Салли Пейдж

Секреты цветов

С любовью и благодарностью посвящается Пиппе и Питеру Белл, взявшим меня с собой в «плавание» на «Олимпике», «Куин Мэри» и королевской яхте «Британия», а также всем флористам.

Цветы как друзья: они делают наш мир ярче.

Sally Page

THE SECRET OF FLOWERS

Copyright © 2024 by Sally Page

All rights reserved

Перевод с английского Ольги Александровой

В оформлении обложки использованы материалы © Shutterstock/FOTODOM/mashe/Genotar/ New Africa/oksana2010/Nataly Studio/ Hammam shalihulhuda/Porawat Suepchaktip/ Agave Studio/Artiom Photo/OddMary/ Dmytro Balkhovitin/Reinhold Leitner

© О. Э. Александрова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

Пролог

Оксфорд

Запах дождя вызывает воспоминания. Непрошеные. Ненужные.

Она в саду. Конец декабря, после кончины Уилла прошло семь месяцев. Она копает мерзлую землю. Просто так, без всякой необходимости. Единственное, чего ей хочется, – это дать выход тоске.

Она роется в земле под дождем. Она привыкла к приступам неконтролируемого гнева, но сейчас это нечто другое. Кажется, гнев способен ее поглотить.

Заметив проглядывающие сквозь опавшую листву ранние подснежники, она начинает их судорожно рвать. Ей невыносимо видеть эти беспомощные чистые цветы.

Когда земля превращается в грязную жижу, липнущую к замерзшей коже, она начинает раскачиваться взад и вперед, не вставая с колен; хрупкие цветы мнутся и ломаются у нее в руке.

И вот пять месяцев спустя в приоткрытое окно опять стучит дождь. Но совсем другой. Быстротечный майский ливень. А после дождя в воздухе остается металлический запах, вызвавший призраки прошлого. Эмма смотрит на пустой экран ноутбука перед собой, не понимая, почему ей так трудно это сделать. Нужно всего лишь написать: «Я увольняюсь. Я ухожу. Я должна уйти». Просто слова. Ничего сложного.

А ведь были времена, когда она умела находить правильные слова. Получала удовлетворение от фразы, уместно вставленной в разговор, подобно тому как ребенок вставляет в нужное отверстие подходящий по форме кубик. В сущности, она связывает моменты поиска точных выражений с клиническими условиями лаборатории, в которой работает, где все точно измерено и ничего не оставлено на самотек.

Но в нерабочее время, в мире, не ограниченном белыми кафельными стенами, слова начинают терять форму, словно подхваченный ветром шарф, что извивается в воздухе и внезапно накручивается на шею незнакомца. А в других случаях слова уносятся прочь, остаются незамеченными, растоптанными, превращенными в пыль. Боязнь сказать что-то не в тему заставляет ее запинаться, и она чувствует, как во время паузы из непроизнесенных слов исчезает суть и они превращаются в невнятный шепот. Поэтому самое большее, на что приходится рассчитывать, – это молчание, а затем: «Прости, Эмма, ты что-то сказала?»

Впрочем, лучше уж так. Лучше быть беспомощным наблюдателем того, как фразы тихо улетают прочь, чем цепко держать слова двумя пальцами, крепко-накрепко вбивая их в мягкую плоть и настойчиво вдавливая их большим пальцем до тех пор, пока они не укоренятся. Причем не для того, чтобы пустить ростки навстречу солнцу, а чтобы проникнуть в самое сердце.

Эмма гадает, почему ни с того ни с сего начинает думать о матери – женщине, умевшей сажать слова в ее плоть не хуже опытного садовника.

Десять минут спустя Эмма смотрит на короткое заявление об увольнении. Она знает, что время пришло. Ей только-только стукнуло сорок, и душа жаждет перемен. Сотрудники лаборатории еще не закончили исследование дегенеративных состояний, которым они занимаются вместе с другими университетами по всему миру, однако теперь им придется обойтись без нее. Коллегам наверняка будет не хватать ее знания иностранных языков – она свободно говорит по-испански, по-итальянски и по-французски, – но станут ли они реально по ней скучать? Навряд ли. Если не считать знания языков, то незаменимых нет. В их команде есть аспирант, которому явно не терпится, фигурально выражаясь, оказаться в ее туфлях. Что у него наверняка получится. Уже не фигурально, а буквально. Эмма очень высокая, и у нее большая нога. Впрочем, Эмма давным-давно перестала спрашивать себя, почему природа наградила такую застенчивую и тихую девушку огромным ростом и кудрявыми, огненно-рыжими волосами, благодаря которым она бросается в глаза в любой толпе. Но ни ее наука, ни бабушкин Бог не способны были дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.

Она задумывается о том, кому сможет рассказать о своем решении. У Эммы, как всегда, екает сердце, а желудок летит вниз по накатанному пути при мысли о тех, кому она хочет поплакаться, но не может, – об отце и о муже. Даже после стольких лет у нее возникает тень изумления, что когда-то она действительно была счастливо замужем. И ей действительно удалось найти себе пару. Причем отнюдь не абы кого.

Что никогда не перестает ее удивлять.

Внезапно у Эммы возникает четкое понимание, что конкретно нужно найти. Она извлекает из-под стопки чистого белья, сложенного на краю стола, бесплатную местную газету. Та открыта на странице объявлений. То, что Эмма ищет, обведено черным фломастером.

Нахмурившись, она читает объявление. Воспоминания об отце неразрывно связаны с его садом. А что, если именно поэтому у нее и возникла такая идея? Может, это и есть та перемена, которой она жаждет?

Требуется: флорист на неполный рабочий день в садовый центр.

Опыт работы желателен, но не обязателен. Может быть предоставлено обучение.

Желательно наличие собственного автомобиля.

Необходимы такие качества, как дружелюбие и умение общаться с людьми.

Эмма перечитывает объявление.

По крайней мере, у нее есть собственный автомобиль.

Часть первая

Глава 1

Эмма

Шоколадная космея

Больше всего Эмма любит время перед открытием садового центра. От растений, которые поливает Лес, хозяин этого центра, исходит густой запах сырой земли. Лес всегда приходит раньше ее, и она угадывает, где он сейчас находится, по движению желтого шланга вдоль дорожки. Эмма никогда не следует за желтой змеей, предпочитая просто идти и вдыхать утренний воздух, иногда неподвижный, обещающий жару, иногда прохладный, колышущий листву и предвещающий ливни, а иногда случаются очень ясные дни, совсем как в доме после прихода мойщика окон. В такие дни Эмма садится на скамью возле космеи, пахнущей шоколадом, и смотрит на меловые холмы за садовым центром. Она наблюдает за облаками, плывущими чередой над холмами, и старается ни о чем не думать. В перерыв на ланч она часто идет к этой скамье, предпочитая есть в одиночестве, а не в кафе вместе с остальным персоналом.

Эмма работает в садовом центре чуть больше двух месяцев и до сих пор не перестает удивляться, что Лес и его жена Бетти взяли ее на работу. Во время собеседования она не стала распространяться о своей университетской деятельности, считая это несколько неуместным, а потому говорила о «времени перемен», «неизменном интересе к цветам» и о своем «желании учиться». Уже после она со стыдом вспоминала эти клише и неловкие паузы, когда теряла самообладание или ход мыслей. Но в конце концов Лес с Бетти ее взяли: три дня в неделю в цветочном павильоне плюс по нечетным субботам. Порой у нее возникает вопрос: а были ли другие претенденты на эту вакансию?

Именно Бетти в надежде на дополнительный доход решила предложить клиентам услуги флориста по составлению букетов, аранжировке цветов и даже по изготовлению похоронных венков. Лес соорудил симпатичный павильончик возле секции товаров для водного дизайна и поилок для птиц, и в первые недели продажи выглядели вполне многообещающими, но затем открылась новая кольцевая дорога, и теперь все меньше и меньше машин въезжает в ворота центра. Эмма слышала, как на прошлой неделе Лес говорил о том, что собирается осенью переделать цветочный павильон в Гроте Санты.

Бетти научила Эмму сохранять цветы в свежем состоянии, а также составлять композиции и букеты. Эмма хотела бы использовать душистые травы и злаки, которые они выращивают, но Бетти – традиционалистка: она любит большие официальные букеты с долгоживущими эффектными хризантемами и гвоздиками. А Эмма слишком благодарна за предоставленную работу, чтобы проявлять ненужную инициативу; она даже научилась завязывать яркую ленточку большим бантом – именно так, как нравится Бетти.

Однако в деле изготовления похоронных венков Эмме, похоже, удалось ввести кое-какие новшества, и теперь директор местного агентства ритуальных услуг все чаще рекомендует их фирму. Что, естественно, не могло пройти мимо внимания хозяев садового центра, и, хотя некоторые венки приводят их в немалое изумление, они предпочитают не вмешиваться. Интересно, знают ли они о Уилле? У Эммы необычная фамилия по мужу, а некролог о нем был в местной газете. Впрочем, судя по тому, как Лес с Бетти иногда озабоченно переглядываются у нее за спиной, они наверняка в курсе.

Сегодня Эмма трудится над большим похоронным венком, состоящим исключительно из овощей.

Проходившая мимо Бетти останавливается и смотрит на Эмму поверх очков:

– Пара веточек хризантемы или гипсофилы будет выглядеть очень даже мило. Бедная женщина определенно захочет увидеть в венке несколько цветочков.

Эмма вспоминает седую женщину, которая пришла в цветочный павильон после целой серии звонков в похоронное бюро, викарию, поставщику провизии и в типографию. Убитая горем вдова наверняка согласилась бы на все предложения, но Эмме хотелось выбрать именно те цветы, которые предпочитал муж этой женщины, чтобы венок напоминал вдове о мужчине, которого она любила при жизни.

– Я спрашивала ее, а она ответила, что муж не был особым фанатом цветов, но обожал свой огород. – Вставив в каркас венка рядом с молодой морковью пухлый стручок гороха, Эмма поднимает глаза, замечает тень сомнения на лице Бетти и спрашивает: – Вы ведь не против?

– Нет, дорогая. О вкусах не спорят.

Одна из поговорок Леса. Бетти постоянно приправляет ими беседу, и Эмма ловит себя на том, что тоже начинает их использовать. Лес – крупный, спокойный мужчина с неторопливой манерой речи. Эмма живо представляет, как он роется в уме в поисках уместной пословицы или поговорки. Иногда Эмма пытается отвечать ему аналогичным клише, но всегда проигрывает.

Лес. Кажется, дождь собирается.

Эмма (глядя в небо). Хм… Ну да. Думаю, это затишье перед бурей.

Лес. Что ж, садам это определенно не повредит.

Эмма. Недаром говорят: без дождя и трава не растет.

Лес. Ну да. Нет худа без добра.

Эмма. Хм…

Лес (сдержанно улыбаясь, словно слегка торжествуя). Пожалуй, я займусь космеей. Цветы сами себя не пересадят.

Бетти ведет беседу в режиме «включено» или «выключено». Когда она в разговорчивом настроении, ее болтовня похожа на журчание ручейка по камешкам, даже если рядом нет ни единого слушателя. Эмму это успокаивает, совсем как радио, работающее в фоновом режиме.

Порой Эмма гадает: что из себя представляет их семейная жизнь? Лес – крупный, бородатый, занимающий собой все пространство их одноэтажного коттеджа за садовым центром. Бетти – миниатюрная и очень деловая, крутится вокруг него юлой. Все это чем-то напоминает клип, который Эмма видела на YouTube. Там было показано, как сенбернар живет в полной гармонии с маленькой черепаховой кошечкой. Они делили одну подстилку, и сенбернар даже позволял подруге ходить по нему – в буквальном смысле слова. Пес выглядел вполне счастливым, хотя, как заметила Эмма, ни на секунду не спускал с кошечки глаз. И все-таки система, похоже, работала. Недавно Бетти сказала, что они собираются отметить сороковую годовщину своей свадьбы. Именно тогда Эмма c содроганием вспомнила, что в этом месяце у них с Уиллом была бы десятая годовщина свадьбы.

Слегка нахмурившись, Бетти продолжает изучать венок из овощей. Разглаживает на маленьком круглом животике джемпер со шмелем и складывает на груди руки. Бетти обожает джемперы с изображением представителей фауны, особенно лесной. Ей нравится, чтобы рисунок соответствовал сезону, и сейчас, несмотря на прохладную, унылую погоду, на дворе июль – время шмелей и бабочек.

Пока Эмма ждет, когда Бетти скажет что-нибудь еще, дверь внезапно распахивается и в цветочный павильон входит крупный мужчина лет сорока в светоотражающей куртке с тремя большими коробками на плече.

– А-а-а… Тамас, входи, – говорит Бетти, ведя мужчину в глубину павильона, где за пустыми ведрами есть свободное пространство, а затем поворачивается к Эмме: – Эмма, ты ведь еще не знакома с Тамасом? – (Мужчина натренированным движением ставит коробки на пустое место.) – Тамас – наш поставщик цветов. Он покупает для нас цветы на местном рынке и у голландского оптовика. Я изменила дни доставки, чтобы ты тоже могла поприсутствовать. Вдвоем нам с тобой будет легче все разобрать.

Повернувшись всем своим мощным телом к Эмме, Тамас протягивает ей руку:

– Значит, ты Эмма. Слышал, слышал о тебе.

Тамас говорит с сильным акцентом, который Эмма, владеющая несколькими языками, определяет как нидерландский.

Он обменивается с Эммой крепким рукопожатием, глядя на нее сверху вниз, что несколько меняет дело, хотя ей не терпится поскорее освободиться из тисков его мощной ладони.

– Ха! Бетти говорила, что ты высокая девушка. Ну и ну! Только посмотри на себя!

– А ты – на себя! – парирует Эмма, удивляясь своей мгновенной реакции.

– Ну а ноги! – ухмыляется Тамас. – Вот это да! У тебя вообще нет щиколоток.

Эмма совершенно теряется, толком не понимая, как реагировать. Она знает, что у нее жуткие щиколотки – мать обожала напоминать дочери, что та не унаследовала ее изящные ноги, – но со стороны совершенно незнакомого человека это недопустимая грубость.

В результате самое умное, что ей удается сказать, это:

– А у тебя нет волос.

Что, по крайней мере, заставляет Тамаса отпустить ее руку. Он проводит широкими ладонями по своей огромной лысой голове:

– Что есть, то есть, – и поворачивается к Бетти. – Ведь так? Лысый, как селезень?

– Как лысуха, – тихо говорит Бетти, переводя взгляд с одного на другую.

– И у тебя вообще нет шеи, – для ровного счета добавляет Эмма, полагая, что начинает брать верх над Тамасом.

Он с громким смехом хлопает себя по внушительному животу:

– Тоже верно!

А потом Эмма замечает выражение лица Бетти: изумленное, растерянное. Похоже, Эмма слишком далеко зашла. Она все неправильно поняла. Опять. Ей ужасно не хочется, чтобы Бетти плохо думала о ней, но в голову не приходит ни одной толковой мысли, как исправить ситуацию.

Эмму спасает Тамас, который начинает рассказывать Бетти, какие цветы ему не удалось купить на рынке и чем он сумел их заменить.

Облегченно вздохнув, Эмма дрожащими руками вплетает в похоронный венок томаты черри.

После ухода Тамаса Эмма, не решаясь поднять глаза, принимается распаковывать коробки с цветами. Она чувствует на себе взгляд Бетти и очень удивляется, когда та говорит:

– Мы с Лесом хотели бы узнать, не согласишься ли ты сегодня вечером присоединиться к нам в нашем кафе? Совсем небольшая компания. Собрание местного исторического общества, в котором Лес является казначеем. Он готовит небольшой доклад и, строго между нами, немного нервничает, а потому ему явно не помешает поддержка. Тема сегодняшнего собрания – «Секреты „Титаника“». Дорогая, никогда не знаешь заранее, а вдруг тебе понравится?

На что Эмма, к собственному удивлению, отвечает:

– Да, было бы здорово.

Хотя на самом деле она собиралась сказать: «Прости, Бетти. Я сегодня занята».

Глава 2

Вайолет

Полевые цветы

Если бы ей пришлось рассказывать историю своей жизни, она бы начала с полевых цветов. Ведь именно на пожухлых лугах аргентинских пампасов, где она рвала цветы, и находятся истоки ее воспоминаний.

Возможно, это отнюдь не тот рассказ, который все жаждут услышать. Но в один прекрасный вечер люди, пытаясь представить себе скрежет льда по металлу, потребуют подробностей. Она давно поняла, что слушатели хотят подплыть поближе к месту катастрофы, почувствовать на лице брызги ледяной воды и, скользнув по волнам, умчаться прочь, целыми и невредимыми.

Те, кто там находился, понимают, что все было иначе. Они знают, что ужас поднимется на поверхность и утащит вас под воду. Ее мать наверняка посоветовала бы тем, кто пытается подплыть поближе, держаться подальше от глубокой воды.

Она очень рано научилась следовать совету матери, а потому по возможности старается не заглядывать в холодные черные глубины, предпочитая помнить прожитые годы и покоренные океаны.

Ей хотелось бы рассказать о коротенькой ниточке своей жизни. И хотя ниточка эта кажется совсем тоненькой – даже на свету трудно разобрать, какого она цвета, – сплетенная с другими нитями, она образует ткань, простирающуюся сквозь время.

Где-то в переплетении этих нитей будет и ее рассказ о «Титанике», но ей хочется думать, что ткань, частью которой она была, можно расстелить на столе или разложить посреди комнаты, чтобы надолго, а вовсе не на одну ночь приковать ваше внимание.

Узор должен быть затейливым, сотканным из цветов. Там непременно будет жимолость – мать наверняка настояла бы на этом, – а еще розы, ландыши и, конечно, фиалки. И как приятно было бы, сделав шаг назад, полюбоваться игрой красок и подсвеченной солнцем текстурой ткани, а затем гордо сказать:

– Я была частицей этого.

Глава 3

Эмма

Наперстянка

Почему она сказала «да»?

Эмму никогда особо не интересовала история «Титаника». Когда ей было лет восемь или девять, она делала школьный проект на данную тему, ну и, конечно, видела фильм. «Титаник» – это то, что скорее заинтересовало бы Уилла: документалистика, история, телеканал «Нэшнл джиографик». Однажды он показывал ей трехмерное изображение крушения «Титаника», что, если оглянуться назад, было весьма увлекательно.

Может, все дело в этом? Неужели она на долю секунды подумала, будто Уилл захотел бы пойти на лекцию о «Титанике» и в другом мире, в другой жизни это стало бы чем-то таким, что они могли бы сделать вместе?

Как бы то ни было, прямо сейчас она при полном параде, с макияжем, в элегантном темно-синем пиджаке в тон джинсов – интересно, а что положено надевать на собрание исторического общества? – направляется с парковки к садовому центру. Эмма останавливается у самого входа, откуда хорошо видно большое окно кафе, и тут же инстинктивно делает шаг влево, прячась от собравшихся в кафе людей за столб, украшенный кашпо с цветами.

Лес уже там, одетый в более приличную толстовку, чем обычно (для июля вечер довольно прохладный); на Бетти джинсовая рубашка, на которой вышито нечто с крылышками. Эмма прищуривается. Неужели летучая рыба? Определенно нет. Может, экзотическая птица?

Подобное отклонение в выборе Бетти нарядов с представителями дикой природы несколько успокаивает Эмму, хотя не настолько, чтобы заставить ее покинуть свое убежище.

Похоже, большинство членов исторического общества уже собрались, но страх заставляет Эмму медлить. Она видит, как Бетти приглашает собравшихся рассаживаться на поставленные рядами стулья. Здесь в основном люди среднего и пожилого возраста. Женщины в жакетах или кардиганах поверх летних платьев. Мужчины в чиносах, один или двое в шортах. Внешне они вполне могли бы сойти за членов Национального фонда.

Эмма заставляет себя выйти из-за столба, с которого свисают кашпо с бальзамином и петуньей. Она входит в кафе. В холле никого нет; видимо, все уже заняли свои места. Через стеклянную панель двери в зал она видит затылки сидящих людей. Никто на нее не смотрит; все головы повернуты в сторону Леса, который стоит, нервно потирая ладони, перед большим белым экраном. Эмма уже берется за дверную ручку, но тут ее посещает новая мысль.

Сейчас все на меня уставятся.

Она представляет, как входит в зал. Представляет, как все на нее смотрят. Она знает, что ее не спасет безликий темно-синий наряд. Ее рост. Эти волосы. А потом наверняка будет неформальное общение, когда все разобьются на небольшие группки. Эмма тяжело сглатывает, дыхание учащается. В груди будто возникает огромный ком. Ладонь прилипает к дверной ручке, одновременно накатывает тошнота. Тело обдает жаром, оно становится непослушным. Эмме хочется опуститься на колени, но их словно заклинивает, и ей не остается ничего другого, как тупо смотреть на ряд голов перед собой.

На экране за спиной Леса возникает черно-белое фото «Титаника». Изображение выводит Эмму из ступора. Еще не поздно. Ее никто не видел.

Сгорбившись, пригнув голову, она с колотящимся сердцем разворачивается и, спотыкаясь, мчится на парковку. Ей безумно стыдно – какой позор, так подвести Леса и Бетти! – но рядом никого нет, никто ничего не увидит, никто ничего не узнает. Унылая, мертвая сущность будет по-прежнему спрятана в темных глубинах души.

Эмма рефлекторно бежит к автомобилю. Пока она заводит мотор, в голове возникает образ «Титаника», медленно кренящегося набок, а затем разламывающегося и уходящего под воду.

Эмма стоит посреди кухни, пиджак брошен на спинку стула, на столе полупустой бокал с вином. Уже совсем темно, но она замечает, что в доме становится жарче. Июльский ночной воздух, просачивающийся в открытое окно, словно струя теплой воды на лице. Тошнота и паника отступили, остается лишь стыд.

Она подходит к окну и видит, как по лужайке, оставляя в траве темную колею, пробирается барсук. Эмма провожает глазами животное, которое издалека кажется просто бело-серебристой рябью, до тех пор, пока барсук не исчезает в клумбе, где когда-то росла наперстянка.

Наперстянка так и не вернулась в сад. Эмма постоянно пытается ее отыскать, хотя точно не знает, является ли этот цветок многолетним растением. Садоводство было тем, чем она собиралась заняться когда-нибудь потом. В свое время она представляла, как будет трудиться вместе с Уиллом в своем саду, но сейчас ей остается просто смотреть на вязкую черноту клумб, где некогда цвела наперстянка.

Они с Уиллом прожили в этом коттедже чуть больше года, а потом Уилл умер. Они переехали сюда из крошечного домика в самом сердце Оксфорда. Настало время, шутили они, обзавестись настоящим, взрослым домом, достаточно удаленным от города, чтобы считаться деревенским, но при всем при том расположенным близко к университету и станции, откуда Уиллу было бы удобно добираться до своей юридической фирмы в Лондоне. Ни один из них тогда не осознавал горькой иронии ситуации: они смогли позволить себе дом для большой семьи именно тогда, когда смирились с тем, что у них никогда не будет такой семьи.

Впервые увидев этот коттедж, Эмма с Уиллом сразу влюбились в сад, переходивший за домом в небольшое кочковатое поле. И вот теперь Эмма каждое утро пьет кофе, стоя на краю поля и глядя, как оседающий в низинах туман превращает просторы Оксфордшира в чередующиеся полосы поля и леса, точно сцены из некоего спектакля.

Иногда по утрам, когда все кругом омыто золотистым светом и долина затянута серой дымкой, Эмме кажется, будто она видит острова в океане, а черные деревья на горизонте – это корабли. А в те дни, когда в голове темно из-за нехватки сна, когда мысли о Уилле подавляют все остальные чувства, она представляет себе, как садится на один из этих кораблей и уплывает прочь.

Перед входом в коттедж сразу за цветником находится маленький фруктовый сад, с одной стороны огороженный стеной, с другой – отделенный мелким ручьем. Лужайка вокруг дома выглядит клочковатой, словно голова после самопальной стрижки, поскольку участки с высокой травой чередуются с коротко подстриженными там, где Эмма проложила себе дорожку с помощью газонокосилки. За зарослями сорняков виднеются хаотичные, заросшие сорняками клумбы. Возле выходящих в переулок ворот находится сарай, на который Уилл сразу предъявил права, и старинный парник, где Эмма собиралась выращивать свои любимые цветы: розовые мальвы, пурпурные маки и люпины цвета сливочного мороженого.

Некоторые цветы, оставшиеся от прежних хозяев, по-прежнему стойко цепляются за заросшие клумбы. В прошлом месяце пастельные плетистые июньские розы уступили место алому пенстемону и пушистой белой эуфорбии, цветущим в разгар лета. Кустики лаванды наполнены пчелиным жужжанием, золотистые рудбекии греют свои головки на солнце. Глядя, как распускаются и увядают цветы, Эмма часто думает о скоротечности жизни, о бренности всего земного.

Эмма сама не понимает, откуда ей известны названия растений. Иногда в цветочном павильоне она не в состоянии с ходу вспомнить название какого-то цветка, но потом оно словно само собой всплывает в уме. Должно быть, она усвоила все это от отца, часами работавшего в саду. Возможно, она подсознательно выучила названия цветов, как и испанский язык, на котором отец разговаривал со своими родителями. Иногда у нее в голове возникают одновременно английские и испанские названия.

Она отворачивается от окна, садится за кухонный стол и тянется за блокнотом. Порой, когда у нее нет сил привести в порядок хаотичные мысли, она начинает писать. Выпущенный наружу поток слов вскрывает нарыв, уменьшая невыносимое давление боли.

Она пишет письмо на испанском.

Дорогой папа, я только что видела, как барсук скрылся в норе, вырытой в клумбе, где обычно росла наперстянка. Я хочу спросить, является ли наперстянка многолетним растением. Я хочу спросить тебя об очень многих вещах. Быть может, я напишу тебе письмо и зарою его в саду в надежде, что ты каким-то чудом его получишь.

Я не знаю, с кем еще могу поговорить. Бабуля Мария была хорошей слушательницей. Я часто о ней думаю. А еще я думаю о тебе и о том, как мы с тобой проводили время в саду. Да, мы не слишком много разговаривали, и, как я теперь начинаю понимать, я не слишком внимательно слушала, что нужно делать в саду. Но я действительно запомнила названия цветов.

Папа, мне жаль, что я не могу с тобой повидаться. Я хотела бы сесть на пенек возле твоего сарайчика и рассказать тебе, как тяжело мне в последнее время даются самые простые вещи. Сегодня вечером я попыталась сходить послушать доклад, но не смогла заставить себя это сделать. Реально совсем простую вещь.

Я ушла с работы. Ты знал об этом? Теперь я начинаю спрашивать себя: почему? Папа, я считала себя хорошим специалистом. Наши исследования были направлены на установление новых связей. И я постоянно к этому возвращаюсь: я думала, работа в садовом центре станет для меня способом найти новые связи. Но теперь я уже не уверена.

Я думала, мне станет легче. Казалось, что время лечит. Разве это не прописная истина?

Нет, папа, я не могу говорить о Уилле. Даже и не проси.

Что я реально хочу делать?

Вот в чем вопрос.

Я хочу сидеть с тобой в саду и пить кофе. Я хочу, чтобы мои ноги утопали по щиколотку в фиолетовых и желтых крокусах, которые ты в этом году собирался добавить в бордюр.

Я знаю: вместо того чтобы ныть, я могу работать в своем саду. Я не спускаю с него глаз, но ничего не делаю. Похоже, я просто не знаю, с чего начать.

Следовать за цветами?

Но что вообще это значит?

Эмма смотрит на свой убористый почерк. Чем она занимается? Ведет воображаемый письменный разговор с человеком, умершим десять лет назад?

Она вырывает страницу из блокнота, комкает ее и бросает на соседний стул. Поход к мусорному ведру, подобно всему остальному в ее жизни, требует слишком большого усилия.

Глава 4

Вайолет

Гайлардии

Аргентина, 1983 год

Ей шесть лет.

Отец стоит на холме и машет ей; отцовская старая коричневая шляпа описывает круги в небе. Вайолет бежит к нему, распугивая небольшое стадо овец. Одно животное спотыкается и падает на колени. Вайолет пугается, что оно могло пораниться. С каждым годом отара становится все меньше, но отец не может позволить себе потерять ни одного животного. Девочка останавливается, застыв на цыпочках, страх помогает ей удержать равновесие. Овца поднимается на ноги и вот уже снова бежит вместе с остальными. Вайолет тоже бежит, сердце громко колотится от облегчения. Приближаясь к отцу, она озабоченно вглядывается в его лицо, чтобы проверить, видел ли он, как споткнулось животное, и ждет ли ее выволочка.

Однако отец улыбается ей и описывает шляпой огромную дугу, приглашая дочь посмотреть с вершины холма вниз.

– Гайлардии вернулись. Ты когда-нибудь видела нечто подобное?

Перед глазами расстилается открытая местность: коллаж из зеленой травы и серой пыли с синим пятном где-то далеко впереди, похожим на мазок яркой краской. А справа, у подножия холма, кто-то словно уронил банку с желтыми пуговицами: крошечные точки отмечают россыпь цветочных головок. И хотя монашки научили Вайолет устному счету и даже сказали ее родителям, что она способная ученица, Вайолет не надеется сосчитать все эти цветы.

Она тянется к отцовской руке. Рука большая и мозолистая, в ней легко может спрятаться детская ладошка. На секунду отец сжимает маленькие пальчики дочери, после чего торопливо спускается с холма, прокладывая себе дорогу через россыпь желтых пуговок. Его мысли вновь заняты овцами. Он напряженно вглядывается в даль в поисках отбившихся животных. И Вайолет понимает, что он уже забыл о ней.

Иногда ей хочется стать овцой.

Глава 5

Эмма

Садовые гвоздики

Время на экране телефона 2:49. Несколько минут Эмма лежит, прислушиваясь: никакого рассветного хора насекомых и птиц, никаких проезжающих мимо автомобилей. Вместо этого звенящая тишина, настолько пронзительная, что кажется, будто этот звон слышит лишь она, Эмма, и собаки. Может, ее разбудило чувство вины? Нужно было пойти послушать доклад и поддержать Леса. Не такое уж большое одолжение. Перед тем как лечь в постель, Эмма специально испекла торт в качестве оливковой ветви для Бетти и Леса, но забыла положить сахар, и в результате подарок оказался в мусорном ведре.

Она протягивает руку к пустому месту рядом с собой, ощутив кончиками пальцев прохладный хлопок. Сколько одеял скрывают простыни, смятые с одной стороны, но нетронутые и гладкие с другой? Проходят месяцы. Для некоторых – годы. И все же это твоя сторона кровати. И все же это их сторона кровати.

Эмма тяжело ворочается и наконец садится, подложив под спину подушки. Кажется, сегодня ей уже не уснуть. Она тянется за ноутбуком, лежащим возле кровати, и начинает искать что-нибудь, что можно было бы посмотреть в формате отложенного по времени ТВ-просмотра. Когда она проглядывает раздел программ Би-би-си о науке и природе, в глаза бросается один заголовок: «Исчезающий „Титаник“. Рассказ о том, как океан разрушает обломки „Титаника“».

Ну ладно. По крайней мере, будет о чем поговорить с Лесом.

Спустя сорок минут Эмма уже смотрит, как в воды Атлантики кидают венок из живых цветов в память о крушении «Титаника». История эрозии обломков кораблекрушения пронзительная до мурашек: оказывается, океан мало-помалу утилизирует остов некогда огромного судна. Металлический корпус, капитанская ванна, блестящая сине-зеленая плитка парового отделения постепенно исчезают. Разбросанные по океанскому дну личные вещи – туфли, щетки для волос, театральные бинокли, скрипки – были или подняты, или обречены сгинуть в своей песчаной могиле.

Эмма смотрит, как венок из лилий, скособочившись, покачивается на свинцовых волнах, и ей в голову приходит новая мысль: а как насчет цветов на «Титанике»? Кто ими занимался? Там наверняка были цветы. Композиции для украшения столов в ресторане, гвоздики для бутоньерок, букетики для корсажей крепдешиновых и шелковых платьев.

Когда поверх кадров с разрушенным мраморным камином бегущей строкой появляются титры, Эмма представляет себе каминную полку, на которой стоит хрустальная фаза с красными розами; хрусталь сверкает в лучах отраженного в многочисленных зеркалах света. А по лабиринтам под палубой бегают упитанные стюарды в белой униформе. Они разносят цветы по каютам первого класса.

И где-то в недрах «Титаника» наверняка должен был быть человек, ответственный за эти букеты.

Эмма откидывается на подушки и выключает ноутбук. Она закрывает глаза, балансируя между дремотой и пробуждением.

В документальном фильме говорилось, что «Титаник» отплыл из Саутгемптона в апреле; рассветный воздух во время финальных приготовлений, вероятно, был сырым и холодным. Прибыл ли флорист в гавань с первыми лучами солнца, когда на пристань доставили цветы? Наверняка это была женщина. Петляла ли она между фургонами в поисках повозки садовника из питомника растений? Быть может, она задержалась в тени подводы, наблюдая, как сгружались в трюм ящики с коньяком и шампанским? Пересчитала ли она деревянные ящики с цветами перед доставкой на судно? Быть может, она взяла одну розу, чтобы проверить, нет ли на ней повреждений, и, не удержавшись, понюхала ее.

Эмма ворочается и снова открывает ноутбук. Начинает искать в Интернете информацию об экипаже «Титаника». И тут же находит огромное количество сайтов, иногда со списками людей, работавших на борту лайнера. Эмма не сможет подарить Бетти и Лесу торт, но, вероятно, ей удастся отыскать интересную для них информацию, чтобы доказать им, что она вовсе не так плохо воспитана и у нее широкий круг интересов. Что станет подношением от их ученицы, которое она принесет вместе с извинениями.

К 5:25 Эмма установила всех членов экипажа «Титаника», но так и не смогла обнаружить флориста, и вместе с разочарованием в душу закрадывается чувство неловкости. Она трет указательным пальцем правой руки шершавую подушечку большого пальца. На «Титанике» наверняка имелся хотя бы один флорист! Ведь на судне была представлена самая широкая номенклатура позиций. Информация об экипаже на редкость детальная: стюарды, помощники официантов, бельевые стюарды, то есть все виды стюардов, включая ответственных за теннисные ракетки, турецкую баню и глорихол[1]. Там были электрики, мороженщики, сантехники, механики, кочегары, пожарные, кондитеры и даже повара, специализирующиеся на венской выпечке. Короче, буквально все, кто мог бы понадобиться на самом большом судне в мире: начиная с инструкторов спортзала и кончая гладильщиками одежды, печатниками, парикмахерами, мойщиками окон, переводчиками и даже горнистами.

И тем не менее Эмме при всем желании не удается найти ни единого упоминания о флористе.

За несколько часов поисков в Интернете она обнаружила много нового о тех, кто был на борту судна, и об их судьбе. Как она и предполагала, женщинам повезло намного больше, чем мужчинам (как-никак «сначала женщины и дети»): выжили три четверти пассажиров женского пола и только пятая часть пассажиров-мужчин. Эмма также знала о наличии диспропорции в доле выживших между социальными классами – как и миллионы людей, она видела историю Кейт и Лео в фильме «Титаник», – но ей до сих пор страшно читать о том, что во время крушения судна утонуло шестьдесят детей, в основном пассажиры третьего класса. Похоже, не всегда «сначала дети».

Однако Эмма не может и дальше заниматься самообманом. После долгих часов поисков ей так и не удалось найти флористку. И кто скажет, что она не утонула среди цветов? Эмме хочется надеяться на благополучный исход, однако она больше не верит в сказки со счастливым концом. А кроме того, расклад явно не в ее пользу. Одна из первых записей, которые она сделала: экипаж – 908 человек, спаслись – 212.

К 6:45 Эмма переключается на не слишком убедительный форум на тему бутоньерок, которыми каждый вечер то ли снабжали, то ли не снабжали пассажиров-мужчин первого класса. Она закрывает страницу, отмахнувшись от всех сомневающихся. Все, что она успела прочесть, свидетельствовало о том, что судоходная компания «Уайт стар лайн» не жалела денег на прихоти своих пассажиров, а значит, наверняка снабжала их бутоньерками. Эмма представляет гвоздики – роскошные садовые гвоздики, красные лепестки прижаты к черному шелковому лацкану, острый аромат цветов смешивается с запахом сигарного дыма.

Омытая водянистым светом экрана ноутбука, Эмма пытается разобраться в своих эмоциях. Она чувствует усталость? Определенно. Разочарование? Да. И тем не менее она заинтригована. Оказывается, все это время ей не хватало ощущения азарта, сопровождавшего ее научные исследования.

Устремив взгляд в никуда, Эмма снова трет пальцами подушечку большого пальца, загрубевшую от обрезки шипов со стеблей роз. Сейчас ее ум занимает совсем другой вопрос. И все-таки, был ли на «Титанике» флорист?

Глава 6

Вайолет

Шалфей

Кем бы ты хотела стать, когда вырастешь?

Она даже не подозревала о существовании подобного вопроса. Ее совершенно точно никто и никогда об этом не спрашивал. Однако недавно она случайно услышала, как этот вопрос задают мальчику, живущему на другой улице – на улице, вымощенной брусчаткой, которую мыли каждое утро.

Позаимствованный вопрос поглощает ее мысли, пока она занимается своими делами. Она не думает, что будет фермером-овцеводом, как отец. Да и вообще, можно ли называть его овцеводом теперь, когда отара стала такой маленькой, что овцы похожи на крапинки, разбросанные по пастбищу? Вайолет мысленно перебирает то, чем занимаются знакомые женщины. Она девушка, а девушки становятся горничными, матерями, портнихами, монахинями. Вайолет не сомневается, что не хочет быть монахиней. Она не знает, откуда такая уверенность, но уверенность эта очень твердая, совсем как красивая брусчатка, по которой ей не разрешено ходить.

Ее мать, у которой обычно есть ответы на большинство вопросов, только смеется над дочерью и говорит, что та вырастет никчемной, если будет витать в облаках. Поэтому Вайолет больше ни о чем не спрашивает, а когда все домашние дела сделаны, просто лежит в саду и разговаривает со своей куклой; постелью ей служит горка земли под кустом шалфея, а одеялом – мешковина и листья шалфея. Когда распускаются фиолетовые цветы, она присыпает ими куклу.

Кукла говорит, что Вайолет может стать принцессой. И тогда у нее будет большой сад с самыми красивыми цветами, и она тоже сможет спать на постели из лепестков.

Представлять себя принцессой очень приятно, но Вайолет понимает, что это отнюдь не то, о чем следует рассказывать матери.

Глава 7

Эмма

Сломанные клематисы

Дорогая, у тебя все в порядке? Мы с Лесом начали волноваться, когда ты не пришла вчера вечером.

Бетти с Лесом поджидают Эмму в цветочном павильоне. Лес смотрит на нее поверх головы жены: два яруса обеспокоенных лиц.

Эмма надеялась проскользнуть на свое рабочее место незамеченной. Она чувствует себя слегка одурманенной из-за недосыпа, а потому не в состоянии сформулировать извинение или рассказать о своих попытках провести расследование; безжалостный утренний свет лишь подчеркивает несостоятельность всех объяснений. А еще она видит светоотражающую куртку.

Крупное лицо Тамаса выглядывает из-за двери.

– Лес говорит, ты обещала прийти послушать его доклад. Не сомневаюсь, доклад очень хороший. Ты, наверное, захворала. Я именно так и говорю Бетти.

– Вероятно, ты решила пораньше лечь спать, – выдвигает предположение Бетти. – Должно быть, тебе нездоровилось.

– Когда речь идет о здоровье, лучше перебдеть, чем потом сожалеть, – кивает Лес, его борода щекочет кудряшки Бетти.

– Иногда сон – лучшее лекарство, – добавляет Бетти.

У Эммы возникает вопрос: их снова ждет обмен штампами или ей бросают спасательный трос? Она пытается прочесть выражение лица Бетти. Озабоченность, но вроде бы и сочувствие тоже?

– Ты не выглядишь больной. – Тамас выходит из-за двери и останавливается, склонив голову набок. – Ты выглядишь здоровой и сильной. Совсем как моя корова.

Эмма и чувствует себя совсем как корова, призовой экспонат: застывшая в дверной раме под прицелом глаз троих человек. Они ждут, когда она заговорит. Но что она может сказать? Что испугалась оказаться в помещении, полном незнакомых людей? Что боится людей и этот страх усиливается? Что рассчитывала найти здесь, среди цветов, тихую гавань, надеялась завязать новые знакомства, но, похоже, ошиблась? Что чувствует себя бесполезной и пристыженной?

Они все еще ждут. А у нее все еще нет слов.

Тамас делает глубокий вдох, явно собираясь что-то сказать, и, чтобы не оказаться под огнем его беспощадных комментариев, Эмма поспешно произносит:

– Я просто не могла этого вынести.

Что, конечно, чистая правда, но правда достаточно горькая, и Эмма пытается смягчить ее веселыми интонациями, словно все это шутка. Она хочет извиниться, но ее останавливает растерянное выражение лица Бетти. Но еще хуже то, что Лес выглядит обиженным.

– Ничего страшного, – заполняет Лес неловкую паузу. – В следующий раз, да?

А потом Бетти, Лес и Тамас с головой уходят в работу, однако Эмма не в состоянии ничего сделать, ничего сказать. Идея рассказать им о своих осторожных изысканиях кажется абсурдной. Поэтому она входит в цветочный павильон, снимает пиджак и присоединяется к ним. Ей больше нечего предложить, даже кофейный торт, поскольку без сахара у него не было ни единого шанса.

Через несколько минут Лес покидает павильон, чтобы заняться другими работами в садовом центре. Бетти предлагает принести кофе из кафе, при этом добавив:

– А как насчет пирога? Вчера вечером после доклада Леса я испекла дорсетский яблочный пирог.

Эмма бормочет «спасибо» и остается наедине со своим стыдом… и с Тамасом. Несколько минут он сосредоточенно разгружает и сортирует коробки, после чего, попросив ее подписать накладную, нарушает молчание:

– Думаю, Лес реально расстроился, что ты не пришла. Он был грустным. Ты, наверное, не считаешь «Титаник» увлекательной темой для доклада, да? Лично мне она кажется чрезвычайно интересной. Или тебе просто не нравятся Лес с Бетти?

Чтобы хоть как-то отвлечь Тамаса и направить разговор в другое русло, Эмма спрашивает:

– Тамас, а что у тебя за акцент? Никак не могу определить.

Он стоит подбоченившись, выпрямившись во весь рост.

– Догадайся с трех раз.

– Нидерланды?

– Нет!

– Финляндия?

– Нет!

Она по-прежнему считает, что он из Скандинавии.

– Норвегия?

– Ха! Совсем холодно! Впрочем, в Норвегии полно снега. – Тамас от души смеется.

Эмма собирается что-то сказать, но в этот момент Бетти возвращается с кофе и пирогом. Эмма, чувствуя, как у нее пылает лицо, с трудом выдавливает из себя:

– Бетти, я реально сожалею по поводу вчерашнего вечера.

Ей хочется добавить, что когда она говорила: «Я просто не могла этого вынести», то имела в виду не доклад Леса, а перспективу оказаться выставленной на всеобщее обозрение. Похоже, она не в состоянии правильно составлять предложения, и последнее слово в любом случае осталось за Тамасом.

– Послушай, теперь я понимаю, почему у тебя такие большие ноги! У тебя туфли, как лыжи! Это хорошо. Такие большие ноги не позволят тебе упасть.

В конце дня, когда Эмма уносит внутрь цветы, выставленные у входа в цветочный павильон, Бетти деликатно замечает:

– Дорогая, совершенно необязательно есть пирог, если тебе не хочется. Ты могла отдать свою порцию Тамасу. Он с удовольствием съел бы второй кусок в своем грузовичке.

Вероятно, Бетти обнаружила нетронутый кусок пирога, который Эмма втихаря выбросила в мусорный бак.

– Нет… это вовсе не потому… – лепечет Эмма и замолкает.

Ведь она выкинула пирог, поскольку считала, что не заслужила его, и боялась подавиться. Но как объяснить это Бетти?

Эмма молча поворачивается, чтобы взять очередную корзину с цветами, и опрокидывает своей «лыжей» десятого размера ведро с розовыми клематисами.

Достойное завершение дня.

Глава 8

Вайолет

Потрепанные розы

Лепестки розы слегка потрепаны, но Вайолет считает, что все поправимо.

Она не может поцеловать розы, как когда-то целовала своих младших братьев. В любом случае сейчас они считают себя слишком взрослыми для этих телячьих нежностей, хотя и сохранили детскую пухлость и кипучую энергию детенышей животных.

Розы нужно разгладить нежной рукой, а засохшие лепестки оборвать. Когда розы будут в порядке, она украсит ими мамину лучшую соломенную шляпку. Мать говорит, что Вайолет умеет обращаться с цветами.

Солнце пригревает, дует ласковый ветерок. Родители собираются пойти в уличное кафе. Им наконец улыбнулась удача: впервые в жизни рыночные цены на овец оказались благоприятными для отца. И они хотят это отметить. Услышав непривычный смех и беззаботные голоса родителей, Вайолет улыбается. Она сидит на ступеньках крыльца и проворными движениями плетет венок из головок роз вокруг тульи маминой шляпки. В воздухе пахнет мыльной водой, землей и розами. Она уже прикрепила к шляпке желтый бант, оставив концы ленты свободно свисать с полей.

На крыльце появляется мать. Она с улыбкой берет шляпку из рук дочери и бросает несколько предостерегающих слов. Ей, девятилетней девочке, надлежит покормить братьев и проследить, чтобы они не шалили. Первая из этих задач, думает Вайолет, будет легче второй. Отец кладет руку на плечо дочери и шепчет:

– Почтальон уже приходил.

Она машет родителям на прощание и мчится в дом.

Отец завел эту традицию давным-давно, когда рано утром уезжал в пампасы и отсутствовал несколько дней подряд. Спрятанная под подушкой дочери записка из нескольких слов, начирканных его неуклюжим жирным почерком. Отец называет это подушечной почтой. Одна из тех редких вещей, что действительно принадлежит лишь ей одной – его старшенькой. Все остальное приходится делить с братьями или отвоевывать силой.

Иногда отец оставлял цветок между двумя шершавыми листами бумаги. Отец знал, что братья, которые спали рядом с ней, не станут заглядывать под подушку. Мальчишки слишком торопятся, выскочив из дома, поскорее отправиться на поиски спрятанных сокровищ и не догадываются, что драгоценный секрет может лежать прямо у них под носом.

Глава 9

Эмма

Белые пионы

Эмма закрывает дверь автомобиля и относит в дом свои скромные покупки. Оставив пакеты на заднем крыльце, она возвращается к подъездной дорожке, чтобы выставить мусорные контейнеры. Уилл всегда настаивал на сортировке отходов – он относился к этому крайне придирчиво. А также к тому, в каком порядке загружать посудомоечную машину. Эмма берет пустую винную бутылку из контейнера для переработки стекла, бросает в бак для бытового мусора. И ждет.

Тишина.

Однажды отец признался ей, что после смерти матери снова закурил, поскольку знал, что это ее здорово разозлит. Ему казалось, это был единственный шанс заставить маму дать о себе знать. Эмма охотно верила, что бабуля Мария наверняка выдала бы отцу по первое число. Бабушка умерла, когда Эмме было девятнадцать, но раньше она с удовольствием ощущала присутствие бабули в своей жизни. Ну да, бабуля Мария наверняка нашла бы что сказать по поводу того, что сын снова закурил.

Вернувшись в дом, Эмма разбирает покупки, затем находит кувшин для пионов, которые принесла из цветочного павильона. По словам Тамаса, последние пионы в этом сезоне.

Она расправляет мягкие, пышные лепестки, вдыхая нежный шербетный аромат. Сегодня она почему-то думает о похоронах Уилла. Неужели она именно поэтому купила пионы?

Эмма ставит кувшин на кухонный стол, предварительно переложив на стул джемпер и несколько журналов. В глубине души она понимает: их с Уиллом дом стал похож на гаражную распродажу. Но разобраться с этим хаосом ее может заставить разве что визит матери или агента по продаже недвижимости. Впрочем, мать не собирается приезжать в гости, а Эмма не собирается продавать дом. Она сидит за столом, поглаживает пушистые лепестки и смотрит на свои ноги в темно-синих «лыжах». Бока туфель поцарапаны и потерты.

Несмотря на разделяющее их с матерью расстояние, Эмма остро чувствует ее неодобрение. Она даже слышит голос матери. У той всегда припасены подходящие фразы, так сказать домашние заготовки. И они в любом случае ей понадобятся.

«Если бы ты приложила чуть больше усилий» – эта фраза, включающая в себя массу вещей, начиная с состояния туфель дочери и кончая ее манерой общаться с друзьями матери, прошла красной нитью через всю жизнь Эммы.

«Не можешь выбрать правильно – выбирай то, что проще», – любит говорить мать.

И в результате этой критики, в основном касающейся манеры дочери одеваться, Эмма чаще всего выбирает темно-синий цвет. Ей бы и хотелось одеваться по-другому, но, когда ее взгляд останавливается на чем-то более ярком, в голове тотчас же возникают слова матери, и нахлынувшие, слово дождь, сомнения сразу решают вопрос.

«Есть академические мозги, а есть еще и здравый смысл, от которого можно получить хоть какую-то пользу».

Неужели мать в самом деле так считает? И может ли она действительно быть настолько бессердечной? Или это именно тот случай, когда яблоко от яблони недалеко падает и мать просто не умеет выражать свои мысли? Ведь Эмма, сколько себя помнит, всегда боролась с неумением владеть своей речью.

Она тяжело вздыхает и снова смотрит на свои туфли. На память приходит еще одна сентенция матери: «Обувь человека может многое о нем рассказать».

Эмма переводит взгляд на пионы, размышляя о том, что цветы, которые человек посылает на похороны, также могут многое о нем рассказать.

Фирма Уилла заказала официальный плоский букет из пионов и лизиантуса. Эмма представляет, как административный директор говорит: «Остановимся на букете в фиолетовых и белых тонах от компании, клиентов и конкурентов. Он был одним из наших партнеров, а значит, букет должен быть большим».

Цветочная композиция, говорившая сама за себя точно выверенными размерами, должна была затмить все другие цветы, за исключением букетов от родственников. Цветы от юристов. От фирмы Уилла на похоронах присутствовала большая делегация, все как один в монохромных, хорошо сшитых костюмах – подходящая одежда для офиса, суда и, как оказалось, для похорон. Единственной диссонирующей нотой было неприкрытое горе, которое демонстрировала одна из его коллег.

Университет прислал траурный венок от имени исследовательской группы: композицию из одинаковых желтых роз, прекрасных в их простой симметрии, – кольцо из соединенных между собой цветов. Цветы в духе ученых. Присутствовали несколько коллег Эммы – мужчины и женщины, с которыми она любила выпить чашечку кофе. Они отчаянно пытались понять, что нужно сказать, а Эмма отчаянно пыталась понять, что нужно им ответить.

Вдовая мать Уилла отдала дань памяти сыну по-своему: витым траурным венком с вплетенной в него турецкой гвоздикой[2]. Материнские цветы. Через пять месяцев после кончины сына она тоже умерла, тихо отошла в мир иной. Кроткая женщина, слишком измученная горем, чтобы бороться.

Эмме было приятно, что на похоронах ее брат Гай присматривал за ней. Гай не принес цветов, но зато присутствовал лично, чего для Эммы было вполне достаточно. Он прилетел утром из Сингапура, и она бросилась в его объятия с ощущением, что теперь может снять с себя часть невыносимого бремени.

Такое же чувство возникло у нее, когда она увидела Славных Девчонок. Она уже толком не помнит, каким образом она и две ее ближайшие университетские подруги стали называться Славными Девчонками. Впрочем, в свое время по телевизору шла программа о Славных Девчонках с Пикадилли. Уже потом, когда они создали группу в WhatsApp, такое название показалось вполне очевидным, хотя и несколько ироничным решением. Гораздо лучше их первоначальной идеи назваться Отчаянными Девчонками.

В общем-то, подруги Эммы действительно в своем роде Славные Девчонки. Обе приобрели известность в конкретной области науки, работая по обе стороны земного шара: в Гарварде и Новом Южном Уэльсе. Эмма не могла за ними угнаться, поскольку так и не решила, хочет она заниматься наукой или просто изучать языки, и в результате стала младшим научным сотрудником, которого могли запросто отправить на конференцию в Парагвай, куда никто не хотел ехать.

Славные Девчонки пришли на похороны Уилла с белыми пионами, так как знали, что это ее любимые цветы.

Знакомые из деревни принесли букет из колокольчиков и калужницы – деликатных цветов, так много говоривших об английской глубинке, которую любили не только они, но и Уилл. Мать Эммы прислала редкие лилии Мадонны, что свидетельствовало об изысканном вкусе и страсти к парижским вещам. Она приехала бы на похороны, «ну конечно», но в компании «Евростар» возникли какие-то проблемы, а самолетом она не летала. Мать переселилась во Францию десять лет назад сразу после смерти мужа, который умер от рака в возрасте шестидесяти пяти лет. Эмма помнит, как вдыхала пьянящий аромат лилий, словно измученный жаждой ребенок, и цеплялась за руку брата, пытаясь не задохнуться от знакомого горького послевкусия разочарования.

На похоронах Уилла Эмме больше всего не хватало отца. Он не стал бы говорить лишних слов, но непременно находился бы рядом с дочерью, не отходя от нее ни на шаг. Его костюм, его рубашка, выбранная женой, наверняка источали бы едва заметный аромат дорогого парфюма, тоже купленного женой, но Эмма знала, что шершавая кожа папиной руки пахла бы костром и цветками жасмина из его теплицы.

Думая о своем отце, она не в состоянии вспомнить аромат дорогого парфюма, который он носил по настоянию жены. Изысканный аромат, способный, как, вероятно, надеялась мать Эммы, замаскировать простую правду этого спокойного, скромного человека. Аромат дорогого парфюма быстро испарился из памяти Эммы. Но даже спустя десять лет запах сожженных листьев и аромат жасмина неизменно возвращает к ней отца, и Эмме начинает казаться, будто он стоит рядом с ней в фруктовом саду. Она точно не знает, какие цветы отец принес бы на похороны Уилла, но ни секунды не сомневается, что он вырастил бы их своими руками.

Но больше всего ее удивил собственный выбор цветов, лежавших на крышке гроба. Белые цветы: розы, лилии и все остальное, что предложил ей флорист. Эмма остановилась на первой же фотографии ритуальных букетов на странице, пестревшей композициями для гроба и траурными венками, так как на остальные фото просто была не в силах смотреть.

Следуя за гробом в церковь, Эмма смотрела только на цветы в надежде, что они увлекут ее за собой и помогут переставлять ноги. Она задавала себе вопрос: почему, ради всего святого, выбрала белые цветы, если Уилл любил яркие?

Ноги не слушались ее. Может, она попала на чужие похороны? Искра надежды заставила ее остановиться. Может, Уилл не умер? А потом она увидела между белоснежными лилиями белую наперстянку и заметила в лепестках проблеск багрянца. Красное пятнышко посреди стерильно-белых цветов. И тогда она поняла, что хоронит своего мужа.

Эмма заставляет себя вернуться в настоящее, совершив чуть ли не физическое усилие, и что-то внутри сразу начинает болеть. Она пытается сфокусироваться, применить научный подход, сконцентрироваться на том, что написано на тему скорби. Господь свидетель, она прочла об этом более чем достаточно! И более чем достаточно об этом наслышалась.

Потом станет легче.

Время лечит.

Но все это неправда. Хотя люди вовсе не собирались лгать. Нет, это ложь тех, кого застигли врасплох. Именно так дети, растопырив испачканные шоколадом пальцы, виновато лопочут: «Это не я, а он съел все конфеты».

Если я что-нибудь могу для тебя сделать, просто позвони мне.

Она вдруг понимает, что никто ей никогда не звонит.

Работа может стать спасательным кругом.

Возможно. Возможно, это и так. Ее исследовательская работа? На первых порах возвращение в лабораторию действительно помогло. Работа требовала от нее полной концентрации, но только до тех пор, пока растущее ощущение необходимости перемен не взяло верх.

И вот теперь это. Несмотря на сегодняшние события – она споткнулась о слова, собираясь что-то сказать, а потом и о ведро с цветами, – пребывание среди цветов, похоже, действительно помогает. А пребывание в обществе Бетти и Леса? Да, вероятно, работа может помочь.

Случайная мысль внезапно приходит ей в голову. Работа и впрямь может стать спасательным кругом. Но только не в том случае, если ты работаешь флористкой на «Титанике». Тогда работа может запросто тебя убить.

Глава 10

Вайолет

Лимонный гибискус

Ее ресницы смыкаются, и она думает о своем отце. Она знает, что он не может навестить дочь в больнице – ее мать сказала, ему нужно уехать, найти дополнительный заработок, – но, может, он думает о дочери. Она выплывает из сновидений о дурно пахнущих овцах и выжженной солнцем траве. Кожу что-то безжалостно жжет, совсем как солнце жжет потрескавшуюся от жары землю. Все замерло, и только сердце колотится в такт дыханию. Она пытается представить, как снимает простыни с горячих ног, убирая с тела лишнюю тяжесть.

Слова, которые Вайолет не может осознать, кружатся в раскаленном воздухе над головой. Наверное, их оставил доктор, который всегда что-то оставляет в ее палате: карандаш, камешек, завернутую в носовой платок раковину улитки. Теперь, похоже, он оставил свои слова, чтобы их подобрали медсестры, плавающие в воздухе над ее головой, точно привидения.

Возможно, она еще ребенок – в следующем году ей исполнится одиннадцать, – но она знает, что доктору нравится темноволосая сестра с веселыми глазами. Доктор и медсестра ходят вокруг кровати больной девочки, не подозревая о том, что она следит за ними сквозь опущенные ресницы.

И вот прямо сейчас доктор поворачивается к медсестре с веселыми глазами:

– Перенесите ее в сад. – (Пауза.) – Да, прямо на кровати.

Вайолет слышит удивленный шепот и задается вопросом, не собираются ли они посадить ее там, словно цветок.

Веселые Глаза уточняет обеспокоенно:

– Она что, проведет там всю ночь?

Сквозь хрипы своего дыхания Вайолет не в состоянии разобрать, что именно отвечает доктор, а сквозь приспущенные веки она видит, как он берет медсестру за руку.

– Мы сделали все, что могли, а я слышал, эта малышка любит цветы. Так почему бы не позволить ей поспать среди них?

Мысли Вайолет возвращаются к кукле, по-прежнему спящей под кустом шалфея, если, конечно, к этому времени до нее не успела добраться кошка.

Доктор вздыхает:

– Нам будет нетрудно ее перенести. Она весит меньше птички.

Вайолет хотела бы улететь, точно птичка, подальше от этого невыносимого жара, найти пруд в тени деревьев и окунуть крылышки в прохладную воду.

Но она не умеет летать и сейчас путешествует прямо в кровати. Дребезжание колес, скрип и толчки по кафельной плитке заглушают порхающие над головой слова.

Когда Вайолет открывает глаза, она уже в саду. Над головой свисают ветви гибискуса с цветками цвета лимонного шербета.

Глава 11

Эмма

Нарциссы

Эмма уверяет себя, что на самом деле ничего плохого не делает. Она должна была вернуть университетское удостоверение еще несколько месяцев назад, но не будет большого греха, если она воспользуется им еще раз, а в университете на редкость хорошая библиотека.

Она уперлась в глухую стену или, скорее, столкнулась с дихотомией – когнитивным диссонансом, вызванным двумя прямо противоположными фрагментами информации. Пока она бродит между полками, забитыми книгами, к ней возвращается специфический язык из прежней жизни, и она облегченно вздыхает.

– Могу я вам чем-то помочь?

К ней подходит молодая женщина, вероятно аспирантка, подрабатывающая в библиотеке.

Работа по уик-эндам не пользуется популярностью у штатных сотрудников.

– Да. Я ищу литературу о «Титанике».

– Неужели? – Удивление девушки ощущается буквально на физическом уровне, она улыбается. – Извините… Просто мне показалось, что я узнала вас по… – Она называет исследовательский проект, в котором участвовала Эмма, работая в университете.

Эмма сама толком не знает, радоваться этому или нет. Она определенно гордится своим вкладом в проект… хотя, возможно, настолько приметной ее сделала внешность?

– Мой парень сейчас в докторантуре. Он работает с вашей командой. Всегда высоко о вас отзывался и ужасно расстроился, когда вы уволились. Он сожалеет по поводу… – Девушка не заканчивает фразу.

Впрочем, Эмма этого и не ждет. Тем не менее очень приятно, что у бывших коллег нашлась пара теплых слов в ее адрес. Она чувствует себя виноватой, так как всегда считала того докторанта форменным болваном. Хочется надеяться, что он достоин стоящей перед ней улыбчивой и дружелюбной девушки.

– Да, о «Титанике». Все, что у вас на эту тему имеется.

Оказывается, литературы на эту тему более чем достаточно, и вскоре Эмма уже сидит за длинным деревянным столом, обложившись открытыми книгами. Будучи настоящим ученым, она решает использовать метод первого принципа. Ночью ее сбили с толку мысли о флористке, она даже начала думать о ней как о той самой Флористке, особенной личности, которую и следует искать. Подумать только, как местоимение способно все изменить: «та самая» означает конкретную личность, а вовсе не любого другого человека! Но может, для начала не мешало бы установить, были ли вообще на судне цветы?

Она провела множество изысканий в Интернете, сидя за кухонным столом. Но потом поняла, что у нее когнитивный диссонанс, а значит, нужно сменить место действия на хорошую библиотеку.

Время от времени помощница библиотекаря приносит новые книги и втягивает Эмму в непринужденную беседу, что вызывает чувство огромной благодарности. Приятно вспомнить, что она способна болтать и общаться совсем как в старые добрые времена. Она ведь общается с покупателями в цветочном павильоне. Ну ладно, пусть это нельзя назвать непринужденной беседой, тем не менее она, Эмма, справляется.

Нарушив ход мыслей Эммы, к столу снова подходит улыбчивая девушка:

– Ну как, нашли что-нибудь еще? – Похоже, она тоже увлеклась темой цветов на «Титанике».

– Кое-какие новые ссылки. – Эмма заглядывает в свои записи. – Когда одну из пассажирок попросили поделиться воспоминаниями, она назвала «Титаник» «судном, полным цветов». Но какие именно там были цветы, не совсем ясно. Я обнаружила упоминания о розах, нарциссах, гвоздиках и маргаритках. – Эмма придвигает к себе другую книгу. – А вот списки всего того, что было погружено на борт в Саутгемптоне. Здесь упоминается о доставке на судно пятисот ваз.

– Потрясающе! – восторгается девушка. – Итак, а над чем конкретно прямо сейчас вы ломаете голову?

Эмма разворачивает книги, чтобы девушке было удобнее, и показывает немногочисленные фотографии интерьера «Титаника», повторяющиеся в разных изданиях.

– Вот, посмотрите. Ни одного цветочка в пределах видимости.

– Я понимаю, о чем вы. Но тогда зачем столько ваз? – внимательно изучив фотографии, спрашивает девушка.

– На первый взгляд кажется совершенно бессмысленным, – соглашается Эмма.

У нее по-прежнему остается вопрос: а был ли вообще флорист на борту «Титаника»?

Когда Эмма отвечает на звонок Гая по Skype, то впервые за долгое время почти улыбается. Она снова сидит на кухне у себя дома, забытая тарелка с недоеденным ужином стоит рядом с открытым ноутбуком.

– Почему у тебя такой довольный вид? – интересуется Гай.

Эмма чувствует облегчение в его голосе. Разговоры с братом не всегда проходили гладко. Разъединенные вызовы. Желание Гая помочь сестре. Эмма не сомневается, что он ее любит, и благодарна брату за это, но не может излить ему душу.

– Я только что нашла цветочные склады на «Титанике».

– Ты – что?

– То, где они хранили цветы. Прости, это звучит немного бессвязно, но я провожу кое-какое исследование относительно цветов на «Титанике». Я как раз изучала планы палуб, и на палубе B, рядом с кафе «Паризьен», нашла цветочный склад, а потом еще один на палубе G. Ты знал, что «Титаник» был «судном, полным цветов»? – В голосе Эммы слышатся победные нотки.

– Нельзя сказать, чтобы я был в курсе, – смеется Гай, потягивая вино и устраиваясь поудобнее в кресле. – Ты ведь меня знаешь… Я интересуюсь историей исключительно в той области, что касается искусства. – (Гай управляет очень успешной галереей в Сингапуре. Искусством он заболел еще в детстве, когда увлекся художниками, иллюстрировавшими комиксы.) – А с чего вдруг тебя заинтересовали цветы на «Титанике»? Это как-то связано с твоим занятием флористикой?

Гай не совсем понимает, почему сестра решила бросить науку и устроиться на новую работу, но, когда она сообщила ему об этом, постарался отнестись к ее идее с энтузиазмом, поскольку хорошо помнил, сколько времени она проводила вместе с отцом в саду. Он даже сказал тогда: «Что ж, полагаю, ты всегда любила цветы».

Прежде чем Эмма успевает ответить на вопрос о «Титанике», Гай добавляет:

– Уилл ведь всегда интересовался подобными историческими вещами, так?

И хотя их разделяет экран компьютера, Эмма чувствует, что брат уже жалеет о своих словах, и даже слышит где-то за спиной у Гая резкое неодобрительное «тсс!».

Что сразу отвлекает ее внимание.

– Скажи, Мэй Лин рядом?

Гай не отвечает, но разворачивает ноутбук так, чтобы в поле зрения Эммы попала его жена, склонившаяся над своим ноутбуком на другом конце стола. Мэй Лин – управляющая хедж-фондом, и Эмма постоянно видит ее приклеенной к компьютеру или к телефону. Мэй Лин приветственно поднимает руку и бросает выразительный взгляд на мужа, укоряя его за бестактность, после чего опускает голову, и ее пальцы снова начинают порхать над клавиатурой.

Гай возвращает экран в изначальное положение:

– Итак, продолжай. Что там за история с «Титаником»?

Эмма объясняет, что именно она исследует, хотя и не говорит почему. Ведь она даже себе не способна этого объяснить.

– Однако на всех фотографиях интерьера «Титаника» нет никаких цветов, – заключает она, объясняя наличие явного противоречия в ее теории.

На секунду Гай задумывается и наконец спрашивает:

– Когда это было? В тысяча девятьсот… каком?

– В тысяча девятьсот двенадцатом.

После очередной паузы Гай продолжает:

– О’кей, а как насчет такой версии? Ты говоришь о самом начале двадцатого века. Фотография тогда применялась на так часто. Реклама и распространение информации были ориентированы на иллюстрации, так? Зачастую очень детальные. Это не моя специализация, но я знаю дилеров, которые собирают подобные вещи начала двадцатого века. Кроме того, фотография тогда еще только развивалась, поэтому использовалась не так широко, как сейчас…

Эмма перебивает брата:

– Мне известно, что они не пустили прессу на борт «Титаника».

– Ну вот, тогда все верно! Спорим, фотографии, которые у тебя имеются, были сделаны за несколько недель до отправления «Титаника». Быть может, когда судно было полностью готово и оснащено на верфи.

– Гениально! – Эмма чувствует прилив любви к брату. – Получается, там и не могло быть цветов.

Гай пристально смотрит на сестру:

– Действительно очень интересно, сестренка. И несколько меняет мои представления о том, как судно выглядело изнутри. Я, конечно, знал, что «Титаник» был роскошным лайнером, но «судно, полное цветов» – это, должно быть, нечто! Один только аромат… – Внезапно Гай поворачивает голову туда, где сидит его жена. – Что? – (Эмма слышит голос Мэй Лин, но не может разобрать слов.) – Хорошая идея. – Гай снова устремляет взгляд на сестру. – Босс советует найти поставщика цветов.

Эмма всегда знала, что Гай женился на очень умной женщине, о чем с удовольствием ему и напоминает, а затем, сменив тему разговора, интересуется, как у него дела.

Ночью Эмме снится, будто она идет по палубе «Титаника» и в руках у нее ваза с белыми фрезиями. Когда она оказывается в ресторане первого класса, столы уже накрыты: накрахмаленные скатерти, серебряные столовые приборы и бокалы с выгравированным на них развевающимся флагом «Уайт стар лайн». В центре каждого стола композиция из весенних цветов, их головки тихо покачиваются в такт вибрации судовых двигателей.

А потом прямо перед ней возникает та самая Флористка.

Глава 12

Вайолет

Фрезии

Они улыбаются друг другу поверх головы Вайолет, даже когда задают вопросы. Затем каждый из них по очереди смотрит на нее, доктор проверяет состояние здоровья, сестра устраивает больную поудобнее. Иногда ей хочется, чтобы удобство не достигалось ценой боли.

И только однажды они оба посмотрели на нее одновременно. Медсестра с веселыми глазами спрашивает с серьезным видом:

– А она умеет хранить секреты?

Доктор отворачивается и устремляет взгляд в сад, где до прошлой недели стояла кровать Вайолет. Теперь больная лежит уже на веранде: и не в саду, и не внутри, словно никто точно не знает, остается она или уходит.

Веселые Глаза продолжает смотреть на девочку. Может, она позволит спрятать письмо для ее друга-доктора в ящике прикроватной тумбочки? Он заберет письмо во время обхода и оставит ответ на том же месте. Это будет чем-то вроде игры…

Слова медсестры затихают.

Вайолет смотрит на Веселые Глаза и думает о серой медсестре с похожими на скрученную шерсть волосами, которая по ночам шарит в ящиках и шкафчиках.

– Можно поиграть в подушечную почту. – Вайолет не хочет, чтобы серая медсестра копалась в их секретах и портила им игру.

Веселые Глаза выглядит озадаченной, брови нахмурены.

Может, она, Вайолет, говорила не по-испански, а по-английски? Иногда она путает слова, теряя ориентацию и не понимая, с кем в данный момент находится. Дома или с отцом, среди овец, она говорит по-английски. Учитель Вайолет пытался устранить путаницу в языке и определить, на каком она свете. Родиной ее родителей была Ирландия, там они говорили на языке соседей: по-английски. Теперь они живут в другой стране, где совсем другой язык. Во дворе, где она вместе с другими детьми, слова летают, словно мячики, туда-сюда, вверх, все выше и выше, а затем резко пикируют вниз. Испанские слова, говорит учитель. Единственный способ принять участие в игре – научиться играть со словами.

В конце концов она объясняет, что такое подушечная почта, на всякий случай по-испански и по-английски, и Веселые Глаза с улыбкой кивает.

Когда доктор, осмотрев сад, поворачивается, они с медсестрой снова смотрят на Вайолет.

– Тебе нравится здесь, среди цветов? – спрашивает он, и Вайолет замечает, что его взгляд устремлен на медсестру.

– Конечно ей нравится. Она сама прелестная, как цветочек, – отвечает Веселые Глаза, вот только глаза ее уже совсем не веселые: они почему-то полны слез.

Когда боль становится невыносимой, Вайолет хочется провести пальцем по краю конверта под подушкой, но для отяжелевшей руки это слишком далекий путь, совсем как путешествие на повозке и поезде от дома до больницы.

Иногда она просыпается и обнаруживает, что конверт исчез. Остается только запах хлопка, смешанный с легким ароматом фрезий.

Глава 13

Эмма

Каприфоль

Сегодня на Бетти зеленовато-голубая толстовка с резвящимися выдрами, очки сдвинуты на затылок. Мурлыча себе под нос, она пересаживает в горшки жимолость. Эмме нравится, что Бетти и Лес используют старомодные названия растений: «любовь в тумане» вместо нигеллы, каприфоль, а не жимолость вьющаяся. Впрочем, ей кажется, что жимолость тоже хорошее название. Она находит название растения на испанском – madreselva – и улыбается.

Она снова смотрит на Бетти. На лице Бетти выражение сосредоточенного удовлетворения, что придает Эмме уверенность. Следуя совету Мэй Лин, Эмма провела два последних вечера в поисках онлайн поставщика цветов на «Титаник» и спустя какое-то время с чувством глубокого удовлетворения (и молчаливой благодарности своей невестке) обнаружила его: компания «Ф. Дж. Билинг и сын», у которой в 1912 году был питомник в Саутгемптоне. Эмме удалось найти о них кое-какую информацию через музей в Саутгемптоне, но на этом все следы компании обрывались.

Эмма знает, что ей нужна помощь.

– Бетти, ты когда-нибудь слышала о поставщике цветов или питомнике «Ф. Дж. Билинг и сын»?

Бетти удивленно поднимает голову:

– Что-то не припоминаю такой фамилии. Ты говоришь, Билинг? Можно спросить Тамаса, когда он приедет. А почему тебя это интересует?

Эмма занимается пересадкой в компост белых колокольчиков.

– Я читала информацию о «Титанике». Была некая компания, поставлявшая туда цветы, но я не знаю, существует ли она до сих пор.

Она набирается смелости поднять глаза и видит, что Бетти как-то странно смотрит на нее. Если бы Лес был здесь, они с Бетти наверняка озадаченно переглянулись бы у Эммы за спиной.

– Ну… это что-то новенькое для меня, дорогая. – После паузы Бетти неуверенно продолжает: – «Титаник», говоришь?

Эмма чувствует повисший в воздухе невысказанный вопрос: если тебя интересует «Титаник», то почему, ради всего святого, ты не пришла послушать доклад Леса?

– Я просто провожу кое-какое исследование. Впрочем, я сама толком не знаю, что именно надеюсь найти. – Эта ложь снова заставляет ее чувствовать себя кругом виноватой, и она добавляет: – Мне очень жаль, что я не смогла прийти в тот вечер. Может, Лес что-то знает о Билингах?

Бетти поджимает губы, очки съезжают со лба и оказываются на носу. Пристально посмотрев на Эмму, она говорит:

– Это, собственно, не совсем в компетенции Леса, но мы сможем спросить его позже. Утром он поехал встретиться с новым поставщиком садовой мебели.

Судя по ее тону, Бетти явно что-то беспокоит. Может, она все еще не доверяет Эмме после того, как та пренебрегла собранием исторического общества, а возможно, дело вообще не в этом. Эмма не раз слышала, как Бетти с Лесом обсуждают спад в бизнесе.

– Впрочем, фильм был чудесный, – внезапно повеселев, произносит Бетти. – Я о «Титанике». Лес сказал, три часа слишком долго, но, когда фильм закончился, я могла бы начать смотреть с самого начала. В итоге я смотрела фильм шесть или семь раз. Самое то для дождливого дня.

Разговор переходит на любимые фильмы Бетти, и вскоре она вспоминает все киноленты с участием Сандры Буллок. Бетти ценит Тома Хэнкса так же высоко, как и Дензела Вашингтона. Эмма немного расслабляется.

Пока Бетти говорит, Эмма думает о том, есть ли у них с Лесом дети. Бетти наверняка была бы хорошей мамой. Она, должно быть, чуть моложе матери Эммы – возможно, шестьдесят с хвостиком? Но контраст поразительный. Эмма пытается представить мать в толстовке с выдрами и опускает голову, чтобы скрыть улыбку. Не хочется, чтобы Бетти решила, будто над ней смеются. Тамас прав: у нее, Эммы, нет щиколоток. Щиколотки ее матери словно изваяны из алебастра.

Эмма собирается спросить Бетти о семье, но ее останавливает скрип медленно открывающейся двери. Дверь чуть-чуть подается вперед, затем, раскачавшись на петлях, распахивается.

– Дамы, я пытаюсь вас удивить! Я вижу вас в окно и думаю: «они не ожидают, что Тамас войдет тихо как мышка». – Он топает ногой по деревянным доскам пола, коробки с цветами по-прежнему балансируют у него на плече. – Но я как слон. Моя жена Берта говорит, что в один прекрасный день отведет меня в цирк, да там и оставит. А в другие дни она говорит, что сама убежит с цирком, лишь бы ей больше не пришлось слышать моего топанья. Ха-ха-ха! – С этими словами он скидывает коробки с плеча и ставит их в угол павильона.

Эмма смотрит на Бетти с озадаченной улыбкой, но Бетти не улыбается; она бросает на Тамаса озабоченный взгляд, словно волнуясь за него. А может, она волнуется за эту неизвестную Берту.

– Эстония! – восклицает Эмма (в свое время она была знакома с некой Бертой из Эстонии).

Бетти подскакивает на месте. Тамас проворно поворачивается к Эмме. Он стоит, расставив ноги, слегка согнувшись, направив на Эмму ладони, совсем как ковбой с револьверами в обеих руках.

– Нет! – ревет он.

– Литва!

– Нет! – повторяет Тамас, сделав вид, будто стреляет в нее.

– Латвия?

– Нет. – Он делает вид, будто стреляет уже из другого револьвера, и дует на кончики пальцев.

Эмма смотрит на Бетти, которая с изумлением наблюдает за этим действом.

Бетти медленно качает головой, после чего, глядя на Тамаса, кивает на Эмму:

– Ну все, хватит! Эмма хочет узнать насчет питомника растений. Дорогая, как он называется?

– «Ф. Дж. Билинг и сын».

– Слышал о таких? – спрашивает Бетти.

– Билинг, говоришь? – Тамас чешет голову, тем самым чем-то напоминая Эмме мультяшного мыслителя из детских комиксов Гая, и, когда женщины дружно кивают, продолжает: – Я что-то не слышал такой фамилии, а я знаю многих. Думаю, их компания не слишком известная.

– Эмма говорит, они поставляли цветы на «Титаник».

Тамас поворачивается и ласково улыбается Эмме.

– Выходит, ты поговорила с Лесом. Спросила его о «Титанике» и докладе. Это хорошо. – Он хлопает Эмму по плечу, отчего она пулей летит вперед, прямо на мешок с компостом на скамье.

– Нет, еще нет, но мне действительно хочется…

Тамас не дает ей закончить. Он бьет себя в грудь здоровущим кулаком:

– Я узнаю. Раз уж вы обе просите… – Он переводит взгляд с Эммы на Бетти. – Я, Тамас, узнаю это для вас. – Он взваливает на плечо пустые коробки и выходит из павильона.

– Тамас, он… – пытается сказать Эмма.

– Да, он такой, – соглашается Бетти.

– Он очень… – И снова Эмме не удается закончить фразу.

– Что есть, то есть. Твое появление многое изменило. – Заметив, что Эмма растерянно качает головой, Бетти продолжает: – Ой, Тамас раньше постоянно твердил мне, что я совсем крошечная и ему хочется положить меня в карман. Как-то раз он даже попытался меня поднять и посадить себе на плечо. – Бетти заливается смехом. – А теперь, дорогая, он, похоже, не может устоять перед тобой. Как прекрасно, что ты выглядишь такой сильной и здоровой! Совсем как его корова.

На долю секунды Эмма не может понять, откуда этот странный звук. Она, кажется, когда-то уже слышала нечто подобное.

А потом до нее доходит, что звук этот исходит из ее груди: немного хриплый, немного похожий на лай, но голос определенно принадлежит ей.

Она смеется.

Глава 14

Вайолет

Жимолость

Приходят люди, чтобы проведать ее. Они бесшумно идут по траве в сторону веранды. Стоят возле кровати, разговаривают приглушенными голосами, и Вайолет хочется спросить: она уже умерла или нет? Она не всегда может точно сказать, кто есть кто, совсем как в карточной игре, когда на разные туловища насаживают разные головы.

Она уже давно не видела своего лечащего врача, а потому начинает гадать, не забыл ли он, что оставил ее здесь, совсем как тот карандаш или камешек, которые раньше оставлял в больничной палате. Но когда она спрашивает о нем седую медсестру с похожими на скрученную шерсть волосами, та отвечает, что и молодой доктор, и Веселые Глаза уволились из больницы.

Вайолет пытается представить все места, куда они могли бы поехать. Она воображает их обоих верхом на слоне, украшенном ленточками и драгоценными камнями, совсем как в книге, которую однажды видела. Она пытается узнать побольше у седой медсестры и шепотом говорит ей о нарядном слоне. Смех седой медсестры похож на скрежет граблей о камень. Она говорит, ОН наверняка будет работать в большой больнице, а вот что до НЕЕ… Она не заканчивает фразы, а просто приглаживает свои похожие на скрученную шерсть волосы.

После этого Вайолет больше не задает вопросов. Она просовывает руку под подушку, где когда-то лежали конверты, предназначенные для медсестры с веселыми глазами и красивыми блестящими волосами, от которой пахло фрезиями.

Вайолет закрывает глаза. Она больше не видит цветов, но чувствует их аромат в теплом воздухе, ласкающем кожу. Жар больше не беспокоит ее, но на грудь давит невыносимый груз, отчего каждый вдох дается с огромным трудом. Однажды младшие братья сели на нее всем скопом, но тогда ощущение было совершенно другим. Тогда она извивалась, толкалась, лягалась и в результате освободилась. Но сейчас она не в состоянии освободиться. Может, сейчас на нее уселись еще и мама с папой. Она представляет, как наверху этой кучи-малы сидит маленькая птичка и поет.

По саду разносится какой-то звук и заглушает пение птички. Звук катится по траве прямо к Вайолет. Она скидывает воображаемую кучу-малу со своей груди и представляет, как братья и отец летят по воздуху. Остается только вес матери. И запах жимолости. Вайолет чувствует это благоухание, словно на ней одеяло из лепестков. Она представляет, как красные, натруженные руки матери укутывают ее одеялом, и думает о своей кукле. Вайолет не может улыбнуться, хотя ей очень хочется.

Но она может открыть глаза.

Начиная с этого дня мать постоянно твердит, что это жимолость спасла Вайолет. Если у матери есть аудитория, она говорит:

– Разве ты не лежала в саду при больнице, закутанная в одеяло, на этой большой кровати? Ты была такой махонькой. Краше в гроб кладут. Они уверяли, что тебя невозможно спасти и инфекция в результате взяла верх. Но я склонилась над тобой с большим букетом жимолости. Я знала, что это твои любимые цветы, и полдня таскала их с собой, чтобы потом принести сюда. Доктора сделали все, что могли, – да благословит их Господь! – но разве не запах цветов воскресил мою девочку? Это было настоящее чудо.

Вайолет никогда не признается матери, что вовсе не любит жимолость.

Глава 15

Эмма

Дельфиниумы и люпины

У Эммы раскалывается голова, и она боится, что начинает заболевать. А возможно, все дело в пропущенном звонке от матери и сообщении с просьбой перезвонить.

Стоя на поле за коттеджем, Эмма оглядывает сельскую местность и медленно пьет свой первый утренний кофе. Утро серое, и мрачные небеса нависают над землей, вытягивая все краски из окружающего ландшафта. Бывают такие дни, когда леса и долины видны настолько отчетливо, что возникает ощущение, будто они находятся на расстоянии вытянутой руки, но иногда, совсем как сегодня, они ускользают, пятятся от нее, чтобы избежать не только прикосновения, но и взгляда. Она все понимает. Ведь, в конце концов, она с этим выросла.

Она думает о матери и пытается заглянуть за горизонт, всмотреться в разделяющее их расстояние. Она представляет спускающиеся к морю долины, пролив, полный лодок, открытые просторы Франции и вспоминает годы, прошедшие со времен ее детства. Всего этого наверняка хватит, чтобы она могла защититься от матери.

Эмма смотрит на сад внизу и думает о Лесе. Теперь он снабжает ее растениями для сада: дельфиниумами и люпинами. Он говорит, растения все равно повреждены, а потому годятся лишь на выброс, чему она не верит, и дает четкие инструкции, как их сажать и спасать от вредителей. Нужно спросить его, бывают ли такие сорняки, корни которых сидят так глубоко, что их практически невозможно выдрать.

Облегченно вздохнув, Эмма возвращается в дом, чтобы взять вещи для трудового дня в садовом центре. Матери она позвонит позже. Гораздо позже.

Когда она садится в машину, ее мысли возвращаются к Уиллу так же естественно, как вода стекает под действием притяжения земли. Из Уилла получился бы хороший садовник. Она в этом уверена. Он отличался методичностью и большой физической силой. Он наверняка был бы восхищен (и удивлен) ее интересом к «Титанику». Может, именно поэтому она неожиданно для себя так увлеклась своим расследованием? Ведь для нее это постоянное напоминание о человеке, которого она любила.

Они познакомились в Лондоне через общих университетских друзей, когда Эмме было двадцать семь. Она помнит, как сидела за ужином, ощущая слабый аромат сандала и удивляясь необычности этого старомодного запаха. Она чувствовала себя измученной (у нее тогда были проблемы с написанием диссертации), загнанной в угол (она думала, что просто встречается с друзьями), подавленной и непривлекательной, когда с ужасом поняла, что у Уилла бедра гораздо у`же, чем у нее. Он излучал физическое здоровье и уверенность стайера, а в довершение всего работал, по его собственным словам, на известную юридическую фирму. Все ее комплексы вылезли наружу, и в результате она сдалась им на милость.

Но к концу вечера Эмма обнаружила три вещи: Уилл беззлобно и тонко поддразнивал свою собеседницу, тем самым вызвав ее безмерное восхищение и искренний смех; у Уилла был такой красивый голос, что она могла слушать его до бесконечности; и, кроме того, она поняла, что обожает запах сандала.

А еще было нечто особенное в том, как он смотрел на нее. Он смотрел на нее так, будто никогда в жизни не видел такой роскошной, эффектной женщины. К концу вечера Эмма уже сидела, выпрямившись на неудобном кухонном стуле, нимало не беспокоясь о том, что оказалась на целую голову выше Уилла.

В то время Уилл только начал карьеру в качестве старшего партнера юридической фирмы, однако все свободное время он проводил с Эммой. И каждый раз она ждала, что вместо восхищения в его глазах появится легкое недоумение: куда он смотрел и о чем только думал? Но в результате на смену восхищения пришло откровенное вожделение, которое постепенно – она больше не могла прятаться от этого чувства – переросло в любовь.

Оглядываясь в прошлое, Эмма не сомневается, что в течение всех тех лет выражение ее лица оставалось неизменным: на нем было написано неподдельное изумление. И любовь. Она полюбила Уилла в ту самую секунду, когда он заставил ее рассмеяться. Просто она не рассчитывала, что чувство будет ответным.

Когда она получила докторскую степень и должность научного сотрудника, они с Уиллом переехали в Оксфорд. Новая молодая семья, новый город, а для Эммы еще и новый старт. Но потом, когда ребенок, о котором они мечтали, так и не появился, оба были морально опустошены. Сейчас она редко позволяет себе думать о том времени; вспоминать о нем – все равно что сыпать соль на незаживающую рану. Когда они окончательно убедились, что не могут иметь детей – под конец не оставалось никаких сомнений, что вина лежит на Эмме, – Уилл несколько дней ходил непривычно притихший. Они обсудили вариант приемного ребенка, но, судя по опыту друзей, это было сложным решением проблемы. А потом в один из самых плохих дней, выдавшихся за несколько тяжелых месяцев, Уилл сел на свой дорожный велосипед и проехал сто километров по меловым холмам.

Вернувшись, он ясно дал понять, что в сложившейся ситуации никто не виноват; для него вполне достаточно только ее, их, их двоих. Эмма не могла не оценить, чего это ему стоило.

К тому времени как она добирается до цветочного павильона, начинается дождь. Бетти с Лесом укрылись в павильоне, чтобы выпить утренний кофе.

– Тамас поспрашивал на рынке о Билингах, – начинает Бетти. – Он пока особо не продвинулся, но обещал продолжить поиски. – Эмма кивает, и Бетти как бы между прочим говорит Лесу: – Эмма проводит кое-какое исследование, касающееся «Титаника». Лес, ей наверняка хотелось бы кое-что узнать о докладе, который ты делал тем вечером.

– «Титаник», говоришь? – как по сигналу, отвечает Лес.

Эмма ни на секунду не верит, что Лес слышит об этом впервые. Она поспешно делает шаг назад, чтобы они перестали переглядываться у нее за спиной.

– Да. Я… пишу книгу.

Эта новость застает Леса врасплох. Эмма не удивлена, для нее это тоже новость. Что на нее нашло?

– О «Титанике»? – Нахмурившись, Лес смотрит на жену, и Эмма слышит его мысли так отчетливо, как если бы он их озвучил: «Ты мне об этом не сообщила. Ну и что мне теперь ей сказать?»

– Книгу, говоришь? – спрашивает Лес, поглаживая бороду.

Первой приходит в себя Бетти.

– Значит, книгу… Надо же, как интересно! – ахает она, настойчиво предлагая мужу шоколадное печенье из пакета.

– А-а-а… Книга о «Титанике»? – неуверенно повторяет Лес, адресуя свой вопрос Эмме, но не сводя глаз с жены.

– Ой, я не знаю. Просто у меня возникла такая идея… Может, это ничем и не кончится.

Смущение Леса оказывается заразным. Флористки пока нет. Тамас не может найти питомник, поставлявший растения на «Титаник». И о чем она только думала? И почему книга?

В павильоне становится тихо. Эмма смущенно опускает голову, затем поспешно поднимает глаза. Ей лишь нужно взять себя в руки. Она не ребенок.

– Лес, хотелось бы узнать побольше о твоем докладе. Сожалею, что не пришла в тот вечер. Меня иногда пугает скопление людей. – Она пожимает плечами и медленно оглядывает себя, словно признавая, что, если учесть ее рост, в это трудно поверить.

До нее вдруг доходит, что, похоже, эти три предложения – самая длинная речь, с которой она обращалась к Бетти и Лесу за один раз.

Лес смотрит на жену, и Эмма не может расшифровать его взгляд. Удовлетворение? Выигранное пари?

– Ты знаешь, «Титаник» – очень увлекательная тема. – Лес, забыв о кофе, прислоняется спиной к прилавку. – А тебе известно, что на борту судна вспыхнул пожар, когда оно покинуло верфь «Харленд энд Вольф» в Белфасте? – Лес не делает паузы в ожидании ответа. – Пожар начался в угольном бункере рядом с котельной. Это был огромный бункер, занимавший по высоте три палубы. Огонь никто не смог потушить, а перенести отплытие оказалось невозможно. – Лес внимательно смотрит на жену, и Эмма вспоминает, как Бетти однажды говорила, что муж – большой любитель канала «Дискавери». – Но это, так сказать, только верхушка айсберга. Такой пожар не был чем-то из ряда вон выходящим, но огонь разгорелся слишком близко к корпусу судна. Ученые установили, что пламя повредило стальную обшивку «Титаника». Соломинка, сломавшая спину верблюда, если можно так выразиться. – Лес медленно кивает. – Как показали эксперименты, это уменьшило прочность корпуса почти на… ой… по-моему, на семьдесят пять процентов. Что в результате, должно быть, и привело к катастрофе, когда судно столкнулось с айсбергом.

Бетти начинает что-то говорить, но Лес еще не закончил. Он машет в воздухе коротким толстым пальцем.

– Глава компании «Уайт стар лайн» велел выжившим кочегарам не упоминать о пожаре во время расследования. Думаю, одно это уже говорит само за себя.

Лес делает большой глоток кофе, оглядывается по сторонам, его глаза на секунду округляются, словно он сам удивляется, что сумел так много сказать без своих записей.

Бетти вынимает очки из кармана кардигана с пчелками и начинает их протирать.

– Послушай, мы с Лесом были…

Однако супруг ее прерывает:

– Именно поэтому я назвал доклад «Секреты „Титаника“». Думаю, не многие понимают, что тот пожар и стал основной причиной катастрофы.

– Лес, все это действительно очень интересно. Мне хотелось бы знать… – начинает Эмма.

На сей раз ее прерывает Бетти, которая, похоже, порывается что-то ей сообщить.

– Эмма, мы с Лесом хотели тебе сказать, – говорит она и, переключившись на пакет с шоколадным печеньем, неторопливо достает одно. – Так вот, мы хотели сказать, дорогая, что мы… э-э-э… знаем о твоем муже и нам очень жаль. Мы понимаем, как тебе, должно быть, трудно. Наш бухгалтер узнал твою фамилию в платежной ведомости. Он посещал тот же клуб любителей бега, что и твой муж. Не подумай, будто мы суем нос не в свое дело… – Бетти выглядит совсем растерянной. – Если мы можем хоть как-то тебе помочь…

У Эммы начинает сосать под ложечкой. Она может продолжить за Бетти. Просто позвони нам. Просто попроси.

Но Бетти застает ее врасплох:

– С расследованием… или с книгой, или с чем-то еще, мы будем только рады. Лес, как ты знаешь, очень интересуется историей и в свое время тоже провел кое-какое исследование. А я… – Бетти не заканчивает и, слегка хмурясь, бросает взгляд на Эмму. – Короче, мы подумали, если тебе нужен отгул, если тебе нужно пойти куда-нибудь для продолжения изысканий… А может, тебе не помешал бы аванс? – Она умолкает, хмурясь еще сильнее.

Эмма пристально смотрит на Бетти и Леса. Им явно ужасно неловко. И она вдруг понимает, что два почти чужих для нее человека, у которых сейчас и собственных проблем хватает, предлагают ей свою помощь. Она поспешно отворачивается, растроганная и пристыженная, отчаянно пытаясь скрыть свою скорбь, которую случайно выставила напоказ.

– Эмма, дорогая… – Бетти делает шаг ей навстречу.

Эмма оглядывается на нее, но почему-то думает лишь о том, что ей нравится, когда Бетти зовет ее «дорогая». Чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, Эмма поспешно начинает говорить:

– Я в порядке, честное слово. У нас были сбережения и страховка. И мне очень хорошо платили за научные исследования.

– Научные исследования? – переспрашивает Лес.

Эмма вспоминает, что на самом деле не рассказала им, чем занималась раньше, а только намекнула на работу в администрации университета. Ее академическая характеристика была на редкость краткой, с акцентом на знание языков.

– Ну да. По образованию я ученый. Моя докторская диссертация посвящена генетике ферментов и…

– Боже мой! Говоришь, доктор?! – восклицает Бетти.

Лес широко улыбается жене:

– Надо же, кто бы мог подумать!

– В сущности, это ерунда. Большинство людей, с которыми я работала, были гораздо более квалифицированными, чем я.

И это чистая правда. Эмма считала, что в своей области являлась лишь младшим членом очень престижной команды. И она редко пользовалась своим званием за пределами лаборатории: уж слишком часто люди начинали рассказывать ей о проблемах со спиной или c кишечником.

– И все-таки доктор, говоришь, – повторяет Бетти. – По-моему, это выдающееся достижение.

Бетти явно гордится Эммой, и та невольно расправляет плечи и смущенно улыбается.

– Ну и сколько времени прошло с тех пор? – меняет тактику Лес. на его лице появляется озабоченное выражение.

Эмма не совсем уверена, какое именно событие он имеет в виду.

– Я получила докторскую степень примерно двенадцать лет назад, а мой муж скончался чуть больше года назад.

– И тебе до сих пор так и не полегчало? – Лицо Леса становится еще более озабоченным.

– А если бы я умерла, тебе бы «полегчало»? – наградив мужа сердитым взглядом, язвительно спрашивает Бетти.

Лес напоминает сенбернара, которого кто-то провел, притворившись, будто бросает ему мяч. Он в полном замешательстве. В конце концов Бетти сменяет гнев на милость и поворачивается к Эмме:

– Значит, тебя интересует, кто поставлял цветы на «Титаник»?

– Да. И более того, мне кажется, на борту должен был быть флорист. Если хорошенько подумать, общественные помещения нуждались в декорировании, а каюты первого класса – в цветах. Букеты наверняка составлял тот, кто обладал необходимыми навыками. – Эмме так хочется убедить Бетти, что от волнения ее голос становится скрипучим.

– А сохранились ли какие-нибудь документы, где можно было бы это проверить? – спрашивает Бетти.

Эмма расслабляется. Она озвучила свою теорию, и ее не подняли на смех.

– Вас наверняка удивит объем информации, которую можно найти по данному вопросу. Есть даже список членов экипажа, но ни одного упоминания о флористе. Я нигде не смогла найти ее имени. Настоящая загадка. – Эмма невольно вновь представляет себе ту самую Флористку. Бетти одобрительно кивает, и Эмма увлеченно продолжает: – Я нашла упоминание о том, что одна из пассажирок назвала «Титаник» «судном, полным цветов». Лайнер отплыл в апреле, а значит, туда наверняка поставили весенние цветы. Ну и конечно, оранжерейные цветы, такие как розы. Ой, и на судне даже имелись специальные помещения для их хранения, поскольку во время плавания, вероятно, требовались цветы для корсажей, бутоньерок и просто букетов. Я почти уверена, что среди членов экипажа был флорист.

– Похоже, ты потратила кучу времени на размышления. – Бетти сдвигает очки на лоб.

Эмма не говорит, что вот уже несколько недель ни о чем другом и не думала.

– Ты все время говоришь «она». А может, это мужчина? – высказывает свои соображения Лес.

Эмма не отвечает и на это замечание; в ее представлении это всегда Флористка. Женского пола.

Вроде нее самой?

Она торопливо продолжает:

– Все началось, когда меня мучила бессонница, и в результате я стала смотреть передачу о «Титанике». Это произошло в тот вечер, когда я должна была… Лес, мне очень жаль, прости, пожалуйста, что я не пришла, что я не смогла… В общем, я продолжала думать о цветах, садовых гвоздиках, об их аромате, о сигарном дыме и о судьбе Флористки. – Эмма понимает, что болтает без умолку, раскованно и без тормозов. – Мне кажется, цветы в каком-то смысле много значат для нас. Мы украшаем ими дом… и океанские лайнеры, используем в качестве посланий, выращиваем и даже едим их. – Эмма обводит глазами вазы с розами, лилиями и дельфиниумами, выстроившиеся на полках цветочного павильона. – Когда мы вступаем в брак, то несем цветы. Когда мы умираем… – Эмма внезапно замолкает; она пытается сказать что-то еще, но слова застревают в горле.

– Дорогая, скажи, это как-то связано с твоей… хм… твоей утратой? – осторожно спрашивает Бетти.

Паника развязывает Эмме язык.

– Нет! – решительно заявляет она.

И все-таки имела место крошечная пауза, малюсенький разрыв – ошибка в ее безупречной аргументации. И действительно, связано ли это с ее утратой? Эмма не знает.

– Итак, – медленно произносит Бетти, словно обходя стороной опасную трещину в тротуаре, – как мы можем тебе помочь?

Эмма чувствует себя не в своей тарелке.

– Трудно сказать. Наверное, мне просто хотелось с кем-нибудь поделиться. Озвучить свои мысли. – Она не добавляет: «Мне больше не с кем поговорить» – и в результате предлагает Бетти только часть правды: – Думаю, я стала чуть-чуть одержима.

Наклонившись вперед, Бетти гладит ее по руке, после чего начинает собирать кофейные кружки.

– Что ж, я рада, что ты в кои-то веки разговорилась. Просто дай нам знать, чем мы можем тебе помочь.

Эмма не ожидала от себя столь эмоциональной реакции и тут же задается вопросом: что на нее нашло? Ведь она изо всех сил пыталась держать себя в руках и принимать участие хотя бы в коротких разговорах. Она провожает глазами Леса и начинает гадать, не затеяла ли она игру в обмен штампами или все было ровно наоборот.

Уже в дверях Лес останавливается, не скрывая своего беспокойства. Он шумно вздыхает, тряся бородой.

– Скажи, твоя книга будет о «Титанике» или о цветах?

Возможно, Эмма и сама не знает, откуда взялась идея с книгой, но в одном она твердо уверена:

– О поисках Флористки на борту «Титаника».

И о ее спасении. Вторую часть фразы Эмма не произносит вслух. Она и сама, в сущности, не понимает, что именно это значит. Просто мысль о спасении Флористки в последнюю минуту проскользнула в дверь и прочно обосновалась в мозгу.

Глава 16

Вайолет

Свинчатка

Она следит за матерью уголком глаза, наблюдая за ее движениями из-под полуприкрытых век. Тот факт, что мать перемещается по дому – складывает, носит, тащит, передвигает, бормочет себе под нос, – успокаивает. Вайолет цепляется за звуки ее присутствия, за ощущение материнских шагов, разносящихся по деревянному полу.

На ее долю тоже приходится часть этой работы, и даже больше, чем положено. В конце концов, она старший ребенок в семье, в свои шестнадцать – почти женщина. «Почти сеньорита», – шутил отец.

Сейчас шутки кончились, осталось только серьезное дело по упаковке домашнего скарба.

– Скатывай, а не складывай. Так больше поместится.

– Позови своих братьев. Они должны быть готовы, когда приедет повозка.

Игры закончились – и теперь она должна скатывать, и складывать, и упаковывать плечом к плечу с матерью. Вайолет при любой возможности старается быть рядом с ней. Отчасти это вызвано желанием удержать мать, удостовериться, что она их не бросит.

Вайолет не боится потерять своих четверых братьев, хотя они и умеют рассыпаться, как шарики по камню, и их потом точно так же трудно найти. Ведь она знает, что рано или поздно они в любом случае вернутся домой.

За сестру она тоже не переживает. Сестра – новое пополнение в их семье; она появилась сразу после того, как заболел отец. Луч света во тьме. Она с поразительной скоростью ковыляет по их маленькому дому на цыпочках и ходит за Вайолет хвостом, совсем как та – за их матерью.

Вайолет разрешает сестре пойти вместе с ней, чтобы попрощаться. Они рвут целую охапку диких цветов, и Вайолет перевязывает их старой желтой лентой, некогда украшавшей соломенную шляпку матери. Пока они идут в гору, Вайолет держит сестру за маленькую ручку, а когда сестра устает, тащит ее на себе. Прямо сейчас Вайолет не хочет находиться рядом с матерью: она боится, что материнская печаль может их всех захлестнуть и смыть темной волной.

Тяжелая утрата повлияла и на Вайолет тоже. И хотя она не может, фигурально выражаясь, ткнуть пальцем в болевую точку, но представляет, как находит пальцем ту самую точку и надавливает на нее, как в свое время надавливала пальцем на ленту, чтобы мать завязала бант. Но теперь Вайолет понимает, что может не выдержать боли. Поэтому она концентрируется на цветах, которые держит в руке.

Они кладут букет цветов на могилу возле изгороди на участке земли, отмеченном ползучей голубой свинчаткой, которую посадила мать; лепестки крошечные и нежные. Вайолет надеется, что свинчатка будет расти и цвести, с каждым годом становясь все сильнее. Быть может, она даст отростки и примет в свои объятия два камня, лежащие рядом с растением. Могилы, на которых никто не оставляет цветов.

Она знает: отец простит их за то, что они уезжают. Он заболел после операции и сразу понял, что у них крайне мало шансов сохранить дом. Ферму пришлось продать еще несколько лет назад, когда отец больше не мог позволить себе держать овец. А теперь уже нечего продавать.

Мать считала, что Господь управит, и сказала, что все обойдется. Но никто, даже священник, не верил матери. Отец знал, им понадобится помощь семьи, а семья находилась за океаном.

Поэтому сейчас они складывают свои пожитки на повозку и отправляются в путешествие. В Аргентине они оставляют лишь могилу на склоне холма, где посажена свинчатка.

Глава 17

Эмма

Бородатые ирисы

Вечер приносит с собой очередные дожди. Эмма выглядывает из окна кухни в сад и мысленно возвращается к разговору с Бетти и Лесом. От воспоминаний по телу разливается приятное тепло и появляется слабый проблеск чего-то еще… может, надежды? Она сказала, что пишет книгу, и, вероятно, именно так и сделает. Эмма понятия не имеет, какой будет книга, но чувствует, что она может стать началом чего-то.

Звонит телефон. Это ее мать. Эмма чувствует, как в виски начинает стучаться боль, однако ощущение тепла во всем теле дает ей силы ответить.

– Привет, мама. Как поживаешь?

– Ах, ты тут. Очень мило с твоей стороны, что перезвонила… – Мать оставляет фразу висеть в воздухе: первый признак того, что она претендует на все пространство между ними. – Я тут думала о своем дне рождения.

Эмма поспешно производит мысленный подсчет. Она не пропустила никакой важной даты. Матери шестьдесят семь лет.

– Но ведь твой день рождения только в октябре.

Из-за волнения Эмма выжимает из себя лишь сухое утверждение, оставив вопросы вертеться на языке. Я что-то упустила, что-то не так поняла?

Мать пропускает это замечание мимо ушей; слова дочери для нее – лишь ступеньки на подступах к тому, что она реально собирается сказать.

– Матиас хочет заранее знать число гостей. Мы все поедем в его шато на Луаре.

– Матиас?

– Ну ты знаешь, Матиас и Лина – друзья Пола и Селии. Я сто раз о них упоминала. Матиас настаивает на том, чтобы мы провели с ним неделю в шато.

Эмма понятия не имеет, кто это такие. Ее мать живет одна в Париже, но окружает себя постоянно меняющимся кругом «правильных» людей. Скорее, поправляет себя Эмма, правильных мужчин. Мысленно возвращаясь к Матиасу, она невольно задает себе вопрос, что думает его жена Лина по поводу недели в шато «с ним», а не «с ними», как успевает заметить Эмма.

Между тем мать продолжает тарахтеть:

– Матиас держит больше ста садовников. У него есть липовая роща, садовый лабиринт с фигурно подстриженными кустами и пять тысяч восточных лилий.

Эмма снова поспешно прикидывает в уме: пятьдесят лилий на одного садовника. Похоже, Матиас не из тех, кто любит пачкать руки.

– Мама, я подумываю о том, чтобы написать книгу. – Она сама не знает, зачем это говорит. Вероятно, ей нужно за что-то зацепиться и перестать сползать в мир своей матери.

Мать пропускает и это мимо ушей. Может, Эмма вообще ничего не сказала?

– Мы собираемся туда на неделю, но я хочу, чтобы ты приехала на уик-энд. Матиас устраивает для меня вечеринку в субботу вечером. Ты можешь приурочить это к одной из своих конференций…

Отлично! Я попрошу научный мир назначить международный симпозиум на даты непосредственно до или после твоего дня рождения. и кстати, мама, я уволилась с работы.

Эмма снова мысленно перебирает слова, которые лишь резонируют у нее в голове. Она не сообщила матери о новой работе, а поскольку мать никогда не спрашивает ее о рабочих делах, проходят недели, проходят месяцы, а та по-прежнему пребывает в полном неведении относительно жизни дочери.

– В пятницу вечером мы поплывем вниз по реке на яхте Матиаса, но в нашу компанию я тебя не включила. Ты переночуешь в шато. Оно чудесное, оригинальное барокко. Мы не можем взять на яхту детей – это не совсем уместно… – (Каких детей?) – Но я обещала, что ты за ними присмотришь. – (Ага, теперь я бесплатная нянька.) – Ты ведь так хорошо ладишь с детьми. – Мать делает паузу, и Эмма слегка расслабляется. – Я всегда говорила, вам с Уиллом следовало создать полноценную семью.

Эмма задыхается, словно получила удар прямо под дых. Комплимент, чтобы обезоружить, а затем нанести мощный удар.

Она не стала рассказывать матери о том, что не может иметь детей, и теперь гадает, не могла ли та каким-то чудом узнать о бесплодии дочери.

– Мы хотели создать полноценную семью.

– Эмма, тебе следует говорить громче. Твоя привычка бормотать никуда не годится. Ты должна с этим разобраться. Тебе нужно больше стараться.

– Мама, я пишу книгу. – Она уже начинает потеть и судорожно пытается хоть что-то сказать о себе, о своей жизни – что угодно, лишь бы облегчить боль, возникшую в желудке и теперь распространявшуюся в область сердца.

– Неужели? Ты нашла издателя? – Мать прекрасно изображает скепсис.

– Книгу о цветах.

– Тогда тебе понравится шато. У Матиаса больше ста садовников.

– Ты говорила.

И мне наплевать. Никому не нужно столько садовников.

– Тебе понадобится агент. У Кэрри ушло больше шести лет на то, чтобы найти своего, и только тогда она смогла продать хотя бы одну книгу. Я эту книгу прочла и, положа руку на сердце, ничуть не удивлена. Кэрри следует винить только себя. Я всегда считала, мне следует написать книгу…

Пока мать рассказывает о том, сколько книг она могла бы написать и какой бешеный успех они имели бы, Эмма пытается напомнить себе о своих достижениях. Однако ее квалификация, знание языков, друзья и любимые – это вообще ничто, пыль на ветру. Она говорит себе, что в свои сорок лет должна быть нечувствительна к злобе матери. И что они вообще живут в разных странах. Но логике и здравому смыслу здесь не место. Остается только принять простую мысль: если твоя мать не способна тебя любить или хотя бы хорошо к тебе относиться, то надеяться не на что. Эмме хочется сформулировать свою мысль в виде вопроса, заронив малюсенькое зерно сомнения, но она не может его подобрать. Не может она найти и нужные инструменты, чтобы выкорчевать негативную мысль.

Уилл был единственным человеком, способным вырывать с корнем посеянные матерью слова, и вот теперь придется провести остаток жизни уже без него.

Эмма сидит за кухонным столом, уставившись в пустоту. Внезапно до нее доходит, что кто-то настойчиво стучится в заднюю дверь. На пороге возникает чья-то крупная фигура, дождь капает с капюшона.

Лес.

Подскочив от неожиданности, Эмма натужно улыбается.

Лес отряхивается на коврике, словно большой сенбернар, капли воды блестят в его бороде. Затем он протягивает Эмме мокрое длинное тонкое растение:

– Я тут проходил мимо. Это бородатый ирис. Сейчас он выглядит не ахти, но в следующем году будет очень хорош. Цветок просто красавец. Только учти, он долго не живет. – Спохватившись, Лес громко кашляет и добавляет: – Ладно, время покажет.

– Лес, спасибо тебе большое. Может, чашечку чая?

– Нет-нет. Мне еще нужно сделать доставку. Время не ждет. – Он смотрит себе под ноги, но продолжает топтаться на месте. – Эмма, нам просто интересно. Это, конечно, не имеет значения… но почему ты сразу не сказала, что… э-э-э… ты доктор и ученый? Мы с Бетти… Ну… Бетти просила меня узнать.

Похоже, Лес был не слишком рад этой миссии, возложенной на него женой.

– Ах, Лес, мне и правда очень жаль! Я боялась, вы с Бетти можете решить, что у меня слишком высокая квалификация, но в неподходящей области. Полагаю, я просто хотела перемен.

– Всегда полезно иметь козырь в рукаве, – явно повеселев, отвечает Лес.

– Мне тогда казалось, если я сделаю упор на знании языков, ты решишь, что мне будет легко запомнить названия растений.

– А вот это уже интересно, – кивает Лес. – Я вечно мучаюсь с латинскими названиями.

– Лес… – Голос Эммы звучит неуверенно, она понимает, что ей может не представиться другого такого случая выложить все как на духу. – Прости, если иногда я кажусь невежливой…

– Нет-нет, вовсе нет! – перебивает ее Лес.

Тем не менее Эмма настойчиво продолжает:

– Иногда у меня в голове возникает какая-то мысль, но, когда я пытаюсь ее выразить, получается совсем не то, что я имела в виду.

– Мина замедленного действия? – подсказывает Лес.

– Похоже, что да, – смеется Эмма. – Семь раз отмерь, а один раз отрежь.

Она надеется, это заставит его улыбнуться или ответить в том же духе, но Лес почему-то хмурится. Наконец он нарушает молчание:

– Мой первый босс знал несколько языков. Так вот, он сказал, самое главное – на каком языке ты думаешь. Сказал, от этого зависит манера говорить с другими людьми. Он даже немного знал японский. Сказал, что японцы – очень вежливый народ.

Осознание обрушивается на Эмму, словно мощный удар Тамаса по спине. Она кажется грубой лишь тогда, когда говорит по-английски. И тут же возникает вторая поразительная мысль: возможно, она не говорит по-японски, но что, если она будет думать на испанском (это ее любимый язык), а отвечать на английском? По крайней мере, это сэкономит ей время.

– Похоже, все эти языки… хорошая пища для размышлений, да? – Бросив прощальный взгляд на кухню, Лес поворачивается и уходит.

Закрыв за ним дверь, Эмма останавливается и оглядывает кухню, совсем как до этого ее гость.

На кухне действительно царит жуткий бардак. Хорошо еще, что Лес пришел без Бетти, – не хотелось бы, чтобы она увидела все это безобразие.

Эмма выкидывает из головы мысли о Лесе и неприятном разговоре с матерью. Прямо сейчас у нее есть более важные дела.

На уборку кухни у Эммы уходит почти весь вечер. Она начинает с кухонного стола, сортируя, утилизируя и выкидывая в помойку залежи, образовавшиеся за прошедшие месяцы. Когда завалы, по-прежнему остающиеся в углах кухни, начинают резать глаза, Эмма, засучив рукава, приступает к их ликвидации. Уже много месяцев у нее не было ни сил, ни желания заняться уборкой, но сейчас появляется новый стимул. Причем дело не только в том, что Эмме не хочется ударить в грязь лицом перед Бетти с Лесом, но и в том, что ей требуется больше места для работы.

Пока она занимается уборкой, в голову приходит новая идея. Ее исследовательская работа в университете была направлена в основном на установление связей. А разве не то же самое требуется от нее прямо сейчас?

К десяти вечера она снова сидит за письменным столом, перед ней ноутбук и принтер, к стулу прислонена пробковая доска. Время от времени Эмма прикрепляет к доске фото или записку. Она собирает фотографии женского состава экипажа. Некоторые снимки были сделаны прямо на палубе; некоторые оказались копиями фото из старых семейных альбомов. Женщины разного возраста, с разными внешними данными: у одних – честные, открытые лица, у других – лица мрачные, суровые, потрепанные жизнью. Эмме всего-навсего нужно продолжать двигаться вперед, используя логический научный подход и устанавливая необходимые связи. Имел ли кто-либо из них особый интерес к цветам? Или опыт во флористике?

И только один постулат остается для Эммы неизменным: ее убежденность в том, что флористом была женщина.

Глава 18

Вайолет

Нарисованные гвоздики

Она ожидала, что зима в Англии будет холодной… и дождливой. Пассажиры на борту судна постоянно обсуждали погоду. Сперва Вайолет решила, что они преувеличивают. Неужели этот дождь, который скорее накрапывал, чем лил, и есть пресловутый лондонский дождь, о котором все только и говорили?

Но спустя несколько недель, спустя несколько месяцев она поняла его безжалостную силу. Эта мелкая морось исподволь лишала все вокруг цвета, делало сырым и серым.

Единственное яркое пятно – реклама на стене дома в конце их улицы, мокрая кирпичная кладка проступает сквозь нарисованные красные и белые цветы:

МОЛОКО «КАРНЕЙШН МИЛК» — МОЛОКО ОТ ДОВОЛЬНЫХ КОРОВ.

С момента приезда в Англию Вайолет не видела ни одной коровы или овцы, и у нее возникает вопрос: может, их тоже привозят сюда прямо в банках?

«Карнейшн милк» – лучше нет на земле,

Вот я сижу с банкой в руке.

Не нужно доить, не нужно сено корове давать,

Просто проделай дыру – и начинай, черт возьми, сосать.

Один из братьев – тот, кто подвернется под руку, – мог получить от матери затрещину, если мальчишки успевали спеть конечную строку, что отнюдь не мешает им распевать эту песенку на лестнице, ведущей в их крошечную квартирку на втором этаже. Братья на удивление быстро освоили лондонские песенки, выражения и акцент. Они научились носиться туда-сюда по улицам и переулкам и теперь радостно прыгают, оставляя фонтан брызг, по лужам. «Настоящие маленькие лондонцы», – говорит о них дядя.

Вайолет понятия не имеет, где они сейчас, но рада, что они с сестрой на кухне одни и им никто не мешает приводить мамину шляпку в божеский вид перед завтрашним собеседованием. Вайолет осторожно тянет за поля, расправляя заломы. Сестра сидит рядом и перебирает ленты в коробке, невероятно гордая тем, что умеет определять цвета.

Вайолет безразлично, какую ленту выберет сестра, лишь бы не желтую. Она вспоминает о желтой ленте, которой перевязаны полевые цветы на могиле отца. Может, лента эта, уже выцветшая до белизны, летает теперь над лугом вокруг церкви?

Сестра смотрит на Вайолет с беспокойством, и та понимает, что не ответила ей.

– Да. Синяя лента подойдет идеально. Маме понравится.

Дождь, вероятно, попытается лишить мамину шляпку формы, но Вайолет хочет бросить вызов сырости. Она знает, что мать должна выглядеть наилучшим образом, ведь им всем нужно, чтобы она получила эту работу. Вайолет подслушала, как мать говорила о работе с дядей и в результате переубедила этого здоровяка, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Она сказала, что знает, как много он сделал для нее и благодарна ему и всей семье. Ему не стоит волноваться. Она будет счастлива найти работу, а если для этого ей придется уехать, да будет так. Они справятся.

После его визита мать непривычно притихла и даже не стала шлепать братьев, когда они снова принялись распевать ту самую песенку, а просто смотрела на них и молчала.

В тот вечер к ним заходит священник. Он собирается поговорить с матерью насчет мальчиков, но этот разговор Вайолет не хочет подслушивать. Она сидит с сестрой на ступеньках и все же улавливает неразборчивый шепот матери.

Но если слова матери звучат неотчетливо, то речь священника разобрать намного проще. Ведь когда этот человек начинает говорить, слышно, как пролетает муха.

– Так будет лучше. Монахини позаботятся о них, – говорит священник.

Не желая слушать дальше, Вайолет ведет сестру в парк в конце дороги, чтобы покормить уток.

По крайней мере, им, похоже, начинает нравиться дождь.

Глава 19

Эмма

Первоцветы и лютики

Сон упорно не идет к ней, и она снова просыпается в 2:23. Сдавшись на милость бессонницы, она встает с кровати, натягивает старый джемпер поверх пижамы и направляется на кухню. Включает чайник, садится на продавленную подушку кухонного стула, открывает ноутбук, щелкает на ссылку в списке членов экипажа женского пола.

А вот и она.

Фотография.

Узнавание приходит моментально.

Уставившись на экран, Эмма замирает. У нее возникает ощущение, будто она смотрит на себя со стороны и видит свой шок, свою оторопь.

Откуда, ради всего святого, она знает эту женщину?! Она не способна точно ее идентифицировать, но не может избавиться от мысли, что где-то уже видела это лицо. Эмма не в состоянии точно определить свои чувства и тем не менее признает, что это не просто знакомая женщина. Это связь.

Она внимательно вглядывается в лицо на экране. Женщине, похоже, года… двадцать три? Двадцать четыре? Волосы убраны под белую шапочку. Фото черно-белое. Какого цвета ее волосы? Каштановые? Или, может, рыжие? Один локон, кажется, выбивается из прически.

Эмма изо всех сил напрягает глаза, словно если присмотрится повнимательнее, то найдет ответы на мучающие ее вопросы. Ей хочется повернуться к кому-то и сказать: «Посмотри! Ты можешь в это поверить?»

Она трогает лицо на экране:

– Мы раньше никогда не встречались, ведь так? Но я тебя знаю.

А затем Эмма вспоминает документальный фильм о «Титанике» и белые лилии, брошенные в Атлантику как дань памяти погибшим. Впрочем, она отнюдь не уверена, что эта девушка любит лилии. Глядя на непослушный локон, выбившийся из-под шапочки, Эмма рисует в воображении нежный букет из первоцветов и лютиков. Быть может, девушка на фото в глубине души была простой сельской девчонкой.

Внезапно начавшийся ливень заставляет Эмму посмотреть в окно. Но теперь она уже разгорячилась, согрелась… надежно защищена от дождя. Но откуда столь сильная связь с той девушкой? Может, именно эту связь она, Эмма, и хочет найти?

– Ведь я не верю в подобные вещи, – громко произносит она в надежде, что это поможет.

Тишина действует угнетающе. Эмма закрывает глаза. И мысленно возвращается туда, куда всегда возвращалась. Она приоткрывает глаза, кухня едва-едва в фокусе. Края поля зрения размыты из-за усталости и ощущения пустоты в голове. Она вспоминает те времена, когда Уилл сидел в кресле возле кухонной плиты с кружкой в руках. Она не хочет видеть сорокатрехлетнего Уилла, мужа, скончавшегося у нее на руках. Это ее сломает. Она прикрывает глаза и рисует в воображении мужчину помоложе, представляя Уилла тридцатипятилетним. Стройным, почти худым из-за постоянных физических упражнений, с красивым лицом. С открытым родным лицом.

– Ты можешь в это поверить? – шепчет она.

Он отрывается от статьи, которую читает в своем телефоне:

– Поверить во что?

Ей хочется ответить: «Поверить, что ты есть», но она заставляет себя сформулировать новый вопрос:

– Посмотри на эту девушку. Я откуда-то знаю ее.

Уилл остается сидеть там, куда Эмма его усадила, и тем не менее она чувствует: он видит то же самое, что и она.

– И откуда ты ее знаешь?

Эмма почти смеется. Ей хочется сказать: «Если бы я знала ответ, то не вела бы сейчас разговоры с покойным мужем».

И когда он поднимает брови, насмешливо, иронично, она действительно произносит это вслух.

Уилл моментально разражается смехом, нечто среднее между лаем и фырканьем.

Она задерживает дыхание, как будто, замерев, сумеет продлить сладкую муку воспоминания, потом делает глубокий вдох и сквозь слезы выдавливает из себя следующий вопрос:

– Ты потратил чертову уйму времени на чтение литературы о «Титанике». Может, видел ее в какой-нибудь книге или онлайн?

Не дожидаясь ответа, Эмма качает головой. Она знает, что это не так. Она не в состоянии объяснить причину своей убежденности, но ее уверенность настолько твердая, что кажется почти осязаемой.

– И все-таки, откуда подобная одержимость «Титаником»? – Уилл откладывает телефон и, взяв кружку с чаем, бормочет: – Жаль, что тебя не интересовала история, когда я был жив. Невозможно было заставить тебя смотреть документальные фильмы.

– Может, я просто думала, что тебе это тоже будет интересно. – Она смотрит на пустое кресло, в котором нет Уилла. – А может, все дело в цветах.

– Ты всегда любила цветы, – вздыхает Уилл. – Белые пионы.

– Да. – Это все, что она может сказать, хотя ей хочется о многом спросить Уилла, о многом у него узнать.

– Так ты действительно считаешь, что она и есть та самая Флористка?

– Да… Нет… – Эмма рада, что заставила его сменить тему разговора.

– Ты ведь знаешь, что нет. – Уилл слегка улыбается и снова берет телефон.

– Откуда такая уверенность?

– Эмс, сама посмотри. Ты ведь ученый.

Она увеличивает изображение, и от шока разочарования внутри все обрывается. Ну конечно, она сразу должна была это заметить, но слишком сосредоточилась на лице девушки. На нагруднике белого передника большой крест. Это не Флористка. Это Медсестра. С какой стати Медсестре заниматься цветами?

Даже если она будет крепко держаться за тонкую ниточку надежды, Эмма знает, это пустой номер.

– А она выжила? – спрашивает Уилл.

– Что? – Разочарование делает Эмму рассеянной, но она продолжает смотреть на экран. – Да, ее спасли.

Ладно, уже кое-что.

– Тебе по-прежнему кажется, что ты ее знаешь? – Уилл словно читает мысли жены. – Что? Неужели давно потерянная родственница? – Он смеется, но Эмме не до смеха. – Ты действительно в это веришь?

Она пропускает вопрос мимо ушей и читает краткую информацию с немногочисленными подробностями. Она успела заметить, что сведения о женском составе экипажа, как правило, более скудные, чем о мужском. Быть может, общество тогда не было настолько заинтересовано в женщинах из рабочего класса?

В очередной раз Эмма пристально вглядывается в лицо на экране. А может, воспоминание, которое она пытается поймать, связано не с этим исследованием, а с ее прошлым? Может, она видела это лицо в старом семейном альбоме? Она проверяет детали. Семья Медсестры родом из Ирландии. В семье Эммы нет ирландцев, насколько ей известно. Родители отца родом из Севильи, а вот родственники матери? Эмма вспоминает, что они из Кента, а если копнуть поглубже, то выходцы из Франции. Медсестра определенно не похожа на нее, Эмму. Ладная, миниатюрная, с темными глазами. Впрочем, если на то пошло, Эмма тоже не слишком похожа на родителей или бабушек и дедушек.

Она отрывает глаза от экрана, чтобы спросить Уилла, что ей делать дальше, но он исчез. Она смотрит на пустое кресло до тех пор, пока у нее не начинает болеть голова; ей кажется, будто тугая повязка, которая сжимает лоб, вот-вот раздавит череп.

Тогда она садится на место Уилла, трет ручки кресла, медленно и методично.

– Уилл, что мне нужно сделать?

– Эмс, понятия не имею.

Уилл больше не возвращается, но она чувствует, что он внутри ее сердца, он часть ее существа. Столько лет вместе – столько любви! А иначе и быть не может.

– Я сожалею, ты же знаешь, – говорит он.

– Знаю, – шепчет Эмма, но внутри ее что-то коробится, и она, понимает, что эта изломанная и скрученная штука – злость.

Эмма встает и быстрым шагом обходит стол. Она все кружит и кружит; и только после четырех полных кругов по кухне душа перестает корчиться в судорогах.

На пятом круге Эмма останавливается возле задней двери и открывает ее. Смотрит на темные заросли сада, вдыхая аромат старых роз и розовых гвоздик.

Сейчас 3:56 утра в конце июля, птицы начинают суетиться, и Эмма думает, что она, возможно, наконец-то сходит с ума.

Глава 20

Вайолет

Фасоль многоцветковая

Одна из первых вещей, которые она замечает, – это алые лепестки. В саду не посажены цветы, но на грядке с овощами шалаши из стручковой фасоли выглядят так, будто их раскрасили в красную крапинку. Вайолет надеется, это свидетельствует о том, что мальчиков хотя бы хорошо кормят. Овощами. Быть может, мясом. И рыбой по пятницам.

А им вообще хоть кто-то читает? Они слишком взрослые для сказок о бобовых стеблях, но, возможно, им понравятся истории о приключениях и дальних странах. Быть может, она найдет подходящую книгу, чтобы принести им на следующей неделе. Она могла бы им почитать. Монахини явно не относятся к числу тех женщин, которые лежат, свернувшись клубком, с книгой в руках. Интересно, а они, вообще-то, способны согнуться?

Когда мать получила работу стюардессы в судоходной компании, мальчиков отправили в приют. Она будет в море много недель, сказала им мать; достаточно и того, что старшей дочери придется самой присматривать за сестрой. Вопрос не подлежал обсуждению, Вайолет не оставили выбора. Тем не менее она несет бремя вины, словно действительно в чем-то виновата.

Никто другой не замечает вины, которую она несет; люди думают, она молодая мать, ведущая тихую жизнь вместе с дочерью. Вайолет уже двадцать, и она может сойти за женщину постарше, а сестре только шесть лет, поэтому тут легко ошибиться. Когда Вайолет чувствует на коленях приятную тяжесть малышки и пересчитывает ее пухлые пальчики, у нее невольно возникает вопрос: неужели собственное сердце совершает аналогичную ошибку?

Каждую неделю Вайолет навещает мальчиков в приюте и читает им письма от матери. Они никогда не знают, когда ждать следующего письма. Поэтому Вайолет иногда перечитывает одно письмо по два-три раза, делая акцент на разных вещах, чтобы братья поверили.

«У нее много дел, но чаевые хорошие».

«Она пишет, что вчера видела дельфинов, которые плыли за судном. Только представьте».

«До ее возвращения осталось всего три недели. – Вайолет пытается расшифровать дату, написанную наклонным почерком матери: то ли 10-е, то ли 20 августа 1907 года. – И она целых две недели пробудет дома».

Когда Вайолет читает, братья внимательно слушают, но иногда она видит, как они украдкой смотрят в окно. Ну и кого она хочет убедить?

Оказалось, что самое трудное – это приспособиться к тишине. Теперь она и сама не верит, что когда-то мечтала хотя бы один день спокойно пожить для себя. Мир по-прежнему наполнен звуками – криками на улице, хлопаньем дверей, пением или воплями (в зависимости от настроения) соседки с первого этажа, – но Вайолет кажется, будто ей в уши засунули луковицу, а голову обернули вязаным шарфом, как обычно делала мама, когда у дочери болело ухо. Без мальчиков в квартире слишком тихо, и даже половицы не дрожат, как обычно. Когда она навещает братьев, ее потрясает их неестественное спокойствие. Теперь это бледная копия тех мальчишек, которыми они когда-то были. Монахиням удалось сделать то, что не получилось у матери: мальчики стали тихими как мышки.

Изменилось и еще кое-что, однако она не может точно сказать, что именно. Отец нередко говорил о чувстве и ритме песни; он говорил, это сердцебиение песни, которое имеет не меньшее значение, чем сама мелодия. Вайолет хотелось бы снова услышать, как поют мальчики, убедиться, что их сердца по-прежнему бьются в том же ритме.

Даже сестра стала намного спокойнее. Присутствие сестры Вайолет воспринимает как само собой разумеющееся, сестра давно стала ее тенью, но теперь малышка подружилась с девочками с их улицы и часто исчезает вместе с ними в другом мире, оставляя Вайолет одну в притихшей квартире.

Сегодня днем сестра возвращается из своего нового мира.

– Мы убегали от дракона с черными глазами… – (Вайолет знает, что дракон – это угольщик, который, конечно, всегда вымазан в саже, но, насколько ей известно, не может летать или извергать пламя.) – Мы спрятались, сделали лодку из ствола старого дерева и уплыли прочь. Драконы не умеют плавать, – произносит сестра с позаимствованной у кого-то уверенностью.

Но зато они могут летать, думает Вайолет и пытается улыбнуться.

Сестра чувствует печаль в этой полуулыбке и предлагает:

– Ты могла бы пойти и поиграть с нами.

Но Вайолет знает, что не может последовать за сестрой в новый мир. Она уже забыла, где находится та дверь, а если бы и нашла заветную дверь, то не смогла бы в нее войти, так как стала слишком высокой. Она помнит, как отец часто говорил ей: «Почти сеньорита». Интересно, когда она стала взрослой?

Она мысленно возвращается к Día de Los Muertos – Дню мертвых, когда запах ладана и аромат цветов смешивались в теплом аргентинском воздухе, поздравляя души умерших с возвращением домой. Мама говорила Вайолет, что в этот день райские врата распахиваются настежь, чтобы души умерших могли выйти оттуда и навестить своих любимых. Первыми оттуда обычно выходят дети; их встречают сладостями и игрушками на семейных алтарях. А потом наступает черед взрослых. Могилы тщательно убирают, а дома наполняются запахами выпечки. И везде на почетном месте бархатцы – их цвет такой яркий, а аромат такой отчетливый, что даже мертвый не сможет пройти мимо. Мать говорила, некоторые души могут потеряться, поэтому их следует направлять. И лепестки бархатцев, разбросанные по дорожке, указывают им путь.

В далеком краю не осталось никого, кто мог бы разбросать лепестки для отца Вайолет, а море скоро проглотит тропу из цветов, и потому в тиши квартиры она говорит со своим отцом. Она разговаривает с ним по-испански, хотя хорошо знает, что ему трудно давался этот язык. Но она почему-то уверена, что он все понимает, а слова, которые вылетают, кружась, из ее рта, напоминают ей о тех временах, когда она была маленькой девочкой и бегала, бегала по кругу просто ради удовольствия.

Глава 21

Эмма

Бархатцы

Эмма устраивается на краешке кровати в гостевой комнате. Рядом с кроватью комод, в котором она хранит старые фотографии и письма. Большинство фото находится в телефоне или ноутбуке, но где-то должен лежать большой коричневый конверт с фотографиями семьи отца. Эмма не может избавиться от стойкого ощущения, что между ней и Медсестрой существует некая связь. Это похоже на мимолетное воспоминание, которое невозможно ухватить: нечто такое, связанное с ее семьей, что она когда-то видела краешком глаза.

Когда она находит коричневый конверт, его содержимое оказывается скудным и разочаровывающим: сделанные на отдыхе старые черно-белые снимки за различные годы, но определенно не ранее 1912-го. Она уже начинает прокручивать в голове идею восстановления генеалогического древа своей семьи, но тут замечает пачку писем, лежащих в ящике рядом с альбомами.

Представив себе Уилла в кресле на кухне, Эмма внезапно ощущает острую потребность быть ближе к нему, даже если это чревато страданиями, которые она может не перенести. Она снова вспоминает, как тогда в декабре, через семь месяцев после смерти Уилла, стояла на коленях в саду среди подснежников. Тогда ей казалось, что это переломный момент между прошлым и будущим, начало восстановления. Но вместо облегчения пришла боль, заставляющая трястись и задыхаться.

Эмма извлекает связку писем от Уилла. Признания в любви давались ему с трудом, но он шептал о своих страхах и надеждах в постели. Под покровом темноты, щекоча своим дыханием волосы и шею жены, он открывался ей как на духу, и в ответ она дарила ему свою любовь.

А еще они обменивались письмами. Эмме всегда нравилось писать письма, ее всячески поощряла бабуля Мария, которая умела вести переписку. В начале отношений с Уиллом Эмма оставляла ему записки в дорожной сумке или прятала туда, где он непременно должен был их найти. Детская привычка, которая, как тогда надеялась Эмма, со временем должна перейти к их детям. Уилл коллекционировал записки жены; он убирал их, складывая аккуратной стопкой, в ящик для носков. И вот в один прекрасный день, к немалому удивлению Эммы, муж начал писать ей в ответ длинные письма. Слова, которые он не всегда решался сказать, непринужденно вылетали из-под его пера, и она бережно хранила первые послания Уилла вместе с многочисленными письмами от бабушки.

Эмма открывает наугад первое попавшееся под руку письмо от мужа. При виде знакомого почерка она чувствует очередной укол острой боли. Страницы до сих пор хранят следы от сгибов там, где они были сложены восемь лет назад.

Оксфорд, четверг, 5 утра

Эмс, я пишу тебе это письмо, пока ты спишь. Я решил уехать пораньше и добраться на машине до аэропорта. Это лучше, чем ждать обратного поезда после приземления. Встреча в Дюссельдорфе, возможно, еще не закончится, но я рассчитываю быть дома уже завтра, не позднее шести вечера. Ну что, паб? Или можно взять вина и выпить на берегу реки?

Вернувшись вчера вечером, я не стал беспокоить тебя – было слишком поздно. День отдыха фирмы под девизом «Стратегическая активизация» оказался именно таким плохим, как я и предполагал. Вопросы, сценарии, ролевые игры, а потом еще вопросы. Я хотел встать и сказать: «Задайте мне любой вопрос, и ответ будет одним и тем же: доктор наук в области генетики с рыжими волосами». Потрясающие волосы – прямо сейчас я на них и смотрю.

После целого дня, проведенного подобным образом, – какое, собственно, отношение «стратегическая активизация» имеет к закону? – мы целый вечер играли в игры, способствующие «сплоченности команды». Вот тогда-то я и решил, что хуже, чем есть, уже не будет. Идея принадлежала бедняге Барри, да хранит его Господь! Я знаю, ты жалеешь его и считаешь очень одиноким. Но попробуй провести с ним целый вечер! Мы занимались тем, что, разбившись на пары, должны были найти три позитивных слова, чтобы описать друг друга. Начала Фенелла (Ленивая, Лающая и Любит Ланч с Ликером?). Она уничтожила Ника словами: Стеснительный, Серьезный, Скучный. Громкий, фыркающий смех Фенеллы заставил всех остальных смущенно заерзать. Не помню, чем ответил ей Ник, но явно чем-то лестным. Впрочем, он в любом случае славный парень. На этом месте я потерял интерес к происходящему, потому что стал думать о тебе. Куда приятнее, чем размышлять о Барри, в паре с которым я был (не волнуйся, Эмс, я обошелся с ним очень мило).

Первое слово, которое я для тебя придумал, было: Неустрашимая. Ты понимаешь, о чем я. Черт, твоя мамаша еще тот экземпляр! Я знаю, общение с ней не придает тебе смелости – все ровно наоборот. Впрочем, я не сомневаюсь, что требуется определенная отвага продолжать идти вперед под огнем такой критики. Мне бы хотелось, чтобы ты прекратила с ней общаться, но я понимаю, это легче сказать, чем сделать. Неудивительно, что Гай решил переселиться на другой конец света. Впрочем, это я так, к слову.

Но довольно о твоей матери. Второе слово: Настойчивая. «Что?! Я настойчивая?» – возмутишься ты. Ты похожа на бомбардировщик-невидимку. Ты не пилишь меня и не орешь, но тогда почему так получается, что в результате мы всегда смотрим по телевизору твои сериалы, а не мои очень интересные документальные фильмы? И где теперь мои черные джинсы, в которых я провел лучшие годы жизни? А что касается моих планов устроить в новом доме музыкальную комнату для моих барабанов, чем все закончилось? Мне больше нечего сказать, милорд.

И последнее слово: Неотразимая. Я сейчас смотрю на твое лицо, пока ты спишь. Когда мы впервые встретились, у тебя было совсем другое выражение лица. Не могу точно его описать; оно казалось ужасно закрытым. Я не хочу, чтобы ты снова стала такой. Так что да. Неотразимая. И очень красивая. Эмс, дело не только в твоем лице. Просто ты такая и внутри, и снаружи. Не думай, будто я не знаю, что ты пыталась свести Барри с Никки из агентства недвижимости.

Оставайся Неустрашимой, Настойчивой и Неотразимой.

Уилл x

Эмма кладет письмо на место и закрывает ящик. Она больше не может читать, так как боится, что иначе вся оставшаяся сила воли окончательно испарится.

Тогда она спускается на кухню и, дрожа всем телом, делает себе кофе. Когда-то у нее была жизнь, которая, как она считала, могла быть лишь у других. Они с Уиллом вели насыщенную социальную жизнь, ходили в паб, встречались с друзьями. Рядом с Уиллом она становилась смелее.

Помешивая кофе, Эмма останавливается. Уилл, должно быть, единственный человек на свете, который считал ее настойчивой и неустрашимой. Со всеми остальными она редко могла набраться храбрости и заявить о своих желаниях.

Мысленно она переносится к Барри – неуклюжему, серьезному, всегда готовому угодить Барри. Эмма с Уиллом тогда покупали свой первый дом, поскольку переросли крошечную квартирку, в которой поселились после свадьбы. Эмма пыталась свести Барри с их риелтором. Бедняга Барри. Может, Эмма узнавала в нем себя? Может, ей хотелось поделиться с ним своим новым счастьем? Интересно, что случилось с Барри и Никки? Они определенно встречались несколько месяцев, но затем Барри перешел на другую работу, и его следы затерялись. Интересно, они с Никки поженились? Создали семью? Жили долго и счастливо?

Эмма с силой сжимает руки, стараясь изменить ход мыслей. Она не может позволить себе оказаться там, куда они могут ее завести.

Глядя на побелевшие костяшки пальцев, она спрашивает себя, какими были руки Флористки. И вцепились ли эти руки в деревянные перила, когда во время кораблекрушения та заглянула в бурлящую черноту? Эмма читала, что в ту ночь стоял штиль, и хотя она не специалист в морском деле, но знает, что вода не бывает абсолютно спокойной: за тошнотворным крутящимся валом обычно следует обманчиво плавный крен – это море впивается пальцами в рану в обшивке судна под поверхностью воды.

Эмма кладет ладони плашмя на твердую кухонную столешницу. Может, Флористка спряталась в своей каюте и крепко держалась за металлическую стойку двухъярусной койки, вдыхая запах свежей краски, пота и соли, когда пол уходил у нее из-под ног?

Затем Эмма смотрит в окно на соседний дом. Дорожку перед входом обрамляют ровные ряды бархатцев. Несколько дней назад Лес рассказал ей о передаче, которую видел по каналу «Нэшнл джиографик». Оказывается, в Южной Америке во время празднования Дня мертвых на улицах прокладывают тропинки из разбросанных лепестков бархатцев, чтобы указать мертвым дорогу к своим любимым.

Эмма вглядывается в ряды бархатцев, с их оранжевыми, как леденцы, лепестками. Она привыкла думать, что однажды выложит из лепестков тропинку длиной в сотни миль, чтобы вернуть Уилла домой. Но бывают моменты, когда непокорное воображение рисует внезапный порыв ветра, и тогда земля качается под ногами, а лепестки бархатцев разлетаются по всему Оксфордширу.

Перед мысленным взором Эммы возникает местность, расцвеченная тысячами оранжевых слезинок, и в сердце сразу возникают сомнения, действительно ли она хочет, чтобы Уилл ее нашел.

Глава 22

Вайолет

Васильки

Мать ковыряет пальцем скатерть на столе. Вайолет не сомневается, что скоро очередь дойдет и до них с сестрой, и начинает гадать, что они сделали не так. Они накрыли на стол и поставили на подоконник букет васильков в банке из-под джема. Может, мама думает, что Вайолет купила цветы, выбросив деньги на ветер, но васильки подарил знакомый старик, у которого есть маленький садик возле станции. Вайолет хочет рассказать о том, что он сообщил ей названия цветов на железнодорожной насыпи: иван-чай, шиповник, дикий репей, но ее завораживает мамин палец, ковыряющий скатерть.

Сестренка стоит рядом со стулом Вайолет, положив пальчик ей на спину, чтобы сохранять связь со старшей сестрой. Маленький пальчик не трет, а постукивает по спине Вайолет, словно сообщая о волнении малышки с помощью азбуки Морзе.

Вайолет оглядывает комнату, лихорадочно проверяя, что они могли упустить: последние два дня они провели за стиркой, глажкой и уборкой. Вдруг что-то лежит не на том месте?

А потом до нее доходит. Мать, вероятно, чувствует себя не в своей тарелке. Может, она думает о корабле, о своих друзьях, которыми обзавелась на борту? Может, она скучает по ним? Поэтому Вайолет спрашивает напрямую – как-никак она старший ребенок в семье, – ревность придает ей смелости. Она знает, что сестренка не сможет найти нужных слов, а братья по-прежнему далеко отсюда и ждут обычного воскресного визита сестры.

– Мамочка, тебе неуютно дома? Ты скучаешь по своему кораблю?

– Господь с тобой, дитя! Я буду счастлива, если мне никогда больше не придется выходить в море.

– Мамочка, а тогда в чем дело? – подает голос сестренка.

Мать внимательно смотрит на дочерей:

– Так ты говоришь, мы не сможем увидеть мальчиков до воскресенья? – Сестры дружно кивают, и палец перестает колупать скатерть, мать выпрямляется и кивает в ответ. – Ну… тут уж ничего не поделаешь. Надо же, как вы хорошо прибрались в комнате! Очень чисто, и даже цветы и все остальное. – Она улыбается. – Боже мой, как хорошо без всей этой беготни и топанья!

И Вайолет понимает, что тревожит мать: мальчики находятся не в том месте. Может, им с сестрой следовало оставить беспорядок в комнате, разбросать васильки по деревянному полу и хлопать дверьми? Может, это сделало бы мамино возвращение домой более радостным.

Позже тем вечером, когда сестра уже видит десятый сон, мать зовет Вайолет и, похлопав по ручке кресла, приглашает присесть. Вайолет садится, хотя сразу становится слишком высокой и неотчетливо видит мамино лицо. Дотронувшись до руки дочери, мать смотрит на огонь, ее лоб и нос слегка розовеют от жара очага. Но мамина щека в обрамлении заправленных за ухо каштановых кудрей, на которую не попадают отблески яркого пламени, кажется белой, словно сырое тесто. И Вайолет впервые замечает, что мамины волосы тронуты сединой.

Мать медленно формулирует вопрос: как Вайолет посмотрит на то, чтобы отправиться в море? Работа тяжелая, но это хорошая возможность познакомиться с разными людьми. Она знает судоходную компанию, которая, вероятно, набирает новых членов экипажа, и может замолвить за дочь словечко. Она говорит, что ее дочь – хорошая девушка.

Прежде чем мать заканчивает свою речь, Вайолет начинает беспокоиться о сестре и братьях. Мысль о них повергает ее в шоковое состояние. Такое чувство, будто она бросилась с головой в холодную воду. Но когда она выныривает, чтобы сделать глоток воздуха, то понимает, что смотрит на это совсем под другим углом, а именно – с точки зрения своей матери.

– А ты тогда останешься дома? Мальчики смогут вернуться?

Мать склоняет голову набок:

– Поживем – увидим. – (Раньше это всегда означало «да». И у Вайолет внезапно возникает ощущение надежды на благополучный исход.) – Во время последнего рейса я не слишком хорошо себя чувствовала. Вряд ли мне удастся долго продержаться на этой работе. – Мать улыбается Вайолет. – А ты такая хорошая девушка. По правде говоря, уже женщина. Тебе ведь скоро исполнится двадцать один год.

– Почти сеньорита, да?

Мать выглядит озадаченной, словно если она и слышала эту фразу раньше, то не помнит где и когда.

– Ну и что ты по этому поводу думаешь?

Вайолет думает, что посадит сестренку в свой чемодан и поселит у себя в каюте. Она думает, что не перенесет разлуки с сестрой. Она думает, что вот-вот разрыдается. Она думает, хорошо бы вернулся отец и спас ее.

– Полагаю, я справлюсь, если ты скажешь мне, что нужно делать. – И чтобы установить баланс между ложью и правдой, она говорит одну правдивую вещь: – И я бы хотела увидеть дельфинов.

Глава 23

Эмма

Скабиоза и дельфиниум

Тамас пока не нашел фирму «Ф. Дж. Билинг и сын», но зато обнаружил женщину, которая что-то о них знает.

Эмма отвлекается от перевязывания шпагатом похоронного венка:

– Неужели?

– Да, – с самодовольным видом отвечает Бетти. – Она делает фотоальбомы со старыми фотографиями с различных цветочных рынков. Ее муж держит ларек в Ковент-Гардене, причем – бог ты мой! – уже много лет. Это долгая история. Она начала разбирать фотографии своей семьи, и отсюда, очевидно, у нее и возник интерес к фотоальбомам.

– Так у нее есть фотографии питомника Билинга?

– А вот чего не знаю, того не знаю, моя дорогая. Тебе придется спросить Тамаса, когда он появится. Та женщина – мать одного его знакомого садовника. – Бетти хлопает Эмму по плечу, затем кивает на маленькое деревце, которое та поставила на скамью, и, нахмурившись, спрашивает: – Что случилось с этим растением?

– Мне просто нужна всего одна длинная веточка, – взяв секатор, отвечает Эмма. – Моя покупательница вечно ссорилась с сестрой. Иногда они вообще месяцами друг с другом не разговаривали. Она сказала, ссоры были по пустяшным поводам. Временами они сами не помнили, с чего все началось. Ну а потом… ну а потом уже было ничего не исправить. Слишком поздно.

Эмма с помощью шпагата добавляет оливковую ветвь в похоронный венок из розовой скабиозы и кремового дельфиниума.

Бетти снова хлопает Эмму по плечу, на сей раз, похоже, одобрительно. У Бетти есть старшая сестра, которая «выросла очень высокой и теперь считает себя лучше других». Разговор с Бетти наводит Эмму на мысль о собственной матери. По дороге на работу она позвонила матери, чтобы узнать, не может ли та пролить свет, есть ли у них родственники, имевшие в 1912 году хоть какое-то отношение к «Титанику». Мать с ходу отвергла эту идею: «Ирландцы? „Титаник“? Медсестра? Эмма, ты вообще о чем?»

В павильон входит Лес с поддоном рассады лаванды. Он впускает внутрь поток водянистого солнечного света: дождь стих, и солнце отчаянно пытается пробиться сквозь облака. Вслед за Лесом появляется Тамас, который несет здоровенную охапку золотарника, белой вероники и васильков.

– Ты уже слышала? – Тамас кладет цветы на скамью и, глядя на Эмму, энергично кивает. – Ты уже слышала? Я, Тамас, нашел твоих Билингов, как и обещал. – Он хмурится, его лицо сразу становится нехарактерно озабоченным. – Я это говорю, но мы еще не у цели. Ты должна встретиться с той женщиной, которую я нашел для тебя. Она и есть ключ к разгадке. Я в этом уверен. – Он вручает Эмме листок бумаги с фамилией и адресом в Линкольншире. – Она ждет твоего звонка, а потом поезжай и побеседуй с ней. Ее сын говорит, она не из тех, кто будет обсуждать это по «зуму». – Внезапно он широко раскидывает руки в сторону, едва не задев Бетти, к нему возвращается обычная уверенность. – Это похоже на квест. Мы четыре амиго[3]. Дома я играю в такие игры на компьютере. Я воин, который ищет сокровище. Берту я превращаю в дракона, или в тролля, или в свинью. Я всегда так делаю, чтобы ее рассмешить.

Эмма замечает, что Тамас снова выглядит озабоченным, и у нее возникает вопрос: действительно ли Берте так уж смешно быть свиньей?

Бетти, похоже, слегка озадачена, но Лес ободряюще улыбается Тамасу:

– Тамас, ты отлично потрудился. Уверен, Эмма очень довольна.

Она понимает, что не поблагодарила Тамаса. До сих пор не сказала ни слова. Думать на испанском, конечно, хорошо, но пора действительно открыть рот.

– Тамас… – начинает она.

Но его внимание привлекает нечто интересное за окном, и он снова пускается в рассуждения:

– Вы только посмотрите на эту собаку. Такса. Похожа на сосиску. Такая маленькая и жирная, что я могу положить ее на хлеб и съесть. – С этими словами он выскакивает из цветочного павильона.

Эмма видит, как он размашисто шагает к песику. Она надеется, что он просто погладит таксу. Надеется, что он не наступит на собачку. И не съест.

– Ну и ладно! – произносит Бетти, глядя ему вслед.

– Ну и ладно, – эхом повторяет Лес, направляясь к двери. – Продолжайте. Покой нам только снится.

– Отличные новости насчет Билингов, – говорит Бетти и тянется за секатором. – Дорогая, ты справишься тут без меня? У меня еще полно работы в теплице.

После чего она тоже исчезает, и Эмма остается одна.

Возможно, она и не сказала Тамасу спасибо, но прямо сейчас с теплым чувством благодарности в душе следит из окна, как тот суетится вокруг собачки. На самом деле она понимает, что, вообще-то, ей есть за что благодарить и «Титаник» тоже.

Много дней она наблюдала за тем, как Бетти общается с покупателями. Поздоровавшись, Бетти выбирает самые разные темы для разговоров: начиная с их обуви и кончая новым фильмом, о котором она слышала, или старой песней, которую любила. И люди незаметно для себя принимаются рассказывать о своем детстве, семье, а кто-то даже о том, что всегда мечтал стать соло-гитаристом в ансамбле. Похоже, люди были готовы поделиться с Бетти абсолютно всем. Эмма не собирается ей подражать – она по-прежнему чувствует, как важно соблюдать дистанцию, – тем не менее у нее не остается сомнений в необходимости сделать маленький шаг вперед и научиться поддерживать беседу. Она стала упоминать в разговорах с покупателями, что видела телепрограмму о «Титанике». И это сработало. У каждого из них было что сказать о «Титанике».

Тамас возвращается – и он тоже не является исключением.

– Я много думал и читал о «Титанике». Замечательное и очень большое судно: двести шестьдесят девять метров длиной, двадцать восемь метров шириной и пятьдесят три метра от киля до верхушки труб высотой…

Выбрав для разговора тему «Титаника», Эмма начинает выделять различные типы любителей этого лайнера. Некоторые, подобно Тамасу, – цифровые фанаты, оперирующие впечатляющим набором фактов и цифр. Другие, как Лес, являются детективами, увлеченными поисками реальной причины крушения судна (это в том числе: пожар в бункере с углем; низкосортная сталь; некачественные заклепки). Эмма беседовала с романтиками (ах, эти платья; турецкие бани; единственный путь до Нью-Йорка!); с симпатизантами (только представьте себе, каково это было…); сторонниками теории заговора (судно не затонуло; на самом деле его вообще не достроили); возмущенными моралистами (брошенные кочегары; сокрытие преступлений компании); скептиками («Титаник»? Это ведь просто фильм, разве нет?) Эмма не совсем уверена, к какой категории можно отнести лично ее. Может, к категории новообращенных?

Ну а дома она открыла для себя существование онлайн-сообщества фанатов «Титаника». Среди тех, на кого она натолкнулась, есть два человека, с которыми ей хотелось бы познакомиться поближе. Это одна дама из Лондона – куратор открывающейся в музее Виктории и Альберта выставки, посвященной жизни на борту океанских лайнеров. Эмма уже записала в ежедневнике дату открытия. Сперва она переживала по поводу того, что придется пойти туда, где наверняка будут толпы народа, но когда она обозначила для себя предстоящее мероприятие как «командировку в исследовательских целях», то перспективы поездки показались уже менее устрашающими.

Второй человек, с которым Эмма установила контакты, – парижский парфюмер на пенсии, ставший известным благодаря созданию линейки цветочных ароматов. Его сфера интересов – это флаконы духов с борта «Титаника», которые обнаружили нетронутыми на морском дне. Эмма уже пообщалась с тем самым парфюмером; ей хочется побольше узнать о духах. А будет ли ему, так же как и ей, интересно узнать, имелись ли на борту «Титаника» цветы?

В ходе расследования Эмма пытается сфокусироваться на цветах на борту «Титаника» и на поисках Флористки, но то и дело ловит себя на том, что открывает в телефоне фотографию Медсестры и всматривается в нее, пытаясь найти объяснение странному чувству, возникшему при первом взгляде на это лицо.

Между тем Тамас по-прежнему находится в ударе:

– …и шестьдесят шесть тысяч тон воды, которые оно сдвигает…

Чтобы остановить поток его красноречия, Эмма спрашивает:

– Румыния?

– Нет! Вторая попытка! – требует он.

– Болгария?

Он качает головой и, не дав Эмме открыть рот для очередного предположения, тычет пальцем в окно:

– Она вон там, эта собака-сосиска. У нас дома такая же. – (Эмма не может скрыть удивления.) – Ну да, я вижу, ты думаешь, у меня должна быть большая собака. Волк величиной с лошадь.

– Ну да, Тамас, наверное, именно так я и думала, – улыбается Эмма.

– Ага, ты права. Митси не наша собака. Это собака нашей дочери Греты.

– Значит, ты ухаживаешь за Митси по просьбе дочери?

– Полагаю, можно сказать, что мы усыновили ее собаку. Грета, наша дочь, умерла. – Тамас обхватывает себя обеими руками, как будто ему внезапно становится холодно, в его глазах блестят слезы.

Эмма в шоке. Она знает, что у нее нет слов утешения для Тамаса, но все равно говорит:

– Ох, Тамас, мне так жаль! – Она гладит Тамаса по плечу. – Мой муж умер чуть больше года назад. У него была недиагностированная болезнь сердца.

Она впервые добровольно поделилась этой информацией с посторонним. Скромное подношение человеку, лишившемуся дочери, – человеку, которого она даже не поблагодарила за то, что он навел справки насчет Билингов.

– Я очень сожалею о твоей утрате, – произносит Тамас.

Эмма тронута этим ненавязчивым соблюдением условностей. Что кажется совсем не характерным для мужчины, который с топотом вваливается в павильон, доставляя цветы.

Тамас отворачивается, смотрит в окно и, не поворачиваясь, продолжает:

– Это долгая дорога. Не пытайся путешествовать в одиночку. Именно так я всегда говорю Берте. – Несколько секунд он молчит. – Но я не уверен, что она меня слушает. Я думаю, может, она не хочет со мной путешествовать. – С этими словами он качает головой и выходит из павильона.

Эмма смотрит, как он вперевалку шагает по дорожке. Затем отыскивает под прилавком табличку «Вернусь через 5 минут» и, повесив ее на дверь, отправляется на поиски Бетти.

Глава 24

Вайолет

Барвинки

Они играют в ожидание. Вайолет ждет письма с приглашением на собеседование. Мать ждет платежного поручения на выплату денег за работу на борту судна.

Мать сидит на нижней ступеньке крыльца, глядя на почтовый ящик и притоптывая ногой. Она что-то напевает себе под нос, но дети не могут уловить мелодию. Вайолет с сестрой, устроившись на верхней ступеньке, смотрят на мать, которая смотрит на почтовый ящик. Мать всегда любила разные игры и умеет наколдовывать их прямо из воздуха. Она устраивает игру из дележки и игру из умения обходиться без каких-то вещей – в этом она особенно преуспела. Теперь она играет в ожидание. Ноги, притоптывающие в такт ее собственной песенке, обуты, конечно, не в парадные ботинки, но в самые приличные после них. Ботинки – тоже часть игры.

Если придет платежное поручение, то начнется забег. Братья уже дома и находятся на низком старте. Они много раз играли в эту игру и хорошо знают, что нужно делать. Они мчатся на задний двор, чтобы выбрать самого быстроногого бегуна: спотыкаясь и вопя во все горло, они бегают взад и вперед. А мать, перегнувшись через подоконник, криками подбадривает сыновей, хлопает как победителям, так и проигравшим и посылает всем воздушные поцелуи. И Вайолет боится, что мать может вывалиться из окна.

Самый быстрый бегун уже выбран. Когда придет денежный перевод, он должен стартовать, начиная первый этап игры. Вниз по переулку, мимо церкви, затем на горку и прямо в ломбард, где в витрине стоит пара сшитых вручную ботинок. Первый бегун должен взять с собой платежное поручение и возвратиться домой со сдачей – шиллингами и пенсами, – ну и конечно, с ботинками. Мама захочет их надеть, когда игра закончится.

Когда первый бегун вернется с деньгами, бегун номер два должен стартовать к мяснику в конце улицы, а бегун номер три – мчаться стрелой, лавируя между лошадьми и повозками, прямо на рынок. Бегуном номер три обычно становится самый младший брат. Маленький и шустрый, он никому не позволяет надуть себя и отнять то, что ему причитается.

Бегун номер четыре, неторопливый и сильный, отправится к торговцу углем. Четвертому бегуну доверено донести груз, не уронив ни кусочка угля.

А пока мальчики топают по двору, словно молодые жеребцы, готовые к старту. Им просто нужно дождаться начала игры.

Если почтальон не появится, игра все равно не будет испорчена. Бегун номер один побежит в ломбард с материнской брошью в виде барвинков, а бегун номер два купит на обед не говядину, а костлявую баранину. Как любит говорить их мать: «Господь никогда не закроет одну дверь, не открыв другой».

Вайолет пытается представить, как Господь тянется, чтобы открыть входную дверь, но видит, что ладонь, сжимающая латунную ручку двери, принадлежит не Господу, а их матери.

Глава 25

Эмма

Вишневая бугенвиллея

Надо же, как славно! Свободный день, и только мы вдвоем. Не то чтобы мне не нравилось провести немного времени с Лесом, но это совсем другое. Мужчины. Они не всегда любят болтать о пустяках. Какой у тебя комфортабельный автомобиль! Когда мы купили садовый центр, мне пришлось отказаться от своего «мини-купера». Конечно, не слишком практично, хотя я как-то раз умудрилась засунуть туда семифутовую рождественскую ель. Я тогда так смеялась, так смеялась! Но ты бы видела лицо Леса! Он сказал: «Бетти, тебе нужны подходящие инструменты для подходящей работы». Он, кончено, оказался прав, и фургон – как раз то, что нужно. Хотя, если долго сидишь за рулем, задница начинает чуть-чуть уставать. Полагаю, все дело в подвеске: она более жесткая, чем у этих современных машин…

Они едут всего десять минут, а Эмма уже жалеет, что предложила Бетти составить ей компанию. У них уйдет не меньше двух часов, чтобы добраться до Стамфорда, где они договорились встретиться с Джейн – женщиной, которую нашел Тамас. Эмма не понимает, какой черт вселился в Бетти.

– Ну а музыка у тебя здесь есть? Всегда приятно послушать музыку, когда сидишь за рулем. Лично я привыкла петь только в трех случаях: в церкви на Рождество, в душе и за рулем фургона. Если ты едешь одна, можешь распевать во все горло сколько душе угодно. А когда я возвращаюсь от своей сестры, то всегда позволяю себе немножко Элвиса. Меня в любом случае никто не услышит, а под музыку время в пути пролетает незаметно. Давай-ка посмотрим, что у тебя тут найдется… хм… никогда о таких не слышала. Ой, у тебя, оказывается, есть Адель! По-моему, Адель – это беспроигрышный вариант. Даже Лес не возражает, когда я слушаю ее дома…

В садовом центре беседа Бетти течет спокойно, словно ручеек. Но сейчас, когда они обе заперты в замкнутом пространстве, ее разговоры как будто затягивают Эмму в водоворот и действуют на нервы. В результате она опускает стекло, чтобы слышать свист воздуха за окном.

– Может, тебе захочется закрыть окно, моя дорогая. Ведь иначе от кондиционера никакого проку.

Свежевыглаженная футболка Бетти с колибри начинает мяться от жары.

Когда они проезжают мимо Нортгемптона, Бетти меняет пластинку и засыпает Эмму вопросами, и той начинает не хватать монологов своей попутчицы. Бетти расспрашивает о ее детстве, о предыдущей работе.

– Подумать только! Ученый и лингвист. И ты говоришь, что провела два года в Италии и Франции…

Затем Бетти переходит к вопросам о семье: есть у Эммы братья или сестры? Эмма рассказывает о брате в Сингапуре. Она чувствует, что на очереди ее родители. И действительно, следующий вопрос уже о родителях. У Эммы нет желания говорить о матери, но она рассказывает Бетти об отце и его любви к садоводству.

– Значит, вы двое были очень близки?

– Да, но нельзя сказать, чтобы мы беседовали часами. Ну… я не знаю. Просто мы понимали друг друга без слов. Если, конечно, для тебя это имеет хоть какой-то смысл. – Эмме трудно выразить свои мысли, но воспоминания вызывают у нее улыбку. – Когда я помогала ему в саду, мы могли часами работать, не произнося ни слова.

– А вот обо мне такого уж точно никто не скажет…

– Определенно не скажет, – со смехом перебивает ее Эмма.

В машине становится тихо. Даже не глядя на Бетти, Эмма может сказать, что та сейчас растерянно моргает. Эмма считала свою реплику просто дружеской шуткой, но совершенно безобидные, по ее мнению, слова почему-то прозвучали немножко по-хамски. Почему она не сделала паузу и не подумала на испанском? Она украдкой смотрит на Бетти, но не видит ее лица: та сидит, отвернувшись к окну.

А затем Бетти как ни в чем не бывало снова открывает рот и начинает болтать о том о сем – и так без остановки. Эмма подумывает о том, чтобы извиниться, но болтовня продолжается и встает между ней и Бетти толстой стеной. Поэтому Эмма ставит для фона диск с Адель в надежде, что Бетти примет это в качестве извинения.

Когда Эмма сворачивает на парковку в Стамфорде, Бетти замолкает, но, уже открыв дверь, говорит:

– Дорогая, не обращай на меня внимания.

Они договорились встретиться с Джейн в итальянском кафе неподалеку от Хай-стрит. Эмма задерживается возле двери, чтобы перемолвиться парой слов с хозяином на итальянском, и с огромным удовольствием разминает затекшие мышцы. На стенах висят фотографии крыш Флоренции, а у входа в зимний сад стоит большой терракотовый горшок с огромной вишневой бугенвиллеей. Лес наверняка был бы впечатлен, думает Эмма.

Она присоединяется к Бетти за столиком в зимнем саду. Бетти увлечена разговором с миниатюрной женщиной примерно одних с ней лет. Женщина совсем крошечная, словно игрушечная. Таких маленьких ног Эмме еще не доводилось видеть. Ей на память приходит иллюстрация из книжки «Миссис Пепперпот», которую она читала в детстве.

Сдержанно представив Эмму своей собеседнице, Бетти продолжает увлеченный разговор об их семьях. Несмотря на то что они только сейчас познакомились, Бетти, похоже, знает все о сыне Джейн, который выращивает нарциссы, но сейчас подумывает о том, чтобы заняться пионами, а также о его жене (она учительница, но хотела бы сменить работу) и о детях (Дэниел – фанат «Манчестер юнайтед» и Руби – ужасная проказница и, кроме того, больно умная). Джейн, в свою очередь, узнает, что мать Бетти умерла полгода назад и Бетти по ней очень тоскует, что Леса проверяли на наличие рака простаты, но все, слава тебе господи, оказалось в порядке, просто стареет, как сказали врачи. Хотя он все равно ночью постоянно встает пописать и стал «совсем как подтекающий кран».

Эмма неприятно удивлена тем, что так мало знает о Бетти и что у Леса возникали опасения по поводу здоровья – и это помимо волновавших его денежных проблем. При мысли о тех двух часах в автомобиле Эмму бросает в жар, кожа становится липкой. Она не задала Бетти ни единого вопроса о ней самой и усмехнулась при виде футболки с колибри.

– Печально слышать, что твоя мама умерла, – вмешивается в разговор Эмма. – Сколько ей было лет?

Бетти удивленно оглядывается:

– Шестьдесят восемь, но ты ни за что бы ей столько не дала. Она всегда была одета с иголочки. И до конца жизни носила симпатичные, сшитые на заказ юбки и жакеты. Думаю, я приводила ее в отчаяние. – Бетти с улыбкой смотрит на свою футболку с колибри. Ее глаза за стеклами очков близоруко моргают, и Эмма только сейчас замечает: на Бетти новые очки, явно по случаю сегодняшней поездки.

– А я всегда считала, что ты выглядишь очень мило. Мне нравятся твои футболки с животными, – вполне искренне говорит Эмма.

– Из дерьма конфетку не сделаешь, и это факт.

Одна из поговорок Леса.

– Я уверена, Лес так не думает. Мне всегда казалось, он гордится, что рядом с ним такая женщина, – произносит Эмма, но тут же вспоминает косые взгляды, которые Лес периодически бросает на жену.

– Ты вгоняешь меня в краску, – отвечает Бетти. – А знаешь, как-то в канун Нового года мы играли в одну игру, и Леса попросили описать меня в трех словах. И знаешь, что он сказал? «Субтильная. Спокойная. Сексуальная». Хотя, конечно, он уже успел здорово набраться.

Бетти явно в восторге от этого воспоминания. Миссис Пепперпот смеется вместе с ней.

Внезапно комната начинает плыть у Эммы перед глазами.

– Эмма, дорогая! В чем дело? – Бетти порывисто тянет к ней руку.

Боже мой! Как мог Уилл так ошибаться? Неустрашимая, настойчивая и неотразимая. Как она сама могла так ошибаться?

– Я… я не понимаю. Нет, все нормально. Ничего страшного.

Обе женщины смотрят на нее круглыми глазами.

– Дорогая, в чем дело? – мягко повторяет Бетти.

Эмма пытается сморгнуть слезы и посмотреть прямо на Бетти.

– Нет, прости. Ничего такого. Просто внезапное воспоминание. Я знаю эту игру.

К их столику подходит хозяин кафе, и Бетти вступает с ним в оживленную дискуссию по поводу заказа, тем самым отвлекая внимание миссис Пепперпот от Эммы. К тому времени как Бетти делает свой выбор, успев три раза передумать, Эмма уже находит в себе силы встретиться с ней глазами. Она понимает, Бетти специально тянет время, чтобы дать ей возможность прийти в себя, и невольно спрашивает себя: как можно было так неделикатно себя вести с этой чудесной, доброй женщиной?

Бетти делает паузу, словно собираясь что-то сказать Эмме, но, похоже, передумывает. Вместо этого она поворачивается к миссис Пепперпот и оживленно говорит:

– Ну ладно, Джейн. Вернемся к нашим делам. Что ты можешь рассказать Эмме о Билингах?

Достав из сумки большой коричневый конверт, миссис Пепперпот кладет его на стол, ее ногти с красивым маникюром едва касаются клапана.

– Как я уже сказала по телефону, я заинтересовалась поиском информации о семьях, работавших в Ковент-Гардене, совсем как мой Тони. Это стало для меня чем-то вроде хобби. – Миссис Пепперпот устремляет взгляд своих удивительных голубых глаз на Эмму, и у той возникает стойкое ощущение, что миссис Пепперпот не совсем ее одобряет. – После кончины Тони у меня появилось больше свободного времени для фотоальбомов, и сайты с родословными стали для меня самым настоящим благом.

Эмма согласно кивает. Последние два вечера она была занята тем, что подписывалась на аналогичные сайты, рассчитывая узнать больше о своей семье. Сейчас ее исследование разделилось на две части: это поиск Флористки и попытка понять, откуда взялось ощущение связи с Медсестрой. Найти родственников со стороны матери оказалось довольно легко: они много лет жили в Кенте, а до этого – во Франции. Тем не менее Эмме до сих пор не удалось найти ни одного связующего звена с «Титаником» или с Медсестрой. Хотя поиски членов семьи отца еще впереди.

Тем временем миссис Пепперпот продолжает:

– Иногда я начинаю с фотографии, которую нашла, а потом действую, уже исходя от этого.

– Вроде охоты за сокровищами? – подсказывает Бетти.

– Да. Именно так. И благодаря этому я смогла познакомиться с историей рынков и питомников по всей стране. – Вынув из конверта старинную фотографию цвета сепии, миссис Пепперпот кладет ее перед собеседницами. – А это и есть Ф. Дж. Билинг. Фрэнсис Джордж Билинг.

Эмма с Бетти, на сговариваясь, ахают.

С фотографии на них смотрит молодой мужчина с худой шеей и широким лбом. У него слегка оттопыренные уши и серьезное выражение лица.

Бетти бросает на Эмму выразительный взгляд.

– Фрэнсис, или Фрэнк-старший, как его все называли, родился в Гиллингеме, графство Дорсет, в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. К тысяча восемьсот девяностому году Фрэнк-старший и его жена Харриет переехали из Дорсета в Саутгемптон, где открыли питомник растений. Бизнес шел хорошо, и они снабжали растениями и цветами пришвартованные здесь океанские лайнеры. И, как вам уже известно, в том числе и «Титаник». Это был семейный бизнес: их сын, Фрэнк-младший, работал вместе с отцом.

Миссис Пепперпот достает из конверта черно-белую фотографию, на которой запечатлены двое мужчин, стоящих возле холодного парника для гвоздик.

– Ф. Дж. Билинг и сын, – говорит Эмма.

Миссис Пепперпот бросает на нее недовольный взгляд. Эмма, хоть умри, не может понять, в чем она провинилась и почему эта миниатюрная женщина ее невзлюбила. Наверное, все же не потому, что она, Эмма, слишком высокая?

– Из всего, что написано об этой семье, я поняла, что Фрэнк-старший был довольно жестким руководителем. Движущей силой. – Миссис Пепперпот поднимает голову и многозначительно произносит: – А с подобными мужчинами не так-то легко жить.

У Эммы тут же возникает вопрос: а что представлял из себя мистер Пепперпот? Был ли он движущей силой? Командовал ли он своей женой? Затыкал ли ей рот, когда она говорила? Эмма вспоминает их разговор, когда она села за столик. Она едва поздоровалась и перебила миссис Пепперпот, сразу обратившись к Бетти. Такая непроходимая тупость не может не разочаровывать и становится утомительной.

Она пытается исправить ситуацию. Мысленно составляет фразы на испанском, затем произносит их на английском:

– Джейн, это доскональное исследование. Вам, должно быть, пришлось немало потрудиться. Очень мило с вашей стороны найти время и поделиться с нами тем, что вы узнали. Правда, Бетти?

Бетти охотно присоединяется к Эмме:

– Ну конечно. Профессиональная работа. Вы самый настоящий специалист. Нам никогда в жизни было бы не получить подобной информации в нашем городе. Правда, дорогая?

– Нет, никогда.

Эмма с удовольствием видит, что миссис Пепперпот слегка расслабляется. Она не улыбается Эмме, но ее взгляд становится не таким ледяным, когда она говорит:

– Итак, как я уже сказала, Фрэнк-старший был там за главного, но именно его внук зафиксировал все, что происходило перед отплытием «Титаника». Он был представителем третьего поколения владельцев семейного бизнеса Билингов, просуществовавшего до тысяча девятьсот шестидесятых годов, когда, полагаю, они просто вышли из дела.

– Эмма, вот почему ты и не смогла их найти, – комментирует Бетти.

– Когда «Титаник» отправился из Саутгемптона в свой первый рейс, Фрэнку-старшему было примерно сорок семь, а Фрэнку-младшему – двадцать два года, – продолжает рассказ миссис Пепперпот. – Они вдвоем привезли на повозке растения и цветы к судну в вечер накануне отплытия.

– Вечером девятого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года, – шепчет Эмма, представляя скрежет металлических колес о камень и вырисовывающуюся в темноте громаду «Титаника».

– Они принесли в холл парусину и там расстелили, после чего выгрузили растения – примерно триста или четыреста экземпляров плюс все цветы, которые понадобятся во время путешествия. Затем они начали расставлять цветы во всех помещениях. Наверное, стюарды указывали, куда что нести, но всем рулил Фрэнк-старший.

– Движущая сила, – бормочет Бетти.

– Ну а срезанные цветы они оставили на складе на потом, – добавляет миссис Пепперпот.

Эмма представляет, как отец и сын уезжают на пустой повозке.

Похоже, миссис Пепперпот упорно следует ходу своих мыслей.

– Но хотелось бы знать: кто все-таки расставлял там цветы? – Она подается вперед, в ее глазах появляется азартный блеск.

– Я пытаюсь найти стюардессу, вероятно имеющую опыт во флористике, – объясняет ей Эмма. – Но пока безрезультатно.

– Что ж, было бы неплохо поискать кого-нибудь, имеющего опыт в садоводстве. Ведь как-никак первыми флористами были садовники. – Миссис Пепперпот переводит взгляд с Бетти на Эмму. – Они научились этому, работая в богатых домах, где составляли букеты, делали бутоньерки, букетики для корсажей и ставили в вазы домашние цветы. А когда по всей стране проложили железные дороги, именно садовники стали открывать питомники растений, предложив в качестве дополнительной услуги свои навыки во флористике. – Миссис Пепперпот внимательно смотрит на Эмму. – Теперь я понимаю, что вы имели в виду. Все эти цветы, само собой, кто-то должен был расставлять, и у вас естественно возникает вопрос: кто был флористом на борту «Титаника»?

Эмма улыбается про себя. Быть может, в их полку новообращенных прибыло?

Крошечная женщина снова откидывается на спинку стула:

– Ну… это действительно очень увлекательно. Самая настоящая загадка.

Она смотрит на Эмму, и та ободряюще улыбается, чувствуя, что миссис Пепперпот собирается что-то добавить. И оказывается права.

– Я обнаружила еще одну вещь, которая могла бы вас заинтересовать. Билинги славились своими бутоньерками, известными как «бутоньерки Билинга», и поставляли их для пассажиров первого класса мужского пола.

Эмма хочет сказать: «Да-да, они использовали для этого гвоздики», но теперь не знает, что и думать. Ведь многое из того, над чем она размышляла, было лишь плодом ее воображения.

Знакомство с миссис Пепперпот помогло ей продвинуться вперед, поскольку пролило свет на многие неясные моменты и позволило почувствовать, что расследование проводится не на пустом месте. И тем не менее Эмму не покидает ощущение, что есть кто-то еще, кто по-прежнему остается в тени.

Или, возможно, там скрываются двое? Флористка и Медсестра.

Глава 26

Вайолет

Засохшие маки

Вы слишком молодо выглядите.

Она не может сказать ему, что он слишком старый. У него блестит лысина там, где поредели волосы, а шея рождает ассоциации с индюком, которого они однажды ели на Рождество.

Если бы она произнесла это вслух, ей пришлось бы вернуться домой, окончательно лишившись перспективы получить работу. Поэтому она просто спокойно сидит и хмурится, пытаясь выглядеть старше. Она опускает голову и сутулится, совсем как уличная торговка, когда ветер пытается сорвать с нее шаль. У той торговки тонкая, как папиросная бумага, кожа, которая напоминает лепестки засохших маков. Вайолет еще никогда не видела таких старых людей. Неужели этот человек хочет, чтобы она была такой же старой?

– Мы обычно нанимаем вдов моряков. Они, как правило, хорошо вписываются в команду, да к тому же знают жизнь. – Он добавляет: – Самый подходящий возраст.

Он не раскрывает секрета, какой возраст имеет в виду, поэтому Вайолет ждет и старается походить на ту уличную торговку.

Вайолет привыкла ждать: ждать, когда придет письмо; ждать трамвая, чтобы добраться до центра города; ждать, когда ее впустят в здание, на строительство которого ушло больше камня и мрамора, чем на все, вместе взятые, надгробия на кладбище. А потом она ждала в коридоре, где было полно картин с неподвижными судами и людей, находившихся в постоянном движении. Пока она ждала, мимо проносились потоки людей, некоторые так спешили, что устроенный ими сквозняк теребил край ее юбки.

И вот теперь, когда она наконец успокоилась, рассказала свою историю и попыталась продать свой товар, совсем как та уличная торговка, оказалось, что она слишком молода. Этот человек тоже ждет, думает она. Быть может, ждет, когда она станет старше.

Он сглатывает, как встревоженная птица.

– И вы слишком хорошенькая.

Она видит: это беспокоит его больше, чем ее возраст.

Впрочем, в отличие от него, Вайолет это не беспокоит. Ее мать говорит, когда дело касается парней, Вайолет точно новорожденный ребенок, но она кое-чему научилась. Она знает: сын мясника платит за ее улыбку дополнительным кусочком мяса на весах, а почтальон делает круг и приносит им почту раньше, чем на две соседние улицы, в надежде, что она встретит его и спросит о семье. Она замечает, что мать нервничает и укоризненно качает головой, когда мужчины при виде ее дочери расправляют плечи.

Вайолет думает, что права, когда остерегается сына мясника, который выглядит так, будто готов ущипнуть ее за бедро, словно это сочный стейк, приготовленный на пробу. Но матери не следует беспокоиться из-за почтальона, поскольку тот хохочет совсем как человек, который наслаждается игрой, но уже давным-давно использует свои ботинки совсем в другой игре.

И сейчас, сидя на жестком офисном стуле, она понимает, что ей не нужно становиться старше, ей нужно лишь улыбаться.

Она уверена: мистер Индюк не из тех, кто будет щипать девушку за бедро или совать потную руку ей в ладонь, однако чувствует, что было время, когда и он распускал хвост и расправлял плечи ради чьей-то улыбки.

Как странно, что ей приходится пускать в ход приемы знающей себе цену красотки с целью убедить его, что она может стать безобразной.

Глава 27

Эмма

Белый вереск

В машине на обратном пути домой Бетти перебирает все то, что им поведала миссис Пепперпот. Когда в салоне наконец становится тихо, Эмма уже готова рассказать о фотографии Медсестры, но у нее практически нет никакой информации, а сидевший в душе ученый твердо намерен не отклоняться от основной цели проекта: найти Флористку, плывшую на «Титанике». Медсестра – это отклонение, пусть даже Эмма то и дело открывает ее фото в своем телефоне и хмурится на него.

Вместо этого она ломает голову в поисках нужного вопроса для Бетти: не хотелось бы повторять неловкую ситуацию во время поездки в Стамфорд. На секунду в мозгу эхом отдаются слова матери: «Если бы ты приложила чуть больше усилий».

– Бетти, а как ты познакомилась с Лесом?

Бетти выглядит удивленной, но на сей раз это приятное удивление.

– Подожди-ка! Это было давным-давно! Мы оба родом из маленького городка в Дербишире. Лес тогда стажировался в строительной компании – хорошей местной фирме, – и они работали в мэрии, где я была секретарем управляющего зданием. Итак, как-то раз в пятницу я выхожу с работы, а Лес меня уже поджидает, и он спрашивает, не хотела бы я завтра сходить с ним в кино.

– И ты согласилась?

Бетти начинает смеяться.

– Согласилась. Я была так ошарашена.

– Почему? На какой фильм вы пошли?

– Дорогая, дело было вовсе не в фильме, а в Лесе. Полагаю, он был первым панком, которого я видела в жизни. У нас в Глоссопе их не часто встретишь.

– Лес?!

– Ну само собой, он не мог брить голову или вроде того – его босса хватил бы удар. Но по вечерам и уик-эндам он часами стоял перед зеркалом, делая на голове ирокез; у него были драные штаны с английскими булавками и старая кожаная куртка. И могу сказать, он выглядел просто классно, – продолжает смеяться Бетти.

– Но он, должно быть, тебе понравился, если ты согласилась снова пойти с ним на свидание?

– Это ведь был Лес, ведь так? Он, как всегда, верен себе, – улыбается Бетти. – Но я не сразу согласилась сходить с ним куда-нибудь еще, кроме кино. Ведь там в темноте нас никто не видел. Но прежде чем я согласилась пойти с ним на танцы, я уговорила его купить симпатичные джинсы «Ранглер» и не делать на голове ирокез. А вот его кожаная куртка мне всегда нравилась, – с нежностью вспоминает Бетти.

– Бетти, прости меня за то, что тогда обидела тебя. – Эмме не хочется, чтобы эта чудесная женщина плохо о ней думала.

– Ты о чем, дорогая?

– О том… что ты много говоришь. – Выдавливать из себя слова безумно мучительно, но Эмма мужественно продолжает: – Иногда у меня в голове возникают какие-то мысли, но когда я произношу их вслух, то получается совсем не так, как мне хотелось бы.

– На твоем месте я не стала бы волноваться. Мы все так делаем.

– Неужели? – с сомнением в голосе спрашивает Эмма.

– Ну… взять, к примеру, мою болтовню насчет пения в душе. Ведь когда я молола языком, то на самом деле думала: «Эмме совсем неинтересно все это слушать».

– Неужели? – уже более решительно повторяет Эмма, после чего неуверенно начинает: – Лес дал мне хороший совет. Вроде как заставил меня задуматься. Он сказал, кто-то из его прежних боссов владел несколькими языками, и все зависело от того, на каком языке он думал в данный момент. Поэтому, прежде чем что-то сказать, я стараюсь думать на испанском, чтобы правильно выразить свою мысль, но у меня плохо получается.

– Лес всегда дает дельные советы, – с гордостью заявляет Бетти.

Представив себе Леса в образе панка, Эмма громко хохочет.

– В чем дело?

– А Лес и в самом деле был панком?

Бетти тоже начинает хохотать.

– Определенно, – кивает она и внезапно перестает смеяться.

Теперь уже Эмма спрашивает:

– В чем дело?

Бетти протяжно вздыхает:

– Я вдруг подумала о Тамасе.

Эмме сразу же становится не до смеха:

– Он что-то говорил о своей дочери. Ее зовут Грета?

Голос Бетти сразу утрачивает веселость:

– О да, дорогая. Это было сущим кошмаром для них с Бертой. Все случилось примерно два года назад. Она умерла от рака. Ей только-только исполнилось двадцать. – Бетти секунду-другую молчит, глядя в окно. – Ума не приложу, как Тамас с этим справляется. Ведь мы встречаемся всего лишь на пару минут то тут, то там. Но я действительно переживаю за них с Бертой. – Она снова поворачивается к Эмме. – Тамас думает, он должен поднимать всем настроение, но, по-моему, это может быть утомительным. Для них обоих.

Эмма невольно задумывается о Берте, с которой еще незнакома. Возможно, печаль выбирает свой собственный путь, пока не достигнет пика.

Следующий вопрос Бетти кажется вполне естественным:

– Дорогая, от чего умер твой муж?

Эмма делает глубокий вдох:

– От сердечного приступа.

– Дорогая, это очень печально. А каким он был?

Что она может на это сказать? Сделав короткую передышку в разговоре, чтобы преодолеть оживленную кольцевую развязку, Эмма приводит в порядок мысли. Но как вместить в несколько фраз годы совместной жизни, эмоции и воспоминания? Не говоря уже о том, что произошло с тех пор?

В конце концов Эмма решает рассказать Бетти одну историю:

– Он был из тех мужчин, кто мог вывести викария в свет и напоить.

– Что?! – восклицает Бетти.

– Да, я понимаю, – улыбается Эмма. – Нельзя сказать, чтобы Уилл регулярно ходил в церковь, но они с викарием оба были заядлыми велосипедистами, а потому смогли сойтись поближе. Уилл видел, что все вокруг грузили викария своими заботами. Ведь если ты священник, ты не можешь сказать: «Нет, это твои проблемы, я не желаю о них слышать», но никто не удосужился спросить у викария, как дела, или выслушать его. Поэтому Уилл отвез викария в Лондон, где тот никого не знал. Уилл никогда не рассказывал, о чем они говорили – возможно, о спорте, – но, по крайней мере, викарий хотя бы на время смог стать обычным человеком, способным пропустить стаканчик с приятелем.

Воспоминание греет Эмме душу – именно за такие вещи она и любила Уилла, – но ей больше не хочется говорить о муже. Поэтому она поспешно переводит разговор на другое и задает Бетти вопрос о цветах, выбрав самую безопасную тему.

Они беседуют о садовом центре и о цветах. Затем Эмма спрашивает Бетти об их с Лесом семье, и Бетти отвечает, что у них есть сын Бен, который живет в Новой Зеландии. Беседа эта кажется Эмме приятной, располагающей к общению. Ей очень нравится Бетти, и все складывается отлично.

До поры до времени.

Они уже в предместье Оксфорда, проезжают мимо сельского паба, славящегося своими блюдами с карри.

– Ой, дорогая, может, остановимся? Чего-нибудь выпьем и съедим, – предлагает Бетти.

Через открытое окно в салон машины проникает слабый аромат специй, и Эмма, не успев вовремя прикусить язык, резко говорит:

– НЕТ!

После чего Бетти в очередной раз растерянно моргает, а Эмма опять надолго замолкает.

Сидя на кухне в тот вечер, она вспоминает прошедший день. В нем было очень много хорошего: общение с Бетти, приятные разговоры, возможность снова поболтать по-итальянски, а самое главное – информация, полученная от миссис Пепперпот.

Эмма смотрит на фотографии основателя фирмы «Ф. Дж. Билинг и сын», прикрепленные к пробковой доске.

Но, несмотря на все хорошее, у нее все равно не получилось вести себя должным образом: она перебила миссис Пепперпот и отпустила замечание по поводу того, что Бетти слишком много болтает. У Эммы от стыда схватывает живот. И наконец, это резкое «нет» в ответ на предложение Бетти попробовать какое-нибудь индийское блюдо.

Эмма кладет голову на сложенные на столе руки.

Сообщить матери Уилла о смерти сына было самым тяжелым делом, которое когда-либо выпадало на долю Эммы. Но она не захотела перекладывать неприятную миссию на кого-нибудь другого. И не стала с этим тянуть.

Машина «скорой помощи» уехала. Люди мало-помалу разошлись, Эмма настояла на этом. Она вернулась в зимний сад – примыкавшую к столовой постройку из стекла и беленого дерева, где они с Уиллом всего несколько часов назад строили планы насчет своего сада.

Уже потом Эмма будет вспоминать отрезок времени, когда осталась одна, но еще не сделала того телефонного звонка, как серию причудливых натюрмортов. На столе в зимнем саду рассыпанный, как конфетти, рис из их еды навынос. Перевернутый стул рядом с приставным столиком с никому не нужными чашками с чаем, что принес сосед. На спинке синего стула оранжевая сумка, которая ей никогда не нравилась. Открытые французские двери подперты терракотовыми горшками с белым вереском.

Иногда она проверяет себя на воссоздание мысленных образов, совсем как ребенок, играющий в игру для тренировки памяти. По какой-то причине ей кажется важным все вспомнить.

Но вот что Эмма категорически не может заставить себя вспомнить, так это запах того вечера: кислый запах мочи, смешанный с ароматами индийских специй.

Когда впервые после той ночи она вдохнула запах карри, то упала на колени и ее стошнило прямо на тротуар, совсем как собаку, случайно проглотившую яд.

Эмма вспоминает свой звонок, телефон в руке тяжелый, точно золотой слиток. Она жалела, что не может говорить на итальянском, языке трагедий. Все, что она могла предложить, были спокойно произнесенные английские слова.

Итак, вооружившись этими словами, Эмма села на пол между застывшим карри и разлитым вином и спокойно разбила материнское сердце.

Глава 28

Вайолет

Поблекшие розы

Мать облегченно и удивленно смеется, когда Вайолет рассказывает ей о собеседовании и о том, как она получила должность младшей стюардессы, хотя по возрасту явно не соответствует категории «вдова моряка».

Затем мать принимается за работу.

– Мы подберем тебе гардероб, который сразу прибавит тебе годков, – говорит она и едва слышно добавляет: – И до смерти напугает самых смелых мужчин.

Они с матерью убрали два ее самых красивых платья и затеяли игру в переодевание. Младшая сестра присоединяется к ним, хотя эта игра малышке явно не по душе. Мать захлебывается от смеха, натягивая на Вайолет мешковатое платье, но сестра уже всерьез заливается слезами.

Вайолет не может заставить себя взглянуть на сестренку, несмотря на безумное желание мысленно запечатлеть ее образ. Поэтому она следит за сестрой, глядя на нее в зеркало платяного шкафа.

На лицо, отраженное в зеркале, гораздо легче смотреть, и Вайолет умудряется подмигивать и улыбаться, когда, полностью одетая, отдает себя на суд сестры и матери.

Итак, вся одежда уже упакована, и Вайолет остается только превратить свою шляпку в нечто такое, что надела бы вдова моряка. Розы, алеющие на шляпке, следует положить на подоконник, чтобы они поблекли на солнце. Увидев на подоконнике розы, мать неодобрительно цокает языком, и Вайолет спрашивает, что еще нужно сделать. Может, она что-то забыла?

– Господь с тобой, дитя. Конечно нет. Ты будешь выглядеть подобающе. – Мать делает паузу и, проходя мимо, щиплет дочь за щеку. – Но розы, которые тут цветут, невозможно спрятать.

Глава 29

Эмма

1190 гвоздик

Когда на следующее утро Эмма появляется в цветочном павильоне, Лес с Бетти уже поджидают ее. Она замечает выражение озабоченности на их лицах, ну и что-то еще: может, едва сдерживаемое волнение?

– Боже мой, Эмма! Ты выглядишь так, будто за всю ночь вообще не сомкнула глаз.

Эмма не сомневается, что Бетти вовсе не это хотела сказать.

– Знаю! – отвечает Эмма с таким видом, словно ей сделали комплимент. – Я проснулась посреди ночи и больше не смогла уснуть, а потому продолжила поиски.

– Лес, принеси нам обеим кофе. – Бетти отсылает мужа, и Эмме снова приходит на ум черепаховая кошечка, которая живет с большим осторожным псом.

Длинная пауза.

– Конечно, – произносит Лес, и Эмма чувствует, что он судорожно ищет подходящую поговорку насчет кофе, но, словно признав свое первое за все это время поражение, повторяет: – Конечно.

Когда за ним захлопывается дверь, Бетти выдвигает для Эммы табурет. Эмма обводит глазами стоящие в углу коробки с цветами, которые еще предстоит распаковать. Тамас, должно быть, сегодня пришел ни свет ни заря. В последнее время коробок с цветами становится все меньше, и Эмме не хочется думать о том, что именно это означает для бизнеса. До осени осталось всего ничего, и, похоже, совсем скоро наступит черед Грота Санты.

– Цветы могут пять минут подождать. – Бетти похлопывает рукой по табурету.

Впервые за все это время она больше ничего не говорит. И Эмма невольно гадает: куда девалась вчерашняя разговорчивая женщина?

– Бетти?.. – Эмме хочется что-то сказать о прошлом вечере, но как это сделать, не вызвав очередной шквал вопросов? В результате она меняет направление разговора: – Когда вчера вечером я вернулась домой, мне захотелось все бросить и двигаться дальше.

– Но?..

Не решаясь посмотреть Бетти в глаза, Эмма смотрит на ее футболку с бабочками.

– А потом я подумала, что миссис Пеппер… что Джейн… не стала бы сдаваться.

Уилл тоже не сдался бы, однако Эмма не стала об этом упоминать.

Бетти не отвечает, ждет.

Эмма поспешно продолжает:

– Я думаю, после того как оба Фрэнка в ту ночь покинули судно, все склады были забиты ведрами с цветами: нарциссами, розами, маргаритками, гвоздиками и весенними первоцветами, ожидавшими в темноте пробуждения судна.

Говоря это, она размышляет о том аромате, который встретил бы человека, открывшего дверь склада. Интересно, пытался ли кто-нибудь воссоздать этот аромат? Она вспоминает Филиппа, парфюмера на пенсии, с которым она переписывалась по электронной почте, эксперта по цветочным ароматам, что исследовал флаконы духов, найденные на дне океана.

Оглядевшись по сторонам, Эмма продолжает:

– Бетти, у меня не выходят из головы хранившиеся на складе цветы. Кто за ними ухаживал?

В этот самый момент Лес пинком открывает дверь. Похоже, он бежал всю дорогу назад из кафе.

– А вот и я. Просыпайтесь и вдохните аромат кофе.

Он неторопливо улыбается жене, и Эмме на ум приходят определения: «субтильная», «спокойная» и «сексуальная».

Бетти берет протянутую ей кружку и снова поворачивается к Эмме, при этом украдкой подмигнув мужу, что не ускользнуло от внимания Эммы. Благодушное, чуть туповатое выражение лица Леса абсолютно ни о чем ей не говорит.

– Итак, на чем я остановилась? Ах да, на вазах. Поэтому я попыталась найти больше упоминаний о цветах в рассказах уцелевших пассажиров, а таких упоминаний, оказывается, довольно много: о нарциссах, таких свежих, «будто их только что срезали», а также о столах в ресторане à la carte – «нарядных» благодаря розам и белым маргариткам. А потом я вспомнила слова Джейн, что первыми флористами были садовники, и подумала: если на борту не было штатного флориста – ведь в списках членов экипажа я такового не обнаружила, – то, возможно, кто-нибудь из стюардов, женщина или мужчина, мог иметь опыт работы в области флористики или садоводства, благодаря чему этому человеку поручили заниматься цветами.

Прошлой ночью до Эммы наконец дошло, что ее… одержимость?.. мешает делу. Она зациклилась на идее Флористки. Но почему флористикой не может заниматься мужчина?

– А ты можешь это проверить? – прихлебывая кофе, спрашивает Бетти.

– Да. В Интернете много информации об экипаже. Я уже пробовала найти в составе команды женщин, как-то связанных с флористикой, затем снова проверила их на наличие опыта в садоводстве, после чего перешла к проверке мужчин. Я вычеркнула всех стюардов третьего класса, поскольку каюты третьего класса вряд ли украшали цветами, но зато включила всех стюардов первого и второго классов. Согласно имеющимся сообщениям, каюты второго класса на «Титанике» соответствовали первому классу на других океанских лайнерах.

– А сколько всего стюардов было на «Титанике»? – спрашивает Бетти.

– Несколько сотен. Я также попыталась узнать, чем занимались их родители, поскольку те, естественно, могли передать свою профессию детям.

– Ты что, проверила всех этих людей? – Бетти не скрывает своего изумления.

– Бетти, это было невероятно тяжело. Читать о человеческих трагедиях, – кивает Эмма. – Я читала об их семьях и детях, а потом внизу неоднократно находила такой текст: «Погиб. Тело не обнаружено». Снова и снова. Некоторые тела удалось обнаружить, тогда можно найти запись, кто их идентифицировал. Это, наверное, было ужасно для их товарищей по команде. Некоторые тела смогли опознать лишь по личным вещам.

В цветочном павильоне становится тихо. Эмма слышит пение птиц и шум транспорта вдалеке.

– А ты нашла садовника? – спрашивает Лес.

– И да и нет. У стюардов первого класса Уильяма Хьюза и Джона Рэнсома отцы занимались садоводством, но оба стюарда ушли в море совсем молодыми, и нет никаких упоминаний о том, что они сами работали садовниками. Скорее всего, у них и времени-то особо не было, чтобы научиться садоводству. Хамфри Хамфрис… – Эмма замечает выражение лица Бетти. – Ну да, меня тоже удивило, и о чем только думали его родители. Он был стюардом второго класса. Он вырос в Девоне, где его отец работал садовником, но умер, когда Хамфри было одиннадцать лет, следовательно, у парня было еще меньше шансов освоить профессию отца.

– Дорогая, а ты знаешь, что с ними случилось?

– Они все погибли, – отвечает Эмма, догадываясь, что Бетти сейчас думает о миссис Хамфрис, потерявшей и мужа, и сына. – У меня появилась надежда, когда я нашла Джейкоба Гиббонса. Он был стюардом второго класса. Его отец начинал как поденщик, но позднее стал садовником, а Джейкоб работал при нем помощником.

– И?.. – спрашивает Лес.

– Сперва я подумала, что Джейкоб, возможно, и был флористом. Но потом я прочла, что отец и сын работали садовниками в психиатрической лечебнице графства Дорсет. Сомневаюсь, что там была большая потребность в букетиках для корсажа. – На лице Леса написано такое разочарование, что Эмма добавляет: – Джейкоба спасли. Он попал в шлюпку номер одиннадцать. Добравшись до Нью-Йорка, он дал телеграмму: «Папа, спасен, все хорошо». А вскоре и сам вернулся домой к семье.

Лес внезапно начинает тереть глаз, словно туда попала соринка.

Вспомнив рассказ Бетти о сыне, живущем в Новой Зеландии, Эмма спрашивает, собирается ли Бен насовсем вернуться в Англию. Бетти приходится ответить за Леса:

– Ой, я так не думаю, дорогая. Он занимается виноторговлей. Мы постоянно твердим ему, что английское вино сейчас пользуется спросом, но понимаешь, его жена только что родила второго, а их сын Зак делает большие успехи в школе…

Эмма не знает, как на это реагировать, а потому продолжает:

– Джейкоб прожил хорошую жизнь. Кажется, он больше не выходил в море. Они с женой управляли гостевым домом с видом на Пул-Харбор. У них уже была дочь Джинни, но потом у них родился еще и сын Артур. Джейкоб дожил почти до ста лет.

Бетти задумчиво качает головой:

– Ты действительно помнишь все эти детали?

По мнению Эммы, это самое малое, что она может сделать. Она вспоминает рассказ Джейкоба о той ночи: «Почему-то все отрицают, что играл оркестр, но он действительно играл, и мотив „Ближе к Тебе, Господи“ ясно звучал над водой с такой жуткой торжественностью, что невозможно передать словами».

– Ну и что мы в результате имеем? – с расстановкой спрашивает Лес.

Эмму внезапно согревает это слово «мы», и неожиданно для себя она понимает, что успела полюбить этого человека.

– Видишь ли, Лес, если честно, то я понятия не имею. Я по-прежнему считаю, что на судне должен был быть флорист, пусть и неофициальный. Взять хотя бы бутоньерки. Похоже, что Билинги поставили сколько-то бутоньерок, но они определенно не могли изготовить их в достаточном количестве, чтобы хватило на все плавание. Если каждому пассажиру первого класса мужского пола каждый вечер давали по одной бутоньерке, это составит… Согласно твоим источникам, на судне находилось примерно сто семьдесят три пассажира первого класса мужского пола. – Эмма понимает, что становится цифровым фанатом. – Они отплыли десятого апреля и должны были прибыть в Нью-Йорк утром семнадцатого. Итак, если взять, к примеру, сто семьдесят бутоньерок на семь вечеров, у нас получится… – Эмма тянется за телефоном.

– Тысяча сто девяносто, – заявляет Лес.

Бетти собирается что-то сказать, но поспешно захлопывает рот. Сенбернару удалось поквитаться с черепаховой кошечкой. И Эмма догадывается, что такое происходит нечасто.

Впрочем, Бетти быстро приходит в себя:

– Что непосредственно подводит нас к тому, о чем мы хотели с тобой поговорить, дорогая.

Эмма старается слегка абстрагироваться от происходящего, чтобы защититься от того, что ее ждет. В последний раз, когда они предложили ей помощь, она едва не разрыдалась.

Бетти встает рядом с мужем.

– Мы провели собственное расследование. – Они с Лесом дружно расправляют плечи, словно пара иллюзионистов, готовых совершить свой самый оригинальный трюк, и Эмма не может решить, является Бетти ассистенткой Леса или его кроликом. затем Бетти торжественно произносит: – Я тоже вчера ночью чуть-чуть подумала и решила, что это вопрос логистики. Я подумала, нам нужен совет специалиста, и Лес напомнил мне, что у нас есть человек, с которым мы могли бы поговорить. У моей подруги мать работала на «Куин Элизабет-2» флористкой, а она сама делает кое-какую мелочовку для круизного судна.

– Бетти, это потрясающе!

– На самом деле я сваляла дурака, моя дорогая. Мне следовало вспомнить об этом раньше. Я уже много лет знакома с этой флористкой. И когда мы решили открыть цветочный павильон и мне понадобилось повысить свою квалификацию, я пошла к ней на курсы. Клементина реально хорошо знает свое дело. Так или иначе, вернувшись вчера вечером домой, я позвонила ей, и она хочет с тобой поговорить. Но тут вот какая штука: она переехала в Кембридж. Если ты захочешь с ней встретиться, тебе понадобится еще один выходной.

Эмма охотно вступает в разговор, ей не терпится исправить вчерашние ошибки.

– Ты ведь со мной поедешь? Было бы весело. Мы даже могли бы там заночевать?

Она бросает вопросительный взгляд на Леса, поскольку у нее внезапно появляются сомнения: может, ей следует все это согласовать с сенбернаром?

– В другой раз, дорогая, – отвечает Бетти. – Но все равно спасибо за приглашение. Думаю, тебе лучше встретиться с Клементиной без меня.

Эмма уже собирается спросить почему, но ее отвлекает Лес, который заглядывает ей в глаза с тревожным ожиданием:

– Ну как? По-твоему, это хорошая идея?

– Конечно хорошая, Лес. Блестящая идея! И спасибо тебе большое.

У Эммы нет ни капли сомнений: иллюзионист и его ассистентка заслуживают овации стоя.

Глава 30

Вайолет

Барвинки взаймы

Они все отправляются провожать ее на станцию – толкающийся, свистящий конвой, который движется по серому городу, словно процессия, перепутавшая день карнавала. Вайолет помнит карнавальные толпы, наводняющие улицы Аргентины, и втягивает носом воздух в надежде унюхать ароматы туберозы и ладана. Но все, что она чувствует, – запах мокрой копоти, капусты и тошнотворно-сладкая вонь гниения.

Каждый из братьев желает нести хоть какой-нибудь предмет ее багажа: большой чемодан, маленькую матерчатую сумочку, упакованные матерью свертки с едой. Но младшая сестра просто хочет держать Вайолет за руку. Впрочем, на станции сестра выпускает ее ладонь, словно больше не в силах выносить этой тяжести.

Уже на перроне багаж Вайолет загружают в вагон, а ее саму осыпают советами и поцелуями. Мальчики не целуются, но зато пихаются и мутузят друг друга – прощальная демонстрация вялых тумаков и пинков, устроенная персонально для Вайолет. Мать лезет в карман, достает брошь в виде барвинков и, погладив старшую дочь по щеке, пристегивает брошь к ее пальто.

А потом дверь вагона закрывается. Вайолет кажется, этот звук будет вечно напоминать ей о секундах расставания.

Поезд содрогается, она чувствует движение, силу тяги паровой машины, уносящей ее вдаль. Вайолет концентрируется на текстуре сиденья под ладонью, ворсистом, словно мягкая щетка. Волна возбуждения, принесшая ее на станцию Ватерлоо, схлынула, и теперь, во время отлива, она слышит отдаленные звуки железнодорожной станции, похожие на скрип увлекаемой под воду гальки.

Пока мир проносится мимо, Вайолет сидит и гладит рукой сиденье. Мать наверняка велела бы сложить руки на коленях (никогда не знаешь, что можно там подцепить), но теперь Вайолет больше не обязана слушать то, что скажет мать. Или то, что, вероятно, может сказать мать.

Сквозь опускающуюся, словно туман, печаль пробивается тоненький луч водянистого солнечного света. Вайолет теперь взрослая – даже больше, чем «почти сеньорита». Теперь она может взваливать вину на другого, носить по вторникам свою шляпку с розами, сидеть в парке на сырой скамье и смотреть на цветы сколько душе угодно.

Перед ее мысленным взором возникает молодая женщина с рыжими волосами, сидящая на скамье, скрестив щиколотки, чтобы ботинки были под правильным углом. И этой молодой женщине сейчас не хватает ощущения непоседливых, ерзающих братьев рядом на скамье, но она представляет, как кладет широко раскинутые руки на спинку сиденья, отвоевывая себе жизненное пространство.

Мужчина, который едет в том же вагоне в Саутгемптон, чтобы продать ленты для пишущей машинки, невольно гадает, чему улыбается сидящая напротив него красивая девушка.

Глава 31

Эмма

Бегонии

Прежде чем отправиться в Кембридж, Эмма делает крюк и заезжает в садовый центр. Она находит Леса среди бегоний. Бегонии – это, бесспорно, самые любимые цветы Леса, и Бетти рассказала, что, когда они открыли садовый центр, она всегда знала, что Леса в случае чего следует искать среди бегоний.

– Сегодня самый подходящий день для поездки. – Лес распрямляет спину и ставит на землю ведро, которое держит в руках. Эмме нравится, что Лес всегда уделяет собеседнику максимум внимания. – Ты поедешь по А421 через Блетчли? Это самый короткий путь. Хотя не уверен, что дорожные работы за Бакингемом уже закончены. В таком случае тебе стоит вернуться назад и поехать через Эйлсбери.

Эмма решает не говорить, что предпочитает пользоваться спутниковым навигатором.

– А ты бы какой маршрут выбрал?

– Хм… В общем-то, без разницы. Что в лоб, что по лбу.

– Ну да. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. – Эмма не сразу понимает, что сморозила глупость.

Лес раздумывает над ее словами, но, отказавшись от этого бессмысленного занятия, спрашивает:

– А как обстоят дела с люпинами, которые я тебе дал?

– Хорошо. Я посадила их у стены коттеджа, где для них будет достаточно солнца.

Лес одобрительно кивает:

– Люпины здорово потрепало во время последнего ливня, поэтому я и решил, что мы не сможем их продать, но они наверняка оправятся и еще долго тебе послужат. Как-никак непогода лишь делает корни сильнее.

Эмма сдержанно улыбается:

– Так как растение познается по корням своим[4].

Эмма не может точно сказать, улыбается ли Лес – мешает его борода, – но она замечает лукавый блеск его глаз.

– А хорошее дело нужно только начать, – предлагает он и, не дав Эмме ответить, добавляет: – И запомни, Эмма: «сажать сад – значит верить в завтрашний день»[5]. – Смущенно кашлянув, Лес начинает сосредоточенно выдергивать выросший возле дорожки сорняк, а затем снова выпрямляется и спрашивает: – Ты, наверное, искала Бетти?

– Да. Надеялась уговорить ее поехать со мной.

– Боюсь, ее здесь нет. Она куда-то выскочила на пару часов.

– О-о-о… – Эмма чувствует себя до смешного разочарованной. – Лес?..

– Да-а-а… – Он с подозрением в голосе растягивает это слово и с тоской смотрит на бегонии, которые, в отличие от собеседницы, не собираются его донимать.

– А ты знаком с Клементиной?

– Ну да. – Он облегченно вздыхает: на этот вопрос ответить нетрудно.

– А что она из себя представляет?

Лес сразу становится похож на встревоженного сенбернара.

– Славная женщина. – Похоже, Лес не любит обсуждать других людей, но, к удивлению Эммы, добавляет: – Бетти очень высоко ее ценит.

– В каком смысле?

– Ну… – задумчиво произносит Лес, – Бетти говорит, она одна из тех людей, которые…

Разговор прерывает загнанного вида мужчина с карапузом на буксире. Мужчине требуется совет насчет дачных сарайчиков.

Лес тут же расцветает, снова почувствовав под ногами твердую почву. Кивком попрощавшись с Эммой, он вступает в оживленную дискуссию насчет элементов коньков крыши для волнистых профилей.

Эмма уходит прочь, ломая голову над тем, что имел в виду Лес. «Она одна из тех людей, которые…» – что? Эмма понимает, что для Леса обсуждение других людей – такой же темный лес, как для нее разговор о сарайчиках.

И, уже отъехав от садового центра, она вспоминает, зачем еще приезжала сюда. Она собиралась спросить Леса, занимался ли он когда-нибудь изучением своего генеалогического древа. Что, учитывая его интерес к истории, кажется вполне вероятным, а тогда он мог бы дать ей ценный совет.

Ее собственное расследование застопорилось. И дело не только в том, что поиски Флористки являются приоритетными. Просто Эмма не может найти ничего интересного в своем генеалогическом древе. И чем больше она копает, тем сильнее становится ощущение, что стремление найти хоть какую-то связь с Медсестрой – всего-навсего попытка отвлечься. Что-то от нее явно ускользает, но Эмма понятия не имеет, что именно.

Держась одной рукой за руль, она опускает защитный козырек от солнца, после чего пытается нашарить в сумке солнцезащитные очки. Похоже, у нее начинается очередной приступ головной боли. Приступы эти обычно сопровождаются волной усталости, вызывающей вялость и головокружение. Как правило, Эмма списывает это на скорбь, за исключением тех случаев, когда головная боль возникает в середине ночи; тогда она начинает волноваться, не развивается ли у нее то самое дегенеративное заболевание, которое она в свое время исследовала. Впрочем, с рассветом иррациональные страхи всегда исчезают.

Глава 32

Вайолет

Восковые цветы

Поездка от железнодорожной станции в Саутгемптоне до места ночлега сопровождается непривычным шумом и привычным дождем. Вода капает с усов идущего рядом с ней носильщика, и Вайолет мысленно задает вопрос: может, он тоже дождит? Носильщик чем-то напоминает большую тучу, набухшую от воды и разочарования. И даже чаевые, скорее всего, не сумеют развеять его уныние. Но это все, что она может себе позволить, и Вайолет всю дорогу мечтает о том, когда наконец сможет их вручить носильщику.

В меблированных комнатах все вокруг в коричневых тонах, а жаккардовые шторы практически не пропускают света. Тяжелую мебель еще сильнее утяжеляют предметы декора: чучела птиц с глазами-бусинками; восковые цветы с невянущими лепестками; рамы для картин, инкрустированные раковинами, которым не суждено услышать шум моря. Полы застланы бесчисленными звериными шкурами. Может, это темная мебель, упав прямо на несчастных зверей, расплющила их и пригвоздила к полу? Вайолет не хочется наступать на расплющенных животных, невольно усугубляя их страдания, поэтому она огибает ковры, словно острова в океане.

Девушку приветствует хозяйка – дама крупная и солидная, совсем как предметы здешней меблировки. Впрочем, голос у нее звонкий и чистый, а глаза – веселые. Она чем-то напоминает медсестру, которая ухаживала за Вайолет в далеком детстве.

Хозяйка усаживает Вайолет за стол и наливает ей чашку дымящегося чая, а тем временем постояльцы – исключительно мужского пола – приходят и уходят. Некоторые из них очень старые, дочерна загорелые, практически в тон коричневой мебели. Другие совсем молодые и ходят вразвалочку, словно по палубе судна. Хозяйка предпочитает сдавать комнаты морякам, поскольку ее покойный муж тоже был морским волком. Некоторые постояльцы задерживаются в гостиной выкурить трубку; они травят байки, неторопливо пуская к потолку струйки дыма. По словам хозяйки, любимый сорт табака моряков называется «Верный любовник».

Все мужчины ведут себя крайне любезно и предупредительно по отношению к новой квартирантке, и меблированные комнаты чем-то напоминают ей землю в саду живущего возле станции старика: темную и тяжелую, но плодородную.

На следующий день Вайолет отсылает свой багаж и покидает съемную комнату, крепко прижав к себе сумку с рекомендательным письмом. На причале ее встречают виднеющиеся в темноте подъемные краны; они чем-то напоминают ей грифов, которых она когда-то видела в Аргентине: длинные шеи кранов тянутся вниз, словно собираясь выклевать внутренности корабля.

По мере приближения к пристани огромные суда вырисовываются все отчетливее. Вайолет кажется, что она становится совсем крошечной на фоне нависающих над ней гигантских корпусов, которые грозят ее раздавить. Их колоссальный размер невозможно оценить обычными мерками, а потому она старается сосредоточиться на более привычных вещах: на лице носильщика, на продавце газет, на своей руке в новой перчатке, – короче, на всем том, что укладывается у нее в голове.

Ее глаза следят за повозкой, нагруженной ящиками неизвестно с чем; в повозку запряжена лошадь, без устали мотающая головой, словно и она тоже опасается быть раздавленной. Когда Вайолет отходит в сторону, пропуская повозку, в нос шибает запах моря, смешанный с чем-то едким и маслянистым, и она понимает, что это повозка рыботорговца. А затем аромат табака «Верный любовник» перебивает рыбный запах, и этот уже ставший знакомым дымок действует успокаивающе.

И, только приблизившись к своему судну, Вайолет решается поднять глаза, чтобы оценить его размеры, и хотя она не улыбается, но и не плачет. Ее судно является младшим братом пришвартованных вокруг судов, что уже чуть-чуть утешает. Вайолет достает из сумки рекомендательное письмо.

На конверте мистер Индюк написал:

«Ориноко», пароход.

Место назначения: Вест-Индия.

Глава 33

Эмма

Подсолнухи

Цветочный магазин Клементины находится в переулке за Магдалина-стрит, ближе к реке. Распахнутая большая двустворчатая дверь выходит в переулок, и цветы в корзинах перед входом обрамляют ведущую в магазин дорожку. По обе стороны от двери – охапки цветущей мяты и бледно-желтого львиного зева, завернутые в коричневую бумагу, перед ними стоят деревянные ящики с темно-красной и розовой геранью.

Оказавшись в тени магазина, Эмма не может сдержать улыбки. Цветы окаймляют и огромный кобальтово-синий с золотом хлопчатобумажный навес, украшенный светло-зелеными кистями. Под навесом большие бирюзовые кувшины с подсолнухами. В воздухе пахнет в точности так же, как в цветочном павильоне, и Эмма сразу же чувствует себя как дома. Она вспоминает о Филиппе, парижском парфюмере на пенсии: если кто ее сейчас и понял бы, так это наверняка он.

Из глубины магазина выходит Клементина, и Эмма объясняет, кто она такая.

– Ой, зовите меня, пожалуйста, Клем, – улыбается Клементина. – Меня так все называют.

Клем, скорее всего, около шестидесяти; черные косы с вкраплением седины убраны от лица и завязаны на затылке ленточкой из той же ткани, что и навес от солнца. На ней светло-зеленый сарафан в фиолетовый цветочек.

Подозвав свою помощницу, Клем представляет ее Эмме со словами:

– Джилли держит все под контролем, поэтому мы можем спокойно посидеть в садике и поговорить.

Они с Эммой проходят через кухню в маленький садик на заднем дворе. Цветы, растущие у стены, даже более яркие, чем в магазине; розовые лилии и оранжевая крокосмия посажены рядом с фиолетовым агапантусом. Светло-зеленая манжетка в терракотовых горшках бросает пушистую тень на алые бегонии, которые наверняка понравились бы Лесу.

Знаком предложив Эмме сесть за стол, заваленный книгами и горшками, Клем исчезает на кухне. Эмма сидит на ярко-оранжевом холщовом стуле и жалеет, что надела простое синее платье, так как чувствует себя темным пятном на красочной палитре.

Клем возвращается с двумя огромными бокалами белого вина. Протягивает один бокал Эмме, затем с тяжелым вздохом садится и спрашивает:

– Как поживает милашка Бетти?

– Хорошо. Шлет вам привет. Вы с ней давно знакомы?

Эмма вдруг понимает, что вообще не нервничает. Быть может, так действует воздух Кембриджа. Она проучилась здесь три года в магистратуре, и воспоминания о своем академическом прошлом, друзьях и Славных Девчонках позволяют ей расслабиться. Ну а кроме того, тепло, исходящее от этой женщины, действует на удивление благотворно. Эмма на секунду вспоминает об улыбчивой, дружелюбной девушке из библиотеки.

Зажмурившись, Клем наклоняет голову в направлении солнца:

– Мы познакомились на местном садоводческом фестивале, где делили один стенд. Ну ты понимаешь, киоск с растениями и цветами. Я тогда жила в предместье Оксфорда. Мы с Бетти болтали и смеялись весь день. Бетти говорит, ты работаешь флористом в садовом центре?

– Если честно, я не совсем флорист. – Эмма наконец признается в том, что ей всякий раз хочется сказать своим покупателям.

Клем широко открывает глаза и поворачивается к Эмме:

– Дорогая, в свое время я обучила несколько флористов и твердо знаю, что с этим нужно родиться. Некоторые из самых модных флористов, с которыми мне доводилось встречаться, вообще не имели души, когда речь шла о цветах.

Эмма вспоминает Леса, который каждое утро здоровается со своими бегониями. Как-то раз она неправильно определила местоположение желтой змеи и практически столкнулась с ним. Она поспешно ретировалась, но все-таки успела услышать, как он здоровается с растениями.

– Я всегда любила цветы, – продолжает Эмма, представляя своего отца в саду, и сразу же добавляет: – Но думаю, флористика мне не по плечу. А Бетти рассказывала о наших поисках флориста с «Титаника»?

Еще несколько недель назад Эмма ни за что не решилась бы поделиться этим с чужим человеком. Возможно, Тамас был прав: всегда лучше путешествовать не в одиночку, а в компании. Поймав устремленный на нее задумчивый взгляд Клем, Эмма сразу вспоминает замечание Леса: «Она одна из тех людей, которые…» Которые что?

Эмма делает глоток вина. Она рада, что решила переночевать в Кембридже и уже припарковала автомобиль возле отеля.

– А как давно вы работаете флористкой? – спрашивает она.

– Начала сразу после школы, – улыбается Клем. – Я всегда хотела этим заниматься. Моя мама тоже была флористкой.

– Бетти сказала, ваша мать работала на «Куин Элизабет-2».

– Да. Однажды я составляла букеты для круизного судна «Ориана», когда оно отправлялось в свой первый рейс. Но мама была настоящим специалистом. В молодости она шесть раз пересекла Атлантику и совершила два кругосветных путешествия. Ей нравились эти путешествия.

– А на борту судна требовалось много цветов?

– Очень много. Во время стоянок для магазина всегда закупали новые партии цветов. Мама говорила, что когда они приплыли в Вест-Индию, то погрузили на борт те цветы, которые она знала в детстве. Она еще подростком приехала в Британию с Ямайки и, думаю, скучала по тем цветам. Ну что ж, ты наверняка тоже скучала, ведь так? – Клем потягивается на стуле, фиолетовые цветы на светло-зеленой ткани начинают колыхаться.

– Надо же! Значит, у них на борту был настоящий цветочный магазин, – замечает Эмма.

Она устраивается поудобнее и, взяв бокал, начинает рассказывать Клем о том, что им удалось выяснить насчет Билингов и как в ночь перед отплытием «Титаника» склады заполнили срезанными цветами. И наконец о том, что, несмотря на все вышесказанное и воспоминания пассажиров о цветах на борту, ей так и не удалось обнаружить флориста в списке экипажа судна.

– А знаешь, мы могли бы установить все обстоятельства, – предлагает Клем.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, продолжительность плавания и число пассажиров. Спорим, я могу предположить, что́ им нужно было сделать.

Эмма невольно выпрямляется:

– Что ж, для начала Лес уже прикинул, что им требовалась тысяча сто девяносто бутоньерок.

Клем поднимает брови:

– Ну вот. А что еще? И первый вопрос: сколько там было пассажиров? Ты в курсе?

Эмма достает из рюкзака блокнот:

– «Титаник» мог принять около двух тысяч пятисот пассажиров, но, поскольку лайнер отправлялся в свой первый рейс, на борту находились тысяча триста семнадцать пассажиров плюс члены команды.

– Это большое судно, – соглашается Клем. – Я знаю, сейчас строят лайнеры, способные принять на борт… э-э-э… пять тысяч и даже больше, но «Куин Элизабет-2» когда-то являлся крупнейшим в мире пассажирским лайнером, а он мог вместить около двух тысяч пассажиров. Ну а то, сколько народу на судне, не столь важно по сравнению с тем, сколько оно могло бы вместить. В любом случае все должно было быть на высшем уровне.

Судно, полное цветов.

– Итак, все зависит от того, как долго длилось плавание.

У Эммы уже все это сосчитано.

– Плавание от Саутгемптона до Нью-Йорка через Шербур и Куинстаун должно было занять семь дней.

Клем задумчиво грызет ноготь большого пальца:

– Им нужно было поменять цветы по крайней мере один раз за весь рейс. Дело в том, что они хотели, чтобы судно выглядело наилучшим образом по прибытии в Нью-Йорк. Мама говорила, когда лайнер «Куин Элизабет» приплыл в Америку, они водили экскурсии по судну. Ну ты понимаешь, всякие там ВИП-персоны и типа того специально приезжали туда удовлетворить свое любопытство.

Наслаждаясь солнечным теплом и увлекательным разговором, Эмма вытягивает вперед ноги. Вспомнив статью, которую прочла в ходе своего исследования, она с готовностью поворачивается к Клем:

– Когда «Олимпик» впервые пришвартовался в Нью-Йорке, он принял на борт восемь тысяч посетителей.

– «Олимпик»?

– Лайнер того же типа, что и «Титаник». Их строили на одной судоверфи, но «Олимпик» спустили на воду на год раньше. В сущности, это были лайнеры-близнецы, но, когда постройка «Титаника» подходила к завершению, в конструкцию судна внесли некоторые изменения: наполовину застеклили одну из палуб, а на месте прогулочной палубы сделали дополнительные каюты и кафе во французском стиле. На самом деле «Титаник» был ненамного длиннее «Олимпика» – всего на три дюйма; он просто оказался тяжелее, благодаря чему и считался самым большим океанским лайнером в мире. – Эмма и сама удивляется, как много она, оказывается, знает о «Титанике».

Клем кивает и ставит на стол бокал с вином.

– Итак, что мы имеем? Твой флорист должен был хотя бы раз за время плавания поменять цветы. – Клем на секунду задумывается. – А ты, случайно, не в курсе, получали ли пассажиры телеграммы на борту судна?

Эмма поднимает на нее глаза:

– Да, получали. В сущности, радистам приходилось передавать такое количество сообщений, что они не успевали следить за судовыми новостями и сводками о погоде, и это реально стало проблемой. Один из телеграфистов «Титаника» даже отправил сообщение: «Заткнись! Я занят!»

Покачав головой, Клем говорит:

– А вот и дополнительные цветы. Люди отправляли их своим любимым на борту судна.

– Значит, вы согласны, что там должен был быть флорист? – спрашивает Эмма, отчаянно стараясь, чтобы ее голос не звучал умоляюще.

– Послушай, я могу судить лишь по тому, чем занималась моя мама, но я точно знаю, что иногда у нее случалась жуткая запарка и она буквально сбивалась с ног. Я бы сказала, на «Титанике» должен был быть специальный человек – тот, кто разбирался в цветах. – Клем снова задумывается. – Но если там не было цветочного магазина, цветами мог заниматься кто-нибудь из экипажа. Это моя догадка.

Тогда не Флористка, а стюардесса (или стюард), разбирающаяся в цветах. Эмме даже нравится эта мысль. Она благодарит Клем и, попросив ее подождать, отправляется в соседний гастроном за бутылочкой просекко и тремя пирожными. Она предоставляет Джилли, помощнице Клем, право первой выбрать пирожное и наливает ей в кружку просекко, после чего возвращается в сад.

Со стороны кажется, будто Клем успела задремать, но, услышав шипение игристого вина, сразу открывает глаза.

– Как обидно, что Бетти не смогла приехать. – Клем поднимает бокал, чокаясь с Эммой.

– Я знаю. – Эмма делает паузу. – Когда мы вдвоем ездили в Стамфорд, мне показалось, ей понравилось…

– Но?.. – Клем смотрит на Эмму поверх бокала и, не дождавшись ответа, со смехом спрашивает: – Она что, всю дорогу болтала?

Эмма с облегчением выдыхает:

– Она вообще не закрывала рот.

– Бетти всегда много говорит, когда нервничает. Не останавливается ни на секунду. И это что-то.

– Нервничает? Вы так думаете? Мне казалось, она ждала той поездки.

– Это отнюдь не означает, что она не нервничала, – наклонившись за пирожным, заявляет Клем.

– Надо же, я почему-то не сообразила.

– А ты, ну… – Клем испытующе смотрит на Эмму.

– Что? – слегка напрягшись, спрашивает Эмма.

– Золотце, давай посмотрим правде в глаза. – Клем сдержанно улыбается. – Спорим, ты напугала Бетти до мокрых штанов! – На сей раз она уже от души смеется.

Эмма не верит своим ушам:

– Что?!

– Только посмотри на ситуацию с ее точки зрения. Ты ученый, доктор наук. Бетти мне рассказала. И ты говоришь на скольких… на четырех языках? – (Эмма смущенно кивает.) – И она сказала, ты оформляешь цветы так, словно рождена для работы с ними. Черт, да ты реально крутая! – Клем продолжает улыбаться.

– Я вовсе не ощущаю себя крутой, – признается Эмма, глядя на Клем. – В большинстве случаев мне, похоже, не удается…

Быть может, Лес именно это имел в виду? Что Клементина из тех людей, которым хочется открыть душу? Быть может, Эмма не смогла закончить фразу, но удивлена, что успела так много сказать.

У нее почему-то возникает ассоциация с белыми пионами: свежими, только что с рынка, лепестки плотно прилегают друг к другу, словно круглые камешки на конце стебля. Но лепестки ведь всегда раскрываются, разве нет? Рано или поздно.

– Бетти рассказала мне о твоем муже…

– Уилле. – Эмма поднимает глаза; ей хочется, чтобы Клем знала его имя.

– Я знаю, Бетти счастлива тебе помочь по возможности. И, между нами говоря, мне кажется, прямо сейчас она нуждается в том, чтобы кого-нибудь опекать. Ну… ты понимаешь, после смерти ее матери. Бетти любила мать, но, черт, она была еще та штучка! Мне кажется, она до самой смерти направляла Бетти твердой рукой. И вот теперь, когда матери не стало… не думаю, что Бетти нравится это признавать, но она чувствует себя немного потерянной…

– У моей матери тоже тяжелый характер, – говорит Эмма. – Сомневаюсь, что она такая уж милая женщина, и я страшно боюсь, что похожа на нее.

Эмма не может поверить, что произнесла это вслух, наконец-то озвучила свой страх. Она еще никому в этом не признавалась, даже Уиллу, однако всегда волновалась, что ее стремление соответствовать проистекает из эгоизма. А ведь нет никого эгоистичнее ее матери. Получается, яблоко от яблони недалеко падает?

– Тогда не будь такой, как она, – резко говорит Клем, наливая им еще просекко.

Эмма растерянно моргает. Неужели это действительно так легко? Всего-навсего вопрос выбора?

– А к вам все ваши друзья приходят за советом? – покачав головой, спрашивает она.

Клем откидывается на спинку стула, закрывает глаза, улыбается солнцу и молчит. И Эмма решает последовать ее примеру.

Может, Бетти именно поэтому отказалась ехать? Может, она рассчитывала, что ее подруга Клементина разговорит Эмму, поскольку хорошо понимала, что человеку иногда легче исповедаться незнакомцу?

Закрыв глаза, Эмма слушает журчание доносившегося из магазина разговора и трель дверного звонка совсем рядом. Откуда-то издалека до нее донесся громкий голос, перекрывающий шум транспорта.

Может, она спала и видела сны? Эмма точно не знает, но внезапно осознает, что хочет спросить Клем еще кое о чем.

– Думаю, я пытаюсь выяснить… с чем связан мой интерес, – говорит Эмма, взяв свой бокал с вином и помахав им в воздухе, – почему именно цветы? Почему цветы так важны для меня?

Клем громко фыркает от смеха:

– Я смотрю, ты многого не просишь, да, золотце? – Она обнимает себя обеими руками и искоса смотрит на Эмму. – Я тебе во что скажу. Цветы – они везде. Они нужны не только для свадьбы или похорон, но и для крещений, дней рождения, новоселий и как знак благодарности – короче, для всех случаев жизни. Я бывала в разных домах, садах, офисах: там, где люди едят, празднуют и молятся, и во всех этих местах цветы – самые желанные друзья. – Наклонившись вперед, Клем чокается с Эммой. – И есть кое-что еще. Очень часто женщины посылают цветы другим женщинам. Причем не по особому случаю и не для того, чтобы сделать красивый жест, как искренне считают некоторые мужчины. Ха! Они все дураки! – Клем ухмыляется и задумчиво продолжает: – Цветы – это, так сказать, протянутая рука помощи друзьям, которые празднуют, или грустят, или болеют, или тоскуют. Цветы говорят: «Я всегда буду любить тебя, мой дорогой друг».

Эмма вдруг сознает, что внезапно растеряла все слова.

Когда она вновь обретает дар речи, то справляется у Клем, можно ли доставить цветы адресату за пределами Кембриджа, после чего заказывает индивидуально составленный букет для женщины с кудрявыми волосами, которая живет в маленьком домике за садовым центром в Оксфорде.

Глава 34

Вайолет

Незабудки

Большой Барбадосец, стюард курительной комнаты, пересекает вздымающуюся палубу так, словно совершает непринужденную летнюю прогулку. И чем неспокойнее море, тем шире его улыбка. И когда он переносит вес тела на свои огромные ноги, Вайолет кажется, будто он толкает лайнер вперед по волнам.

Барбадосец – самый добрый из всех, с кем она познакомилась на борту судна, и он дает ей советы и заботится о ней, совсем как человек, подкармливающий котенка, к которому уже успел привязаться. Его доброта словно компенсирует Вайолет злобность соседки по каюте, которая похожа на мерзкую ведьму, способную утопить целый мешок котят.

Когда Вайолет нашла свою каюту, то решила, что та уже занята двумя женщинами и она просто ошиблась номером. Но затем поняла, что ее соседка разложила свои вещи на всех свободных поверхностях, точно капризный ребенок, отказывающий делиться. Хотя невозможно представить, что соседка когда-то была маленькой девочкой. Наверное, она уже родилась старой, костлявой и раздражительной.

Соседка не предлагает ей помощи и, наоборот, открыто демонстрирует неприязнь. Такое чувство, будто сейчас время сбора урожая и та уже успела собрать все вершки. И помимо злобных выпадов она выдает нечто вроде совета, который похож на пощечину:

– Бóльшую часть работы выполняет тот, кто помоложе. Что справедливо.

Вайолет это отнюдь не кажется справедливым, но вскоре она выясняет, что так оно и есть. Она сломя голову бежит, чтобы помочь пассажирам, вертится как белка в колесе, убирая и отчищая, подскакивает всякий раз, когда к ней обращаются. Все вокруг мчится и раскачивается: судно и она вместе с ним.

Она не знает, что для нее хуже: морская болезнь или ностальгия. От морской болезни она бледнеет и ее бросает в холодный пот. Она пытается приспособиться к волнам, как Большой Барбадосец, и изо всех сил концентрируется на том, чтобы ее не стошнило, особенно когда над ней измывается слишком надушенная дама с плохими зубами из каюты номер четыре. Интересно, что будет, если ее, Вайолет, стошнит прямо на эту даму с пекинесом, лежащим в красно-коричневой атласной кроватке? Бросят ли Вайолет за борт? Но тогда даже добрый Большой Барбадосец навряд ли захочет нырнуть в воду, чтобы ее спасти.

Ностальгия накатывает волнами, подобно морской болезни. Она может начаться от звука шагов по деревянной палубе или при виде голубых цветов, вышитых на носовом платке. Воспоминание о сестре в венке из незабудок, сплетенном для нее Вайолет, – прелюдия к боли.

Ностальгия и морская болезнь – от них никуда не денешься, приходится терпеть, но, когда море успокаивается, а воздух становится теплее, Вайолет обнаруживает, что и первое, и второе переносится чуть-чуть легче. Из-за туч выходит солнце, ярко раскрашивая судно, и тогда кажется, что пассажиры распускаются, словно цветы. Они улыбаются ей и благодарят за дополнительные услуги, когда она приносит шаль, книгу или зонтик от солнца. Их память сразу улучшается, когда солнце начинает припекать их покрытые шляпами головы, и они вспоминают ее имя, а также то, что ей нужно дать чаевые.

Впрочем, солнце не проникает в ту часть каюты, которую занимает ее соседка, включая весь пол, все поверхности, все ящики и почти все пространство платяного шкафа. Здесь по-прежнему царит зима.

Иногда, желая спастись от холода, Вайолет поднимается на палубу и прячется за лебедкой спасательной шлюпки, чтобы почувствовать, как солнце согревает плечи и руки, пока они не становятся горячими, точно свежеиспеченный хлеб. Для Вайолет это самые драгоценные минуты – мгновения, когда она может наблюдать за водным миром.

Именно отсюда ей удалось увидеть первого дельфина.

Глава 35

Эмма

Медные цветы

Покидая цветочный магазин Клем, Эмма думает о том, что ей никогда не надоест посещать Кембридж. Ей нравятся арочные ворота, ведущие в колледжи, и тайные миры за ними, а также похожие на соборы, устремленные ввысь здания, которые можно увидеть за каждым углом.

Она идет вперед, размышляя о Бетти с Лесом, а также о том, какой потрясающей женщиной оказалась Клем. Теперь Эмма уверена, что на борту «Титаника» был флорист или вроде того. Быть может, не Флористка, но хотя бы кто-то, кто разбирался в цветах. У Эммы по-прежнему нет ни малейшего представления, как отыскать этого человека, но она уверена, что непременно найдет выход.

Она улыбается незнакомцам, прекрасно понимая, что ее мать никогда не стала бы этого делать, и с удовольствием гладит себя по нагретой солнцем макушке. Что конкретно сказала Клем? Тогда не будь такой, как она. Вот так просто.

Эмма проводит пальцами по волосам, делая их еще более пышными и растрепанными.

На углу улицы она останавливается, чтобы посмотреть, как солнечные лучи освещают дома вокруг, и устремляет взгляд на позолоченный солнцем камень, на кирпичную кладку «елочкой» и затейливые узоры, образованные тенями. Опустив глаза, она с удивлением замечает, что улицы вымощены цветами. Прямо у нее под ногами маленький медный цветок, вставленный в брусчатку. А чуть дальше – еще и еще.

Осторожно переступая с одного камня на другой и касаясь ногами цветов, но избегая уличной разметки, Эмма идет по дорожке из цветов. За все годы пребывания в Кембридже она раньше никогда не замечала этих цветов.

Увидев прямо перед собой ярко-красную дверь тапас-бара, Эмма вдруг понимает, что жутко проголодалась. Она открывает дверь, и на нее обрушиваются взрывы смеха и болтовни. При виде двух официантов, обменивающихся репликами на испанском, у нее возникает приятное чувство, что этот бар – именно то, что она и мечтала найти. Один из официантов ведет ее к высокому табурету перед широким прилавком из пестрого дерева, который тянется через весь бар. Этот прилавок напоминает ей о баобабе: о нем говорилось в передаче канала по естественной истории, которую, по настоянию Уилла, они смотрели вместе.

Когда возвращается официант, Эмма смело поднимает глаза, не сомневаясь в своем испанском. Ведь, как однажды заметил отец, ее акцент улучшается пропорционально количеству выпитого. Она заказывает несколько тарелок с тапас и в память об отце охлажденное красное вино. Но, передумав в последнюю минуту, просит принести не графин, а только один бокал. И добавляет к заказу большую бутылку газированной воды, мысленно похвалив себя за благоразумие.

Официант приносит хлеб и столовые приборы, и Эмма спрашивает его, откуда эти цветы на тротуаре. В ответ официант лишь качает головой:

– Сейчас позову папу. Это его бар. Папа все знает о таких вещах.

Парень подзывает низенького лысеющего мужчину лет шестидесяти в длинном, практически до пола, переднике. На ком-то другом такой передник наверняка смотрелся бы комично, но этот маленький кругленький аккуратный человек носит отличительный знак своей профессии уверенно и с достоинством.

Официант что-то говорит отцу по-испански, но, так как тот явно ничего не понимает, Эмма также по-испански объясняет ему суть дела. Он широко улыбается и хвалит ее произношение.

– Цветы – это арт-проект для города; каждая медная цветочная головка представляет собой цветок, обнаруженный среди архитектурных элементов окружающих колледжей. – Он взмахивает рукой, совсем как дирижер, который благодарит своих оркестрантов. – Дорожка из цветов тянется на одну милю через весь город. Думаю, каждый цветок имеет особое значение для колледжа, символом которого этот цветок является.

– Дорожка из цветов, – шепчет Эмма, ни к кому, собственно, не обращаясь. – Я правильно сделала, что приехала в Кембридж.

– Конечно правильно, сеньора. – Хозяин заведения улыбается Эмме, говорит, что его зовут Роберто, и представляет своего сына Антонио, а затем уговаривает Эмму позвонить ему, если ей сегодня вечером хоть что-то понадобится, и торжественно обещает: – Я лично позабочусь о вас.

Эмма переключает внимание на еду и окружающих ее людей. На другом конце того, о чем она думает, как о своем баобабе, сидит молодая пара. Парень нежно заправляет выбившийся локон за ухо девушки. Этот жест будит в душе Эммы мимолетное воспоминание, и она поспешно делает большой глоток вина сливового цвета.

Роберто держит свое слово и не выпускает Эмму из поля зрения: он то и дело приносит очередную тарелку специального блюда, которое, по его мнению, ей может понравиться, и вовлекает ее в разговор на энергичном испанском.

– Думаю, это ваш… Прошу прощения, Эмма, думаю, вам звонят.

Антонио кивает на ее телефон, который лежит экраном вниз на столешнице из баобаба рядом с блокнотом. Эмма хватает телефон и поспешно отвечает, не глядя на имя абонента. Она слезает с табурета, чтобы найти тихое место в глубине бара.

– Алло! Алло! Подожди секундочку. Мне плохо тебя слышно.

Когда она проходит мимо Роберто, он останавливает ее и показывает на пожарный выход, откуда можно пройти в переулок позади здания.

– Алло! Прости. – Эмма внезапно понимает, что буквально орет в телефон.

– Эмма? – Пронзительный голос матери режет слух. – Почему ты кричишь? И почему ты мне не перезвонила?

Ну вот, только этого еще не хватало, особенно после выпитого вина.

– Ты что, звонила мне раньше? Прости, я не знала. – Эмме не слишком нравится, что приходится задабривать мать.

– Нет. Я отправила тебе имейл. Уверена, что отправила. Матиас считает, что письмо ушло.

Эмма прижимается лбом к стене дома. Она чувствует, как за глазницами притаилась головная боль.

– А что было в том письме?

– Я предоставила тебе всю нужную информацию относительно своего дня рождения. Тебе нужно все забронировать уже сейчас.

– Что забронировать?

– Билет на самолет. И тебе придется заплатить за жилье. – Мать говорит с ней, словно c умственно отсталой.

Эмма пытается собраться с мыслями:

– А ты разве не говорила, что кто-то там принимает всех у себя в доме?

– Матиас. Его зовут Матиас. Ты ведь не можешь рассчитывать, что он будет за все платить. Содержание шато обходится в колоссальные деньги.

– И о какой сумме идет речь?

– Ты остановишься только на уик-энд. Всего-навсего семьсот евро.

– Ты что, шутишь? – Слова вылетают прежде, чем она успевает подумать, однако впервые в жизни ей не хочется взять их назад.

– Не понимаю, почему ты возмущаешься. Это престижное частное шато, а не какая-нибудь занюханная гостиница. – (Эмма чувствует, что мать пытается заставить ее плясать под свою дудку.) – Непохоже, чтобы ты нуждалась в деньгах. – (Ну вот, старая песня. Эмма не сказала матери, сколько денег получила по страховке после смерти Уилла, и та не оставляет попыток это выяснить.) – И тебе будет полезно встретиться с новыми людьми. – (Непохоже, чтобы новые знакомые матери вообще были в курсе, что у той есть дочь.) – Люди найдут это странным, если тебя не будет на моем торжестве. – (Что не более странно, чем то, что мать не приехала на похороны моего мужа.) – Послушай, Эмма, у меня нет времени на уговоры. Ради всего святого, это будет чудесно. Можно подумать, я уговариваю тебя сходить к дантисту!

Ты даже не приехала на похороны Уилла.

Повторение этой мысли, как ни удивительно, позволяет сохранять спокойствие. Обычно, когда голос матери становится особенно настойчивым, Эмма сдается, так как знает, что будет дальше. Привычка, выработавшаяся за долгие годы, за десятилетия; привычка, от которой она, похоже, не в состоянии избавиться.

Но прямо сейчас она думает о приторном, опьяняющем запахе лилий Мадонны и говорит:

– Мама, я не приеду.

В трубке становится тихо, и когда Эмма концентрируется на острие этой неестественной тишины, у нее в голове проносятся самые разные мысли. Неужели она наконец нашла в себе силы дать отпор своей матери? Неужели все дело в разговоре с Клем – с женщиной, посоветовавшей не быть такой, как ее мать? Может, подействовало выпитое вино? А может, все дело в том, что она снова говорила по-испански и думала о своем отце?

Точно выверенные слова разрывают тишину:

– Ты приедешь. Ты не должна быть настолько эгоистичной.

– Я не приеду.

– Нет, ты приедешь, – повторяет мать. – Я уже всем обещала, что ты присмотришь за детьми.

Господи! Да что она за человек такой?!

– Придется поискать кого-нибудь другого.

Эмма слышит свистящий вздох. Она не может точно сказать, кто из них издал этот вздох: ее мать или она сама, но инстинктивно приготовилась к тому, что будет дальше.

– О, я понимаю, в чем дело. – Мать говорит медленно, взвешивая каждое слово, и, не торопясь, наносит удары. – То, что у тебя нет детей и ты живешь только для себя, выявило в результате все худшее в тебе. Ты всегда была эгоистична, никогда не умела ладить с людьми. Тебе непременно нужно было быть не такой, как другие.

Эмма пытается думать о совете Клем. Пытается думать о том, как сидела на солнце в ее садике. Пытается сохранить веру в себя.

Но мать на этом не останавливается, она еще не закончила:

– Может, если бы у тебя была семья, ты бы меньше зацикливалась на себе и больше думала о других… Ты никогда не ставила Уилла на первое место… и всегда была эгоцентричной… И я удивлена, что он…

Мать продолжает говорить, и ее слова проникают прямо в нутро Эммы: в то самое место, где ей не суждено носить ребенка. Они проникают прямо в сердце – туда, где она хранит свои секреты, спрятанные так глубоко, что никому не дано их узнать.

Когда больше нет сил терпеть, она выключает телефон.

Чтобы выкинуть все мысли из головы и перестать дрожать, Эмма концентрируется на дыхании. Короткий вдох, длинный выдох. Будучи ученым, она знает, что это может обмануть мозг за счет высвобождения химических веществ, способных подавлять адреналин. Вдох через нос: раз, два. Выдох через рот: раз, два, три, четыре. Спокойно, медленно – никто не должен заметить.

В последний раз она практиковала такое, когда стояла на коленях в замерзшей грязи, зажав в кулаке подснежники: она раскачивалась и дышала.

Эмма смотрит на плывущий перед глазами прилавок. Она понятия не имеет, как вернулась в бар. Ее дыхание тяжелое и отрывистое. Она вытягивает руки, чтобы проверить, не дрожат ли они, но слезы застилают глаза.

Тогда она кладет ладони плашмя на деревянную столешницу, словно это каким-то образом не даст ей отключиться. Эмма чувствует, как по лицу струятся слезы, из носа течет ручьем, но единственное, что она может делать, – продолжать дышать.

Рыдания надрывают грудь и сотрясают тело. Она оплакивает мужа, которого потеряла, и ребенка, которого у нее никогда не будет, она плачет из-за всего того, что упустил Уилл; она плачет из отчаяния и страха, так как знает, что все кончено.

Эмма слышит голоса, но не в состоянии разобрать слов. Она смутно чувствует, как кто-то дотрагивается до ее спины и берет за руку. Она не реагирует и продолжает плакать. Она видит, что слезы капают на столешницу из баобаба, и от этого рыдает еще сильнее. До нее вдруг доходит, что она еще никогда так горько не плакала, и в голове на секунду проносится мысль, что нужно взять себя в руки, но облегчение от возможности дать выход своей боли оказывается сильнее ее.

Она отдается этому ощущению, подобному чувству освобождения после долгого путешествия.

Когда Эмма наконец более-менее приходит в себя, то обнаруживает, что сидит за маленьким пластиковым столиком в нише на кухне, отделенной от основной части помещения. Она смутно припоминает, как Роберто отвел ее сюда, одной рукой придерживая за локоть, другой – обнимая за талию и при этом что-то нашептывая на испанском. Помнится, она еще тогда подумала, что он наверняка стал бы отличным партнером по бальным танцам – настолько уверенно он провел ее через весь зал.

Подняв глаза, она встречает его озабоченный взгляд.

– Прошу прощения, – с трудом выдавливает из себя Эмма, автоматически переходя на язык, которому научил ее отец.

– Не стоит вести себя слишком по-английски. Не нужно извинений, – говорит Роберто, тоже по-испански.

Эмму трогает и удивляет его неприкрытое возмущение. Она пытается улыбнуться, но ничего не получается: ей хочется или спать, или плакать. Невозможно представить, чтобы ей хоть когда-нибудь вновь захотелось сделать что-то другое.

Роберто пододвигает к ней чашку чернильно-черного кофе. Затем кладет в кофе сахар и протягивает маленькое бумажное полотенце – вытереть лицо. А не за этим ли столом Роберто пьет по утрам кофе и разрабатывает меню?

Он передает ей маленькое сладкое миндальное печенье:

– Вам нужно поесть.

Эмма смотрит на сдобное печенье в своей руке и крупинки сахара на кончиках пальцев.

– Почему он не любил меня так, как я любила его? – (Роберто, покачав головой, машет рукой.) – Почему ему было недостаточно меня одной?

Роберто молчит. Эмма и сама все хорошо знает, а раз так, что он может сказать?

Она печально улыбается:

– Я старалась видеть в нем только хорошее, и этого хорошего было очень много, очень много всего, что я любила. – Она поднимает глаза. – Но этого недостаточно.

Эмма пьет кофе, ест печенье, а Роберто тем временем хлопочет вокруг нее. Может, ему стоит кому-нибудь позвонить? Где она остановилась? Когда она отвечает, что ей просто хочется побыть одной, он вешает свой длинный белый передник на спинку стула и молча провожает ее до отеля.

Перед входом в отель он целует Эмму в обе щеки, как когда-то делал отец, и ей кажется, что ее сердце окончательно разбито.

Глава 36

Вайолет

Луговые цветы

Вайолет снится отец. Он идет по усыпанному цветами лугу среди стада овец размером с океан. А может, это небо? Овцы заполняют бесконечный ландшафт, словно миниатюрные кремовые облака. Она чувствует, как мягкое руно трется о ноги. Она пытается догнать отца, но не может. Ее ноги будто налились свинцом, каждый шаг стоит неимоверных усилий.

А затем, когда кажется, что она уже не сможет догнать отца, он поворачивается и улыбается ей, машет старой коричневой шляпой, описывая в небе большие круги.

Проснувшись, Вайолет ловит остатки мыслей об отце, и это на время облегчает неприятный холодок воспоминаний о его смерти, когда на рассвете она стряхивает остатки сна.

Вайолет думает о его младшей дочери, которую он практически не знал, и, вспоминая об уютной пухлости ее ручонки в своей ладони, поспешно отворачивается от пристального взгляда соседки по каюте, так как не хочет показывать своих слез. И, уже натягивая дрожащими руками платье, спрашивает себя: неужели оплакивать живых так же тяжело, как и мертвых?

Часть вторая

Глава 37

Эмма

Серые тюльпаны

Эмма лежит на кровати в отеле и замечает, как в номере постепенно становится светлее. Предыдущей ночью она задернула только одну штору, потому что на вторую уже не хватило сил.

Все силы ушли на представление, устроенное на ресепшене. Она с трудом поднялась по ступенькам к входной двери отеля, поговорила с администратором, забронировала номер еще на несколько ночей и объяснила, что работает и не хочет, чтобы ее беспокоили. И даже сумела улыбнуться.

Она понимает, что еще очень рано: вероятно, только шесть утра. Она не знает, где ее телефон, и не имеет ни малейшего желания его искать. Оттуда, где она лежит, свернувшись калачиком под одеялом, окна не видно – виден лишь падающий на льняную штору свет занимающегося дня. На шторе принт в виде белых и серых тюльпанов, которые кажутся грязными и безжизненными.

Эмма закрывает глаза и снова засыпает.

Когда включенные уличные фонари окрашивают тюльпаны в бледно-оранжевый цвет, она встает и наполняет ванну, двигаясь медленно и осторожно, так как каждый шаг дается ей с огромным трудом. Она лежит в ванне и смотрит на свои ноги, думая о том, какими они станут, когда она состарится. Кожа, покрасневшая от вчерашнего солнца и горячей воды, по-прежнему кажется молодой, но вот кости словно принадлежат совсем другой, первобытной женщине. Ей снова хочется свернуться калачиком и заснуть прямо здесь, в ванне, но остывшая вода и жесткие края ванны гонят ее обратно в кровать.

Она просыпается и, увидев те же самые шторы и тот же самый серый свет, спрашивает себя, а не был ли вчерашний день просто тяжелым сном. У нее болит голова, ноет все тело, и она сомневается, что парацетамол или даже врач сможет ей помочь.

Она заказывает завтрак, который ей не нужен, чтобы избежать домыслов персонала и, возможно, прихода полиции. Скармливает круассан голубям, сидящим на подоконнике, но пьет принесенный кофе с неким чувством, смутно похожим на удовольствие. Ее телефон разрядился, но она даже не пытается найти зарядное устройство. Она не хочет знать, который час, не хочет покидать чистилище, в котором оказалась заперта. Мысли ходили по кругу много дней, недель и месяцев, она пережила всю гамму эмоций: от неверия до ярости, от отчаяния до скорби, и все эти чувства всегда возвращали ее назад, измученную и опустошенную, к тому, с чего она начинала.

Почему Уилл завел роман на стороне?

Было время, когда она могла поклясться в том, что у нее счастливый брак, поскольку ни секунды не сомневалась, что в противном случае сразу об этом узнала бы. Или, по крайней мере, оглядываясь назад, распознала бы любые имеющиеся знаки. Сейчас она сама удивляется своей наивности.

Но ведь они действительно были счастливы. Разве нет?

Эмма обрывает эту мысль прежде, чем та станет подталкивать другие, аналогичные мысли к краю обрыва. Единственный путь оттуда – лишь вниз. Неужели она сама во всем виновата? Может, она уделяла Уиллу мало внимания? Может, с ней что-то было не так – было что-то такое, крайне непривлекательное? Может, мать говорила правду?

Чтобы обуздать свои мысли, Эмма сидит возле открытого окна, запустив руки в волосы и вдавив большие пальцы в пульсирующую шею.

Вернувшись в постель, она сворачивается калачиком. Когда внезапный ливень начинает барабанить в окно, звук этот приносит ей некоторое облегчение, но затем в комнату проникает металлический запах дождя, и Эмма снова переносится в холодный сад в конце декабря, в тот день, когда она обнаружила, что у Уилла роман. Она снова стоит на коленях в грязи под ледяным дождем, сжимая в руках вырванные из замерзшей земли подснежники.

На третий день звонок телефона в номере обрушивается на нее, словно звук пневматической дрели. Она садится на кровати, обняв себя за колени, и смотрит на телефонный аппарат. Несколько минут спустя слышится осторожный стук в дверь. Когда из-под двери выползает листок бумаги, Эмма понимает, что почти не дышит. Записка от Роберто. Он интересуется, все ли у нее в порядке. Он также написал номер своего мобильного телефона.

Она включает телевизор, чтобы повысить уровень шума в комнате. Если телефон зазвонит снова, она не ответит, но ей нужно создать акустический фон, чтобы демпировать трель звонка.

На канале ITV3 сезон Агаты Кристи, и Эмма садится перед экраном с чипсами и маленькой бутылочкой красного вина. Она только что обнаружила в шкафу мини-бар и теперь собирается потрудиться над его содержимым. Что, похоже, будет предпочтительнее общения с людьми из обслуживания номеров. Она обкладывается подушками, включая подушки с кресла, и в результате оказывается в маленьком коконе, устроенном в постели. Интересно, что думала Агата Кристи, когда укрылась от мира в отеле в Харрогите?

Мисс Марпл лучше других знает, что цветы могут тебя убить. Ее подруга Долли Бантри, возможно, и упустила ключи к разгадке, однако Джейн Марпл замечает, что в листья шалфея, которым фаршируют утку, были добавлены листья наперстянки, содержащие ядовитый дигиталис. Сэр Эмброуз наверняка рассчитывал, что это сойдет ему с рук. Но мисс Марпл и Эмма знают, что он сделал.

На сей раз стук в дверь становится настойчивее.

– Эмма, ты здесь? – (Она сразу узнает голос и через секунду выключает звук телевизора.) – Эмма? – Голос звучит крайне обеспокоенно.

Поборов искушение притаиться, Эмма откидывает одеяло.

В коридоре стоит Бетти, ее очки запотели от внезапного перепада температур. На ней темно-бордовый анорак, и Эмме хочется узнать, джемпер с какими животными прячется под анораком. В руках у Бетти старомодный чемодан вроде тех, что, наверное, существуют лишь в фильмах по романам Агаты Кристи.

– Эмма, дорогая, ты что, заболела? Мы с Лесом ужасно волновались, когда ты не появилась ни вчера, ни сегодня. Я сказала: «Это совсем не похоже на нее». И Лес согласился. Он сказал: «Она всегда приходит сюда раньше времени. Кто рано встает, тому Бог подает. Вот такая она, наша Эмма». А потом я получила цветы, и, моя дорогая, они были такими красивыми, и – ах! – они так дивно пахли, и они смотрятся идеально на комоде рядом с белым и синим фарфором. Я уж и не припомню, когда в последний раз мне присылали цветы. В твоем сообщении ничего не говорилось, что ты не вернешься, поэтому я позвонила Клем, и она сказала, что не видела тебя после твоего визита, однако она знала название отеля, в котором ты остановилась, но, когда она позвонила, ты не ответила, тем не менее ей подтвердили, что ты по-прежнему здесь. На звонки на мобильный ты тоже не отвечала, впрочем, надеюсь, ты и без меня это знаешь, хотя я и распинаюсь перед тобой, как последняя дура. Вот Лес и предложил мне поехать самой, так как мы переживали, не попала ли ты в аварию или – упаси господи! – не заболела ли. Ведь нет никакого смысла отрицать, что с тобой что-то происходит… – Бетти перекладывает чемодан в другую руку; Эмма собирается что-то сказать, но Бетти ее перебивает: – И ты можешь велеть мне не совать нос в чужие дела, но только круглый дурак не увидит, что ты несешь на плечах тяжесть всего мира, а как сказал Лес: «Бетти, горе на двоих – это полгоря», и знаешь что? я подумала: он совершенно прав. Он, может, много и не говорит, мой Лес, но он умеет ухватить самую суть…

Эмма хватается за ручку чемодана и, втащив его вместе с Бетти в номер, закрывает за ней дверь. Бетти удивленно моргает, ставит чемодан на пол и, практически не сделав паузы, продолжает:

– Итак, я в любом случае не хотела брать фургон, потому что Лесу нужно было доставить на другой конец города кое-какие плиты, клен и красивый лимонный клематис, поэтому я посмотрела расписание поездов и автобусов, и это вообще оказалось несложным, как только я сориентировалась, и с парочкой журналов, чтобы убить время, путешествие было своего рода удовольствием. Хотя должна сказать, я так волновалась, моя дорогая…

Эмма порывисто садится на кровать.

– Бетти, я в порядке. – Она знает, что это не так, но ей хочется успокоить Бетти, остановить этот поток слов. – Даже не знаю, о чем я… Прости… Нужно было отправить тебе сообщение… Я вовсе не хотела, чтобы ты… и Лес тоже…

Если бы Эмма могла смеяться, то непременно рассмеялась бы. Женщина, которая не может остановить поток слов, и женщина, которая не может начать разговор. Эмма понимает, что Бетти явно заслуживает от нее лучшего отношения, но сдержанность, смущение и нерешительность сковывают движения, препятствуя любому усилию.

Бетти садится рядом с Эммой и сжимает ей руки.

– Просто скажи мне, в чем дело. Просто скажи.

А потом Эмма находит выход из положения.

Испанские слова звучат, точно отдаленные раскаты грома. А затем они прорывают запруду и разливаются, водопадом падая в комнату. Злые итальянские слова взрываются у Бетти над головой и, пронизанные горечью, бьются в окно, после чего струями дождя стекают по стеклу. Мягкие французские слова обволакивают ножки мебели, словно дым, и там умирают в рыданиях. Ну а под конец Эмма возвращается к своей первой любви, испанскому языку. Она поднимает голову и начинает выкрикивать слова, завывая, точно волчица.

Бетти, отпустив Эмму, смотрит на свои руки. Она по-прежнему вытягивает их перед собой, совсем как ребенок в ожидании проверки после мытья.

Потом она поднимает глаза.

– А теперь расскажи мне так, чтобы я поняла. – Это все, что она говорит.

На сей раз Эмма находит слова на языке сдержанности и здравого смысла. Это простые и лишенные сантиментов английские слова.

– Еще в декабре, через семь месяцев после смерти Уилла, я узнала, что у него была любовная связь. С кем-то с его работы. Я никому не говорила. Я не могла поделиться даже с близкими друзьями, так как, несмотря ни на что, считала это нелояльным. Они реально любили Уилла, и я решила оставить все как есть. Глупо, конечно, но мне не хотелось, чтобы они плохо о нем думали. Сейчас я редко с ними общаюсь, но очень по ним скучаю. Я скучаю по Уиллу, и я скучаю по нам. Но я больше не доверяю воспоминаниям о нас. Впрочем, я точно знаю, что мое сердце разбито на мелкие кусочки. Каждый день я хожу по кругу, и мои мысли ходят по кругу, и так до тех пор, пока я перестаю понимать, где я или кто я – или кем был Уилл. В итоге все, что я могу сделать, – это продолжать вставать, одеваться, говорить глупые вещи и концентрироваться на своем расследовании, на Флористке. Иногда мои потуги кажутся мне нелепыми и бессмысленными, даже безумными, но мне больше не за что зацепиться. Иногда это единственная вещь, которая имеет смысл. И у меня все болит. Голова, сердце, кости, и кажется, этому нет ни конца ни края. И я больше не знаю, что мне делать.

– Ох, бедная ты моя бедная! – Бетти больше ничего не говорит, но и этих пяти слов слишком много для Эммы.

Она думала, что после вечера в тапас-баре у нее больше не осталось слез. Оказывается, она ошибалась.

Бетти обнимает Эмму, насколько получается, обеими руками, и Эмма прижимается к ней и всхлипывает в ее плечо, размазывая засохшую тушь по темно-бордовому анораку.

Глава 38

Вайолет

Один розовый лепесток

Вайолет боится, что не сможет найти утешения в таком большом мире. День за днем она видит лишь окружающую ее безбрежную ширь океана. Она словно оказывается в сказке о великанах, которую рассказывал ей отец. Она еще никогда не чувствовала себя такой маленькой.

Там, дома, мальчики вечно ссорились из-за того, кто из них самый большой, ругались и толкались из-за нескольких дюймов и половинок дюйма. Иногда перевес достигался за счет втянутого живота. И вот теперь она спрашивает себя, как измерить тот огромный мир, в котором ей пришлось поселиться.

Она уже раньше пересекала океан, само собой, во время поездки из Аргентины в Англию, но не помнит, чтобы во время плавания хоть на минуту задумывалась о длине пути, который предстояло проделать. Впрочем, тогда весь ее мир был ограничен приказами матери: «Возьми сестру и покажи ей, где туалет», «Проследи за тем, чтобы мальчики не приближались к коту этой дамы», «Не забредай слишком далеко». Мир на борту судна по-прежнему ограничен определенными правилами – куда можно и куда нельзя ходить стюардессам, – но впервые в жизни ей кажется, будто она идет с поднятой головой, жадно вбирая в себя все, что ее окружает.

Но как все это измерить? Сосчитать, сколько миль? Или сколько волн в океане? Или сколько дельфинов?

Когда она ночью стоит на палубе, то невольно гадает, можно ли сосчитать звезды в этом бескрайнем пространстве над головой.

Большой Барбадосец предлагает небольшую подсказку. Он говорит: океан – это некое общее число капель воды, подобным каплям дождя, которые иногда по утрам стекают из иллюминатора. Без этих капель нет океана. Она думает о том дне, когда направлялась к своему судну, концентрируясь на мелких деталях, которые укладывались в голове. Она думает, что Большой Барбадосец, должно быть, прав, поэтому снова смотрит на судно, по-прежнему с высоко поднятой головой, но уже другими глазами. Без многих тысяч мелких металлических заклепок наверняка не было бы массивного корпуса. Без каждого отдельного лепестка не было бы множества роз в золотой вазе, украшающей капитанский стол. А без каждого шелкового стежка не было бы радующего взор пассажиров тридцатифутового гобелена над парадной лестницей.

Вайолет утешает мысль, что подобные мелочи имеют значение. Ведь если все дело в этом, тогда, быть может, и для нее найдется место в новом мире.

Глава 39

Эмма

Вербейник и валериана

Они больше не говорят о Уилле. Когда Эмма приходит в себя, Бетти пристально смотрит на нее и произносит:

– Все остальное может подождать, – после чего предлагает Эмме хорошенько отмокнуть в ванне, пока она, Бетти, наведет порядок в номере, застелет кровать и закажет какой-нибудь еды.

Тем временем Бетти вводит Эмму в курс последних новостей из садового центра. Итак, она очень рада, что ей удалось уговорить сестру приехать, чтобы помочь Лесу в отсутствие жены.

– Ну что там греха таить, сестре все равно особо нечего делать. Ей только полезно ради разнообразия немного испачкать руки, – почти ликующе произносит Бетти.

Эмма выходит из ванной; Бетти уже успела снять темно-бордовый анорак, скрывавший, как оказалось, желтый джемпер с кроликами, который, как она когда-то говорила, следовало носить лишь весной, из чего Эмма делает вывод, что Бетти одевалась впопыхах, и снова начинает извиняться за причиненное беспокойство.

Бетти суетится, беспрерывно болтая, и Эмма с удивлением понимает, каково это, когда за тобой ухаживает мать. Она хочет заверить Бетти, что та вполне устраивает ее в роли подруги, а не временно исполняющей обязанности матери, но, пока Бетти развешивает брошенную одежду и собирает грязные стаканы, до Эммы внезапно доходит, что она безумно благодарна Бетти за обе эти роли.

Около восьми вечера Бетти собирается возвращаться к Клем, у которой она остановилась.

– Я приду завтра, – заявляет она. – Будь готова к десяти утра.

Эмма бросает на Бетти удивленный взгляд, но та больше ничего не говорит.

Эмма могла ожидать чего угодно, но только не того, что Бетти решит покататься на лодке.

Дождь прекратился, и солнце робко выглядывает из-за облаков. Темно-бордовый анорак лежит на дне их маленькой гребной лодки. Бетти поправляет рукава толстовки с принтом в виде ласточек в полете и берется за весла. Она уверяет, будто хорошо знает, что делает, и велит Эмме сидеть спокойно. К удивлению Эммы, Бетти и вправду знает. Она работает веслами с минимальным напряжением и максимальной эффективностью.

По мере удаления от деловой части города в просветах между домами начинают мелькать поля. Берега реки – это ковер из фиолетового вербейника и белой валерианы, и с того места, где сидит Эмма, ей кажется, будто пасущиеся коровы утопают в луговых цветах. Легкий ветерок над водой приносит цветочные запахи с нотками зелени. Эмма размышляет о витающих в цветочных магазинах ароматах и в очередной раз задумывается о том, способны ли духи хотя бы отдаленно их передать.

– Где ты научилась так грести? – Эмма, дыша полной грудью, рассеянно проводит рукой по воде.

– Мой первый бойфренд приехал в Дербишир из Северного Уэльса. Он очень скучал по морю, поэтому мы часто катались на лодке по водохранилищу. Вот он меня и научил. Боже мой, это было давным-давно! Вся штука в том, моя дорогая, что в те дни мало куда можно было пойти, если у тебя туго с деньгами. Он не мог позволить себе походы в кино, а меня не прельщала перспектива зависать на автобусной остановке или на железнодорожной насыпи. Взять напрокат лодку стоило недорого, и там мы могли хотя бы немного побыть наедине. И он научил меня грести, помимо всего прочего. – Эмма удивленно поднимает на Бетти глаза, и та, выразительно вскинув брови, поясняет: – Он научил меня делать самокрутки и пускать дым колечками.

Задумчиво наблюдая за тем, как Бетти гребет, Эмма вспоминает об одной интересной вещи, которую недавно прочла.

– На «Титанике» была стюардесса, не помню ее имени. Так вот, она приехала из Австралии, где какое-то время жила в семье фермеров на берегу реки Муррей, и там ее научили грести. Во время кораблекрушения она сумела сесть в одну из спасательных шлюпок и, вероятно, тоже гребла, поскольку, добравшись до Америки, сразу поспешила вернуться в Австралию, чтобы поблагодарить тех самых фермеров. Она сказала, что умение грести спасло ей жизнь.

– Ты по-прежнему собираешься писать книгу? – Бетти поднимает весла, и лодка свободно дрейфует по течению.

Эмма понимает, что не может ответить на этот вопрос. У нее пока даже нет четкого представления о том, какого рода книгу она может написать.

– Мне только интересно: ты все это затеяла, потому что нуждалась… – неуверенно начинает Бетти, – я точно не знаю, в чем именно… Но когда я думаю о том, сколько негатива ты так долго держала в себе и каково тебе было… Ничего удивительного, что ты решила переключиться на что-то другое, и действительно, чему тут удивляться? Не то чтобы это было неинтересно, а что касается твоих слов вчера вечером, будто этот квест, или как там еще его называет Тамас, является ужасной глупостью, тут я вынуждена с тобой не согласиться… – Бетти замолкает, и Эмма, потерявшая нить ее рассуждений, даже рада, когда Бетти возвращается к вчерашнему разговору и спрашивает: – Ты вроде обмолвилась, что за все это время никому не рассказывала о Уилле? – (Эмма качает головой.) – Даже своей маме? Ты говорила, она еще жива.

– Ой, ты просто не видела моей матери, – кривится Эмма. – Не думаю, что у нас достаточно времени, чтобы ее обсуждать.

– Тогда в другой раз? – предлагает Бетти.

– В другой раз. – Заметив, что Бетти гребет к берегу, Эмма догадывается, что та, вероятно, устала. – Может, немного передохнешь? а если хочешь, чтобы я села на весла, то я с удовольствием тебя сменю.

– Нет, давай лучше остановимся ненадолго, – говорит Бетти, когда лодка утыкается в песок рядом с плакучей ивой.

Перегнувшись через борт, Эмма хватается за корень и подтягивает лодку. Бетти убирает весла, берет анорак, достает из внутреннего кармана термос и начинает откручивать крышку.

Эмма смотрит на Бетти и внезапно ловит себя на том, что готова выплеснуть тревожные мысли, посещающие ее в четыре утра, и все страхи, которые терзают мозг бессонными ночами. Она предпочла бы говорить на итальянском, но, посмотрев на Бетти, с ее кудряшками, старомодными очками и отглаженными джинсами, понимает, что должна найти в себе силы говорить на английском.

– Иногда мне кажется, если бы я знала о той любовной интрижке, то могла бы спасти Уилла. Когда у него случился сердечный приступ, я сделала ему искусственное дыхание и… Ну… быть может, мне следовало энергичнее нажимать ему на грудь, чтобы заставить сердце снова биться. Говорят, ярость придает человеку сил. Думаю, я могла бы вернуть его к жизни, удержать возле себя, чтобы спросить: почему? – Эмма замолкает, а потом шепчет: – Бетти, я ругаю себя за то, что сделала недостаточно.

Бетти успокаивающе цокает языком:

– Не сомневаюсь, ты сделала все, что могла. В нашем садовом центре я отвечаю за оказание первой помощи, и на всех курсах нам объясняли, что искусственное дыхание – вещь, конечно, хорошая, но дефибриллятор – это совсем другое дело.

– Они приехали очень быстро, и у них было с собой все необходимое оборудование.

– Ну тогда ты сделала все, что в твоих силах.

Эмма кивает. Итак, она действительно не могла спасти мужа. Ноги внезапно становятся ватными; хорошо, что она сейчас сидит. Но почему она до сих пор держала все это в себе?

– А как ты узнала о его любовной интрижке? – протягивая Эмме кофе, спрашивает Бетти.

– После смерти Уилла с его работы мне прислали коробку с вещами из его кабинета. Я постоянно откладывала разборку той самой коробки, но после Рождества решила, что надо себя заставить. – Эмма поднимает глаза к небу. – Я захотела заняться чем-то практическим, так как до этого старательно избегала всего, что может причинить мне боль, и чувствовала себя виноватой. – Эмма качает головой. – А ведь я чуть было не выбросила вещи Уилла в мусорное ведро. Но потом подумала, что Уилл хотел бы, чтобы я рассортировала его бумаги для вторичной переработки. – Она задумчиво смотрит на плывущие над головой облака, уже в который раз заново переживая тот роковой момент.

– А что было в коробке? – спрашивает Бетти.

– Второй телефон. Я думала, телефон принадлежит кому-то другому, и включила его, чтобы найти имя владельца. Именно тогда я и обнаружила сообщения, которыми он обменивался с одной из коллег.

Слова… мешанина из слов… написанных слов. И осознание страшной правды, когда слова эти выстроились в фразы. Фразы, которые она до сих пор ощущает, как стигмы на коже.

– А ты ее знала?

Эмма качает головой:

– Она пришла на его похороны. Блондинка, привлекательная этакой бледной аристократической красотой. Помню, я еще тогда подумала: как приятно, что коллеги Уилла так сильно скорбят по нему. – Эмма презрительно фыркает. – Ее тогда утешал один из партнеров. Неужели они знали?! Неужели все они знали?

– Или, возможно, она просто сразу перешла к следующему мужчине, – замечает Бетти, и Эмме нравится ее злой сарказм. – И эта связь продолжалась, пока он?.. – Бетти не заканчивает вопроса.

– Нет, все закончилось примерно за восемнадцать месяцев до его смерти.

– А как долго они были любовниками? – спрашивает Бетти. – Ты выяснила?

– Я с ней встретилась. – Эмма тяжело сглатывает; Бетти не скрывает своего удивления. – Однажды, когда я оказалась не в силах продолжать строить догадки, прокручивая в голове самые разные сценарии, я подумала: а почему бы мне не спросить ее лично?

– И она согласилась?

– По-моему, она даже почувствовала облегчение. Она сказала, что много месяцев ждала моего звонка.

– А что было дальше?

– Мы встретились за чашкой кофе в «Старбаксе». Все выглядело… таким прозаичным. Я смотрела по сторонам и думала, что здесь наверняка есть те, кто тоже изменяет жене или мужу. – Она вздыхает. – Все так предсказуемо… Она была, возможно, лет на десять моложе Уилла. Юристка из его команды. Столь тривиально и прозаично. А я сидела и думала: вот я сижу в «Старбаксе» в среду утром и мечтаю кого-нибудь убить. И впрямь весьма прозаично.

– По-моему, ты проявила удивительное мужество, встретившись с ней, – говорит Бетти, указав на нетронутый кофе в руке Эмме. – Выпей, дорогая. Это тебя согреет.

Эмма не заметила, что дрожит мелкой дрожью. Она делает маленький глоток кофе.

– Было это мужеством или форменной глупостью? – Она вздыхает, вспоминая ту блондинку с бледными глазами. – Она нервничала даже больше меня, отчего казалась еще моложе. – Эмма вспоминает, как девушка робела и буквально на глазах теряла самообладание. – И мне вдруг стало жаль женщину, которую я хотела убить. Такое уж мое везение! – Эмма безуспешно пытается рассмеяться.

– И как долго это продолжалось?

– Пять месяцев или около того. Они были вместе на конференции. Все так предсказуемо. – Голос Эммы становится хриплым, и она чувствует, что у нее болит горло. – Она сказала, Уилл первым положил конец их отношениям, а потом начала распространяться о том, как сильно он меня любил. – В душе Эммы вновь вспыхивает уснувшая ярость, и она вспоминает подснежники, которые выдергивала в промокшем от дождя саду. – И в этот самый момент, если бы в кафе на столе вместо дурацких деревянных штучек лежал бы настоящий нож, я, наверное, всадила бы его в разлучницу. – Эмма уже трясется всем телом. – Уилл разговаривал с ней обо мне, рассказывал ей о нас!

Она хочет объяснить Бетти самое главное: это предательство было гораздо страшнее того, что муж трахался с другой женщиной.

– Бетти, совместная жизнь с Уиллом стала своего рода поворотным моментом. Вокруг был большой мир с другими людьми, и, доверившись Уиллу, я стала частью этого мира. – Эмма поднимает на Бетти глаза. – И для меня реально все изменилось. Уилл был прав. Мы делали то, что и все нормальные пары: встречались с друзьями, гуляли, ходили в рестораны. С Уиллом я становилась храброй. Я чувствовала себя так, словно мне море по колено… нужно было лишь верить в нас… – Она больше не в состоянии продолжать и лишь с благодарностью шепчет: – Какое счастье открыть кому-то душу! Мне кажется, я схожу с ума.

– И в этом нет ничего удивительного, черт побери! – Гнев Бетти заполняет лодку и переливается через край.

Возможно, все дело в неожиданной вспышке ярости или в исходящем от Бетти тепле, но тугая пружина в душе Эммы внезапно ослабевает, и она чувствует, как сопереживание старшей подруги просачивается сквозь затвердевший многослойный кокон, в котором Эмма прятала свою боль.

Эмма хватается за борта лодки, чтобы прийти в себя.

– Бетти, я иногда думаю о той девушке и задаю себе вопрос: если бы Уилл тогда ушел от меня к ней, смогла бы она родить ему ребенка? Мальчика с торчащими ушами и черными волосами, в жилах которого текла бы кровь Уилла? Узнала бы я этого ребенка, если бы встретила его в парке или увидела бы, как он проезжает мимо на велосипеде? – Эмма представляет себе мальчугана, который как сумасшедший крутит педали. – Любил бы он, подобно его отцу, отпускать глупые шутки? Захотел бы научиться играть на барабане, несмотря на полное отсутствие слуха? И бегал ли он, как когда-то Уилл, так, словно реально надеялся дотянуться до горизонта? – Бетти пытается что-то сказать, но Эмма ее останавливает, поскольку хочет высказаться до конца. – Бетти, все дело в том, что я не могу иметь детей, а из Уилла вышел бы чудесный отец. Он бы с разбега шагнул в отцовство. Я уверена. Это так несправедливо, что он ушел, не оставив после себя ничего на этой земле. И когда я не в силах во всем этом разобраться, я просто смотрю на цветы и наблюдаю за тем, как они растут, увядают и вновь расцветают. Даже простенькая маргаритка. Но если даже они на это способны, то почему я не могу?

– О, дорогая! – Голос Бетти срывается от рыданий. – Ты не должна так думать. У тебя только одна жизнь, и ты хорошо ее прожила и многого сумела достичь. Твой муж наверняка очень любил тебя. – Она нежно похлопывает Эмму по руке. – Конечно любил. Мужчины иногда бывают такими непроходимыми идиотами. – Голос Бетти снова становится сердитым, и Эмма вспоминает странную вспышку ярости Роберто из тапас-бара. – Только подумай о том, какие перед тобой открываются перспективы! Ты уже стала флористкой, а еще собираешься написать книгу…

– Ты действительно веришь, что у меня получится? На самом деле я еще не продумала до конца идею своей книги и пока не нашла человека, которого ищу.

Эмма едва не сказала «людей, которых ищу». У нее в голове возникает образ Медсестры и какая-то смутная фигура, скрытая цветами. Так кого конкретно она все-таки ищет?

Бетти наливает им еще кофе, после чего разворачивает лодку и медленно гребет обратно. Впрочем, через какое-то время молчание начинает ее утомлять, и вскоре вопрос уже следует за вопросом, и обратный путь начинает напоминать их поездку в Стамфорд.

Сперва это несколько напрягает: круг вопросов, интересующих Бетти, похоже, ограничивается семейной жизнью Эммы. Но Бетти проявляет удивительную деликатность, в основном расспрашивая о мелких деталях: какие книги любил Уилл, где они проводили каникулы, какую предпочитали еду. Эмма извлекает отдельные, казалось бы, незначительные воспоминания – кусочки головоломки их супружеской жизни – и внезапно находит успокоение в изучении этих разрозненных, крошечных фрагментов. Каждый из них, взятый по отдельности, имеет для нее больший смысл, чем вся правда о неверности Уилла.

Эмма смотрит на сидящую на веслах женщину и думает о том, как сильно недооценила ее при первой встрече. А затем с улыбкой вспоминает собеседование, во время которого говорила сплошными клише: быть может, именно поэтому Лес и принял ее на работу.

Итак, она терпеливо продолжает отвечать на вопросы Бетти. Навряд ли расспросы о Уилле способны повернуть ключ в волшебной двери, но, возможно, они смазывают маслом замок.

Когда они подплывают к лодочной станции, Эмма наклоняется к Бетти:

– Бетти, надеюсь, я тебя не нервирую? По крайней мере, не сейчас?

– Нет, – отвечает Бетти. – Дорогая, ты вообще никогда меня не нервируешь, хотя иногда и бываешь слишком замкнутой, а я не всегда умею держать рот на замке.

– А что по этому поводу говорит Лес? – любопытствует Эмма.

– Ой, ты же знаешь Леса… – Бетти на секунду замолкает. – Он говорит: «В тихом омуте черти водятся».

Они переглядываются и дружно начинают хохотать, раскачивая лодку.

Глава 40

Вайолет

Лилии

Лак на корабельных перилах пошел пузырями от солнца. Палубы выцвели добела, словно плавниковый лес. Ночной бриз мягкий и теплый, но звезды над головой кажутся холодными и твердыми, как льдинки. Интересно, есть у этих звезд имена или они слишком мелкие и многочисленные, чтобы их окрестить?

Мать верит в крещение всех Божьих творений, даже самых крошечных. Вайолет подозревает, что мать назвала бы звезды именами святых, но даже у нее не хватит святых, чтобы окрестить все звезды.

Вайолет задумывается о том, будет ли у нее когда-нибудь ребенок, которому она могла бы дать имя. Хорошо бы родить маленькую девочку, думает она, хотя, возможно, ей просто не хватает тяжести сестры на своем колене, ощущения ее нежной щечки возле своей щеки. Она не собирается искать замену сестре и сомневается, что сможет любить собственное дитя больше, чем сестру, и тем не менее ощущает глубоко внутри непонятное томление, иногда застающее ее врасплох, совсем как волна, появляющаяся словно из ниоткуда посреди спокойного океана. А затем что-то смещается в душе, и сердце внезапно тоскливо сжимается.

Если у нее когда-нибудь родится девочка, думает Вайолет, она назовет ее в честь цветка, сколько бы святых ни выстраивала перед ней мать. Возможно, у Вайолет хватит смелости отвергнуть имя Пресвятой Девы (козырь матери). Нет, Вайолет совсем не хочется баюкать Марию на руках. На самом деле она подумывает об имени Роза или, возможно, Дейзи[6]. Предпочтения меняются в зависимости от сезона: весной появляется Примроуз, летом – Лавендер, а когда начинают золотиться поля, то Мэриголд[7].

Вайолет стоит на палубе – скрытое тепло от деревянных перил греет ладонь – и думает о маленькой девочке, одетой в белое платьице, по имени Лилия.

Глава 41

Эмма

Душистый горошек

В тот вечер Эмма с Бетти проходят мимо ярко-красной двери тапас-бара. Хорошо, что Бетти предпочитает итальянскую кухню, а значит, Эмме не придется мучиться угрызениями совести из-за того, что они не стали есть у Роберто. Она собирается зайти туда и поблагодарить его, но сомневается, что у нее хватит духу сделать это прямо сейчас. Она сомневается, что хоть когда-нибудь сможет взглянуть на баобаб, а тем более сесть за барную стойку из этого дерева.

Она спрашивает у Бетти, не захочет ли Клем составить им компанию, но Бетти отвечает, что у Клем юбилей свадьбы и они с мужем уехали на несколько дней.

Разговор прерывает рингтон мобильника Бетти, и она пытается найти свой телефон. Эмма чувствует укол тревоги: Бетти крайне редко пользуется мобильником.

Показав одними губами, что это Лес, Бетти хмурится и отвечает на звонок:

– Привет, дорогой! Все в порядке?.. Ой, я понимаю… Что ж, это действительно странно… А ты звонил… Ой, я понимаю. – (Длинная пауза.) – Ах, ну ладно, тогда, может, вот что… Нет, другого номера у меня нет. А все остальное в порядке? Нет… Постарайся не волноваться, мой дорогой. Ну, тогда до свидания.

Эмма выжидательно смотрит на Бетти:

– У Леса все в порядке?

– Да, все отлично, а вот Тамас почему-то сегодня не появился.

– Ох! – Эмма думает о Грете и поспешно выкидывает из головы образ Тамаса, который, подобно ей самой, залег на дно в номере какого-нибудь отеля, погрузившись в пучину отчаяния. – Быть может, он просто заболел. – Эмма и сама толком не знает, кого хочет успокоить: Бетти или себя.

– Лес позвонил на цветочный рынок и нескольким флористам. Он, кажется, доставил кому-то цветы сегодня утром, а потом как сквозь землю провалился.

– Он что, не отвечает на телефонные звонки?

– Не отвечает. Лес опасается, что Тамас попал в аварию. Лес спрашивал меня номер его домашнего телефона, но у меня только номер мобильного.

– Может, у него фургон сломался? – хмурится Эмма.

– Все может быть, – с сомнением в голосе отвечает Бетти. – Но тогда почему он не подходит к телефону?

Потому что он не хочет, чтобы его нашли, думает Эмма, вспоминая последние несколько дней. Что, конечно, глупо, ведь Тамас совсем на нее не похож. Хотя наверняка есть нормальное объяснение.

– Лес, наверное, волнуется? – спрашивает Эмма.

– Хм… похоже, что да, бедняга.

Эмма, которая и сама волнуется, подозревает, что и Бетти тоже.

Несколько минут они идут молча.

– Думаю, тебе нужно как можно скорее вернуться к Лесу.

Эмма изо всех сил пытается говорить равнодушно; она плохо представляет себе, как теперь обойдется без Бетти. И хотя Эмме тоже не терпится вернуться в садовый центр, удовольствие от времени, проведенного наедине с подругой, невозможно ни с чем сравнить.

– Я могла бы остаться еще на один день. Быть может, нам удастся осмотреть несколько колледжей. В это время года в садовом центре затишье.

Эмма не стала озвучивать свои мысли: «А разве лето не самое горячее время года?» Вместо этого она спрашивает:

– Скажи, а у вас с Лесом есть причины волноваться за свой бизнес?

Бетти останавливается, поднимает глаза на табличку с названием улицы и начинает искать ресторан, который посоветовала ей Клем.

И только тогда, когда они уже сели за столик и им принесли меню, оливки и вино, Бетти наконец отвечает на вопрос Эммы:

– Просто все дело в количестве покупателей. Треклятая окружная дорога! До этого торговля шла весьма бойко. Не стану отрицать, дорогая. Повод для волнений есть. На самом деле… – («Боже мой, она собирается меня уволить!» – решает Эмма. Впрочем, она и сама не знает, какое из двух зол хуже: быть уволенной или оставленной из жалости.) – нет ничего страшного, если ты сейчас возьмешь пару отгулов, чтобы продолжить свое исследование… На самом деле это нам даже на руку, если ты, конечно, не против? – Вопрос чисто риторический; Бетти явно не ждет ответа. – И я уже обсудила проблему с Лесом. – (Ну вот и все.) – И осенью нам, быть может, придется ограничить твое присутствие на работе двумя днями в неделю.

Эмма чувствует, что от облегчения у нее слабеют ноги.

– А знаешь, я могла бы начать делать фото наших похоронных венков. Мы обычно имеем дело с одним распорядителем похорон, но думаю, большого вреда не будет, если я позвоню еще нескольким. – Поймав странный взгляд Бетти, Эмма думает, не слишком ли далеко она зашла. – Я сделаю это в свободное время. Я не жду никакой оплаты.

Бетти качает головой, давая понять, что дело совсем не в этом:

– Видишь ли, Клем считает, что у тебя есть все задатки хорошего флориста.

– Как, ради всего святого, она может об этом судить? Она вообще не видела моих работ.

– Я знаю, но она сказала что-то насчет выбранных тобой цветов для букета, который она мне прислала. И что-то насчет того, что ты поняла послание. Честно говоря, она сбила меня с толку.

Эмма словно получила награду из рук любимого учителя.

– Клем что-то такое говорила о людях, которые хорошо чувствуют цветы. Имеют с ними некую связь. Посмотри хотя бы на Леса с его бегониями.

– Он и впрямь их обожает, – улыбается в ответ Бетти.

– Но почему бегонии? Почему не розы или петунии?

– Ну… его отец, Большой Лес, был призером цветочных выставок.

Интересно, а какого роста был отец Леса? Ведь сам Лес ростом более шести футов.

– А он тоже выращивал бегонии?

– Бегонии и душистый горошек. Он по всей стране получал за них призы. Мой Лес ездил вместе с отцом, перетаскивал растения и помогал держать в порядке экспозиции, – говорит Бетти и добавляет: – Но самое смешное, моя дорогая, что Лес не выносит запаха душистого горошка. Не разрешает держать его в доме. Говорит, душистый горошек напоминает ему об отце. Наводит грусть.

И вот опять – запах. Эмма думает об ароматах, витающих в цветочных магазинах, о запахе лилий, которые ее мать прислала на похороны Уилла, а также о том, что запах сожженных листьев и жасмина всегда оживляет воспоминания об отце. Ну а нотки сандала всегда были связаны с Уиллом. И тут ей в голову приходит одна интересная мысль.

– Я читала, один из пассажиров «Титаника» сказал, будто из-за аромата цветов он ощущал себя на борту лайнера почти как на Ривьере.

Бетти поднимает на Эмму глаза:

– Боже мой! Могу себе представить, как это было чудесно. – Она делает паузу. – И впрямь очень интересно. Я о твоем исследовании. Похоже, ты наткнулась на нечто особенное.

– Я пока сама толком не понимаю, что делаю, – пожимает плечами Эмма. – И даже еще не решила, под каким углом буду рассматривать события, если действительно возьмусь за написание книги. Но я понимаю, что ты имеешь в виду, говоря о цветах. Они словно вдыхают в «Титаник» жизнь.

Эмма вспоминает слова Гая о том, что цветы изменили его представления о судне. Быть может, здесь будет уместным название доклада Леса: «Секреты „Титаника“»? Ведь как-никак сказочное благоухание и ощущение судна, полного цветов, были знакомы лишь тем, кто находился на борту.

Бетти нарушает ход ее мыслей:

– Эмма, дорогая, ну вот, ты опять молчишь.

Эмма смотрит на Бетти. Мысли о Гае возвращают ее к семье, к матери.

– Бетти, как думаешь, мы вправе сами выбирать, какими нам быть? – явно озадачив Бетти, интересуется Эмма. – Что-то в этом роде мне сказала Клем.

– Ну… мечтать не вредно, и я никогда не буду блондинкой с ногами от ушей. – Она задумчиво вертит в руках бокал с вином. – Но я могу решить для себя, что никогда не стану чванливой мадам, которая смотрит на свою семью сверху вниз.

Эмма не уточняет: «Вроде твоей сестры?»

– Значит, ты считаешь, мы способны выбирать? – спрашивает она.

– Ах, моя дорогая, полагаю, большинство из нас способны выбирать. Возможно, не всегда. Возможно, за исключением бедных детей и прочих, которым приходится настолько несладко, что они даже не подозревают о наличии выбора. Но вот что касается остальных… Лес всегда говорит: «Бетти, относись к другим так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе, и ты не ошибешься».

И уже в который раз Эмма замечает, что Лес – очень мудрый человек. И ее безмерно огорчает, что им с Бетти приходится волноваться за судьбу садового центра.

– Послушай, если подумать о вашем бизнесе, скоро Рождество, так почему бы нам не начать делать венки на двери и рождественские композиции? Ведь наверняка Рождество – это разгар сезона продаж? – Эмма собирается сделать упор скорее на рождественский декор, чем на Грот Санты.

– Что ж, может быть. Да, да. Не сомневаюсь, что все наладится.

Бетти определенно не хочет говорить о садовом центре, поэтому Эмма оставляет данную тему – по крайней мере на время. И рассказывает о выводах, к которым пришла Клем насчет флориста на борту судна.

– Теперь понимаю, – с интересом откликается Бетти. – Флорист, совмещающий работу с цветами и другие обязанности на борту судна. Надо же, как увлекательно! Дорогая, я рада, что Клем сумела тебе помочь.

– Ой, да еще как! – отвечает Эмма, про себя добавив: «И не только в этом, но и в другом». — Она реально дала мне массу тем для размышлений.

Бетти больше ни о чем не спрашивает, но смотрит на Эмму с пониманием.

Еда в ресторане отменная, и Бетти решает напоследок заказать кофе.

– Обычно я так поздно не пью кофе, но все было так вкусно, да и вообще я сейчас на каникулах. Ты ведь знаешь, я уже давным-давно никуда не ездила, учитывая мамину болезнь и прочее. А сейчас прямо-таки именины сердца!

Они допивают кофе, и Эмма настаивает на том, чтобы проводить Бетти до дома Клем. По дороге они строят предположения по поводу того, что могло приключиться с Тамасом, и сходятся на том, что у них обеих душа не на месте, после чего разговор снова переходит на Уилла.

– А ты подозревала, что у него с кем-то роман? – спрашивает Бетти.

Эмма давно знает ответ на этот вопрос.

– Нет.

– Но тебе хотя бы понятно, почему так случилось?

В свое время Эмма пыталась найти ответ на этот вопрос, причем так старательно, что уже разобрала все нюансы вдоль и поперек, отчаянно пытаясь найти причину и последовательно возлагая вину на Уилла, на юристку и на себя.

– Не знаю… Быть может, я была слишком увлечена работой или все дело в том, что у нас не могло быть детей, но, положа руку на сердце, я сомневаюсь, что причина именно в этом. Мне кажется, и это чисто интуитивное ощущение, что, когда Уиллу стукнуло сорок, у него случилось нечто вроде кризиса среднего возраста. Ведь он был очень активным. Я хочу сказать, что он продолжал бегать и все такое, но, полагаю, он переживал из-за того, что становится старше. Я знаю, из моих уст это звучит нелепо, но Уилл был не из тех мужчин, кто позволяет себе интрижки на стороне.

За разговорами они незаметно подошли к двери квартиры Клем, и Эмма, пожелав Бетти спокойной ночи, идет обратно, размышляя о подруге и ее муже.

И, хоть умри, она по-прежнему не может поверить, что Лес в свое время был панком.

Глава 42

Вайолет

Плюмерия

Время течет непредсказуемо, почти как погода. Иногда оно мчится, подобно северо-восточному ветру, – внезапная суматоха ранним утром является прелюдией к полным беготни напряженным дням. А в другие дни часы тянутся, словно безветренный серый день. Спешки уже нет, но требованиям пассажиров нет ни конца ни края, подобно безбрежному небу над головой. Но потом наступает короткий сказочный период идеальной погоды, и вялые, расслабленные дни готовы принять вас, точно теплая ванна. Вайолет помнит, как ее первый лайнер прибыл в Вест-Индию и Большой Барбадосец взял ее с собой, чтобы познакомить с семьей. Они сидели за длинным столом на берегу, в воздухе стоял густой сладкий аромат. По словам матери Барбадосца, это пахло цветками плюмерии. Они ели блюда, которые Вайолет даже и не снились, и пили пьянящий карамельный пунш, навевавший мечты о доме.

С тех пор она несколько раз возвращалась домой, успела поплавать на различных судах и в конце концов привыкла к морской качке. Теперь Вайолет настоящий моряк, и если бы она курила трубку, то положила бы ее в багаж вместе с табаком «Верный любовник». Она обнаружила, что среди членов экипажа имеются вполне дружелюбные парни вроде Большого Барбадосца. Некоторые из них даже чересчур дружелюбные; ее мать наверняка погрозила бы им кулаком.

Вайолет научилась отступать, уклоняться и извиваться, чтобы избегать чужой руки на своей талии, и наклонять голову, уворачиваясь от поцелуя. Когда она так делает, то мысленно мурлычет какой-нибудь мотив, и это похоже на ее собственный танец.

Она больше не встречала никого похожего на свою первую соседку по каюте, которая захлопнула дверь прямо перед носом у жизни исключительно ради удовольствия заставить ту ждать на холоде. Большинство людей похожи на нее, Вайолет: они что-то делают правильно, а что-то неправильно, но большинство грехов им легко можно отпустить. Например, когда шеф-повар сыплет итальянскими ругательствами в предчувствии шторма или когда помощник официанта берет больше молока, чем положено, для котенка, которого прячет под койкой, что ни для кого не секрет. Или когда кассирша притворяется, будто совершила ошибку, чтобы управляющий рестораном, склонившись над ее плечом, мог проверить стройные ряды цифр.

Вайолет ходит по судну – торопясь что-то взять и отнести, останавливаясь, чтобы получить указание, приподнимаясь на цыпочки, чтобы обменяться взглядом, улыбкой, удивленно поднять бровь, – и при этом старается не забывать любимой максимы своей матери: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»[8]. Впрочем, с одними своими ближними ей проще, чем с другими. Но мама никогда не обещала дочери легкой жизни.

Дни Вайолет проходят в определенном ритме, который ей пришлось пусть и не полюбить, но принять. Иногда она представляет, будто катается на карусели; люди вокруг выглядят счастливыми, или больными, или испуганным, и только ее лицо абсолютно ничего не выражает. Перед мысленным взором Вайолет встает мужчина в кожаном жилете и шарфе горчичного цвета. Мужчина этот поворачивает рубильник карусели. Только ему известно, как быстро они могут крутиться или в каком направлении. Она знает не много людей, управляющих собственной каруселью, – большинство же, подобно ей, сидят и ждут, стараясь извлечь максимум пользы.

Она считает, что живет гораздо лучше большинства стюардесс, вынужденных, всякий раз отправляясь в плавание, оставлять дома детей, – вдов моряков, о которых так почтительно отзывался мистер Индюк. Но она по-прежнему не знает, сколько им лет, и не рассчитывает угадать, ведь расставание с детьми избороздило их лица морщинами точно так же, как если бы это сделали годы.

Иногда ей кажется, что тонкая морщинка, залегшая между бровями, нарисована пальчиком ее сестры.

Глава 43

Эмма

Красная гвоздика

На обратном пути в отель Эмма делает крюк и заходит в тапас-бар. Роберто как раз провожает последних посетителей.

– Ах, Эмма, входи, пожалуйста! Я надеялся увидеть тебя снова.

Он приветствует ее на испанском и с поклоном приглашает внутрь; длинный белый передник, обтягивающий его аккуратное пухлое тело, по-прежнему девственно-чистый, даже после целого вечера обслуживания клиентов.

В тапас-баре царит полутьма. Роберто усаживает Эмму за столик с горящей свечой в глубине зала и обрывает поток благодарностей за доброту, а затем предлагает ей пропустить перед сном по стаканчику. В память об отце Эмма выбирает бокал охлажденного красного вина, после чего они с Роберто целый час беседуют по-испански о семьях и друзьях. Роберто хочет знать все об ее отце – о его языке и родном городе. У Роберто на редкость правильная и неторопливая речь, он очень тщательно подбирает выражения. В каком-то смысле он напоминает ей Леса – этакий миниатюрный испанский вариант Леса.

Когда Роберто наливает им по второму бокалу, речь заходит о том, что привело Эмму в Кембридж. Она объясняет свой интерес к «Титанику» и рассказывает о расследовании, посвященном цветам на борту.

– Значит, тебе помогает женщина, которая сама работала на борту океанского лайнера? – спрашивает Роберто.

– И да и нет, – отвечает Эмма. – Она действительно мне помогает, но это ее мать управляла цветочным магазином на борту «Куин Элизабет-2».

Роберто потягивает портвейн, задумчиво перебирая лепестки красной гвоздики в узкой вазе на столе.

– Это весьма необычный проект. И все же, насколько мне известно, спустя столько лет «Титаник» по-прежнему привлекает к себе международный интерес.

– Полагаю, все объясняется тем, что для того времени крушение непотопляемого судна, на борту которого находились представители самых разных национальностей, было страшной катастрофой, – кивает Эмма.

– А ты, случайно, не в курсе: на борту «Титаника» было много испанцев?

– Десять человек, – отвечает Эмма с уверенностью новообращенной. – Девять пассажиров и один член экипажа. Большинство из них выжили.

Роберто мрачно кивает:

– Каковы твои следующие шаги в этом квесте?

Слово «квест» напоминает Эмме о Тамасе, и на секунду у нее начинает тревожно сосать под ложечкой.

Не дожидаясь ответа, Роберто добавляет:

– Ты должна продолжить расследование. Мне кажется, это поможет тебе исцелиться.

Они не говорят о Уилле, но Эмма не сомневается, что Роберто хорошо представляет, с чем ей приходится бороться. После того нервного срыва ее обычные защитные механизмы вышли из строя, но, как ни странно, у нее нет ни малейшего желания их восстанавливать. Ведь теперь она может чувствовать себя непринужденно в любом обществе, в частности с Роберто.

А возможно, все дело в испанском языке. Разговор с Роберто на языке отца приносит ей колоссальное облегчение.

– Думаю, я буду продолжать.

– Я и сам интересуюсь историей, поэтому ты должна сказать мне, как продвигаются дела. Если я хоть чем-то могу быть полезен, только дай знать.

Эмма чувствует теплую волну благодарности.

– Поверить не могу, какие все кругом любезные.

– Лично меня это не удивляет, – отвечает Роберто.

– Неужели?

– Вовсе нет. Судя по моему опыту, если попросить человека оказать специальную услугу, которая будет ему по силам, то откликнется практически любой. – Роберто задумчиво кивает. – Многие люди обычно говорят: «Если я хоть чем-то могу вам помочь, только попросите». Что звучит немножко расплывчато. Все примерно так и было, когда умерла моя жена.

– Сочувствую, – отвечает Эмма, вглядываясь в лицо Роберто.

– А-а-а… Это случилось много лет назад. Я тогда был совсем молодым, если ты способна это представить, – улыбается Роберто.

– Мой муж умер в прошлом году. – Эмме гораздо легче говорить об этом на испанском.

– Прискорбно слышать. – Он пригубливает вино, словно понимая, что Эмма не хочет продолжать этот разговор. – Но вот что я сумел обнаружить спустя много лет. Большинство людей реально хотят помочь. Просто они не всегда знают, как именно. Поэтому тебе следует ясно говорить, в чем ты нуждаешься, и если они действительно в состоянии тебе помочь, то их помощь может быть весьма щедрой. Так что нет, я вовсе не удивлен, что люди тебе помогают.

– Люди действительно нередко бегут к месту катастрофы, – задумчиво говорит Эмма.

Роберто с улыбкой качает головой:

– Сеньора, вас трудно назвать ходячей катастрофой.

– Нет, я совсем о другом, – отвечает ему с улыбкой Эмма. – Я имею в виду, иногда требуется сильное потрясение вроде катастрофы, чтобы заставить человека преодолеть внутреннее сопротивление и идти вперед. Как вы сами сказали, люди часто не знают, что делать. Но полагаю, вы совершенно правы. Если вы признаетесь, в чем реально нуждаетесь, и у кого-то имеется возможность помочь, люди иногда творят чудеса.

И почему она за весь прошлый год ни разу не попросила о помощи?

Эмма собирает вещи и встает, собираясь уходить. В дверях Роберто с легким поклоном вручает ей красную гвоздику из вазочки на столе. Эмма благодарит его за доброту и желает доброй ночи.

– Надеюсь, это не значит «прощайте», – отвечает Роберто.

Она целует его в обе щеки, как наверняка на ее месте сделал бы отец.

Глава 44

Вайолет

Вышитые цветы

Сегодня Вайолет решает не думать о прощаниях; наоборот, она будет думать о воссоединении. Она покидает своих товарищей по команде, многие из которых стали ее друзьями, но она едет домой, она снова увидит свою семью.

В преддверии банковских каникул поезд из Саутгемптона до вокзала Ватерлоо битком набит. Вайолет сидит на чемодане, пока молодой человек с элегантной коричневой тростью не уступает ей место. Она не знает, трость требуется этому парню для ходьбы или ему просто нравится помахивать ею при ходьбе. Но у нее болят колени, и она с удовольствием садится. Он говорит Вайолет, что едет в гости к сестре в Патни, что там будет веселая вечеринка на десять человек, включая их мать, которая готовит лучший в мире летний пудинг. Вайолет полагает, что насчет пудинга он явно преувеличил, но, увидев, как он, хромая, идет по перрону, радуется, что не сказала ему об этом.

Специалист по лучшим в мире летним пудингам ждет ее вместе с мальчиками и сестрой под сводами вокзала. С тех пор как они виделись в последний раз, мальчики стали еще выше, но усиленно скрывают это, ссутулившись и уставившись на свои башмаки. Но если братья смотрят вниз, то маленькая сестричка тянется вверх, словно желая проверить, правильно ли она запомнила расположение каждой веснушки на лице старшей сестры. И вот так они продолжают стоять, пока мать не сгребает всех детей в охапку, обнимает, толкает, пихает, снова перемешивает и доводит до нужного размера.

А потом начинаются разговоры, и слова следуют за ними по улицам, мимо разносчиков газет, между повозками, запряженными лоснящимися лошадьми, и дальше через реку, которая кажется ручьем по сравнению с морями, что Вайолет довелось пересечь.

Когда они оказываются дома, приходит ее черед ахать при виде изменений: новой лампы, стола побольше, нового белого с синим блюда с горой свежеиспеченных сконов. Домашним предстоит открывать подарки из чемодана Вайолет, а ей – открывать подарок от младшей сестры: салфетку, на которой яркими нитками вышито поздравление с возвращением домой и имя Вайолет на ложе из цветочных лепестков.

Глава 45

Эмма

Душистые левкои

Вернувшись в Оксфорд, Эмма направляется на работу. Открыв дверь цветочного павильона, она слышит, как Бетти увлеченно рассказывает:

– Она знает столько мест и короткую дорогу во все колледжи. И это такое удовольствие слышать, как она говорит… ой, даже и не знаю, на скольких языках. – Она делает паузу. – Привет, дорогая! Я рассказываю Лесу о том, как мы проводили время в Кембридже.

– А что слышно о Тамасе? – У Эммы всю ночь душа была не на месте из-за Тамаса.

Бетти с Лесом с озабоченным видом смотрят на Эмму.

– Пока ни слова, моя дорогая, но Лес собирается снова позвонить на оптовый рынок. Он не хочет поднимать шумихи.

– С какой стати делать из мухи слона? – кивнув, соглашается Лес.

Эмма вспоминает разговор с Роберто: люди хотят помочь, но не хотят лезть вперед. Она уже собирается еще что-то сказать, но тут дверь с шумом распахивается.

Тамас улыбается им с порога, на плече – коробки с цветами. У него под глазом такой здоровущий синяк, каких Эмме еще не доводилось видеть.

– Ах, Лес, а вот и ты! Мне говорили, что ты звонил. Ты хороший человек. Ну смотри, вот я и вернулся!

– Но твой глаз… – слабым голосом произносит Бетти.

– Ой, это все ерунда! Видели бы вы мое лицо, когда на него наступила моя корова.

– Но что случилось? – спрашивает Эмма, приглашая Тамаса войти и помогая ему снять с плеча коробки с цветами.

Тамас с преувеличенно деловым видом сортирует коробки.

– Да ничего особенного… Я, возможно, пропустил свой поворот и сделал ошибку. Мой фургон… Теперь с ним придется повозиться. Но я говорю фермеру, что посажу ему новое дерево, а он из тех, кто знает, как это бывает. – Тамас смотрит на них с видом нашкодившего школьника.

– Боже мой! – восклицает Бетти. – Берта, должно быть, сама не своя от волнения.

– Я позвонил ей с телефона на ферме. Но мой мобильник… экран треснул, так что это единственный звонок, который я делаю.

– Вот, значит, как все было, – заявляет Лес. – Все хорошо, что хорошо кончается.

Однако Эмма не столь уверена, что они услышали всю историю. Подозрение, что Тамас явно не говорит всей правды, еще больше усиливается, когда он меняет тему разговора:

– Ты все еще не выиграла в нашей игре!

Не зная, как артикулировать свои дурные предчувствия, Эмма смиряется с неизбежным:

– Венгрия?

– Нет!

– Словакия?

– Ха! Нет, не угадала.

– Польша?

– Вы здесь нас всех считаете поляками. А вот и нет!

Эмма думает, что это несправедливо; она перечислила большинство европейских стран, прежде чем добралась до Польши.

– Тогда я сдаюсь! – говорит она.

Тамас топает здоровенной ногой по половицам так, что подскакивают ведра с цветами.

– Я из Молдовы!

Эмму разбирает смех, она сразу гонит тревогу прочь. Тамас опять все тот же Тамас. Поймав выжидающие взгляды остальных, она произносит первое, что приходит в голову, правда сперва сформулировав свою мысль на испанском:

– Я читала, в Молдове делают очень хорошее вино.

Тамас в восторге. В очередной раз топает по полу, и в очередной раз подпрыгивают ведра с цветами.

– Твоя правда! Семья Берты славится вином, которое они делают. – Внезапно он замолкает, уставившись на свои здоровущие ботинки; его плечи уныло повисают.

В павильоне становится тихо, и это напоминает Эмме фильмы со стоп-кадром, когда персонажи замирают посреди действия. Уголком глаза она видит в лучах солнца, просачивающихся в окно, пылинки, которые висят в воздухе.

Тамас по-прежнему смотрит на свои ботинки. Остальные по-прежнему ждут.

Стоящий перед ними большой мужчина, похоже, разваливается на куски прямо на глазах. Нет, он не падает, но все его тело никнет, словно признавая свое поражение.

– Я думаю, Берта от меня уходит.

Чары развеяны. Бетти и Лес начинают действовать.

– Тамас, иди сюда, – тронув его за руку, говорит Бетти. – Присаживайся. В ногах правды нет. Лес сейчас принесет нам кофе.

Лес уже на полпути к двери.

– Пожалуй, я принесу еще и кекс. – Он смотрит на жену и, получив одобрительный кивок, добавляет: – Я мигом.

Эмма, пропустив Леса, выдвигает для Тамаса табурет. После сделанного заявления Тамас не произнес ни слова. И он снова кажется Эмме школьником-переростком: неуклюжим, потерянным и неожиданно болезненно застенчивым.

– Ох, Тамас! – Приблизившись к нему, она ласково треплет его по плечу. – Мне так жаль. Так ты из-за этого попал в аварию?

Она не думает, что он сделал это специально, но стресс из-за ухода Берты наверняка мог повлиять на его концентрацию во время езды.

Он беспомощно пожимает плечами.

Бетти и Эмма понимающе переглядываются у него за спиной.

Тамас продолжает понуро молчать, но затем начинает всхлипывать, сотрясаясь всем телом и жадно ловя ртом воздух. Он смотрит на Эмму, после чего переводит взгляд на Бетти. Теперь из его глаз ручьем текут слезы, лицо сморщилось, точно старая тряпка. Он в очередной раз судорожно сглатывает и вытирает нос рукавом.

Бетти несколько раз подряд похлопывает его по плечу, а затем поспешно вешает на дверь табличку: «Вернусь через 5 минут».

– Ну вот, теперь нам никто не помешает.

И сразу после этого Лес приносит поднос с кружками и кусочками кекса с изюмом.

Устроившись вокруг Тамаса на деревянных ящиках и перевернутой мусорной корзине, они пускают по кругу кофе и кекс.

– Тамас, ну а теперь расскажи нам, что произошло после нашей последней встречи, – погладив его по колену, просит Бетти.

– Все из-за Греты. Знаю. Я пытался, но это тяжело. – Нахмурившись, он озадаченно обводит глазами Эмму, Бетти и Леса. – Моя Берта говорит, я ничего не понимаю. Но я понимаю. – Он изучает кусок кекса, который держит в руке, словно рассчитывая найти ответ среди изюма и кураги. – Я хочу заставить ее улыбнуться, а она заявляет, я забываю нашу Грету. – Он бьет себя кулаком левой руки в грудь. – Это вроде того, как сказать, что я забываю дышать. Она думает, у меня нет сердца. Но мое сердце слишком большое. Как мне ей объяснить?

– А ты говоришь с ней о Грете? – спрашивает Бетти.

– Я пытаюсь, но такие разговоры заставляют нас обоих грустить, и я останавливаюсь.

– А ты пытался рассказать об этом Берте? Ты можешь объяснить ей, что чувствуешь? – предлагает Бетти.

Тамас смотрит на Леса, и Эмма замечает, что мужчины без слов понимают друг друга. Ох уж эти женщины! И что им от нас нужно? Если бы мы могли, то обязательно это сделали бы.

– А ты мог бы ей написать? – Эмма слышит свой голос, еще не до конца понимая, что именно она хочет сказать, и, поймав на себе удивленные взгляды, слегка смущенно, но решительно говорит: – Иногда легче что-то написать, чем произнести вслух.

На секунду ей кажется, будто к их кружку присоединяется Уилл и, перевернув ящик, садится рядом. Она даже не удивилась бы, услышав, как дерево скребет по половицам. И поскольку остальные все так же выжидающе смотрят на нее, она продолжает:

– Мой муж Уилл… – Она произносит это имя, словно желая подтвердить для себя его присутствие. – Так вот, Уилл не всегда мог облечь свои чувства в слова. Что для юриста, конечно, странно, но он был… ну… он не мог сказать… и иногда какие-то вещи… – Она напряженно прислушивается, рассчитывая услышать уже не скрежет деревянного ящика по половицам, а тихий смех Уилла над ее жалкими потугами выдавить из себя нужные слова; в отчаянной попытке выкинуть из головы мысли о муже она смотрит прямо на Тамаса. – Мы обычно писали друг другу письма. Он, как правило, оставлял письма у меня под подушкой, и когда я читала их, то сразу все понимала.

Но тут ее мозг внезапно пронзает другая мысль: интересно, а она смогла бы понять, если бы Уилл написал, что завел интрижку? Она порывисто встает и снова садится, стараясь не думать о романе мужа. От резкого движения начинает кружиться голова, однако упражнение возымело нужное действие, как будто она стряхнула с коленей назойливую мысль. И тем не менее Бетти, Лес и Тамас продолжают на нее смотреть – она видит перед собой их озадаченные лица.

– Ты мог бы написать Берте? – повторяет она свой вопрос.

Похоже, он целую секунду обдумывает ответ.

– Мы снова молоды, и я впервые вижу, как она едет по нашей деревне на телеге своего отца, я следую за ней на велосипеде. Она говорит, что не замечает меня, но я вижу, как она оглядывается через плечо. Я выясняю, где она живет, и, хотя ее дом намного больше нашего, я знаю ее кухарку. Она сварливая женщина, которая дружит с моей матерью, поэтому я очень осторожен. Я говорю ей, что ищу работу, и так узнаю имя Берты. Именно тогда я пишу ей.

Тамас говорит, и его лицо расслабляется. Бетти протягивает руку и ловко подхватывает кекс, когда Тамас выпускает из рук тарелку. Похоже, он даже не замечает, что у него забрали тарелку.

– Берта мне не отвечает, довольно долго. Но я продолжаю ей писать. Я выясняю, какие книги она берет из библиотеки, и читаю эти книги. И однажды я переписываю для нее поэму одного из тех иностранных писателей, которых она так любит. И теперь, когда я вижу ее на телеге, она улыбается мне, и я знаю… – Он оглядывается по сторонам, словно забыв, что рядом с ним Эмма и Берта с Лесом. – С Бертой я всегда знал.

– Ох, мой дорогой! Ты определенно должен ей написать. Расскажи ей о своих чувствах, – мягко выдыхает Бетти. – А ты уверен, что она собирается от тебя уходить?

– Она не ушла прямо сегодня, но, думаю, она это планирует. Я вижу чемоданы. Они были на чердаке, но сейчас она поставила их под кровать.

– Куй железо, пока горячо, – твердо говорит Лес. – Время не ждет…

Похоже, он собирается сказать что-то еще, но в этот момент дверь цветочного павильона открывается и на пороге появляется молодая женщина в ярко-желтом платье.

– Прошу прощения, а вы уже открыты? Или мне прийти позже?

После чего все четверо дружно встают; табурет, ящики и мусорная корзина отодвигаются в сторону, чтобы освободить пространство для покупательницы.

В то же день, но уже ближе к вечеру Бетти и Эмма сидят вдвоем на скамье возле цветочного павильона. Послеполуденное солнце ласково пригревает лица, хотя прохладный ветерок теребит пурпурные и кремовые левкои в горшках, которые стоят возле их ног.

– Дорогая, ты подала Тамасу чудесную мысль. Ну… ты понимаешь, я насчет этих писем.

– Подушечная почта, – сонно произносит Эмма, глядя на растрепанные лепестки левкоев и вдыхая сладкий аромат.

– Значит, ты так это называешь?

– Ну да. Подушечную почту когда-то начал мой папа, который, возможно, узнал о ней от своей мамы… Хотя точно не знаю, кому принадлежала идея. Но это была наша с ним тайна, и это помогало. Моя мама не всегда была… – Фраза повисает в воздухе; Эмме довольно и того, что она сидит с Бетти среди цветов и думает об отце.

– Наверное, стоит рассказать об этом Бену. У них кое-какие проблемы со старшеньким. Похоже, он не слишком привязан к своей новорожденной сестре. Хочет, чтобы ее вернули туда, откуда взяли. – Бетти смеется. – Наверное, его папа мог бы ему написать. У нашего внука Зака хорошо идет чтение и письмо, – гордо заявляет Бетти. – Подушечная почта, говоришь?

– Бетти, я тут вот что подумала. Я собираюсь поехать в Лондон, чтобы встретиться с дамой из музея Виктории и Альберта, с которой переписывалась по электронной почте. Предварительный осмотр выставки на следующей неделе. Могу я взять в среду выходной?

– Конечно. А что за предварительный осмотр такой, моя дорогая?

Эмма еще очень многого не рассказала Бетти с Лесом: например, о выставке в музее Виктории и Альберта, о парфюмере из Парижа, с которым она переписывалась. Или взять хотя бы фото Медсестры в ее телефоне – и об этом тоже Эмма не стала говорить Бетти с Лесом, так же как и о своем ощущении, будто она связана с той Медсестрой. И наконец, если на то пошло, о поисках ответвлений своего генеалогического древа.

Она смотрит на Бетти и видит, что та по-прежнему ждет объяснения.

– Ах да, музей Виктории и Альберта. Ну… там намечается открытие выставки, посвященной жизни на борту океанских лайнеров. Я отправила электронное письмо одному из кураторов выставки, и она пригласила меня на предварительный осмотр. Она собирается познакомить меня с историком, который проявляет особый интерес к «Титанику», – он согласился со мной встретиться.

– Ну что ж, это чудесно, моя дорогая. И ты говоришь, мероприятие будет в следующую среду?

Эмма с удовольствием предложила бы Бетти составить ей компанию, но приглашение только одно, а просить второе было бы слишком большой наглостью.

Она начинает объяснять это Бетти, но та с ходу ее обрывает:

– Ах, нет, дорогая! Отправляйся туда сама. Но может, мы сумели бы встретиться после того? Лес мог бы забронировать столик в чудном французском бистро возле станции. И ты могла бы рассказать нам, что тебе удалось выяснить. Наверное, стоит пригласить и Тамаса. Полагаю, бедняге сейчас не помешает знать, что его ждет что-то приятное.

– А следует ли нам пригласить Берту?

На лице у Бетти написано явное сомнение.

– Кто знает, будет ли она через неделю все еще здесь. И я плохо себе представляю, чтобы она вдруг загорелась желанием встретиться с кучкой незнакомых людей. А ты, моя дорогая?

– Тогда просто мы, четыре амиго? – едва заметно улыбается Эмма.

– Да, и этого, возможно, более чем достаточно, чтобы нам всем поладить, – с кривой улыбкой соглашается Бетти.

По дороге домой в тот вечер Эмма ловит себя на том, что размышляет о Тамасе и Берте, а потом о Бетти и Лесе. Похоже, их первый порыв – это помочь другим людям. Но вот кто помогает им? Их бизнес едва-едва держится на плаву, и, хотя они это не обсуждают вслух, Эмма знает, что они сильно обеспокоены. Но что всегда говорил о ней ее старый профессор? Что она ученый, обладающий инстинктом зреть в корень проблемы.

Может, ей следует тратить больше времени на решение проблем Бетти и Леса и меньше – на копание в собственных бедах? Она уже пыталась размышлять о садовом центре, но, может, ей следует действовать более целенаправленно: например, изучить, чем занимаются другие садовые центры; поискать идеи в других секторах; подумать, как привлечь в цветочный павильон больше покупателей.

Вернувшись домой, Эмма уходит с бокалом вина на верхнее поле, чтобы полюбоваться закатом и поразмыслить на досуге.

Глава 46

Тамас

Желтая цинния

Моя Берта, я называю тебя так, хотя думаю, что ты можешь уйти от меня. И точно так же Грета по-прежнему наша девочка, и не важно, что решили доктора, болезнь или Господь Бог. У меня здесь нет права голоса.

Тебя удивляет, что я могу смеяться над смешными мужчинами по телевизору или улыбаться закату на заднем дворе. Я вижу, ты смотришь на меня и не понимаешь, а я не могу объяснить. Я по-прежнему не могу найти нужные слова. Я сижу здесь допоздна, и я читаю твои книги. Это книги, которые, думаю, приносят тебе утешение. Время от времени, когда я не могу найти тебя дома, я думаю, что найду тебя сложенной среди бумаг – тонкую и нежную, как бумага. Ты всегда была утонченной – полагаю, это правильное слово, – но сейчас ты такая худая и печальная. Мне кажется, что если я дотронусь до тебя, то сломаю. А потом мне кажется, что ты уже сломана, и, возможно, я должен держать тебя, чтобы попытаться собрать заново. Но мои руки слишком большие и неуклюжие, и, возможно, я еще больше тебя сломаю. Я могу поднять тебя – я всегда мог посадить тебя на большое дерево в саду твоих родителей. Ты помнишь? Я мог бы поднять тебя и сейчас, но думаю, это не то, чего ты хочешь.

Я обычно писал тебе, разве нет? Я нашел писателей, которых ты любила, и взял у них взаймы слова, так как своих у меня нет. Сегодня вечером я читал твои книги, и вот что я смог найти, чтобы объяснить, почему смеюсь над глупыми шутками и улыбаюсь, когда вижу ярко-желтую циннию в саду.

Это слова румынского поэта, который тебе так нравится.

Смех не имеет памяти. Время летит, И мы скользим мелкой галькой Между вдохом и выдохом.

Я смеюсь, Берта, потому что так могу остановить время. Оно останавливается на столько, на сколько требуется, чтобы я мог вдохнуть воздух и выдавить из себя смех. А потом время снова начинает свой ход, и все, что я могу сделать, – это думать о нашей прекрасной девочке и чувствовать нескончаемую боль утраты.

Берта, я не хочу, чтобы ты от меня уходила. Без тебя я ничто. Моя жизнь началась, когда я увидел тебя на телеге в лучах солнца, одетую в синее платье и с красным шарфом на голове. Я знаю, возможно, тебе придется уйти, и, если тебе это нужно, я переживу. И люди услышат, как я смеюсь и топаю. Они будут качать головой и гадать, скучаю ли я вообще по тебе.

Твой Тамас

Глава 47

Вайолет

Вырезанные цветы

Новый лайнер «Олимпик» судоходной компании «Уайт стар лайн» не похож ни на одно другое судно.

У Вайолет есть друг, работающий на «Кунард лайн», где только и разговоров, что их компания лучшая из лучших, а лайнеры самые быстрые. Но Вайолет ни за какие деньги – даже если бы ей их посулили – не променяла бы «Уайт стар лайн» на другую компанию. Экипаж, частью которого она является, смотрит сверху вниз на суда «Кунард лайн», которые носятся взад и вперед, пытаясь пробиться туда, где им вовсе не место.

Впрочем, Вайолет не говорит этого своему другу.

Но зато «Уайт стар лайн» предлагает роскошь – быть может, не в маленькой каюте, которую Вайолет делит с другой стюардессой, а в каютах первого и даже второго класса, причем богатство интерьеров такое, что дух захватывает. На «Олимпике» лестницы широкие, стекла сверкающие, а резные цветы на панелях из светлого дуба настолько реалистичны, что Вайолет почти верит, будто примостившиеся там деревянные бабочки могут взлететь при ее приближении.

Коридоры на «Олимпике» – это новая карта, которую нужно знать назубок, с указаниями для согласовывания и навигации. Но зато вокруг лица старых товарищей – знакомые скалы на незнакомом ландшафте. Они радостно здороваются, перекидываются парой слов насчет их нового дома и, если позволяет время, обмениваются последними сплетнями с непринужденностью официантов, мимоходом передающих друг другу тарелки.

А надзирает за ними Казначей, который следит за тем, чтобы разговоры не заставили их оступиться или замедлить шаг. Вероятно, его тоже не прельщает служба на судах «Кунард лайн», но, как подозревает Вайолет, он очень хочет, чтобы его персонал был самым расторопным. Порой она думает, что, когда вернется домой, ей стоит предложить братьям побегать наперегонки. И если бы за ней наблюдал Казначей, она наверняка выиграла бы.

Вайолет в своей каюте ищет чистый передник. И, задумавшись, на секунду забывает, зачем пришла. Она снимает с крючка вышивку, висящую над койкой. Она берет с собой во все рейсы подарок младшей сестры как напоминание о доме и о маленьких пальчиках, вышивших цветными нитками. Иногда по вечерам, перед тем как лечь спать, Вайолет считает стежки, формирующие лепестки цветов и буквы ее имени.

Вайолет делает это вовсе не для того, чтобы уснуть. Глупость какая! Стюардессам нет нужды считать овец или стежки. В конце шестнадцатичасового рабочего дня сон уже тут как тут, шляпа надета, вещи собраны.

Нет, она считает стежки, чтобы избавить мозг от лишней шелухи: списков дел, раздражающих вещей и сплетен – и освободить пространство для мыслей о семье и особенно о младшей сестренке. Вайолет думает о том, как та справляется без нее дома, и позволяет себе небольшой грех (трехкратная «Аве Мария») надеяться, что сестра тоже по ней скучает.

Глава 48

Эмма

Шиповник

Перед входом в музей Виктории и Альберта уже собирается толпа, и Эмма встает в очередь, ощущая себя самозванкой. Люди из очереди приветствуют друг друга, и, пока все мало-помалу движутся вперед, Эмма начинает чувствовать, как в душе поднимается привычный страх. Но затем она слышит беседу мужчины и женщины в нескольких метрах от себя, которые говорят по-испански, после чего с улыбкой спрашивает стоящую рядом с ней незнакомку, насколько они продвинулись. И, задав этот вопрос, Эмма невольно удивляется, насколько она сама продвинулась, хотя и в своем, другом смысле.

У входа в музей Эмме вручают конверт от куратора выставки, которая внесла ее фамилию в список приглашенных. Эмма говорит «до свидания» своей новой знакомой и открывает конверт.

В конверте записка с извинениями за то, что куратор выставки не смогла встретить Эмму лично: «Вы наверняка представляете, какой здесь сумасшедший дом!» Там же говорится, что куратор связалась со своим другом-историком Алистером и что Эмма сможет его здесь найти: «Он будет где-то здесь. Он помешан на „Титанике“». Эмма отходит в сторонку и отправляет сообщение на номер, указанный в записке.

Оказывается, Алистер уже успел осмотреть половину экспозиции и теперь предлагает встретиться у выхода. В его сообщении сказано, что на нем оранжевый джемпер и у него такой нос, который невозможно не заметить.

Эмма убирает телефон и поднимается на борт.

Экспозиция завораживает с первого взгляда. Она показывает, как океанские лайнеры стали витриной для демонстрации лучших мировых образцов дизайна интерьера, декорирования и мебели. Ни одна мельчайшая деталь не осталась без внимания, начиная со стеклянной посуды и кончая спичечницей. Эмма смотрит на кленовые столы и столики из серебра с бронзой с «Куин Мэри»; эксклюзивную посуду из веджвудского фарфора, созданную для компании «Ориент лайн»; огромные золотые панели, где были изображены похожие на божества атлеты, с французского трансатлантического лайнера «Нормандия». Судоходные компании и страны соревновались между собой, причем каждая стремилась достичь вершин вкуса и модерна. На черно-белых кадрах запечатлены кинозвезды, позирующие на палубе, а копия парадной лестницы показывает, как пассажиры находили новые и более экстравагантные декорации для демонстрации образцов высокой моды. Когда соревнование между судоходными компаниями стало особенно ожесточенным, компания выбирала категорию, в которой делала заявку на чемпионский приз: «Кунард лайн» претендовала на то, чтобы ее суда считались самыми высокоскоростными, тогда как «Уайт стар лайн» хотела, чтобы ее суда – «Олимпик», «Титаник» и «Британник» – считались самыми роскошными океанскими лайнерами в мире.

Решив не заставлять Алистера ждать, Эмма практически пропускает последнюю экспозицию: большой постамент, на который проецируется изображение бурной, вздымающейся воды серого океана. В центре экспозиции находится как будто плывущая в воде деревянная панель песочного цвета, которая покрыта затейливой резьбой в виде музыкальных инструментов, лент и цветов.

Эмма стоит оцепенев, словно ее заворожили. Это панель с «Титаника». Резная панель, которую можно практически потрогать рукой, украшала салон первого класса. Фрэнк-старший и Фрэнк-младший, возможно, проносили мимо охапки цветов.

Она изучает резьбу, пытаясь запомнить каждую деталь. Цветы похожи на шиповник. А что, если другой любитель цветов – кто-нибудь вроде флориста – в свое время смотрел на них, пытаясь понять, это розы или дикий шиповник?

Оставив мысли об ощущении странной связи с Медсестрой, Эмма снова прокручивает в голове идею о присутствии на борту неофициального флориста. Она уже установила, что на «Титанике» действительно были цветы – «судно, полное цветов», – а Клем подтвердила ее предположение, что кто-то должен был оказывать там услуги флориста.

Эмма рассматривает резные лепестки шиповника. Ей кажется, будто она находится на расстоянии вытянутой руки от своей коллеги – любительницы цветов. Уже не в первый раз она задает себе вопрос: почему это ее так волнует и почему она продолжает думать о флористе-любителе на борту судна как о «ней»? Быть может, будучи флористкой (ей, похоже, нравится этот титул), Эмма не хочет, чтобы флористка (неофициальная) на «Титанике» осталась незамеченной и забытой историей.

Ты хочешь ее спасти.

Эмма не знает, как быть с этой последней мыслью, поэтому, отбросив ее в сторону, оглядывается в поисках историка по имени Алистер.

У Алистера действительно клюв вместо носа. А еще привлекательное угловатое лицо и очень хорошая стрижка. Однако Эмма в первую очередь обнаруживает его благодаря ярко-оранжевому джемперу. На груди у него сумка на ремне, и все в нем: лицо, одежда, туфли – говорит о том, что он горазда моложе, чем ожидала Эмма. Он выглядит лет на двадцать пять или чуть больше. Эмме почему-то казалось, что историк, интересующийся «Титаником», должен быть почтенным профессором в годах.

Она представляется, и Алистер, пожав протянутую руку, предлагает пройти в помещение для сотрудников и выпить по чашечке кофе в кафе для обладателей членских карт музея. По дороге он объясняет, что занимается историей мореплавания и очень интересуется социальным воздействием судоходства и судостроения, особенно до и после Первой мировой войны. Алистер рассказывает о своей увлеченности «Титаником». Эмма сразу узнает затаенную страсть, движущую многими учеными, с которыми ей приходилось работать, и облегченно вздыхает.

Когда они садятся за стол, Алистер говорит:

– Насколько я понимаю, вы ищете флориста, который, возможно, был на борту «Титаника». – Он с улыбкой наклоняется поближе к Эмме. – Итак, расскажите мне об этом поподробнее.

Глава 49

Вайолет

Незабываемая жимолость

Кто-то однажды сказал ей, что Казначей несколько лет учился на священника. Она иногда узнает характерные нотки в тембре его голоса, когда он инструктирует собравшихся стюардов: он может прочесть список дел так, словно это литургия. Она слышала, как кто-то из работников ресторана за спиной называл его Преподобным Казначеем. Она знает, что никто не осмелится назвать Казначея так прямо в лицо, причем не потому, что его боялись, а потому, что он, по общему признанию, был честным и прямым человеком, совсем как стрелки на его брюках. На памяти Вайолет он только один раз повысил голос: когда стюард, ответственный за багаж, грубо обложил коридорного. Преподобный Казначей – не из тех людей, кто позволяет поминать имя Господа всуе.

Вайолет невольно представляет, каким бы он был священником. На нем наверняка элегантно смотрелись бы облачения, его сутана красиво развевалась бы, когда он поворачивался, чтобы взойти на кафедру. А глаза, которые, казалось, строго глядели поверх позолоченной Библии, заставляют ее грезить наяву. Его глаза не похожи на глаза тех священников, которых она знала. У священнослужителей из ее детства был совсем другой взгляд: у одного были глаза голодного ястреба, а у другого они слезились, словно он смотрел на мир сквозь тонкую пленку слез Девы Марии. А еще был один, который смотрел на детей так, будто хотел попробовать их слезы на вкус.

Казначей не похож ни на одного из них. Он переводит взгляд то в одну, то в другую сторону – проверяя, проверяя, – но, когда его глаза останавливаются на тебе (если вы выдерживаете испытание), они словно приглашают вас разделить с ним нечто, известное только ему. Вайолет кажется, что в детстве он, должно быть, прятал в карманах ириски, бечевку и жуков. Она подозревает, что он был из тех сорванцов, кто любил пошутить.

И вот однажды, когда она несет тарелку булочек даме, которая сама похожа на сдобную булочку, к ней подходит какая-то женщина в бледно-лимонном платье.

– Прошу прощения, но мне нужно задать вам вопрос, – неуверенно говорит она. – Вы напоминаете мне ребенка, которого я когда-то выхаживала в Буэнос-Айресе. – Она извиняюще улыбается, но глаза у нее веселые.

И на секунду Вайолет представляет себя на больничной кровати в саду под сенью жимолости.

Женщина поворачивается к присоединившемуся к ним высокому темноволосому мужчине, и Вайолет хочется спросить, принес ли он ей в подарок раковину улитки, завернутую в носовой платок.

Доктор и миссис Веселые Глаза счастливы, что маленькая девочка, которую они выхаживали много лет назад, не умерла.

Доктор смотрит на Вайолет с удивлением:

– Я очень хорошо вас помню. Должен сказать, я считаю это чудом. У нас было совсем мало надежды – на самом деле, ее вообще не осталось. – Он качает головой, но при этом улыбается Вайолет.

Она решает не говорить доктору, что ее мать тоже называет это чудом или что ему следовало прописать лечение жимолостью.

Доктор признается, что велел перенести больную в сад, так как слышал, что ей нравился запах фрезий. Поскольку она все равно умирала, он не видел в этом большого вреда.

Вайолет ненадолго задерживается возле них, уже не умирая, а мило беседуя.

Но она не может слишком долго болтать: сливки в булочках начинают таять, и нужно спешить. Она не хочет, чтобы на ней остановился взгляд Казначея и он решил, что она не выдержала испытания.

Глава 50

Эмма

Роза «американская красавица»

Эмма излагает Алистеру краткую историю своих изысканий и горячо благодарит за согласие встретиться. Когда он отмахивается от слов благодарности, она замечает, что его длинные пальцы сплошь в веснушках, прямо до аккуратных ногтей.

В заключение Эмма говорит:

– Итак, я абсолютно уверена, что на борту был внештатный флорист, возможно занимавшийся цветами по совместительству. Но нет никаких официальных записей, кто составлял букеты на «Титанике». Вот это для меня абсолютная загадка.

– Надеюсь, вы уже обнаружили, что на борту имелись представители всех остальных профессий.

Кивнув, Эмма тянется за кофе:

– Я знаю. И меня удивляет одно: если они так детально задокументировали все имеющиеся позиции, почему нет ни единого упоминания о флористе?

– Я скажу вам, что думаю по этому поводу, если, конечно, это имеет значение. Спорим, все можно объяснить тем, что это была женщина. – (Эмме хочется обнять Алистера.) – В тысяча девятьсот двенадцатом году имели значение лишь мужские профессии, удел женщины – быть матерью и домашней хозяйкой. Хотя на поверку все это оказывалось чушью собачьей, так как женщинам из низших классов приходилось рвать задницу, чтобы прокормить семью. Но представители Викторианской и Эдвардианской эпохи категорически не желали, чтобы мы, их потомки, так считали. Поэтому, когда дело доходило до регистрации женской работы, они, скорее всего, не вдавались в детали. С их точки зрения, женщины ценились гораздо ниже мужчин. Спорим, если за цветами ухаживал бы мужчина, то они присвоили бы его работе соответствующее название. – (Эмма живо представляет себе, как Алистер, эмоционально жестикулируя, читает лекцию в аудитории.) – Зная заранее о нашей встрече, я проверил парочку вещей относительно других судов и обнаружил, что на борту лайнера «Аквитания», спущенного на воду год спустя, действительно был садовник. Мужчина.

Эмма напряженно подается вперед:

– Ведь первыми флористами были садовники, так что это не лишено смысла.

После встречи с миссис Пепперпот Эмма более детально изучила историю семьи Билинг и обнаружила, что в переписи населения от 1881 года Фрэнк Билинг значился как садовник, но к 1891 году он уже именовался флористом. Эмма начинает рассказывать Алистеру о Билингах и их бутоньерках, после чего пытается озвучить то, о чем она думала, осматривая выставку.

– Все эти суда были витринами, на которых выставили все лучшее, так? – спрашивает она и, дождавшись кивка собеседника, продолжает: – Дизайнеры не упустили ни единой детали. Поэтому не лишено смысла, что цветы были частью всей этой роскоши.

– Эмма, вы ломитесь в открытую дверь. Компания «Уайт стар лайн» построила семидесятиметровый пароход «Номадик» – высший класс! – и под завязку загрузила его шампанским лишь для того, чтобы пассажиры могли совершить получасовое путешествие от причала в Шербуре до «Титаника», ожидавшего у входа в гавань. Естественно, они не пожалели цветов для «Титаника».

Окрыленная энтузиазмом Алистера, Эмма продолжает:

– Я проверила, какие цветы были в моде в тысяча девятьсот двенадцатом году. Взять, к примеру, «американскую красавицу» – темно-розовую розу. Такие розы пользовались успехом у покупателей из высшего общества и вполне могли быть среди цветов на борту судна. Любимые цветы одной из пассажирок, Мадлен Астор. Ну а еще, конечно, ландыши. Когда леди Дафф-Гордон поднялась на борт «Титаника» в Шербуре, то потребовала доставить ландыши в свою каюту. Она была ведущим британским модельером, и я могу поспорить, что правильный выбор цветов имел для нее значение. После крушения «Титаника» люди толпами собирались возле цветочного магазина, отправившего ей ландыши, чтобы узнать о ее судьбе.

– Очень интересный материал. – Алистер потирает свои длинные пальцы. – А знаете, я мог бы составить на его основании целый учебный модуль: «Аранжировка цветов на „Титанике“».

Эмма думает, что это станет неплохим названием и для ее книги тоже. Увлеченность Алистера не может не интриговать.

– А почему вы так заинтересовались «Титаником»?

– Ну… определенно не из-за фильма. Лео и Кейт? Я вас умоляю! Нет, всему виной мой дедушка. Когда я был маленьким, он часто водил меня на причал в Саутгемптоне. В юности он работал там грузчиком. У него было много фотоальбомов на тему «Титаника» – что-то вроде хобби. По воскресеньям мы сидели возле камина и рассматривали эти альбомы за чашечкой чая. Лично я пил молоко, а дедуля наверняка дул виски.

И вот опять: дети продолжают традиции отцов. Совсем как Лес со своими бегониями.

Алистер оглядывается в поисках официанта:

– Хотите еще кофе?

Эмма качает головой, а Алистер заказывает себе эспрессо, после чего спрашивает:

– О’кей, и на чем мы остановились?

– Итак, мы думаем, что это, должно быть, женщина. Да? Но я изучила биографии всех стюардесс и пока ничего не нашла.

– Давайте посмотрим на проблему с другой стороны, – предлагает Алистер. – Вы представляете себе «Титаник» как мир в целом. Но там ведь есть отдельные страны внутри. И даже континенты.

– Что вы имеете в виду?

– Подумайте о разнице между пассажирами третьего класса и остальными. Это подобно совершенно разным континентам. А половина пассажиров ехали третьим классом. Я бы сказал, никаких цветов.

Эмма кивает. Она уже размышляла об этом раньше, но сейчас до нее начинает доходить, что они с Клем в своих выкладках основывались на общем числе пассажиров, и ей становится не по себе.

Тем временем Алистер продолжает:

– В том, что касается остальной части лайнера, там имелись разные отсеки, за которые отвечали разные люди. Совершенно разные страны. Взять хотя бы ресторан à la carte первого класса – им управлял некий Луиджи, и он был хозяином этого заведения. Формально помещение было собственностью компании «Уайт стар лайн», но персонал нанимал Луиджи, а не компания. Это было его царство.

Эмма хмурится, так как не уверена, что ей нравится то, к чему клонит Алистер.

– Но я проверила информацию о Луиджи, и среди его персонала не было флориста.

– Что отнюдь не мешало кому-нибудь из его команды расставлять цветы. Нет, чем больше я об этом думаю, тем отчетливее представляю, что все было именно так. Разные части судна, разные люди. И не один флорист, а несколько членов экипажа, в обязанности которых входило в том числе заниматься цветами. Поэтому, думаю, вы должны искать не одного флориста, а нескольких.

Эмма вспоминает: когда она приступила к написанию докторской диссертации, то в самом начале сделала ошибку – допустила совсем небольшую промашку, которая оставила у нее ощущение дурноты и абсолютной уязвимости. А сейчас она не только неверно оценила объем необходимой работы, но и не учла, как устроена жизнедеятельность «Титаника».

Между тем Алистер медленно повторяет:

– Да, разные страны. – Он улыбается с таким видом, словно сделал Эмме подарок.

А она, в свою очередь, остается в подвешенном состоянии, цепляясь за остатки надежды. Она сидит не шевелясь, так как боится упасть. Она не может что-то сказать в ответ, чтобы не разрыдаться. И о чем она только думала? Как можно было быть такой тупой и такой наивной?

Она полагала, что сможет раскрыть тайну Флористки на «Титанике», и реально надеялась открыть нечто такое, что упустили историки.

А что, если там вообще не было специального человека, умеющего обращаться с цветами?

Она должна была действовать как настоящий ученый и строго следовать за фактами, а вместо этого зациклилась на одной идее, не потрудившись провести хотя бы элементарную проверку информации об организации работы на судне. Какой стыд! Эмма думает о Бетти, Лесе и Тамасе и о завтрашней встрече с ними за ланчем для обсуждения последних новостей.

Образ Флористки тает прямо на глазах, и теперь у Эммы осталась лишь фотография Медсестры – женщины, всего лишь напоминающей ей кого-то, кого она, возможно, когда-то знала.

Теперь Эмме уже реально хочется заплакать и, положив голову на стол, сказать: «Ну вот и все. Я не смогла. Я сдаюсь». Она концентрируется на сумке Алистера на стуле между ними и начинает считать, а затем пересчитывать стежки на коже.

Странная неподвижность собеседницы выводит Алистера из глубокой задумчивости, и он почти весело говорит:

– Не волнуйтесь. Думаю, мы куда-нибудь да придем.

Она отворачивается, спрятавшись от него за завесой рыжих кудрей, и рассматривает зал, словно заинтересовавшись сидевшими там людьми.

– Эмма?.. – Голос Алистера звучит неуверенно; не получив ответа, он выжидает пару секунд и продолжает, на сей раз более медленно: – Послушайте, давайте сделаем допущение, что работники ресторанов сами разбирались со своими делами и предоставляли списки всего необходимого кому-то, кто отвечал за заказ цветов. Таким образом, у нас по-прежнему остаются цветы для пассажиров, их кают… ну и что там еще? – И когда затянувшаяся пауза заставляет Эмму повернуться, Алистер озадаченно спрашивает: – Господи, Эмма! Вы в порядке?

Она и не подозревала, что лицо может так предательски выдавать человека. Мысль о том, что придется что-то объяснять, заставляет выбрать единственный открытый для нее путь – упрямо идти вперед.

– Бутоньерки, букетики для корсажа, цветы, которые присылают в подарок пассажирам, и цветочные композиции для салонов первого класса. – Эмма тараторит, не решаясь посмотреть в глаза собеседнику.

– Ну вот, пожалуйста. – Алистер словно пытается приободрить маленького ребенка, и, судя по его смущенному лицу, он понятия не имеет, что происходит. затем, по-прежнему пристально глядя на Эмму, он продолжает: – Итак, цветами для пассажиров наверняка должен был распоряжаться казначей. Я всегда считал, что это единственный человек на борту лайнера, с которым мне хотелось бы познакомиться. Про этого парня, похоже, никто ни разу не сказал худого слова. У него был свой стол в ресторане, вроде капитанского, для избранных гостей: столик казначея. Все хотели оказаться за этим столом, и капитан Смит, очевидно, сажал туда самых невыносимых пассажиров, поскольку казначей отлично умел с ними справляться. Печально, что казначей, как и капитан, ушел на дно вместе с судном…

Пока он говорит, в душе Эммы постепенно разгорается искра надежды. Похоже, Алистер считает, что здесь все-таки есть предмет для изысканий, а ведь он эксперт! Он говорил о «мирах», но тот же самый казначей наверняка контролировал нечто вроде большой страны – страны, которую нужно было наполнить цветами. Она вспоминает слова одного из пассажиров, утверждавшего, что на «Титанике» пахло почти как на Ривьере.

– И я хочу сказать вам кое-что еще о нашем друге-казначее. Этот парень отвечал за стюардесс. – Алистер с улыбкой откидывается на спинку стула и выжидающе смотрит на Эмму.

– Значит, вы считаете, стюардессы занимались цветами по поручению казначея?

Алистер молча кивает.

Ну ладно, пусть не Флористка, а три или четыре стюардессы, которые расставляли цветы. Эмма обдумывает эту идею. Но это не мог быть кто угодно. Как-никак составление букетов было не таким уж простым делом – не все имели талант разбираться в цветах. Ее мать, например, составляла ужасные букеты. Мысль эта почему-то доставляет Эмме удовольствие.

Посмотрев на Алистера, она вымученно улыбается.

– Послушайте, Эмма, думаю, нам сейчас обоим не помешает немножко выпить. Как вы смотрите на то, чтобы уйти отсюда? Я знаю отличный коктейль-бар поблизости. – (Эмма колеблется, думая о своем поезде, но времени еще предостаточно.) – Ну давайте же, Эм! Вы ведь знаете, что хотите.

Алистер улыбается ей, и она понимает, что он прав.

Глава 51

Вайолет

Стефанотис

Вайолет изучает список, который дал ей Казначей, искренне недоумевая, как ей со всем этим справиться. «Олимпик» только что отчалил, а у нее еще осталась куча незаконченных дел. Она с удовольствием спросила бы Казначея, почему самую молодую стюардессу нагружают работой больше, чем других, что независимо от судна остается неизменным, но для этого ей нужна безопасность исповедальни со шторкой, отделяющей ее от его проницательных глаз. Ее отнюдь не прельщает перспектива оказаться под прицелом всевидящего ока Казначея, который решит, что она не справляется, поэтому Вайолет ускоряется и несется вперед, совсем как корпус судна у нее под ногами.

Когда она спотыкается, то ее первые мысли – что забыла завязать шнурки ботинок или что сбылось пророчество матери: «В один прекрасный день твоя торопливость приведет к тому, что ты запутаешься в собственных ногах и споткнешься». Затем Вайолет понимает, что это всего лишь первое па в пьяном танце: ее внезапно шатает, ноги подгибаются, руки беспомощно болтаются, и она делает шаг к стене.

А потом она падает.

Падает не только она; лампа и пепельница падают вместе с ней. Она рада, что компания «Уайт стар лайн» всегда использует самые высококачественные шерстяные ковры в каютах первого класса.

С туалетного столика летит на пол пудреница и покрывает ковер слоем порошка, пахнущего лавандой. Вайолет видит на своей черной юбке пятна словно от сахарной пудры. Когда лавандовое облако оседает, она замечает разбросанные вокруг нее стефанотисы. Ваза катается туда-сюда по туалетному столику, и разлившаяся вода капает на ковер, оставляя темные потеки на лавандовой пудре.

Вайолет думает, что нужно срочно найти ведро и спасти цветы, и лишь потом ей в голову приходит мысль, которая, по идее, должна была стать первой: почему судно накренилось?

А затем до нее доходит, что она сама находится в ведре – в дырявом ведре, плывущем по воде.

Она слышит звуки беготни за дверью, шарканье передвигаемых стульев и торопливые шаги над головой, но продолжает беспомощно сидеть на полу, точно тряпичная кукла.

Дверь внезапно распахивается – не после деликатного покашливания, осторожного стука и вкрадчивого шепота, как учил их Казначей, но с громким свистом и шумом.

– Девочка, тебе пора выбираться отсюда. – И с этими словами рыжеволосый стюард с кривыми ногами тут же исчезает.

Вайолет с трудом встает и спешит к двери. Она выглядывает в коридор и видит вдалеке поспешно удаляющиеся кривые ноги. А затем будто слышит голос матери: «Ты только посмотри! Это ж надо было уродиться с такими ногами колесом!» До Вайолет внезапно доходит, что эти ноги (которые колесом) движутся с невероятной скоростью.

Поэтому она закрывает за собой дверь, позволив пудре спокойно оседать, а воде капать, и бежит сломя голову за кривыми ногами в сторону лестницы.

Глава 52

Эмма

Фуксия

В баре, декорированном в различных оттенках сливового цвета и тусклого золота, стоит полутьма. Полки за барной стойкой с блестящими разноцветными бутылками и натертыми до блеска бокалами – луч маяка во мраке. Когда Эмма с Алистером входят в зал, два бармена поднимают на них глаза. Вдоль стен небольшого помещения несколько столиков, но Алистер ведет Эмму к высоким табуретам у барной стойки в конце зала. Во время прогулки по Кенсингтону неловкость между ними почти растаяла, и они перешли на «ты». Алистер не стал спрашивать, почему она была так расстроена во время разговора в музее, но рассказал ей о своей семье, живущей в Эдинбурге, и о четырех старших сестрах, которые постоянно пытаются устроить его жизнь, а также о том, что его любимую сестру тоже зовут Эмма и он всегда называет ее Эм.

Они садятся за барную стойку, и к ним подходит бармен, представившийся Яном. На вид ближе к тридцати, с коротко стриженными каштановыми волосами и светло-карими глазами. Рукава его белой куртки закатаны чуть ниже локтя, и, когда он выкладывает перед ними маленькие квадратные салфетки и коктейльное меню, Эмма не в силах отвести глаз от его рук.

– Позовите меня, когда будете готовы.

Ян говорит с легким акцентом. Эмма пока не может определить, откуда он родом, да и ей, собственно, все равно. Для нее достаточно просто смотреть на него.

Когда Ян уходит, Алистер, перехватив ее взгляд, фыркает:

– Видела бы ты себя!

Ян уходит в переднюю часть бара, чтобы обслужить новых клиентов, и Эмма вдруг с удивительной остротой ощущает, что ее узкая темно-синяя юбка задралась выше колен.

– Знаю! – отвечает она, одновременно пытаясь прочесть коктейльное меню, одернуть юбку и сдержать смех. – Роскошный парень.

– Не мой тип, – критически разглядывая Яна, заявляет Алистер.

– Господи, я ведь не серьезно! Просто он застал меня врасплох.

– Ну-ну, – смеется Алиcтер.

Эмма опускает голову, делая вид, будто изучает меню; ее плечи трясутся от смеха. Наконец она переводит дух:

– Думаю, я подожду, что порекомендует Ян.

Алистер ничего не говорит, а только выразительно поднимает брови.

Тем временем возвращается Ян.

– Ну как, вы сделали выбор или, может, вам что-то порекомендовать?

Алистер говорит за них обоих, что весьма кстати, так как у Эммы, похоже, язык прилип к нёбу.

– Да. Ян, нам действительно нужна ваша помощь. У вас есть что-нибудь с цветочной ноткой?

– С цветочной ноткой? – задумчиво повторяет Ян. – Думаю, я могу это сделать. Вы хотите чего-нибудь с кислинкой или для начала чего-нибудь с пузырьками?

– О-о-о… думаю, с пузырьками, – отвечает Алистер.

Эмма отчаянно пытается держать себя в руках.

– Наш заказ может показаться несколько странным, но я сейчас провожу изыскания для книги о цветах. – Эмма надеется, что в интонациях ее голоса ощущается нечто среднее между манерой ученой дамы и школьной учительницы.

– Отлично для начала. Предоставьте это мне. – Ян с улыбкой смотрит на Эмму.

Она чувствует, что прямо сейчас меньше всего похожа на школьную учительницу, и пытается не обращать внимания на Алистера, который беззвучно смеется, сидя рядом.

Первый коктейль, который предлагает Ян, – «Парижская роза».

– Это коктейль на основе водки «Грей гуз» c ароматом цветочного магазина, – объясняет он.

Эмма удивленно смотрит на Яна:

– С ароматом цветочного магазина?

– Можете мне поверить, – говорит Ян, отрываясь от приготовления коктейлей. – «Грей гуз» – это французская водка. Затем я добавляю немного лимонного сока и сиропа, а в довершение – розового шампанского. – Он ставит перед ними высокие стаканы из рифленого стекла, после чего посыпает напиток бледно-розовыми засахаренными лепестками и добавляет: – И наконец, еще немножко цветов.

– Какая прелесть! – восторгается Эмма.

– А пузырьки попадают в нос? – с невинным видом спрашивает Алистер, и Эмма пинает его в щиколотку.

Ян вскоре уходит, чтобы обслужить в глубине бара двух загулявших русских.

– Боже, как утомительно! – вздыхает Эмма. – Я уже разучилась кокетничать.

– Может, тогда пойдем в другое место? – спрашивает Алистер.

– Нет, это даже забавно. – Эмма делает глоток коктейля. – А в твоей жизни кто-нибудь есть? – спрашивает она, тут же спохватившись, что звучит так, будто цитирует фразу из женского журнала.

– Была одна женщина, но ничего не получилось. Она бросила меня ради личного тренера.

– Сочувствую.

– Да нет, все нормально. Так даже проще. Хотя, наверное, стоит попытаться снова завязать с кем-то отношения. Чем плох долговязый историк, одержимый «Титаником»?

И у Эммы тут же возникает вопрос: может, она так легко сошлась с Алистером, потому что их сблизило общее увлечение? Общие интересы действительно сближают людей – взять хотя бы Славных Девчонок. Похоже, единомышленникам нравится помогать друг другу.

– А как насчет тебя? – спрашивает Алистер.

От ответа Эмму спасает появление Яна, подошедшего с вопросом, что они будут пить.

– Мы в твоей власти, – говорит Алистер, допивая коктейль.

Следующим в списке Алистера идет мартини с ежевикой и бузиной. Мартини он подает в бокалах, с края которых свисают фиолетовая и розовая фуксии.

– Ах, какие руки! – шепчет Эмма, потягивая мартини. фуксия украшает прядь ее волос, заправленную за ухо.

Она задумчиво наблюдает за тем, как Ян работает.

– Для меня главное – это личность, – заявляет Алистер и, поймав удивленный взгляд Эммы, хохочет. – Не ноги. – С этими словами он кивает головой в сторону Яна. – Ты ему нравишься.

– Нет! Он слишком молодой для меня! – восклицает Эмма с легкой тоской.

– Ну и что? – ухмыляется Алистер.

Пока они пьют мартини, Эмма рассказывает о людях, которые помогли ей с изысканиями: о Лесе с его увлечением работой исторического общества; о Гае и его открытии насчет фотографий «Титаника»; об улыбчивой девушке из библиотеки; о Тамасе, нашедшем питомник; о миссис Пепперпот, нашедшей фотографии Билингов; о Бетти с ее неизменной поддержкой; о Клем с ее откровениями насчет того, сколько работы у флориста на борту судна.

– Она мне очень, очень помогла, – заключает Эмма.

– Так же как и я. – Алистер легонько пихает ее плечом и, взяв коктейльное меню, добавляет: – Мне хотелось бы попробовать коктейли, которые они пили на «Титанике». Мы должны выпить за твою флористку или флористов, кем бы они ни были. – Поймав косой взгляд Эммы, он спрашивает: – В чем дело?

Эмма набирает в грудь побольше воздуха. Алкоголь развязывает ей язык.

– Понимаешь, мне казалось, я здесь, чтобы ее спасти.

– Ничего не понимаю.

– Я… Мой муж умер около года назад, и, ну… все очень сложно.

Алистер осторожно касается ее руки:

– Господи, Эм! Мне так жаль. – (На самом деле Эмма не хочет говорить о Уилле, причем не потому, что не может открыться Алистеру, а потому, что прямо сейчас она радуется жизни. И впервые за много месяцев ей кажется нормальным чувствовать себя хорошо.) – Эм, если не хочешь, можешь об этом не говорить.

Эмма думает о всех этих людях, которые говорят ей «дорогая», «милая» и вот теперь «Эм», и на душе становится тепло. Она пытается подобрать нужные слова, на секунду задумавшись, знает ли Алистер французский или испанский.

– Несколько недель назад я начала размышлять над тем, был ли на «Титанике» флорист, а точнее, флористка, и уже не смогла отказаться от идеи ее найти. Это стало своего рода наваждением. Полагаю, отчасти это обусловлено подспудным желанием больше не зацикливаться на других вещах, связанных с моим мужем. – Эмма смотрит на Алистера, чтобы проверить, понимает ли он ее.

– Продолжай.

– Я вбила себе в голову одну странную идею. Короче, если бы мне удалось найти флористку и доказать, что она выжила, то тем самым я как бы спасла ее, и это в каком-то смысле все изменило бы. – Эмма смотрит на Алистера. – Бред, конечно, но я тогда плохо соображала. – Она улыбается. – Последнее время я почти не спала, почти не говорила и реально почти ничего не делала.

– Ой, это мы проходили. Куча дел, но все влом.

Рассмеявшись, Эмма пытается облечь в слова внезапно пришедшую в голову мысль:

– Похоже, то, что я пытаюсь сказать… хотя и не слишком внятно… короче, меня только что осенило, что это не я должна была ее спасти, а она должна была спасти меня. Бросить мне спасательный круг, чтобы я не утонула.

Повернувшись к Эмме, Алистер сдержанно улыбается:

– Кто знает? Люди не зря говорят: «В жизни и не такое бывает». – (Именно это наверняка произнес бы и Лес.) – Эм, послушай, я тут вот о чем подумал. Понимаю, я тебя огорчил, сказав, что «Титаник» представляет собой различные страны…

– Дело не в этом… – начинает Эмма.

– Эм, ты была похожа на щенка, которого пнули ногой. Но посмотри на все с другой стороны: ты наверняка ни на шаг не продвинулась бы, если бы не все те люди, которых ты перечислила. Это можно назвать командной работой, да? – Дождавшись кивка Эммы, Алистер продолжает: – Итак, я думаю, что о цветах на «Титанике» можно сказать то же самое: разные люди вносили свою лепту. Быть может, там не было одного-единственного умельца, одного лидера, что отнюдь не означает, будто люди, вносившие свой вклад, не стоят упоминания, начиная с Билингов и кончая доморощенными флористами на борту лайнера. Вклад этих людей тоже немаловажен.

Эмма вспоминает тех, кто помог ей организовать эту встречу. Хорошо бы поставить в саду под яблонями большой стол и пригласить их всех на ланч. Она подала бы охлажденное красное вино, ягненка, а может, паэлью и что-нибудь, что понравилось бы ее отцу.

Тем временем Алистер подзывает Яна:

– Итак, Ян, тебе понадобится все твое мастерство. У нас для тебя непростое задание. Нам нужен коктейль, который подали бы пассажирам «Титаника»…

Несколько минут спустя они с Эммой уже поднимали два граненых стакана с «Манхэттеном» и произносили тост за Флористку, а скорее, за флористов.

Допив коктейль, Эмма достает из сумочки телефон, открывает папку с фотографиями и показывает завороживший ее снимок Алистеру.

– Я хочу спросить тебя об этой девушке.

– Ой, да я ее знаю, – медленно произносит Алистер, с улыбкой разглядывая серьезное лицо молодой женщины, которая смотрит на него с фотографии.

– Вся штука в том, что я постоянно к ней возвращаюсь. Я знаю, что она не могла быть флористкой на борту лайнера, потому что была медсестрой, но…

– А вот и нет, – ухмыляется Алистер.

– Но… – Нахмурившись, Эмма показывает на крест на белом накрахмаленном переднике. – А как тогда объяснить униформу медсестры?

– Это униформа времен Первой мировой войны, – уверено заявляет специалист по Первой мировой войне. – Когда в тысяча девятьсот двенадцатом году она работала на «Титанике», то была обычной стюардессой. Впрочем, как оказалось, не совсем обычной. Тебе ведь известно ее имя?

– Вайолет.

– Ага, – кивает Алистер. – На твоем фото Вайолет Джессоп. Хорошо известная нам, фанатам «Титаника», потому что пережила целых три кораблекрушения во время работы на «Уайт стар лайн»: на «Олимпике», «Титанике» и «Британнике».

– Ух ты! А я понятия не имела, что кораблекрушений было целых три, – с сомнением в голосе говорит Эмма.

– Она едва не погибла, когда затонул «Британник», – кивает Алистер. – Во время Первой мировой войны лайнер использовали как госпитальное судно, и оно натолкнулось на мину. Твоя фотография, должно быть, была сделана в тот самый период. Вайолет долго пробыла в воде, а она не умела плавать. Вот только я точно не помню, как ей удалось спастись. – Алистер качает головой. – Казалось бы, под конец ни один нормальный человек не отважился бы отправиться с ней в плавание.

– Она, вероятно, была очень везучей. Или, полагаю, невезучей, если посмотреть на вещи под другим углом, – хмурится Эмма. – И с чего вдруг я вбила себе в голову, что она была медсестрой на «Титанике»?

– Из-за фотографии. Это фото используют в каждой статье, посвященной «Титанику», но оно было сделано несколько лет спустя.

Эмма смотрит на экран телефона. Вайолет Джессоп – стюардесса, ставшая медсестрой. Внезапно у Эммы появляется хорошо знакомое смутное чувство узнавания, и в голове возникает новая мысль: интересно, а Вайолет Джессоп любила цветы?

– Ну а теперь выкладывай! – глядя на нее в упор, требует Алистер. – Какое отношение имеет ко всему этому Вайолет?

– Просто смутное ощущение. Знаю, это звучит глупо, но, когда я впервые увидела Вайолет, мне показалось, я узнала ее, – покраснев, отвечает Эмма. – Я почувствовала некую связь – что-то, имеющее отношение к моей семье. Просто не могу вспомнить, какое именно.

– Забытый родственник? – Алистер определенно шутит, а Эмме хочется сказать: «Да. Может быть», хотя она понимает, что это будет звучать глупо. – А у тебя, случайно, не было каких-нибудь родственников, связанных с «Титаником»?

– Я изучила свое генеалогическое древо. Абсолютно никого с материнской стороны, а семья моего отца – испанцы, то есть тут нужно очень сильно покопаться. Но пока я ничего не нашла.

Алистер с ухмылкой смотрит на Эмму:

– Похоже, ты хочешь, чтобы Вайолет Джессоп оказалась твоей флористкой?

У Эммы путаются мысли. Она представляла свое исследование в виде двух параллельных линий: Флористка и Медсестра. Однако теперь две эти нити переплелись. Перед мысленным взором Эммы сразу возникает спираль ДНК, когда две параллельные линии сближаются и вращаются в унисон, и она, не задумываясь, отвечает:

– Конечно хочу, – и тут же смеется над своим совершенно ненаучным подходом.

Сжалившись над ней, Алистер говорит:

– Послушай, если хочешь, я могу порыться в ее прошлом. Ты меня заинтриговала. В основном все пишут о том, что она была на всех трех лайнерах. Я пока не знаю, сколько информации имеется о работе Вайолет Джессоп и разбиралась ли она в цветах. Но по крайней мере, имя Вайолет уже само по себе должно быть хорошим знаком. Только прикинь: ее родители, должно быть, любили цветы, если назвали дочь Вайолет, а следовательно, возможно, передали ей свое увлечение. – Алистер внезапно наклоняется вперед. – Послушай, Эм, ты что, плачешь? Вайолет спасли. У нее все сложилось хорошо. Она выжила. Ой, Эмма, только не надо. Ты меня нервируешь.

Эмма улыбается ему сквозь слезы.

– Я плачу не всерьез, – говорит она, то ли плача, то ли смеясь.

– Ага, похоже на то. – Алистер хватает с барной стойки несколько салфеток и протягивает Эмме.

– У меня такое ощущение, будто что-то сошлось. Это единственное объяснение, которое я могу дать.

– Послушай, мы пока многого о ней не знаем. Но она реально выжила. Она не утонула. Ой, да ладно тебе! Только не вешай нос! Все это определенно стоит еще одного коктейля, да?

Когда они в конце концов покидают бар, Ян вручает Эмме коктейльное меню. На обороте – номер его телефона.

Она кладет меню в сумочку, причем не потому, что собирается звонить Яну, а потому, что всегда приятно, когда тебя об этом просят.

Глава 53

Вайолет

Упавшая маргаритка

Вайолет перегибается через леер, как большинство пассажиров и многие члены экипажа. Лайнер идет прямым курсом из Саутгемптона в открытое море, но никто не вглядывается в рябой горизонт; все внимание сосредоточено на британском крейсере, который подходит все ближе и ближе, словно преобладающее подводное течение гонит его прямо на нос «Олимпика».

Сможет ли крейсер свернуть в сторону? А вдруг там потеряли управление?

Внезапный поворот «Олимпика», из-за которого Вайолет потеряла равновесие в каюте, вероятно, был попыткой избежать столкновения, однако этого маневра оказалось явно недостаточно.

Все вокруг обмирают. Такое ощущение, словно публика в театре ахает в унисон.

А потом крейсер таранит лайнер.

Жуткий грохот и скрежет резонируют в воздухе и во всем теле Вайолет. Толпа выдыхает, и крики и вопли пассажиров смешиваются с какофонией металла, образуя еще более устрашающий живой звук. Судно содрогается, и воздух пронзает очередной сокрушительный стон металла.

Вайолет видит краем глаза, как люди спотыкаются, а ее подруга, работающая во втором классе, падает на палубу. И буквально через секунду какой-то корпулентный мужчина в меховом пальто врезается в Вайолет и сбивает ее с ног. Разум смиряется с неизбежным, но конечности продолжают работать, как крылья ветряной мельницы.

И тут чья-то сильная рука хватает Вайолет за локоть. Ее подхватывает Казначей.

Казначею уже под сорок, и он ведет себя так, словно он капитан. С такими мужчинами любая женщина чувствует себя в безопасности. Казначей чем-то напоминает Вайолет отца, который всегда подхватывал ее, когда в раннем детстве она спотыкалась и теряла равновесие.

Он кладет руки Вайолет на перила, и она смотрит на искореженный корпус крейсера и зияющую дыру в корпусе их лайнера.

– Ну вот. Нет причин для беспокойства. – Казначей явно пытается успокоить девушку, и она не осмеливается бросить на него недоверчивый взгляд. – Это самый надежный лайнер из всех существующих. Водонепроницаемые двери в каждом отсеке к этому времени уже должны быть закрыты. Угрозы затопления нет. – Бросив взгляд в сторону значительно сильнее пострадавшего крейсера, на палубе которого копошатся люди, он переводит глаза на Вайолет. – Построен по последнему слову техники, по проектам лучших мировых инженеров. – При этом он имеет в виду отнюдь не крейсер. Казначей – преданный сотрудник «Уайт стар лайн».

Интересно, молился ли Казначей, как и она, в момент столкновения? Похоже, «Уайт стар лайн» крупно повезло иметь в союзниках Преподобного Казначея.

Он оказался прав. Никто не пострадал; вовремя закрывшиеся две водонепроницаемые двери спасли их всех. Тот факт, что, когда крейсер «Хоук» пробивал корпус лайнера, ломая мебель и обшивку, точно спички, в каютах не было пассажиров, было настоящим чудом.

Никто не заметил, что одна из стюардесс покинула каюту всего за несколько минут до столкновения, но она будет вечно поминать в своих молитвах рыжеволосого стюарда с кривыми ногами.

Глава 54

Эмма

Мальвы

Прогулка на холм в сторону поля плюс большая кружка крепкого кофе не смогли справиться с похмельем. Эмма спускается в сад, пытаясь решить, поможет ли ей сэндвич с беконом. Она встречается с Бетти, Лесом и Тамасом в час дня и хочет к этому времени чувствовать себя лучше, чем сейчас.

А как она себя чувствует? Одновременно с головной болью в виски стучится назойливая мысль – вопрос, возникавший и прежде, причем не имевший никакого отношения к количеству выпитых вчера коктейлей.

Головная боль накатывает волнами, и Эмма опасается, что она, «не дай господи, может заболеть». Она прокручивает эту фразу в голове с интонациями бабули Марии; успокаивающий тон позволяет отмахнуться от неприятных мыслей, а именно от опасений насчет подтачивающей ее организм серьезной болезни. После смерти Уилла подобные приступы стали частыми гостями. Впрочем, она старается не впадать в панику. Ведь недаром говорят, что горе изнуряет человека.

В любом случае сейчас не время думать о головной боли. Светит солнце, и ее сад, честно говоря, выглядит замечательно. Жимолость начинает обвивать зелеными ветвями арку возле задней двери, а посаженная по бокам от нее мальва горделиво тянется вверх; цветов в саду еще нет, но зато в зеленых листьях вишневых и персиковых деревьев уже прячутся бутоны. Эмма направляется к задней двери; кусты лаванды, окаймляющие дорожку, словно набегающие волны, омывают ее нежным ароматом.

Сэндвича с беконом и двух таблеток парацетамола после оказалось достаточно для того, чтобы Эмма могла облегченно вздохнуть и открыть в ноутбуке свои записи. На ее рабочем столе имеется специальная папка под названием «Исследования для садового центра». В папке описание успешных начинаний по всей стране и новых подходов к бизнесу. Эмма изучила последние тренды в других производствах, а также посты английских флористов в Instagram и Facebook[9]. По крайней мере, к этому исследованию она подошла как настоящий ученый, коим когда-то являлась. Остается надеяться, что Бетти с Лесом не станут возражать против ее предложений и не решат, что она сует нос не в свое дело.

Бетти и Лес сидят за столиком возле распахнутой на улицу двустворчатой двери. Тамаса нигде не видно.

– Звонил Тамас. Сказал, что, к сожалению, не сможет прийти, – сообщила Бетти, когда Эмма села за стол. – Они с Бертой хотят отправиться на прогулку.

Лес взволнованно подается вперед:

– Мы думаем, это, возможно, хороший знак. – Он несколько раз кивает. – Но так или иначе, расскажи нам о своей поездке. Что тебе удалось выяснить?

Она видит надежду, написанную на их лицах, и снова начинает нервничать. Ужасно не хочется подвести этих людей. Заметив на Бетти парадные очки и новую блузку со стрекозами, Эмма чувствует, что у нее потеют ладони.

Но прежде чем она успевает открыть рот, в разговор вмешивается Бетти:

– Хочу сказать, моя дорогая, мне нравится твой топ. Этот цвет тебе реально очень идет. Ты должна чаще носить бирюзовый цвет.

– Ах да, я… Я думала, смена стиля… Спасибо. – Эмма делает глубокий вдох и после паузы добавляет: – Мне нужно столько всего вам рассказать, что я просто… Я просто не хочу вас разочаровывать.

– Ой, не думаю, что тебе стоит из-за этого волноваться, моя дорогая! – говорит Бетти. – Не стесняйся, выкладывай.

– Вы не слишком расстроитесь, если выяснится, что на «Титанике» не было штатной флористки? Или по крайней мере одной главной флористки? Просто разные люди, умевшие обращаться с цветами, вносили свою лепту. – И Эмма начинает объяснять про Алистера и его теорию о том, что «Титаник» можно представить как целый ряд стран в пределах одного судна. Она заканчивает рассказ и, не удержавшись, добавляет: – Мне ужасно неприятно, что я вас так подвела. Ведь вы столько сделали, чтобы мне помочь.

– Дорогая, а теперь послушай меня, – начинает Бетти. – Мы с тобой в этом вместе участвуем, и половина удовольствия – это именно поиски. Поженившись, мы с Лесом охотились за сокровищами. Мы втискивались в наш старый автомобиль «моррис-майнор» и отправлялись в путь. Как-то раз мы даже победили и были на седьмом небе от счастья. – Бетти улыбается мужу. – Но для меня самым счастливым вечером стал тот, когда мы проезжали мимо ресторана, который, как Лес знал, мне очень нравился – жутко дорогой, – и он забронировал столик. А еще положил в багажник мое любимое платье.

Лес берет жену за руку:

– Бледно-зеленое… Никогда не забуду.

– Но зато ты забыл туфли и колготки, так? – смеется Бетти и, увидев вытянувшееся лицо мужа, ободряюще добавляет: – Впрочем, это не имело абсолютно никакого значения. Я надела то самое платье, и мы чудесно провели время. И никто не заметил мои затрапезные туфли под столом. – Бетти поворачивается к Эмме. – Дорогая, так или иначе, я пытаюсь тебе сказать, что в тот вечер мы не нашли ни единого ключа, но это была лучшая охота за сокровищами из всех, в которых мы когда-либо участвовали.

Лес хлопает жену по руке, после чего поворачивается к официанту, подошедшему к ним принять заказ. Эмма чувствует, что, как ни пытайся, она не в состоянии представить Леса панком.

За ланчем она рассказывает им о Вайолет Джессоп. Сейчас не время для тайн, и на секунду Эмма задумывается: а говорила ли Бетти мужу об интрижке Уилла? Что было бы даже к лучшему.

Когда она показывает им фото Вайолет, Бетти с Лесом пристально вглядываются в фотографию.

– Красивая девушка, – произносит Бетти. – В ней определенно что-то есть. А знаешь, она мне кого-то напоминает… Возможно, мою учительницу математики в школе. Нужно было видеть, как папаши выстраивались в очередь, чтобы поболтать с ней на родительском собрании.

– Эмма, так ты ее узнала? – потирая бороду, спрашивает Лес. – Думаешь, ты можешь быть как-то с ней связана?

– Лес, если честно, я уже не знаю, что и думать. Но не могу избавиться от чувства, что она имеет какое-то отношение к моей семье. Так или иначе, Алистер пообещал покопаться в ее биографии для меня. А точнее, для нас, – поспешно уточняет Эмма. – Вайолет пережила три кораблекрушения, о чем все в основном и пишут, поэтому на самом деле я не знаю, сумеет ли Алистер отыскать хоть что-нибудь, что могло связывать ее с цветами. Или со мной. – Она пожимает плечами. – Тем не менее будет стыдно все бросить на полдороге. Я также изучила свое генеалогическое древо. Но пока не обнаружила какой-либо связи с кем-то, кто был на «Титанике», или наличия в нашем роду ирландской крови. Семья Вайолет была родом из Ирландии. Хотя никогда не знаешь…

Лес интересуется, какие сайты использовала Эмма. Похоже, бóльшая часть членов исторического общества увлекалась изучением своих родословных. Некоторые даже дошли до времен нормандского завоевания. Семья Леса, как оказалось, изначально происходила из корнуоллских рыбаков. Что гораздо проще представить, чем самого Леса в роли панка.

Когда они уже собираются уходить, Бетти роется в сумке в поисках телефона.

– Дорогая, я хочу кое-что тебе показать. – Она начинает прокручивать фотографии. – Ага, вот и она. – Бетти поворачивает телефон экраном к Эмме. – Я рассказала нашему сыну Бену о твоей подушечной почте, и он попробовал эту штуку с нашим внуком Заком. Похоже, мальчика не слишком порадовало рождение младшей сестры, но Бен сказал, письма реально помогают. Думаю, они позволяют Заку ощущать, что он делает что-то такое, чего не может его сестренка. Вот фото рисунка, который он в последний раз положил под отцовскую подушку.

На экране фото листка бледно-голубой бумаги. По краям нарисованы… динозавры? Птицы? Эмма не совсем уверена. В центре листка более крупно изображены две фигурки на доске для серфинга, одна фигурка побольше, другая поменьше. Вокруг высокие волны, над головой ярко-желтое солнце. От доски для серфинга отходит стрелочка, указывающая на имя автора рисунка.

Посмотрев, как Эмма внимательно изучает рисунок, Бетти объясняет:

– Думаю, это нечто вроде подсказки. Зак хочет получить настоящую доску. – Бетти улыбается. – А теперь присмотрись получше. Неужели не видишь? – (Эмма старательно изображает смущение.) – Рядом с ним на доске его сестренка.

– А-а-а… – улыбается Эмма.

– Так вот, рисунок показывает, что это работает, – с довольным видом говорит Бетти. – Обычно Зак рисует, как сестру пожирает акула.

Уже покинув бистро, Эмма вспоминает, что забыла показать Бетти и Лесу то, что принесла специально для них. Документ под названием «Идеи для садового центра».

Ну что ж, это вполне может подождать до следующей встречи.

Глава 55

Вайолет

Сирень

Вайолет вытаскивает из-под кровати чемодан и начинает паковать вещи. Уложив туфли и одежду («скатывай, а не складывай»), она на секунду останавливается, после чего добавляет три журнала, которые отдала ей одна американка – пассажирка первого класса. Вайолет считает, что заслужила буквально каждую красочную страницу.

Изнывавшая от скуки по пути в Нью-Йорк, американка постоянно вызывала свою любимую стюардессу с просьбой составить ей компанию. Дама объяснила, что дело вовсе не в морской болезни – боже мой, разве она с детства не ходила каждое лето под парусом в Мэне?! – нет, душевных сил ее лишило пренебрежение самого жестокого свойства. Больше она ничего не могла сказать.

Американка вызывала любимую стюардессу для выполнения всех своих прихотей, иногда требуя, чтобы та сидела с ней до поздней ночи. Дама сопровождала все просьбы очаровательной улыбкой и рассыпалась в благодарностях со слезами на глазах, прижимая к губам пахнувший сиренью носовой платочек. Слезы оставляли бледные дорожки на напудренном аристократичном лице.

И вот однажды, оказавшись во время стоянки в Нью-Йорке неподалеку от дома американки, Вайолет решила ее навестить. Любопытство и сентиментальность заглушили в голове голос матери, настойчиво нашептывавшей: «Это добром не кончится».

И мать, как всегда, оказалась права.

Гостью провели в комнату, полную народу; толстые неяркие ковры заглушали звуки разговоров и смеха, словно свежевыпавший снег. Американка была, как всегда, очаровательна и пошла ей навстречу, демонстрируя грациозные жесты, которые Вайолет запомнила по проведенным вместе долгим часам. Но когда хозяйка слегка повысила голос для вежливого допроса, после чего повернулась представить своего дорогого друга остальным гостям, ее любимая стюардесса сразу поняла, что дама не имеет ни малейшего представления, кто перед ней стоит.

Вайолет с радостью выкинула бы пахнувшие сиренью журналы, но она прекрасно знает, что мать с сестрой с удовольствием их полистают и им будет приятно видеть, как высоко ее ценят пассажиры.

Наконец она кладет в чемодан пачку зачитанных писем из дома. Как хорошо, что вскоре она откроет дверь дома по адресу, указанному в правом верхнем углу каждого конверта. Она хмурится, вспоминая последнее письмо. В своем послании мать уговаривала дочь согласиться на новую должность, которую ей предложили, однако Вайолет мучают сомнения. Она любит «Олимпик»; она привыкла к нему. Но на другом судне она хотя бы не будет одинока. Ее друзья с «Олимпика» переходят работать на новый лайнер; они говорят, что им хочется снова уйти вместе с ней в рейс.

Вайолет упаковывает оставшиеся пожитки, размышляя о том, что ее откровенное нежелание менять судно навряд ли сможет склонить чашу весов не в пользу матери, которая плохого не посоветует. Быть может, как говорит ее мать, это будет удачной возможностью.

И по крайней мере, она будет работать на роскошном судне, какого еще не видел мир: на «Титанике».

Глава 56

Эмма

Кровать из роз

У вас найдется пять минут? У меня есть парочка идей насчет садового центра, которые я хотела бы вам представить. Я вовсе не пытаюсь вмешиваться, а лишь хочу немного помочь.

Они снова в цветочном павильоне, где укрываются от грозы, пережидая непогоду за чашкой кофе и куском лимонного торта, испеченного Эммой, – более удачная попытка, чем та, которую она предприняла несколько недель назад, когда, пропустив доклад Леса о «Титанике», хотела загладить вину.

А вдруг Лес не в курсе, что жена обсуждала с Эммой проблемы с бизнесом, и теперь будет недоволен?

Однако Лес вполне благодушно улыбается в бороду:

– Я всегда говорил: одна голова хорошо, а две – лучше. – И, посмотрев на дождь за окном, добавляет: – Да и вообще, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Погодите, я сейчас найду, куда можно сесть. – Пошарив у себя за спиной, он пододвигает большой ящик и ставит возле табурета Бетти.

Несмотря на явное одобрение Леса и улыбку Бетти, у Эммы слегка дрожит голос, когда она начинает говорить:

– Бетти объяснила мне, что основная проблема – это уменьшение числа покупателей после появления окружной дороги. – (В ответ Лес мрачно кивает.) – И я тут подумала… а что, если рассматривать наше местоположение не как минус, а как плюс? – Эмма надеется, что Лес с Бетти не против того, что она говорит «наше». – Все остальные садовые центры в округе расположены в унылых промышленных районах или в торговых комплексах. Тогда как в нашем распоряжении идеальный фон. – Она вспоминает, как по утрам сидела на скамье, глядя на меловые холмы за садовым центром. – Единственная загвоздка в том, что это всего лишь фон. Тут все обращено не в ту сторону. Окна кафе, например, смотрят на вход в садовый центр и парковку. Вот я и подумала: а нельзя ли взять их и развернуть?

Лес задумчиво теребит бороду:

– Ты хочешь сказать, нам нужно убрать заднюю стену?

– За той стеной у нас всего лишь деревянные сараюшки для хранения инвентаря, – вступает в разговор Бетти.

– Вот именно, – поспешно продолжает Эмма. – Если заменить заднюю стену французскими окнами, то из кафе будет открываться вид на весь садовый центр и меловые холмы. Кто откажется, сидя за чашечкой кофе с тортом, полюбоваться подобным видом? Кафе можно сделать местом проведения мероприятий, например вечеринок. Быть может, вечерних классов. И почему бы не основать книжный клуб для любителей природы и садов?

– Лично мне эта идея по вкусу! – восклицает Бетти.

– А цветочный павильон можно было бы пододвинуть поближе к кафе. Люди любят наблюдать за тем, как мы оформляем букеты. Это вроде того, как смотреть кулинарные шоу. – Эмма решает не добавлять, что ей хотелось бы составлять менее формальные букеты, но тут не стоит спешить, нужно действовать медленно, шаг за шагом. – И у нас нередко остаются нераспроданные цветы, еще вполне пригодные. Можно делать композиции для украшения столов – все лучше, чем выбрасывать цветы на помойку. Более того, так мы напомним клиентам, что продаем срезанные цветы, а не только рассаду. А если мы начнем проводить в кафе мероприятия, то можно будет договориться о поставке туда цветов. – Эмма опускает глаза на бумажки с записями, которые держит в руке. – Я также изучила работу других предприятий и пришла к выводу, что люди обычно с удовольствием рассказывают друзьям о различных нововведениях. Думаю, это что-то вроде организации театрального представления. Я читала о шоу по дизайну интерьера, где дизайнеры обили тканью самые неожиданные вещи вроде наружной стороны ванны или стен пляжного домика. А мы можем сделать наоборот: например, взять диван и вместо подушек посадить цветы. Да что угодно, что может привлечь внимание людей и заставить их остановиться.

– Кровать из роз, – задумчиво произносит Лес.

– Идеально! – улыбается Эмма. – Будучи новичком в садоводстве, я поняла еще одну важную вещь: людям нужны свежие идеи. Поэтому мы могли бы нарезать маленькие участки земли – я хочу сказать, совсем маленькие, – посадить там растения в качестве выставочных образцов, а потом их продавать. Можно демонстрировать различные цветовые гаммы…

– Или сажать растения, привлекающие бабочек и пчел, – предлагает Бетти, бросив взгляд на свою футболку с бабочками-адмиралами.

– Вот именно. А все наши начинания будем поддерживать через социальные медиа. – Эмме не терпится рассказать о всех своих идеях, но хорошего понемножку.

– Ну что ж, Эмма, ты дала нам богатую пищу для размышлений. – Лес смотрит на жену, которая в ответ ободряюще улыбается. – А ты согласна нам с этим помочь?

– Конечно. С превеликим удовольствием! Я могла бы создать для нас аккаунт в Instagram и продвигать его.

В ответ Бетти с Лесом дружно кивают.

– Ну ладно, мы на досуге все обмозгуем, – говорит Лес. – А сейчас мне нужно пойти посмотреть, как там мои бегонии. Им наверняка не по вкусу сегодняшний дождь. Дай нам время на размышление.

Эмма кивает, но уже сейчас видно, что им понравились ее идеи. Возможно, дело не только в просьбе о помощи в трудный момент, но и в твоей готовности предложить свою помощь. Она переживала, что сует свой нос в чужие дела, а в результате все получилось наилучшим образом.

Не успел Лес покинуть цветочный павильон, как туда пулей влетает Тамас с коробками с цветами, которые держит над головой. Поставив коробки на пол, Тамас начинает топать и отряхиваться от воды, совсем как большой пес. Эмма невольно устремляет на него вопрошающий взгляд. Впрочем, Бетти делает то же самое.

– Думаю, такая погода хороша лишь для уток. – Тамас берет предложенное Бетти полотенце и начинает отчаянно тереть свою лысую голову, но, поймав на себе взгляды обеих женщин, со смехом говорит: – Вижу-вижу, что вы на меня смотрите. Вам, женщинам, вечно нужно все знать. Но я не собираюсь ничего говорить. – Он замолкает, но продолжает интригующе улыбаться.

– Дорогой, вы с Бертой хорошо провели время? – озабоченно спрашивает Бетти.

– Думаю, моя Грета сказала бы своему папе, что он не такой старый дурак, как кажется с первого взгляда. – Он снова смеется. – Она любила говорить, что ее папа не всегда ведет себя как дурак. Часто, но не всегда. – С этими словами он вручает Бетти накладную, после чего порывисто разворачивается к Эмме и, медленно согнувшись в пояснице, торжественно целует ей руку. – Спасибо. Ты напомнила мне, что слова иногда невредно писать на бумаге.

Не в силах прийти в себя от удивления, Эмма продолжает стоять с вытянутой рукой. Но Тамас сразу же разворачивается и, забыв вынуть цветы из коробок, стремительно выбегает навстречу непогоде.

Эмма с Бетти смотрят, как он шлепает по дорожке и перепрыгивает через цветочные горшки, отчего в лужах образуются нагонные волны.

Бетти облегченно вздыхает:

– Ну что ж, моя дорогая, должна сказать, все хорошо, что хорошо кончается. Гораздо лучше, чем я ожидала. И заметь, ни слова о том, что ты похожа на его корову. – Сделав паузу, Бетти начинает открывать коробку с цветами. – Ну а как насчет тебя, моя дорогая? Что собираешься делать дальше?

На данный вопрос у Эммы нет ответа.

Эмма все еще продолжает размышлять на эту тему, когда в конце дня подъезжает к своему коттеджу. Алистер обещал в ближайшее время с ней связаться, но она понятия не имеет, что он под этим подразумевает. Несколько дней? Неделю? Месяц? А что потом?

Она не может избавиться от ощущения, что пришло время повидаться с матерью. Нет, конечно, не для присутствия на вечеринке – боже упаси! – а потому, что у матери хранятся старые семейные фотографии и документы за многие годы. И теперь пора прибрать к рукам семейный архив.

И дело не только в фотографиях. После того нервного срыва в Кембридже Эмма так и не пообщалась с матерью, хотя прекрасно понимает, что рано или поздно им придется поговорить, причем не по телефону, а при личной встрече, чего Эмме совершенно не хочется делать.

Поездка в Париж?

В Париже живет Филипп, тот самый парфюмер на пенсии, и она смогла бы убить двух зайцев одним выстрелом, как сказал бы Лес.

Затем у Эммы появляется новая мысль, и она радостно улыбается. Может, Бетти захочет составить ей компанию?

Глава 57

Вайолет

Золотые тюльпаны

Друг Вайолет, стюард в баре, выгружает бокалы, готовясь к первому рейсу. Он просит ее высказать свое мнение об их новом лайнере «Титаник». И теперь ждет ответа.

Но как объяснить ему, что здесь она чувствует себя так, будто хватила лишнего, совсем как в тот раз, когда он заставил ее выпить от простуды вторую порцию бренди? Тогда Вайолет пыталась войти в свою каюту, но ручку, похоже, куда-то передвинули, так что пришлось шарить вслепую по некрашеной металлической поверхности.

С «Титаником» та же самая история. Судно настолько похоже на «Олимпик», что почти кажется старым добрым другом. Она знает все его достоинства и все характерные особенности, но какие-то вещи передвинули, детали изменили. Например, рассчитывая найти за углом нечто привычное, она ничего не обнаруживает, а потом стукается коленом о стол, которого там не должно было быть.

Приятель терпеливо ждет ответа, протирая при этом хрустальные бокалы белой тряпочкой, такой жесткой, что она кажется картонной.

Вайолет вспоминает трюк, которому научилась у братьев. У мальчиков было так много собственных вопросов, что они не успевали отвечать на адресованные им.

– А вот мне было бы интересно послушать, что ты сам думаешь о «Титанике», – говорит она.

Она отвлекает своего приятеля так же легко, как братья отвлекают священника вопросом о Священном Писании. Начав протирать очередной бокал для шампанского, стюард обдумывает ответ.

– Я сказал своей жене, что мы делаем историю. Потом будет что рассказать нашему парню. Ведь его папа работал на первом рейсе «Титаника».

У них с женой только что родился первый ребенок, и друг Вайолет на все смотрел через призму своего отцовства. Так, ведерки для льда были настолько большими, что «в них легко можно искупать младенца», а полотно салфеток таким тонким, что «вполне подошло бы для крестильной сорочки».

– Значит, этот лайнер нравится тебе больше, чем «Олимпик»?

– Я не говорю, что «Олимпик» не был шикарным судном, но это… – Он делает паузу, подыскивая нужное слово. – Это нечто грандиозное.

Он прав: новые элегантные одежды «Титаника» подошли бы и королеве. Судно, возможно, по-прежнему чувствует себя подражателем, но подражателем в роскошном облачении. Лакированное дерево перил широких лестниц красиво блестит; перегородки из матового стекла искрятся и сияют; плитки турецких бань переливаются всеми оттенками бирюзового и зеленого, словно драгоценные камни из морских глубин.

Но больше всего Вайолет потрясают ткани в декоре судна: золотые и красные тюльпаны, вытканные на обивке стульев салонов первого класса; мягкие шерстяные ковры. И она никогда не видела таких кружев, как на покрывалах в каютах первого класса – кружево настолько воздушное, словно оно сделано… из младенческих волос.

Мысленно улыбнувшись, Вайолет обещает своему другу вернуться в бар при первой возможности. Ей еще предстоит подготовить половину кают до прибытия первых пассажиров, а время отплытия все ближе.

Глава 58

Эмма

Гардения и глициния

Они успевают сесть в поезд «Евростар» за минуту до отправления. Эмма совсем забыла, сколько времени занимает досмотр службы безопасности. Она рассчитывала приехать и сразу сесть в поезд, что создало у нее ложное ощущение, будто у них в запасе еще полно времени. Пока они ждали досмотра багажа, волнение подруги невольно передалось Бетти, в связи с чем она ни на секунду не умолкала.

– Ну вот и все, и даже все кости целы, – заканчивает она свою тираду, когда поезд трогается с места.

Эмме срочно требуется кофе. А еще она жалеет, что не позвонила матери. Эмма всячески откладывала этот звонок, решив, что позвонит, когда уже сядет в поезд и отступать будет поздно. Кроме просьбы показать ей старые фото и документы, у Эммы нет ни малейшего представления о том, что еще она скажет матери. Оставалось уповать на то, что идея придет в голову, когда они встретятся. Эмма всячески старается заглушить тихий голос в голове, который продолжает нашептывать: «Неужели после сорока лет молчания о своих реальных чувствах сейчас что-то изменится?»

Она открывает в WhatsApp информацию о маленьком отеле, который забронировала для них с Бетти, и, оставив подругу изучать детали, отправляется на поиски спокойного места, чтобы сделать звонок.

Мать отвечает после второго гудка.

– Мама, я на пути в Париж. Надеюсь, мы сможем пересечься за ужином завтра или послезавтра. Хотя можно встретиться за ланчем или за завтраком, если ты занята. – С большим трудом выдавив эти слова, Эмма с ужасом понимает, что в ее голосе появляются примирительные нотки.

– Эмма, о чем ты говоришь? О Париже?

– Я ведь сказала, что уже выехала. Я в поезде «Евростар», – отвечает она, чувствуя себя по-дурацки.

– Но о чем, ради всего святого, ты только думала?

– Я приезжаю в Париж на несколько дней, – повторяет Эмма.

Неужели она неясно выразилась? Или мать просто наказывает ее за тот последний звонок?

– Но ты не можешь!

Похоже, мать до сих пор сердится за отказ приехать в шато в октябре.

– Нет, могу, – бесстрашно возражает Эмма.

– Но в августе в Париже никого не бывает. – (Эмма останавливается возле багажной полки раскачивающегося поезда и закрывает глаза. Ну как можно было об этом забыть?) – Эмма, ты еще там? Какой Париж в августе? – (Эмма слышит, как мать, повернувшись к невидимому собеседнику, невнятно говорит: «Эмма едет в Париж. Понятия не имею, что на нее нашло».) Затем голос матери слышится в трубке уже отчетливее. – В августе в Париже никого не бывает, – заявляет мать с таким видом, будто любое возражение станет для нее личным оскорблением.

– Например, я там буду. – Эмма начинает нервно смеяться. – Ой, и Бетти тоже там будет.

– Бетти? Эмма, о чем ты говоришь? Ты ведь знаешь, что в августе я всегда уезжаю в Антиб. – Голос матери становится ворчливым, после чего она снова невнятно объясняет своему невидимому собеседнику: – Матиас, я понятия не имею, о чем она говорит.

Эмма садится напротив Бетти, продолжая смеяться: ее переполняет чувство невероятного облегчения. Она едет в Париж, но ей не придется встречаться с матерью. Встречу отменили без ее, Эммы, ведома. Она знает, что консьерж в мамином доме впустит ее в квартиру, и она спокойно возьмет старые фотографии и документы. Тем более что в конце разговора мать, несмотря на крайнее удивление, согласилась их одолжить. А кроме того, Эмма получила электронное письмо от Филиппа, в котором он сообщил, что по-прежнему находится в Париже и будет счастлив с ней встретиться. Она пока не знает, что ждет от встречи с Филиппом. Однако он настойчиво предлагал связаться с ним, если она окажется в Париже, а он определенно из тех, кто разбирается в цветочных ароматах.

Погруженная в свои мысли, Эмма продолжает мечтательно улыбаться, но Бетти возвращает ее с небес на грешную землю:

– Я заказала два бокала шампанского. Я угощаю… Значит, твоей мамы не будет в Париже?

– Нет.

– И тебя это совсем не волнует? – В голосе Бетти слышится растерянность.

– Ни капельки, – ухмыляется Эмма. – Я знаю, что должно волновать… отчасти именно поэтому мы сейчас и едем туда… но нет, не волнует.

– Но мне казалось, ты хотела поговорить с ней о кое-каких вещах?

Эмма не отвечает на вопрос, способный на несколько часов вывести их из равновесия, и вместо этого спрашивает:

– Бетти, а какой была твоя мама?

Бетти устраивается поудобнее.

– Ой, она была чудесной! Невероятно талантливой. Она работала швеей у дизайнера Нормана Хартнелла и в результате доросла до вышивальщицы. Мама как-то показала мне фото белого вечернего платья, сшитого для покойной королевы. Платье было вручную расшито крошечными гардениями. Мама работала в Лондоне. Там она встретила моего папу. Он был бухгалтером…

– Мой тоже! – улыбается Эмма. – Ну… он начинал как бухгалтер, а закончил работой в Сити. У него были особенные мозги, умевшие видеть закономерности в цифрах.

– Почти как у моего… Впрочем, в результате папу перевели в Глоссоп, что совсем не устраивало мою маму. Но что она могла сделать? В те времена жена должна была следовать за мужем. – Бетти делает глоток шампанского.

– А твоя мама продолжила работать после их переезда?

– Да, сперва в ателье мод, а затем она начала обшивать частных клиентов. Хотя, конечно, все это и рядом не стояло с работой у известного дизайнера.

– Она была очень разочарована?

– Можно и так сказать. – В голосе Бетти слышатся непривычные саркастические нотки, и Эмма молчит, подозревая, что Бетти хочет продолжить. – Полагаю, фото из серии «Разочарованная женщина» суммируют разочарования моей мамы. Похоже, ее разочаровывало буквально все: работа, соседи, дом и собственный муж. Впрочем, она была рада, что сестра удачно вышла замуж. Мама даже немножко воспряла духом.

– А какие у тебя были с ней отношения?

– Ну… моя дорогая, а ты сама-то как думаешь? Посмотри на меня.

Эмма смотрит на сидящую перед ней миниатюрную, аккуратную, кругленькую женщину с кудрявыми волосами, в старомодных очках и свитшоте с пайетками и бабочками, и думает, что ей нравится то, что она видит.

– По-моему, если она смогла воспитать такую дочь, то уже сделала что-то хорошее в этой жизни и вполне могла собой гордиться.

Бетти начинает часто-часто моргать, и Эмма боится, что подруга сейчас разрыдается. Впрочем, она и сама готова заплакать.

– Ну… ближе к концу жизни, – задумчиво улыбается Бетти, – она действительно немного смягчилась. И это стало благословением.

– А тебе… удалось примириться с ней перед тем, как она умерла?

– Дорогая, я не уверена, что сумела настолько продвинуться, – задумчиво хмыкает Бетти. – Но все более-менее наладилось. Да, все стало лучше. А как насчет тебя и твоей мамы?

И с чего же она может начать? Эмма внезапно понимает, что их с Бетти объединяет нечто большее, нежели любовь к цветам и отцы-бухгалтеры. В свое время Эмма читала об эксперименте, в ходе которого людей самого разного происхождения собирали в одной комнате. Затем их просили молча подойти к тому, с кем, по их мнению, им было бы комфортнее. Выяснилось, что близнецов тянуло к близнецам, единственного ребенка в семье – к единственному ребенку и так далее. Интересно, а ей удалось бы найти Бетти в той комнате?

Эмма делает глубокий вдох:

– В молодости моя мама была редкостной красавицей. Я видела ее фотографии, и она действительно казалась невероятной. Она и сейчас, в свои шестьдесят семь, выглядит неплохо. – Эмма думает о Матиасе. – Мужчины до сих пор обращают на нее внимание, и она привыкла, пользуясь своими внешними данными, заставлять всех плясать под свою дудку. – Эмме хотелось бы знать, волновало ли это отца. Уходил он в сад из-за бесконечного потока «друзей» жены или «друзья» появлялись именно потому, что он уходил в сад? Вздохнув, Эмма добавляет: – Она очень элегантная, любит красивые вещи…

– И?..

– И она недобрая женщина.

Бабуля Мария любила говорить, что доброта – самое главное качество для супруга. Будучи романтичным подростком, Эмма считала бабушкины слова удручающе банальными, но теперь у нее впервые возник вопрос: не имела ли бабуля в виду жену своего сына? И Эмма даже отчетливее, чем обычно, начинает понимать важность такого качества, как доброта. Ведь, как ни крути, именно доброта мало-помалу вытащила ее из омута депрессии. Взять хотя бы Тамаса, приложившего столько усилий, чтобы найти Билингов; ту улыбчивую девушку из библиотеки; миссис Пепперпот, не пожалевшую времени на встречу с ними; Клем, поделившуюся своей мудростью и вином; Роберто, опекавшего ее в Кембридже; Алистера с его глубокими знаниями, который прямо сейчас проводит для нее изыскания. Все они очень добрые люди. Не говоря уже о Бетти с Лесом.

Эмма смотрит на Бетти, которая, сморщив нос, нерешительно потягивает шампанское. Эмма в жизни не встречала человека добрее.

– Что? Почему ты смотришь на меня и улыбаешься? – Бетти ставит бокал. – Расскажи еще о своей маме. Ты говорила, тебе нужно было сказать ей нечто важное.

Эмма немедленно перестает улыбаться.

– Бетти, я пытаюсь с этим бороться, но сколько бы я ни твердила себе, что мне уже сорок, и сколько бы ни прокручивала в голове свое резюме, каждый раз, встречаясь с матерью, я вновь становлюсь пятилетним ребенком и чувствую себя так, словно она опять на меня кричит.

– А разве можно кричать на детей?! – охает Бетти.

– Такое случалось не слишком часто. Я не могу сказать, что со мной плохо обращались. Ничего подобного. – (Ну как можно все это объяснить?) – Просто дело было в недостатке доброты, а отнюдь не в недобром отношении.

Хотя, положа руку на сердце, можно ли это назвать правдой? Разве ее детство не было омрачено мелкими проявлениями недоброго отношения? И разве последствия отсутствия доброты не превращались в новые слои льда вокруг растущего снежного кома?

– Но ты вроде говорила, что хорошо ладила со своим папой?

Эмма с удовольствием меняет тему:

– Да, он был славным человеком, очень деликатным, и он всегда меня защищал. Мы проводили с ним в саду много времени. Но к сожалению, не все время.

– А ты знаешь, что хочешь сказать своей маме?

Эмма молча качает головой и в свою очередь задает вопрос, ответить на который намного проще:

– Ну что, еще по бокалу шампанского?

– О да, с удовольствием, моя дорогая.

Дождавшись, когда Эмма сделает заказ, Бетти спрашивает:

– А как твоя мама относилась к Уиллу?

– Он был привлекательным корпоративным юристом из хорошей семьи, поэтому она его одобрила.

– Она его любила?

– Без понятия. Я даже не уверена, что она по-настоящему его знала.

Эмма вспоминает день их с Уиллом свадьбы и маму, такую красивую в белом шелковом костюме и огромной шляпе. Ни одна женщина не могла сравниться с ней – и, уж конечно, не невеста. Что для Эммы вовсе не стало неожиданностью, и она, собственно, не возражала, ведь у нее теперь был Уилл. Она тогда думала только о женихе, а еще о том, что отец поведет ее по проходу. Теперь, спустя много лет, ее мучает вопрос: знал ли тогда отец, что болен раком? Он умер меньше чем через год после ее свадьбы.

Бетти задумчиво вертит бокал в руках.

– Дорогая, а тебе стало хоть немного легче? – Она делает паузу. – Я имею в виду Уилла.

Эмма чувствует, как включаются защитные механизмы, и психологически готовится к приступу душевной боли. И боль действительно захлестывает ее тяжелой волной, однако на сей раз не сбивает с ног. А значит, ей действительно стало легче.

Бетти ждет, но Эмма не может найти нужных слов.

– Дорогая, как думаешь, ты его простила?

– Нет.

А что еще она может сказать, кроме правды?

Эмма забронировала им номер в маленьком отеле на Монмартре. Из отеля она повела Бетти по крутой лестнице к базилике Сакре-Кёр, чтобы та могла сориентироваться и увидеть расстилающийся перед ней Париж. Солнце окрасило облака розовым цветом и позолотило крыши домов. Бетти взволнованно показывает на виднеющуюся вдалеке Эйфелеву башню, в предвечернем свете ее кудри приобретают рыжеватый оттенок.

За ужином в ресторане возле отеля подруги обсуждают предложения Эммы относительно садового центра.

– Думаю, ты здорово воодушевила Леса, – говорит Бетти, отщипывая кусочек белого багета. – Я слышала, как он сегодня утром пел, поливая растения. Я уже и не припомню, когда он делал это в последний раз.

– А у него получится перестроить кафе?

– Ой, это его меньше всего беспокоит, моя дорогая. Он даже подумывает о том, чтобы пристроить веранду с видом на холмы, а вдоль нее посадить глицинии. Он всегда питал слабость к глицинии. Перед моим отъездом он сказал, что у него тоже есть кое-какие идеи и он расскажет о них, когда я вернусь домой.

На Эмму внезапно накатывает острое желание оказаться рано утром в садовом центре и послушать, как Лес поет своим бегониям. Быть может, после нескольких дней в Париже придет время вернуться домой, чтобы продолжить заново строить свою жизнь, создавая для себя нечто вроде новой нормальности.

По дороге в отель она уже в который раз проверяет телефон. Однако новостей от Алистера по-прежнему нет.

Глава 59

Вайолет

Примулы

Крупные темно-красные снежинки падают с неба. Вайолет стоит возле иллюминатора и, вытянув шею, смотрит наверх. С верхней палубы доносятся радостные крики, оттуда летят очередные цветы. В воде плавают садовые гвоздики, которые, сделав прощальный пируэт, исчезают в волнах. К цветам присоединяется чей-то носовой платок, который плывет по воздуху, а затем падает, точно сломанный воздушный змей. Лайнер покидает Саутгемптон, и пассажиры отмечают это событие на собственный манер.

Как правило, отход такого судна, как «Титаник», сопровождает флотилия мелких суденышек, гудящих, свистящих и трубящих пожелания хорошего пути на своем языке. Однако забастовка угольщиков заставила нарушить эту традицию, и на воде непривычно тихо, что делает радостные крики еще громче и отчетливее.

Вайолет спрашивает себя, знает ли Преподобный Казначей, которого тоже перевели на «Титаник», что мужчины могут бросать в воздух бутоньерки, когда лайнер отойдет от причала. Наверняка знает. Он не из тех, кто что-то пускает на самотек, он понимает важность каждой детали. Он, вероятно, распорядился доставить бутоньерки в каюты первого класса не вечером, как обычно, а намного раньше, чтобы цветы можно было бросить в воду.

Хотя какая жалость, что цветы преждевременно похоронили в водной могиле. Вайолет с удовольствием спасла бы одну гвоздику и оставила бы у себя в каюте, но не может до нее дотянуться.

Она рада, что снова уходит в рейс с Казначеем, который стал ее другом. В ходе разговоров урывками в течение многих вечеров и многих рейсов – пара минут здесь, пара минут там – она рассказывала о своей сестре, а он – о своей жене.

Время от времени они делились планами на обустройство своих садов. Сад Казначея с розарием, которым тот очень гордится, разбит на берегу канала позади дома. Сад Вайолет существует исключительно в ее воображении, о чем они оба хорошо знают. Однако это не мешает ему спрашивать, как в этом году поживают ее георгины, а ей с удовольствием отвечать.

На секунду Вайолет подумывает о том, чтобы подняться на палубу. Она еще ни разу не была на палубе во время отхода судна, и ей хочется посмотреть на пассажиров, выстроившихся вдоль леера, чтобы помахать как незнакомым, так и любимым людям. Но ее место внизу: распаковывать вещи и раскладывать их по местам.

Она думает о том дне, много лет назад, когда ее работой было упаковывать и складывать: она помогала уместить жизнь своей семьи в несколько чемоданчиков и корзинок. А сейчас она вынимает из большого чемодана, казалось бы, бесконечный поток шелковых и атласных платьев. Она чувствует себя фокусником, вытряхивая новые и новые ярды ткани. Возможно, прямо сейчас из одного из многочисленных отделений чемодана вылетит голубь вроде того, что они с сестрой однажды видели в театре неподалеку от Лестер-сквер.

Когда Вайолет достает вечернее платье, в каюте появляется миловидная белокурая горничная с большим дамским несессером из темно-зеленой кожи. Вайолет чувствует исходящий от складок платья аромат духов, а также кислый запах застарелого пота, и у нее возникает вопрос, хорошо ли молоденькая горничная знает свою работу. Горничная благодарит за помощь и говорит, что позаботится о платьях. Она кажется нервной и разгоряченной. Должно быть, впервые поступила в услужение.

В следующей каюте Вайолет нужно прибрать вещи, валяющиеся на кровати, стульях и письменном столе. Она видела, как прибыли эти пассажиры – молодожены, которые лишь осторожно притираются друг к другу, так как пока не привыкли к чужому ритму. Оказавшись вдвоем в каюте, они спотыкаются, их движения суетливые и нервозные. И когда молодой муж предложил пойти посмотреть на отплытие судна, они, побросав свои вещи, с облегчением покинули замкнутое пространство, поскольку на верхней палубе смогут спокойно прогуляться под ручку, совсем как в период ухаживания.

Вайолет берет в руки шляпку, украшенную бледно-желтыми примулами. Она с удовольствием ее примерила бы: шляпка подошла бы ей куда больше, чем бледной новобрачной, которой следовало выбрать теплые розовые тона. Но мать Вайолет, считавшая зависть худшим из пороков, наверняка сейчас сказала бы дочери: «Не завидуй шляпке ближнего своего». Поэтому, убирая разбросанные вещи, Вайолет думает о своей новой шляпке, украшенной душистым горошком. Впервые она смогла позволить себе такую красивую вещь. Но если бы душистый горошек был настоящим, чтобы можно было во время прогулок вдыхать его аромат, шляпке бы той не было цены.

Когда лайнер отчаливает, Вайолет снова бросает взгляд на шляпку с примулами и позволяет себе одну мысль, которая, по ее мнению, не вызвала бы у матери недовольства: ее шляпка с душистым горошком тоже не подошла бы новобрачной.

Глава 60

Эмма

Жасмин

Благополучно посадив Бетти в экскурсионный автобус, Эмма поездом добирается до предместья Парижа, где живет Филипп Ханчард. Она сворачивает на тенистую аллею, ведущую от станции. Несмотря на пышущий жаром раскаленный асфальт, здесь дышится легче, чем в городе. Остается надеяться, что свежий воздух поможет избавиться от головной боли, обосновавшейся прямо за глазницами. Эмма убирает волосы с липкого от пота лба и старается держаться в тени.

Дом в середине улицы скрывается за большими зелеными деревянными воротами. С дороги практически ничего невозможно разглядеть, лишь верхушки деревьев и конек крыши. Хозяин дома, Филипп Ханчард, дистанционно открывает Эмме маленькую дверь в стене. Мощеная дорожка от двери ведет под арку, увитую фиолетовой бугенвиллеей, а затем тянется вдоль стены одноэтажного каменного здания.

Завернув за угол, Эмма понимает, что это задняя стена летнего домика. Ряд двустворчатых дверей со стороны фасада выходит на прямоугольный бассейн. Вокруг бассейна расставлены белые шезлонги, на круглом столе – стопка полотенец в сине-белую полоску. В лучах солнца водная гладь мерцает и переливается всеми оттенками бирюзового цвета, а в углу лениво кружатся в воде опавшие цветки бледно-желтого гибискуса.

Неохотно покинув бассейн, Эмма идет по дорожке мимо лужаек в окаймлении розмарина и террас, засаженных золотистой рудбекией и алой вербеной. Где-то вдалеке слышится жужжание работающего спринклера. Аллея, украшенная керамическими горшками с маргаритками, тянется к дому, который представляет собой приземистое, несколько хаотичное барочное здание с изогнутой современной пристройкой из стекла и дымчатого дерева. На невысоком каменном крыльце перед входной дверью, приветственно раскинув длинные руки, Эмму встречает Филипп Ханчард.

– Добро пожаловать, – говорит он.

Эмма проходит вслед за хозяином дома по светлому, отделанному плитняком коридору на кухню.

– Я так полагаю, что вы не откажетесь от чашечки кофе, – включив кофемашину цвета электрик, бросает через плечо хозяин дома.

– Да, пожалуйста.

– Отлично. Тогда я сварю кофе, и мы пройдем в мой кабинет.

Они беседует на французском, который, по мнению Эммы, как нельзя лучше подходит элегантной обстановке. Она исподволь рассматривает хозяина дома. Это высокий худой мужчина лет семидесяти с коротко стриженными седыми волосами. В другое время он вполне мог бы сойти за красиво стареющего голливудского киноактера или благородного священнослужителя. Филипп прекрасно одет, но, судя по всему, садом он занимается сам, так как на фоне хрустящих белых манжет его руки кажутся дочерна загорелыми, а костяшки пальцев напоминают узловатое дерево.

– У вас очень красивый сад, – замечает Эмма.

Филипп довольно вздыхает:

– Отойдя от дел, я провожу там бóльшую часть времени. Моя жена предпочитает заниматься оформлением дома, но для меня самое главное – сад.

Поставив на поднос кофе и тарелку с медового цвета миндальным печеньем, Филипп приглашает Эмму в кабинет.

Кабинет встречает Эмму мягким сиянием розового дерева: полы, книжные полки и письменный стол – все это цвета бледного золота с теплыми красноватыми нотками. Три высоких окна закрыты муслиновыми шторами, смягчающими яркий августовский свет, который заливает комнату.

Дверь сбоку от письменного стола ведет в маленькую современную лабораторию с блестящими стеклянными пробирками и склянками. На столе стоит открытый деревянный ящик с четырьмя ровными рядами стеклянных флаконов. Филипп объясняет, что повседневное управление бизнесом осуществляется на юге Франции или в центральном офисе в Париже, но он по-прежнему любит держать руку на пульсе, а если точнее, то нос по ветру.

Приветственно махнув рукой в сторону двух кресел возле низенького столика, Филипп садится, элегантно положив ногу на ногу.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, – говорит Эмма.

– Для меня это огромное удовольствие. Ваш проект кажется мне весьма увлекательным, – отвечает Филипп. – Так вам удалось найти флористку с «Титаника»?

Эмма рассказывает Филиппу о своих изысканиях и сделанных выводах, но застенчивость не позволяет ей признаться в тех чувствах, что вызывает у нее Вайолет. Мысленно вернувшись к Алистеру, Эмма украдкой проверяет, не пришло ли от него сообщение, после чего продолжает:

– Меня заинтриговало то, что вы написали о флаконах с духами с «Титаника». – Она с улыбкой обводит глазами комнату и, памятуя о том, что Филипп – всемирно известный эксперт по цветочным ароматам, добавляет: – Я удивлена, что у вас здесь совсем нет цветов.

– Я не держу в кабинете цветов, да и вообще ничего, что может повлиять на мое обоняние. Мне даже не следует пить кофе, но… – Он пожимает плечами – типичный для парижан жест, который не так-то часто можно увидеть.

Эмма делает глубокий вдох, толком не зная, о чем говорить дальше, и опасаясь, что к ней может вернуться прежняя застенчивость, лишающая ее последних сил.

Однако она напрасно беспокоилась. Филипп уже ухватился за тему разговора, ведь речь шла о том, что было страстью всей его жизни.

– Полагаю, с того момента, как люди начали делать духи, цветы играли в их производстве очень важную роль, являясь очевидным источником естественной отдушки. В древние времена люди разговаривали с богами с помощью ароматов. И иногда, – улыбается Филипп, – когда я вдыхаю изысканное благоухание цветов, мне кажется, что со мной разговаривают боги.

Эмма невольно расслабляется:

– Так вы думаете, цветы являются частью переданного послания?

– Конечно. Даже если это информация, которую вы хотите сообщить о себе с помощью тех духов, что вы носите.

– А у вас есть любимые цветочные запахи? – спрашивает Эмма.

Филипп встает, подходит к большому шкафу, открывает дверцу, и за ней обнаруживаются ряды мелких ящичков. Он выдвигает ящик, разделенный на несколько секций для флаконов с духами, и выбирает один из них.

Затем Филипп пускается в пространную лекцию о своем путешествии в мир ароматов, о том, что его вдохновило и как он построил свой бизнес. Разговор переходит на химические составляющие при производстве духов, и сама тема беседы, а также мягкое обаяние хозяина дома позволяют Эмме полностью расслабиться. В результате она даже не сразу вспоминает цель своего визита. Поставив на стол бутылочку духов, которую вертит в руках, она спрашивает:

– Как вы узнали о флаконах с духами на «Титанике»?

– Ко мне пришел журналист. Он сообщил, что духи подняли со дна.

– Но как вообще духи оказались на борту судна?

– Немецкий парфюмер Адольф Заальфельд ехал в Нью-Йорк в надежде сделать себе имя на американском рынке. Флаконы принадлежали ему.

– Неужели они остались нетронутыми на протяжении всех этих лет?

– Некоторые, естественно, разбились, но, если не ошибаюсь, удалось спасти три кожаных саквояжа с двадцатью флаконами.

– А вы их видели? – (Судя по его улыбке, он действительно их видел.) – И даже смогли понюхать духи?

– Да. Впрочем, передо мной было нечто большее, чем духи. Хотя не уверен, что журналист, с которым я общался, реально все понимал. Это была квинтэссенция труда Адольфа Заальфельда – его надежд на будущее. Это был «Титаник». Целая эпоха, инкапсулированная в запахе.

– По воспоминаниям очевидцев, цветы на борту «Титаника» наполняли помещения таким сказочным ароматом, что лайнер напоминал пассажирам Ривьеру.

– Надо же, как увлекательно! Это, должно быть, и есть реальный аромат «Титаника». – У Филиппа азартно блестят глаза, и у Эммы появляется вопрос: не возникло ли у него желания воссоздать тот самый аромат? – А какие цветы там обычно использовали?

Эмма рассказывает об известных ей цветах и о тех, что, по идее, должны были быть на борту, учитывая сезон, доступность и направление моды в 1912 году. Филипп записывает сведения тонким серебряным карандашиком в маленькую черную книжицу.

Между тем Эмме приходит в голову, что Роберто был прав: людям нравится, когда их просят о помощи, и особенно – тут она вспоминает Алистера – когда у них имеются общие интересы.

Она смотрит на экран телефона, чтобы узнать, который час.

– Филипп, простите, ради бога, я засиделась и отняла у вас уйму времени.

– Вовсе нет. Я получил огромное удовольствие. Может, вы не откажетесь перекусить со мной и чего-нибудь выпить?

Эмма даже не пытается сопротивляться.

Устроившись под зонтиком за столом возле бассейна, они пьют белое вино и едят салат с козьим сыром. После ланча Эмма снимает туфли, садится на край бассейна и опускает ноги в воду. Филипп рассказывает ей о своей дочери Жюльет, которая сейчас управляет их семейным бизнесом. Очевидно, что он очень ею гордится. Пока он рассказывает, у Эммы появляется идея пригласить его присоединиться к ним за ланчем под яблоней в саду. В голове возникает чудная картинка. Она представляет, как все люди, которые ей помогали, собрались в одном месте.

Встав из-за стола, Филипп передает гостье бокал вина.

– Эмма, а у вас есть дети?

– Нет. Мы с моим мужем Уиллом не могли иметь детей. – Поспешно переведя взгляд на воду, она продолжает: – Мой муж скончался чуть больше года назад. Это было тяжело. Через семь месяцев после его смерти я узнала, что у него была связь на стороне…

Она сама толком не понимает, зачем поделилась этой информацией. Может, на нее так подействовали жара и вино? Может, потому, что Филипп – незнакомый человек, а она сейчас далеко от дома? А может, озвучив эту мысль, она немного уменьшила ту власть, которую имеет над ней прошлое?

Секунду-другую Филипп задумчиво смотрит на Эмму.

– Подождите меня здесь, – говорит он, после чего исчезает в доме.

Пять минут спустя он возвращается с чашками кофе, балансирующими на деревянной коробке с флаконами, которую Эмма ранее видела на письменном столе.

– А вы знали, – поставив чашки на стол, начинает он, – что обоняние является единственным чувством, непосредственно связанным с нашей памятью и эмоциями, за которые отвечают гиппокамп и миндалевидное тело? Именно поэтому, когда мы встречаем знакомые запахи, мы словно переносимся туда, где их ощущали, и снова чувствуем себя как тогда.

Эмма кивает. И действительно, металлический запах дождя постоянно возвращает ее в тот декабрьский день в саду, через семь месяцев после смерти Уилла.

– Идите сюда. – Филипп отставляет коробку и протягивает Эмме полотенце. – Мы попробуем использовать ароматы, чтобы вытащить наружу болезненные воспоминания, которые вы постоянно в себе держите. Мы с дочерью когда-то случайно сделали это открытие. – На секунду его лицо омрачается. – В свое время между нами пробежала черная кошка, и мы почти год не разговаривали. – Подождав, пока Эмма устроится поудобнее и возьмет кофе, он спрашивает: – А есть ли какой-то конкретный аромат, который вы ассоциируете со своим мужем?

Эмма, не задумываясь, отвечает:

– Запах сандала.

Услышав ответ, Филипп достает из коробки флакон и протягивает гостье.

Она вынимает пробку – пряный аромат плывет в теплом воздухе. Она смотрит на Филиппа, пытаясь артикулировать свои чувства.

– Первый раз, когда я села рядом с ним… – Она подносит руку к глазам. – Это был слишком старомодный запах для человека нашего возраста. Помню, я тогда еще подумала: как мило и неожиданно. Но в то же время запах меня немного нервировал.

– Как долго вы были вместе? – спрашивает Филипп.

– В прошлом месяце у нас было бы десять лет совместной жизни.

– Эмма, я не собираюсь спрашивать вас о его измене. Это было бы бестактно. Но вы смогли его простить? – Эмме хочется сказать, что смогла, но она лишь качает головой, и тогда Филипп говорит, констатируя факт: – Что ж, на это требуется время. Моей жене понадобилось два года и две недели, чтобы меня простить. – Поймав изумленный взгляд Эммы, Филипп добавляет: – А у моей дочери на это ушло еще больше времени.

– Вы были несчастливы с вашей женой? – протяжно вздохнув, спрашивает Эмма.

– Нет.

Эмма бросает на собеседника беспомощный взгляд:

– Но тогда почему?

Филипп отвечает не сразу:

– Некоторые считают любовные интрижки в порядке вещей. Некоторые верят, что с новым человеком их связывают более глубокие чувства, что, возможно, так и есть, хотя, возможно, и нет. Я завел роман ради развлечения. Что объясняется исключительно тщеславием и тупостью. – На секунду поймав взгляд Эммы, Филипп хмурится и отворачивается.

Эмма смотрит, как цветы гибискуса медленно кружатся в мерцающей воде у края бассейна.

– Уилл был не из тех мужчин, что заводят романы на стороне. Мне казалось, между нами существовала прочная связь… Но теперь я спрашиваю себя, не упустили ли мы друг друга. – Она оглядывается на Филиппа. – Уилл не отличался тщеславием, но, когда ему стукнуло сорок, в нем, быть может, что-то надломилось. Не знаю, что конкретно, так как для своего возраста он был в отличной форме. Хотя, возможно, все дело было именно в этом «для своего возраста».

После разговора с Бетти Эмма неоднократно прокручивала в голове мысль о кризисе среднего возраста. Стал ли тогда Уилл более беспокойным? Слегка рассеянным? Почувствовал ли на некоем подсознательном уровне, что с ним что-то не в порядке и что тело, на которое он привык полагаться, может его подвести? Этот узел Эмма не в силах распутать.

– Пережить такой двойной удар, как измена и смерть мужа, очень тяжело, – произносит Филипп. – Эмма, а вы способны вспомнить время, когда были по-настоящему счастливы одна… без Уилла?

– Неужели это так обязательно? – криво улыбается Эмма.

– Вы знаете, что да.

Отключившись от мыслей о Уилле и запахе сандала, она роется в памяти. И в ее глазах вдруг появляется улыбка.

– Говорите, – подсказывает Филипп, мгновенно заметивший произошедшие в ней перемены.

– Я в цветочном павильоне. Это цветочный магазин, куда я устроилась. Люди, взявшие меня на работу, помогают мне искать Флористку с «Титаника». – Она представляет Леса, сидящего рядом с Бетти на перевернутой мусорной корзине, и Тамаса, облокачивающегося на прилавок. – Я рассказываю им о своих изысканиях.

– Закройте глаза и скажите, какой запах вы чувствуете в вашем цветочном павильоне.

Эмма закрывает глаза и поднимает лицо к солнцу, на секунду вспоминая Клем и ароматы, витающие в ее магазине. Интересно, а во всех цветочных магазинах пахнет одинаково или нет?

– Лилии. Они приветствуют вас прямо с порога. Это крупные цветы, очень назойливые, с преисполненным важности дурманящим ароматом. – Эмма улыбается, но глаз не открывает. – Однако когда вы заходите в магазин, то чувствуете сладкий, пудровый запах левкоев. – Она представляет темно-зеленые эмалированные ведра с их пухлыми головками, украшенными оборками – пурпурными, белыми и персиковыми. – А подойдя поближе, вы улавливаете аромат цветов поскромнее. Кроме того, там есть розы: кремовые, бледно-лимонные и темно-розовые, как вишневый цвет. Их аромат едва уловимый и невнятный, но если поднести цветок к лицу, то можно ощутить запах английского сада в летнее время.

В поисках других запахов Эмма представляет себе стеллажи с цветами; она пытается найти новые ароматы, но чувствует лишь запах деревянного пола и чего-то еще. Интересно – чего? Она мысленно возвращается к прилавку.

– Если нам везет, мы продаем душистый горошек. Выставляем его возле кассы, и, как правило, его расхватывают первые покупатели. Никто не может устоять против аромата. – Эмма открывает глаза и смотрит на Филиппа. – А кроме того, есть еще и запах зелени. Я точно не знаю, как его описать, но он является неотъемлемой частью цветочного аромата. Быть может, уравновешивая его? – Она издает сдавленный смешок. – Боже мой, сама не понимаю, о чем сейчас говорю!

– Вы отлично справляетесь, – заверяет ее Филипп.

Он начинает деловито перебирать флаконы в деревянной коробке, достает четыре бутылочки и открывает их, разгоняет ароматы своими натруженными ладонями садовника.

– О да, – кивает Эмма. – Определенно те самые запахи. Когда вы открываете дверь цветочного павильона, вас встречает именно такое благоухание.

Эти ароматы навевают мысли о Лесе, Бетти и Тамасе, которые ждут за полуоткрытой дверью. Эмма с улыбкой думает о том, что ее идеальный запах должен также иметь нотку свежесваренного кофе.

Филипп слегка хмурится:

– Могу сказать, это очень сложный аромат. Но с вашим сердцем будут говорить его средние ноты. Жаль, что у нас мало времени. – Филипп бросает взгляд в сторону дома, и Эмма не может отделаться от ощущения, что ему не терпится вернуться в лабораторию к своим экспериментам.

– Жасмин, – внезапно вырывается у Эммы.

– А на какие мысли наводит вас жасмин?

– На мысли об отце. – Эмма чувствует, как у нее в душе происходит какой-то сдвиг. – Он умер десять лет назад. Через четыре месяца после нашей с Уиллом свадьбы.

Снова обратившись к деревянной коробке, Филипп вручает Эмме очередной флакон.

– Да, да! Этот запах напоминает мне о папе. – Эмма вынимает пробку. – Определенно. Так пахло в его сарайчике, который на самом деле был старомодной теплицей и одновременно сараем для хранения инвентаря. У задней стены теплицы был посажен жасмин. Думаю, жасмин напоминал отцу об Испании.

Она представляет себе зеленую деревянную дверь с облупившейся краской, прилипавшей к рукам, слышит, как дверь скребет по камню, и чувствует, как в нос ударяет теплый воздух, напоенный ароматом жасмина. Сквозь старинное стекло в теплицу проникает солнце, и в лучах этого пятнистого света возникает отец; он поднимает голову и улыбается дочери. Эмма снова вдыхает аромат духов.

– Отец, как и вы, любил свой сад. У него даже руки были похожи на ваши. – Эмма задумчиво разглядывает собственные ладони, так как ей очень трудно описать отца, поскольку он живет скорее в ощущениях, без определенной привязки к месту или случаю. – Он не отличался многословностью, но в нем ощущалась некая уверенность… Как будто он едва заметно поддерживал меня, и я точно знала, что его рука не даст мне упасть. – Она снова вдыхает аромат жасмина и закрывает глаза, едва сдерживая слезы. – Я так и не смогла с ним попрощаться.

– Его смерть была скоропостижной? – спрашивает Филипп, осторожно забирая у Эммы флакон.

– И да и нет. Он только-только начал лечиться от рака. Мы понимали, что новости не слишком обнадеживающие. Я была у него во время уик-энда и собиралась вернуться на следующей неделе, однако его состояние ни с того ни с сего резко ухудшилось.

Филипп вынимает из кармана безупречный льняной носовой платок и протягивает Эмме, на секунду задерживая ее руку в своей. Затем поворачивает голову в сторону дома и кивает, словно приняв для себя важное решение:

– Я сделаю для вас духи, Английская Эмма. Духи на основе сандала, смешанного с жасмином. Причем они не будут базовыми нотами. Базовыми станут ароматы скромных цветов, которые ждут вас в цветочном магазине. Цветов, которые рассказывают об английском саде. Верхние ноты… – Филипп снова смотрит в сторону дома. – Еще не знаю, какими будут верхние ноты, но для баланса они добавят в ваши духи ароматы зелени. – Филипп улыбается. – Эмма, я вам вот что хочу сказать. Я сделаю духи для вашего будущего.

Глава 61

Вайолет

Ландыши

Куда ни посмотри, везде сплошные коробки: коробки с алкоголем; коробки шоколада, перевязанные небесно-голубыми ленточками; ящики, проштампованные большим крестом известных домов шампанских вин; приземистые ящики бог его знает с чем. И среди всего этого добра прячутся коробки, которые Вайолет должна разыскать.

Здесь место складирования всего, что подняли на борт «Титаника» в самый последний момент и что следует рассортировать, отправив по месту назначения, совсем как опоздавших детей, без дела слоняющихся возле школы. Судно уже отчалило, и это квадратное пространство необходимо как можно скорее привести в порядок. Люди будут приходить и уходить, а дамы будут подметать юбками плиточный пол, словно нерадивые служанки. Голоса будут повышаться и понижаться в такт волнообразному течению разговоров. Однако прямо сейчас голоса становятся громкими и настойчивыми, брошенные слова несутся прямо над коробками.

– Принеси ту, что справа от тебя. Нет! Коробку с бренди прямо у твоих ног.

– Сколько, ты говоришь, предназначено для каюты номер шесть?

– Как, черт возьми, я смогу узнать, кому это предназначено, если тут нет адресата?!

– Еще шоколад для семьи из каюты номер три. Они точно обожрутся, как свиньи, если столько съедят.

Посторонившись, Вайолет избегает столкновения с другим стюардом. Он держит в крепких руках нечто вроде чайной коробки и недовольно бормочет себе под нос:

– Что, ради всего святого, они собираются с этим делать?

Хорошо, что Преподобного Казначея сейчас нет рядом. Вайолет видела его сегодня на рассвете, когда все члены команды суетливо поднимались на верхние палубы – муравьи, ползущие на работу. Казначей кивнул, когда она проходила мимо, и сказал:

– Будь добра, зайди ко мне в офис, когда закончишь приводить в порядок каюты.

Он очень вежливый человек, даже если дел невпроворот. С этими словами он повернулся и пошел дальше, раздавая инструкции направо и налево. Она не видела его лица, но хорошо представляла себе острый взгляд его внимательных глаз.

Она стоит, прислонившись спиной к деревянной обшивке, и внезапно ощущает какой-то запах, причем на сей раз это не запах пота, или табака «Верный любовник», или свежей краски, а нежный и тонкий аромат, доносящийся откуда-то из груды коробок.

Вайолет только однажды видела ландыши. Они росли под деревом на территории приюта, где жили братья. Монахини явно не относились к числу тех женщин, которые будут ухаживать за цветами, а иначе они бы лучше знали, как заботиться о мальчиках, оставленных на их попечение. Вайолет помнит, как, встав на колени, зарылась лицом в цветы. А если бы к ней подошли монахини, она посмотрела бы им прямо в глаза и сказала бы, что молилась, а влага у нее на щеках – это лежащая на листьях роса. Она помнит, как нежные белые цветы щекотали лицо, а еще их запах – такой зеленый, чистый и свежий.

И вот теперь аромат этот снова манит ее к себе из глубины заваленного коробками помещения.

Глава 62

Эмма

Эритрина «петушиный гребень»

Когда Эмма с Бетти встречаются в отеле, то обе чувствуют себя слишком уставшими и решают поесть в ближайшем бистро за углом, которое чуть раньше обнаружила Эмма. Бетти удалось осмотреть множество самых известных парижских достопримечательностей, и она очень довольна собой. Она даже сумела произнести несколько французских фраз, когда ходила на ланч.

За ужином Эмма рассказывает о Филиппе и духах, которые тот собирается для нее сделать.

– Как чудесно, моя дорогая! Похоже, он особенный человек.

Особенный человек, который завел любовную связь на стороне, думает Эмма. Интересно, что по этому поводу думает Бетти?

Когда Эмма рассказывает ей об использовании ароматов для анализа воспоминаний, Бетти сразу захватывает эта идея.

– Так вот почему Лес не выносит запаха душистого горошка, – говорит она. – Я помню, когда хоронили Большого Леса, в церкви пахло душистым горошком.

На обратном пути в отель Эмма получает долгожданное сообщение.

– Это Алистер! – Эмма пробегает глазами сообщение. – Он спрашивает, могу ли я пообщаться с ним по «зуму».

– Надо же, как интересно! – радуется Бетти, ускоряя шаг.

Эмма просит Алистера дать ей десять минут и спешит за подругой.

Они находят тихое место в библиотеке отеля, маленькой комнате, которая днем служит кофейней, но сейчас совершенно свободна. За матовыми стеклянными дверями в дальнем конце библиотеки находится ярко освещенный бар, откуда доносится громкий смех.

Эмма едва успевает установить планшет на столе перед ними, когда звонит Алистер. Для начала представив ему Бетти, Эмма нетерпеливо начинает разговор:

– Итак, что ты обнаружил?

В общем-то, она собиралась спросить Алистера, как у него дела, поскольку его лицо кажется совершенно непроницаемым, и все же…

– Наберись терпения, – отвечает Алистер, салютуя Эмме и Бетти бокалом с вином.

Алистер сидит на сером диване в просто обставленной гостиной, на коленях у него свернулся клубком черный с белым кот.

Наклонившись вперед, Алистер поправляет экран компьютера.

– Вайолет Джессоп действительно рассказала о своей жизни. Кажется, это было в тысяча девятьсот тридцатом году, когда она решила написать мемуары. Они не имели особого успеха у читателей, однако спустя много лет ими заинтересовался историк, занимавшийся «Титаником». И теперь можно прочесть отрывки из ее воспоминаний наряду с анализом того самого историка. – Алистер похлопывает по находящейся возле дивана стопке книг. – Из комментариев редактора следует, что, по его мнению, некоторые вещи она помнила хорошо, а некоторые… не слишком. Возможно, за прошедшие годы в ее сознании произошел некий сдвиг. И, кроме того, в воспоминаниях имеются значительные пробелы. – Алистер делает глоток вина. – Например, она вообще не вдается в подробности той работы, которую выполняла. Поэтому должен признать, что поначалу я решил, что все это дохлый номер.

Он делает длинную паузу, и Эмма с Бетти озабоченно переглядываются.

– Но затем я снова прочел мемуары, и меня вдруг осенило, что цветы проходили красной нитью через всю жизнь Вайолет. Я имею в виду не цветы для украшения подоконников, а нечто такое, что имело для нее реальное значение. Взять хотя бы детство нашей героини: она выросла в Аргентине, хотя ее родители были ирландцами. У Вайолет было четыре брата и сестра, намного моложе ее, с которой, как мне показалось, она была очень близка. Так или иначе, рассказывая о своем детстве – и учти, Вайолет тогда была совсем маленькой, – она обращала внимание на дикие цветы в пампасах, цветы в городах, а также на цветы эритрины. Я узнал, что это за цветок, – с гордостью добавляет Алистер. – Национальный цветок Аргентины. Итак, у нее сохранились яркие воспоминания о смерти одного из членов семьи. Она писала о могиле, которая была засажена… свинчаткой, так? – Алистер делает паузу. – Я правильно произнес название?

– Да, это стелющееся растение, – отвечает Эмма, – с мелкими голубыми цветочками.

Алистер кивает и делает паузу, наблюдая за тем, как лежащий у него на коленях кот томно потягивается и, словно в ленивом приветствии, метет хвостом по экрану компьютера.

– В любом случае Вайолет поделилась воспоминаниями о том, как украшала розами шляпку своей матери, а также о том – и это потрясающий отрывок, – как в детстве, находясь между жизнью и смертью, лежала в больнице и ее кровать перенесли в сад. Она писала, лечащий врач сделал это именно потому, что знал о ее любви к цветам. Так или иначе, она лежала в саду и, вероятно, уже умирала, но потом кто-то – полагаю, мать – принес ей охапку жимолости, которую Вайолет очень любила, и аромат цветов вернул девочку к жизни.

– Совсем как в сказке! А чем она болела? – интересуется Бетти.

– Точно не помню. Кажется, что-то с легкими.

– Но она полностью излечилась?

– Да, и все благодаря жимолости. – Алистер широко улыбается, но тут же становится серьезным. – Вскоре после этого умер ее отец, и семье пришлось переехать в Англию.

– Значит, Вайолет должна была говорить не только по-английски, но и по-испански. – Эмма почему-то находит эту мысль утешающей.

– Как бы то ни было, в результате они поселились неподалеку от своих родственников в Лондоне, и именно тогда мать Вайолет устроилась на океанский лайнер и ушла в свой первый рейс.

– Она работала стюардессой? – Эмма в каком-то смысле чувствует свою правоту: дети всегда идут по стопам родителей.

– Именно так. Она ушла в море, Вайолет осталась дома присматривать за сестрой, а младших братьев поместили в приют.

– Ох, им наверняка пришлось очень несладко! – вздыхает Бетти.

– Как ни печально, для того времени это вполне типичная ситуация, – кивает Алистер. – В конце концов ее мать больше не смогла работать на судне, и тогда в море ушла Вайолет.

– А что стало с ее братьями? – с обеспокоенным видом спрашивает Бетти.

Алистер отвечает ей широкой улыбкой:

– Не волнуйся, Бетти. Мальчики вернулись к матери.

– Ах, дорогой, как приятно это слышать!

Эмма тоже улыбается, но ей никак не выкинуть из головы Вайолет и ее младшую сестренку. Их расставание наверняка было очень тяжелым.

Алистер встает снова наполнить бокал, и в разговоре наступает пауза.

Когда он возвращается на диван, Эмма говорит:

– Алистер, очень мило с твоей стороны проделать такую огромную работу.

– Ты что, смеешься? Я действительно подумываю о том, чтобы написать учебный модуль на данную тему. Фантастический материал! Ты ведь не возражаешь, да? – спрашивает он и, дождавшись от Эммы кивка, продолжает: – А ты серьезно настроена написать книгу?

– Еще точно не решила.

– Ты должна. Интересно, ты напишешь сугубо научную книгу или твое расследование ляжет в основу романа?

– Ой, пока даже и не знаю. Я просто думаю, в этом что-то такое есть… что-то о тех историях, которые могут рассказать цветы. И… – начинает она и задумчиво добавляет: – Я напишу о семье. О том, как мы идем по стопам родителей и дедов. – Она улыбается, вспомнив о дедушке Алистера – большом любителе чая.

– Эм, в чем дело? Ты о чем-то умалчиваешь.

– Я не перестаю удивляться: почему «Титаник»? Ну и конечно, почему я ощущаю такую связь с Вайолет?

– Родственные души? – спрашивает Алистер и, не дождавшись ответа, продолжает: – Итак, возвращаясь к твоей родственной душе. Она отправилась в море и работала на самых разных судах, включая «Олимпик» и, наконец, «Титаник». Ах, и еще одна интересная часть этой истории! Помнишь доктора, распорядившегося вынести кровать Вайолет в сад? Так вот, доктору нравилась одна из медсестер, и парочка обменивалась любовными посланиями через Вайолет. Они покинули больницу еще до того, как Вайолет пошла на поправку, но уже много лет спустя они встретили ее на борту океанского лайнера и были очень удивлены, что она выжила и даже стала стюардессой. Как я уже говорил, Вайолет довольно скупо рассказывала о своей работе. Поэтому то, о чем она действительно написала, имеет для нас особое значение.

– И?..

Алистер молчит, его лицо становится непроницаемым.

Глава 63

Вайолет

Алые розы

Вайолет придерживает рукой юбку своей новой униформы, чтобы проскользнуть через узкий проход между ящиками с вином. Мести юбками пыль – только лишняя работа. Она сейчас похожа на краба, которого в свое время видела в Вест-Индии: краба, ползущего на запах. А затем она находит то, что искала: коробку, стоящую на коробке с другими цветами.

В коробке ландыши, завернутые в муслин. В корзинке рядом с ними – темно-лиловые манящие фиалки, перевязанные ленточками. Под ландышами – коробки, которые еще предстоит разобрать.

Для начала она отгибает уголок верхней коробки. Она говорит себе, что делает это исключительно для проверки, хотя на самом деле просто не в состоянии противиться соблазну проверить, что там. На соломенной подстилке алым шелком лежат идеальные головки роз.

Тем временем вернулся тот самый стюард с крепкими руками, и Вайолет просит его помочь. У стюарда полно собственной работы, и он может получить нагоняй от Казначея. Впрочем, достаточно одной улыбки молоденькой стюардессы – и он в ее власти. Это вроде того, как бросить котенку моток шерсти: устоять невозможно. Она знает, что с помощью стюарда сумеет отнести цветы в кладовую за одну ходку.

Она осторожно распаковывает коробки, раскладывая цветы и снабжая их карточками и записками. «Счастливого пути» прилагается к матовым белым лилиям; «Люблю тебя, моя дорогая» идет с букетом роскошных роз; «Удачи в Нью-Йорке» – с бледно-розовыми гвоздиками; «Благополучного путешествия, любимая» – с фиалками. А вот для ландышей открытки с пожеланием нет.

Она находит и другие цветы без приложенного послания, а просто с фамилией адресата, иногда с номером каюты. Это красно-коричневые орхидеи, кремовые маргаритки и желтые розы на длинных стеблях.

Вайолет еще ни разу не присылали цветов, но, если бы прислали, ей хотелось бы получить карточку с написанным от руки любовным посланием. Она не знает, какими будут эти слова, но живо представляет себе темные чернила на белой бумаге и витиеватый почерк.

С едва заметной улыбкой Вайолет срезает с роз шипы, стряхивая их на солому. Она очень трудолюбивая, очень деловая молодая женщина – расторопная и хладнокровная в любых обстоятельствах, кроме сильного шторма. В каждой ситуации она, подобно своей матери, пытается найти что-то хорошее. Друзья и родственники ценят в ней это качество, но они и не подозревают о том, с какой тоской она проводит рукой по карточкам, на которых написано: «Я тебя люблю».

Прежде чем отнести составленные букеты в каюты, она на секунду застывает в окружении десятков цветов, роскошных и свежих. Их ароматы создают сказочное благоухание – неповторимые духи только для нее. И прямо сейчас все эти цветы принадлежат ей одной. Больше никто на судне не имеет возможности наслаждаться подобным изобилием или держать в руках столько добрых, наполненных любовью посланий.

Глава 64

Эмма

Анемоны

Пока Алистер выдерживает паузу, женщины сидят, затаив дыхание, но тут он нарушает молчание и заявляет с широкой ухмылкой:

– Вайолет действительно составляла букеты на «Титанике».

– Неужели?! – неожиданно для себя взвизгивает Эмма. – Неужели?

– Боже мой! – вторит подруге Бетти.

– Я старался сделать каменное лицо, но не вышло, – смеется Алистер. – Ну да, она и впрямь этим занималась. Составляла букеты для пассажиров, каюты которых обслуживала. Она сама об этом писала. Очевидно, на борт лайнера доставляли в качестве подарков бесчисленные коробки с цветами, и она сбивалась с ног в поисках нужного количества ваз.

– Потрясающе! – ахает Эмма, выпрямляясь в кресле.

– Она писала о тех розах, о которых ты мне рассказывала.

– Что? О розах «американская красавица»?

– Да, о тех самых. – Он слегка хмурится. – Она не должна была заниматься цветами на всем судне, но нет причин считать, что она этого не делала. Насколько я понимаю, молодых стюардесс нагружали дополнительной работой, так что она, вероятно, была первой, кого казначей попросил помочь разобраться с цветами. А Вайолет он знал еще по «Олимпику». Они, очевидно, дружили.

– Да. И если у нее хватило мастерства украсить шляпу своей матери живыми розами, то она определенно могла делать бутоньерки и букетики для корсажа.

Девушка с талантом к цветам. Эта мысль вызывает у Эммы задумчивую улыбку. И тем не менее ее беспокоит неуловимое воспоминание о чем-то таком, что она в свое время видела, но не в состоянии вспомнить.

– Эм, в чем дело?

– Я просто пытаюсь кое-что вспомнить… Нет, погоди, это должно быть в моей записной книжке. – Эмма вскакивает с места и через несколько минут возвращается.

В отсутствие подруги Бетти занимала Алистера разговорами и, похоже, успела выяснить все о его сестрах и других членах семьи.

Вернувшись на место, Эмма пролистывает записную книжку. Через пару секунд она, к удивлению Бетти, издает торжествующий вопль:

– Есть!

– Ну и?.. – подсказывает Алистер.

– Хью Макэлрой, казначей на «Титанике», любил цветы и хорошо понимал их значение. – Эмма не сомневалась, что найдет нужную запись.

– Дорогая, но с чего ты это взяла? – спрашивает Бетти.

– В вечер накануне отплытия «Титаника» они с женой ходили на балет. – Эмма на миг отвлекается. – Так печально… она, вероятно, в последний раз видела своего мужа.

– Эм, мы говорим о цветах, – напоминает Алистер.

– Ну да… в тот вечер танцевала известная датская балерина, и после представления Хью Макэлрой отправил ей в грим-уборную цветы. Он выбрал специальный букет в национальных цветах Дании. Красные и белые анемоны. То есть этот человек действительно разбирался в растениях, а значит, хотел, чтобы пассажиров окружали красивые цветы. Ты сказал, они с Вайолет были друзьями? Тогда он, конечно, знал, что она тоже любит цветы и умеет составлять букеты. И наверняка именно ей поручил украшать цветами салоны и каюты первого класса. – Эмма с надеждой смотрит на Алистера.

– Ну ладно, я готов на это купиться.

Она неуверенно смеется:

– Но ты ведь со мной согласен, да?

– Да, Эм, – терпеливо произносит Алистер.

– Лично я в это верю, – вступает в разговор Бетти.

Наступает длинная пауза. Из примыкающего к библиотеке бара доносится взрыв смеха.

– Ну и как теперь настроение? – первым нарушает молчание Алистер.

– С одной стороны, я по-прежнему не понимаю, почему Вайолет мне кажется знакомой, но с другой – я очень довольна и даже горжусь тем, что мы все-таки нашли флориста на «Титанике», пусть и не совсем в привычном понимании этого слова. Думаю, ты абсолютно правильно сказал тогда в Лондоне. Не следует сбрасывать со счетов чей-то вклад только потому, что человек этот является маленькой частью большой команды. – Эмма улыбается Бетти.

– Эм, эта история как раз для тебя, – с сожалением говорит Алистер. – Мне следовало знать. Люди постоянно пытаются найти одну большую правду – нечто такое, чего не знают другие. Однако в жизни все не так просто. На самом деле не одно самолюбие было уязвлено и сгорело на медленном огне после яркого исторического открытия. Впрочем, как правило, это мелкие открытия, крошечные триумфы. И когда ты добавляешь что-то свое в неупорядоченное множество, то вставляешь мелкую деталь в более крупное мозаичное панно. А потом, когда ты делаешь шаг назад и издали смотришь на панно, то не видишь своей детали, но замечаешь стоящих рядом людей, которые любуются той же картиной…

– И?.. – подсказывает Эмма.

– И потом, если у тебя есть хоть немного здравого смысла, ты идешь вместе с ними в бар, чтобы пропустить по стаканчику.

Эмма улыбается. Их троица сейчас любуется одной и той же картиной. Это немного похоже на то, чем она некогда занималась в университете. Ужасные наследственные заболевания, патологии, вирусы – и все это можно победить лишь в ходе совместной работы.

Она мысленно возвращается в свой дом и в свой сад. Она планирует собрать на лужайке под яблонями всех людей, которые вернули ее к жизни. Она скосит траву на лужайке и приготовит для всех ланч. Для начала она подаст равиоли с мускатной тыквой, а затем баранину, жаренную на медленном огне, и, возможно, повесит над столом электрическую гирлянду.

Голос Алистера нарушает ход ее мыслей:

– Ну ладно, я должен бежать. Я просто хотел поймать тебя до своего ухода. У меня есть еще кое-какой материал о дальнейшей судьбе Вайолет, но я пришлю его по электронной почте.

– Фантастика!

У Эммы кружится голова от обилия новой информации. Интересно, а что сейчас чувствует Бетти? Она кажется непривычно притихшей и задумчивой.

– Послушай, пока не ушел, я должен показать тебе одну вещь. Я сейчас выведу текст на экран, чтобы ты сама могла прочитать.

Эмма напряженно вглядывается в экран.

На экране отрывок, который выделил Алистер. Фраза, написанная Вайолет Джессоп, стюардессы с «Титаника».

Лично я вообще не могу жить без цветов.

– Ой! Дорогая, именно то, что нужно! – выйдя из задумчивости, радуется Бетти.

Экран компьютера Алистера гаснет, и Эмма вдруг понимает, что от восторга потеряла дар речи. Взяв Бетти за руку, она крепко сжимает ее ладонь. Уму непостижимо, сколько всего им удалось раскопать и как далеко они сумели продвинуться в своих поисках! У Эммы голова идет кругом, она чувствует себя усталой и в то же время на седьмом небе от счастья. Она толком не понимает, куда ей себя девать. И, повернувшись к Бетти, с удивлением обнаруживает, что у подруги такой же усталый вид.

– Ну и что теперь? – спрашивает Эмма.

Вероятно, им все-таки стоит пойти спать.

– А мне понравилась идея Алистера, что всем историкам нужно собраться вместе и пропустить по стаканчику. Я считаю, это дело стоит обмыть. – Бетти смотрит на дверь, за которой призывно сияет огнями бар. – Дорогая, я еще никогда не пила коктейль с шампанским и прямо сейчас определенно не отказалась бы его попробовать.

Эмма, не обращая внимания на боль, которая ползет вниз по шее и распространяется по позвоночнику, широко улыбается и помогает подруге встать.

– Именно так мы и поступим, – заявляет она, направляясь в бар.

Глава 65

Вайолет

Маргаритки

Вайолет стоит в дверях две-три секунды, просто наблюдая. Казначей что-то пишет за письменным столом, его авторучка мелькает над листом бумаги; почерк четкий и аккуратный, что соответствует характеру этого человека. Она вспоминает о рукописных любовных посланиях, приложенных к букетам, которые ставит в вазы. Вайолет не хочет, чтобы этот мужчина писал ей послания – он женатый человек и на несколько лет старше ее, – но не отказалась бы встретить кого-нибудь, кто со временем станет похожим на него. Когда она слышит слово «джентльмен», в голове сразу возникает образ Казначея.

Она знает, что есть мужчины, достойные этого звания. Вайолет встречала таких на борту судна. Некоторые из них очень внимательные и обращаются к ней по имени, но большинство даже не подумают помочь, когда она что-то роняет или не может открыть дверь из-за тяжелого подноса в руках. Иногда Вайолет думает, что для них она человек-невидимка, а иногда – что, возможно, они слишком долго носили звание джентльмена и оно истончилось, как старая рубашка.

– Ах, это ты, Вайолет. – Казначей поднимает голову. – Входи. – Он смотрит на часы. – Скажи, у тебя есть все, что нужно?

Так он хочет узнать, нет ли у нее каких-нибудь проблем. Она заверяет, что все хорошо, ведь за ней дело не станет. Улыбка Казначея является для Вайолет лучшей наградой.

– Отлично. Присядь на минутку. В ногах правды нет.

Она садится на стул возле письменного стола, но не откидывается на спинку стула, справедливо опасаясь, что если позволит себе расслабиться, то потом не сможет подняться.

Они беседуют о том, как провели время с родными, прежде чем отправиться в рейс. Казначей предупредительно спрашивает Вайолет о сестре, а она выражает надежду, что его жена здорова. Он рассказывает, что жена устроила ему шикарные проводы: они ходили на балет, а потом на ужин. Он говорит, жена выглядела чудесно в новом платье.

– А что ты думаешь о нашем великолепном судне «Титаник»?

Вайолет отвечает, что, по ее мнению, это ужасно, что на борту такого роскошного судна будут пассажиры, а когда он смеется, сбивчиво объясняет:

– Лайнер уже никогда не будет таким, как во время первого рейса. Кругом все новое и красивое. Все на своих местах. – Сама того не желая, Вайолет начала испытывать теплые чувства к этому судну, которое считала подражателем.

– Согласен. Но без исполнителей даже самая красивая сцена ничего из себя не представляет.

Вероятно, он имел в виду вчерашний балет, но в любом случае пассажирам повезло, что о них заботится такой замечательный человек. Если бы она была на месте Казначея, у нее наверняка возникло бы искушение поднять трап и уплыть без них.

Он снова берет авторучку и возвращается к делам.

– Я просматривал твой список пассажиров и вот тут сделал примечание. – Он отмечает фамилию пассажира, который становится мировой знаменитостью. – Его человек прислал нам инструкции. Этот господин очень придирчиво относится к выбору бутоньерок и требует каждый вечер одну белую розу. Позаботишься об этом?

Казначей любезно формулирует это как просьбу, но Вайолет знает, что ответ «нет» не принимается. Она молча кивает, но он уже возвращается к списку и указывает на другую фамилию. Это женщина, которую Вайолет давно знает по другим рейсам и другим судам. Она слышит голос своей матери: «У этой дамы язык как садовые ножницы. Им легко можно подрезать живую изгородь». По какой-то причине Вайолет не боится Садовых Ножниц, поскольку, возможно, поняла, что сам факт отсутствия страха лишь сильнее бесит сварливую даму.

Казначей перехватывает взгляд Вайолет.

– Совершенно верно, – говорит он.

И этого достаточно.

Он вручает ей телеграмму. Это инструкция, какие цветы поставить в каюту той дамы – подарок от ее сына. Когда второй сын пассажирки узнáет о цветах, а он непременно узнает об этом от матери, то за теми цветами наверняка последуют новые. Садовые Ножницы находит особое удовольствие в том, чтобы дергать сыновей за ниточки, словно марионеток, заставляя их плясать под свою дудку, что они и делают в расчете на ее расположение и наследство. Вайолет узнала все это от горничной, весьма наблюдательной женщины, которая щедро делится своими наблюдениями, приняв на ночь свою обычную порцию виски. После второй порции виски горничная иногда пророчествует:

– Ей следует быть осторожной. Когда-нибудь сыновья сговорятся и похоронят ее в собственном саду. На этом все и закончится.

Между тем Казначей продолжает:

– Выбор цветов оставляю за тобой. Я знаю, что могу положиться на твой вкус.

Это высокая похвала из уст Казначея, который любит цветы не меньше, чем она.

Вайолет предлагает сезонный букет из весенних цветов. Она проверила наличие цветов в кладовой и даже успела свести шапочное знакомство с желтыми и белыми нарциссами. А еще она обнаружила контейнер с ландышами, но не уверена, что Садовые Ножницы их заслуживает.

– А ты уже видела «Риц»? – внезапно спрашивает Казначей.

Между собой все так называют ресторан à la carte на борту лайнера. Вайолет не уверена, понравится ли ему тот факт, что они с соседкой по каюте успели обследовать судно. И он определенно не одобрит то, что они три раза прокатились на лифте вместе с лифтовым стюардом и рассыльным.

Впрочем, Казначей не ждет от нее ответа, и она облегченно вздыхает.

– Столы там украшены розами и маргаритками. Они выглядят… так… – Казначей – хороший христианин, но ему не хочется, чтобы управляющий «Рицем» его переплюнул. – Думаю, нам нужно поставить цветы в салоне первого класса.

– Вазы с розами и ландышами смотрятся очень красиво, – замечает Вайолет. – Ароматы будут привлекать гостей.

– Ландыши… любимые цветы мой жены, – улыбается Казначей.

Преподобный Казначей не картежник и вообще не азартный игрок, но они оба знают, что ландыши дадут фору маргариткам.

– Ты сможешь за этим проследить? – спрашивает он, и на сей раз это не приказ.

Казначей улыбается, совсем как маленький мальчик, который когда-то любил ириски, жуков и розыгрыши.

– Конечно, сэр.

Он окликает ее, когда она уже подходит к двери:

– Вайолет… – Лицо Казначея бесстрастно, но глаза по-прежнему блестят. – Билинги доставили особенно красивые цветы для первого рейса нашего лайнера. – (Она в курсе. Когда она открыла дверь склада с цветами, на нее дохнуло такими сказочными ароматами, что ей захотелось плакать, о чем, впрочем, она не стала говорить Казначею. Она просто стоит и ждет, что еще скажет этот замечательный мужчина с горящими глазами.) – Не следует забывать, что Божьи творения должны предстать перед нами во всем своем великолепии.

Итак, Преподобный Казначей дал ей указания. Он призывает ее дерзать, не ограничивая себя в своих начинаниях. И как человек, который читает Библию, она знает, что это равносильно приказу максимально использовать свои таланты.

И если Казначей не любит проигрывать конкуренцию управляющему «Рицем», то она точно так же не хочет оставаться в тени других стюардесс, занимающихся цветами на «Титанике», хотя некоторые из них и являются ее подругами. Она с удовольствием будет точно следовать инструкции Казначея: ничто не должно сравниться с цветочными композициями в салоне первого класса.

И уже потом некоторые пассажиры скажут, что аромат цветов напомнил им о Ривьере и что «Титаник», несомненно, был судном, полным цветов.

Глава 66

Эмма

Шелковый амариллис

В баре Бетти потягивает уже второй коктейль с шампанским. Эмма чувствует себя утомленной и с удовольствием отправилась бы в постель после первого коктейля, но не хочет портить удовольствие Бетти, которая без устали говорит о том, как много им нужно будет рассказать Лесу, Тамасу и Клементине. Эмма мысленно добавляет к этому списку Гая, миссис Пепперпот, Роберто и Филиппа. Быть может, она даже вернется в библиотеку и найдет улыбчивую помощницу библиотекаря, которая помогла ей на первых порах.

Бетти снова впадает в глубокую задумчивость, совсем как тогда, когда Эмма разговаривала с Алистером.

– В чем дело? – спрашивает Эмма.

– Ой, собственно, ни в чем, моя дорогая. Меня просто волнует, что случилось с Вайолет в ту ночь, когда затонул «Титаник».

– Она совершенно точно выжила, – заверяет ее Эмма.

– Да, я знаю. Помню, ты рассказывала, что она пережила три кораблекрушения, – улыбается Бетти. – Но мне кажется, будто я успела ее немного узнать, и теперь меня интересует, как ей удалось выжить.

– Я понимаю, о чем ты. Алистер сказал, что пришлет информацию. Может, мы обнаружим там кое-что новое.

– А чем ты еще хочешь заняться, пока мы в Париже? – спрашивает Бетти.

Эмма пристально смотрит на бокал с коктейлем в своей руке.

– Я собиралась завтра отправиться в мамину квартиру. Хочу порыться в старых семейных фото и документах. – Она пожимает плечами. – Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Бетти ободряюще похлопывает подругу по колену:

– Конечно не знаешь. И ведь ты хотела изучить свое генеалогическое древо. Я помню, ты говорила, у тебя есть испанские корни.

Все верно. Через несколько испанских сайтов она узнала больше о родственниках со стороны отца. И тем не менее не нашла ничего, что могло бы связать ее с Вайолет Джессоп.

Несмотря на протесты Эммы, Бетти настаивает на том, чтобы заплатить за напитки. И пока Бетти идет к барной стойке, Эмма направляется в женский туалет.

Поначалу ей кажется, что оглушительный грохот объясняется тем, что кто-то уронил на кухне огромный чан. А потом она видит свой телефон, который летит в сторону двустворчатой двери туалета, и понимает, что у нее подкосились ноги.

Врезавшись головой в раковину, она падает на пол и уже не чувствует тела, а только слышит тошнотворный звук удара скулой и виском о мрамор.

И никакой боли, только этот мерзкий звук.

С того места, где она лежит, хорошо видно, как дверь распахивается и на пороге появляется Бетти. ее лицо белое, как мраморная облицовка.

Эмма видит, как большое железное кашпо для цветов, перевернувшись набок, раскачивается взад и вперед, а вокруг него разбросаны амариллисы. Она понимает, что цветы слишком ярко-оранжевые, чтобы быть настоящими. Она хочет сказать об этом Бетти, но, оказывается, не может говорить.

Она может только смотреть, как алая кровь струится по серым прожилкам мрамора в сторону цветов. Ей хочется сказать: «Вот теперь они того самого красного цвета, какого и должны быть».

Она приходит в себя, когда ее перекладывают на носилки. Бетти рядом не видно, только мужчина и женщина в униформе. Тошнотворный звук исчезает, остается лишь боль, которая разрывает голову, вгрызаясь в череп, и Эмма с трудом сдерживает крик. Когда ее несут через бар, посетители отходят в сторону, молитвенно сложив руки и склонив голову, словно на похоронах. Возле дверей она видит еще одного мужчину в униформе, непринужденно болтающего с девушкой за барной стойкой. Он явно положил на нее глаз, думает Эмма, но затем кто-то надевает ей на лицо маску, и наступает блаженная темнота.

Глава 67

Вайолет

Гиацинты

На палубе холодно, и Вайолет жалеет, что не взяла в рейс зимнее пальто. Она уже успела настроиться на весенний Нью-Йорк: проспекты, парки, деревья в цвету и солнечный свет, иногда создающий ощущение, будто сейчас английское лето.

Несмотря на холод, Вайолет любит выходить вечером на палубу. Посторонившись, она пропускает компанию молодых мужчин, собирающихся пропустить перед сном стаканчик-другой. На их лицах знакомое выражение: ночь только начинается, а они еще совсем молодые. Она тоже еще совсем молодая, но на фоне молодых людей с прилизанными волосами, которые ведут себя так, будто они хозяева палубы, чувствует себя намного старше их. Старше – не значит мудрее. Эти парни наверняка догадались захватить с собой зимние пальто.

На пороге появляется молодая женщина под руку с мужчиной в годах. Вайолет придерживает им дверь, и женщина, кивнув, проходит мимо, оставляя за собой шлейф незнакомых духов, стойких и сладких. Но есть в этом сложном аромате знакомая нотка: на короткое мгновение Вайолет переносится домой, вспоминает вазу с гиацинтами, которые сестра подарила матери на день рождения.

Вайолет заглядывает в окно салона первого класса и улыбается, видя море цветов: в ослепительном свете люстр капли воды на лепестках сияют, словно хрусталь. Ей приятно думать, что зоркие глаза Казначея радостно заблестят при виде цветов. Она представляет себе его улыбку при мысли о жалких маргаритках в «Рице» и тоже позволяет себе сдержанно улыбнуться.

В свете ламп салона Вайолет узнает платья, которые недавно чистила и развешивала. Теперь эти наряды облегают живую плоть. Некоторые женщины с пухлыми белыми руками буквально вываливаются из выреза платья, тогда как другие выглядят так, будто портниха прислала им одежду на размер больше. Мать Вайолет наверняка захотела бы хорошенько накормить этих доходяг – желают они того или нет. А еще там были дамы, на которых платья сидели, словно роскошная вторая кожа: невозможно различить, где кончается переливающаяся ткань и начинается молочно-белое плечо. Эти сказочные создания сияют в лучах света, бриллианты сверкают ярче звезд в ночном небе над головой. Все красивые женщины несут себя так, словно им принадлежит весь мир, а не только палуба под их обутыми в атласные туфельки ногами. Что, возможно, не лишено оснований, думает Вайолет.

Она отворачивается от окна и подходит к ограждению палубы. И трогает ладонью, шершавой от обрезки шипов роз, гладкое лакированное дерево. Воздух пронзительно ледяной, и Вайолет дышит часто и мелко, чтобы не наполнять легкие холодом. В детстве она однажды упала в ручей, и холод на палубе напоминает ей о том случае. Ручей оказался не слишком глубоким, но и она была тогда совсем крошечной. И когда отец вытащил дочь из воды и подхватил на руки, ее сердце так сильно билось от холода, что невозможно было дышать.

Вайолет так и не научилась плавать, как, впрочем, и многие из тех, кого она встречала на борту лайнера. Ведь моряки, сошедшие на берег, предпочитали проводить время в кругу друзей и родственников, травя байки и покуривая табачок «Верный любовник». Если случится самое страшное, говорили они, все будет в руках Господа и они предпочтут ужасный конец, чем ужас без конца.

Спустя много лет Вайолет периодически вспоминала тот самый момент, когда стояла на палубе «Титаника», вглядываясь в ледяную мглу. Возникло ли у нее тогда предчувствие трагедии? И ощущение смутной тревоги, пронизывающей до костей, совсем как ледяной воздух? Она так и не нашла ответа на этот вопрос.

Глава 68

Эмма

Никаких цветов

Она слышит голоса, но не может открыть глаза. Такое чувство, будто на веки давит тяжелый груз. Ей кажется, она улавливает голос Бетти, но этого не может быть. Та женщина пытается что-то сказать по-французски, а Бетти сейчас в садовом центре вместе с Лесом, и они говорят только по-английски.

Эмма пытается всплыть на поверхность, но не может пробиться сквозь толщу воды. Голоса булькают в воде, которая, похоже, попадает в уши. Эмма вслушивается в слова, концентрируясь на каждом слове по очереди. И чем напряженнее она вслушивается, тем отчетливее слова обретают форму, и теперь она может связать их воедино, чтобы переварить.

Какой-то мужчина говорит по-английски с французским акцентом. И она думает о Филиппе и полосатых полотенцах возле бассейна.

– У вашей подруги травма головы, и у нее слишком низкое кровяное давление. Что, возможно, обусловлено падением, но нас в первую очередь интересует, почему она упала. Она в последнее время, случайно, не жаловалась на здоровье?

Интересно, о ком он говорит? Не мешало бы это выяснить, но прямо сейчас на это нет сил.

На вопрос отвечает Бетти, что кажется очень странным:

– Насколько мне известно, со здоровьем у нее все нормально. Хотя она находилась в состоянии сильного нервного напряжения. Она… – (Минуты кажутся часами.) – Я заметила, что последние несколько недель она выглядела страшно бледной, а под глазами залегли черные круги.

– У нее есть на что-нибудь аллергия?

– Не думаю, – отвечает Бетти. – Хотя точно не знаю.

– Прямо сейчас мы сделали все, что могли. Остается лишь наблюдать за ее состоянием, а утром сделать анализы. Мы опасаемся, что у нее может быть серьезное заболевание сердца. Скажите, имелись ли у кого-то из членов ее семьи аналогичные проблемы?

– Муж моей подруги умер от сердечного приступа. Нет, нет, прошу прощения, это вряд ли… – (У Эммы перед глазами сразу встает образ уходящего от нее Уилла.) – А ее отец умер от рака… Кажется, от рака легких. Но мать еще жива. Предоставьте это мне. Ой, боже правый!.. Мне нужно связаться с ее матерью.

Эмма хочет сказать, что с ней реально все в порядке. Ведь Бетти слишком взволнована. Но слова застревают в горле.

– Было бы весьма любезно с вашей стороны, – отвечает мужчина. – Что ж, у нас есть ваш телефон. Мы вам позвоним, если будут какие-то изменения.

– Я останусь здесь. Мне ведь не обязательно уходить.

– Нет, конечно, нет. Хотя завтра я работать не буду. Утром меня сменит другой врач.

– А который час?

– Три пятнадцать утра. Постарайтесь немного поспать.

Эмма следует совету, который доктор дал Бетти.

Эмма понимает, что лежит в кровати и в углу комнаты горит синий свет. Она думает, сейчас ночь, так как в комнату не проникают солнечные лучи.

В кресле рядом с кроватью спит какой-то человек. Эмма пытается повернуть в его сторону голову, но тут же задыхается от резкой боли. С кровати ей видны только кудрявая макушка да полуоткрытая дверь в палату.

Она смотрит, как мимо двери проходят какие-то незнакомцы – должно быть, врачи. Больше она ничего не знает. Иногда появляются люди из ее юности – старый учитель испанского, подруга по колледжу, – а потом Роберто в длинном белом фартуке. Но никто из них почему-то не входит в палату.

Она не удивляется при виде этих людей, но те, кого она ждет больше всего – Уилл и ее отец, – так и не появляются.

Кто-то спрашивает, откуда она приехала. Она слышит, как им отвечает Бетти, – значит, они разговаривают не с ней, Эммой. Бетти объясняет, что они приехали из Оксфорда, и этот человек спрашивает, находится ли Оксфорд рядом с Лондоном.

А потом она слышит, как Бетти объясняет собеседнику, где находится Оксфорд:

– Да, совсем близко от Лондона. – И потом: – Нет, это не в Лондоне, но неподалеку.

И уже спустя целую вечность Эмма слышит, как Бетти говорит, что да, она живет в Лондоне, и удивляется, зачем Бетти лжет.

Она то теряет ощущение времени, то возвращается в реальность. Когда она находится под водой, то вообще ничего не чувствует, а когда выныривает на поверхность, то чувствует жар. Через полуопущенные тяжелые веки она видит приоткрытую дверь и синий свет.

А потом она просыпается в капсуле, в окружении самых разных приборов.

Иногда возле кровати, на которой она лежит, толпятся люди: они поднимают ее руку, перекатывают тело.

Затем она снова чувствует жар и смотрит сквозь завесу ресниц, затуманивающую зрение, на приоткрытую дверь. Когда она видит, как в дверь входит ее мать, то понимает, что у нее начинаются галлюцинации, и тогда снова погружается под воду, прямо в объятия тьмы.

Проходят часы, а возможно, и годы. Она пытается силой мысли сбросить простыни с горячих ног, убрать невыносимую тяжесть с тела. Все вокруг неподвижно, и только жар пульсирует в такт дыханию. Она дышит так громко, что с трудом улавливает слова врача.

Кто-то плачет.

Бетти.

Звук тихий и жалобный, и от него начинает болеть нутро.

Наверное, именно так звучит печаль.

Эмма не может найти Бетти, чтобы успокоить ее, не может сказать ей, что все будет хорошо.

Ведь она больше не верит в истории со счастливым концом.

Глава 69

Вайолет

Разбросанные орхидеи

Вайолет хранит кто-то свыше, хотя она точно не знает, это Господь или покойный отец. Ведь ее пригласили к одной из последних спасательных шлюпок просто потому, что она говорит по-испански и понадобился переводчик для тех, кто не понимает английского.

Она помогает пассажирам сесть в раскачивающуюся шлюпку, хотя, по правде говоря, сама нуждается в помощи не меньше других, поскольку с трудом удерживает равновесие на накренившейся палубе. Перед ней, словно в калейдоскопе, мелькают чужие руки: прохладная тонкая надушенная рука; пухлая рука, слишком крепко сжимающая ее ладонь; ухоженная мужская рука, избегающая прикосновений, словно ее обладатель боялся показать свою слабость, а возможно, просто понимал, что должен уступить место в шлюпке другим. И среди множества рук она внезапно ощущает широкую мозолистую ладонь, отличающуюся от остальных. Быть может, покойный отец протягивает ей руку помощи? Но когда она поднимает глаза, то видит лишь темные шерстяные пальто, меховые накидки и вязаные шали.

В конце концов она садится в шлюпку, которая остается висеть у борта судна, и сразу оказывается между двумя измерениями: миром теплого света и миром ледяной мглы. Несмотря на толчки и удары, теплый мир по-прежнему манит к себе. Она вспоминает «Олимпик» и заверения Казначея, что водонепроницаемые двери невозможно пробить. От глубокой застывшей черноты не приходится ждать заверений; на небе нет даже луны, свет которой мог успокоить терпящих бедствие, только немигающий взгляд тысяч равнодушных звезд высоко над головой.

Она заворачивается поплотнее в пуховое одеяло, позаимствованное в одной из кают. Стюард второго класса, с которым дружит Вайолет, наткнулся на нее в каюте и заставил надеть все самое теплое. И когда он, обычно такой деликатный, начал вышвыривать из шкафа одежду, она поняла, что ему страшно. Под конец он достал шляпку с душистым горошком, но Вайолет твердо сказала, что это не самый подходящий головной убор для кораблекрушения.

Задерживав на мгновение ее руки в своих, он едва слышно произнес:

– Тебе нужно одеться потеплее.

И в его трагическом шепоте она узнала интонации своей матери – женщины, которая всегда права.

Подстегиваемая звенящим в голове голосом матери, Вайолет вошла в одну из кают первого класса. Прямо сейчас здесь можно было брать все, что душе угодно. Какое странное и непривычное зрелище! Все двери распахнуты настежь. Одежда, обувь, чехлы, цветы и даже ювелирные украшения валялись на ковре прямо под ногами. Перешагнув через разбросанные по полу орхидеи, она стащила с кровати пуховое одеяло. Не самый большой грех, учитывая, что у нее нет зимнего пальто.

И вот сейчас, оказавшись в висевшей между светом и тьмой шлюпке, она исподволь тянется к свету. Какая-то женщина рядом с ней внезапно встает и, высвободившись из объятий своего спутника, вылезает из шлюпки – свет победил. Женщину тут же поглощает толпа, копошащаяся на палубе, откуда доносятся рыдания, крики и почему-то смех. Вайолет вспоминает давешних молодых людей. Интересно, они успели тогда пропустить по стаканчику на ночь? Быть может, они рассчитывают, что алкоголь защитит их от холода.

Вайолет чувствует, как шлюпка начинает раскачиваться. Туда? Или сюда? А потом она видит, как по палубе мчится ее друг-стюард, собиравшийся отдать ей шляпку с душистым горошком, и вспоминает настойчивое пожатие его руки. Вслед за стюардом бежит Казначей. Она еще никогда не видела, чтобы Казначей куда-то бежал.

И тогда она понимает, что должна оставаться там, куда привела ее протянутая отцом рука помощи.

Пронзительно скрипит лебедка, и молодой инженер, выкрикивая указания стоящим у него за спиной, отталкивает шлюпку от борта лайнера. Внезапно возле левого плеча Вайолет возникает какой-то человек, ее голова находится на уровне его коленей. Он наклоняется к ней, но она не видит лица этого человека, а уже после всего так и не вспомнила его имени.

– Вот, мисс Джессоп, позаботьтесь об этом.

Его голос звучит так настойчиво, что Вайолет тянет к нему руки, и он поспешно сует ей завернутый в одеяло сверток. Она инстинктивно прижимает сверток к себе, уповая на то, что этот человек не украл ничего из брошенного имущества пассажиров и ее не обвинят в краже.

И когда она отворачивает край одеяла, шлюпка начинает опускаться.

Глава 70

Эмма

Вайолет

Все тихо, если не считать негромкого жужжания лампы, излучающей синий свет. Эмма балансирует на самом краю сознания, ее тело напряжено, словно оно приготовилось к броску.

– Цветы, которые человек посылает на похороны, могут многое о нем рассказать.

Эмма смотрит на девушку, стоящую возле кровати:

– Это ты сказала или я?

– Возможно, ты об этом подумала. – У девушки темно-рыжие волосы, убранные под белую шапочку, и серо-голубые глаза. Эмма ее знает, но не помнит откуда. Девушка смотрит на Эмму. – А какие цветы ты хотела бы получить? У тебя есть любимый цветок?

– Пионы. Я бы хотела белые пионы. И… – Эмма не может найти нужное слово, но она уверена, что вспомнит название цветов, если ей дадут их понюхать. Цветы эти обладают хорошо различимым ароматом, ярко выраженным, но очень тонким. А потом она вспоминает: – Жасмин. А как насчет тебя?

– Моя мама считала, что мои любимые цветы – это жимолость, хотя на самом деле я всегда любила розы. – (Девушка кажется до боли знакомой. Но откуда она ее знает? Ответ где-то близко, но упорно ускользает.) – А можно мне выбрать два цветка?

– Конечно. Это ведь твои похороны.

Девушка улыбается, и Эмме кажется, что и она тоже.

– Розы и ландыши, – отвечает незнакомка.

– Хороший выбор, – соглашается Эмма.

Девушка садится возле кровати на стул, которого Эмма раньше не замечала. На девушке черное платье и белый передник.

– Ты медсестра?

– Еще нет. – Эмма не понимает, о чем говорит эта девушка, но не хочет, чтобы она уходила. Тем временем та продолжает: – Если бы у меня была дочь, я назвала бы ее Розой. Или, быть может, Лилией. Но у меня никогда не было детей.

– Ты об этом жалеешь? – спрашивает Эмма, и до нее вдруг доносится звон колокольчика.

Где-то вдалеке лопоухий маленький мальчик с черными волосами звонит в звонок велосипеда и отчаянно крутит педалями.

– Ах, я сожалею о множестве вещей, но моя мать говорила… нет, я забыла… думаю, что-то насчет другой двери, которая всегда открывается. – Девушка немного печально улыбается. – Она также говорила, что дети могут быть особым даром, даже если вы и не стали матерью. – Девушка прячет под шапочку непослушный локон, после чего уже более спокойно продолжает: – Я скажу тебе, о чем я действительно жалею. О том, что в ту последнюю ночь не захватила с собой зубной щетки. Мелочь, конечно, но невозможно передать, как иногда не хватает подобных вещей. Да… – Она делает паузу. – Я обнаружила, что именно мелочи в результате играют в нашей жизни самую большую роль. Хотя это трудно понять. – Девушка оглядывается по сторонам, словно желая удостовериться, что их никто не слышит. – Впрочем, однажды я и в самом деле вспомнила о драгоценностях. Но только один раз, когда нужно было залатать крышу. Но в результате в гости приехали мальчики, прямиком из Австралии, и в два счета починили крышу. Но знаешь, я никогда бы не взяла чужие драгоценности.

– Какие драгоценности?

– Я увидела их, когда зашла в каюту первого класса за пуховым одеялом. Драгоценности были разбросаны, словно пшено для цыплят, по кровати и по полу. Только вместо пшена там были бриллианты и рубины.

– А ты не подумала о том, чтобы взять драгоценности?

– Мне такое даже в голову не пришло. И только гораздо позже я поняла, что легко могла это сделать. Но тогда у меня в мозгу вертелась только одна мысль. Я хотела сказать: ну вот, Казначей, я ведь говорила, что пассажиры замусорят твое красивое судно!

– Ну а каким он был?

– Казначей? Настоящим джентльменом. Представляешь, меня навестил его внучатый племянник. Славный мальчик, он только что купил новую машину. Он так этим гордился. Он был удивительно похож на Преподобного Казначея. Просто до жути.

В комнате становится тихо. Никто не проходит по коридору мимо приоткрытой двери, и Эмма слышит лишь жужжание лампы, излучающей синий свет.

Затем она слышит другой звук, протяжный и скрежещущий, и внезапно понимает, что он исходит прямо из ее нутра. Слова даются с большим трудом, но есть кое-что, о чем ей хотелось бы сказать рыжеволосой девушке.

– Ты знаешь, что я тебя искала?

Девушка обращает на нее долгий взгляд:

– А может быть, это я искала тебя. Тебе когда-нибудь приходило это в голову?

– Тогда ты действительно меня знаешь? – шепчет Эмма и сразу понимает, что неправильно сформулировала вопрос, ведь ей определенно нужно было понять, откуда она знает рыжеволосую девушку, а вовсе не наоборот. Впрочем, сейчас совсем нет времени на то, чтобы играть словами, и она спрашивает: – Ты посидишь со мной еще немножко?

– Сколько хочешь.

– Я не хочу оставаться одна.

– Ты уже давно не одна, но думаю, ты и сама это знаешь.

Она действительно знает.

– Скажи, а умирать тяжело? – спрашивает Эмма.

– Ой, вовсе нет. А вот к этой жизни действительно нелегко привыкнуть.

Глава 71

Вайолет

«Дыхание младенца», или гипсофила

Вайолет разворачивает завернутую в одеяло импровизированную посылку и с изумлением смотрит на младенца у себя на руках. Изумление вскоре сменяется озабоченностью.

Она заворачивает крошечное тельце в пуховое одеяло, позаимствованное в каюте первого класса. И все же, где родители этого ребенка? Она оглядывает окружающих ее людей в тщетной надежде увидеть мать или отца младенца и с удивлением обнаруживает, что шлюпка уже спущена на воду и отплывает от лайнера.

И пока они дрейфуют, беспомощные и продрогшие до костей, ребенок у нее на руках кажется ей своеобразным якорем. А когда «Титаник» с прощальным стоном раскалывается и идет ко дну, ребенок начинает плакать, и Вайолет его успокаивает.

Она прижимает младенца к сердцу, грея в своих ладонях крошечные пальчики, а затем начинает петь старую песенку, которой ее научила мать. Слова путаются, голос понижается до шепота, но песня помогает заглушить звуки, которые долетают до шлюпки вместе с волнами.

Когда на океан опускается глухая ночь, а вместе с ней и ужасная тишина, волны убаюкивают ребенка, и он периодически засыпает. А затем она наклоняется к младенцу – это крошечная девочка, – втягивая в себя нежный запах детской головки. Вайолет вспоминает, как точно так же качала на руках свою сестренку, и тем самым словно приближает ее к себе.

Вайолет сует руку в карман юбки и нащупывает вышивку, которую взяла в самый последний момент. Драгоценный дар – совсем как младенец у нее на руках.

Глава 72

Эмма

Погребальные цветы

Эмма чувствует движение кровати и смотрит, как мелькают потолочные плитки. Похоже, ее уложили, точно куклу, подоткнув под нее простыни, но оставив руки сложенными поверх одеяла. Быть может, именно так укладывают покойников для похорон?

Но когда ее катят по коридору, она понимает, что женщина рядом с ней – это Бетти. Но почему Бетти здесь, если она, Эмма, уже умерла? Хотя она готова поверить, что Бетти может быть ангелом.

Идущая рядом женщина не похожа на Бетти: у нее усталый вид и на ней простая синяя блузка. Но Эмма точно знает, что это ее подруга, поскольку она говорит без умолку:

– Итак, ты будешь несколько часов в операционной. Они что-то тебе дали, чтобы расслабиться. Я останусь с тобой, пока тебя не увезут на операцию, и они разрешили мне находиться рядом, когда ты очнешься.

Эмма пытается что-то сказать, но у нее пересохло во рту, а губы словно зацементированы.

– Поначалу они решили, что у тебя проблемы с сердцем. Дорогая, я так сильно переживала, что мне стало дурно. Я связалась с твоей мамой, она была на юге Франции, и к тому времени, как она сюда добралась – у нее на это ушел день-другой, но она все-таки приехала, – они сделали дополнительные анализы, и, дорогая, по их словам, обнаружили у тебя ужасную анемию, и просто чудо, что ты еще держалась на ногах. Анемия, похоже, их не слишком встревожила, и они сделали тебе переливание крови – тут реально замечательные врачи. Они взяли кучу анализов и сперва решили, что у тебя все в порядке и достаточно будет попринимать препараты железа или типа того, когда ты оправишься от ушиба головы, но потом они просканировали твою голову, обнаружили там кусочек кости от треснувшей глазницы и немножко забеспокоились, что кость попадет в мозг, закупорив сосуды. И вот теперь они собираются ее убрать. Им пришлось сбрить тебе часть волос, но ничего, вырастут лучше прежних, и короткие волосы сейчас в моде. Да и вообще, некоторые носят с одной стороны короткие волосы, а с другой – длинные, и ничего, всем вроде нравится. И вот теперь, когда воспаление под контролем… Я тебе об этом говорила? Они думают, ты, возможно, получила его, ударившись головой об пол. Они проделали потрясающую работу, чтобы избавить тебя от этого воспаления, ведь ты, дорогая, была совсем не в себе. Боже мой, да! Но, как я уже говорила, они считают, что смогут тебя прооперировать и поставить на ноги. Короче, они уверены, что смогут прооперировать тебя.

Бетти внезапно замолкает. Эмма слышит скрип колес кровати. Затем Бетти говорит тихим голосом:

– Дорогая, все будет хорошо. Я в этом не сомневаюсь.

Судя по тому, что Бетти не закрывала рта, она здорово нервничает. Но наступившая неестественная тишина говорит о том, что она до смерти напугана.

Прислушиваясь к скрипу колес, Эмма думает о Уилле. Будет ли он ждать ее там? Вероятно. Или, быть может, она снова мельком увидит, как он бежит, устремив глаза к горизонту, словно собираясь дотронуться до него.

Она хочет сказать Бетти, что не стоит так волноваться, что если Уилл там, то все будет хорошо: она окажется в том месте, где и должна быть. Она хочет сказать Бетти, что уже выбрала цветы для своих похорон.

Но она словно онемела.

Глава 73

Вайолет

Георгины

Если прогулка среди цветов в пампасах ознаменовала начало ее жизни, то прогулка среди цветов в собственном садике станет важной вехой в конце жизненного пути.

Сейчас она уже старая женщина. Волосы совсем поседели, и долгие годы работы на побегушках сказались на ее суставах. Ей хочется думать, что она жила полной жизнью, где было все: путешествия, дружба и семья. И пусть у нее нет собственных детей, о которых можно было бы позаботиться, у нее есть сестра, а также племянницы и племянники.

Все эти годы ее преследовали непрошеные воспоминания. Она уже успела понять, что не в состоянии от них убежать, но способна от них увильнуть. Она может развернуться и отвлечься на что-то другое или ущипнуть себя за усталые конечности и заставить их двигаться: встань, включи радио, сделай себе чашечку чая, ступай в сад, чтобы приветствовать зарю.

Иногда во время прогулок на рассвете приходят непрошеные воспоминания о Казначее. Он спрашивает, как поживают ее цветы, и она приглашает его полюбоваться на георгины, особенно пышные в этом году. Мысли о цветах помогают ей отвлечься от печальных раздумий, которые в прежние годы, казалось, могли разбить ей сердце.

Иногда воспоминаниям надоедает играть в догонялки, и они остаются лежать в засаде. Совсем как в тот вечер, когда она замерла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в лондонское метро. Раздался сигнал воздушной тревоги, и она остановилась, держась за перила и уклоняясь от толчков проходящих мимо людей. Ее парализовал страх. Стоит ли ей спуститься вниз или лучше остаться мерзнуть на улице? Туда? Или сюда?

Вайолет стояла там, женщина средних лет, испуганная, оцепеневшая, неспособная понять, какое решение ее спасет, а какое убьет.

Она смотрела, как какая-то мамаша неловко несет на руках младенца и тащит второго ребенка, ухватив его за рукав пальто. Пока мамаша спускалась по лестнице в метро, их противогазы били старшего ребенка по голове, и он возмущенно хныкал. Издалека они напоминали тюк из старых шерстяных пальто и болтающихся варежек, тем не менее ноги той женщины казались твердыми и крепкими; она не бежала по лестнице, а уверенно шла, не пропуская ни единой ступеньки.

В этом размеренном спуске Вайолет узнала свою мать, и оцепенение сразу прошло. Она сделала первый шаг вниз по лестнице.

Какой-то молодой человек – на самом деле совсем мальчик – стукнул ее по локтю и на секунду повернулся к ней, чтобы извиниться. Его крепко держала за руку девушка с зачесанными наверх темными волосами. Аромат ее духов плыл в ночном воздухе – цветочный и экзотический, напоминавший разноцветье.

А потом Вайолет увидела своих прежних друзей: бармена, который сидел в одиночестве в шезлонге на палубе, глядя на пачку сигарет в руке и, без сомнения, думая о своем новорожденном ребенке; коридорного, гонявшего ледышку по обледеневшей палубе и вскидывавшего руки вверх так, словно он забил гол; одного из оркестрантов, который, проходя мимо, радостно и с энтузиазмом приветствовал ее; стюарда с той самой шляпкой с душистым горошком в руках – его лицо было бледным и напряженным, совсем как у парня, толкнувшего ее в метро.

Какая судьба ждет этого паренька? Доживет ли он до преклонных лет в счастливом браке с темноволосой девушкой, делая ставки на футбольном тотализаторе, обрабатывая свой участок, играя с внуками? А может, он попадет под бомбежку или получит смертельное ранение на поле и, умирая, будет звать свою мать? Ведь Вайолет знает, даже старики зовут своих матерей.

Она тяжело осела на ступеньку лестницы в метро, ее лицо стало мокрым от слез.

Время от времени Вайолет ловит себя на том, что мысленно повторяет: «Мы не знали, мы не понимали».

Как-то раз, стоя в поле возле дома сестры, она выкрикнула эти слова. Она думала о шлюпках, которые спускали на воду заполненными лишь наполовину, о шлюпках, отплывавших от темных силуэтов в воде.

Мы не знали, мы не понимали. Но одних слов недостаточно.

Вайолет благодарна судьбе, что ее шлюпка была почти полной, но чувство вины осталось.

Она знает, что мы не выбираем время умирать. Смерть забирает и молодых, и старых.

Но остается ее собственная вина. Вина, что она осталась в живых.

С течением времени Вайолет нашла подход и к живым, и к мертвым. Когда страшные воспоминания наполняют ее сны и она просыпается в холодном поту, Вайолет пытается ухватиться за самое трогательное воспоминание. Это ее талисман, спасающий от темного ужаса. Она вспоминает тепло маленького тельца на своей груди, пудровый запах покрытой младенческим пушком головы у своей щеки. Мать, как всегда, оказалась права: дети могут быть бесценным даром.

Вайолет так и не узнала, как звали того младенца. Когда шлюпка наконец приблизилась к судну «Карпатия» и они почувствовали под ногами доски палубы, к ней подскочила какая-то женщина и выхватила ребенка. Потом Вайолет сочла странным, что мать ребенка не поблагодарила ее, а когда начались ночные кошмары, сочла странным, что не поблагодарила мать ребенка.

И вот сейчас Вайолет встает со стула и выходит из кухни. Пора поливать розы, и она рассчитывает, если повезет, нарвать душистого горошка. Возможно, она уже старая дама – возможно, ее движения слишком медленные, когда она отпирает дверь и достает свою потрепанную солнечную шляпу, – но в душе Вайолет по-прежнему молодая женщина и ей столько же лет, сколько было тогда, когда она поднялась на борт самого роскошного океанского лайнера, какого еще не видел мир.

Глава 74

Эмма

Садовник

Эмма парит в воздухе над кроватью. Тело больше не общается с ней привычным, согласованным образом. Это язык неясных чувств: ощущения, что шея снова лежит на подушке; металлический запах, но не дождя; зуд в ноге; что-то белое, заслоняющее поле зрения в одном глазу.

Она подумывает о том, чтобы сыграть в игру в воспоминания и воскресить картину смерти Уилла, но ничего не выходит.

Она движется. Она это знает. Неужели ее все еще везут в операционную или операция уже позади?

Ей хочется отыскать Бетти, но Эмма не может повернуть отяжелевшую голову, тем не менее ее глаза бегают по сторонам, проверяют, ищут.

Наконец она находит Бетти – подруга идет рядом. Бетти молчит, и Эмма не видит ее лица.

Перед ними распахиваются двустворчатые двери, и она видит пустую каталку, которую провозят мимо. Они пропускают каталку, и Эмма провожает ее глазами. Интересно, кто лежал на каталке и где он сейчас?

Она слышит, как двери хлопают во второй раз, и смотрит туда, откуда доносится звук.

В дверях появляется Лес. Он идет к ним навстречу. Он ускоряет шаг, а затем переходит на бег.

Бетти резко останавливается, после чего делает шаг навстречу мужу, он протягивает к ней руки. Отрывает ее от земли, и она льнет к нему, кладет голову ему на плечо, содрогаясь от рыданий.

Эмма слышит глубокий голос Леса, который звучит глухо из-за кудряшек жены:

– Все нормально, Бетти. Я здесь, Бетти, я здесь.

Бетти отчаянно пытается вернуть себе способность говорить:

– Я ведь велела тебе не приезжать. Я ведь сказала, что все будет хорошо.

– Знаю, что велела, но что я мог поделать, моя дорогая, когда понял, что нужен тебе.

Эмма чувствует, как слезы катятся по щекам, затекая в уши.

– Ах, моя малышка! – шепчет Лес в ответ на всхлипывания жены.

– Она… они… – запинается Бетти. – Лес, она была там много часов, и они только что сказали мне… – Слезы мешают Бетти говорить.

Эмма ждет.

Лес ждет.

– Это было невероятно сложно, но в конце концов им удалось достать все фрагменты кости. С ней все будет в порядке.

Затем Бетти окончательно теряет самообладание и виснет у мужа на шее, словно от него зависят ее жизнь, ее счастье, само ее существование. Что, по мнению Эммы, вполне могло быть.

А потом Лес нависает над Эммой, его широкая рука – рука садовника – накрывает ее руку.

– Лучше поздно, чем никогда, – говорит он, стискивая ее ладонь.

– Знакомый черт лучше незнакомого, – шепчет Эмма потрескавшимися губами.

Теперь Бетти держит Эмму за другую руку и между всхлипываниями произносит, глядя на мужа:

– Даже дьяволу нужно воздать должное.

– Ой, я так и делаю, – шепчет Эмма, и где-то в глубине ее души зарождается смех.

Она не может дать ему выход, но думает, что смех останется там и будет ее ждать. И как сказал бы Лес: «Смех – это лучшее лекарство».

Часть третья

Глава 75

Эмма

Красная и белая герань

Когда Эмма просыпается, Бетти сидит на стуле рядом с кроватью. На Бетти блузка с красными божьими коровками, и Эмма сразу понимает, что мир не изменился. Бетти сидит, уткнувшись в книгу, но сразу поворачивается к Эмме, когда та пошевельнулась.

– Бетти, скажи, мне это приснилось или моя мать действительно приходила меня навестить?

– Да, дорогая, она действительно приходила. Мне не сразу удалось отыскать номер ее телефона, и хочу сказать, что, по-моему, она не поняла всей серьезности ситуации. Она просто продолжала твердить, что тебе не следовало приезжать в августе в Париж, – фыркает Бетти. – Словно речь шла о ценах на рыбу.

Эмма слабо улыбается:

– А она собирается прийти еще раз?

Когда Эмма упала, ее телефон разбился и, подобно телефону Тамаса во время аварии, вышел из строя.

– Так вот, моя дорогая, похоже, ей нужно было за чем-то вернуться в Париж, а когда она узнала, что с тобой все в порядке, – Бетти снова фыркает, – ну… она снова поехала в гости к друзьям, но в этот уик-энд собирается приехать сюда.

– Очень мило с ее стороны, – замечает Эмма.

Бетти устремляет на нее долгий взгляд и возвращается к своей книге.

Эмма то засыпает, то просыпается, и в этой полудреме она думает о Вайолет, задавая себе вопрос, явится та в новых грезах или нет. Скорее всего, нет. Всякий раз, как Эмма думает о том сне, воспоминания о нем становятся все более расплывчатыми. Возможно, однажды ночью останутся лишь слова: «Тогда ты действительно меня знаешь?» Однако даже сейчас Эмма жалеет, что не сформулировала вопрос по-другому: «Откуда я тебя знаю?»

Но чаще всего она думает о Уилле. Что-то явно изменилось, и она это чувствует. Время от времени она пытается воспроизвести прежние душевные терзания, чтобы тем самым дотянуться до Уилла, но ничего не получается. Вместо привычно мучительной боли ей удается ощутить лишь ноющую пустоту, и она понимает, что должна сказать прошлому до свидания.

Впервые она это поняла, когда сидела с Филиппом возле бассейна, вдыхая аромат сандала. Неужели теперь запах сандала будет вечно ассоциироваться у нее с запахом хлорки?

В уик-энд Эмму навестили Филипп и менеджер отеля, который хотел узнать, как у нее дела. Мать так и не объявилась, лишь прислала большой букет лилий Мадонны, приложив к нему записку, где желала дочери скорейшего выздоровления и обещала навестить ее через неделю, когда вернется в Париж.

Попросив Бетти отдать лилии одной из медсестер, Эмма берет планшет и садится писать электронное письмо брату. Она еще не получила нового телефона, но Бетти уже принесла в больницу сумку с одеждой и прочими вещами, которые могут понадобиться.

В понедельник Эмму отпустили «домой», в отель, и во вторник Бетти договорилась о номере с двумя смежными комнатами на первом этаже, несмотря на все заверения Эммы, что она вполне может подняться по лестнице.

Перед отъездом в Оксфорд и в садовый центр Лес помогает жене организовать возвращение Эммы «домой», так как женщины планируют еще на три дня задержаться в Париже.

Лес тепло прощается с Эммой и под конец добавляет:

– Ну а что касается будущего… ты можешь не знать, чего хочешь, но ты знаешь, как этого добиться.

В этих словах есть некий странный смысл, хотя фраза определенно не в стиле обычных высказываний Леса.

– Лес, чье это выражение?

Он смущенно теребит бороду:

– «Sex Pistols».

Завтрак закончился, и Эмма заняла столик у окна в обеденном зале. В отеле почти ничего не изменилось – по-прежнему много летних гостей города, – однако Эмме кажется, будто она сейчас находится в приморском отеле в конце сезона. Красная и белая герань в ящике для цветов на окне выглядит слегка засохшей и вытянувшейся.

Эмма сменила бандаж на простую повязку, а обмотанный вокруг головы шарф удачно маскирует выбритую часть головы, отчего создается впечатление, будто волосы просто зачесаны на одну сторону. Она по-прежнему чувствует себя слабой и слегка нездоровой, но переливание крови и, конечно, препараты железа значительно улучшили общее самочувствие. У нее уже несколько дней не было головных болей, и она перестала впадать в полуобморочное состояние, к которому успела привыкнуть. Несмотря на слабость, Эмма чувствует себя новым человеком.

Она даже нашла в себе силы съездить на квартиру матери и собрать целый чемодан хранившихся там семейных фотографий и документов. Застывшая элегантность гулких апартаментов напомнила Эмме о ее детстве, хотя здесь не было никаких знакомых элементов убранства и предметов декора. Такое ощущение, будто после смерти мужа мать Эммы полностью вычеркнула семью из своей жизни.

Тем не менее документы и альбомы с фотографиями действительно сохранились, и теперь они, надежно спрятанные под кроватью отеля, терпеливо ждали того часа, когда Эмма сможет ими заняться.

Ну а прямо сейчас ноутбук Эммы стоит открытый на столике у окна, и она только что получила электронное письмо от Алистера. После памятного разговора по «зуму» он прислал ей дополнительную информацию о дальнейшей жизни Вайолет. Итак, она вышла замуж, но брак долго не продержался; у нее никогда не было детей; после увольнения из судоходной компании она переехала в Саффолк, поближе к сестре, и до самой смерти ухаживала за своим садом.

Эмма допечатывает ответ Алистеру, когда Бетти приносит кофейник с кофе.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Эмма, уже заранее зная ответ.

Бетти с Лесом решили осенью вернуться в Париж, чтобы отметить сороковую годовщину брака.

– И даже более чем хорошо, – усевшись рядом с подругой, отвечает Бетти. – Помнишь, я говорила тебе, что у Леса возникли кое-какие идеи насчет садового центра? Так вот, вчера вечером он сказал мне по телефону, что сделка, над которой он работает, уже близка к завершению. И если я соглашусь, мы продадим маленький кусочек нашей земли.

– Неужели? – Эмма пытается придать голосу максимум энтузиазма, но понимает, что ей не удалось скрыть свою озабоченность.

Бетти отвечает успокаивающей улыбкой.

– Он говорит, ты подала ему хорошую идею, объяснив, что можно сделать даже с небольшим участком земли, чтобы дать людям возможность получить чуть-чуть вдохновения. Короче, он понял, что, возможно, нам не нужно столько земли и мы вполне обойдемся участком поменьше. Таким образом, у нас появятся деньги на реновацию, и мы больше не будем переживать из-за нехватки средств. А кроме того, мы сможем каждый год ездить в Новую Зеландию. Нам кажется, январь для этого самое удачное время.

– А кому вы собираетесь продать землю?

– Ну, это самое интересное, моя дорогая. Городской совет хочет создать еще больше садовых участков для аренды, и они предлагают нам очень хорошую цену. В долгосрочной перспективе это сэкономит им деньги, так как они смогут присоединиться к уже существующему участку и им не придется начинать все с нуля.

– Идеально. – Эмма думает о садовниках, за которыми наблюдала, сидя на скамье в задней части садового центра.

– Лес потолковал с одним парнем из городского совета, и, возможно, нам разрешат открыть летний рынок для продажи излишков продукции арендаторов садовых участков. Лес знаком с некоторыми садоводами, их очень увлекла его идея. Это привлечет в садовый центр новых клиентов, помимо тех, кто станет ходить в кафе.

– Что ж, звучит заманчиво.

– Ну а как ты сама? Ты в порядке, моя дорогая?

– Да, в порядке, – отвечает Эмма, причем вполне искренне. – Мне кажется, я поняла и приняла гораздо больше, чем раньше. Ты знаешь, Бетти, когда я лежала в больнице, то очень много думала о своей жизни, в частности о детстве. И до меня внезапно дошло, что нельзя назначать других людей ответственными за то, как мы себя ощущаем.

– Ты имеешь в виду свою маму? – спрашивает Бетти.

– Да, но не только ее. – Эмма делает паузу. – Я думаю, Уилл был так важен для меня, поскольку я внушила себе, что мое счастье зависит только от него. В каком-то смысле он сделал меня более уверенной, более коммуникабельной, однако в целом я оставалась инертной, полностью полагаясь на мужа и рассчитывая на то, что он обязательно сделает нашу жизнь счастливой.

– Думаешь, ему это не нравилось?

– Все не так однозначно. Мне кажется, бóльшую часть времени мы были по-настоящему счастливы. И когда сталкивались с трудностями, то преодолевали их сообща.

– Ты о том, что вы не могли иметь детей?

Молча кивнув, Эмма добавляет:

– Если бросить взгляд в прошлое, то баланс, наверное, был не совсем правильным. Возможно, я слишком сильно зависела от мужа.

– А как насчет твоей мамы? – снова спрашивает Бетти.

– Думаю, это другая сторона медали. Нельзя позволять тому, кто плохо с тобой обошелся, определять твою жизнь. – Как ни странно, но, сказав это вслух, Эмма сразу чувствует себя освобожденной. – Тем не менее нельзя возлагать на этого человека ответственность за то, как ты себя ощущаешь.

– Никто не может вызывать в вас чувство собственной неполноценности без вашего согласия, – задумчиво произносит Бетти.

Эмма бросает на подругу быстрый взгляд:

– Бетти, очень мудрая мысль.

– Ой, я ее позаимствовала. У меня было полно времени, пока ты валялась без сознания в больнице. Хотя выбор английских книг оказался совсем невелик. Думаю, это цитата из книги об известных женщинах. Точно не припомню, кто это сказал. Кажется, Элеонора Рузвельт, – говорит Бетти и добавляет упавшим голосом: – Должна признаться, когда я это прочла, то сразу подумала о своей сестре. Я знаю, она смотрит на меня свысока, но, возможно, мне не следует принимать все так близко к сердцу.

– И она согласилась подменить тебя в садовом центре на время отъезда. Что с ее стороны весьма благородно, – замечает Эмма.

– Что ж, посмотрим, сколько растений у нас останется, когда она закончит работу, – фыркает Бетти. – Я знаю, она собирается переделать собственный сад и наверняка каждый вечер под завязку загружает свой внедорожник. – Сделав паузу, Бетти меняет тему разговора. – А как насчет Уилла? Дорогая, тебе все-таки удалось его простить?

– Бетти, я не могу. Просто не могу. Тебе даже не представить, как бы мне этого хотелось, – вздыхает Эмма.

Когда Бетти отправляется за покупками – «Думаю, я должна хоть что-то привезти своей сестре из Парижа», – Эмма решает разобрать чемодан, который ждет своего часа под кроватью.

После обследования содержимого чемодана первая мысль Эммы состоит в том, что ловить здесь особо нечего: тут только альбом с фотографиями и небольшая связка документов. В альбоме фотографии родственников со стороны отца: одетые в выходные наряды, они смотрят на нее с пожелтевших снимков. По мере того как она перелистывает страницы альбома, фотографии становятся все менее официальными. Перед глазами Эммы большой отрезок жизненного пути отца, начиная с раннего детства и кончая учебой в университете в конце шестидесятых годов. Эмма видит рукописные белые надписи на черном фоне и узнает почерк бабули Марии. И, глядя на снимки покойных родственников, она благодарит бабулю за аккуратные подписи под фото, позволяющие идентифицировать практически каждого из них. Все имена соответствуют тем, что она нашла на испанских генеалогических сайтах, и теперь она может представить себе, как выглядели эти люди.

Эмма смотрит на лица родственников на фотографиях и вспоминает список самых разных профессий, которые ей удалось установить: от дантистов до портных. Но никто из них не был связан с судоходством или с обслуживанием на борту судна.

Затем она переходит к документам, раскладывая их на кровати, словно лоскутное покрывало из рождений и бракосочетаний. После чего садится спиной к изголовью. Итак, по мере заполнения имеющихся пробелов она все больше удаляется от ответа на вопрос, который в глубине души рассчитывала найти. Похоже, не существует никакой очевидной связи между ней и женщиной по имени Вайолет Джессоп.

Но когда Эмма опускает глаза на разложенные перед ней документы и фотографии, то замечает некую любопытную особенность. Вся имеющаяся у нее информация кажется весьма однобокой и ведет только в одном направлении. Семья бабули Марии представлена в фотографиях и документах достаточно полно, но вот что касается семьи ее мужа Педро, то здесь остаются существенные пробелы.

Разбирая старые снимки и свидетельства, Эмма на самом деле нашла крайне мало признаков существования семьи дедушки Педро. Дедушка умер, когда Эмма была еще ребенком, и она не может четко проследить его жизненный путь до дня смерти.

Она звонит матери, чтобы узнать, нет ли у нее дома других альбомов, но попадает на голосовую почту.

Глава 76

Эмма

Jardinera[10]

На следующий день Бетти находит Эмму в маленькой библиотеке отеля.

– Присоединяйся, – приглашает Эмма. – Мама собирается навестить меня перед отъездом на юг Франции.

Эмме все-таки удалось дозвониться до матери, и та дала ясно понять, что у нее нет никакой другой информации о семье мужа. Она могла сказать только одно: отец ее мужа происходил из знаменитой семьи виноделов.

Ну вот и все – тупик. Тем не менее Эмма не может отделаться от ощущения, что мать чего-то недоговаривает.

– А ты не хочешь встретиться с ней наедине? – Бетти нарушает ход ее мыслей.

– Не очень. На самом деле определенно нет, – заявляет Эмма, выдвигая для подруги кресло. – Раньше я считала, что непременно должна выложить ей все, что у меня на душе. Завести откровенный разговор, который помог бы если не наладить наши отношения, то хотя бы прояснить кое-какие вещи, в частности касающиеся моего папы.

– Ну а сейчас? – подсказывает Бетти.

– Не будет никакого разговора.

– Ты имеешь в виду разговор, который смог бы поставить точки над и?

– Нет, все гораздо проще. Мы с матерью, собственно, не ведем разговоров. У нас с ней нет ни единой мыслимой точки соприкосновения. Наверняка можно было бы считать, что мы обе любили моего отца, но, положа руку на сердце, я сомневаюсь, что она вообще его любила. – Эмма делает паузу. – Ну а какое впечатление она произвела на тебя, когда вы с ней познакомились?

– Я бы не сказала, что мы познакомились, – уклончиво отвечает Бетти.

Эмма с удивлением смотрит на подругу:

– А вы разве не встретились, когда она приходила в больницу?

– Ой, ну я даже не знаю… Я хочу сказать, встреча была очень короткой…

– Но ты ведь наверняка с ней пообщалась?

– Не уверена, что она реально поняла, кто я такая и какое имею к тебе отношение… Начать с того, что, по-моему, она приняла меня за санитарку. – Эмма в ужасе смотрит на Бетти, но та со смехом добавляет: – Думаю, твоя мама отлично поладила бы с моей сестрой.

Но прежде чем Эмма успевает ответить, дробный стук каблуков возвещает о прибытии матери. Она на секунду застывает в дверях – элегантная дама неопределенного возраста: гладкий пепельный боб, волосок к волоску; овальное лицо с идеальным коралловым ртом; алебастровые лодыжки ног в нюдовых туфлях на высоком каблуке; угольного цвета льняная юбка без единой складки; безупречная шелковая кремовая блузка. Сняв большие солнцезащитные очки, дама осматривает комнату и медлит пару секунду в полной уверенности, что теперь на нее будут обращены все взгляды.

Затем дама направляется к столу, за которым сидят Эмма с Бетти.

Эмма замечает, что лицо матери выглядит как-то по-новому, более подтянутым и сияющим, и у нее возникает вопрос: не является ли Матиас пластическим хирургом?

– Эмма, а вот и ты. – Она хмурится на дочь, хотя ее лицо остается абсолютно неподвижным. – Должна сказать, сейчас ты выглядишь лучше, чем в этой ужасной больнице. Хотя я никогда не смогу понять, почему ты решила приехать в Париж в августе. – Она посылает Эмме воздушный поцелуй и садится, полностью игнорируя Бетти. – Я, собственно, не могу особо засиживаться, так как у меня заказано такси и мне нужно сделать кое-какие покупки.

– А ты надолго уезжаешь? – спрашивает Эмма.

Мать рассеянно бросает на нее косой взгляд:

– Эмма, ну в самом деле, вишнево-розовый к твоим волосам?! Не можешь сделать правильно – делай как про…

– Веселее? – перебивает ее Эмма.

На лице матери появляется озадаченное выражение.

– Нет, я собиралась сказать…

Но Эмма снова ее перебивает:

– Значит, у тебя днем поезд на юг?

– Что? Ну да, – после чего мать, продолжая хмуриться на вишневый сарафан дочери, пускается в длинное описание того, с кем она собирается провести время, куда они, возможно, потом отправятся и кто там будет, если они действительно туда отправятся. Эти имена Эмма слышит впервые, – впрочем, она и не слушает.

Пока мать продолжает говорить, а официант приносит им кофе, Эмма скрещивает лодыжки. новое платье ложится мягкими складками, и она может видеть под столом лишь носки своих новых балеток цвета лайма.

– Скажи, а ты любила Уилла? – внезапно спрашивает Эмма.

Вопрос возникает в голове словно из ниоткуда, и она замечает, как Бетти удивленно поднимает голову.

– Прошу прощения? – Мать явно ошарашена, и Эмма ждет. – Ну конечно любила. Я считала, что он для тебя прекрасная партия. Не каждый мужчина… Тебе повезло получить такого мужа.

Эмма (в своих новых ярких туфлях) переступает через оскорбление:

– Просто ты никогда не говорила о Уилле и не спрашивала о нем.

Мать выглядит смущенной.

– Ну… вряд ли это уместно… Я имею в виду, он ведь умер.

За столом повисает неловкая тишина. Эмма думает о тех вещах, которые хотела сказать все прошлые месяцы: «Ты даже не приехала на его похороны. Конечно, я хотела о нем поговорить. Что ты за мать такая?»

Молчание затягивается. Эмма видит, что Бетти буквально вжимается в кресло.

Эмма делает глубокий вдох и внезапно слышит, как задает уже другой вопрос:

– А как насчет моего папы? Ты любила его?

– Эмма, что на тебя нашло? Сейчас не время и не место.

– И все-таки, ты любила его? – настаивает Эмма.

Мать Эммы смотрит на Бетти и поспешно отворачивается.

– Это касалось только меня и твоего отца. Мы были женаты более тридцати лет.

– Но он был чудесным человеком, а ты, похоже, никогда его не любила. Чего я решительно не могу понять.

Такое ощущение, будто Эмма говорит сама с собой. Она даже немного удивлена, что впервые в жизни произнесла вслух слова, крутившиеся у нее в голове.

– Это наше личное дело, и тебя оно совершенно не касается.

– Что ж, я понимаю, – задумчиво произносит Эмма. – Но, оглядываясь на прошлое, я не могу понять, почему вы двое оставались вместе.

– Ну… так было принято в нашей семье.

– И я никак не могу понять, – так же задумчиво продолжает Эмма, – как вообще вы оказались вместе.

Раздается громкий стук – это мать резко ставит чашку с эспрессо на мраморную столешницу. Эмма понимает, что наконец сумела задеть ее за живое, и ждет от себя привычного приступа ужаса, но ничего не происходит: она по-прежнему сохраняет удивительное спокойствие.

Эмма бросает взгляд на Бетти, которая наблюдает за ней с выражением напряженной сосредоточенности.

Мать делает резкий вдох и начинает говорить, явно желая уколоть дочь побольнее, и Эмма удивлена, что раньше не замечала этого в характере матери.

– Ты считаешь, что знала своего отца? Так вот, ты его вообще не знала. О да, он был весьма привлекательным мужчиной, тут не поспоришь: этакий сильный, молчаливый тип. – Мать издает нервный смешок. – Но под красивой оболочкой он оставался обыкновенным маленьким человечком. – Она похожа на разозлившуюся осу: у нее на щеках горят два ярких пятна. – И это я сделала его таким, каким он стал. Он хорошо разбирался в цифрах, но вообще не понимал, как добиться успеха. У меня не было твоих возможностей. Я выжала максимум из того, что имела, и сделала из него все, что могла.

– Я знала, – роняет Эмма.

– Что знала? – сердито спрашивает мать.

– Что ты его не любила.

Мать бросает на Эмму странный взгляд, полный неприязни, разочарования и чего-то еще.

А потом Эмма все понимает. Как она могла не замечать этого раньше? Мать просто-напросто ей завидовала.

И когда к Эмме приходит ослепительное озарение, она начинает догадываться, что именно так бесит ее мать и приводит в дикую ярость. У матери просто-напросто не укладывается в голове, как дочери удалось стать успешной, а Эмма действительно в каком-то смысле добилась успеха: в учебе, в знании языков, в карьере и, наконец, в замужестве. Как все эти блага достались женщине, не обладающей достоинствами, столь ценимыми матерью Эммы: внешними данными, красивой фигурой, умением себя нести и социальным положением.

Эмма начинает смеяться и сразу ловит на себе пристальный взгляд матери.

– В чем дело? – злобно шипит она.

– Я просто подумала, что ты получила дочь, которую заслуживала.

Хотя, возможно, с грустью думает Эмма, я не получила той матери, которую заслуживала.

Голос матери вторгается в мысли Эммы. Оказывается, она еще не закончила.

– Ты полагаешь, твой отец был таким вот чертовски расчудесным. Родители отправили его в хорошую школу, чтобы помочь ему вписаться в приличное общество, но твой дед был всего-навсего невежественным крестьянином. Вот к чему приводят твои поиски родословной и копание в прошлом! Можешь мне поверить, тебе определенно не понравится то, что ты там найдешь. Я сказала, твой дед происходил из семьи виноделов. Так вот, я солгала. Они не были даже фермерами. Твой отец родом из семьи садовников по найму. Именно поэтому я всегда терпеть не могла, когда он работал в саду. Однако он никак не мог отказаться от этой своей привычки: его так и тянуло рыться в грязи. Ужасно обидно, что ты пошла в родственников с его стороны, а не с моей.

Эмма наблюдает за тем, как мать отчаянно пытается взять себя в руки. И как только ее матери пришло в голову, что быть похожей на своего отца – это плохо? Эмма замечает, что голос матери, некогда пронзительный и крикливый, стал скрипучим. Похоже, она начала проигрывать неистовое сражение за вечную молодость. Сколько энергии у нее ушло на ведение этой односторонней войны? Все эти крема, краски для волос, пластические операции и бесконечный поток мужчин. Какая бесполезная трата сил!

Даже странно, что она, Эмма, могла когда-то бояться этой ничтожной женщины.

– Все, у меня больше нет времени на твои глупости! – резко поднявшись с места, заявляет мать и, бросив на дочь презрительный взгляд, добавляет: – И даже не надейся, что я приглашу тебя в шато на свой день рождения! Откровенно говоря, тебе не место в приличном обществе.

Неплохо было бы напомнить матери, что на самом деле это будет ее шестьдесят восьмой день рождения, а там уж не за горами и семидесятилетний юбилей, но Эмме почему-то совсем не хочется отыгрываться на этой женщине. Эмма провожает ее глазами, прислушиваясь к постепенно затихающему вдалеке сердитому стуку каблуков.

После чего поворачивается, награждая Бетти лучезарной улыбкой:

– Я садовница.

А потом в голове это слово всплывает уже по-испански – jardinera.

Такое чувство, будто в ходе своих научных изысканий ей наконец-то удалось вывести сложное уравнение и установить логическую связь – достоверную связь. Если отец происходил из семьи бедных садовников, то у них, естественно, не могло быть никаких фотографий. Вот так-то. И пусть с Вайолет Джессоп ее ничего не связывает, но – и эта мысль вызывает у Эммы улыбку – она происходит из семьи садовников в нескольких поколениях. Дети идут по стопам родителей.

Можно ли удовольствоваться этим? Тем, что она является потомком не стюардессы с «Титаника», а садовников в нескольких поколениях?

Да, решает Эмма. Несомненно, да.

Бетти облегченно вздыхает и начинает смеяться.

– Ну все, хватит говорить о твоей матери.

– А ты хотела бы поехать в Севилью? – спрашивает Эмма.

Бетти раздумывает, и Эмма сразу понимает, что в это путешествие ей придется поехать одной. Бетти пора вернуться домой к мужу.

Глава 77

Эмма

Цветы лотоса

Теплое севильское солнце светит с такой интенсивностью, что это рождает мысли о калорийной еде. Эмма вспоминает Роберто. Как приятно было бы прямо сейчас выпить с ним охлажденного белого вина мансанилья и поесть тапас.

Заселившись в отель, Эмма отправляется в Алькасар, где находятся сады, разбитые вокруг дворцового комплекса, который был построен на развалинах мавританской крепости XI века. Эмма еще сама толком не знает, что будет там делать, но у нее возникло страстное желание побыть одной и подумать о прекрасном испанском саде отца.

Она вышла из прохлады роскошного дворца под сень регулярных садов. Во двориках, затейливо выложенных глазурованной плиткой изумрудного, охристого и синего цвета, устроены бассейны со спокойной зеленой водой. В воде, усыпанной опавшими розовыми и фиолетовыми лепестками, мелькают оранжевые рыбки. Углубленные сады засажены симметричными рядами деревьев; ветви багровой дуранты и пудрово-голубой свинчатки ниспадают каскадом с терракотовых стен.

Эмма идет вперед, и песчаная дорожка уводит ее от величественного дворца в сады, окаймленные изгородями с вкраплениями алых роз и какой-то свисающей дикой зелени, которую невозможно идентифицировать. Высоченные пальмы над головой, каких Эмме еще не доводилось видеть, тянутся в лазурное небо.

После часа ходьбы она останавливается возле клумбы с темно-оранжевыми каннами. Пышные цветы уже начинают увядать, оранжевые лепестки становятся коричневыми, почти темно-бордовыми. Эмме на секунду становится грустно, что смерть добралась до этого прекрасного сада, но потом она замечает над цветами зеленый полог, образованный апельсиновыми деревьями. Апельсины прячутся среди листвы; плоды пока еще совсем зеленые, но ближе к зиме они дозреют до роскошного оранжевого цвета. Такова жизнь. Пока что-то одно увядает, другое начинает расцветать.

А затем до Эммы доносится сладкий аромат, смешанный с запахом свежей зелени.

Жасмин.

Эмма идет на запах и попадает в маленький дворик в окружении стен зелени – гроздья нежных белых цветов разбросаны среди темных листьев. Она находит пристроившуюся за низкой стеной скамью, которая смотрит на мелкий круглый бассейн с фонтаном. На отделанном плиткой настиле вокруг бассейна стоят бледно-терракотовые горшки с розмарином – розмарином, который считается символом памяти.

Неподвижный теплый воздух напоен смешанным благоуханием трав и жасмина. Эмма вдыхает аромат, после чего очень тихо, памятуя о скромности человека, которого она так любила, говорит «до свидания» своему отцу.

Мимо нее проходят люди: смеющиеся семьи, иногда ссорящиеся семьи и, наконец, пожилая пара, прогуливающаяся рука об руку. Именно так она представляла их с Уиллом старость: с сохранившимся желанием обнимать и касаться друг друга.

В дворике снова становится пусто, остается лишь одинокий садовник, который пропалывает клумбу с цветами. Он работает в тени, и Эмме не видно его лица.

Когда он подходит поближе, в отработанном ритме выдергивая сорняки и взрыхляя почву, Эмма обнаруживает, что он гораздо старше, чем ей показалось вначале: ему явно около пятидесяти. Он поднимает голову и, перехватив ее взгляд, улыбается.

– Не слишком ли жаркий день для работы… – начинает Эмма и, не закончив фразы, хихикает, но, увидев вопрос в его глазах, добавляет: – Прошу прощения. Только я собралась поздравить себя с тем, что говорю по-испански, как тут же поймала себя на том, что завела типично английский разговор о погоде.

– Это интернациональная черта, – выпрямившись, говорит он. – Особенно типичная для садовников.

– А вы давно здесь работаете? – улыбается Эмма.

– Уже почти шесть лет.

– Семья моего отца родом из Севильи, а его дед работал здесь садовником.

– Здесь, во дворце?

– Нет. Я точно не знаю, где именно, но где-то в городе. Я собиралась сюда приехать… я очень много читала о здешних садах. И вот мой отец умер несколько лет назад, но я хотела… – Эмма умолкает, толком не зная, как объяснить, что к чему.

Садовник останавливается у низкой стены рядом с Эммой:

– Совершить паломничество?

– Да, – благодарно кивает Эмма. – Думаю, можно и так сказать.

– Ну и как, помогло?

– Да, помогло.

Секунду-другую садовник стоит, уставившись на свои ноги.

– Мой отец скончался в прошлом году, – наконец говорит он. – Я работаю в саду в его обуви. Вот так я чту память отца. Каждый день.

Эмма с улыбкой смотрит на его допотопные ботинки. Когда она вернется домой, то первым делом откопает старые отцовские секаторы с изношенными от долгого использования ручками.

– Вам нравится этот дворик? – спрашивает садовник.

– Он идеальный, – устремив глаза на жасмин, отвечает Эмма.

– Ах, он вовсе не идеальный, – качает головой садовник и, перехватив удивленный взгляд Эммы, кивает на цветы на плитке настила. – Вы должны посмотреть на эти цветы.

Она опускает глаза на выцветшую плитку вокруг бассейна. В центре всех плиток – цветок лотоса пыльно-розового и зеленого цвета. На каждой плитке свой рисунок, а вместе они образуют более крупный узор.

– А вы знаете, почему тут цветы, но не совсем обычные? – спрашивает садовник и, когда Эмма качает головой, объясняет: – Потому что только Аллах способен создавать все живое. Если приглядеться, то на каждой плитке вы найдете крошечный изъян.

Эмма вспоминает, как ее брат Гай как-то раз сводил ее в художественную галерею и рассказал об исламском искусстве. Каждый художник должен был допустить в своей работе одну ошибку.

– Выходит, только Бог может создавать совершенство?

Кивнув, садовник начинает собирать инструменты.

Эмма не замечает его ухода, так как пристально рассматривает плитку. Она скидывает босоножки, чтобы почувствовать керамическую плитку и кирпичное мощение дворика голыми ногами. Итак, только Бог может рассчитывать на создание совершенства. Все остальные несовершенны, ведь мы всего лишь люди.

Она бросает взгляд через залитый солнцем дворик в сторону кустов белоснежного жасмина и горшков с розмарином, стоящих на настиле из прекрасной, но не идеальной глазурованной плитки.

Эмма не знает, верит ли она в Бога, но хорошо понимает послание, четкое и ясное, которое передает ей этот прекрасный сад: «Мы всего лишь люди».

– Каждый из нас совершает ошибки, – произносит она вслух.

Она вытягивает ноги и, чувствуя, как солнце приятно греет кожу, думает о мужчине, которого любила больше всех на свете. Вспоминает свою первую встречу с Уиллом, а также то, как он выглядел, как от него пахло и как он смеялся.

И она твердо знает, что навсегда запомнит этот момент в испанском дворике, ведь именно здесь она сказала отцу «до свидания» и наконец простила Уилла.

Вечером того же дня Эмма сидит в одиночестве в баре на крыше, разглядывая резные шпили севильского собора и потягивая охлажденный апероль-шприц. Она чувствует, что отмечает окончание чего-то значительного. А возможно, это начало.

Она думает о своем путешествии, которое началось с устройства на работу в садовый центр, и снова прокручивает в голове идею собрать всех помогавших ей людей в своем саду и подать ланч на столе, заставленном цветами. Она посадит Филиппа справа от себя, а Клем – рядом с ним, чтобы они смогли обсудить значение цветов и запахов. По другую руку от Клем будет сидеть Тамас. Они наверняка найдут общий язык. Рядом с Тамасом нужно посадить Бетти, рядом с ней – миссис Пепперпот, которой будет легко в обществе Бетти. Ну а Лес станет хорошей компанией Алистеру, с их общей любовью к истории. Роберто она посадит рядом с собой. И наконец, хотелось бы найти и пригласить ту улыбчивую дружелюбную девушку из библиотеки.

Эмма не очень верит в привидения, но, быть может, в высокой траве, где корни ивы вгрызаются в каменную стену, она поставит второй стол поменьше и четыре стула. Стол Казначея. Там будет место для него и еще троих гостей: Уилла, ее отца и, конечно, Вайолет. А на столе непременно будут стоять цветы – розы, ландыши, жасмин и пионы.

Она поднимает глаза к золотистому небу, где высоко над головой парит стриж. Правда состоит в том, что она никогда точно не узнает, кто ставил в вазы и менял цветы на «Титанике». В этом, наверное, и есть суть дела. Необходимо понять и принять для себя, что в жизни всегда найдется нечто такое, чего вы никогда не будете знать наверняка.

Эмма очень любила своего мужа и знала, что муж тоже ее любил. И тем не менее он завел любовную интрижку. После долгого пути, приведшего ее из Оксфордшира в Париж, а затем в Севилью, Эмма наконец соглашается с тем, что никогда не сумеет по-настоящему осознать, почему Уилл ей изменил, но и это тоже она сумела принять.

Посмотрев на растения, увивающие крышу, Эмма вспоминает о всех тех цветах, которые видела за последние несколько недель: в своем саду, в садовом центре, в магазине Клем, в Кембридже на берегах реки, на цветочных клумбах Парижа и Севильи. Пахнувшую шоколадом космею, солнечные герберы, пушистую лаванду, бархатистые люпины, задорные подсолнухи и пахнущие летом старые английские розы.

По мере того как цветы распускаются и увядают, они говорят о мимолетности жизни: вот ты здесь, и вот тебя уже нет. Но каждый изящный лепесток, каждый ароматный цветок также напоминал ей о чем-то еще, о чем она могла забыть.

Что жизнь прекрасна.

Эмма бросает последний взгляд на сверкающий огнями город и просит принести счет. Пора возвращаться домой.

Ведь ей предстоит написать книгу, обиходить свой сад и пригласить друзей на ланч.

Девять месяцев спустя Эмме удалось выполнить одну из этих задач.

Часть четвертая

Глава 78

Эмма

Оксфорд

Погожим майским днем Эмма лежит под яблоней, перебирая пальцами редкие длинные травинки, которые пропустила, когда косила траву. Она только что проснулась; ей снились сны на испанском языке. Широко раскинув руки, она устремляет задумчивый взгляд на небо, просвечивающее сквозь ветви дерева. Итак, со смерти Уилла прошло ровно два года и два дня.

Эмма поворачивает голову в сторону парника, в котором виднеются макушки посаженных ею цветов: розовой мальвы, пурпурных маков и люпинов цвета сливочного мороженого.

У Эммы ушло неожиданно много времени на то, чтобы подобрать дату для ланча, устраивающую всех приглашенных. Но завтра этот день наконец-то настанет, и у нее уже почти все готово. Она стряпала два дня подряд, а посуда, бокалы и столовые приборы уже лежат в подсобке. Стол и стулья стоят возле нее под яблонями. Осталось лишь украсить стол цветами и постелить постель в гостевой комнате.

Она садится и смотрит на сад. Ранняя аквилегия, белая и фиолетовая, уже несет стражу возле ворот, а окаймляющие подъездную дорожку пионы вот-вот распустятся. Под деревьями и на аккуратных клумбах цветут последние колокольчики и калужница. За ними гордо возвышается вернувшаяся на прежнее место наперстянка.

Эмма улыбается своему саду, и ей хочется думать, что сад улыбается ей в ответ. Она не могла бы все это сделать без советов, а время от времени и ручного труда Леса, но она хорошая ученица. Ведь как-никак у нее за спиной несколько поколений садовников.

Лес отказался от платы за помощь и за растения, которыми снабжал Эмму, поэтому та взамен давала ему и Бетти за ужином уроки разговорного французского. Они планируют поездку в Париж для празднования сороковой годовщины свадьбы. Как сказала Бетти: «В нашем возрасте, дорогая, ты не можешь топтаться на месте в ожидании, когда кто-то пригласит тебя на танец».

Помимо французского Эмма ведет в садовом центре классы разговорного итальянского и испанского – новое кафе стало отличным общественным пространством. В теплые вечера они открывают все двери настежь, чтобы иметь возможность заниматься на веранде с видом на меловые холмы.

Когда Эмма вернулась из Севильи, все ее время было буквально поминутно расписано: она занималась своим садом, три дня работала в садовом центре и вела языковые классы, набирающие все бóльшую популярность. А идея написать книгу трансформировалась в нечто иное. Эмма в конце концов решила извлечь пользу из полученного прошлым летом урока: даже небольшой вклад тоже имеет ценность. Поэтому вместо книги она в соавторстве с Алистером написала научную статью на тему цветов на «Титанике». Авторы исследования, отдав должное работе целой команды стюардесс, составлявших букеты на «Титанике», посвятили свою статью одной конкретной стюардессе: Вайолет Джессоп.

После завтрашнего ланча Алистер поживет у Эммы; Клем и миссис Пепперпот остановятся у Леса с Бетти; Роберто и Филипп уже договорились о ночлеге с друзьями и родственниками в Оксфорде, ну а Тамас доедет до дома на такси.

Эмма пригласила и Берту, застенчивую, но волевую женщину, с которой уже успела познакомиться, однако Берта вежливо отказалась. Теперь они с Тамасом все больше времени проводят с Бетти и Лесом, которые планируют передать этой семейной паре текущее управление садовым центром, тем самым освободив себе время для поездок к сыну; помимо всего прочего, Лес получит возможность сосредоточиться на выращивании бегоний и душистого горошка для местных цветочных выставок. У Берты также появились идеи расширить рынок при садовых участках, а кроме того, она заручилась поддержкой отца в деле разработки планов создания английского вина.

Эмма наконец-то выследила Элли – ту самую улыбчивую помощницу библиотекаря, – и хотя Элли не сможет присоединиться к ним за ланчем, она обещала заскочить днем, чтобы пропустить по стаканчику (и попробовать пудинг). Единственное небольшое расстройство – то, что для Гая слишком непрактично лететь через океан ради ланча.

Возвращаясь в дом, чтобы навести порядок в гостевой комнате, Эмма по дороге заглядывает в свою спальню и на секунду останавливается перед столиком с духами, которые Филипп прислал ей несколько месяцев назад. Когда она наносит духи на запястье, комнату наполняет аромат с обещанием лета и легкой ноткой чего-то такого, что будит старые воспоминания.

Приготовив гостевую комнату, Эмма присаживается на минутку на край кровати, страшно довольная тем, что ей удалось все вовремя сделать, и рассеянно выдвигает ящик стоявшего рядом комода.

Она смотрит на пачку старых любовных писем от Уилла, рядом с которыми лежат письма от бабули Марии за многие годы. Но хватит ли у нее, Эммы, сил их перечитать? Она смотрит из окна на сад, который уже успела полюбить всей душой, и понимает, что да, она сможет.

Она вытаскивает пачку писем от Уилла из ящика, садится по-турецки на пол, прислонившись спиной к кровати. Развязывает ленточку, делает глубокий вдох и начинает читать.

Эмма видит знакомые фразы и ласковые прозвища, написанные мелким округлым почерком, который всегда наводит на мысли о Уилле, маленьком мальчике, в восьмилетнем возрасте отправленном в интернат. В письме строки из песен, напоминавших ему о жене; лирические стихи, которые переносят Эмму в те времена, когда они вечерами сидели рядом, перебирая треки на его айподе, переругиваясь из-за музыкальных вкусов друг друга до тех пор, пока не находили песню, устраивающую обоих.

Одно из последних писем от Уилла, которое она открывает, в свое время явно было отправлено подушечной почтой: на письме до сих пор сохранились заломы. В письме три слова, выбранные для жены Уиллом: Неустрашимая, Настойчивая и Неотразимая. Она с улыбкой читает эти слова, а потом снова плачет, проведя кончиком пальца по тому месту, где он написал свое имя.

Уилл действительно любил ее. И она любила его.

Но когда у нее больше не остается сил читать письма от мужа, так как слезы застилают глаза, она откладывает пачку его посланий в сторону и принимается за письма от бабули Марии.

Бабуля Мария писала иногда по-английски, а иногда по-испански, но всегда размашистыми каракулями с петлями. Письма лежали не по порядку; казалось, их было несколько сотен. Эмма находит письмо, адресованное ей, двенадцатилетней, с советами, как вести себя с друзьями в школе. Все бабушкины советы сводились к необходимости быть доброй, хотя заканчивались угрозой: «Если они снова заставят тебя плакать, mi niña[11], я приеду и побью их своей большой палкой».

В другом письме, адресованном юной Эмме, приводятся строки испанского стихотворения о козле, который хотел найти дорогу к морю. Рядом с письмом со стихами лежит более толстый конверт с бабушкиной припиской по-английски: «Попроси своего папу тебе это перевести. Я очень спешила и писала на испанском».

Эмма вынимает письмо из конверта, и оттуда выпадает фотография, лежавшая между сложенными листами бумаги.

У Эммы перехватывает дыхание.

Она смотрит на черно-белый групповой снимок компании из четырех человек – мужчины, двух женщин и маленькой девочки, – сделанный на палубе судна. Эмма, изучившая старые семейные альбомы, сразу узнает в двоих из них прабабушку и прадедушку. Маленькая девочка, которую держит за руку мужчина, – вероятно, бабуля Мария в детстве: у нее тоже всегда были веселые глаза. Девочка доверчиво вложила другую руку в ладонь стоящей рядом с ней молодой женщины.

Молодая женщина – это Вайолет Джессоп.

Никакой ошибки быть не может.

Она в униформе стюардессы и улыбается в камеру. Свободной рукой она заслоняет глаза от солнца.

Эмма делает большой глоток воздуха. Перевернув фото, она видит на обороте дату. Ну да, бабуле Марии тогда было около трех лет. На обороте фотографии также имеется сделанная от руки запись. Но это явно не почерк бабули – Эмма знает наверняка. Неужели это написала прабабушка?

Девушка, которая поделилась с нами секретом подушечной почты. Какой сюрприз! Мы думали, она умерла.

Подушечная почта? Подушечная почта всегда ассоциировалась у Эммы с отцом, и она совсем забыла, что бабуля Мария, приезжая в гости, постоянно оставляла письма у внучки под подушкой. Она тоже называла это подушечной почтой, причем на английском, возможно, потому, что ей нравилось звучание английского языка и она произносила иностранные слова именно так, как в свое время их услышала.

Развернув сложенный лист бумаги, Эмма начинает читать бабушкино письмо:

Моя ненаглядная Эмма, в последнем письме ты спрашивала меня, какой я была в детстве, поэтому я решила, что тебе будет интересно взглянуть на это фото. Это я! И только посмотри, сколько у меня тогда было волос! На фотографии я вместе с родителями, твоими прабабушкой и прадедушкой. Мой отец был врачом, а мама – медсестрой. Они познакомились, когда их семьи провели год в Аргентине (попроси своего отца показать эту страну на карте).

Еще одна женщина на фотографии – стюардесса, работавшая на судне, на котором мы путешествовали. Мои родители очень удивились, встретив эту девушку, так как были с ней очень давно знакомы. В последний раз они видели ее, когда она совсем маленькой девочкой тяжелобольная лежала в больнице. Они всегда считали, что девочке не станет лучше.

Читая эти строки, Эмма мысленно улыбается: бабуля Мария не хотела писать, что девочка вполне могла умереть.

Но девочке действительно стало лучше, и когда они с ней встретились, то попросили разрешения ее сфотографировать. И вот этот снимок. Итак, когда она совсем маленькой лежала в больнице, то рассказала моим родителям о подушечной почте. Она сказала, что это такая игра и они могут оставлять свои любовные послания под подушкой. Они так и сделали, и знаешь что? Они полюбили друг друга!

А теперь мне пора идти на почту, mi niña, но я посылаю тебе много-много любви.

Эмма смотрит большими глазами на письмо. А что рассказывал Алистер о детстве Вайолет? Что она тяжело болела и прятала любовную переписку доктора и медсестры.

Бумага, на которой написано письмо от бабули Марии, кажется, вот-вот рассыплется у Эммы в руках. Она вообще не помнит этого письма. Она смотрит на дату вверху страницы. Ей тогда было семь лет, так что ничего удивительного. Однако фото, должно быть, чем-то ее зацепило. Вот потому-то она и узнала Вайолет, когда нашла ее фотографию в Интернете.

– Ах, Вайолет, я действительно тебя уже знала, – улыбаясь девушке на фото, громко говорит Эмма.

Она осторожно дотрагивается до бабушкиной руки на фото в руке Вайолет. Все эти годы она, Эмма, пользовалась подушечной почтой, рассказывала о ней другим, но никогда не задавалась вопросом, кто мог такое придумать. Она пыталась установить родственную или генетическую связь с Вайолет, тогда как все дело было в изначально принадлежавшей Вайолет идее, которая передавалась из поколения в поколение и в результате дошла до Эммы, в свою очередь передавшей ее другим.

Она думает о Уилле, Тамасе и Бене, сыне Бетти, который написал письмо своему сыну Заку, растерявшемуся после появления в доме новорожденной сестры. Всем им помогла простая идея – идея о том, как пообщаться с любимым человеком, когда одних произнесенных вслух слов недостаточно или когда вы просто не в состоянии произнести эти слова вслух. Идея, которую Вайолет Джессоп передала ее прадедушке и прабабушке.

Интересно, удалось ли донести эту идею до других людей? Из своих научных исследований Эмма знала о механизмах распространения вирусов и инфекционных заболеваний. Но ведь и хорошие вещи могут быстро распространяться?

От сумятицы мыслей у Эммы болит голова. Она рассеянно берет в руки тонкий листок бумаги, в который была завернута фотография. На бумаге, в свое время лежавшей под подушкой у тяжелобольной маленькой девочки, до сих пор сохранились помятости.

Доктор Пауло Гарсиа

Буэнос-Айрес, 12 августа 1898 года

Кристина, любовь моя!

Это мое последнее письмо тебе. Я больше не могу оставаться там, где ты обещана другому, а наши семьи объединились против нас, как вооруженная банда. Я их не осуждаю: твой жених может предложить тебе богатство и положение в обществе, чего у меня никогда не будет. Мой отец считает, что, продолжая приходить к тебе, я позорю нашу фамилию.

Я пишу это письмо в саду, и меня отвлекает аромат фрезий. Я никогда не спутаю этот чистый сладкий аромат с запахом другого цветка. И всегда узнаю аромат фрезий точно так же, как мое сердце узнало тебя с первого взгляда.

Я навещаю нашу связную, лежащую в кровати под деревьями. Она такая слабая, эта малышка, и я вижу, как она угасает. Однажды белая простыня колыхнется в последний раз – и малышка окончательно исчезнет. Как по-твоему, я правильно сделал, переставив ее кровать в сад среди цветов?

Когда я навещаю эту малютку, то понимаю, что веду себя неправильно, постоянно думая о тебе, ожидая увидеть тебя возле ее постели или надеясь найти твое письмо у нее под подушкой.

Завтра в три часа дня я уже буду на железнодорожной станции. Я понимаю, что прошу у тебя слишком многого. Не знаю, смогу ли я осмелиться, но без тебя нет ничего, поэтому страх придает мне отваги. Прошу тебя, не приходи со мной попрощаться. Мне кажется, это разобьет мое сердце или, что еще хуже, поколеблет мою решимость и вынудит остаться. Приходи только в том случае, если готова уехать со мной.

У меня ничего нет, кроме моей профессии, и я могу предложить тебе лишь свою вечную любовь и фрезии для свадебного букета.

Вечно твой,

Пауло

Пауло – прадедушка Эммы, Кристина – ее прабабушка.

Глядя на эти слова, написанные на тонкой, почти папиросной бумаге, Эмма представляет себе молодую женщину, бегущую по раскаленной, запруженной народом платформе, чтобы успеть на поезд.

Эмма думает о друзьях, которые присоединятся к ней завтра за ланчем под яблонями. Мысль о том, что она сможет рассказать об этих письмах друзьям, наполняет ее теплом, совсем как сливовица, подаренная ей Бертой с Тамасом на Рождество. Она смотрит на письма и фотографию, которые держит в руке, и широко улыбается.

Жаль только, что нельзя сообщить об этих новостях с помощью подушечной почты.

Эпилог

В Торонто маленький мальчик оставляет у сестры под подушкой письмо с извинениями за то, что дразнил ее, когда она назвала своего нового кролика Банни. Он пишет, что это хорошее имя, и обещает завтра помочь ей набрать листья одуванчика для Банни.

На окраине Лейдена парень следит за выражением лица своей соседки по квартире, которая, сидя на диване, пишет электронное письмо матери. Молодые люди – лучшие друзья еще со времен университета, и у обоих новая работа в городе. Но когда она сегодня вечером ляжет в постель, то найдет под подушкой письмо, в котором он пишет, что уже давно любит ее и что это любовь с первого взгляда.

В Голуэе мать оставляет письмо и новую записную книжку под подушкой у дочери. На первой странице записной книжки написано: «Она верила, что сможет, и у нее получилось». Мать надеется, что мысли, которые дочь будет записывать, помогут ей принять этот мир, который она иногда находит невыносимым.

В Росарио в Аргентине старик оставляет любовное послание под подушкой своей жены, ведь завтра пятьдесят седьмая годовщина их свадьбы.

В Окленде в Новой Зеландии отец оставляет записку и листовку с рекламой доски для серфинга в форме рыбьего хвоста под подушкой у своего восьмилетнего сына Зака.

От автора

Несколько лет назад, работая над другим связанным с цветами проектом, я решила выяснить, кто был флористом на «Титанике». Мне всего лишь требовалась интересная история для иллюстрации мнения о социокультурном значении цветов. Три часа спустя я все еще продолжала свои поиски онлайн. Мне просто не верилось, какое огромное количество материала было собрано и написано о «Титанике». И тем не менее я так и не смогла отыскать флориста.

Но тут в мои планы вмешалась повседневная жизнь. Пришлось отложить цветочный проект, поскольку мне нужна была работа, позволяющая выплачивать взносы по ипотеке, но вопрос все-таки остался: кто занимался составлением букетов на «Титанике»?

К этому вопросу я вернулась уже спустя много лет. И решила именно эту загадку положить в основу романа, тем более что цветы всегда вызывали у меня живой интерес. Когда мне было двадцать, я держала цветочный магазин в Лондоне, а потом занялась фотографией и написала серию книг о цветочных магазинах. Именно тогда я раскрыла ряд секретов, которые знает Клементина, одна из героинь моего романа: цветочные магазины являются уникальным окном в мир и определяют дальнейшую жизнь от рождения до смерти; именно женщины поддерживают и отмечают дружбу, присылая друзьям цветы.

Но когда я снова уже всерьез занялась поисками своей флористки, то не только вернулась к Интернету, но и прочла множество прекрасных книг, написанных о «Титанике» (см. библиографию). Я посетила выставку, посвященную океанским лайнерам, в музее Виктории и Альберта; Национальный морской музей в Гринвиче; Музей морской жизни в Саутгемптоне; музеи, посвященные истории «Титаника» в Белфасте и Кобе. Я также порылась в памяти, вспомнив свою учебу в университете, где изучала социальную историю и писала диссертацию на тему женщин Эдвардианской эпохи.

Я сочетала это исследование со своими знаниями в области флористики и тем, что почерпнула за много лет из рассказов друзей-флористов. Среди этих друзей: Ким, которая работала с цветами на океанском лайнере «Ориана», и Триш, работавшая в «Рице». (она рассказала мне, что флорист с букетом цветов может пройти куда угодно – трюк, который она использовала, когда хотела посмотреть на какую-нибудь знаменитость, остановившуюся в «Рице»!) Я также вспомнила свой опыт посещения лайнера «Куин Элизабет-2» в Гонконге много лет назад: знакомый знакомого, управлявший магазином «Хэрродс» на борту лайнера, устроил мне экскурсию по судну.

Места, описанные в романе, я взяла из реальной жизни, хотя кое-где позволила себе некоторые вольности: например, придумала цветочный магазин в переулке в Кембридже. Садовый центр и коттедж Эммы – это исключительно плод моего воображения, о чем я ужасно сожалею, так как предпочла бы заехать туда, чтобы посмотреть обновленное кафе и проверить, как поживают бегонии Леса.

История Эммы полностью придуманная, как и героиня и персонажи, с которыми она встречается. Тем не менее я по возможности старалась основывать историю Вайолет на реальных событиях, включая эпизод в спасательной шлюпке и ее фразу, что шляпка с душистым горошком не подходит для кораблекрушения. Здесь мне очень помогли ее мемуары (под редакцией Джона Макстона-Грэма). Мемуары были написаны через несколько лет после крушения «Титаника», поэтому мне пришлось представить, что могла чувствовать молодая Вайолет в то время. Следовательно, это стало лично моей интерпретацией событий, и я воспользовалась правом художника на определенную свободу; впрочем, другой человек, интерпретирующий ее слова и читающий между строк, может получить совершенно другой взгляд на события. Я также взяла на себя смелость привязать открытие Эммы к истории Вайолет. Не сомневаюсь, что Эмма могла бы гораздо быстрее получить информацию о Медсестре и прошлом Вайолет, но тогда моя книга стала бы совсем короткой! Надеюсь, читатели меня простят.

Встреча Вайолет с врачом и медсестрой, которые лечили ее в Аргентине и любовные письма которых она прятала у себя под подушкой, описана в ее мемуарах, хотя, конечно, все эти люди не были связаны с моей придуманной Эммой. Тем не менее у меня остается вопрос: сфотографировал ли кто-то эту неожиданную встречу и не хранится ли этот снимок в чьем-то чемодане, потихоньку собирая пыль? То, что мама Вайолет верила, будто чудесная сила жимолости спасла жизнь ее дочери, – чистая правда.

Хью Макэлрой, или Казначей, был во всех отношениях хорошим человеком, который какое-то время учился на священника, но потом передумал и стал моряком. Он много лет работал на «Уайт стар лайн» и действительно подарил балерине Аделине Жене цветы в национальных цветах ее родины в вечер перед отплытием «Титаника». Однако если говорить о его характере, описанном в моей книге, то я основывалась скорее на своем воображении, чем на детальном изучении личности этого мужчины.

Итак, была ли Вайолет Джессоп флористкой на «Титанике»? Я считаю, она совершенно точно занималась вместе с другими составлением букетов, чему имеются очевидные доказательства. Но что касается разговора Казначея с Вайолет о цветах для пассажиров и салона первого класса – это мое обоснованное предположение о вероятных событиях. Что, по-моему, вполне правдоподобно, принимая во внимание имеющиеся свидетельства. Кажется вполне естественным, что Вайолет и Казначей разделяли любовь к цветам и высоко ценили друг друга. Внучатый племянник Казначея примерно о том же писал после визита к Вайолет, когда та была уже в почтенном возрасте.

И под конец мне хотелось бы сказать, какую важную роль в нашей жизни играют совпадения. В свое время я почти отказалась от идеи написать эту книгу, но потом случился ряд совпадений, и они меня обнадежили.

Я пришла в восторг, когда нашла блогера Линн Хейден, которую, подобно вымышленной миссис Пепперпот, старая фотография внука Фрэнка Билинга подвигла заняться изучением его прошлого. Невероятно, но Фрэнк-старший, оказывается, родился в том же маленьком городке в Дорсете, где я жила и писала. Я была в церкви, в которой крестили Фрэнка-старшего, и украшала свадебными цветами те самые скамьи, на которых вполне могла сидеть его семья.

Как сказала бы моя дочь: «Мама, это знак».

Библиография

Большое спасибо авторам, которые работали до меня, за их превосходные исследования.

Every Man for Himself by Beryl Bainbridge.

Among the Icebergs by Mark Brown and Roger Simmons.

Maiden Voyages and Magnificent Ocean Liners and the Women Who Travelled and Worked Aboard Them by Sian Evans.

Ocean Liners by Daniel Finamore and Ghislaine Wood.

Titanic Voices by Hannah Holman.

Titanic: Voices from the Disaster by Deborah Hopkinson.

Titanic Voices by Donald Hyslop, Alistair Forsyth, Sheila Jemima.

A Night to Remember by Walter Lord.

Titanic Tragedy: A New Look at the Lost Liner by John Maxtone-Graham.

Titanic Survivor by Violet Jessop and John Maxtone-Graham.

Titanic: Minute by Minute by Jonathan Mayo.

Titanic Unseen by Senan Molony with Steve Raffield.

Titanic: True Stories of her Passengers, Crew and Legacy by Nicola Pierce.

The Crew of the RMS Titanic by Brian J. Ticehurst.

Voices from the Titanic (Brief Histories) by Geoff Tibballs.

Shadow of The Titanic by Andrew Wilson.

Благодарности

Хотя книга «Секреты цветов», которая является моим третьим романом, была издана в 2024 году, я начала работать над ней в 2018 году. Танера Симонс прочла рукописный вариант этой книги и, рискнув довериться мне, стала моим агентом. После чего не отходила от меня ни на шаг, просматривая разные отредактированные версии. И мы в восторге, что книга наконец-то увидела свет. Ведь она занимает особое место в наших сердцах. Танера, спасибо тебе за то, что верила в меня! Исходя из своего опыта, я хочу сказать всем начинающим писателям: дерзайте и продолжайте идти вперед. А еще я хочу сказать читателям, благодаря которым я решилась опубликовать три книги: благодарю вас от всего сердца!

Я также хочу поблагодарить всех тех, кто в последнее время терпел мои бесконечные разговоры о своей книге, особенно моих дочерей, Алекс и Либби. Простите меня за то, что я слишком много говорила! И спасибо тем, кто подбадривал меня и давал советы перед публикацией книги, особенно Энни, Фионе, Соне, Энн и Джудит. А также моему папе и Салли: они уже не с нами, но мне не забыть их энтузиазм и доброту. Кроме того, я хотела бы поблагодарить Найджела, который, похоже, с головой окунулся в странный писательский мир и вносит столько веселья в это путешествие.

Книга «Секреты цветов» посвящена моим друзьям Пиппе и Питеру Белл. Пиппа – моя лучшая подруга. Полагаю, она читала все, что я когда-либо писала. А кроме того, она со своим мужем Питером взяли меня с собой в «плавание» на «Олимпике», «Куин Мэри» и королевской яхте «Британия». «Олимпик» и «Титаник» были однотипными судами и совпадали по многим характеристикам. Обеденный зал в маленьком отеле в Алнике, Нортумберленд, украшен панелями и зеркалами с «Олимпика», здесь также использованы списанные оттуда иллюминаторы. Питер с Пиппой, решив сделать мне сюрприз, пригласили меня туда на ужин, и я прикоснулась к истории; это было потрясающее ощущение. Я также хотела бы упомянуть моего друга Майкла, который разделяет мой интерес к «Олимпику». Его семья плавала на этом судне, так же как, по словам Майкла, и Джордж Гершвин (Майкл – превосходный пианист).

В ходе сбора исторического материала для своего романа я обращалась ко многим источникам (см. библиографию), но хотела бы особенно поблагодарить Джона Макстона-Грэма, под редакцией которого вышли воспоминания Вайолет Джессоп. Надеюсь, мне удалось строго придерживаться ее истории. Кроме того, я благодарна блогеру Линн Хейден, чьи исследования помогли мне вставить в сюжет историю Фрэнка Билинга.

Данные исследований и воображение, возможно, дали старт этой книге в 2018 году, но я также отлично понимаю, что именно издательство «HarperCollins» обеспечили его успех! Огромное спасибо команде «HarperFiction» за все, что они сделали, чтобы мне помочь. Редактору Белинде Тоор и ее потрясающей помощнице Кэти Ламсден. А также Души Хорти и Мег Ле Хуке. Большое спасибо Вики Джосс и Либби Хэддок из отдела маркетинга и связей с общественностью, а также Холли Мартин и Эмили Скорер из отдела продаж. И еще раз низкий поклон Элли Гейм: вы всегда создаете очень красивые обложки.

Эта книга о цветах, на написание которой меня вдохновила искренняя любовь к ним. Мне хотелось бы поблагодарить многих флористов, с которыми я имела честь быть знакомой. Это очень тяжелый труд, нередко в неподходящих условиях, но вы приносите красоту в жизнь людей. Спасибо всем тем, с кем я работала: Ким, Триш, Теду, Дженнифер, Саре, Кэти и Дженни. И тем, кого я повстречала на своем жизненном пути, включая: Линти, Марка, Кейт, Симону, Рейчел, Яна, Никки, Марселя, Бекки, Клэр, Джейсона, Алекса, Карла и Мэтью. И наконец, тем, кого мне не удалось повстречать: я благодарю вас за все, что вы делаете, нередко оставаясь в тени.

Примечания

1

Глорихол – отверстие в стене для пениса, предусмотренное для совершения анонимных сексуальных контактов. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Англичане называют турецкую гвоздику «сладкий уильям», а Уилл – это сокращенная форма имени Уильям.

3

Перефразированное название фильма «Три амиго», кинокомедии 1986 года, снятой в жанре вестерна.

4

Вероятно, это перефразирование библейского стиха: «Ибо всякое дерево познается по плоду своему». Лк. 6: 44.

5

Крылатая фраза Одри Хепберн.

6

Дейзи переводится с английского как маргаритка.

7

Примроуз переводится как примула; Лавендер – как лаванда; Мэриголд – как бархатцы, или златоцвет.

8

Мф. 22: 39.

9

Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

10

Садовница (исп.).

11

Моя девочка (исп.).

Content

Салли Пейдж
Секреты цветов

Пролог

Часть первая

Глава 1 Эмма Шоколадная космея

Глава 2 Вайолет Полевые цветы

Глава 3 Эмма Наперстянка

Глава 4 Вайолет Гайлардии

Глава 5 Эмма Садовые гвоздики

Глава 6 Вайолет Шалфей

Глава 7 Эмма Сломанные клематисы

Глава 8 Вайолет Потрепанные розы

Глава 9 Эмма Белые пионы

Глава 10 Вайолет Лимонный гибискус

Глава 11 Эмма Нарциссы

Глава 12 Вайолет Фрезии

Глава 13 Эмма Каприфоль

Глава 14 Вайолет Жимолость

Глава 15 Эмма Дельфиниумы и люпины

Глава 16 Вайолет Свинчатка

Глава 17 Эмма Бородатые ирисы

Глава 18 Вайолет Нарисованные гвоздики

Глава 19 Эмма Первоцветы и лютики

Глава 20 Вайолет Фасоль многоцветковая

Глава 21 Эмма Бархатцы

Глава 22 Вайолет Васильки

Глава 23 Эмма Скабиоза и дельфиниум

Глава 24 Вайолет Барвинки

Глава 25 Эмма Вишневая бугенвиллея

Глава 26 Вайолет Засохшие маки

Глава 27 Эмма Белый вереск

Глава 28 Вайолет Поблекшие розы

Глава 29 Эмма 1190 гвоздик

Глава 30 Вайолет Барвинки взаймы

Глава 31 Эмма Бегонии

Глава 32 Вайолет Восковые цветы

Глава 33 Эмма Подсолнухи

Глава 34 Вайолет Незабудки

Глава 35 Эмма Медные цветы

Глава 36 Вайолет Луговые цветы

Часть вторая

Глава 37 Эмма Серые тюльпаны

Глава 38 Вайолет Один розовый лепесток

Глава 39 Эмма Вербейник и валериана

Глава 40 Вайолет Лилии

Глава 41 Эмма Душистый горошек

Глава 42 Вайолет Плюмерия

Глава 43 Эмма Красная гвоздика

Глава 44 Вайолет Вышитые цветы

Глава 45 Эмма Душистые левкои

Глава 46 Тамас Желтая цинния

Глава 47 Вайолет Вырезанные цветы

Глава 48 Эмма Шиповник

Глава 49 Вайолет Незабываемая жимолость

Глава 50 Эмма Роза «американская красавица»

Глава 51 Вайолет Стефанотис

Глава 52 Эмма Фуксия

Глава 53 Вайолет Упавшая маргаритка

Глава 54 Эмма Мальвы

Глава 55 Вайолет Сирень

Глава 56 Эмма Кровать из роз

Глава 57 Вайолет Золотые тюльпаны

Глава 58 Эмма Гардения и глициния

Глава 59 Вайолет Примулы

Глава 60 Эмма Жасмин

Глава 61 Вайолет Ландыши

Глава 62 Эмма Эритрина «петушиный гребень»

Глава 63 Вайолет Алые розы

Глава 64 Эмма Анемоны

Глава 65 Вайолет Маргаритки

Глава 66 Эмма Шелковый амариллис

Глава 67 Вайолет Гиацинты

Глава 68 Эмма Никаких цветов

Глава 69 Вайолет Разбросанные орхидеи

Глава 70 Эмма Вайолет

Глава 71 Вайолет «Дыхание младенца», или гипсофила

Глава 72 Эмма Погребальные цветы

Глава 73 Вайолет Георгины

Глава 74 Эмма Садовник

Часть третья

Глава 75 Эмма Красная и белая герань

Глава 76 Эмма Jardinera

Глава 77 Эмма Цветы лотоса

Часть четвертая

Глава 78 Эмма

Эпилог

От автора

Библиография

Благодарности

Примечания