой.

Она ни разу еще не слышала, чтобы Бэйлор произносил так много слов за раз.

– Что случилось? ― встревожилась она. ― Говори.

И он все ей по порядку рассказал.

Когда Марли пригласила Бэйлора в дом и налила ему чаю, он поведал, что в родительском доме все у всех не слава богу. Мик начал донимать всех вдовушек в округе, приглашая на свидания, и оскандалил уже половину телефонного справочника прихода. Шэй стал снова ходить в школу и чувствовал себя от этого несчастным. Также он пытался каждый вечер готовить ужин, и большая часть его стряпни отправлялась в помойку. Уэйлону же теперь было хуже всех. Он почти ничего не ел и курил как паровоз. Иной раз, не добравшись до кровати, засыпал где ни попадя. И с тех пор, как не стало Элизы, он не оформил ни одного заказа.

– Бизнес наш в полной заднице, Мар. У нас еще куча неоконченной работы. В бухгалтерии сплошной раздрай. Я вообще не имею понятия, сколько куда денег приходит и уходит. Послушай, ― горячо продолжал он, ходя туда-сюда по кухне, ― я умею стелить эти долбаные крыши, но торговец из меня никакой. ― Бэйлор остановился перед ней с дрожащими от волнения руками: ― Я знаю, это нечестно, Марли, но ты нам очень нужна. Всем нам. Ради чего мы столько пахали? Говорю тебе, мы вот-вот все потеряем.

Для Марли все это было вполне предсказуемо, и она не испытала никакого удовлетворения от услышанного.

Она никогда еще так не ощущала тяжесть фамилии Джозеф. Да, в ней присутствовала мощь, но в то же время действовала она удушающе. Бэйлор тоже прочувствовал это на своей шкуре ― свое первородное право. Бритву и бальзам одновременно. Марли уже не могла вернуться к себе прежней, которая уходила не оглядываясь. И в то же время не могла быть новой Марли ― той, которая пожелала остаться, чего бы это ей ни стоило. Теперь ей требовалось найти возможность быть ими обеими сразу.

– Меня интересуют два вопроса, ― сказала она, и Бэйлор с готовностью кивнул. ― Первое: ты хочешь, чтобы я вернулась ради работы, ради семьи или ради того и другого?

– И то и другое, ― не раздумывая ответил Бэйлор.

– Тогда второй вопрос. Я хочу отдельную зарплату. ― Марли поглядела ему в глаза.

Бэйлор слегка спал с лица.

– Но мы прямо сейчас не можем себе это позволить.

Марли отпила немного чая.

– Что-то мне подсказывает, ― рассудила она, ― что вы не можете себе позволить этого не делать.

Лицо у него скривилось в ухмылке.

– Блин… Что ж, леди достаточно убедительно изложила свою точку зрения.

Они рассмеялись, но тут же Бэйлор поглядел виновато:

– Я правда перед тобой дико извиняюсь за… ― Он запнулся, не в силах закончить мысль, и прихватил пятерней кожу на шее. ― Я нажрался тогда вечером, после похорон. Это, конечно, не оправдание, просто… В общем, я недотягиваю до того человека, которого видела во мне мать.

– Но вполне мог бы.

Бэй помотал головой.

– Да уж скорее рак на горе свистнет.

Даже в его возражении Марли уловила проблеск того, что видела Элиза в своем старшем сыне. Не ему была так нужна сейчас Марли. Бэйлор вполне мог перебиться и сам. Если бы он пекся только о себе, то спокойно перекрывал бы крыши в ближайших окрестностях, восстанавливал старые машины и питался бы готовым консервированым супом. Так что Бэйлор явился сюда вовсе не из-за семейного бизнеса. Он приехал ради брата.

Бэй прикусил губу.

– Так ты вернешься?

Да, не такие уговоры вернуться она ожидала услышать, да и не от того. И все же ей самой уже хотелось в Меркьюри.

Марли с Тео вернулись в дом на Холлоу-стрит на следующий день в районе полудня. Она встала ни свет ни заря, чтобы сложить вещи в машину, пока не потеряла присутствие духа и не передумала. Так что уже темным пасмурным утром она обняла на прощание Рут.

– Как я всегда говорю? ― спросила Рут, крепче прижимая к себе Марли.

– Трезвый разум, крепкий дух!

Медленно отъезжая от Рут, которую еще долго было видно в дрожащем зеркале заднего вида, Марли намного лучше поняла, что означает материнство: это постоянное открывание двери дома для своих детей, которые могут в любой момент войти, побыть немного, уехать и вернуться.

Еще с поворота к дому Джозефов Марли поняла, что мужчины по-прежнему пребывают в беспомощной растерянности от горя. Свисавший вдоль края крыши водосточный желоб перекосило, чего до ухода Элизы не потерпел бы ни один из Джозефов. Любимые пеларгонии Элизы в горшках на террасе сделались серыми. И еще с тротуара несло подгоревшей едой.

Все это было вполне ожидаемым. Но Марли оказалась не готова к тому, что увидела дальше.

На террасе, опираясь на перила, понуро курил сигарету Уэйлон. Рубашка на его худощавой фигуре висела, как на вешалке, глаза запали и потускнели. Когда Марли заглушила двигатель, он поднял голову и встретился с ней взглядом. На его лице она увидела незнакомое ей прежде выражение: отчаяние, смешанное с гневом. Да, они были женаты уже больше четырех лет ― но теперь Марли поняла, что браки не измеряются временем, прожитым вместе. Их отсчитывают разочарования. Предательства и оправдания. Обиды и прощения.

У нее задрожали руки.

– Мама, ― сказал вдруг Тео. ― Можешь уже меня выпустить?

Когда Марли отстегнула сына от автокресла, он мгновенно выскочил из машины и помчался в раскинутые отцовские руки. Подхватив его, Уэйлон счастливо рассмеялся и скрылся с мальчиком в доме. Марли поняла, что не увидит обоих до ужина.

На Холлоу-стрит было безлюдно. Где-то залаяла собака. Но никто из соседей не вышел с ней поздороваться. Марли почувствовала себя чуть ли не бродяжкой ― как в тот вечер, когда впервые залезла к окну Уэйлона, дожидаясь, что он ее впустит.

На сей раз, впрочем, она воспользовалась парадной дверью.

В прихожей Марли вздохнула, собираясь с духом, и пошла с дорожной сумкой по лестнице к заваленному бумагами кабинету Мика, где ее ждала нешуточная работа.

Приступив к наведению порядка в захламленном кабинете, Марли неожиданно обрела спокойствие. С самых похорон Элизы здесь никто ни разу не прибирался. На полу, рядом с засохшим сэндвичем с желе и арахисовым маслом валялась на боку сплющенная бутылка из-под Crystal Pepsi. Пачка любимой ярко-зеленой жвачки Марли все так же лежала рядом с ролодексом[39] Мика. Хотя было уже холодно, Марли распахнула окно, нашла свою приходно-расходную книгу и начала генеральную чистку. До своего отъезда к матери Марли оставляла в силе заведенный Миком способ хранения документов. Прежде она вынуждала себя придерживаться в работе его нелогичной и самодурной системы ― но теперь все изменилось. Отныне она решила все систематизировать по-своему.

К тому времени, как из школы вернулся Шэй, она выловила с записей автоответчика все несостоявшиеся заказы и определила потенциальные площадки работ. Зайдя на кухню, Шэй увидел Марли у плиты, мгновенно скинул рюкзак и ринулся к ней. Марли отсутствовала всего два месяца ― а он выглядел заметно старше и сильней. И бесприютней.

Парнишка радостно подхватил ее и закружил по комнате.

– Бог ты мой, ― с волнением воскликнул Шэй, ― я думал, ты уже не вернешься!

Марли коснулась его кудрей. Как же она скучала по этому юному Джозефу и его нежному трепетному сердцу!

– Ну, как дела в школе? ― спросила она.

Он пожал одним плечом.

– Да нормально, Мар. Чесслово.

Она внимательно поглядела ему в глаза, и Шэй отвел взгляд, уставясь в стол. Он сильно повзрослел за лето. Марли чувствовала исходящий от его тела жар, видела, как в его походке появилась мужская тяжесть. Она так истосковалась по этому парнишке, что казалось невыносимым пробыть без него еще хотя бы секунду.

– Я… ― начала она, собираясь сказать: «Я очень сожалею, что не взяла тебя с собой».

– Давай я помогу тебе с готовкой, ― одновременно предложил Шэй.

Затем он полез в холодильник и вручил ей банку диетической колы. Кроме Марли, в доме никто ее не пил. Шэй хранил колу специально для нее, пусть даже и думал, что она уже сюда не вернется.

Марли приняла у него банку.

– Я слышала, ты тут весь дом кормишь.

Шэй простонал.

– Дрянной из меня повар, Марли. Вот почему Уэйлон такой тощий.

– Ну, насчет этого не беспокойся. Уэйлона можешь оставить мне. ― Сказала она это с куда большей уверенностью, нежели испытывала в отношении мужчины, который не так давно ее вроде бы любил, но нисколько за нее не боролся.

Когда большие напольные часы пробили шесть, мужчины семейства Джозеф собрались за столом. Они сидели тихо, сложа руки – точно те вороны на телефонных проводах, – не зная даже, стоит ли им ждать, что их обслужат. На столе не было ни скатерти, ни серебра, ни изысканных бокалов. Застелен он был газетами, на которых беспорядочно валялись малярные кисти. Мик глядел с хитрецой, Бэйлор казался встревоженным, Уэйлон ― усталым и поникшим.

Марли с достоинством вошла в столовую, уперла руки в бока. Обвела взглядом сидящих мужчин.

– Ну что, ― сказала она, ― если хотите, можете поухаживать за собой сами.

Мик сразу поднялся. Марли заметила, что свекр проделал новую дырочку в ремне, чтобы не падали штаны. Похоже, без нее в этом доме вообще никто толком не питался.

Но она тут же резко вскинула в его сторону ладонь:

– Только одну минуточку.

Бэйлор встретился с ней взглядом. В его глазах как будто читалось: «Самое время».

– Сядьте, пожалуйста, ― добавила Марли.

Мик сел обратно.

– Завтра Мик с Бэйлором отправятся закончить работу на кассетной фабрике. Материалы, которых не хватает, будут доставлены в течение утра. Я уже позвонила заказчикам и извинилась за приостановку работ. Уэйлон… ― Произнося его имя, Марли занервничала. ― На автоответчике оказалась масса потенциальных заявок. Я отобрала три ― все объекты по трассе 80, в районе Клирфилда. Достаточно простое задание на завтрашний день. Справишься?

Уэйлон переглянулся с братом и отцом, потом вновь посмотрел на Марли. Так она еще ни разу ни с кем из них не разговаривала.

– Справлюсь, ― ответил он.

– И Марли будет получать зарплату, ― вставил Бэйлор. ― Начиная с сегодняшнего дня.

Услышав это, Мик снова вскочил на ноги. Вздернутые было на макушку очки свалились на пол.

– Зарплату?! За что это?

– За все то дерьмо, с которым ни ты, ни я не можем разобраться, ― огрызнулся Бэйлор.

Оба поглядели на Уэйлона, ожидая, что скажет тот.

Уэй взад-вперед подвигал нижней челюстью. На подбородке у него темнела короткая щетина ― Марли когда-то так нравилось ощущать ее шершавость на своем плече!

– Вообще, это по-честному, ― кивнул он наконец.

Марли не нашла нужным их благодарить и не стала требовать заплатить то, что ей уже были должны. Потом они угрюмо и разобщенно поужинали под щебетанье Тео о том, как он лазал по деревьям в Мэриленде.

– А мама все время ходила в твоей футболке, ― сообщил Тео Уэйлону, и Марли, засмущавшись, пошла пятнами.

Уэй ничего есть не стал. Едва Тео умял все то, что было на тарелке, Уэйлон снова подхватил его на руки и унес из столовой, оставив прочих домашних уныло сидеть за столом. Уэй в этой семье всегда играл роль термостабилизатора. Когда же сам он перегревался, никто не знал, как быть.

Наконец Мик ― уже в третий раз ― встал из-за стола.

– Сегодня, старина, твой черед мыть посуду, ― сказал ему Бэйлор. ― Моя очередь завтра.

Мик спорить не стал. Молча собрав тарелки, он принялся их мыть в раковине. Раньше он в это время шел играть на пианино «Лунную серенаду». Раньше Элиза мыла за всеми посуду. Теперь все они поняли, что должны казаться лучше, чем были в действительности.

Солнце уже обретало пурпурно-розовый оттенок, склоняясь к дальним верхушкам серебристых кленов, а Марли все сидела за столом. То ощущение опустошенности, что она прочувствовала, когда последний раз была в этом доме, снова преследовало ее. Дом дожидался ее возвращения. Элиза по-прежнему здесь оставалась, хотя физически ее и не было.

Подсев к Марли, Шэй доделал домашнее задание по геометрии, после чего отправился в гараж играть на барабанах. Марли казалось, будто в этом доме ее крепко-накрепко обхватывают сами балки с перекладинами. Царящая здесь тяжелая, неподвижная скорбь завладела и ею. Скорбь по Элизе, по утраченной беременности, по прежнему светлому простодушию их отношений с Уэйлоном. Марли попыталась убежать от этих потерь, но безуспешно.

В восемь вечера она все же встала из-за стола, чтобы пойти уложить спать Тео. Поднялась по темной лестнице к спальням. Когда Марли дошла до комнаты Тео, дверь к нему была уже закрыта. Изнутри слышалось, как Уэйлон читает сыну книжку. Марли прислонилась к стене.

– Я очень скучал по тебе, сынок, ― с нежностью в голосе сказал Уэй.

Ей не хотелось, когда выйдет Уэйлон, стоять за дверью. А куда ей было еще пойти, кроме как по коридору к их общей комнате! Стояла поздняя осень, и солнце село уже давно. Из открытого окна веяло бодрящим холодом, и Марли в очередной раз прочувствовала мужской дух, живущий в этой спальне. С грязной одеждой на полу и незастеленной постелью. То, что произошло в ее последнее здесь пребывание ― драка братьев и ее неудачное падение, ― грозило преследовать Марли всю оставшуюся жизнь.

Но также ей не давала покоя и другая тоска. Марли не ощущала своего отсутствия в этих стенах, потому что никогда не чувствовала себя здесь как дома. Это была всецело территория Уэйлона, его кров и пристанище. То ли Бэйлор не предупредил его, что Марли вернется, то ли ему было все равно. Ей было до глубины души больно и обидно ― казалось, не осталось ни частицы, что Уэйлон так или иначе не изранил. Что же она такое сделала, что увело их брак от любви к страданиям? С точки зрения Марли, она не сделала ничего, кроме как попыталась защитить Элизу.

Внезапно у нее возникла потребность выбраться наружу, на крышу, как это делала свекровь. Там она смогла бы все обдумать и напомнить самой себе о том, зачем, собственно, сюда вернулась. О той семье, которая достойна была того, чтобы за нее боролись. Той, что теперь была и ее семьей. Марли поставила ногу на дальний край подоконника, высунула руки, чтобы ухватиться за что-нибудь снаружи. Ветер тут же куснул ее холодом, заставив почувствовать себя живой. Но не успела Марли выбраться из окна, кто-то крепко ухватил ее за руку и втянул обратно в комнату.

Уэйлон!

Она не глядя поняла, что это он, ― по тому, как прижалась его грудь к ее спине, по жару его ладоней. По запаху его рубашки, которого ей так не хватало. Уэй медленно развернул ее к себе, и Марли на миг подумала, что он собирается ее поцеловать. Покончить наконец с их ссорой.

Но Уэйлон, подняв ее левую кисть, спросил:

– Где твое обручальное кольцо?

Ей даже не знаком был голос этого человека, этого мужчины. Ее так и тянуло крикнуть: «Где же ты сам, Уэйлон?!»

– Я его потеряла, Уэй. Еще до смерти твоей матери. ― Эту правду она могла ему сказать. ― Видимо, соскользнуло где-то с пальца.

Черты его лица в полумраке заострились, сделались жестче.

– Тебе следовало мне об этом сказать.

Как будто то, что она утаила, явилось спичкой, которая разожгла весь этот пожар. Как будто ее признание могло как-то избавить их от скрытой под этим боли.

– Когда? Когда я устраивала поминки? Или организовывала погребение? Или, может, когда выбирала платье, в котором ее будут хоронить?

Отпустив ее руку, Уэй отступил на шаг.

– Вот только не надо, ― произнес он. ― Не изображай из себя мученицу.

– Я лишь старалась тебе помочь. Что я такого сделала, что ты вдруг стал меня ненавидеть? ― Ее возмущенный голос поднялся вокруг них, точно стена водопада. ― Или это просто потому, что я не поверила в байку твоего отца, что он якобы так сильно любил жену, что ее убил?

– Тебе сказать, что ты сделала, Марли? ― Он снова шагнул к ней, и Марли отшатнулась назад, к стене. От Уэйлона волнами исходили обжигающие эмоции: гнев, вожделение, голод, неутоленность. ― Что ты сделала? Ты отняла у меня сына ― вот что ты сделала. Даже представить невозможно чего-то более бессердечного, чем то, что устроила мне ты: когда я проснулся наутро после похорон матери и обнаружил, что ты исчезла вместе с Тео, не оставив мне даже записки. Я потерял всех вас троих за раз: мать, тебя и сына. Вот что ты сделала.

На это Марли не нашла, что ответить. Как она забыла о собственной способности причинять боль? Слез Уэйлона она не видела с тех пор, как обнаружила, что забеременела.

– Что я сделал, Марли, чтобы такое заслужить? ― Он высунул голову из окна. ― Скажи, почему ты вернулась? Ради меня или ради бизнеса?

– Какое это имеет значение? ― Марли стиснула кулаки, вонзаясь ногтями в ладони. ― Ты по-любому за мной не поехал.

Но он как будто и не слышал ее слов.

– Теперь, когда тебе будут платить зарплату, у тебя нет необходимости здесь жить.

– Не говори так… ― Голос ее внезапно утратил всякую силу. Она видела страдания мужа, видела, как его это подкосило. Марли понадобилось призвать всю свою храбрость, чтобы вернуться в этот дом. Чтобы сделать этот выбор.

– Я понимаю, почему ты хочешь зарплату. Правда, понимаю. ― При этих словах Уэйлон весь точно сплющился, как старая дырявая шина. Он повернулся к Марли ― беспомощный перед лицом жены ― и прислонился лбом к ее лбу. ― Все, что у меня есть, Марли, ― твое. Все это я сделал только для тебя.

– И кто из нас теперь мученик? ― с грустью сказала Марли. Вся злость и склонность поехидничать разом ее покинули.

Уэй утер глаза, тихо ругнулся, после чего вышел, оставив Марли одну в этой комнате, которая никогда так и не стала для них общей.

Итак, Марли осталась. Слова Бэйлора, брошенные ей несколько лет назад, кружили в ее сознании, точно плавниковый лес. Она была бесприютной побирушкой. Бродяжкой, ожидающей, что ее примут. А еще она была женой, которая ушла от мужа. И обе эти испостаси казались ей истинными: ей требовалось уйти и в то же время необходимо было вернуться, чтобы спасти часть себя самой.

Возможно, Марли не вернулась бы в жизнь этого дома так охотно, если бы не сбежала от них однажды посреди ночи. Ей было стыдно и совестно, что тогда она даже не подумала, как будет больно Уэйлону, когда он проснется утром и обнаружит, что ее нет. Или если он поймет, что таков и был ее план с самого начала. Действительно ли она желала, чтобы он прочувствовал ту боль, которую испытала она, когда он сделал выбор не в ее пользу? Когда он предпочел ей отца.

И все же… Марли хотела исправить то, что совершила.

Уэйлон настолько поднаторел в искусстве извинений, что Марли затруднялась даже припомнить, когда первая шла мириться. Он всегда впереди всех выскакивал из конфликта ― точно олень, пытающийся обогнать машину. Марли и так уже пугало то, что она становится копией Элизы. И мученицей, и стряпухой. Хозяйкой дома, которая в вечной обиде на мужа. Марли не хотела становиться тем, кто неспособен признать свою неправоту.

Уэйлон, похоже, был к этому не готов. Он слонялся по первому этажу, точно бесплотный дух, превращаясь в человека лишь тогда, когда видел сына. Когда Уэй заходил в кабинет на втором этаже, чтобы взять у Марли заказ-наряд, и их пальцы случайно соприкасались, он отдергивал руку, точно от огня. Спала Марли на полу в комнате Тео. Пребывая в затяжной прострации, Уэйлон потерял всяческую учтивость и даже не подумал предложить Марли свою кровать. Бэйлор предложил бы, Марли в этом ничуть не сомневалась. Тот вообще часто отсутствовал всю ночь.

Марли не нравилось, что такой напряженный момент их брака для остальных Джозефов разыгрывается, точно представление на потеху. Это вызывало у нее нечто вроде клаустрофобии. Возможно, такой же, какую чувствовала Элиза, когда все в доме знали, что у нее с Миком раздельные постели. Это влекло ее на крышу, кидало в объятия другого мужчины.

Не зная, что ей теперь делать, Марли отправилась за советом к Джейд, у которой всегда имелся ответ на любой вопрос.

Но на этот раз Джейд самой как никогда требовалась помощь.

Глава 23

Марли уже неделя как возвратилась в Меркьюри, но так еще и не повидалась с близкой подругой. Она настолько боялась, что упадет в глазах Джейд, вернувшись в дом на Холлоу-стрит, что даже не упоминала об этом в их телефонных разговорах, случавшихся как минимум еженедельно.

Зайдя в салон, Марли обнаружила, что Джейд стоит на стойке ресепшна, а из подсобки вовсю хлещет вода, которая поднялась уже по меньшей мере сантиметров на пятнадцать.

– Марли! ― крикнула ей Джейд. Вся мокрая, с покрасневшими глазами. ― Не вздумай заходить!

– Что у тебя тут стряслось?!

– Взорвался бойлер, и электричество еще не отключено. Боюсь, ток по воде идет.

Высунувшись наружу, Марли крикнула на всю улицу, чтобы кто-нибудь вызвал пожарных. В Меркьюри своей службы пожаротушения не было, так что огнеборцы могли прибыть не раньше чем через полчаса. Тогда она прошла к машине, достала из багажника болотные резиновые сапоги, которые всегда держала там на случай водных приключений Тео, и вернулась спасать подругу.

– Полезай мне на спину, ― велела она Джейд, прошагав к ней по воде в другой конец салона.

– Марли, ты что! Я ж почти на голову выше тебя.

– Делай, что говорят.

Джейд забралась ей на закорки, и вместе они выбрались за дверь, на бетонное крыльцо, где стали ждать прибытия пожарных, наблюдая, как салон все больше заливается водой.

– А ты вообще что тут делаешь? ― спросила подруга. Волосы у нее были собраны в два небрежных пучка, маникюр начал облезать.

Марли сняла сапоги.

– То есть ты и правда меня осуждаешь, что я вернулась.

Джейд обхватила голову руками.

– Ох, я совсем не хотела, чтобы ты возвращалась, и притом никому еще в жизни я так не радовалась.

Вода между тем просочилась под дверью и, сбегая с крыльца, заструилась к водостоку.

– Господи, Марли, что мне теперь делать! У меня и денег-то таких на счете нет, чтобы покрыть свою долю ущерба.

Марли взяла ее за руку.

– Давай сейчас просто дождемся, пока пожарные перекроют воду, а завтра начнем прибираться и устранять повреждения. Договорились?

Но Джейд как будто и не слышала ее.

– Этот салон для меня все. У меня вся жизнь на нем построена, Мар. Кроме него, у меня вообще ничего нет.

Можно было бы возразить, что у Джейд есть она, но Марли понимала, что ее подруга не это имеет в виду. Для Марли возможность все бросить и уехать была своего рода привилегией. Джейд не могла просто собрать вещи и отправиться куда-то в Мэриленд, не рискуя потерять все, что она здесь построила.

Приехали пожарные, перекрыли воду, отключили электричество и, убедившись, что больше ничто не угрожает, уехали. А Марли и Джейд остались стоять посреди потопа, глядя, как влага расползается по стенам. На черных стволах нарисованных пальм начала размываться краска. Кругом плавали любимые Джейд расчески с «крысиным хвостиком», и запах стоял, как от канализации.

Взяв по швабре, подруги принялись сгонять остатки воды через дверь на крыльцо. Когда в этом потоке на тротуар выплыл заключенный в рамочку рисунок Марли с ножницами в виде пальм, который она сделала на их первом «заседании» в школьной кладовой, Джейд остановилась и устало оперлась на стойку.

– Марли, я не хочу больше быть одна.

– Правильно. ― Марли тоже прервала работу, уткнув в пол швабру перед витринным окном. ― Думаешь нанять сотрудницу или ты не прочь с кем-то встречаться?

Джейд потерла ладонью лоб.

– Даже не знаю. Не то и не другое. Или то и другое сразу. Но для начала надо привести в порядок салон.

– Ну, с еще одним человеком в штате я могу сама тебе помочь. Разбираться с платежками и прочей бухгалтерией. ― Марли помолчала, раздумывая. ― А насчет уборки ― попрошу завтра Бэйлора прийти с моющим пылесосом. Потом, когда все высохнет, он сможет залатать, где надо, стены.

– Шутишь?! ― Джейд вскинулась так, будто получила пощечину. ― Ты что, забыла, что он тебе сделал?!

Марли успела рассказать подруге и про поцелуй, и про беременность, и про все прочее.

– Я его простила.

– А я нет, ― нервно хохотнула Джейд.

Между подругами повисло молчание. Слышно было, как где-то капает вода.

– Быть может, он заслуживает второй шанс. ― Марли показалось, что прозвучало это глупо, хотя она ничуть не сомневалась в справедливости этих слов.

– Ты сама-то слышишь, что говоришь? ― не могла уняться Джейд. ― Ты этим мужикам дала уже массу шансов! Конечно, они могут ради тебя продать тачку или, поддавшись порыву, предложить руку и сердце. Но когда действительно прижмет ― будет у них для тебя хоть какая-то опора?

По стене продолжали сбегать остаточные струйки. Вид у Джейд был разбитый и измученный.

– Ты всегда говоришь «да», Марли, и мне это в тебе очень нравится. Но я сейчас говорю «нет». Не надо мне их помощи.

Марли понимала: Джейд говорит ей то, что ни за что бы не высказала, не случись сейчас в ее салоне потопа. Вместе с тем было ясно, что Джейд, достаточно хорошо изучив жизнь подруги, себе не желает той же участи.

– По-твоему, прощение делает нас слабыми? ― спросила Марли.

– Нет. ― Подняв рисунок Марли, Джейд поставила его на полку. ― Но тебя это подвергает риску.

Марли согласилась про себя, что подруга права. Они помолчали, глядя, как кружит маленький водоворотик на полу.

– Послушай, ― снова заговорила Джейд, ― я знаю, что Уэйлон тебя любит и даже готов умереть ради всего, что у вас есть. Но ради этого он тем не менее должен жить. ― Она взяла подмокшую коробку с бумажными полотенцами и швырнула на пол. ― Необходимо рассказать ему про неудавшуюся беременность. У тебя и так хватает тайн, которые ты от него прячешь.

Подруги почти ни разу не упоминали в разговорах того, что видели и что скрыли той ночью в церкви полгода назад. Прошло целое лето, а труп по-прежнему оставался там, на чердаке. Никто не стал ничего расследовать, никто даже не хватился Холлиса. И эта трагедия всеми забытого человека казалась слишком бесчеловечной, чтобы с ней просто смириться. Марли с Джейд вовсе не считали, что если они не будут упоминать об этом, то правда о мертвеце на чердаке как бы перестанет существовать. Молчали они потому, что тело по-любому должно было разлагаться, и подруги постоянно пребывали в ожидании, что труп Холлиса найдут.

Впрочем, Марли про себя удивлялась, почему он до сих пор не дал о себе знать. И кто мог заделать дверцу на чердак, даже не глянув, что там внутри. Рано или поздно кто-то должен был туда забраться. Они с Джейд сделали то, что сделали, и Элиза не проявила ни малейшего раскаяния, что сгрузила такое на их плечи.

– Вот скажи мне, ― заговорила Марли, ― по-твоему, я не права насчет Мика и… снотворного, что он подсунул?

Джейд вздохнула, снова берясь за швабру.

– Думаю, этого ты никогда уже не узнаешь.

Она принялась подметать, и Марли тоже продолжила уборку. Внезапно Джейд остановилась и развернулась к ней.

– А я тебе не говорила, что Мик оставил мне на автоответчике даже не одно, а целых два приглашения с ним позавтракать?

Марли опешила.

– Да ну, не может быть.

– Как видишь, может.

– Но это же отвратительно!

– Согласна.

Марли испустила нервный смешок, потом другой, и наконец расхохоталась, не в силах остановиться. Когда же рассмеялась и Джейд, Марли еще пуще покатилась.

– Слушай, Джейд, а вдруг он к тебе нагрянет лично?

– Ничего. У меня на этот случай есть большая металлическая бита.

Марли снова расхохоталась, и все же новость ее огорошила.

– Ох, Джейд, мне ужасно неудобно. Хочешь, я с ним поговорю, чтоб он тебя не донимал?

– Да не парься. ― Джейд поглядела на себя, красуясь, в зеркало. ― Но, надеюсь, мне недолго придется ждать, пока меня пригласит на свидание кто-нибудь другой.

Марли прихватила подругу за запястье:

– Клянусь найти для тебя самого лучшего мужчину.

Джейд наклонилась поднять за один край мокрый и грязный коврик, Марли взялась за другой. Вместе они вынесли коврик на улицу, на солнце.

– Вот устаканишь все с Уэйлоном, тогда и примешься за поиски. ― Джейд посмотрела ей в глаза.

Марли кивнула, вытерла ладони о джинсы.

– Считай, уже устаканила.

В завершение, чтобы как следует проветрить салон, они приволокли громоздкий вентилятор и подключили к соседской розетке.

Их дружба была священной. Ради одного этого Марли стоило вернуться в Меркьюри!

В ту ночь Марли дождалась на кухне, пока все в доме уснут. В октябрьском небе висела полная луна. Каждое крыльцо на Холлоу-стрит украшали початки кукурузы и вырезанные из тыкв «светильники Джека». В этом огромном доме мужчины вставали спозаранку и так же рано отправлялись спать. Марли доставляло удовольствие держаться на ногах дольше, чем они, ― как будто она стояла на страже дома еще долго после того, как мужчин сражал сон.

Устроившись под свисавшим с потолка светильником, Марли полистала свой потрепанный бухгалтерский учебник, с особым вниманием проштудировав главу о расчете заработной платы.

Когда часы пробили одиннадцать, Марли закрыла книгу, погасила все оставшиеся в доме огни и поднялась по лестнице на спальный этаж. Остановилась возле комнаты Уэйлона. Представила, как он спит сейчас по ту сторону двери тяжелым сном без сновидений. У Марли даже зудели руки ― так хотелось погладить его крепкие плечи. Ощутить ладонями жар его тела. Не стучась, она вошла в спальню и опустилась перед кроватью на колени.

– Уэйлон, ― шепотом позвала его Марли, не отдавая себе отчета, почему ей настолько легче просить прощения в ночи. Впрочем, дело было не только в этом. Ей страстно хотелось, чтобы он увидел ее по-новому, чтобы он принял ее после разрыва. Чтобы познал ее на этом новом этапе жизненного пути.

Лунный свет из окна озарил профиль мужа, обрамив его лицо сияющим венцом, и Уэйлон открыл глаза. Он резко очнулся от сна, вскинув голову со встрепанными волосами.

– А? Что такое?! ― Взгляд его заметался по комнате. ― С Тео все хорошо?

Лишь теперь Марли вспомнила, как будила мужа в прошлый раз ― когда умирала его мать. Это было почти два месяца назад. Уэйлон сел на кровати, его грудь тяжело поднималась от учащенного дыхания, от голой кожи исходил аромат шампуня. Марли по-прежнему приятно было спать в его футболках. Ей нравилось, как перед сном он смывал в душе дневную усталость и от него пахло медом и мятой.

– Все хорошо, ― успокоила она Уэйлона. ― Я хочу попросить прощения.

– Господи, Мар… ― Он провел ладонью по глазам. ― Сейчас?

Все уже пошло не так, как предполагала Марли, и она чувствовала, как зажженный ею внутри себя огонек грозит вот-вот погаснуть.

– Я… ― начала она и запнулась. Марли попыталась встать, но потеряла равновесие и уткнулась сжатой кистью в его постель.

– Детка, ты чего? ― коснулся он ее руки, и Марли почувствовала, что Уэй смягчился. Это был ее Уэйлон ― светящееся от луны воплощение нежности и надежды.

Она накрыла его ладонь своей.

– Мне не следовало уезжать, не предупредив тебя. И я не должна была без твоего ведома увозить Тео. Я поступила неправильно, и я прошу меня простить.

Уэйлон медленно убрал из-под ее ладони руку.

– Ты предполагала вернуться?

– Да, ― ответила Марли, зная, что это истинная правда. ― Всегда.

Уэйлон кивнул, однако не потянулся ее обнять. Чувствуя, как от него волнами исходит печаль, Марли пожалела, что сейчас добавит ему переживаний.

– Мне необходимо еще кое-что тебе сказать. Когда я уезжала, то была беременна. ― Она нервно сглотнула. ― И я потеряла ребенка.

– Бог ты мой, Марли… ― слегка возвысил голос Уэйлон, и она даже не разобрала, то ли в нем упрек, то ли утешение. ― Надо было позвонить мне.

Марли терпеть не могла это «надо было» в сочетании с подобными вестями. Примерно то же она услышала и от Рут ― как будто имелся некий более правильный способ перенести выкидыш. Как будто ей не пришлось просто бороться, чтобы выжить.

– Я не хотела, чтобы ты приехал ко мне лишь по этой причине.

Он застыл с раскрытым ртом.

– А это… ― Уэй замялся, словно подыскивая верное определение. ― Было больно?

– Ужасно, ― кивнула Марли.

– И болит до сих пор?

Марли и хотела ответить, но не нашла нужных слов. Может такое быть, что тело исцелилось, но все равно болит? Она знала точно, что может ― потому что ее плоть еще страдала.

– Я не знаю, как нам все это исправить, Уэйлон, ― тихо сказала она.

Он откинулся макушкой к изголовью кровати.

– И я не знаю. Но очень бы хотел. ― Уэй потеребил пальцами золотую цепочку на шее. ― Вот только уход однозначно не поможет.

Марли хотела ему ответить, что у нее не было другого выбора, что он первый отказался от нее, приняв сторону отца, и что она не могла тогда оставаться в этом доме ни минуты. К тому же, как бы он это ни отрицал, Уэйлон не готов был взять на себя одного заботу о Тео.

Однако вместо этого Марли сказала:

– Я не хочу больше спать в комнате Тео.

Он развернулся к ней:

– Я тоже больше не хочу, чтобы ты ночевала у Тео. ― И он распахнул одеяло.

Марли быстро стянула одежду и скользнула к Уэйлону. Она ждала, что он потянется к ней, обхватит руками, прижмет к себе. Но Уэй откинулся на спину, уставясь в потолок и подсунув руки под голову. Марли припомнила те обещания, что они давали друг другу на крыше в первую годовщину их свадьбы. Как поклялись тогда доверить друг другу всю свою жизнь.

Но одно дело – спасать чью-то жизнь и совсем другое ― с кем-то делить существование. Марли опасалась, что, любя ее по-прежнему, Уэйлон уже не желает ее так, как желал когда-то. Что он рассматривает теперь ее тело как место, где произошел несчастный случай, как место потери. Не связывает ли их теперь скорее общее горе, нежели счастье? Скорбь ― серьезная сила, способная как сплавить людей воедино, так и развести. Марли невольно задумалась: а сколько раз доводилось Мику с Элизой пережить такую трагедию? И как долго способны продержаться при этом двое любящих друг друга людей?

Глава 24

Но, как бы то ни было, они держались, пережив тяжелый конец года, когда из-за бесконечных простоев в самый разгар рабочего сезона у компании «Джозеф и сыновья» затраты оказались куда больше, чем доходы. Смерть Элизы вызвала резкий спад и в психологическом, и в материальном плане. В завершение всего от них уплыл к конкуренту «жирный» заказ, о котором Уэйлон договаривался с больницей в Гринвилле.

Снова облачившись в костюм и галстук, Уэйлон, пусть и подрастерявший былой блеск, двинул в поисках любой возможной работы на запад по трассе I-80. Марли научилась составлять платежные ведомости, не пользуясь услугами банковских специалистов, а заодно распространила свои новые умения на салон Джейд. Она просиживала до глубокой ночи, штудируя нормативы по технике безопасности и охране труда, нюансы страховой политики, а также всевозможные строительные термины и характеристики, которые ― как ни втемяшивал ей все это Бэйлор ― для Марли оставались пустым звуком.

И во всем, где только было возможно, она занимала четкую позицию.

Однажды холодным январским днем ― спустя пять месяцев после кончины Элизы ― Марли собрала всех мужчин дома за столом, заявив, что им необходимо кое-что обсудить.

– Речь пойдет об унитазе, ― начала она.

– Он что, сломался? ― спросил Уэй.

– Сиденье вечно шатается, ― вставил Бэйлор.

– Давай принесу вантуз, ― поднялся со стула Мик.

– С унитазом все в порядке, ― сказала Марли. ― Проблема в вас. Вам надо научиться справлять нужду в него. Не вокруг, не на него. А только внутрь.

Мужчины покраснели, как школьники. Они и понятия не имели, что после себя оставляют, поскольку Элиза всегда за ними все убирала.

После этого они изо всех сил старались исправиться. Марли могла бы сказать, что Уэйлон просто пытается ей угодить ― как когда-то своей матери. Она уже начала понимать, что Элиза была тем человеком, кого Уэйлон безмерно любил, но кому не мог доверять. И все чаще Марли задавалась вопросом: а доверял ли он кому-либо из них вообще ― даже ей?

Мало-помалу Тео подрастал, бизнес развивался. В 1996 году, когда мальчик пошел в детский сад, Уэйлон получил самый крупный на тот момент коммерческий заказ от производителя холодильников в Питтсбурге. Больше он не оценивал перспективность зданий вообще, а сосредотачивался лишь на конкретных проблемах. Ставил диагноз по тому, что видел, и объявлял, когда повреждения становились критичными. Освоил искусство впаривать максимум услуг тем, кто готов был платить лишние деньги.

В 1999 году, когда Тео одолел второй класс, Шэй окончил старшую школу и теперь смог работать на семейную фирму полный рабочий день. Дело это было ему не по душе, однако парень не жаловался. По-прежнему по пятницам он проводил вечера с Патриком под ужастики и мороженое. Марли гордилась тем, что ее часто принимают за мать Шэя, хотя она и была всего на семь лет его старше.

Мик, как и всегда, делал то, что заблагорассудится. Марли всякий раз изумлялась его способности затевать три разных дела одновременно, жонглируя ими, точно тарелками, и никогда не заморачиваясь, если вдруг что-то из этого пролетит мимо рук и разобьется: устанавливал священнику в дом входную дверь, косил школьное футбольное поле, укладывал вокруг мэрии новенький тротуар. Его совершенно не волновало, откуда берутся в доме деньги и не прекратится ли их поступление.

Марли же с Уэйлоном как раз тревожились за всех остальных. Чем больше она внедрялась в тонкости их бизнеса, тем менее надежным он казался. Уэйлон нес это бремя ради своих братьев и отца. Его постоянно выматывал страх, что от полного банкротства их отделяет всего один несчастный случай или одна обвалившаяся крыша. Марли с Уэйлоном сделались блестящими партнерами по бизнесу, и большей частью потому, что они забыли, каково это ― быть просто мужем и женой.

Уэй и Марли частенько грезили о том, что может ждать их в будущем. Однако все их время и силы уходили на «Джозеф и сыновья»: то на полноценное офисное помещение со складом, то на собственный подъемный кран, то на новый пикап GMC Sierra ― но только не на себя самих. Марли с тоской вспоминала те дни, когда они только поженились и Уэйлон ненасытно желал ее и не стыдился этого. Он по-прежнему время от времени приходил к ней ― крадучись и уже за полночь, когда никак не мог уснуть.

Марли ощущала происходящие в нем изменения: в том, что он испытывал вину от физического влечения к ней. Исчезли слова, что Уэй когда-то говорил ей, когда они занимались любовью. Исчез прежний нетерпеливый алчный взгляд, которым Уэй пожирал ее, когда она раздевалась. Теперь он чаще отворачивался. Теперь они все чаще общались посредством извинений. «Прости, что испачкал товарные чеки». «Прости, что не успел на ужин». «Прости, что фургоном загородил тебе выезд». Марли боялась, что из-за всего случившегося она стала менее любима, менее привлекательна для Уэйлона. Или так получалось потому, что иногда он чувствовал себя ее начальником, а иногда эта роль словно переходила к ней?

И это снова и снова терзало ей сердце.

Он не впускал Марли в свой мир. Ее Уэйлон все больше отдалялся, вечно блуждая в собственных мыслях. Он отказывался присутствовать в настоящем, отказывался видеть явившееся перед ним чудо: самоучка-кровельщица, так же самостоятельно научившаяся быть женой и матерью.

Марли снова делала то, что умела лучше всего. Она существовала.

Она жила в Меркьюри так же, как когда-то жила здесь Элиза. Этот городок Марли сделала своим домом. Вместе с Джейд они взялись тренировать Младшую бейсбольную лигу ― в одинаковых пронзительно-розовых спортивных футболках с логотипом Shear Sunrise на спине. Вдвоем подруги основали книжный клуб. На пару смотрели сериал «Мелроуз плейс», молча держа связь по телефону. Джейд так и не заделала по низу стен пятна от наводнения в салоне, но все же взяла на работу пару сотрудниц, которые теперь отвечали за маникюр и макияж. Джейд и Марли посещали вечеринки Tupperware[40], никогда там ничего не покупая. Время от времени подруги устраивали пикник на лужайке вблизи мэрии. Если кто-то еще и помнил Марли как незамужнюю беременную и объект презрительной жалости, то не осмелился бы об этом вслух упомянуть.

Тео рос в любви и обожании, Марли каждый день творила чудеса, обеспечивая благополучие своего дома и бизнеса, ― а ее муж ничего этого не замечал. И Марли невероятно устала постоянно желать большего, нежели добивалась от него взамен.

Казалось, будто для того, чтоб отойти от прошлого, Уэйлону требовалось забыть также о настоящем. Да и сама Марли испытывала то же всякий раз, как вспоминала о тайне Элизы и о лежащем на чердаке церкви мертвеце.

Переплет

Глава 25

Обнаружив, что у них в храме долгое время лежал спрятанный труп, пресвитериане города Меркьюри глубоко омрачились. Некоторые божились, что всегда знали, будто бы на чердаке церкви водятся привидения. Другие радикально пересмотрели свое вероисповедание и теперь с ужасом и омерзением вспоминали всякий раз, когда сидели в этой церкви на бархатной скамье, не ведая еще, кто или что над ней сокрыто. И все как один соглашались с неотвратимостью смерти, которая так тесно переплеталась с жизнью, что не было и надежды их развести.

От осознания того, что святость и злодейство сосуществуют настолько тесно, обитатели городка превратились в чужаков, которым никто не может доверять. Отныне здесь никто не был тем, кем он казался.

Шэй Джозеф, впрочем, не был потрясен этой зловещей новостью, поскольку всегда умел находить вокруг себя и красоту, и жуть одновременно: в старом развесистом ореховом дереве с корнями, похожими на костяшки пальцев великана, и в скелете совы, высохшем у него в дупле. И в телах молодых парней, что пятничными вечерами носятся без удержу по футбольному полю, вметеливаясь друг в друга со всей дури так, что губы в кровь.[41] И на дне какого-нибудь водоема, где Шэй любил заныривать поглубже, задерживая дыхание до тех пор, пока не казалось, что глаза уже сомкнутся навсегда. И в застывшем отцовском взгляде, когда Шэй заставал Мика созерцающим свое свадебное фото на стене. В такие минуты юноша даже сомневался, помнит ли вообще Мик Джозеф, что произошло с его женой.

Но чаще всего это ощущение являлось к нему на крыше, когда Шэй глядел вниз, на верхушки самых высоких деревьев, казавшихся карликами по сравнению с его высотой. Этот замечательный резкий запах разогретой резины и пота, тяжелого трудового дня, грязи, въевшейся в складки на лбу. Этот момент единения с братьями и отцом, когда они заканчивали работу и, наблюдая с высоты, как уходящее солнце золотит городские мосты, чувствовали себя бессмертными. Шэй никогда не испытывал такого чувства близости к ним ― близости, что навевает щемящую тоску и в то же время побуждает убежать и спрятаться в старой квартире в мансарде их большого дома, прочь от этих людей, которые знали его с самого момента рождения и так и не узнали до сих пор.

Именно такой прекрасный закат и снился Шэю, когда он проснулся поздним утром и перед его глазами предстали своды, которые они с Патриком красили несколько лет назад в цвет слоновой кости. Это было наутро после той самой ночи, когда они убирали разлагающийся труп с чердака. Шэй лежал на бархатной скамье, уместив ноги на стопку сборников с церковными гимнами. В воздухе еще попахивало плесенью и скипидаром. Первой, о ком подумал Шэй, проснувшись, была Марли. Она оставляла ему с ужина порцию и наверняка уже волновалась. Шэй старался выдерживать заведенный в его жизни порядок, чтобы его предсказуемость давала Марли какое-то облегчение и с ней не произошло бы того, что случилось с матерью.

Вторая мысль Шэя на его ложе в виде церковной скамьи была о том, что кто-то рядом с ним стоит. Он почувствовал это по легкой тени, ступившей в полосу солнечного света из открытого окна. Это никак не мог быть Патрик ― тот наверняка ушел домой отмываться от смердящего запаха. И уже тогда явилась ему третья за это утро мысль: от него отвратно воняет.

Стоящий рядом кашлянул, прочищая горло, и Шэй, усевшись на скамье, увидел временно присланного пастора, протягивающего ему чашку кофе.

– Он горький, ― произнес священник, ― но со своей задачей справляется.

Пастор был мужчиной тучным, и когда он уселся рядом с Шэем, скамья скрипнула. Этот скрип был таким знакомым юноше звуком, напомнившим былые воскресенья в храме.

Точно покачивали, баюкая, младенца.

Шэй глотнул кофе и закашлялся. Ему было девятнадцать лет, и он пока не пристрастился ни к кофе, ни к алкоголю, который ему, к слову сказать, запрещало употреблять государство, считавшее юношу достаточно взрослым, чтобы пойти на войну и умереть. Отец не был выпивохой, но эту фразу Шэй слышал от него сотни раз. Никто в их семье больше не внимал Мику Джозефу, за исключением его младшего сына. Вот почему Мик так охотно выгораживал отсутствие Шэя на кровельных работах и вместо этого брал его на разные халтуры ― чтобы рядом всегда был тот, кто его выслушает.

– Как по-вашему, чье это тело? ― спросил Шэй у пастора Леннокса, поскольку был еще не готов возвращаться домой, где его ждал Мик.

– Есть у меня кое-какие подозрения, ― ответил священник. ― Но меня скорее удивляет, как такого юношу, как вы, позвали прибирать подобное.

– Я не из пугливых, ― пожал плечами Шэй.

– Похоже, это был тяжелый урок.

Седые вьющиеся волосы пастора падали на глаза. Под нижними веками висели дряблые мешки. Это человек, видимо, тоже скверно провел ночь.

Они еще ни разу не разговаривали друг с другом. После смерти матери Шэй перестал ходить в церковь. Не потому, что ему туда не хотелось или не было нужды. Просто он решил, что церковь его больше не примет. И все же он испытывал странное притяжение к этому пожилому человеку, который неслышно поднес ему чашку кофе в домашних тапочках и в толстовке с эмблемой «Питтсбургских пингвинов»[42] с побежавшей зацепкой на вороте.

В помещении вокруг них царило настоящее безобразие. На потолке все так же темнели обширные багрово-фиолетовые пятна, а по центральному проходу тянулся к выходу помет летучих мышей. Мертвеца увезли, остались следы его гибели.

– Что будете делать? ― спросил Шэй.

– Наверное, на ближайшую неделю отменю все службы.

У Шэя даже отвисла челюсть. За всю его жизнь церковь еще ни разу не закрывали ― даже во время страшной снежной бури в 1996 году.

– А что, так можно?

Леннокс тихо усмехнулся.

– Знаешь, когда прямо над святилищем вдруг обнаруживается труп, я полагаю, Бог будет не против, ежели мы сделаем перерыв. К тому же здесь еще полно летучих мышей.

Оба подняли взгляд к потолку, где в углу пристроилась висеть небольшая стайка.

Теперь пришел черед смеяться Шэю ― хотя в самом этом обстоятельстве смешного было мало.

– А вы мне нравитесь больше, чем прежний святой отец. Тот, что сбежал.

Леннокс отхлебнул кофе из кружки с портретом Джонни Кэша.

– Не будь к нему слишком суров. Работа эта очень непростая. И отнимает порой целую жизнь.

Шэй понимающе кивнул.

– Ага. Как кровельное дело.

Сказал он так потому, что его всю жизнь учили, будто кровельное дело ― все равно что огромная бадья, в которую он может излить всего себя. Свои переживания, эмоции, свою боль. Но он вовсе не считал эту работу особо трудной ― или такой, на которую должна уйти целая жизнь, как это вышло у остальных мужчин в его семье. Все рассуждали об этом лишь метафорами, и никто не говорил напрямую, что они под этим подразумевают. Мастерство кровельщика вовсе не требовало целой жизни, Мик добровольно ее на это положил. Жизни лишилась лишь Элиза, хотя кто или что ее отняло у матери, Шэю не суждено было понять.

– Могу себе представить, ― ответил Леннокс.

На этих словах дверь в церковь распахнулась, и в зал прошагал Патрик в выпущенной из брюк форменной рубашке, с болтающимся у бедра пистолетом. Что-то в его лице заставило Шэя прищуриться ― как будто его друг был слишком далеко и его трудно было разглядеть.

Всякий раз, когда они оставались наедине, Шэй не ощущал между ними ни малейшей дистанции. Они словно срастались воедино. И когда вместе смотрели на диване у Шэя «Техасскую резню бензопилой». И когда боролись, перехватывая друг у друга стеклянные камушки вдоль песчаного берега полуострова Преск-Айл на озере Эри. И когда ловили друг друга в речке за домом Патрика и состязались, кто дольше способен пробыть под водой. Шэй всякий раз побеждал, потому что научился давать себе меньше, чем требуется. Сжимать в ладони свой гладкий стеклянный окатыш и ни за что его не выпускать.

– Шэй, ― позвал его Патрик.

Когда он произносил имя Шэя, столько всего слышалось в этих звуках ― и тоска, и верность, и любовь.

Патрик указал подбородком на выход, не сомневаясь, что Шэй последует за ним. Вдвоем они вышли наружу. На парковке в глаза ударило яркое, яично-желтое солнце. Шэй прикрыл их ладонью.

– И чего ты тут делаешь? ― спросил Патрик. ― В грехах исповедуешься?

Он попытался пошутить, но из-за напряженного взгляда вышло невесело. Тело же его напоминало туго взведенную заводную игрушку.

– Грехи ― они как бабочки, ― не теряя хладнокровия, ответил Шэй. ― Всегда начинаются с чего-то совсем иного.

Вид у Патрика был такой, будто он стремился вырваться из собственной плоти, стать чем-то совершенно новым, нечеловеческим, неустойчивым, как новорожденный жеребенок.

– Ты зачем сунул себе ночью в карман то кольцо, когда мы отмывали чердак?

Шэй пошарил по карманам брюк. Он и забыть успел, что нашел обручальное кольцо Марли ― с выгравированным по кругу перышком.

– Давай-ка сюда, ― велел Патрик, взявшись за зажатый кулак Шэя.

Однако тот высвободил руку.

– Это кольцо Марли, ― объяснил Шэй. ― Она потеряла его уже несколько лет назад. Видимо, когда мы с ней поднимались тут на крышу прибивать заплату.

По жесткой, застывшей позе друга Шэй видел, что Патрика такая версия не вдохновляет.

– Ты уверен? ― спросил тот.

– Абсолютно. ― Хотя это было не так.

Они поглядели друг другу в глаза. Это был далеко не первый раз, когда их мнения о чем-то не сходились, ― просто впервые они высказали разногласия вслух.

– Просто отдай, и все, ― сказал Патрик. ― Если окажется, что это как-то связано с убийством, то нежелательно, чтобы ты был как-то туда впутан.

– С убийством? ― ошеломленно повторил Шэй, опуская кольцо в ладонь Патрику.

– Ладно, с предполагаемым убийством.

– Ты прям как детектив.

– И что?

– Ты этого хочешь?

Шэй пытался выудить из Патрика, чего именно тот хочет, еще с тех пор, когда им было по пятнадцать, но так ни разу и не получил ответа. По крайней мере, в словесной форме.

Легкий ветерок трепал мягкие волосы Патрика, и он выглядел сейчас точь-в-точь как в те дни ранней юности, когда он был несчастный и пришибленный после очередной неудачи: каждый год Патрик пытался пройти отбор в школьную команду по борьбе и так туда и не пробился. Шэй не придавал этому никакого значения, но для его друга это было важно.

– Ведь надо что-то предпринять, ― сказал Патрик. ― Не можем же мы просто похоронить труп, и дело с концом.

– И это все? ― спросил Шэй. ― Это и есть твое желание ― что-то предпринять?

Патрик раздраженно вздохнул. Ветерок стих, и теперь его лицо вновь приобрело многострадальную мину копа-новичка при форме и всем прочем.

– С тобой иногда тяжело иметь дело, Шэй. Знаешь ты об этом?

Это обидно задело Шэя, потому что он как раз неустанно работал над собой, чтобы стать мягким и податливым, как масло на горячей сковородке. Что плохого в том, что он спрашивал своего давнего друга, чего тот на самом деле хочет? Разве что именно это Патрик не готов был произнести вслух.

Для Шэя это уже сделалось едва ли не смыслом жизни: самому отыскивать слова, которые никто не желал высказывать. Началось это с матери, которая так и не объяснила ему, куда же делась ее обувь.

Шэю хотелось верить, что Элиза любит его так же сильно, как и двоих старших сыновей, но к тому времени, как появился младший, в ее душе уже так мало для него осталось. Мик был в восторге от Шэя ― но так, как пес прыгает от радости перед зеркалом при виде себя. Собака думает, что кто-то пришел с ней поиграть. Кто-то, очень похожий на нее и неотрывно глядящий ей в глаза, словно ожидая, что это отражение моргнет. Чего Мик никогда не говорил, но подразумевал: «Я не люблю тебя. Я люблю лишь твое сходство со мной».

Еще он пытался постичь то, чего не высказала Марли – почти девять лет назад, – когда перестала появляться на их семейных ужинах. А потом вдруг однажды возникла опять, уже ждущая ребенка. Тогда Шэй пытался расспрашивать Бэйлора, как такое получилось, но тот лишь что-то сердито ворчал в ответ.

А еще было все то, чего отец не рассказывал о войне, ― эту тему Шэя и его братьев учили почтительно обходить и никогда не трогать.

А еще имелась его собственная тайна. Та правда, которую он не осмеливался озвучить, даже наедине с собой.

Шэй уже очень давно был влюблен в своего лучшего друга и до смерти боялся с возрастом эту любовь перерасти.

Жить с этим было равносильно смерти.

Он мог или остаться в Меркьюри, верный семье и родному городу, придерживаясь некой иллюзии мужественности, что делало его несчастным, или же мог уехать куда-нибудь в дальние края, заранее зная, что Патрик за ним не последует. И то и другое не представлялось возможным, а потому Шэй оставался здесь – девятнадцатилетний парень, опасавшийся, что ему никогда больше не выпадет шанс кого-то полюбить и испытать взаимность.

Шэй мог бы поклясться, что когда-то они с Патриком были едины, как одно существо. Оба любили слушать хард-рок AC/DC и Guns N’Roses. Оба запоем читали «Сепаратный мир»[43], а закончив книгу, внимательно переглянулись, задаваясь молчаливым вопросом о прочитанном. Быть мальчиком для него означало постоянно изгибаться, как причудливая арабеска, чувствительным, ранимым переплетением линий. Иметь тело, наделенное собственными соображениями. Любоваться тонкими нежными крылышками мухи ― и учиться их сокрушать.

Мик Джозеф был убежден, что любовь одного мужчины к другому ― психический недуг. А еще он считал, что затолкать в рот жене горсть снотворного, устав о ней заботиться, ― это акт милосердия. Шэй не был дурачком. И он понимал, что в вопросах, что хорошо, а что плохо, такой человек, как Мик, не может быть верховным судьей. К тому же любовь к Патрику всегда была настолько неотъемлемой частью Шэя, что он так и не научился воспринимать ее как некую отдельную сущность. Это нельзя было ни упрятать, ни удалить, ни зашить. Она таилась в нем повсюду. А еще Шэй не желал с ней расставаться.

Совсем иное дело Патрик. Единственное, чего ему хотелось, ― оставить их особенную дружбу в прошлом. И он использовал любой возможный способ, чтобы от этого избавиться, ведя себя, как подобает настоящему парню: ухаживал за девушками, играл в американский футбол, поднимал тяжелые штанги. Мало того, Патрик ― страшно признать! ― подался в копы. Везде, на что только можно, он нацеплял ярлык маскулинности ― это скучное, суженное и крайне зыбкое представление о том, что означает быть мужчиной. В итоге Патрик застрял в такой же ловушке, что и Шэй, что, впрочем, не мешало ему продолжать попытки освободиться.

Единственное, что смог придумать Шэй, дабы удержаться на плаву и не потонуть в потоке всевозможных несправедливостей в его жизни, это составить перечень того, что, по его мнению, означало быть цельной личностью. Короткий списочек, умещавшийся в его бумажнике за корочкой с водительскими правами.

1. Цельная личность умеет любить.

2. Цельные люди держат обещания.

3. Они всегда говорят правду.

На этом список и заканчивался, поскольку Шэй вовсе не был уверен, что хоть один день в своей жизни говорил только правду. Честность была небезопасна, и он винил существующий мир в том, что тот вынуждает его вести не столь достойную жизнь, сколь ему было предназначено.

Да и что, собственно, повидал он на свете? Весь мир Шэя был ограничен трехминутной дорогой от дома Патрика до его дома, а также маршрутом, идущим через заднюю дверь родительского особняка, мимо больших кустов сирени, вверх по лестнице и внутрь квартиры в мансарде. Его жизнь никогда не выходила за пределы этой карты и ее все более сужающихся границ.

Именно это, как предположил юноша, больше всего и привлекло его к временному священнику прихода наутро после того, как в церкви нашли мертвое тело. Пастор Леннокс был новым человеком в Меркьюри и одним из немногих, кому не довелось наблюдать Шэя с его младенческой поры. Он не благоговел перед Элизой, не видел, как дерутся старшие братья Джозефы, не дивился тому, как Мик молотком и пистолетом с герметиком творит чудеса, а потому не имел ни малейшего предубеждения насчет того, каким человеком полагалось бы стать Шэю.

Беспокойно проспав пару-тройку часов на старой церковной скамье, Шэй пробудился с жутким воспоминанием о том, как ночью вытаскивал мертвеца из чердачного помещения, и с новым озарением. Загадка случившегося с пастором Холлисом лишь отвлекала внимание от того, чему бы следовало уделить внимание на самом деле. И это не было ни детективом, ни преступлением. На чашу весов было брошено сейчас нечто гораздо большее.

Патрик даже не сознавал, насколько сам в это замешан: что несколько лет назад именно они с Шэем закупорили этот труп на чердаке, все качественно замазав краской. Шэй чувствовал, что Патриком владеет радостное возбуждение от перспективы раскрытия преступления, и это саднило душу. Патрик скорее готов был разоблачить живущего среди них убийцу, чем признаться в чувствах к своему давнему другу.

И Шэю сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь ― этот вот священник или кто-то другой ― научил его, как, черт возьми, ему пережить такое предательство.

Глава 26

Даже после разговора с Патриком на залитой солнцем парковке Шэй все как будто ощущал под щекой мягкую бархатную поверхность скамьи. В церкви он не сидел уже четыре года – с того дня, как похоронили мать, – и его по-прежнему преследовал ее последний образ, когда она глядела на него с нескрываемым ужасом.

«Это ты со мною сделал! ― кричало ее выражение лица. ― Это все ты!»

Элиза никак не могла знать о личных тайнах Шэя, чего не скажешь о Патрике. Мать не была в здравом рассудке, что бы это ни означало и кто бы это ни заключил. Она казалась вполне душевно здоровой, пусть и воспринимая мир не так, как его видели остальные. И все же ее исказившееся в страхе лицо постоянно виделось Шэю.

На похоронах, когда пастор Леннокс читал прощальную проповедь, Шэй сидел на скамье, дрожа от гнева на отца, усевшегося слева от него. Он ненавидел Мика Джозефа и в этом винил Элизу. Почему она взирала на сына с презрением, что должно было предназначаться ее мужу? В случившемся, казалось, был полностью повинен Мик, и он никак за это не поплатился.

После погребения Шэю хотелось лишь убежать. И ему плевать было, что происходило это на глазах у всей семьи и что весь Меркьюри наблюдал, как он несется под дождем с холма в черном костюме и при галстуке. Обегая крутой поворот дороги, где, как всегда, скапливается огромная лужа, мимо цветочной лавки, где он утром покупал георгины, мимо церкви, где он, по-видимому, запечатал штукатуркой и краской мамины туфли, забытые на чердаке.

И вот на тебе! Будучи убежден, что утаил лишь одну из незначительных оплошностей матери, он обнаружил, что за этим скрывалось нечто гораздо более скверное.

Убегая опрометью с кладбища, Шэй, куда ни кидал взгляд, мог видеть лишь окровавленные куски собственной плоти. Он хотел бы быть храбрым, как Бэйлор, речистым, как Уэйлон, бескорыстным, как Марли. Он не мог простить себя за то, что был еще таким юным, слабым и малодушным, за то, что до сих пор так и не разобрался, что нужно, чтобы жить в ладу с собой.

Он взбежал по черной извилистой лестнице к пустующей квартире на верхнем этаже. Здесь, на кухонном столе, все так же лежала раскрытой его старая книга комиксов. Словно выхваченный из прошлого момент времени, когда мама была еще жива и здорова ― как бы она им ни пренебрегала. Сколько же часов провел он здесь, нежась в лучах любви, щедро исходящих от Марли, когда Тео был еще крохой! Шэй подошел к небольшому окошку на кухне и широко открыл его, несмотря на то, что внутрь тут же ворвался ветер с дождем. Поскольку в квартире давно уже никто не жил, воздух был затхлым и пахло плесенью. Шэй скинул у двери ботинки, свалил кучкой мокрый пиджак, бросился прямо на пол сумрачной гостиной и разрыдался.

В какой-то момент он, видимо, уснул. А когда открыл глаза, лежал уже на спине и над ним нависала чья-то фигура. Шэй проморгался, и тень обрела четкие очертания. Это оказался Патрик, тоже в строгом костюме, при галстуке. Его льняные волосы были разделены косым пробором и зачесаны набок. Патрик позвал его.

– Оставь меня в покое. ― Шэй закрыл лицо, скрестив над собой руки. Последний раз, когда они с Патриком разговаривали, они красили вдвоем потолок и стены в церкви и пытались делать вид, будто между ними ничего не изменилось.

Патрик сел рядом на пол.

– Да не будь придурком.

Затем, смягчившись, вытянулся рядом с Шэем.

Некоторое время они молча глядели в потолок. Потом Патрик взял его за руку.

– Перестань, ― убрал свою ладонь Шэй. ― Ты слишком трусливый, чтобы сделать это перед всеми.

Шэю вспомнилось, как минувшей весной он заработал под глазом фонарь. В тот день он сел на скамейку в спортивной раздевалке вплотную к Патрику, так что их бедра соприкоснулись. Прежде Патрик всегда спокойно это воспринимал, но тут ― перед мальчишками ― шарахнулся вбок.

– Да что с тобой не так? ― презрительно фыркнул Патрик, отталкивая от себя Шэя, и тогда один из двоюродных братьев Патрика пустил в ход кулаки…

Патрик принял сидячее положение на полу гостиной. Губы у него были ярко-розовыми, и видно было, что они дрожат.

– Как ты не понимаешь? Для нас с тобой здесь нет никакого «перед всеми», ― указал он на окно. ― Лучшее, что у нас может быть, ― это когда мы здесь.

Шэй так устал довольствоваться малым.

– И этого тебе достаточно?

– Иначе невозможно.

Как давно уже мечтал Шэй испытать, каково это ― не быть кому-либо обузой. Чтобы его ценили и его обществу радовались. Мать повсюду таскала его с собой. Он был точно хозяйственная сумка, которую ей то и дело приходилось ставить на землю, чтобы разобраться с двумя старшими сыновьями. Элиза измучилась, растя Бэйлора с Уэйлоном, а расплачивался за это Шэй.

– Меня уже тошнит вечно подъедать чьи-то объедки, ― сказал Шэй. ― Мои братья вытянули из матери все самое лучшее ― и все это растратили впустую. И от тебя мне жалкие остатки тоже не нужны.

– Она любила тебя, Шэй. Ты ведь это знаешь.

– Любить кого-то можно, даже если этот человек обманул твои надежды. ― Как раз об этом, помнится, Уэйлон говорил в своей надгробной речи. ― Я был последним, кого мама видела перед смертью. И клянусь богом, в ее глазах я видел разочарование. Патрик, клянусь Господом, она все знала.

– Она не могла знать.

На лице у друга было сомнение. Или тревога. Или то и другое вместе. Шэй задумался, искренен ли сейчас Патрик и имеет ли это вообще какое-то значение. Сейчас, когда Элизы не стало, для него это, пожалуй, было единственным утешением.

Ушел от него Патрик уже изрядно за полночь. И лишь тогда Шэй заметил, что от раскрытого окна по полу струился уже целый поток.

Забрав свой вымокший пиджак, он вышел из квартиры и отправился в главную часть дома. Задержался на нижней ступени лестницы, увидев, как Марли тихонько пробирается по коридору к комнате Тео. Когда она закрыла за собой дверь и зажгла свет, Шэй торопливо проскользнул мимо к своей спальне и улегся на кровать. Однако не успел он толком сомкнуть глаза, как к нему вошла Марли и попросила уехать вместе с ней.

– Собирай вещи, ― сказала она.

Ему отчаянно хотелось уехать. В тот момент Шэй мог лишь желать никогда больше не видеть отца. И не слышать стенаний старших братьев об утрате матери, которой у него самого никогда, по сути, не было. Но Патрик… Шэй никак не мог отказаться от друга, которого он так любил. Ради него Шэй готов был стать последним зажженным на улице фонарем, последней горящей свечой.

– Я не могу уехать… ― начал он, но все же устоял пред искушением сказать Марли всю правду, переложить на нее хоть малую толику своего груза, чтобы не нести его в одиночку.

Поняв его неверно, Марли решила, будто Шэй имел в виду, что не может бросить отца ― неустойчивого и непредсказуемого человека, над которым все так тряслись и которого никто ни в чем не обвинял.

Отвергнув ее предложение сбежать, Шэй потом постоянно терзался мыслью, правильно ли он сделал, предпочтя ей Патрика. Предпочтя его самому себе. Какая так и не отведанная жизнь ждала его вместо той, что привязывала Шэя к этому дому? И вернулась бы Марли в Меркьюри, отправься он с ней, или они бы оба оставили все позади?

Марли ему недоставало каждую минуту, пока она была в Мэриленде. Но не хватало не приготовленной ее руками еды или поездок от школы домой. Шэй тосковал по тому, как она счастливо улыбалась ему после дня разлуки, как она ахала и задерживала дыхание, когда они вместе смотрели по телевизору сериал «Нас пятеро»[44], как она разворачивалась к нему во время рекламы и возмущенно говорила: «Шэй, ну как в такое можно поверить! Кто вообще такое сочиняет!»

А потом он снова стал ходить в школу. И видел, что Патрик его сторонится.

Мужчины в семье Шэя опускались у него на глазах и губили сами себя, лишившись якоря в виде Элизы или Марли. И он управлялся как мог, и работал на крыше, и неистово молотил по своим барабанам ― вплоть до того дня, когда вошел на кухню и обнаружил, что Марли у плиты варит спагетти, как будто никуда и не уезжала. Шэй понимал, что у ее возвращения имелись какие-то иные причины, но все же ему приятно было думать, что, вернувшись, Марли больше всего радовалась именно ему.

Каким-то образом он получил второй шанс все исправить.

Последовавшие четыре года (до того как на чердаке церкви был обнаружен труп и Патрик с Шэем навели там такую чистоту и порядок, каких никогда не бывало в их отношениях друг с другом), Патрик приходил к нему, когда у него возникало желание повидаться. Они всегда встречались в квартире наверху. Это место сделалось их лихорадочным сновидением ― со своими правилами, своими восторгами и взаимными секретами. Патрик постоянно говорил Шэю, что это в последний раз: и когда они окончили старшую школу, и когда Патрик выпустился из полицейской академии. Порой за окном квартиры начиналась гроза, и она озаряла вспышками все небо.

В квартире они вели себя как влюбленные дети, и не более того, потому что их близость никогда не заходила дальше поцелуев. Шэй знал, что его другу требуется нечто намного большее, он хорошо чувствовал это, однако Патрик оставался верен сложившемуся у него представлению, каким человеком ему надлежит быть.

Шэй был убежден, что не сможет существовать без него, что их тайные встречи ― это все, чего достойно его сердце, хотя эта мысль и вызывала у юноши бесконечную печаль. Он никогда еще не занимался любовью, хотя и не прочь был подождать. Единственное, что его беспокоило, ― так это опасение, что награда за ожидание может никогда не прийти, что он, быть может, так и умрет, не познав взаимной любви в самом интимном отношении. Что, как и в случае с Элизой, ему суждено всю жизнь оставаться непонятым.

Казалось, он вполне был удовлетворен своей способностью раздваиваться на публичное и частное. Шэю даже любопытно было, как тот представляет себя перед Богом ― ведь они выросли, считай, на одной церковной скамье. Патрик, видимо, довольствовался тем, что Бог будет любить лишь его половину ― так же, как готов был отдавать себя Шэю. Частично. Шэй же мечтал, чтобы Бог принял его целиком. Именно так юноша любил свою семью ― и так надеялся быть любимым в ответ.

На людях, перед всем Меркьюри, Патрик и Шэй были напарниками во всех делах. Партнерство придавало их союзу ощущение благородства и уважаемости, в чем Шэй вовсе не нуждался, но без чего не мог обойтись Патрик.

Началось это на первых порах, когда Патрик только поступил на службу в полицию и работал ночным патрульным. На какое-то время он застрял на посту салабона, предполагающем дежурство вокруг здания администрации, чем никто из его коллег заниматься не хотел. Однажды ночью, когда Патрик, бодрствуя в ожидании вызова, находился в квартире у Шэя, ему позвонили из дежурной части. Как передавалось в сообщении, где-то на крыше жилого дома застрял кот, и Шэй, услышав это, громко рассмеялся, совсем позабыв, что должен соблюдать тишину. Затем он закинул на крышу рабочего фургона Мика складную лестницу, поехал вслед за Патриком к указанному дому и благополучно снял с него кота.

Как оказалось, спасение животного сделало из него настоящего героя городка. Шэй быстро приобрел репутацию человека, способного подчистить и исправить все, что жители Меркьюри испортили и замарали, ― но не как священник, а скорее как сострадательный уборщик. Возможно, это и было причиной того, что он мгновенно почувствовал некое родство с пастором Ленноксом. Занимались они почти одним и тем же, давая алчущим веру в лучшее. Проблема была в том, что люди ошибочно принимали Шэя за само это лучшее, как будто бы он являлся его источником. Очагом, дарующим тепло.

Когда умерла старушка Хенли, известный скопидом, а ее дом был признан выморочным и к тому же опасным для здоровья, Патрик с Шэем отправились его расчищать. Когда почти дотла сгорела бакалейная лавка, и единственное, что от нее осталось ― это залитая братьями Джозефами каучуково-смоляная кровля, Шэй вместе с Патриком рылись в горелых руинах, чтобы отыскать сейф, где хранилась вся наличность магазина. Где только ни лазал Шэй: по чердакам и подвалам, по звонницам и узким проулкам. Он видел людей в их худших проявлениях ― и не отшатнулся, поскольку знал, как это невыносимо, когда вынужден вечно прятать все в себе.

Каждый из старших братьев Шэя мнил себя тем, кто разгребает все, что наворотил Мик Джозеф. И только Шэй знал, что оба брата оказались несостоятельными.

Про него же в округе говорили: «Ну прямо исключительный талант!» Шэй мог забраться в любое, самое тесное место, пролезть рукой в самую узкую щель. Не было такой тьмы, в которую не побоялся бы ступить Шэй, поскольку, с его точки зрения, не было ничего проще. И храбрости для этого не требовалось вовсе.

Когда наутро после выноса тела и уборки церковного чердака явился Патрик, все мысли которого были лишь о кольце Марли, а не о гниющем остове сокрытой между ними правды, Шэй решил, что это, должно быть, делается напоказ. Ведь не могло же такое быть, чтобы Патрик, с которым они вдвоем расчищали весь город, с которым столько от всех скрывали и столько поверяли лишь друг другу, решил, что, кроме него, никто не имеет права иметь собственные секреты. И сейчас Патрик намеревался предъявить обвинение Марли. Марли, которая уехала от них и вернулась. Марли, которая дважды выбрала Шэя, в то время как его собственная мать ни разу не отдала ему свой выбор.

Шэй начал подозревать, что знает своего лучшего друга не так хорошо, как ему казалось. «Ты вообще кто? ― хотелось сказать ему. ― И с каких это пор ты так заботишься об истине?»

Они вытаскивали из матрасов в городском универмаге наркотики, шугали малиновок из-под стропил той самой старшей школы, где директор сам советовал Шэю не посещать занятия. Он дорожил тем, что мог удовлетворять чужие потребности, не требуя ни от кого оправданий. Дать другим то, чего сам никогда не получал. Его сострадание было настолько глубоким и искренним, что порой невозможно было определить, где заканчивается чье-то раскаяние и начинается его.

Именно это, больше чем что-либо другое ― белокурые волосы или ямочка на подбородке, радовало в нем Элизу. Шэй так боялся, что Марли придется присутствовать при кончине Элизы, что он и не подумал, что прибежит к этому сам. Не он вызвал панический страх на лице матери, когда она умирала. Шэй узнал эту эмоцию, поскольку сам испытывал подобное бесчисленное число раз. Элиза не раскусила его тайны ― она расплачивалась за собственные.

И она никогда не думала, во что ее секреты обойдутся остальным.

Глава 27

В то утро, когда ее муж в церкви облевал пол в уборной и вернулся домой с красно-лиловыми руками и омертвевшим сердцем, Марли сидела за дубовым письменным столом на втором этаже, прослушивала автоответчик фирмы «Джозеф и сыновья» и заканчивала на сегодня рассылать коммерческие предложения. Справа от нее лежали три толстые папки-регистраторы: одна ― с договорами на текущие работы, другая ― со счетами и накладными, третья ― с потенциальными заказчиками. Слева лежали еще три такие же папки ― для Мика, Уэйлона и Бэйлора. Марли сунула в рот пластинку мятной жвачки. Возле любимой синей ручки уже стояла вскрытая баночка диетической колы.

Тут послышался стук в парадную дверь.

На крыльце Марли обнаружила Патрика, который изо всех сил старался принять официальный вид, даже поглаживал ладонью висящий на боку пистолет. С того дня, как Патрик дождливым поздним вечером явился к ним в квартиру, Марли его недолюбливала, и он в свою очередь тоже не питал к ней симпатии.

– А, это ты, Патрик, ― сказала Марли, попутно отметив про себя, какой тот юный еще с виду. Он был примерно в том же возрасте, когда она стала матерью. ― Шэя нет дома.

Сказала она это несмотря на то, что знала точно: Патрик пришел не к Шэю. Иначе он не воспользовался бы парадной дверью.

– Я знаю. ― Патрик немного порылся в кармане и предъявил Марли золотое кольцо с выгравированным по кругу перышком. ― Я пришел поговорить с тобой.

– О! Мое обручальное кольцо! ― С бешено заколотившимся сердцем Марли потянулась взять кольцо, но Патрик тут же убрал его. ― Я столько лет его искала, ― тихо добавила она.

– Я полагаю, вам лучше поехать со мной, ― сказал он с видом представителя власти. Как будто не его сотни раз вечерами Марли кормила спагетти и угощала рутбиром[45] с мороженым!

Лишь в этот момент Марли с абсолютной ясностью поняла, что обронила кольцо на злополучном чердаке. И все это время оно лежало там, запертое вместе с мертвецом.

«Черт бы вас побрал, Элиза, ― мысленно ругнулась Марли, ― что оставили меня со всем этим разбираться».

На патрульной машине с выключенными мигалками они проехали через весь городок. Марли сидела на переднем сиденье. Патрик предпринял попытку усадить ее на заднее, но Марли припечатала его таким гневным взглядом, словно грозилась вызвать его мать. Она заметила, как он густо покраснел под широкими очками. Патрик был таким простодушным и неопытным, что не мог никак скрыть свое волнение.

Быть может, ей и следовало бы проникнуться сочувствием к той неблагодарной роли, которую исполнял в их городе Патрик, но Марли ничего подобного не испытывала. У Шэя был неиссякаемый запас терпения и преданности, что вызывало у Марли уважение, но ей претило то, что Патрик обращался с Шэем как с щенком, которому просто некуда податься. Тем не менее она пристегнула ремень безопасности и две минуты проехала в патрульной машине до полицейского отделения, которое размещалось в одном доме с городской библиотекой и ни в коей мере не походило на штаб по расследованию преступлений.

И все же Патрик явно вознамерился взять на себя роль следователя.

«Ну-ну, давай, ― решила про себя Марли. ― Посмотрим, насколько ты продвинешься».

Тем не менее чувствовала она себя тревожно. Патрик будет только рад очернить ее, представься ему такая возможность.

Он сел напротив нее за столом, на котором помещалась табличка с его фамилией. Рядом лежал маленький стеклянный голыш. Явно от Шэя.

Патрик придвинул к ней по столу кольцо.

– У меня вопрос… ― Он запнулся, разволновавшись. Изо всех сил Патрик пытался дорыться до какой-то правды, как будто она способна была решить хоть одну из его собственных проблем. ― Как ты оказалась на чердаке в церкви?

– Ну, я там не была уже очень давно. Забиралась однажды, вскоре после рождения Тео.

Марли уже много раз хорошенько продумывала, что говорить, если она попадет в подобное положение. И связано это было не с оставленным на чердаке трупом, а с подоплекой их общей тайны с Элизой. Марли ничуть не боялась наказания. Она опасалась, что остальные Джозефы узнают этот секрет. И что Мик получит еще больше пощады, если его поступок по отношению к неверной жене найдет оправдание.

Но это было еще до того, как она поняла, что потеряла кольцо на чердаке.

– Я там была, когда залезала латать крышу.

Патрик что-то черкнул перед собой карандашом.

– Ты находилась там одна?

Спросил он это так, будто уже точно знал ответ. Или он подразумевал Джейд? Нет, это никак невозможно. Вид у Патрика сделался самодовольным, и Марли догадалась, что он думает о Шэе.

Она осторожно ступила на линию разлома между своей тайной и его.

– Думаю, ты сам знаешь, что я была там не одна.

Патрик, который ночь напролет расчищал этот омерзительный чердак, пребывал сейчас далеко не в лучшем расположении духа.

– Поосторожней со словами, Мар. ― В его устах ее домашнее имя прозвучало едко, раздраженно. ― Я-то знаю, что ты печешься только о себе.

У Марли даже открылся рот.

– Как ты можешь мне такое говорить?

– Потому что ты бросила его. Я про Шэя. Сразу после смерти его матери.

Марли хотела было дать отпор, но тут ее осенило, почему на самом деле Шэй с ней не поехал. Он остался не из-за Мика и старших братьев. Он остался из-за Патрика.

– Он сам отказался со мной ехать, ― ответила Марли. ― Причем из-за тебя.

– Шэй знает, что я никуда отсюда не уеду. ― Произнес он это с торжеством, однако было видно, что сквозь рубашку у него проступает пот.

– Вот что тебе на самом деле не дает покоя, ― наклонилась к нему ближе Марли. ― Что ты не стоишь того, чтобы ради тебя оставались.

Прозвучало это резче, чем она хотела. Быть может, ей нужно было сказать, что лучше бы он разобрался досконально с другим покойником, но Марли не хотела, чтобы он расследовал смерть Элизы Джозеф. Это вскрыло бы о ее свекрови те факты, которые Марли обещала хранить в тайне.

Патрик снова сильно покраснел и отложил карандаш. Если бы сам он не понимал, что лишь разыгрывает из себя копа, а не является им в действительности, что проживает мнимую жизнь вместо настоящей; если бы их городок не был настолько мал, что единственным предназначением полицейского там было спасение соседских кошек; если бы Марли не знала его еще прыщавым подростком, которого не брали в борцовскую команду, ― Патрик, возможно, и вел бы себя достойно, а не щетинился, желая ей насолить.

Каждый из них злился на отсутствие чего-то в своей жизни, на какие-то личные несправедливости, и это их могло бы объединять. Но здесь, когда они сидели друг перед другом через стол, единственное, что между ними смогло возникнуть, ― это открытое противостояние.

– Хорошо, ― произнес Патрик, беря в руку ключи. ― Будь по-твоему.

Так во вторник вечером Марли оказалась запертой в полицейском изоляторе города Меркьюри.

Уэйлон топтался в хозяйственном магазине возле городской площади, подбирая крестовую отвертку, когда за спиной у него мелодично звякнула, открываясь, дверь. Он понимал, что сейчас не стоит тратить лишние деньги, и все же Уэйлон сюда зашел ― в надежде, что новый инструмент в руках сможет придать ему мужества и укрепить дух. Магазин был маленьким, и из соседнего прохода по всему помещению разносился спор между двумя женщинами, матерью и дочерью, насчет того, какая именно лопата лучше всего сгодится для их сада.

День у него с самого начала не задался. Проснулся Уэйлон с головной болью и в опустевшей постели. Его еще слегка подташнивало после того, как прошлой ночью он увидел труп, и все же воспоминания, как жарко обнимала его жена впервые за столь долгое время, казались вполне приятной компенсацией.

На самом деле, когда он крепко держал в объятиях Марли, в нем пробудилось к ней нечто новое, и осознал это Уэйлон только сейчас, в магазине, подняв отвертку к свету. Это трепетное чувство было новообретенным желанием к жене. Не к восемнадцатилетней девчонке, с которой они влюбились когда-то друг в друга, а к той женщине, которой она стала сейчас. Это невероятно удивило Уэйлона ― а не удивлялся он ничему уже давно.

Тут кто-то грубо похлопал его по плечу, и, обернувшись, Уэйлон увидел Патрика. Вид у парня был такой, будто он вырвался из клетки с дьяволом.

– Ты в порядке? ― Уэйлон покосился на пошедшую красными пятнами шею Патрика.

– Я насчет твоей жены, ― мрачно сообщил тот. ― Ее надо забрать из участка.

В магазине внезапно сделалось очень тихо. Уэйлон понял, что женщины в соседнем проходе навострили уши, прислушиваясь к их разговору. Стало слышно, как по улице пронесся мотоцикл.

– А в чем дело? ― нахмурился Уэй.

– Она представляет оперативный интерес в отношении того тела, что ты…

Уэйлон вскинул ладонь:

– Я знаю, о каком теле речь.

Любой другой муж был бы на его месте охвачен паникой или шокирован. Но только не Уэй. У Марли еще ни разу не возникало надобности, чтобы он ее спасал. А потому Уэйлон лишь расхохотался. Просто невозможно было, чтобы Марли оказалась лично замешана в таких мрачных делишках, особенно учитывая, что они оба не спали предыдущую ночь как раз из-за чудовищной реальности случившегося.

Чье-то тело пролежало бог знает сколько на церковном чердаке, и этого человека никто не разыскивал, никто не оплакивал его отсутствие. Это же сколько вонючей гнили должно было там образоваться, пока труп обнаружили! Какое нарочитое неведение обуяло их всех, если так долго никто ничего не замечал! Когда Уэйлон все это пытался представить, у него кровь стыла в жилах.

Поскольку Патрик его смех не поддержал, Уэйлон внезапно припомнил то, чего не мог вспомнить после того, как обнаружил труп и его вырвало в сортире. Он догадался, что за умерший был в том плотно стянутом полиэтиленом коконе, потому что заметил нечто знакомое там, где был изгиб запястья и должен быть манжет рукава. Это была запонка с пресвитерианским символом ― крест с двумя язычками пламени, ― в точности как те, что он видел на пасторе в окне церкви, когда катал мимо нее коляску с Тео.

– Я знаю, чье это тело, ― прошептал Уэйлон. ― Это пастор. Про которого все думали, что он сбежал из города.

Еще пуще посерьезнев, Патрик выдал в ответ другую подробность:

– Уэйлон, Шэй нашел там обручальное кольцо Марли.

Ее кольцо! Она клялась, что и понятия не имеет, куда оно могло подеваться.

Уэй стоял, вперившись взглядом в стеллаж с отвертками, пока у него не начало двоиться в глазах. Он вспомнил собственные слова, которые сказал Марли восемь лет назад в тот день, когда выяснилось, что она лазала на крышу колокольни: «Только обещай, что больше не полезешь одна». Это все, о чем он просил жену, ― и даже это обещание она не сумела сдержать! Уэйлон чувствовал, что сам уже тонет в море данных им клятв, и тут Марли, вопреки обещанию, поступила так, как ей заблагорассудилось.

А его просто оставила в стороне.

Наверно, ему следовало бы проникнуться горячим участием к женщине, ждущей его в местном «обезьяннике», однако у него почти не осталось сил к сопереживаниям. Уже долгие годы он не испытывал ничего, кроме вязкой, нескончаемой тоски. И сейчас Уэйлон Джозеф был попросту взбешен.

Уэйлон заставил Марли прождать его еще целый час, прежде чем не спеша добрел до полицейского участка, где его жена сидела в небольшой камере, приклонив голову к решетке. Выглядела она уставшей и раздосадованной, а еще очень красивой и одинокой. И попавшей в ловушку. Такой же, как была когда-то его мать и как были все они со своим предприятием. С этим семейным бизнесом.

В помещении стоял ванильный дух. У стойки дежурного никто его не встретил, изолятор тоже никто не охранял. В дальнем конце коридора, в отделе документации сидели три женщины, угощаясь большим прямоугольным тортом и чествуя одну из них по имени Сьюзен. Настоящее исправительное учреждение находилось далеко за пределами Меркьюри, и там была настолько глухая дыра, что туда не сунулся бы даже Патрик. В местный «обезьянник» он засадил Марли просто потому, что имел такую возможность.

Она не слышала, как в отделение вошел муж, а потому, обратившись к пустым и голым стенам, Уэйлон грянул как можно громче:

– Леди и джентльмены! А вот моя супруга. ― Голос его эхом отдавался от шлакобетонных стен. ― Тюремная пташка!

Марли медленно перевела на него взгляд, губы ее сжались в тонкую невеселую улыбку.

– Ну наконец-то, ― устало выдохнула она. ― Я уже столько часов тут просидела.

– Что-что? ― приложил он ладонь к уху. ― Оказывается, у великой и могущественной Марли все эти годы имелись собственные секретики? Я прямо удивлен.

– Секретики? ― насмешливо фыркнула Марли, метнув на него, впрочем, пронзительный взгляд. ― Ты думаешь, я не знаю про те деньги, что постоянно исчезают с нашего счета? Может, как раз с этих секретов и начнем?

Уэйлон запаниковал, но лишь на мгновение.

– Давай не будем.

Марли это ничуть не позабавило.

– Ведешь себя как бестолочь.

– Я знаю.

Уэйлон приблизился к решетке и коснулся большим пальцем ее подбородка. Поглядел ей в глаза, хотя она и сделала попытку отвести взгляд. Он хотел дать ей понять, что он знает: не то, что у нее есть тайны, в которые она никогда его не посвящала, а то, что они все больше отдалялись друг от друга ― и после похорон, и после ее возвращения из Мэриленда, и всякий раз, когда между ними оставались недосказанности. И теперь, когда оба уже боялись, что между ними не осталось ничего, они стояли в тишине изолятора и слышали единое биение сердца. То слабое, но еще ощущавшееся биение, которое оба стремились сохранить.

Уэйлон поставил себе перед решеткой стул, сел и обвел глазами пустую комнату. Они по-прежнему были там одни, а потому он уперся подбородком в сложенные ладони и сказал:

– А теперь выкладывай все как есть.

Что Марли и сделала.

― Дай-ка мне убедиться, что я правильно все понял, ― медленно заговорил Уэйлон, когда Марли поведала ему то, что произошло на чердаке. ― То есть четыре года ты обвиняла меня в том, что якобы я предпочел, как ты выражаешься, тебе отца. И тут я узнаю, что ты все это время покрывала мою мать. Как, объясни-ка мне, одно отличается от другого?

– Она никого не убивала, Уэйлон.

Он возмущенно вскинул руки.

– Но мы так же не можем утверждать, что это сделал отец. Это она приняла таблетки, Марли.

Она вцепилась руками в один из прутьев решетки перед собой, словно пытаясь его расшатать.

– А ну-ка, посмотри на меня! Это я сейчас сижу в камере. Думаешь, у Патрика или еще кого-то хватило бы духу сделать то же самое с твоим отцом?

Они будто играли в детскую игру, яростно доказывая, кто из них царь горы. Марли закрыла лицо руками.

– Я уже больше не могу. Я не в силах перетирать это с тобой еще раз.

Одна из женщин вышла из кабинета в конце коридора, слизывая с пальцев глазурь, и объявила, что смена у нее кончается. Уэй сразу узнал в ней ту дамочку, что выдавала им сертификат о браке, равно как и свидетельство о рождении Тео.

– Можете забрать вашу жену из камеры и идти уже на выход, ― сказала она.

– Мы еще не закончили, ― возразил Уэйлон.

– Нет, закончили! ― Марли топнула ногой. ― О Тео ты подумал?

– Он у Джейд, ― невозмутимо ответил Уэй.

– Я вообще-то не шучу, ― снова подала голос делопроизводительница. ― Мне сверхурочку не оплачивают, к тому же у меня сегодня день рождения. Очистите помещение, пока я вас тут обоих не заперла на всю ночь.

– А вам так можно? ― удивилась Марли.

– А вы что, видите здесь еще какую камеру? ― покрутила вокруг пальцами женщина. ― Могу, коли захочется.

Уэйлон ухмыльнулся, и у Марли на лице отразился страх.

– Даже не думай, ― еле слышно сказала она.

– Нам надо все исправить, Марли. Сегодня и сейчас.

Замок на решетке отперли, дверца распахнулась, и Уэйлон зашел внутрь. Марли хотела было выбежать в коридор, а Уэй уже изготовился ее схватить, прижать к себе, удержать. Однако понял, что Марли нужно не это. Если она хотела уйти, он должен был ее отпустить. Он отступил в сторону, и она проскочила мимо него, но тут же застыла на месте, поняв, что он не пытается ее остановить. Он хотел, чтобы Марли сама сделала выбор.

– Я хочу остаться, ― сказал Уэйлон. ― А ты?

Марли закрыла глаза и кивнула. Решетка, лязгнув, закрылась вновь, и служащая ушла, прихватив с собой остатки праздничного торта. В полицейском отделении воцарилась тишина. В отделении, где человек даже не значился пропавшим без вести до тех пор, пока не обнаружили его мертвое тело. Для всего Меркьюри это стало потрясением ― но только не для Уэйлона и Марли. Почти так же неприметно исчез родник силы, питавший их брак, и ни один из них не знал, куда этот источник делся.

Больше не осталось ничего, что отделяло бы Уэйлона и Марли друг от друга. Ни отцовского наяривания на пианино, ни барабанного стука, ни звонков по кровельным делам. За долгие годы Уэйлон впервые смог остаться с женой по-настоящему наедине. Он наконец как следует разглядел ее. Какой естественной, красивой и сексуальной она была в своей легкой майке и обрезанных джинсах. И какой несчастной.

– Для тебя это, может, как анекдот, ― сказала она. ― Но для меня это стало просто адом.

Он не попытался шагнуть к ней ближе, боясь ее спугнуть. Марли теперь так редко поверяла ему свои чувства. Уэйлон с ностальгией вспоминал те дни, когда они были юнцами и когда он неспешно подбивал к ней клинья, водя на крышу смотреть старые фильмы. Тогда они всем делились друг с другом, словно сбрасывая одеяния в их маленьком Эдеме над тихим кладбищем, и никогда не стыдились этой естественной наготы. К тому времени, как Марли раскусила поползновения Уэйлона, она уже в него влюбилась.

– Почему ж ты никому не рассказала? ― мягко спросил он.

– Я обещала не рассказывать.

За этими словами крылось ожидание, Уэйлон это чувствовал.

– И что бы ты получила, если б унесла эту тайну в могилу? Какая за это награда?

Марли принялась мерить шагами камеру.

– Ну, разумеется, никакой. Я еще тогда сразу поняла, что это одно наказание. И сделала я это лишь потому, что об этом попросила твоя мать.

Уэйлон и бровью не повел.

– Ей не следовало взваливать на тебя такое.

– Эта тайна ― все, что от нее осталось. И я обязана была ее хранить, даже после ее смерти, из-за того, что сделал твой отец. Он поступил неправильно, Уэй.

В Уэйлоне начал снова распаляться гнев.

– Ну-ну, давай. Ты не устала еще сама решать, кто прав, кто виноват? Я множество воскресений просидел на церковной скамье, и одну заповедь я усвоил точно: не судите, да не судимы будете. Я не хочу брать на свою совесть осуждение кого-то, Марли. Не желаю быть тем, кто решает, правильно кто-то поступил или нет.

Марли от удивления даже рассмеялась.

– То есть Мика ты не осуждаешь ― но осуждаешь меня. По-твоему, я поступила плохо, что сохранила тайну твоей матери. Что приняла ее сторону. Неужто ты не понимаешь, Уэй? Ты отцу даешь то прощение, в котором отказываешь всем остальным.

Ее слова были метким копьем, направленным в сердце Уэйлона. До сего момента он этого даже не замечал. Всю свою снисходительность, все милосердие он изливал лишь на отца ― раз за разом, пока не исчерпал все без остатка.

– Дело даже не в том, сохранила я секрет Элизы или нет, ― продолжала Марли. ― Вопрос в том, почему мне пришлось это сделать.

На глазах у нее выступили слезы, и Марли дала им скатиться по щекам.

– Я хотела, чтобы хоть кому-нибудь было дело до того, что случилось с Элизой. А у тебя все мысли были только о нем. Но их жизнь не должна была стать историей одного Мика. Целая жизнь, где повсюду только его имя. Ведь это и ее история.

Марли злилась из-за того, что произошло с этой женщиной, которая всю жизнь ради них трудилась, не жалея сил, и умерла. Это был и плач по самой Марли. Неистовое желание быть замеченной, оцененной, получить право собственного голоса.

– Я не знаю, как нам все это исправить, Марли, ― сдавленно произнес Уэйлон. ― Куда я вокруг нас ни гляну, вижу лишь распад и отмирание.

Ошибки, несостоятельность, недомыслие.

Остановившись перед ним, Марли ткнула пальцем ему в грудь:

– Ты видишь одно разрушение, потому что оно у тебя вот здесь. И всякий раз, когда ты кидаешься защищать отца, этот распад лишь увеличивается.

Уэйлон тяжело опустился на пол. Он настолько зациклился на том, может ли доверять жене, что ему никогда и в голову не приходило, что она может ему не доверять. Что с ним она не чувствует себя в безопасности. Уэй никогда не считал себя похожим на отца и в этом находил успокоение. Но теперь его сразила мысль, что Мик Джозеф не единственная опасность в их семье. Что Уэйлон сам создал такую же угрозу.

– Да, мне не следовало тебя отговаривать в ту ночь вызвать полицию, ― глухо сказал он. ― Даже не знаю, почему у меня такая инстинктивная реакция ― прикрывать его ошибки.

– Мне тоже захотелось прикрыть ошибки твоей матери, ― смягчилась Марли.

Протянув к ней руку, Уэйлон усадил Марли рядом с собой на пол.

– Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы нам снова стало по восемнадцать и мы сидели бы с тобой на той крыше возле кладбища?

– Нет. ― Марли вытянула из его ладони руку. ― Я хочу, чтобы ты дал мне возможность полюбить того человека, которым ты стал сейчас, а не только того, каким был тогда. Дай мне сделать выбор, Уэйлон. Не делай его за меня.

– Мне необходимо только, чтобы ты знала, ― горячо заговорил Уэйлон, ― что я всегда восхищаюсь тобой. Всем, что ты делаешь ― и по дому, и по работе, и вообще для нашей семьи. Каждый божий день, черт возьми.

– Восхищения недостаточно, Уэйлон, ― ответила Марли, придвигаясь к нему ближе. ― Нам необходимо отселиться.

– Я знаю. ― Он открыл было рот, чтобы изречь очередное обещание, но так ничего не произнес. Это был его шанс к честности, и Уэйлон им воспользовался. ― Я не был уверен, что ты по-прежнему хочешь быть со мной.

Марли прижалась к нему ― сначала слегка, осторожно, потом уже всем телом, и Уэйлон прочувствовал все то, чего с тоскою жаждал. Она доверила ему все свои трудности ― пусть даже на минуту. И его жена ― его потрясающая, великолепная женщина, эта невозмутимая гладь, скрывающая в себе бурю, ― по-прежнему желала его, так же, как и он желал ее.

– Марли, ― произнес он, ― мне необходимо кое в чем тебе признаться…

В этот момент входная дверь резко распахнулась, и в отделение вошли Бэйлор с Патриком. С улицы в помещение проник тусклый свет, но даже при нем было видно, что старший братец Уэйлона готов рвать и метать.

– Вот же две занозы у меня в заднице ― ваша парочка, ― прорычал он, тыча пальцем в изолятор.

Патрик отпер дверь камеры, и Уэйлон с Марли оказались на свободе. Вдвоем они вышли в ночь, чтобы Марли узнала тайну, которую хранил Уэйлон.

Бэйлор не стал сопровождать их до дома. Собственно, домой они и не поехали. Уэйлон повел машину в противоположный конец города. Там, рядом со старой химчисткой, свернул в переулок. Вскоре фургон его вкатился на заросшую травой площадку.

– Вот, ― указал перед собой Уэйлон. ― Это я и хотел тебе показать.

Марли вгляделась во мрак.

– Похоже на стройку. Тебя, что, наняли тут делать крышу? Не помню что-то такой заявки.

– Нет. ― Уэйлон нащупал в кармане зажигалку, зажал в руке. Потом выпустил из ладони. ― Это дом. Наш дом.

Она подалась вперед, упершись пальцами в «торпеду».

– Как?!

– Строитель ― мой знакомый. И этот дом – наш. ― Уэйлон прикусил губу. ― Если ты по-прежнему хочешь остаться со мной.

Марли изумленно уставилась на стройку во тьме. Задувавший из открытого окна ветерок перебирал ее волосы.

– Я сперва подыскивал за городом, ― продолжал Уэйлон. ― Но потом решил, что ты предпочтешь жить в шаговой доступности от Джейд. ― Он внимательно посмотрел на жену, но не смог прочитать выражение ее лица. ― И Шэй к нам сможет заходить, когда захочет… Мар?

Она как будто его и не слышала.

– Если что, задаток там обычно возвращается. Так что, если тебе не… ― Он прочистил горло. ― Не хочешь посмотреть?

Кивнув, Марли едва ли не вывалилась с сиденья наружу. Она слишком устала, понял Уэйлон. Ему, конечно, следовало с этим повременить. Но он и так только и делал, что ждал. Ждал, когда Бэйлор расстанется с Марли, когда они были совсем молодыми. Ждал, когда Марли появится вновь после бегства в Мэриленд. Да, потом она приехала ― но она не вернулась домой по-настоящему. Равно как и он. Марли требовался собственный кров, чтобы ей было куда вернуться ― в точности как ему необходим был дом, чтобы покинуть свой прежний. Уэйлон все время ждал и ждал, и это ожидание ему уже до смерти надоело.

– Окна уже вставили, ― трусцой догнал он жену. ― Но электричества пока нет.

На улице давно стемнело. Уэйлон поискал под искусственным камнем возле входа ключ. Наконец нашел, и вдвоем они шагнули в дом.

Внутри пахло свежими деревянными опилками, окутывая обоих этой неведомой прежде эйфорией новоотстроенного дома, что идет рука об руку с обещанием нового будущего. Марли поглядела на кирпичную облицовку камина, где по традиции будут висеть рождественские носки, на широкие перила лестницы, по которым сможет съезжать Тео. Прикинула, как развернется жизнь между кухней и гостиной. И с качелями во дворе.

Тут Марли поглядела на Уэйлона, будто охваченная страхом:

– Так вот куда ушли все наши сбережения?

Он кивнул.

– А вдруг это не сможет все исправить? ― Марли села на пол. ― Вдруг это всего лишь новый дом и больше ничего?

Уэйлон опустился перед ней на колени, взял ее за руки.

– Когда ты забеременела Тео, я пообещал матери, что сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастливой. Я так лез из кожи, чтобы сдержать это обещание, что… Я забыл, что в первую очередь ты должна мне доверять. А я не давал тебе оснований для веры.

– Господи, Уэйлон! Элизе не следовало так с тобою поступать. Да и со всеми нами тоже.

Его лицо казалось серебристым от легкой щетины и изможденным.

– И все же ты не жалеешь? Обо всем этом?

Он подразумевал под «этим» и брак, и бизнес, и свою семью, и их жизнь. Все, что было у них на двоих, что невозможно было разделить и оценить по отдельности.

– Я только об одном жалею, ― сказала Марли, ― что не поверила твоей матери, когда она мне сказала, что если я хочу по-настоящему стать членом вашей семьи, то должна научиться хранить молчание.

При мысли, что Марли так и будет жить с секретами его матери, у Уэйлона перехватило дыхание.

– Пожалуйста, скажи мне, ― попросил он, ― тебе нравится дом?

Она медленно встала, прошлась по комнате ― мимо широких окон и раздвижной двери, ведущей на задний двор.

– Мне этот дом очень нравится. ― Марли поглядела в окно, приложив ладонь к стеклу. ― Но я не хочу, чтобы ты покупал его только для того, чтобы сделать меня счастливой.

Уэйлон приблизился к ней, отчаянно желая все начать с ней заново и на этот раз уже не наделать ошибок.

– Что ты хочешь, Марли? ― тихо спросил он, с такой же искренней горячностью, как в ту первую ночь в его спальне, когда она неожиданно возникла у него в окне. Вопрос, с которого началась их любовь и который был насущным до сих пор.

То ли хрипотца его голоса, то ли очертание его широких плеч в лунном свете, то ли тот факт, что она настолько ему небезразлична, что он готов засесть в местной кутузке, чтобы выяснять с ней отношения, ― но что бы ни повлияло на Марли в эту ночь, на вопрос Уэйлона у нее имелся единственный ответ. То, чего она желала, никак не связано было ни с какими-то обещаниями, ни с новым домом, ни с бизнесом, ни с мечтой о будущем. Она хотела лишь, чтобы Уэйлон ― ее супруг, ее избранник ― жаждал ею обладать. Но не так, как это происходило после кончины Элизы ― пристыженно, будто раскаиваясь, ― а так, как было в их годовщину высоко на крыше, когда он раздевал ее в лучах садящегося за городом солнца. Как тогда, когда ему как будто уже нечего было терять, потому что он отдал ей все до последней эмоции, до последней капли пота, до последней бьющейся жилки. Как будто он хотел разом наверстать тысячу ночей, как будто никогда не мог ею насытиться.

Но Марли никак не могла заставить себя это сказать Уэйлону. Она вдруг засмущалась того, как неприлично это прозвучит: мол, возьми меня прямо здесь, у стены. Что же с ней произошло за эти восемь лет? Ее тело успело расшириться и сжаться, создать и выпустить в большой мир новую жизнь. Марли никогда не была ханжой, никогда не относилась к типу покорной безгрешной жены. Почему же тогда ей делалось настолько не по себе, когда она желала мужа так же сильно и страстно, как тогда, когда им было по восемнадцать и когда они и понятия не имели, что ждет их впереди.

Быть может, это потому, опасалась Марли, что Уэйлон не хочет ее вернуть ― теперь, когда она стала матерью, когда внезапно оказалась лгуньей, хранительницей темных секретов, когда стала членом семьи Джозеф. Она была все той же молодой женщиной, жаждавшей, чтобы любимый ее заметил, чтобы увидел все то чудесное и удивительное, что в ней сокрыто. И все же она переросла в нечто большее. С тех пор как она встретила Уэйлона, она была и той Марли, что решила остаться, и той, что решила уехать, и той, что умела помочь, и той, что могла причинить боль. Марли хотела, чтобы муж узнал ее полностью, не довольствуясь лишь малой частью ее существа.

Ни слова не говоря, она с алчностью поглядела на Уэйлона, на щеках ее мгновенно выступил румянец ― и он все понял. Марли уловила это по тому, как потемнели его глаза, как выдался вперед подбородок. Он почувствовал, что она желает видеть, как из-за нее он теряет разум, как они вместе забывают про всякий здравый смысл. Уэйлон осторожно прислонил ее к двери их будущего дома, приподнял за бедра. У Марли перехватило дыхание, и Уэйлон коснулся зубами ее горла. Затем тронул бретельку на плече, и Марли приникла к Уэйлону всем телом.

– Марли, ― произнес он, стягивая с нее майку. Поцеловал сперва в одну ключицу, потом в другую. ― Как думаешь, я еще помню, как тебе нравится?

Улыбнувшись, она сцепила руки у него за шеей. Они опустились на пленку, застилавшую пол, и Уэйлон оказался сверху.

– Сейчас узнаем, ― прошептала Марли.

Позже, когда они лежали, прижавшись друг к другу ― потные, облепленные древесной пылью и словно потерявшие дар речи, ― Марли признала, что никогда ей еще не было так хорошо. После обиды, молчания, одиночества, злости и примирения ― все возвращалось в начало, чтобы повториться вновь. Такова была их любовь.

Это было началом той жизни, которую Марли построила себе сама. Еще девять лет назад она говорила матери, что мечтает кого-то полюбить. Но тогда она еще слишком узко смотрела на мир. В ее жизни существовало много того, что она любила, ― ей лишь требовалось заявить о своем праве на это. О праве на собственный дом, на работу, на дорогих ей людей, о праве на себя саму ― и заявить об этом громогласно, не таясь.

– Что скажешь, нам все так же хорошо вместе? ― спросила она, подкладывая руку под голову, лежа нагая подле него.

Приподнявшись, он поцеловал ее в покатое бедро.

– Да, черт возьми!

Приехав домой, они буквально упали в постель, пребывая в исступленном восторге от того, что наконец между ними все разрешилось, и даже не удивились, куда же делись остальные мужчины семейства Джозеф.

Спустя какое-то время, когда Марли уже почти уснула, Уэйлон вдруг сел на кровати и недоуменно поглядел на жену:

– Погоди-ка… Если вы хотели, чтобы смерть пастора выглядела как естественная, зачем вы обмотали его пленкой и закрыли чердачный люк?

Марли протерла глаза.

– Мы этого не делали.

– Если вы этого не делали, ― приглушенно рассудил Уэйлон, ― то тогда кто?

Он перевел взгляд на раскрытое окно. Спустя мгновение Марли села рядом, и вместе они задумчиво уставились на пустынную улицу.

Глава 28

В ту ночь, когда Бэйлор Джозеф вызволял Уэйлона и его жену из «обезьянника», ему как никогда приспичило постричься. Раздражение ощущалось буквально всем телом: от загривка до копчика. Когда Бэйлор был мальчишкой, мать обычно стригла его, как только волосы начинали завиваться за ушами, ― зажимая их пальцами, распрямляя и отрезая прядь за прядью, аккуратно подравнивая его вьющуюся шевелюру. Делала она это еще долго после того, как Бэйлор стал взрослым, ― методично, как и подобает матери, приводя его голову в порядок. Ее любовь к сыну не была ни бурной, ни небрежной ― она была словно основательно обглоданная грудная кость, оставшаяся от прожитой жизни. Когда рассудок Элизы начал блуждать в неведомых далях, она однажды поранила Бэйлора острием. Это испугало Элизу, что, впрочем, не помешало ей стричь его и дальше, и Бэйлор не мог припомнить, чтобы мать еще хоть раз его травмировала. Рука Элизы была, как всегда, уверенной и точной.

Бэй не хотел, чтобы мать знала, что он за ней все подмечает. На тот момент он счел правильным дать матери право на личное пространство, потому что, если разобраться, что еще он мог ей предложить? Бэйлор даже представить не мог, чего бы Элиза могла хотеть. Но вот что он точно понял (понаблюдав однажды, как мать раскореживает цыпленка-баттерфляй[46], точно бедная птица ее предала), так это то, что он не станет больше подставлять ей под ножницы свою шею.

Чем дальше, тем больше путешествовала Элиза в своих воспоминаниях, там и сям разбивая лагерь, и Бэйлор уразумел, сколько раздора принес он в семью, родившись первенцем.

Как самый старший, Бэй нес на себе бремя знания о прошлой жизни Джозефов, о другой правде, о других версиях родителей. Они не обитали в этом большом доме испокон веков. На глазах у Бэйлора Элиза с Миком превращались из людей, неспособных толком ужиться друг с другом, в родителей, не умеющих сойтись во мнении о воспитании детей.

Его мать никогда не хотела осесть в Меркьюри. Сыну она ни разу такого не говорила ― это вырвалось у нее само, когда они с Миком спорили однажды из-за денег. Из-за чего обычно они ломали копья, так это из-за равенства своих «жертвоприношений». Сколько отдавала Элиза, столько должен был отдать и Мик. Вот только он этого не делал.

Поначалу их долги никак не были связаны с деньгами, а измерялись лишь тем, чем обязаны были друг другу они, при том что ни один никогда не был удовлетворен. Они словно вели вдвоем гроссбух своих проступков и потерь.

Мик увез Элизу с семейной фермы ее родителей в Иллинойсе, чтобы вернуться в окрестности города, который он любил и который не мог ответить ему тем же, особенно когда сталелитейные заводы закрывались и все кому не лень вещали, что славные дни Питтсбурга прошли. Ни один уроженец западной Пенсильвании с этим бы не согласился, решил Мик. Он был хорошим солдатом и до конца держался первоначальной стратегии.

Никого не бросаем.

Это подразумевало собственно Питтсбург. Да к тому же им больше и некуда было податься. Так Элиза сделалась вечной чужачкой в новых для нее краях, чтобы Мик мог благоденствовать там, где его все знали. Для Элизы «процветать» вовсе не означало получать зарплату и тут же всю ее спускать. Чего не сказать о Мике. Он не тратил деньги на алкоголь и сигареты, нет ― он обрастал скарбом. Техникой. Инструментами. Инвентарем. Еще он покупал жене шоколад и цветы, потому что Элиза не желала срезать из собственного сада лилии, а потом смотреть, как они умирают. Мик Джозеф просто отказывался понимать, что он безудержный расточитель в самом худшем смысле.

Бэйлор рано уяснил, что деньги, быть может, и являлись поводом для родительских ссор (когда они были еще достаточно неравнодушны друг к другу и могли ссориться), но настоящая причина крылась не в этом. Корень всех проблем был в неустойчивом, непредсказуемом складе мышления Мика. Он постоянно был одержим идеей начать все с чистого листа, единым махом стерев все, что уже было построено, а потому не видел надобности сохранять и поддерживать хоть что-то, им созданное.

Будучи дочерью фермера, Элиза не знала иного способа существования, кроме как закапывать крошечные зернышки в землю и лелеять проклюнувшиеся из нее ростки. Ее фамильная ценность ― семена томатов «Блэк Крим» ― была одной из немногих памятных вещей, что Элиза взяла с собой, когда Мик вернулся из Вьетнама и увез ее из родного дома. Увез так, словно у нее не было никакой собственной жизни на Среднем Западе, пока он шагал по залитым водой полям, испещренным такими глубокими и вязкими бороздами, что начисто стиралась кожа с пяток. Элиза планировала поступить в колледж и стать школьным учителем, но шанса это осуществить не получила.

Так излагала ему историю семьи Элиза. Не Уэйлону, не Шэю, а лишь одному Бэйлору. Даже спустя двадцать с лишним лет он помнил, что рассказывала ему Элиза о тех временах.

Шел 1972 год, и Мик Джозеф служил своей стране, а Элиза служила Мику, вынашивая, а потом вскармливая ему сына. Жили они посреди лесов в старом, отогнанном в самый конец тупика железнодорожном вагончике, принадлежащем дяде Мика, в то время как сам Мик увлеченно разрабатывал свои грандиозные замыслы.

Он бы мог заняться керамикой. Мог бы поступить в университет. Мог бы основать газету или, как вариант, строительную компанию (такой опыт он получил, когда несколько лет назад он со своим отцом строил дома с нуля). Мик мерил шагами вагон поезда с карандашом и газетой в руках и записывал свои идеи.

Элиза наблюдала за ним и покачивала сына. Однажды, когда муж вышел из вагончика и пропал куда-то на весь день, она поглядела на мальчика и сказала: «Смотри не вырасти таким, как этот человек». Сквозь все детские воспоминания Бэйлора пульсирующей жилкой тянулась эта фраза. Бэй сделался лучшим другом и наперсником матери. А еще мало-помалу сам научился определять, каким ему не следует быть.

Мик утверждал, что Бэйлор до трех лет не разговаривал, потому что тупой. Он выдавал это как окончательный вердикт, однако Бэйлор знал, что это не так. С самых ранних пор его мать хотела, чтобы он не говорил с ней, а слушал, поскольку этого никогда не делал отец. Лишь позднее, когда Бэй стал уже достаточно взрослым, чтобы понять, что это пассивное слушание никому не принесло пользы, и тем более матери, он научился получать удовольствие от собственного речевого аппарата.

Всякий раз, когда Мик в отношении него произносил слово «тупой», Бэйлора трясло от ярости. Он дал себе клятву, что однажды докажет отцу, каким он может быть красноречивым, умным, необузданным и резким. Однажды он не станет сдерживаться.

Но сперва о чуде. В 1973 году человек по прозвищу Кореш, с которым Мика призвали в армию, обнаружил в центре Меркьюри дом, необитаемый с тех самых пор, как американское правительство начало отправлять юношей во Вьетнам. Никто не жил там потому, что в середине крыши зияла большая дыра и были выбиты все стекла. Медные трубы были сняты и украдены. Полы устилали несколько поколений осенних листьев, их корежило и вспучивало от снега и дождя. Поговаривали даже, что однажды туда забрела лошадь и нагадила на пол гостиной.

Мик решил, что этот дом ― предначертание судьбы. Его не пугало ни его состояние, ни подозрительное неправдоподобие такой удачи. А грязь? Грязь для него означала лишь то, что предстоит как следует приложить руки.

Это был дом, в котором его супруга могла бы взрастить семью.

Они перебрались жить в этот громоздкий дом, который Мик купил в кредит, хотя для переезда было не самое лучшее время: Бэйлору едва исполнился год, а Элиза снова была беременна. Именно в этом доме на Холлоу-стрит и зародилась сказка семейства Джозеф.

Мик натянул рабочие сапоги, сунул в ремень на поясе молоток, настроил у себя на радио Вивальди и приставил к стене дома длинную стальную лестницу. Целый день он лазал по ней вверх и вниз, таская ведра со смолой, куски резины и листы фанеры, чтобы заделать на крыше дыру. В воздухе пахло смолой и древесиной. Прогнившие перекладины Мик вытащил и повыкидывал на задний двор. Забравшись на самую верхотуру своих владений, он стоял там в грязных штанах, с обнаженным торсом, потный от жаркого полуденного солнца. Довольно скоро возле дома начали собираться любопытные. Незнакомцы, которым предстояло сделаться их соседями. И среди них ― молодая соседская женушка Энн, которая впоследствии стала единственной подругой Элизы.

– Смотри-ка ты, ― сказала Элиза Бэйлору, которого она держала у себя на боку перед окном, ― а он любит бывать на публике.

Едва эти слова слетели с ее губ, как снаружи послышался грохот ― продолжительное тра-та-та-та-та скатывающегося с крыши тела. Увидев, как Мик с высоты шмякнулся об землю, Элиза пронзительно закричала. Зрители дружно ахнули. Проезжавшая мимо машина завизжала тормозами. Весь городок, казалось, задержал дыхание. Спустя немного времени Мик поднялся, точно скелет, восставший из могилы, с хрустом поворочал туда-сюда головой. Стряхнув приставшие к нему обрывки сирени, он снова полез по лестнице наверх заканчивать работу. Элиза, выскочив на крыльцо, изогнулась над перилами, глядя на мужа:

– Мик, ты в порядке?

– Лучше, чем селянка на кадрили, ― ответил он. Ведь перед ним были зрители!

Потом, когда крыша была уже заделана и двор вычищен граблями, Мик чуть ли не всю ночь просидел в ванне со льдом.

– Ну ты и дурачок, ― покачала головой Элиза, разглядывая его битое нагое тело в ванне.

Впрочем, сказала она это смеясь. Мик тоже рассмеялся, но сделал вывод, что удача ему изменила.

Шаг за шагом Мик понемногу восстанавливал их новое жилище. Начал он с крыши, затем починил крыльцо, далее ― парадную лестницу на второй этаж. Причем весь город это видел, поскольку Мик держал входную дверь нараспашку. Вскоре у Мика появилась в Меркьюри репутация мастера, способного починить все что угодно. Надо протянуть новую проводку? Да не вопрос! Хотите новое крылечко? Будет сделано! Нужно, чтобы дверной звонок моргал, а не звонил? Мик и это может сделать. Легко! Единственное, впрочем, что у него не получалось, так это чтобы результат его трудов выглядел красиво.

– Бог ты мой, Мик! ― воскликнула Элиза, увидев приспособление, которое придумал ее муж, чтобы при каждом спуске воды сиденье унитаза опускалось. ― Но это же ужасно!

Наследие, что он собирался после себя оставить, Мик начал с сооружения уродливых крыш на уродливых зданиях. Главное, они не протекали, а до того, как они выглядят, никому не было дела. Среди этого и вырос Бэйлор, лазая по неказистым крышам. Когда ему было пять лет, он вбил первый в жизни гвоздь. В шесть Мик разрешил мальчику забраться по лестнице на крышу террасы. К десяти Бэй уже умел найти место протечки, прибить фартук и раскатать рулон гибкой кровли в три раза длиннее его роста. Бэйлор рос очень сильным парнем, и этим он буквально наслаждался. Солидность мускулов позволяла ему говорить то, что заблагорассудится. Ему многое хотелось сказать, и наконец он нашел нужные слова, чтобы изъясниться.

Скверно было лишь то, что с тех пор, как родился Уэйлон, его никто не желал слушать.

Братьев разделяло тринадцать месяцев. И эти тринадцать месяцев Элиза принадлежала только Бэйлору. Эти тринадцать месяцев он был самым важным мужчиной в ее жизни. А затем это прекратилось. Внезапно и бесповоротно. Элиза вроде и находилась всегда рядом, но была уже для него недоступной, и мальчиком завладевала та же скрытая злоба, что испытывал Бэйлор всякий раз, когда отец называл его тупым. Он не смел направить свой гнев на Элизу, поскольку она была тем человеком, от которого зависело все его благополучие. А потому он обратил его на этого прелестного малыша Уэйлона – такого розовенького, с ямочками, такого жизнерадостного и смышленого. Кто он вообще был такой, что мог явиться и забрать все, что принадлежало Бэйлору, просто потому, что он младше? Его кроватку, его одеяльце, его мать. Этот Уэйлон был просто вор, живущий за счет того, что причиталось ему, Бэю!

Так, вместе, мальчики росли, и Уэйлон постоянно наступал на пятки Бэйлору. То лез копаться с ним в грязи, то хотел порыться в ящике с личными сокровищами Бэя ― его молотком, коллекцией экшен-фигурок и бейсбольных карточек. Хоть раз сделал Уэйлон что-то свое, оригинальное? Хоть раз придумал что-нибудь такое, что прежде не пришло в голову Бэйлору? Он просто находил всему такой способ выражения, которому Бэй не мог и подражать. Если Бэйлор говорил про мясной рулет Элизы «вкусный», то Уэйлон называл его «восхитительным». Там, где Бэйлор предсказывал бурю, Уэйлон видел радугу. Уэй был оптимистом, но Бэйлор знал, что собственный пессимизм делает его мудрее младшего брата, хотя он и вел себя хуже.

С самого рождения Уэйлона Элиза с Миком восхищались вторым сыном. «Идет на опережение, ― радовались они. – И говорит куда лучше, чем Бэйлор. И более эмоционально чувствительный, и более послушный». Все то, что и Бэйлор мог бы приобрести, будь у него время. Но даже это украл у него Уэйлон, стремящийся во всем превзойти и обогнать брата.

Бэйлор не подшучивал по этому поводу, не пытался что-то сгладить. Единственное, в чем он был хорош как никто, единственное, что оставалось для него «родным языком», ― это грубость. Скоро сделалось настолько очевидно, что Бэйлор отстает даже сильнее, чем Уэйлон норовит его опередить, что мать решила старшего отдать в школу на год позднее.

– Он еще просто не готов, ― говорила Элиза своим приятельницам по церкви, когда они устраивались в подклете за пуншем и сахарным печеньем. Это объяснение она давала кому угодно, но только не самому Бэю. ― Он даже лучше почувствует себя в школе, если рядом будет Уэйлон, ― добавляла она, будто бы Уэй являлся для Бэйлора поддержкой и опорой, а не наоборот.

Бэйлор был сокрушен, так низко упав в глазах матери, тем более что его тело еще хранило воспоминания о тех временах, когда он был ее любимым мальчиком.

Итак, они вместе начали ходить в школу, и Уэйлон так чертовски внушал к себе всеобщую симпатию, что Бэй стал искать способ как-то осадить его, хотя бы ненадолго.

Случилось это однажды на большой перемене, когда Бэйлору было девять, а Уэйлону восемь. Шэю исполнился тогда уже год, и Бэй случайно подслушал, как Элиза сказала по телефону Энн, что Бэйлор с Шэем для нее точно «крышки переплета, первая и последняя». Что означало: Уэйлон для нее сама книжка, которая между ними. Основная, содержательная часть истории. Бэйлору хотелось знать, когда это мать решила, что все, что бы он ни делал, должно идти на службу Уэйлону. Он успел привыкнуть, что Мик постоянно его унижает, ― но ведь не мать!

Какова же была история самого Бэйлора и когда ожидался ее кульминационный момент? А вдруг он уже это упустил?

В тот горький промозглый осенний день третьеклассники, одетые потеплее, по очереди скатывались с горки. Они выстроились друг за другом на верхней площадке, точно вагончики за локомотивом. Уэй, как всегда, повсюду следовал за Бэйлором, точно назойливая муха. Бэйлор скатился первым, за ним тут же поехал Уэйлон и угодил брату ногами в спину ― так ему не терпелось устремиться следом.

Тогда Бэйлор демонстративно, как будто Уэйлон сделал это специально, пнул его сбоку в поясницу. Он рассчитывал только доставить брату неприятность, но Уэйлон так переживал за него, так извинялся и глядел на него щенячьими глазами, что Бэй понял: потребуется целое цунами, чтобы все уяснили, что Уэй ничем не лучше его, хоть и смазливей. Бэйлор ухватил младшего за воротник, швырнул на землю и, тузя обеими руками, подмял под себя. Под головой у того захлюпала грязь. Уэйлон глядел на него сперва ошарашенно, затем, как будто его предали, затем обиженно и, наконец, поверженно, как более слабый. «Здоровяк Бэйлор» и «слабак Уэйлон» ― так впоследствии прозвал их отец, когда они однажды вместе взгромоздились на крышу.

У Уэйлона не хватило силенки, чтобы сбросить с себя брата, и Бэй получил от этого несказанное удовольствие. Внезапно он обнаружил, что стал физически сильнее и может превзойти своего младшего брата таким вот незамысловатым способом. И он готов был сделать все возможное, чтоб это первенство удержать.

Обоих братьев после этого отправили из школы домой: Уэйлона с разбитой губой и Бэйлора с победным торжеством в груди. Элиза сразу побежала к своему «золотому мальчику», а Бэйлор остался стоять, пока та утешала Уэйлона. Затем мать выдала тому лед, завернутый в махровую салфетку, и отправила Уэя в его комнату, после чего развернулась к Бэйлору, уперев руки в бока.

– Сядь, ― велела она.

Бэйлор сел за длинный обеденный стол, а Элиза сняла с себя ситцевый передник. Этот фартучек был одним из немногих предметов, привезенных ею из Иллинойса ― вкупе с семенами помидоров «Блэк Крим», ― и принадлежал он когда-то ее бабушке. Иногда, когда передник висел в кладовке, Бэйлор любил гладить его ладонью, словно этот старый мягкий ситец хранил в себе воспоминания о драгоценном прошлом. Элиза частенько вспоминала Иллинойс, хотя ее сыновья ни разу там не бывали.

– Ты помнишь, ― начала Элиза, упершись ладонями в стол рядом с сыном. Ее растопыренные пальцы были сухими и морщинистыми, ― что я тебе говорила, когда ты был еще мальчишкой?

Бэй хотел возразить, что он и сейчас вполне еще мальчишка, но было совсем не лучшее время для споров.

– Помню.

У Бэйлора это отложилось в памяти скорее из-за всего того, чего он никогда не слышал от Элизы. Она ни разу не говорила ему ни: «Я буду любить тебя всегда, что бы ни случилось», ни: «Ты можешь делать то, к чему у тебя лежит душа».

В столовой пробили напольные часы.

– Не вздумай вырасти таким, как этот человек, ― снова сказала ему мать.

Элиза любила мужа и в то же время была в нем разочарована, и осознание этого давило на Бэя. Это было что-то вроде тайного признания Элизы, приберегаемого исключительно для Бэйлора, потому что Уэйлон ― избранный сынок ― ни для кого не был наперсником. Даже в свои девять Бэйлор понимал, что никто не расскажет о своих грехах ангелу так, как приятелю-грешнику.

– Не выставляй себя хуже, чем ты есть, ― продолжала Элиза. ― Знаю, ты считаешь себя только Джозефом, ― но помни, что в тебе течет и достойная фермерская кровь. Гордись этим, ― добавила она и вышла из комнаты.

Бэйлор чувствовал себя омерзительно. Лучше бы мать наорала на него, отправила сидеть у себя в комнате ― что угодно, лишь бы ему не навязывали этих образцов, которых, опасался Бэй, ему никогда было не достичь.

Все стало еще хуже, когда вечером вернулся Мик, который целый день провел на крыше местной автозаправки, и Элиза заставила старшего сына рассказать отцу о своем поступке. Все ждали, что ответит Мик, ― напряжение, казалось, пульсировало в каждом уголке столовой. Никто даже не притронулся к зажаренной в панировке курице. Бэйлор был готов, что его шлепнут, отругают, но ничего такого не последовало. Вместо этого Мик расхохотался. Так, что даже пролил молоко на зеленый горошек в тарелке.

– Это просто Каин и Авель, вот что я скажу! ― хлопнул он себя по коленке. ― Эта парочка ― Каин и Авель.

Бэй знал, что это какие-то библейские персонажи, но совершенно не понял, что это означает. С опущенной головой он закончил ужин, отнес в раковину тарелку. А поздним вечером, когда все отправились спать, Бэйлор стащил из резного шкафа в прихожей большую семейную Библию и принялся пролистывать легкие, как перышко, страницы Ветхого завета, держа во рту фонарик, пока не нашел то, что искал. Там, в Книге Бытия, первых на свете братьев звали Каин и Авель. Все сходилось, поскольку Мик мнил себя кем-то вроде вечного зачинателя ― сродни Адаму, которому больше не доверяют править миром, и в этом он винит жену.

Вчитавшись как следует, Бэйлор выяснил, что у того был плохой сын и хороший ― единственный, который в глазах Бога поступал правильно. Затем плохой брат убил хорошего, за что был проклят до конца своих дней тяжко и бесплодно трудиться и был изгнан из семьи. Бэйлор захлопнул книгу и больше никогда ее не открывал. Нетрудно было догадаться, каким сыном считал его Мик.

Отец его проклял. Бэйлор был для него Каином. До мозга костей.

Что ж, как оказалось, в клейме порочного сына имелись и свои преимущества. Никто уже ничего значительного от Бэйлора не ждал, а потому он делал, что ему заблагорассудится. Он прогуливал школу, когда возникало такое желание. Накопив «кровельных» денег, он купил себе потрепанный «Шевроле Камаро». Играл в американский футбол, где как раз жесткость и приветствовалась. Играл и в бейсбол ― чтобы Уэйлон не забывал, кто из них сильнее. Бэй с легкостью обнимал девушек за талию, водил их домой и даже затаскивал в постель, когда ему казалось, что гостья не против. Бэйлор не страдал ни малейшими иллюзиями по поводу своих добродетелей, зная только одно: что он хороший кровельщик. И он гордился тем, что сделанная Джозефами крыша никогда не протекает. Работая высоко в воздухе, он чувствовал себя могучим Адонисом и превращался из божества в смертного, лишь когда его плоть возвращалась на землю.

Бэйлор знал, что почти весь Меркьюри до смерти его боится. А Уэйлона все любят.

К той поре, когда Бэйлору было восемнадцать и до окончания школы оставался всего год, он уже не мог дождаться, когда все это наконец закончится ― и физкультура, и экзамены, и записки об опозданиях, и звонки матери о прогулах. Единственное, чего ему хотелось, так это зарабатывать деньги и восстанавливать свой «Камаро» и чтобы все вокруг оставили его в покое, черт возьми, потому что, как он думал, его никто не сможет полюбить таким, каков он есть.

Вот только чего Бэйлор не учел ― так это появления Марли.

Марли возникла из ниоткуда, влетев в их городок на помоечной старой «Акуре» ее матери, с развевающимися из открытого окошка длинными волосами. В Меркьюри вообще редко появлялись новые люди. Еще реже здесь кто-то оставался. Бэйлор с детства знал в своем городе всех до единого. Он до сих пор даже не научился представляться новым людям ― жизнь их сообщества строилась на коллективном менталитете, когда все стремились знать друг друга лучше, нежели каждый знал самого себя.

Увидев Марли дважды (сперва, когда она проезжала мимо здания мэрии, вскинув на «торпеду» ноги с крашеными розовыми ногтями, а второй раз ― на бейсбольном матче, с изящно поднятыми на макушку солнцезащитными очками), Бэйлор увлекся не столько самой девушкой, сколько идеей начать все с чистого листа ― то есть именно тем, что его отец любил больше всего на свете. Весь Меркьюри знал, что Бэй ― сын Мика и брат Уэйлона. Переплет к чужой книжке.

Бэй исполнился надеждой, что это и есть его звездный час создать свою собственную цельную книгу.

Однако все пошло не так, как бы ему хотелось. Во время матча Бэйлор заметил, как глядел на Марли Уэйлон, увидав ее впервые. Он мастерски забросил мяч в дальнюю часть поля и сразу, как обожаемый сынок, высмотрел мать в толпе зрителей. Там, позади Элизы, сидела Марли, похожая на олененка, легкая и подвижная, и солнце целовало веснушки на ее носу. При виде ее Уэйлон кинул перчатки на траву, при том что вся команда помчалась к скамейке запасных праздновать победу. Уэйлон, конечно, был героем дня, но ничего удивительного в этом не было. Бэйлор всю жизнь везде был первым, а Уэйлон просто шел за ним по пятам.

Зачарованное выражение на лице брата вселило в сердце Бэя страх. Какой-то внутренний демон нашептал ему, что Уэйлон первым доберется до намеченной Бэйлором цели. И тогда эта незнакомка увидит Бэйлора только глазами его брата, и наконец придет время, чтобы тот обошел Бэя по всем статьям, как и предсказывал отец, и сегодняшний обидный щелчок будет первым из серии последующих. Уэйлон в костюме и галстуке, с хорошенькой женой, с собственным комплектом визиток. Бэй, который топит печали в баре за городом, и лучшее, что есть в его жизни, ― это непротекающие крыши да случайный секс на одну ночь.

Пустой переплет до скончания дней.

И Бэй тогда сказал себе: «Нет, только не сегодня. Не в этот раз».

А потому он совершил нечто для себя постыдное. Ему наплевать было на нежные чувства Уэйлона, и он не понимал, что единственное, к чему на самом деле всегда стремился Уэйлон, это быть вместе с Бэйлором. Зато он хорошо знал, как это больно, когда тебя сравнивают с братом и находят неполноценным.

Он схватил Уэйлона сзади за футболку и процедил сквозь зубы:

– Давай хоть здесь утешься, раз уж на крыше ты дерьма не стоишь.

Бэй уже немного ненавидел себя за эти слова, ведь заранее знал, что Уэйлона они выведут из себя. В нем по-прежнему так много оставалось от мальчонки, который поторопился съехать с горки вслед за братом, за что получил от того тумаков. И безутешного от такого предательства.

Уэйлон в ответ врезал ему кулаком, и братья сцепились на краю поля, точно змеи.

– Вот почему ты всегда такой говнюк? ― бросил ему Уэй, сжав его голову в захвате.

– Потому что, кроме меня, ни у кого не хватит душонки тебе так сказать, ― ответил Бэйлор.

И тут они услышали зловещий окрик матери:

– А ну, хватит!

Элиза не выносила драк. При этом она не кидалась на них с руганью и не брюзжала. Она выказывала разочарование. Какими бы разными ни были ее сыновья, они оба не любили ее огорчать. Мать была для них точно заслонка, отбивавшая переменчивые настроения отца: провозглашение новых перспектив при быстро убывающем бюджете или еженедельные рассуждения о том, что, если кого что-то не устраивает, можно собрать свое барахло и уехать. Элиза его разглагольствованиям значения не придавала и этому же научила сыновей. В отличие от всех прочих жителей Меркьюри, Бэйлор с Уэйлоном никогда не считали Мика крепким человеком. Перед ними был один лишь образец стойкости и силы – в лице матери, которая водила широченный «Линкольн», которая разбивала по два яйца за раз и которая младшего их брата рожала дома. А потому, услышав приглушенный окрик Элизы, парни отпустили друг друга и повалились на землю.

Бэй впоследствии жалел, что на этом все не закончилось, что он с самого начала не отдал Уэю Марли. Куда проще было бы никогда ни по кому не страдать и перескочить во взрослую жизнь, не задаваясь вопросом, почему он всегда любил не тех. И почему всякий раз, когда у него была возможность отдать кому-то, а не забрать, он делал выбор в свою пользу.

Марли легко и естественно вписалась в его жизнь, точно дождь, заполнявший влагой трещинки на тротуаре. Он как будто удовлетворял в ней какую-то духовную потребность, хотя Бэй и не был уверен, что дело только в этом. Элиза пригласила ее к семейному столу, а Крошка Шэй влюбился в нее с первой встречи. Бэй уже мечтал, как станет хвалиться ею, точно драгоценностью, купить которую у него никогда не хватало денег, но которую вдруг посчастливилось найти. Весь городок уже знал, что она слишком хороша для него, ― не понимала этого лишь Марли. Она смотрела на него так, будто он никогда не вышибал стекол, никогда не сквернословил, никогда, найдя у кого-то в подвале завалявшуюся бутылочку спиртного, не прикладывался к ней от души. Бэйлор думал, что, может, это и есть любовь ― смотреть сквозь пальцы на худшие стороны другого человека или не замечать их вообще.

Бэй изо всех сил старался ради нее стать лучше. И целовал Марли неистово и самозабвенно, сражаясь с молнией на ее джинсах.

– Бэйлор, ― спросила она однажды жарким августовским вечером, когда Бэю казалось, что единственное, что ему необходимо, это всецело раствориться в ней, ― чего ты хочешь?

От этих слов его руки застыли в замешательстве на ее талии. Он уже слышал эти три слова в тот вечер, когда недели три назад помогал Мику закатить в дом пианино. В тот вечер, когда Марли впервые ужинала в их доме. Бэйлор тогда с другими троими мужчинами, пришедшими помочь выгрузить пианино, разворачивал инструмент на бок, а Мик отошел в сторонку на тротуар, где в то время в одиночестве прогуливалась Энн.

Бэйлор увидел, что его отец потянулся пальцами к щеке Энн, и женщина отшатнулась.

– Чего ты хочешь, Мик? ― произнесла она. В ее голосе сквозило отвращение.

Какие бы поползновения тот ни делал в отношении лучшей подруги жены, они явно были нежеланными. И определенно случались не впервые. Это чувствовалось по тому, как утомленно прозвучал ее отказ и с какой желчностью она это сказала. Бэйлору показалось, будто он неудержимо падает, скатывается куда-то вниз, сожалея, что вообще это увидел.

И желая быть не единственным, кто это узнал.

В тот вечер, пока отец на своем новом инструменте донимал «Серенадой» остальных членов семьи, Бэйлор сидел ссутулясь на ступенях и тяжело дышал. Из-за того, что ему довелось узнать, он почувствовал себя в семье изгоем, хотя на этот раз именно Мик вполне заслужил зваться Каином.

С давних пор Элиза приучила Бэйлора при взгляде на отца видеть самого себя, и теперь, когда Марли произнесла те же самые слова, что несколько недель назад сказала Энн: «Чего ты хочешь?» ― Бэйлор запаниковал. Ему казалось, из него изливается яд, который он не в силах контролировать. И он умчался от Марли, даже не захлопнув дверцу фургона, потрясенный мыслью, что неотвратимое уже случилось.

Бэйлор не хотел отпускать от себя Марли и в то же время сомневался, что она останется. Как и в ситуации с Элизой, которая была научена подчиняться супругу и внутри себя кипела гневом, единственным человеком, которого наказал в итоге Бэйлор, был он сам. Никто не видел, как он томится и страдает, никто не понимал, почему он так сторонится тех романтических жестов, которые так любил Мик: цветов, шоколадок, мелких презентов, обвязанных атласной ленточкой. Все они являлись инстументом манипуляции. Когда Мик делал какую-то очередную глупость, эти подношения были единственным доступным его разумению средством извиниться перед женой.

Бэйлору не хотелось строить из себя такого милашку. Милашку, которому нельзя доверять. Он высказывал все без обиняков, строил неказистые крыши и отдавал себе отчет, что нередко ведет себя как засранец. Злость была для него желанной тьмой, что, точно плесень, медленно заполоняла его существо. Он не в силах был остановить ее или вырвать. Он мог лишь какое-то время ее скрывать.

И время это истекло, когда выяснилось, что Марли беременна. Вновь в его жизнь вторгся Уэйлон и вырвал то, что принадлежало ему! Бэйлор больше не мог сдерживать ярость. Ему невыносимо было видеть отцовскую усмешку: дескать, не сумел удержать свою женщину. Как будто у Мика было право об этом судить! Бэю тяжело было пережить тот факт, что все давно уже знали. И он не мог смириться с той истиной, которую знал с самого начала: что Марли слишком прекрасна для него и рано или поздно предпочтет хорошего сына плохому.

Все старания измениться, его пробужденная душа, его жертвы ― все пошло прахом. Марли была достойна большего, чем Джозефы, однако именно Джозефов ей суждено было получить.

«Ну и хрен с ним, ― решил Бэйлор. ― К чертям все это!»

Позади дома на деревянной скамье он выстроил целый ряд стеклянных банок для заготовок. Затем взял стальную бейсбольную биту и принялся крушить их одну за другой. В воздухе стоял звон стекла и грохот. Крайняя, отчаянная, ожесточенная боль разломанной души.

Бэй уже выстроил было новый ряд банок, когда почувствовал за спиной присутствие матери. Обернувшись, он непроизвольно отметил ее отглаженную юбку, телесные чулки и темно-бордовые туфли.

В голове у него промелькнуло: для кого это она так вырядилась? Мик после рабочего дня отрывался от своих кроссвордов только затем, чтобы сунуть в рот еду. И трудно было представить, чтобы Элиза разоделась лишь для себя самой, ― такой вариант Бэй даже не рассматривал.

– Брось, мам, ― ухватился он снова за биту. ― Не хочу сегодня слышать про «не превратись в такого же, как Мик».

Элиза ничего не ответила, и Бэйлор разбил одну банку, потом другую, третью. Наконец он повернулся, напряженно себя чувствуя от сосредоточенного спокойствия в ее глазах.

– Что? ― резко спросил он.

– А ведь это мог быть ты.

Она имела в виду Уэйлона, его будущего ребенка и красивую подружку. Бэйлор готов был уже закричать в ответ, заявить наконец во всеуслышание, как же ненавистно ему быть старшим сыном в этой богом проклятой семье. Но тут Элиза добавила:

– Радуйся, что обошлось.

На этом она ушла обратно в дом, а Бэйлор почувствовал, как по шее сбегает тоненькая струйка крови. Отлетевший осколок стекла разрезал ему кожу под ухом, причем достаточно глубоко, чтобы остался шрам. Бэй не смог в полной мере понять, что имела в виду мать, но понял точно, что на сей раз запятнал себя Уэйлон. Когда Бэйлор осознал, что, потеряв Марли, он обрел все то, чего так долго втайне желал, он почувствовал освежающий, бодрящий холодок.

В глазах Элизы возврат к прежнему был невозможен. Битва за звание хорошего сына завершилась, и победил в ней Бэйлор.

Глава 29

За последующие годы Бэйлор научился делать отличные кровли. Ради этого он продал свой «Камаро», ради этого жертвовал собственным телом, вечно обдираясь, травмируя сухожилия и связки. Но что это мастерство дало ему взамен? Оно не дарило Бэйлору любви, не скрашивало его ночи. Он дал себе обещание никогда больше не разговаривать с Марли, которому был верен очень недолго, так что никто этого даже не заметил, кроме него. Как ни крути, но Марли все равно вошла в его жизнь: она жила с ним под одной крышей, ела с ним за одним столом, даже прикидывалась, будто управляет его бизнесом. Пастельные конвертики, рекламные обзвоны. Во всем этом Бэйлор видел воплощение того, что давным-давно предсказала его мать. Марли с Уэйлоном на пару, конечно, восторжествовали бы ― со своими броскими наименованиями, деловыми рубашками, с логотипами, прилепленными к бокам фургона. А Бэй так и остался бы в пыли и грязи того единственного дела, что у него получалось хорошо.

Лишь после того, как заболела мать, Бэйлор понял, что для Марли никогда не важна была какая-то победа. Насколько он мог судить, за то время, что прошло после ее первого визита к их домашнему ужину, Марли потеряла больше, чем обрела. Ее мать уехала в другой штат, сама она забеременела, и у нее не было собственного жилища. Тем не менее Марли вела себя с Джозефами так, словно они заслужили перед ней право называть их своей семьей, даже притом, что никто палец о палец не ударил ради этого. Так она стала помогать Джозефам, и помощь Марли была такой же, как и ее любовь ― подобна приливной волне. Когда пришла пора, она приняла на себя обязанности Элизы так живо и естественно, что никто и не заметил перемены. Она заботилась о Шэе, который расцветал всякий раз, как Марли заходила в комнату. Да и у Бэйлора в кармане стало побольше деньжат с тех пор, как Марли взяла в свои руки финансы и документацию, вытеснив из этой сферы Мика.

Если бы его волновали только деньги!

Бэйлор был дико взбешен, обнаружив, что Мик запускает лапу в их общий бизнес-счет. И не потому, что им так уж нужно было скопить капитал ― что, впрочем, не помешало бы, ― но потому, что Мик воспринимал эти деньги как собственные. В ярости Бэйлор пронесся по дому, найдя отца в подвале перед гончарным кругом, на котором тот с безучастным видом изготовлял большую чашу. У Мика в цокольном этаже имелась собственная мастерская ― с гончарным кругом, небольшой печью для обжига и целой кучей инструментов. С серебристым сливом в бетонном полу. Даже с автономным туалетом, стоявшим сбоку без сиденья и крышки.

С топотом спустившись по лестнице, Бэйлор одним взмахом кулака сбил глину с круга на пол. Ударившись о бетон, ком издал громкий чавкающий звук. Мик ошарашенно сел перед Бэйлором.

– Бать, какого хрена?! ― начал Бэй, поскольку совершенно не представлял, что еще сказать.

– Следи за языком, ― укорил его отец.

В кухне над ними стали поскрипывать половицы: Элиза принялась готовить ужин.

– Ты давай кончай мне тут читать морали и слушай, что я скажу.

Эти слова: «Слушай, что я скажу» ― много раз строго говорила Элиза старшему сыну и никогда ― мужу. А теперь их сказал Бэйлор.

Мик поднялся, уже принимая вид голодного подраненного волка.

– Ты берешь деньги с нашего бизнес-счета и спускаешь их бог знает на что. Так вот, чтобы с сегодняшнего дня этого больше не было.

– С бизнес-счета? ― Мик криво усмехнулся, словно услышав непотребное слово. ― Иль ты забыл, что это я ― глава семьи? И я создал это предприятие. Так что я ни перед кем не должен отчитываться, а уж тем более перед тобой.

«Семья», «предприятие» ― вроде бы, совершенно разные понятия, но здесь они воспринимались как тождественные. Мик развернулся было, чтобы уйти, но Бэйлор поймал его за руку:

– Нет, ты должен отчитываться передо мной. И перед Уэйлоном. И перед женой.

После этих слов повисла пауза. Они никогда не обсуждали то, что видел он между Миком и Энн, и Бэйлор надеялся, отец и так понял, что Бэй в курсе его блудливых похождений. Да и помимо этого Бэй слишком много знал. И представлял, сколько более серьезных передряг пережили его родители. Он уже смирился с тем фактом, что он знал мать с отцом так, как они никогда не знали его.

Затянувшаяся пауза словно задела Мика за живое. Он энергично крутанул рукой вокруг себя:

– Этот дом видишь? ― Он вскинул ладони: ― Эти вот руки за него заплатили. За все, что тут есть. У нас ничего не было, когда я вернулся с войны. Вообще ни шиша!

Это еще сильнее разозлило Бэйлора. Он не хотел больше слушать о всех страданиях этого человека. Кто он такой, чтобы говорить о какой-то плате! Да, Мик купил этот дом, но кто расплачивался все это время за его выходки ― за его вспышки гнева и полное отсутствие угрызений совести? За это всегда расплачивалась семья, и никто больше.

– Война тут ни при чем, отец. Сейчас вопрос в том, почему ты считаешь вполне нормальным обкрадывать собственных сыновей. И почему ты считаешь нормальным гулять от жены?

Тут Бэйлор осекся. Он не мог поверить, что высказал это вслух, как не верил своим ушам и Мик.

В бешенстве Мик занес назад руку и ударил Бэйлора по щеке. Глина с ладони разлетелась во все стороны, и оба оказались в брызгах.

Бесформенная чаша, бухнувшаяся с гончарного круга, вовсю уже затвердевала на полу.

– Я продам твое пианино, ― негромко сказал Бэйлор, чувствуя пульсацию в месте удара, ― чтобы на нашем долбаном столе была еда.

– И сдай обратно барабаны, ― злобно парировал Мик. ― Шэю они без нужды.

С кухни просочился запах печенья из духовки, и тут Бэйлора осенило. Они никогда не были похожи с отцом. Быть бескорыстным оказалось не так и сложно, как это пытался изобразить Мик. Бэй хотел, чтобы у брата была ударная установка, только потому что это доставляло мальчишке радость ― вот и все. Разница между ним и отцом была настолько разительной, что Бэйлору даже не верилось, что он только сейчас стал ее замечать. Мик всегда манипулировал, а Бэйлор действовал честно и напрямик. Мать наградила его ложью, избавляться от которой ему пришлось бы всю оставшуюся жизнь.

Бэйлор направил указательный палец в грудь отца:

– Не смей даже касаться этих барабанов!

Мик ринулся по ступеням вверх, а Бэй остался стоять, глядя на приставшую к бетону глину. Быть хорошим сыном на поверку оказалось совсем не тем, чего он ожидал.

Бизнес развивался, Тео подрастал, а Бэйлору казалось, что сам он остается все тем же. Единственное изменение, которое он у себя заметил, так это то, что волосы у него на загривке больше не были подстрижены ровненько поперек шеи. Теперь после ножниц Элизы они напоминали зубчатую лесенку. Мать была вечно рассеянной, и кончики пальцев у нее то и дело кровили от ножниц. Мысли ее витали где-то далеко, и впервые в жизни Бэйлор подумал, что у его матери, быть может, есть дела и поважнее, нежели подстригать его лохматую копну.

Однажды, вскоре после того, как Элиза прошлась по зимнему городу без обуви, Бэйлор без всякой предварительной записи зашел в заведение Джейд.

Она уже собиралась закрывать на ночь салон и, приглушив свет, напоследок кружила со шваброй, прибираясь, подпевая льющейся из колонок песне Джанет Джексон That’s the Way Love Goes. Выглядела Джейд потрясающе: распаренная и прекрасная, в слегка соскользнувшей с плеча блузке, она подметала с пола состриженные волосы. Услышав, как звякнула входная дверь, девушка обернулась.

– Бэйлор? ― спросила она, не скрывая удивления. ― С Марли все в порядке?

На мгновение Бэйлор запереживал, что его прошлое желание получить Марли по-прежнему преследует его везде и всюду.

– С ней все отлично, ― недовольно отозвался он, но тут же оттаял от улыбки Джейд ― такой теплой и сияющей, сразу напомнившей Бэйлору его любимую пору в году, самый разгар лета, когда в сумерках вокруг появляются светлячки.

– То есть ты просто пришел постричься?

Бэйлор кивнул.

– Ну слава богу.

Джейд указала ему на кресло перед раковиной ― то, что располагалось перед нарисованными на стене пальмами, ― и Бэю вдруг сделалось неловко. Все в этом салоне было таким белым, розовым и золотым. За витринным окном по улице проходили мимо люди, и Бэй вовсе не был уверен, что хочет, чтобы все видели, как на нем вспенивают шампунь.

– А нельзя просто постричься? ― спросил он.

Сдвинув брови, Джейд важно подступила к нему, чтобы изучить его волосы вблизи. Во рту у нее он успел заметить ярко-зеленую резинку, которую девушка жевала, беспрерывно двигая челюстями.

– И насколько чистые у тебя волосы? ― уточнила она.

– Достаточно чистые.

Она запустила пальцы в его густые завитки, которые сейчас были длиннее, чем когда-либо. Уловив исходящий от нее запах свежего белья, Бэйлор чуть не потерял равновесие. С плеча у нее скатилась темная прядь.

– Ох, Бэйлор, да тут у тебя краска.

Он покраснел, и Джейд рассмеялась. Бэйлор сел в указанное кресло. Закончив подметать, Джейд убрала швабру. Альбом с Джанет Джексон подошел к концу, выдав в финале If, и CD-плеер запустил диск сначала.

Зайдя Бэю за спину, Джейд включила воду, подождала, пока пойдет теплая, после чего велела ему откинуться назад.

– Пожалуйста, имей в виду, ― сказала Джейд, ― что я беру за это деньги.

Бэйлор издал густой низкий смешок ― он и не знал, что способен так смеяться! Теплая вода тихо зашелестела по коже головы, и Бэйлор закрыл глаза. У них с Джейд почти что не пересекались пути в старшей школе. Бэй был из тех, кого другие ребята старались по возможности избегать. При мысли, что и Джейд когда-то держалась от него подальше, Бэйлору стало не по себе. Но еще сильнее он смутился, представив, что она думает о нем теперь.

Она всегда была очень привлекательной ― с оливковой кожей и темными вьющимися волосами, с пухлыми губами. С крупными сережками, позвякивавшими при ходьбе. Бэй поглубже втиснулся в парикмахерское кресло, сам не замечая, что затаил дыхание. Ее ноготки бережно поскребли его кожу головы, после чего Джейд по-хозяйски прошлась пальцами по всей его гриве, как будто знала ее лучше, чем он сам. Шампунь благоухал, как кокосовый остров.

Его мокрые волосы теперь свисали далеко за ушами, к затылку, и когда Джейд стала массировать ему голову на загривке, Бэйлор едва сдержался, чтобы не застонать от удовольствия. Он знавал в своей жизни некоторые исключительные радости, но никогда не получал столько тепла и внимания, как сейчас. Когда Джейд стала ополаскивать ему волосы, Бэй приоткрыл один глаз, чтобы на нее украдкой взглянуть. Она была так сосредоточена, так увлечена делом и настолько искусна, что Бэйлор подумал: наверное, все клиенты испытывают перед ней в кресле такую же эйфорию. Это заставило его задуматься, сколь ошибочны были его представления о мужской и женской работе. Одна, дескать, пренебрегает опасностями, другая дарует приют. Сейчас, когда всем заправляла Джейд, Бэйлор засомневался, которая из них за что отвечает и имеет ли это вообще какое-то значение.

Джейд нанесла на волосы кондиционер, затем смыла его и обернула Бэю голову полотенцем.

Когда он сел вертикально, салон в его глазах пришел в прежнее состояние, хотя мир вокруг завертелся.

– И каково тебе тут одной? ― Бэйлор сам не знал, почему он об этом спросил и откуда вообще взялось это любопытство.

– Что ты имеешь в виду? ― изогнула бровь Джейд.

– Ну, что ты все тут делаешь сама. И стрижки, и укладки, и уборку. У тебя вообще бывают выходные?

Девушка рассмеялась.

– Видимо, не больше, чем у тебя.

– А ты не хочешь завести семью? ― внезапно брякнул он и тут же пожалел об этом.

Лицо у Джейд словно окаменело.

– Вот кто-нибудь тебе когда-то задавал такой вопрос ― при том что у тебя тоже есть свой бизнес?

– Нет.

Бэйлор почувствовал, как заливается краской стыда за свою глупость. Он поднял глаза, встретившись с ней взглядом в зеркале, и Джейд подмигнула.

– Расскажи мне о своей работе. ― Она прошлась расческой по его волосам и принялась работать ножницами. Она даже не спросила, какую именно стрижку он хочет, а Бэй решил, что ему все равно.

– Сегодня заходил в библиотеку, ― начал Бэйлор. ― Там есть такая винтовая лестница, что ведет к люку на крышу.

Он заметил, как она прищурилась, как заискрились темно-карие радужки ее глаз.

– Это часом не тот заказ, который Марли раздобыла? ― спросила Джейд.

Он хохотнул ― второй уже раз за этот вечер.

– Он самый.

Натянув волосы у него на макушке, Джейд начала состригать и их.

– И тебя туда пустили в этих рабочих сапожищах? ― удивилась она, метнув взгляд к его грязной обуви, облепленной штукатуркой, палыми листьями и кровельным герметиком.

– Ну, я натянул бахилы. Такие, знаешь, как сеточки для волос.

Перестав стричь, Джейд поглядела на него в зеркало и хихикнула.

– Вот на это я не прочь была бы посмотреть!

Бэйлор почувствовал, как внутри его разливается тепло. Он прямо не узнавал того говорливого парня, что предстал перед ним в зеркале салона красоты.

Наконец Джейд закончила работу, убрала с его шеи случайные волоски и критически оглядела клиента.

– Гель тебе можно нанести?

– Нет.

Джейд вздохнула.

– Ну, как хочешь.

Она пробила в кассе чек, и Бэйлор дал денег вдвое больше, чем с него причиталось.

– В следующий раз, ― окликнула его Джейд на пути к двери, ― запишись заранее.

Что он не преминул сделать.

Какое же невезение ― вечно влюбляться в того, кто для него недосягаем! Джейд была недоступна для Бэйлора не только потому, что являлась подругой Марли. В любой другой семье все это прошло бы совершенно нормально, но Бэйлор по предыдущему неудачному опыту с женой брата четко уяснил, что, как говорится, не надо гадить, где живешь. А еще? Джейд он был абсолютно неинтересен.

Он всякий раз записывался в салон последним из клиентов и попадал к финалу рабочего дня, когда она смывала косметику с лица, убирала пучком на макушке волосы, а по радио звучал хриплый голос Брайана Адамса. Она слушала рассказы Бэйлора о том, как он доставал из вентиляции на крыше мертвых птиц, как таскал по шатким лестницам ведра с кипящей смолой. Когда Джейд стригла его спереди, то грудь ее порой оказывалась так близко к его глазам, что ему оставалось только сделать вывод, что в нем она видит даже не друга, а деверя подруги.

Это словно обозначало расстояние между ними, которое Бэйлор в глубине души не считал верным. Разве они не вели одну и ту же борьбу за существование, разве не знали оба, что значит дать бизнесу свое имя и положить все силы на его развитие? В более молодые годы Бэйлор просто подъехал бы к ней на своем фургоне и подвез бы ее куда угодно. Но Бэйлор изменился, пусть даже сам того почти не замечал.

Засвидетельствовав, как его отец прикарманивал деньги из средств фирмы, и осознав для себя ту цену, что Бэйлор лично заплатил за недостачу, он начал жестче относиться к тому, что Мик за долгие годы умыкал и чего это в итоге стоило. Украдено из их жизни оказалось многое: поцелуи, улыбки, взгляды, танцы, телефонные звонки, пятничные вечера, завтраки по воскресеньям. Бэйлор понял, что Мик Джозеф страдал особого рода каннибализмом, ради выживания лакомясь собственной кровью. Он расхищал самого себя, отрывая плоть от своей плоти, разоряя все, что у него имелось. Бэйлор не хотел ничего воровать у Джейд ― и ни у кого бы то ни было, ― так, как его отец кусочек за кусочком крал счастье у Элизы.

Он не находил слов, как это выразить, пока не уяснил, что Мик способен опустошать их бизнес-счет и не испытывать притом ни малейшей вины. Элиза к тому времени уже начала со всей поверхности своего бытия терять значительные стружки. И вина в этом была на Мике Джозефе, Бэйлор это точно знал. Снова и снова Бэя стали преследовать давние слова матери. Смотри не сделайся таким, как этот человек.

И Бэйлор начал попивать. По крайней мере, в этом отношении они с Миком точно были не похожи.

Бармен в «Вороне» уже знал, что Бэй предпочитает неразбавленный «Джеймисон» и не любит ни с кем говорить. Единственное место, где он бывал словоохотлив, как выяснилось, это салон Джейд. Соседний с ним табурет перед барной стойкой обычно пустовал, время от времени туда подсаживались женщины. Бэй не поддерживал с ними беседу, не угощал выпивкой и вообще не пытался казаться доброжелательным. Мысль о том, что женщина решит, будто он хочет от нее чего-то взамен (как это однажды вышло с Марли), внушала ему отвращение.

У него не было никаких притязаний на то, каким его считали ― хорошим сыном или плохим. Все, что он мог сделать, ― это свести к минимуму свою досягаемость, оставаясь самим по себе.

После закрытия бара он целую милю шел пешком до дома, чтобы протрезветь, чтобы почувствовать на лице свежий ветер. И, как в какой-то песне о любви, всегда выбирал путь, что шел мимо салона Джейд. «Просто убедиться, что с ней все в порядке», ― объяснял он себе. Улица, как правило, бывала пуста, фонари к этому времени уже гасли. Бэйлор представлял, как она крепко спит у себя дома, чего никогда не удавалось ему, поскольку Элиза вечно бродила ночами по коридорам.

Конечно, в любой момент он мог бы куда-нибудь уехать. Но этот одиночка на самом деле не хотел оставаться совсем один.

Как-то раз весенней ночью 1995 года Бэйлор торопливо шел по городской площади. С лужайки перед церковью он поднял взгляд на колокольню, едва различая ее силуэт на фоне затянутого темными тучами неба. Вдалеке сверкнула молния. У Бэя возникла мысль остаться здесь и переждать грозу: хлещущий по телу дождь был куда предпочтительнее ощущения пустоты в груди.

Позади него, на улице, идущей от церкви, находилось заведение Джейд. Бэйлор обернулся ― салон мирно темнел в ночи. Внезапно он осветился ― словно прожектор поезда ударил из туннеля. Порядком в подпитии и в боевой готовности, Бэйлор накинул капюшон толстовки и, стараясь держаться незаметно, двинулся туда.

Остановившись недалеко от двери салона, он увидел внутри две быстро движущиеся фигуры. Джейд чуть его не заметила, хватая с вешалки куртку, но Бэй успел вовремя отступить в тень. Затем он услышал голос Марли. Спрятавшись в проулке, Бэйлор дождался, пока они вышли наружу с большими канистрами в руках. Он не смог удержаться, чтобы за ними не пойти. После того как подруги шмыгнули через улицу на красный свет, Бэйлор направился следом на безопасном расстоянии. Вскоре девушки свернули вправо, на парковку у церкви и, прежде чем Бэй успел их догнать, куда-то исчезли.

Довольно долго он сидел в тени дома священника, ожидая, когда они появятся. Старая и грязная крыша стоящей рядом церкви словно насмехалась над Бэйлором. В изредка пробивающемся сквозь тучи свете луны вспыхивал прибитый Марли медный фартук. И тут Бэйлору показалось, он раскусил, в чем дело. Наверняка заплата Марли стала протекать, и она скорей готова была чинить крышу под покровом ночи перед надвигающейся грозой, нежели признаться Джозефам, что ее затея провалилась.

Марли необходимо было тайком все починить, и именно Бэйлор, как никто иной, вынуждал ее на это.

Уж что-что, а крыши он латать умел как следует! Бэй представил, как чердачные помещения церкви уже гниют от протечек, и какое он получит удовлетворение, когда оттуда ливанет вниз. Впрочем, долго ему такими мыслями обольщаться не пришлось: скоро дверь, скрипнув, открылась, и на улицу вышли уже не две женщины, а три. Бэй увидел мать, которая встревоженно кралась, точно вор-домушник, прижимая к себе вторую пару туфель.

Бэйлор уронил голову на руки. Снова Марли помогала там, где он был не у дел. Его мать была определенно не в себе, и произошедший конфуз являлся тому доказательством. Это было ясно как божий день. Окажись Бэйлор в тупиковой ситуации, он бы тоже, наверное, обратился к Марли. И он решил не преследовать Джейд до дома, как последний придурок. Куда сильнее его манила стоящая рядом церковь.

Как только женщины удалились, Бэйлор вошел в здание и не поленился оставить грязные ботинки у двери. Он поднялся по лестнице, свернул. В церкви было так темно, что Бэй не мог различить собственной руки. Поскольку у него до сих пор перед мысленным взором был заливаемый дождем чердак, то Бэйлор к нему и направился. Дойдя до казначейской в глубине церкви, он обнаружил, что дверь туда открыта нараспашку, свет включен, а лесенка на чердак откинута.

Единственное, кого он там никак не ожидал увидеть, так это пастора Холлиса, нагого и мертвого, лежащего поверх груды хоровых мантий.

Глава 30

― Вот дерьмо, ― обронил Бэйлор.

Очевидно, Холлис заманил ее сюда и изнасиловал. Иначе с чего бы Марли сюда кралась посередь ночи, да еще и на пару с Джейд? С его ограниченным воображением казалось куда правдоподобнее, что Элиза Джозеф совершила убийство, нежели осознанно изменила мужу. Бэйлор долгое время пытался спасти отца от него самого ― и что это дало хорошего? Быть может, настала пора спасать мать?

Бэйлор знавал нескольких ушлепков, которые шлялись до утра по всему Меркьюри, обеспечивая в городе безопасность и порядок. Шаркая по асфальту, они не раз провожали его до дома холодными ночами, когда Бэй болтался по улицам.

– В жизни не видел другого такого человека, у которого и крыша есть над головой, а он все равно слоняется как бродяга, ― сказал как-то один из них, мало заботясь, слышат ли его спутники.

Если кто узнает, то в этой смерти мать будет замешана до конца своих дней, понял Бэйлор. На чердаке воняло хлоркой. Марли с Джейд явились сюда, изображая Ангелов Чарли и возомнив, что парой губок можно запросто стереть следы присутствия Элизы. Бэйлор решил, что он лучше знает, что делать. Если найдут труп, горожанам не потребуется много времени, чтобы начать розыски человека, с этим связанного.

В идеале было бы, решил Бэй, вытащить тело с чердака. В реальности оно оказалось чересчур тяжелым. К тому же Бэйлор был еще и пьян. На улице пошел ливень. Слышно было, как капли дождя лупят в крышу колокольни. А потому Бэйлор сделал то, что, собственно, делал всегда для защиты от природных стихий. Он обеспечил трупу водонепроницаемость. Из своей Куколки, припаркованной перед родительским домом, он принес рулон термоусадочной пленки, затем надежно скрепил получившийся кокон и оставил среди хоровых одежд. Напоследок он поднял и накрепко закрыл люк на чердак. Затем надел ботинки и поспешил домой, стараясь успеть до рассвета.

Для всех остальных домашних выглядело это так, будто утром Бэйлор поднялся ни свет ни заря и решил принять душ перед работой, а не после. Под горячими струями ему понадобилось стоять так долго, что Мик начал барабанить в дверь, напоминая про количество воды. А Бэйлор вспоминал спрятанное им тело священника и размышлял, не такова ли настоящая любовь: увидеть наихудший поступок любимого человека и не дать ему понять, что ты об этом знаешь. Он не сделал то же самое для Мика, когда того поймали на воровстве из общих денег, потому что никогда не любил его так, как любил мать.

И сколько бы ни лил он на себя воды, эту ночь ему смыть с себя не удавалось.

Естественно, матери становилось все хуже. Энн стала вместе с ней ходить в магазин за продуктами, потому что Элиза вечно не могла вспомнить, что именно она пришла купить. Бэйлор даже волновался, что она разболтает кому-нибудь про пастора Холлиса и он не сможет ее вовремя удержать.

Протрезвев с утра, Бэйлор задался вопросом, насколько благоразумно он поступил. Он стал внимательней приглядывать за матерью, уже имея представление, на что она способна. Элиза между тем продолжала заниматься своими обычными делами. И это потрясло Бэя до глубины души. Ей не требовалось абсолютно никаких усилий, чтобы держаться так, будто ничего не произошло, и Бэйлор невольно задумался: а что еще она может скрывать? И когда он перестал быть ее единственным наперсником?

Бэйлор терпеть не мог предаваться философиям, считая это бесполезнейшим занятием. И все же эта новая напасть заняла все его мысли и лишила сна. Помаявшись так пару дней, Бэйлор отправился на ежемесячную стрижку к Джейд, которая, как ему было известно, тоже знала, что произошло той ночью. И еще он понимал, что Джейд ничего ему не расскажет. Бэйлора Джозефа не считали достойным доверия.

Джейд, как всегда, излучала тепло и хрипловато посмеивалась, и, как всегда, из колонок у нее лился легкий рок. Но в тот день Бэй ощутил в ней напряженность. С отсутствующим видом она вымыла ему волосы, держась непривычно резко. Бэйлор воспринял это нормально, зная, что она ведет себя так не специально. Сев в кресле перед зеркалом, Бэйлор обратил внимание, как она задумчиво глядит на свои ножницы. И, не сдержавшись, спросил:

– Что, трудная неделя?

Как по команде, Джейд осветилась улыбкой.

– Что, так заметно? Извини.

– Да ничего. Мне даже нравится, что у тебя все на лице написано.

Джейд сморщила нос, и Бэйлора даже в жар кинуло от собственного сомнительного комплимента.

– Я хотел лишь сказать, ― попытался он исправиться, ― что надеюсь, у тебя все хорошо.

Улыбка мгновенно пропала. Джейд запустила пальцы ему в волосы и поглядела на Бэя в зеркало. Общая мрачная тайна словно тянула их друг к другу, хотя мотивы у них были совершенно разные: Джейд это сделала из любви к Марли, а Бэйлор ― из любви к Элизе. Они были наедине, и оба знали, что произошло под крышей колокольни. Но преследовавший их обоих призрак не имел отношения к оставленному там мертвецу ― его породила та преданность, что оба хранили к живым. В какой-то момент это противоречие показалось настолько отчетливым, настолько неприкрытым, что Бэйлор мог бы поклясться: Джейд знает о его роли во всем произошедшем, хотя сам он не произнес ни слова.

– Надеюсь, у тебя тоже все в порядке, ― ответила она.

Внезапно Бэйлора охватил мощный порыв, поразивший его самого: схватить ее обеими руками и признаться, что с ним совсем не «все в порядке», и что, кажется, порядка в его жизни не было никогда, и что это никак не связано с таинственными преступлениями его матери.

– Можно тебя кое о чем спросить? ― произнес Бэй.

Джейд отвела взгляд и принялась сосредоточенно стричь.

– Валяй.

– Как ты думаешь, можно ли всю свою жизнь любить не тех? ― Он все думал о младших братьях, о Мике, об Элизе и Марли ― о спинном мозге в костяке их дома, ― и до конца не понимал никого из своей семьи. Все они предпочли заключить союз с кем-то другим, а не с ним.

Джейд немного подумала, прежде чем ответить:

– Мне кажется, более вероятно, что мы любим как раз тех людей ― но не так, как надо.

Ее слова болью отозвались в его груди, как это порой бывает, когда слышишь правду. До конца стрижки Бэйлор не проронил больше ни слова. Волосы осыпались вокруг него, точно сброшенное оперение. Наконец она смахнула оставшиеся на шее завитки. Бэй потянулся за бумажником, но Джейд придержала его руку:

– Не надо.

– Почему?

– Ты за каждую прошлую стрижку платил мне вдвое больше.

У Бэйлора начало холодеть внутри.

– И что?

Джейд внимательно поглядела ему в глаза.

– Мне кажется, ты деньгами пытаешься сказать то, что должен бы сказать словами. И мне хотелось бы знать, что именно.

Бэйлор оцепенел. Перед ним стояла самая что ни на есть «та единственная» женщина, и Бэйлор ужаснулся, что любовь его окажется «не той». И второго шанса уже не будет.

– Бэйлор…

– Черт… ― единственное, что он смог произнести, после чего быстро ретировался к двери и выскочил на улицу.

В то лето Бэйлор множество раз возил мать на прием к разным врачам, и специалисты в один голос заявляли, что у нее преждевременное наступление деменции. Причем никто не мог толком сказать, ни насколько все будет плохо, ни когда наступит ухудшение. Ясно было лишь то, что они мало что могут сделать.

– Но с чего это вдруг пошло? ― спрашивал Бэйлор, и никто не мог ему дать четкого ответа.

Наследственное у нее это или приобретенное ― но ничего нельзя было исправить. Бэй возмущался: какая вообще польза от врачей, если они могут лишь выдавать скверные вести, которые ему известны и так! Самому ему хватало среднего образования, чтобы понять: его мать не в полной ясности рассудка. Все, чем он располагал после очередного визита в клинику, это кругленьким счетом с оплатой в рассрочку.

Бэйлору не хотелось верить, что все, во что превратилась теперь его мать, ― это безнадежная болезнь. Ее жизнь достойна была гораздо большего, чем такой финал. Мик, кстати, не смог проигнорировать поставленный жене диагноз. То ли тут было показное геройство, то ли некая корысть ― Бэйлор точно не знал. Единственное, что он понял наверняка, что отец струхнул и начал жить так, будто Элизы уже и не было на свете.

Мик начал бубнить про какие-то совершенно нелепые вещи. Говорил, надо переехать в Аризону, чтобы застать там строительный бум. Попутно изъявлял желание открыть еще один бизнес по производству керамики. И по настройке пианино. И основать гильдию изобретателей. Он постоянно что-то говорил, бросаясь эпатажными высказываниями, и его семья давно уже перестала к нему прислушиваться. Элиза научила сыновей спокойно давать Мику говорить и делать все, что ему заблагорассудится.

За месяц до смерти Элизы Бэйлор увидел, что отец в подвале возится с гофрированной трубой, протягивая ее внутрь дома с улицы через небольшое окошко. Труба эта соединялась у потолка с воздуховодом, разведенным по второму этажу. Мик соорудил в своем доме замысловатый лабиринт трубок и каналов, разобраться в котором смог бы разве что его сын.

– Бать, это что еще за хрень? ― спросил Бэйлор. Впрочем, в его тоне не слышалось вопроса, потому что он и так уже все понял.

Быстро подняв на него взгляд, Мик продолжил свое занятие.

– Фургон же заводим прямо возле дома. Эта гофрированная трубка соединит выхлопную трубу с вентиляцией в комнате у твоей матери. И она просто вырубится во сне.

Это прозвучало настолько нелепо, настолько безумно, точно из уст маньяка, что Бэйлор даже усмехнулся. Об этом моменте он будет сожалеть потом всю оставшуюся жизнь. Он ухватил одной рукой серебристую гофру и выдернул из потолка.

– Я знаю, ты в этом доме любишь изображать Господа Бога, ― сказал он, ― вот только ты ― не Он.

Он осторожно выбирал слова, стараясь говорить на том языке, который ясно понимал Мик.

Мик выронил гаечный ключ, и он гулко ударился о бетонный пол.

– Давай-ка, бросай это дело, ― сурово сказал Бэйлор, указывая на трубу.

– Я не хочу видеть, как она умирает.

Вот какая, оказывается, была мотивация у Мика ко всему, что он делал! Он хотел лишь избежать собственных переживаний, сократить свои потери в самом зародыше.

– Съезжай тогда отсюда, ― сказал Бэйлор.

В этот момент Бэй вскипел ненавистью к братьям. Ишь, херувимчики! Видите ли, слишком нежные они, чтобы так разговаривать с отцом! Это приходилось делать Бэйлору, который не старался ни для кого казаться добрым.

Мик сердито ушел из подвала, а Бэйлор достал карманный складной нож и истыкал гофру.

В прошлом имелись кое-какие факты из жизни Мика, которые благодаря Элизе знал только Бэйлор. За несколько недель до рождения Уэйлона у Мика случился нервный срыв, и Элизе пришлось даже звонить в больницу, чтобы его туда забрали. «Он почти что впал в кататонию», ― объяснила она Бэйлору, когда тому уже исполнилось десять лет, и в очередной раз предупредила, чтобы он не становился таким же, как его отец.

Когда Бэйлору был всего год, как рассказывала мать, Мик страдал клаустрофобией и безутешной хандрой. Они еще ни разу не ссорились, из-за чего бы Мик мог так переживать. Хотя, уже став взрослым, Бэйлор мог проследить цепочку провоцирующих факторов, сказавшихся на дальнейшей жизни отца: то предстоящее рождение сына, то неизбежная смерть жены. Тогда, в больнице, его пролечили электротоком и отправили домой. Мик с Элизой ожидали появления второго сына с огромными надеждами, будто это могло решить все их проблемы, потому что первенец, Бэйлор, стал для них разочарованием.

Бэй слышал, как спустя годы после того, как они переехали в большой дом на Холлоу-стрит, мать шепотом рассказывала о психушке по телефону.

– Ничего прискорбнее я в жизни не видала, ― говорила Элиза. ― Я приехала его забрать, а там, перед больницей, стоял на самом краю тротуара какой-то мужичок в костюме и галстуке и ждал, когда его родные за ним приедут. Мик, сев в машину, сказал, что этот тип ждет уже два дня, а семья о нем попросту забыла. Поступи я так же с Миком, я бы никак не смогла с этим жить дальше.

Бэйлора терзало осознание того, что Мик преспокойно поступил бы точно так же и потом жил припеваючи. Элиза была рядом с Миком в его самую мрачную пору, и он обязан был сделать то же самое и для нее. И Бэйлор обещал себе об этом позаботиться.

Глава 31

Когда Мик вызвался сам отвезти Элизу на прием к врачу в утро, что предшествовало ее смерти, Бэйлор, равно как и Шэй, принял это за хороший знак. Радость свою он изъявил по-своему ― выпив одну порцию «Джеймисона» вместо двух. Ночью он проснулся от воплей Шэя и, побежав к матери, обнаружил, что она приняла все таблетки из пузырька, который дал ей врач. Мик уверял, что это снотворное, стоя на безопасном расстоянии, в стороне от умирающей Элизы.

Бэй видел, что отец потрясен случившимся. Мик не был сделан из стали, он состоял из костей и плоти, и у него имелось сердце. Чего ему не хватало, так это самооценки. И силы духа, чтобы спросить себя, какую жизнь он выбрал бы в переломный момент. Готов ли он был изменить себя? Это и находилось на дне того чана, в котором они все вместе плавали: Мика ничто не могло изменить ― ни на пороге отцовства, ни когда его поймали за руку на воровстве, ни когда серьезно заболела жена. Он был все тот же человек с бескрайними фантазиями, который больше двадцати лет назад вселился в железнодорожный вагончик и который никогда не признавал своих ошибок и неудач.

Впервые в жизни Бэйлор задался вопросом: а что, собственно, строили Джозефы? Возможно, некую эфемерную империю, специализирующуюся на кровельном ремесле, ― но уж точно не крепкую семью с долговечными, надежными отношениями. «Что мы вообще делаем?! ― хотелось ему во всю глотку закричать отцу. ― И было ли для тебя это когда-то так же важно, как для меня?»

Мик полагал, что обеспечивает наследство для своих сыновей. Но вся правда о его наследии лежала сейчас перед ними мертвой на полу: женщина, не сумевшая остаться в живых, и ее муж, убежденный, что именно этого она и хотела.

Придерживая тело матери, Бэйлор думал: насколько глубоко взаимопонимание, что возникает между мужем и женой, постоянно живущими бок о бок? Ведь в какой-то момент любой брак, должно быть, превращается в свалку всевозможных безделушек, недосказанных фраз, укатившихся по полу зажимов от сережек. Была ли передозировка лекарства случайной или целенаправленной, Бэйлор не мог знать точно. Единственное, что он понял: вытягивать всю правду из отца будет намного тяжелее, нежели пытаться просто выплыть после кораблекрушения. Все осколки и артефакты потонули слишком глубоко, чтобы их еще можно было поднять на поверхность.

Бэйлор не ведал, что означает быть мужем, и сомневался, что ему вообще доведется это испытать. Зато он хорошо знал, каково это ― быть сыном, и в тот день он понял, что воспринимал все неверно. Любовь и преданность проявляются не в том, чтобы игнорировать чьи-то преступления. Джозефы нажили себе бед не потому, что отказывали друг другу в милосердии, а потому, что делали вид, будто никто из их семьи в нем не нуждается. Бэйлор узнал, на что способен его отец, ― и стал его игнорировать. Он устал от выходок Мика и поставил на нем крест как наказание, которое в итоге понесла Элиза.

Бэй уверил себя, что не меньше Мика виноват в столь ранней кончине Элизы. Он очень старался уважить единственное желание матери ― не стать таким же, как отец, ― и в итоге хороший сын потерпел неудачу.

Бэй был слишком сокрушен случившимся, чтобы сознавать все то, что происходило дальше. Он не помнил ни то, как пытался оживить мать, ни тот момент, когда понял, что это уже невозможно. У него не отложились в памяти ни колючий спор Марли с Уэйлоном, ни заключение коронера, ни посещение дома ритуальных услуг на другой стороне улицы. Он понятия не имел, как у него на дверной ручке с утра в день похорон оказался чистый отглаженный костюм с галстуком, ни то, откуда он вообще появился. Не понимал, почему приехавшие три сестры Элизы глядят на всех Джозефов с неприязнью. Бэй позабыл про свою оплошность на надгробной речи. Забыл, сколько выпил виски по дороге с кладбища, возвращаясь домой один.

Бэй помнил только то, как заметил на поминках Джейд ― его маяк в море скорбящих, ― и как силился до него доплыть, но был снесен волной отлива. Он словно пытался говорить под водой, у него быстро заканчивался воздух, и он так и оставался неуслышанным.

Ему страшно не нравилось жить в этом доме, и он винил во всем себя, и ему уже опять хотелось постричься.

Бэйлору некуда было бежать от навалившейся правды, вгонявшей его в удрученное состояние. И он поднялся по лестнице, стремясь к ласково манящему лучу света в самом конце коридора ― прочь от людей, подальше от материнской спальни. В комнате он обнаружил Марли ― сигнальный огонь, светящийся на фоне половинки луны. Как и Джейд, она отчаянно выправляла курс своего корабля в бурлящих водах, в то время как мужчины вокруг нее прыгали за борт. И Бэйлором завладело желание прокрутить стрелки часов назад ― к той поре, когда он еще мог бы стать достойным ее света.

Если бы она подарила этот свет ему, а не Уэйлону, Бэйлор сейчас не был бы таким неудачником. Он уже устал постоянно слышать, что поздно ждать чудес. У него кружилась голова, и Бэй решил, что, наверное, заснул и обнаружил, что Марли ждет его во снах, и хотя бы в них он не будет одинок. И он поцеловал ее…

Из сладкого оцепенения Бэйлора вырвал брат, швырнувший его на пол. Бэй пришел в себя препаршивейшим образом, свирепо жаждая крови. Бэйлор был не в силах признать, что он тоже в ответе за смерть матери, зато мог подпортить идеальную наружность братца, мог двинуть ему как следует и снести ответный удар.

Качнувшись назад, Бэйлор яростно замахнулся, попав локтем во что-то мягкое и податливое. Взметнувшаяся, как занавеска на ветру, Марли отлетела назад, и Бэй услышал собственный вскрик. Он бы все тем же ревнивым мальчишкой, который в конце горки толкнул младшего брата в грязь. Тот, кто наговорил ему гадостей на бейсбольном поле после того, как Уэй принес команде победу. Был лишь вопрос времени (и смерть Элизы это ускорила), чтобы Бэйлор совершил тот грех, за который не будет прощения.

Кончилось тем, что Джейд вытолкала обоих братьев из комнаты, и для Бэя началось его падение в адскую бездну.

Позднее, когда дом опустел и на столе остался лишь недоеденный огромный пирог, Бэйлор никак не мог заснуть. Зачем вообще кто-то притащил сюда этот пирог, дивился он. Нынешняя трапеза была не праздником жизни, а признанием их неудачи, неспособности окружить эту жизнь заботой. Бэйлор знал, что должен сейчас сделать: проведать Шэя, которого он на поминках не видел, и извиниться перед Марли. Но вместо этого Бэйлор побрел мимо здания мэрии и вскоре уже постучал в окошко квартиры Джейд. Бэй позвал ее несчастным, как у вечно обиженного бассет-хаунда, голосом, затем еще раз стукнул кулаком по стеклу. Когда он уже прижался лбом к входной двери, створка вдруг приоткрылась ― но лишь настолько, насколько позволяла дверная цепочка.

– Теперь так, значит? ― сказал он появившейся в узком проеме части лица Джейд: одному глазу, сверкающему, точно драгоценный камень, половине носа и изгибу губ.

– Ты должен уйти, ― жестким голосом ответила она. Куда только делась та теплота, с которой они общались при ярком свете ее салона! ― Здесь Тео.

Бэй готов был поклясться, что стал растекаться на ее пороге.

– Тео меня нисколько не боится, Джейд. Впусти меня.

Она мотнула головой, и Бэйлор понял ясный намек в ее колючем взгляде. В нем были не гнев, не скорбь и вовсе не сострадание (смел ли он на такое надеяться!). Джейд для него уплыла навсегда. Он потерял ее доверие и вернуть его уже не мог.

– Я боюсь тебя, Бэйлор, ― сказала она. ― А теперь уходи.

Закрыв дверь, она заперла замок, несмотря на то, что цепочка так и осталась на месте. Он тяжело осел, прислонясь спиной к двери, и впервые за долгое время заплакал.

Проснулся Бэй спустя несколько часов в собственной постели, сам не помня, как туда попал. Спускаясь по лестнице, он ощущал, как сквозь поры просачивается едкий запах виски. Мужчины их семейства стояли в лучах утреннего солнца, точно шахматные фигуры. Ладья, король и пешка. Коня между ними не наблюдалось.

Марли исчезла. Еда была остывшая, возле открытых окон вились мухи. С улицы слышно было, как сигналит мусоровоз, однако ни один из них не вышел из дома, чтобы выставить мешок к краю тротуара. Первый раз мужчины семейства Джозеф существовали в этом доме без женщины, которая бы их пасла и направляла. И каждый из них вдруг обнаружил, что не способен сам шевельнуть и пальцем.

– Шэй, ― с горечью произнес Уэйлон, ― скажи, куда она укатила?

Юноша был уже красным и дрожал, однако стоял на своем.

– Марли нужно время, Уэйлон. Как ты не понимаешь, что ты ее разочаровал? ― Шэй сердито покосился на Бэйлора. Так младший братец еще ни разу на него не глядел. ― И все вы вместе ее разочаровали.

Уэйлон издал горестный, раздосадованный стон и, резко повернув голову, пронзил Бэйлора уничтожающим взглядом. Затем шумно вышел из комнаты. Мик отправился к себе в подвал. Вскоре оттуда послышалось шарканье вращающегося горчарного круга. Шэй, вздохнув, достал мусорный пакет и принялся за уборку. Проследив взглядом, как он стряхивает в пакет остатки большого пирога, Бэй не нашел в себе сил спросить, все ли с братом в порядке.

Так продолжалось несколько дней, потом растянулось на несколько недель. Создавалось впечатление, будто их дом захвачен живыми мертвецами. С отсутствующим взглядом все четверо бесцельно забредали на кухню и молча уходили. Дверь в кабинет оставалась закрытой. Бэйлор и близко не воздал должного Уэйлону за те заказы, что тот обеспечил. Теперь Уэй праздно слонялся по дому, и двигатель их бизнеса заглох. Бухгалтерия пребывала в беспорядке. Мик невозмутимо продолжал заниматься своими повседневными делами: то где-то строил крыльцо или террасу, то перекладывал кому-то печь. Иначе говоря, делал то, что требовалось ему для выживания, в то время как его сыновья бессмысленно метались и махали руками. Бэйлор знал, что жизнь у Мика была непростая, хотя ему всегда очень везло. После всякого крушения его благополучно доставали из обломков.

Шэй снова начал ходить в школу, и в доме сделалось еще безлюднее, чем прежде. Однажды, когда после отъезда Марли минул примерно месяц, в дверь позвонили, и Бэйлор, до этого момента всецело предававшийся сидению на диване, тяжело пошлепал в прихожую. На крыльце он увидел Энн в легкой пелерине, державшую в руке небольшой полузавядший букет.

У Бэйлора, успевшего отвыкнуть от чьего-либо общества, в недоумении раскрылся рот. Он решил, что соседка наверняка пришла забрать емкость от кассероли, оставленную здесь с поминок, ― может быть, ту самую, с водяными каштанами. В этом он был так же уверен, как и в том, что все эти блюда отправились в мусор.

– Э-э… ― небрежно произнес Бэйлор.

Энн побарабанила пальцами по широкой пластмассовой пряжке ремня у себя на талии. Бэй быстро ощупал футболку и штаны, убеждаясь, что выглядит прилично.

– У вас протекла крыша? ― осведомился он.

Женщина отрицательно мотнула головой.

– Проблема с твоим отцом, ― ответила Энн, и эти слова ударили Бэйлора, точно сырая бетонная чушка. Взгляд, которым одарила его Энн… Теперь Бэйлор его узнал. Это была та же сдержанная презрительная усмешка, с которой люди смотрели на Элизу, желая, чтобы она приструнила мужа.

– Что на этот раз он учудил? ― спросил Бэйлор.

Как оказалось, немало. Оставил на пороге у Энн букет ромашек и уже дважды пригласил ее вместе поужинать.

– Недвусмысленные намеки он мне делает уже не один год, но теперь, после смерти вашей матери, вообще не принимает отказа.

Бэйлор понял: от него ожидают, что он положит этому конец.

Не приемлет отказа! Что хорошо для бизнеса, то опасно с женщинами. В то утро Энн была уже не первой, кто обратился к Бэйлору по тому же вопросу. Мик то же самое проделал с тремя другими дамами, найдя их по церковному справочнику. А еще он заявился на общественное собрание в местном отделении Elk Club, предложил себя в мэры Меркьюри на безвозмездной основе ― и был единогласно принят. Народ сердобольно жалел вдовца и винил во всем его сыновей. Весь город как будто бросился спасать Мика, причем за счет его детей.

Этого Бэй не мог выдержать на одних своих плечах.

Уэйлона он отыскал у того в комнате. Брат лежал на постели лицом вниз, шторы были плотно задернуты. Это жалкое зрелище напомнило Бэйлору, как сам он много ночей укрывался с головой одеялом той поздней осенью, когда Уэйлон и Марли стали жить вместе. Он не мог слышать тихие скрипы и приглушенные вздохи, когда они таились как могли, занимаясь любовью. Как же Бэйлор этого желал! Нет, не самой Марли ― он понимал, что уже слишком поздно, ― но этого чувства, когда жаждешь кого-то рядом с собой так сильно, что, кажется, тебя разорвет от страсти, не вмещающейся в столь малое пространство.

В спальне Уэя было душно. Бэйлор распахнул окно, одновременно раздернул занавески и сказал брату:

– Нам нужно поговорить.

– Не хочу я с тобой разговаривать.

– Да мне начхать. Батя шляется по городу и всех женщин, у которых еще течет в жилах кровь, приглашает с ним поужинать. ― Помолчав немного, добавил: ― Прикинь, Уэй, он стихи им пишет!

Мик не раз сочинял сонеты для Элизы, и она, едва прочитывая их, застилала этими листками свои шкафчики.

Кровать затряслась. Сперва Бэй стал озираться, ища источник колебаний, но потом увидел, что его брат хихикает, как гиена. Как будто это не его жена недавно сбежала в поисках лучшей жизни. Уэйлон перевернулся на спину, весь напрягшийся от смеха, не в силах успокоиться.

– Крайне рад, что тебя это так потешило, ― проворчал Бэйлор.

Поглядывая на от души смеющегося брата, Бэй почувствовал, что неудержимо оттаивает изнутри. Наконец, уняв веселье, Уэйлор утер глаза и посмотрел на Бэйлора.

– Фу-уф, ― выдохнул он.

– Ах да, он же теперь еще и мэр, ― добавил Бэй. ― Так что вот такие дела.

– Вот блин… ― Уэйлон поднялся, натянул джинсы. ― Похоже, нам придется отправляться по городу с извинениями.

Он так быстро пришел в себя, готовый, как всегда, покрывать выходки Мика, что Бэйлору даже сделалось не по себе. Это было не нормальное проявление сыновней любви, а какой-то условный рефлекс.

– Погоди, ― сказал Бэйлор, ― ты вовсе не обязан за ним все подчищать, Уэй.

– Мама хотела бы, чтоб мы это сделали. ― Он провел ладонью по щетине. ― Разве нет?

– Это уже, знаешь, не достаточно весомая причина. А может, и никогда весомой не была.

Казалось, будто Уэйлон держит тяжелый груз, который никак не может с себя скинуть.

– Что ты имеешь в виду?

Бэйлор подумал немного и сказал:

– Мать учила нас, что, спасая Мика, мы спасаем семью. И знаешь что? Это не сработало.

Уэйлон сел на край кровати.

– Зачем тогда вообще ты приперся мне это сообщить?

– Просто я подумал… ― Бэй осекся. У него не хватало духу сказать, что у него просто глубокая потребность в брате.

– Ты не захотел заниматься этим в одиночку, ― кивнул Уэй. ― Я понял.

Бэй опустил глаза к ковру.

– Как минимум нам надо извиниться перед Энн, ― сказал Уэйлон. ― Может, не помешает кому-нибудь лужайки покосить.

– Хорошо, ― согласился Бэйлор, поскольку не представлял, как заставить брата понять, что его роль вечного спасителя семьи по большей части была иллюзией. ― Договорились.

Уэй накинул свежую рубашку, и вместе братья двинулись к прихожей.

Джозефы-сыновья еще только начинали постигать, как Элизе удавалось держать Мика под контролем, но одна истина между ними оставалась неизменной. Всякий раз, как Бэйлор делал хоть маленький шажок, чтоб сократить разделявшую их с братом пропасть, Уэй с готовностью кидался ему навстречу.

Дела как будто стали лучше, но до конца все ж не наладились. Бэйлору еще предстояло извиниться за то, что полез целоваться к жене брата. Марли так и не вернулась. Мебель, раздвинутая перед поминками на первом этаже, до сих пор стояла по краям гостиной. Рабочий телефон постоянно звонил, но на звонки никто не отвечал. Бэйлор отказался от надежды найти и удержать любовь своей жизни. И в этом он не мог винить ни отца, ни мать, ни братьев, ни кого-либо еще, кроме себя.

Накануне того дня, когда Бэйлор отправился к Марли уговаривать ее вернуться, он сам постригся перед зеркалом в ванной. Результат никак не походил на его образ в исполнении Джейд ― благородный и ухоженный. Скорее он демонстрировал то, каким был Бэй на самом деле ― резким и грубым.

Когда он вышел на террасу, Уэйлон сидел на ступенях крыльца с голым торсом ― так он теперь часто проводил время. Бэй опустился рядом с ним, уперся локтями в колени.

– Послушай, я не люблю твою жену… ― И когда Уэй холодно покосился на него, поспешно добавил: ― Ну, не в том смысле. В общем, я хочу сказать, что мне не следовало ее целовать. Меня заклинило на каких-то мыслях, и даже не знаю как, но в итоге туда затесалась Марли. Я был пьян, и я виноват. Прости.

– Принято, спасибо, ― кивнул Уэйлон. Он помолчал немного, потом вдруг резко развернулся к Бэйлору: ― А тебе не кажется странным, что мать с отцом за всю жизнь не научились просить прощения? Я вот копаюсь в памяти и никак не могу припомнить. Они никогда не извинялись друг перед другом или перед кем-то из нас. То есть ― вообще ни разу. Не знаю почему, но вряд ли им гордость мешала. Может, они считали, что это не имеет смысла?

– А он есть?

Бэйлор никогда не думал на эту тему. Уэйлон всегда был такой мастак на извинения, что Бэю и в голову не приходило, что брат мог усомниться в их пользе.

– Она забрала у меня ребенка. Я про Марли. ― Мысли Уэйлона мгновенно перескочили с одной обиды на другую. ― Разве это исправишь одним извинением?

Если на это и был какой-то ответ, Бэйлор его не знал. Единственное, что он знал точно, что Уэй настолько зациклился на спасении Мика, что мог потерять самого себя. Ему необходимо было, чтобы вернулась жена. Да и всем им это было сейчас жизненно важно.

И Бэй оказался единственным, кто готов был поехать и ее уговорить.

Марли домой возвратилась, однако их жизнь не вернулась в прежнюю колею. Да и как бы это могло быть! Все они после смерти Элизы очертили свои границы. Марли ждала поддержки от Бэйлора, а он ей этого не дал. Уэйлон ее порицал, а Шэй вообще исчез с горизонта. Марли потеряла весь прежний пыл, осталось лишь слабенькое тление.

И теперь Джозефы занимались тем единственным, что действительно умели делать. Строили свой бизнес дальше. Работа брала слово вместо них, когда случалась надобность в споре. Или когда одолевала скорбь. Мужчины ездили все дальше и надольше. Им выпадали новые потери: то несостоявшиеся заказы, то работы, застывшие на середине из-за прекращения финансирования, поскольку экономика Питтсбурга терпела удар за ударом[47].

Хотя Марли в своей жизни починила всего одну крышу, она теперь знала почти все, что связано с кровельным делом. А чего не знала ― старательно изучала. Когда начал быстро развиваться интернет, Марли решительно ввела компанию «Джозеф и сыновья» в новую цифровую эпоху. Она легко перешла с дискового телефона на электронику, с телефонных сетей на роутеры. Она в совершенстве овладела юридическим жаргоном контрактов и страховых договоров. Если и существовало доказательство, что человек способен полностью себя переделать, примером была невестка Бэйлора. Марли всячески росла, она докапывалась до любых мелочей, она носила тысячу лиц, и каждое выказывало ее в новом свете. Благодаря этому семейство Джозеф процветало. Бэйлор боялся, что однажды она сломается ― как когда-то сломалась Элиза. Он был свидетелем уже двух браков, переросших в итоге в деловые сделки, хотя и до конца не был уверен, что виной тут кровельное ремесло. Во всяком случае, сам он об этом мало что знал.

Джейд больше ни разу его не стригла. Она никогда не заходила к ним домой, никогда не присылала Бэйлору рождественских открыток, никогда не садилась рядом с ним на школьных концертах Тео. Он по-прежнему по ночам проходил мимо ее салона с небольшой квартиркой наверху.

Однажды вечером, спустя примерно год после смерти Элизы, Бэйлор заметил в окне знакомый силуэт. Его Джейд была такой гибкой, такой храброй и сильной! Все в нем замирало от неодолимого желания к ней. Бэйлор представил, как подбежит к ее двери, как упадет к ее ногам, как станет для нее надежным убежищем, которого ей так недоставало и которое она заслуживала. Но тут Бэйлор поднял взгляд и увидел, что Джейд там не одна. Другой мужчина коснулся ее волос, поцеловал в губы, увлек за собой на пол.

Джейд полюбила другого. Марли познакомила подругу с плотником, с которым они вместе работали прошлой весной, ремонтируя антикварный магазин. Он был симпатичным парнем и, наверное, никогда не болтал чего не надо и там, где не надо. А еще он соорудил такую великолепную деревянную лестницу, каких Бэйлор в жизни не видал.

Спустя год Джейд вышла за него замуж.

Так и получилось, что Бэйлору позарез хотелось постричься в тот вечер, когда Марли с Уэйлоном были заперты в полицейском изоляторе. К тому времени Бэй уже привык к ощущению постоянной нехватки чего-то, к тому, что он вечно кого-то разочаровывал и разочаровывался. Когда обнаружили тело священника, Бэйлор готов был к тому, что правда неминуемо всплывет.

Да, той ночью на чердаке он спас честь матери, думал Бэйлор, но сделал это совсем не так, как надо. Теперь он сожалел, что просто не расспросил Элизу, что именно произошло. У него не было никакого варианта для сравнения своего выбора ― маячили лишь смутные воображаемые силуэты того, что на самом деле могло быть. Волей случая он оказался сопричастен к секрету матери. Хорошему или плохому ― было неважно. Для Бэйлора это лишь свидетельствовало, что Элиза не получила того, чего ждала от жизни, равно как не получил этого и он. Бэйлор понимал, к любви это не имеет никакого отношения. И все же он по-прежнему ее любил.

В ту ночь, когда нашли труп пастора Холлиса, Бэйлор после полуночи тихонько бродил возле здания мэрии. Нежданно подъехал патрульный автомобиль.

– Ухожу, ухожу, ― пробормотал Бэй, даже не оглядываясь.

Когда мотор за спиной заглох, Бэйлор все же обернулся. У полицейской машины, прислонившись к капоту и сложив у груди руки, стоял Патрик. Выглядел он нервозным и каким-то спекшимся. На миг у Бэя даже промелькнул в голове вопрос: с чего это Патрик так весь пожух от перехода во взрослую жизнь?

– Я ищу Шэя, ― сказал тот вместо «здравствуй». Стрельнул глазами влево-вправо. ― Не в курсе, где он?

– Не знаю, не видел.

Бэйлор продолжил путь, подальше от салона Джейд. Патрик его догнал.

– Есть какие-то соображения, как обручальное кольцо Марли могло оказаться рядом с тем трупом?

От этого вопроса Бэйлор застыл на полушаге.

– Наверное, лучше спросить об этом саму Марли, ― невозмутимо ответил он, хотя у самого сердце тревожно заколотилось.

О том, что они с Марли сделали для Элизы, не было сказано ни слова, и все, что могли им предъявить, ― это тело мертвого человека, которого никто из них при жизни не любил. Конечно, несправедливо было, что они предпочли правде молчание Элизы. И все же Бэйлор никак не мог об этом сожалеть.

– Марли я спрашивал, ― продолжал Патрик. ― Она отказалась говорить, так что я сунул ее ненадолго в камеру. Она там сейчас с Уэйлоном, как мне недавно сообщили.

– Погоди-ка, ― развернулся к нему Бэйлор. ― Что ты сделал?

– Ну, ты ж сам знаешь, Бэй, какой она бывает доставучей, как бы там Шэй ее ни боготворил.

Тут у Бэйлора чуть не отвисла челюсть. Это было настолько очевидно ― он даже не мог поверить, что прежде этого не замечал. Патрик ревновал друга к Марли. К той женщине, которой только вчера пришлось отбеливать свои пушистые белейшие полотенца после того, как двое мужчин по очереди перепачкали их пурпурной краской.

Вдалеке на светофоре желтый сменился красным.

– Ты специально прикидываешься идиотом? ― спросил Бэйлор. ― Или у тебя это естественное состояние?

Патрик густо покраснел, и Бэй понял, что того съедает заживо лютая зависть. Патрик жаждал той же непринужденной преданности, что связывала Шэя и Марли, или чего-то подобного. И Бэйлор это раскусил.

– Я собирался их вскоре выпустить, ― сказал Патрик.

– Ты это сделаешь немедленно, ― указал Бэй на патрульную машину.

Бэйлор поехал вместе с ним. Они свернули за угол, направляясь к полицейскому участку. Во всех домах было темно, но кругом сияли столь привычные для летней поры светлячки.

Руки Патрика с побелевшими от напряжения костяшками вцепились в руль.

– Ты как-то странно себя ведешь, ― заметил Бэйлор. ― И труп тут явно ни при чем.

– Просто мне нужно поговорить с Шэем, только и всего. ― Патрик зарулил на парковку перед отделением. ― Пока он не поговорит с кем-то еще.

– А может, он не хочет с тобой разговаривать. ― Бэйлор сам не раз это испытывал на собственной шкуре.

После того как Марли с Уэйлоном были выпущены на волю, Патрик с Бэйлором остались стоять в углублении на входе в опустевший участок. Безразличные друг к другу, точно два краба-близнеца, часто пребывавшие в угрюмом одиночестве.

– Все равно мне надо будет взять у них показания, ― произнес Патрик.

– Позволь, я сэкономлю тебе время, ― отозвался Бэйлор, глядя, как вокруг мерцают светляки. ― Ни хрена полезного они тебе не скажут. ― Помолчав, он добавил: ― Если ты хочешь помириться с Шэем, так просто иди и помирись, черт подери.

Патрик потер ладонью лоб.

– И как?

– Спроси чего полегче. Но я тебе вот что скажу. Не всякая загадочная смерть ― убийство, и не всякая тайна ― это грех.

У Патрика расширились глаза.

– Что тебе Шэй рассказал?

– Ничего. ― Бэйлор никогда не был тем, к кому тянулись с признаниями. ― Но если бы мне нужно было найти Шэя, я бы начал с крыши.

Бэй сказал чистую правду. Шэй никогда ничего ему не открывал о себе, но это было и неважно. Он желал младшему брату такого счастья, какого никогда не испытывал сам.

Глава 32

В тот вечер Шэй снова отправился в церковь. Он не искал себе отпущения грехов. Как и Бэйлору, ему не в чем было исповедываться. Шэю требовались лишь ответы на мучившие его вопросы.

Он вошел в пустой зал, нашел ту скамью, где всегда сидела его семья, когда он был маленьким. Метки в виде палочек, когда-то оставленные им ногтями в древесине, сохранились, слегка лишь стершись за последние годы. Шэй по-прежнему находил утешение в пресвитерианских богослужениях, в символах веры ― даже в витражном изображении Иисуса на кресте, сияющем золотом и гранатом. Единственное, чего он опасался, ― что Господь никогда не удостаивал собою это место или же давным-давно его покинул. Каким же сборищем заблудших овец все они тут были! Знал ли хоть один из них, что значит любить? По-настоящему, безоглядно. Шэя учили, что Бог слишком чист, чтобы взирать на грехи. И он задумывался: а на что же еще, черт возьми, смотреть, как не на людей, вечно причиняющих друг другу страдания, погрязших в недопониманиях и размолвках, тоскующих друг по другу.

Он провел рукой по красной бархатной обивке скамьи ― взад, вперед, ― наблюдая, как материя то темнеет, то делается прежней. То снова темнеет, то опять как было… В этот момент его не волновали ни мертвецы, ни туфли, ни кольца. Все они были чьим-то секретом, а Шэй тяготился чужими тайнами чуть ли не с самого рождения.

То, что он наблюдал у матери, у братьев, даже у Марли… Шэй всегда желал развеять их мрак, чтобы они знали, что не одиноки. И все же страдал от одиночества именно Шэй. «Патрик меня понимает», ― твердил он себе с четырнадцати лет. Теперь же он вовсе не был в этом уверен.

Услышав, как кто-то рядом кашлянул, прочищая горло, Шэй поднял взгляд. Леннокс ― временно назначенный и застрявший на четыре года пастор ― стоял у входа с фонариком в руках, в очках и футболке с медведем и надписью «Я пресвитер-р-рианец».

– Извините, ― поднялся с места Шэй. ― Как раз собирался идти.

Леннокс между тем прошел к амвону, зажег свечи и погасил фонарь.

– Сделай милость, сиди тут, сколько тебе нужно.

Он повернулся, чтобы уйти ― неторопливой и размеренной поступью человека, привыкшего ходить по храмам еще со времен борьбы за гражданские права[48]. Мир тогда существенно изменился. И, возможно, менялся до сих пор.

– Подождите, ― окликнул его Шэй. ― Может, посидите со мной?

Леннокс кивнул и уселся рядом с юношей. Поправил на носу очки.

– А как вы здесь оказались? ― помолчав немного, полюбопытствовал Шэй. На самом деле его интересовало другое: почему Леннокса не тянуло отсюда уехать?

– Да, в Меркьюри я задержался несколько дольше, чем предполагал. Временные пасторы довольно часто переезжают с места на место. Впрочем, у вас была во мне нужда, и, судя по всему, она пока что никуда не делась.

– И что за нужда? ― спросил Шэй.

– Люди вашего городка считают, что Господь Бог о них забыл ― как забыла большая часть мира. Но я в это не верю.

– И что, вы сумели тут прижиться?

– Нет, ― вздохнул пастор.

Шэя словно окатило волной печали.

– Вы так и не нашли другого места, куда бы вам хотелось уехать?

Леннокс задумался.

– Скорее, сами церкви не хотели, чтобы я где-то задерживался. ― Он лукаво улыбнулся. ― Будешь угождать мирянам ― не станешь странствующим проповедником.

Шэй будто уловил в глазах Леннокса отблеск собственного одиночества.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что большинство людей воспринимают церковь как какой-то загородный клуб, ― ответил Леннокс. ― А я там, по их разумению, консьерж.

Свет с амвона отбрасывал на стены церкви причудливые тени. Шэй провел пальцами по матерчатому корешку сборника церковных гимнов, стоящего на полочке перед его скамьей.

– А для чего тогда церковь? ― Он задавался этим вопросом сначала в три года, затем в десять, теперь вот в девятнадцать лет. Шэй так и не смог решить, хочет он обрести собственную веру или нет.

– Я полагаю, она для этого вот, ― Леннокс поводил ладонью между ними. ― Это способ разобраться в собственной жизни, достичь некого более глубинного понимания.

– А что, если боишься того, что обнаружишь, если заглянешь слишком глубоко?

Пастор склонил голову набок.

– Я бы сказал, ты будешь там вполне в своей тарелке.

Шэй рассмеялся. Потом поглядел на потолок с узорчато расползшимся пунцово-фиолетовым пятном.

– Надо бы здесь перекрасить, ― сказал он.

– Я слышал, именно ты в прошлый раз это и делал.

Шэй кивнул.

– Мы с Патриком красили, еще в юные годы, ― уточнил он, как будто они не были все такими же юными. Как будто уже тогда не взвалили на себя бремя недоговоренности.

– Вы сделали отличную работу, ― похвалил священник.

– Кто ж знал, что мы там труп заделываем.

– Откуда же вам было это знать?

Шэй повернулся к нему. Слух об установлении личности мертвеца уже пополз по Меркьюри после того, как мать с дочерью подслушали в хозяйственном магазине разговор Уэйлона с Патриком.

– Вы кого-нибудь подозреваете? ― спросил Шэй.

Леннокс пожал плечами.

– Каждый пастор хоть раз да мечтал бросить все и куда-нибудь уехать. Но я еще ни разу не видел того, кто бы так поступил. Надо сказать, я в последние годы частенько думал о пасторе Холлисе.

– И гадали, куда он мог уехать.

Священник кивнул.

– Я полицейским сказал, что меня это сильно тревожит. А они посмеялись и прозвали меня Пастором Брауном.

– А это кто такой?

Холлис улыбнулся.

– Священник-детектив из телесериала.

– Ясно, ― ухмыльнулся Шэй. ― И кто в итоге посмеялся последним?

Реакция его была не вполне искренней. Шэй хотел сказать, что он уже много лет мечтал уехать из Меркьюри и в этом смысле даже завидовал Холлису. Правда заключалась в том, что Шэй и так уже отчасти исчез – и никто не кинулся его искать. Шэй прятался от всех и пока что не был уверен, что сам хочет, чтобы его нашли.

– А у пастора Холлиса была какая-нибудь семья? ― тихо спросил он.

– Хотел бы я знать.

– А у вас семья есть?

– О да. ― Леннокс снял очки, протер краем футболки стекла. ― Сестры, племянницы, племянники… В общем, целая команда!

– Но вы никогда не были женаты, ― решился наконец сказать Шэй.

Леннокс помотал головой.

– Не все должны жениться… или хотят жениться. Или могут.

Неколько секунд прошли в тишине.

– Мне кажется, тебя что-то очень сильно беспокоит, ― предположил пастор.

Юноша повернулся к нему. Он вспомнил про Патрика, который клялся, что его жизнь будет вырвана и перевернута вверх тормашками, если кто узнает о нем правду. Шэй так долго ради него все скрывал в себе, что вырос внутри своего мира и сейчас вовсю его перерастал.

– Хочу, чтобы вы понимали, ― заметил Шэй, ― это никакая не исповедь.

– Понимаю, ― кивнул Леннокс.

– Я слышал с детских лет, что то особенное качество, составляющее всю мою сущность, ― это грех. ― Шэй набрал воздуха перед признанием. ― Меня не влекут женщины. И у меня никогда не было… ничего подобного с девушками… А тот человек, которого я полюбил, не хочет отвечать мне взаимностью, потому что считает, что это неправильно.

Священник внимательно поглядел на него искоса.

– Представляю, как тебе трудно и одиноко живется.

Шэя охватила какая-то неугомонность. Он не нуждался в жалости или сострадании ― он хотел знать, как обрести то, что он искал, или как быть обретенным самому. Ему хотелось взять и растереть ладонью, точно черточки на песке, все эти религиозные границы. Ему хотелось пошвырять все эти псалтыри на пол, опрокинуть чашу со святой водой, рассыпать по полу просфири, а затем как следует все за собой прибрать, потому что именно этому его учила мать. Жить так, как считаешь должным, и не оставлять за собой следов.

И все же разве Элиза не оставила в мире частицу себя? В свинцовой тяжести неисполнимых обещаний Уэйлона, во въевшейся в Бэйлора вере, что он точно такой же, как отец, в привычке самого Шэя оделять себя меньшим, нежели он заслуживал?

– Это плохо, что мне хочется просто от этого убежать? ― спросил Шэй.

Над их головами прохлопала крыльями летучая мышь.

– Не всякий уход ― это бегство. Иногда это всего лишь уход. ― Леннокс коснулся ладонью плеча юноши, но тут же убрал руку. ― На это никто не может ответить, кроме тебя.

Шэй вспомнил про маленькую записку, сунутую в бумажник, что лежал в его заднем кармане, ― перечень того, что, по его мнению, означает быть цельной личностью. Первым пунктом там значилось: Цельный человек умеет любить. И Шэй не сомневался, что он этого достиг: он любил всех своих домашних и они любили его в ответ. Каждый по-своему, пусть непростой, странной, неправильной любовью, ― но любили. Единственный человек, которого Шэй неспособен был любить, ― это он сам. Никто его этому не научил.

– Боюсь, я все равно устроил тебе проповедь, ― грустно усмехнулся Леннокс.

Шэй, наверное, расплакался бы сейчас, если б не чувствовал себя вконец опустошенным.

– Я бы хотел еще немного посидеть тут один, если можно, ― сказал он.

Леннокс поднялся.

– Задуешь свечи, когда соберешься уходить?

– Хорошо.

Как только Леннокс ушел, Шэй пошел к амвону и погасил огни. Он знал, что после этой ночи он никогда больше не ступит в церковь. Он не собирался ее отвергать ― лишь надеялся найти что-то святое в самом себе.

Натянутая полицией заградительная лента перед казначейской свисала почти до пола. Перешагнув ее, Шэй оказался в небольшой каморке. Наверху виднелся шнур от лесенки на чердак. Шэй потянул ее, люк со скрипом открылся, и юноше припомнилось, как Марли взяла его за руку, когда они забирались туда восемь лет назад, и какое глубокое единение они тогда с ней обрели. Он забрался на свежевымытый настил чердака. Увидел ту доску в углу, на которой когда-то обнаружил мамины туфли. И тот закуток, откуда достал и переложил к себе в карман кольцо Марли.

Затем он одолел лесенку из тринадцати насечек в стене, ведущую на верхушку звонницы, где как раз через пятнадцать минут колокол должен был возвестить о начале нового дня. Шэй примостился на карнизе площадки, точно орел в гнезде. С этой высоты Меркьюри обозревался от края и до края, и все, что внизу, просматривалось как на ладони.

Он увидел, как внизу невдалеке резко остановилась патрульная машина Патрика. И хотя Шэй находился на высоте пятиэтажного дома, он заметил, как из-за здания мэрии показался его брат. Патрик с Бэйлором поговорили о чем-то, чего Шэй, разумеется, не мог слышать. Потом Бэйлор пошел прочь, Патрик последовал за ним. Шэй узнал эту энергичную, с запальчивостью, походку. Это означало, что Патрик разыскивает его. Потом Бэйлор сел в полицейскую машину, и они вместе уехали.

Строго по времени часы пробили полночь. Прошел час, затем еще один. Шэй ступил на покатую крышу. Покрытая мхом и влажными листьями, она была скользкой и крутой и явно нуждалась в замене. С опаской он перешел к той стороне колокольни, откуда открывалась южная часть городской площади, с почти пустой парковкой перед антикварным магазином. Там, уронив голову в ладони, сидел на капоте своей машины Патрик.

Шэй сделал еще шаг, и под его ногой сломалась сухая веточка, застрявшая в отслаивающейся черепице. В ночном воздухе раздался легкий хруст, и Патрик поднял голову. Заметив наверху Шэя, он встал на ноги.

– Давай спускайся! ― крикнул Патрик так громко, насколько ему хватило смелости кричать в ночном городе.

– Нет.

– Нам нужно поговорить.

– Ну так говори.

Шэй ответил так потому, что знал: Патрик не станет это делать ― уж точно не здесь и не тогда, когда жители окрестных домов с любопытством прильнут к окнам, заслышав его голос.

Патрик зашел внутрь церкви. Спустя считанные минуты его голова показалась на звоннице, как раз под медным колоколом.

– Лучше перейди куда-нибудь, ― посоветовал ему Шэй, ― потому что эта штука сейчас начнет звонить.

– Думал, я сюда не полезу? ― Патрик ухватился руками за карниз. ― Что только Джозефы могут разгуливать по крышам?

– Здесь очень скользко. Но поступай как хочешь, ― сказал Шэй, хотя ни один из них ни разу не делал то, что действительно хотел.

Осторожно соскользнув с карниза, Патрик двинулся, балансируя, по крыше и вскоре оказался в десяти шагах от друга.

– Ты должен мне пообещать, что больше никому про нас не расскажешь. ― Лицо у Патрика было темным, как ночное небо. ― Ты мне ни разу не заикнулся, что Марли в курсе.

– Естественно, она в курсе, Патрик. Мне и не надо было ничего ей говорить. Она меня чувствует.

– Кажется, мы договорились, что это будет сугубо между нами.

– Вот, значит, кто я для тебя? ― Шэй впервые заговорил так громко, как ему хотелось. ― Всего лишь секрет?

Патрик сделал к нему еще шаг, выровнял равновесие.

– Просто пообещай.

– Мы с тобой уже третий раз это обсуждаем, Патрик. Сперва после той драки в школьной раздевалке, потом после похорон матери и вот сейчас. Мы по-прежнему в той же точке, где были в пятнадцать лет, и я больше не хочу в ней оставаться.

– Что ты хочешь этим сказать? ― спросил Патрик.

– Я уезжаю.

Патрикусмехнулся.

– И куда же ты подашься?

И вновь Шэй окинул взглядом свой город от края и до края.

– Да куда угодно.

– Но ты не можешь просто взять и уйти.

– Можешь тогда ты прийти, ― Шэй жестом показал на разделявшее их пространство и положил ладонь на грудь.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Почему? ― спросил Шэй. ― Объясни причину.

Ботинок Патрика скользнул каблуком на замшелом участке, но, взметнув руки по сторонам, парень удержал равновесие.

– Это ты из-за кольца Марли? ― спросил Патрик. ― Так забери. Мне оно и на фиг не нужно.

Внезапно Шэя осенило, почему они с Патриком никак не могут прийти к согласию. Патрик по-прежнему пытался во всем наводить порядок. Ему требовалось вернуть кольцо, раскрыть дело, расчистить чердак. Все, кого в своей жизни любил Шэй, вечно кипели из-за каких-то эфемерных вещей ― из-за обручального кольца, бордовых туфелек, рояля, барабанных палочек. Все это так легко можно было взять и вернуть на место.

– Потому что не всякий бардак надо приводить к порядку, ― сказал Шэй и, помолчав, добавил: ― Я тебе не заморочка, с которой надо разгребаться.

– Просто подожди немного, ― сказал Патрик, поворачиваясь лицом к звоннице. ― Сам поймешь, что лучше тебе нигде не будет.

Он сделал было шаг, и тут начал звонить колокол. Громким неторопливым боем, чтобы слышно было во всем Меркьюри.

От первого удара крыша задрожала. Часы на церковной башне отмечали течение времени. Взросление, старение, забвение всего того, что никто не желал знать.

Колокол ударил второй раз, и Патрик внезапно потерял равновесие.

– Шэй! ― позвал он на помощь, но тот был слишком далеко, чтобы его удержать, а уклон – слишком крутым, чтобы Шэй к нему прыгнул.

– Спокойно! ― тихо произнес Шэй. ― Аккуратненько переставь ноги назад, одну за другой, и жди, пока я подойду.

Однако подошвы у Патрика оказались стоптанными и не смогли его удержать. С третьим ударом колокола он начал съезжать вниз.

Глава 33

Бэйлор тем временем беспокойно петлял по ночным улицам. Ему не хотелось возвращаться домой, где наконец были вместе помирившиеся Марли с Уэйлоном. Не желал он очутиться и под окнами Джейд, потому что понимал, что пора отпустить ее из сердца. От одной этой мысли Бэйлору захотелось вырыть себе яму и лечь туда ничком.

А потом он вдруг вскинул голову.

Бэйлор не ошибался, когда сказал Патрику, где можно найти Шэя, ― на старой, замшелой черепичной кровле в духе Румпельштильцхена[49]. Он увидел обоих мальчишек, стоящих в очень неестественных положениях на крутой крыше звонницы ― точно тощие пластмассовые солдатики-пехотинцы, неспособные сами себя сдвинуть с места. Он никогда еще не видел Шэя в такой застывшей, напряженной позе. Это ж был их семейный циркач, рисковый пацан, способный втиснуться куда угодно и безопасно оттуда выбраться, словно бы ужавшись в размерах. Но теперь он казался каким-то оцепеневшим, и Бэйлор понял, что причина кроется в Патрике.

– Вот болван, ― выругался Бэйлор, видя, что Патрик вот-вот потеряет равновесие.

Бэйлор не был спринтером, однако он со всей прыти помчался через газон перед мэрией к церкви, распахнул дверь, метнулся к чердаку и вскоре вылез на крышу колокольни. И понял, как ужасно влипли Патрик с Шэем.

– Какого хрена?! ― закричал он, потому что только это и мог высказать сейчас Бэйлор, безбашенный и грубый. Бэйлор, который заявлял, что ему плевать на всех, кроме себя. Он не хотел, чтобы эти мальчишки сейчас догадались, как сильно он за них испугался. И как легко могут сейчас разбиться их жизни.

– Я его сейчас схвачу, ― ответил Шэй. ― Минуту только…

Бэйлор перевел взгляд с брата на Патрика, который был, наверно, килограммов на пятнадцать тяжелее Шэя. Патрик съехал уже на половину ската и опустился на задницу. Он отчаянно шарил руками, пытаясь найти точку опоры, зацепиться за скользкую черепицу.

– Черта с два! ― прорычал Бэйлор. ― Я сам его поймаю.

Шэй ― его напарник-замыкающий, вторая «крышка переплета» ― всегда выполнял то, что ему говорили. И никогда не поднимал шума. Всегда безропотно оставался в том тесном пространстве, что отвела Элиза третьему сыну.

Бэйлор прекратил искать в своей жизни звездный час и потому даже не понял, что этот момент настал. Он не взвешивал степень риска и вообще не думал, как спастись самому. Этому его не учил Мик Джозеф. Это было присуще лишь Бэйлору.

Подтянувшись, он выбрался с площадки звонницы наружу, перенеся на скат крыши сперва одну ногу, затем другую. Здесь, наверху, ночной воздух казался студенее и звезды сияли, точно ограненные топазы. Бэй никогда еще не проводил ночи так высоко, под луной, ― обычно он бродил внизу по улицам. И это, наверное, было бы восхитительно, если бы сейчас он не боялся потерять того, кого так сильно любил.

Он вытянул из брюк ремень и обернул одним концом вокруг кисти.

– Патрик, как только сможешь, потянись ко мне и ухватись за конец ремня!

Держась рукой за балку звонницы, а другую протянув Патрику, Бэйлор наклонился как можно ниже. На башне колокольни что-то тихо треснуло. Патрик не шевельнулся.

– Давай же, твою мать, ― прорычал Бэйлор. ― Я так всю ночь не провишу.

Повернувшись к нему, Патрик потянулся к ремню. В этот момент между деревьями пронеслась, хлопая крыльями, ворона, и Патрик от неожиданности дернулся. Его ботинок соскользнул второй раз, и парень крепко приложился головой к крыше. Он попытался извернуться и вскарабкаться наверх, но нога вновь потеряла опору, и Патрик стал сползать вниз, пока не зацепился кончиком ботинка за водосточный желоб.

– Шэй! ― завопил Патрик, отчего даже Бэйлора пробил озноб.

Шэй подполз к другу и, опершись одной ногой для равновесия на желоб, стал высвобождать ботинок Патрика. Он развязал шнурки и вытянул ступню, так и оставив ботинок торчать в водостоке. Чтоб удержаться на ногах, Патрик ухватил Шэя за руки, и тот отшатнулся к самому краю. Увидев это, Бэйлор метнулся вниз по скату, со стуком упершись ботинками в крепкий металлический желоб. Резко подавшись вперед, он ухватил Шэя с края кровли и всем своим весом качнулся назад, поднимая его как можно выше.

По инерции его повело дальше, и, спасши брата, Бэйлор Джозеф потерял равновесие и, сорвавшись с края крыши, ухнул вниз с пятиэтажной высоты.

Глава 34

Когда на церкви пробило три часа ночи, Марли с Уэйлоном лежали в постели. Обнаженные, они перешептывались обо всем на свете и в то же время ни о чем. Тускло светила лампа, окно было распахнуто, и Уэйлон неторопливо водил ладонью по изгибу спины Марли.

– А помнишь тот бейсбольный матч девять лет назад, когда я первый раз тебя увидел? ― спросил Уэйлон. ― Ведь я совершенно четко тогда поверил, что способен спасти свою семью.

– А я в тот день очень сильно ошиблась в Элизе, ― ответила Марли. ― Я все наблюдала за ней, и мне казалось, это самая уверенная и удовлетворенная собою женщина в мире. Я так хотела узнать ее секрет. ― Марли закрыла глаза. ― А как только она мне выдала свои секреты, мне захотелось вернуть их.

Уэйлон задумчиво поиграл прядью ее волос.

– Жалеешь, что рассказала мне? ― спросил он.

– Нисколько. ― Марли вздохнула. ― Быть членом семьи не означает хранить молчание. Мне кажется, бывает время, когда надо хранить секреты. И теперь этот срок закончился.

Уэй подумал, что то же самое можно бы сказать и про спасение отца. Прошла пора, когда он исправлял все, что напортачил Мик. Наверное, настало время не мешать чему-то рушиться.

– Ты собираешься рассказать братьям про мать и пастора Холлиса? ― спросила Марли.

– Не знаю. ― В открытое окно дохнул свежий ветер. ― Может быть.

Он убрал ладонь с ее плеча и подвинулся немного, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Марли, ты хочешь еще ребенка?

Спросил он потому, что сам несказанно этого хотел. Уэйлон понимал, что искушает судьбу, в одну ночь пытаясь возвратить жену и попросить ее родить второго ребенка. Но он так об этом мечтал!

– Не знаю, ― ответила Марли. ― Может быть.

Казалось, ветер слегка переменился. Их ночи в этом доме были сочтены, и Уэй уже готов был избавиться от той власти, что имел над ним отчий кров. Впервые за все годы у них с Марли должен был вот-вот появиться дом, целиком и полностью принадлежащий им.

– А как ты собираешься поступить в отношении отца? ― спросила Марли.

Уэйлон вздохнул.

– Никак.

– Никак?

– Я просто перестану ходить за него извиняться, исправлять то, что он натворит, всячески спасать его. Сыт уже по горло, ― сказал Уэй. ― Пусть себе заправляет своим кровельным бизнесом, о котором так мечтал, даже если совсем его угробит.

Марли села на постели, завернувшись в простыню.

– Уэйлон, это уже давно не отцовский бизнес. Он твой и Бэйлора. ― И спустя мгновение добавила: ― А еще мой.

В течение восьми лет Уэйлон наблюдал, как его жена старательно пускает корни ― в том, с каким упорством она держалась, с какой преданностью делу просиживала долгие часы за рабочим столом, с какой любовью растила их сына. Она была специалистом-самоучкой, который помог поставить на ноги компанию, так и не удостоившую ее никакой должности. Марли уже давно пора было завладеть тем, что принадлежало ей по праву.

«Джозеф и сыновья» больше не подходило для названия той фирмы, которой стало их семейное предприятие.

Уэйлон открыл было рот, чтобы все это ей сказать, но тут издалека донесся вой сирены скорой помощи и с улицы раздались пронзительные вопли, становясь все ближе. Кто-то звал их на помощь.

– Шэй! ― поняла Марли.

Мигом оба вскочили с постели, накинули одежду и выбежали ему навстречу.

Патрик повез их в полицейской машине к больнице в получасе езды, куда забрали Бэйлора. Шэю не разрешили сопровождать его в скорой. Все, что он сейчас мог припомнить, ― это распластавшееся на земле тело брата. Он не помнил, ни как дико закричал, ни как пытался заглянуть через край крыши сквозь вишневые кроны, ни как они с Патриком вскарабкались на площадку звонницы и спустились через чердак в церковь, ни как Патрик закрыл лицо руками и сказал, что вызовет помощь.

Шэй как сумасшедший помчался по улицам ― мимо почты, мимо цветочной лавки, ― не боясь, что разбудит кого-то своим криком. В Бэйлоре не было ничего ни героического, ни безбашенного, ни жертвенного, по крайней мере как это описывают в сказках и легендах. И все же у каждого ― даже у Бэйлора ― имелся тот человек, который был дорог ему так сильно, что ради него он готов был совершить и глупость. У Шэя таким был Патрик, у Бэйлора ― он, Шэй.

Всю долгую дорогу до больницы Марли держала Шэя за руку. Он мог бы сесть и впереди, но сейчас юноше невыносимо было хоть на шаг быть отделенным от семьи. С самой смерти матери Шэй избегал этой близости к домашним, а теперь ему хотелось заползти туда и свернуться, точно гусеница в кокон, готовящаяся стать мотыльком. Уэйлон рядом с ним казался таким теплым и надежным. Шэя же всего трясло, и он никак не мог с этим совладать.

– Что случилось-то, черт подери? ― стал расспрашивать его Уэй, нервно сжимая кулаки. ― Как вы там все оказались? Знаете же, что нельзя туда лазать без страховки! ― выговаривал он в напряженной атмосфере салона, словно кто-то из них когда-то прислушивался к доводам безопасности.

– Это из-за меня, ― угрюмо сказал Патрик, со включенной мигалкой выезжая на пустую автостраду. ― Я во всем виноват.

Когда они добрались до приемного покоя, было уже половина четвертого утра. В коридоре царил полумрак, персонала было раз-два и обчелся. Бэя при поступлении срочно укатили в хирургию. На нем не было ни дюйма, не поврежденного при падении, ― ни на голове, ни в плечах, ни в спине, ни в ногах. И никто не выходил, чтобы как-то их подбодрить.

С началом нового дня Патрик исчез. Спустя четыре часа приехали Джейд с Тео. Никто не мог ни есть, ни говорить. Все тяжело глядели на дверь операционной, дожидаясь, когда оттуда кто-то выйдет.

Патрик вернулся, когда на часах было десять, и в его машине сидел Джозеф-отец. Мик не выносил больниц и отказывался зайти внутрь. Шэй же даже не подумал взять с собой отца. Почему он не вышел из дома, когда Шэй подбегал, зовя на помощь? Наверняка вся Холлоу-стрит слышала его отчаянные вопли.

– Пришлось покататься, пока искал, ― тихо сказал Патрик. ― Нашел его на кладбище.

Когда Бэйлор рухнул с колокольни, Мик сидел с женой, умершей четыре года назад. Почему Шэю казалось, что прошло намного больше времени? Как будто Джозефы после смерти Элизы прожили сотню жизней и в каждой оставляли друг на друге шрамы. Мик был еще вполне бодрый и сильный и в свои пятьдесят с небольшим легко мог унести несколько четырехдюймовых досок на плече. Он чинил дверные звонки и ступени, поправлял террасы и кровли, ремонтировал всевозможные трубы, но так и не смог зашить раны, что нанес жене. Его дети, каждый по-своему, пытались заделать эти прорехи, но все безуспешно.

Уже около часа дня Джейд увезла Тео к себе, а Патрик сел рядом с Миком на капот полицейской машины. День шел на убыль, а Шэй, Марли и Уэйлон его терпеливо пережидали. Пришел пастор Леннокс с сэндвичами, хотя впоследствии Шэй не мог этого вспомнить. Поднявшись с сиденья, юноша потянулся, добрел до окна. Перед глазами все туманилось от усталости.

Парковка была заставлена автомобилями, хотя в комнате ожидания было пусто. Он узнал пикап бармена, седан Энн, несколько семейных минивэнов игроков Малой бейсбольной лиги Марли. Все эти люди стояли, скучковавшись у входа в больницу, ― и Леннокс среди них, ― и ожидали вестей точно так же, как дети Джозеф ждали внутри.

И Шэю пришло вдруг на ум, что то же самое могло бы быть и после смерти Элизы, если бы они с братьями не разбежались по разным углам. Если бы не стали зализывать свои раны каждый в своей норе. Если бы не постыдились признать всю глубину своего разорения ― не только из-за того, как умерла Элиза, но и из-за того, как она жила. Джозефы были не единственной семьей, которой грозил распад из-за взаимных обид. Здесь было множество других людей ― и близких родственников, и с родством, идущим в глубину поколений.

Марли, подойдя, остановилась рядом с ним у окна, и Шэй положил ей голову на плечо.

– Я очень долго считал, что мама, умирая, сердилась на меня, ― сказал Шэй, нащупав в кармане гладкий стеклянный камушек. ― Но теперь мне кажется, что злился на нее как раз я.

Марли взяла его под руку.

– И что натолкнуло тебя сейчас на эту мысль?

Выпустив из ладони стекляшку, Шэй погладил рукой подбродок.

– Видела б ты Бэя там, на крыше! Он просто не раздумывая ринулся спасать меня. Я видел в этот момент его лицо: он вообще не думал о себе, как будто делал нечто само собою разумеющееся. Как будто всегда знал, что поступит именно так. ― Он перевел дыхание. ― Я раз за разом проигрывал это в голове и очень сомневаюсь, что мать когда-либо смотрела на меня точно так же. Мне кажется, она всегда высчитывала цену любви ко мне.

– Ох, Крошка Шэй, ― взяла его за локоть Марли. ― Любовь к тебе цены не имеет.

– Я серьезно, Мар… ― У Шэя было такое чувство, будто старая защитная оболочка отшелушивается с него, рассеиваясь по полу. ― Надо было мне тогда, после маминых похорон, уехать с тобой в Мэриленд. Тогда бы тебе не пришлось сюда возвращаться.

Но дело было не только в этом. Шэй хотел, чтоб Марли знала: она достойна была того, чтобы он предпочел уехать с ней, как достойна этого и сейчас.

– Даже не думай, ― тихо и твердо сказала Марли. ― Я всегда знала, что вернусь.

Некоторое время он молча смотрел, как одни машины заруливают на парковку, другие ― уезжают.

– Если б я тогда просто уехал, ничего бы этого не произошло, ― сказал Шэй. ― С тех пор я каждый день только и мечтаю отсюда уехать. Но я не представляю, как можно кого-то любить ― и все равно оставить и уйти.

– Шэй, ― сказала Марли, ― это вполне нормально, когда человек выбирает себя. Пусть даже Патрик этого не понимает.

– Я сейчас не о Патрике. Я говорю о тебе, Марли. ― Шэй развернулся к ней. ― Когда я думаю о доме ― я представляю тебя.

– У тебя может быть и не один дом, Шэй. ― Марли взяла его руку, задержала ее в своей ладони. ― Мы всегда для тебя будем родными людьми.

Шэй даже не представлял, насколько важно было для него услышать эти слова Марли. Он еще не знал, выживет ли Бэйлор, как не знал и того, что стало бы с его семьей, переживи она потерю двух сыновей за одну ночь. После того как они перекрикивались с другом на крыше, выясняя отношения, после того как брат на его глазах боролся за его шанс уцелеть, после того как Шэй раскрыл душу женщине, ставшей для него не просто матерью, а гораздо бо́льшим, единственное, что он понял: теперь он наконец готов покинуть дом, чтобы его обрести.

С любовью, Элиза

Глава 35

Элиза Джозеф, разумеется, даже представить не могла, что в ту прохладную июньскую ночь, когда ее старший сын свалится с высокой крыши, муж будет сидеть возле ее могилы. Она так многого не понимала ни в час кончины, ни задолго до нее.

Начать с того, что она совершенно не знала, что предполагает замужняя жизнь. Что от нее при этом потребуется, что будет взято взамен. Ее всегда учили, что брак ― это обязательство, на котором строится вся дальнейшая жизнь, и это нечто более святое и достойное, нежели клятва, данная подруге или сестре.

С Миком они познакомились в 1969 году, когда он уже получил повестку о призыве. Она была пожелтелая и скрученная, имя и фамилия Мика были криво напечатаны на машинке рядом с круглой печатью Службы воинского учета. Эти карточки, которые никто видеть не хотел у себя в почтовом ящике, стремительно распространялись по округе, как чума. Некоторые молодые люди прикидывались больными или же накачивались водой, пока не лопнут, чтобы их сочли слишком тучными для отправки во Вьетнам. Иные, у кого водились деньги, возвращались на школьную скамью. Мик, которому только стукнуло двадцать два, ничем подобным не занимался. Не потому, что считал себя порядочней других, или потому, что жаждал крови. Он не бежал от этого из осознания фатальной истины: если он сбежит, кого-то другого возьмут на его место. Мик Джозеф не всегда стремился спасти себя ценой всех остальных. Война довольно скоро его этому научила.

В тот вечер, когда Элиза с Миком познакомились, он ничего об этом не сказал. Местная церковь, куда ходила Элиза, устраивала в городке «амбарные танцы» в стиле Grand Ole Opry[50], чтобы новобранцы могли немного расслабиться, прежде чем улететь за океан, в неведомые дали. Долли Партон певуче щебетала о своем парне с горы Блу-Ридж, таком красивом и одиноком. В тот вечер вообще звучало много романтики, много патриотических баллад ― и без малейшего намека на резкие и мрачные тона в духе Creedence или Rolling Stones. Солдаты появлялись один за другим, точно капли дождя на сухом асфальте, поскольку армейский вербовочный центр находился как раз недалеко, в окрестностях Чикаго. Их болотного цвета военная форма была новенькой и отглаженной, с аккуратно пришитыми шевронами.

Отец Элизы ― фермер, выращивавший в основном кукурузу, пшеницу и рожь, ― прежде часто сетовал, что у него четыре дочери вместо сыновей. Но когда объявили призыв, когда крепкие краснощекие юноши, работавшие на его полях и обедавшие за его столом, ушли на войну и не вернулись, мистер Дженкинз больше таких слов не говорил. Обычно он был не из тех, кто позволял дочерям общаться с незнакомыми мужчинами на субботних танцах. Но поскольку он и сам был ветераном Второй мировой, его сердце разрывалось за каждого из этих мальчишек в униформе. В его понимании в жертву сейчас приносились только их жизни, а потому он не осознавал, какой жертвы требовал от собственных дочерей. Его жена одела своих девочек в льняные платья, завила им локоны, так что они стали выглядеть более юными, чем были на самом деле, и напоминали скорее кукол, нежели созданий из плоти и крови. И родители отправили их на танцы. В тот вечер только Элизе довелось найти себе мужа.

За несколько дней до этого Мик на «Шевроле», точно ковбой на резвом коне, ворвался в их городок, с широкой белозубой улыбкой и крепкими массивными плечами. Он задирал на макушку свою армейскую каску, точно цилиндр, играл в солдатской столовой на расстроенном пианино, вдохновляя угрюмых товарищей-призывников распевать бойкие матросские песни и мелодии популярных биг-бендов. Мик веселился и шутил и лихо отбивал чечетку. Он даже починил смеситель у одного из офицеров. Он был пульсирующей жизнью в их сборном пункте, ощущавшемся вратами в неминуемую смерть, и потому всех без исключения ― и новоиспеченных солдат, и их здешних подруг ― к нему тянуло как магнитом.

Когда Элиза вошла в спортзал старшей школы, Мик уже был окутан облаком всеобщего обожания. Пахло застарелым потом и кожаными баскетбольными мячами. Элиза с ходу прихлопнула муху. Вдоль задней стенки выстроились столы с пирогами от местных прихожанок. С потолка, точно мертвые конечности, свисали растяжки с надписями, где сообщались приличествующие случаю лозунги. Не «Нет, черт подери! Мы не пойдем!», как на протестных плакатах хиппи, а «Нет большей доблести, чем Доблесть прошлого»[51].

Элиза никогда не была любительницей танцев, и на нее вообще трудно было произвести впечатление. В числе того, что она любила, были церковные гимны, что играли на пианино на воскресной утренней службе, и первые пастельные мазки рассвета, поднимающегося над холмами, где была ее родная ферма. Она провела ладонями по пуговкам бело-голубого платья, которое они с матерью сшили из старой скатерти, и пожалела, что не надела что-нибудь более модное и суперсовременное, как другие девушки, пришедшие в широких повязках на голове и джемперах с укороченными рукавами, в брючках-капри и лодочках-балетках. Хотя у нее по-любому не было денег на подобные вещицы. Все, что было в ее распоряжении, делалось лишь своими руками ― сливочное масло и завтрак, платья и обед.

Она понаблюдала за этим крепышом в камуфляже, явно набивающим себе цену, который то и дело выбегал на импровизированную сцену и вообще вел себя так, будто бы знал разницу между чечеткой и степом. Чего, естественно, не было. «Вот же дурень», ― думала она. Его ботинки поскрипывали по виниловому настилу, а она, поглядывая на него, потягивала из маленького стаканчика фруктовый пунш. Сестры ее смешались с толпой, Элиза же не любила светских разговоров. Толку от них не было никакого. Она гадала, сколько же ей придется здесь проторчать, прежде чем ей разрешат наконец уйти и вернуться домой к книге, которую она оставила на тумбочке у кровати. Свои грошовые книжонки с любовными романами она хранила в кулинарных книгах, подальше от внешнего мира. Книги питали ее воображение, поскольку Элиза никогда в жизни не встречала такого мужчину, как на печатной странице.

Вернувшись к толпе отдыхающих, она поставила стаканчик на пустой поднос. Когда же Лоретта Линн из динамиков запела «Светскую женщину», Элиза почувствовала, как кто-то снисходительно похлопал ее по плечу. Развернувшись, она обнаружила перед собой того самого топотуна, за которым тянулась стайка воздыхательниц.

– Простите, ― сказал он, ― но вы как будто нарядились в скатерть?

Она не улыбнулась, не выдала никаких отговорок вроде «Да неужели?»

– Да, ― просто ответила она. И он расхохотался.

Звук его смеха заглушил музыку, вырвался наружу через распахнутую дверь. Она, Элиза Дженкинз, такая рассудительная, начитанная, скучная, рассмешила главного комика сегодняшнего вечера! Осознание этого пронзило ее до глубины души, и девушка начала излучать чарующий жар. Он был от нее в таком восторге, что ― впервые в жизни ― заставил ее восхищаться собой. В тот самый момент и зародилась их история любви. Ее никто не учил, что означает настоящая любовь, ― она знала лишь то, что любовь к сестрам хороша в пору девичества, а любовь к мужчине превратит ее в женщину.

– Потанцуем? ― предложил он, и Элиза подала ему руку.

Он кружил ее как пушинку, с такой легкостью и беззаботностью, будто не его призвала страна, чтобы пожертвовать жизнью. Создавалось впечатление, будто Мик Джозеф не придерживается ничьих посторонних правил и установок, и Элиза решила, что он и ей предложит такую же независимость. «Никакая война такого не сломит, ― думала она, кружась. ― Никакие стихии, ничто, созданное человеком, его не сможет подкосить».

Однако она ошибалась.

Вечером, в канун отъезда Мика на войну, они венчались в церкви. На Элизе было расширяющееся к низу платье-«колокол», наспех сшитое по выкройкам из Simplicity Pattern, и коротенькая фата, от которой чесалась шея. Она планировала провести первую брачную ночь в городе, в номере отеля, после чего вернуться домой на ферму и ждать возвращения Мика.

Бракосочетание прошло быстро, фуршет ― еще быстрее. Вероятно, Мик хотел поскорее увлечь ее в постель, предположила Элиза. Она читала о таком в своих любовных романах: якобы мужчину настолько переполняет желание, что он неспособен долго соблюдать приличия. Впрочем, ей самой этого хотелось не меньше.

Они оказались не единственной новобрачной парой на украшенном позолотой этаже отеля (перед лицом военного времени любовь приобрела особую, зловещую насущность), но они были самыми тихими. Элиза выскользнула из ванной в подаренной сестрами кружевной белой сорочке с высоким разрезом на бедре… и обнаружила, что Мик меряет шагами комнату. В незашнурованных армейских ботинках и незаправленной рубашке. Он мельком оглядел Элизу, отвернулся и продолжил вышагивать по номеру.

– Я не могу, ― сказал он, остановившись перед похожим на сердечко пятном на стене. ― Я не могу так поступить, как ты не понимаешь! Если ты забеременеешь, а меня там убьют, тебе здесь некому будет помочь.

Элиза раскрыв рот глядела на его затравленные глаза, на глубокие морщины, избороздившие лоб, пытаясь постичь всю жестокость того, к чему вынуждали этого совсем молодого мужчину. Без лишних слов Мик привел в порядок на себе одежду, закинул на плечо вещмешок и ушел, оставив Элизу в номере одну. В ту ночь он уже не вернулся, а Элиза была слишком обескуражена таким окончанием свадьбы, что не решилась вернуться к себе на ферму до утра. Мика она не видела больше до тех пор, пока он не вернулся с войны.

На протяжении всего года своего отсутствия Мик писал ей письма, и она всякий раз отвечала ему, неизменно подписываясь: «С любовью, Элиза», ― как будто тем самым способна была превратить слова в истину. Она начала носить туфли на высоком каблуке, юбки с ремешком и колготки, как настоящая замужняя женщина, хотя по-прежнему ощущала себя девчонкой. Она все гадала: то ли ее обманули красивые сюжеты любовных романов, то ли она просто встретила не того человека. Элиза не могла этого понять. Она устроилась работать стенографисткой и быстро довела до совершенства свое знание стенографии. Попутно она копила деньги, чтобы поступить в педагогический колледж. Ранним утром она кормила свиней. Любовалась восходом. Выходные просиживала в библиотеке. По воскресеньям писала письма Мику. И именно так, в переписке, она лучше узнала супруга.

Его почерк был размашистым и резким и занимал на странице вдвое больше места, чем ровное письмо Элизы. Она представляла, как Мик в каске на ремешке пишет ей под покровом ночи на дне глубокого окопа, подсвечивая себе скудным лучом фонарика. Иллюзия эта была наполнена какой-то нездоровой, тягостной романтикой. В письмах он ей рассказывал о чем угодно, только не о битвах. О кровлях, о бассейне, который отец его вырыл, когда Мик был мальчишкой. О том, как однажды погрузил целый деревянный дом на железнодорожные платформы и перевез его по улице. Короче говоря, про все, на что были способны его руки, прежде чем взяли оружие.

До Вьетнама Мик Джозеф прожил целую жизнь, а другую, невыразимую словами, ― пока был там. Элиза тоже писала ему об обыденных вещах: о том, какая высокая удалась кукуруза этим летом на отцовских полях, как посадили озимую пшеницу, о любимых семенах томата «Блэк Крим». Она не стала ему писать, что свою белую сорочку она завернула в папиросную бумагу и упаковала на хранение в фирменную «диллардовскую» коробку, а также о том, что время от времени она все же надевала ее, запершись в своей комнате, и не могла понять, что так не понравилось в этой сорочке Мику, что вызвало такую сдержанность.

Конечно, то, что он сделал, было благородно, и правильно, и честно… Но Элиза все равно чувствовала себя обманутой.

По мере того как приближался конец срока службы, послания от Мика приходили все реже. Затем она получила отпечатанное на машинке письмо из военного ведомства в Вашингтоне, где сообщалось, что произошел какой-то взрыв и Мик оказался единственным, кто выжил. Как странно и потрясенно почувствовала себя Элиза, держа этот официальный листок, пришедший к ней как к ближайшей родственнице. Они носили теперь одну фамилию. После этого Элиза и думать ни о чем не могла, кроме как о дате, когда назначено было его возвращение домой. Она как могла находила утешение в работе, церкви, общении с сестрами. А когда Мик нагрянул, точно грозовая туча, благословенно уцелевший и живой, и объявил, что они переезжают в западную Пенсильванию, Элиза ответила то, что сказала бы любая другая женщина, которая целый год прожила сама по себе.

Она ответила «нет».

– Это ведь даже и не настоящий брак, ― сказала она, глядя в его пустые глаза, когда он остановился перед ней точно так же, как их в первую брачную ночь.

Вот теперь он был напуган. Теперь он чувствовал себя опустошенным.

– Ты волен делать то, что тебе вздумается, ― сказала она. ― Равно как и я.

Однако оказалось, что такой уж вольной она не была. Ее отец по-прежнему питал слабость к молодому собрату по оружию и понимал то, что недоступно было пониманию Элизы.

– Ты отправишься с ним, ― коротко и с предельной ясностью заявил отец. ― Он заслужил твою преданность.

Быть может, так оно и было, и все же Элизе отчаянно хотелось тоже заслужить к себе преданность. Отец отобрал у нее шанс сделать собственный выбор. Остаться с сестрами, которые со временем тоже найдут себе мужей. Что еще ей оставалось делать? Элиза сложила в чемодан белую сорочку, бело-голубое платье, бабушкин фартук, семена томатов и, надеясь на лучшее, отправилась в путь.

Между тем Мик был словно сам не свой. Элиза это ясно видела ― даже при том, что почти его не знала, когда они поженились. При письме у него дрожали руки, и он не хотел играть на пианино, стоявшее в пресвитерианской церкви, которую они стали регулярно посещать. Они поселились в старом железнодорожном вагоне, и Мик ради случайного заработка целыми днями колол дрова, красил дома, заборы, крылечки. Он бы мог найти себе работу в офисе или устроиться дворником, уборщиком или в смену на сталелитейный завод, но он этого не делал. Мику требовалось держаться автономно. У него недалеко жили родственники, но после того как они предложили платить двести баксов за аренду вагончика, Мик стал сторонился общения с ними.

На первых порах Элиза очень переживала из-за мужа. Что ж это за правительство, которое в тяжелую пору не пришло ему на помощь, и что же это за семья, где вместо любви лишь деньги! Она вспоминала улыбку на его лице, когда он впервые похлопал ее по плечу, вспоминала, как Мик кружил ее по школьному спортзалу, как будто гравитации не существовало вовсе. К ее удивлению, Элиза догадалась, что именно необходимо Мику. Теперь она была его семьей.

Вот в тот самый момент она и стала по-настоящему женой Мика.

Однажды вечером, спустя месяц, когда он решал очередной ежедневный кроссворд, Элиза надела сорочку и явилась туда, где сидел в кресле с «крылышками» Мик. С темнеющей под ногтями грязью и с залежами всяких винтиков в карманах. Элиза наклонилась над ним, пропустила пальцы сквозь его густые волосы и прикоснулась к нему с исключительной нежностью, которой, впрочем, не испытывала. Они редко разговаривали с тех пор, как он вернулся ― или вообще почти не разговаривали, ― но теперь его тело само начало говорить то, чего не мог высказать Мик.

Послышался глубокий вздох, после чего Мик ухватил сорочку за подол и стянул с Элизы через голову. Затем он заключил ее в объятия и уткнулся головою меж ключиц.

– Ты помнишь, ― тихо заговорил он, ― как пришла в скатерти на эти дурацкие танцы?

Элиза кивнула, не отнимая пальцев от его волос. Мик поднял на нее взгляд:

– Клянусь, я никого и ничего не видел столь прекрасного, как тебя в том платье. ― Он провел большим пальцем по ее губам. ― Каждую ночь я вспоминал о нем.

Элиза склонилась к нему для поцелуя… И Мика затрясло.

– Я боюсь причинить тебе зло, ― прошептал он.

«Уже причинил», ― подумала Элиза.

– Не бойся, ― ответила она вслух.

Мик отнес ее в постель, и вместе они обрели свое счастье. Это единственное, что в те дни имелось у них свое ― и оно было настоящее. Элиза так мало требовала от мужа. Постепенно к Мику вернулась способность сосредоточивать внимание, а вместе с этим ― и желание держаться за постоянную работу. Он уже пресытился случайными заказами, к которым порой не лежала душа.

Элиза забеременела и произвела на свет сына. И дала ему такое имя, чтобы муж мог гордиться. Что он поначалу и делал. Однако эта радость занимала все меньше и меньше места в его душе, а остальное в ней просто безвольно плыло по течению, точно упавший сухостой. Элиза это замечала ― и его пустой, невидящий взгляд, когда голосил малютка Бэйлор, и затянувшееся молчание. «Не стоит на меня рассчитывать», ― было написано у мужа на лице. Когда Элиза снова забеременела, она переживала, что Мик однажды не сможет выбраться из тех глубоких и мрачных ущелий, куда он проваливался на все более долгие промежутки времени.

В какой-то момент ему понадобились доктора и принудительное лечение в больнице. И Элиза осталась с маленьким Бэйлором на руках. Стало ли ей от этого легче или тяжелее, трудно было сказать. Когда она поехала забрать Мика из больницы ― после лечения таблетками и электрошоком, ― ей вспомнилось, каким побитым выглядел он в тот день, когда вернулся домой в военной форме и должен был переродиться из солдата в прежнего нормального человека. Как будто бы он сделал ставку на себя и проиграл.

Мик забрался в салон и даже не попытался настоять на том, чтобы самому вести машину, при том что живот у Элизы был уже таким большим, что она едва помещалась за рулем.

– Я хочу нормальный дом, ― объявил Мик, когда они выкатили на главную дорогу и психлечебница осталась лишь в зеркале заднего вида.

– Хорошо, ― ответила Элиза.

– А еще я хочу собственный бизнес, названный моим именем, как наследство, что останется после меня. Я создам его для сыновей ― чтобы они не были вынуждены записываться в армию, поскольку нет другого выбора. И им никогда не придется держать ответ ни перед кем, кроме меня.

Чтобы совершить такой гигантский сдвиг, заполнить эту вечную пустоту, потребовалась могучая сила, и это сделалось самым значительным фактором всей дальнейшей жизни Мика Джозефа.

Элиза кивнула, сочтя его слова скорее за очередной полет фантазии, которых у Мика было хоть отбавляй. Тем не менее уже через месяц Мик нашел и даже купил большущий особняк, хотя на тот момент от него остался скорее лишь остов. Когда он привез жену, чтобы показать свое приобретение, сложив все их совместное имущество в багажник «Форда», Элиза побледнела, увидев на полу конский навоз, а в крыше ― огромную пробоину и почувствовав затхлый дух воды, гниющей под пленкой пыли.

Довольный Мик между тем невозмутимо расхаживал среди обломков, предсказывая, как будет выглядеть их дом в дальнейшем.

– Вот здесь будет музыкальная гостиная для моего пианино, ― вещал он. ― А вот тут будет твоя кухня, отделанная бело-голубым, ― в точности как твое прелестное платье. А вот здесь будет столовая для всей нашей семьи с самым огромным на свете столом.

Светившийся в нем сейчас огонек был словно отблеск того парня, которым Мик когда-то был, ― того, кто отбивал чечетку на виниловом полу и весело хохотал над ее едкими шутками. Такого человека Элиза вполне могла бы полюбить и с таким могла бы работать бок о бок. Нужно было только найти способ сохранить его в таком варианте. Если она рассчитывала выжить и вырастить сыновей, ей требовалось, чтобы дела у Мика процветали.

Элиза засучила рукава, достала из-за водительского сиденья упакованные в дорогу чистящие средства. Затем, надев старые рабочие штаны мужа, она опустилась на четвереньки и принялась оттирать щеткой пол в кухне. Недалеко от нее в манеже запищал Бэйлор.

«Все будет хорошо, ― твердила про себя Элиза. ― Все непременно получится».

И все, что она построила, действительно вышло хорошо ― пусть даже после этого она сделалась озлобленной, усталой и выдохшейся. Пусть даже никогда не получала того, в чем нуждалась ― ни как жена, ни как мать, ни как подруга.

И хотя сама она не дожила до этого дня, но то, каким Элиза видела их будущее в тот далекий день, воплотилось десятикратно благодаря стараниям ее детей.

Было солнечное июньское утро, и на небе виднелась дневная луна, когда Бэйлор Джозеф наконец открыл глаза. Он пролежал в больнице уже двое суток, и единственное, что могли сказать врачи о его травме головы: «Поживем ― увидим». Говорили, что он счастливчик. Бэй знал, что падать нужно ногами вперед ― так учил его Мик. Мол, со временем сломанные кости и ребра срастутся.

Остальные Джозефы (за исключением Мика, который закрашивал в церкви пурпурные разводы на потолке), расселись в коридоре возле палаты Бэйлора. Когда в пропитанном антисептиками воздухе пронесся громкий рык, в его источнике ни у кого не возникло сомнений.

– Эй! ― выкрикнул хриплый голос. ― И кто у нас, блин, в семье нынче герой?

Вскочив со стула, Уэйлон устремился к старшему брату ― как делал и будет делать всегда.

С минуту братья глядели друг на друга, причем Уэйлон, не скрываясь, обливался слезами.

– Чё, кто-то помер? ― округлил губы Бэй.

– Да ты едва не помер, придурок. ― Уэйлон сел на край койки и коснулся ноги брата. ― Надо было нацепить страховку.

– Это выбьют на твоем надгробии, ― хмыкнул Бэйлор.

Уэйлон бережно прижался лбом ко лбу брата. Ему не нужно было ни фирмы со своей фамилией, ни отца, которого надо было от чего-то спасать, ни списка исполненных им обещаний. Все, что ему требовалось, чтобы считаться Джозефом, лежало сейчас перед ним, хрипло вдыхая и выдыхая.

– Просто всегда надевай эти чертовы обвязки, ― сказал он.

– Ладно, ― сдался Бэйлор. ― Договорились.

Они говорили так, будто Бэй снова собирался лезть на крышу, при том что оба знали, что этого может уже никогда не случиться. Однако Бэйлор ― самолюбивый, прямодушный, грубоватый и готовый измениться ― заслуживал веры в то, что свои лучшие моменты в жизни он еще не упустил. И Уэй готов был сделать все возможное, чтобы Бэйлор не потерял этой надежды ― так же, как Бэй делал все, чтобы Уэйлон не потерял жену.

В палату зашли Шэй и Марли. Их настолько переполняли радость и облегчение, что они даже забыли позвонить Мику и сообщить, что его сын сумел-таки выжить.

Еще среди них отсутствовала Элиза, которая, несомненно, захотела бы нести в этой больнице караул рядом с детьми, даже при том, что именно она их прежде разлучала. Все они ― Бэйлор, Уэйлон, Шэй и Марли ― отчасти рисковали собой, пытаясь ее защитить, и потерпели неудачу.

И все же когда у Элизы не осталось ничего, что она могла бы им отдать, она подарила их друг другу.

Спустя два года Джозефы собрались в той же больнице опять, когда Марли родила крохотную девочку. Эванджелина Рут родилась во время жуткого урагана, и первый ее крик разнесся по пустому коридору под мигающими из-за грозы лампами. Когда Уэйлон вышел в коридор с малюсеньким младенцем, завернутым в розовое одеяльце, его братья замерли, затаив дыхание, и прищурились, чтобы получше разглядеть.

– Она просто новорожденная, ― сказала им Марли из родильной палаты. ― Она же не пришелец.

Шэй первым осторожно подошел, чтобы взять ее на руки, затем подержал Бэйлор, после чего малютка вернулась к матери. Так Эванджелина и росла ― переходя с одних джозефовских рук на другие. Бэйлор ее баюкал, Шэй раскачивал на качелях, а Уэйлон пел ей вечерами колыбельные. Когда девочка выросла, то стала смелой, как Марли, и нежной, как отец. Непредсказуемой, как Мик, и любящей книги, как Элиза.

Став старше, она начала расспрашивать, что же случилось с ее бабушкой.

В роду Джозефов всегда будут существовать три версии смерти Элизы. Согласно первой, это произошло случайно. Все просто и ясно. По второй, Элиза сама попросила об этом. Звучит жестко и вызывает сострадание. Согласно третьей, ее муж совершил это по собственному усмотрению. Эгоистично и исподтишка. Никто, кроме Мика Джозефа, так никогда и не узнал, что произошло на самом деле, а сам он унес свою тайну в могилу, где лежит рядом с женой.

Марли могла бы отвести дочь посмотреть на надгробие Элизы на том кладбище, над которым они с Уэйлоном когда-то смотрели старые фильмы, могла бы позволить Эви поводить нежными пальчиками по высеченным на камне словам:

От любящей невестки и сыновей

Но вместо этого Марли повела Эванджелину на старый церковный чердак. Подсадила на лесенку под люком, затем помогла забраться к верхушке колокольни. Потом пристегнула девочку к страховочной веревке, натянутой тогда, когда Уэйлон наконец взялся менять черепицу. Отсюда, с высоты, они поглядели на свой дом. Затем Марли показала на дорогу мимо череды кедров, ведущую к автостраде. И рассказала дочери такую историю.

Две молодые женщины приехали в этот городок с разницей в двадцать лет. Первую звали Элиза, вторую ― Марли. Жили они в одном и том же доме. Любили одних и тех же мужчин. Растили их детей. Элиза никогда не приняла Марли как дочь, и тем не менее они сумели построить семью.

– В этой жизни есть нечто гораздо большее, чем просто выживание, ― сказала Марли Эванджелине. ― Возможно, твоей бабушке не выпало такой возможности, но у тебя и у меня она есть.

Крепко удерживаемая матерью за пояс, девочка встала на карниз звонницы и потянулась руками в небо. Легкий ветер пробежал игриво сквозь пальцы, и Эванджелина Джозеф слегка наклонилась ему навстречу. Этот мягкий ветерок вспорхнул и позвал ее в выси, точно дурман фортепианной прелюдии, точно шелест дождя по полуночной крыше, точно легкое биение сердца, похожее на трепещущее крыло.

Примечания

1

Бэттер ― отбивающий в бейсболе, игрок атакующей команды. Кэтчер ― игрок защищающейся команды, который находится за «домом» и спиной бэттера, но перед судьей, и принимает мяч, поданный питчером. Питчер ― игрок защищающейся команды, подающий мяч в сторону «дома». Иннинг ― игровой отрезок, в котором обе команды по разу атакуют и защищаются.

2

Bad Moon Rising (1969) ― песня Дж. Фоггерти, лидера американской рок-группы Creedence Clearwater Revival, в которой апокалиптического настроя текст исполняется в веселом жизнерадостном ритме.

3

Имеется в виду текст, написанный совместно двенадцатью апостолами, получившими вдохновение от Святого Духа: «Верую в Бога, Отца Всемогущего Творца неба и земли… (и далее)».

4

Ротари-клуб ― некоммерческая общественная организация представителей бизнеса и профессиональной элиты.

5

Имеется в виду распространенная в 80–90-х годах прошлого века практика помещать фотографии без вести пропавших детей на пакетах с молоком и упаковках пиццы.

6

Стационарные фонографы Victrola, где корпус в виде шкафчика служил как усилителем звука, так и местом для хранения пластинок, выпускались в начале ХХ века американской фирмой Victor.

7

Moonlight Serenade («Серенада лунного света») ― джазовая свинг-баллада Гленна Миллера и его оркестра, впервые записанная в 1939 году и прославившаяся после выхода музыкальной комедии «Серенада солнечной долины».

8

Стефани Линн «Стиви» Никс (род. в 1948 году) ― американская певица и автор песен, дважды включенная в «Зал славы» рок-н-ролла.

9

Арсенио Холл (род. в 1956 г.) ― американский комик, актер, автор и ведущий телевизионных ток-шоу. Звезда американского телевидения 1990-х годов.

10

Лора Эшли (1925–1985) ― валлийская бизнес-леди, модельер одежды и дизайнер пространства. Стиль Лоры Эшли характеризуется романтическим дизайном, зачастую сельским духом XIX века, а также непременным использованием натуральных тканей.

11

Есть такой сегмент в Епископальной протестантской церкви США. Между тем здесь налицо игра слов: в числе многих значений слова Comforter имеется не только «Святой Дух» и «Утешитель», но и «теплое одеяло».

12

«Ты любишь больше зло, нежели добро, больше ложь, нежели говорить правду;

ты любишь всякие гибельные речи, язык коварный» (Синод. пер.).

13

Бетти Крокер ― в середине ХХ века американская кулинарная леди номер один. На самом деле вымышленный персонаж, созданный маркетологами Washburn-Crosby Company в 1921 году, чтобы давать персонализированные ответы на вопросы потребителей о товарах, а также для продвижения товаров питания и рекламных рецептов.

14

Имеется в виду чили кон карне (исп. «чили с мясом») ― блюдо мексиканско-техасской кухни, куда, помимо острого перца и мяса, зачастую добавляется фасоль, лук, томаты, сладкий перец и разные приправы.

15

Enternainer ― самый известный регтайм Скотта Джоплина, написанный в 1902 году и ставший одним из музыкальных символов эпохи.

16

В маленьких городках США матчи школьных и университетских команд по американскому футболу традиционно проводятся по пятницам.

17

«Угадай, кто придет к обеду?» (1967) ― американская романтическая трагикомедия реж. Ст. Крамера.

18

«Создавая женщину» ― американский телесериал-ситком (1986–1993).

19

Имеется в виду команда профессионального баскетбольного клуба «Кливленд Кавальерс», штат Огайо.

20

Настольная игра с составлением слов, аналог нашего «Эрудита».

21

4-H (от четырех слов ― «голова», «сердце», «руки», «здоровье», начинающихся в английском языке с Н) ― сеть молодежных организаций США с девизом «Научись работая», ориентированных на активное участие подростков в жизни провинциального сообщества.

22

Pop-up салон или магазин (букв. «всплывающий») ― временный формат заведения. Маленькая точка торговли или услуг, или бренд-зона, существующая весьма ограниченное время.

23

Heavy D (Дуайт Эррингтон Майерс, 1967–2011) ― американский рэпер, певец, актер и продюсер, бывший лидер группы Heavy D & the Boyz.

24

Питтсбург расположился на стрелке двух рек, Мононгахилы и Аллегейни, соединяющимися в реку Огайо.

25

«Дни нашей жизни» ― американская дневная «мыльная опера», транслировавшаяся по телевидению на канале NBC с 1965 по 2022 год, а ныне выходящая на платной онлайн-платформе канала.

26

Букв.: «Стригущий рассвет» (англ.).

27

Клепальщица Роузи (англ. Rosie The Riveter) ― картина американского художника и иллюстратора Нормана Роквелла, написанная в 1943 г. Воспевая патриотизм и женственность, она представляла женщин, выполнявших тяжелую работу на военных предприятиях в годы Второй мировой войны. Впоследствии этот образ сделался символом феминизма.

28

В переводе на привычную нам систему оценок соответственно: 5, 4-, 5+, 3, 4.

29

Монета достоинством 25 центов.

30

Soul II Soul ― британская музыкальная соул-рэп-регги-группа конца 80-х – начала 90-х годов.

31

«Дитя цветов» ― синоним слова «хиппи». Так часто называли молодых идеалистов, собравшихся в окрестностях Сан-Франциско на фестиваль «Лето любви» 1967 года, у которых был обычай носить и раздавать цветы или украшения в цветочной тематике, символизирующие идеалы всеобщей принадлежности, мира и любви.

32

Ржавый пояс (Rust Belt), иначе известный как Индустриальный, или Фабричный, пояс ― часть Среднего Запада и Восточного побережья США, в которой с начала промышленной революции и до 1970-х годов было сосредоточено американское сталелитейное производство и другие отрасли тяжелой промышленности.

33

Шаде Аду (род. в 1959 г.) ― британская певица нигерийского происхождения, автор песен, аранжировщик и продюсер, лидер и вокалистка группы Sade.

34

В США по традиции, берущей корни в Англии, верхний ярус торта сохраняют на свадьбе нетронутым, замораживают и съедают в первую годовщину свадьбы.

35

Стиви Вэй Рон (1954–1990) ― американский гитарист-виртуоз и певец.

36

Измерительное колесо, или курвиметр, ― устройство, представляющее собой механическую систему с колесом, счетчиком его оборотов и циферблатом, указывающим пройденное расстояние в выбранных единицах измерения.

37

«Как зайчонок убегал» (The Runaway Bunny) ― впервые изданная в 1942 г. книжка с картинками, написанная Маргарет Уайз Браун и иллюстрированная Клементом Хердом.

38

Линда Ронстадт (род. 1946) – американская автор-исполнитель, провозглашенная критиками «королевой кантри-рока».

39

Ролодекс (Rolodex) ― вращающийся каталог с карточками, используемыми для хранения контактной бизнес-информации. Устройство было изобретено инженером Хильдауром Нильсеном в 1956 г. и было популярно в Америке с 1958 г. вплоть до конца века.

40

Имеются в виду популярные во второй половине ХХ века в американской провинции вечеринки для домохозяек, где устраивались «домашние» презентации-продажи пластиковых контейнеров фирмы Tupperware.

41

Имеется в виду американский футбол, которому характерна особая жесткость игры из-за возможности активной блокировки игрока.

42

Имеется в виду профессиональный хоккейный клуб, выступающий в НХЛ.

43

«Сепаратный мир» (A Separate Peace) ― роман Джона Ноулза о взрослении и, в частности, об отношениях двух одноклассников, опубликованный в 1959 году.

44

«Нас пятеро» – американский драматический сериал о пятерых детях, лишившихся родителей, выходивший в 1994–2000 годах.

45

Рутбир ― «корневое пиво» ― североамериканский сладкий, чаще всего безалкогольный напиток (алкогольный вариант содержит 0,5 % алк.), изготавливаемый из корнеплодов.

46

Цыпленок-баттерфляй ― способ разделки птицы для запекания или гриля, при котором тушка разрезается вдоль хребта и он удаляется (в отличие от «табака», где разрезается вдоль грудины).

47

До 1980-х годов экономика Питтсбурга, штат Пенсильвания, в основном держалась на сталелитейной и обрабатывающей промышленности; сейчас основными ее сферами являются здравоохранение, образование и финансовые услуги.

48

Имеются в виду общественные движения за гражданские права 50–60 годов ХХ века против дискриминации на основе признаков расы, цвета кожи, пола или этнической принадлежности.

49

Румпельштильцхен ― злобный карлик-волшебник, похититель детей из одноименной сказки братьев Гримм.

50

Одна из старейших (с 1925 года) американских радиопередач в формате концерта с участием звезд кантри.

51

«Доблесть прошлого», или «Былая слава» ― Old Glory ― название государственного флага США.

Content

Эми Джо Бернс
Меркьюри

Меркьюри

Глава 1

Глава 2

Предыдущие события

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Дальнейшие события

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Переплет

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

С любовью, Элиза

Глава 35

Примечания