Козьма Прутков

Век живи – век учись

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Биографические сведения

Биографические сведения о Козьме Пруткове

Источники: 1) Личные сведения. 2) Сочинения Козьмы Пруткова[1]. 3) «Некролог Козьмы Петровича Пруткова» в журн. «Современник», 1863 г, кн. IV, за подписью К. И. Шерстобитова[2]. 4) «Корреспонденция» г. Алексея Жемчужникова, в газ. «С.-Петербургские ведомости», 1874 г., № 37, по поводу изданной г. Гербелем «Хрестоматии для всех». 5) Статьи: «Защита памяти Козьмы Пруткова», в газ. «Новое время», 1877 г., № 892, и 1881 г., № 2026, за подписью: «Непременный член Козьмы Пруткова». 6) Письмо к редактору журнала «Век» от г. Владимира Жемчужникова, в газетах «Голос», 1883 г., № 40 и «Новое время», 1883 г., № 2496. 7) Статья: «Происхождение псевдонима Козьмы Пруткова» г. А. Жемчужникова, помещенная в «Новостях», 1883 г., № 20.

* * *

Козьма Петрович Прутков провел всю свою жизнь, кроме годов детства и раннего отрочества, в государственной службе: сначала по военному ведомству, а потом по гражданскому. Он родился 11 апреля 1803 г.; скончался 13 января 1863 г.

В «Некрологе» и в других статьях о нем было обращено внимание на следующие два факта: во-первых, что он помечал все свои печатные прозаические статьи 11-м числом апреля или иного месяца; и во-вторых, что он писал свое имя: Козьма, а не Кузьма. Оба эти факта верны; но первый из них истолковывался ошибочно. Полагали, будто он, помечая свои произведения 11-м числом, желал ознаменовать каждый раз день своего рождения; на самом же деле он ознаменовывал такою пометою не день рождения, а свое замечательное сновидение, вероятно, только случайно совпавшее с днем его рождения и имевшее влияние на всю его жизнь. Содержание этого сновидения рассказано далее, со слов самого Козьмы Пруткова. Что же касается способа писания им своего имени, то в действительности он писался даже не «Козьма», но Косьма, как знаменитые его соименники: Косьма и Дамиан, Косьма Минин, Косьма Медичи и немногие подобные.

В 1820 г. он вступил в военную службу, только для мундира, и пробыл в этой службе всего два года с небольшим, в гусарах. В это время и привиделся ему вышеупомянутый сон. Именно: в ночь с 10 на 11 апреля 1823 г., возвратясь поздно домой с товарищеской попойки и едва прилегши на койку, он увидел перед собой голого бригадного генерала, в эполетах, который, подняв его с койки за руку и не дав ему одеться, повлек его молча по каким-то длинным и темным коридорам, на вершину высокой и остроконечной горы и там стал вынимать перед ним из древнего склепа разные драгоценные материи, показывая их ему одну за другою и даже прикидывая некоторые из них к его продрогшему телу. Прутков ожидал с недоумением и страхом развязки этого непонятного события; но вдруг от прикосновения к нему самой дорогой из этих материй он ощутил во всем теле сильный электрический удар, от которого проснулся весь в испарине. Неизвестно, какое значение придавал Козьма Петрович Прутков этому видению. Но, часто рассказывая о нем впоследствии, он всегда приходил в большое волнение и заканчивал свой рассказ громким возгласом: «В то же утро, едва проснувшись, я решил оставить полк и подал в отставку; а когда вышла отставка, я тотчас определился на службу по министерству финансов, в Пробирную палатку, где и останусь навсегда!» – Действительно, вступив в Пробирную палатку в 1823 г., он оставался в ней до смерти, т. е. до 13 января 1863 года. Начальство отличало и награждало его. Здесь, в этой Палатке, он удостоился получить все гражданские чины, до действительного статского советника включительно, и наивысшую должность: директора Пробирной палатки; а потом – и орден Св. Станислава 1-й степени, который всегда прельщал его, как это видно из басни «Звезда и брюхо».

Вообще он был очень доволен своею службою. Только в период подготовления реформ прошлого царствования он как бы растерялся. Сначала ему казалось, что из-под него уходит почва, и он стал роптать, повсюду крича о рановременности всяких реформ и о том, что он «враг всех так называемых вопросов!». Однако потом, когда неизбежность реформ сделалась несомненною, он сам старался отличиться преобразовательными проектами и сильно негодовал, когда эти проекты его браковали по их очевидной несостоятельности. Он объяснял это завистью, неуважением опыта и заслуг и стал впадать в уныние, даже приходил в отчаяние. В один из моментов такого мрачного отчаяния он написал мистерию: «Сродство мировых сил», впервые печатаемую в настоящем издании и вполне верно передающую тогдашнее болезненное состояние его духа[3]. Вскоре, однако, он успокоился, почувствовал вокруг себя прежнюю атмосферу, а под собою – прежнюю почву. Он снова стал писать проекты, но уже стеснительного направления, и они принимались с одобрением. Это дало ему основание возвратиться к прежнему самодовольству и ожидать значительного повышения по службе. Внезапный нервный удар, постигший его в директорском кабинете Пробирной палатки, при самом отправлении службы, положил предел этим надеждам, прекратив его славные дни. В настоящем издании помещено в первый раз его «Предсмертное» стихотворение, недавно найденное в секретном деле Пробирной палатки.

Но как бы ни были велики его служебные успехи и достоинства, они одни не доставили бы ему даже сотой доли той славы, какую он приобрел литературною своею деятельностью. Между тем он пробыл в государственной службе (считая гусарство) более сорока лет, а на литературном поприще действовал гласно только пять лет (в 1853–54 и в 1860-х годах).

До 1850 г., именно до случайного своего знакомства с небольшим кружком молодых людей, состоявшим из нескольких братьев Жемчужниковых и двоюродного их брата, графа Алексея Константиновича Толстого, – Козьма Петрович Прутков и не думал никогда ни о литературной, ни о какой-либо другой публичной деятельности. Он понимал себя только усердным чиновником Пробирной палатки и далее служебных успехов не мечтал ни о чем. В 1850 г. граф А. К. Толстой и Алексей Михайлович Жемчужников, не предвидя серьезных последствий от своей затеи, вздумали уверить его, что видят в нем замечательные дарования драматического творчества. Он, поверив им, написал под их руководством комедию «Фантазия», которая была исполнена на сцене с. – петербургского Александринского театра, в высочайшем присутствии, 8 января 1851 г., в бенефис тогдашнего любимца публики, г. Максимова 1-го. В тот же вечер, однако, она была изъята из театрального репертуара, по особому повелению; это можно объяснить только своеобразностью сюжета и дурною игрою актеров. Она впервые печатается лишь теперь.

Эта первая неудача не охладила начинавшего писателя ни к его новым приятелям, ни к литературному поприщу. Он, очевидно, стал уже верить в свои литературные дарования. Притом упомянутый Алексей Жемчужников и брат его Александр ободрили его, склонив заняться сочинением басен. Он тотчас же возревновал славе И. А. Крылова тем более, что И. А. Крылов тоже состоял в государственной службе и тоже был кавалером ордена Св. Станислава 1-й степени. В таком настроении он написал три басни: «Незабудки и запятки», «Кондуктор и тарантул» и «Цапля и беговые дрожки»; они были напечатаны в журн. «Современник» (1851 г., кн. XI, в «Заметках Нового Поэта») и очень понравились публике. Известный литератор Дружинин поместил о них весьма сочувственную статью, кажется, в журнале «Библиотека для чтения».

Делая эти первые шаги в литературе, Козьма Петрович Прутков не думал, однако, предаться ей. Он только подчинялся уговариваниям своих новых знакомых. Ему было приятно убеждаться в своих новых дарованиях, но он боялся и не желал прослыть литератором; поэтому он скрывал свое имя перед публикою. Первое свое произведение, комедию «Фантазия», он выдал на афише за сочинение каких-то «Y и Z»; а свои первые три басни, названные выше, он отдал в печать без всякого имени. Так было до 1852 г.; но в этом году совершился в его личности коренной переворот под влиянием трех лиц из упомянутого кружка: графа А. К. Толстого, Алексея Жемчужникова и Владимира Жемчужникова. Эти три лица завладели им, взяли его под свою опеку и развили в нем те типические качества, которые сделали его известным под именем Козьмы Пруткова. Он стал самоуверен, самодоволен, резок; он начал обращаться к публике «как власть имеющий»; и в этом своем новом и окончательном образе он беседовал с публикою в течение пяти лет, в два приема, именно: в 1853–54 годах, помещая свои произведения в журн. «Современник», в отделе «Ералаш», под общим заглавием: «Досуги Козьмы Пруткова»; и в 1860–64 годах, печатаясь в том же журнале в отделе «Свисток», под общим заглавием: «Пух и перья (Daunen und Fеdеrn)». Кроме того, в течение второго появления его перед публикою некоторые его произведения (см. об этом в первой выноске настоящего очерка) были напечатаны в журн. «Искра» и одно в журн. «Развлечение», 1861 г., № 18. Промежуточные шесть лет, между двумя появлениями Козьмы Пруткова в печати, были для него теми годами томительного смущения и отчаяния, о коих упомянуто выше.

В оба свои кратковременные явления в печати Козьма Прутков оказался поразительно разнообразным, именно: и стихотворцем, и баснописцем, и историком (см. его «Выдержки из записок деда»), и философом (см. его «Плоды раздумья»), и драматическим писателем. А после его смерти обнаружилось, что в это же время он успевал писать правительственные проекты, как смелый и решительный администратор (см. его проект: «О введении единомыслия в России», напечатанный без этого заглавия, при его некрологе, в «Современнике», 1863 г., кн. IV). И во всех родах этой разносторонней деятельности он был одинаково резок, решителен, самоуверен. В этом отношении он был сыном своего времени, отличавшегося самоуверенностью и неуважением препятствий. То было, как известно, время знаменитого учения: «усердие все превозмогает». Едва ли даже не Козьма Прутков первый формулировал это учение в означенной фразе, когда был еще в мелких чинах? По крайней мере, оно находится в его «Плодах раздумья» под № 84. Верный этому учению и возбужденный своими опекунами, Козьма Прутков не усомнился в том, что ему достаточно только приложить усердие, чтобы завладеть всеми знаниями и дарованиями. Спрашивается, однако: 1) чему же обязан Козьма Прутков тем, что, при таких невысоких его качествах, он столь быстро приобрел и доселе сохраняет за собою славу и сочувствие публики? и 2) чем руководились его опекуны, развив в нем эти качества?

Для разрешения этих важных вопросов необходимо вникнуть в сущность дела, «посмотреть в корень», по выражению Козьмы Пруткова; и тогда личность Козьмы Пруткова окажется столь же драматичною и загадочною, как личность Гамлета. Они обе не могут обойтись без комментариев, и обе внушают сочувствие к себе, хотя по различным причинам Козьма Прутков был, очевидно, жертвою трех упомянутых лиц, сделавшихся произвольно его опекунами или клевретами. Они поступили с ним как «ложные друзья», выставляемые в трагедиях и драмах. Они, под личиною дружбы, развили в нем такие качества, которые желали осмеять публично. Под их влиянием он перенял от других людей, имевших успех: смелость, самодовольство, самоуверенность, даже наглость и стал считать каждую свою мысль, каждое свое писание и изречение – истиною, достойною оглашения. Он вдруг счел себя сановником в области мысли и стал самодовольно выставлять свою ограниченность и свое невежество, которые иначе остались бы неизвестными вне стен Пробирной палатки. Из этого видно, впрочем, что его опекуны, или «ложные друзья», не придали ему никаких новых дурных качеств: они только ободрили его и тем самым они вызвали наружу такие его свойства, которые таились до случая. Ободренный своими клевретами, он уже сам стал требовать, чтобы его слушали; а когда его стали слушать, он выказал такое самоуверенное непонимание действительности, как будто над каждым его словом и произведением стоит ярлык: «Все человеческое мне чуждо».

Самоуверенность, самодовольство и умственная ограниченность Козьмы Пруткова выразились особенно ярко в его «Плодах раздумья», т. е. в его «Мыслях и афоризмах». Обыкновенно форму афоризмов употребляют для передачи выводов житейской мудрости; но Козьма Прутков воспользовался ею иначе. Он в большей части своих афоризмов или говорит с важностью «казенные» пошлости, или вламывается с усилием в открытые двери, или высказывает такие «мысли», которые не только не имеют соотношения с его временем и страною, но как бы находятся вне всякого времени и какой бы ни было местности. При этом в его афоризмах часто слышится не совет, не наставление, а команда. Его знаменитое «Бди!» напоминает военную команду: «Пли!» Да и вообще Козьма Прутков высказывался так самодовольно, смело и настойчиво, что заставил уверовать в свою мудрость. По пословице: «смелость города берет», Козьма Прутков завоевал себе смелостью литературную славу. Будучи умственно ограниченным, он давал советы мудрости; не будучи поэтом, он писал стихи и драматические сочинения; полагая быть историком, он рассказывал анекдоты; не имея ни образования, ни хотя бы малейшего понимания потребностей отечества, он сочинял для него проекты управления. – «Усердие все превозмогает!»…

Упомянутые трое опекунов Козьмы Пруткова заботливо развили в нем такие качества, при которых он оказывался вполне ненужным для своей страны; и, рядом с этим, они безжалостно обобрали у него все такие, которые могли бы сделать его хотя немного полезным. Присутствие первых и отсутствие вторых равно комичны, а как при этом в Козьме Пруткове сохранилось глубокое, прирожденное добродушие, делающее его невинным во всех выходках, то он оказался забавным и симпатичным. В этом и состоит драматичность его положения. Поэтому он и может быть справедливо назван жертвою своих опекунов: он бессознательно и против своего желания забавлял, служа их целям. Не будь этих опекунов, он едва ли решился бы, пока состоял только в должности директора Пробирной палатки, так откровенно, самоуверенно и самодовольно разоблачиться перед публикою.

Но справедливо ли укорять опекунов Козьмы Пруткова за то, что они выставили его с забавной стороны? Ведь только через это они доставили ему славу и симпатию публики; а Козьма Прутков любил славу. Он даже печатно отвергал справедливость мнения, будто «слава – дым». Он печатно сознавался, что «хочет славы», что «слава тешит человека». Опекуны его угадали, что он никогда не поймет комичности своей славы и будет ребячески наслаждаться ею. И он действительно наслаждался своею славою с увлечением, до самой своей смерти, всегда веря в необыкновенные и разнообразные свои дарования. Он был горд собою и счастлив: более этого не дали бы ему самые благонамеренные опекуны.

Слава Козьмы Пруткова установилась так быстро, что в первый же год своей гласной литературной деятельности (в 1853 г.) он уже занялся приготовлением отдельного издания своих сочинений с портретом. Для этого были тогда же приглашены им трое художников, которые нарисовали и перерисовали на камень его портрет, отпечатанный в том же, 1853 году, в литографии Тюлина, в значительном количестве экземпляров[4]. Тогдашняя цензура почему-то не разрешила выпуска этого портрета; вследствие этого не состоялось и все издание. В следующем году оказалось, что все отпечатанные экземпляры портрета, кроме пяти, удержанных издателями тотчас по отпечатании, пропали, вместе с камнем, при перемене помещения литографии Тюлина[5]; вот почему при настоящем издании приложена фотогиалотипная копия, в уменьшенном формате, с одного из уцелевших экземпляров того портрета, а не подлинные оттиски.

Дорожа памятью о Козьме Пруткове, нельзя не указать и тех подробностей его наружности и одежды, коих передачу в портрете он вменял художникам в особую заслугу; именно: искусно подвитые и всклоченные, каштановые, с проседью, волоса; две бородавочки: одна вверху правой стороны лба, а другая вверху левой скулы; кусочек черного английского пластыря на шее, под правою скулой, на месте постоянных его бритвенных порезов; длинные, острые концы рубашечного воротника, торчащие из-под цветного платка, повязанного на шее широкою и длинною петлею; плащ-альмавива, с черным бархатным воротником, живописно закинутый одним концом за плечо; кисть левой руки, плотно обтянутая белою замшевою перчаткою особого покроя, выставленная из-под альмавивы, с дорогими перстнями поверх перчатки (эти перстни были ему пожалованы при разных случаях).

Когда портрет Козьмы Пруткова был уже нарисован на камне, он потребовал, чтобы внизу была прибавлена лира, от которой исходят вверх лучи. Художники удовлетворили это его желание, насколько было возможно в оконченном уже портрете; но в уменьшенной копии с портрета, приложенной к настоящему изданию, эти поэтические лучи, к сожалению, едва заметны.

Козьма Прутков никогда не оставлял намерения издать отдельно свои сочинения. В 1860 г. он даже заявил печатно (в журн. «Современник», в выноске к стихотворению «Разочарование») о предстоящем выходе их в свет; но обстоятельства мешали исполнению этого его намерения до сих пор. Теперь оно осуществляется, между прочим, и для охранения типа и литературных прав Козьмы Пруткова, принадлежащих исключительно литературным его образователям, поименованным в настоящем очерке.

Ввиду являвшихся в печати ошибочных указаний на участие в деятельности Козьмы Пруткова разных других лиц, представляется нелишним повторить сведения о сотрудничестве их:

Во-первых: литературную личность Козьмы Пруткова создали и разработали три лица, именно: граф Алексей Константинович Толстой, Алексей Михайлович Жемчужников и Владимир Михайлович Жемчужников.

Во-вторых: сотрудничество в этом деле было оказано двумя лицами, в определенном здесь размере, именно:

1) Александром Михайловичем Жемчужниковым, принимавшим весьма значительное участие в сочинении не только трех басен: «Незабудки и запятки», «Кондуктор и тарантул» и «Цапля и беговые дрожки», но также комедии «Блонды» и недоделанной комедии «Любовь и Силин» (см. о ней в начальной выноске); и 2) Петром Павловичем Ершовым, известным сочинителем сказки «Конек-горбунок», которым было доставлено несколько куплетов, помещенных во вторую картину оперетты: «Черепослов, сиречь Френолог»[6].

И в-третьих: засим, никто — ни из редакторов и сотрудников журнала «Современник», ни из всех прочих русских писателей – не имел в авторстве Козьмы Пруткова ни малейшего участия.

13 января 1884 г.

Драматические произведения

Фантазия. Комедия в одном действии, соч. Y и Z

Была исполнена на императорском Александринском театре 8 января 1851 г.

Мое посмертное объяснение к комедии «Фантазия»[7]

Этот экземпляр моей первой комедии «Фантазия» оставляю в том портфеле, на котором оттиснута золоченая надпись: «Сборник неконченного (d'inachevé) № 1».

Причисляю ее к неконченному (inachevé) только потому, что она еще не была напечатана.

Поручаю издать ее после моей смерти. Возлагаю это на добрых моих друзей, пробудивших во мне дремавшие дарования.

Им же поручаю напечатать впереди это объяснение и приложенный здесь в копии заглавный лист театрального экземпляра комедии.

Я списал этот лист с точностию, со всеми пометками театральных чиновников. Этими пометками пересказывается вкратце почти вся история комедии. Я люблю краткость. Ею легче ошеломить, привлечь. Жалею, что не соблюл ее в своей «Фантазии». Но мне вовсе не хотелось тратить время на этот первый мой литературный шаг. Впрочем, он и без того вышел достаточно разительным. Его не поняли, не одобрили; но это ничего!

Вот тебе, читатель, описание театральной рукописи: она в четвертушку обыкновенного писчего листа бумаги; сшита тетрадью; писана разгонисто, но четко; в тексте есть цензорские помарки и переделки; они все указаны мною в экземпляре для печати; на заглавном листе, кроме надписи: «Фантазия, комедия в одном действии», имеются следующие пометы театральных чиновников:

а) вверху слева «Д. И. Т. 23 декабря 1850 г. № 103»; это должно значить: «Дирекция Императорских Театров» и день и № внесения комедии в дирекцию;

б) вверху справа: «К бенефису Максимова 1, назначенному 8 января 1851 г.»;

в) посредине, над заглавием: «1103»; это, вероятно, входящий нумер репертуара;

г) под заглавием: «от гг. Жемчужникова (А. М.) и Толстого (графа)». Этим удостоверяется, что я представил комедию «Фантазия» чрез гг. Алексея Михайловича Жемчужникова и графа Алексея Константиновича Толстого;

д) под предыдущею надписью: «Одобряется для представления. С.-Петербург, 29 декабря 1850 г. Дейст. ст. советник Гедерштерн»;

е) вверху, вдоль корешка тетради, в три строки: «по Высочайшему повелению сего 9 января 1851 г. представление сей пиесы на театрах воспрещено. Кол. Асс. Семенов».

Ты видишь, читатель: моя комедия «Фантазия», внесенная в театральную дирекцию 23 декабря 1850 г., т. е. накануне рождественского сочельника, была разрешена к представлению перед кануном Нового года (29 декабря) и уже исполнена императорскими актерами чрез день от праздника Крещения (8 января 1851 г.), а затем тотчас же воспрещена к повторению на сцене!.. В действительности воспрещение последовало еще быстрее: кол. асесс. Семенов обозначил день формального воспрещения; но оно было объявлено словесно 8 января, во время самого исполнения пьесы, даже ранее ее окончания, при выходе императора Николая Павловича из ложи и театра. А выход этот последовал в то время, когда актер Толченов 1-й, исполнявший роль Миловидова, энергично восклицал: «Говорю вам, подберите фалды! он зол до чрезвычайности!» (см. в 10-м явлении комедии).

Итак, публике дозволено было видеть эту комедию только один раз! А разве достаточно одного раза для оценки произведения, выходящего из рядовых? Сразу понимаются только явления обыкновенные, посредственность, пошлость. Едва ли кто оценил бы Гомера, Шекспира, Бетговена, Пушкина, если бы произведения их было воспрещено прослушать более одного раза! Но я не ропщу… Я только передаю факты.

Притом успех всякого сценического произведения много зависит от игры актеров; а как исполнялась моя «Фантазия»?! Она была поставлена на сцену наскоро, среди праздников и разных бенефисных хлопот. Из всех актеров, в ней участвовавших, один Толченов 1-й исполнил свою роль сполна добросовестно и старательно. Даже знаменитый Мартынов отнесся серьезно только к последнему своему монологу, в роли Кутилы-Завалдайского. Все прочие играли так, будто боялись за себя или за автора: без веселости, робко, вяло, недружно. Желал бы я видеть: что сталось бы с любым произведением Шекспира или Кукольника, если б оно было исполнено так плохо, как моя «Фантазия»?! Но, порицая актеров, я отнюдь не оправдываю публики. Она была обязана раскусить… Между тем она вела себя легкомысленно, как толпа, хотя состояла наполовину из людей высшего общества! Едва государь, с явным неудовольствием, изволил удалиться из ложи ранее конца пьесы, как публика стала шуметь, кричать, шикать, свистать… Этого прежде не дозволялось! За это прежде наказывали!

Беспорядочное поведение публики подало повод думать, будто комедия была прервана, не доиграна; будто все актеры, кроме Мартынова, удалились со сцены поневоле, не докончив своих ролей; будто г. Мартынов, оставшись на сцене один, поступил так по собственной воле и импровизовал (!) тот заключительный монолог, в котором осуждается автор пьесы и который, по свидетельству даже врагов моих, «вызвал единодушные рукоплескания»! Все это неправда. Я не мог возражать своевременно, потому что боялся дурных последствий по моей службе. В действительности было так: публика, сама того не зная, дослушала пьесу до конца; актеры доиграли свои роли до последнего слова; пред монологом Мартынова они оставили сцену все разом, потому что так им предписано в моей комедии; г. Мартынов остался на сцене один и произнес монолог, потому что так он обязан был сделать, исполняя роль Кутилы-Завалдайского. Следовательно: публика, думая рукоплескать Мартынову как импровизатору и в осуждение автора, в действительности рукоплескала Мартынову как актеру, а мне – как автору! Так сама судьба восстановила нарушенную справедливость; благодарю ее за это!

Не скрою (да и зачем скрывать?), что тогдашние театральные рецензенты отнеслись к этому событию поверхностно и недоброжелательно. Вот выписки из двух тогдашних журналов, с сохранением их курсивов. Эти курсивы отнюдь нельзя уподобить «умным изречениям», вопреки моему афоризму в «Плодах раздумья».

а) Выписка из журн. «Современник» (1851 г., кн. II. Смесь, стр. 271); «По крайней мере, в бенефис г-жи Самойловой[8] не было ничего слишком плохого, чему недавний пример был в бенефис Максимова; пример очень замечательный в театральных летописях[9] тем, что одной пьесы не доиграли[10], вследствие резко выраженного неодобрения публики. Это случилось с пьесою «Фантазия».

б) Выписка из журн. «Пантеон» (1851 г., кн. I); «Вероятно, со времени существования театра никому еще в голову не приходило фантазии[11] подобной той, какую гг. Y и Z[12] сочинили для русской сцены…[13] Публика, потеряв терпение, не дала актерам окончить эту комедию и ошикала ее прежде опущения занавеса[14]. Г. Мартынов, оставшийся один на сцене, попросил из кресел афишу[15], чтоб узнать, как он говорил[16]: «кому в голову могла прийти фантазия сочинить такую глупую пьесу?» – Слова его были осыпаны единодушными рукоплесканиями[17]. После такого решительного приговора публики нам остается только занести в нашу «Летопись» один факт[18]: что оригинальная Фантазия удостоилась на нашей сцене такого падения, с которым может только сравниться падение пьесы «Ремонтеры», данной 12 лет назад и составившей эпоху в преданиях Александринского театра[19].

Только в одном из московских изданий было выказано беспристрастие и доброжелательство к моей комедии; не помню в котором: в «Москвитянине» или в «Московских ведомостях»? Всякий может узнать это сам, пересмотрев все русские журналы и газеты за 1851 год. Помню, что я мысленно приписывал ту статью г-ну Аполлону Григорьеву, тогдашнему критику в «Москвитянине». Помню также, что в этой статье сообщалось глубокомысленное, но патриотическое заключение, именно: рецензент хотя не присутствовал в театре и, следовательно, не знал содержания моей комедии, – отгадал по определению действующих лиц в афише, что «это произведение составляет резкую сатиру на современные нравы». Спасибо ему за такую проницательность! Думаю, впрочем, что ему много помогло быстрое воспрещение повторения пьесы на сцене. С того времени я очень полюбил г. Аполлона Григорьева, даже начал изучать его теорию литературного творчества, по статьям его в «Москвитянине», и старался применять ее к своим созданиям; а когда я натыкался на трудности, то обращался прямо к нему за советом печатно, в стихах (пример этому см. выше в стихотворении: «Безвыходное положение»).

Вот все данные для суда над моей комедией «Фантазия». – Читатель! помни, что я всегда требовал от тебя справедливости и уважения. Если б эта комедия издавалась не после моей смерти, то я сказал бы тебе: до свидания… Впрочем, и ты умрешь когда-либо, и мы свидимся. Так будь же осторожен! Я с уверенностию говорю тебе: до свидания!

Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

11 августа 1860-го года (annus, i)[20]

Фантазия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Аграфена Панкратьевна Чупурлина, богатая, но самолюбивая старуха – Г-жа Громова.

Лизавета Платоновна, ее воспитанница – Г-жа Левкеева.

Адам Карлович Либенталь, молодой немец[21], не без резвости – Г. Марковецкий.

Фемистокл Мильтиадович Разорваки, человек отчасти лукавый и вероломный – Г. Каратыгин 2.

Князь[22] Касьян Родионович Батог-Батыев, человек, торгующий мылом – Г. Прусаков.

Мартын Мартынович Кутило-Завалдайский, человек приличный – Г. Мартынов.

Георгий Александрович Беспардонный, человек застенчивый – Г. Смирнов 2.

Фирс Евгеньевич Миловидов, человек прямой – Г. Толченов 1.

Акулина, нянька – Г-жа ***

Без речей[23]:

Фантазия, моська

Пудель

Собачка, малого размера

Собака датская

Моська, похожая на Фантазию

Незнакомый бульдог

Кучера, повара, ключницы и казачки.

Действие происходит на даче Чупурлиной. – Сад. Направо от зрителей домик с крыльцом. Посреди сада (в глубине) беседка, очень узенькая, в виде будки, обвитая плющом. На беседке флаг с надписью: Что наша жизнь? Перед беседкой цветник и очень маленький фонтан.

Явление I

По поднятии занавеса: Разорваки, князь Батог-Батыев, Миловидов, Кутило-Завалдайский, Беспардонный и Либенталь ходят молча взад и вперед по разным направлениям. Они в сюртуках или во фраках. – Довольно продолжительное молчание.

Кутило-Завалдайский (вдруг останавливается и обращается к прочим): Тс! тс! тс!..

Все (остановившись): Что такое?! что такое?!

Кутило-Завалдайский: Ах, тише! тише!.. Молчите!.. Стойте на одном месте!.. (Прислушивается.) Слышите?.. Часы бьют!

Все подходят к Кутило-Завалдайскому, кроме Беспардонного, который стоит задумчиво, вдали от прочих.

Разорваки (смотрит на свои часы): Семь часов.

Кутило-Завалдайский (тоже смотрит на свои часы): Должно быть, семь: у меня половина третьего. Такой странный корпус у них, – никак не могу сладить.

Все (кроме Либенталя, смотря на часы): Семь часов.

Либенталь: Я не взял с собою часов, ибо (в сторону) счастливые часов не наблюдают!

Разорваки: Давно желанный и многожданный час!.. Вот мы все здесь собрались; но кто же из нас, здесь присутствующих женихов, кто получит руку Лизаветы Платоновны? – Вот вопрос!

Все (задумавшись): Вот вопрос!

Беспардонный (в сторону): Лизавета Платоновна, Лизавета Платоновна!.. Кому ты достанешься? Ах!

Разорваки: Пока еще не пришла старушка, в руке которой наша невеста, мы…

Кутило-Завалдайский: Мы тщательно осмотрим друг друга: все ли прилично и все ли на своем месте? Женихи ведь должны… Господин Миловидов! (Указывает на его жилет.) У вас несколько нижних пуговиц не застегнуто.

Миловидов (не застегивая): Я знаю.

Разорваки: Господа! я предлагаю, пока старушка еще не пришла, сочинить ей приятный комплимент в форме красивого куплета и спеть, как обыкновенно в водевиле каком-нибудь поют на сцене актеры и актрисы.

Все: Пожалуй… пожалуй… сочиним! сочиним!

Разорваки: Для этого сядем по местам. Садитесь все по местам!

Разорваки садится на скамейку; Беспардонный – на другую; князь Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский – на траву; Миловидов уходит в беседку; Либенталь вынимает из кармана бумажник и карандаш и взлезает на дерево.

Либенталь: Здесь поближе к небесам.

Разорваки: Уселись? Начнем… (Подумав.) – «Вот куплеты…» – Господа, рифму!

Либенталь (с дерева): Разогреты!

Миловидов (из беседки): Почему же разогреты?!

Либенталь: Неподдельными нашими чувствами разогреты!

Разорваки: Я лучше вас всех понимаю поэзию: я человек южный, из Нежина.

Кн. Батог-Батыев: Я из Казани.

Разорваки: Не перебивать!.. Слушайте: «Вот куплеты – Мы, поэты, – В вашу честь, – Написали вместе»…

Миловидов: «Написали вместе – В этом лесе».

Разорваки: Это не рифма!

Кутило-Завалдайский: Это сад.

Миловидов: Ну – «В этом саде!»

Разорваки: Не перебивать!.. – «Написали вместе, – На своем всяк месте, – Нас здесь шесть». – Вот это так!.. Далее: «Мы вас знаем»… Ах! идет!.. Аграфена Панкратьевна идет!.. Ну, нечего делать!.. Так как есть, каждый на своем месте, давайте петь. Я начинаю!

Явление II

Те же и Чупурлина с Лизаветой.

Чупурлина с Лизаветой сходят с крыльца в сад. Чупурлина ведет на ленточке моську. Женихи сидят на местах и поют на голос «Frère Jacques»[24]. Разорваки начинает.

Все (поют):

Вот куплеты,

Мы поэты,

В вашу честь (bis)

Написали вместе

На своем всяк месте.

Здесь нас шесть!

Нас здесь шесть!

Аграфена Панкратьевна и Лизавета Платоновна смотрят с удивлением во все стороны.

Разорваки: Господа, второй куплет экспромтом; каждый давай свою рифму. Я начинаю!

Поют, каждый отдельно, по одному стиху, в следующем порядке:

Разорваки: Мы вас знаем —

Кутило-Завалдайский: Ублажаем —

Кн. Батог-Батыев: Услаждаем —

Миловидов: Занимаем —

Беспардонный: Сохраняем —

Либенталь: Забавляем!

Разорваки: Довольно… довольно!..

Все (хором):

Всякий час!

Всякий час!..

Разорваки (продолжая петь один): Вы на нас взгляните!

Миловидов (тоже): И нас обнимите!

Все (хором):

А мы вас!

А мы вас!

При последнем стихе все идут к Аграфене Панкратьевне с распростертыми объятиями.

Чупурлина: Благодарю вас, благодарю вас!

Либенталь (бежит вперед других): Милостивая государыня, почтенная Аграфена Панкратьевна! лестная для меня маменька!

Кн. Батог-Батыев: Почтеннейшая Аграфена Панкратьевна!

Кутило-Завалдайский: Благодетельница!

Разорваки: Такая благодетельница, что просто – ух!.. целовал бы, да и только!

Кутило-Завалдайский (в сторону): Какие у этого грека все сильные выражения; совсем не умеет себя удерживать.

Беспардонный подходит, отворяет рот, но от внутреннего волнения не может сказать ничего.

Миловидов (перебивая выразительные знаки Беспардонного): Ну, что же, матушка!.. надумались? – Вот мы все налицо. Кто же из нас лучше? – говорите!.. Да ну же, говорите!

Чупурлина: Тише, мой батюшка, тише! Вишь, какой вострый, как приступает!.. Моя Лизонька не какая-нибудь такая, чтоб я ее вот так взяла да и отдала первому встречному! Я своей Лизонькой дорожу! (Гладит моську.) Она мне лучше дочери… Я не отдам ее какому-нибудь фанфарону! (Окидывает Миловидова глазами с ног до головы.) Небось ты, батюшка, все на балах разные антраша выкидывал да какие-нибудь труфели жевал под сахаром; а теперь – спустил денежки, да и востришь зубы на Лизонькино приданое? Нет, батюшка, тпрру!.. Пусть-ка прежде каждый из вас скажет: какие у него есть средства, чтобы составить ее счастье? (Гладит моську.) А без этого не видать вам Лизоньки, как своей поясницы.

Миловидов (в сторону): Вишь, баба! Вишь, какая баба!

Либенталь (к моське): Усиньки, усиньки, тю, тю, тю…

Миловидов (к Чупурлиной): Средства будут!

Чупурлина: Какие, мой батюшка?

Миловидов: А приданое-то? Как получу его, так будут и средства! И чем больше приданое, тем больше средства!

Чупурлина: Ну вот, я так и знала. Фанфарон, просто фанфарон; что его слушать! (К Кутиле-Завалдайскому.) Ну, а ты, батюшка?

Либенталь (к Чупурлиной): Маменька, позвольте: кажется, моська заступила за ленточку левою ножкой? клянусь вам!

Чупурлина: Спасибо, батюшка… (Снова обращается к Кутиле-Завалдайскому.) Ну, а ты, Мартын Мартынович?

Кутило-Завалдайский: Сударыня, позвольте вас уверить, что, вступив в брак с Лизаветой Платоновной, я всегда буду соблюдать пристойность…

Чупурлина: Нет, я не о том… Какие у тебя надежды? Есть ли у тебя фабрика?

Кутило-Завалдайский: Нет-с, фабрики не имею.

Чупурлина: Ну, так как же?

Кутило-Завалдайский: У меня, сударыня, более нравственный капитал! Вы на это не смотрите, что мое такое имя: Кутило-Завалдайский. Иной подумает и бог знает что; а я совсем не то! Это мой батюшка был такой, и вот дядя есть еще; а я нет! Я человек целомудренный и стыдливый[25]. Меня даже хотели сделать брандмейстером[26].

Чупурлина: Фу-ты, фанфарон! право, фанфарон! фанфарон, фанфарон, да и только!.. (Обращается к кн. Батог-Батыеву.) Авось ты, батюшка, посолиднее. Посмотрим, чем ты составишь счастье Лизоньки?

Кн. Батог-Батыев: Большею частью мылом! (Вынимает из кармана куски мыла.) У меня здесь для всех. (Раздает.) Вам, сударыня, для рук; а этим господам бритвенное. (К Миловидову.) Вам, кроме бритвенного, особенный кусок – для рук.

Миловидов (принимает с благодарностью, но смотрит на свои руки пристально): Благодарю!

Чупурлина: Благодарствуйте, князь. (Обращается к Разорваки.) Ну, тебя, Фемистокл Мильтиадович, я не спрашиваю. Ведь ты не в самом же деле вздумал жениться на Лизоньке! Где тебе!

Разорваки: Нет-с, я не шучу. Серьезно прошу руки Лизаветы Платоновны! Я происхождения восточного, человек южный; у меня есть страсти.

Чупурлина: Неужто?.. Но какие же у тебя средства?

Разорваки: Сударыня, Аграфена Панкратьевна! я человек южный, положительный. У меня нет несбыточных мечтаний. Мои средства ближе к действительности… Я полагаю: занять капитал… в триста тысяч рублей серебром… и сделать одно из двух: или пустить в рост, или… основать мозольную лечебницу… на большой ноге!

Чупурлина: Мозольную лечебницу?

Разорваки: На большой ноге!

Чупурлина: Что ж это? На какие ж это деньги?.. Нешто на Лизонькино приданое?

Разорваки: Я сказал: занять капитал в триста тысяч рублей серебром!

Чупурлина: Да у кого же занять, батюшка?

Разорваки: Подумайте: триста тысяч рублей серебром! Это миллион на ассигнации!

Чупурлина: Да кто тебе их даст? Ведь это, выходит, ты говоришь пустяки?

Разорваки: Миллион пятьдесят тысяч на ассигнации!

Чупурлина: Пустяки, пустяки; и слышать не хочу! – Г-н Беспардонный, вы что?

Беспардонный (встрепенувшись): Сударыня… извините… я надеюсь… не щадя живота своего… не щадя живота своего…[27] для Лизаветы Платоновны… до последней капли крови!..

Либенталь (перебивая): Маменька, послушайте, – лучшее средство есть: трудолюбие, почтение к старшим и бережливость! Почтение к старшим, трудолюбие… (Нагибается к моське.)

Чупурлина: Что ты, батюшка, на ней увидел?

Либенталь: Маменька, ушко завернулось у Фантазии.

Чупурлина (полугромко): В этом молодом человеке есть прок.

Либенталь (продолжает ласкать моську): Усиньки, тю, тю, тю, фить, фить, фить!..

Чупурлина (по-прежнему): Он хорошо изъясняется.

Либенталь (к моське): Фить, фить, фить, тю, тю, тю!..

Чупурлина (Либенталю): Спасибо тебе за то, что ты такой внимательный.

Миловидов: Ну что же, матушка; довольно наговорились про всякий вздор!.. Пора, братец, сказать: кто из нас лучше?

Чупурлина: Тише, тише, мой батюшка!.. Вишь, как опять приступает! Так и видно, что целый век играл на гитаре.

Кутило-Завалдайский (в сторону): Миловидов действует неприлично.

Миловидов: Да пора же кончить!

Разорваки: Миллион пятьдесят тысяч на ассигнации!

Чупурлина: Да, нечего говорить: всех-то вас толковее Адам Карлыч.

Разорваки (берет Чупурлину в сторону): Сударыня, принимая в вас живейшее участие, я должен вам сказать, что однажды Адам Карлыч на Крестовском… (Шепчет ей на ухо.)

Чупурлина: Как? Возможно ли?! Какие гадости!.. Адам Карлыч, Адам Карлыч! поди-ка сюда!.. Правда, что ты однажды на Крестовском… (Шепчет ему на ухо.)

Либенталь (с ужасом): Помилуйте, маменька; никогда на свете!..

Чупурлина: Ну, то-то; я так и думала!.. Видишь, Фемистокл Мильтиадович, это был не Адам Карлыч. Это кто-нибудь другой.

Разорваки (ей): Действительно: это, кажется, был Миловидов.

Чупурлина (к Либенталю): Ну, Адам Карлыч, коли ты понравишься Лизоньке, то бери ее, и дело с концом. Поди, объяснись с ней. Она здесь где-то, в саду. – Прощайте, родимые. Спасибо вам за честь. (Особо к кн. Батог-Батыеву.) Прощайте, князь; благодарствуйте за мыло.

Женихи уходят. Чупурлина останавливает Разорваки.

Чупурлина: Ты, батюшка, погоди немного. Я не совсем поняла, что ты мне сказал насчет мозольной фабрики?

Разорваки: Мозольной лечебницы!

Чупурлина: Да бишь лечебницы!.. Как же это ты полагаешь?

Разорваки: Очень просто!.. Во-первых, я занимаю капитал в триста тысяч рублей серебром…

Уходят, разговаривая.

Явление III

Либенталь, потом Лизавета.

Либенталь скачет несколько времени молча на одной ноге.

Либенталь: Ах, вот она!.. вот она!.. идет и несет цветы!.. Начну!

Лизавета Платоновна проходит с цветами, не замечая Либенталя.

Либенталь: Лизавета Платоновна!.. Я говорю: Лизавета Платоновна!

Лизавета Платоновна: Ах, здравствуйте, Адам Карлыч.

Либенталь: Лизавета Платоновна, где вы покупаете ваши косметики?

Лизавета Платоновна: Какие это?

Либенталь: Под этим словом я разумею: духи, помаду, мыло, оделаван и бергамотовое масло.

Лизавета Платоновна: В гостином дворе, выключая казанское мыло, которое с некоторых пор поставляет мне большею частью князь Батог-Батыев. Но зачем вы это спрашиваете?

Либенталь (подойдя к ней близко): Затем, что от вас гораздо приятнее пахнет, нежели от этих самых цветов! (В сторону.) Она засмеялась!.. (Ей.) Лизавета Платоновна! я сейчас объяснил дражайшей Аграфене Панкратьевне цель моей жизни и средства моего существования… Я обнажил перед ней – клянусь вам! – всю душу мою и все изгибы моего чувствительного и стремящегося к известному предмету сердца… Я ей сказал о себе и упомянул о вас… Она выгнала всех вон… а мне приказала идти к вам… Я иду… вы сами идете!.. Без сомнения, несравненная Лизавета Платоновна, я не смею даже думать об этом; но Аграфена Панкратьевна мне приказала…

Лизавета Платоновна: Но что же такое, Адам Карлыч?

Либенталь: О! я обязан исполнить приказание этой преклонной особы! И потому, собравшись с духом, говорю: (падает на колени) Лизавета Платоновна! реши, душка, судьбу мою: или восхитительным ответом, или ударом!.. (Поет, не вставая с колен, на голос «d'un pensiero»[28] из «Сомнамбулы».)

Елизавета, мой друг!

Сладкий и странный недуг

Переполняет мой дух!

О тебе все твердит

И к тебе все манит!

Е…

Лакей (вбегая): М-с!.. м-с!.. Фантазия!.. Фантазия!.. Барышня, не видали барыниной моськи?

Лизавета Платоновна: Не видала.

Либенталь (вставая с колен): И я не видал.

Лакей (уходя): Фантазия!.. Фантазия!.. (Уходит.)

Либенталь: Я продолжаю. (Становится снова на колени и поет.)

Елизавета, мой друг!

Ну, порази же мой слух,

Будто нечаянно, вдруг,

Словом приятным – супруг!

Лизавета Платоновна (тоже поет, продолжая мотив): Ах, нет, нет…

Горничная (вбегая): Фантазия!.. Фантазия!.. Барышня, барыниной моськи не видали?

Лизавета Платоновна: Не видала.

Либенталь (вставая с колен): И я не видал.

Горничная (уходя): Фантазия!.. Фантазия!.. (Уходит.)

Либенталь: Вы, кажется, начали отнекиваться, Лизавета Платоновна?

Лизавета Платоновна: Да, я хотела сказать вам. (поет)

Ах, нет, нет!.. я боюсь,

Ни за что не решусь!

Я от страха трясусь!..

Либенталь (поет в сторону): Ах, какой она трус!

Лизавета Платоновна:

Я боюсь, (bis)[29]

Я страшусь, (bis)

Не решусь! (ter)[30]

Либенталь (поет в сторону): Ах, какой она трус!

Лизавета Платоновна:

Я боюсь,

Я страшусь!..

Оба вместе:

Она трус! (ter)

Не решусь! (ter)

Либенталь (опять падая на колени, начинает петь): Е…

Акулина (вбегая): Хвантазия!.. Хвантазия!.. Барышня, ведь у барыни моська пропала! Вы не видали?

Лизавета Платоновна: Нет, не видала.

Либенталь (вставая с колен): И я не видал.

Акулина: Что ты будешь делать?! Барыня изволит плакать, изволит сердиться, из себя выходит; изволит орать во всю глотку[31]: «Дайте мне мою моську! Где моя Хвантазия?» (Уходя, кричит.) Хвантазия!.. А, Хвантазия!.. (Уходит.)

Либенталь (опять становясь на колени): Я продолжаю. (Поет.)

Елизавета, мой друг!

Твой неприличный испуг

Напоминает старух!

Между тем как любовь

Все волнует мне кровь!

Е…

Повар (вбегает в колпаке, с засученными рукавами, с кастрюлей в одной руке и с пуком репы в другой): Конефузия!.. Конефузия!.. Барышня, Конефузия не с вами?

Либенталь (вставая с колен): Ах, пошел вон!.. Прервал на решительном месте!

Повар: Да чем же я виноват, что меня послали собаку искать?

Лизавета Платоновна: Я не видала.

Либенталь: И я не видал.

Повар (уходя): Конефузия!.. Конефузия!.. (Уходит.)

Либенталь (поет, стоя):

Елизавета, мой друг!

Ну, порази же мой слух,

Будто нечаянно, вдруг,

Словом приятным —

Лизавета Платоновна (робко): Супруг!

Либенталь (падает на колени): Небесная Лизавета! (Целует ее руку.) Эфирное созданье!..

Явление IV

Те же и вся дворня; а затем Чупурлина.

Лакеи, горничные, казачок, Акулина, повар и кучер (вбегают с разных сторон, крича): Фантазия!.. Конефузия!.. Хвантазия!..

Лизавета Платоновна и Либенталь, не замечая никого, смотрят друг другу в глаза с любовью и нежностью. Через несколько времени вбегает Чупурлина и кричит громче всех.

Чупурлина: Фантазия!.. Фантазия!.. Не нашли?! Дайте мне мою собачку, собачонку, собачоночку!.. (Наталкивается на повара.) Собака!.. Не видишь, куда бежишь? Да что это вы все толчетесь на одном месте? а?! В разные стороны бегите! и непременно отыщите мне мою собачку!

Вся прислуга (расходясь во все стороны, кричит в один голос): Фантазия!.. Фантазия!..

Явление V

Чупурлина, Лизавета и Либенталь.

Лизавета Платоновна и Либенталь (подходят с обеих сторон к Чупурлиной и робко говорят вместе): Маменька!.. маменька!..

Чупурлина: Что вам надобно?! Чего вы хотите от меня?!

Либенталь: Они согласны.

Лизавета Платоновна (Чупурлиной): Если вы согласны, я согласна.

Чупурлина: Как?! Все люди ищут мою собаку и, как угорелые кошки, бегают по разным направлениям; а вы?! Что вы здесь делали?! (К Лизавете Платоновне.) Вот твоя благодарность ко мне за все мои попечения!.. Негодная!.. Выбрала время говорить мне про разные гадости[32], когда я не в духе, когда я плачу, терзаюсь… (Плачет.) Боже мой, до чего я дожила!.. На старости лет не иметь и Фантазии!.. Какое горестное, какое ужасное положение!.. (Обращается к ним обоим.) Вон!..

Явление VI

Те же и прочие женихи.

Беспардонный, Миловидов, князь Батог-Батыев, Кутило-Завалдайский и Разорваки вбегают поспешно.

Беспардонный (с беспокойством): С кем случилось?!

Кутило-Завалдайский: Кого постигло?

Кн. Батог-Батыев: Отчего этот шум?

Миловидов: С чего такая возня?!

Разорваки: Какое бедствие?

Чупурлина: Вам что нужно?! Зачем пришли?! Что вы здесь забыли?!

Беспардонный: Мы слышали крик.

Кн. Батог-Батыев: Беготню!

Миловидов: Визготню!

Разорваки: Суетню!

Кутило-Завалдайский: Темные рассуждения о фантазии.

Чупурлина: Это моя собака – Фантазия, и вовсе не темная, а светло-желтая!.. Она пропала, она убежала, ее похитили!

Либенталь: Аграфена Панкратьевна, да я сию же минуту брошусь искать вашу Фантазию! Могу вас уверить!.. Я употреблю все мои силы, характер и способности, чтоб отыскать вашу моську! Клянусь вам!.. (Обращается к Лизавете Платоновне.) До свидания, Лизавета Платоновна. (Убегает.)

Чупурлина (кричит ему вслед): И знай же наперед, Адам ты этакой! что пока не сыщешь Фантазии, не получишь ее руки!.. (Обращается ко всем женихам.) Кто принесет мне мою Фантазию, тот в награду получит и приданое и Лизавету! Слышите? Я в своем слове тверда. (К Лизавете Платоновне.) Пошла вперед!.. Да ну же, поворачивайся!

Уходят обе в дом.

Явление VII[33]

Все женихи, кроме Либенталя.

Кн. Батог-Батыев: Какое страшное событие!

Миловидов: Просто черт знает что!

Разорваки: Неслыханные обстоятельства!

Беспардонный (сам с собою): Как иногда судьба!.. Кто знает?.. Может быть, теперь именно мне?.. Лизавета Платоновна!.. Боже, если б это было возможно!

Миловидов: Что ж думать? Пойдем искать моську.

Кн. Батог-Батыев: Искать моську… Легко сказать! а где ее найти? Разве объявить в полиции? Ну, да бог знает найдут ли?

Кутило-Завалдайский (в сторону): Он сомневается в полиции!

Разорваки: А если и найдет какой-нибудь городовой, то Аграфена Панкратьевна тут же за него и выдаст воспитанницу!

Все (с испугом): Нет, нет!.. нельзя объявлять!..

Разорваки (сам с собою): Счастливая мысль!

Кн. Батог-Батыев (тоже): Ура, придумал!

Беспардонный (тоже): Кажется, как будто придумал?

Миловидов (тоже): Обдумал!

Кутило-Завалдайский (в сторону): Что бы могли придумать такие развратники?! Заранее краснею! (Старается подслушивать.)

Разорваки (сам с собою): Положим, моська не найдется… Я для Аграфены Панкратьевны достану другую собаку, гораздо лучше. Мне известен один пудель… Человек служащий… То есть господин этого пуделя служащий человек, чиновник серьезный[34], мой искренний друг; он на все согласится… Я ему обрею… На что ему? Он пустяками не занимается; с подчиненными такой строгий…[35] Оставлю только два бакенбарда, в виде полумесяцев…

Кутило-Завалдайский (в сторону): Вот оно, вот оно!.. Заслуженному чиновнику, может быть, отцу семейства: «оставлю только два бакенбарда»!

Кн. Батог-Батыев (сам с собою вполголоса): У моей старой тетки, девицы Непрочной[36], есть собачонка не больше этой; называется Утешительный… Его бы взять как-нибудь, да и принести Аграфене Панкратьевне!

Кутило-Завалдайский (в сторону): Это, выходит, он хочет обокрасть свою родную тетку?

Беспардонный (сам с собою вполголоса): Если не найду Фантазии, я думаю, можно… Я видел одну моську: чрезвычайно похожа на Фантазию!.. Просили очень дорого; но у меня есть порядочная бритвенница, и еще есть портрет одного знаменитого незнакомца: очень похож…[37] Все это, все это… продам… для Лизаветы Платоновны!..

Миловидов (сам с собою): Я не стану таскаться по улицам за всякой дрянью!.. Пойду, поймаю что попадется, да и принесу старухе.

Кутило-Завалдайский (сам с собою): Почему бы и мне не попробовать? В этом нет ничего предосудительного.

Разорваки (отводит Миловидова особо): Знаете что? Чем вам понапрасну искать, так лучше… (Шепчет ему на ухо.)

Миловидов: Оно бы недурно! Я даже знаю одну няньку, от которой можно достать… Только боюсь, заметят!

Разорваки: Никто не заметит, решительно никто не заметит! Я готов присягнуть… К тому же я вас поддержу. Уж положитесь на меня.

Миловидов: Благодарю. Можно попробовать. Только поддержите!

Разорваки: Уж положитесь на меня! (Подходят к остальным.)

Все (поют хором на голос: «Citto, citto, piano, piano»[38], a потом каждый поет свою партию):

Тише, тише, осторожно

Мы отселе побредем.

Если что найти возможно,

Всеконечно мы найдем!

Разорваки (в сторону):

Совершенно я обрею

Эти пуделю места.

Кутило-Завалдайский (тоже):

Я заранее краснею:

Будет всюду нагота!

Кн. Батог-Батыев (в сторону):

К тетке сбегаю нарочно[39]

Буду тетку целовать;

Лишь бы только от Непрочной[40]

Утешительного взять!

Кутило-Завалдайский (тоже):

Я попробую: авось-ка

Ей понравится моя?

Беспардонный (тоже):

Небо! дай, чтобы та моська

Походила на ея!

Миловидов (к Разорваки):

Опасаюсь я немного,

Чтобы с помощью огня

Не заметили подлога?

Разорваки (Миловидову): Положитесь на меня!

Все (хором, уходя со сцены и постепенно удаляясь):

Тише, тише, осторожно

Мы отселе побредем.

Если что найти возможно,

Всеконечно мы найдем!

Всеконечно мы найдем!

Маленький антракт

Сцена несколько времени пуста. – Набегают тучи. Темнеет. Гроза. Дождь, ветер, молния и гром. – Оркестр играет ту же симфонию, как и в «Севильском цирюльнике» в подобном же случае. – Через сцену пробегает моська. Несколько секунд спустя пробегает незнакомый бульдог, тщательно обнюхивая ее следы. – Буря утихает. Полумрак продолжается.

Явление VIII

Входят один за другим Разорваки, Беспардонный, князь Батог-Батыев, Миловидов, Кутило-Завалдайский. – Они завернуты в плащи, с надвинутыми на глаза шляпами, и не видят друг друга.

Разорваки (таинственно): Здесь кто-то есть!

Беспардонный (тоже): Кто здесь?

Миловидов (тоже): Я!..

Кн. Батог-Батыев (тоже): Они здесь!

Кутило-Завалдайский (тоже): Мы здесь!

Беспардонный (тоже): С моськой?

Миловидов (тоже): Без моськи!

Кн. Батог-Батыев (таинственно): Без моськи!

Разорваки (тоже): Без моськи!

Беспардонный (в сторону): Благодарю тебя, природа: они без мосек!

Кутило-Завалдайский (тоже): Они без мосек!

Миловидов (громко): Господа! чего секретничать?! Моськи не нашли, так уж, верно, что-нибудь другое принесли?

Все (таинственно, поочередно): Принес!.. Принес!.. Принес!.. Принес!..

Разорваки (ко всем): Покажем при Аграфене Панкратьевне.

Беспардонный: Меня беспокоит одна мысль… Вот это какая мысль!.. Как бы это выразить точнее? Мы все… без Фантазии; ну, а если Адам Карлыч… с Фантазией?

Кн. Батог-Батыев: Да, оно немножко страшно. Он человек бойкий; пожалуй, найдет!

Кутило-Завалдайский: Да, он человек вот какой! (Свистит.)

Миловидов: Дрянь, а все-таки страшно.

Разорваки: Ничуть не страшно. Главное – не унывать. Чем он страшнее нас? Вы думаете, потому что он вот этак вертит, так уж и бог знает что? Вздор, вздор! Он такой же человек, как и мы. Я его давно знаю. Могу совершенно описать его характер; слушайте! (Поет.)

Либенталь неспесив,

Аккуратен, учтив,

Точен;

Но охотник солгать,

Да и любит болтать

Очень.

Хор (повторяет): Очень!

Разорваки:

Он молчать не привык

И свой держит язык

Слабо!

Скоро так говорит,

Как на рынке пищит

Баба!

Хор (повторяет): Баба!

Разорваки:

Судит он, в простоте,

О своей красоте

Гордо!

И вполне убежден,

Что пред ним Аполлон —

Морда!

Хор (повторяет): Морда!

Разорваки:

Он искусен во всем,

И ему нипочем

Полька;

А до дела дойдет,

Лишь коленки согнет

Только!

Хор (повторяет): Только!

Явление IX

Те же и вся дворня, входящая с разных сторон с фонарями. – Сцена освещается от огня этих фонарей.

Дворня (каждый спрашивает другого): Нашел Фантазию? Нашел Хвантазию? Где Конефузия? Не нашел Фантазии! Хвантазии не видал! Конефузии нет!

Увидя женихов, вся дворня отходит на задний план сцены, где останавливается и остается там все время, освещая сцену фонарями.

Разорваки (к остальным женихам): Слышите, господа? Фантазии не нашли! Стало быть, мы можем надеяться, – победа за нами!

Все женихи: Победа! победа! Моськи не нашли!.. (поют хором, на голос: «La trompette guerrière»[41])

Триумф, триумф, триумф, триумф!..

Гоп, гоп, гоп, ай, люли!..

Собаки, собаки, собаки не нашли!

Собаки, собаки, собаки не нашли!

Не нашли!

Не нашли!

Не нашли, не нашли, не нашли, не нашли!..

Ай, люли!

Явление X

Те же и Чупурлина с Лизаветой, выбегающие из крыльца дома.

Чупурлина: Что это? что это?! Нашли Фантазию? Где она? где она?

Миловидов: Не нашли моськи.

Чупурлина: Ах, варвары!

Разорваки: Кое-что принес получше моськи.

Чупурлина: Лучше Фантазии? Варвары!

Кн. Батог-Батыев: Будет гораздо приятнее.

Чупурлина: Какую-нибудь дрянь?

Кн. Батог-Батыев (в сторону): Она не знает, что говорит, и легкомысленно порочит Утешительного.

Беспардонный: Право, будет почти так же хорошо.

Миловидов: Будет почище!

Чупурлина (к Разорваки): Покажи, батюшка, что у тебя?

Разорваки (скидывая с себя шинель, показывает пуделя): Вот что!

Чупурлина: Что это, батюшка? скорее на барана похоже!.. Ну видано ли, слыхано ли, чтобы этакое могло стоить Фантазии?! Фу! Право, сказала бы неприличное слово, да в пятницу[42] как-то совестно!.. А как его зовут, батюшка?

Разорваки: Космополит, сударыня!

Чупурлина: Чем палит?

Разорваки: Ничем; просто: Космополит.

Чупурлина: А штуки делает?

Разорваки: Делает разные штуки: хотите, сударыня, он вам вскочит на шею и стащит с вас чепчик?

Чупурлина: Нет, не хочу… Вот выдумал что! На какую пакость вышколил своего… Как бишь его?

Разорваки: Космополит, сударыня!

Чупурлина: Своего… пуделя! (Обращается к кн. Батог-Батыеву.) Ну, а у тебя что?

Кн. Батог-Батыев (скидывая с себя шинель, показывает весьма маленькую собачонку): А у меня – вот что! Известный Утешительный, принадлежащий родной моей тетушке, девице Непрочной[43].

Чупурлина: Постой, батюшка: дай очки одеть… Экой мелкий!.. Как зовут?

Кн. Батог-Батыев: Утешительный.

Чупурлина[44]: А какой породы?

Кн. Батог-Батыев: Мужеской, сударыня.

Чупурлина: Штуки делает?

Кн. Батог-Батыев: Бывает-с… большею частию на креслах[45].

Чупурлина: Немножко маловат. Вот хоть бы настолько был побольше. (Обращается к Кутиле-Завалдайскому.) Ну, а у тебя что?

Кутило-Завалдайский (скидывая с себя шинель, показывает датскую собаку с намордником): Самая чистейшая моська!

Чупурлина: Что это за урод?! Да как ты смел с этим приступать ко мне?! Разве бывают этакие моськи?

Кутило-Завалдайский: Сударыня, смею вас уверить, что это самая наичистейшая моська. Вам, может быть, странно, что она такая большая? Но на это я вам доложу, что между моськами бывают большие и маленькие, как между людьми… Вот, например: князь Батог-Батыев мал, а г-н Миловидов и г-н Разорваки велики; между тем они все трое люди; так точно и моськи!

Чупурлина: Дичь, дичь! Ты говоришь дичь, батюшка! Князь и Миловидов совсем другое!.. А как зовут твою уродину?

Кутило-Завалдайский: Фифи, сударыня.

Чупурлина: Штуки делает?

Кутило-Завалдайский: В пять минут съедает десять фунтов говядины, давит волков, снимает шляпы и поливает цветы[46].

Чупурлина: Дичь, дичь!.. На что мне этакая собака? У меня есть садовник[47]. (Обращается к Миловидову.) Ну, а ты, батюшка?

Миловидов (скидывая с себя шинель, показывает большую игрушечную собаку, в шерсти, с механикой): Вот мое! Смотрите только издали!

Все: Что это?! что это?!

Чупурлина: Что это?! Никак, игрушка?

Миловидов: Подберите фалды!.. Смотрите издали!..

Чупурлина: Что ты, с ума сошел?

Миловидов: Говорю вам: подберите фалды!.. Он зол до чрезвычайности!

Чупурлина: Фуй, какие гадости![48] Фуй!.. Игрушка!..

Миловидов: Нет, не игрушка, а моська!.. И имя не игрушечье, а собачье: называется Венер!

Чупурлина: Ах ты, бесстыдник![49] Да как у тебя язык поворотился говорить этакое![50]

Миловидов: Что?! Небось на попятный двор! Как получила моську, так Лизаветы жаль стало?! Нет, брат, атанде! – Вот тебе Фантазия, давай Лизавету! (Потихоньку к Разорваки.) Да ну же, поддерживайте!

Разорваки (громко): Игрушка! просто игрушка!

Все (кроме Миловидова): Просто игрушка!.. Какая Фантазия!.. Какая Фантазия!.. Просто игрушка!

Миловидов: Ну, положим, игрушка. Эка беда?.. Разве я какой взяточник, чтоб на живых собак деньги тратить? (Отводит Разорваки в сторону.) А ведь это подло: вы же присоветовали!

Чупурлина: Прочь, прочь!.. (К Беспардонному.) Ну, батюшка, вы что?

Беспардонный молча из-под шинели показывает ей моську.

Чупурлина: Ах, боже мой!.. Да это уже не она ли?! Она!.. Она!.. Фантазия!

Беспардонный: Нет, не она… но… (С чувством подавая ей моську.) Аграфена Панкратьевна!..

Чупурлина: Не она?! Врешь!.. Да как же она похожа на нее!.. две капли воды моя Фантазия!.. Благодетель мой, ты согласен мне отдать ее?

Беспардонный (дрожа): С у… с у… с удовольствием! (Отдает ей моську.)

Чупурлина: Родной ты мой!.. (Целует моську и плачет.) Так вот же, возьми: вот тебе Лизонька моя!

Беспардонный (задыхаясь от радости): Что… что… что… что я слышу?

Чупурлина: Ты, верно, дружок, на ухо туг? (Кричит ему в ухо.) Говорю: ты подарил мне собаку, а я дарю тебе Лизоньку, с приданым!

Беспардонный: Аграфена… Лизавета… Агра… Агравета!.. Лизафена!

Лизавета Платоновна: Маменька!.. вы шутите?

Чупурлина: Я шучу?.. с чего ты это взяла?! Что ты – ослепла, что ли?! Али в рассудке помешалась?! Ты видишь это или нет? (Показывает ей моську.) Взявши собаку, мой первый и священный долг[51] – отдать тебя.

Лизавета Платоновна: Маменька, это безрассудно!..

Чупурлина: Ты еще ругаешься?!

Лизавета Платоновна (становясь перед нею на колени): Маменька!..

Беспардонный (подходит к Лизавете Платоновне и тоже становится возле нее на колени): Лизавета Платоновна!..

Чупурлина (к Лизавете Платоновне): Оставь меня! (Указывает ей на Беспардонного.) Слушай, что он тебе говорит.

Лизавета Платоновна, Беспардонный (говорят друг другу одновременно, стоя на коленях):

Послушайте!.. все зависит от вас; откажитесь от меня!.. Вы человек благородный!.. Я вас знаю!.. Откажитесь от меня!.. Умоляю, заклинаю вас!

Послушайте!.. все зависит от вас; не отказывайтесь от меня!.. Вы добры, как ангел!.. Я вас знаю!.. Не отказывайтесь от меня!.. Умоляю, заклинаю вас!

Чупурлина: Ну, перестань, Лизонька! Ты и меня растрогала… Я сама плачу!

Становится сзади их на колени и плачет. Все прочие тоже преклоняют колени и вынимают носовые платки.

Чупурлина (благословляя Лизоньку и Беспардонного): Будьте счастливы… благословляю вас!.. (Обращается к моське.) Мосинька моя!.. Мосинька!

Явление XI

Те же и Либенталь.

Либенталь (за сценой кричит, приближаясь): Нашел! Нашел! Нашел!

Все, оставаясь на коленях, перестают плакать и слушают внимательно.

Либенталь (вбегает, держа моську обеими руками): Нашел!.. Нашел!.. (Падает, споткнувшись, встает, плюет на то место, где упал, и затем выбегает на авансцену, показывая всем моську.) Нашел!.. Нашел!

Общее изумление. Разорваки, Миловидов, князь Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский встают и подходят к Либенталю с любопытством.

Либенталь: Аграфена Панкратьевна… моська!.. Лизавета Платоновна… моська!

Чупурлина: Ах! (Бросает моську Беспардонного и падает в обморок.)

Лизавета Платоновна: Ах! (Падает в обморок возле Чупурлиной, но в другую сторону.)

Беспардонный, испуганный, неподвижный, остается на коленях. Либенталь кладет Фантазию в объятия Чупурлиной, а сам бросается к Лизавете Платоновне, дабы привести ее в чувство.

Разорваки (к остальным): Старуху-то и бросили совсем.

Кутило-Завалдайский (показывая на людей, стоящих с фонарями): Они все заняты… Человеколюбие требует, чтоб мы оказали ей помощь.

Разорваки, Миловидов, кн. Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский подходят к фонтану, черпают воду в шляпы и фуражки и выливают ее на Чупурлину.

Чупурлина (приподымаясь, но еще не вставая на ноги): Кто это?.. Зачем я здесь?.. Отчего я мокра?! Что со мною хотели сделать?![52] (Увидя моську в своих руках.) Собачка моя! моська моя!.. Это не обман?

Либенталь: Нет, это Фантазия.

Чупурлина: Кто же принес?

Либенталь: Это я, маменька!

Чупурлина (вставая): Ты прав, Адам! Я твоя мать… а ты мой отец и благодетель! (Показывает на Лизавету.) Вот твоя жена!.. Дай бог, чтоб у вас были сыновья и дочери. Вставай, Лизонька; да ну же, вставай!.. Господа, помочите и ее! Что она так долго кобенится![53]

Кутило-Завалдайский (в сторону): Я говорил, что эта старуха не по летам жестокого характера!

Миловидов, Разорваки, кн. Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский черпают опять из фонтана воду и подходят с нею к Лизавете Платоновне, чтобы вылить на нее.

Либенталь: Не надо!.. не надо!.. Она опомнилась! она очнулась!

Лизавета Платоновна встает; Либенталь ее поддерживает. Миловидов, кн. Батог-Батыев, Разорваки и Кутило-Завалдайский выливают из своих шляп и фуражек воду на Беспардонного, который все это время стоял на коленях. Беспардонный вскакивает.

Чупурлина (Беспардонному): Ну, батюшка, твоя собачка только похожа на мою; а эта моя, настоящая Фантазия! Прощай! Ты более не нужен ни мне, ни Лизе! Пошел вон! (Обращается к Лизе и Либенталю.) А вас, милые дети, я благословляю. Будьте счастливы и благополучны; размножайтесь и любите как себя взаимно, так и своих будущих многочисленных детей, – точно так же, как я люблю свою Фантазию. (Целует моську.) Теперь пойдем домой. (Уходит с Либенталем и Лизой.)

Разорваки, Миловидов, Беспардонный, кн. Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский следуют за ними гуськом.

Чупурлина (оборачивается): А вам что нужно?

Разорваки (ей): Не кричите!

Чупурлина: Стыдись, старик.

Миловидов: Старуха, не школьничай!

Кутило-Завалдайский: Поправьте чепец!

Кн. Батог-Батыев: Не получишь более[54] мыла от меня ни вот столько![55]

Беспардонный: Бог с вами!

Чупурлина (обращаясь к прислуге, стоящей с фонарями): Эй! пошлите за полицией!.. Жандармов приведите сюда, побольше и посильнее![56]

Прислуга поспешно уходит.

Разорваки: Мы сами не намерены здесь оставаться.

Миловидов: Я только не хочу рук марать.

Кн. Батог-Батыев: И старое-то мыло назад отыму!

Кутило-Завалдайский: Прикройте шею!

Беспардонный: Бог с вами, вы изменили мне!

Разорваки (прочим женихам): Провожая эту старуху, споемте ей, господа, куплеты, подобные тем, которыми давеча ее встречали, да только в обратном смысле.

Все (кроме Беспардонного, поют хором, на тот же голос, как вначале. Разорваки начинает.):

Аграфена!

Нам измена

Не страшна; (bis)

Хоть и пред тобою

Не черней душою

Сатана!

Сатана!

Разорваки: Мы вас знаем!

Кутило-Завалдайский: Обижаем!

Кн. Батог-Батыев: Презираем!

Миловидов: И пугаем!

Кутило-Завалдайский: И ругаем!

Все (кроме Беспардонного, хором):

Каждый час!

Каждый час!

Разорваки:

Вы на нас кричите

И всех нас браните.

Все (кроме Беспардонного, хором):

А мы вас!

А мы вас!

При последних словах Чупурлина, Лиза и Либенталь входят в дом; а Разорваки, Миловидов, Кутило-Завалдайский и кн. Батог-Батыев оканчивают куплет без них, плюют вслед Чупурлиной и сами уходят, как и Беспардонный, в противоположную сторону, но Кутило-Завалдайский остается, осторожно отойдя на задний план.

Явление XII

Кутило-Завалдайский (осматривается и, видя, что никого уже нет на сцене, подходит к рампе и обращается в оркестр): Господин контр-бас!.. Пст!.. пст!.. Господин контр-бас! одолжите афишку! (Принимает афишку, поданную ему из оркестра.) Весьма любопытно видеть: кто автор этой пьесы? (Смотрит в афишку.) Нет!.. имени не выставлено!.. Это значит осторожность! Это значит совесть не чиста… А должен быть человек самый безнравственный!.. Я, право, не понимаю даже, как дирекция могла допустить такую пьесу?[57] Это очевидная пасквиль!..[58] Я, по крайней мере, тем доволен, что, с своей стороны, не позволил себе никакой неприличности, несмотря на все старания автора! Уж чего мне суфлер ни подсказывал?.. То есть, если б я хоть раз повторил громко, что он мне говорил, все бы из театра вышли вон! Но я, назло ему, говорил все противное. Он мне шепчет одно, а я говорю другое. И прочие актеры тоже совсем другое говорили; от этого и пьеса вышла немного лучше. А то нельзя было б играть! Такой, право, нехороший сюжет!.. Уж будто нельзя было выбрать другого?[59] Например: что вот там один молодой человек любит одну девицу… их родители соглашаются на брак; и в то время, как молодые идут по коридору, из чулана выходит тень прабабушки и мимоходом их благословляет! Или вот что намедни случилось, после венгерской войны[60]: что один офицер, будучи обручен с одною девицей, отправился с отрядом одного очень хорошего генерала и был ранен пулею в нос; потом пуля заросла; и, когда кончилась война, он возвратился в Вышний Волочек[61] и обвенчался со своей невестой… Только уже ночью, когда они остались вдвоем, он, по известному обычаю, хотел подойти к ручке жены своей… неожиданно чихнул… пуля вылетела у него из носу и убила жену наповал!.. Вот это называется сюжет!.. Оно и нравственно и назидательно; и есть драматический эффект!

Занавес начинает опускаться.

Или там еще: что один золотопромышленник, будучи чрезвычайно строптивого характера… (Занавес опустился; Кутило-Завалдайский, не замечая, остался впереди.) …поехал в Новый год с поздравленьем вместо того, чтобы к одному, к другому…

Оркестр прерывает слова Кутилы-Завалдайского. Он конфузится, заметив, что занавес опущен; раскланивается с публикою и уходит.

Блонды. Драматическая пословица, в одном действии

Действующие лица

Князь.

Княгиня.

Барон.

Действие происходит в Петербурге, в салоне княгини.

Театр представляет чрезвычайно богатую комнату, оклеенную голубыми штофами с чрезвычайно красивыми золотыми разводами; на задней стене висят фамильные портреты, обделанные в деревянные, ярко позолоченные рамки; по обеим сторонам их, на полках орехового дерева, размещены различные статуэтки; а посреди, над портретами, большая японская ваза. На авансцене, с правой стороны, огромный мягкий диван; перед ним мягкий ковер и круглый стол из красного дерева; а по бокам его три мягких кресла; стол покрыт богатой салфеткой; на ней вышитый поддонник с большой солнечной лампой, два серебряные большие колокольчика, кучи газет и кипсеков. С левой стороны, немного в углублении, небольшой столик, накрытый на три персоны; на нем серебряное дежене, много хрусталя и вообще разные прихоти этого рода. Остальная часть сцены загромождена чрезвычайно богатою мебелью, разбросанною в артистическом беспорядке. На спинках везде антимакасары. В комнате очень много зажженных свеч. При поднятии занавеса сцена пуста.

Явление I

Княгиня, чрезвычайно богато одетая, выходит из правой боковой двери, держа в одной руке чашку шоколата, в другой – большую гравюру.

Княгиня (к двери, из коей вышла): Очень, очень мило!.. (К публике.) Прошу покорно, скоро уже двенадцать часов, а его нет и, верно, опять приедет, не исполнив моей комиссии. Хорошо! будете раскаиваться, мой милый Serge! (На лице ее написано волнение; она судорожно мешает шоколат, садится и продолжает после небольшого молчания.) Впрочем, на что я жалуюсь? Это общая участь всех нас: пока мы в девицах, за нами ухаживают, нам обещают многое, а потом… (Смотрится в зеркало.) Неужто я уже подурнела? О нет! за мной же очень многие волочатся. И право, если мой Serge будет продолжать так вести себя, то… prenez garde…[62] (Опять обращается к той двери, из которой вышла, и грозит пальцем руки, в которой держит гравюру.) Боже мой, что ж это он не едет?..

Раздается звонок на лестнице: князь, не замечаемый княгиней, поспешно вбегает в среднюю дверь; останавливается на короткое время, приложив мизинец к губам, потихоньку кладет шляпу на стул, снимает перчатки и, потирая руки, подкрадывается на цыпочках к княгине. Он лет тридцати пяти, с длинными волосами, взбитыми на висках в пукли; с очень большими, но коротко подстриженными бакенбардами и с лорнетом в глазу; на нем черный фрак, черный галстух, белый атласный жилет с серебряным шитьем, лаковые сапоги и желтые перчатки.

Явление II

Князь, подкравшись сзади к княгине, вдруг закрывает ей глаза руками.

Княгиня: Ах!.. Ах!..

Князь (иронически): Давно ли, ваше сиятельство, начали вы пугаться моего появления?

Княгиня (с неудовольствием передергивая плечами): Ах, как это мило!.. Я, право, не понимаю, откуда вы берете такие странные привычки? Где эти образцы?!

Князь (обиженный): Опять с упреком! Неужели, mon ange[63], ты думаешь, что я делаю это нарочно? Нельзя же мне переменить себя.

Княгиня: А очень бы не мешало! Взгляните, на что вы похожи? Ну, скажите на милость: где вы могли видеть, чтобы человек хорошего тона, скажу – человек порядочный, так невежливо обращался с дамой?

Князь (обиженный): Не помню, удавалось ли мне это видеть; но я в этом не нахожу ничего предосудительного.

Княгиня (в сердцах): Послушай, князь, ты меня выводишь из терпения! Я вижу, тебе приятно сердить меня!

Князь: Напротив, мне так кажется, что это вам доставляет большое удовольствие!

Княгиня (поспешно выпивая остаток шоколата): Положим, так; я не хочу противоречить, потому что это завлекло бы нас слишком далеко. Переменим материю: скажите, где вы были?

Князь (рассеянно): Я?

Княгиня (всматриваясь в него): Да, вы.

Князь: В гостях, у одной знакомой.

Княгиня (с упреком): Кокетник!.. Ну, а что мои блонды?

В это время барон, вошедший без доклада, прячется за портьеру, из-за которой по временам выглядывает в продолжение разговора.

Явление III

Князь (с замешательством): Блонды? да! я… я… (В сторону.) Что ей сказать? Ведь деньги я проиграл в клубе!..

Княгиня (смотря на него со вниманием): Князь! я вижу, вы в волненьи?

Князь: Отнюдь! Это вам показалось… Я просто устал. Я даже очень устал. Я даже чувствую, как ноги мои решительно начинают мне изменять.

Княгиня (с проницательностью): Князь, вы меня обманываете, и очень неискусно. Взгляните на меня: не знаю почему, но мне кажется, что мои догадки справедливы!..

Князь (переменяя тон): Vous me soupçonnez, madame?[64]

Княгиня: Oui, monsieur![65]

Князь (складывая руки на груди и медленно подходя к княгине): Нельзя ли указать мне этот повод? Мне кажется, чтобы подозревать кого-нибудь и в чем-нибудь, надо иметь достаточные резоны? Вы меня оскорбляете, княгиня, и я требую объяснения ваших резонов!..

Княгиня молчит, рассматривая гравюру.

Княгиня, я жду!

Княгиня (с притворной рассеянностию): Как хорошо нынче гравируют в Англии.

Князь (подходя еще ближе, со скрещенными руками на груди): Княгиня, подозрением своим вы разбудили в груди моей змею, давным-давно уснувшую! Я стражду, я мучусь, я требую объяснения!

Княгиня (по-прежнему): Как мило вышли складки на герцогинином платье.

Князь (пораженный): Она не слушает меня! Она, кажется, решительно не думает обо мне, будто меня и вовсе нет в этой горнице!.. Хорошо, отплачу ей тем же! (Садится за стол и начинает ужинать.) Какие прекрасные котлеты!

Княгиня (вслушиваясь и недоверчиво обводя зрителей глазами, к публике): Что они говорят?

Князь: Княгиня, вы что-то сказали?

Княгиня: Да! Меня удивляет ваше поведение. Наговорив мне кучу дерзостей, вы, противу всяких правил, позволили себе сесть за ужин одни, не дожидаясь меня!

Князь (продолжая есть): Но, рассудите сами, кто кого затронул? Вы первая оскорбили меня подозрением.

Княгиня: Положим, так. Но я не садилась одна ужинать, а имела, кажется, более на это права.

Князь (вставая): Это почему?

Княгиня: Прежде всего: я женщина. Потом, как видно, блонды опять не куплены? А наконец, вы забыли тон человека хорошего общества: вы позволили себе невежливо говорить со мною, – что совершенно не годится.

Князь: Нельзя ли без нравоучений! К тому же я, право, не знаю: о каких вы говорите блондах!

Княгиня: Пожалуйста, оставьте ваши шутки; они теперь совсем не к месту!

Князь: Я вовсе не шучу, а говорю, что чувствую. Повторяю вам: я решительно не знаю, о каких вы говорите блондах.

Княгиня (в справедливом негодовании): Как! вы отрекаетесь от своего обещания? Нет, это уже слишком! Это уже просто ни на что не похоже!

Князь: Мудрено отрекаться от того, чего никогда не обещал.

Княгиня: Это уже неблагородно! Это даже гадко!.. Значит, у вас нет правил?

Князь (обиженный): Princesse![66]

Княгиня: Prince![67]

Князь: Вы, кажется, начинаете браниться?

Княгиня: Я не бранюсь, а говорю печальную истину.

Князь: Послушайте, княгиня! я давно заметил, что вам приятно делать мне неудовольствия… Ну да, я действительно обещал купить вам блонды… и даже очень хорошие блонды, отличные блонды; но не куплю теперь, ни за что не куплю!.. О, противу меня трудно идти!

Княгиня (вне себя): Купите! купите! купите! непременно купите!..

Князь: Ну, вот увидим! Не вы ли меня заставите?

Княгиня (с достоинством): Никто, как я!

Князь (в запальчивости): Так не куплю же!!

Княгиня (разрывая в сердцах гравюру): Купите!

Князь: Нет, не куплю!

Княгиня (со слезами досады): Нет, купите, купите!..

В это время барон, стоявший за портьерой, роняет стул, на котором лежала шляпа князя, и поспешно убегает. Шляпа подкатывается к ногам княгини. Князь и княгиня в испуге оборачиваются.

Явление IV

Княгиня хочет оттолкнуть шляпу.

Князь (бросается к ней): Оставьте мою шляпу! Это моя шляпа! (Подымает шляпу в сердцах и бросает ее на стол, накрытый для ужина.)

Княгиня (после небольшого молчания): Отчего упало это сафьянное стуло?

Князь: А я почему знаю?! (Подходит к столу, на котором накрыт ужин.) Я вижу только, что эта глупая шляпа испортила прекрасное фрикасе. (Рассматривает кушанья.) Какой чудный фасоль!..

Княгиня (недоверчиво к публике): Что они говорят?

Князь (быстро оборачиваясь к ней): А, теперь уже не обманете! Я сам слышал, как вы что-то сказали!

Княгиня: Ну да! Я не последую вашему примеру, не стану отпираться от своих слов! Я действительно говорила, только не с вами.

Князь (обиженный): Сударыня, вы забыли, что я вам муж. Вы забыли, что если я захочу, то буду знать, о чем вы сейчас говорили?

Княгиня (с отчаянием): Боже, какое тиранство! Нет, это не муж, это кровожадный леопард!.. Пользуйтесь правом сильного; это очень, очень мило! Не знаю только, кого изберете вы своею жертвой? ибо что принадлежит до меня, то я завтра же оставляю дом этот, и мы с вами больше не увидимся!

Князь: Ваши угрозы не испугают меня. Я нисколько не опечалюсь вашим отъездом. Счастливого пути, уезжайте.

Княгиня: И непременно уеду!

Князь: Да, вы уже раз сказали это.

Княгиня (сдерживая слезы): Боже мой, как я несчастна с этим извергом!.. Ах!.. (Падает в обморок.)

Князь (вполголоса, суетясь возле жены): Что с ней?! Жена!.. Агнеса!.. Не надо ли воды?.. оделавану?.. содовых порошков?.. Милочка!.. Что я теперь стану делать?! (Прыскает в нее водой.)

Княгиня (очнувшись): Где я?.. что со мною было?.. Не гуляла ли я в саду?.. (Поспешно прикалывает распахнувшийся платок на груди.) Ах! не видел ли меня кто-нибудь таким манером?..

Явление V

Входит барон, держа под мышкой картон умеренной величины. Барон лет сорока; одет просто, но со вкусом. Князь и княгиня оборачиваются. Барон жмет, улыбаясь, руку князя и целует в лоб княгиню.

Барон (на ухо княгине): Я привез тебе презент и желал бы, чтобы он пришелся по вкусу.

Княгиня (радостно): Что это?

Барон (насмешливо): Куропатки!

Княгиня (нетерпеливо): Point de bêtise!..[68]

Барон (с ласковой усмешкой, подавая ей картон): Point d'Alançon[69].

Княгиня (взволнованная): Дайте, дайте поскорее! (Торопливо разбирает кружева.)

Князь (обидевшись): Прошу вас, барон, вперед не делать таких подарков!

Барон: Ну, полноте, князь; это уже, право, нехорошо! Вы видите, как Агнеса обрадовалась.

Княгиня: Да, я очень рада! (Целует барона.) Mersi, дяденька.

Барон: Ну, вот так бы вам меж собою поцеловаться; оно и было бы лучше! А то ссоритесь, ссоритесь, право, и бог знает из-за чего? Я уж давеча слушал вас, слушал, да и надоело!

Княгиня: Как, дяденька? так, стало, вы были здесь?

Барон (самодовольно): Был!

Князь (указывая на шляпу): Так это вы уронили мою шляпу?

Барон (по-прежнему): Я!

Княгиня: А сафьянное стуло – вы?

Барон (с достоинством): Опять я!.. Я был здесь, за портьерой. Все слышал, все видел и нахожу, что вы оба не правы. Ты, Агнеса, не права потому, что слишком раздражительна и вспыльчива; а ты, Serge, виноват кругом…

Княгиня (прерывая его): Так, милый дяденька! это он во всем виноват. Первое дело…

Барон (останавливая ее повелительным знаком руки): Агнеса, твоя речь впереди. (Князю) Первое дело: ты копал жене яму, иначе – вводил ее во гнев; что очень нехорошо! Второе дело: ты, разговаривая с женою, забыл тон человека хорошего общества; что еще хуже!.. Слушая вас из-за портьеры, я решился примирить вас и наставить. И потому в то самое время, как уронил это сафьянное стуло и эту пуховую шляпу, я скорей отправился в магазин за блондами для успокоения Агнесы… (Княгиня хочет его поцеловать; он ее удерживает.) А потом заехал домой за журналом «Москвитянин», дабы прочесть тебе, Serge, как должны муж и жена высшего общества взаимно трактовать друг друга. Слушайте со вниманием! (Вынимает из заднего кармана 22 № «Москвитянина» 1852 года и читает в отделе Критики, на стр. 39, следующее) «Что касается до хорошего тону, который, как всем известно, господствует в высшем свете, то… кажется, все с нами согласятся, что главным отличительным признаком хорошего тона почитается учтивость… Посмотрите, например, как они (то есть люди хорошего тона) обращаются с дамами». – Как же тебе не стыдно?! Видишь: даже журналист и тот понимает, что должно соблюдать!.. Смотрите же: старайтесь, друзья мои, жить в мире и согласии; будьте благоразумны, кротки и учтивы!.. Примиритесь теперь и дайте мне слово вперед не ссориться.

Княгиня (потупившись): Я согласна.

Князь (с замешательством): Я тоже.

Некоторое время они смотрят друг на друга в нерешительности. Барон подает им знак рукою: они бросаются друг другу в объятия.

Князь: Агнеса!..

Княгиня: Serge!

Они целуются.

Барон (утирая слезы): Даже и у меня слеза пробилась!.. Право, смотря на вас, и мне самому приходит на мысль обзавестись подругой жизни. И пора бы! а то еще вчера я опять запломбировал себе зуб чистым золотом.

Княгиня: Дяденька, а вот и ужин готов! Я думаю, иные блюда уже и простыли?

Барон: Любезные мои, лучше пусть остынут эти блюда, чем сердца ваши!

Князь и княгиня (бросаются ему на шею): Merci, mon oncle!..[70]

Целуют его.

Княгиня (сажая барона за стол): Дружочек, дяденька, садитесь!

Все садятся и ужинают.

Князь (после довольно продолжительного молчания): Агнеса! Завтра я куплю тебе новую гравюру.

Занавес падает.

Спор древних греческих философов об изящном. Драматическая сцена из древнегреческой классической жизни в стихах

Действие происходит в окрестностях Древних Афин.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Древние греческие философы:

Клефистон

Стиф

Сцена представляет восхитительное местоположение в окрестностях Древних Афин, украшенное всеми изумительными дарами древней благодатной греческой природы, то есть: анемонами, змеями, ползающими по цитернам; медяницами, сосущими померанцы; акамфами, платановыми темно-прохладными наметами, раскидистыми пальмами, летающими щурами, зеленеющим мелисом и мастикой. – Вдали виден Акрополь, поражающий гармонией своих линий. – На первом плане, у каждой стороны сцены, стоит по курящемуся жертвеннику на золоченом треножнике. – Сцена пуста. – Немного погодя из глубины сцены выходят, с противоположных сторон, два философа: Клефистон и Стиф. Оба в белых хламидах, с гордою осанкою и с пластическими телодвижениями. Медленно переставляя ноги, так что одна всегда остается далеко позади другой, они сближаются постепенно к середине сцены, приостанавливаются, указывают друг другу на жертвенник своей стороны и направляют к тому жертвеннику свои тихие шаги. Дойдя до жертвенников, они останавливаются, возлагают одну руку на жертвенник и начинают:

Клефистон

Да, я люблю среди лавров и роз

Смуглых сатиров затеи.

Стиф

Да, я люблю и Лесбос, и Парос.

Клефистон

Да, я люблю Пропилеи.

Стиф

Да, я люблю, чтоб певец Демодок

В душу вдыхал мне свой пламень.

Клефистон

Фивского мрамора белый кусок!

Стиф

Тирский увесистый камень!

Клефистон

Туники складки!

Стиф

Хламиды извив!

Клефистон

Пляску в движении мерном.

Стиф

Сук, наклоненный под бременем слив.

Клефистон

Чашу с душистым фалерном!

Стиф

Любо смотреть мне на группу борцов,

Так охвативших друг друга!

(Показывает руками.)

Клефистон

Взмахи могучих люблю кулаков!

Стиф

Мышцы, надутые туго.

Клефистон

Ногу – настолько подвинуть вперед!

Оба, смотря друг на друга, выдвигают: один левую, другой правую ногу.

Стиф

Руку – вот этак закинуть!

Оба, смотря друг на друга, закидывают дугообразно: один левую, другой правую руку.

Клефистон

Телу изящный придать поворот…

Оба пластически откидываются: один влево, другой вправо.

Стиф

Ногу назад отодвинуть!

Оба поспешно отодвигают выдвинутую ногу.

Клефистон

Часто лежу я под сенью дерев.

Оба принимают прежнее спокойное положение, опустив опять одну руку на жертвенник.

Стиф

Внемлю кузнечиков крикам.

Клефистон

Нравится мне на стене барельеф.

Стиф

Я все брожу под портиком!

Клефистон

Думы рождает во мне кипарис.

Стиф

Плачу под звук тетрахордин.

Клефистон

Страстно люблю архитрав и карниз.

Стиф

Я же – дорический орден.

Клефистон

(разгорячась)

Барсову кожу я гладить люблю!

Стиф

(с самодовольством)

Нюхать янтарные токи!

Клефистон

(со злобой)

Ем виноград!

Стиф

(с гордостью)

Я ж охотно треплю

Отрока полные щеки.

Клефистон

(самоуверенно)

Свесть не могу очарованных глаз

С формы изящной котурна.

Стиф

(со спокойным торжеством и с сознанием своего достоинства)

После прогулок моих утомясь,

Я опираюсь на урну.

(Изящно изгибаясь всем станом, опирается локтем правой руки на кулак левой, будто на урну, выказывая таким образом пластическую выпуклость одного бедра и одной лядвеи.)

Клефистон бросает на Стифа завистливый взгляд. – Постояв так немного, они оба отворачиваются от своего жертвенника к противоположному, заднему углу сцены и, злобно взглядывая друг на друга, направляются туда столь же медленно, как выходили на сцену. – С уходом их сцена остается пуста. По цитернам ползают змеи, а медяницы продолжают сосать померанцы. Акрополь все еще виден вдали.

Занавес падает.

Черепослов, сиречь Френолог

Оперетта в трех картинах

Выдержки из творений моего отца

Предисловие к творению моего отца

«Черепослов, сиречь Френолог», оперетта

(Было напечатано в журн. «Современник» 1860 г.)

Здравствуй, читатель! Я знаю, ты рад опять увидеть меня в печати; – это хорошо. Это показывает твой вкус. Хвалю тебя! – Ты помнишь – разумеется, помнишь! – мое обещание в «Современнике» 1854 г., в апрельской книжке, познакомить тебя с творениями моего отца и доказать, что весь мой род занимался литературою? – Радуйся: я исполняю свое обещание!

У меня много превосходных сочинений отца; но между ними довольно неконченного (d'inachevé); если хочешь, издам все; но пока довольно с тебя одной оперетты.

Есть у меня еще комедия «Амбиция», которую отец написал в молодости. Державин и Херасков одобряли ее; но Сумароков составил на нее следующую эпиграмму:

Ликуй, парнасский бог! – Прутков уж нынь пиит!

Для росских зрелищей «Амбицию» чертит!..

Хотел он, знать, своей комедией робятской

Пред светом образец явить амбицьи хватской!

Но Аполлон за то, собрав прутков длинняе,

Его с Парнаса вон! – чтоб был он поскромняе!

Не скрываю (да и зачем скрывать?!) этой эпиграммы, порожденной явною завистью. Ты согласишься с этим, когда сам прочтешь «Амбицию»[71].

Представляю на твой суд оперетту: «Черепослов, сиречь Френолог», которая написана отцом уже в старости. – Шишков, Дмитриев, Хмельницкий достойно оценили ее; а ты обрати внимание на несвойственные старику: веселость, живость, остроту и соль этой оперетты. Убежден, что по слогу и даже форме она много опередила век!.. Умный Дмитриев написал к отцу следующую надпись:

Под снежной сединой в нем музы веселятся,

И старости – увы! – печальные года

Столь нежно, дружно в нем с веселостью роднятся,

Что – ах! – кабы так было завсегда!

Несмотря на такую оценку нашего поэта-критика, я не решался печатать «Френолога». Но недавние лестные отзывы их превосходительств, моих начальников, ободрили меня. Читатель, если будешь доволен, благодари их! – До свиданья!

Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

11 апреля 1856 г. (annus, i)

Черепослов, сиречь френолог. Оперетта в трех картинах

Сочинения Петра Федотыча Пруткова (отца)

Картина I: Череп жениха.

Картина II: Пытка.

Картина III: Суженый.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Шишкенгольм, френолог. Старик бодрый, но плешивый; с шишковатым черепом.

Мина Христиановна, жена Шишкенгольма. Седая, но дряхлая.

Лиза, дочь Шишкенгольмов. Полная, с волнистыми светлыми волосами и с сдобным голосом.

Иванов, фельдшер. В услужении у Шишкенгольмов и надзиратель над его учениками.

Немцы 16-ти лет, обучающиеся у Шишкенгольма. Они в куртках, коротких штанах, без галстухов, с отложными воротничками рубашек:

Фриц

Густав

Женихи Лизы:

Касимов, отставной гусар. В венгерке, лысый, без парика.

Вихорин, гражданский чиновник. Лицо бритое; лысый, в парике.

Иеронимус-Амалия фон Курцгалоп, гидропат. Лет 46-ти; худой, длинный; лицо морщинистое; волосы жидкие, вылезшие: оттого лоб его высокий.

Действие происходит в С.-Петербурге.

Картина I. Череп жениха

Сцена представляет учебный кабинет Шишкенгольма. Задняя стена в полках с книгами; в середине ее дверь; над дверью огромный бюст Галля, с подписью его имени золочеными крупными немецкими буквами. – Шишкенгольм сидит в старом вольтеровском кресле посреди сцены, рассматривая человеческий череп, исчерченный по науке Галля. – Мина Христиановна, вправо от него, вяжет чулок. – Лиза, влево от него, сидит у стола, на котором книги, бумаги и гипсовая модель человеческого черепа на подставке. Она перелистывает книги, всматривается в разные части этого черепа и пишет. – Иванов, у задней стены, позади стола, при котором занимаются Фриц и Густав; он стоит, скрестив руки на груди, опершись спиною на полки с книгами. – Фриц и Густав сидят у противоположных концов этого стола, твердя из книг уроки полушепотом. – Продолжительная тишина, нарушаемая только полушепотом Фрица и Густава и перелистыванием книг Лизою. – Иванов задремал, поскользнулся и едва удержался на ногах, опершись обеими руками, позади себя, на полки с книгами; от этого несколько толстых фолиантов падают на пол с шумом. – Все пугаются, вздрагивают и оборачиваются к Иванову.

Иванов (тоже испугавшийся): Раз!.. Ведь надо же случиться! (Подымает книги и расставляет их по местам.)

Шишкенгольм (подняв очки на лоб и оборотившись к Иванову): Dummer Mensch[72], скот!.. Так ты руководствуешь моих питомцев?! Я тебя выгоню!

Опять все принимаются за занятия. – Устанавливается прежняя тишина. Но с Ивановым повторяется то же несчастие, хотя он не дремал, а только оперся на полки с книгами. Снова несколько книг падают с шумом. – Шишкенгольм, Мина Христиановна и Лиза вскакивают в испуге. Фриц и Густав фыркают. Иванов раздражен своим несчастьем.

Иванов (с негодованьем): Тьфу, и во второй!.. (Дерет за вихры Фрица и Густава.)

Лиза (сдобным голосом, презрительно): Русский мужик!

Шишкенгольм, Мина Христиановна и Лиза (поют хором, обратившись к Иванову):

Спокойствие занятий

Ты дважды прерывал!..

Прими же тьмы проклятий,

Чтоб черт тебя побрал!

Geh weg!..[73] И, в память Галля,

К нам больше ни ногой!..

Hinaus, pack' dich[74] подале!

Наймется к нам другой.

(Отворачиваются от него в негодовании и обращаются друг к другу, подавая повелительный знак Фрицу и Густаву.)

Расправу кончив с дерзким,

Приступим вновь к трудам…

(Принимаются снова за свои занятия.)

Иванов (грозясь злобно на Шишкенгольма):

Обиженный сим мерзким,

Ужо я вам задам!

(Уходит, захлопнув дверь.)

Все уселись заниматься. Тишина. – Вдруг раздается торопливый стук в дверь.

Касимов и Вихорин (за дверью): Дома почтеннейший профессор Шишкенгольм и милое его семейство?

Все (с отчаяньем, подбегая к авансцене, поют хором):

О Галль, мудрец великий,

Спаси ты нас!..

Услышь ты наши клики

Хоть в этот раз.

За что судьбы гоненье?

Несчастный рок!..

Ведь этак все ученье

Пойдет не впрок.

Лишь вздумаешь заняться,

А тут, гляди,

Уж в дверь к тебе стучатся;

Учись поди!

Вихорин и Касимов (входят и, остановившись в дверях, поют): Что слышим? Лизин голос!

Хор (мрачно):

Судьбины гнет

Мышленья срезал колос.

Касимов и Вихорин (в восторге фальшивят): Она поет!..

Все оборачиваются к ним. Они робеют.

Фальшиво… Извините!..

Мы второпях!..

Хор (строго):

Зачем вы здесь, скажите,

А не в сенях?!

Касимов и Вихорин (прозою, перебивая друг друга): Мы… мы… мы опять… хотели просить руки вашей дочери…

Шишкенгольм и Мина Христиановна (гневно): Руки?!

Лиза (жеманясь и сдобным голосом): Папаша, они ко мне.

Шишкенгольм (делает строгий знак Лизе указательным перстом правой руки, качая оный неторопливо вправо и влево, как маятник; а затем обращается к Касимову и Вихорину): Молодые люди!.. я вам уже несколько раз отказал… Я вам уже несколько раз говорил: что вы не любите Лизу; говорил я вам это?

Касимов: Но ведь и я сказывал вам, что люблю!.. (Старается заслонить Вихорина, который тоже хочет говорить.)

Шишкенгольм (качая вправо и влево указательным перстом правой руки, прямо против своего носа, говорит медленно и важно): Тс!.. Молчать! – Я уже много раз доказал вам, что вы оба не любите Лизу; доказал я вам это?! Ни слова более!.. Мне кажется, профессор френологии может всегда безошибочно узнать: кто способен и кто не способен любить женщину?.. Вы не способны любить женщину, и потому вы не любите мою Лизу! Слышите? Я наблюдал ваш череп; я знаю.

Касимов: Но мне ли не знать, господин Шишкенгольм, что вы ошибаетесь?

Вихорин (пробиваясь из-за Касимова, который старается его заслонить, и, наконец, перебегая впереди Шишкенгольма на другую его сторону): Клянусь… клянусь… вы ошибаетесь!..

Шишкенгольм (гордо и строго): Я ошибаюсь?! (Ощупывает одновременно, обеими руками, их затылки.) Ни за что!.. (Уходит большими шагами в правую боковую дверь. Фриц и Густав за ним.)

Мина Христиановна (к Касимову и Вихорину): Вы слышали? Ступайте же вон!

Касимов и Вихорин (становясь по обе стороны ее): Мина Христиановна, матушка!.. Клянусь, он ошибается!

Мина Христиановна (гордо и строго): Он ошибается?! (Ощупывает одновременно, обеими руками, их затылки.) Ни за что!.. (Уходит большими шагами в ту же боковую дверь.)

Молчание. – Лиза, Касимов и Вихорин стоят печальные. Касимов начинает робко, нерешительно приближаться к Лизе.

Вихорин (прикладывает палец ко лбу, ободряется и говорит в сторону): Придумал!.. Я в парике… (Радостно приподымает немного свой парик за виски.) Подобью парик шишками из ваты, да побольше!.. Браво! Побегу поскорее!.. До свиданья, Лизавета Ивановна! (Уходит большими шагами в среднюю дверь.)

Касимов (печально, со слезами в голосе): Лизавета Ивановна, послушайте!.. (Поет.)

Природа, видно, подшутила,

Когда меня произвела:

Она любовь в меня вложила,

Любви же шишек не дала!

Что делать? право, я не знаю!

Уговорите-ка отца!..

Готов я в ад, лишуся раю,

Отказ же сгубит молодца.

(Падает перед Лизою на колени, рыдая.)

Лиза (с достоинством):

Отец мой все по шишкам мерит;

Людям свою цену дает.

Он вашей страсти не поверит,

Коль шишек страсти не найдет.

К тому ж, по Галля наставленьям,

Вас изучала я сама…

(Ощупывает его голову.)

Судя по ямкам, возвышеньям,

У вас нет сердца, нет ума;

К искусствам нет у вас влеченья;

Едва ль способность есть к любви…

Нет памяти у вас, терпенья,

И жару вовсе нет в крови…

Такого мужа не хочу я!

(Отталкивает его и сама отступает с отвращением.) О нет!.. Уйдите от меня!

Касимов (встает с колен и поет сквозь слезы):

Увы!.. Любви огонь почуя,

Я мнил: когда дождуся дня,

Чтоб тесно с вами породниться?

И что же? – вдруг я узнаю,

Что страсть без шишек не годится!..

О, как не клясть судьбу свою!

(Рыдает и продолжает петь.)

Как зло природа подшутила,

Когда меня произвела:

Она мне в грудь любовь вложила,

Любви же шишек не дала!

(Рыдая, уходит большими шагами в среднюю дверь, держа платок у глаз.)

Лиза (задумчиво, сдобным голосом и печально): Несчастный!.. Но что же делать?.. А может быть, он и в самом деле?! Нет!.. (со вздохом) Я сама пробовала!.. А впрочем… Пойду спрошу папашу. (Уходит большими шагами в правую дверь, крича) Папаша! Папаша!

Декорация переменяется.

Картина II. Пытка

Сцена представляет комнату Касимова. Задняя стена без дверей. Посреди ее стойка красного дерева с двумя трубками, из коих у одной чубук с бисерным вверху чехлом. Над стойкой висят: гусарская сабля и лядунка. По левую сторону стойки, вдоль стены, кровать, с байковым одеялом; а у кровати ковер на стене. По правую сторону стойки комод; а над ним висит портрет Касимова масляными красками, в гусарском мундире. В правой стене дверь. У авансцены, к правой стороне, ломберный стол, по сторонам которого стул и три ставчика. На левой стене небольшое зеркало, под которым стол с бритвенным прибором, фаброй для усов, щеткой и гребнем; а между этим столом и кроватью стул с висящею на нем венгеркою и ставчик с умывальным прибором. – При поднятии занавеса Касимов сидит на стуле перед зеркалом, в халате, с накинутым на плечи полотенцем. Иванов оканчивает брить его голову.

Касимов (наклоняет голову к зеркалу и проводит по ней рукою): И было-то ничего, а теперь совсем гладко; точно колено не туда пристроено!

Иванов вытирает его голову и снимает полотенце с его плеч. Касимов встает, с совсем обритой головой, и начинает ходить вдоль рампы, нередко проводя руками по своему черепу и ощупывая его со всех сторон. – Иванов прибирает бритвенный прибор.

Касимов (ощупывая свой череп): Ну, чего им тут еще нужно? Кажися, все тут есть!.. Однако коли захотели больше, так и дадим по-ихнему. Теперь уж, как там ни верти, а отдадут за меня Лизу! Иванов, ты говоришь, что Вихорин заказал тебе парик с шишками?.. Ну что ж?! Пускай себе надевает; я все-таки возьму свое. Моя выдумка получше! Да коли придется, так я и парик-то с него стащу… Пусть видят!.. Хе, хе, хе!.. Знай наших! не гражданским чета!.. (Ходит, потирая руки.)

Иванов (ставит стул посреди сцены и придвигает к нему ставчик с умывальным тазом, в котором губка; а возле таза молоток): Извольте, ваше благородие, садиться; пора!

Касимов (останавливается в нерешительности): Ой ли?.. А знаешь, Иванов, как-то боязно становится, ей-богу! (Опускает голову, задумываясь, и вновь проводит по ней рукою.) Ну, была не была!.. Валяй, Иванов! (С решительностью идет к стулу и садится на него.)

Иванов становится позади Касимова, подняв молоток над его головой.

Касимов (поет):

Судьба обидела гусара;

Но вот уж млат над ним висит,

И, с каждым отзывом удара,

Талант с небес к нему слетит…

Мужайся, воин, и терпи!

Палач, свой первый дар влепи.

Иванов (ударяя молотком по голове Касимова, тотчас же примачивает губкою и поет): Вот… шишка славы.

Касимов (сморщиваясь, тоже поет):

Величавый

Волдырь на маковку взлетел…

Да! не легка ты, шишка славы!..

Недаром мало славных дел.

Иванов (ударяя вновь и примачивая, поет): Сюда вот память надо вбить.

Касимов (передвигаясь):

Ну, точно… память!.. Нету спора!..

Ее вовек мне не забыть!

Иванов (по-прежнему): Музыка здесь!

Касимов (тоже):

Как бы в два хора

Я оглушен!.. Я понял, други,

И фис, и дис, и всякий прах!..

Ну, право, от подобной фуги

Век целый прозвенит в ушах.

Иванов (по-прежнему): Познаньям место и ученью.

Касимов (съеживаясь, поет сквозь слезы):

Ой, ой!.. Ученость налегла!..

Коли судить по оглавленью,

Она уж больно тяжела.

Иванов (по-прежнему): Ума здесь орган, убеждений.

Касимов (всхлипывая):

У-ух!.. я убежден насквозь…

О боже! столько потрясений

Сразят хоть бы кого небось!

Иванов (по-прежнему): Тут… сила духа.

Касимов (едва усидев):

Тише, больно…

Как сильно захватило дух!..

Иванов, милый! ну, довольно!

Ей-ей, не выдержу, мой друг.

Иванов (по-прежнему): Чувствительность!

Касимов:

Туда ж, в подмогу!..

(плачет)

Страдальцы, понимаю вас!..

Я тронут так, что ну, ей-богу,

Расплачусь, как дитя, сейчас.

Иванов (по-прежнему): Вот… живопись.

Касимов:

Э-эк, вскочила!..

И тень и свет я понял вдруг…

В глазах как будто зарябило,

И словно радуги вокруг.

Иванов (по-прежнему): А вот… терпенье.

Касимов:

Опоздало!..

Ох, рок мне строит все на смех.

Терпенье надо бы сначала,

А не вконец, не позже всех.

Иванов (бьет с особою силою, примачивая): Теперь – любовь!

Касимов (вскакивая):

У-ах!.. умру я!..

(Падает снова на стул, в изнеможении.)

От маковки… до самых пят…

Я… ощущаю… страсть такую,

Что ночь переживу навряд!

Иванов (вытирает свой молоток и убирает ставчик с тазом на прежнее место): Довольно с вас.

Касимов (тяжело вздыхая):

Конец мучений…

(Постепенно отдыхивается, встает и подходит к рампе, ощупывая осторожно свою голову.)

Что хватишь, то талант в руке…

Как я умен… я просто гений,

В каком-то чудном шишаке!

Теперь я счастлив… Марш к Лизетте!

Она любить меня должна…

Лишь укажу на шишки эти,

И мигом Лиза влюблена.

(Сует фельдшеру деньги, сбрасывает халат, надевает галстук, венгерку, ермолку, фуражку и идет к двери.)

Иванов (почтительно кланяясь): Счастья желаем вашему благородию. При случае, пристройте снова к Шишкиным; не забудьте, ваше благородье.

Касимов (самоуверенно): Не забуду, братец, не забуду; пристроим, братец, сегодня же пристроим.

Касимов уходит. Иванов за ним.

Декорация переменяется.

Картина III. Суженый

Комната первой картины. – Шишкенгольм, Мина Христиановна, Лиза, Фриц, Густав почти выбегают из правой половины, преследуемые Касимовым и Вихориным. В это же время Иванов входит робко в среднюю дверь и остается неподалеку от нее, у задней стены. Мина Христиановна, запыхавшись, падает в вольтеровское кресло.

Шишкенгольм: Нет, это дерзко!.. Вон! вон! (Указывает Касимову и Вихорину на средние двери.) Не хочу таких шишек!.. Вон!

Касимов и Вихорин пристают с просьбами и объяснениями к Лизе. Она старается уйти от них. Касимов, удерживая ее, невольно делает с нею вроде тура галопа по комнате.

Шишкенгольм (вне себя): О, уж это слишком!.. (бросается к ним, вырывает от Касимова Лизу и поет)

Что задрал так кверху нос ты?

Как ты смеешь танцевать?!

Нет, поверь: не так мы просты,

Чтоб какие-то наросты

Стали шишками считать!

В это время Лизу, едва освобожденную от Касимова, подхватывает Вихорин и тоже, удерживая ее, невольно пробегает с нею вроде тура галопа по комнате.

Шишкенгольм (бросается к ним, освобождает Лизу от Вихорина и поет):

Невпопад и ты проворен!..

Не смотри, что я старик!

Если будешь ты, Вихорин,

Так невежлив и упорен,

Я как раз стащу парик!

Лиза (усталая, падает в кресло, отмахиваясь платком, и говорит слабым голосом): Господи, какие бесстыдники!

Касимов и Вихорин (поют, обращаясь к Шишкенгольму):

Ну, не верьте нашим шишкам!

Но уважьте в нас года!..

Нам ведь по сороку с лишком;

Угрожать нам, как мальчишкам,

Не позволим никогда.

Шишкенгольм (тоже поет):

В разговорах мало толку;

Вас сумею выгнать я!

(Идет к ним.)

Касимов и Вихорин (отступая от него, поют): Обругать вас стоит колко.

Шишкенгольм (настигнув их, сдергивает и выбрасывает в окно: с Касимова ермолку, а с Вихорина парик, продолжая петь):

С вас – парик!.. а с вас – ермолку!..

Подымайте их.

Касимов и Вихорин (подбегая к окну и посмотрев за окно с любопытством, оканчивают мотив): Свинья!

Оба, поспешно выходя, сталкиваются в дверях с Курцгалопом, который, переступая через порог задом, делает разные знаки четырем отставным солдатам, вносящим на сцену купальный шкап.

Курцгалоп (обернувшись на Касимова и Вихорина, пугается): Тьфу!.. черти плешивые!.. Чуть с ног не сбили!.. (Обращается к солдатам) Сюда вот, сюда, ставьте сюда, так.

Шишкенгольм и прочие (с удивлением): Это что? Кто это?

Шишкенгольм (к Курцгалопу, сердитый): Что это вы принесли сюда?

Курцгалоп: Не твое дело.

Шишкенгольм: Как не мое дело?! как не мое дело?!

Курцгалоп (не слушая его, поет)[75]:

Я только что купался…

Совсем продрог!

Но славно пробежался:

Не слышу ног!

Шишкенгольм (обращается к Курцгалопу, в прозе): Да позвольте же узнать наконец…

Курцгалоп (не слушая его, продолжает петь):

Vivat[76] водолечению!

Живи, народ!..

А все плоды учения!

Mein Gott, mein Gott![77]

Шишкенгольм (опять прерывает его, прозою): Да кто же вы такой?

Курцгалоп (отвечает, продолжая петь):

Еронимус-Амалья

Фон Курцгалоп;

Давно без обливанья

Сошел бы в гроб.

Лиза (отцу, жеманясь, сдобным голосом): Папаша, какой веселый мужчина!

Шишкенгольм (останавливает ее строгим знаком и обращается к Курцгалопу): Но скажите наконец: зачем вы пришли сюда?

Курцгалоп (не слушая его, обращается к солдатам): Поставили шкап? Все там приладили? Ну, хорошо; ступайте.

Лиза (матери, сдобным голосом): Ах, мамаша, какой славный мужчина!

Курцгалоп (обращаясь ко всем): Доложите полковнику Кавырину, что шкап принесен…

Шишкенгольм (рассерженный): Милостивый государь! полковник Кавырин живет не здесь, а внизу!

Курцгалоп (пораженный): Как?! А здесь кто живет?

Шишкенгольм (с достоинством): Здесь живет профессор-френолог Иоганн фон Шишкенгольм.

Курцгалоп (восторженно): О боже, какая случайность!.. Неrr Шишкенгольм, знаменитый френолог!

Лиза (отцу, сдобным голосом): Папаша, какой умный мужчина!

Курцгалоп: Честь имею рекомендоваться: фон Курцгалоп, известный гидропат.

Все (радостно): О боже, какое счастье!.. Неrr Курцгалоп, знаменитый гидропат!

Знакомятся.

Шишкенгольм (с лукавой улыбкой): Неrr Курцгалоп! вы умный и хитрый молодой человек!.. вы умный и хитрый!.. Ведь вы нарочно зашли к нам? понимаю!.. (Сильно встряхивает его руку.) Благодарю вас… за ошибку! Друг Мина, благодари за ошибку! Лиза, благодари за ошибку!

Мина Христиановна приседает Курцгалопу.

Лиза (своим сдобным голосом, прижимаясь к отцу): Ах, папаша, какой красивый мужчина! (Приседает глубоко Курцгалопу.)

Курцгалоп (говорит в сторону, почтительно кланяясь Лизе): Какой у нее сдобный, жирный голос!

Оба страстно и долго смотрят друг другу в глаза.

Курцгалоп: Я несказанно рад… но… право, вовсе нечаянно!.. Полковник Кавырин…

Шишкенгольм (перебивает его, хитро подсмеиваясь): О, полковник Кавырин… все полковник Кавырин!.. О, хитрый… хитрый молодой человек! (Берет за руку Лизу и приближает ее к Курцгалопу.) Лиза, успокой его; займи разговором; ты видишь конфуз молодого человека… Неrr Курцгалоп, еще раз рекомендую: дочь моя.

Курцгалоп нежно целует руку Лизы.

Лиза (жеманно, поет своим голосом): Теперь нашли вы к нам дорогу?

Курцгалоп (кокетничая, тоже поет): Нашел… быть может, невпопад?

Шишкенгольм (прислушивавшийся к ним, тоже поет):

Пришли вы кстати к френологу;

Он гидропату очень рад.

Лиза (в сторону):

Как мне понравился, ей-богу,

Сей бодрый, крепкий гидропат!

Курцгалоп (Лизе, продолжая петь): Вы обливаетесь водою?

Лиза (поет жеманно): Я?.. да!.. я моюсь по утрам.

Курцгалоп (продолжая петь): Холодной? теплою? какою?

Лиза (тоже): Холодной, с теплой пополам.

Курцгалоп (в сторону, продолжая петь):

Мила!..

(Помолчав, продолжает нерешительно)

А что, спросить я смею,

Вы обливаете?

Лиза (поет с простодушною откровенностью):

Скажу:

Я обливаю руки, шею…

Курцгалоп (прерывает ее радостно и решительно, оканчивая мотив): Руки я вашей попрошу!

Шишкенгольм и Мина Христиановна (все время следившие с наслаждением за их разговором, подбегают к Курцгалопу и ощупывают его затылок):

О счастье… Мы согласны!.. Благословляем вас!

(Благословляют их, оба одновременно.)

Шампанского скорей!

Курцгалоп: А мне воды.

Шишкенгольм: Ну, так и всем воды, только в бокалах. Оно и подешевле.

Иванов бросается в средние двери.

Шишкенгольм и Мина Христиановна (к Курцгалопу): Подите же сюда, наш сын! Дайте обнять вас…

Курцгалоп подбегает к ним с почтительною нежностью. Они начинают целовать его, передавая из рук в руки. Лиза смотрит на них с завистью.

Иванов (входит с подносом в руках, на котором графин с водою и бокалы. Он обносит всех, начиная с Шишкенгольма, и обращается к Шишкенгольму): Уж простите, барин, и меня на радости.

Шишкенгольм (к Лизе и Курцгалопу): Дети! простить его?

Лиза (хладнокровно, своим голосом): Простите, папаша.

Шишкенгольм (Иванову, важно): Русский!.. благодари ее!

Иванов целует руку Лизы. Все подымают бокалы с водою и поют.

Хор:

За здравье френологии,

Мудрейшей из наук!..

Хоть ей не верят многие,

Но, знать, их разум туг.

Она руководителем

Должна служить, ей-ей,

При выборе родителям

Мужьев для дочерей!

Ура черепословию,

Ура науке сей;

До капли нашей кровию

Пожертвуем мы ей!

Лиза снимает свой шейный платок.

Шишкенгольм (к ней, тревожно): Что это ты, Лиза?

Лиза (хладнокровно): В шкап, папаша; купаться.

Все (к ней, торопливо): Подожди, Лиза, бесстыдница!.. Дай спустить занавес!

Занавес опускается. Из-за него раздаются крики, сдобным голосом: «А! А-ах! Ах!», – происходящие, вероятно, от слишком холодной воды.

Опрометчивый Турка, или Приятно ли быть внуком? Естественно-разговорное представление[78]

Пролог

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Известный писатель.

Иван Семенович.

Камердинер Ивана Семеновича.

Сцена представляет открытое место, с холмом посередине. Солнце восходит из-за холма.

Известный писатель (входит в картузе, в альмавиве, с распущенным зонтиком, с толстою книгою под мышкой. Подойдя к авансцене, он собирает зонтик): С восходом этого дневного светила настает торжественный для меня и для моего товарища день! Я и товарищ мой намерены дать сегодня новый род драматического представления.

Драматическими представлениями условились называть представления, которые бывают на театрах, а именно: в С.-Петербурге – на Большом, неосновательно называемом «Каменным»; на Александринском, Михайловском и в цирке; а в Москве – на Большом и Малом.

Представления подразделяются на многие отрасли, как то: на комедии, трагедии, драмы, оперы, пантомимы, водевили и хороводы.

Мой товарищ и я посвятили всю жизнь нашу и все наши зрелые лета на изобретение нового рода драматического представления. Мы с товарищем решились назвать его, после долгих соображений, – скажу: страданий! – «естественно-разговорным представленьем». Произведение наше называется: «Опрометчивый Турка, или Приятно ли быть внуком?»

(Восходит на холм.)

Дай бог, чтоб это произведение было принято с тою же чистотою и откровенностью, с какими мы предлагаем его зрителям! Пора нам, русским, ознаменовать перевалившийся за другую половину девятнадцатый век новым словом в нашей литературе! Это, столь ожидаемое всеми, новое слово будет высказано сегодня мною с товарищем!.. Нужно ли повторять, что мы посвятили ему всю нашу жизнь и наши зрелые лета?! Кроме того, я отказался для него от выгодной партии с дочерью купца Громова, уступив ее другому моему товарищу.

Итак, пусть начинают пьесу!.. Дай бог, говорю я, чтоб она принята была с тою же душевною чистотою и с сердечною откровенностью, с какими мой товарищ и я предлагаем ее нашим зрителям!

(Сходит с холма, распускает над собою зонтик и удаляется со сцены.)

Иван Семеныч (в одном из наших гражданских мундиров, стоявший все это время спрятавшись, выходит на авансцену со скрипкою в руках, оглядываясь по сторонам): Дочь купца Громова за мною… У меня много детей, не считая рожденных от первого брака и нечаянно. Но это в сторону! – Автор ушел. Предлагаемая пьеса начинается. Надо играть увертюру. Вот ноты в этом веке написанного романса: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан…»

(Бросает ноты перед собой на землю и готовится играть на скрипке. Камердинер подносит ему что-то на блюдечке.)

Не надо; я всегда без этого!

Камердинер уходит. – Иван Семеныч играет, но ничего не слышно. – Через несколько времени занавес опускается.

Опрометчивый турка, или Приятно ли быть внуком?

Естественно-разговорное представление

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Миловидов.

Князь Батог-Батыев.

Кутило-Завалдайский.

Либенталь.

Г-жа Разорваки, вдова.

Иван Семеныч.

Действие происходит в С.-Петербурге, в гостиной г-жи Разорваки. – Она разливает чай. Все сидят.

Миловидов (говорит мягким басом, плавно, важно, авторитетно): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!

Кутило-Завалдайский (со вздохом): Сколько у него было душ и десятин пахотной земли?

Миловидов: Главное его имение – село Курохвостово, не помню: Астраханской или Архангельской губернии? Душ по последней ревизии числилось пятьсот; по крайней мере, так выразился, говоря со мною, заседатель гражданской палаты Фирдин, Иван Петрович.

Кн. Батог-Батыев (с подвязанною щекою; говорит шепелявя и с присвистом): Фирдин?.. Какой Фирдин? Не тот ли, который ранен был на дуэли ротмистром Кавтыревым?

Либенталь (говорит торопливо, большею частью самолюбиво-раздражительно): Нет, не Кавтыревым! Кавтырев мне свояк. С ним действительно был случай; но он на дуэли не убит, а просто упал с лошади, гоняя ее на корде вокруг павильона на даче Мятлева. При этом еще он вывихнул безымянный палец, на котором носил чугунный перстень с гербом фамилии Чапыжниковых.

Кутило-Завалдайский: Я не люблю чугунных перстней, но предпочитаю с сердоликом или с дымчатым топазом.

Кн. Батог-Батыев: Позвольте, вы ошибаетесь!.. Сердолик и топаз, в особенности дымчатый, как вы весьма справедливо сказали, – два совершенно различные именованья!.. И их не надо смешивать с малахитом, столь искусно выделываемым его превосходительством Демидовым; так, что даже могу сказать перед целым миром и своею совестью: он получил за это диплом из собственных рук парламента, с английской печатью.

Г-жа Разорваки (говорит громко, решительно, голосом сдобным): Насчет Демидова!.. Правда ли, что он завещал все свое богатство Ламартину?

Молчание.

Миловидов (совершенно тем же голосом и тоном, как вначале): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!.. Был у него, смело могу сказать, один только недостаток: он был твердо убежден, что при природном даровании можно играть на скрипке без канифоли. Я вам расскажу постигнувший его случай. В день своих именин, – как теперь помню: двадцать первого октября, – он приглашает власти… Был какой-то час. Шум. Входят. Собираются. Садятся на диваны… Чай выпит… Все ожидают… «Подай мне ящик!» – говорит Иван Семеныч. Ящик принесен. Иван Семеныч вынимает скрипку, засучивает рукава и отворачивает правый борт своего вицмундира. Виц-губернатор одобрительно ожидает. Преданный Ивану Семенычу камердинер подносит на блюдечке канифоль. – «Не надо! – говорит он, – я всегда без канифоли». Развертывает всем известные какие-то ноты; взмахивает смычком… Все притаили взволнованное дыхание. Самонадеянный покойник ударяет по струнам, – ничего!.. Ударяет в другой раз, – ничего!.. В третий раз, – решительно ничего! Четвертый удар – увы! – был нанесен его карьере, несмотря на то, что он был женат на дочери купца первой гильдии Громова!.. Обиженный губернатор встает и, подняв руку к плафону, говорит: «Мне вас не нужно, – говорит, – я не люблю упрямых подчиненных; вы вообразили теперь, что можете играть без канифоли; весьма возможно, что захотите писать бумаги без чернил! Я этаких бумаг читать не умею и тем более подписывать не стану; видит бог, не стану!»

Молчание.

Кутило-Завалдайский: Говорят, что цены на хлеб в Тамбовской губернии значительно возвысились?

Молчание.

Г-жа Разорваки (громко и сдобно): Насчет Тамбова!.. Сколько верст от Москвы до Рязани и обратно?

Либенталь (скороговоркою): В один конец могу сказать, даже не справившись с календарем, но обратно не знаю.

Все отворачиваются в одну сторону и фыркают, издавая носом насмешливый звук.

Либенталь (обиженный): Могу вас уверить!.. Ведь от Рождества до Пасхи столько-то дней, а от Пасхи до Рождества столько-то, но не столько, сколько от Рождества до Пасхи. Следовательно…

Все отворачиваются в другую сторону, насмешливо фыркая носом. Молчание.

Миловидов (тем же тоном): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!..

Кн. Батог-Батыев (шепелявя с присвистом): Я знал его!.. Мы странствовали с ним в горах Востока и тоску изгнанья делили дружно. Что за страна Восток!.. Вообразите: направо – гора, налево – гора, впереди – гора; а сзади, как вы сами можете себе представить, синеет гнилой Запад!.. Наконец вы с отвращеньем въезжаете на самую высокую гору… на какую-нибудь остроконечную Сумбеку; так, что вашей кобыле и стоять на этом мшистом шпице невозможно; разве только, подпертая горою под самую подпругу, она может вертеться на этой горе, как на своей оси, болтая в то же время четырьмя своими ногами! И тогда, вертяся вместе с нею, вы замечаете, что приехали в самую восточную страну, ибо и впереди восток и с боков восток; а запад?.. вы, может, думаете, что он все-таки виден, как точка какая-нибудь, едва движущаяся вдали?

Г-жа Разорваки (громко, сдобно и ударяя кулаком по столу): Конечно!

Кн. Батог-Батыев: Неправда! И сзади восток!.. Короче: везде и повсюду один нескончаемый восток!

Г-жа Разорваки (по-прежнему): Насчет востока!.. Я вам расскажу мой сон.

Все (бросаясь целовать ее руки): Расскажите, расскажите!

Г-жа Разорваки (протяжным, повествовательным тоном, сохраняя свой громкий и сдобный голос): Видела я, что в самой середине…

Миловидов (останавливает ее почтительно доброжелательным движением руки): Питая к вам с некоторых пор должное уважение, я вас прошу… именем всех ваших гостей… об этом сне умолчать.

Все: Почему же? почему же? (Наперерыв целуют ее руки.)

Миловидов (перебивает их важно, плавно, немного подняв тон): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!.. Вам известно, что он жил безбедно, но хотел казаться человеком более богатым, чем был в самой вещи…

Г-жа Разорваки (громко, с удивлением): Разве у него было бархатное стуло?!

Миловидов: Нет… он не любил бархата. И даже на самом животе он носил треугольник из фланели, в виде какого-нибудь синапизма.

Кн. Батог-Батыев: У меня там тоже есть синапизм. А кроме того, люблю носить на правой руке фонтенель, на левой гишпанскую мушку, в ушах канат, во рту креозот, а на затылке заволоку.

Все (кроме Миловидова, к нему): Покажите, покажите!

Кн. Батог-Батыев: Весьма охотно; но только после чаю.

Миловидов (снова возвышая тон): Все, что у него было приятного, исчезло вместе с ним!.. Когда Иван Семеныч задавал обеды и приглашал власти, то любил угостить тончайшим образом. Лежавшие в супе коренья изображали все ордена, украшавшие груди присутствующих лиц… Вокруг пирожков, вместо обыкновенной какой-нибудь петрушки, посыпались жареные цветочные и фамильные чаи! Пирожки были с кисточками, а иногда с плюмажами!.. Косточки в котлетах были из слоновой кости и завернуты в папильотки, на которых каждый мог прочесть свойственный его чину, нраву, жизни и летам – комплимент!.. В жареную курицу вечно втыкался павлиный хвост. Спаржа всегда вздевалась на проволоку; а горошек нанизывался на шелковинку. Вареная рыба подавалась в розовой воде! Пирожное разносилось всем в конвертах, запечатанных казенною печатью, какого кто ведомства! Шейки бутылок повязаны были орденскими ленточками и украшались знаками беспорочной службы; а шампанское подавалось обвернутое в заграничный фуляр!.. Варенье, не знаю почему, не подавалось… По окончании обеда преданный Ивану Семенычу камердинер обрызгивал всех оделаваном!.. Вот как жил он! И что же? Канифоль, канифоль погубила его и свела в могилу! Его уже нет, и все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!..

Внезапно отворяются двери из передней, и входит Иван Семеныч, с торжествующим лицом и приятною улыбкою.

Все (в испуге): Ах!.. Иван Семеныч!.. Иван Семеныч!..

Иван Семеныч (улыбаясь и шаркая на все стороны):

Не дивитеся, друзья,

Что как раз

Между вас

На пиру веселом я

Проявляюся!

(Обращается строго к Миловидову и к Разорваки)

Ошибаешься, Данила!..

Разорваки соврала!..

Канифоль меня сгубила,

Но в могилу не свела!

Все (радостно вскакивают с мест и обступают Ивана Семеныча): Иван Семеныч!.. Как?! Вы живы?!

Иван Семеныч (торжественно): Жив, жив, говорю вам!.. Скажу более! (Обращается к г-же Разорваки.) У вас есть внук турецкого происхождения!.. Я сейчас расскажу вам, каким образом сделано мною это важное открытие.

Все (нетерпеливо): Расскажите, Иван Семеныч!.. Расскажите!..

Садятся вокруг стола. – Иван Семеныч ставит свой стул возле г-жи Разорваки, которая, видимо, обеспокоена ожидаемым открытием. – Все с любопытством вытянули головы по направлению к Ивану Семенычу. – Иван Семеныч откашливается. – Молчание.

—

Здесь, к сожалению, рукопись прерывается, и едва ли можно предполагать, чтоб это, в высшей степени замечательное, произведение Козьмы Пруткова было доведено им до конца.

Сродство мировых сил. Мистерия в одиннадцати явлениях

Найдена в портфеле с золоченою надписью: «Сборник неконченного (d'inachevé) № 3». – См. об этой мистерии в «Биографических сведениях».

ДЕЙСТВУЮЩИЕ В МИСТЕРИИ

Ровная долина.

Великий поэт.

Высокий дуб.

Звезда орденская.

Звезда небесная.

Дупло.

Сова.

Кочка.

Ком земли.

Веревка.

Полное собрание творений Великого Поэта.

Северный аквилон.

Высочайшая и длиннейшая ветвь.

Южный ураган.

Полевая мышь.

Ночные часы.

Ночная тишина.

Солнце за горизонтом.

Солнце на небесах.

Загробный мир мельком.

Альмавива.

Желуди:

Малый

Крупный

Общее собрание мировых сил.

Полночь. Небо покрыто тучами. Полное безветрие. – Ровная долина, среди которой стоит Высокий дуб. – Тишина. – Долина спит.

Явление I

Чрез несколько времени чуткая Долина внезапно пробуждается.

Долина (очнувшись, в тревожном раздражении):

Есть бестолковица…

Сон уж не тот!

Что-то готовится…

Кто-то идет!

Явление II

Появляется Поэт, закутанный в альмавиву, и в картузе. Сзади, из-под полы альмавивы, тащится по траве конец веревки.

Поэт (напевает тихим, взволнованным голосом):

«Среди долины ровныя…»

(Прерывает пение)

Так няня

В деревне песню эту мне певала,

Когда я был еще ребенком малым…

(Напевает)

«На гладкой высоте…»

(Прерывает пение)

И между тем

Она, под звуки песни заунывной,

По вечерам из теста мне лепила

Так хорошо коровок и лошадок!

(Напевает)

«Стоит, растет высокий дуб…»

(Прерывает пение)

О няня!

Когда б могла ты видеть и понять,

Зачем теперь любимый твой питомец

Подходит, поступью тяжелой, к дубу,

Тобой воспетому, – ты б содрогнулась

В своем гробу… близ церкви… на погосте!..

Как тот, и этот дуб высок; как тот,

И сей стоит среди долины ровной!..

(Напевает)

«Среди долины ровныя…»

(Прерывает пение)

Но прочь,

Ненужные о детстве вспоминанья!

Я жизни путь прошел, и час настал

Мне перейти хоть к грустному, быть может,

Но к верному, бесспорно, результату.

(Подходит к дубу и снимает с себя картуз.)

Привет тебе, громадное растенье!

Ты было птичьих гнезд досель приютом, —

Дай мне приют! Я также песнопевец!

(Надевает картуз.)

Меня людей преследует вражда;

Толкает в гроб завистливая злоба!

Да! есть покой, но лишь под крышей гроба;

А более нигде и никогда!

О, тяжелы вы, почести и слава;

Нещадны к вам соотчичей сердца!

С чела все рвут священный лавр венца,

С груди – звезду святого Станислава!

К тому ж я духа новизны страшусь…

Всеобщий бред… Все лезет вон из нормы!..

Пусть без меня придут: потоп и трус,

Огонь и глад, и прочие реформы!..

Итак, сановник, с жизнью ты простись!

Итак, поэт, парить привыкший ввысь,

Взлети туда навек; скорей, не мешкай!

(Распахивает альмавиву и, бросив взор на свою орденскую звезду, ударяет себя в грудь рукою. В это время небо несколько прояснилось, и одна звезда освещает сверху всю фигуру поэта.)

Как понимать?.. С участьем иль с насмешкой

Свою сестру земную из-за туч

Ты озарил, звезды небесной луч?

Небо опять заволакивает тучами. Поэт кивает ему головою с выражением горького упрека.

Явление III

Поэт решительною походкою приближается к самому дубу. Он обходит вокруг его и вдруг останавливается в испуге перед дуплом.

Поэт:

Кто ты?.. Ответь!.. Зачем следишь за мною

Так пристально фосфорными глазами?..

Из дупла появляется сова и улетает бесшумно. Она садится на кочку шагах в пятидесяти и повертывает голову назад, по направлению к дубу и к поэту. Глаза ее светятся издали.

Поэт (махая на сову полами своей широкой альмавивы):

Пш!.. Пш!..

(Сова остается неподвижною.)

Прочь, прочь, непрошеный свидетель

Того, что совершить я думал тайно!

Подымает ком земли и бросает им в сову. Ком падает у самой кочки; но сова остается на своем месте неподвижно, подобно изваянию со светящимися глазами.

Коль уж сову согнать нельзя мне с места;

Коль ей глаза нельзя мне погасить, —

Так пусть при ней порвется жизни нить;

И пусть сей зоркий спутник черной ночи,

Когда другим не видится ни зги,

Мне выклюет померкнувшие очи

И творчеству уж чуждые мозги!

Явление IV

Поэт вынимает из-под альмавивы веревку и пытается закинуть конец ее за одну из ветвей дуба, с северной стороны; но веревка, далеко не хватая ни до одной ветви, падает обратно на землю.

Поэт:

Великий ум, при росте тела малом,

Послужит мне надежным пьедесталом…

Вынимает из-под мышки «Полное собрание своих творений»; кладет их на землю, становится на эту объемистую книгу и вновь забрасывает веревку, которая на этот раз чуть-чуть не зацепилась за ближайшую ветвь.

Явление V

Тогда внезапно начинает дуть с необычайною силою Северный аквилон.

Северный аквилон:

И благ и могуч я:

Вверх вздерну все сучья!

Все ветви с северной стороны поднялись действительно очень высоко. Но при этом происходит непредвиденное Северным аквилоном обстоятельство. Поэт сызнова закидывает веревку. Наперекор благим намерениям Северного аквилона, но благодаря, однако, его же содействию, длинная веревка взвивается также очень высоко и… зацепляется за высочайшую и длиннейшую ветвь дуба. – Поэт, напрягши все свои силы, притягивает эту ветвь к себе, быстро прикрепляет к ней конец веревки, надевает на шею заранее уже изготовленную петлю, пускает ветвь и взлетает с нею на большую высоту. – Сова, оставаясь всем телом неподвижною на кочке, только подымает голову и смотрит на висящего своими еще ярче светящимися глазами. – Северный аквилон между тем поспешно перебирает одну за другою ветви дуба с северной стороны.

Северный аквилон (скрывая смущение под гневом):

Все до единой

Вверх поднялись!..

Он сам причиной,

Что там повис!

(Дует обратно к себе на север и исчезает.)

Затишье.

Явление VI

Вдруг Южный ураган еще с большею силою налетает внезапно на дуб с противоположной стороны.

Южный ураган:

Я – тайна большая:

Храню, разрушая.

Дуб дрожит, мечется, стонет.

Дуб:

Стоял сто лет…

Пришла кончина!

Спасенья нет…

Прощай, долина!

Наклоняется и рушится с грохотом на долину, выворотив вокруг себя землю и обнажив свои могучие, вековые корни. Поэт также свалился вместе с дубом на землю, но в сторону от ствола и ветвей. Петля на его шее ослабевает и мало-помалу начинает расширяться. – Одна из ветвей дуба придавила полевую мышь, пробегавшую в минуту его падения. – Сова, испуганная шумом, поднялась с кочки и улетела, утопая в темноте.

Южный ураган:

Нет силе меры!..

Нет вечных уз!..

В мои пещеры

Обратно мчусь.

(Дует обратно на юг и исчезает.)

Опять затишье.

Явление VII

Долина погружена в безмолвную тоску. – Ни один лист поверженного дуба не шевелится. – Поэт лежит неподвижно, рядом с полевою мышью. – Ночные часы проходят медленно.

Ночные часы:

Дойдут часы все, без изъятья,

До лона вечности. Но днем

Бегут, при свете, наши братья;

Впотьмах мы медленно бредем.

Воцаряется полная Ночная тишина, наводящая на раздумье и на вопросы.

Ночная тишина:

Всяк вопрошает;

Но я молчу.

Никто не знает,

Чего хочу?!

Явление VIII

После долгой ночи небосклон начинает наконец алеть на востоке.

Солнце за горизонтом:

Свет земле воочью.

Вывожу зарю.

Что свершилось ночью —

Вскоре озарю.

Явление IX

Солнце взошло. Наступило ясное утро; но Долина кажется грустною.

Солнце на небесах:

Грех я озираю,

Песнопевца грех;

Но, взглянув, прощаю

И его и всех.

Явление X

Под живительными лучами милосердного Солнца Поэт приходит в себя. Он оглядывается и, еще лежа, вспоминает о том, что произошло. Потом освобождает шею от петли и тихо приподымается.

Поэт (сидя):

Я жив!.. И снова вижу землю… Землю!..

Но в эту ночь успел я заглянуть

Туда: «в тот мир, откуда к нам никто

Еще не возвращался», – как сказал

Шекспир Вильям, собрат мой даровитый!

Но, быв уж там, оттуда я вернулся.

(Встает на ноги.)

О, что я видел, люди!! Что я видел!..

На воздухе!.. с вершины дуба!.. в петле!..

О, что я видел там!! Что видел мельком!!

Когда-нибудь я в гимнах вдохновенных

Попробую о том поведать миру…

(Задумывается.)

Однако же… ведь я уже висел…

И вот – стою! и жив и невредим!

Как этому не подивиться диву?!

(Осматривается, ощупывает себя и замечает, что его альмавива, зацепившись за сук, разорвалась.)

Лишь починить придется альмавиву.

(Стоит в раздумье, и взор его падает на убитую дубом полевую мышь.)

А мышь – «оттуда не вернется»!

(Нагибается к мыши и кричит ей)

Встань!..

Не можешь?.. Ха, ха, ха!.. Затем, что дрянь!

Коль не убил бы дуб, сова бы съела!

А где ж сова?

(Смотрит сперва на кочку, потом заглядывает в дупло.)

Здесь нет уж… Улетела…

Хоть и живет, да лишена дупла,

Где, может быть, полсотни лет жила.

На их судьбу взираю хладнокровно.

Вот дуба жаль, среди долины ровной!

Зато их тьма в дубовом есть лесу.

(После некоторого молчания подымает с земли два желудя: сперва маленький, а потом крупный.)

Два желудя на память унесу:

И о твоей кончине, дуб почтенный,

И о моем спасеньи для вселенной.

(Кладет оба желудя в карман, берет книгу своих творений под мышку и уходит.)

Явление XI

Хор общего собрания мировых сил (поет над местом ночной катастрофы):

Иной – живи и здравствуй;

Другой, напротив, сгинь!..

Над всей земною паствой

Мы пастыри; аминь!

Драматические произведения, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Любовь и Силин. Драма в трех действиях

Сюжет заимствован из обыденной жизни.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Силин, предводитель дворянства.

Любовь, его наперсница и крепостная девка.

Ванюша, воспитанник в младшем классе гимназии, сирота, известный в городе под названием Финик.

Керстен, мелкопоместный дворянин и ложный друг Силина.

Продавец детских игрушек.

Генеральша Кислозвездова, немая, но сладострастная вдова.

Сильва-Дон-Алонзо-Мерзавец, заезжий гишпанец.

Ослабелла, гишпанка, находящаяся у него под опекою.

Невидимый голос из оврага.

Действие происходит в губернском городе близ катакомб.

Действие I

Театр представляет палисадник под окнами кабинета Силина. Вдали горы. В цветнике по преимуществу подсолнечники, но есть и другие цветущие тычинки. Очень много мух; Силин ест лапшу. Любовь, возле него стоя, отгоняет веткой мух; она декольте. Молчание продолжается довольно долго. Окончив еду, Силин отдает остаток лапши наперснице, которая, приняв с должною благодарностию, молча все уносит. Силин начинает ходить по извилистым дорожкам цветника, повторяя по нескольку раз вслух следующие слова:

Силин: Гом – человек. Гам – душа. Сериз – вишня. Патисериз – пирожное. (Он останавливается, утирается платком от усталости и после некоторого молчания говорит) Таким образом, изучив французский язык, несомненно на следующих выборах я еще более оправдаю доверие ко мне господ дворян. Действительно, в наш век эгоистический, как справедливо сказал Альгемейн Цейтунг, полковник артиллерийского полка, без образования далеко не ступишь. Лишь только кто завидит невежду, подымает крик и гам. (Вспомнив) Гам – душа. (Продолжая вспоминать затверженные им слова) Патисериз – пирожное. (Ходит в задумчивости, останавливается против подсолнечника, с коего снимает божию коровку, потом, воодушевясь, говорит очень громко) Да, ко мне должна быть всеобщая любовь!

Любовь (входя): Признаюсь, можно вам к чести приписать такие слова.

Силин (в недоумении): Что такое?

Любовь (выражая неудовольствие): Я только ваша, а не всеобщая.

Силин (гневно): Необразованная! не о тебе речь; иди в свою горницу и там, перебирая коклюшки, успокойся на досуге. (В то время, когда она поворачивается с целию уйти, Силин кладет ей за шею божию коровку и снова начинает ходить, повторяя) Гом – человек, гам – душа.

Он останавливается, услыхав звуки труб. К калитке подъезжает верхом Дон-Мерзавец, имея позади себя на том же седле Ослабеллу.

Но кто это? Кто это?

Дон-Мерзавец: Мы! иностранцы, неопытные путешественники! Давно уже, при выезде из нашей родной Гишпании, мы потеряли компас и потому нечаянно заехали на север. Кроме того, разбойники украли у нас катафалк, и с тех пор мы вотще стараемся укрыться от палящих лучей солнца, от которых очень загорели. Оно нас припекает и, кажется, безошибочно заставляет предполагать, что оно то же самое, что и в нашей родной Гишпании. (Слезая с лошади) Великодушный домохозяин! мы утомились от дороги. У обоих нас пересохло горло от жажды и щемит под ложечкой от голода. Не откажи нам в гостеприимстве.

Ослабелла: В питие и пище.

Дон-Мерзавец: Прикажи поскорее дать нам саго и дозволь отдохнуть на твоей вилле.

Силин (растроганный, но с удивлением подает ему вилу, подняв оную с травы): Извольте, но на кресле, полагаю, вам будет спокойнее. Впрочем, не стесняйтесь и делайте как знаете, по обычаю вашей страны. Мой дом к вашим услугам. Сию минуту прикажу приготовить вам саго и ватрушки.

Ослабелла (слезая с лошади): Значит, мы скоро будем есть, Мерзавец?

Силин (обидясь): Что? что такое?

Дон-Мерзавец: Не сердитесь, почтенный незнакомец, она, то есть Ослабелла…

Силин: Я знать ничего не хочу! Хоть бы она и совсем раскисла, а все-таки ругать русского дворянина не смеет.

Дон-Мерзавец: Это имя ее такое – Ослабелла, а мое – Дон-Мерзавец. Мы оба родом из Гишпании, и в доказательство того, перекусив немного, я немедленно закурю сигару.

На сцене темнеет; заметно приближается ночь.

Ослабелла: Мой опекун совершенно прав; я Ослабелла не только с дороги, но и с рождения; более же всего я проголодалась.

Силин (в большом волнении): Боже мой! как хороша сия чужестранка, несмотря на странность ее имени и на некоторую мужественность ее загорелого лица. (С уверенностью в справедливости своего мнения, обращаясь к Ослабелле.) Готов прозакладывать миллион ефимков, что подобного вашему нет ни одного лица между предводительствуемыми мною дворянами. Однако я совсем и забыл про саго. Эй! кто-нибудь!

Любовь (входя): Вы звали?

Силин (глядя на Ослабеллу): Гам – душа!

Ослабелла (глядя на него): Как страстно смотрит на меня этот человек.

Силин: Гом – человек. Боже всемогущий! что за глаза у нее! Это не глаза, а самые крупные шпанские вишни. (Вспомнив) Сериз – вишня.

Любовь (дергая его за руку): Евдоким Петрович! вы звали меня.

Силин (не слушая ее): Патисериз – пирожное.

Ослабелла: Однако ж позвольте и нам, в свою очередь, узнать имена ваши; ибо, согласитесь сами, странно пользоваться гостеприимством и есть саго, принадлежащее людям, имена коих нам неизвестны.

Силин (с жаром): Что в имени тебе моем?

Дон-Мерзавец: Оно правда, что имя звук пустой, но все же нам необходимо, чтобы знать, кого благодарить за саго.

Силин: Это мне следует принести благодарность вам!

Ослабелла и Дон-Мерзавец (вместе): Не нам, не нам, а имени твоему!

Силин (тронутый): Чужестранцы! ваши слова расшевелили в моей груди самые заветные патриотические чувства. Да будет над вами благословение свыше! (Утирая слезы) Имеем честь рекомендоваться: Любовь и Силин.

Он кланяется, она по дамскому обычаю приседает. В это время на заднем плане появляется генеральша Кислозвездова с фонарем в руке; дойдя до средины сцены, она останавливается и сладострастно смотрит на Дона-Мерзавца, делая ему разные знаки. Не понимая сих знаков, все удивляются, оставаясь на своих местах. Знаки же эти, в сущности, означают: «пойдем в беседку».

Занавес опускается

Действие II

Та же декорация. Ночь. Ослабелла спит на балконе, высунув чрез перила ногу немного выше щиколки. На скамейке под балконом лежит Силин и смотрит на ее ногу.

Силин: О обворожительная гишпанка, рожденная на берегу какого-нибудь Гвадалквивира! ты с ума свела несчастного смертного предводителя. Что за ножка! что за щиколка! Господи! для чего я предводителем здесь, а не там, где в каждом доме чугунные перила и где с каждым движением женщины слышны звуки кастаньетов!

Дон-Мерзавец поспешно пробегает через сцену.

Кто там? а, это ее спутник. Странно, однако, что путешествие верхом не утомило его. Который раз я его вижу так поспешающим. (После некоторого молчания) Справедливо сказано в какой-то книжке, что любовь делает человека поэтом. Попробую я сочинить песню в честь обольстительной гишпанки. Жаль, что нет гитары! впрочем, все равно, принесу из кухни гармонику. (Идет и сталкивается с Доном-Мерзавцем.) А, вы не спите?

Дон-Мерзавец: Проклятые насекомые не дают мне покоя, и я беспрерывно выбегаю, чтобы на свободе отдохнуть немного.

Силин: А я, скажу вам откровенно, был очень удивлен, ибо знал достоверно, что саго было приготовлено на красном вине.

Сцена внезапно освещается от фонаря, с которым генеральша Кислозвездова показывается вдали. В продолжение следующего разговора она то появляется, то исчезает.

Дон-Мерзавец: Скажите, пожалуйста, кто это? Всякий раз, как я выбегаю из дому, она, проходя невдалеке от меня, сладострастно смотрит и делает какие-то знаки. Смотрите, – вот опять… и еще… и еще…

Силин: Не тревожьтесь. Это всем известная генеральша Кислозвездова, вдова, здешняя помещица и дворянка.

Дон-Мерзавец (видимо интересуясь): Ах, расскажите, пожалуйста, расскажите!

Силин: С моим удовольствием, и могу вас уверить, что вся дрянь, какая есть у меня на душе, будет сейчас на языке.

Дон-Мерзавец (ударяя себя в грудь): Здесь сохраню признательность к вам за ваше участие к заблудшему иностранцу!

Силин: Вот в чем дело: вы жестоко ошибетесь, если подумаете, что генеральша Кислозвездова не умеет говорить от природы; напротив, она со смертью мужа своего лишилась употребления языка.

Дон-Мерзавец: Признаюсь, я никак этого не полагал.

Силин: Всевозможные медицинские пособия оказались тщетными и только истощали вдовий кошелек. Видя ее немощь, пекущееся о нас начальство сделало представление об увеличении пенсиона удрученной вдове. Странная, однако, судьба постигла это представление. Высшие власти, усмотрев с одной стороны, что вдова немая, а с другой – ходатайство об увеличении ей пенсиона, ответили на представление: «Поелику мудрено следить за направлением, которое может давать своим воспитанницам немая вдова заслуженного генерала Кислозвездова, то, во избежание, чтобы преподаваемые ею, движением собственных рук, советы не могли быть перетолкованы воспитанницами ее в ущерб нравственности и интересам правительства, сие последнее не только не находит возможным увеличить размеры ее пансиона, но даже следует немедленно закрыть прежде имевшуюся школу». Эту бумагу, яко предписание начальства, я выучил наизусть. Так вот почему она осталась без пенсиона. Впрочем, у нее еще есть небольшое состояние, почему она и не утратила помещичьих прав и обыкновенно на выборах отдает мне свой шар.

Дон-Мерзавец: Она мне сейчас показывала.

Силин: Кого?

Дон-Мерзавец: Шар.

Силин: Кроме того, сведения, мною почерпнутые от старого повара Сидора, известного во всей губернии и принадлежащего генеральше Кислозвездовой…

Дон-Мерзавец: Извините, что я перебью вас. Скажите, пожалуйста, неужели нельзя ее вылечить?

Силин: Говорят, будто можно. Здешний дворянин Керстен, посвятивший себя магии и с необыкновенною пользою читающий «Ключ к таинствам натуры» Экартсгаузена, объявил третьего дня на бале у губернатора, что исцеление Кислозвездовой не только возможно, но рано или поздно неминуемо совершится.

Дон-Мерзавец: Лучше поздно, чем никогда.

Силин: Поверите, что лишь только Керстен сказал, как все, не выключая самого губернатора, конечно, из человеколюбия к дворянке, завыли в один голос: скажите, скажите нам, дворянам одной с ней губернии! Хладнокровный Керстен, нимало не смутясь, продолжал кратко, но знаменательно: «Любовь, одна любовь может все поправить». Вам покажется странно, но верьте истинному Богу, что с того самого вечера Керстен пропал, и только в бритвенном ящике найден небольшой кусочек пергамента, на коем корявым почерком было начертано: «В день исцеления немой вдовы генерала Кислозвездова откроется, кому принадлежит Финик».

Дон-Мерзавец: Финик? какой финик?

Силин: Я забыл вам сказать, что на другое утро после пропажи Керстена полициймейстер при утреннем рапорте донес губернатору, что в младшем классе гимназии был усмотрен никем дотоле не виданный воспитанник Ванюша и что на спрос об нем начальства все единогласно отозвались, будто это всем известный Финик. Так с тех пор он и слывет во всем городе под этим названием.

Дон-Мерзавец: Несказанно обязан вам и благодарен за добрые советы, равно как и за сообщение столь интересных вещей. Но извините, пожалуйста… я сию минуту возвращусь. (Поспешно убегает.)

Силин: Куда это вы? куда? Не слышит. Убежал. Воспользуюсь его отсутствием и сбегаю за гармоникой. (Уходит.)

Сцена остается некоторое время пуста. Общее молчание нарушается легким храпением Ослабеллы. Она впросонках дергает ногой и чмокает. Над нею проносится летучая мышь. Вдали появляется генеральша Кислозвездова с фонарем.

Силин: Прекрасно! Я дорогою сочинил песенку в честь моей гишпанки. Начнем.

При самом начале пения и звуков гармоники Ослабелла просыпается, встает и слушает Силина с нежною любовью. Он поет.

Глаза

Имеет и коза,

Но ей лишь для того, чтоб травку отыскать.

А ваши глазки – чтоб пленять.

Глаза найдут свою дорогу,

Ей-богу!

Ослабелла (нежно): Благодарю тебя, русский! благодарю! спой другой куплет!

Силин: Сейчас. (Поет)

За человечество

И за отечество…

Пение прерывается шумом за кулисами. Силин и Ослабелла смотрят по направлению шума. Чрез несколько времени Кислозвездова пробегает чрез сцену, держа на своем плече, как какое-нибудь бревно, Дона-Мерзавца. Он машет руками и ногами. Вскоре Кислозвездова показывается с ношею в горах.

Силин: Завтра же на выборах я предложу господам дворянам исключить из своей среды эту немую, но сладострастную генеральшу.

Занавес опускается.

Действие III

Декорация все та же, с тою только небольшою разницею, что вместо ночи утро и роса и что розмарин, коего в первых двух действиях не было, распустился. Птицы стрекочут. С другой стороны пчела, восчувствовав туч нахождение и приближение бури, возвращается в свой улей с шумом.

Силин (входит в мундире): Воображаю, как все на выборах удивятся, когда узнают, что я женюсь на Ослабелле! Французский язык я уж выучил хорошо, а с помощью будущей супруги моей буду знать и гишпанский. Я уверен, что опять меня и на это трехлетие выберут в предводители, и вот почему. Говорят, будто иностранцы много что-то начали писать о нашем любезном отечестве; кто же другой в состоянии будет переводить дворянам все, что об них печатается? Разумеется, я, и никто более! Или опять случится заехать сюда какому-нибудь именитому иноплеменному путешественнику, кто будет показывать ему богоугодные заведения и другие примечательности города? (Самодовольно) И тут я! Словом, нигде без меня не обойдутся. (После некоторого молчания) Жаль только, что в эти выборы у меня одним шаром меньше. Впрочем, что за беда! Генеральша Кислозвездова пропала, да, кроме того, я уже предложил исключить ее из нашей среды.

Керстен (входит также в мундире): Доброго утра!

Силин (удивленный): Как? Это ты, Керстен? Откуда, и давно ли? Ты молчишь? Ты, кажется, в волнении.

Керстен (желая скрыть свою радость, в сторону): Погоди, голубчик, будешь и ты в волнении. (Притворно) Силин! Евдоким Петрович! Мне поручено сообщить тебе, что ты более не предводитель!

Силин: Неправда, этого быть не может! Для чего же я выучился по-французски?

Керстен: Это уже твое дело, а предводителем избран…

Силин (в волнении): Кто?

Голос из оврага: Не печалуйся! Сильва-Дон-Алонзо-Мерзавец, муж генеральши Кислозвездовой, – вот кто предводитель.

Сильный удар грома. Туча, о которой сказано выше, действительно приближается.

Силин (в испуге): Ты слышал? Чей это голос?

Керстен: Не знаю; это, кажется, из оврага. Впрочем, вот тебе адрес от дворян, прочти его.

Еще удар грома и сильный дождь. Керстен распускает свой зонтик, под которым укрывается вместе с Силиным.

Силин (читает): «Евдоким Петрович! последние дни трехлетнего служения вашего омрачились поступками, препятствующими вам быть выбранным предводителем, несмотря на оказанные вами неимоверные успехи во французском языке. Генеральша Кислозвездова, которой, по воле неба, возвращен дар слова по случаю вступления ее в брак с Доном-Мерзавцем, принявшим русское подданство и признанным дворянином нашей губернии, обвиняет вас в следующих, не согласных с вашим званием, четырех пунктах. 1-е: Вы оставались хладнокровным зрителем ее бедственного положения и не поняли, что слово пенсион означает пенсию, а не школу. 2-е: В похищении ею, генеральшею, Дона-Мерзавца вы видели увлечение страсти, тогда как положительно знали предсказание Керстена, что лишь любовь может исцелить ее от немоты. 3-е: Предложением об исключении из дворянского сословия сей генеральши вы явно показали пренебрежение к высокому чину, дарованному ее покойному мужу высочайшею властию, и 4-е: Оказанное вами предпочтение перед дворянками нашей губернии заезжей гишпанке Ослабелле и желание вступить с нею в брак не только оскорбляет все наше благородное сословие, но явно доказывает намерение ваше изменить отечеству посредством передачи ей плана нашего города». (При последних словах он роняет бумагу и остается в задумчивости.)

Дождь перестает. Керстен свертывает свой зонтик. Слышна приближающаяся музыка. Генеральша Кислозвездова входит под руку с Доном-Мерзавцем; сзади Ослабелла, Ванюша, Любовь и Продавец детских игрушек.

Кислозвездова: Благодарю вас, господа, благодарю! Душа моя полна чувств; не знаю, кому их передать; наконец окончились мои страдания, и я снова говорю. От радости я не могу прийти в себя, ниже поверить этому счастию. Ущипните меня, ради бога, чтобы я видела, что все это не во сне. (Все поспешно к ней подбегают и щиплют ее; она громко кричит) Ах! довольно! верю, верю! (Плачет.) Да, господа, вам трудно понять то, что я испытала! В течение пяти лет не быть в состоянии сказать слова, даже попросить тарелку супа. О, это ужасно! (Громко рыдает.)

Керстен: Итак, пророчество мое сбылось: она заговорила!

Силин: Сбылось, но не совсем. На пергаменте, найденном в вашем бритвенном ящике, было написано, что в день исцеления генеральши Кислозвездовой откроется, кому принадлежит Финик!

Все: Да, да! это правда!

Гром и по временам молния.

Керстен (торжественно выступает вперед и поет):

Под диктовку иностранки

Я в альбом стихи писал,

Но, услышав звук шарманки,

Вдруг к окошку подбежал.

Все (поют хором, обращаясь друг к другу с любопытством): Он к окошку подбежал!

Керстен:

Инструмент вертела немка,

Пела дочь. Я дал пятак;

В благодарность иноземка

Проплясала вальс-казак.

Все (хором, весело): Проплясала вальс-казак!

Керстен:

Опершися на коленку,

Я у форточки стоял

И молоденькую немку

Взором страсти пожирал.

Все (хором, лукаво): Взором страсти пожирал!

Керстен:

Между тем, и в то же время

Весть по городу прошла,

Что от раны прямо в темя

Генерала смерть взяла.

Все (хором, печально): Генерала смерть взяла!

Керстен:

Кислозвездов на дуэли

С Кологривым был убит,

Кислозвездова в постели

Онемелая лежит.

Все (хором, показывая на губы и печально качая головою): Онемелая лежит!

Керстен:

Докторам больниц и клиник

Не дается немота, —

Вдруг средь нас явился Финик,

Гимназист и сирота.

Все (с любопытством): Гимназист и сирота!

Керстен:

Но клянусь, что это платье

Я не скину прежде, чем

Без малейшего изъятья

Тайну вам открою всем.

Все (настоятельно): Тайну нам открой ты всем!

Керстен:

Этот Финик есть обломок

Рода древнего дворян,

Губернатора потомок

Православных киевлян.

Все (бросая вверх шапки): Православных киевлян.

Все (пораженные): Возможно ли? и мы ничего этого не знали!

Поочередно душат Финика в своих объятиях и покупают ему игрушки. Любовь отходит в сторону и почесывается. Дон-Мерзавец подходит к ней. Они шепчутся. Силин сначала указывает на них Ослабелле, а потом и другим. В то время, когда Дон-Мерзавец трогает шею наперсницы, Кислозвездова неистово вскрикивает.

Кислозвездова: Ах, какие гадости!

Дон-Мерзавец (с испугом оборачивается): Что случилось?

Кислозвездова (злобно на него указывая): И он еще спрашивает? Мерзавец.

Дон-Мерзавец: Я ничего не понимаю, скажите, в чем дело?

Силин: Милостивый государь, как вы смели трогать за шею мою крепостную девку?

Дон-Мерзавец: Поверьте, что это было сделано не с дурным намерением.

Все (приступая к нему): И вы это можете доказать?

Дон-Мерзавец: Всегда! Ее что-то беспокоило, я принял участие и предложил свои услуги.

Все: Продолжайте, продолжайте! это очень любопытно.

Дон-Мерзавец: Я вытащил у нее из-за шеи божию коровку.

Силин (в сторону): Два дня тому назад я положил ее туда.

Все: Покажите ее! покажите!

Дон-Мерзавец: Я даже считаю это священною обязанностию, чтобы вывести вас из заблуждения. Подойдите поближе.

Все обступают и внимательно смотрят на его кулак. Дон-Мерзавец мало-помалу его открывает. Божия коровка расправляет свои крылышки и… улетает. Все следят за ней глазами и от удивления довольно долго остаются в этом положении. Вдруг слышен звон колокола и Голос из оврага: «На колени!» Все падают на колени, кроме Продавца детских игрушек, который позади всей группы остается неподвижен на ногах, с достоинством держа на голове лоток с игрушками.

Занавес опускается.

Торжество добродетели. Драма в четырех действиях из французской современной жизни

Соч. Антона и Агапия Прутковых

От потомков Козьмы Петровича Пруткова в редакцию «Современника»

Редакция «Современника» всегда пользовалась благорасположением незабвенного родителя нашего, Козьмы Петровича Пруткова. Еще в 1850-х годах он избрал, с свойственною ему проницательностию, именно сию редакцию для оглашения свету славного своего имени и неподражаемых своих произведений. Скажем более: редакция «Современника» содействовала прославлению не только папеньки нашего, но и более отдаленных предков наших, как то: деда – Петра Федотыча Пруткова, автора комедии «Черепослов, сиречь Френолог», и прадеда – отставного премьер-майора и кавалера Федота Кузьмича Пруткова, автора «Гисторических материалов». Ободренные таковым вниманием к семейству Прутковых, мы – дети покойного Козьмы Петровича Пруткова, – подражая во всем незабвенному родителю нашему, стремимся и по смерти его доказать свету, что талант творчества и глубокомыслие суть преемственные и наследственные дары в знаменитом роде Прутковых. Посему вследствие долгого и основательного суждения в семейном нашем совете мы порешили обратиться к «Современнику» с просьбою: не отказать публике в удовольствии познакомиться и с собственными нашими, детей Козьмы Пруткова, произведениями. Большая часть наших творений оставалась до сего времени семейною нашею тайною; только одно из них, комедия «Любовь и Силин», напечатано в журнале «Развлечение», и одно – именно комедия «Фантазия» – было сыграно раз в Александринском театре в 185* году в бенефис г. Максимова. Теперь мы препровождаем для напечатания сию последнюю комедию («Фантазию») и драму в 4-х действиях «Торжество добродетели». – Само собою разумеется, что мы не все вместе писали эти драматические произведения, тем более что нас, ближайших потомков Козьмы Петровича Пруткова, весьма много, – брак Козьмы Петровича был благословлен многочадием! Один из нас, соименник Кузьмы Петровича, Кузьма Кузьмич Прутков, пока еще остается неизвестным публике; но мы предупреждаем, что в нем воскреснет талант нашего знаменитого родителя. До того времени пусть публика наслаждается произведениями его братьев, из коих Андроник есть творец комедии «Любовь и Силин», Антон и Агапий суть творцы комедии «Фантазия» и драмы «Торжество добродетели». – Обещаем и впредь откровенно и правильно, с родственною добросовестностью обозначать имя каждого из нас под принадлежащим ему произведением.

К сему считаем нужным присовокупить, собственно для гг. Геннади, Лонгинова, Галахова и других почтенных библиографов: хотя отец наш, Козьма Петрович Прутков, давно уже переселился в горния, но мы как люди современные и искренние дети – продолжаем пользоваться его советами, подвергать его рассмотрению все наши произведения и почтительно принимать все его замечания; для этого мы употребляем средства, указанные спиритами, т. е. сносимся с покойным нашим родителем посредством столов и тарелок. Таким способом, напр., получено нами примечание Козьмы Петровича к 4-му действию драмы «Торжество добродетели». Мы считаем обязанностью своею предупредить об этом гг. Геннади, Галахова и Лонгинова, предвидя, что – без такого объяснения – они, по обыкновению, пришли бы к ложным догадкам и заключениям, которые неизбежно подали бы повод к весьма важным недоразумениям и даже – чего не дай бог! – к серьезной ссоре как между ними, так и между законными их потомками.

Примите и проч.

Подлинное подписано – шестью дочерями и семью сыновьями Козьмы Петровича Пруткова. Скрепили – секретари семейного совета Прутковых, племянники Козьмы Петровича – Воскобойников и Шерстобитов.

11 октября 1864 г.

СПб.

Торжество добродетели

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Министр плодородия.

Де Лагероньер, журналист и сановник.

Гюгель, его секретарь.

Биенинтенсионне, полковник.

Пино, владелец москательных и благовонных товаров.

Покупатели и приказчики.

Действие в Париже, на квартирах действующих лиц.

Действие I

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Кабинет де Лагероньера. Де Лагероньер сидит за письменным столом. Гюгель перед ним в вицмундире, с портфелем под мышкой.

Де Лагероньер: Итак, любезный, кажется, дело мое идет хорошо… Министр плодородия получил обо мне – посредством полковника Биенинтенсионне – самое выгодное мнение… Недаром я задобрил полковника!.. Но теперь-то и пора мне действовать, чтобы получить место товарища министра плодородия! Необходимо, мой любезный, узнать все его вкусы; надобно знать, что ему более всего нравится в человеке? И даже самую наружность свою должно сообразить с его взглядами на природу!.. Так слышишь ли, Гюгель, собери мне об этом надлежащие сведения.

Гюгель: Ваше превосходительство можете быть спокойны, мнения министра плодородия и по сему предмету мне основательно известны. Вам, ваше превосходительство, легко будет им понравиться. В товарище своем они прежде всего желают видеть здоровый цвет лица. «Человек, от которого пышет здоровьем, – так изволили выразиться министр, – не может иметь вредного образа мыслей; он здоров – значит, он доволен»; желтизна лица, – говорят они, – напротив, означает человека беспокойного, непокорного, на коего нельзя положиться; малейший прыщик на лбу, – так сказали его высокопревосходительство, – малейший прыщик на лбу, – говорят они, – вселяет в меня подозрение».

Де Лагероньер: Кажется, то же самое говорил Каюс Юлиус Цезарь?

Гюгель: Статься может, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: Однако подай сюда зеркало… (Глядится в оное.) Кажется, у меня немного лупится кожа?..

Гюгель: От усиленных трудов, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: Разумеется! Но министр не примет и этого в уважение; он подумает, пожалуй, что я езжу на Среднюю Рогатку! Надо этому помочь. – Гюгель, съезди, братец, к Пино за косметикой; я сяду сегодня в ванну с отрубями, слышишь? Но это после, а теперь бери перо и пиши под диктовку. (Встает и выходит на авансцену.) Я напишу министру письмо, в котором затрону слабую его сторону! (Ходит взад и вперед, погруженный в соображения.)

Гюгель сидит с пером и следит за ним глазами и головой.

Пиши: «Ваше высокопревосходительство! Что есть лучшего? Бесспорно – здоровье человека. Здоровый цвет лица есть признак довольства. Напротив, желтый цвет означает человека, непокорного начальству, беспокойного и вредного образа мыслей. Малейший прыщик на лбу вселяет в меня омерзение». Ведь так сказал министр?

Гюгель: Они сказали: подозрение.

Де Лагероньер: Ну, а я что говорю? Я и говорю: подозрение! Так и пиши.

Гюгель (пишет): Подозрение…

Де Лагероньер: «Подозрение!.. Цели, к которым стремится ваше высокопревосходительство, обнимая собою всю будущность страны, так многосложны и обширны, что непростительно было бы малейшему сыну отечества не пещись, хотя слабыми силами своими, содействовать к осуществлению оных». Написал?

Гюгель: Оных…

Де Лагероньер: «Оных…» Точка, в другую строчку: «Примите, ваше высокопревосходительство, благосклонно сие краткое изложение образа мыслей, как усердное выражение благоговейного сочувствия к мудрым предначертаниям вашего высокопревосходительства. С совершенным почтением» и пр.

Гюгель (пишет): «Покорнейший слуга» изволите написать своеручно?

Де Лагероньер: Разумеется, братец, – какой ты несообразительный!.. (Подписывает.) Вложи в пакет и отправь. Да не забудь к Пино, а потом ванну с отрубями. Я еду развлекаться.

Гюгель: Сердце радуется, ваше превосходительство, когда изволите так говорить.

Де Лагероньер уходит.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Гюгель (подходит к авансцене): Честолюбец ушел, но (оглядывается) не бывать ему товарищем! Это место принадлежит мне! Клянусь своим рангом, я сыграю ему такую штуку, что министр плодородия будет смотреть на него – с омерзением!.. (Забирает бумаги и уходит.)

Действие II

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Кабинет министра плодородия.

Министр плодородия (один): Многие думают, что я достиг высшей точки почестей, и завидуют мне. Глупая толпа ползающих рабов! Они не знают, что человек истинно великий, истинно государственный, никогда ничем не доволен… Что мне в этом министерстве? Это – песчинка на берегу морском! Я заберу в руки еще и министерство здоровья. Надобно только найти такого товарища, который был бы слепым моим орудием, в котором были бы преданность и усердие; тогда я взвалю на него все плодородие и – хватаюсь за здоровье!.. Но где этот товарищ? Слишком способного мне не надо; ленивца также не хочу; нужен человек работящий и – который бы мне удивлялся… Удивлять я могу, за этим дело не станет! Биенинтенсионне говорил мне о каком-то де Лагероньере, но этим полковникам верить нельзя; у них есть задняя мысль, – пожалуй, прикомандирует соглядатая? Вот если бы мне самому увидеть этого де Лагероньера, я бы сразу отгадал человека; но посылать за ним нет предлога, а ехать к нему своим лицом – неприлично!.. Не знаю, что делать?

Входит человек с письмом.

Это что? Ба! От самого де Лагероньера! (Читает) «Что есть лучшего?» Гм! Гм!.. «Желтый цвет лица… прыщик… вселяет подозрение». Это правда! «Будущность страны… сыну отечества… содействовать… мудрым предначертаниям… с совершенным почтением». – Мне нравится слог. Хороший образ мыслей. Образ мыслей отличный! Может быть, он подделывается под меня, но это доказывает преданность, это хорошо. Да кроме того, в письме видна глупая наивность. Таких людей я люблю, такого мне и нужно, я не мог бы отыскать лучшего. Теперь надо его чем-нибудь обязать, чтоб возбудить удивление и благодарность и тем навсегда привязать его… Что бы ему сделать? Подарить ему мои старые эполеты, когда я был еще военным? Он будет благодарен, но это не удивит его, этому бывали примеры… Ба! Нашел! Поеду к нему своим лицом! Этой чести он не ожидает и никогда не забудет… Эй! Человек! карету!.. Поеду своим лицом и – привезу эполеты… Удивлять так удивлять! Обязать так обязать! Карету, говорю я!

Входит полковник Биенинтенсионне.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Биенинтенсионне: Извините, милый друг, что без доклада! Хотел застать вас – за работою! Так приятно видеть государственного человека в своем святилище… (Подходит к письменному столу.) Вечные занятия? Вечные соображения о благе нашего любезного отечества!

Министр плодородия поспешно прячет бумаги.

Что это? Недоверие! Стыдитесь, любезный друг, иметь от меня секреты! Мы должны идти рука об руку, должны служить одному делу, вместе обуздать безумное направление века!

Министр плодородия: С этим я согласен.

Биенинтенсионне: Задача трудная! Волнение умов и запутанность понятий удивительные! Хорошие люди редки, настоящее понятие о чести и долге все более исчезает. (Таинственно и многозначительно) Я в настоящее время знаю очень немногих благонадежных, – остальные почти все у нас вписаны. Скоро придется вписать и последних. Исключаю одного, именно: господина де Лагероньера. Это человек золотой; этот бы и вам пригодился.

Министр плодородия (в сторону): Хоть я и решил взять его в товарищи, но сделаю это будто в угождение полковнику. Эта каналья может пригодиться. Et de cette manière je erai d'une pierre deux coups[79], – и его также обяжу благодарностью, таковы мои правила! (Громко) Конечно, может быть, господин де Лагероньер человек очень достойный, но я уже выбрал себе товарища и не располагаю более этим местом. (В сторону) Il faut se faire prier[80].

Биенинтенсионне: Что слышу, любезный друг, вы взяли товарища, не посоветовавшись со мною? Вы на меня плюете? (Грозит ему пальцем) «Не плюй в колодезь!»

Министр плодородия: Что же делать, я дал слово.

Биенинтенсионне: Вольному воля, спасенному рай! Кстати, о воле; помните ли, друг мой, ваше прекрасное стихотворение о воле или о свободе, которое вы написали, когда были еще учеником политехнической школы? Оно начинается так: «Народов идеал, свобода золотая!»

Министр плодородия (с испугом): Полноте, полноте! Мне было семнадцать лет, когда я написал эту глупость!

Биенинтенсионне (декламирует): Семнадцать только лет, не более того! (Шутливо) Ce qui est différé n'est pas perdu[81].

Министр плодородия (в сторону): Этот аспид мне угрожает; моя хитрость не удалась, надобно сдаться… Но как они узнали это проклятое стихотворение, которое я сам давно забыл?

Биенинтенсионне (декламирует): «Народов идеал, свобода золотая…»

Министр плодородия: Ради бога, полковник, перестаньте; нас могут услышать… Если вы ручаетесь за вашего де Лагероньера, мне достаточно вашего желания, чтобы сделать вам приятное. Мне ничего не стоит взять назад данное честное благородное слово и сделать товарищем де Лагероньера.

Биенинтенсионне (целует его взасос): Драгоценный вы мой друг! Благодарю вас, я этого никогда не забуду! А де Лагероньер будет служить вам верой и правдой!

Министр плодородия (жмет ему обе руки): Для любезнейшего полковника сделаю более: поеду сам к де Лагероньеру и подарю ему пару своих старых эполет, когда еще был военным!..

Биенинтенсионне (хитро): Учеником политехнической школы?

Министр плодородия (в сторону): Аспид, свинья!

Биенинтенсионне (целует его взасос): Благодетель вы мой, этого никогда не забуду! (В сторону) Струсил, подлец! И тебя впишу, коли обманешь! (Громко) Истинно, истинно глубоко вам благодарен.

Министр плодородия: Да посидите немножко, побеседуемте, поговоримте о чем-нибудь. Ваша беседа поучительна и драгоценна для всякого государственного человека.

Биенинтенсионне: Не могу, мамочка, спешу в министерство народного подозрения. (Уходит.)

Министр плодородия (кричит): Карету, как сказано выше!

Действие III

Магазин Пино. Пино, Гюгель, разные покупщики; спустя несколько времени входит Биенинтенсионне.

Гюгель: Неаполитанского мыла – фунт. Казанского – три фунта. Лоделавану большую склянку. Завернули?

Пино: Завернул-с.

Гюгель (скороговоркой): Красного перцу – фунт, крепкой водки – склянку, серной кислоты – две склянки; поскорей заверните особо.

Входит Биенинтенсионнеи слышит последние слова.

Биенинтенсионне (в сторону): «Заверните особо!» Все едкие вещества, гм! (К Пино) Пожалуйста, почтеннейший, сургучей разных цветов и нюансов. Да самого чистого желтого воску.

Пино: Вам для спуску-с?

Биенинтенсионне: Нет, снимать слепки с печатей.

Пино (подает ему): Три рубля семьдесят пять копеек.

Биенинтенсионне (берет сверток и не платит): Хорошо.

Гюгель (к Биенинтенсионне): Полковник, позвольте два слова.

Биенинтенсионне (берет его под руку и отводит на авансцену): Благородный молодой человек! Говорите смело, не жалейте ни отца, ни матери; я ваш истинный друг и приятель! Тайна останется между нами, я даю вам благородное слово! Ваш откровенный поступок не останется без внимания. Кого вы заметили в вольнодумстве?

Гюгель: Нет-с, я не о том.

Биенинтенсионне (целует его взасос): Я вам второй отец! Как ваше имя? Кто вы такой?

Гюгель: Секретарь господина де Лагероньера, Модест Гюгель, к вашим услугам.

Биенинтенсионне: Де Лагероньера! Это мой приятель; мы всегда крестим друг у друга детей. Итак, вы что-нибудь про него знаете? Говорите откровенно.

Гюгель: Я готов все положить на алтарь отечества.

Биенинтенсионне (целует его взасос): Я это знал; я в тебе не ошибся! Итак?..

Гюгель: Господин де Лагероньер человек неблагонадежный…

Биенинтенсионне: Я это знаю.

Гюгель: Здоровья плохого.

Биенинтенсионне: Самого скверного.

Гюгель: Весь в прыщах.

Биенинтенсионне: Конечно, но я их не заметил.

Гюгель: Они покажутся завтра.

Биенинтенсионне: Как завтра?

Гюгель: Завтра он будет весь в прыщах.

Биенинтенсионне: К чему это клонится?

Гюгель: Может ли человек в прыщах быть товарищем министра плодородия?

Биенинтенсионне: Будут, конечно, затруднения. Но что же вы полагаете?

Гюгель: Полковник, у меня цвет лица чист, я все готов положить на алтарь отечества. Скажите за меня слово министру, и я буду товарищем.

Биенинтенсионне: Благородный молодой человек! Ваше желание показывает сметливость. Если ваше усердие равняется оной, обещаю за вас хлопотать. Но согласны ли вы быть моим соглядатаем при министре?

Гюгель: Все положу на алтарь отечества!

Биенинтенсионне (целует его взасос): Ты будешь товарищем! (В сторону) А едкие вещества, завернутые особо, я все-таки не забыл! Буду иметь в виду.

Оба выходят.

Действие IV

Спальня де Лагероньера. Де Лагероньер сидит в ванне[82]. Возле него на стуле Гюгель.

Де Лагероньер (высовывая голову из ванны): Прибавь лоделавану. Так. Неаполитанское распустил?

Гюгель: Распустил, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: А казанское?

Гюгель: И казанское, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: Прибавь лоделавану. Что цвет лица, лучше?

Гюгель: Заметно поправляется, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: Прибавь лоделавану, не жалей его, мошенника. А как, сколько сидеть на отрубях? Что, брат Гюгель, они зашиты в мешки?

Гюгель: В наволочке, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: А если наволочка прорвется?

Гюгель: Не дай бог, ваше превосходительство!

Де Лагероньер: То-то, не дай бог! Если прорвется, я тебя, братец, прогоню! Не забудь, что у тебя жена и семеро детей; куда ты с ними денешься?

Гюгель: Боже сохрани, ваше превосходительство, чтоб прорвалась! Вы только не извольте ездить на мешке.

Де Лагероньер: Дурак, я езжу только в карете! Советую тебе не забываться. Прибавь лоделавану.

Гюгель (в сторону): Бездушный честолюбец! (Бросает что-то в ванну и говорит скороговоркой) Красный перец!

Де Лагероньер: Что ты сказал?

Гюгель: Я говорю, что ваше превосходительство наш второй отец.

Де Лагероньер: То-то, второй отец. Прибавь кипятку.

Гюгель льет.

На ноги льешь, на ноги льешь! Смотри, только ошпарь их!

Гюгель (льет еще что-то в ванну, говоря в сторону): Крепкая водка!

Де Лагероньер: Что ты говоришь?

Гюгель: Я сказал: какое благоденствие осенит наше любезное отечество, когда ваше превосходительство сделаетесь товарищем министра плодородия.

Де Лагероньер: Ты, кажется, не то сказал? Мыла прибавь.

Гюгель (льет и говорит скороговоркой): Серная кислота!

Де Лагероньер: Что ты говоришь?

Гюгель: Я говорю, что нет на свете государства свободнее нашего, которое, наслаждаясь либеральными политическими учреждениями, повинуется вместе с тем малейшему указанию власти.

Де Лагероньер: Это правда.

Гюгель: Кожа вашего превосходительства заметно делается нежнее. (В сторону) Завтра будешь в прыщах!

Де Лагероньер: Однако твоя наволочка что-то очень растопырилась, я насилу держу равновесие… Смотри, если отруби выскочат! Ты у меня висишь на волоске…

Гюгель: Не извольте беспокоиться.

Де Лагероньер: Что, брат Гюгель, думал ли ты когда-нибудь, что мы будем товарищем? А? Каково? А ведь от какой безделицы зависит иногда счастье человека! Не будь у меня средства купить косметики для приобретения здорового цвета лица, вскочи у меня завтра хоть единый прыщик на лбу – и все пропало!

Гюгель: Все лопнуло, ваше превосходительство.

Де Лагероньер (с испугом): Как лопнуло? Что лопнуло?..

Гюгель: Не будет удачи, ваше превосходительство.

Де Лагероньер: А, да… А я думал, ты говоришь про мешок!

Гюгель: Про оный вы лучше изволите знать, ваше превосходительство, потому он под вами.

Де Лагероньер: Подай зеркало. Да кто там ходит в боскетной? Поди посмотри.

Гюгель (идет и возвращается): Ваше превосходительство, ваше превосходительство!.. Его высокопревосходительство, сам министр плодородия изволили приехать!..

Де Лагероньер: Быть не может… Врешь!..

Гюгель: Провались я сквозь землю вместе с вами, ваше превосходительство, если говорю неправду!

Де Лагероньер: Боже мой, как быть! Простыню!..

Голос министра плодородия (за дверью): Без церемоний, почтеннейший господин де Лагероньер, если вы в халате, оставайтесь в оном.

Де Лагероньер: Ах, что делать?! Счастливая мысль! Приму его в ванне: это означает заботливость о здоровье, – он будет доволен!.. Что бы мне ему сказать?! Ба! он любит веселое расположение духа, – так затяну же я песенку, будто не знаю, что он здесь! (Поет) «При долинушке стояла…»

Голос министра: Я к вам за небольшим делом.

Де Лагероньер (будто не слышит, продолжает): «Калину ломала!»

Голос министра: Да позвольте же войти!

Де Лагероньер (по-прежнему): «Ты поди, моя коровушка, домой!»

Голос министра: Милостивый государь, вы забываетесь!..

Де Лагероньер (продолжает): «Ты поди, поди, недоеная!..»

Голос министра: Нет, это уж слишком!..

Сам министр (отпирает дверь и, видя де Лагероньера в ванне, останавливается в восхищении): Усладительное зрелище! Мой будущий товарищ – в ванне!..

Де Лагероньер (хочет выскочить из ванны): Ваше превосходительство, не нахожу слов!.. Я в таком замешательстве!..

Министр (бросается к нему и удерживает его в ванне): Сидите, сидите, мой милый, мне вчуже приятно!..

Де Лагероньер: Такое неожиданное посещение!.. (Хочет выскочить.)

Министр (удерживает его за плечи): Говорю – сидите; мне приятно видеть подчиненного в мыле!.. Поговоримте лучше о деле… (Садится около ванны.) Вы хотите быть моим товарищем? Какой у вас взгляд на вещи?

Де Лагероньер: Я более смотрю на них косвенно.

Министр: Это хорошо. А направление века?

Де Лагероньер: Можно дать другое направление.

Министр: Это необходимо. Когда я займусь министерством здоровья, то поручу вам плодородие. Дайте ему совершенно другое направление.

Де Лагероньер: В каком смысле я должен понимать?..

Министр: В самом прямом смысле. Плодородие должно зависеть от министерства, то есть от меня. Я не хочу, чтобы в нашем отечестве что-либо росло и рождалось без моего позволения. О всех посевах надо будет представлять мне смету на утверждение. Без моего ведома чтоб никто не смел посеять ниже кресс-салату. Все, что вырастет мимо меня, – вон!

Де Лагероньер: Это показывает глубокую заботливость вашего превосходительства.

Министр: Таков мой взгляд. Куры, яйца, свиноводство и даже самое движение народонаселения, понимаете, должно подлежать моему надзору. Все, что будет сверх сметы, – вон! Я на вас надеюсь, и в знак моего расположения я привез вам мои старые эполеты. Положите их под стекло.

Де Лагероньер (хочет выскочить): Такая неожиданная милость, ваше высокопревосходительство…

Министр: Сидите, сидите.

Де Лагероньер: Не могу, не могу; слишком великая милость!..

Хочет выскочить; между ними начинается борьба; Гюгель заграждает их ширмами; из-за ширм слышны голоса.

Голос министра: Таки выскочил пострел!

Голос де Лагероньера: Обнимая ваше высокопревосходительство, я обнимаю все отечество!

Голос министра: Тьфу! перестаньте, вы мокры и в отрубях!..

Голос де Лагероньера: Значит, прорвалась наволочка!.. Я прогоню Гюгеля… Позвольте обнять ваше высокопревосходительство!

Слышна борьба.

Голос Биенинтенсионне (тоже за ширмами): Извините, господа, что без доклада… Ах, какой срам!.. Да наденьте хоть простыню!..

Гюгель отодвигает ширмы. Те же и Биенинтенсионне. Де Лагероньер в простыне.

Биенинтенсионне: Странное зрелище, странные проступки!

Де Лагероньер: Полковник, я рад видеть вас! Порадуйтесь моему счастью! Министр дал мне слово – я буду его товарищем; – вот его эполеты!

Биенинтенсионне: Долг чести повелевает мне, драгоценный друг, воспрепятствовать этому: вы поступили безнравственно, выскочив из ванны; безнравственный человек не может быть назван товарищем!

Де Лагероньер: Что я слышу?.. Вспомните, полковник, вы у меня крестили детей!..

Биенинтенсионне: Тем паче! Не пожалею ни отца, ни матери для блага службы.

Министр плодородия (вглядывается в де Лагероньера): Боже! Что я вижу! Двадцать пять прыщей на лбу! Ты меня надул, ты заговорщик!.. Никогда не будешь моим товарищем, – отдай назад эполеты!.. Полковник, я беру свое честное благородное слово назад, – я буду иметь другого товарища!

Биенинтенсионне: Не беспокойтесь. Вам более товарищ не нужен. Вы более не будете министром. По долгу чести я предъявил ваше стихотворение: «Народов идеал, свобода золотая!»

Министр: Что я слышу?

Гюгель (подходит к полковнику): Итак, теперь товарищем буду я? У кого я буду соглядатаем?

Биенинтенсионне (торжественно и строго): Когда нет министра, нет и товарища! – Ты, злонамеренный, подлежишь уничтожению за то, что подмешал едкие вещества в ванну своего благодетеля… – Все вы вольнодумцы, всех вас следует вписать, но – это не мешает нам оставаться в коротких дружеских отношениях. Друзья мои! позвольте утереть слезу сострадания и расцеловать вас! (Утирает слезу сострадания и подходит поочередно к каждому с распростертыми объятиями.) Теперь прощайте! Еду в министерство подозрения, – там впишу Пино за продажу едких веществ. А потом – подарю в своем лице нашему любезному отечеству кандидата в министры – и здоровья, и плодородия. (Уходит.)

Немая картина. Занавес опускается.

Досуги и Пух и перья

Daunen und Federn

Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

«Плоды раздумья» Козьмы Пруткова

Предисловие

Читатель, вот мои «Досуги»… Суди беспристрастно! Это только частица написанного. Я пишу с детства. У меня много не конченного (d'inachevé)! Издаю пока отрывок. Ты спросишь: зачем? Отвечаю: я хочу славы. Слава тешит человека. Слава, говорят, «дым», это неправда. Я этому не верю!

Я поэт, поэт даровитый! Я в этом убедился; убедился, читая других: если они поэты, так и я тоже!.. Суди, говорю, сам, да суди беспристрастно! Я ищу справедливости; снисхождения не надо; я не прошу снисхожденья!..

Читатель, до свиданья! Коли эти сочинения понравятся, прочтешь и другие. Запас у меня велик, материалов много; нужен только зодчий, нужен архитектор; я хороший архитектор!

Читатель, прощай! Смотри же, читай со вниманьем, да не поминай лихом!

Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

11 апреля 1853 года (annus, i).

Письмо известного Козьмы Пруткова к неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854 г.) по поводу статьи сего последнего[83]

Фельетонист, я пробежал твою статейку в № 80 «С.-Петербургских ведомостей». Ты в ней упоминаешь обо мне; это ничего. Но ты в ней неосновательно хулишь меня! За это не похвалю, хотя ты, очевидно, домогаешься моей похвалы.

Ты утверждаешь, что я пишу пародии? Отнюдь!.. Я совсем не пишу пародий! Я никогда не писал пародий! Откуда ты взял, будто я пишу пародии?! Я просто анализировал в уме своем большинство поэтов, имевших успех; этот анализ привел меня к синтезису; ибо дарования, рассыпанные между другими поэтами порознь, оказались совмещенными все во мне едином!.. Прийдя к такому сознанию, я решился писать. Решившись писать, я пожелал славы. Пожелав славы, я избрал вернейший к ней путь: подражание именно тем поэтам, которые уже приобрели ее в некоторой степени. Слышишь ли? – «подражание», а не пародию!.. Откуда же ты взял, будто я пишу пародии?!

В этом направлении написан мною и «Спор древних греческих философов об изящном». Как же ты, фельетонист, уверяешь, будто для него «нет образца в современной литературе»? Я, твердый в своем направлении, как кремень, не мог бы и написать этот «Спор», если бы не видел для него «образца в современной литературе»!.. Тебе показалась устарелою форма этого «Спора»; и тут не так! Форма самая обыкновенная, разговорная, драматическая, вполне соответствующая этому, истинно драматическому, моему созданию!.. Да и где ты видел, чтобы драматические произведения были написаны не в разговорной форме?!

Затем ты, подобно другим, приписываешь, кажется, моему перу и «Гномов» и прочие «Сцены из обыденной жизни»?[84] О, это жестокая ошибка! Ты вчитайся в оглавление, вникни в мои произведения и тогда поймешь, как дважды два четыре: что в «Ералаши» мое и что не мое!..

Послушай, фельетонист! – я вижу по твоему слогу, что ты еще новичок в литературе, однако ты уже успел набить себе руку; это хорошо! Теперь тебе надо добиваться славы; слава тешит человека!.. Слава, говорят, «дым», но это неправда! Ты не верь этому, фельетонист! – Итак, во имя литературной твоей славы, прошу тебя: не называй вперед моих произведений пародиями! Иначе я тоже стану уверять, что все твои фельетоны не что иное, как пародии; ибо они как две капли воды похожи на все прочие газетные фельетоны!

Между моими произведениями, напротив, не только нет пародий, но даже не всё подражание; а есть настоящие, неподдельные и крупные самородки!.. Вот ты так пародируешь меня, и очень неудачно! Напр., ты говоришь: «Пародия должна быть направлена против чего-нибудь, имеющего более или менее (!) серьезный смысл; иначе она будет пустою забавою». Да это прямо из моего афоризма: «Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою!..»

В написанном небрежно всегда будет много недосказанного, неконченного (d'inachevé).

Твой доброжелатель —

Козьма Прутков.

Стихотворения

Мой портрет

Когда в толпе ты встретишь человека,

Который наг[85];

Чей лоб мрачней туманного Казбека,

Неровен шаг;

Кого власы подъяты в беспорядке;

Кто, вопия,

Всегда дрожит в нервическом припадке, —

Знай: это я!

Кого язвят со злостью вечно новой,

Из рода в род;

С кого толпа венец его лавровый

Безумно рвет;

Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —

Знай: это я!..

В моих устах спокойная улыбка,

В груди – змея!

Незабудки и запятки

Басня

Трясясь, Пахомыч на запятках

Пук незабудок вез с собой;

Мозоли натерев на пятках,

Лечил их дома камфарой.

Читатель! в басне сей откинув незабудки,

Здесь помещенные для шутки,

Ты только это заключи:

Коль будут у тебя мозоли,

То, чтоб избавиться от боли,

Ты, как Пахомыч наш, их камфарой лечи.

Честолюбие

Дайте силу мне Самсона;

Дайте мне Сократов ум;

Дайте легкие Клеона,

Оглашавшие форум;

Цицерона красноречье,

Ювеналовскую злость,

И Эзопово увечье,

И магическую трость!

Дайте бочку Диогена;

Ганнибалов острый меч,

Что за славу Карфагена

Столько вый отсек от плеч!

Дайте мне ступню Психеи,

Сапфы женственный стишок,

И Аспазьины затеи,

И Венерин поясок!

Дайте череп мне Сенеки;

Дайте мне Вергильев стих, —

Затряслись бы человеки

От глаголов уст моих!

Я бы, с мужеством Ликурга,

Озираяся кругом,

Стогны все Санкт-Петербурга

Потрясал своим стихом!

Для значения инова

Я исхитил бы из тьмы

Имя славное Пруткова,

Имя громкое Козьмы!

Кондуктор и тарантул

Басня

В горах Гишпании тяжелый экипаж

С кондуктором отправился в вояж.

Гишпанка, севши в нем, немедленно заснула.

А муж ее меж тем, увидя тарантула,

Вскричал: «Кондуктор, стой!

Приди скорей! Ах, боже мой!»

На крик кондуктор поспешает

И тут же веником скотину выгоняет,

Примолвив: «Денег ты за место не платил!» —

И тотчас же его пятою раздавил.

Читатель! разочти вперед свои депансы[86],

Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы

И норови, чтобы отнюдь

Без денег не пускаться в путь;

Не то случится и с тобой, что с насекомым,

Тебе знакомым.

Поездка в Кронштадт

Посвящено сослуживцу моему по министерству финансов

Г. Бенедиктову

Пароход летит стрелою,

Грозно мелет волны в прах

И, дымя своей трубою,

Режет след в седых волнах.

Пена клубом. Пар клокочет.

Брызги перлами летят.

У руля матрос хлопочет.

Мачты в воздухе торчат.

Вот находит туча с юга,

Все чернее и черней…

Хоть страшна на суше вьюга,

Но в морях еще страшней!

Гром гремит, и молньи блещут…

Мачты гнутся, слышен треск…

Волны сильно в судно хлещут…

Крики, шум, и вопль, и плеск!

На носу один стою я[87],

И стою я, как утес.

Морю песни в честь пою я,

И пою я не без слез.

Море с ревом ломит судно.

Волны пенятся кругом.

Но и судну плыть нетрудно

С Архимедовым винтом.

Вот оно уж близко к цели.

Вижу, – дух мой объял страх! —

Ближний след наш еле-еле,

Еле видится в волнах…

А о дальнем и помину,

И помину даже нет;

Только водную равнину,

Только бури вижу след!..

Так подчас и в нашем мире:

Жил, писал поэт иной,

Звучный стих ковал на лире

И – исчез в волне мирской!..

Я мечтал. Но смолкла буря;

В бухте стал наш пароход.

Мрачно голову понуря,

Зря на суетный народ,

«Так, – подумал я, – на свете

Меркнет светлый славы путь;

Ах, ужель я тоже в Лете

Утону когда-нибудь?!»

Мое вдохновение

Гуляю ль один я по Летнему саду[88],

В компанье ль с друзьями по парку хожу,

В тени ли березы плакучей присяду,

На небо ли молча с улыбкой гляжу, —

Все дума за думой в главе неисходно,

Одна за другою докучной чредой,

И воле в противность, и с сердцем несходно,

Теснятся, как мошки над теплой водой!

И, тяжко страдая душой безутешной,

Не в силах смотреть я на свет и людей:

Мне свет представляется тьмою кромешной;

А смертный – как мрачный, лукавый злодей!

И с сердцем незлобным, и с сердцем смиренным,

Покорствуя думам, я делаюсь горд;

И бью всех и раню стихом вдохновенным,

Как древний Атилла, вождь дерзостных орд…

И кажется мне, что тогда я главою

Всех выше, всех мощью духовной сильней,

И кружится мир под моею пятою,

И делаюсь я все мрачней и мрачней!..

И, злобы исполнясь, как грозная туча,

Стихами я вдруг над толпою прольюсь —

И горе подпавшим под стих мой могучий!

Над воплем страданья я дико смеюсь.

Цапля и беговые дрожки

Басня

На беговых помещик ехал дрожках.

Летела цапля; он глядел.

«Ах! почему такие ножки

И мне Зевес не дал в удел?»

А цапля тихо отвечает:

«Не знаешь ты, Зевес то знает!»

Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин:

Коль ты татарином рожден, так будь татарин;

Коль мещанином – мещанин,

А дворянином – дворянин.

Но если ты кузнец и захотел быть барин,

То знай, глупец,

Что наконец,

Не только не дадут тебе те длинны ножки,

Но даже отберут коротенькие дрожки.

Юнкер Шмидт

Вянет лист. Проходит лето.

Иней серебрится…

Юнкер Шмидт из пистолета

Хочет застрелиться.

Погоди, безумный, снова

Зелень оживится!

Юнкер Шмидт! честное слово,

Лето возвратится!

Разочарование

Я. П. Полонскому

Поле. Ров. На небе солнце.

А в саду, за рвом, избушка.

Солнце светит. Предо мною

Книга, хлеб и пива кружка.

Солнце светит. В клетках птички.

Воздух жаркий. Вкруг молчанье.

Вдруг проходит прямо в сени

Дочь хозяйкина, Маланья.

Я иду за нею следом.

Выхожу я также в сенцы;

Вижу: дочка на веревке

Расстилает полотенцы.

Говорю я ей с упреком:

«Что ты мыла: не жилет ли?

И зачем на нем не шелком,

Ниткой ты подшила петли?»

А Маланья, обернувшись,

Мне со смехом отвечала:

«Ну так что ж, коли не шелком?

Я при вас ведь подшивала!»

И затем пошла на кухню.

Я туда ж за ней вступаю.

Вижу: дочь готовит тесто

Для обеда, к караваю.

Обращаюсь к ней с упреком:

«Что готовишь? не творог ли?»

– «Тесто к караваю». – «Тесто?»

– «Да; вы, кажется, оглохли?»

И, сказавши, вышла в садик.

Я туда ж, взяв пива кружку.

Вижу: дочка в огороде

Рвет созревшую петрушку.

Говорю опять с упреком:

«Что нашла ты? уж не гриб ли?»

– «Все болтаете пустое!

Вы и так, кажись, охрипли».

Пораженный замечаньем,

Я подумал: «Ах, Маланья!

Как мы часто детски любим

Недостойное вниманья!»

Эпиграмма № I

«Вы любите ли сыр?» – спросили раз ханжу.

«Люблю, – он отвечал, – я вкус в нем нахожу».

Червяк и попадья

Басня[89]

Однажды к попадье заполз червяк за шею;

И вот его достать велит она лакею.

Слуга стал шарить попадью…

«Но что ты делаешь?!» – «Я червяка давлю».

Ах, если уж заполз к тебе червяк за шею,

Сама его дави и не давай лакею.

Аквилон

В память г. Бенедиктову

С сердцем грустным, с сердцем полным,

Дувр оставивши, в Кале

Я по ярым, гордым волнам

Полетел на корабле.

То был плаватель могучий,

Крутобедрый гений вод,

Трехмачтовый град плавучий,

Стосаженный скороход.

Он, как конь донской породы,

Шею вытянув вперед,

Грудью сильной режет воды,

Грудью смелой в волны прет.

И, как сын степей безгранных,

Мчится он поверх пучин,

На крылах своих пространных,

Будто влажный сарацин.

Гордо волны попирает

Моря страшный властелин,

И чуть-чуть не досягает

Неба чудный исполин.

Но вот-вот уж с громом тучи

Мчит Борей с полнощных стран.

Укроти свой бег летучий,

Вод соленых ветеран!..

Нет! гигант грозе не внемлет;

Не страшится он врага.

Гордо голову подъемлет,

Вздулись верви и бока,

И бегун морей высокий

Волнорежущую грудь

Пялит в волны и широкий

Прорезает в море путь.

Восшумел Борей сердитый,

Раскипелся, восстонал;

И, весь пеною облитый,

Набежал девятый вал;

Великан наш накренился,

Бортом воду зачерпнул;

Парус в море погрузился;

Богатырь наш потонул!

И страшный когда-то ристатель морей

Победную выю смиренно склоняет;

И с дикою злобой свирепый Борей

На жертву тщеславья взирает.

И мрачный, как мрачные севера ночи,

Он молвит, насупивши брови на очи:

«Все водное – водам, а смертное – смерти;

Все влажное – влагам, а твердое – тверди!»

И, послушные веленьям,

Ветры с шумом понеслись,

Парус сорвали в мгновенье;

Доски с треском сорвались.

И все смертные уныли,

Сидя в страхе на досках,

И неволею поплыли,

Колыхаясь на волнах.

Я один, на мачте сидя,

Руки мощные скрестив,

Ничего кругом не видя,

Зол, спокоен, молчалив.

И хотел бы я во гневе,

Морю грозному в укор,

Стих, в моем созревший чреве,

Изрыгнуть, водам в позор!

Но они, с немой отвагой,

Мачту к берегу гоня,

Лишь презрительною влагой

Дерзко плескают в меня.

И вдруг, о спасенье своем помышляя,

Заметив, что боле не слышен уж гром,

Без мысли, но с чувством на влагу взирая,

Я гордо стал править веслом.

Желания поэта

Хотел бы я тюльпаном быть;

Парить орлом по поднебесью;

Из тучи ливнем воду лить;

Иль волком выть по перелесью.

Хотел бы сделаться сосною;

Былинкой в воздухе летать;

Иль солнцем землю греть весною;

Иль в роще иволгой свистать.

Хотел бы я звездой теплиться;

Взирать с небес на дольний мир;

В потемках по небу скатиться;

Блистать, как яхонт иль сапфир.

Гнездо, как пташка, вить высоко;

В саду резвиться стрекозой;

Кричать совою одиноко;

Греметь в ушах ночной грозой…

Как сладко было б на свободе

Свой образ часто так менять

И, век скитаясь по природе,

То утешать, то устрашать!

Память прошлого

Как будто из Гейне

Помню я тебя ребенком,

Скоро будет сорок лет;

Твой передничек измятый,

Твой затянутый корсет.

Было в нем тебе неловко;

Ты сказала мне тайком:

«Распусти корсет мне сзади;

Не могу я бегать в нем».

Весь исполненный волненья,

Я корсет твой развязал…

Ты со смехом убежала,

Я ж задумчиво стоял.

Разница вкусов

Басня[90]

Казалось бы, ну как не знать

Иль не слыхать

Старинного присловья,

Что спор о вкусах – пустословье?

Однако ж раз, в какой-то праздник,

Случилось так, что с дедом за столом,

В собрании гостей большом,

О вкусах начал спор его же внук, проказник.

Старик, разгорячась, сказал среди обеда:

«Щенок! тебе ль порочить деда?

Ты молод: все тебе и редька, и свинина;

Глотаешь в день десяток дынь;

Тебе и горький хрен малина,

А мне и бланманже полынь!»

Читатель! в мире так устроено издавна:

Мы разнимся в судьбе,

Во вкусах и подавно;

Я это басней пояснил тебе.

С ума ты сходишь от Берлина;

Мне ж больше нравится Медынь.

Тебе, дружок, и горький хрен малина,

А мне и бланманже полынь.

Письмо из Коринфа. Древнее греческое

Посвящено г. Щербине

Я недавно приехал в Коринф.

Вот ступени, а вот колоннада.

Я люблю здешних мраморных нимф

И истмийского шум водопада.

Целый день я на солнце сижу.

Трусь елеем вокруг поясницы.

Между камней паросских слежу

За извивом слепой медяницы.

Померанцы растут предо мной,

И на них в упоенье гляжу я.

Дорог мне вожделенный покой.

«Красота! красота!» – все твержу я.

А на землю лишь спустится ночь,

Мы с рабыней совсем обомлеем…

Всех рабов высылаю я прочь

И опять натираюсь елеем.

Романс

На мягкой кровати

Лежу я один.

В соседней палате

Кричит армянин.

Кричит он и стонет,

Красотку обняв,

И голову клонит;

Вдруг слышно: пиф-паф!..

Упала девчина

И тонет в крови…

Донской казачина

Клянется в любви…

А в небе лазурном

Трепещет луна;

И, с шнуром мишурным,

Лишь шапка видна.

В соседней палате

Замолк армянин.

На узкой кровати

Лежу я один.

Древний пластический грек

Люблю тебя, дева, когда золотистый

И солнцем облитый ты держишь лимон,

И юноши зрю подбородок пушистый

Меж листьев аканфа и белых колонн.

Красивой хламиды тяжелые складки

Упали одна за другой…

Так в улье шумящем, вкруг раненой матки,

Снует озабоченный рой.

Помещик и садовник

Басня

Помещику однажды в воскресенье

Поднес презент его сосед.

То было некое растенье,

Какого, кажется, в Европе даже нет.

Помещик посадил его в оранжерею;

Но как он сам не занимался ею

(Он делом занят был другим:

Вязал набрюшники родным),

То раз садовника к себе он призывает

И говорит ему: «Ефим!

Блюди особенно ты за растеньем сим;

Пусть хорошенько прозябает».

Зима настала между тем.

Помещик о своем растенье вспоминает

И так Ефима вопрошает:

«Что? хорошо ль растенье прозябает?»

– «Изрядно, – тот в ответ, – прозябло уж совсем!»

Пусть всяк садовника такого нанимает,

Который понимает,

Что значит слово «прозябает».

Безвыходное положение

Г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине»

1850-х годов[91]

Толпой огромною стеснилися в мой ум

Разнообразные, удачные сюжеты,

С завязкой сложною, с анализом души

И с патетичною, загадочной развязкой.

Я думал в «мировой поэме» их развить,

В большом, посредственном иль в маленьком масштабе.

И уж составил план. И, к миросозерцанью

Высокому свой ум стараясь приучить,

Без задней мысли, я к простому пониманью

Обыденных основ стремился всей душой.

Но верный новому в словесности ученью,

Другим последуя, я навсегда отверг:

И личности протест, и разочарованье,

Теперь дешевое, и модный наш дендизм,

И без основ борьбу, страданья без исхода,

И антипатии болезненной причуды;

А чтоб не впасть в абсурд, изгнал экстравагантность…

Очистив главную творения идею

От ей несвойственных и пошлых положений,

Уж разменявшихся на мелочь в наше время,

Я отстранил и фальшь, и даже форсировку,

И долго изучал без устали, с упорством,

Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я».

Затем, в канву избравши фабулу простую,

Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой

Явлений жизненных действительности грустной

Наносный не внести в поэму элемент.

И технике пустой не слишком предаваясь,

Я тщился разъяснить творения процесс

И «слово новое» сказать в своем созданьи!..

С задатком опытной практичности житейской,

С запасом творческих и правильных начал,

С избытком сил души и выстраданных чувств,

На данные свои взирая объективно,

Задумал типы я и идеал создал;

Изгнал все частное и индивидуальность;

И очертил свой путь, и лица обобщил;

И прямо, кажется, к предмету я отнесся;

И, поэтичнее его развить хотев,

Характеры свои зараней обусловил; —

Но разложенья вдруг нечаянный момент

Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь

Хоть точку в сей беде исходную найти!

В альбом красивой чужестранке

Написано в Москве

Вокруг тебя очарованье.

Ты бесподобна. Ты мила.

Ты силой чудной обаянья

К себе поэта привлекла.

Но он любить тебя не может:

Ты родилась в чужом краю,

И он охулки не положит,

Любя тебя, на честь свою.

Стан и голос

Басня

Хороший стан, чем голос звучный,

Иметь приятней во сто крат.

Вам это пояснить я басней рад.

Какой-то становой, собой довольно тучный,

Надевши ваточный халат,

Присел к открытому окошку

И молча начал гладить кошку.

Вдруг голос горлицы внезапно услыхал…

«Ах, если б голосом твоим я обладал, —

Так молвил пристав, – я б у тещи

Приятно пел в тенистой роще

И сродников своих пленял и услаждал!»

А горлица на то головкой покачала

И становому так, воркуя, отвечала:

«А я твоей завидую судьбе:

Мне голос дан, а стан тебе».

Осада Памбы

Романсеро, с испанского

Девять лет дон Педро Гомец,

По прозванью Лев Кастильи,

Осаждает замок Памбу,

Молоком одним питаясь.

И все войско дона Педра,

Девять тысяч кастильянцев,

Все, по данному обету,

Не касаются мясного,

Ниже хлеба не снедают;

Пьют одно лишь молоко.

Всякий день они слабеют,

Силы тратя по-пустому.

Всякий день дон Педро Гомец

О своем бессильи плачет,

Закрываясь епанчею.

Настает уж год десятый.

Злые мавры торжествуют;

А от войска дона Педра

Налицо едва осталось

Девятнадцать человек.

Их собрал дон Педро Гомец

И сказал им: «Девятнадцать!

Разовьем свои знамена,

В трубы громкие взыграем

И, ударивши в литавры,

Прочь от Памбы мы отступим

Без стыда и без боязни.

Хоть мы крепости не взяли,

Но поклясться можем смело

Перед совестью и честью:

Не нарушили ни разу

Нами данного обета, —

Целых девять лет не ели,

Ничего не ели ровно,

Кроме только молока!»

Ободренные сей речью,

Девятнадцать кастильянцев,

Все, качаяся на седлах,

В голос слабо закричали:

«Sancto Jago Compostello![92]

Честь и слава дону Педру,

Честь и слава Льву Кастильи!»

А каплан его Диего

Так сказал себе сквозь зубы:

«Если б я был полководцем,

Я б обет дал есть лишь мясо,

Запивая сантуринским».

И, услышав то, дон Педро

Произнес со громким смехом:

«Подарить ему барана;

Он изрядно подшутил».

Эпиграмма № II

Раз архитектор с птичницей спознался.

И что ж? – в их детище смешались две натуры:

Сын архитектора, он строить покушался;

Потомок птичницы, он строил только – куры.

Доблестные студиозусы

Как будто из Гейне

Фриц Вагнер – студьозус из Иены,

Из Бонна – Иеронимус Кох

Вошли в кабинет мой с азартом;

Вошли, не очистив сапог.

«Здорово, наш старый товарищ!

Реши поскорее наш спор:

Кто доблестней: Кох или Вагнер?» —

Спросили с бряцанием шпор.

«Друзья! вас и в Иене и в Бонне

Давно уже я оценил:

Кох логике славно учился,

А Вагнер искусно чертил».

Ответом моим недовольны:

«Решай поскорее наш спор!» —

Они повторили с азартом

И с тем же бряцанием шпор.

Я комнату взглядом окинул

И, будто узором прельщен,

«Мне нравятся очень… обои!» —

Сказал им и выбежал вон.

Понять моего каламбура

Из них ни единый не мог,

И долго стояли в раздумье

Студьозусы Вагнер и Кох.

Шея

Моему сослуживцу г-ну Бенедиктову

Шея девы – наслажденье;

Шея – снег, змея, нарцисс;

Шея – ввысь порой стремленье;

Шея – склон порою вниз.

Шея – лебедь, шея – пава,

Шея – нежный стебелек;

Шея – радость, гордость, слава;

Шея – мрамора кусок!..

Кто тебя, драгая шея,

Мощной дланью обоймет?

Кто тебя, дыханьем грея,

Поцелуем пропечет?

Кто тебя, крутая выя,

До косы от самых плеч,

В дни июля огневые

Будет с зоркостью беречь:

Чтоб от солнца, в зной палящий,

Не покрыл тебя загар;

Чтоб поверхностью блестящей

Не пленился злой комар;

Чтоб черна от черной пыли

Ты не сделалась сама;

Чтоб тебя не иссушили

Грусть, и ветры, и зима?!

Помещик и трава

Басня

На родину со службы воротясь,

Помещик молодой, любя во всем успехи,

Собрал своих крестьян: «Друзья, меж нами связь —

Залог утехи;

Пойдемте же мои осматривать поля!»

И, преданность крестьян сей речью воспаля,

Пошел он с ними купно.

«Что ж здесь мое?» – «Да все, – ответил голова. —

Вот тимофеева трава…»

– «Мошенник! – тот вскричал, – ты поступил преступно!

Корысть мне недоступна;

Чужого не ищу; люблю свои права!

Мою траву отдать, конечно, пожалею;

Но эту возвратить немедля Тимофею!»

Оказия сия, по мне, уж не нова.

Антонов есть огонь, но нет того закону,

Чтобы всегда огонь принадлежал Антону.

На взморье

На взморье, у самой заставы,

Я видел большой огород.

Растет там высокая спаржа;

Капуста там скромно растет.

Там утром всегда огородник

Лениво проходит меж гряд;

На нем неопрятный передник;

Угрюм его пасмурный взгляд.

Польет он из лейки капусту;

Он спаржу небрежно польет;

Нарежет зеленого луку

И после глубоко вздохнет.

Намедни к нему подъезжает

Чиновник на тройке лихой.

Он в теплых, высоких галошах;

На шее лорнет золотой.

«Где дочка твоя?» – вопрошает

Чиновник, прищурясь в лорнет.

Но, дико взглянув, огородник

Махнул лишь рукою в ответ.

И тройка назад поскакала,

Сметая с капусты росу…

Стоит огородник угрюмо

И пальцем копает в носу.

Катерина

Quousque tandem, Catilina, abutere patientia nostra?[93]

Цицерон

«При звезде, большого чина,

Я отнюдь еще не стар…

Катерина! Катерина!»

– «Вот, несу вам самовар».

– «Настоящая картина!..»

– «На стене, что ль? это где?»

– «Ты картина, Катерина!..»

– «Да, в препорцию везде».

– «Ты девица; я мужчина…»

– «Ну, так что же впереди?»

– «Точно уголь, Катерина,

Что-то жжет меня в груди!»

– «Чай горяч, вот и причина».

– «А зачем так горек чай,

Объясни мне, Катерина?»

– «Мало сахару, я, чай?»

– «Словно нет о нем помина!»

– «А хороший рафинад».

– «Горько, горько Катерина,

Жить тому, кто не женат!»

– «Как монахи все едино,

Холостой ли, иль вдовец!»

– «Из терпенья, Катерина,

Ты выводишь наконец!!.»

Немецкая баллада

Барон фон Гринвальдус,

Известный в Германьи,

В забралах и в латах,

На камне пред замком,

Пред замком Амальи,

Сидит принахмурясь;

Сидит и молчит.

Отвергла Амалья

Баронову руку!..

Барон фон Гринвальдус

От замковых окон

Очей не отводит

И с места не сходит;

Не пьет и не ест.

Года за годами…

Бароны воюют,

Бароны пируют;

Барон фон Гринвальдус,

Сей доблестный рыцарь,

Все в той же позицьи

На камне сидит.

Чиновник и курица

Басня

Чиновник толстенький, не очень молодой,

По улице, с бумагами под мышкой,

Потея и пыхтя и мучимый одышкой,

Бежал рысцой.

На встречных он глядел заботливо и странно,

Хотя не видел никого;

И колыхалася на шее у него,

Как маятник, с короной Анна.

На службу он спешил, твердя себе: «Беги,

Скорей беги! ты знаешь,

Что экзекутор наш с той и другой ноги

Твои в чулан упрячет сапоги,

Коль ты хотя немножко опоздаешь!»

Он все бежал. Но вот

Вдруг слышит голос из ворот:

«Чиновник! окажи мне дружбу:

Скажи, куда несешься ты?» – «На службу!»

– «Зачем не следуешь примеру моему,

Сидеть в спокойствии? признайся напоследок!»

Чиновник, курицу узревши, эдак

Сидящую в лукошке, как в дому,

Ей отвечал: «Тебя увидя,

Завидовать тебе не стану я никак:

Несусь я, точно так!

Но двигаюсь вперед; а ты несешься сидя!»

Разумный человек коль баснь сию прочтет,

То, верно, и мораль из оной извлечет.

Философ в бане

С древнего греческого

Полно меня, Левконоя, упругою гладить ладонью;

Полно по чреслам моим, вдоль поясницы скользить.

Ты позови Дискомета, ременно-обутого тавра:

В сладкой работе твоей быстро он сменит тебя.

Опытен тавр и силен; ему нипочем притиранья!

На спину вскочит как раз; в выю упрется пятой.

Ты же меж тем щекоти мне слегка безволосое темя;

Взрытый наукою лоб розами тихо укрась.

Новогреческая песнь

Спит залив. Эллада дремлет.

Под портик уходит мать

Сок гранаты выжимать…

Зоя! нам никто не внемлет!

Зоя, дай себя обнять!

Зоя, утренней порою

Я уйду отсюда прочь;

Ты смягчись, покуда ночь!

Зоя, утренней порою

Я уйду отсюда прочь…

Пусть же вихрем сабля свищет!

Мне Костаки не судья!

Прав Костаки, прав и я!

Пусть же вихрем сабля свищет;

Мне Костаки не судья!

В поле брани Разорваки

Пал за вольность, как герой.

Бог с ним! рок его такой.

Но зачем же жив Костаки,

Когда в поле Разорваки

Пал за вольность, как герой?!

Видел я вчера в заливе

Восемнадцать кораблей;

Все без мачт и без рулей…

Но султана я счастливей;

Лей вина мне, Зоя, лей!

Лей, пока Эллада дремлет,

Пока тщетно тщится мать

Сок гранаты выжимать…

Зоя, нам никто не внемлет!

Зоя, дай себя обнять!

В альбом N. N

Желанья вашего всегда покорный раб,

Из книги дней моих я вырву полстраницы

И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб

Пред волей женщины, тем более девицы.

Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх!

Змеей тоски моей пришлось мне поделиться;

Не целая змея теперь во мне, но – ах! —

Зато по ползмеи в обоих шевелится.

Осень

С персидского, из ибн-Фета

Осень. Скучно. Ветер воет.

Мелкий дождь по окнам льет.

Ум тоскует; сердце ноет;

И душа чего-то ждет.

И в бездейственном покое

Нечем скуку мне отвесть…

Я не знаю: что такое?

Хоть бы книжку мне прочесть!

Звезда и брюхо

Басня

На небе, вечерком, светилася звезда.

Был постный день тогда:

Быть может, пятница, быть может, середа.

В то время по саду гуляло чье-то брюхо

И рассуждало так с собой,

Бурча и жалобно и глухо:

«Какой

Хозяин мой

Противный и несносный!

Затем, что день сегодня постный,

Не станет есть, мошенник, до звезды;

Не только есть, – куды! —

Не выпьет и ковша воды!..

Нет, право, с ним наш брат не сладит:

Знай бродит по саду, ханжа,

На мне ладони положа;

Совсем не кормит, только гладит».

Меж тем ночная тень мрачней кругом легла.

Звезда, прищурившись, глядит на край окольный;

То спрячется за колокольней,

То выглянет из-за угла,

То вспыхнет ярче, то сожмется,

Над животом исподтишка смеется…

Вдруг брюху ту звезду случилось увидать.

Ан хвать!

Она уж кубарем несется

С небес долой,

Вниз головой,

И падает, не удержав полета,

Куда ж? – в болото!

Как брюху быть? кричит: «ахти!» да «ах!»

И ну ругать звезду в сердцах.

Но делать нечего: другой не оказалось,

И брюхо, сколько ни ругалось,

Осталось,

Хоть вечером, а натощак.

Читатель! басня эта

Нас учит не давать, без крайности, обета

Поститься до звезды,

Чтоб не нажить себе беды.

Но если уж пришло тебе хотенье

Поститься для душеспасенья,

То мой совет

(Я говорю из дружбы) —

Спасайся, слова нет,

Но главное: не отставай от службы!

Начальство, день и ночь пекущеесь о нас,

Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву,

Тебя, конечно, в добрый час

Представит к ордену Святого Станислава.

Из смертных не один уж в жизни испытал,

Как награждают нрав почтительный и скромный.

Тогда – в день постный, в день скоромный, —

Сам будучи степенный генерал,

Ты можешь быть и с бодрым духом,

И с сытым брюхом!

Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде

Быть при звезде?

Путник

Баллада

Путник едет косогором;

Путник по полю спешит.

Он обводит тусклым взором

Степи снежной грустный вид.

«Ты к кому спешишь на встречу,

Путник гордый и немой?»

– «Никому я не отвечу;

Тайна то души больной!

Уж давно я тайну эту

Хороню в груди своей

И бесчувственному свету

Не открою тайны сей:

Ни за знатность, ни за злато,

Ни за груды серебра,

Ни под взмахами булата,

Ни средь пламени костра!»

Он сказал – и вдаль несется

Косогором, весь в снегу.

Конь испуганный трясется,

Спотыкаясь на бегу.

Путник с гневом погоняет

Карабагского коня.

Конь усталый упадает,

Седока с собой роняет

И под снегом погребает

Господина и себя.

Схороненный под сугробом,

Путник тайну скрыл с собой.

Он пребудет и за гробом

Тот же гордый и немой.

Желание быть испанцем

Тихо над Альгамброй.

Дремлет вся натура.

Дремлет замок Памбра.

Спит Эстремадура.

Дайте мне мантилью,

Дайте мне гитару,

Дайте Инезилью,

Кастаньетов пару.

Дайте руку верную,

Два вершка булату,

Ревность непомерную,

Чашку шоколату.

Закурю сигару я,

Лишь взойдет луна…

Пусть дуэнья старая

Смотрит из окна!

За двумя решетками

Пусть меня клянет;

Пусть шевелит четками,

Старика зовет.

Слышу на балконе

Шорох платья, – чу! —

Подхожу я к донне,

Сбросил епанчу.

Погоди, прелестница!

Поздно или рано

Шелковую лестницу

Выну из кармана!..

О синьора милая,

Здесь темно и серо…

Страсть кипит унылая

В вашем кавальеро.

Здесь, перед бананами,

Если не наскучу,

Я между фонтанами

Пропляшу качучу.

Но в такой позиции

Я боюся, страх,

Чтобы инквизиции

Не донес монах!

Уж недаром мерзостный,

Старый альгвазил

Мне рукою дерзостной

Давеча грозил.

Но его, для сраму, я

Маврою[94] одену;

Загоню на самую

На Сьерра-Морену!

И на этом месте,

Если вы мне рады,

Будем петь мы вместе

Ночью серенады.

Будет в нашей власти

Толковать о мире,

О вражде, о страсти,

О Гвадалквивире;

Об улыбках, взорах,

Вечном идеале,

О тореадорах

И об Эскурьале…

Тихо над Альгамброй.

Дремлет вся натура.

Дремлет замок Памбра.

Спит Эстремадура.

Древней греческой старухе (если б она домогалась моей любви)

Подражание Катуллу

Отстань, беззубая!.. твои противны ласки!

С морщин бесчисленных искусственные краски,

Как известь, сыплются и падают на грудь.

Припомни близкий Стикс и страсти позабудь!

Козлиным голосом не оскорбляя слуха,

Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха,

Безвласую главу, пергамент желтых плеч

И шею, коею ты мнишь меня привлечь!

Разувшись, на руки надень свои сандальи;

А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей!

Сожженной в порошок, тебе бы уж давно

Во урне глиняной покоиться должно.

Пастух, молоко и читатель

Басня

Однажды нес пастух куда-то молоко,

Но так ужасно далеко,

Что уж назад не возвращался.

Читатель! он тебе не попадался?

Родное

Отрывок из письма И. С. Аксакову[95]

В борьбе суровой с жизнью душной

Мне любо сердцем отдохнуть;

Смотреть, как зреет хлеб насущный

Иль как мостят широкий путь.

Уму легко, душе отрадно,

Когда увесистый, громадный,

Блестящий искрами гранит

В куски под молотом летит…

Люблю подсесть подчас к старухам,

Смотреть на их простую ткань.

Люблю я слушать русским ухом

На сходках родственную брань.

Вот собралися: «Эй, ты, леший!

А где зипун?» – «Какой зипун?»

– «Куда ты прешь? знай, благо, пеший!»

– «Эк, чертов сын!» – «Эк, старый врун!»

. . . .

. . . .

И так друг друга, с криком вящим,

Язвят в колене восходящем.

. . . .

. . . .

. . . .

Блестки во тьме

Над плакучей ивой

Утренняя зорька…

А в душе тоскливо,

И во рту так горько.

Дворик постоялый

На большой дороге…

А в душе усталой

Тайные тревоги.

На озимом поле

Псовая охота…

А на сердце боли

Больше отчего-то.

В синеве небесной

Пятнышка не видно…

Почему ж мне тесно?

Отчего ж мне стыдно?

Вот я снова дома:

Убрано роскошно…

А в груди истома

И как будто тошно!

Свадебные брашна,

Шутка-прибаутка…

Отчего ж мне страшно?

Почему ж мне жутко?

Перед морем житейским[96]

Все стою на камне, —

Дай-ка брошусь в море…

Что пошлет судьба мне,

Радость или горе?

Может, озадачит…

Может, не обидит…

Ведь кузнечик скачет,

А куда – не видит.

Мой сон

Уж солнце зашло; пылает заря.

Небесный покров, огнями горя,

Прекрасен.

Хотелось бы ночь напролет проглядеть

На горнюю, чудную, звездную сеть;

Но труд мой – усталость и сон одолеть —

Напрасен!

Я силюсь не спать, но клонит ко сну.

Боюся, о музы, вдруг я засну

Сном вечным?

И кто мою лиру в наследство возьмет?

И кто мне чело вкруг венком обовьет?

И плачем поэта в гробу помянет

Сердечным?

Ах! вот он, мой страж! милашка луна!..

Как пышно, средь звезд, несется она,

Блистая!..

И, с верой предавшись царице ночей,

Поддался я воле усталых очей,

И видел во сне, среди светлых лучей,

Певца я.

И снилося мне, что я тот певец;

Что в тайные страсти чуждых сердец

Смотрю я,

И вижу все думы сокрытые их,

А звуки рекой из-под пальцев моих

Текут по вселенной со струн золотых,

Чаруя.

И слава моя гремит, как труба.

И песням моим внимает толпа

Со страхом.

Но вдруг я замолк, заболел, схоронен;

Землею засыпан; слезой орошен…

И в честь мне воздвигли семнадцать колонн

Над прахом.

И к Фебу предстал я, чудный певец.

И с радостью Феб надел мне венец

Лавровый.

И вкруг меня нимфы теснятся толпой;

И Зевс меня гладит всесильной рукой;

Но – ах! – я проснулся, к несчастью, живой,

Здоровый!

Предсмертное

Найдено недавно, при ревизии Пробирной палатки, в делах сей последней

Вот час последних сил упадка

От органических причин…

Прости, Пробирная палатка,

Где я снискал высокий чин,

Но музы не отверг объятий

Среди мне вверенных занятий!

Мне до могилы два-три шага…

Прости, мой стих! и ты, перо!

И ты, о писчая бумага,

На коей сеял я добро!

Уж я – потухшая лампадка

Иль опрокинутая лодка!

Вот… все пришли… Друзья, бог помочь!..

Стоят гишпанцы, греки вкруг…

Вот юнкер Шмидт… Принес Пахомыч

На гроб мне незабудок пук…

Зовет Кондуктор… Ах!..

Необходимое объяснение

Это стихотворение, как указано в заглавии оного, найдено недавно, при ревизии Пробирной палатки, в секретном деле, за время управления сею Палаткою Козьмы Пруткова. Сослуживцы и подчиненные покойного, допрошенные господином ревизором порознь, единогласно показали, что стихотворение сие написано им, вероятно, в тот самый день и даже перед самым тем мгновением, когда все чиновники Палатки были внезапно, в присутственные часы, потрясены и испуганы громким воплем: «Ах!», раздавшимся из директорского кабинета. – Они бросились в этот кабинет и усмотрели там своего директора, Козьму Петровича Пруткова, недвижимым, в кресле перед письменным столом. Они бережно вынесли его в этом же кресле, сначала в приемный зал, а потом в его казенную квартиру, где он мирно скончался через три дня. – Господин ревизор признал эти показания достойными полного доверия по следующим соображениям: 1) почерк найденной рукописи сего стихотворения во всем схож с тем несомненным почерком усопшего, коим он писал свои собственноручные доклады по секретным делам и многочисленные административные проекты; 2) содержание стихотворения вполне соответствует объясненному чиновниками обстоятельству и 3) две последние строфы сего стихотворения писаны весьма нетвердым, дрожащим почерком, с явным, но тщетным усилием соблюсти прямизну строк; а последнее слово: «Ах!» даже не написано, а как бы вычерчено густо и быстро в последнем порыве улетающей жизни. Вслед за этим словом имеется на бумаге большое чернильное пятно, происшедшее явно от пера, выпавшего из руки. – На основании всего вышеизложенного господин ревизор, с разрешения министра финансов, оставил это дело без дальнейших последствий, ограничившись извлечением найденного стихотворения из секретной переписки директора Пробирной палатки и передачею оного совершенно частно, через сослуживцев покойного Козьмы Пруткова, ближайшим его сотрудникам. Благодаря такой счастливой случайности это предсмертное знаменательное стихотворение Козьмы Пруткова делается в настоящее время достоянием отечественной публики. – Уже в последних двух стихах

2-й строфы, несомненно, выказывается предсмертное замешательство мыслей и слуха покойного; а читая третью строфу, мы как бы присутствуем лично при прощании поэта с творениями его музы. Словом, в этом стихотворении отпечатлелись все подробности любопытного перехода Козьмы Пруткова в иной мир, прямо с должности директора Пробирной палатки.

Стихотворения, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Эпиграмма № II

Мне, в размышлении глубоком,

Сказал однажды Лизимах:

«Что зрячий зрит здоровым оком,

Слепой не видит и в очках!»

К толпе

Клейми, клейми, толпа, в чаду сует всечасных

Из низкой зависти, мой громоносный стих:

Тебе не устрашить питомца муз прекрасных,

Тебе не сокрушить треножников златых!..

Озлилась ты?! так зри ж, каким огнем презренья,

Какою гордостью горит мой ярый взор,

Как смело черпаю я в море вдохновенья

Свинцовый стих тебе в позор!

Да, да! клейми меня!.. Но не бесславь восторгом

Своим бессмысленным поэта вещих слов!

Я ввек не осрамлю себя презренным торгом,

Вовеки не склонюсь пред сонмищем врагов.

Я вечно буду петь и песней наслаждаться,

Я вечно буду пить чарующий нектар.

Раздайся ж, прочь, толпа!.. довольно насмехаться!

Тебе ль познать Пруткова дар?!

Постой!.. скажи, за что ты злобно так смеешься?

Скажи: чего давно так ждешь ты от меня?

Не льстивых ли похвал?! Нет, их ты не дождешься!

Призванью своему по гроб не изменя,

Но с правдой на устах, улыбкою дрожащих,

С змеею желчною в изношенной груди,

Тебя я наведу, в стихах, огнем палящих,

На путь с неправого пути!

Возвращение из Кронштадта

Еду я на пароходе,

Пароходе винтовом;

Тихо, тихо все в природе,

Тихо, тихо все кругом.

И, поверхность разрезая

Темно-синей массы вод,

Мерно крыльями махая,

Быстро мчится пароход.

Солнце знойно, солнце ярко,

Море смирно, море спит,

Пар, густою черной аркой

К небу чистому бежит…

На носу опять стою я,

И стою я как утес,

Песни солнцу в честь пою я,

И пою я не без слез!

С крыльев[97] влага золотая

Льется шумно, как каскад,

Брызги, в воду упадая,

Образуют водопад —

И кладут подчас далеко

Много по морю следов

И премного и премного

Струек, змеек и кругов.

Ах! не так ли в этой жизни,

В этой юдоли забот,

В этом море, в этой призме

Наших суетных хлопот,

Мы – питомцы вдохновенья —

Мещем в свет свой громкий стих

И кладем в одно мгновенье

След во всех сердцах людских?

Так я думал, с парохода

Быстро на берег сходя,

И пошел среди народа,

Смело в очи всем глядя.

Эпиграмма № III

Пия душистый сок цветочка,

Пчела дает нам мед взамен;

Хотя твой лоб пустая бочка,

Но все же ты не Диоген.

Пятки некстати

Басня

У кого болит затылок,

Тот уж пяток не чеши!

Мой сосед был слишком пылок.

(Жил в деревне он, в глуши):

Раз случись ему, гуляя,

Головой задеть сучок;

Он, недолго размышляя,

Осердяся на толчок,

Хвать рукой за обе пятки —

И затем в грязь носом хвать!

Многие привычки гадки,

Но скверней не отыскать

Пятки попусту чесать!

К друзьям после женитьбы

Я женился; небо вняло

Нашим пламенным мольбам;

Сердце сердцу весть подало,

Страсть ввела нас в светлый храм.

О друзья! ваш страх напрасен,

У меня ль не твердый нрав?

В гневе я суров, ужасен,

Страж лихой супружних прав.

Есть для мести черным ковам

У женатого певца

Над кроватью, под альковом,

Нож, ружье и фунт свинца!

Нож вострей швейцарской бритвы;

Пули меткие в мешке;

А ружье на поле битвы

Я нашел в сыром песке…

Тем ружьем в былое время

По драхвам певец стрелял

И, клянусь, всегда им в темя

Всем зарядом попадал!

«Лукавый врач лекарство ищет…»

Что жизнь? – Игра страстей!

Что смерть – Предел мучений.

Карамзин

Лукавый врач лекарство ищет,

Чтоб тетке сторожа помочь…

Лекарства нет; в кулак он свищет,

А на дворе давно уж ночь.

В шкафу нет склянки ни единой,

Всего там к завтрашнему дню

Один конверт с сухой малиной

И очень мало ревеню.

Меж тем в горячке тетка бредит,

Горячкой тетушка больна…

Лукавый медик все не едет,

Вотще лекарства ждет она!..

Огнем горит старухи тело…

Природы странная игра!

Повсюду сухо, но вспотела

Одна лишь левая икра.

Как вдруг раздался из передней

Звонок поспешный: динь-динь-динь!..

«Приехать бы тебе намедни!»

– «А что?» – «Уж тетушке аминь!»

– «Помочь старухе нету средства, —

Так злобный доктор говорит, —

Осталось ли у ней наследство?

Кто мне заплатит за визит?»

И что ж? врачу ведь заплатили:

Отдали ваточный салоп!..

Старуху мертвую обмыли,

Забили деревянный гроб…

И с этих пор убит тоскою,

Лишенный тетушки своей,

Служивый трепетной рукою

Хранит Румянцевский музей.

Современная русская песнь

Уж как мы ль, друзья, люди русские!..

Всяк субботний день в банях паримся,

Всякий божий день жирны щи едим,

Жирны щи едим, гречневку лопаем,

Все кваском родным запиваючи,

Мать святую Русь поминаючи,

Да любовью к ней похваляючись,

Да все русскими называючись…

И как нас-то все бранят попусту,

Что ничего-то мы и не делаем,

Только свет коптим, прохлаждаемся,

Только пьем-едим, похваляемся…

Ах, и вам ли, люди добрые,

Нас корить-бранить стыдно б, совестно:

Мы работали б, да хотенья нет;

Мы и рады бы, да не хочется;

Дело плевое, да труда бежим!..

Мы труда бежим, на печи лежим,

Ходим в мурмолках, да про Русь кричим,

Все про Русь кричим, – вишь, до охрипу!

Так еще ль, друзья, мы не русские?!

От Козьмы Пруткова к читателю в минуту откровенности и раскаяния

С улыбкой тупого сомненья, профан, ты

Взираешь на лик мой и гордый мой взор;

Тебе интересней столичные франты,

Их пошлые толки, пустой разговор.

Во взгляде твоем я, как в книге, читаю,

Что суетной жизни ты верный клеврет,

Что нас ты считаешь за дерзкую стаю,

Не любишь; – но слушай, что значит поэт.

Кто с детства, владея стихом по указке,

Набил себе руку и с детских же лет

Личиной страдальца, для вящей огласки,

Решился прикрыться, – тот истый поэт!

Кто, всех презирая, весь мир проклинает,

В ком нет состраданья и жалости нет,

Кто с смехом на слезы несчастных взирает, —

Тот мощный, великий и сильный поэт!

Кто любит сердечно былую Элладу,

Тунику, Афины, Ахарны, Милет,

Зевеса, Венеру, Юнону, Палладу, —

Тот чудный, изящный, пластичный поэт!

Чей стих благозвучен, гремуч, хоть без мысли,

Исполнен огня, водометов, ракет,

Без толку, но верно по пальцам расчислен, —

Тот также, поверь мне, великий поэт!..

Итак, не пугайся ж, встречаяся с нами,

Хотя мы суровы и дерзки на вид

И высимся гордо над вами главами; —

Но кто ж нас иначе в толпе отличит?!

В поэте ты видишь презренье и злобу;

На вид он угрюмый, больной, неуклюж;

Но ты загляни хоть любому в утробу, —

Душой он предобрый и телом предюж.

К месту печати

М. П.

Люблю тебя, печати место,

Когда без сургуча, без теста,

А так, как будто угольком,

«М. П.» очерчено кружком!

Я не могу, живя на свете,

Забыть покоя и мыслете,

И часто я, глядя с тоской,

Твержу: «мыслете и покой»!

Военные афоризмы. Для гг. штаб- и обер-офицеров, с применением к понятиям и нижних чинов

Примечание. Из этих, дошедших до нас случайно, размышлений Фаддея Козьмича мы видим с удивлением, как даровитый сын гениального отца усвоивал себе понятия своего века, постоянно его опережая, хотя иногда и заметна борьба между старым и новым временем, на которую обращаем внимание читателя в особых выносках, сделанных, впрочем, на рукописи не нами, а неизвестною рукою, вероятно, командира того полка, где служил (покойный).

1. Нет адъютанта без аксельбанта.[98]

2. Подавая сигналы в рог,

Будь всегда справедлив, но строг.

3. Не для какой-нибудь Анюты

Из пушек делаются салюты.

4. Строя солдатам новые шинели,

Не забывай, чтоб они пили и ели.[99]

5. Фуражировка и ремонтерство

Требуют сноровки и прозорства.

6. Во всем покорствуя воле монаршей,

Не уклоняйся от контр-маршей.

7. Не бракуй рекрута за то, что ряб,

Не всякий в армии Глазенап.[100]

8. Что в конце шеренги стоит фланговый, —

Это для многих дико и ново.[101]

9. Насколько полковник с Акулиной знаком,

Не держи пари с полковым попом.[102]

10. Что рота на взводы разделяется,

В этом никто не сомневается.

11. Да будет целью солдатской амбиции

Точная пригонка амуниции.[103]

12. Хоть твои ребята полны коросты,

Все ж годятся на аванпосты.

13. Что нельзя командовать шепотом,

Это доказано опытом.

14. Лучшую жидовскую квартиру

Следует отводить командиру.[104]

15. В летнее время, под тенью акации,

Приятно мечтать о дизлокации.

16. Проходя город Кострому,

Заезжай справа по одному.[105]

17. Чтобы полковнику служба везла,

Он должен держать полкового козла.[106]

18. В гарнизонных стоянках довольно примеров,

Что дети похожи на гг. офицеров.[107]

19. Курящий цигару над камуфлетом

Рискует быть отпетым.

20. Во время дела сгоряча

Не стреляй в полкового врача.

21. Два голубя как два родные брата жили —

А есть ли у тебя с наливкою бутыли?[108]

22. Если ни правый, ни левый фланг

У тебя ненадежны – пишися: кранк.

23. За то нас любит отец Герасим,

Что мы ему бороду фаброй красим.

24. Для ремонтерства и фуражировки

Трудно обойтись без сноровки.[109]

25. Будь расторопен – и от году до году

Полк принесет тебе боле доходу.[110]

26. Оттого наши командиры и лысы,

Что у них прическу объели крысы.[111]

27. В том каптенармусова Варвара

Виною, что щи у нас без привара.

28. Часто завидую я сорокам,

Что у них служба с коротким сроком.[112]

29. На берегах Ижоры и Тосны

Наши гвардейцы победоносны.[113]

30. Что нету телесного наказания,

Это зависит от приказания.[114]

31. Не говори: меня бить не по чину;

Спорют погоны и выпорют спину.[115]

32. То не может понравиться бабам,

Когда скопец командует штабом.[116]

33. Кто не брезгает солдатской задницей,

Тому и фланговый служит племянницей.[117]

34. Клапан, погончик, петличка, репей —

С этим солдат хоть не ешь и не пей![118]

35. Что за беда, что ни хлеба, ни кваса, —

Пуля найдет солдатское мясо.[119]

36. Не говори в походе: я слаб,

Смотри, как шагает Глазенап.[120]

37. У бережливого командира в поход

Хоть нет сухарей, а есть доход.[121]

38. Хоть моя команда и слабосильна,

Зато в кармане моем обильно.[122]

39. Пусть умирают дураки,

Были б целы тюфяки.

40. Если прострелят тебя в упор,

Пой: ширин, верин, ристофор.

41. Марш вперед! Ура Россия!

Лишь амбиция была б!

Брали форты не такие

Бутеноп и Глазенап!

Продолжай атаку смело,

Хоть тебе и пуля в лоб, —

Посмотри, как лезут в дело

Глазенап и Бутеноп!

А отбой когда затрубят,

Не минуй румяных баб —

Посмотри, как их голубят

Бутеноп и Глазенап!

Если двигаются тихо,

Не жалей солдатских… —

Посмотри, как порют лихо

Глазенап и Бутеноп!

Пусть тебя навылет ранят,

Марш вперед на вражий штаб —

Слышишь, там как барабанят

Бутеноп и Глазенап!

Но враги уж отступают,

В их сердца проник озноб —

Посмотри, как их пугают

Глазенап и Бутеноп!

Стой! Шабаш! Языци сдались,

Каждый стал России раб —

Посмотри, как запыхались

Бутеноп и Глазенап.

Мир подписан, все пируют,

Бал дает бригадный поп —

Посмотри, как вальсируют

Блазенап и Гутеноп.[123]

42. Если ты голоден и наг,

Будь тебе утехой учебный шаг.

43. По мне, полковник хоть провалися,

Жила б майорская Василиса.[124]

44. Худо, когда в дивизии

Недостает провизии.[125]

45. Не спрашивай, какой там редут,

А иди куда ведут.

46. Держи только свою дирекцию,

А тебе уж сделают вивисекцию.[126]

47. Матерьялисты и нигилисты

Разве годятся только в горнисты.[127]

48. Казначей уж как ни верти,

А все недостает сотен пяти.[128]

49. Если ищешь рифмы на: Европа,

То спроси у Бутенопа.[129]

50. Ешь себе кашу с сальцем,

А команду считай по пальцам.

51. Ай, фирли-фить, тюрлю-тютю!

У нашего майора задница в дегтю![130]

52. Будь в отступлении проворен,

Как перед Крестовским Корш и Суворин.

53. Суворин и Буренин, хотя и штатские,

Но в литературе те же фурштатские.[131]

54. Не смотри, что в ранце дыра —

Иди вперед и кричи: ура!

55. То-то житье было в штабу,

Когда начальником был Коцебу.[132]

56. Не дерись на дуэли, если жизнь дорога,

Откажись, как Буренин, и ругай врага.[133]

57. Что все твои одеколоны,

Когда идешь позади колонны.

58. Отнесем, Акулина, попу фунт чаю —

Без того, говорит, не обвенчаю.

59. Охота полковому попу

Вплоть до развода ездить на пупу.

60. Сумка, лядунка, манерка, лафет —

Господин поручик, кеске-ву-фет?[134]

61. При виде исправной амуниции

Как презренны все конституции![135]

62. Не будь никогда в обращении груб —

Смотри, как себя держит Глазенап.[136]

63. Боже мой, боже мой, как я рад!

Завтра назначен церковный парад![137]

64. Всем завтра ехать к преосвященному,

Человеку умному и почтенному.

65. Господам офицерам, подходя к руке,

Держать палец на темлячке.

66. Чтоб во время закуски господа юнкера

Не прятали осетров в кивера.

67. Наказать юнкеру Шмидту,

Чтоб быть ему чище обриту.

68. Мне с адъютантом и с майором

Занимать владыку разговором.

69. Прочим в почтительном расстоянии

Опустить взор и хранить молчание.

70. Лишь только кончится обед,

Всем грянуть залпом: «Много лет!»

71. Перед отъездом, подходя к руке,

Опять держать палец на темлячке.[138]

72. Есть ли на свете что-нибудь горше,

Как быть сотрудником при Корше?[139]

73. Не нам, господа, подражать Плинию,

Наше дело выравнивать линию.

74. Не нужны нам никакие фермы-модели,

Были бы сводни и бордели!

75. Для нас овцеводство и скотоводство —

Это, господа, наше производство.[140]

76. Наш полковник, хотя и не пьяница,

Но зато фабрится и румянится.[141]

77. Ах, господа! Быть беде! —

Г. полковник сидит на биде.[142]

78. Гг. офицеры! Шилдышивалды!

Пустимтесь вприсядку, поднявши фалды.[143]

79. Что бы нам, господа, взять по хлысту,

Постегать прохожих на мосту?[144]

80. Тому удивляется вся Европа,

Какая у полковника обширная шляпа.[145]

81. Будемте, господа, стоять по чину,

Пока адъютант выводит «Лучину».[146]

82. Все у меня одеты по форме,

Зачем мне заботиться о корме?[147]

83. Господа, откроемте подписку,

Поднесем полковнику глиняную миску.[148]

84. Если продуемся, в карты играя,

Поедем на Волынь для обрусения края.

85. Или выпросим комиссию на Подоле

И останемся там как можно доле.[149]

86. Начнем с того обрусение,

Что каждый себе выберет имение.

87. Действуя твердо и предвзято,

Можно добраться и до майората.

88. Хоть мы русское имя осрамим,

Зато послужим себе самим.

89. Те, кто помещиков польских душили,

Делали пробу in anima vili.

90. Когда совсем уж ограбим их,

Тогда доберемся и до своих.

91. Держаться партии народной

И современно и доходно.

92. Люблю за то меньшую братию,

Что ею колю аристократию.

93. Хорошо ловить рыбу, где ток воды мутен.

Да здравствуют Черкасский и Милютин![150]

94. Сегодня не поеду на развод,

У меня немного болит живот.

95. Даже с трудом на ногах стою —

Принести мне бобровую струю!

96. Шум в ушах и на языке кисло,

Нижняя губа совсем отвисла.

97. Уж не разбит ли я параличом?

Послать за полковым врачом!

98. Спереди плохо, сзади еще хуже,

Точно сижу я в холодной луже.

99. Не надо боле ни лекарств, ни корму,

Оденьте меня в парадную форму.

100. Ширин, вырин, штык молодец —

Не могу боле – приходит конец![151]

Церемониал. Погребения тела в бозе усопшего поручика и кавалера Фаддея Козьмича П……

Составлен аудитором вместе с полковым адъютантом 22-го февраля 1821 года в Житомирской губернии, близ города Радзивиллова.

Утверждаю. Полковник ***[152]

1. Впереди идут два горниста,

Играют отчетисто и чисто.

2. Идет прапорщик Густав Бауэр,

На шляпе и фалдах несет трауер.

3. По обычаю, искони заведенному,

Идет майор, пеший по-конному.

4. Идет каптенармус во главе капральства,

Пожирает глазами начальство.

5. Два фурлейта ведут кобылу.

Она ступает тяжело и уныло.

6. Это та самая кляча,

На которой ездил виновник плача.

7. Идет с печальным видом казначей,

Проливает слезный ручей.

8. Идут хлебопеки и квартирьеры,

Хвалят покойника манеры.

9. Идет аудитор, надрывается,

С похвалою о нем отзывается.

10. Едет в коляске полковой врач,

Печальным лицом умножает плач.

11. На козлах сидит фершал из Севастополя,

Поет плачевно: «Не одна во поле…»

12. Идет с кастрюлею квартирмейстер,

Несет для кутьи крахмальный клейстер.

13. Идет майорская Василиса,

Несет тарелку, полную риса.

14. Идет с блюдечком отец Герасим,

Несет изюму гривен на семь.

15. Идет первой роты фельдфебель,

Несет необходимую мебель.

16. Три бабы, с флером вокруг повойника,

Несут любимые блюда покойника:

17. Ножки, печенку и пупок под соусом,

Все три они вопят жалобным голосом.

18. Идут Буренин и Суворин,

Их плач о покойнике непритворен.

19. Идет, повеся голову, Корш,

Рыдает и фыркает, как морж.

20. Идут гуси, индейки и утки,

Здесь помещенные боле для шутки.

21. Идет мокрая от слез курица.

Не то смеется, не то хмурится.

22. Едет сама траурная колесница,

На балдахине поет райская птица.

23. Идет слабосильная команда с шанцевым струментом,

За ней телега с кирпичом и цементом.

24. Между двух прохвостов идет уездный зодчий,

Рыдает изо всей мочи.

25. Идут четыре ветеринара,

С клистирами на случай пожара.

26. Гг. юнкера несут регалии:

Пряжку, темляк, репеек и так далее.

27. Идут гг. офицеры по два в ряд,

О новой ваканции говорят.

28. Идут славянофилы и нигилисты;

У тех и у других ногти не чисты.

29. Ибо если они не сходятся в теории вероятности,

То сходятся в неопрятности,

30. И поэтому нет ничего слюнявее и плюгавее

Русского безбожия и православия.

31. На краю разверстой могилы

Имеют спорить нигилисты и славянофилы.

32. Первые утверждают, что кто умрет,

Тот весь обращается в кислород.

33. Вторые – что он входит в небесные угодия

И делается братчиком Кирилла-Мефодия.

34. И что верные вести оттудова

Получила сама графиня Блудова.

35. Для решения этого спора

Стороны приглашают аудитора.

36. Аудитор говорит: «Рай-диди-рай!

Покойник отправился прямо в рай!»

37. С этим отец Герасим соглашается,

И погребение совершается…

Исполнить, как сказано выше,

Полковник ***

Примечание полкового адъютанта. После тройного залпа из ружей, в виде последнего салюта человеку и товарищу, г. полковник вынул из заднего кармана батистовый платок и, отерев им слезу, произнес следующую речь:

1. Гг. штаб- и обер-офицеры!

Мы проводили товарища до последней квартиры.

2. Отдадим же долг его добродетели:

Он умом равен Аристотелю.

3. Стратегикой уподоблялся на войне

Самому Кутузову и Жомини.

4. Бескорыстием был равен Аристиду —

Но его сразила простуда.

5. Он был красою человечества,

Помянем же добром его качества.

6. Гг. офицеры, после погребения

Прошу вас всех к себе на собрание.

7. Я поручил юнкеру фон Бокку

Устроить нечто вроде пикника.

8. Это будет и закуска и вместе обед —

Итак, левое плечо вперед!

9. Заплатить придется очень мало,

Не более пяти рублей с рыла.

10. Разойдемся не прежде, как ввечеру —

Да здравствует Россия – Ура!!

Примечание отца Герасима. Видяй сломицу в оке ближнего, не зрит в своем ниже бруса. Строг и свиреп быши к рифмам ближнего твоего, сам же, аки свинья непотребная, рифмы негодные и уху зело вредящие сплел еси. Иди во огнь вечный, анафема!

Примечание рукою полковника. Посадить Герасима под арест за эту отметку. Изготовить от моего имени отношение ко владыке, что Герасим искажает текст, называя сучец – сломицею. Это все равно, что если б я отворот назвал погонами.

Доклад полкового адъютанта. Так как отец Герасим есть некоторым образом духовное лицо, находящееся в прямой зависимости от Консистории и Св. Синода, то не будет ли отчасти неловко подвергнуть его мере административной посаждением его под арест, установленный более для проступков по военной части?

Отметка полковника. А мне что за дело? Всетаки посадить после пикника!

Примечание полкового адъютанта. Узнав о намерении полковника, отец Герасим изготовил донос графу Аракчееву, в котором объяснял, что полковник два года не был на исповеди. О том же изготовил он донос и к архипастырю Фотию и прочел на пикнике полковнику отпуски. Однако, когда подали горячее, не отказался пить за здоровье полковника, причем полковник выпил и за его здоровье. Это повторялось несколько раз, и после бланманже и суфле-вертю, когда гг. офицеры танцевали вприсядку, полковник и отец Герасим обнялись и со слезами на глазах сделали три тура мазурки, а дело предали забвению. При этом был отдан приказ, чтобы гг. офицеры и юнкера, а равно и нижние чины не смели исповедоваться у посторонних иереев, а только у отца Герасима, под опасением для гг. офицеров трехнедельного ареста, для гг. юнкеров дежурств при помойной яме, а для нижних чинов телесного наказания.

Плоды раздумья

I. Мысли и афоризмы

1. Обручальное кольцо есть первое звено в цепи супружеской жизни.

2. Жизнь нашу можно удобно сравнивать со своенравною рекою, на поверхности которой плавает челн, иногда укачиваемый тихоструйною волною, нередко же задержанный в своем движении мелью и разбиваемый о подводный камень. – Нужно ли упоминать, что сей утлый челн на рынке скоропреходящего времени есть не кто иной, как сам человек?

3. Никто не обнимет необъятного.

4. Нет столь великой вещи, которую не превзошла бы величиною еще большая. Нет вещи столь малой, в которую не вместилась бы еще меньшая.

5. Смотри в корень!

6. Лучше скажи мало, но хорошо.

7. Наука изощряет ум; ученье вострит память.

8. Что скажут о тебе другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?

9. Самопожертвование есть цель для пули каждого стрелка.

10. Память человека есть лист белой бумаги: иногда напишется хорошо, а иногда дурно.

11. Слабеющая память подобна потухающему светильнику.

12. Слабеющую память можно также сравнивать с увядающею незабудкою.

13. Слабеющие глаза всегда уподоблю старому потускневшему зеркалу, даже надтреснутому.

14. Воображение поэта, удрученного горем, подобно ноге, заключенной в новый сапог.

15. Влюбленный в одну особу страстно – терпит другую токмо по расчету.

16. Если хочешь быть красивым, поступи в гусары.

17. Человек, не будучи одеян благодетельною природою, получил свыше дар портного искусства.

18. Не будь портных, – скажи: как различил бы ты служебные ведомства?

19. Скрывая истину от друзей, кому ты откроешься?

20. Что есть лучшего? – Сравнив прошедшее, свести его с настоящим.

21. Полезнее пройти путь жизни, чем всю вселенную.

22. Если у тебя есть фонтан, заткни его, – дай отдохнуть и фонтану.

23. Женатый повеса воробью подобен.

24. Усердный врач подобен пеликану.

25. Эгоист подобен давно сидящему в колодце.

26. Гений подобен холму, возвышающемуся на равнине.

27. Умные речи подобны строкам, напечатанным курсивом.

28. Начало ясного дня смело уподоблю рождению невинного младенца: быть может, первый не обойдется без дождя, а жизнь второго без слез.

29. Если бы тени предметов зависели не от величины сих последних, а имели бы свой произвольный рост, то, может быть, вскоре не осталось бы на всем земном шаре ни одного светлого места.

30. Стрельба в цель упражняет руку и причиняет верность глазу.

31. Бердыш в руках воина то же, что меткое слово в руках писателя.

32. Магнитная стрелка, непреодолимо влекомая к северу, подобна мужу, который блюдет законы.

33. Первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти.

34. Смерть для того поставлена в конце жизни, чтобы удобнее к ней приготовиться.

35. В доме без жильцов – известных насекомых не обрящешь.

36. Ничего не доводи до крайности: человек, желающий трапезовать слишком поздно, рискует трапезовать на другой день поутру.

37. Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному.

38. «Зачем, – говорит эгоист, – стану я работать для потомства, когда оно ровно ничего для меня не сделало?» – Несправедлив ты, безумец! Потомство сделало для тебя уже то, что ты, сближая прошедшее с настоящим и будущим, можешь по произволу считать себя младенцем, юношей и старцем.

39. Вытапливай воск, но сохраняй мед.

40. Пояснительные выражения объясняют темные мысли.

41. Не всякому человеку даже гусарский мундир к лицу.

42. Бди!

43. Камергер редко наслаждается природою.

44. Никто не обнимет необъятного.

45. Три дела, однажды начавши, трудно кончить: а) вкушать хорошую пищу; б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется.

46. Прежде чем познакомишься с человеком, узнай: приятно ли его знакомство другим?

47. Здоровье без силы – то же, что твердость без упругости.

48. Все говорят, что здоровье дороже всего; но никто этого не соблюдает.

49. Достаток распутного равняется короткому одеялу: натянешь его к носу, обнажатся ноги.

50. Не растравляй раны ближнего; страждущему предлагай бальзам. Копая другому яму, сам в нее попадешь.

51. Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? – ответствуй: месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло; а месяц – ночью.

52. Но, с другой стороны: солнце лучше тем, что светит и греет; а месяц только светит, и то лишь в лунную ночь!

53. Самолюбие и славолюбие суть лучшие удостоверения бессмертия души человеческой.

54. Душа индейца, верящего в метемпсихозию, похожа на червячка в коконе.

55. Рассуждай токмо о том, о чем понятия твои тебе сие дозволяют. Так: не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?

56. Принимаясь за дело, соберись с духом.

57. Перо, пишущее для денег, смело уподоблю шарманке в руках скитающегося иностранца.

58. Щелкни кобылу в нос – она махнет хвостом.

59. Не робей перед врагом: лютейший враг человека – он сам.

60. И терпентин на что-нибудь полезен!

61. Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте. Напротив того: упражнения лучшего танцмейстера в химии неуместны; советы опытного астронома в танцах глупы.

62. Часами измеряется время, а временем жизнь человеческая; но чем, скажи, измеришь ты глубину Восточного океана?

63. Говорят, что труд убивает время; но сие последнее, нисколько от этого не уменьшаяся, продолжает служить человечеству и всей вселенной постоянно в одинаковой полноте и непрерывности.

64. На дне каждого сердца есть осадок.

65. Под сладкими выражениями таятся мысли коварные: так, от курящего табак нередко пахнет духами.

66. Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий.

67. Никто не обнимет необъятного!

68. Болтун подобен маятнику: того и другой надо остановить.

69. Два человека одинаковой комплекции дрались бы недолго, если бы сила одного превозмогла силу другого.

70. Не все стриги, что растет.

71. Ногти и волосы даны человеку для того, чтобы доставить ему постоянное, но легкое занятие.

72. Иной певец подчас хрипнет.

73. Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

74. Единожды солгавши, кто тебе поверит?

75. Жизнь – альбом. Человек – карандаш. Дела – ландшафт. Время – гуммиэластик: и отскакивает, и стирает.

76. Продолжать смеяться легче, чем окончить смех.

77. Смотри вдаль, увидишь даль; смотри в небо, увидишь небо; взглянув в маленькое зеркальце, увидишь только себя.

78. Где начало того конца, которым оканчивается начало?

79. Чем скорее проедешь, тем скорее приедешь.

80. Если хочешь быть счастливым, будь им.

81. Не в совокупности ищи единства, но более – в единообразии разделения.

82. Усердный в службе не должен бояться своего незнанья; ибо каждое новое дело он прочтет.

83. Петух пробуждается рано; но злодей еще раньше.

84. Усердие все превозмогает!

85. Что имеем, не храним; потерявши, плачем.

86. И устрица имеет врагов!

87. Возобновленная рана много хуже противу новой.

88. В глубине всякой груди есть своя змея.

89. Только в государственной службе познаешь истину.

90. Иного прогуливающегося старца смело уподоблю песочным часам.

91. Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны.

92. Чрезмерный богач, не помогающий бедным, подобен здоровенной кормилице, сосущей с аппетитом собственную грудь у колыбели голодающего дитяти.

93. Магнит показывает на север и на юг; – от человека зависит избрать хороший или дурной путь жизни.

94. На чужие ноги лосины не натягивай.

95. Человек раздвоен снизу, а не сверху, – для того, что две опоры надежнее одной.

96. Человек ведет переписку со всем земным шаром, а через печать сносится даже с отдаленным потомством.

97. Глупейший человек был тот, который изобрел кисточки для украшения и золотые гвоздики на мебели.

98. Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе.

99. Чувствительный человек подобен сосульке: пригрей его, он растает.

100. Многие чиновники стальному перу подобны.

101. Специалист подобен флюсу: полнота его одностороння.

102. В здании человеческого счастья дружба возводит стены, а любовь образует купол.

103. Взирая на высоких людей и на высокие предметы, придерживай картуз свой за козырек.

104. Плюнь тому в глаза, кто скажет, что можно обнять необъятное!

105. Земной шар, обращающийся в беспредельном пространстве, служит пьедесталом для всего, на нем обретающегося.

106. Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», – не верь глазам своим.

107. Муравьиные яйца более породившей их твари; так и слава даровитого человека далеко продолжительнее собственной его жизни.

108. Всякая вещь есть форма проявления беспредельного разнообразия.

109. Во всех частях земного шара имеются свои, даже иногда очень любопытные, другие части.

110. Глядя на мир, нельзя не удивляться!

111. Самый отдаленный пункт земного шара к чему-нибудь да близок, а самый близкий от чего-нибудь да отдален.

112. Философ легко торжествует над будущею и минувшею скорбями, но он же легко побеждается настоящею.

113. Небо, усеянное звездами, всегда уподоблю груди заслуженного генерала.

114. Доблий муж подобен мавзолею.

115. Вакса чернит с пользою, а злой человек – с удовольствием.

116. Пороки входят в состав добродетели, как ядовитые снадобья в состав целебных средств.

117. Из всех плодов наилучшие приносит хорошее воспитание.

118. Любовь, поддерживаясь, подобно огню, непрестанным движением, исчезает купно с надеждою и страхом.

119. Рассчитано, что петербуржец, проживающий на солнопеке, выигрывает двадцать процентов здоровья.

120. Человеку даны две руки на тот конец, дабы он, принимая левою, раздавал правою.

121. Иногда достаточно обругать человека, чтобы не быть им обманутым!

122. В сепаратном договоре не ищи спасения.

123. Ревнивый муж подобен турку.

124. Почти всякий человек подобен сосуду с кранами, наполненному живительною влагою производящих сил.

125. Умная женщина подобна Семирамиде.

126. Любой фат подобен трясогузке.

127. Вестовщик решету подобен.

128. Девицы вообще подобны шашкам: не всякой удается, но всякой желается попасть в дамки.

129. Всегда держись начеку!

130. Спокойствие многих было бы надежнее, если бы дозволено было относить все неприятности на казенный счет.

131. Не ходи по косогору, сапоги стопчешь!

132. Советую каждому: даже не в особенно сырую и ветреную погоду закладывать уши хлопчатою бумагою или морским канатом.

133. Кто мешает тебе выдумать порох непромокаемый?

134. Снег считают саваном омертвевшей природы; но он же служит первопутьем для жизненных припасов. Так разгадайте же природу!

135. Барометр в земледельческом хозяйстве может быть с большою выгодою заменен усердною прислугою, страдающею нарочитыми ревматизмами.

136. Собака, сидящая на сене, вредна. Курица, сидящая на яйцах, полезна. От сидячей жизни тучнеют: так, всякий меняло жирен.

137. Неправое богатство подобно кресс-салату, – оно растет на каждом войлоке.

138. Всякая человеческая голова подобна желудку: одна переваривает входящую в оную пищу, а другая от нее засоряется.

139. Вещи бывают великими и малыми не токмо по воле судьбы и обстоятельств, но также по понятиям каждого.

140. И саго, употребленное не в меру, может причинить вред.

141. Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь на нем пятна.

142. Время подобно искусному управителю, непрестанно производящему новые таланты взамен исчезнувших.

143. Талантами измеряются успехи цивилизации, и они же представляют верстовые столбы истории, служа телеграммами от предков и современников к потомству.

144. И при железных дорогах лучше сохранять двуколку.

145. Покорность охлаждает гнев и дает размер взаимным чувствам.

146. Если бы все прошедшее было настоящим, а настоящее продолжало существовать наряду с будущим, кто был бы в силах разобрать: где причины и где последствия?

147. Счастье подобно шару, который подкатывается: сегодня под одного, завтра под другого, послезавтра под третьего, потом под четвертого, пятого и т. д., соответственно числу и очереди счастливых людей.

148. Иные настойчиво утверждают, что жизнь каждого записана в книге Бытия.

149. Не совсем понимаю: почему многие называют судьбу индейкою, а не какою-либо другою, более на судьбу похожею птицею?

150. Козыряй!

151. Лучшим каждому кажется то, к чему он имеет охоту.

152. Издание некоторых газет, журналов и даже книг может приносить выгоду.

153. Никогда не теряй из виду, что гораздо легче многих не удовлетворить, чем удовольствовать.

154. Хорошего правителя справедливо уподобляют кучеру.

155. Добрая сигара подобна земному шару: она вертится для удовольствия человека.

156. Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; – иначе такое бросание будет пустою забавою.

157. Благочестие, ханжество, суеверие – три разницы.

158. Степенность есть надежная пружина в механизме общежития.

159. У многих катанье на коньках производит одышку и трясение.

160. Опять скажу: никто не обнимет необъятного!

II. Плоды раздумья, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова. Мысли и афоризмы

1. Добродетель служит сама себе наградой; человек превосходит добродетель, когда служит и не получает награды.

2. Вред или польза действия обусловливается совокупностью обстоятельств.

3. Не будь цветов, все ходили бы в одноцветных одеяниях!

4. Ветер есть дыхание природы.

5. На беспристрастном безмене истории кисть Рафаэля имеет одинаковый вес с мечом Александра Македонского.

6. Не покупай каштанов, но бери их на пробу.

7. Смерть и солнце не могут пристально взирать друг на друга.

8. Сократ справедливо называет бегущего воина трусом.

9. Весьма остроумно замечает Фейербах, что взоры беспутного сапожника следят за штопором, а не за шилом, отчего и происходят мозоли.

10. Друзья мои! идите твердыми шагами по стезе, ведущей в храм согласия, а встречаемые на пути препоны преодолевайте с мужественною кротостью льва.

11. Стремись уплатить свой долг, и ты достигнешь двоякой цели, ибо тем самым его исполнишь.

12. Правда не вышла бы из колодезя, если бы сырость не испортила ее зеркала.

13. Глупец гадает; напротив того, мудрец проходит жизнь как огород, наперед зная, что кой-где выдернется ему репа, а кой-где и редька.

14. Век живи – век учись! и ты наконец достигнешь того, что, подобно мудрецу, будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь.

15. Сребролюбцы! сколь ничтожны ваши стяжания, коли все ваши сокровища не стоят одного листка из лаврового венка поэта!

16. Огорошенный судьбою, ты все ж не отчаивайся!

17. Дознано, что земля, своим разнообразием и великостью нас поражающая, показалась бы в солнце находящемуся смотрителю только как гладкий и ничтожный шарик.

18. Соразмеряй добро, ибо как тебе ведать, куда оно проникнет? Лучи весеннего солнца, предназначенные токмо для согревания земляной поверхности, нежданно проникают и к месту, где лежат сапфиры!

19. Человек довольствует вожделения свои на обоих краях земного круга!

20. Не уступай малодушно всеобщим желаниям, если они противны твоим собственным; но лучше, хваля оные притворно и нарочно оттягивая время, норови надуть своих противников.

21. Чиновник умирает, и ордена его остаются на лице земли.

22. Прихоти производят разнородные действия во нраве, как лекарства в теле.

23. Поздравляя радующегося о полученном ранге, разумный человек поздравляет его не столько с рангом, сколько с тем, что получивший ранг толико оному радуется.

24. Не всякий генерал от природы полный.

25. Отнюдь не принимай почетных гостей в разорванном халате!

26. Не завидуй богатству: французский мудрец однажды остроумно заметил, что сетующий господин в позлащенном портшезе нередко носим веселыми носильщиками.

27. Бывает, что усердие превозмогает и рассудок.

28. Никто, по Сенекину сказанию, не может оказать добродетели в другом случае, как в несчастии.

29. Перочинный ножичек в руках искусного хирурга далеко лучше иного преострого ланцета.

30. Незрелый ананас, для человека справедливого, всегда хуже зрелой смородины.

31. Одного яйца два раза не высидишь!

32. Пробка шампанского, с шумом взлетевшая и столь же мгновенно ниспадающая, – вот изрядная картина любви.

33. Начиная свое поприще, не теряй, о юноша! драгоценного времени!

34. Стоящие часы не всегда испорчены, а иногда они только остановлены; и добрый прохожий не преминет в стенных покачнуть маятник, а карманные завести.

35. Ничто существующее исчезнуть не может, – так учит философия; и потому несовместно с Вечною Правдой доносить о пропавших без вести!

36. И самый последний нищий, при других условиях, способен быть первым богачом.

37. Не поступай в монахи, если не надеешься выполнить обязанности свои добросовестно.

38. Лжет непростительно, кто уверяет, будто все на свете справедливо! Так, изобретший употребление сандарака может быть вполне убежден, что имя его останется неизвестно потомству!

39. Даже летом, отправляясь в вояж, бери с собой что-либо теплое, ибо можешь ли ты знать, что случится в атмосфере?

40. Некоторые образцом непостоянства выставляют мужчину, другие женщину; но всякий умный и наблюдательный петербуржец никогда не согласится ни с теми, ни с другими; ибо всего переменчивее петербургская атмосфера!

41. Иногда слова, напечатанные курсивом, много несправедливее тех, которые напечатаны прямым шрифтом.

42. Укрываться от дождя под дырявым зонтиком столь же безрассудно и глупо, как чистить зубы наждаком или сандараком.

43. Пустая бочка Диогена имеет также свой вес в истории человеческой.

44. Гони любовь хоть в дверь, она влетит в окно.

45. У всякого портного свой взгляд на искусство!

46. Не всякому офицеру мундир к лицу.

47. Одна природа неизменна, но и та имеет свои: весну, лето, зиму и осень; как же хочешь ты придать неизменность формам тела человеческого?!

48. Трудись, как муравей, если хочешь быть уподоблен пчеле.

49. Что есть хитрость? – Хитрость есть оружие слабого и ум слепого.

50. Мудрость, подобно черепаховому супу, не всякому доступна.

51. Знай, читатель, что мудрость уменьшает жалобы, а не страдания!

52. Военные люди защищают отечество.

53. Светский человек бьет на остроумие и, забывая ум, умерщвляет чувства.

54. Имея в виду какое-либо предприятие, помысли, точно ли оно тебе удастся.

55. Коэффициент счастия в обратном содержании к достоинству.

56. Люди не перестали бы жить вместе, хотя бы разошлись в разные стороны.

57. Легче держать вожжи, чем бразды правления.

58. Неискусного вождя, желающего уподобиться Атилле, смело назову «нагайкой» провидения.

59. Дружба согревает душу, платье – тело, а солнце и печка – воздух.

60. Приятно поласкать дитя или собаку, но всего необходимее полоскать рот.

61. И мудрый Вольтер сомневался в ядовитости кофе!

62. Питомец рангов нередко портится.

63. Люби ближнего, но не давайся ему в обман!

64. Настоящее есть следствие прошедшего, а потому непрестанно обращай взор свой на зады, чем сбережешь себя от знатных ошибок.

65. Степенность равно прилична юноше и убеленному сединами старцу.

66. Не печалуйся в скорбях, – уныние само наводит скорби.

67. Исполнение предприятия приятно щекочет самолюбие.

68. Не всякая щекотка доставляет удовольствие!

69. Не прибегай к щекотке, желая развеселить знакомую, – иная назовет тебя за это невежей.

70. Говоря с хитрецом, взвешивай ответ свой.

71. Не во всякой игре тузы выигрывают!

72. Детям, у коих прорезываются зубы, смело присоветую фиалковый корень!

73. Купи прежде картину, а после рамку!

74. Благополучие, несчастие, бедность, богатство, радость, печаль, убожество, довольство суть различные явления одной гисторической драмы, в которой человеки репетируют роли свои в назидание миру.

75. Чужой нос другим соблазн.

76. Благочестие и суеверие – две разницы!

77. Начинай от низшего степени, чтобы дойти до высшего; другими словами: не чеши затылок, а чеши пятки.

78. Человек! возведи взор свой от земли к небу, – какой, удивления достойный, является там порядок!

79. От малых причин бывают весьма важные последствия; так, отгрызение заусенца причинило моему знакомому рак.

80. Англичанин не любит мяса, которое не вполсыро.

81. Ценность всего условна: зубочистка в бисерном чехле, подаренная тебе в сувенир, несравненно дороже двух рублей с полтиной.

82. Почти всякое морщинистое лицо смело уподоблю груше, вынутой из компота.

83. Без надобности носимый набрюшник – вреден.

84. Двое несчастных, находящихся в дружбе, подобны двум слабым деревцам, которые, одно на другое опершись, легче могут противиться бурям и всяким неистовым ветрам.

85. Моменты свидания и разлуки суть для многих самые великие моменты в жизни.

86. Если хочешь быть покоен, не принимай горя и неприятностей на свой счет, но всегда относи их на казенный.

87. Не всякий капитан – исправник!

88. И в самых пустых головах любовь нередко преострые выдумки рождает.

89. Разум показывает человеку не токмо внешний вид, красоту и доброту каждого предмета, но и снабдевает его действительным оного употреблением.

90. И египтяне были в свое время справедливы и человеколюбивы!

91. Есть ли на свете человек, который мог бы обнять необъятное?

92. Отыщи всему начало, и ты многое поймешь!

93. Новые сапоги всегда жмут.

94. Если бы вся вселенная обратилась в одно государство, то как не установить повсюду одинаковых законов?

95. Пруссия должна быть королевством.

96. Если бы хоть одна настоящая звезда упала на заслуженную грудь, то не осталось бы ни того человека, ни даже самых отдаленных его единомышленников!

97. Когда народы между собою дерутся, это называется войною.

98. Полиция в жизни каждого государства есть.

99. У человека для того поставлена голова вверху, чтобы он не ходил вверх ногами.

100. Прусак есть один из наиболее назойливых насекомых.

101. Верующий не боится напастей, но при невзгоде судьбы не отчаивается.

102. В спертом воздухе при всем старании не отдышишься.

Проект: О введении единомыслия в России

Этот черновой проект, написанный Козьмою Прутковым в 1859 г., был напечатан в журнале «Современник» лишь по смерти К. Пруткова, в 1863 г., кн. IV. В подлиннике, вверху его, находится надпись: «Подать в один из торжественных дней, на усмотрение».

Приступ. Наставить публику. Занеслась. – Молодость; науки; незрелость!.. Вздор!.. Убеждения. Неуважение мнения старших. Безначалие. – «Собственное» мнение!.. Да разве может быть собственное мнение у людей, не удостоенных доверием начальства?! Откуда оно возьмется? На чем основано? – Если бы писатели знали что-либо, их призвали бы к службе. Кто не служит, значит: недостоин; стало быть, и слушать его нечего. С этой стороны еще никто не колебал авторитета наших писателей: я – первый. (Напереть на то, что я – первый. Это может помочь карьере. Далее развить то же, но в других выражениях, сильнее и подробнее.)

Трактат. Очевидный вред различия во взглядах и убеждениях. Вред несогласия во мнениях. «Аще царство на ся разделится» и пр. – Всякому русскому дворянину свойственно желать не ошибаться, но, чтоб удовлетворить это желание, надо иметь материал для мнения. Где ж этот материал? – Единственным материалом может быть только мнение начальства. Иначе нет ручательства, что мнение безошибочно. Но как узнать мнение начальства? Нам скажут: оно видно из принимаемых мер. Это правда… Гм! нет! Это неправда!.. Правительство нередко таит свои цели из-за высших государственных соображений, недоступных пониманию большинства. Оно нередко достигает результата рядом косвенных мер, которые могут, по-видимому, противоречить одна другой, будто бы не иметь связи между собою. Но это лишь кажется! Они всегда взаимно соединены секретными шолнерами единой государственной идеи, единого государственного плана; и план этот поразил бы ум своею громадностью и своими последствиями! Он открывается в неотвратимых результатах истории. – Как же подданному знать мнение правительства, пока не наступила история? Как ему обсуждать правительственные мероприятия, не владея ключом их взаимной связи? – «Не по частям водочерпательницы, но по совокупности ее частей суди об ее достоинствах». Это я сказал еще в 1842 г. и доселе верю в справедливость этого замечания. Где подданному уразуметь все эти причины, поводы, соображения; разные виды, с одной стороны, и усмотрения с другой?! Никогда не понять ему их, если само правительство не даст ему благодетельных указаний. В этом мы убеждаемся ежедневно, ежечасно, скажу: ежеминутно. Вот почему иные люди, даже вполне благонамеренные, сбиваются иногда злонамеренными толкованиями; у них нет сведений: какое мнение справедливо? Они не знают: какого мнения надо держаться? Не могу пройти молчанием… (Какое славное выражение! Надо чаще употреблять его; оно как бы доказывает обдуманность и даже что-то вроде великодушия.) – Не могу пройти молчанием, что многие признаны злонамеренными единственно потому, что им не было известно: какое мнение угодно высшему начальству? Положение этих людей невыразимо тягостное, даже смело скажу: невыносимое!

Заключение. На основании всего вышеизложенного и принимая во внимание: с одной стороны, необходимость, особенно в нашем пространном отечестве, установления единообразной точки зрения на все общественные потребности и мероприятия правительства; с другой же стороны – невозможность достижения сей цели без дарования подданным надежного руководства к составлению мнений; не скрою (опять отличное выражение! Непременно буду его употреблять почаще) – не скрою, что целесообразнейшим для сего средством было бы учреждение такого официального повременного издания, которое давало бы руководительные взгляды на каждый предмет. Этот правительственный орган, будучи поддержан достаточным, полицейским и административным, содействием властей, был бы для общественного мнения необходимою и надежною звездою, маяком, вехою. Пагубная наклонность человеческого разума обсуждать все происходящее на земном круге была бы обуздана и направлена к исключительному служению указанным целям и видам. Установилось бы одно господствующее мнение по всем событиям и вопросам. Можно бы даже противодействовать развивающейся наклонности возбуждать «вопросы» по делам общественной и государственной жизни; ибо к чему они ведут? Истинный патриот должен быть враг всех так называемых «вопросов»!

С учреждением такого руководительного правительственного издания даже злонамеренные люди, если б они дерзнули быть иногда несогласными с указанным «господствующим» мнением, естественно, будут остерегаться противоречить оному, дабы не подпасть подозрению и наказанию. Можно даже ручаться, что каждый, желая спокойствия своим детям и родственникам, будет и им внушать уважение к «господствующему» мнению; и, таким образом, благодетельные последствия предлагаемой меры отразятся не только на современниках, но даже на самом отдаленном потомстве.

Зная сердце человеческое и коренные свойства русской народности, могу с полным основанием поручиться за справедливость всех моих выводов. Но самым важным условием успеха будет выбор редактора для такого правительственного органа. Редактором должен быть человек, достойный во всех отношениях, известный своим усердием и своею преданностью, пользующийся славою литератора, несмотря на свое нахождение на правительственной службе, и готовый, для пользы правительства, пренебречь общественным мнением и уважением вследствие твердого убеждения в их полнейшей несостоятельности. Конечно, подобный человек заслуживал бы достаточное денежное вознаграждение и награды чинами и орденскими отличиями. Не смею предлагать себя для такой должности по свойственной мне скромности. Но я готов жертвовать собою до последнего издыхания для бескорыстной службы нашему общему престол-отечеству, если только это будет согласно с предначертаниями высшего начальства. Долговременная и беспорочная служба моя по министерству финансов, в Пробирной палатке, дала бы мне, между прочим, возможность благоприятно разъяснять и разные финансовые вопросы, согласно с видами правительства. Разъяснения же эти бывают часто почти необходимы ввиду стеснительного положения финансов нашего дорогого отечества.

Повергая сей недостойный труд мой на снисходительное усмотрение высшего начальства, дерзаю льстить себя надеждою, что он не поставится мне в вину, служа несомненным выражением усердного желания преданного человека: принести посильную услугу столь высоко уважаемой им благонамеренности.

Козьма Прутков

Начальник Пробирной палатки, действительный статский советник и разных орденов кавалер.

1859 года (annus, i)

Примечание: в числе разных заметок на полях этого проекта находятся следующие, которые Козьма Прутков, вероятно, желал развить в особых проектах:

1) «Велеть всем редакторам частных печатных органов перепечатывать руководящие статьи из официального органа, дозволяя себе только их повторение и развитие» и 2) «Вменить в обязанность всем начальникам отдельных частей управления: неусыпно вести и постоянно сообщать в одно центральное учреждение списки всех лиц, служащих под их ведомством, с обозначением противу каждого: какие получает газеты и журналы. И не получающих официального органа, как не сочувствующих благодетельным указаниям начальства, отнюдь не повышать ни в должности, ни в чины и не удостоивать ни наград, ни командировок».

Вообще в портфелях покойного Козьмы Пруткова, на которых отпечатано золотыми буквами: «Сборник неоконченного (d'inachevé)», содержится весьма много любопытных документов, относящихся к его литературной и государственной деятельности. Может быть, из них еще будет что-нибудь извлечено для печати.

Краткий некролог и два посмертные произведения Кузьмы Петровича Пруткова

Ужасное горе постигло семейство, друзей и ближних Кузьмы Петровича Пруткова, но еще ужаснее это горе – для нашей отечественной литературы… Да, его не стало! Его уже нет, моего миленького дяди! Уже не существует более этого доброго родственника, этого великого мыслителя и даровитейшего из поэтов; этого полезного государственного деятеля, всегда справедливого, но строгого относительно своих подчиненных!.. Драгоценнейший мой дядюшка, Кузьма Петрович Прутков, всегда ревностно занимался службой, отдавая ей большую часть своих способностей и своего времени; только часы досуга посвящал он науке и музам, делясь потом с публикой плодами этих трудов невинных. Начальство ценило его ревность и награждало его по заслугам: начав службу в 1816 году юнкером в одном из лучших гусарских полков, Кузьма Петрович Прутков умер в чине действительного статского советника, со старшинством пятнадцати лет и четырех с половиною месяцев, после двадцатилетнего (с 1841 года) безукоризненного управления Пробирной палаткой! Подчиненные любили, но боялись его. И долго еще, вероятно, сохранится в памяти чиновников Пробирной палатки величественная, но строгая наружность покойного: его высокое, склоненное назад чело, опушенное снизу густыми рыжеватыми бровями, а сверху осененное поэтически всклокоченными, шантретовыми с проседью волосами; его мутный, несколько прищуренный и презрительный взгляд; его изжелта-каштановый цвет лица и рук; его змеиная саркастическая улыбка, всегда выказывавшая целый ряд, правда, почерневших и поредевших от табаку и времени, но все-таки больших и крепких зубов; наконец – его вечно откинутая назад голова и нежно любимая им альмавива… Нет, такой человек не может скоро изгладиться из памяти знавших его!

Кузьма Петрович Прутков на 25-м году жизни соединил судьбу свою с судьбою любезной моей тетушки Антониды Платоновны, урожденной Проклеветантовой. Неутешная вдова оплакивает своего мужа, от которого имела множество детей, кроме находящихся в настоящее время в живых четырех дочек и шести сыновей. Дочки ее, любезные моему сердцу племянницы, отличаются все приятной наружностью и высоким образованием, наследованным от покойного отца; они уже в зрелых летах и – смело скажу – могут составить несомненное счастье четырех молодых людей, которым посчастливится соединить свою судьбу с их судьбою! Шесть сыновей покойного обещают твердо идти по следам своего отца, и я молю небо о даровании им необходимых для этого сил и терпенья!..

Кузьма Петрович, любезный и несравненный мой дяденька, скончался после долгих страданий, на руках нежно любившей его супруги, среди рыданья детей его, родственников и многих ближних, благоговейно теснившихся вокруг страдальческого его ложа… Он умер с полным сознанием полезной и славной своей жизни, поручив мне передать публике, что «умирает спокойно, будучи уверен в благодарности и справедливом суде потомства; а современников просит утешиться, но почтить, однако, его память сердечной слезою»… Мир праху твоему, великий человек и верный сын своего отечества! Оно не забудет твоих услуг, и нет сомнения, что недалеко то время, когда исполнится пророческий твой стих:

И слава моя гремит, как труба,

И песням моим внимает толпа

Со страхом…

Но вдруг я замолк, заболел, схоронен,

Землею засыпан, слезой орошен, —

И в честь мне воздвигли семнадцать колонн

Над прахом!..

(«Соврем.» 1852 г.)

Всеми уважаемый мой дядюшка умер на 60-м году своей жизни, в полном развитии своего замечательного таланта и своих сил, 13-го сего января в два и три четверти часа пополудни… Славный художник ** поразительно верно передал замечательную его наружность па портрете, который предназначен для украшения полного собрания сочинений покойного. Я уверен, что по отпечатании этого собрания оно будет раскуплено нарасхват образованною частью публики; иначе, впрочем, и быть не может!

В портфелях покойного дяденьки найдено много неизданных его сочинений, не только стихов, философских изречений и продолжения исторического труда, столь известного публике под заглавием «Выдержки из записок моего деда», но также и драматических произведений. В особом портфеле, носящем золотую печатную надпись: «Сборник неконченного (d'inachevé)», находится множество весьма замечательных отрывков и эскизов покойного, дающих полную возможность судить о неимоверной разносторонности его дарования и о необъятных сведениях этого, столь рано утраченного нами, поэта и мыслителя! Из этих-то последних отрывков я извлекаю пока один и возлагаю его на алтарь отечества как ароматический цветок, в память драгоценного моего дядюшки… Надеюсь и вполне уверен, что из груди каждого патриота вырвется невольный крик удивления при чтении этого отрывка и что не одной слезой благодарности и сожаления почтится память покойного!.. Вот этот отрывок:

<Далее следует «Опрометчивый турка, или Приятно ли быть внуком?» См. № 96. – Ред.>

Здесь рукопись прерывается… К сожалению, смерть не допустила Кузьму Петровича Пруткова вполне развить и довести до конца это, в высшей степени замечательное, произведение, вплетающее новую роскошную ветвь в лавровый венок моего бессмертного дядюшки!..

Произведение это помечено так: «11-го декабря 1860 года (annus'i)». Исполняя духовное завещание покойного, я поставляю священным для себя долгом объяснить, для сведения будущих библиографов, что Кузьма Петрович Прутков родился 11-го апреля 1801 года, недалеко от Сольвычегодска, в дер. Тентелевой; поэтому большая часть его сочинений, как, вероятно, заметили сами читатели, носит пометку 11-го числа какого-либо месяца. Твердо веря, подобно прочим великим людям, в свою звезду, достопочтеннейший мой дяденька никогда не заканчивал своих рукописей в другое число, как в 11-е. Исключения из этого весьма редки, и покойный не хотел даже признавать их.

Искреннейший племянник Кузьмы Петровича Пруткова и любимейший родственник его:

Калистрат Иванович Шерстобитов.

Второе посмертное произведение Кузьмы Петровича Пруткова

Для вящей характеристики Кузьмы Петровича Пруткова как государственного человека и верного сына отечества я привожу здесь еще один отрывок из портфеля покойного, наполненного множеством неоконченных произведений (d'inachevé). Это – проект, не вполне отделанный, на котором сделана пометка: «подать в один из торжественных дней на усмотрение». Проект этот был написан в 1859 году, но был ли он подан и принят, мне не может быть известно, по весьма малому моему чину.

Отставной поручик Воскобойников.

<Далее следует «Проект». См. № 62. – Ред.>

Примечание. На полях этого замечательного проекта, доказывающего светлый взгляд, государственный ум и беспредельную преданность покойного Кузьмы Петровича Пруткова нашему общему престол-отечеству, сохранились драгоценные заметки, которые даровитый писатель и слуга намеревался развить при окончательной отделке своего предположения. Так, сбоку трактата о невозможности правильно судить правительственные мероприятия без наставнического указания верховного начальства находится следующая заметка: «Подобно сему, неопытный ребенок, будучи временно оставлен без руководителя и увлекаемый между тем прохладной тенью близлежащего леса, опрометчиво устремляется в оный от дому, не рассудив – о несчастный! – что у него не достанет ни ума, ни соображения для отыскания обратной дороги. NB. Развить это прекрасное сравнение, особенно остановившись на трогательной картине, изображающей плачущих родителей, отчаянье провинившегося пестуна и раскаянье самого ребенка, страдающего в лесу от голода и холода». Из других замечаний почтеннейшего Кузьмы Петровича видно, между прочим, что он, исчисляя доход редакции с проектированного им официального издания и предполагая пустить оное по дешевой цене, вместе стем признавал необходимым: «1) с одной стороны, сделать подписку на сие издание обязательною для всех присутственных мест; 2) с другой стороны – велеть всем издателям и редакторам частных печатных органов перепечатывать руководящие статьи из официального органа, дозволяя себе только повторение и развитие их; 3) сверх того, наложить на них денежные штрафы в пользу редакции официального органа за все те мнения, кои окажутся противоречащими мнениям, признаваемым господствующими; и 4) вместе с тем вменить всем начальникам отдельных частей управления в обязанность неусыпно вести и постоянно сообщать в одно центральное место списки всех служащих под их ведомством лиц, с обозначением, кто из них какие получает журналы и газеты, и не получающих официального органа, как не сочувствующих благодетельным видам правительства, отнюдь не повышать ни в должности, ни в чины и не удостоивать ни наград, ни командировок»… – «Таким образом, – заключает достоуважаемый Кузьма Петрович Прутков, – правительство избегнет опасности ошибочно помещать свое доверие».

Надеюсь, что редакция не откажется поместить этот верный исторический документ, в назидание потомства…

Искренно преданный и нежно любимый племянник покойного

Тимофей Шерстобитов.

Словарь

Аванпосты – цепь постов, выдвинутых для охранения расположения войск.

Аквилон – название северного ветра у древних римлян.

Акрополь – возвышенная и укрепленная часть древнегреческого города.

Аксельбант – наплечный шнур, присвоенный некоторым военным должностям, в том числе адъютантам.

Альгвазил (исп.) – полицейский, стражник.

Антимакасары – накидки, кладущиеся на мягкую мебель, чтобы материя не пачкалась от прикосновения голов.

Архитрав – перекладина, опирающаяся на капители колонны

Атанде (от фр. attendez – подождите) – термин карточной игры, означающий: погодите! не мечите! я ставлю! В переносном смысле: будет с вас! довольно!

Аудитор – военно-судебный чиновник.

Бельведер – вышка, башня.

Блонды – сорт шелковых кружев.

Боскетная – комната, украшенная растениями.

Брашна – кушанья.

Буланый – конь желтоватой, разных оттенков, масти.

Вельми – весьма.

Вивисекция – вскрытие живого животного в целях изучения его организма.

Вивлиофика – библиотека.

Владыка – наименование архиерея.

Гидропат – врач, лечащий водными процедурами.

Гишпанская (шпанская) мушка – порошковый пластырь из высушенного жучка того же наименования.

Гуммиластик (гуммиэластик) – старинное название резинки для стирания карандашных записей.

Двуколка – двухколесная повозка.

Дежёне (фр.) – сервиз для завтрака.

Депансы (фр.) – затраты, расходы.

Дирекция – направление.

Доблий – доблестный.

Драхва (правильно: дрофа) – птица из отряда журавлиных.

Дюк (фр.) – герцог.

Ефимки – название иностранной, преимущественно серебряной, монеты в Московской Руси.

Живот – жизнь.

Заволока – протянутая иглой сквозь кожу полоска полотна, ниток и т. п., применявшаяся для вызова нагноения.

Иерей – священник.

Интендант – в дореволюционной Франции начальник административного округа.

Камизол – камзол, старинная одежда типа жилета.

Камуфлет – минный заряд, взрываемый для разрушения неприятельских минных работ.

Капитан-исправник – в дореформенной России – начальник полиции в уезде.

Каплан – капеллан, католический священник.

Капральство – часть роты.

Каптенармус – унтер-офицер, заведующий имуществом роты.

Карабагский конь – высококачественная порода верховых лошадей, распространенная в Нагорном Карабахе.

Качуча – испанский народный танец, характерный страстными жестами и эксцентричными позами.

Квартирьеры – офицеры, высылаемые вперед для подыскания квартир при передвижении воинских частей.

Кипсек (англ.) – роскошно изданный альбом гравюр, рисунков.

Коклюшки – палочки для плетения кружев.

Контр-бас – контрабас.

Контр-марш – поворот двух шеренг в противоположные стороны с последующим движением для обмена местами.

Креозот – лекарство, применявшееся при туберкулезе, гангрене и других болезнях

Кресс-салат – растение, из которого приготовляется салат; может расти даже на войлоке, дереве, стекле и т. п.

Куверт (фр.). – прибор за парадным столом.

Купно – вместе.

Куртаг – прием в царском дворце.

Лосины – форменные гвардейские парадные штаны из лосиной кожи; шились плотно, в обтяжку и натягивались на ноги с трудом.

Лядунка – сумка для патронов.

Ляпис-инферналис (адский камень) – азотнокислое серебро, применяеное в медицине для прижигания.

Майорат – поместье, передаваемое по наследству в обязательном порядке безраздельно старшему сыну.

Майордом (мажордом) – домоправитель, дворецкий.

Манерка – солдатская посуда для воды.

Манир – манера.

Медяница – вид змеевидной ящерицы.

Метемпсихозия, вернее метемпсихоз – вера в возрождение души после смерти в другом человеке, животном или растении.

Ниже – ни даже.

Обер-офицеры – офицеры в чинах от прапорщика до капитана.

Оделаван – ароматическая вода, получаемая от перегонки лаванды.

Отпуск – копия бумаги, оставляемая в делах отправившего ее учреждения.

Папье-файяр – антиревматический пластырь доктора Файяра. Его нельзя было снимать, он должен был отпадать сам.

Пенсион – пенсия.

Персский – персидский.

Плац-майор – старинное название помощника городского военного коменданта.

Поддонник – подставка под дно сосуда.

Портшез – кресло-носилки.

Премьер-майор – чин, соответствовавший чину подполковника.

Преосвященный – титул епископа (архиерея).

Пресвитер – священник.

Пропилеи – парадный вход с колоннадой.

Пряжка – нагрудный знак, выдаваемый «за усердную и беспорочную службу».

Ремонтерство (вернее, ремонт) – пополнение конского состава воинской части.

Репей, репеек – часть шпоры (колесико на стержне).

Рукомесло – ремесло.

Сандарак – ароматическая смола, применяемая для приготовления лаков и для курения.

Сарацин – старинное название арабов, особенно кочевников.

Синапизм – горчичник.

Стогны – площади или широкие улицы.

Студиозус – студент.

Тавры – племена, населявшие Крым и считавшиеся у древних греков дикими.

Темляк, темлячок – петля с кистью у рукоятки для надевания сабли на руку.

Терпентин – смола, из которой добывается скипидар и канифоль.

Тетрахорд – звукоряд из четырех нот.

Трус – землетрясение.

Фабра – мазь для придания усам стоячего положения и для окраски усов и бороды в темный цвет.

Фонтанель – разрез для выхода гноя.

Фрыштик (фриштик, нем.) – завтрак.

Фурлейт, фурштадтский – рядовой обозной части.

Цитерна – цистерна, водоем.

Четверток – четверг.

Шанцевый инструмент – инструменты для окопных работ (лопата, топор, кирка, мотыга).

Штаб-офицеры – офицеры в чинах от майора до полковника.

Экзекутор – чиновник, ведавший хозяйственными делами и внешним порядком в канцелярии.

Юнкер – воспитанник военного юнкерского училища или унтер-офицер из дворян.

Языци – народы.

Примечания

1

Сочинения Козьмы Пруткова сначала печатались исключительно в журн. «Современник» 1851, 1853–54 и 1860–64 годов (в 1851 году там помещены только три его басни, без подписи, в «Заметках Нового Поэта»). Впоследствии в первых 1860-х годах несколько (преимущественно слабейших) его произведений было напечатано в журн. «Искра»; а в 1861 г. была помещена в журн. «Развлечение», № 18, комедия его «Любовь и Силин». Затем в 1881 г. напечатана в первый раз в газ. «Новое время», № 2026, басня «Звезда и брюхо». – Вот все издания, в которых были напечатаны сочинения Козьмы Пруткова.

В настоящее «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова» вошло все, что было им когда-либо напечатано, кроме следующего: а) стихотворений: «Возвращение из Кронштадта», «К друзьям после женитьбы», «К толпе», эпиграмма о Диогене, то же о Лизимахе и басня «Пятки некстати», б) нескольких афоризмов, в) нескольких «выдержек из записок деда», г) комедии «Любовь и Силин» и д) проекта: «О введении единомыслия в России». Из числа этих, не вошедших в настоящее издание произведений К. Пруткова, стихотворения, афоризмы и рассказы деда исключены им самим из подготовляющегося собрания его сочинений по их слабости; ком. «Любовь и Силин» исключена им потому, что была напечатана без его ведома, ранее окончательной ее отделки; а проект «о единомыслии» исключен издателями потому, что составляет служебное, а не литературное произведение К. Пруткова. Но, кроме напечатанных прежде сочинений Козьмы Пруткова, в настоящее издание вошло немало таких, которые еще не были в печати.

2

В «С.-Петербургских ведомостях» 1876 г. были напечатаны вымышленные сведения о Козьме Пруткове, неправильно подписанные тоже фамилиею К. И. Шерстобитова.

3

В таком же состоянии духа он написал стихотворение «Перед морем житейским», тоже впервые печатаемое в настоящем издании.

4

Художники эти – тогдашние ученики Академии художеств, занимавшиеся и жившие вместе: Лев Михайлович Жемчужников, Александр Егорович Бейдеман и Лев Феликсович Лагорио. Подлинный их рисунок сохранился до сих пор у Л. М. Жемчужникова. – Упоминаемая здесь литография Тюлина находилась в Санкт-Петербурге на Васильевском острову по 5-й линии, против Академии художеств.

5

Так было объявлено г. Тюлиным В. М. Жемчужникову в 1854 г. в новом помещении литографии. Впоследствии некоторые лица приобретали эти пропавшие экземпляры покупкой на Апраксином дворе.

6

П. П. Ершов лично передал эти куплеты В. М. Жемчужникову в Тобольске, в 1854 г., заявив желание: «Пусть ими воспользуется Козьма Прутков, потому что сам я уже ничего не пишу». Кстати заметить: в биографии П. П. Ершова, напечатанной г. Ярославцевым в 1872 г., на с. 49 помещен отрывок из письма Ершова от 5 марта 1837 г., в котором он упоминает о «куплетцах» для водевиля «Черепослов», написанного приятелем его «Ч-жовым». Не эти ли «куплетцы» и были в 1854 г. переданы П. П. Ершовым? При них было и заглавие: «Черепослов».

7

Это посмертное объяснение, вместе с комедиею «Фантазия», печатается с рукописи, найденной в том портфеле Козьмы Пруткова, о коем он упоминает в начале сего объяснения.

8

Это говорится о бенефисе Самойловой 2-й, который предшествовал бенефису Максимова 1-го.

9

Сколько мне известно, таких «летописей» вовсе не существует; разве какие-нибудь тайные, вредные? (Примечание К. Пруткова.)

10

Из моего объяснения видно, что это неправда. (Примечание К. Пруткова.)

11

Тут сочинитель статьи, очевидно, полагал сострить, хотя бы с помощью курсива! (Примечание К. Пруткова.)

12

Я назвал на афише автора пьесы иностранными литерами «Y и Z», потому что не желал выдать себя, опасаясь последствий по службе. (Примечание К. Пруткова.)

13

Что же дурного, что никто еще не сочинял подобной фантазии? – В этом и достоинство! (Примечание К. Пруткова.)

14

Во-1-х, из курсива слова «комедия» видно, что сочинителю досадно: зачем этот титул присвоен моей пьесе? Ему хотелось бы (как и дирекция желала), чтобы пьеса моя была названа: «шутка-водевиль»! Во-2-х: из моего объяснения уже известно, что комедия была доиграна до последнего слова. (Примечание К. Пруткова.)

15

Г. Мартынов потребовал афишу не «из кресел», а от контрабаса, из оркестра, как ему было предписано в его роли (см. подлинную комедию). (Примечание К. Пруткова.)

16

Вовсе не «он» говорил, а я предписал ему сказать это в роли Кутилы-Завалдайского! (Примечание К. Пруткова.)

17

Тут явно злонамеренное перетолкование рукоплесканий публики. Хотя публика – толпа, но заступаюсь за нее, по привычке к правде: публика рукоплескала не одной этой фразе, а всему монологу, с начала до конца. (Примечание К. Пруткова.)

18

Опять «летопись», да еще с крупной буквы! А я убежден, что ее вовсе не существует. (Примечание К. Пруткова.)

19

Мне неизвестна комедия «Ремонтеры», и потому не могу судить: уместно ли это сравнение? Что же касается замечания, что представление моей «Фантазии» составит «Эпоху в преданиях Александринского театра», то хотя я не понимаю: какая «эпоха» может быть в «преданиях»? однако не скрою (да и зачем скрывать?), что именно это вполне соответствовало бы моим надеждам и желаниям! (Примечание К. Пруткова.)

20

год, года (лат.).

21

Слово «немец» было заменено в афише словом «человек». (Примечание К. Пруткова.)

22

Титул «князь» был исключен цензором в перечне действующих лиц и повсюду в тексте. (Примечание К. Пруткова.)

23

Эти действующие лица «без речей» не были одобрены цензором в перечне действующих лиц на афише. (Примечание К. Пруткова.)

24

«Брат Жак» (фр.). – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

25

Здесь цензор вычеркнул слово «целомудренный» и написал «нравственный». (Примечание К. Пруткова.)

26

Эти слова: «Меня даже хотели сделать брандмейстером» – вычеркнуты цензором. (Примечание К. Пруткова.)

27

Цензор изменил: вместо славянского «живота своего» поставил «жизни своей». Однако ведь о «животе» говорят не только в молитвах, но даже тогда, когда «кладут его на алтарь отечества». Почему же неприлично говорить о нем в театре? (Примечание К. Пруткова.)

28

«От думы» (итал.).

29

Дважды (лат.).

30

Трижды (лат.).

31

Цензор вычеркнул «глотку» и написал «горло». (Примечание К. Пруткова.)

32

Цензор заменил слово «гадости» словом «глупости». (Примечание К. Пруткова.)

33

Это явление здесь немного сокращено противу рукописи. (Примечание К. Пруткова.)

34

Цензор вычеркнул слова: «чиновник серьезный». (Примечание К. Пруткова.)

35

Цензор вычеркнул слова: «с подчиненными такой строгий». (Примечание К. Пруткова.)

36

Вычеркнув слова: «У моей старой тетки, девицы Непрочной», цензор написал: «У моей тетки, старой девицы». (Примечание К. Пруткова.)

37

Слова «очень похож» – цензор вычеркнул. (Примечание К. Пруткова.)

38

«Дитя, дитя, тихо, тихо» (итал.). – Примеч. ред.

39

Цензор вычеркнул слово «нарочно» и написал «скорей». (Примечание К. Пруткова.)

40

Цензор вычеркнул слова: «от Непрочной» – и написал: сначала «у ней», а потом – «поверней». (Примечание К. Пруткова.)

41

«Военная труба» (фр.).

42

Цензор вычеркнул слово: «в пятницу». (Примечание К. Пруткова.)

43

Слова: «девице Непрочной» – вычеркнуты цензором. (Примечание К. Пруткова.)

44

Этого вопроса Чупурлиной и ответа на него кн. Батог-Батыева не оказывается в театральной рукописи. (Примечание К. Пруткова.)

45

Слов: «Большею частию на креслах» недостает в театральной рукописи. (Примечание К. Пруткова.)

46

Цензор вычеркнул слова: «поливает цветы». (Примечание К. Пруткова.)

47

Слова: «у меня есть садовник» тоже вычеркнуты цензором. (Примечание К. Пруткова.)

48

Цензор вычеркнул слово «гадости», написал: «глупости». (Примечание К. Пруткова.)

49

Слова: «Ах ты, бесстыдник» – вычеркнуты цензором. (Примечание К. Пруткова.)

50

Вместо слова «этакое» цензор написал: «этакой вздор». (Примечание К. Пруткова.)

51

Цензор вычеркнул слово: «священный». (Примечание К. Пруткова.)

52

Цензор вычеркнул слова: «Что со мною хотели сделать?!» (Примечание К. Пруткова.)

53

Цензор вычеркнул слово: «кобенится» и вместо него написал «церемонится». (Примечание К. Пруткова.)

54

Здесь цензор прибавил слова: «в подарок». (Примечание К. Пруткова.)

55

А тут цензор вычеркнул слова: «ни вот столько». (Примечание К. Пруткова.)

56

Слова: «Жандармов приведите сюда, побольше и посильнее» – цензор вычеркнул. (Примечание К. Пруткова.)

57

Цензор вычеркнул слова: «как дирекция могла допустить» и написал: «как можно было выбрать». (Примечание К. Пруткова.)

58

Слова: «Это очевидная пасквиль» – вычеркнуты цензором. (Примечание К. Пруткова.)

59

Вместо слов: «выбрать другого» – цензор написал «придумать что-либо получше». (Примечание К. Пруткова.)

60

Слова: «после венгерской войны» – цензор вычеркнул. (Примечание К. Пруткова.)

61

Название города: «Вышний Волочек» – вычеркнуто цензором. (Примечание К. Пруткова.)

62

Берегитесь (фр.).

63

Мой ангел (фр.).

64

Вы меня подозреваете, сударыня? (фр.)

65

Да, сударь! (фр.)

66

Княгиня! (фр.)

67

Князь! (фр.)

68

Довольно глупостей!.. (фр.)

69

Алансонские кружева (фр.). Игра слов: Point значит: довольно, хватит и кружево.

70

Благодарю, дядюшка!.. (фр.)

71

К сожалению, эта комедия не найдена в бумагах покойного Козьмы Пруткова.

72

Глупый человек (нем.).

73

Уйди вон! (нем.)

74

Прочь, убирайся (нем.).

75

Читатель, я пробовал петь эти куплеты на голос: «Un jour maître corbeau»; выходит отлично. Испытай. (Примечание К. Пруткова.)

76

Ура (лат.).

77

Боже мой, боже мой! (нем.)

78

Из объяснения к этому драматическому произведению, напечатанного в журн. «Современник» 1863 г., № IV (в отделе «Свисток»), видно, что от этого произведения Козьмы Пруткова уцелел только отрывок, найденный в портфеле покойного, обозначенном печатною золоченою надписью: «Сборник неконченного (d'inachevé) № I». – В «Прологе» к этому произведению, под именем «известного писателя», Козьма Прутков, судя по некоторым признакам, изобразил самого себя.

79

И таким образом одним ударом я убью двух зайцев (фр.).

80

Нужно заставить себя попросить хорошенько (фр.).

81

То, что отсрочено, – не потеряно (фр.).

82

Для этого актеру не следует в самом деле раздеваться и садиться в воду; оно было бы на сцене неприлично. Он может, сев в сухую ванну, накрыть оную простыней, из-под коей выставить только мокрую голову и шею без галстуха и голую руку. В ногах должно поместить в ванне ведра, в кои и вливать воду, будто в ванну. Так представляли мои дети на домашнем моем театре, и вышло очень хорошо. (Примечание К. Пруткова.)

83

Письмо это было напечатано в журнале «Современник» 1854 г. (Примечание К. Пруткова.)

84

Под этими заглавиями были помещены в «Современнике» чужие, т. е. не мои, хотя также очень хорошие произведения на страницах «Ералаши». Смешивать эти произведения с моими могут только люди, не имеющие никакого вкуса и ничего не понимающие! (Примечание К. Пруткова.)

85

Вариант: «На коем фрак». (Примечание К. Пруткова.)

86

Издержки, расходы (от фр. dépenses).

87

Здесь, конечно, разумеется нос парохода, а не поэта; читатель сам мог бы догадаться об этом. (Примечание К. Пруткова.)

88

Считаем нужным объяснить дли русских провинциалов и для иностранцев, что здесь разумеется так называемый «Летний сад» в С.-Петербурге. (Примечание К. Пруткова.)

89

Эта басня, как и все, впервые печатаемое в «Полн. собр. сочинений К. Пруткова», найдена в оставшихся после его смерти сафьянных портфелях за нумерами и с печатною золоченою надписью: «Сборник неоконченного (d'inachevé) №».

90

В 1-м издании (см. журнал «Современник», 1853 г.) эта басня была озаглавлена: «Урок внучатам», – в ознаменование действительного происшествия в семье Козьмы Пруткова.

91

В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».

92

Святой Иаков Компостельский! (искаженное исп.)

93

«Доколе же, Катилина, ты будешь испытывать наше терпение?» (лат.)

94

Здесь, очевидно, разумеется племенное имя: мавр, мавританин, а не женщина Мавра. Впрочем, это объяснение даже лишнее; потому что о другом магометанском племени тоже говорят иногда в женском роде: турка. Ясно, что этим определяются восточные нравы. (Примечание К. Пруткова.)

95

Здесь помещается только отрывок недоконченного стихотворения, найденного в сафьянном портфеле Козьмы Пруткова, имеющем золоченую печатную надпись: «Сборник неоконченного (d'inachevé) № 2».

96

Напоминаем, что это стихотворение написано Козьмою Прутковым в момент отчаяния и смущения его по поводу готовившихся правительственных реформ. (См. об этом в «Биографических сведениях».)

97

Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта. (Примечание К. Пруткова.)

98

Разумеется. – (Здесь и далее примеч. авт.)

99

Здесь видна похвальная заботливость. Я всегда был того же мнения.

100

Должно быть, был красавец, но я принял полк уже по его выбытьи.

101

Разве для вновь поступающих.

102

Обыграет наверняка, по случаю исповеди.

103

Солдат имеет и другую амбицию: служить престол-отечеству. Странно ограничивать цель стремлений.

104

Отчего же жидовскую?

105

Это можно отнести и к другим городам. Видна односторонность.

106

В этом нет никакого смысла. К чему тут козел?

107

Я сам это заметил.

108

Довольно остро.

109

Повторение. Было уже сказано в № 5.

110

Да, когда справочные цены высоки.

111

Это прямо на меня. Если б он не скончался, я посадил бы его под арест.

112

Опять нет смысла. Сороки не служат.

113

Неприличный намек на маневры.

114

Совершенно справедливо.

115

Отсталое понятие. У меня в полку не бьют с тех пор, как запрещено.

116

Когда же это бывает?

117

Во-первых, плохая рифма. Во-вторых, страшный разврат, заключающий в себе идею двоякого греха. На это употребляются не фланговые, а барабанщики.

118

Ну, это преувеличено.

119

Видна некоторая жестокость.

120

Опять Глазенап. В списках значится: переведен в гвардию. Жаль, что не застал, когда принял полк, я бы ставил его в пример в каждом приказе.

121

Если б он не умер, я нарядил бы его на три лишних дежурства.

122

Дерзость. Счастье, что умер. Не забыть сказать Герасиму, чтобы перестал поминать.

123

Это совсем не афоризмы, а более сбивается на солдатскую песню. Впрочем, написано в хорошем духе. Велю адъютанту передать песенникам. Но кто же Бутеноп? В последней строке фамилии перековерканы. Приказать аудитору, чтоб переправил, сохраняя рифму.

124

Покорно благодарю.

125

А в полку еще хуже.

126

Должно быть, посещал университет. У нас гостила дочь инженера из Водяных Сообщений, сама потрошила лягушек. Гг. офицеры очень хвалили.

127

Ну, нет, сомневаюсь. На это нужны грудь и ухо.

128

Можно пополнить раскладкою на непредвиденные расходы.

129

Кстати подвернулся Бутеноп. Ну, а если бы его не было? Приказать аудитору, чтоб подыскал еще рифмы к Европе, кроме…

130

Когда это было: я что-то не припомню.

131

Что это за люди? Никогда про них не слыхал. Должно быть, из фурлейтов?

132

С этим я согласен.

133

Вишь, прохвост!

134

Украдено. Это любимая поговорка нашего полкового доктора.

135

Мысль хороша, но рифма никуда не годится. Приказать аудитору исправить.

136

Отдать аудитору.

137

Вот это хорошо.

138

Да какие же это афоризмы? Это взято прямо из моего приказа, когда мы всем полком ездили поздравить владыку.

139

В этом афоризме не вижу ничего военного. И кто опять этот Корш?

140

Опять все это украдено. Все из моей речи, которую я говорил в день водосвятия.

141

Ах, он прохвост! Если я когда и употреблял румяны, то, конечно, не для лица, а ему почему знать.

142

Неправда. Никогда в жизни не сиживал.

143

Видно похвальное сближение с нижними чинами. Не забыть отнести к прогрессу.

144

Шалость, могущая навлечь неприятности. Справиться, было ли исполнено.

145

Чему удивляться? Обыкновенная, с черным султаном. Я от формы не отступаю. Насчет неправильной рифмы, отдать аудитору, чтобы приискал другую.

146

Это когда мы ездили в Житомир на пикник.

147

Если встретимся на том свете, посажу в нужник под арест на две недели.

148

Отчего же глиняную? Неуместная шутка.

149

Я и сам не прочь, но, говорят, все места розданы. Следовало бы распространить и на остальные губернии.

150

Совершенно сбился с толку. Тут нет ничего военного. Более относится к гражданской деятельности.

151

Нечего сказать, умер как солдат. Приказать слабосильной команде, чтоб похоронила его с почестями. Отменяю прежнее приказание и позволяю Герасиму поминать. Соорудить над его могилой небольшой памятник в виде кивера, с надписью: «Был исправен». Издержки разложить на покупку муки, а также наверстать уменьшением привара к солдатским пайкам. Остаток от расходов в кассу не класть, а передать мне лично.

152

Для себя я, разумеется, места не назначил. Как начальник, я должен быть в одно время везде, и предоставляю себе разъезжать по линии и вдоль колонны.

Content

Козьма Прутков
Век живи – век учись

Биографические сведения

Биографические сведения о Козьме Пруткове

Драматические произведения

Фантазия. Комедия в одном действии, соч. Y и Z

Мое посмертное объяснение к комедии «Фантазия»

Фантазия

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Явление V

Явление VI

Явление VII

Маленький антракт

Явление VIII

Явление IX

Явление X

Явление XI

Явление XII

Блонды. Драматическая пословица, в одном действии

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Явление V

Спор древних греческих философов об изящном. Драматическая сцена из древнегреческой классической жизни в стихах

Черепослов, сиречь Френолог

Предисловие к творению моего отца

Черепослов, сиречь френолог. Оперетта в трех картинах

Картина I. Череп жениха

Картина II. Пытка

Картина III. Суженый

Опрометчивый Турка, или Приятно ли быть внуком? Естественно-разговорное представление

Пролог

Опрометчивый турка, или Приятно ли быть внуком? Естественно-разговорное представление

Сродство мировых сил. Мистерия в одиннадцати явлениях

Явление I

Явление II

Явление III

Явление IV

Явление V

Явление VI

Явление VII

Явление VIII

Явление IX

Явление X

Явление XI

Драматические произведения, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Любовь и Силин. Драма в трех действиях

Действие I

Действие II

Действие III

Торжество добродетели. Драма в четырех действиях из французской современной жизни

От потомков Козьмы Петровича Пруткова в редакцию «Современника»

Торжество добродетели

Действие I

Действие II

Действие III

Действие IV

Досуги и Пух и перья

Предисловие

Письмо известного Козьмы Пруткова к неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854 г.) по поводу статьи сего последнего

Стихотворения

Мой портрет

Незабудки и запятки

Честолюбие

Кондуктор и тарантул

Поездка в Кронштадт

Мое вдохновение

Цапля и беговые дрожки

Юнкер Шмидт

Разочарование

Эпиграмма № I

Червяк и попадья

Аквилон

Желания поэта

Память прошлого

Разница вкусов

Письмо из Коринфа. Древнее греческое

Романс

Древний пластический грек

Помещик и садовник

Безвыходное положение

В альбом красивой чужестранке

Стан и голос

Осада Памбы

Эпиграмма № II

Доблестные студиозусы

Шея

Помещик и трава

На взморье

Катерина

Немецкая баллада

Чиновник и курица

Философ в бане

Новогреческая песнь

В альбом N. N

Осень

Звезда и брюхо

Путник

Желание быть испанцем

Древней греческой старухе (если б она домогалась моей любви)

Пастух, молоко и читатель

Родное

Блестки во тьме

Перед морем житейским

Мой сон

Предсмертное

Необходимое объяснение

Стихотворения, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Эпиграмма № II

К толпе

Возвращение из Кронштадта

Эпиграмма № III

Пятки некстати

К друзьям после женитьбы

«Лукавый врач лекарство ищет…»

Современная русская песнь

От Козьмы Пруткова к читателю в минуту откровенности и раскаяния

К месту печати

Военные афоризмы. Для гг. штаб- и обер-офицеров, с применением к понятиям и нижних чинов

Церемониал. Погребения тела в бозе усопшего поручика и кавалера Фаддея Козьмича П……

Плоды раздумья

I. Мысли и афоризмы

II. Плоды раздумья, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова. Мысли и афоризмы

Проект: О введении единомыслия в России

Краткий некролог и два посмертные произведения Кузьмы Петровича Пруткова

Второе посмертное произведение Кузьмы Петровича Пруткова

Словарь

Примечания