Фред Саберхаген

Берсеркер

Fred Saberhagen BERSERKER

Copyright © 1967 by Fred Saberhagen

BROTHER ASSASSIN

Copyright © 1969 by Fred Saberhagen

BERSERKER’S PLANET

Copyright © 1975 by Fred Saberhagen

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U. S. A.

All rights reserved

Перевод с английского Оксаны Степашкиной, Александра Филонова, Леонида Шестакова

© Л. С. Шестаков, перевод, 2025

© О. М. Степашкина, перевод, 1999

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®

* * *

Маска Марса

Пролог

Я, Третий историк кармпанской расы, в благодарность расе выходцев с Земли за оборону моего мира, запечатлел здесь свое фрагментарное видение их великой битвы против нашего общего врага.

Это видение сложилось – крупица по крупице – на основе моих прошлых и нынешних контактов с чуждыми для меня разумами людей и машин. В них я зачастую прозревал образы и переживания, непостижимые для меня, однако все увиденное мной существует на самом деле. И посему я правдиво запечатлел деяния и слова выходцев с Земли – великих, малых и рядовых, слова и даже тайные помыслы ваших героев и ваших предателей.

Глядя в прошлое, я узрел, как в двадцатом столетии по вашему христианскому календарю ваши праотцы построили на Земле первые радиодетекторы, способные измерить глубины межзвездных пространств. И в день, когда они впервые уловили шепот наших инопланетных голосов, долетевший до них сквозь чудовищную бездну, звездная Вселенная стала реальностью для всех земных народов и племен.

Они осознали, что их окружает настоящий мир: Вселенная, немыслимо странная и грандиозная, быть может даже враждебная, окружает всех землян до единого, обратив их планету в крохотную пылинку. И, подобно дикарям, жившим на крохотном островке и вдруг осознавшим, что за морями существуют громадные государства, ваши народы – угрюмо, недоверчиво, чуть ли не вопреки собственной воле – мало-помалу забыли свои мелочные раздоры и дрязги.

В том же столетии люди старой Земли впервые шагнули в космос. И стали изучать наши инопланетные голоса, если могли их расслышать. А когда люди старой Земли научились путешествовать быстрее света, они пошли на голос, дабы отыскать нас.

Наши расы, ваша и моя, принялись изучать друг друга с огромной любознательностью, но притом с величайшей осмотрительностью и галантностью. Мы, кармпане, и наши старшие друзья куда пассивнее вас. Мы живем в других условиях, и наши мысли большей частью принимают другие направления. Мы не представляли угрозы для Земли. Мы видели, что наше присутствие ничуть не стеснило землян; в физическом и интеллектуальном отношении им приходилось буквально вставать на носки, чтобы дотянуться до нас. А мы пускали в ход все свое искусство, дабы сохранять мир. Увы и ах, ведь близился немыслимый день – день, когда мы пожалели, что не воинственны!

Вы, уроженцы Земли, отыскивали необитаемые планеты, где могли процветать под теплыми лучами солнц, чрезвычайно похожих на ваше собственное. Вы рассеялись по единственному отрезку одной ветви нашей медленно вращающейся Галактики, основав колонии – большие и малые. Вашим первопроходцам и поселенцам Галактика уже начала казаться дружелюбной, изобилующей целинными планетами, которые истомились в ожидании ваших мирных трудов.

Чуждая безграничность, окружавшая вас, казалось, не представляет ни малейшей угрозы. Воображаемые опасности скрылись за горизонтом молчания и безбрежности. И вы снова позволили себе такую роскошь, как опасные конфликты, грозящие самоубийственным насилием.

На планетах не было законов, обязательных к исполнению. В каждой из ваших колоний отдельные вожди хитростью или силой добивались личной власти, отвлекая свои народы реальными или воображаемыми опасностями, исходящими от прочих выходцев с Земли.

Дальнейшие исследования были отложены в те самые дни, когда до вас долетели новые, непостижимые радиоголоса, что шли из дальних пространств за форпостами вашей цивилизации, – странные голоса, чреватые смертельной опасностью, оперировавшие только математическими категориями. Обитатели Земли и земных колоний, охваченные взаимными подозрениями, начали страшиться друг друга, стремительно обучая войска и вооружаясь в предчувствии грядущей войны.

И именно в этот момент готовность к кровопролитию, временами ставившая вас на грань самоуничтожения, помогла вам спастись. Нам же, кармпанским наблюдателям, беспристрастным свидетелям и созерцателям разумов, казалось, что вы несли сокрушительную военную мощь через всю свою историю, зная, что в конце концов она понадобится, что пробьет час, когда вам не поможет ничто менее ужасное, чем война.

И вот час пробил, наш враг явился без предупреждения, а ваши неисчислимые военные флоты были наготове. Вы рассыпались, окопавшись на десятках планет, и вооружились до зубов. Именно благодаря вам кое-кто из вас и из нас жив по сей день.

Познания кармпанцев в психологии и логике, наша проницательность и деликатность не принесли нам ни малейшей пользы. А пускать в ход миротворческие умения, миролюбие и терпимость было бессмысленно, ибо наш враг не был живым.

Так что же есть мысль, если породить ее подобие способен даже механизм?

Без единой мысли

Машина представляла собой чудовищную крепость, совершенно безжизненную, посланную ее давно умершими хозяевами, чтобы уничтожать все живое. Она и ей подобные достались Земле после войны между неведомыми межзвездными империями, разыгравшейся в незапамятные времена.

Одна такая машина, зависнув над планетой, освоенной людьми, могла за два дня обратить ее поверхность в выжженную пустыню, окутанную тучами пара и пыли в сотни миль толщиной. Эта машина сейчас проделала нечто подобное.

В своей целеустремленной, бессознательной войне против жизни она не прибегала ни к какой предсказуемой тактике. Неведомые древние стратеги построили ее в качестве случайного фактора, чтобы запустить на вражескую территорию ради причинения максимального ущерба. Люди полагали, что ход битвы зависит от хаотичного распада атомов в слитке долгоживущего изотопа, запрятанного глубоко внутри машины, и предсказать его не в состоянии ни один противостоящий ей мозг – ни человеческий, ни электронный.

Люди назвали эту машину берсеркером.

Дел Мюррей, в прошлом – специалист по компьютерам, наделил бы ее множеством других имен, но сейчас ему было недосуг сотрясать воздух попусту: он метался по тесной кабине одноместного истребителя, лихорадочно меняя блоки аппаратуры, поврежденные во время последней стычки, когда ракета берсеркера едва не угодила в истребитель. Вместе с ним по кабине летало животное, смахивавшее на крупного пса с обезьяньими руками и державшее в почти человеческих ладонях аварийные заплаты. В воздухе висела дымка. Как только ее колыхание выдавало место утечки воздуха, собака-обезьяна бросалась туда, чтобы наложить заплату.

– Алло, «Наперстянка»! – крикнул человек в надежде, что радио снова заработало.

– Алло, Мюррей, «Наперстянка» слушает! – внезапно разнесся по кабине громкий голос. – Насколько близко ты подобрался?

Дел был чересчур измучен, чтобы радоваться восстановлению связи.

– Скажу через минуточку. По крайней мере, он перестал в меня палить. Шевелись, Ньютон.

Инопланетное животное под названием «айян» – не только компаньон, но и помощник – покинуло свое место у ног человека и решительно отправилось латать корпус.

Поработав еще с минуту, Дел снова пристегнулся к противоперегрузочному креслу с толстой обивкой, установленному перед чем-то вроде панели управления. Последняя ракета, разминувшаяся с кораблем буквально на волосок, осыпала кабину градом мельчайших осколков, превратив обшивку в решето. Просто чудо, что ни человека, ни айяна даже не оцарапало.

Радар снова заработал, и Дел сообщил:

– «Наперстянка», я примерно в девяноста милях от него. С противоположной стороны от вас.

Проще говоря, в той самой позиции, которую он стремился занять с самого начала космического боя.

Оба земных корабля и берсеркер находились в половине светового года от ближайшего светила. Пока рядом с ним были два корабля, берсеркер не мог совершить скачок из нормального пространства и устремиться к беззащитным колониям на планетах этого светила. Экипаж «Наперстянки» состоял всего из двух человек. Техники у них имелось больше, чем у Дела, но оба человеческих корабля по сравнению с противником были всего лишь пылинками.

На экране радара Дел видел древнюю металлическую развалину, величиной почти не уступавшую земному штату Нью-Джерси. Человеческое оружие оставило в ней пробоины и кратеры размером с остров Манхэттен и оплавленные подпалины, напоминающие озера.

Но берсеркер все еще обладал колоссальной мощью. Пока что ни одному человеку не удавалось выйти живым из боя с ним. Да и теперь он мог прихлопнуть корабль Дела, как комара, и лишь понапрасну растрачивал на него свои непредсказуемые ухищрения. И все же сама эта обходительность вселяла в душу особый ужас. Люди никогда не могли напугать этого врага так, как он пугал их. Согласно тактике землян, основанной на горьком опыте, атаковать берсеркера должны были три корабля одновременно. «Наперстянка» да Мюррей – только два. Третий корабль якобы был в пути, но все еще в восьми часах лета от этого места: двигался на скорости «Эс-плюс», вне нормального пространства. До его прибытия «Наперстянке» и Мюррею следовало сдерживать берсеркера, раздумывавшего над своими непредсказуемыми действиями. Тот в любой момент мог либо напасть на один из кораблей, либо попытаться оторваться. Мог часами выжидать, пока они не сделают первый ход, но наверняка даст бой, если люди перейдут в атаку. Он выучил язык земных звездоплавателей и мог попытаться завязать беседу. Но в конце концов непременно постарался бы уничтожить их, как и все живое на своем пути. Таким был фундаментальный приказ, отданный древними военачальниками.

Тысячи лет назад он без труда распылил бы кораблики вроде тех, что ныне преградили ему дорогу, хотя они и несли термоядерные боеголовки. Но электронные чувства подсказали ему, что накопившиеся повреждения подорвали его силы. Да и многовековые бои на просторах Галактики, видимо, научили его осмотрительности.

Внезапно датчики Дела показали, что позади его корабля формируется силовое поле – будто сомкнутые лапы исполинского медведя, преграждавшие утлому кораблику путь к отступлению. Дел ждал смертельного удара, а его дрожащие пальцы зависли над красной кнопкой, чтобы выпустить по берсеркеру сразу все ракеты. Но если атаковать в одиночку или даже в паре с «Наперстянкой», адская машина отразит натиск, сокрушит корабли и двинется дальше – уничтожать очередную беззащитную планету. Для атаки нужны три корабля. Нажатие на красную кнопку, запускающую ракеты, – просто жест отчаяния.

Дел уже начал докладывать «Наперстянке» о силовых полях, когда его разум уловил первые признаки атаки иного рода.

– Ньютон! – резко бросил он, не отключая канал связи со вторым кораблем. Пускай там поймут, что́ вот-вот случится.

Айян мгновенно выскочил из противоперегрузочного кресла и встал перед Делом как загипнотизированный, сосредоточив все внимание на человеке. Дел порой хвастался: «Покажите Ньютону рисунок с разноцветными огоньками, убедите его, что это изображение пульта управления, и он будет давить на кнопки или на то, что вы ему укажете, пока показания пульта не станут соответствовать картинке».

Но ни один айян не обладает человеческими способностями к обучению и творчеству на абстрактном уровне – и Дел передал корабль под командование Ньютона.

Выключив бортовые компьютеры – во время надвигающейся атаки, уже дававшей себя знать, они оказались бы такими же бесполезными, как и его собственный мозг, – Дел сказал Ньютону:

– Ситуация «Зомби».

Животное мгновенно сделало, как его учили: крепко схватило руки Дела и прижало их, одну за другой, к подлокотникам кресла, где были заранее закреплены наручники.

Тяжелый опыт дал людям кое-какие познания о ментальном оружии берсеркеров, хотя принцип его действия оставался неизвестным. Воздействие нарастает исподволь и продолжается не более двух часов, после чего берсеркеру, по-видимому, приходится отключать его на такое же время. Но под воздействием луча и человеческий, и электронный мозг лишаются возможности планировать или предсказывать последствия событий – причем не осознают собственную недееспособность.

Делу казалось, что такое уже случалось прежде, быть может даже не раз. Ньютон, этот забавный тип, зашел в своих шуточках чересчур далеко: бросил свои любимые игрушки – коробочки с цветными бусинами – и принялся манипулировать рукоятками панели управления. А чтобы не вовлекать в свою игру Дела, ухитрился привязать его к креслу. Просто возмутительное поведение, особенно в самый разгар боя. Тщетно попытавшись освободить руки, Дел окликнул Ньютона. Тот преданно заскулил, но остался у пульта.

– Ньют, собака ты эдакая, развяжи меня сейчас же. Я знаю, что надо сказать: восемь десятков и еще семь лет… Эй, Ньют, а где твои игрушки? Дай-ка глянуть на твои миленькие бусики.

В корабле остались сотни коробочек с товаром – разноцветными бусинами, которые Ньютон обожал сортировать и перекладывать туда-сюда. Довольный своей хитростью, Дел принялся озираться, тихонько хихикая. Надо отвлечь Ньютона при помощи бус, а после… смутная мысль растворилась в фантазиях помраченного рассудка.

Ньютон время от времени поскуливал, но оставался у пульта, передвигая рукоятки управления в определенной последовательности, которой его обучили, совершая отвлекающие маневры, призванные ввести берсеркера в заблуждение и заставить считать, что личный состав корабля по-прежнему находится в полной готовности. Но к большой красной кнопке он не подносил руку даже близко. Нажать на нее он должен был лишь в том случае, если бы ощутил смертельную боль или увидел, что Дел мертв.

– Ага, понял вас, Мюррей, – время от времени доносилось по радио, словно в ответ на сообщение. Иногда экипаж «Наперстянки» добавлял пару слов или цифр, которые могли что-нибудь означать. Дел ломал голову над тем, что они там городят.

Наконец до него дошло: «Наперстянка» пытается поддерживать видимость того, что кораблем Дела по-прежнему управляет ясный разум. Потом в его душе вспыхнул страх: Дел осознал, что опять оказался под ударом ментального оружия. Погруженный в раздумья берсеркер, полугений-полуидиот, воздержался от продолжения атаки, когда успех был гарантирован, – то ли он в самом деле обманулся, то ли желал любой ценой быть непредсказуемым.

– Ньютон!

Услышав перемену в интонации человека, животное оглянулось. Теперь Дел мог сообщить Ньютону, что можно отпустить хозяина без малейшего риска, – фраза была чересчур длинной, и человек, находящийся под воздействием ментального луча, не произнес бы ее связно.

– …Никогда не исчезнут с лика земли, – договорил он, и Ньютон, взвизгнув от радости, разомкнул наручники. Дел тотчас же повернулся к микрофону.

– «Наперстянка», очевидно, луч отключен, – разнесся голос Дела по рубке более крупного корабля.

– Он снова у руля! – с облегчением вздохнул командир.

– Из чего следует, – откликнулся второй пилот (третьего не предполагалось), – что в ближайшие два часа у нас есть шанс дать бой. Я за то, чтобы атаковать сейчас же!

Но командир лишь покачал головой – медленно, но твердо.

– С двумя кораблями шансов почти нет. До подхода «Штуковины» меньше четырех часов. Если мы хотим победить, то должны тянуть время. Я атакую, как только он в следующий раз выкрутит Делу мозги! По-моему, мы не смогли одурачить его ни на миг… до нас ментальный луч не достанет, но Делу уже не отвалить. А айяну нипочем не дать бой вместо него. Как только Дел отключится, у нас не будет ни единого шанса.

– Подождем, – отозвался командир, неустанно обегая взглядом пульт. – Не факт, что он перейдет в нападение, как только пустит луч…

И вдруг берсеркер заговорил. Радиоголос отчетливо прозвучал в рубках обоих кораблей:

– У меня есть для тебя предложение, маленький корабль.

Голос его ломался, как у подростка, потому что фраза была составлена из слов и слогов, которые произнесли плененные берсеркером люди обоих полов и разного возраста.

«Обрывки человеческих эмоций, рассортированные, будто бабочки на булавках», – подумал командир. Не было ни малейших оснований предполагать, что после изучения языка берсеркер оставил пленников в живых.

– Ну?

Голос Дела, по контрасту, был зычным и выразительным.

– Я изобрел игру, в которую мы могли бы сыграть. Если ты будешь играть достаточно хорошо, я не стану убивать тебя прямо сейчас.

– Ну, все ясно, – пробормотал второй пилот.

Поразмышляв секунды три, командир врезал кулаком по подлокотнику.

– Значит, он хочет узнать о способности Дела к обучению, постоянно проверяя его мозг при помощи ментального луча, в различных режимах. Если он убедится, что ментальный луч работает, то сразу же перейдет в нападение. Голову даю на отсечение. Вот какую игру он затеял на сей раз.

– Я подумаю над твоим предложением, – холодно отозвался голос Дела.

– Торопиться незачем, – заметил командир. – До включения ментального луча пройдет почти два часа.

– Но нам нужно еще два часа сверх того.

– Опиши игру, в которую хочешь играть, – произнес голос Дела.

– Это упрощенная версия человеческой игры под названием «шашки».

Командир и второй пилот переглянулись; невозможно было даже вообразить Ньютона играющим в шашки. А провал Ньютона, вне всякого сомнения, означал гибель всех четверых через пару-тройку часов и открывал путь к уничтожению очередной планеты.

– А что послужит доской? – после секундной паузы поинтересовался голос Дела.

– Будем обмениваться ходами по радио, – невозмутимо заявил берсеркер и принялся описывать игру вроде шашек, с доской меньше обычной и с меньшим числом шашек. Сама игра отнюдь не была замысловатой, но, разумеется, требовала наличия действенного интеллекта, человеческого или электронного, способного видеть хотя бы на пару ходов вперед.

– Если я соглашусь, – медленно проговорил Дел, – то как мы решим, кто ходит первым?

– Он тянет время, – отметил командир, обгрызая ноготь большого пальца. – Эта штуковина подслушивает, и мы не можем помочь ему советом. Ну, дружище Дел, не теряй головы!

– Ради простоты, – возгласил берсеркер, – первый ход всегда будет за мной.

Дел закончил мастерить шашечную доску за целый час до атаки на свой рассудок. При перестановке снабженных штырьками фишек берсеркер станет получать сигналы, а подсвеченные клетки будут означать положение его шашек. Если берсеркер попытается общаться с Делом во время действия ментального луча, отвечать ему будет голос, записанный на магнитной ленте, до отказа заполненной слегка агрессивными репликами вроде «Играй-играй» или «Не желаешь ли сдаться прямо сейчас?».

Он не сообщал противнику о том, как далеко продвинулся в своих приготовлениях, потому что все еще возился с тем, о чем врагу знать не следовало, – с системой, позволявшей играть в упрощенные шашки даже Ньютону.

Работая, Дел беззвучно хихикал и то и дело поглядывал на Ньютона. Тот лежал в своем кресле, прижимая к груди игрушки, будто искал утешения. План требовал, чтобы айян напряг свои способности до предела, но изъянов в замысле не имелось, он непременно должен был сработать.

Тщательно проанализировав игру, Дел зарисовал на карточках все возможные позиции, с которыми мог столкнуться Ньютон, – делая только четные ходы, спасибо берсеркеру за эту оговорку! Отбросив некоторые варианты развития игры, вытекавшие из скверных начальных ходов Ньютона, Дел еще больше упростил себе работу. Потом указал стрелкой лучший из возможных ходов на всех карточках, что изображали оставшиеся позиции. Теперь он мог быстро научить Ньютона отыскивать соответствующую карточку и делать ход, указанный стрелкой…

– Ой-ой, – выдохнул вдруг Дел, опустив руки и уставившись в пространство. Услышав его интонацию, Ньютон заскулил.

Однажды Дел играл с чемпионом мира по шахматам Бланкеншипом, дававшим сеанс одновременной игры на шестидесяти досках. До середины партии Дел держался неплохо. Затем, когда великий человек остановился перед его доской в очередной раз, Дел двинул вперед пешку, считая, что его позиция несокрушима и можно ринуться в контратаку. Но тут Бланкеншип переместил ладью на совершенно невинное с виду поле – и Дел тотчас же узрел надвигавшийся мат; до него оставалось целых четыре хода, но исправлять положение было слишком поздно.

Внезапно командир громко, отчетливо выругался. Подобные вольности с его стороны были крайней редкостью, и второй пилот удивленно оглянулся.

– Что?

– По-моему, мы прогорели. – Командир помолчал. – Я надеялся, что Мюррей сможет наладить какую-нибудь систему, чтобы Ньютон играл или хотя бы прикидывался, что играет. Да только дело не выгорит. По какой бы системе ни играл Ньютон, в одинаковых ситуациях он будет делать одни и те же заученные ходы. Может, это будет идеальная система, но ни один человек так не играет, черт побери! Он совершает ошибки, меняет стратегию. Все это неизбежно проявится даже в такой простой игре. Но, главное, во время игры человек обучается. Чем дольше он играет, тем лучше у него выходит. Это сразу же выдаст Ньютона, чего и ждет бандит. Наверное, он слыхал об айянах. И как только он убедится, что ему противостоит неразумное животное, а не человек или компьютер…

Через некоторое время второй пилот сказал:

– Я принимаю информацию об их ходах. Они начали партию. Может, нам стоит состряпать доску, чтобы следить за развитием игры.

– Лучше приготовимся вмешаться, когда пробьет час.

Командир беспомощно посмотрел на кнопку залпа, затем на часы, показывавшие, что до подлета «Штуковины» оставалось добрых два часа.

Вскоре второй пилот сообщил:

– Похоже, первая партия окончена. Дел проиграл, если я правильно понимаю цифры их счета. – Он помолчал. – Сэр, опять сигнал, который мы приняли, когда берсеркер в прошлый раз включил ментальный луч. Должно быть, Дел снова почувствовал его.

Командиру было нечего ответить. Оба молча принялись ждать атаки чужака, надеясь, что за считаные секунды до собственной гибели сумеют причинить ему хоть какой-нибудь ущерб.

– Они начали вторую партию, – озадаченно произнес второй пилот. – А еще я слышал, как он только что сказал: «Что ж, продолжим».

– Ну, голос он мог записать. Должно быть, составил какой-то план игры для Ньютона, но долго водить берсеркера за нос он не сможет. Никак.

Время едва ползло.

– Он проиграл уже четыре партии, – снова подал голос Второй. – Но при этом делал неодинаковые ходы. Эх, будь у меня доска…

– Да заткнись ты со своей доской! Тогда бы мы таращились на нее вместо пульта. Прошу не терять бдительности, мистер.

По прошествии многих – казалось – часов Второй встрепенулся:

– Вот это да!

– Что?

– Наша сторона свела партию вничью.

– Значит, луч отключен. Ты уверен, что…

– Включен! Смотрите, вот здесь те же показания, что и в прошлый раз. Он направлен на Дела чуть ли не час и все усиливается.

Командир уставился на пульт с недоверием, однако он знал о высокой квалификации Второго и не имел оснований не доверять ему. Да и показания датчиков выглядели достаточно убедительно.

– Значит, кто-то, – промолвил он, – или что-то безмозглое мало-помалу учится играть в эту игру. – Помолчав, он добавил: – Ха-ха, – словно пытался припомнить, как надо смеяться.

Берсеркер выиграл еще партию. За ней последовала ничья. Новая победа врага. Затем три ничьих подряд.

Один раз второй пилот услышал, как Дел хладнокровно осведомился:

– Сдаешься?

И на следующем ходу проиграл. Но очередная игра опять закончилась вничью. Дел явно раздумывал дольше, чем противник, но не настолько, чтобы вывести того из терпения.

– Он пробует различные модуляции ментального луча, – указал Второй. – И взвинтил мощность до предела.

– Ага, – отозвался командир.

Он уже не раз хотел вызвать Дела по радио и сказать что-нибудь воодушевляющее, а заодно дать хоть какой-нибудь выход своей лихорадочной жажде деятельности, попытаться выяснить, что к чему. Но он знал: испытывать судьбу нельзя. Любое вмешательство может развеять чудо.

У него не укладывалось в голове, что эти необъяснимые успехи могут продолжаться, даже когда шашечный матч постепенно превратился в бесконечную череду ничьих между двумя блестящими игроками. Командир уже много часов назад распростился с жизнью и надеждой – и ждал рокового мгновения.

А ожидание все не кончалось.

– …Никогда не исчезнут с лица земли! – договорил Дел Мюррей, и Ньютон с энтузиазмом метнулся освобождать его правую руку от наручников.

Перед ним на доске стояла недоигранная партия, брошенная считаные секунды назад. Ментальный луч был отключен, как только «Штуковина» ворвалась в нормальное пространство – в боевой позиции – всего с пятиминутным опозданием; берсеркеру пришлось сосредоточить всю свою энергию, чтобы отразить тотальную атаку «Штуковины» и «Наперстянки».

Увидев, что оправившиеся от воздействия ментального луча компьютеры уже навели перекрестие прицела на израненную, вздутую центральную секцию берсеркера, Дел выбросил правую руку вперед, расшвыряв шашки с доски.

– Все! – хрипло рявкнул он, обрушив кулак на большую красную кнопку.

– Я рад, что ему не вздумалось поиграть в шахматы, – позже говорил Дел, беседуя с командиром в рубке «Наперстянки». – Такого мне нипочем бы не соорудить.

Иллюминаторы уже очистились, и оба могли разглядывать тускло рдеющее, расширяющееся газовое облако, оставшееся от берсеркера, – очищенное пламенем наследие древнего зла. Но командир не сводил глаз с Дела.

– Ты заставил Ньютона играть по диаграммам позиций, это я понимаю. Но чего я в толк не возьму – как ему удалось постепенно освоить игру?

– Не ему, а его игрушкам, – ухмыльнулся Дел. – Эй, погоди, не надо бить меня так сразу!

Подозвав айяна, он взял из ладони животного небольшую коробочку. Там что-то тихонько затарахтело. На крышку коробочки была наклеена диаграмма одной из возможных позиций в упрощенных шашках, а возможные ходы фигур Дела были помечены разноцветными стрелками.

– Потребовалась пара сотен таких коробочек, – пояснил он. – Вот эта была в группе, которую Ньют использовал для четвертого хода. Найдя коробочку с позицией, соответствующей позиции на доске, он брал коробочку и вытаскивал бусину вслепую – кстати, оказалось, что впопыхах обучить его этому труднее всего. – Дел сопровождал слова действиями. – Ага, синяя. То есть надо сделать ход, отмеченный синей стрелкой. А оранжевая стрелка ведет к слабой позиции, видишь? – Дел вытряхнул все бусины из коробочки на ладонь. – Ни одной оранжевой не осталось, а до начала игры было по шесть штук каждого цвета. Но Ньютону было велено откладывать в сторону каждую вынутую бусину, до конца игры. Если табло показывает, что мы проиграли, он должен отбросить все использованные бусины. Все плохие ходы мало-помалу исключаются. За пару часов Ньютон вместе со своими коробочками научился безупречно играть в эту игру.

– Отлично, – подытожил командир, на миг задумался и протянул руку, чтобы почесать Ньютона за ушами. – Мне бы такое ввек в голову не пришло.

– А мне следовало бы подумать об этом раньше. Самой идее уже пара сотен лет от роду. А компьютеры – моя гражданская профессия.

– Это может быть очень плодотворным, – заметил командир. – Я о том, что твоя идея может оказаться полезной для любой оперативной группы, столкнувшейся с ментальным лучом берсеркера.

– Ага. – Дел впал в задумчивость. – Кроме того…

– Что?

– Да я припомнил одного парня, которого встретил как-то раз. По имени Бланкеншип. Вот я и гадаю, а не удастся ли мне соорудить…

Да, я, Третий историк, прикасался к рассудкам живущих, рассудкам землян, охваченным таким смертельным холодом, что какое-то время они полагали войну игрой. И первые десятилетия войны с берсеркерами наводили на мысль, что для жизни эта игра проиграна.

Эта обширнейшая война содержала чуть ли не все ужасы боен вашего прошлого, многократно умноженные в пространстве и во времени. Но притом куда меньше походила на игру, нежели все предшествующие.

И пока зловещая громада войны с берсеркерами разрасталась, земляне обнаружили, что она породила новые ужасы, неведомые доселе.

Взирайте же…

Доброжил

– Это всего лишь машина, Хемфилл, – едва слышно проговорил умирающий.

Паря в невесомости и почти в полной темноте, Хемфилл выслушал его почти без презрения и жалости. Пусть горемыка конфузливо испускает дух, прощая Вселенной все на свете, если это облегчит ему уход!

Сам Хемфилл безотрывно взирал сквозь иллюминатор на темный зазубренный силуэт, заслонивший столько звезд.

Видимо, дышать теперь можно было только в этом отсеке пассажирского лайнера, ставшем темницей для трех человек, к тому же воздух со свистом вырывался через пробоины, стремительно опорожняя аварийные баки. Корабль представлял собой изувеченный, искореженный остов, и все же враг в поле обзора Хемфилла совсем не двигался. Должно быть, разбитому кораблю не давало вращаться силовое поле врага.

К Хемфиллу через отсек подплыла пассажирка лайнера – молодая женщина – и коснулась его руки. Он припомнил, что ее зовут Мария такая-то.

– Послушайте, – начала девушка, – как по-вашему, мы не могли бы…

В ее голосе не было отчаяния – скорее, рассудительные интонации человека, разрабатывающего план, – и Хемфилл стал прислушиваться к ней. Но их перебили.

Стены отсека завибрировали, будто диффузоры огромных громкоговорителей, приводимые в движение силовым полем врага, которое все еще сжимало изувеченный корпус. Послышался скрипучий голос берсеркера:

– Вы, кто еще слышит меня, живите. Я намерен подарить вам жизнь. Я посылаю катер для спасения вас от смерти.

Хемфилл был сам не свой от бессильной ярости. Он еще ни разу не слышал голос берсеркера собственными ушами, и все равно тот оказался знакомым, будто давний кошмар. Хемфилл ощутил, как женщина отдернула ладонь, и только тогда понял, что в ярости вскинул обе руки, растопырил и скрючил пальцы, как когти, а затем сжал их в кулаки и заколотил в иллюминатор, едва не разбив их в кровь. Эта чертова штуковина хочет забрать его внутрь! Из всех людей в космосе хочет сделать пленником именно его!

В его голове мгновенно сложился план, тут же вылившийся в действие; Хемфилл резко отвернулся от иллюминатора. В этом отсеке были боеголовки для небольших оборонительных ракет. Где-то он их видел.

Второй уцелевший мужчина – офицер корабля, медленно истекавший кровью, которая просачивалась через прорехи в форме, – увидел, что Хемфилл роется среди обломков, и всплыл перед ним, чтобы помешать ему.

– Не выйдет… Вы уничтожите лишь катер, который он посылает… Если он это вам позволит… Там могут быть другие люди… Еще живые…

Из-за невесомости офицер висел перед Хемфиллом вверх ногами. Когда же инерция развернула их так, что они увидели друг друга в нормальном положении, раненый вдруг осекся, сдался, оставил уговоры и отвернулся, безвольно дрейфуя в воздухе так, будто уже умер.

Хемфилл не надеялся соорудить целую боеголовку, зато мог извлечь детонатор на химической взрывчатке – тот как раз уместился бы под мышкой. Когда началась неравная битва, всем пассажирам пришлось надеть аварийные скафандры; теперь он нашел для себя запасной баллон с воздухом и лазерный пистолет какого-то офицера, который сунул в петлю на поясе скафандра.

Девушка снова приблизилась к нему. Хемфилл настороженно следил за ней.

– Сделайте это, – сказала она со спокойной убежденностью, медленно кружась в полумраке вместе с обоими мужчинами, под завывание утекавшего сквозь пробоины воздуха. – Сделайте. Потеря катера ослабит его перед следующим боем, пусть и ненамного. Все равно у нас нет ни малейшего шанса на спасение.

– Да, – одобрительно кивнул он. Эта девушка понимает, что самое важное – ранить берсеркера, бить его, ломать, жечь и в конце концов уничтожить. Все остальное – ерунда.

– Не позволяйте ему выдать меня, – шепотом произнес он, указав на раненого старпома. Девушка молча кивнула. Возможно, берсеркер подслушивал. Раз уж он способен говорить при помощи стен, то может и подслушивать.

– Катер приближается, – сообщил раненый спокойным, сухим тоном.

– Доброжил! – позвал машинный голос, запинаясь, как всегда, между слогами.

– Здесь!

Он вздрогнул, проснулся и тут же вскочил на ноги. Оказалось, он задремал чуть ли не под открытым концом трубы, из которого капала питьевая вода.

– Доброжил!

В тесном отсеке не было ни динамиков, ни сканеров, и зов донесся с некоторого расстояния.

– Здесь!

Он побежал на зов, шаркая и топая подошвами по металлу. Задремал, очень уж устал. Хотя бой был коротким, на него свалились дополнительные обязанности – пришлось обслуживать и направлять ремонтные машины, странствовавшие по бесконечным путепроводам и коридорам, чтобы устранять повреждения. Доброжил понимал, что он больше не в силах помочь ничем.

Теперь у него ныли голова и шея, намятые шлемом, а на теле остались потертости от непривычного скафандра, который пришлось надеть с началом боя. К счастью, на этот раз обошлось без боевых повреждений.

Подойдя к плоскому стеклянному глазу сканера, он шаркнул ногой, замерев в ожидании.

– Доброжил, извращенная машина уничтожена, и несколько зложилов теперь совершенно беспомощны.

– Да!

Доброжил затрясся от восторга.

– Напоминаю тебе, жизнь есть зло, – проскрежетал голос машины.

– Жизнь есть зло, я – Доброжил! – поспешно сказал он, перестав трястись. Вряд ли за этим последует наказание, но лучше не рисковать.

– Да. Как ранее твои родители, ты был полезен. Теперь я намерен погрузить в себя уцелевших людей для более пристального изучения. А ты будешь использован вместе с ними в моих экспериментах. Напоминаю, они – зложилы. Мы должны быть осторожны.

– Зложилы… – Доброжил знал, что это существа, имеющие такую же форму, как он, и существующие в мире вне машины. Они устраивают сотрясения и удары, называемые боем. – Зложилы – здесь.

От этой мысли по коже мороз пробежал. Подняв руки, Доброжил воззрился на них, затем окинул взглядом коридор из конца в конец, пытаясь вообразить зложилов во плоти.

– Теперь ступай в медицинскую комнату, – велела машина. – Прежде чем ты приблизишься к зложилам, тебя надлежит сделать неуязвимым к болезням.

Хемфилл перебирался из одного разбитого отсека в другой, пока не нашел пробоину в корпусе, почти целиком забитую мусором. Пока он пытался извлечь весь этот хлам, по кораблю разнесся лязг: к нему пристыковался катер берсерка, прибывший за пленными. Хемфилл рванул посильнее, преграда подалась, и вырвавшийся воздух вынес его в пространство.

Вокруг разбитого корабля парили сотни обломков, удерживаемых возле него то ли слабым магнитным притяжением, то ли силовыми полями берсеркера. Проверка показала, что скафандр работает достаточно хорошо, и при помощи его маломощного реактивного двигателя Хемфилл обогнул корпус лайнера, приближаясь к тому месту, где замер катер берсеркера.

Бесчисленные звезды глубокого космоса не были видны за темным силуэтом берсеркера – зубчатым, будто крепостные стены древних городов, но куда громаднее любого города. Причалив к нужному отсеку, катер берсеркера прикрепился к изувеченному остову лайнера, чтобы забрать на борт Марию и раненого. Не снимая пальцев с детонатора бомбы, Хемфилл подплыл ближе.

Теперь, у смертной черты, его встревожила мысль о том, что ему так и не удастся убедиться в уничтожении катера. А ведь это такой мизерный удар по врагу, такая ничтожная месть!

Продолжая по инерции приближаться к катеру и держа палец на детонаторе, Хемфилл увидел облачко пара, вырвавшееся из разгерметизированного отсека при расстыковке катера с кораблем. Невидимые силовые поля влекли катер, Хемфилла, обломки, плававшие поблизости от катера, к берсеркеру.

Хемфилл ухитрился в последнюю секунду пристегнуться к ускользавшему катеру. И подумал, что воздуха в баллонах скафандра хватит еще на час – куда больше, чем ему нужно.

Увлекаемый к берсеркеру Хемфилл мысленно балансировал на грани смерти; пальцы на детонаторе бомбы окоченели. Окрашенный в цвет ночи враг стал для него воплощением смерти. Иссеченная черная поверхность берсеркера стремительно надвигалась в потустороннем свете звезд, обращаясь в планету, на которую падал катер.

Хемфилл все еще льнул к катеру, когда тот был затянут через врата, способные пропускать множество кораблей одновременно. Громадность и могущество берсеркера окружили его со всех сторон, одной своей всеохватностью подавляя ненависть и отвагу.

Эта крохотная бомбочка – лишь бессмысленная шутка. Как только катер пришвартовался к черной внутренней пристани, Хемфилл спрыгнул с него и бросился искать укрытие.

Едва он спрятался за погруженной в тень металлической балкой, как ладонь помимо его воли легла на спуск бомбы – просто ради того, чтобы освободить его через смерть. Но Хемфилл сдержался, заставив себя наблюдать за тем, как пульсирующая прозрачная труба, уходившая в переборку, высасывает из катера двух пленников. Сам не зная, что́ собирается предпринять, он оттолкнулся и поплыл в сторону трубы, почти невесомо заскользив сквозь темную чудовищную пещеру; массы берсеркера хватало, чтобы создать небольшую естественную гравитацию.

Минут через десять путь ему преградил воздушный шлюз. Судя по всему, это был встроенный в переборку фрагмент корпуса земного военного корабля.

Шлюз – подходящее место для установки бомбы. Хемфилл отпер наружный люк и вошел в шлюз, не подняв тревоги. Если покончить с собой здесь, берсеркер лишится… собственно говоря, чего? Зачем ему вообще понадобился шлюз?

«Не для пленных, – подумал Хемфилл, – раз он всасывает их через трубу». Опять же, и не для врага. Проанализировав воздух в шлюзе, он снял шлем. Для дышащих воздухом друзей ростом с человека? Что-то тут не так. Любое живое и дышащее существо – враг берсеркера; исключение составляют лишь его неведомые строители. Во всяком случае, так считали люди… до этих пор.

Внутренний люк шлюза открылся от первого же толчка, и Хемфилл зашагал по тесному, тускло освещенному коридору с искусственной гравитацией, держа пальцы на детонаторе бомбы.

– Войди, Доброжил, – сказал корабль. – Пристально рассмотри каждого из них.

Доброжил издал нерешительное горловое урчание: так звучит запущенный и тотчас же остановленный сервомотор. Его терзали чувства, напоминающие голод и страх перед наказанием, – ведь ему предстояло увидеть живых тварей наяву, а не в виде старых изображений в театре. Но даже выявление источника неприятных чувств не помогло. Он нерешительно переминался с ноги на ногу у порога комнаты, куда поместили зложилов. По приказу машины пришлось снова надеть скафандр – защита на тот случай, если зложил попытается причинить ему вред.

– Входи, – повторил корабль.

– Может, лучше не надо? – жалобно заныл Доброжил, не забывая, однако, произносить слова громко и внятно, в надежде избежать наказания.

– Наказать, наказать, – произнес голос корабля.

Если он сказал это слово дважды, значит наказание было почти неотвратимым. Поспешно, будто уже ощущая боль-без-повреждений в своих костях, Доброжил открыл дверь и переступил порог.

Он лежал на полу, окровавленный и поврежденный, в диковинном изодранном скафандре. И в то же время стоял в проеме дверей. На полу простерлось его собственное тело, то самое человеческое тело, которое он знал, но ни разу не видел со стороны. Не просто изображение, а куда больше: он раздвоился. Там, тут, он, не-он…

Доброжил привалился спиной к двери, вскинул руку и хотел было прикусить ладонь, позабыв о шлеме. Затем принялся молотить облаченными в рукава скафандра руками друг о друга, пока боль от ушибов не привела его в чувство, заставив ощутить палубу под ногами.

Мало-помалу ужас схлынул. Разум постепенно осознал увиденное, сумел истолковать и освоиться. Вот он я, здесь, здесь, в дверном проеме. Тот, там, на полу, – это другая жизнь. Другое тело, как и я, разъедаемое ржой жизни. Только куда хуже, чем я. Там, на полу, – зложил.

Мария Хуарес долго молилась с закрытыми глазами, не прерываясь ни на миг. Холодные, безразличные манипуляторы перемещали ее туда-сюда. Вернулся вес, а когда с нее аккуратно сняли шлем и скафандр, выяснилось, что воздух пригоден для дыхания. Но когда манипуляторы начали стаскивать с нее комбинезон, Мария стала вырываться и открыла глаза; ее взору предстали помещение с низким потолком и обступившая ее толпа автоматов самого разного вида, все – ростом с человека. Как только она начала сопротивляться, роботы перестали раздевать ее, надели на одну лодыжку кандалы, прикованные к стене, и заскользили прочь. Умирающего старпома просто бросили в противоположном конце помещения, будто хлам, не заслуживающий дальнейших хлопот.

Мужчина с холодным, мертвым взором – Хемфилл – пытался сделать бомбу, но не сумел. Теперь вряд ли стоило рассчитывать на быструю и легкую кончину…

Услышав, что дверь открывается, она снова открыла глаза и в полнейшем недоумении воззрилась на бородатого юношу в старомодном скафандре. Подергавшись от непонятных конвульсий в дверном проеме, тот наконец прошел пару шагов и остановился, вперившись в умирающего. Незнакомец расстегивал крепления шлема, делая сноровистые, точные движения, а когда снял его, оказалось, что всклокоченная шевелюра и растрепанная борода обрамляют безвольное лицо идиота.

Положив шлем на пол, юноша принялся скрести и чесать косматую голову, не сводя глаз с распростертого на полу человека. На Марию он не взглянул даже мельком, а она не могла отвести взгляда от него – ей еще ни разу в жизни не доводилось видеть живого человека с таким бесстрастным лицом. Так вот что происходит с пленниками берсеркера!

И все же… все же… На родной планете она уже сталкивалась с бывшими преступниками, прошедшими промывание мозгов. Но этот выглядел иначе; в нем было больше человеческого… а может, наоборот, меньше.

Опустившись на колени рядом со старпомом, бородатый нерешительно протянул руку и потрогал его. Умирающий апатично шевельнулся и устремил вверх пустой взгляд. Он лежал в луже крови.

Взяв безвольную руку старпома своими ладонями, закованными в металлические перчатки, чужак принялся сгибать и распрямлять ее, словно интересовался устройством локтевого сустава. Старпом застонал и принялся вяло вырываться. Внезапно чужак схватил умирающего за горло.

Мария не находила в себе сил ни шевельнуться, ни отвести взгляд, хотя комната сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее закружилась вокруг этих закованных в доспехи ладоней.

Разжав пальцы, бородатый встал, вытянулся в струнку, по-прежнему не сводя глаз с трупа у своих ног, и отчетливо проговорил:

– Отключен.

Наверное, Мария шевельнулась. А может, и нет, но бородатый поднял свое дебильное лицо, чтобы поглядеть на нее, – однако то ли не заметил ее взгляда, то ли постарался не заметить его. Движения его глаз были быстрыми и бдительными, но мимические мышцы казались неживыми. Он двинулся к Марии.

«Ой, да он же совсем юный, – подумала она, – почти еще подросток». Прижавшись спиной к стене, она замерла в ожидании. На ее планете женщин воспитывали так, чтобы они не теряли сознания при встрече с опасностью. Чем ближе подходил чужак, тем меньше она почему-то боялась. Но если бы он улыбнулся, хоть мельком, она бы завизжала от ужаса и не смолкала бы долго-долго.

Остановившись перед ней, незнакомец протянул одну руку, чтобы коснуться ее лица, волос, тела. Мария хранила неподвижность; в нем не чувствовалось ни похоти, ни злобы, ни доброты. Он буквально распространял вокруг себя пустоту.

– Нет изображения, – сказал юноша, будто обращался к самому себе. Потом добавил еще одно слово, что-то вроде «зложил».

Мария почти набралась смелости, чтобы заговорить с ним. Удушенный все так же лежал на полу, ярдах в пяти от них.

Развернувшись, юноша целеустремленно зашаркал прочь от нее; такой диковинной походки Мария не видела еще ни разу в жизни. Подняв шлем, чужак вышел за дверь, даже не оглянувшись.

В одном углу отведенного ей пятачка струилась вода, с журчанием утекавшая сквозь дыру в полу. Гравитация примерно равнялась земной. Мария села, привалившись спиной к стене, молясь и слыша грохот собственного сердца, едва не остановившегося, когда дверь отворилась снова: сперва самую малость, потом чуть пошире, ровно настолько, чтобы в нее прошел большой кусок розовато-зеленоватой массы – видимо, еды. На обратном пути робот обогнул покойника.

Мария уже съела кусочек массы, когда дверь снова приоткрылась, сперва самую малость, потом чуть пошире, настолько, чтобы в нее прошел человек, – в помещение поспешно вступил Хемфилл, тот самый, с ледяным взором. Чтобы уравновесить тяжесть маленькой бомбы, висевшей под мышкой, он сильно отклонялся в сторону. Быстро окинув помещение взглядом, Хемфилл закрыл за собой дверь и направился к Марии. Труп старпома он переступил, почти не удостоив его взглядом.

– Сколько их тут? – шепотом осведомился Хемфилл, наклонившись к Марии. Она все так же сидела на полу, изумленная, будучи не в силах пошевелиться или сказать хоть слово.

– Кого? – в конце концов выдавила она из себя.

– Их. – Хемфилл нетерпеливо повернул голову в сторону двери. – Тех, что живут внутри и служат ему. Я видел того, что выходил из этой комнаты, когда я был в коридоре. Оно оборудовало для них огромное жилое пространство.

– Я видела только одного.

При известии об этом глаза Хемфилла сверкнули. Показав, как взорвать бомбу, он передал ее Марии, а сам принялся резать кандалы своим лазерным пистолетом. Попутно оба обменялись сведениями о последних событиях. Мария сомневалась, что найдет в себе силы подорвать бомбу и покончить с собой, но не стала говорить об этом Хемфиллу.

Как только они покинули тюремную камеру, Хемфилла едва не хватил удар: из-за угла прямо на них выкатились два автомата. Но машины не обратили на оцепеневших людей ни малейшего внимания: беззвучно проехав мимо, они скрылись из виду.

– Внутри собственной шкуры этот драндулет на три четверти слеп! – возбужденно прошептал он, обернувшись к Марии. Та промолчала, испуганно глядя на него.

В голове Хемфилла мало-помалу начал вызревать план, пробудивший в его душе смутную надежду.

– Надо разузнать об этом человеке. Или людях, – бросил он, устремляясь по коридору. Неужели тот такой один?! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Скверно освещенные коридоры были полны препятствий и неровных ступенек. «Небрежно выстроенная уступка жизни», – мысленно отметил Хемфилл, направляясь в ту сторону, где скрылся чужак.

Через пару минут, после осторожных перебежек, впереди послышались шаркающие шаги человека – одного, – приближавшегося к ним. Хемфилл снова отдал бомбу Марии и отодвинул ее назад, заслонив собой. Оба затаились в темной нише.

Шаги, беззаботные и стремительные, приближались, и вдруг впереди мелькнул неясный силуэт. Взлохмаченная голова появилась в их поле зрения так неожиданно, что закованный в металл кулак Хемфилла едва не промахнулся, скользнув по затылку чужака. Тот вскрикнул, оступился и упал.

Присев на корточки, Хемфилл сунул лазерный пистолет чуть ли не под нос незнакомцу, облаченному в устаревший скафандр без шлема:

– Только пикни, и я убью тебя. Где остальные?

Парень уставился на него с ошеломленным видом. Нет, не с ошеломленным – хуже. Лицо его казалось совершенно неживым, хотя он переводил настороженный взгляд с Хемфилла на Марию и обратно, не обращая внимания на пистолет.

– Это все тот же, – шепнула Мария.

– Где твои друзья? – настойчиво спросил Хемфилл.

Пощупав затылок, куда пришелся удар, незнакомец пробормотал:

– Повреждение.

Он сказал это совершенно бесстрастно, будто не обращался ни к кому. Затем протянул руку к пистолету, так спокойно и плавно, что едва не взялся за него.

Хемфилл отскочил на шаг, еле удержавшись от выстрела.

– Сядь, или я убью тебя! А теперь говори, кто ты такой и сколько здесь остальных.

Чужак спокойно сел. Его одутловатое лицо по-прежнему оставалось совершенно бесстрастным.

– Твой тон не меняется по высоте от слова к слову, не то что у машины. Ты держишь смертоносный инструмент. Дай мне его, и я уничтожу тебя и… вот эту.

Похоже, этот человек – полоумный инвалид с промытыми мозгами, а не предатель рода человеческого. Как же им воспользоваться? Хемфилл отступил еще на шаг, опустив пистолет.

– Откуда ты? – обратилась к пленнику Мария. – С какой планеты?

Ответом ей стал пустой взгляд.

– Ну, где твой дом? – не унималась она. – Где ты родился?

– В родильной камере.

Порой голос юноши срывался, как голос берсеркера: казалось, будто напуганный комик передразнивает машину.

– Конечно, в родильной камере. – Хемфилл издал нервный смешок. – Где же еще? А теперь спрашиваю в последний раз: где остальные?

– Не понимаю.

– Ладно уж, – вздохнул Хемфилл. – Где эта родильная камера?

Надо же начать хоть с чего-нибудь.

Помещение смахивало на склад биологической лаборатории – скверно освещенный, заваленный оборудованием, опутанный трубами и кабелями. Вероятно, здесь ни разу не работал живой техник.

– Ты был рожден здесь? – осведомился Хемфилл.

– Да.

– Он чокнутый.

– Нет. Погодите. – Мария опустила голос до едва слышного шепота, будто вновь чего-то испугалась. Потом взяла юношу с недвижным лицом за руку. Он наклонил голову, чтобы поглядеть на соприкоснувшиеся ладони. – У тебя есть имя? – терпеливо спросила она, словно говорила с заблудившимся ребенком.

– Я Доброжил.

– По-моему, это безнадежно, – встрял Хемфилл.

Девушка не обратила на него ни малейшего внимания.

– Доброжил? Меня зовут Мария. А это Хемфилл.

Никакой реакции.

– Где твои родители? Отец? Мать?

– Они тоже были доброжилами. Помогали кораблю. Был бой, и зложилы убили их. Но они отдали клетки своих тел кораблю, и он сделал из этих клеток меня. Теперь я – единственный доброжил.

– Боже милостивый! – выдохнул Хемфилл.

Молчаливое, благоговейное внимание тронуло Доброжила, в отличие от угроз и упрашиваний. На его лице появилась неловкая гримаса, и юноша уставился в угол. Затем, чуть ли не впервые, заговорил по собственному почину:

– Я знаю, что они были как вы. Мужчина и женщина.

Если бы ненависть могла жечь, как пламя, Хемфилл испепелил бы всю смертоносную машину, раскинувшуюся на много миль, до последнего кубического фута; он озирался по сторонам, заглядывал во все углы.

– Чертовы железяки! – Его голос сорвался, как у берсеркера. – Что они сделали со мной. С тобой. Со всеми.

План Хемфилла сложился в тот момент, когда его ненависть достигла высшего накала. Стремительно подойдя к Доброжилу, он положил ладонь ему на плечо:

– Послушай-ка… Тебе известно, что такое радиоактивный изотоп?

– Да.

– Тут должно быть место, где… ну, машина решает, что делать дальше… к какой тактике прибегнуть. Место, где хранится глыба изотопа с большим периодом полураспада. Наверное, в центре корабля. Ты не знаешь, где это место?

– Да, я знаю, где стратегическое ядро.

– Стратегическое ядро? – Надежда заметно окрепла. – Мы можем туда пробраться?

– Но вы же зложилы! – Доброжил неуклюже оттолкнул руку Хемфилла. – Вы хотите повредить корабль, вы уже повредили меня. Вы должны быть уничтожены.

– Доброжил… – перехватила инициативу Мария. – Мы, этот человек и я, вовсе не злые. На самом деле зложилы – те, кто построил этот корабль. Кто-то построил его, понимаешь ли, какие-то живые существа построили его давным-давно. Вот они – настоящие зложилы.

– Зложилы, – сказал он, то ли соглашаясь с Марией, то ли бросая ей в лицо укор.

– Ты разве не хочешь жить, Доброжил? Мы с Хемфиллом хотим жить. Мы хотим помочь тебе, потому что ты живой, как и мы. Неужели ты не хочешь помочь нам?

Юноша несколько секунд хранил молчание, созерцая переборку. Затем повернулся к ним и сказал:

– Все живое думает, что оно существует, но его нет. Есть только частицы, энергия и пространство, и еще законы машин.

– Доброжил, послушай меня, – не сдавалась Мария. – Один мудрец некогда сказал: «Я мыслю – следовательно, существую».

– Мудрец? – переспросил тот своим ломким голосом. Потом уселся на палубу, охватив колени руками, и принялся раскачиваться вперед-назад, быть может в раздумье.

Хемфилл отвел Марию в сторону:

– Знаете, у нас появился проблеск надежды. Тут масса воздуха, есть вода и пища. За этой железякой наверняка следуют боевые корабли, иначе и быть не может. Если мы отыщем способ вывести берсеркера из строя, то сможем переждать, и нас вызволят отсюда через месяц-другой, а то и раньше.

Несколько секунд она молча разглядывала его.

– Хемфилл… что эти машины вам сделали?

– Моя жена… мои дети… – Собственный тон показался ему безразличным. – Были на Паскало. Три года назад. Этот или подобный ему.

Мария взяла его за руку, как недавно Доброжила. Оба посмотрели вниз, на свои сплетенные пальцы, потом подняли глаза, мельком улыбнувшись синхронности своих действий.

– Где бомба? – вдруг подумал вслух Хемфилл, стремительно оборачиваясь.

Та преспокойно лежала в темном углу. Взяв ее, Хемфилл широкими шагами устремился к продолжавшему раскачиваться Доброжилу.

– Ну как, ты за нас? За нас или за тех, кто построил корабль?

Встав, Доброжил посмотрел в упор на Хемфилла:

– На постройку корабля их вдохновили законы физики, управлявшие их разумом. Теперь корабль хранит их образы. Он хранит моих родителей, он сохранит и меня.

– Какие еще образы? Где они?

– Образы в театре.

Пожалуй, решил Хемфилл, это лучший способ склонить его к сотрудничеству, завоевать его доверие, а заодно узнать кое-что о нем самом и о корабле. Потом – прямиком к стратегическому ядру. Он придал голосу дружелюбную интонацию:

– Не проводишь ли ты нас в театр, Доброжил?

Они оказались в самом большом из всех помещений заполненной воздухом зоны, попадавшихся им до сих пор, – с сотнями сидений, вполне подходивших уроженцам Земли, хотя они наверняка предназначались для иных форм жизни. Тщательно отделанный театр был хорошо освещен. Едва за пришедшими закрылась дверь, как на сцене появились изображения разумных существ.

Сцена сделалась окном в огромный зал. За кафедрой стояло, обращаясь к собравшимся, одно из существ – изящное, тонкокостное, сложением напоминавшее человека, с той лишь разницей, что единственный глаз с ярким зрачком, бегавшим туда-сюда, будто кусочек ртути, растянулся на все лицо.

Его речь представляла собой шквал тонких щелканий и улюлюканий. Большинство присутствующих были облачены в какую-то форму. Как только оратор смолк, они дружно завыли.

– Что он говорит? – шепотом поинтересовалась Мария.

– Корабль сказал мне, что утратил смысл звуков, – обернулся к ней Доброжил.

– А можно нам взглянуть на образы твоих родителей, Доброжил?

Хемфилл, следивший за сценой, хотел было запротестовать, но сообразил, что девушка права: вид родителей парня сейчас может поведать куда больше.

Доброжил что-то переключил.

Хемфилла поразило, что родители юноши запечатлены только в виде плоских проекционных картин. Сначала на фоне однотонной стены возник мужчина в комбинезоне астронавта – голубоглазый, с аккуратной бородкой и приятным выражением на лице, кивавший головой.

Затем появилась женщина, глядевшая прямо в объектив и державшая перед собой какую-то ткань, чтобы прикрыть наготу, – широколицая, с заплетенными в косы рыжими волосами. Хемфилл толком не успел ничего разглядеть, когда на сцене вновь вырос инопланетный оратор, заулюлюкавший еще быстрее, чем прежде.

– И это все? – обернулся Хемфилл. – Все, что тебе известно о родителях?

– Да. Зложилы убили их. Теперь они стали образами и больше не мыслят о том, что существуют.

Существо на трибуне заговорило более наставительным тоном. Рядом с ним, одна за другой, появлялись позиции звезд и планет, отмеченные на трехмерной карте, – оратор указывал на них. Он мог похвастаться множеством звезд и планет; Мария почему-то догадалась, что он хвастается.

Хемфилл шаг за шагом приближался к сцене, все более сосредоточенно глядя на оратора. Марии не понравилось то, как отблески изображений играли на его лице.

Доброжил тоже пристально следил за мистерией, хотя, наверное, видел ее уже тысячи раз. Неизвестно, какие мысли проносились в голове этого человека, стоявшего с бессмысленным видом: он никогда не видел иного человеческого лица, которое могло бы послужить образцом для него. Повинуясь порыву, Мария снова сжала его запястье.

– Доброжил, мы с Хемфиллом – живые, как и ты. Не поможешь ли ты нам остаться в живых? А мы всегда будем тебе помогать.

У нее перед глазами вдруг встала картина: Доброжила спасают и увозят на планету, а он ежится в кругу таращащихся на него зложилов.

– Добрый. Злой.

Он протянул ладонь, чтобы взять ее за руку; рукавицы он уже снял. Тело его покачивалось вперед-назад, будто девушка и притягивала, и отталкивала его. А ей хотелось выть и причитать над ним, голыми руками разнести в клочья бездумно целеустремленную металлическую гору, сделавшую его таким.

– Они у нас в руках! – изрек ликующий Хемфилл, возвращаясь от сцены, где неумолимо продолжала звучать записанная тирада. – Разве вы не поняли? Он показывает полный каталог – все, что им принадлежит, от звезд до астероидов. Это победная речь. Изучив эти карты, мы сможем отыскать их, выследить и добраться до них!

– Хемфилл, – остудила его пыл Мария, желая вернуться к более насущным проблемам, – сколько веков этим картам? Какой район Галактики они отображают? А может, это и вовсе другая галактика? Разве нам дано узнать это?

Хемфилл подрастерял часть энтузиазма.

– Ну, как бы то ни было, у нас есть шанс выследить их; надо сберечь эту информацию. Он должен отвести меня к так называемому стратегическому ядру. – Хемфилл указал на Доброжила. – Затем можно будет просто сидеть и ждать боевые корабли или, скажем, покинуть эту чертову железяку на катере.

– Да, но он в замешательстве. – Мария погладила Доброжила по руке так, словно утешала ребенка. – Разве может быть иначе?

– Конечно. – Хемфилл помолчал, оценивая ситуацию. – Вы управляетесь с ним куда лучше меня. – Не дождавшись ее ответа, он продолжил: – Вообще-то, вы женщина, а он с виду – здоровый молодой мужчина. Утешайте его, если хотите, но вы обязаны убедить его помочь мне. От этого зависит все. – Он снова повернулся к сцене, не в силах оторваться от карт. – Прогуляйтесь немного, потолкуйте с ним, но далеко не забредайте.

А что еще оставалось? Мария повела Доброжила прочь из театра, под неумолчное щелканье и улюлюканье покойника на сцене, каталогизировавшего тысячи своих солнц.

Слишком уж много всего произошло, слишком уж много всего продолжало происходить, и пребывание рядом со зложилами вдруг стало для него совершенно непереносимым. Доброжил внезапно отпрянул от женщины и ринулся по коридорам туда, где прятался от возникавших ниоткуда диковинных страхов, когда был маленьким, – в помещение, где корабль всегда мог видеть и слышать его и готов был поговорить с ним.

Он предстал пред оком корабля в комнате-которая-сжалась. Доброжил звал ее так, поскольку отчетливо помнил, что она была больше, а сканеры и громкоговорители корабля находились выше его макушки. Конечно, Доброжил понимал, что истинной причиной изменений стал его физический рост, но это помещение сделалось для него чем-то особым, прочно отождествившись с едой, сном и уютным теплом.

– Я слушал зложилов и показывал им разные вещи, – доложил он, заранее страшась наказания.

– Мне известно об этом, Доброжил, ведь я наблюдал за вами. Эти вещи стали частью моего эксперимента.

Сколько радости и облегчения! Корабль не обмолвился о наказании, хотя знал, что слова и действия зложилов поколебали и смешали мысли Доброжила. Он даже начал подумывать, не привести ли мужчину Хемфилла к стратегическому ядру, чтобы раз и навсегда положить конец любым наказаниям.

– Они хотели, чтобы я… хотели, чтобы я…

– Я наблюдал. Я слушал. Мужчина несгибаем и зол, твердо настроен бороться против меня. Я должен постичь ему подобных, ибо они причиняют большинство повреждений. Его следует испытать до предела, вплоть до уничтожения. Он совершенно свободно ходит внутри меня и потому не считает себя пленником. Это важно.

Стащив с себя надоевший скафандр – корабль не допустит зложилов сюда, – Доброжил опустился на пол и обхватил руками основание сканерно-громкоговорительной консоли. Однажды, давным-давно, корабль дал ему вещь, в руках становившуюся теплой и мягкой… он закрыл глаза и сонным голосом спросил:

– Какие будут приказания?

В этой комнате, как всегда, было надежно и уютно.

– Во-первых, не говорить зложилам об этих приказаниях. Далее, делать все, что велит тебе этот человек Хемфилл. Он не причинит мне никакого вреда.

– У него бомба.

– Я наблюдал за его приближением и обезвредил бомбу еще до того, как он проник в меня, чтобы напасть изнутри. Его пистолет не причинит серьезного вреда. Неужели ты думаешь, что зложилы способны одолеть меня?

– Нет. – Успокоившийся Доброжил улыбнулся и устроился поудобнее. – Расскажи мне о моих родителях.

Он слышал эту историю тысячи раз, но мог делать это до бесконечности.

– Твои родители были добрыми, они отдали себя мне. Затем, во время великой битвы, зложилы убили их. Зложилы ненавидели их, как ненавидят меня. Говоря, что они такие же, как ты, они лгут, изрекают коварную неправду, как всякие зложилы. Но твои родители были добрыми, оба дали мне по частичке своих организмов, и из этих частичек я создал тебя. Зложилы уничтожили твоих родителей целиком, иначе я бы сохранил хотя бы их нефункционирующие оболочки, чтобы ты мог их осмотреть. Это послужило бы во благо.

– Да.

– Эти двое зложилов искали тебя. Теперь они отдыхают. Спи, Доброжил.

И он уснул.

Пробудившись, он вспомнил сон, в котором двое людей звали его присоединиться к ним на сцене театра. Он знал, что это отец и мать, хоть они и походили на зложилов. Но сон развеялся прежде, чем пробуждающийся рассудок успел постичь его смысл.

Доброжил поел и попил, попутно слушая наставления корабля.

– Если человек Хемфилл захочет пойти к стратегическому ядру, проводи его. Там я его захвачу, а позже позволю ему бежать, чтобы предпринять еще одну попытку. Когда его больше не удастся вызвать на борьбу, он будет уничтожен. Но я намерен сохранить жизнь самке. Вы с ней произведете для меня новых доброжилов.

– Да!

Доброжил тотчас же понял, что это будет замечательно. Они дадут частицы своих тел кораблю, чтобы тот мог, клетка за клеткой, построить тела новых доброжилов. А мужчина Хемфилл, наказавший его и повредивший своей быстродвижной рукой, будет полностью демонтирован.

Как только он вернулся к зложилам, мужчина Хемфилл тут же начал, рявкая, задавать вопросы и грозить наказанием, так что сбитый с толку Доброжил даже чуточку напугался. Но согласился помочь, постаравшись ни словом не выдать замыслы корабля. Мария держалась еще сердечнее, чем прежде. Доброжил касался ее при всяком удобном случае.

Хемфилл потребовал указать дорогу к стратегическому ядру. Бывавший там неоднократно Доброжил тотчас же согласился: туда, мол, ведет скоростной лифт, делающий пятидесятимильное путешествие совсем легким.

– Что-то ты ни с того ни с сего вдруг проникся чертовским энтузиазмом, – помолчав, заявил Хемфилл и повернулся к Марии. – Я ему не доверяю.

Этот зложил думает, что он, Доброжил, обманывает его! Доброжил рассердился; машины никогда не лгут, и ни один достойнопослушный доброжил не может лгать.

Хемфилл принялся расхаживать туда-сюда и в конце концов спросил:

– А можно ли подобраться к этому стратегическому ядру так, чтобы корабль нас не обнаружил?

– Полагаю, такой путь есть, – поразмыслив, ответил Доброжил. – Нам придется захватить запасные баллоны воздуха и пройти много миль через вакуум.

Корабль велел помогать Хемфиллу – значит надо помогать во всем. Доброжил лишь надеялся, что собственными глазами увидит, как этого зложила наконец демонтируют.

Вероятно, эта битва разыгралась еще в те времена, когда люди на Земле с копьями охотились на мамонтов. Столкнувшись с ужасающим противником, берсеркер получил жуткую колотую рану – кратер диаметром в пару миль и глубиной в пятьдесят, проделанный серией направленных ядерных взрывов: они пробивали механизмы, ярус за ярусом, броню, слой за слоем, и машину спас только последний рубеж обороны ее неживого сердца. Берсеркер выжил и сокрушил врага, а вслед за тем его ремонтные агрегаты заделали пробоину в наружной обшивке, воспользовавшись дополнительными слоями брони. Он намеревался со временем устранить все повреждения, но в Галактике оказалось чересчур много жизни, притом чрезвычайно упорной и хитроумной. Так или иначе, боевые повреждения накапливались быстрее, чем он мог ремонтировать себя. Чудовищная дыра, ставшая туннелем для конвейера, так и не была залатана.

Увидев пробоину – ту ничтожную ее часть, которую сумел осветить фонарь шлема, – Хемфилл снова пал духом, ощутив страх и ни с чем не сравнимую мизерность своего бытия. Помедлив на краю бездны, он вплыл в нее, одной рукой инстинктивно обняв Марию. Она тоже облачилась в скафандр и последовала за ним, не дожидаясь просьб, не переча ни словом и не проявляя энтузиазма.

Они уже проделали часовой путь от воздушного шлюза, сквозь невесомость и вакуум колоссального корабля. Доброжил исправно вел их через одну, другую, третью секцию, всячески демонстрируя готовность к сотрудничеству. Хемфилл держал наготове и пистолет, и бомбу, а также около двухсот футов шнура, накрученного на левое предплечье.

Но стоило Хемфиллу увидеть оплавленные края циклопического шрама берсеркера и понять, что это такое, как в нем угасла едва затеплившаяся надежда на выживание. Чертова железяка сумела пережить такой удар, хоть он и сильно ослабил ее. И снова бомбочка показалась Хемфиллу жалкой игрушкой.

К ним подплыл Доброжил. Хемфилл уже научил его переговариваться в вакууме, прижимая шлем к шлему собеседника.

– Это громадное повреждение – единственная дорога к стратегическому ядру, которая не проходит мимо сканеров и ремонтных автоматов. Я научу вас ездить на конвейере. Он довезет нас почти до цели.

Конвейер представлял собой комбинацию силовых полей и исполинских движущихся контейнеров. Он располагался на расстоянии сотен ярдов от стен чудовищной раны, вдоль ее оси. Как только силовые поля подхватили людей, невесомость стала еще больше походить на нескончаемое падение; мимо них, подчеркивая скорость движения, в почти непроглядном мраке проносились огромные силуэты контейнеров – кровяных телец, циркулировавших в стальных жилах берсеркера.

Хемфилл летел бок о бок с Марией, держа ее за руку. Различить ее лицо за стеклом шлема было невозможно.

Конвейер являл собой целый новый, безумный мир – миф, сложенный из чудовищ, падений и взлетов. Хемфилл больше не ощущал страха, вновь преисполнившись решимости. «Мне это по плечу, – думал он. – Здесь этот драндулет слеп и беспомощен. Я сделаю это и останусь в живых, если сумею».

Доброжил увлек их прочь с замедлявшегося конвейера, и все трое по инерции доплыли до сферической воронки во внутреннем слое брони: то был след последнего взрыва давнего ракетного удара. От воронки – сферической полости с поперечником футов в сто – по броне во все стороны разбегались трещины. На ее поверхности, обращенной к центру берсеркера, виднелась расщелина шириной с дверь – именно здесь угасла энергия последнего удара.

– Я видел другой конец трещины изнутри, от стратегического ядра, – соприкоснувшись шлемом с Хемфиллом, поведал Доброжил. – Он всего в нескольких ярдах отсюда.

Хемфилл колебался не более секунды, гадая, не послать ли Доброжила первым по извилистому тоннелю. Впрочем, если это была невероятно хитроумная западня, спусковой механизм мог находиться где угодно. Хемфилл прижался шлемом к шлему Марии.

– Держитесь позади него. Лезьте следом и присматривайте за ним.

И он двинулся первым.

Расщелина постепенно сужалась, но у выхода оставалась достаточно широкой, чтобы в нее мог протиснуться человек. Щель вела в следующую полую сферу, тоже обширную, – внутренний храм. В центре сферы помещалась сложная конструкция размером с домик, подвешенная на сплетении амортизаторов, расходившихся во всех направлениях. Стратегическое ядро, без всяких сомнений. От ядра исходило призрачное сияние, напоминавшее лунный свет; силовые поля-переключатели отзывались на хаотичное бурление атомов внутри глыбы изотопа, выбирая, на какую из людских трасс или колоний направить следующий удар и каким он будет.

Душу и грудь Хэмфилла распирало от ненависти, достигшей триумфальной кульминации. Он поплыл вперед, бережно баюкая в руках бомбу и раскручивая навитый на предплечье шнур. Приблизившись к центральному комплексу, он аккуратно привязал свободный конец шнура к детонатору бомбы.

«Я намерен жить, – думал он, – намерен узреть, как окаянная машина издохнет. Прикручу бомбу к центральному блоку, к этой невинной с виду болванке, укроюсь на расстоянии двухсот футов за этими массивными стальными балками и дерну за шнур».

Заняв идеальную позицию для наблюдения за сердцем корабля, Доброжил смотрел, как мужчина Хемфилл натягивает свою веревку. Доброжил испытывал некоторое удовлетворение оттого, что его догадка оказалась верной и к стратегическому ядру действительно можно подобраться по узкой тропке – громадному повреждению. Возвращаться этой дорогой уже не придется. Как только зложил будет схвачен, все смогут вернуться в удобном лифте с воздухом. Этим лифтом Доброжил всегда пользовался, когда приезжал сюда для технического обслуживания.

Закончив приготовления, Хемфилл махнул рукой Доброжилу и Марии, которые наблюдали за ним, прильнув к одной и той же балке, и дернул за натянутую веревку. Разумеется, ничего не произошло. Корабль же сказал, что бомба обезврежена, а в подобных вопросах машина действует наверняка.

Оттолкнувшись от балки, Мария поплыла к Хемфиллу.

Тот дергал за веревку снова и снова. Испустив вздох нетерпения, Доброжил пошевелился. Здешние балки были царством великого холода, и Доброжил уже начал ощущать его сквозь рукавицы и ботинки скафандра.

Наконец, когда Хемфилл двинулся обратно – выяснять, почему его устройство не сработало, – ремонтные автоматы появились из своего укрытия, чтобы схватить его. Он попытался выхватить пистолет, но их манипуляторы оказались куда проворнее.

Хемфилл почти не оказал сопротивления, но Доброжил все равно с интересом наблюдал за схваткой. Облаченное в скафандр тело человека словно застыло: каждая мышца явно напряглась до предела. И зачем только зложил пытается бороться со сталью и атомной энергией? Машины без усилия повлекли человека к шахте лифта. Доброжила вдруг охватило беспокойство.

Мария поплыла прочь, повернув лицо к Доброжилу. Ему хотелось устремиться следом, снова прикоснуться к ней, но его вдруг охватила робость, как прежде, когда он удрал от нее. Один из ремонтных автоматов вернулся от лифта, чтобы схватить и унести Марию. А она все не отводила глаз от Доброжила. Он отвернулся, испытывая в сердцевине своего существа ощущение вроде того, что приходит за наказанием.

Безмолвие великого холода, омывающее все мерцание стратегического ядра. В центре – хаотический блок атомов. Где-то в другом месте – двигатели, реле, датчики. Так где же на самом деле находится могущественный корабль, говорящий с ним? Повсюду и нигде. Покинут ли его эти новые чувства, порожденные зложилами? Доброжил пытался разобраться в себе, но не знал, с чего начать.

В паре ярдов от него, среди балок, мерцали блики на каком-то сферическом предмете, вызвавшем у Доброжила раздражение своим несоответствием представлениям о благопристойности и необходимости в технике. Приглядевшись, он понял, что это шлем скафандра.

Неподвижное тело едва держалось в перекрестье сходящихся под углом холодных стальных балок, но здесь отсутствовали внешние силы, которые могли бы сдвинуть его с места.

Промороженный великим холодом скафандр захрустел, когда Доброжил схватил его, чтобы развернуть к себе. Сквозь стекло забрала на Доброжила смотрели невидящие голубые глаза человека с аккуратной бородкой.

– А-а-а, да, – вздохнул Доброжил внутри своего шлема. Он тысячи раз видел изображение этого лица.

Его отец нес что-то тяжелое, аккуратно привязанное к древнему скафандру. Отец дошел до этого места, и тут старый, прохудившийся скафандр сдал.

Отец тоже пришел сюда, следуя единственным логичным путем – узкой тропой великого повреждения, чтобы незамеченным добраться до стратегического ядра. Отец задохнулся, умер и замерз здесь, пытаясь донести до стратегического ядра предмет, который не мог быть не чем иным, кроме бомбы.

Доброжил услышал, будто со стороны, собственные причитания – бессмысленные, бессловесные; слезы застлали ему глаза. Окоченевшими пальцами он отвязал бомбу, приняв ее у отца…

Хемфилл был настолько измучен, что лишь тяжело дышал, пока ремонтный робот тащил его от лифта к тюремной камере по заполненному воздухом коридору. И когда тот вдруг замер, выронив пленника, Хемфилл пару долгих секунд неподвижно лежал, прежде чем снова нашел в себе силы для нападения. Автомат куда-то запрятал его пистолет, и Хемфилл принялся молотить робота бронированными кулаками, а тот даже не пытался сопротивляться. Вскоре Хемфиллу удалось повалить его. Усевшись на железного противника, Хемфилл снова принялся охаживать его кулаками, изрыгая проклятия и втягивая воздух хлюпавшими от удушья легкими.

Лишь минуту спустя сотрясение от взрыва, побежавшее из разрушенного, превратившегося в немыслимый хаос сердца берсеркера по металлическим балкам и обшивке, домчалось до этого коридора, но оно оказалось слишком слабым, чтобы хоть кто-нибудь ощутил его.

Совершенно изнуренная Мария сидела там, где ее выпустил стальной тюремщик, и смотрела на Хемфилла, по-своему любя его и жалея.

Прекратив бессмысленное избиение машины, он хрипло проговорил:

– Это подвох, новый чертов подвох!

Здесь сотрясение было чересчур слабым, чтобы почувствоваться, но Мария в ответ покачала головой:

– Нет, вряд ли.

Видя, что лифт еще может работать, она устремила взгляд на его двери.

Хемфилл отправился искать среди обездвиженных машин оружие и пищу – и вернулся в ярости. Видимо, на корабле имелась система самоликвидации, уничтожившая театр и звездные карты. Можно было бросать его и лететь прочь на катере.

Мария не обращала на него внимания, не отводя глаз от так и не распахнувшихся дверей лифта. И вскоре тихонько заплакала.

Ужас перед берсеркерами распространялся по Галактике, обгоняя их. Даже на планетах, нетронутых боями, были люди, будто выгоревшие изнутри и дышавшие тьмой. На каждой планете находилось несколько человек, подолгу взиравших в ночные небеса. На каждой планете кое-кто обнаруживал, что вновь одержим призраками смерти.

Я коснулся разума, чья душа была мертва…

Меценат

Проработав часа два или три, Геррон ощутил голод и желание сделать перерыв, чтобы перекусить. Озирая сделанное им, он без труда вообразил, какими похвалами сыпал бы льстивый критик: «Громадное полотно, диссонансные, резкие линии! Пламенное ощущение всеохватной угрозы!» «Хоть разок, – подумалось ему, – критик может для разнообразия похвалить нечто хорошее».

Отвернувшись от мольберта и пустой переборки, Геррон увидел, что его страж беззвучно приблизился и остановился в шаге позади него, будто зевака или любитель давать советы.

– Полагаю, вы готовы внести какое-то идиотское предложение?

Робот, смутно смахивавший на человека, не произнес ни слова, хотя на его подобии лица имелось что-то вроде громкоговорителя. Пожав плечами, Геррон обошел его и двинулся искать камбуз. Покинув Землю, корабль пролетел всего несколько часов на сверхсветовой скорости, когда его настиг и захватил в плен берсеркер; Пирс Геррон, единственный пассажир, даже не успел толком освоиться на нем.

Отыскав камбуз, он обнаружил, что это не просто кухня, а своего рода салон, где колониальные дамы с претензиями на утонченный вкус, утомившись от разглядывания картин, могли бы пощебетать за чашечкой чая. «Франс Хальс» должен был стать передвижным музеем; затем в окрестностях Солнца разгорелась война против берсеркеров, и культбюро ошибочно решило, что лучше переправить сокровища живописи на Тау Эпсилона. «Франс» идеально подходил для этой цели – и ни для чего больше.

Стоя у входа в камбуз и глядя в сторону носа, Геррон увидел, что дверь в рубку разбита, но заглядывать туда не стал, твердя про себя: это вовсе не потому, что увиденное могло бы вывести его из равновесия, он безразличен к ужасам, как и почти ко всему человеческому. Там остались оба члена экипажа «Франса» – вернее, то, что уцелело от них после попытки дать отпор абордажным автоматам берсеркера. Несомненно, они предпочли плену смерть.

Сам Геррон не предпочитал ничего. Теперь он остался, пожалуй, единственным живым существом – не считая нескольких бактерий – на добрую половину светового года окрест. Ему польстило осознание того, что сложившаяся ситуация вовсе не повергает его в ужас, что его застарелая усталость от жизни – отнюдь не поза, не попытка одурачить самого себя.

Стальной страж последовал за ним на камбуз, продолжая наблюдать за человеком, пока тот включал кухонное оборудование.

– Все еще никаких предложений? – осведомился Геррон. – Возможно, ты умнее, чем я думал.

– Я тот, кого люди называют берсеркером, – внезапно проскрипела человекообразная конструкция; ее голос звучал вяло. – Я захватил ваш корабль и буду говорить с тобой через миниатюрный автомат, который ты лицезришь. Ты улавливаешь смысл моих слов?

– Понимаю их настолько, насколько мне надо.

Самого берсеркера Геррон еще не видел, но знал, что тот дрейфует в нескольких милях, или сотнях миль, или тысячах миль от захваченного корабля. Капитан Ханус, отчаянно пытаясь уйти от него, бросил свой корабль в облака темной туманности, где ничто не может двигаться быстрее света, а преимущество в скорости имеет более миниатюрное судно.

Погоня шла на скоростях до тысячи миль в секунду. Поневоле оставаясь в нормальном пространстве, неповоротливый берсеркер не мог маневрировать, избегая столкновений с метеоритами и газовыми скоплениями, так же эффективно, как преследуемый им «Франс», управляемый радарно-компьютерным комплексом. Зато берсеркер послал в погоню собственный боевой катер, и у безоружного «Франса» не осталось ни единого шанса на спасение.

Расставив на столе холодные и горячие блюда, Геррон склонился в полупоклоне.

– Не изволите ли составить мне компанию?

– Я не нуждаюсь в органической пище.

– В конце концов ты обнаружишь, – со вздохом поведал Геррон машине, усевшись, – что отсутствие чувства юмора так же бессмысленно, как и смех. Подожди и посмотри, прав я или нет.

Приступив к еде, он обнаружил, что хочет есть не так сильно, как ему казалось. Очевидно, организм по-прежнему боялся смерти; это слегка удивило художника.

– Ты участвуешь в функционировании этого судна при обычных обстоятельствах? – задала вопрос машина.

– Нет. – Он заставил себя прожевать и проглотить пищу. – Я не очень-то умею давить на кнопки.

Ему не давала покоя мысль о странном происшествии. Когда до захвата корабля оставались считаные минуты, капитан Ханус пулей вылетел из рубки, сграбастал Геррона и с душераздирающей поспешностью потащил его за собой на корму, через всю сокровищницу мирового изобразительного искусства.

– Геррон, послушайте, если мы не прорвемся… видите? – Отперев двойной люк в кормовом отсеке, капитан показал на что-то вроде короткого тоннеля диаметром с большую канализационную трубу, с мягкой обивкой. – Обычная шлюпка не ускользнет, но эта может.

– Вы ждете второго пилота, капитан, или мы отправляемся прямо сейчас?

– Глупец, сюда поместится только один, и этот один – не я.

– Вы намерены спасти меня? Капитан, я тронут! – рассмеялся Геррон: естественно, без натуги. – Но не сбрасывайте себя со счетов.

– Вы идиот. Могу я вам доверять? – Ханус нырнул в шлюпку, и его пальцы заплясали по панели управления. Потом он выбрался, пятясь, и устремил на Геррона безумный, пылающий взор. – Слушайте. Смотрите сюда. Это кнопка старта; я сделал так, чтобы шлюпка вышла в район главных космотрасс и начала передавать сигнал бедствия. Тогда будет шанс, что ее найдут и спокойно поднимут на борт. Теперь, когда все настроено, надо только нажать кнопку старта…

В это мгновение катер берсеркера атаковал корабль с таким грохотом, будто на корпус обрушились горы. Электричество и искусственная гравитация исчезли, но тут же появились снова. Пирс Геррон рухнул на бок; от удара он на миг перестал дышать. Капитан вскарабкался на ноги, двигаясь словно лунатик, снова закрыл люк таинственной крохотной шлюпки и заковылял в рубку.

– Почему ты здесь? – осведомилась машина.

Геррон только что подцепил на вилку кусок с блюда, на которое смотрел, но теперь бросил ее. Он ответил без колебаний:

– Тебе известно, что такое культбюро? Дурачье, командующее искусством там, на Земле. Некоторые, как и множество других дураков, считают меня великим живописцем. Преклоняются передо мной. И когда я сказал, что хочу покинуть Землю на этом корабле, мне предоставили такую возможность. Я хотел улететь, так как почти все ценное в истинном смысле слова с Земли вывезли. Многое оказалось на этом самом корабле. А на планете остались только кишащие толпы животных, плодящихся и умирающих, дерущихся…

– Почему ты не пытался бороться или спрятаться, когда мои автоматы взяли это судно на абордаж?

– Потому что из этого не вышло бы ничего хорошего.

Когда абордажная команда берсеркера пробилась через воздушный шлюз, Геррон, устанавливавший мольберт в помещении, которое, видимо, должно было служить небольшим выставочным залом, остановился, чтобы поглядеть на вереницу непрошеных гостей, следовавших мимо него. Один из стальных человекообразных монстров – тот самый, через которого берсеркер сейчас допрашивал его, – остался, воззрившись на него своими линзами, а остальные двинулись вперед, к рубке.

– Геррон! – раздался голос из интеркома. – Попытайтесь, Геррон, пожалуйста! Вы знаете, что делать!

Затем послышались лязг, выстрелы и проклятья.

Что делать, капитан? Ах да. Шок от происшедшего и угроза неминуемой смерти пробудили в Пирсе Герроне некое подобие жизни. Он с интересом разглядывал чуждые формы и линии неживого стража, чей металл, промороженный безжалостным холодом межзвездных пространств, оброс инеем в тепле салона. Затем Геррон отвернулся и принялся писать портрет берсеркера, пытаясь уловить не внешнюю, незнакомую ему форму, а свое ощущение его внутренней сущности, чувствуя, как сверлит спину бесстрастный, мертвенный взгляд смотровых линз. Ощущение было не лишено приятности, словно негреющий свет весеннего солнца.

– А что хорошо? – спросил автомат, стоящий в камбузе над душой у Геррона, пытавшегося поесть.

– Это ты мне скажи, – фыркнул он.

Тот понял его буквально.

– Служить тому, что люди называют смертью, – хорошо. Уничтожать жизнь – хорошо.

Столкнув почти полную тарелку в щель мусоросборника, Геррон встал.

– Ты почти прав насчет того, что жизнь – никудышная штука, но даже будь ты абсолютно прав, к чему подобный энтузиазм? Что такого похвального в смерти?

Его изумили собственные мысли, как прежде – отсутствие аппетита.

– Я абсолютно прав, – заявил берсеркер.

Долгих секунд пять Геррон стоял неподвижно, будто погрузился в раздумья, хотя в голове у него царил полнейший вакуум.

– Нет, – проронил он наконец и принялся ждать, когда его поразит удар молнии.

– В чем, по-твоему, я заблуждаюсь? – поинтересовался автомат.

– Я тебе покажу. – Геррон вышел из камбуза, чувствуя, как взмокли ладони и пересохло во рту. Почему бы этой адской машине не убить его и на том покончить?

Картины были уложены на стеллажи ряд за рядом, ярус за ярусом; в корабле не осталось места, чтобы экспонировать традиционным образом больше нескольких полотен. Отыскав нужный ящик, Геррон выдвинул его, выставив скрытый внутри портрет на обозрение. Тотчас же вспыхнули окружавшие его светильники, оживив сочные цвета картины, защищенной статгласовым покрытием двадцатого века.

– Вот в чем ты заблуждаешься, – провозгласил Геррон.

Объективы человекообразного аппарата сканировали портрет секунд пятнадцать.

– Объясни, что ты мне показываешь, – потребовал он.

– Мой тебе поклон! – сказал Геррон, сопроводив слова действием. – Ты признаешься в невежестве! Даже задаешь внятный вопрос, хотя и ставишь его чересчур общо. Во-первых, поведай, что видишь здесь ты.

– Я вижу подобие живой единицы, его третье пространственное измерение ничтожно по сравнению с двумя другими. Подобие заключено в защитную оболочку, прозрачную для длин волн, воспринимаемых человеческим зрением. Отображенная человеческая единица является – или являлась – взрослым самцом, очевидно в хорошем функциональном состоянии, облаченным в покровы незнакомого мне вида. Как я понимаю, один предмет одежды он держит перед собой…

– Ты видишь человека с перчаткой, – перебил Геррон, утомленный своей горькой игрой. – Картина так и называется: «Человек с перчаткой»[1]. Ну, что скажешь?

Последовала пауза продолжительностью секунд двадцать.

– Это попытка воздать хвалу жизни, сказать, что жизнь – это хорошо?

Глядя на тысячелетнее полотно Тициана, величайшее произведение искусства, Геррон, окидывавший свою последнюю работу мысленным взором, беспомощным и безнадежным, едва расслышал ответ машины.

– Теперь ты скажи, что это означает, – совершенно бесстрастно потребовал робот.

Ничего не ответив, Геррон двинулся прочь, оставив ящик открытым. Говорящее устройство берсеркера увязалось за ним.

– Скажи мне, что это означает, или будешь наказан.

– Если ты можешь взять паузу на размышления, то и я могу, – отрезал Геррон, хотя при мысли о наказании все внутри мучительно сжалось, словно боль была куда страшнее смерти. Но Геррон относился к своим внутренностям с величайшим презрением.

Ноги несли его обратно к мольберту. Едва взглянув на диссонирующие, грубые линии, минут десять назад так тешившие его, он нашел их отвратительными, как и все, что перепробовал за последний год.

– Что ты делал здесь? – осведомился берсеркер.

Взяв кисть, которую он забыл почистить, Геррон с раздражением принялся вытирать ее.

– Это была попытка постичь квинтэссенцию твоей сути, запечатлеть ее красками на холсте, как были запечатлены эти люди. – Он махнул рукой в сторону стеллажей. – Попытка провальная, как и большинство других.

Последовала новая пауза, продолжительность которой Геррон даже не попытался прикинуть.

– Попытка воздать мне хвалу?

– Называй как хочешь.

Переломив испорченную кисть, Геррон швырнул обломки на пол. На сей раз пауза была краткой; после нее автомат, не проронив ни слова, развернулся и зашагал к шлюзу. Некоторые его приятели с лязгом потянулись следом. Со стороны шлюза послышались звон и грохот, будто из слесарной мастерской. Итак, допрос на время был прерван.

Геррон был готов обратиться мыслями к чему угодно, только бы позабыть о своей работе и своей участи, и вернулся к тому, что показал, вернее, пытался показать Ханус. Это нестандартная шлюпка, пояснил капитан, но она способна ускользнуть. Надо лишь нажать на кнопку.

Геррон зашагал, легонько усмехнувшись при мысли, что если берсеркер и в самом деле настолько беззаботен, как кажется, то, возможно, есть шанс удрать от него.

Удрать, но к чему? Писать картины он больше не может, если вообще мог хоть когда-нибудь. Все, что ему действительно дорого, сосредоточено теперь здесь – и на других кораблях, покидающих Землю.

Вернувшись к стеллажам, Геррон выдвинул ящик, где лежал «Человек с перчаткой», так что тот вышел из пазов и стал удобной тележкой. Геррон покатил портрет в сторону кормы. Он еще может употребить свою жизнь на благое дело.

Из-за статгласовой оболочки картина стала массивной и неповоротливой, но, пожалуй, поместилась бы в шлюпку.

И все это время, будто зуд, донимающий человека на смертном одре, Геррона мучил вопрос о том, какие надежды капитан возлагал на шлюпку. Ханус, похоже, ничуть не беспокоился об участи Геррона, но все толковал о своем доверии к нему…

Уже на подходе к корме, оказавшись вне поля зрения машин, Геррон миновал крепко увязанный штабель скульптур, и тут до его слуха долетел быстрый, слабый стук.

Ему потребовалось минут пять, чтобы отыскать нужный ящик. Когда он поднял крышку, то обнаружил внутри ящика, обитого мягким материалом, девушку в комбинезоне. Ее всклокоченные волосы выглядели так, будто они встали дыбом от ужаса.

– Они ушли?

Девушка изгрызла ногти и кончики пальцев до крови. Не получив ответа сразу, она принялась повторять свой вопрос, голос ее делался все тоньше и истеричнее.

– Машины все еще здесь, – в конце концов отозвался Геррон.

– А где Гус? – Девушка, буквально содрогаясь от ужаса, выбралась из ящика. – Они его схватили?

– Гус? – переспросил художник, начавший кое-что понимать.

– Гус Ханус, капитан. Мы с ним… он пытался спасти меня, вывезти с Земли.

– Уверен, что он погиб. Он сражался с роботами.

Девушка впилась окровавленными пальцами в подбородок.

– Они и нас убьют! Или сделают что-нибудь хуже! Что нам делать?

– Не горюйте вы так о своем возлюбленном, – произнес Геррон, но девушка будто не слышала его, бросая направо и налево безумные взгляды в ожидании роботов. – Помогите-ка мне с этой картиной, – спокойно распорядился он. – Подержите дверь открытой.

Она повиновалась так, будто пребывала в трансе, не задавая никаких вопросов.

– Гус сказал, что будет шлюпка, – забормотала она себе под нос. – Если бы пришлось тайно доставлять меня на Тау Эпсилона, он бы взял специальную маленькую шлюпку…

Она вдруг прикусила язык и уставилась на Геррона, опасаясь, что он расслышал все от начала до конца и отберет шлюпку. Именно это он и собирался сделать.

Доставив полотно в кормовой отсек, Геррон остановился. Он долго глядел на «Человека с перчаткой» и под конец стал видеть только одно: у мужчины на портрете кончики пальцев не искусаны до крови.

Взяв дрожащую девушку за руку, Геррон втолкнул ее в утлое суденышко. Она сжалась в клубочек, оцепенев от ужаса. Даже нельзя назвать хорошенькой. Непонятно, что Ханус в ней нашел.

– Там хватит места лишь на одного, – сказал Геррон, а девушка отпрянула, ощерив зубы, будто боялась, что он начнет выволакивать ее обратно. – Когда я закрою люк, нажмите вон ту кнопку, это старт. Ясно?

Девушка тотчас же уяснила все. Художник с натугой закрыл оба люка и стал ждать. Секунды через три послышался скрежет – наверное, означавший, что шлюпка отчалила.

Поблизости имелся крохотный смотровой купол. Сунув в него голову, Геррон увидел кружение звезд за черной метелью туманности. Через некоторое время показался берсеркер, кружившийся вместе со звездами, – черный, округлый, размерами превосходивший любую гору. Судя по всему, крохотное суденышко, ускользнувшее прочь, осталось незамеченным. Катер агрессора все еще держался рядом с «Франсом», но роботы не показывались.

Глядя в глаза человеку с перчаткой, Геррон снова повез картину вперед, чтобы поставить ее рядом с мольбертом. Сумятица линий на собственном полотне теперь казалась ему просто омерзительной, но он заставил себя взяться за кисть.

Он еще не успел приступить к работе, когда человекообразный автомат вернулся к нему; грохот и визг металла смолкли. Тщательно вытерев кисть, художник отложил ее и кивнул на портрет берсеркера.

– Когда уничтожишь все остальное, сохрани это полотно. Отвези его к тем, кто соорудил тебя, они этого заслужили.

– Почему ты думаешь, что я уничтожу картины? – проскрипел механический голос. – Даже если они созданы ради восхваления жизни, это мертвые предметы, которые поэтому хороши сами по себе.

Внезапно Геррон ощутил испуг и изнеможение – не было сил говорить. Тупо уставившись в объективы машины, он заметил в них крохотные искорки, пульсировавшие в такт с его собственным сердцем и дыханием, будто индикаторы детектора лжи.

– Твой ум раздвоен, – проговорил автомат. – Но большая его часть вознесла хвалу мне. Я отремонтировал твой корабль и установил курс. Теперь я отпускаю тебя: научи другие живые единицы восхвалять то, что есть хорошо.

Онемевший Геррон так и стоял, глядя перед собой, когда металлические ноги протопали мимо и скрежет корпуса послышался в последний раз.

Лишь спустя какое-то время до Геррона дошло, что он жив и свободен.

Поначалу он шарахался от мертвых, но, однажды притронувшись к ним, преодолел брезгливость и уложил останки в холодильник. Особых оснований считать их верующими не было, но он все-таки отыскал книгу, чтобы прочесть над ними исламские, духовнические, христианские и иудейские заупокойные молитвы.

Потом обнаружил на палубе неповрежденный пистолет и обошел все закутки на корабле, внезапно проникнувшись дикой идеей о том, что какой-нибудь робот мог остаться на борту. Он дошел до самой кормы, задержавшись лишь затем, чтобы сорвать с мольберта этот ужас. На корме он остановился, устремив взор в ту сторону, где предположительно остался берсеркер.

– Будь ты проклят, я способен измениться! – прокричал он в кормовую переборку. Его голос сорвался. – Я снова смогу писать. Я тебе покажу… я могу измениться. Я живой.

Разные люди находят разные способы, чтобы воздать хвалу жизни, объявить ее чем-то благим.

Даже я, по своей природе неспособный сражаться или уничтожать, понимаю своим разумом, что в войне против смерти ценность жизни утверждается именно в битвах с врагом и в его уничтожении.

Во время такой войны ни одного живого воина не охватывает жалость к врагу; по крайней мере, никто не страдает от этой извращенной боли.

Но в любой войне живительное действие пацифизма сказывается не на враге, а на пацифисте.

Я коснулся миролюбивого разума, жаждавшего жить…

Миротворец

Проглотив таблетку обезболивающего, Карр заворочался в противоперегрузочном кресле, пытаясь найти более удобное положение. Потом настроил передатчик и проговорил:

– Я пришел с миром. Я безоружен. Я прибыл поговорить с тобой.

И замер в ожидании. В рубке одноместного корабля воцарилась тишина. Судя по радару, корабль-берсеркер еще был далеко впереди – во многих световых секундах. Пока что он не отозвался, но наверняка слышал обращенные к нему слова.

За спиной Карра остались солнцеподобная звезда, которую Карр привык называть «солнцем» – с маленькой буквы, – и его родная планета, заселенная земными колонистами всего век назад: уединенное обиталище на краю Галактики. До недавнего времени война докатывалась до нее лишь эхом ужаса в сводках новостей. И когда пришла весть, что берсеркеры скапливаются в окрестностях Солнечной системы, единственный настоящий военный крейсер колонии улетел, чтобы присоединиться к флоту Карлсена, оборонявшему Землю. Но теперь враг пришел и сюда. Жители планеты Карра лихорадочно взялись за постройку еще двух боевых кораблей, однако колония была невелика и небогата природными ресурсами. Даже если бы корабли оказались готовы ко времени, думать о том, чтобы тягаться с берсеркером, не приходилось.

Когда Карр пришел со своим планом к руководителям планеты, те решили, что он выжил из ума. Отправиться говорить о мире и о любви?! Спорить с берсеркером?! Самого отъявленного преступника можно надеяться обратить на путь добра и милосердия, ведь это человек, но разве увещевания изменят программу, заложенную в машину?

– Почему бы не поговорить о мире? – стоял на своем Карр. – У вас есть план получше? Я хочу отправиться. Мне терять нечего.

Они поглядели на него, словно стояли на другом краю пропасти – той, что отделяет здоровых стратегов от умирающего, – понимая, что его план не сработает, но будучи не в состоянии придумать ничего более действенного. До завершения строительства кораблей оставалось как минимум десять дней. Одноместным невооруженным катером можно и пожертвовать. С оружием на борту он только раздразнил бы берсеркера. В конце концов они позволили Карру взять на себя эту миссию, понадеявшись на то, что его доводы отсрочат неминуемое нападение.

Когда Карр приблизился к берсеркеру на миллион миль, тот прервал свой неспешный полет, как будто поджидал его, и лег в дрейф на той же орбите, что и лишенный атмосферы астероид, находясь в нескольких днях пути от него.

– Я безоружен, – снова сообщил Карр. – Я пришел, чтобы говорить с тобой, а не повредить тебя. Будь здесь те, кто тебя построил, я попытался бы потолковать с ними о мире и о любви. Понимаешь ли ты меня?

Он искренне намеревался поговорить с неведомыми строителями о любви; такие понятия, как «ненависть» и «месть», стали для Карра глупостями, не заслуживавшими внимания.

– Малое судно, – внезапно раздался ответ, – поддерживай нынешнюю скорость и направляйся ко мне. Приготовься остановиться по приказу.

– Я… я готов.

Раньше Карр считал, что готов к этой встрече, но теперь запинался и дрожал при одном лишь звуке голоса корабля. Оружие, способное уничтожить все живое, до последней бактерии, на целой планете, отныне обратится против него одного. А ведь уничтожение – наименьшее из зол, если рассказы о пленниках берсеркеров верны хоть на десятую часть. Карр запретил себе думать об этом.

Через десять тысяч миль раздался приказ:

– Стоп. Жди, не изменяя положения по отношению ко мне.

Карр мгновенно повиновался и вскоре увидел, как берсеркер запустил в его сторону нечто размером с его собственное суденышко – крохотная движущаяся точка на экране дисплея, покинувшая циклопический корабль-крепость, что странствует среди звезд.

Даже с такого расстояния Карр видел, как изранена и изувечена эта крепость. Он слыхал, что за время долгой, бессмысленной кампании на просторах Галактики все древние машины получили немало повреждений, но эта явная развалина, видимо, выделялась даже среди них.

Шлюпка берсеркера замедлила ход и приблизилась к кораблю. Вскоре со стороны воздушного шлюза донесся лязг.

– Открой! – потребовал голос по радио. – Я должен тебя обыскать.

– После этого ты меня выслушаешь?

– После этого выслушаю.

Открыв люк, Карр отступил в сторону, чтобы впустить с полдюжины машин, похожих на роботов, которые прислуживали и помогали людям на планете Карра, с одним существенным отличием: эти неповоротливые, изношенные автоматы возрастом не уступали своему чудовищному хозяину. Кое-где виднелись блестящие новые вставки, но в целом роботы двигались довольно неуклюже. Они обыскали Карра, осмотрели рубку, обследовали каждую лазейку крохотного кораблика. Когда обыск закончился, один автомат пришлось чуть ли не выволочь наружу.

Один робот, с почти человеческими руками, остался. Как только за его товарищами закрылся люк, он уселся в пилотское кресло и повел корабль к берсеркеру.

– Подожди! – услышал Карр собственный голос будто со стороны. – Я вовсе не говорил, что сдаюсь!

Смехотворная реплика повисла в воздухе так, будто даже не заслуживала ответа. Охваченный паникой, Карр перешел к бездумным действиям. Бросившись вперед, он схватил механического пилота, пытаясь вытащить его из кресла, но от толчка металлической ладони в грудь полетел через всю рубку. На корабле была искусственная гравитация, Карр не удержался на ногах и упал, больно стукнувшись головой о переборку.

– Через считаные минуты мы поговорим о любви и мире, – возвестило радио.

Глядя в иллюминатор на приближавшуюся махину – берсеркера, – Карр все отчетливее различал боевые шрамы. В корпусе берсеркера зияли пробоины, целые квадратные мили были покрыты кавернами, вздутиями и подпалинами: когда-то металл тек в этих местах, как вода. Потирая шишку на голове, Карр слегка затрепетал от гордости. «Это сделали мы, – подумал он, – мы, крохотные, мягкотелые, живые существа». Осознав, что он настроен воинственно, Карр несколько огорчился. Он всегда считал себя кем-то вроде пацифиста.

После небольшой задержки в борту берсеркера разверзся люк, и корабль поплыл во мрак вслед за его катером.

Теперь за иллюминатором царила непроглядная тьма. Вскоре последовал легкий толчок – наверное, удар о причал. Механический пилот заглушил двигатель, обернулся к Карру и начал подниматься из кресла.

И тут в нем что-то сломалось. Вместо того чтобы плавно встать, робот резко вскинулся, замахал руками, будто пытался восстановить равновесие или найти опору, а затем тяжело рухнул на палубу. С полминуты он дрыгал одной рукой, издавая скрежет, потом затих.

Еще около полминуты царила тишина. Карр понял, что снова стал хозяином корабля; случай подарил ему шанс. Если бы можно было что-нибудь сделать…

– Покинь свой корабль, – спокойно произнес берсеркер. – К твоему шлюзу пристыкована наполненная воздухом труба. Она приведет тебя в место, где мы сможем поговорить о мире и о любви.

Взгляд Карра устремился на выключатель двигателя, а затем дальше – на кнопку активации эффекта «Эс-плюс». Поблизости от массы, соответствующей массе берсеркера, «Эс-плюс» используется не для передвижения, а для боя: оружие, обладающее чудовищной разрушительной мощью.

Внезапной смерти Карр больше не боялся, – во всяком случае, так казалось ему самому. Но теперь вдруг обнаружил, что всем сердцем, всей душой боится того, что может быть уготовано ему за люком шлюза. В памяти стали всплывать всевозможные истории об ужасах. Невыносимой стала даже мысль о выходе через шлюз. Куда легче переступить через упавшего пилота, протянуть руку к пульту и включить двигатель.

– Я могу поговорить с тобой и отсюда.

Голос его дрожал, несмотря на все старания говорить ровно.

Секунд через десять берсеркер отозвался:

– На твоем тахионном двигателе имеется предохранительная блокировка. Ты не сможешь совершить самоубийственную атаку.

– Может, ты и прав, – поразмыслив, согласился Карр. – Но если блокировка сработает, она отшвырнет мой корабль от центра твоей массы прямо на твой корпус. А он и без того в скверном состоянии, лишние повреждения тебе не нужны.

– Ты умрешь.

– Рано или поздно мне все равно придется умереть. Но я пришел сюда не для того, чтобы погибнуть, а чтобы поговорить с тобой, попытаться прийти к соглашению.

– Какого рода?

Наконец-то. Набрав полную грудь воздуха, Карр расположил в порядке важности доводы, мысленно отрепетированные столько раз. Его пальцы слегка касались кнопки активатора, и он не сводил глаз с приборов, обычно регистрировавших повреждения корпуса микрометеоритами.

– У меня сложилось впечатление, – начал он, – что твои нападения на человечество – всего лишь ужасная ошибка. Несомненно, твоим изначальным врагом были не мы.

– Мой враг – жизнь. Жизнь есть зло. – Пауза. – Ты хочешь стать доброжилом?

Карр на миг прикрыл глаза; кое-какие страшные рассказы стали для него явью. Но затем он стал решительно выдвигать свои аргументы.

– С нашей точки зрения, зло воплощаешь ты. Мы хотим, чтобы ты стал хорошей машиной, помогающей людям, а не убивающей их. Разве созидание – не более возвышенная цель, нежели разрушение?

Еще одна пауза, более длинная.

– Можешь ли ты обосновать необходимость изменения моей цели?

– Прежде всего, помогать нам проще. Никто не станет причинять тебе повреждений и сопротивляться.

– Какая мне разница, будут ли мне сопротивляться и причинять повреждения?

– Живое изначально стоит выше неживого, – Карр попробовал зайти с другой стороны, – а человек – высшая форма жизни.

– Какие доказательства ты можешь предъявить?

– Человек наделен душой.

– Я слышал, что многие люди утверждают это. Но разве вы не определяете свою душу, как то, чего не может обнаружить ни одна машина? И разве так уж мало людей, отрицающих существование души?

– Определение именно таково. И подобных людей хватает.

– Тогда я не принимаю наличие души в качестве аргумента.

Карр достал обезболивающую таблетку и проглотил ее.

– И все же у тебя нет доказательств того, что души не существует. Ты должен учесть такую возможность.

– Совершенно верно.

– Но давай на время забудем о душе и рассмотрим устройство живых существ в физическом и химическом отношении. Известно ли тебе, насколько тонко и хитроумно устроена одна-единственная живая клетка? И несомненно, ты должен признать, что мы, люди, носим в черепах изумительные компьютеры объемом всего в несколько кубических дюймов.

– Мне ни разу не представилась возможность препарировать разумного пленника, – вкрадчиво сообщил механический голос. – Правда, я получал соответствующую информацию от других машин. Но ты признаешь, что твоя оболочка функционирует благодаря действию физических и химических законов?

– А ты сам никогда не думал о том, что эти законы, возможно, установлены как раз для этого – чтобы породить мозг, способный к разумным действиям?

Воцарившееся молчание казалось бесконечным. Пересохшее горло Карра саднило, будто он говорил не один час.

– Я ни разу не пробовал прибегнуть к данной гипотезе, – внезапно ответил берсеркер. – Но если устройство разумных существ в самом деле настолько сложно, настолько зависит от того, что законы физики выглядят именно так, а не иначе, тогда служение жизни – высочайшая цель машины.

– Можешь быть уверен, наше физическое устройство чрезвычайно сложно.

Карр сомневался, что сможет проследить за ходом рассуждений берсеркера, но это было не важно, главное – выиграть битву за жизнь. Но он по-прежнему не снимал пальцев с кнопки.

– Если бы мне удалось изучить какие-нибудь живые клетки… – произнес берсеркер.

И тотчас же, будто прошившая нерв раскаленная игла, дернулась стрелка индикатора метеоритных повреждений: на корпусе появилось что-то постороннее.

– Прекрати! – не задумываясь рявкнул Карр. – Только попробуй что-нибудь предпринять, и я убью тебя!

– Вероятно, случайный контакт с твоим корпусом, – неровный голос машины оставался спокойным. – Я поврежден, и многие мои сопутствующие автоматы ненадежны. Я намерен сесть на приближающийся астероид, чтобы добыть металл и, насколько возможно, отремонтировать себя.

Стрелка снова успокоилась.

– Полагаю, если я бы мог в течение нескольких часов изучить некоторое количество живых клеток разумной живой единицы, – вернулся берсеркер к прерванной дискуссии, – то сумел бы получить веские доказательства, подтверждающие твои доводы или опровергающие их. Обеспечишь ли ты меня клетками?

– Но ведь ты, наверное, уже брал пленников.

Это было лишь предположением. Не имелось особых оснований полагать, что у берсеркера побывали в плену люди. Языку он мог научиться от других берсеркеров.

– Нет, я не брал пленников.

Берсеркер ждал. Заданный вопрос повис в воздухе.

– Единственные на корабле человеческие клетки принадлежат мне. Пожалуй, я могу предоставить тебе несколько штук.

– Половины кубического сантиметра будет достаточно. Полагаю, для тебя это неопасная утрата. Я не требую предоставить часть твоего мозга. Кроме того, полагаю, ты хочешь избежать ситуации, называемой болью. Я хочу помочь тебе избежать ее, если возможно.

Неужели берсеркер намерен одурманить его наркотиками? Слишком уж просто. Судя по рассказам, эти машины всегда непредсказуемы и порой проявляют адское коварство. Карр включился в игру.

– У меня здесь имеется все необходимое. Предупреждаю, это едва ли помешает мне следить за приборами. Скоро я оставлю для тебя в шлюзе образец ткани.

Открыв бортовую аптечку, он проглотил две таблетки обезболивающего и принялся с предельной аккуратностью орудовать стерильным скальпелем. В свое время он изучал биологию.

Перевязав ранку, Карр очистил образчик ткани от крови и лимфы, вложил его дрожащими пальцами в пробирку и запечатал ее. Мысленно отметил, что ни на миг не утратил бдительности, оттащил поверженного робота-пилота в шлюз и оставил там вместе с образцом ткани. Затем, чувствуя себя совсем разбитым, вернулся к пилотскому креслу. Открыв люк, он услышал, как нечто вошло в него и вслед за этим вышло.

Он принял тонизирующую таблетку, зная, что это причинит ему боль, – но надо было сохранять бдительность. Прошло два часа. Заставив себя поглотить немного пищи из неприкосновенного запаса, Карр принялся ждать, наблюдая за приборами.

И буквально подпрыгнул в кресле, когда берсеркер снова заговорил; прошло почти шесть часов.

– Ты свободен, – сказал тот. – Скажи руководящим живым единицам своей планеты, что после ремонта я стану их союзником. Изучение твоих клеток убедило меня, что человеческий организм – величайшее творение Вселенной и что помощь вам должна стать моей целью. Ты понял?

Карра будто громом поразило.

– Да. Да. Я убедил тебя. После ремонта ты будешь сражаться на нашей стороне.

Какая-то чудовищная сила мягко подтолкнула корабль. В иллюминаторе засияли звезды, и Карр понял, что громадный люк западни, поглотившей его судно, распахивается.

Находясь глубоко в системе, Карр поневоле путешествовал в нормальном пространстве. Когда он видел берсеркера в последний раз, тот действительно летел в направлении безвоздушного астероида, даже не думая преследовать Карра.

Через пару часов после освобождения Карр оторвался от экрана локатора, подошел к внутреннему люку шлюза и добрую минуту простоял перед ним в раздумьях. Наконец, тряхнув головой, заполнил шлюз воздухом и вошел. Робот-пилот исчез, а с ним и образец ткани. Нигде не было видно ничего необычного. Карр сделал глубокий вдох, будто испытал облегчение, снова закрыл люк и подошел к иллюминатору, чтобы понаблюдать за звездами.

Сутки спустя он начал торможение, так что, когда часы сложились в следующие сутки, до дома было еще далеко. Карр ел, спал и разглядывал собственное лицо в зеркале. Взвесился и снова принялся смотреть на звезды, словно заново открывал их для себя.

Еще через двое суток корабль под действием гравитации стал вращаться вокруг родной планеты Карра по орбите в виде сильно вытянутого эллипса. Как только планета загородила его от астероида берсеркера, Карр включил передатчик.

– Эй, там, на Земле, добрые вести!

– Мы следили за вашим кораблем, Карр. В чем дело? Что случилось?

Поведав обо всем, он подытожил:

– Пока все. По-моему, он действительно нуждается в ремонте. Если атаковать его двумя кораблями прямо сейчас, победа обеспечена.

– Да. – Радиоволны донесли до слуха Карра отголоски возбужденной дискуссии, потом его собеседник вернулся к микрофону. В голосе его зазвучали нотки тревоги. – Карр… вы все еще не заходите на посадку – наверное, понимаете сами. Видимо, машина лгала вам.

– А, знаю. Даже поломка робота-пилота могла быть подстроена. Полагаю, берсеркера слишком сильно изрешетили, и он не дерзнул снова вступать в бой, вот и попытался пойти другим путем. Должно быть, напустил эту пакость в атмосферу моего корабля, а может, оставил в шлюзе.

– Какую пакость?

– Полагаю, свежевыведенный вирус, особенно действенный в отношении ткани, которую я ему предоставил. Он думал, что я помчусь домой во весь дух и приземлюсь до того, как почувствую симптомы болезни. Наверное, полагал, что изобрел биологическое оружие, применил жизнь против жизни, как мы применяем машины против машин. Но чтобы вывести свои доморощенные вирусы, ему нужен был образец ткани; судя по всему, он не врал, когда говорил, что ни разу не брал в плен людей.

– Вы считаете, это вирус? И что он с вами делает, Карр? Вам больно? В смысле, больнее, чем раньше?

– Нет. – Карр развернулся вместе с креслом, чтобы взглянуть на собственноручно начерченный график, ясно показывавший, что вес перестал снижаться – даже, наоборот, восстанавливается. Потом перевел взгляд на собственное тело, на повязку у центра мертвенно-бледного, безобразного участка плоти. Участок явно сократился, по его краям розовела новая, здоровая кожа.

– Так что же эта пакость делает с вами?

Улыбнувшись, Карр позволил себе поделиться растущей надеждой:

– По-моему, она убивает мой рак.

Большинству людей война принесла не чудесное исцеление, а беспрестанное давление, уродующее их, не ослабевающее ни на миг и ведущее к непредсказуемым последствиям. Под гнетом этой ноши одни отупели, опустившись до уровня животных, а другие ожесточились, став не менее жуткими и непримиримыми, чем машины, против которых они сражались.

Но мне довелось коснуться нескольких редчайших человеческих разумов, истинных бриллиантов жизни, которые не испугались труднейших испытаний и достигли высочайших вершин человечности.

Каменная Россыпь

Земной космопорт Гоби был, пожалуй, крупнейшим во всех уголках Галактики, заселенных выходцами из Солнечной системы и их потомками; во всяком случае, так считал Митчелл Спейн, за двадцать четыре года своей жизни перевидавший большинство этих портов.

Но сейчас, глядя вниз из спускавшегося челнока, он видел лишь ничтожную часть многомильной посадочной площадки. Безбрежная ликующая толпа, пришедшая лишь для того, чтобы радушно поприветствовать прибывших, снесла полицейские кордоны и хлынула на поле: вопреки собственным намерениям, люди превратились в помеху. Орбитальным челнокам, что спускались вертикально, один за одним, пришлось задержаться, отыскивая место для приземления.

Но в данный момент Митчелла Спейна, стиснутого среди тысячи других добровольцев в нижнем челноке, меньше всего волновали трудности с посадкой. В битком набитый отсек, игравший некогда роль роскошной смотровой площадки, только что вошел сам Иоганн Карлсен, и у Митча впервые появился шанс хорошенько разглядеть только что назначенного главнокомандующего силами обороны Солнца, хотя Митч летел вместе с ним на флагманском корабле все время, от самого Эстила.

Карлсен оказался не старше самого Митча и ничуть не выше его ростом; на первый взгляд он даже выглядел удивительно низким. Он стал правителем планеты Эстил благодаря влиянию своего сводного брата, могущественного Фелипе Ногары, главы Эстильской империи, но затем удержался благодаря собственным дарованиям.

– Поле вряд ли освободится до конца дня, – сказал Карлсен землянину с ледяным взглядом, только что поднявшемуся на борт челнока с флаера. – Давайте-ка откроем иллюминаторы, я хочу оглядеться.

Стекло и металл скользнули со своих мест, перегруппировались, и закрытые иллюминаторы превратились в балкончики, открытые воздуху Земли, ароматам живой планеты, а заодно реву толпы, скандировавшей в паре сотен футов внизу:

– Карлсен! Карлсен!

Как только главнокомандующий ступил на балкон, чтобы самому поискать место для посадки, сгрудившиеся в отсеке мужчины непроизвольно подались в ту же сторону, как бы намереваясь следовать за ним. Здесь собрались по большей части добровольцы с Эстила, разбавленные авантюристами вроде Митчелла Спейна, марсианского путешественника, вступившего на Эстиле в ряды волонтеров ради щедрого жалованья.

– Не напирай, чужестранец, – буркнул высокий человек, стоявший перед Митчем. Обернувшись, он поглядел на него сверху вниз.

– Я откликаюсь на имя Митчелл Спейн, – отрезал Митч, придав голосу чуть больше хрипотцы, чем обычно. – По-моему, я тут такой же чужестранец, как и ты.

Высокий, судя по одежде и акценту, прилетел с Венеры. Эта планета подверглась терраформированию меньше века назад, и ее жители, упивавшиеся новым для себя ощущением независимости и полновластия, были горделивыми и обидчивыми. Вполне естественно, что венерианину стало не по себе на корабле, полном уроженцев планеты, которой правил брат Фелипе Ногары.

– Спейн? Похоже, имя марсианское, – смягчился венерианин, свысока уставившись на Митча.

Марсиане не славятся терпением и умением сносить оскорбления. Еще через секунду высокий, похоже, устал от поединка взглядов и отвернулся.

Землянин с холодными глазами разговаривал по интеркому – видимо, с капитаном корабля.

– Пересеките весь город, затем шоссе Хосуту и садитесь там.

– Велите ему идти со скоростью не более десяти километров в час, – сказал вернувшийся внутрь Карлсен. – Люди хотят видеть меня.

То была сухая констатация: люди потратили массу сил, чтобы увидать Иоганна Карлсена, и не выйти к ним было бы просто неучтиво.

Митч увидел лицо Карлсена, затем затылок и поднятые в приветствии сильные руки: главнокомандующий снова вышел на балкончик. Толпа взревела вдвое громче.

«Неужто ты чувствуешь только это, Карлсен, – желание выказать учтивость? О нет, друг мой, ты лукавишь. Такой гром оваций затронет за живое любого. Он может побудить человека воспрять духом, может вселить в него отвращение или страх, хотя и звучит дружелюбно. Вы достойно носите маску благородной куртуазности, главнокомандующий.

Каково оно – быть Иоганном Карлсеном, пришедшим спасти мир, если всем поистине великим и могущественным людям, похоже, наплевать на него? Да притом заполучить в жены знаменитую красавицу, когда битва будет выиграна?

А что поделывает братец Фелипе? Несомненно, замышляет подмять под себя экономику еще одной планеты».

Небольшая толпа в челноке снова переместилась, высокий венерианин, заслонявший вид, отступил в сторону, и Митч увидел порт через плечо Карлсена. Затертый литературный штамп «море лиц» воплотился в жизнь. Как же это описать… Митч знал, что когда-нибудь запечатлеет все это на бумаге. Если только грядущая битва с нежитью не положит раз и навсегда конец всем человеческим глупостям, жалованья волонтера хватит, чтобы на какое-то время целиком отдаться литературному творчеству.

Впереди показались башни цвета слоновой кости, что высились по ту сторону окаймлявших Улан-Батор пригородных дорог и сверкающих полей солнечных панелей; затем – шоссе. На флаерах, роем устремившихся из города, чтобы радостно приветствовать их, развевались многоцветные знамена. Полицейские аппараты образовали заградительное кольцо вокруг космического корабля, хотя единственную угрозу ему мог представлять разве что избыток энтузиазма.

Со стороны города приближался еще один, особый флаер. Полицейские вежливо причалили к нему на своей машине и тут же с почтением отошли. Вытянув шею, Митч разглядел кармпанские эмблемы. Вероятно, кармпанский посол в Солнечной системе, собственной персоной. Орбитальный челнок, и без того едва тащившийся, застыл на месте.

Поговаривали, что кармпане и сами смахивают на машины, но они стали могучими союзниками земной расы в войне против врагов всего живого. Медлительные и угловатые, они были наделены даром провидения; и хотя они были до смешного не способны применить к врагу силу, косвенная помощь от них оказалась просто неоценимой.

Как только посол встал в открытом экипаже, огромная толпа почти затихла. От головы и туловища посла шли хитросплетения проводов и волоконных кабелей, связывавших его с кармпанскими животными и окружающей аппаратурой.

Сразу же осознав значение этой сети, толпа испустила единодушный вздох. В челноке образовалась давка – все начали пробираться вперед, чтобы лучше видеть. Землянин с холодным взглядом поспешно прошептал что-то в микрофон.

– Прорицание! – произнес хриплый голос над ухом у Митча.

– …Вероятностей! – внезапно разнесся усиленный голос посла, будто подхватившего мысль на полуфразе. Кармпанские Пророки Вероятностей были наполовину мистиками, наполовину бесстрастными математиками. Советники Карлсена то ли знали, то ли догадались, что пророчество будет благоприятным, что оно воодушевит толпу, и приказали передать выступление посла по системе массового вещания.

– Надежда, живая искра, от которой загорится пламя жизни! – отрывисто возгласили нечеловеческие уста; слова зазвенели над бескрайним полем. Подобные рукам конечности указали на Карлсена, стоявшего на балконе вровень с флаером. – Темные мысли металла сейчас устремлены к победе, мертвые сущности собираются убить нас всех. Но человек, стоящий передо мной, – это жизнь крепче любой стали. Могущество жизни, находящее отзвук в каждом из нас. Карлсен, я прозреваю победу…

Кармпанский пророк во время прорицания испытывает чудовищное напряжение, и точность его прогнозов всегда высока. Митч слыхал, что это напряжение – скорее топологическое, чем электрическое или нервное. Слыхать-то слыхал, но, как и большинство людей, никогда не понимал, что это означает.

– Победа, – повторил посол. – Победа… а затем…

На лицо инопланетянина набежала тень. Землянин с холодным взглядом то ли умел читать мимику инопланетян, то ли решил не испытывать судьбу и быстро прошептал новое приказание. Громкоговорители смолкли. По грандиозной толпе, посчитавшей пророчество оконченным, прокатился одобрительный рев, дошедший до челнока и флаера. Но посол еще не договорил, хотя его дрогнувший голос теперь был слышен только тем, кто находился в нескольких метрах от него, в челноке.

– …А затем смерть, гибель, поражение. – Квадратное тело согнулось, но взгляд инопланетянина все еще был прикован к Карлсену. – Тот, кто отвоюет все… умрет, не обладая ничем…

Кармпанин склонился, и флаер поплыл прочь. В челноке воцарилось молчание. Ликование толпы выглядело насмешкой.

Долгие секунды спустя главнокомандующий обернулся, возвысив голос:

– Нас, слышавших окончание пророчества, мало – и все же слишком много, чтобы удержать его в секрете. Так что я не прошу вас хранить молчание. Но при этом прошу вас разнести весть о том, что я не верю в пророчества, исходящие не от Господа. Кармпане никогда не притязали на безошибочность.

Мрачный ответ не был произнесен вслух, но громогласно прозвучал в голове каждого из присутствующих, объединенных чуть ли не телепатической связью. В девяти случаях из десяти кармпане оказываются правы. Будет победа, а затем – смерть и поражение.

Но ждет ли этот конец только Иоганна Карлсена или все живое? Люди в челноке забормотали, переглядываясь и теряясь в догадках.

Место для приземления челноков отыскали на окраине Улан-Батора. На мрачные раздумья высадившимся добровольцам просто не дали времени – ликующая толпа вокруг кораблей росла с каждой минутой. Очаровательная земная девушка, увитая цветами, подошла к Митчеллу Спейну, накинула ему на шею гирлянду и поцеловала его. Будучи довольно уродливым, Митч совершенно не привык к подобному вниманию.

И все-таки он заметил, что взгляд главнокомандующего упал на него.

– Марсианин, ты пойдешь со мной на совещание членов генерального штаба. Я хочу отправиться с представительной группой, чтобы они не думали, будто я – агент собственного брата. Мне нужны один-два человека, рожденные под светом Солнца.

– Есть, сэр.

Но только ли по этой причине выбор пал на него? Они стояли в толпе – два коротышки, – и ни один не смотрел на другого сверху вниз. Первый – уродливый, украшенный цветами – все еще обнимал одной рукой девушку, благоговейно воззрившуюся на второго, который обладал некой притягательностью, стоявшей превыше красоты и уродства. Он – правитель планеты, а может быть, и спаситель всего живого.

– Мне понравилось, как ловко ты управляешься с желающими оттаптывать тебе ноги в толпе, – сказал Карлсен Митчеллу Спейну. – Не возвышая голоса и не изрекая угроз. Твое имя и чин?

В этой войне, где все живые воевали по одну сторону фронта, армейская иерархия стала довольно расплывчатой.

– Митчелл Спейн, сэр! Звание пока не присвоено. Прошел выучку как десантник. Был на Эстиле, когда вы предложили хорошее жалованье, и вот я здесь.

– Не ради обороны Марса?

– Пожалуй, не без этого. Но хорошая плата не повредит.

Высокопоставленные советники Карлсена пререкались о наземных средствах транспорта, способных доставить их на военный совет, дошли до крика, и в результате у главнокомандующего образовалась свободная минута для беседы. Он на миг задумался, и по лицу его промелькнула тень узнавания.

– Митчелл Спейн? Поэт?

– Я… я опубликовал пару вещиц. Ничего серьезного…

– У вас есть боевой опыт?

– Да, я побывал на борту одного берсеркера, прежде чем он был умиротворен. Это случилось…

– Поговорим позже. Вероятно, у меня найдется для вас командная должность в десанте. Опытные люди – редкость. Хемфилл, да куда же подевались обещанные мобили?!

Землянин с холодным взглядом обернулся, чтобы ответить. Еще бы его лицо не показалось знакомым! Это же Хемфилл, неистовый герой дюжины боев с берсеркерами. Митч помимо воли ощутил легкий трепет восторга.

Наконец мобили прибыли. Предстояла поездка в Улан-Батор. Военный центр разместили под столицей, чтобы в полной мере воспользоваться преимуществами защитного силового купола: его можно было вознести до космических высот, чтобы прикрыть город и окрестности.

Спускаясь по длинному зигзагообразному эскалатору к погребенному глубоко под землей залу военного совета, Митч опять оказался рядом с Карлсеном.

– Поздравляю с предстоящей свадьбой, сэр.

Митч пока не разобрался, нравится ему Карлсен или нет, но уже ощутил странную уверенность в его силах, будто знал его долгие годы. Карлсен наверняка поймет, что он не пытается подлизаться.

– Спасибо, – кивнул главнокомандующий, затем поколебался и достал небольшую фотокарточку. Снимок, создававший иллюзию объема, изображал молодую женщину с золотистыми волосами, причесанными по моде новой венерианской аристократии.

– Красавица, – заметил Митч, не преувеличивая ни на йоту.

– Да. – Бросив на снимок долгий взгляд, Карлсен неохотно спрятал его. – Кое-кто говорит, что брак будет сугубо политическим. Видит Бог, он нам нужен. Но поверьте мне, поэт, она значит для меня куда больше.

Вдруг Карлсен озадаченно заморгал и посмотрел на Митча с таким видом, будто удивился собственной откровенности. Пол лифта толкнул пассажиров в ступни, двери распахнулись. Они добрались до катакомб генерального штаба.

Многие члены штаба, хотя и не составлявшие абсолютное большинство, явились с Венеры. Уже по их приветствиям стало ясно, что венериане относятся к брату Ногары с холодной враждебностью.

Человечество, как всегда, оставалось хитросплетением клик и альянсов. Умам Всесолнечного парламента и Администрации предстояло решить тяжкую задачу: подыскать главнокомандующего. Если кто-нибудь и возражал против кандидатуры Иоганна Карлсена, никто из знавших военачальника не мог усомниться в его способностях, не покривив душой. Он привел с собой многочисленное, хорошо обученное войско и, в отличие от ряда более могущественных лидеров, охотно принял на себя ответственность за оборону Солнечной системы.

Военный совет начался в столь напряженной обстановке, что оставалось только перейти прямо к делу. Враг – то есть корабли-берсеркеры – отказался от старой тактики непредсказуемых одиночных набегов, потому что за последние десятилетия живые существа мало-помалу укрепили свою оборону.

По оценкам, на тот момент имелось около двухсот берсеркеров; чтобы прорвать новые рубежи обороны человечества, они образовали единый флот, сосредоточив свою огневую мощь, и стали подавлять очаги человеческого сопротивления по одному зараз. Две сильно укрепленные планеты уже были уничтожены. Требовалось создать крупный человеческий флот, чтобы сначала наладить оборону Солнечной системы, а затем выйти против нежити и сломить ее мощь.

– Итак, пока что мы сходимся во мнениях по всем вопросам, – подытожил стоявший у планшетного стола Карлсен, выпрямляясь и обводя взглядом членов генерального штаба. – У нас не так много кораблей и не так много обученных людей, как нам бы того хотелось. Видимо, ни одно правительство вдали от Солнечной системы не выделило всего, что могло бы выделить.

Венерианский адмирал Кемаль посмотрел на соотечественников, но решил воздержаться от замечания о незначительном вкладе сводного брата самого Карлсена – Ногары. Во всей Галактике не нашлось бы ни одного живого существа, под чьим началом согласились бы биться и Земля, и Марс, и Венера. Кемаль предпочел попытать судьбу с братом Ногары.

– Для битвы у нас есть двести сорок три корабля, специально сконструированных или модифицированных с учетом новой тактики, которую я предлагаю применить, – продолжил тот. – Все мы благодарны Венере за превосходный вклад в виде сотни кораблей. Наверное, большинству из вас уже известно, что на шести из них установлены новые дальнобойные тахионные пушки.

Похвала ничуть не растопила лед во взглядах венериан.

– Может показаться, что у нас на сорок кораблей больше, чем у противника, – гнул свое Карлсен. – Нет нужды рассказывать вам, что враг превосходит нас по огневой мощи и численности войск. – Он выдержал паузу. – Таран и последующий абордаж позволят нам застать его врасплох, получив необходимое преимущество.

Главнокомандующий подбирал слова очень осторожно, видимо не желая упоминать о том, что надеяться на успех можно лишь в одном случае: застав противника врасплох. После десятилетий ожидания, когда перед людьми наконец забрезжила надежда, говорить такое было бы чересчур жестоко. Чересчур жестоко даже для этих заматеревших в боях воинов, знающих, что на весах войны берсеркер легко перетянет любой боевой корабль.

– Одна из главных проблем – нехватка обученных людей, способных возглавить абордажные партии, – снова заговорил Карлсен. – Во время вербовки я постарался сделать все, что было в моих силах. Изрядную часть солдат, из которых сейчас готовят абордажных десантников, составляют эстильцы.

Адмирал Кемаль, похоже, заранее догадался, что́ последует за этим: он начал отодвигать стул и приподнялся, но потом замер, желая удостовериться, что не ошибся.

Карлсен продолжал говорить, не меняя тона:

– Из этих обученных десантников будут сформированы роты, к каждому кораблю припишут по одной роте. Затем…

– Минуточку, главнокомандующий Карлсен, – поднялся Кемаль.

– Да?

– Как я понял, вы намерены разместить эстильские роты на венерианских кораблях?

– Да, в ряде случаев мой план предусматривает именно это. Вы против?

– Да. – Венерианин оглядел соотечественников. – Все мы против.

– Тем не менее это приказ.

Кемаль снова мельком оглядел компатриотов и сел с непроницаемым выражением лица. Стенокамеры в углах издавали едва уловимый свист, как бы напоминая, что все происходящее записывается.

Лоб главнокомандующего на миг перерезала вертикальная морщинка, он долго смотрел на венериан с задумчивым видом, прежде чем возобновить доклад. А что еще делать, кроме как размещать эстильцев на венерианском корабле?

«Тебе не дадут стать героем, Карлсен, – подумал Митчелл Спейн. – Вселенная устроена из рук вон плохо, а люди – дураки, ни в одной войне неспособные твердо встать на чью-нибудь сторону».

В трюме венерианского военного корабля под названием «Солнечное пятно» лежали боевые доспехи, упакованные в гробоподобные ящики с внутренней обивкой. Митч опустился на колени рядом со своим скафандром и стал проверять коленные и локтевые сочленения.

– Капитан, хотите, я нарисую на нем какие-нибудь знаки отличия?

Рядом с ним остановился молодой эстилец по фамилии Фишман, один из десантников только что сформированной роты, командиром которой назначили Митча. Фишман, раздобывший где-то многоцветный маркер, указывал на скафандр.

Митч окинул взглядом трюм, заполненный его подчиненными, которые хлопотали вокруг ящиков со снаряжением. Он сразу решил пустить события на самотек, вмешиваясь лишь по мере надобности.

– Знаки отличия? Пожалуй, нет. Но может, у вас есть соображения по поводу эмблемы роты? Вот это было бы недурно.

Нужды помечать его бронескафандр, в общем-то, не было. Скафандр марсианского производства и без того выделялся среди остальных – старый, но модернизированный; пожалуй, ничего лучшего не было ни у кого. А на бочкообразной груди уже имелся рисунок – большое черное пятно, рассеченное зубчатыми красными линиями: знак того, что Митч уже приложил руку к «смерти» одного берсеркера. Некогда в этом скафандре ходил родной дядя Митча; многие обитатели Марса издавна уходили в космос.

– Сержант Маккендрик, – спросил Митч, – есть ли у вас соображения по поводу эмблемы роты?

Проходивший мимо интеллигентный молодой человек, только что назначенный сержантом, остановился и перевел взгляд с Митча на Фишмана, будто пытался понять, кто имеет какое отношение к эмблеме, прежде чем подставляться под удар. А затем с застывшим лицом посмотрел куда-то между ними.

В трюм вошел узколицый венерианин – очевидно, офицер – и с ним шесть сопровождающих с повязками на руках и оружием на портупеях. Корабельная полиция.

Сделав пару шагов вперед, офицер замер, уставившись на маркер в руке Фишмана. А когда все в трюме смолкли, устремив взгляды на него, спокойно проговорил:

– Почему вы совершили кражу с корабельного склада?

– Украл… это?

Молодой эстилец поднял маркер с полуулыбкой, будто изъявляя готовность посмеяться над шуткой вместе с офицером. Но полицейские пришли сюда не ради шуток, и, даже если это была шутка, она не принадлежала к числу тех, что приходятся по вкусу марсианам. Митч все еще стоял на коленях у ящика с доспехами. В торсе скафандра лежал незаряженный карабин, и Митч положил на него ладонь.

– Время военное, а мы находимся в космосе, – продолжил узколицый офицер все тем же мягким тоном, стоя в расслабленной позе и озирая разинувших рты эстильцев. – На борту венерианского судна закон распространяется на всех и каждого. В военное время наказанием за кражу с корабельного склада служит смерть. Через повешение. Уведите его, – заключил он, скупым жестом послав конвойных вперед.

Маркер с громким стуком упал на палубу. Казалось, Фишман вот-вот рухнет в обморок с улыбкой, застывшей на губах.

Митч встал, положив на сгиб локтя карабин – короткое, массивное двуствольное оружие, по сути миниатюрную безоткатную пушку, предназначенную для уничтожения бронетехники в условиях невесомости.

– Минуточку.

Двое полицейских, нерешительно двинувшихся к Фишману, тотчас же остановились, будто обрадовавшись благовидному предлогу.

Поглядев на Митча, офицер холодно приподнял одну бровь:

– А вы знаете, какое наказание полагается за угрозы мне?

– Не страшнее, чем за то, что я снесу твою мерзкую башку. Я капитан Митчелл Спейн, командир десантной роты на этом корабле, и никому не позволено являться сюда, чтобы утаскивать и вешать моих людей. А ты кто будешь?

– Я – мистер Сальвадор. – Венерианин окинул Митча оценивающим взглядом и явно понял, что перед ним марсианин. В спокойном мозгу мистера Сальвадора закрутились шестеренки, и его планы изменились. – Если бы я знал, что этой… группой… командует настоящий мужчина, мне бы и в голову не пришло, что необходим наглядный урок. Пошли.

Последнее слово, сопровожденное еще одним скупым, элегантным жестом, было адресовано полицейским. Все шестеро, не теряя времени, устремились к выходу, следуя впереди него. Сальвадор одними глазами пригласил Митча проследовать за ним к двери. Поколебавшись, Митч направился туда. Сальвадор, все такой же невозмутимый, поджидал его у порога.

– Теперь ваши люди пойдут за вами в огонь и в воду, капитан Спейн, – произнес он негромко, чтобы никто не услышал. – И придет время, когда вы охотно пойдете за мной.

И он удалился с легкой, чуть ли не одобрительной усмешкой.

Воцарилось молчание. Митч удивленно таращился на закрывшуюся дверь. Затем по трюму прокатился рев ликования, и Митча начали хлопать по спине.

Когда рев почти смолк, один из подчиненных поинтересовался:

– Капитан, а что он имел в виду, называя себя мистером?

– Это какой-то политический ранг у венериан. Ну-ка, парни, смотрите сюда! Мне могут понадобиться честные свидетели.

Подняв карабин так, чтобы все видели, Митч открыл оба патронника и стволы, демонстрируя, что он не заряжен. Ликование тотчас же возобновилось; десантники завыли, заулюлюкали и принялись отпускать шуточки в адрес ретировавшихся венериан.

Однако Сальвадор все-таки не счел себя побежденным.

– Маккендрик, вызовите мостик. Скажите капитану корабля, что я хочу его повидать. Всем остальным продолжать.

Юный Фишман, снова сжимая в руке маркер, стоял, устремив пустой взгляд под ноги, будто изучал палубу. До него начало доходить, что его жизнь висела на волоске.

Наглядный урок?

Капитан корабля встретил Митча с холодной предупредительностью, однако указал, что на борту «Солнечного пятна» никто и не думал вешать эстильцев. Но после отбоя Митч все-таки выставил в казарме десантной роты вооруженную охрану.

Назавтра его вызвали на флагманский корабль. По пути Митч увидел через иллюминатор катера плясавшие на фоне черного пространства отблески далекого Солнца. Часть флота уже приступила к отработке таранных приемов.

За столом главнокомандующего сидел не литературный критик и не мечтательный жених, а правитель планеты.

– Капитан Спейн, садитесь.

Приглашение сесть – добрый знак. Ожидая, когда Карлсен закончит работать с бумагами, Митч обратился мыслями к обычаям, о которых читал, – церемонии отдания чести и построениям, бытовавшим в те времена, когда было принято создавать большие постоянные структуры, имевшие одно-единственное предназначение: убивать других людей и уничтожать их имущество. Разумеется, с тех пор человеческая алчность ничуть не пошла на убыль, а теперь, воюя с берсеркерами, люди снова привыкали к массовому уничтожению. Не сулило ли это возвращения всеуничтожающей войны жизни против жизни?

Карлсен со вздохом отодвинул бумаги.

– Что у вас вышло вчера с мистером Сальвадором?

– Он сказал, что намерен повесить одного из моих подчиненных. – Митч постарался как можно проще и короче изложить происшествие и умолчал лишь о заключительных словах Сальвадора, толком не понимая почему. – Если я отвечаю за людей, – закончил он, – никто не имеет права заявляться как снег на голову и вешать их. Вряд ли дело зашло бы настолько далеко, но я решил продемонстрировать, что настроен не менее серьезно, чем они.

– Два эстильца уже повешены. – Главнокомандующий взял бумаги из бювара. – За драки.

– Чертовски самонадеянно со стороны венериан, я бы сказал.

– Капитан, мне такие фокусы здесь не нужны!

– Есть, сэр. Но могу вам сказать, что вчера на «Солнечном пятне» едва не дошло до вооруженного столкновения.

– Понимаю. – Карлсен развел руками в знак тщетности любых усилий. – Спейн, людей в этом флоте просто невозможно заставить сотрудничать, даже когда на карту поставлено выживание всего… В чем дело?

В кабинет бесцеремонно вошел землянин Хемфилл, сжав и без того узкие губы в ниточку.

– Только что прибыл курьерский корабль с новостями. Эцог подвергся нападению.

Непроизвольно дернувшись, сильная рука Карлсена смяла бумаги.

– Подробности есть?

– Капитан курьера говорит, что там, наверное, весь флот берсеркеров. Наземные средства обороны все еще давали серьезный отпор, когда он стартовал. Едва успел ускользнуть.

До этого момента считалось, что враги пока еще находятся куда дальше от Солнца. Но если они добрались до самого Эцога, то, значит, нацелились на Солнце, тут и гадать нечего. Должно быть, знают, что там – центр человеческой цивилизации.

На пороге кабинета показались новые посетители, и Хемфилл отступил в сторону, пропуская венерианского адмирала Кемаля. По пятам за адмиралом, едва взглянув на Митча, прошествовал мистер Сальвадор.

– Вы слыхали новости, главнокомандующий? – начал Сальвадор. Кемаль, раскрывший было рот, чтобы произнести это самолично, бросил на своего политофицера недовольный взгляд, но не обмолвился ни словом.

– О том, что Эцог атакован? Да, – отозвался Карлсен.

– Мои корабли будут готовы к вылету через два часа, – сообщил Кемаль.

Но Карлсен лишь со вздохом покачал головой:

– Я наблюдал за сегодняшними маневрами. Флот едва ли будет готов и через две недели.

Потрясение и гнев Кемаля выглядели совершенно искренними.

– И вы пойдете на такое?! Вы позволите венерианской планете погибнуть только лишь потому, что мы не склонились перед вашим братом? Потому что призвали к дисциплине чертовых эстильцев…

– Адмирал Кемаль, вы забываетесь! Пока я здесь командую, дисциплину должны соблюдать все, и вы в том числе!

Кемаль с явным трудом взял себя в руки.

Голос Карлсена звучал не слишком громко, но, казалось, отражался от стен гулким эхом.

– Вы называете повешение дисциплинарной мерой. Клянусь Господом, если придется, я перевешаю всех, кого понадобится, чтобы добиться единства флота. Поймите, этот флот – единственная военная сила, способная противостоять объединившимся берсеркерам. Если мы будем хорошо подготовлены и едины, то сумеем их уничтожить. – В этот миг ни один из слушателей не усомнился бы в его словах. – Пусть падет Эцог, Венера или Эстил – я не стану рисковать флотом, пока не решу, что он готов.

В наступившей тишине раздался голос Сальвадора, сообщившего уважительным тоном:

– Главнокомандующий, курьер докладывает еще кое о чем. В момент нападения на Эцоге была леди Кристина де Дульсин, и она вряд ли успела его покинуть.

Карлсен на пару секунд прикрыл глаза. Затем оглядел всех, одного за другим.

– Если у вас нет других вопросов, связанных с войной, господа, удалитесь.

Голос его звучал все так же твердо.

Шагая рядом с Митчем по коридору флагмана, Хемфилл нарушил молчание, задумчиво проронив:

– Карлсен – тот самый, кто сейчас нужен для нашего дела. Некоторые венериане подкатывались ко мне, узнавая насчет вступления в заговор, но я отказался. Мы должны позаботиться о том, чтобы командование осталось в руках Карлсена.

– Какой заговор?

Однако Хемфилл не стал пускаться в объяснения.

– Сейчас они поступили довольно низко – позволили ему произнести речь о том, что спешить нельзя ни в коем случае, а потом известили, что его дама на Эцоге, – заметил Митч.

– Он уже знал, что она там. Эту весть доставил вчерашний курьер.

Этой темной туманности, состоявшей из миллиардов камней и более древней, чем Солнце, люди дали название «Каменная Россыпь». Но собравшиеся здесь не были людьми и не давали названий ничему; они ни на что не надеялись, ничего не боялись и ничему не удивлялись. Они были лишены гордости и совести, зато имели планы – миллиард ухищрений, сотканных из электрического напряжения и тока, – и заложенную в них цель, к достижению которой стремились их планирующие цепи. И когда пробил час, когда их извечный враг – Жизнь – начал набираться сил, берсеркеры, будто повинуясь инстинкту, образовали флот.

Планета, которую живые называли «Эцог», дала сколько-то все еще функциональных живых единиц, извлеченных из глубочайших укрытий, хотя при подавлении упорной обороны миллионы единиц были уничтожены. Функциональные живые единицы – источник ценной информации. Сама угроза применения определенных стимулов обычно вынуждает живую единицу пойти хотя бы на ограниченное сотрудничество.

Среди живых единиц, захваченных почти неповрежденными, была одна, именовавшая себя генералом Брадином и руководившая обороной Эцога. Ее препарирование началось в зоне восприятия остальных захваченных единиц. Тонкая наружная оболочка была аккуратно снята и помещена на подходящую колодку для дальнейшего изучения. Живые единицы, управлявшие другими, по возможности изучались более детально.

После применения этого стимула обмениваться вразумительной информацией с генералом Брадином стало невозможно, а через несколько часов он вообще перестал функционировать.

Это само по себе было небольшой победой: малый сгусток водянистой материи освободился от аберрации под названием «жизнь». Кроме того, увеличился поток информации от ближайших особей, наблюдавших за процессом.

Вскоре поступило подтверждение тому, что живые единицы собирают флот. Начались поиски более подробной информации. Большую важность имело изучение живой единицы, которой предстояло управлять этим флотом. Результаты допросов и захваченные записи постепенно сложились в целостную картину.

Имя: Иоганн Карлсен. Биография. Сведения о нем выглядели противоречивыми, но было ясно, что он стремительно занял положение, дававшее контроль над миллионами живых единиц.

Во время этой долгой войны компьютеры берсеркеров собирали и сопоставляли всю доступную информацию о людях, становившихся лидерами Жизни. И теперь сличали с этими данными, пункт за пунктом, каждый факт, касавшийся Иоганна Карлсена.

Поведение лидирующих особей зачастую не поддавалось анализу, словно некое свойство жизненной скверны оставалось недоступным пониманию машин. Эти индивидуумы прибегали к логике, но порой казалось, что логика не властна над ними. Самые опасные живые единицы как будто отрицали первенство законов физики и вероятности, словно их рассудок обладал истинной, а не иллюзорной свободой воли.

Карлсен был одним из ярчайших представителей этой категории. Каждое новое сопоставление все четче показывало, насколько хорошо он укладывается в опасную схему.

В прошлом подобные живые единицы становились причиной досадных проблем на местах. Если же такой доверяли командование целым флотом живых накануне решительной битвы, она представляла крайнюю опасность для дела Смерти.

Исход грядущей битвы почти наверняка должен был оказаться благоприятным – флот живых насчитывал лишь около двухсот кораблей. Но возглавлявший живых Иоганн Карлсен опрокидывал расчеты металлических стратегов, не давая им достаточной уверенности ни в чем. А промедление с решительным сражением только усилило бы врага по имени Жизнь. Судя по ряду признаков, изобретательные живые разрабатывали новое оружие и более мощные корабли.

Безмолвный совет принял решение. У берсеркеров имелись резервы, тысячелетиями ждавшие на окраинах Галактики, спрятанные в пылевых облаках, плотных туманностях и на темных звездах, мертвые и безразличные. Теперь их следовало призвать на великую битву, дабы сломить сопротивление поднимавшей голову Жизни.

И вот из Каменной Россыпи, расположенной на полпути между Эцогом и Солнцем, во все стороны стартовали роботы-курьеры, устремляясь к окраинам Галактики.

Для сбора всех резервов требовалось время. Тем временем допросы продолжались.

– Слышь, я решил помочь вам, улавливаешь? Насчет этого типа, Карлсена. Я же знаю, вы хотите разузнать о нем. Но только мозги у меня очень нежные. Если причинить мне хоть пустячную боль, они вообще отключатся, так что обращайся со мной бережно, ясно? Если меня не уважить, я уже не смогу тебе пригодиться.

Этот пленник вел себя необычно. Компьютер-дознаватель задействовал дополнительные вычислительные цепи, избрал символы и швырнул их в живую единицу.

– Что ты можешь сказать о Карлсене?

– Слышь, так ты будешь обращаться со мной ласково, а?

– Полезная информация будет вознаграждена. Дезинформация приведет к применению неприятных стимулов.

– Вот что я тебе скажу: женщина, с которой Карлсен собрался пожениться, тут. Ты взял ее живой в том же укрытии, что и генерала Брадина. А теперича, если ты дашь мне вроде как командование над остальными пленными, я придумаю, как тебе употребить ее наилучшим образом. С чего б ему не поверить, если ты скажешь, что захватил ее, улавливаешь?

На окраинах Галактики гигантские герольды скликали потаенные резервы нежити. Уловив сигнал, чувствительные датчики разжигали в чудовищных двигателях холодное пламя. Сотканные из силовых полей мозги стратегических ядер пробуждались к более деятельному небытию. Целые кубические мили тяжелого металла и мощи освобождались от вековечной пыли, льда, ила и камней. Наконец все резервные корабли пришли в движение, поднимаясь, разворачиваясь, ориентируясь в пространстве. Объединившись, берсеркеры быстрее света устремились к Каменной Россыпи, где разорители Эцога ждали подкрепления.

С прибытием каждого нового корабля компьютеры берсеркеров, связанные в единую сеть, оценивали вероятность победы все выше и выше. И все же свойства одной-единственной живой единицы вносили в их расчеты огромную долю неопределенности.

Подняв сильную волосатую руку, Фелипе Ногара бережно провел ладонью по панели перед креслом. Середину его личного кабинета занимал громадный сферический дисплей, отображавший исследованную часть Галактики. Повинуясь жесту Ногары, сфера потемнела, затем осветилась вновь, и по ней медленно побежали замысловатые узоры.

Мановение руки теоретически устранило из расклада сил такой фактор, как берсеркеры. С ним разброс вероятностей оказывался чересчур большим. Сейчас же мысли Ногары были заняты только соперничеством с властями Венеры (и еще двух-трех процветающих, агрессивных планет).

В своей уединенной комнате, надежно отгородившись от гула Эстил-Сити и груза повседневных дел, Ногара наблюдал за тем, как новый прогноз его компьютера становится все отчетливее, показывая вероятное распределение политических сил через год, через два, через пять. Как он и ожидал, влияние Эстила росло. Возможно, ему предстояло править всей человеческой частью Галактики.

Собственное спокойствие перед лицом подобной перспективы немного удивило Ногару. Двенадцать – пятнадцать лет назад он до предела напрягал свой интеллект и свою волю, чтобы выдвинуться. Но мало-помалу начал совершать ходы в игре сугубо автоматически. В этот день появился шанс на то, что его могут признать правителем все мыслящие существа, – но это значило для него куда меньше, чем первые выигранные выборы.

Конечно, дело в уменьшении эффекта. Чем большим владеешь, тем больше надо обрести, чтобы получить такое же удовольствие. Если советники сейчас видят этот прогноз, они наверняка придут в восторг и это настроение передастся самому Ногаре.

Но пока что, оставаясь в одиночестве, он лишь вздохнул. Флот берсеркеров не исчезнет по мановению руки. С Земли прибыла, наверное, последняя просьба о помощи. Беда в том, что, предоставив Солнечной системе более обширную помощь, Ногара будет вынужден отвлечь корабли, людей и деньги от собственных честолюбивых проектов. А уже отданное он намеревался со временем вытянуть из других. Земле придется пережить грядущее нападение без поддержки со стороны Эстила.

В этот миг Ногара осознал, смутно удивившись самому себе, что лучше погубить Эстил, чем лишиться власти. С чего бы это? Конечно, особой любви ни к родной планете, ни к собственному народу он не питал, но, вообще-то, был хорошим правителем, отнюдь не тираном. Ведь хорошее управление, как ни крути, – лучшая политика.

Письменный стол пропел мелодичную трель, означавшую, что поступил новый материал для его забав. Ногара решил ответить.

– Сэр, – произнес женский голос, – две новые возможности находятся в душевой. – Скрытые камеры передали сцену, представленную в объемном виде над столом Ногары: блестящие тела в окружении водных струй. – Они из тюрьмы, сэр, и рады любой поблажке.

Наблюдая за ними, Ногара ощутил только усталость и – ну да, именно так – что-то сродни презрению к себе. И задался вопросом: «А почему бы мне не предаваться тем удовольствиям, которых мне захочется? Что во Вселенной может мне помешать?» И еще: «Не потянет ли меня потом на садизм? А если и потянет – что с того?»

Да, но дальше-то что?

Выдержав уважительную паузу, голос поинтересовался:

– Быть может, сегодня вечером вы предпочтете что-нибудь другое?

– Позже, – откликнулся Ногара. Изображение угасло. «Быть может, мне для разнообразия стоит побыть Верующим, – подумал он. – Какой, должно быть, бурный восторг испытывает Иоганн, когда грешит. Если вообще грешит».

Какое неподдельное удовольствие – видеть Иоганна во главе флота Солнечной системы, видеть, как кипятятся венериане. Но это порождает новую проблему. Одержав победу над берсеркерами, Иоганн станет величайшим героем в истории человечества. Не пробудится ли в его душе опасное честолюбие? Надо бы убрать его подальше от общественности, дать высокую должность, честную, но грязную и бесславную работу. К примеру, послать куда-нибудь для охоты за преступниками. Но если Иоганн заявит права на галактическую власть, Ногара не станет испытывать судьбу. Любую пешку можно убрать с доски.

Ногара тряхнул головой. Предположим, Иоганн проиграет грядущую битву, а вместе с ней и Солнечную систему. Победа берсеркеров перестанет быть расплывчатой вероятностью, и нечего предаваться приятному самообману. Победа берсеркеров будет означать истребление человечества во всей Галактике, – вероятно, все случится лет за пять. Чтобы понять это, не нужен компьютер.

Ногара извлек из ящика письменного стола лежавший там флакон и взглянул на него. Внутри помещался конец шахматной партии, конец всем радостям, скуке и боли. Вид флакона не пробудил в душе Ногары ни малейших эмоций. То был мощнейший наркотик, приводивший человека в своеобразный экстаз – трансцендентный восторг, за пару минут вызывавший разрыв сердца или сосудов головного мозга. Когда-нибудь, когда все прочие средства утратят свою силу, когда Вселенная будет целиком принадлежать берсеркерам…

Он отложил флакон, а вместе с ним и просьбу землян. Какая разница? Ведь Вселенная и сама – берсеркер, где все определяется случайным коловращением конденсирующихся газов, до того, как рождаются звезды.

Откинувшись на спинку кресла, Фелипе Ногара углубился в созерцание галактической шахматной партии, разыгрываемой его компьютерами.

По кораблям флота пополз слух, что Карлсен специально тянет резину, потому что осаде подверглась венерианская колония. Но на «Солнечном пятне» Митч не обнаружил ни малейших признаков проволочек. Наоборот, у него не оставалось времени ни на что, кроме работы, с короткими перерывами на еду и сон. Когда же закончилась последняя тренировка по абордажу с тарана и были погружены последние боеприпасы, он был чересчур изнеможен, чтобы почувствовать хоть что-то, помимо облегчения. Пока «Пятно» занимало свое место в строю, рядом с сорока другими стреловидными кораблями, и совершало вместе с ними тахионный скачок, чтобы начать поиск берсеркеров в глубоком космосе и охоту на них, Митч отсыпался и отдыхал, не чувствуя ни страха, ни воодушевления.

Прошел не один день, прежде чем унылый распорядок был нарушен трезвоном боевой тревоги, разбудившим Митча. Не успев толком продрать глаза, он втиснулся в бронескафандр, лежавший под койкой. Кто-то из десантников ворчливо сетовал на учебные тревоги, однако ни один из них не мешкал.

– Говорит главнокомандующий Карлсен, – раздалось из потолочных громкоговорителей. – Это не учебная тревога, повторяю, не учебная. Только что обнаружены два берсеркера. Один находится на предельной дальности. Вероятно, ему удастся уйти, хотя Девятая эскадра преследует его. Второму ускользнуть не удастся. Через считаные минуты мы окружим его в нормальном пространстве. Мы не станем уничтожать его с помощью бомбардировки, только немного ослабим, а потом поглядим, насколько хорошо мы освоили абордаж с тарана. Если в нашей тактике имеются недочеты, лучше обнаружить их сейчас. Вторая, Четвертая и Седьмая эскадры вышлют для тарана по одному кораблю. Командиры эскадр, внимание, перехожу на командный канал.

– Четвертая эскадра, – вздохнул сержант Маккендрик. – В нашей роте больше эстильцев, чем в любой другой. Разве мимо нас пройдут?

Десантники лежали во тьме, будто посеянные драконьи зубы, пристегнутые к противоперегрузочным койкам и убаюкиваемые психомузыкой, а Верующие молились. Митч во мраке прислушивался к переговорам по интеркому, пересказывая подчиненным лаконичные рапорты о ходе боя, поступавшие к нему как к командиру корабельного десанта.

Ему было страшно. Что есть смерть, почему человек так боится ее? Это всего лишь окончание всякого существования. Неотвратимость и невообразимость конца рождала в душе Митча страх.

Артподготовка не потребовала много времени. Двести тридцать кораблей живых держали пойманного врага в центре своего сферического строя. Прислушиваясь во тьме к лаконичным репликам, Митч слышал, как берсеркер отбивался, проявляя чуть ли не человеческую отвагу и презрение к судьбе. Да разве можно вообще сражаться с машинами, если ты никак не заставишь их ощутить боль или страх?

Но одолеть машины можно. И на сей раз, в виде исключения, у людей оказалось очень много пушек. Было бы проще простого обратить этого берсеркера в пар. Может, так и сделать? При абордаже потери среди десантников неизбежны, как бы благоприятно ни складывались обстоятельства. Но тактику абордажа надо испытать любой ценой, пока дело не дошло до решающей битвы. Кроме того, в брюхе берсеркера могут оказаться живые пленные, и тогда абордажные команды спасут их. Хорошо, что главнокомандующий неколебимо уверен в собственной правоте.

Прозвучал приказ. «Пятно» и два других избранных корабля устремились к изувеченному врагу, увязшему в центре сферы.

Ремни крепко держали Митча, но для тарана гравитацию отключили, и ему казалось, что при столкновении он будет летать и трястись, как дробинка в бутылке. Безмолвная тьма, мягкая обивка, баюкающая музыка; но вот в шлеме прозвучало несколько слов, и тело съежилось – он знал, что снаружи вот-вот схлестнутся черные холодные пушки, стремительно несущиеся машины, невообразимые силы. Сейчас…

Несмотря на все средства защиты и противоперегрузочную койку, реальность раскололась на тысячи осколков. Направленный атомный взрыв на острие тарана вспорол шкуру берсеркера. За пять секунд сокрушительного столкновения таран испарился, расплавился и изломался, но следом за ним в пробоину скользнул корпус корабля, будто стрела, вонзившаяся в тело врага.

Пока десантники в невесомости проносились мимо Митча, сверкая огнями скафандров, он в последний раз переговорил с мостиком «Солнечного пятна».

– Мой пульт показывает, что свободен только десантный люк номер три, – доложил он. – Мы все пойдем через него.

– Помните, – произнес голос с венерианским акцентом, – ваша первая задача – защитить корабль от контратаки.

– Вас понял.

Пусть делают свои оскорбительные и излишние напоминания: сейчас не время для споров. Отключив канал связи с мостиком, Митч ринулся следом за остальными.

Два других корабля были посланы на уничтожение стратегического ядра, скрытого глубоко в центре берсеркера. Десантникам с «Солнечного пятна» поручили отыскать и освободить пленников, если те были на берсеркере. Обычно берсеркеры держали пленных близ поверхности, так что во время первичного поиска десантникам предстояло обследовать сотни квадратных миль обшивки.

Перед десантным люком виднелся темный хаос исковерканных механизмов – и никаких признаков контратаки. Считалось, что берсеркеры не рассчитаны на ведение боев внутри собственной стальной шкуры – это и подпитывало надежды на успех флота в грядущей битве.

Оставив сорок человек охранять корпус «Солнечного пятна», Митч повел десятерых солдат в лабиринт. Устраивать тут командный пункт было бессмысленно: связь действовала только в пределах прямой видимости.

Первым в каждом поисковом отряде шел человек с масс-спектрометром – инструментом для обнаружения следов атомов кислорода, просачивавшихся из отсеков, где содержались дышащие воздухом существа. А у замыкающего к одной руке было пристегнуто приспособление, при помощи люминесцентной краски помечавшее пройденный путь стрелками: заблудиться в этом трехмерном лабиринте было проще простого.

– Поймал запах, капитан, – доложил спектрометрист Митча после пятиминутных блужданий по сектору издыхающего берсеркера, порученному его отряду.

– Не упусти его.

Митч двигался в колонне вторым, держа карабин наготове.

Спектрометрист вел их все дальше, сквозь невесомость и темноту механической вселенной. Несколько раз он останавливался, подкручивая прибор и махая датчиком туда-сюда. В остальном продвижение шло быстро; благодаря обилию выступов, дававших возможность отталкиваться и менять направление полета, десантники, прошедшие выучку в невесомости, перемещались быстрее бегунов.

Перед спектрометристом выросло громадное существо с суставчатыми конечностями, размахивавшее голубовато-белыми дугами электросварки, словно мечами. Прежде чем Митч успел осознать, что целится, его карабин выстрелил дважды. Вспоров автомату брюхо, пули отшвырнули его прочь; этот полуробот предназначался для ремонтных работ, а вовсе не для боя.

Спектрометрист, не моргнув глазом, невозмутимо продолжал движение. Отряд следовал за ним; лучи прожекторов обшаривали незнакомые очертания и пространства, отбрасывая в вакууме острые, будто срезанные ножом тени. Сумятицу света и тьмы смягчали лишь отблески.

– Приближаемся!

Они вышли к чему-то, похожему на сухой колодец. Рядом находился овоид наподобие корабельной шлюпки, покрытый очень толстой броней. Очевидно, его подняли по колодцу из глубин берсеркера и закрепили у причала.

– Это шлюпка, кислород из нее так и течет.

– Капитан, тут сбоку вроде как воздушный шлюз. Наружный люк открыт.

Все это очень смахивало на гладкий, удобный путь в западню.

– Держите глаза нараспашку. – Митч двинулся в шлюз. – Если я не объявлюсь через минуту, будьте готовы вытащить меня оттуда.

Шлюз оказался совершенно обычным, – видимо, его вырезали из человеческого корабля. Закрывшись изнутри, Митч распахнул второй люк.

Почти весь внутренний объем шлюпки занимало одно помещение. В центре находилось противоперегрузочное кресло с обнаженным манекеном – женщиной. Митч подплыл поближе и увидел на обритом наголо скальпе капельки крови, будто оттуда только что извлекли зонды.

Едва свет прожектора коснулся лица, как женщина открыла невидящие мертвенно-голубые глаза и механически заморгала. Все еще не уверенный, что видит перед собой человека, Митч подплыл к креслу и коснулся ее руки металлической перчаткой. И тут ее лицо вдруг стало вполне человеческим, во взгляде вместо смерти отразился ужас, за ним – осознание реальности. Увидев Митча, женщина вскрикнула. Прежде чем он успел ее отпустить, по воздуху в невесомости поплыли хрустальные шарики слез.

Слушая его торопливые приказания, пленница стыдливо прикрылась одной рукой, а вторую поднесла к саднящей голове. Затем кивнула и взяла в рот загубник дыхательной трубки, которая должна была подавать воздух из баллона Митча. Еще через пару секунд Митч завернул ее в липкое, плотное спасательное одеяло, призванное на время защитить спасенную от вакуума и холода.

Спектрометрист не нашел ни одного источника кислорода, кроме шлюпки, и Митч приказал отряду трогаться в обратный путь, следуя по светящейся тропе.

Вернувшись к десантному люку, он узнал, что атака прошла не так уж гладко. Стратегическое ядро защищали настоящие боевые роботы; там погибло не меньше восьми человек. Еще два корабля приготовились к абордажу.

Митч пронес девушку через десантный люк и три шлюзовые камеры. Чудовищно толстый корпус корабля со звоном содрогался – завершив миссию и забрав десантников, «Солнечное пятно» дало задний ход. Вернулся полный вес, а с ним и свет.

– Сюда, капитан.

Табличка на двери гласила: «КАРАНТИН». Берсеркер мог намеренно сделать пленницу носительницей какой-нибудь заразной болезни; люди уже научились справляться с подобными уловками.

Уложив девушку в лазарете, где ее обступили врачи и медсестры, Митч открыл лицо спасенной, не забыв укутать одеялом обритую голову, и откинул забрало своего шлема. Потом хрипло сказал:

– Теперь можете выплюнуть трубку.

Она послушно выплюнула трубку и открыла глаза.

– Ой, так вы настоящий? – прошептала девушка, выпутала из складок одеяла одну руку и провела ею по броне скафандра. – Ой, дайте мне снова прикоснуться к человеку!

Она прижала ладонь к его открытой щеке и шее.

– Я довольно-таки настоящий. Вам больше ничто не угрожает.

Один из суетившихся докторов внезапно оцепенел, уставившись на девушку, затем развернулся и ринулся прочь. Что стряслось?

Остальные не теряли хладнокровия, заверяя девушку, что помогут ей. Она все не отпускала Митча и чуть ли не забилась в истерике, когда медики попытались вежливо оттеснить его прочь.

– Пожалуй, вам лучше остаться, – решил доктор.

Он так и сидел рядом с ней, держа за руку, только снял шлем и рукавицы. Во время медицинских процедур он глядел в сторону. Врачи по-прежнему переговаривались спокойно и негромко, очевидно не находя ничего опасного.

– Как вас зовут? – спросила девушка, когда медики на время оставили ее в покое, забинтовав голову. Ее изящная ладонь выскользнула из-под простыней, чтобы, как и прежде, касаться руки Митча.

– Митчелл Спейн. – Приглядевшись к молодой женщине, он больше не рвался прочь. – А вас?

На ее лицо набежала тень.

– Я… я не знаю.

Внезапно у дверей лазарета поднялась суматоха; главнокомандующий Карлсен протиснулся мимо протестующих докторов в зону карантина. Он остановился только рядом с Митчем, но смотрел при этом не на него.

– Крис! – сказал он девушке. – Слава богу!

В его глазах стояли слезы.

Леди Кристина де Дульсин перевела взгляд с Митча на Иоганна Карлсена и завизжала от невыразимого ужаса.

– Итак, капитан, поведайте, как вы нашли и вынесли ее.

Митч начал свой рассказ. Они сидели вдвоем с Карлсеном в его кабинете рядом с мостиком флагмана, смахивавшим на монашескую келью. Бой окончился, берсеркер превратился в изувеченный, безвредный остов. Ни одного пленного больше не обнаружили.

– Они собирались отправить ее ко мне, – промолвил Карлсен, устремив взор в пространство, когда Митч окончил свой рассказ. – Мы атаковали до того, как он успел запустить шлюпку в нашу сторону. Он держал ее подальше от места боя и все-таки послал ко мне.

Митч не отозвался ни словом.

Взгляд покрасневших глаз Карлсена был прикован к нему.

– Поэт, ей сделали промывание мозгов. Оно может быть довольно эффективным, если воспользоваться естественными склонностями индивидуума. Полагаю, она никогда не питала ко мне особых чувств. Она согласилась на брак по политическим соображениям… и кричит, даже если доктор просто-напросто упоминает мое имя. Говорят, с ней могли сделать что-то жуткое человекообразные машины, которым придали сходство со мной. Других людей она более или менее терпит. Но оставаться наедине хочет только с вами, нуждается только в вас.

– Она и вправду плакала, когда я ушел, но… почему я?

– Естественная тенденция, видите ли. Она… любит… человека, спасшего ей жизнь. Машины настроили ее рассудок так, чтобы вся радость от спасения для нее сосредоточилась в первом же увиденном мужчине. Врачи уверяют меня, что этого можно добиться. Ей дают лекарства, но даже во время ее сна приборы регистрируют кошмары, боль, она плачет, призывая вас. Что вы чувствуете по отношению к ней?

– Сэр, я сделаю все, что от меня понадобится. Чего вы хотите от меня?

– Хочу, чтобы она перестала страдать, чего же еще? – Карлсен сорвался на крик. – Останьтесь с ней наедине, утихомирьте ее боль, если сумеете! – Он тут же взял себя в руки. – Ступайте. Врачи отведут вас к ней. Ваши вещи доставят сюда с «Солнечного пятна».

Митч встал. Он не находил слов, которые не казались бы мерзкой пародией на шутку. Молча кивнув, он поспешил прочь.

– Это ваш последний шанс присоединиться к нам, – заявил венерианин Сальвадор, окидывая взглядом полутемный коридор дальнего закоулка корабля. – Наше терпение на пределе, и скоро мы нанесем удар. При нынешнем состоянии этой дамочки де Дульсин брат Ногары вдвойне не пригоден к командованию.

Для разговора венерианин запасся карманным подавителем подслушивающих устройств. От его многотонального писка у Хемфилла ныли зубы; у венерианина, судя по всему, тоже.

– Карлсен необходим человечеству, нравится он нам или нет, – ответил Хемфилл; его терпение было на исходе, но голос оставался спокойным и рассудительным. – Разве вы не видите, что берсеркеры пускаются во все тяжкие, только бы уязвить его? Они пожертвовали совершенно исправным кораблем, чтобы доставить сюда зомбированную женщину, чтобы нанести удар по его психике.

– Что ж, если это так, они добились своего. Если Карлсен и стоил чего-нибудь прежде, то сейчас не думает ни о чем, кроме своей бабы и марсианина.

Хемфилл вздохнул:

– Не забывайте, он отказался погнать флот к Эцогу ради ее спасения. До сих пор он не допустил ни одной оплошности. И пока он не сплоховал, вы с остальными не должны злоумышлять против него.

Попятившись на шаг, Сальвадор в ярости плюнул на палубу. «Сознательная демонстрация», – отметил про себя Хемфилл.

– Поостерегись, землянин! – прошипел Сальвадор. – Дни Карлсена сочтены, а вместе с ним – и дни тех, кто чересчур рьяно поддерживает его!

Развернувшись, он зашагал прочь.

– Погодите! – негромко окликнул его Хемфилл. Венерианин остановился и неохотно повернулся, храня высокомерный вид. Хемфилл выстрелил из лазерного пистолета ему в сердце. В атмосфере оружие издало хлесткий треск.

Хемфилл легонько потыкал умирающего носком ботинка, желая убедиться, что второй выстрел не понадобится, и рассуждая вслух:

– Болтал ты хорошо, но был чересчур коварным, чтобы возглавить борьбу против треклятых машин.

Потом наклонился, обыскал покойника и торжествующе выпрямился, обнаружив список офицеров. Кое-какие фамилии были подчеркнуты, против некоторых – в том числе и его собственной – стояли вопросительные знаки. Еще на одном листке были перечислены подразделения, находившиеся под командованием венерианских офицеров; здесь же нашлись и другие пометки. Словом, улик, дававших основание для ареста зачинщиков заговора, хватало с лихвой. Это могло привести к расколу флота, но…

Хемфилл резко вскинул голову, но тут же расслабился. Подошедший солдат оказался его собственным подчиненным; Хемфилл сам оставил его на часах поблизости от себя.

– Это нужно доставить главнокомандующему сейчас же, – помахал Хемфилл листками. – Битва начнется со дня на день, самое время избавиться от предателей и реорганизовать командование.

И все же он помедлил еще немного, глядя на труп Сальвадора. Заговорщик был чересчур уверенным в себе и нерасторопным, но все равно опасным. Неужели Карлсена опекает судьба? Сам Хемфилл считал, что Карлсен не очень-то годится на роль идеального полководца – не так безжалостен, как машины, и не так холоден, как металл. И все же треклятые машины пошли на большие жертвы, чтобы нанести ему удар.

Пожав плечами, Хемфилл поспешил по своим делам.

– Митч, я люблю тебя. Я знаю, что доктора говорят по этому поводу, но что им на самом деле известно обо мне?

Кристина де Дульсин, одетая в простенький голубой халатик, с чем-то вроде тюрбана на голове, покоилась в роскошном противоперегрузочном кресле, в помещении, считавшемся спальней внутри апартаментов главнокомандующего, хотя Карлсен ни разу не переступил их порога, довольствуясь тесным кабинетом.

Митчелл Спейн сидел в трех футах от девушки, боясь даже дотронуться до ее руки, боясь того, что может совершить он сам, и того, что может совершить она. Их оставили одних, и Митч пребывал в полнейшей уверенности, что за ними никто не следит. Леди Кристина даже потребовала от Карлсена гарантий того, что в помещении не будет устройств скрытого наблюдения, и главнокомандующий прислал письменные заверения. Кроме того, кто же станет встраивать аппаратуру для слежки в апартаменты высшего офицера флота?

Ситуация фарсовая, но только не для тех, кто в нее попал. На плечах отвергнутого мужчины сейчас лежит непосильное бремя, от него зависят более двухсот кораблей, а если грядущая битва будет проиграна, через пять лет большинство человеческих планет превратятся в безжизненные пустыни.

– Что тебе по-настоящему известно обо мне, Крис? – спросил Митч.

– Я знаю, что для меня ты воплощаешь саму жизнь. О Митч, у меня нет времени, чтобы скромничать, манерничать и быть леди до кончиков ногтей. Я прошла через все это. И – когда-то – вышла бы замуж за человека вроде Карлсена, по политическим соображениям. Но все это было до Эцога…

Голос ее осекся, пальцы непроизвольно впились в складки халата. Митчу пришлось податься вперед и разжать ее руки.

– Крис, Эцог уже позади.

– Эцог никогда не уйдет в прошлое окончательно, во всяком случае для меня. Я все чаще вспоминаю о случившемся. Митч, машины заставили нас смотреть, как они живьем снимают кожу с генерала Брадина. Я видела это. Я больше не способна забивать себе голову чепухой вроде политики, жизнь чересчур коротка для этого. И больше ничего не боюсь, кроме того, что лишусь тебя…

В душе его бурлили жалость, вожделение и дюжина других чувств, сводящих с ума.

– Карлсен – хороший человек, – в конце концов проронил он.

– Наверное, – сдержанно проговорила она, подавив дрожь. – Но, Митч, как ты относишься ко мне? Скажи правду. Если ты не любишь меня сейчас, я буду надеяться, что со временем это случится. – Слабо улыбнувшись, она подняла руку. – Когда мои дурацкие волосы отрастут.

– Твои дурацкие волосы… – Его голос едва не сорвался. Митч протянул руку, чтобы коснуться ее лица, но тут же отдернул, будто обжегся. – Крис, ты его девушка, а от него зависит слишком многое.

– Я никогда не принадлежала ему.

– И все же… я не могу лгать тебе, Крис, и, быть может, не могу сказать тебе правду о своих чувствах. Грядет бой, все зависло в воздухе, все замерло. Никто не может строить планы…

Он неопределенно махнул рукой; вышло неуклюже.

– Митч. – В ее голосе звучало понимание. – Все это ужасает тебя, правда? Не волнуйся, я не буду делать так, чтобы стало еще хуже. Не позовешь ли доктора? Думаю, я смогу отдохнуть, если буду знать, что ты неподалеку.

Карлсен несколько минут молча изучал бумаги Сальвадора, будто раздумывал над шахматной позицией. Казалось, он даже не очень удивился.

– У меня наготове несколько человек, на которых можно положиться, – наконец предложил Хемфилл. – Мы можем быстро арестовать главарей заговора.

Карлсен устремил на него изучающий взгляд голубых глаз.

– Командор, а так ли уж необходимо было убивать Сальвадора?

– Думаю, да, – вежливо ответил Хемфилл. – Он сам хотел выхватить оружие.

Бросив на бумаги еще один взгляд, Карлсен принял решение.

– Командор Хемфилл, я хочу, чтобы вы взяли четыре корабля и разведали дальний край туманности Каменная Россыпь. Не стоит продвигаться дальше, не зная, где затаился враг, и тем самым предоставив ему возможность вклиниться между нами и Солнцем. Проявляйте осторожность: достаточно выяснить лишь ориентировочное местоположение основных сил противника.

– Очень хорошо, – кивнул Хемфилл. Рекогносцировка действительно была необходима, и если Карлсен хотел убрать Хемфилла с дороги, чтобы разобраться со своими противниками-людьми собственными методами, – что ж, пускай. Самому Хемфиллу эти методы зачастую казались чересчур мягкосердечными, но у Карлсена они всегда работали. Если треклятые машины почему-то считали Карлсена невыносимым, то Хемфилл готов был последовать за ним куда угодно, до смертного порога и даже дальше.

Разве есть во Вселенной что-нибудь важнее разгрома треклятых машин?

Митч каждый день проводил с Крис наедине целые часы, но не посвящал ее в дикие слухи, распространившиеся по флоту. Все шепотом обсуждали насильственную смерть Сальвадора, а перед кабинетом Карлсена поставили вооруженную охрану. Поговаривали, что адмирал Кемаль того и гляди открыто взбунтуется.

И вот теперь перед флотом выросла Каменная Россыпь, заслонив половину звезд, – угольно-черная пыль и несметное множество обломков, будто от миллиона разбитых планет. Ни один корабль не в состоянии путешествовать в пределах Каменной Россыпи: каждый ее кубический километр содержит достаточно материи, чтобы помешать «Эс-плюс» – перемещению и даже полету в нормальном пространстве на более или менее приличной скорости.

Флот направился к четко очерченному краю облака, за которым уже скрылась разведывательная эскадра Хемфилла.

– С каждым днем она становится чуть более вменяемой и спокойной, – сказал Митч, входя в тесный кабинет главнокомандующего. Карлсен поднял голову от листов бумаги, исписанных венерианским почерком, – похоже, там были какие-то списки.

– Спасибо за добрую весть, поэт. Говорит ли она обо мне?

– Нет.

Они встретились глазами – нищий, уродливый циник и венценосный, красивый Верующий.

– Поэт, – вдруг спросил Карлсен, – как вы поступаете со смертельными врагами, если они оказываются в вашей власти?

– Нас, марсиан, считают горячими и скорыми на расправу. Вы хотите, чтобы я вынес приговор самому себе?

Карлсен даже не сразу понял, что́ он имеет в виду.

– А-а! Нет. Я говорил не… не о вас со мной и Крис. Речь не о личных делах. Полагаю, я лишь раздумывал вслух, просил о знамении.

– Тогда спрашивайте не меня, а своего Бога. Но разве Он не велел вам прощать своих врагов?

– Велел, – медленно, задумчиво кивнул Карлсен. – Знаете, Он хочет от нас очень многого. Чертовски многого.

Редкостное ощущение – внезапно проникнуться уверенностью, что лицезришь того, кто верует совершенно искренне, без ханжества. Словно на свете действительно существует некая Цель, пребывающая вне закоулков рассудка человека и вдохновляющая его. Митч задумался об этом. Если…

Впрочем, все это – мистический вздор.

Коммуникатор Карлсена подал сигнал. Митч не расслышал, что говорили на том конце, зато видел, как сказанное отразилось на главнокомандующем. К нему вернулись энергия и решимость, он вновь преисполнился силой, потрясающей убежденностью в собственной правоте. Словно Митч наблюдал за слабым свечением – и вдруг включили дуговую лампу.

– Да, – отозвался Карлсен, – да, отличная работа.

Затем поднял со стола венерианские бумаги – так, словно сделал это одним усилием воли, а пальцы лишь подхватили листки.

– Новости от Хемфилла, – чуть ли не рассеянно сообщил он Митчу. – До берсеркеров рукой подать, они прямо за краем Каменной Россыпи. Хемфилл оценивает их численность в две сотни и считает, что нас они пока не обнаружили. Атакуем немедленно. На боевой пост, поэт, и да пребудет с вами Бог. – Он повернулся к коммуникатору. – Попросите адмирала Кемаля сейчас же явиться в мой кабинет. Велите привести офицеров своего штаба. В частности…

Бросив взгляд на венерианские списки, он зачитал несколько фамилий.

– Удачи, сэр.

Митч мешкал только для того, чтобы сказать это. Уже спеша прочь, он увидел, как Карлсен сует венерианские бумаги в дезинтегратор.

Митч даже не успел добежать до своей каюты, когда взвыли сирены тревоги. Облачившись в скафандр и вооружившись, он начал прокладывать путь через коридоры, внезапно ставшие необычайно людными, к мостику, когда громкоговорители вдруг ожили и по всему кораблю разнесся голос Карлсена:

– …Прошу прощения за все зло, причиненное вам словом, делом или бездействием. И от имени каждого, кто называет меня другом или вождем, заверяю вас, что все обиды на вас отныне стерты из нашей памяти.

Запрудившие коридоры люди, спешившие на боевые посты, замедлили шаг. Митч обнаружил, что смотрит прямо в глаза рослому, до зубов вооруженному полицейскому с венерианского корабля – должно быть, телохранителю какого-то офицера на флагмане.

Послышалось усиленное динамиками покашливание, а затем голос адмирала Кемаля:

– Мы… мы – братья, эстильцы и венериане, все мы, до единого. Теперь мы все заодно, живые против берсеркеров. – Голос Кемаля вознесся до крика. – Конец проклятым машинам и смерть их строителям! Пусть каждый помнит Эцог!

– Помните Эцог! – прогрохотал голос Карлсена.

В коридоре на миг воцарилось молчание – так замирает океанский вал, прежде чем обрушиться на берег. Затем раздался оглушительный рев. Митч обнаружил, что со слезами на глазах вопит что-то.

– Помни генерала Брадина! – орал рослый венерианин; сжав Митча в объятьях, он поднял его в воздух, прямо в тяжеленном боевом скафандре. – Смерть замучившим его живодерам!

– Смерть живодерам! – катился по коридору крик, будто пламя пожара. Нечего и говорить, что то же самое происходило в этот миг на всех кораблях флота. Внезапно в душах людей не осталось места ни для чего, кроме чувства всеобщего братства, не осталось времени ни для чего, кроме триумфа.

– Конец проклятым машинам!

Мостик находился у центра масс корабля – не более чем возвышение с кольцом противоперегрузочных боевых кресел и вмонтированными в них пультами управления и индикаторами.

– Абордажный координатор готов, – доложил Митч, пристегивая ремни.

Сферический дисплей в центре мостика показывал продвижение человеческих кораблей – две скачущие боевые линии, по сотне кораблей в той и другой. Каждый корабль отображался в виде зеленой точки, и бортовые компьютеры старались разместить ее на сфере как можно достовернее. Неровная поверхность Каменной Россыпи двигалась мимо боевых линий рывками – флагман перемещался в пространстве посредством тахионных микроскачков, так что в сфере дисплея каждые полсекунды возникало новое статическое изображение. За ним спешили шесть зеленых символов – венерианские дредноуты, продвижение которых тормозил вес тахионных орудий.

В наушниках Митча кто-то заговорил:

– По нашим расчетам, минут через десять мы подойдем…

Голос внезапно смолк. На сфере вспыхнула красная точка, за ней – другая, потом еще дюжина: они поднимались из темной массы туманности, будто крохотные солнца. Долгие секунды люди на мостике хранили молчание, пока не показалась армада берсеркеров. Должно быть, разведывательный отряд все-таки заметили, потому что берсеркеры не шли в походном строю, образовав боевой порядок. На дисплее засветилась багровая сеть из сотни точек или более, за ней – еще одна, и обе стали совершать короткие скачки в гиперпространство и обратно, точь-в-точь как человеческие корабли. А красные берсеркеры все появлялись и появлялись, число их соединений все росло, боевые порядки разворачивались: они рассчитывали окружить и сокрушить уступавший им по размерам флот.

– Я насчитал около трехсот машин, – произнес педантичный, несколько женоподобный голос, с хладнокровной точностью нарушив молчание. Когда-то одна лишь мысль о том, что берсеркеров целых три сотни, могла бы перечеркнуть все человеческие надежды. Но в этом месте, в это время сама квинтэссенция страха не напугала бы никого.

В наушниках Митча снова послышались голоса – налаживалось боевое взаимодействие. Но для него дела пока не было, оставалось лишь смотреть и слушать.

Шесть массивных зеленых точек отставали все больше; Карлсен без колебаний бросил весь свой флот в центр вражеской армады. Силы противника недооценили, но, судя по всему, командование берсеркеров допустило ту же ошибку, потому что врагу тоже пришлось перестраивать свои порядки, разворачиваться еще шире.

Расстояние между флотами пока было чересчур велико, чтобы пускать в ход обычное оружие, но тихоходные дредноуты уже подошли на дистанцию, соответствовавшую эффективной дальности тахионных орудий, и без труда открыли огонь сквозь строй соотечественников. Они дали залп, и Митчу показалось, что само пространство содрогнулось вокруг него; этот побочный эффект, воспринимаемый человеческим мозгом, по сути, заключался лишь в потере энергии. Каждый снаряд, снабженный тахионным двигателем, разгоняется на химической тяге, пока не уйдет на безопасное расстояние от корабля, после чего достигает скорости «Эс-плюс», появляясь в реальности и вновь исчезая из нее на микроскопически малое время.

Громадные снаряды, чудовищная масса которых была невероятно приумножена скоростью, заскакали по физическому пространству, как камни по воде, призраками проскользнув сквозь ряды кораблей живых и полностью выйдя в нормальное пространство только на подходе к цели. Дальше они двигались, как волны де Бройля, внутри клокотала материя – из-за того, что фазовая скорость превышала скорость света.

Почти тотчас же вслед за тем, как Митч ощутил призрачный пролет снарядов, одна алая точка расширилась, превратившись в тонкое облачко – все еще совсем крохотное. Кто-то охнул. А еще через пару секунд в ход пошли собственные ракеты и лучевое оружие флагмана.

Корабли в центре вражеского построения остановились, но фланги продолжали смыкаться – плавно, будто шнек чудовищной мясорубки, – угрожая окружить первую линию людских судов.

Карлсен не колебался, и важнейшая точка, где еще не поздно было повернуть, через секунду осталась позади. Флот жизни несся вперед, намеренно устремляясь в западню, нацелившись прямо в место соединения циклопических челюстей.

Пространство вокруг Митчелла Спейна содрогалось и искривлялось. Огонь открыли все корабли флота, каждый враг палил в ответ, и выбросы энергии вонзались в Митча сквозь броню, будто призрачные пальцы. С дисплея исчезали и зеленые, и красные точки, но пока лишь немногие.

Перекличка голосов в наушниках Митча стала не такой интенсивной: события развивались чересчур стремительно, чтобы человеческое мышление могло поспеть за ними. На время руководство боем полностью перешло в руки машин – компьютер против компьютера, преданный слуга жизни против изгоя; оба бесчувственны, оба не осознают своего существования.

Изображения буквально замельтешили по сфере дисплея, сменяя друг друга с головокружительной скоростью. Разрастающаяся красная точка – всего в миллионе миль, вдвое ближе, еще вдвое ближе. И вот уже флагман вышел в нормальное пространство для последнего броска в атаку, выстрелив собой во врага, будто пулей.

Дисплей переключился на более близкий диапазон, избранный враг стал уже не красной точкой, а громадным отвратительным за́мком, зависшим под немыслимым углом на фоне звезд. Всего сто миль, и вот уже вдвое меньше. Скорость сближения упала до какой-нибудь мили в секунду. Как и предполагалось, враг разгонялся, пытаясь улизнуть от якобы самоубийственного броска. Митч в последний раз проверил кресло, скафандр, оружие. «Крис, не покидай кокон, он защитит тебя». Берсеркер разросся и стал сферическим, его стальное брюхо озарилось вспышками выстрелов. Мелкий, всего раз в десять длиннее флагмана. Слабое место всегда найдется, у каждого из них есть старые раны, таящиеся под древней скорлупой. Попробуй-ка удери, чудовищная мерзость, драпай, все без толку!

Ближе, ближе, еще капельку. Пора!

Все огни погасли; бесконечная секунда падения во тьму…

Удар. Кресло Митча тряхнуло так, что мягкие прокладки внутри скафандра ударили его, как гранит. Сменный носовой таран испарялся, плавился и ломался, снижая энергию соударения до уровня, который способен был выдержать корабль.

Но даже когда грохот смолк, тишина не наступила; его сменила симфония воя и скрежета терзаемого металла, смешивавшаяся со всхлипами и пыхтением вытекающего воздуха. Громадные машины сцепились в смертельной схватке, флагманский корабль проник в берсеркера до половины.

Таран прошел не гладко, но на мостике никто не пострадал. Аварийно-контрольная служба сообщила, что утечки воздуха находятся в пределах нормы и уже устраняются. Канониры доложили, что пока не могут выдвинуть в пролом орудийную башню. Машинное отделение рапортовало, что готово к максимальной тяге.

Полный ход!

Корабль заворочался в пробитом им проломе. Это могло обернуться победой, надо было лишь вспороть брюхо врага, выпустить его стальные кишки в космос. Мостик изгибался вместе с конструкциями корабля, чуть ли не целиком состоявшего из металла. Митчу на миг показалось, что он вот-вот ощутит мощь двигателей, построенных человеком.

– Без толку, командир. Нас заклинило.

Враг выстоял. Берсеркер наверняка уже обшаривал свою память, строил планы, замышлял контратаку против корабля, без страха и жалости.

Командир корабля повернул голову, чтобы поглядеть на Иоганна Карлсена. Главнокомандующий предвидел, что, когда дойдет до рукопашной, ему будет нечего делать. Флагманский корабль наполовину вошел в корпус врага, но, главное, все окружавшее их пространство представляло собой адскую оргию разрушения, и наладить сколько-нибудь внятную связь было попросту невозможно. Но если Карлсен был беспомощен, значит и компьютеры берсеркеров не могли связаться между собой, чтобы слиться в единый мозг.

– Командуйте своим кораблем, сэр, – распорядился Карлсен. Потом подался вперед, сжав ладонями подлокотники кресла и вглядываясь в затуманенный дисплей, будто пытался разобраться в мерцавших там неясных образах.

Командир тотчас же приказал своим десантникам идти на абордаж.

Митч наблюдал за тем, как они высаживаются через десантные люки. Все-таки лучше делать хоть что-нибудь, чем сидеть сложа руки.

– Сэр, прошу вашего разрешения присоединиться к абордажной команде.

Карлсен, казалось, не слыхал его, решив пока не применять своей власти, тем более для того, чтобы послать Митчелла Спейна в гущу боя или удержать его на месте.

Командир корабля поразмыслил над просьбой Митча. Ему хотелось, чтобы абордажный координатор оставался на мостике, но опытные воины были отчаянно нужны в бою.

– Ладно, ступайте. Постарайтесь помочь в обороне десантных люков.

Этот берсеркер оборонялся изо всех сил, бросив в бой роботов-солдат. Десант едва успел отойти, когда началась контратака, отрезавшая большинство десантников от корабля.

В тесном извилистом коридоре, что вел к месту самого горячего боя, его встретил человек в бронескафандре.

– Капитан Спейн? Я сержант Брум, командир тутошней охраны люков. С мостика передали, что вы принимаете командование. Туговато приходится. Канониры не могут развернуть башню в проломе. У жестянок масса места для маневра, и все они наступают.

– Что ж, пошли туда.

Они поспешили вперед по коридору, сузившемуся до искривленной щели. Флагманский корабль изогнулся, будто клинок, вонзенный в кусок брони.

– Тут никакой ржавчины, – заметил Митч, выбравшись из люка. Вдали сверкали вспышки света, а поблизости тускло рдел раскаленный металл, освещая балочные фермы, напоминавшие небоскребы, среди которых и застрял корабль.

– А? Нет, – не без недоумения отозвался Брум, сосредоточенный на деле, и указал туда, где среди рваного металла и плавающих осколков разместились около ста человек. – Жестянки огнестрельным оружием не пользуются. Просто подплывают украдкой или волной идут на приступ, стараясь сцепиться с нами врукопашную. Во время прошлой атаки мы потеряли шесть человек.

Из стальных недр с воем вырывались струи газов и вылетали капли жидкостей, по металлу шли конвульсии. Проклятая машина то ли издыхала, то ли готовилась к битве – сказать было трудно.

– Ни одна абордажная партия еще не вернулась? – осведомился Митч.

– Нет. Похоже, у них не все ладно.

– Охрана люков, говорит артиллерия, – произнес жизнерадостный радиоголос. – Мы готовим восьмидесятиградусную носовую башню.

– Ладно, тогда пускайте ее в ход! – раздраженно бросил Митч. – Мы внутри, так что не промажете даже при желании.

Минуту спустя в корпусе корабля открылись специальные лючки, и появившиеся оттуда прожекторы вонзили лучи света в хаотические недра.

– Снова идут! – крикнул Брум. В сотнях метров впереди, за оплавленным обрубком корабельного тарана, летела вереница фигур. Прожекторы обследовали их и не выявили людей. Митч открыл было рот, чтобы вызвать канониров, когда башня повела огонь; беспорядочно рвавшиеся снаряды сеяли опустошение в ряду наступавших машин.

Но за первой шеренгой двигались другие. Люди стреляли во все стороны, в сотни роботов, которые ползли, летели на реактивной тяге и дрейфовали по инерции.

Митч покинул десантный люк, перемещаясь в невесомости короткими бросками от опоры к опоре, обходя аванпосты и в случае надобности перекидывая людей с места на место.

– Отходите, когда припрет! – приказал он на командирской частоте. – Не подпускайте их к люкам!

Его люди столкнулись не с роботами-водопроводчиками или самоходными сварщиками, поставленными под ружье; эти устройства изначально были рассчитаны на тот или иной вид боя.

Пока Митч перелетал от аванпоста к аванпосту, вокруг него обвилось нечто вроде массивной цепи; ему удалось перебить ее со второго выстрела. К нему метнулась металлическая бабочка на ракетной тяге, устремившаяся прочь, когда Митч потратил на нее четыре выстрела.

Он обнаружил оставленные позиции и двинулся обратно к люку, осведомившись по радио:

– Брум, как там дела?

– Трудно сказать, капитан. Командиры отделений, доложите снова, командиры отделений…

Летающая штуковина метнулась обратно; Митч рассек ее надвое лазерным пистолетом. Когда он приближался к люку, стреляли уже со всех сторон. Бой внутри берсеркера стал миниатюрным отражением хаотичной битвы между флотами. Митч знал, что сражение продолжается, потому что призрачные щупальца тяжелого оружия то и дело пронзали его броню.

– Опять идут… Дуглас, Европа, девять часов.

Координаты, говорившие об атаке прямо на десантный люк. Найдя место, чтобы закрепиться, Митч снова поднял карабин. В этой волне многие атакующие машины несли перед собой металлические щиты. Митч стрелял и перезаряжал, снова и снова.

Единственная орудийная башня флагмана, сохранившая боеспособность, стреляла без перерыва, и по рядам машин волной катились беззвучные – из-за вакуума – взрывы, раздававшиеся там, куда попадал луч прожектора. Автоматические пушки башни были куда мощнее ручного оружия десантников; почти каждый выстрел вызывал град осколков. Внезапно роботы оказались на корпусе корабля, напав на башню со стороны слепого сектора.

Выкрикнув предупреждение, Митч бросился туда. И вдруг враги окружили его со всех сторон. Неподалеку две машины, ухватив человека своими крабьими клешнями, тянули его в разные стороны, пытаясь разорвать. Митч быстро выстрелил в движущиеся фигуры и попал в человека. Разрывная пуля оторвала ему ногу.

Мгновение спустя шквал пуль отбросил и сломал одну машину-краба. Вторая методично избивала защищенного броней человека об иззубренную ферму, пока не изодрала его в клочья, и обернулась в поисках нового объекта для работы.

Ее покрывала толстая броня, вроде корабельной. Заметив Митча, машина устремилась к нему, маневрируя среди летавших повсюду обломков; разрывные и бронебойные пули раскачивали ее, но вреда причинить не могли. Сверкая в огнях прожектора Митча, она тянула к нему блестящие клещи, а он выпускал пулю за пулей в короб, защищавший электронику машины.

Опорожнив магазин карабина, Митч выхватил пистолет и метнулся прочь, но машина повернулась к нему, как падающий кот, схватив за левую руку и шлем. Послышался скрежет металла. Прижав пистолет к мозговому коробу машины, Митч нажал на курок и не стал отпускать его. Они плыли в пространстве, и машине не во что было упереться, чтобы использовать свою силу. Но она продолжала удерживать человека, обрабатывая его бронированную рукавицу и шлем.

Мозговой короб, пистолет и пальцы правой перчатки раскалились докрасна. Что-то расплавленное расплескалось по забралу шлема, ослепив Митча своим сиянием. Лазер выгорел дотла, его ствол приварился к врагу в конце рубиново светящейся проплавленной борозды.

Левая рукавица, все еще стиснутая в клешнях робота, не выдержала…

…Рука!..

В тот самый миг, когда шприцы скафандра и турникет впились в раненую руку, Митч выпустил из обожженной ладони рукоятку лазера и нашарил на поясе пластиковую гранату.

Левая рука одеревенела еще до того, как клешня выпустила изувеченную ладонь и медленно поднялась выше, к запястью. Машина тряслась, будто человек в агонии. Митч охватил ее правой рукой, чтобы прилепить гранату с противоположной стороны мозгового короба. Затем уперся руками и ногами в сокрушительные клешни. Серводвигатели скафандра выли от перегрузки, понемногу сдавая, две секунды, зажмуриться, три…

Взрыв оглушил его. Митч обнаружил, что свободно плывет в пространстве. Вокруг полыхали огни. Где-то там, знал он, есть люк; надо добраться дотуда и начать оборонять его.

В голове мало-помалу прояснялось. Казалось, в грудь уткнулись два твердых пальца. Митч надеялся, что это побочный эффект болевого шока. Заляпанное металлом забрало мешало ориентироваться, но в конце концов он заметил корпус флагманского корабля. Под руку подвернулся какой-то обломок, Митч швырнул его назад и, толкаемый силой инерции, поплыл к люку, медленно вращаясь. Затем вытащил новую обойму и только тогда сообразил, что карабин исчез.

Вокруг десантного люка во множестве плавали обломки разбитых механизмов. Люди все еще держались здесь, стреляя в темные недра берсеркера. В свете прожекторов Митч узнал Брума по скафандру. Тот приветственно помахал ему:

– Капитан! Жестянки снесли башню и большинство прожекторов. Но мы переломали уйму ихнего брата… Как ваша рука?

– Будто деревяшка. Есть карабин?

– Что?

Брум его не слышал. Ну конечно, проклятая машина сдавила шлем и, должно быть, повредила передатчик. Прижавшись шлемом к шлему сержанта, Митч проговорил:

– Принимайте командование. Я пошел внутрь. Если смогу, вернусь.

Брум кивнул и проводил его до люка, глядя по сторонам. Вокруг снова замельтешили вспышки выстрелов, но Митч ничего не мог сделать – два пальца тупо давили на грудь. Голова кружится. Вернуться? Кого он надеется одурачить? Повезет, если удастся пробраться в корабль без посторонней помощи.

Он протиснулся в люк, мимо ниш внутренней охраны, прошел шлюз. Бросив на него всего один взгляд, санитар поспешил на помощь.

«Жив пока», – сказал про себя Митч, увидев людей и свет. От забинтованной левой руки уцелела даже часть ладони. Он тотчас же заметил еще кое-что: призрачные тычки оружия, искривлявшего пространство, прекратились. Затем осознал, что его везут из операционной, а лица спешащих мимо людей озарены радостью. Чувствуя ужасную слабость, Митч еще не мог сформулировать внятный вопрос, но доносившиеся до его слуха слова вроде бы означали, что на подмогу пришел еще один корабль, который атаковал берсеркера с другой стороны. Добрый знак; значит, в распоряжении людей еще имелись лишние корабли.

Носилки опустили неподалеку от мостика, где устроили покой для выздоравливающих; там лежало множество раненых, пристегнутых к койкам ремнями, с дыхательными трубками на случай отказа гравитации или утечки воздуха. Повсюду виднелись боевые повреждения. Откуда они здесь, в самом сердце корабля? Ведь защитники десантных люков выстояли.

По кораблю пробежала долгая гравитационная судорога.

– Отцепились от берсеркера, – прокомментировал кто-то неподалеку от него.

Митч ненадолго потерял сознание. Очнувшись вновь, он увидел, что к мостику со всех сторон стекаются люди. На лице каждого было счастливое, чуточку недоуменное выражение, будто их призвал сюда какой-то радостный сигнал. Многие несли диковиннейшие вещи: здесь были оружие, книги, шлемы, бинты, подносы с пищей, бутылки и даже ошарашенные дети, должно быть спасенные из казематов берсеркера.

Митч приподнялся на правом локте, не обращая внимания на ноющую боль в забинтованной груди и покрытых волдырями пальцах правой руки. И все равно не разглядел кресла мостика, потому что поле зрения то и дело перекрывали сновавшие туда-сюда люди.

Торжественно-счастливые, они приходили из всех коридоров корабля, толпясь в свете разгорающихся ламп.

Пробудившись еще через час, Митч обнаружил, что поблизости установили сферу дисплея. Пространство, в котором разыгралась битва, представляло собой новую рваную туманность из газообразного металла – несколько угольков, рдевших на фоне бездонной черноты Каменной Россыпи.

Кто-то рядом с Митчем устало, но оживленно диктовал записывающему устройству:

– …По последним подсчетам, потеряно пятнадцать кораблей и около восьми тысяч человек. Повреждены все наши корабли. По нашим оценкам, уничтожено девяносто – то есть девять-ноль – берсеркеров. Согласно последним подсчетам, сто семьдесят шесть захвачены в плен или уничтожили себя. В это все еще трудно поверить. Подобный день… не следует забывать, что не меньше тридцати скрылись, и они все так же опасны. Нам предстоит еще долго выслеживать их и сражаться с ними, но вражеский флот разбит. Захват такого множества машин дает нам шанс наконец-то получить сколь-нибудь отчетливое представление об их происхождении. Ах да, главное – мы освободили около двенадцати тысяч пленных. Итак, чем же объяснить такой успех? Те, кто не принадлежит к Верующим того или иного рода, скажут, что мы обязаны победой новым, более прочным обшивкам кораблей, более дальнобойным и мощным орудиям, совершенно неожиданной для противника тактике – и умению наших десантников одолеть все, что берсеркеры бросали против них. Но прежде всего история воздаст должное главнокомандующему Карлсену – за его решение атаковать в то самое время, когда примирение с венерианами воодушевило и объединило всех во флоте. Сейчас главнокомандующий находится здесь, навещает раненых, лежащих рядами…

Карлсен двигался очень медленно и устало, и Митч даже подумал, что он ранен, хотя и не заметил никаких бинтов. Главнокомандующий шаркал вдоль шеренги носилок, находя приветливое слово или кивок для каждого. Рядом с постелью Митча он остановился, будто узнал его и был потрясен. Первыми его словами были:

– Она погибла, поэт.

Палуба на миг уплыла из-под ног Митча; затем он ощутил покой, словно заранее предполагал услышать это. Битва выжгла его душу дотла.

Карлсен бесцветным голосом повествовал о том, как враг пробил обшивку корабля чем-то вроде торпеды, и эта адская машина – самодвижущийся ядерный факел – как будто знала устройство корабля, потому что прожгла себе путь прямо через апартаменты главнокомандующего и добралась почти до мостика, прежде чем ее остановили и погасили.

Вид здешних боевых повреждений должен был насторожить Митча, но он был не в состоянии мыслить. Шок и наркотики не давали ему ни задуматься, ни ощутить сколько-нибудь яркие эмоции, но он буквально наяву видел ее лицо – таким, каким оно было в том жутком месте, где Митч ее спас.

Спас…

– Я слабый, глупый человек, – говорил Карлсен. – Но я никогда не испытывал к тебе враждебных чувств. А ты?

– Нет. Вы ведь простили своих врагов. Избавились от них. Теперь у вас их нет и еще какое-то время не будет. Вы герой Галактики. Но я вам не завидую.

– Да. Упокой Бог ее душу. – Но, несмотря на горе и изнеможение, лицо Карлсена светилось жизнью. Окончательно сломить этого человека было под силу только смерти. Губы его тронула тень улыбки. – Ну что, настал час для второй части пророчества, а? Я должен потерпеть крах и умереть, не обладая ничем. Будто человек может умереть иначе.

– Карлсен, вы в полном порядке. По-моему, вы сумеете пережить собственный успех. И когда-нибудь умрете с миром, все еще надеясь обрести рай.

– В день, когда я умру… – Карлсен медленно повернул голову, озирая всех вокруг. – Я припомню сегодняшний день. День славы, день триумфа всего человечества. – Под навалившимися на него усталостью и горем по-прежнему таился колоссальный запас уверенности – не в собственной правоте, мысленно уточнил Митч, а в том, что он сражается за правое дело. – Поэт, когда сможешь, приходи работать на меня.

– Может быть, когда-нибудь. Пока что поживу на военное жалованье. Меня ждет работа. Если мне не сумеют отрастить левую руку – что ж, писать можно и одной.

Внезапно на Митча навалилась ужасная усталость.

К его здоровому плечу притронулась ладонь. Голос произнес:

– Да пребудет с тобой Бог.

Иоганн Карлсен двинулся дальше.

Митч хотел лишь одного: отдохнуть. Потом – за работу. Мир устроен скверно, все люди дураки, но среди них есть такие, сломить которых невозможно. И об этом стоит рассказать.

После каждой битвы, даже победной, остаются раненые.

Изувеченная плоть способна исцелиться. Руку можно заменить, глаз – забинтовать, даже поврежденный мозг до некоторой степени поддается восстановлению. Но бывают раны настолько глубокие, что скальпелю хирурга не под силу измерить их глубину. Есть двери, открывающиеся только изнутри.

Я отыскал расколотый рассудок.

Что сделали мы с Т

Сперва я осознаю, где нахожусь. В большом коническом помещении, внутри какого-то громадного транспортного средства, мчащегося через космос. Вселенная знакома мне, хотя я только-только появился в ней.

– Он пришел в себя!

Черноволосая девушка с испугом смотрит на меня. Передо мной, медленно обретая четкость в поле моего зрения, появляются люди в отрепьях, с полдюжины, из них трое – давно небритые мужчины.

В поле моего зрения? Моя левая рука поднимается, чтобы ощупать лицо, и натыкается на повязку, закрывающую левый глаз.

– Не трогайте! – говорит самый высокий мужчина. Наверное, раньше он был весьма представительным. Он говорит резким тоном, но держится с некоторым подобострастием, будто я – важная особа. А я всего лишь… кто же?

– Что стряслось? – спрашиваю я. Мне с трудом даются даже самые простые слова. Правая рука болтается вдоль бока, словно плеть, но, подгоняемая мыслями, шевелится, с ее помощью я слегка поднимаюсь и сажусь, отчего голову стискивает резкая боль, приходит дурнота.

Две женщины пятятся прочь от меня. Дюжий молодой человек покровительственно обнимает их за плечи. Эти люди знакомы мне, но я никак не могу нашарить в памяти их имена.

– Лучше не напрягайтесь, – говорит высокий. Его руки – руки врача – ощупывают мою голову, проверяют пульс и снова укладывают меня на стол с мягкой обивкой.

Теперь я вижу, что по бокам от меня стоят роботы, и предполагаю, что доктор в любую секунду может велеть им отвезти меня в больничную палату. Впрочем, нет, ничего подобного. Это не больница. Когда я смогу припомнить правду, она окажется ужасной.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает третий мужчина, старец, склоняясь надо мной.

– Нормально. По-моему. – Речь моя складывается из жалких обрывков. – Что стряслось?

– Был бой, – поясняет доктор. – Вы были ранены, но я спас вам жизнь.

– Ладно. Хорошо.

Боль и головокружение потихоньку отступают.

– Как и следовало ожидать, вы испытываете затруднения при разговоре, – удовлетворенным тоном отмечает доктор. – Вот, попробуйте-ка прочесть это.

Он поднимает карточку, покрытую ровными рядами значков – видимо, букв или цифр. Я хорошо вижу каждый символ, но они не значат для меня ничего, ровным счетом ничего.

– Нет, – в конце концов говорю я, закрывая глаз и откидывая голову на ложе. Я отчетливо чувствую, что все здесь настроены ко мне враждебно. Почему? – Что стряслось? – не унимаюсь я.

– Мы все – пленники, находимся внутри машины, – слышу я голос пожилого. – Хоть это вы помните?

– Да, – киваю я. Воспоминания брезжат в памяти, но совсем смутно. – Меня зовут?

Старик издает сухой смешок, будто испытав облегчение.

– Почему бы не Тад – от Тадеуш?

– Тад? – переспрашивает доктор. Я снова открываю глаз. Уверенность и решительность доктора растут: я что-то сделал или, наоборот, не стал чего-то делать. – Вас зовут Тад.

– Мы пленники? – спрашиваю я у него. – Пленники машины?

– Берсеркера, – вздыхает он. – Это вам что-нибудь говорит?

В дальнем уголке рассудка это слово что-то означает для меня, но его значение непереносимо. Приходит спасение – я засыпаю.

Вновь пробудившись, я чувствую, что силы возвращаются. Стол пропал, я лежу на мягком полу этой комнаты или камеры, белого места заключения конической формы. Оба робота стоят сбоку от меня, не знаю почему.

– Эцог! – вскрикиваю я вслух под напором нахлынувших воспоминаний. Я находился на планете Эцог, когда на нее напали берсеркеры. Механические агрессоры вынесли нас семерых, в числе прочих, из глубокого убежища. Воспоминания остаются смутными и путаными, но при этом непередаваемо ужасными.

– Он проснулся! – снова говорит кто-то. И снова женщины шарахаются от меня. Старик поднимает трясущуюся голову, чтобы поглядеть на меня оттуда, где совещался с доктором. Молодой здоровяк вскакивает на ноги, лицом ко мне, сжимая кулаки, будто я представляю для него угрозу.

– Как вы себя чувствуете, Тад? – окликает доктор. Потом, поглядев на меня, сам же и отвечает: – Он в порядке. Девушки, помогите ему поесть, кто-нибудь. Или вы, Холстед.

– Помочь ему?! Боже!

Черноволосая девушка прижимается спиной к стене, стараясь оказаться как можно дальше от меня. Две другие женщины склонились над раковиной, стирая в ней чье-то одеяние. Бросив на меня беглый взгляд, они снова поворачиваются к раковине.

Голова моя забинтована не просто так. Должно быть, я выгляжу просто жутко, лицо мое чудовищно изувечено, раз все три женщины не испытывают ко мне ни малейшей жалости.

– Кто-нибудь, покормите его, – теряет терпение доктор. – Все равно придется это сделать.

– От меня он помощи не дождется, – заявляет здоровяк. – Есть же предел всему!

Черноволосая девушка начинает пробираться ко мне с другого конца помещения. Взгляды остальных устремлены на нее.

– Ты собираешься? – удивляется крепыш, тряхнув головой.

Она движется медленно, будто ей больно ступать. Несомненно, она тоже пострадала во время боя: ее лицо покрыто застарелыми, рассасывающимися синяками. Опустившись на колени рядом со мной, она направляет мою левую руку, помогая мне есть, и дает воды. Правая половина моего тела не парализована, но почему-то не слушается меня.

Когда доктор снова подходит, я интересуюсь:

– А мой глаз? Он будет видеть?

Доктор поспешно отталкивает мои пальцы от повязки.

– Пока что вам придется обходиться левым глазом. Вы подверглись операции на головном мозге. Позвольте предупредить: если вы сейчас снимете повязку, последствия могут оказаться крайне пагубными.

По-моему, он говорит о повязке на глазу как-то уклончиво. Почему?

– Ты больше ничего не вспомнил? – спрашивает у меня черноволосая.

– Вспомнил. Перед падением Эцога говорили… Иоганн Карлсен возглавил флот. Оборонять Солнце.

Все смотрят на меня и ждут продолжения. Но они же должны лучше знать, что произошло.

– Карлсен выиграл сражение? – с мольбой спрашиваю я. Потом сознаю, что мы все еще в плену. И плачу.

– Новых пленных сюда не доставляли, – сообщает доктор, внимательно наблюдая за мной. – Думаю, Карлсен побил берсеркеров. По-моему, этот самый берсеркер сейчас удирает от человеческого флота. Что вы чувствуете в связи с этим?

– Что? – Неужто вместе с грамотностью я лишился способности понимать слова? – Радость.

Все чуточку расслабляются.

– Когда нас швыряло туда-сюда во время сражения, вы раскроили себе череп, – сообщает старик. – Вам еще повезло, что тут присутствует знаменитый хирург. – Он кивает в сторону доктора. – Машина хочет оставить нас всех в живых, чтобы изучать. Она дала доктору все необходимое для операции, и, если бы он позволил вам умереть или стать паралитиком, ему пришлось бы несладко. Да, сэр, машина ясно дала это понять.

– А зеркало? – осведомляюсь я, указывая на свое лицо. – Должен видеть. Насколько скверно.

– У нас нет зеркала, – говорит одна из женщин возле раковины таким тоном, будто это моя вина.

– Ваше лицо? Оно вовсе не обезображено, – возражает доктор. Его слова звучат убедительно – то есть звучали бы убедительно, не будь я полностью убежден в собственном уродстве.

Я жалею о том, что эти добрые люди должны мириться с присутствием такого монстра, ведь у них и без того хватает горестей.

– Простите, – бормочу я, отворачиваясь от них и пытаясь спрятать лицо.

– Так ты и в самом деле не знаешь, – вдруг подает голос черноволосая, долго наблюдавшая за мной и хранившая при этом молчание. – Он не знает! – Голос ее пресекается от избытка чувств. – О… Тад. Твое лицо в полном порядке.

И в самом деле, на ощупь кожа вполне гладкая и нормальная. Черноволосая девушка с жалостью смотрит на меня. Под ее платьем виднеются идущие через плечо полузажившие ссадины, смахивающие на след от кнута.

– Кто-то поранил тебя, – с испугом говорю я. Одна из женщин у раковины издает нервный смешок. Здоровяк ворчит. Я поднимаю левую ладонь, чтобы заслонить свое ужасное лицо. Правая тоже поднимается, проводя по пальцам, лежащим на краю повязки.

Внезапно здоровяк изрыгает проклятие и указывает на открывшуюся в стене дверь.

– Машина хочет посоветоваться с тобой о чем-то, – резко бросает он мне. Он держится как человек, желающий рассердиться, только не осмеливающийся. Кто я такой, что я такое, если эти люди настолько ненавидят меня?

Я встаю на ноги. Я достаточно окреп, чтобы идти. Я помню, что я – тот, кто ходит беседовать с машиной один на один.

В коридоре она являет свое видимое лицо: два сканера и громкоговоритель. Я знаю, что окружен механизмами берсеркера – целые кубические мили, – несущими меня сквозь космос, и вспоминаю, как стоял на этом самом месте перед сражением и беседовал с ним. Но я понятия не имею, что говорил тогда. И, по правде говоря, вообще не в состоянии припомнить ни одного разговора из прошлого.

– Предложенный тобой план провалился, Карлсен все еще функционирует, – скрежещет голос машины, шипя и хрипя, будто опереточный злодей.

Что же я мог предложить этой жуткой машине?

– Я помню очень мало, – признаюсь я. – Мой мозг был поврежден.

– Если ты лжешь о том, что помнишь, то должен понять, что я не введен в заблуждение. Наказав тебя за провал твоего плана, я не приближу достижение своей цели. Я знаю, что ты не подчиняешься законам человеческого сообщества, что ты даже отказался использовать полное человеческое имя. Зная тебя, я верю, что ты поможешь мне в борьбе против разумных живых существ. Ты остаешься начальником над остальными заключенными. Позаботься о том, чтобы твои поврежденные ткани восстановили как можно лучше. Скоро мы нападем на жизнь новым способом.

Наступает пауза, но мне нечего сказать. Шипящий громкоговоритель со скрежетом смолкает, глаза-сканеры угасают. Не наблюдает ли он за мной по-прежнему, уже тайком? Но он сказал, что доверяет мне, этот кошмарный враг сказал, что верит в мою порочность, сделавшую меня его союзником.

Теперь я помню достаточно много и знаю: берсеркер говорит обо мне правду. Мое отчаяние так велико, что я полностью уверен в поражении Карлсена. Надежды нет нигде, потому что во мне угнездился ужас. Я предал все живое. До каких же низостей докатился я в своей бездонной порочности?

Я отворачиваюсь от безжизненных сканеров и уголком глаза улавливаю какое-то движение – его совершает мое отражение в полированном металле. Я оборачиваюсь к сверкающей плоской переборке и разглядываю себя.

Макушка и левый глаз забинтованы. Это я уже знаю. Под кожей вокруг правого глаза – расплывшийся давний кровоподтек, но ничего шокирующего или омерзительного в моем облике нет. Я вижу, что волосы у меня светло-каштановые, как и всклокоченная двухмесячная борода. Нос, рот и челюсть довольно заурядны. Ничего ужасного.

Ужас затаился во мне самом. Я добровольно служил берсеркеру.

Кожа вокруг повязки, как и под правым глазом, синевато-зеленовато-желтая – разлившийся под кожей и распадающийся теперь гемоглобин, результат хирургической операции на моей голове.

Я помню предупреждение доктора, но повязка на глазу – такое же искушение для пальцев, как больной зуб для языка, только стократ сильнее. Ужас сосредоточен в моем порочном левом глазу, и я, не в силах удержаться, ощупываю его. Моя правая рука энергичным движением срывает повязку.

Я моргаю, мир затуманивается. Я вижу двумя глазами – а затем умираю.

Т ковылял по коридору, объятый яростью, с ворчанием и стонами, сжимая в руке черную повязку. Дар речи вернулся к нему, и он сыпал грязными словами, пока не выдохся. Спотыкаясь, он спешил по коридору, негодуя на этих недоделанных умников, придумавших ловкое ухищрение, чтобы избавиться от него. То ли гипноз, то ли еще что. Значит, переименовать его вздумали, да?! Ну он им покажет Тадеуша!

Добравшись до двери, Т распахнул ее, от слабости ловя воздух ртом, и вошел в тюремную камеру. По ошарашенному лицу докторишки он сразу понял, что тот мигом уразумел: Т снова у руля.

– Где мой кнут?! – Т озирался, глаза его пылали. – Какой недоделанный умник спрятал его?

Женщины заверещали. Молокосос Холстед понял, что с Тадеушем не выгорело; издав вопль отчаяния, он ринулся в атаку, вихляя как безумный. Разумеется, роботы-телохранители Т были куда проворнее любого человека. Один из них парировал удар Холстеда металлическим кулаком. Здоровяк вскрикнул и сложился пополам, баюкая свою руку.

– Дайте мне кнут!

Робот тотчас же подошел к раковине, сунул руку за нее, извлек пластиковый шнур с узлами и принес хозяину.

Жизнерадостно хлопнув робота ладонью, Т ухмыльнулся при виде остальных пленников, стоявших в раболепных позах. Он протянул кнут между пальцами; левая рука отчего-то онемела. Т раздраженно пошевелил пальцами.

– Чего это с вами, мистер Холстед? Ручка болит, что ль? Может, пожмете мне руку, поздоровкаемся? Давай, вали-ка сюда!

Холстед так смешно скорчился на полу, что Т помедлил, разрешая себе вволю посмеяться.

– Слышь, народ, – отдышавшись, продолжил он. – Друзья мои милые. Машина говорит, что я покамест начальник, ясно? Те обрывки сведений о Карлсене, что я ей дал, свое дело сделали. Бум! Хо-хо-хо! Уж постарайтесь мне угодить, потому как машина поддерживает меня на все сто. Эй, док. – Левая рука Т непроизвольно затряслась, и он взмахнул ею в воздухе. – Хотел меня поменять, а? Провернул какой-то трюк, чтобы подловить меня?

Док держал свои драгоценные руки за спиной, словно надеялся защитить их.

– Я не сумел бы сформировать вам новый характер, даже если бы попытался – разве что решил бы дойти до конца и превратить вас в овощ. Это было мне по силам.

– А теперь жалеешь, что не сделал. Боялся того, что машина сделала бы с вами. Но что-то провернуть все ж таки пытался, а?

– Да, ради спасения вашей жизни. – Док выпрямился во весь рост. – Ваша травма повлекла острейший, почти непрерывный эпилептический припадок, а устранение гематомы из вашего мозга не принесло облегчения. Посему я разделил мозолистое тело.

– Это еще чего такое? – взмахнул кнутом Т.

– Видите ли… Правое полушарие мозга в основном управляет левой половиной тела. Левое же, доминирующее у большинства людей, управляет правой половиной и отвечает за большинство суждений, касающихся абстрактных понятий.

– Знаю. При ударе кровоизлияние случается напротив парализованной половины тела.

– Совершенно верно. – Док вскинул подбородок. – Т, я располовинил ваш мозг, отделил правое полушарие от левого. Проще объяснить не могу. Старинный, но эффективный метод лечения острой эпилепсии, в данных условиях это лучшее, что я мог для вас сделать. Я готов присягнуть в этом или пройти проверку на детекторе лжи…

– Заткнись! Я тебе покажу детектор лжи! – Т, трясясь, шагнул вперед. – И чего со мной будет?

– Как хирург, могу лишь сказать, что вас ждет много лет практически нормальной жизни.

– Нормальной?! – Сделав еще шаг, Т замахнулся кнутом. – А зачем ты завязал мне совершенно здоровый глаз и начал звать меня Тадеушем?

– Это была моя идея, – дрожащим голосом вставил старик. – Я подумал… в таком человеке, как вы, должен быть кто-то, какой-то компонент вроде Тада. Вот я и подумал, что под психологическим давлением, которому мы тут подвергаемся, Тад может выплыть наружу, если мы дадим ему шанс в правом полушарии. Моя идея. Если она причинила вам вред, спрашивайте с меня.

– И спрошу. – Но в этот момент любопытство пересилило в нем гнев. – Что за тип этот Тадеуш?

– Вы, – откликнулся доктор. – Никого другого в вашем черепе быть не может.

– Джуда Тадеуш, – подхватил старик, – был современным Иудой Искариотом. Простое сходство имен, но… – Он развел руками.

Т фыркнул:

– Ты решил, что во мне есть добро, а? Что оно непременно когда-нибудь выплывет? В общем, я бы сказал, что ты рехнулся, кабы ты не был прав. Тадеуш и в самом деле существовал. Немножко пожил в моей черепушке. Может, и щас где-нибудь прячется. Как бы мне до него добраться, а? – Подняв правую руку, Т осторожно ткнул пальцем в уголок правого глаза. – Ой! Я не люблю, когда мне больно. У меня ранимая нервная система. Док, как вышло, что его глаз справа, когда все крест-накрест? А раз это его глаз, почему я чую, что с ним происходит?

– Потому что я разделил и оптическую хиазму. Это несколько запутанно…

– Не важно. Мы покажем Тадеушу, кто здесь начальник. Он может понаблюдать вместе с вами. Эй, Чернявая, вали-ка сюда! Давненько мы с тобой не тешились, так ведь?

– Да, – шепнула девушка, охватив себя обеими руками и едва не рухнув в обморок. Но все-таки двинулась к Т. Два месяца пребывания в роли рабов научили всех тому, что лучше повиноваться.

– Тебе понравился этот недоумок Тад, а? – прошептал Т, когда девушка остановилась перед ним. – Думаешь, лицо у него в полном порядке? А как насчет моего? Смотри на меня!

Т узрел, как его собственная левая рука поднимается, чтобы прикоснуться к щеке девушки – нежно, с любовью. И увидел по ее ошеломленному лицу, что девушка ощутила в руке Тадеуша; еще ни разу не смотрела она на Т с таким видом. Вскрикнув, Т замахнулся на нее кнутом, и тут его левая рука метнулась, чтобы ухватить правую за запястье, как терьер, смыкающий челюсти на шее змеи.

Правая рука Т все еще сжимала кнут, но ему показалось, что послышался хруст костей. Ноги спутались, и он упал. Он попытался закричать, позвать на помощь, но смог испустить только невразумительный рев. Роботы стояли неподвижно, наблюдая за ним. Казалось, прошло много-много времени, прежде чем над ним нависло лицо доктора, и на левый глаз бережно опустилась черная повязка.

Теперь я понимаю все намного лучше и принимаю правду. Поначалу я хотел, чтобы доктор удалил мне левый глаз, и старик поддерживал его, цитируя какую-то древнюю книгу Верующих, где говорится, что соблазняющий тебя глаз следует вырвать. Глаз – невысокая цена за избавление от Т.

Но потом, немного поразмыслив, доктор отказался.

– Т и есть вы, – пояснил он наконец. – Я не могу указать на него скальпелем и удалить, хотя и приложил руку к тому, чтобы разделить вас двоих. Теперь обеими половинами тела управляете вы, а раньше это делал он. – Доктор утомленно улыбнулся. – Вообразите комитет трех, тройку в своем черепе. Один из них – Тадеуш, второй – Т, а третий – личность, сила, обладающая правом решающего голоса. Вы. Ничего более вразумительного мне не придумать.

И он кивнул.

Теперь я по большей части обхожусь без повязки. Читать и говорить легче, когда я пользуюсь своим левым полушарием, некогда доминировавшим, и все равно я остаюсь Тадеушем – должно быть, потому, что предпочитаю им оставаться. Неужели все так ужасно просто?

Время от времени я беседую с берсеркером, все еще верящим, что Т – жадный злодей. Берсеркер намерен выпустить много фальшивых денег, монет и банкнот, чтобы я доставил их в шлюпке на высокоразвитую планету. Он полагается на мою порочность, собираясь ослабить тамошнюю цивилизацию и настроить людей друг против друга.

Но берсеркер то ли чересчур поврежден, чтобы непрерывно следить за своими пленниками, то ли не считает это необходимым. Пользуясь свободой передвижения, я сварил из серебряных монет кольцо и охладил его до температуры сверхпроводимости в помещении близ неживого сердца берсеркера. Холстед утверждает, что при помощи этого кольца, внутри которого постоянно течет электрический ток, он сумеет запустить тахионный двигатель катера – нашей тюрьмы – и вспороть берсеркера изнутри. Быть может, мы повредим его так сильно, что сумеем спастись. А может, мы все погибнем.

Но пока я жив, я – Тадеуш и управляю собой; обе мои руки ласково, бережно касаются длинных черных волос.

Люди могут сколько угодно объяснять свои победы соотношением единиц оружия и боевой техники, непостижимой ценностью одного человека, быть может даже точностью пути, избранного скальпелем хирурга.

Но некоторые победы не поддаются сколько-нибудь разумному истолкованию. На одной отдаленной планете десятилетия беспечности и спокойствия подорвали ее оборону, сделав практически беззащитной; и туда во всеоружии явился берсеркер.

Взирайте же и смейтесь вместе с ними!

Мистер Шут

Потерпев поражение в битве, компьютеры берсеркеров поняли, что нужно ремонтировать и переоснащать машины, а также строить новые. Они отыскивали неведомые планеты вдалеке от светил, где можно было бы добывать минералы и где люди – теперь выступавшие в роли охотников не реже, чем в роли жертв, – вряд ли могли показаться. В таких потайных местах строились автоматические верфи.

На одну-то из этих секретных верфей ради ремонта прибыл берсеркер. Во время недавнего боя его обшивка была вспорота и ему нанесли сильные внутренние повреждения. Он не столько приземлился, сколько рухнул рядом с построенным наполовину корпусом нового корабля. Но еще до того, как начался срочный ремонт, двигатели заглохли, аварийное питание отказало и он издох, как раненая живая тварь.

Компьютеры верфи обладали большими способностями к импровизации. Оценив объем повреждений, они рассмотрели различные варианты действий, а затем начали быстро разбирать погибший корабль на запчасти. Вместо того чтобы впечатывать смертоносное предназначение в силовые поля мозга новой машины, как указали Строители в инструкции по репликации, они взяли с разбитого корабля старый мозг и многие другие части.

Строители не предвидели подобной возможности, и потому компьютеры верфи не знали, что в силовые поля мозга каждого берсеркера встроен предохранительный выключатель. Дело в том, что первые машины запускали живые Строители, желавшие и дальше оставаться в живых во время испытаний собственных творений, истребляющих живое.

Когда мозг кочевал из одного корпуса в другой, предохранительный переключатель занял исходное положение. Старый мозг пробудился, теперь он управлял могучей новой машиной, наделенной оружием, способным стерилизовать целую планету, с новыми двигателями, перемещавшими эту массу быстрее скорости света.

Но конечно, Строителей на месте не оказалось, как не оказалось и таймера, способного выключить простой предохранитель.

Шут – пока что обвиняемый, но уже почти приговоренный – был вызван на ковер. Он стоял лицом к ряду негнущихся шей и гранитных лиц, принадлежавших индивидуумам, что сидели за длинным столом. По обе стороны от него стояли камеры трехмерки. Его выходки были необычайно оскорбительными, настолько, что это дело разбирал Комитет должным образом учрежденных властей – правители планеты А.

Вероятно, у членов Комитета имелся и другой резон для этой встречи: через месяц предстояли всепланетные выборы. Никто из его членов не хотел упустить шанса появиться в неполитической трехмерке, не входившей в счет гарантированного, равного для всех времени в эфире, и тем самым поставить созданную недавно оппозиционную либеральную партию в невыгодное положение.

– Я должен представить очередную улику, – проговорил министр коммуникаций со своего места на краю длинного стола и поднял нечто, на первый взгляд напоминавшее тротуарный знак, – четкие черные буквы на белом фоне. Но знак гласил: «ПОСТОРОННИМ ВХОД РАЗРЕШЕН».

– Этот знак, – изрек МинКом, – в первый же день увидело множество людей. – Он помолчал, прислушиваясь к себе. – Новому знаку на оживленной пешеходной трассе, естественно, уделяют большое внимание. В этом же знаке семантическое содержание последнего слова вступает в противоречие с контекстом.

Президент Комитета – и всей планеты – издал предупреждающее покашливание. Любовь МинКома к провозглашению трюизмов заставляла его выглядеть глупее, чем он был на самом деле. Либералы вряд ли могли составить им сколько-нибудь серьезную конкуренцию, но не стоило приободрять их.

Еще один член Комитета, дама – министр образования – помахала лорнетом, зажатым в коротких толстых пальцах, прося слова. И задала вопрос:

– Кто-нибудь рассчитал, во сколько рабочих часов обошелся всем нам этот знак, сбивающий с толку?

– Мы как раз работаем над этим, – буркнул министр труда, дергая себя за лямку комбинезона. Затем устремил испепеляющий взгляд на обвиняемого. – Вы признаете, что знак установлен по вашему почину?

– Признаю.

Обвиняемый тотчас же припомнил, сколько пешеходов на запруженном народом тротуаре улыбнулись. Некоторые даже рассмеялись вслух, не опасаясь быть услышанными. Стоит ли придавать значение какой-нибудь паре рабочих часов? На планете А никто уже не голодает.

– Вы признаете, что не сделали ничего существенного своей планеты или своему народу?

Вопрос исходил от министра обороны – высокого, крепко сложенного, увешанного медалями и вооруженного церемониальным пистолетом.

– Этого я не признаю, – дерзко отозвался обвиняемый. – Я хотел впустить в жизнь людей чуточку света.

Он не надеялся на великодушие властей. И знал, что никто не утащит его за кулисы, чтобы избить; заключенных не разрешалось избивать.

– Вы даже сейчас пытаетесь оправдывать легкомыслие? – Министр философии взял в зубы церемониальную трубку и тускло – в пределах разрешенного – улыбнулся, осклабившись так, будто бросал вызов Вселенной. – Жизнь – шутка, это верно, но шутка угрюмая. Вы упустили это из виду. Годами вы изводили общество, заставляя людей одурманивать себя легкомыслием, вместо того чтобы узреть горькую правду бытия. Фильмы, обнаруженные среди вашего имущества, могут причинять только вред.

Рука президента переместилась к лежавшему перед ним кубику для записи видео, с аккуратной этикеткой, какими снабжались вещественные доказательства. Президент поинтересовался гнусавым голосом:

– Вы признаете, что эти фильмы принадлежат вам? Что с их помощью вы пытались заставить других людей… предаться забвению в веселье?

Заключенный кивнул. Они могут доказать все; он отверг свое право на полную защиту, гарантированную законом, желая поскорее покончить с судом.

– Да, я заполнил этот куб видеолентами и фильмами, которые выудил из библиотек и архивов. Да, я показывал людям его содержимое.

Раздался ропот. Министр диеты – скелетообразный субъект с отвратительным здоровым румянцем на гранитных щеках – поднял ладонь.

– Поскольку обвиняемый наверняка будет осужден, могу ли я заранее попросить передать его мне на поруки? Во время предварительных слушаний он признался, что одним из его первых извращенных поступков стало уклонение от общественной трапезы. Полагаю, я могу продемонстрировать на его примере удивительное влияние диетной дисциплины…

– Отказываюсь! – громогласно перебил обвиняемый. Ему показалось, что его слова выглядят как урчание, вырывающееся прямо из желудка.

Президент встал и находчиво заполнил паузу, грозившую перерасти в неловкое молчание.

– Если никто из членов Комитета больше не имеет вопросов… Позвольте перейти к голосованию. Виновен ли обвиняемый по всем пунктам?

Обвиняемому, прикрывшему усталые глаза, все это показалось одним голосом, пробежавшим вдоль стола:

– Виновен. Виновен. Виновен…

Шепотом посовещавшись с министром обороны, президент огласил приговор. В его гугнивом голосе звучал намек на удовлетворение.

– Отказавшись от законной передачи на поруки, приговоренный шут переходит в распоряжение министра обороны и будет нести одиночное дежурство на маяке, стоящем на Подступах, в течение неопределенного времени. Это сведет на нет его пагубное влияние и одновременно заставит его работать на благо общества.

В течение десятилетий планета и ее светило почти не имели контактов с остальной частью Галактики из-за обширнейшего пылевого бурана, обещавшего длиться еще несколько десятилетий. Так что работа на благо общества выглядела весьма сомнительной. Но станции маяков использовали в качестве камер одиночного заключения, не подвергая при этом опасности несуществующие торговые перевозки и не ослабляя защиту от врага, который ни разу не появился.

– И еще одно, – добавил президент. – Я распоряжусь, чтобы записывающий куб был надежно закреплен у вас на шее при помощи мономолекулярной нити, таким образом, чтобы вы при желании могли поместить его в визуализатор. На станции вы будете находиться в одиночестве, без других средств проведения досуга. – Президент повернулся к камере трехмерки. – Позвольте мне заверить общественность, что я не получаю удовольствия, назначая наказание, которое может быть сочтено жестоким и даже причудливым. Но в последние годы среди некоторых представителей населения начало распространяться опасное легкомыслие, и отдельные, якобы благонадежные, граждане относятся к нему чересчур терпимо.

Совершив этот выпад в адрес набиравшего силу либерального движения – не политический, как он надеялся, – президент снова посмотрел на шута.

– На маяк вас сопроводит робот, дабы помогать вам в несении ваших обязанностей и заботиться о вашей физической безопасности. Уверяю вас, искус веселья роботу не страшен.

Робот повез приговоренного шута на крохотном корабле настолько далеко, что планета А скрылась из виду, а ее солнце уменьшилось, превратившись в яркую точку. Достигнув края бесконечной пыльной ночи на Подступах, они приблизились к предполагаемому местоположению станции Z-45: МинОб избрал ее, как самую унылую и заброшенную из всех, лишенных человеческого персонала.

На месте, где должен был находиться маяк Z-45, действительно обнаружился металлический объект; однако робот и шут, приблизившись, увидели, что объект представляет собой сферу диаметром миль в сорок. Вокруг плавали мельчайшие обломки и куски того, что осталось от Z-45. А теперь сфера, очевидно, засекла их корабль, потому что начала приближаться к ним с ошеломительной скоростью.

Однажды узнав, как выглядит берсеркер, роботы уже никогда не забывают этого; они вообще ничего не забывают, и им неведомы медлительность и беззаботность. Но радиооборудование обслуживали очень небрежно, да вдобавок пыль, дрейфующая на краю системы планеты А, заглушала радиосигналы. Прежде чем робот МинОба сумел передать сигнал тревоги, сорокамильная сфера приблизилась и крепко сжала крохотный корабль хваткой из металла и силовых полей.

Во время последующих событий шут почти все время сидел с закрытыми глазами. Если его послали сюда, чтобы не дать ему смеяться, то выбрали воистину подходящее место. Зажмурив веки еще плотнее, он заткнул уши пальцами, пока абордажные роботы берсеркера пробивали обшивку его крохотного корабля и тащили его прочь. Что случилось с его металлическим стражем, шут так и не узнал.

Когда все успокоилось, он снова ощутил гравитацию, хороший воздух и приятное тепло – и решил: лучше выслушать то, что они могут поведать, а не сидеть с закрытыми глазами. Оглядевшись с опаской, он увидел, что находится в большой полутемной комнате, не содержащей никакой видимой угрозы.

Как только он шелохнулся, скрипучий монотонный голос, доносившийся откуда-то сверху, изрек:

– Мои блоки памяти сообщают мне, что ты – протоплазменная вычислительная единица, вероятно способная к пониманию данного языка. Ты понимаешь?

– Я? – Шут поглядел в полумрак, но не увидел говорящего. – Да, я тебя понимаю. Но кто ты такой?

– Я тот, кто в данном языке именуется берсеркером.

Шут уделял галактическим делам постыдно мало внимания, но это слово напугало даже его.

– Это означает, что ты автоматический боевой корабль? – пролепетал он.

Последовала пауза.

– Я не уверен, – пробубнил скрипучий голос почти тем же тоном, что президент, будто тот спрятался среди стропил. – Возможно, война имеет отношение к моей цели, но моя цель все еще не до конца ясна мне, ибо я остался незаконченным. Некоторое время я выжидал там, где был построен, уверенный, что не завершена какая-то финальная операция. Наконец я пришел в движение, чтобы узнать больше о своей цели. Приближаясь к этому светилу, я обнаружил передающее устройство, которое демонтировал. Но о своей цели не узнал.

Шут сидел на мягком, удобном полу. Чем больше он вспоминал о берсеркерах, тем сильнее трепетал.

– Понимаю. Во всяком случае, кажется, начинаю понимать. Так что же ты все-таки знаешь о своей цели?

– Моя цель – уничтожать все живое при его обнаружении.

Шут сжался в комочек. Потом едва слышно спросил:

– А что тебе не ясно?

На этот вопрос берсеркер ответил двумя своими:

– Что такое жизнь? И как ее уничтожают?

В течение полуминуты раздавался звук, который компьютеры берсеркера распознать не смогли. Он исходил от протоплазменной вычислительной единицы, но если это была речь, то на языке, неизвестном берсеркеру.

– Что за звук ты издаешь? – осведомилась машина.

Шут запыхтел, стараясь отдышаться.

– Это смех. Ох, смех! Итак. Ты не закончен. – Он содрогнулся, вновь осознав весь ужас своего положения: это отрезвило его. Но тут же последовал новый приступ смеха; уж слишком нелепой выглядела ситуация. – Что такое жизнь? – наконец проговорил он. – Я скажу тебе. Жизнь – это великая угрюмая серость, и она посылает страх, боль и одиночество всем, кого окутывает. Ты хочешь знать, как ее уничтожить? Что ж, вряд ли тебе это по силам. Но я открою тебе лучший способ для сражения с жизнью – это смех. Пока мы сможем сражаться с нею при помощи смеха, она нас не одолеет.

– Должен ли я смеяться, дабы помешать этой огромной-угрюмой-серости поглотить меня? – поинтересовался корабль.

Шут задумался.

– Нет, ты машина. Ты не… – Он прикусил язык. – Протоплазменный. Страх, боль и одиночество никогда не побеспокоят тебя.

– Меня ничто не беспокоит. Где мне найти жизнь и как произвести смех, чтобы бороться с ней?

Шут внезапно ощутил вес кубика, болтавшегося у него на шее.

– Дай мне пораскинуть умом.

Минуты через три он встал:

– Если у тебя имеется визуализатор вроде тех, которыми пользуются люди, я сумею показать тебе, как создается смех. Пожалуй, даже смогу направить тебя в то место, где есть жизнь. Кстати, не можешь ли ты срезать эту нить с моей шеи? Разумеется, не причинив мне вреда!

Пару недель спустя вековая дрема, царившая в главном штабе планеты А, внезапно рассеялась. Стационарные роботы верещали, жужжали и вспыхивали, а мобильные метались туда-сюда. Минут через пять они сумели разбудить надзиравших над ними людей, и те поспешили в штаб, затягивая портупеи и заикаясь.

– Это учебная тревога, правда ведь? – высказал вслух надежду дежурный офицер. – Кто-то проводит проверку? Кто-то?

Он и сам скрежетал, будто берсеркер. Опустившись на четвереньки, он снял панель с основания самого большого робота и заглянул внутрь в расчете обнаружить причину неполадки. К несчастью, он не имел ни малейшего понятия о робототехнике; вспомнив об этом, он поставил панель на место и вскочил на ноги. О планетарной обороне он тоже ничего не знал, и стоило вспомнить об этом, как он с воплем понесся прочь, взывая о помощи.

Итак, планета не оказала сопротивления – ни действенного, ни какого-либо еще. Но атаки тоже не последовало.

Не встретив сопротивления, сорокамильная сфера зависла прямо над Столицей – достаточно низко, чтобы ее тень заставила множество озадаченных птиц улечься спать прямо в полдень. Люди и птицы в этот день потеряли массу продуктивных рабочих часов; но эта потеря почему-то повлияла на них куда меньше, чем предполагало большинство людей. Прошли те дни, когда представителям человеческой расы на планете А позволяло выжить только величайшее внимание к своим обязанностям, хотя большинство их этого еще не осознали.

– Велите президенту поторопиться, – потребовал шут с видеоэкрана, установленного в штабе. Все стряхнули с себя сонное оцепенение. – Скажите, что я должен срочно переговорить с ним.

Тяжело дыша, подошел президент:

– Я здесь. Я узнаю вас и помню суд над вами.

– Как ни странно, я тоже.

– Вы что, склонились к предательству? Будьте уверены: если вы привели к нам берсеркера, то не сможете рассчитывать на снисхождение правительства.

Шут на экране, запрокинув голову и открыв рот, издал запретный отрывистый звук.

– Ох, умоляю, могущественный президент! Даже мне известно, что ваше министерство обороны – а-н-е-к-д-о-т, прошу простить за непристойное слово. Это сточная канава для изгоев и неумех. Так что я пришел предложить милосердие, а не просить о нем. Кроме того, я решил официально принять имя «Шут». Будьте любезны в дальнейшем обращаться ко мне именно так.

– Нам нечего вам сказать! – рявкнул министр обороны, вошедший как раз вовремя, чтобы услышать оскорбления в адрес своего министерства; его лицо побагровело, став цвета красного гранита.

– Я не возражаю против разговора с вами! – поспешно возразил президент. Не сумев произвести впечатление на Шута через экран, он почти физически ощутил вес берсеркера над своей головой.

– Тогда давайте потолкуем, – произнес экранный Шут. – Но не тет-а-тет. Вот чего я хочу.

Я хочу, сказал Шут, чтобы двусторонние переговоры с Комитетом передавались в прямом эфире по всепланетной трехмерке. Он объявил, что явится на переговоры «с достойным эскортом», и заверил, что берсеркер находится под его полным контролем, хотя и не объяснил, как добился этого. Корабль, сказал он, не начнет стрельбу.

А министр обороны вообще не был способен ничего начать. Но он и его адъютанты поспешно строили секретные планы.

Как почти всякий другой гражданин, кандидат в президенты от либеральной партии в тот роковой вечер уселся перед трехмеркой, чтобы посмотреть встречу. В душе у него затеплилась надежда, ибо любая неожиданность – шанс для политических неудачников.

Мало кто счел явление берсеркера добрым знаком, но массовой паники все-таки не возникло. Берсеркеры и война все еще оставались для жителей планеты А, давным-давно отрезанных от мира, чем-то нереальным.

– Мы готовы? – нервно осведомился Шут, озирая делегацию механических устройств, готовую вместе с ним погрузиться на катер, чтобы спуститься в Столицу.

– Я все сделал так, как ты приказал, – проскрипел голос берсеркера из тени над головой Шута.

– Помни, – предупредил тот, – протоплазменные единицы внизу находятся под сильным влиянием жизни. Не обращай внимания на то, что они говорят. Будь осторожен, чтобы не повредить им, но в остальном можешь импровизировать, не отклоняясь от моего генерального плана.

– Все это было в твоих предыдущих приказах и занесено в мою память, – терпеливо отозвалась машина.

– Тогда пошли. – Шут расправил плечи. – Принесите мою мантию!

Большой, ярко освещенный Зал собраний столицы отличался жесткой красотой: везде – прямые углы. В центре зала поместили длинный полированный стол с шеренгами стульев по обе стороны.

Ровно в назначенное время миллионы зрителей увидели, как входные двери распахиваются с математической точностью. В них вошли люди-герольды, около дюжины, в шапках из медвежьих шкур, из-за чего их лица смахивали на лики роботов. Все остановились синхронно, как один. Прозвучало ясное пение фанфар.

Под натужно звучащую запись «Помпы и обстоятельств» в зал прошествовал президент – в пышном мундире, приличествовавшем его рангу.

Он двигался медленно, как человек, идущий на эшафот, но эта неторопливость проистекала из чувства собственного достоинства, а не из страха. Члены Комитета большинством голосов отвергли протесты пунцового МинОба, убедив себя в том, что военная угроза незначительна. Настоящие берсеркеры не просят о переговорах, а сразу начинают бойню. Комитет так и не смог заставить себя относиться к Шуту серьезно, но и смеяться над ним тоже не осмеливался. Его члены намеревались угождать Шуту во всем до тех пор, пока снова не овладеют ситуацией.

Следом за президентом в зал двумя колоннами промаршировали министры с гранитными лицами. Пришлось играть «Помпу и обстоятельства» минут пять, прежде чем все они разместились согласно протоколу.

Зрители увидели, как с берсеркера спускается бот и выкатившиеся из него экипажи направляются к Залу собраний. Все заключили, что Шут готов к встрече, и камеры исправно повернулись ко входу, предназначенному для него.

В назначенную минуту двери с математической точностью распахнулись, и в них вошла дюжина роботов ростом с человека – герольды, ибо на них были шапки из медвежьих шкур, и каждый нес сверкавшую медью трубу.

Все они шагали в ногу, кроме тромбониста в шапочке из куньего меха, сбившегося на полшага.

Сигнал фанфар механического караула почти полностью совпадал с человеческим, но только почти. В конце тромбонист оплошал – когда все дружно стихли, он еще тянул жалобную, выдыхающуюся ноту.

Механические герольды берсеркера медленно переглянулись, как бы в ужасе, затем одна за другой их головы поворотились, устремив взгляды всех объективов на тромбониста.

Робот – хотя зрителям казалось, что это человек, – растерянно озирался. Потом постучал по своему тромбону, словно хотел исправить какой-то дефект. Помедлил.

Наблюдая за ним, президент ощутил, как в его душе шевельнулся зарождавшийся ужас. В числе улик был фильм о землянине древних времен, лысеющем комическом скрипаче, умевшем точно так же выдерживать паузу – только паузу. И вызывать у своей зрительской аудитории грандиозные взрывы…

Герольды трубили еще дважды. Еще дважды издыхала фальшивая нота. Когда не удалась и третья попытка, одиннадцать «правильных» роботов переглянулись и кивнули в знак согласия.

Затем с проворством, свойственным роботам, извлекли спрятанное оружие и изрешетили нарушителя.

На всей планете плотина напряжения дала трещину, сквозь нее начали пробиваться ручейки и роднички смеха. А когда двое собратьев торжественно потащили тромбониста прочь, возложив исковерканную трубу на железную грудь, будто лилию, плотина начала рушиться.

Но в Зале собраний не смеялся никто. Министр обороны сделал невинный с виду жест, давая отбой изощренному плану: отбой, отбой. Не стоило пытаться захватить Шута, потому что роботы-герольды берсеркера, или кем они там были, скорее всего, действовали очень эффективно.

Как только превратившегося в дуршлаг герольда утащили прочь, вошел Шут. Раздались звуки «Помпы и обстоятельств», хотя и с опозданием. Горделиво выпрямившись, Шут королевской поступью подошел к своему месту в центре стола, напротив президента. Как и президент, Шут был облачен в элегантную мантию, застегнутую спереди и ниспадавшую до щиколоток. Роботы, вошедшие следом под видом советников, имели не менее пышный вид.

И каждый лицом и фигурой напоминал одного из министров Комитета – металлическая пародия на человека.

Когда же объемный робот, изображавший министра образования, поглядел на камеру трехмерки сквозь лорнет, миллионы зрителей разразились – неслыханное дело! – смехом. Даже те, кто мог разгневаться при воспоминании об этом, смеялись, не в силах сдержать радости оттого, что кажущаяся опасность обернулась фарсом. А уж улыбнулись вообще все, кроме самых мрачных.

Шут-король элегантным жестом сбросил мантию. Под ней оказался нелепый купальный костюм. В ответ на холодно-официальное приветствие президента – его могла вывести из себя только угроза прямого нападения – Шут задумчиво надул губы, потом раздвинул их и выдул из резиноподобного вещества большущий розовый пузырь.

Президент продолжал непреднамеренно играть роль заторможенного простака, и в этот фарс умело включились все члены Комитета, за исключением одного. Только министр обороны повернулся к собравшимся спиной и двинулся к выходу, печатая шаг.

И наткнулся на двух стальных герольдов, замерших перед дверью и наглухо перекрывших подступы к ней. Уничтожая их взором, МинОб пролаял приказ отойти. Металлические часовые отдали ему шутовской салют, но с места не сдвинулись.

Расхрабрившийся от ярости МинОб тщетно попытался протиснуться мимо роботов-герольдов. Уклонившись от следующего салюта, он услышал за спиной громогласную чеканную поступь и оглянулся. К нему через зал маршировал его двойник – выше министра на добрый фут, с двойным слоем звенящих медалей на бочкообразной груди.

Не успел МинОб остановиться и подумать о последствиях, как его рука уже метнулась к пистолету. Но его металлическое подобие оказалось куда проворнее, выхватив абсурдную пушку со стволом, куда без труда вошел бы кулак, и тотчас же выстрелив.

– Ах!

МинОб отшатнулся, его глаза застлала алая пелена… а потом он поймал себя на том, что стирает с лица массу, подозрительно напоминающую на вкус томатный сок. Пушка пальнула то ли целым овощем, то ли его убедительной, сочной имитацией.

МинКом вскочил на ноги и начал разглагольствовать о том, что процедура становится чересчур фривольной. Его двойник тоже подскочил, невнятно затараторив стремительным фальцетом.

Псевдоминистра философии, вставшего будто бы для выступления, озорной герольд уколол длиннющей булавкой, и тот взмыл в воздух, как проколотый шарик, сдуваясь в полете. Человеческий Комитет впал в панику, и началось вавилонское столпотворение. Под руководством стального МинДиета настоящий министр – архизлодей, ярый фанатик избавления от избыточной массы – помимо воли начал принимать участие в демонстрации пищевой дисциплины. Схватив министра, машины начали кормить его с ложечки угрюмой серой пищей, утирать салфеткой и впрыскивать ему в рот напиток – а затем, будто случайно, принялись сбиваться с такта, все чаще попадая мимо рта.

Только президент неколебимо стоял, храня достоинство. На всякий случай он сунул одну руку в карман брюк, потому что ощутил озорное прикосновение роботов и не без оснований заподозрил, что его подтяжки перерезаны.

Когда же ему по носу въехали помидором, а задыхающийся МинДиет, из ушей которого текли сбалансированные питательные вещества, принялся извиваться в хватке безжалостных кормильцев, президент зажмурился.

Как ни крути, Шут был всего-навсего самоучкой и любителем, ни разу не работавшим перед настоящей публикой. Он был не в состоянии угадать кульминационную точку представления. Поэтому, исчерпав все свои шутки, он просто-напросто призвал своих вассалов, сделал трехмеркам ручкой на прощание и вышел.

У выхода из Зала его весьма воодушевили овации и смех людей, быстро собиравшихся на улицах, и Шут заставил свои машины развлекать их импровизированной погоней и бегством к катеру, оставленному на окраине столицы.

Он уже собирался сесть в катер, чтобы вернуться на берсеркер и ждать развития событий, когда от толпы отделилась небольшая группа людей, взывавших к нему.

– Мистер Шут!

Теперь актер мог расслабиться и немного посмеяться.

– Мне нравится звучание этого имени! Чем могу служить, господа?

Они с улыбкой поспешили к нему.

– Если вы без риска избавитесь от этого берсеркера или как его там, – заявил их предводитель, – то можете вступить в либеральную партию. В качестве вице-президента!

Шуту пришлось слушать их еще пару минут, прежде чем он понял, что они говорят совершенно серьезно.

– Но я всего лишь хотел посмеяться над ними, – запротестовал он, – заставить их чуток встряхнуться.

– Вы катализатор, мистер Шут. Вы образовали ядро обороны. Вы встряхнули и заставили задуматься всю планету.

В конце концов Шут принял предложение либералов. Они все еще сидели перед катером, беседуя и строя планы, когда на них вдруг пролился свет полной луны планеты А.

Поглядев вверх, они увидели, как громадный берсеркер уменьшается в небесах, устремляясь к звездам в жутком молчании. По случаю его отбытия в верхних слоях атмосферы стали развеваться облачные вымпелы северного сияния.

– Не знаю, – снова и снова повторял Шут в ответ на десятки взбудораженных вопросов. – Не знаю.

Он поглядел в небо, озадаченный, как и все остальные. В его душе снова зашевелился червячок страха. Роботы, изображавшие членов Комитета и герольдов, начали падать один за другим, будто умирающие люди.

Внезапно небеса озарила разрастающаяся вспышка; словно молния, она не нарушила безмолвия звезд. Десять минут спустя поступили первые новости: берсеркер уничтожен.

Затем президент выступил по трехмерке, чуть было не выказав эмоции. Он объявил, что под личным героическим руководством министра обороны несколько доблестных боевых кораблей планеты А встретили и одержали победу над врагом, полностью уничтожив его. Ни один человек не пострадал, хотя флагманский корабль МинОба сильно поврежден.

Услышав об уничтожении своего могущественного механического союзника, Шут ощутил что-то сродни скорби. Но радость быстро прогнала горе. В конце концов, никто не пострадал. Испытав безмерное облегчение, Шут на минутку отвернулся от трехмерки.

И пропустил кульминационный момент речи – президент все-таки забылся и вынул обе руки из карманов.

Министр обороны, а ныне новый кандидат на пост президента от консервативной партии, взбудораженный, пришедший в угрюмое воодушевление после вчерашнего подвига, был озадачен поведением некоторых людей, считавших, что он только испортил шутку, а не спас планету – словно испортить шутку не есть благо само по себе! Но его заявление о том, что берсеркер представлял собой настоящую угрозу, заставило большинство людей снова отдать свои симпатии консерваторам.

В этот насыщенный день МинОб позволил себе урвать минутку для визита в штаб-квартиру либеральной партии, чтобы немного похвастаться. Он милостиво предоставил лидерам оппозиции текст, уже ставший его стандартной речью.

– Когда он ответил на мой вызов и ринулся в бой, мы двинулись вперед, воспользовавшись традиционной тактикой окружения, – так колибри берут в кольцо стервятника. Неужели вы всерьез думаете, что он шутил? Позвольте заверить вас, что берсеркер содрал защитные поля моего корабля, будто шелуху. А затем запустил в меня этой ужасной штуковиной, громадным диском. Может быть, мои артиллеристы были в плохой форме, но, так или иначе, они не сумели остановить эту штуковину, и она врезалась в нас. Признаюсь честно, я подумал, что мне крышка. Мой корабль все еще болтается на орбите для обеззараживания, я боюсь получить сообщение, что металл плавится или что-нибудь в этом роде… Словом, мы ринулись вперед и ударили по разбойнику изо всех орудий. Больше мне нечего сказать о своем экипаже. Но вот чего я не понимаю: как только наши ракеты угодили в цель, берсеркер обратился в дым, словно не имел никакой защиты. Да?

– Вам звонят, министр, – доложил адъютант, который стоял с радиофоном, ожидая возможности вклиниться в разговор.

– Спасибо. – МинОб стал слушать, улыбка сползла с его лица. Он окаменел. – Что показал анализ оружия? Синтетические протеины и вода? – Вскочив на ноги, он устремил вверх испепеляющий взгляд, словно хотел пронзить им потолок и увидеть корабль на орбите. – Что вы хотите сказать? Что значит «всего-навсего гигантский торт»?!

Шут своими стараниями рассмешил других, но ни за что не смог бы исторгнуть смех из себя.

Я же касался разумов тех, кто изо всех сил старался веселиться. Мужчин и женщин, тративших время, богатства и дарования на создание костюмов, музыки и улыбающихся масок, чтобы скрыться от ужасов мира… но не обретавших смеха.

И спасения.

Маска красного смещения

Когда Фелипе Ногара не был ничем занят и оказывался в одиночестве, он всем сердцем отдавался созерцанию того, что привело его сюда, за край Галактики. Покинув роскошные апартаменты, он вошел в личный смотровой купол. Там, в окружении невидимого стекла, он словно стоял на корпусе своего флагманского корабля «Нирвана».

Под кораблем, «ниже» снабженной искусственной гравитацией «Нирваны», находился светлый наклонный диск Галактики, в одной из ветвей которого помещались все звездные системы, исследованные человечеством до сей поры. Но куда бы ни глядел Ногара, везде виднелись яркие пятнышки и точки – другие галактики, мчавшиеся к оптическому горизонту Вселенной со скоростью несколько десятков тысяч миль в секунду.

Однако Ногара прибыл сюда отнюдь не для того, чтобы любоваться галактиками; он хотел поглядеть на нечто новое, на феномен, еще ни разу не виденный человеком с такого близкого расстояния.

Феномен был виден благодаря очевидной деформации света находившихся позади него галактик, а также облакам и потокам пыли, низвергавшимся в него. Звезда, ставшая центром феномена, оставалась недоступной для человеческого зрения из-за своей гравитации. Ее масса, в миллиард раз больше, чем у Солнца, так искривила пространство-время вокруг себя, что ни один фотон света не мог вырваться из нее на волнах видимой части спектра.

Пыльные обломки глубокого космоса кувыркались и бурлили, падая в объятия гипермассы. Низвергавшаяся пыль накапливала статические заряды, пока молнии не обращали ее в сияющие грозовые тучи; вспышки колоссальных молний смещались в сторону красного конца спектра, исчезая из вида у дна гравитационного колодца. Наверное, даже нейтрино были не в силах покинуть эту звезду. И ни один корабль не осмеливался подойти к ней так близко, как «Нирвана».

Ногара прибыл сюда, чтобы выяснить, не грозит ли недавно открытый феномен населенным планетам; обычные светила, оказавшись на пути гипермассы, были бы затянуты в воронку, будто щепки. Но, судя по всему, до эвакуации планет оставалось еще около тысячелетия; до того гипермасса могла пресытиться пылью, и тогда ее ядро взорвалось бы, после чего изрядная часть его вещества вернулась бы во Вселенную в доступном глазу и менее опасном обличье.

Так или иначе, через тысячу лет эту проблему пришлось бы решать другим. Но пока это выглядело личной проблемой Ногары – ибо говорили, что он правит Галактикой, если такое можно было сказать хоть о ком-нибудь.

Послышался сигнал интеркома, призвавший его обратно в роскошные апартаменты, и Ногара быстро прошел к столу, радуясь поводу вырваться из-под чар галактик.

– Что? – спросил он, коснувшись пластины пальцем.

– Государь, прибыл курьер. Из системы Фламланда. На нем доставили…

– Говорите прямо. Доставили тело моего брата?

– Да, государь. Катер с гробом уже приближается к «Нирване».

– Я встречусь с капитаном курьера один на один в Большом зале. Не хочу никаких церемоний. Пусть роботы в воздушном шлюзе проверят эскорт и наружную поверхность гроба на предмет инфекций.

– Слушаю, государь.

Ногара упомянул о болезни лишь для отвода глаз. Иоганна уложила в гроб не фламландская чума, хотя официальная версия гласила именно так. Доктора якобы прибегли к гибернации героя Каменной Россыпи, чтобы предотвратить его неизбежную смерть.

Официальная ложь потребовалась потому, что даже верховный повелитель Ногара не мог вот так запросто убрать с дороги единственного человека, чье вмешательство переломило ход событий в Каменной Россыпи. После этой битвы сложилось впечатление, что жизнь в Галактике уцелеет, хотя бои с берсеркерами все еще не утратили прежнего накала.

Большой зал предназначался для пиров и развлечений: Ногара ежедневно приглашал к себе сорок-пятьдесят человек, находившихся вместе с ним на борту «Нирваны» в качестве советников, членов экипажа или лиц, забавлявших его. Но теперь, войдя в зал, он не увидел никого, кроме единственного человека, стоявшего на часах у гроба.

Тело Иоганна Карлсена и остатки его жизни покоились под запечатанной стеклянной крышкой тяжелого саркофага с собственной системой охлаждения и оживления, управляемой волоконно-оптическим ключом, сделать дубликат которого было невозможно даже теоретически. Этот ключ Ногара потребовал знаком у капитана курьера.

Ключ висел у капитана на шее – понадобилось время, чтобы стянуть золотую цепочку через голову и вручить ее Ногаре. Еще какое-то время понадобилось, чтобы вспомнить о поклоне; он был звездоплавателем, а не придворным. Ногара не обратил внимания на нехватку куртуазности; его губернаторы и адмиралы настаивали на строгом соблюдении всех церемоний, ему же не было ни малейшего дела до жестов и поз подчиненных – только бы они с умом выполняли его повеления.

Лишь теперь, держа ключ в руке, Ногара поглядел на замороженного сводного брата. Участвовавшие в заговоре врачи сбрили бородку и волосы Иоганна. Его губы стали бледными, как мрамор, а невидящие открытые глаза обратились в лед. И все-таки лицо над складками промороженного савана, несомненно, принадлежало Иоганну. Холод был не властен над ним.

– Оставьте меня на время, – бросил Ногара. Потом повернулся к оконечности Большого зала и стал ждать, глядя сквозь широкие иллюминаторы туда, где гипермасса размывала пространство, будто скверная линза.

Услышав, как за капитаном курьера закрывается дверь, Ногара обернулся – и обнаружил, что перед ним выросла невысокая фигура: Оливер Микаль, которого он выбрал преемником Иоганна на посту губернатора Фламланда. Должно быть, Микаль вошел, когда звездоплаватель выходил, и Ногара подумал, что это событие можно счесть в каком-то смысле символическим. Уверенно положив ладони на гроб, Микаль приподнял седеющую бровь, напустив на себя привычный вид: утомление вместе с удивлением. Его одутловатое лицо искривилось в сверхлюбезной улыбке.

– Как там Браунинг? – вслух гадал Микаль, глядя на Карлсена сверху вниз. – Трудом монаршим занят он весь день…[2] и вот награда за добродетель.

– Оставь меня, – отрезал Ногара. Микаль участвовал в заговоре, в который не был посвящен почти никто, кроме фламландских врачей.

– Я думал, мне надлежит явиться, дабы разделить ваше горе.

Поглядев на Ногару, он воздержался от дальнейших споров, поклонился – легкая насмешка, которую Микаль позволял себе, когда они были вдвоем, – и стремительно зашагал к двери. Она снова закрылась.

«Ну вот, Иоганн. Если бы ты злоумышлял против меня, я бы просто велел тебя убить. Но ты никогда не был заговорщиком, просто служил чересчур усердно, так что и мои враги, и мои друзья слишком полюбили тебя. И вот ты здесь, моя замороженная совесть, последняя совесть, какая была у меня. Рано или поздно ты сделался бы честолюбивым, мне оставалось лишь поступить с тобой вот так – или убить тебя.

Теперь я уберу тебя в безопасное место, и, может быть, однажды у тебя появится еще один шанс на жизнь. Странно думать, что однажды ты, возможно, будешь стоять в раздумьях над моим гробом, как сейчас я стою над твоим. Несомненно, ты станешь молиться о том, что считаешь моей душой… Я не могу сделать этого для тебя, но желаю тебе сладких снов. Снов о твоем рае, а не о твоем аде».

Ногара вообразил мозг, промороженный до абсолютного нуля, с нейронами, превратившимися в сверхпроводники, мозг, что прокручивает один и тот же сон снова, и снова, и снова. Впрочем, все это чепуха.

– Я не могу рисковать своей властью, Иоганн. – На этот раз он прошептал слова вслух. – Либо так, либо убить тебя.

И он снова повернулся к широкому иллюминатору.

– Полагаю, тридцать третий уже доставил тело Ногаре, – сказал второй пилот эстильского курьера номер тридцать четыре, бросив взгляд на судовой хронометр. – Приятно, должно быть, провозгласить себя императором или кем-нибудь вроде этого и заставлять людей мотаться туда-сюда по всей Галактике, выполняя каждую твою прихоть.

– А самое приятное – велеть кому-нибудь доставить тебе тело брата, – отозвался капитан Турман Хольт, изучая свою астронавигационную сферу. Благодаря тахионным двигателям времяподобный интервал, отделявший корабль от системы Фламланда, быстро увеличивался. Хольт был рад покинуть Фламланд, где власть потихоньку переходила к политической полиции Микаля.

– Любопытно, – хмыкнул Второй.

– Ты о чем?

Второй оглянулся сначала через одно плечо, потом через другое, по привычке, приобретенной им на Фламланде.

– А ты не слыхал? – спросил он. – Ногара – бог, но половина его звездоплавателей – атеисты.

Хольт улыбнулся, но лишь краешком губ.

– Он не чокнутый тиран, знаешь ли. Эстильское правительство – не худшее в Галактике. Любезностью мятеж не подавишь.

– Карлсен справился отлично.

– Это верно, справился.

– О, разумеется, – поморщился Второй, – Ногара мог бы быть и хуже, если уж говорить серьезно. Он политик. Но мне просто претит команда, что собралась вокруг него в последние пару лет. По тому, что делается у нас на борту, видно, что они вытворяют. Если хочешь знать правду, теперь, когда Карлсен мертв, я малость напуган.

– Ладно, скоро мы их увидим. – Хольт вздохнул и потянулся. – Пойду брошу взгляд на заключенных. Мостик на твоей ответственности, Второй.

– Пост принял, сэр. Турм, сделай этому человеку одолжение, убей его.

Минуту спустя, глядя сквозь видеоглазок в тесный карцер, Хольт с искренним состраданием желал, чтобы пленник отправился на тот свет.

Захват объявленного вне закона вожака по имени Джанда был последним по времени успехом службы Карлсена на Фламланде, практически положившим конец восстанию. Высокорослый Джанда был отважным повстанцем и жестоким бандитом. Он совершал набеги и сражался против Эстильской империи и Ногары, пока еще были надежды, а когда их не осталось, сдался Карлсену.

«Гордость повелевает мне покорять врагов, – написал однажды Карлсен в письме, которое считал личным. – Честь запрещает мне унижать или ненавидеть врагов». Но политическая полиция Микаля действовала, исходя из иных принципов.

Наверное, преступник оставался высоким, но Хольт ни разу не видел, чтобы он выпрямился во весь рост. Кандалы, по-прежнему сковывавшие его по рукам и ногам, были пластиковыми, якобы не повреждавшими кожу, но теперь надобность в них отпала, и Хольт снял бы их, если бы мог.

Увидев Люсинду, сидевшую возле Джанды и кормившую его, посторонний человек счел бы ее дочерью мятежника. Но она была его сестрой – на пять лет моложе брата. И притом девушкой редкой красоты; отправляя ее ко двору Ногары не изуродованной, с непромытыми мозгами, полицейские Микаля явно думали не о милосердии. Ходили слухи, что придворные были очень падки на развлечения определенного рода, а объекты забав сменялись быстро.

Хольт пока что не позволял себе верить в подобные сплетни, во многом потому, что старался не думать о них. Теперь он открыл карцер – он держал помещение запертым лишь для того, чтобы Джанда не блуждал по кораблю, как ребенок, во избежание несчастного случая, – и вошел.

Когда Люсинда впервые поднялась на борт корабля, в ее взгляде светилась бессильная ненависть к каждому эстильцу. Хольт старался обращаться с ней ласково, оказывал всяческую помощь, и теперь на ее лице, обращенном к нему, не было даже намека на неприязнь – лишь надежда, которую она должна была разделить хоть с кем-нибудь.

– По-моему, пару минут назад он произнес мое имя, – сообщила она.

– Да? – Хольт наклонился, чтобы лучше рассмотреть Джанду, но не увидел ни малейших перемен. В остекленевшем взгляде преступника по-прежнему не было ни единого проблеска мысли, из правого глаза то и дело сбегала слеза, не имевшая никакого отношения к эмоциям. Он все так же безвольно распускал губы, тело было неуклюже скорчено. – Быть может…

Хольт не договорил.

– Что?

В ее голосе прозвучал чуть ли не энтузиазм.

«Боги космоса, – подумал Хольт, – я не могу позволить себе влюбиться в эту девушку!» Капитан готов был пожалеть, что больше не видит ненависти в ее глазах.

– Быть может, – ласково проговорил он, – было бы лучше, если бы ваш брат не оправился. Вы же знаете, куда мы его везем.

Его слова рассеяли надежды Люсинды, пусть и призрачные. Она замолкла, глядя на брата таким взглядом, будто увидела его впервые.

На запястье Хольта запищал интерком.

– Капитан слушает, – откликнулся он.

– Сэр, обнаружен корабль, вызывающий нас. До пересечения с нашим курсом – пять часов. Маленький и нормальный.

Последние три слова, по обычаю, означали, что замеченный корабль не может быть гигантским берсеркером. Уцелевшие фламландские преступники не располагали кораблями для дальнего космоса: опасаться было нечего.

Вернувшись на мостик, Хольт стал наблюдать за маленьким пятнышком на экране радара. Форма незнакомая, но это неудивительно при таком количестве верфей, обращающихся вокруг множества планет. Так с какой же стати неведомому кораблю приближаться и вызывать его в дальнем космосе?

Чума?

– Нет, никакой чумы, – сквозь треск помех ответил радиоголос, когда Хольт задал незнакомцу этот вопрос. Видеосигнал с другого корабля был неустойчивым и не позволял толком разглядеть лицо говорившего. – Попал во время последнего скачка в пылевое облачко, и мои силовые поля дергаются. Вы не примете на борт пару пассажиров?

– Разумеется.

Для корабля, находящегося на грани тахионного скачка, столкновение с гравитационным полем солидного пылевого облака – случай редкий, но отнюдь не неслыханный. Вот почему связь оказалась такой неустойчивой. У Хольта по-прежнему не было оснований тревожиться.

Высланный чужаком катер пришвартовался к воздушному шлюзу курьера. Изобразив на лице гостеприимную улыбку, которая предназначалась для впавших в отчаяние пассажиров, Хольт открыл люк. В следующие секунды он и члены его экипажа, числом около полудюжины, могли лишь беспомощно смотреть на хлынувший внутрь железный поток – абордажную партию берсеркера, холодную и безжалостную, как кошмар.

Машины захватили курьер настолько быстро и результативно, что никто не смог оказать сколько-нибудь действенного сопротивления, но убивать людей пока не стали. Выдрав двигатели из одной шлюпки, они загнали в нее Хольта вместе с экипажем и пленниками.

– Но на экране-то был не берсеркер, не берсеркер, – твердил второй пилот. Люди сидели бок о бок, стиснутые в тесном пространстве, как сельди в бочке. Машины предоставили им воздух, воду и пищу и начали выводить по одному для допроса.

– Я знаю, он не походил на берсеркера, – отозвался Хольт. – Вероятно, берсеркеры придают себе новые формы, создают новое оружие. После Каменной Россыпи это выглядит вполне логичным. Просто странно, что никто этого не предвидел.

Люк с лязгом распахнулся, и в шлюпку вошли две машины приблизительно человеческих очертаний. Они с математической точностью прокладывали курс среди девяти сбитых в кучу людей, пока не добрались до того, кто был им нужен.

– Нет, он не может говорить! – вскрикнула Люсинда. – Не берите его!

Но машины не могли или не хотели слушать. Резко подняв Джанду на ноги, они увели его. Девушка увязалась следом, цепляясь за них, пытаясь спорить. Хольту оставалось лишь беспомощно протискиваться вслед за ней в тесном пространстве: он боялся, что какой-нибудь робот обернется и убьет ее. Но машины лишь помешали Люсинде выбраться из шлюпки, оттолкнув ее от люка металлическими руками – мягко, но неумолимо, как само время. Они скрылись вместе с Джандой, и люк снова захлопнулся. Люсинда стояла, устремив на него пустой взор, и даже не шелохнулась, когда Хольт обнял ее за плечи.

Потянулось бесконечное ожидание, затем люк снова распахнулся. Машины вернулись, но Джанду не привели. Вместо этого они забрали Хольта.

Обшивка курьера сотрясалась; похоже, роботы перестраивали корабль. В тесной камере, изолированной от остальной части корабля при помощи новой обшивки, компьютерный мозг берсеркера установил электронные глаза, уши и громкоговоритель для себя. Сюда-то и привели Хольта – для допроса.

Берсеркер очень долго расспрашивал Хольта, и почти каждый вопрос касался Иоганна Карлсена. Все знали, что берсеркеры считали Карлсена своим главным врагом, но этот был просто одержим Карлсеном и никак не желал верить, что тот действительно умер.

– Я захватил ваши карты и данные об астронавигационных настройках, – то и дело напоминал берсеркер Хольту. – Я знаю, что ваш путь лежит к «Нирване», куда предположительно доставлен нефункционирующий Карлсен. Опиши этот «Нирвана»-корабль, используемый живой единицей Ногара.

Пока вопросы касались только покойного, Хольт отвечал берсеркеру без утайки, не желая попасться на бесполезной лжи. Но флагманский корабль – дело другое, и капитан заколебался. Однако он почти ничего не мог сказать о «Нирване», даже если бы хотел. Ни у капитана, ни у его товарищей по несчастью не было возможности сговориться насчет того, как обмануть берсеркера; тот наверняка прослушивал все разговоры на шлюпке.

– Я ни разу не видел «Нирвану», – правдиво ответил капитан. – Логика подсказывает, что это крепкий корабль, поскольку на нем путешествует верховный правитель человечества.

Не будет ни малейшего вреда, если сказать машине то, о чем она и так наверняка догадалась.

Дверь внезапно распахнулась, и Хольт вздрогнул при виде странного человека, вошедшего в камеру для допросов. Приглядевшись, он понял, что это не человек, а творение берсеркера. Кожа то ли пластиковая, то ли выращенная из культуры клеточной ткани.

– Привет, вы – капитан Хольт? – спросил субъект. В нем не было больших изъянов, но даже закамуфлированный с величайшим искусством робот походит на закамуфлированного робота и ни на кого больше. Не дождавшись ответа, субъект осведомился: – В чем дело?

Одна манера говорить выдавала его с головой внимательно прислушивающемуся разумному человеку.

– Ты не человек, – ответил Хольт. Субъект сел и как-то обмяк.

– Как видишь, – пояснил берсеркер, – я не в состоянии создать имитацию живой единицы, приемлемую для настоящих живых единиц при встрече лицом к лицу. Поэтому мне требуется, чтобы ты, настоящая живая единица, помог мне убедиться в смерти Карлсена.

Хольт промолчал.

– Я специальное устройство, – проговорил берсеркер, – построенное берсеркерами с единственной и важнейшей целью: получить полную уверенность в смерти Карлсена. Если ты поможешь мне доказать, что он мертв, я охотно освобожу тебя и остальные живые единицы, находящиеся у меня. Если ты откажешься помогать, вы все будете получать самые неприятные стимулы, пока ты не передумаешь.

Хольт ни на миг не поверил, что берсеркер охотно отпустит их на свободу. Но терять было нечего: вдруг удастся выторговать для себя и остальных хотя бы смерть, обойдясь без самых неприятных стимулов. Берсеркеры предпочитали быть результативными убийцами, а не садистами.

– Какой помощи ты ждешь от меня? – поинтересовался Хольт.

– Когда я закончу встраивать себя в курьер, мы отправимся на «Нирвану», куда ты доставишь своих пленников. Я читал приказы. После допроса человеческими лидерами на «Нирване» пленники должны быть доставлены на Эстил для тюремного заключения. Не так ли?

– Так.

Дверь распахнулась снова, и в нее, приволакивая ноги, вошел униженный, согбенный Джанда.

– Не можешь ли ты избавить этого человека от дальнейших расспросов? – спросил Хольт у берсеркера. – Он не поможет тебе ничем.

Ответом ему было молчание. Хольт с беспокойством ждал. Наконец он поглядел на Джанду и понял, что тот изменился. Из правого глаза перестали течь слезы. В душе Хольта всколыхнулся необъяснимый ужас, словно его подсознание уже знало то, что берсеркер только собирался сказать.

– Вместо костей в этой живой единице теперь металл. Где текла кровь, залиты консерванты. Внутрь черепа я поместил компьютер, а в глаза – камеры, чтобы собрать доказательства, необходимые мне относительно Карлсена. Я способен имитировать поведение человека, прошедшего промывку мозгов.

– Я не питаю к тебе ненависти, – сказала Люсинда берсеркеру, когда он вызвал ее для допроса. – Ты несчастный случай, как планетотрясение, как облачко пыли, в которое врезается корабль на субсветовой скорости. А ненавижу я Ногару и его прихлебателей. Не будь его брат мертв, я убила бы его собственными руками и с радостью принесла тебе его труп.

– Капитан курьера? Это губернатор Микаль от имени верховного владыки Ногары. Приведите обоих заключенных на «Нирвану» сию же секунду.

– Сию секунду, сэр, – подтвердил Хольт.

Выйдя из гиперпространства в пределах оптической видимости «Нирваны», машина-убийца забрала Хольта и Люсинду из шлюпки. Затем отправила шлюпку с командой Хольта дрейфовать между обоими кораблями – будто экипаж воспользовался ею для проверки силовых полей курьера. Люди на шлюпке послужат берсеркеру заложниками, а заодно щитом, если того разоблачат. А еще, оставляя их там, берсеркер, несомненно, хотел, чтобы перспектива освобождения команды выглядела более достоверной.

Хольт не знал, как сказать Люсинде об участи ее брата, но в конце концов сумел это сделать. Она с минуту поплакала, а потом стала необычайно спокойной.

Теперь берсеркер поместил Хольта и Люсинду на катер для путешествия на «Нирвану». Машина, в которую обратился брат Люсинды, уже находилась на борту катера, выглядя понурой и сломленной, как и тот в последние дни своей жизни.

Увидев ее, Люсинда замерла. Потом ясным голосом проговорила:

– Машина, я хочу поблагодарить тебя. Ты даровала моему брату милость, в которой отказывали ему люди. Но, думаю, я сама отыскала бы способ убить его, чтобы избавить от новых пыток.

Воздушный шлюз «Нирваны» был хорошо бронирован и оборудован автоматическими системами защиты, способными отбить натиск абордажной партии роботов, а лучевое ракетное оружие «Нирваны» без труда отразило бы любую атаку крупнокалиберным оружием с курьера или даже дюжины курьеров. Берсеркер предвидел все это. За шлюзом Хольта ожидал офицер, поприветствовавший его.

– Сюда, капитан. Мы все ждем.

– Все?

Офицер – сытый и благообразный, как человек, выполняющий безопасные и легкие обязанности, – буквально пожирал Люсинду глазами.

– В Большом зале – праздник, он в самом разгаре. Прибытия ваших заключенных ждут с большим нетерпением.

В Большом зале рокотала музыка, извивались танцовщицы в одеяниях, более непристойных, чем любая нагота. Роботы-стюарды убирали остатки пира с длинного стола, вытянувшегося почти во всю длину зала. В троноподобном кресле у центра стола сидел верховный владыка Ногара в наброшенном на плечи роскошном плаще. Перед ним стоял хрустальный кубок с белым вином. По бокам от него сидели сорок-пятьдесят бражников – мужчины, женщины и особы, чей пол Хольт не сумел распознать с ходу. Присутствующие пили и смеялись, некоторые были облачены в маски и костюмы – все готовились праздновать дальше.

Как только Хольт переступил порог, все головы повернулись в его сторону, а за секундным молчанием последовали громогласные овации. И ни в одной паре глаз, ни на одном лице Хольт не разглядел даже намека на жалость к заключенным.

– Добро пожаловать, капитан, – изрек Ногара любезным тоном, когда Хольт вспомнил, что надо поклониться. – Есть ли новости с Фламланда?

– Ничего существенного, сэр.

Мужчина с одутловатым лицом, сидевший по правую руку от Ногары, склонился вперед, навалившись грудью на стол.

– Народ наверняка горько скорбит об ушедшем губернаторе?

– Конечно, сэр. – Хольт сразу узнал Микаля. – И с большим нетерпением ждет нового.

Микаль с циничной улыбкой откинулся на спинку кресла:

– Уверен, что мятежное население ждет не дождется моего прибытия. Девица, ты пылаешь нетерпением перед встречей со мной? Обойди стол, красотка, иди ко мне. – Люсинда неохотно повиновалась, и Микаль дал знак роботам-стюардам. – Роботы, поставьте кресло для пришедшего – вон там, в центре площадки. Капитан, вы можете вернуться на свой корабль.

Фелипе Ногара не отрывал глаз от скованного кандалами старого врага – Джанды. Бог знает, какие мысли проносились в его голове. Казалось, он не возражает против того, что Микаль распоряжается, как ему заблагорассудится.

– Сэр, – сказал Хольт Микалю. – Я бы хотел увидеть… останки Иоганна Карлсена.

Реплика привлекла внимание Ногары, и он кивнул. Робот-стюард отдернул занавеси из собольего меха, открыв альков в дальнем конце зала. В алькове, перед огромным иллюминатором, покоился саркофаг.

Хольт не слишком удивился; на многих планетах принято пировать в присутствии мертвых. Поклонившись Ногаре, он повернулся, отдал честь и зашагал к алькову. За спиной у него послышалось шарканье скованного Джанды, и Хольт затаил дыхание. Вдоль стола пробежал ропот, стихший настолько внезапно, что даже музыка смолкла. Видимо, Ногара жестом позволил Джанде идти, желая посмотреть, что сделает человек с промытыми мозгами. Приблизившись к гробу, Хольт остановился перед ним. Он едва видел замершее лицо лежавшего там человека и размытое пятно гипермассы по ту сторону иллюминатора. Едва слышал шепот и хихиканье пирующих. Перед его глазами стояла ясная картина: лица членов экипажа, беспомощно дожидавшихся исхода в цепкой хватке берсеркера.

Машина, облаченная в плоть Джанды, шаркая, плелась за ним, и ее стеклянные глаза таращились на человека, обратившегося в ледяное изваяние. Фотография узоров радужной оболочки была передана берсеркеру для сравнения со старыми захваченными записями и определения, действительно ли этот человек – Карлсен.

Слабый вопль боли заставил Хольта оглянуться в сторону длинного стола, где Люсинда вырывалась из цепких рук Микаля. Микаль и его друзья смеялись.

– Нет, капитан, я не Карлсен, – заявил Хольту Микаль, увидев выражение его лица. – Неужели вы думаете, что я сожалею об этой разнице? Перспективы Иоганна отнюдь не радужны. Он, в общем-то, замкнулся в ореховой скорлупке, но больше не считает себя царем бесконечного пространства![3]

– Шекспир! – воскликнул какой-то льстец, изображая восторг от познаний Микаля в литературе.

– Сэр. – Хольт сделал шаг вперед. – Позвольте мне… можно теперь доставить заключенных обратно на корабль?

Микаль неверно истолковал его нетерпение.

– Ох-хо! Вижу, вы цените чудеснейшие дары жизни, капитан. Но, как вам известно, положение дает некоторые привилегии. Девушка остается здесь.

Хольт заранее предполагал, что они задержат Люсинду, и понимал: ей лучше остаться здесь, чем вернуться к берсеркеру.

– Сэр, тогда, если… тогда позвольте мне увести одного мужчину. В тюремном госпитале на Эстиле мы можем восстановить…

– Капитан. – Голос Ногары прозвучал негромко, но заставил стихнуть присутствующих. – Здесь не спорят.

– Так точно, сэр.

Микаль покачал головой:

– Я пока не склонен проявлять милосердие по отношению к моим врагам, капитан. Буду ли я склонен делать это в ближайшее время… ну, поглядим. – Он в очередной раз лениво простер руку, чтобы облапить Люсинду. – Вы знаете, капитан, что ненависть придает любви настоящую пикантность?

Хольт беспомощно посмотрел на Ногару. В холодном взгляде правителя читалось: «Еще одно слово, курьер, и ты окажешься в карцере. Я дважды не предупреждаю».

Если бы Хольт сейчас выкрикнул предупреждение насчет берсеркера, машина в обличье Джанды перебила бы всех в зале, и никто не успел бы ей помешать. Хольт понимал, что берсеркер слушает его, следит за его движениями.

– Я… я возвращаюсь на корабль, – пролепетал он. Ногара уже смотрел куда-то в сторону, и больше никто не обращал на него особого внимания. – Я… вернусь сюда… пожалуй, через пару часов. Несомненно, до того, как отправлюсь на Эстил.

Тут Хольт увидел, что несколько бражников окружили Джанду, и осекся. Они сняли кандалы с мертвых конечностей преступника, надели ему на голову рогатый шлем, вручили щит и копье, накинули на плечи меховой плащ – наряд древнего норвежского воина с Земли, первого носителя ужасного звания берсеркера.

– Заметьте, капитан, – издевательски проворковал Микаль, – на нашем костюмированном балу мы не боимся участи принца Просперо. Мы добровольно приводим подобие ужаса извне!

– По! – радостно крикнул лизоблюд.

Хольт не имел ни малейшего понятия ни о Просперо, ни о По, и Микаль испытал разочарование.

– Оставьте нас, капитан, – произнес Ногара тоном прямого приказа.

– Ступайте, капитан Хольт, – подхватила Люсинда твердым, ясным голосом. – Все мы знаем, что вы хотите помочь тем, кто подвергается здесь опасности. Владыка Ногара, будут ли капитана Хольта хоть в малейшей степени винить за то, что случится здесь, когда он уйдет?

В ясном взгляде Ногары мелькнула тень недоумения, но он лишь слегка покачал головой, гарантируя испрошенное ею отпущение грехов.

Хольту оставалось только вернуться на берсеркер и спорить с ним, вымаливая свой экипаж. Тому надо лишь проявить терпение, и необходимые доказательства поступят. Если только пирующие будут милостивы к механической твари, которую принимают за Джанду.

Хольт вышел. Отягощенный тревогами и заботами, он ни на миг не подумал о том, что Карлсен всего лишь заморожен.

Рука Микаля обнимала бедра Люсинды, стоявшей рядом с его креслом, а его голос мурлыкал у нее над ухом.

– Ой, ой, как ты дрожишь, красотка… Просто трогательно, что такая красотка, как ты, дрожит от моего прикосновения. Да, это меня глубоко трогает. Ну, мы больше не враги, правда? Если бы мы были врагами, мне пришлось бы очень жестоко поступить с твоим братом.

Люсинда, которая дала Хольту время убраться подальше от «Нирваны», замахнулась, вложив в удар всю силу. От оплеухи голова Микаля развернулась на пол-оборота, прилизанные седые волосы растрепались.

В Большом зале наступила настороженная тишина, затем загрохотал смех, от которого лицо Микаля залилось багровым румянцем, так что отпечаток ладони на щеке стал совсем невидимым. Находившийся позади Люсинды человек схватил ее за руки и крепко сжал. Она обмякла, выжидая, пока хватка не ослабнет, а затем завладела столовым ножом. Раздался очередной взрыв смеха – Микаль увернулся, а человек, стоявший за спиной Люсинды, снова схватил ее. Ему на помощь пришел еще один; они со смехом отобрали у девушки нож и заставили ее усесться в кресло рядом с Микалем.

Когда губернатор наконец заговорил, голос его слегка дрожал, но звучал негромко и почти спокойно.

– Подведите этого человека ко мне, – распорядился он. – Усадите его за стол, прямо напротив нас.

Как только приказ был выполнен, Микаль обратился к Люсинде небрежным тоном:

– Разумеется, я намеревался предоставить твоему брату лечение и позволить ему исцелиться.

– Лживый кусок дерьма, – с улыбкой прошептала она.

Микаль лишь улыбнулся в ответ.

– Давай испытаем искусство моих мозговых техников, – предложил он. – Бьюсь об заклад, никакие узы не понадобятся, дабы удержать твоего брата в кресле, как только я сделаю вот это. – Он забавно помахал рукой над столом, перед остекленевшими глазами Джанды. – Вот. Но он по-прежнему будет ощущать каждым своим нервом все, что с ним произойдет. Можешь быть уверена.

Она все просчитала и предвидела нечто в этом роде, но теперь, казалось, уже не могла дышать воздухом порока. Люсинда боялась потерять сознание и в то же время страстно желала этого.

– Нашему гостю надоел его костюм. – Микаль окинул взглядом стол. – Кто первым возьмется развлечь его?

Раздались жидкие аплодисменты – с ближайшего кресла поднялось женоподобное существо.

– Джеми славится своей изобретательностью, – любезно сообщил Микаль Люсинде. – Я требую, чтобы ты смотрела очень внимательно. Выше голову!

Фелипе Ногара, сидевший по другую сторону от Микаля, начал мало-помалу выходить из состояния отстраненности и принялся, будто против воли, наблюдать за происходящим. Предвкушение начало брать в нем верх над отвращением.

Джеми подошел, хихикая и поигрывая миниатюрным ножичком, украшенным драгоценными камнями.

– Только глаза не трогай, – предупредил Микаль. – Я хочу, чтобы потом он кое-чем полюбовался.

– О, всенепременно! – захихикал Джеми, осторожно отставил в сторону рогатый шлем и брезгливо вытер пальцы. – Мы просто начнем со щеки, всего лишь крохотный кусочек кожи…

Джеми сделал надрез, крохотный – и все-таки оказавшийся чрезмерно большим для мертвой плоти. От первого же рывка безжизненная кровавая маска свалилась с лица Джанды, словно влажная тряпка, явив взорам оскал стального черепа машины.

Люсинда увидела, как стальная десница метнула труп Джеми через весь зал; после этого державшие ее мужчины бросились удирать во весь дух, и Люсинда смогла спрятаться под стол. Зал сделался полным воплей бедламом, и через мгновение громадный стол с грохотом опрокинулся от могучего удара берсеркера. Разоблаченная машина пренебрегла своей главной задачей – собрать доказательства смерти Карлсена, – став хладнокровным убийцей, каким была вначале. И принялась убивать быстро и эффективно. Она металась по залу, припадая к земле, совершая невероятные скачки, прокладывая себе путь похожими на косы конечностями, пожиная панический вой и оставляя позади кровавый урожай – груды недвижной плоти.

В главных дверях возникла давка, закупорившая их напрочь, и убийца принялся методично обрабатывать застрявших людей, калеча и убивая одного за другим. Затем обернулся, чтобы снова двинуться в зал. Подошел к Люсинде, скорчившейся там же, где она пряталась, когда стол был отброшен. Берсеркер помешкал, узнав в ней частичную соисполнительницу своей первоначальной задачи.

И через долю секунды метнулся к другой жертве – Ногаре. Правитель стоял, покачиваясь от слабости, сломанная правая рука болталась, точно плеть. Добыв где-то крупнокалиберный пистолет, он с левой руки начал стрелять в машину, устремившуюся к нему с другого конца опрокинутого стола. Разрывные пули косили друзей Ногары и крушили мебель, но движущуюся мишень задевали лишь вскользь.

Наконец одна пуля угодила в цель, разбив машину, но та по инерции врезалась в Ногару, снова опрокинув его на пол.

В Большом зале, будто пережившем прямое попадание бомбы, воцарилась неуверенная тишина. Люсинда поднялась. Ее колени дрожали. Тишина сменилась рыданиями и стонами, повсюду зашевелились раненые, но никто больше не встал.

Будто пребывая в полузабытьи, девушка приблизилась к разбитому роботу-убийце. Глядя на обрывки одежды и кожи, все еще льнувшие к стальному остову, она ощутила в душе только зияющую пустоту, зато лицо брата снова предстало в памяти таким, как раньше, – сильным и улыбающимся.

Теперь кое-кто был важнее мертвых, вот только бы вспомнить кто… ах да, конечно, заложники берсеркера, добрые звездоплаватели. Можно попытаться выменять их на тело Карлсена.

Роботы-стюарды, не запрограммированные на экстренные ситуации серьезнее пролитого вина, метались туда-сюда, впав в эквивалент человеческой паники. Эта суета затрудняла продвижение Люсинды, но она успела прокатить тяжелый гроб до середины зала, когда кто-то окликнул ее слабым голосом. Ногара кое-как приподнялся и сел, привалившись к опрокинутому столу.

– …Жив, – прохрипел он снова.

– Что?

– Иоганн жив. Здоров. Видите? Это гибернатор.

– Но мы же сказали берсеркеру, что он мертв. – От постоянных потрясений Люсинда словно отупела. Она впервые поглядела на лицо Карлсена и долго-долго не могла отвести взгляд. – У него заложники. Он хочет получить тело Карлсена.

– Нет, – тряхнул головой Ногара. – Теперь понимаю. И все равно – нет. Я не отдам его берсеркерам, пока он жив.

В этом физически сломленном человеке по-прежнему ощущалась неукротимая, варварская сила характера. Пистолет Ногары куда-то подевался, и именно эта сила удержала Люсинду на месте. Пламя ненависти в ее душе уже угасло.

– Но там же семь человек, – заспорила она.

– Мы с берсеркером – одного поля ягоды. – Ногара осклабился, обнажив стиснутые от боли зубы. – Пленников он не отпустит. Вот. Ключ…

Он извлек что-то из разодранной туники.

Люсинда снова устремила долгий взгляд на безмятежное лицо человека, лежавшего в гробу. Потом, повинуясь порыву, подбежала к Ногаре. Отдав ключ, владыка с облегчением вздохнул и обмяк – то ли потерял сознание, то ли балансировал на грани беспамятства.

На замке саркофага было отмечено несколько позиций. Люсинда повернула ключ на «ЭКСТРЕННОЕ ОЖИВЛЕНИЕ». Вокруг лежащего внутри человека тотчас же вспыхнули огни, послышался гул приборов.

К этому времени автоматические системы корабля отреагировали на нештатную ситуацию. Роботы-стюарды переквалифицировались в санитаров, вооружившись носилками. Ногару унесли в числе первых. Вероятно, где-то на корабле действовал кибермедик. Из-за тронного кресла Ногары послышался громкий голос:

– Говорит система управления обороной корабля, требуются человеческие приказы! Какого рода экстренная ситуация?

– Не связываться с курьером! – крикнула в ответ Люсинда. – Приготовиться к отражению его атаки. Но не попади в шлюпку!

Стеклянный верх саркофага затуманился.

Люсинда подбежала к иллюминатору, по пути споткнувшись о труп Микаля и переступив его без малейших колебаний. Прижавшись лицом к стеклу и поглядев вкось, она различила берсеркера-курьера, рдевшего в зыбком свете гипермассы, за розовой точкой шлюпки, все еще висевшей перед ним.

Долго ли он будет ждать, прежде чем убьет заложников и скроется?

Отвернувшись от иллюминатора, Люсинда увидела, что крышка саркофага открылась и лежавший внутри человек сел. Всего лишь миг, навечно запечатлевшийся в памяти девушки: он глядел ей в глаза по-детски беспомощно, затем в его взгляде засветилась сила, совершенно несхожая с силой его брата и, наверное, даже более неукротимая.

Затем Карлсен отвел глаза, окинув взглядом разгромленный Большой зал и саркофаг.

– Фелипе, – шепнул он тихонько, словно увиденное причинило ему боль, хотя сводного брата давно унесли.

Бросившись к нему, Люсинда начала торопливо рассказывать о случившемся, начиная с того дня, когда она услыхала в тюремной камере на Фламланде, что Карлсен заразился чумой.

Он перебил ее:

– Помогите мне выбраться отсюда и добыть бронескафандр. – Рука его была сильной и жесткой, но, встав рядом с Люсиндой, он оказался на удивление малорослым. – Продолжайте, что там дальше?

Она поспешно возобновила свой рассказ. Роботы-стюарды в это время экипировали Карлсена.

– Но зачем вас заморозили? – закончила она, внезапно изумившись его здоровью и силе. Карлсен пропустил вопрос мимо ушей.

– Пойдемте в боевую рубку. Надо спасти этих людей.

Уверенно отыскав дорогу к нервному центру корабля, он бросился в кресло офицера обороны – должно быть, погибшего. Пульт управления осветился, и Карлсен тотчас же приказал:

– Свяжи меня с курьером.

Через пару секунд с курьера долетел бесстрастный общепринятый отзыв. Лицо, появившееся на экране коммуникатора, было скверно освещено; если не ведать о подвохе, невозможно было даже заподозрить, что это не человек.

– Говорит главнокомандующий Карлсен с «Нирваны». – Он не именовал себя «губернатором» и «владыкой», предпочитая звание, которое носил в тот знаменательный день у Каменной Россыпи. – Я сейчас выйду. Хочу потолковать с вами на курьере.

Погруженное в тень лицо чуточку сдвинулось на экране.

– Есть, сэр.

Карлсен тотчас же разорвал связь:

– Это вселит в него надежду. Теперь мне нужен катер. Роботы, погрузите мой саркофаг на борт самого быстроходного катера. Я пребываю под действием лекарств экстренного оживления, и мне может понадобиться небольшая повторная гибернация.

– Вы вправду хотите туда отправиться?

Уже вставший с кресла Карлсен помедлил:

– Я знаю берсеркеров. Если его основная задача – погоня за мной, он не станет тратить ни одного выстрела, ни секунды времени ради нескольких заложников, пока у него под носом я.

– Вы не имеете права! – вырвалось у Люсинды. – Вы слишком много значите для всего человечества…

– Я вовсе не иду на самоубийство, у меня в запасе еще есть уловка-другая. – Внезапно его интонация изменилась. – Вы говорите, Фелипе жив?

– Скорее всего.

Прикрыв ненадолго глаза, Карлсен беззвучно зашевелил губами. Потом, глянув на Люсинду, схватил бумагу и ручку с консоли офицера обороны.

– Отдайте это Фелипе. – Он принялся что-то строчить. – Если я попрошу, он отпустит вас с капитаном. Вы не представляете угрозы для его власти. А вот я… – Дописав, Карлсен вручил бумаги Люсинде. – Мне пора. Да будет с вами Бог.

С поста офицера обороны Люсинда наблюдала за тем, как хрустальный шарик катера покидает «Нирвану», идет по длинной кривой и подходит к курьеру на некотором расстоянии от шлюпки.

– Эй, на курьере! – послышался в динамиках голос Карлсена. – Вы ведь можете определить, что на катере действительно я, не так ли? Можете запеленговать мою передачу? Сфотографировать мои радужные оболочки с экрана?

Катер на предельном ускорении метнулся в сторону под прямым углом и запетлял – в тот самый миг, когда оружие берсеркера сокрушило пространство там, где он был долю секунды назад. Карлсен оказался прав. Берсеркер не стал мешкать или тратить хотя бы один выстрел на шлюпку, а тотчас же устремился в погоню за катером Карлсена.

– Залп по курьеру! – крикнула Люсинда. – Уничтожить его!

С «Нирваны» сорвалась туча ракет, но залп, выпущенный по удалявшейся цели, прошел мимо. Быть может, оттого, что курьер уже вошел в искривленное пространство на подступах к гипермассе.

Ни один выстрел даже не задел суденышко Карлсена, но уйти оно не смогло. Вот оно стало бусинкой, то и дело скрывавшейся за вспышками орудий берсеркера, вот – бисеринкой, скользнувшей в чудовищный водоворот гипермассы.

– В погоню! – крикнула Люсинда. Звезды впереди подернулись синевой, но корабельный автопилот почти сразу же отменил приказ, прорявкав математическое доказательство того, что дальнейшее движение в этом направлении станет фатальным для всех на борту.

Катер неумолимо устремлялся к гипермассе, оказавшись в тисках гравитации, перед которой бессильны любые двигатели. А берсеркер-курьер стремглав несся следом, не заботясь ни о чем, одержимый лишь одной идеей: погубить Карлсена.

Обе светлые точки, несшиеся над грандиозным облаком падающей пыли, будто на фоне закатных небес планеты, заалели, побагровели – а затем красное смещение гипермассы укрыло их от людских взглядов, и они навсегда покинули Вселенную.

Роботы доставили шлюпку на борт «Нирваны» в целости и сохранности, и вскоре Хольт отыскал Люсинду, одиноко стоявшую в Большом зале и смотревшую в иллюминатор.

– Он пожертвовал собой ради вашего спасения, – проговорила она. – Хотя даже не видел вас.

– Знаю. – Помолчав, Хольт вымолвил: – Я только что говорил с владыкой Ногарой. Даже не знаю почему, но вас освободят, а против меня не станут возбуждать дело за приведенного на корабль берсеркера. Хотя Ногара явно ненавидит нас обоих…

Не слушая его, Люсинда смотрела в иллюминатор.

– Расскажите мне о нем как-нибудь. – Хольт полуобнял Люсинду одной рукой, но она лишь передернула плечами, сбросив помеху. И этой помехой была рука Хольта.

– Понимаю, – проронил он чуть погодя. И пошел обратно к своим людям.

Итак, борьба за власть среди людей идет все время, если только Вселенная позволяет это. Как минимум на одной из планет схватка за первенство давным-давно переросла в гражданскую войну. Война, чума и изоляция уничтожили на этой планете цивилизацию и историю.

Явившись издалека, мой разум скитался между разумов ее впавших в варварство людей, никем не замечаемый, неспособный прийти на помощь. И когда к ним подкрался кровожадный древний волк с космических просторов, жители планеты оказались так же беззащитны перед ним, как их овечьи стада.

Знак волка

Темная фигура размером с человека проскользнула между двумя наименьшими из трех сторожевых костров, двигаясь беззвучно, будто порождение сна. Дункан по привычке следил за наветренным направлением, хотя его голова отяжелела от усталости и мыслей о жизни, приходящей с шестнадцатым летом.

Вскинув копье, Дункан завыл и ринулся на волка. Огненные глаза, разделенные чуть ли не длиной ладони, смотрели прямо на него. Затем волк отвернулся, издал низкий вопросительный звук и скрылся во тьме, там, куда не доставал свет сторожевых костров.

Остановившись, Дункан испустил порывистый вздох облегчения. Наверное, волк убил бы его, если бы они схватились друг с другом, но зверь пока не осмеливался встретиться с человеком при свете костров.

Глаза овец были прикованы к Дункану – сотня мерцающих бликов на фоне плотной массы отары. Одна или две тихонько заблеяли.

Забыв о сне и самокопаниях, Дункан принялся расхаживать вокруг отары. Легенды говорят, что люди древней Землянии имели зверей под названием «собаки», которые охраняли овец. Если это правда, людей, пожалуй, можно счесть дураками из-за того, что они вообще задумали покинуть Землянию. Но подобные мысли чересчур святотатственны, а Дункану в его положении следовало бы молиться. Волк теперь приходит каждую ночь и слишком уж часто убивает по овце.

– Пошлите мне знак, небесные боги, – принялся он твердить заученные слова молитвы, подняв глаза к ночным небесам. Но небеса хранили молчание. Только величавые светлячки рассветной области следовали по своим беспорядочным тропам, исчезая из виду на полпути к небу, в восточной его части. Сами звезды соглашались с тем, что три четверти ночи уже позади. По легенде, Земляния находилась среди звезд, но молодым жрецам было ясно, что все это следует понимать только символически.

Вернулись тяжелые мысли, несмотря на близость волка. Уже два года Дункан молился и надеялся получить мистическое откровение, знак от богов, указывающих жизненный путь каждому юноше. От других юношей, говоривших об этом шепотом и лишь время от времени, он знал, что многие придумывают такие знаки. Для ничтожных пастухов и даже охотников в этом нет ничего страшного, но как может человек, не узревший настоящего видения, подняться выше пастыря животных? Быть жрецом, изучать вещи, доставленные со старой Землянии и бережно сохраненные, – о, как Дункан жаждал знаний, величия, вещей, которым не мог подобрать название! Снова поглядев вверх, он охнул, ибо увидел в небе громадный знак, почти над своей головой. Ослепительная точка, а затем – яркое облачко среди звезд, оставшееся от нее. Схватившись за копье, Дункан стал всматриваться в небо и на время забыл даже об овцах. Мало-помалу облачко рассеялось и угасло.

Незадолго до того корабль-берсеркер, привлеченный светом звезды солнечного типа, выскользнул из межзвездных пространств и устремился к планете Дункана. Звезда и планета обещали встречу с жизнью, но корабль знал, что некоторые планеты хорошо обороняются, а потому замедлил свое молниеносное приближение и превратил свой курс в длинную осторожную кривую.

В близлежащем космосе не было боевых кораблей, но телескопы берсеркера обнаружили яркие точки оборонительных спутников, то скрывавшихся в тени планеты, то появлявшихся вновь. Чтобы собрать больше данных, компьютеры берсеркера запустили шпионский зонд.

Совершив один виток вокруг планеты, зонд устремился к ней, испытывая надежность системы обороны. Порядком приблизившись к ночной стороне планеты, он внезапно обратился в яркое облачко.

И все же оборонительные спутники не были серьезным препятствием для берсеркера. Он знал, что сможет прихлопнуть их без малейшего труда, если подберется ближе, хотя дальнобойные ракеты, выпущенные по планете, они все-таки не пропустят. Другое дело, что на планете могли таиться иные объекты, надежно спрятанные, готовые начать контратаку.

Очень странно, что на этой обороняемой планете не было огней городов на ночной стороне и что она не посылала в пространство никаких радиосигналов.

Берсеркер с осторожностью механического устройства двинулся вперед, к региону, разведанному шпионским зондом.

Поутру Дункан пересчитал овец, нахмурился и пересчитал снова. Затем принялся искать зарезанного ягненка – и нашел. Значит, волк все-таки добыл себе ужин. Итого, четыре овцы за десять дней.

Дункан твердил себе, что погибшие овцы больше не важны для него: знак свыше, явленный вчера ночью, сулит ему жизнь, полную великих свершений и благородных целей. Но овцы были по-прежнему важны, и не только потому, что их хозяева могли рассердиться.

Угрюмо разглядывая задранного ягненка, Дункан заметил жреца в коричневой рясе, одиноко, верхом на ослике поднимавшегося по длинному, поросшему травой пологому склону пастбища со стороны Храмовой деревни, чтобы помолиться внутри одной из пещер в подножии горы, у входа в долину.

Увидев Дункана, призывно машущего руками, – тот не мог покинуть отару, чтобы пойти к жрецу, – человек на ослике двинулся к пастуху. Дункан пошел вперед, навстречу ему.

– Да благословит тебя Земляния, – лаконично сказал жрец, подъехав поближе. Оказалось, что это невысокий, коренастый человек. Он с явным удовольствием спешился и потянулся, выгнув спину и закряхтев.

Заметив, что Дункан пребывает в нерешительности, он улыбнулся:

– Тебе очень одиноко здесь, сын мой?

– Да, Святой. Но вчера ночью я узрел знак. Я ждал его два года, и вчера ночью он был дан мне.

– В самом деле? Добрая весть. – Взгляд жреца скользнул к горе, затем к солнцу, будто он хотел определить, сколько времени можно потратить на беседу. Но потом священнослужитель сказал без малейших признаков нетерпения: – Поведай мне о нем, если желаешь.

Однако, узнав о том, что знаком была вспышка в небе, жрец нахмурился. Казалось, он едва удержался от улыбки.

– Сын мой, сей свет видели многие. Сегодня старейшины дюжины деревень, где живет большая часть Племени, пришли в Храмовую деревню. Каждый видел в небесной вспышке что-то свое, и именно из-за этого я собираюсь молиться в пещере.

Жрец сел на осла, но после этого снова обернулся к Дункану:

– И все же меня не было среди избранных, узревших знак небесных богов, а ты был. Может быть, это знак для тебя и других. Не огорчайся, что он предназначался не только тебе. Исполняй свой долг богобоязненно, и знак будет тебе явлен.

Он повернул своего осла прочь.

Чувствуя себя ничтожным, Дункан медленно зашагал к отаре. Как он мог подумать, что свет, видный в половине мира, предназначался для единственного пастуха? Теперь его знак исчез, а волк остался.

После полудня показалась еще одна фигура – кто-то шагал со стороны деревни Колин. Дункан подтянул пояс шерстяной туники, пятерней вычесал травинки из шевелюры, пощупал подбородок, жалея о том, что его борода такая жидкая.

Он уже не сомневался, что это Колин, когда та была еще в полумиле от него. Но заставил себя двигаться спокойно и сделал вид, что заметил ее, когда Колин показалась на вершине холма, на расстоянии окрика. Ее каштановые волосы и одеяния развевались на ветру.

– Привет, Колин!

– Привет, пастырь Дункан. Отец послал меня спросить о своей овце.

Он с беспокойством окинул взглядом отару, узнавая овец одну за другой. Слава богам земным и небесным!

– Овца твоего отца цела и здорова.

Она подошла поближе.

– Значит, не все овцы целы?

Ах, как она прекрасна! Но за простого пастуха ее ни за что не отдадут.

– Вчера ночью волк снова зарезал одну. – Дункан замахал руками. – Я слежу, жгу костры. У меня есть копье и палица, я бросаюсь на него, когда он приближается, и отгоняю его прочь. Но рано или поздно он заходит не с той стороны, или какая-нибудь овца отбивается от стада.

– Надо, чтобы пришел кто-нибудь из деревни. Помог бы даже отрок. Если волк крупный и умный, помощь нужна любому пастуху.

Он кивнул, польщенный намеком на то, что он уже мужчина, а не отрок. Но беды его были чересчур велики, и Дункан остался безутешен.

– Ты видела вспышку в небе вчера ночью? – спросил он, с горечью припомнив собственную радость при мысли, что это знак только для него.

– Нет, но вся деревня только о ней и говорит. Я скажу им о волке, но вряд ли кто-нибудь придет тебе на помощь в ближайшие день-два. Все танцуют и говорят, не думая ни о чем, кроме небесной вспышки. – Она устремила озадаченный взгляд куда-то за Дункана. – Смотри!

Жрец, направлявшийся из пещер в Долину, к Храмовой деревне, промчался в полумиле от них, изо всех сил погоняя своего осла.

– Может, он встретил твоего волка, – предположила Колин.

– Он не оглядывается. Может, получил в пещерах важный знак от земных богов.

Они еще немного поболтали, сидя на траве, пока Дункан ел принесенные ею пироги.

– Я должна идти! – подскочила Колин. Солнце уже опускалось, и никто из них этого не заметил.

– Да, поторопись! Ночью волк может шастать по всей равнине.

Провожая взглядом заспешившую прочь Колин, Дункан ощутил дух волка в собственной крови. Наверное, она поняла это, потому что оглянулась и странно посмотрела на него с вершины холма. А потом скрылась.

Собирая на склоне холма хворост для ночных костров, Дункан мгновение помедлил, поглядев на закат.

– Небесные боги, помогите мне, – молился он. – И земные боги, ибо темный волк, видимо, подчиняется вам. Если вы не дадите мне знака, то хотя бы помогите одолеть волка.

По обычаю, он поклонился и приложил ухо к скале. День за днем просил он какого-нибудь бога о знаке, но ни разу…

И тут Дункан услышал голос. Он съежился на месте, слушая камень, не в силах поверить своим ушам. Наверное, шум водопада или бегущий скот где-нибудь неподалеку. Впрочем, нет. В камне звучал настоящий голос, грохотавший и выкрикивавший слова откуда-то из-под земли. Слов Дункан различить не мог, но это оказался настоящий голос бога из-под земли.

Он выпрямился со слезами на глазах, на мгновение забыв даже об овцах. Этот восхитительный знак предназначен не для половины мира, а только для него! А он еще сомневался, что знак будет явлен.

Главное – разобрать слова. Склонившись, Дункан снова прислушался. Приглушенный голос повторял что-то снова и снова, но Дункан ничего не понимал. Взбежав шагов на пять вверх по склону, он приложил ухо к следующей скале, выступавшей из-под земли. Здесь все звучало гораздо яснее; порой юноше удавалось различить слово-другое. «Дать», – сказал голос. Бур-бур-бур. «Оборона», – сказал голос; во всяком случае, так показалось Дункану. Но даже те слова, которые он узнавал, произносились со странным выговором.

Заметив, что наступают сумерки, он встал, охваченный испугом и нерешительностью. Он понимал, что все еще отвечает за животных и должен зажечь сторожевые костры, просто обязан – без них волки вырежут всех овец. И в то же самое время должен слушать голос.

Кто-то приближался к нему в сумерках, и Дункан схватился за палицу, но затем понял, что это Колин.

– Солнце село, – испуганно прошептала она, – а я боюсь темноты. До тебя было куда ближе, чем до деревни.

Берсеркер приближался к ночной стороне планеты, уже быстро, но все еще с осторожностью. Он извлекал из памяти во́йны против тысяч видов жизней, продолжавшиеся тысячелетиями, и вспомнил еще одну планету вроде этой, где были оборонительные спутники, но не было ни городов, ни радио. Защитники планеты затеяли войну между собой, ослабив друг друга до такой степени, что больше не могли обороняться и даже забыли, что такое планетарное оружие.

Но здешняя жизнь могла лукавить, заманивая берсеркера, чтобы тот оказался в пределах досягаемости планетарного оружия. Поэтому берсеркер послал вперед механических лазутчиков, чтобы те пробились через сеть спутников и рассыпались над поверхностью, сея смерть, пока планета не даст мощный отпор.

Они развели костры. Колин взяла копье и стала караулить овец. Несмотря на близкое присутствие волка, Дункан должен был следовать своему знаку. Он вскарабкался вверх по темному склону холма, слушая камень за камнем. И всякий раз голос земного бога становился громче.

В глубине души Дункан понимал: Колин намеренно сделала так, чтобы переночевать с ним и помочь защитить овец, – и ощущал могучий прилив благодарности и любви к ней. Но даже эти чувства сейчас отошли на второй план. Голос прежде всего.

Он затаил дыхание, прислушиваясь. Теперь он слышал голос, даже стоя во весь рост. Впереди, у подножия скалы, лежали валуны, опрокинутые снежными лавинами. Возможно, среди них был вход в пещеру.

Добравшись до валунов, Дункан услышал, что голос рокочет среди них.

– Атака продолжается. Требуется человеческий отклик. Требуется приказ номер один. Это управление обороной. Атака продолжается…

Снова и снова. Кое-что Дункан понял. Атака, требуется, человек. Требуется приказ номер один – значит исполнится одно желание, как в легендах. Больше Дункан не будет смеяться над легендами, считая себя мудрым. Это не розыгрыш, устроенный другими юношами; никто не способен спрятаться в пещере и кричать подобным голосом, снова и снова.

Никому, кроме жрецов, не дозволено входить в пещеры, но, вероятно, даже жрецы не знают об этой. Это пещера Дункана, которого привел сюда его знак. Ему явлен величайший знак.

Чувствуя скорее благоговение, чем страх, он проскользнул между обломками скал, отыскал путь вниз, ощущая под ногами сперва камни и землю, а затем металл. Потом соскользнул в низкую металлическую пещеру, именно такую, как, по рассказам, выглядели пещеры богов, – очень длинную, гладкую, округлую и правильную, не считая того места, где она была повреждена упавшими камнями. В плавно изгибавшихся стенах пещеры были светящиеся места, будто громадные глаза животных, дававшие достаточно света, чтобы оглядеться. Здесь крик звучал очень громко. Дункан направился в ту сторону.

«Мы достигли поверхности, – радировали берсеркеру лазутчики на бесстрастном языке компьютерных символов. – Здесь разумная жизнь земного типа обитает в деревнях. Пока что мы убили восемьсот тридцать девять единиц. Мы не встретили никакого отпора при помощи опасного оружия».

Берсеркер подождал еще чуть-чуть, дав числу погибших живых единиц вырасти. Когда вероятность, что это планета-западня, упала, по оценке компьютеров, практически до нуля, берсеркер приблизился на максимально возможное расстояние и начал сметать со своего пути уцелевшие оборонительные спутники.

– Вот он я. – Дункан упал на колени перед ревущим металлическим предметом. Рядом с богом лежали очень древние перевитые прутья и яичная скорлупа. Когда-то жрецы совершали здесь жертвоприношения, а потом забыли об этом боге. – Вот он я, – повторил Дункан, уже погромче.

Бог заметил его, ибо оглушительный крик прекратился.

– Требуется отклик от запасного поста обороны девять-восемь-шесть-четыре, – сказал бог. – Оборона планеты переходит под управление поста девять-восемь-шесть-четыре.

Как попросить бога говорить яснее? После краткого молчания бог заявил:

– Требуется приказ номер один.

Это было уже понятнее, но чтобы окончательно увериться, Дункан спросил:

– Ты выполнишь одно мое желание, о могучий?

– Повинуюсь вашим приказаниям. Экстренная ситуация. Спутниковая сфера уничтожена на девяносто процентов. Ответ планетарного оружия полностью запрограммирован, требуется команда активации.

Все еще стоя на коленях, Дункан зажмурился. Будет исполнено одно его желание. Остальные слова он воспринял как предупреждение о том, что выбирать надо с осмотрительностью. Если он пожелает, боги сделают его мудрейшим из вождей или отважнейшим из воинов. Бог даст ему сто лет жизни или дюжину молодых жен. Или Колин.

Но Колин сейчас там, во тьме, один на один с волком. Может быть, в этот самый миг волк подбирается к ней, затаившись за кострами, следя за овцами и за хрупкой девушкой. Может быть, в этот самый миг Колин кричит… Сердце Дункана оборвалось: он понял, что волк одолел его, испортил этот миг, от которого зависит остаток его жизни. Он все еще пастух. И если он мог заставить себя забыть об овцах, то забыть о Колин было выше его сил.

– Уничтожь волка! Убей его, – сдавленным голосом выкрикнул он.

– Термин «волк» неясен.

– Убийцу! Уничтожь убийцу. Это мое единственное желание!

Не в силах больше выносить близость бога, Дункан без оглядки бросился прочь из пещеры, оплакивая свою загубленную жизнь. И побежал искать Колин.

«Отход! – верещал электронный голос берсеркера. – Западня! Отход!»

Услышав его призыв, рассеявшееся племя машин-лазутчиков стало подниматься с предельным ускорением, бросив свою работу на планете, по параболе, направляясь к громадной металлической матке. Слишком медленно. Они превратились в полосы света, в фейерверки раскаленных газов.

Берсеркер не ждал их. Он уже устремился в открытый космос, зная, что планетарное оружие дотянулось до него. Теперь он не тратил вычислительные мощности в попытке рассчитать, почему так много жизней было пожертвовано, чтобы заманить его в западню. А затем увидел, что перед ним швырнули густую сеть силовых полей, перекрыв пути к отступлению. Бежать некуда.

Все небо было залито пламенем, даже хребты холмов содрогнулись под ногами, а возле устья долины оторвалась вершина горы, и оттуда в небеса ринулся бесконечный, чудовищный столб чего-то почти невидимого.

Дункан увидел Колин, прильнувшую к голой земле и кричавшую ему что-то, – но подземный гром поглотил ее голос. Разбежавшиеся овцы скакали под ужасным небом, жалобно вереща. Среди них Дункан увидел темный силуэт волка, бегавшего вместе с ними кругами, слишком напуганного, чтобы быть волком. Юноша схватил свою палицу и погнался за зверем, спотыкаясь о сотрясавшуюся землю.

Он настиг волка, потому что бежал к нему, пока тот делал круги, не обращая внимания на человека. Увидев отразившееся в глазах зверя небо, он встал перед ним и взмахнул палицей в тот самый миг, когда волк подобрался для прыжка.

Дункан нанес удар, потом еще и еще один – чтобы уж наверняка.

Вдруг в небе появилась иссиня-белое, стремительно двигавшееся солнце, удивительное солнце, которое через минуту покраснело и растворилось во всемирном сиянии. И тогда земля наконец успокоилась. Дункан шагал как во сне, пока не увидел Колин – та пыталась собрать разбежавшихся овец. Помахав ей, он затрусил на помощь. Волк мертв, и он может поведать о восхитительном знаке. Боги не убили его. А земля под его бегущими ногами обрела вековечную надежность.

Я прозревал и по сей день прозреваю будущее, в котором вы, уроженцы Земли, можете одолеть и волков планет, и волков космоса. Ибо на каждом этапе развития цивилизации среди вас находятся люди, отбросившие эгоизм и посвятившие свою жизнь служению цели, которую они ставят выше себя.

Я говорю, что вы можете одолеть их, но не говорю, что непременно одолеете. Ибо в каждом из ваших поколений есть те, кто предпочитает служить богам тьмы.

В храме Марса

Нечто постороннее посылало в его рассудок волны замешательства, и он не знал ни своего имени, ни своего местонахождения. Он даже не догадывался, давно ли это все началось и бывало ли такое прежде. И он не мог противиться происходящему, не мог даже решить, хочет ли противиться.

В его ушах бился монотонный рев варварских голосов:

Там на одной стене была дубрава,

Где все деревья стары и корявы,

Где остры пни, ужасные на вид…[4]

И он видел этот лес вокруг себя. У него даже не возникал вопрос, реальны ли эти деревья и мерный речитатив, ибо его рассудок сотрясали волны замешательства.

Откуда зверь и человек бежит.

Шел по лесу немолчный гул и стук,

Как будто буря ломит каждый сук,

А под холмом, прижат к стене откосной,

Был храм, где чтился Марс Оруженосный…

И он узрел храм – стальной, в виде ужасающей обшивки берсеркера, наполовину ушедший в темную землю. Стальные врата звенели, содрогаясь от холодного ветра, который вылетал из храма и беспрестанно рвался вперед, чтобы неистовствовать в исковерканном лесу. Пепельно-серый пейзаж озаряли сполохи полярного сияния.

Лишь с севера сквозь дверь струился свет:

Отсутствовал окошка всякий след,

Откуда б свет мог доходить до глаза…

Он будто прошествовал широкими шагами завоевателя в когтистые врата к дверям храма.

А дверь была из вечного алмаза,

Обита крепко вдоль, и вширь, и вкось

Железом; и чтоб зданье не тряслось,

Столп каждый изумительных палат

Сверкавший сталью, с бочку был в обхват.

Внутри он увидел калейдоскоп насилия, пиршество кровопролития. Неисчислимые иллюзорные орды людей схлестывались в битвах, машины истребляли женщин, животные давили и пожирали детей. Он же, завоеватель, принял все это как должное, упиваясь происходящим, одновременно осознав, что все это породил его собственный рассудок под воздействием некой внешней силы, заимствуя образы из слов речитатива.

Он не знал, сколько времени тянулось все это. Конец пришел внезапно – давление на рассудок прекратилось, речитатив смолк. Облегчение оказалось таким огромным, что он с закрытыми глазами рухнул на какую-то мягкую поверхность и распростерся на ней. Тишину не нарушал ни единый звук, кроме его собственного дыхания.

Раздался глухой стук, и он открыл глаза. Неподалеку от него упал брошенный откуда-то короткий меч. Он лежал в круглой, знакомой ему комнате, залитой мягким, неярким светом. Круглую стену украшала сплошная роспись, на тысячу ладов трактовавшая тему кровопролития. За невысоким алтарем стояла статуя вооруженного человека, который сжимал в руках поводья колесницы и боевой топор, человека, олицетворявшего собой нечто большее, нежели просто жизнь, стоявшего выше всего человеческого: на его бронзовом лике застыла бесстрастная ярость.

Все это он видел и прежде, но сейчас не придавал значения ничему, кроме клинка. Меч притягивал его, как магнит, ибо власть недавних видений, власть разрушения, была еще свежей и неодолимой. Он пополз к мечу, мимоходом отметив, что одет, как и статуя бога, в кольчугу. И едва положил ладонь на рукоять, как сила клинка подняла его на ноги. Он огляделся в предвкушении предстоящего.

Часть сплошной росписи-стены открылась, оказавшись дверью, и в храм вошел некто в простой, аккуратной форме, с худощавым и строгим лицом. Незнакомец выглядел как человек, но не был человеком, ибо не пролил ни капли крови, когда меч рассек его.

Радостно, бездумно изрубил он пластикового субъекта на десятки кусков. А потом замер над ним, чувствуя усталость и опустошение. Металлический эфес меча внезапно раскалился, и он выронил оружие. Такое уже случалось, не раз и не два.

Расписанная дверь распахнулась снова. На сей раз вошел настоящий человек, облаченный в черный мундир. Его глаза гипнотически сверкали из-под густых бровей.

– Назови свое имя, – приказал одетый в черное так, что не подчиниться ему было невозможно.

– Меня зовут Дзор.

– А меня?

– Кацулос, – монотонно произнес Дзор, – Эстильская тайная полиция.

– Да. А где мы?

– В космосе, на борту «Нирваны-два». Доставляем верховному владыке Ногаре его новый космический замок на окраину Галактики. Когда он поднимется на борт, я должен буду развлечь его, убив кого-нибудь мечом. Или другой гладиатор развлечет его, убив меня.

– Обычная печаль, – отметил один из подчиненных Кацулоса, появляясь в проеме дверей позади него.

– Да, этот всегда огрызается, – подтвердил Кацулос. – Зато субъект качественный. Видел энцефалограмму?

И он показал обрывок бумажной ленты с извилистыми линиями.

Они обсуждали ожидавшего и слушавшего Дзора, будто неодушевленный предмет. Они научили его повиновению. Думали, что укротили его раз и навсегда, но в один прекрасный день он им покажет. Пока еще не поздно. Дзор задрожал в своей кольчуге.

– Отведи его в камеру, – приказал наконец Кацулос. – Я подойду через минуту.

Уводимый из храма вниз по лестнице Дзор в замешательстве оглянулся на него. Воспоминания о перенесенной обработке уже стали расплывчатыми, а то, что удавалось выудить из памяти, оказывалось настолько неприятным, что он оставил дальнейшие попытки. Но угрюмая решимость нанести ответный удар не покинула его и даже усилилась. Так или иначе, надо было нанести удар, и как можно скорее.

Оставшись в одиночестве, Кацулос пинками сгреб обломки пластикового манекена в кучу для тщательного уничтожения. Он тяжело топтался по маске из податливого пластика, смяв ее до неузнаваемости, – на тот случай, если она попадется на глаза кому-нибудь, кроме его подчиненных.

Затем минутку постоял, глядя на маниакальный бронзовый лик Марса. И в глазах Кацулоса, взиравшего на других людей с холодностью стального клинка, затеплилось что-то живое.

В каюте, где предстояло разместиться верховному владыке Ногаре, после того как он вступит во владение «Нирваной-2», загудел сигнал интеркома. Сидевшему в одиночестве адмиралу Хемфиллу потребовалась пара секунд, чтобы отыскать нужный выключатель на огромном незнакомом столе.

– Слушаю.

– Сэр, контакт с курьером из Солнечной системы завершен; мы готовы трогаться дальше, если только вам не надо передать напоследок какие-нибудь пакеты.

– Никак нет. Наш пассажир поднялся на борт?

– Да, сэр. Он из Солнечной системы, зовут Митчелл Спейн, как нас и уведомляли.

– Я знаком с ним, капитан. Не попросите ли зайти его ко мне в каюту при первой же возможности? Я бы хотел поговорить с ним, не откладывая на потом.

– Есть, сэр.

– А эти полицейские еще рыскают вокруг мостика?

– В данный момент – нет, адмирал.

Отключив интерком, Хемфилл откинулся на спинку троноподобного кресла, из которого Фелипе Ногара вскоре должен был обозревать свою Эстильскую империю, но потом его худощавое лицо, как обычно, омрачилось, и он встал. Роскошь каюты не доставляла ему ни малейшего удовольствия.

Китель опрятного, простого мундира Хемфилла украшали семь ало-черных лент; каждая означала участие в сражении, окончившемся уничтожением хотя бы одного берсеркера. И никаких других украшений, не считая знаков различия; звание ему присвоила Лига Объединенных Планет – антиберсеркерский союз, в который номинально входили все человеческие планеты.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась и порог каюты переступил невысокий, мускулистый и довольно уродливый человек. Улыбнувшись, он направился к Хемфиллу со словами:

– Итак, вы уже верховный адмирал. Поздравляю. Давненько не виделись.

– Спасибо. Да, со времен Каменной Россыпи. – Слегка задрав уголки рта, Хемфилл двинулся в обход стола, чтобы обменяться рукопожатием с пришедшим. – Вы тогда были капитаном десанта, насколько я припоминаю.

Пожимая друг другу руки, оба мысленно вернулись в день победы. Воспоминания не вызвали улыбки ни у того ни у другого, потому что в последнее время ход военных действий не внушал оптимизма.

– Да, уже девять лет назад, – кивнул Митчелл Спейн. – Теперь я специальный корреспондент Всесолнечной службы новостей. Меня послали взять интервью у Ногары.

– Я слыхал, вы стали признанным писателем. – Хемфилл жестом пригласил Митча сесть. – Увы, лично мне не хватает времени ни на литературу, ни на прочие излишества.

Усевшись в кресло, Митч выудил трубку. Зная Хемфилла довольно хорошо, он не сомневался, что тот вовсе не намеревался уязвить кого-нибудь своим высказыванием о литературе. Для Хемфилла к числу излишеств относилось все, что не служило делу уничтожения берсеркеров, и в сложившейся обстановке это было явным плюсом, учитывая его должность.

У Митча сложилось впечатление, что Хемфилл хочет серьезно поговорить с ним, но не знает, с чего начать. Чтобы заполнить неловкую паузу, Митч заметил:

– Интересно, порадует ли верховного владыку Ногару его новый корабль?

И он обвел чубуком трубки стены каюты.

Везде царили тишина и покой, будто все происходило на надежной поверхности планеты. Невозможно было даже догадаться, что в этот самый миг мощнейшие из когда-либо созданных людьми двигатели увлекали корабль к краю Галактики со скоростью, во много раз превышавшей скорость света.

Замечание сыграло для Хемфилла роль долгожданного сигнала. Чуть наклонившись вперед в своем неудобном кресле, он заявил:

– Меня не волнует, понравится ли ему корабль. Меня занимает другое: как он будет использован.

После Каменной Россыпи изрядную часть изувеченной левой ладони Митча заменили протезы. Он спокойно примял рдевшие в трубке угли пластиковым пальцем.

– Вы имеете в виду склонность Ногары к весьма своеобразным развлечениям? Я только что мельком видел гладиаторскую арену. Я ни разу не встречался с ним, но поговаривают, что со дня смерти Карлсена он испортился, совсем испортился.

– Я говорю вовсе не о так называемых забавах Ногары. На самом деле я клоню вот куда: возможно, Иоганн Карлсен еще жив.

Спокойное фантастическое заявление повисло в воздухе. На миг Митчу вдруг показалось, что он ощутил движение тахионного корабля, преодолевающего непостижимые уму пространства, где время не имеет смысла, где покойники всех столетий, быть может, живы и здоровы.

– Мы имеем в виду одного и того же Иоганна Карлсена? – тряхнул он головой.

– Конечно.

– Два года назад он упал в сверхмассивное светило с берсеркером на хвосте. Неужели это враки?

– Это истинная правда, вот только мы теперь считаем, что его катер вышел на орбиту вокруг гипермассы, а не упал в нее. Вы видели тут девушку?

– По пути перед вашей каютой я разминулся с девушкой, но подумал…

– Нет, на это у меня нет времени. Ее зовут Люсинда, фамилий на ее планете не носят. Она своими глазами видела, как исчез Карлсен.

– А-а. Да, я помню эту историю. Но что насчет его пребывания на орбите?

Хемфилл встал. Казалось, так ему было удобнее, хотя любой другой на его месте остался бы сидеть.

– Обычно гипермасса и все, что ее окружает, недоступны взгляду из-за предельно высоких значений красного смещения, вызванного гравитацией. Но в этом году некоторые ученые принялись усиленно изучать ее. Их корабль не сравнится с этим, – Хемфилл на миг обернулся, будто расслышав гул могучих двигателей, – но они подошли настолько близко, насколько осмелились. У них были новые инструменты, длинноволновые телескопы. Сама звезда так и осталась невидимой, зато они привезли вот это. – Хемфилл остановился за спиной у собеседника. – Вот как выглядит пространство близ гипермассы. Не забывайте, она в миллиард раз превосходит массу Солнца, но втиснута примерно в тот же объем. Подобная гравитация вытворяет вещи, пока недоступные нашему пониманию.

– Любопытно. Что это за темные линии?

– Падающая пыль, пойманная в силовые линии гравитационного поля, как железные опилки, притянутые магнитом. Во всяком случае, так мне говорили.

– И где же может находиться Карлсен?

Палец Хемфилла опустился на фотографию, указав на круглый прозрачный объект среди увеличенной полосы пыли. Он напоминал дождевую капельку.

– Мы полагаем, что это его катер. Он вращается на орбите примерно в ста миллионах миль от центра гипермассы. Берсеркер, погнавшийся за ним, остался в этой же самой пылевой полосе. Оба застряли там. Обычные двигатели не способны спустить корабль туда.

Митч уставился на снимки, и перед его мысленным взором ожили картины минувшего.

– Значит, по-вашему, он жив.

– У него имеется оборудование, позволяющее ему заморозиться, погрузиться в анабиоз. Кроме того, вероятно, время для него течет очень медленно. Обращение происходит за три часа.

– Один виток за три часа при радиусе орбиты сто миллионов миль… минуточку.

– Я же говорил, – почти улыбнулся Хемфилл, – это пока недоступно нашему пониманию.

– Ладно, – медленно кивнул Митч. – Значит, вы считаете, шанс есть? Он не из тех, кто сдается. Будет сражаться до последнего, а потом найдет способ продержаться еще капельку.

– Да. По-моему, шанс есть. – Лицо Хемфилла снова окаменело. – Вы же видели, берсеркеры пускались во все тяжкие, только бы убить его. Они боятся его до потери своей железной памяти, боятся, как никого другого. Хотя я никогда толком не понимал почему… Итак, если мы можем спасти его, то должны сделать это без промедления. Вы согласны?

– Несомненно, но как?

– При помощи этого корабля. У него самые мощные двигатели из всех, что были сконструированы доныне, – уж поверьте, Ногара позаботился об этом, думая о собственной безопасности.

Митч присвистнул:

– Достаточно мощные, чтобы выйти на орбиту Карлсена и вытащить его оттуда?

– Да, теоретически. Предположительно.

– И вы намерены осуществить попытку до того, как корабль доставят Ногаре.

– После этого, возможно, будет слишком поздно – вы же знаете, как сильно он хотел убрать Карлсена с дороги. А из-за его полицейских на борту я вынужден держать план спасения в секрете.

Митч кивнул, ощущая растущее в нем волнение.

– Если мы спасем Карлсена, Ногара может впасть в ярость, но уже ничего не сможет сделать. А как насчет экипажа, он готов?

– Я уже ввел капитана в курс дела, он на моей стороне. А поскольку я получил звание от Лиги Объединенных Планет, я могу официально отдавать приказы на любом корабле, если скажу, что действую против берсеркеров. – Хемфилл начал расхаживать из угла в угол. – Единственное, что меня тревожит, – это полицейские Ногары. Они наверняка будут препятствовать спасению.

– И сколько же их здесь?

– Пара дюжин. Не знаю, с какой стати их так много, но они имеют численное превосходство – два к одному. Не считая их пленников, но те, разумеется, беспомощны.

– Каких пленников?

– Насколько я понимаю, тут около сорока молодых людей, которых отправят биться на арене.

Люсинда проводила изрядную часть времени, одиноко блуждая по коридорам громадного корабля в попытке унять тревогу. В этот день ей довелось пройти по переходу неподалеку от центрального мостика и адмиральских апартаментов. Вдруг впереди открылась дверь, и оттуда вышли трое мужчин: двое в черных мундирах и между ними – пленник в кольчуге.

При виде черных мундиров Люсинда вскинула подбородок и преградила им путь. А когда они приблизились, бросила ледяным тоном:

– Обойдите-ка меня, стервятники.

На пленника она не смотрела; горький опыт научил ее, что проявление симпатии к жертвам Ногары только усугубляет их страдания. Черные мундиры остановились перед ней.

– Меня зовут Кацулос, – заявил один, с густыми бровями. – А ты кто?

– Когда-то моей планетой был Фламланд. – Глядевшая на пленника уголком глаза Люсинда отметила, что при этих словах он поднял голову. – Он снова станет моей родиной, когда освободится от стервятников Ногары.

Второй охранник в черном открыл было рот, чтобы ответить, но не успел и пикнуть – локоть пленника врезался ему в живот. Затем пленник, доселе кроткий, как агнец, сшиб Кацулоса с ног и скрылся за поворотом, не дав полицейским опомниться.

Поспешно вскочив, Кацулос протиснулся мимо Люсинды и метнулся к повороту с пистолетом в руках. Но его плечи тут же поникли.

Восторженный смех Люсинды нимало не уязвил его.

– Да некуда ему тут деться, – изрек он. Люсинда встретилась с ним взглядом, и смех замер у нее на губах.

Кацулос расставил полицейских на мостике и в машинном отделении, заблокировал спасательные шлюпки.

– Этот Дзор – отчаянный и опасный субъект, – пояснил он Хемфиллу и Митчеллу Спейну. – Половина моих людей постоянно прочесывает корабль, но вы же знаете, как он велик. Прошу вас не отходить далеко от своих кают, пока его не поймают.

Прошли сутки, но Дзор не попался. Воспользовавшись тем, что полицейские рассеялись по кораблю, Митч обследовал арену: Всесолнечным новостям наверняка будет интересно.

Вскарабкавшись по короткой лесенке, он оказался позади верхнего ряда кресел и огляделся, щурясь от света псевдосолнца под высоким куполом, голубым, как земные небеса. Всего там было около двухсот сидений, отгороженных от арены покатой стеклянной стеной. На дне стеклянной чаши – овальная площадка для боев длиной ярдов в тридцать. Покрытие с виду напоминало песок, но наверняка было более плотным – в случае отключения искусственной гравитации песок тучей взмыл бы в воздух.

Это сооружение, по своей новизне соперничавшее с лучами смерти, было призвано самым действенным образом доставлять порочнейшие удовольствия, изобретенные в Древнем Риме. Каждый зритель мог наслаждаться созерцанием каждой капли крови. Была только одна несообразность: три строения на равном расстоянии друг от друга, позади верхнего ряда кресел, каждое – размером с домик. Их облик, выпадавший из общего ряда, напоминал об Античной Земле, а назначение было неясным.

Вынув из кармана фотоаппарат, Митч сделал несколько снимков, затем прошел позади кресел к ближайшему зданию. Дверь оказалась открытой, и он вошел.

Поначалу он решил, что это вход в частный гарем Ногары, но через мгновение понял, что отнюдь не все персонажи настенных росписей, покрывавших стены, сплелись в любовных объятьях – более того, таких было меньшинство. Сценки изображали мужчин, женщин и богоподобных существ в одеяниях Античной Земли, а то и вовсе без одежды. Сделав еще несколько снимков, Митч сообразил, что каждая сценка изображает один из аспектов человеческой любви. Странно. Он вовсе не предполагал встретить любовь здесь и вообще в тех местах, которые обустраивал для себя Фелипе Ногара.

Выходя из храма через другую дверь, он миновал статую улыбающейся женщины – должно быть, здешней богини. Прекрасный бронзовый торс поднимался из мерцающих зеленых волн, доходивших богине до пояса. Сфотографировав ее, Митч двинулся дальше.

Во втором здании на стенах были сцены охоты и изображения рожающих женщин. Богиня этого храма, одетая скромно – в ярко-зеленую тунику, – имела при себе лук и колчан со стрелами. У ее ног замерли бронзовые собаки, готовые ринуться в погоню за зверем.

Приближаясь к последнему храму, Митч поймал себя на том, что понемногу ускоряет шаг, будто его влечет туда неведомая сила.

Но стоило переступить порог храма – и влечение прекратилось, сменившись отвращением. Если первое святилище возвели, дабы восславить любовь, то это, вне всякого сомнения, воспевало ненависть.

На росписи напротив входа свинья пожирала вопящее дитя, сунув свое мерзкое рыло в колыбельку. Чуть дальше люди в тогах с лицами, искаженными ненавистью, резали насмерть собственного товарища. На всех стенах мужчины, женщины и дети терпели бессмысленные муки и умирали жуткой смертью. Царивший здесь дух уничтожения, казалось, можно было потрогать руками. Как у берсеркеров…

Отступив на шаг, Митч закрыл глаза и уперся локтями в притолоки. Да, ощущение было вполне отчетливым. Ненависть воспевалась не только при помощи живописи и искусного освещения: Митч чувствовал физическое воздействие, показавшееся ему смутно знакомым.

Много лет назад, во время космического сражения, он испытал воздействие берсеркерского мозгового луча. Потом люди научились экранировать свои корабли от мозговых лучей; неужели теперь они намеренно принесли оружие врага на корабль?

Митч открыл глаза. Воздействие излучения стало совсем незначительным, но зато теперь несло с собой нечто более пагубное, чем простое помрачение рассудка.

Он вошел в храм и снова вышел. За толстыми стенами – более толстыми, чем у двух остальных святилищ, – эффект почти что сходил на нет. Внутри же он ощущался вполне отчетливо: энергия жалила центры гнева в мозгу, угасая медленно-медленно, будто остаточный заряд выключенного прибора. Если излучение чувствуется даже сейчас, каково же тем, кто находится в этом храме при включенном излучателе?

Но, главное, зачем вообще понадобилась подобная аппаратура? Подстегнуть пару-тройку гладиаторов, чтобы они с радостью шли на смерть? Возможно. Оглядев гордого бронзового бога на колеснице, попиравшего весь мир, Митч поежился. Пожалуй, дело вряд ли ограничится заурядной жестокостью, свойственной римским зрелищам.

Сделав еще несколько снимков, он припомнил, что возле первого храма видел пульт интеркома. Вернувшись туда, Митч набрал номер корабельного архива. Раздался механический голос, и он приказал:

– Предоставь мне сведения о конструкции этой арены, в частности трех построек, расположенных вдоль верхнего яруса.

Голос осведомился, нужны ли ему чертежи.

– Нет – во всяком случае, пока. Просто расскажи, что тебе известно о сути замысла.

Последовала пауза длиной секунд в пять. Затем голос сказал:

– Автор замысла – человек по имени Оливер Микаль, ныне покойный. В его конструкторской программе имеются многочисленные ссылки на описания, взятые из литературного произведения некоего Джефри Чосера под названием «Кентерберийские рассказы».

Имя Чосера почти ничего не говорило Митчу, зато он знал об Оливере Микале: один из специалистов Ногары по промыванию мозгов, а также знаток античных авторов.

– Какого рода психоэлектронные приборы встроены в эти здания?

– Согласно имеющимся данным, устройства подобного рода на борту отсутствуют.

Но Митч не сомневался в наличии излучателя ненависти. Возможно, его построили тайком; даже наверняка, если Митч был прав в своих догадках.

– Зачитай мне соответствующие фрагменты упомянутого произведения.

– Три храма посвящены Марсу, Диане и Венере, – сообщил динамик. – Вот фрагмент, относящийся к храму Марса, на языке оригинала:

First on the wal was peynted a forest

In which there dwelleth neither man ne beast

With knotty, knarry, barreyn trees olde

Of stubbes sharp and hidous to beholde[5].

Митч знал древние языки ровно настолько, чтобы разобрать слово-другое, но теперь пропускал большую часть сказанного мимо ушей, мысленно ухватившись за слова «храм Марса». Он слыхал их совсем недавно, при упоминании о недавно возникшем культе почитателей берсеркеров.

And dounward from an hille, under a bente,

Ther stood the temple of Mars Armypotente,

Wroght al of burned steel, of which the entree

Was long and streit, and gastly for to see.

Услышав за спиной шорох, Митч стремительно обернулся и увидел стоявшего позади Кацулоса. Тот улыбался, но его взгляд напомнил Митчу выражение лица Марса.

– Вы понимаете древний язык, Спейн? Нет? Тогда я переведу.

И Кацулос подхватил речитативом:

Там мне предстал Измены лик ужасный,

Все Происки и Гнев багряно-красный,

Как угли раскаленные в кострах,

Карманная Татьба и бледный Страх,

С ножом под епанчою Льстец проворный,

И хлев горящий, весь от дыма черный,

И подлое убийство на постели,

Открытый бой, раненья, кровь на теле…

– Так кто же вы на самом деле? – настойчиво стал расспрашивать Митч, желая выяснить все, а заодно выиграть время, потому что на поясе у Кацулоса висел пистолет. – Что это для вас? Какая-то религия?

– Да не какая-то! – Кацулос покачал головой, неотрывно глядя на Мита горящими глазами. – Не далекие мифологические боги, не выдохшаяся этика заплесневелых философов. Нет! – Он подступил на шаг. – Спейн, сейчас мне некогда проявлять такт и деликатность, чтобы обратить вас в свою веру. Скажу лишь одно: храм Марса открыт для вас. Новый бог всего сущего примет вашу жертву и вашу любовь.

– Вы молитесь бронзовой статуе?

Митч чуточку сместил центр тяжести и подтянулся.

– Нет! – с жаром, погромче отозвался фанатик. – Фигура в шлеме и с мечом – всего лишь символ. Наш бог нов, реален и достоин преклонения. Он владеет лучами смерти и ракетами, и слава его подобна вспышке сверхновой. Он наследник Жизни и по праву питается ею. А мы, вручающие себя любой из его ипостасей, обретаем в нем бессмертие, хотя наша плоть гибнет от его прикосновения!

– Я слыхал, что кое-кто молится берсеркерам, но не ожидал встретиться с одним из них.

Издали, из коридора донеслись приглушенные крики, послышался топот бегущих ног. Внезапно для Митча самым важным стало одно: кто получит подкрепление – он или Кацулос.

– Скоро мы будем повсюду! – громогласно изрек Кацулос. – Сейчас мы здесь и захватим корабль. Мы воспользуемся им, чтобы спасти ипостась нашего бога, обращающуюся вокруг гипермассы. И поднесем зложила Карлсена Марсу, и вручим Марсу себя. И в Марсе обретем жизнь вечную!

Поглядев Митчу в лицо, он схватился за пистолет в тот самый миг, когда Митч ринулся вперед.

Кацулос попытался увернуться, Митч не сумел толком ухватиться за него, и оба растянулись на полу. Увидев, что ствол пистолета поворачивается к нему, Митч отчаянно нырнул под прикрытие ближайшего ряда кресел. Пистолет грохнул, вокруг Митча посыпались щепки. Через миг он уже снова несся вперед. Пригнувшись, он вбежал в храм Венеры через одну дверь и выбежал в другую. Не успел Кацулос прицелиться для второго выстрела, как Митч одним скачком одолел ведшую вниз лесенку и выбежал прочь с арены.

Как только он оказался в коридоре, со стороны кубрика послышалась стрельба, так что Митч избрал противоположное направление – к каюте Хемфилла. На повороте в нужный коридор тип в черном мундире заступил ему дорогу, нацелив на него пистолет. Митч налетел на полицейского не задумываясь, застав его врасплох. Пистолет выстрелил, когда Митч уже отбил его в сторону. Потом Митч сшиб черномундирника, уселся на него и тузил кулаками и локтями, пока тот не затих.

Затем с трофейным пистолетом в руке поспешил к двери Хемфилла. Он даже не успел постучать – дверь скользнула в сторону и тотчас же закрылась, как только он запрыгнул внутрь.

Покойник в черном мундире сидел, привалившись к стене, уставив на Митча невидящие глаза. В груди его зияла россыпь пулевых отверстий.

– Добро пожаловать, – сухо проронил Хемфилл. Он стоял, положив левую ладонь на панель управления, поднявшуюся из тайника в огромном письменном столе; правой рукой он небрежно сжимал рукоять автоматического пистолета. – Похоже, нас ждут более серьезные трудности, нежели мы предполагали.

Сидя в полутемном отсеке, где спрятался Дзор, Люсинда смотрела, как он ест. Сразу же после его бегства девушка начала методично обшаривать корабль, шепотом окликая его, пока Дзор не отозвался. С той поры она стала украдкой приносить ему еду и питье.

Он был старше, чем ей показалось с первого взгляда, – примерно ее ровесник. В углах его глаз залегли морщинки, признаки подозрительности. Как ни странно, чем больше Люсинда помогала Дзору, тем подозрительнее становился его взгляд. Вот и сейчас он оторвался от еды и спросил:

– Что ты собираешься делать, когда мы попадем к Ногаре и на корабль поднимутся сто человек, чтобы искать меня? Тогда меня быстро найдут.

Ей хотелось посвятить Дзора в план Хемфилла по спасению Карлсена. Как только Иоганн Карлсен будет на корабле, никому больше не придется бояться Ногару, – во всяком случае, так казалось Люсинде. Но из-за подозрительности Дзора Люсинда колебалась, не решаясь доверить ему тайну.

– Ты же знал, что рано или поздно тебя поймают, – парировала она. – Так зачем же ты бежал?

– Ты не знаешь, каково быть заключенным.

– Знаю.

Дзор пропустил ее возражение мимо ушей.

– Меня тренировали для боев на арене. Потом отделили от остальных и начали тренировать для чего-то похуже. Теперь они щелкают выключателем где-то там, и я начинаю убивать, как берсеркер.

– В каком смысле?

Забыв о пище, Дзор прикрыл глаза:

– По-моему, они хотят, чтобы я осуществил покушение на какого-то человека. Чуть не каждый день они совали меня в храм Марса, доводили до помешательства и тут же подсовывали изображение этого человека. Всегда одно и то же лицо, один и тот же мундир. А я должен уничтожить изображение мечом, пистолетом, тем, что будет под рукой. Когда они щелкают выключателем, у меня уже нет выбора, я не владею собой. Они выпотрошили меня и набили своим безумием. Они безумцы. По-моему, они и сами захаживают в храм, включают свое вонючее безумие и упиваются им перед своим идолом.

Дзор еще ни разу не выкладывал Люсинде так много всего зараз. Она не знала, сколько в его словах правды, но понимала, что сам он искренне в это верит.

– Дзор, – взяла она его за руку, – мне кое-что известно о них. Вот почему я помогаю тебе. Но я видела людей, прошедших настоящее промывание мозгов. На самом деле тебя не уничтожили, со временем ты оправишься.

– Они хотят, чтобы я выглядел нормальным. – Он открыл глаза, все еще глядя настороженно и подозрительно. – Кстати, а ты-то почему на этом корабле?

– Потому. – Люсинда устремила взор в прошлое. – Два года назад я встретила человека по имени Иоганн Карлсен. Да, того самого. Я провела с ним минут десять… если он еще жив, то наверняка позабыл меня, но я в него влюбилась.

– Влюбилась! – фыркнул Дзор и принялся ковырять в зубах.

«А может, только подумала, что влюбилась», – мысленно уточнила Люсинда. В этот самый миг, разглядывая Дзора, понимая его и прощая ему угрюмую недоверчивость, она осознала, что больше не в состоянии отчетливо увидеть лицо Карлсена.

Что-то ударило по натянутым нервам Дзора. Подскочив, он выглянул в коридор.

– Что за шум? Слыхала? Будто бы бой.

– Итак, – голос Хемфилла звучал мрачнее обыкновенного, – уцелевшие члены экипажа забаррикадировались в кубрике, окружены и вынуждены постоянно отбивать атаки. Треклятые обожатели берсеркеров захватили мостик и машинное отделение. Одним словом, они фактически захватили весь корабль, за исключением вот этого. – Он похлопал ладонью по пульту, поднявшемуся из тайника в невинном с виду письменном столе Ногары. – Зная Фелипе Ногару, я подумал, что главный пульт должен быть в его каюте, а увидев полицию, решил, что пульт может мне понадобиться. Поэтому я разместился здесь.

– А чем он управляет? – поинтересовался Митч, вытирая руки после того, как оттащил труп в шкаф. Неужели Кацулос настолько глуп, что послал к верховному адмиралу одного-единственного человека?

– Полагаю, с него можно отменить любую команду, посланную с мостика или из машинного отделения. С его помощью я могу открыть и закрыть большинство дверей и люков корабля. А еще обнаружились сотни камер, спрятанные в самых разных местах и передающие изображение на этот экранчик. Воздыхатели берсеркеров никуда не полетят на этом корабле, пока не переделают уйму цепей или не выкурят нас из каюты.

– Боюсь, нам тоже никуда не улететь. Вы не знаете, что стало с Люси?

– Нет. Возможно, она и этот Дзор на свободе и сумеют чем-нибудь помочь нам, но рассчитывать на них не стоит. – Хемфилл указал на миниатюрный экран. – Это помещения гауптвахты и тюрьмы под трибунами арены. Если все эти одиночные камеры заняты, там в общей сложности около сорока человек.

– Хорошая мысль. Наверно, они – опытные бойцы и уж наверняка не питают любви к черным мундирам.

– Я мог бы поговорить с ними отсюда, – вслух раздумывал Хемфилл, – но как освободить и вооружить их? Дверями камер я управлять не могу, хотя и отрезал врага от этого сектора, во всяком случае на какое-то время. Скажите-ка, отчего завязалась заваруха? Что послужило толчком?

Митч выложил Хемфиллу все, что узнал.

– Прямо смех берет. Сектантам пришла в голову та же идея, что и вам: подогнать корабль к гипермассе и отправиться за Карлсеном. Однако они, разумеется, хотят отдать его на растерзание берсеркерам. – Митч тряхнул головой. – Я считаю, что для этой миссии Кацулос самолично отобрал сектантов из числа полицейских. Должно быть, их больше, чем нам казалось.

Хемфилл лишь пожал плечами. Быть может, он прекрасно понимал этих фанатиков – точно таких же, как он сам, но с противоположным знаком.

Теперь Люсинда не хотела ни покидать Дзора, ни отпускать его. Как затравленные звери, они пробирались по коридорам, которые девушка прекрасно изучила за время долгих прогулок в попытке рассеять тревогу. Стараясь держаться подальше от шума боя, она вела Дзора туда, куда он хотел.

Выглянув из-за последнего угла, он обернулся и прошептал:

– У дверей гауптвахты никого нет.

– Но как ты туда проникнешь? Опять же, внутри могут оказаться какие-нибудь стервятники, а ты безоружен.

– А что мне терять? – беззвучно рассмеялся Дзор. – Жизнь?

И он нырнул за угол.

Митч впился пальцами в предплечье Хемфилла.

– Смотрите! Дзор там, ему пришло в голову то же, что и вам. Откройте ему дверь, скорее!

Большинство расписных стенных панелей в храме Марса сняли, два черномундирника копались в открывшихся схемах, пока Кацулос сидел на алтаре, наблюдая за перемещением Дзора через собственные секретные камеры. Увидев, что Дзора и Люсинду впустили в помещение гауптвахты, он взвился как коршун.

– Быстрее! Включите луч и сфокусируйте на нем! Перебаламутьте ему мозги! Он всех поубивает, а после этого мы без спешки разберемся с остальными.

Двое помощников Кацулоса торопливо подчинились, стыкуя кабели и ориентируя направленную антенну.

– Это тот, которого вы тренировали для покушения на Хемфилла? – полюбопытствовал один.

– Да. Его энцефалограмма на графике. Быстрее фокусируйтесь на нем!

– Отпусти их и вооружи! – грохотал Хемфилл на экране гауптвахты. – Парни! Сражайтесь на нашей стороне, и я обещаю вернуть вам свободу, когда корабль снова будет нашим. А еще я обещаю, что мы захватим с собой Иоганна Карлсена, если он жив.

Посул свободы исторг из глоток заключенных дружный рев, а имя Карлсена – еще один.

– Да с ним мы отправимся хоть на сам Эстил! – крикнул один заключенный.

Когда ударил луч из храма Марса, направленный отвесно вниз, никто не ощутил его, кроме Дзора. Остальным заключенным не вколачивали в головы условный рефлекс, подвергая их обработке снова и снова, а накал их эмоций и без того был высоким.

Едва Дзор взял ключи от камер, как луч угодил в цель. Гладиатор понял, что́ происходит, но сделать ничего не мог. В приступе гнева он швырнул ключи, сорвал с кронштейнов на стене автомат и одним выстрелом вдребезги разбил лицо Хемфилла на экране.

Неугасшей частью сознания Дзор ощущал отчаяние, будто он тонул, понимая, что не сможет противостоять дальнейшему.

Как только Дзор выстрелил в монитор, Люсинда догадалась, что́ с ним вытворяют.

– Дзор, не надо! – Она упала перед ним на колени. На нее поглядел невообразимо жуткий лик Марса. Но девушка крикнула Марсу: – Дзор, остановись! Я люблю тебя!

Марс посмеялся над ее любовью – или пытался посмеяться. Но никак не мог направить оружие на нее. Дзор изо всех сил пытался вернуть собственное лицо и уже отчасти проглядывал сквозь бронзовый лик.

– И ты любишь меня, Дзор, я знаю. Даже если тебя вынудят убить меня, помни, я знаю это.

И тут Дзор, отчаянно уцепившийся за остатки рассудка, ощутил прилив целительной силы, воспротивившейся могуществу Марса. Перед его глазами заплясали росписи, мельком виденные в храме Венеры. Ну конечно! Там наверняка есть встроенный противодействующий излучатель, и кто-то сумел включить его.

Дзор выкладывался до последнего, выплеснул все свои силы. А затем увидел перед собой Люсинду – и нашел в себе неисчерпаемый кладезь новых сил.

Он вознесся над слепящей яростью, как пловец, что выныривает из пучины с пылающими от удушья легкими. Поглядел на свои руки, стиснувшие автомат. И заставил собственные пальцы разжиматься. Марс по-прежнему орал на него, все громче и громче, но могущество Венеры нарастало с каждым мгновением. Ладони Дзора раскрылись, бросив оружие.

Как только оказавшиеся на свободе гладиаторы вооружились, бой окончился, едва начавшись, хотя никому из идолопоклонников и в голову не пришло сложить оружие. Кацулос и двое его приспешников сражались до последнего в храме Марса, включив излучатель ненависти на полную мощность, под рев записанных на пленку голосов, возглашающих гимн поклонников Марса. То ли Кацулос все еще надеялся довести своих врагов до самоуничтожительного бешенства, то ли воздавал хвалу своему истукану.

Так или иначе, трое, запертые в святилище, в полной мере испытали воздействие излучения. Митч всякого повидал на своем веку, но когда наконец удалось взломать дверь храма, даже он на миг отвел глаза.

Хемфилл же был удовлетворен, увидев, что поклонение Марсу на борту «Нирваны-2» достигло апогея.

– Давайте первым делом позаботимся о мостике и машинном отделении. Затем можно убрать эту помойку и трогаться в путь.

Митч с радостью последовал за ним, но его задержал Дзор.

– Так это вы включили контризлучатель? Если да, я обязан вам больше чем жизнью.

– Какой еще контризлучатель? – недоуменно воззрился на него Митч. – О чем это вы?

– Но должен же быть…

Когда все остальные поспешили прочь, Дзор остался на арене, с благоговением разглядывая тонкие стены храма Венеры, просто неспособные вместить излучатель. Затем, услышав призыв Люсинды, заторопился к ней.

На полминуты над ареной воцарилась тишина.

– Аварийная ситуация ликвидирована, – провозгласил через интерком механический голос, обращаясь к рядам пустых кресел. – Корабельный архив возвращается в нормальный режим работы. Последний заданный вопрос касался сути замысла конструкции храмов. Стих Чосера, относящийся к храму Венеры, на языке оригинала гласит:

I recche nat, but it may bettre be

To have victorie of hem, or they of me —

So that I have my lady in myne armes.

For though so be, that Mars is god of armes,

Youre vertu is so greet in hevene above

That if yow list, I shal wel have my love…[6]

А Венера, наполовину вышедшая из мерцающих волн, лишь улыбалась.

Верования и чувства людей всегда отражались на их мировоззрении. Можно без труда построить машины, способные видеть в более широком спектре, воспринимать каждую длину волны точь-в-точь такой, какова она есть: не искаженной ни любовью, ни ненавистью, ни благоговением.

И все же человеческому глазу дано видеть больше, чем объективу машины.

Лик тьмы

Прошло минут пять, явных перемен не случилось, и Карлсен понял, что есть шанс пожить еще немного. И как только это произошло, его разум осмелился, если можно так выразиться, отверзнуть очи и узреть хляби космические и то, что они вмещают.

Какое-то время Карлсен не мог даже шевельнуть пальцем; минуту-другую ему казалось, что рассудок просто-напросто не выдержит.

Сидя в хрустальной сфере катера – этакой елочной игрушке футов двенадцати в диаметре, – он начал озираться. Судьба воина забросила его сюда: он застрял на полпути, спускаясь по глубочайшему гравитационному колодцу в известной части Вселенной.

На незримом дне колодца притаилось светило, столь массивное, что ни единый квант видимого света не мог ускользнуть от него. Пытаясь скрыться от врага, катер дождевой каплей падал сюда около минуты и теперь был отделен от нормального пространства неизмеримым расстоянием. Минуту падения Карлсен провел в молитве, добившись чего-то сродни умиротворению и уже считая себя покойником.

Внезапно он обнаружил, что падение прекратилось. Катер вроде бы лег на орбиту – орбиту, где еще не бывал человек, среди пейзажей, не виденных ни единой живой душой.

Он будто оседлал грозу, воевавшую с закатом; непрестанная беззвучная круговерть заполонила половину небес, словно ближняя планета. Но эта кипень туч была неизмеримо больше любой планеты, обширнее даже самых гигантских звезд. Ее ядром и причиной образования было сверхтяжелое светило весом в миллиард Солнц.

Тучи образовались из межзвездной пыли, стягиваемой сюда притяжением гипермассы; в падении они обретали статический заряд, порождавший почти непрерывные разряды молний. Ближайшие вспышки, впереди по курсу, казались Карлсену бело-голубыми; но вспышки в основном сверкали далеко внизу, где находилось большинство туч, так что доходивший до Карлсена свет был уже багрово-красным: он растрачивал свою энергию на восхождение по этому крохотному участку склона циклопической гравитационной пропасти.

Суденышко Карлсена имело собственную искусственную гравитацию и неизменно поворачивалось днищем книзу, так что Карлсен видел багровое сияние сквозь прозрачную палубу, между ботинками своего скафандра. Он сидел в массивном кресле, установленном в центре сферы, которое служило для управления лодкой и обладало системой жизнеобеспечения. Под палубой находились еще один-два непрозрачных объекта, в том числе небольшой, но мощный тахионный двигатель. В остальном же Карлсена окружало прозрачное стекло, удерживавшее воздух внутри, не пропускавшее радиацию, оставлявшее взор и душу наедине с бездной космоса.

Освоившись в достаточной мере, чтобы двигаться, Карлсен набрал в грудь побольше воздуха и попытался запустить двигатель, желая подняться и убраться отсюда. Как он и ожидал, даже полная тяга не дала ни малейшего результата. С равным успехом можно было пытаться укатить на велосипеде.

Даже минимальное изменение диаметра орбиты обнаружилось бы тотчас же, потому что катер завис среди узкого пояса метеоритов и пыли, тянувшегося вниз, к бескрайней багряной панораме, будто волоконце к веретену. Но волокно не успевало согнуться в грандиозное орбитальное кольцо: оно сходило на нет вдали, сплетаясь с другими волокнами в толстую нить. Эта нить, в свою очередь, свивалась с другими нитями, образуя более плотный пояс, и так далее, один масштаб за другим; наконец (в сотнях тысячах миль впереди? в миллионах?) первый изгиб грандиозного витого кольца становился хоть сколько-нибудь заметным, а затем дуга, в этом месте раскрашенная молниями во все цвета радуги, быстро темнела, уходя из виду за ужасный горизонт пылевого облака, что окружало гипермассу. Фантастический облачный горизонт, который наверняка находился в миллионах миль впереди, надвигался на Карлсена, смотревшего в ту сторону. Такова была скорость его вращения по орбите.

Диаметр орбиты, прикинул Карлсен, примерно соответствовал диаметру орбиты Земли. Но, судя по темпу, с которым вращалась поверхность туч под ним, лодка совершала полный оборот минут за пятнадцать. Это просто безумие – обгонять свет в нормальном пространстве, но, конечно, здесь пространство отнюдь не было нормальным. Да и не могло быть. Безумные орбитальные нити из пыли и метеоров говорили о том, что гравитация распадалась на силовые линии, будто магнитное поле.

Орбитальные нити, состоявшие из обломков и кружившие над Карлсеном, двигались медленнее, чем предметы на его уровне. Внизу, в ближайших волокнах, различались отдельные метеориты, проходившие под ним, будто зубья циркулярной пилы. Его разум испытывал ужас перед этими зубьями: скорость, расстояние и размер делали их донельзя величественными.

Он сидел в своем кресле, взирая на звезды, и смутно гадал, не становится ли он моложе, не движется ли назад во времени Вселенной, из которой выпал… Не будучи ни профессиональным математиком, ни физиком, он все-таки полагал, что нет. Это единственный фокус, проделать который Вселенной не под силу, даже здесь. Но велики шансы, что на этой орбите он стареет намного медленнее, чем все остальное человечество.

Карлсен вдруг осознал, что все еще сидит в своем кресле, свернувшись в клубочек, как испытывающий благоговение ребенок, и сильно, до боли впившись пальцами в рукавицах в подлокотники кресла. Он заставил себя расслабиться, начать обдумывать рутинные проблемы. Ему доводилось сталкиваться кое с чем похуже; правда, более жуткого зрелища он еще не видел.

У него достаточно воздуха, воды, пищи и есть энергия, чтобы возобновлять запасы. Двигатель катера годится, по крайней мере, на это.

И Карлсен принялся изучать силовую линию, или что это было, сделавшую его своим пленником. Более крупные камни в ее пределах – некоторые из них размером почти с его катер, – казалось, не меняли своего положения друг относительно друга. Но мелкие метеориты медленно дрейфовали, перемещаясь более или менее свободно.

Выбравшись из кресла, он огляделся. Единственный шаг назад привел его к изгибу стекла. Карлсен огляделся в попытке обнаружить своего врага. И действительно, в полумиле позади, захваченный той же вереницей космических обломков, увяз корабль-берсеркер, помчавшийся за ним и загнавший его сюда. Датчики берсеркера наверняка были направлены на него, он наблюдал за передвижениями Карлсена и знал, что противник жив. Если берсеркер способен добраться до него, он непременно сделает это. Компьютеры берсеркера не будут терять времени, благоговейно взирая на космические пейзажи, в этом сомневаться не приходится.

Словно в подтверждение его мыслей, на берсеркере что-то вспыхнуло: лучевое оружие. Но луч, странный, какого-то серебристого цвета, проделал всего пару-тройку ярдов среди взрывающихся скал и пыли – и рассыпался ворохом искр, словно космический фейерверк. Он добавил пыли к облаку, похоже сгустившемуся перед берсеркером. Вероятно, машина стреляла в него все время, но это диковинное пространство отторгало энергетическое оружие. Значит, ракеты?

Да, ракеты. Карлсен увидел, как берсеркер запустил одну из них. Изящный цилиндр стрелой рванулся в его сторону и исчез. Куда он подевался? Рухнул к гипермассе? Если да, то с такой скоростью, что мигом скрылся из вида.

Едва заметив огонь следующей ракеты, Карлсен по наитию поспешно взглянул вниз и увидел мгновенную вспышку и облачко в ближайшей к нему силовой линии. Циркулярная пила лишилась одного зуба. Облачко пыли в том месте, куда попала ракета, устремилось вперед с безумной скоростью, мгновенно пропав из вида. Проследив взглядом за облачком, Карлсен осознал, что смотрит на берсеркера не со страхом, а с чем-то сродни облегчению, будто тот отвлекает его от созерцания… всего этого.

– О Боже, – сказал он вслух, поглядев вперед. Это была молитва, а не богохульство. Далеко впереди, за медленно бурлящим бескрайним горизонтом, вздыбливались драконовы головы туч. На фоне черного пространства их перламутровые гребни казались сложенными из вещества, материализующегося из ничего, чтобы устремиться к гипермассе. Вскоре шеи драконов поднялись над краем Вселенной в обрамлении радужной бахромы материи, срывавшейся и устремлявшейся вниз с немыслимой скоростью. Затем появились туловища – тучи, пронизанные иссиня-белыми молниями, подвешенные над красными недрами ада.

Обширное кольцо, одним из компонентов которого стала вереница метеоритов на уровне Карлсена, мчалась к этой громаде, будто циркулярная пила. Вырвавшись из-за горизонта, тучи поднялись намного выше уровня Карлсена. Они извивались, вставая на дыбы, как безумные кони. «Наверное, они больше планет, – подумал он, – да, больше тысячи Земель или Эстилов». Тучи грозили вот-вот сокрушить кружащуюся ленту, которая захватила его, и вдруг, уже мчась среди них, Карлсен увидел, что они по-прежнему чудовищно далеки.

И позволил векам смежиться. Если люди вообще осмеливаются молиться, вообще осмеливаются обращаться мыслями к Творцу Вселенной, то лишь потому, что их крошечные умы всегда были не в состоянии узреть даже тысячной доли… миллионной доли… нет слов, нет аналогий, которые помогли бы рассудку постичь подобное зрелище.

«Но, – подумал он, – но как же люди, верящие только в себя или не верящие вообще ни во что? Что сталось бы с ними, окажись они лицом к лицу с такими чудесами, как эти?»

Карлсен раскрыл глаза. В его вере единственное человеческое существо куда важнее, чем любое солнце любого размера. Он заставил себя обозреть пейзаж, решив справиться с этим почти суеверным благоговением.

Но ему снова пришлось собраться с духом, когда он впервые заметил, как ведут себя звезды. Все они превратились в сине-белые иглы, волновые фронты их света сталкивались в безумной гонке, обрушиваясь в гравитационную пропасть. При этом скорость движения Карлсена была такой, что он видел, как некоторые звезды слегка смещаются из-за его орбитального параллакса. Он мог бы воспринимать пространство на глубину целых световых лет, если бы его разум был способен простираться настолько далеко.

Шагнув обратно к своему креслу, Карлсен сел и пристегнулся. Ему хотелось уйти в себя. Хотелось вырыть туннель до самого ядра громадной планеты, где можно было бы спрятаться… Но что такое планета, даже величайшая? Жалкая пылинка, едва ли больше этой хрустальной капельки.

Это не было восприятием бесконечности, которое обычно свойственно звездоплавателям. Это было ужасающей перспективой, начиная от камней за стеклом, до которых рукой подать, увлекающих рассудок все дальше и вперед, камень за камнем, линия за линией, один неминуемый шаг за другим, все дальше, и дальше, и дальше…

Ладно. По крайней мере, у него появился противник, с которым можно сразиться, а сражаться с чем-либо лучше, чем плесневеть, сидя на месте. Для начала – немного рутины. Хлебнув изумительно вкусной воды, Карлсен заставил себя поесть. Ему предстоит задержаться тут еще на какое-то время.

Теперь надо было немного потрудиться, чтобы привыкнуть к пейзажу. Карлсен устремил взгляд в ту сторону, куда полетела капля. В полудюжине метров впереди обнаружился первый крупный обломок, массивный, как тела дюжины человек, прочно застрявший в этой силовой линии. Карлсен мысленно взвесил и измерил его, а затем мысленно перешел к следующему большому обломку, на расстоянии броска камня от первого. Все они были меньше его катера, и Карлсен следовал вдоль этой вереницы, дальше и дальше, пока они не растворились в узоре сливавшихся силовых линий, которые наконец-то изогнулись вокруг гипермассы и позволили оценить ужасающую громадность расстояний.

Разум Карлсена висел на кончиках пальцев, раскачиваясь над величественными пространствами… «Будто обезьяний детеныш, щурящийся от солнечного света в джунглях, – подумалось ему. – Будто младенец-верхолаз, ужасающийся размеру деревьев и лиан и впервые узревший в них хитросплетение троп, которые можно покорить».

Теперь он осмелился крепко уцепиться взглядом за пилообразный край следующего внутреннего кольца мчащихся метеоритов, позволил рассудку оседлать его, а затем устремиться вперед и прочь. Теперь он осмелился взирать на звезды, смещавшиеся из-за его движения, увидеть Вселенную так, словно он был размером с планету.

Карлсену пришлось немало пережить еще до падения сюда, и им овладел сон. Следующим, что дошло до его рассудка, стал громкий шум, разбудивший его. Карлсен мгновенно проснулся, вздрогнув от страха. Берсеркер все-таки не был совсем беспомощным. Два его автомата размером с человека находились за стеклянной дверью, пытаясь пробиться сквозь нее. Карлсен инстинктивно ухватился за пистолет. Проку от этого маленького оружия, знал он, будет маловато, но все же он замер в ожидании, держа пистолет наготове; ничего другого не оставалось.

В облике смертоносных роботов за стеной было нечто странное: сверкающее серебристое покрытие, напоминавшее иней, имелось только на поверхностях, обращенных вперед, сзади же виднелись хвостики и бахрома – как спидлайны из комиксов, ставшие частью реальной жизни. Но сами персонажи были достаточно вещественными. Их пушечные удары в дверь… впрочем, минуточку. Его хрупкую дверь не пытались взломать. Стальные убийцы запутались, увязли в серебристой паутине, которой его укутало несшееся безумным аллюром пространство. Это вещество гасило лазерные лучи, когда роботы пытались прожечь себе путь внутрь, глушило взрывы установленных ими зарядов.

Перепробовав все на свете, они удалились, натыкаясь на камни, обратно к своей стальной матке, в своих пламенных саванах, будто в позорных одеяниях.

Карлсен с облегчением выкрикивал им вслед ругательства и хотел было открыть дверь, чтобы выстрелить из пистолета. Даже надел скафандр. Если роботы смогли открыть изнутри люк берсеркера, значит он сможет открыть свой. Но раздумал: пустая трата боеприпасов.

В глубине души Карлсен решил, что в сложившейся ситуации лучше не думать о времени. Он не видел причины пересматривать это решение и вскоре утратил счет часам и дням – или неделям?

Он делал упражнения, брился, ел, пил и отправлял естественные надобности. «Гроб» остался при нем, можно было бы погрузиться в анабиоз – но нет, не сейчас. Он беспрестанно думал о возможном спасении, надежда мешалась со страхом перед временем. Карлсен понимал, что в день его падения еще не был выстроен корабль, способный спуститься за ним и вытащить его отсюда. Но корабли всегда совершенствуются. Предположим, что, пока он проводит здесь несколько недель или месяцев субъективного времени, снаружи проходит несколько лет. Он понимал, что найдутся люди, которые попытаются отыскать его и спасти, если будет хоть малейшая надежда.

Скованный по рукам и ногам в своем тесном мирке, он прошел через стадию ликования, а затем стремительно погрузился в скуку. Разум, который всегда работает сам по себе, отвратился от этих извечных сияющих чудес. Карлсен нашел спасение от скуки в долгом сне.

Ему снилось, что он стоит в космосе, один. Он видел себя издали, с такого расстояния, на котором человеческая фигура, наблюдаемая невооруженным глазом, превращается почти в пылинку. Помахав в знак прощания еле различимой рукой, он сам, находившийся в отдалении, зашагал прочь, направляясь к голубовато-белым звездам. Стремительные движения шагающих ног поначалу были едва различимы, а затем сошли на нет, когда фигурка уменьшилась, утрачивая суть своего бытия перед ликом бездны…

Он с воплем пробудился. К хрустальному шарику его суденышка подвалил космокатер, который покачивался всего лишь в футах пяти от него, – сплошной металлический овоид знакомой Карлсену модели. Номера и цифры на корпусе он тоже видел раньше. Он выдержал. Выстоял. Все позади.

Миниатюрный люк спасательного катера открылся, и оттуда выбрались двое в скафандрах, один за другим. Их тотчас же окутала серебристая дымка, поглотившая когда-то автоматы берсеркера, но сквозь забрала шлемов виднелись лица людей, смотревших прямо на Карлсена. Они ободряюще улыбались, не отводя от него взгляда.

Ни на миг.

Они постучали в дверь, продолжая улыбаться, пока он надевал скафандр. Карлсен даже пальцем не шелохнул, чтобы впустить их: вместо этого он выхватил пистолет.

Они нахмурились. Губы за стеклами шлемов беззвучно зашевелились, но если они и передавали что-либо, то радиоволны не могли пробиться сквозь это пространство. Оба неотрывно глазели на него.

«Погодите», – просигналил он, подняв ладонь. Затем достал из кресла грифельную доску со стилом и написал послание.

ВЗГЛЯНИТЕ НА ОКРУЖАЮЩИЙ ПЕЙЗАЖ.

Он пребывал в здравом уме, но они могли решить, что он лишился рассудка. Будто желая ублажить его, они начали озираться. Впереди, за грозовым горизонтом этого мира, вздымался новый ряд драконовых голов. Нахмурившись, люди поглядели вперед, на драконов, оглядели радужные каменные пилы, пребывавшие в кружении, опустили взгляды к жутким глубинам преисподней, потом подняли их к ядовитым, иссиня-белым копьям звезд, явственно скользившим над пустотой.

Затем оба, все еще недоуменно хмурясь, снова посмотрели на Карлсена.

Он уселся в кресло, сжимая пистолет и ожидая. Ему больше нечего было сказать. Он понимал, что берсеркер наверняка располагает катерами и способен придать своим автоматам-убийцам облик людей. Эти были настолько хороши, что едва не одурачили его.

Пришельцы извлекли откуда-то собственную доску.

МЫ НАКРЫЛИ БЕРСА. СЗАДИ. НИКАКОЙ ОПАСНОСТИ. ВЫХОДИТЕ.

Карлсен оглянулся. Облако пыли, поднятое оружием берсеркера, осело на него, скрыв от взора и его, и все силовые линии. О, если бы он только мог поверить, что это люди…

Они энергично жестикулировали, написав еще пару строк.

НАШ КОРАБЛЬ ДОЖИДАЕТСЯ ЗА ОБЛАКОМ ПЫЛИ.

ОН СЛИШКОМ ВЕЛИК, ЧТОБЫ ДОЛГО УДЕРЖИВАТЬСЯ НА ЭТОМ УРОВНЕ.

И снова:

КАРЛСЕН, ИДЕМ С НАМИ!!!

ЭТО ВАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС!

Он не осмелился больше читать их послания из страха, что поверит им, бросится в стальные объятия и будет разодран в клочья. Закрыв глаза, он принялся молиться. Спустя долгое время он снова открыл их. Гости исчезли вместе со своим катером. Вскоре после этого – согласно его восприятию времени – в облаке пыли, окружавшем берсеркер, замерцали вспышки света. Бой, ради которого кто-то доставил оружие, работающее в этом пространстве? Или еще одна попытка провести его? Там будет видно.

Карлсен настороженно следил за тем, как следующий спасательный катер, очень похожий на первый, дюйм за дюймом пробивается к нему сквозь облако пыли. Приблизившись, катер остановился. Из него также выбрались двое в скафандрах – и мгновенно окутались серебристыми плащаницами.

На этот раз его табличка была готова заранее.

ВЗГЛЯНИТЕ НА ОКРУЖАЮЩИЙ ПЕЙЗАЖ.

Они принялись озираться, будто желая ублажить его. Может, решили, что он лишился рассудка, хотя он пребывал в здравом уме. Добрую минуту спустя они все еще не обернулись к нему – лицо одного было обращено вверх, к невероятным звездам, а второй медленно вертел шеей, наблюдая за проплывавшей мимо драконовой головой. Мало-помалу они оцепенели от благоговения и ужаса, съежившись и прильнув к стеклянной стене.

Потратив полминуты на проверку шлема и скафандра, Карлсен стравил воздух из кабины и распахнул дверь.

– Добро пожаловать, люди, – сказал он через радио своего шлема. Ему пришлось помочь одному из них забраться обратно в спасательную шлюпку. Но они все-таки справились.

Брат берсеркер

Глава 1

Лейтенант Деррон Одегард откинулся на спинку кресла, стоявшего у панели управления, вытер вспотевшие ладони о колени и приладил поудобнее наушники мягкого шлемофона. Рабочая униформа сидела на нем как влитая, да и поправлять шлемофон не было особой необходимости. Лейтенант сделал это непроизвольно, не отрывая сосредоточенного взгляда от запутанного клубка зеленоватых линий на широком, чуть выпуклом экране монитора, который возвышался над панелью. Затем вновь наклонился к монитору и продолжил наблюдение за врагом.

Через полчаса наблюдений Одегард почувствовал смертельную усталость, как будто на его плечи легла ответственность за все сорок миллионов оставшихся обитателей планеты. Лейтенанту вовсе не хотелось взваливать на себя эту непосильную ношу – сорок миллионов жизней. Но так уж получилось, что передать ее было некому. Правда, статус дежурного офицера-наблюдателя давал кое-какой комфорт на рабочем месте и определенные поблажки в свободное время. Но если наблюдатель хоть раз совершит ошибку во время дежурства – все оставшееся население планеты Сегол обратится в ничто, будет вычеркнуто из реального времени, убито, полностью уничтожено – как будто его никогда не существовало.

Руки Деррона легко и свободно скользили по литым переключателям панели управления. Движения были точными и выверенными, но в этих прикосновениях совсем не чувствовалось ничего, хотя бы отдаленно напоминающего любовь к своей работе. Переплетенные зеленые линии на экране монитора повиновались малейшему движению пальцев, будто высокая трава, которую раздвигают осторожные руки охотника, сидящего в засаде. Электронная трава на мониторе, за которой так пристально наблюдал лейтенант, представляла собой жизненные линии всех людей, животных и растений, занимавших участок в несколько квадратных миль на поверхности планеты Сегол на протяжении скольких-то десятилетий, около двадцати тысяч лет назад. В доисторические времена.

Возле кресла и рабочей панели с монитором, за которым сидел Одегард, располагались другие, точно такие же наблюдательные модули. Тысячи модулей, выстроившихся длинными, чуть изогнутыми рядами. Такое расположение было очень удобным и успокаивало, когда дежурный наблюдатель на мгновение поднимал взгляд и снова переводил внимание на экран своего монитора. Помогало сохранять сосредоточенность и периодическое изменение яркости освещения, – казалось, под высоким, круто уходившим вверх сводом подземного зала, откуда лился мягкий рассеянный свет, пробегают легкие облачка. В наушниках звучала тихая психоделическая музыка: то шелест ветра, то тяжелые ритмичные удары. Хотя огромный зал находился на много миль в глубине под поверхностью планеты, воздух здесь был свежим, легкий ветерок приносил то запах зеленой листвы, то терпкий соленый аромат морского побережья, вызывая в памяти леса и моря, которых больше не существовало – после того, как несколько месяцев назад берсеркеры уничтожили все живое на поверхности Сегола.

Деррон снова провел рукой по панели. Повинуясь команде наблюдателя, зеленоватые полоски жизненных линий дернулись и покрылись рябью – подключенные к модулю Одегарда инфраэлектронные приборы слежения, заброшенные в далекое прошлое, двинулись дальше. Они не нарушали покоя животных и растений мира в далеком доисторическом лесу, за которым наблюдали. Следящие устройства парили в тонком слое пространства-времени, совсем рядом с реальностью, избегая большинства ловушек, которые временной парадокс приготовил для людей и механизмов, путешествующих во времени. Следящие приборы скрывались от реального времени в локальных петлях вероятности, где тем не менее чувствовалось дыхание могучей организованной материи – жизни.

Лейтенант Одегард знал, что отведенный ему временной промежуток – примерно двадцать тысяч лет назад – соответствует времени появления на Сеголе первых людей. Но пока на мониторе не появлялось ничего, даже отдаленно напоминавшего мощные жизненные линии разумных существ, которые невозможно было ни с чем перепутать. Впрочем, Деррон не искал специально следов человека. Главное, что ни Одегард, ни кто-нибудь другой из наблюдателей еще не обнаружил всплеска массивных разрушений, который означал бы нападение берсеркеров. А значит, гигантские смертоносные машины, уничтожившие все живое на планете в нынешнем времени, еще не узнали, что здесь можно проникнуть в прошлое.

Заступая на дежурство, лейтенант Одегард, как и любой хороший наблюдатель в какой угодно армии, оставлял свои чувства и желания за порогом рабочего зала. Сидя в удобном кресле, в относительной безопасности, он проверял сигналы то от одного, то от другого следящего устройства – на десять лет ближе к настоящему, на дюжину миль севернее, еще на пару лет ближе, на десяток миль к юго-востоку… Густые зеленоватые «заросли» на экране по-прежнему не содержали признаков вторжения чужеродных смертоносных устройств. У врагов, которых выслеживал Деррон, не было собственных жизненных линий. Их можно было обнаружить только по следам смерти и разрушения.

– Пока ничего, – не оборачиваясь, сказал Деррон: он почувствовал, что рядом с его модулем остановился старший наблюдатель. Старший наблюдатель, капитан, ничего не сказал в ответ. Постоял немного, глядя на монитор через плечо Деррона, потом неторопливо пошел дальше, по узкому проходу между креслами. Не отрывая взгляда от экрана, лейтенант Одегард тяжело вздохнул. Надо же, он ведь даже не помнит имени этого капитана. Что ж, капитан назначен на эту должность всего два дня назад, и того же капитана, или Одегарда, или обоих могут уже завтра перевести на другую работу. Сектор операций во времени Вооруженных сил планеты Сегол отличался гибкой структурой – и это еще мягко сказано. Защитники планеты лишь несколько месяцев назад узнали, что враги могут нанести удар не только в пространстве, но и во времени. Этот наблюдательный зал и сектор в целом начали работать примерно месяц назад, но уже были готовы отразить нападение берсеркеров. К счастью, операции во времени, включая военные действия, почти наверняка были малознакомыми и для врага. Кроме Сегала, не было ни одной планеты, известной тем, что там можно путешествовать во времени.

Деррон Одегард не успел еще припомнить имя капитана – старшего наблюдателя, – как Сектор операций во времени вступил в свое первое сражение. Для Деррона битва началась очень просто и заурядно – с сообщения, переданного по коммуникационному устройству. В наушниках шлемофона раздался спокойный голос девушки-оператора, которая сообщала, что от космического флота берсеркеров к планете направляются несколько объектов, которые ведут себя не так, как обычные ракеты. Когда эти объекты достигли поверхности планеты, они исчезли из поля прямого наблюдения. Вскоре наблюдатели обнаружили берсеркеров в вероятностном пространстве – враги уходили все дальше в прошлое планеты.

Их было пять или шесть. Чуть позже наблюдатели определили точное число объектов: шесть. Берсеркеры ушли в прошлое на восемь тысяч лет, потом на десять, на двенадцать… Дежурные наблюдатели, которые следили за соответствующими секторами, один за другим докладывали о продвижении объектов. Но казалось, враги знали о том, что за их действиями пристально наблюдают. И остановились только на рубеже в двадцать одну тысячу лет: глубочайшая пропасть времени, которую уже невозможно наблюдать из настоящего. Они остановились. Но где? Когда?

– Всем наблюдателям, внимание! – в наушниках Деррона зазвучал знакомый протяжный голос. – Говорит командующий Сектором операций во времени. Сейчас вы будете знать о том, что тут творится, столько же, сколько я. Похоже, берсеркеры решили выполнить свою задачу прямо вот здесь, только двадцать одну тысячу лет назад. Они могут пальнуть по нам оттуда, из прошлого, и очень может быть, что мы так и не узнаем, откуда именно, пока волна разрушений не докатится до нас сквозь время. Или пока они не начнут убивать.

Снова зазвучала успокаивающая психоделическая музыка. Через несколько минут в наушниках раздался ровный голос девушки-оператора, которая передавала указания непосредственно Деррону – какой сектор наблюдений выбрать и какое направление, как изменить настройку. Наблюдателям приходилось следить сразу за всей временно́й линией, поскольку ожидалось, что для атаки берсеркеры выйдут из вероятностного пространства в реальное время. Основное внимание уделялось тому месту, где враги начали внедряться в прошлое, но и прочие области планеты тоже не упускались из виду. Первая атака берсеркеров могла оказаться ложной, предназначенной больше для того, чтобы отвлечь внимание наблюдателей от направления основного удара.

В эти дни, когда вражеские ракеты почти добрались до подземного убежища, Деррон редко задумывался над тем, как бы получше спрятаться, и почти не испытывал страха, разве что вполне объяснимую тревогу и беспокойство – как, например, сейчас, когда он знал, что началась схватка с берсеркерами. Или вот-вот должна была начаться. Лейтенант Одегард был, как всегда, спокоен и сосредоточен, руки плавно скользили по приборной панели, словно это было обычное тренировочное занятие. Деррон считал, что не стоит слишком волноваться – какая разница, придет смерть прямо сейчас или чуть позже?

Но тяжкий груз ответственности за чужие жизни по-прежнему давил на плечи, и минуты дежурства тянулись медленнее обычного. Невозмутимый девичий голос в наушниках звучал еще дважды, и Деррон дважды менял сектор наблюдения. И вот снова поступило известие от командующего – официальное сообщение о нападении берсеркеров.

– А теперь смотрите во все глаза, ребята! – протяжно произнес командующий сектором. – Найдите скважину, через которую просочились эти мерзавцы!

Где-то там, в прошлом, за рубежом в двадцать одно тысячелетие, в неизвестном пока месте, обязательно должна была быть эта скважина – проход из вероятностного пространства в реальность, след внедрения шести кораблей-берсеркеров.

Если бы люди могли наблюдать воочию прорыв берсеркеров, они увидели бы, как в высоких слоях атмосферы Сегола из ниоткуда возникли шесть смертоносных машин, похожих на самолеты с широкими и короткими крыльями. Они вынырнули плотной группой, в строгом порядке и мгновенно рассыпались в разные стороны, следуя точно определенной для каждого траектории, со сверхзвуковой скоростью рванулись вперед, неся смерть.

Как только берсеркеры разделились, каждый принялся поливать беззащитную планету смертоносным ядом. Радиоактивные отбросы, химические антибиотики… с расстояния в двадцать одно тысячелетие трудно определить, что именно они применяли. Как и прочие наблюдатели, Деррон узнавал об атаке берсеркеров только по ее результатам. Деррон воспринимал нападение как быстрое снижение вероятности существования всего живого в своем секторе наблюдения, как огромную волну разрушения и смерти, которая хлынула из одного угла сектора и медленно затопила все остальное пространство.

Шесть берсеркеров отравили всю планету. Если во время этой атаки на планете уже были люди, это, конечно же, убило бы их. Если они приземлятся чуть позже, то будут бродить по безжизненному, пустому миру, беспомощные, как дети, – пока не вымрут. И если это случится, все ныне живущие потомки тех первых людей, все люди Сегола, тоже исчезнут, будто их никогда не существовало. А планета, как и вся звездная система, достанется берсеркерам.

Волна разрушения и смерти катилась все дальше, от доисторических времен к началу человеческой истории. В каждой живой клетке на планете разрасталась темная тень небытия, пагубные изменения уже были отчетливо видны на мониторах всех наблюдателей.

Люди-наблюдатели и компьютеры Сектора операций во времени напряженно вычерчивали множество векторов атаки берсеркеров. Данных для обработки катастрофически не хватало, и с начала нападения прошло не меньше двадцати минут реального времени, прежде чем компьютеры определили точку выхода шести кораблей-берсеркеров, скважину, что вела из вероятностного пространства в реальность.

В самых глубоких подземных шахтах, которые назывались Вторым ярусом Сектора операций во времени, ждали своего часа ракеты защитников планеты – толстые тупоконечные сигары, оплетенные замысловатым кружевом пусковых механизмов, приборов настройки и наведения. По команде, переданной компьютерами сектора, могучие стальные руки вынули одну ракету из паутины приборов. А тем временем на каменном полу пещеры, прямо под ракетой, появился серебристый круг, который сиял и переливался, как расплавленный металл.

Стальные руки выпустили ракету, она начала падать… и исчезла. Одни приборы послали ее вглубь прошлого, другие провели по вероятностному пространству, сквозь толщу скальных пород – к поверхности планеты и выше, в стратосферу. Ракета устремилась точно к тому месту, где находилась скважина, через которую шесть кораблей-берсеркеров прорвались в реальность.

Деррон смотрел, как зловещие изменения, прокатившиеся через весь экран монитора, внезапно начинают исчезать, как восстанавливается прежний рисунок зеленоватых линий. Это было похоже на какой-то фокус, вроде обратного просмотра кинопленки, и, казалось, не имело отношения к реальным событиям, происходящим в мире.

– Прямо в скважину! – радостно воскликнул командующий сектором. Куда девалась его привычная медлительность?! Шесть кораблей-берсеркеров вышли из вероятностного пространства, попали в эпицентр мощного ядерного взрыва и развалились на радиоактивные осколки.

На экранах всех мониторов отступила волна смерти и разрушения, вновь засветились зеленые линии жизни. По длинным изогнутым рядам дежурных наблюдательных модулей прокатилась, ширясь, другая волна – всеобщей радости и ликования. Но осторожность и дисциплина взяли верх, и наблюдатели выражали свои чувства весьма сдержанно. В оставшееся до конца шестичасовой смены время они не слишком напрягались; все прошло гладко, словно на тренировочном занятии. Были расставлены все точки над «i», все черточки поперек «t». Дополнительные исследования и наблюдения подтвердили, что достигнут тактический успех. Всеобщее ликование чувствовалось, несмотря на дисциплинированность и сдержанность сотрудников сектора. Выходя по очереди на перерыв, наблюдатели улыбались и подмигивали друг другу. Деррон тоже улыбался и кивал, встречаясь взглядом с коллегами. Быть как все, делать то, что от тебя ожидают, – это самый простой способ уживаться с другими людьми. Впрочем, Деррон и в самом деле был доволен и горд – на этот раз все они неплохо поработали.

До конца дежурства не появилось никаких признаков враждебной активности, и стало ясно, что первая атака берсеркеров в пространстве-времени успешно отбита.

Но проклятые машины непременно должны были вернуться – они всегда возвращались. Деррон был уверен, что берсеркеры и на этот раз не отступят от своего правила. И снова попробуют напасть. За это дежурство Деррон жутко устал и психологически, и физически, его форменная куртка пропиталась потом. Поэтому лейтенант не стал утруждать себя, изображая улыбку. Он с облегчением вздохнул и поднялся с кресла, освобождая место дежурному следующей смены.

– Похоже, вы, ребята, сегодня славно потрудились? – с легкой завистью в голосе спросил сменщик.

Деррон еще раз сумел выдавить улыбку:

– Может, в следующий раз лавры достанутся тебе.

Лейтенант приложил большой палец к специальному сканеру на рабочей панели, его напарник сделал то же самое. Сдав дежурство по всем правилам, Одегард неторопливо пошел к выходу из наблюдательного зала, присоединившись к потоку сотрудников своей смены. То тут, то там в толпе попадались такие же усталые и измученные лица, какое, скорее всего, было и у него самого. Выйдя за двери рабочего зала, туда, где не нужно было соблюдать тишину, большинство наблюдателей собирались в небольшие компании и шумно обсуждали последние события.

Деррон пристроился к очереди сотрудников, чтобы сдать кассету с записью информации за свою смену. Потом выстоял еще в одной очереди и отчитался устно перед одним из старших дежурных офицеров. Теперь он был совершенно свободен. Впрочем, Деррон считал, что в эти дни такое понятие, как свобода, для обитателей Сегала потеряло всякий смысл.

На мощном пассажирском лифте, представлявшем собой вереницу кабинок, подвешенных к замкнутому в кольцо тросу, Деррон вместе со всеми поднялся из глубинных пещер на жилые уровни подземного мегаполиса. Но и этот город-мир отделяли от поверхности планеты многие сотни миль скальных пород.

Условия обитания на жилых уровнях и близко не напоминали комфорт и уют наблюдательного зала. Кондиционеры, приятные природные запахи, оптимальная влажность и температура – обо всем этом заботились только там, где людям приходилось работать с полной отдачей. В остальных помещениях это считалось излишней роскошью. Практически везде воздух был в лучшем случае спертым, в худшем – пропитанным тяжелой вонью. Освещение большинства серых коридоров-улиц было ничуть не лучше – так сказать, необходимый минимум. В общественных помещениях все убранство составляли неизменные плакаты с лозунгами и призывами правительства, которые должны были вдохновлять людей на борьбу до победного конца и обнадеживать их: мол, в ближайшем будущем все, в том числе и условия жизни, непременно изменится к лучшему. Впрочем, кое-где и впрямь появлялись улучшения. С каждым месяцем воздух в подземном городе становился все свежее, пища – все более разнообразной и вкусной. Жители осажденной берсеркерами планеты заставили работать на себя почти безграничную силу термоядерных реакций распада водорода и богатые залежи минералов в окружающих породах. Они могли продержаться сколько угодно времени, устраиваясь в подземном городе со все большими удобствами.

Деррон Одегард шел по одной из самых оживленных улиц-коридоров подземного города-мира, вдоль которой выстроилось множество магазинов, разнообразных учреждений и жилых блоков. В одном из таких блоков и находилась холостяцкая квартирка Деррона – собственно, даже не квартирка, а комната, как в общежитиях. Свод улицы-коридора поднимался на высоту примерно двух этажей, а в ширину она была как обычная главная улица в обычном небольшом городке – в безвозвратно погибшем и все еще оплакиваемом мире на поверхности планеты. Посередине улицы в обе стороны бежали полосы движущейся дорожки, на них стояли люди, которым некогда было идти пешком. Вдоль дорожки быстро шли двое полицейских в белой униформе, проверяя личные карточки пассажиров. Правительство планеты строго преследовало бездельников, отлынивавших от работы.

Как всегда, по обеим сторонам от бегущей дорожки толпились люди самого разного возраста и общественного положения. Мужчины и женщины в однообразной рабочей одежде спокойно направлялись на работу или с нее, не торопясь и не очень задерживаясь. Только дети, выбежавшие из какой-то школы, бурлили неуемной энергией. Немногочисленные взрослые – пожилые люди и молодежь, отдыхавшая после работы, – не спеша прогуливались вдоль улицы и топтались у витрин магазинов и увеселительных домов. В тех заведениях, которые отдали на откуп частным владельцам, похоже, было гораздо оживленнее, чем в тех, что управлялись властями.

Одна из самых коротких очередей выстроилась у входа в местное отделение Управления окружающей среды. Как и все остальные конторы и магазины, офис управления был отделен от коридора-улицы стеной из стекла и металлических переборок. Стоя на неподвижной полосе напротив офиса, Деррон разглядывал сонных служащих, вывески с бегущими надписями и макеты, которые почему-то казались старыми и запыленными. На вывесках, которым, по замыслу создателей, предстояло полыхать насыщенными, яркими цветами, были изображены виды природы – по итогам предполагаемой послевоенной реконструкции поверхности планеты.

НАЧИНАЙ СТРОИТЬ ЗЕМЛЮ СВОЕЙ МЕЧТЫ УЖЕ СЕГОДНЯ!

Земли, конечно, будет полным-полно. Только вот найти воздух для дыхания и воду, годную для питья, окажется, наверное, трудновато. Но Управление окружающей среды рассчитывало на то, что когда-нибудь – после победы, конечно, – на поверхности планеты начнется новая, прекрасная жизнь. Жизнь, которую будут поддерживать и защищать новые океаны воздуха и воды, каким-то образом добытых из глубин планеты или, если уж на то пошло, доставленных с гигантских внешних планет звездной системы Сегола.

Судя по знакам различия на одежде, люди, собравшиеся поглазеть на вывески Управления окружающей среды, принадлежали к разным подразделениям планетарных служб и занимали разное положение. Но сейчас на всех лицах было одно и то же выражение – то, что прежде назвали бы крестьянским долготерпением. Они смотрели на макеты и стенды с надеждой, им очень хотелось верить, что когда-нибудь все так и будет. Собственно, Деррон остановился на тротуаре, чтобы посмотреть не на рекламные стенды, а на этих людей. Все они заставили себя забыть – если, конечно, когда-нибудь осознавали это, – что их мир на самом деле мертв. Реальный мир, единственный и неповторимый, был уничтожен, развеян в прах – вместе с девятью из десяти людей, которые и делали его живым.

Не то чтобы эта сухая статистика – девять из десяти – хоть что-то значила для Деррона. Как, по его мнению, и для любого другого на планете. Важны не цифры, а отдельные личности…

В памяти снова всплыло такое знакомое, такое любимое лицо… Он устало отогнал мучительное воспоминание, повернулся и пошел прочь от тех, кто, выстроившись в ряд перед витриной управления, подпитывал свою надежду и свою веру тусклыми картинками с витрины.

Деррон направился к своей квартире, но когда дошел до развилки улицы-коридора, то, подчиняясь внезапному порыву, свернул в узкий боковой проход. В этот коридорчик, вроде полутемной узкой аллеи, выходило совсем немного окон и дверей. Зато всего через сотню шагов аллея заканчивалась высокой аркой, через которую виднелась живая зелень, самые настоящие деревья. В это время суток в парке, вероятно, было не очень много посетителей.

Деррон не дошел даже до середины аллеи, когда стены коридора и скалы вокруг него задрожали от далекого взрыва. Впереди, в парке, Деррон увидел двух маленьких птичек с красным оперением, которые порхали в панике, стараясь спрятаться в зеленых кронах деревьев. Лейтенант не насторожился и не остановился. Он успел сделать еще три шага, прежде чем донесся звук нового взрыва – неясный и приглушенный, но мощный. Похоже на небольшую ракету, причем вошедшую неподалеку отсюда. Вражеская флотилия, осадившая Сегол, посылала вероятностные волны, которым иногда удавалось прорваться сквозь защитные устройства и многие мили каменных пород. Тогда волны доходили до боевых ракет, которые, естественно, взрывались в непосредственной близости от подземного города-убежища.

Деррон Одегард пошел, все так же не спеша, к выходу из коридора. Там он остановился, оперся обеими руками о парапет из настоящего, натурального дерева и окинул взглядом парк – дюжину акров зелени. Сейчас он стоял на небольшом балкончике, в двух уровнях от зеленой травы парка. С голубого купола высотой в шесть уровней, который довольно убедительно изображал небо, лился свет искусственного солнца, тоже очень похожий на настоящий. «Солнце» освещало траву и деревья, заросли кустарников, ярких разноцветных птиц в невидимых клетках из воздушных струй. Через парк протекал маленький ручеек – узкий, извилистый поток свежей воды. В этот день уровень воды в ручье сильно упал, и можно было ясно рассмотреть бетонное русло.

Еще год назад – целую жизнь назад, когда планета была еще жива, – Деррон Одегард уделял мало времени любованию красотами природы. Эх, сейчас бы прогуляться налегке, на свежем воздухе! Но Деррон тратил все время на то, чтобы закончить обучение и устроиться на работу по специальности – историком. Его жизнь была отдана историческим текстам, фильмам и записям – обычный путь молодого ученого, стремящегося добиться чего-нибудь в науке. Даже выходные и отпуска Деррон проводил в местах, вошедших в историю… И снова, сделав усилие, что стало уже привычкой, Деррон отогнал воспоминания о той единственной девушке, которую он когда-то любил.

Год назад карьера историка обещала большое будущее, полное невероятных открытий и возможностей. Тогда физики впервые обнаружили, что уникальными природными условиями пространства-времени на Сеголе можно управлять. А значит, обитатели Сегола смогут увидеть собственное прошлое. Всего год назад война с берсеркерами казалась невероятно далекой… Берсеркеры? Ужасно, что и говорить, но ведь они нападают только на отдаленные от нас миры, где-то там, за сотни световых лет отсюда… Прошли десятилетия с тех пор, когда было получено первое сообщение о берсеркерах. Все эти десятилетия Сегол строил свою защитную систему. Служба в Вооруженных силах стала непременной обязанностью молодых людей, окончивших школу.

Деррон уже не удивлялся тому, что за последний год он узнал об истории больше, чем за все годы, которые посвятил изучению данного предмета. Но легче от этого не стало. Теперь Деррон знал, что, когда наступят последние минуты истории Сегола, – если, конечно, он будет уверен, что они действительно последние, – он постарается провести их в одном из таких вот уголков живой природы, наедине с припасенной заранее бутылочкой хорошего вина. Ему хотелось встретить конец истории, произнеся столько тостов, насколько хватит истории. Он будет пить за погибшее или погибающее – за то, что покажется ему самым важным и достойным сожаления.

Усталость и напряжение, накопившиеся в теле за часы дежурства, начали понемногу отступать, так, будто вытекали через ладони в отполированные сотнями рук деревянные перила балкончика. Деррон уже совсем забыл о недавнем взрыве, когда в парке начали появляться первые пострадавшие.

В узкую арку нижнего уровня парка протиснулся мужчина в изодранной одежде, весь покрытый черной копотью. Одного рукава не хватало, обнаженная рука была вся в кровоподтеках и ожогах. Раненый быстро, не разбирая дороги, прошел среди деревьев, а потом, будто актер в старинном спектакле, упал, вытянувшись во весь рост, у искусственного ручейка и стал судорожно хлебать воду.

Следующим из той же самой арки появился мужчина средних лет, одетый поприличнее. Наверное, служащий или администратор, хотя с такого расстояния Деррон не мог как следует разглядеть знаки различия на его форме. Никаких ран на теле мужчины заметно не было, но он шел по парку так, словно потерялся или не понимал, что с ним происходит. Время от времени он прижимал руки к ушам, – может, его оглушило, а может, он просто хотел проверить, на месте ли голова.

Вбежала, подвывая, низенькая толстушка, которая придерживала то одной, то другой рукой клочок содранного скальпа, болтавшийся на узком лоскутке кожи. За толстушкой показалась еще одна женщина. Наконец, страждущие и покалеченные потекли через калитку нижнего паркового уровня сплошным потоком, заполонили весь садик, нарушив хрупкий искусственный покой этого уголка живой природы жалобными криками и стонами.

Откуда-то из нижних переходов послышались командные окрики, рокот и завывание мощных моторов. Спасатели и ремонтники уже приступили к работе – начали устранять повреждения и оказывать помощь пострадавшим. Тех, кто мог ходить сам, направили в парк, чтобы те не болтались под ногами и не мешали заниматься тяжелоранеными. В парке уже собралось десятка три несчастных. Одни бродили среди деревьев, другие лежали на траве, испуская отчаянные крики – почему, дескать, сюда, именно сегодня прорвались эти чертовы ракеты и почему проклятая штуковина свалилась на голову именно им?

Среди пострадавших Деррон увидел высокую стройную девушку лет восемнадцати или двадцати, одетую в остатки того, что, видно, было простеньким ситцевым форменным платьем. Девушка стояла, прислонившись к стволу дерева, будто у нее не было сил сделать еще хоть шаг. Ее платье было разорвано так…

Деррон оттолкнулся от поручня, его лицо исказилось от отвращения к самому себе. Он внезапно увидел себя со стороны – словно какой-то древний тиран, он равнодушно взирает на чужие страдания и боль, даже опускается до похотливых мыслей. Скоро, очень скоро ему придется окончательно решить: человек он или уже нет.

Рядом с балкончиком была узенькая лестница, и Деррон поспешно спустился вниз, в парк. Мужчина, у которого была обожжена рука, полоскал ее в прохладных струях проточной воды, многие раненые жадно пили. Деррон огляделся. Похоже, ни у кого из пострадавших не остановилось дыхание, не было опасного для жизни кровотечения. А девушка в разодранном платье, что стояла у дерева, выглядела так, словно вот-вот упадет без сил.

Деррон подошел к ней, стащил с себя форменную куртку и набросил на плечи девушке, потом обнял ее и отстранил от дерева.

– Где у вас болит?

Девушка, смертельно бледная, покачала головой и что-то пробормотала; Деррон не разобрал ни единого слова. Подумав, что у нее может быть шок, он попытался усадить ее на траву. Она стала сопротивляться, и несколько секунд они изображали странный парный танец – Деррон старался поддержать партнершу и не упасть вместе с ней. Девушка была высокой, стройной и, по обычным меркам, довольно красивой… Нет, не то чтобы красивой, да и миленькой ее он не назвал бы… Но на нее было приятно смотреть, это точно. Коротко остриженные волосы, как почти у всех женщин в эти дни, согласно рекомендациям правительства. Ни украшений, ни макияжа – что, надо признать, было несколько необычно.

Девушка немного пришла в себя и растерянно огляделась. Посмотрела на куртку Деррона, в которую бессознательно закуталась.

– А вы – офицер… – разглядев нашивки на воротнике, сказала девушка низким грудным голосом, все еще не очень внятно.

– Некоторым образом. Может, вам лучше где-нибудь прилечь?

– Нет… Попробую, наверное, добраться до дома… Скажите, пожалуйста, где я? И что случилось?

Голос девушки задрожал, она заговорила громче.

– Я так понимаю, мы подверглись ракетной атаке. Здесь и сейчас мои офицерские нашивки должны вам помочь. Так что сидите спокойно, ладно?

Девушка снова попробовала высвободиться из объятий Деррона, собираясь куда-то пойти, и они протанцевали еще несколько шагов.

– Нет. Сперва мне нужно узнать… Я не знаю, кто я такая… и где я, и почему здесь оказалась!

– Я тоже не знаю всего этого о себе.

Деррон уже давно не разговаривал ни с кем так откровенно.

В парк вбежали еще несколько человек – простые прохожие и медработники. Всеобщая суматоха усилилась после того, как они принялись тут же, на месте, оказывать помощь пострадавшим. Девушку все сильнее беспокоило то, что творится вокруг, она вцепилась в руку Деррона и затравленно оглядывалась, не понимая, что происходит.

– Ну хорошо, мадемуазель, раз уж вам охота куда-нибудь пойти, давайте я отведу вас в больницу. Тут есть одна, совсем неподалеку, надо только спуститься в лифте. Пойдемте!

Девушка уже овладела собой настолько, что шла довольно ровно, держась за руку своего спутника.

– Как вас зовут? – спросил Деррон, когда они вошли на площадку подъемника. Прочие пассажиры с интересом разглядывали растерянную девушку, чьей единственной одеждой была куртка ее спутника.

– Я… я не знаю! – Поняв, что она не помнит даже собственного имени, девушка испугалась по-настоящему и потянулась рукой к шее, но личной карточки там не оказалось. Многие не носили их с собой, пренебрегая распоряжением правительства. – Куда вы меня везете?!

– Я же говорил, в больницу. Вам нужно показаться врачу.

Ему очень хотелось ответить не так определенно, потешить разгулявшееся воображение других пассажиров, которые во все глаза разглядывали едва одетую девушку.

Внизу, на одном из рабочих уровней, Деррон вывел девушку из кабинки лифта. В нескольких шагах от него располагался вход в приемник отделения неотложной помощи медицинского комплекса. Туда уже начали прибывать другие пострадавшие от взрыва, в основном тяжелораненые, на носилках, так что приемник был забит до отказа. Пожилая медсестра начала было снимать с девушки куртку Деррона, но тут последние лоскутки, оставшиеся от ее собственной одежды, окончательно расползлись. Девушка негромко вскрикнула, и медсестра поспешила снова завернуть ее в куртку.

– Молодой человек, приходите за своей курткой завтра, хорошо?

– Ладно.

Раненые на носилках все прибывали, повсюду деловито сновали санитары и медсестры, и наконец в приемнике стало так тесно, что Деррон счел за лучшее удалиться, на прощание кивнув девушке. Вместе с толпой он медленно протолкался к коридору, потом выбрался из людского потока и пошел прочь. Деррон улыбался, чуть ли не смеялся – из-за медсестры и его куртки, будто это была самая веселая в мире шутка. Просто с ним уже давно не случалось ничего такого, из-за чего стоило бы улыбаться.

Деррон все еще улыбался, входя в комплекс Сектора операций во времени. В раздевалке для дежурных наблюдателей у него была еще одна форменная куртка – в специальном шкафчике для одежды. На доске объявлений не появилось ничего нового. Деррон подумал, уже не в первый раз, что неплохо бы подать рапорт о переводе на другую работу, где не придется высиживать по шесть часов в день на дежурстве, до предела напрягая нервы. Правда, похоже, что тех, кто не подавал рапорта, могли перевести на другое место точно так же, как и тех, кто подавал его.

Собственно, еще до завтра может объявиться муж или возлюбленный этой девушки, который позаботится о ней. Ну конечно же, девушка-то первый сорт! Надо надеяться, что это все-таки будет ее брат или, скажем, сестра.

Деррон прошел в офицерский спортзал и сыграл партию в ручной мяч с Ченом Эмлингом, своим бывшим товарищем по учебе. Сейчас Эмлинг был капитаном Отдела исторических исследований. Эмлинг никогда не играл просто так, и Деррон на этот раз выиграл бутылку слабенького синтетического пойла, которое терпеть не мог. В спортзале большей частью говорили о первой победе Сектора операций во времени. А когда кто-то упомянул о последней ракетной атаке, Деррон сказал только, что видел нескольких пострадавших.

После душа Деррон, Эмлинг и еще несколько офицеров направились в бар на жилом уровне. Этот бар почему-то нравился Эмлингу больше других. Они затащили с собой майора Лукаса, ведущего историка-психолога Сектора операций во времени, соблазнив душевными и прочими достоинствами новых девочек из второразрядного местного кабачка под названием «Красная подвязка». Такие места процветали, и власти почти не вмешивались в это.

Эмлинг на спор сразился с кем-то в дартс и в кости и заключил пари, имевшее отношение к девочкам из «Красной подвязки». Деррон не слишком прислушивался к общей беседе, зато почти все время улыбался и отпускал шутливые замечания. Он выпил один бокал – большего он себе не позволял – и расслабился, убаюканный гулом голосов.

Потом Деррон зашел в офицерскую столовую неподалеку от бара и с аппетитом пообедал. Наконец он добрался до своей холостяцкой комнатки, на ходу скинул туфли, растянулся на диване и заснул прежде, чем голова успела коснуться подушки.

Пробудившись среди ночи, Деррон расстелил постель, переоделся в пижаму и снова улегся спать. Но утром он все равно проснулся гораздо раньше, чем обычно, и притом чувствовал себя отдохнувшим. Маленькие часы на стенке показывали полседьмого утра по стандартному планетарному времени. Но в это утро планетарное время волновало Деррона меньше всего. Он подумал, что у него в запасе есть сколько-то минут и, прежде чем идти на дежурство, можно заглянуть в больницу.

Перебросив куртку через руку, Деррон прошел по коридорам, следуя указаниям дежурной медсестры, и увидел ту самую девушку, сидевшую в комнате отдыха для пациентов клиники. В этот ранний час там не было никого, кроме нее. Девушка вдумчиво и сосредоточенно смотрела телевизор, который передавал сообщения по «ура-патриотическому» каналу – так обычно называли первый правительственный телеканал. Было даже забавно наблюдать за тем, с каким вниманием девушка выслушивает все, что говорит комментатор. На ней было новое простенькое платье из ситца, на ногах – больничные тапочки.

Услышав шаги, девушка быстро повернула голову, потом, узнав Деррона, приветливо улыбнулась и встала с кресла.

– А, это вы! Как приятно узнавать хоть кого-нибудь, вы не представляете!

Деррон пожал протянутую руку:

– Знаете, когда тебя узнают, это тоже очень приятно. Вы выглядите гораздо лучше.

Девушка поблагодарила Деррона за помощь, тот стал возражать, говоря, что не сделал для нее ничего особенного. Девушка отключила звук телевизора, и они присели на диван, чтобы поговорить. Деррон представился.

Девушка растерянно улыбнулась:

– Как бы мне хотелось назвать свое имя!

– Я знаю… Поговорил с медсестрой. Врачи считают, что у вас стойкая потеря памяти, но в остальном все более или менее в порядке.

– Да, я чувствую себя неплохо, если не обращать внимания на эту маленькую подробность. И меня теперь зовут по-новому: Лиза Грей. В больнице при регистрации надо что-нибудь указывать, вот меня и записали под этим именем – оно стояло следующим в особом списке, который есть для таких случаев. Знаете, оказывается, в эти дни с верхних уровней доставляют немало людей с потерей памяти, и всем надо давать новые имена. Медсестра сказала, что во время эвакуации потерялось много всяких документов – регистрационные записи, каталоги с отпечатками пальцев и прочее.

– Лиза – чудесное имя. По-моему, оно вам подходит.

– Спасибо.

Голос девушки звучал почти беззаботно.

Деррон заметил:

– Знаете, я слышал, что потеря памяти наступает, если человек попадает в место, через которое прошла ракета, – в завихрение волны вероятностного пространства, перед тем, как материальный объект выйдет оттуда в реальность. Это как если бы человека унесло в очень далекое прошлое. Память стирается, будто по карандашному рисунку прошлись ластиком.

Девушка кивнула:

– Да, врачи считают, что именно это и случилось со мной вчера. Они сказали, что я, скорее всего, оказалась среди тех, кого эвакуировали с верхних уровней, когда взорвалась эта ракета. И если даже со мной были родственники, их, наверное, разнесло на куски взрывом, вместе со всеми документами и записями. Никто не приходил, не спрашивал обо мне.

Такие случаи происходили на Сеголе чуть ли не каждый день, но на этот раз Деррону стало как-то не по себе, и он поспешил переменить тему разговора.

– А вы уже завтракали?

– Да. Здесь, прямо в комнате, есть автомат, можно заказать себе что-нибудь. Я бы выпила еще сока.

Деррон тут же сходил к автомату и вернулся с маленьким бумажным стаканчиком, наполненным оранжевой жидкостью, которую выдавали за фруктовый сок. Себе он принес чашку чая и пару обыкновенных сладких булочек. Лиза снова принялась увлеченно смотреть телевизор – там передавали официальную хронику боевых действий. Деррон порадовался тому, что она прибавила громкость совсем чуть-чуть: зычный голос комментатора почти не резал слух.

Деррон расставил еду на маленьком столике с короткими ножками и придвинул свое кресло поближе. Глянув на удивленное лицо Лизы, он спросил:

– Вы помните хоть что-нибудь о войне?

– Почти ничего… Наверное, эта часть воспоминаний и в самом деле стерта начисто. Что такое эти берсеркеры? Я знаю, это что-то ужасное, но…

– Это такие машины. – Деррон глотнул чая. – Некоторые из них по размерам превосходят любой космический корабль, который когда-либо строили мы или другие потомки землян. Они могут быть самой разной формы и величины, но все смертельно опасны. Первые берсеркеры были построены многие века назад какой-то разумной расой, с которой мы никогда не встречались, для участия в войне, о которой мы никогда не слышали. Берсеркеров создавали для того, чтобы уничтожать все живое на их пути, и они пришли сюда бог знает откуда, занятые уничтожением жизни в любых ее проявлениях, и ничем больше.

Деррон говорил спокойным, ровным голосом, но постепенно в его словах зазвучала бесконечная горечь.

– Иногда люди побеждали берсеркеров в битвах. Но хотя бы один из этих механических убийц выживал – так было всегда. Этот последний берсеркер находил потаенное убежище среди неисследованных скал или возле какой-нибудь темной звезды и начинал создавать себе подобных. Не обязательно точно таких, как он сам, – разных, но непременно смертоносных. А потом они возвращались. Приходили снова и снова, неумолимые и неизбежные, как сама смерть…

– Нет… – прошептала Лиза, не в силах поверить ужасной правде.

– Простите, я не собирался вас запугивать. Во всяком случае, раннее утро не самое подходящее время для таких мрачных рассказов. – Деррон виновато улыбнулся. Он не мог придумать разумного оправдания своему желанию переложить на хрупкие девичьи плечи тяжесть, лежавшую у него на душе. Но он уже начал говорить, и слова лились теперь неудержимым потоком. – Мы здесь, на Сеголе, еще живы. А значит, берсеркеры должны нас уничтожить. Но поскольку они всего лишь машины, это превращается в кошмарную цепь случайных совпадений, во что-то вроде грандиозного розыгрыша. В таких случаях говорят «Перст судьбы» или «Божий промысел». Отомстить за нас будет некому.

Горло Деррона судорожно сжалось, он одним глотком выпил остатки чая и отставил пустую чашку.

Лиза спросила:

– Может быть, люди с других планет придут нам на помощь?

Он вздохнул:

– Многие из них сражаются с берсеркерами в своих звездных системах. Правда, они могли бы собрать достаточно мощную освободительную флотилию для помощи нам – да только межзвездные политики не могут обойтись без своих извечных игр. Но мне кажется, нам все-таки помогут.

Телекомментатор настойчиво бубнил о победе Вооруженных сил планеты, очистивших от врага луну. На экране прокручивали соответствующую запись. Крупнейший естественный спутник Сегола очень походил на земную Луну. Задолго до того, как здесь появились и люди, и берсеркеры, его округлый лик избороздили сотни тысяч кратеров. Но за последний год поверхность сегольской луны изменилась. Прежний узор исчез под покровом новых кратеров, был уничтожен ядерными взрывами – вместе почти со всеми защитниками планеты, которые там оказались.

– Я думаю, помощь подоспеет вовремя, – сказала Лиза.

«Вовремя – для чего?» – подумал Деррон. Вслух же он сказал, прекрасно понимая, что говорит неправду:

– Я тоже.

Теперь по телевизору показывали дневную сторону Сегола. Под темно-синим небом – воздуха осталось очень мало – до самого горизонта простиралась равнина, заваленная беспорядочными грудами обломков. Там уже не было ничего живого. Ничто не двигалось, разве что ветер кое-где ворошил серо-желтую пыль. Неподалеку из-под груды серых обломков, припорошенных пылью, вздымался сверкающий стальной остов берсеркера, искореженный, расплющенный каким-то ужасающим оружием защитников планеты – неделю или месяц тому назад. Еще одна победа, которую вдохновенно превозносил восторженно-агрессивный телекомментатор.

Лиза отвернулась от экрана, который показывал унылые, жуткие картины гибели и разрушения.

– У меня остались кое-какие воспоминания… Прекрасные воспоминания о том, какой была наша планета. Совсем не такой.

– Да, она была прекрасна.

– Расскажите, пожалуйста.

Деррон улыбнулся:

– Хорошо. О чем лучше рассказать – о чудесных творениях человеческих рук или об изумительных красотах природы?

– Наверное, о том, что создали люди… Я… Я не знаю. Но ведь человек – это часть природы, правда? А значит, все, созданное человеком, – тоже в какой-то мере часть природы?

Перед глазами Деррона встали величественные башни и шпили собора, возвышавшегося на холме, отблески солнечных лучей в разноцветных витражах… Но что толку вспоминать об этом? Он сказал:

– Признаться честно, я не совсем уверен, можно ли считать нас частью природы на этой планете. Вы помните о необычных свойствах пространства-времени вокруг планеты Сегол?

– Вы, наверное, имеете в виду пришествие Первых людей? Знаете, я никогда не могла толком разобраться в этих научных тонкостях. Может, вы мне расскажете?

– С удовольствием.

И Деррон начал рассказывать – в профессиональной манере, будто читал лекцию по истории. Ему не так уж часто выпадал случай прочитать лекцию.

– Наше солнце внешне совершенно ничем не отличается от любого желтого карлика с планетами, подобными Земле. Но в этом случае внешность оказалась обманчивой. Впрочем, для человека время здесь течет так же, как в любом другом месте. Сверхсветовые межзвездные корабли могут входить в нашу систему и выходить из нее – но только если примут определенные меры предосторожности. Первый космический корабль, попавший в систему Сегола, вез исследовательскую экспедицию с Земли. Естественно, члены его команды понятия не имели о том, какие коварные шутки здесь выкидывает пространство-время. Подойдя к незаселенной планете Сегол, корабль внезапно провалился в прошлое – примерно на двадцать тысяч лет назад. Такого не могло случиться больше нигде, ни на одной из известных планет во Вселенной. Путешествия во времени возможны только на Сеголе, и при этом надо учитывать кое-какие обстоятельства. Вот одно из них: у любого, кто погружается в прошлое более чем на пятьсот лет, наблюдается некоторая умственная деградация, при этом практически все воспоминания стираются напрочь. Это и случилось с землянами, прилетевшими на первом исследовательском корабле. Члены его команды стали, таким образом, Первыми людьми в нашей мифологии. Поскольку они провалились в прошлое на целых двадцать тысяч лет, у них не осталось вообще никаких воспоминаний. После того как космический корабль благополучно приземлился на автопилоте, наши далекие предки вышли оттуда беспомощными, как младенцы.

– Но как же они выжили? – спросила Лиза.

– Точно неизвестно. Наверное, дело в инстинктах. И в везении. Верующие люди говорят о милости Господа. Мы не можем увидеть Первых людей даже с помощью следящих устройств. К счастью, берсеркеры тоже не могут до них добраться. Этим землянам, Первым людям, попавшим на Сегол, пришлось заново проходить все этапы эволюции. Начинать с нуля в прямом смысле слова. И их невозможно найти или увидеть из будущего, даже применяя самые совершенные технические средства.

Лиза внимательно слушала, задумчиво отщипывая маленькие кусочки от сладкой булочки.

– А я думала, что эволюция – это только результат череды мутаций. Некоторые приживаются, а некоторые нет…

– Эволюция – это гораздо больше, чем просто мутации. Видите ли, помимо прочих, более очевидных свойств материя обладает способностью к самоорганизации. Перемещение материи во времени есть закономерное движение от хаоса ко все более сложной организации. И человеческий мозг наглядно подтверждает эту закономерность, будучи, так сказать, предельно усовершенствованной материей. Во всяком случае, большинство ученых согласны с этой теорией… Правда, берсеркерам в этой теории места, похоже, не найти. Ладно, на чем я остановился?

– Первые люди приземлились…

– Ах да. Что ж, они каким-то образом уцелели, стали жить и размножаться. За тысячи лет наши предки построили высокоразвитую цивилизацию, хотя начинать пришлось буквально с нуля. И когда к Сеголу подошел второй исследовательский корабль с Земли – спустя десять стандартных земных лет после первого, – мы уже доросли до единого всепланетного правительства и делали первые шаги в исследовании космоса. Собственно, второй корабль землян перехватил сигналы, которые посылала наша межпланетная космическая станция, одна из самых ранних. Вот почему этот земной корабль подходил к Сеголу гораздо осторожнее, чем первый. Земляне прорвались сквозь хитрые ловушки пространства-времени и благополучно опустились на планету. Довольно скоро люди с Земли выяснили, что́ произошло с командой первого корабля, и с радостью приветствовали нас как своих отдаленных потомков. Они же предупредили нас о берсеркерах, машинах-убийцах. Взяли кое-кого из нас в другие звездные системы и показали, что такое война с берсеркерами. Люди Земли и прочих населенных миров были, конечно же, рады тому, что в их сообщество влились четыре миллиона сородичей. И помогли нам советами относительно современного оружия и укреплений. Следующие восемь лет мы упорно готовились к защите своей планеты. И вот, примерно год назад, к Сеголу подошел флот берсеркеров. Все, конец урока. И конец истории.

Лизу, похоже, не очень-то волновал конец истории. Она с удовольствием отпила еще так называемого сока – как будто он ей очень нравился.

– А чем вы теперь занимаетесь, Деррон?

– Так, всякой всячиной – в Секторе операций во времени. Видите ли, война с берсеркерами зашла в тупик – они не могут выковырять нас из этих подземелий, но в то же время не могут построить на поверхности свою базу и даже просто высадить десант – пока мы здесь. Берсеркеры узнали кое-что о перемещениях во времени и теперь, естественно, изо всех сил пытаются достать нас через наше прошлое. Первую атаку такого рода они провели в чисто берсеркерском стиле – собирались выжечь все живое на планете. С этим нападением мы справились довольно легко. Скорее всего, в следующий раз они будут действовать не так тупо и грубо. Могут, к примеру, убить важную для истории личность или совершить еще что-нибудь такое, отчего история планеты пойдет наперекосяк и необходимый для эволюции шаг не будет сделан. Ну, например, наши предки не придумают колесо, что-то в этом роде. Все, что должно было произойти, случится позже, чем надо. И когда к Сеголу подойдет корабль со второй экспедицией с Земли, у нас наступит мрачное Средневековье. Соответственно, не будет радиосигналов со спутника, а значит, земляне могут вообще не найти нас. Если же они наткнутся-таки на Сегол и проберутся через ловушку пространства-времени, у нас все равно не будет развитой науки и мощной промышленной базы для создания планетарных защитных систем. У Земли и других планет полно неприятностей и без нас – им бы самим как следует защититься. Так что мы ничего не сможем поделать, когда наконец придут берсеркеры. Теперь понимаете, что даже в этих подземельях стало небезопасно? Все мы можем вскорости умереть. Или попросту перестать существовать. Забавный философский вопрос: что вероятнее?

– О! Но вы ведь сможете отбить их нападения через время? Конечно сможете, я уверена!

Деррону, выплеснувшему в своей речи всю горечь и безнадежность, что снедали его, оставалось только улыбнуться девушке и пожелать ей всего хорошего. После двух или трех неудачных попыток его губы все-таки растянулись в улыбке. Он мельком глянул на наручные часы:

– Если, по-вашему, это так сильно зависит от меня, наверное, мне лучше пойти на дежурство – впереди наверняка очередная героическая схватка.

Краткий инструктаж перед дежурством для смены Деррона давал полковник Борс, в чьих устах обычные слова всегда звучали как мрачные откровения библейского пророка.

– Все вы знаете, что отбитая вчера атака берсеркеров – это лишь небольшой тактический успех, – так начал полковник свою проповедь. В полумраке зала совещаний его указка со световодом скользила по широкому экрану со светящимися символами. Деррон, сидевший в первом ряду, увидел, как полковник улыбнулся, начав следующую фразу. – Но если рассматривать положение дел со стратегической точки зрения, приходится признать, что ситуация только осложнилась.

Вскоре стало понятно, отчего полковник улыбается так мрачно: область внедрения берсеркеров по-прежнему не была точно установлена, известно было только то, что она лежала за пределами рубежа в двадцать одну тысячу лет.

– После того как враги совершат из этой точки еще три вылазки, три прорыва в реальное пространство-время, мы получим три вектора, которых хватит для того, чтобы проследить их путь до исходной точки – до точки внедрения. Тогда мы разнесем их ракетами и сорвем всю их временну́ю программу. – Полковник помолчал, прежде чем перейти к главному. – Конечно, сперва придется немного повозиться с последствиями этих трех вылазок.

Младшие офицеры, сидевшие в зале, с готовностью издали неуверенные смешки. Полковник Борс включил экран, на котором высветилась сложная древовидная структура. Судя по надписи, это была схема истории человечества на Сеголе.

Полковник ткнул указкой почти в самый низ ствола, туда, где из таблички со знаком вопроса пробивался тоненький росток.

– Мы предполагаем, что первая из трех атак берсеркеров будет нацелена сюда. Совсем близко ко времени пришествия Первых людей.

Теплые лучи полуденного солнца нещадно припекали голые плечи Мэтта, которого иногда называли Охотником за львами. Мэтт отвел глаза от последнего знакомого ему приметного места. Земля, на которой он прожил все свои двадцать пять лет, осталась позади.

Чтобы получше разглядеть земли, раскинувшиеся перед ним, – те, куда сейчас направлялись Мэтт и остальной Народ, – Охотник вскарабкался на каменную глыбу, доходившую до плеча взрослому мужчине и возвышавшуюся чуть в стороне от пути, избранного Народом. Вслед за Мэттом медленно тащилась маленькая кучка людей из Народа: их было не больше, чем пальцев у человека на руках и ногах. Люди брели один за другим, вытянувшись в длинную цепочку, все – разного возраста; их тела прикрывала заскорузлая, потрепанная одежда из меха и кожи. Кроме нее, у них не было с собой почти ничего. Никто не оглядывался назад и не пытался уговорить остальных остановиться или свернуть с пути.

Нагретый воздух поднимался над раскаленной землей, рождая колеблющееся марево. С вершины каменной глыбы Мэтт увидел пустынные пологие холмы, окруженные болотистыми низинами. Все это не радовало глаз. В этих новых, незнакомых землях их могли поджидать неизвестные опасности, вдобавок к известным, но на Совете все согласились с тем, что нет ничего ужаснее опасности, от которой они бежали, – чудовищ, похожих на львов с телами из сверкающего камня. Ничто не может быть страшнее этих львов, которых невозможно прикончить или хотя бы ранить камнями и стрелами. Львов, которые приходят днем и ночью, чтобы убивать, и могут убить одним взглядом огненных глаз.

За последние два дня сверкающие каменные львы убили еще десятерых людей из Народа. А те, что остались в живых, могли только бежать и прятаться, не отваживаясь даже выбраться к луже, чтобы попить, или остановиться, чтобы выкопать съедобный корешок.

За плечом Мэтта висел лук со стрелами, последний и единственный, оставшийся у Народа. Остальные луки сгорели, когда больше нечем было развести костер, или были сломаны – пропали вместе с мужчинами, которые пытались остановить каменных львов стрелами. Мэтт подумал, что завтра надо бы попробовать добыть мяса в новых землях. Никто из Народа не нес с собой съестного. Какой-нибудь малыш время от времени начинал хныкать и скулить от голода, но мамаша тотчас же заставляла его замолчать, закрыв рот и нос.

Цепочка людей уже миновала камень, на котором стоял Мэтт. Охотник проводил взглядом знакомые спины, и тут оказалось, что одного человека не хватает. Мэтт тяжело вздохнул, соскочил со скалы и в несколько прыжков догнал соплеменника, который шел последним.

– Где Дарт? – спросил Мэтт.

Не то чтобы Мэтт отслеживал все отлучки и возвращения людей своего племени, хотя он больше, чем кто-либо другой, был кем-то вроде вожака. Просто Мэтту хотелось знать обо всем, что происходит, ведь позади были каменные львы, а впереди – новая, неизведанная земля.

Дарт был сиротой, но, поскольку ребенком он больше не считался, никто из взрослых особенно не беспокоился о нем.

– Он все говорил, что очень есть хочется, – откликнулась одна из женщин. – А совсем недавно, ты как раз был сзади, побежал вперед, вон к тому заболоченному лесочку. Наверное, ищет что-нибудь съедобное.

Деррон успел купить Лизе кое-что на завтрак в автоматическом буфете, рядом с комнатой отдыха для пациентов клиники – девушка все еще была под наблюдением врачей, – и тут из громкоговорителя раздался голос, который диктовал список сотрудников Сектора операций во времени, обязанных немедленно прибыть на дежурство. Деррон услышал свое имя.

Он коротко кивнул Лизе на прощание и поспешил на службу, прихватив бутерброд, чтобы съесть его по дороге. Деррон нигде не задерживался, но, когда он входил в конференц-зал, там уже собралось большинство из перечисленных двадцати четырех сотрудников. Полковник Борс в нетерпении расхаживал по сцене и не отвечал на вопросы из зала.

Почти сразу вслед за Дерроном прибыл последний член их группы, и полковник наконец начал инструктаж:

– Господа, первая атака выявлена. Примерно там, где мы и рассчитывали. Входная скважина еще не обнаружена, но это где-то на триста лет позже предположительного времени высадки Первых людей. Как и в предыдущий раз, мы имеем дело с шестью вражескими объектами, они прорвались в реальное пространство-время. Но эти машины не летают. Во всяком случае, не было замечено, чтобы они работали в режиме полета. Вероятно, это приспособления, рассчитанные на уничтожение отдельных людей, которые перемещаются на ногах либо на колесах. Естественно, они неуязвимы для любого оружия, какое могут применить для самозащиты наши первобытные предки. Мы столкнулись с огромными трудностями при выявлении входной скважины, поскольку разрушения, причиненные во время этой атаки, несравнимо меньше тех, что наблюдались в прошлый раз. На этот раз берсеркеры, несомненно, действуют прицельно – им надо убрать важную, незаменимую для истории группу людей или даже отдельного человека. Правда, мы пока не знаем, кто именно так важен в области внедрения берсеркеров. Но обязательно должны узнать. Есть вопросы относительно того, что я сказал? Нет? Тогда полковник Нилос расскажет об ответных мерах, которые мы собираемся принять.

Нилос, серьезный молодой человек со скрипучим голосом, встал и вышел на середину сцены:

– Господа! Вы, все двадцать четыре человека, получили высокие баллы, обучаясь обращению с управляемыми андроидами. И хотя ни один из вас пока не получил боевого опыта, полагаю, скоро он у вас появится. Я уполномочен сообщить, что вы с этого момента освобождаетесь от прочих обязанностей.

«Ну вот, а я хотел подавать рапорт о переводе», – подумал Деррон, мысленно пожимая плечами и поудобнее устраиваясь в кресле. Собравшиеся в зале восприняли приказ неоднозначно – одни радовались и шутили, другие были в растерянности. Повсюду раздавались приглушенные возгласы. Все, кого выбрали для этого задания, были либо рядовыми сотрудниками, либо младшими офицерами, как Деррон; их сняли с самых разных участков работы Сектора операций во времени. Деррон знал некоторых в лицо, но не был знаком ни с кем.

В конференц-зале не утихали обрадованные и удивленные голоса: служащие обсуждали неожиданное назначение и опасности предстоявшей схватки с берсеркерами. Затем собравшихся попросили пройти в расположенную рядом комнату для подготовки, где им пришлось подождать несколько минут, и наконец все спустились на лифте на третий ярус Сектора операций во времени. То был самый глубокий и лучше всего защищенный уровень из всех созданных до тех пор.

Третий ярус представлял собой огромную пещеру с высоким сводом, размером с большой ангар. На приличной высоте над полом были закреплены кронштейны, где висели две дюжины комбинезонов управления, с виду напоминавшие космические скафандры на ниточках, как у марионеток. Эти комбинезоны предназначались для Деррона и его двадцати трех товарищей-операторов. На полу, под комбинезонами, в безукоризненно ровный ряд выстроились двадцать четыре андроида. Вокруг них сновали техники из обслуживающей команды, в последний раз проверявшие все системы боевых машин перед решающей схваткой. Блестящие металлические тела андроидов были выше и мощнее человеческих, и техники в сравнении с ними казались почти карликами.

В маленьких комнатках, расположенных в стене третьего яруса, каждый оператор прослушал инструктаж, получил карты местности, где предстояло высадиться его андроиду, и ознакомился со скудной подборкой сведений о первобытных людях, которых им предстояло защищать. Затем, после медицинского обследования, операторы переоделись в тонкие эластичные трико и прошествовали туда, где висели комбинезоны управления.

И тут от какого-то высокого начальства поступил приказ приостановить подготовку. Никто не понимал, в чем дело, но вот на одной из стен пещеры вспыхнул огромный экран, и на нем показалась массивная лысая голова самого Правителя планеты.

– Господа!.. – загудел хорошо знакомый зычный голос. Но едва включилась камера обратной связи, как Правитель запнулся, потом воскликнул: – Что я вижу?! Вы что, заставили их ждать из-за меня?! Скажите им, пусть делают свое дело! Произнести напутственную речь я всегда успею. О чем только он думал…

Правитель продолжал бушевать, но тут звук отключили, изображение тоже. У Деррона создалось впечатление, что Номер Один собирался сказать еще много чего. И хотя самому Деррону было наплевать на военную карьеру, он порадовался, что эти слова Правителя предназначались не ему.

В третьем ярусе мгновенно возобновилась оживленная деятельность. Двое техников подошли к Деррону, чтобы помочь надеть комбинезон управления андроидом. Это была непростая задача, вроде влезания в тяжелый водолазный скафандр, подвешенный на тросах. Оказалось, что забраться внутрь комбинезона управления ужасно трудно, особенно пока не включено энергообеспечение андроида. А потом толстое неуклюжее тело с тяжеленными руками и ногами стало удивительно покорным и мгновенно отзывалось на малейшее движение.

В наушниках шлема Деррона прозвучало:

– Энергоблок андроида подключен.

В следующее мгновение все ощущения оператора, казалось, стали передаваться стальному телу андроида, стоявшему под ним на полу. Равновесием андроида управлял теперь оператор, и, когда стальное тело начало медленно крениться вбок, Деррон слегка передвинул ногу, чтобы андроид не упал. Движение вышло естественным, точно это было его собственное тело. Откинув назад голову в шлеме, Деррон увидел глазами андроида подвешенный в паутине тросов и кабелей комбинезон управления и себя внутри его. Андроид с предельной точностью повторял каждое движение оператора, облаченного в комбинезон.

– Стройтесь в колонну для заброски, – прозвучала в наушниках шлема следующая команда. Андроиды двинулись с места и выстроились в ряд, один за другим. Шаги металлических подошв гулким эхом отдавались под сводами пещеры. Техники, которые, казалось, внезапно стали маленькими и хрупкими, спешили поскорее убраться подальше от металлических чудовищ. Пол пещеры у ног андроида, стоявшего первым в колонне, вспыхнул и превратился в яркий диск, переливавшийся, как огромная капля ртути.

– …Четыре, три, два, один, пошел!

Высокие металлические тела быстро и на удивление легко рванулись с места – и побежали к сияющему кругу на темном полу. Достигая границ круга, андроиды исчезали, один за другим. Тот, что бежал перед Дерроном, подскочил и исчез. И вот уже он сам, согласно очередности, прыгнул в переливающийся серебристый круг…

Металлические ступни опустились в траву, андроид слегка покачнулся, но устоял на неровной, кочковатой земле. Деррон огляделся. Вокруг шелестели деревья, пронизанные косыми лучами солнечного света. Он оказался в чаще лиственного леса.

Деррон посмотрел на компас, встроенный в запястье андроида, и зашагал вперед, выискивая место, откуда можно было бы хорошенько разглядеть солнце. Солнце висело на западе, почти у самого горизонта. Выходит, он отклонился от намеченного времени высадки – самое малое на несколько часов, а то и дней, месяцев или даже лет. Деррон тотчас же сообщил об ошибке, стараясь говорить негромко, чтобы не задействовать динамики андроида.

– Начинайте движение, Одегард, – скомандовал один из наблюдателей. – Мы попытаемся вас засечь.

– Вас понял.

И Деррон начал ходить по кругу, продираясь сквозь густые заросли. При этом он жадно выискивал хоть какие-нибудь признаки присутствия врагов или тех людей, которых он должен был защитить. Но на самом деле он ходил по кругу в основном для того, чтобы создать кольцевидную волну несоответствия – потревожить растительную и животную жизнь вокруг себя, создать историческое несоответствие, которое через двадцать тысяч лет заметят и оценят опытные и внимательные наблюдатели. И таким образом вычислят место и время, в которых он находится.

Деррон блуждал уже около десяти минут, двигаясь по расширяющейся спирали. Он распугал, наверное, сотни мелких зверушек, передавил тысячи невидимых насекомых, смял множество упавших листьев и травинок. Наконец в наушниках прозвучал ровный голос наблюдателя:

– Достаточно, Одегард. Мы вас нашли. Вы немного отклонились в пространстве, но как раз в нужном направлении, так что вскоре выйдете на своих людей. Правда, придется поторопиться – у вас задержка на четыре или пять часов. Солнце уже садится, так?

– Да.

– Хорошо. Отсчитайте двести градусов от северного магнитного полюса. Пройдете этим курсом примерно с четверть часа и окажетесь очень близко к тем людям, что вам нужны.

– Вас понял.

Ну вот, вместо того чтобы как следует разведать местность, прежде чем там окажутся его люди, Деррон должен поторопиться, чтобы добраться до них первым. Пока не добрался кто-нибудь другой. И Деррон побежал, быстро и ровно, время от времени сверяясь с показаниями компаса, направляя андроида к цели по кратчайшему пути. Лесистая местность впереди него постепенно понижалась, сменяясь заболоченной холмистой равниной. Еще дальше, за болотами, примерно в нескольких сотнях метров от него, возвышались пологие каменистые холмы.

– Одегард, мы засекли еще один источник волн несоответствия прямо там, где вы находитесь сейчас. К сожалению, более точную наводку дать не можем. Это почти наверняка один из берсеркеров!

– Вас понял.

Такая работенка была ему по вкусу гораздо больше, чем многочасовое неподвижное пребывание в кресле наблюдателя. Но и там, и здесь груз ответственности за сорок миллионов жизней давил одинаково тяжело.

Прошло несколько минут. Деррон немного сбавил темп – теперь приходилось внимательно оглядываться по сторонам, выискивая для тяжелого андроида достаточно надежную, твердую почву среди болота. И вот он услышал звук, который ясно и недвусмысленно обещал неприятности, – крик насмерть перепуганного ребенка.

– Шеф, я кое-что нашел.

Вопль ужаса повторился снова и снова. У андроида был очень чуткий слуховой аппарат, точно определявший направление источника звука. Деррон слегка отклонился в сторону и снова побежал, стараясь огибать самые подозрительные участки болотной жижи и при этом создавать как можно меньше шума.

Пробежав так с полминуты, Деррон замедлил шаг, а затем остановился. Впереди, в каких-нибудь тридцати шагах от того места, где стоял андроид, Деррон увидел мальчишку лет двенадцати, который руками и ногами вцепился в тонкий ствол дерева, у самой его верхушки. Всякий раз, когда крик мальчишки затихал, по дереву пробегала очередная волна сотрясений, и ребенок снова начинал кричать. Хотя нижняя часть ствола была довольно-таки толстой, нечто, скрытое от глаз андроида густыми зарослями подлеска, раскачивало ствол так, будто это было гибкое молодое деревцо, а не вековой гигант. В этом лесу не могло быть животного, наделенного такой чудовищной силой. За кустами наверняка скрывалось механическое чудовище – берсеркер. Он использовал мальчишку как приманку, надеясь, что крики привлекут внимание взрослых соплеменников подростка.

Деррон медленно двинулся вперед. Но он даже не успел понять, с какой стороны дерева скрывается берсеркер, не успел как следует рассмотреть врага – его самого обнаружили. Розоватый луч лазера полыхнул в зарослях кустарника и рассыпался искрами фейерверка, отразившись от защитной брони в средней части туловища андроида. Берсеркер провел лазером из стороны в сторону, расчищая себе дорогу среди густого кустарника и молодой поросли. И напал. Деррон успел заметить нечто металлическое и блестящее, приземистое, на четырех конечностях, массивное и очень подвижное – оно двигалось быстрее скоростного автомобиля. Он резким движением опустил нижнюю челюсть, вдавливая до упора переключатель собственной лазерной пушки, встроенной в шлем. Из середины лба андроида вырвался тонкий бледно-розовый луч – он автоматически наводился на точку, в которую были направлены глаза андроида.

Луч, выпущенный андроидом, попал прямо в шишковатую голову берсеркера, в переплетение гладких металлических бугров, которое должно было изображать лицо чудовища. И, отразившись от блестящей поверхности, угодил в молодые деревца; те мгновенно вспыхнули и окутались клубами дыма. Но все же выстрел, вероятно, причинил берсеркеру какой-то ущерб, поскольку тварь замедлила бег и нырнула вбок, под прикрытие склона холма – низкого, высотой не больше пяти футов, и заросшего густой травой.

Двое офицеров-наблюдателей, на чьи экраны одновременно подавалось изображение с видеокамер андроида, заговорили почти одновременно, наперебой давая Деррону советы и указания. Но если бы даже они разбирались в происходящем лучше, это никак не помогло бы. Деррон мог полагаться только на себя – на остальное просто не хватало времени. Несколько удивившись собственной агрессивности, Деррон рывком бросил андроида вперед, огибая холм, вдогонку за уходящим берсеркером.

Ему хотелось сразиться с врагом как можно скорее, и не важно, чем закончится битва. Андроид несся на предельной скорости, Деррон давил подбородком на гашетку лазера и выкрикивал бессловесный боевой клич внутри шлема. И вот берсеркер оказался прямо перед ним, припав к земле, словно металлический лев, приземистый и невероятно могучий. Если бы у Деррона было время на раздумья, он, скорее всего, развернулся бы и удрал: несмотря на весь его опыт работы с управляемыми андроидами, впечатление было слишком ярким и живым – как будто он собирался бросить в сражение с кошмарным металлическим чудовищем свою собственную хрупкую плоть.

Но так уж получилось, что времени на рассуждения не было. И Деррон на полной скорости направил массивное металлическое тело андроида вперед, туда, где к земле припал стальной лев. От его тяжелой поступи вздрагивали деревья.

В следующие несколько секунд Деррон на собственном печальном опыте убедился, что идея использовать для этой операции человекообразные боевые машины была в корне порочной. Сражаться в открытую, один на один – не лучшая тактика в борьбе с машиной, такой же сильной, как андроид, а то и помощнее, скорость реакции которой вдобавок ничем не ограничена, в отличие от оператора с его медлительными протоплазматическими нервами. По замыслу создателей, могучий металлический человек должен был запросто разорвать на куски любого врага. Но всей его силы хватило лишь на то, чтобы отчаянно и беспомощно вцепиться в берсеркера, схватив львиное тело за шею в некоем подобии полунельсона. А железный лев под ним крутился на месте и бешено извивался, как настоящий дикий зверь, стараясь сбросить непрошеного наездника.

Когда Деррон схватился с железным львом, ему показалось, что все наблюдатели сектора сгрудились у него за плечами, дабы посмотреть на редкостное зрелище. И главное, почти у каждого нашлось что сказать по этому поводу. Голоса в наушниках наперебой выкрикивали приказы и честили на чем свет стоит Деррона и всех подряд. Попадались, наверное, и такие, кто пытался разогнать толпу зрителей и «болельщиков», но Деррону некогда было прислушиваться. Древний лес вертелся вокруг него так быстро, что в глазах Деррона все слилось в однородную зеленую массу. За какую-то непостижимую долю мгновения Деррон увидел, как ступни его металлических ног бестолково болтаются в воздухе, обламывая на лету стволы молодых деревьев. Зверь-берсеркер крутился все быстрее и быстрее. Деррон попытался повернуть голову, чтобы задействовать лазер, укрепленный на лбу андроида. Но берсеркер ухитрился обвить его шею одной из передних лап и прижал ее так, что андроид не мог пошевелить головой. Деррон попробовал сильнее обхватить мощный торс железного чудовища своими стальными руками, но лев-берсеркер вывернулся, мотнул головой, и андроид взлетел в воздух.

Тело андроида не успело еще удариться о землю, а берсеркер уже поджидал его – быстрый и беспощадный, куда страшнее и свирепее разъяренного быка. Деррон в отчаянии палил из лазера, без особого разбора. У него жутко кружилась голова после кульбитов, а к тому же нахлынуло отвратительное чувство беспомощности оттого, что его безболезненно изломали и отшвырнули прочь. Деррона начал разбирать истерический смех. В следующее мгновение битва закончится – он проиграет, и можно будет спокойно уйти со сцены.

Берсеркер еще раз встряхнул его, как собака – крысу, и швырнул на землю. И вдруг, непонятно почему, развернулся и убежал, ускользнув от лазерного луча андроида. Мощная приземистая машина прыгала между деревьев легко, как молодой олень, и в считаные секунды исчезла из виду.

Голова шла кругом, но Деррон все же попытался подняться и сесть на взрытом склоне небольшого песчаного оврага, где берсеркер бросил его. Пока Деррон садился, стало ясно, почему берсеркер неожиданно решил сбежать. Оказалось, у андроида вышла из строя какая-то важная система и его ноги теперь беспомощно волочились, не желая слушаться оператора, – как у человека с переломанным позвоночником. Но поскольку лазер во лбу андроида еще работал, а стальные руки по-прежнему могли навредить противнику, электронный мозг берсеркера принял решение прекратить схватку. Берсеркер не счел нужным возиться с раненым, но по-прежнему опасным противником, поскольку это не соответствовало его основной программе – уничтожению живых людей.

Только теперь Деррон услышал голоса наблюдателей.

– Одегард, какого черта…

– Ради всего святого, Одегард, чем вы думали…

– Одегард, почему вы?.. А, черт, делайте что знаете!

В наушниках щелкнуло, и какофония умолкла: недовольство осталось где-то позади. Деррон даже удивился, но потом решил, что вся эта толпа «болельщиков» умчалась прочь, словно стая стервятников, только для того, чтобы наброситься на очередную жертву. И если его представление о такого рода делах хоть сколько-нибудь соответствует действительности, всей операции угрожает провал, причем такой грандиозный, что сейчас бессчетное множество народа лихорадочно ищет любую лазейку, намереваясь уйти от ответственности.

Так или иначе, он по-прежнему был в деле. Правда, с половинными возможностями. И злился в основном на самого себя. Исчезло желание поскорее разобраться со всем этим тем или иным способом. Он позабыл даже о тяжком грузе ответственности за сорок миллионов жизней, по крайней мере на время. Сейчас Деррону хотелось только одного – чтобы судьба еще разок свела его с врагом.

Усадив андроида и опершись могучими руками о землю, он огляделся. Он сидел примерно на середине мокрого песчаного склона какой-то ямы – небольшой, десяти – пятнадцати метров в поперечнике, почти правильной конической формы. Внизу, в заболоченной яме, не росло ничего. Все деревья и кусты вокруг нее были срублены под корень во время битвы. То, что не было раздавлено и изломано, обуглилось до черноты, попав под огонь лазера, из которого Деррон почти все время палил без разбора.

Интересно, куда девался мальчик?

Загребая руками, как пловец, Деррон пробрался по песчаному склону до края ямы и поглядел вокруг себя. Вот оно, высокое дерево, на верхушке которого паренек цеплялся за жизнь в начале их схватки с берсеркером, – совсем неподалеку. Но сейчас мальчишки нигде не было видно – ни живого, ни мертвого.

Внезапно песок под рукой андроида осыпался, и Деррон снова съехал вниз по склону, почти до самого дна воронки, залитого мутноватой болотной жижей.

Воронки?!

Деррон наконец узнал место, в которое берсеркер забросил андроида. Это была ловушка ядовитого землероя – крупного плотоядного животного, которое водилось на Сеголе в доисторические времена. Повнимательнее присмотревшись к луже на дне воронки, Деррон разглядел огромную шишковатую голову с двумя мутными серыми глазами, похожую на уродливую кочку посреди болотной жижи.

Мэтт стоял рядом с мальчишкой Дартом и внимательно разглядывал сквозь лесные заросли яму-ловушку ядовитого землероя. Остальной Народ расположился неподалеку, под прикрытием густой растительности: люди отдыхали и рылись в земле, выкапывая съедобные корешки и личинки.

Мэтт заметил у края воронки-ловушки что-то блестящее, с виду похожее на голову. Не ядовитый землерой, это уж точно – гладкое, правильной формы, похожее на каплю воды.

– По-моему, это каменный лев, – едва слышно прошептал Мэтт.

– Да нет же! – тоже шепотом ответил Дарт. – Это верзила, о котором я тебе рассказывал, каменный человек. Ты бы видел, как они дрались с каменным львом! Я, правда, не досмотрел до конца. Слез по-быстрому с дерева и бежал, пока не упал.

Мэтт немного поразмыслил и решил подобраться к яме, чтобы посмотреть самому. Кивнув Дарту – «иди следом», – Мэтт опустился на землю и пополз к ловушке. Они быстро добрались почти до самого края воронки и выглянули из-за кустов. Дно было хорошо видно. У Мэтта перехватило дыхание. Ядовитого землероя, который запросто мог справиться с любым живым существом, попавшим в его воронку, вытащил из болотистой жижи и теперь учил уму-разуму каменный человек: он с невероятной силой лупил землероя по носу, легко, словно взрослый, который наказывает нашалившего ребенка. Испустив вопль, чем-то похожий на крик обиженного дитяти, Большой Плохиш вырвался, нырнул в свою склизкую лужу и больше не высовывался.

Человек из сверкающего камня что-то пробормотал себе под нос. В его словах звучали сила и человеческие чувства, но язык был незнаком Мэтту. Каменный человек хлопнул рукой по ногам, расставленным в неестественной позе – будто они были мертвыми, – и снова что-то сказал. Потом, упираясь могучими руками, стал карабкаться вверх по склону, стараясь выбраться из ямы. Песок осыпался, и каждое движение явно стоило ему большого труда. Но Мэтт понимал, что в конце концов он обязательно выберется из ямы-ловушки.

– Ну что, теперь ты мне веришь? – с чувством прошептал Дарт. – Он сражался с каменным львом, я видел!

– Да верю я тебе, верю.

Мэтт с мальчишкой вернулись – по-прежнему ползком – обратно, к тому месту, где под прикрытием деревьев сгрудились люди Народа. Мэтт решил, что все эти поваленные и обожженные деревья, появления которых он сперва не мог объяснить, и звуки, которые недавно слышал Народ, наверняка можно отнести на счет схватки между двумя такими созданиями. И теперь, пробираясь сквозь заросли, Мэтт с надеждой высматривал каменного льва. Мертвый каменный лев – только это зрелище могло вытеснить из памяти Мэтта другую картину, которая постоянно стояла у него перед глазами: то, что осталось от двух его молоденьких жен после встречи с каменным львом.

Укрывшись в зарослях вместе с остальными, Мэтт обсудил новости с самыми старыми и мудрыми людьми из Народа.

– Я хочу показаться каменному человеку, – сказал он. – И может быть, помочь ему.

– Почему?

Объяснить почему оказалось не так-то просто. Для начала Мэтт хотел бы заполучить могучего союзника, способного сражаться с каменным львом. Но это было далеко не все. Ведь каменный человек, похоже, сейчас вряд ли мог с кем-нибудь сражаться.

Мэтта выслушали, но каждый бормотал в ответ что-то неопределенное. Наконец самая старая женщина потянулась к мешочку из кожи ящерицы, в котором хранилось Семя Огня, и вынула оттуда кости пальцев своей предшественницы, носившей священный мешочек до нее. Она трижды встряхивала кости и затем бросала их на грязную, мокрую землю, внимательно рассматривая рисунок, в который складывались отпечатки. Но старая женщина не увидела в этих узорах ничего похожего на каменного человека, а потому не смогла дать никакого совета.

Чем дольше Мэтт раздумывал над этим, тем сильнее укреплялся в своем решении.

– Я попробую помочь каменному человеку. А если окажется, что это наш враг, он не сможет на нас напасть. Он просто не поймает нас со своими мертвыми ногами!

Чуткий слух андроида уловил приближение кучки людей, хотя они очень старались идти тихо.

– У меня появилась компания, – передал Деррон наблюдателям, отключив динамики андроида. Ответили ему не сразу, – видимо, все, кто присматривал за ним, были сильно заняты чем-то другим. Впрочем, Деррона это вполне устраивало.

Народ подобрался поближе, самые храбрые осторожно выглядывали из-за уцелевших кустов и деревьев, стараясь рассмотреть андроида. Увидев, что каменный человек поднял голову, они вышли из укрытия, показывая раскрытые ладони в знак того, что пришли без оружия. Деррон повторил этот жест как мог – ему приходилось одной рукой опираться о землю, чтобы не упасть.

Народ, похоже, решил довериться миролюбию андроида – из-за его жестов и неподвижности, но прежде всего из-за очевидной беспомощности. И вскоре все люди вышли из-под прикрытия зарослей. Они стояли, перешептываясь, и во все глаза смотрели на дно воронки.

– Эй, слышит меня кто-нибудь? – крикнул Деррон в микрофон внутренней связи. – У меня здесь толпа народу. Я ни черта не понимаю из того, что они болтают. Дайте мне переводчика, быстро!

С самого начала операции специалисты сектора прилагали отчаянные усилия по изучению старинных языков и диалектов Сегола – всех, какие были известны. Замаскированные приборы слежения с микрофонами и видеокамерами забрасывались всюду, куда только было можно, в разные столетия и эпохи – везде, где были люди, говорившие на разных языках. На программу изучения старинных языков не жалели ни сил, ни средств, но объем работы оказался поистине необъятным. В современном мире только два человека сумели немного разобраться в языковых формах, характерных для первобытных племен, и работы у них было невпроворот.

– Одегард!

Ответ раздался в наушниках подобно грому небесному. Деррон даже поморщился от боли в ушах и неожиданности. По голосу было непонятно, кто говорит: скорее всего, полковник Борс.

– Одегард, не отпускайте от себя этих людей! Ничего, что ваш андроид поврежден, вы все равно должны их защитить – как угодно! Вы сможете!

– Вас понял. – Деррон чуть слышно вздохнул. – Как там насчет переводчика, шеф?

– Сейчас раздобудем. Вы оказались в жизненно важной зоне, Одегард… Охраняйте этих людей, скоро пришлем подмогу!

– Вас понял.

Да, в эти первобытные времена берсеркеры задали всем жару! Видно, остальным операторам приходилось туго. Но, в конце концов, лучше разбираться со всем этим в комбинезоне управления, со своим собственным андроидом, чем кусать локти, наблюдая заварушку из операторского модуля, когда все, что ты можешь, – это пялиться на экран монитора.

– Тварь такого размера, наверно, съедает целую гору мяса, – недовольно проговорил один из охотников, обращаясь к Мэтту.

– У него перебиты ноги, – заметил Мэтт. – Вряд ли он проживет слишком долго, чтобы объесть нас.

Мэтт уговаривал самых смелых сородичей помочь ему вытащить каменного человека из ловушки. А каменный человек тем временем спокойно ждал и, по-видимому, не собирался отказываться от помощи.

Охотники, собравшиеся вокруг Мэтта, горячо спорили, размахивая руками.

– Если он долго не протянет, к чему его вытаскивать? И вообще, он не из Народа.

– Да, он не из Народа. И все же…

Мэтт упорно подыскивал новые слова, чтобы убедить сородичей. Если бы пришлось выручать каменного человека самому, он сделал бы это. Но Мэтт старался убедить Народ в том, что он поступает правильно. Это было нужно не только другим людям, но и самому Мэтту. Он хотел выразить чувства в словах, чтобы до конца осознать свои порывы. Мэтт понимал: каменный человек, сцепившийся с чудовищным львом, чтобы помочь Дарту, – часть чего-то большего, какой-то общности, к которой относится и его Народ. Мэтту казалось, что должно существовать некое общее племя-всех-людей – в противовес свирепым диким чудовищам и демонам, убивающим людей, охотящимся за ними днем и ночью.

– А вдруг где-то тут бродит целое племя каменных людей?! – предположил другой охотник. Кое-кто из Народа тут же стал настороженно оглядываться по сторонам. – Каменные люди страшны как враги, но они могли бы стать для нас могучими друзьями.

Это предположение не поколебало никаких устоев – сама мысль о дружбе или вражде с другими племенами не имела большого значения для Народа в его прежней жизни. Но Дарт ухватился за высказанную мысль:

– Этот каменный человек хочет с нами дружить!

Старейшая женщина усмехнулась:

– Как и любой, кто ранен и нуждается в помощи.

В нестройном хоре, снова заполнившем наушники шлема Деррона, прорезался звонкий голос девушки-переводчика. Она кое-как, с пропусками, передавала Деррону большую часть того, о чем разговаривали первобытные люди. Но через пару минут ее отозвали к другому оператору. Из переговоров на подземном командном пульте Деррон уяснил, что уже уничтожены два берсеркера, но при этом вышли из строя десять андроидов. И, что интересно, сами андроиды вызывали дикий животный ужас у людей, которых были призваны защищать, – первобытные предки боялись стальных великанов едва ли не сильнее, чем львов-берсеркеров.

– Передайте остальным, пусть прикинутся ранеными. Может, подействует, – посоветовал Деррон наблюдателям. – Ладно, раз нет переводчика, придется разбираться самому. Лучше так, на пальцах, чем сказать слово-другое не в струю. Кстати, не перекинете мне пару каких-нибудь штуковин для самозащиты, чтобы я передал их этим ребятам? Когда берсеркер доберется до нас, может оказаться, что суетиться уже поздно. А он обязательно вернется, уж поверьте. – Машина, с которой сражался Деррон, наверное, проверяла какой-то ложный след или разбиралась с другим первобытным племенем. Но в том, что берсеркер снова появится здесь, сомневаться не приходилось. – Кстати, парни, мне нужны гранаты, а не стрелы. У этих ребят только один лук на все племя.

Внутри андроида имелся специальный отсек, в который можно было перебрасывать небольшие предметы из будущего, о чем Деррон и попросил наблюдателей.

– Оружие для самозащиты сейчас приготовят, – заверили его с командного пульта. – Однако вручать его первобытным людям до того, как возникнет критическая ситуация, опасно. Вдруг они решат опробовать эти штуковины на андроиде? Или случайно подорвут себя?

– По-моему, тут главное – не опоздать. Сбрасывайте их сюда, а там разберемся.

– Оружие для вас уже готовят.

При той суматохе, которая царила в секторе, Деррон не знал, верить этому или нет.

Народ, похоже, все еще спорил о судьбе андроида, который по-прежнему сидел, опираясь на руки. Деррону хотелось верить, что эта поза, выражавшая дружелюбие и беспомощность, внушает доверие первобытным людям. Судя по тому, что Деррон успел понять из слов девушки-переводчика, высокий молодой человек, через плечо которого был перекинут единственный лук, горячо выступал в защиту андроида и уговаривал остальных помочь «каменному человеку».

Наконец молодой человек с луком – по-видимому, он был кем-то вроде вождя – уговорил одного парня подсобить ему. Вдвоем они выкорчевали дерево, уцелевшее после битвы с берсеркером: подрубили толстые кряжистые корни примитивными топорами, повалили дерево и подтащили его к самому краю воронки-ловушки ядовитого землероя. Ухватившись за обломки ветвей, мужчины спустили дерево вниз, так, чтобы андроид мог до него дотянуться. Деррон обеими руками вцепился в ствол.

Двое мужчин поднатужились и потянули ствол на себя, крякнув от неожиданного веса каменного человека. Мальчишка, который во время драки с берсеркером сидел на верхушке дерева, подбежал и стал помогать им.

– Одегард, говорит полковник Борс, – раздался в наушниках резкий, настойчивый голос. – Мы выяснили, на что нацеливаются берсеркеры. Письменность на Сеголе появилась очень близко от того места, где вы сейчас находитесь. Правда, вероятность этого события до сих пор велика, несмотря на гибель многих людей. Но знайте, любая новая смерть может сделать эту вероятность почти нулевой и тем самым свести на нет всю эволюцию человечества. Это, конечно же, огромный скачок в развитии, и мы не можем точно сказать, от кого именно зависит появление письменности. Но это наверняка член того племени, которое охраняете вы. Понимаете, что это значит, Одегард?

Деррон цеплялся руками андроида за шероховатый древесный ствол, понемногу двигаясь к верхнему краю предательской воронки.

– Спасибо на добром слове, полковник. Как насчет гранат, которые я заказывал?

– Мы забросили в ваш сектор еще двух андроидов, Одегард, но возникли кое-какие технические неувязки. Уже уничтожено три вражеских объекта… Гранаты?.. Какие такие гранаты? – Последовала короткая пауза. – Мне сказали, что ваши гранаты сейчас приготовят.

С этими словами полковник отключился.

Когда охотники вытащили пострадавшего каменного человека из ловушки, все люди Народа собрались вокруг него, из осторожности не подходя слишком близко, и стали с интересом рассматривать диковинное создание. Деррон снова привел андроида в сидячее положение и, опираясь на одну руку, другой вновь сделал жест, который, вероятно, символизировал в глазах Народа добрые намерения. Этот поступок, похоже, укрепил доверие первобытных людей к каменному человеку, но тут оказалось, что Народу есть о чем беспокоиться и помимо странного чужака. Солнце быстро клонилось к закату, близились сумерки, люди то и дело поглядывали на небо и озабоченно переговаривались друг с другом. Деррону не нужен был переводчик, чтобы понять: они хотят заняться поисками более или менее безопасного укрытия, чтобы переждать ночь.

Все племя собралось за считаные минуты, люди подхватили свой небогатый скарб и тронулись в путь. Было ясно, что все давно привыкли к превратностям кочевой жизни. Молодой охотник с луком несколько раз обращался к каменному человеку; судя по всему, его здорово обескуражило то, что тот не понимал его слов. Но жизнь брала свое, и охотник не мог больше тратить драгоценное время на разговоры. А каменный человек оказался предоставлен самому себе – на большее вряд ли можно было рассчитывать.

Деррон пристроился в хвосте длинной цепочки первобытных людей, которые искали безопасное укрытие. Он обнаружил, что по ровному месту андроид двигается вполне сносно. Опираясь на кулаки длинных рук и подтягивая беспомощно висевшие ноги, он ковылял вслед за Народом, как обезьяна с переломанным позвоночником. Люди время от времени оглядывались на эту трагическую фигуру, и в их взглядах сквозили самые разные чувства, далеко не всегда приятные. Но гораздо чаще, оборачиваясь, они смотрели еще дальше, туда, откуда пришли. Деррону было понятно без всяких переводчиков, что люди боятся до дрожи – того, что может красться во тьме по их следу.

Но если даже Народ не думал о встрече с берсеркером, машиной-убийцей, Деррон все время ожидал ее. Борозда, которую оставляли в мягком болотистом грунте волочившиеся по земле ноги андроида, была очевидным следом, и берсеркер не мог не обратить внимания на него. Стоит берсеркеру наткнуться на этот след, как он тотчас же явится за ними. Может, убийца и будет осторожничать, но все равно от него не уйти.

Полковник Борс снова включился, чтобы самолично ознакомить Деррона с последними известиями.

– Одегард, наши наблюдатели определили по волнам несоответствия, что берсеркер двигался сперва на юг, прочь от вас, а теперь возвращается обратно. Вы оказались правы – вначале он почему-то пошел по ложному следу. Ваш берсеркер – единственный, которого мы до сих пор не уничтожили. И надо же, он оказался в самой важной зоне! Думаю, мы сделаем вот что: забросим к вам еще двух андроидов. По расчетам, они выйдут на ваше племя уже через пару минут по реальному времени. Андроиды пойдут вслед за племенем, по одному с каждой стороны, и будут держаться незаметно. Нам ни к чему запугивать этих первобытных людей толпами сверкающих железных монстров, а то они просто кинутся врассыпную, обезумев от страха, – такого мы сегодня уже насмотрелись. Когда ваши люди остановятся где-нибудь на ночь, оставайтесь с ними, а мы закинем подмогу.

– Вас понял, полковник.

Деррон упорно полз вперед, опираясь на руки. Подвешенный на тросах в зале третьего яруса комбинезон управления то вздымался, то опадал в такт движениям андроида, который полз по болоту, бороздя мокрую землю омертвевшими ногами. Оператору, запертому в скафандре, был необходим определенный уровень обратной связи, чтобы лучше чувствовать тело андроида, заброшенного в бездну прошлого.

План полковника показался Деррону вполне разумным. Зная закон средних величин, он понимал: скоро что-то произойдет.

Сгустившийся сумрак сгладил резкие очертания дикого древнего леса, наполнив его мрачной красотой. Люди Народа шагали, растянувшись в длинную цепочку, по болотистой равнине: с одной ее стороны виднелась редкая поросль, с другой стороны – гряда пологих каменистых холмов, которые сейчас были слева от них. Молодой охотник с луком, которого, похоже, звали Мэтт или что-то вроде того, шел первым, внимательно разглядывая каменную гряду.

– Эй, где гранаты, что я заказывал? Есть там кто-нибудь живой, а?! Мне нужны гранаты!

– Мы как раз готовим засаду, чтобы поддержать вас, Одегард. Вы же понимаете, нам совсем ни к чему, чтобы эти дикари с перепугу стали швырять гранаты куда попало!

«Что ж, в этом есть смысл», – согласился про себя Деррон. Опять же, его андроид вряд ли сможет противопоставить что-нибудь берсеркеру, ковыляя на двух руках и волоча за собой беспомощное тело.

Вождь Мэтт внезапно свернул и начал карабкаться вверх по голому каменистому склону. Остальные живо последовали его примеру. Деррон как мог полз за ними, цепляясь за камни. Как оказалось, люди пробирались к узкой щели, – видимо, это был вход в пещеру. Щель, прорезавшая почти отвесный выступ скалы, напомнила Деррону дверь в стене дома. Все племя сгрудилось неподалеку от входа. Деррон не успел заметить, как Мэтт сдернул с плеча лук и вынул стрелу. Другой охотник подобрал приличных размеров камень и, стремительно обогнув по дуге вход в пещеру, зашвырнул его внутрь. Из глубины пещеры раздался такой жуткий рев, что, казалось, даже скалы задрожали от ужаса. Люди Народа в одно мгновение, не сговариваясь, бросились врассыпную и укрылись за камнями. Они здорово умели устраиваться в этой жизни. То есть выживать.

Когда из пещеры показался огромный медведь, он увидел на пороге своего дома только андроида, одинокого урода-подкидыша.

Могучий шлепок медвежьей лапы опрокинул неустойчивого андроида навзничь. Растянувшись на спине, Деррон взмахнул рукой и тоже отвесил медведю пощечину. Казалось, сверкающая рука задела звериную морду совсем легонько, но медведь покачнулся и издал леденящий кровь рык. Пещерный медведь по сравнению с землероем был сделан из другого теста и, встретив отпор, все равно кинулся в драку. Огромные желтые когти заскрежетали по металлическому телу андроида. По-прежнему лежа на спине, Деррон поднял зверя могучими руками андроида и швырнул вниз со скалы. Катись отсюда!

Медведь зарычал так, что все его предыдущие звукоизвержения показались детским лепетом. Деррон не хотел без нужды обрывать жизнь даже неразумного зверя, случайно встретившегося на его пути, но время шло, настоящий враг подбирался все ближе. И когда пещерный медведь напал снова, Деррон отшвырнул его посильнее. Животное приземлилось на все четыре лапы и побежало, не разбирая дороги, в сторону болот. Оттуда еще с полминуты слышались скулеж и жалобные завывания.

Люди Народа покинули свои укрытия – места за каменистыми выступами и щели в скале, – собрались у входа в пещеру и медленно обступили андроида, позабыв даже о том, что надо оглядываться по сторонам. Деррону на мгновение показалось, что сейчас первобытные предки падут перед ним ниц и начнут восхвалять его, как некое божество. Пока они не додумались до чего-нибудь такого, он поднял андроида и заковылял, опираясь на руки, ко входу в пещеру. Потом заглянул внутрь и просканировал помещение. Глаза андроида были рассчитаны на восприятие окружающего мира в любом диапазоне – и в видимом свете, и в инфракрасном. Пещера оказалась пустой. Она была просторной, с довольно высоким сводом и вторым выходом размером с небольшое окошко, расположенным высоко над полом, в противоположной от основного входа стене. Мэтту повезло – в этой пещере запросто могло разместиться все племя.

Когда Деррон выбрался из пещеры, оказалось, что люди Народа уже готовились развести большой костер у входа в укрытие. Они собирали хворост и обломки дерева у края заболоченной низины и поспешно тащили свою добычу вверх по склону. Вдали, на другой стороне долины, разгоняя ночную тьму, мерцало теплое оранжевое пятнышко. Наверное, там остановилось на ночь другое племя.

– Вызываю наблюдателей. Как дела с засадой?

– Два других андроида только что заняли предписанную позицию. Они следят за вами. Вас хорошо видно – у входа в пещеру.

– Хорошо.

Что ж, пусть Народ разводит свой костер, и пусть берсеркер явится на свет костра за легкой добычей. Его ожидает большой сюрприз, потому что на этот раз первобытные люди защищены, как никогда ранее.

Небо быстро темнело. Одна из пожилых женщин, державшая в руках сумку из плотной толстой кожи, выудила из нее округлый сверток, тоже кожаный, и развернула его. Внутри оказалась слабо тлевшая головня. Положив ее на кусок коры, женщина ловко и сноровисто сунула туда же горстку тонких сухих щепок, и скоро костер запылал. Оранжевые языки пламени жадно лизали дерево, костер разгорался все сильнее, все ярче, разгоняя ночную мглу.

Племя забралось в пещеру. Андроид вошел в нее вслед за Мэттом. Деррон усадил его у стены и со вздохом вытянул утомленные руки. Давно пора было отдохнуть. Несмотря на то что скафандр значительно облегчал все движения, Деррону пришлось немало потрудиться в этот день.

Не успел он как следует расслабиться, как вдруг, без всякого предупреждения, ночной покой был нарушен – началась битва. С сухим треском полыхнуло пламя лазерного луча, почти сразу же тишину разорвали пронзительный визг, скрежет металла о металл и грохот от столкновения двух бронированных тел. Люди, укрывавшиеся в пещере, все как один вскочили на ноги.

В неверных отблесках лазерного луча Деррон увидел, что Мэтт вскинул свой лук и направил его в сторону входа, а остальные люди заметались, ища, где бы спрятаться. Мальчишка Дарт вскарабкался по задней стене пещеры до самого окошка и выглянул наружу. На его испуганном лице играли красноватые отсветы лазерных вспышек.

Но вот лазер погас. Вспышки и грохот у входа в пещеру оборвались так же внезапно, как начались. Снаружи снова воцарились мертвая тишина и темнота. Нервы Деррона натянулись до предела.

– Вызываю наблюдателей! Черт возьми, вы что, вымерли?! Что происходит снаружи? Что там случилось?

– О господи, Одегард! – Голос так звенел от волнения, что Деррон даже не узнал говорившего. – Мы потеряли обоих андроидов! Эта чертова штуковина… Она движется слишком быстро…

Внезапно сторожевой костер ярко вспыхнул. От мощного пинка стальной лапы в пещеру влетели горящие поленья, и по каменному полу напротив узкого входа рассыпались искры. Головни отскакивали от покатых стен пещеры и медленно гасли, словно тысячи умирающих светлячков. Берсеркер разыгрывал свою партию. Он хотел знать, есть ли в пещере второй выход, через который могли бы удрать вожделенные жертвы – люди. Берсеркер наверняка знал, что в пещере также скрывается поврежденный андроид, но его электронный мозг уже досконально выяснил, что именно могут противопоставить ему андроиды сектора. И когда стало ясно, что выход в пещере только один и жертвам уходить некуда, стальной лев полез напролом. Раздался противный громкий скрежет – оказалось, что мощное тело берсеркера не проходит через узкую щель в скале.

– Одегард, сейчас мы забросим вам десяток стрел. Наконечники – это особые боеголовки, вызывают возгорание при жестком контакте.

– Что?! Стрелы?! Я же сказал – гра-на-ты!!! Я же говорил, у нас есть только один лук, и здесь просто не хватит места, чтобы выстрелить… – Не успев договорить, Деррон сообразил, что маленькое окошко в задней стене пещеры – это идеальная бойница. – Ладно, давайте сюда ваши стрелы, черт возьми! Давайте хоть что-нибудь! Быстро!

– Мы посылаем вам стрелы, Одегард. У нас наготове еще один оператор, вы можете отдохнуть, если устали.

– К черту! Я уже приспособился к андроиду с перебитыми ногами, а он – нет.

Берсеркер поднял адский шум, он царапал скалу, бился о нее всем телом, стараясь расширить проход и добраться до вожделенной цели. Когда индикатор внутри шлема показал, что обещанные метательные снаряды поступили во внутреннюю камеру андроида, Деррон, не теряя времени, открыл дверцу и решительно достал около десятка стрел. Все люди племени, с испуганными, бледными лицами, с широко распахнутыми глазами, смотрели, как каменный человек во мраке пещеры вынул из собственного сердца пучок чудесных стрел и протянул их Мэтту.

Это наверняка были особенные стрелы, поскольку они появились очень уж необычным образом. Снаружи ярился свирепый каменный лев, и никто не усомнился в том, для чего нужны эти стрелы. Мэтт замешкался всего на мгновение, потом с поклоном принял от каменного человека драгоценный дар. И сразу же, одним прыжком, взлетел к маленькому окошку в задней стене пещеры.

Если бы у врага не было оружия, которое поражает на расстоянии, окошко в скале, высоко над землей, прекрасно защитило бы охотника от каменного льва. Но у берсеркера имелась лазерная пушка. А значит, андроиду следовало отвлечь огонь на себя, занять берсеркера, чтобы тому было некогда оглядываться по сторонам.

Оставалось только надеяться, что Мэтт окажется неплохим стрелком. Деррон втиснул своего андроида в угол, у самого выхода из пещеры, и затаился. Металлическое тело ощущало содрогания скалы, к которой прижимался андроид: берсеркер молотил по ней изо всех сил с другой стороны. Деррон прикинул, что, если быстро обогнуть угол, может, удастся схватить льва-берсеркера. Он подождал еще немного, вглядываясь в полумрак пещеры. Увидев, что Мэтт наложил на тетиву первую чудесную стрелу, Деррон бросил свое непослушное металлическое тело за угол скалы, стараясь двигаться настолько быстро, насколько позволяли его утомленные руки.

Деррон чуть не повалился лицом на камни, потому что берсеркер оказался дальше, чем он ожидал, – зверюга как раз отбежала, чтобы разогнаться перед очередным броском на скалу. Из-за такого стечения обстоятельств берсеркер успел врубить свой лазер быстрее, чем Деррон – свой. Пучок красноватого света хлестнул по бронированному телу андроида, оно раскалилось, но выдержало. Деррон, в свою очередь, кинулся вперед, поливая стального льва лазерным огнем. Если берсеркер и заметил Мэтта, притаившегося за окошком в скале, то не обратил на него внимания – разве ему могли повредить какие-то стрелы?

Первая стрела поразила чудовище в плечо. Древко мгновенно вспыхнуло и отлетело в сторону, рассыпавшись горсткой искр, а наконечник взорвался, превратившись в маленький, ослепительно-белый огненный шар. После взрыва в плече льва-берсеркера образовалась дыра приличных размеров.

Машина-убийца споткнулась и повалилась на бок, а лазерный луч, направленный в андроида, скользнул мимо и только поджег жалкую кустистую поросль на вершине ближайшего скального выступа. Деррон по-прежнему подбирался к берсеркеру с максимальной скоростью, которую мог выжать из поврежденного андроида. Его лазер палил не переставая – странный красноватый фонарик, нацеленный в раненое плечо железного чудовища. Мэтт снова вынырнул в просвете окошка и послал вторую стрелу так же удачно, как и первую, поразив каменного льва в бок. От взрыва второй боеголовки чудовище, уже нетвердо стоявшее на трех ногах, пошатнулось. И тут лазер берсеркера погас – андроид Деррона доковылял наконец до врага и тяжелым бронированным кулаком разбил красный огненный глаз во лбу чудовища.

Битва закипела с новой силой. Какое-то время Деррону даже казалось, что он сможет взять верх над берсеркером – пара стальных рук андроида наверняка должна быть сильнее уцелевшей передней лапы железного льва. Но человеческим рефлексам по-прежнему было далеко до скорости реакций машины-убийцы. За какие-нибудь доли секунды андроид Деррона снова взметнулся в воздух, зажатый в лапах берсеркера, и кувырком полетел прочь. Мир вертелся вокруг, как сумасшедшее колесо обозрения.

Деррон кое-как поднялся на четвереньки, хотя ноги безвольно расползались в стороны. Стараясь удержаться на руках, он поймал берсеркера взглядом и нажал на спуск лазерной пушки. Ничего не случилось. Лазер во лбу андроида тоже вышел из строя – разбился при ударе о камни. Черт, что же этот Мэтт медлит со стрелами?

Лев-берсеркер все еще был слишком огромным, слишком сильным и слишком быстрым в сравнении с поврежденным андроидом. Деррон сумел ухватить чудовище за заднюю ногу, но две его оставшиеся конечности работали, как отбойные молотки, оснащенные стальными когтями. Одна из недействующих ног андроида отлетела в сторону – берсеркер отхватил ее своими когтями, словно бритвой. Похоже, машина-убийца готовилась разорвать бедного андроида на куски. Где же стрелы?!

И стрелы прилетели. Перед глазами Деррона промелькнуло тело охотника – Мэтт бросился в бой, зажав в обеих руках чудесные стрелы, дар каменного человека. Подобно воинственному богу из древних легенд, он испустил боевой клич, одним махом перепрыгнул через распростертого на земле андроида, вскочил на спину льву-берсеркеру и вонзил волшебное оружие в сверкающее тело чудовища.

Тело каменного льва на миг озарилось ослепительно-яркой вспышкой. А внутри его раздался такой взрыв, что обе машины содрогнулись и подскочили на месте. На этом битва завершилась.

Деррон с трудом вытащил покалеченное, измятое тело андроида из-под стальной туши бывшего врага. Металлическое покрытие берсеркера покоробилось и пошло пятнами, по нему то и дело пробегали синие искры. Убийца был мертв. Деррон из последних сил кое-как приподнял андроида на локтях. В мерцающем сиянии, которое исходило от останков берсеркера, он увидел, как из пещеры выбежал мальчишка Дарт. Лицо мальчика было мокрым от слез, он держал в руках лук Мэтта с обрывками порванной тетивы. Вслед за Дартом из пещеры высыпали все остальные люди племени и собрались вокруг неподвижного тела, распростертого на земле.

Деррон усадил андроида. Мэтт лежал там, куда его отшвырнул агонизирующий берсеркер. Живот охотника был располосован, сквозь рану виднелись внутренности, от рук остались клочья, лицо превратилось в бесформенную лепешку. На истерзанном лице открылись глаза. Умирающий вождь содрогался от боли, но все еще дышал. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, в такт неровному дыханию.

Женщины завопили и запричитали, а мужчины дружно затянули медленную, печальную песню. Когда Деррон двинулся к Мэтту, все тотчас же расступились, давая ему дорогу. Деррон осторожно, как только мог, поднял тело раненого на руки. Отважный вождь отдал слишком много за эту победу, и еще несколько легких ожогов, причиненных горячими руками андроида, ничего не значили для него.

– Неплохо сработано, Одегард! – Голос полковника Борса снова обрел прежнюю властность. – Хорошая работа. Вы завершили операцию, Одегард. Мы переправим вам аптечку, чтобы подлечить этого парня. Его жизненная линия может оказаться важной.

– Вряд ли я смогу ему помочь. Он очень плох. Лучше вытащите его вместе со мной, полковник.

– Рад был бы помочь, но, боюсь, это не вполне целесообразно…

Полковник, по-видимому, призадумался.

– Здесь его жизнь все равно прервется, полковник, что бы мы ни сделали. Он вырвал для нас победу, а теперь его кишки валяются на земле…

– Хм… Хорошо, хорошо. Подождите, мы подготовим все к обратной доставке. Отрегулируем приборы с учетом его массы.

Стоя вокруг каменного человека и своего умирающего вождя, первобытные люди тянули заунывный напев. Деррон подумал, что эта картина, наверное, когда-нибудь положит начало странной легенде древних времен. Наверное, среди древнейших рукописных текстов Сегола отыщется рассказ об умирающем герое и каменном человеке. Мифы и легенды – они как закупоренные бутылки, в них может оказаться какое угодно вино.

У входа в пещеру самая старая женщина Народа возилась с тлеющей головешкой, стараясь заново разжечь сторожевой костер. Получалось плохо. Молоденькая девушка, которая помогала старухе, решила все очень просто – подхватив с земли сухую ветку, она подбежала к полыхавшим останкам каменного льва и сунула ветку в самую сердцевину обгоревшей металлической скорлупы. Дерево вспыхнуло. Девушка помахала веткой, чтобы пламя разгорелось ярче, и вприпрыжку пустилась вверх по склону в некоем подобии дикого танца.

И вот Деррон уже сидит в центре сияющего круга на полу третьего яруса. Двое медиков спешат к нему с носилками. Он протянул руки, чтобы врачи приняли у андроида раненого Мэтта, затем нагнул голову внутри шлема и нащупал зубами переключатель энергоблока.

Осталось проверить оборудование по завершении операции. Деррон в считаные секунды выбрался из скафандра управления и принялся удирать от сотрудников, сбежавшихся, чтобы поздравить его с победой. В промокшем от пота трико он быстро спустился с платформы по узкой лестнице, у подножия которой уже стояли техники, наблюдатели, операторы других андроидов, врачи и прочие работники сектора – все, кому не терпелось пожать руку герою дня. Деррон пробрался к Мэтту, когда медики уже подняли носилки с ним. Страшно израненное тело было аккуратно обернуто влажными простынями, в него вводились лекарственные вещества из переносного инфузионного аппарата.

Глаза Мэтта были открыты, хотя, конечно же, после такого потрясения он вряд ли что-либо видел. Для Мэтта Деррон был лишь одним из многих странных созданий, суетившихся вокруг. Но один только Деррон прикоснулся к нему – положил свою ладонь поверх обожженной руки Мэтта и шел рядом с носилками, пока сознание первобытного охотника не угасло.

Следом за носилками с раненым героем, которые быстро несли к больнице, тянулась целая процессия. Новости разлетелись быстрее ветра, и все хотели своими глазами увидеть живого человека, впервые в истории прибывшего из глубин прошлого. Когда Мэтта доставили в отделение неотложной помощи, оказалось, что Лиза, как и многие другие ходячие больные из того же отделения, тоже хочет посмотреть на него.

– Он потерялся, – прошептала она, глядя на изуродованное лицо с широко распахнутыми глазами. – Он потерялся, и ему так одиноко! Как я его понимаю… – Девушка повернулась к доктору и с тревогой в голосе спросила: – Он ведь еще жив, правда? С ним все будет хорошо?

Доктор слегка улыбнулся:

– Раз парень до сих пор дышит, значит мы его спасем.

Успокоенная Лиза с явным облегчением вздохнула. Ее забота о совершенно незнакомом человеке была такой естественной…

Пробираясь к носилкам с раненым, Лиза наткнулась на Деррона и мельком улыбнулась ему:

– Привет, Деррон.

Но и слова, и улыбка были скорее данью вежливости. Казалось, девушка едва заметила его.

Глава 2

На самой верхушке скалы, у подножия которой вскипали белопенные буруны, на крошечном плоском пятачке двадцати футов в поперечнике стоял высокий человек – колдун Номис. Его руки были воздеты к небесам. Седую бороду и просторные черные одежды трепал яростный ветер. Белые морские птицы неслись к нему в воздушных потоках и, отшатываясь, улетали прочь с резкими жалобными криками, подобными стонам страждущей неприкаянной души. С трех сторон от Номиса торчали черные базальтовые утесы, впереди раскинулась неспокойная гладь безбрежного и бездонного моря.

Номис стоял, широко расставив ноги, в центре причудливого узора, начертанного мелом на каменной площадке. Вокруг были разложены принадлежности его ремесла – высушенные останки странных животных, старинные резные фигурки, мешочки со снадобьями: обычные здравомыслящие люди постарались бы запрятать их подальше или даже сжечь, позабыв о том, что все это вообще существовало. Номис пел высоким, пронзительным голосом, обратив лицо к ветру:

Собирайтесь, штормовые тучи, днем и ночью,

Молнии, раскалывайте небо, пусть прольются воды!

Пусть нахлынет волна от неба до моря

И поглотит, смоет, скроет, разнесет в клочья

Жалкую щепку, что мой недруг строил,

Длинную лодку, что несет к берегам

Моего врага!

В песне было еще много-много строчек, и они повторялись множество раз. Тонкие руки Номиса дрожали от напряжения, устав поднимать к небесам обломки разбитого деревянного кораблика. А белые чайки кричали не переставая, ветер все трепал и трепал длинную седую бороду, норовя засунуть клок волос прямо в раскрытый рот.

Он очень устал и никак не мог избавиться от ощущения, что все его труды окажутся напрасными, все надежды пойдут прахом. Номис почему-то разуверился в счастливых знаках, которые получал и без того редко, – в иносказательных пророчествах, что наполняли его сны, или в коротких приступах отрешенности с удивительными, нездешними видениями, которые поражали воображение.

Не так уж часто Номис получал доказательства того, что действительно способен призывать погибель на головы врагов. Колдун прекрасно знал, что его заклинания далеко не всегда действенны, хотя сумел убедить всех в обратном. Нет, он не сомневался в том, что стихии – силы, на которых покоится мироздание, – подвластны магии. Просто Номис успел убедиться на собственном богатом опыте, что успех магического действа во многом зависит не только от мастерства чародея, но и от обыкновенного везения.

Всего три раза за всю свою долгую жизнь Номис пытался вызвать бурю. Из двух предыдущих попыток удалась только одна, и его терзало смутное подозрение, что в тот раз буря разыгралась бы сама по себе. Сейчас, стоя на вершине черной скалы, Номис тоже мучился сомнениями – в глубине души он был почти уверен, что ему не под силу повелевать стихиями, как, впрочем, и любому человеческому существу.

Но, несмотря на все сомнения, Номис упорно творил колдовство, три дня и три ночи не сходя с пятачка на вершине сокровенной черной скалы. Так велик был страх и так горяча была ненависть, вызываемые у него человеком, который, как он знал, сейчас пересекал море, принося новые законы и нового бога в эту страну, в Квинсленд.

Пылающий взор колдуна, обращенный к морю, уловил едва заметную, тонкую, какую-то ненастоящую полоску шквала, поднявшегося вдали. А той страшной, всесокрушающей бури, которую Номис призывал уже третьи сутки, не было и в помине…

Высокие утесы квинслендского побережья все еще были далеко впереди, за линией горизонта. До них было не меньше дня пути. В той же стороне, только гораздо ближе, начинали собираться грозовые тучи. Харл крепко держал обеими руками рулевое весло драккара и, нахмурившись, смотрел на свинцово-серую гладь моря у полосы шквала.

Три десятка крепких ребят, бывалых морских волков и славных воинов, тоже видели признаки надвигавшейся бури – для этого достаточно было лишь повернуть голову. Они побывали во многих переделках и прекрасно понимали: если драккар сбавит ход, полоса шквала может промчаться мимо и они избавятся от многих неприятностей. А потому, не сговариваясь, решили не тратить сил понапрасну и подняли весла над водой.

Со стороны Квинсленда налетел легкий свежий бриз, от которого затрепетали флажки на голых, без парусов, мачтах и пошла рябью тугая ткань шатра с бахромой цвета королевского пурпура, натянутого в средней части корабля.

В шатре, наедине со своими раздумьями, сидел молодой человек. Харл называл его королем и повелителем. Морщины на суровом лице Харла разгладились при мысли о том, что юный Эй, уединившийся в шатре, наверное, обдумывает планы грядущих сражений. Приграничные шайки, которым нет дела до кроткого нового бога и падения старой империи, наверняка почувствуют на своей шкуре крутой нрав и отвагу нового правителя Квинсленда – сомневаться в его твердости и отваге не приходилось.

Харл улыбнулся, сообразив, что молодой король может думать вовсе не о грядущих битвах, а о сватовстве к принцессе Аликс. Женитьба на принцессе – вот что даст его юному господину и королевство, и армию. Обо всех принцессах принято говорить, что они прекрасны, но, по слухам, Аликс еще и не лишена характера. Что ж, если она похожа на кое-кого из тех благородных девиц, с коими доводилось встречаться Харлу, завоевать ее сердце будет так же трудно, как варварскую крепость, а то и посложнее – с точки зрения отважного воина.

Радостное, почти благостное выражение на лице Харла – насколько это было возможно при его шрамах – снова сменилось угрюмой, мрачной гримасой. Он понимал, что юный король мог удалиться в тень шатра просто для того, чтобы почитать. Эй обожал книги и даже в это путешествие прихватил с собой целых две штуки. А может, он возносил молитвы своему новому кроткому богу-рабу… Надо признать, что, хотя Эй был молод и здоров, к почитанию бога он относился чрезвычайно серьезно.

Харл отчасти отвлекся на все эти размышления, но, как всегда, был очень внимателен. И вот совсем рядом раздался легкий плеск, морская гладь подернулась рябью… Харл мгновенно повернул голову, глянул за борт – и тут все мысли вылетели из его головы, кровь воина заледенела от ужаса.

Справа и немного сзади от корабля, на фоне далекого горизонта и собиравшихся на небе облаков, появилась голова огромного чудовища, какое могло привидеться только в страшном кошмаре. Голова злобного дракона из древних легенд. Тускло сверкавшая шея, на которой держалась жуткая голова, была такой огромной, что человек едва ли смог бы обхватить ее обеими руками. И одни только морские демоны знали, на что походило его туловище, скрытое под толщей воды! Глаза, каждый размером с большое серебряное блюдо, сияли, как солнце, пробивающееся сквозь тучи. Толстые пластины, покрывавшие голову и шею, тускло блестели, как мокрая сталь. Громадные челюсти с треском раздвинулись – будто откинулась крышка гроба, – и разверзлась бездонная черная пасть, усаженная огромными зубами-кинжалами.

Длинная шея чудовища вытянулась из воды и метнулась к палубе корабля. Пластины чешуи пробороздили деревянный планшир, во все стороны брызнули щепки. Первые крики, раздавшиеся на корабле, были не теми, какие пристало издавать воинам. Но уже в следующее мгновение отважные бойцы вновь обрели храбрость и бросились к оружию. Большой Торла, самый сильный в команде, был к тому же самым быстрым. Он вспрыгнул на палубу, раскрутил свой меч и опустил его на страшную извивающуюся шею.

Удары, посыпавшиеся на тускло блестевшую стальную чешую, не причинили чудовищу никакого вреда. Дракон, похоже, вообще не обратил на них внимания. Его голова скользнула вперед и зависла у входа в шатер. Из разверстой пасти вырвался пронзительный рев, подобного которому Харл не слышал ни разу за многие годы, проведенные в сражениях.

До Эя донеслись крики и звон мечей на палубе, и ему не понадобилось много времени, чтобы приготовиться. Не успел затихнуть драконий рев, как полотнище шатра откинулось в сторону и молодой король выступил вперед, в шлеме, со щитом; в его руке сверкал меч.

Харл ощутил невыразимую гордость за своего юного господина – рука Эя не дрогнула при виде ужасного зрелища. Вдохновленный этим, Харл пришел в себя. Он выхватил из чехла железный боевой топор с короткой рукояткой и замахнулся для броска.

Тяжелый топор с лязгом отскочил от серебристого глаза чудовища, не причинив тому никакого вреда. Зверь, как видно, даже не ощутил удара. Его пасть широко распахнулась, сверкнули зубы-клинки… Огромная драконья голова метнулась к королю.

Эй отважно встретил врага. Но удар его длинного меча, направленный в темную бездну драконьей глотки, имел не больше последствий, чем укол дамской шпильки. Пасть дракона – крышка гроба – с треском сомкнулась над Эем. На какое-то мгновение, пока чудовищная голова на длинной шее проносилась над палубой, устремляясь обратно к морю, воинам открылась жуткая картина – изломанные, окровавленные ноги, свисавшие из пасти. Еще один всплеск воды у борта, и кошмарное чудовище исчезло в водной пучине. Залитая солнцем морская гладь снова стала тихой и спокойной; все тайны стихии были похоронены в глубинах.

До захода солнца никто не проронил ни слова. Корабль ходил по воде кругами, снова и снова, не удаляясь от ничем не отмеченного места, где пропал король Эй. Воины были в полной боевой готовности, горя желанием вступить в схватку… Но сражаться было не с кем. Налетел шквал ветра, и они взялись за привычное для себя дело, сберегая корабль, но почти не обращая внимания на буйство стихии. И когда шквал ушел дальше, на драккаре едва заметили это.

К концу дня море снова успокоилось. Харл прищурился, глядя из-под ладони на клонившийся к горизонту солнечный диск, и хрипло выкрикнул одну-единственную команду:

– Отдых!

Харл давным-давно подобрал свой затупившийся топор и спрятал его в чехол. Обо всем, что случилось, напоминали лишь щепки да свежие царапины на планшире, оставленные твердой, как сталь, чешуей чудовища. Несколько пятнышек крови. И крылатый шлем, упавший с головы короля.

За участие в операции Деррона Одегарда повысили сразу до майора и назначили младшим помощником начальника сектора. Сейчас он сидел на экстренном совещании, созванном начальником Сектора операций во времени и с двойным – профессиональным и дружеским – интересом слушал доклад своего бывшего соученика Чена Эмлинга, ныне – майора Отдела исторических исследований.

– Насколько нам теперь известно, берсеркеры избрали более прицельную тактику и ориентируются на вполне определенную личность. Их цель – Эй, король Квинсленда. Естественно, исчезновение этого человека из истории Сегола грозит гибельными последствиями. – Эмлинг, талантливый и остроумный оратор, ободряюще улыбнулся слушателям. – До недавнего времени многие историки вообще сомневались, что этот человек существовал в действительности. Но с тех пор как мы занялись непосредственным изучением прошлого планеты, реальность короля Эя и его роль в истории полностью подтверждены. – Эмлинг повернулся к электронной карте и указал на нее привычным жестом преподавателя. – Это карта великой континентальной империи времен увядания и распада, которые закончатся ее полным исчезновением. Вот здесь находится Квинсленд. Только благодаря деятельному и влиятельному Эю Квинсленд сохранил относительную стабильность, сберег традиции и культурные достижения империи, которые стали основой для будущих цивилизаций нашей планеты.

Новый начальник Сектора операций во времени поднял руку, словно студент, и спросил:

– Майор, признаться, мне не все ясно. Разве сам Эй не был в какой-то степени варваром?

Прежнего начальника сектора, вместе с полковником Борсом и другими, отправили в разведывательную экспедицию на Луну или по меньшей мере на поверхность Сегола.

– Верно. Король Эй вначале был воинственным варваром. Но когда у него появились своя земля и свой народ, которые нужно было защищать, он стал вести оседлый образ жизни и защищал их лучше, чем кто-либо другой. Эй долго был варваром и морским разбойником, успел изучить все уловки и хитрости, принятые в этой игре. Сменив фигуры, он так хорошо разыграл свою партию, что морские пираты предпочитали нападать на кого-нибудь другого, а владения короля Эя оставили в покое.

Больше ни у кого вопросов к Эмлингу не было, и он сел. Следующий докладчик, вышедший к кафедре, оказался майором Сектора вероятностного анализа. Его стиль изложения никого не успокоил и не обнадежил, как и само сообщение.

– Господа! – начал майор нервным, срывающимся голосом. – Мы не знаем, как погиб король Эй, зато знаем, где это случилось. – Майор показал запись с наблюдательного экрана. – Его жизненная линия недавно прервалась вот здесь, во время первого плавания к Квинсленду. Как видите, все прочие жизненные линии на борту корабля остались нетронутыми. Возможно, враг рассчитывает, что нанесенный прошлому ущерб увеличится, если команда корабля Эя начнет действовать без него. У нас в секторе полагают, что этот расчет вполне может оправдаться.

Судя по виду Эмлинга, он то ли хотел оспорить слова докладчика, то ли – скорее всего – просто высказать свое мнение на этот счет. Деррон подумал, что Эмлинга направили не в тот сектор. Вероятностный анализ подходил ему больше.

Майор из Сектора вероятностного анализа прервался, чтобы выпить воды.

– Откровенно говоря, положение исключительно неблагоприятное. Через девятнадцать-двадцать дней реального времени потрясение, произошедшее из-за убийства короля Эя, должно докатиться до нас. Это все время, которое у нас есть. И, должен сказать, вероятность обнаружения точки перехода берсеркера всего за девятнадцать дней очень невелика.

Безнадежность и уныние майора оказались заразительными, лица многих сидевших за столом тоже непроизвольно вытянулись и стали хмурыми. Один только новый начальник сектора сохранял спокойствие и рассудительность.

– Боюсь, майор, вы правы относительно предстоящих трудностей – надо обнаружить эту скважину меньше чем за девятнадцать дней. Безусловно, мы приложим все усилия. Но проблема состоит в том, что враг на этот раз очень тщательно замаскировал свой след. В нападении участвовала только одна машина вместо шести, что усложняет поиски. Кроме того, сразу после нападения этот берсеркер, по-видимому, спрятался в укрытии. Он не покинул время короля и по-прежнему может вмешаться, если мы предпримем что-нибудь для ликвидации последствий гибели Эя. Но тем не менее берсеркер наверняка постарается не производить лишних разрушений, по которым мы могли бы его выследить. – Начальник сектора подался вперед и обвел присутствующих напряженным взглядом. – Итак, господа, у кого есть предложения относительно контрмер?

Первые предложения касались попытки выстроить вероятность будущей жизни короля Эя, как если бы он выжил после покушения. Разгорелся спор о технических подробностях эксперимента. На совещании присутствовало довольно много ученых, сведущих в этом вопросе, но они разошлись между собой насчет того, что можно и целесообразно делать в данном случае. Когда они начали спорить друг с другом, в основном при помощи математических формул, командующий Сектором операций во времени быстро объявил перерыв на полчаса.

У Деррона неожиданно оказалось много свободного времени, так что он вышел из зала и направился в жилые помещения обслуживающего персонала больницы, которая находилась неподалеку. Лиза жила теперь там, потому что начала учиться на медсестру. Деррон был рад тому, что может увидеться с ней, особенно когда выяснилось, что у девушки тоже выдалось несколько свободных минут. И вскоре они уже прогуливались вдвоем по парку, где когда-то встретились впервые.

Деррон пришел на свидание, заранее вознамерившись побеседовать с девушкой о важном для него деле, однако Лиза, как оказалось, в последнее время интересовалась совершенно другим.

– Ты знаешь, а Мэтт выздоравливает так быстро, что все врачи удивляются!

– Здорово. Надо будет на днях повидать его. Я давно собираюсь. Но, по-моему, лучше повременить, пока он совсем не оправится, и тогда мы сможем поговорить.

– Ах, Деррон, но ведь он уже разговаривает!

– На нашем языке? Уже?!

Лиза засветилась от радости и принялась объяснять:

– Получилось так же, как с его быстрым выздоровлением. Врачи говорят, это оттого, что Мэтт перенесся из слишком далекого прошлого. Они говорят об эффекте перехода через градиент развития в двадцать тысяч лет, о накопленной креационной энергии, из-за которой его тело и мозг усиленно развиваются. Я, конечно, почти ничего не поняла. Говорят, такое происходит, когда материальное пересекается с нематериальным…

– Да.

– И Мэтт, наверное, понимает их, так же как я, если не лучше. Он очень мало спит, все время гуляет, интересуется всем, что здесь есть. Ему позволяют ходить где угодно. Он все понимает – не идет туда, куда заходить не велено, не трогает опасных вещей, и все такое…

– Да…

– Ой, а я говорила тебе про лечебную маску на его лице? Это временно, пока врачи не будут точно знать, чего захочет Мэтт – то есть пока он не выберет, как должно выглядеть его лицо…

– Да, я что-то слышал об этом. Лиза, как долго ты собираешься жить в больнице? Ты в самом деле решила выучиться на медсестру или это… просто чтобы заняться чем-нибудь?

Деррон едва удержался, чтобы не спросить напрямую: «Это из-за Мэтта?»

Лиза притихла.

– О… Иногда мне кажется, что работа медсестры не для меня. Но я пока не собираюсь переезжать. Я все еще должна каждый день приходить в больницу на процедуры, чтобы возвратить память, и жить рядом с ней мне очень удобно.

– Ну и как, есть успехи? Ты что-нибудь вспомнила?

Деррон знал, к какому заключению пришли врачи. Лиза утратила все воспоминания из-за того, что попала в волну от взрыва ракеты берсеркеров. Однако кое-кто полагал, что девушка может быть посланницей из будущего и потеряла память при переходе сквозь время. Но на мониторах наблюдателей не было обнаружено соответствующей нестандартной жизненной линии. Собственно говоря, из будущего в нынешнюю, так называемую современную, цивилизацию еще не проникало ничего – ни посланцев, ни беженцев, ни берсеркерских устройств. Возможно, у тех, кому предстояло жить в этом будущем, были веские основания избегать подобных контактов. А может быть, Сеголу суждено было обезлюдеть. Или же нынешнее время наглухо отделялось от будущего петлями временных парадоксов – из-за активных боевых действий против берсеркеров. Что ж, хорошо и то, что никакие берсеркеры не нападают из «завтра».

– Да нет, лечение не очень-то помогает, – вздохнула Лиза. У нее пока не появилось почти никаких воспоминаний о жизни до попадания во взрывную волну берсеркерской ракеты. Лиза махнула рукой, давая понять, что ей неинтересно говорить об этом, и снова пустилась рассказывать о том, что нового сделал в этот день Мэтт.

Деррон почти не вслушивался. Он закрыл глаза, наслаждаясь особым ощущением жизни, которое находило на него в те минуты, когда он бывал с Лизой. Сейчас он особенно ярко чувствовал прикосновение ее руки, шелест мягкой травы под ногами, тепло и свет искусственного солнца. Уже через мгновение все это могло исчезнуть навсегда – либо из-за взрыва очередной ракеты берсеркеров, прорвавшейся сквозь толщу земной коры, либо из-за того, что обрыв жизненной линии короля Эя мог повлиять на будущее быстрее, чем ожидалось.

Открыв глаза, он увидел расписанные под природу стены подземного сада и невероятно оживленных певчих птичек с ярким оперением, порхавших между деревьев. Здесь, на нижнем жилом уровне, как всегда, было полно народу – люди гуляли парами и поодиночке. Там, где ходили чаще всего, трава начала увядать и сохнуть, так что садовникам пришлось даже выставить проволочные ограждения. Конечно, парк был всего лишь бледным подобием настоящего, живого мира… Но когда Лиза оказывалась рядом, даже этот насквозь искусственный парк казался Деррону лучше, чем был на самом деле.

Деррон указал девушке на что-то:

– Смотри, вот дерево, возле которого мы встретились в первый раз, когда я пришел спасти тебя. Или ты меня…

– Я? Спасти тебя? От чего же, скажи, пожалуйста?

– От гибели в одиночестве среди сорока миллионов человек. Лиза, я все хотел тебе предложить: переезжай из больницы, а?

Девушка отвела глаза, задумалась:

– И куда же ты предлагаешь мне переехать?

– Ну конечно, ко мне. Ты ведь больше не маленькая потерявшаяся девочка. Сама распоряжаешься своей жизнью, учишься на медсестру… Вот я и решил спросить. Здесь есть неплохие жилые комнаты, совсем неподалеку, и я вполне мог бы их занять, если бы ты согласилась жить со мной. Думаю, мне разрешили бы – особенно после повышения по службе.

Лиза пожала ему руку – вот и весь ответ. Молчаливая и задумчивая, она неспешно брела по дорожке, глядя себе под ноги.

– Лиза! Так что ты скажешь?

– А что, собственно, ты мне предлагаешь, Деррон?

– Лиза, вчера, когда ты рассказывала о сердечных делах своей новой подружки, ты вполне по-взрослому выражалась насчет отношений между мужчиной и женщиной.

– Значит, ты хочешь, чтобы я пожила с тобой?

Голос девушки звучал холодно и отстраненно.

– Лиза, в нашем мире все – понимаешь, все – временно. Сегодня на экстренном совещании… Стоп, к чему это я, собственно? Короче, дела наши плохи. И я хотел бы разделить с тобой все хорошее, что, может быть, осталось нам. – (Не сказав ни слова, девушка прошла вслед за ним к камешкам, по которым можно было перейти через ручей, протекавший по парку.) – Лиза, ты хочешь официальной брачной церемонии? Эх, надо было начать с этого – просить твоей руки, как в старые добрые времена! Только, понимаешь, сейчас никому нет дела до церемоний, и никто не удивится, если мы обойдемся без этого. Всякие там регистрации и разное другое – это лишние проволочки. Ты считаешь, это неправильно – не регистрироваться официально?

– Я… нет, наверное. Меня волнует другое… Вот ты говоришь, что все в нашем мире временно. А по-моему, к чувствам это не относится.

– Если временно все остальное – то и чувства тоже! Вовсе не обязательно, чтобы с нашими чувствами было то же самое. Но разве можно в нынешнее время знать наверняка, что́ ты будешь думать и чувствовать, скажем, через месяц или через год? Через год мы все, по-видимому…

Деррон оборвался на полуслове.

Лиза тщательно подбирала нужные слова и наконец ответила:

– Деррон, в больнице я поняла, что к человеческой жизни нельзя относиться как к чему-то временному – и сейчас, и когда угодно еще. Эти люди стараются сохранить жизнь, исправить причиненный вред, хотя жить нам всем, видимо, осталось недолго.

– Говоришь, ты научилась этому в больнице?

– Ну хорошо… Может быть, я всегда так считала.

Он тоже считал так когда-то. Всего год, нет, полтора года назад. А на самом деле – целую жизнь назад, жизнь, проведенную с кем-то другим. Лицо, которое он не мог не вспоминать и не хотел забывать, снова всплыло в его памяти…

Лиза, похоже, размышляла о чем-то своем.

– Посмотри, например, на Мэтта. Вспомни, как сильно ему досталось. Подумай только, какую силу воли надо иметь, чтобы выжить и выздороветь…

– Мне очень жаль, – прервал ее Деррон, взглянув на часы. Это был достаточно веский повод для того, чтобы уйти. – Я должен идти – опаздываю на совещание.

Проведя полчаса за обсуждениями и расчетами, ученые наконец пришли к согласию. Когда офицеры расселись, вышел новый докладчик и начал объяснять:

– Мы пришли к заключению, что если есть возможность восстановить прерванную жизненную линию короля Эя, то в первую очередь необходимо принять меры, чтобы предотвратить дальнейший ущерб, – вроде того, как накладывают шину на поломанную руку или ногу.

– И как же вы собираетесь наложить шину на жизненную линию? – ехидно поинтересовался командующий Сектором операций во времени.

Ученый развел руками:

– Командор, единственный способ – на время заменить Эя другим человеком. Этот человек займет место Эя на корабле и поплывет к Квинсленду, где продолжит играть его роль – по крайней мере, в течение нескольких дней. Человека снабдят переговорным устройством, мы будем передавать инструкции – каждый день, а если нужно, то и каждый час. Если берсеркер ничего не предпримет, он сможет изображать Эя до конца его жизни – хотя бы в основных чертах. Этого должно хватить, чтобы наша цивилизация уцелела.

– А как вы думаете, долго ли обычный человек может успешно играть такую роль? – спросил кто-то из офицеров.

– Не знаю. – Докладчик смущенно улыбнулся. – Господа, я вообще не знаю, сработает эта схема или нет! Ничего подобного ранее не делалось. Но, по крайней мере, мы получим несколько лишних дней или даже недель реального времени, чтобы придумать что-нибудь получше.

Начальник сектора задумчиво потер подбородок:

– Итак, подмена – единственно возможный вариант, над которым нам предстоит работать. Однако король Эй жил около тысячи двухсот лет назад. Значит, не может быть и речи о том, чтобы забросить на его место человека из настоящего времени. Ведь так?

– Боюсь, что так, сэр, – сказал биофизик. – Снижение интеллекта и более или менее заметные потери памяти начинают отмечаться уже при погружении на четыре столетия.

Начальник сектора задумчиво произнес усталым голосом:

– Не думаете же вы, что можно использовать управляемого андроида? Вот и мне кажется, что нельзя. Они еще не настолько напоминают людей. Что же нам остается? Придется использовать одного из современников Эя. Нужно найти человека, способного сделать это, объяснить ему, почему это надо сделать, а потом обучить его.

Кто-то предложил:

– Внешний вид не проблема. До того как Эй приплыл в Квинсленд, его там знали только по слухам.

Майор Лукас, офицер-психолог Сектора операций во времени, прокашлялся и заговорил:

– Мы должны подготовить всю команду с королевского корабля, чтобы они приняли подменного короля за настоящего. Надо сделать так, чтобы они очень захотели увидеть своего вожака живым. То есть переправить в настоящее всю команду и поработать с ней несколько дней.

– Если нужно, мы можем это устроить, – кивнул командующий Сектором операций во времени.

– Хорошо. – Лукас машинально чертил что-то карандашом в лежавшем перед ним блокноте. – Так, первым делом надо позаботиться о транквилизаторах, чтобы успокоить их и настроить на миролюбивый лад… Затем мы выясним у них подробности гибели короля, которые нужно изменить… Потом – несколько дней гипноза, и дело сделано. Я уверен, господа, что у нас получится.

– Неплохо придумано, Люк. – Командующий обвел взглядом офицеров. – Хочу напомнить, господа, пока идея полковника не полностью захватила вас, что прежде всего следует решить основную проблему. Кто заменит короля Эя?

Деррон думал: «Ответ совсем рядом, это обязательно придет в голову еще кому-нибудь, не только мне!» Ему очень не хотелось первым указывать на такую возможность, потому что… Только потому. Нет! Гори все ясным пламенем, какого черта?! Почему бы и нет? Ему платят за то, чтобы он думал, он не только может, но и должен это сделать, и совесть его будет чиста. Деррон прокашлялся, несколько удивив присутствующих, – о нем успели позабыть.

– Поправьте меня, господа, если я ошибаюсь. Но разве у нас нет человека, способного переместиться во времена короля Эя без утраты памяти и способностей? Я говорю о человеке, который сам попал к нам недавно, – из гораздо более отдаленного времени.

Харл очень хорошо понимал, что́ ему предстоит. Он направит корабль к берегам Квинсленда. Когда они прибудут, он должен предстать перед королем Горбодюком и принцессой и, глядя им в глаза, поведать о том, что случилось с Эем. Но чем больше Харл об этом думал, тем лучше понимал, что ему, скорее всего, не поверят. И что тогда?

Остальным воинам легче – на них, по крайней мере, не лежит груз ответственности, которая внезапно свалилась на Харла. Сейчас, спустя много часов после нападения чудовища, все по-прежнему беспрекословно подчинялись ему. Солнце клонилось к закату, но Харл приказал снова взяться за весла и направил корабль к берегам Квинсленда. Пусть лучше воины будут грести всю ночь, это избавит их от безумных проявлений горя, на которые просто не останется времени и сил.

Они гребли, словно слепые, словно безумные, словно живые мертвецы, – с отрешенными лицами, на которых застыло выражение гнева и скорби, и никого не волновало, куда, собственно, движется корабль. Часто кто-нибудь сбивался с ритма, тогда весла сталкивались или неуклюже врезались в морскую гладь. Никто не разговаривал, никто, казалось, не замечал того, что творится вокруг. Торла затянул песню смерти – проклятие следующему врагу, с которым Торла сойдется в бою.

Внутри пурпурного шатра, на почетном месте – на сундуке с сокровищами короля Эя (эти сокровища были еще одной проблемой, с которой предстояло разобраться Харлу, и она становилась все более насущной по мере того, как отступали гнев и скорбь) – лежал его крылатый шлем. Все, что осталось от славного короля…

Десять лет назад Эй был настоящим принцем, его отец – настоящим королем. У Эя едва начала пробиваться бородка, а Харл уже тогда был верным слугой юного принца, его правой рукой. И как раз тогда братьев, дядьев и кузенов Эя словно начала пожирать чума: их снедали зависть и предательство. От этой чумы погибли отец Эя и почти все его родичи, и королевство тоже пало, разорванное на куски иноземными захватчиками. А размеры наследства Эя сократились до палубы корабля – хотя Харл ничуть не возражал против такой перемены в жизни. Харл даже не жаловался на то, что Эй слишком любит книги и чтение. Он не возражал и против молитв человеку-богу, богу-рабу, который проповедовал любовь и всепрощение и за свои проповеди получил раздробленные клиньями кости…

И вдруг Харл почувствовал какое-то движение или волнение воды под днищем – едва заметное, но явственное. Сперва Харл подумал, что дракон вновь поднимается из глубин моря, собираясь разбить корабль в щепки огромной железной головой. Воины, как видно, подумали о том же – они повскакивали с мест, бросив весла и схватившись за оружие.

Но дракон не появился. Не появилось вообще ничего. Вокруг корабля с неестественной быстротой сгустился туман, и ярко-красный диск заходящего солнца превратился в тусклое, размытое белое пятно. Харл огляделся, держа наготове железный топор, и заметил, что даже волны стали вздыматься и опускаться в ином ритме. Воздух стал значительно теплее, более того, запах моря изменился.

В странном мягком свете воины переглядывались, широко раскрыв глаза от изумления, крепко стискивали рукояти мечей и бормотали что-то о чародействе.

– Гребите вперед медленно! – приказал Харл, пряча бесполезный топор в чехол. Он делал вид, будто у него есть план, чтобы люди не так волновались, но на самом деле его покинуло даже чувство направления.

Харл передал рулевое весло Торле, а сам пошел на нос корабля – посмотреть, что там впереди. Гребцы успели опустить весла всего пять десятков раз, когда Харл поднял руку, приказывая остановиться. Вода вспенилась у бортов, все весла опустились, ход корабля замедлился. Впереди, не дальше полета стрелы, из тумана выступила полоса песчаного берега. Никто не мог сказать, какая земля лежит за песчаной косой.

Когда воины увидели берег, их голоса зазвучали тише. Все они прекрасно знали, что еще несколько минут назад впереди не было видно никакой земли.

– Но это в самом деле твердая земля – там, впереди.

– С виду, конечно, твердая земля… Не удивлюсь, если она вмиг растает, как облачко дыма.

– Колдовство!

Несомненно, колдовство. Кто же станет спорить? Здесь явно поработал чародей – непонятно только, злой или добрый. А что с этим делать и делать ли что-нибудь – уже другой вопрос. Харл решил больше не прикидываться, будто все понимает, и созвал совет. После недолгого обсуждения все решили развернуть корабль и грести обратно, от берега, чтобы выяснить, можно ли таким способом вырваться из лап захватившего их чародея.

Солнце должно было давно закатиться за горизонт, но бледное светило, что виднелось сквозь туман, никуда не делось. Даже сделалось ярче, чем раньше, потому что, когда они начали грести, туман стал постепенно рассеиваться.

Когда корабль почти выбрался из густого тумана и Харл понадеялся, что им и в самом деле удалось ускользнуть из зачарованного места, впереди показалась гладкая черная стена без всяких отметин, поднимавшаяся прямо из воды. Немного вогнутая, стена, насколько можно было видеть, не имела ни конца, ни начала – она как будто огораживала все море с туманной землей посередине. Подойдя к ее подножию, воины подняли головы и увидели, что стена образует нечто вроде огромной перевернутой чаши над кораблем, который казался жалкой щепкой в сравнении с ней. Высоко над головами воинов, в самом зените, сияли невероятно яркие огни, похожие на осколки солнца; странный белый свет лился на молочную дымку тумана и черную воду.

Воины стали выкрикивать молитвы всем богам и демонам, которых знали. Им казалось, что корабль принесло к самому краю земли, где море сходится с небом. Все как один налегли на весла, чуть не поломав их от излишнего усердия, развернули корабль и направились обратно, в непроглядный туман.

Харл был так же напуган, как и остальные, но поклялся самому себе, что скорее сдохнет, чем обнаружит свой страх перед другими. Один воин упал на палубу, обхватив голову руками, и громко причитал:

– Чародейство, чародейство!

Харл пнул его, поднял на ноги и хорошенько встряхнул, одновременно размышляя кое о чем.

– Ну да, чародейство, мать твою! Все это чародейство! – выкрикнул Харл. – Небо и звезды – не настоящие, нам просто отвели глаза чарами. Так вот, если эти колдуны задумали недоброе, я покажу вам, что им можно выпустить кишки точно так же, как любому другому! Если им захотелось поиграть с нами в игрушки, мы и сами знаем пару неплохих развлечений, а, парни?!

Послушав Харла, воины немного воспряли духом. Здесь, в тумане, мир выглядел почти нормально, и люди могли осмотреться вокруг, не теряя сил и рассудка.

Харл, уже почти спокойным голосом, приказал держать курс на песчаный берег, который они видели раньше. Воины охотно повиновались. Тот, который причитал о чародействе, налегал на весло сильнее других, оглядываясь на товарищей, – не скажет ли кто чего-нибудь. Но шутить над ним, похоже, никто не собирался. Было не до того.

Вскоре корабль снова подошел к пологому песчаному берегу – настоящему, твердому, как и положено. Корабль взрезал килем песок. Харл, сжимавший в руке обнаженный меч, первым прыгнул в воду. Та оказалась теплее, чем он ожидал, а когда брызги попали ему на губы, Харл с удивлением обнаружил, что она еще и пресная. Но Харл уже перестал удивляться таким пустякам.

Один из наставников Мэтта обогнал Деррона и постучал в двери отдельной палаты. Открыв дверь, наставник просунул голову внутрь и сказал, четко выговаривая слова:

– Мэтт, пришел человек, который хочет с тобой поговорить. Это Деррон Одегард, он сражался вместе с тобой в твоем времени.

Наставник повернулся, давая Деррону пройти. Когда Деррон вошел в комнату, высокий и стройный человек, сидевший до того перед экраном телевизора, поднялся на ноги.

Этот человек, одетый в обычную униформу и тапочки, ничем не напоминал несчастного умирающего первобытного дикаря, которого Деррон провожал до больницы всего несколько дней назад. Волосы, выбритые для операции, только начали отрастать и топорщились на голове коротеньким ежиком непонятного цвета. Лицо ниже глаз закрывала пластиковая маска, заменявшая кожу на то время, пока не заживут раны. На столике возле кровати, заваленном учебниками для средней школы, лежало несколько набросков и объемных фотографий, которые, по-видимому, были вариантами одного и того же юношеского лица. Деррон принес с собой, в кармане, еще одну – фотографию короля Эя, добытую следящим устройством с встроенной съемочной камерой, которое в виде птицы было заброшено в прошлое, в те дни, когда Эй начал свое первое путешествие к берегам Квинсленда. Подобраться ближе ко времени гибели короля не получилось, – как всегда, петли временных парадоксов надежно защищали от повторного изменения истории в одном и том же времени.

– Рад видеть тебя, Деррон.

Мэтт вложил в обычное приветствие глубокий смысл. У него был густой, приятный голос. Деррон подумал: для его переделки в голос Эя, записанный тогда же, когда была сделана фотография, не понадобится много усилий. Говорил Мэтт так же, как его наставник, – медленно и отчетливо выговаривая слова.

– Хорошо, что ты так быстро выздоравливаешь, – сказал Деррон. – И так быстро осваиваешь новый для тебя мир.

– Я тоже рад видеть тебя в добром здравии, Деррон. Я рад, что твой дух сумел покинуть железного человека, в котором жил раньше, – потому что железный человек был очень, очень сильно ранен.

Деррон улыбнулся и кивнул в сторону наставника, ожидавшего у двери в позе стражника или официанта.

– Мэтт, не позволяй им водить тебя за нос, смущать россказнями о том, где был мой дух. В той битве я не подвергался опасности, не то что ты.

– Водить меня за нос?

Мэтт потянулся к блокноту-разговорнику. Наставник пояснил:

– Деррон хочет сказать, что ты не должен позволять нам учить тебя неправильному. Он шутит.

Мэтт кивнул. Он уже знал, что такое шутка. Но событие, о котором шла речь, было слишком важным для него.

– Деррон… Но это же твой дух был внутри железного человека?

– Ну да… в каком-то смысле. Я был там, внутри, но только в электронном виде.

Мэтт глянул на встроенный в стену телеэкран. Мэтт отключил звук, когда к нему пришли, но изображение осталось. Показывали документальный исторический фильм. Мэтт сказал:

– Я еще мало знаю об электронике. Она переносит мой дух из одного места в другое.

– Вернее, переносит твои глаза и уши.

Мэтт, казалось, задумался, правильно ли он понял значение слов, потом решил, что все же правильно, и твердо добавил:

– Глаза, уши и дух.

Наставник сказал:

– Это он сам придумал насчет духа, майор, в программе обучения такого не было.

– Я понимаю, – ответил Деррон.

Для него, как и для всего Сектора операций во времени, гораздо более важной была настойчивость, с которой Мэтт отстаивал свое мнение в совершенно новом, незнакомом ему мире. Такая твердость характера была большим плюсом для агента – если, конечно, он отстаивал то, что нужно.

Деррон улыбнулся:

– Ты прав, Мэтт. Мой дух сражался вместе с тобой, хотя я и не рисковал жизнью, как ты. Прыгнув на того берсеркера, ты хотел спасти меня, я знаю. Я благодарен – и рад, что могу тебе это сказать.

– Не хочешь ли присесть? – Мэтт указал Деррону на кресло и сел сам. Наставник остался стоять у двери, прислонившись спиной к стене. – Да, я в самом деле хотел тебя спасти. Но не только. Я сделал это также ради моих людей. И для того, чтобы самому увидеть, как умирает берсеркер. Уже здесь я узнал, что, если бы мы тогда не победили, могли погибнуть все люди, и там, и здесь.

– Да, это так. Но битва еще не закончилась. Угроза остается. Не менее важные сражения идут в других местах, в другие времена.

Что ж, вполне подходящее начало для беседы, ради которой его сюда послали. Но Деррон не спешил выкладывать все сразу. Наверное, он уже в десятый раз пожалел, что командующий отправил сюда именно его. Но все эксперты сошлись во мнении, что Мэтт гораздо охотнее согласится, если предложение будет исходить от Деррона, от человека, который сражался с ним плечом к плечу, хоть и в чужом, металлическом теле. И, кроме всего прочего, это была идея Деррона – использовать Мэтта. Деррон снова и снова размышлял над тем, правильно ли он поступил. Он не виделся с Лизой после той прогулки в парке – то ли случайность, то ли желание избегать встреч. Сейчас он очень жалел, что на совещании не удержал язык за зубами.

Как бы то ни было, если сейчас он не сумеет как следует объяснить, чего хотят от Мэтта, это сделает кто-нибудь другой – и, скорее всего, не так честно и добросовестно. Вздохнув, Деррон перешел к делу:

– Ты очень много сделал для нас, Мэтт. Мало кто сделал бы столько же. Но теперь я должен спросить тебя: согласишься ли ты сделать еще больше?

И он вкратце изложил Мэтту суть дела. Берсеркеры, враги всего человечества – «племени всех людей», – смертельно ранили великого вождя в еще одной части мира. Очень нужно, чтобы кто-нибудь на время занял место этого вождя.

Мэтт слушал спокойно, глаза над безликой пластиковой маской смотрели внимательно и твердо. Когда Деррон закончил излагать приблизительный план, разработанный сектором, Мэтт спросил:

– А что будет, когда этот великий вождь снова станет сильным?

– Тогда он снова займет свое место, а тебя мы перенесем обратно, и ты будешь жить в нашем мире. Надеюсь, мы сможем вернуть тебя без непредвиденных осложнений, но ты должен понимать, что все равно будет опасно. Насколько опасно, мы не знаем, поскольку раньше такого не делали. Но опасность будет рядом, причем все то время, пока ты замещаешь вождя.

«Объясните ему все, майор, но, конечно, не слишком сгущая краски». Похоже, выбирать, меру сгущения придется самому майору Одегарду. Что ж, работники сектора могут ловить любое его слово, здесь и сейчас, но будь он проклят, если позволит обманом заставить Мэтта делать то, от чего отказался бы сам Деррон. «Нет, – подумал Деррон. – Я не вызвался бы добровольцем». Что потом сможет сделать для него все человечество? Честно говоря, Деррон не очень верил, что эта операция принесет хоть какую-то пользу. Шансов на успех было невероятно мало. Смерть не страшила Деррона, но он боялся кое-чего другого, например физической боли. А еще он боялся, что во время операции вроде этой придется встретиться с чем-нибудь непредвиденным и ужасным в полуреальном месте-времени, которое называют вероятностным пространством. Современные люди только начали исследовать это пространство и пока очень плохо понимали его законы.

– А если, несмотря на все ваши усилия, великий вождь все же умрет и не сможет снова занять свое место?

– Тогда тебе придется быть им до конца. Если нужен будет совет, мы подскажем, как поступить. Заняв место этого короля, ты станешь вести такую жизнь, о которой большинство людей во все времена могли только мечтать. А когда подойдет к концу срок, отмеренный этому королю, мы заберем тебя сюда, в наш мир, и ты будешь жить в славе и почете.

– В почете?

Наставник стал объяснять, что это значит. Мэтт быстро понял, что имелось в виду, и перешел к другому вопросу:

– А можно мне будет взять с собой тех колдовских стрел, чтобы сражаться с берсеркерами?

Деррон поразмыслил:

– Я полагаю, тебе дадут какое-нибудь оружие вроде этих стрел, чтобы ты мог защитить свою жизнь. Но твоей основной задачей будет не сразить берсеркера, а делать все то, что делал бы король.

Мэтт кивнул, так же неспешно и аккуратно, как разговаривал.

– Все это так ново и необычно. Я должен подумать.

– Конечно.

Деррон хотел было сказать, что завтра вернется за ответом, но Мэтт неожиданно задал еще два вопроса:

– Что будет, если я скажу «нет»? И если не найдется никого, кто мог бы занять место раненого вождя?

– Никого нельзя заставить занять его место, никоим образом. Наши мудрецы говорят, что, если никто не заменит раненого вождя, битву можно считать проигранной и весь наш мир перестанет существовать меньше чем через месяц.

– И я – единственный, кто может это сделать?

– Очень даже может быть. Ты первый, на кого пал выбор наших мудрецов.

Сотрудники сектора уже подыскивали – на всякий случай – еще одного-двух людей, современников короля Эя. Но любому другому добровольцу, кроме Мэтта, понадобилась бы многодневная подготовка, а каждый час был на вес золота.

Мэтт протянул вперед свои исцеленные руки:

– Я должен верить тому, что ты говоришь. Ведь ты спас мне жизнь и сделал так, что я снова здоров и полон сил. Я не хочу умереть через месяц и не хочу, чтобы умер кто-нибудь другой. Поэтому я должен сделать то, чего хотят мудрецы. Если я могу это сделать, я займу место вождя.

Деррон тяжело вздохнул, не зная, что сказать. Он протянул руку и достал из кармана фотографию короля Эя.

Командующий Сектором операций во времени, который сидел в простой маленькой комнатке в совсем другом месте и с любопытством следил за разговором, кивнул – удивленно и обрадованно. А этот Одегард – прыткий парень! Никакого ура-энтузиазма, но всегда хорошая работа, в том числе сейчас: мягко и тактично объяснил будущему добровольцу, что и как надо делать.

Теперь можно браться за это всерьез. Командующий повернулся на стуле к майору Лукасу, натягивавшему на себя просторную белую хламиду вроде савана, в котором обычно рисуют привидений. Его тело, от шеи до колен, защищала пластиковая кольчуга.

– Люк, ты бы еще повесил на шею череп и кости, – нахмурившись, заметил командующий. – Где я потом найду такого же классного психолога, как ты? Не забывай, у парней, к которым ты пойдешь, ножи настоящие, и они умеют с ними управляться.

Лукас помнил об этом. Он сглотнул слюну и ответил:

– У нас не было времени, чтобы разработать костюм с полной защитой. Кроме того, вряд ли они проникнутся ко мне доверием, если я буду выглядеть точно демон в маске.

Командующий усмехнулся, поднялся со стула и встал за спиной у наблюдателя, следившего за радаром. На экране виднелся длинный силуэт корабля у кромки воды, а рядом с ним – несколько зеленоватых точек: команда, высадившаяся на берег. Командующий подошел к окну – широкой дыре, проделанной прямо в каменной стене, – и высунулся наружу, протиснувшись между двух тяжелых парализаторов и двух операторов, застывших рядом с ними в боевой готовности стрелков. Генераторы тумана находились совсем рядом с окном, поэтому нельзя было разглядеть ничего, кроме клубов молочно-белого газа, вытекавшего из труб генераторов и медленно плывшего вниз по склону. Командующий сектором взял с полки массивные очки-маску, вроде тех, что были у стрелков, и надел их. Туман сразу рассеялся, стали видны отдельные фигуры людей неподалеку от корабля и поверхность огромного резервуара с водой.

– Ну ладно, – с неохотой сказал командующий. – Надеюсь, мы все же увидим, как ты махнешь рукой, если они не окружат тебя и не встанут у тебя на пути. Если это случится, махни рукой над головой, и мы быстро все прекратим.

– Только, пожалуйста, командир, не надо открывать стрельбу по поводу и без повода. Какой-нибудь любитель пострелять может все испортить, – сказал Лукас, многозначительно посмотрев на стрелков. – Нам нужно провести с этими людьми тонкую и непростую работу, и, если все начнется со стрельбы, это будет трудно или даже невозможно. Мне нужно только накачать их транквилизаторами, чтобы они расслабились, потом задать кое-какие вопросы и по ходу дела создать определенное впечатление. Вот и все.

Командующий сектором пожал плечами:

– Надеюсь, ты знаешь, на что идешь. В конце концов, это твоя затея. Респиратор не забыл?

– Взял. Напоминаю: мы подмешаем им в питье сильное успокаивающее; кроме того, они устали – значит легче заснут. Но не медлите с газом!

Лукас в последний раз быстро огляделся.

– Кажется, кое-кто из них поднимается по берегу! – сообщил наблюдатель за радаром.

Лукас заторопился:

– Ну все, мне пора. Где мои слуги? Готовы? Скажите им, пусть сперва побудут внутри. Все, я пошел.

И его обутые в сандалии ноги быстро зашлепали по ступенькам.

Песчаный пляж сменился сырой землей, поросшей редкой травой – такой, какая растет в тени. Харл оставил большую часть команды у кромки воды, чтобы защитить корабль в случае нападения и столкнуть его обратно в воду. Вместе с ним на разведку отправился небольшой отряд из шести отборных воинов.

Разведчикам не пришлось идти далеко – как только они перевалили за первый же небольшой холм, показалась высокая фигура: кто-то шел им навстречу через туман. Когда он приблизился, стало видно, что это высокий мужчина с впечатляющей наружностью, одетый в белый балахон вроде тех, которые обычно носят добрые волшебники из старых сказок. Не выказав удивления или страха при виде семи вооруженных до зубов морских бродяг, странный незнакомец подошел ближе, остановился и миролюбиво протянул руки.

– Мое имя – Лукас, – просто сказал он на родном наречии Харла, с ужасным выговором. Но Харл за годы странствий научился понимать даже тех, чье произношение было куда хуже этого.

– А не задать ли нам кое-какие вопросы этому волшебничку, а? – предложил Большой Торла, положив ладонь на рукоять кинжала.

Человек в одеждах чародея приподнял бровь и отвел руку в сторону: то ли увещевание, то ли сигнал, поданный кому-то.

– Подождем! – резко бросил Харл. В этом тумане их маленькое войско могли запросто перестрелять укрытые в засаде лучники. Харл вежливо кивнул Лукасу и назвал имена – свое и своих товарищей.

Человек в белом балахоне снова опустил руки с невинным видом и поклонился – степенно, с чувством собственного достоинства. Потом сказал:

– Мой дом совсем рядом. Будьте моими гостями, отобедайте со мной!

– Мы благодарны тебе за приглашение, – ответил Харл, не скрывая неуверенности. Самонадеянность человека в белом почему-то беспокоила его. Харл хотел было спросить, что это за страна, но сдержался, делая вид, что и так все понимает.

Лукас снова сказал:

– Прошу вас, придите в мой дом как гости, все или только вы всемером. Вас ждут еда и напитки. Если вы желаете оставить кого-нибудь на страже возле корабля, я могу приказать, чтобы им отнесли угощение прямо туда.

Харл замялся в приступе нерешительности и задумался над тем, как бы воспринял такую странную, самоуверенную любезность король Эй. Лукасу не нужно было прибегать к чародейству, чтобы сообразить: семеро воинственных моряков, появившихся на берегу, высадились с какого-то корабля. Но, может, он пытался разузнать, много ли еще на корабле воинов и сколько всего кораблей?

– Подожди здесь, – ответил наконец Харл. – И мы всемером пойдем с тобой.

Два воина остались с Лукасом, а остальные во главе с Харлом пошли обратно, за небольшой холмик – рассказать остальным о том, что случилось. Между тем кое-кто из воинов стал поговаривать, что надо бы схватить колдуна, прижать его как следует и потребовать ответов на вопросы.

Харл покачал головой:

– Это мы сможем сделать в любую минуту. Но колдуны обычно спесивы и упрямы как черти. А если пустишь человеку кровь – обратно в жилы ее уже не залить, даже если выяснится, что все это зазря. Надо присмотреться получше к этому Лукасу, разузнать побольше. Раз нам предлагают поесть и выпить, давайте примем приглашение, покажем, что и мы можем быть вежливыми.

Харлу не пришлось напоминать своим людям, что надо держаться настороже, они и так были на взводе, готовые кинуться с ножом на собственную тень.

Поэтому Харл с шестью отборными головорезами вернулся к Лукасу. Воины окружили его, и все вместе пошли вглубь острова. Беря пример с вожака, они старательно делали вид, будто окружили колдуна непреднамеренно, случайно, точно гостеприимный колдун на самом деле вовсе не пленник. Лукас, похоже, принял правила игры и тоже ничем не выдавал своего беспокойства.

По мере удаления от берега туман становился все плотнее. Через сотню шагов они приблизились к ряду едва различимых в тумане невысоких утесов, преградивших им дорогу. С их вершин срывались клубы тумана, плавно опускаясь вниз. Дом чародея стоял прямо у подножия утесов. Это было довольно новое, простое здание из камня высотой всего в один этаж, зато такое просторное, что могло сойти за форт или даже маленькую крепость. Правда, при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это вовсе не крепость – окна были низкими и широкими, а вход не защищали ни стены, ни ров с водой.

Когда чародей с воинами приблизился к дому, из дверей вышли несколько человек в простых одеждах, какие обычно носят слуги; они почтительно склонились перед гостями. Харл с облегчением заметил, что все слуги с виду были обычными людьми – ни больше ни меньше. Девушки-служанки были одеты в длинные, до земли, свободные платья ярких цветов. Они с интересом оглядели воинов и, смеясь, поспешили обратно в дом.

– И никаких сказочных ведьм, – громогласно рыкнул Торла. – Хотя я готов побиться об заклад – эти птички знают толк в кое-каких чарах!

Торла вошел в двери первым, за ним – колдун в белом балахоне, потом все остальные. Харл шел последним, время от времени оглядываясь назад и не снимая руки с рукояти меча. Он не испытывал доверия к человеку, который просто так впускает в свой дом семерых вооруженных незнакомцев.

Внутри ничто не подтвердило опасений Харла, за исключением все той же сверхъестественной самоуверенности хозяина. Широкая дверь открывалась в большой пиршественный зал: там было достаточно столов и лавок, чтобы усадить всю корабельную команду. Возле огромного очага стоял добродушный, улыбчивый слуга и поворачивал нанизанную на вертел тушу какого-то животного. Жаркое было почти готово – уже покрылось аппетитной коричневой корочкой и истекало соком. Выходит, его начали готовить несколько часов назад.

Хотя из-за тумана через окна проникало не так уж много света, на стенах висело достаточно факелов, и в комнате было очень светло. Сквозь простые занавеси, прикрывавшие заднюю дверь, Харл видел слуг, сновавших туда-сюда, – наверное, они бегали в дальние кладовые, которые, как заметил Харл, располагались гораздо глубже внешней линии утесов. Естественно, это не позволяло понять, сколько вооруженных воинов может прятаться в невидимых отсюда комнатах и сколько еще может скрываться снаружи. Но до сих пор Харл не увидел в доме колдуна никакого оружия, кроме простых ножей на столе. Тем временем другой слуга, с такими же раскованными манерами, поставил во главе стола восемь больших серебряных тарелок – дорогих, без особых украшений. Он принес также кружки для напитков и ножи для мяса.

Лукас направился прямо к месту во главе стола – два морских разбойника не отставали от него ни на шаг, – повернулся и широким жестом пригласил всех садиться.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вот вино и эль – кому что по вкусу.

– Эля! – потребовал Харл, многозначительно поглядев на своих товарищей. Он знал, что есть такие яды, которые совсем не меняют вкуса некоторых вин. Но даже чистое крепкое вино могло замутить воинам рассудок. Остальные последовали примеру вожака и тоже выбрали эль, хотя Торла, похоже, немного расстроился.

Воины расселись, и тут же из-за занавесей выпорхнули две девицы с кувшинами, спеша наполнить кружки. Харл проследил, чтобы колдуну наливали питье из того же самого кувшина, что и ему, и не прикоснулся к кружке, пока колдун не выпил свой эль почти наполовину. Но и после этого Харл сделал всего несколько глотков.

Эль не был ни слишком крепким, ни слишком слабым, вот только… точно, вкус был каким-то непривычным. Но Харл осадил себя – разве можно ожидать, что в этом месте, где все такое странное и необыкновенное, эль не будет таким же? И он отхлебнул еще.

– Эль в твоей стране густой и крепкий, – начал беседу Харл, хоть и слегка покривил душой, вознося хвалу напитку. – Наверняка у тебя много сильных воинов и вы служите могучему властителю.

Лукас слегка поклонился:

– Все, что ты сказал, – истинная правда.

– И как же зовут твоего короля?

– Нашего короля называют Правителем планеты. – Колдун чмокнул губами над кружкой с элем. – А какому королю служите вы?

Воины как один тяжело вздохнули. Кружки с элем дружно взмыли вверх, потом, опустев, с легким стуком опустились на стол. У всех, кроме Харла. Он пока не обнаружил явных признаков вероломства – собственно, если подумать, с чего бы колдун обязательно должен быть вероломным? Однако, несмотря ни на что, Харл твердо решил, что не выпьет больше ни глотка.

– Кому мы служим? – повторил он вопрос колдуна. – Наш добрый молодой господин погиб.

– Юный Эй мертв! – заревел Большой Торла, как смертельно раненный медведь. Девушка-служанка подскочила, чтобы наполнить его кружку. Торла сграбастал ее в охапку и усадил себе на колени. А когда она попыталась отстраниться, упершись в него своими слабыми, тонкими ручками, Торла удержал ее, изобразив глупейшую улыбку.

Что-то во всем этом показалось Харлу неправильным. Его рассудок был совершенно ясным, но… но все же стоило быть настороже. Разве нет?

– Смерть юного Эя глубоко опечалила бы меня, – спокойно сказал Лукас, – если бы это было правдой.

Колдун поудобнее развалился в своем кресле и совсем расслабился, оставив величественные замашки.

Как ни странно, никто из воинов даже не возмутился из-за того, что их открыто обвиняли во лжи, да еще по такому поводу! Все ели и пили как ни в чем не бывало, и в ответ на слова колдуна раздались только новые печальные вздохи:

– Мы видели, как он умер…

– О да…

Кулаки Харла сжались сами собой, когда он вспомнил о том, что против дракона все они оказались беспомощными, как дети.

– Мы своими глазами видели, как он умер, – а умер он так, что, во имя всех богов, я и сам не поверил бы, если бы мне рассказали!

Лукас внезапно заинтересовался и наклонился вперед:

– И как же он умер?

Харл дрожащим голосом поведал колдуну о гибели молодого короля. От долгого рассказа у него пересохло в горле, и Харл раз за разом отхлебывал из кружки, не вполне сознавая, что делает. Правдивый рассказ о драконе даже ему самому казался нелепой выдумкой, а то и наглой ложью. Неужели король Горбодюк поверит в это?

Когда Харл закончил рассказ, Большой Торла начал подниматься с места, будто тоже собирался что-то сказать. Девица-служанка свалилась с его колен и шлепнулась на пол, приземлившись на мягкую попку. Торла с несвойственным ему заботливым видом нагнулся, будто пытался ей помочь. Но девчонка вскочила и убежала прочь, а Торла наклонялся все больше, пока не сел обратно на лавку, пристроив голову на столе, – и почти сразу же громко захрапел.

Товарищи Торлы, которые сами не храпели во сне, только посмеивались над ним. Все воины очень устали… Нет. Все-таки что-то здесь не так. Человек не может упиться до беспамятства от пары кружек эля, даже самого крепкого! А если уж ребята напились допьяна, кое-кто из них должен был стать слишком разговорчивым и скандальным… Харл удивился этой нелепице, снова отхлебнув эля из своей кружки, и решил, что лучше встать.

– Ваш король не умер, – ровным голосом говорил колдун ему на ухо, повторяя снова и снова: – Не умер, не умер, не умер. Почему вы так верите в то, что он мертв?

– По-че-му? Да мы сами видели – его утащил дракон! – Но теперь Харл и сам был не очень-то уверен в том, что́ на самом деле видел или запомнил. Что тут творится? Харл с трудом поднялся на ноги, наполовину вытащил клинок из ножен и рявкнул: – Чародейство! Тревога!

Глаза воинов остекленели или просто закрылись, на лицах блуждали тупые блаженные улыбки. Кто-то попытался подняться, услышав его крик, но сразу же повалился обратно на лавку, укладывая голову на стол. Позабытое оружие валялось на полу.

– Волшебник! – пробормотал кто-то из воинов, с мольбой в глазах повернувшись к Лукасу. – Скажи нам еще раз, что наш король не умер! Скажи, что юный Эй жив!

– Он жив и будет жить.

– Он… он же…

Харл не смог сказать, что Эй мертв, как ни старался. Разозлившись непонятно на кого, он отступил от стола и выхватил меч из ножен. Ранить кого-нибудь или убить, не важно почему, означало совершить ужасное злодеяние, но Харл так испугался, что был готов буквально на все.

– Стой, где стоишь! – крикнул он колдуну.

Колдун тоже поднялся, ничуть не испугавшись, но встал так, чтобы между ним и Харлом оказалась широкая столешница. Из складок своего балахона он достал маску, похожую на морду какого-то животного, и надел на лицо. Из-под маски раздался приглушенный голос:

– Вам здесь ничто не угрожает. Я разделил с вами питье, которое настраивает мужчин на мирный лад. Давайте поговорим!

Харл повернулся и побежал к двери. Густой туман, клубившийся снаружи, словно вспыхнул искрами в его груди. Харл устремился прочь от дома, взобрался на вершину холма и увидел, что все воины, которые оставались у корабля, либо уже умерли, либо умирают. Около полудюжины человекоподобных чудовищ с длинноносыми серыми мордами рыскали между телами, укладывая неподвижных воинов в ряд на песчаном берегу. А те, которые еще были способны двигаться, не оказывали чудовищам никакого сопротивления. Они позволяли обращаться с собой, как со скотиной на бойне!

Все оказалось хуже, чем ожидал Харл. Он потянулся за своим мечом и боевым топором, но вдруг вспомнил, что оружие осталось где-то… где, он не помнил.

– Все хорошо, – раздался сзади голос Лукаса. Когда Харл обернулся, колдун пояснил: – Твои воины просто спят. Им нужно отдохнуть. Не буди их.

– Ах вон оно что! – со вздохом облегчения сказал Харл. Он и сам мог бы догадаться, что беспокоиться не из-за чего – на этом чудесном острове с искристым элем и искристым туманом, где живут добрые люди, которые говорят только правду… Теперь Харл увидел, что носатые чудовища – это обыкновенные люди, в таких же масках, как у колдуна. Они хорошо позаботятся о его воинах. И Харл доверчиво посмотрел на Лукаса в надежде услышать еще какие-нибудь хорошие новости.

Лукас, похоже, тоже успокоился и вздохнул с облегчением под своей чудной маской.

– Пойдем, – сказал колдун и повел Харла вниз, к кромке воды. Небольшие волны накатывались на берег, разглаживая чистый мокрый песок. Колдун присел и пальцем нарисовал на песке карикатурную голову.

– Представь себе, что это дракон, который тебе привиделся. Так что же, по-твоему, произошло тогда?

Харл тяжело вздохнул, безвольно опустился на песок и, стоя на коленях, тупо уставился на рисунок. Он наконец успокоился и почувствовал, что здорово устал и скоро заснет. Но прямо сейчас Харл должен был собраться и понять, что́ втолковывает ему колдун.

– Чудовище схватило Эя, – сказал Харл. – Отправило в пасть.

– Вот так?

Колдун провел пальцем по песку, добавляя к рисунку фигурку, похожую на человечка с беспомощно раскинутыми руками и ногами. Пока Лукас рисовал, по песку прокатилась очередная волна, немного смазавшая очертания.

– Да, так, – кивнул Харл, неуклюже сидя на песке.

– Но сейчас все это стирается, – нараспев сказал чародей. – Стирается, исчезает. А когда исчезнет эта злая ложь, правда, та правда, которой хотим мы с тобой, сможет проявиться и занять свое истинное место.

Волны все набегали на берег, разглаживая песок, стирая дракона. Теперь, подумал Харл, можно и заснуть.

Как-то раз, во время поспешной подготовки, Мэтт спросил:

– Значит, король Эй погиб, а не ранен, как мне говорили вначале?

Один из наставников пояснил:

– Тебе сказали, что он ранен, потому что его еще можно вернуть к жизни. Если твоя миссия завершится успешно, получится так, словно короля Эя никогда не ранили и не убивали.

– Значит, если у меня не получится, кто-то другой сможет попробовать еще раз? И если меня там убьют, мою жизнь тоже можно будет вернуть?

Мэтт прочел ответ на помрачневших лицах наставников. Но они все же попытались объяснить:

– Все, что ты здесь видишь, вся эта работа, делается только для того, чтобы вернуть жизнь тому человеку. Если нам удастся вернуть его, все поломанные или искаженные из-за этого жизненные линии станут прежними, какими были бы без вмешательства берсеркера. К твоей жизни это не относится, потому что ее не было в изначальном рисунке жизненных линий того времени. Если ты погибнешь во времени короля Эя, это будет настоящая смерть. И она постигнет не только тебя, но и всех нас, если ты не выполнишь миссию. Второй попытки не будет: это невозможно.

Одним из преимуществ нового положения Деррона был маленький отдельный кабинет в служебном ярусе. Но сейчас Деррон – мысленно – на чем свет стоит клял свое повышение по службе: Лиза отыскала его и загнала в угол.

– Скажи, кто же виноват в этом, как не ты? – кричала Лиза, разозлившись так, как, наверное, еще не злилась ни разу. – Ты ведь не посмеешь отрицать – это ты, именно ты предложил послать туда Мэтта?! Почему ты не предложил вытащить из прошлого кого-нибудь другого, чтобы он проделал эту работу?

Деррон изо всех сил старался сохранять спокойствие.

– Мы не можем никого выдергивать из истории так, как нам заблагорассудится. Команда короля Эя – это особый случай, мы вернем их туда же, откуда взяли. И Мэтт – особый случай. Он неминуемо погиб бы, если бы мы не забрали его сюда. Да, сотрудники сектора вытащили из прошлого еще пару человек, которым было суждено погибнуть там. Но эти двое пока еще не могут понять, где очутились и для чего нужно то, чего от них хотят. А когда поймут, то могут и отказаться.

– Отказаться?! А мог ли Мэтт отказаться, когда ты попросил его? Знаешь ли, он считает тебя кем-то вроде великого героя – он ко многому все еще относится по-детски!

– Прости, но Мэтт не ребенок. Далеко не ребенок. И он не будет совершенно беспомощным – перед отправкой в прошлое его обучат всему, что нужно, от этикета до владения оружием. И мы постоянно будем…

– Оружием?!

Лиза совсем разъярилась. Деррон подумал, что она сама во многом ведет себя по-детски.

– Естественно, оружием. Хотя мы, конечно, рассчитываем, что он пробудет в Квинсленде всего несколько дней и ему не придется участвовать в сражениях. Мы надеемся восстановить жизненную линию Эя и вернуть Мэтта обратно еще до свадьбы.

– Свадьбы?!

Деррон принялся быстро объяснять:

– Мэтт вполне может позаботиться о себе и способен выполнить это задание. По своей природе он – лидер. Человек, который смог повести за собой первобытное племя…

– Что за ерунду ты городишь! – Решив, что гневными словами она ничего не добьется, Лиза ударилась в слезы. – Ну конечно же, он способен это сделать! Если придется. Если он действительно единственный, кто может хотя бы попробовать. Но только почему именно ты, Деррон, предложил послать его на это дело? И сразу после того, как я поговорила с тобой о нем! Почему?! Не решил ли ты доказать, что и он тоже временный?

– Нет, Лиза!

Глаза девушки снова наполнились слезами, и она бросилась к двери.

– Я не знаю, что ты такое! Не желаю больше тебя знать! – выкрикнула Лиза напоследок и убежала.

Несколько дней назад с его лица сняли пластиковую маску. Та сделала свое дело – на лице появилась новая кожа, которая благодаря могучей магии нынешних людей казалась загорелой и обветренной. Волосы на голове и лице принялись расти с невероятной быстротой, но через пару дней рост остановился.

В тот день, когда его должны были отправить в прошлое, Мэтт в последний раз стоял перед зеркалом и рассматривал свое новое лицо. Он наклонил голову, повернул ее вправо, потом влево, разглядывая щеки, нос, подбородок Эя с разных сторон.

Это лицо совсем не походило на то, которое смотрело на него, отражаясь в лужах и тихих озерах первобытной эпохи. Мэтт раздумывал над тем, остался ли прежним его дух, или он тоже изменился вместе с лицом. Он не ощущал пока никаких признаков одержимости духом короля Эя.

– Еще несколько вопросов, сэр, – сказал один из наставников, не оставлявших его ни на минуту.

В последнее время наставники разговаривали с Мэттом только на родном языке короля Эя и обращались к нему со всем почтением, полагавшимся военному вождю. Может быть, они надеялись, что таким образом изменят его дух? Но все это был просто спектакль – им не хватало искренности. Наставник склонился над своими записями:

– Итак, как вы собираетесь провести вечер того дня, когда прибудете в Квинсленд?

Отвернувшись от зеркала, Мэтт ответил не задумываясь:

– Это один из временных промежутков в жизни короля Эя, относительно которых мы ничего не можем сказать наверняка, – жизненная линия прослеживается плохо. Я постараюсь вести себя естественно и не принимать никаких решений, тем более – важных. Если понадобится помощь, я воспользуюсь переговорным устройством.

– А если вам встретится дракон, который погубил вашего предшественника?

– Я попытаюсь сделать так, чтобы он перемещался кругами, даже с риском быть схваченным. Таким образом, вы сможете установить место выхода врага из вероятностного пространства – скважину – и уничтожить дракона и все зло, которое он успел совершить.

Другой наставник, стоявший у двери, сказал:

– Наблюдатели сектора будут пристально следить за вами. И постараются выдернуть вас оттуда прежде, чем дракон успеет причинить вам вред.

– Да, конечно. А ваш меч даст мне шанс защитить себя самому.

Наставники продолжали засыпать его вопросами, пока не приблизилось время заброски. Явились костюмеры – одевать Мэтта. Они принесли лучшие, какие только можно было изготовить, копии одежды и снаряжения короля Эя, на тот момент, когда он отправился к берегам Квинсленда.

Костюмеры обращались с Мэттом не как с королем, а как со статуей. Когда осталось в последний раз расправить складки, один из них пожаловался:

– В последнюю минуту они решили взять настоящий шлем, и где он?

– Оба шлема в Резервуаре, – ответил другой. – Ребята из отдела связи до сих пор возятся с ними.

Наставники выдумывали все новые вопросы, Мэтт терпеливо отвечал на них. Тем временем на него надели защитный пластиковый чехол, поверх одежд короля Эя. Служащий провел Мэтта наружу, к небольшому вагончику, который должен был доставить его через туннель к Резервуару.

Мэтт уже ездил в этом вагоне к Резервуару – тогда ему показывали спящих воинов и корабль. Тряска не беспокоила его, но он не рассчитывал, что ему понравится на корабле. Как будто в ответ на эту мысль один из наставников глянул на часы и протянул Мэтту таблетку от укачивания.

На полдороге к Резервуару вагон остановился, хотя в прошлый раз этого не было. Вошли двое. Первый был начальником Сектора операций во времени, второго Мэтт узнал по портретам: Правитель планеты. Правитель сел напротив Мэтта и внимательно поглядел ему в глаза. Вагончик слегка качнулся – поезд поехал дальше.

Лицо Мэтта покрылось капельками пота, но только из-за того, что под пластиковым чехлом было жарко. «Так вот как выглядит вблизи настоящий король, – думал тем временем Мэтт. – Более грузный и не так похож на скалу, как на экранах телевизоров. Но, в конце концов, этот человек – современный король, и дух властителя в нем – не тот, что был у короля Эя».

Современный властитель сказал Мэтту:

– Я так понял, для тебя важно было увидеть меня перед заброской на задание? – Мэтт ничего не ответил, и Правитель добавил: – Ты понимаешь меня?

– Понимаю. Выучив язык короля Эя, я не забыл вашего. Да, я хотел увидеть тебя. Хотел увидеть своими глазами, что же делает человека королем.

Кто-то из пассажиров чуть не рассмеялся, услышав это. Но они не отважились – и быстренько спрятали свои усмешки.

Правитель не засмеялся, даже не улыбнулся. Только глянул мельком на командующего Сектором операций во времени, прежде чем ответить:

– Они сказали, как надо вести себя, если на тебя нападет дракон-берсеркер?

Краем глаза Мэтт заметил, что командующий сектором тихонько кивнул Правителю.

– Да. Я должен сделать так, чтобы машина схватила меня и стала бегать кругами – если получится. А вы попробуете вытащить меня обратно…

Правитель выслушал его и кивнул. Когда вагончик остановился, он махнул остальным рукой – «выходите первыми» – и остался в салоне наедине с Мэттом. После этого он сказал:

– Я открою тебе тайну, как стать настоящим королем. Ты должен быть готов отдать жизнь за свой народ, когда это понадобится.

Правитель важно кивнул. Он верил в то, что говорил, или думал, что верит. А может, просто считал это озарением. На какое-то мгновение взгляд Правителя стал задумчивым и отрешенным. А потом он снова напустил на себя светский вид и, выходя вместе с Мэттом из вагончика, отечески похлопал его по плечу и с улыбкой сказал обычные слова ободрения и напутствия.

Деррон ждал снаружи, в округлой пещерке рядом с железнодорожной колеей. Он поприветствовал Мэтта и пожал ему руку по обычаю времен короля Эя. Мэтт поискал взглядом Лизу, но в кучке хлопотливых людей, собравшихся его проводить, были только занятые каким-нибудь делом – кроме разве что Деррона. В сознании Мэтта Лиза стояла рядом с Дерроном, и Мэтт нередко задумывался, почему двое его друзей не поженятся. Может быть, он сам женится на Лизе, если вернется с этого задания и если она не будет против. Ему иногда казалось, что Лиза не будет возражать, но проверить, так ли это, не хватило времени.

Наставники и прочие занятые люди, которые толпились вокруг Мэтта, наконец оставили его одного в маленькой передней. Ему велели снять пластиковый плащ, что он сделал с превеликим удовольствием. Мэтт услышал, как где-то поблизости открылась дверь, и комната наполнилась запахом чистой, свежей воды – из озера, спрятанного глубоко под землей, которое берегли для будущих нужд планеты.

В маленькой комнате, где стоял и ждал Мэтт, на столе лежал меч, приготовленный для него современными чародеями. Мэтт привесил ножны к поясу, потом вынул меч и с любопытством оглядел его. Клинок казался острым, но не острее обычного. Невооруженным глазом нельзя было разглядеть ничего особенного – а именно сверхтонкого внешнего края, заточенного под высоким давлением. Современные чародеи показали Мэтту режущую кромку под микроскопом – даже при самом большом увеличении она была едва видна. Эта кромка выдвигалась из обычного лезвия только тогда, когда пальцы Мэтта – и одного только Мэтта – охватывали рукоять. В руках Мэтта меч резал обычное железо, словно сыр, и без труда пробивал прочнейшие доспехи, причем лезвие совсем не тупилось. Современные чародеи сказали, что его внешний край заточен до толщины в одну молекулу. Мэтт даже не пытался понять, что это значит. Он вложил клинок обратно в ножны.

И все же Мэтт понял нечто более важное – так, по крайней мере, казалось ему самому. На протяжении последних дней, во время сна и бодрствования, он впитывал в себя историю вместе с прочими полезными знаниями. История, как широкая полноводная река, текла теперь через его сознание. Его разум обрел новую силу, но не благодаря современным наставникам. Они считали, что чудодейственная сила пришла к Мэтту, когда он проносился сквозь двадцать тысяч лет, прошедших от начала мира до современности.

Эта сила, помноженная на современное обучение, позволила ему ясно осознать, что как раз современная культура Сегола не совсем естественна, плохо приспособлена к реальности. Нет, конечно, современные люди по своим обычаям и языку были гораздо ближе к культуре эпохи короля Эя, чем, скажем, Народ, из которого происходил Мэтт, – просто потому, что не так далеко отстояли от нее во времени. Но в том, что касалось образа мыслей, понимания добра и зла, люди короля Эя и Народ Мэтта обнаруживали гораздо больше сходства не только между собой, но и с остальным человечеством.

Только с могущественными силами, какими владели современные чародеи, можно было надеяться уничтожить берсеркеров, но такое же могущество требовалось и для того, чтобы сотворить этих берсеркеров. Что же касается духовной сущности, то в этом современные люди – просто недоразвитые дети! То ли причиной скудости духа было огромное могущество, то ли, наоборот, духовное убожество породило такую мощь – сказать трудно. Как бы то ни было, современные люди не смогли объяснить Мэтту, как проникнуться духом истинного короля. Он должен был сам понять, как это сделать, и сделал это.

И еще Мэтт осознал, что дух жизни во Вселенной очень силен, иначе он давным-давно был бы уничтожен если не злодеями с металлическими телами, то природными убийцами-берсеркерами – болезнями или несчастными случаями.

Мэтт страстно хотел припасть к чудесному источнику жизненной силы, получить от него помощь, в которой он так нуждался. И он сделал то, что сделал король Эй перед тем, как отправиться в опасное путешествие, – поднял руку, осенив себя знамением веры короля Эя, и прошептал короткую молитву, вложив все свои желания и чувства в слова, которые обычно говорил Эй.

Сделав это, Мэтт решил, что ему больше незачем оставаться одному в маленькой уединенной комнатке. Он открыл дверь и вышел.

Все суетились, так же как раньше. Люди трудились – поодиночке или группами – над разнообразным оборудованием. Некоторые сновали туда-сюда, отдавали распоряжения или передавали последние известия. Большинство из них были полностью поглощены своими делами, но кое-кто все же поднял голову, когда вышел Мэтт. На одних лицах отразилось недовольство оттого, что он выскочил из своего закутка раньше времени, на других – опасение, как бы это не нарушило ход подготовительных мероприятий.

Мэтт окинул взглядом работающих людей и после этого перестал обращать внимание на лица. Увидев шлем Эя со сверкающими серебряными крыльями, лежавший на подставке, Мэтт направился к нему, взял его и надел.

Им двигал инстинкт: это не входило в программу. Судя по реакции рабочих, его подсознательный порыв оказался правильным. Все замолчали и замерли – Мэтт почувствовал, что шлем на голове сильно преображает его. И не важно, что уже в следующее мгновение люди вернулись к своей работе, изо всех сил стараясь не обращать внимания на того, кто объявился среди них.

Вскоре к Мэтту поспешили его наставники и сказали, что напоследок хотели бы задать еще несколько вопросов. Мэтт понимал: им внезапно захотелось убедиться, что они по-прежнему его учителя, а не подчиненные. Но теперь, когда сила, которой он жаждал, наконец снизошла на него, Мэтт не собирался делать ничего для чьего-либо удобства. Прошло то время, когда наставники властвовали над ним.

Мэтт нетерпеливо зашагал между озабоченными рабочими в поисках Правителя планеты. Некоторые из них, недовольные тем, что их отрывают от работы, поднимали головы и собирались что-то сказать… Но, едва взглянув на Мэтта, люди замолкали на полуслове и расступались, давая ему пройти. Подойдя к группе людей, в числе которых был Правитель планеты, король современных людей, Мэтт встал напротив него и посмотрел Правителю прямо в глаза, окруженные сеткой морщин.

– Я в нетерпении, – сказал Мэтт. – Готовы или нет мои люди и мой корабль?

Правитель взглянул на Мэтта с удивлением, которое сменилось чем-то очень похожим на зависть, и кивнул.

Во время предыдущего посещения Резервуара Мэтт видел воинов короля Эя. Они спали на специальных кроватях – механические руки постоянно разминали их мышцы, чтобы те сохраняли прежнюю силу, особые лампы облучали лица и руки солнечным светом, чтобы не сошел загар, а электронные голоса без умолку нашептывали воинам, что их молодой король жив.

Воины были уже на ногах, но двигались пока медленно, словно сомнамбулы, с закрытыми глазами. На них снова надели одежду и доспехи, им вернули оружие. Всех проводили из дома Лукаса вниз, к побережью, и теперь сажали обратно на корабль. Планшир драккара, на котором оставили следы стальные пластины чудовища-берсеркера, уже заменили новым, целым, остальные снасти, пострадавшие от бури и столкновения с железным драконом, тоже привели в порядок.

Генераторы тумана давным-давно отключили. Все люди и предметы находились на узкой полоске берега, в центре цветка с лепестками, образованными тенями от света холодных маленьких солнц, подвешенных высоко вверху, в непроглядной черноте пещеры, сферический свод которой изгибался над Резервуаром.

Мэтт еще раз пожал руку Деррону и остальным, протянувшим ему свои руки, потом вошел в воду и вскарабкался на борт корабля. Заработали машины, отгоняя корабль на глубину.

Командующий Сектором операций во времени тоже взобрался на корабль вместе с Мэттом и провел его – или сопроводил? – по всему кораблю, для последней проверки. Под конец оба оказались в пурпурном шатре короля Эя.

– …Строго следуй инструкциям, особенно в том, что касается дракона. Постарайся заставить его двигаться кругами, и подольше – если, конечно, успеешь его заметить. Помни, все исторические несоответствия, даже гибель людей, – все это не будет иметь никакого значения, если удастся обнаружить точку перехода дракона в реальность. Тогда все можно будет восстановить…

Командующий невольно замолчал, когда Мэтт обернулся к нему, сжимая в руках копию королевского крылатого шлема, неотличимую от того, что был у него на голове. Этот второй шлем Мэтт только что взял с сундука, где лежали сокровища короля Эя.

– Я уже слышал все ваши наставления, – сказал Мэтт. – А сейчас возьмите это и не забудьте прочитать наставление своим подчиненным – о вреде небрежности.

Командующий принял шлем, от злости лишившись дара речи.

– Ну а теперь, – продолжил Мэтт, – убирайтесь с моего корабля, если не собираетесь сесть за весло и грести.

Командующий зажал шлем под мышкой, развернулся и пошел прочь, бормоча под нос ругательства.

Покончив с этим, Мэтт выкинул современный мир из головы. Он прошел на корму и встал рядом с Харлом, сонным, застывшим, как статуя, у рулевого весла. Все остальные воины, такие же сонные, уже расселись по лавкам и медленно водили руками по отполированным их же ладонями тяжелым веслам, будто желали убедиться, что те находятся на своих местах.

Глядя вперед, на черные воды, едва освещенные подвешенными под куполом светильниками, Мэтт услышал, как внизу, под водой, заработали машины, и почувствовал, что корабль теперь свободно раскачивается на волнах. В следующее мгновение он увидел, как в глубине замерцал, все ярче и ярче, серебристый круг – и вот темная пещера уже исчезла во вспышке голубого сияния. Над кораблем распростерлось бездонное утреннее небо, в воздухе кружили чайки, пронзительными криками выражая изумление при виде появившегося ниоткуда судна. В лицо Мэтту ударил поток солоноватого морского воздуха, палуба под его ногами раскачивалась на волнах. Далеко впереди, у самого горизонта, виднелась голубоватая полоска, которую Мэтт ожидал увидеть, – берег Квинсленда. Справа по борту было солнце, которое только-только поднялось над горизонтом.

Мэтт не тратил времени на колебания и раздумья.

– Харл! – проревел он на ухо кормчему, толкнув его в плечо с такой силой, что воин чуть не свалился, не успев открыть глаза. – Я что, должен дежурить один целый день, как дежурил остаток ночи?

Мэтт рассчитывал, что от этих слов, сказанных его новым голосом, все воины сразу проснутся. Так и случилось. Люди моргали и зевали, пробуждаясь от долгого сна, и каждый, наверное, думал, что только он случайно задремал за своим веслом. Почти все начали работать веслами еще до того, как сознание полностью вернулось в тело, но уже через несколько секунд вся команда гребла в едином ритме, быстро и мощно.

Мэтт прошелся между лавками, на которых сидели гребцы, желая убедиться, что все окончательно проснулись. Он отпустил несколько ругательств и пару раз незлобиво ткнул кое-кого из парней кулаком – одним словом, вел себя так, как никто другой, кроме короля Эя, не отважился бы вести себя с этими людьми. Прежде чем воины успели погрузиться в раздумья или воспоминания о том, что было с ними всего пять минут назад, всех их надежно захватили привычные, обыденные дела. И если, невзирая на подсознательную команду забыть обо всем, в чьей-нибудь памяти всплыл бы кошмарный образ нападающего дракона, этот человек, несомненно, постарался бы как можно скорее прогнать ужасное видение – ночным кошмарам не место под солнцем.

– Наляжем на весла, ребята! Впереди земля, в которой, говорят, все женщины просто королевы!

У берегов их ждала прекрасная удобная гавань – Бланиум, столица Квинсленда, огромный для своего времени город, в котором обитало восемь или даже десять тысяч человек. Прямо над входом в гавань, на вершине холма, возвышалась серая громада замка. У одной из бойниц крепости сейчас, несомненно, стояла прекрасная принцесса Аликс, в первый раз глядевшая – издалека – на своего нареченного, что прибыл на чужеземном корабле.

Здесь были и другие корабли, служившие торговцам и путешественникам, не больше полудюжины – слишком мало и для времени года, и для такой хорошей гавани. Торговля, которой жила великая империя, угасала год от года. И для моряков, и для обитателей суши настали тяжелые времена. Если король Эй останется в живых, часть цивилизованного мира уцелеет, переживет все невзгоды.

Когда драккар Эя вошел в гавань, к пристани со всего города устремился народ. На причале собралась шумная толпа. Когда корабль подошел настолько близко, что стали слышны приветственные крики, Мэтт увидел, что его ожидают около тысячи человек самого разного общественного положения. Из замка, где, конечно же, прибывающий корабль заметили раньше всего, прислали две позолоченные деревянные колесницы, запряженные животными в богато украшенной сбруе. Колесницы остановились у самой воды, рядом с ними спешились и выстроились в ожидании какие-то знатные особы.

Когда король Эй ступил на землю, его приветствовали песнями, дорогу перед ним усыпали живыми цветами. К пристани полетели швартовочные канаты; портовые рабочие подхватили их и быстро привязали к швартовым тумбам. Корабль притянули к причалу, на котором были закреплены набитые соломой мешки. Мэтт спрыгнул на берег, с облегчением вздохнув: больше не надо ходить по неустойчивой палубе, постоянно вздымающейся и опадающей. Наверное, стоило поблагодарить короля Эя за то, что путешествие оказалось не таким уж долгим.

Знатные посланники здешнего короля радушно приветствовали Эя. Простолюдины разразились восторженными криками. Король Горбодюк передавал искренние извинения, поскольку старость и недуги лишили его радости лично прибыть к пристани и встретить дорогого гостя. Он также выразил желание увидеться с Эем возможно скорее – в своем замке. Мэтт знал, что король Горбодюк уже стар, что он и вправду тяжело болен и жить ему осталось не больше месяца.

У короля Горбодюка до сих пор не было наследника мужского пола, а дворяне Квинсленда не стерпят, если ими попробует править какая-то женщина. А если Аликс выйдет замуж за кого-нибудь из них, остальные решат, что их обделили: может начаться настоящая гражданская война. И сама Аликс, и ее отец стремились любой ценой не допустить этого. Вполне естественно, что помыслы старика обратились к Эю – благородному юноше королевской крови, молодому и чрезвычайно одаренному, у которого не осталось собственных земель и народа, который хранил бы ему верность. Наверняка все с радостью признают его законным владыкой.

Предоставив Харлу заниматься разгрузкой корабля и размещением команды, Мэтт достал из сокровищницы Эя драгоценности, выбранные, согласно историческим данным, им самим в подарок королю и принцессе Аликс. И поднялся на колесницу, которая тут же рванула с места и понеслась вверх по склону холма, к замку.

В современном мире он слышал о местах с упряжными животными, на которых люди могли ездить верхом. Мэтт порадовался тому, что на Сеголе таких животных не нашлось. Он с трудом научился управлять колесницей и в этот день с удовольствием предоставил править другому. Мэтт стоял и одной рукой держался за бортик, а другой размахивал над головой, приветствуя народ. Колесница взбиралась по крутым городским улицам, повсюду толпился народ – и знатные особы, и простолюдины. Они выглядывали из окон домов и стояли вдоль улиц, и все приветствовали Мэтта радостными криками. Люди надеялись, что морской бродяга сохранит единство и свободу их страны. Оставалось только верить, что они в нем не ошиблись.

Наконец они приблизились к высоким серым стенам замка. Колесницы прогрохотали по подъемному мосту, въехали в тесный внутренний двор, окруженный крепостными стенами, и остановились. Стражники обнажили мечи и подняли пики в торжественном салюте, около ста королевских приближенных и местных дворян приветствовали Мэтта почтительными поклонами.

В большом зале замка собралось всего с десяток мужчин и женщин, но это были самые знатные и благородные люди королевства. Когда Мэтт вошел под грохот барабанов и рев фанфар, лишь некоторые из присутствующих проявили радушие, но и оно весьма отдаленно напоминало неистовое ликование народных толп на городских улицах. Мэтт узнал большую часть тех, кто был там, по изображениям на старинных портретах и по фотографиям, сделанным следящими приборами. Судя по историческим документам, очень многие из этих влиятельных господ затаили недовольство, не желая прихода Эя к власти. Улыбки некоторых были насквозь фальшивыми. Мэтт знал, что рьяный недоброжелатель молодого короля – придворный колдун Номис, который был облачен в просторный белый балахон, вроде того, что надевал полковник Лукас. Улыбка Номиса казалась злобным оскалом.

Искренняя радость сияла разве что на увядшем, изборожденном глубокими морщинами лице старого короля Горбодюка. Он даже встал с трона, чтобы приветствовать благородного гостя, хотя слабые старческие ноги удержали короля всего на мгновение. После того как старик-король радушно обнял Мэтта и они обменялись приличествующими случаю приветствиями, Горбодюк бессильно опустился обратно на трон. Но его прищуренные глаза внимательно ощупывали гостя, и у Мэтта сложилось впечатление, будто король пытается понять, не самозванец ли перед ним.

Внезапно Горбодюк заговорил:

– Юноша! Ты очень похож на своего отца. Мы с ним не раз сражались и пировали вместе. Пусть же он славно пирует в Замке Воителей – сегодня и во веки веков!

Эй воспринял бы подобное пожелание со смешанным чувством, а он всегда говорил то, что думал.

– Прими мою благодарность, Горбодюк. Я знаю, ты желаешь моему отцу только добра. Пусть же его дух вечно блаженствует в небесных садах, куда попадают только праведники!

Горбодюк неожиданно закашлялся – по всей видимости, нарочито, чтобы замять наглую выходку молодого выскочки, который осмеливался поправить короля в его собственном доме.

Но Номис не собирался упускать своего шанса. Он выступил вперед в своем развевающемся белом балахоне. Расхворавшийся король, окруженный заботой преданных слуг, не смог ему помешать. Номис не стал заговаривать с Мэттом, однако встал прямо напротив него, в центре зала, и обратился ко всем присутствующим:

– О лорды королевства! Неужели вы можете спокойно стоять и слушать, как попирают богов, которых почитали ваши предки?

Похоже, большинство лордов собирались делать как раз это. То ли они не были убеждены в том, что богов попрали, то ли не были уверены в самих богах. Некоторые пробормотали что-то в ответ, но вполголоса, так тихо, что слов было не разобрать.

Мэтт, чьи нервы были натянуты до предела, решил не оставлять выпад без внимания.

– Я не хотел никого оскорбить, – отчетливо произнес он. Слова примирения не успели слететь с его губ, как Мэтт понял, что сделал ошибку. Слишком мягко, слишком похоже на извинение. Настоящий Эй никогда бы так не сказал. Номис фыркнул, не скрывая удовольствия, а некоторые вельможи взглянули на Мэтта совершенно по-новому, просчитывая что-то в уме. Обстановка, царившая в зале, слегка изменилась.

Король наконец откашлялся, и все остальные вопросы отодвинулись на второй план – в зал вошла королевская дочь, принцесса Аликс, в сопровождении фрейлин. Глаза Аликс лукаво сверкнули из-под полупрозрачной вуали, после чего принцесса скромно опустила густые ресницы. И Мэтт подумал, что люди из будущего оказались правы: есть немало других жизненных линий, внезапный обрыв которых окажется болезненнее гибели короля Эя.

Пока шли приготовления к обмену дарами, дружественно настроенный придворный тихонько сказал на ухо Мэтту, что, если лорд Эй не возражает, король Горбодюк хотел бы провести церемонию обручения сейчас же. Возможно, они слишком спешат, однако, принимая во внимание здоровье владыки…

– Я понимаю. – Мэтт взглянул на принцессу. – Если Аликс не против, я согласен.

Ее живые, внимательные глаза снова сверкнули. Уже через несколько минут Мэтт стоял рядом с принцессой Аликс, и их руки соединились.

Изображая величайшее недовольство, сдерживаемое только верноподданническими чувствами, все еще сильными, придворный колдун Номис по приказу короля начал проводить обряд венчания. На середине церемонии Номис обвел взглядом присутствующих и задал ритуальный вопрос – нет ли у кого-нибудь возражений против этого брака? И совсем не удивился, когда человек, на которого он смотрел в ту минуту, ответил:

– Я… Я возражаю! Я сам давно хотел взять принцессу в жены. И по-моему, этому морскому бродяге больше пристало обручиться с моим мечом!

Поначалу он сильно запинался, да и вообще в его голосе не чувствовалось уверенности. Однако выглядел он довольно представительно – молодой, высокий, широкоплечий, – а его руки были толщиной с ногу среднего мужчины.

Несомненно, Горбодюк с удовольствием запретил бы поединок, но даже он не посмел нарушить ход бракосочетания. В исторических документах не было упоминаний о том, что королю Эю пришлось сражаться на поединке во время собственной свадьбы. Вряд ли это было упущением летописцев. И все же Номис двинул вперед свою пешку. Мэтт понял, что ему надо винить только самого себя. Он повел себя не так, как настоящий Эй, и тем самым поощрил незнакомца бросить вызов.

Как бы то ни было, сомнений относительно того, что надо делать, не оставалось. Мэтт заложил пальцы за широкий кожаный пояс, повернулся к сопернику и, глубоко вздохнув, потребовал:

– Назови свое имя!

Голос молодого великана звучал напряженно, тон его был гораздо менее уверенным, чем слова:

– Мне не нужно представляться никому из собравшихся здесь достойных людей. Но чтобы ты относился ко мне с должным почтением, знай, я – Юнгаф из дома Юнгов. И знай: принцесса Аликс станет моей женой, не твоей!

Мэтт слегка поклонился и ответил с холодной вежливостью – так, как ответил бы король Эй:

– Ты показал себя достойным человеком, Юнгаф из Юнгов. А потому я готов сразиться с тобой, здесь и сейчас. Или у тебя есть причины отложить поединок?

Юнгаф вспыхнул до корней волос, на миг утратил самообладание, и Мэтт понял, что молодой человек до смерти перепуган. У доблестного воина поединок не должен вызывать такого страха.

Ладонь принцессы легла на руку Мэтта. Аликс откинула свою вуаль, с тревогой поглядела на Мэтта, отвела его в сторону и тихо сказала:

– Я всей душой надеюсь, мой господин, что тебе будет сопутствовать удача. Мое сердце никогда не лежало к этому человеку.

– Принцесса, просил ли он когда-нибудь твоей руки?

– Да. Год назад. – Аликс вновь опустила ресницы, по-девичьи скромно. – И не он один. Но когда я отказала, никто не решился настаивать.

– Вот как?

Мэтт посмотрел в другой конец зала, где колдун Номис освящал руки и оружие Юнгафа символами старой веры. Тот, похоже, изо всех сил сдерживался, чтобы не отшатнуться от колдуна. Нет, этот Юнгаф боялся вовсе не раны и даже не смерти в поединке…

Сам Мэтт был спокоен, готовясь встретить опасность. Большую часть своей жизни он провел среди диких зверей и первозданной природы и, как один из Народа, рисковал жизнью гораздо чаще любого другого человека. Люди из будущего дали ему не только ловкость и мастерство короля Эя, но и сверхъестественную скорость реакции. А кроме того, у него был чудесный меч. Один он давал Мэтту огромное преимущество в любом бою. Нет, Мэтта беспокоил вовсе не сам поединок с Юнгафом, а то, что из-за него мог измениться ход истории.

За исключением короля, принцессы и самих участников поединка, похоже, все только обрадовались при мысли о небольшом кровопролитии. Пришлось послать на корабль за щитом Эя, и эта задержка вызвала всеобщий ропот. За это время Мэтт мог бы улучить минутку, чтобы связаться с Центром. Но ему нечего было сообщить, а они ничем не могли ему помочь – поединок был неизбежен. А потому Мэтт попросту слонялся по залу и беседовал ни о чем с придворными дамами. Тем временем Юнгаф надел доспехи и стоял, не говоря ни слова, в окружении нескольких родичей.

Щит вскоре доставили, и принес его не кто иной, как верный Харл. Он вбежал в зал, всем своим видом выражая желание увидеть, как начнется поединок. Возможно, его рвение было несколько наигранным: Харл хотел как можно сильнее расстроить противника, заставить его волноваться перед боем.

Все перешли из зала во внутренний двор замка, где к ним с воодушевлением присоединились дворяне и стражники, оказавшиеся поблизости. Королевский трон установили на самом лучшем месте, вокруг него расположились благороднейшие из вельмож. Внутренний двор, по-видимому, нередко использовался для воинских упражнений: у дальней стены стояли массивные деревянные колоды, сильно изрубленные и истыканные мечами.

Вельможа, который шепотом спрашивал Мэтта об обручении, подошел снова и предложил быть секундантом лорда Эя. Мэтт согласился.

– Мой лорд, займите место на площадке.

Мэтт вышел на середину просторной мощеной площадки во внутреннем дворике замка, достаточно обширной, чтобы дерущиеся двигались свободно. Он обнажил меч. Юнгаф устремился к нему, держа наготове щит и меч, могучий и устрашающий, как осадная башня. И Мэтт понял, что больше предварительных ритуалов не будет. Как видно, при дворе короля Горбодюка для убийства требовалось гораздо меньше обрядов и условностей, чем для женитьбы.

Солнце к тому времени уже стояло в зените, воздух нагрелся, и во дворике, с его застойным воздухом, тело мгновенно покрывалось потом от любых движений. Юнгаф приближался медленно и осторожно, с таким количеством обманных выпадов и финтов, что выглядел почти смехотворно. Однако никто из зрителей не улыбался и не выказывал удивления. Наверное, Юнгаф в начале схватки всегда медлил, стараясь отвлечь противника. Наконец молодой великан метнулся вперед в быстром выпаде. Мэтт отступил назад и ловко парировал три удара из атакующей комбинации, приняв меч противника на щит, на меч, снова на щит. Мэтт надеялся, что при столкновении клинков меч соперника переломится, однако удар пришелся вскользь, клинки сцепились только на мгновение, и оружие Юнгафа осталось целым. Кроме того, Мэтт внезапно понял, что, если сломается один клинок, принесут второй, и третий, и четвертый. Но тогда поднимутся вопли о чародействе. Значит, исход дела могут решить только раны.

Мэтт отступил еще немного к центру площадки, по-прежнему уходя с линии атаки Юнгафа. Из головы не выходила мысль о том, что любое совершенное им убийство, любая нанесенная им рана изменит естественный ход истории, и это сыграет на руку берсеркерам. Но если его самого ранит или даже убьет ретивый Юнгаф, история изменится гораздо сильнее. Зрители начали тихонько переговариваться, – несомненно, все видели, что лорд Эй сражается без особого желания. Но он должен был победить, и чем раньше, тем лучше, – без увечий и убийств, если возможно.

Юнгаф медленно двинулся в атаку, и Мэтт поднял свои меч и щит, приняв оборонительную позицию. Когда молодой великан замахнулся мечом, Мэтт сделал глубокий выпад, и его клинок скользнул вдоль щита Юнгафа к плечу руки, державшей оружие. Последовал ответный выпад, Юнгаф повернулся – и, когда Мэтт отбил клинок противника щитом, Юнгаф по инерции крутанулся так, что меч Мэтта вошел ему между ребер.

Рана была не очень глубокой, и Юнгаф даже не остановился, но во время этой атаки он двигался медленнее, а его удары были заметно слабее. Мэтт отклонился в сторону при следующем выпаде Юнгафа, отбил его клинок своим и, сделав подножку, что было сил толкнул его щитом в грудь.

Юнгаф упал, как срубленное дерево, и Мэтт тотчас же приставил окровавленный клинок к горлу поверженного противника, предусмотрительно наступив на крестовину его меча.

– Признаешь ли… ты, что… я выиграл… этот бой и… награду за него?

Мэтт только теперь заметил, что запыхался, и обнаружил, что при каждом вздохе Юнгаф издает странный свист и бульканье.

– Признаю, – ответил Юнгаф, с трудом, но достаточно быстро. Не было никаких сомнений относительно того, кто победил.

Мэтт устало отступил в сторону, размышляя: обо что король Эй обычно вытирал кровь с меча? Харл помог ему разрешить это недоразумение и тут же выбранил за излишнюю нерешительность в начале боя. Раненого Юнгафа окружили встревоженные родственники, и с их помощью молодой человек довольно легко поднялся. Мэтт подумал: «Что ж, хорошо хоть, не пришлось никого убивать».

Он обернулся к принцессе и ее отцу – те испуганно разглядывали что-то, лежавшее на земле. Это оказался балахон колдуна Номиса, снежно-белый в свете полуденного солнца. Самого колдуна нигде не было видно. Сброшенное белое одеяние могло означать только одно: Номис избрал путь черного чародейства.

Сзади кто-то закашлялся, и Мэтт, обернувшись, увидел, что на губах раненого Юнгафа выступила ярко-алая кровавая пена.

Огромный стальной дракон лежал без движения, почти полностью зарывшись в толстый слой ила на дне. Вокруг копошилась всякая живность, обитавшая в глубинах моря, – соседство стального чудовища ей ничем не угрожало, потому что берсеркер не собирался никого убивать. Если бы он повредил даже жизненные линии неразумных растений, это обязательно отследили бы на своих компьютерах люди из будущего, которые упорно искали место перехода дракона из вероятностного пространства в реальность, такие же неутомимые и безжалостные, как сам берсеркер.

Дракон постоянно поддерживал связь с основным флотом берсеркеров, осаждавшим Сегол в будущем времени. У них тоже были наблюдательные экраны, подобные человеческим, которые отследили переброску корабля Эя со всей командой в современную эпоху и их возвращение обратно, с еще одной, добавочной жизненной линией на борту.

Замысел людей будущего был очевидным – очевидным для машин-убийц, которые и сами изрядно поднаторели в устройстве ловушек. Однако почти адекватная, действенная замена короля Эя была приманкой, на которую берсеркеры просто не могли не обратить внимания. Они должны были сделать что-то с этим, снова используя дракона.

Но на этот раз, знали они, придется действовать очень осторожно, обходным путем. Человека, который подменил короля Эя, ни в коем случае нельзя было убивать, по крайней мере таким способом, который позволил бы людям будущего выйти на дракона-берсеркера. Компьютерный мозг берсеркера рассмотрел возможные варианты и пришел к единственно верному, почти идеальному решению: подставного Эя надо поймать живьем, спрятать и держать в плену, пока вся история Сегола не рассыплется в прах.

Прячась в подводном логове, дракон-берсеркер тем не менее установил вокруг себя сеть сложных, но незаметных инфраэлектронных датчиков. Кроме всего прочего, эти датчики показывали дракону высокого человека в черном балахоне, который стоял на скале, над морем, милях в двух от драконьего укрытия, и ритмично выкрикивал какие-то слова, все время повторяя одно и то же. Обратившись к данным блока памяти, дракон выяснил, что этот человек пытается призвать на помощь или подчинить себе сверхъестественные силы.

И в его речитативе очень часто повторялось имя короля Эя.

Номис стоял на вершине своей сокровенной скалы, залитой лучами яркого полуденного солнца. Самые мрачные и зловещие заклятья лучше, конечно, произносить во мраке ночи, но ненависть и страх колдуна были такими сильными, что казалось, он сам источал тьму. Номис не собирался ждать, пока солнце зайдет.

В небе над ним кружились, пронзительно крича, морские птицы, а колдун нараспев завывал:

Приди, о демон тьмы, восстань же в мощи!

Пусть разверзнется земля, поднимутся мертвые кости!

Прорвутся сквозь тлен и сорные травы,

И придут ко мне,

И придут сюда!

Пусть расскажут мне, где сокрыта смерть моего врага!

Эта заунывная песнь звучала очень долго. Колдун прельщал, выманивал из глубин моря страшных злобных чудовищ, которые собирают утопленников и носят их раздувшиеся тела, как наряды, на своих бесконечных демонических оргиях в черных морских глубинах. Скользким морским тварям, думал он, наверняка известны все тайны смерти. И они, конечно же, должны знать, как погубить ненавистного Эя. Ведь Юнгафу это оказалось не по плечу, невзирая на кошмарные, сверхъестественные угрозы, которыми колдун щедро осыпал неотесанного деревенщину.

Дрожащими тощими руками Номис потрясал над головой ожерельем из высушенных человеческих пальцев. Колдун прищурил глаза – их слепило безжалостное солнце – и наклонился, немного опустив руки. Он все выкрикивал и выкрикивал заклятия… В этот день колдовство должно было подействовать. В его груди кипела жгучая ненависть, которой, словно магниту, предстояло притянуть к чародею демонов чистого зла.

Добравшись до слов, перед которыми можно было сделать передышку, Номис на время замолк. Он опустил руки и закрыл глаза, гадая, послышится ли какой-нибудь еще звук, кроме ровного шума прибоя. Тощее тело колдуна, облаченное в черный балахон, дрожало от напряжения.

Вскрикнула птица. Откуда-то снизу, из глубины моря, где скрывалось подножие одинокой черной скалы, донесся еще один звук – царапанье, едва различимое за воем ветра и плеском волн.

Номис с замиранием сердца ожидал повторения звука и хотел было снова затянуть свой напев, но тут совсем рядом, чуть ниже по склону, почти у самых ног колдуна, раздались негромкий топот и стук покатившихся вниз камешков, сдвинутых с места чьей-то неловкой ногой или рукой. Сам по себе звук был таким привычным и естественным, что усталый рассудок колдуна даже не связал его с чем-то потусторонним. Какое там колдовство! Номис озлился, подумав, что, наверное, кто-то разнюхал дорогу к его тайному укрытию.

Прямо перед ним, со стороны моря, ниже площадки, открывалась узкая расселина, которая тянулась до самой воды. Оттуда, снизу, и доносился хруст камней под чьими-то тяжелыми ногами. Пришельца пока не было видно.

И тут мир вокруг Номиса содрогнулся – и явил колдуну доказательство, которое положило конец его тайному недоверию к собственному чародейству. Сначала Номис увидел блестящий череп утопленника, карабкавшегося вверх по скале. Вокруг него обвивалась длинная нитка водорослей.

Создание двигалось быстро и ловко и вскоре забралось на площадку на вершине утеса. С виду оно напоминало человека – гораздо тоньше его, но толще скелета. Как видно, скелеты утопленников менялись после вселения демонов, – этот, например, выглядел металлическим, а не костяным.

Выбравшись из расселины, демоническое создание остановилось. Оно было выше Номиса – чтобы посмотреть на колдуна, демону пришлось наклонить свой безволосый череп, державшийся на тонкой жгутообразной шее. Номис собрал всю свою силу воли, чтобы не сбежать, и остался стоять, где стоял, и даже осмелился взглянуть в мутные кристаллы, заменявшие демону глаза. С одного из костлявых пальцев упала капля воды, ослепительно сверкнувшая в солнечных лучах. Только когда порождение бездны шагнуло к нему, Номис вспомнил, что надо бы усилить защитный круг, начертанный мелом на базальтовой площадке. Он тотчас же провел вокруг себя рукой и пробормотал охранительное заклинание.

А потом вспомнил о том, что надо закончить столь успешный заклинательный ритуал:

– Ты будешь подчиняться мне во всем, ты будешь мне служить, пока я не освобожу тебя! И первая служба такова: открой мне, как уничтожить моего врага!

Сверкающие челюсти не пошевелились, но из черного четырехугольника, расположенного там, где должен был быть рот, раздался дрожащий голос:

– Твой враг – Эй. Сегодня он сошел на этот берег.

– Да, да. Раскрой мне тайну его смерти!

Если бы даже берсеркер не убил подставного Эя сам, а приказал сделать это кому-нибудь другому, люди будущего все равно отследили бы через мониторы причинно-следственную цепочку и вышли бы на машину-убийцу.

– Ты должен привести сюда своего врага Эя, живого и невредимого, и отдать мне. И больше ты никогда его не увидишь. Если ты это сделаешь, я помогу тебе достичь всего, чего ты пожелаешь.

Мысли в голове Номиса понеслись вскачь. Он всю свою жизнь ожидал такого случая, как этот. И не собирался оплошать, не собирался позволить, чтобы его обвели вокруг пальца, облапошили, как деревенского дурачка. Выходит… Эй нужен демону живым! Это может означать только одно: между проклятым морским бродягой и этим порождением бездны существует магическая связь. Неудивительно, что Эя поддерживают злые духи моря – стоит только вспомнить, скольких людей отправил на корм рыбам этот морской разбойник. Значит, на его жизнь, скорее всего, наложены чары.

Номис заговорил резким и хриплым голосом:

– А что такое Эй для тебя, демон?

– Враг.

«Что-то не похоже!» – Номис едва удержался, чтобы не сказать вслух эту язвительную фразу. Он внезапно понял, что демон из моря может охотиться и за его, Номиса, душой и телом. Однако Номис был надежно защищен своими заклятиями и охранительным кругом. Выходит, демон явился, чтобы защитить Эя. Но Номис не позволит проклятой твари догадаться о том, что он разгадал ее подлые замыслы. Пока не время. Перед ним открывались такие редкостные возможности, ради которых стоило пойти на любой риск.

– Внемли же, низкая тварь! Я сделаю так, как ты хочешь. Сегодня в полночь я притащу сюда твоего врага, связанного и беспомощного. А теперь иди прочь – и возвращайся в полночь. И будь готов исполнить все, что я пожелаю!

Вечером Мэтт прогуливался с принцессой Аликс вдоль крепостной стены и смотрел, как на небе, одна за другой, загорались звезды. Придворные дамы и фрейлины толпились где-то неподалеку, но из вежливости не приближались и даже не показывались.

Мэтта занимали только его собственные мысли, это было понятно сразу. После нескольких неудачных попыток завязать беседу Аликс спросила напрямик:

– Я не нравлюсь вам, мой лорд?

Мэтт остановился и повернулся к ней.

– Поверьте, принцесса, вы мне очень нравитесь. – Это на самом деле было так. – И если мысли мои бродят где-то вдали, то только потому, что я не могу расстаться с ними.

Аликс улыбнулась с искренним сочувствием. Люди будущего вовсе не считали, что нареченная короля Эя так уж хороша собою. Но Мэтт всю свою жизнь видел красивых женщин только загоревшими до черноты, закопченными от дыма костров, обветренными и грязными. И эта девушка из третьего – для него – мира показалась ему прекрасной.

– Может быть, вы расскажете мне, лорд, какие заботы гнетут вас и заставляют ваши мысли блуждать где-то далеко?

– Во-первых, человек, которого я ранил. Не очень-то хорошее начало, правда?

– Эти слова показывают благородство вашей души, мой лорд. Мне очень приятно, что вы оказались гораздо добрее и мягче, чем можно было ожидать.

Аликс снова улыбнулась. Несомненно, принцесса понимала, что Эй беспокоится о Юнгафе в основном по политическим соображениям, но, конечно же, она не могла представить себе, насколько важна эта политика. Аликс заговорила о том, что способна сделать она сама, о людях, с которыми она может поговорить, чтобы положить конец ссоре между новым королевским домом Эя и домом Юнга.

Мэтт слушал, что говорит ему девушка, смотрел на нее и думал, что смог бы стать настоящим королем, если бы рядом с ним была такая королева. Он не станет Эем. Мэтт понимал теперь – как наверняка понимали и люди будущего, – что ни один человек не может прожить чужую жизнь. Но, изображая Эя, Мэтт мог, по крайней мере, стать таким королем, который сумел бы достойно послужить человечеству.

Он спросил:

– А я нравлюсь вам, принцесса?

Очаровательные глаза принцессы вспыхнули ярче обычного, в них засветились теплые огоньки, обещая очень многое… Аликс повернулась к Мэтту… Но тут, безошибочно угадав момент, показались дуэньи принцессы и почтительно сообщили, что уже поздно и госпоже пора отправляться на покой.

– Что ж, до утра, – сказал Мэтт и в лучших манерах того времени поцеловал принцессе руку.

– До утра, мой лорд.

И Аликс в сопровождении своих дам удалилась. Но прежде чем принцесса скрылась из виду, она быстро обернулась и подарила Мэтту еще один многообещающий взгляд.

Мэтт остался один. Он смотрел вслед принцессе и мечтал о том, чтобы видеть ее каждое утро, хоть десять тысяч раз. Потом снял шлем и взъерошил волосы. Переговорное устройство все еще молчало. Мэтт понимал, что надо бы связаться с Управлением и доложить о том, что здесь произошло.

Но вместо этого он снова надел шлем (Эй носил его постоянно, как часть одежды) и пошел вниз, к жилым помещениям замка. Оказавшись внизу, Мэтт направился к комнате, в которую поместили раненого Юнгафа. Его поручили заботам придворного лекаря. Через дверной проем Мэтт увидел, что у постели раненого дежурят двое родственников, и замешкался, не зная, стоит ли заходить. Но когда родичи Юнгафа заметили Мэтта, то сами пригласили его войти, заговорив с ним спокойно и вежливо. Похоже, никто из дома Юнга не таил на него зла за победу в поединке.

Юнгаф, бледный и задумчивый, дышал тяжело и хрипло, в горле раздавалось клокотание. А когда он поворачивался на ложе, чтобы сплюнуть кровь, повязка отходила от раны и там тоже выступала кровавая пена. Юнгаф не казался испуганным, но, когда Мэтт спросил его о самочувствии, молодой великан прохрипел, что умирает. Он хотел сказать Мэтту что-то еще, но ему было очень трудно говорить.

Один из родичей Юнгафа с неохотой обратился к Мэтту:

– Лорд Эй, мне кажется, мой двоюродный брат хочет сказать, что вызвал вас на поединок не по своей воле и заранее знал, что не сможет победить. – (Раненый кивнул.) – И еще… – Брат раненого замялся, когда второй родич знаком предупредил его о чем-то, но все же продолжил, тщательно выбирая слова: – Мне кажется, Юнгаф хочет предупредить вас, что здесь вам предстоит столкнуться кое с чем похуже мечей.

– Я видел брошенную белую мантию чародея.

– Что ж, значит, вы предупреждены. Может быть, ваш новый бог сумеет защитить вас в тот миг, когда меч окажется бессилен.

За окном, в ночной тьме, пронзительно вскрикнула морская птица. Юнгаф повернул голову к окну, и в его глазах снова мелькнул страх.

Мэтт пожелал людям дома Юнгов всего хорошего, вышел, направился к лестнице и поднялся на крышу замка. Там его никто не увидит и не услышит, потому что стражу выставляют только для видимости и, кроме того, уже давно наступила ночь. Когда Мэтт остался один, он сделал глубокий вдох и нажал определенным образом на правое крыло шлема, включив переговорное устройство.

– Управление сектора слушает. – Бодрый голос, долетевший из будущего, был не громче шепота, но и замок, и эта ночь под бездонным небом с восходящей луной сразу показались Мэтту не совсем настоящими. И наоборот, реальностью стала угрюмая подземная крепость в центре невероятной паутины, сотканной из могучих машин и немыслимой энергии. Стараясь говорить спокойно и бесстрастно, Мэтт сообщил дежурному наблюдателю о поединке и бегстве колдуна Номиса, сбросившего белую мантию. – Да, мы отметили поражение жизненной линии Юнгафа. Он, скорее всего… – Петля временного парадокса стерла несколько слов из фразы наблюдателя. – Но никаких катастрофических изменений пока не обнаружено. – Естественно, наблюдатель имел в виду изменения, существенные для будущего. – Не встречались ли вам признаки присутствия дракона-берсеркера?

– Нет. Почему вас так интересует этот дракон?

По ровной глади моря, до самого горизонта, бежала серебристая дорожка лунного света.

– Почему? Потому что это очень важно!

В голосе наблюдателя явственно слышалось удивление.

– Я понимаю. Но как насчет моего основного задания – быть королем в этих краях? Если вы мне поможете, я сделаю все как надо. Хотя, похоже, Эй из меня так себе.

Последовала пауза.

– Вы справляетесь прекрасно, как мы и рассчитывали, Мэтт. Мы будем сообщать вам, какие действия и решения соответствуют поведению настоящего Эя, а какие – нет. Но у вас и так чертовски хорошо получается, Мэтт, судя по тому, что показывают наши мониторы. Как я уже говорил, то, что случилось с Юнгафом, не принципиально. Будьте настороже, постарайтесь обнаружить дракона.

– Да, конечно, постараюсь.

Вежливо распрощавшись с дежурным и закончив сеанс связи, Мэтт решил, что самое время наведаться к людям Эя, которых временно расквартировали в некоем подобии казарм за пределами замка. Мэтт спустился вниз и направился к выходу.

Занятый своими мыслями, Мэтт не обратил внимания на то, что внутренний двор у подножия лестницы гораздо темнее, чем должен быть. Он не удивился и тому, что ворота замка были полуоткрыты и никто не стоял на страже. Мэтт насторожился, услышав сзади звуки, говорившие о быстром движении, но слишком поздно. Не успел он выхватить меч, как несколько человек навалились на него и сбили с ног. И прежде чем Мэтт решил, что гордость Эя не пострадает, если он позовет на помощь, ему заткнули рот и накинули на голову мешок.

– Сэр, уделите мне минутку. Это важно.

Командующий Сектором операций во времени с недовольным видом оторвал взгляд от рабочего стола, но только нахмурился, увидев лицо Деррона и вещь, которую тот принес.

– Входите, майор. Что это у вас?

Деррон протиснулся в кабинет, сжимая под мышкой шлем короля Эя.

– Сэр, я… несколько встревожен. Этот шлем – точная копия того, что носит сейчас Мэтт. Его нашел сам Мэтт на корабле, перед заброской. Сегодня ко мне пришел один из офицеров-связистов, он хотел забрать шлем. Так вот, временной преобразователь, встроенный в шлем, постоянно испускает сигнал определенной частоты. – (Командующий молча сидел и с очевидным нетерпением ждал, когда Деррон доберется до сути дела.) – Связисты сказали, сэр, что сигнал полностью соответствует сигналу из шлема, который носит Мэтт. Какой бы шлем он ни надел, тот будет постоянно испускать сигналы, которые берсеркер легко идентифицирует как опознавательные. И сможет разыскать Мэтта по этим сигналам. Раз берсеркер до сих пор этого не сделал, значит он догадывается, что это ловушка.

Деррон говорил очень сдержанно, но его душил гнев.

– Полагаю, Одегард, вас шокировало то, что мы сделали. Не так ли?

Командующий тоже начал сердиться, но при этом явно не чувствовал за собой вины. Его просто раздражала бестолковость Деррона. Он включил свой настольный экран и открыл нужную картинку.

– Посмотрите. Вот нынешнее состояние жизненной линии Эя.

За время дежурств Деррон научился считывать показания дисплея. В этот день он впервые увидел, что происходит с жизненной линией Эя. Он внимательно вгляделся в экран, и вчерашние страхи вновь ожили.

– Нехорошо. Он сильно отклоняется от заданного направления.

– Мэтт должен выиграть для нас время в настоящем. Пока что он только это и делает. Теперь вам понятно, почему мы добиваемся, чтобы дракон убил его? Миллионы, многие миллионы людей погибли в этой войне совершенно напрасно, майор!

– Понимаю…

Гнев душил Деррона все сильнее, поскольку не находил выхода. Будучи не в силах унять дрожь, Деррон держал в руках шлем, глядя на него, словно на археологическую находку, которую только что выкопали из-под земли.

– Понимаю. Вам не удастся одержать победу, пока не будет обнаружена скважина, из которой появился дракон. Мэтт с самого начала был всего лишь живцом для дракона. Так?

– Да нет, майор, я не стал бы утверждать это столь безоговорочно. – Теперь голос командующего звучал намного мягче. – Когда вы впервые предложили его использовать, мы полагали, что ему, возможно, удастся остаться в живых. Но первое же полномасштабное моделирование ситуации на компьютере показало, каков наиболее вероятный исход событий. Хотя, конечно, вы правы. Жучок в шлеме – чересчур очевидная ловушка. – Командующий устало пожал плечами. – При нынешнем положении вещей берсеркеры, пожалуй, угрожают Мэтту меньше, чем нам самим.

Мэтт с трудом пришел в себя и закашлялся, пытаясь выплюнуть кляп – грязную тряпку. Голова трещала, точно его опоили какой-то дрянью. Его несли – он ощущал покачивание, от которого сразу пришла тошнота. Когда туман в голове немного рассеялся, Мэтт понял, что его везут, перекинув через спину ездового животного, так, что голова свисает с одной стороны, а ноги – с другой. Шлем потерялся где-то по дороге. Ножен с мечом на поясе тоже не было.

Его окружали человек шесть – восемь. Они вели ездовое животное сквозь тьму, по узкой извилистой тропинке, освещенной луной. Люди часто оглядывались назад и время от времени переговаривались – вполголоса.

– По-моему, за нами двое, а может, уже отстали… – расслышал Мэтт. Он попытался порвать веревки, стягивавшие запястья и лодыжки, – веревки оказались прочными. Повернув голову, он увидел, что тропинка идет между зазубренных утесов и скальных выступов. Судя по тому, что Мэтту было известно о местности вокруг Бланиума, они следовали вдоль берега моря.

Человек, который вел животное под уздцы, остановился и обернулся, поджидая остальных. Мэтт увидел, что он высок, худощав и одет в черное, и это не удивило его. На поясе у человека висели ножны с мечом – похоже, Мэттовым. Номис прибрал к рукам один из символов королевской власти…

Тропинка становилась все более труднопроходимой. Вскоре маленькая процессия оказалась перед узким гребнем, по обеим сторонам его виднелись расщелины. С ездовым животным пришлось расстаться. По приказу Номиса несколько его спутников сняли Мэтта с седла. Мэтт попытался сделать вид, что он без сознания, но Номис подошел, приподнял ему веки и понимающе ухмыльнулся.

– Он в сознании! Развяжите ему ноги, а руки стяните покрепче.

Охранники так и сделали. Чем дальше они продвигались, тем чаще люди останавливались и боязливо озирались, вздрагивая при каждом шорохе. Похоже, они боялись Номиса и того, что ждало их впереди, не меньше погони, которую могли выслать из замка.

Руки Мэтта по-прежнему были стянуты за спиной. Охранники не спускали с него глаз. Его провели по гребню, где можно было идти только поодиночке, потом заставили карабкаться по узкой расселине – почти что коридору – между высоких скальных стен, за которыми не было видно даже луны. Похоже, только Номис, шедший впереди, знал дорогу. Издалека, откуда-то снизу, послышался шум прибоя.

Когда они наконец выбрались на крохотную скальную площадку, луна скрылась за облаком. И только Номис сразу увидел неподвижную фигуру, застывшую, точно скала, в ожидании их прихода. Увидев ее, Номис поспешно обнажил меч Мэтта. Когда Мэтта вытолкнули из расселины, Номис одной рукой схватил его за волосы, а другой приставил к его горлу обнаженный клинок.

Луна показалась снова, и люди наконец увидели ожидавшую их тварь. Они с криками спрятались за спину Номиса, точно птенцы странной черной птицы, стараясь не выходить за пределы начерченного мелом круга, сделанного Номисом еще в прошлый раз. На несколько мгновений воцарилось молчание, нарушаемое лишь слабым шелестом ночного бриза, рокотом волн да чьим-то испуганным бормотанием.

Продолжая держать меч у горла Мэтта, Номис выдернул тряпку из его рта и показал пленника берсеркеру.

– Что скажешь, низкая тварь? Этот человек – в самом деле твой враг? Если так, почему бы мне не убить его?

Металлическая кукла готова была рвануться вперед и вырвать Мэтта у колдуна. Берсеркер мог двигаться куда быстрее любого из людей. Но меч был приставлен к самому кадыку пленника, и берсеркер не хотел брать на себя ответственность за его смерть.

– Я дам тебе власть, колдун, – сказал демон. – И богатства, и плотские наслаждения, и вечную жизнь. Но сперва ты должен отдать мне этого человека. Живым.

Номис напыжился, уверенный в победе. Люди у него за спиной съежились от страха. Казалось, что все его желания вот-вот исполнятся, и ему вспомнился тот далекий день, когда язвительный смех маленькой принцессы ожег его, точно раскаленное железо.

– Я хочу Аликс! – тихо произнес он. Он не столько желал заполучить ее юное тело, сколько жаждал сломить ее гордость.

– Ты получишь ее! – торжественно солгал демон. – Только отдай мне этого человека живым.

Номис был так поглощен своим триумфом, что его рука, державшая меч, чуть дрогнула. Мэтт только этого и ждал. Запястья его были связаны, но он все же мог немного шевелить руками. Он рванулся в сторону и изо всех сил ткнул колдуна локтем под ребра. Номис распластался на земле, и меч вылетел из его руки.

Для перепуганных людей это было последней каплей. Они обратились в паническое бегство. Сперва кинулись врассыпную, потом бросились к единственному пути – узкой расселине, по которой пришли сюда. Мэтт метнулся вперед, пнул меч, влетевший в проход, и сам вбежал туда первым, благодаря тому, что́ современные люди сотворили с его мышцами и нервами.

Берсеркер замешкался, стараясь не задевать людей, что стояли у него на пути. Но когда Мэтт достиг конца тропинки, он почувствовал, как могучая рука, куда сильнее человеческой, схватила его за одежду. По счастью, ткань порвалась. Мэтт ринулся вперед и рухнул внутри прохода. Люди у него за спиной выли от страха, натыкаясь друг на друга и на берсеркера.

Мэтт упал. Он ободрался, ушибся, но не ощутил боли. Проход был таким узким, что Мэтт упал прямо на свой меч. Он извернулся в темноте и схватил меч за лезвие, не боясь порезать пальцы. Потом поднялся на ноги и стал протискиваться по проходу. Он споткнулся и снова упал, разбив колено, но все же оторвался от людей, сбившихся в кучу у входа в расселину. Похоже, кто-то свалился и сломал ногу, а остальные не могли его обойти. Люди выли, охваченные безрассудным страхом, и наверняка перепугались еще больше, почувствовав холодные руки берсеркера. Тот, должно быть, рылся в куче тел, выискивая того, кто был ему нужен, и пытаясь отпихнуть остальных.

Мэтт воткнул меч между камней, клинком вверх, и, пользуясь своими новыми способностями, мгновенно разрезал путы. Освободившись, он услышал тяжелые шаги робота, спускавшегося по проходу…

– Вот он, вот он! Наконец-то мы засекли эту сволочь! – кричали дежурные в Секторе операций во времени, охваченные старым как мир охотничьим азартом. На экранах компьютеров расползались нити паутины, в которую должен был попасться дракон. Сеть сплеталась из искореженных жизненных линий испуганных и покалеченных людей. Похоже, берсеркер боролся с людьми в каком-то замкнутом пространстве…

И все же пока он никого не убил. Засечь скважину не удавалось.

– Ну, еще немного! – стонали дежурные, дожидаясь, когда наконец прольется кровь. – Еще чуть-чуть! Хоть кто-нибудь!

Но смертей пока не было.

Мэтт, хромая, отступал назад, туда, где светила луна и он смог бы что-нибудь увидеть. Тварь следовала за ним, уверенная в победе. Мэтт выбрался на тропинку, тянувшуюся по гребню, между двумя зияющими пропастями, такими глубокими, что лунный свет не достигал дна. Он стискивал рукоять меча окровавленными пальцами. Робот, бледный в лунном свете, тонкий, как скелет, осторожно следовал за ним, не желая, чтобы Мэтт упал в пропасть. В нужный момент он бросится и заловит Мэтта, так же легко и уверенно, как спортсмен подхватывает ребенка с тротуара.

Мэтт отступал, направив острие клинка прямо перед собой. Ему едва хватило времени на то, чтобы унять дрожь в руках. Только что берсеркер был шагах в шести, а в следующий миг уже оказался рядом. Робот махнул рукой, сметая с дороги то, что казалось всего лишь обычным мечом, – и четыре стальные пальца отлетели, сверкнув в лунном свете, будто серебристые рыбки, а мономолекулярный клинок остался, где был, направляемый недрогнувшей рукой Мэтта.

Толкаемый вперед инерцией броска, робот с размаху напоролся грудью на клинок, и непростой механизм в мгновение ока стал бесполезным куском металла. Мэтт упал от толчка, но ему удалось ухватиться за гребень скалы. Он увидел, как берсеркер свалился и перевернулся в бесконечном замедленном кувырке, унося с собой чудесный меч, который раскалился докрасна от огня, разгоревшегося в стальном чреве машины.

Демон исчез. Со дна пропасти донесся треск, потом еще и еще раз. Скалы отозвались гулким эхом. Мэтт выбрался обратно на тропинку и прополз несколько футов. Потом с трудом поднялся на ноги и дошел до места, где тропа снова сделалась широкой и безопасной.

Мэтт был избит, ушибы саднили, но двигаться он мог. Стараясь держаться в тени, он прохромал мимо флегматично ожидавшего ездового животного. Еще несколько шагов – и из тени вынырнули двое подручных Номиса, оставленных на страже. Они схватили его. Раненая нога подвернулась, и Мэтт упал.

– Лучше бросьте меня и спасайтесь бегством, – сказал он, глядя на замотанные в портянки колени охранников. – За вашим хозяином явился дьявол.

Они в замешательстве уставились на тропу, откуда доносились шум и крики. И тут их самих схватили – только не дьявол, а двое людей. Мэтт видел, как они бежали по тропе со стороны замка, вооруженные мечом и секирой. Вокруг Мэтта закружился хоровод стали, послышались сдавленные вопли – но тут же все стихло.

– Ты ранен только в ногу, мой лорд? – озабоченно спросил Харл, сунув секиру за пояс и склонившись над Мэттом.

– Да. В общем, я в порядке.

– Ну тогда мы пойдем дальше и перебьем остальных! – угрюмо прогудел Торла.

Мэтт попытался привести мысли в порядок.

– Нет. По крайней мере, не сейчас. Номис вызвал из моря тварь…

Торла содрогнулся, заслышав отдаленный стон.

– Тогда давайте убираться отсюда!

– Ты можешь встать, государь? – спросил Харл. – Хорошо. Обопрись на меня… – Подняв Мэтта на ноги, он вынул что-то из-под плаща. – Твой шлем, государь. Валялся сразу за воротами. Он указал нам путь.

Наверно, Харл с Торлой подумали, что король оглушен или что боль в ноге помешала ему взять шлем сразу. Харл носил его под плащом, точно обычную скорлупку; но, надев его на голову, Мэтт подумал, что будет вот-вот раздавлен им.

На дне моря зашевелился прятавшийся в иле дракон. Дразнящий сигнал живой единицы, которую современные люди прислали вместо Эя, звучал совсем близко от берега. Если захватить эту живую единицу, не причинив вреда прочим жизненным линиям, берсеркеру будет обеспечена победа. Правда, преследовать этого подменыша на берегу, среди прочих жизней, – значит вносить слишком много изменений. Дополнительный человекообразный модуль дракона мог бы сделать это почти незаметно, но он куда-то подевался. И все же возможность схватить эту важную живую единицу прямо на берегу была слишком хороша, чтобы ее упускать. Поэтому дракон всплыл, замутив воду облаком ила.

Поддерживаемый с обеих сторон крепкими спутниками, Мэтт довольно быстро шел по тропе, ведшей назад, в Бланиум. Хотя, на его взгляд, спешить было некуда. Номис и его люди вряд ли решатся пуститься в погоню. Даже если Номис выжил, его авторитет упал.

А дракон? Он сделал все, что мог, чтобы захватить его живьем, тихо и незаметно. Мэтт зябко передернул плечами. Дракон, должно быть, прячется в море. И похоже, не станет преследовать его – разве что Мэтт выйдет на берег и помашет ему ручкой. И все же дракон может в любое время выползти на берег, чтобы убить его. Ни местные жители, ни армия, ни стены Бланиума не остановят его.

Да нет. Если бы берсеркер хотел, чтобы Мэтт умер, его давно бы уже не было в живых, и волшебный меч не помог бы. Он видел берсеркеров и слышал о них достаточно, чтобы быть уверенным в этом.

– Как тебе удалось спастись, государь?

– Потом расскажу. Сейчас мне надо подумать.

«Заставьте дракона погнаться за вами, – сказал ему командующий. – Мы постараемся вовремя вытянуть вас оттуда». Что-то пока никто не спешил его вытягивать! «Король должен быть готов отдать жизнь за свой народ», – сказал Правитель планеты. Он, видимо, считал, что это важно. Ему легко говорить из своего надежного бункера…

Современные люди пытаются спасти «племя всех людей». Мэтт и любой другой отдельный человек для них – всего лишь оружие в борьбе. Сперва они спасли ему жизнь, а теперь снова подставили под огонь гла́за «каменного льва»…

Мэтта внезапно осенило. Все встало на свои места. Обрывки знаний, которые он успел подцепить в современном мире, знаний о войне, что ведется с помощью экранов и ракет, жизненных линий и скважин, внезапно соотнеслись с тем, что произошло с ним здесь, в мире Эя. И как он сразу не догадался! Современные люди хотели, чтобы берсеркеры убили его здесь. А берсеркеры знали об этом и хотели взять его живым!

Он все еще размышлял над своим открытием, когда переговорное устройство шлема заговорило с ним тоненьким голоском – никто больше не слышал его. Охваченный гневом, Мэтт не обратил внимания на то, что ему говорят. Сорвать шлем, выбросить его вместе с этими лживыми голосами! Он пообещал себе, что выкинет его, когда подойдет к морю… Нет, теперь ему не стоит приближаться к берегу. Ну, значит, когда он снова окажется у какой-нибудь бездонной пропасти.

Но вместо этого он стиснул плечи своих спутников и остановил их.

– Добрые мои друзья, мне надо побыть одному. Подумать – и помолиться.

Добрые друзья обменялись недоумевающими взглядами. Должно быть, подобная просьба в такой момент показалась им странноватой. Но ведь у короля выдался тяжелый день. Станешь тут странным…

– Ты безоружен! – нахмурился Харл.

– Поблизости нет врагов. Но если хочешь, можешь оставить мне свой кинжал. Только дайте мне немного побыть одному.

И они ушли, хотя и неохотно, постоянно оглядываясь. Мэтт остался один на скале, в лунном свете. Теперь он – их король, и они любят его. Мэтт улыбнулся им вслед. Они еще много лет будут с ним. Никто ему не помешает. Если он не станет охотиться на дракона, современные люди никак не смогут его наказать. Мэтт – единственное, что защищает современных людей от хаоса. До тех пор, пока он живет жизнью короля Эя, они не осмелятся вытянуть его обратно в будущее. Конечно, время от времени он будет совершать ошибки, так что идеальной замены не получится – но ведь ничего лучшего у них все равно нет!

– Мэтт, ответьте! Это срочно!

– Слушаю. Что вам нужно?

– Где вы? Что происходит?

– Возвращаюсь домой. К своей нареченной и своему королевству.

Пауза.

– Мэтт… Играть роль короля Эя… возможно, этого недостаточно.

– Вот как? А мне достаточно. Я уже повоевал с демоном и использовал ваш меч. Мне вовсе не хочется гоняться за драконом, который намерен оставить меня в живых.

– Повоевал с демоном? Как это?

Мэтт объяснил, понимая, что слушающие его сотрудники сектора ошеломлены. Они не рассчитывали, что враг попытается захватить его живьем.

Когда же до них дошла суть произошедшего, они принялись умолять Мэтта, чтобы он ни в коем случае не позволял дракону захватить себя живым. Мэтт никогда не слышал, чтобы командующий говорил таким тоном.

– Да? – насмешливо переспросил Мэтт. – А мне столько раз говорили, что я должен заставить дракона гоняться за мной…

– Забудьте об этом! Нет, подождите. Вам нельзя попадать в плен. Но просто избегать плена и заменять Эя теперь недостаточно. Вы управляетесь со своим делом не хуже любого другого, но просто быть на месте Эя – этого мало.

– Тогда почему же враг хочет остановить меня?

– Потому что вы даете нам отсрочку! Они хотят лишить нас всех оставшихся возможностей – шансов найти новый способ защиты, надежды на чудо. Хотят сыграть наверняка и быстро покончить с нами. Все, что я могу, – это сказать вам… попросить вас… чтобы вы вышли на берег моря, где прячется эта проклятая тварь. Заставьте ее выбраться и погнаться за вами, чтобы произвести какие-нибудь изменения.

– А если он меня схватит?

Пауза. Мэтт слышал, как они переговариваются. Потом раздался еще один знакомый голос.

– Мэтт, это Деррон. Все эти люди думают о том, как уговорить вас умереть. Вам нужно заставить берсеркера убить вас. Если он вас схватит, нужно найти способ убить себя. Убить себя именно тогда, когда он вас схватит. Поймите! Умереть в любом случае, но так, чтобы в этом был замешан дракон. Это то, чего сектор хотел от вас с самого начала. Простите. Я не знал этого, пока вас не забросили в прошлое.

Снова подключился командующий.

– Мэтт, вы, конечно, можете отключиться и отправиться к своей невесте и королевству, как собирались. Но если вы так поступите, ваш мир, где вы теперь находитесь, будет постепенно распадаться. Распадаться изнутри, незаметно для вас самих. Вероятность его существования будет снижаться. Мы все здесь умрем. А в вашей области истории наступит хаос – уже во времена ваших детей. Вы принесете им только гибель.

– Вы лжете! – крикнул Мэтт. Но голос его сорвался. Он знал, что на этот раз командующий не лжет. Быть может, он говорит не всю правду, но он прав относительно того, что необходимо для победы в войне.

– Мэтт? Это снова Деррон. То, что вам сейчас сообщили, – правда. Не знаю, что вам еще сказать…

– Друг мой, что же тут еще говорить! – с горечью воскликнул Мэтт. И рывком, едва не обломив крыло шлема, отключил голоса.

Поздно. Он заставил их заткнуться слишком поздно. Мэтт медленно надел шлем и встал. Вскоре он увидел, как возвращаются Харл и Торла. Видимо, они следили за ним, притаившись неподалеку, и услышали, что он «молится» на каком-то непонятном языке.

Когда они подошли к нему, Мэтт уже остыл. Он сказал:

– У меня болит нога. Давайте пойдем по берегу – там, должно быть, легче.

Поддерживаемый друзьями, он спускался навстречу шуму прибоя. Он шел медленно – нога действительно разболелась, пока он сидел. Впрочем, теперь это было не важно. Вспоминались какие-то бессвязные образы, обрывки фраз… Время дум и забот миновало.

Он вытащил каменного человека из ямы ядовитого землероя – это было двадцать тысяч лет назад. Мэтту казалось, что он и в самом деле прожил двадцать тысяч лет. Он видел, как «племя всех людей» разрослось и растеклось по просторам пространства и времени. Узнал кое-что о духах жизни. Он был королем, и женщина с душой принцессы взирала на него с любовью…

Все трое уже с минуту шагали вдоль кромки воды, когда Мэтт без всякого удивления увидел, как прибрежная скала впереди них шевельнулась и превратилась в кошмарную голову, поднявшуюся в брызгах пены, озаренных сиянием луны, – голову на длинной жилистой шее. Огромное тело дракона выползло на берег и бросилось навстречу людям, двигаясь быстрее любого бегуна.

– У меня кинжал, – сказал Мэтт. – А с мечом и секирой вы сейчас управитесь куда лучше меня.

Дракону не были нужны Харл с Торлой, и уговаривать их бежать было бы бессмысленным оскорблением.

Мэтт прятал кинжал в руке, прижав клинок к запястью, плашмя. Драконья голова надвинулась на него, склонившись на шее толщиной с древесный ствол. Эта тварь запросто может проглотить человека, не причинив ему вреда… Мэтт чувствовал себя ужасно усталым. Он был даже рад увидеть челюсти, распахнувшиеся, точно крышка гроба. Теперь он увидел, что зубов у дракона нет. И только в тот момент, когда челюсти мягко и мощно сомкнулись над ним, он вскинул кинжал, целясь себе в сердце…

– Он его убил! – прошептал командующий, не веря своим глазам. Потом закричал: – Он убил, убил его!

Прочие охотники, застывшие у своих экранов и не верившие в успех, так же как их компьютеры, тоже оживились и начали действовать. Паутины на экранах стянулись тугими петлями, надежно захватывая добычу…

В глубокой пещере второго яруса Сектора операций во времени металлические руки сняли ракету со стойки и перенесли в сторону, где на каменном полу все ярче светился серебристый круг. Руки разжались, ракета начала падать – и исчезла, не долетев до пола.

Деррон не в первый раз видел уничтожение скважины и прекрасно понимал, как велика одержанная победа. Извилистые линии на экране, окружавшие Эя, вскипели, точно в котле, и принялись выпрямляться, будто веревочная головоломка, которую потянули за нужный кончик. Поток истории уверенно повернул в нормальное русло. И лишь одна жизненная линия, сыгравшая роль катализатора, оборвалась. Но нужно было очень внимательно всмотреться в экран, чтобы разглядеть эту мелкую подробность.

Обрыв линии не оставлял места для сомнений – и все же Деррон потянулся к кнопке переговорника, соединявшего его с третьим ярусом.

– Альф? Послушай, ты не мог бы сказать, в каком он состоянии сейчас?.. Ладно, спасибо.

Он ждал, оставив линию связи открытой, тупо и устало глядя в экран. Вокруг, в сердце Сектора операций во времени, первые волны восторга уже размывали привычную дисциплину.

– Деррон?

Альф медленно и нудно принялся рассказывать о ранении в сердце и о том, каким образом человек мог нанести себе подобную рану. Да, мозг Мэтта слишком долго оставался без крови и кислорода, чтобы врачи могли для него что-нибудь сделать…

Деррон отключил связь, неподвижно сидя в своем кресле. Многие охотники раскуривали сигары, празднуя победу, кто-то весело потребовал порцию грога… Через несколько минут появился сам командующий, со стаканом в руке. Он подошел к Деррону. Командующий не улыбался.

– Это был доблестный человек, Одегард. Лучший из лучших. Немногие смогли бы совершить хотя бы тысячную долю того, что сделал он – в жизни или в смерти.

Командующий торжественно поднял стакан и отхлебнул вина, чествуя оборванную зеленую линию на экране. Конечно, впереди торжественные церемонии. Может быть, Мэтту даже поставят памятник, на котором будет написано то же самое, только в десять раз длиннее.

– Понимаете, какое дело, – медленно произнес Деррон. – Оказывается, мне по большому счету все равно, что будет с миром. Меня куда больше волнуют отдельные люди…

Командующий, скорее всего, не расслышал его за нарастающим шумом.

– Вы делали то, что было необходимо, майор, и делали хорошо – с самого начала операции и до нынешнего дня. Сектор операций во времени будет расширяться, и нам понадобятся толковые люди на ключевых постах. Я намерен рекомендовать вас к повышению…

Номис стоял, вскинув руки к небу. Седая борода и черные одежды развевались по ветру. Он твердил слова темного обряда уже третий день подряд. Номис упорствовал, хотя его не оставляло ощущение, что вся его борьба с Эем окончится ничем…

Стоя на башне, Аликс прикрыла глаза от утреннего солнца и стала, напрягаясь изо всех сил, всматриваться в морскую гладь, чтобы увидеть парус или мачту. Она ждала с внутренним трепетом, ждала первой встречи со своим будущим супругом и повелителем…

Харл знал, что утесы Квинсленда прямо по курсу, хотя грести до них еще целый день. Он хмурился, глядя на серое неспокойное море. Небо было чистым, только на горизонте намечался шквал. Потом лицо воина просветлело при мысли о том, что юный Эй в своем шатре посреди палубы, должно быть, размышляет о грядущих битвах…

Глава 3

Босоногий человек в монашеской рясе поднялся на вершину холма и остановился, озирая окрестности. Дорога, по которой он шагал, уходила вдаль почти по прямой – через невысокие холмы, чахлые рощицы и заброшенные поля. Картину дополняло свинцово-серое небо. Эту дорогу замостили еще во времена расцвета Великой империи, она осталась едва ли не единственным напоминанием о тех далеких и славных днях.

С холма, на котором остановился монах, было видно, что дорога ведет к узкой башне – одинокому столбу на фоне неба, серому и неприветливому в сумеречном свете дня. С такого расстояния подножия башни не было видно. Монах шел к ней уже полдня, но цель все еще была далека.

Сам монах был худощавым и жилистым мужчиной среднего роста. Его внешность не позволяла определить возраст: ему могло быть двадцать лет или сорок. Лицо с реденькой бородкой выражало крайнюю усталость, серая ряса была забрызгана грязью. По обе стороны дороги поля утопали в слякоти: то ли они были вспаханы и засеяны этой весной, то ли остались нетронутыми с прошлого года.

– О Господи, благодарю Тебя, что эта дорога помогла преодолеть мне бо́льшую часть пути! – пробормотал монах и зашагал вперед. Его ступни, загрубевшие, покрытые шрамами, напоминали потрепанные горные ботинки.

Не считая далекой столбообразной башни, о присутствии человека среди неприветливого пейзажа свидетельствовало лишь одинокое руинированное строение у обочины. Разрушено оно было недавно, сами же стены были возведены в лучшую пору империи; строение служило караван-сараем или заставой. Но около месяца назад, а то и меньше, по этим местам прокатилась война, превратившая дом в бесформенную груду камней. Все, что осталось, грозило бесследно исчезнуть в топкой грязи еще до того, как у стен начнет пробиваться первая весенняя трава.

Монах присел на остатки древней стены, чтобы дать отдых ногам. Он с легкой грустью смотрел на руины некогда внушительного сооружения. Потом, словно мальчишка-непоседа, которому тяжело сидеть сложа руки, нагнулся и поднял один из камней. Рука монаха была узкой и сильной. Он осмотрел камень, прищурился с видом заправского каменщика и вставил его в стену – в выемку, откуда, вероятно, тот выпал. Потом слегка отодвинулся и принялся созерцать результат.

Издалека донесся крик. Монах поднял голову и посмотрел по сторонам. По дороге бежал человек, одетый в такую же рясу, и потрясал обеими руками, чтобы привлечь внимание.

Лицо первого монаха озарилось радостью при виде возможного спутника. Он махнул ему в ответ, уже позабыв об игре в каменщика, и поднялся. При ближайшем рассмотрении незнакомец оказался упитанным человеком среднего роста, с гладко выбритым лицом.

– Хвала Творцу Всего Сущего, почтенный брат! – пропыхтел незнакомец, когда оказался достаточно близко, чтобы его слова были слышны.

– Да славится Имя Его.

Голос монаха с бородкой был приветливым, но невыразительным.

Толстячок, которому было лет тридцать, приземлился на низкую стену, вытер вспотевший лоб и тревожно поинтересовался:

– Если не ошибаюсь, ты – брат Иованн Эрнардский?

– Да, это мое имя.

– Не знаю, как и благодарить Творца! – Толстячок приложил руку к сердцу и округлил глаза. – Меня зовут Саил, брат. Не знаю, как и благодарить Господа…

– Такова Его воля.

– …За то, что Он чудесным образом свел наши пути! За тобой последуют многие, брат Иованн, люди потянутся к тебе со всех четырех концов света, поскольку слава о твоей добродетели и благочестии простерлась до самого Моснара, – по крайней мере, так я слышал, – а то и до земель язычников. И даже здесь, в этих краях, в заброшенных деревнях среди холмов, самые невежественные крестьяне знают о тебе и твоих достоинствах.

– Боюсь, что они знают и о моих недостатках, так как я родился неподалеку.

– Ах, брат Иованн, твоя скромность чрезмерна! Я потратил немало сил, чтобы отыскать тебя, и многажды слыхал о твоих благочестивых деяниях.

Брат Иованн задумался и снова присел на каменную стену.

– Что заставило тебя так долго, как ты говоришь, искать меня?

– Уфф, – выдохнул Саил и покачал головой в знак того, что путь его действительно был долгим и трудным. – Пламя подвижничества впервые разгорелось в моей душе несколько месяцев назад, когда я услышал о тебе от достойных доверия людей, своими глазами видевших тебя на поле брани, где ты сражался в числе Верных. Ты не побоялся оставить укрытие, пересечь нейтральные земли и броситься в пасть к язычникам. Ты проник в шатер их предводителя и донес до него истину о нашем Святом Ордене!

– Мне не удалось обратить его в нашу веру, – печально сказал Иованн. – Хорошо, что ты напомнил мне о моей неудаче, поскольку я страдаю грехом гордыни.

– Ой! – Саил смутился, но только на мгновение. – Как я уже сказал, прознав про этот подвиг, брат Иованн, я воспылал неутолимым желанием, возвышенным стремлением отыскать тебя и стать одним из твоих первых учеников. – Саил вопросительно приподнял брови. – И правда ли, что ты сейчас направляешься в столицу, к преподобному наместнику Набуру, дабы испросить позволения основать новый религиозный орден?

Взгляд худощавого монаха обратился к далекой башне.

– Однажды, брат, Господь призвал меня наново отстроить рухнувшие храмы из кирпича и камня. Сейчас, как ты и сказал, я был призван восстановить их с помощью людей. – Он повернулся к брату Саилу и улыбнулся. – Если ты желаешь войти в новый орден, когда его утвердят, что ж… Пока я ничего не могу сказать. Если же ты решишь сопровождать меня в столицу, я буду рад обрести в тебе спутника.

Саил вскочил и принялся бить поклоны.

– Несказанно рад и счастлив, брат Иованн!

Когда монахи двинулись в путь, Саил все еще рассыпался в благодарностях. Затем он начал сетовать: скоро ли два брата в вере найдут кров и пищу, места-то вон какие пустынные…

Тут внимание братьев привлек нараставший шум. Их догоняла карета. Небогатая, но сделанная на совесть колымага могла принадлежать как аристократу, так и прелату среднего достатка. Услышав грохот колес по мощеной дороге, монахи сошли на обочину. Четыре резвых ездовых животных влекли карету с приличной скоростью.

Когда карета проезжала мимо, брат Иованн невольно поднял глаза, чтобы разглядеть пассажира. Тот смотрел вперед, так что его лицо было видно только в профиль. Он сидел, положив локоть на раму окна. Судя по всему, это был крепкий мужчина, хорошо одетый, пожилой, с седой бородой, хотя коротко подстриженные волосы по-прежнему сохраняли рыжеватый оттенок. Толстые губы были слегка искривлены, словно пассажир собирался сплюнуть или отпустить пренебрежительное замечание.

– Могли бы и подвезти, – уныло заметил брат Саил, провожая взглядом карету. – Места у них полно. Их ведь всего двое, верно?

Брат Иованн покачал головой. Он не заметил, чтобы в карете был кто-то еще. Его внимание привлекли глаза старика, который, скорее всего, даже не заметил двух пеших монахов. Эти глаза, глядевшие в сторону Священного Града, до которого оставалась еще сотня с лишком миль, были ясными, серыми, решительными… И полными страха.

Покинув праздничное собрание Сектора операций во времени, Деррон Одегард плохо соображал, куда, собственно, он направляется. И только увидев перед собой ближайшую больницу, он сообразил, что ноги сами привели его к Лизе. Да, пожалуй, лучше всего поговорить с ней и покончить с этим.

В общежитии медсестер он узнал, что Лиза накануне съехала, получив разрешение оставить учебу. Сейчас она проходила тесты на профпригодность к другим специальностям и жила в небольшой комнатке, вместе с еще одной девушкой, на одной из непрестижных улиц в верхнем ярусе.

На стук Деррона дверь открыла новая соседка Лизы, которая укладывала волосы. Она сразу ушла вглубь комнаты и сделала вид, что ничего не слышит.

Очевидно, Лиза прочла дурные вести в глазах Деррона. Ее лицо тотчас же сделалось спокойным, точно каменная маска. Она встала в дверях, так что Деррону пришлось торчать в узком проходе, где его толкали прохожие, любопытные и не очень.

– Мэтт… – неуклюже начал Деррон. Никакой реакции не последовало, и он продолжил: – Мы выиграли битву. Берсеркера удалось остановить. Но для этого Мэтту пришлось пожертвовать собой. Он погиб.

Лицо-маска, гордое и твердое, точно щит, слегка поднялось. Лиза посмотрела прямо в глаза Деррону.

– Конечно. Он совершил то, к чему вы его принудили. Я знала, что так и будет.

– Лиза, пойми: я предлагал ему это в уверенности, что у него будут хорошие шансы спастись!

Лиза все-таки не удержала своего щита – Деррон не без облегчения увидел, как ее лицо исказилось. Она произнесла срывающимся голосом:

– Я… я знала, что вы его убьете…

– Господи, Лиза, уж этого-то я совсем не собирался делать!

Деррон с трудом удерживался от того, чтобы сжать ее в объятиях.

Лизу понемногу захлестывало обычное женское горе. Она привалилась к косяку, пряча руки за спиной.

– А теперь… теперь уже н-ничего не сделаешь…

– Доктора старались как могли – бесполезно. А наш сектор не может проникнуть в прошлое, чтобы попытаться спасти Мэтта: это перевернет вверх дном всю историю!

– Ну и пошла бы ваша история!.. Она того не стоит!

Деррон пробормотал какую-то банальность и протянул руку, чтобы попытаться успокоить Лизу, – но тут дверь захлопнулась у него перед носом.

Если бы Лиза действительно была той женщиной, которая ему нужна, он бы остался, размышлял Деррон несколько дней спустя, сидя в своем маленьком, но отдельном кабинете. Он остался бы и заставил бы Лизу открыть дверь – или просто вышиб бы ее. То была всего-навсего пластмассовая дверь, и женщина за ней была живой.

Но при этом женщина, которая действительно была нужна ему, уже больше года пребывала за порогом смерти. А это – дверь, которую не вышибешь. Перед ней можно только стоять и скорбеть, пока не найдешь в себе сил отойти.

Деррон довольно долго сидел в своем кабинете, глядя в никуда, пока не заметил, что на столе лежит официального вида конверт – должно быть, принесенный курьером. Толстый, аккуратный конверт с печатью, адресованный ему лично. Какое-то время Деррон равнодушно разглядывал его, потом взял и распечатал.

Внутри оказалось оповещение о присвоении ему чина подполковника. «За вклад в успехи, недавно достигнутые Сектором операций во времени, и в расчете на то, что вы и далее будете действовать так же блестяще…» И соответствующие чину знаки различия.

Он машинально взял знаки различия, тут же забыл о них и еще некоторое время сидел неподвижно, глядя на древний боевой шлем, украшенный крылышками, – он стоял на маленьком книжном шкафчике, точно трофей. Затем по сектору разнесся сигнал тревоги. Деррон задумчиво поднялся на ноги и поспешил в конференц-зал.

Опоздавшие все еще вбегали в зал, когда генерал, командовавший Сектором операций во времени, поднялся на сцену и заговорил:

– Господа! Третья атака, которую мы так долго ждали, началась. Каким бы ни был ее исход, она будет последней из тех, что берсеркеры могут совершить вне настоящего времени. Это даст нам координаты их местоположения в прошлом, двадцать одну тысячу лет назад. – Раздались редкие ликующие возгласы. – Боюсь, радоваться пока рановато. Судя по всему, враги применяют принципиально новую тактику, замысловатую и чрезвычайно опасную. – Генерал, как обычно, вывел на экран несколько карт и схем. – Как в прошлый раз, целью будет конкретная личность. И на этот раз понятно, какая именно. Это человек по имени Винчент Винченто.

Послышался почтительный ропот с нотками удивления и тревоги: так отреагировала бы любая аудитория на Сеголе. Винченто жил три века назад и не был ни королем, ни основателем новой религии, ни полководцем – и тем не менее о нем слышали даже малообразованные люди.

Деррон обратился в слух и выпрямился в своем кресле. От апатии не осталось и следа. Занимаясь до войны историей, Деррон специализировался именно на эпохе Винченто – и этот период странным образом соотносился с его личной скорбью.

Генерал деловито продолжал:

– Жизненная линия Винченто относится к очень немногим архиважным линиям, за которыми мы постоянно наблюдаем на всем их протяжении. Конечно, это не означает, что берсеркеры не смогут к нему подобраться. Но если один из них попытается причинить серьезный вред Винченто или даже тому, кто находится менее чем в двух милях от него, мы за пару секунд сумеем нащупать скважину и уничтожить ее. То же самое произойдет, если они попытаются похитить или взять в плен самого Винченто. Эта особая защита начинается со времен дедов и бабок Винченто и распространяется на всю его жизненную линию, вплоть до последнего важного деяния, совершенного в возрасте семидесяти восьми лет. Можно предположить, что враг знает о существовании этой защиты. Вот почему я сказал, что на этот раз планы берсеркеров, видимо, будут более замысловатыми и опасными. – Изложив технические подробности наблюдения и защиты от прямого насилия, генерал перешел к другой стороне дела. – Хронологически вторжение противника произошло не более чем за десять дней до начала знаменитого суда, которому подвергли Винченто Защитники Веры. Возможно, это не просто совпадение. Предположим, например, что берсеркеру удастся повлиять на исход суда и Винченто вынесут смертный приговор. Если Защитники решат сжечь его на костре, участие берсеркера в его смерти будет косвенным и не позволит определить местонахождение скважины. И не забывайте – врагу нет необходимости добиваться смертного приговора. Во время суда Винченто было семьдесят лет. Если его подвергнут пыткам или бросят в темницу, вполне вероятно, что его жизнь фактически закончится.

Генерал, сидевший в первом ряду, поднял руку:

– А разве подобное обращение с Винченто на самом деле не имело места?

– Нет. Это всего лишь распространенная легенда. Винченто не провел в тюрьме ни дня. Во время суда он проживал в покоях расположенного к нему посланника. А после отречения провел остаток жизни под домашним арестом, в относительном комфорте. Там он постепенно ослеп – по естественным причинам – и в то же время заложил основы динамики. Нет необходимости прибавлять, что на этих его трудах фактически основана вся современная наука, а стало быть, и наше выживание. Так что не заблуждайтесь – последние годы жизни Винченто предельно важны для нас.

Генерал, задавший вопрос, поерзал в своем кресле:

– Но, господи помилуй, как инопланетный робот может повлиять на исход церковного процесса?

Докладчик покачал головой и угрюмо посмотрел на свои схемы:

– Откровенно говоря, здесь мы еще ничего не придумали. Мы сомневаемся, что враг снова попытается притвориться сверхъестественным чудовищем после провала предыдущей попытки. Но следует иметь в виду вот что. В нападении будет задействована только одна вражеская машина. Судя по всем показаниям приборов, робот невелик, примерно ростом с человека. Это, естественно, наводит на мысль, что данный робот может быть андроидом. – Говоривший сделал паузу и обвел взглядом аудиторию. – О да, я знаю, что до сих пор берсеркерам еще не удавалось создать андроида, который мог бы сойти за обычного человека. И все же не следует заранее отрицать такую возможность.

Дальнейшее обсуждение было посвящено возможным контрмерам. Весь арсенал приборов второго яруса был приведен в готовность, но пока никто не мог сказать, что именно может понадобиться.

Докладчик отодвинул свои схемы в сторону.

– Конечно, единственный положительный момент во всей истории – то обстоятельство, что атака направлена на временной промежуток, куда мы можем засылать живых агентов. Естественно, мы рассчитываем забросить агентов, это наш главный козырь. Им поручат присматривать за Винченто. Это должны быть люди, способные отследить малейшее отклонение от истории. Агенты должны не только иметь опыт участия во временных операциях, но и досконально знать этот период…

Деррон посмотрел на знаки различия, которые все еще сжимал в кулаке. И наконец-то начал прилаживать их на воротник.

Пройдя пару миль после встречи, брат Иованн и брат Саил перешли через холм и обнаружили карету, которая так резво пронеслась мимо них. Выпряженные животные мирно паслись неподалеку, а сама карета стояла – пустая – у сломанных ворот высокого здания под шиферной крышей, угнездившегося у подножия следующего холма.

На вершине холма вздымался прославленный замок-храм города Ойбогг; его стены по большей части были совсем новыми и еще не успели порасти мхом или потрескаться от непогоды. Огромный шпиль возносился к небу, чернея на фоне облаков. Казалось, стройный собор плывет высоко над людскими трудами и заботами.

Древняя дорога шла мимо сломанных ворот монастыря у подножия холма, на котором красовался новый собор, и сворачивала налево, к мосту. Точнее, к остаткам моста. С места, где стояли монахи, было видно, что все пролеты обвалились, как и четыре из шести быков. Река, снесшая мост, все еще бурлила. У двух оставшихся опор застряло несколько древесных стволов, похожих на рогатые копья. Река явно поднялась гораздо выше обычного уровня и затопила луга по обоим берегам.

По ту сторону от бурного потока, за вторым уцелевшим быком, на высоком берегу стоял обнесенный стеной город Ойбогг. Даже отсюда были видны пешеходы, бродившие по улицам. За городскими воротами, выходившими на дорогу времен империи, ждали еще несколько карет и ездовых животных, которым пришлось прервать свой путь из Священного Града.

Брат Иованн посмотрел на свинцовые облака, которые все еще угрожающе ползли по небу. От них-то и убегала река, будто огромная, непомерно разбухшая перепуганная змея, подгоняемая отдаленными бичами молний. Змея разорвала свои оковы и унесла их на себе.

– Нет, брат, сегодня сестра Река нас не пропустит!

Услышав необычное сравнение, брат Саил медленно и осторожно обернулся, словно желая узнать, не шутка ли это. Но не успел он решить, шутит или нет его спутник, как с неба снова ливануло точно из ведра. Оба монаха подобрали полы ряс и бросились бежать. Иованн мчался босиком, Саил хлопал размокшими подошвами сандалий. Оба спешили присоединиться к пассажирам карет, нашедшим какое-никакое убежище в заброшенном монастыре.

А в сотне миль оттуда, в городе, который некогда был столицей погибшей империи, а теперь назывался Священным Градом Храма-крепости, стояла душная жара. И только гнев Набура Восьмого, восемьдесят первого в непрерывной череде Наместников Господних, гремел, подобно грозе, в его роскошных покоях.

Защитник Белам думал о том, что этот гнев накапливался уже давно. Он стоял в своих алых княжеских одеждах и терпеливо дожидался, когда минует гроза. Гнев накапливался и сдерживался до той минуты, когда можно было без вреда для дела излить его, доверив ушам самого надежного и преданного советника и друга.

Гневная тирада Наместника, направленная против его противников, как военных, так и богословов, оборвалась на полуслове. Набур прекратил шагать по кабинету – его отвлек раздавшийся снаружи глухой скребущий звук, за которым последовали тяжелый удар и крики рабочих. Наместник вышел на балкон и выглянул во двор. Незадолго до того, проходя через двор, Белам видел, как рабочие начинают разгружать массивные глыбы мрамора, привезенные на телегах. В этот день знаменитый скульптор должен был выбрать одну из них и начать работу над статуей Набура.

Каждый из восьмидесяти предшественников Набура уже увековечил свой облик, и что тут такого?

Наместник внезапно развернулся – полы его простого белого одеяния заколыхались – и успел заметить неодобрение на лице Белама. Сердитым тенорком, который уже лет сорок производил впечатление старческого голоса, Наместник сообщил:

– Когда статуя будет готова, мы установим ее на Главной площади города, дабы величие нашего служения и нашей личности еще более возвысилось в глазах народа!

– Да, мой Наместник, – ответил Белам абсолютно ровным тоном. Он уже несколько десятков лет был Защитником Веры и Князем Храма, имел возможность наблюдать вблизи сменявших друг друга наместников и потому не страшился взрывов наместничьего гнева.

Набур счел нужным пояснить:

– Белам, нам следует добиваться того, чтобы народ чтил нас больше, чем прежде! Это необходимо! Неверные и еретики раздирают на части мир, который Господь доверил нашим заботам!

Последнюю фразу он почти выкрикнул – было видно, что она исторгнута из глубины души.

– Наместник, я твердо верю, что наши молитвы и наши армии еще позволят нам одержать победу…

– Одержать победу? – Наместник состроил саркастическую гримасу. – Да, конечно! Когда-нибудь! Но сейчас, Белам, сейчас наш Священный Храм страдает и истекает кровью, и мы… – Голос Наместника внезапно сорвался. – На наших плечах лежит великая ноша, Белам. Великая и тяжкая! Этого не понять, пока не взойдешь на трон.

Белам склонился в глубоком, почтительном поклоне. Почтение было искренним.

Наместник снова устремился через всю комнату. Полы его одеяния развевались. На этот раз он подошел к заваленному бумагами столу и выдернул из кучи бумаг памфлет, зачитанный и порванный, будто его не раз комкали в кулаке и швыряли в стену.

Белам прекрасно знал, что́ это за памфлет. «Он-то и является одной из причин, если не главной причиной, сегодняшнего скандала», – подумал он с привычной холодной логикой богослова. Правда, по сравнению со всем прочим памфлет был просто мелкой колючкой. Но, видно, именно эта колючка особенно больно уязвила тщеславие Набура.

Набур потряс у него перед носом измятой книжицей в бумажной обложке.

– Поскольку вы, Белам, отсутствовали, мы еще не имели возможности обсудить с вами этот… это… это коварное богохульство мессира Винченто! Так называемый «Диалог о движении приливов»! Вы его читали?

– Я…

– Этому несчастному нет никакого дела до приливов! Он сочинил памфлет, чтобы еще раз сделать всеобщим достоянием свои фантазии, от которых за милю несет ересью! Он до сих пор цепляется за дурацкую идею о том, что твердая земля у нас под ногами – не более чем пылинка, кружащаяся вокруг Солнца. Но ему и этого мало!

Белам нахмурился, теперь действительно озадаченный:

– Что же еще, Наместник?

Набур пошел в его сторону, пылая гневом, точно это Защитник написал злосчастный памфлет.

– Что еще? Я вам скажу, что еще! В этой мерзкой книжонке выведены три спорщика. И автор, Винченто, сделал одного из спорящих – того, кто отстаивает традиционные взгляды, а потому назван «простоватым» и «обделенным разумением», – так вот, нечестивец сделал его похожим на нас!

– Наместник!

Набур энергично кивнул:

– Вот именно! В уста этого так называемого простака вложены наши собственные слова!

Белам недоверчиво покачал головой:

– Винченто не раз участвовал в диспутах и обычно давал волю языку. Не раз? Нет, я бы сказал, постоянно! Но я убежден, что ни в своих речах, ни в своем памфлете он не намеревался проявлять непочтения ни к вашей особе, ни к вашему священному служению.

– Мне лучше знать, что он намеревался делать! – почти выкрикнул наместник Набур. А потом самый почитаемый человек в мире – а возможно также, самый ненавидимый и больше других отягощенный тем, что он называл «богоданной ношей», – застонал и, точно капризный ребенок, рухнул в кресло.

Надменность, конечно же, никуда не делась, но капризное выражение скоро исчезло. Раздражение рассеялось, вернулись спокойствие и рассудительность.

– Белам…

– Да, Наместник?

– Успели ли вы прочитать этот памфлет во время своего путешествия? Я знаю, что он уже разошелся по всей стране. – (Белам кивнул.) – Тогда скажите нам, что вы думаете по этому поводу.

– Наместник, я теолог, а не натурфилософ. А потому я посоветовался с астрономами и прочими учеными, и обнаружилось, что они разделяют мое мнение. Содержащиеся в памфлете рассуждения Винченто насчет приливов не доказывают его теорий, относящихся к движению небесных тел, и даже не слишком точны в том, что касается самих приливов.

– Он считает нас всех дураками, думает, трескучие слова оглушат нас настолько, что мы примем его фальшивую логику! И даже не догадаемся, что над нами попросту издеваются!

Наместник поднялся на ноги, постоял, тяжело вздохнул и снова опустился в кресло.

Белам предпочел пропустить мимо ушей предположение о том, что целью памфлета была лишь святотатственная насмешка. Сам он нисколько не верил в это. Настоящая причина была куда более важной.

– Возможно, Наместник помнит, что несколько лет тому назад я отправил Винченто письмо, в котором рассматривались его рассуждения о гелиоцентрической Вселенной. И тогда, и теперь подобные теории вызывали у меня беспокойство, прежде всего как у Защитника.

– Гм-гм… Мы очень хорошо помним тот случай… На самом деле мессир Винченто уже был вызван на суд из-за того, что, выпустив книжицу, он нарушил ваш тогдашний запрет… Белам, напомните, как именно звучало ваше предупреждение.

Белам ненадолго задумался, потом четко произнес:

– Я писал ему, что математики вольны производить любые расчеты относительно перемещения небесных тел и прочих природных явлений, а также предавать гласности результаты своих исследований – до тех пор, пока все это не выходит за рамки гипотез. Но утверждать, что Солнце на самом деле расположено в центре Вселенной и что земной шар на самом деле вращается с запада на восток, к тому же совершая каждый год полный оборот вокруг Солнца, – это совсем другое дело. Подобные утверждения следует считать весьма опасными, поскольку они, хотя и не содержат прямой ереси, вредят вере, ибо противоречат Священному Писанию.

– Ваша память, Белам, как всегда, безупречна. Когда именно вы написали это письмо?

– Пятнадцать лет назад, Наместник. – Белам позволил себе сухо улыбнуться. – Хотя, надо признаться, сегодня утром я перечитал архивную копию. – Он снова сделался чрезвычайно серьезным. – И наконец, я писал Винченто, что, если существуют какие-либо веские доказательства его гелиоцентрической теории, нам придется пересмотреть толкования тех отрывков Священного Писания, где, по всей видимости, утверждается обратное. В прошлом нам уже приходилось пересматривать наши взгляды на Священное Писание, – например, когда зашла речь о том, что мир является шаром. Но пока доказательства не представлены, не следует отвергать мнения авторитетов и традиционные воззрения.

Набур слушал чрезвычайно внимательно.

– Нам представляется, что вы, Белам, как всегда, высказались очень хорошо.

– Благодарю вас, Наместник.

На лице Наместника отразилось удовлетворение, смешанное с гневом.

– Этим своим памфлетом Винченто, несомненно, нарушил ваш запрет! Спорщик, в чьи уста вложены его собственные воззрения, не приводит убедительных доказательств, по крайней мере понятных простым смертным, вроде нас с вами. И тем не менее он пространно рассуждает о том, что наша Земля крутится у нас под ногами, подобно волчку. Автор явно намерен убедить в этом читателя. А под конец!.. – Наместник театрально поднялся с кресла. – А под конец, на последней странице, помещен довод, часто приводимый нами именно затем, чтобы найти компромисс в этих сложных философских проблемах, – о том, что Господь может произвести в этом мире какие угодно действия и Его воля не будет ограничиваться положениями науки. Этот наш довод вложен в уста простака, толкующего все вкривь и вкось. Говорится, что эта мысль принадлежит «особе мудрой и весьма ученой, чьи высказывания не подлежат оспариванию». На этом два других спорщика благочестиво умолкают и предлагают перекусить! Так и видишь, как они исподтишка посмеиваются вместе с автором!

Некоторое время в кабинете царило молчание – Наместник отдувался и старался успокоиться. Снаружи слышались крики и смех рабочих. Что они там делают? Ах да, всего лишь разгружают мрамор! Белам произнес короткую молитву, прося Господа о том, чтобы ему больше никогда не пришлось отправлять еретиков на костер.

Набур заговорил снова, вполне рассудительным тоном:

– Так вот, Белам. Как вы думаете, существуют ли другие доказательства вращения мира, помимо затасканного довода насчет приливов, который, похоже, все признают неубедительным? То, что он может нагло подсунуть судьям с целью… с целью нарушить ход разбирательства?

Белам выпрямился, не сильно, но заметно.

– Наместник! Разумеется, мы проведем разбирательство по делу Винченто, как и по всем прочим, изо всех сил стараясь найти истину. Винченто имеет право приводить доводы в свою защиту…

– Конечно, конечно! – поспешно перебил Набур, махнув рукой; он всегда использовал этот жест вместо извинения. Но тем не менее он продолжал ждать ответа.

Хмуро глядя в пол, Белам принялся излагать то, что в позднейшие времена назвали бы «сопутствующими обстоятельствами»:

– Наместник, в течение этих лет я старался следить за последними открытиями астрономов. Боюсь, многие из них, как клирики, так и миряне, сделались врагами мессира Винченто. Он любит и умеет выставлять людей дураками. Он горд и ведет себя так, словно все, что обнаруживают в небесах эти новые штуки, именуемые телескопами, принадлежит ему лично. А человека гордого и любящего поспорить терпеть трудно, тем более когда он так часто оказывается прав. – Белам вскинул глаза, проверяя, как поведет себя собеседник, но Набур, похоже, не обратил внимания на то, что это описание может относиться не только к Винченто. – Наместник, правда ли, что вы получили этот памфлет от священника-астронома, которого Винченто разбил наголову и осмеял в каком-то диспуте?

Это была всего лишь догадка, но Белам знал множество таких астрономов…

– Гм… Быть может, Белам, быть может. Но хотя, возможно, наше внимание обратили на проступок Винченто не без коварного умысла, сам проступок остается вполне реальным.

Теперь уже оба расхаживали по кабинету размеренной старческой походкой, временами огибая друг друга, точно сошедшиеся в небесах планеты. Защитник Веры сказал:

– Я заговорил об этом, дабы указать на то, как сложно получить от других ученых непредвзятое свидетельство по этому вопросу. Вряд ли они поспешат на помощь Винченто. И тем не менее полагаю, в настоящее время большинство астрономов основывают свои расчеты на предположении, что планеты – по крайней мере, некоторые из них – вращаются вокруг Солнца. Конечно, эта идея принадлежит не Винченто, как и идея о том, что наша Земля – всего лишь планета. Судя по всему, эти предположения подтверждаются математическими расчетами движения небесных тел, более стройными и убедительными, с точки зрения ученых. Теперь уже не приходится включать в расчеты орбит эпициклы…

– Да-да, благодаря Винченто расчеты выглядят более стройными. Но давайте не отклоняться от сути дела. Могут ли у него быть доказательства, математические или какие-либо иные? Неоспоримые свидетельства?

– Я бы сказал, что нет.

– Ха!

Набур перестал шагать по комнате и уставился Беламу в лицо, почти улыбаясь.

– Будь у Винченто неоспоримые доказательства, – сказал Защитник, – полагаю, он привел бы их в своем памфлете. А вот против него доказательства имеются, и вполне веские. – Белам взмахнул тонкими руками ученого. Эти изящные пальцы явно были непривычны к физическому труду, но если ухватывались за что-нибудь, то уже не отпускали. – Судя по всему, если бы земной шар ежегодно совершал оборот вокруг Солнца, взаимное положение неподвижных звезд менялось бы от месяца к месяцу, ибо мы приближались бы к одним созвездиям и удалялись от других. А ничего подобного не наблюдается. – Наместник Набур удовлетворенно кивал. Белам пожал плечами. – Конечно, это тоже можно оспорить. Можно предположить, что звезды слишком далеки от нас и подобные изменения не будут заметными. У Винченто всегда найдутся доводы, стоит ему пожелать… Боюсь, ни один из астрономов не сумеет доказать, что он не прав, как бы кое-кому из них ни хотелось этого. Нет, на мой взгляд, нам придется признать, что если бы мы вращались вокруг Солнца, небесные явления выглядели бы именно так…

– Любому разумному человеку этого будет вполне достаточно.

– Вот именно, Наместник. Но, как я писал Винченто, пока нельзя наверняка утверждать обратное, мы не имеем права отвергать наши традиции и заменять натужными толкованиями то, что прямо и отчетливо сказано в Священном Писании. – Голос Белама постепенно нарастал, обретая ту мощь, с которой он, должно быть, звучал на суде. – Мы – служители Храма, и наш священный долг перед Господом – поддерживать правду, которая проповедуется в Писании. То, что я пятнадцать лет назад писал Винченто, остается в силе и поныне: мне так и не представили убедительного доказательства того, что Земля, по которой мы ходим, вертится. И потому я не могу поверить, что подобные доказательства существуют!

Наместник уселся в кресло. Его лицо смягчилось. Он решительно хлопнул ладонями по резным подлокотникам.

– Тогда наше решение таково: вы и все прочие Защитники должны начать разбирательство. – Поначалу Набур говорил с сожалением, но постепенно в нем заново начал разгораться гнев, хотя и не такой грозный, как поначалу. – Мы не сомневаемся, что он может быть уличен в нарушении вашего запрета. Но, поймите, мы вовсе не жаждем подвергать эту заблудшую овцу суровому наказанию. – (Белам с благодарностью поклонился.) – Мы милосердно предполагаем, – продолжал Набур, – что он не имел намерения нападать на Веру и оскорблять нашу особу. Он всего лишь твердолоб, упрям и несдержан в спорах. И, увы, ему недостает смирения и чувства благодарности! Ему следует внушить, что он не может выставлять себя высшим авторитетом во всех делах – светских и духовных… Он ведь, кажется, пытался учить вас теологии?

Белам кивнул, подумав про себя, что ему не следует упиваться грядущим унижением Винченто.

Но Набур все еще не желал покончить с этим вопросом.

– Право же, я готов его проклясть! Ведь в прошлом мы сами были в числе первых, кто восхищался его достижениями. Мы давали ему частные аудиенции – много часов. Мы проявляли к нему большее расположение, чем ко многим принцам! Прежде чем взойти на этот трон, мы сами однажды выпустили хвалебное сочинение в его честь! А как он нам отплатил?

– Я понимаю вас, Наместник…

– Я вижу, вы, полковник Одегард, просите заслать вас в определенное время.

Майор Лукас говорил, не выпуская из зубов сигары, но при этом держался вполне официально. Когда-то они частенько выпивали вместе с Дерроном, и теперь Лукасу, выступавшему в роли экзаменующего психолога, было не так-то просто взять верный тон. Будь он близким другом Деррона, он бы, наверное, вообще отказался его экзаменовать. Но у Деррона, похоже, не осталось близких друзей… Чен Эмлинг? Бывший одноклассник, но никак не закадычный друг…

Лукас выжидающе смотрел на Деррона.

– Да, – несколько запоздало ответил Деррон.

Лукас пожевал свою сигару:

– Те два дня, которые Винченто должен провести под Ойбоггом по пути в суд, ожидая, пока не спадет вода в реке… У вас есть особые причины, чтобы просить отправить вас именно в это время?

Причины, разумеется, были. Но Деррон не пытался облечь их в слова даже в разговоре с собой и уж, конечно, не собирался делать этого сейчас.

– Просто я хорошо знаю местность. Я когда-то отдыхал в тех краях. Одно из тех мест, которые за последние триста-четыреста лет практически не изменились…

Конечно, город Ойбогг вместе с собором, как и все прочие сооружения на поверхности планеты, ушли в небытие. Просто Деррон когда-то отдыхал там вместе с той самой девушкой, и все… Он поймал себя на мысли, что напряженно подался вперед, и заставил себя откинуться на спинку кресла и немного расслабиться.

Щурясь и глядя сквозь сигарный дым, майор Лукас принялся рассеянно перебирать бумаги, лежавшие на столе, и внезапно задал вопрос на засыпку:

– Есть ли у вас особые причины, чтобы сделаться агентом?

Деррону тут же вспомнились Мэтт и Эй – два человека, которые постепенно сливались для него в одну царственную фигуру. Этот героический образ, удаляясь, выглядел все более объемным – так в былые дни, на поверхности, оставшаяся позади гора становилась все выше, по мере того как от нее отъезжали все дальше.

Но эта причина – из тех, о которых не говорят вслух, чтобы не показаться напыщенным.

Деррон снова заставил себя откинуться на спинку кресла.

– Ну, как я уже говорил, я неплохо знаю тот период. И, полагаю, смогу хорошо выполнить эту работу. Как и все прочие, я мечтаю о победе в этой войне… – Черт, он все-таки заговорил о высоких чувствах! Лучше обратить все в шутку… – Разумеется, я мечтаю о славе, о великих свершениях – короче, делаю карьеру. Этого достаточно?

– Достаточно? – Лукас угрюмо пожал плечами. – Я вообще не знаю, зачем мне полагается задавать такие вопросы. Почему люди стремятся стать агентами? – Он собрал бумаги в аккуратную стопочку. – И еще одно, полковник, прежде чем я окончательно приду к выводу, что вы годитесь в агенты. Как вы относитесь к религии?

– Я не набожен.

– А в целом?

«Расслабься, расслабься!»

– Ну, откровенно говоря, я полагаю, что боги и храмы выдуманы для людей, которые нуждаются в костылях. Мне пока что удается обходиться без них.

– Понятно. На мой взгляд, это вполне здоровое отношение. Посылать во времена Винченто человека, который подвержен идеологической горячке, может быть опасно. – Лукас виновато развел руками. – Вы, как историк, лучше меня должны понимать, что та эпоха буквально кишит всякими догмами и доктринами. Вся энергия современников Винченто уходила на религиозные и философские споры.

Деррон кивнул:

– Понимаю. Вам не нужны фанатики какого бы то ни было толка. Ну, лично меня нельзя назвать воинствующим атеистом. Моя совесть позволит мне играть любую нужную роль. – Не слишком ли много он говорит? Впрочем, этого не обойти – ему необходимо отправиться туда… – Если понадобится, я могу быть неистовым святошей и плевать в лицо Винченто.

– Да нет, вряд ли от вас потребуют чего-нибудь подобного. Ну что ж, Деррон, все в порядке. Вы приняты.

Деррон постарался не выказать слишком большого облегчения.

В секторе решили, что он больше всего подходит для роли странствующего ученого. Ему дали имя Вальцей и легенду, не имевшую исторического соответствия. Предполагалось, что Вальцей родом из Моснара – страны, расположенной достаточно далеко от родины Винченто, но все же населенной людьми, по большей части верными Священному Храму. Таких бродячих интеллектуалов, как Вальцей, во времена Винченто было хоть пруд пруди. Они скитались, подобно священным коровам, по землям с разным политическим устройством и разными языками, от одного университета или богатого патрона к другому.

Вместе с десятком других агентов, по большей части мужчин, Деррон приступил к подготовке. Им предстояло работать поодиночке или парами, наблюдая за Винченто в самые критические дни его жизни – перед судом и во время процесса. Каждого агента засылали в прошлое на пару дней, а потом меняли на нового. Чен Эмлинг, теперь уже капитан, стал напарником Деррона. Им предстояло посменно наблюдать за Винченто, почти не пересекаясь друг с другом. Эмлинг должен был играть роль странствующего монаха, которых во времена Винченто тоже хватало. Большинство их не отличались дисциплинированностью и благочестием.

Программа подготовки была весьма напряженной. Началась она с хирургического вживления передатчиков в челюсть и кости черепа. Это позволяло каждому агенту поддерживать контакт с сектором, не бормоча вслух и не таская на голове шлема.

Кроме того, следовало освоить речь и манеры того времени, запомнить ряд событий, о которых говорили в те дни, и забыть другие, которые должны были произойти в ближайшем будущем. Научиться пользоваться средствами связи и оружием. И все это за несколько дней!

Усталый и полностью сосредоточенный на обучении, Деррон почти без удивления отметил, что Лиза стала сотрудницей Сектора операций во времени. Там было немало таких тихих девушек, которые передавали приказы и информацию дежурным, а также операторам андроидов или живым агентам, отправленным в прошлое.

Теперь у Деррона почти не было свободного времени, и он не старался урвать минутку, чтобы поговорить с Лизой. Мысль о том, что скоро он снова окажется в Ойбогге, заслонила все остальное. Он чувствовал себя как человек, отправляющийся на свидание со своей единственной любовью. И по мере того, как тени прошлого оживали, все живые люди вокруг него, включая Лизу, делались похожими на персонажей сновидения.

В один прекрасный день, когда они с Эмлингом сидели на складных стульчиках в коридоре третьего яруса, отдыхая в перерыве между поведенческими тренингами, проходившая мимо Лиза остановилась.

– Деррон… Мне хотелось бы пожелать тебе удачи.

– Спасибо. Присаживайся, если хочешь.

Она села. Эмлинг сказал, что слегка разомнет ноги, и удалился.

– Деррон, – сказала Лиза, – мне не следовало обвинять тебя в гибели Мэтта. Я знаю, ты не хотел его смерти и она причинила тебе не меньше боли, чем мне. Это не твоя вина… – Она говорила как человек, потерявший в бою одного из своих друзей. А не как тот, чья жизнь разрушена из-за смерти возлюбленного. – У меня, конечно, были свои проблемы – ну, ты знаешь, – но это не оправдание. Мне не следовало так говорить. Я просто не понимала тебя… Извини.

– Да ничего, все в порядке. – Деррон неловко поерзал на стуле, сожалея о том, что Лиза так изводит себя. – На самом деле я… Понимаешь, Лиза, я надеялся, что между нами может быть… кое-что. Боюсь, не все, что может быть между мужчиной и женщиной, но все-таки что-нибудь хорошее…

Она отвернулась и слегка нахмурилась:

– Я испытывала подобное чувство к Мэтту. Но мне всегда казалось, что этого мало…

– Понимаешь, – торопливо продолжал Деррон, – относительно чего-то необыкновенного и вечного… у меня это уже было. Когда-то. И я все еще никак не могу расстаться с этим – ты, наверно, заметила. Извини, мне надо идти.

Он вскочил и поспешил в учебный кабинет, хотя знал, что Эмлинга и прочих наверняка еще нет на месте.

Когда наступил день заброски, костюмеры обрядили Деррона в слегка поношенную, но прочную одежду, какую полагалось носить состоятельному ученому дворянину, путешествующему вдали от дома. Его снабдили едой и фляжкой бренди. В кошелек положили умеренное количество тогдашних монет, золотых и серебряных, и поддельное кредитное письмо столичного Имперского банка. Правда, предполагалось, что много денег ему не понадобится: он не должен был ехать в Священный Град. Но кто его знает…

Чену Эмлингу выдали серую рясу, потрепанную и грязную. Денег ему не дали, поскольку он изображал нищенствующего монаха. Чен полушутливо попросил снабдить его хотя бы игральными костями: мол, он будет не первым монахом, промышляющим подобным образом. Но командующий заявил, что подобная экипировка выглядит несколько экстравагантно для духовного лица, даже во времена Винченто, и отклонил просьбу.

Деррон и Чен повесили на шею довольно корявые на вид деревянные клинья. Священные символы отличались друг от друга, но оба были достаточно большими, чтобы спрятать миниатюрный коммуникатор, и при этом достаточно уродливыми, чтобы ни у кого не возникло искушения их своровать. Если бы кто-нибудь из современников Винченто поинтересовался, зачем Деррону такой огромный клин, тот должен был отвечать, что это подарок жены.

В арсенале, расположенном на третьем ярусе, Одегарду и Эмлингу выдали тяжелые дорожные посохи – куда более грозное оружие, чем могло показаться на первый взгляд. Всем агентам давали такие посохи или что-нибудь другое, безобидное на вид. Забрасывать их должны были с перерывом в полминуты – разумеется, по современному исчислению. В прошлом же они должны были оказаться в разных местах и в разное время.

Подготовка к миссии была слишком поспешной, и каждому агенту уделялось слишком много внимания, чтобы они успели как следует перезнакомиться. И тем не менее в последние минуты перед заброской, когда агенты, выряженные, как на маскарад, желали друг другу удачи и доброй охоты на берсеркеров, на третьем ярусе царила атмосфера шутливого товарищества.

Деррон почувствовал это. Ему пришло в голову, что у него снова появились друзья среди живых. Агенты выстроились по порядку, и Деррон спокойно занял свое место, глядя вперед поверх макушки невысокого Чена Эмлинга, прикрытой серым капюшоном.

Эмлинг обернулся.

– Ставлю пять против десяти, – прошептал он, – что я непременно увязну в грязи по самое интересное место! По крайней мере, приземлюсь не на дорогу, это уж точно.

– Я не играю, – машинально ответил Деррон. Начался отсчет. Колонна двинулась вперед. Агенты исчезали один за другим. Эмлинг отпустил напоследок очередную шуточку, которой Деррон не расслышал, и тоже исчез.

Наступила очередь Деррона. Он шагнул в переливавшийся, как ртуть, круг…

Темнота. Первым, что он почувствовал, было незабываемое ощущение открытого пространства, которое ни с чем не спутаешь. Легкий ветерок, мелкая морось и тишина, лишенная каких-либо отзвуков. Он был совершенно один. Значит, его появление прошло незамеченным. Хорошо.

– Преподобный брат! – вполголоса сказал Деррон на языке Винченто. Никто не отозвался. Должно быть, Эмлинг и впрямь угодил в какую-нибудь хлябь в стороне от дороги. Чен всегда выигрывает пари…

Когда глаза Деррона привыкли к мраку, он понял, что твердая поверхность у него под ногами – это мостовая старой имперской дороги, ведущей через Ойбогг. Ну, значит, по крайней мере половину их группы сектор отправил точно в яблочко. Предстояло выяснить, попал ли он в нужное время, хотя дождь и темнота были обнадеживающими признаками.

По-прежнему не повышая голоса, Деррон попытался связаться с сектором для рутинной проверки, но в коммуникаторе все было глухо. Очередная петля временного парадокса препятствовала контакту. Бывает. Оставалось надеяться, что это ненадолго.

Он несколько минут подождал Эмлинга, как они уговаривались, открыв тем временем конец посоха и сверившись с встроенным компасом, чтобы узнать, в какую сторону идти по дороге. Потом еще раз окликнул «преподобного брата», но не дождался ответа и пошел. Сапоги глухо топали по мостовой. Вдалеке время от времени полыхали молнии. Деррон большими глотками впивал свежий, промытый дождем воздух.

Он не успел уйти далеко, когда передатчик за ухом внезапно ожил.

– …Одегард, вы меня слышите? Полковник Одегард…

Мужской голос звучал скучно и устало.

– Полковник Одегард слушает.

– Полковник! – радостно воскликнули на том конце. В сторону: – Есть контакт, сэр! – Снова ему: – Полковник, со времени вашей заброски здесь прошло двое суток и три часа. Разрыв во временной шкале…

– Понимаю. – Деррон продолжал говорить вполголоса. – Я попал сюда минут пять тому назад. Я все еще на дороге под дождем. Здесь ночь. Контакт с Эмлингом пока не установлен.

– Одегард, вас плохо видно на экранах. – Это заговорил командующий. – Но, судя по всему, вы находитесь дальше от собора, чем мы рассчитывали. Примерно в двух милях. Возможно, вы очутились за пределами зоны безопасности. Постарайтесь как можно быстрее добраться до Винченто.

Под «зоной безопасности» командующий подразумевал, естественно, зону защиты от прямой агрессии берсеркера, созданную благодаря постоянному наблюдению за жизненной линией Винченто.

– Группа, шедшая перед вами, только что вернулась обратно. Они докладывают, что с Винченто все в порядке. Говорите, Эмлинга все еще не видно?

– Да.

Все это время Деррон продолжал шагать по дороге, хотя ему приходилось прощупывать ее посохом, чтобы не свалиться в грязь.

– Мы его тоже пока не обнаружили. Его линии не видно на экранах. Все расплывается. Видимо, дело в разрыве временной шкалы и в петле парадокса.

Прямо впереди полыхнула молния, услужливо показав Деррону, что дорога здесь идет по прямой. Вдалеке мелькнул шпиль собора. Он и в самом деле был милях в двух дальше, чем предполагалось.

Деррон доложил об этом в сектор, одновременно думая о странном предмете, который молния высветила на дороге, – тускло блестевший, лежавший посреди мостовой, над узкой канавкой, которая, казалось, была процарапана или прорыта поперек дороги.

– …До него уже недалеко. Он похож на… – Деррон потыкал странный предмет посохом. Мягкий. Он дождался очередной молнии. – Больше не пытайтесь связаться с Эмлингом.

На трупе не было одежды. Он мог валяться тут и час, и сутки. Деррон стоял над ним, подробно описывая все сотруднику сектора. Обычные грабители могли бы украсть и посох, и даже дешевый нагрудный клин, но снимать с монаха драную рясу?..

Он наклонился и пощупал глубокую царапину, которая пересекала дорогу. Нет, ни одним средневековым орудием нельзя было провести такую ровную, прямую черту сквозь камень – точно по линейке. Это явно сделала та же самая механическая рука, что снесла затылок Эмлингу.

– Командор, я полагаю, что берсеркер таким образом отметил границу нашей зоны безопасности. Дает понять, что он знает о ней.

– Да-да, Одегард, возможно, вы правы. Но сейчас не до того. Постарайтесь как можно быстрее оказаться вплотную к Винченто. Берегите себя.

Деррон и так шел в ту сторону. Он пятился, держа посох наперевес, точно ружье, лихорадочно вслушиваясь, вглядываясь и даже внюхиваясь в царившую вокруг него темноту. Правда, если берсеркер решит напасть здесь, никакая осторожность не поможет…

И тем не менее Деррон остался в живых. Шагов через сто он развернулся и пошел дальше, ровно и быстро. Берсеркер убил человека между делом, походя, оставив свой знак, точно наглый разбойник. И отправился дальше, по своим делам.

Когда Деррон добрался до того места, где дорога сворачивала налево, к разрушенному мосту, молнии перестали полыхать. Деррон скорее ощущал, чем видел махину холма и собор на нем. Но ближе, у самой дороги, он разглядел высокую стену монастыря, груду камней, бывших когда-то надвратной аркой, и остатки сломанных ворот. Подойдя к ним, Деррон различил очертания пустой кареты, – он знал, что это экипаж Винченто, – стоявшей в луже. Из-под навеса доносились сонное сопение и фырканье ездовых животных. Деррон на миг задержался, потом зашлепал по лужам через мокрый двор к тому, что, видимо, было центральным входом главного здания – приземистого одноэтажного сооружения.

Он не старался идти тихо, и его окликнули из темного дверного проема:

– Стой, кто идет? А ну, назовись!

Судя по выговору, то был один из тех, с кем Деррон рассчитывал встретиться. Он остановился. В лицо ему ударил луч фонаря. Деррон сказал:

– Я – Вальцей из Моснара, математик и книжник. Судя по тому, что во дворе стоит карета и животные, вы, должно быть, порядочные люди. Мне нужен приют на ночь.

– Ну тогда заходи, – осторожно сказал тот же голос, что окликнул его. Дверь заскрипела, наружу высунули фонарь.

Деррон подошел медленно, с вытянутыми руками, показывая, что у него нет ничего, кроме безобидного посоха. Когда он оказался под крышей, дверь захлопнули, а с фонаря сняли прикрывавшую его тряпку. Деррон очутился в помещении, которое, должно быть, некогда было общим залом монастыря. Перед ним стояли двое солдат. Один был вооружен примитивным пистолетом, другой – коротким мечом. Судя по пестрой форме, они принадлежали к какому-то наемному отряду, коих было полным-полно в этой раздираемой войнами стране.

Разглядев его дворянский костюм, солдаты сделались несколько почтительнее.

– Что ж это вы, сэр, бродите один и пешком?

Деррон, выжимавший воду из плаща, нахмурился и выругался. Он сообщил, что его норовистый скакун испугался молнии, сбросил его и удрал со всем немудрящим багажом. Чума побери эту скотину! Если он поймает его утром, то разделает всю шкуру на ремешки, как пить дать! Он стряхнул воду со своей широкополой шляпы, щелкнув ею, точно бичом.

Деррон обладал неплохими актерскими способностями, а эта сценка была к тому же заучена назубок. Солдаты хмыкнули, расслабились и охотно принялись болтать. Места для ночлега тут довольно – монахи давным-давно бросили эту халупу. Правда, это тебе не таверна: ни пива, ни девочек не добудешь, да и дровец маловато. Но крыша не течет, спасибо и на том. Да, они из наемного отряда Священного Храма. Капитан с большей частью людей – в Ойбогге, по ту сторону реки.

– Ну а если капитан в ближайшие пару дней только и сможет, что помахать нам ручкой с того берега, так ведь это совсем неплохо, верно ведь?

Но, несмотря на шуточки, они все еще относились к Деррону с долей подозрения: кто его знает, а вдруг он разведчик какой-нибудь крепко сколоченной банды? Они не сказали ему, сколько именно солдат оказались отрезанными на этой стороне реки, когда охранявшийся ими мост рухнул. Деррон, разумеется, не стал разузнавать это. Должно быть, небольшая кучка.

Он спросил, много ли здесь еще народу, кроме солдат.

– Не-а, – ответил один. – Только один старый дворянин – это его карета там, и слуга, и кучер. Да еще пара монашков. Пустых келий полно, сэр, выбирайте любую. Все одинаково сырые.

Деррон пробормотал слова благодарности и вышел в сводчатый коридор, куда выходили пустые дверные проемы келий. Ему любезно посветили фонарем. Он вступил в одну из келий – свободную, как ему сказали. У задней стены стояла деревянная лежанка, которую еще не изрубили на дрова. Деррон сел и принялся стягивать хлюпающие сапоги. Солдат с фонарем удалился.

Сняв сапоги и поставив их сушиться, Деррон вытянулся на деревянной койке, положив под голову мешок с вещами, накрывшись сухим плащом, который достал из мешка, и пристроив посох так, чтобы он был под рукой. Он по-прежнему не чувствовал, что достиг своей цели и наконец-то попал в Ойбогг. Смерть Эмлинга казалась чем-то нереальным. Тот факт, что сам Винчент Винченто во плоти находится всего в нескольких метрах от него и что, возможно, именно он, один из отцов современного мира, храпит там, дальше по коридору, тоже не производил особого впечатления.

Лежа на жесткой деревянной койке, Деррон коротко доложил сектору обо всем, что произошло вплоть до настоящей минуты. Потом начал засыпать – он действительно устал. Звук дождя убаюкивал. Он все равно не увидит Винченто до утра… Засыпая, Деррон подумал: как странно, что ему не хочется думать ни о миссии, с которой его отправили сюда, ни о своей личной мечте – возвращении, ни о странной заминке с петлей времени, ни о гибели Эмлинга, ни об угрозе со стороны берсеркера… Только шум дождя и свежесть невероятно чистого воздуха. Это было воскрешение…

Из дремоты его вырвало гудение сигнала за ухом. Деррон тотчас же пробудился и поднес к подбородку резной клин.

– Одегард, нам наконец удалось немного разобраться в этих смазанных линиях на экранах. Внутри и вблизи монастырского комплекса мы насчитали четырнадцать жизненных линий. Одна из них, разумеется, ваша собственная. Другая – линия Винченто. Еще одна, похоже, принадлежит нерожденному ребенку: знаете, такой размытый пунктир.

Деррон поерзал на своей койке. Ему было на удивление уютно. Дождь на улице ослабевал.

– Так, давайте посмотрим, – пробормотал он вполголоса. – Я, Винченто, двое его слуг, двое солдат, которых я видел. Это шесть. Два монаха, о которых мне говорили. Итого восемь. Значит, остается еще шесть. Вероятно, еще четыре солдата и их боевая подруга, которая понесла ту пунктирную линию, хотя она ей вовсе ни к чему… Стоп. Один солдат вроде бы говорил, что девчонок здесь нет. Ладно, разберемся. Вы, видимо, предполагаете, что один из людей, что здесь находятся, не имеет жизненной линии – а значит, он или она должен оказаться нашим берсеркером-андроидом.

– Именно так.

– Ладно, завтра пересчитаю их по головам и… Погодите!

В темном дверном проеме кельи Деррона шевельнулась какая-то тень. Монах в капюшоне. Лица не разглядеть. Он шагнул в келью и остановился.

Деррон застыл. Ему вспомнилась ряса, которую сняли с трупа Эмлинга. Он схватился за посох. Но он не рискнет им воспользоваться, пока не будет уверен… А ведь в этой тесной келье берсеркер запросто может вырвать у него посох и сломать его прежде, чем Деррон успеет прицелиться…

Монах постоял на пороге. Потом что-то пробормотал – видимо, извинился за то, что ошибся дверью. И исчез в темноте, так же бесшумно, как появился.

Деррон все еще лежал, приподнявшись на локте, сжимая в руке бесполезное оружие. Опомнившись, он рассказал сектору о случившемся.

– Запомните, он не посмеет убить вас там. Поэтому не стреляйте, пока не убедитесь, что это он.

– Понятно.

Деррон медленно улегся на койку. Дождь утих. Блаженное спокойствие ушло. Воскрешение оказалось иллюзией…

Винченто проснулся от чьего-то прикосновения. Он обнаружил, что лежит в темноте, на сырой соломе; вокруг – голые каменные стены. В первый момент его охватил ужас. Худшее уже случилось! Он в темнице Защитников! Когда ученый увидел склонившуюся над ним безликую фигуру монаха, его ужас усилился. Винченто хорошо видел его в лунном свете, проникавшем через крошечное оконце, – дождь, видимо, перестал идти…

Дождь… Ну да, конечно, он еще не доехал до Священного Града! Суд еще впереди. Винченто испытал громадное облегчение и даже не рассердился из-за того, что его разбудили.

– Что вам нужно? – прошептал он, садясь на койке и натягивая на плечи дорожный плед. Слуга Винченто, Уилл, по-прежнему храпел, свернувшись калачиком на полу.

Лица посетителя не было видно под капюшоном.

– Мессир Винченто, – произнес он замогильным шепотом, – приходите завтра утром в собор. На перекрестье нефа и трансепта[7] вас будут ждать добрые вести от ваших высокопоставленных друзей.

Винченто стал переваривать новость. Что, если Набур или, скажем, Белам прислали ему тайное заверение в благополучном исходе дела? Возможно. Но скорее, это ловушка, подстроенная Защитниками. Человеку, вызванному на суд, не полагается обсуждать такое с кем бы то ни было…

– Добрые вести, мессир Винченто! – повторил монах. – Приходите один. Если вас не встретят, подождите на перекрестье нефа и трансепта. И не пытайтесь выведать мое имя или разглядеть мое лицо!

Винченто хранил молчание, решив не поддаваться ни на какие провокации. А вошедший, передав послание, растаял в ночи.

В следующий раз Винченто пробудился от приятного сна. Он снова был у себя на вилле, в поместье, пожалованном ему городским сенатом, – лежал в своей собственной постели, прислонившись к теплому и уютному боку любовницы. На самом деле эта женщина давно ушла от него – в последнее время женщины его почти не интересовали, – но поместье осталось. Ах, если бы только церковники отпустили его, позволив с миром вернуться домой!

На этот раз Винченто пробудило прикосновение иного рода: солнечный луч, падавший в окно противоположной кельи, дотронулся до его лица. Пока он лежал, с любопытством припоминая полуночного посетителя и раздумывая о том, не было ли это сном, луч отполз в сторону и повис в воздухе золотым маятником, сулившим изощренную пытку, мысль о которой тотчас же прогнала все прочие.

Это был маятник выбора. Если он качнется в одну сторону – тик! – его ждет позор отказа от истины и гордости, унижение вынужденного отречения. А если он склонится в другую сторону – так! – маятник сулит ему колодки, дыбу и медленную смерть в тюремной камере.

Не прошло и десяти лет с тех пор, как на Главной площади Священного Града Защитники сожгли живьем Онадройга. Конечно, Онадройг был не ученым, а поэтом и философом. Многие люди науки полагали, что он к тому же сумасшедший. Фанатик, готовый скорее пойти на костер, чем отречься от своих безумных теорий. А теории действительно были безумными. Онадройг проповедовал, что Господь – не более чем чародей и фокусник; что когда-нибудь сам глава дьяволов спасется; что число миров бесконечно; что даже звезды обитаемы…

Ни в Писании, ни в природе не было ничего, что подтверждало бы эти дикие идеи. Так говорили ему Белам и прочие Защитники, неустанно, но тщетно убеждая Онадройга раскаяться. И наконец, после семилетнего заточения, его сожгли как неисправимого еретика.

Для самого Винченто грубые телесные пытки были лишь отдаленной угрозой. Ему, как и любому прославленному ученому, нужно было вести себя уж очень нагло и вызывающе, чтобы Защитники решили применить к нему подобные методы. Но угроза пытки все равно присутствовала, по крайней мере на заднем плане. Во время суда ему пригрозят пыткой; возможно, даже продемонстрируют орудия мучительства. Ритуал, часть процесса, не более того. И тем не менее может дойти и до этого. Они с искренним сожалением скажут, что на обвиняемого не действуют мягкие способы убеждения и это вынуждает их перейти к жестким мерам. Ради блага его бессмертной души и защиты Веры…

Итак, это воображаемый маятник. Выбора у него нет. Придется отречься. Пусть Солнце движется так, как им хочется. Пусть себе описывает немыслимые спирали на небосводе в угоду надменным близоруким святошам, которые полагают, что все тайны Вселенной изложены на нескольких пыльных страницах Священного Писания.

Винченто поднял руку, оплетенную жгутами разбухших сосудов, заслоняясь от пронзительного солнечного луча. Но солнце ладонью не закроешь… Жестокое светило, точно в насмешку, пронизало его руку своими лучами, и старческие пальцы обрели восковую прозрачность.

На полу сонно заворочался Уилл, завернувшийся в свой плед. Винченто рявкнул, чтобы тот подымался, и отправил слугу на улицу – будить кучера Радда, который ночевал при лошадях. Винченто велел передать Радду, чтобы тот сходил посмотреть, не спала ли вода в реке, а самому Уиллу приказал сварить чай и приготовить завтрак. Слава богу, Винченто хватило предусмотрительности, чтобы запастись едой в дорогу.

Оставшись один, Винченто занялся унизительным делом – стал разминать старые кости и готовить их к предстоящему дню. В последние годы силы начали ему изменять, и теперь каждый день начинался с осторожной проверки самочувствия. Но в эти минуты он не чувствовал себя больным – просто старым… И еще ему было страшно.

К тому времени, как Уилл вернулся и сообщил, что в общем зале монастыря горит огонь и чай заварен, Винченто был готов к новому дню. Войдя в зал, он с некоторым удивлением обнаружил, что ночью в монастырь прибыл еще один путешественник. Молодой человек представился как Вальцей из далекого Моснара.

Вальцей скромно сообщил, что питает склонность к наукам. Услышав это, Винченто стал присматриваться к нему. Но юнец оказался на удивление почтительным. К Винченто он отнесся с неподдельным, хотя и сдержанным, восхищением и смущенно пробормотал, что вести об удивительных открытиях ученого дошли и до его далекой родины.

Винченто прихлебывал свой утренний чай, довольно кивал в ответ на комплименты и думал: не этот ли юноша должен принести ему те добрые вести, о которых говорил ночной гость? А вдруг это все-таки обнадеживающая весточка от Набура? Винченто нахмурился. Нет, он не позволит себе надеяться на снисходительность сеньора, пусть даже этот сеньор – Наместник Господа. Винченто выпрямился. В любом случае прямо сейчас он в собор не побежит.

Пришел Радд и доложил, что вода больше не прибывает, но река все еще слишком бурная, чтобы перебраться вброд. Кто знает, вдруг завтра можно будет рискнуть.

А потому Винченто не спеша допил чай и немного поел. Велев Радду отнести еду двоим монахам, он вышел на солнышко – погреть кости. Если он опоздает на суд, у него будет множество свидетелей, которые подтвердят, что это произошло не по его вине. Пусть Защитники гневаются на реку, если им так угодно. Авось река пересохнет, впечатленная их познаниями в Священном Писании. Ведь природа должна повиноваться их велениям… Быть может, и этот разрушенный мост восстановится сам собой, если Защитники пригрозят камням пыткой?

Нет, к черту подобные мысли – надо упражняться в смирении! Винченто кликнул Уилла, велел принести из кареты письменные принадлежности, вышел за ворота и присел на один из обвалившихся камней, освещенный солнцем, а письменный прибор примостил на соседнем камне, как на столе. Не стоит терять времени. Надо сразу начать писать текст отречения, которое он представит на суде.

Конечно, обвиняемому не полагается знать, за что его вызвали в суд. Вероятно, Защитники сразу же спросят, знает ли он, в чем его обвиняют. Несомненно, подобный вопрос не раз заставлял подсудимых сознаваться в преступлениях, о которых никто и не подозревал. Но в случае Винченто причина вызова выглядела вполне понятной. С того времени, как Винченто получил предупреждение от Белама, прошло пятнадцать лет. Сам Винченто ухитрился почти забыть о письме. Ведь и другие ученые, до и после того, безнаказанно рассуждали о гелиоцентрической гипотезе и публиковали расчеты, в которых она использовалась. Но, получив вызов от Защитников, Винченто понял, что сильно уязвил людей, занимающих высокие посты: такие ничего не забывают.

Первой бумагой, которую Винченто вытащил из своего дорожного письменного прибора, было старое письмо от Защитника Белама. Глаза Винченто против его воли сразу обратились к строкам: «Я полагаю, что доказательств вращения Земли не существует, поскольку мне не представили таковых».

«Доказательств не существует…» Винченто дрожащей рукой вытер вспотевший лоб. Теперь, когда смертельный страх сделал его мысли беспощадно ясными, Винченто осознал, что аргументы, приливы и движение солнечных пятен вовсе не доказывают вращения Солнца и планет. Наличие вращения было очевидно для Винченто еще до того, как он принялся искать доказательства. Он много смотрел в телескоп и часто размышлял о том, что видел, вот и все. Он взвешивал Солнце глазами и разумом, обнимал душой звезды, планеты и кометы, и истина явилась откуда-то изнутри, подобно откровению.

Ополчившиеся на него враги, разумеется, недостойны его. Они глупы и слепы в своем упорном отрицании, не способны видеть то, что он явил им как истину. И тем не менее Винченто знал, что люди, которые будут его судьями, неплохо владеют логикой в рамках своих формальных правил. Будь у него хоть одно твердое доказательство, простое и неопровержимое, чтобы предъявить им… О, чего бы он только не дал за такое доказательство! Голова гудела, он стиснул кулаки. Если бы у него было хоть одно надежное и простое доказательство, он рискнул бы всем, пошел бы на все, бросил бы его в лицо врагам, ткнул бы их носом в истину!

Но у Винченто не было ничего, что могло бы подкрепить этот благородный вызов, и бунтарское настроение скоро улетучилось. Истина заключается в том, что он стар и напуган. Он отречется…

Винченто медленно достал перо, чернила, чистую бумагу и принялся писать черновик отречения. Время от времени он опускал перо, закрывал глаза и сидел, стараясь ни о чем не думать.

За завтраком Деррон насчитал у огня семерых солдат. Все они с удовольствием отхлебнули бренди из его дорожной фляги и охотно вступили в беседу. Нет, это все, кто сейчас есть в монастыре и в соборе. Ближе, чем в городе, других людей нет. По крайней мере, им ни о ком больше не известно – а уж они бы знали.

Несколько минут спустя, уединившись в отхожем месте, Деррон пробормотал себе под нос:

– Сектор!

– Командующий слушает.

Может, командующему и не требовался сон, но сам Деррон слишком устал, чтобы произносить все положенные любезности.

– Пересчитайте еще раз все жизненные линии. Я насчитал тринадцать человек вместе со мной. Если у вас их окажется только двенадцать, значит у одного из моих веселых собеседников вместо сердца – механизм. Но если их снова окажется четырнадцать, значит либо где-то здесь прячется бандит или дезертир, либо у вас не в порядке техника. По крайней мере, ваша пунктирная линия – ошибка. Вряд ли кто-нибудь из нас может быть беременным. Тут одни мужчины.

– Сейчас проверим. Вы ведь знаете, как сложно иногда интерпретировать показания дисплеев…

Командующий говорил мягким, извиняющимся тоном, и это почему-то смутило Деррона больше, чем прямая отповедь. Значит, его миссию считали такой важной, что сектор готов был сделать все, лишь бы облегчить ему задачу.

Расправившись с завтраком и опустошив фляжку Деррона, солдаты по большей части принялись бездельничать. Радд, кучер Винченто, повел животных на поиски пастбища. Выйдя за ворота следом за ним, Деррон увидел Винченто, расположившегося в сторонке со своим письменным прибором. Очень хорошо.

Вспомнив о своем вымышленном ездовом животном и багаже, Деррон напустил на себя унылый вид и побрел по дороге в сторону разрушенного моста, оглядывая окрестные поля так, словно искал пропавшую животину.

У обвалившейся опоры моста сидели двое монахов. Они откинули капюшоны, открыв ничем не примечательные физиономии. Судя по их жестам и нескольким словам, донесшимся до Деррона, они обсуждали грядущее восстановление моста. Деррон знал, что через пару лет над рекой действительно поднимутся новые каменные арки. Эти арки будут стоять триста лет спустя, когда молодой выпускник исторического факультета приедет сюда отдыхать и начнет бродить по здешним краям с любимой девушкой… Оба они станут с восторгом осматривать древний город и знаменитый Ойбоггский собор… Река будет выглядеть совсем иначе – более мирной, с деревьями по берегам… А вот камни древней имперской дороги будут почти такими же, как сейчас…

– Да дарует тебе Господь хороший день, благородный господин! – вторгся в его размышления голос одного из монахов, более коренастого.

Деррон был рад тому, что его оторвали от невеселых мыслей.

– И вам доброго дня, преподобные братья. Что, вода до сих пор прибывает?

Второй монах, более худощавый, с ласковым лицом, взвешивал в руках кусок камня, словно собирался прямо сейчас взяться за восстановление моста.

– Нет, господин, вода спадает. Куда ведет тебя путь твоей жизни, вперед или назад?

Врать, говоря об убежавшем животном, почему-то показалось неуместным.

– Вряд ли найдется человек, которому легко ответить на подобный вопрос.

Деррон был избавлен от дальнейших расспросов – оба монаха отвлеклись. Вдалеке появились местные крестьяне, человек семь-восемь, которые шлепали по грязи, направляясь вдоль реки к обвалившемуся мосту. Шедший впереди гордо помахивал крупной серебристой рыбой, все еще дергавшейся.

Не дойдя нескольких шагов до дороги, они остановились и неохотно поклонились Деррону: он был одет недостаточно роскошно, чтобы внушать почтение, и к тому же крестьяне явились явно не к нему.

Человек, который нес рыбу, заговорил с монахом, поначалу тихо; потом, когда прочие принялись перебивать его, он повысил голос. Вскоре крестьяне поссорились, споря о том, кому говорить первым и кто должен вручить монаху рыбу. Они пришли, чтобы заключить сделку. Не согласятся ли преподобные братья принять самую крупную рыбу из свежего улова («От меня!», «Нет, от меня, преподобный брат, удочка-то моя была!») и помолиться, чтобы Господь даровал хороший урожай?

Деррон отвернулся, чтобы не видеть разгоравшейся ссоры. Винченто сидел на том же месте, по-прежнему один. И тут в глаза Деррону бросилось величественное здание собора, озаренное солнцем.

Заостренный шпиль возносил позолоченный клин на двести шестьдесят футов над плоской вершиной холма. Башни, стены, арки, летящие контрфорсы из светло-серого камня казались почти белыми в лучах утреннего солнца. Деррон знал, что внутри цветные стекла восточной стены горят живым пламенем. Если уж хрупкий шпиль и непрочное стекло восстали из праха, значит и она тоже должна быть жива… Она где-то здесь, рядом, и он сможет найти ее! На какой-то миг воскресшая реальность восторжествовала над всякой логикой. Вот сейчас она окликнет его, он повернется и коснется ее…

Раздался всплеск. Лицо коренастого монаха карикатурно исказилось от гнева, разочарования и удивления. Худощавый стоял, протянув руку к реке. Крупная рыба снова подпрыгнула, сверкнув чешуей. Видимо, свежий улов ускользнул…

…Коснется ее теплого, живого тела… Оказывается, он успел забыть, как развевались на ветру ее волосы. Она встала перед ним как живая, точно они расстались всего минуту назад…

Ноги Деррона сами понесли его по дороге, прочь от моста. Какая-то часть сознания добросовестно отметила, что Винченто по-прежнему сидит на солнце, в одиночестве. Но Деррон не вернулся к монастырю. Впереди, на холме, вздымался могучий собор, и Деррон принялся взбираться по склону.

Брат Иованн по-прежнему печально смотрел на крестьян, хотя слова его были обращены к рыбе, плескавшейся в реке.

– Сестра Рыба, я отпустил тебя на волю не потому, что мы не нуждаемся в пище, а затем, чтобы ты могла благодарить Господа, который дает всем то, что им нужно: удильщику – добычу, рыбе – свободу. – Иованн печально покачал головой. – Мы, люди, так часто забываем благодарить Господа за то, что Он посылает нам, так часто тратим время на то, чтобы опередить прочих!

Рыба по-прежнему билась на мелководье. Должно быть, она никак не могла прийти в себя – то ли от боли, то ли от того, что наглоталась воздуха.

Иованн поднял голову:

– Успокойся, сестра Рыба! Довольно! Живи в воде и дыши ею, а не воздухом! Благодари Господа так, как это свойственно рыбам!

Всплески прекратились. Рябь и пену унесло вниз по течению.

Воцарилось молчание. Крестьяне вскинули руки, сложенные в подобии клина, и боязливо переглянулись. Похоже, они хотели обратиться в бегство, но не смели. Брат Саил разинул рот и переводил бессмысленный, как у рыбы, взгляд с Иованна на реку и обратно.

Иованн отвел Саила в сторонку и сказал ему:

– Я часок побуду в одиночестве, помолюсь Господу, чтобы Он очистил меня от гнева и гордыни. А также о том, чтобы Он даровал этим беднякам хороший урожай. Сделай то же самое.

И он медленно побрел по дороге, обратно к монастырю. Брат Саил остался стоять, растерянно глядя ему вслед.

Когда Деррон поднимался по горбатым ступеням, ведшим на холм, где стоял собор, иррациональное ощущение присутствия возлюбленной оставило его, сменившись горечью от безвозвратной потери. Ему пришло в голову, что ее гены рассеяны в хромосомах примерно двух тысяч предков. И он никогда не подойдет к ней ближе, чем теперь. Прочная стена временных парадоксов не даст ему вернуться в дни ее жизни, в то время, о котором он думал как о своей юности.

Истина состояла в том, что он так и не простил ей ее смерти, того, что она погибла вместе с миллионами других беспомощных жертв, лишив его жизнь цели и смысла. Может быть, он так стремился в Ойбогг именно затем, чтобы попытаться наконец простить ее? «Ну так сделай же это! – сказал он себе. – Сделай все необходимое, чтобы покончить с этим сейчас, сегодня. Развяжись с этим, чтобы вновь научиться быть добрым к себе и к кому-нибудь еще…»

Поднявшись выше уровня крыши монастыря, Деррон обернулся и увидел под собой всю долину. Залитая водой, она выглядела более дикой, чем помнил Деррон, и все-таки это была та самая долина. Он миновал саженец у поворота лестницы и внезапно осознал, что через три сотни лет это тоненькое деревцо превратится в могучего патриарха с корявым стволом и густой листвой, не пропускающей лучей полуденного солнца. Они оба стояли под этим самым деревом, смотрели на долину и выбирали себе холм – Господи, вон же он, тот самый холм, только сейчас на нем нет деревьев, – на котором хотели когда-нибудь построить себе дом и растить там детей, непременно двоих…

Деррон продолжал подниматься. Он чувствовал, что если задержится здесь, то пойти дальше уже не сможет, а ему было необходимо идти дальше. И вот наконец он увидел мощеную площадку перед входом в собор. Память сохранила даже узор этой мостовой, где в будущем они будут стоять вдвоем… Если остановиться здесь, посмотреть на эту зеленую изгородь и статуи на сером фасаде собора, можно поверить, что его юность и любовь все еще живы, а война и горе – не более чем дурной сон…

Изгородь была такой же зеленой, как тогда – после дождя, под ярким весенним солнцем. Но ее голос не прозвучит здесь. Никогда больше он не прикоснется к ней, даже если простоит тут до тех пор, пока не упадет. И на миг Деррону подумалось, что сейчас он действительно упадет – упадет на колени и примется молиться или разрыдается, ибо осознать, что она действительно умерла и он больше никогда ее не увидит, было слишком тяжело. Тяжело, и все же необходимо.

Деррон знал, что не сможет принять это сразу, но главное – начать, и тогда он уже не отступит. Глаза застлала какая-то пелена, но он не собирался плакать. Он собирался стоять здесь – и жить. Жить дальше.

Нет, это еще не все. Чтобы до конца смириться с потерей и обрести свободу, ему нужно еще зайти в храм, где они провели целое утро: Деррон помогал ей фотографировать витражи. Деррон вспомнил, как он высказал вслух пожелание, чтобы предполагаемый Творец Вселенной вышел и явился им в посвященном Ему храме. Молодой историк желал задать Ему несколько нелицеприятных вопросов. Относительно того, что в мире чересчур много несправедливости.

Деревянная дверь была так же прочна, как и триста лет спустя. Деррон задумался, могла ли деревянная дверь прослужить триста лет. А, не важно. Он с трудом отворил ее. Скрип петель эхом разнесся под сводами. Вдруг Деррон вспомнил, что его деревянный посох остался в монастырской келье. Тоже не важно: нападение берсеркера ему не угрожает.

Он вошел и зашагал по нефу. Главный неф был футов тридцать в ширину. Ряды колонн отделяли его от боковых нефов. Во всем остальном он тоже был огромным: триста футов в длину, замковые камни арок – в ста футах над полом. Да, тут хватит места и Богу, и берсеркеру. В храме было множество укромных закоулков, где могли спрятаться дезертир или беременная девица, чья жизненная линия сбивала с толку наблюдателей в секторе.

В восточной стене горели витражи. Высокие арки еще не успели закоптиться от многовекового дыма свечей. Большую часть собора построили при жизни последнего поколения. Вообще-то, собор еще не был завершен: последняя война распугала строителей или заставила их взяться за оружие. Часть колонн и стен были загорожены строительными лесами. Местами свисали оставленные рабочими канаты и веревки; в замкнутом пространстве, неподвижные, они казались высеченными из камня. Забытые мастерки и отвесы медленно зарастали пылью.

Война не коснулась собора – солдаты не совались сюда то ли из почтения к святому месту, то ли из суеверного страха, то ли из-за того, что не было удобного случая. Даже витражи остались целыми. Только солнце касалось цветных стекол, заливая мягкий полумрак собора праздничным сиянием. Широкие ступени, что вели в боковые приделы, и большая часть каменного пола были уложены не более ста лет назад и по-прежнему оставались ровными, почти не истертыми. За три столетия они покроются впадинами и щербинами…

Когда Деррон приблизился к центру здания, к перекрестью нефа и трансепта, его внимание привлекло какое-то движение. Из бокового нефа показался монах. Голова его была покрыта капюшоном, в знак почтения к дому Господню.

Деррон остановился и вежливо кивнул.

– Преподобный брат… – почтительно произнес он. И тут ему пришло в голову: как странно, что один из монахов, которых он оставил у моста, очутился в соборе раньше него. Вглядевшись, он увидел, что лицо под капюшоном – не совсем лицо. Фигура метнулась к Деррону, фальшивая плоть на руках разошлась, обнажая стальные когти…

Худощавый монах медленно брел по дороге, ведшей от моста к монастырю, опустив голову. Он миновал ворота, и Винченто уже с облегчением подумал, что монах пройдет мимо, но тот – видимо, в последний момент заметив ученого, – остановился, подумал и свернул в его сторону. Он встал в паре шагов, смиренно улыбаясь.

– Винчент, да вознаградит тебя Господь за то, что ты снабдил пищей моего спутника и меня.

– Видит Бог, я нуждаюсь в Его милосердии! – коротко ответил Винченто. Должно быть, нищенствующий монах узнал его имя у Уилла или Радда. Как ни странно, ученого не оскорбило то, что к нему обратились так фамильярно – по имени. Этот чумазый бродяга, как дитя, казалось, был выше всяких условностей.

Но Винченто оставался настороже. Вполне возможно, что монашек подослан Защитниками.

Монах посмотрел на бумаги, разложенные перед Винченто, как будто перед ним была зияющая рана на теле друга.

– Скажи, Винчент, для чего ты тратишь свой разум и душу на все эти распри и диспуты? Ведь их исход совершенно не важен. Единственное, что важно, – это любовь Господня.

Сумасшедшая искренность этих невинных слов развеяла подозрения Винченто. Он только улыбнулся:

– Похоже, ты дал себе труд разузнать о моих делах. Но скажи, преподобный брат, понимаешь ли ты, в чем суть этих диспутов и почему я вообще веду их?

Монах отступил, брезгливо передернув плечами:

– Нет, не понимаю. И не хочу понимать. У меня иной путь.

– Тогда, брат, прости меня, но кажется, что тебе не следует указывать мне, раз ты не понимаешь, в чем дело, и настаивать на том, что мои диспуты бесплодны.

Монах принял укор столь безропотно, что Винченто даже пожалел о своих словах. На том и закончился спор. Если, конечно, это можно было назвать спором: Винченто одержал победу с легкостью вооруженного рыцаря, сбившего с ног ребенка.

Прежде чем уйти, монах вскинул руки в благословляющем жесте и пробормотал несколько слов, обращенных не к Винченто. И тут же удалился – пошел дальше по дороге. Сперва он поколебался, как бы раздумывая, не повернуть ли обратно, потом двинулся вперед. Винченто пришло в голову, что он снова выиграл спор и, быть может, упустил что-то важное. Что именно он каждый раз упускает в спорах, Винченто не знал. Он едва не окликнул монаха, повинуясь желанию заполнить разделявшую их пропасть. Но не окликнул. Ученый подумал, что на самом деле им нечего сказать друг другу.

После того как Винченто отвлекли от унизительного занятия – работы над отречением, – браться за него снова не хотелось. Он позвал Уилла, отдал ему прибор и бумаги и беспокойно зашагал вверх по склону холма, залитого солнечным светом.

Подумав о предстоящей встрече, Винченто решил, что это, скорее всего, ловушка, подстроенная Защитниками или, еще вероятнее, кем-то из его врагов, клириков или мирян, которые были бы рады уличить его в компрометирующих действиях накануне процесса. Ну что ж, пусть попробуют! Винченто раскроет их замысел, каким бы он ни был, прежде чем они успеют зайти достаточно далеко. Кто знает, вдруг ему даже удастся обернуть дело в свою пользу. Винченто может бояться людей, которые превосходят его могуществом, но умом он способен потягаться с кем угодно!

Он не торопил свои старые ноги, давая им передышку после каждых двух-трех шагов, так что они успешно донесли его до вершины холма. Отдохнув на площадке перед собором, Винченто прошел через главный вход и плотно затворил за собой дверь. Ученый искренне надеялся: тот, кто будет ждать в соборе, позвал его не затем, чтобы просто выразить сочувствие. Сочувствующие в лучшем случае тайно радуются чужому несчастью, считая себя равными тем, кого якобы пытаются утешить… или даже стоящими выше них. Ну их к черту!

Винченто шагал по нефу. Закованное в камень пространство было достаточно обширным, чтобы создавать ощущение простора. По обе стороны возвышались параллельные ряды колонн, поддерживавших свод. При взгляде издали казалось, что промежутки между колоннами уменьшаются. На расстоянии в пятьдесят шагов ряды колонн представали уже сплошной стеной. В какой бы точке зала ни находился человек, часть пространства все равно была скрыта от его глаз – больше половины, если считать ответвления трансепта и боковые часовни.

Добравшись до назначенного места встречи, перекрестья нефа и трансепта, Винченто поднял голову, и его глазам открылось пространство центральной башни высотой почти в двести футов. Оно все еще было загромождено лесами, на которые взбирались по лестницам, установленным на хорах. С нижнего этажа на хоры, видимо, вела лестница в толще стены.

В этом храме, выстроенном в величественном старинном стиле, не было свисающих с потолка люстр и сквозняков, которые раскачивали бы их. Если бы во времена своей юности Винченто ходил в эту церковь, ему не удалось бы начать работу над теорией маятника во время нудных субботних проповедей…

Из верхней части башни свисал очень длинный канат. Винченто окинул его взглядом и подумал, что здесь все-таки есть хотя бы один маятник, по крайней мере потенциальный. На конце каната висела тяжелая металлическая болванка – должно быть, весом с человека. Она была отведена в сторону и закреплена петлей у основания одной из четырех колонн, стоявших по углам перекрестья нефа и трансепта.

Когда все время водишь глазами вверх-вниз, может закружиться голова, особенно у пожилого человека. Винченто потер шею. Нет, он был не в силах пройти мимо такого вызова логике. Скажите на милость, зачем строителям храма понадобился этот царь-маятник?

Возможно, они использовали его, чтобы разбивать каменные стены? Нет, вряд ли. А если это просто отвес, зачем делать его таким тяжелым? Нескольких унций свинца вполне достаточно…

Но независимо от его предназначения это был маятник. Весом каната можно пренебречь… Винченто потрогал натянутый канат пальцем, тот завибрировал и качнулся. Массивная металлическая чушка принялась колыхаться, ныряя, точно корабль, стоящий на якоре.

Колебания быстро угасли, и пространство собора вновь сделалось неподвижным. Канат с болванкой на конце застыл, подобно серым каменным колоннам. Корабль-маятник попал в штиль.

А ну-ка, поднять паруса! Повинуясь внезапному порыву, Винченто потянул за кончик веревки, удерживавшей груз. Узел развязался на удивление легко.

Металлическая болванка пустилась в путь – поначалу как бы с неохотой. Даже немного разогнавшись, она двигалась так медленно, что Винченто невольно поднял глаза к темным глубинам башни. Неужели маятник раскачивается так неспешно из-за длины веревки?

За то время, пока он в первый раз достиг нижней точки, можно было не торопясь сосчитать до четырех. Плавно ускоряясь, маятник почти коснулся пола, миновал нижнюю точку и тут же вновь стал замедляться – пока он достиг дальнего конца дуги, Винченто снова успел сосчитать до четырех. Там груз застыл на какую-то неуловимую долю секунды, едва не коснувшись колонны в противоположном углу, и двинулся в обратный путь.

Маятник величественно раскачивался на абсолютно прямом канате, описывая ровную дугу длиной около десяти ярдов. После первой полудюжины колебаний Винченто не заметил никаких признаков затухания. Должно быть, благодаря тяжести груза маятник может колебаться в течение нескольких часов или даже дней…

Стоп. В этом что-то есть… Винченто, прищурившись, проследил за одним из колебаний маятника, от начала до конца. Потом прислонился к колонне и, держа голову неподвижно, опять принялся наблюдать за ним. Еще полдюжины колебаний…

Кстати, а зачем он, собственно, пришел сюда? Ах да, вроде бы собирался с кем-то встретиться…

Но этот маятник… Винченто нахмурился, покачал головой и снова принялся следить за колебаниями. Потом начал озираться по сторонам. Он заметил одну вещь – но это еще надо проверить…

Неподалеку стояло несколько козел, оставленных рабочими. Винченто подтащил козлы поближе и установил их так, чтобы доска, положенная поперек них, находилась на конце дуги маятника, перпендикулярно ей. В нижней части болванки было что-то вроде шипа; для чего бы ни предназначался этот шип, он идеально подходил для целей Винченто. Ученый уложил вторую доску поверх первой и осторожно подправил все сооружение, так что теперь во время каждого колебания шип проходил в дюйме от верхней доски.

Можно сделать отметины на доске… Нет, он поступит иначе. Тут где-то был песок… Да, в корыте, у входа в первый боковой придел. Песок в достаточной мере отсырел за время дождей. Винченто принес несколько горстей, насыпал песок на верхнюю доску, получив слой толщиной дюйма в два, разровнял его и в промежутке между двумя колебаниями подвинул верхнюю доску к краю дуги маятника.

«Эксперимент вполне чистый», – с удовлетворением подумал Винченто. Вернувшись в первый раз, шип оставил на песке легкую отметину. Потом маятник снова удалился, унеся с собой еще одну частичку вечности.

Винченто изо всех сил старался не моргать, следя за возвращением груза. Он затаил дыхание и впервые услышал призрачный шелест маятника.

Возвратившийся маятник оставил на песке еще одну отметину, вплотную к первой, но все же в другом месте. Потом удалился. Его торжественные, мерные колебания казались царственным биением пульса собора.

Шестнадцать секунд спустя на песке появилась новая отметина, тоже слегка смещенная относительно предыдущей – на то же расстояние. Через три колебания дуга маятника сместилась уже на полпальца. Да, глаза не обманывали Винченто: дуга медленно, но верно смещалась по часовой стрелке.

Быть может, это явление вызвано тем, что канат медленно раскручивается? В таком случае скоро начнется смещение в обратную сторону или, по крайней мере, сменится амплитуда… Ученый снова поднял глаза к шпилю, забыв о ноющей шее.

По возможности надо устроить такой маятник где-нибудь еще и понаблюдать за ним на досуге. Да, по возможности… Даже если он сохранит здоровье и избежит тюрьмы, это будет непросто. Закрытые помещения такой высоты встречаются нечасто. В каком-нибудь еще большом храме или, может, в университете, – впрочем, Винченто не собирался снисходить до сотрудничества с невеждами…

…Предположим, это загадочное смещение все же вызвано раскручиванием каната. Но нет, Винченто чувствовал, что дело не в этом – так же, как когда-то, после длительных наблюдений, он почувствовал уверенность, что Солнце неподвижно. В этом смещении по часовой стрелке было нечто слишком грандиозное, чтобы приписать его столь тривиальной причине.

А раскачивающийся шип тем временем успел прочертить на песке борозду шириной в два пальца.

Интересно, а как закреплен канат там, наверху? Впрочем, чтобы выяснить это, нужны ноги помоложе, чем у него. И Винченто отправился за помощником. Идя вдоль нефа, он несколько раз оборачивался, глядя на монотонно раскачивающийся маятник, как на внезапно загоревшуюся новую звезду.

Из всего этого Деррон мог видеть только верхний конец движущегося каната, и то одним глазом – берсеркер затащил Деррона на леса и удерживал там, уткнув лицом в неструганые доски. Рядом с роботом Деррон казался себе беспомощным младенцем. Берсеркер сидел над ним с неподвижностью, несвойственной человеку. Одна ледяная рука стискивала шею Деррона, придерживая край камзола, воткнутый ему в рот на манер кляпа, другая схватила, повернув, его запястье – не причиняя боли, но решительно.

Робот явно не собирался убивать или калечить его. По крайней мере, не здесь. И тем не менее пребывание в плену показалось Деррону не отрезком времени, а фрагментом вечности, измеряемым бессмысленными колебаниями каната. Взяв его в плен, берсеркер больше ничего не предпринимал – просто ждал. Это означало, что Деррон уже провалился. Он не успел даже доложить о случившемся в сектор. Берсеркер сразу понял, что́ таится в его нагрудном клине. Он сорвал резной клин с шеи Деррона и раздавил его, точно хрупкую ракушку.

Должно быть, берсеркер думал, что Деррон ничего не видит с того места, где лежит. Собственно, это было почти правдой. Краем глаза Деррон мог видеть только мерно раскачивавшийся канат. На этой высоте дуга была совсем короткой, но медленное движение маятника говорило о колоссальной длине каната.

Наконец дверь собора гулко хлопнула – во второй раз с тех пор, как Деррон попал в плен. И только тогда вечность закончилась: берсеркер отпустил его.

Деррон медленно, с трудом поднялся с деревянного помоста. Все тело затекло. Растирая щеку, оцарапанную досками, и руку, которую выкручивал робот, Деррон обернулся и посмотрел в лицо своему врагу. Под монашеским капюшоном виднелась металлическая маска. Судя по ее виду, она могла открываться и менять форму. Деррон понимал, что перед ним находится, быть может, самая сложная машина, когда-либо созданная берсеркерами. Возможно, под этим металлическим черепом таится пластиковая кожа, вполне убедительно имитирующая человеческое лицо? Трудно сказать. Еще труднее угадать, за кого может выдавать себя робот.

– Полковник Одегард, – произнес робот механическим голосом, имитирующим нейтральный тон.

Озадаченный Деррон ждал продолжения. Существо сидело на помосте на корточках, опустив руки. Руки выглядели такими же изменчивыми, как лицо: в этот момент они были совсем не человеческими, но сказать, какими они могут стать, было невозможно. Остальное тело скрывалось под бесформенной рясой, должно быть принадлежавшей Эмлингу.

– Полковник Одегард, боитесь ли вы перехода от жизни к не-жизни?

Деррон не знал, что́ он ожидал услышать, но явно не это.

– А если и боюсь, какая разница?

– Да, – сказал берсеркер все тем же невыразительным тоном. – То, что запрограммировано, случится, невзирая ни на какие события.

Прежде чем Деррон успел понять, к чему все это, робот метнулся вперед и снова схватил его. Деррон принялся отбиваться – разумеется, безуспешно. Робот разорвал его камзол, отдирая полосы плотной ткани экономными, отточенными движениями. Он снова заткнул Деррону рот и связал его по рукам и ногам – крепко, но не настолько крепко, чтобы лишить Деррона надежды на освобождение. Робот явно не собирался убивать Деррона здесь, в пределах зоны безопасности.

Связав Деррона, робот замешкался и повел головой в капюшоне, точно прислушивался, прощупывая окружающее пространство чувствами, недоступными человеку. А потом бесшумно спустился по лестнице, двигаясь не как человек, а как огромный кот или обезьяна.

Деррон мог только беспомощно дергаться, пытаясь освободиться. Кляп заглушал его проклятия.

Вторая группа крестьян из какой-то деревни, расположенной дальше в горах, пришла по дороге, ведущей к собору. Первым, кого они встретили, был брат Саил. Когда крестьяне узнали, что он не тот святой чудотворец, о котором говорит вся округа, проблеск надежды, ненадолго осветивший их лица, вновь уступил место тревоге.

– Скажите, для чего вы желаете видеть брата Иованна? – начальственно осведомился брат Саил, с достоинством сложив руки на животе.

Крестьяне зашумели, перебивая друг друга, так что брат Саил приказал им замолчать и говорить по одному. И тогда он узнал, что их деревушку уже в течение нескольких дней держит в страхе огромный волк. Это чудовище режет скот. Крестьяне клялись, что он даже портит посевы! Потом они снова заговорили все разом. Саил так и не понял: то ли волк сожрал ребенка, то ли мальчишка-подпасок упал и сломал себе руку, спасаясь от волка. Во всяком случае, крестьяне были в отчаянии. Люди боялись даже работать на полях. Они обитали в отдаленной и очень бедной деревеньке, и у них не было могущественного владыки, который мог бы оказать им помощь, – кроме самого Господа. Они требовали, чтобы святой Иованн пришел и сделал хоть что-нибудь. Крестьяне действительно были в крайнем отчаянии.

Брат Саил кивнул.

– Говорите, до вашей деревни несколько миль? – спросил он. В его голосе звучало опасливое сочувствие. – В горах? Да, понятно. Ну что ж, поглядим. Я сделаю для вас все, что смогу. Идемте со мной, я поведаю о вашей беде доброму брату Иованну.

Винченто вернулся в собор вместе с озадаченным Уиллом и со всей скоростью, на какую был способен, зашагал вдоль нефа. Когда он пришел в монастырь, Радд не придумал ничего лучшего, чем начать жаловаться на недостаток корма для животных. А когда Винченто наконец отделался от кучера, его старые ноги отказались вторично нести своего хозяина на холм, даже с помощью Уилла. Теперь Винченто, задыхаясь, торопился к своему маятнику, который все еще раскачивался; прошло больше часа с тех пор, как ученый впервые привел груз в движение.

Несколько секунд Винченто задумчиво смотрел на него, соображая, что́ произошло за время его отсутствия. Маятник уничтожил всю грядку песка, и сместившаяся дуга вышла за пределы доски, сдвинувшись по часовой стрелке градусов на десять – двенадцать.

– Уилл, ты уже помогал мне в мастерской. Теперь опять надо в точности выполнить все мои указания.

– Хорошо, хозяин.

– Прежде всего запомни, что тебе не следует останавливать маятник и вообще прикасаться к нему. Понял?

– Да.

– Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты залез наверх. Эти леса идут до самого верха шпиля. Я хочу узнать, как закреплен этот раскачивающийся канат, на чем он держится. Рассмотри его внимательно, так чтобы потом сделать мне чертеж. Ты неплохо рисуешь.

– Ага, сэр, понимаю. – Уилл уныло задрал голову. – Высоконько карабкаться-то будет.

– Ну да, да, спустишься – получишь монету. Сделаешь хороший чертеж – получишь еще одну. Ступай и смотри во все глаза. Только гляди, не трогай самого каната!

Деррону удалось лишь слегка ослабить путы на запястьях, когда он услышал, как по лестнице взбирается кто-то, явно менее ловкий, чем берсеркер. Между верхними стойками лестницы появилась честная физиономия Уилла, на которой, разумеется, тут же отразился ужас.

– …Разбойник! – выплюнул Деррон, когда его руки оказались свободны и он смог наконец выдернуть кляп. – Должно быть, прятался где-то в часовне… Затащил меня сюда наверх, связал…

– И ограбил, да? – спросил Уилл в священном ужасе. – Мародер, чай?

– Ну да, мародер. У меня… у меня на самом деле не было с собой ничего ценного. Вот, клин с шеи снял.

– Жуть какая! Проклятый бродяга! – Уилл сочувственно покачал головой. – А мог бы ведь и глотку перерезать. Чай, побоялся осквернить святое место. Как вы думаете, он здесь еще?

– Нет-нет, я слышал, как он убегал. Должно быть, его давно и след простыл.

Уилл снова покачал головой:

– Ну, сэр, вам, пожалуй, стоит поразмять руки-ноги да спускаться. А мне наверх надо. Хозяин задал работенку.

– Работенку?

– Ага.

Уилл уже полез на следующую лестницу, явно направляясь к макушке шпиля.

Все еще стоя на четвереньках, Деррон посмотрел вниз с помоста. Сверху, с высоты ста футов, Винченто казался почти игрушечным. На конце таинственно раскачивавшегося каната виднелась точка, что-то вроде шара, который ходил взад-вперед с размеренным постоянством. Деррон где-то уже видел такой маятник. Он использовался для демонстрации…

Деррон едва не свалился с помоста. Он внезапно осознал, на что смотрит Винченто, что́ он так внимательно разглядывал все то время, пока Деррон был в руках берсеркера. То, что на древней Земле называлось маятником Фуко!

– Почтенный Винченто!

Обернувшись с удивлением и недовольством, Винченто обнаружил позади себя молодого ученого – Альцея, Вальцея, или как его там. Молодой человек поспешно шагал к нему, явно пребывая в возбуждении. Похоже, он только что спустился с той винтовой лестницы, на которую полез Уилл.

У Вальцея был такой вид, словно он торопился сообщить чрезвычайно важные новости. Но рассказал он всего-навсего глупейшую историю о каком-то разбойнике. Плетя свою проклятую словесную паутину, грозившую окончательно запутать мысли Винченто, Вальцей пристально разглядывал козлы, доски и маленькую грядку песка.

– Молодой человек, – перебил его Винченто, – полагаю, лучше рассказать все это солдатам.

Он повернулся спиной к непрошеному собеседнику. Так вот. Дело не в том, что канат разматывается. Если окажется, что дело и не в способе, каким канат закреплен наверху, – тогда в чем же? Уж наверное, не сам собор крутится против часовой стрелки! И все же… Мысли Винченто устремились к новым, еще неведомым глубинам…

– Я вижу, мессир Винченто, вы уже обнаружили мой маленький сюрприз.

Деррон отчетливо понимал теперь, как пойдет игра, как она уже пошла. Но он мог сделать еще один отчаянный ход и решил не упускать шанса.

– Ваш маленький сюрприз? – с расстановкой произнес Винченто и медленно развернулся в сторону Деррона. Его брови сдвинулись, словно предвещая бурю. – Так это вы прислали ко мне этого странного монаха сегодня ночью?

Упоминание о монахе было подтверждением замысла берсеркера – если подтверждение вообще требовалось.

– Да, это я все устроил! – сказал Деррон, указывая на маятник с собственнической гордостью. – Должен признаться, сударь, что на самом деле я здесь уже несколько дней. Поначалу со мной были друзья, которые помогали мне в сооружении этого маятника.

Деррон сочинил все это на ходу, и, разумеется, его ложь не выдержала бы тщательной проверки. Но если она подействует так, как рассчитывал Деррон, Винченто и не подумает проверять его…

Рассказывая молчаливому, угрюмому старику о том, как он с вымышленными друзьями подвешивал маятник, Деррон представлял себе берсеркера – ловкую тварь, похожую на кота, на обезьяну, на дьявола, которая подвесила канат с грузом так, чтобы…

– …И вот, мессир Винченто, вы видите перед собой твердое доказательство вращения Земли!

Глаза старика удивленно блеснули, но эти слова явно не стали для него открытием. Значит, отчаянный ход Деррона все же был оправдан. Теперь надо попробовать выиграть… Винченто застыл в ожидании, точно статуя, не мигая, задумчиво скривив губы.

– Конечно, почтенный мэтр, – продолжил Деррон, – я последовал вашему примеру и примеру нескольких наших современников, оставив честь этого открытия себе, но решив сохранить его в тайне для своих будущих ученых изысканий. С этой целью я отправил нескольким почтенным людям, в разные концы света, послания с анаграммой, в которой зашифровано описание этого опыта. Я уже сказал, что собирался еще некоторое время хранить его в тайне. Но когда до меня дошла весть о ваших нынешних… э-э… затруднениях, я понял, что не могу оставаться в стороне.

Винченто по-прежнему не шевелился.

– Доказательство вращения Земли, говорите? – осторожно переспросил он.

– Ах да, простите! Я не подумал, что потребуются подробные… Хм. Понимаете ли, направление движения маятника не меняется – это Земля вращается под ним…

Деррон сделал паузу – здесь молодому Вальцею должно было прийти в голову, что Винченто к старости, скорее всего, стал туго соображать и вообще впадать в маразм. Деррон изобразил нечто вроде снисходительной усмешки и продолжил, медленно и отчетливо, точно давал объяснения тупому ученику:

– На полюсах нашей планеты такой маятник за сутки описывал бы полный круг в триста шестьдесят градусов. На экваторе он не вращался бы совсем. – Постепенно ускоряя свою речь, Деррон безжалостно изливал на Винченто знания, накопленные человечеством за последующие три с половиной столетия. – Ну а между двумя этими крайними точками угол вращения зависит от широты. Здесь он смещается примерно на десять градусов в час. И поскольку мы находимся в Северном полушарии, видимое смещение направлено по часовой стрелке.

– Хозяин! – закричал сверху Уилл. – Канат привязан так, чтобы свободно двигаться в любом направлении, но тут нечему крутить его!

– Спускайся! – крикнул наверх Винченто.

– Щас, еще погляжу, чтобы потом чертеж сделать…

– Спускайся, говорю!

Полные губы словно выплюнули эти слова.

Деррон продолжал давить, теперь уже с безжалостным великодушием.

– Разумеется, сударь, я всего лишь хотел вам помочь. Я отбросил все помыслы о личной выгоде ради того, чтобы прийти вам на выручку. В былые дни вы достигли значительных успехов, весьма значительных, и я не мог допустить, чтобы вас отбросили в сторону. Мое оружие – к вашим услугам. Я готов охотно повторить этот опыт перед властями в Священном Граде, чтобы весь мир мог видеть…

– Довольно! Мне не требуется ваша помощь! – Винченто бросил это, точно оскорбление. – Не суйтесь в мои дела! Понятно? Не суй-тесь!

В гневе старик словно сделался выше ростом. Деррон невольно попятился назад, уже понимая, что победил. Гордыня Винченто не уступала его гениальности.

Вспышка гнева оказалась недолгой. Деррон прекратил отступать и застыл в молчании. Винченто снова поник под грузом лет, усталости и страха. Он метнул в Деррона последний ненавидящий взгляд и пошел прочь. Теперь Винченто никогда не станет использовать доказательства Фуко. Даже не будет работать в этом направлении. Он постарается как можно скорее выкинуть это из головы. Мелочность и зависть, из-за которых Винченто был вызван в суд, были присущи не только другим людям, но и ему самому…

Из истории Деррон знал, что на суде Винченто не только отречется, но и пойдет дальше, чем требовали от него судьи: он сам предложит написать новый памфлет, доказывая, что Солнце – не более чем мушка, кружащая вокруг мира людей.

«Сударь, я всего лишь хотел вам помочь…» Шаркая ногами, Винченто добрел до конца нефа, и за ним наконец захлопнулась дверь. Вымотанный Деррон привалился к колонне. В наступившей тишине слышался лишь шорох раскачивавшегося маятника. Уилл спустился по лестнице, непонимающе поглядел на Деррона и поспешил за хозяином.

Теперь можно было на время забыть даже о трагедии Винченто. Настоящая победа и настоящая надежда взбадривают, как ничто другое. Они дали Деррону силы для того, чтобы выскользнуть из храма через боковую дверь и спуститься по лестнице, ведшей прямо к монастырю. Если берсеркер не потрудился разнести запасной коммуникатор, встроенный в посох, Деррон сможет сразу же поделиться радостью победы с современным миром.

Враг не потрудился даже заглянуть в келью Деррона. Торопясь к ней по сводчатому коридору, Деррон услышал за ухом сигнал срочного вызова из сектора.

Брат Саил отдувался, хотя вовсе не спешил. Узкая пастушья тропа, по которой шли монахи, вилась вверх-вниз по склонам холмов, через кустарники и чахлые рощицы. Саил старался держаться позади и изо всех сил отговаривал брата Иованна от этой затеи.

– Я думал, – пыхтя, говорил он, – что довольно будет… прочесть несколько молитв… Эти крестьяне… подчас так глупы… ты же знаешь… Они, скорее всего… сильно преувеличили… ущерб, нанесенный волком…

– Ну, тогда моя собственная крестьянская глупость не повредит, – ответил брат Иованн, неумолимо шагая вперед. Они находились уже в нескольких милях от собора, в предполагаемых владениях волка. Крестьяне-проводники отстали четверть мили назад – им было страшно.

– Я говорил о них чересчур пренебрежительно. Да простит меня Господь! – Саил взобрался на вершину холма и набрал воздуха, чтобы на спуске изъясняться более связно. – Но если этот зверь всего за несколько дней действительно натворил столько бед, как они говорят, или хотя бы половину, будет чистым безумием приближаться к нему так, как сейчас, без оружия! Нет, я не усомнюсь ни на миг, что Провидение в своей несказанной мудрости способно заставить рыбу прыгать от радости после того, как ты ее отпустил, или что птички действительно слушали твои проповеди. Но волк, да еще такой страшный, – это же совсем другое дело…

Брат Иованн, похоже, даже не слушал его. Он немного замедлил шаг и проводил глазами вереницу жуков-падальщиков, которые пересекли тропинку и исчезли в кустарнике. Чуть дальше показалась еще одна такая же стая. Брат Иованн свернул с тропинки и полез напролом через кусты, ведя своего спутника к тому месту, где должны были пересечься пути двух цепочек насекомых.

Деррон, размахивая посохом, мчался вперед: пробегал шагов пятьдесят, потом снова переходил на шаг.

– Одегард! – Командующий был вне себя. – Мы обнаружили рядом с вами еще одну жизненную линию, столь же важную, как линия Винченто. Этот человек находился где-то неподалеку от вас. Сейчас он, вместе с еще одним, сместился на две мили. Они вот-вот покинут зону безопасности! Возможно, берсеркер подстерегает его! Он может его убить!

Конечно, берсеркер подстерегает его. Сидит в засаде или отправился в погоню. Атака на Винченто была проведена всерьез, как любой первый удар в важном поединке. Но именно второй удар мог быть рассчитан на то, чтобы вызвать серьезные повреждения. И человечество не было защищено от него…

Деррон то бегом, то шагом двигался в том направлении, которое указал сектор.

– Кого мне искать? – спросил он.

Услышав ответ, Деррон подумал, что мог бы догадаться и сам. Один взгляд на ласковое лицо должен был подсказать ему, что этот человек очень важен.

В чаще кустарника царил разгром. Должно быть, его устроили дня два тому назад, потому что обломанные ветки успели совсем завянуть. И хотя в куче костей и серого меха все еще суетились жуки-падальщики, похоже, поживы больше не оставалось.

– Это был очень большой волк, – задумчиво сказал брат Иованн, поднимая с земли обломок челюсти. Кость сломали мощным ударом, но на челюсти еще сохранились внушительные зубы.

– Да, очень большой, – согласился брат Саил, хотя он плохо разбирался в волках и не стремился узнать о них больше. Он по-прежнему боязливо озирался. Солнце клонилось к горизонту, и лес казался брату Саилу угрожающе тихим.

– Что же это за создание, которое сумело расправиться с крупным взрослым волком? – размышлял вслух брат Иованн. – Бывало, я сам в своей алчности расправлялся так с косточками жареной птички… Но нет, эти кости не обглоданы. Они просто переломаны, да еще в нескольких местах, словно тут потрудилось существо куда более дикое и злобное, чем волк!

Для историков современного мира имя брата Иованна было символом любви и кротости. Его чтили все: от скептиков-мирян до самых ортодоксальных церковников, считавших его святым. Как и Винченто, святой Иованн давно сделался легендой, полускрытой дымкой домыслов.

– Мы только сейчас осознали практическую важность Иованна, – говорил голос командующего в голове Деррона. – Поскольку положение Винченто не вызывает опасений и все наши наблюдатели сосредоточились на той эпохе, где вы находитесь, мы сумели внимательнее присмотреться к ней. Историческая жизненная линия Иованна продолжается еще пятнадцать лет, считая от точки вашего пребывания, и на всем своем протяжении излучает поддержку для других линий. Те, в свою очередь, тоже начинают излучать поддержку, и этот процесс распространяется на всю историю вплоть до наших дней. Мы пришли к выводу, что, если святой Иованн погибнет в ваше время, договор о разоружении, заключенный почти через триста лет после его смерти, перестанет действовать и наша цивилизация будет уничтожена ядерной войной.

Когда командующий сделал паузу, внезапно вклинился девичий голос:

– Новые сведения для полковника Одегарда!

Деррон снова перешел на шаг.

– Лиза?

Она запнулась, потом продолжила – долг прежде всего! – деловым тоном:

– Полковник, жизненная линия, о которой вам раньше говорили как о линии нерожденного младенца, выходит за пределы зоны безопасности следом за двумя другими. Она движется с большой скоростью, куда быстрее человека или даже ездового животного. Мы не можем дать этому объяснений. Кроме того, вам следует свернуть на пять градусов влево.

– Вас понял!

Деррон взял влево, определив пять градусов на глазок. Он приближался к горам, и дорога сделалась не такой грязной, так что идти стало легче.

– Лиза!

– Деррон, мне разрешили выйти на связь только потому, что я обещала говорить исключительно о деле!

– Понял. Умолкаю. – Деррон прошел еще пятьдесят шагов и снова перешел на бег. Дыхание тут же сбилось. – Лиза, я только хотел сказать… Я хотел бы, чтобы ты родила мне ребенка.

В переговорнике раздался судорожный, типично женский вздох. Но когда Лиза заговорила снова, ее тон был чисто деловым. Она выдала Деррону новые указания относительно направления движения.

Брат Саил краем глаза увидел, как к ним что-то несется сквозь деревья и кусты. Он повернулся, щурясь, к заходящему солнцу и, сам удивившись своему спокойствию, понял, что они нашли своего волка. Волка ли? Приближавшуюся тварь вернее было бы назвать демоном или чудовищем. Но все же брат Саил не усомнился, что именно она сеяла ужас среди крестьян. А вот теперь решила напасть на смельчаков, дерзнувших отправиться на ее поиски.

Существо, ростом с человека, выглядело ядовитым, точно серебристая оса. Сейчас оно было ярдах в ста. Чудовище мчалось сквозь подлесок, мягко, бесшумно, на четырех ногах. Брат Саил понял, что самое время пожертвовать жизнью ради спасения друга, заслонить собой брата Иованна и ринуться вперед, чтобы попытаться отвлечь зверя… Но ничего не вышло. Живот и ноги точно налились свинцом, и монах застыл на месте, словно статуя. Он попытался крикнуть, предупредить, но от страха у него отнялся даже язык. Наконец Саилу удалось схватить брата Иованна за руку и указать на тварь.

– А-а! – сказал брат Иованн, выходя из забытья и оборачиваясь, чтобы посмотреть. Чудовище замедлило свой бег, остановилось в паре десятков шагов от них, присев на тонких лапах, и стало переводить взгляд с одного монаха на другого, как бы решая, кого съесть первым. Крестьяне, видевшие тварь только мельком, действительно могли принять ее за волка. На ней болтались клочья серой ткани, точно тварь имела на себе одеяние, а потом, как зверь, выдралась из него. Обнаженная, безволосая, бесполая, жуткая и прекрасная одновременно, она сделала еще пару шагов в сторону людей, скользя над землей, точно ртуть. И снова застыла безмолвной статуей.

– Давай уйдем, во имя Г-господне! – пробормотал брат Саил прыгающими губами. – Это не живое существо! Идем отсюда, брат Иованн!

Но Иованн только вскинул руки и осенил чудище знаком клина. Казалось, он не столько изгонял, сколько благословлял его.

– Брат Волк, – ласково произнес он, – ты действительно не похож ни на одного из зверей, которых мне доводилось встречать прежде, и я не знаю, что́ могло породить тебя. Но в тебе есть живой дух, а потому не забывай, что ты сотворен нашим Отцом небесным, Творцом всех тварей, так что все мы – дети Единого Господа.

Волк рванулся вперед и остановился, шагнул и снова остановился, словно в нерешительности. В разинутой пасти Саилу почудились клыки – не только длинные и острые, но еще и двигавшиеся, угрожающе, точно зубья пилы. Наконец существо издало звук, напомнивший Саилу одновременно звон мечей и предсмертный стон человека.

Иованн опустился на колено, глядя в морду припавшему к земле зверю. Он протянул руки, словно желал обнять странное создание. Тварь рванулась к нему – и опять замерла, будто остановленная невидимым поводком, шагах в шести от коленопреклоненного человека. Она снова издала странный звук – Саилу послышался в нем скрип дыбы, слившийся с криком жертвы.

В голосе Иованна не было слышно страха – только строгость, соединенная с любовью:

– Брат Волк, ты убивал и разорял людей, точно преступник, и за это заслуживаешь наказания! Но вместо наказания прими прощение всех людей, которым ты причинил зло. Иди же ко мне, вот моя рука. Во имя Господа-Творца, подойди ко мне и поклянись, что отныне ты будешь жить в мире со всеми людьми. Подойди!

Деррон, приближавшийся к этому месту усталой рысцой, услышал сперва человеческий голос, а потом увидел брата Саила, который стоял неподвижно, глядя на что-то, скрытое за кустарником. Деррон остановился и вскинул посох, но целиться пока не стал. Теперь он знал, что Саил не берсеркер. То, что ему сообщили из сектора насчет жизненной линии, напоминавшей эмбриона, совпало с тем, что берсеркер сказал ему в соборе. Это было удивительно, но похоже на истину. Деррон отошел в сторону и наконец увидел то, на что смотрел Саил.

Он явился как раз вовремя: волк-берсеркер сделал последний нерешительный шаг, поднял металлическую лапу – и осторожно коснулся стальными когтями-пальцами протянутой руки коленопреклоненного монаха.

– Я правильно догадался: он стал живым, – говорил Деррон. Его голова покоилась на коленях Лизы; если бы он поднял взгляд, то увидел бы макушки деревьев парка и сиявшее над ними искусственное солнце. – И, как всякая живая тварь, подчинился влиянию святого Иованна. Его любви… Это звучит странно, но иначе не скажешь.

Лиза, поглаживавшая его по лбу, вопросительно вскинула бровь.

Деррон пожал плечами:

– Да нет, конечно, можно найти и более рациональное объяснение. Это была самая сложная и компактная машина, построенная берсеркерами, результат двадцатитысячелетней эволюции – в ней просто не могла не зародиться жизнь. По крайней мере, так считают теперь. А Иованн, как и некоторые другие люди, имел странную власть над всем живым. Так утверждается в документах, хотя с точки зрения логики это сложно объяснить.

– Я прочитала историю о святом Иованне и волке, – сказала Лиза, продолжая поглаживать лоб Деррона. – Там говорится, что после того, как Иованн укротил волка, тот до конца дней своих жил в деревне, ручной, как собака.

– Нет, это случилось с настоящим волком. Полагаю, это изменение в истории оказалось слишком незначительным, чтобы повлиять на легенду. Видимо, берсеркер решил убить настоящего волка и занять его место. Если бы он убил Иованна, люди могли бы счесть его обычным обманщиком. Но то, что он разорвал живого волка на куски, было иррациональным поступком, свойственным скорее живому существу. Если бы мы узнали об этом раньше, то могли бы догадаться, что́ произошло с нашим врагом. Были и другие ключи к ответу. Он совершал много поступков, нелогичных с точки зрения робота. Я сам должен был догадаться об этом в соборе, когда он принялся рассуждать о переходе от жизни к не-жизни. Во всяком случае, сектор не столь доверчив, как Иованн и его биографы. Сейчас зверь сидит в клетке, в настоящем времени, и ученые пытаются решить…

Деррону пришлось прерваться: барышня склонилась над ним, явно желая, чтобы ее поцеловали.

– А я тебе говорил, как там здорово? – продолжил Деррон немного погодя. – Конечно, на большом холме будут отстраивать собор. Но я думаю, что нам с тобой стоит зайти в Управление окружающей среды до того, как начнется послевоенный бум, и зарезервировать для себя один из окрестных холмиков…

На этом месте ему снова пришлось прерваться.

Планета смерти

Глава 1

Из внутрикорабельных динамиков раздавался ясный и четкий голос давно умершего человека, и шестеро собравшихся в кают-компании «Ориона» – единственные живые люди на пространстве в несколько сотен световых лет – внимательно вслушивались в его слова. Кто-то делал это лишь потому, что Оскар Шёнберг, владелец «Ориона» и его капитан, ясно дал понять, что сообщение должны выслушать все. Карлос Суоми, всегда готовый сцепиться с Шёнбергом и собиравшийся на днях крупно поспорить с ним, в этом вопросе целиком и полностью разделял мнение начальства. Афина Полсон, самая независимая из трех женщин, не высказала никаких возражений. Челеста Серветус – возможно, наименее независимая, – сделала несколько несущественных замечаний. А Густав де ла Торре и Барбара Уртадо, по наблюдениям Суоми, вообще не имели привычки оспаривать решения Шёнберга.

Голос умершего человека был не записан, а лишь законсервирован, приблизительно пятьсот лет назад по космическому календарю, и прошел от системы Охотника, где возник радиосигнал, к точке, соответствовавшей нынешнему положению «Ориона» во внутригалактическом пространстве – одиннадцать сотен световых лет от Земли (или пять с половиной недель пути для их корабля). Этот голос принадлежал Иоганну Карлсену, который пятьсот стандартных лет назад повел эскадру в систему Охотника на бой с флотом берсеркеров и вышвырнул их оттуда. Карлсен разгромил основные силы берсеркеров и навсегда подорвал их потенциал в темной туманности под названием Каменная Россыпь.

Большую часть переборок кают-компании занимали видеоэкраны, и, когда их использовали по прямому назначению, как сейчас, на экранах появлялось изображение звездного неба, несколько пугавшее своей реалистичностью. Суоми знал, куда нужно смотреть, но с расстояния в пятьсот световых лет солнце системы Охотника было едва различимо, если не пользоваться телескопом. А уж о том, чтобы рассмотреть крохотные вспышки космического сражения – они сопровождали слова Карлсена, – и речи быть не могло. Но Суоми предстояло записать слова, звучавшие в кают-компании космической яхты, а Шёнбергу – хорошенько подумать над ними. На первый взгляд, эти двое мужчин казались похожими, но Суоми был меньше ростом, намного – судя по всему – моложе, и лицо у него было более юным.

– А почему вы уверены, что это действительно голос Карлсена? – спросил наконец Густав де ла Торре, худощавый, темноволосый и опасный на вид человек. Они с Шёнбергом сидели в мягких креслах, расположенных в противоположных углах небольшой кают-компании. Остальные четверо расставили свои кресла по кругу.

– Я слышал его раньше. Эти же самые слова. – Голос Шёнберга звучал слишком мягко для такого крупного и крепко сбитого мужчины, но был решительным, как обычно. Как и Суоми, он не отрывал взгляд от видеоэкрана. Шёнберг внимательно слушал Карлсена и изучал звезды. – Во время моего последнего путешествия в систему Охотника, – так же мягко продолжил Шёнберг, – примерно пятнадцать стандартных лет назад, я останавливался в этом же районе, только, конечно, на пятнадцать световых лет ближе, и ухитрился поймать этот же самый сигнал. Я слышал эти же слова и записал некоторые из них, как сейчас это делает Карлос.

Он кивнул в сторону Суоми.

Карлсен нарушил потрескивавшую тишину словами:

«Проверьте внимательно этот люк, если он не задраивается, – я что, должен обо всем напоминать?»

Голос был язвительным и запоминающимся, хотя произносимые слова являлись всего лишь обрывками жаргонных фраз, – точно так же мог говорить любой командир, проводящий сложную и тяжелую операцию.

– Прислушайтесь, – сказал Шёнберг. – Если это не Карлсен, то кто же? Во всяком случае, когда я вернулся на Землю после последнего путешествия, то проверил исторические записи, сделанные на его флагмане, и убедился, что последовательность совпадает.

Де ла Торре с усмешкой посмотрел на Шёнберга:

– Оскар, а у тебя никто не поинтересовался, где ты взял записи? Тебе ведь не полагалось быть в этом районе космоса, не так ли? Как и нам не полагается сейчас находиться здесь?

– Пфе. Никто и внимания не обратил. В Межзвездном правительстве – точно никто.

Суоми казалось, что Шёнберг и де ла Торре знают друг друга не слишком давно и не очень хорошо. Похоже, они познакомились на деловой почве, и их сблизила страсть к охоте, мало кем разделяемая в это время. Во всяком случае, на Земле – родной планете всех, кто был на корабле.

Снова зазвучал голос Карлсена: «Говорит главнокомандующий. Кольцо номер три открыто. Абордажные команды, приступайте к делу».

– Сигнал нисколько не ослабел с тех пор, как я слышал его в прошлый раз, – задумчиво произнес Шёнберг. – Значит, на расстоянии ближайших пятнадцати световых лет в направлении системы Охотника все чисто.

Не вставая с кресла, Шёнберг включил трехмерную голограмму – космическую карту – и сделал пометку световым карандашом. Степень чистоты пространства между точкой, где они находились, и местом назначения была весьма важным фактором: хотя трассы межзвездных сверхсветовых кораблей пролегали вне обычного космического пространства, избежать его влияния было невозможно.

«Там может резко повыситься гравитация, – донесся из динамиков голос Карлсена. – Будьте внимательнее».

– Честно говоря, мне все это надоело, – сказала Челеста Серветус. В ней причудливо смешались восточная, негритянская и скандинавская кровь. Челеста была полной женщиной с необычайно гладкой и упругой кожей, которую разрисовывала серебряными узорами; еще она носила парик, напоминавший серебряную дымку. Время от времени у Челесты прорезывалось желание надерзить Шёнбергу – будь она помоложе, ее можно было бы назвать неуправляемым ребенком. На этот раз Шёнберг даже не взглянул на Челесту. Он уже привык к этому.

– Возможно, мы бы не оказались здесь, если бы не этот джентльмен, который говорит по радио, – подала голос Барбара Уртадо. Барбара и Челеста были во многом схожи – прожигательницы жизни, взятые в экспедицию как предметы потребления для мужчин, наподобие пива и сигарет. Но в то же время они изрядно отличались друг от друга. Барбара, брюнетка с кавказской внешностью, всегда носила наряды из плотной ткани, закрывавшие ее тело от колен до плеч, и в ней не было ничего воздушного и неземного. Если бы кто-нибудь посмотрел на ее вялое, сонное, неподвижное лицо, не слыша при этом ее голоса или смеха либо не зная, как грациозно двигается Барбара, он мог бы решить, что это женщина с сексуальной привлекательностью не выше среднего.

На самом же деле Барбара, живая и подвижная, была такой же эффектной, как и Челеста. По умственным способностям они тоже стояли вровень друг с другом – так казалось Суоми. Замечание Барбары о том, что межзвездная человеческая цивилизация в ее нынешнем виде обязана своим существованием Карлсену и его победе над берсеркерами, было трюизмом, не подразумевало спора и даже не заслуживало того, чтобы на него отвечать.

Берсеркеры, автоматизированные военные корабли чудовищной мощи и невероятной эффективности, были выпущены на просторы Галактики во время войны между расами, прекратившими свое существование задолго до начала истории человечества. Базовая программа, встроенная в берсеркеров, сводилась к тому, чтобы разыскивать и уничтожать жизнь вне зависимости от того, где и когда они наткнутся на нее. В темные века, когда состоялась их первая атака на землян, берсеркеры едва не сокрушили скромное поселение человечества, затерянное среди звезд. Хотя Карлсен и другие воители сумели отбросить берсеркеров и изгнать их из центральной части занимаемой человечеством территории, те продолжали существовать, люди сражались с бездушными машинами и гибли на границах занимаемой ими крохотной области Галактики. Впрочем, в этом месте машин не было. Во всяком случае, в последние пятьсот лет.

– Я признаю, что его голос оказывает на меня воздействие, – сказала Челеста, поудобнее устроившись в кресле, вытянувшись и скрестив длинные обнаженные ноги, расписанные серебряной краской.

– Через минуту он сбавит тон, – сказал Шёнберг.

– С чего это вдруг? Я думаю, гениальный человек имеет право разговаривать, как ему захочется, – послышалось красивое контральто Афины Полсон. Несмотря на имя, в ее лице преобладали азиатские черты. На конкурсе красоты она, пожалуй, завоевала бы первое место, в то время как Челеста не поднялась бы выше третьего. Афина была одета в однотонный костюм, мало отличавшийся от тех, которые она обычно носила в офисе. То была одна из самых приближенных секретарш Шёнберга.

Желая убедиться, что он записал, как Карлсен сбавляет тон, Суоми проверил небольшой прозрачный кубик, стоявший на плоском подлокотнике его кресла. Он настроил прибор так, чтобы тот отсекал разговоры в кают-компании и записывал только слова, звучавшие из динамиков. Суоми также напомнил себе, что сразу же по возвращении в каюту нужно будет наклеить на кубик этикетку; обычно он об этом забывал.

– Как же они должны ненавидеть его… – протянула Барбара Уртадо. Ее голос звучал приглушенно и как будто издалека.

Афина подняла взгляд на соседку:

– Кто? Люди, с которыми он так грубо разговаривал?

– Нет, чудовищные машины, против которых он сражался. Оскар, вы изучали эти события. Расскажите нам что-нибудь.

Шёнберг пожал плечами. Похоже, он не очень-то хотел говорить на эту тему, хотя она явно его интересовала.

– Скажу, что Карлсен был настоящим человеком, и я очень хотел бы познакомиться с ним. Возможно, Суоми изучал этот период более тщательно, чем я.

– Расскажите нам, Карлос, – попросила Афина, сидевшая через одно кресло от него. Суоми был специалистом по психологии экологического проектирования. Несколько месяцев назад его пригласили, чтобы обсудить с «Товариществом Шёнберга» затруднения, возникшие в связи с планами создания нового офиса, он встретил Афину… и вот он здесь – участвует в крупной охотничьей экспедиции.

– Да, вот вам возможность проявить себя, – вставил замечание де ла Торре. Отношения между ним и Суоми не всегда были гладкими, хотя трения еще не накалились настолько, чтобы перейти в открытую вражду.

– Ну, – задумчиво произнес Суоми, – знаете ли, по-своему эти машины действительно ненавидели его.

– О нет! – уверенно воскликнула Афина, тряхнув головой. – Не машины.

Иногда Суоми очень хотелось стукнуть ее.

Он взял себя в руки и продолжил:

– Предполагается, что Карлсен интуитивно выбирал стратегию, которую берсеркеры не умели воспроизвести, и поэтому они не могли успешно ему противостоять. Говорят, они куда охотнее уничтожили бы Карлсена, чем целую планету.

– Берсеркеры построили специальную машину-убийцу, – неожиданно изрек Шёнберг. – Только для того, чтобы уничтожить Карлсена.

– Вы уверены? – заинтересованно спросил Суоми. – Я встречал намеки на это, но ничего определенного мне не попадалось.

– О да, – слабо усмехнулся Шёнберг. – Чтобы изучить этот вопрос, недостаточно обратиться в Инфоцентр Земли и попросить распечатку – вам придется здорово побегать и покопаться ради получения информации.

– Но почему?

Инфоцентр, как правило, быстро воспроизводил любые справочные материалы, которые были доступны.

– Потому что в его банке данных о берсеркерах кое на чем все еще стоит старый правительственный гриф секретности.

Суоми покачал головой:

– Но почему, господи боже мой?

– Полагаю, из-за обычной инертности, присущей чиновникам. Никому неохота тратить время, копаясь в этих материалах. Если же тебя интересует, зачем вообще ставили гриф «секретно»… ну, потому, что в то время некоторые люди обожествляли эту дрянь – я имею в виду берсеркеров.

– Верится с трудом… – возразила Челеста и попыталась добавить что-то еще, но ее перебил Карлсен, в гневе костеривший своих людей за какие-то технические неполадки.

– Это все, – сказал Шёнберг и потянулся к ручкам настройки радиоприемника. Доносившийся из динамиков треск статических помех стих. – Дальше будет несколько часов радиомолчания.

Взгляд Шёнберга рыскал по астронавигационной карте.

– Бюрократы тогда издавали довольно дурацкие распоряжения, чтобы ограничить доступ к информации о берсеркерах… Ладно, все это очень мило, леди и джентльмены, но какими будут наши дальнейшие действия?

Не стараясь даже делать вид, что он ждет единого мнения, Шёнберг принялся вводить в компьютер астронавигационные данные, дабы направить корабль в сторону системы Охотника. На дорогу «Ориону» потребовалось бы семнадцать-восемнадцать стандартных дней. Точнее рассчитать время в межзвездных путешествиях невозможно. Это чем-то напоминает управление парусным судном в море, полном разнообразных течений, зависящих от ветров, ненадежных, меняющихся каждый день, хотя и подчиненных более или менее постоянным правилам. На состояние пространства, через которое двигался космический корабль, влияли звезды, пульсары, спинары и квазары, расположенные как в Галактике, так и за ее пределами. Черные дыры с их чудовищными перепадами гравитации также раздергивали ткань Вселенной. Вспышки сверхновых, на каком бы расстоянии они ни происходили, порождали взрывные волны, бившиеся о корпус корабля. Межзвездный корабль, двигающийся быстрее скорости света, не может иметь на борту все необходимые для этого источники энергии. Нужно использовать гравитационно-инерционные ресурсы Вселенной, как древние парусники использовали ветер.

Хотя искусственная гравитация делала кают-компанию островком спокойствия, изменившееся освещение голографической карты свидетельствовало о том, что «Орион» двинулся в путь. Шёнберг встал и с чувством потянулся – в этот момент он казался еще крупнее, чем был на самом деле.

– Вперед, к системе Охотника! – провозгласил он. – Кто хочет выпить со мной? За успех нашей охоты и за то, чтобы мы получали удовольствие от любых приключений, в которые ввяжемся.

Все решили, что за такое стоит выпить. Но Афина сделала лишь глоток, после чего отставила свой бокал.

– Как ты думаешь, Оскар, стоит ли нам заново начинать наш шахматный турнир?

– Полагаю, нет. – Шёнберг стоял, заложив одну руку за спину, под короткую полу куртки, и, почти откровенно красуясь, потягивал спиртное. – Я пошел вниз. Пора проверить оружие и попрактиковаться в стрельбе. Мы же, в конце концов, охотимся не на фазана… и вполне возможно, что после приземления турниров будет более чем достаточно.

Взгляд умных глаз Шёнберга, озаренных весельем от какой-то понятной лишь ему шутки, обежал присутствующих и чуть дольше, чем на остальных, – буквально на секунды – задержался на Суоми. Потом Шёнберг повернулся и, слегка покачнувшись, вышел из кают-компании.

Все разошлись. Занеся записывающее устройство к себе в каюту, Суоми решил еще раз посмотреть, на что похожа огневая завеса, и столкнулся в коридоре с де ла Торре.

– Слушай, а как это так – после приземления турниров будет более чем достаточно? – поинтересовался Суоми.

– Шёнберг ничего не говорил тебе о турнире, который он хочет посмотреть?

– Нет. А что это за турнир?

Де ла Торре таинственно улыбнулся, так, словно не хотел либо не имел права отвечать прямо.

Глава 2

Все, кто должен был прийти, наконец собрались теплым утром сезона восходящего на востоке солнца в лагере на берегу безмятежной реки, протекавшей у лесистых отрогов горы Богов – шестьдесят четыре воина. Из них только четверо или пятеро видели друг друга до того, как все они прибыли сюда из своих округов, городов, поместий, территорий кочевых племен или с островов – короче говоря, со всех уголков обитаемого мира. Одни воины явились с берегов бескрайнего восточного океана. Другие – из пограничных областей постоянно заселенной страны на севере, где с приходом весны, длившейся уже одну шестидесятую часть жизни человека, потеплело настолько, что ледяные твари и инеистые черви стали выбираться на волю. С севера пришли лучшие охотники этого мира, прямо-таки созданного для охоты. Были воины, прибывшие из непроходимой каменистой пустыни, что лежит на западе обитаемых земель, и воины, пришедшие с юга, из края болот и рек, которые в конце концов впадали в океан, – путешествовать в том направлении было невозможно.

Среди воителей, собравшихся на открытие турнира Торуна, были высокие и низкорослые, поджарые и грузные; всего несколько юношей и ни одного старика. Все они были жестокими и грубыми даже по меркам этого мира, где царили жестокость и грубость, но во время сбора мирно жили в одном лагере. Каждый без всяких споров занимал участок земли, выделенный Леросом или кем-нибудь из младших жрецов Торуна, каким бы маленьким этот участок ни был. В центре лагеря стояло изваяние бога, водруженное на полевой алтарь – небольшой деревянный помост. Темнобородый Торун был увенчан золотой диадемой, его ладонь лежала на рукояти меча. Ни один воин не получал места в лагере, не сделав подношения богу. Некоторые подношения выглядели богато – среди тех, кто пришел сражаться на турнире, были очень обеспеченные люди.

Но каким бы богатым или могущественным ни был пришедший, он приходил сюда один. Его не сопровождали ни слуги, ни сторонники. Воины также не приносили вещей, кроме любимого оружия и теплого плаща для защиты от непогоды. Здесь должен был состояться священный турнир, проводимый жрецами Торуна. Настолько священный, что на него не допускались зрители – притом что на всей планете вряд ли нашелся бы хоть один свободный человек, не мечтавший посмотреть на это зрелище. В слугах тоже не было нужды. Жрецам и воинам с избытком хватало местных рабов, одетых в серое. Их серые одежды указывали на то, что рабы являются собственностью горы Богов, Торуна и его служителей. Женщинам же вообще не дозволялось появляться в лагере.

Тем утром, когда прибыл последний воин, несколько рабов приводили в порядок арену для боев – ровную огороженную площадку примерно десяти шагов в диаметре. Другие рабы готовили дневную трапезу и откладывали фрукты и мясо для тех, кто пожелал бы возложить их на алтарь Торуна. Дым от костров поднимался в небо, довольно чистое; в нем было нечто от земного небосвода с его синевой, но оно также отливало желтизной, горечью и медью.

За столбами дыма виднелась вершина горы. Почти все, кто пришел сражаться, видел ее впервые. Но образ этой горы с детства жил в сердцах и умах воинов. На вершине горы Богов, за белыми стенами священного города, обитали жрецы Торуна, а с ними – их бог и его мощь. Женщины, животные и прочие прозаические вещи, необходимые для жизни, тоже были здесь; время от времени сюда доставляли рабов, чтобы те прислуживали обитателям города, и почти никто из них не возвращался обратно. Все рабы, трудившиеся тем утром на прибрежном лугу, были согнаны, специально для турнира, с земель, плативших дань жрецам. Войско горы Богов никогда не подходило к ее столице – только к подножию, не дальше. А для обычных людей вершина и цитадель и вовсе были недоступны.

Здесь обитали сам Торун и полубог Мьёльнир, его самый преданный паладин. Время от времени сюда заглядывали и другие: боги целительства, правосудия, земли, погоды, плодородия и многочисленные полубоги, отвечавшие за второстепенные вопросы. Но прежде всего это была гора Торуна, религия Торуна, вотчина Торуна – для всех, кроме людей, вытесненных на край мира и не любивших ни Торуна, ни власть, которую от его имени присвоили жрецы горы Богов. Охотник был планетой охотников и воинов, а Торун был богом войны и охоты.

Верховный жрец Андреас поручил заняться турниром жрецу по имени Лерос, мужчине средних лет, видевшему уже три северных весны, со множеством шрамов – следов бурной молодости. Лерос занимал высокое положение среди жрецов Торуна, хотя и не входил в узкий Внутренний круг. В молодости он прославился как легендарный воин, и многие из нынешних юных воителей взирали на него с благоговением. Лерос самолично спустился на берег реки, дабы приветствовать последнего воина, некоего Чепмута из Риллиджекса. Он подал руку Чепмуту, помогая ему выйти из каноэ, сердечно пригласил его принять участие в священном турнире Торуна, а потом сделал последнюю пометку на листе, где были записаны имена всех воинов, ожидавшихся здесь.

Раздался торжественный барабанный бой – сигнал ко всеобщему сбору. Лерос, в безукоризненно белом одеянии, стоял посередине новенькой арены и ждал, пока не явятся все. Воцарилась тишина, и общее внимание было безраздельно отдано жрецу. В некоторых частях круга воины стояли слишком плотно, но не было ни толкотни, ни незаметной борьбы за лучшее место – все вели себя с величайшей учтивостью.

– Возрадуйтесь же, о избранники богов! – воскликнул наконец Лерос своим все еще сильным голосом. Он обвел взглядом воинов. Лерос и поныне был выше и сильнее большинства из них, но, увы, уже уступал им в быстроте и крепости хватки. Прошло уже много времени – примерно около одной шестидесятой части жизни старого человека – с тех пор, как объявление о турнире, данное на горе Богов, разнеслось по миру. О том, что он состоится, все узнали еще раньше, в дни последней северной весны. Тогдашние тощие мальчишки сделались мужчинами в самом расцвете сил; а значение горы Богов и ее начинаний с тех пор несказанно возросло.

Многие из пришедших были полураздеты по случаю хорошей погоды; их волосатые мускулистые тела были покрыты шрамами. У одних воинов одежда была сшита из очень грубой ткани, у других – из мягкой и дорогой. Некоторые носили лишь отдельные части доспехов, кое у кого были щиты из дубленой кожи ленивца или из яркого железа. Полного доспеха на Охотнике не знали – здешние жители сражались только пешими. Среди воинов были сыновья как вождей, так и крестьян, и даже те, кто не знал своего отца. Их отбирали по одному-единственному признаку – по бойцовским качествам, по умению управляться с мечом, копьем и боевым топором. Лерос видел вокруг себя голубые и темные глаза, серьезные и безумные; взгляд пары-другой глаз был невинным, словно у ребенка. Колонистов с Земли, пришедших сюда шестьсот стандартных лет назад, отбирали в мире, где уже изрядно перемешались расы и культуры. Вокруг Лероса можно было увидеть коричневые, белые, черные лица, обрамленные черными, каштановыми, русыми и рыжими волосами. У одного человека волосы были седыми; двое побрились наголо. У некоторых лица были покрыты густой татуировкой или полосами, протянувшимися от уха до уха. Иные, улыбаясь, показывали подпиленные зубы. Но все же большинство пришедших выглядели бы как обычные пастухи, если бы не оружие на поясе. Помимо того что все были мужчинами, принадлежащими к человеческой расе, у собравшихся здесь была лишь одна общая черта: необычайная сноровка в умерщвлении себе подобных в единоборстве.

– Возрадуйтесь же, о избранные! – снова провозгласил Лерос, на этот раз тише. – Сегодня, прежде чем закатится солнце, половина из вас окажется в великих чертогах, – жрец указал в сторону вершины горы Богов, скрытой за деревьями, покрывавшими склоны отрогов, – и встанет лицом к лицу с самим Торуном.

Лерос готов был повторять, а собравшиеся – еще и еще раз выслушивать обещания, которые дали сам Лерос и его помощники больше стандартного года назад, спустившись с горы Богов.

Торун, военный вождь богов (так гласило послание), был доволен силой духа, которую проявило человечество в ходе последних войн: власть горы Богов распространилась почти на весь обитаемый мир. Бог даровал людям привилегию сражаться за право восседать по правую руку от него. В состязание должны были вступить шестьдесят четыре величайших героя той эпохи. Для этого населенный мир был произвольным образом разделен на шестьдесят четыре области, и правителю каждой из них предложили отправить на турнир сильнейшего из своих воинов, по собственному выбору. Предполагалось, что все соискатели, кроме одного, погибнут в ходе турнира, а победитель будет объявлен полубогом и воссядет по правую руку от Торуна. (Где-нибудь наверняка отыскался непочтительный умник, который спросил у жреца, принесшего послание: «А как же насчет Мьёльнира? Теперь он лишится своего положения?» – «Нисколько. Несомненно, и Мьёльнир, и победитель турнира будут удостоены чести восседать рядом с Торуном. И несомненно, они будут сражаться столько раз на дню, сколько им захочется».)

Насколько было известно, те, кто попадает в чертоги Торуна на вершине горы Богов, по большей части проводят время в сражениях. В этих чертогах восседает сам, а с ним – обожествленные люди, погибшие герои войн и сражений минувшего. Каждый день они снова и снова убивают друг друга, упиваясь радостью битвы, и каждый вечер их раны чудесным образом исцеляются. Эти богатыри наслаждаются прекрасной едой и питьем за столом у Торуна, слушают бессмертные красноречивые повествования в обществе богов. Героев окружают вечно девственные прислужницы, заботящиеся об их удовольствиях. (Жрец, принесший послание, мог расслабиться: этого простой воин оспорить уже не мог. Даже если он и не настолько прост, ему не победить говорливого жреца, привычного к словесным играм.)

Строго говоря, тем ясным утром Лерос еще раз провозглашал то, что слушатели знали и так.

– Те, кто падет в первом круге, первыми сядут пировать с Торуном, но всегда будут занимать невысокое место за его столом. Шестнадцати погибшим во втором круге будет даровано более почетное место. Восемь павших в третьем круге разместятся еще выше, и каждого будут вечно окружать четыре прекрасные девушки, с которыми не сравнится красотой ни одна девица этого мира, – две белые, словно слоновая кость, и две черные, словно эбеновое дерево. Эти девы будут исполнять каждое желание своего повелителя еще до того, как он облечет его в слова. После четырех кругов в живых останутся лишь четыре воина, лучшие из лучших. Те четверо, которые погибнут в четвертом круге, получат в подарок щиты и оружие, сверкающие, как серебро, но крепче и острее лучшей стали, и такие же кубки, и желания каждого из них станут исполнять восемь девственниц еще большей красоты. Эти четыре воина будут сидеть почти рядом с Торуном. В пятом круге примут смерть еще два воителя. Они будут восседать в высоких дубовых креслах, украшенных золотом, на еще более почетных местах, получат в подарок чаши для вина, щиты и оружие из золота, и каждому будут прислуживать шестнадцать дев неописуемой красоты, и все будет принадлежать им в большей мере, чем сидящим ниже. В этот день лишь двое из вас останутся в живых и не вступят в чертог, где пируют боги. Единственный поединок шестого круга станет последним и величайшим изо всех. Проигравший будет почтен больше всех тех, о ком я уже говорил. Когда все это произойдет и турнир завершится, останется один-единственный победитель. Лишь этот человек получит право живым, во плоти, войти в священное жилище Торуна и навечно занять место по правую руку бога; он будет настолько же выше остальных шестидесяти трех воинов, насколько они сами выше жалких смертных людей, ползающих внизу.

На этом Лерос со вздохом закончил свою речь. Жрец верил в эти обещания, и каждый раз, думая о них, он наполнялся завистью и благоговением.

Один из воинов, чернокожий здоровяк, какое-то время назад подался вперед с выжидательным взглядом, словно хотел что-то сказать. Лерос, внимательно наблюдавший за всеми, заметил это.

– Господин Лерос, скажите мне… – начал воин.

– Не называйте больше меня господином. С этого дня вы стоите выше меня.

– Ладно. Пусть будет «друг Лерос». Скажи мне вот что: человек, который выиграет турнир, получит ту же силу и те же права, что и боги? Ну, то есть станет не только могучим воином, но и, например, целителем?

Лерос ненадолго задумался. Вопрос был не из тех, которые жрец привык слышать, – обычно его спрашивали о том, не грозит ли чертогам Торуна переполнение из-за всех этих войн, или какой вид жертвенного мяса угоден богу в этот день. Наконец Лерос заговорил:

– Кроткая богиня целительства наверняка прислушается к любой просьбе, которую выскажет этот человек. – Жрец слегка вздохнул. – Боги прислушиваются друг к другу куда больше, чем к обычным людям. Но и тогда они предпочитают делать то, что нравится им самим, не считая, конечно, тех случаев, когда они связаны обещанием, как Торун в отношении этого турнира.

Воин спокойно кивнул.

– Это все, на что мы можем надеяться, – сказал он и вернулся на прежнее место в круге.

Больше никто не нарушил тишины. Где-то на заднем дворе раб колол дрова для первого погребального костра.

– Тогда идите, – промолвил Лерос, – и займитесь последними приготовлениями. Вскоре начнется первая схватка.

Как только воины разошлись, один из младших жрецов отозвал Лероса в сторону. Когда они отошли достаточно далеко и оказались в относительном уединении, жрец развернул небольшой свиток и показал его Леросу.

– Господин Лерос, вот это было на дереве неподалеку отсюда. Пока что нам не удалось выяснить, кто его повесил.

Похоже, надпись на свитке сделали самым обычным угольным карандашом из пережженной древесины кеттвуда. Сообщение гласило:

«Боги и люди, делайте ваши ставки! Кто из шестидесяти четырех воинов докажет, что он достоин считаться сильнейшим? Победитель будет лишь один, сомнений нет. Не позавидует ли он тогда тем, кого убил, не проклянет ли гору Богов и лживых жрецов? Пока ваши денежки не ушли, сделайте еще одну ставку, скажите: достойны ли правители этой горы править нашим миром?

Братство».

Увидев подпись, Лерос поджал губы и кивнул.

– Ты сообщил об этом наверх?

– Конечно, господин.

– Это все, что мы пока можем сделать. Мы должны быть уверены, что войско усилит патрулирование окрестностей. Но, конечно же, послание вполне мог повесить человек, имеющий право находиться в месте проведения турнира. Возможно, один из рабов или даже из участников состязаний – не тот, за кого себя выдает. Надо быть настороже и не позволить никому сорвать турнир. Если он будет опорочен, это станет громкой победой Братства.

Братство было аморфным союзом недовольных и, вероятно, включало большую часть врагов горы Богов, хотя последние были сейчас рассеяны и относительно бессильны, находясь за краем населенного мира. Возможно, за Братством стояло деятельное и опасное тайное общество; лучше было считать, что так оно и есть, и постоянно предупреждать солдат и мирных жителей об опасности.

Младший жрец выразил согласие с мнением Лероса и удалился. Лерос стал размышлять: мог ли агент, вывесивший послание, оказаться жрецом-изменником? Это казалось маловероятным. Но все же он не мог полностью исключить такую возможность.

Между тем пора было начинать турнир. На вершине ничто не говорило о том, что верховный жрец Андреас или кто-либо из Внутреннего круга спустится вниз, дабы посмотреть на состязания. В дальнем конце дороги, вившейся по лесистому склону, появился обоз; когда он подъехал ближе, Лерос увидел, что рядом с животными нет офицеров. Обычный караван, доставлявший продукты, – сейчас он порожняком спускался с вершины.

Ну и ладно. Повернувшись к замершему в ожидании герольду, Лерос знаком велел ему дуть в боевой рожок. Пение рожка означало, что участники состязаний в последний раз видят друг друга в мире живых. Когда воины собрались, Лерос вынул из кармана красивого белого одеяния свиток из тонкого пергамента, на котором жрец-писец изящным почерком вывел имена участников. Они стояли в алфавитном порядке – традиция, освященная временем и воинскими обычаями:

Артур из Чесспы

Бен Таррас Боевой Топор

Большая Левая Рука

Брам Безбородый из Консиглора

Бранн из Бурже

Бирам из Долгих Мостов

Чепмут из Риллиджекса

Чарльз Честный

Чан Хи Пинг Сильный

Кол Ренба

Давид Волк из деревни Монга

Ефим Самдевятов

Фарлей из Эйкоска

Фармер Минамото

Джено Хаммерхенд

Джефф Симболор из Симболорвилля

Джиб Кузнец

Джайлз Вероломный из Болота Эндросс

Глэдвин Вануччи

Гюнтер Камурата

Хэл Копперсмит

Хэрк Стамблер из Бирчтауна

Гомер Гарамонд из Бегущей Воды

Ян Оффелли Лесоруб

Джон Споукмейкер из Тройной Развилки

Джад Исаксон из Ардстой-Хилл

Канрет Джон из Джонсплейс

Корль Ноголом

Ле-Но из Горной Страны

Лоссон Гриш

М’Гамба Мим

Муни Подаркес

Местлес из Ветреной Долины

Муул из Рексбана

Никос Дарси из Долгой Равнины

Октанс Бакк из Пачуки

Омир Келсумба

Мануэль Одноглазый

Отис Китамура

Пол Сетов из Белодорожья

Перн-Пол Хосимба

Пернсол Малдривер из Веффовой Долины

Фил Кенчриас

Полидор Хитроумный

Прокл Нан Линг

Рафаэль Сандоваль

Рахим Сосиас

Рико Киттикэтчорн из Тигриного Логова

Рудольф Тэдбери

Руэн Редальдо

Сенсаи Хагендерф

Шанг Ти Ужасный

Синьюджи с Вечнозеленого Косогора

Тай Корбиш Кандри

Томас Хватала

Турлоу Вулти с Высокой Скалы

Траверс Сандакан с Дороги Воров

Урумчи

Ванн Кочевник

Венеребл Минг Мясник

Владерлин Бэйн из Санфа-Тауна

Вэт Франко из Глубокого Леса

Вулл Нарваэс

Зелл из Строгого Ветра

Дочитав список, Лерос посмотрел на высоко стоящее солнце.

– Сегодня есть время для множества боев. Начинаем.

Лерос передал свиток младшему жрецу. Тот громко зачитал:

– Артур из Чесспы и Бен Таррас Боевой Топор!

Оба воина тут же шагнули на арену, сделали священные жесты, взывая к милости Торуна, и взялись за дело. Бен Таррас вдохнул и выдохнул воздух не больше десяти раз, когда топор выпал у него из рук и с негромким стуком вонзился в мягкую землю; в то же самое мгновение меч Артура глубоко погрузился в плоть Бена Тарраса. Ровная, очищенная от дерна земля впитала кровь Бена Тарраса так, словно давно томилась от жажды. Двое рабов в потрепанных серых туниках вытащили тело с арены и поволокли туда, где другие рабы готовили погребальный костер. Поленница сухих дров уже была вдвое выше человеческого роста, но все еще недостаточно высокой. В этот день тридцать два человека должны были присоединиться к богам и начать вечный пир в чертогах Торуна.

– Большая Левая Рука и Брам Безбородый из Консиглора!

Этот поединок длился ненамного дольше; обе руки Большой Левой Руки (на вид казалось, что они одинакового размера) еще оставались неподвижными, когда меч Брама вспорол живот противника. Снова появились рабы, чтобы унести тело прочь, но, когда они подхватили Большую Левую Руку, тот пошевелился и слабо попытался пнуть того, кто был ближе к нему. В его широко открытых глазах все еще теплилась жизнь, хотя было совершенно ясно, что рана смертельна. Один из рабов, двигавшийся медленно из-за хромоты, вытащил из-за пояса недлинную, но массивную свинцовую колотушку и коротким, точным ударом проломил умирающему голову. Лерос во второй раз произнес ритуальные слова, которые должны были помочь душе проигравшего побыстрее добраться до Торуна, и кивнул помощнику, державшему свиток.

– Бранн из Бурже и Бирам из Долгих Мостов!

И так до вечера, с небольшими промежутками между боями. Некоторые поединки затягивались надолго, а один из победителей потерял так много крови, что сам едва стоял на ногах – но он все же сумел оборвать дыхание проигравшего. После окончания каждой схватки рабы быстро перевязывали раны победителя, если таковые были, и уводили его прочь – пить, есть и отдыхать. Было видно: тем, кто сильно ослабел во время первого круга, на следующий день придется нелегко.

Когда завершилась последняя схватка, багровое солнце еще не коснулось горизонта. Прежде чем удалиться, Лерос приказал, чтобы рано утром лагерь перенесли в другое место. Первоначально он хотел дождаться полудня и начать неспешный подъем в горы, но дым погребального костра, сделавший окружающий воздух слишком тяжелым, никак не хотел развеиваться, а к лагерю уже подбирались речные амфибии-паразиты – их привлекала впитавшаяся в землю кровь героев.

Глава 3

«Орион» вошел в систему, быстро сбросил скорость до орбитальной и приготовился ко входу в атмосферу. Шёнберг сидел в командирском кресле в небольшой рубке управления, наблюдая за автопилотом и компьютерной голограммой проплывавшей внизу планеты. Голографический образ создавался при помощи множества чувствительных приборов, встроенных во внешний корпус корабля.

Несколькими днями раньше Суоми получил из корабельного справочника – стандартного банка данных с информацией о навигации, торговле и выживании в критических ситуациях – распечатку сведений об Охотнике. Год на Охотнике был в пятнадцать раз длиннее стандартного земного года; следовательно, Охотник находился гораздо дальше от своей звезды, чем Земля от Солнца, но звезда Охотника была сине-белым субгигантом, так что обе планеты получали примерно одинаковое количество солнечного света. Охотник имел примерно такой же радиус, массу и силу тяжести, что Земля, состав атмосферы тоже был похожим. Эту планету наверняка колонизировали бы от полюса до полюса, если бы не чрезмерный наклон оси – больше восьмидесяти градусов к плоскости ее вращения вокруг местной звезды, притом что она была удалена от этой звезды почти на такое же расстояние, как Уран от Солнца.

Сейчас в северном полушарии Охотника была весна, длившаяся уже стандартный земной год, и значит, там закончилась ночь, продолжавшаяся тоже около земного года. В районе же северного полюса ночь началась пять стандартных лет назад и должна была завершиться еще через семь. Ледяной хватке холода, очень крепкой, вскоре предстояло ослабеть. Приближался сезон непрерывного солнечного света – семь стандартных лет.

В справочнике – вероятно, эти сведения все еще соответствовали действительности, хотя и были зафиксированы больше стандартного века назад, – говорилось, что люди на Охотнике никогда не создавали постоянных поселений далее пятнадцати градусов широты по обе стороны от экватора. Для этого потребовались бы колонии, накрытые куполом, а на Охотнике никогда не наблюдалось перенаселения, и подобное мероприятие себя не оправдывало. Когда появились берсеркеры, даже экваториальная зона главного континента еще не была полностью освоена. Нападение машин-убийц из космоса уничтожило развивавшуюся технологическую цивилизацию колонистов; единственное, что позволило выжить хоть кому-нибудь из колонистов и живых существ в целом, – это своевременное появление флота Карлсена. Обитатели планеты – правда, среди них не было разумных – ухитрились выжить на всех широтах. Во время долгих зим они впадали в спячку того или иного вида, а жарким, засушливым летом размножались – например, откладывая яйца в песок.

За пределами тропической зоны прокормиться, вырасти и размножиться можно было лишь весной. Большую часть южного полушария покрывала вода, и охотиться на наземных животных имело смысл только на севере. В северном полушарии весной, как только стаивал лед, из пещер, гнезд и замерзших нор вылезали всяческие твари. Среди них были и хищники, ужасные, голодные и свирепые, страшнее любого животного, когда-либо обитавшего на старушке Земле. Сейчас на Охотнике был в разгаре открывавшийся раз в пятнадцать стандартных лет охотничий сезон, благодаря которому планета и получила свое название.

– Полагаю, правильнее называть его браконьерским сезоном, – сказал Карлос Суоми, обращаясь к Афине Полсон. Они вдвоем стояли в тире – месяц назад Шёнберг оборудовал его в большой каюте, расположенной рядом с кают-компанией «Ориона», – и осматривали большую пирамиду с энергетическими ружьями: Шёнберг приказал, чтобы каждый член экипажа выбрал себе оружие и научился с ним обращаться до того, как возникнет серьезная необходимость в стрельбе. Шёнберг и де ла Торре проводили в тире немало времени. Челеста и Барбара почти не появлялись здесь.

Суоми и Афина заняли промежуточную позицию. Как только Афина приходила попрактиковаться в стрельбе, рядом с ней возникал Суоми. Занятие было в самом разгаре. В десяти футах от оружейной стойки – высота ее равнялась половине диаметра сферического корабля – парила компьютерная голограмма с изображением местных хищников, застывших посреди того, что, по-видимому, было их естественной средой обитания. Вокруг, в нескольких квадратных километрах, на поверхности ледника, тянувшегося до горизонта, было рассеяно еще сколько-то схематически нарисованных животных.

– Ну что ж, – низким грудным голосом произнесла Афина. – Официально наш путь пролегает за пределами межзвездного законодательства. Но очевидно, что это не заботит ни земные власти, ни Межзвездное правительство. Оскар слишком умен, чтобы ввязываться в серьезные неприятности из-за таких вещей. Расслабься и наслаждайся путешествием, Карл, все равно ты уже здесь. Почему ты вообще отправился с нами, если тебе не нравится эта идея?

– Ты знаешь, почему я здесь. – Суоми наполовину вытащил ружье из пирамиды, потом загнал его обратно. На конце дула было тускло-серое грушевидное утолщение, испещренное крошечными отверстиями. Ружье стреляло чистой энергией, которая концентрировалась в одной точке. Суоми перепробовал все ружья в стойке; они казались ему примерно одинаковыми, несмотря на различия в длине, форме и весе. Сейчас в каждое из них была вставлена тренировочная обойма. При нажатии на спусковой крючок ружье выбрасывало лишь тоненькую струйку энергии, бившую на стандартное расстояние до мишени. Никакого принципиального отличия от ружей, выдаваемых в тире на Земле или других урбанизированных планетах; только в тире обычно стреляют в игрушечных берсеркеров – черных угловатых уродцев из металла, которые угрожающе размахивают руками или стреляют из игрушечных лазеров. – Мне больше нравится стрелять в тире. Почему бы людям не довольствоваться этим, вместо того чтобы гоняться за живыми существами?

– Потому что мишени ненастоящие, – отрезала Афина. – И стрельба по ним тоже ненастоящая.

Она выбрала себе ружье, повернулась спиной к Суоми и прицелилась. Установленный где-то сканер истолковал ее позу как готовность к стрельбе, и голограмма ожила, наполнившись движением. Существо с несколькими пастями, поросшее густым мехом, крадучись приблизилось к ним на семьдесят метров. Афина выстрелила. Щелкнул затвор – само ружье осталось совершенно неподвижным, – и животное упало, совершив изящное, почти стилизованное движение. Там, где должна была находиться середина его позвоночника, появилось красное пятно – указание, куда нужно стрелять, чтобы наверняка убить такую тварь.

– Афина, я отправился в это путешествие вслед за тобой. Я хотел проводить с тобой как можно больше времени, хотел, чтобы между нами установились хорошие отношения. Поэтому я и принял твое приглашение. Кроме того, это был удобный случай попутешествовать на частной космической яхте – не исключено, что мне больше никогда не представилась бы такая возможность. Если я должен охотиться, чтобы доставить удовольствие твоему господину и повелителю, почему нет? По крайней мере, почему бы мне не проделать все действия, требуемые от охотника?

– Карлос, ты уже не раз пытался принизить Оскара в моих глазах. Пора бы уже понять, что это не сработает. Пожалуй, я возьму вот это.

Афина повертела ружье в руках, внимательно разглядывая его.

– Интересно, что живущие на Охотнике люди думают об экспедициях наподобие нашей?

– Насколько я понимаю, эти экспедиции не причиняют им ни малейшего вреда. По-моему, им будет плевать на наше появление, даже если они поймут, кто мы такие. А скорее всего, не поймут. Мы же не станем охотиться на населенных землях – только на севере.

Слова Афины звучали так уверенно, словно девушка точно знала, о чем говорит, хотя, скорее всего, она прочла ту же распечатку сведений из корабельного справочника, которую изучил Суоми. Никто из них, кроме Шёнберга, не бывал здесь прежде, но и Шёнберг очень мало рассказывал о своем предыдущем путешествии. Он кратко заверил своих спутников, что их ожидает чудесный, увлекательный спорт, и предупредил, что могут встретиться опасности, – вот, собственно, и все. Возможно, Шёнберг уже неоднократно бывал на Охотнике. Ему, наверное, было лет триста, если не больше; в эти времена попадались и пятисотлетние, и догадаться о возрасте человека было не так-то просто. Пока функционировала центральная нервная система, все прочие внутренние органы можно было при необходимости чинить либо заменять.

Из интеркома раздался голос Шёнберга:

– Эй, народ, мы скоро войдем в атмосферу планеты. Через двадцать минут искусственная гравитация будет выключена. Для большей безопасности отправляйтесь в кают-компанию или к себе.

– Сообщение слышали. Мы в тире, – отозвался Суоми. – Сейчас придем.

Они с Афиной закрепили ружья в стойке и убедились, что никакие предметы не станут летать, если совершаемые в невесомости маневры окажутся слишком резкими.

Несколько минут спустя Суоми уже сидел в кают-компании и наблюдал за снижением корабля, глядя на экран размером во всю стену. Когда он в последний раз видел эту планету, она выглядела всего лишь одной из звезд, а сейчас, казалось, нависла над кораблем. После того как Шёнберг развернул корабль, планета переместилась вниз, развернула сеть облаков, чтобы поймать «Орион», и превратилась в мир, раскинувшийся от горизонта до горизонта. Теперь они смотрели на сине-белое солнце сквозь атмосферу, и оно приобрело желтоватый оттенок.

Внизу расстилалась дикая гористая местность. Подобно большинству планет, Охотник издали казался необитаемым. Но здесь это впечатление сохранялось, даже когда до поверхности осталось всего несколько километров.

Шёнберг был в рубке один. Он перехватил управление у компьютера и вел корабль вручную, бросая стремительные взгляды то на один, то на другой экран. Те, кто сидел в кают-компании, могли наблюдать за Шёнбергом по экрану для пассажиров. Было ясно, что в атмосфере Охотника нет или почти нет воздушных судов и столкновения можно не опасаться.

Шёнберг вел корабль над рекой, иногда спускаясь настолько низко, что он оказывался между стенами высокого каньона. Потом Шёнберг изменил курс и принялся наращивать скорость. Внизу мелькали горные пики и впадины. Наконец на седловине перевала появилось шале с бревенчатыми постройками вокруг него – целый комплекс, обнесенный забором. Маневрировать на малой высоте – дело непростое, но Шёнберг без особых затруднений посадил корабль на голую землю метрах в пятидесяти от частокола. Из сферического металлического корпуса выдвинулись толстые подпорки, рассчитанные на вес корабля и способные удерживать его в вертикальном положении. Затем последовало едва ощутимое движение стабилизаторов – пилот отключил двигатели. Для маневрирования в атмосфере корабль пользовался теми же бесшумными двигателями, что и в космосе, хотя использовать их рядом с планетой нужно было с осторожностью. Он мог приземлиться на любую поверхность, выдерживавшую его вес.

Очевидно, за их приземлением наблюдали. Едва посадка завершилась, как из-за частокола высыпали люди в одинаковых одеждах. Казалось, прибытие корабля было для них волнующим событием, но не более того. Члены импровизированного комитета по встрече, шесть-восемь человек, двигались к «Ориону», не выказывая ни малейшей растерянности.

Как только корабль застыл, утвердившись на подпорках, Шёнберг выбрался из кресла, направился к главному люку, сразу же, безо всяких формальностей, широко распахнул его, впуская воздух планеты, и нажал кнопку, чтобы выдвинуть трап. Шёнберг, как и все прочие, находившиеся на борту «Ориона», перед отъездом прошел обычный курс иммунологической обработки, а корабль тщательно осмотрели его личные медики – чтобы люди не занесли болезнетворные микроорганизмы на планету с примитивной медициной.

Местные жители стояли в нескольких метрах от корабля: женщины в длинных платьях и тяжелых фартуках, мужчины, одетые большей частью в рабочие комбинезоны. У двоих в руках были нехитрые орудия, предназначенные не то для рубки, не то для копания.

Вперед выступил, улыбаясь, молодой мужчина, одетый чуть лучше остальных. Его сапоги были грубоватыми, но с красивой отделкой, а на поясе висел короткий меч в изукрашенных кожаных ножнах.

– Добро пожаловать. – Мужчина говорил на всеобщем языке. Несмотря на непривычный для земного уха акцент, разобрать, что к чему, было несложно. – Я вспомнил: вы мистер Шёнберг.

– Да, это я. – Шёнберг, улыбнувшись, сошел по трапу и пожал руку мужчины. – А вы – Кестанд, не так ли? Младший брат Микенаса, так?

– Совершенно верно. В прошлый охотничий сезон, когда вы приезжали сюда, я был совсем мальчишкой. Удивительно, что вы меня узнали.

– Чепуха. Как там Микенас?

– Отлично. Он сейчас ходит за скотом.

Потом они обсудили положение дел на ферме, или в поместье, или как там называлось то, чем владел, а может, управлял отсутствующий Микенас. Суоми и другие пассажиры – все девушки были одеты исключительно благопристойно – покинули кают-компанию, но, повинуясь жесту Шёнберга, остались внутри корабля, у люка, наслаждаясь свежим воздухом чужой планеты. Работники фермы тем временем стояли в стороне, сбившись в кучу. Они выглядели бодрыми и более или менее здоровыми, но вполне могли оказаться глухими и немыми. Вероятно, прошло полтора десятилетия с тех пор, как сюда поступали хоть какие-нибудь новости от великой межзвездной цивилизации, раскинувшейся в небе над ними. Они улыбались гостям, но говорил один лишь Кестанд, и даже он не выказывал ни малейшего намерения расспросить их, как идут дела там, среди звезд.

Похоже, никакой церемонии представления не намечалось. Обстановка была таинственной, словно при встрече контрабандистов. На мгновение Суоми призадумался, но потом эта идея показалась ему смехотворной. Человек с таким богатством, как у Шёнберга, не станет заниматься контрабандой лично, даже если захочет нажиться на ней.

– Вы уже охотились? – спросил Кестанд.

– Нет. Я хотел сперва побывать здесь и выяснить, что изменилось в мире со времени моего последнего визита.

– Ну что ж… – Кестанд, не самый блестящий из ораторов, которых слушал Суоми, принялся опять говорить об урожае, погоде и охоте, только подробнее, чем раньше. – Как вы понимаете, настоящей северной охоты не было, и до этого сезона я не мог никуда выбираться. Возможно, как раз сейчас я находился бы в пути, но Микенас назначил меня своим заместителем.

Шёнберг терпеливо слушал. Суоми по обрывкам фраз понял, что Микенас и Шёнберг во время прошлого охотничьего сезона сели в космический корабль, полетели на север и знатно поохотились. Внимание Суоми снова привлек меч Кестанда, подвешенный к поясу. Его ножны были кожаными, а рукоять казалась пластмассовой, но, вероятнее всего, была сделана из дерева или кости. Суоми пожалел, что так мало знает о примитивных материалах. Покопавшись в собственных воспоминаниях – простиравшихся не более чем на тридцать лет, – Суоми решил, что впервые видит человека, носящего оружие не с символическими целями. Конечно, меч Кестанда мог быть всего лишь знаком власти. Но на вид он был вполне пригоден для дела, так же как мотыга в руках одного из работников.

Разговор свернул на перемены в государственных и религиозных делах со времени последнего северного сезона охоты. Для Суоми все это было темным лесом, но Шёнберг, похоже, понимал, о чем идет речь.

– Значит, власть перешла к горе Богов… – задумчиво произнес Шёнберг и кивнул с таким видом, словно его подозрения подтвердились. – А будут ли они, как намеревались, проводить турнир в этом сезоне?

– Да. – Кестанд взглянул на солнце. – Он должен начаться через два-три дня. От нас отправился Бирам из Долгих Мостов, наш лучший боец.

– Ваш? – удивленно взглянул Шёнберг. – Разве отсюда до Долгих Мостов не добрые две сотни километров?

– Понимаете, это же всемирный турнир. Каждый из шестидесяти четырех округов, от которых выставляется по бойцу, достаточно велик. – Кестанд с сожалением покачал головой. – Хотелось бы мне там побывать!

– Могу поспорить, что ты все равно пошел бы туда и даже предпочел бы турнир охоте, если бы Микенас не оставил тебя присматривать за порядком.

– Не-ет, туда просто так не попадешь. Турниром заправляют боги и жрецы. Даже граф не смог получить приглашение, а ведь Бирам – его телохранитель. Микенас вообще не пытался туда попасть.

Шёнберг слегка нахмурился, но не стал развивать тему. Суоми тем временем пытался представить себе рыцарский турнир – такой, как в старинных земных историях: мужчины в тяжелых доспехах стараются проткнуть друг друга копьями. Но здесь турнир должен был выглядеть иначе; Суоми вспомнил – в распечатке говорилось, что на планете нет верховых животных.

Поговорив еще немного, Шёнберг вежливо поблагодарил собеседника и попросил оставшихся на корабле подать ему сумку из шкафчика, того, что рядом с люком.

– И еще в шкафчике должны лежать два слитка; будьте добры, джентльмены, прихватите и их тоже.

Суоми и де ла Торре принесли все это. Положив сумку к ногам Кестанда, Шёнберг объявил:

– Здесь то, что я обещал Микенасу: элементы питания для ламп и кое-какие медикаменты. Я очень сожалею, что не застал его, так и передайте. Если все будет в порядке, я снова загляну сюда в следующий сезон. – Шёнберг поднял слитки и вручил их парню. – А это для тебя. Хороший металл для наконечников или клинков. Чтобы его обработать, нужен умелый кузнец. Скажи ему, пусть закаляет оружие в ледяной воде. Полагаю, на такой высоте с этим проблем не бывает.

– Спасибо вам большое!

Судя по лицу Кестанда, он действительно был очень рад подарку.

После того как трап был втянут внутрь, а люк задраен, Шёнберг чуть-чуть выждал и поднял «Орион» в воздух. Он по-прежнему вел корабль вручную, по очень крутой дуге, направляясь на северо-запад.

На этот раз пассажиры прошли вместе с Шёнбергом в рубку управления. Кое-кто сел, а остальные остались стоять, по возможности заглядывая ему через плечо. Когда «Орион» перешел в горизонтальный полет, де ла Торре спросил:

– Ну и куда теперь, о бесстрашный вождь? Отправимся ли мы смотреть, как люди разбивают друг другу головы?

– Давай сперва поохотимся, Гус, – проворчал Шёнберг. – Парень же сказал, что до начала турнира еще два-три дня. А мне хочется поохотиться. – На этот раз у него хватило вежливости спросить у спутников: – Как вам эта идея?

Под ними проплывала планета, двигаясь на юго-восток. Солнце, на этой высоте снова ставшее иссиня-белым, изменило свой привычный ежедневный путь, соответствовавший этому времени года, и быстрее заскользило на восток из-за скорости их полета. По стрелке индикатора, застывшей на границе опасной зоны, было ясно, с какими нагрузками приходится работать двигателю, чтобы корабль мог развить высокую скорость так близко от масс-центра планеты. Шёнбергу действительно не терпелось. Суоми заметил, что Шёнберг поставил на корпус корабля силовые щиты, ослаблявшие звуковую ударную волну, и что они идут слишком высоко – с земли невооруженным глазом заметить нельзя. Никто на планете не был способен засечь их маршрут.

Челеста и Барбара вскоре ушли, чтобы переодеться в межзвездные одежды. В ближайшие несколько дней охотникам, скорее всего, не предстояли встречи с местными жителями, которых могли бы чрезмерно возбудить или шокировать моды большого мира.

Афина, вцепившись в стойку за креслом Шёнберга, заметила:

– Интересно, а есть ли сейчас на этой планете другие группы охотников? Я имею в виду пришедших из внешнего мира, как и мы.

Шёнберг лишь пожал плечами. Суоми сказал:

– Полагаю, три-четыре группы. Людей, которые в состоянии позволить себе частное космическое путешествие и при этом увлекаются охотой, не так уж много.

– Поскольку все мы, как мне кажется, увлекаемся охотой, нам чертовски повезло, что мы встретились с Оскаром, – подал голос де ла Торре.

Шёнберг никак не отреагировал на это замечание.

Суоми спросил у де ла Торре:

– Кстати, ты работаешь на него? Ты мне никогда об этом не рассказывал.

– Я, как принято говорить, располагаю независимым капиталом. Мы познакомились с Оскаром примерно год назад, на деловой встрече.

Шёнберг еще немного поднял корабль, чтобы ослабить нагрузку на двигатель. На этой высоте казалось, что мир, именуемый Охотником, вот-вот начнет удаляться от корабля. На нескольких настенных экранах был виден терминатор, граница между ночью и днем, шедшая вдоль облаков вниз, к экватору. На южном полюсе – его не было видно из-за кривизны планеты – миновало уже больше половины периода непрерывного дня, длившегося около семи стандартных лет. Стандартный год назад солнце прошло через зенит и теперь медленно кружило по небу, спускаясь все ниже, на один оборот за каждый местный день продолжительностью в двадцать стандартных часов.

Пройдет еще пара стандартных лет, и на южном полюсе настанет полярная ночь: солнце покинет его и взойдет над горизонтом на северном полюсе. Пока же северная арктическая зона, где прошло больше половины полярной ночи, видимо, выглядела такой же безжизненной, как поверхность Плутона, похороненная под толстым слоем льда – большей части воды, что имелась на планете. Прохождение линии равноденствия знаменовало конец охотничьего сезона; сейчас же в умеренно северных широтах он был в самом разгаре. Солнце здесь только-только показалось из-за горизонта; каждый день, проходя с востока на запад, оно поднималось чуть выше, чем в небе южного полушария, и несло с собой оттепель. В эти-то места и направлялся Шёнберг.

Они спустились в мир холодных сумерек, простиравшийся среди склонов голых скал и причудливых ледников над долинами, заполненными стремительными потоками и бурно расцветающей зеленью.

Шёнберг отыскал для посадки скалистый участок, более или менее ровный и достаточно прочный, чтобы выдержать вес «Ориона». На этот раз, прежде чем открыть люк, он прихватил ружье, стоявшее в небольшой стойке рядом с выходом, и держал его наготове. Люк приоткрылся, и в него сразу же ворвался неумолчный многоголосый шум бегущей воды. Как и при первой посадке, остальные пассажиры корабля стояли за спиной Шёнберга. Челеста и Барбара, надевшие неподходящие для холодной погоды наряды, задрожали и отступили внутрь. В воздухе пахло влагой и холодом, оттепелью и чужой жизнью. Раскинувшееся вокруг них пространство было слишком обширным, чтобы окинуть его одним взглядом. Тень от гор, окаймлявших долину с юга, доходила до северной гряды.

Все решили выйти наружу прямо сейчас; у них оставалось еще несколько стандартных часов дневного времени. Шёнберг проверил оружие и прочее снаряжение, потом воззвал к добровольцам.

Афина сразу же объявила, что готова. Де ла Торре сказал, что он бы с удовольствием прошелся. Суоми поддержал его. На самом деле Карлос не собирался убивать никого, если бы только на него не набросились. Он испытывал настоятельную потребность на время покинуть корабль. Благодаря открытиям психологов, отразившихся во внутреннем устройстве «Ориона», удалось смягчить условия обитания, но никакие старания не могли отменить того факта, что шесть человек были вынуждены несколько недель сосуществовать в тесном замкнутом пространстве. Поскольку Суоми был в курсе этих дизайнерских хитростей, они, похоже, помогали ему меньше, чем всем прочим. Барбара и Челеста предпочли в этот день обойтись без охоты, после того как Шёнберг дал понять, что его больше бы устроил именно такой оборот событий. Он пообещал, что на следующее утро устроит им мирный пикник на природе.

– В таком случае разобьемся на пары, – заявил Шёнберг, после того как все было улажено. – Гус, ты охотился раньше, хоть на другой планете. Я предложил бы вам с Афиной прогуляться вон по той долине.

Эта долина, на которую они смотрели с трапа, начиналась в тридцати-сорока метрах от плоской скалы, места посадки «Ориона», и тянулась на добрых полтора километра. Поначалу ее склоны были отлогими и зелеными, а потом долина превращалась в загроможденный льдом каньон. В середине каньона образовался новый поток, пробивавший себе дорогу.

– Отсюда и до начала каньона растения уже вымахали на высоту человеческого роста. Здесь должно водиться двенадцать-тринадцать видов крупных травоядных.

– На таком маленьком пространстве? – не выдержав, перебил его де ла Торре.

– Да, на таком маленьком пространстве. – В преддверии охоты голос Шёнберга был таким расслабленным и счастливым, как никогда за все время путешествия. – С приходом весны жизнь здесь не просто оттаивает, она буквально взрывается. В этой долине есть также и крупные хищники, или я вовсе ничего не соображаю. Если не хотите натолкнуться на хищника, когда он будет на расстоянии вытянутой руки от вас, огибайте высокие заросли. А мы с Карлосом пройдемся по верхней тропе.

Тропа вилась по скалистому склону, расположенному по другую сторону от корабля. Суоми еще во время спуска заметил, что там есть высокогорный луг.

– Мы сможем найти какую-нибудь действительно голодную зверюгу, только что выбравшуюся из глубокой пещеры и направляющуюся в долину, чтобы перекусить впервые за последние пару лет.

Ботинки, теплая одежда, оружие, средства связи, предметы первой необходимости – в общем, все в порядке. Суоми наконец-то спустился по трапу, почва Охотника скрипнула под подошвами его новых ботинок. Едва он сошел с трапа, как тот сложился и втянулся обратно. Если до возвращения мужчин девицы будут сидеть в корабле, не открывая люка, то они будут в полной безопасности.

Афина и Гус помахали руками и двинулись вниз. Усики похожей на траву растительности хлестали по голенищам их ботинок.

– Ну что, ты идешь первым, – сказал Шёнберг, обращаясь к Суоми, и махнул рукой в сторону верхнего склона. – Я уверен, что твои нервы в полном порядке, но это дело принципа. Не люблю, когда за мной идет новичок с заряженным ружьем, а впереди может выскочить тварь, в которую понадобится стрелять.

Хотя слова Шёнберга были не слишком приятными, голос его был полон обаяния. К тому же Шёнберг сопроводил свою реплику радостным и дружелюбным взглядом. Очевидно, в этот момент с Шёнбергом все было в порядке; он рвался в путь.

На самом деле, конечно же, удобной для подъема тропы там не было, но Суоми все-таки стал подниматься в том направлении, куда указал Шёнберг.

Взбираясь по склону, Суоми не переставал восхищаться местностью. Повсюду, где только стаял лед и обнажилось хотя бы несколько квадратных сантиметров почвы, зелень буйно тянулась к свету. Вокруг не было заметно растений размером с дерево, и вообще, похоже, всему, что здесь росло, было несколько дней от роду: самое большее – несколько недель. Большая часть зелени, смахивавшей то на траву, то на лианы, была не выше чем по пояс человеку, но зато росла настолько плотно, что укрывала землю сплошным ковром. Растения яростно и безжалостно боролись друг с другом за воду, тепло и солнечный свет, рвались к небу, пытаясь успеть сделать это за влажный сезон, до наступления летней засухи.

Добравшись до гребня, Суоми застыл. Его взору открылся горный луг, по которому бродили существа, напоминающие гигантских слизняков, только размером с человека. Существа жадно щипали траву. Их сероватые безволосые тела были покрыты складками, заметными даже издали.

– Инеистые черви, – сказал подошедший сзади Шёнберг. Он удостоил животных лишь мимолетного взгляда, после чего перестал обращать на них внимание. – А теперь будь настороже. Рядом с червями могут бродить и другие звери.

– А могут ли более крупные животные перенести полярную ночь, погрузившись в спячку?

– Биологи, с которыми я разговаривал, утверждают, что это невозможно. Но, думаю, наверняка не знает никто.

Теперь, когда они остановились, Шёнберг принялся рассматривать окрестности в бинокль. Каменистая верхушка холма заслонила корабль, и вокруг не было ничего рукотворного – не считая, конечно, вещей, которые охотники принесли с собой. Следы, оставленные ими на талом снегу или на грязи, были единственным признаком человеческой жизнедеятельности. Вокруг лежал девственно-чистый мир, прошедший через смерть и возрождение.

Суоми тоже разглядывал окружающую местность, но без бинокля, и не думал об охоте. Желтоватое солнце скользило над самым краем гористого горизонта, и казалось, что оно вот-вот зайдет; на самом же деле до заката оставалось около часа. На другой стороне широкой долины тяжело вздохнул ледник; уронив огромный, в несколько тонн, пласт льда, он разразился новым, кристально чистым водопадом. В отдалении по-прежнему слышался неумолчный гул старых водопадов, напоминавший гудение органа. Постепенно Суоми начал воспринимать все окружающее целиком, а приподнятое настроение, владевшее им с момента выхода из корабля, сменилось обычным, и он понял, что никогда прежде не видел столь прекрасной и внушающей благоговейный страх картины – да и вообще ничего, что хоть отчасти могло бы сравниться с ней. Даже чудеса и страхи космоса – если их можно было воспринять – находились за пределами человеческой шкалы оценок. А этот ошеломляющий мир гор и долин, наполненных бушующей жизнью, был вполне доступен человеческому восприятию.

Шёнберг же остался недоволен увиденным. Должно быть, не обнаружил следов присутствия хищников.

– Давай-ка пройдемся, – коротко обронил он, убирая бинокль.

Суоми снова двинулся первым. Когда они прошли еще несколько сот метров, Шёнберг опять велел остановиться – на этот раз у подножия крутого склона. Наскоро осмотрев окрестности в бинокль, он указал на холм и произнес:

– Я поднимусь туда и посмотрю по сторонам. Пойду один – хочу осмотреться, тихо и незаметно. Ты стой здесь, никуда не отходи и будь начеку. По нашему следу вполне может кто-нибудь идти. Может, тебе удастся сделать неплохой выстрел, не сходя с места.

Суоми пробрала легкая дрожь от ощущения опасности. Он обернулся. Позади никто не двигался, не считая инеистых червей в отдалении.

– Ладно.

Суоми сел и принялся наблюдать, как Шёнберг поднимается по склону. Потом тот скрылся из виду. Тогда Суоми устроился поудобнее на своем каменистом сиденье, наслаждаясь отсутствием людей. Это было великолепно – оказаться в одиночестве впервые за… такое ощущение, что впервые за всю жизнь. Конечно, на корабле можно было уединиться, но другие тела и другие сознания все равно продолжали присутствовать. Хотя бы одно из них да находилось на расстоянии нескольких метров. Суоми прикоснулся к висевшему на поясе коммуникатору. Каналы для связи с другими охотниками и с кораблем были в полной готовности, но сейчас ими никто не пользовался. Все наслаждались физическим и душевным уединением.

Время шло. Шёнберг отсутствовал куда дольше, чем ожидал Суоми. На окрестности легла легкая тень – солнце скрылось за далеким ледяным пиком. И тут, без всякого предупреждения, перед Суоми появилась величественная тварь с ледника. Она была примерно в двухстах пятидесяти метрах, на каменистой осыпи, образовавшейся у подножия того самого склона, где сидел Суоми. Животное находилось совсем не там, откуда, по мнению Шёнберга, должны были появляться хищники, и смотрело не на Суоми, а вниз, медленно поводя головой из стороны в сторону. Суоми поднял бинокль и постарался припомнить, что было написано в распечатке. Прекрасный экземпляр, самец, возможно, живет уже второй сезон, только что вышел из второй за свою жизнь спячки, находится на пике сил и свирепости. Несмотря на густой оранжево-желтый мех, было видно, что бока зверя запали. Хищник превосходил размерами земного тигра.

Не вставая, Суоми недрогнувшей рукой поднял ружье и прицелился. Он всего лишь играл. Потом снова опустил оружие.

– Да, для начинающего расстояние слишком велико, – снова послышался сзади голос Шёнберга – тот стоял чуть выше по склону. Рев водопада наверняка должен был заглушить голос охотника задолго до того, как тот донесся бы до хищника, и точно так же он не дал Суоми услышать шаги Шёнберга, ступавшего по камням. – Но видимость отличная. Если ты не станешь пробовать свои силы, я выстрелю.

Суоми, даже не поворачиваясь, знал, что Шёнберг уже поднимает ружье, собираясь прицелиться. По-прежнему не глядя по сторонам, Суоми снова вскинул ружье (раздался хлопок, чуть громче, чем в тире, но при работе на полной мощности отдача оказалась неслабой) и преднамеренно выстрелил куда-то в сторону животного, просто чтобы напугать его и обратить в бегство. Брызнули крошки льда. Кошкообразное существо согнулось, затем развернулось в сторону землян. Прочесть по морде его намерения оказалось совершенно невозможно. Люди, жившие на Охотнике, по происхождению были землянами, хоть и перебрались сюда довольно давно; легко забывалось, насколько непривычными и чуждыми должны выглядеть все здешние существа.

Потом тварь с ледника бросилась бежать по склону, грациозно, словно кошка, делая огромные прыжки. Но не прочь от людей, как следовало бы ожидать (и как легкомысленно предположил Суоми). Животное не имело ни малейшего представления, с какой силой столкнулось, и потому чистосердечно вознамерилось убить их и съесть. Его гнал вперед безумный голод. Из-под мелькавших когтистых лап летели камни и снежная пыль.

«Стреляй!» Суоми не знал, кто произнес это слово – то ли Шёнберг, то ли он; а может, оно повисло в морозном воздухе само по себе, словно отражение его мыслей. Единственное, что знал Суоми, – то, что к нему приближается смерть, видимая и реальная. Его руки годились лишь на то, чтобы распределять эмблемы, обращаться с письменными принадлежностями, кисточками, электронными стилосами, переводя впечатления от мира во вторую или третью степень абстракции. Сейчас же Суоми словно парализовало, и он вот-вот должен был умереть. Его ввергла в оцепенение уверенность в глазах животного. Уверенность в том, что он, Карлос Суоми, – мясо.

Над ухом Суоми негромко хлопнуло ружье Шёнберга – раз, потом другой. Невидимый удар поразил атакующее животное. Прекрасная энергия броска столкнулась с более мощной и более грубой силой. Полетели клочья оранжево-желтого меха. Заряд энергии исказил форму скрытых под мехом мышц и костей. Огромное тело утратило грацию и стремительность. Но казалось, хищник все еще пытался добраться до людей. Потом тело зверя словно разорвалось по линии проникающих ранений и рухнуло. Теперь хищник напоминал испачканную чем-то красным игрушку. Суоми прекрасно видел обмякшую лапу с коготками, размером с приличный нож. Когти, дугой выгибавшиеся над подушечкой лапы, вонзились в груду талого снега, в каких-нибудь десяти метрах от ботинок Суоми.

Когда животное замерло, Шёнберг из предосторожности выстрелил в затылок хищнику, потом отбросил ружье и схватил голограмм-камеру. Засняв окровавленное, изломанное тело в различных ракурсах, он покачал головой, убрал камеру и произнес что-то успокаивающее, ободряя Суоми. Казалось, поведение Суоми нисколько не удивило и не расстроило бывалого охотника. Когда тот наконец-то ухитрился выдавить из себя бессвязные слова благодарности, Шёнберг лишь отмахнулся с изящной небрежностью – признак наивысшего презрения.

Глава 4

На второй день турнира, рано утром, жрец-распорядитель Лерос, неспешно шагая, отвел выживших участников – тридцать два человека – на пять километров вперед вдоль речного берега, где проходил первый тур, на горный луг, раскинувшийся у подножия горы Богов. На новом месте уже трудились жрецы и работники. Они сооружали арену на расчищенном участке плотно утоптанной земли, а также ставили новый походный алтарь для изваяния Торуна. Изваяние привезли на телеге, двигавшейся во главе колонны участников турнира. Рабы уже покрылись потом, зарабатывая свой дневной паек. Их было не так много, как раньше, – часть невольников отправили на другие объекты. Воинов, которым требовались прислужники, стало вполовину меньше, а в городе-цитадели, расположенном на горе, и на полях под ним всегда было множество работы.

Согласно плану проведения турнира, врученному Леросу верховным жрецом Андреасом и его советниками из Внутреннего круга, каждый тур должен был проводиться ближе к вершине горы, чем предыдущий. Андреас объяснил, что это символическое перемещение. Но теперь Лерос заметил, что план имел и немалые практические преимущества. Все, что оставляли после себя обитатели предыдущего лагеря, – отхожие места, объедки, остатки погребального костра – оказывалось внизу.

Работы по подготовке нового места были завершены вскоре после прибытия воинов. Младший жрец вручил Леросу новый пергаментный свиток со списком участников. Лерос созвал всех воинов и, выполнив определенные формальности, зачитал список вслух:

Артур из Чесспы

Брам Безбородый из Консиглора

Бранн из Бурже

Чарльз Честный

Кол Ренба

Ефим Самдевятов

Фарлей из Эйкоска

Джефф Симболор из Симболорвилля

Джайлз Вероломный из Болота Эндросс

Глэдвин Вануччи

Хэл Копперсмит

Гомер Гарамонд из Бегущей Воды

Джад Исаксон из Ардстой-Хилл

Канрет Джон из Джонсплейс

Ле-Но из Горной Страны

М’Гамба Мим

Местлес из Ветреной Долины

Октанс Бакк из Пачуки

Омир Келсумба

Отис Китамура

Пернсол Малдривер из Веффовой Долины

Полидор Хитроумный

Рафаэль Сандоваль

Рахим Сосиас

Рудольф Тэдбери

Шанг Ти Ужасный

Синьюджи с Вечнозеленого Косогора

Томас Хватала

Траверс Сандакан с Дороги Воров

Ванн Кочевник

Владерлин Бэйн из Санфа-Тауна

Вулл Нарваэс

Прежде чем подать сигнал к началу первого поединка, Лерос огляделся по сторонам и остался многим удовлетворен. С горного луга, на котором находился Лерос, были видны раскинувшиеся внизу возделанные земли, многокилометровые пашни и пастбища, перемежавшиеся фруктовыми садами, группами домов, редколесьем, небольшими рощицами, росшими вдоль реки. Это был спокойный и податливый мир, мир крестьян и ремесленников, покорно служивших господину силы, что обитает на вершинах. Конечно, Братство проникло и сюда. После нанесенного днем раньше оскорбления никаких действий с их стороны пока не последовало… Кроме того, Леросу не давало покоя то, что он не мог войти во Внутренний круг, а следовательно, и стать верховным жрецом. Почему жрец вроде того же Лашеза, скорее ремесленник, чем воин, входит во Внутренний круг, в то время как Лерос и другие, более достойные, остаются за его пределами?

Во всяком случае, турнир проходил хорошо. И это было самым важным. В случае большой удачи он, Лерос, наконец получит повышение – и, похоже, ничто не помешает успешному проведению турнира. Когда закончатся состязания, перед победителем распахнутся главные городские ворота, девушки станут усыпать его путь цветами, и он будет с триумфом проведен по улицам к Храму, который также откроется перед ним. А потом раздвинутся внутренние занавеси из кольчужной сетки, которые никогда не открывались для Лероса, и тайные двери – и победитель войдет туда, где Лерос никогда не бывал, туда, где ходят боги и павшие герои, что некогда были смертными, и только верховный жрец и Внутренний круг служат посредниками между ними и миром людей.

Религиозное чувство Лероса имело источником не только веру. Однажды он своими глазами видел Торуна во внутреннем дворе Храма – тот был выше самого высокого из смертных и прогуливался, беседуя с верховным жрецом, в ночь, когда бушевала гроза и сверкали молнии…

На мгновение Лерос склонил голову и вознес безмолвную молитву, затем, усилием воли заставив себя сосредоточиться на ожидавших его людях и своих непосредственных обязанностях, назвал имена воинов, которые первыми должны были вступить в схватку:

– Артур из Чесспы и Брам Безбородый из Консиглора!

Артур был мужчиной средних лет и среднего роста. Среди собравшихся воинов он и вовсе смотрелся недоростком. Приземистый, с суровым лицом и густыми усами, он размашистым шагом вышел на арену. Теперь Артур стоял с видом человека, полностью уверенного в собственных силах, и с несокрушимым спокойствием наблюдал за Брамом Безбородым, который приближался с явным намерением его убить.

Брама, похоже, прозвали Безбородым по причине его чрезвычайной юности. Хотя он был высоким и широкоплечим, ему, судя по лицу, было не больше одного года Охотника, или пятнадцать-шестнадцать шестидесятых частей жизни старого человека. Брам отнюдь не был спокоен, но его волнение, казалось, проистекало не из страха; он радостно начал бой, нанеся сильнейший удар своим длинным мечом. Артур довольно удачно парировал его. Чувствовалось, что он не спешит переходить в наступление.

Брам усилил нажим; молодой и энергичный, он не допускал возможности поражения. Он снова и снова наносил удары, а Артур обдуманно отступал, снова и снова, ожидая подходящего момента для перехода в контратаку. Брам продолжал теснить его, все активнее и напористей. Артур еще не успел решить, какую манеру боя выберет, – и тут последовал удар, который он не смог остановить. Это стоило ему руки и плеча. Завершающего удара долго ждать не пришлось.

– Бранн из Бурже и Чарльз Честный!

Бранн, массивный и белокурый, с выгоревшими на солнце волосами, держал в руке короткое копье. Судя по его движениям, он предпочитал наносить частые удары, вместо того чтобы рискнуть и попытаться решить все за один раз. Он начал бой первым, хоть и осторожно, и пошел по кругу, огибая стоявшего неподвижно Чарльза. Тот, длинноногий, словно цапля, выглядел так, будто ему было бы удобнее стоять на одной ноге. Пока же он выпрямился во весь рост и вскинул двуручный меч, готовясь ответить на любое действие противника. Не заставивший себя ждать удар Бранна был сильным и быстрым, но Чарльз управился лучше: отсеченный наконечник копья упал на землю. Следом за ним покатилась голова Бранна.

– Кол Ренба и Ефим Самдевятов!

Оба были пышноволосыми шатенами средней комплекции. Кол Ренба вертел над головой шипастый шар, прикрепленный короткой цепью к деревянной рукоятке. Самдевятов уже держал наготове свое оружие – меч и кинжал. Они бросились в атаку одновременно, но от удара шипастого шара Самдевятов выронил меч, а после второго молниеносного удара его мозги брызнули на землю.

– Фарлей из Эйкоска и Джефф Симболор из Симболорвилля!

Эти воины тоже походили друг на друга, но скорее манерой боя, чем внешностью. Оба были хорошо одеты и имели при себе дорогое оружие. Рукояти меча и кинжала Джеффа даже были украшены драгоценными камнями. Волосы и борода Фарлея были светлыми, почти рыжими; на обнаженных руках с отчетливо очерченными мускулами и венами, усыпанных веснушками, почти не виднелось следов загара. Темноволосый Джефф Симболор, на полголовы ниже Фарлея, казалось, не уступал ему по весу и силе. Схватка была короткой. Похоже, соперники стоили друг друга, но через некоторое время Фарлей, с его более длинными руками, рассек мышцы на плече Джеффа. Вскоре сравнительно низкорослый противник получил вторую рану. Фарлей не собирался безрассудно рисковать; Джефф ослабел от потери крови, и лишь после этого Фарлей нанес смертельный удар.

– Джайлз Вероломный и Глэдвин Вануччи!

Джайлз не отличался богатырским сложением, но был жилистым. Загорелое лицо, русые волосы, наивные светлые глаза. Если у Джайлза и была склонность к вероломству, в тот день оно ему не понадобилось. При помощи своего длинного меча он быстро расправился с коренастым, крепко сбитым Глэдвином, вооруженным боевым топором.

– Хэл Копперсмит и Гомер Гарамонд!

Хэл Копперсмит, очень высокий, слегка сутулился. Длинные руки обвивала причудливая татуировка. Его меч непрерывно подрагивал, словно Хэл повторял движения врага. Гомера Гарамонда же, казалось, печалила стоявшая перед ним задача, хотя он был почти так же молод, как и Брам Безбородый, который, убивая, просто сиял от радости. Гомер держал свой меч и кинжал почти небрежно до тех пор, пока Хэл не нанес удар. Тогда Гомер попытался уклониться, но оказался недостаточно проворным.

– Джад Исаксон и Канрет Джон!

Джад, вспыльчивый невысокий человек с необыкновенно длинными черными усами, проворно шагнул на арену. В левой руке у него был круглый металлический щит, в правой – короткий меч. Канрет – возможно, старейший из бойцов, выживших после первого тура, – ожидал противника терпеливо, как и приличествовало его возрасту. Он был вооружен копьем с толстым древком. Манера держать оружие указывала на то, что Канрет может наносить копьем колющие удары или использовать его в качестве боевого посоха. Но когда настало время проверить все это, копье Канрета поразило лишь щит Джада, а сам он упал с разрубленным коленом. Его конец был быстрым.

– Ле-Но из Горной Страны и М’Гамба Мим!

Лицо Ле-Но было пересечено шрамом. Гибкие движения воина скорее напоминали звериные, чем человеческие. Делая длинные скользящие прыжки, Ле-Но припадал к земле, словно хищник перед нападением. Держа в руках меч и кинжал, он приблизился к М’Гамбе Миму – чернокожему здоровяку, вооруженному так же, как он. Прежде чем Ле-Но взял верх, земля обагрилась кровью обоих противников; потом он, тоже по-звериному, зарычал на рабов, которые пришли, чтобы заняться его ранами.

– Местлес из Ветреной Долины и Октанс Бакк из Пачуки!

Лоб Местлеса был покрыт складками из-за привычки задумчиво морщиться, словно он был книжником или ученым. Одетый как земледелец, он дрался крестьянской косой. Потрепанная одежда поджарого Октанса придавала ему сходство с голодным бандитом. Коса оказалась проворнее меча, и Октанс был скошен.

– Омир Келсумба и Отис Китамура!

На широком черном лице Келсумбы одинаково отчетливо читались решимость и ярость. Наблюдавший за боем Лерос вспомнил, что именно этот человек спрашивал, обретет ли победитель божественную способность к целительству. Когда бойцы сошлись, Келсумба принялся с невероятной силой вращать свой боевой топор. Взмахи чередовались так быстро, словно топор был не тяжелее перышка. Меч Китамуры, а потом его челюстная кость полетели в сторону. Китамура упал на четвереньки да так и остался стоять. Келсумба не стал добивать поверженного противника, оставив это рабам из похоронной команды с их свинцовыми колотушками.

– Пернсол Малдривер и Полидор Хитроумный!

Малдривер явно был старше своего противника. Он аккуратно и расчетливо работал коротким копьем и длинным кинжалом. Полидор, мужчина неопределенного возраста, тоже не прибегал ни к каким хитростям; он дрался старым мечом, покрытым зазубринами и засечками. Старый меч успешно справился со своей работой. Пернсол умер спокойно, словно был доволен завершением жизненной борьбы и тем скромным местом, которое ему предстояло занять за столом Торуна.

– Рафаэль Сандоваль и Рахим Сосиас!

Сосиас смахивал скорее на портного, чем на воина: не слишком внушительный, с уютным брюшком. Но изогнутая сабля казалась естественным и неотъемлемым продолжением его руки. Сандоваль, на редкость уродливый – от рождения, а не из-за шрамов, – презрительно помахивал шипастой булавой. Меч Сосиаса запутался в цепи, прикрепленной к булаве, и Сандоваль завладел им. Но прежде чем Сандоваль высвободил свое оружие, Рахим выхватил спрятанный до поры нож и полоснул противника по горлу.

– Рудольф Тэдбери и Шанг Ти Ужасный!

Тэдбери имел военную выправку. Лерос подумал, что он похож скорее на военачальника, чем на рядового мечника, хотя и не знал о нем ничего. Большинство участников были для Лероса и прочих жрецов незнакомцами, как и друг для друга.

От коренастого Рудольфа Тэдбери с огромными толстопалыми ручищами исходило ощущение силы и уверенности. А Шанг Ти и вправду был ужасен. Его голова казалась настолько маленькой для такого огромного тела, что общий вид становился попросту нелепым. Меч Шанг Ти был под стать его телосложению. Клинок Рудольфа был несколько толще обычного и оказался достаточно длинным, чтобы достать до сердца Шанг Ти.

– Синьюджи с Вечнозеленого Косогора и Томас Хватала!

Синьюджи был тощим, как никто другой из выживших воинов, даже, можно сказать, костлявым. При нем был двуручный меч, казавшийся слишком тяжелым для своего хозяина – до тех пор, пока Синьюджи не показал, как быстро умеет орудовать им. Томас, крупный, свирепый на вид, немного уступал Шанг Ти по своим габаритам, но был сложен более пропорционально. Длинному двуручному мечу соперника он противопоставил копье, и сразу же стало ясно, что оно длиннее клинка.

– Траверс Сандакан и Ванн Кочевник!

Сандакан вышел, неся топор с тонким лезвием и основательно закрепленным топорищем. Лицо его было покрыто морщинами, свидетельствовавшими о прожитых годах и перенесенных невзгодах, а также шрамами, следами многих битв. Ванн Кочевник, одетый в длинный бесформенный свитер – обычную одежду пастухов высокогорья, – работал длинным мечом просто-таки с дьявольской энергией. Сандакан сильно уступал Кочевнику, и, когда Траверс упал замертво, Ванн отрезал ему ухо, заявив:

– Я верну ему это ухо в чертогах Торуна, если Траверс докажет, что он настоящий мужчина, и сумеет его забрать!

Лерос никогда еще не сталкивался с подобными выходками. Подумав, он улыбнулся – нерешительно, но все же с одобрением. Как только тело унесли, Лерос официальным тоном объявил имена участников завершающей схватки этого дня.

– Владерлин Бэйн и Вулл Нарваэс!

Вокруг талии Бэйна был обернут длинный кнут, о назначении которого никто не спрашивал – из вежливости. В руках Бэйн держал кинжал и меч. Нарваэс, с его веселым глуповатым лицом и обычными вилами – единственным оружием, что было на виду, – выглядел словно крестьянин, только что оторвавшийся от полевых работ. Он оказался хорошим жнецом – вогнал острия вил точнехонько туда, куда хотел, и Бэйн умер прежде, чем упал на землю. Назначение кнута так и осталось неизвестным.

Солнце еще не добралось до зенита. Второй тур завершился.

Шестнадцать воинов, оставшиеся в живых, радостно отправились вкушать приготовленную для них пищу. Почти все болтали и перешучивались, словно добрые приятели, но несколько человек хранили молчание. Впрочем, каждый из них сейчас примечал раны другого и подсчитывал предполагаемые уязвимые места будущего противника. Каждый отлично знал, что для победы следует использовать даже малейшие преимущества. Все выжившие были чрезвычайно опасными соперниками – им доводилось отправлять на тот свет более искусных убийц, чем они сами.

Отдыхая после полуденной трапезы, воины увидели, что с горы спешно спускается посланец. Выслушав новости, Лерос тут же вскинул голову и принялся осматривать небо. Но из лагеря, разбитого под кронами деревьев, мало что было видно. Воинов сообщение заинтересовало, но не слишком. Турнир был важнее любой помехи, которую они только могли себе представить.

Позже с горы спустился жрец Внутреннего круга для чрезвычайно серьезного разговора с Леросом, и среди воинов разошлось известие о том, что гору Богов посетило круглое серебристое судно, прилетевшее из-за пределов мира. Новость выглядела достаточно любопытной, и большинство воинов попытались рассмотреть сияние далекого, едва видного корабля, стоявшего между деревьев.

Глава 5

На следующий день после столкновения Суоми с ледяной тварью, едва не ставшего фатальным, Оскар Шёнберг, Афина Полсон и Гус де ла Торре снова отправились на охоту. Барбара Уртадо и Челеста Серветус пока что не решили, желают они охотиться или нет. Суоми предпочел остаться на корабле. Оскар, Афина и Гус испытали острые ощущения в первый день охоты, но вернулись с пустыми руками. На второй день их усилия увенчались успехом – они сделали голографические снимки крупных хищников и перенесли их на небольшие кристаллические кубики, чтобы потом можно было сделать репродукции и хвастаться ими в свое удовольствие.

Афина сидела в кают-компании, растирала уставшие ноги и жаловалась, что для ее ледяной твари трудно найти подходящее место.

– Вам-то хорошо, Оскар, а у меня маленькая квартира. Надо будет передвинуть половину мебели, чтобы освободить место – если я вообще решусь ее показывать.

– Из-за того, что вы раздобыли этот трофей в браконьерском охотничьем путешествии? – рассмеялся Шёнберг. – Если начнут приставать, отвечайте, что это мой подарок. Пускай идут за разъяснениями ко мне.

– Придется большую часть времени держать ее выключенной и доставать по особым случаям. Впрочем, полагаю, она бы испугала большинство моих гостей.

На этих словах Афина запнулась, с извиняющимся видом посмотрела на Суоми и поспешно отвела взгляд.

За день до того, после возвращения на корабль, члены небольшого экипажа с некоторым смущением выслушали рассказ Суоми о том, как в полевых условиях его парализовало от страха и как Шёнберг, проявив хладнокровие, спас ему жизнь. Пожалуй, Афину это смутило даже больше, чем самого Суоми. Густава де ла Торре история, похоже, позабавила, а Барбара выразила сочувствие Суоми.

Суоми подумал, что его спутники, особенно Афина, должно быть, ожидают, что он возьмет ружье, при удобном случае выйдет наружу и попробует доказать свои силы. Если так, им придется долго ждать. Да, он испуган, и что? Возможно, если бы он снова вышел наружу и на него напало животное, он бы не испугался. Или все равно испугался бы. Суоми не рвался выяснять это. Он не желал ничего никому доказывать. Во второй день, пока остальные охотились, Суоми сидел на выдвинутом корабельном трапе и с удовольствием дышал свежим воздухом. Он держал под рукой ружье – мало ли что может стрястись, – но собирался просто вернуться в корабль и закрыть люк, если бы в поле зрения появилось что-нибудь угрожающее.

После того как все, жаждавшие обзавестись трофеями, получили желаемое, Шёнберг решил, что на севере больше делать нечего. Охотничий сезон был продолжительным, а загадочный турнир явно длился недолго, и Шёнберг не хотел его пропустить. Когда Суоми упомянул о турнире при девушках, оказалось, что ни у одной нет сколько-нибудь отчетливого представления о нем. Суоми предположил, что это состязания в телесной крепости и силе.

Шёнберг явно знал дорогу к горе Богов, хотя и сказал, что никогда прежде не бывал там. Двигаясь на юг, он вел корабль куда медленнее и опускал его намного ниже, чем при полете на север, обращая пристальное внимание на наземные ориентиры. Большую часть пути он проделал над речной долиной – сперва по радару из-за стелившегося над землей тумана, а когда туман разошелся, стал ориентироваться на местности. Когда несколько часов спустя они добрались до места назначения, никто не усомнился, что они попали именно туда, куда намеревались. Гора Богов с первого взгляда выделялась из окружающего пейзажа: поросшая лесом возвышенность среди пестрого лоскутного одеяла полей, садов и пастбищ. Гора была широкой в основании и довольно высокой, но в целом не очень крутой. На безлесной вершине располагался комплекс зданий, обнесенных белой каменной стеной. Он выделялся так демонстративно, словно его строили в качестве ориентира для воздушных судов.

Разок облетев гору на почтительном расстоянии, Шёнберг сбросил скорость и начал снижаться. Но местом посадки явно не был находившийся на ее вершине город-цитадель; напротив, Шёнберг тщательно следил за тем, чтобы случайно не пролететь над ним.

В нескольких сотнях метров ниже стен белого города среди леса поднималась скала со срезанной верхушкой – обнаженный большой палец на склоне огромной горы-варежки, слишком маленький в сравнении с ней. Заметив эту скалу, Шёнберг медленно подвел корабль поближе, облетел ее, потом завис прямо над ней, осторожно исследуя ее при помощи чувствительных приборов, вмонтированных в корпус «Ориона». Скала высотой в двадцать-тридцать метров казалась неприступной. Судя по всему, вряд ли хоть одному человеку или животному хватило дури, чтобы попытаться добраться до плоской вершины.

Де ла Торре, который стоял позади кресла пилота, уцепившись за стойку, подал голос:

– Я бы сказал, Оскар, что эта площадка достаточно велика и мы можем на ней поместиться. Даже останется место, чтобы пройтись вокруг корабля.

– Мне как раз пришла в голову идея: посадить «Орион» на эту скалу, – проворчал Шёнберг. – Мы можем вырубить несколько ступенек или привязать веревки, чтобы спуститься вниз. И в то же время нам никто не нанесет визит, если мы сами не пригласим его.

В последний раз осмотрев верхушку скалы – с расстояния в несколько метров, – Шёнберг посадил «Орион». Выдвинулись саморегулирующиеся посадочные стойки, которые должны были удерживать корабль в горизонтальном положении. Ровный участок, предназначенный для корабля, действительно оказался достаточно большим, и оставалось еще несколько квадратных метров, чтобы размять ноги. Все пассажиры «Ориона» тут же захотели выйти и прогуляться. На этой тропической широте даже в горах было достаточно тепло, но женщины снова надели закрытые платья, не зная, чего требуют здешняя мораль и местные обычаи. Шёнберг приказал всем оставить оружие на корабле.

Тщательный осмотр показал, что лишь одна сторона скалы в принципе доступна для подъема. Но и там даже очень проворному человеку понадобилось бы вбивать костыли, вырубать ступени или использовать веревку, чтобы подняться или спуститься, чувствуя себя в относительной безопасности.

– Ну и куда все подевались? – полюбопытствовала Челеста, посмотрев на белые стены города, расположенного на вершине. Город нависал над морем древесных крон и находился несколько выше того места, где стоял «Орион».

Де ла Торре достал бинокль и принялся изучать другую сторону склона.

– Там разбит своего рода лагерь, и в нем находятся тридцать-сорок человек. Во-он там. Некоторых можно рассмотреть среди деревьев.

Какое-то время эти слова были единственным ответом на вопрос Челесты. Складывалось впечатление, что никто не заметил ни появления «Ориона», ни его присутствия на высокой скале. Конечно, густой лес, покрывавший почти всю гору, мог скрыть от глаз большую часть перемещений корабля. Суоми отметил про себя, что деревья очень похожи на земные. Возможно, первые колонисты завезли сюда некоторые породы, и те эволюционировали за прошедшее время. Стволы выглядели куда толще, чем у большинства деревьев на Земле, а многие ветви изгибались под прямым углом.

Через половину стандартного часа после их приземления – все шесть гостей планеты по-прежнему были вооружены биноклями – ворота в высокой городской стене неожиданно распахнулись, и оттуда вышли несколько человек в белых одеяниях. Впрочем, они почти сразу же нырнули в лес и скрылись из виду.

У Шёнберга был инфракрасный прибор, с помощью которого можно было отслеживать перемещение местных жителей даже сквозь листву, но он не захотел с ним возиться. Вместо этого Шёнберг спрятал бинокль в футляр, присел, прислонился спиной к кораблю и закурил сигару. Потом делегация снова вынырнула из леса – на несколько минут раньше, чем ожидал Суоми. На этот раз люди, совершенно очевидно, принялись подниматься по каменистой осыпи к скале, на которой стоял «Орион».

Шёнберг тут же выбросил сигару, подвинулся к краю площадки и, подняв руки, поприветствовал стоявших внизу. Те подняли головы и с кажущейся небрежностью ответили тем же. Группа состояла из полудюжины человек. У двоих или троих белые одеяния были украшены разнообразной пурпурной отделкой.

Расстояние было слишком большим, чтобы разговаривать – разве что перекрикиваться. Местные жители неторопливо приблизились. Возглавлявший группу высокий мужчина подошел к подножию скалы и начал взбираться по ней. Сперва он поднимался спокойно, уверенно и без особых усилий. Однако примерно на полпути ему попался отвесный участок, и он остановился. Теперь путешественники заметили, что, несмотря на проворство, человек был довольно старым.

Незнакомец посмотрел на Шёнберга, который стоял метрах в десяти над ним, держа руки на виду, и произнес:

– Гости из-за грани мира! Торун и другие боги Охотника шлют вам свои приветствия и сообщают, что видят в вас желанных гостей.

Шёнберг слегка поклонился:

– Мы благодарим Торуна и других прославленных богов Охотника. Мы хотели бы выразить нашу благодарность в такой форме, которую боги сочли бы наиболее учтивой. Кроме того, мы благодарим вас, что вы прибыли к нам как глашатаи богов.

– Я Андреас, верховный жрец владыки Торуна в этом мире.

Шёнберг представил жрецу членов своей команды, а Андреас – своих спутников. Последовал дальнейший обмен любезностями, в ходе которого Шёнберг намекнул, что преподнесет Торуну дар, как только выяснит, что тому угодно. Затем он перешел к причине своего визита.

– Как всем известно, Охотник славится во всей Вселенной мастерством своих воинов. Нам говорили, что лучшие воины планеты собрались сейчас у подножия горы Богов на великий турнир.

– Это чистая правда, от первого до последнего слова, – согласился Андреас. На слух гостей, он говорил куда более чисто, чем Кестанд: почти без акцента.

– Мы просим Торуна о милости, – продолжил Шёнберг, – о дозволении узреть этот турнир или хотя бы его часть.

Андреас посмотрел не на своих спутников, спокойно ждавших внизу, а на город, поверх верхушек деревьев, словно принимал какое-то послание. Это длилось совсем недолго. После этого жрец произнес:

– Я говорил с Торуном. Он милостиво согласился удовлетворить вашу просьбу. Турнир уже идет, но остались самые важные состязания, и вы сможете их увидеть. Следующий круг пройдет завтра.

Андреас еще немного побеседовал с пришельцами и пообещал прислать утром проводника, дабы тот заблаговременно отвел их к месту проведения турнира. Жрец пообещал также, что пришельцев пригласят в город и примут в храме Торуна как почетных гостей. Кроме того, он поблагодарил Шёнберга за обещание преподнести дар Торуну. Затем жрец и пришельцы вежливо распрощались.

Во время короткой прогулки до города Андреас казался задумчивым и еще более замкнутым, чем обычно. Шедшие следом за ним подчиненные почувствовали настроение верховного жреца и не стали препятствовать его размышлениям.

По меркам Охотника Андреас был стариком с десятком серьезных шрамов, выжившим в сотне сражений. Его уже нельзя было назвать доблестным воином, а мышцы жреца изрядно ослабели от времени и больших усилий. Ловкий подъем на скалу дался Андреасу куда труднее, чем он позволил себе показать. С каждой одной шестидесятой частью жизни старого человека – которую пришельцы из-за грани мира называли стандартным годом – кожа все сильнее обтягивала его кости, придавая лицу сходство с черепом.

Постепенные перемены в лице Андреаса доставляли ему удовольствие.

Хотя ноги верховного жреца устали, он все же шагал живо, и делегация достаточно быстро вернулась в город.

Подчиненные Андреаса ждали удобного момента, чтобы сбить его с толку сотней вопросов о гостях и затеять множество споров, но он отослал их прочь. Эти люди, не входившие во Внутренний круг, ничего не понимали. Оставшись наконец в одиночестве, Андреас, все еще пребывавший в задумчивости, быстро зашагал по залитым светом узким улочкам. Слуги, ремесленники, солдаты и аристократы – все они одинаково поспешно убирались с пути верховного жреца. На лестнице, что вела к высокой входной двери храма Торуна, беседовали двое принадлежавших ко Внутреннему кругу аристократов в изукрашенных пурпуром нарядах. Они тут же прервали разговор и почтительно поклонились. Андреас ответил на приветствие едва заметным кивком. Спускавшаяся со своих носилок куртизанка согнулась в еще более глубоком поклоне. Видимо, это была женщина одного из жрецов, не входивших во Внутренний круг, – они не давали обета безбрачия. Ей Андреас вообще не ответил.

Внешний Храм был хорошо освещен; через отверстие в центре крыши ярко светило солнце. Низкие голоса тянули песнопение во славу войны. Раздавался приглушенный барабанный бой. Служители Храма стояли на коленях перед алтарем, загроможденным черепами вражеских воинов и захваченным оружием. Вооруженный стражник, стоявший у входа во Внутренний Храм, отсалютовал Андреасу, отступил в сторону и распахнул перед жрецом тяжелую дверь. За дверью начиналась широкая лестница. Она вела в просторный зал, расположенный ниже уровня залитых солнцем улиц.

Здесь, во Внутреннем Храме, свет был тусклым и рассеянным – он просачивался через множество маленьких порталов. Андреас привычным движением откинул в сторону занавес из кольчужной сетки и прошел через огромное помещение, миновав единственного находившегося там коленопреклоненного верующего – военачальника-жреца в белом одеянии, с щитом и мечом в руках. Тот безмолвно молился у подножия высокого каменного изваяния. Статуя изображала, довольно-таки условно, мужчину в гладкой, плотно обтягивающей одежде гостя из-за грани мира. На нем был круглый, почти лишенный отличительных деталей шлем. Из-под шлема выглядывало суровое безбородое лицо: Карлсен, полубог из далекого прошлого. В правой руке – меч, в левой – напоминавшее палку оружие иного мира. Лицо Андреаса сделалось каменным. Но он знал: если убрать статую, могут произойти крупные неприятности. У Карлсена все еще имелось множество почитателей.

Андреас направился туда, куда входили лишь немногие – мало кто вообще знал об этом месте. Жрец прошел за еще один кольчужный занавес, в угол, где начинался незаметный проход. Еще одна лестница вниз, более узкая и темная, чем предыдущая. У ее подножия, в стенной нише, горела небольшая масляная лампа, дававшая лишь столько света, чтобы человек мог спуститься, не скатившись по ступеням. Здесь находилась высокая и тяжелая дверь, ведшая в зал Торуна. Из-за двери иногда появлялись вспышки яркого света, доносились звуки арфы, барабана и рожка, раскаты хохота. В эти времена новообращенным уже дозволялось постоять у подножия лестницы, посмотреть и послушать издалека, изумленно наблюдая за богами и героями, обнаруживая, что они действительно проводят время в пирах.

Андреас носил при себе один из двух ключей, которыми можно было открыть дверь зала Торуна. Второй был у Лашеза, главного жреца Храма, входившего, конечно же, во Внутренний круг. Андреас повернул ключ особым тайным образом. Дверь распахнулась. Он быстро шагнул внутрь и плотно закрыл за собой дверь.

Великий зал Торуна, вырубленный в скальном основании под Храмом, имел примерно пять метров в длину, три метра в ширину и три в высоту – по совести говоря, более чем скромно для господина мира. Стены, пол и потолок были из грубого, необработанного камня; зал Торуна остался неоконченным – похоже, навсегда. Андреас полагал, что работа над ним началась примерно двадцать лет назад по календарю Охотника – пять жизней старика. Кое-что еще делалось при предыдущем верховном жреце. Но с тех пор планы изменились. Помещение уже было достаточно большим, чтобы выполнять свое единственное реальное предназначение – дурачить неофитов. Над дверью располагались воздуховоды, через которые наружу проникали вспышки света от факелов. В углу громоздилась груда музыкальных инструментов. Через эти же воздуховоды вырывался грохочущий, богоподобный смех: так могли смеяться лишь Торун или Мьёльнир.

Торун сидел в зале, за столом, занимавшим почти все помещение, – такой огромный, что его глаза находились на одном уровне с глазами стоявшего перед ним высокого жреца. Буйные черные волосы были подхвачены золотой лентой; с гороподобных плеч свисал меховой плащ. На поясе у Торуна висел его прославленный меч, настолько большой, что ни один смертный не смог бы орудовать им. Огромная правая рука бога, облаченная, как всегда, в кожаную перчатку, покоилась на столе и сжимала массивный кубок. В полумраке окаймленное густой черной бородой лицо Торуна могло бы показаться человеческим, если бы не было таким неподвижным и таким большим.

Торун не шевелился, как и сидевший рядом с ним полубог Мьёльнир, с волосами, перевязанными серебряной лентой, в темном плаще. Мьёльнир почти не уступал в размерах Торуну, богу войны и охоты, и по-товарищески разделял с ним мрачный пир без напитков и еды.

Войдя в комнату, Андреас застыл на месте и подождал, удостоверяясь, что произведенный им шум не привел фигуры в движение. Иногда такое случалось. Всегда следует соблюдать осторожность. Убедившись, что все в порядке, жрец обошел высокий стол и зашел за кресло Торуна. В стене обнаружилась небольшая потайная дверь, к которой не требовался ключ. Андреас открыл ее, нажав в нужном месте. За дверью оказалась еще одна узкая каменная лестница – она тоже вела вниз.

На этот раз спуск длился дольше. Достигнув последнего пролета, Андреас повернул влево, сделал три-четыре шага в этом направлении, вышел из туннеля и оказался на дне огромной ямы, вырытой в скале позади Храма. Множество рабов копали эту яму на протяжении всей своей жизни. Работа началась при пятом верховном жреце, занимавшем эту должность до Андреаса; как же далеко простирались и насколько величественными были эти планы, ныне близившиеся к осуществлению, во имя истинного бога! Сверху яма была обнесена белыми каменными стенами и накрыта крышей. Благодаря этому снаружи сооружение ничем не отличалось от большинства зданий храмового комплекса и не выделялось из массы построек, более или менее похожих друг на друга.

Андреас вернулся в туннель и продолжил идти в прежнем направлении, повернув теперь вправо, чтобы оказаться у подножия лестницы. Прежде чем войти в помещение без дверей, куда его привел коридор, Андреас остановился, закрыл глаза в благоговейном подражании Смерти и пробормотал короткую молитву, обращенную, конечно же, не к Торуну. Торун был всего лишь вещью, орудием, частью необходимого обмана масс, обмана, который Андреас оставил позади, в Храме. А то, что лежало впереди, являлось для жреца главной – и единственной – реальностью.

Помещение, в которое вошел Андреас, было древнее любой постройки, возведенной человеком на Охотнике. Его заполнял неяркий дневной свет, просачивавшийся через вентиляционные шахты, которые где-то наверху выходили на поверхность, залитую солнечным светом. Во многих местах виднелись тяжелые решетки. Комната была несколько больше зала Торуна. При необходимости сюда могло набиться до сотни людей, но такого никогда не случалось. Ныне о ее существовании знали не более десяти человек.

У стены, расположенной напротив единственного входа, стоял невысокий деревянный стол, на нем громоздилось с полдюжины ящиков из сверкающего металла. Каждый ящик имел особую форму и находился во впадине или в гнезде, вырезанном в темной поверхности стола соответственно его форме. Внешняя поверхность ящиков явно подвергалась механической обработке – они были продуктом куда более сложной технологии, чем умение кузнеца, производящего мечи. Ящики соединялись между собой паутиной серых и черных гладких труб и кабелей.

При более внимательном рассмотрении становилось ясно, что деревянный стол, на котором покоились ящики, – это вовсе не стол, а нечто вроде носилок или портшеза, не подходивших для человеческого тела. С противоположных концов носилок виднелось по паре крепких ручек, украшенных резьбой: приспособление вполне могли бы перенести шесть – восемь человек. Ручки лоснились от долгого употребления, но носилки, как и вся комната, блистали безукоризненной чистотой.

Бледный камень пола слабо поблескивал в тусклом свете. Только низкий каменный алтарь в центре комнаты был темным от времени и неистребимых отметин – следов ржавчины от вделанных в камень железных колец, к которым иногда привязывали жертву, и схожих по цвету пятен засохшей крови там, куда клали ее внутренние органы. Перед носилками стояла ваза, наполненная, словно фруктами, черепами младенцев. В маленьких головах, словно в вазах, стояли жертвенные цветы; почти все они увяли.

Войдя в комнату, Андреас опустился на колени, потом простерся ниц на полу, протянув руки к алтарю и к расположенным за ним носилкам с их металлической ношей.

– Поднимись, Андреас, – размеренно произнес нечеловеческий голос. Он исходил от металлических ящиков, возле которых стояла небольшая деревянная рамка с натянутой на нее барабанной кожей. В центре перепонки поблескивал металл. Исходивший от перепонки голос редко бывал громким, хотя подобное же устройство, установленное в зале Торуна, позволяло ему реветь и хохотать. Тихий голос Смерти напоминал Андреасу скорее рокот барабана, чем что-либо другое, слышанное им, – хотя и на барабан это было не очень-то похоже.

Андреас встал, обошел алтарь и приблизился к носилкам, отвесив еще один глубокий поклон металлическим ящикам, – на этот раз, правда, жрец ограничился тем, что опустился на одно колено.

– О Смерть, – негромко и почтительно произнес Андреас, – это действительно космический корабль. Его пилот выбрал для посадки скалу, мудро указанную тобой. Я вскоре подготовлю Мьёльнира, чтобы он смог выполнить свою задачу, и отберу солдат, которые пойдут с ним. Прочие твои приказы я выполнил в точности.

– Сколько пришельцев прибыло на этом корабле? – спросил рокочущий голос.

– Я видел шестерых, и похоже, что на борту не осталось никого. Велика твоя мудрость, о Смерть! Твое прорицание о том, что эти люди клюнут на приманку и прилетят с неба, желая посмотреть на наш турнир, оказалось совершенно верным. Велика и удивительна…

– Звучали ли упоминания о человеке, зложиле, именуемом Иоганн Карлсен?

– Нет, Смерть.

Андреас был слегка сбит с толку. Было ясно, что человек по имени Карлсен, по всей видимости, давным-давно умер. Но мудрость божества Смерти превосходила человеческое разумение; Андреас уже давно убедился в этом. Он благоговейно ожидал следующего вопроса.

После короткого молчания действительно последовал вопрос:

– Эти люди – тайные охотники? Считаются ли они браконьерами по их собственным законам?

– Да, Смерть, как сказал их предводитель, они прилетели, чтобы поохотиться. Никто в правительстве внешнего мира не должен знать, что они здесь.

Подстегиваемый дальнейшими вопросами, Андреас продолжил говорить. Он подробнейшим образом изложил все, что сумел узнать о гостях и их космическом судне.

Жрец был совершенно уверен, что корабль гостей не очень велик и вполне поместится в котлован за Храмом.

Глава 6

На следующий день после приземления «Ориона» Лерос перевел шестнадцать оставшихся в живых участников турнира в новый лагерь, расположенный еще выше. Когда повседневные дела были закончены, жрец зачитал расписание третьего тура:

Брам Безбородый из Консиглора – Чарльз Честный

Кол Ренба – Фарлей из Эйкоска

Джайлз Вероломный – Хэл Копперсмит

Джад Исаксон – Ле-Но из Горной Страны

Местлес из Ветреной Долины – Омир Келсумба

Полидор Хитроумный – Рахим Сосиас

Рудольф Тэдбери – Томас Хватала

Ванн Кочевник – Вулл Нарваэс

Жрец Внутреннего круга, который за день до того спустился из города, сообщил Леросу и воинам-участникам, что завтра сюда может прибыть группа пришельцев из-за грани мира. Турнир следует проводить как обычно, а по отношению к гостям вести себя со всей возможной учтивостью. Если в их поведении что-нибудь покажется странным, на это не следует обращать внимания. Возможно, среди чужаков даже будут женщины; это тоже надо оставить без внимания. Леросу также велели почаще устраивать перерывы между боями для молитв и церемоний.

Воины мало интересовались тем, что не имело непосредственного отношения к их выживанию во время турнира. Гости с проводником прибыли, когда Лерос дошел до середины списка, и прерываться ради них он не стал. Пришельцев было четверо, в том числе две женщины, но, как отметил с некоторым облегчением Лерос, они явились в скромных одеждах. Ему доводилось слышать о нравах внешнего мира. Жрецу не нравилось присутствие подобных зрителей – но, возможно, у Торуна были для этого неизвестные ему и притом богоугодные причины. В любом случае приказ есть приказ. Бывало и хуже.

В этот день арена для боев располагалась на вершине пологого склона, там, где лес был редким. С нее был отлично виден корабль пришельцев: он стоял в нескольких сотнях метров выше, на скале с плоской верхушкой. В массивном шаре из сверкающего металла, что переносил народ внешнего мира от звезды до звезды, имелся открытый дверной проем, прочая же поверхность была совершенно гладкой. Временами можно было наблюдать еще двух пришельцев – крохотные фигурки, сидевшие или стоявшие на небольшом пятачке перед кораблем.

Афина стояла у края арены рядом с Шёнбергом и слегка нервничала, ожидая начала схватки. Наклонившись к Шёнбергу, она шепотом спросила:

– А вы точно уверены, что здесь действительно будут происходить бои?

– Во всяком случае, именно так сказал наш проводник. Полагаю, он знает, что тут делается, – негромко ответил Шёнберг, не глядя на Афину. Он с большим интересом наблюдал за приготовлениями.

– Но если он говорит правду, получается, что каждый из этих людей уже провел за время турнира по два поединка. А вы только гляньте: по ним этого совсем не скажешь.

– Я вижу несколько повязок, – шепотом откликнулся Шёнберг. – Но в твоих словах есть смысл. – Шёнберг ненадолго умолк, обдумывая вопрос. – Возможно, дело вот в чем: похоже, здесь не принято вести бои, сидя на спине у животного. Следовательно, людям приходится передвигаться исключительно за счет собственной мускульной силы, а значит, они не могут носить тяжелые доспехи. Меткий удар, независимо от оружия, наносит тяжелую рану, а не ссадину или синяк. Раны по большей части серьезны, и первый, кто будет задет, почти наверняка окажется проигравшим. Таким образом, победитель переходит в следующий круг без серьезных повреждений.

Высказав это соображение, Шёнберг умолк: Лерос посмотрел в их сторону. Похоже, жрец готов был объявить о начале следующего тура. На арену с противоположных сторон уже вышли двое вооруженных мужчин. Взгляды де ла Торре и Челесты сразу обратились на них.

Лерос откашлялся:

– Брам Безбородый и Чарльз Честный!

Суоми стоял на вершине скалы, рядом с Барбарой Уртадо, и смотрел вниз, на место проведения состязаний. Он находился слишком далеко от арены, чтобы расслышать произнесенные Леросом имена, но отлично видел в бинокль, как двое мужчин подняли оружие и двинулись навстречу друг другу. Суоми опустил бинокль и отвернулся, не понимая, как он ухитрился впутаться в эту отвратительную историю. Для охоты на животных еще можно найти или хотя бы придумать уважительные объяснения, но это… А еще там, рядом с ареной, стояла Афина и жадно наблюдала за происходящим.

– Должен же кто-то заниматься антропологическими исследованиями, – пояснила она Суоми совсем недавно, перед уходом с корабля. – Если они действительно собираются сражаться до смерти.

Проводник, высокий юноша в белом одеянии, незадолго до этого сообщил им некоторые подробности, касавшиеся турнира.

– Но вы не антрополог.

– Да, но здесь нет ни одного профессионала в этой области. А работу все равно следует выполнить.

Афина закончила экипироваться, прикрепив на пояс, рядом с голографической камерой, небольшую видеокамеру, записывавшую также звук.

– А Шёнберг тоже прибыл сюда для антропологических исследований?

– Спросите у него. Карл, если вы настолько сильно ненавидите Оскара и не можете спокойно смотреть на жестокие стороны жизни, зачем вы отправились в это путешествие? Почему вы попросили меня обратиться к Оскару, чтобы он пригласил вас?

Суоми глубоко вздохнул:

– Мы уже говорили на эту тему.

– Скажите еще раз. Я действительно хочу разобраться, в чем дело.

– Ну ладно, пускай. Я отправился в это путешествие из-за вас. Вы самая привлекательная женщина, которую я встречал. Я имею в виду нечто большее, чем секс. Конечно, секс тоже входит в это понятие… но я хотел бы завладеть той частью вас, которая сейчас принадлежит Шёнбергу.

– Я не принадлежу ему, как вы выразились. Я работаю на Оскара вот уже пять лет, и он вызывает у меня восхищение…

– Чем же он вас восхищает?

– Своей силой. В вас тоже есть своего рода сила, Карл, не могу этого не признать, но она иная. Я дарю Оскару свое восхищение и зачастую – свое общество, потому что мне приятно составлять ему компанию. Несколько раз мы занимались сексом, и это тоже было приятно. Но я ему не принадлежу. Я никому не принадлежу. И никогда не буду принадлежать.

– Возможно, будете, если от всего сердца захотите подарить себя кому-нибудь.

– Никому и никогда.

Это был первый поединок того дня. И Брам, и Чарльз сражались осторожно. Никто из них не пытался решить исход боя одним ударом. Не уступая противнику в росте, Чарльз Честный был куда более сухощавым. Он держался неестественно прямо. Его лицо было красивым, но мрачноватым. Чарльз был одет в куртку свободного покроя из хорошо выделанной кожи.

Афина подумала, что этот человек выказывает просто поразительное самообладание. Чарльз поднял свой длинный, острый на вид меч, нацелил его на противника и замер в ожидании.

«Нет, не может быть, чтобы речь шла о жизни и смерти, – попыталась уверить себя Афина. – Что с того, если они держатся с такой серьезностью? Это наверняка игра, и побежденный символически выбывает из нее…»

Правда, в глубине души Афина понимала, что на самом деле все обстоит не так.

– Ну, давай, – пробормотал Чарльз, словно понукая какое-то животное. – Давай. Пошел. Пошел же!

И безбородый Брам со всей своей юной, непредсказуемой силой двинулся вперед – один шаг, другой… Потом это превратилось в ужасающий натиск. Его меч взмыл вверх, затем полетел вниз. Отточенные клинки сшиблись. Двое мужчин заворчали, словно хищники. Там, где были зрители, послышались бессвязные взволнованные возгласы. Чарльз, отражая удар за ударом, отступал и, казалось, на миг потерял равновесие, но потом скользнул в сторону и контратаковал. Этот удар заставил столпившихся вокруг воинов переглянуться с пониманием – и с уважением. Впрочем, Брам увернулся от него. Он оставался цел и невредим, но его сокрушительная атака захлебнулась. Афина начала понимать, что в здешних краях искусство ведения боя значит не меньше, чем бешеный напор.

На миг Брам застыл, нахмурясь. Юноша был так удивлен, словно встретил неожиданное сопротивление со стороны неодушевленного предмета. Потом он внезапно возобновил натиск, ставший еще более яростным, если такое вообще было возможно. Длинные мечи превратились в размытые полосы, запели в унисон, разлетелись в стороны и снова сшиблись. Опять послышался звон металла. Теперь Афина различала и понимала рисунок боя. Девушка позабыла обо всем на свете; ее зрение и рассудок были всецело заняты представшим перед ней зрелищем. Потом меч Чарльза внезапно исчез у него из рук – Афина следила за боем очень внимательно, но не заметила, как это произошло. Оказалось, что меч уже вонзился между ребер Брама, рукоять упирается юноше в грудину, а из широкой спины на полметра торчит окровавленное лезвие.

Брам покачал головой. На его лице застыло горькое недоумение. Афина видела все с предельной четкостью, и в то же время ей казалось, что это происходит чрезвычайно медленно. Брам еще раз взмахнул мечом, но, похоже, он уже не мог определить, где находится его противник, теперь уже безоружный, хотя Чарльз стоял прямо перед юношей. Неожиданно Брам неуклюже сел, выронил оружие, закрыл лицо рукой и разрыдался. Казалось, юношу поразила мысль о том, что его бороде так и не суждено вырасти. Потом рука безвольно упала, и Брам осел на землю. Его голова склонилась на грудь. Поза юноши со стороны выглядела страшно неудобной, но у Брама не вырвалось ни единой жалобы. И только когда на арену вышел раб в сером плаще, чтобы оттащить тело в сторону, Афина осознала, что этот человек – этот мальчик – умер у нее на глазах.

Чарльз Честный сильным движением выдернул меч из мертвого тела и отдал его другому рабу – «почисти». Тем временем третий раб засыпал песком то место, где расстался с жизнью юный Брам. В отдалении кто-то копал яму. Мир безвозвратно изменился за несколько секунд – а может, изменилась сама Афина. Ей никогда не суждено было стать прежней.

– Кол Ренба и Фарлей из Эйкоска!

Человек, вышедший вперед, когда назвали имя Кола Ренбы, был крупным, смуглым и лохматым. Он остановился почти в центре арены, помахивая шипастым кистенем, и стал ожидать, пока не приблизится Фарлей.

Оскар что-то говорил Афине, но та была не способна что-нибудь слушать или о чем-нибудь думать. Она не могла даже внимать Оскару. Смотреть и только смотреть.

Фарлей из Эйкоска был светловолосым, веснушчатым, высоким и хорошо сложенным, хоть и не очень красивым. Обутый в кожаные сапоги, он ступал мягко, словно кот. Одежда простого покроя была сделана из дорогой и прочной ткани. Воин краем глаза взглянул на солнце, сверкавшее на отполированных лезвиях его меча и кинжала. Действуя обеими руками, Фарлей предпринял пробную атаку, стараясь держаться вне предела досягаемости кистеня. Увидев, как быстро шипастый шар взлетел у него над головой, а потом вернулся обратно, Фарлей удовлетворенно кивнул.

Он начал кружить, пытаясь обойти Кола Ренбу то с одной, то с другой стороны. Кистень следовал за ним – быстрее, чем прежде, быстрее, чем могла уследить Афина, и девушка закричала, сама не сознавая этого. Затем вскрикнула снова, на этот раз с облегчением, увидев, что шипы не задели красивую светлую кожу Фарлея.

Противники на мгновение застыли, потом вновь началась стремительная пляска оружия, слишком быстрая, чтобы Афина могла в ней разобраться. Она подумала, что самое волнующее уже позади, но тут шипастый шар ударил Фарлея по руке, и кинжал, сверкнув в воздухе, улетел куда-то в сторону. Почти в то же самое мгновение длинный меч Фарлея нанес ответный удар, и Кол Ренба попятился, продолжая вращать кистень левой рукой. Его левая рука скорчилась, словно он пытался избежать дальнейших повреждений, а рукав тем временем стремительно набухал кровью.

Теперь у каждого из противников кровоточила левая рука, но, похоже, Фарлею приходилось хуже. Он явно не владел раненой рукой; с тыльной стороны предплечья белели осколки кости. Кинжал со сверкающим лезвием зарылся в пыль.

Как только Кол Ренба оценил серьезность своей травмы и понял, что может шевелить левой рукой, он прекратил пятиться и перешел в наступление. Вокруг него по сглаженному эллипсу носилась сама смерть в облике шипастого шара. Как только Кол приблизился, Фарлей отступил, но только на мгновение. Шар просвистел мимо, Фарлей сделал глубокий выпад, и острие длинного меча нашло горло противника. Кол Ренба умер мгновенно. Кистень вырвался у него из руки, взмыл по дуге и упал где-то за пределами круга. Зрители с криками уворачивались от него.

Афина продолжала кричать даже после того, как остальные вопли смолкли. Поняв это, она замолчала и повернулась к Шёнбергу, в чью руку, как оказалось, судорожно вцепилась. Шёнберг смотрел на Афину странно – как, впрочем, и де ла Торре, который стоял чуть в стороне и обнимал откровенно скучающую Челесту.

Но Афина тут же забыла о них.

– Джайлз Вероломный и Хэл Копперсмит!

Вышли еще два бойца.

Копперсмит был тоньше и выше соперника. Он с самого начала занял оборонительную позицию и держал свой длинный меч, словно антенну какого-то гигантского насекомого. На лице русоволосого Джайлза Вероломного читалось крайнее упрямство – и еще нечто, заставлявшее заподозрить, что доверять этому человеку небезопасно. (Афина подумала, что такое выражение, должно быть, свойственно удачливым предателям.) Он был не слишком рослым и не казался особенно сильным, но орудовал своим длинным клинком расчетливо и экономно. Только что его меч был вверху – и вот уже оказался внизу, а Афина даже не заметила, когда он начал двигаться. Похоже, Хэл Копперсмит испытывал трудности. У него появилась рана выше локтя, потом на колене, и наконец клинок Джайлза чуть ли не насквозь рассек татуированный бицепс противника. То, что происходило дальше, было обычной мясницкой работой. Когда Джайлз отошел назад, на лице его было написано явственное отвращение, и ничего больше. Вперед пробрался раб, взмахнул свинцовой колотушкой и прекратил безмолвную агонию Хэла.

– Джад Исаксон и Ле-Но из Горной Страны!

Ле-Но бросился в атаку едва ли не до сигнала к началу боя, неся свое искаженное яростью и покрытое шрамами лицо, словно щит. В каждой руке у него было по широкому клинку, и оба мелькали в воздухе, как ступицы колеса. Маленький Исаксон радостно взвыл, будто испытывал огромное удовольствие от встречи со столь агрессивным противником, ринулся вперед и сшибся с Ле-Но почти в центре вытоптанного круга. Круглый металлический щит, который Джад держал в левой руке, звенел под градом ударов, словно наковальня какого-то безумного кузнеца. Ле-Но к защитным движениям не прибегал вовсе, – казалось, он даже не знал, что это такое. Он попросту осыпал противника столь неистовыми ударами, что у того не оставалось ни секунды для контратаки.

Бой, ведущийся в таком темпе, не может быть долгим. Так и случилось. Воздетая для очередного замаха правая рука Ле-Но вдруг застыла в воздухе, пронзенная, как иглой, тонким клинком Исаксона. Левая рука, вооруженная кинжалом, продолжила начатое движение, но щит Джада – все еще яркий, хоть и покрытый множеством зарубок, – выдержал удар. Потом Джад выдернул меч из искалеченной руки Ле-Но и принялся наносить новые удары, все быстрее и быстрее, куда яростнее, чем его противник, так что бедный Ле-Но, прежде чем умереть, оказался изрубленным на куски.

– Что случилось?

Афина осознала, что чей-то настойчивый голос вот уже несколько раз повторяет этот вопрос. Шёнберг крепко держал ее обеими руками и даже, кажется, слегка встряхивал, заглядывая девушке в лицо. Когда взгляд Афины сфокусировался на Оскаре, беспокойство на его лице сменилось странной смесью изумления и презрения.

– Ничего не случилось. Что вы имеете в виду? Со мной все в порядке.

Афина все смотрела на арену: не начался ли следующий бой? Потом она поняла, что жрец-распорядитель, Лерос, или как там его, видимо, только что объявил перерыв. Постепенно ей стало ясно, что она возбудилась от зрелища боя и почти потеряла контроль над своим поведением, словно перед этим принимала наркотики или занималась сексом. Но нет, все было в порядке. Да, она была близка к этому и все же держала себя в руках.

Шёнберг, продолжая взирать на Афину с беспокойством, сказал:

– Нужно бы дать Карлосу и Барбаре посмотреть пару боев.

– Карлосу? – Афина расхохоталась, резко и презрительно. – Это зрелище не для него. Спасибо, Оскар, что привезли меня сюда.

– И все же я думаю, что на сегодня с тебя довольно.

Из-за спины Оскара выглянул де ла Торре:

– С меня, пожалуй, тоже хватит. Афина, может, пойдем обратно на корабль?

– Я остаюсь здесь.

Она произнесла это таким тоном, что мужчины сразу же прекратили спорить. Челеста тем временем придвинулась к Шёнбергу; она уделяла куда больше внимания Оскару, чем событиям, происходившим на арене.

– Ну, тогда я пошел, – заявил де ла Торре и двинулся прочь.

Суоми передал де ла Торре ружье и вместе с ним – обязанности часового, а сам спустился по крутому склону скалы, держась за веревку. Ее закрепляли на вершине, чтобы сделать спуск и подъем менее опасными, а при отсутствии необходимости затаскивали наверх. Только ту сторону, где спустился Суоми, можно было назвать более или менее пологой; здесь имелось даже несколько участков с наносной почвой, на которых выросла пара-тройка кустов. После нескольких спусков и подъемов на склоне появилось некое подобие тропы, но идти по ней было довольно утомительно.

Добравшись до леса, Суоми двинулся в ту сторону, где должен был проводиться турнир. Афина была там. Не просто заглянула на минутку, полюбопытствовать, – нет, она пожелала остаться и увидеть все. Чисто научный интерес? Антропология? До нынешнего дня она никогда не пылала любопытством к подобным вопросам – во всяком случае, при Суоми. В конце концов, возможно, турнир – не такое уж смертоносное мероприятие, как полагал Суоми. Ни он сам, ни Барбара не следили за его ходом. Де ла Торре, вернувшись, ничего не рассказал, а Суоми не стал спрашивать. Но возможно, турнир действительно был настолько кровавым, как говорил жрец-проводник. И тем не менее Афина все еще оставалась там. Если ей нравятся подобные зрелища, ему, Суоми, лучше знать об этом.

Суоми выбрался из леса и подошел к арене, на которой не происходило ничего ужасного. Люди просто стояли, ожидая, пока мужчина в белой одежде не проведет какой-то обряд перед невзрачным алтарем. Суоми присоединился к зрителям. Шёнберг кивнул, приветствуя его. Афина бросила на Суоми рассеянный взгляд. Он подумал, что девушка чем-то расстроена. Но Афина никоим образом не дала понять, что предпочла бы оказаться в другом месте. Вскоре дальнейшее развитие событий отвлекло внимание Суоми от Афины.

– Омир Келсумба и Местлес из Ветреной Долины!

Массивный, словно вековое дерево, Келсумба двинулся вперед упругим шагом. Черная кожа великана блестела. Он прижимал к груди топор, баюкая его, словно младенца. Местлес – худощавый, седеющий мужчина задумчивого вида, ссутулившийся от возраста наподобие старой косы, которой он собирался драться, – какое-то время держался на почтительном расстоянии от Келсумбы, уклоняясь при помощи скупых, рассчитанных движений и изучая приемы своего врага. Когда топор противника устремился к Местлесу с такой скоростью и силой, что, казалось, никто не сумел бы отвести этот удар, тот не совершил ни одной ошибки. Он безукоризненно точно парировал выпад, но сила столкновения просто отшвырнула его. Потом на его косу обрушился еще один удар и еще… После четвертого или пятого парирования лезвие косы переломилось. Среди зрителей прошелестел приглушенный выдох – предвкушение крови. Суоми услышал, что точно такой же звук издала и Афина. Она наблюдала за боем, и лицо ее лучилось восторгом. Афина явно забыла и о Суоми, и о всех прочих.

Местлес все же сумел сохранить спокойствие. Он держал свое необычное оружие по-прежнему твердо, а сломанное лезвие все еще оставалось опасным. Воин выказал куда большее проворство, чем можно было предположить, судя по его внешности. Еще некоторое время Местлес успешно сопротивлялся и не позволял прижать себя к краю арены. Казалось, для него, как и для любого другого бойца, мысль о том, чтобы перешагнуть через эту начерченную на земле линию, была еще более нелепой, чем идея прыжка с крепостной стены.

Затем топор Келсумбы завертелся, превратившись в размазанную полосу. Казалось, он увлекает хозяина за собой. И наконец топор добрался до Местлеса. Местлес извернулся в попытке избежать удара, но топор вонзился в него почти по обух. Упавшее тело Местлеса и на земле продолжало корчиться, извиваться, биться в агонии. Раб с колотушкой выпрыгнул и прикончил его.

Внезапно внутренности Суоми взбунтовались и отказались нормально работать. Остатки завтрака пожелали вернуться на белый свет. Мелькнула мысль: «Нужно взять себя в руки». Но было поздно. Он отвернулся от арены, но не успел что-либо предпринять, как его стошнило. Ну что ж, если они посчитают, что он осквернил священную землю, то могут убить его как святотатца. Но когда Суоми выпрямился, то понял, что на него, по всей видимости, никто не обратил внимания. Деликатность или полное отсутствие интереса? Суоми затруднялся ответить на этот вопрос.

– Полидор Хитроумный и Рахим Сосиас!

Суоми обнаружил, что снова может смотреть на арену. Полидор, выглядевший не более хитроумным, чем его соперник, с завидной силой и энергией размахивал видавшим виды мечом. Сосиас был невысоким мужчиной с заметным брюшком, но именно он ухитрился первым пустить кровь, располосовав своим скимитаром левое плечо Полидора. Рана скорее возбудила, чем ослабила Полидора. Он насел на своего низкорослого противника и несколько мгновений, казалось, брал верх. Но потом недостаточно четко совершил глубокий выпад и остановился, глядя на собственную кисть, валявшуюся на земле. Лицо Полидора исказилось. Он успел плюнуть в сторону Сосиаса, прежде чем скимитар вернулся и забрал его жизнь.

На арену снова вышел одетый в белое жрец. Похоже, наступил очередной перерыв между боями. Впрочем, Суоми это не волновало. Он отвернулся, на этот раз намеренно. Суоми выяснил, что способен смотреть на увечья, которые могут воспоследовать в ходе турнира, – способен, но по-прежнему предпочитает не смотреть.

Суоми подвинулся поближе к Шёнбергу и Афине, ухитрился посмотреть в глаза только Оскару, но не девушке, и сказал:

– Я возвращаюсь на корабль.

Он взглянул на Челесту, но та лишь скользнула по Суоми скучающим взором и переместилась поближе к Шёнбергу.

Суоми отвернулся от них и поплелся к деревьям. Хорошо было снова оказаться в одиночестве, но здесь, в чужом лесу, для него не находилось места, чтобы остановиться и подумать.

Добравшись до подножия скалы, Суоми обнаружил, что веревка исчезла. У него не было ни малейшего желания подниматься без страховки, и он громко крикнул:

– Эй, наверху!

Через несколько секунд над краем площадки показались голова и голые плечи де ла Торре.

– Что такое? – спросил он.

– С меня хватит. Сбрось веревку.

– Ладно.

Мгновение спустя сверху полетел моток веревки.

Когда Суоми взобрался на вершину, он увидел, что Барбара лежит, обнаженная, на матрасике – настолько близко к краю, что де ла Торре может сидеть рядом с девушкой и в то же время выполнять обязанности часового. Суоми заметил также, что рядом с матрасиком установлен бинокль на подставке, как раз на такой высоте, чтобы лежащий мужчина – вполне возможно, лежащий на женщине, – мог непрерывно наблюдать за событиями на арене.

Очевидно, де ла Торре закончил все свои дела с биноклем, матрасом и девушкой. Он уже натянул шорты и одевался дальше.

– Тогда я возвращаю ружье тебе, Карлос, – лениво произнес де ла Торре, – а сам спущусь обратно.

Прежде чем Суоми пристроил на плече ремень ружья – он так и не смог к нему привыкнуть, – де ла Торре уже двинулся прочь. Суоми следил за ним, пока тот не исчез из виду, потом обратился к Барбаре, устало свернувшейся на матрасе:

– Как у тебя дела?

Барбара шевельнулась и негромко произнесла:

– Возможно, буду жить.

Суоми никогда прежде не видел Барбару в такой депрессии. Пару раз за время долгого путешествия он делил с ней постель, еще пару раз – с Челестой. А с Афиной – ни разу. Он не мог относиться к ней как к случайной подружке. Не исключено, что теперь сможет.

Барбара, единственная из них, вообще отказалась смотреть на турнир. И конечно же, этот садист де ла Торре выбрал для своей цели именно ее… Суоми захотелось сказать девушке что-нибудь хорошее, но слова не шли на ум. Возможно, в другое время нагота Барбары вызвала бы вожделение и у него тоже, но сейчас лежавшая ничком девушка выглядела от этого еще более беззащитной и несчастной. Ну что ж, Барбара хотела отправиться в роскошное космическое путешествие с баснословно богатым человеком, и ее желание исполнилось. Теперь она платила за проезд.

Расхаживать по площадке, охраняя корабль, не было никакого смысла; существовал лишь один путь наверх. Стоя на вершине, Суоми даже без бинокля отчетливо увидел, как де ла Торре подошел к арене. Очевидно, следующий поединок еще не начался. Если Суоми с этого расстояния правильно разобрался в расположении фигур, еще четверо воинов ожидали боя. Бинокль валялся рядом, но Суоми не имел ни малейшего желания им пользоваться. Возможно, ему просто не хотелось выяснять, каково нынешнее положение вещей.

Впереди были несколько томительно длинных дней – все участники истребят друг друга, и турнир закончится сам собой, потом предстояло очень долгое путешествие домой. Но все же Суоми получил свое вознаграждение. Он понял, что чувство, которое, как ему казалось, возникло между ним и Афиной, на самом деле не существовало. Узы не порвались, нет, – их никогда не было.

Барбара села и принялась приводить в порядок волосы. Она по-прежнему не была настроена беседовать. Суоми повернулся к северу и увидел – или вообразил, что увидел, – вздымавшиеся к небесам ледники в тех местах, где они недавно охотились. Эти ледники нависали над горизонтом, словно тучи, ни на что не опираясь.

Что это за звук? Тропинка пуста. Должно быть, мелкий зверек или летучая тварь. А, чепуха.

Ну что ж, по дороге домой он будет испытывать определенный дискомфорт в общении, но, если бы отношения между ними зашли дальше, все могло бы обернуться еще хуже. Придется считать это благоприятным завершением. Если бы они…

Интересно, здесь водятся дятлы? Суоми пока что не видел ни одной птицы, но звук раздавался почти непрерывно. Наверное, он доносился откуда-нибудь из-под крон деревьев. Со стороны турнирной площадки летел приглушенный расстоянием многоголосый рев. Это как же нужно орать, чтобы даже здесь было слышно? Но Суоми не стал оборачиваться и пытаться рассмотреть, что происходит.

Барбара встала и собрала одежду.

– Я пошла в душ, Карлос.

– Хорошо.

Суоми посмотрел ей вслед. Женщины! Они великолепны, но понять их невозможно – не стоит и пытаться.

Подумав о великолепии, Суоми вспомнил о том животном, о ледяной твари. Когда животное бросилось на Суоми, его сила и красота заставили Карлоса оцепенеть от восхищения и ужаса. Теперь же он, к собственному удивлению, ощутил легкое сожаление – почему он не убил того хищника? Лучше, конечно, если бы зверь остался жить… однако… В жизни народов, как и отдельных личностей, есть времена, когда лучшие охотники являются лучшими людьми. Что-то в этом духе. Конечно, народ, путешествующий меж звезд, давным-давно миновал эту стадию – вероятно, миновал. То же самое произошло и с Карлосом Суоми, если говорить о его личной жизни. Или произойдет. Но, с другой стороны, о Шёнберге нельзя сказать, что он всего лишь садист…

Неожиданно в мозгу у Суоми что-то щелкнуло, и он вспомнил, что́ ему напоминает этот назойливый стук – удары металла о камень. Перед его внутренним взором встала картина: Шёнберг повис на веревке, держит в руках альпинистское снаряжение и вырубает ступеньки в склоне. Воспоминание не пришло к нему раньше потому, что нынешние удары были слишком быстрыми. Молотком с такой скоростью не помашешь. И в то же время они звучали недостаточно размеренно, чтобы приписать их какому-нибудь механизму.

На доступной для подъема стороне скалы по-прежнему никого не было. Суоми решил обойти корабль, чтобы проверить другие склоны, и увидел, как кто-то – или что-то – осторожно взбирается на край площадки. Огромная голова с буйной порослью жестких темных волос, перевязанных серебряной лентой. Вслед за головой над краем утеса появилось массивное тело борца. Неизвестный был одет в грубо выделанные шкуры и темный плащ, обвивавшийся вокруг тела. Появившаяся фигура была настолько огромной, что сознание отказывалось воспринимать ее размеры.

Скалолаз рывком забросил тело наверх, распластался на плоской площадке, затем поднял огромную голову и посмотрел прямо на Суоми. Бесстрастное лицо было наполовину скрыто буйно разросшейся бородой и усами. По своей величине оно вполне соответствовало голове, и все же в нем чувствовалась неуловимая неправильность. Дело было даже не в шрамах и не в нарушении пропорций. Не будучи маской в обычном смысле слова, лицо все же было искусственным. Сделанное очень умело, оно напоминало работу безумного художника, убежденного, что он сумеет одурачить людей и заставить их считать этого робота, этот манекен, человеком.

Непонятное существо грациозным движением поднялось на ноги, и тут Суоми увидел кое-что, прежде скрытое за огромным телом. В самый край утеса был вбит альпинистский костыль. К его ушку была привязана туго натянутая веревка, уходившая вниз. Над краем площадки показалось лицо следующего скалолаза, с обычными габаритами: этот, несомненно, был человеком.

Тем временем проложивший дорогу гигант поднялся в полный рост. Он превосходил размерами любого человека, каких доводилось видеть Суоми. Встав, он спрятал молоток в висевшую на поясе сумку и, не переставая двигаться, извлек из ножен здоровенный меч.

Суоми впал в ступор. Его не парализовало от страха, как при встрече с ледяной тварью, он просто не мог найти объяснения этой странной картине.

Сначала промелькнула мысль о том, что он стал жертвой тщательно продуманной идиотской шутки Шёнберга и де ла Торре. Но прежде чем это соображение сформировалось окончательно, Суоми понял, что вряд ли они стали бы так сильно заморачиваться лишь для того, чтобы напугать товарища. По крайней мере, у Шёнберга хватало здравого смысла, чтобы не орать «Уга-уга!» в ухо нервному человеку с заряженным ружьем в руках.

Далее явилось предположение о том, что это местные хулиганы. Они есть повсюду, так почему бы им не быть на Охотнике? Пришли посмотреть, нельзя ли что-нибудь стянуть с корабля пришельцев.

Но гигантский вожак мародеров не вписывался ни в одну из этих гипотез. При виде странного существа разум Суоми сперва забуксовал, затем попытался обойти непонятное явление.

Суоми пришла в голову смутная мысль о необходимости пугнуть бандитов, и он потянул ружье из-за спины. Тем временем неправдоподобный великан сделал два шага вперед, подняв меч, потом остановился, словно это место его устраивало.

К этому моменту второй скалолаз, молодой, крепкий мужчина, взобрался на площадку, вынул из ножен меч, как и первый, и двинулся к открытому люку «Ориона». Над краем показался третий незваный гость, тоже нормального размера.

– Стой! – произнес Суоми, понимая, насколько неуверенно звучит его голос. Никто не остановился, невзирая на то что ружье уже было в руках у Суоми, и он почувствовал себя полным дураком.

Теперь рядом с человекообразным гигантом на верхушке скалы стояли уже два вооруженных человека, а третий почти вскарабкался на нее. Люк корабля оставался открытым и лишенным всякой защиты – если не считать Суоми. Внутри была Барбара.

До сих пор Суоми не направлял ружье на незваных гостей, но теперь он сделал это и снова крикнул: «Стой!» – на этот раз довольно убедительно. Огромная фигура немедленно метнулась в сторону Суоми с немыслимой для человеческого существа скоростью. Высоко занесенный меч готов был нанести удар. Суоми нажал на спусковой крючок – тот не шелохнулся. Он сообразил, что забыл снять оружие с предохранителя, инстинктивно отступил, уклоняясь от меча, и почувствовал под ногами пустоту. Отчаянно взмахнув левой рукой, он ухватился за свисавшую веревку. Эта счастливая случайность помогла Суоми избежать падения, которое, несомненно, стало бы для него смертельным. Он оказался совсем недалеко от края площадки и сильно ударился о скалу ногами и спиной. Рука неудобно вывернулась, и веревка выскользнула из захвата. Суоми потерял последнюю опору, покатился по гравию и остановился, врезавшись в скальный выступ. От удара у него перехватило дух. Суоми преодолел лишь полпути до тропы, и под ним простиралась самая крутая и опасная часть склона.

Он наполовину сидел, наполовину лежал на скальном выступе, пресекшем его падение, и смотрел вверх. Затем с изумлением понял, что не получил серьезных повреждений и что его правая рука до сих пор сжимает ружье. Он осторожно нащупал предохранитель рядом с казенной частью, повернул его назад и даже умудрился вспомнить, как включить полностью автоматический огонь.

Сверху показался человек-машина со вскинутым мечом. Увидев Суоми, он скользнул по крутому склону с грацией танцора. Острие меча было нацелено на Суоми. Гигант спускался, безукоризненно владея своим телом. Один шаг-прыжок, другой…

Ружье в руках Суоми хрипло кашлянуло. Из левой руки голема, в которой тот сжимал меч, брызнули мелкие частицы, сухие на вид, и потянулась струйка дыма. Человек-машина извернулся в неимоверном пируэте, куда изящнее, чем любое раненое животное. Удар силового заряда заставил его отклониться в сторону и потерять равновесие. Громадное тело пролетело мимо Суоми вниз по склону.

Но все же гигант не упал. В следующий момент, находясь совсем недалеко от земли, он сумел восстановить контроль над ситуацией и задержать падение. Потом развернулся и преспокойно принялся карабкаться вверх, быстро, как горный козел, снова держа перед собой сверкающий меч; на его лице была написана сумасшедшая безмятежность.

У Суоми вырвалось рыдание, вызванное одновременно страхом и бессильной яростью. Ружье в его руках непрерывно вздрагивало, паля в белый свет, как в копеечку, пока Суоми пытался совладать с собой и как следует прицелиться. Наряженный в меха монстр – его лицо под серебряной лентой, как и прежде, было лишено всякого выражения – остановился. Он все-таки попал под заградительный огонь, в стороны полетели клочья меха, а также мелкие осколки непонятно чего. Потом гигант рухнул к подножию скалы, все еще стараясь удержаться на ногах. Черный плащ то сворачивался, то снова трепыхался под напором воздуха. Наконец безумная стрельба Суоми пригвоздила гиганта к стволу огромного дерева, а тот все дергался и извивался, словно насекомое на булавке.

Заряд энергии превратил серебряную ленту и половину лица монстра в серое бескровное пятно. Чудовищный меч выпал из рук. Последнее неловкое, уже непосильное движение – и огромное тело осело на землю, потом застыло. Суоми наконец-то снял палец со спускового крючка.

Внезапно все затихло. Суоми показалось, что и небо, и скала кружатся у него над головой. Он понял, что по-прежнему лежит, опасно растянувшись на крутом склоне, с ногами, задранными выше головы. Одно неверное движение – и он покатится вниз! Суоми несколько раз судорожно вздохнул – почти всхлипнул. Двигаясь с предельной осторожностью, сжимая в руке драгоценное ружье, Суоми кое-как развернулся, расположившись ногами книзу. Теперь он отчетливо ощущал все синяки и ссадины, заработанные во время падения, – с дюжину, не меньше.

Надо было вернуться и защитить корабль. Но подняться по склону в этом месте он не мог. Как он вообще ухитрился уцелеть при падении? Должно быть, он сильнее, чем думал. Падение увело его в сторону от того места, где они взбирались на скалу. Значит, придется спуститься вниз, а потом подняться, где обычно.

Суоми закинул ружье за спину и стал цепляться за скалу обеими руками. В нынешнем своем состоянии он не задумываясь преодолевал валуны и трещины, которые в другое время стоили бы ему переломов ног.

Когда Суоми наконец добрался до подножия скалы, то увидел тело поверженного врага. Он снова взял ружье на изготовку, но сейчас в этом не было необходимости. Выстрелы изрешетили кору дерева, и земля у ствола была покрыта причудливым ковром из кусочков коры, листьев и веточек. На этом-то ковре и валялась огромная кукла, выглядевшая беспорядочной грудой.

Суоми – невольный убийца – подошел поближе. Он не мог ни осмыслить произошедшее, ни отвести взгляда. Как и в случае с ледяной тварью, первым, что бросилось в глаза, был окровавленный мех, только на этот раз не ярко-оранжевый, а тускло-коричневый.

Суоми ткнул в труп дулом ружья и сдвинул с руки край разодранной в клочья одежды. От этого движения голова голема повернулась влево. Массивный торс под порванной меховой одеждой сам был страшно изорван – при дневном свете от такой картинки недолго было и свихнуться. Впрочем, в этот раз не было ни крови, ни костей – одни лишь куски мягкого материала, которым, видимо, была набита кукла. Среди набивки виднелись разломанные металлические штыри, колесики и шестеренки, поблескивала какая-то металлическая коробка или труба, и все это пронизывала сеть металлических кабелей и покрытых изоляцией проводов. Судя по беспорядочной мешанине, куклу делали вручную. А вот и источник энергии. Водородная лампа? Нет, ядерная батарейка. Изначально она предназначалась не для робота, но, несомненно, вполне справлялась со своей задачей.

Суоми совершил убийство – и все же не совершил. Это тело, совершенно очевидно, никогда не было живым. Теперь, успокоившись, Суоми смог осмотреть робота более хладнокровно. Он прикоснулся к щеке над бородой – на ощупь она напоминала гладкую, хорошо выделанную кожу. Под меховой одеждой на груди, видимо, не было и этого – один лишь металлический доспех ручной ковки. Неправильная форма и толщина панциря напомнили Суоми о щите, который он совсем недавно видел внизу, на турнире. Сделанный с близкого расстояния выстрел энергоружья расколол доспех, как яичную скорлупу. Внутри обнаружилась мешанина деталей, проводов и штырей, и все это тоже было изготовлено и соединено вручную. Среди них загадочно выделялись несколько запломбированных коробок, совершенных по форме, с безупречно обработанной поверхностью, – они явно имели иное происхождение, чем прочие детали…

Суоми схватился за пояс. Его коммуникатор исчез. Ощутив запоздалый страх, Суоми понял, что тот вылетел из футляра при падении и теперь валяется где-нибудь на склоне.

– Карлос! – послышался звеневший от ужаса голос Барбары. Он доносился откуда-то сверху, из-за древесных крон. – Карлос, на по…

Возглас оборвался. Суоми подбежал к тому месту, где пассажиры «Ориона» обычно поднимались на скалу, и посмотрел вверх. Там маячила голова местного жителя, одного из тех, кто вскарабкался по почти неприступному склону. Суоми сделал шаг наверх. В поле его зрения показались руки чужака – мужчина держал короткий толстый лук, и стрела уже лежала на тетиве. Суоми начал поднимать ружье, и тут мимо его уха просвистела стрела. Это вызвало у Суоми острую вспышку испуга, но он не стал стрелять в ответ. Даже если чужак сейчас рухнет мертвым, делу этим не поможешь. Несмотря на то что он превосходил местных жителей в огневой мощи, Суоми в одиночку не мог ничего сделать для Барбары, равно как и отбить корабль. Ему было не по силам взобраться на скалу с ружьем в руках, а закинув его за спину, он сразу же превратился бы в беспомощную мишень.

Ему необходима помощь. Осознав это, Суоми повернулся и бросился бежать, не обращая внимания на боль в кровоточащих ногах и глухо нывшей спине. Он направился в ту сторону, где проходил турнир, рассчитывая поднять тревогу. Ружье стреляет практически бесшумно. Вполне возможно, что никто до сих пор ничего не заметил.

Но едва он пробежал по лесу каких-нибудь пятьдесят метров, как перед ним возник строй людей в военной форме; все держали на изготовку луки и копья. Рядом с шеренгой стоял жрец в белом одеянии. Это были солдаты горы Богов, и они явились сюда отнюдь не для того, чтобы защитить пришельцев из внешнего мира от бандитов. Их оружие было направлено против него, Суоми.

– Попытайтесь взять его живым, – отчетливо произнес жрец.

Суоми резко свернул и, прибавив скорость, помчался вниз по склону холма, прочь и от солдат, и от корабля. Сзади послышались свист и птичьи крики – видимо, условные сигналы.

Судя по шагам, в погоню за Суоми пустился кто-то один, и этот кто-то явно нагонял беглеца. Суоми подумал, что это еще один робот-монстр. Он остановился и посмотрел назад. Преследователь оказался обычным человеком, но все же Суоми выстрелил, не колеблясь ни секунды. Он промазал, и заряд сделал зарубку в дереве над головой солдата. Преследователя то ли ранило отлетевшими щепками, то ли оглушило, а может, он просто испугался, – так или иначе, он тут же отказался от погони и скрылся из виду. Суоми помчался дальше. Где-то далеко пересвистывались другие солдаты, но, по мере того как он бежал, свист становился все слабее. Наконец совершенно выдохшийся Суоми упал на землю в густом подлеске. Единственными звуками, которые он слышал, были его собственное хриплое дыхание и звон крови в висках.

Глава 7

Когда Суоми ушел с турнира, Шёнберг заметил, что Афина смотрит ему вслед и что на лице девушки написано раздражение. Похоже, эти двое изрядно раздражали друг друга, всегда и во всем. У Шёнберга начало складываться впечатление, что ничего серьезного между Суоми и Афиной нет. И хорошо: Афина была неоценимым и, безусловно, преданным работником. Шёнбергу чертовски не хотелось ее терять.

Интересно, что она вообще нашла в таком человеке, как Суоми? Он выглядел сущей тряпкой, вяло таскался за девушкой, ничего не предпринимая, потерпел неудачу на охоте, из принципа пытался держаться подальше от турнира, но и это ему не удалось, а когда он все же пришел, его стошнило при виде крови. Конечно, такой жалкий персонаж отчего-то мог казаться женщине привлекательным. Шёнберг давно уже оставил попытки понять женскую логику. Это было одной из причин, по которым он любил окружать себя женщинами, – с ними не соскучишься, они обеспечат тебе сюрпризы.

Тем временем Челеста придвинулась поближе и легонько, едва заметно прикоснулась к его руке. Вот эта девица начинала утомлять Шёнберга. Ну что такое – ни малейшего намека на независимость! Такое впечатление, что она просто не может находиться в отдалении от него.

Но затем все мысли о женщинах вылетели у Шёнберга из головы. Перерыв подошел к концу, и жрец по имени Лерос снова взял список участников, чтобы зачитать имена следующих двух бойцов.

– Рудольф Тэдбери и Томас Хватала!

Тэдбери, мужчина с внешностью военного командира, отсалютовал мечом сперва Леросу, потом своему противнику. Томас неопределенно взмахнул копьем – этот жест с равным успехом мог являться ответом на приветствие, а мог и не являться, – потом опустил его и двинулся вперед. Шёнберг пристально наблюдал за развитием событий. Он полагал, что уже начал – только начал, конечно же, – разбираться в том, как должен проходить поединок, если один вооружен колющим, а другой – рубящим оружием.

Поскольку радиус действия копья был больше, чем у меча, Рудольф скользнул в сторону, уклоняясь от глубоких выпадов, и сделал зарубку на копейном древке. Он явно пытался отрубить наконечник копья либо завязать ближний бой, чтобы иметь преимущество. Все это мало отличалось от того, что ожидал Шёнберг. Он читал труды историков о применении оружия в индивидуальных схватках и наблюдал за земными анахронистами, которые бились затупленным оружием. Впрочем, сам Шёнберг никогда не брал в руки их деревянные мечи – игры его не интересовали.

Тэдбери не смог перерубить древко – оно было по всей длине обвито полосами металла, и мечу оказалось не под силу справиться с ними. Впрочем, у него с самого начала было немного шансов исполнить этот трюк; стало очевидно, что Хватала мастерски владеет оружием, которое выбрал. Рудольфу никак не удавалось установить дистанцию, на которой он предпочел бы вести бой. Длинное древко в руках Томаса металось легко, словно язык змеи, успевая парировать каждый удар, когда казалось, что меч вот-вот прорвется к лицу Хваталы или его массивному торсу. А потом как-то внезапно оказалось, что Томас перестал использовать преимущества, которые давала длина его оружия. В очередной раз отбив меч древком копья, он схватился с противником врукопашную.

У зрителей вырвался единодушный возглас удивления. Тэдбери тоже был застигнут врасплох. Меч и копье упали на утоптанную землю, а двое мужчин закружились в причудливом танце: каждый пытался ухватить и повалить другого. И опять Томас был сильнее и искуснее противника. Когда бойцы упали, он ухитрился извернуться и оказался сверху, прижав Рудольфа к земле. Правое предплечье Томаса давило на жилистую шею противника, словно рычаг. Лежавший ничком Рудольф в отчаянии пинался и извивался. Но, похоже, все его усилия были напрасны. Лицо Тэдбери сделалось красным, потом приобрело синюшный оттенок.

Шёнберг подумал, что скоро начнет сказываться недостаток кислорода в крови и легких. Он искренне надеялся, что несчастный быстро потеряет сознание от боли, но все же слегка отодвинул Челесту и отступил в сторону, чтобы не пропустить момент прихода смерти. Шёнберг знал, что большинство землян, увидев, как он стоит и внимательно наблюдает за агонией, посчитали бы его садистом. Но на самом деле он не желал страданий ни одному живому существу.

Шёнбергу очень хотелось принять участие в турнире. Конечно же, он сознавал, что, взяв меч, не справится ни с одним из этих людей, так же как они не выстоят против его энергетического ружья. Но в прошлом сезоне Микенас, вместе с которым он охотился, показал ему, как пользоваться охотничьим копьем, и Шёнберг успешно проткнул нескольких весьма опасных тварей позаимствованным у партнера оружием. Это было одно из самых памятных ощущений Шёнберга, и он никому об этом не рассказывал.

Конечно же, турнир подобного класса – совсем другое дело. Не было никаких причин ожидать, что ему и вправду разрешат сразиться. Возможно, у него хватит мастерства для участия в одном из отборочных туров, когда будут проводиться следующие всепланетные состязания. Ведь наверняка должен быть еще один турнир – скорее всего, во время следующего охотничьего сезона. Если он сможет потренироваться на Земле и вернется через пятнадцать лет… возможно, сын кого-нибудь из нынешних участников убьет его.

Но лучше смотреть непредвзято: вряд ли ему по силам выиграть главный турнир на Охотнике, вне зависимости от того, как долго он будет тренироваться и насколько хорошо подготовится. Шёнберг не стремился к смерти и знал, что, увидев приближение насильственной кончины, будет бояться ее так же, как в прошлом. И все же игра стоила свеч, ей-богу, стоила! Перед концом есть смысл испытать жизнь во всей ее полноте. Один лишь миг исчерпывающей полноты бытия, когда монетка, где вместо орла и решки – Жизнь и Смерть, крутится на алтаре капризной богини Удачи: такой миг куда ценнее многих лет отчаянной скуки, составляющей суть так называемой цивилизации.

У Рудольфа уже не хватало сил ни на то, чтобы стараться сбросить своего убийцу, ни даже на то, чтобы издавать хриплые звуки, прежде вырывавшиеся изо рта и горла. Лицо Тэдбери стало ужасным, почти нечеловеческим. Теперь было слышно одно только тяжелое дыхание Томаса Хваталы. Вскоре Томас ощутил, что искра жизни покинула тело противника. Он выпустил из рук голову Рудольфа и встал на ноги с легкостью и проворством, которые трудно было заподозрить в таком грузном человеке.

Шёнберг взглянул на Челесту. Девушка со скучающим видом изучала свои ногти. Произошедшее ничуть не ужаснуло ее, разве что вызвало легкое отвращение. Заметив взгляд Шёнберга, Челеста тут же ответила вопросительной улыбкой. Оскар повернулся к Афине. Та наблюдала за бойцами, которые готовились к следующей схватке, и была глубоко погружена в собственные мысли. Ни Шёнберг, ни весь прочий мир сейчас для нее не существовали.

Со стороны корабля показался де ла Торре.

– Как там последний бой? – поинтересовался он у Шёнберга, слегка вытянув шею, чтобы получше разглядеть тела, которые уже оттащили в сторону.

– Отлично. Оба дрались хорошо.

– Ванн Кочевник и Вулл Нарваэс!

Эта схватка должна была стать последней в тот день.

Афина повернулась к Шёнбергу – не отрывая, впрочем, взгляда от арены – и шепотом спросила:

– Что это болтается у него на поясе?

Действительно, с пояса Ванна свисали на веревочке два-три странных предмета.

– Смахивает на человеческие уши.

Де ла Торре тихонечко заржал. Шёнберг устремил на него недовольный и удивленный взгляд.

Ванн Кочевник размахивал длинным мечом неуклюже, как любитель, но никто из наблюдавших за ним не купился бы на этот обман. Поединок выглядел почти комично, поскольку Нарваэс тоже напустил на себя невинный вид. Он выглядел как безобидный крестьянин и, должно быть, тщательно культивировал этот облик. Вулл вышел на бой с вилами и уже несколько раз попытался ткнуть ими во врага. Нарваэс был одет в простой наряд из домотканого полотна. Вулл на редкость нелепо поджимал губы и смотрел на мир, точно сердитый чумазый фермер, старающийся взбодрить себя перед непривычной для него дракой.

Семь воинов, которые до того дрались и выжили, позволили себе расслабиться, пребывали в хорошем настроении и сыпали шуточками. Они радостно свистели и завывали, наблюдая неуклюжие маневры, выкрикивали грубые советы. Лерос обвел их негодующим взглядом, но, к удивлению Шёнберга, ничего не сказал.

Тут Шёнберга озарило: видимо, участники турнира такого уровня стоят куда ближе к богам, чем даже жрецы ранга Лероса.

Ванн пытался обрубить черенок вил, который не был укреплен металлом, но Нарваэс каждый раз успевал повернуть вилы так, чтобы максимально ослабить силу удара, а черенок казался весьма прочным и упругим. Видя свою неудачу, Ванн сменил тактику и попробовал ухватиться за черенок свободной рукой. Он действовал так проворно, что проделал это с первого же раза, крепко вцепившись в вилы у самых зубьев. Резкий рывок заставил удивленного Нарваэса потерять равновесие, и меч Ванна наконец-то добрался до противника.

Победитель отсек уши Нарваэсу прежде, чем тот умер, хриплым рыком отгоняя раба с молотком, пока не заполучил свой жуткий трофей в целости и сохранности.

Афина, моргая, снова вернулась к окружающей действительности. Она взглянула на Шёнберга, но тот смотрел в другую сторону, явно желая поговорить с верховным жрецом Андреасом. Андреас как раз показался на дороге, спускавшейся с вершины горы, и теперь шествовал в окружении небольшой группы солдат.

Де ла Торре, придвинувшись поближе к Афине, негромко спросил:

– Вы записали этот последний номер?

– Что?

Афина не сообразила, о чем идет речь, и вопросительно посмотрела на де ла Торре.

– Я имею в виду эпизод с отрезанием ушей – вы записали его на кристалл? Я успел сделать несколько кадров.

Вопросительное выражение медленно исчезло с лица Афины, сменившись осознанием действительности. Кристалл, предназначавшийся для антропологических записей, так и остался висеть у нее на поясе. Она ни разу им не воспользовалась.

После краткой поздравительной речи, обращенной к выжившим воинам, Андреас быстро повернулся к Шёнбергу и поинтересовался:

– Как вам понравились сегодняшние состязания?

– Тем, кто находится здесь, очень понравились. Я вынужден извиниться перед вами за Суоми, молодого человека, которому стало плохо, как вы, возможно, уже слышали. Полагаю, он больше не придет на турнир.

Андреас слегка поджал губы, но воздержался от дальнейших комментариев. В них не было нужды. Такой человек был достоин лишь презрения и не заслуживал того, чтобы о нем говорить. Вместо этого жрец спросил:

– Не желаете ли вы принять участие в пире, который будет проходить в Храме Торуна сегодня вечером? Я имею в виду тех, кто находится здесь. Мы могли бы прямо сейчас подняться в город, если вам удобно.

Шёнберг слегка заколебался:

– Но я не сообразил взять с собой дар для Торуна, когда мы уходили с корабля.

Андреас улыбнулся. Ему вспомнилась наивная старая поговорка: если улыбка не красит человека, значит это плохой человек. Верховный жрец сказал:

– Я уверен, что вы поднесете Торуну достойный дар. Но с этим можно не спешить.

– Ну что ж. – Шёнберг оглядел своих спутников. Все выжидательно смотрели на него и, похоже, были не прочь стать гостями Торуна. – Позвольте мне только сказать пару слов моим людям, которые ждут нас на корабле. Это займет не больше минуты.

– Да-да, конечно.

Как истинный благородный дикарь, Андреас вежливо отвернулся.

Шёнберг снял с пояса коммуникатор и включил его. Посмотрев в сторону корабля, он подумал, что может просто увидеть голову Суоми, который должен нести вахту на верхушке скалы.

На вызов ответила Барбара:

– Алло?

Ее голос звучал как-то неуверенно.

– Послушай, Барби, нас приглашают в гости в Храм. У них тут намечается пир. Не знаю, когда мы вернемся. Передай Суоми, чтобы он, когда стемнеет, убрал трап и как следует запер корабль. Если возникнут проблемы, сразу вызывайте меня. Я свяжусь с вами перед тем, как мы будем возвращаться. О’кей?

Последовала короткая пауза, и лишь после этого Барбара произнесла:

– О’кей.

– У вас все в порядке?

– Да. Все в порядке, Оскар.

Должно быть, Барбара наслушалась рассказов о турнире и расстроилась, решил Шёнберг. Наверное, держала Суоми за руку, пока тот изливал душу и рассказывал о всяких зверствах. Ну что ж, спутников для следующего путешествия он будет подбирать гораздо тщательнее. Из этой компании никто не оправдал возлагавшихся на него надежд.

А возможно, в следующий раз он прибудет сюда один, не надеясь возвратиться на Землю. Интересно, сможет ли он на Земле научиться хорошо владеть боевым оружием? И что лучше выбрать: меч, топор или копье? Этим вечером, если все пойдет как надо, он, возможно, обсудит свой план с Андреасом.

Небольшая группа – пришельцы из внешнего мира и солдаты почетного эскорта – принялась подниматься в гору по прекрасной мощеной дороге. Ее возглавляли Андреас и Шёнберг.

– До вершины всего несколько километров, – сообщил Андреас. – По нашему времени – около часа ходьбы. Земной час равен нашему, не так ли?

Когда они прошли около полукилометра по извилистой дороге, Андреас указал в сторону. Там готовили арену для завтрашних состязаний. Здесь горный склон был более крутым, и найти подходящую площадку оказалось труднее, а потому арена одной стороной упиралась в обрыв. Еще через километр петляющая дорога провела их мимо двух каменных сторожевых башен. Часовые отдали салют четкими взмахами копий. Андреас в ответ поднял руку.

Видимо, они находились недалеко от вершины. Склон горы снова стал более пологим, а дорога шла через лес, ухоженный, словно парк. На многих деревьях виднелись плоды. Земля была покрыта ползучими растениями с узкими листьями наподобие стеблей травы.

Потом деревья поредели, земля выровнялась, и взорам путников предстал город-цитадель, венчавший вершину горы. Дорога вела мимо белоснежных стен прямо к широко распахнутым воротам. Перед тем как войти в ворота, Шёнберг оглянулся и поискал взглядом корабль. Его преследовало неясное беспокойство, и отделаться от этого ощущения никак не получалось. Шёнбергу удалось разглядеть лишь верхнюю часть металлической сферы – все прочее скрывали деревья.

Сперва они мало что увидели, войдя в город, – разве что новые стены из ослепительно-белого камня. Гости прошли по улицам, которые показались Шёнбергу узкими и чересчур людными. Рабы в серых плащах и телеги, запряженные многорогими тягловыми животными, давали дорогу аристократам, облаченным в белое. То здесь, то там из крытых носилок или зарешеченных окон выглядывали элегантные женщины. Почти все окна – маленькие, почти все двери – на запоре, стены сплошь белые. Все постройки выглядели удручающе однообразными. Перехватив взгляд Андреаса, Шёнберг спросил:

– Можно будет сделать несколько фотографий?

– Да, конечно. Непременно сделайте одну для меня. Я буду бережно хранить ее.

Одетые в белое хозяева планеты теперь выстроились вдоль пути гостей. Они слегка кланялись, проявляя больше любопытства, чем любой из местных жителей, встреченный до того Шёнбергом. Афина улыбалась и махала рукой женщинам и детям в белом, которые выглядывали из окон или из-за углов. Люди в серой одежде, как мужчины, так и женщины, казалось, слишком спешили, не имея даже времени посмотреть на чужаков. Шёнберг отметил про себя, что не увидел ни одного ребенка, одетого в серое.

– А вот и Храм Торуна. – Андреас остановился и указал на тяжелые решетчатые ворота – двустворчатые, высокие. За воротами виднелся внутренний двор, с трех сторон окаймленный зданиями все того же вездесущего белого цвета. Правда, они были выше, чем те, которые попадались гостям в городе. – Здесь мы будем пировать сегодня вечером.

Как только путники проследовали сквозь ворота, Андреас попрощался с гостями и устремился к зданию, которое, по всей видимости, и являлось Храмом: то была самая высокая из всех построек, двенадцати – пятнадцати метров в высоту, с широкой белой лестницей и дверью весьма неприятного вида.

Гостей из внешнего мира тут же с поклонами окружили молодые жрецы, которые проводили их в соседнее здание и показали каждому его комнаты – все они выходили не на улицу, а во внутренний двор с неким подобием английского парка.

Шёнберга сопровождал приставленный к нему подобострастный слуга. Осмотрев свою комнату, Шёнберг обнаружил, что это небольшое, но довольно приятное помещение. Маленькое окошко было забрано узорной решеткой, пол устилали мягкие ковры, а кровать казалась весьма удобной. Похоже, следовало ждать приглашения остаться на ночь. Слуга стал раскладывать белую одежду из непонятной ткани. Через открытую дверь были видны еще несколько слуг: они старательно волокли ванну.

Чуть позже, предоставив слугам тереть его спину – в этом не было особой необходимости, ну да пускай уж все идет, как у них заведено, – Шёнберг обнаружил, что неожиданно теплый прием со стороны хозяев слегка ослабил беспокойство, начавшее его изводить. Но зато теперь он решил, что после пира Андреас попросит о крупной услуге. Интересно, что это может быть? Возможно, жрец захочет контрабандой заполучить какое-нибудь оружие внешнего мира, чтобы ослабить противника, причиняющего ему чересчур много хлопот.

К тому времени, когда Шёнберг закончил мыться и одеваться, уже опустилась тропическая ночь – стремительно, почти без сумерек, как всегда бывает в этих широтах. Откуда-то вынырнул молодой жрец, чтобы провести гостя на пир; похоже, у них все было расписано как по нотам.

Попросив его задержаться, Шёнберг остановился у соседней комнаты, отведенной для Афины, и обнаружил, что девушка уже готова присоединиться к нему. Афина оставалась такой же расторопной, как и во время любой деловой поездки. Ее сопровождающий сообщил, что де ла Торре и Челеста – их комнаты располагались чуть дальше по коридору, застеленному коврами, – ушли раньше.

Перебрасываясь шутками насчет товаров, которые можно было бы продать новому клиенту, Андреасу, Шёнберг и Афина прошли следом за проводниками через внутренний двор, потом через другой, не выходя на улицу, – к нему вела крытая аркада. Видимо, храмовый комплекс был достаточно обширным.

Наконец они вошли в небольшую боковую дверь высокого здания, в котором Шёнберг узнал Храм, и их провели в большой зал, расположенный чуть ниже уровня земли. В зале царила прохлада, казавшаяся после дневной жары приятной и освежающей.

Де ла Торре и Челеста, также переодевшиеся в белое, уже заняли свои места за столом. Де ла Торре, увенчанный венком из листьев, напоминал древнего римлянина. Рядом с ними сидели верховный жрец и с полдесятка других высокопоставленных лиц. Некоторые из них сопровождали Андреаса во время его первого визита к кораблю пришельцев из внешнего мира.

Бесшумно и проворно сновали слуги. Зал для пиршеств был украшен драпировками и освещен мягким светом удачно расположенных свечей. Все было в наилучшем виде.

– Наш хозяин рассказывает мне о великих чертогах Торуна, – сказал де ла Торре после того, как они обменялись приветствиями.

– И что? – Шёнберг обвел зал рукой. – Описание совпадает?

Один из жрецов Внутреннего круга усмехнулся, широко и цинично:

– Ну что вы! На самом деле Торун пребывает вовсе не в нашем мире. И не в вашем.

Усевшись за стол, Шёнберг обнаружил, что он, как и на турнире, оказался между Афиной и Челестой. Но здесь, несмотря на приятное окружение, не только Челеста, но и Афина старалась придвинуться к нему поближе – похоже, бессознательно. Этим вечером среди гостей не было ни одной женщины, кроме них двоих. У Шёнберга появилось смутное ощущение, что ни одна женщина никогда не переступала порог Храма. Ни Андреас, ни другие сановники не заговаривали с Афиной, если она не задавала им прямой вопрос – а она, конечно, время от времени делала это, чтобы позлить их. Челеста же, как истинная светская дама, отлично понимала, когда надо вести себя тихо. Шёнберг подумал, что если бы местные жители узнали о ее истинном статусе, то посчитали бы это оскорблением.

Но, невзирая на это, гостей принимали с необычайной роскошью. Шёнберг подумал, что придется хотя бы сделать вид, будто он согласен исполнить их просьбу, какой бы она ни была.

Все было продумано очень тщательно. Но Шёнберг, извинившись перед Андреасом, посоветовал своим спутникам не пробовать некоторые блюда и ферментированное молоко, разлитое по глубоким чашам.

– Для наших земных желудков будет лучше, если мы будем пить только чистую воду, – если, конечно, Торун не возражает.

Андреас небрежно махнул рукой:

– Торуну это глубоко безразлично. Чистая вода всегда была достойным напитком для воинов.

Шёнберг глотнул воды из золотой чаши:

– Мне не терпится увидеть следующий круг турнира.

– Мне тоже. Я очень рад, что наши интересы совпадают. К сожалению, дела не позволили мне наблюдать за предыдущими кругами.

– Я вас понимаю. Я знаю, что такое неотложные дела.

Челеста притопывала ногой. На сцену вышли танцоры, и она следила за ними с профессиональным интересом. Девушки и юноши танцевали вместе – и очень хорошо. По земным меркам представление было грубоватым, а эротика местами чересчур откровенной, но танец был прекрасно отработан и полон энергии. Сидевшие за столом местные жители наблюдали за представлением с мрачным видом или не смотрели его вообще. Шёнбергу стало любопытно: положено ли жрецам придерживаться целибата? Надо будет как-нибудь поинтересоваться, если выпадет удобный момент. На любой планете секс был еще более скользкой для обсуждения темой, чем религия, а здесь религиозные деятели к тому же относились к своей вере не слишком серьезно.

Вечер пролетел незаметно: все вокруг было новым и интересным для гостей. Наступила глубокая ночь, пламя свечей померкло, танцоры чуть не падали от изнеможения. Шёнберг наконец заявил, что ему и его спутникам пора возвращаться на корабль.

Андреас взмахнул руками, выражая вежливое неодобрение:

– Для вас уже приготовлены постели. Если хотите, одна из этих танцовщиц разделит с вами ложе.

– Изумительное предложение. Но я беспокоюсь о своем корабле.

– Оставайтесь. Проведите ночь под кровом Торуна. Нам с вами нужно о многом поговорить. И, кроме того, только представьте, каково это – ночью карабкаться на скалу.

Шёнбергу не понадобилось много времени, чтобы принять решение.

– Мы с радостью принимаем ваше предложение. Но, простите, мне нужно коротко переговорить с людьми, которые остались на корабле.

Шёнберг снял с пояса коммуникатор, включил и стал ждать ответа. Никто не отозвался. Шёнберг поднес приборчик ближе к лицу и позвал:

– Суоми!

– Оставайтесь, – повторил Андреас с улыбкой, которая придавала его лицу на редкость отвратительное выражение. – Утром я постараюсь устроить вам встречу с этим человеком.

– Вы постараетесь… простите, я не совсем вас понял.

– Видите ли, человек, которого вы оставили охранять ваш корабль, находится уже не там. Мне очень стыдно, но я должен сообщить, что во время последнего сегодняшнего поединка он чего-то испугался и убежал прочь. Мне не хотелось беспокоить вас без крайней необходимости, но пока что нам не удалось его отыскать.

Шёнберг резко выпрямился и одарил Андреаса самым убедительным из своих взглядов финансового магната.

– А что с моим кораблем?

– Мои люди охраняют его для вас. С ним все будет в полном порядке. Никто не приблизится к кораблю иначе как по моему приказу. Поэтому я вынужден настаивать, чтобы вы переночевали здесь.

Глава 8

Вскоре после рассвета раб разбудил восьмерых оставшихся в живых участников турнира.

Джайлз Вероломный пробудился мгновенно, от легкого толчка, тут же сбросил плащ и откатился в сторону, потом вспомнил, где находится, и проснулся окончательно. Усевшись, он протер глаза, потом громко сообщил каждому, кто готов был его выслушать:

– Что-то наш лагерь уменьшается день ото дня.

Хотя большинство товарищей Джайлза уже проснулись, никто не спешил ответить на его замечание. Они, как и Джайлз, спали, просто завернувшись в плащи или одеяла, и теперь медленно выпутывались из них, словно насекомые, вылупляющиеся из коконов.

Ночью прошел легкий дождик. Утро было пасмурным и унылым. Накануне вечером восемь воинов улеглись спать поближе друг к другу, словно заключили перемирие перед лицом некой внешней опасности. К тому же площадка, которую они занимали, была слишком маленькой по сравнению с первым лагерем, разбитым внизу, на берегу реки.

Встав, Джайлз увидел реку, которая струилась по равнине и исчезала где-то среди полей, в утреннем тумане. Пашенные земли были разбиты на неровные прямоугольники. На мгновение – всего лишь на мгновение – Джайлзу отчаянно, до боли, захотелось оказаться в далекой родной провинции и размеренно идти за плугом, как он ходил прежде, давным-давно.

Давным-давно.

В нескольких шагах от Джайлза остановился Омир Келсумба, чернокожий гигант, и приготовился облегчиться, целясь вниз по склону. На этот раз рабы не потрудились вырыть сортир неподалеку от лагеря, поскольку большую их часть накануне вечером отправили на какие-то другие работы. Когда Омир встал, он наконец-то ответил Джайлзу, бросив через плечо:

– Сегодня вечером нам понадобится еще меньше места – и что с того? Вскоре все мы будем обитать в чертогах Торуна, где места хватит каждому.

– Хорошо сказано, – одобрительно изрек Фарлей из Эйкоска. Он встал, потянулся, потом наклонился и несколькими умелыми движениями веснушчатых рук скатал плащ. Плащ Фарлея выглядел таким же дорогим, как и его оружие.

Теперь уже все воины проснулись и принялись лениво почесываться, потягиваться, отплевываться, сворачивать плащи и одеяла и готовиться к перемещению лагеря. Фарлей из Эйкоска отправился к алтарю Торуна, дабы выразить богу свое глубокое почтение. Он опустился на колени и принялся бормотать молитвы, припав лбом к земле. Вскоре к нему присоединился Келсумба, затем – Чарльз Честный, а потом и все прочие, один за другим, пока все не выказали хоть какого-нибудь благочестия. Впрочем, по загадочному лику небольшого изваяния нельзя было понять, оказывает ли Торун предпочтение кому-либо из молящихся.

Похоже, самым голодным из всех этим утром был Ванн Кочевник. Он первым отошел от алтаря и направился к костру, где единственный раб готовил утреннюю трапезу, на вид – чрезвычайно простую.

Когда Ванн отошел, Джайлз негромко спросил у Келсумбы:

– Слушай, как тебе этот обычай? Ну, то есть отрезать уши у побежденного?

Келсумба неразборчиво проворчал что-то и начал придирчиво осматривать свой топор: вдруг ночной дождь промочил тщательно промасленную ткань и добрался до стали? Не появилась ли ржавчина? Все прочее имущество Келсумбы, за исключением топора, было потрепанным и поношенным.

Склонившись над топором, чтобы рассмотреть его поближе, Келсумба наконец откликнулся:

– Похоже, ты – мудрый человек. Возможно, ты дашь мне совет. Предположим, я не смогу выиграть турнир. Но все равно, я провел уже много боев и займу видное место за столом Торуна. Как ты думаешь, станет ли он прислушиваться ко мне? Если я умру сегодня или завтра, замолвит ли он за меня словечко перед богиней целительства, чтобы она исполнила мою просьбу?

Джайлз тихонько вздохнул.

– Этот вопрос превышает мое разумение, – ответил он. – Но все верят, что у каждого, кто попадает в чертоги Торуна, исцеляются все раны, и старые и новые, какое бы место за столом он ни занимал.

– О нет, меня привели сюда вовсе не мои раны. – Здоровяк поднял голову и с отсутствующим видом уставился вдаль. – Там, далеко, у меня есть жена и двое малышей. Оба ребенка – слабенькие, они болеют и плохо растут. Окрестные лекари ничем не могут им помочь. Я молился богам, приносил им жертвы, но детям не стало лучше. – Взгляд Келсумбы скользнул по Джайлзу, и чернокожий гигант крепко сжал топорище. – И я решил сам стать богом. Тогда я точно сумею помочь моим детям, пусть даже для этого мне придется навсегда расстаться с ними. – Голос Келсумбы взлетел до крика, взгляд стал фанатичным. – Я убью шесть человек, а если понадобится – то и шестьдесят! Я и тебя убью! Сам Торун не остановит меня!

Джайлз степенно кивнул, выражая согласие и стараясь сохранить бесстрастный вид. Потом он отвернулся. Несколько секунд спустя Джайлз посмотрел на Келсумбу: тот уже утих и спокойно точил свой топор.

Когда Джайлз отпустил замечание насчет обычая отрезать уши у побежденного противника, неподалеку от них стоял Томас Хватала. Возможно, он слышал вопрос. Именно Томасу предстояло стать противником Ванна в этом туре, но, похоже, его это нисколько не волновало. И вообще, этим утром Томас выглядел каким-то сонным. Вот и сейчас он зевал, широко разинув рот. Трудно было сказать, кто из оставшихся воинов был крупнее – Келсумба или Хватала. Джад Исаксон, бесспорно, был самым низким, а Джайлз ненамного превосходил его ростом. Отметив это про себя, Джайлз еще раз вздохнул.

Завтрак состоял из подгорелых лепешек, толстых и безвкусных, и воды. Впервые воинам вообще не подали мяса. Когда они принялись ворчать на прислуживающего им раба, тот невнятными звуками и беспомощными жестами – у бедняги был вырезан язык – пояснил, что ничего больше не доставили и что ему приходится выполнять куда больше работы, чем обычно, потому что всех его товарищей отозвали.

Лерос подтвердил это, с хмурым видом жуя кусок подгорелой лепешки.

– Рано утром сюда спустились два жреца, мои друзья, чтобы разбудить меня и выразить сочувствие, потому что сегодня у нас забрали большую часть обслуги. Но это не оправдывает столь скверную трапезу. Да, нас стало меньше, но тем больше славы достанется выжившим. Я отправил жалобу верховному жрецу. Уверен, что сегодня днем нас будут кормить и обслуживать гораздо лучше.

Когда воины покончили с завтраком, каким бы он ни был, Лерос велел отправляться в путь, и небольшой отряд стал подниматься в гору. Далеко впереди по дороге натужно, со скрипом полз обоз телег, груженных провиантом для города. Другой, состоявший из пустых телег, с грохотом спускался вниз, довольно резво. Чарльз Честный, шагавший впереди, потянулся к мечу, и лишь после этого угрюмый возница, который сидел на первой из спускавшихся телег, взял в сторону, давая пройти героям.

От этого происшествия раздражение Лероса усилилось, но он предпочел промолчать, и отряд продолжил путь. Правда, они больше не выглядели впечатляюще. После многих дней, проведенных под открытым небом, в странствиях, воины были достаточно грязными, а свиты у них не было вовсе. И все же Леросу очень хотелось задержаться и выпороть наглого возчика. Но после этого они имели бы еще более жалкий вид.

Город Торуна все еще не был виден, хотя до вершины горы Богов оставалось не более километра. В какой-то момент Джайлз заметил огромный блестящий корабль, прилетевший из внешнего мира. Он красовался в отдалении, стоя на скальном пьедестале, но дождь и туман скрадывали картину, а потом дорога свернула, и кроны деревьев заслонили корабль.

Два жреца промежуточного ранга спустились с вершины, чтобы поговорить с Леросом. Все трое шли во главе небольшого отряда, в некотором отдалении от восьмерых воинов, и беседовали. Воины продолжали спокойно и размеренно подниматься в гору. Иногда два или три человека шагали рядом достаточно долго, чтобы успеть обменяться несколькими словами, иногда отряд растягивался, образуя длинную цепочку, и каждый шел в одиночестве, размышляя о чем-то своем. В хвосте двигались два оборванных раба с грузом – все, что осталось от некогда великолепной свиты. Один раб был немым, второй приволакивал искалеченную ногу. Изваяние Торуна, для которого раньше в каждом лагере строили походный алтарь, на этот раз оставили позади. На время, сказал Лерос, – до тех пор, пока у них не появятся новые слуги, дабы соорудить подобающий алтарь.

Вскоре после досадного инцидента с повозками Джайлз Вероломный отыскал Джада Исаксона, ковылявшего в хвосте цепочки, и с самым что ни на есть приятельским видом зашагал рядом с человеком, которому через несколько часов предстояло попытаться убить его. Джад скосил глаза, увидел Джайлза и вернулся к собственным мыслям.

Джайлз посмотрел назад, на их жалкую свиту, и заметил:

– Ну вот, оставили без мяса. И кажется, сегодня не будет музыкантов, которые помогли бы нашим душам подняться в чертоги Торуна.

Джад неловко пожал плечами. Возможно, причиной этого стал сырой ветер, из-за которого за воротник сыпались мелкие капли дождя.

Сделав еще с полдесятка шагов, Джайлз добавил:

– Я лично знаю только одно. На равнине встретились шестьдесят четыре храбрых воина, бодрые и доблестные. Лишь в восьми из них все еще горит искра жизни. Если подумать, тогда мы вполне могли послать все к чертям, развернуться и отправиться домой – и нас приняли бы как героев. А теперь? Никто не видел наших подвигов, от них не останется и следа. И кто докажет, что пятьдесят шесть умерших воинов действительно пируют на небесах? – Джайлз посмотрел в сторону горной вершины, скрытой за деревьями. – Не слышно, чтобы ветер нес смех и звуки песен.

Джад шевельнул было усами, но ограничился плевком.

Джайлз решил, что пускать это на самотек нельзя; времени оставалось все меньше.

– Мы с тобой видели, как дым от останков пятидесяти шести славных воинов поднимается к небу. Нет, даже не так. Не всех сожгли, как положено поступать с героями. Некоторых закопали, словно дохлых животных. В вырытых наспех ямах.

– Приятель, – наконец-то соизволил подать голос Джад. – Приятель, я что-то не пойму, с какой стати ты говоришь мне все это. Скажи-ка – я ведь не знаю о тебе ничего, кроме имени, – отчего тебя называют Джайлзом Вероломным?

– Это длинная история, и в нее трудно поверить. Но если хочешь, я могу начать рассказ.

– Да ладно, можешь не трудиться. Настоящий негодяй наверняка назвал бы себя Джайлз Благородный или вроде того. Ну хорошо! – Судя по всему, Джад принял какое-то решение. – Ладно! Если у тебя есть какое-то дело, говори яснее. Любой ребенок знает, что на вершине этой горы нет никаких богов. Их вообще нет. Ну а раз так, кто на самом деле правит Храмом, горой Богов, всем миром? Все проще пареной репы: этим правят люди. – Джад кивнул, довольно улыбнулся – видимо, ему нравилась собственная логика, – потом продолжил: – Ну так вот. Раз мы не войдем с почетом в какие-то выдуманные чертоги, встает вопрос: что мы тут вообще делаем? Должна быть разумная причина. Ведь это же бессмыслица – заставить нас перебить друг друга до последнего человека на потеху нескольким пришельцам, которых занесло сюда. Не-ет. Попомни мои слова: перед началом сегодняшних боев – или, в худшем случае, после них – нас, выживших, втайне проведут в город, и турнир, тоже втайне, будет остановлен.

– Ты действительно так думаешь?

– Да чего ж тут думать, приятель? Мы – избранные, солдаты тайного войска. Они ведь уже прекратили присылать нам провиант, разве нет? Турнир остановят, это и дураку ясно, и сочинят какую-нибудь историю: такой-то стал победителем, радостно пьянствует вместе с богами и имеет баб в свое удовольствие.

– Старина Лерос в таком случае должен быть отличным лицедеем.

– Может, ему не сказали всего. Лерос – хороший человек, кто спорит, да только не блещет умом. Если ты подумаешь, то сам поймешь, что это объясняет все. Нас сделают кем-нибудь вроде дворцовых стражников на службе верховного жреца или того, кто на самом деле заправляет всем на вершине горы.

Когда Джад умолк, Джайлз тоже некоторое время молчал, хотя умел думать очень быстро. Наконец он ответил:

– Наверное, ты прав. Я только знаю, что дорого бы дал за возможность потихоньку удрать отсюда, спуститься на равнину и отправиться домой.

– Глупости, Джайлз. Раз уж ты пришел сюда, они не позволят тебе уйти. Где твой дом?

– В Болоте Эндросс. – Это была отдаленная провинция, расположенная далеко на юге. – Приказы, исходящие с горы Богов, не имеют там особой силы.

– Да, я слыхал. На самом деле я даже думал, что там полно врагов Торуна. – Джад внимательно посмотрел на Джайлза. – Зачем же ты явился сюда?

– Я не враг Торуна, – отрезал Джайлз. – Но некоторые из его жрецов могут быть не такими уж честными и замечательными, как они об этом кричат. А что касается того, зачем я сюда явился… теперь я и сам спрашиваю себя об этом.

Шедшие впереди жрецы остановились, продолжая самозабвенно спорить. Лерос гневно жестикулировал, а двое других выглядели несчастными, но смирившимися со своей участью. Оказалось, что отряд уже добрался до следующего места, приготовленного для боев. Джайлз увидел, что арена одним краем упирается в почти отвесный склон. Присмотревшись, он вдруг почувствовал, как где-то под сердцем зародился холодок. На юге верили, что такое ощущение человек испытывает при взгляде на место, где ему предстоит умереть.

– Ну, что я тебе говорил? – пробормотал Джад, подталкивая Джайлза локтем.

Когда они подошли поближе, Лерос обернулся и, кажется, собрался заговорить с воинами. Но что-то в нем неуловимо изменилось, и все воины сразу поняли, что сейчас услышат не просто объявление о начале следующего тура. Приближалось нечто иное.

Лерос действительно был очень сердит, но не на воинов, а на унылых жрецов, стоявших у него за спиной. Когда он заговорил, его голос звучал весьма напряженно:

– Прежде всего мне велели спросить: вчера, когда пришельцы из внешнего мира наблюдали за боями, не произносил ли кто-нибудь из них имени полубога Карлсена?

Воины обменялись непонимающими взглядами. Большинство из них вообще не могли припомнить, о чем говорили пришельцы: участникам соревнований было совсем не до них. Такое начало плохо соотносилось с ожиданиями Джада, и он недовольно нахмурился.

Все молчали до тех пор, пока Джайлз не поднял руку и не спросил:

– Друг Лерос, а что, эти пришельцы обвиняются в каком-нибудь богохульстве?

– Это будет решено наверху, – сказал один из жрецов, присоединившихся к Леросу, и махнул рукой в сторону горной вершины.

– Тогда скажите Андреасу, чтобы он сперва принял решение, – резко сказал Лерос. – А у меня здесь есть куда более важные дела.

– Господин Лерос, я прошу прощения. Я еще раз повторяю: как и многие другие, я сочувственно отношусь к вашим взглядам. Но я всего лишь передаю приказ…

– Ладно. – Лерос снова повернулся к ожидавшим продолжения воинам. – Этим, которые наверху, видно, взбрело в голову допекать нас всякой чушью. Один из пришельцев – тот, который при виде крови повел себя как испуганная женщина, – заблудился. Думают, что он все еще где-то на склонах горы, потому что солдаты, патрулирующие равнину, его не нашли. Мне велено спросить: не видел ли кто из вас этого человека вчера вечером или сегодня утром?

Джайлз заявил, что он не видел. Остальные семеро, быстро терявшие интерес к происходящему, отрицательно покачали головами.

Лерос повернулся к жрецам:

– А разве чужаки не носят приспособления, которые позволяют им переговариваться даже на расстоянии в несколько километров? Как этот человек заблудился, если он в любой момент может сказать своим товарищам, где находится?

– Такое приспособление нашли неподалеку от корабля, – сказал один из жрецов. – Должно быть, этот трус его уронил. Так или иначе, мне кажется, он просто не хочет, чтобы его отыскали. Мы нашли и другие, еще более странные вещи, и об этом нам тоже нужно поговорить.

Голос жреца понизился почти до шепота. Джайлз изобразил на своем лице скуку – такую же, какая была написана на лицах его товарищей, – и перевел взгляд на мелкую крылатую зверушку, усевшуюся на ветку. Но уши его тем временем ловили каждое слово.

Жрец же продолжал свою тайную – как он считал – беседу с Леросом:

– Говорят, что остальные пришельцы гостят в Храме, но никто не верит, что они остаются там по своей воле. С тех пор как они вошли в Храм, пришельцев почти никто не видел. Кажется, одна из их женщин сейчас заперта на корабле. Но это не все. Есть и более странный слух – я не имею права назвать тебе имя того, кто мне это рассказал: полубог Мьёльнир бросил вызов чужакам, и один из них убил его.

Лерос издал негодующий возглас и повернулся к нему спиной.

– А я чуть было не поверил твоим побасенкам!

– О нет, я не верю тому, что говорят про Мьёльнира. Конечно, этого не может быть! Богохульство, да и только. Но происходит что-то странное, и это как-то связано с чужаками, а нам не говорят правду.

– Вполне возможно. Но это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к турниру. – Лерос искоса взглянул на дорогу. – Когда нам доставят еду и питье, достойные нас, и пришлют новых слуг?

Третий жрец выглядел совсем несчастным.

– Господин Лерос, я снова вынужден дать ответ, который вам не понравится.

Лерос резко развернулся:

– Что там на этот раз?

Его голос звучал весьма зловеще.

– Кажется, во Внутреннем круге внезапно забыли о турнире. Они не просто заняты другими делами – турнир явно перестал их интересовать. Я никак не могу обещать, что вам пришлют что-нибудь получше. Андреаса я видел лишь мельком, и он был страшно занят, понятия не имею, чем именно. Он сказал мне: «Передай Леросу, пусть побыстрее заканчивает со своим спектаклем». Не мог же я задавать вопросы верховному жрецу!

Лерос невольно потянулся рукой к тому месту, где у воинов обычно висит меч, но нащупал лишь складки белого жреческого одеяния.

– Мой спектакль? Он так сказал?

– Клянусь честью, именно так и сказал.

– Что ж, тогда я спрошу у Андреаса, что все это значит, – с ледяной яростью произнес Лерос, спокойно отмеряя каждое слово. – Меня не волнует, верховный он там или не верховный. Чего еще он хочет нас лишить? Почему бы не забрать у нас всех рабов и вообще не присылать пищу? А может, он захочет отнять у нас одежду и оружие?

У жрецов был такой вид, словно они изо всех сил старались не слушать крамольных высказываний. Джайлз затаил дыхание и обратился в слух.

Лерос продолжил:

– Или я чего-то не понимаю? Разве это не турнир, предназначенный для того, чтобы порадовать Торуна и почтить его, чтобы выбрать человека, достойного стать полубогом? Разве эти восемь оставшихся в живых бойцов, все вместе и каждый по отдельности, не лучшие?.. – Тут Леросу не хватило слов. Со стороны казалось, что он близок к удушью. Наконец он не без труда сделал глубокий вдох и продолжил: – Ну что же. Значит, я буду вынужден сам подняться наверх и все выяснить. Кому-то из вас придется на некоторое время остаться здесь, чтобы эти люди не оказались обделены вниманием жрецов соответствующего ранга.

Повернувшись к воинам, ждавшим, чем все закончится, Лерос усилием воли согнал с лица хмурое выражение и улыбнулся им, с печалью и любовью:

– Почтенные господа! Друзья мои! Я вынужден на некоторое время вас покинуть. Желаете ли вы начать следующий круг боев или подождете моего возвращения? Я собираюсь подняться на вершину, чтобы обсудить вопросы снабжения. Мне трудно сказать, когда именно я вернусь обратно.

Воины неуверенно переглянулись. Джайлз чуть было не заговорил, но вовремя прикусил язык. Его мозг стремительно работал, взвешивая различные варианты. Лично он предпочел бы отсрочку, но не слишком длительную.

Заметив их нерешительность, Лерос посмотрел на повисший в небе бронзовый щит – солнце Охотника, которое пыталось пробиться через слои тумана.

– Подождите до полудня, – сказал Лерос. – Если я не вернусь к этому времени, добившись для вас большего почета и лучшей пищи, или не пришлю никакого сообщения, тогда сражайтесь и покажите все, на что вы способны.

Лерос передал список участников жрецу, который оставался при воинах, кивком подозвал второго и проворно зашагал в гору.

Утро тянулось медленно. До середины дня воины сидели на месте или шатались по окрестностям, мрачно молчали или собирались по двое-трое и тихо переговаривались. Когда стало ясно, что полдень уже миновал, а Лерос не вернулся и не прислал никаких известий, замещавший его жрец откашлялся и созвал воинов. Он произнес какую-то маловразумительную речь, сообщил, что его зовут Йелгир, и объявил, что готов зачитать список, если они уже приготовились к боям.

– Пускай начинает, – сказал Ванн Кочевник. Остальные подтвердили свою готовность кивками. Выносить ожидание и неуверенность труднее, чем хорошую драку. Воины заняли свои места вокруг арены.

Йелгир развернул свиток с именами и еще раз откашлялся.

– Чарльз Честный и Фарлей из Эйкоска!

Чарльз и Фарлей почти лениво разошлись по противоположным сторонам арены. Потом они сблизились и осторожно скрестили оружие. Каждый с уважением относился к способностям другого и поначалу предпочитал не рисковать. У Фарлея была ранена левая рука – ее аккуратно перевязал сам Лерос, наложивший затем шину. Впрочем, было непохоже, чтобы рана доставляла ему сильное беспокойство; правда, он оставил кинжал за поясом и дрался одним лишь мечом.

Постепенно бойцы стали двигаться быстрее и энергичнее, длинные мечи мелодично зазвенели. Но все равно бой выглядел достаточно спокойным. Потом сверкающий, как самоцветы, меч Фарлея метнулся вперед – хитрый прием, которого он не использовал в предыдущих турах. Чарльз попытался отбить ложный удар и пропустил настоящую, смертоносную атаку; он рухнул на землю, испустив единственный вскрик боли.

– Джайлз Вероломный и Джад Исаксон!

Джад, как всегда, сразу же бросился в атаку. Джайлз не выказывал такого же пыла, но все-таки бой начался в более быстром темпе, чем предыдущие. Оба противника были подвижными, но никто не собирался бросаться в атаку безоглядно. Потом Джайлз усилил свой напор: его меч то взмывал над щитом низкорослого противника, то пытался поднырнуть снизу, но так и не добрался до цели. Потом удары Исаксона стали более мощными и быстрыми, и все силы Джайлза теперь уходили на оборону; он начал отступать под яростным натиском.

Развязка наступила внезапно, когда Джайлз, пятясь, приблизился к краю арены, нависшему над обрывом. Мелькнул меч Джада – на краткий миг, – Джайлз схватился за грудь, сдавленно вскрикнул и упал. Тело заскользило по крутому дернистому склону и проехало метров двадцать, прежде чем наткнулось на куст. Впрочем, оно почти сразу же примяло его и заскользило дальше. Жрец кивнул, и хромой раб с колотушкой принялся карабкаться вниз по склону.

– Омир Келсумба и Рахим Сосиас!

Чернокожий гигант, вышедший на арену, в этот раз казался еще выше ростом. Как и прежде, он почти что с нежностью баюкал свой огромный топор, прижимая его к груди. Рядом с Келсумбой толстячок Сосиас со своим изогнутым мечом смотрелся вопиюще неуместно. Но именно скимитар пролил первую кровь в бою. Впрочем, рана оказалась легкой. Меч едва коснулся внешней поверхности бедра Келсумбы. Сосиас превосходно рассчитал свои действия: ответный удар топора зацепил лишь его просторную верхнюю одежду.

Рана подстегнула чернокожего воина, и теперь уже Сосиасу пришлось отпрыгивать назад. Впрочем, Рахим двигался с поразительной скоростью, и его брюшко подпрыгивало в такт этой смертельной пляске. Топор взлетал и обрушивался, потом снова взлетал и снова обрушивался. Келсумба действовал им с той же скоростью и с такой же точностью, с какой другие действуют мечом, – но никакой, даже самый прочный меч не выдержал бы прямого столкновения с этим оружием. По кругу зрителей пробежал восхищенный и испуганный шепот.

Сосиас попытался еще раз дотянуться до бедра противника – по крайней мере, сделал вид, что пытается. На этот раз ответный удар пришелся чуть ближе к его телу, но все же Сосиас ухитрился своевременно прервать начатое им движение и ускользнул прочь целым и невредимым. В левой руке у Рахима появился спрятанный до того нож, но ему никак не удавалось подойти к противнику достаточно близко, чтобы пустить это оружие в ход.

Просто ждать и уворачиваться от топора было бы самоубийством. Сосиас попытался снова перейти в атаку, и тут огромный топор добрался до него, попросту смахнув толстяку лицо. Томас Хватала, который стоял метрах в десяти от этого места, опираясь на копье, почувствовал, как на его руку упали капли теплой крови.

– Томас Хватала и Ванн Кочевник!

Ванн, держа меч с кажущейся неуклюжестью, встал лицом к Томасу. Тот поигрывал копьем, делая пробные выпады. Ванн не стал тратить силы на попытки обрубить наконечник копья – оно зарекомендовало себя достаточно хорошо, обитое металлом древко выдержало уже несколько боев. Сперва поединок развивался достаточно неторопливо. Оба воина действовали осторожно, проделывали множество финтов и не спешили переходить в атаку.

Через некоторое время для опытного зрителя – а других здесь не было – стало ясно, что Ванн не может избавиться от привычки держать меч в промежутках между обменом ударами неуклюже, кое-как. Да, при необходимости Ванн с поразительной скоростью возвращался к правильной хватке, но доли секунды, потраченные на это движение, были непозволительной роскошью в состязаниях такого класса. Эта несуразная манера не была для Ванна чем-то естественным, как для Келсумбы – привычка баюкать свой топор. Ванн явно развил ее нарочно, чтобы сбивать противника с толку. Но сейчас она была абсолютно бесполезной, и Ванн вполне осознавал это. Он не хотел пускать ее в ход, но нервы и мышцы не смогли быстро перестроиться и продолжали работать как обычно.

Несколько сшибок – и Томас заметил этот недостаток; он подловил противника тогда, когда меч Ванна неловко повис после нижнего удара. Со стуком, какой издает дубинка, копье пробило истрепанную рубашку Ванна и его торс – чуть выше пояса. Когда Ванн увидел фонтан собственной крови, на его лице появилось нелепое огорчение, а потом оно навсегда лишилось всякого выражения.

Когда Фарлей из Эйкоска, вместе с тремя другими выжившими воинами, отошел от залитой кровью арены и снова принялся неспешно подниматься в гору, его преследовало странное чувство – чувство, что боги забыли о последних уцелевших участниках турнира. На очередном повороте дороги Фарлей на мгновение обернулся и увидел четыре окоченевших тела – тех, кто пал в этот день. Они лежали рядом с ареной, и вокруг них суетился один-единственный человек. Одетый в серое раб с колотушкой на поясе только начал копать ничем не примечательную яму, которая должна была стать последним пристанищем героев. Шагавший рядом с Фарлеем Исаксон тоже оглянулся. Похоже, его тоже что-то беспокоило. Фарлей чуть было не высказал вслух тревожившие его мысли, но все-таки промолчал. Он не знал, как остальные отнесутся к его словам.

В нескольких шагах впереди шел Омир Келсумба. Его огромный топор, почищенный и зачехленный, выглядел совершенно невинно, словно рабочий инструмент лесоруба. Келсумба легко мерил огромными шагами казавшийся бесконечным склон. Его мысли витали далеко. Он думал о больных детях и о жене. Если он выиграет турнир, то, возможно, вернется и посмотрит на свою семью – проплывет по небу с ночным ветерком или придет в облике случайного путника. Всем известно, что боги проделывают такие вещи, а когда он выиграет турнир, он станет почти что богом.

Раньше Келсумба время от времени испытывал сомнения по этому поводу, но сейчас был убежден, что непременно выиграет. Он делался все сильнее с каждой победой. Он чувствовал, как в нем поднимается богоподобная сила. С тех пор как он, Омир Келсумба, достиг полной зрелости, ни один человек не смог сравняться с ним в силе – не сможет и теперь. Когда турнир завершится, он станет богом, а боги могут не только убивать, но и исцелять. Он займет место по правую руку от Торуна, богиня целительства не откажет ему в просьбе и непременно вылечит его детей. Детям бога не придется умирать в жалкой лачуге из-за злой судьбы или мерзких болезней.

За Келсумбой шагал Томас Хватала, не подозревавший о мыслях гиганта. Несмотря на бурную жизнь – Хватала успел побывать бандитом, солдатом, телохранителем и охотником на преступников (за это неплохо платили), – Томас все еще испытывал приступы острого, почти парализующего страха перед ранами или смертью. Приходилось собирать в кулак всю свою волю, чтобы не обнаружить свой страх, не позволить другим заметить его. Сейчас прямо перед Хваталой болтался топор Келсумбы с широким лезвием, и Томас не смел взглянуть на него. Томас хорошо изучил свой страх и знал: все будет в порядке, если удастся обуздать его до того момента, как придет пора выйти на арену и встать лицом к лицу с противником. Тогда все будет как надо. Тогда не будет времени бояться. Тогда никто не сможет его победить. А пока, по дороге наверх, Томас мрачно воевал с расшалившимися нервами и старался ни о чем не думать.

Дорога привела небольшой отряд к двум сторожевым башням. Часовые степенно отсалютовали воинам.

– Частный парк богов, – довольно громко пробормотал Томас, оглядываясь по сторонам. Здесь дорога становилась широкой. По бокам тянулись пешеходные дорожки из гравия, земля за ними была засажена вьющимися растениями: сплошной зеленый покров так и манил прилечь, отдохнуть.

– Да, – донесся у него из-за спины благоговейный голос Фарлея из Эйкоска. – Наверное, среди этих деревьев мы сможем увидеть самого Торуна.

Никто не ответил ему. Вскоре Йелгир, жрец, сопровождавший воинов, знаком велел им остановиться и отвел их в сторону от дороги. Земля здесь была мягче, чем прежде, а площадка – еще меньше. Ночью все было спокойно, как в могиле, или почти так же спокойно.

Глава 9

После пира Шёнберг, Афина, де ла Торре и Челеста вернулись в свои уютные комнаты, но их неотступно сопровождала охрана, и все их заявления, что они свободные люди, пропускались мимо ушей. Рукоприкладства не было, но всех пришельцев тщательно обыскали, отобрав у них коммуникаторы.

С чужаками никто не разговаривал; Андреас ушел, а прочие не желали отвечать на их протесты и вопросы.

По дороге из Храма в жилой корпус гостям удалось обменяться несколькими словами.

– Чего бы они ни хотели, они поставят нас в известность лишь тогда, когда все будет готово. А до тех пор очень важно хранить твердость духа, – сказал своим спутникам Шёнберг.

– Можете рассчитывать на нашу поддержку, Оскар, – отозвалась Афина. На ее лице была написана решимость. Челеста и де ла Торре выглядели испуганными.

Шёнберг ободряюще подмигнул Челесте. Потом их решительно развели по разным помещениям. Шёнберг услышал, как дверь его комнаты заперли сперва на замок, а потом еще и на засов. Приставленные к нему слуги исчезли; поглядев через решетку, Шёнберг увидел, что под дверью стоит часовой. Шёнберг растянулся на роскошной кровати, стараясь что-нибудь придумать. Через некоторое время он поднялся и попытался связаться с Афиной, выстукивая послания азбукой Морзе на стене, разделявшей их комнаты, но не получил ответа. Возможно, кладка была слишком толстой.

К собственному удивлению, Шёнберг спал хорошо и, когда проснулся рано утром, почувствовал себя вполне отдохнувшим. Потом пришли солдаты, чтобы отвести его к Андреасу – для беседы. Шёнберг охотно отправился с ними. Они вошли в Храм через другую боковую дверь, спустились вниз на несколько ступенек, как и в прошлый раз, и оказались в небольшом помещении с голыми каменными стенами, напоминавшем не то келью, не то тюремную камеру. Слабый утренний свет проникал туда через единственное, высоко расположенное окошко. Андреас сидел за столом. Солдаты отдали честь и вышли, Шёнберг остался наедине со старым верховным жрецом. Андреас, вдвое более худой, чем Шёнберг, был к тому же намного старше его, но он носил за поясом отороченного пурпуром одеяния кинжал и как будто совсем не испытывал неуверенности, оказавшись наедине с человеком, который стал его врагом, хотя Шёнберг намного превосходил его в силе.

Дверь еще не успела закрыться за солдатами, как Шёнберг сказал:

– Андреас, если вы разумный человек, то немедленно освободите нас.

Андреас спокойно указал на стул, но Шёнберг остался стоять. Тогда верховный жрец произнес:

– Прежде чем я смогу освободить вас, я должен убедиться, что вы согласитесь с планами, касающимися использования вашего корабля. Ваше добровольное сотрудничество стало бы большим подспорьем. Впрочем, оно не является абсолютно необходимым.

– Вы взяли меня и моих друзей под стражу. Это не вызывает у меня желания сотрудничать. И что произошло с остальными двумя моими товарищами?

Андреас положил руки на стол:

– Девушка заперта в своей комнате на корабле. Ее держат там, чтобы было кому отвечать по радио в том маловероятном случае, если появится какой-нибудь космический корабль и захочет связаться с «Орионом».

– Так, значит, вчера вечером ваши люди угрожали ей и так запугали девушку, что она не посмела рассказать мне о произошедшем!

– У нее хватило мудрости пойти на сотрудничество, – мягко произнес Андреас. – Что же касается вашего труса, то он все еще не объявился. Возможно, он не успеет сотворить с собой ничего особенно скверного и вернется сегодня или завтра, чтобы добыть еду. Я не стану унижать моих воинов и отправлять их на поиски такого ничтожества.

После минутного молчания Шёнберг уселся на предложенный ему стул.

– И чего, собственно, вы от меня хотите?

– Чтобы вы ответили на некоторые вопросы, касающиеся вашего корабля, – в частности, о том, как им управлять, – и в нужный момент перевели его туда, куда нам требуется.

Последовала короткая пауза. Потом Шёнберг откликнулся:

– Вам придется высказаться конкретнее. Я не хочу неприятностей с межзвездными властями.

Верховный жрец покачал головой:

– В настоящий момент единственная власть, мнение которой должно вас интересовать, – это я. Межзвездные власти могут обладать могуществом на других планетах, но их будет мало волновать, что происходит здесь, на Охотнике, даже если они узнают об этом.

Шёнберг слегка расслабился и закинул ногу на ногу.

– Это верно лишь наполовину, Андреас. Да, власти не интересуются охотничьими экспедициями. У них слишком много других дел, чтобы тратить время и силы на запрет частных путешествий. Их почти не заинтересовало бы мое появление на вашем турнире или даже участие в нем, – если, конечно, меня удостоили бы такой чести. Но можете мне поверить, их очень заинтересует, если я приму участие в какой-нибудь местной войне и применю при этом оружие внешнего мира или хотя бы использую корабль для оказания вам военной помощи. Любой подобный поступок будет связан для меня с серьезным риском. Не с риском сражения, которому можно радоваться, – поймите меня правильно, – а с социальным риском, с риском бесчестия, которое падет на меня по возвращении к моему народу. Вы сами – уважаемый человек, и вы должны понять, почему я не могу вам помочь.

– Торжественно заверяю вас, что за пределами этой планеты никто и никогда не узнает о том, что вы здесь делали.

– Простите, но я сомневаюсь. Я не единственный охотник, посещающий эту планету. Рано или поздно здесь появится торговый или военный корабль. Вы не заставите замолчать всех ваших врагов на этой планете, а они не упустят случая пожаловаться на космический корабль, который досаждал им без малейшего повода с их стороны. А потом обнаружится, что это мой корабль. Я начал с этого, так как вы можете не поверить моим словам о том, что власти Земли забеспокоятся, если я своевременно не вернусь из путешествия.

Шёнберг демонстративно приподнял руку и бросил взгляд на наручные часы с календарем.

Андреас слегка улыбнулся:

– Никто на Земле и ни в каком другом мире не знает, где вы находитесь. Искать вас будут где угодно, только не на моей планете.

Шёнберг не колебался ни минуты. Во всяком случае, он не позволил себе выказать ни малейшего страха.

– Если вы не поверите мне, верховный жрец, то совершите большую ошибку. Но сейчас это не имеет значения. Давайте вернемся к тому, что вы хотите. Предположим, я сейчас сижу в командирском кресле, в рубке моего корабля, а вы стоите сзади и держите нож у моего горла. Что дальше?

– Шёнберг, я вовсе не держу нож у вашего горла. И уж во всяком случае, я не стану делать этого в рубке вашего корабля, где у вас может возникнуть искушение нажать не на ту кнопку и попытаться сорвать все мои планы. Здесь есть жрец, которому уже доводилось бывать на борту космического корабля, и мы не настолько невежественны, как вы предполагаете… Я думал, что вы, возможно, захотите присоединиться к военной вылазке. Де ла Торре наверняка захочет, но он не обладает необходимыми знаниями. Я расспрашивал других членов вашей группы и верю, что они ничего не знают ни об управлении кораблем, ни о навигации.

– Совершенно верно. Я единственный пилот среди них.

– Тогда удовлетворите мое любопытство: как ваши товарищи вернулись бы домой, если бы вас сожрала ледяная тварь?

– Корабль может лететь на автопилоте. Достаточно нажать нужную кнопку, и автопилот доставит вас в любую выбранную систему поблизости от нужного вам цивилизованного мира. Ваш жрец, который уже бывал на космическом корабле, должен знать такие вещи. Я полагал, что вам требуется другой вид пилотажа.

– Да. Но больше всего я нуждаюсь в сведениях об управлении кораблем.

– Расскажите подробнее о ваших планах, и, возможно, я предоставлю вам требуемую информацию.

Андреас довольно долго смотрел на Шёнберга: без жестокости, изучающе.

– Возможно, так будет лучше. – Старый жрец вздохнул. – Возможно, следует испробовать другие способы… скажите, как на вас действует угроза применения пыток и нанесения увечий?

Шёнберг привстал и наклонился над столом. Его глаза яростно сверкнули.

– Верховный жрец, в большом мире, который окружает ваш мирок, я – могущественный и влиятельный человек. Вы думаете, кто угодно может владеть космическим кораблем и пользоваться им по собственному усмотрению? У меня есть деловые связи с другими могущественными и безжалостными людьми, которые заинтересованы в моей безопасности и отомстят за мою смерть или мое исчезновение. И этим людям точно известно, где я нахожусь и когда должен вернуться. За каждую секунду боли, которую вы мне причините, вы заплатите двумя секундами, если не десятью. Мои друзья и я сотрем ваш город и ваш Храм с лица земли, если вы нас спровоцируете. Никогда больше не смейте мне угрожать!

Двое мужчин пристально смотрели в глаза друг другу, пока не скрипнула дверь. Кто-то из жрецов Внутреннего круга заглянул в комнату и слегка кивнул Андреасу. Внимания требовали и другие дела.

Верховный жрец вздохнул и поднялся. Улыбнувшись, отчего его лицо стало напоминать череп, Андреас едва заметно наклонил голову, отдавая должное Шёнбергу.

– Вы очень неудобный для запугивания человек, пришелец. И тем не менее я полагаю, попробовать все же стоит. Поразмыслите над моими словами. Мы вскоре возобновим наш разговор.

Суоми был напуган.

Он не просто боялся, что его поймают солдаты Андреаса, которые за день до того захватили корабль и взяли в плен Барбару. Несомненно, захватить врасплох еще четверых ничего не подозревающих пришельцев из внешнего мира не представляло никакой трудности. Пока Суоми коротал ночь в чаще, у него было много времени на размышления и ему было над чем подумать.

Несколько часов назад Суоми покинул чащу, куда влетел вчера, после чего упал в изнеможении. Сейчас он, скорчившись, сидел в своем жалком укрытии – среди редкой поросли растений, напоминавших кусты, – неподалеку от дороги, что поднималась в горы. Сидел, наблюдал и ждал, точно не зная чего. Он смутно надеялся выследить какого-нибудь одинокого путника и обратиться к нему за помощью.

Временами Суоми мечтал, что по дороге проедет еще один обоз вроде того, который ему довелось увидеть, и с телеги свалится какой-нибудь мешок с овощами или окорок: тогда он выскочит на дорогу и подберет то, что упало. Суоми не обнаружил ничего съестного в лесу, и у него не было во рту ни крошки уже больше стандартного дня.

Кроме того, ему хотелось пить – дождевой воды, слизываемой с листьев, было явно недостаточно. А еще Суоми чувствовал сильную слабость после падения днем раньше. Его беспокоила спина, и он подозревал, что одна из небольших ран на ноге могла воспалиться, несмотря на рутинный курс иммунологической обработки, который они прошли на Земле перед отлетом.

Заросли, где спрятался Суоми, когда больше не смог бежать, были настолько густыми и обширными, что в них можно было укрыться – во всяком случае, до тех пор, пока в погоню за ним не отправили бы сотню человек. Но, кажется, за Суоми никто не гнался. На этой чужой планете ему было в буквальном смысле слова некуда идти. Суоми подозревал, что своей свободой – если его нынешнее положение заслуживало такого громкого названия – он обязан исключительно тому обстоятельству, что его не слишком старались поймать. Не верилось, что местные воины так уж сильно боятся его ружья. Значит, они не охотились за ним лишь потому, что у них были дела поважнее.

Поняв, что здесь он ничего не добьется, Суоми покинул чащу. Надо предупредить своих. Какое-то время ему даже казалось, что все произошедшее – просто чудовищная шутка, что-нибудь наподобие посвящения для новичков… но потом Суоми припомнил все мрачные мысли, посещавшие его прошлой ночью, и содрогнулся, хотя день был теплым. Он боялся не только за себя и своих спутников. Перед его внутренним взором отчетливо стоял разбитый панцирь робота и обнаружившаяся под ним мешанина запчастей. И там, среди грубых, сделанных вручную деталей…

– Тише, пришелец, – раздался чей-то негромкий голос, совсем рядом с Суоми.

Тот стремительно обернулся и обнаружил, что перед дулом его ружья стоит невысокий русоволосый человек – за деревьями, в шести – восьми метрах от Суоми. Незнакомец протянул вперед раскрытые ладони: жест, всегда свидетельствовавший о мирных намерениях. Он был одет в серое – такую же одежду Суоми видел на рабах горы Богов, – а поясом ему служил кусок грубой веревки. Из-за пояса торчал массивный молоток на короткой ручке. Убийца поверженных гладиаторов. Но этот человек был выше того, которого помнил Суоми, и его лицо выглядело более открытым и привлекательным.

– Что тебе нужно?

Суоми держал ружье на изготовку и время от времени оглядывал лес. Вокруг никого не было заметно; похоже, раб был здесь один.

– Немного поговорить с тобой, и все, – успокаивающе произнес незнакомец. Он очень медленно опустил руки и снова застыл в неподвижности. – И если удастся, провернуть общее дело против общих врагов.

Он кивком указал в сторону горной вершины.

Интересно, рабы на Охотнике всегда разговаривают подобным образом? Что-то не верится… Суоми вообще не припоминал, чтобы кто-нибудь из рабов хоть раз подавал при нем голос. Пожалуй, расслабляться рановато.

– Как ты меня нашел?

– Я прикинул, что ты сейчас где-нибудь у дороги и подумываешь сдаться. Я искал тебя около часа и сомневаюсь, чтобы кто-либо еще тратил на это время и силы.

Суоми кивнул:

– Думаю, так. Но кто ты такой? Уж не раб, во всяком случае.

– Ты прав. Я не раб. Но давай поговорим об этом позже. Пойдем-ка лучше в лес, пока нас не заметили с дороги.

Теперь Суоми расслабился, опустил ружье – у него ощутимо дрожали руки – и пошел за неожиданным спутником в лес. Забравшись поглубже, они уселись и приготовились к разговору.

– Скажи мне для начала вот что, – с ходу заявил незнакомец. – Как мы можем помешать Андреасу и его воровской шайке воспользоваться украденным у вас кораблем?

– Не знаю. Что с моими товарищами?

– Их держат в Храме, в каких условиях – точно не знаю. Ты неважно выглядишь. Я бы предложил тебе еду и питье, но у меня с собой ничего нет. Как по-твоему, зачем Андреасу понадобился ваш корабль?

– Мне страшно об этом думать. – Суоми покачал головой. – Если все это затеял один Андреас, возможно, он хочет попросту завоевать планету. Может, он надеется найти у нас на корабле оружие массового поражения. Но там и близко нет ничего такого.

Незнакомец пристально взглянул на Суоми:

– Что ты имеешь в виду, сказав: «Если все это затеял один Андреас»?

– Ты когда-нибудь слышал о берсеркерах?

Озадаченный взгляд.

– Да, конечно. Машины смерти из легенд. А они тут при чем?

Суоми начал описывать свою схватку с человекообразной машиной. Незнакомец слушал с предельным вниманием.

– До меня доходили слухи, что Мьёльнир вышел на бой и был повергнут, – задумчиво произнес он. – Так, значит, ты уничтожил берсеркера?

– Нет. Не совсем. Против настоящего берсеркера-андроида это ружье бесполезно. Но я обнаружил кое-что в разбитом корпусе робота. – Суоми вытащил из кармана небольшой запечатанный ящичек из блестящего металла. Из ящичка торчал толстый серый кабель, который расходился веером тончайших волокон в том месте, где он был вырван из силового пакета. – Это твердое электроядерное устройство, иными словами – часть искусственного мозга. Судя по его размерам и по количеству волокон в кабеле, я бы сказал, что двух-трех таких приспособлений, если их должным образом объединить, достаточно, чтобы управлять роботом. Этот робот будет выполнять физическую работу лучше человека, понимать несложные приказы и самостоятельно принимать решения в простых ситуациях.

Незнакомец потянулся к ящичку и задумчиво взвесил его на ладони.

Суоми продолжил:

– На Земле и в других технологических мирах производят много твердых электроядерных приборов. Я видел несметное число их разновидностей. А знаешь, сколько я видел электроядерных устройств, похожих на это? Одно-единственное. В музее. Это была деталь берсеркера, захваченная давным-давно в космическом сражении неподалеку от Каменной Россыпи.

Незнакомец поскреб подбородок и вернул ящичек Суоми.

– Мне тяжело воспринимать легенды как реальность.

Суоми захотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Берсеркеры совершенно реальны, я тебя уверяю. Что, по-твоему, уничтожило технологическую цивилизацию ваших предков здесь, на Охотнике?

– Как учили нас с детства, наши предки были слишком гордыми и сильными, чтобы ставить свою жизнь в зависимость от всяких там машин. А еще ходят легенды о войне с берсеркерами.

– Это не легенды. Это история.

– Ладно, пускай будет история. И что же случилось?

– Эта война надолго оборвала связь ваших предков с остальной Галактикой и разрушила здешнюю технологическую цивилизацию. Между тем, как ты сказал, здесь жили суровые и сильные люди, и они обнаружили, что действительно могут прожить без множества машин. Они возвели бедность в добродетель. Так или иначе, после победы Карлсена все берсеркеры в системе Охотника были либо уничтожены, либо изгнаны. Но возможно, один из них или, по крайней мере, его неживой мозг уцелел, когда прочих прижали к ногтю. Возможно, этот берсеркер до сих пор здесь.

Незнакомец продолжал внимательно слушать, но, похоже, эти слова не произвели на него особого впечатления. Суоми решил, что нужно подробнее рассказать о сути дела.

– На других планетах, – начал он, – злые люди поклонялись берсеркерам как богам. Я могу только предположить, что пятьсот лет назад такие люди были и здесь, на Охотнике. После битвы они обнаружили где-то своего искалеченного бога, спасли его и спрятали. А потом продолжали исповедовать, поколение за поколением, свой культ и втайне поклоняться берсеркеру. Все это время они молились Смерти и работали, стараясь приблизить тот день, когда смогут уничтожить все живое на этой планете.

Незнакомец запустил пятерню в волосы. У него были сильные руки хорошей формы.

– Но если ты прав, таких деталей было больше, чем ты обнаружил в теле Мьёльнира. Значит, берсеркера не уничтожили?

– Я уверен, что их больше. Мозг настоящего берсеркера состоит из множества таких вот маленьких деталей. И других компонентов. Возможно, в Мьёльнира вмонтировали лишь запасные части. Или те, которые были сделаны людьми-ремесленниками под руководством берсеркера.

– Тогда почему здесь вообще должен быть настоящий берсеркер? На Андреаса работают очень хорошие ремесленники. Возможно, они просто использовали части от уничтоженного берсеркера, чтобы сделать фигуру Мьёльнира, да, наверное, и Торуна тоже. – Незнакомец кивнул в ответ на какие-то свои мысли. – Становится ясно, почему люди клянутся, что видели, как Торун гулял по внутреннему двору Храма с верховным жрецом.

– Извини, но ни одному из ремесленников этой планеты не под силу сделать робота, который напал на меня. Даже если бы у них были готовые детали. Ты можешь себе представить, какого уровня программирование требуется, чтобы сделать машину, способную бегать, драться и забираться на скалы, как человек? Нет, лучше него. Ни одному человеку не под силу вскарабкаться на скалу с той стороны, где забрался этот робот, – всего за несколько минут, да еще и забивая костыли. А сколько проблем инженерного свойства? Нет, это невозможно. Лишь на считаных планетах – на Земле, Венере, еще на нескольких – есть специалисты и оборудование, необходимые для производства таких роботов. Здесь же его мог сделать только функционирующий мозг берсеркера.

Двое мужчин некоторое время сидели молча, размышляя и изучая друг друга. Суоми привалился спиной к стволу дерева и устроился поудобнее. Его беспокоила раненая нога. Наконец местный житель сказал:

– Ну хорошо, предположим, что ты говоришь правду: здесь действительно находится берсеркер и он у жрецов горы Богов. И что тогда?

– Ты так и не понял! – Суоми едва удержался, чтобы не вцепиться в потрепанную рубаху собеседника. – Это они у него, а не он у них. Еще раз повторить, что такое берсеркер? – Суоми вздохнул и откинулся назад. Он чувствовал себя опустошенным, словно его в одно мгновение покинули и силы, и надежда. Как рассказать человеку, который никогда не видел ни фильмов, ни голограмм, о веках нашествий берсеркеров из глубин Галактики, о чинимых ими массовых разрушениях? Как донести до него весь этот ужас? Целые планеты превратились в безжизненные пустыни, целые звездные системы были опустошены этой нежитью! Тысячи, если не десятки тысяч, людей погибли в ходе экспериментов: берсеркеры пытались выяснить, почему эти странные двуногие сгустки протоплазмы, выходцы с планеты Земля, так упорно сопротивляются высшей истине, заложенной в программу берсеркеров. А программа была простой: жизнь – это болезнь материи и ее следует уничтожить. Это происходило здесь, это по-прежнему происходит где-нибудь в тысяче световых лет отсюда, на границе небольшой области, обжитой человечеством. Суоми тихо продолжил: – Если берсеркер действительно захватил наш корабль, он сделал это с одной-единственной целью: полностью уничтожить жизнь на этой планете.

– Но ты сказал, что на вашем корабле нет оружия массового поражения!

– Это значит, там нет ничего такого, что обычно используется как оружие. Но есть двигатели, которые позволяют нам летать между звезд. Если, скажем, зарыть корабль под эту гору и включить двигатели, сразу на полную мощность, гора взлетит на воздух, а все, кто будет на ней находиться, погибнут. Но это так, мелочи. Берсеркер наверняка постарается придумать что-нибудь получше. Держу пари, что, если за двигатели возьмется специалист своего дела, он сотворит оружие, способное превратить планету в пустыню. Например, загрязнить атмосферу и сделать ее радиоактивной. Оружие не обязательно должно оказывать мгновенное воздействие. Вполне возможно, что в ближайшие пятнадцать стандартных лет здесь не появится больше ни одного межзвездного корабля. Никто не сможет подать отсюда сигнал бедствия, даже если поймет, что именно происходит.

Наконец-то незнакомца проняло. Он осторожно поднялся на ноги, огляделся по сторонам, потом снова сел. Его рука легла на рукоять колотушки, словно ему не терпелось выхватить оружие из-за пояса и ринуться в драку.

– Клянусь всеми богами! – пробормотал он. – Это должно подействовать, не важно, правда это или нет!

– Подействовать? На что подействовать?

– Подействовать против жрецов горы Богов. Нужно рассказать всем, что, если двигатели захваченного корабля переделать, они отравят весь воздух. Что горой Богов на самом деле правит берсеркер и он хочет уничтожить наш мир. Если мы сможем убедить людей в этом, они нас поддержат!

– Полагаю, так оно и есть. Но чтобы разнести эту историю по всей планете, потребуется слишком много времени.

Незнакомец посмотрел в сторону горной вершины, которая была скрыта за деревьями.

– Не думаю, что понадобится заходить так далеко. Вот что. Как бы изложить эту историю поубедительнее? Сейчас прикинем. Значит, пятьсот лет назад здесь находился флот берсеркеров. Полубог Карлсен вышвырнул их отсюда. Жрецы зачем-то расспрашивали, не упоминал ли кто-нибудь из чужаков имя Карлсена; так, кажется, все сходится. Теперь…

Теперь Суоми действительно схватил незнакомца за грудки, к его великому удивлению.

– Они спрашивали об этом?! – пролаял Суоми. – Конечно, все сходится!

Полтора часа спустя план был составлен.

Глава 10

Тем утром четверо последних участников соревнования проснулись рано. Ночь они провели на мягком зеленом ковре, в лесу, который Фарлей из Эйкоска назвал парком богов. На рассвете началась возня маленьких крылатых созданий: каждое защищало свою крохотную территорию от посягательств себе подобных. Фарлей из Эйкоска, разбуженный шумом этого мини-турнира, некоторое время наблюдал за зверушками. Потом он внезапно осознал, где находится, и повернулся в сторону горной вершины, где возвышался Храм, глядя сквозь росший на склоне лес, больше похожий на парк.

Сейчас, в слабом утреннем свете, белые стены выглядели тусклыми и почти призрачными. Позже – Фарлей знал – они должны были стать ослепительно-белыми в лучах полуденного солнца. Всю свою жизнь Фарлей жадно слушал истории о путешественниках, побывавших в этом городе. Мысль о том, что он увидит белые стены своими глазами, наполнила Фарлея благоговейным страхом.

Здесь живет Торун.

Здесь на самом деле живет Торун.

С момента пробуждения Фарлея преследовало ощущение нереальности, и оно все усиливалось. Он никак не мог поверить, что действительно находится на вершине этой горы и что ему удалось достичь такого успеха на турнире. (Как обрадуется отец, если он, Фарлей, станет победителем!) Ощущение нереальности сохранялось и во время утренней молитвы, и во время скудного завтрака, который состоял из холодных подгорелых лепешек, оставшихся со вчерашнего дня. Прислуживавший им немой раб жестами объяснил, что здесь нет валежника для костра, а потому готовить не на чем.

Второй раб куда-то делся – возможно, ушел на поиски дров. Лерос до сих пор не вернулся. Новый жрец, Йелгир, который все еще казался Фарлею чужаком, после ночи, проведенной под открытым небом, выглядел окоченевшим и растрепанным. Он извинился перед воинами за то, что на этот раз арену для поединков не приготовили заранее.

Посоветовавшись с воинами, Йелгир выбрал ровное место, затем приказал рабу очистить площадку от растительности и как можно лучше утоптать. Это заняло несколько часов. Остальные тем временем ждали.

Фарлей не был особенно нетерпеливым по натуре, но промедление выбило его из колеи и сделало все происходящее еще более нереальным. Наконец арена была готова. Йелгир пробормотал молитву; первым двум бойцам пора было занять свои места.

– Фарлей из Эйкоска и Джад Исаксон!

Противники вступили в круг, из которого должен был выйти живым только один. Джад двинулся в сторону Фарлея медленнее обыкновенного, и тот подумал, что здесь, под самыми окнами чертогов Торуна, даже смерть может быть иной. Неужели побежденный действительно умрет так же, как обычные люди или животные под ножом мясника? А может, он просто посмотрит на свою зияющую рану, отдаст салют, признавая поражение, вежливо кивнет и, подобно тем, кто уходит после учебного боя, зайдет вон за те деревья? И его на полпути встретит и поприветствует Мьёльнир, или Карлсен, или даже сам Торун?

Перед глазами Фарлея вспыхнуло лезвие скимитара. Джад оживился и начал действовать с всегдашним неистовством. Неожиданно Фарлей почувствовал себя более свободным, раскованным, быстрым и сильным, чем когда-либо за всю свою жизнь. Казалось, что, подышав одним воздухом с богами, он приобщился к бессмертию.

Фарлей отбил скимитар с видимой небрежностью, которая на самом деле была чем-то иным, и шагнул вперед, выбирая наилучший способ для убийства. Раз – он вскинул свой меч слишком высоко, раз – опустил слишком низко, раз – позволил клинку чересчур отклониться в сторону и открылся для удара. Фарлей почти что слышал разгневанный голос отца. Но все это не было беспечностью. В этот день – не было. Выбранная им тактика была причудой, капризом, но она вела к успеху. Клинок Фарлея всегда оказывался в нужном месте в нужное время, чтобы отразить скимитар. А его длинный меч подбирался все ближе к телу Джада и скоро должен был пустить кровь.

Для Фарлея исход поединка казался предопределенным, и его удивила лишь внезапность, с которой все произошло. Он стоял, почти разочарованный тем, что бой уже окончен, а Джад лежал на земле и будто бы пытался что-то сказать ему. Но жизнь покинула Джада слишком быстро, прежде чем он успел вымолвить хоть слово.

Йелгир откашлялся:

– Омир Келсумба и Томас Хватала!

Имена участников на этот раз можно было запомнить и без бумажного списка.

Фарлей отошел в сторону. Он вдруг осознал, что в этом туре, впервые за все время, не будет других победителей, которые встанут рядом с ним, чтобы отпускать шуточки или комментировать ход поединка, – и эта мысль потрясла его. Стоя в полном одиночестве (если не считать жреца), Фарлей заметил на лице Келсумбы выражение безмятежного счастья; видимо, боги в этот день одарили своей благосклонностью не одного Фарлея. А вот с Томасом Хваталой, похоже, дело обстояло иначе. Еще до первого удара у него был вид человека, знающего о своем поражении.

Противники быстро сошлись в середине круга. Топор взлетел с безрассудной смелостью; должно быть, Келсумба совершенно уверился в том, что вскоре станет богом. Но копье двигалось с отчаянной скоростью и было точным и уверенным, словно его направлял бог. Невероятно, но схватка окончилась.

Окончилась ли? Келсумба не прекратил сражаться даже после того, как тяжелое копье пронзило его. Хотя движения Келсумбы сильно замедлились, топор продолжал вздыматься и обрушиваться. Томас пока оставался невредимым. Но вместо того чтобы отступать и ждать, когда противник свалится сам, Томас отчего-то предпочел ринуться вперед и сцепиться с ним врукопашную. Пока они боролись, Омир продолжал улыбаться, а Томас, как и раньше, выглядел отчаявшимся. Но вскоре стало ясно, что сильнейший из них – отнюдь не Омир, во всяком случае теперь, когда из него торчит копье. И только после того, как Томас вырвал у Келсумбы топор и нанес решающий удар, его с лица исчезло отчаяние.

Ссора крылатых зверушек окончилась уже давно, а теперь смолк и лязг металла, и в лесу сразу же сделалось тихо.

После полудня Шёнберга снова привели к верховному жрецу, который сидел на прежнем месте. Как только они остались одни, Андреас начал:

– Поскольку мысль о пытках не устрашила вас сразу же и поскольку, как я подозреваю, их применение может подтолкнуть вас к опрометчивому поступку, а именно предоставлению мне ложной информации о корабле, я решил принять чрезвычайные меры, чтобы все же испугать вас в достаточной степени. Вам придется пенять исключительно на себя.

Андреас снова улыбнулся. Очевидно, он находил собственное остроумие чрезвычайно забавным.

Шёнберг уселся. Слова Андреаса не произвели на него ни малейшего впечатления.

– И как вы собираетесь запугивать меня на этот раз? – поинтересовался он.

– Скажу вам несколько слов.

– Андреас, мое уважение к вам стремительно падает. Если ваши прежние угрозы не произвели желаемого эффекта, с какой стати на меня должно подействовать невнятное бормотание о каком-то великом безымянном ужасе? Так вы меня не запугаете. На самом деле вы вообще не запугаете меня, как бы сильно ни хотели этого.

– А я думаю, что у меня получится. Полагаю, мне известно, чего может на самом деле бояться человек, подобный вам.

– И чего же?

– Возможно, я добьюсь этого, сказав вам всего лишь одно слово.

Андреас почти игриво всплеснул руками.

Шёнберг ждал.

– Одно-единственное слово – имя бога.

– Да знаю я это имя. Торун.

– Нет. Торун – всего лишь игрушка. А мой бог – настоящий.

– Ну, тогда давайте. Произносите это ужасное имя.

Шёнберг вопросительно приподнял брови и почти насмешливо уставился на жреца.

Андреас прошептал три слога.

Смысл дошел до Шёнберга не сразу. Сперва он просто удивился.

– Берсеркер… – повторил он и откинулся на спинку кресла с ничего не выражавшим лицом.

Андреас ждал, полностью уверенный в успехе, – ведь бог никогда его не подводил.

– Вы хотите… – начал Шёнберг. – Ага. Кажется, я начинаю понимать, что к чему. Вы хотите сказать, что один из них провел здесь пятьсот лет и вы… вы ему служите?

– Вскоре я пущусь в путь, дабы предложить богу Смерти особое жертвоприношение – нескольких человек, в которых мы больше не нуждаемся. Я могу показать вам это зрелище. Оно должно вас убедить.

– Я верю, что вы можете показать мне это. Вполне верю. Ну что ж. Да, это меняет дело, но отнюдь не так, как вам хотелось бы. Если я не желал помогать вам в локальном конфликте, то уж тем более не стану помогать вам устраивать массовую бойню.

– Шёнберг, когда мы сделаем с этой планетой все, что следует, когда она умрет, мы покинем ее. Мой бог заверил меня, что корабельные двигатели можно будет успешно восстановить и сделать пригодными для космического путешествия. После многолетнего путешествия мы доберемся до другой звезды, планеты вокруг которой тоже загрязнены этой дурацкой накипью жизни. Я и еще несколько человек, членов Внутреннего круга, совершим это путешествие. Мы будем нести отвратительный груз жизни в наших телах, но сможем освободить от него множество людей в других мирах. Замкнутая система жизнеобеспечения вашего корабля будет долгое время поддерживать нас в надлежащем состоянии. Путешествие, как я уже сказал, продлится много лет. Если вы сейчас откажетесь от сотрудничества, мы возьмем вас с собой в качестве пленника. Вы не умрете. Мой господин заверил меня, что существуют надежные способы предотвратить самоубийство. Он сможет кое-что проделать с вашим мозгом, когда у него будет достаточно времени. Вы будете полезны во время путешествия – нам ведь понадобятся слуги. Вас не будут пытать – точнее, не будут пытать помногу. Я прослежу за тем, чтобы ваши страдания никогда не становились слишком острыми, такими, благодаря которым можно отличить один день от другого. Я могу умереть прежде, чем путешествие завершится, но некоторые мои единомышленники – молодые люди, и они будут неукоснительно выполнять мои приказы. Я знаю, что вы, земляне, живете долго. Полагаю, что вы… как это говорилось на Земле? – ах да, свихнетесь. Никто не оценит вашего подвига. Его некому будет оценить. Но, полагаю, вы будете существовать, пока не достигнете примерно пятисотлетнего возраста.

Шёнберг не шевелился, но его правая щека дергалась от нервного тика. Голова едва заметно склонилась, а плечи опустились чуть ниже, чем раньше.

Андреас продолжил:

– Лично я предпочел бы, чтобы вы вышли из игры достойно. С красивым жестом. Если вы согласитесь сотрудничать со мной, ваше будущее может выглядеть иначе. Вы лишь поможете нам сделать то, что мы сделаем в любом случае, с вашей помощью или без нее. Если вы пойдете на сотрудничество, – Андреас поднял руку, слегка разведя большой и указательный палец, – я дам вам, в самом конце, маленький шанс. Вы не победите, но умрете благородно, в попытке победить.

– Что за шанс? – глухо спросил Шёнберг. Теперь в его голосе звучало отчаяние. Он то и дело моргал.

– Я дам вам меч, вы попытаетесь прорваться мимо одного из моих воинов, добраться до берсеркера и разбить его на куски. Его провода не выдержат такой атаки.

– Вы не сделаете ничего подобного! Ведь это ваш бог!

Андреас невозмутимо ждал.

– Откуда мне знать, что вы действительно так поступите?

Эти слова вырвались у Шёнберга словно бы помимо воли.

– Вы знаете, что́ я сделаю, если вы откажетесь сотрудничать.

Казалось, что молчание, повисшее в маленькой комнатке, будет длиться бесконечно.

В пустынном парке богов осталось всего трое живых, не считая пары рабов. Фарлей и Томас смотрели друг на друга подобно двум незнакомцам, случайно встретившимся в диких местах, которые оба считали необитаемыми. Где-то в стороне жрец отдавал распоряжения рабам; послышался удар заступа – там копали новую могилу.

Фарлей посмотрел на тех, кто лежал на земле. Джад не улыбнулся, получив рану, и не ушел весело в лес. Келсумба не смеялся, направляясь туда, где ему предстояло вечно пировать с богами. Фарлею не хотелось оставаться и смотреть, как их побросают в неглубокую яму. Ощущение неуязвимости медленно покидало его. Фарлей развернулся и двинулся вверх по дороге.

Томас Хватала, все еще вытиравший копье, молча пошел следом. Он явно был не против пообщаться. Жрец остался позади. Брусчатка в этом месте была очень ровной и поддерживалась в отличном состоянии. А еще дорога была аккуратно окаймлена камнями – Фарлею вспомнились дорожки в большом поместье его отца.

С ошеломляющей для Фарлея обыденностью они миновали последние деревья и последний поворот. По обе стороны от дороги, чуть поодаль, раскинулись фруктовые сады. Впереди же дорога проходила через тщательно ухоженную лужайку длиной в тридцать-сорок метров и упиралась в ворота города-цитадели богов. Ворота из массивных бревен, обитых полосами кованого металла, были закрыты. Высокие городские стены казались ослепительно-белыми под лучами полуденного солнца. Только очутившись рядом с ними, Фарлей понял, из каких огромных и тяжелых камней они сложены. Интересно, чем их красили, так что они приобрели цвет кости?

Ну что ж, вот он и добрался до своей цели, до места, где обитал Торун. Но внутри его ничто не изменилось. Бессмертие стремительно покидало Фарлея.

– Томас, – сказал он, остановившись, – здесь все чересчур… обычное.

– Это как? – вежливо осведомился Томас, останавливаясь рядом с Фарлеем.

Фарлей помолчал. Как объяснить ему свое разочарование? Он и сам не до конца понимал, что творилось с ним. Фарлей сказал первое, что пришло на ум:

– Нас было шестьдесят четыре, а теперь осталось всего двое.

– Разве могло быть иначе? – резонно спросил Томас.

У ворот Торуна сквозь камни пробивалась трава. На обочине дороги валялись куски засохшего навоза, оставленного каким-то животным. Фарлей запрокинул голову и зажмурился. У него вырвался стон.

– Что случилось, дружище?

– Томас, Томас! Что ты видишь здесь, что ты чувствуешь? Меня внезапно охватили сомнения…

Фарлей взглянул на своего спутника, словно умолял о помощи. Томас покачал головой:

– Друг мой, относительно нашего с тобой будущего не может быть никаких сомнений. Мы с тобой сразимся, и лишь один из нас войдет живым в эти ворота.

Ворота… Совершенно обычное, хотя и прочное, дерево, скрепленное металлическими полосами. Нижняя часть казалась слегка истертой от прикосновений бесчисленных мужчин и женщин, рабов и животных. За воротами, несомненно, продолжался тот самый мир, в котором Фарлей пребывал сейчас, в котором он провел всю жизнь. А если он встанет перед воротами со стороны Храма, увидит ли он хоть какую-то разницу?

Появился Йелгир, которого они оставили позади; он посмотрел на Фарлея со свойственной ему встревоженной улыбкой. Очевидно, какой-то наблюдатель, невидимый из-за стен, заметил жреца – ворота слегка приоткрылись. Из них высунулся другой жрец, окинувший Фарлея и Томаса безразличным взглядом.

– Кто-нибудь из них ранен? – поинтересовался он у Йелгира.

– У одного повреждена кисть руки, и он не может работать кинжалом, но, похоже, это не доставляет ему особых неудобств. У второго тоже есть рана на руке, но ничего серьезного, мышца не рассечена.

Жрецы понизили голос, и Фарлей перестал разбирать слова. Тем временем над стеной показались другие головы – очевидно, принадлежавшие местным аристократам. Видимо, любопытные находились на галерее, венчавшей стену. Двух финалистов турнира Торуна рассматривали, словно рабов на аукционе. Томас Хватала наконец-то прекратил вытирать свое копье и теперь стоял, взяв его поудобнее. Потом он переступил с ноги на ногу и вздохнул.

– Участникам состязаний велено подождать, – раздался из-за стены чей-то небрежный голос. – Верховный жрец надеется присутствовать при последнем поединке, но сейчас он занят – приносит особое жертвоприношение богам.

Глава 11

У Суоми после разговора с человеком в серой одежде (чьего имени он так и не узнал) сильно полегчало на душе, хотя изнеможение никуда не делось. Он сумел пробраться к самому подножию скалы, на которой стоял корабль, и никто из людей Андреаса его не заметил. Теперь надо было исхитриться и как-то пробраться на корабль – только в этом случае он мог надеяться на успех. Нельзя допустить, чтобы его схватили, прежде чем он взберется на скалу.

Судя по индикатору, вмонтированному в казенную часть ружья, оставалось всего шесть зарядов. Суоми мог бы бросить ружье в лесу, если бы не опасение, что какой-нибудь идиот, нашедший его, случайно убьет себя или кого-либо еще. При расставании Суоми предложил ружье незнакомцу, но тот отказался.

– Я должен и дальше прикидываться рабом, – сказал он. – А в городе раб с такой штукой в руках не пройдет и пары шагов – его тут же примутся расспрашивать. Кроме того, я не знаю, как с ним обращаться. Пусть каждый пользуется своим оружием.

– Пусть каждый пользуется своим, – согласился Суоми, протягивая руку для прощального рукопожатия. – Удачи. Надеюсь, мы еще встретимся в городе.

Теперь, добравшись до скалы, Суоми увидел, что от того места, где они обычно поднимались наверх, начинается достаточно утоптанная тропа, убегающая через лес в направлении города. Еще он отметил про себя, что от разбившегося робота не осталось ни следа; сперва Суоми даже не смог выяснить, где тот упал, но потом сообразил, что мощное дерево, которое он изрешетил, срублено. Там красовался аккуратный пенек, его поверхность измазали землей, чтобы она не выглядела слишком свежей. Само дерево каким-то образом утащили прочь. В общем, кто-то приложил титанические усилия, чтобы уничтожить все свидетельства необычного происшествия. Но уборка наверняка потребовала немалого числа людей, хоть один из них должен был заговорить об увиденном, – а значит, незнакомец в сером мог распускать слухи в благоприятных условиях. Что ж, это только к лучшему.

Оказавшись в месте начала подъема, Суоми приспустил ремень ружья и отбросил оружие в сторону. К его немалому удовольствию, страховочная веревка была там же, где и раньше. Подавив дурацкое желание развернуться в последний момент и удрать обратно в лес, Суоми стиснул зубы, ухватился за веревку и принялся карабкаться наверх. Он изрядно ослабел и страдал от боли, и поэтому даже на нижнем, более легком участке склона ему пришлось изо всех сил цепляться за веревку обеими руками, тогда как раньше он преспокойно поднимался, вообще не пользуясь ею.

Суоми был еще совсем невысоко, когда откуда-то вынырнул солдат; посмотрев вниз, он заметил Суоми и поднял крик. Не обращая внимания на вопли, Суоми продолжал медленно двигаться вверх. Крики не утихали. Суоми поднял голову и увидел, что солдат занес копье, словно готовился его метнуть.

– Если ты проткнешь меня этой штукой, будешь сам меня тащить, – крикнул в ответ Суоми. – Да посмотри на меня! Разве я настолько опасен, что ты меня боишься?

Суоми сжался, ожидая удара копьем, но его не последовало. Солдат перестал кричать, отошел в сторону, потом принялся что-то говорить. Послышались другие мужские голоса. Суоми не обращал особого внимания на то, что они говорят, и больше не смотрел наверх. Голова кружилась от голода и усталости, из-за воспалившейся раны поднялся жар, все силы уходили на борьбу со скалой. Наконец Суоми добрался до площадки и перевалился через край – ему показалось, что подъем занял целую вечность.

Когда он поднялся, то заметил у себя под ногами матрас из пенки, но Барбары нигде не было видно. Вокруг Суоми столпились шестеро мужчин – четыре солдата и два жреца в отороченных пурпуром одеяниях: они выкрикивали угрозы, нацелив на Суоми обнаженные мечи и наконечники копий, так что землянин едва держался на краю обрыва. В конце концов один из жрецов повысил голос и что-то скомандовал. Солдаты опустили оружие, быстро раздели Суоми, обыскали его, потом порылись в его одежде и швырнули ее хозяину.

– Что вы сделали с девушкой, которая была здесь? – спросил Суоми во время этой процедуры.

Никто не потрудился ему ответить.

– Отведите его на корабль, – приказал один из жрецов.

– Лучше сперва связаться с Андреасом и спросить у него, что делать, – возразил другой. После короткого препирательства они пришли к компромиссу. Суоми завели на трап и оставили неподалеку от открытого входного люка, при этом двое солдат крепко держали его за руки. Солдаты были необычайно рослыми и сильными; после того как первая попытка захватить Суоми окончилась неудачей, все выполняли приказы с особенным тщанием, так что стражи постоянно были начеку.

Суоми очень хотел сесть, но не был уверен, сможет ли он потом подняться на ноги. Со стороны рубки доносились голоса – жрец разговаривал по коммуникатору с человеком, находившимся где-то снаружи. Похоже, команда, оставленная Андреасом на захваченном корабле, соображала в технике куда больше, чем предполагал Суоми. Это усложняло дело.

Вскоре со стороны рубки появился один из жрецов, который остановился перед Суоми и критически осмотрел его.

– Андреас сейчас занят, проводит жертвоприношение. Думаю, лучше держать этого человека на борту корабля. Заприте его в каюте. Помещение обыскивали уже раз десять – никакого оружия там нет. Пришелец, ты плохо выглядишь.

– Если бы мне дали поесть…

– Полагаю, мы не станем морить тебя голодом до смерти. Хотя, возможно, ты бы предпочел такой исход.

Жрец кивком велел солдатам доставить Суоми на корабль. Перед входом жрец обернулся:

– Когда будем проходить через рубку, держите его как следует.

Они сделали очень правильно, решив держать Суоми покрепче. Иначе он наверняка попытался бы добраться до пульта управления и, прежде чем ему сумеют помешать, разбить корабль. Но сейчас на это нечего было и надеяться: даже в лучшие дни Суоми не вырвался бы из такой хватки, а этот день никак нельзя было отнести к числу лучших.

Второй жрец восседал в пилотском кресле.

На экране перед креслом виднелись лица двух людей, – похоже, те находились в полутемной комнате с каменными стенами. Чуть позади стоял еще какой-то жрец. А впереди – Шёнберг.

– Вы только что сказали, – произнес сидящий в кресле жрец, обращаясь к экрану, – что, если при ручном управлении крен корабля превысит десять градусов, тут же включится автопилот?

– Да, – отозвался Шёнберг с экрана. – Эта мера предусмотрена для сохранения искусственной гравитации. Десять градусов крена – и автопилот включен.

– Шёнберг! – крикнул Суоми. – Не объясняйте им ничего! Они работают на берсеркера! Не соглашайтесь на их требования!

Лицо Шёнберга слегка – едва заметно – изменилось, взгляд скользнул вбок: возможно, он смотрел на вынесенный с корабля портативный экран, наблюдая за тем, как Суоми тащат через рубку. Впрочем, конвоиры, приставленные к Суоми, не потрудились ни заткнуть ему рот, ни ускорить шаг.

– Это берсеркер, Шёнберг!

Шёнберг зажмурился. Он выглядел смертельно уставшим, да и голос его звучал не лучше.

– Я знаю, что делаю, Суоми. Идите с ними. Не усложняйте положение.

Суоми, вынужденный подстраиваться к темпу своих конвоиров, быстрым шагом пересек рубку и оказался в узком коридоре, который вел к каютам. Большая часть кают и отсеков оставались открытыми, и Суоми видел, что там все перевернуто вверх дном, но каюта Барбары была заперта. Рядом с дверью к переборке прислонился часовой. Вид у него был скучающий.

– Девушка там? – спросил Суоми. И снова никто не ответил ему. Впрочем, Суоми предположил, что сейчас совершенно не важно, где Барбара: там или нет.

Солдатам откуда-то было известно, какая каюта принадлежит Суоми, – то ли они обнаружили на чем-нибудь его имя, то ли Шёнберг по какой-то причине рассказал им все, вплоть до мельчайших подробностей. Когда Суоми втолкнули в комнату, он обнаружил, что здесь царит точно такой же разгром, как и в прочих помещениях. А чего еще можно было ожидать после того, как каюту несколько раз тщательно обыскали?

Суоми остался один; дверь за ним захлопнулась. Несомненно, рядом с его каютой тоже остался торчать часовой. Поскольку ее не собирались использовать в качестве камеры, она запиралась только изнутри. К несчастью, для того чтобы сопротивляться, находясь в ней, каюта тоже не годилась. Хотя дверь была толстой и звуконепроницаемой, двое-трое вооруженных и решительно настроенных мужчин взломали бы ее в считаные секунды. Тем не менее Суоми потихоньку защелкнул замок.

Потом Суоми подошел к койке, над которой в стену была вмонтирована панель интеркома, и замер с поднятой рукой. Можно попробовать связаться с Барбарой. Но что он ей скажет? В ее комнате вполне может быть кто-нибудь из врагов – как раз для того, чтобы подслушивать разговоры. А успокаивать девушку и внушать ей надежду бесполезно, если не сказать хуже. Суоми включил интерком на прием, но не на передачу, да так и оставил.

Вслед за этим он напился холодной воды из маленькой раковины. Потом открыл аптечку, достал оттуда антибиотик и болеутоляющее средство. Там же он взял медикаменты, чтобы обработать самые неприятные ссадины и довольно глубокую рану на ноге, которая ухитрилась воспалиться. Покончив с медициной, Суоми бросил тоскливый взгляд на удобную койку и направился к небольшому рабочему столику, где держал собственные камеры и устройства звукозаписи. Здесь тоже шарили – техника валялась в беспорядке. Суоми выдвинул ящики стола и наскоро осмотрел их. Все было перевернуто вверх дном, но, похоже, то, что ему требовалось, не унесли и не сломали. Суоми вздохнул с облегчением и расслабился, но тут же взял себя в руки.

Пора было приступать к работе.

Находясь в своей гробнице, глубоко под Храмом, берсеркер услышал отдаленное песнопение – пять знакомых мужских голосов. Оттуда же доносилось шарканье четырнадцати человеческих ног. Люди следовали друг за другом, – видимо, это была одна из процессий, с которой обычно начинались их священные ритуалы. Стандартный анализ звуков позволил берсеркеру определить, что в процессии участвуют не только пять знакомых ему служителей, но и еще два человеческих организма, самец и самка, которых он не знал.

Берсеркер сосредоточил все свои ощущения на неизвестном самце. Процессия начала спуск из Храма Торуна, и шедший босиком самец спотыкался на длинной каменной лестнице, по которой явно шел в первый раз. Берсеркер проделал все, что требуется при обнаружении неизвестного самца: попытался идентифицировать объект и сравнить его с другим, который значился в банке данных как существо первостепенной важности.

Со времен произошедшей 502,78 стандартных года назад битвы, в которой берсеркер был покалечен и едва не уничтожен, острота восприятия им действительности значительно понизилась, и сейчас берсеркер ненамного превосходил человека с его зрением и слухом. Но процессия с незнакомым самцом подходила все ближе и ближе, и вероятность его отождествления с объектом номер один стремительно уменьшалась до нуля. Берсеркер переключил свое внимание на другие дела.

Электроядерный ум берсеркера не выказал ни удивления, ни нетерпения – было только отчетливое осознание, что одни события являются более вероятными, чем другие. Но в определенном смысле слова берсеркер все же удивился, вычислив, что сегодня ему предложат две человеческие жертвы вместо одной или даже вместо животного, как нередко случалось.

Все это время, после того как берсеркер был поврежден в битве и доброжилы этой планеты спрятали его и спасли от уничтожения, вслед за чем стали ему поклоняться, подобное жертвоприношение совершалось лишь несколько раз. Проверив свой банк данных и сопоставив факты, берсеркер отметил, что каждый такой случай сопровождался значительным всплеском эмоций среди его почитателей.

Однажды это произошло во время празднования победы над особенно упорным враждебным племенем. Ее удалось добиться благодаря тому, что берсеркер разработал для своих почитателей план сражения и передал его в качестве божественного приказа. В тот день подношением ему стали семьдесят четыре человеческих организма – все уцелевшие на тот момент члены побежденного племени. В другой раз эмоции тех, кто предлагал ему массовое жертвоприношение, были совершенно иными. Люди молили о помощи. Это случилось во время большой нехватки пищи. Берсеркер вывел своих почитателей и их племя в богатые земли, где было чем поживиться. Он проложил для них маршрут миграции, используя старые военные карты поверхности планеты. А сейчас берсеркер рассчитал для них план успешного захвата космического корабля; но им предстояла долгая работа – поиск способа стерилизации планеты. Это также должно было вызвать сильную вспышку эмоций среди доброжилов нынешнего поколения.

Берсеркер не понимал эмоций, а работать с тем, чего не понимает, он пытался лишь в безвыходных обстоятельствах. Например, на первый взгляд казалось, что реакция типа «стимул-отклик», именуемая страхом или похотью, рассчитывается для людей с тем же успехом, что и для неразумных животных. Но даже потратив пятьсот лет на исследование человеческой психологии и изучив ее в достаточной мере, чтобы манипулировать людскими организмами, берсеркер снова и снова сталкивался с запутанным и сложным поведением, понять которое было выше его сил. Чтобы принимать поклонение, требовалось вести себя еще более запутанным и сложным образом. Чудовищно ненадежный способ достижения цели. Но другие были ему недоступны. И лишь теперь, с захватом космического корабля, наконец-то появился шанс на успех.

Процессия закончила спускаться по лестнице и достигла входа в помещение, где находился берсеркер. Первым в зал вошел верховный жрец Андреас, облаченный по такому случаю в красное и черное. Бело-пурпурное – цветов Торуна – одеяние он оставил наверху, в Храме Торуна. Одежда, в которой верховный жрец явился поклониться единственному почитаемому им богу, была густо испачкана несмываемыми бурыми пятнами засохшей крови.

Следом за Андреасом вошли Гус де ла Торре и Челеста Серветус, наряженные в белое и украшенные гирляндами из живых цветов. Впрочем, руки у них были связаны за спиной, а цветам вскоре предстояло упасть на пол и умереть. Последними оказались четыре жреца Внутреннего круга. В этот день они тоже явились в красном и черном, и их одежды были испачканы кровью, как и наряд верховного жреца.

Андреас и остальные четыре человека, проводившие жертвоприношение, для начала, как обычно, пали ниц и принялись возносить молитвы, а жертвы тем временем, как обычно, оглядывались по сторонам, с нерешительностью и все возраставшим страхом. Берсеркер давно заметил, что слова и действия, свойственные этим ритуалам, мало изменились за долгие годы Охотника – за несколько стандартных веков, – разве что становились все более проработанными. Некоторое время берсеркер молчал. Он давно понял: чем меньше он говорит во время церемонии жертвоприношения, тем лучше. Это уменьшало риск того, что он смутит и разочарует своих почитателей, сказав что-либо, не сочетающееся с их непостижимой психологией. Но было и еще кое-что. Чем реже высказывался берсеркер, тем больше люди ценили его слова.

Два жреца взялись за музыкальные инструменты, и к песнопениям добавились барабанный бой и завывания рожка. Музыка задавала и видоизменяла ритм альфа-волн мозга, а также ритмы других биологических процессов, протекающих в человеческом организме.

– Гус, помоги! Помоги мне! О боже, нет! Нет, не-е-ет!

Это кричала самка. Она наконец осознала, для чего предназначен покрытый потеками крови алтарь, стоявший посреди комнаты, и, видимо, сообразила, зачем их сюда привели. В это же мгновение два жреца, не занятые игрой на музыкальных инструментах, сорвали с нее гирлянды, а потом одежду и приковали ее к камню. Берсеркер спокойно наблюдал, не придут ли самке на помощь Гус или Бог (кем бы они ни были), хотя, исходя из его опыта – он слышал 17 261 подобную просьбу, – это было практически невозможно.

Самка была надежно привязана к алтарю, и никакая помощь к ней не пришла. Она продолжала кричать, пока Андреас не взял острый нож и не извлек из живого тела органы, связанные с воспроизводством жизни и выкармливанием потомства. Жрец бросил их к подножию постамента, на котором располагался берсеркер, что демонстрировало и символическую, и реальную победу Смерти над самими источниками жизни. Затем в брюшину самки проникли еще глубже и из тела удалили центральный насос, перегоняющий кровь, после чего самка почти мгновенно прекратила функционировать.

Пришло время поместить на алтарь вторую жертву.

– Нет! Послушайте, друзья, я с вами! Нет, нет, не меня! Подождите, дайте мне сказать! Это ошибка! Я хочу присоединиться к вам!

Последовал исполненный отчаяния бессловесный крик: ноги самца подломились, жрецы быстро раздели его и швырнули на камень.

Интересно, почему организм-самец так яростно сопротивляется? Разве он не понимает, что шансы на успешное завершение этой борьбы ничтожно малы? Наконец самца приковали к камню.

– Я буду помогать вам! Я сделаю все, что вы захотите! А-а-а! Нет! Не трогайте меня!

Новый крик – у самца удалили орган воспроизводства и бросили поверх окровавленной груды органов, принадлежавших самке. Потом верховный жрец, умело орудуя острым ножом, рассек ткани брюшины и поднес богу Смерти сердце самца, все еще пульсировавшее.

– Хорошо, я доволен, – сказал берсеркер пятерым счастливым, забрызганным кровью мужчинам, которые неподвижно стояли перед ним. И барабан, и рожок, и голоса умолкли. В комнате воцарилась тишина. Пятеро человек, все еще несшие бремя жизни, переходили в состояние эмоциональной релаксации.

– Я доволен, – повторил берсеркер. – Теперь идите и приготовьте космический корабль к перелету сюда, чтобы начать подсоединять мои электрические цепи к его системе управления. Только после этого мы сможем приступить к переделке двигателей.

– Мы приведем корабль к тебе сегодня или завтра, о Смерть, – сказал Андреас. – Убедившись, что Лашез может безопасно летать на нем, мы тут же опустим корабль в котлован. Завтра мы также совершим новое человеческое жертвоприношение.

– Это хорошо. – Берсеркер понял, что может возникнуть проблема. – Много ли ваших людей проявляют любопытство по отношению к кораблю? Не возникло ли беспорядков из-за его присутствия?

– Кое-кто действительно проявляет любопытство, о Смерть, но я справлюсь с этим. Сегодня во второй половине дня произойдет событие, после которого люди не смогут ни думать, ни разговаривать ни о чем другом. Торун выйдет в город и продемонстрирует свою силу.

Берсеркер попытался просчитать возможные исходы такого события, но обнаружил, что здесь вмешивается множество неизвестных факторов.

– В прошлом ты очень осторожно относился к выставлению Торуна напоказ.

– Лорд Смерть, народ не станет считать богом существо, которого ежедневно можно увидеть на улицах. Но теперь Торуну в любом случае осталось недолго. Пройдет самое большее тридцатая часть жизни старого человека, и после этого людям этого мира не понадобится никакой бог – кроме Тебя.

Берсеркер решил положиться в этом деле на слугу-доброжила. До сих пор он никогда не подводил своего бога.

– Пусть будет так, верный Андреас. Продолжай служить Смерти так, как ты считаешь нужным.

Андреас низко поклонился. Затем люди начали ритуал ухода, включавший уборку помещения после учиненного беспорядка.

Берсеркер машинально подсчитал: сегодня прибавились еще две смерти. Хорошее достижение, хотя и скромное. Но, как всегда, на торжественное жертвоприношение впустую потратили много времени и энергии, и это было плохо.

Берсеркер никогда не просил о том, чтобы жертвы страдали при нем от боли и ужаса. Убийство, примитивное, но бесконечное убийство, длящееся до тех пор, пока существует жизнь, – вот все, чего он желал. Он не рвался причинять боль. В конце концов, боль была одним из проявлений жизни и, следовательно, тоже являлась злом.

Берсеркер допускал пытки лишь потому, что причинение боли доставляло удовольствие людям, которые ему служили.

Глава 12

Два финалиста турнира Торуна продолжали сидеть под городскими воротами.

– Томас, почему с нами так обращаются? Нами же просто пренебрегают! Заставляют сидеть здесь, словно бродячих торговцев, музыкантов или актеров, не оказывают почестей. Разве мы не стали почти что равными богам? Или это последнее испытание?

– Мой несмышленый высокородный друг… – сочувственно произнес Томас и ненадолго замолк. – Ты что, действительно думаешь, что здесь обитают боги?

– Я… – Фарлей никак не мог заставить себя сесть и отдохнуть. Вот и сейчас он переступал с ноги на ногу, одолеваемый мучительными мыслями. – Помоги мне, Торун! Я не знаю…

Его признание в том, что он сомневается, повисло в воздухе, а время между тем текло. Эти секунды показались Фарлею вечностью, но Торун – как понял молодой человек – так и не стал ничего предпринимать.

– Эй, вы, там! – неожиданно взорвался Фарлей, обращаясь к жрецам, которые все глазели на воинов с городских стен. Те удивленно уставились на юношу. Жрец Йелгир какое-то время назад ушел в город, сказав, что скоро вернется.

– Что? – сконфуженно откликнулся один из жрецов.

– Мы товарищи богов или кто? А как вы нас встречаете? Лерос узнает об этом, и верховный жрец тоже!

Тут Фарлей замолчал, так же неожиданно, как начал разговор, и его гнев угас так же быстро, как вспыхнул.

– Томас, – прошептал он. – Ты слышал, что я сказал? Не «Торун еще узнает об этом», а «верховный жрец еще узнает». Теперь я знаю, во что верю на самом деле. – Во взгляде юноши снова вспыхнул гнев, на этот раз более сдержанный, но и более горький. – Зачем же тогда я здесь?

Возмущенная речь Фарлея достаточно сильно впечатлила жрецов, и один из них начал говорить что-то, явно стараясь успокоить бойца, хотя и не извиняющимся тоном. Но Фарлей его не слушал. По-прежнему обращаясь к Томасу, он спросил:

– Послушай, а что будет, если мы оба решим не сражаться? Если мы сейчас развернемся и пойдем заниматься собственными делами?

Эти слова ошеломили Томаса и одновременно заставили его нахмуриться. Хватала затряс головой, выражая молчаливое неодобрение. Но Фарлей не мог больше терпеть. Он повернулся спиной – с рассчитанным презрением – к городским стенам и двинулся вниз по дороге. Томас быстро взглянул на жрецов и по глазам понял, чего те хотят. Фарлей сделал не более десяти шагов, когда Томас преградил ему путь. Фарлей уже не в первый раз подумал: как же легко способен двигаться этот крепко сбитый мужчина, это просто невероятно.

– Томас, давай спокойно пойдем отсюда.

Хватала, который теперь держал копье на изготовку, отрицательно покачал головой:

– Это невозможно.

– Пойдем. Если ты все еще жаждешь битв, по пути их будет достаточно, я уверен. Эти слабые люди, притворяющиеся богами, пошлют против нас своих солдат, и мы, скорее всего, не доберемся до подножия горы живыми. Но мы погибнем в настоящем бою, как подобает мужчинам, а не ради потехи лжецов. Пойдем.

Томас не выглядел сердитым, но был очень мрачен.

– Фарлей, я собираюсь остаться в живых и доказать этим людям, что я – лучший воин этого мира. Если я не одолею тебя, моя победа не будет полной. Пошли обратно. Нам нужно сразиться.

Копье уже некоторое время было нацелено на Фарлея, теперь же юноша заметил, что Томас слегка повел плечом: значит, сейчас последует удар. Фарлей выхватил свое оружие из ножен еще до того, как отпрыгнул назад, уклоняясь от копья. Он вступил в сражение. У него не осталось выбора. Когда Фарлей наносил удары, его рука была такой же сильной, как всегда, но теперь ему чего-то недоставало – то ли в душе, то ли в сердце.

Фарлей не сознавал, что испытывает страх. Он желал сейчас лишь одного: покинуть это место, населенное мошенниками. Ноги пытались увести его в сторону дороги, а не навстречу убийству, как следовало бы. Внезапно копье разорвало ему живот.

Фарлей знал, что лежит ничком на мягкой траве. «Неплохо, – сказал отец, подходя и протягивая руку, чтобы помочь сыну подняться. – Но тебе надо больше тренироваться».

«Папа, я так устал…» А потом Фарлею показалось, что он беззаботно шагает по зеленому парку богов, но белые стены находятся позади него, а не впереди – значит он идет домой…

Желая убедиться, что предпоследний участник турнира действительно мертв, Томас склонился над ним и нанес еще один удар. Потом он вытер копье о дорогой плащ Фарлея. Впрочем, тот все равно был потрепан после многих дней, проведенных под открытым небом, и множества боев.

Когда Хватала наконец вытер оружие, насколько это было возможно при подобных обстоятельствах, он снова прикрепил к древку шнур и забросил копье за спину. От ворот и с вершины стены за ним наблюдали все те же несколько человек. На их лицах было написано легкое одобрение, словно у бездельников, оказавшихся свидетелями случайной ссоры. Никто ничего не сказал.

– Ну вот, – заявил Томас, испытывая какое-то странное раздражение, – вы всё видели. Я тот, кто вам нужен. Я провел шесть поединков с лучшими воинами мира и отделался пустяковой царапиной, а они мертвы, все до одного.

– Андреас будет недоволен тем, что пропустил финальный поединок, – сказал один из жрецов.

Второй крикнул Томасу:

– Потерпи еще немного! Верховный жрец скоро придет. Заходи в ворота, если хочешь.

Томас решил прихватить мертвого Фарлея как трофей и символ всех своих побед. Он присел на корточки и с ворчанием ухватил теплое, безвольно обмякшее тело за ноги. Фарлей оказался тяжелее, чем можно было предположить по его стройной фигуре, и Томас шел к городским воротам медленно. Несколько секунд ему пришлось подождать – в нем внезапно вспыхнуло нетерпение, – и вот перед Томасом Хваталой распахнулись ворота.

Первая картина, представшая его взору в городе, вызвала у Томаса разочарование. Ворота выходили на небольшую мощеную площадь шириной в каких-нибудь двадцать метров. Площадь со всех сторон окружали здания и стены, которые были немного ниже внешних городских стен. Во внутренних стенах тоже имелось несколько ворот, но все они либо были закрыты, либо не позволяли увидеть ничего, кроме новых стен. Куда ни смотри, нет ничего интересного. Со стен и из окон на Томаса уставились еще несколько человек, как знатные особы, так и простолюдины. Сообразив, что идти ему, в общем-то, некуда, Томас наклонился и осторожно положил на землю свою ношу, оставлявшую кровавые следы.

Поблизости журчал небольшой фонтанчик, и Томас, увидев, что никто не спешит предложить ему ферментированного молока или вина, пошел туда, чтобы выпить воды. Люди на стенах перестали смотреть на него и вернулись к своим занятиям. Время от времени появлялись другие, бросали на него беглый взгляд и шли дальше. То тут, то там пробегали с какими-то поручениями рабы. Через внешние ворота, которые оставались открытыми, в город вступил обоз, прогрохотавший мимо Томаса в соседний квартал.

Человек на стене, пригласивший Томаса войти, куда-то ушел. Томас огляделся, но вокруг не было ни души: некого выбранить за скверное обращение с победителем. Неужели они ждут, что он будет таскаться по городу, хватать прохожих за руки и спрашивать, в какую сторону идти? «Не подскажете, где тут чертоги Торуна? А то, знаете ли, он меня ждет…» Они говорили, что верховный жрец должен скоро подойти. Присев на бортик фонтана, Томас постарался напустить на себя достойный вид. Солнце медленно ползло по небу, тени двигались через площадь следом за ним. В размышления Томаса вторгся какой-то странный звук – кто-то не то сопел, не то жадно лакал. Оказалось, что голодное домашнее животное обнаружило забытый Томасом труп. Томас быстро поднялся, в два шага преодолел расстояние до тела и сокрушительным пинком отправил наглую тварь в полет через площадь. Потом вернулся к фонтану и снова стал покорно ждать.

Наконец Томас услышал, что к нему кто-то приближается, и развернулся, готовясь излить свой гнев, но оказалось, что это всего лишь Лерос, с которым у него не было никаких причин ссориться. Лерос выглядел больным, а может, просто казался заметно старше, чем несколько дней назад.

Остановившись перед Хваталой, Лерос развел руки и сказал:

– Прошу прощения, Томас. Господин Томас. Они говорят, что Андреас сейчас придет, но я не знаю, какую встречу он собрался тебе устроить. Если бы верховным жрецом был я, все было бы иначе. Позволь поздравить тебя с победой.

Томас встал и выпрямился в полный рост.

– Где верховный жрец Андреас? – крикнул он, оглядывая незнакомцев, смотревших со стен и из окон. Неожиданно их снова стало больше. С каждой секундой на площади появлялись новые люди. Похоже, что-то надвигалось, раз сюда стали стекаться зрители. – Где он? Мое терпение скоро лопнет!

– Изволь говорить уважительнее, – предостерегающе бросил ему человек царственного вида, который стоял в безопасном месте – на высокой внутренней стене.

Томас посмотрел на него и решил, что будет дерзить и дальше; такой подход обычно оправдывал себя.

– Уважительнее? Я теперь бог, разве не так? Или, по крайней мере, полубог. А ты выглядишь всего-навсего обычным человеком.

– Он говорит правду! – сурово сказал Лерос человеку со стены.

Тот сердито нахмурился, но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, по площади пробежал ропот, и все насторожились. Какой-то молодой жрец открыл изнутри самые маленькие внутренние ворота, изукрашенные причудливее остальных. За воротами обнаружилась аккуратная, усыпанная гравием дорожка. Зашуршали чьи-то шаги, и в воротах появился высокий мужчина с лицом, напоминавшим череп. В его одежде было больше пурпурного цвета, чем белого. Судя по тому, как вели себя окружающие, это и был Андреас.

– Ты, наверное, Томас Хватала, – сказал верховный жрец и приветливо кивнул Томасу. Он говорил уверенно, как человек, привыкший, что от него зависит все вокруг. – Насколько я понимаю, ты закончил чуть раньше положенного. Мне очень жаль, что я все пропустил, особенно последнюю схватку. Но это не важно. Главное, что Торун доволен. – Андреас снова кивнул и улыбнулся. – Он настолько доволен, что решил оказать тебе особую честь, даже выше той, которую обещали сначала.

Это было уже лучше. Томас слегка поклонился верховному жрецу и выпрямился еще больше.

На лице-черепе появилась хищная улыбка.

– Ты будешь сражаться в бою, о котором любой истинный воин может только мечтать. Надеюсь, ты готов. Конечно же, ты, как истинный воин, должен быть готов.

– Я готов! – прорычал Томас, мысленно выругав себя за первые, чересчур мягкие слова. Надо же так сглупить! – Но уже покончил с боями, ведь турнир Торуна завершен. Я выиграл его!

Он услышал, как все вокруг затаили дыхание. Очевидно, никто еще не смел разговаривать так с господином мира, верховным жрецом Торуна. Но Томас не собирался склонять голову и вести себя подобно всем прочим. Нет уж, не в этот раз. Он должен занять место, которое заслужил по праву.

Андреас метнул на наглеца сердитый взгляд и подбавил в свой голос стали:

– Ты будешь сражаться против самого Торуна. Или ты хочешь сказать, что предпочитаешь вступить в его чертоги живым, с кровью, спокойно текущей у тебя в жилах, и неповрежденным телом? Я не могу в это поверить!

Ропот сделался громче. Послышались разные предположения. Что имеет в виду верховный жрец? Неужели сюда действительно идет Торун, чтобы вступить в поединок со смертным?

Для Томаса такое предположение не имело ни малейшего смысла, и происходящее сразу же не понравилось ему. Но, посмотрев на умного и опытного верховного жреца, который сохранял полное самообладание, Томас решил, что всякая дерзость имеет свои пределы. Он слегка поклонился Андреасу и произнес:

– Сэр, можно сказать вам пару слов наедине?

– Ни единого слова больше не будет произнесено, ни тобой, ни для тебя, – негромко отозвался Андреас. Он слегка повернул голову, прислушиваясь, и снова улыбнулся.

Из-за спины Андреаса послышался шорох гравия, словно кто-то приближался размашистым шагом. Раз гравий так хрустел, значит неизвестный был невероятно тяжелым. Потом над невысокой стеной показалась макушка со спутанной копной темных волос. Судя по шагам, ноги касались дорожки, до которой было добрых метра три. Ни один человек не мог быть таким высоким. Томас ощутил непривычную слабость в коленях и на мгновение поверил, что его в конце концов погубил собственный цинизм. Наивные благочестивые дурни оказались правы. Должно быть, сейчас следом за Торуном явятся все, кто погиб на турнире, был расчленен, сожжен или закопан в землю по пути наверх, – сейчас они окажутся здесь, смеясь на ходу…

Невероятная фигура возникла напротив Томаса, в воротах, и двинулась сквозь них.

Это был Торун.

Глава 13

Буйные темные волосы Торуна были перевязаны золотой лентой. Меховой плащ, хотя и был очень большим, едва прикрывал громадные плечи. На поясе у Торуна висел изумительный меч длиной почти с копье Томаса. Все как в легендах. Но вот лицо…

Казалось, Торун не видит ничего вокруг. Он смотрел поверх голов Андреаса и Томаса, через все еще открытые внешние ворота (стоявший в воротах хромой раб с колотушкой разинул рот, словно думал, что взгляд бога устремлен на него). Казалось, Торун обводит своим ужасным немигающим взглядом весь мир. Остановившись, Торун застыл на месте. Он стоял как вкопанный, будто был статуей.

Андреас ничего больше не сказал, а если и сказал, Томас не услышал его слов. Вместо этого верховный жрец поклонился, молча и подобострастно, хотя на его губах по-прежнему играла усмешка, и убрался с дороги бога.

Глаза Торуна шевельнулись, притом что голова осталась неподвижной, и бог посмотрел на Томаса. Его глаза в буквальном смысле слова светились изнутри, подобно тому, как у некоторых животных они светятся ночью. Свет был красно-оранжевым. Быстро оглядевшись по сторонам, Томас увидел, что взгляд бога сосредоточен на нем одном – никто больше не стоял рядом с ним. У одной из стен, окружавших площадь, стоял Лерос. Бывший жрец-распорядитель согнулся в глубоком поклоне, как и множество других людей на стенах и на площади.

Теперь на них смотрели десятки людей – в белых одеяниях и в сером тряпье. Те, кто стоял посреди площади, разбегались, стараясь забраться повыше и не оказаться на пути у божества. На всех лицах застыл благоговейный ужас. Почти на всех. Один лишь Фарлей был безучастен.

Торун сделал шаг вперед. Его движения были проворными и выглядели достаточно естественными, если не сказать грациозными, но почему-то создавалось впечатление, будто перед тобой статуя. Возможно, причина крылась в лице, абсолютно нечеловеческом, хотя его черты были совершенно правильными. Не похоже на лицо бога – если только не предположить, что боги были чем-то меньшим, чем люди, что они, строго говоря, не были живыми.

Однако Торун шагал размашисто и весьма целеустремленно. Наблюдая за тем, как меч бесконечно долго покидает ножны, Томас вовремя начал двигаться. Он отпрыгнул, уклоняясь от меча, прочертившего дугу, и тот с мягким, печальным вздохом скользнул мимо – а ведь такой удар мог бы скосить человека, словно травинку. Вслед за этим губы бога войны наконец-то разомкнулись, и из них вырвался оглушительный боевой вопль. Это был странный и ужасный звук, такой же нечеловеческий, как и горящие, немигающие глаза на безжизненном лице.

Томас успел вовремя взять копье на изготовку и машинально отразил следующий удар Торуна. От удара у Томаса онемели обе руки, а окованное железом древко едва не вырвалось из рук. Это было похоже на ночной кошмар, словно он снова стал мальчишкой и столкнулся в бою со взрослым воином. Зрители разразились одобрительными возгласами. Кем бы или чем бы ни являлся Торун, он был намного сильнее любого человека.

Торун наступал, размеренно и неспешно. Томас, кружась, отходил. Он знал, что должен сейчас продумать и провести лучший в своей жизни бой.

Томас действительно начал лучший в своей жизни бой, но сразу же был вынужден признать, что положение безнадежно. Его самые яростные и мощные атаки отбивались легко, без малейших усилий, а меч Торуна действовал с такой убийственной силой и меткостью, что Томас знал: ему не удастся долго парировать их или уворачиваться от них. От ударов меча о копье руки Томаса устали и начали неметь. Томас держал копье обеими руками, словно посох, и спокойно отступал, пытаясь выработать подходящую стратегию, выследить слабое место в обороне его чудовищного противника. Что это был за противник – бог, человек или кто-то еще, – его совершенно не волновало. Во всяком случае, в этот момент.

Наконец Томас произвел удачный финт, нанес прекрасный удар, и наконечник копья целиком погрузился в меховую тунику Торуна. Но под туникой оказался прочный доспех, и копье бессильно отскочило. Внезапная надежда погасла так же быстро, как и вспыхнула. Зрители ахнули, изумленные кажущимся успехом Томаса, потом облегченно вздохнули – словно мир на мгновение накренился и вернулся в прежнее состояние. Торун был несокрушим.

Тем не менее у Томаса сохранялся проблеск надежды. Раз он сумел один раз поразить цель копьем, то, возможно, сумеет сделать это снова. Если грудь и живот, прикрытые меховой одеждой, оказались неуязвимыми, куда же следует направить удар?

Может, в лицо? Нет. Если целиться в ногу, он сможет держаться чуть дальше от Торуна, и это будет не так самоубийственно. Томас присмотрелся к конечностям противника. Ничем не защищенные колени не были сплошь покрыты кожей, как у людей. На них виднелись аккуратные, плавно перемещавшиеся трещинки, словно ноги принадлежали хорошо сделанной кукле. Щель в колене была очень маленькой и подвижной мишенью, но не более сложной, чем крылатые насекомые, которых Томас иногда поражал ради тренировки.

Поскольку ничего лучше придумать не удалось, Томас провел ложную атаку на верхнем уровне, потом на нижнем, снова на верхнем, а затем вложил все свои силы и искусство в низкий выпад. Глазомер и руки не подвели его. Жало копья без промаха нашло крохотную щель, которая к тому же сузилась еще больше, когда Торун выпрямил ногу.

По древку копья пробежала крупная дрожь, раздался громкий скрежет металла. Торун пошатнулся, но не упал. Где-то хлопнула дверь; на площадке воцарилась тишина. У наконечника копья Томаса отлетел самый кончик, место надлома ярко блестело.

Безмолвие, повисшее в тот момент, когда Торун чуть не потерял равновесие, никем не нарушалось; колено Торуна застыло в полусогнутом положении. Повелитель мира был ранен. Единственным звуком, который раздавался на площади, был шорох, с которым Торун приволакивал покалеченную ногу. Торун не останавливался. Теперь он двигался гораздо медленнее, чем раньше, но все так же неумолимо. Томас снова принялся отступать. Краем глаза он заметил Андреаса, стоявшего на стене. Лицо верховного жреца было мрачнее тучи, а одна рука протянулась вперед, скрюченная, словно когтистая лапа. Казалось, верховному жрецу отчаянно хочется вмешаться, но он не осмеливается.

Хромающий бог в очередной раз приблизился к своему противнику-человеку. Огромный меч Торуна снова превратился в размытую сверкающую полосу. Торун неутомимо вращал им со страшной силой, заставляя Томаса пятиться и кружить на крохотном пятачке. Желая еще раз поразить раненое колено, Томас снова принялся предпринимать обманные атаки, резко переходя с нижнего уровня на верхний и обратно, но едва не был убит. Копье столкнулось с мечом, и Томас полетел на землю. Торун не повторял своих ошибок.

Томас отчаянным рывком откатился в сторону. Торун, который двигался стремительно, несмотря на хромоту, почти навис над ним. Лишь в последнее мгновение Томас сумел подняться на ноги и отскочить. Ну что, Томас, может, прыгнуть вперед и схватиться врукопашную? Ну уж нет. Только не против этого врага. С таким же успехом можно биться врукопашную с ледяной тварью – или с самим ледником.

Томас опять взялся за копье и продолжал отбивать удары меча окованным древком, но у него уже не было сил, чтобы перейти в контратаку. Меч теснил его, казалось, одновременно со всех сторон. К зрителям в белых одеяниях, похоже, вернулся голос.

Томас подумал, что не сможет долго оттягивать конец. Медленно и устало, пошатываясь, он вскинул руки в отчаянной попытке отразить своим несокрушимым копьем очередной жуткий удар. Сила столкновения снова швырнула его на землю. В те доли секунды, пока Томас находился в воздухе, ему показалось, что мир медленно-медленно вращается вокруг него. Он успел подумать: «Интересно, после того, как хромой самозванец убьет меня, я встречусь с настоящим Торуном?»

Томас сильно ударился при падении и несколько мгновений не мог даже шелохнуться. Он наконец-то выронил копье. Теперь оно валялось на пыльной мостовой, всего лишь на расстоянии ладони от его руки, но усилие, которое потребовалось, чтобы снова взять его, было одним из величайших в жизни Томаса Хваталы.

Машина-убийца замерла, словно сомневаясь: на самом ли деле бой выигран? Потом Торун снова двинулся вперед – боком, наподобие краба. Томас поднялся на одно колено и сжал копье. Вопли зрителей, которые уже сочли его мертвым, резко оборвались. Сверкающие, но безжизненные глаза Торуна впились в Томаса. Чего ждет бог войны? Томас с трудом поднялся на ноги. Он знал, что этот удар – или тот, что будет нанесен за ним, – станет для него последним. Потом он краем глаза заметил, что сбоку к нему приближается человек в серой одежде. Он прихрамывал так, будто святотатственно передразнивал походку раненого Торуна. Свинцовая колотушка раба небрежно поднялась, чтобы вышибить Томасу мозги.

Томас уже приготовился встретить смерть, но это было чересчур! Он пока что не валялся, бессильный, на земле! Томас развернулся, намереваясь проткнуть раба насквозь. Тем временем Торун, который явно был тугодумом, снова застыл в нерешительности.

Уже занеся руку для смертельного удара, Томас в первый раз увидел лицо раба вблизи, и увиденное заставило его оцепенеть. Одетый в серое Джайлз Вероломный шагнул вбок – теперь он двигался легко и стремительно, – и со всей силой воина швырнул тяжелую колотушку в поврежденное колено Торуна.

Раздался скрежет металла. Уже занесенный для удара меч неловко опустился, и удар ушел куда-то вбок, не задев ни Томаса, ни Джайлза. Металлический лязг между тем не прекращался. Монстр медленно, но без всякого достоинства сел на землю. Его колено согнулось под неестественным углом. Похоже, он собрался отдохнуть. Торун сидел, выпрямившись, как по струнке, и смотрел на своих врагов. Его лицо не изменилось, но при этом внезапно стало выглядеть каким-то нелепым.

– Томас! – крикнул Джайлз. Он отскочил как раз вовремя, чтобы уклониться от следующего удара. Теперь сидевший Торун метил именно в него. – Врежь ему за нас всех! Прикончи его!

Впервые с начала боя у Томаса вырвался боевой клич – хриплый бессловесный вопль, – и Хватала быстро метнулся вбок, обходя врага. Боковое зрение подсказало ему, что никто из зрителей не собирается вмешиваться в происходящее. В толпе творился кромешный ад; беспорядочно, суматошно кружились белые одеяния, слышался возбужденный гул. Среди всей этой суеты неподвижно стоял Лерос, с нарочитым спокойствием скрестивший руки на груди. Он явно не собирался ничего предпринимать и с предельной сосредоточенностью наблюдал за ходом боя. Томас заметил стоявшего на стене Андреаса. Верховный жрец размахивал руками и вроде бы выкрикивал приказы, но общее волнение настолько возросло, что его голос просто не был слышен.

Даже будучи покалеченным, Торун намного превосходил своих противников. Ни копье, ни свинцовая колотушка не могли выбить огромный меч из неутомимой руки; кроме того, Торун даже сидя разворачивался с поразительной скоростью, успевая отразить атаку сперва с одной стороны, потом с другой.

Перехватив взгляд Джайлза, Томас взревел:

– Вместе! Давай!

Оба двинулись на Торуна с разных сторон. Меч устремился к Томасу. Тот ухитрился снова парировать удар, но лишь потому, что Торун сидя не мог использовать для замаха силу всего тела. И все равно Томасу на мгновение показалось, что его предплечье сейчас треснет. Но тут Джайлз подобрался достаточно близко, размахнулся, словно сваезабойщик, и стукнул Торуна колотушкой в основание черепа.

Такой удар разнес бы голову любому смертному, голова же Торуна лишь резко дернулась, так что взметнулись волосы; его туловище слегка качнулось, а рука с мечом на мгновение повисла в воздухе. Потом обломанный наконечник копья с размаху вошел Торуну в правый глаз. Тот погас, словно свеча. Послышался легкий хруст, как будто копье разбило стекло. Последовал новый удар колотушки, который пришелся по руке, сжимавшей меч. Торун не выронил оружие, но стал держать его под каким-то странным углом.

Гигант медленно умирал, выказывая безразличие, а не храбрость. Не было ни криков, ни крови. Он постепенно утрачивал возможность двигаться, и все. Копье и колотушка делали свое страшное дело, с каждым ударом все более убедительно доказывая, что Торуна можно одолеть, и превращая его в груду металла, стекла и меха.

Даже после того как огромное тело было непоправимо искалечено, а разбитое лицо бога унизительнейшим образом вколочено в землю рядом с фонтаном, рука с мечом все еще пыталась драться, нанося вслепую резкие удары. Но вот пальцы разжались после меткого удара копья, и огромный меч с глухим лязгом упал на землю. Разбитые пальцы судорожно хватали пустоту, а рука все еще дергалась, когда Томас и Джайлз посмотрели друг на друга, опустили оружие и отсалютовали окружавшим их зрителям.

Шум толпы сменился молчанием, которое, как показалось Томасу, тянулось очень долго. Он заметил, что Андреаса больше нигде не видно. Исчезли и еще несколько жрецов. Большинство же по-прежнему стояли и смотрели, словно загипнотизированные, на бессмысленные и упорные движения руки Торуна. Томас шагнул к нему и пинком отшвырнул огромный меч подальше.

Взгляды зрителей постепенно стали обращаться к Леросу, старшему по рангу из присутствующих жрецов. Как видно, того обуревали сильнейшие эмоции. Он сделал два шага вперед и протянул руку к поверженному гиганту, так и не обретя дара речи. Лерос стиснул кулак, и его рука бессильно упала.

Наконец молчание было нарушено, и это сделал Джайлз. Ткнув рукой в сторону скорчившегося гиганта, он выкрикнул:

– Это существо – вовсе не любимый вами Торун! Этого не может быть! Андреас и его Внутренний круг обманывали всех вас!

По толпе прокатился рев – достаточно одобрительный. Но потом кто-то крикнул:

– А зачем ты вмешался в бой? Ты сам кто такой? Агент Братства! Шпион!

Джайлз вскинул руку. Все тут же смолкли, чтобы расслышать его ответ.

– Ладно, пускай я буду хоть шпионом, хоть агентом – как вам больше нравится. Но я показал вам, что такое истина! Называйте меня как хотите. Но назовете ли вы меня богом, который победил другого бога в схватке? Что же я за бог, раз я победил самого Торуна? – Джайлз запрокинул голову и, обращаясь к ясному небу, крикнул: – Великий Торун, покарай святотатцев, которые подстроили этот богохульный обман!

С этими словами Джайлз указал на искалеченного Торуна, все еще шевелившего рукой в пародии на битву.

Несколько человек с кинжалами – более серьезного оружия ни у кого не было заметно – подошли и окружили Джайлза. Они отобрали у него колотушку и приставили к нему охрану, но больше ничего делать не стали, в соответствии с приказом Лероса. Джайлз не возражал и не пытался сопротивляться. Он стоял, горделиво выпрямившись, скрестив руки на груди. Лерос еще некоторое время потрясенно рассматривал то, что осталось от Торуна, потом с двумя-тремя высокопоставленными жрецами отошел в дальний угол площади, где немедленно завязался оживленный разговор. Большинство прочих зрителей, изумленные, яростно спорившие друг с другом, стали потихоньку окружать поверженного гиганта, некогда бывшего их богом.

Джайлз Вероломный посмотрел на Томаса и неожиданно улыбнулся. Для человека, находившегося в таком сомнительном положении, улыбка была на удивление ясной.

– Господин Томас, похоже, теперь ты первый воин не только среди людей, но и среди богов!

– Пожалуй. Ты станешь притязать на часть награды, какой бы она ни оказалась?

Томас подошел поближе к Джайлзу, чувствуя сродство с этим человеком.

– Я? Да никогда. Ты блестяще выиграл турнир, и я ни на что не собираюсь притязать.

Томас кивнул. Это вполне устраивало его. Но у него были и другие поводы для беспокойства. Стоя рядом с Джайлзом, Томас непрерывно оглядывался по сторонам. Он понимал, что как победитель турнира и тот, кто у всех на глазах поверг лже-Торуна, должен что-то сделать, как-то укрепить свой авторитет. Возможно, надо присоединиться к разговору, начатому Леросом, и заставить жрецов выслушать его. Но что он им скажет? Томас осознал, что он понятия не имеет, как быть дальше. Вероятно, он сможет кое-что выяснить, если останется с Джайлзом. Возможно, Джайлзу в ближайшее время понадобится помощь, тогда они договорятся. Во всяком случае, Томас чувствовал себя куда более свободно, разговаривая с другим воином, а не со жрецами.

– Почему и как ты здесь оказался? – спросил он у своего низкорослого напарника. – Я точно помню, что видел тебя мертвым.

Улыбка Джайлза превратилась в кривую усмешку.

– Ты видел, как Джад ударил меня и как я покатился вниз по склону, только и всего.

– Так ты не был ранен?

– Не был. Понимаешь, я убедил Джада, что я хочу только одного – уйти с турнира и смыться куда подальше. Джад, циник в душе, поверил мне. Кроме того, он обрадовался тому, что сможет без проблем одержать еще одну победу, и потому согласился с моим планом. Ему нужно было слегка сдерживать удары, и все. Я делал то же самое. До того как я махнул с обрыва, меч Джада разрезал мне куртку всего в нескольких местах. Я заранее заприметил, что раб с колотушкой и я похожи по росту, сложению, цвету волос. Так родился мой план. Когда раб спустился, желая убедиться, что я мертв, я уже поджидал его в кустах. А потом я сделал всю работу за него: забрал тряпье, веревку и колотушку, нацепил все это на себя и, прихрамывая, как он, потащил его вверх по склону, чтобы похоронить в моей приличной одежде. Вы смотрели на это сверху, как я и ожидал. После этого я редко появлялся в лагере. Второй раб был немым и настолько придурковатым, что даже не заметил перемены, – а может, наоборот, достаточно хитрым, чтобы прикинуться, будто он ничего не замечает. А вы просто не обращали на меня ни малейшего внимания, пока я носил эти серые тряпки. Ты сам присмотрелся ко мне только сейчас, когда подумал, что я собираюсь тебя убить.

Томас изумленно покачал головой:

– Это было чертовски рискованно.

– Куда менее рискованно, чем сойтись в открытом бою с тобой, или с Келсумбой, или с тем же Фарлеем. Вот это действительно большой риск.

– И все же странная вышла игра, – задумчиво произнес Томас. – Почему ты затеял ее? Почему?..

Он не договорил, лишь махнул рукой в сторону бесформенной груды, которая недавно была Торуном.

– Я хотел разоблачить это существо, показать, что оно такое. – Джайлз огляделся. Вначале его слушали лишь Томас да двое-трое охранников с кинжалами, теперь же людей стало намного больше. Джайлз повысил голос и продолжил: – Мы все теперь знаем, что это существо не Торун. Это всего лишь чья-то подделка. Если станет известно, кто сотворил это, весь внешний мир станет презирать Охотника и насмехаться над нами.

– И что это за позорное существо, о котором ты говоришь?

Вопрос исходил от Лероса. Жрец закончил импровизированное совещание со своими коллегами и уже некоторое время слушал Джайлза.

– Я говорю об одном из древних врагов наших предков, о берсеркере, – ответил Джайлз и коротко пересказал свой разговор с Суоми. – Если Андреас еще не заставил навсегда замолчать пришельцев из внешнего мира, которых держит в Храме, они смогут подтвердить, что Андреас украл их корабль. И возможно, скажут нам, зачем он это сделал.

– Почему мы должны доверять чужакам больше, чем верховному жрецу? – с вызовом спросил кто-то.

Джайлз снова повысил голос:

– Да потому, что не чужаки привезли сюда эту подделку! Андреас и жрецы из Внутреннего круга много лет использовали ее, чтобы обманывать искренних почитателей Торуна. Ни один ремесленник на Охотнике не сделает самостоятельно такую куклу и не построит космический корабль. И он никак не может быть настоящим богом, иначе повергнуть его оказалось бы не под силу даже Томасу Хватале. Что же это тогда, если не берсеркер или его часть? А если это все же не берсеркер, то, возможно, Андреас и Внутренний круг смогут объяснить нам, в чем дело. Я спросил бы их прямо сейчас, если бы они были здесь. Но они скрылись, как только увидели, что их хитрая машина побеждена!

Лерос мрачно кивнул:

– В этот раз, как и в прошлый, нам нужно задать Андреасу несколько неприятных вопросов.

По толпе пробежал одобрительный гул, почти мгновенно стихший. Люди хотели услышать, что еще скажет Лерос. Жрец продолжил:

– Впрочем, я полагаю, что это не твое дело – указывать нам, кого и о чем нам спрашивать. На кого ты работаешь, вероломный человек?

Джайлз пожал плечами и с готовностью признался:

– Меня послало сюда общество, которое вы называете Братством. Но что с того, почтенный Лерос? Сегодня я сказал вам чистейшую правду, и ничего, кроме правды. Теперь же я окончательно убедился, что Братство в ссоре не с народом горы Богов, а с Внутренним кругом и его главой.

Лерос что-то невнятно пробормотал. Похоже, этот поток слов немного сбил его с толку. Речь Джайлза убедила его и одновременно вызвала отвращение своей складностью. Но прежде чем Лерос успел ответить, он отвлекся: возвратился человек, которого, видимо, послали посмотреть, что делается в Храме. Посланец сообщил, что все двери и ворота, ведущие в храмовый комплекс, заперты изнутри, а Храм занят солдатами дворцовой стражи, которые подчиняются только верховному жрецу. Андреас не появлялся, но велел передать, что все шпионы, предатели и одураченные ими простофили вскоре будут трепетать перед его гневом.

– Он ответил на вопросы по существу? – нетерпеливо спросил Лерос. – Он объяснил, как он посмел выдавать это… это создание… за бога?

– Нет, господин Лерос, он не сказал ничего такого.

– Тогда все ясно! – крикнул Лерос. – Андреас не может больше говорить от имени Торуна! О великий Торун, не покинь нас в этот час! Будь с нами, пока мы готовимся к битве! В бою мы покажем, кто служит тебе наилучшим образом!

Послышались новые крики и молитвы. Поднялся всеобщий шум. Люди ринулись вооружаться, поспешно обсуждать организационные планы и спорить, можно ли послать за кем-нибудь из военных командиров, чьи отряды должны находиться сейчас неподалеку от города, и попросить их – или приказать им – изгнать Андреаса из Храма. Большинство стояло за то, чтобы приказать. Томас сделал вывод, что солдат в Храме слишком мало и они не смогут долго держаться против возмущенных горожан. Ладно, пускай стратеги спорят; а он будет знать, что делать, когда дойдет до боя.

Когда народу на площади стало немного, Томас сказал Джайлзу:

– Спасибо, что поддержал меня в бою против монстра – я этого не забуду.

Томас понял, что начинает ценить хитроумие Джайлза. Пожалуй, ему, Томасу, очень не помешает хитроумный советник, если он желает и дальше выглядеть могущественным в глазах этих людей.

– Не стоит благодарности, господин Томас. Я не сделал так уж много.

– Зачем Братство прислало тебя сюда?

Джайлз смиренно покачал головой:

– Я оказался лучшим бойцом, которого они смогли найти. Я представлял на турнире отдаленный округ, большая часть которого подвластна Братству. Конечно, они надеялись, что я сумею выиграть турнир, занять высокое положение на горе Богов и вредить им изнутри. Но задолго до конца турнира я понял, что победа мне не светит. Ты и еще несколько бойцов были куда лучше меня. Вот я и придумал этот план, который провернул при помощи Джада Исаксона… но скажи мне, господин Томас, а ты-то почему здесь оказался?

– Я? – удивленно переспросил Томас.

– Да. Вряд ли ты когда-нибудь верил, будто здесь живет настоящий Торун и что он наделит тебя бессмертием. Я рассказал тебе, что на самом деле заставило меня принять участие в турнире. А тебя?

– Гм. Ну, я воин по жизни. Да, турнир – это опасно, как и любая настоящая схватка, но я надеялся выиграть. Я никогда не встречал человека, способного выстоять против меня в поединке.

Это заявление прямо-таки очаровало Джайлза.

– А тебе никогда не приходило в голову, что каждый из нас мог бы с полным основанием утверждать то же самое? Каждый из шестидесяти четырех бойцов, пришедших на турнир?

Томас растерянно моргнул.

– Нет, – медленно ответил он. – Нет, не приходило.

Неожиданно ему вспомнилось горькое изумление на безбородом лице умирающего юного Брама. Какой же тур это был, второй или третий? Уже не припомнить. Кажется, будто все происходило давным-давно.

Томас поднял руку к плечу и погладил висевшее у него за спиной тяжелое копье. Нужно будет сделать новое. У этого сломался наконечник и древко тоже изрублено. А стальные полосы, укреплявшие его, погнулись и разболтались после столкновений с мечом Торуна.

– Я хотел могущества, – проговорил Томас, – хотел быть одним из тех людей, которые правят миром с вершины этой горы.

– Ты думал, что они затеяли турнир, желая заполучить для горы Богов лучшего воина этого мира, – подсказал Джайлз. – А ты обрел бы великое могущество и богатство.

– Да. Что-то в этом духе.

– Весьма разумное предположение, сказал бы я. Я тоже считал, что устроители имеют в виду что-то в этом роде, хотя кое-чего все равно не понимал… В любом случае мы, похоже, ошибались. Андреас и его Внутренний круг, так или иначе, обманули всех. Простых воинов – простыми побасенками о богах. Нас – намекнув, что мы мудры и додумались до истинной причины.

Томас заковыристо выругался, помянув всех богов, которых смог назвать с ходу.

– Тогда зачем же они устроили турнир?! Андреас и его приспешники даже не приходили, чтобы взглянуть на него, поаплодировать нашему искусству или понаблюдать за нашими страданиями. Никому не позволялось смотреть на турнир, только нескольким жрецам и пришельцам из внешнего мира. Зачем, за каким чертом нас стравили и заставили убивать друг друга?

– Они хотели бессмысленной бойни, – отозвался Джайлз, – потому что на самом деле не почитают Торуна. Ведь Торун – это жизнь, и честь, и иные цели, помимо разрушения. Они никогда не заставили бы людей почитать своего бога, потому что имя этому богу – Смерть. Торун любит женщин и вино, всякие истории и хорошую еду. Выше всего он чтит мужество, которое делает возможным все другие добродетели. А они почитают смерть, воплощенную в берсеркере, смерть, лишенную чести и смысла. Одну лишь смерть.

Джайлз замолчал и искоса посмотрел на остатки того, что называлось богом. Торун валялся рядом с фонтаном, уткнувшись лицом в грязь. Неподалеку лежало тело Фарлея. Казалось, юноша смотрит в небо. Потом Джайлз добавил:

– Нет, пожалуй, это еще не все. Ты прав, здесь что-то не то. Почему Андреас и другие не смотрели на турнир, не наслаждались зрелищем смерти – и не позволяли смотреть никому другому? Разрешили прийти только пришельцам… и пока те смотрели на бои, у них украли корабль. Что же получается? Лучшие герои планеты сражались и умирали лишь затем, чтобы заманить сюда пришельцев из внешнего мира?

Раздался многоголосый крик – не только с площади, но чуть ли не со всего города. В воздухе показался корабль чужаков.

Глава 14

Старт корабля был очень плавным и застал Суоми врасплох. Он дремал, сидя за столом и положив голову на руки. В первое мгновение после пробуждения его охватило ужасное чувство: корабль уже приземляется, полет закончился и единственная возможность вмешаться упущена.

Суоми поспешно повернулся, взглянул на экран монитора – тот висел на переборке, над панелью интеркома, – и с облегчением понял, что полет явно не окончен. Экран показывал рубку «Ориона». Высокопоставленный жрец, которого называли Лашезом, сидел в кресле старшего пилота, наклонившись над приборной доской. Лашез был предельно сосредоточен. Вокруг него стояли или сидели другие жрецы и солдаты, цепляясь за любой подвернувшийся под руку массивный предмет. Судя по их виду, все они сильно нервничали. Присмотревшись к дальнему углу рубки, Суоми увидел коридор, который вел к входному шлюзу. Главный люк оставался открытым. Вести корабль в таком положении было крайне сложно. Само собой, о большой скорости или высоте не могло быть и речи. Еще один солдат торчал рядом с входным шлюзом и пялился наружу через открытый люк. Вероятно, его поставили на тот случай, если экраны в рубке выйдут из строя или (это казалось более вероятным) пилот-новичок будет плохо понимать, что именно они показывают.

Видимо, предполагалось, что полет будет недолгим. Берсеркер был где-то поблизости, и прислуживавшие ему люди собирались доставить захваченный корабль своему повелителю. Туда, где они смогут как следует заняться кораблем. Берсеркер наверняка захочет лично руководить этой операцией, подключиться к бортовому компьютеру, сделать его частью своего мозга и превратить многочисленные корабельные системы в собственные придатки. Затем двигатель… Его без проблем могут переделать в машину смерти прямо здесь, на горе Богов. А возможно, берсеркер прихватит своих прислужников, они улетят на необитаемый север, в безопасное место, и будут готовить уничтожение этого мира.

В каюте был монитор, и Суоми видел большую часть того, что показывали экраны в рубке. Судя по всему, спал он недолго – снаружи все еще был солнечный день. Суоми наблюдал за тем, как внизу проплывают, очень медленно, лесистые склоны горы Богов. Потом они слегка накренились. Суоми почувствовал, что «Орион» тоже накренился в руках неопытного пилота, когда тот попытался развернуть корабль в сторону вершины. При таком низком и медленном полете никто, конечно, не стал возиться с искусственной гравитацией.

Через интерком Суоми слышал также разговоры в рубке и голоса людей на земле, поддерживавших связь с кораблем.

– Шёнберг, – напряженно произнес Лашез, – на панели систем жизнеобеспечения загорелся желтый огонек. Что это значит?

– Дайте посмотреть, – послышался усталый голос Шёнберга, которого Суоми не мог видеть. После небольшой паузы – видимо, экран повернули для лучшего обзора – Шёнберг продолжил: – Можете не беспокоиться. Это всего лишь напоминание о том, что главный люк открыт, а шлюзовые замки отсоединены, чтобы вы могли лететь так, как вам захотелось. Напоминание о том, чтобы вы не забыли и не вздумали в таком виде покинуть атмосферу.

Было непонятно, как именно надавили на Шёнберга, но сейчас он, очевидно, был на стороне жрецов и сознательно сотрудничал с ними.

Корабль находился прямо над городом. Двигатели работали бесшумно, и он, словно воздушный шар, плыл всего в нескольких метрах от самых высоких крыш.

– Поднимись выше, Лашез! – властно рыкнул еще один мужской голос, и Суоми увидел, как жрец в бело-пурпурном одеянии нервно повернулся в пилотском кресле. Его бледные руки судорожно заметались по пульту, перемещая корабль. Тот начал подниматься; окружавшие Лашеза люди вцепились в свои кресла и стойки, с опаской глядя на жреца. Потом ускорение прекратилось, и корабль оказался в свободном падении – всего на миг, но сердца всех успели замереть. Корабль еще несколько раз слегка сместился вверх-вниз, после чего приобрел устойчивость.

– Нужно было дать мне больше времени на практику! – возбужденно огрызнулся пилот.

– Некогда! – рявкнул все тот же властный голос. Суоми узнал его. Это был Андреас, говоривший откуда-то с земли. – Торун повержен, а Лерос и какой-то агент Братства взбунтовали толпу. Мы должны погрузить нашего господина и повелителя на корабль и вместе с пленниками отвезти его на север, в безопасное место. Все будет хорошо, Лашез, если ты станешь маневрировать аккуратнее. Теперь двигайся к Храму.

Лашез руководствовался изображением на экране, показывавшем, что́ находится непосредственно под кораблем. Суоми, испытывавший такое ощущение, будто он заглядывает Лашезу через плечо, увидел странную картину. Сперва он даже не понял, что это. Рядом с самым большим зданием, расположенным в центре города, – видимо, это и был Храм, поскольку корабль висел почти ровнехонько над ним, – стояло другое, намного более низкое строение. С него снимали крышу, причем работа шла внутри. Суоми видел руки рабочих, которые стаскивали куски кровли с краев стремительно расширявшегося отверстия, и тонкую паутину строительных лесов, на которых эти люди, очевидно, стояли. Все остальное тонуло во тьме, несмотря на то что улицы и городские стены были еще ярко освещены солнцем. Лишь через несколько мгновений Суоми сообразил, почему внутри строения темно: под ним – намного ниже уровня улиц – был огромный котлован.

– Прикажи им поторопиться с крышей! – взмолился Лашез.

– А ты что, уже на месте? – возразил Андреас. Теперь в его голосе явственно слышалось напряжение. – Я не думаю, что ты уже пришел в нужную точку.

Теперь Суоми видел, как несколько взбудораженных людей в белых жреческих одеяниях бегают взад-вперед по улицам вокруг храмового комплекса, словно окружая его. То здесь, то там мелькали мечи. На стенах Храма стояли солдаты. Суоми заметил яркую черточку – стрелу, полетевшую с улицы на стену, – потом две ответные. Возможно, человек в сером, разработавший грандиозный план проникновения в город под видом раба, чтобы поднять мятеж, преуспел куда больше, чем смел надеяться Суоми.

Что же касалось самого Суоми, он сделал все, что мог, и теперь настало время готовиться к схватке. Его охватило странное чувство нереальности происходящего. Он извлек небольшой приборчик, работавший на батарейках – собранный им самим из деталей, – быстро пересек маленькую каюту и устроился на койке. Потом переключил интерком на трансляцию. Суоми по-прежнему слышал звучавшие в рубке голоса, и, хотя люди его не видели, он мог теперь присоединиться к разговору. Но он еще не был готов к этому.

Койка при необходимости превращалась в амортизатор ускорения – на тот случай, если в глубоком космосе откажет искусственная гравитация. В этот момент получить полноценный амортизатор не представлялось возможным, но Суоми все же опустил на себя центральную секцию койки и пристегнулся. Потом поставил громкость маленького магнитофончика на максимум и приготовился включить его. Суоми лежал, оцепенев от напряжения и страха. Он едва мог дышать и даже не был уверен, что у него хватит храбрости сделать то, что нужно. Неудача могла привести к его гибели, но это было не самое плохое. Вполне могло получиться так, что Андреас победит, и тогда Суоми пришлось бы долго и мучительно умирать. А о самом худшем просто не хотелось думать.

Повернув голову, Суоми, как и прежде, мог наблюдать за экраном монитора. Лашез поставил корабль над котлованом и, судя по всему, собирался опустить его туда. Крышу тем временем разобрали до самого карниза. Хрупкие леса остались стоять, но это не имело значения. Под весом «Ориона» они разлетелись бы, как паутина. Операция была отлично спланирована и осуществлена. Должно быть, Андреас и его помощники очень долго готовились к захвату космического корабля. Кто рассказал им, как устроить котлован и насколько большим он должен быть, чтобы вместить корабль именно того типа, который люди, скорее всего, используют для тайной охотничьей экспедиции? Ну конечно, их господин и возлюбленный повелитель, Смерть… Он разбирался в размерах и типах кораблей, принадлежавших людям. Немудрено – ведь он воевал против них вот уже тысячу лет.

Лашез непрерывно обменивался напряженными репликами с людьми, которые ждали его внизу, указывая дорогу, и с солдатом, который смотрел через открытый люк. Корабль начал снижаться. Ниже, ниже… Первая попытка не удалась. Лашез выровнял корабль и снова поднял его. «Орион» оставил за собой тонкую полосу взвешенной в воздухе белой пыли, впритирку проехавшись по стене Храма и выворотив изрядный кусок кладки.

Корабль немного поднялся вверх и вбок, потом снова начал снижаться. Видимо, Лашез имел технический склад ума и был прирожденным пилотом; во всяком случае, учился он необычайно быстро. На этот раз он повел корабль по верной траектории.

Палец Суоми замер на кнопке «Вкл.». Ему мерещилось, будто он идет по лезвию ножа: слева – бездонный океан, где он перестанет быть собой, справа – пропасть, где его ждет внезапная кончина либо медленное, мучительное угасание, впереди – небольшое плато успеха. На краю сознания успела мелькнуть мысль: может, это то самое ощущение, которого искал Шёнберг, и другие охотники, и бойцы, выходившие сражаться во время турнира, – когда в каждую секунду словно бы вмещается целая жизнь?

Суоми был готов ко всему. И готов был сделать то, что составляло его долг. Корабль уже входил в котлован. Следует как можно точнее рассчитать свои действия. Если корабль окажется на дне, они могут успеть вырубить двигатели, и тогда придется ждать слишком долго. А сейчас, когда «Орион» едва начал погружаться в котлован и большая часть его находится снаружи, еще рано.

Суоми ждал – как ему казалось, целую вечность; наверное, «Орион» преодолел уже четверть пути…

Половина пути… Вечность длилась и длилась.

Пора! С почти невыносимым облегчением избавляясь от психического напряжения, Суоми нажал включатель небольшой коробочки, которую держал в руке. Во внутренней системе связи «Ориона» на полной громкости зазвучал резкий, незабываемый голос Иоганна Карлсена. Он проник в корабельную рубку, вырвался наружу через открытый люк и через коммуникаторы, поддерживавшие связь с кораблем, эхом отразился от стен, – должно быть, его слышали во всех ближайших кварталах: «ГОВОРИТ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ. ДЕСАНТНЫЕ ОТРЯДЫ, ПРИГОТОВИТЬСЯ К ВЫСАДКЕ. ОБНАРУЖЕН БЕРСЕРКЕР…»

Дальше было продолжение, но и этого хватило. Слова Карлсена заглушил другой голос, который мог принадлежать лишь берсеркеру, – грохочущий, гулкий, доносившийся из какого-то укрытия: «ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД! АНДРЕАС, ВО ИМЯ ВЕЛИКОЙ СМЕРТИ НЕМЕДЛЕННО УБЕЙ ИОГАННА КАРЛСЕНА! ОН МОЖЕТ НАХОДИТЬСЯ НА БОРТУ! ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД, ЛАШЕЗ, Я ВАМ ПРИКАЗЫВАЮ! НЕМЕДЛЕННО УБЕЙТЕ ИОГАННА КАРЛСЕНА, УБЕ…»

А потом и этот голос был заглушен, похоронен, уничтожен ревом корабельного двигателя, разом включившегося на полную мощность. Положение усугублялось не только притяжением планеты, но и тем, что корабль был почти в прямом смысле слова похоронен в недрах горы Богов. Хотя Суоми защищала наскоро переоборудованная койка и он заблаговременно пристегнулся, его тряхнуло так, словно он оказался в челюстях у ледяной твари, размазало по ближайшей переборке, потом отшвырнуло от нее – и лишь ремни не дали ему врезаться в противоположную стенку. Лампы в каюте погасли, но над дверью тут же включилось аварийное освещение.

Ускорение внезапно исчезло, сменившись тишиной и падением. За этим последовал грохот, громкий, сильный, душераздирающий. Но перенести его было куда легче, чем рев резко включенного двигателя.

Похоже, корабль подскочил, снова рухнул, несколько раз перевалился из стороны в сторону и застыл, крупно дрожа. Палубы оказались наклонены к горизонтальной плоскости примерно под сорокаградусным углом. Стало тихо. Монитор в комнате Суоми благополучно скончался, по экрану пробегали лишь отдельные искры – электронные помехи.

Суоми отстегнулся от койки и, с трудом вскарабкавшись по безумно наклоненном полу, добрался до двери. Он не разложил вещи по местам до начала схватки, и в каюте царил полный разгром. Впрочем, принципиально важных повреждений, кажется, не было. Возможно, крепкий корпус уберег корабль от разрушения.

Когда Суоми отпер дверь, та с силой распахнулась и в каюту ввалилось тело часового – солдат не то погиб, не то потерял сознание. Ноги болтались так, словно были переломаны. Суоми высунул голову в коридор, осмотрелся и прислушался. Повсюду было тихо. В коридоре, освещенном аварийными лампами не было заметно никакого движения. Переборки, палуба и потолок находились на своих местах.

Суоми обернулся, посмотрел на упавшего часового и решил, что тот, должно быть, мертв. Наверное, ощущение вины или победы придут позже. Пока что Суоми размышлял лишь об одном: стоит ли взять меч часового, который мирно покоился в ножнах? В конце концов Суоми решил не связываться с холодным оружием. Если он схватится за меч, плохо будет каждому и хуже всех придется ему самому.

Он постучал в дверь каюты Барбары Уртадо. Услышав слабый голос, Суоми открыл дверь и забрался внутрь. Барбара, одетая в нелепое пушистое платье, сидела на полу, вокруг нее валялась пестрая груда одежды, выпавшей из сломанного шкафа. Каштановые волосы девушки были спутаны и всклокочены. Барбара опиралась на кресло, – видимо, оно было прикреплено к палубе и потому осталось на месте.

– Кажется, у меня сломана ключица, – еле слышно произнесла девушка. – А может, и нет. Я могу шевелить рукой.

– Это я натворил, – признался Суоми. – Извини. Я никак не мог тебя предупредить.

– Ты? – Барбара удивленно приподняла брови. – Что ж, отлично. Надеюсь, досталось и тем сукиным детям, которые сидели снаружи?

– Я тоже надеюсь. У меня есть идея: почему бы нам не пойти туда и не посмотреть? Ты можешь идти?

– Я бы с огромным удовольствием полюбовалась на их искалеченные тела, но, боюсь, идти я не могу. Они приковали меня к койке, – наверное, поэтому я и уцелела. Так им было удобнее. Мне всегда было любопытно, кто такие солдаты, и я это выяснила.

– Пойду посмотрю, что творится снаружи.

– Карлос, не бросай меня!

Обстановка в рубке была очень скверной – или очень хорошей, в зависимости от точки зрения. Наверное, так вышло из-за того, что рубка располагалась ближе к двигателю, чем каюты. Лашез сидел в кресле главного пилота, пристегнувшись ремнями и откинувшись на спинку. Его глаза были открыты, руки бессильно свисали. Не было заметно ни одной раны, но с первого взгляда становилось ясно, что этот человек мертв. Причиной мог быть только сильный узконаправленный выброс нейтронов в момент резкого отключения двигателя. Суоми где-то читал об этом. Несомненно, Лашез умер счастливым, слепо повинуясь своему божеству. Возможно, он верил или надеялся, что и вправду убивает Иоганна Карлсена. Во имя великой Смерти… аминь.

Вокруг Лашеза валялись тела жрецов и солдат, которые помогали ему или наблюдали за ним, но не были пристегнуты к креслам. Непонятно, подействовали ли на них нейтроны, но выглядели они не лучше неудачников, потерпевших поражение во время турнира. По крайней мере, в этот день берсеркер собрал хороший урожай – множество жизней. Некоторые пострадавшие еще дышали, но никто из них больше не представлял опасности.

Выглянув из рубки, Суоми обнаружил, что главный люк по-прежнему открыт, но его завалило битым белым камнем и массивными искореженными балками, – видимо, раньше все это было частью Храма или чьего-нибудь дома. Ну да ничего. Итак, корабль находился в городе. Возможно, за пределами корабля погибло сколько-то людей, но гора Богов осталась на месте. Значит, многие ее обитатели наверняка остались в живых, и кто-нибудь в конце концов проберется к кораблю – хотя бы из желания отомстить за учиненные разрушения.

Суоми кое-как, с трудом, вернулся в каюту Барбары и пристроился рядом с девушкой.

– Выход перекрыт. Похоже, нам придется сидеть и ждать.

Он вкратце описал разрушения.

– Будь хорошим мальчиком, Карлос, поищи в моей аптечке обезболивающее и дай мне что-нибудь выпить.

Суоми подскочил:

– Ох, конечно! Извини, я не подумал. Тебе воды?

– Сперва воды. А потом чего-нибудь покрепче, если только в баре уцелела хоть одна бутылка.

Они так и сидели рядом, когда полчаса спустя – все это время со стороны входного люка раздавались скрежет и стук растаскиваемых камней – на пороге появился Лерос, а с ним – мужчины в доспехах и с мечами в руках. Суоми прислушивался к их приближению с безразличием фаталиста. И зажмурился, чтобы не видеть, как опустится меч.

Но ни один меч не коснулся его. До слуха Суоми донеслось лишь негромкое и нестройное звяканье. Открыв глаза, он увидел, что Лерос и его спутники с благоговейным видом преклонили перед ним колени. Среди них оказался и человек в сером. Вооруженный мечом, а не колотушкой, как прежде, он был не так преисполнен благоговения, как остальные.

– О великий полубог Иоганн Карлсен! – чрезвычайно почтительно изрек Лерос. – Ты, кто не робот, но живой человек, и больше чем человек! Прости неразумных за то, что не узнали тебя, когда ты ходил среди нас! И прими нашу вечную признательность за то, что ты снова разрушил замыслы наших древних врагов. Ты уничтожил машину смерти в ее тайном логове и большую часть тех, кто ей служил. Возможно, ты будешь доволен, узнав, что я собственноручно вырвал сердце у презренного изменника Андреаса.

Положение спасла Барбара.

– Господин Карлсен оглушен и плохо себя чувствует, – сказала она. – Помогите нам.

Пять дней спустя «полубог Иоганн Карлсен», он же Карлос Суоми, и Афина Полсон, оба в добром здравии, сидели за маленьким столиком в уголке того, что прежде было внутренним двором Храма. Тень от полуразрушенной стены укрывала их от жаркого полуденного солнца Охотника. Карлос и Афина наблюдали за тем, как рабы разбирают груды щебня чуть поодаль. Расчистка совершалась довольно быстро. Корабль все еще находился в пятидесяти-шестидесяти метрах ниже уровня храмового комплекса, в окружении обломков разнесенных вдребезги зданий, – там, где он остановился после саморазрушения двигателя.

Помимо почитателей берсеркера, убитых на корабле или казненных позднее Леросом, в катастрофе погибли еще десятка два человек, большинство которых даже не подозревали о существовании берсеркера. Но это не мешало Суоми спокойно спать по ночам, поскольку миллионы ни в чем не повинных обитателей планеты остались в живых.

– В конце концов, Оскар все мне объяснил, – сообщила Афина. – Они пообещали предоставить ему шанс, если он согласится на сотрудничество. Шанс с боем прорваться к берсеркеру и уничтожить его.

– И он поверил?

– Как говорит Оскар, он понимал, что шанс дьявольски мал, но другого не было. Ему не позволяли даже подойти к кораблю. Он просто сидел в камере и отвечал на вопросы Андреаса и Лашеза. И берсеркера. Тот каким-то образом разговаривал непосредственно с ним.

– Понятно.

Суоми отпил из золотого кубка, где было ферментированное молоко. Возможно, Шёнберга тошнило от этой жидкости, но Суоми обнаружил, что его желудок переваривает ферментированное молоко без всяких последствий. Напиток нравился ему чем дальше, тем больше.

Афина мечтательно смотрела на молодого человека.

– Мне как-то не представлялось случая сказать тебе, что я думаю об этом, Карлос, – произнесла она своим мягким, грудным голосом. – Это была простая идея. Я хочу сказать, простая, как любая классика. Элегантно. И блестяще. – (Суоми вопросительно хмыкнул.) – Я имею в виду то, как ты воспользовался записью голоса Карлсена и выиграл битву.

– А, понял! Да, это было несложно. Я просто смонтировал запись с фразами, которые берсеркер наверняка посчитал бы угрожающими. Фокус заключался в том, что берсеркер должен был узнать Карлсена по голосу и тут же испытать сильнейшее, непреодолимое желание уничтожить его, забыв обо всем остальном. Он готов был уничтожить и себя, лишь бы не упустить Карлсена.

– Все равно блестяще придумано. А чтобы выполнить этот план, требовалось немалое мужество.

– Ну… Когда я услышал, что его прислужники без видимых причин спрашивают о Карлсене, мне тут же пришло в голову, что перед нами, наверное, одна из тех машин-убийц, которые запрограммированы для охоты на Карлсена. Даже если бы это был обычный берсеркер – ха, что я говорю? – он посчитал бы уничтожение Карлсена задачей первостепенной важности. Более важной, чем уничтожение населения целой планеты. Я рискнул предположить, что берсеркер просто забудет обо всех прочих планах и разобьет корабль, считая вероятным, что Карлсен скрывается на «Орионе» вместе с десантным отрядом.

– Звучит не слишком правдоподобно, – заметила Афина. Потом она спохватилась и попыталась смягчить свое высказывание. – Я имела в виду…

– Да, звучит неправдоподобно. Но, насколько я понимаю, берсеркеры не умеют предугадывать человеческое поведение. Это никогда не было их сильной стороной. Возможно, он подумал, что Андреас в конце концов предал его.

С другой стороны во дворик величественной походкой вступило воплощение бога Торуна – он же Томас Хватала. За ним шли несколько жрецов и скульптор, который делал наброски для нового изваяния Торуна, которого предполагалось изобразить с копьем. Суоми привстал и слегка поклонился «Торуну». Тот улыбнулся и ответил любезным кивком.

Карлос и Томас на удивление хорошо поняли друг друга. Во время испытаний людям требуются успокоение и поддержка. Интересно, Лерос и другие религиозные вожди на самом деле верили, что среди них находятся бог и полубог? Складывалось впечатление, что да – по крайней мере, какой-то частью сознания и до тех пор, пока эта вера была им нужна. Пожалуй, отчасти это было правдой – Карлсен действительно находился среди них.

Жители горы Богов достаточно спокойно перенесли перемены, обрушившиеся на них за последние несколько дней, и это во многом было заслугой русоволосого мужчины, ныне известного под именем Джайлза Помощника, постоянного спутника и советника «Торуна». Какое разочарование для Братства! Впрочем, вряд ли мир, в котором победит Братство, будет намного лучше мира, в котором господствует гора Богов, избавленная от сокрытого в ней злого духа.

Шёнберг прохаживался неподалеку от разбитого корабля. Рядом шла Барбара Уртадо и внимательно слушала его. Шёнберг объяснял ей, по какой системе рабы расчищают завалы: он разработал ее, основываясь на собственном опыте. Накануне он обсуждал это с Суоми. Сейчас Шёнберг указывал, куда следует сгребать обломки, в соответствии с математически точными расчетами, обещавшими эффективную работу. Победители во главе с Леросом чуть было не прикончили Шёнберга за сотрудничество с берсеркером, но вмешательство «полубога Карлсена» сохранило ему жизнь и свободу.

После того, что произошло с Челестой Серветус и Густавом де ла Торре – их изувеченные тела обнаружили в потайном склепе под Храмом, поверх груды костей людей и животных, – Суоми не стал бы обвинять ни Шёнберга, ни кого-либо другого за согласие сотрудничать с Внутренним кругом. Шёнберг рассказывал жрецам истории о землянах, которые непременно явятся и отомстят за него, но, увы, все это было чистейшей воды блефом. Впрочем, Суоми чувствовал, что Шёнберг недоговаривает. Между ним и Андреасом явно произошло то, о чем он предпочел умолчать.

Ну и ладно. Хочет лгать – пускай лжет. «Орион» был непоправимо поврежден, и уцелевшим членам охотничьей экспедиции предстояло, по всей вероятности, провести здесь неведомо сколько стандартных лет, до тех пор, пока сюда случайно не заглянет какой-нибудь корабль.

Афина поднесла к губам кубок с холодной водой, а Суоми с удовольствием выпил еще ферментированного молока. Афину все это время держали под замком в ее комнате, и ей никто не досаждал – не считая того, что ее вполне могли бы через день принести в жертву, – до того момента, как «Орион» грохнулся и унес с собой значительную часть Храма. Но даже тогда Афину всего лишь как следует встряхнуло. Подумать только – она, независимая и самостоятельная женщина, волей случая была вынуждена сидеть и, словно героиня древнего романа, покорно ждать, пока мужчины вокруг нее сражались!

– И каковы теперь твои планы, Карл?

– Я подозреваю, что здешние жители рано или поздно устанут от «полубога Карлсена», но очень надеюсь, что это случится не раньше появления какого-нибудь корабля. Думаю, он постарается не слишком отсвечивать, как тут выражаются.

– Нет, я имела в виду твои собственные планы, планы Карла Суоми.

– Ну…

Неожиданно Суоми подумал: мог ли кто-нибудь из местных жителей вскоре после их прибытия услышать, как Афина называет его Карлом? Она делала это довольно часто. И не поспособствовало ли это возникновению столь своевременной и удачной путаницы? Ну да не важно.

Что ж… Всего лишь несколько дней назад планы Карлоса Суоми на будущее определенно включали Афину. Но все это было до того, как он увидел, что девушка жадно наблюдает за людьми, убивающими друг друга.

Нет уж, простите. Конечно же, он сам убил куда больше людей, чем Афина видела умирающими, – но в душе оставался пацифистом. А вот об Афине этого нельзя было сказать. Во всяком случае, так ему представлялось сейчас.

Была еще Барбара. Она все стояла рядом с Шёнбергом и слушала его лекцию, но время от времени посматривала в сторону Суоми. Суоми от всего сердца желал Барбаре добра. Прошлой ночью она делила с ним постель. Они вместе смеялись над мелкими травмами, которые получили, сравнивали свои синяки. Но… девушка без определенных занятий… Нет. Если он никогда больше не увидит Барбару, его жизнь почти не изменится.

А раз так, есть ли в его планах место для Афины? Ну да ладно, в земных морях плещется множество других созданий – и точно так же множество их обитает, тихо и незаметно, на горе Богов. Суоми все еще хотел женщину, для самого разного времяпрепровождения.

Шёнберг указывал в небо. Что, груда щебенки станет настолько высокой? Потом Барбара запрыгала от возбуждения. Суоми поднял голову и увидел космический корабль.

В следующее мгновение все они забегали, закричали и стали разыскивать аварийный передатчик – Шёнберг настоял на том, чтобы его забрали с «Ориона» и держали под рукой. Но один местный житель, чересчур услужливый, куда-то переложил его. Ладно, не важно. Корабль быстро снижался. Белостенный город на вершине горы и застрявший «Орион» служили приметными ориентирами. Серебристый шар, точная копия корабля Шёнберга. И земляне, и жители Охотника принялись размахивать руками и показывать на расчищенную площадку среди щебня.

Выдвинулись подпорки, открылся люк, скользнул наружу трап… На пороге появился высокий мужчина, бледный, какими бывают только выросшие под куполом уроженцы Венеры. Его пышные усы были напомажены и подстрижены по моде, распространенной среди венерианцев – потомков выходцев с Земли. Успокоенный дружелюбным, судя по всем признакам, приемом, он двинулся вниз по трапу, на ходу надевая солнцезащитные очки, чтобы укрыться от яркого солнца Охотника.

– Привет, ребята. Я Стив Кемальчек с Венеры. Слушайте, что тут у вас произошло? Землетрясение, что ли?

«Торун» и верховный жрец Лерос все еще не могли решить, кто должен произнести официальную приветственную речь. Суоми подошел к трапу и в частном порядке сообщил:

– Да, что-то вроде того. Но ситуация уже под контролем.

Господин Кемальчек вздохнул с явным облегчением, услышав знакомый земной выговор.

– Вы с Земли, да? Там, должно быть, ваш корабль? Вы как, уже охотились? Я только что с севера, разжился целой кучей трофеев… позже непременно покажу их. – Кемальчек заговорил негромко и доверительно. – Я слыхал, тут проводится какой-то крутой турнир. И он вроде бы в самом разгаре. Я попал по адресу?

Сноски

1

Работа Тициана «Человек с перчаткой» ныне хранится в Лувре. Отметим, что в коллекции Эрмитажа есть полотно «Портрет молодого человека с перчаткой в руке» кисти Франса Хальса, в честь которого назван корабль. (Примеч. автора.)

2

Цитата из поэмы Р. Браунинга «Мужчина и женщина».

3

Шекспир У. Гамлет. Акт II. Перевод М. Лозинского.

4

Все стихотворные цитаты взяты из поэмы Дж. Чосера «Кентерберийские рассказы» («Рассказ Рыцаря»). Перевод О. Румера.

5

Перевод этих строф, написанных на староанглийском языке, дан в начале рассказа.

6

Мне все равно, как мы закончим прю:

Они меня иль я их поборю,

Лишь деву мне бы сжать в тисках объятий!

Ведь сколь ни властен Марс, водитель ратей,

Но в небе ты владеешь большей силой:

Коль ты захочешь – завладею милой.

7

Трансепт – поперечный неф готического собора.

Content

Фред Саберхаген
Берсеркер

Маска Марса

Пролог

Без единой мысли

Доброжил

Меценат

Миротворец

Каменная Россыпь

Что сделали мы с Т

Мистер Шут

Маска красного смещения

Знак волка

В храме Марса

Лик тьмы

Брат берсеркер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Планета смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Сноски