Бернхард Шлинк

Поздняя жизнь

Bernhard Schlink

Das Späte Leben

Copyright © 2023 by Diogenes Verlag AG, Zurich

© Р. С. Эйвадис, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

Часть первая

1

Он не поехал на лифте, а пошел по лестнице. Ступенька за ступенькой, этаж за этажом. Механически фиксируя белизну стен, зеленые цифры рядом с лифтом, обозначающие этаж, зеленые двери. Потом, выйдя на улицу, так же механически продолжал фиксировать свежий воздух, пешеходов на тротуаре, машины на дороге, строительные леса у дома напротив.

Его первой мыслью было: почему я не поехал на лифте? Ведь у меня теперь осталось так мало времени. Он остановил проезжавшее мимо такси и сел в машину. Водитель, поздоровавшись, выразил удовлетворение по поводу прекрасного утра, первого после нескольких дождливых дней. Синело небо, светило солнце, на газоне разделительной полосы цвели крокусы. И в самом деле прекрасное утро, подумал он. Как я всегда радовался весне после долгих зимних месяцев, когда на город давило низкое, серое небо!

Пока они ехали по городу, он вспомнил грозу, от которой прятался вот под этим навесом, доклад, который читал вот в этой церкви; вечер, проведенный с молодой женщиной, своей будущей женой, вот в этом ресторане; почтовое отделение на углу, где покупал марки, отправлял и получал посылки, пока это отделение в прошлом году не закрыли; учителя йоги, который приходил к нему два раза в неделю и жил вот в этом доме; старика, который сидел одно лето на стуле перед тем домом и приветствовал прохожих. А вот тут он прошлой осенью ехал на велосипеде по мокрой траве и упал. Это были лишь обрывки воспоминаний; откуда и куда он шел, когда началась гроза, о чем был доклад, который он читал в церкви, как сильно они с той молодой женщиной были влюблены и насколько эта влюбленность осталась в прошлом, что было перед тем, как он упал на велосипеде, и что после того, – ничего этого в его воспоминаниях не было.

Зато мозг его непрестанно сверлила мысль: должен ли он с сегодняшнего дня спешить? Почему он решил воспользоваться лестницей, а не лифтом? Хотя он ничего не решал, а просто пошел по лестнице, так же как не принимал решения поехать на такси, а просто остановил машину и в нее сел.

Может, все эти «просто пошел по лестнице» или «просто сел в машину» теперь остались позади и отныне он должен тщательно обдумывать, как использовать свое время? Но ведь тщательное обдумывание тоже требует времени? Все эти мысли были непродуктивны, но он никак не мог их отогнать. Когда ему это в конце концов удалось, в голову полезли белизна стен, зеленые цифры и зеленые двери – такая же непродуктивная работа мозга.

– Приехали, – услышал он вдруг голос водителя.

Он совсем не следил за дорогой, не смотрел, как раньше, на таксометр и не достал заранее портмоне. Он вернулся в реальность, лишь когда машина остановилась и водитель повернулся к нему. Расплатившись, он вылез из машины и прошел в палисадник через калитку, которая уже не закрывалась сама, потому что сломался доводчик. Давно было пора заняться калиткой. Нужно ли теперь поторопиться, или это уже не имеет значения?

Дома никого не было. Жена помогала подруге в галерее, а сын был в детском саду. Он застыл на месте в прихожей и никак не мог решить, что делать. Снять плащ и повесить? Пройти на кухню и сварить кофе? Или в кабинет, где у него на столе лежала рукопись статьи, над которой он работал уже неделю? В гостиную? И сесть в кресло?

2

Какого черта его понесло к врачу? Останься он дома, ничего бы не произошло, он ничего бы не узнал, а то, чего не знаешь, не существует.

Он покачал головой. А почему он, собственно, не должен был идти к врачу? Уже почти месяц он страдал от упадка сил, думал, что это просто малокровие или авитаминоз, и ожидал услышать какие-нибудь рекомендации по поводу образа жизни и получить какой-нибудь рецепт. Врача он знал давно, они были почти приятели, хотя общение их ограничивалось стенами клиники. Он был старше врача на двадцать лет и радовался, что тот не уйдет на пенсию и не вынудит его перед смертью искать другого врача. Ежегодный осмотр, прививки, время от времени небольшие проблемы с желудком или с горлом, изредка люмбаго – ничего серьезного. И вот после УЗИ, анализа крови и мочи, компьютерной томографии врач сообщил ему, что у него рак поджелудочной железы. Правда, теперь это не так страшно, как раньше, поспешил врач успокоить его, химиотерапия шагнула далеко вперед; кроме того, есть новые, эффективные методы лечения, и экспериментальные, и успешно испытанные. Однако его болезнь уже прогрессировала, и врач не может ничего гарантировать и не хочет ничего обещать, но чем раньше начнется лечение, тем лучше.

Он слушал и смотрел на врача, на его глаза, которые тот упорно отводил, на его руки, которые передвигали какие-то бумаги на столе и в конце концов одну из них скомкали.

– Сколько мне осталось?

Врач помедлил с ответом:

– Этого я сказать не могу.

– Но хоть что-нибудь вы сказать можете? Три недели? Три года?

– Думаю, полгода, не больше.

– А как я буду себя чувствовать в эти полгода?

– Если повезет – как сейчас. Только слабость и упадок сил будут нарастать.

– А если не повезет?

– Меня беспокоят метастазы в ваших костях. Боли могут стать невыносимыми. Тогда нам придется подумать, где вам будет легче: дома, в отделении паллиативной помощи или в хосписе.

Он пожал плечами:

– Вообще-то, я неплохо переношу боли.

Врач покачал головой:

– При поражении позвоночника… – Он разгладил скомканный лист. – Господин Брэм, вы помните, мы с вами как-то раз, несколько лет назад, говорили о смерти? Вы сказали, что предпочли бы покончить с собой, чем умирать в муках. Кажется, вы даже запаслись древесным углем. На всякий случай. – Он глубоко вздохнул. – Мы знаем друг друга уже давно, поэтому я позволю себе дать вам совет: не делайте этого. Моей жене было двенадцать, когда ее отец наложил на себя руки, и она до сих пор до конца не оправилась от этой травмы. И никогда не оправится. Ваш сын еще младше, но ему было бы не легче. Дайте ему возможность проститься с вами. В последние недели он мог бы сидеть вместе с мамой у вашей постели и постепенно свыкнуться с вашим уходом.

В первый момент он почувствовал раздражение, оттого что врач явно перешел черту. Но вовремя заметил, что тот и сам это понял и немного смутился. Потом он прочел в его глазах уверенность в своей правоте и в важности совета, искреннюю симпатию и заботу о его сыне.

– Я вас понял.

Он встал. Врач тоже поднялся из-за стола и подошел к нему. Может, решил обнять его в знак утешения? Он сделал шаг назад, попрощался и вышел из кабинета, прежде чем врач успел что-нибудь сказать.

3

И вот он стоял в прихожей и удивлялся, что никак не может ни на что решиться, и это после того, как он так решительно простился с врачом. Через несколько часов он встретится с женой и сыном. Как? Заберет Давида из детского сада, словно ничего не случилось? А как быть с Уллой? Сначала промолчать и рассказать обо всем только после ужина, уложив Давида спать? Сидя с ней на диване, обняв ее за плечи, за бутылкой вина, перед горящим камином?

Прощаясь с врачом, он проявил решимость и сделает то же самое в отношении жены и сына. Ему не должно помешать то, что он уже не знает, к кому себя причислять – к живым или к мертвым, не понимает, как теперь относиться к самому себе. Он снял плащ, сварил кофе и сел на диван в гостиной.

Он знал: то, что сказал врач, еще не дошло как следует до его сознания. Так было всегда. Когда от него ушла первая подруга, его первая любовь, он только через несколько дней осознал, что ее больше не будет в его жизни, что он больше не увидит ее, не будет с ней говорить, прикасаться к ней, спать с ней. Лишь тогда он почувствовал боль и печаль. Нечто подобное он испытал и после успешной защиты диплома, когда он, лучший студент курса, почувствовал радость только через несколько дней; до этого он боялся верить в успех, ждал, что экзаменационная комиссия сообразит, что ошиблась, и вот-вот исправит свою оплошность. Иногда эта заторможенность ему помогала; он не реагировал эмоционально на неожиданности, на провокации, на кризисы, и все принимали это за хладнокровие, хотя это был вовсе не самоконтроль, а просто отсутствие чувств, которые появлялись позже. Часто на него обижались за его запоздалую радость по поводу подарка, признания в любви, ярких интимных моментов. Он даже начал задумываться, все ли с ним в порядке, стал подозревать себя в бесчувствии, в том, что просто знает, какие эмоции положено испытывать в определенных ситуациях, и выражает их сообразно случаю. А что положено испытывать в его ситуации – перед лицом смерти?

Ему было семьдесят шесть лет, и конечно, в последние годы он не раз задумывался о смерти. По профессии он юрист, а его главным увлечением была история – история права и история вообще. Умирать ему не хотелось, потому что он не узнает, как все пойдет дальше – дойдет ли до войны между Америкой и Китаем, если да, то кто победит, что будет с Европой и с Германией, что будет с человечеством в условиях глобального потепления. На бессмертие он не претендовал, но был не прочь продолжить существование каким-нибудь способом, который позволил бы ему следить за развитием событий и наблюдать жизнь в будущих столетиях так же, как в прошлых. С другой стороны, смерть избавила бы его от необходимости видеть, как отмирают леса и поднимается уровень Мирового океана, как кончается эра демократии и люди снова жаждут тоталитаризма. А иногда его охватывал удушающий страх небытия, вечного холода. И ему становилось стыдно. Небытие есть небытие – зачем же бояться того, чего нет?

4

Он посмотрел на часы. Задумавшись, он не заметил, как уснул. Это был упадок сил, который сопровождал его уже месяц и будет сопровождать до конца. Улла взяла машину, поэтому ему придется идти пешком; пора забирать Давида из детского сада.

Он делал это каждый день. Делал с удовольствием, но всякий раз боялся, что Давид наконец обратит внимание на то, что других детей забирают молодые родители, а за ним приходит старик, которому больше подошла бы роль дедушки. Вряд ли Давид уже заметил, но из любви к отцу скрывает это. А может, он ошибается? Может, Давид уже привык, как привыкли другие дети и их молодые родители, несколько лет назад и в самом деле считавшие его дедушкой? Он не хотел, чтобы Давид чувствовал себя изгоем, и надеялся, что все обойдется: скоро, в начале лета, детский сад кончится, а в конце августа Давид пойдет в школу.

Покидать территорию детского сада детям разрешалось только в сопровождении взрослых. Но Давид, увидев его, не стал дожидаться, когда он войдет во двор, а бросился навстречу и, не обращая внимания на окрики воспитательницы, выскочил на тротуар. Как это не похоже на моего тихого, робкого сына, подумал он. Сколько энергии, какая ловкость, какая радость бытия! Ему стало и весело и грустно. Он присел на корточки, раскинул руки в стороны, поймал сияющего, смеющегося сына и крепко обнял.

– Папа, я ему врезал!

Он сразу понял, о ком говорил Давид. Бен был самым большим и сильным в их группе, и всем от него доставалось.

– Он опять меня толкнул, а я ему врезал как следует, и он упал.

Он почувствовал гордость за сына, который долго терпел тычки и толчки и наконец решился постоять за себя.

– Молодец, Давид! Правильно сделал.

– А Анге́лика меня ругала. Она хочет поговорить с тобой.

– Ну что ж, пойдем, поговорим с Ангеликой.

Он встал, Давид взял его за руку, и они пошли к калитке.

Все было так, как рассказал Давид. Ангелика понимала, что со стороны Давида это была самозащита, но ее испугало, что такой спокойный ребенок вдруг проявил такую агрессию. Бен упал, сказала она, и поранился до крови; за ним пришла мама и увела его домой. Давиду придется потом извиниться перед Беном, а Бену перед Давидом.

– Я не хочу извиняться, – заявил Давид.

– Вот, пожалуйста, вы слышали: он не хочет извиняться. Он должен извиниться не за то, что защищался, а за то, что сделал Бену больно. Вы с ним поговорите?

Он решил подождать до вечера, когда Давид будет лежать в постели. Дома они собирали самолет из лего. Позвонила Улла, сказала, что у нее еще много дел и она придет не раньше девяти, велела им ужинать без нее. После ужина он уложил Давида в постель, почитал ему на ночь. Потом закрыл книгу и взял его за руку:

– Ты хотел сделать Бену больно?

– Я хочу, чтобы он умер.

Давид заплакал.

– Неужели он такой плохой?

– Он все время меня толкает и все у меня отнимает. И у Беа тоже, а когда она плачет, он ее пинает.

Когда ему было чуть больше, чем Давиду, соседка пожаловалась его матери, что он обозвал ее «целкой-динамисткой». Мать заставила его извиниться, и он скрепя сердце извинился, хотя даже не знал значения этих слов. А потом не мог себе простить, что позволил так унизить себя, что сам так унизился.

– Если Бен попросит у тебя прощения, ты сможешь извиниться?

Давид покачал головой.

– А если он скажет, что больше не будет тебя обижать, ты сможешь пообещать, что не будешь больше драться?

– И Беа тоже.

– И Беа тоже.

Давид задумался. Но у него уже слипались глаза.

– Поговорим завтра. Ты не сделал ничего плохого. Я люблю тебя.

5

К приходу Уллы он растопил камин и приготовил вино и бокалы.

– О!

Сняв и повесив плащ, она остановилась на пороге гостиной, молодая, красивая, уверенная в себе. Он не понял, что означало это «О!» – радость или разочарование, обрадовала ли ее перспектива провести вечер с ним, или она предпочла бы заняться своими делами. У него было такое впечатление, что ей не хотелось выдавать своих чувств, что она просто приняла соответствующее выражение лица. Почему это все чаще приходит мне в голову, подумал он. Интересно, она замечает мой упадок сил? Может, она видит, что мне и без того тяжело, и не хочет усугублять мое состояние еще и своими чувствами? Бывает ли у нее самой тяжело на душе? А может, она старается отстраниться от меня, выдохшегося старика, от моей старости?

Она была слишком молода для него, он понимал это с самого начала. Но она сделала первый шаг, и он не смог устоять перед соблазном. Она была студенткой. Подругой одной из его учениц, которая пригласила его за их с Уллой столик, увидев, как он стоит посреди переполненного кафе и озирается в поисках свободного места. Потом, когда они прощались перед кафе, Улла спросила:

– Вы не проводите меня до дома?

И он, следуя старомодным правилам вежливости, проводил ее. Она выросла в деревне, на ферме, где хозяйство, за неимением мужчин, вели ее бабушка и мать, из чувства долга окончила аграрный факультет и какое-то время работала агрономом, пока не поняла, что ей хочется совсем другого. Годам к тридцати начала изучать историю искусств, а параллельно занималась любимым делом: живописью и графикой.

Она рассказывала ему обо всем этом непринужденно, весело и уверенно, и, когда уже на пороге своего дома сказала, что рада была бы встретиться с ним еще, он, смущенный и счастливый, согласился. Что я делаю, спрашивал он себя, она для меня слишком молода, слишком красива. С ее стороны это какой-то странный каприз. Потом убедил себя, что ее каприз – это не его проблема; почему бы не провести с ней пару приятных вечеров?

Это был не каприз. Может, причина заключалась в том, что она росла без отца? Однажды он заговорил с ней об этом, но она сразу же решительно закрыла тему – к чему эти рефлексии? Она его любит, и все. Любит его невозмутимость, его ум, его заботливость, его стройную фигуру, его морщины и седые волосы, его нежность в постели. Отец здесь совершенно ни при чем – был он или не был.

Она сидела у него на коленях, обняв за шею, и целовала его.

– А ты за что меня любишь?

Он хотел сказать: за то, что с тобой я снова чувствую себя молодым, но боялся, что ей будет обидно это слышать: получилось бы, что ему нужна не столько она сама, сколько ее молодость.

– Потому что с тобой я снова чувствую себя молодым, – ответил он наконец, так и не придумав ничего другого.

– Долго же ты думал! – рассмеялась она. – Вот видишь, ты не так уж стар для меня. Я сделала тебя молодым.

Он был влюблен так же неуклюже, как в первый раз, еще школьником. Тогда дочь учителя музыки, дававшего ему уроки игры на фортепьяно, казалась ему заколдованной и недосягаемой, потому что была девочкой. Сейчас он не знал, как вести себя с Уллой, потому что она была такой молодой. Какие знаки любви хотят получать молодые женщины сегодня? Какими словами и поступками пожилой мужчина может произвести на них впечатление, а какими сделать себя посмешищем в их глазах? Как часто он может искать встречи, не рискуя показаться навязчивым? Что нужно дарить, чтобы не показаться ни скрягой, ни хвастуном? Его это беспокоило, а Улла словно не замечала его неуклюжести, всегда прямо говорила, чего хочет, и в конце концов сказала, что хочет выйти за него замуж.

Двенадцать лет, которые они прожили после свадьбы, были счастливым временем. Они купили домик на окраине города. Улла закончила учебу, окончательно сосредоточилась на живописи, нашла себе мастерскую и галерею, в которой выставлялась сама и часто помогала устраивать выставки других художников, а шесть лет назад родила Давида. Он до семидесяти лет преподавал в университете, потом продолжил писать и все больше занимался Давидом, хозяйством и кухней. Он воспринимал жизнь с Уллой и с сыном и оставшееся ему скромное поле деятельности как дареного коня, которому в зубы не смотрят. Иногда ему немного не хватало в Улле мягкости, нежности, теплоты. Она была спокойна, рассудительна, деловита, а когда он искал близости с ней, она хоть и не отталкивала его, но чаще всего не выражала особой радости. Она могла иногда отвечать сухо или даже резко, могла вспылить по непонятной ему причине. Он научился правильно реагировать на это и, вместо того чтобы идти на конфликт, просто обнимал ее. Если Улла так ведет себя со мной, значит у нее такой характер, говорил он себе, и если она любит меня так, а не иначе, значит иначе она любить не умеет. Мне этой любви, этого счастья вполне достаточно.

Приготовив вино и затопив камин, он подумал: может, сегодня, услышав то, что он собирался ей сообщить, она отреагирует эмоциональнее и он прочтет в ее глазах боль и страх за него и за себя, за их любовь, за их жизнь?

6

Она села рядом с ним на диван.

– Я сегодня был у врача, – сказал он. – Помнишь? Я был у него две недели назад, и он с тех пор замучил меня анализами и обследованиями. Так вот, у меня рак поджелудочной железы, и мне осталось жить пару месяцев, не больше полугода. Если повезет, я просто буду еле ползать от слабости, если не повезет, закончу свои дни в отделении паллиативной помощи или в хосписе.

Она молча взяла его руку в свои ладони. Покачала головой, попыталась что-то сказать, осеклась, снова покачала головой. Потом молча заплакала; слезы закапали на его руку. Словно ласковый, теплый летний дождь.

– И ничего нельзя сделать? – спросила она наконец.

– Химиотерапия. Экспериментальные методы. Толку от них мало – одни мучения. Я не хочу.

Она отодвинулась на край дивана и сказала:

– Ложись!

Вытянувшись на диване, он положил голову ей на колени.

– Мартин, Мартин…

Она склонилась над ним, поцеловала и прижала его голову к своему животу. Спокойная, деловитая Улла – и вдруг такая нежность! У него в горле застрял комок: он наконец дождался того, о чем так долго мечтал. Лежать бы так вечность!

– Что ты думаешь делать?

– В каком смысле?..

– Может, ты хочешь отправиться с нами в путешествие? Или со мной одной? Может, тебе хочется каких-то впечатлений? Или тебе надо уладить или завершить какие-то дела?

– Ах, Улла… – (Сеанс нежности закончился.) – Я не знаю, что мне делать. Путешествие, впечатления… Я подумаю. Мне нечего улаживать и завершать.

Улла приподняла его голову и, подложив под нее подушку, встала:

– Одну минутку. Я сейчас.

Она помешала угли в камине и подложила дров. Огонь разгорелся с новой силой. Она вернулась на диван, взяла его голову и снова положила к себе на колени.

– Если хочешь, я посижу в ближайшие недели дома, не буду ходить в мастерскую и в галерею. Я могу отводить Давида в детский сад и забирать, могу вообще взять на себя все остальное.

Улла снова стала спокойной и рассудительной, и он не чувствовал разочарования. Может, она не до конца осознала близость его смерти, как и он сам?

– Я же не лежачий больной, мне все это пока по силам. – Он поднял на нее глаза и, дождавшись, когда их взгляды встретятся, с улыбкой попросил: – Ты еще как-нибудь посидишь так со мной, как сейчас?

7

В постели она молча привлекла его к себе. Потом у него опять застрял в горле комок, он был бы рад заплакать, но не получалось. Утром он, как всегда, проснулся раньше Уллы и Давида. Ему хотелось подумать, что делать в ближайшие недели. Сколько же их у него осталось? Шесть месяцев – это двадцать шесть недель. При удачном раскладе он будет чувствовать себя приблизительно так же, как сейчас, тринадцать недель, а потом начнется ухудшение; поскольку ему не хотелось разочаровываться, он отвел себе на относительно нормальную жизнь не тринадцать, а двенадцать недель. За это время можно многое успеть. Никаких заманчивых путешествий, которые хотелось бы совершить, и впечатлений, которые хотелось бы получить, он не придумал. Он сварил кофе и отнес его в постель.

– У меня идея.

Улла сказала это так, будто нашла практическое решение практической проблемы.

– Какая?

– Я когда-то, много лет назад, видела фильм, в котором у одного мужчины была опухоль в мозгу. И он со своей женой бегает из одной клиники в другую, от одного целителя к другому, но опухоль неоперабельна и неизлечима, и конец неизбежен. Самое паршивое – что жена ждет ребенка, мальчика. И вот этот мужчина записывает видео и говорит своему сыну, что́ для него важно и что он хотел бы оставить, передать ему в наследство. Ты не хочешь сделать то же самое для Давида?

– Видео?

– На айфоне это очень просто. Я тебе покажу.

Улла явно поторопилась с ответом на вопрос, который он ей вовсе не задавал. Он сначала хотел сам подумать, что ему делать в эти месяцы. Хотел посмотреть в ежедневнике, что у него запланировано на ближайшие недели, на оставшиеся дни жизни. Понять, с кем ему еще хотелось бы встретиться, кому объявить или не объявлять о своей скорой смерти. Подумать о путешествиях и впечатлениях, – может, все же что-нибудь придет в голову. И может, все предстанет в совершенно ином свете, когда он и в самом деле по-настоящему осознает, что скоро умрет.

– Я подумаю, Улла.

А вдруг она обиделась, что он сразу не принял ее предложение с благодарностью?

– Это очень мило с твоей стороны, что ты готова на время все бросить ради меня. Мне это очень приятно. Мы с тобой еще много чего успеем. Я не собираюсь забиваться в нору в ожидании смерти. Если хочешь, мы и в самом деле отправимся…

Она заплакала:

– Я хочу, чтобы все было как раньше! Просто чтобы все было как раньше… – Она вдруг рассмеялась, попыталась совладать с собой, но не смогла и то плакала, то смеялась. – Я хочу ехать с тобой в машине через мойку!

Он тоже рассмеялся. Роботизированная автомойка, где можно сидеть в машине, была одним из их любимых развлечений. Барабанные дроби водяных струй по крыше автомобиля, голубой шампунь и голубая пена на ветровом стекле, вращающиеся мягкие красные щетки со всех сторон, потом снова упругие струи воды и, наконец, теплый воздух, слизывающий водяные капли с ветрового стекла и капота, – пять минут в обнимку, в полной изоляции от внешнего мира.

– Кино! С тех пор как родился Давид, мы с тобой ни разу не были в кино. А раньше ходили почти каждую неделю, помнишь? Я хочу с тобой в кино. – Она грустно улыбнулась. – А еще мы так и не собрались поплавать на кораблике по озеру, и я ни разу не каталась с тобой на «чертовом колесе» и на «русских горках».

– Ну, значит, будем наверстывать упущенное. – И поскольку ему казалось, что чем конкретнее разговор, тем оптимистичнее, он прибавил: – К твоему приходу я изучу кинопрограмму и выясню, где у нас ближайшее «чертово колесо» и где можно покататься на «русских горках».

Утро прошло по обычному сценарию. Она разбудила Давида, он приготовил завтрак, она поехала в мастерскую, он отвел Давида в детский сад, переговорил с Ангеликой, отверг план взаимных извинений, предложил вариант взаимных обещаний больше не обижать друг друга; в разговор вступила мать Бена с обвинениями и угрозами, затем мать Беа с жалобами и упреками. В конце концов Ангелика пообещала помирить детей, оставив открытым вопрос, каким образом она собирается это сделать.

8

Дома он сел со своим ежедневником за письменный стол. В ближайшие недели ему предстояли ежегодные контрольно-профилактические визиты к стоматологу и онкологу-дерматологу, введение в должность нового ректора его старого университета, доклады в Ротари-клубе и в одной школе – он согласился прочитать их, чтобы не огорчать друзей, – несколько встреч с бывшими коллегами, с которыми у него сохранились приятельские отношения. Одной кинокомпании он пообещал проверить сценарий фильма о попытке введения в Германии авторитарного режима, аналогичного венгерскому, на предмет государственно-правовой корректности; этот сценарий ему должны были привезти в ближайшие дни. Еще он начал писать статью о справедливости, которую осенью тоже собирался использовать как доклад на одной конференции.

Он пожал плечами. Необходимость визита к стоматологу и контрольного осмотра у онколога по поводу рака кожи отпала, доклады он отменит, как и встречи, за исключением двух-трех знакомых, с которыми хотел проститься. Он задумался, хочется ли ему еще раз побывать в своем старом университете и участвовать в создании острого политического фильма. Статьи ему было жаль. Он всю жизнь размышлял о справедливости, и статья должна была стать итогом этих раздумий. Но дописывать ее в свои последние недели означало бы отказ от многого. К тому же у него не было уверенности, что он останется доволен результатом работы.

Впереди было непривычно много свободного времени. В его жизни всегда было полно планов, обязательств, договоренностей. Он нашел кинопрограмму и выбрал два фильма, которые могли бы заинтересовать Уллу, выяснил, что неподалеку, в соседнем городке, есть «чертово колесо» и «русские горки». В ноутбуке его ждали двенадцать новых электронных писем, отправители которых удивятся, что он не ответил, но, узнав через пару месяцев о его смерти, поймут и простят. Он поискал в интернете какую-нибудь заманчивую цель путешествия, но не нашел ничего интересного. Еще раз поехать в Амальфи? В Венецию? В Шотландию? В Осло? Или в Оденвальд, где он еще школьником, а потом студентом путешествовал с рюкзаком и был счастлив? Все это было давно, ничего из того, что он испытал тогда, он уже не испытает, только испортит прекрасные воспоминания.

Он долго обзванивал слесарные мастерские, пока наконец в одной из них не изъявили готовность отремонтировать садовую калитку. Потом пошел за покупками. Вернувшись домой, отыскал в поваренной книге рецепт горчичного соуса; вечером он приготовит любимое блюдо детства – яйца с горчичным соусом и картофелем. Потом стоял у окна и смотрел в сад. Скоро зацветут форзиции.

Холод, пустота, небытие – нет, при мысли о смерти его пугало совсем не это. Смерть страшнее, хуже всего остального потому, что все остальное, в отличие от смерти, можно пережить, испытать, прочувствовать. Все остальное может быть предметом раздумий, воспоминаний, рассказа, может стать частью биографии. Это переживание, проживание момента – то, что есть не только в данный момент, но и становится частью биографии. Если бы он мог наделить смерть неким образом, который подходил бы к его жизни, и после этого написать о нем! Если бы это была его смерть – не та, которой он должен будет умереть, а та, которую он мог бы прожить!

9

У врача он был во вторник. В субботу первая неделя еще не кончилась. Но уже близилась к концу. Через три дня этот конец наступит. Двенадцатая часть отпущенного ему срока. Как быстро летят дни и недели!

Погода стояла прекрасная, и, когда он не знал, чем заняться, он работал в саду, очищал клумбы от листвы, а газон от мха, подрезал ветки и подсыпал удобрения. Он все чаще не знал, чем заняться; не мог сосредоточиться, читая книгу или слушая музыку, его охватывало беспокойство, он вставал, ходил взад-вперед, снова садился, снова вставал. Работа в саду его успокаивала.

И близость Уллы. С тех пор как они поговорили, она стала раньше возвращаться домой, помогала ему готовить ужин и никуда уже не уходила, а оставалась дома. «Чертово колесо» и «русские горки» начнут работать только в апреле. Но они ходили в кино, ездили на автомойку, и ночи были полны любви.

Он стал больше времени проводить с Давидом, дольше играл с ним, дольше ему читал, внимательнее и серьезнее его слушал. Давид радовался, что Бен больше не толкает и не пинает их с Беа, гордился тем, что Беа считает его своим защитником. Он много рассказывал о ней, о ее любимой кукле, которую Беа принесла с собой в детский сад и представила ему, о том, как тщетно пытался увлечь ее лего, о ее равнодушии к этой игре, о своем огорчении. Может, Давид в нее влюблен?

Давид не извинился перед Беном. Ангелика больше не требовала этого, но явно на него обиделась. Давид чувствовал ее недовольство и плохо его переносил, считая его несправедливым. Однажды вечером, уже в постели, он заплакал. Почему Ангелика его больше не любит? На следующий день, вечером, Давид заявил, что Ангелику заколдовал злой волшебник; надо просто подождать, пока чары рассеются и она снова станет как раньше.

Откуда у него это? Такой потребности в гармонии нет ни у Уллы, ни у него, Мартина. Во всяком случае, он был рад, что это не помешало Давиду дать отпор Бену. Он вспомнил, как Давид выбежал ему навстречу – как он сиял, как гордился своей храбростью! Несмотря на тихость, и робость, и потребность в гармонии, трусом он не был. Мартину в детстве не хватило бы смелости поставить Бена на место.

Он всех боялся: Бенов, которые толкали его на переменах, отнимали у него по дороге в школу яблоко, а по дороге домой срывали с головы кепку и надевали на высокий заборный столб; учителя, который ставил его в угол лицом к стене, хотя он, слишком робкий для дурных поступков, ничего дурного не делал. Он не ходил в детский сад, не научился отстаивать свои права, и потому его долго обижали в школе. Обижали и на улице, соседские дети, не принимая его в свои игры или унижая во время игры, дразня его, носившего очки, «очкастым наци».

А как он боялся матери! Не того, что она накричит на него или ударит. Он боялся, собственно, не ее; это был страх не оправдать ожидания. Не сделать все, что в его силах, когда нужно было сделать все, что в его силах; не помочь ей по дому или в саду, зная, что это святой долг человека – помогать, если от него ждут помощи; обидеть кого-нибудь, зная, что нужно быть отзывчивым и предупредительным. Причем надо было не просто исполнять свой долг, а делать это охотно, с готовностью и радостью. Оправдал он или не оправдал ожидания, выяснялось перед вечерней молитвой, в ходе своеобразной проверки совести, когда мать вместе с ним определяла, какие именно черты и свойства помешали ему в этот день быть на высоте.

Страх не оправдать чужих ожиданий никогда его не покидал. Ожидания Уллы, которая так решительно выбрала его, он смог оправдать лишь тем, что тоже решительно выбрал ее. Годы их совместной жизни были счастливой порой. Давид оказался роскошным подарком судьбы! Но были ли эти годы счастливыми потому, что он радовался Улле и Давиду и их совместной жизни, или потому, что он радовался, оправдав чьи-то ожидания в роли пожилого мужа молодой женщины и отца маленького ребенка, – этого он понять не мог.

Со страхом можно было жить; он ни разу не пожертвовал своими убеждениями, ни разу не ушел от конфликта из-за страха. Но это была нелегкая ноша, и ему хотелось избавить Давида от такой тяжести.

Скоро он и сам от нее избавится. Совесть диктует ему определенные условия в отношении его смерти. Он умрет так, чтобы ни для Уллы, ни для Давида это не стало травмой. Врач прав, о самоубийстве не может быть и речи, ему придется догнивать в отделении паллиативной медицины или в хосписе, потом они простятся с ним, и он навсегда уйдет из их жизни. Но зато в смерти ему уже не надо будет оправдывать ничьих ожиданий.

Было уже поздно. Он сидел в кресле, ждал Уллу, незаметно заснул, снова проснулся, налил себе еще вина, потом еще. Бутылка была уже почти пустой. В смерти он наконец обретет свободу. Идиотская мысль. Продукт красного вина. В смерти он станет не свободным, а мертвым.

10

В воскресенье он тоже работал в саду. И вдруг ему стало страшно. Через два дня истекает двенадцатая часть отпущенного ему срока, а он не придумал ничего умнее, чем работать в саду!

Вечером он опять растопил камин и открыл бутылку вина. Улла подсела к нему:

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Помнишь, ты говорила, что видела фильм о том, как какой-то мужчина умирает от рака и перед смертью записывает видео для своего еще не родившегося сына?

– Помню. Я подумала, что ты мог бы…

– А ты помнишь, о чем эти видео?

– О чем… – Она вздохнула. – Это было так давно. Я помню, как он приходит к целителю, который его не может вылечить. Еще помню, как он записывает видео в саду. А больше, честно говоря…

– Судя по всему, это произвело на тебя впечатление, иначе бы ты не предложила мне такое.

Она рассмеялась:

– Вспомнила! Он объяснял сыну, как надо бриться. Никакой электробритвы. И вести лезвие всегда только сверху вниз. Ни в коем случае снизу вверх. Даже под подбородком.

11

– Бриться?..

– Больше я ничего не запомнила. Это фильм не для интеллектуалов, и этот мужчина тоже не был интеллектуалом. Он хотел оставить сыну то, чего не мог дать ему позже. Видимо, все отцы учат своих сыновей бриться. Этого мужчину научил его отец, а он решил научить сына. – Она повернулась к нему и ласково провела пальцами по его щеке и подбородку. – А тебя кто учил бриться?

– Никто. Для этого мне не нужен был отец, и Давиду я для этого тоже не нужен.

– Ну, может быть, не для этого.

А для чего? Что он мог бы оставить Давиду? Чему мог бы его научить? Он никогда над этим не задумывался. Конечно, он понимал, что всему свое время. Но как определить, пришло это время или нет? Занятия музыкой. Два года назад он попытался приобщить к ней Давида, но, увидев, что тот не в восторге, сразу же прекратил эти попытки, чтобы не вызвать у него отвращения. Тогда он решил купить фортепьяно и самому начать заниматься, с того места, на котором когда-то, еще школьником, прекратил занятия; может, глядя на него, Давид и сам захочет научиться играть. Английский. По пятницам он водил Давида в немецко-английскую игровую группу и иногда читал ему английские детские книжки. Давид делал заметные успехи, и он решил, что, если удастся пробудить в нем интерес к игре на фортепьяно, найдет сыну англоговорящую учительницу музыки. Он был бы рад, если бы Давид, как ребенок, рожденный в воде, научился плавать, но сам он был сухопутным существом, а Улла, крестьянская дочь, вообще плавала как топор. Он считал, что для ребенка, растущего без братьев и сестер, полезно заниматься каким-нибудь командным видом спорта, например футболом, но привить Давиду интерес к тому, к чему сам был равнодушен, он не мог. Наблюдая за сыном во время игр или за его реакцией на то, что он ему читал, он пытался распознать его способности или таланты, представить себе, чем Давид когда-нибудь заинтересуется всерьез и чем займется. Но ему это пока не удавалось. Давид предпочитал лего плюшевым зверюшкам, сказки и легенды современным историям и был скорее домашним, чем уличным ребенком, но любил ездить в деревню к бабушке – всего этого было недостаточно, чтобы строить прогнозы на его будущее. И чтобы определить тему своего видеозавещания.

Улла поняла, но не одобрила его скепсис:

– Ты же еще не успел как следует подумать. Я не помню своего отца, а мать не очень-то по нему горевала, и все же мне хотелось бы что-нибудь иметь от него.

– Что, например?

– Не знаю. Что-нибудь. – Она строго посмотрела на него. – То, что ты скоро умрешь, – это, конечно, ужасно. Но если ты раскиснешь, будет еще хуже. «Я бедный, несчастный старик, не знаю, что мне оставить после себя моему маленькому сыну…»

– Я этого не говорил.

– А прозвучало именно это. Не может быть, что тебе нечего оставить Давиду. Возьми себя в руки и подумай как следует.

Он рассмеялся:

– Слушаюсь!

Ему приятно согрел душу взгляд ее серых глаз, мгновенно потеплевший после его дурашливого «слушаюсь»; он лишний раз порадовался ее практическому уму, ее целительной строгости.

– Я люблю тебя, Улла.

Она прижалась к нему:

– Я тебя тоже, Мартин.

12

Он взял себя в руки и как следует подумал. Поискал в памяти детские воспоминания, важные впечатления, которыми хотел бы поделиться с Давидом. Его собственный отец отчетливо появился лишь в поздних воспоминаниях. Когда один приятель научил Мартина играть в шахматы, отец два-три раза приглашал его к себе в кабинет, сыграть партию-другую. Воздух в кабинете был так пропитан дымом трубочного табака, что он с трудом выдерживал эти сеансы. Это было вскоре после его поступления в гимназию. Потом отец по настоянию матери два раза в году, весной и осенью, совершал с ним прогулку, которая становилась настоящей мукой и для отца, который неуклюже расспрашивал сына о его успехах в учебе, и для него, который скупо отвечал на вопросы и не знал, о чем еще говорить. Не то чтобы они редко виделись – отец был профессором и в свободное от лекций, семинаров и заседаний время работал дома, обедал и ужинал с семьей и иногда сдержанно участвовал в застольной беседе. Может, его сын, глядя на него, решил, что думать, читать, писать и преподавать вполне достаточно, чтобы построить на этом жизнь, и поэтому тоже легко стал профессором? Но важных событий и впечатлений, связанных с отцом, в его детстве не было.

Они были связаны с матерью. Она хорошо рисовала карандашом и красками, ловко мастерила игрушки и однажды, когда ему было года три, построила ему в песочнице великолепный замок с башнями и зубчатыми стенами, с крепостным рвом и воротами – настоящее чудо, как на картинке. Ему запомнилось ее светлое, бело-голубое платье. Она была красива, а главное – она всегда была рядом, всегда с ним, всегда только для него, и он очень ее любил. Примерно тогда же, в том же году, она принесла его зимним утром из холодной комнаты, в которой он спал, на кухню, где уже горел огонь в плите, поставила на табурет перед плитой, помыла, закутала в нагретое полотенце и подержала несколько минут на руках, и он никогда в жизни больше не испытывал такого чувства защищенности. Этим, собственно, и исчерпывались его ранние воспоминания. Воспоминание о том, как они с матерью, сестрами и тетей собирали в лесу крапиву, заменявшую им шпинат, было лишь памятью о сделанной в тот день фотографии, на которой он запечатлен четырехлетним плачущим карапузом в коротких вязаных штанишках с вязаными подтяжками. Большинство его детских воспоминаний о матери были связаны с поздним детством, когда она приобщала его и сестер к литературе и искусству, музицировала с ними, с живым интересом следила за их увлечениями. Какое-то время, когда для сестер уже больше значили друзья и подруги, а для него, младшего, мать все еще была главным кумиром, она много путешествовала с ним пешком. С тех пор он тоже полюбил походы.

Может, ему купить лего «Титаник», 135×100 см, и собрать вместе с Давидом? Чтобы этот «Титаник» стоял у Давида в комнате и напоминал об отце? О вечерах совместного труда и совместного счастья? «Когда моему отцу оставалось жить каких-нибудь несколько недель, он собрал мне вот эту гигантскую штуку, представляешь? Хотел что-нибудь оставить на память, говорит мать. Лего „Титаник“…» Он представил себе, как Давид – тинейджер со светлыми вьющимися волосами, с печатью робости, но в то же время веселого упрямства на лице, в джинсах и пуловере – показывает подружке «Титаник», пылящийся на шкафу в ожидании вечной ссылки на чердак.

На следующий день вечером, уложив Давида в постель, почитав ему «Бременских музыкантов» и заботливо укрыв его вместе с плюшевым мишкой, он спросил, не хочет ли тот отправиться в поход, в настоящий, с ночевкой в отеле. В глазах сына промелькнули страх, любопытство, удивление и нежелание разочаровать отца.

– Подумай. Я пока просто так спросил.

13

Давид уснул, а он все сидел у его кровати, глядя на розовое лицо, обрамленное светлыми волосами, еще по-детски неопределенное, но уже с обозначившимися складками у рта, выдававшими будущего чудаковатого оригинала. Казалось, в нем жила потребность защититься от чужих притязаний, отгородиться от других и сосредоточиться на себе. Верхняя часть лица, скуловая кость с легким изгибом к глазам, как и серый цвет глаз, у него явно были от Уллы. Сам Мартин в детстве был кареглазым; только позже глаза у него стали зелеными. Интересно, изменится ли у Давида цвет глаз?

Останется ли Давид, когда вырастет, тем же, кем был в детстве? А сам он? Остался ли он тем, кем был в детстве? Он знал, что был тем ребенком, которому мать построила замок из песка и которого обогрела у плиты на кухне. Но разве этот ребенок, которого он запомнил, не воспринимался им как некий персонаж романа? Он не мог ответить на этот вопрос. Свою жизнь он всегда мыслил как повесть, фабула которой всегда неизбежно приводила туда, где он как раз находился. А поскольку местонахождение его то и дело менялось, менялась и повесть. Оставаясь в то же время его повестью – повестью его жизни. Но мыслить жизнь – не совсем то же, что чувствовать ее; во всяком случае, первое не дает ответа на вопрос, чувствует ли он себя тем ребенком, которого запомнил.

Был ли он хотя бы тем же человеком, что и каких-то семь лет назад? В отличие от Уллы, которая после пяти бездетных лет брака уже не надеялась забеременеть, но обрадовалась этому, сам он Давида не хотел. Он пошел на это, он готовился к этому, как готовится к отцовству современный мужчина, выражал живое участие в происходящем и ожидание важной перемены. Но он никогда, ни в одной из своих связей не хотел детей и предпочел бы и с Уллой остаться без этой обузы. Впервые увидев Давида, недоношенного младенца в кувезе, он не мог поверить, что это они дали жизнь этому крохотному, на вид несчастному существу.

Он влюбился в Давида, когда того привезли домой. И удивился, насколько это было похоже на зарождение любви к женщине. Насколько похоже радость от одного только вида объекта привязанности, от его проявлений чувств, от его внимания к тебе, от его присутствия превращается в тоску по нему, в желание постоянно ощущать его близость. Он брал крохотное существо на руки, кормил из бутылочки, менял пеленки, баюкал его, когда оно кричало, и делал все это основательно, надежно. И вот наконец в одно прекрасное утро, взяв его на руки, он увидел сияющую улыбку, услышал его смех, приветственные возгласы и понял, что хочет всегда быть с ним рядом, оберегать его, что это – его счастье, радость. С этой минуты он стал любящим, ласковым отцом.

Как он хотел бы сопровождать Давида в его жизни! Заниматься с ним музыкой, играть в четыре руки на пианино, спрашивать его выученные латинские и английские глаголы, объяснять ему математику, читать ему истории из истории, ходить с ним в драматический и оперный театры, на концерты. Вдумчиво следить за развитием его интересов, за его увлечениями, делами. Увидеть, как он найдет свой путь, прямой или окольный. Дети часто оказываются на скользкой дорожке, становятся наркоманами, жертвами сектантов или террористов. Но многие возвращаются к нормальной жизни, а Давид вообще слишком чувствительный и осторожный ребенок, чтобы оказаться на скользкой дорожке.

Он любил своего сына. Ему было грустно оттого, что его любовь кончится с его смертью. Хорошо хоть не со смертью Давида! Дети не должны умирать раньше родителей – родители должны уходить первыми. Так устроен мир. И только так может быть оправдано расставание родителей с детьми. После него должно оставаться место для надежды и радости. После смерти ребенка ни о какой радости не может быть и речи. А после смерти отца и матери остаются надежда и радость, связанные с будущей жизнью их детей.

Он подтянул повыше одеяло, укрыл плечи Давида и поцеловал его в лоб.

Завтра утром, когда Улла уйдет в мастерскую, а Давид в детский сад, он что-нибудь напишет сыну. Во всяком случае попытается. С видео ничего не выйдет, он это знал. Но может, получится приличный текст?

14

Проснувшись на следующее утро, он почувствовал себя таким бодрым, таким сильным, таким здоровым, что не мог в это поверить. Какой рак поджелудочной железы? Кто сказал, что ему осталось жить полгода? Доктор либо ошибся, либо по недоразумению поставил диагноз по результатам анализов другого пациента. Он разозлился – как можно допустить такое?

Из детского сада он отправился в клинику. В регистратуре он холодно потребовал, чтобы доктор принял его немедленно, и оробевшая сестра провела его не в комнату ожидания, а прямо к двери кабинета и усадила на стул. За дверью слышались голоса, но слов он разобрать не мог. Раздражение и возмущение его росли. Ошибочный смертельный диагноз, ошибочный смертный приговор, повергший пациента и его близких в шок, – это просто недопустимо!

Наконец дверь открылась, врач попрощался с какой-то женщиной, поздоровался с ним – сестра уже успела сообщить о его визите, – пригласил его в кабинет и, сев за стол, вопросительно посмотрел ему в глаза.

– Сегодня утром я проснулся и сам себе не поверил: я еще никогда не чувствовал себя так хорошо. Я не знаю, что со мной было и какой диагноз был бы правильным. Ясно одно: это что угодно, только не рак.

– Я рад, что…

– Я тоже рад. Еще как. Однако подобные недоразумения недопустимы. Эта неделя стала для меня и для моей жены настоящим кошмаром. Не знаю, что послужило причиной этой ошибки – неисправное оборудование, путаница в лаборатории или ваш собственный просчет… Я не собираюсь раздувать эту историю, но должен заметить: подобные вещи недопустимы.

Он не знал, что еще сказать. Зачем он сюда пришел? Зачем ему вообще понадобилось идти к врачу, если он понял, что больше в нем не нуждается? Чтобы возмущаться и жаловаться?

Врач молчал, глядя на него с сожалением.

– Я рад, что вы хорошо себя чувствуете, – наконец ответил он. – К счастью, плохие дни всегда перемежаются хорошими. Мне, наверное, следовало бы сразу же посоветовать вам не ограничиваться одним мнением, а обратиться для верности к другому специалисту. Вы были профессором – так сходите в университетскую клинику, я напишу вам, к кому обратиться.

Он записал на листке бумаги имя, нашел в компьютере адрес и телефон коллеги и протянул ему листок:

– Я понимаю, это тяжело.

Нет, это легко, думал он на обратном пути, решительно вышагивая по тротуару, тяжело это стало по твоей милости. И после того как я выступил в роли клоуна со своим негодованием и возмущением, я не стану еще раз исполнять эту роль, второй раз проходя обследования по поводу рака, которого у меня нет. Я здоров, и этого вполне достаточно.

С каждым шагом он словно сбрасывал часть бремени прошедшей недели. Нет, Давид вырастет на его глазах, и он ничего не упустит, ничего. Они с Уллой покатаются летом на «чертовом колесе» и на «русских горках», они еще много раз будут обниматься в машине на автомойке, отправятся в путешествие – не в последний раз, а мечтая уже о следующей, еще более заманчивой поездке. Он проходил мимо сада, в котором цвели форзиции, мимо детской площадки, где как раз меняли песок в песочнице, мимо открытого окна на первом этаже школьного здания, из которого неслись знакомые звуки детского хора; этот хор всегда здесь репетировал и будет репетировать вечно. «Жизнь еще теплится в старой груди», – вспомнил он слова из какого-то романа, название которого давно и прочно забыл.

Ему больше не надо было беречь время. Сегодня он спокойно, не спеша, подрежет гортензии и лаванду и займется компостом. День был прохладный, но не холодный, а за работой ему и вовсе станет жарко.

Он радовался каждой мелочи. Радовался, читая газету за чашкой кофе, радовался, надевая рабочий халат, в котором обычно возился в саду, радовался тому, что сразу нашел корзину и секатор в приведенной в порядок кладовке, радовался, подрезая ветки гортензии и лаванды. Съев на обед яблоко, он вернулся в сад. Работа спорилась, и это тоже радовало его. Он уже предвкушал встречу с Давидом и с Уллой. Может, надо было ей позвонить? Но ему хотелось и в этот раз сообщить ей обо всем на диване, перед горящим камином, за бокалом вина.

Это было не падение, не внезапная боль от неловкого движения, не то, что называется «подвернул ногу». Но все произошло неожиданно – его словно ударили чем-то тупым и тяжелым. Или накрыла морская волна, которая подхватывает, бросает из стороны в сторону и лишает ориентации. Потом обдало жаром, перехватившим дыхание. На него будто надели свинцовый саван; усталость так сдавила его со всех сторон, что он бессильно опустился на землю, посидел несколько секунд и повалился набок. «Что со мной?» – успел подумать он, прежде чем усталость погасила его сознание.

Очнулся он от холода. Что это было, сон или обморок? Он встал и пошел в дом. Тело слушалось, он двигался без труда, но его по-прежнему давила к земле необыкновенная усталость. Такой слабости он еще никогда не испытывал. Он сел в кресло и уже знал, что сейчас снова уснет. До этого ему нужно было позвонить Улле, нужно было найти телефон, вспомнить ее номер, набрать его… Хватит ли у него сил?

Разбуженный щелчком дверного замка, он не мог вспомнить, хватило ли у него сил на звонок или нет. Но Улла пришла с Давидом, значит он все же позвонил ей и попросил забрать сына. У нее было встревоженное лицо. Давид был встревожен еще больше:

– А что с папой? Папа заболел? Папа, ты заболел?

Он снова уснул, не успев ответить.

15

Проснулся он на следующее утро в кровати. Как он в ней оказался, он не помнил. Наверное, Улла помогла ему раздеться и лечь. Он тихо встал. Вчерашней усталости не чувствовалось, но и от утренней бодрости не осталось и следа. Он вернулся в привычное русло болезненной слабости.

Дверь в комнату Давида была открыта, и Давид уже не спал.

– Папа, ты заболел?

Он присел к его кровати:

– Да, Давид. Я постоянно чувствую себя усталым, иногда чуть-чуть усталым, иногда очень усталым, как вчера.

– Ты заболел усталостью?

– Да, усталостью.

Что еще он мог сказать? Он не знал, какую роль играет поджелудочная железа, не знал, почему рак поражает органы и как он их пожирает. Он никогда не пытался читать в интернете о своих болезнях и недомоганиях. Умнее врачей все равно не станешь. Но еще одно мнение по поводу его диагноза, пожалуй, и в самом деле не помешало бы. Заодно можно попросить этого другого специалиста точно объяснить ему, что происходит в его организме. Тогда, может быть, легче будет объяснить Давиду, в чем заключается его болезнь. А пока пусть это называется «заболел усталостью».

Однако испуганный Давид не желал довольствоваться этой формулировкой:

– Папа, ты умрешь?

– Все люди умирают. Взрослые умирают раньше детей. Я взрослый и умру, когда ты будешь еще маленьким.

– И ты будешь жить на небе?

Давид ходил в евангелический детский сад, но до сих пор ни разу ничего не говорил ни о христианстве, ни о каких-либо обрядах, никогда не спрашивал о Боге или о Христе, и они с Уллой тоже старались избегать с ним этих тем. Но если Давиду хочется верить, что он отправится на небо, он не имел ничего против.

– Да, Давид, я буду жить на небе.

Давид не стал больше ни о чем спрашивать. Он задумался. Может, пытался понять, удовлетворяет ли его такой ответ.

– Я тебя люблю, – сказал он наконец и, широко раскинув в стороны руки, обнял его.

– Я тоже тебя люблю, Давид. Я тоже тебя люблю.

Он позвонил в университетскую клинику, и ему повезло. Коллега вспомнил его – они когда-то вместе работали в одной университетской комиссии – и согласился принять в тот же день после обеда. Он с пониманием отнесся к его желанию как можно скорее внести ясность в этот вопрос, назначил ему повторное обследование, и уже через три дня правильность диагноза подтвердилась.

– Желаю вам как можно приятнее и плодотворнее прожить оставшееся время, – сказал ему на прощание коллега, и он не стал спрашивать его ни о функции поджелудочной железы, ни о течении болезни, ни о том, сколько ему осталось жить.

16

Он когда-то где-то вычитал, что дети не понимают окончательность, бесповоротность смерти и ждут, что ушедший в загробную жизнь рано или поздно из нее вернется. Но Давид, считавший, что после смерти его отец будет жить на небе, скорее всего, слышал в детском саду, что попавшие на небо, к Богу, там и остаются. Что он мог там еще узнать о смерти и о небе? Когда он начнет спрашивать своих родителей, есть ли Бог, и кто Он такой, и что делает, и верят ли они в Него?

Мартин с Уллой часто ездили на Рождество, на Пасху, на Троицу или на праздник урожая в ее деревню, и там, конечно же, вместе со всеми шли в церковь на праздничную мессу. Для Уллы было чем-то само собой разумеющимся, что они венчались в деревенской церкви. Но этим ее религиозность и ограничивалась. Он представил себе, как на вопрос Давида, верит ли она в Бога, Улла, пожав плечами, отвечает: «Я не знаю, есть ли Он вообще. Говорят, Его можно встретить в церкви. Поэтому мы иногда ходим в церковь». Его деловитая, трезвая Улла. Интересно, она все еще член церкви?

Сам он пока был прихожанином. Он не любил проповеди, в которых шла речь не о том, что лежит за пределами человеческого разума, а о злободневных вопросах, о каких-то банальностях; ему не нравилась безапелляционность, с которой церковь позволяла себе высказываться на общественно-политические темы, хотя она повторяла лишь то, что говорили все; не нравилось ее заигрывание с другими религиозными традициями, когда она предавала красоту своих. Почему он до сих пор ходил в церковь? Потому что, будучи воспитан в религиозной семье, автоматически врос в церковь? Потому что церковь – это общность людей доброй воли и он не хотел лишать ее своей солидарности и своей десятины? Потому что был привязчив? Потому что любил «Страсти по Матфею», «Страсти по Иоанну» и «Рождественскую ораторию»[1], которые нигде так не ложатся на душу, как в церкви?

Сидя в университетской клинике в ожидании приема, он задумался о том, как вести себя и что говорить, если Давид в один прекрасный день спросит его о Боге. Что он мог сказать ему о Боге? Что никогда Его не встречал? Его отец встречал Бога, но не сумел или не пожелал об этом рассказать, и он, Мартин, был на него за это обижен.

Дома он сел за письменный стол, за которым не сидел с тех пор, как узнал свой диагноз. Сначала он хотел писать от руки, но Улла считала его почерк нечитабельным, и он открыл ноутбук.

Дорогой Давид!

Когда-нибудь ты захочешь узнать, как твой отец относился к Богу. Я никогда Его не встречал. Мой отец встречал Его и верил в Него, но не сумел или не пожелал говорить о том, как это происходило. Я не знаю, как это происходит. Если тебе когда-нибудь удастся это выяснить, ты уже не сможешь мне рассказать. Жаль.

Мы дома читали Библию, потом я сам ее перечитывал, и мне не нравится библейский Бог. Зачем Он сотворил мир, если Ему нет до него никакого дела, если Он предоставил мир самому себе? От скуки? Чтобы люди развлекали Его своей возней? Если Он хочет освободить людей от грехов – и это было бы прекрасно, – почему Он этого не сделает? Зачем Ему понадобился Иисус, который умирает и воскресает? Какая польза от обещания суда после конца света, если нам нужна справедливость сегодня? Я не хочу восстанавливать тебя против библейского Бога, просто я не люблю Его, а другого Бога, которого бы я полюбил, я не встретил.

Есть вопросы, на которые нет ответа. Мир появился в результате Большого взрыва, а человек – в результате эволюции. Почему? Почему ноль равен нолю? Почему мы существуем? Религии дают ответы, а ответы дают миру и человеку смысл, а поведению – критерии добра и зла. Жить легче, если вопросы не остаются без ответа, если мы, люди, не сами должны определять смысл своей жизни, вырабатывать и согласовывать критерии добра и зла, но получаем их готовыми.

Религии сопровождают человека уже много веков, и в их ответах много мудрости. Смысл жизни, добро и зло – все это было темой глубоких и острых дискуссий внутри религий, прежде чем стало предметом размышлений за их пределами. Религии породили поэзию, музыку и искусство, кладезь красоты. Мне нравится жить с мудростью и красотой религии, в которую я вошел с рождения и с которой сросся, нравится больше, чем с любой другой; готический собор трогает меня глубже, чем буддистский храм, а си-минорная месса[2] сильнее, чем музыка шиитов.

Как сложится твоя жизнь? Мне бы очень хотелось пойти с тобой перед Рождеством на «Рождественскую ораторию», а перед Пасхой – на «Страсти по Иоанну». Мне бы хотелось в течение года читать с тобой и с твоей матерью после ужина по нескольку глав из Библии, тех, что полны мудрости и красоты. Если ты придешь к Богу и поверишь в Него, я был бы рад.

Но если бы ты заговорил со мной о любви Божьей, ты не нашел бы во мне понимания. Так, как Бог обращается с людьми, не обращаются с теми, кого любят. Я знаю, любовь несправедлива. Но Бог…

Зазвонил будильник. Через двадцать минут нужно быть в детском саду. После того приступа слабости он стал бояться уснуть и проспать нужное время. Закрыв ноутбук, он вышел из дома.

17

– Я начал свое бритвенное письмо, – сообщил он Улле.

– Какое письмо?.. – со смехом переспросила она.

– Я не могу оставить для Давида видео, я могу ему только написать. Что я и начал делать. Писать свое бритвенное письмо, в котором речь идет не о бритье.

Улла не стала спрашивать, что́ он написал, но одобрила его затею:

– Пиши, пиши!

Вечером Давид попросил его поискать вместе с ним в интернете лего для девочек. Беа нравятся принцессы, зверюшки и Микки Маус, и, если бы в интернете нашлось какое-нибудь подходящее лего, они с ней могли бы собрать его вдвоем. Они поискали и нашли замок с принцессой Авророй, Спящей красавицей и принцем Филиппом. Мартин не стал поднимать вопрос, какое отношение эти три персонажа имеют друг к другу, пообещал завтра купить лего, и Давид уснул вполне счастливым.

Мартин сидел у его кровати и смотрел на лицо сына, которое даже во сне светилось счастьем. Ему стало грустно. Давиду не удастся пробудить у Беа интерес к лего своей любовью; удовольствие от игры никак не связано с замком принцессы Авроры. Когда Мартин вручит сыну коробку с новым лего, тот просияет такой же счастливой улыбкой, с которой уснул, счастливый понесет ее в детский сад и распакует перед Беа. Та, еще не научившись изображать радость, с детской непосредственностью выразит свое равнодушие. Иллюзорное счастье Давида напомнило Мартину о его собственных безуспешных попытках ухаживания за девочками в юные годы – о шахматных фигурах, которые он смастерил для Софи из гаек и болтов, о музыке, которую он записал для Дагмар, о календаре, который сделал для Анны из собственных фотоснимков, рисунков и текстов, – с тем же радостным усердием, с тем же радостным ожиданием, с которым позже показывал подружкам свои любимые фильмы, давал любимые книги. Разочарование – неотъемлемая часть жизни, горькая чаша, которая не минует и Давида. Но Мартину хотелось, чтобы она миновала его, хотелось избавить сына от разочарования и вообще от печального опыта тщетности поступков и усилий, приготовленного для него жизнью.

На следующий день утром он снова сел за письменный стол.

Любовь несправедлива. Ты можешь быть прекрасным человеком, ты можешь идеально подходить той, которую любишь, ты можешь проявлять небывалую чуткость и фантазию, ухаживая за ней, ваша совместная жизнь может быть идеальной, а ее, возможно, все равно потянет к другому, который любит ее вполсердца и обращается с ней по-свински. То, что любовь несправедлива, – настолько очевидный факт, что никому и в голову не придет упрекать родителей в том, что матери дороже один ребенок, а отцу – другой, хотя они должны и хотят любить своих детей одинаково; или удивляться тому, что кто-то любит французское вино, кто-то – английскую литературу, а кто-то – фуфу или клезмер[3].

И Бог любит так же? Тогда понятно, почему одни без всякой видимой причины живут хорошо, а другие плохо; причем часто хорошо живут плохие люди, а плохо – хорошие. Любовь Божия подобна любви человеческой: она так же необъяснима, так же несправедлива. Если верить Библии, Бог питал к еврейскому народу особую любовь, а евреям веками жилось особенно плохо. Даже «особую» любовь Бога трудно назвать любовью.

То, что любовь несправедлива, не означает, что любовь и справедливость никак не связаны друг с другом. Однажды ты, возможно, удивишься – как и я то и дело удивляюсь, – узнав, что справедливость приобретает значение именно на фоне любви; кто не пьет французское вино, тот обыватель, кто не читает английскую литературу, тот невежда, а кто ненавидит фуфу или клезмерскую музыку, рискует получить клеймо расиста или антисемита. Справедливость запрещает родителям обделять вниманием и заботой детей, к которым они не испытывают особой привязанности, а женщине, которая пренебрегает тобой, унижать тебя без нужды. Бог, которого мы представляем себе справедливым Богом, обходится без справедливости даже в такой форме.

Тебе скажут: справедливость – понятие сложное, и это верно, но в то же время неверно. Каждому свое – вот общепринятая формула справедливости, и если нет существенной причины, почему «свое» одного человека должно отличаться от «своего» другого, они равнозначны. Если дети одинаково нуждаются в заботе, они заслуживают одинаковую заботу, если они одинаково дерзки – одинаковое порицание. Нет существенной причины обращаться с ними по-разному или назначать людям разную плату за один и тот же труд.

То, что вчера было существенной причиной, сегодня уже не является таковой. Обусловленные природой отношения полов перестали быть существенной причиной, побуждающей хуже относиться к мужчинам, которые любят мужчин, чем к мужчинам, которые любят женщин; сегодня мы знаем, что в природе существует и то и другое. То, что для одних является существенной причиной, для других таковой не является. Одни считают, что иностранцы имеют такое же право жить в Германии, как немцы, другие видят в национальности существенную причину для оправдания социального неравенства.

Одинаковое требует одинакового подхода, неодинаковое – дифференцированного. Когда ты в детском саду ударил Бена, который толкал и пинал тебя и Беа, воспитательница хотела отнестись к вам с Беном одинаково; ты должен был извиниться перед ним, а он перед тобой. Ты отказался, потому что она обошлась с тобой как с ребенком, который ударил другого без причины, а не в целях самозащиты. Она поступила несправедливо; ей следовало учесть эту разницу и по-другому себя вести.

Разобраться в причинах не всегда удается. Поэтому добиться справедливости бывает сложно. Но Бог должен понимать причины и устранять сложности. В том, что со справедливостью у Него дело обстоит так же неважно, как и с любовью, виновата не справедливость…

Мартин пробежал глазами написанное. Сколько лет будет Давиду, когда он прочтет это письмо? Если вообще прочтет – генеральные уборки и переезды не способствуют сохранению старых бумаг. На детский вопрос о Боге Мартин не дал детского ответа. Ответил ли он на вопрос школьника, студента? Для кого он вообще все это писал? Для Давида? Он оглянулся назад, на свою жизнь, и у него появилось ощущение, что он всегда писал только для самого себя – свои статьи, даже свои учебники. Формулируя мысль, научный вывод, стремясь облечь идею в определенную форму, придать ей убедительность и красоту, он искал себя, убежище для себя. Это было бегство от жизни, попытка абстрагироваться от жизни, а сейчас это была попытка абстрагироваться от смерти. Даже письмо к Давиду он писал для себя.

18

И все же это было его письмо к сыну. И написать его он мог только так, как написал. То, что досталось ему, Мартину, от его дедов, тоже не было предназначено и сделано для него, но перешло к нему и сопровождало его всю жизнь и много для него значило.

Дубовый письменный стол, за которым он сидел, принадлежал деду по отцовской линии. Дверцы, скрывающие выдвижные ящики, витрина с другими дверцами и открытыми ящиками; всюду резные украшения, на дверцах резьба в виде виноградных гроздьев и листьев. Он любил сидеть за этим столом, на стуле, сделанном из того же дерева и в том же стиле, а поставец для письма, за которым еще ребенком писал тот же дед, он велел переделать в конторку. От другого деда ему досталось кресло, на котором уже несколько раз меняли обивку, и карманные часы, которые он ежедневно заводил и вешал на серебряную подставку на столе. После смерти дедов никто, кроме него, не захотел взять себе эти вещи, в том числе и ночные рубахи одного из них – длинные, зимние из теплой фланели и летние из легкого полотна, – а ему они так понравились, что, когда они отслужили свое и обветшали, он заказал такие же новые. Он пользовался дедовскими почтовыми весами, в серебряном ящичке, в котором дед хранил сигареты, держал канцелярские скрепки, а рядом со столом висела написанная другом деда картина, зимний пейзаж.

Будут ли эти вещи что-нибудь значить и для Давида? Для него, Мартина, они были связаны с воспоминаниями. Ребенком он видел, как ими пользовались. Одного деда он запомнил сидящим в кресле, другого за письменным столом, взвешивающим на весах письмо, достающим из ящичка сигарету. Детской конторкой для письма при нем никто не пользовался, и в ночной рубахе дед никогда не показывался, но вещи эти тем не менее стали ему дороги.

Случай, думал он, чистая случайность, что я оба раза оказался в нужное время в доме, когда после смерти стариков наследники хотели утилизировать их вещи, которые никому были не нужны, а мне как раз пригодились. А привязался я к ним не потому, что так любил своих дедов и бабок; кого-то любил, кого-то не очень. Всем, что меня окружало и много для меня значило, я обязан случаю. И у Давида все будет так же, с этим нужно смириться. То, что я пишу для него, либо достигнет адресата, либо не достигнет.

Перед тем как забрать Давида из детского сада, он, еще сам толком не зная для чего, купил в канцелярском магазине два альбома для рисования, цветные карандаши, точилку и ластик.

– Через две недели у мамы день рождения, – сказал он Давиду, укладывая его спать. – Может, нам вместе нарисовать для нее что-нибудь?

– А что мы нарисуем?

– Еще не знаю.

– Может, что-нибудь про нас с тобой?

– Неплохая мысль. Мама точно будет рада.

Давид задумался:

– Что же нам нарисовать?

– Придумай что-нибудь.

– Я подумаю и завтра скажу тебе.

– Только маме ни слова! Пусть это будет сюрприз.

19

Следующий день был суббота; в выходные детский сад не работал. После завтрака Мартин с Давидом уединились в кабинете, и Улла, посмеиваясь, обещала не мешать им в их секретных делах.

Мартин расчистил письменный стол, разложил на нем все необходимое для рисования и заменил дедовский широкий стул двумя узкими из кухни. Они уселись рядом, Давид справа, чтобы его правая рука во время рисования могла двигаться свободно.

– Ну как, придумал, что нарисовать?

Давид кивнул, взял альбомы, один сдвинул влево, другой к себе.

– Я нарисую тебя, а ты можешь нарисовать меня. Как в коридоре.

В коридоре висел портрет тети, жившей в Америке, семейной белой вороны, которая в начале тридцатых годов уехала в Нью-Йорк, владела там несколькими барами, сменила нескольких мужей, после войны время от времени присылала деньги, а однажды прислала свой портрет, написанный маслом. Эта картина умножила число старых вещей в его жизни; сестры после смерти родителей не пожелали оставить ее себе, а ему нравился вызов, заключенный в позе и выражении лица изображенной, и он был рад, что для Давида портрет, по крайней мере, не остался пустым местом. Как знать, может, он когда-нибудь повесит его у себя.

Мартин посмотрел на Давида, который сидел на краю стула, склонившись над альбомом, с карандашом в руке, поглощенный рисованием. Он думал, что Давид будет то и дело смотреть на него, рисуя с натуры. Но тот трудился, позабыв обо всем на свете, – все, что ему требовалось, было у него в голове. Значит, у него перед глазами стоял его образ?

Мартин видел Давида сбоку; волосы почти полностью закрывали его лицо, и в голове у него не было его образа, только характер. Как характер проявлялся на лице Давида? Что позволяло видеть робость не только в поведении сына, но и в выражении лица? Что в его глазах и в очертании губ выдавало упрямство, плутоватое чудачество? Может, робость проявляется в наклоне головы вбок, в опущенных веках, словно Давид пытается спрятать за ними глаза, упрямство – в плотно сжатых губах, а плутоватость – в странной, не по возрасту умной улыбке? Может, чудачество сына проступало в умении закрыть от собеседника лицо, характерном и для Уллы? Но все эти тонкости были недоступны для более чем скромных изобразительных навыков Мартина. Единственное, на что он мог рассчитывать, – это добиться хотя бы некоторого условного портретного сходства.

И он решил попытаться достичь этой цели. Овал головы он мог рисовать с натуры, верхняя часть лица со скулами была такой же, как у Уллы, а нос – это он знал – был не курносым, а узким. Труднее всего оказалось нарисовать рот и подбородок. Он предпринял одну тщетную попытку, вторую, стирал, точил карандаш, снова начинал, и вид у него был почти такой же отрешенный, как у Давида.

Давид выпрямился:

– Готово!

Мартин посмотрел на рисунок и побледнел. Лицо было как лицо – большой рот, очевидно, означал, что он много говорит, а большие уши – что он умеет внимательно слушать. Но вместо глаз зияли два черных овала.

– А что с глазами?

– Когда ты умрешь, глаза тебе уже будут не нужны. Ты же сказал, что умрешь.

– Когда я умру, мне и рот будет не нужен. И уши.

Давид на мгновение задумался. Потом взял карандаш и принялся заштриховывать рот, и так давил на карандаш, что он сломался. Он заплакал, отбросил карандаш в сторону и уронил голову на руки.

– Давид, Давид!..

Мартин погладил его по голове и по спине, обнял его, притянул к себе. Давид сначала сопротивлялся, но потом сам прижался к нему.

– Я еще не скоро умру. А когда умру и отправлюсь на небо, ты проводишь меня до самой двери, мы попрощаемся, как у калитки детского сада, и я войду внутрь, а через много-много лет ты тоже войдешь туда, и я тебя встречу…

Давид покачал головой, продолжая плакать, попытался что-то сказать сквозь слезы, но Мартин его не понял. Кажется, что-то про замки' или звонки?

– Нет, там на небе на двери нет ни замка́, ни звонка. Конечно, это было бы хорошо, если бы ты мог как-нибудь зайти ко мне на полчасика, но это невозможно. И дверь там совсем не такая, как другие двери. Ты видишь ее, только когда ее открывают для тебя, чтобы пропустить внутрь. Мы попрощаемся, ты останешься, а я зайду за угол и увижу дверь.

Эта деталь заинтересовала Давида.

– За какой угол?

– Я еще не знаю.

– А как же ты тогда…

– Я потом узнаю, за какой угол. Время еще есть, спешить некуда.

Давид высвободился из его объятий, вытер мокрые щеки и нос.

– Ты мне скажешь про этот угол, когда узнаешь?

– Конечно. А пока ты не должен беспокоиться за меня и думать о моей смерти. – Он взял в руки рисунок Давида. – Нарисуешь меня еще раз? С глазами, ушами и губами? А я пойду сделаю нам горячий шоколад.

20

Вечером пришла соседская дочь, чтобы посидеть с Давидом, и Мартин с Уллой пошли в кино. Мальчик влюблен в девочку, которая влюблена в другого. Они вырастают, юноша по-прежнему любит девушку, а та по-прежнему любит другого, выходит за него замуж, он грубо с ней обращается, она с ним несчастлива, но не может его бросить. Юноша долго пытается открыть ей глаза, и наконец ему это удается. Он помогает ей уйти от мужа, развестись с ним, найти квартиру, наладить жизнь. Но она по-прежнему не любит его. Вскоре она находит другого, с которым, как уверен ее друг, она тоже не будет счастлива. Действие происходит в Стамбуле, и вся история интересна еще и тем, что главные герои взаимодействуют не только друг с другом, но и с родителями, братьями, сестрами и соседями, которые постоянно вмешиваются в их отношения, навязывают им свое мнение.

По дороге домой Улла заявила, что социальный контроль – это кошмар, что так жить невозможно, не говоря уже о любви. А ему понравилось, что история любви не ограничивается отношениями главных героев, а показана в более широком, социальном контексте. Раньше они бы вступили в дебаты и получили от спора массу удовольствия. А теперь у обоих было тяжело на сердце.

– Это было почти как в маленьком кинотеатре, в который мы тогда постоянно ходили и которого уже давно нет.

– Итальянский ресторан рядом с ним тоже закрылся.

Она положила ему руку на плечо:

– Я знаю, ты не любишь перемен.

Разве он не любил перемен? Он радовался каждому успеху Давида. Его радовали и собственные успехи, в работе, в сочинительстве. Улла права: в личной жизни он предпочитал, чтобы все оставалось неизменным. Мартин вспомнил женщину, с которой долго был вместе и которая ушла от него, заявив, что он жил с ней только по привычке. Он тогда подумал: а что плохого в том, что он привык к любви, отвел ей в своей жизни прочное, надежное место?

Любовь. То, что она несправедлива, он уже объяснил Давиду. Все ли он написал о ней, что мог написать? Этот вопрос не давал ему уснуть после ночного визита в туалет. Он лежал и вспоминал свои счастливые и неудачные романы, свои оставшиеся безответными чувства. Может, Беа – первая любовь Давида? Мартин был немного старше, когда влюбился в соседскую дочку Лотти, которая, как и он, любила животных; они вместе придумывали и разыгрывали истории про зверей. Позже он так же безуспешно пытался пробудить у нее интерес к железной дороге, как Давид безуспешно пытался заинтересовать Беа лего. Он тогда не знал, что такое любовь, что это она была причиной его влечения к Лотти и превращала игры с ней в блаженство, а ее равнодушие в муку. Мать, видя страдания сына, ласково гладила его по голове. Потом его никто больше не гладил по голове. Он никому не рассказывал о своих любовных переживаниях, не хотел советов, ради которых сначала нужно было описать и прокомментировать ситуацию, не хотел утешений, которые все равно не помогли бы. Но ему было бы приятно услышать просто слова понимания, сочувствия.

Однажды в понедельник, после воскресенья с поздним долгим завтраком и походом с Уллой и Давидом в зоопарк, он, оставшись дома один, снова сел за письменный стол.

О том, что любовь – как Божья, так и человеческая – несправедлива, мы уже говорили. Иногда это очень больно. Но в то же время означает, что ты можешь быть любим, совершенно этого не заслуживая.

Любовь способна изменить человека и сделать тем, чем он, собственно, должен и хочет быть. Но это должна быть именно любовь; просто влюбиться недостаточно. Разница в том, что, когда ты влюбляешься, на первом месте ты сам, а когда любишь, на первом месте всегда она. В любви главное не ты, а она, ты не остаешься в себе, но открываешься для нее. Поэтому любовь может тебя изменить.

Она тоже может измениться, если любит тебя. Но на это нельзя делать ставку или хотя бы надеяться. Ожидание, что она изменится и станет такой, как ты хочешь, есть начало и движущая сила напрасной и несчастной любви.

Говорят, любовь слепа. Она лишает возможности видеть не то, каков твой избранник, а то, каким он станет. Слепо любящий не путает равнодушное с неравнодушным, ненадежное с надежным, холодно-враждебное с приветливым. Но он думает, что неравнодушие, надежность, приветливость придут, если он постарается, если он приложит усилия, чтобы добиться взаимности и открыть глаза объекту своей любви на то, что он, любящий, именно тот, кто ему нужен. Слепой хочет научить зрячего видеть!

Он думает, что сможет разбудить его поцелуем, как Спящую красавицу. Спящая красавица – объект мечты – спрятана среди шипов, недоступна. Принцы то и дело хотят добраться до нее, но не могут преодолеть колючую изгородь – это не те принцы. И вот однажды приходит «правильный» принц, колючая изгородь пропускает его, он находит башню и комнату, в которой спит принцесса, целует ее, она открывает глаза и видит его. Он берет Спящую красавицу в жены, и они живут долго и счастливо.

Я долго заблуждался, думая, что того, кто не боится шипов, не боится на пути к сердцу любимой разодрать грудь, в конце пути ждет награда. Он находит любимую, целует ее, она просыпается и идет с ним под венец. Но сказка умнее. Спящая красавица просыпается не от поцелуя. Она просыпается, потому что минуло сто лет и злое заклятие, погрузившее ее в глубокий сон, утратило силу. Принцу повезло; он потому только «правильный», что пришел, увидел и поцеловал ее в нужный момент.

Ты, конечно, не вспомнишь, как я в первый раз читал тебе «Спящую красавицу». У меня словно пелена с глаз упала. Любовь бывает счастливой, когда люди встречаются в нужный момент и видят и хотят друг друга такими, как они есть, воспринимают друг друга осознанно, чутким сердцем. Это не всегда происходит так быстро, как в башне заколдованного замка. Но любовь остается напрасной или становится несчастной, если она, добиваясь взаимности, видит избранника не таким, как он есть, а каким он должен стать.

Я каждый раз делал все неправильно, начиная со своей первой любви – Лотти, как и ты со своей первой любовью, с Беа. Недостижимая цель, вожделенное сокровище за терниями обладает великой волшебной силой. Об этом – как и обо всем, что мы делаем неправильно и что имеет вес, – тоже не стоит сожалеть; оно сделало нас теми, кто мы есть. Но поскольку я это наконец понял, я и решил тебе об этом написать. Желаю тебе иметь чуткое сердце, когда ты будешь влюбляться или любить.

21

Теплый март с каждым днем все настойчивей манил в поход, в который Мартин хотел отправиться с Давидом.

– Ты подумал над моим предложением? Хочешь пойти в поход? – спросил он Давида в понедельник вечером.

Давид изъявил согласие. На следующий день они после детского сада купили себе туристские ботинки, в среду он объявил Давиду маршрут и цель: рано утром в четверг они на машине выезжают из города, идут пешком через лес к длинному озеру, проходят вдоль берега, поднимаются на гору и там ночуют в маленьком отеле; в пятницу совершают марш-бросок по склону горы, спускаются к озеру, переправляются на пароме на другой берег и лесом возвращаются к машине. В четверг они проведут в пути три-четыре часа, в пятницу – четыре-пять часов. Давид был согласен.

Ранним утром – было еще прохладно – Мартин согрел одежду Давида на батарее, осторожно разбудил его, помог ему одеться; Улла тем временем приготовила завтрак и упаковала рюкзак с провиантом, пижамами и зубными щетками. Давид был слишком взволнован и поел наскоро, без аппетита. Мартин тоже был радостно возбужден.

– Путешественники! – с улыбкой произнесла Улла.

Проводив их за порог, она стояла и смотрела, как они усаживаются в машину и уезжают.

Давиду, который еще никогда не ночевал в отеле, все было интересно. Он спросил, почему Мартин выбрал именно этот маршрут. Тот рассказал, что эта местность относится к конечной морене[4], объяснил, что такое ледниковый период и что такое конечная морена. От ледникового периода они перешли к теплому периоду, и Давид получил достаточно информации об изменении климата, чтобы заинтересоваться его причинами и последствиями. Он притих, внимательно слушал и через какое-то время сказал:

– Это очень плохо.

Они оставили машину в маленькой деревне. Мартин надел рюкзак, и они тронулись в путь. Шли сначала по дороге, а потом полями. День выдался солнечный, им стало жарко. Мартин напевал себе под нос мелодию песни «В движенье мельник жизнь ведет»[5]. Давид стал подпевать, Мартин сказал ему текст первой строфы, и они запели вместе. Войдя в лес, оба вдруг резко умолкли. Вся земля, куда ни взгляни, была покрыта анемонами. Зелено-бурая земля, зелено-бурые буки – и белые анемоны. Скромная белизна маленьких цветочков на низких стеблях сияла на солнце и подрагивала при малейшем дуновении ветра. Эти цветы были настолько нежными, что сорвать хотя бы один казалось кощунством. Мартин с Давидом медленно, в благоговейном молчании двинулись дальше и шли так, пока это чудо не кончилось.

– Папа, ты когда-нибудь видел такое?

– Нет, Давид, никогда.

Он никогда не видел и того, что ожидало их на вершине холма над озером, – такая же ослепительная белизна, но на фоне голубого неба: дорогу окаймляли цветущие терновые кусты и деревья дикой черешни. Они и здесь шагали молча. Потом Давид понюхал терн, попросил Мартина приподнять его к цветам дикой черешни и заявил, что они пахнут медом.

Они устроили привал под деревом с видом на зеленые склоны в белых пятнах цветов и на озеро с маленькими островками. Давид принялся фантазировать, представляя себе жизнь на одном из этих островов. В детстве Мартин тоже, увидев остров или читая в книге о каком-нибудь острове, сразу же погружался в грезы, представляя себя героем увлекательной робинзонады. По-видимому, в человеке рано просыпается тоска о самостоятельной жизни, подумал он. Мысль о том, что он не увидит Давида взрослым, самостоятельным человеком, опечалила его. Все вокруг стало вдруг источником горькой печали – чудесный день, волшебство белых цветов, голубое небо, Давид, сосредоточенно разделывающий яблоко перочинным ножом, такой близкий и такой далекий.

Они отправились дальше и пришли к ручью. Давид задался вопросом, откуда он вытекает и куда ведет. После недолгих поисков он обнаружил слева от тропинки источник и, пройдя вдоль ручья вниз по склону, справа от тропинки, нашел место, где ему захотелось сделать запруду, крохотное озерцо. Торопиться им было некуда; Давид принялся строить дамбу и так углубился в работу, что забыл про отца.

Мартин молча наблюдал за сыном, время от времени подбирал ему подходящие камни. Его поразила ловкость Давида, его сосредоточенность, инженерная смекалка, грамотный выбор строительного материала, готовность к исправлению ошибок, к радикальным конструктивным изменениям. Несколько раз ему хотелось включиться в работу. Но это было детище Давида, важный для него момент, важный, новый опыт.

Наконец они пошли дальше, взяв курс на отель.

– Давай придем сюда завтра?

Продолжение маршрута было спланировано иначе, но какое это имело значение? Построенная плотина запомнится Давиду лучше, чем еще одна порция леса и поля и переправа на пароме. От перспективы продолжить и завершить строительство плотины на следующий день тот повеселел, разговорился, ему понравился и ужин в ресторане отеля, и просторный номер, и просторная ванная. За день он так устал, что уснул еще до того, как его плюшевый мишка, путешествовавший в рюкзаке, перекочевал к нему в кровать.

22

Это был простой отель, без вестибюля и без бара. Мартин взял с собой в номер четверть литра вина и устроился в кресле в углу. Он завесил торшер рубашкой Давида, так что получилось нечто вроде абажура, и мог читать, в то время как комната и кровать Давида были погружены в полумрак. Но ему не читалось.

Останется ли в памяти Давида это путешествие? Мартин может завтра сфотографировать его у запруды. У него самого почти не было детских фотографий, да и Давида он мало фотографировал. Может, Давид запомнит экзотическое фото у запруды, как он сам запомнил экзотическое фото, сделанное во время сбора крапивы?

Он посмотрел на спящего сына. Почему Давид должен помнить его? Что это – тщеславие? Страх быть забытым? Невозможность смириться с мыслью, что он умрет? Будет уничтожен, удален – сначала из жизни, потом из памяти?

Этот вопрос смутил его. Он не считал себя тщеславным. Да, он радовался, что его лекции и семинары в университете пользовались успехом, что его статьи и книги вызывали уважительный интерес, а его учебник стал бестселлером, но не трубил об этом на каждом шагу. Гордился, что не был одним из тех, кто старается привлекать к себе внимание, всегда быть на первом плане, задавать тон. Он презирал хвастунов, коллег, которые хотели казаться чем-то бо́льшим, чем были на самом деле. Может, это заносчивость? Может, его скромность – всего лишь разновидность тщеславия? И он только теперь, из страха, что Давид его забудет, вынужден признаться себе в том, что отрицал всю свою сознательную жизнь и чему даже перед лицом смерти не придал значения?

Он опять посмотрел на Давида. Плюшевый мишка упал с кровати на пол. Прежде чем лечь, Мартин поднимет его, положит рядом с сыном и укроет их обоих одеялом. Он видел голову Давида, повернутую в другую сторону, его светлые волосы, часть лба и щеки, видел, как едва заметно поднимается и опускается его грудь от ровного дыхания. Уже такой большой и еще такой маленький, уже травмированный Беном и не только Беном, но и самой жизнью, уже познавший разочарование, но все же исполненный надежды и ожидания, такой сосредоточенный и сильный в труде и в то же время такой робкий.

Любовь к сыну настолько заполнила его сердце, что ему стало трудно дышать, и если бы оно разорвалось от этой любви и он умер, здесь, сейчас, это его вполне устроило бы.

Тщеславие? Нет, это не тщеславие. Но что же это тогда? Может, ему хотелось, чтобы у Давида были такие же тесные отношения с прошлым, как у него самого? Потому что жизнь с прошлым делает жизнь в настоящем богаче? Да, можно жить, что называется, здесь и сейчас, не только в данный момент, который так полон, так насыщен жизнью, что все вокруг словно исчезает, а день за днем. Он знал людей, которые именно так и жили. Как часто он завидовал им, а еще чаще ему было их жалко.

Но у Давида будет свое прошлое, и Давид будет с ним жить, независимо от того, найдется там место для него, Мартина, или нет. Он понимал: главное не в том, что прошлое обогащает жизнь в настоящем. Годы, прожитые с отцом, и воспоминания о нем должны стать для Давида свидетельством того, что он был любим. Что жизнь и окружающий мир для него – родной дом. Он не должен – ни сейчас, ни потом, когда вырастет, – прилагать усилия, чтобы быть принятым и желанным. Сознание, что он любим, должно окрылять его во всех испытаниях, а не быть наградой за них. Мартин хотел дать ему то, чего ему самому недоставало и по чему он тосковал. Давид должен любить и быть любимым, не совершая ради этого подвигов, не продираясь через терновник и не мучаясь при этом сомнениями, достаточно ли он хорош.

Мартин теперь уже мало что мог для этого сделать. У него было шесть лет; что получилось, то получилось, а что упущено, то упущено.

Он допил вино и поднял плюшевого мишку. Маленькую, растрепанную зверюшку с обшарпанной от Давидовых ласк мордочкой и выразительными глазками. Мишка – Давид не дал ему другого имени, он не желал и других мягких игрушек; Мишка был для него медвежонком и одновременно олицетворением всех остальных зверей. И для Мартина тоже. Радуясь соседству этого милого cпутника, он положил его под бок Давиду, заботливо укрыл обоих и тихонько лег на свою кровать.

Что еще было в его возможностях? Он уснул и проснулся с этим вопросом. Было уже светло, Давид спал беспокойно и должен был вот-вот открыть глаза. И тут его осенило. Они с Давидом соорудят компостную кучу. В детстве на семейном совете ему поручили взять на себя заботу о компостной куче, и это поручение принесло ему много радости. Он косил газон и сгребал граблями листву, следил за тем, чтобы все домашние отходы отправлялись на компостную кучу. Он целый год собирал компост, посыпал его костной мукой, укрывал землей, еще через год – за это время выросла еще одна компостная куча – просеял маленькой лопаткой через крупное сито, отделив от земли палочки и камешки. Как приятна была эта земля на ощупь! А как она пахла!

Он не сомневался, что Давид займется компостной кучей с азартом и усердием, будет увлеченно косить газон и сгребать граблями листву, с радостью щупать и нюхать полученную землю. Он снова представил его себе тинейджером. Вот он показывает своей подружке компостную кучу, немного смущенно, потому что компост не самое подходящее занятие для настоящих парней, но с гордостью, поскольку в совершенстве овладел этой садовой наукой. «Когда моему отцу оставалось жить каких-нибудь несколько недель, он научил меня делать компостную кучу». Это уже звучит лучше. И Давид сразу поймет, та ли это подружка, которая ему нужна.

23

Утром первая мысль Давида была о запруде, за завтраком он говорил только о ней, и ему не терпелось поскорее тронуться в путь. Потом он долго стоял и смотрел на дело своих рук. Полукруглый ковш, выложенный из камней, напоминал скорее дуршлаг: из щелей отовсюду били струйки; вода снова устремлялась в прежнее русло.

– Ты мне поможешь?

Они натаскали более крупных камней, усилили стены ковша и заткнули щели ветками. Оба работали не покладая рук; Мартин трудился почти так же увлеченно, как и Давид, стараясь при этом не принимать на себя руководство строительством. Это был проект Давида, он должен был выступать в роли и застройщика, и архитектора. Потом Давид опять долго стоял и смотрел, сначала робким, потом радостным и, наконец, гордым взглядом, как двойная каменная стена, «заштопанная» ветками, держит воду, образуя запруду. Правда, вода все еще пробивалась сквозь плотину, но цель была достигнута – крохотное озерцо заполнило ковш до краев.

– Классно у тебя получилось, Давид!

Он сделал несколько фотоснимков. Давид не захотел гордо позировать перед запрудой; он робко стоял сбоку. «Через год мы снова придем сюда и посмотрим, что стало с запрудой», – чуть не сорвалось у Мартина с языка.

– Как ни жалко расставаться с запрудой, но пора идти, – сказал он вместо этого.

Давид молча смотрел на свое детище. Потом выбил ногой и оттолкнул в сторону один камень, второй, третий, шагнул в ковш, не обращая внимания на то, что промочил ноги, расчистил русло, вышел из воды и посмотрел на бегущий ручей. В лице его Мартин не увидел ни досады, ни грусти; оно было спокойно. Пожав плечами, Давид подошел к нему и взял за руку, готовый идти дальше.

Они устроили привал там же, где и вчера. Мартин снял Давиду мокрые ботинки и носки.

– Хорошо, что светит солнце. Но мы не можем ждать, пока высохнут твои ботинки. А мои тебе великоваты.

– Я знаю.

Давид приставил свою ногу к ноге отца и рассмеялся.

Они сидели и ели последние бутерброды и яблоки, глядя на зеленые склоны в белых пятнах цветов и на озеро с маленькими островами. На этот раз красота не вызвала в Мартине грусти – ему было не до нее. Он с тревогой думал о том, сколько им еще идти до машины, простудится ли Давид и что скажет на это Улла.

В машине он снова снял с него ботинки и носки, включил печку, и вскоре ноги Давида согрелись.

– А зачем ты сломал запруду?

– Чтобы она сама не сломалась.

Значит, все, что недолговечно, должно быть разрушено? Как безжалостно и страшно! Откуда это у Давида? Неужели это его предстоящая смерть незаметно создала атмосферу разрушения? Он посмотрел на сына, восседавшего рядом с ним в своем детском автомобильном кресле, как король на троне. Может, компостная куча понравится ему, потому что это нечто постоянное, потому что ее можно снова и снова восстанавливать и добывать из нее землю? Он завтра же изложит Давиду свой план.

Уллы дома не оказалось. Она сообщала в записке, что в галерее вернисаж, а помощница подруги заболела и ей придется взять на себя ее обязанности. Что пицца уже в духовке, а в холодильнике – собственноручно приготовленный ею шоколадный мусс. И что ей не терпится услышать завтра утром рассказ о приключениях своих путешественников.

Когда Давид уснул, он снова сел за письменный стол.

Вчера и сегодня ты строил на ручье запруду. Это была не просто игра. Это был труд, и я поразился твоей целеустремленности и твоему терпению. Улле не нужно будет говорить тебе: «Не ленись! Старайся!» (Хотя это вообще не в ее правилах.) Скорее ей придется предостерегать тебя: «Смотри не перетрудись! Ты слишком много работаешь».

Я бы охотно поделился с тобой соображениями по поводу того, какое место должна занимать в нашей жизни работа. Мы должны отводить ей столько места, чтобы можно было решать задачи, которые мы берем на себя, заботиться о тех, кого нам доверила судьба, и не зависеть от других. Но какие задачи и сколько их мы должны брать на себя? У меня нет рецепта; я в своей жизни боялся пропустить задачи, которые стоят того, чтобы их решать, и на всякий случай брался и за те, которые этого не стоят. Может, мне следовало быть внимательнее? Не знаю. Я знаю одно и хочу, чтобы ты тоже это знал: я никогда не жалел о том, что любил ту или иную женщину и что эти женщины были для меня важнее всего остального и что я ради них отказался от каких-то задач или решал их спустя рукава. И что мне следовало любить больше, и не только женщин, чью любовь я принимал как нечто само собой разумеющееся, но и свою мать, когда она состарилась.

Сегодня много говорят о так называемом work-life balance[6]. Но работа – это часть жизни. Кто-то отдает все свои силы работе, кто-то семье, у кого-то на первом месте хор или оркестр, а у кого-то – предвыборная борьба. Баланса не бывает. В жизни нам постоянно приходится танцевать одновременно на четырех свадьбах.

24

Когда он проснулся, за окнами как раз рассвело. Усталость опять придавила его к постели, как свинцовое одеяло; он не мог ни выпрямиться, ни пошевелиться. Улла уже встала. Это пройдет, сказал он себе, это пройдет.

В следующий раз он проснулся в двенадцать часов и чувствовал себя лучше. Внизу щелкнул замок входной двери; Улла и Давид вошли в дом. Ходили в магазин? Через несколько минут они тихо поднялись по лестнице и тихо открыли дверь.

– Я сейчас встану, – сказал он, чтобы предварить вопросы, что с ним и как он себя чувствует.

– Ты снова заболел усталостью?

– Да, Давид. Мне нужен глоток кофе, и все пройдет. Улла, принеси мне, пожалуйста, чашку кофе.

Она ушла, а Давид еще постоял немного в дверях, хотел что-то сказать, но, так и не решившись, тоже вышел. Что-то случилось? Улла не сказала ни слова.

Вернувшись с чашкой кофе, она села на стул рядом с кроватью:

– Что это за бредовая идея с компостной кучей? Кто ею будет заниматься? Неужели ты думаешь, что Давид станет…

– Да, думаю. Я еще какое-то время буду рядом. Он постепенно сам освоит эту премудрость. Дело нехитрое. Ты же знаешь, какой он аккуратный и настойчивый.

– Он еще ребенок, Мартин. Нельзя взваливать на шестилетнего мальчишку такую ответственность. Чтобы он день за днем тянул эту лямку. Да он и не будет. И этой дурацкой кучей придется заниматься мне.

Он только теперь заметил, что она еле сдерживает злость.

– И это и есть твое наследие для Давида? Задачи, которые он должен решать? И я вместе с ним? Чтобы мы тебя не забыли? – В глазах у нее блестели слезы. – Все это и без того тяжело. Зачем же делать это еще тяжелей? Неужели ты не можешь хоть раз проявить великодушие? Я еще никак не могу забыть свою учебу…

Она покачала головой.

– Что ты имеешь в виду? – удивился он.

– Я должна была закончить учебу, хотела я того или нет. Как же! Бросить учебу ради живописи! Притом что я училась живописи не в Академии художеств, а так, ради собственного удовольствия! Ты никогда не верил в меня и в мою живопись, и, поскольку я занималась ею исключительно ради удовольствия, я должна была ее заслужить, сдав этот идиотский экзамен! Только не говори, что ты уже все забыл!

Он и в самом деле не помнил ничего подобного. Возможно, он советовал ей закончить учебу. Но он не давил на нее! Зачем ему это? Ей совсем необязательно было иметь диплом: она рано или поздно унаследовала бы ферму, потом получила бы наследство от него – ей не нужно было работать. А если бы ей и захотелось, она нашла бы что-нибудь и без диплома. Ее живопись… Он помог ей найти подходящее помещение для мастерской, никогда не мешал ей, вместе с ней радовался ее успехам. Ее абстрактные картины не находили отклика в его душе, но это еще не означало, что он никогда не верил в нее и в ее живопись. И что это вообще значит – верить в нее и в ее живопись? Ему не нужно было верить в ее успех; у нее уже был успех, и он это видел.

– Ах, Улла… Я ничего не забыл, просто в моих воспоминаниях это выглядит иначе, и мне очень жаль, что у тебя на это другой взгляд. Я вовсе не хотел и не хочу возлагать на тебя никакое бремя. Ничего страшного не случится, если мы с Давидом устроим в дальнем углу сада, у стены, компостную кучу. Мы вчера приняли с ним такое решение. Если из этой затеи ничего не выйдет, не беда. Тебя это ни к чему не обязывает.

Он взял ее руку, и Улла ее не отняла. Но она не смотрела на него; ее взгляд был устремлен куда-то мимо него, в прошлое или в будущее, куда-то, где его не было.

– Иди ко мне!

– Сейчас?..

Она повернула к нему лицо.

– Да, сейчас.

Она едва заметно покачала головой, недоверчиво улыбнулась. Потом отняла руку и встала:

– Я сейчас приду.

Он слышал, как она что-то говорила Давиду у него в комнате, потом прошла в ванную. Вернувшись в халате, она заперла дверь и сбросила халат. Как она красива! Может, хотя бы теперь она смотрит на него? Глазами и сердцем? Впрочем, не важно – она подошла к кровати, легла в постель, и он заключил ее в объятия. Как хорошо – чувствовать ее, чувствовать силу своего желания!

25

Они оба с удовольствием занялись устройством компостной кучи. В конце сада стояла стена, за которой на соседнем участке высилась небольшая насыпь, ниспадающая к соседскому дому. Как и зачем эта насыпь появилась, никто уже не помнил. Там, у стены, на клочке земли размером метр на полтора, они ссыпали в кучу листву и мох, которые он сгреб с клумб и с газона, ветки, срезанные с кустов лаванды и гортензии, пищевые отходы из кухни. Он подстриг газон, хотя стричь его было еще рановато. Газонокосилка шла легко; Давид тоже прокосил пару рядов, и они отнесли скошенную траву на кучу и посыпали все костной мукой. Солнце светило по-весеннему, работа была легкой, и Давид, привыкший доводить каждое дело до конца, остался доволен. Что бы он ни делал, он не любил прерывать занятие. Так же как он не успокоился, пока не достроил запруду, он и теперь закончил работу, только когда компостная куча была готова. Они позвали Уллу, чтобы она восхитилась их творением и оценила то обстоятельство, что куче отведено более чем скромное место за кустами и она не портит вид от дома и с террасы.

– Учтите, я к вашей куче и пальцем не притронусь! – заявила она решительно.

Через три недели после его первого визита к врачу ситуация стала обыденной. За это время Мартин мог умереть – во всяком случае, мысль о его смерти не давала покоя ни ему, ни Улле, ни Давиду, – но не умер. Он мог умереть и в следующие три недели, а мог и не умереть. Почему он обязательно должен умереть? Двенадцать недель вдруг показались ему долгим, круглым сроком, таким же круглым, как двенадцать месяцев, составляющих год, или двенадцать апостолов, ставших основой первохристианской общины.

Иногда у него появлялось чувство, будто усталость с каждым днем нарастает. Но он не был в этом уверен и гордился тем, что каждое утро преодолевал эту усталость, вставал, приносил Улле кофе в постель, будил Давида, готовил завтрак и отводил сына в детский сад. Его периодически валил с ног упадок сил. Но и это стало рутиной; он ненадолго выходил из строя, Улла помогала ему добраться до постели или до кресла, и ему требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Может, и смерть так же свалит его с ног – смерть тоже становилась рутиной.

Они не забывали о своих новых планах: побывали в парке, покатались на «чертовом колесе» и на «русских горках», оставив испуганного Давида под присмотром кассирши; поплавали вместе с Давидом на прогулочном пароходе по озеру. Они то и дело ходили в кино, и он выбирал для ужина перед сеансом или после него маленькие итальянские рестораны, почти такие же уютные, как двенадцать лет назад.

Улла, как прежде, ходила в мастерскую и в галерею, а он проверял сценарий фильма об авторитарной Германии на предмет государственно-правовой корректности. Начатая статья о справедливости лежала на письменном столе, он время от времени заглядывал в рукопись, прибавлял одно-два предложения или записывал какую-нибудь мысль, но этим все и ограничивалось. Он с удивлением заметил, что его потребность закончить статью после письма к Давиду исчезла. Он готовил ужин, работал в саду; часто ему помогал Давид, и компостная куча росла. Однажды они нашли в саду мертвую кошку, которую загрызла и бросила лиса, и Давид спросил, почему существует смерть. Он смотрел на кошку, а думал о Мартине. У Мартина не было наготове удовлетворительного ответа, и ему не хотелось возвращаться к этой теме на следующий день, поэтому он решил написать то, что пришло ему в голову ночью. Бог, любовь, работа, смерть – этого было достаточно для его бритвенного письма.

Ты спрашиваешь, почему существует смерть. Тебе шесть лет. В шестнадцать, когда ты прочтешь эти строки, ты, конечно, уже будешь знать, что все, что живет, расходует свою субстанцию и энергию. Даже у неживых механизмов накапливается усталость материала, и они в конце концов разрушаются. И если бы люди не умирали, то на земле не хватило бы места для всех.

А еще ты, наверное, уже знаешь, что люди не просто старятся, а проходят определенные стадии жизни. Ты уже не ребенок, эту стадию ты прошел, ты юноша и находишься на следующей стадии. Так одна стадия следует за другой, и за образованием, профессиональной деятельностью, отцовством или материнством, выходом на пенсию, заботой о внуках в конце концов наступает старость. Чего еще ждать от жизни? Бесконечного продолжения старости? Человек, прошедший все стадии, получает от жизни все, что она может ему предложить. Жизнь состоялась, он готов к смерти.

Многие умирают раньше старости. Смерть приходит, когда приходит, – вовремя и не вовремя. Есть такой роман – мне сейчас не припомнить ни автора, ни названия; может, он когда-нибудь попадется тебе в руки и ты его прочтешь, – который посвящен жертвам несчастных случаев. Автор задается вопросом, следует ли считать и их жизнь «состоявшейся». И отвечает на него положительно. Я не разделяю его уверенности. Но из этого романа я вынес мысль, что нужно жить так, чтобы, независимо от того, когда придет смерть, жизнь можно было назвать состоявшейся. Это непросто, но попытаться стоит.

Смерть несправедлива. А что вообще справедливо? Ни Бог, ни любовь, ни работа, ничто из того, о чем я тебе писал. Кроме той справедливости, которую приносим в мир мы, люди. Возможно, справедливо сознательное решение принять смерть. Но жизнь того, кто выбрал смерть, не становится от этого состоявшейся. Помнишь сказку о бременских музыкантах, которую ты любил слушать? Всегда можно найти что-нибудь получше смерти.

Когда я сказал твоей матери, что мне недолго осталось жить, она вспомнила фильм, в котором мужчина, тоже обреченный на скорую смерть, записал видео для своего еще пока не родившегося сына. Хорошо бы и мне сделать нечто подобное, сказала твоя мать. Она запомнила только, что этот мужчина на видео настоятельно советует сыну никогда не бриться против шерсти. Один друг моего отца, балтийский немец-дворянин, рассказывал, что, когда ему было семь лет, его мать ушла от его отца и от него, оставив записку, в которой был всего один наказ: «Держись прямо и чисти зубы!» Интересно, брился ли сын того мужчины только по шерсти? Друг моего отца сказал, что всю жизнь держался прямо и чистил зубы.

В правила бритья я не верю. О чистке зубов мне тебе напоминать не надо, это у тебя уже вошло в привычку. А вот держаться прямо – очень полезно. И для тела, и для души.

Ты – мое счастье и моя радость, я тебя очень люблю.

Твой отец

Часть вторая

1

Во вторник Мартин решил преподнести Улле сюрприз и приехал к ее мастерской, чтобы где-нибудь с ней пообедать. Перед домом, во втором ряду, остановилась машина, из нее вышел мужчина, Улла выбежала из дома, бросилась к нему в объятия, они постояли так с полминуты, сели в машину и уехали.

Мартин поискал место, чтобы припарковаться, но не нашел. Это был оживленный, престижный квартал. Мастерская Уллы располагалась на последнем этаже шестиэтажного дома, в угловой комнате с панорамными окнами на север и восток, изначально, в 1900 году, устроенной как мастерская в квартире одного художника; позже ее изолировали и стали сдавать как отдельное помещение. Мартин объехал квартал и остановился перед чьими-то воротами.

В увиденной им сцене, похоже, не было ничего спонтанного. Мужчина, судя по всему, позвонил ей, сказал, что будет через пару минут, Улла через пару минут спустилась на лифте, он в тот же момент вышел из машины, и она выбежала из дома. Мартин никак не мог постичь произошедшее. Хотя что там было постигать? Он сам точно так же заехал за ней однажды – другой дом, другая улица; позвонил, и она через пару минут выбежала из дома. Бросившись в его объятия, она слегка согнула ногу в колене; то же самое она сделала и сейчас. Он не раз видел такое в кино.

Надо было ехать домой, но у него не было уверенности, что он сможет нормально вести машину. Включив аварийную сигнализацию, он остался сидеть в машине. Что же могла означать эта сцена? Может, это коллекционер, который, заинтересовавшись ее картинами, решил за обедом обсудить с ней условия купли-продажи? А она так обрадовалась, что вполне привычная сегодня форма приветствия получилась чересчур бурной? Он попытался вспомнить мужчину. Чуть выше Уллы, густые темные волосы, узкий темный костюм – он может быть кем угодно, от консультанта по вопросам менеджмента до адвоката из какой-нибудь торгово-промышленной палаты. Ну и, конечно же, коллекционером. Ездит на «БМВ». Куда же они поехали? В его квартиру? Чтобы заняться любовью? Они могли бы сделать это и в мастерской. Он увидел себя с Уллой – как они лежат на ковре, в ярком свете, с видом на крыши и небо. Может, Улла не захотела заниматься с этим типом сексом там, где занималась сексом с ним, Мартином?

Сколько же это продолжается? Со вторника, когда врач объявил ему диагноз и он сообщил об этом Улле, прошло пять недель. Тогда Мартин обратил внимание на ее замкнутое лицо и на то, что с тех пор она часто замыкалась в себе – чаще, чем раньше. Кажется, в последнее время бывала резче обычного. Он вспомнил ее раздражение в связи с компостной кучей и упреки по поводу ее учебы. А что, если это вовсе не реакция на его слова или поступки, а злость на него самого? Но она же была так ласкова с ним в тот злополучный вторник и много раз после того! Сколько же все это продолжается? Впрочем, сколько продолжается что? Он не знал ничего конкретного. Да и не хотел знать. Он выключил аварийную сигнализацию и поехал обратно.

Еще по дороге домой он понял, что не сможет заговорить о случившемся с Уллой. Если она живет двойной жизнью, он намерен сохранить ту, которую она ведет с ним. Но он должен знать, что это за другая жизнь и кто она на самом деле, его Улла, живущая двойной жизнью. Даже если ему полагается всего половина Уллы, он должен знать всю Уллу.

Ревность. Он думал, что ему незнакомо это чувство. У него никогда не было сознания, что Улла принадлежит ему. Да и как женщина может принадлежать мужчине, который старше ее на столько лет? Она дарит ему часть своей жизни, но оставляет за собой право на остальное. Он никогда не воспринимал ее страсть к живописи, ее друзей и подруг, ее желание нравиться другим мужчинам как угрозу. Но теперь у него словно засела в груди заноза. Это и есть ревность? Он не хотел ревновать.

2

Она вернулась домой вечером и первым делом зашла к нему на кухню, встала у него за спиной и, обняв его, положила голову ему на плечо. Она давно уже этого не делала, да и раньше такое случалось редко; подобные ласки были не в ее стиле. Его это тронуло. Он чувствовал спиной ее груди и живот, ласковые, но крепкие объятия. Ему хотелось, чтобы этот миг никогда не кончался; в то же время его обожгло острое желание. Когда она отпустила его, он повернулся и обнял ее.

– Пойдем наверх? – прошептал он.

– Давид сейчас спустится. Ты же знаешь, он всегда меня встречает, когда я прихожу.

Она была права: на лестнице послышались шаги Давида, и через несколько секунд он уже стоял на пороге кухни:

– Вы хотите трахаться?

Они рассмеялись, отпустили друг друга и повернулись к нему:

– Что?..

– Бен сказал, что, когда мужчина и женщина обнимаются и он вставляет в нее свою пипетку, они трахаются.

– Но они должны быть при этом голые, а мы одеты. К тому же папа готовит ужин. Кстати, что у нас сегодня на ужин?

Все как обычно, подумал он. Даже лучше, теплее, душевнее. Может, она порвала с ним и вернулась ко мне? Или секс был особенно удачным и теперь ее мучает совесть? Или главное для нее – это мы с ней, а остальное не имеет значения?

За ужином он спросил ее, нельзя ли ему как-нибудь заглянуть к ней в мастерскую, и она обрадовалась:

– Ты уже давно у меня не был.

– Я ничего не понимаю в абстрактной живописи и каждый раз боюсь сказать какую-нибудь глупость и обидеть тебя. – Это была правда. Он, конечно, мог бы постараться открыть для себя абстрактную живопись, но ему было лень прилагать усилия. – Я знаю, это моя вина, извини меня, пожалуйста…

Улла грустно посмотрела на него:

– Очень жаль. Мне о многом хотелось с тобой поговорить. Когда мы были в Вашингтоне и смотрели картины Марка Ротко, мне показалось, ты созрел…

Она пожала плечами.

– Завтра тебе удобно?

– А мне можно с вами?

– Завтра утром мы все вместе поедем в мастерскую, а потом ты отвезешь Давида в детский сад. – Она рассмеялась. – Мои мужчины открывают для себя абстрактную живопись. Давид, ты знаешь, что это такое? Это картины, на которых изображено то, что ты видишь не глазами, а душой.

В постели, когда уже был погашен свет, она, держа его за руку, сказала:

– Я рада, что вы завтра будете у меня в мастерской. Но мы уже не успеем дать друг другу то, чего не дали до сих пор. – Она повернулась и поцеловала его. – У нас есть то, что есть.

3

Мартин всегда видел в картинах Уллы много жизни. Она писала не цветные поверхности, большие или маленькие, гармонирующие или диссонирующие друг с другом, а некое динамичное взаимодействие красок и штрихов, некое пространство – здесь плотное, там разреженное, в котором он, как ему казалось, узнавал то водопад, сметающий на своем пути деревья и кусты и творения рук человеческих, то поле в ярком, серебристом утреннем свете или в багровых сумерках, то дерево, простирающее к небу голые ветви на фоне лесного пожара, то лес в пышном осеннем уборе. Когда он говорил об этом Улле, она улыбалась, а на его вопрос, думала ли она о чем-то подобном, когда писала упомянутую картину, отвечала:

– Я знаю, что ты видишь только так.

В ее новых картинах это взаимодействие превратилось в динамичное сосуществование и противоборство образов, в котором мазки обрели такое же значение, как и краски, но уже не было ни событий, ни настроений. Мартину приходилось довольствоваться красками и мазками. И как ни странно, от этих новых картин, хотя они на первый взгляд казались спокойнее, менее хаотичными, менее взрыхленными, исходила тревога. Краски и мазки будто не желали подчиняться никакому порядку, выстраиваться в определенную систему. Изменился и формат картин: они и раньше были довольно большими, в среднем метр на полтора, а теперь стали еще больше, и, возможно, это тоже способствовало их будоражащему воздействию. Мартин постоял перед каждой; их было семь. Он чувствовал, что Улла – талантливая художница, и сказал ей это. Она обрадовалась его словам, хотя он выразил свое восхищение лишь в общих фразах. У Давида это получилось лучше; он радовался краскам и то и дело показывал на какую-нибудь из них, находя ее неожиданной или особенно яркой.

– Ну все, – сказала она, – вам пора ехать, а мне пора приниматься за работу.

Мартин отвез Давида в детский сад, вернулся назад, нашел место для парковки, откуда мог наблюдать за подъездом и сразу же поехать за «БМВ», если он опять появится, и стал ждать. Ожидание не очень его тяготило. Он то представлял себе, как преследует «БМВ», то мысленно ехал домой, радуясь, что этот тип не приехал. То готов был прямо посмотреть правде в глаза и признать, что у Уллы есть другой, то стыдился своего малодушия. Он всегда знал или думал, что знает свои мысли и чувства. Теперь он ни в чем не был уверен. Ревновал он или нет? Что заставляло его сидеть в машине и ждать? Действительно ли он хотел знать другую жизнь Уллы? Или готов был довольствоваться половиной Уллы? При этом он боялся, что его опять неожиданно одолеет усталость. Если его детективная деятельность затянется, ему потребуется допинг, а чтобы его получить, понадобится рецепт. Он и в самом деле уснул, но лишь на двадцать минут и после этого почувствовал прилив бодрости.

Это было похоже на фильм, который смотришь во второй раз. «БМВ» остановился во втором ряду, мужчина вышел из машины, Улла выбежала из дома, бросилась в его объятия, они постояли с полминуты, обнявшись, сели в машину и уехали.

Следовать за ними оказалось сложнее, чем он себе представлял. В кинофильмах преследуемый старается оторваться от хвоста, а преследователю нужно оставаться незамеченным и в то же время не упустить объект. Мартину стоило немалых усилий не потерять «БМВ» из виду. Они остановились перед скромным итальянским рестораном, вышли из машины, молодой официант в белом фартуке сел в «БМВ», чтобы его припарковать, а они направились внутрь. Мартин записал номер машины, хотя он так долго маячил у него перед глазами, что надолго врезался в память. Припарковавшись так, чтобы хорошо видеть вход в ресторан, он снова сидел и ждал.

Через час они вышли из ресторана, официант подогнал машину, они сели и поехали назад к мастерской. Мужчина проводил Уллу до подъезда, они со смехом обменялись двумя-тремя фразами и обнялись. Сначала Мартин почувствовал облегчение. Но для художницы и коллекционера они обнимались слишком долго.

4

Этот мужчина заезжал за Уллой и в четверг, и в пятницу, обедал с ней в итальянском ресторане и привозил ее обратно. В субботу Мартин узнал, кто он, – если, конечно, он был владельцем «БМВ»: Петер Гундольт, проживающий в лофте 22, в одном из зданий бывшей типографии у реки. Эту информацию добыл для него один знакомый, высокий полицейский чин, с которым Мартин познакомился и даже подружился, когда они вместе проводили семинар по полицейскому праву.

Давид заметил, что Мартин в последние дни витает в облаках и далек от него. В субботу и воскресенье Давид искал его внимания, хотел работать с ним в саду, вместе заниматься компостной кучей, играть с ним, просил его почитать ему книжку, и Мартин с готовностью исполнял его желания, но все же мучился угрызениями совести. Ревность или, если это не ревность, а любопытство, желание узнать, что именно происходит между Уллой и Петером Гундольтом, не должны отражаться на его отношениях с сыном. Да и какое тут может быть любопытство? Какая разница, что их связывает – близкая, открытая дружба или нечто большее? Улла не стала замкнутой, менее внимательной к нему, менее ласковой, чем раньше, и он знал, что не скажет ей о своем открытии. Он не хотел больше проявлять «любопытство», но в понедельник снова прибыл на свой наблюдательный пункт неподалеку от мастерской Уллы, и, когда Петер Гундольт привез ее после обеда обратно, Мартин поехал за ним.

Район был ему незнаком – пивоварня, транспортное агентство, заброшенные промышленные объекты, фабричные здания и склады, перестроенные под офисы, мастерские и ателье. «БМВ» въехал в ворота, рядом с которыми были обозначены на схеме четыре двора, и Мартин, оставив машину снаружи, нашел «БМВ» в третьем дворе, перед входом в агентство по ландшафтной архитектуре.

Этот друг или любовник Уллы с самого начала вызвал в нем антипатию. Узкий темный костюм, белая рубашка – пижон. Две-три расстегнутые пуговицы рубашки обнажали загорелую волосатую грудь, на которой поблескивала золотая цепочка. Он водил Уллу в скромный итальянский ресторан, но, вероятно, лишь потому, что она сказала, что любит такие рестораны. И этот цирк с официантом, паркующим его машину! И сам черный «БМВ» – наверняка с обшитым кожей рулем с подогревом!

Он был бы рад иметь основания презирать Петера Гундольта, этого венчурного капиталиста, этого менеджера хедж-фонда, этого биржевого спекулянта. Против архитектора, градостроителя или агента по ландшафтной архитектуре он ничего бы не имел. Его планы и проекты могли быть плохими или хорошими, а если бы он перешел на темную сторону Силы, его контора располагалась бы в более импозантном месте.

На обратном пути Мартин проехал вдоль реки, мимо квартиры Петера Гундольта. Он ожидал увидеть нечто шикарное, что вывело бы пижона на чистую воду. Но это оказалось скромное кирпичное здание, широкое и высокое, с огромными окнами на пяти этажах; на верхних этажах окна были полукруглыми. Отсутствие балконов компенсировалось видом на реку. Лофт 22, конечно, дорогое удовольствие – купил он его или снимал, – но элитарным жильем его назвать трудно, да и для хвастливого пижона это не вариант.

Ему стало стыдно. За свое предубеждение против мужчин в модных костюмах и расстегнутых белых рубашках, за свое желание увидеть его в неприглядном свете, дискредитировать его и тем самым унизить Уллу, за свое любопытство и – если это все же была ревность – за свою ревность. Он ничего этого не хотел. Еще один – последний – раз он проследит за ними. Получится ровно неделя – в среду он начал свои наблюдения, во вторник закончит.

5

Во вторник, привезя Уллу к мастерской, Петер Гундольт не остановился на дороге, а нашел место для парковки, и они вместе вошли в дом, он – обняв ее за плечи, она – прижавшись к нему. Когда Мартину пора было забирать Давида из детского сада, они еще не вышли.

– Ты приехал за мной на машине! – обрадовался Давид.

А когда Мартин готовил ужин, он крикнул:

– Мама сегодня тоже приехала на машине!

И они оба увидели, как она выходит из черного «БМВ».

Мне очень жаль, что я так задержалась, сказала она. В галерею пришел очень важный покупатель, чтобы поговорить о картинах.

– Я продала две картины! – гордо сообщила она. – Потом пришлось разориться на такси, а то бы я приехала еще позже.

Номера он не видел. Гундольт не единственный владелец «БМВ» черного цвета в Берлине, так что это вполне могло быть такси-убер. И Уллу вполне могли вызвать из мастерской в галерею ради важного клиента. И этим клиентом вполне мог быть Петер Гундольт; увидев ее картины в мастерской, он приехал в галерею, чтобы поговорить с ней о покупке. Почему бы и нет?

Он помог ей снять пальто и обнял ее. Она не сопротивлялась, но приняла его объятия более чем сдержанно. От нее пахло не духами, которые он знал и любил. От нее пахло сексом. Нет, после обеда она занималась не продажей картин.

Очередной приступ усталости стал настоящим подарком, благословением, освобождением. Он не погасил мир вокруг него, а защитил его от этого мира. Мартин сохранил ясность сознания. Улла, которая помогла ему подняться наверх и раздеться, была опорой и помощью, не более того, а озабоченное лицо Давида светило маленьким солнцем любви во мрак его усталости. Он то и дело говорил: «Спасибо».

– Тебе необязательно все время повторять «спасибо», – сказала Улла.

Однако он испытывал такое острое чувство благодарности, что непременно хотел выразить его, пока оставались силы. Ему больше не надо было ни думать об Улле или о себе, ни стыдиться, ни готовить – ничего. Это была еще не смерть, но, возможно, когда она наступит, она будет именно такой – последняя, великая усталость, которую человек принимает с благодарностью, потому что наконец-то ничего больше не должен – ни делать, ни думать, ни чувствовать.

Когда он проснулся, было темно. Он сел, нащупал будильник – была полночь. Рядом спала Улла. Он склонился над ней, подышал запахом ее мыла и сна. Она снова пахла так, как будто была его Уллой. Неужели они занимались любовью в мастерской, на ковре, над крышами, под самым небом? И у Уллы с этим типом то же, что у нее было с ним, Мартином, и она разделила со своим Гундольтом то, что принадлежало только им двоим? Или она испытывала к нему нечто иное – страсть, растворение в другом, наслаждение, то, чего никогда не мог дать ей он? Но ведь и это принадлежало только им двоим и никому больше. Мысль о том, что Улла испытала с другим то же, что и с ним, причиняла боль. Как и мысль о том, что опыт с Мартином она оставила позади как пройденный этап. Он говорил себе: человек испытывает одно и то же с разными людьми по-разному; до встречи с Уллой он много чего испытал с другими; Улла лишь наверстывает упущенное. Но это не помогало.

– Ты не спишь?

– Может, еще усну.

Улла обняла его за плечи и притянула к себе.

6

Мартин снова уснул и проснулся еще до рассвета. Он лежал и слушал дыхание Уллы, ее легкое, тихое похрапывание, которое удивило его в первую ночь, поскольку он думал, что молодые люди не храпят, и которое теперь ему даже нравилось. За окном постепенно светлело, запел дрозд. Он любил эту предутреннюю пустоту. В семь зазвонят колокола ближайшей церкви, и день начнет наполняться новым содержанием.

В его груди шевельнулась нежность к Улле. Как она старается не отнять у него ничего из того, что дает другому! Может, она любит их обоих? Он когда-то читал о таком, но не поверил. Может, для Уллы это возможно, потому что он старик, а тот, другой, молод, и стариков любят совсем не так, как молодых?

Интересно, что думает и чувствует тот, другой? Знает ли о нем, или Улла держит их обоих в неведении? А если знает – испытывает ли угрызения совести? Мартин вспомнил, как сам однажды в течение недели был любовником подруги своего друга. Одновременно с надеждой на то, что она бросит друга и останется с ним, у него бывали моменты, когда он мучился угрызениями совести. Но временами его переполняла холодная радость от разрушения всех устоев любви.

Может быть, Улла наслаждалась сознанием, что ее любят двое? Или ей доставляло удовольствие острое ощущение тайны, игра с двумя мужчинами, игра двумя жизнями? И радость сознания, что она сама определяет правила игры? Это чувство было ему понятно. Но мысль о нем примешивала горечь в его нежность к Улле. И все больше отдаляла от нее.

Сегодняшняя Улла и прежняя. Их общее прошлое было уже не таким общим, в своих воспоминаниях он словно отдалился от нее, был сам по себе. Он стал сильнее ощущать одиночество, хотя болезнь и близость смерти и без того делают человека одиноким. Нет, он вовсе не хотел жаловаться – да и кому? Просто вдруг это осознал.

Однако одиночество ничего не отменяло – он должен подумать, чем еще мог бы быть полезен Давиду, что еще мог бы ему дать. Но не сейчас. Через несколько минут, в семь часов, зазвонят колокола. Он подумает об этом, когда Улла и Давид уйдут. А заодно и о том, чем он еще может быть полезен Улле, что он еще мог бы дать ей.

7

Мартин был рад, что не надо больше сидеть в машине и ждать, а потом следить за черным «БМВ». Он с удовольствием вернулся в прежнюю размеренную жизнь. Отвел Давида в детский сад, сделал кое-какие покупки, поработал в саду, приготовил обед. Потом сел за письменный стол, за которым ему больше нечего было писать, и продолжил свое послание Давиду.

Постскриптум. Само собой разумеется, ты можешь делать, что хочешь, но мне бы хотелось прибавить в заключение своего письма еще кое-что. Было бы замечательно, если бы мой письменный стол когда-нибудь занял определенное место и в твоей жизни. Он принадлежал моему деду, профессору классической механики, который делал за ним свои расчеты и готовил лекции. Дед вышел в отставку еще до моего рождения. Когда я ребенком навещал деда с бабкой, я не видел, чтобы дед работал за этим столом, но письма он за ним еще писал. Потом, когда дед с бабкой умерли, а я как раз обустраивал свою квартиру и мне нужна была мебель, я проверил все ящики и отделения – стол был пуст.

Позже, когда я сам работал за этим столом, он казался мне своего рода посланием из прошлого. Словно дед хотел мне сказать, что любые мои учения, любые труды едва ли переживут меня. Во всяком случае, надо жить, исходя из того, что никакие твои дела тебя не переживут. Думать о будущих поколениях, о посмертной славе – глупо.

Если этот стол когда-нибудь перейдет тебе и твоя мать до этого не вытряхнет его содержимое в мусорный контейнер, ты найдешь в нем много всякой всячины, в том числе и это письмо с постскриптумом. Но даже если ты его не найдешь, было бы славно, если бы этот стол стал и твоим рабочим местом. Возможно, он впитал в себя что-нибудь из того, что происходило в головах тех, кто за ним работал, и, может быть, ты передашь это дальше, тем, кто будет работать за ним потом.

Что за вздор пишет тут папа, подумаешь ты. А я напишу тебе еще больше вздора – о карманных часах в письменном столе, которые достались мне по наследству, а потом достанутся тебе, о зеленом кресле около стола, которое, возможно, когда-нибудь перекочует в твою комнату, как перекочевало в мою, когда я стал студентом. Я не собираюсь писать обо всем, что досталось мне по наследству, к чему я привязан и что можешь взять себе ты, если захочешь; я упомянул лишь пару вещей. Вещи значат и дают больше, чем может показаться на первый взгляд. Хорошо, когда знаешь их историю, но это необязательно. Бывает достаточно фантазии, какого-нибудь пятна на крышке стола – следа от горячего пепла сигары, – крохотной вмятины на карманных часах, старого билета в театр или в музей, завалившегося в щель между сиденьем и спинкой кресла, который ты в один прекрасный день случайно находишь.

8

Для камина было уже слишком тепло. Впрочем, разговор не должен выглядеть подготовленным, он должен начаться спонтанно. Когда они уложили спать Давида и прибрались в кухне, он сказал:

– Я сегодня читал про Чарльза Линдберга[7]. Ты знала, что у него было две семьи? Одна в Америке и одна в Германии? Вот это действительно стресс!

– Стресс?

– Ну, если бы у меня, кроме тебя и Давида, была еще какая-нибудь Ута и какой-нибудь Данни в Дюссельдорфе, это был бы стресс в чистом виде. А у Линдберга было пятеро детей в Америке и трое в Германии.

– Вот именно. – Она рассмеялась. – Америка и Германия – это проще, чем Берлин и Дюссельдорф. Американская жена знает, что муж в Германии и что в данный момент с него взятки гладки, и то же происходит с немецкой женой, когда ее муж в Америке. А тот, кто в Берлине, может быть и в Дюссельдорфе, и наоборот.

– Любить одновременно двух женщин и восьмерых детей?..

– А ты что, можешь любить только одного ребенка? У нас один, но если бы не живопись, я ничего не имела бы против кучи детей. И всех бы их любила, как другие родители в многодетных семьях.

– А две жены?

– Когда он был у одной, другая была далеко, и наоборот. У него было две жизни, два мира. Так почему бы ему не иметь и двух жен?

– Неужели это так просто?

– Когда мы с тобой познакомились, ты преподавал здесь в университете и одновременно участвовал в одном проекте в Мюнхене и то и дело ездил туда на несколько дней. И там, и здесь ты был один и тот же, и в то же время не совсем. И наверное, университет только выигрывал оттого, что ты, участвуя в том проекте, был немного другим, а мюнхенский проект выигрывал оттого, что ты работал в Берлине.

– И его жены тоже выигрывали оттого, что он был с ними немного другим?

– Не знаю. А ты не допускаешь мысли, что немецкая жена была рада видеть Линдберга после его возвращения из Америки другим – новым, свежим? Да и он сам, наверное, воспринимал себя по-другому. – Она снова рассмеялась. – А когда он возвращался из Германии в Америку и испытывал угрызения совести, он был со своей американской женой особенно нежен. Во всем этом что-то есть, верно?

Мартин кивнул. Может, и Улла была особенно нежна с ним, потому что испытывала угрызения совести?

– Дети… – задумчиво произнесла она. – С детьми, конечно, все сложнее. Для них гораздо больнее узнать о другой семье и о других детях. Взрослые никогда не доверяют любви на все сто процентов. А дети верят, и когда узнают, что они для отца не настолько важны, как им казалось и верилось… – Она грустно посмотрела на него. – Мне жаль этих троих детей в Германии. Их американским братьям и сестрам, наверное, было легче. Впятером легче верить в то, что они нужнее других, чем втроем.

Она заплакала, и он обнял ее.

– Почему я так мало значила для своего отца?

– Понимаешь…

– Мать и бабушка говорили, что он абсолютный ноль. Но чтобы любить своего ребенка, вовсе не обязательно быть яркой личностью. Он ушел, когда мне было полтора года. Я видела старые фотографии – я не была уродом, которого нельзя полюбить.

Она заплакала еще громче.

– Дело не в тебе. Может, он просто был глуп или бессердечен, а может, смертельно болен и ушел, чтобы спокойно умереть. Да мало ли может быть причин!

Он отвел ее в гостиную, сел с ней на диван и взял ее за руку.

– А ты хотела бы с ним познакомиться, если бы у тебя была такая возможность?

– Не знаю. – Она пожала плечами и вдруг решительно заявила: – Да, хотела бы. – Она рассмеялась. – Может, он вполне симпатичный ноль. А может, говнюк. И я скажу ему, что он говнюк.

– А вы не пытались его разыскать?

– Ты имеешь в виду, с помощью частного детектива? Не думаю, чтобы мать и бабушка захотели потратить на это хоть один цент. – Она опять рассмеялась. – Да нет, я в этом просто уверена.

– Может, нам попробовать?

Она покачала головой:

– Я бы чувствовала себя предательницей по отношению к ним. Встретиться с ним случайно – это другое дело. А искать его я не могу.

9

Может, это и есть то, что он мог бы сделать для Уллы? Не спрашивая ее согласия. Если он ее спросит, она ответит «нет» из уважения к матери и бабушке. Это можно сделать только без ее ведома. Или он тем самым предаст ее?

Время поджимало. У него оставалось пять недель; если он найдет отца Уллы, ему еще придется выяснить, значит ли для него что-нибудь Улла или нет, и только потом уже организовать встречу. А если эта встреча все же станет катастрофой?

Взрослые никогда не доверяют любви на все сто процентов. Так она сказала, и это было ужасно. Жить с такими взглядами? Не верить в любовь? Не верить тому, кого любишь?

Он позвонил коллеге, читавшему в университете уголовное право, тот дал ему телефон лучшего адвоката по уголовным делам, через которого он вышел на лучшее частное детективное агентство и тут же записался на прием. Он знал лишь фамилию отца Уллы и год, когда тот исчез из жизни ее матери и бабки. Этого было маловато, но все же достаточно, чтобы взять дело в работу. Он понимал, что гарантировать положительный результат никто не мог.

Когда его спросили, нет ли у него фотографии отца Уллы, он вдруг поймал себя на мысли, что вообще никогда не видел ни одного его снимка. Он мог понять, что мать Уллы не повесила в гостиной свадебное фото. Но и в альбомах с фотохроникой детства Уллы не было ни одной фотографии отца с ребенком. Ему показывала эти альбомы ее бабка. Она снимала внучку во время каждого путешествия, на каждом празднике, по случаю покупки каждого теленка, каждого сельскохозяйственного агрегата, документировала каждый этап ее развития. Она любила свой фотоаппарат, любила фотографировать; открыв для себя это увлечение в юности, она наслаждалась свободой выбора: это она решала, что запечатлеть, а что обойти вниманием, что увековечить, а что забыть, что из окружающего мира впустить в дом, а что оставить за порогом. Правда, окружающий мир был ей не так уж хорошо знаком; кроме своего районного центра, она была только в Берлине, в Париже и в Венеции, и в прихожей у нее висели ее собственные снимки Бранденбургских ворот, памятника Моцарту, Пантеона и льва святого Марка[8]. Может, она спрятала или уничтожила фотографии отца Уллы? Или вообще не снимала его? Потому что этот «абсолютный ноль» смотал удочки сразу после рождения Уллы или даже раньше? Может, это неправда, что он исчез, когда ей было полтора года?

Взрослые никогда не доверяют любви на все сто процентов. Существует ли какая-нибудь другая причина, кроме ее оскорбленной любви к отцу? Он не находил ответа на этот вопрос. Ее отношения с матерью и бабкой, брак с ним, связь с Гундольтом здесь точно ни при чем. Если он спросит ее о причине, она пожмет плечами и скажет, что не любит препарировать свои чувства и тем более не любит, когда их препарируют другие. А если он скажет: «Может, ты не веришь и в мою любовь к тебе и в свою любовь ко мне?», она попросит не отравлять их чувства психологией.

10

В субботу они с Уллой и Давидом поехали в Старую национальную галерею. Мартин подумал, что Давиду будет интересно увидеть живописные иллюстрации к историям, которые он ему рассказывал. Тот и в самом деле внимательно слушал его разъяснения по поводу Самсона и Далилы, Фридриха Великого, Шиллера в Веймаре[9] и «Ополченцев в дозоре»[10], но с еще большим энтузиазмом воспринял следующий номер программы – кафе с горячим шоколадом и пирожными. Мамины картины ему нравятся больше, заявил он, они интереснее.

Вечером, уже в кровати, он вспомнил картину с мужчиной и черепом.

– А зачем у него за спиной череп?

Мартин не сразу сообразил, что он имеет в виду «Автопортрет со Смертью» Бёклина[11].

– Смерть играет на скрипке. Она напоминает человеку, что он умрет.

– Почему?

– Почему она ему об этом напоминает? Потому что люди часто забывают о том, что умрут.

– А почему они не должны об этом забывать?

– Потому что они должны правильно использовать отпущенное им время и думать о важных вещах, а не о второстепенных.

– Ты сказал, что умрешь. Значит, ты думаешь о важных вещах?

– Пытаюсь.

– А какие дела важные?

Он рассмеялся:

– Ты меня совсем замучил своими вопросами!

Но Давид не видел в этом ничего смешного – он молча, с серьезным лицом смотрел на него и ждал ответа.

– Что важно? Мама, ты, наша компостная куча, все, что мы делаем вместе – мама, ты и я. – (Давид кивнул.) – У мамы на следующей неделе день рождения. Давай завтра дорисуем наши картинки?

– Давай. – У Давида уже слипались глаза. – Я тебя люблю, папа.

Мартин наклонился к Давиду и поцеловал его. Ему захотелось положить голову на подушку, рядом с Давидом, и забыть обо всем на свете, кроме счастливого сознания близости к своему ребенку. Он выпрямился:

– Я тебя тоже, Давид, я тебя тоже.

11

Освобождая на письменном столе место для рисования, он вдруг поймал себя на мысли, что до сих пор даже не подумал об «утилизации» своих вещей. Ведь это же, наверное, тоже одно из важных дел перед смертью? Первый этап «утилизации» перед переездом в дом престарелых, а второй – перед отправлением на тот свет? Он вспомнил пустые полки и шкафы в доме деда и бабки и их вопрос, не хочет ли он что-нибудь взять себе из оставшихся вещей. Это редуцирование живого организма дома до нескольких разрозненных фрагментов, предназначенных на раздачу или на выброс, показалось ему чересчур зловещим и наполнило его сердце печалью.

Он осмотрелся в кабинете. Если сейчас вызвать букиниста, пустые полки испугают Давида; лучше пусть Улла позвонит букинисту после его смерти. Папки со страховыми и прочими договорами, финансовыми бумагами, документами по налогам и субсидиям Улле понадобятся. Его старая корреспонденция и старые рукописи пусть себе и дальше лежат в подвале. Надо только разобрать содержимое стола и решить, какие бумаги и предметы оставить, чтобы Давид когда-нибудь их обнаружил, а какие – то есть почти все – отправить в подвал или в контейнер для мусора. Его одежду Улла утилизирует после его смерти.

Умирать первым в некотором смысле удобнее: не надо обременять себя «утилизацией». Он положил на стол альбомы с начатыми рисунками, карандаши, точилку и ластик. У него не получились рот и подбородок Давида и наверняка опять ничего не получится, если он будет пытаться отразить в рисунке все, что видит в лице сына, – робость, упрямство, плутоватость и чудачество. В его глазах на рисунке была какая-то настороженность, а тонкая нижняя губа придавала лицу строгость. Форма головы, носа и подбородка его более-менее удовлетворяла, серые глаза и светлые волосы тоже. Давид в прошлый раз начал свой рисунок заново и снова наделил его большими ушами, а рот не успел дорисовать.

Когда они устроились за столом, Давид с сомнением посмотрел на оба рисунка.

– Как ты думаешь, маме понравится?

– Конечно. Я уверен. Мы вставим их в рамки, и она повесит их в мастерской.

Они принялись за дело. Давид первым перешел к раскраске рисунка, опередив Мартина на несколько секунд. Он взял темно-коричневый карандаш для волос, а Мартин светло-коричневый и желтый. Для передачи кожи им обоим понадобился светло-коричневый и красный цвет. Давид раскрасил глаза Мартина зеленым и коричневым, а Мартин обошелся простым карандашом. На этот раз он не смотрел, как продвигается работа у Давида. Наконец рисунки были готовы.

Мартин с гордостью воззрился на работу сына. Морщины – вертикальные над бровями и горизонтальные на лбу – были похожи, цвет глаз тоже, и то, что его большие уши снова свидетельствовали об умении слушать, а большой рот о словоохотливости, его вполне устраивало. Собственное изображение Давиду сначала не понравилось: голова, которая, в отличие от головы Мартина, не занимала весь лист, показалась ему слишком маленькой. Но потом он признал, что его голова меньше, потому что он сам меньше.

На следующий день они отправились за рамками, и Давид настоял на красном цвете. А потом так же решительно настоял на красных розах. Они заказали в цветочном магазине букет из сорока трех роз, за которым должны были заехать в четверг и который решили спрятать в подвале. Потом отрепетировали канон «Мы все пришли и поздравляем…»[12], которым хотели разбудить Уллу утром в пятницу. Вечером Мартин собирался приготовить любимое блюдо Уллы, и Давид заявил, что это должны быть оладьи с яблочным пюре и брусникой, но потом вынужден был признать, что это не мамино, а его любимое блюдо, и согласился на палтуса. Чем больше приготовлений к празднику они делали, тем сильнее разыгрывалась фантазия Давида. Что приготовить на завтрак? Что на обед? Как быть с праздничным тортом – испечь самим или купить? Нет, четыре больших и три маленьких свечки на торте – это неправильно, нужно, чтобы горело сорок три маленьких свечки. И обязательно красных! Они заказали в кондитерской шварцвальдский вишневый торт, потому что это, возможно, был любимый торт Уллы – во всяком случае это был любимый торт Давида – и потому что в него легко втыкать свечки. А после относительно продолжительных поисков они нашли в одном магазинчике пачку маленьких красных свечек для рождественской елки, пятьдесят штук.

Давид еще никогда так не волновался перед днем рождения Уллы и даже перед Рождеством. Может, он вспомнил про черные глаза, которые нарисовал в первый раз? О том, что его отец должен умереть? Может, испугался, что и мать тоже умрет? И теперь словно заклинал жизнь, стараясь удержать в ней мать и отца?

– Я тебя люблю, – сказал он опять, уже в постели, когда Мартин прочитал ему «Румпельштильцхен». – Я люблю вас обоих, маму и тебя.

– И мы тебя тоже любим, Давид.

Мартин достал из-под одеяла мишку и положил его под руку Давиду.

12

Они разбудили Уллу и поздравили песней и красными розами, позавтракали за украшенным по-праздничному столом на кухне и перешли в гостиную к шварцвальдскому торту с сорока тремя горящими свечами и к рисункам. Улла была тронута, счастлива, весела, похвалила рисунки, поблагодарила, смеялась и радовалась, пока не узнала, что Давид сегодня не идет в детский сад и что они сначала поведут ее в ботанический сад, а потом устроят пикник.

– Мне к обеду надо в мастерскую. Придет покупатель, коллекционер. Такой шанс я просто не могу упустить. В четыре буду дома, обещаю, и мы еще успеем в ботанический сад. – Она покачала головой. – Это, конечно, очень мило с вашей стороны, но я не всегда располагаю своим временем. Ты отпрашиваешь Давида из детского сада, даже не поинтересовавшись, что у меня запланировано на этот день!

Она всерьез рассердилась. Мартин извинился, Давид не понял, в чем дело, и расстроился. Потом она ушла. Давид ходил как неприкаянный вслед за Мартином, который наводил порядок на кухне, в гостиной, мыл посуду и застилал постели. Он отказался идти в детский сад, отказался от прогулки с Мартином, не хотел играть с ним в лего, его огорчение перешло в досаду. Мартин тоже разозлился на Уллу, хотя и понимал ее возмущение. У нее были основания сердиться; ему следовало посоветоваться с ней, но она явно была рада поводу выйти из себя, потому что злость заглушала ее угрызения совести. Он не поверил ей – никакого покупателя и коллекционера не было; она просто хотела провести этот день со своим любовником.

Позвонили из детективного агентства. Им удалось выяснить, что отец Уллы после ухода из семьи жил неподалеку от нее, в одной из близлежащих деревень, и умер через одиннадцать лет. Он работал в столярной мастерской, был детским тренером по гандболу в спортивном клубе и последние семь лет жил с одной женщиной в ее доме. Женщина до сих проживает по тому же адресу. Если у него есть желание, он может заехать в агентство и забрать сделанные ими фото столярной мастерской, той женщины и ее дома. Да-да, конечно, прямо сейчас, ответил Мартин, обрадовавшись, что им с Давидом будет чем заняться в ближайшие два-три часа.

Ему было стыдно, что он с такой легкостью лжет. Надо заехать в одно место и кое-что забрать, чтобы на следующей неделе отвезти другу, объяснил он Давиду. Это слишком важные документы, чтобы посылать их по почте. Речь идет об одной коммерческой сделке; другу нужно убедиться в надежности партнера, и детективное агентство собрало на него важную информацию. С такой же легкостью он наговорил бы подобных небылиц и Улле.

Они поехали на городской электричке, обозревая сверху садовые участки, парки, улицы с деревьями и дома с палисадниками.

– Все уже зеленое! – радовался Давид.

Мартин в своем мрачном настроении видел все в сером цвете, и подобно тому, как темное помещение мгновенно преображается после щелчка выключателя в лучах вспыхнувшего света, мир для Мартина после замечания Давида стал вдруг совершенно зеленым и совершенно другим. Да, весна уже наступила, все зазеленело, светило солнце. Но серый мрак в его душе не рассеивался.

Секретарша развлекала Давида, пока Мартин говорил с детективом. Тот сообщил, что расследование в принципе можно продолжить – какое положение этот человек занимал в деревне, отчего умер, оставил ли какое-нибудь наследство, кто его сожительница. Мартин разглядывал фотографии. Столярная мастерская, двор, склад, трехэтажный дом с садом и деревянной решетчатой изгородью, женщина лет шестидесяти или чуть старше, маленькая, стройная, в костюме, стоит на крыльце дома, потом открывает ключом машину; лицо сосредоточенное, неприветливое. Мартин отказался от продолжения расследования и поблагодарил за быстрое выполнение заказа.

Улла вернулась домой в пять. В ботанический сад ехать было уже поздно. Она сама очень сокрушалась по этому поводу, но в то же время радовалась продаже картины, а еще больше тому, что снова дома, с Мартином и Давидом; она так восхищалась их рисунками, шварцвальдским вишневым тортом с сорока тремя свечками, которые Давид зажег еще раз, что они забыли о своем огорчении. Мартин приготовил ужин, Давид украсил стол, они поели, поиграли в «Не сердись», посмеялись и подурачились, и Давид, усталый и довольный, уснул.

– Это последний день рождения, который мы празднуем втроем…

Они сидели рядом на диване; за окном чернела ночь, и одной свечи было достаточно, чтобы вино в бокалах искрилось, а Мартин мог видеть лицо Уллы.

– Я помню все твои дни рождения. До Давида мы всегда отмечали их где-нибудь на берегу моря или озера, а с тех пор, как он родился, празднуем дома. Поэтому я и начал готовить, – вернее, ты приучила меня к плите. Помнишь, как тебе сначала приходилось меня принуждать? – Он тихо рассмеялся. – Ты внесла в мою жизнь много нового. Кухня, сад… Я никогда не хотел иметь сад и вряд ли завел бы его. Кофе в постели перед началом дня, искусство… Ты открыла мне простую истину, что, кроме работы, есть еще жизнь. Давид… Любовь… Радость… Счастье…

Она положила ладонь на его руку.

– Годы, прожитые с тобой… я не могу себе представить лучшей жизни. Ты – подарок, за который мне постоянно хочется благодарить судьбу. Подарок неба? – Он покачал головой. – Во всяком случае, такое у меня иногда бывает чувство. Но это не небо мне подарило тебя – ты сама подарила мне себя, и я тебе за это благодарен. – (Она хотела что-то возразить.) – Погоди, – остановил он ее. – Мне надо, чтобы ты это запомнила. Я не знаю, что меня ждет, в каком я буду состоянии. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной сопровождать меня, сидеть у моей постели, заботиться обо мне. Что бы со мной ни случилось, я люблю тебя, я благодарен тебе и хочу, чтобы ты жила своей жизнью.

Она беззвучно плакала.

– Я тоже люблю тебя, Мартин. Ты не должен меня благодарить. – Она вытерла слезы. – Все, что ты говоришь, звучит как прощальная речь. Мне это не нравится. Я не хочу прощания. У меня сегодня день рождения, я хочу веселиться, хочу танцевать. Когда мы познакомились, ты еще танцевал со мной, мы даже вместе ходили на танцевальные курсы. Почему ты больше не танцуешь? Между нами образовалось какое-то безжизненное пространство… – Она испугалась собственных слов. – Я имею в виду не то, что ты… потому что ты…

Она беспомощно умолкла.

– Включи что-нибудь! Я схожу в подвал за шампанским.

Он встал, отправился в подвал, постоял перед стеллажом для вина, борясь с горечью и печалью. Потом сверху послышалась музыка, «Reptile» Эрика Клэптона, когда-то, много лет назад, любимая вещь Уллы, под которую они часто танцевали – она легко и изящно, он немного неловко. И это для нее не звучит как прощание?.. Нет, когда он возвратился наверх, она уже успела свернуть ковер и снять туфли и со смехом танцевала, маня его рукой. Он поставил бутылку на столик и присоединился к ней, на ходу вспоминая: «Степ, кросс, степ, кросс, приставка…» С каждым шагом он танцевал все увереннее, все легче. Какой чудесный день!

Какой чудесный день, подумал он еще раз, уже после того, как они потанцевали, выпили шампанского и позанимались любовью.

13

– Коринна хочет сегодня вечером отпраздновать мой день рождения задним числом, – сообщила Улла за завтраком.

Мартин снова ей не поверил и по лицу ее понял, что она это знает; во всяком случае, ему так показалось. Может, Коринна, владелица галереи, и в самом деле хочет отметить день рождения Уллы. Но у Коринны есть муж, и она знает его, Мартина; почему же не посидеть за бокалом вина вчетвером?

Еще Мартину показалось, что Улла, в свою очередь, не поверила ему, когда он сообщил ей о своей поездке в Мюнхен на следующей неделе. Ему, мол, надо проконсультироваться с одним специалистом, которого порекомендовал его врач. Давиду он скажет, что едет в Мюнхен по просьбе друга, чтобы помочь тому в одном деле; все, что связано с его болезнью, плохо отражается на настроении Давида, и лучше его лишний раз не волновать.

По какому тонкому льду они ступают с Уллой! Неужели ей не подсказывает интуиция, что он знает о ее любовнике, но не говорит о нем потому, что они не смогли бы после этого жить вместе, как прежде? Ему остались считаные недели, и ложь им было переносить легче, чем правду. Поэтому сейчас он в очередной раз прибегает ко лжи.

Вечером он подумал о письме Давиду. Может, продолжить? И написать о правде и лжи? Это хорошо дополнило бы остальные темы. Но как он об этом напишет, если они с Уллой живут во лжи? Лучше он закончит постскриптум.

Когда ты приходишь ко мне в кабинет, ты обычно садишься в черное кожаное кресло с зеленым бархатом на сиденье и на спинке. Я тоже любил сидеть в этом кресле, когда приходил в кабинет к своему деду – не к тому, с письменным столом, отцу моего отца, а к отцу моей матери. Тогда кожа на кресле была темно-коричневой, а бархат светло-коричневым. Дед нечасто бывал у себя в кабинете. Услышав его шаги за дверью, я стучался к нему, он разрешал мне войти, и я садился в кресло.

Когда дед с бабкой оставили свою квартиру и переехали в дом престарелых, они взяли с собой кое-что из мебели, в том числе и это кресло. А после их смерти – я тогда уже был студентом – мне очень хотелось взять себе все их вещи, они были мне дороги, но в моей комнате нашлось место лишь для кресла. В этом кресле любили сидеть мои друзья, кто с бокалом вина, кто с дымящейся сигаретой; постоянно говорить им «Осторожно!» мне не хотелось, да и толку от моих предостережений обычно было немного. Кресло обветшало, и, когда я стал неплохо зарабатывать, я отдал его в ремонт. В мастерской мне посоветовали избавиться от бархатной обивки, и поскольку мне нравится зеленый цвет, я выбрал зеленую кожу. Но после этого кресло было уже не таким удобным. За несколько лет до твоего рождения оно претерпело еще одну перетяжку и обивку. С тех пор оно такое, каким нравится тебе. И мне тоже.

В детстве я проводил летние каникулы у деда и бабки, и у деда всегда было для меня время. Он ходил со мной в лес, где знал каждое дерево, на озеро, где мы кормили лебедей и уток старым хлебом; мы катались на прогулочных пароходах, посещали музеи, делали покупки по списку, составленному бабушкой, а если мимо проезжала запряженная лошадью повозка, шли за ней с ведром и лопаткой и собирали конские лепешки для компостной кучи. Дед любил историю и охотно делился со мной несметными сокровищами, хранившимися у него в голове, – рассказывал много интересного из прошлого Германии. Сидя в его кабинете, в кресле, я чаще всего видел деда склонившимся над какой-нибудь книгой по истории. Не помню, что я делал в этом кресле – может, просто смотрел и впитывал в себя все: кабинет, обстановку, любовь деда и бабки.

Мне очень приятно представлять тебя в этом кресле. А мысль о том, что ты, возможно, возьмешь его в свою жизнь и в нем будут сидеть твои друзья и подруги, что оно обветшает и ты отдашь его в ремонт и когда-нибудь в него сядет и твой сын, приводит меня в восторг.

А еще у меня есть дедовские карманные часы. Он носил их в кармане жилета, прикрепив серебряной цепочкой к петлице. Они с секундомером, и, когда я был маленьким мальчиком, дед иногда доставал их из кармана и говорил: «Посмотрим, за сколько ты добежишь до пристани!» Или до охотничьей вышки, или до кладбища. И нажимал кнопку. Я бросался вперед и бежал не на время, не на спор; никто не сравнивал потраченные секунды с прошлым результатом. Я знаю, игра была бессмысленной. Я понимал это и тогда, и все же сколько удовольствия мы оба получали! Я пытался играть в эту игру и с тобой, помнишь? Но ты сразу же понял ее бессмысленность и отказался играть. Храни эти часы, – может, твои дети окажутся такими же простодушными, как твой отец.

Ему пришло в голову, что в подвале, в картонной коробке, вместе со старыми семейными фотографиями лежат мемуары деда. Он положит их в письменный стол. Может, Давид обрадуется возможности поближе познакомиться с дедом, от которого ему достались кресло и карманные часы. Хотя бы с внешней стороной его жизни: дед писал о чем угодно – что, где, когда с ним происходило, – но только не о своем внутреннем мире, о своих мыслях и чувствах. Кое о чем, правда, можно было догадаться – о его любви к бабушке, ради которой он навсегда отказался от алкоголя, о его увлечении языками, которому он был обязан тем, что работал в Италии и Франции и свободно владел итальянским и французским, о его привязанности к Германии, где он, швейцарец, остался после Первой мировой войны, во время инфляции, на своей должности, хотя приносил домой лишь обесцененные бумажные деньги. Интересно, если бы он, Мартин, мог тогда расспросить деда, узнал бы он больше о его внутреннем мире? Или дед, выросший в допсихологическую и допсихотерапевтическую эпоху, скрывал свой внутренний мир от самого себя?

Насколько он знал деда, тот написал свои мемуары из чувства долга. Хотел дать отчет себе и своим потомкам, которым предназначались его воспоминания. Подвести итог. Может, это предсмертный долг каждого и его, Мартина, в том числе? Для воспоминаний времени у него уже не осталось. Но он мог суммировать и сопоставить свои удачи и неудачи. В самом деле? Или это удел других – определять, что́ в твоей жизни было удачами, а что неудачами? И в какой валюте принято считать удачи и неудачи, переводя их в балансовый итог? Или все измеряется в одной и той же валюте? И любовь к Улле, и любовь к Давиду, и все, чего он добился в своей профессии, и помощь, которую он оказывал другим, и его несостоятельность по отношению к своему долгу и к людям? Нет, в жизни не бывает никакого подведения итогов. Ты делаешь то, сё, пятое, десятое, а в конце это называется жизнью. Вот и все.

Было уже поздно. Лучше, если он будет лежать в постели и спать или делать вид, что спит, когда придет Улла. По тонкому льду нужно ходить осторожно.

14

В понедельник ранним утром он сел в поезд, приехал в Ганновер, взял напрокат автомобиль и поехал на север. Перед Вальсроде он покинул автостраду и поехал дальше через деревни. Миновав Кирхбостель, он проехал, не останавливаясь, мимо фермы, где выросла Улла. В Нордервальсэдэ он нашел трехэтажный дом с садом и деревянной охотничьей изгородью, который запомнил по фотографии. Было двенадцать часов, машина, в которую садилась дама на фотографии, стояла перед домом. Он поднялся на крыльцо и позвонил в дверь.

Ему открыла та самая, маленькая, стройная женщина. Он представился:

– Мартин Брэм, муж дочери Эгона Форка, с которым вы прожили много лет. Вы не могли бы ответить мне на несколько вопросов?

Она смерила его пристальным, испытующим взглядом и пригласила в дом:

– Вам повезло, что вы меня застали. Я в это время обычно в городе. А сегодня осталась, потому что привезут новую стиральную машину. Вернее, давно должны были уже привезти. Если позвонят в дверь, мне придется заняться машиной. Надо проследить, чтобы ее установили как следует. Садитесь. Я как раз собиралась выпить чаю. Составите мне компанию?

Он поблагодарил и сел. Хозяйка не была похожа на человека, который любит давать интервью. Может, она так разговорчива только потому, что хочет оттянуть время и морально подготовиться к разговору? Старая стиральная машина много лет служила ей верой и правдой, рассказывала она, и новая от того же производителя. Днем она обычно пьет зеленый чай без сахара, сахар она заменяет медом.

Наконец она села напротив него за кухонный стол.

– Эгон был бы рад вашему приезду, – заговорила она, не дожидаясь вопросов. – Ему, конечно, было бы приятней увидеть саму Уллу, но вы тоже своего рода весточка от нее. Он иногда смотрел на нее издалека… – Она устремила взгляд куда-то вдаль. – Когда она шла от автобуса к школе в Вальсроде или во время постановки «Медеи» в спортивном зале. А однажды случайно увидел ее на вокзале. Не скажу, что тоска по дочери свела его в могилу, но я знаю, что эта тоска его сломала. А еще… Не стану утверждать, что это жена и теща погубили его. Может, они и в самом деле в это верили. Но все это неправда, я уверена, я его знаю.

– Что – все?

Она с сомнением посмотрела на него:

– Как вы думаете, почему он никогда не виделся с дочерью?

– Я слышал только, что ему ни до чего не было дела – ни до хозяйства, ни до жены, ни до дочери, и в один прекрасный день – Улле тогда было полтора года – он просто взял и смотал удочки. Просто исчез. О том, что он жил чуть ли не в соседней деревне, я узнал лишь на прошлой неделе.

– Смотал удочки?.. Это они вам такое рассказали? Да они сами прогнали его. Пустили слух, будто он позарился на собственную дочь, и он решил, пока не поздно, обратиться к адвокату и подать жалобу в суд. Но адвокат сказал ему, что у него нет ни малейшего шанса против свидетельства жены и тещи. Ему навсегда запретили видеться с дочерью. Эгон не умел бороться. Ни с женой, ни с раком, который у него потом обнаружили. – Сначала она говорила со злостью, но потом в голосе ее осталась только печаль. – Он был самым добрым человеком из всех, кого я встречала в своей жизни. Но слишком мягким. – Она горько улыбнулась. – Я все говорю и говорю… А что вы хотели узнать?

– Все, что вы мне расскажете. Улла все эти годы была уверена, что отец не любил ее, не интересовался ею и оставил ее с легким сердцем. Она не понимает, почему он так обошелся с ней, и, когда она сказала мне, что хотела бы увидеть отца, я стал разыскивать его и нашел вас.

– Я никогда не задумывалась о том, какое зло они причинили девочке. Эгон не верил, что они и в самом деле такие злые. Он вообще всех считал добрыми и был уверен, что они его просто неправильно поняли. Он был очень трепетный. Не только самый приветливый и добрый, но и самый ласковый мужчина из всех, кого я знала. А те двое не такие. Вы же их знаете. Эгон говорил, что они очень толковые и работящие, заботятся обо всем, что им принадлежит, и обо всех своих близких. Но они холодные. Это правда?

Мартин едва заметно кивнул. Ему не хотелось говорить «да». Он всегда старался хорошо относиться к матери и бабушке Уллы, тепло реагировал на их стремление завалить их яблоками и картофелем, гусиным жиром и сливовым джемом, видя в этом знаки любви. Он не хотел их предавать. Для него это было бы еще и своего рода предательством Уллы, которая была мягче по характеру, но иногда в своей деловитости и трезвости становилась такой же, как мать и бабушка.

– Для двух женщин, наверное, нелегко вести такое хозяйство.

– Они сами это выбрали. Не надо было прогонять Эгона. – Она презрительно рассмеялась. – Может, он в один прекрасный день и сам бы от них ушел. И не говорите мне о бедных, несчастных женщинах, которые зачерствели сердцем оттого, что им самим приходилось пробивать себе дорогу в жизни… У меня для вас кое-что есть.

Она встала, вышла в соседнюю комнату; Мартин услышал звук выдвигаемого и задвигаемого ящика. Потом она вернулась с маленькой коробкой:

– Вот его сокровища. Может, это кое-что объяснит его дочери.

Мартин открыл коробку и увидел фото Уллы в младенческом возрасте, прядь волос с красной ленточкой и соску.

– Я в этом уверен. Большое вам спасибо.

Он встал. Она ожидала, что он попрощается и уйдет. Но его взгляд упал на металлическую доску рядом с холодильником, к которой магнитиками были прикреплены записки, квитанции, открытки, вырезки из газет и фотография мужчины и женщины.

– Это он?

– Да.

– Вы позволите?

Мартин подошел к доске и всмотрелся в лицо мужчины. Он искал сходства с Уллой, но его почти не было, если не считать волос, круглого лба и скул. Приветливое лицо с осторожным, даже робким взглядом, большим ртом и неуверенной улыбкой. Эгон Форк явно был не из тех людей, которых нужно опасаться.

– У вас не найдется лишнего фото для Уллы?

Ей хотелось поскорее отделаться от него, он видел это по ее лицу. А может, ей не жаль было расставаться с фотографией мужчины, который умер тридцать лет назад. Она подошла к доске, сняла фото и протянула ему:

– Всего доброго.

15

Не доезжая до Кирхбостеля, он свернул на полевую дорогу, остановился и вышел из машины. Все вокруг сияло и зеленело, перед ним расстилались поля, за ними темнел лес. Небо было голубое. А воздух! Теплый, но не по-летнему горячий, а проникнутый свежестью, волнующий, как ласка. Он прошел несколько шагов, радуясь желтизне одуванчиков, любви Эгона Форка к Улле, предвкушая радость Уллы от содержимого коробки. Потом пошел энергичнее, радуясь крепости своих ног. До леса было рукой подать, он уже слышал щебет птиц в кронах деревьев.

Когда на него вдруг навалилась усталость, он подумал: нет, не сейчас, только не сейчас, когда он чувствует в себе столько жизни, радуется окружающей красоте и наслаждается весной. К тому же ему еще нужно решить, навестить ли мать и бабушку Уллы на ферме. Он обернулся; нет, до машины ему уже не добраться. Он двинулся дальше в надежде найти в лесу подходящее место и полежать на листве. С трудом дотащившись до первого дерева, он сел на землю и прислонился спиной к стволу.

В этой же позе он и проснулся через пару часов. Ему было холодно, спину ломило. Тяжело поднявшись на ноги и преодолевая слабость, он потащился обратно. Ни о каком визите на ферму в этот день не могло быть и речи. В Вальсроде он остановился в гостинице, приятно старомодной, в которой ключ от комнаты украшал увесистый деревянный брелок с медным номером на торце, а в гостиничном ресторанчике сидели за столиками местные жители. Он заказал жареную колбаску с картофелем и капустой и кружку местного пива.

Интересно, как отреагирует Улла, услышав его рассказ об Эгоне Форке и получив коробку и фотографию? Оставит все как есть? Вряд ли. Скорее всего, потребует объяснений от матери и бабки. Как они будут оправдываться? Сможет ли Улла их простить? Они отняли у нее отца, и это не оправдать и не объяснить одним лишь недоразумением. Может, есть смысл сначала ему самому поговорить с ними и попросить с пониманием отнестись к возмущению Уллы?

Он представил себе, как сидит с ними за кухонным столом, покрытым клетчатой клеенкой, представил их замкнутые лица и нежелание говорить на эту тему. Их лица и в самом деле похожи, или они просто казались ему одинаково замкнутыми? Бабка отличалась терпким, злым остроумием, которое ему нравилось и которого не было у матери Уллы, зато у матери он отмечал иногда замедленную, почти напевную манеру речи. Но лица их были одинаково замкнуты. Объяснять им, что, если они не попытаются понять Уллу, это может привести к разрыву, абсолютно бесполезно.

Он пока ничего не сказал Улле. Между ней, бабушкой и матерью все может остаться по-прежнему. Имеет ли он право вмешиваться? Если бы для Уллы это действительно было так важно, она бы сама попыталась разыскать отца и обратилась в сыскное агентство. Получается, что он лучше, чем она, знает, что для нее хорошо, а что плохо? Что он выступает в роли Господа Бога?

Он выпил еще одну кружку пива и еще одну, но решение не приходило. Хорошо, пусть разговор с родными Уллы не поможет – но почему он обязательно должен навредить? Что хуже – порвать с матерью и бабушкой или так ничего и не узнать о любви отца? Правда – вещь тяжелая, но ведь она лучше, чем ложь? Или они с Уллой уже давно прочно обосновались в царстве лжи? Она лжет о Петере Гундольте, он делает вид, что ничего не знает, лжет о своей поездке, Давид верит ему, Улла притворяется, что верит. Он может продолжить лгать о поездке в Мюнхен и делать вид, будто ничего не узнал, а Улла в любом случае будет и дальше обманывать его – говорить ему о важных клиентах, о праздновании своего дня рождения задним числом, о своей любви… Или она все же любит их двоих, его и Петера Гундольта? Но можно ли любить сразу двух мужчин? Возможно, она обманывает и себя тоже? А он? Он тоже обманывает себя, сидя в деревенской гостинице, ужиная жареной колбаской с картофелем и капустой и накачиваясь местным пивом, как будто ничего не произошло, как будто ему не говорили, что он скоро умрет?

16

На следующее утро его первой мыслью было: сегодня вторник, прошло два месяца с того дня, как он узнал диагноз. Тогда он отмерил себе двенадцать недель. Осталось четыре. Месяц.

За ночь созрел ответ на один вопрос: он расскажет Улле об отце. Она должна знать, что тот ее любил. Должна усвоить и внушить Давиду, что в любовь можно верить.

Второй вопрос – заезжать ли на ферму – оставался открытым, пока он собирал вещи, завтракал, расплачивался за номер и садился в машину. Теперь нужно было решить: либо он едет налево в направлении Кирхбостеля, либо направо к автомагистрали. Он поехал налево.

Дом, один из ранних образцов фахверковой архитектуры, стоял у въезда в деревню. На фото семидесятых годов он еще гордо красовался цветными ребрами каркаса и соломенной крышей, но потом безжалостный ремонт лишил его лица. Мартин припарковался у бокового входа, не увидел никого ни в прихожей, ни в хлеву и прошел на кухню.

– Чего ты приехал?

Старуха была одна и мыла посуду.

– Поговорить с вами. Где твоя дочь?

– Он хочет с нами поговорить! – произнесла она, покачав головой и не прерывая своего занятия. – Ее нет.

Она домыла посуду, вытерла руки и повернулась к нему:

– Ну садись.

Достав из буфета бутылку водки и две рюмки, она поставила их на стол, покрытый клетчатой клеенкой. Села напротив, налила водки, придвинула к нему рюмку и подняла свою:

– Твое здоровье.

Они выпили, выжидающе посмотрели друг на друга.

– Я знаю, как многим Улла вам обязана. И я тоже – лучшей жены я себе и представить не могу. Давид мог бы…

– Короче! В чем дело? Ты же приехал не для того, чтобы болтать всякую ерунду.

– Я долго не замечал, как Улла страдает оттого, что рано лишилась отца. Она считает, что он не любил ее, потому что не видел в ней ничего особенного, ничего, заслуживающего любви, что ее нельзя любить, и эта травма…

Он умолк.

– Я знаю, что такое травма. А теперь слушай меня внимательно. Эта тема закрыта раз и навсегда. Я ничего не хочу слышать об этом, и моя дочь ничего не хочет слышать об этом, и Улла тоже. Отец – это хорошо, но лучше без отца, чем с плохим отцом.

– Улла как раз хочет побольше узнать о своем отце и узнает. А потом потребует от вас объяснений. И я прошу вас понять, что Улла…

– Что́ Улла узнает о своем отце? От кого?

– Она узнает, что он до самой смерти любил ее и тосковал по ней, что нет никаких оснований верить, будто он и в самом деле позарился на свою дочь. Она узнает, что он вынужден был принять ваши условия, потому что не видел другого выхода, что вы… А почему вам, собственно, так хотелось… почему твоей дочери так хотелось избавиться от него?

– Все было по закону. У меня есть бумага с подписями – его, нашими и судьи. Он не видел другого выхода? В этом я даже не сомневаюсь. Он вообще ничего не видел, пока ему не покажут другие. Он был слишком мягкий, а жизнь таких не любит. Он так и остался ребенком, а кто всю жизнь остается ребенком, тот для всех обуза. – Ее голос стал резче. – От кого ты все это узнал?

– От женщины, с которой он прожил последние годы жизни. В одной из соседних деревень. Улла захотела увидеть отца, я стал его разыскивать и нашел эту женщину.

– Я слышала, она из социальной службы. Ему как раз нужна была нянька. А у нас тут не социальная служба. – Она посмотрела на него, не то разочарованно, не то презрительно. – И ты из той же породы.

Мартин не стал спрашивать, из какой именно породы.

– Попробуйте понять Уллу: ей не хватало отца и будет приятно узнать, что он ее любил.

– Не хватало отца… Мой отец погиб на войне. Что был, что не был… И моя дочь может радоваться, что росла без отца. В нашей семье женщинам не везло на мужчин. – Она еще раз наполнила рюмки. – У тебя все?

Он кивнул.

Она подняла рюмку и снова поставила:

– Ты плохо выглядишь. Рак?

Он рассмеялся:

– Ты всегда была умной злюкой.

Они выпили. Мартин встал и пошел к выходу. Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся. Старуха сидела за столом, все еще держа рюмку в руке, и смотрела на него. Мартин кивнул ей. Она приподняла руку в знак прощания.

17

На обратной дороге у него разболелась спина. Он хотел взять с собой в поездку ортопедический валик для спины, но забыл. В поезде сиденья были ненамного лучше, и боль усилилась. Дома ему пришлось принять ибупрофен. Он был рад наконец вернуться, разобрать дорожную сумку и немного отдохнуть до прихода Уллы и Давида.

Давид так обрадовался возвращению папы, что не стал расспрашивать о поездке, о друге и передаче «важной информации», и Мартину не пришлось врать. Ему уже надоела ложь. Он был рад открыть Улле всю правду. Они сидели вечером на диване, он рассказал все, что узнал от женщины, и отдал ей фотографию отца.

Она долго рассматривала ее, то поднося к лицу, то держа на расстоянии вытянутой руки, закрывала пальцем женщину рядом с ним и долго ничего не говорила.

– Я иногда фантазировала, пыталась представить себе, как он выглядит – как бродяга или как уголовник, во всяком случае как человек, которому нельзя верить, который смотал удочки. А он вдруг оказывается совершенно другим… – Она покачала головой. – Я думала, эта мягкость в лице Давида – от тебя. А сейчас мне кажется, он мог унаследовать ее и от деда.

Открыв коробку и увидев прядь волос, соску и свою фотографию, она заплакала:

– До чего же больно и обидно! Оттого что его у меня отняли, оттого что он любил меня, а я была далеко, я была только в его сознании. Жила на ферме, ходила в школу, а по вечерам лежала в своей кровати и мечтала, чтобы у меня, как у всех нормальных детей, был отец. Почему он не боролся за меня? Почему ни разу не подкараулил и не заговорил со мной? Мне так грустно, и в то же время такое зло берет – на него, на мать, на бабушку, которые должны были дать мне возможность самой решать, нужен он мне или нет! Значит, эта женщина говорит, что он был ласковым? Ласковый отец… – Она покачала головой, словно не могла себе представить ласкового отца. – Как же они могли?..

– Я заезжал к твоей бабушке. Не мог же я быть рядом и проехать мимо. Она до сих пор считает, что они поступили правильно. Говорит, что он был слишком мягким, а жизнь таких не любит. Что он так и остался ребенком, так и не смог или не захотел повзрослеть, а такие для всех обуза, пусть с ними нянчатся социальные службы, для хозяйства они не годятся. Такой не нужен ни твоей матери, ни тебе. Она считает, что для тебя так было лучше. Ты же ее знаешь. Она – женщина жесткая. – Он рассмеялся. – Жесткая, злая и умная. Она посмотрела на меня и сказала, что у меня рак, и, когда я уходил, мы оба без всяких слов понимали, что больше не увидимся.

– Когда я была девчонкой, я хотела стать такой, как она, – сильной, бесстрашной, решительной. Хотела в один прекрасный день взять в свои руки и так же вести хозяйство. Она была бы этому рада. Но, как ни странно, поощряла мое увлечение живописью. Представляешь? Деревенские дети обычно работают вместе с родителями, а работы в деревне хватает. Мы с ней мало общались, но она ничего не имела против моего рисования и не жалела денег на краски и кисти. Мать звала меня Уллой, а она – «моя девочка». Они обе не отличались нежностью, но я была бабушкина «девочка» и, может, ею и осталась, во мне много от нее.

– Она сказала, что в вашей семье женщинам не везет на мужчин, и посмотрела на меня так, словно хотела сказать, что я тоже не исключение. Я…

– Ах, Мартин! – Она обняла его за шею и поцеловала. – Мне везет на мужчин, мне повезло с тобой, бабушка не все знает. – Она отстранилась и посмотрела на него. – Ты какой-то весь напряженный и как-то странно сидишь! Что с тобой?

– У меня разболелась спина, потому что я ехал в машине без валика. Я уже принял таблетку, завтра все пройдет.

18

Но ничего не прошло. Ночью он проснулся от боли, смог как-то снова заснуть, но утром опять почувствовал слабую боль, которая стала усиливаться, независимо от того, лежал ли он на спине или на боку. Он встал, походил взад-вперед, но это не помогало.

К врачу идти не хотелось. Может, в пятницу, если не станет лучше. Неподалеку от детского сада была аптека; надо купить еще ибупрофена. Прошлой осенью, когда он упал на велосипеде, ему удалось снять боль большими дозами.

Его не было дома всего полтора дня или чуть больше, но за это время что-то изменилось. За завтраком Улла сказала, что после обеда не придет, а вернется поздно вечером. Не объяснив почему. Мартин посмотрел на нее, она не отвела взгляд, и он все прочел у нее на лице: она понимала, что никакая убедительная причина его не убедит, что он знает истинную причину. Ее огорчало, что их отношения становятся все сложнее, но отказываться от своей жизни она не хотела. Ее лицо, на котором были написаны понимание, сожаление, упрямство, показалось ему особенно чужим и красивым, и от этого ему стало невыразимо грустно.

Давид тоже стал другим, менее приветливым, менее ласковым. По дороге в детский сад он сам почти не говорил, а на вопросы Мартина отвечал коротко.

– Что с тобой, Давид?

– Ничего, – ответил тот и, отняв руку из его ладони, сунул ее в карман куртки и так шел до самого детского сада.

Все изменилось за один вечер, одну ночь и одно утро. А что будет, когда он умрет? Улла была рада, что его нет. А Давид? Обиделся на него? Еще вчера они так радостно его встретили – что же произошло за время его отсутствия или за ночь? Может, Улла привела домой своего любовника ночью, когда его не было, и Давид застал их врасплох? Вполне возможно, но ему было трудно в это поверить.

Когда он умрет… Он еще не пытался толком представить себе, как это будет выглядеть. Как будто он исчез, но лишь на время, чтобы потом опять появиться? И все будут жить без него, но в то же время в каком-то смысле и с ним? Нет, это, конечно, глупо. Улле рано или поздно придется устраивать свою жизнь, и устраивать по возможности комфортно. Давид будет сердиться на него за то, что он ушел, оставил его без отца. Может, его отсутствие дало им своего рода горькое предвкусие, которое было вытеснено его возвращением, а утром вернулось?

Он вошел в аптеку, купил ибупрофен, попросил стакан воды и принял большую дозу. Потом нашел в игрушечном магазине лего с динозавром – подкупить этим Давида вряд ли удастся, но совместное конструирование, возможно, растопит лед, и они смогут поговорить перед сном.

После этого он купил большой пестрый букет роз. Он не собирался делать ничего подобного и сомневался в том, что эта импровизация заслуживает одобрения, но не смог устоять перед соблазном. Его охватило волнение. Он взял такси и поехал в мастерскую Уллы. Подъезд был открыт, он поднялся по лестнице и позвонил в дверь. Потом еще и еще раз. Оставлять розы перед дверью он не решился, боясь, что Улла обнаружит их завядшими, и позвонил в дверь этажом ниже. Ему открыла женщина его возраста. Он объяснил ей, что принес букет жене, но не застал ее и ему нужен какой-нибудь сосуд с водой, чтобы оставить цветы перед дверью. Она не решалась выполнить его просьбу, опасаясь, что уже не увидит свой «сосуд», и в конце концов выразила готовность продать ему уродливую вазу за двадцать евро и даже позволила ему наполнить эту вазу водой. Он поставил розы перед дверью мастерской, вырвал из блокнота страницу и написал: «Я люблю тебя. Все очень сложно. Но я тебя люблю».

Обратно он решил идти пешком. Во время ходьбы спина болела сильнее, чем когда он стоял, сидел или лежал; каждый шаг отдавался острой болью. Он старался ступать мягче, не делать резких движений, но это не помогало, а темп ходьбы замедлился настолько, что ему пришлось бы тащиться до дома несколько часов, поэтому он все же снова взял такси, но попросил высадить его в конце парка и немного прошелся. К усиливающейся боли – теперь уже не только в спине, но и в животе – прибавился приступ усталости. Он еле добрался до дома и рухнул в кресло.

У него еще хватило сил забрать Давида из детского сада и посидеть с ним в гостиной за лего с динозавром. Но у плиты он уже стоять не мог и заказал по телефону две пиццы.

Вечером, уложив Давида в постель и почитав ему, он спросил:

– Ты сердишься на меня за то, что я уезжал?

Давид смотрел на него, но не отвечал.

– Я всегда держал тебя за руку по дороге в детский сад. А сегодня ты не захотел. Поэтому я и спросил, за что ты на меня сердишься. За то, что я уезжал?

– Мама сказала, что я уже большой, а большие мальчики не ходят за руку. А еще она сказала, что, когда тебя не будет, я не смогу за тебя держаться.

Зачем Улле понадобилось говорить это сейчас? Давид и сам это поймет, после прощания с отцом, а не после разрыва. Или такой разрыв нужен ей, чтобы подготовить Давида к Петеру Гундольту? Нет, этого он не мог себе представить. Но тогда зачем? Может, Улла уже не справляется с ситуацией? С тем, что есть, и с тем, что будет? Ради Давида он тихонько рассмеялся:

– Мама права. Когда меня не будет, мы уже не сможем ходить, держась за руки. Но я пока еще здесь.

– А завтра ты будешь здесь?

– Буду. И завтра, и послезавтра.

Он наклонился к Давиду и поцеловал его, но боль пронзила ему спину, от поясницы до шеи. Ему лишь с трудом удалось выпрямиться.

19

Он принял еще одну таблетку ибупрофена. Усталость пересилила боль, и он заснул в кресле.

Ему приснился сон. Он лежал на кровати под балдахином. Гардины были задернуты, и в комнате царил мрак – ни луны, ни звезд, ни уличных фонарей. Светилась только щель под дверью. Из соседнего помещения доносились голоса – женский, мужской и детский, – и он вспомнил, что за его женой заехал любовник, и они собираются не то на концерт, не то в оперный театр, и берут с собой его сына. Ему следовало бы выйти, открыть бутылку шампанского, начать светскую беседу, чтобы хоть как-то снять неловкость ситуации, и пожелать всем троим приятного вечера. Но они были рады, что его нет. Он болен, нуждается в помощи и всем в тягость. Вдобавок жена и сын стали ему чужими, не говоря уже о любовнике. Чужими не только потому, что они будут жить, а он должен умереть, но и потому, что они живут бессмысленно и бесцельно. И таким же бессмысленным было все, что они говорили и что он слышал. В его ушах все звучало так, будто кто-то комкает толстую бумагу.

Он спросил себя во сне, не снилось ли ему все это раньше. А может, он прочел это в какой-то книге? Но тогда это должен был кто-то написать, и ему захотелось увидеть автора. Он тут же оказался в каком-то незнакомом городе, стал искать чей-то незнакомый адрес. В городе была река, кругом высились дома, ходили трамваи, и на одном из них он должен был доехать до цели, если сможет назвать ее и узнать нужный маршрут. Но у него ничего не получалось, в душе росли растерянность и отчаяние.

Проснулся он оттого, что Улла говорила с ним и пыталась поднять его с кресла и отвести в спальню.

– Который час?

– Девять.

– Ты уже пришла…

– Да.

Он только теперь заметил, что она плачет.

– Прости меня! Я знаю, что…

Она не договорила. Слезы струились у нее по щекам, она изо всех сил старалась его поднять. Наконец он, собравшись с силами, тяжело встал и пошел с ней в спальню. Она раздела его. Сквозь усталость и слабость у него пробивалось чувство благодарности, но он подумал о том, сколько раз они раздевали друг друга, чтобы поскорее слиться в объятиях, и ему стало бесконечно грустно. Вот до чего он дожил!

Уложив его в постель, Улла легла рядом.

– Как хорошо, что ты пришла…

– Я рада, что пришла. – Она прижалась к нему. – Розы потрясающие! Я еще никогда не видела таких красивых роз. И то, что ты меня любишь… Я часто забываю об этом. Мне кажется, что ты не должен меня любить. Что давно должен был разлюбить меня.

– Улла, Улла… Ты – мое солнце. Да, ты светишь не всегда, когда мне хотелось бы, но солнце есть солнце.

– Мне стыдно!

– Ты не обязана…

– Мне позвонила бабушка, – не дала она ему договорить. – Пятый или шестой раз за всю жизнь. Она сказала, неужели я не вижу, что с тобой, что ты умираешь. Велела мне заботиться о тебе и не отпускать тебя одного ни в какие поездки. Сказала, что ты хороший муж. Поскольку ты работал, я буду получать пенсию, на которую безбедно проживу до конца дней. Она была у какого-то консультанта из пенсионного фонда и говорит, что пенсия лучше, чем рента. Это, правда, не совсем по его части, но он уверял ее, что это так.

– Твоя практичная бабушка…

– Теперь ты понимаешь, что мне стыдно? Она права, ты хороший муж. Не потому, что всю жизнь работал и я буду получать пенсию. Дело не в этом. Я имею в виду другое. Ты меня простишь?

Он повернулся к ней, просунул ей под голову руку и притянул к себе, со сладкой истомой почувствовав ее груди, ее живот, ее запах.

– Моя усталость с каждым днем все сильнее. А сегодня из-за ибупрофена от боли в спине я совсем выдохся. Я хочу тебя… – Он взял ее руку и положил себе на низ живота. – Но не могу… Ты мне поможешь?

– Конечно.

Она улыбнулась, выпрямилась и склонилась над ним, стоя на коленях.

20

На следующее утро, когда Давид был в детском саду, Улла настояла на том, чтобы они вместе пошли к врачу.

– Я хочу слышать, что он скажет.

Он был против, но у него не хватило сил сопротивляться.

– Так, – сказал врач, – значит, боли уже начались. В верхней части живота? В спине?

Он поинтересовался аппетитом и пищеварением, взвесил его, прощупал живот и посмотрел в глаза:

– До сих пор вам везло. Будем надеяться, что и дальше все пойдет по благоприятному сценарию.

– Везло?.. – возмутилась Улла.

– Во-первых, я опасался, что боли начнутся раньше. Во-вторых, вы не сильно потеряли в весе, – продолжил он, загибая пальцы. – В-третьих, не утратили аппетит, в-четвертых, с пищеварением все в норме.

Он поднял руку с загнутыми пальцами.

– А как все пойдет дальше? – спросила Улла, на которую перечисленные плюсы не произвели впечатления.

Врач повернулся к Мартину:

– Я выпишу вам ибупрофен. Принимайте его два раза в день по шестьсот миллиграммов. Если боли усилятся – два раза по восемьсот миллиграммов. А еще – новаминсульфон, трижды в день по двадцать пять капель. И пантопразол для желудка. Дальше будет видно.

– Если я вас правильно понимаю, – спросил Мартин, – в обозримом будущем я сильно потеряю в весе, не смогу есть и у меня откажет пищеварение?

– Я уже сказал: дальше будет видно. Болезнь идет своим ходом. То, что слабость будет только усиливаться, вы уже поняли, а с болями мы как-нибудь разберемся.

– Болезнь идет своим ходом?

– Поджелудочная железа – жизненно важный орган. Ее заболевание может повлечь за собой нарушение функции печени и желчного пузыря. А это, в свою очередь, может привести к желтухе. У вас была желтуха?

Мартин кивнул.

– Ну вот, значит, вы в курсе. У вас опять будет желтуха, только в более тяжелой форме.

– Еще вопрос. Как долго я… короче, когда мне придется лечь в отделение паллиативной помощи или в хоспис?

Врач пожал плечами:

– Многие остаются дома, берут напрокат специальную больничную кровать и капельницу и получают паллиативную помощь на дому. Правда, когда дело доходит до проблем со стулом и мочеиспусканием… когда больной уже не в состоянии пользоваться туалетом, родственникам не позавидуешь. Тут каждый решает сам.

Они пошли по лестнице, медленно, ступенька за ступенькой, как он шел один в тот злополучный день, этаж за этажом, и он опять механически фиксировал зеленые цифры, обозначающие этаж, и зеленые двери.

– Я тебя не отдам ни в какую больницу, – заявила Улла, когда они сели в машину. – Сама справлюсь. Мы, деревенские женщины, двужильные. И бабушка, и мать, и я.

– Нам пока не надо решать этот вопрос.

– Нам не надо будет решать его и потом. Я его уже решила.

– Да-да, двужильные деревенские женщины! Я не сомневаюсь, что ты справишься – со мной, с капельницей, с уткой, с памперсами. Но может, для Давида все же будет лучше, если мы простимся, пока я в состоянии это сделать? – Он взял ее за руку. – Я и с тобой хотел бы проститься, пока еще могу. Не только из желания избавить тебя от этих мучений, но еще и потому, что хотел бы остаться в твоих воспоминаниях мужчиной, а не развалиной. Понимаешь?

Часть третья

1

Хороших недель получилось меньше, чем он рассчитывал: девять вместо двенадцати. Зато плохие, которые начались, оказались лучше, чем он опасался. Дальше будет видно, сказал врач. Дальше будет видно. С ибупрофеном боли были вполне терпимыми.

Он пока еще мог отводить Давида в детский сад и забирать.

– Ты дашь мне руку, большой мальчик? – спросил он сына на следующее утро после их разговора.

Давид смущенно рассмеялся, и они снова пошли, держась за руки.

Он пока еще мог вместе с Давидом заниматься компостной кучей, и они оба радовались, глядя, как Улла, стоя за плитой, с притворным отчаянием бросает пищевые отходы в специальное ведро, которое Мартин поставил на кухне.

Он пока еще играл с Давидом, укладывал его спать, читал ему книги. Он пока еще приходил в себя после очередного приступа усталости. Радовался весне, зелени, цветам, свежему воздуху, возможности ходить по улице без плаща.

Только мир как-то незаметно отделился от него. Его всегда интересовало то, что происходит в этом мире. Там все чаще и громче били тревогу, все больше шума поднимали по поводу зловещего изменения климата, войн и пандемий. Он уже давно воспринимал это так, как в молодости воспринимал угрозу ядерной катастрофы во время холодной войны. Словно день за днем, плывя по океану на пароходе, слышишь шум машинного отделения, и этот шум сначала действует на нервы, или чувствуешь под ногами стук машины и дрожание палубы и поневоле с тревогой прислушиваешься к этим звукам и стараешься ходить осторожней; а потом привыкаешь и в конце концов начинаешь слышать и чувствовать все это, только когда обращаешь внимание. Но он всегда находился на борту – пассажиром или даже матросом. Теперь же у него было такое чувство, будто он стоит на высоком берегу и смотрит вдаль на идущее к горизонту судно. Он мог бы взять бинокль, чтобы лучше видеть происходящее на пароходе. Это ничего бы не изменило – судно по-прежнему было бы далеко, а его бы не было на борту, ни в качестве пассажира, ни в качестве матроса.

«Но может, это не мир отделился от меня, – думал он, – а я сам отдаляюсь от него, прощаюсь с ним? Пароход уходит все дальше в море, становится все меньше и меньше и вот-вот превратится в белую точку, а потом и вовсе исчезнет. Может, это я, сойдя на берег, ухожу все дальше и потому пароход и море кажутся мне все меньше?»

Ему нравилось представлять себе прибрежный пейзаж, дорогу, ведущую вверх по предгорью к заснеженным вершинам, через перевал, в долину, к древней каменной церквушке посреди уютного погоста, от которого так заманчиво веяло вечным покоем.

Должен ли он позаботиться и об этом? Похороны, кладбище или крематорий, в лесу или в море, старинный надгробный камень после соответствующей обработки или новый, гражданская панихида или христианское погребение, кто должен произнести траурную речь, какая музыка должна звучать? Если он не сделает никаких распоряжений, практичная Улла, скорее всего, похоронит его в деревне. Ну что ж, он ничего не имеет против.

2

Улла предложила наверстать упущенное, устроить пикник в ботаническом саду, и Мартин обрадовался вдвойне – пикнику и тому, что она наконец снова проявила инициативу в их семейной жизни.

Они погуляли, прошли через весь ботанический сад, а на обратном пути выбрали скамейку подальше от главных дорожек и устроились на ней. Мартин и Давид и в этот раз приготовили все для пикника – макаронный салат и шоколадный крем, по желанию Давида. Улла ела и нахваливала салат. А Мартин думал, помнит ли она, что последний пикник был принесен в жертву Гундольту, думает ли она о нем, скучает ли по нему. По лицу ее он не мог этого понять. Как не мог понять, слышит ли она за вопросом Давида то, что слышал он:

– Почему в жизни все меняется? Почему все не остается как есть?

Она рассмеялась:

– Потому что иначе жизнь была бы скучной. Представь себе: никакой весны! Только зима! Да и зимой тоже – что должно оставаться как есть? Никакого снега? Или наоборот – все время идет снег? Ты хочешь весь год убирать в саду снег?

– Если бы все оставалось как есть, снег убирал бы папа.

– Разве это не прекрасно – что все вокруг меняется? – Улла обвела рукой пейзаж. – Появляется зелень, распускаются почки. А если бы ничего не менялось, мы сейчас сидели бы не в ботаническом саду, а дома.

Неужели она не понимает, что в Давиде говорит страх потерять отца? Или она хочет заглушить в нем этот страх своей деловитостью и трезвостью?

– Но люди же могли бы не меняться? – не сдавался Давид.

– Нет, не могли бы. Иначе я так и осталась бы ребенком и не родила тебя и ты не появился бы на свет.

– А папа?..

Давид заплакал.

Улла обняла его за плечи и притянула к себе:

– Папа здесь, с нами. Верно?

– Верно. Я с вами.

– Но ты же не останешься с нами!

– Он будет с нами, пока может. А пока он с нами, мы не будем хныкать, а будем радоваться. Ты меня понял, Давид?

Мартин похолодел от металла в ее голосе. Похоже, и для нее все это стало слишком тяжелым испытанием.

Давид отстранился от Уллы, посмотрел сначала на нее, потом на Мартина. Тот кивнул. Повисла неловкая пауза. Для Уллы тема была исчерпана, а Мартину не приходило в голову ничего, что она не восприняла бы как сердитый упрек или осуждение.

– Я хочу домой.

Давид произнес это спокойно, без слез или испуга, так, словно просто констатировал очевидный факт.

– Ох уж эти мои мужчины! – Вздохнув, Улла встала, собрала посуду, приборы, бутылку и бокалы, сложила все в сумку. – Но мы пройдем мимо розовых кустов. Я хочу посмотреть, распускаются они уже или нет.

Розы еще не распустились. В машине по дороге домой все молчали. Потом Мартин вспомнил, что хотел купить Давиду книгу, и попросил Уллу высадить их у книжного магазина.

Ему нужна была книга о космосе, для детей, которые еще не умеют читать. Он слышал, что она вышла в печатном, электронном и даже интерактивном виде. Оказалось, что в магазине такая книга есть, Давиду она понравилась, и Мартин предложил еще немного порыться на полках, навести ревизию.

– Навести ревизию?

– Ну, это значит походить, посмотреть. Снять с полки одну книгу, другую, полистать, не понравившуюся поставить на место, а понравившуюся купить. Давай? Ты здесь, а я там, в другом отделе, где книги для взрослых.

– А кто заплатит за книги?

– Я.

Они навели ревизию, Давид выбрал две книги, тоже в печатном, электронном и интерактивном виде. Одну о лесе, вторую о динозаврах. А Мартин – роман какого-то грузинского автора, слишком толстый, чтобы он мог за оставшееся время дочитать его хотя бы до половины, зато достаточно внушительный, чтобы сын не чувствовал себя нескромным на фоне отцовского выбора экономкласса. Мартин расплатился. Давид сиял от счастья – целых три книги просто так, без всякого дня рождения или Рождества!

Мартин тоже был рад – своей удачной мысли. Вот что он еще оставит Давиду! Он был знаком с владельцем книжного магазина и решил дать тому пару тысяч евро, чтобы Давид мог в любой момент, когда ему захочется, прийти и всласть порыться в книгах. Сначала он, возможно, будет это делать нечасто, потом войдет во вкус. Сам Мартин начал серьезно читать в двенадцать лет и до сих пор помнил книги, которые брал в городской библиотеке, а особенно полюбившиеся покупал на сэкономленные карманные деньги. Если бы у него тогда был собственный счет в книжном магазине!..

3

Вечером он с гордостью рассказал Улле о своей новой идее. Давид уже лежал в постели, довольный книгами, блинами, которые они втроем напекли и съели, и историей о дружбе слона и кита, которую Мартин с Уллой прочитали ему по ролям. Они навели порядок на кухне и сидели за кухонным столом.

– Ты хочешь открыть ему счет в книжном магазине?..

Она смотрела на него как на сумасшедшего.

– Мальчишкой я был бы счастлив, если бы мне кто-то открыл такой счет. И Давид, я думаю, тоже будет доволен.

Улла молча покачала головой. Потом захотела что-то сказать, но передумала и снова покачала головой:

– Почему ты так уверен, что он будет читать? Мне, например, никогда не хотелось читать. А если он пойдет в меня? И чтению предпочтет рисование? Или спорт? Или компьютерные игры с другими детьми?

– Я совсем не уверен, что он будет читать. Я ни к чему его не принуждаю. Просто мне было бы приятно, если бы…

– Тебе было бы приятно? Ты хочешь, чтобы ему нравилось то, что нравится тебе. Ты хочешь, чтобы он стал таким, как ты. Я нашла письмо, которое ты ему написал. Он должен думать так же, как ты, о Боге, о любви, обо всем.

– Совсем не обязательно…

– Зачем же ты тогда написал это письмо?

– Ты же сама хотела, чтобы я что-нибудь оставил Давиду!

– Да, но не такие заумные вещи. Какое-нибудь маленькое видео – не о бритье, так о каких-нибудь кулинарных фокусах, о коллекционировании марок, или монет, или еще чего-нибудь… О домашних животных… – Мартину показалось, что она плачет. – Почему ты ни слова не написал обо мне? О том, что он… Когда отцы уходят на войну, где их могут убить, они говорят своим сыновьям: ты теперь в доме мужчина и должен заботиться о матери.

Теперь она и в самом деле заплакала.

Мартин ничего не понимал. Улле, которая решительно пресекала любые попытки ее опекать, которая отстаивала свою независимую жизнь между семьей и мастерской, между ним и Петером Гундольтом, вдруг понадобилось больше заботы? Может, и Петер Гундольт нужен ей, потому что заботы одного мужчины ей показалось недостаточно? Разве он, Мартин, мало о ней заботился? Как же ему еще надо было заботиться о ней? Но перед ее слезами эти вопросы не имели никакого значения. Она беззвучно плакала, склонив голову, и вытирала рукой слезы со стола. Он встал, подошел к ней, опустился на колени и обнял ее.

– Это несправедливо… – всхлипывала она. – Это несправедливо…

– Улла!.. Улла!..

Через какое-то время она тоже обняла его, а еще через несколько минут вновь заговорила:

– Это хорошо, что ты не жалуешься, не сидишь сложа руки, что ты занимаешься Давидом, мной, пишешь это письмо. Но когда ты умрешь, нам с Давидом придется находить общий язык без тебя. Давид должен стать моим сыном…

– Ты…

– Давид – твой сын. И не говори, что ты этого не знаешь. Твоя рука, твои мысли, твое письмо, твои книги, твоя компостная куча!.. Так больше продолжаться не может. Давид должен отпустить тебя и обрести себя. И меня. – Она говорила сквозь слезы. – Зачем ты еще больше усложняешь мне жизнь? Даже ту, которая начнется после твоей смерти? Зачем делаешь так, чтобы Давид был с тобой и после твоей смерти? Мне страшно!

4

Эта сцена не давала ему покоя весь следующий день. Вечером он сказал Улле, что должен встретиться с одним другом и коллегой, чтобы попрощаться. Это выглядело не очень убедительно, но ничего другого он придумать не успел и, не дожидаясь расспросов, вышел из дому, сел в машину и поехал к бывшему зданию типографии на берегу реки.

Нажав кнопку вызова в домофоне, он посмотрел в объектив видеокамеры. Ему никто не ответил, и он уже хотел уйти. Потом в переговорном устройстве все же послышалось жужжание, Мартин толкнул дверь и вошел. На четвертом этаже, когда двери лифта открылись, он увидел на пороге квартиры Гундольта, в голубом халате, с мокрыми волосами и босиком.

– О… Вас я никак не ожидал увидеть. – (Мартин не мог понять, что было в его взгляде – враждебность или недоверие.) – Переговорное устройство не работает.

Мартин улыбнулся:

– А если бы оно работало, вы бы меня не впустили?

Гундольт пожал плечами:

– Входите.

Он провел Мартина в огромную комнату, обставленную более чем лаконично: кожаный диван, три кожаных кресла, журнальный столик, музыкальный центр и большая картина на стене. Панорамные окна были открыты.

– Садитесь. Я сейчас. – Обернувшись в дверях, он прибавил: – Налейте себе чего-нибудь.

Мартин сел, осмотрелся. Вот, значит, как выглядит лофт. Огромное пустое пространство. Интересно, эта дикая, красочная картина – подарок Уллы? Он посмотрел на реку, на другой берег. По реке плыл прогулочный пароходик, украшенный лампионами. На палубе что-то праздновали. Мартин слышал стук мотора, музыку, громкие голоса, смех. Потом пароходик исчез из его поля зрения и унес с собой звуки. Река вновь стала черной и безмолвной. Черными и безмолвными стояли на другом берегу, на фоне темного неба, старые фабричные корпуса и склады. В окна веяло теплом весеннего ночного ветра.

Прежде чем он успел решить, налить ли себе что-нибудь, Гундольт вернулся, теперь уже в джинсах, рубашке и туфлях, взял на себя роль виночерпия и сел напротив Мартина.

– Вы муж Уллы.

Мартин посмотрел на своего визави. Чистый лоб под зачесанными назад темно-каштановыми влажными волосами, светло-зеленые глаза, резко очерченные рот и подбородок. Чересчур крупный нос. Мартин вспомнил поговорку: «Какой у мужчины рубильник, такой и напильник» – и невольно попытался представить себе член Гундольта. Он не хотел этого и тем более не хотел думать о сексе между ним и Уллой. Он вообще не хотел думать о сексе, он уже ненавидел это слово. Покачав головой, он наконец вспомнил, что сейчас сказал Гундольт.

– Вы и Улла… вместе?

Гундольт приподнял обе руки с подлокотников кресла и снова опустил.

– Вместе? Между нами кое-что было, но в последнюю пятницу она мне сказала, что не желает меня больше видеть. Что хочет заботиться о вас. Вы ведь больны. Рак?

Мартин кивнул.

– Мне кажется, ей было бы легче, если бы я иногда заботился о ней, пока она заботится о вас. Но она не хочет.

– Все это скоро кончится. Через пару недель. – Он опять улыбнулся. – Улла – сильная женщина. Вы можете не беспокоиться о ней.

– Я сказал: ей было бы легче.

Кажется, в его голосе проскользнуло раздражение? Мартин совсем не хотел его раздражать.

– Я пришел к вам не потому, что между вами и Уллой что-то было. Я хотел вас спросить… – Но тут ему и в самом деле стало интересно. – Что это значит: между вами кое-что было, но вы не вместе?

– А был ли кто-нибудь вообще с Уллой вместе?

Это было не раздражение, а оскорбленное самолюбие. Улла отвергла его, и он теперь пытался подсластить себе эту пилюлю, – мол, Улла не подпустила его слишком близко, потому что никого к себе не подпускает. Может, его надо утешить, сказав, что Улла не хочет видеть его только из-за болезни мужа, другими словами, она не хочет видеть его только во время этой болезни?

Оскорбленное самолюбие не давало Гундольту покоя.

– Вы думаете, что вы с Уллой вместе? Или когда-то были вместе?

Что́ этот Гундольт хотел и не получил от Уллы? Настоящее чувство? Этот оборотистый тип в узком модном костюме, с «БМВ» и лофтом, хотел глубокой и чистой любви? Или просто думал, что он будет определять характер их отношений? Что она бросит ради него семью? Неужели он не заметил, как Улла стремится к самостоятельности?

– Да, мы с Уллой вместе. Были и остаемся вместе, хотя в ваших глазах это, вероятно, выглядит иначе. Я предпочел бы, чтобы между вами ничего не было. Но Улла со своим практическим взглядом на жизнь думала, что может сочетать одно с другим, то есть меня с вами, что одно другому не помеха.

– Вы можете так говорить, потому что вы старик. А мне…

– Улла для вас что-то значит?

Гундольт недоуменно уставился на него:

– Что это за вопрос?

– Вы любите Уллу? Вы хотите быть с ней вместе? Жениться на ней?

Гундольт обвел рукой свое жилище:

– Вы видите, как я живу. Улла – лучшая из всех женщин, которых я встречал, и, кажется, я ее люблю. Но не знаю, насколько я гожусь на роль мужа…

Он пожал плечами.

– Сколько вам лет?

– Вы про детей? Я не думаю, что Улла захочет еще рожать. С вами она могла бы еще раз родить. – Его лицо приняло враждебное выражение, как будто вопросы Мартина и весь этот разговор были ему неприятны. – Я однажды видел вашего сына. Когда привез Уллу домой, а вы с ним стояли у окна.

– Да, я помню.

Мартин вспомнил запах, который его неприятно поразил, свою усталость, помощь Уллы, вспомнил, как ночью проснулся и она притянула его к себе.

– Ах да, я не ответил на ваш вопрос. Мне пятьдесят. – Гундольт с вызовом посмотрел на него. – Чего вы, собственно, от меня хотите?

5

– Чего я от вас хочу? Я хочу знать, любите ли вы Уллу. Любите ли вы детей.

– Вы имеете в виду, полюбил бы я вашего сына? – Гундольт посмотрел в окно, на реку и на другой берег, словно пытаясь найти там, вдали, ответ на этот отвлеченный вопрос. – Не знаю. Во всяком случае, я бы попытался. Если бы до этого дошло. Когда-то мне очень хотелось иметь маленького брата.

– Давид – тихий и робкий ребенок. И в то же время он очень внимателен к окружающему миру и может быть смелым, у него богатое воображение, он многое видит, тонко чувствует, что у человека на душе. Он умеет занять себя и не боится одиночества, ему даже нравится быть одному, но его нужно то и дело выманивать из его скорлупы, ему это нужно. Давиду нравится, когда его вовлекают в какие-то приключения, например сооружение компостной кучи… – Мартин перехватил недоуменный взгляд Гундольта и почувствовал себя так, будто разговаривает с глухим. Разве этот Гундольт может понять их радость от компостной кучи? Какое ему до этого дело? – То, что я хочу сказать вам о Давиде…

Гундольт улыбнулся:

– Я сам прекрасно вижу, каков человек, что он может, что ему нужно… Иначе у нас невозможно: нас пятьдесят человек в одном помещении.

– Вы имеете в виду вашу работу?

– Да. – При мысли о работе Гундольт оживился. – Я бы охотно показал вам свой офис. Но это, пожалуй, было бы лишним.

– Да, это, пожалуй, было бы лишним. Хотя…

Ему вдруг пришла в голову мысль, что, может быть, это было бы интересно для Давида, если бы они вдвоем пришли на экскурсию в офис Гундольта. Там наверняка хватает всяких рисунков, конструкций и моделей. Кроме того, если бы Давид познакомился с Гундольтом как с другом отца, ему, наверное, было бы потом легче к нему привыкнуть. Но он, пожалуй, при всем желании не сможет сыграть роль друга Гундольта перед Давидом. Да и как все это скрыть от Уллы?

– Я не сказал Улле, что в курсе ваших отношений. И вы тоже не говорите ей. Я не хочу знать, сколько это у вас продолжается. Меня не интересует прошлое, меня интересует будущее. Уллы и Давида.

– А как быть со мной?

– Как вам вступить в игру? Вы уже в нее вступили. Разрушая чей-то брак, вторгаясь в чужую жизнь и ее меняя, поневоле берешь на себя определенную ответственность. Вы ведь…

– Стоп, стоп! Не будем драматизировать. Я не соблазнял и не насиловал Уллу. Мы встретились в галерее, понравились друг другу и после вернисажа продолжили общение в ресторане, за бутылкой вина. Я тогда еще не знал, что Улла замужем.

– Оставим это. Мне не стоило говорить об ответственности. Вы чувствуете, что чувствуете, а то, чего вы не чувствуете, я все равно не могу в вас вложить. Мне было интересно узнать, любите ли вы Уллу и сможете ли полюбить Давида, – вот, собственно, и все. Ну, еще, пожалуй, немного рассказать о Давиде и о том, что ему нужно.

У него появилось чувство бессмысленности и глупости всей этой затеи. Он не мог понять, что вообще заставило его сюда прийти. Отчаяние? Может, оно сильнее, чем он думал? Он посмотрел на свой полный бокал, к которому даже не прикоснулся, и сделал глоток. Вино было хорошее, «Примитиво», и оказалось весьма кстати.

– Видите ли… – Он поставил бокал на столик и посмотрел на Гундольта. Надо все же попытаться ему объяснить. – С тех пор как я узнал, что скоро умру, я все думаю, что́ я мог бы еще дать или оставить Давиду после себя. Что́ мы с ним могли бы сделать вместе, о чем ему позже будет приятно вспоминать, что бы мне такое написать ему, чтобы он с интересом когда-нибудь это прочел. Улла однажды видела фильм, в котором мужчина перед смертью записывает видео для своего еще не родившегося сына и делится с ним своим житейским опытом. Я положу письмо для Давида в свой письменный стол, который когда-нибудь, возможно, станет его столом и в котором он его найдет. Но зачем ему это письмо? Зачем ему письмо давным-давно умершего отца, которого он к тому времени успеет забыть? Которого не помнит в роли автора этого письма? А то, что мы делали вместе в последние недели… Все это хорошо, но вряд ли это можно назвать впечатлениями, которые навсегда останутся в памяти ребенка. – Мартин покачал головой. – Улла боится, что Давид был и останется больше моим сыном, чем ее. Потому что я так много для него делаю. Но она напрасно боится. Все, что я ему даю, она может вычеркнуть из его памяти. Да и что такого я ему даю? Только живые могут что-то дать живым. Можно радоваться тому, что мертвые сделали еще при жизни. Можно читать их книги, слушать их музыку, смотреть на их картины. Но они написали эти картины, эти книги, эту музыку, когда были живы и для живых. Я ничего не могу дать Давиду, который, в сущности, еще не начинал жить. Когда он начнет жить, я уже буду мертв, а Улла будет жива. И возможно, вы будете рядом с ними.

Гундольт выслушал его последние слова, наморщив лоб.

– Как вы все усложняете! Конечно, для вашего сына имеет значение, какие впечатления останутся у него от общения с вами в эти последние дни. А письма всегда приходят позже – сначала их отправляют и только потом получают. Да, вы ничего не сможете сказать сыну, когда ему будет двенадцать, потому что вас не будет в живых. Но…

– Вот именно. Поскольку я ему уже ничего не смогу сказать, я хочу, чтобы вы сказали ему то, что надо.

Гундольт встал:

– Я включу свет.

– Если ради меня, то не стоит. Я пока еще вижу вас, а если станет совсем темно и мы не будем видеть друг друга, меня это тоже устраивает.

– Хорошо.

Гундольт снова сел. Они молчали. Взошла луна, вода в реке засеребрилась, и Мартину вдруг остро захотелось очутиться на берегу моря. Надо было поехать с Уллой и Давидом на море, найти там дом на берегу и остаться. Днем радоваться солнцу и ветру; в дождливую погоду – дождю, вечером смотреть, как солнце погружается в море, а ночью любоваться лунной дорожкой от берега до горизонта. И дышать морским воздухом.

– Как вы сказали? Только живые могут что-то дать живым? Не знаю, так ли это на самом деле. Я даже не уверен, что понимаю это. Но того, чего вы не можете добиться с помощью своего письменного стола и своего письма, с моей помощью вы тем более не добьетесь. Вы не можете передать меня своему сыну, как эстафету. Если Улла когда-нибудь снова захочет видеть меня рядом… – Он помедлил. – И если мне это еще будет нужно, и если мы останемся вместе, и если Давид будет с нами, и третье, и пятое, и десятое – я сделаю все, что в моих силах. Но это вы могли бы и сами себе сказать, не приходя ко мне.

Мог бы? Мартин с сомнением покачал головой. Конечно, эта затея – проконсультировать Гундольта по поводу его будущей роли отчима – чистый идиотизм. Но он был рад, что хоть немного узнал его. Допив свое вино, он встал:

– Это картина Уллы?

– Да.

Гундольт тоже встал, подошел к двери и включил лампу, освещавшую картину. Это была одна из ее ранних работ, в которой Мартин, как ему показалось, различил вихрь, распылявший по кругу и вновь засасывавший в себя цветные пятна с рваными краями.

– Она как-нибудь называется?

Гундольт рассмеялся:

– Галеристка хотела, чтобы Улла назвала ее «Семья». Но картина называется «Простое число». Убей бог, не знаю почему.

6

Мартин нашел лестницу, которая вела от берега к реке, и сел на верхнюю ступеньку. У него начались боли, а он забыл сунуть в карман плаща ибупрофен и маленькую бутылку воды, но ему хотелось хоть немного посидеть, прежде чем ехать домой. Наверное, он был смешон со своим визитом. Но какое это имеет значение? Зато теперь он знал, что Гундольт – не злой и не глупый человек, и на данный момент ему этого было достаточно. Если Улла решит связать с ним свою судьбу, у нее будет не злой и не глупый мужчина.

Вода тихо плескала в гранитную стенку набережной. Надо постараться не уснуть. Ему хотелось сидеть, смотреть на воду и знать, что все будет хорошо, – с такой же определенностью, с какой река течет и будет течь всегда. Все ли он сделал, что мог? И не сделал ли он со своим визитом к Гундольту больше, чем следовало?

Надо со всем этим заканчивать. Как сложится дальнейшая жизнь Давида и Уллы, от него уже не зависит. От него уже ничего не зависит. Пора с этим смириться. И довольствоваться тем, что он еще с ними, что может выражать им свою любовь и радоваться проявлениям их любви, справляться с болями и приступами усталости, наслаждаться солнцем, которое с каждым днем становится ярче и горячее, – это все, что ему осталось. И этого достаточно.

И он поговорит с Уллой. Кто он такой, чтобы за ее спиной управлять ее будущим? Господь Бог? Он скажет, что знает о Гундольте, что был у него, скажет, о чем они говорили. Расскажет, как счастлив, что она не оставила его. Он сделает это прямо сегодня, как только вернется домой. Он был бы рад сделать это прямо сейчас. Но где взять силы встать, дойти до машины и доехать до дома? Или хотя бы достать из кармана айфон, открыть приложение «Убера», указать свое местонахождение и цель поездки, заказать такси, а потом позвонить водителю и объяснить, что он будет ждать его не по указанному адресу, а на берегу?

Он и сам не знал, как ему это удалось, не помнил, заснул ли он. Водитель нашел его, помог дойти до такси и отвез домой. Мартин всю дорогу проспал, и ему хватило сил самостоятельно выбраться из машины, открыть калитку с испорченным замком, отпереть дверь и войти в дом. Улла, выйдя из кухни, наспех его обняла, сняла с него плащ и спросила расстроенным голосом:

– Где ты был? Уже двенадцать ночи.

Они прошли в кухню. Улла убрала со стола свои эскизы, поставила на плиту чайник, достала из шкафа чашки, ложки, чай и мед, торопливо, лихорадочно; Мартин ожидал, что она вот-вот что-нибудь выронит из рук и разобьет.

– Прости! – Он обнял ее. – Похоже, я заснул на берегу и даже не заметил.

– На берегу?..

– Я тебе сейчас все расскажу. Принеси мне, пожалуйста, ибупрофен.

Потом они сидели за столом друг против друга. Она, все еще взволнованная, мешала ложечкой в своей чашке дольше, чем нужно. Мартин смотрел на нее. Этот испытующий взгляд серых глаз, изогнутые, плотно сжатые губы, гладкие щеки, стянутые в пучок волосы – он любил это лицо. Красивое, умное, иногда напоминавшее ему лицо любимой бабушки, крестьянки. Оно могло быть и надменным, холодно-презрительным, а ее взгляд мог испепелить. Сейчас же в нем была тревога, и он взял ее за руку:

– Я был у Петера Гундольта.

– О боже…

– Я подумал…

И он рассказал ей, что́ он подумал перед визитом и о чем они говорили с Гундольтом. Поделился с ней и своими мыслями после визита, рассказал, как он счастлив, что она не оставила его. Когда он начал рассказ, она отняла свою руку. Но через какое-то время, когда он снова взял ее за руку, она оставила ее в его ладонях.

– Значит, ты все это время знал…

– С того дня, когда ты пригласила нас с Давидом к себе в мастерскую. Я не знаю, сколько это у вас к тому моменту продолжалось…

Улла подперла голову руками. Мартин сначала лишь с трудом разбирал ее слова; она говорила в стол, но потом выпрямилась, стала смотреть ему прямо в глаза. Да, они встретились на вернисаже, полгода назад. Ему понравились ее картины, он купил одну из них и хотел отметить покупку вместе с ней, пригласил ее в ресторан. Вечер получился легким, приятным, им было хорошо друг с другом, и они договорились вместе пообедать в ближайшие дни. Так все и началось. После обеда он привозил ее к мастерской и высаживал, остановившись во втором ряду. Потом в один прекрасный день перед зданием нашлось свободное парковочное место, он поднялся с ней в мастерскую, и они переспали друг с другом. А после первого раза у них уже не было причин отказываться от секса.

– Что он для тебя значит?

Мартин хотел продолжить: что в нем есть такого, чего нет во мне? Но промолчал.

– Ты, наверное, знаешь, чем он занимается? Городским планированием. И он классный специалист. У него есть не только идеи, у него есть драйв. Он интересен. И он считает интересной меня. Он рассказывает мне о своих проектах, прислушивается к моему мнению по поводу того, как они должны выглядеть с художественной точки зрения. Расспрашивает меня о моей живописи, о моих картинах. Спрашивает даже, какую машину ему купить.

– Черный «БМВ»?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, но… Ты хоть раз спросил у меня совета? Не только как нам сделать то или это, а именно совета, который был бы тебе нужен? Ты вообще интересуешься мной? Он интересуется. – Она всхлипнула. – Конечно, это несправедливо. Конечно, ты мной интересуешься. Тем, что я делаю и что я думаю, и ты бы, конечно, проявлял больше интереса к моей живописи, если бы ее понимал. Но все идет по одной и той же до боли знакомой схеме. Я знаю, что ты скажешь, а ты знаешь, что скажу я, и если бы не Давид, каждый день был бы похож на предыдущий как две капли воды. И это все?..

– А по-твоему, этого мало?

– Не знаю, Мартин. С тех пор как я в первый раз спросила себя: «Неужели это все?», я знаю, что это кризис среднего возраста. Неужели это все? Неужели так и будет до конца? Ты умрешь, я стану вдовой, и тут, конечно, все изменится. Все изменилось уже сейчас. Петер теперь – не глоток воздуха, а тот, кто будет после твоей смерти, один из многих мужчин, с которыми мне суждено познакомиться. До меня все еще не доходит, что ты был у него, говорил с ним… Не из ревности, не из желания унизить его, а потому что переживаешь за Давида и за меня. – Она опять всхлипнула. – Ты меня простишь? Время, которое нам еще остается, – это наше время, только наше! Я люблю тебя. И никогда не переставала тебя любить.

7

Проснувшись, он рассказал ей, что, когда был у Гундольта, ему остро захотелось очутиться на море.

– Так поехали! Прямо сегодня утром. Если ты устанешь, за руль сяду я. Возьмем побольше ибупрофена, чтобы застраховаться от болей. – Она села в постели. – Мы можем поехать на Балтийское море или на Северное. Северное море красивее, а Балтийское ближе. Как ты думаешь, куда нам поехать?

Он взял ее за руку:

– Не знаю. Мне трудно принимать решения. Я могу съездить за машиной, могу какое-то время быть водителем, потом ты меня сменишь. Я немного погуляю с тобой и Давидом по берегу, а потом лягу в шезлонг, и ты укроешь меня пледом. Может, ты мне что-нибудь расскажешь или почитаешь. А может, я усну еще до того, как ты меня укроешь.

– Сейчас я все организую.

Она нашла небольшой отель на Балтийском море, старомодное белое здание рядом с такими же старомодными домами, две комнаты с высокими потолками и балконом. Мартин начал клевать носом уже на выезде из города. Он остановил машину, и Улла села за руль, а он перебрался на заднее сиденье, к Давиду.

– У тебя приступ усталости?

– Да, Давид, у меня приступ усталости.

Мартин закрыл глаза. Он не спал, но не мог держать глаза открытыми, а голову прямо и пребывал где-то посередине между сном и бодрствованием. Улла и Давид молчали, чтобы его не будить, но ему эта тишина в конце концов стала действовать на нервы, он выпрямился и сказал:

– Давайте что-нибудь споем.

И он научил их петь канон «Тишь вечерняя повсюду»[13]. Потом, в отеле, когда он расположился на балконе в шезлонге и Улла укрыла его пледом, в голове у него продолжала крутиться музыкальная карусель канона, пока он не уснул.

Его разбудил дождь. Ощущение влаги на лице было приятно. Но когда у него намокла шея, он встал, взял плед с шезлонга, разложил его в комнате сушиться и сел на стул у порога на балкон. Это была не летняя гроза, которую он всегда любил, а просто хороший, сильный дождь, барабанивший по полу балкона и завесивший косым, прозрачным полотном вид на море. Тот момент, когда пыль на балконе, намокнув, начала пахнуть детством, он пропустил. Но зато отчетливо вспомнил ощущение необыкновенного уюта, которое испытывал на каникулах в доме деда и бабки во время послеполуденного сна на лоджии, под дождь и грозу, а вместе с ним ожили воспоминания о других ярких, счастливых моментах его жизни. Поцелуй девушки, за которой он терпеливо, год за годом, ухаживал пятнадцать лет. Она подарила ему этот поцелуй в щеку, садясь в трамвай, не обняв его и даже к нему не прикоснувшись. Дверь закрылась, трамвай тронулся, и она исчезла; для сторонних глаз это был мимолетный, ничего не значащий поцелуй. Но он знал, что это не так, что она любила его – наконец-то любила!.. Пришедшее к нему во время защиты диссертации сознание того, что он успешно овладел юридической наукой, что отныне для него не существует неразрешимых проблем, что он может легко распознавать их, формулировать и решать. Поленница, у которой они однажды с друзьями, во время путешествия по Бургундии, устроили привал, – Геральд и Вальтрам со своими подружками и он со своей, которая после его несчастливого брака стала для него воплощением счастья. Они пили красное вино, ели багеты с салями и сыром, курили, слушали «Hotel California»[14], и им казалось, что их дружба, в которой они чувствовали себя свободными и застрахованными от любых невзгод, продлится всю жизнь.

И этот сегодняшний дождь тоже был ярким, счастливым моментом. Он сидел под крышей, чувствуя спиной тепло сухой комнаты, а лицом влажную прохладу и глядя на косой, прозрачный занавес дождя, за которым скорее угадывалось, чем просматривалось серое море. На крыше соседнего дома пел дрозд, ему отвечал другой дрозд, которого Мартин не видел. Едва он успел подумать, не попали ли Улла с Давидом где-нибудь под дождь, как увидел, что они бегут от пляжа к отелю, натянув на голову куртки, а потом услышал их смех. Этот смех и мысль о том, что они сейчас, через несколько минут, будут рядом с ним, вызвали у него острую радость.

Он хотел встать и включить воду в обеих ванных, но тут дверь распахнулась и в комнату вбежали Улла с Давидом. Они стряхивали с себя воду, как мокрые пудели, смеялись, наперебой рассказывали о хижине, в которой спрятались от дождя, но вдруг увидели в углу настоящую змею – вот такую огромную! да нет, поменьше! нет, гораздо длиннее! – и Давид бросился удирать, а Улла за ним. Да, горячая ванна – это идея! И Мартин встал и пошел включать воду.

8

Вечером он уныло ковырялся в своей тарелке; есть совершенно не хотелось. На следующий день тоже. Он вспомнил, как у него в детстве была желтуха, и начиналась она именно так. Мать, ничего не подозревая, убеждала его, что надо есть, и он заставлял себя глотать пищу, преодолевая отвращение, пока его не вырвало на улице по дороге из школы домой. Он не хотел, чтобы это повторилось и здесь. Врач, предупреждая его о неизбежности болей и желтухи, не дал ему никаких инструкций. В детстве, после того случая, он долго сидел на рисе, поджаренном хлебе и чае и решил и сейчас прибегнуть к той же диете. Улла посмотрела его глаза – да, они были бледно-желтыми.

Он много лежал, на балконе или на пляже. Иногда гулял вместе с Уллой и Давидом у моря и в лесу. Он любил ощущение мокрого песка на босых ногах и несколько раз даже заходил с Уллой и Давидом далеко в воду. Но когда они поворачивали назад и до шезлонга оставались считаные метры, он был безмерно рад, что теперь может с чистой совестью еще немного полежать.

Он не читал. Он вспоминал прочитанные когда-то книги, свои идеи, статьи. Они появлялись перед его мысленным взором и исчезали – мечтательный мальчик из Вайоминга, которому отец подарил жеребенка, Жюльен Сорель, потерявший себя, потому что не мог творить великие дела на крохотной арене тогдашней убогой жизни, «Зеленый Генрих», которого Келлер не мог оставить без счастливого финала и потому для второго издания сочинил другой, Эстер Принн, более свободная и сильная, чем ее муж, которого она любит, и общество, в котором она живет[15]. Он вспомнил, в какой истории около месяца назад побывал во сне; насколько легче его смерть по сравнению со смертью Ивана Ильича! Вспомнил, как его друг посоветовал ему, когда он тщетно пытался получить то одну кафедру, то другую, начать наконец писать вещи, которые нравились бы всем, а он решил, что такие вещи не стоят труда, и продолжил писать то, что считал нужным. Все, что когда-то занимало его, казалось более или менее важным, стало слабым отзвуком прошлого.

Ему нравилось лежать. Чувство, что ему еще нужно навести порядок в своих делах, которое раньше появлялось у него каждый раз перед отпуском, перед началом нового семестра или нового проекта, а теперь, перед смертью, было еще навязчивее, постепенно ушло. Сейчас это наведение порядка временами казалось ему настолько тяжкой, непосильной задачей, что он даже думать об этом не мог, а иногда сам по себе порядок казался ему совершенно ненужной вещью, и он не понимал, как мог всю жизнь придавать ему такое значение. Кроме того, если он сам не успеет навести порядок в каких-то делах, за него это сделает Улла, решительно и без всяких сантиментов.

Ушло и чувство, будто он должен что-то еще сделать для Давида – больше ему дать, больше оставить после себя. Он сделал, что мог, остальное не в его силах. Гундольт не понял его. Наверное, Мартин просто не смог ему как следует объяснить, но это правда: только живые могут что-то дать живым. А мертвые пусть погребают своих мертвецов. И все же сознание того, что его не будет в жизни Давида, что он не сможет сидеть у его постели, когда тот будет болеть, не сможет радоваться его успехам, шутить по поводу его неудач, помогать, когда Давиду нужна будет помощь, причиняло боль. Любовь к Давиду причиняла боль.

Когда он не спал, он слушал доносившиеся отовсюду звуки. Крики играющих детей, радостные, сердитые. Он не понимал, что́ они кричат; часто они играли слишком далеко, а кроме того, это были дети из других стран, у которых каникулы начинались раньше, когда немецкие дети еще ходили в школу или в детский сад. Давид нашел себе среди них товарищей, и время от времени Мартину казалось, что он слышит голос Давида, и его радовала та спокойная уверенность, с которой его робкий сын вошел в контакт с чужими детьми, да еще иностранцами. Его радовал детский гомон, который везде звучит одинаково, где бы дети ни играли, – во дворе дома, в детском саду, перед школой или в бассейне, в Германии или в любой другой стране и на любом континенте, – и который тем самым говорит о существовании другого, лучшего мира.

Он слушал море. Иногда шелест волн был громким, иногда таким тихим, что он различал шорох песка, который волна нагребала на берег, а отхлынув, тащила за собой. Ему нравилось, что вид моря всегда кажется неизменным, в то время как оно постоянно меняется и ни одна волна не похожа на другую. Он заметил, что так же обстоит дело и с шумом прибоя. Когда ему казалось, что он поймал ритм дыхания моря, какая-то волна тут же нарушала этот ритм, приходила чуть раньше или чуть позже, и его это радовало.

Он смотрел в небо. Улла попросила поставить для него шезлонг и зонт рядом с их с Давидом плетеными креслами, и он видел только небо с облаками, солнце и кусок зонта, темно-синего с выгоревшими вензелями, начальными буквами названия отеля, форма и размер которых занимали его больше, чем они того заслуживали. Небо было по-весеннему бледное, облака выглядели так же, как и в любое другое время года, – от белых овечек до огромных, серых чудищ.

«Легкие тучки, паломницы неба…»[16] – ему тоже казалось, что облака манят за собой, только он не знал, в какую страну они могли бы его с собой взять или какой земле передать от него привет. Лежать здесь в шезлонге, слышать детские голоса и шум прибоя, видеть небо, Уллу и Давида, а то и обоих вместе – большего он не желал.

Так же как любовь к Давиду, любовь к Улле тоже причиняла ему боль. Он не понимал почему. Он не думал о ее будущем без него. Не горевал о том, чего они уже никогда не увидят или не испытают вместе. Неужели любовь должна быть слепа, чтобы не причинять боли? Его любовь не была слепой. Он видел красоту и уверенность Уллы, ее талант художника, ее житейскую мудрость и практичность, ее доброту. Он видел и ее эгоцентричность, и те границы, которые ее деловитость и трезвость отводила чувствам и эмпатии. Он знал и ту неприятную метаморфозу, которая происходила с ней во время ссор и размолвок, когда ее лицо становилось злым и вульгарным, он видел, что и она уже не так молода, видел ее обвисшую грудь, постепенно исчезающую талию. Но от этого он любил ее не меньше. Это было частью любимого образа, частью его любви. Может, его любовь причиняет ему боль потому, что переполнена всем, что он видел, – и плохим и хорошим?

9

Через несколько дней Улла спросила его, сколько он хочет пробыть здесь.

– Еще немного, – ответил он.

Еще через несколько дней повторил то же самое:

– Еще немного…

Он знал, что это уже предпоследняя глава. Он видел это, глядя в зеркало на свои торчащие ребра, на впалый живот, на тонкие руки и ноги, на костлявое лицо с ввалившимися щеками. У него совершенно пропал аппетит, его мучили рвота и понос, а боли все усиливались, хотя он принимал больше ибупрофена, чем прописал врач. Врачу он позвонил, и тот прислал по электронной почте рецепт на трамадол. Мартин был рад отсрочке, которую ему сулило новое лекарство, понимая, что, когда перестанет помогать и трамадол, его ждет капельница с морфием – последняя глава.

Он не хотел домой, где сразу же, без всякого перехода, начнется последняя глава с приобретением специальной больничной кровати, потом капельницы и, наконец, больничной утки. Он не хотел лежать и умирать дома, поэтому попросил врача организовать ему место в хосписе или отделении паллиативной помощи. Там Улла с Давидом смогут его навещать, но вечером они должны возвращаться в нормальный, полноценный дом. А пока до этого не дошло, он хотел быть у моря.

Давиду здесь тоже было хорошо. Он загорел, окреп и ожил. Поскольку он был здесь дольше других детей, лучше знал обстановку и потому увереннее себя чувствовал, его слово значило гораздо больше, чем в детском саду. Мартина трогало, что Давид представлял ему каждого нового товарища. Он подводил его к шезлонгу отца и говорил:

– Это Джонатан. Это мой отец.

И после того как отец и Джонатан обменивались двумя-тремя фразами, возвращался с другом на детскую площадку. Никто его этому не учил.

Однажды вечером Мартин сел на стул рядом с кроватью Давида и сказал:

– Помнишь, я тебе обещал, что, когда буду знать, за какой угол мне надо зайти, я тебе скажу?

– Да. – Давид смотрел на него с серьезным лицом. – Ты сейчас умрешь?

– Скоро. Но пока мы здесь, у моря, я не умру.

– Тогда давай останемся здесь.

– Хорошая мысль. Мы будем здесь, пока я могу. А потом поедем домой, и я буду жить в другом месте, на том самом углу. Вы сможете какое-то время меня навещать.

Потом, уже в постели, он сказал Улле, что после моря он не вернется домой.

– Я знаю, что ты заботилась бы обо мне лучше любой медицинской сестры, что ты сильная и тебе все по плечу. Но я не хочу, чтобы ты подсовывала под меня утку или меняла памперсы. Пусть это тщеславие. Ты и без того запомнишь меня больным и слабым. И Давид тоже. Я не хочу, чтобы в ваш дом пришла смерть. В хосписе ты сможешь навещать меня в любое время.

Она кивнула:

– Знаю. Я буду навещать тебя каждый день и сидеть с тобой, пока ты сам меня не прогонишь.

– Или – если ты будешь с Давидом – пока это не станет для него слишком тяжелым испытанием.

Она молча заплакала.

Он взял ее за руку:

– Улла…

– Только не говори мне, что слезами тут не поможешь!

Она уже рыдала.

Мартин обнял ее, и она прижалась к нему, стала целовать и трогать его всего, словно желая убедиться, что он еще жив.

– Иди ко мне! – сказала она, ложась на спину и увлекая его на себя, и у него хватило на это сил, хотя он был уверен, что уже слишком слаб. – Вот видишь! – рассмеялась она потом. – А ты говоришь, что умираешь!

И он рассмеялся вместе с ней.

10

Они провели у моря еще неделю. Все было сказано.

Врач подыскал для него хоспис на юго-западе города, неподалеку от озера и от леса, отдельную палату с видом на парк.

Мартин собрал последние силы. По утрам он оставался в постели, но обедал и ужинал вместе с Уллой и Давидом, даже если съедал всего лишь банан, или йогурт, или подсушенный в тостере кусок белого хлеба. Опираясь на плечо Уллы, он мужественно ходил на берег, а вечером сидел у кровати Давида и читал ему вслух или слушал, как читает Улла. И радовался, что в то время, как сам он слабеет, Давид крепнет на глазах, и сможет постоять за себя в школе, и разберется с любым Беном так же, как завоевал авторитет у детей на морском побережье.

Лежа в шезлонге или на кровати, не в силах уснуть от боли, он иногда воображал картины своего мира без себя. Он видел Уллу и Давида дома, за ужином, за работой в саду или спешащими по каким-нибудь делам в городе. Пытался представить себе, как он – в виде некоего духа – находится рядом с ними, с их земной реальностью, не имея к ней никакого отношения. Может, у него было бы чувство, что он путается у них под ногами, хотя они никак не могут столкнуться с ним, с духом? Ему хотелось, чтобы эта их земная реальность без него была комфортной. Но будет ли она радовать его, духа, или огорчать, или – что еще хуже – вызывать у него зависть? Будет ли он чувствовать себя аутсайдером? И как все будет обстоять с тем или иным Петером Гундольтом? То, что в жизнь Уллы рано или поздно войдет другой мужчина, не вызывало у него никаких сомнений и было для него чем-то очевидным и естественным, но как он будет чувствовать себя рядом с ними, обитая в их доме в виде духа?

Мартин понимал, что все это глупости. Но он был уже слишком слаб, чтобы читать. Может, смысл чтения для него заключался именно в том, чтобы отвлечь или уберечь себя от глупых мыслей?

Чем слабее он становился, тем чаще плакал. В детстве он считал, что надо подавлять слезы, и постепенно разучился плакать. Он десятилетиями не мог заплакать, хотя иногда слезы были ему очень нужны, – его словно заколдовали. И вот теперь он плакал, слыша пение дрозда и голоса играющих детей или видя закат солнца. А когда по щекам его струились слезы, он вспоминал одну строку из Генриха Гейне, и ему тоже казалось, что его сердце сладко истекает кровью[17].

Подлинным счастьем для него были минуты, когда Улла садилась на песок рядом с его шезлонгом и клала голову ему на плечо. Она делала это каждый вечер перед тем, как они возвращались в отель. Они делились каким-нибудь воспоминанием или впечатлением, какой-нибудь мыслью, он говорил ей, что любит ее, она отвечала: «Я тоже тебя люблю, Мартин, я тоже тебя люблю». Иногда, когда он засыпал и она не хотела его будить, они оставались на берегу совершенно одни; вокруг была тишина, солнце висело над самым горизонтом, тени становились все длиннее. Веяло ночной прохладой. Давид приносил еще один плед, Улла накрывала им Мартина, и они ждали, пока солнце не погрузится в море.

Примечания

1

«Страсти по Матфею» («Matthäuspassion», 1727–1729), «Страсти по Иоанну» («Johannes-Passion», 1724), «Рождественская оратория» («Weihnachtsoratorium», 1734) – оратории Иоганна Себастьяна Баха; первые две – единственные полностью сохранившиеся оратории из цикла «Страсти», куда всего входило пять произведений.

2

Месса си минор («Messe in h-moll», 1748–1749) – музыкальное произведение Иоганна Себастьяна Баха для солистов, хора, оркестра и генерал-баса.

3

Фуфу – традиционное блюдо народов Африки, каша из разных корнеплодов (маниоки, ямса и так далее). Клезмер – традиционная народная музыка восточноевропейских евреев.

4

Конечная морена – дугообразная насыпь обломков у нижнего конца ледника.

5

Имеется в виду песня Франца Шуберта «В путь» («Das Wandern») из цикла «Прекрасная мельничиха» («Die schöne Müllerin», 1823), написанного на стихи немецкого поэта Вильгельма Мюллера, перев. И. Тюменева.

6

Баланс между работой и личной жизнью (англ.).

7

Чарльз Линдберг (1902–1974) – американский летчик, ставший первым, кто перелетел Атлантический океан в одиночку (1927). У него действительно была семья в США, а также три женщины в Германии, родившие ему детей.

8

Имеется в виду бронзовый лев на колонне, установленной на площади Сан-Марко, символ Венеции.

9

Очевидно, речь идет о картине немецкого художника Теобальда фон Эра «Веймарское царство муз (Шиллер декламирует стихи в Тирфуртском парке)» («Der Weimarer Musenhof – Schiller in Tiefurt dem Hof vorlesend», 1860), на которой изображен Фридрих Шиллер перед поклонниками.

10

Возможно, имеется в виду картина немецкого художника течения бидермайера Георга Фридриха Керстинга «В дозоре» («Auf Vorposten», 1815).

11

Имеется в виду работа швейцарского художника Арнольда Бёклина «Автопортрет со Смертью, играющей на скрипке» («Selbstbildnis mit fiedelndem Tod», 1872).

12

Канон – многоголосное музыкальное произведение, в котором все голоса исполняют одну мелодию, вступая поочередно, с опозданием, через заданное количество тактов или долей такта. Здесь речь идет о каноне немецкого композитора Морица Гауптмана (1792–1868) «Wir kommen all und gratulieren».

13

«Тишь вечерняя повсюду» («Abendstille überall») – популярный в Германии канон, написанный датским епископом Харденаком Отто Конрадом Лаубом (1805–1882) и переведенный на немецкий Фрицем Йёде (1887–1970).

14

«Hotel California» – песня американской группы «Eagles» с одноименного альбома (1976), одна из знаковых композиций в истории рок-музыки.

15

Перечисляются произведения: «Моя подруга Флика» («My Friend Flicka», 1941) Мэри О'Хара; «Красное и черное» («Le Rouge et le Noir», 1830) Стендаля; «Зеленый Генрих» («Der grüne Heinrich», 1855, 1879) Готфрида Келлера; «Алая буква» («The Scarlet Letter», 1850) Натаниэля Готорна.

16

Цитируется монолог Марии Стюарт из трагедии Фридриха Шиллера «Мария Стюарт» («Maria Stuart», 1800):

«Легкие тучки, паломницы неба!

С вами к родимым умчаться и мне бы,

Только оков я порвать не могу!

Нежный привет мой далекому краю!»

(Перев. Н. Вильмонта.)

17

Аллюзия на первую главу поэмы Генриха Гейне «Германия. Зимняя сказка» («Deutschland. Ein Wintermährchen», 1844).

Content

Бернхард Шлинк
Поздняя жизнь

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания