Фине Гробёль

Дом на полпути

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Переводчик: Анна Рахманько

Редактор: Александра Горбачева

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Александра Горбачева

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Диана Коденко, Наталия Шевченко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Fine Gråbøl, 2021

Иллюстрация на обложке © Даша Щемелинина, 2025

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Виктору

Есть место, где свету тебя не найти,

Рука в руке, пока рушится мир.

Everybody Wants to Rule the World, Tears for Fears

сладкий закон коридора

Из всех часов в сутках я больше всего люблю раннее утро. Время, когда еще не день, но уже и не ночь. В пять часов я могу спокойно выдохнуть и представить грядущий день, могу выстроить мысли в ряд и таким образом присматривать за ними, ночью они кружатся, как чайки над черствой краюшкой хлеба в засаленном городе. До меня доносятся взмахи их крыльев, но угадать, куда они направляются, невозможно. По ночам Вахид включает 50 Cent на всю катушку, может быть, так он пытается направить свои мысли в другое русло. Зачастую настолько громко, что от басов трясется пол в моей комнате. Он спит весь день, просыпается около десяти вечера и делает погромче. Здесь такая слышимость, что кажется, будто мы живем в одной комнате, будто мы спим в одной палате. И хотя у меня появились беруши, я отправляюсь жаловаться вечерней смене, и если он попадается мне днем, то ему достается. Он проносится мимо, ласково смотрит на меня и здоровается. Я отвечаю на приветствие, устремив взгляд в одну точку над его головой. Я стараюсь идти как можно прямее. Мне не нравятся покачивания из стороны в сторону, как не нравятся и резкие скачки эмоций, подобные переваливаниям автомобиля, переезжающего футбольный мяч на дороге. Мой распорядок дня жизненно важен для меня. Сердце в сердце, куда мы идем.

Нас поселили в этом доме, высоко над землей, в комнатах, набитых разными предметами. Мне лучше слышно то, что делает Вахид этажом ниже, чем то, что Сара – за стенкой. И совсем не слышно Лассе, Гектора и Мари, но они живут дальше по коридору. Нам выделили жилье по § 107 – программе предоставления временного жилья молодым совершеннолетним людям в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Этажи со второго по пятый распределены по § 108 – постоянное жилье. У меня нет растений, я принципиально не обзавожусь тем, что может погибнуть, и это непросто: я не знаю, что живет вечно. У Сары же много вещей, работникам центра часто приходится ей помогать с ними, наводить порядок, раскладывать их по правильным местам. Ее обувь выстроена в ряд у двери, бежевое покрывало с узором накинуто на кровать. Понятия не имею, как выглядит комната Вахида. Представляю диван, ковер с плотным ворсом, точно знаю лишь, что у него есть колонка, возможно, даже две. Этажи в центре для проживания похожи друг на друга: на каждом от пяти до десяти комнат, офис персонала, общая гостиная, балконы для курящих, блестящие линолеумные полы. По всему дому развешаны доски объявлений. Коридор молодежного отделения украшают постер «Властелина колец», кресло и несколько горшков с пальмами. В целом мебели немного, что в гостиной, что на кухне. Мебель только отвлекает, поэтому нас избавляют от нее.

А поскольку я никогда не сплю по ночам и уж тем более не сплю днем, я часто наведываюсь к ночным дежурным на первом этаже. Здесь можно выпить чая или покурить вместе с другими полуночниками, собравшимися со всех этажей. Большинство ночных дежурных прошли краткий курс NADA[1] – разновидности акупунктуры, когда около десяти иголок втыкаются в уши, затылок, иногда и в мизинец в качестве альтернативы, например, бензодиазепинам, успокоительным. Кроме того, дежурные могут отпереть тренажерный зал, где помимо спортивного оборудования есть массажное кресло. Ночью в доме редко что-либо происходит: большинство жильцов спят, а те, кто нуждается в дополнительной поддержке в виде лекарств или другой физической помощи, уже учтены в рабочем графике. Обычно на смене четверо дежурных, они носят на поясе тревожные кнопки и сильно отличаются от сотрудников, которые работают днем. Твердость в их взглядах не перепутать с хладнокровием или отстраненностью, это часть рутинного ухода. Хотя я всегда могу спуститься к персоналу на первый этаж, он не предназначен для приюта полуночников; ночь – для сна, и мне приходится максимально подстраивать свой суточный ритм под это. Если мы нуждаемся в акупунктуре NADA, можно просто позвонить, и дежурные придут в комнату. Мне больше всего нравится Марк: красивый и сильный, с нежными голубыми глазами, бывший боксер из Калуннборга, лысый, с длинной бородой, вечно в одежде для активного отдыха. Если у Марка выходной, то мне не хочется, чтобы ко мне кто-либо приходил. Иногда я засыпаю с иглами, но Марк прокрадывается ночью и вынимает их одну за другой, пока я сплю. Даже если я просыпаюсь, то не подаю вида и продолжаю наслаждаться тем, как он бесшумно приподнимает мой затылок, осторожно вынимает иглы, кладет маленькие кусочки ваты возле ушей на случай кровотечения, – всей этой заботой, которая может быть оказана только спящему, и его бережной ответственностью.

Когда у Марка смена, мы пьем кофе из автомата или занимаемся боксом в тренажерном зале. В моем теле много злости и шума, поэтому мне не нравится общая гостиная на первом этаже, заставленная разными бесполезными вещами, растениями, играми, книгами. Больничные палаты мне нравились больше: там почти не бывает предметов, зато хуже пахнет, а запах очень важен. В нашем доме он не так страшен. Гостиная стилизована под кафе. Звук промышленной посудомоечной машины почти не смолкает. Этот жилой центр, как постоянное жилье, так и временное в молодежном отделении, – своего рода исследование дома. Так, гостиная напоминает сцену перед началом спектакля, набросок декораций. Марк с удовольствием отпирает для меня кухню по ночам, если мне это нужно. Но такое случается редко. В моей комнате есть почти вся необходимая мне еда: пряные булочки, фруктовый йогурт с красными ягодами, мед, а если мне и приходится воспользоваться кухней, то только для того, чтобы сварить тортеллини.

Я ложусь на пол. Надо мной нависает потолок, как переполненная мембрана, его тяжесть давит на меня, и я переворачиваюсь на живот, ползу по полу, добираюсь до ванной, нажимаю на тревожную кнопку. Я не помню, как говорить, я забыла, как это делать, словно меня полностью отключили от голоса именно тогда, когда он мне нужен. Персонал стягивает с меня рубашку, мокрую от пота, я дрожу и трепещу при виде потолка ванной, приезжает скорая помощь. Они поднимают одну мою руку, затем другую и видят, что мои руки больше не принадлежат остальному телу, хотя так не должно быть, руки безвольно падают, «Ну же, шевелись, ты знаешь, что я стою прямо здесь», – говорят они. Свет маленького фонарика режет глаза, приносят носилки, но это добровольно, утверждают они, мой собственный выбор; мое лицо сливается с линолеумом. Только когда они уйдут, только когда они все уйдут, я обрету покой здесь, в доме, где я живу.

При выходе из лифта в длинный коридор не сразу замечаешь, что с левой стороны находятся пять отдельных комнат. По комнате на каждого: на Лассе, Сару, Гектора, Мари и меня. Линолеум на полу отражает резкий свет люминесцентных ламп. Не слышно ни голосов, ни электрических диалогов из телевизора, ни уверенных шагов в коридоре, ни зажженных сигарет на балконе. У меня нет секретов, а значит, нет истории. Коридорные лампы оснащены датчиками, реагирующими на движение. По свету и механическому гудению я узнаю, что кто-то идет, еще до того, как слышу шаги. Сегодня мой ментор пришел пораньше.

Томас печатает на продолговатой клавиатуре перед экраном компьютера в своем кабинете. Его офис находится в конце коридора, рядом с пожарной лестницей, наискосок от моей комнаты. Через небольшое окно, выходящее во внутренний двор, я вижу, как кто-то выбивает ковер, рядом цветет фиолетовая сирень. «Все нужно задокументировать, так положено, – объясняет он, вскинув руки и прижав плечи к ушам. – К сожалению». Тыльной стороной ладони он вытирает подтекающий нос, продолжает печатать, смотрит на меня, оборачивается. «Нам стоит поработать над твоим планом действий. Запиши несколько вещей, которые могли бы облегчить твою повседневную жизнь». Томас с темно-синими глазами и слегка выцветшим черным шерстяным свитером. Томас с сильными руками и кроссовками New Balance, часами на кожаном ремешке цвета какао на правом запястье, темным пятном под влажным веком, светло-каштановыми кудрями. Он заведует отделением на шестом этаже и является моим ментором. Когда я переехала, сотрудников не хватало, и ему пришлось взять на себя часть обязанностей. Он и сам предпочитает работать на этаже, а не в администрации, я однажды подслушала через дверь офиса, как он рассказывал об этом Ларсу. Если вас переводят из больницы в жилой центр, от женского персонала к мужскому, от медработников к педагогам, от централизованной прачечной и ночников к крепким телам и совместным занятиям, вы быстро адаптируетесь. «Я хочу научиться спать», – говорю я. «Хорошо, – отвечает Томас, – в этом, пожалуй, я не смогу тебе помочь, но ты можешь обратиться к Хелле, когда она придет в четверг». Он закидывает левую ногу на правую, упираясь коленом в подлокотник офисного кресла. Над его головой висит плакат с альбомом Боба Дилана Oh Mercy, Томас делает глоток кофе. «Но я могу помочь придумать, чем заняться, когда ты бодрствуешь». Он кладет левую руку на черный ежедневник в кожаном переплете, как бы обдумывая что-то, затем убирает ее и обхватывает чашку кончиками пальцев обеих рук.

Ночью весь дом как будто сплачивается, а днем каждый из нас – изолированная маленькая единица. Вчера днем дуэт Strejkedrengene выступал в кафе с небольшим концертом, о котором нам даже не сообщили. Возможно, они считают, что это не для нас; что излишнее хождение по этажам приведет к загрязнению, распространению инфекции и усталым лицам. Здание, в котором мы живем, изначально служило домом престарелых. В середине нулевых годов его перестроили, чтобы предоставить уход самым тяжелым психически больным, нуждающимся в доме – постоянном месте жительства с круглосуточным присмотром. Жильцов дома престарелых переселили, общий зал на первом этаже заново покрасили, на старых коричневых полках расставили разные книги, пригласили художника, чтобы разрисовать белые стены у входа абстрактными разноцветными мотивами. В кафе на первом этаже назначили нового управляющего, который должен ежедневно обеспечивать постояльцев вкусной и здоровой едой. В целом здание получило возможность перестроиться под другой образ жизни, ориентированный примерно на сотню взрослых людей разного возраста с совершенно разными, но одинаково взыскательными потребностями. Комнаты на втором – пятом этажах распределяются в соответствии со статьей § 108 Закона о социальном обслуживании: коммуны[2] обязаны предлагать пригодное для длительного проживания жилье людям, которые из-за снижения физических или умственных способностей нуждаются в значительной помощи в выполнении обычных повседневных функций или в уходе и лечении и которые не могут удовлетворить эти потребности каким-либо другим способом. Обычно об эффективности учреждения судят по его размеру: чем больше, тем лучше. Супербольница, супермаркет, суперцентр. Это учреждение не стало исключением. Многим обитателям по § 108 нелегко справляться с социализацией этого места: каждый раз, покидая свою комнату, они сталкиваются с другими жильцами или обслуживающим персоналом. Но, с другой стороны, изоляция может иметь очень серьезные последствия, а жилые центры строятся на социальной основе. Такая амбивалентность чувствуется в повседневной жизни жильцов со второго по пятый этаж, но для нас, живущих на шестом, она менее заметна. И все из-за простого различия в социальной политике: нам выделяют жилье согласно § 107, для временного проживания. Мы не намереваемся оставаться. Нам нужно освоить навыки, которые пригодятся в дальнейшей жизни. Встает вопрос: почему молодежное отделение вообще разместили в бывшем доме престарелых, а не в собственном здании, отдельном от § 108, если разграничение было настолько важным? Задумайтесь, почему всех больных людей нужно было собрать под одной и той же ненадежной крышей, и не удивляйтесь ответу.

Однажды я решила связать шарф. Нашла пыльно-голубую пряжу и приступила. Кажется, это было три года назад, но я не уверена. Мне трудно собрать его воедино, трудно не позволить веревке становиться все длиннее и длиннее. Я называю его «веревкой», потому что это скорее веревка, чем шарф; он лежит в корзине в шкафу. Шарф, естественно, не закончен, поэтому мне и нравится вязать его: у этого проекта нет конца. Шарф наблюдает за мной, дожидается. Я не отличаюсь особым мастерством, и это еще одна причина, почему шарф до сих пор не завершен. Я не умею вязать вслепую, отдавшись во власть рук, мне приходится постоянно напоминать себе о том, что нужно делать. Я многое забываю, как будто воспоминания нужно приносить в жертву новому опыту, как будто иначе для обоих нет места. Около двух лет назад сотрудники больницы попросили меня перед началом электрошоковой терапии записать самое важное, например пин-коды к кредитной карте и телефону, номера близких людей. Несмотря на то что прошло уже много времени, я до сих пор иногда достаю блокнот и пересматриваю записи: прежде всего коды. Цифры, номера. Люди, которым я задолжала. Остальное должно было уступить место выздоровлению. И Мари, идущая по блестящим полам с большой охапкой одежды; я вижу ее и каждый день перенимаю у нее новый язык.

У Мари короткие волосы, чуть выше плеч, тонкие и обесцвеченные, вытянутые выпрямителем; челка касается бровей. Она хрупкая, но не низкая, округлый живот выпирает, как у большинства людей на психотропных препаратах. Она смотрит поверх голов тех, кто проходит мимо нее в коридоре. Она редко бывает на шестом этаже, хотя и живет здесь, а если и появляется, то часто сидит в общей комнате у балкона, где стоят два компьютера. С наставниками она разговаривает так, словно живет здесь уже давно. «Ларс!» Ее голос тонкий и сильный, она лениво произносит слова, смеется напористо. Она ходит так, будто ее, как и меня, больше не волнует, что руки должны быть частью остального тела. Она открывает холодильник на общей кухне, склонив голову набок, слегка приоткрыв рот, подает бедро вперед и снова закрывает холодильник. В шкафу она находит хлебцы, хватает несколько штук и, развернувшись на пятках, выходит из кухни длинным шагом. Мари никуда не спешит, не всем принадлежит будущее.

Мне кажется, я вовсе не апатична. Я готовлю растворимый кофе на кухне, наполняю чашку до краев и разливаю его по всему коридору до балкона, обжигая пальцы. Я знаю, что произойдет сегодня: птицы тоже знают. Я знаю, что произойдет сегодня: верхушки деревьев знают это, по ним проносится ветер. Ничто не мешает движению листьев. Ничто не мешает моей руке соединиться с чашкой. Ничто не мешает отношениям моей кожи с окружающей средой: ногти знают это, знают и облака. Ничто не мешает моим ладоням чувствовать кипяток или давление рук – назови это, почувствуй это. Ни единого облачка на чертовом небе, ни единого волоска на моей руке, впереди солнечные месяцы, дни станут дольше, чем ночи, никаких изменений в отношениях моего лица с кровью, никаких изменений в отношениях домов с людьми.

Психиатр Хелле приходит по средам и каждый второй четверг. Она отвечает за молодежное отделение и за большинство других молодых людей в доме, которым по той или иной причине предоставили здесь постоянное жилье. В их распоряжении небольшая кухня, две комнаты, у некоторых даже есть балконы, и, в отличие от большинства социальных квартир, это жилье находится в центре города. Однако молодежи не рекомендуется обращаться сюда за постоянным жильем, хотя это может показаться заманчивым. У многих возникает вопрос: зачем искать что-то лучшее, чем здесь? Зачем даже пытаться представить себе самостоятельную жизнь, пусть и с поддержкой один или два раза в неделю, но с необходимостью отвечать за собственное состояние и лечение? Представить такую жизнь практически невозможно. Нам твердят следующее: такой день наступит, а пока мы можем тренироваться в приготовлении супа вместе. Нам твердят: когда мы варим суп все вместе, мы помогаем друг другу. Нам твердят: хвалите себя, поддерживайте себя и любите себя, например, если вы сегодня почистили морковку, испытайте за это гордость. Спустя семь лет мы сварим чечевичный суп и съедим его вместе, но уже как отдельные, независимые личности. Что дальше.

Кто-то подарил мне цветы. Мне принесли цветы и, подрезав стебли на длину большого пальца, поставили их в вазу с водой до краев. В моей комнате нет ничего живого на вид и уж тем более нет подарков, которые принято дарить больным: цветов, шоколадок, журналов. Предметы здесь должны были быть пластиковыми, они должны были быть мертвыми. Они должны были быть блестящими, твердыми и почти неразрушимыми. Но цветы хрупкие и покачиваются, стоит мне открыть окно; они тонкие, и лепестки беспомощно болтаются на головке, словно просясь, чтобы их разорвали. В моей комнате: письменный стол, стул, кресло, кровать, маленький столик у ее изголовья. По лампе на потолке, на столе и прикроватной тумбочке. Стеклянный шкаф с чашками из разных наборов, стаканами, тарелками, комплектом ножей, вилок, ложек. Кроме того, одежда, сумки и другие предметы гардероба разбросаны по шкафу у входа. Десяток книг, два журнала. Я намеренно не держу в этой комнате больше вещей, но не только потому, что мебель шумит одним своим присутствием, – слишком много предметов без конкретной, непосредственной функции могут оторваться от своей материальности, внезапно принимая обличия, с которыми я не имею сил и не умею взаимодействовать. Но дело не только в этом. Все вещи в этой комнате принадлежат мне. В больнице было иначе – что во взрослом отделении, что в подростковом. Все, что меня окружало, было сломано: банки с овсянкой, рождественские елки в коридоре, подсвечники, комнатные растения, вешалки, стулья с обивкой, стулья без обивки, складные стулья, стаканы, чашки с ручками, кофейники, фотографии в рамке, фотографии без рамки, маркеры для доски, фрукты, елочные украшения, маленькие морковки в пакете, книги, шахматы, столики на колесах, один стул дизайна Арне Якобсена. И мне было совершенно все равно, что они сломаны; что я уничтожила еще один предмет, который уже не вернуть. Больница не принадлежит никому, больничная мебель блестит на сцене, издалека долетает запах реквизита. Но комната в этом центре? Мне приходится упражняться в том, чтобы принять, что эти предметы принадлежат только мне и никому другому.

На доске в общей кухне написано меню на неделю. Каждый понедельник его стирают и персонал обходит комнаты, чтобы узнать, какие блюда мы хотели бы приготовить в отведенный каждому из нас день. Если не получается что-либо придумать, то предлагает наставник. В расписании на неделю есть и другая важная информация, например дни рождения или встречи жильцов. Обычно они записываются под пунктом с нашими именами и блюдами: «Среда: Сара. Лазанья + салат. Вечер игр». День приготовления еды – это упражнение в обычном дне, в повседневной жизни. Кроме того, это место, где иерархия персонала и жильцов не так очевидна. Границы между тем, кто ухаживает, и тем, за кем ухаживают, ненадолго размываются. Приятно делать что-то своими руками. Сотрудники молодежного отделения редко готовы обсуждать диагнозы, они предпочитают рассказывать о концертах или пробежках. Переход из больницы в жилой центр был безумным, страшным, казалось, я вот-вот превращусь в человека с сумкой и особым отношением к каждому дню: «наконец-то пятница», «дурацкий понедельник», «воскресенье, чтобы отоспаться». Навязчивые чувства обывателя. Потребовалось несколько недель, прежде чем кто-то спросил о моих прежних и нынешних диагнозах, и это почти встревожило. Но тем не менее сотрудники не обязательно заинтересованы в полном разрушении соотношения сил в психиатрии: деиерархизации всех ролей и распорядка, принятого в учреждении, или уничтожении дихото-мии между больными и здоровыми. Скорее они видят часть распределения власти как распределение ответственности. Два полюса – больной и здоровый – рассматриваются как признание боли каждого отдельного человека. В обычную среду Сара решила приготовить блины, картофель в сливках и фрикадельки, это было своеобразным жестом, подарком для шестого этажа, чтобы мы могли немного побаловать себя, но, когда она жарила гору блинчиков, казавшуюся бесконечной, Надя спокойно, но твердо взяла Сару за плечи и отвела ее от дымящейся сковороды.

Когда готовит Вахид, он почти всегда устраивает «ужин по-американски». Несмотря на то что он не живет на шестом этаже, он участвует в нашем расписании питания. Отчасти за компанию, но и потому, что подростку полезно перенимать здоровые привычки. Каждую неделю он отдает триста крон в маленьком засаленном конверте, который наставники хранят для него. Абстиненция в конце месяца может полностью выбить его из колеи. Несколько лет назад дневная смена, придя рано утром, обнаружила взломанный сейф. Все конверты с деньгами на еду исчезли, кроме одного единственного – конверта Вахида, который по-прежнему преданно и одиноко лежал в сейфе. Мягкое разоблачение. «Ужин по-американски» включает в себя бургеры и кудрявую картошку фри. Персонал замечает, что обычно это еда выходного дня. Может, попробовать что-нибудь другое, например котлеты и запеченный картофель? Вахид не соглашается. Тогда уж лучше совсем не готовить.

Наряд из десяти человек в полном снаряжении и с щитами. Я вижу, как они выпрыгивают из фургона, остановившегося у входа. Мари угрожала Ларсу тупым ножом для масла. Он испугался и был вынужден вызвать полицию. Действовать нужно без промедления – число нападений на персонал в подобных центрах с круглосуточным уходом растет. Ее срочно госпитализируют в закрытое отделение ближайшей больницы. Мари сопротивляется. Она кричит и отбивается, как и много раз до этого.

Меня особенно занимают стулья: как они принимают меня и других людей в комнате, как на них падает утренний свет. Кому они принадлежали раньше, как они вписываются в пространство; приветствия кровати, зеркала, ламп. Как они встречают ночь, как встречают день, в каком одеянии – светло-голубой толстый хлопок на спинке, желтый шероховатый шелк. Их безмолвное присутствие, пока я режусь. Я не могу понять, развернуты ли они ко мне или отвернулись. Внутри спертый воздух, и я открываю окно; ветер разбрасывает по полу вкладыши с противопоказаниями к медикаментам, я сажусь на край мягкого кресла из желтого, выцветшего на солнце велюра. A dream of furnitures in motion, at night[3]. Я регулярно выбрасываю вещи, не боясь потом пожалеть об этом. Я умею говорить, но позволяю моей комнате делать это за меня. Облупившаяся краска, блестящий линолеум, грамматика пола. Я надеваю на себя книжную полку, словно фартук, громко хлопаю за собой дверью и выхожу в длинный коридор.

Каждую первую среду месяца проходит собрание жильцов шестого этажа. Мы собираемся на общей кухне, Ларс и Томас принесли булочки с корицей и приготовили кофе. У них значительная разница в росте: Ларс очень высокий и худой, сутулый, с залысинами и светлыми волосами, Томас же – ниже и крепче. Объединяет их то, как они смеются – никогда не над нами, хотя, возможно, этому смеху их обучили в какой-то школе. Ларс и Томас давно работают вместе, в том числе и в других центрах, они обладают одинаковой юношеской энергией, подобной свежему разливному пиву, и одинаковым решительным спокойствием, которое порой даже напоминает милосердие. Вахид тоже приходит на эту встречу: для молодого взрослого важно проводить время с ровесниками, особенно когда нуждаешься в такой всеохватывающей социально-психиатрической поддержке. В различных учреждениях часто оказываешься единственным, кому меньше пятидесяти, и это может вызвать чувство ограниченности возможностей, необъятности горизонта, отчаяния. Вахид похлопывает меня по плечу, когда я вхожу в кухню, и кивает головой, мол, ну что, я улыбаюсь в его сторону, беру с полки две чашки и наливаю кофе – для себя и для него. Сара тоже уже здесь: она ходила с Ларсом за покупками. Мари все еще в больнице. Входит Гектор и садится в конце стола, Ларс стучится к Лассе, тот вечно спит допоздна. «Я бы хотел караоке-систему», – произносит Гектор. «Хорошо, – отвечает Томас, – я внесу это в повестку дня», – ручка щелкает и быстро скользит по бумаге. «Сегодня встреча продлится около часа, а может, и всего тридцать минут», – объявляет Томас, обводя нас всех взглядом, Лассе выдвигает стул и садится рядом с Гектором. Утешает то, что следующие тридцать минут мы проведем в этой комнате с этими гладкими тарелками, этими крепкими стаканами, этими формальностями, и я жду их с нетерпением. Я могу вести протокол, могу делать кофе, пока не освобожусь в своей незавершенной индивидуальности; я стараюсь сдерживать себя, и Томас это отлично знает, как знает и важность еженедельного расписания, просто необходимость. Мы обсуждаем календарь мероприятий молодежного отделения, предстоящий двадцать первый день рождения Гектора и то, как доставить караоке-систему на муниципальном автобусе.

Утром я просыпаюсь в майке, прилипшей к телу, и с напряжением в шее. Я накидываю халат и, наклонив голову между ног, накручиваю волосы вокруг запястья, собирая их в тугой, но неряшливый пучок. На кухне встречается Томас, он протягивает мне продолговатую синюю таблетницу с семью отделениями, и я махом проглатываю таблетки из третьего, запив водой. Персонал следит за моим приемом лекарств, но так поступают далеко не со всеми жильцами дома. Томас хочет мне что-то сказать, но спешки нет, и я могу вернуться, как только выкурю свою утреннюю сигарету. Я тяжелее, чем мне кажется, но не меньше. Избыток декораций, ботинки липнут к полу, от которого пахнет кислым: его только что помыли. Кто поставил горшок с пуансеттией на шкаф? Кто поливает ее и поддерживает жизнь? На балконе я встречаю Лассе, он давно проснулся, и заметно, что его день начался намного раньше моего. Он смотрит на здание напротив или на белые облака, движущиеся по чистому голубому небу, в его взгляде – несчастье и спокойствие. Как будто это всего лишь вопрос времени, как будто он может отделить себя от этого. Он почти бесшумно поднимается, выдыхает дым, словно сожалея о том, что затянулся, и улыбается с прищуром. «Ты, случайно, не знаешь, когда нам сообщат о новых правилах социальных выплат?» – спрашивает он, на несколько секунд прикрыв глаза, а затем снова открыв их. «К сожалению, нет, – отвечаю я, – но на следующей неделе я встречаюсь с Карен, так что спрошу». Он достает еще одну сигарету и зажигает ее. Поблагодарив, погружается в раздумья, его взгляд покоится на переходе от оранжевого к серому, в хрупком столкновении крыш соседних домов.

В комнате Лассе темно, темнее невозможно: жалюзи плотно опущены. На его лицо падает голубоватый свет от экрана компьютера, словно луна, сияющая в середине дня; может быть, его лицо не распознало, какое сейчас время суток. Он окружает себя стенами, как будто пытаясь сохранить их; как будто это вовсе не развалины. Лассе встает, чтобы достать книгу с полки, стройный и хрупкий, с короткими ногами, словно у двенадцатилетнего ребенка. Впалое лицо, дряблые щеки. На полу – кипы заметок, написанных от руки. Он прислушивался к ним: из них доносился целый хор высоких голосов. Тлеющий огонек сигареты – самый маленький факел. Солнечный свет отвлекает от важных мыслей. Возможно, это расшифровка синтаксиса комнаты – или, скорее, разрушение. Так сидит Лассе, а стены служат ему безмолвной аудиторией.

Волосы Гектора блестящие и черные, они сияют. Волосы гордо обрамляют лицо и ниспадают ниже ушей. Шея тяжело нависает над коротким торсом, сердце – пустыня, огромное. Дверь в комнату Гектора почти всегда открыта, он делает все возможное, чтобы окружающие чувствовали себя приглашенными. В комнате стоит узкая кровать и телевизор. Часто играет Майкл Джексон, Tears for Fears или Linkin Park, он воспринимает музыку всеми своими нервными окончаниями и двигает головой в такт. Как и Сара, он лучше всего чувствует себя в общем пространстве или рядом с другими молодыми людьми. Гектор говорит на английском и испанском, он родился в Перу и несколько лет назад переехал в Данию. С тех пор как наставники, благодаря Гектору и его мотивации, достали караоке-систему по объявлению на сайте подержанных вещей, он почти не покидал общей комнаты, где ее установили. Голос у него пронзительный и свободный. В Перу его психозы лечили с помощью экзорцизма; он крепко сжимает микрофон в одной руке, другая – безвольно висит. Всем городом пытались изгнать паразитоподобное зло из тела Гектора; дьявол в теле очередного молчаливого подростка, а значит, очередной обряд экзорцизма. Гектор медленно раскачивается взад-вперед, Welcome to your liiife, there's no turning baaack[4], доносятся низкие и фальшивые ноты из кухни. Долгие годы город, священник и родственники изо всех сил пытались убить болезнь, поселившуюся в Гекторе, пока он и его мать не переехали в Данию. Она вышла замуж за немца, Гектор получил лечение и комнату в этом центре после почти года в психиатрическом отделении больницы Биспебьерг. Everybody wants to rule the wooooorld, – кажется, он может полностью раствориться в караоке, и, думаю, его слышно даже на улице.

Я спускаюсь на лифте на четвертый этаж. Длинный коридор несет в себе обещание. Ковер под моими тапочками – простое сопротивление. Я могу продолжать идти. Лампочка мерцает или дребезжит, моргает или пытается что-то сказать, освещая отдельные участки коридора с небольшими паузами. За одной дверью раздаются неясные голоса из телевизора, слышен чей-то смех. В большинстве комнат тихо, доносится легкое гудение холодильников, я все еще живу. За окном уже вторая половина дня: солнце все еще светит, хотя и устало. Я дергаю за ручку дверь справа в конце коридора и ступаю на холодный пол пожарной лестницы.

На четвертом этаже украли телевизор с плоским экраном. Есть предположения, кто это сделал, хотя все трое, запечатленные на записях камер наблюдения, были в балаклавах. Кроме того, камеры зафиксировали, как они снимают маски у черного хода на улице. Персонал пытается все уладить, не вынося это наружу. Важно не преуменьшать серьезность ситуации, но одновременно важно помочь молодому человеку не бояться говорить открыто. Принудительное лечение может иметь серьезные последствия. Хочется удержать молодого человека здесь.

Должно быть, благодаря его ботинкам я знаю, где Киан проводит большую часть времени, должно быть, из-за стука, который они издают. Тяжелые удары, но при этом легкость в подъемах, некая живость в походке, а не привычное волочение ног, не марш больного. Возможно, доверие помогает держаться. Киан здесь дольше всех, кто-то даже сказал, что в октябре будет десять лет и мы устроим ему вечеринку. Он живет на четвертом этаже в двухкомнатной квартире с темно-синими, как ночь, стенами и потрепанными толстыми шторами. Каждый день он подрабатывает при Центре занятости, чуть дальше по улице, выполняя мелкие плотницкие работы и ремонтируя велосипеды; по ночам снова стучат его ботинки.

Иногда лучше просто встать и пройтись, чем валяться в постели, когда не получается заснуть. Это уже третьи сутки без сна, и это мой последний шанс, иначе меня придется госпитализировать. Я встаю и натягиваю темно-красные легинсы, хлопковую футболку и бежевый свитер. В кармане – сигареты, телефон и ключ-карта. С металлическим привкусом во рту я закрываю за собой дверь. Я знаю, что сон придет, но страшит другое: как эти новые симптомы скажутся на моем лечении в целом. Мне объяснили, что так долго не спать – это серьезно: максимум четыре дня, потом назначают принудительное лечение. То же самое с едой, не знаю, почему ограничение всегда составляет четыре дня, может, это как с прогнозом погоды: дальше предсказать уже сложно. Я почти у лифта, вокруг царит тишина: Вахида сегодня нет дома, может, он куда-то вышел. Что-то неконтролируемое шевелится во мне, поднимается от самых пяток, словно меня, как бутылку, наполнили кислотой, словно вместо костей у меня глыбы льда. Меня не смогут здесь держать, если я не буду соблюдать договоренности. Ко мне проявили большое доверие, когда решили не госпитализировать после случая с открытым окном и полицией; не прыгать – было одновременно облегчением и бременем, я рухнула в объятия Томаса, и это было обещанием; я клялась и плакала, как когда-то отец, обещала никогда больше не делать этого, если они не отправят меня в больницу. Во всем доме тихо, и только в общей гостиной на диване сидит старый Стин, а рядом с ним в кресле-коляске – Ханне, они всегда вместе. Они ничего не говорят, но оба безмолвно приветствуют меня, когда я прохожу мимо: Ханне кивает, Стин отрывает взгляд от своей чашки кофе. Я стучусь в открытую дверь кабинета ночных дежурных, Марк поворачивается в своем офисном кресле и улыбается, «Привет!». Он всегда рад меня видеть; мне это нравится, как будто мы просто друзья.

Вторая половина дня, и Вахид слушает The Game[5], так что мне тоже приходится. Жалюзи раскачиваются из стороны в сторону, выворачиваются. Я прислоняюсь к стене и чувствую ее прикосновение. Прижимаюсь к ней спиной, но стена хочет поглотить меня полностью, как будто я всего лишь обычная канцелярская кнопка.

Мы можем угадать диагноз еще до того, как его поставят: у всех парней – шизотипия или шизофрения, у девушек – пограничное или обсессивно-компульсивное расстройство личности. Расстройства пищевого поведения ни с чем не перепутать. Грамматику болезни привязывают к гендеру, но еще и к вопросу экономики: излечимое и хроническое, размер пособий и дополнительные выплаты, диагнозы и вычеты. Социальные пособия, досрочные пенсионные выплаты, надбавки по инвалидности. Фатализм психиатрии. Наши надорванные голоса. На день рождения Гектора мы готовим суши. Я нарезаю огурец и авокадо. Лассе вместе с Гектором занимаются рисом. Это отнимает слишком много времени, и мы это хорошо понимаем. Мы слушаем Майкла Джексона. Продолговатый стол на общей кухне. Сильные сердца, свободные руки.

На размещение в нашем жилом центре очень длинная очередь, особенно в молодежном отделении, может пройти несколько лет, прежде чем появится место, и для многих нуждающихся к тому моменту бывает уже слишком поздно. Мне же потребовалось чуть больше года, чтобы получить комнату, возможно, я перепрыгнула очередь, потому что была в слишком плохом состоянии, чтобы жить где-либо еще, кроме больницы, а может, из-за моего возраста. Пока я дожидалась однокомнатной квартиры, я, как только могла, обставляла открытую палату во взрослом отделении, но даже за это время мне приходилось госпитализироваться в закрытое отделение, а когда я возвращалась, мою комнату уже занимал кто-то другой. Так что после десяти месяцев пребывания в одной и той же палате мне приходилось начинать все с начала. Не стоит пытаться превратить больницу в дом: она не для этого предназначена, можно лишь постараться сделать пребывание в ней сносным. Я представляла, что нахожусь в гостинице; не потому, что это напоминало мне отпуск, а потому, что здесь было спокойно, в отличие от дома. А самое главное, гостиница может свести на нет ощущение времени, так же действует и больница. Поэтому, когда мне выделили новую палату в открытом отделении (ей предстояло стать моей последней палатой, но тогда, конечно, я этого не знала), я не стала развешивать ничего на стенах. Надев больничный халат, я позволила стенам зловеще сиять сине-белым цветом. Я купила тапочки и в последние дни своего пребывания там вообще не носила обыкновенную одежду, только больничную. Так я пыталась защититься, создать дистанцию между собой и палатой, хотя с виду могло показаться обратное. Когда я получила место в жилом центре и начала планировать переезд, меня охватил страх. Страх остаться без брони за пределами моей палаты. Сейчас у меня хорошая комната, как мне кажется. Но комнаты на шестом этаже тоже временные, здесь нельзя оставаться навечно, максимум на четыре года. Своего рода учебный центр.

Иногда я просыпаюсь и точно знаю: тому, что произойдет, нет названия.

«Я просто хочу перестать видеть сны», – говорю я Хелле, которая молча кивает. Встречи с психиатром проходят в офисе Томаса, сегодня его нет на работе. «Это потому, что тебе трудно вырваться из снов, когда ты просыпаешься?» – спрашивает она, натирая стекла своих очков, одно из них блестит, а другое нуждается в ином средстве. «Да, возможно, – отвечаю я. – Или мне не удается отдохнуть в сновидениях, а значит, пока я сплю». Стол залит солнечным светом, у меня, как и почти у всех здесь, болит поясница – следствие стремительного набора веса, самого распространенного побочного эффекта практически всех психотропных препаратов. «Я знаю, что мы планировали прекратить прием седативных, но боюсь, что сейчас мне не справиться с последствиями этого», – признаюсь я. А разве я не должна уметь различать симптомы и побочные эффекты, последствия многолетнего лечения, вечную трансформацию моего тела? Система знает свои ошибки, не понимаю, что я себе представляла. «Но, к сожалению, не думаю, что есть другой выход. Лекарство начало давать противоположный эффект. Мы не можем продолжать повышать дозу. Это не поможет», – говорит Хелле.

Уже за полдень, ярко светит солнце, и на улице пахнет горелым, лето. Я выбрала для своей тарелки светлые оттенки белого и зеленого, сижу спиной к зданию рядом с Томасом. Сегодня летняя вечеринка для всего дома, молодежная группа накрыла стол на террасе, где мы все и собрались, кроме Мари, работники кухни разожгли барбекю и приготовили салаты, очень громко играет радио на волне 100 FM. Я понятия не имею, где сейчас Мари, мы чокаемся стаканчиками с «Фантой», Лассе молча кивает с напитком в поднятой руке. Может, она на третьем этаже вместе с Кианом, она точно где-то в здании. Мари каждый день бродит по коридорам на всех этажах, у нее есть знакомые по всему дому: она дружит с теми, кто хочет пить и тусить, с теми, кто ей нескучен, с теми, кто несгибаем. Может, она вместе с остальной компанией на втором этаже, где живет ее мама. Я часто представляла их встречу с матерью после приблизительно двенадцати лет разлуки: Мари въезжает в свой первый жилой центр для взрослых в восемнадцать лет, проведя долгие годы в различных учреждениях для подростков с дезадаптацией и психическими расстройствами. Ее приемная семья чувствовала себя неполноценной и измученной, возможно, бессильной, и им пришлось передать Мари в более надежные руки, в более крепкую хватку и одновременно мягкие объятия – по крайней мере, они так надеялись. Мари переехала в этот центр, потому что хотела жить в Копенгагене, ей наскучило в Рингстеде, в Форевейле, в Слагельсе, ей надоели пьяные вылазки на заправку, надоели холодные ночи в полях. Но почему ни один социальный работник, наставник, ментор, психиатр не рассказал Мари, что ее мать, которую девочка не видела с шести лет, живет под такой же надежной, но жесткой опекой? Почему никто не сказал ее матери, что дочь, которую ей пришлось передать в систему, обещавшую более спокойную обстановку для взросления, теперь находится на четыре этажа выше ее собственного постоянного жилья? Почему ни один социальный работник, наставник, ментор или куратор не знает, что они организуют встречу, которую не они должны были организовывать? Почему никто не знает, что мать постоянно проживает на втором этаже? Почему никого не волнует граница между травмой и лечением? Почему никого не волнует соотношение между принуждением и повиновением? Почему никого не волнует взаимосвязь между подчинением и помощью? Почему никого не волнует граница между заботой и злоупотреблением? Почему никого не волнуют взаимоотношения между капитуляцией и уничтожением? Я часто представляла встречу Мари с матерью, как если бы это была моя встреча.

А потом заряжает дождь – с хлопками, экстазом. Те, кто сидит не под навесом, вынуждены, схватив бумажные тарелки и согнувшись, мчаться в общий зал. Но те, кто, как и я, укрыт под мягким полиэтиленом, по которому шлепают капли, могут спокойно оставаться на месте. Персонал кухни пытается спасти незащищенную еду, но забывает небольшое блюдо со слегка обугленными сосисками, и оно наполняется водой. Мы с облегчением выдыхаем за столом молодежной группы, как будто ритуалы барбекю-вечеринки смыло вместе с остатками еды, как будто больше нет ожиданий, которые нужно оправдать. Мы едим в полной тишине – Лассе, Сара, Гектор, Вахид и я, асфальт нервно испускает пар, испытывая чувство освобождения.

Я вскрыла себя, мы пытаемся собрать меня по кусочкам, но ветер вздымает пыль, лишь едва открываются двери. Я все еще не привыкла жить в комнате, запирающейся изнутри, но знание, что, в конце концов, у персонала есть ключи от всех дверей, дает мне чувство безопасности. Из коридора доносится позвякивание ключей Томаса и его беззаботное, но не наивное посвистывание. Я не звала его, думаю, он просто хочет меня проведать. Сегодня я не в настроении, он стучит, но я делаю вид, что не слышу, никто не должен пытаться изображать из себя спасателя. Он снова уходит. У меня в коробках и ящиках валяется несколько бритвенных лезвий, которые я купила в хозяйственном магазине, одноразовые бритвы трудно разобрать по частям, и зачастую они недостаточно острые. Я решила больше не отвечать: какая польза от этого голоса; жесткая ткань хлопчатобумажной рубашки окрашивается в красный цвет густой, слипшейся кровью, которая не спеша течет из моей руки после быстрого, но глубокого пореза. Я по-прежнему молчу, когда Томас появляется в двери, отреагировав на мой сигнал тревоги. Он смотрит на меня – с разочарованием и испугом, и мне знаком этот взгляд, так смотрит врач в неотложке на очередного самовредителя, который отнимает время у по-настоящему раненных, по-настоящему больных, пострадавших в авариях или пожарах. «Обойдемся без больницы», – говорит Томас, но я это знаю и без него: я почти всегда слежу за тем, чтобы порезы были недостаточно глубокими для наложения швов, у меня нет желания снова оказаться в больнице. «Справимся с пластырями и бинтом», и я почти забываю дышать, но потом вспоминаю: спокойное дыхание Томаса становится и моим.

На террасе мне встречается Лассе, мы оба с черным кофе. «Тоже не спится?» – спрашиваю я. Теплая летняя ночь, и мы не торопимся вовнутрь, едва докурив сигарету. Терраса выходит прямо на улицу, кажется, мы единственные, кто бодрствует в округе в такое время. «Нет», – отвечает он, сидя с согнутой спиной и оторванными от земли пятками, как будто вот-вот совершит прыжок. Мы тайком снисходительно посмеиваемся над Карстеном с третьего этажа, у которого есть привычка, входя в комнату, кружиться вокруг себя несколько раз, часто при этом снимая штаны, но сейчас он только делает оборот. Мы смотрим друг на друга, как будто можем отделить себя от него; горе превращает нас в непрочное «мы», и мы закуриваем еще по одной сигарете. Карстен возвращается внутрь, а с другой стороны вращающейся двери раздается писк ключ-карты ночного дежурного. «Меня немного тошнит от ребрышек, которые Гектор приготовил сегодня», – говорит Лассе, рассматривая неровности кирпичей, его рука в моей, я ничего не говорю.

Сегодня Вахид, Томас и я отправляемся в «Нетто» за продуктами на ближайшие два ужина. Вахид идет с нами потому, что персонал пытается привить ему более здоровые и устойчивые привычки в питании. Он живет исключительно на косяках и лапше быстрого приготовления, изредка появляется замороженная пицца, которую он разогревает в духовке, но ни разу ничего, что требует хоть малейшей подготовки, времени, планирования, усилий; как только Вахид встает с кровати, его внимание и энергия практически исчерпаны, и нам приходится помогать. А что насчет меня? Я не люблю выходить на улицу. В последний раз, когда я была в супермаркете и уже стояла на кассе, мне не хватало 568 крон: я набрала продуктов примерно на тысячу крон, а бюджет составлял максимум четыреста, и в этот момент в моей голове, как дурацкая попсовая песня, крутился план питания шестого этажа, и, увидев нетерпеливые взгляды людей в очереди и молодую симпатичную кассиршу, чьи плечи устало опустились, когда ее палец застыл над кнопкой «Отмена» на кассовом аппарате, я в итоге вышла с пачкой пирожных «Шоколадный поцелуй» и двумя литрами цельного молока, которые я, слегка удивленная, но гордая, принесла в охапке на шестой этаж. После этого я проспала много часов подряд, и мы с Томасом решили, что было бы и веселее, и целесообразнее совершать такие походы вместе.

Томас, Вахид и я спускаемся в лифте, Томас держит тележку в левой руке, Вахид без куртки, а мне бы не хотелось показывать миру свое лицо сегодня, и я натягиваю капюшон на голову и потуже затягиваю шарф; концы развеваются свободно и беспокойно. Могу ли я встретить его с кулаками? Двери лифта открываются. Я уже не знаю, удастся ли мне вырваться из стен комнаты и заметно ли это окружающим. Я думаю о Дженет Фрейм, и мне становится все ясно: серый кратер давно умершего безумца лежит пустым, готовый наполниться множеством истин одновременно[6].

Гектор встал у озера, почти застыв в движении, почти бесшумно, несколько часов в одной и той же позе, молчаливые интерпретации, переступания с ноги на ногу, мягкое доминирование над гравием, отдельные сдвиги камней, вертикальное движение в знак солидарности с тянущимся вверх деревом. Левая ладонь приветствует небо, вот так, одновременно он что-то тихо напевает себе под нос, вот так, кажется, он мог бы стоять так вечно, но он возвращается к остальным на обед.

В пять часов я решаю, что уже достаточно утро. Я поднимаю жалюзи и выглядываю на улицу, залитую голубоватым светом. Скоро ночная смена разойдется по домам и на дежурство заступит дневная. У нас с Томасом назначена встреча в десять, чтобы укрепить и активировать мою способность самостоятельно передвигаться – это часть моего плана действий, но Томас ненавидит автобусы, как и почти все знакомые мне мужчины старше тридцати и с постоянной работой; ему противна вынужденная близость с окружающими и запах автобуса, поэтому мы поедем на велосипедах. Я знаю, что нельзя привязываться к тем, кто тебя лечит, – к работникам или любым сотрудникам, к тем, кто, как и я, правда совсем по-иному, зависит от сокращения штатов, реструктуризации, ремонта. Я знаю, что нельзя привязываться к отношениям, которые строятся исключительно на моей способности делиться секретами. Я знаю, что нельзя привязываться к тем, кого не можешь спросить о делах дома, семье, новой влюбленности, дне рождения ребенка и походах в бассейн по вторникам; к тем, кто научился заботиться о себе при взаимодействии с психиатрическими больными, но не научил нас такой же заботе о себе при взаимодействии с системой лечения. По тусклому свету, проникающему сквозь занавеску, я вижу, что день выдастся теплым и мягким. По стенам я вижу, что они тянутся вдаль, но все равно окружают меня. Я открываю окно, и прохладный ночной воздух врывается внутрь, словно надвигающийся бунт. У меня осталось две чашки, остальное я разбила – каждую неделю, самостоятельно, обеими руками. Я включаю чайник и насыпаю «Нескафе» в одну из чашек. В другую накладываю фруктовый йогурт – не потому, что голодна, просто наши ежедневные ритуалы – лучшая иллюзия нового начала, нового цикла. Как будто я могу строить на этом разбитом вдребезги мире, на этих внутренних руинах, как будто это в моих силах. Сначала сигарета и кофе, потом йогурт. В полшестого я включаю телевизор.

Нам не избежать преследований призраков, даже если наш диагноз не хронический. Если у вас было более одного эпизода депрессии, то вам ставят диагноз «склонность к депрессии», который в принципе является хроническим. Тем не менее по ряду причин очень важно, какой тип вам напишут в программе лечения. Некоторые диагнозы приводят к увеличению денежных пособий, некоторые психические расстройства считаются более тяжелыми, чем другие, когда речь заходит о возможностях трудоустройства. Сюда относятся шизофрения или шизотипия, пограничное и биполярное расстройства, а может, и другие, я уже не помню. Люди с расстройством пищевого поведения не получают повышенных выплат. Мне было стыдно возвращаться домой с пакетами продуктов, с диагнозами биполярного и пограничного расстройства и повышенным пособием, проходить мимо подростковой комнаты Эллен и ее инвалидного кресла; мимо ее жизни, которая в то время зависела от ничтожных запасов энергии, малейших движений. Она быстро переехала в другой центр, где больше внимания уделялось расстройствам пищевого поведения и привычкам питания. Как будто для расстройств пищевого поведения всегда должно существовать свое отделение, так было в больнице. Мы сразу узнавали их: пациентов из павильона для сумасшедших детей. В молодежном отделении больницы у нас всех были очень разные диагнозы. Нас объединял возраст, и этого уже было достаточно, почти как и сейчас. Вместе в преследованиях, не важно – хронических или нет.

Взгляд у Сары отстраненный и тусклый, волосы длинные и спутанные. Мы обе сидим на диване в общей кухне, она старается занимать как можно меньше места, не то чтобы я занимала много, думаю, это просто привычка. Левая нога переброшена через правую, спина согнута, шея вытянута вперед, живот сильно висит, как будто она окончательно сдалась. Сара щелкает по пятничной программе передач, беспокойно, нерешительно, я же больше не смотрю на экран, а только на ее руки, которые нежно держат пульт дистанционного управления. Рука опустилась, большой палец присоединился к остальным. «Ты уже смотрела?» – спрашивает она. Да, я уже смотрела «Прерванную жизнь»: агрессивная и заботливая дружба Анджелины Джоли и Вайноны Райдер, этих красивых больных, густые волосы и гладкая кожа Бриттани Мерфи. «Как будто у булимичек бывают такие хорошие зубы», – замечает Сара, и на экране – Дейзи в постели с целой курицей-гриль и медвежонком, набитым снотворными, на ней голубоватая пушистая кофта. Я поднимаюсь и наполовину задергиваю занавеску, чтобы затенить полоску солнца на моей стороне. Сюзанна – главная героиня фильма, попавшая в больницу за распущенность и неуправляемость, она слишком легко отдает свое тело профессору в скучном буржуазном колледже, где учится. Она также проглатывает целую склянку таблеток от головной боли, и это становится последней каплей. «Психиатрия и экономика – разные вещи, срок пребывания Сюзанны не определен», – сообщает психиатр родителям Сюзанны, он спокоен и собран, в удобном коричневом костюме. Сара хватает подушку кончиками пальцев и бросает ее себе под шею. У Сюзанны – пограничное, как и у меня с Сарой, но между чем и чем она граничит, как спрашивает сама Сюзанна? «Это не редкость, особенно среди девушек», – психиатр сообщает диагноз плачущим родителям, и это приговор, почти наказание. «Прерванная жизнь» был традиционным пятничным фильмом в отделении детской и подростковой психиатрии, и я помню его так хорошо, будто мы никогда не смотрели ничего другого. Кадр с Сюзанной в ванне наводит меня на мысли о четырнадцатилетней Джейми, о Марте, долгое время находившейся в стационаре. Мы были полностью поглощены Сюзанной, Лизой, Дейзи, и у каждой из нас даже была своя любимица; мы курили одну сигарету за другой в десяти метрах друг от друга, таковы были правила в подростковом психиатрическом отделении; ходили в торговый центр и воровали стринги из H&M, если удавалось убежать; мы шлифовали ступни тупыми пилками для ног, по ночам молодой медперсонал подтыкал под нас утяжеленные одеяла в наших палатах, иногда мы убаюкивали себя собственными слезами, в другие дни наши повязки совпадали. «Что это за мир, – спрашивает старшая медсестра Сюзанну, окруженную в кадре бирюзовой плиткой. – Что за королевство». Сара подпирает подбородок левым коленом, сдвигает брови, локон волос выбивается и опускается к скуле. «Моя любимая сцена – когда они сбегают из учреждения, – она откусывает клочок кожи с нижней губы. – Если бы решала я, то на этом бы и закончился фильм».

cдерживание

Что-то голубое висит на стуле, свет падает на свободный конец, голубое тянется в мою сторону, открытое сияние, простое объятие. На полу разбросаны осколки стекла. Влажный пластиковый пакет крепко затянут ремнем – всего лишь попытка обмануть рефлексы выживания организма. Крови мало, немного рвоты в миске в цветочек. Моя обнаженная спина прижимается к холодной стене – шершавой и твердой, слои белой краски шелушатся и, кажется, вот-вот обрушатся. Мы сидим так уже долгое время, Томас и я, в полной тишине. На самом деле у Томаса сегодня выходной, но он все равно пришел, можно сказать, экстренный случай. Мне все труднее представлять себя вне комнаты. Он резко поднимается, словно может выйти из своего тела и как отдельная субстанция подхватить стакан с водой и принести его мне, а затем вернуться в оболочку, теперь уже остывшую. Я делаю несколько глотков и протягиваю стакан Томасу, который ставит его на пол рядом. Когда он дышит, его левая ноздря издает негромкий свист, дыхание снова успокаивается, грудная клетка теперь медленнее поднимается и опускается. Одежда Томаса покрыта пятнами черной и белой краски, меня вдруг охватывает чувство жгучего стыда: он мог бы закончить красить свою гостиную, она могла бы быть белой. Он мог бы наслаждаться выходным, но я не понимаю как.

Важно, чтобы молодой взрослый был в состоянии самостоятельно справляться и за пределами больницы. Это не означает, что подростка нельзя изредка госпитализировать, в особых случаях и на короткое время, но в первую очередь важно, чтобы в ходе лечения на шестом этаже подросток не удалялся слишком надолго от персонала и привычного распорядка. В последнее время это не выходит у нас из головы: Лассе госпитализировали трижды менее чем за месяц. Мы все думаем об этом и знаем, что мы все думаем об этом, но ничего не говорим друг другу.

Лассе возвращается из магазина с Ларсом, я вижу их со своего места на солнце, откуда я обычно наблюдаю. Лассе сегодня вернулся в центр – на шестой этаж, это заметно по его рукам и взгляду – тусклому, беспокойному, изнеможенному. Медленно он опустошает тележку и выкладывает продукты для ужина на кухонный стол, остальное – на полки или в холодильник. В меню – вегетарианские фрикадельки и салат из кускуса, явно не выбор Лассе, но не думаю, что ему есть до этого дело. Со своего места на солнце я вижу, как Лассе рубит большую луковицу, всю в шелухе; ему трудно нарезать ее так тонко и мелко, как написано в рецепте, Ларс это замечает, и Лассе приходится начинать все заново, отделяя светло-коричневую шелуху от лука: вот как можно убивать время, вот как может выглядеть неэффективность, вот как можно вести тихую борьбу. Пока он нагревает масло на сковороде, я вижу, как его руки больше не подчиняются химии – игра нервов без правил, неукротимая тряска так хорошо мне знакомы; такими руками нелегко готовить, нелегко; «прошлое – это не более чем просто свет», гласит открытка над кроватью Лассе, это единственное, что висит на его стене, и, когда нарезанный лук отправляется на сковороду, горячее масло шипит.

Свою первую госпитализацию я не помню, но помню свою первую койку в коридоре неотложки в больнице Биспебьерг. У входа свет был резким, ярким, но в самом отделении его гасили в одиннадцать часов, и становилось удивительно тихо. Какого-то пациента вывели покурить, была, наверное, половина второго ночи. Для меня подготовили койку и рядом с ней поставили ширму – как границу личного пространства. Ночной дежурный принес стакан воды и подоткнул одеяло мне под руки. Пепельно-синяя ткань, далеко не клинический запах. Где-то почти бесшумно работало радио. Постоянный охранник у изножья кровати. Я чувствую себя в безопасности, совершенно без сил. Кто-то кричит. Когда я отворачивалась от стены, то в окнах, простиравшихся от пола до потолка, открывался вид на лужайку. Рождественская елка, хотя и не зима. Сдувшийся футбольный мяч. Пожелтевшая трава, несколько садовых стульев в разных местах.

Почему никто из нас не пьет сливовый сок? Не потому, что у нас мягкий и легкий стул, наоборот, в основном он твердый и упрямый, как непослушный ребенок. В больнице почти нечего было пить, кроме сливового сока, по крайней мере, так осталось в моей памяти. Мы все болтались, попивая сливовый сок и остывший больничный кофе, от которых нам не становилось ни лучше, ни хуже: может быть, кофе и чернослив взаимоотменяли друг друга, так же как это делали терапия и больничная рутина. В этом центре сохранились многие привычки из больницы: те же лекарства, те же встречи в группах, многие вечерние мероприятия похожи или те же. И все же удивительно, как мы могли не повстречать друг друга в больнице. Где все были, пока на шестой этаж не перевезли мебель и кровати, позволив с облегчением выдохнуть за закрытыми дверями? Не в больнице – во всяком случае, не в той, где держали меня. Люди, которых я встречала там, во многом напоминали призраков: они постоянно возвращались, и никто не знал, когда это произойдет. Кроме того, их нельзя было увидеть вне стен больницы. Как будто мы существовали только там, друг для друга, а за пределами отделения – для кого-то другого. И все же, пусть и редко, мне встречаются призраки, как будто им удается найти брешь и прорваться в реальность. Стоите в «Нетто», стыдливо держа свои корзины, и стараетесь избегать чьих-либо взглядов, но в конце концов, чтобы сохранить представление о себе как о социально нормальных гражданах, приходится поддаться и обратить друг на друга внимание: «Давно не виделись, как дела?» И вы почти всегда прозрачны и всегда удивлены, потому что часто сомневаетесь, настоящие ли больничные раны, действительно ли они были, не выдумали ли вы чего. И вы смотрите друг на друга и понимаете, что перспектива спокойного дня висит на волоске, поэтому вы быстро идете дальше, может быть, стоите друг за другом в очереди и делаете вид, что ничего не произошло. Как будто это самое естественное занятие в обычный будний день; как будто никто в очереди не может сразу распознать светящуюся прозрачность двух призраков и их театральную демонстрацию похода за покупками.

Прелесть голоса Гектора в том, что он обращает его к миру, который тоже принадлежит ему. Все коридоры центра окутаны густым запахом марихуаны. Отношения между личным пространством каждого жильца и правом центра использовать это пространство находятся в постоянном конфликте. У персонала есть ключи ко всем дверям. Все остальное фиксируется камерами наблюдения. Мари не поет караоке, но часто стоит на балконе общей комнаты и наблюдает за Гектором. Мы никогда не знаем, что принесет день, пока он не наступит. Тогда мы любим как воспоминание.

Мне постоянно что-нибудь напоминает о лихорадочных мирах. Они проявляются не как внутренний недуг, недоступный взгляду окружающих, а как внешний: лихорадка приходит извне. И теперь ожог второй степени на моей левой руке свидетельствует о моей отрешенности от мира. Это не первый раз, когда я обливаю себя кипятком, но я пообещала самой себе, что он станет последним. Это болезненный и трудный процесс, который обычно занимает несколько недель. И ничего с этим не поделать: в первые часы важно успокаивать и охлаждать кожу, но не в ледяной воде, ведь она может вызвать обморожение. Влажного полотенца недостаточно, об этом я узнала несколько лет назад, когда временный работник в открытом отделении больницы отчаянно и раздраженно обернул мою покрасневшую кожу и появляющиеся волдыри полотенцем, а затем поспешил по своим делам. К приходу ночной дежурной боль усилилась, и я помню ее испуганные влажные глаза, когда она прикладывала мазь и перебинтовывала мои волдыри, после чего дала мне большую дозу обезболивающего. Лучшее, что можно сделать в такой ситуации, – держать обожженную часть тела под струей теплой воды целый час или хотя бы не менее двадцати минут. Это был странный воскресный вечер: на шестом этаже царило беспокойство, которое никому не принадлежало, но странным образом распространялось на всех, оставаясь безличным. Кроме того, это был не самый подходящий момент для ожога второй степени: я была не единственной, кому требовалась помощь, дом трясло от ярости, и дежурного персонала не хватало, что уже почти стало нормой. Марк быстро вырвал чайник из моих рук и тут же открыл кран. «Теперь стой так целый час», – сказал он решительным и одновременно испуганным голосом. Я едва держалась на ногах, и ему пришлось поддерживать меня весь час, пока текла вода и в доме нарастало волнение. К счастью, в ту ночь ничего серьезного не произошло, может, все снова ушли в самих себя, обрушились на пол и проснулись на следующий день, когда на подмогу пришло больше рук. Я заснула около трех ночи и проснулась ближе к полудню с почти неподвижной рукой. Рана будет заживать около двух недель, и боль не утихает. Я до сих пор ношу повязку; это всего лишь четвертый день.

Сдерживание эмоций принято называть лечением.

У нас чрезвычайное собрание жильцов, сегодня четверг, два часа дня. Ларс и Томас разговаривают уже давно, с десяти часов идет встреча всех работников молодежного отделения. Почти все в сборе: Лассе, Сара, Мари и Гектор. Сара готовит кофе, а я высыпаю марципановые пирожные из пластиковой коробки в самую большую миску, что только есть на нашей кухне, и ставлю ее на стол. Может, мы не осознаем всей серьезности ситуации? Ларс берет пирожное и съедает одним махом.

«Для нас было важно, чтобы вы все присутствовали, – говорит Томас и откашливается, прежде чем успевает прикрыть рукой рот, из его горла вырывается негромкий звук. – И это было нелегкое и невеселое решение». Он наклоняется через стол и пристально смотрит в наши ничего не понимающие лица. Лассе пересаживается на диван, за обеденным столом тесновато, но все молчат и внимательно слушают. Я не знаю, где Вахид, сегодня есть дополнительный персонал, но они в офисе. Может, он проспал, а может, у него встреча с социальным работником. «Как вам известно, иногда руководство принимает административные решения, которые, по нашему мнению, не идут ни на ваше благо, ни на благо всего заведения». Ларс молча кивает, резко и быстро переводит взгляд на меня и растягивает рот в улыбке, я улыбаюсь в ответ. Но в остальное время я предпочитаю рассматривать свои ногти и кутикулы, отодвигаю их и отрываю жесткие кусочки кожи, как вдруг меня прерывают: в дверях появляется Вахид. «О, вы еще не закончили?» – спрашивает он, и Ларс выдвигает для него стул и треплет его по плечу: «Нет, дружище, мы только начали».

Сара спрашивает, можно ли ей уйти в комнату с Надей, она нервничает и волнуется из-за атмосферы в помещении – нас много, с разным настроением и в разной одежде, мы не знаем, насколько сильны трения здесь, на кухне. «Конечно, можно, Сара, а теперь я перейду к делу, чтобы мы все могли расслабиться, – говорит Томас и вытягивает ноги, закидывает левую на правую, слегка отодвигая стул от стола. – Я хочу, чтобы вы знали: я действительно сделал все возможное, чтобы этого не случилось, но с первого августа я перестаю быть ментором и главным управляющим здесь», – произносит он тонким слабым голосом, глядя на нас ясным взглядом. И я поднимаюсь, вовсе не из страха, что меня охватит что-то извне, а потому что знаю эти волны, эти преследования призраков, эту безымянность и явный обман стен. Я выхожу за дверь, но Томас следует за мной, а из офиса персонала в мою сторону направляются три наставника. Они знают наперед, они предчувствуют, когда это начнется и как это пресечь на корню, – в этом предчувствии и заключается их работа. «Мы не можем оставить тебя одну», – говорят они. На улице палит солнце. Мне редко хочется побыть наедине с собой, но сейчас хочется – хочется остаться наедине со своим горем, поэтому я рывком открываю дверь на черную лестницу, но они все равно следуют за мной. Я бегу на четвертый этаж, выхожу в коридор, и они все еще за моей спиной. Я спускаюсь по большой лестнице, быстро пробегаю мимо второго этажа, мне нужно на свежий воздух, на солнце, и тут на первом появляется Марк. Когда он хватает меня, я бью его локтем в живот, но он не ослабляет хватку и вызывает подмогу, нажав на кнопку тревоги на поясе. Прибывает еще персонал, в том числе и незнакомый мне. Я ударяю кого-то головой, не знаю кого, не разбираю ничего, кроме размытых оттенков бежевого и темно-красного, пинаюсь и попадаю в большое комнатное растение, земля вываливается на обувь и лодыжки наставников, я извиваюсь, мое тело крепко удерживают десять рук. На первом этаже пахнет подливкой, и я пинаю Марка в бок, но он непоколебим и тверд, как каменный памятник, а меня прижимают к полу. Потолок резко обнажается передо мной. Марк ведет меня в лифт.

Марк сидит в углу комнаты и играет в Wordfeud. За окном над крышей протянулось небо, словно столб, засасывающий нас вверх. Я ем сливу, никакого вкуса, косточку кладу на стол рядом. Иногда мои плечи выходят из суставов, как будто отрываются от пространства между шеей и спиной, и меня тошнит в самую большую кастрюлю на кухне. Я так устала. Я прикуриваю сигарету, она потрескивает. На улице в раннем вечернем свете шумит ветер, сероватое покрывало спускается на здания. Я надеваю мягкие флисовые штаны и нежно-желтый свитер, как будто одежда может изменить сам вечер – например, превратить мою болезнь во что-то обыденное, вроде гриппа или сильной ангины. Замечу ли я вообще, если подхвачу нечто подобное. Или это спишут на очередной побочный эффект медикаментов. «Хорошо, когда есть возможность немного проветрить», – говорит Марк. Пепел от сигареты смешивается с ветром, образуя густое облако пыли, жесты странника. Я хватаюсь за спинку кровати – нелепый способ удержаться на ногах. Как будто никогда не будет ничего, кроме лета.

Во многих отношениях очень важно, чтобы одежда лечащего психиатра отличалась от больничной: никаких белых халатов, никаких медицинских синих брюк, только обычный наряд, обычная униформа. Тем не менее всегда сразу ясно, кто лечит, а кого лечат, даже если этого не выдает одежда. Таня из открытого отделения больницы всегда ходила на каблуках, и, когда срабатывал сигнал тревоги, зачастую она бежала быстрее всех, во что сложно поверить, учитывая ее обувь. Но, как бы я ни пыталась, мне ни за что не вспомнить, во что были одеты мои психиатры – будь то главный врач или дежурный, – их одежда размыта в моей памяти. Яично-желтая хлопковая рубашка? Выцветший трикотаж? Нежно-голубой V-образный вырез? Темные джинсы? Самый мягкий свитер? Униформа Марка – толстовка с капюшоном и шорты в любую погоду. Удивительно, сколько всего может поместиться в этих карманах. Шприцы, ключи, таблетки, тревожная кнопка, пачка белых Prince 100, леденцы Fisherman's Friends, блестящая металлическая зажигалка Zippo, проездной билет, детская оранжевая резинка для волос.

Я слезаю с карго-байка, неуклюже, но ловко, трава высокая и дикая, она обхватывает мои лодыжки, когда я ступаю на землю. Мы с Томасом делаем перерыв в забеге между покупкой контейнеров для хранения и обедом. Здесь немного пахнет гнилью, но в то же время чем-то свежим, цветами. Мы садимся на склоне, ведущем к озеру, я ставлю сумку рядом с каштаном, который давно отцвел. «Тебе бузину или черную смородину?» – спрашивает Томас, сдвинув очки одним быстрым движением на лоб, темные волосы ниспадают волнами. Он сидит в высокой траве, открывает ключом маленькие стеклянные бутылочки, громко вздыхает и откидывается назад. С противоположного берега люди прыгают в воду. Голова одной девушки торчит как гриб, руки быстро описывают круги. Моим ногам жарко, черные обрезанные легинсы закатались до ляжек, я снова спускаю их ниже – я ношу их, чтобы избежать красных язв от постоянного трения кожи о кожу. Мои руки покрыты светлым шелком: солнечные лучи вредны для шрамов и ран, но руки прикрыты еще и потому, что есть вещи, которыми мне не хочется делиться со всеми. «Думаю, Кирстин станет хорошим новым ментором для тебя, – говорит Томас, глядя на купающийся гриб. – У нее большой опыт. Она точно знает, что делает. На собеседовании она явно была лучшей, тебе так не кажется?» Он опустошает бутылку с черной смородиной и бросает ее за себя на траву. «Может, она заглянет на кофе на следующей неделе? Неофициально, конечно же. – На другом берегу появились новые купающиеся. – Так что до августа у вас будет мягкий старт». Головы то выглядывают, то исчезают.

Кирстин стучит в стеклянную дверь офиса Томаса, сегодня понедельник. Мы уже однажды встречались: у нее короткие взъерошенные волосы, и я представляю, как она укладывает их по утрам: сначала растирает воск между ладонями, затем быстрыми движениями сминает концы, особенно на шее и вокруг ушей, и, наконец, моет руки в теплой воде. Ее белая футболка плотно облегает фигуру под коротким пиджаком, она кладет ключи в потрескавшуюся бежевую кожаную сумку, легко свисающую с ее угловатого плеча, а правую руку протягивает мне – сухое и гладкое рукопожатие. «Рада вас снова видеть», – говорит она и садится в кресло с обивкой цвета морской волны и светлой деревянной спинкой. Я поднимаюсь, что-то рвется из моей груди, живот опоясывает теплота. «Хочешь сделаем небольшой перерыв?» – спрашивает Томас, едва я открываю дверь в коридор. Взгляд Кирстин мечется из стороны в сторону, и когда она улыбается мне, то опускает подбородок к груди, так что ее глазам приходится смотреть вверх, чтобы встретиться с моими, – иерархический танец, и я владею только болезнью внутри меня, остальным невозможно владеть.

Иногда кажется, будто пробуждаешься ото сна по нескольку раз за день. Вкус угля остается в горле, даже если выпьешь его всего один раз, чтобы очистить организм после передозировки. Затем в туалете выходит черная жидкость. Тонкие серо-черные струйки. Сегодня мне повезло, промывать желудок не придется, достаточно только угля. И я глотаю его почти с удовольствием.

В другие разы, прежде чем дать мне уголь, нужно было прочистить мой желудок. Только заметив аппарат искусственной вентиляции легких и маленькие пластиковые пакетики, я поняла, что в мой организм вводят кислород и жидкость. Только попытавшись что-то произнести, я поняла, что голосовые связки были разделены трубкой аппарата искусственной вентиляции; голос превратился в нечто вроде намека, эха органа. Я поняла, что меня нужно опустошить, поняла, что для этого и нужна трубка, проходящая от горла через пищевод в желудок: чтобы опустошить меня. Я оглядела комнату вокруг себя: стены и огромные окна, из которых виднелись небо и бледный отпечаток облаков; аппараты, суета аппаратов и работников, и я поняла, что это не психиатрическое отделение, а реанимация, где мне предстояло проспать несколько дней подряд, вот что я поняла. А когда я снова проснулась, то оказалась в новой палате, без других больных тел вокруг, и по виду из окна стало ясно – меня переместили еще выше, чем раньше, и я удивилась, что можно подняться еще выше. На передвижном столике стояли кувшин с лимонадом и пластиковый стаканчик, и, когда я попыталась приподняться на руках, с указательного пальца слетел зажим, от которого отходила еще более длинная трубка к еще более сложной системе, и незнакомый мне человек небольшого роста поднялся со стула и быстро, но осторожно надел зажим обратно. На воротнике его светло-голубой рубашки, рядом с бейджем FADL, было несколько пятен чего-то красновато-фиолетового, похожего на свекольный сок или легкое красное вино с фруктовыми нотками, а под рубашкой виднелась поношенная белая футболка. Поднявшись, он положил книгу на стул, мой нос был соединен трубкой с аппаратом рядом, и я поняла, что мое тело поддерживают и мне помогают дышать: мои легкие слишком ослабли. Только тогда я заметила металлический таз подо мной, куда собирались мои черные экскременты, и мочевой катетер, через который опустошался мочевой пузырь, и поняла, что в мой организм вводят активированный уголь, все трубки подсоединялись ко мне. Дни вырисовывались у меня перед глазами словно знаки, выведенные от руки; очертания узла или петли. Я не понимала своего тела, когда проснулась из искусственной комы, в которую меня ввели из-за сильного воспаления в левом легком, вызванного рвотой после очередной неудачной попытки наглотаться чего-то, что могло мне помочь уйти из жизни. Рядом со мной стоял кислородный аппарат на колесиках, чем-то напоминающий чемодан. Я чувствовала слабость, мое тело было мягким, как тесто, из меня бесконтрольно вытекала моча. Но это осталось в далеком прошлом.

Надвигается вечер – мое самое нелюбимое время суток. Мне нужно придерживаться различных рутин, чтобы восстановить и укрепить хороший и долгий сон. Окно в комнате открыто, жалюзи лениво покачиваются на ветру, сейчас около десяти часов, я оттягиваю прием снотворного, пока не буду уверена, что готова заснуть. Примерно с девяти до одиннадцати – время для подготовки ко сну. Кирстин когда-то посещала курсы по рефлексологии, и, по ее словам, многие люди с проблемами сна ощутили огромную пользу от этого точечного массажа. Я не скептик и не то чтобы недоверчива, но и полной надежд меня не назовешь. Я выключаю телевизор и компьютер, чищу зубы и трижды говорю своему отражению в зеркале «я так устала», затем опускаюсь на кровать в своей мягкой одежде, Кирстин усаживается рядом. «У вашей мамы такая же твердая кожа на ступнях? Похоже, это почти генетическое», – говорит она, нажимая на разные точки. Это заблуждение, и в нем все дело, заблуждаюсь каждый вечер в наивной вере, что усталость одолеет меня и я, счастливая и истощенная, смогу ей поддаться, но нет. Эта ночь не будет другой, эта ночь не станет исключением. Я развожу руки в стороны, как бы освобождая место для груди, чтобы она могла вырваться, ускользнуть в колышущиеся молочно-белые объятия жалюзи, предаться скучному танцу, оторвавшись от остальной мебели в палате, завидую креслам, не знающим потребности в сне.

«Это резкий стук, может быть, какой-то твердый металл, я не знаю, – говорит Лассе, стоя в курительном дворике с Марком около полуночи. – Он проходит по этажам, и я ощущаю его спиной, как острие, совершенно ледяное». Он указывает место костяшкой указательного пальца, после чего прикуривает. Я прислушиваюсь к их разговору, как ночной вор, спрятавшись в садовом кресле под зонтиком. Марк кивает, зажигает длинный белый Prince, садится на скамейку рядом с Лассе. «Думаешь, кто-то делает это специально, против тебя?» – спрашивает он, быстро выпуская струйку дыма из правого уголка рта. «Да, конечно, – отвечает Лассе, в его голосе слышится жизнь, я удивляюсь его постоянному участию. – Они почему-то хотят мне навредить. И это больно». Он выдыхает дым, я обжигаю ноготь слабым огнем зажигалки.

«Может, сходим на небольшую вечернюю прогулку, как вам такая идея?» – говорит Ларс, тихонько постучав сначала в дверь Сары, затем в мою, в среду около восьми часов. Энергия вечера на взводе, почти агрессивная в своем стремлении к свету. Сара издает восторженный вопль, я тоже и надеваю черную льняную рубашку. Когда я выхожу в беспокойный коридор, двери остальных комнат открываются одна за другой: Гектор, Лассе, Сара, Мари. Из двери у задней лестницы появляется Вахид. У Сары с собой небольшая сумка, и я спрашиваю, можно ли положить в нее мой кошелек. «Мороженое за счет коммуны», – непринужденно подмигивая, объявляет Ларс – я бросаю кошелек на кровать и закрываю за собой дверь. Мари натягивает на голову капюшон толстовки, сочетающейся с ее мятно-зелеными короткими шортами в обтяжку. «Ларс!» – зовет она, большими шагами подходит к нему и обхватывает его руку своей, как крюком.

На улице воздух дребезжит, как вода в кастрюле перед закипанием. Трепет. Больше двадцати градусов, тропическая ночь, цветы бузины светятся, как призраки. В кафе полно людей, поглощенных друг другом, теплом и вином, они громко разговаривают, как будто обращаются к улице. «Я точно буду фисташковое, – говорит Ларс, – и точно два шарика», но это не впечатляет Мари, она королева апатии – откидывает голову назад, как будто собираясь тащить затылок за собой по асфальту. Небо голубое, но каким-то жутким образом. «Черт побери, тоже хочу себе такую работу, как у тебя, Ларс, – негромко бормочет Мари, запрокинув голову, – чтобы платили за то, что ты несешь всякую чушь». Ларс смеется и похлопывает Мари по плечу, как будто он невольно раздулся до трех метров, как будто он никогда не был меньше, как будто случайный прохожий, взглянув на нас, мог бы подумать: обыкновенная группа очень маленьких людей с одним очень большим человеком. Мне приходится отвернуться: из всех них льется ослепляющий свет.

У Томаса сегодня последний день, и он приглашает все отделение к себе домой на кофе с пирогом, в квартиру под самой крышей с откосными стенами. На кухне пахнет булочками с корицей, на столе стоит стеклянная миска с нарезанной на половинки клубникой, шумит миксер. Мы здесь не все. Гектор открывает колу, которую принес с собой. Ларс сидит на табурете и кричит: «Ты ведь нам скажешь, если понадобится помощь?» Я смотрю на их гладкие, словно начищенные до блеска яблоки, лица. С каждым моим вдохом воздух теплеет, снаружи на краю водосточного желоба сидит голубь. Комната не перестает быть комнатой, когда ее покидаешь. В углу стоит гитара. Кола Гектора шипит, в ней слышится потайной шепот. Ларс берет книгу в мягкой обложке с журнального столика и листает ее, страницы пыльные и затхло пахнут. Мы в этом центре, куда бы ни пошли. Томас ставит на стол чайник, из него валит пар с ароматом мяты. Мы с Сарой помогли выбрать прощальный подарок от всего шестого этажа: два билета на Боба Дилана в концертном зале «Форум». Ларс достает из заднего кармана позолоченный конверт и кладет его на стол рядом с мягкой пожелтевшей книгой. Эта нежная и надменная комната. Томаса я больше не увижу.

Чтобы начать новые отношения, требуются усилия не только контактного лица, но и самого жильца центра. Разница лишь в том, что одни получают признание за свою работу, а другие – нет. Мягко говоря, я измотана после такого насыщенного дня событий, встреч и бесед. Я распласталась на полу: в животе сжимается раздражение, подобно переполненному мочевому пузырю, взгляд направлен вверх – на тонкий контур потолочного светильника. Кирстин стучит в дверь, чтобы попрощаться. Надеюсь, вечером на смену придет Марк. Мы, которым негде жить и негде умереть, оказываемся в этом экспериментальном доме, в этом временном доме на полпути. Когда я встаю, лицо пылает и отливает синевато-красным цветом, как внутренний орган.

Любой вопрос уводит меня в сторону – сюда, на самую окраину. Было решено, что расходы на такси для наших с Сарой поездок на групповую терапию – необходимы и оправданны, но ни одна из нас не в состоянии отправиться туда. Нам твердят, что посещать их важно, и мы лишь киваем, зная это. Но усталость одолела меня, и мое тело обмякло, как мокрая газета: подкашивающаяся нога, слабая рука, веки словно крышки гробниц. Сара осторожно входит и садится у окна, бегло смотрит на меня, но я не смотрю в ответ, затем прикуривает сигарету и открывает окно, выдувая дым наружу. «Я принесла тебе кофе, – говорит она, – он на столе». Ее спокойный взгляд устремлен на блестящие от дождя ветки, правым локтем она опирается на левую руку – и так и сидит, неуклюже застыв у окна. «У меня есть запасные сигареты, если у тебя закончились, – говорит она с придыханием, – кофе еще горячий». Я ощущаю прохладный воздух на макушке, поднимаю взгляд к потолку и достаю руки из-под влажной теплоты одеяла, кладу их сверху. «На самом деле у тебя достаточно времени: минут десять на кофе и сигарету, пятнадцать – чтобы одеться, и для полного счастья ты можешь даже успеть почистить зубы», – она щелчком отправляет окурок в окно, не глядя на меня, но, должно быть, она чувствует, как я поворачиваюсь налево, приподнимаю верхнюю часть тела на своих сонных, беспокойных суставах и ковыляю к ней. Я настежь распахиваю окно и прикуриваю сигарету, отпиваю кофе. Затем такси, терапия, рвота и несколько дней сна.

В дверь моей комнаты стучат, и, как и в больнице, я не могу предотвратить вторжение. Раньше это приносило мне ощущение безопасности, а теперь – раздражает, я чувствую себя незащищенной. Пустые сигаретные пачки скомканы и разбросаны по разным углам. Персиковая косточка, чашки с холодным кофе на дне. Дневного света мало, жалюзи плотно опущены. Я смотрю «Настоящую кровь», прерываясь лишь на посещения туалета и единственный поход в киоск за сигаретами и шоколадом. Меня потряхивает, если приходится ставить сериал на паузу. Обертку от шоколада прячу за кроватью, все съедаю и вызываю рвоту, нёбо обволакивает желчь. Снова стучат в дверь, на этот раз более настойчиво. «Эй, я знаю, что тебе хочется побыть одной, но мне нужно тебя увидеть», – говорит Кирстин самым мягким голосом, на который она только способна. Я сажусь в кровати, одеяло прикрывает нижнюю часть тела, я вся в поту. «Кроме того, тебе пора принять вечернее лекарство», – говорит она, и раздается звуковой сигнал карты-ключа. Я с тревогой смотрю на экран.

Это невидимый дождь. Его не слышно на стеклах окон и лишь с трудом можно различить. Я всматриваюсь и замечаю: капли дождя, водяная пыль, волнение воздуха снаружи. Но этого дождя недостаточно для иссохшей земли. Он падает осторожно и мягко. Небо темное, деревья перед моим окном землисто-зеленые и изможденные. У Сары сегодня день рождения, и, когда я захожу на кухню, она счищает тесто с ногтей. Гектор сидит со стаканом сока, его волосы примяты, он говорит, что только проснулся. На мои вопросы он отвечает с запозданием. Его отвлекает что-то – но ни я, ни он сам. Стол украшен праздничными флажками, свечами, цветами. Из-под полотенца выглядывают несколько маленьких круглых булочек. По пиалам разлито варенье, и оно дрожит от малейшего движения. На кухне пахнет корицей и жженым сахаром, мои руки принадлежат мне. Надя приносит флаг на деревянной стойке и ставит его в центр стола. Она подходит к Саре, и они тихо разговаривают о чем-то, чего мне не расслышать. Сара качает головой, глядя перед собой. С длинной синей пачкой Pall Mall в руках она плетется по блестящему линолеуму к балкону.

Из коридора доносятся энергичные шаги Кирстин – она тянет за собой пылесос. На улице пасмурно и сыро, окна запотели от моего долгого душа. «Доброе утро, – говорит она, стуча в дверь, – готова к нашей большой уборке?» Как и в случае с готовкой, молодым жильцам полезно делать что-нибудь руками вместе с персоналом, что-нибудь из повседневной жизни, что может пригодиться позже, например убирать комнату. У нас с Кирстин не самые теплые отношения, я несколько раз убегала от нее в гневе и ругалась с ней – не знаю почему, но, когда я вижу ее светлые волосы, жестко торчащие в разные стороны, мне хочется сильно ударить ее по лицу. И я знаю, что дело не в ней как в человеке, но не могу сдержаться: сначала гнев охватывает мои колени, затем поднимается вверх по телу и заканчивается на кончиках пальцев, дрожащих, словно струны. И все же я стараюсь делать все, что в моих силах, потому что нуждаюсь в ней или вообще хоть в ком-то. Может быть, я даже полюблю ее пунктуальность, ее настойчивое требование обедать строго по расписанию. «Конечно, – отвечаю я с сигаретой в уголке рта, выдыхая дым в окно, одна рука свободно повисает, когда я поднимаю другую в приветственном жесте. «Ты уже завтракала? Хочешь булочку, которую я испекла?» Она стоит наполовину в комнате, наклонив голову и опираясь о стену. «Да, давай, – говорю я, откидываюсь назад и тушу сигарету. «Я мигом!» И я прикуриваю еще одну, чтобы окончательно проснуться. Здесь редко бывает грязно, но пахнет не очень приятно. Немного сладковато, приторно. Я прячу в комоде зловещие коробки. Одежда разложена по отдельным кучкам, она принадлежит не мне, а кому-то другому, кого я, возможно, убила. Без тошноты смотреть на это невозможно. И без головокружения тоже – может, все дело в цветовой гамме, в сочетании узоров, в чем-то, связанном с узнаванием и отвращением. В одно мгновение передо мной мелькают образы из другой жизни, которая могла бы быть моей. Я вижу, как одежда свободно и беззаботно свисает с гладкой фигуры, и испытываю стыд за то, что моим костям и органам приходится существовать в этом неудавшемся теле. И именно в этот момент Кирстин снова появляется в дверях.

«Уверена, что не хочешь оставить ничего из этих вещей?» – спрашивает она, когда мы сидим на кровати, наконец-то закончив разбирать мою старую одежду. Я пробегаю взглядом по кучкам: простой шерстяной свитер и пара легинсов из эластичного и блестящего материала одиноко лежат справа – в куче «оставить». Я не знаю, как соответствовать вещам, которые я ношу. Они одурманивают меня. «Да, совершенно уверена», – отвечаю я; солнечный луч падает на красное велюровое платье, и оно беззащитно блестит. «Возможно, в один прекрасный день ты соскучишься по этой одежде, – говорит она, подтягивая колено к подбородку и сдувая прядь волос с лица, – возможно, она снова тебе подойдет», – ее голос оживляется, тональность повышается, рот расплывается в улыбке, губы сжаты. «Этого уже не случится», – отвечаю я, встаю с края кровати и хватаю первое попавшееся из кучки слева. В самом низу я замечаю скромную хлопковую шапочку. Я подношу вещи на руках к окну и бросаю – одну за другой: наблюдаю, как они приземляются на парковку, словно цветы, оторвавшиеся от деревьев и усыпающие землю, или как клочки перьев – следы птицы, которую съела кошка.

У киоска я встречаю Вахида. Он передвигается легко, не глядя по сторонам, как медуза, которую, кажется, несут течения или волны. Сегодня первое число месяца, а значит, нам выдали деньги. Благодаря расписанию питания на неделю Вахид больше не голодает. Однажды он рассказал мне, как добровольно госпитализировался: это был способ получить ночлег и еду, когда в приютах для бездомных не хватало мест. Его глаза блестят, скрипучие руки прячутся в карманах, а лицо счастливо расплывается в улыбке при виде меня. «Эй, тоже идешь за ужином? Я лично не притронусь к еде, если ее готовил Гектор», – говорит он, раскрывая объятия для меня, пока пакеты со сладостями, газировкой Faxe Kondi Free и жирной упаковкой с шаурмой болтаются на запястьях. «Мне просто нужно было подышать свежим воздухом, – отвечаю я, положив голову ему на плечо, и тут нас прерывают жужжанье насекомых и рев пролетающего мимо мопеда. – А заодно думала купить Ritter Sport со вкусом йогурта». Может быть, что-нибудь еще, но пока не решила, что именно, может, газировку, сигареты, пирожные Karen Volf. «Конечно! Я подожду здесь, и пойдем обратно вместе». Я захожу в прохладу магазина и на этот раз не сомневаюсь, чего хочу, – я хочу всего и сразу: хочу проглотить все энергичными и жадными глотками, полностью отдаться количеству и консистенциям, вызвать физические изменения в себе совершенно добровольно. «С вас сто сорок семь крон, дорогуша», – говорит продавец и улыбается, складывая товар в белоснежный пластиковый пакет, пока я расплачиваюсь. «Я забыла сигареты – две пачки красного Pall Mall, спасибо», – и мы снова повторяем процедуру: товар в пакет, карта Visa в терминал. Вахид все еще ждет, когда я выхожу из киоска. Я прикуриваю сигарету для себя и одну для него. «Я курю только с тобой, ты ведь это знаешь, да?» – признается он, концентрируясь на дыме, как на лекарстве, затягиваясь, закрывая рот, а затем выдыхая. «Хорошо, что я могу научить тебя полезным привычкам», – отвечаю я, и мы заходимся таким громким смехом, что сидящие слева посетители ресторана оборачиваются на нас. «Если честно, не помню, когда в последний раз ел овощи, может быть, в 2002-м». – Вахид бросает окурок, открывает баночку Faxe Kondi Free и делает глоток. Мы проходим через двор к черному входу, здесь непривычно тихо: коммунистический фестиваль закончился, лишь несколько детей еще не спят и носятся тут. «У тебя есть ключ?» – спрашивает Вахид, но мне не приходится искать, потому что одна из наставников § 108 открывает нам дверь резким толчком. «Вижу, у вас была удачная вылазка», – говорит она, слегка наклонив голову. Вахид что-то бормочет, я не смотрю на нее. Когда мы заходим в лифт, он нажимает на пятый этаж, а я – на шестой, и мы едем в полной тишине.

ЭСТ, электросудорожную терапию, принято считать эффективным и относительно безобидным методом лечения очень тяжелых депрессий и психозов. Ее никогда не предлагают в качестве первого средства, а скорее как альтернативу для пациентов, которым медикаментозное лечение не приносит практически никакого результата. Можно назвать это крайней мерой, хотя так почти никто не говорит: уж слишком драматично это звучит. Пациенту могут назначить разное количество сеансов ЭСТ: несколько раз в месяц или раз в месяц, но на протяжении длительного периода. Что насчет меня? В восемнадцать лет я прошла около двадцати сеансов ЭСТ – три дня в неделю в течение нескольких месяцев, правда, точного количества я не помню. Я вообще многого не помню из того периода. Но я помню, что каждый понедельник, среду и пятницу мне запрещалось есть и пить до терапии. Зато можно было курить, как мне кажется, или, может быть, я просто не соблюдала это предписание. Помню высокого пожилого мужчину, который мне больше не встречался в отделении – нигде, кроме как на сеансах ЭСТ, как будто он пребывал только в больничном подвале и его длинных коридорах. Я помню, как медсестра и человек, проводивший ЭСТ, везли меня на койке на нижний этаж, где проводились процедуры. Я упражняюсь во вспоминании. Я помню леденящую анестезию в венах; как отключаюсь, освобождаюсь, исчезаю. Чудесное чувство. Я помню, как просыпалась вечером с дикой болью в челюсти и голове, помню, что ничего не помнила. В течение последующих недель я пыталась заметить эффект от терапии в своем настроении, теле, но ничего не ощущала, ничего, кроме отупения чувств, боли в челюсти, помутнения, отсутствия собственной истории. Я думала: как я могу почувствовать разницу, если сплю каждый второй день, а часы бодрствования провожу пересматривая записные книжки, старые письма? Есть что-то пугающее и одновременно удивительное в том, когда тебя стирают таким образом, и я несу это в себе, я несу это с собой. Неудивительно, что мне было трудно вспоминать месяцы лечения. Но вдруг несколько других воспоминаний стали тускнеть – воспоминания, уходящие корнями в далекое прошлое, еще до начала лечения: за год до первой госпитализации, первые разы с постоянными дежурными в палате, поступления в закрытые отделения, люди, которых я знала. Я отыскивала и перечитывала старые записи, но это все равно что читать художественную литературу: я узнаю этого человека, но это не я. Это не я. Время после лечения тоже размылось, я помню его урывками и с трудом выстраиваю логические связи, и не то чтобы это проблема – меня вполне устраивает такая история о себе с пробелами. Но мне просто интересно узнать причину потери памяти. Были ли это сеансы ЭСТ? Или высокие дозы бензодиазепинов, антипсихотических депо-препаратов, антидепрессантов, снотворных? Была ли это травма, и забвение стало способом выжить? Были ли это неврологические и когнитивные последствия самой болезни? А может, это была сумма всех этих факторов, и в этом нет ничего удивительного. Думаю, именно поэтому говорят, что ЭСТ – относительно безобидная форма лечения: неизвестно, откуда берутся провалы в памяти, или, иначе говоря, они могут взяться откуда угодно, если вы психически больны. Да и не все страдают от этого. А каковы альтернативы лечению? Пожизненный прием больших доз психотропных препаратов, возможный недолеченный психоз, недосыпание, постоянное беспокойство – список можно долго продолжать. В этом смысле счастливого исцеления не существует. Основной принцип психиатрии – это лечение, ориентированное вовнутрь. Можем ли мы вместо этого представить себе лечение, ориентированное вовне, где среда подготовлена к более широкому и всеобъемлющему спектру эмоций? Не уверена.

На наших носах появляются маленькие бусинки пота, которые превращаются в новые части тела. Волосы липнут ко лбу, а сонливость накрывает, как одеяло. Трудно сказать, от чего эта усталость – от жары или таблеток, потому что персонал и близко незнаком с подобной вялостью: они роятся вокруг нас, как ранние осы. Мы предпочитаем есть белый хлеб и фрукты, такое ощущение, что раскаленные решетки тостера никогда не остывают; хлеб мы едим с маслом, медом или просто так, как это делает Гектор, может, немного посыпав солью. В один из дней Ларс предлагает съездить на пляж, но нам трудно соответствовать требованиям пляжного отдыха в плане одежды, настроения, личного пространства. Вместо этого мы обходимся нашим собственным душным заведением, паримся и потеем, а вечером жара только усиливается из-за выделений наших тел – они заметны и нам; то, что раньше было телом, теперь стало маленькими каплями конденсата на стеклах, с наступлением вечера они проявляются все четче, потому что окна мы закрываем, как только прячется солнце. И что бы мы ни делали, сколько бы времени ни прошло, здесь всегда одно и то же время года: лето, самое жаркое за последние годы.

Возможно, это было наше лучшее лето, это лето сдерживания, возможно, оно окажется лучшим летом в нашей жизни.

Я мечтаю поглотить: различные предметы, блюда, людей. Я мечтаю о пищеводе, таком длинном, как рука, и рте, таком широком, как бедра. Я мечтаю о бесконечном множестве гладкого и мягкого на ощупь. Я мечтаю о том, чтобы поглотить большую часть общего пространства: гостиную, кухню, пол. Грубые куски потолка, крепкие полоски линолеума. Я мечтаю о твердом белом хлебе с корочкой, режущей нёбо, о сырых макаронах, сырой моркови. О длинных и прекрасных глотках. Я мечтаю поглотить хрупкое стекло люминесцентных ламп.

Я мечтаю о коже, гладкой, как луг.

Все пути из дома ведут обратно внутрь; за каждой дверью, что я открываю, – еще одна лестница или еще один коридор с линолеумом, ведущий к еще одной закрытой двери и еще одному сенсорному источнику света, который загорается, лишь стоит мне поднять руку, вздохнуть или сделать шаг назад, и, если я нахожу дорогу к лифту, он спускает меня в подвал, где я снова и снова встречаю Лассе с его молочно-белыми глазами и потрескавшейся кожей на руках. И, когда я наконец добираюсь до первого этажа и выхожу на влажную плитку террасы, каменная стена, ограждающая от внешнего мира, кажется все выше и массивнее, и мне приходится сесть на скамейку рядом с Вахидом и Кианом, посмотреть вверх на что-то похожее на звездную бурю, зажечь одну сигарету на троих и стараться выпускать дым только в одном направлении: вверх.

cекреты

Мы снуем туда-сюда по комнатам друг друга, открываем двери и ложимся на диван-кровать, смотрим телевизор или собираем пазлы, поливаем растения и печем булочки, прислоняемся к стенам, словно пытаясь обозначить прикосновение, с одинаковой, вызывающей беспокойство легкостью открываем пачку сигарет, смотрим на вздутые животы друг друга и тайком перемигиваемся. Мы увеличиваем дозу лекарств, уменьшаем ее, отменяем их полностью и начинаем все с начала, едим анксиолитики и смеемся над психиатрами, пытаемся умереть разными способами, пока жизнь, этот центр и система удерживают нас здесь; мы редко плачем, пьем пиво на террасе по пятницам, слушаем любимую музыку пожилых пациентов, доносящуюся с первого этажа. Мы здороваемся с уборщиком Ахмедом, пытаемся разобраться в нашем плане лечения, составляем расписание всей нашей жизни наперед: план питания, план на неделю, описание нашего проблемного поведения; записываем, когда у нас случаются панические атаки, что произошло до и что – после, составляем бюджеты и рвем их в клочья от ужаса, когда звонят из центра занятости, а мы на больничном и неработоспособны; мы обмениваемся одеждой и одалживаем друг другу обувь, планируем поездки на летние каникулы в кемпере нашего центра, но так никуда и не едем, открываем холодильник и снова его закрываем. Мы начинаем заниматься боксом и организовываем музыкальную группу, шьем наволочки и отправляемся на йогу, ходим на групповую терапию, когнитивную терапию, психотерапию, диалектическую поведенческую терапию, посещаем психообразование и испытываем паническую атаку на обочине, нам не остается ничего другого, кроме как довериться; мы прячем руки в мягких складках лица и никогда не будем прежними, мы едим тонкое печенье ночью в комнатах друг друга, закуриваем очередную сигарету, и во рту у нас пересыхает.

У нас нет никакой уверенности, что этот организм продолжит свое существование. Трудно жить в невесомости. Вчера на балконе загорелся цветок, все так обезвожено, так сухо. Из коридора доносятся шаги Киана. Он приседает на корточки и вытирает носок ботинка рукавом, отсюда кажется, что он уменьшается в размере. Он встает, как скомканный бумажный шарик, выпрямляется, мы устанавливаем зрительный контакт, медленно поднимаем руки в знак приветствия. В коридоре мы смачиваем губы и соскребаем жир с кожи; мы смазываем стены, чтобы поддерживать равновесие дома.

Сара наливает смесь для окрашивания волос в лавандовую миску с ромашками и натягивает пластиковые перчатки. Мари хочет покрасить волосы в красный, она сидит на кухне за обеденным столом, им разрешили это делать здесь. «У тебя и впрямь волосы разной длины», – Сара возится, массирует и растирает тонкие влажные кончики, вытягивая их и обнажая кожу головы, розовую и сухую. «Я просто немного беспокоилась, думаю, ты понимаешь, о чем, я набрала двадцать килограммов за два месяца, серьезно, все говорили, что на антипсихотиках худеешь, и вот что из этого вышло, – отвечает Мари, закрывая глаза, пока Сара массирует ей шею. – От всего этого я растолстела, так что теперь крашу волосы, вместо того чтобы покупать одежду». Сара кивает, окунает пальцы в красную массу и медленно втирает краску – от корней к кончикам. Она старается не затронуть уши, но ей это дается с большим трудом – и маленькие красные пятна появляются то тут, то там. После того как краска хорошо размешана в этой каше из волос, Сара тихо произносит «готово» и выбрасывает пластиковые перчатки в мусорное ведро. Теперь краску нужно оставить на полчаса, и она разрезает восьмилитровый пакет для заморозки и накрывает им красную копну Мари, закрепляя ее тонкой резинкой. «Пойдемте покурим», – говорит Сара, протягивая мне и Мари длинные Pall Mall.

Комары повсюду, от них почти невозможно укрыться. Мы спим с открытыми окнами, потому что жара в конце лета просто невыносима, а с открытыми окнами приходят комары, они кишат густым облаком, в которое можно просунуть руку. Некоторые считают, что комары появляются из-за нашей близости к воде, другие – что из-за высоты, на которой мы живем. Сегодня утром Гектор проснулся с заплывшим глазом, его так сильно искусали за ночь, а позже появился Вахид с ухом размером с большой кулак. Мы делаем средство от комаров из эвкалиптового и оливкового масел, на ночь втираем его в кожу до блеска и скольжения, окна завешиваем марлей, на концах завязываем узлы, лежим и смотрим, как они бледно светятся, как ветер их надувает и натягивает. Мы надеваем одежду, перчатки и шляпы, самые тонкие, какие только можем найти, но нас все равно заедают. Нас всех заедают. Мы скитаемся по коридорам и чешемся, сооружаем чесалки из карандашей, садимся в ряд и часами напролет чешем друг другу спины, наша кожа вздувается, как наполненные водой шарики, мы прикладываем к укусам холодный мятный бальзам, чтобы немного успокоить зуд. Мы выжимаем лимоны и вычищаем косточки, наливаем сок в бутылки с пульверизатором и опрыскиваем друг друга, он жжет и щиплет, но действует; мы пьем воду с огурцом и нежно массируем лицо размякшими кусочками; мы привыкаем засыпать под звуки громких шлепков по воздуху, стенам, полу, под писк вокруг.

Киан и Вахид организовали вечернюю вылазку в магазин сладостей, они сидят в машине, как два переваренных яйца, и от них несет травкой. Я отправляюсь с ними от нечего делать, Надя за рулем, ей нравится, когда молодые проявляют инициативу. «Лучший в мире магазин "выбирай и смешивай", у них есть все», – говорит Вахид, лениво шевеля языком; отсюда мне кажется, что его подбородок и шея слились в одно целое. «Коммуна угощает», – говорит Надя, когда мы выходим из машины. Киан захлопывает за собой дверь: «Йес-с-с». Воздух на улице тяжелый, как будто кто-то слишком долго держал лето взаперти. Мы можем помечтать о всеохватывающем временном горизонте; о возможности разделить коллективный психоз. Вахид выбирает мармеладки исключительно пастельных тонов. Я предпочитаю прозрачные.

К мочкам ушей Лассе прилипли крошечные волоски, он самостоятельно подстригся с помощью триммера. «Длинные волосы мешают мне думать», – объясняет он. Внутри и снаружи воздух одинаковый – он вертит головой, чтобы охладить его. Мы едим мармеладки, и Лассе рвет бумажные обертки на мелкие кусочки, они покрывают пол, напоминая плесень. Лассе открывает окно и быстрым, но осторожным движением протирает подоконник влажной тряпкой. Мы держимся за руки, потому что боимся, закрываем глаза, молчим, то погружаясь в сон, то выныривая из него. Мы снова открываем глаза и знаем, что сейчас случится. Лассе встает и поворачивает ручку, в образовавшейся щели виднеется яркая полоса света. Мы находимся на территории чаек.

Из комнаты Мари доносится мощный бас, иногда ее пронзительный смех, иногда – крик. Разбивается бутылка. Низкие голоса перешептываются, кто-то делает погромче. Пахнет георгинами. Я вижу их через окно в общую комнату, они срезаны и стоят в вазе с водой до краев. Киан выходит, аккуратно закрывая за собой дверь; я мельком замечаю мужчин, пару бутылок газировки, водку, зажигалки, открытки, еще мужчин. Они под кайфом – или что-то в этом роде. Киан молча кивает мне – тайный знак. Я знаю, что принесет будущее: ворота отворятся, стены превратятся в коврики, сердце затрепещет.

Киан. Он хватается сразу за несколько вещей, а за окном бушует позднее лето. Он быстро влюбляется. Он облокачивается на стол, и мы тихо и долго рассказываем о том, как спали. Пытаемся обрисовать друг другу географию ночи, архитектуру преследований. Мы одни? После этого я отправляюсь в свою комнату, чтобы сделать макияж. На это уходит целый час. Я медлительна, скрупулезна, это почти невыносимо скучно, и все же я хочу продолжать накладывать слой за слоем, замазывая, выравнивая, подсвечивая, растушевывая.

В следующий раз меня красит Мари. Она прошла курсы визажиста в средней школе и фыркает на тех, кто наносит на веки тени одного цвета – «профаны», называет их она. Засохшим консилером она пытается замазать темные круги под моими глазами, ее дыхание ровное и тяжелое. Моя кожа легко поддается ее движениям, совсем не сопротивляясь. Сначала Мари наносит едва заметный оттенок на веки, до самых бровей, дует и делает шаг назад. Затем смахивает остатки краски из складки между большим и указательным пальцами, после чего опускает аппликатор в насыщенный блестящий сливовый цвет. Ее руки вспотели и пахнут гашишем. Цвет заканчивается неровной стрелкой у самой брови. Жидкая подводка для глаз кажется сухой и холодной, Мари переходит к скулам. «Совсем нелегко, когда ты так сильно потеешь», – раздраженно бормочет она, зажимая кисточку во рту.

В машине по дороге в судебно-психиатрический центр Глострупа колено Вахида постоянно вибрирует, беспрерывно, не останавливаясь ни на мгновение. «Вы уже бывали здесь?» – спрашивает Ларс, притормаживая на красный свет на перекрестке, который я не сразу узнаю. Вахид кивает. Мы едем навестить Киана в отделении 810, где он дожидается решения о принудительном лечении. Его перевели несколько дней назад после содержания под стражей в тюрьме Вестре, возможно, с доступом к медикаментам, но, скорее всего, без контакта с психиатром. Он угрожал аптекарю, требуя денег и таблеток, и его не выпустят в ближайшее время. В центр он точно больше не вернется. Мы выходим из машины на парковке возле пары невысоких домов из желтого кирпича, окруженных забором, за которым, как я полагаю, находится прогулочный двор. Я прикуриваю, Вахид тоже, мы перебрасываемся взглядами, Вахид и я, оба молчим, но придвигаемся друг к другу, глядя в одну и ту же точку в гравии; точку, где один камень отличается от других цветом или размером. Но когда Ларс подходит к нам, это ощущение коллективного слияния с камнем у отделения 810 Глострупского центра судебной психиатрии тут же исчезает. За оградой во внутреннем дворе земля покрыта пятнами желтовато-зеленых листьев; она светится, как поросшая водорослями река. «Эй, чуть было не забыл самое главное», – восклицает Ларс и возвращается к машине, из которой достает коробку Toffifee и три пачки белых Prince. Вахид потирает затылок, пока я тушу сигарету о гравий.

Отделение 810 ничем не отличается от обычного закрытого отделения, за исключением усиленных мер безопасности. Я осознаю это, когда персонал просит нас оставить телефоны и сумки в небольшом, запирающемся на замок шкафчике, а затем коротко и неловко обыскивает на наличие опасных предметов, спрятанных на теле, но ничего не находит. «Когда я впущу вас, у вас будет около часа на посещение, и, как только время подойдет к концу, я постучусь». Когда мы входим в комнату, становится ясно: здесь нет разницы между лечением, заключением, реабилитацией, только медленный круговорот между тюрьмой, жилым центром, больницей; здесь нет надежды на выздоровление, нет разницы между наказанием и помощью. Зато здесь есть: привыкание, подчинение, сдерживание, сдерживание, сдерживание. Киан появляется из-за полуприкрытой двери, почти улыбаясь. «Сюда», – говорит он и ведет нас в комнату с черным кожаным диваном, пустой вазой и несколькими журналами. Персонал приносит кофе, он горький и кислый. Вахид мнется у двери, засунув руки в карманы. «Не хочешь присесть?» – спрашивает Ларс, кладя упаковку конфет на широкий низкий журнальный столик, разделяющий нас. «Как ты думаешь, почему я здесь стою», – отвечает он, и мы слышим приглушенные голоса за дверью, затем они затихают. С коробкой конфет мы расправляемся за пятнадцать минут, – Киан тушит сигарету об стол.

В общей комнате в конце коридора за компьютером сидит Лассе, скроллит длинные посты блога с увеличенным тонким шрифтом: о детях индиго и астральных телах, о вредных свойствах воды, об упражнениях для медитации и дыхания, о том, как быть пробкой в море, как быть мидией на теле чьей-то жены. Гектор напевает Numb группы Linkin Park, в конце концов он ее освоил. Сайт borger.dk[7] выдает, что идентификационный номер Лассе не существует, он удрученно смотрит на экран. Затем Гектор переходит на Man in the Mirror Майкла Джексона, а я поднимаю глаза и вижу, как облака стремительно несутся по небу. As I turn up the collar / on my favorite winter coat / this wind is blowing my mind[8]. Лассе убирает руку с мышки и крутится на офисном стуле. Солнце обнажает на экране компьютера жирные пятна. Мы почти одновременно поднимаемся, Лассе и я, подходим к Гектору, напевая: You can't close your / your / your / your / your / your / your / your mind[9]. Мы смотрим на экран телевизора, на темный текст на белом фоне, свет обнажает слой пыли, и мы видим наши отражения: Лассе, Гектор и я, мы видим себя: гордо стоящих и сияющих. Stand up! Stand up! Stand up! Stand up and lift yourself / Now[10].

Вахид вернулся после недолгой госпитализации, и гнев осел на его коже. Он идет мне навстречу по коридору. Я вижу его обнаженные руки, мягкие и покрытые тонкими темными волосами, ладони спрятаны в карманы. Лицо сложено в жесткие складки, но стоит нам встретиться взглядами, как оно расправляется, смягчается плавными движениями. Мы напряженно несем свое оружие.

Мы не успеваем привыкнуть к лицам, как они принимают новую форму. Руки у нас тоже не похожи: у меня угловатые, пальцы одинаковой ширины по обе стороны от суставов, а у Вахида – гибкие, тонкие, сужаются к началу ногтя, покоятся на столе, как свежие макароны на сушке. Так выглядят ожидающие руки. Точь-в-точь как мы различаем лица, мы можем различить тех, кто заболел до новых социальных реформ, и тех, кто после. Между ними можно провести черту. Вахида вовремя обнаружили, он успел досрочно получить пенсию, и это было не простой удачей, а скорее жизненно важной необходимостью. Его признали нетрудоспособным. Сегодня этого почти невозможно добиться. Его мягкие штаны легко электризуются, сильно отличаясь от моей одежды. Я предпочитаю неэлектризующиеся ткани – это своего рода принцип, один из многих. Что такое пенсия по инвалидности, как не обещание минимальной стабильности, тонкое одеяло, возможность траве прорасти сквозь камень.

Я раскладываю пасьянс за столом на общей кухне и вижу, как Лассе выходит из своей комнаты. Он идет в кухню, его руки – длинные, как нервы. Он берет из шкафа стакан и наливает спортивный напиток, разбавляя водой до самых краев. Я растягиваю уголки рта в улыбке. Он выпивает половину стакана у раковины, затем подходит к столу, садится на стул, широко расставив ноги. Его плечи сутулые, но шея вытянута, он смотрит на меня с приподнятыми бровями, рот открыт, глаза почти не моргают, покрасневшие глаза, щетина редкая и неровная, от него пахнет чем-то вроде старой курительной трубки и желудочного сока, вареного мяса; он наклоняется, опираясь грудью на стол, и произносит: «Я освободился, я отделился от всего, что есть я, – напиток немного увлажняет его потрескавшиеся губы, я забыла, что именно кровь придает им цвет, что именно кровь выделяет их на лице. – Мне больше не нужно беспокоиться о болезнях или ломающихся ногтях, – и он смотрит на меня откуда-то издалека, – потому что это не я», – он вливает остатки жидкости в горло.

«Нас кто-то зовет», – говорит Мари, проводя грубыми пальцами по своим сухим жестким волосам. Гектор взял в библиотеке ноты к песням Майкла Джексона и терпеливо играет их на пианино в общей комнате. Мари теребит клочок бумаги, смягчая острые края, и устало кладет его на стол. «Почему Хелле еще нет?» – спрашивает она. Мы не знаем, где персонал, мы одни? Кто-то зовет нас, и Гектор оборачивается. «Может, она больше никогда не придет», – говорит он. Руки Мари трясутся, под глазами сильные мешки, словно глубокие ямы. Я встаю, наливаю воду в чайник, достаю три чашки. В одну насыпаю две чайные ложки растворимого кофе, во вторую – только одну и ложку сахара, а в третью кладу пакетик фруктового чая, который нахожу в дальнем углу шкафа. Когда я заливаю чай кипятком, по кухне разносится сладковатый запах красных фруктов, я предлагаю покурить, и мы втроем с чашками выходим на балкон. У Мари бледное лицо, Гектор едва отрывает ноги от пола. Каждый день мы проходим мимо плаката «Властелина колец» и каждый день ощущаем его безмолвный осуждающий взгляд. Он наблюдает за нами; как наблюдают светящиеся пластины на потолке и жесткие отражения на полу, как будто болезни передаются не только через кровь, но и через шаги, праздное шатание и блуждание по коридору.

Гектор не особенно искусен в игре на ударных инструментах, да и в целом не слишком музыкален, но, как и все в группе нашего центра, он пытается восстановить связь с миром, которому раньше принадлежал. Лассе играет на барабанах, Ларс – на гитаре, стажер – на басу, а я – на клавишных и пою. Музыкальная комната находится в подвале, мы играем по четвергам, а сегодня репетируем для «Забега Санкт-Ханса» – спортивного мероприятия для сотрудников, пациентов психиатрической клиники и их родственников. Маршруты разные – на два, пять и десять километров – и проходят по живописным местам вдоль Роскилле-фьорда или через лес Босеруп. На финише раздают фрукты и сэндвичи, вручают медали, а мы, Wild and Gentle[11], исполняем знакомые рок-мелодии. Темные шторы безостановочно развеваются за спиной. I'm pulling you close / You just say no[12]. Гектор не попадает в такт. You say you don't like it[13]. Но у него не главная партия. But girl, I know you're a liar[14]. Подвал больше, чем можно было ожидать, он растягивается и расширяется с каждой новой комнатой, в которую попадаешь. Рабочие с их строительным оборудованием. Иногда я случайно спускаюсь на лифте в подвал и впадаю в панику. Как-то вечером я встретила Лассе и решила, что он тоже заблудился: он стоял в незнакомом углу. Определенно, концовка – это самое сложное. Fire[15]. Нам нужно посмотреть друг на друга, долго и сосредоточенно, и заставить наши руки сделать то, о чем мы их просим: три быстрых удара подряд. Fire.

Сегодня, когда мы стоим на балконе, в воздухе ощущается новая прохлада – скоро осень. «Наконец-то», – произносит Сара, плотно натягивая свитер на руки, его рукава прячут и розовые шрамы, и темно-красные раны. Облака обещают наступление нового сезона, я вижу, как они сияют маслянистой белизной на фоне почти неестественно голубого неба. Угасающее лето вдохнуло жизнь в жильцов по § 108. Они шумят и болтают на балконах, улыбаются во время обеденных перерывов и дружески пихают друг друга, как будто летние ожидания наконец-то растворились вместе с удушливыми ночами. Вчера одна из жительниц даже подошла и спросила, не захочет ли кто-нибудь из молодежного отделения заниматься йогой по средам, если она организует группу. Несколько из нас кивнули, возможно, из вежливости, но также и искренне, хотя мы знаем, что мало кто сможет посещать занятия каждую среду даже при большом желании. Сегодня мы собрались на улице без четверти одиннадцать и отправились на нашем автобусе в Санкт-Ханс. Сара не состоит в музыкальной группе, но она тренировалась к забегу вместе с Надей и планирует преодолеть десятикилометровую дистанцию. «Нервничаешь?» – спрашивает она, по-прежнему глядя прямо перед собой. «Наверное, немного», – отвечаю я, хотя на самом деле это ложь; мне нравится выходить на сцену, на любую сцену, нравится петь так близко к микрофону, что он становится мокрым от слюны, слышать свое дыхание, глубокое и честное, нравится чувствовать взгляды зрителей на моем лице, искаженном эмоциями, когда я полностью отдаюсь музыке; мне все равно, где выступать, главное – выступать. «Я абсолютно уверена, что у тебя все отлично получится», – говорит Сара, щелчком отправляет сигарету за перила балкона, лениво подхватывает ручку кофейной чашки указательным пальцем и возвращается внутрь.

Как только заводится двигатель, Ларс включает радио и делает погромче. Прошлой ночью я почти не спала, но, к счастью, не я одна. «Лакрицу?» – предлагает он, не отрывая взгляда от дороги, протягивает пакет и похлопывает себя по бедру в такт музыке, льющейся из динамиков. Лассе запускает руку в пакет и берет несколько конфет. На заднем сиденье Гектор спит, прислонившись головой к окну. Мы приезжаем в Санкт-Ханс заранее, чтобы успеть настроить инструменты, провести саундчек, а затем выпить кофе и покурить. «Волнуетесь?» – спрашивает Ларс, и стажер широко улыбается в зеркало заднего вида. «Да, очень», – отвечает полусонный Гектор с лакрицей во рту. Я ни разу не бывала в Санкт-Хансе, но меня всегда привлекала его изолированность: бескрайние зеленые поля и никаких посторонних, глубокие озера, в которых можно искупаться, отчаянные и прекрасные пробежки у воды, неторопливое выздоровление, тихие сады. Не то что в городе, где больничные периоды короткие и изматывающие, без надежды на уединение от общества – вы окружены миром и людьми, мчащимися на работу на велосипедах, спешащими отвести взгляд при виде вашей печальной участи. Жизнь в Санкт-Хансе я всегда представляла похожей на больничную жизнь в фильмах: с перспективой вечной дружбы с персоналом и пациентами, жесткими рамками, которые смягчают люди, желающие, чтобы другим было хорошо. Как будто эти рамки не созданы самим человеком, как будто мое собственное романтическое представление о психиатрической больнице за городом не является частью этих рамок; как будто все, что нужно пациенту, – это свежий воздух и время вдали от тягот внешнего мира. «Обычно там очень уютно», – говорит Ларс. Лассе улыбается и кивает, беспокойно загибая пальцы. Я опускаю стекло, и в машину врывается струя воздуха, гул ветра почти заглушает все остальное.

Я закрываю глаза и оказываюсь у себя за спиной. Mama, take this badge off of me[16]. Голос Ларса ложится на мой, как сладкая подушка на дыхательные пути. Когда я снова открываю глаза, то вижу пациентов, танцующих на траве: куча свитеров с длинными рукавами развевается на ветру. На ком-то розовая шапочка, у кого-то вьющиеся до плеч кудри, подпрыгивающие в воздух. Под их ногами – пожелтевшая трава, между ними – тонкие столбики сигаретного дыма, координаты другого места. К концу нашего исполнения Knockin' on Heaven's Door танец становится подвижным и радостным, один пациент кружит сиделку на протяжении всего второго куплета. Кто-то останавливается, чтобы сделать глоток воды, солнце в зените. Под деревом небольшая группа в одинаковых белых футболках с надписью «Забег Санкт-Ханса» распаковывает бутерброды – прекрасный день для вылазки. Мы покидаем сцену, публика в восторге. Ладонями от себя, костяшками к небу.

Когда мы вернулись к себе на шестой этаж, остальные уже заказали пиццу. Они накрыли стол на общей кухне и включили телевизор. Кирстин открывает холодную двухлитровую колу и наливает мне стакан. Ларс хватает кусок пиццы и кричит: «До свидания, спасибо за отличный концерт!» И, прежде чем исчезнуть в коридоре, ведущем к лестнице, он сжимает мое плечо и бросает: «Молодец!» Я не знаю, куда себя деть. Мы смотрим по телевизору отборочный тур «Х-фактора», Вахид делает погромче. Кирстин сидит в кресле рядом с нами, на ее коленях – тарелка, она прикрывает рот, когда смеется. По коридору проходит Мари, лишь слегка кивнув в нашу сторону.

Большая часть мебели Сары громоздится в коридоре. Она не переезжает – ей укладывают новый пол из ясеня. Мне приходится прижаться к стене, чтобы пробраться мимо кровати, которая аккуратно застелена бежевым покрывалом и стоит в центре коридора. Сквозь небольшую щель приоткрытой двери виднеется новый пол – он бросается в глаза, но уже не кажется чужеродным. «Линолеум мешает мне спать, – говорит Сара, – линолеум мешает выздоровлению». Но теперь дверь в комнату не открывается, потому что дерево за ночь рассохлось и поднялось над порогом. «Может быть, немного приподнять дверь?» – предлагает Ларс, повернувшись боком и обхватив ее обеими руками; его брови взлетают к линии роста волос. Сара в отчаянии сидит в кресле-мешке. «Пойду покурю», – говорит она. Комната переехала в коридор: кресло, комод, резкий свет, блеск пола, привыкшего почти ко всему, подставка для украшений, прикроватная тумбочка, декоративная лампа. Дверь в комнату массивная, будет непросто отпилить даже небольшую часть низа. «Я позову кого-нибудь с цокольного этажа, – говорит Ларс, засунув руку в карман, – это работа для профессионалов».

После того как вечерний дежурный сообщает мне, что Марк на больничном, я решаю выйти на улицу в туманную ночь. Воздух острый и колючий. Я перехожу дорогу и смотрю на здание. На что похож этот шаткий дом? На карман, набитый секретами? Наш сон скрепляет его развалины. Окно в мою комнату полуоткрыто – мне видно отсюда. Внезапно оно кажется чужим.

Мы никого не предупреждаем.

Мы собрались на балконе, солнце освещает наши лбы, один ярче другого. В среднем мы живем на пятнадцать – двадцать лет меньше, чем здоровые, не страдающие психическими расстройствами люди. Дело не только в количестве самоубийств, но и в побочных эффектах медицинских препаратов, повышенной подверженности другим болезням, соматическим и инфекционным. Больные становятся все более больными, и никто этого вовремя не замечает. «Невидимые расстройства», как называют психиатрические диагнозы, – болезни, которые нельзя увидеть, но мы их прекрасно видим, они повсеместно проявляются в наших телах, в показателях смертности, и у нас невольно возникает соблазн спросить, по какой причине психические расстройства считаются невидимыми. Может дело в их периферийном положении, в их статусе непостижимых, индивидуальных, недоступных? Разве депрессию нельзя увидеть в наших костях, суставах, в постоянном физическом истощении? Неужели не виден замедленный психомоторный темп? Не виден метаболический сбой? Невидимы ли розовые, фиолетовые, синеватые и темно-красные раны и шрамы? Невидима ли дрожь в руках и ногах, психотические конвульсии, моторное возбуждение? Невидимы ли вздутые животы? Невидимы ли бледные, растерянные взгляды? Мы высовываем языки, чтобы дотянуться до пылинок на черепице крыши. Двадцать лет. Они недостаточно длинные, эти языки. Необходимы комплексные усилия всей системы здравоохранения. Полное разрушение может быть началом. Для нас мозг и легкие неразличимы, они могут расширяться при встрече с людьми и местами, они – потенциальные поцелуи смерти, это все, что мы знаем. Сама основа нашего существования – бессилие и капитуляция, и не следует доверять институтам, в которых мы живем: их создают системы. Черепичные пылинки с крыши быстро исчезают во рту, и за нами сияет стена.

Вот так мы – Лассе, Вахид, Гектор, Мари, Сара и я – стоим в конце коридора и смотрим на вещи со смесью любопытства и отвращения. Изгиб спинки кресла переливается зеленоватыми оттенками, как подсвеченное дно винной бутылки. У нас практически нет растений, но те, что есть, мы выносим. Мы вырываем их из интимного сплетения с солнцем, удаляем с гладких белых поверхностей центра, пытаемся избежать заговоров и интриг, пряча их поглубже в лифт. Мы выкидываем пуансеттии и пальмы, сдвигаем кресло в сторону, снимаем доску со стены и ставим наискосок – она едва вмещается. Мы снимаем обе нити гирлянд – фиолетовую с тонкими валиками, напоминающими макароны пенне, и другую – красную, как сердце, – и сворачиваем их вместе в своеобразный шар. Мы демонтируем вытянутые люминесцентные лампы, помогаем друг другу, встаем на стулья и с энтузиазмом принимаемся за потолочные панели, затем за лампы, закончив, оставляем панели на полу. Еще одна поездка на лифте – и мы уносим эти трубки. И больше мы их никогда не увидим.

За плакатами в рамках цвет краски отличается от цвета остальной стены, обнажает бренность или забвение. Мы открываем рамку, уложив стеклом к полу, и достаем мягкий и хрупкий постер «Властелина колец», аккуратно кладем его рядом и сворачиваем движением от себя. Целые рамы мы сохраняем, а поврежденные – с царапинами или трещинами в стекле – выбрасываем. Постеры раскручиваются в рулонах, мы обвязываем их тугими кухонными резинками, а пустые рамы со стеклами ставим у двери в офис персонала. Мы продолжаем в том же духе, пока стены вокруг нас не покрываются пятнами отклонений.

Мы опустошаем шкафы с посудой на общей кухне. Убираем тарелки, стаканы, вилки. Продукты длительного хранения складываем в коробку и ставим у входа. Холодильники теперь зияют пустотой, в них остались лишь жирные пятна, луковая шелуха и засохший соус «Тысяча островов» – жалкие свидетельства нашего пребывания здесь. Это что, у Гектора и Лассе в руках цветы? Розы, срезанные в палисадниках возле старых домов с лепниной? Мы раскладываем их на серебристой поверхности кухонного стола, надеваем перчатки и осторожно отрываем зеленые листья. Расставляем розы по парам: три – в оставшиеся высокие кофейные чашки, а еще одну – в узкую банку из-под спаржи, обнаруженную Гектором в ящике, где, как мы думали, больше ничего не было. Одну за другой мы выносим наши импровизированные вазы в длинный коридор – пространство, где мы проводим больше всего времени, но которым пользуемся реже всего.

Мы для кого-то или чего-то открываем окна.

Звук открывающейся раздвижной двери едва уловим, но тревожит. Я села в кресло на первом этаже, чтобы окружить себя чем-то, кроме себя самой. Ночных дежурных не хватает, и мы понимаем это по торопливым шагам и множеству незнакомых лиц. Марк все еще на больничном, а я здесь, кутаюсь в пледы. Сара садится рядом, ее волосы лоснятся от жира и сна. Через раздвижную дверь входят Лассе и Гектор с их кроткими взглядами и узкими лицами. Сара массирует мне точку между большим и указательным пальцами. Лассе кашляет. На фоне слышны тяжелые шаги ночного дежурного. Гектор ненадолго прикрывает глаза, но под его веками заметно движение. Это сон поднимается в нем. Снова звук раздвижной двери; Мари смотрит перед собой, ее губы сжаты от злости, она опускается в кресло рядом с Лассе, широко расставляет ноги, длинные и белые, с несколькими синяками, шрамами, растяжками. «Я принесу всем горячего шоколада», – говорит Гектор, вставая. До меня доносится какой-то звук. Неужели это кулак Вахида стучит в стену офиса персонала? Он внезапно выходит из двери, за ним – встревоженные ночные дежурные, мгновение они смотрят ему вслед, потом оба разворачиваются и исчезают за полуоткрытыми дверями офиса. Вахид тяжело опускается на стул, сидит криво из-за скомканного пледа за спиной, но, кажется, не замечает этого.

Гектору приходится сделать несколько заходов: сначала он ставит две наполненные чашки, потом выходит и берет еще две, снова поворачивается и возвращается. Мы все обжигаем языки. Раздается сигнал тревоги, на поясах персонала вспыхивают огоньки, и они поспешно уходят. Потолочная плитка выцвела – это жалкая картина. Напитки из автоматов напоминают мне вокзалы, залы ожидания. Мы быстро заглатываем какао, и оно оставляет коричневые отпечатки на губах Мари. «Мы почти у цели», – говорит Лассе, Гектор тихо напевает под нос All for freedom and for pleasure[17]. Последний глоток – почти один порошок. Вахид ставит чашку на стол и говорит: «Думаю, нам пора». Он встает и берет в руки кресло с пледом. Мы молча киваем в ответ. Мы забираем с собой интерьер дома – все, что можем унести, мы берем с собой.

Лассе следует за Гектором с охапкой звенящих чашек, Мари кладет руку на плечо Вахида и по пути к выходу хватает темно-красный плед – под цвет ее теперь уже блеклых волос. Мы с Сарой идем, держа стулья под мышками, рука об руку. Мы больше не разговариваем, не напеваем под нос, слышен лишь приглушенный звук наших удаляющихся шагов. Позади нас задвигается дверь, так же незаметно, как и открывается, почти бесшумно. Поют птицы, ночь отступает, мягкий переход в утро. Мари накидывает плед на плечи. Темно-красный ветер. Над нами только рассвет.

Notes

1

NADA (National Acupuncture Detoxification Association) – Национальная ассоциация акупунктурной детоксикации.

2

Низшая административно-государственная единица в Дании.

3

«Сон о мебели в движении, ночью» (англ.) – цит. из книги My Life (1980) Lyn Hejinian.

4

«Добро пожаловать в жизнь, нет пути назад» (англ.) – цит. из песни Everybody Wants to Rule the World.

5

Рэпер Джейсон Тейлор.

6

Дженет Фрейм «Под крики сов».

7

Официальный портал государственных услуг Дании.

8

«Когда я поднимаю воротник моего любимого зимнего пальто, этот ветер сносит мне крышу» (англ.).

9

«Не закрывайте разум» (англ.).

10

«Встань! Встань! Встань! Встань и поднимись сейчас же» (англ.).

11

«Дикие и нежные» (англ.).

12

«Я притягиваю тебя к себе, ты просто говоришь "нет"» (англ.) – здесь и далее на странице: цит. из песни Fire певца Брюса Спрингстина.

13

«Ты говоришь, что тебе это не нравится» (англ.).

14

«Но, девочка, я знаю, что ты лгунья» (англ.).

15

«Огонь» (англ.).

16

«Мама, сними с меня этот значок (англ.) – цит. из песни Knockin' on Heaven's Door.

17

«Все ради свободы и удовольствия» (англ.) – цит. из песни Everybody Wants to Rule the World.

Content

Фине Гробёль
Дом на полпути

сладкий закон коридора

cдерживание

cекреты

Notes