Наталья Павловна Павлищева

Айседора Дункан. «Танцующая босоножка»

© Павлищева Н.П., 2018

© ООО «Яуза-каталог», 2018

* * *

По дорогой цене боги продают свои дары. За каждой радостью обязательно следует мучение. За ниспосланную ими славу, богатство, любовь они взыскивают кровью, слезами и гнетущей печалью.

Айседора Дункан.

Красивая стройная женщина могла смотреть на море часами, пока от солнечных зайчиков на воде не начинали болеть глаза. Она родилась у моря и у него черпала силу и вдохновение, стараясь проводить все свободное время на берегу.

Но на письменном столе Анжелу Изадору Денкан, которую весь мир знал как Айседору Дункан, ждала стопка листков голубоватой бумаги – с издательством заключен договор на двухтомник ее воспоминаний. Писать мемуары, когда тебе нет и пятидесяти, несколько преждевременно, Айседора шутила, что, поставив точку в последней фразе, ей придется умереть. Или жить еще на два тома.

Издатель и друзья уверяли, что это просто: нужно только вспоминать и рассказывать, секретарь будет записывать и обрабатывать записи. Потом то, что она сочтет достойным, оставят, остальное вычеркнут. Но как рассказать чужому человеку о своей жизни откровенно? И Айседора решила писать сама.

В жизни этой женщины событий и противоречий и впрямь хватило бы на десяток других, более спокойных. Но еще больше оказалось возведенной вокруг ее имени лжи – целые горы обо всем от танца и баснословных заработков до известной, растиражированной картины гибели из-за намотавшегося на колесо автомобиля шарфа. Даже эта всем знакомая ужасная сцена при ближайшем рассмотрении вызывает слишком много вопросов.

К пятидесяти годам Дункан была практически персоной нон-грата. Как же могла гениальная танцовщица стать врагом для правителей большинства стран по обе стороны Атлантики? Причем, настолько, что…

Или все же шарф намотался на колесо случайно? Как иногда вовремя случаются эти случайности!

Айседора написала о своей жизни, но только первую книгу – до переезда в Советскую Россию. Была ли вторая? Если была, то куда делась рукопись и что так напугало власть предержащих? Где те самые любовные письма, которые обещала опубликовать Айседора?

Ее имя постарались забыть, жизнь свести к цепи любовных романов и непонятным танцам босиком. А в России к скандальному замужеству с Сергеем Есениным, обвинив в его пьянстве и творческом кризисе. Представили бестолковой, взбалмошной бабенкой, швыряющей деньгами и потакающей своим прихотям.

Но и сама Айседора сказала далеко не всю правду в воспоминаниях, пощадила тех, кого когда-то любила, не раскрыла некоторые секреты (или мемуары оказались кем-то подчищены, ведь книга вышла после гибели Дункан, а рукопись таинственным образом исчезла?). А вот во второй книге не собиралась щадить никого.

Шарф на колесе автомобиля оказался кстати?

Сначала следует родиться…

Друзья сказали, что все легко, нужно только вспомнить свою жизнь.

Вспомнить… словно это действительно легко. У Айседоры прекрасная память, она держала в голове имена, названия городов и даже деревушек, точные даты. Но разве в этом суть? И нельзя же пересказывать все подряд. Значит, сначала предстоит вспомнить, потом отобрать то, что важно, а потом записывать.

Айседора отложила в сторону ручку и задумалась. Стоит ли писать правду о детстве? Наверное, стоит, иначе к чему вообще писать.

Она родилась в Сан-Франциско и не мыслила жизни без моря. Плеск волн, шум прибоя, бескрайняя синяя гладь… А еще в волнах так здорово танцевать. Больше всего Дульси любила море и танец. Танец даже сильней.

– A-а!!! Держи их!

Услышав этот вопль хозяйки квартиры, Дульси, как ее ласково звали родные, и не подумала поторопиться. Напротив, она остановилась посреди улицы, с интересом ожидая, как поведет себя разъяренная владелица ободранной, пропитанной тошнотворными запахами комнатки, обнаружив исчезновение не только странных постояльцев, но и их немудренных пожитков.

Из дома выскочила толстуха, на бегу срывающая с головы папильотки. Она производила комичное впечатление, половина головы топорщилась бумажками, волосы на другой торчали во все стороны тусклыми сосульками. Это заставило девочку буквально согнуться от хохота.

– Дульси, бежим! – потянул ее за руку брат Раймонд.

Но малышка вместо того, чтобы спасаться бегством, исполнила несколько движений странного танца.

В первые мгновения женщина замерла, попросту не зная, что предпринять, но, когда Дульси прокричала, что, придет время, и она будет гордиться, что сдавала комнату великой Денкан, бросилась следом. Опасности, что догонит, не было, но брат решительно тащил младшую сестренку подальше, и Дульси, наконец, подчинилась.

Уже в который раз мамаша Денкан и ее дети поступали именно так: у них не было денег, чтобы заплатить за проживание, и когда терпение хозяев подходило к концу, Мэри Денкан собирала часть вещей в тугой узелок и уходила, объяснив владельцам жилья, что несет сдавать вязанные вещи в магазин, деньги обещали выплатить сразу – завтра, в крайнем случае, послезавтра, тогда будет и оплата за жилье.

– Да-да, и за полгода вперед. Вы ведь не против?

Какой же дурак будет против оплаты авансом? К тому же миссис Денкан производила хорошее впечатление, она казалась образованной, хотя и странной, играла на рояле и читала непонятные окружающим стихи, твердя, что это Шекспир.

– Весь просвещенный мир боготворит Шекспира! Вы только послушайте…

Едва ли хозяйка комнаты относилась к числу любителей поэзии великого англичанина, она предпочла поинтересоваться другим:

– Миссис Денкан, а где ваш муж? Почему он не живет с вами?

– Тсс! – приложила палец к губам Мэри, испугано оглядываясь, словно одно упоминание имени ее супруга могло вызвать его появление совсем как призрака отца в «Гамлете». – Именно от него мы и прячемся.

– Почему? – продолжила дотошный допрос домовладелица.

– Он дурно влияет на детей. И совсем не любит великого Шекспира.

Миссис Денкан произнесла этот так, словно нелюбовь к поэту была восьмым смертным грехом. Хозяйка усомнилась, но возразить не решилась. Все же эта миссис Денкан производила странное впечатление…

Когда пришло время платить за первый месяц, Мэри Денкан объяснила, что из-за смены места проживания посланец от сестры Августы, который должен был доставить деньги на жизнь и оплаты за комнату, не нашел их, теперь придется подождать. Ждать пришлось еще месяц, потом еще… А потом они удрали, как делали на всех предыдущих квартирах.

И вот теперь хозяйка безуспешно пыталась догнать младших Денкан, слишком быстрых и ловких, чтобы с ними тягаться.

Конечно, удрали…

– Скоро в Сан-Франциско не останется улиц, где бы нас не знали, – ворчал Раймонд, пока они топали к новому месту жительства. Мать со старшими Элизабет и Августином уже ждали там. Младшие дети обычно удирали последними, вынося остатки скудных пожитков на себе.

Дульси махнула рукой:

– Скоро у нас будет много-много денег.

– Откуда? Думаешь, папа снова разбогатеет? – вздохнул Раймонд.

– Нет, я стану величайшей танцовщицей и мне будут платить огромные деньги за выступления.

Раймонду пришлось вздохнуть еще раз. И все же его вздох не был столь горестным. Пожалуй, Дульси из тех, кто умеет добиться в жизни всего, что только пожелает.

А желала младшая из детей Мэри Денкан одного: танцевать! Оставалось только надеяться, что они не умрут с голода, пока девочка станет достаточно взрослой, закончит учебу в школе и действительно поступит в какую-то труппу.

Надеяться на отца они не могли…

Их отец променял вечно голодную семью на очередную любовницу, когда Дульси еще пиналась ножками в животе у матери, словно танцуя свой первый немыслимый танец. Мэри Дора Денкан осталась с тремя маленькими еще детьми и родившейся вскоре Анжелой Изадорой без денег и крыши над головой.

Разорившийся в третий раз Джозеф Денкан не считал себя обязанным помогать брошенной семье. Позже он сумел разбогатеть еще раз, даже купил для бывшей жены и детей небольшой домик, но счастье обладания постоянным местом жительства продолжалось недолго – отец снова разорился и дом забрали за его долги. С того дня и начались бесконечные скитания Мэри и ее детей по чужим углам, платить за которые было нечем.

Мэри Денкан шла домой, едва передвигая ноги, но не потому, что голодна, хотя было и это, а от мысли, чем кормить таких же голодных детей завтра. Лавка, в которую она сдавала вязаные вещи, закрылась, владелец попал в больницу, несчастной женщине не удалось ничего продать. Куда теперь сдавать изделия? Пока найдешь новую лавку, согласную принять, пока снова начнут платить, пройдут дни, а кушать дети захотят уже сегодня. Мэри была в отчаянии, из-за постоянной смены жилья она не могла давать много уроков игры на рояле, если не станет и этой подработки вязанием, им попросту грозит голодная смерть. И это не пустые слова.

Дульси заметила мать первой, нахмурилась, заметив, что та расстроена.

– Что, мама? Что-то случилось?

И взрослая женщина, чуть не плача, призналась своей маленькой дочери, что не смогла продать ничего, а потому им нечего будет есть в ближайшие дни. Дульси долго не раздумывала, она заглянула в корзинку, быстро перебрала содержимое, явно что-то прикидывая, и объявила:

– Ждите!

Девочка выглядела забавно с большой корзиной в руке, верный брат Раймонд бросился следом:

– Ты куда?

Дульси отмахнулась:

– Не мешай, я лучше одна. Если будем вместе, могут подумать, что мы своровали.

Домой она вернулась с почти пустой корзиной и солидным заработком. Девочке удалось продать связанные матерью вещи куда дороже, чем их принимали в лавке. И Мэри больше не сдавала пинетки, шапочки и прочие красивые мелочи ни в какую лавку, сбытом занялась Дульси. Заработать удавалось немного, но тем дороже устраиваемые в такие дни пиршества. Не тем бы заниматься девочке шести лет, но эту безалаберную, полуголодную вольную жизнь Дульси, ее сестра и братья ни на какую другую не променяли бы.

Зато, когда мама бывала дома, звучали музыка и стихи. Мэри прекрасно играла на рояле, и, если им удавалось снять приличное жилье и арендовать инструмент, импровизированные концерты устраивались ежедневно.

В тот вечер Мэри привычно сидела у рояля, отдавшись во власть музыки, чтобы хоть немного забыться и не думать о необходимости чем-то накормить детей. Кормить было нечем…

– Тетя Августа! – обрадовалась Элизабет, открывая дверь сестре Доры Августе Грей.

Появление тетушки означало, что сегодня будет ужин, она всегда приносила хоть что-то, зная, что в доме может не быть даже куска черствого хлеба.

– Да, садитесь к столу, пока пирог не остыл.

Голодных детей уговаривать не пришлось, они мигом оказались на своих местах. Подошла и Мэри.

Пирог невелик, на пятерых его маловато, но Августа и сама небогата, достаточно уже того, что всю одежду детям приносила она, собирая ненужное по родственницам и знакомым. И угощение иногда приносила.

Мэри решительно прошлась ножом по пирогу, деля его на четыре части.

Августа огляделась с тревогой – в комнате не было младшей Денкан. Неужели с ее любимицей Дульси что-то случилось?! Но остальные дети спокойны, да и Мэри тоже.

– Ешьте. Только не забудьте оставить Дульси, – скомандовала мать, подвигая куски пирога Елизавете и ее братьям.

– А… ты? – осторожно поинтересовалась дочь.

– У меня сегодня нет аппетита.

У Августы сжалось сердце, когда она заметила, как старательно соскребла с оберточной бумаги все прилипшие крошки и незаметно отправила их в рот Мэри, у которой якобы совершенно не было аппетита. Мать голодна не меньше детей…

– А где Дульси? – осторожно поинтересовалась Августа, перейдя, вернее, протиснувшись следом за сестрой к роялю.

Ответил с набитым ртом Раймонд:

– Она у мящ…ника…

– У кого?

– У мясника.

Августа понизила голос до шепота, хотя в небольшой комнатке, треть которой занимал рояль, было трудно что-то утаить:

– Ты посылаешь малышку к мяснику?

В этот момент за окном раздались крики и собачий лай. Август метнулся сначала к окну, а потом в дверь. Раймонд последовал за братом, видно они сразу поняли, что происходит. Выбежала и Мэри.

Августа подошла к окну следом за Елизаветой. На улице Август и Раймонд отгоняли собак от прижимавшей к себе что-то завернутое в фартук Дульси. К ним на помощь спешила мать.

– Что это?

Елизавета спокойно объяснила:

– Дульси опять выклянчила что-то у мясника, но пристали собаки. Они всегда чувствуют, когда можно поживиться.

Через минуту самая младшая Денкан действительно с гордостью вывалила на стол мясные обрезки и кости:

– Вот! Здесь на целую неделю хватит.

Мэри немедленно поставила на плиту большущую кастрюлю.

Улучив минуту, когда слегка насытившиеся дети убежали по своим делам, Августа подсела к сестре, которая перешивала принесенное платье, оно вполне подошло Дульси.

– Мэри… тебе трудно с четырьмя детьми…

– Только не предлагай мне выйти замуж за твоего знакомого!

– Нет-нет, я не о том. Мы с мамой могли взять кого-то одного к себе. На время, – быстро уточнила Августа, встретившись с возмущенным взглядом сестры. – Пусть у нас поживет, например… – конечно, она хотела бы назвать свою любимицу Дульси, но и дома уговор был другой, и Мэри ни за что малышку не отдаст, – … Элизабет. Или Август. Дульси с Раймондом разлучать нельзя, они словно двойняшки.

Мэри вовсе не хотела отдавать кого-то из детей родственникам, жизнь которых хотя и не была даже среднего достатка, но разительно отличалась от беспокойного и полунищего существования Денканов. Кроме того, ребенок может проболтаться о том, что они никогда не платят за снимаемые комнаты. Это преступление для строгих правил ирландского клана Грей, но после того как Джозеф бросил семью, а Господь никак не вмешался, Мэри перестала ходить в церковь и считаться с мнением многочисленных кумушек. На заверения своей матери, что Господь все видит, она резко ответила:

– Не думаю, что это так!

– Ты сама виновата в истории с Джозефом! Тебе твердили, что это недостойный кандидат в мужья. А теперь сокрушаешься, что Господь не наказал негодного мужа?

Мэри фыркнула:

– Мне наплевать, наказан ли Джозеф, но почему Господь не хочет помочь нам с детьми?!

– Потому что ты богохульствуешь! – мать потрясала кулаками в ужасе от слов дочери, но Мэри это не смутило:

– А дети, они чем провинились, что вынуждены жить впроголодь?

Это был их последний разговор, мать больше не желала видеть Мэри, а единственным связующим звеном с кланом Грей осталась Августа.

Но даже потрясая кулаками и проклиная непутевую дочь, ее мать продолжала по возможности заботиться о внуках. Забота выражалась в сборе одежды и обуви у родных и передача вещей Мэри.

И вот теперь семья предлагала забрать к себе Элизабет. Старшая Денкан не Дульси, она будет вести себя прилично, не проболтается и потерпит, сколько придется. Но отдавать дочь означало признать правоту клана Грей. Августа прекрасно понимала сомнения сестры, она положила руку на запястье Мэри:

– Послушай, пусть хоть Элизабет немного поживет спокойно.

Уговорить Мэри удалось, она только поставила условие:

– Я заставлять Элизабет не стану. Предложишь сама и дашь ей подумать. И обещай, что девочка сможет вернуться, как только захочет.

Элизабет согласилась пожить у бабушки, хотя плакала и твердила, что ей будет очень грустно без мамы, сестры и братьев.

Между Августой и Мэри состоялся еще один серьезный разговор, Августа хотела кое о чем предупредить младшую сестру.

– Мэри, тебя уже разыскивают. Я своими глазами видела розыскной листок: Мэри Денкан.

– А дети?!

– Нет, о детях там ни слова. Но тебе нельзя называть фамилию и имя, тем более, давать объявления об уроках музыки под этим именем. Если тебя арестуют, то детей отдадут в приют!

Августа права, хотя родители учениц Мэри относились к ней хорошо, но была опасность, что кто-то проговорится.

– Надо сменить фамилию.

– Может, возьмешь свою – Грей?

– Вот уж нет! Я стану… Дункан! Вполне ирландская фамилия и отличается не сильно, всегда можно будет сказать родителям учениц, что те ослышались.

Августа усомнилась:

– Мэри Денкан – Мэри Дункан… не думаю, чтобы сошло с рук.

– Хорошо, я стану Дорой.

Их разговор услышала Дульси и возмутилась:

– Но Дора – я! Я – Изадора.

– Дульси, знаешь, как правильней в Ирландии? Айседора. И ты будешь Дориттой – маленькой Дорой. Запомните, дети: мы теперь Дункан.

Привыкшие к любым вывертам своей неспокойной жизни, дети Доры Дункан, бывшей Мэри Денкан, согласились. Какая разница, как зовут?

Элизабет прожила у бабушки недолго, она слишком тосковала по своей семье и, хотя была послушной, никак не могла привыкнуть к новому для нее распорядку. От вольницы Дункан не так легко отвыкнуть. Вернувшись, она обнаружила, что младшая сестра обучает соседских детей танцам. Мало того, довольные родители еще и платили новоявленной преподавательнице! Неплохое подспорье, если тебе всего шесть.

Одна беда – теперь Дунканы не могли сбегать, не заплатив за жилье. Но они подрабатывали все – девочки учили малышню танцевать, мальчики разносили товары, за небольшую плату сочиняли стишки и поздравления завсегдатаям местного бара, Август даже устроился куда-то курьером. Училась пока только самая младшая Дульси, но в десять лет и она решила, что посещение школы пустая трата времени.

– Книги я буду брать и в библиотеке, это бесплатно, а танцевать и без школы могу.

Она могла, эта младшая Дункан.

Айседора буквально не мыслила себя без танца и без книги. Началось это в Сан-Франциско, когда вместо школы Дуси стала ходить в библиотеку.

Тонкие пальцы танцовщицы погладили обложку очередного шедевра, лежавшего на столе. Все книги шедевры, просто не все одинаковые.

Каким-то чутьем с ранних лет она умудрялась выбирать из многих стоявших на полках фолиантов лучшие. Вместо глупых слезливых романов (хотя и таких было прочитано немало) юная девушка штудировала… Фридриха Ницше.

– Если с Ницше начинать, то философия будет не страшна, – заявила она библиотекарю, крайне удивленному ее выбором.

– Мисс, вы уверены, что вам вообще нужна философия?

– Она нужна всем! А вот мой брат Раймонд больше любит древних греков, твердит, что без мудрости Сократа человечество так и осталось глуповатым. А вы кого больше любите – Сократа или Ницше?

На счастье библиотекаря ему пришлось заняться другой посетительницей, спрашивавшей как раз дамский роман. Айседора насмешливо фыркнула:

– Ясно, вы вообще не любите философов.

Интерес Раймонда к Древней Греции повлиял на всю семью, Дункан действительно увлеклись Элладой настолько, что даже одеваться стали как древние греки – в туники и сандалии. Сначала только дома, позже это превратилось в их визитную карточку.

– Здесь ли живет мисс Дункан?

– Ну, я Дункан, а в чем дело? – Айседора искоса смотрела на прилично одетого довольно пожилого человека, прикидывая, какие неприятности может сулить его появление.

– Мисс Изадора Дункан, эту записку моя хозяйка просила отнести вам.

Хозяйка… записка… это слуга?

– Просили прочесть и передать ответ. Можно устно.

Айседора прочла. Миссис К. сообщала, что наслышана о талантливой учительнице танцев и желает, чтобы мисс Дункан обучала движению ее дочь. Оплату обещала весьма щедрую.

– И что я должна ответить?

– Если вы согласны, мисс Дункан, то вас просят прийти вот по этому адресу завтра в полдень. А вы точно мисс Изадора Дункан?

Айседора рассмеялась:

– Да, вы передали записку по адресу. Я приду завтра и проведу показательный урок. Кстати, сколько лет дочери миссис К.?

– Восемь.

– Прекрасно, я приду.

Миссис К. задала такой же вопрос:

– Сколько вам лет, мисс Дункан?

Айседора, не моргнув глазом, прибавила себе пяток. Что за люди, какая разница сколько ей лет, если она умеет учить?

Занятие очень понравилось и миссис К., и ее полноватой восьмилетней дочери Мэри. Конечно, у толстушки не все получалось, но весьма щедрая оплата труда юной учительницы компенсировала неуклюжесть ученицы.

Дульси стоило труда сдержаться и не вопить от радости и гордости за себя, она шла домой степенно, хотя ноги сами так и пускались в пляс. Теперь не будет голода и необходимости носить чью-то одежду, мама сможет меньше бегать по урокам, семья поселится в приличном домике, а Раймонд поступит учиться, он об этом мечтает. Всех будет содержать она, Дульси!

В комнату Айседора вошла важно, словно в кармане был не доллар, а сотня тысяч.

– Что случилось, почему ты надулась, словно индюк? – ехидно поинтересовался Раймонд.

– Вот! Это за один урок, которых теперь будет множество! Поняли?

Элизабет остались занятия с соседскими детишками, а Айседора учила детей состоятельных жителей Сан-Франциско у тех на дому. Жизнь стала вполне сносной, у них появились приличные вещи и даже кое-какая собственная мебель. Главное – рояль, который гордо разместился в комнате, заняв почти все пространство, но это не смущало – танцевали в соседней. За рояль предстояло еще выплачивать, но вполне посильные суммы.

– Мама, тебе не кажется, что наша Дульси и правда сможет содержать всю семью? – шепнула Элизабет Доре, кивая на важно вышагивающую по улице Айседору.

– Мы одна семья, если получается у Дульси, мы все должны ей помогать. Кажется, она самая талантливая, значит, все будет подчинено ей.

Клан Дункан сплотился вокруг самой младшей, действительно самой талантливой и самой… самонадеянной.

Они всегда были единым целым, с детства понимали, что выжить смогут только вместе, что по одиночке пропадут. Сколько семейных банд жили по такому же принципу в Америке начала века? Но Дора сумела сплотить детей на совершенно другой основе – искусстве. Братья и сестры Дункан точно знали, что музыка, танец, поэзия – главное, а их миссия в этом мире – заставить мир увидеть это главенство. Они должны научить людей тому, что за столетия было попросту забыто, тому, что человечество знало во времена своей юности в Древней Элладе.

Прекрасная миссия. Забегая вперед, можно сказать, что во многом она была выполнена, имя Дункан навсегда осталось в золотых скрижалях человечества. Но, как часто бывает в большом деле, не обошлось без перегибов, дорого стоивших и самой Айседоре, и ее семье.

Но тогда они еще были только в начале пути, твердо верили в успех и не замечали многочисленных трудностей.

Одна стопка голубоватых листков на краю стола росла, другая уменьшалась. Но как же медленно! У Айседоры по контракту было всего четыре месяца, если писать с такой скоростью, то не успеет закончить к сроку а она никогда не срывала контракты, даже если выполнять приходилось в тяжелейших условиях.

– Нужен секретарь! В конце концов, можно ведь не рассказывать ему все, что не хочется выставлять напоказ.

Немало событий, которых она и сама не желала бы помнить, немало людей, имена которых в памяти вызывать страшно…

Такое не доверишь чужому человеку но можно написать самой.

Решено, то, что вспоминать опасно или слишком тяжело, она напишет сама, а остальное надиктует. Осталось найти толкового секретаря.

Нью-Йорк… каждого, кто не родился в этом городе и попал туда взрослым, он потрясает. Нью-Йорк просто не может оставить равнодушным, неважно, влюбится в него человек или возненавидит потом, сначала будет потрясение.

Семья Дункан, решив, что Нью-Йорк лучшее место для их старта, приехала туда привычно без денег в кармане, но с уверенностью, что покорить даже этот город они смогут быстро.

Сколько семей или отдельных личностей приезжали, пребывая в такой же уверенности? Скольким пришлось вернуться обратно, уехать еще куда-то, просто сдаться и прозябать… Нью-Йорк не покорился ни в тот же день, ни на следующий, ни еще через месяц, он просто пустил их на свои улицы и… забыл о существовании.

На последние средства сняли скромное жилье среди таких же безденежных и отправились на поиски работы: Элиабет – учеников, Август – места в театральной труппе, Раймонд – в редакции журналов с идеями статей о древнегреческой поэзии, а Айседора, конечно, на Бродвей.

Еще до Нью-Йорка Айседора попытала счастья в Чикаго, несколько раз даже с успехом танцевала на сцене летнего сада под аккомпанемент страшно расстроенного пианино, исполняя незамысловатый канкан перед жующими и пьющими посетителями кафе. К тому ее вынудило полнейшее безденежье, когда они с матерью оказались попросту на улице без цента в кармане и пришлось продать единственное украшение – воротник из старинного ирландского кружева, доставшийся по наследству от бабушки. Тогда Айседора дала зарок ни за что не идти на поводу и лучше умереть с голода, чем снова соглашаться задирать ноги в канкане.

Но Чикаго она вспоминала с нежностью из-за своего первого любовника – Ивана Мироцкого, поляка гораздо старше нее, нищего, словно церковная крыса, но пожелавшего жениться на этой удивительной девушке. Айседора хотя и была по уши влюблена, предпочла сначала добиться успеха в Нью-Йорке, а уж потом…

Основания, по ее мнению, были нешуточные. В Чикаго она сумела добиться встречи с великим Дейли – нью-йоркским драматургом, режиссером и антрепренером, у которого считали за честь играть настоящие звезды. Не просто встретилась, но даже прочитала короткую лекцию о важности танца и пластики. Дейли в труппу не принял, но запомнил и обещал найти для увлеченной девушки роль. К кому же, как не к Дейли ей следовало идти на Бродвее?

– Театр Августина Дейли? – недоуменно пожала плечами дама в дорогом манто, к которой посреди самой известной в мире театральной улицы обратилась Айседора. – Не знаю такого.

Айседора сама прошла весь Бродвей, внимательно читая вывески на каждом доме. Тоже не нашла, не смогли ничего сказать еще три человека и только четвертый – веселый юноша, до самого носа закутанный в теплый шарф – кивнул:

– Театр Дейли не здесь, он на Тридцать четвертой улице. Вам вон туда…

Но к Дейли Айседору не допустили, обещав всего лишь сообщить мэтру ее нью-йоркский адрес.

Не допустили не только к Дейли, Бродвей категорически не желал признавать насущную необходимость уже идущих и еще репетируемых спектаклей в необычном танце настойчивой девушки. Ни в первый, ни в десятый день Айседора работы не нашла. Деньги таяли как снег на солнце, их хватало лишь на скудную еду, над кланом Дункан снова нависла угроза оказаться на улице. Отчаянье сдавило шею хуже удавки.

Айседора брела по улицам Нью-Йорка, размышляя, где еще можно попробовать силы. Удивительно, но даже в таком положении отказываться от своего видения танца и поступать в заведение вроде того, в котором работала в Чикаго, девушка не собиралась.

Настойчивость и вера в свое предназначение всегда вознаграждаются – дома ее ждала телеграмма от Дейли.

– Дульси, что? – с надеждой поинтересовалась мать.

– Завтра в девять. Есть роль! Мама, для меня есть роль у Дейли!

Айседора почему-то не стала объяснять про Тридцать четвертую улицу вместо Бродвея. Какая разница где, если она будет танцевать на нью-йоркской сцене!

Кажется, этот приземистый толстяк не сразу вспомнил ее, а значит, давно выбросил из головы лекцию о танце. Но почему же тогда пригласил к себе? Пока Дейли разглядывал Айседору, видно что-то для себя решая, та боролась с желанием отполировать рукавом его совершенно лысый череп, чтоб блестел. Так и сделаю, если станет приставать! – решила девушка для себя.

Приставать Дейли не стал, он прикидывал, сумеет ли Айседора сыграть в пантомиме. Конечно, он забыл ее рассуждения о свободном танце Эллады и самовыражении, мэтру просто понадобилась актриса в пантомиму вместо выбывшей. Никого другого спешно не нашлось, зато попался на глаза адрес Дункан.

– Но я танцовщица, а не мим!

Дейли махнул рукой:

– Одно и тоже. Пятнадцать долларов в неделю, и то если подойдете. Ничего другого нет и не будет.

Айседора уже открыла рот, чтобы сказать гадость, но вспомнила про угрозу жить зимой на улице и согласилась. Пантомима не давалась девушке категорически.

– Раймонд, ты должен написать разгромную статью, объяснив читателям, что пантомима мертва!

Брат не соглашался:

– Дульси, но пантомима родилась в Элладе.

– Тогда это мертворожденный ребенок! Зачем жестами нужно показывать, что я кого-то люблю? Можно сказать тремя словами, но я делаю много нелепых жестов. Смотри, нужно ударить себя кулаком в грудь, потом протянуть руки в сторону партнера.

– И что тебя смущает? – удивлялся Раймонд. – Ты словно вынимаешь свое сердце и протягиваешь его на ладони любимому человеку. К тому же, если это говорить словами, то будет драма, а не пантомима.

Айседора задумалась.

– Протянуть свое сердце на ладони? Ты прав, в этом что-то есть…

Но никто не позволил ей танцевать отсебятину, а когда по роли она слишком рьяно поцеловала главную актрису, играющую Пьеро, и вовсе получила от нее звонкую пощечину закулисами.

Радовало только то, что в труппе Дейли она задержалась, правда, за пятнадцать долларов в неделю и играть становилось с каждым днем мучительней.

– Я не танцую, понимаете, я не занимаюсь главным делом своей жизни! – в отчаянии заламывала руки новоявленная актриса дома.

Ее понимали и уговаривали потерпеть.

– Сколько? И чего ждать, когда Дейли поймет, что пантомима ничто по сравнению с греческим танцем?! Могу вас успокоить, он никогда не поймет. Дейли это не нужно!

Однажды, высказав все прямо в лицо Дейли, Айседора взяла расчет.

Пятнадцать долларов в неделю не слишком большой доход, скорее, ничтожный, но это возможность хоть как-то выходить на сцену. Айседора от нее отказалась, теперь следовало подумать и о возможности заработка в другом месте, и о том, что же делать вместо пантомимы.

– Август снова по рассеянности заработал штраф. Он отдает почти все, что получает… – вздохнула Элизабет, осторожно косясь на сидевшую с шитьем у окна мать. – Нам не прожить…

Снова тот же вопрос денег. Проклятый вопрос!

– Я попробую удвоить количество учениц, но для этого придется занимать студию чаще.

– Занимай, – согласилась Айседора.

– А вы куда денетесь?

– Погуляем.

Дора все слышала, она откликнулась:

– Мы вообще можем сдавать ее по часам, пока сами будем изучать улицы Нью-Йорка. Нечего сидеть дома в ожидании старости!

Замечательная идея, вот только наступила зима и гулять пришлось на ледяном ветру и по щиколотку в холодных лужах. Требовалась иная идея заработка.

Она нашлась неожиданно.

На улице снова пронизывающий ветер и мокрый снег, чтобы согреться, Дункан зашли в нотный магазин. Никто же не запрещает подолгу перелистывать сборники, в отсутствии покупателей в такую отвратительную погоду продавцы были рады поболтать с Дорой, чувствуя, что та не новичок в музыке.

Миссис Дункан подозвала дочь:

– Дульси, посмотри. Мне кажется, это будет звучать интересно.

– Невин Этельберт… – прочитала Айседора. – Не знаю такого.

– Я тоже, – согласилась миссис Дункан и напела какую-то приятную мелодию. – По-моему, это тебе подойдет.

– Миссис не желает сыграть по этим нотам? – продавец показал на стоящий в углу рояль.

Миссис присела к инструменту. Уж лучше устроить импровизированный концерт в нотном магазине, чем мерзнуть на улице. Она сыграла из «Водного цикла» Невина сначала того самого «Нарцисса», который привлек внимание, потом «Нимфу», «Офелию», «Баркаролу»… Айседора сбросила тонкое пальтишко и принялась танцевать. Прямо на глазах у собравшихся вокруг продавцов рождался новый, необычный танец.

Дора повторила «Нарцисса» еще раз, Айседора двигалась уже уверенно, она почувствовала музыку композитора. Когда мать и дочь закончили свое неожиданное выступление, раздались аплодисменты.

– Мисс, вам нужно танцевать на сцене! – с жаром заверил хозяин магазина. – А вам, миссис, давать концерты. Или делать это вместе.

– Мои танцы не нужны Нью-Йорку, – проворчала Айседора.

– Возьмите эти ноты, если они вас заинтересовали.

Им не только подарили ноты, но и пригласили выступать прямо в магазине. Свободного места в нем было слишком мало для танцев Айседоры, все же магазин редко пустовал, а вот миссис Дункан стала время от времени навещать это заведение и с удовольствием устраивала небольшие концерты, привлекая покупателей. Она играла что-то из новых поступлений, и слушатели раскупали ноты, желая повторить дома. Это не приносило доход, но пополняло их и без того немаленькую нотную библиотеку Дункан.

Но случилось так, что три недели новых фортепианных поступлений не было, ходить далеко от места их обитания, чтобы принести ноты, которые уже имелись, Доре тяжело, и ее концертная деятельность как-то сама собой сошла на нет.

Зато началась другая – совместная с Айседорой.

– Пройдем «Нарцисса» еще раз, – попросила Айседора. Это был редкий час, когда студия принадлежала им днем и не нужно бродить по Нью-Йорку. Обычно же они репетировали по ночам, доставляя массу неудобств соседям.

Звучали последние аккорды, когда дверь вдруг рывком распахнулась и на пороге возник всклоченный человек, вся длинная фигура которого от носков туфлей до кончиков торчащих во все стороны волос выражала крайнее возмущение. Новый сосед, – решила Айседора, – которому осточертела в двадцатый раз проигрываемая мелодия.

– Вы!.. Вы не смеете танцевать под мою музыку! – неожиданно дискантом взвизгнул нежданный гость, размахивая такими же длинными, как туловище, руками. – Моя музыка не предназначена для танцулек! Она…

Он не смог быстро подобрать слово, характеризующее музыку, а мать и дочь уже пришли в себя. Они переглянулись с немым вопросом: это Невин?!

Айседора метнулась к композитору, почти заламывая руки (пригодились навыки пантомимы):

– Маэстро, прошу вас, присядьте. Позвольте мне один, всего один раз станцевать перед вами. Если вы будете так добры и посмотрите, то сами решите, можно ли исполнять этот танец. – Она усадила потерявшего боевой пыл Невина на стул, заверяя: – Если вы сочтете, что это плохо, клянусь, я больше никогда не посмею танцевать под вашу прекрасную музыку. И другим не позволю!

Айседора даже ногой топнула, чтобы у композитора не осталось сомнений в ее решимости защищать его творение. Не дожидаясь ответа от совершенно растерявшегося Этельберта, она кивнула матери.

Дора Дункан всегда играла прекрасно, но тут постаралась особенно. Не каждый день приходится исполнять произведения прославленных авторов в их присутствии, да еще когда решается судьба танца дочери. Айседора танцевала тоже вдохновенно.

Когда замер последний звук, а она сама остановилась, опустив голову и руки, Невин с воплем восторга вскочил со стула:

– Боже мой! Боже мой! Как же вы угадали мои мысли и чувства? Вы словно подслушали мою душу. И вы, миссис, тоже. Чудесно!

– Посмотрите еще «Офелию»?

Конечно, Невин посмотрел, и не только «Офелию». Результатом было предложение выступать вместе в Карнеги-Холле.

– Я сам буду вам аккомпанировать. Но разучивать вы будете здесь! – палец ткнул в сторону рояля. – Позвольте, – композитор весьма невежливо выпроводил из-за рояля миссис Дункан и присел сам.

Он играл, а Айседора танцевала. Мелодия была незнакомой, но, когда чувства в одном ключе, договариваться необязательно.

Невин только что вернулся из Европы, очень популярен в Нью-Йорке и достаточно состоятелен, чтобы самому снять зал и оплатить рекламу концерта. Успех был огромным! Зрители требовали повторения и продолжения.

– Дульси, он очень болен, – вздыхала мать.

Айседора и сама видела, что Этельберт страдает от алкоголизма и наркотиков, но что она могла поделать?

– Августин, ты можешь прочесть это вслух? – Айседора подала брату листы с поэтическим текстом.

– Нашла чтеца! – прошипел Раймонд.

– Ну, попробуй ты, – с не меньшим презрением отозвался Август на замечание брата.

Мягкая от природы Элизабет во всем уступала младшей сестре, она окончательно решила посвятить свою жизнь семье и Дульси, а вот братья ссорились все чаще. Почему, понять не мог никто. Чего не хватает? Мать пыталась напомнить, что спасти их семейную лодку в бурном море жизни может только единство.

– Мы Дункан, мы одно целое. Что бы ни случилось, мы должны быть вместе и стоять друг за друга стеной. Каждый должен знать, что остальные его поддержат. Но если гребцы в лодке будут грести в разные стороны, она непременно сорвется в водоворот. Почему вы не желаете поддерживать друг друга?!

– Да, Август, почему бы тебе не поддержать меня и не поработать, вместо долгих прогулок по городу?

– Но ты сам только и знаешь, что прогуливаться! – парировал старший брат. – Кто больше тебя бродит по улицам и в порту?

– Я ищу материал для статей! Я работаю головой, а ты все заработанные деньги то теряешь, то отдаешь в качестве штрафов, то тратишь непонятно на что. Кому нужна твоя игра, если она не приносит никаких средств?

– Довольно!

От окрика матери замерли оба. Конечно, Раймонд прав, уже которую неделю Август практически не приносил деньги в дом, но разве можно его в этом укорять?

– Я тоже не зарабатываю, сын мой. Ты и меня будешь укорять?

– Ты иное дело, мама. Ты заботишься обо всех нас. Но неужели ты не видишь, что Августу просто наплевать на семью?

– Мы единое целое! Я не потерплю трещин в нашей семье. Сколько раз вам твердила, что мы живы пока едины!

Она еще долго рассуждала бы о единстве, но голос подала Элизабет:

– Давай, я почитаю, Дульси. Только объясни, зачем тебе это?

Айседора не ответила, под мелодичный голос старшей сестры она просто начала двигаться. Братья прекратили споры, а мать ворчание, благодаря волшебному танцу Дульси они объединились, танец спаял семью, чего уже не могли сделать нравоучения матери. Да, они одно целое, у них единые помыслы, мечты, одна жизнь.

Дора смотрела на танцующую под поэму Айседору и думала о том, как распределить роли в их необычном ансамбле, чтобы у братьев не возникала ревность друг к другу. Она не подозревала, что жизнь уже все расставила по своим местам.

Айседора спешила в небольшую гостиницу Ньюпорта, где они с матерью и сестрой летом снимали две комнаты в надежде подработать, выступая на виллах миллионеров. Было совсем темно, добираться пришлось пешком, поскольку позволить себе экипаж Айседора не могла. Дворецкий миссис Астор любезно предложил экипаж вызвать, но не предложил за него заплатить. Девушка отмахнулась, мол, меня где-то там ждет брат.

Так и не дождавшись оплаты за свое выступление, она подхватила небольшой сверток с туникой и нырнула в темноту аллей. Только бы не оказались выпущены охраняющие парк собаки…

Хорошо птицам, они могут летать. Айседора вздохнула: не помешало бы быть легкой и не ступать на холодную и мокрую после дождя землю. Конечно, никто ее не ждал, добираться пришлось одной.

Нью-Йорк не оправдал надежд, после того как болезнь Невина стала слишком явной, их совместные выступления прекратились. С толком использовать благоприятное время Дункан не смогли, и теперь Айседоре приходилось танцевать на виллах богачей, пока те отдыхали (интересно, после каких трудов) летом. Принимали с восторгом, дружно аплодировали, хвалили… больше за необычность, чем за сам танец. Но никто из зрителей в сущности не понимал, что именно она делает, с равным успехом можно было танцевать и под собственное (ужасное!) пение, и под скрип двери. Босоножка, но не больше.

– Это все Америка, в Европе было бы лучше! – вдруг громко объявила она сама себе, выбравшись, наконец, на освещенную парой фонарей улицу.

– Вы правы, мисс, в Европе лучше.

Взвизгнув от неожиданности, Айседора дала стрекача отлежавшего на скамейке бездомного, которого попросту не заметила. Тот довольно хохотал вслед:

– Держи ее!

На зов отозвался полицейский:

– Мисс, остановитесь.

Она бросилась к полисмену сама:

– Там… на скамейке…

– Что вы делаете на улице одна в такое время?

Выпустили из полицейского участка ее через час лишь после звонка в особняк леди Астор. Просить о звонке пришлось настойчиво, ни малейшего желания среди ночи беспокоить кого-то из слуг некоронованной королевы Америки у полицейских не было. А эта странная девица с тряпьем и нотами в свертке может подождать до утра. Даже убедившись, что она не лжет, посоветовали подождать, пока не рассветет, а видя ее упорство, вызвались проводить. Айседора ушла, даже не попрощавшись.

Она брела домой, прижимая к груди скомканный сверток, и плакала. Злые слезы катились по щекам, но девушка даже не вытирала. Дома сунула в руки Элизабет свой сверток и без слов повалилась на постель. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Айседора дарила людям свой танец, свое виденье любви и жизни, а те подозревали в ней проститутку!

– Что случилось, Дульси? – встревожились мать и сестра. – Тебя обидели? С тобой сделали что-то плохое?

Хотелось ответить, что наплевали в душу, даже ранили ее, но Айседора вдруг рывком села на постели и объявила:

– Нужно ехать в Европу!

– Тебе не заплатили? – догадалась мать.

Айседора вспомнила, что и впрямь не получила деньги, но помотала головой:

– Не это главное. Здесь ничего не поймут. Надо в Европу. Сегодня же!

– Но разве ты завтра не будешь выступать?

– Нет, мы сегодня же уедем в Нью-Йорк.

Мать вздохнула, понимая, что дочь просто получила очередную пощечину. Даже при всей ее непрактичности и незнании жизни, Дора понимала, что мир жесток и таких пощечин будет еще очень много. Она не могла уберечь детей от несправедливости мира и не могла научить их давать сдачи, оставалось научить одному – быть отстраненными. До сих пор получалось, но если маленькая Дульси могла устроить в школе потасовку, доказывая семейное видение мира, то взрослой Айседоре не раз придется глотать злые слезы от обиды на жизнь и на судьбу.

– Ложись, поспи, уехать успеем, нас в Нью-Йорке тоже не ждут.

Дворецкий леди Астор еще не забыл, что в мире существует бедность, он все понял без объяснений и утром, ничего не говоря хозяйке, отправил слугу с деньгами для мисс Дункан. Вознаграждение было достойным, а сама леди о необходимости оплатить выступление так и не вспомнила. Для миллионеров Америки артисты, да еще и выступающие не на гигантских сценах, а на парковой лужайке, были чем-то средним между прислугой и попрошайками.

Ждать следующего унижения Айседора не стала, в тот же день они втроем вернулись в отель «Виндзор», где снимали две комнаты на первом этаже. В одной маленькой разместилась мать с нехитрым скарбом, в большой днем снова проходили занятия школы Элизабет, а по ночам расставлялись матрасы, на которых спали братья и сестры. Впрочем, Август старался остаться ночевать в театре, видно не желая смущать своим присутствием сестер.

С Виндзорами отель связывало только название, хотя комнаты стоили дорого – целых девяносто долларов за неделю. Огромная сумма для полунищих артистов, но матери учениц Элизабет не соглашались водить своих обожаемых чад куда попало, Дунканам приходилось идти на такие жертвы.

За первые два месяца заплатить за проживание удалось, но что делать дальше, никто не знал. Когда пришло время платить снова, денег для этого не было и поступлений не предвиделось. Элизабет вздохнула:

– Даже если я попрошу родителей оплатить занятия авансом, нам этого не хватит и на неделю…

Айседора мрачно усмехнулась:

– Да, нас спасет, только если отель сгорит дотла!

Говорят: бойтесь своих желаний, они могут сбыться.

Айседора вовсе не желала пожара в отеле. Она лишь хотела избежать необходимости вносить очередную плату, но пожар случился буквально на следующий день. При этом сбылось еще одно страшное пророчество.

Айседора решила попросить деньги в долг у старой состоятельной дамы, жившей двумя этажами выше. Для этой леди сумма в сотню долларов была ничтожно малой, но дама не просто отказала, она прочитала девушке целую лекцию о том, как та должна себя вести и каким танцам учиться.

– А танцевать полуобнаженной и босиком… Фи! Дорогая, вы никогда не станете никем путным, как тот отвратительный кофе, который здесь подают. Будьте добры, скажите портье, что если мне и завтра подадут такой же, то я немедленно выеду. И играйте на рояле потише, это действует на нервы.

Айседора с трудом сдержалась, чтобы не сказать, что, учитывая глухоту старой дамы, они могли бы играть в два раза громче. Не получив денег, но выслушав немало обидных слов, она в сильнейшем раздражении и произнесла роковые слова о пожаре.

Когда запах гари разнесся по комнатам отеля, Элизабет проявила полнейшее хладнокровие и недюжинные организаторские способности, она не допустила паники среди учениц, построила их цепочкой и приказала выходить, крепко держась за руки. Это понадобилось для того, чтобы дети в дыму от испуга не бросились в сторону и не погибли.

Отсутствовавшие дома миссис Дункан и Айседора вернулись к пожарищу, перед которым прямо на тротуаре сидела перепачканная сажей Элизабет, а вокруг нее рыдали спасенные девочки и те из мам, кто уже успел примчаться. Элизабет горячо благодарили за спасение детей, целовали, жали руки.

Она вывела девочек, но не успела спасти ничего из имущества и документов семейства Дункан.

– Я не могла бросить детей одних и вернуться за вещами, – растерянно повторяла Элизабет до тех пор, пока мать не прикрикнула на нее:

– Ты все сделала правильно! Ты – молодец!

В пожаре погибли не только интерьеры «Виндзора», но и несколько постояльцев, в том числе старая дама, недовольная плохо заваренным кофе. Узнав об этом, Айседора ужаснулась:

– Выехала называется…

Погорельцев приютили в гостинице неподалеку на той же улице, у владельцев не хватило духа требовать оплату вперед, договорились, что деньги внесут позже.

Вечером Дункан собрались в крошечной комнате Букингемского отеля, где разместиться вчетвером было трудно, даже если вынести всю мебель. У них не было ничего – ни вещей, ни денег, ни семейных фотографий и писем. И надежды тоже не было. Заниматься с девочками в новых условиях Элизабет не могла, снять просторное жилье тоже.

– Нью-Йорк не принял нас. Нужно ехать в Лондон.

Только семью Дункан могло не удивить полное отсутствие логики в заявлении Айседоры. Не имея средств на еду и жилье в Нью-Йорке, они вознамерились отправиться через океан покорять Европу. Почему никто из четверых не усомнился, не напомнил, что для плаванья, не говоря уже о жизни в Лондоне, нужны те же деньги. И откуда уверенность, что европейцы окажутся понятливей американцев, а Лондон приветливей Нью-Йорка?

Отозвался Раймонд:

– Там Британский музей, в котором полно артефактов Древнего мира.

И все, словно так и должно быть! Нищая семейка согласилась с двумя младшими своими членами. Глядя на детей, Дора мысленно радовалась: главное, что они вместе, а вместе можно преодолеть любые трудности, даже непреодолимые в принципе.

Но Европа не сегодня и даже не завтра, потому Август перебрался в театр, а Раймонд ночевал на диване в редакции. Айседора и Элизабет спали, тесно прижавшись друг к дружке на узкой кровати, вторую занимала мать. И все же они не унывали, твердо решив, как можно скорее отправиться через океан.

Жизнь пошла им навстречу, удалось в долг перебраться в другие комнаты, пусть небольшие, но две. В большей снова разместились дети, в маленькой – мать. Оставалось найти деньги на билеты на пароход и проживание в Англии. Мелочь по сравнению с тем, что произошло со старой жадной дамой…

Днем Элизабет бегала по урокам, которые удалось организовать дома у учениц, Айседора пыталась снова танцевать для богачей, хотя это было трудно, богачи начали разъезжаться в свои загородные имения. Поехать следом Айседора не могла, не на что.

Собираясь дома вечерами, они строили планы, Раймонд рассказывал, какие пароходы стоят в порту, по какому расписанию отправляются, как долго плывут до Англии, сколько стоят билеты.

– Нужна пара тысяч долларов, не меньше.

– Нам вовек не накопить… – вздохнула Элизабет.

– Ничего, что-нибудь придумаем. Главное, не терять надежды.

Что еще они могли обсуждать кроме переезда? Все мысли, мечты, разговоры только об этом.

И вдруг…

– Я не поеду.

– Куда не поедешь? – даже не сразу поняла старшего сына мать. Они никуда в тот вечер не собирались. К тому же в семье Дункан никто никого не вынуждает ехать вместе с остальными. Болен, нет настроения? Так и скажи, остальные поймут, в семье Дункан все понимают друг друга. Обычно даже без слов понимают.

Август набычился сильней:

– В Европу не поеду.

Это попахивало нелепым бунтом, Дора уже была готова расхохотаться над неразумностью заявления, обычно малейший проблеск неповиновения ценностям семейного корабля мгновенно пресекался общими усилиями, Дунканы понимали, что одна-единственная трещина может расколоть их семью и пустить на дно всех сразу. Но Август продолжил, отчего у матери просто перехватило дыхание.

– У меня есть невеста, мы любим друг друга и намерены пожениться. Она… нет, я не поеду. – глядя на неспособных от неожиданности вымолвить ни слова родственников, он зачем-то уточнил:

– Останусь с Саррой здесь в Нью-Йорке.

– Ты?!.. – Дора даже не смогла договорить, буквально задохнувшись от возмущения.

Давился невысказанными словами Раймонд, замерла, в ужасе прижав ладонь ко рту, Элизабет. Не дыша, смотрела на брата и Айседора.

Если бы Август просто сказал, что влюбился и попросил привести девушку для знакомства, Дунканы повозмущались, но согласились, а потом дружно высмеяли молодого человека за его выбор, даже если бы тот оказался удачным. Или приняли девушку в свой клан на правах кандидатки с угрозой быть изгнанной, если не станет походить на них во всем. Но Август все решил сам, даже не представив какую-то там Сарру родным!

От грохнувшей двери в комнату матери со стола со звоном упала ложка. Из комнаты донеслось:

– Не смей называть меня матерью после такого!

Август явно не ожидал столь бурной реакции, он растерянно повернулся к Элизабет:

– Лиззи, что такого страшного я сказал?

Старшая сестра отвернулась от него, залившись слезами. Раймонд и вовсе впал в истерику, он смахнул со стола все остальное и принялся кричать, что брат предал всех их, что он изменник, что не имеет права называться Дункан.

Спокойной оставалась лишь Айседора, она молча наблюдала за катавшимся по полу от ярости Раймондом, рыдающей у окна Элизабет и растерянным Августом. Старший брат, конечно, глупец, если намерен жениться. Семья сделает невозможной игру в театре, творчество, но вот его влюбленность Айседора понимала. Сама она не так давно отказалась срочно выходить замуж за Ивана Мироцкого, однако переживала из-за того, что любовник не отвечает на письма. Правда, Раймонду по журналистским каналам удалось выяснить, что Мироцкий давно женат, его супруга осталась в Англии, но Айседора предпочла бы услышать это лично от обманщика.

Интересно, в кого же так влюбился Август?

– Август, ты познакомишь меня со своей девушкой?

– Ты, правда, этого хочешь, Дульси?

Удивился не один Август, Элизабет вдруг перестала лить слезы, а Раймонд кататься по полу с истерическими взвизгами: «Я же говорил, я говорил!».

– Да, хочу. Хоть сейчас.

– Пойдем…

Айседора успела шепнуть сестре:

– Я попробую его отговорить…

Элизабет кивнула. Как бы ни были Дунканы злы на ренегата в своих рядах, они простили бы Августа, вернись тот в строй с покорно опущенной головой.

– Где вы познакомились? – поинтересовалась Айседора, как только они с братом вышли из дома.

Август принялся с воодушевлением и надеждой объяснять, что Сарра талантливая актриса, она играет… играла Джульетту и так хороша в этой роли, что не влюбиться невозможно.

– Ты ее тоже полюбишь, я уверен!

Сестра уверена не была.

В крошечной меблированной комнатке их встретила хрупкая девчонка, тонкая до прозрачности и бледная до синевы.

Лет шестнадцать, не больше, – подумала Айседора. – Какая из нее жена? Надо объяснить это Августу, чтобы подождали, пока это дитя не повзрослеет. А он тем временем поплывет вместе с остальными в Европу.

Ей стало жалко беднягу, Айседора раскинула руки, приглашая Сарру в свои объятья. Та прижалась, словно маленькая, уткнулась лицом в плечо и звонко шмыгнула носом. Сестра собралась объявить растроганному такой сценой Августу, что Сарра обязательно понравится Дунканам, семья простит своеволие одному из своих членов, и молодые люди смогут пожениться года через два, когда девушка тоже приедет в Европу.

Но ничего сказать не успела, Сарра вдруг странно хрюкнула и метнулась за занавеску. Ее вытошнило! Айседора растерянно смотрела на брата, тот развел руками:

– Мы уже поженились, Сарра ждет ребенка и тяжело переносит беременность.

Вот почему она бледная до синевы…

Да, за такое Дункан Августа не простят. Влюбиться – это одно, намереваться жениться совсем другое, но завести ребенка?!..

– Это ее комната? – Айседора обвела взглядом маленькую комнатку со старой мебелью. Чистенько, но совершенно не соответствует духу клана, Дунканы любят простор для движения и предпочли бы пустые стены и полное отсутствие мебели этому мещанскому райку.

– Наша…

Вот куда уходили деньги Августа, когда тот делал вид, что выплатил какой-то штраф или по рассеянности потерял билет на поезд во время турне. Вот где, а не в театре он ночевал после пожара.

– Тебе лучше остаться здесь… Я попробую убедить маму, что внук ее вовсе не состарит, но не уверена, что получится.

Айседора не стала дожидаться, пока Сарра придет в себя, она не переносила запаха и поспешила удалиться, пока саму не вырвало. Шла домой и размышляла о том, как преподнести новость родным. У самой гостиницы, где ее с нетерпением ждали мать, сестра и брат, Айседору вдруг осенило: с ней самой могло произойти тоже, что и с Саррой! Она вполне могла забеременеть от Ивана Мироцкого.

– О, нет! Больше никаких мужчин!

Но вместо того, чтобы пожалеть юную невестку, Айседора разозлилась: Август не подумал о возможных последствиях, позволив страсти одержать верх над разумом. Именно страсти, а не любви, потому что любовь это иное, любовь полет, стремление ввысь, в небо, а не мещанское болото мебелированных комнат. Августу не вырваться из этого болота – засосало, брат потерян для семьи навсегда.

Она так и сказала родным. Мать поджала губы, Элизабет снова прижала к глазам платочек, а под пальцами Раймонда треснул сжатый карандаш.

– Ну что ж, нас осталось четверо! – объявила детям Дора. – Но это не повод, чтобы забыть свои мечты.

Раймонд фыркнул:

– Дешевле будет плыть…

– Значит, он этого не достоин! – неожиданно твердо заявила мягкая Элизабет.

Ночью Айседора долго лежала без сна, стараясь не крутиться, чтобы не услышали, и размышляла о случившемся. Мать столько лет твердила, что если из цепи вырвать одно звено, она распадется на части, что им не нужен никто другой, только они пятеро. Она не позволила Дульси встречаться с отцом, когда тот однажды все же объявился в доме, а остальных и вовсе не подпустила к папаше. Они действительно были крепки спаянностью, любой знал: заденешь кого-то из Дункан, будешь иметь дело со всеми. Но главной была мечта: завоевать своим искусством мир! Покорить и убедить в верности своего видения.

И теперь Август вдруг пошел своей дорогой. Что если и остальные поступят также?!

Айседора скосила глаза в сторону Элизабет. Сестре двадцать восьмой год, нет, Элизабет не выйдет замуж, она свыклась с мыслью, что жизнь будет посвящена искусству и семье, их семье. Раймонду двадцать три года, но все его помыслы устремлены к Элладе, выучил древнегреческий, постоянно цитирует стихи, на девушек не смотрит совсем.

Ее вздохи услышала Элизабет, зашептала:

– Ты не спишь, Дульси? О чем ты думаешь, жалеешь Августина или эту Сарру? Не жалей, она хищница, укравшая у нас брата!

Айседора подумала:

– Видела бы ты эту «хищницу»!

Но сказала другое (не хотелось выглядеть слабой):

– Думаю, где бы раздобыть денег. Накопить не удастся.

И снова Айседора взяла все на себя. Уже понятно, что мать уже не может давать уроки, возраст не тот, здоровье пошаливает. Элизабет, как бы ни старалась, столько не заработает, даже если увеличит число учеников в пять раз. Раймонд больше занят теоретическими спорами, чем делом. И Айседора отправилась по домам тех, у кого она танцевала.

– Миссис Т., вы слышали о пожаре в «Виндзоре», уничтожившем половину отеля? Мы как раз жили там. Да, остались без всего, буквально на улице. Вы не могли бы одолжить в качестве помощи некоторую сумму?..

Сказано двояко: в качестве помощи и одолжить. Попробуй разбери просит пожертвовать или в долг. Айседора еще рассказала о героизме сестры, хладнокровно спасавшей своих учениц, а не семейное имущество. Миссис Т. кивала, ахала и подписала чек…

Айседора выпорхнула на улицу, готовая скакать от радости на одной ножке. Миссис Т. миллионерша, наряд ее швейцара стоит куда дороже пяти, нет, теперь уже четырех билетов на пароход, если, конечно, добираться вторым классом. Ничего, поплывем вторым, – решила Айседора, разворачивая чек. Прыгать от радости сразу расхотелось – сумма в чеке была раз в десять меньше той, на которую девушка рассчитывала, всего пятьдесят долларов.

Постояв несколько секунд, Айседора круто развернулась и отправилась по следующему адресу. Теперь она будет описывать пожар и героизм Элизабет в более ярких красках, а еще напоминать о христианских ценностях и необходимости помогать ближним.

Айседора обошла несколько домов, выслушала множество сочувственных слов, но еще больше наставлений о том, что следует и чего не следует делать молодой девушке, чему ей нужно учиться вместо того, чтобы танцевать перед мужчинами полуголой, какие сценические костюмы надевать и как жить, не прося взаймы… Поняв, что больше нотаций и нравоучений выслушивать уже не способна, она отправилась домой.

– С меня хватит!

– Не получилось? – с тревогой вгляделась в лицо дочери Дора. Она знала, что Дульси отправилась к одной из самых богатых женщин Нью-Йорка просить денег. Той ничего не стоило выписать чек на пару тысяч долларов, только вчера газеты писали об ошейнике ее собачки, который стоит куда дороже.

– О, нет, миссис Т. была очень щедра! Она пожертвовала несчастной танцовщице целых пятьдесят долларов.

– Дульси, может, попросить у кого-то другого? Не одна же Т. богата, есть и другие.

Айседора выложила на стол добытые с такими унижениями купюры:

– Конечно, и они были еще более щедрыми. Эти десять долларов от миссис R, это пятьдесят от миссис В… Триста долларов на всех. Я больше не пойду клянчить.

Это был приговор их мечте. Трех сотен могло хватить на самые дешевые билеты на четверых, но на что питаться в пути и на что жить в Лондоне? Там их никто не ждет, комнату в долг иностранцам не сдадут, а надежду сразу найти работу питать не стоит.

– Может, мне пока остаться здесь? – робко предложила Элизабет. – Я могу продолжить обучать девочек. А потом приеду к вам.

В комнате повисло тяжелое молчание. Айседора с досадой стукнула кулачком по столу:

– Это я виновата! Не смогла сыграть несчастную погорелицу так, чтобы их сердца растаяли.

– Они не могли растаять, Дульси. У этих дам вместо сердец золото, а оно от слез не тает.

Раймонд поднялся и направился к выходу:

– Пойду прогуляюсь…

Он вернулся, когда уже стемнело, и застал дома импровизированный домашний концерт – Дора играла Шуберта, а обе дочери танцевали. Плотно прикрыв дверь, чтобы не услышали соседи по этажу или хозяева гостиницы, Раймонд шепотом сообщил:

– Собирайтесь, через неделю уплываем!

– Ты ограбил банк?

– Нет, я сумел убедить капитана одного судна отвезти нас в Англию всего за сотню долларов.

– Четверых? За сотню? – не поверили женщины. Раймонд кивнул.

Пожалуй, ему стоило верить, слишком счастливо блестели глаза юноши.

– Как ты его убедил, рассказывая о пожаре и героизме Элизабет?

– И этим тоже, но куда больше декламацией Теокрита.

– Капитан любитель Теокрита? – изумилась Айседора.

– Он понятия не имел, кто это такой, да и теперь едва ли запомнил, но проникся, услышав о моем необычном увлечении.

Уже на судне они отчасти поняли причину щедрости капитана судна – тот не имел права вообще перевозить пассажиров, поскольку судно везло бычков, выращенных на американских ранчо для продажи в Англии. Путешествие получилось впечатляющим, но Дунканы не жаловались, главное – они все же исполняли свою мечту, пересекая океан, и экономили при этом изрядную сумму на жизнь.

– Интересно, как долго мы сможем прожить на эти деньги в Лондоне? – осторожно поинтересовалась Элизабет, наблюдая, как исчезает за горизонтом американский берег.

– Пока не найдем себе работу! – бодро заверила ее сестра.

Айседора никогда не жалела о случившемся или не случившемся. Вернее, пожалела только раз в жизни – что ее не было в роковую минуту рядом с детьми. Она могла бы спасти своих малышей или погибнуть вместе с ними…

Но иногда Дункан все же думала о том, что было бы, не договорись Раймонд с тем капитаном судна, останься они в Америке. Ответа не находила, да и не искала. Судьба всегда ведет человека заготовленными для него путями, даже если тот сопротивляется. И этих путей лучше не ведать заранее.

Европа встретила их мелким дождем английского майского утра в Гулле.

После мучительного путешествия под аккомпанемент непрерывного мычания двух сотен бычков и аромат навоза даже дождь казался благословенным. А уж когда они приехали в Лондон!..

Дункан никогда не умели быть ни экономными, ни осмотрительными, впрочем, иначе их жизнь стала бы совершенно невыносимой. Двести долларов, часть из которых была потрачена еще в Нью-Йорке, растаяли так быстро, что семья не успела опомниться. В Лондоне столько музеев, картинных галерей, столько всего можно увидеть с крыши омнибуса! А парки! А многочисленные памятники, дворцы и просто места, словно сошедшие со страниц книг…

Дверь захлопнулась перед их носами, едва успев открыться. Хозяйка меблированных комнат была непоколебима:

– Мисс Дункан, мне надоели обещания заплатить за жилье завтра. Или вы платите сейчас, или больше не переступите порог этого дома!

– Но наши вещи…

– Вы имеете наглость требовать ваше тряпье?!

– Придется устраиваться в гостинице, – развел руками Раймонд, когда стало ясно, что их не пустят и вещи не отдадут. Произнес это так, словно жить в отеле, а не на улице, где они оказались, настоящее наказание.

Четверо странно одетых людей без вещей не вызывали доверия ни у кого, ни в одну гостиницу их не пустили. Пришлось ночевать на скамейке в парке, когда полисмен прогнал их и оттуда, семейство переместилось на кладбище.

В карманах нашлось шесть шиллингов на четверых, чего хватило только на лепешки и… билеты в Британский музей!

На четвертую ночь захотелось чего-то помягче кладбищенской скамейки, и Айседора решительно потянула всех к роскошному отелю, который они видели во время прогулок по городу. Прошлой ночью она заметила, что швейцары попросту спят на своем посту, и решила этим воспользоваться.

– Но, Дульси, если мы проберемся в отель тайком, нас быстро обнаружат и сдадут в полицию! – ахнула Элизабет.

– Я не собираюсь пробираться тайком, наоборот, устроимся с удобствами.

Актерских данных всему семейству не занимать, они разыграли только что приехавших из Ливерпуля американцев, посетовали, что багаж прибудет только утром, потребовали сначала приличный номер, потом заказали завтрак и устроились отдыхать. Айседора рассчитала все верно, это хозяйки меблированных комнат и владельцы маленьких гостиниц требуют оплату вперед в случае, если у человека нет с собой багажа или он странновато выглядит. Богачи могут себе позволить выглядеть как угодно и не тащить чемоданы с собой. А еще не платить аванс.

Сонный швейцар действительно принял их за чокнутых нуворишей, особенно когда Раймонд стал читать стихи на древнегреческом.

Днем Айседора позвонила вниз и отчитала несчастного швейцара за то, что багаж пока не прибыл. После этого тот не посмел отказать в обеде в номер.

– Дульси, так долго продолжаться не может, – пыталась урезонить младшую сестру самая практичная из всех Элизабет. – Нас просто заберут в полицию.

– К сожалению, не может. Но мы хотя бы отдохнули!

Отоспавшись на мягких постелях и проглотив сначала завтрак, а потом обильный обед, семейство ночью поспешило покинуть гостеприимный отель, не разбудив при этом сонного швейцара.

– А если он не спит?

– Скажем, что желаем посмотреть ночной Лондон. И потребуем разыскать наш багаж к утру!

Швейцар спал.

– Вот к чему приводит сон на работе, – посмеялись Дункан. – Этот сон обойдется ему в стоимость нашего пребывания в отеле.

Ни малейших угрызений совести семейство не чувствовало. Но и куда теперь деваться, где ночевать, они тоже не знали.

– Смотрите, леди К. в Лондоне, – обрадовалась увиденной в газете заметке Айседора.

– И?..

– Она дает приемы, а я танцевала в ее доме в Ньюпорте.

Еще через час они уже договаривались об аренде небольшой студии в Челси. Леди К. заинтересовалась предложением Айседоры выступить в салоне и даже выписала аванс. Десять фунтов, когда в карманах только дыры, выглядят богатствами пещеры Али-бабы. К счастью, на этот раз у них хватило ума заплатить за жилье за месяц вперед и купить продукты, чтобы не голодать.

Без мебели, ночуя прямо на полу и питаясь самыми дешевыми консервами, Дункан были счастливы.

– Мы художники и жить должны как художники! – восклицал счастливый Раймонд. – Вот она Европа и свобода!

Выступление Айседоры под аккомпанемент матери и в сопровождении читающей стихи Элизабет и словоохотливого Раймонда имело успех. Они стали популярны, приглашения следовали одно за другим.

У леди М. выступала забавная компания – мать и трое взрослых детей. Мать, как истинный глава этого семейства, зорко наблюдала за происходящим, сидя за роялем, одна из дочерей прилично декламировала стихи, сын произносил пламенные речи о ценности свободы движения и своеобразии античного танца, перемежая речь цитатами стихов на древнегреческом, а вторая дочь танцевала босиком. Все четверо были в туниках и сандалиях на босу ногу.

Посмотреть на необычную семейку собралось немалое общество.

Вердикт был единодушным: речи странного молодого человека заумны, декламация его сестры хороша, игра матери прекрасна, но лучше всех одухотворенный танец босоножки. Пожалуй, в качестве изюминки сезона сгодится.

Сама изюминка сезона, едва живая после нескольких часов танца от усталости, переодевалась в комнате для прислуги. Благодаря ее за выступление, хозяйка салона показала глазами на верткого молодого человека со щедро напомаженной головой:

– Это известный репортер. Завтра о вашем выступлении, милочка, будет знать весь Лондон! Вы мгновенно станете знаменитой.

Айседора хотела сказать, что предпочитает получить деньги или хотя бы хороший ужин, но подумала, что реклама тоже не помешает.

О них узнали, приглашения посыпались как дары из рога изобилия, вот только дарами не были. Однажды Айседора открыто напомнила о необходимости оплаты своего труда и труда своих родственников. Хозяйка пришла почти в священный ужас: танцовщица-босоножка чего-то требует? Наконец процедила сквозь зубы:

– Зайдите завтра, вы все получите.

Завтра они получили совсем немного, причем, от швейцара и именно в швейцарской, хозяйка не посчитала нужным встретиться с танцовщицей, еще вчера приводившей в восторг гостей салона. Сумма была ничтожной, возможно, она распорядилась дать больше денег, и им передали не все, или просто не представляла, сколько нужно заплатить этой босоножке.

В других салонах не лучше. Хозяева не сознавали разницу между собственным положением и теми, кто перед ними выступает. Нередко в такие вечера устраивались сборы средств в пользу бедных. Дунканов угощали чаем, клубникой со сливками, пирожными, аплодировали, даже демонстрировали полные подносы вырученных в результате выступления золотых монет и чеков в пользу очередной благотворительной организации, не понимая, что вовсе не ради благотворительности Айседора танцевала несколько часов. Она была готова танцевать бесплатно хоть ежедневно и с утра до вечера, если бы кто-то платил за жилье и самую скромную еду.

Но таких не находилось. Английские нувориши оказались ничуть не щедрей американских и понимание философии нового танца если и выказывали, то лишь из вежливости, привычно не желая спорить.

– Мне кажется, они ни слова не запомнили, если вообще что-то поняли из выступления Раймонда! – горячилась Айседора.

– Пусть так, но нас же снова пригласили, – пыталась урезонить сестру Элизабет, которая тоже не любила споры.

– Как дрессированных обезьянок. Нужно успеть позвать к себе этих Дунканов, пока не закончился сезон! Думаешь, их трогает танец или интересует музыка Невина?

Но как бы ни бушевала Айседора, выбора у них все равно не было, иного способа заработать на жизнь не находилось.

Однажды ее мысли подтвердил высокий красивый мужчина, говоривший с непонятным акцентом. Воспользовавшись отдыхом босоножки, он подошел, протягивая бокал красного вина. Айседора помотала головой:

– Извините, я не пью.

Она боялась опьянеть, выпив хоть глоток на совершенно пустой желудок, ведь они со вчерашнего дня не ели. Голод особенно сильно чувствовался в богатых домах, где через открытые двери почти всегда были видны богато накрытые столы со множеством яств. Но актеров никогда не приглашали за эти столы, слишком много чести для комедиантов.

– Мисс, вы прекрасно танцуете, весьма своеобразны, даже неповторимы, но этого мало, чтобы давать сольные выступления.

– Но я их даю! – почти возмутилась Айседора.

– В салонах, – спокойно уточнил собеседник. – Здесь вы просто забавная игрушка, которая завтра выйдет из моды. Сегодня вам аплодируют скучающие дамы и пресыщенные жизнью мужчины, но завтра появится кто-то более забавный и вас перестанут приглашать. Один-два сезона, не более.

Айседора стояла оглушенная, не зная, что возразить. Он был прав, это жестокие, но верные слова. Сезон заканчивался, приглашения поступали все реже, а что будет, когда гости салонов разъедутся по своим имениям на лето? И можно ли надеяться, что ее пригласят танцевать осенью?

Айседора сумела справиться с собой, ее ответный тон был ироничен:

– И что же по-вашему я должна делать?

Собеседник, внимательно наблюдавший за танцовщицей, кивнул, словно соглашаясь с какими-то своими мыслями:

– Вы молодец, умеете смотреть правде в глаза. Что делать? Найдите себе труппу, в которой сможете выступать на сцене. Даже великая Фуллер не танцует одна.

– Фуллер скорее акробатка, чем танцовщица!

– Я только что похвалил вас за способность смотреть правде в глаза… Подумайте над моими словами – не стоит уповать на салоны, это ненадолго. Хотите танцевать почти всю жизнь – ищите место на сцене. И не в Англии, есть много других мест. Здесь вы всегда останетесь комедианткой.

Только когда собеседник откланялся и ушел, Айседора вдруг сообразила, что не помнит, как тот представился!

– Раймонд, кто это был?!

– Какой-то русский граф. Ты разговаривала, не спросив имени? Что он такого сказал, что ты вся дрожишь?

– Правду…

– Какую, Дульси?

– Что мы продержимся лишь до конца сезона. – Айседора слабо улыбнулась показывавшей на нее очередному гостю хозяйке салона.

– А потом?

– В следующем сезоне они найдут другую игрушку.

Домой добирались привычно пешком. Сплошной туман окутывал со всех сторон, словно закрывая путь не только к их студии, но и вообще в будущее. Этот туман казался зловещим предзнаменованием и не позволял чувствовать себя уверенно. Настроение, столь хорошее несколько часов назад, совершенно испортилось. Семейство Дункан никогда не страшилось бедности или каких-то трудностей, но в тот вечер, вернее, уже раннее утро, им было сиротливо и безнадежно.

– Я поеду в Париж! Мы завоюем его и всю Европу, а потом весь мир! И эти снобы англичане пожалеют, что…

Он не договорил, просто не зная, о чем должны будут пожалеть английские зазнайки.

Заявление Раймонда показалось трем женщинам нелогичным.

– Что ты будешь там делать?

– Заработаю денег и вызову вас к себе.

Оставалось лишь вздохнуть…

Но первой уехала Элизабет. Мать одной из ее учениц звала девушку в Нью-Йорк, предлагая возобновить занятия в школе, обещала снять подходящее помещение и даже прислала чек для оплаты обратного путешествия.

Элизабет смотрела на родных умоляющими глазами, было понятно, что она очень хочет вернуться в свою школу.

– Я поеду… А когда заработаю немного денег, то смогу прислать вам. А потом вы разбогатеете и прославитесь, и я к вам вернусь!

Пришлось с грустью согласиться.

Секретарь для Айседоры нашелся довольно легко в Ницце, им стал нуждающийся русский Петр Моргани. Сколько таких образованных русских с прекрасной родословной нуждались в те годы! Называл он себя на английский лад Паттерсоном, по-русски говорил с сильнейшим акцентом, но Дункан не требовалось хорошее знание русского, она диктовала на английском. Могла бы на немецком или французском, но секретарь предпочел английский.

Это даже хорошо, что секретарь молодой человек, а не милая дама неопределенного возраста. Это меня дисциплинирует, – решила Айседора.

Первое испытание Петр прошел, он записывал быстро и переписывал после расшифровки понятно, что немаловажно для секретаря.

Русский граф в своем мрачном предсказании не ошибся. Семья Дункан продержалась еще сезон, перебиваясь с хлеба на воду, хотя предложений выступить вечером в очередном салоне было достаточно. Беда в том, что приглашавшие дамы не всегда задумывались о том, что танцовщице и ее родным нужно на что-то жить. Им и в голову не приходило, что очаровательная босоножка голодна и спит на полу, потому что на мебель нет средств.

Но платить никто не собирался, а семье Дункан было катастрофически нечем. Они мерзли и голодали в своей студии, надеясь только на помощь Элизабет.

И помощь пришла – в письме был скромный чек на десять долларов, но какими огромными показались эти деньги!

Раймонд принялся распоряжаться:

– Сначала оплатить жилье! И купить консервы, все, что может долго храниться на случай, если у нас снова не будет средств.

Айседора, вспоминая клубнику со сливками посреди зимы, хохотала:

– Да уж, клубника не сохранится.

Но жить на скромные средства Элизабет всей семьей, да еще и по разные стороны океана, невозможно, Дунканы понимали, что долго не выдержат. Требовалось хоть как-то обновлять одежду, костюмы для выступлений, платить за жилье и питаться чем-то кроме грошовых булочек и разбавленного кофе.

Однажды Раймонд поинтересовался, что было бы, предложи ей кто-то стать любовницей.

– Кто? – изумилась Айседора.

– Кто-нибудь весьма состоятельный. Что бы ты выбрала – танец или возможность иметь дом, прислугу, бриллианты?

– Конечно, танец!

– Даже если бы предложили собственную студию и возможность выступлений перед гостями?

– Раймонд, я тебя не понимаю, что за странные вопросы?

– Представь, что тебе предложили стать любовницей очень богатого человека с условием, что ты будешь жить в огромном доме, вести себя как хозяйка, а танцевать только для гостей своего любовника. Ты согласилась бы?

– Конечно, нет!

– Я так и сказал, – пробормотал Раймонд, и Айседора вдруг поняла, к чему все странные расспросы.

– Кто сделал через тебя такое предложение?! Кто, Раймонд?!

Но брат не ответил, видно обещав не выдавать тайну.

Следующий вечер в очередном салоне был попросту испорчен. Айседора смотрела на окружающих и пыталась понять, кто же мог пожелать ее в любовницы. Этот? Или этот? А, может, вон тот? С него станется… Интересно, что при этом Айседора не понимала, как поступит, если узнает имя пытавшегося ее купить. Даст гневную отповедь при всех? Но тогда не пригласят не только в этот, но и никакой другой дом. Вызовет на откровенный разговор без свидетелей? И что скажет? Мол, как вы посмели и прочее? Тоже нелепо.

Айседора была так занята своими мыслями, что танцевала из рук вон плохо, но ей все равно аплодировали.

– Раймонд, значит, им все безразлично? Значит, я и впрямь только модная игрушка? Скажи, кто сделал такое предложение? Пожалуйста, скажи. Я не стану ничего предпринимать, но не хочу подозревать всех и каждого.

– Тот русский граф… – процедил сквозь зубы брат.

– Русский?..

Айседора испытала одновременно и облегчение, и разочарование. Стало проще, теперь не надо ни на кого коситься, но обидно, что этот русский предпочел действовать через Раймонда. И вдруг она сообразила:

– Когда он предлагал?

– Давно. Какая разница?! Ты обещала, что не будешь вспоминать об этом.

По крайней мере теперь Айседора могла не смотреть с подозрением на гостей очередного салона, русского графа среди приглашенных не было.

Это был последний вечер в сезоне, общество начало разъезжаться или собралось это делать в свои имения, шли последние балы, давались последние до осени спектакли, наносились последние перед летними каникулами визиты. Всем было не до танцовщицы в тунике.

Уже получив свою порцию восторгов и обещаний непременно пригласить для выступления в следующем сезоне, Айседора собралась идти переодеваться, когда к ней подошла хозяйка дома.

– Вы были сегодня неподражаемы. Очаровательно. И очень жалко, что вы отказались принять наше более чем щедрое предложение. Мой супруг не на шутку увлечен вами, как и я. Вы бы смогли хорошо отдохнуть и развлечься летом. Но… – дама развела руками, глядя на Айседору как на совершенно неразумное дитя. – Вам заплатят в швейцарской…

Так вот кто предлагал обеспеченную жизнь хотя бы на время! Дама, о которой открыто говорили, что та сама поставляет старому супругу молоденьких любовниц, лишь бы не исполнять супружеские обязанности. Куда потом деваются эти девушки, никто не знал, болтали, что их выдают замуж подальше от Лондона. Вот какую участь готовила ей приветливая хищница – быть игрушкой для старой развалины, развлекая его танцами?

Матери пришлось дернуть Айседору за руку, чтобы заставить очнуться.

– Что с тобой? Пойдем, нам пора.

Дома Айседора не удержалась и рассказала брату о разговоре.

– Почему ты сказал, что предлагал русский граф?

– Не хотел, чтобы ты прекратила танцевать совсем.

Потом он признался, что все куда омерзительней – сама дама любит молоденьких девушек не меньше супруга и развлекать пришлось бы обоих сразу.

– Хорошо, что я не узнала об этом раньше, не то отвесила бы ей пощечину при всех!

Неужели вот это и есть их судьба – танцевать для тех, кому все равно, голодать, жить практически в нищете и испытывать унижение?

Айседора перебирала рисунки, сделанные братом с греческих ваз в Британском музее, и пыталась понять, как относились греки к вот этим танцовщицам, почему их позы, движения увековечили.

Сестра и брат много беседовали о смысле танца, каждого движения, о том, что достигло, а главное, что потеряло человечество, отказавших от свободной одежды и свободного движения, присущих своей юности – эпохи Эллады. Казалось, что тогда все было во стократ чище и светлей, словно были солнечные дни, а стали пасмурные. Ненастные дни и морось за окном усиливало такое впечатление.

– Раймонд, неужели все потеряно, неужели невозможно возродить?

– А мы на что? Это и есть наша миссия – возродить искусство Эллады, пусть не все, но хотя бы в поэзии и танце. Элизабет суждено просто учить простых детей, Август и вовсе смирился, а мама… она устала. Остаемся мы с тобой. Нам предстоит разработать теорию эстетики Эллады, эстетики ее движения, философию танца, как выражения их сути…

Он еще долго и высокопарно излагал свои мысли, но они не были чужды Айседоре, брат и сестра думали одинаково, ей была так близка его мечта возродить искусство древней Эллады! Они чувствовали, что должны выстоять вдвоем против косности целого мира, заставить этот мир прислушаться и измениться.

Достойнейшая задача. Наступал новый XX век, и в этом веке могло что-то измениться к лучшему. Айседора и Раймонд чувствовали себя причастными к этим изменениям и очень гордились своей миссией. Они и сами не заметили, как стали думать и говорить о себе отдельно не только от променявшего идею на жену брата, вернувшейся к повседневным занятиям сестры, но даже от идейной основы семьи Дункан – матери. Дора Дункан словно осталась позади, а двое младших детей пошли дальше.

Правда, сама Дора так не считала. Она все еще надеялась на крепость клана, пусть даже потерявшего Августа. Ничего, Элизабет вернется, подзаработав денег, и они будут давать свои концерты в прежнем составе. О том, что бесконечно продолжаться такая голодная неустроенная жизнь не может, миссис Дункан не думала, она просто не знала другой жизни, а потому не могла предложить детям. Главное – свобода, правда, свобода оказалась призрачной, а цена слишком высокой, но это Дору не смущала, наступит время, когда им сторицей воздастся все, чего недополучили прежде.

Уверенность детей она приписывала действию своей уверенности, не подозревая, что они думают уже иначе.

В начале весны Раймонд все же отправился в Париж и действительно через какое-то время позвал мать и сестру к себе. Нет, он не разбогател, но был совершенно уверен, что именно в Париже Дульси ждет сумасшедший успех! Но главное – их, как и всех парижан, ждала Всемирная выставка 1900 года.

Раймонда они едва узнали, больше не было юноши в греческой тунике и сандалиях на босу ногу, перед ними стоял длинноволосый молодой человек в наряде свободного художника – в блузе с отложным воротником и свободно завязанным галстуком.

– Такова мода Латинского квартала, мои дорогие.

– Раймонд, а как же наши мечты о греческих одеяниях и танцах?

– Не беспокойся, я не потерял к этому интерес, – заверил немного растерянную сестру Раймонд. – Дома кое-что покажу.

Раймонд и впрямь времени не терял, он сделал множество рисунков с греческих ваз, все они были посвящены танцу.

– Это Лувр! Там сокровищ не меньше, чем в Британском музее. Ты сама увидишь.

Айседора разглядывала рисунки и пыталась повторить позы. По заверениям Раймонда получалось хорошо.

Как ни странно, тяжелее всего переносила трудности Дора Дункан. Ее не пугал голод и даже отсутствие денег, но вот повторение нью-йоркской ситуации, признание ее выдающихся детей всего лишь забавными и только в салонах угнетало.

Мэри Доре Грей, ставшей Дункан, было пятьдесят. В таком возрасте женщины давно нянчат внуков, но Дора не желала их иметь! Она не признала рожденную женой Августа, Саррой, дочку и делала вид, что забыла о существовании старшего из сыновей. Этому немало помогало отсутствие семейных фото, сгоревших в отеле «Виндзор».

Но если Август вычеркнут из жизни и памяти матери, то что с остальными? Элизабет тридцатый год, она семью уже не заведет, предпочитая скромную работу преподавательницы танцев, пусть и в собственной школе. Младшие совсем взрослые, Раймонду скоро двадцать пять, Дульси (кстати, надо перестать называть ее младенческим именем, пусть лучше будет Дорритой – решила мать) почти двадцать три. Что будет с ними?

Семейная лодка не разбилась, она просто потеряла часть своей команды, но паруса по-прежнему полны ветром, а души экипажа прекрасными порывами. Они уверенно движутся вперед! И нечего задавать глупые вопросы куда! – почти разозлилась сама на себя Дора. Их миссия слишком велика, чтобы обойтись без жертв. И преследующий их голод, неустроенный быт и даже унижения не слишком дорогая цена для успеха в такой миссии.

Голод ничто, главное преодолеть людское непонимание, заставить не просто выслушать и увидеть, но и понять то, что они пытаются дать миру. Раймонд прав в своей уверенности, что, если человечеству вернуть философию жизни древней Эллады, оно изменится. И потому Дункан, пусть их осталось всего трое, должны идти вперед, неся эту самую философию миру!

Сказать, что Париж весны, лета и осени 1900 года был переполнен, значит не сказать ничего. Казалось, весь мир снялся с места и двинулся в эту столицу Европы. Все страны привезли свои передовые достижения, и посетители поняли, что входят в XX век технически вооруженными.

В это лето парижане не сидели дома, трудно усидеть, имея возможность всего за 50 сантимов хоть весь день кататься на высоте второго-третьего этажей, стоя на движущемся тротуаре. Две широкие полосы тротуара ползли одна со скоростью 4 км в час, вторая вдвое быстрее. А внизу спокойно ходили посетители выставки… Да мало ли разных технических новинок и просто занимательных экспонатов? Кухня, наряды, сувениры, песни и танцы со всего мира, только успевай смотреть.

Семья Дункан все время проводила на выставке. Айседоре очень понравились выступления японской танцовщицы Сада Якко и, конечно, безумный полет тканей в танце Лои Фуллер.

– Раймонд, они голодали, как и мы! Воистину, тем, кто хочет жить настоящим искусством, не дано быть богатыми.

– Ты думаешь, Лои Фуллер бедна? Едва ли.

Да, Фуллер была безумно популярна и за свои выступления получала немалые деньги, на которые, правда, содержала всю труппу и танцевала не ради цифр на счетах. И все-таки, счет у нее был, в отличие от Айседоры Дункан и ее семьи.

Саму Айседору больше интересовала Сада Якко, но, вспоминая танцующую японку, Дункан понимала, что при всем восхищении ее танцем, больше похожим на трагическую пантомиму, не согласна двигаться так же. Нет, фигуры на греческих вазах танцевали явно иначе. Воспитанницам Терпсихоры не нужны балетные пачки, пуанты, огромные развивающиеся полотнища Фуллер, трагический излом Сада Якко, они были естественны в своих обычных нарядах – коротких хитонах или вообще обнаженными.

Но как танцевать, что должно стать основой ее собственного танца? До сих пор Айседора над этим не задумывалась, она просто двигалась, как подсказывали душа и тело, ее руки, ноги, туловище, шея… все подчинялось какому-то естественному порыву, выражая то радость, то грусть, то даже отчаянье. Однажды Дульси поинтересовалась у брата:

– Раймонд, как ты думаешь, у греков была система танца, какой-то набор движений? Или они просто двигались, как подсказывала музыка?

Это был серьезный вопрос. Срисовывая танцующие силуэты с греческих ваз, Раймонд задумывался об этом и сам, но ответа пока не нашел.

– Думаю, все же была. Многие позы на вазах схожи, значит, они использовались часто.

– Тогда какая? Что значит музыка для танца и движение для самой музыки? Движением, танцем можно выразить все. Смотри! – она начала двигаться, и Раймонд рассмеялся:

– Ручеек… ветка на ветру… фонтан! Кошечка… Ммм… мир вокруг? Любовь?

Он не мог понять, что такое пытаются показать красивые руки сестры, описывая огромный круг. На странных молодых людей уже оглядывались, кто-то из прогуливающихся в парке даже остановился, наблюдая. Еще немного, и начнут показывать пальцем. Впрочем, им все равно, а местный служитель уже привык к странным сестре и брату.

Айседора раздосадовано опустила руки.

– Это была радуга, Раймонд.

Она потянула брата прочь от любопытных глаз, но не потому, что не хотела быть объектом разглядывания, Айседору взволновало предположение Раймонда.

– А… почему ты сказал, что это любовь? Я танцевала похоже на любовь?

– Просто она всеобъемлющая.

Раймонд внимательно посмотрел на сестру, кажется, пришло время интереса Дульси к любви. У нее, несомненно, уже был кое-какой опыт в отношениях, там в Америке Айседора выглядела старше своих лет, а потому привлекала мужское внимание с весьма юного возраста. Но это не была любовь, всего лишь физиология, без которой не обойтись, если ты, конечно, не кастрированный монах.

Теперь иное, Айседоре уже двадцать три, но выглядит сестрица Раймонда куда моложе. Для нее время словно остановилось. Это хорошо, век танцовщицы недолог, выступать в сорок уже не будешь – засмеют и зашикают, танцевать как Дульси в тунике с почти обнаженными ногами, тем более. Айседоре осталось полтора десятка лет, в юности это кажется вечностью, но в действительности года проходят очень быстро.

Раймонд долго размышлял над тем, что пришло в голову в парке, Айседора тоже. Их мысли двигались в одном направлении.

Мать всегда внушала, что они особенные, несут на себе печать творчества, правда, творчеством занималась Дульси, остальные ее словно обрамляли – миссис Дункан аккомпанировала, Раймонд устраивал целые лекции о роли танца в духовном возвышении человека. Дамы в салонах внимательно слушали молодого человека в греческой тунике, аплодировали необычным танцам его сестры, соглашались и… забывали о странной семейке уже на следующий день. Если и оставался в памяти, то лишь танец Айседоры, пересматривать свое отношение к искусству вообще и переодеваться в туники и сандалии следом за Раймондом никто не собирался.

Вернее, в нечто похожее переоделись, но едва ли клан Дунканов мог приписать заслугу в этом себе. Просто пришла мода на античность, Айседора лишь сумела это уловить и «попала в струю». Поль Пуаре уже десяток лет одевал парижских модниц в туники и пеплосы, пропагандируя отказ от корсетов и неудобной для движения одежды (правда, немного погодя сам же создал «хромую юбку», ширина которой ниже колена позволяла передвигаться только немилосердно семеня). Но тогда Пуаре только восходил к вершине славы и был в моде не меньше танцовщицы-босоножки.

Дора Дункан приложила палец к губам, призывая не шуметь вернувшегося откуда-то Раймонда, и поманила того к себе.

– Что, мама?

– Посмотри.

В щелку приоткрытой двери была видна стоящая посреди студии Айседора – руки сложены на груди, взгляд устремлен в никуда.

– И что? Дульси размышляет.

– Третий час вот так стоит.

В студии было холодно, но не потому, что мать боялась побеспокоить замершую в размышлении Айседору, у Дунканов снова не было денег даже на уголь для печи. Они уже научились экономить и запасаться хотя бы едой, чтобы не голодать, когда нет заработка, но ведь еще нужно платить за студию и отапливать ее.

Но Айседора, казалось, не замечала ни холода, ни голода. В ней рождалось что-то новое, это что-то уже было внутри, но его никак не удавалось уловить, чтобы облечь в движение.

– Раймонд, с ней все в порядке, как ты думаешь?

– Смотря что считать порядком, мама. Если обычную жизнь обычных людей вокруг, то нет. А если жизнь гениев, то, несомненно, в порядке.

Дора Дункан только вздохнула. Она устала, смертельно устала бороться. Всегда внушавшая детям, что главное в жизни не еда, а музыка и танец, она сама стала сдавать. Больше двадцати лет Дора недоедала, мыкалась по неухоженным углам, не могла быть уверенной, что завтра будут еда и кров. Все это в надежде на будущий успех детей, прежде всего, Дульси. Но дочери двадцать четвертый год, половину жизни с юных лет она трудится и танцует, не считаясь ни с усталостью, ни с голодом, а результатов нет. Не считать же успехом танцы в салонах. Дора была готова поддерживать дочь в ее стараниях, помогать во всем, чем только сможет, аккомпанировать, перешивать немудренную одежонку, ежедневно проходить большие расстояния в поисках еды подешевле, даже снова голодать, но она хотела знать, что все это не зря. Если у Дульси что-то с головой, то им всем придется очень туго, ведь и мать, и Раймонд посвятили свои жизни Айседоре.

Дора верила, что и Элизабет с Августином вернутся, и семья воссоединится. Но главный стержень семьи Дункан – самая младшая из них Дульси – третий час стояла столбом посреди студии. Может, это от голода?

– Не вижу ничего страшного, даже если давно стоит. Она размышляет над своей системой танца.

Мать не обманешь, Раймонд сказал это, чтобы успокоить, он и сам разволновался.

– Раймонд, Дульси уже не в первый раз так стоит.

Брат решил действовать.

– Привет, сестренка! Чего замерла, ты же не памятник? Или кто-то решил лепить с тебя статую Жанны, и ты репетируешь?

Сквозь веселье в голосе все же прозвучало беспокойство, но Айседора его не заметила, она покачала головой:

– Я размышляю, Раймонд.

– Я понимаю, но почему не сидя, а стоя? Да еще и в холоде?

– Холоде? А у нас есть уголь?

– Немного есть, – Раймонд сделал знак матери, та все поняла и почти бросилась к небольшой печи, чтобы подбросить туда последний оставшийся уголь. Его хватит только чтобы немного нагрелась сама печка, но не студия, но Раймонд прав, у огня будет легче разговорить Дульси.

– Так о чем ты задумалась? Поделись, мы же много размышляли над смыслом танца, давай, еще попробуем вместе.

– В школах балета учат, что основа всему позвоночник. Он должен быть прямым и крепким, вокруг позвоночника строятся движения всех остальных частей тела, так?

– Не знаю, я не учился балету. А ты откуда знаешь?

Раймонд обрадовался тому, что рассуждения сестры здравы, значит, с головой все в порядке, Дульси и впрямь просто размышляла. Он скосил глаза и убедился, что мать повеселела, успокоившись. А Айседора продолжила рассуждать.

– Я просто слышала. Но если основание позвоночника словно закрепить, то остальные движения получатся механическими, как у куклы-марионетки. Разве не так движутся все марионетки?

– Но ты движешься не механически.

– Нет, я подчиняюсь какому-то внутреннему импульсу, он рождается, когда я начинаю танцевать, и руководит всеми моими движениями и жестами.

– И что тебя беспокоит? – все равно не понимал Раймонд.

– Я пытаюсь нащупать эту внутреннюю точку и придумать, как это объяснить другим. Вот Элизабет занимается с учениками…

– Ты тоже раньше занималась.

– А сейчас не могу, поскольку не знаю, как им объяснить.

– Хочешь снова открыть школу?

Раймонду такая идея понравилась, ведь школа помогла бы им существовать. Его не интересовали деньги, но жить на что-то нужно.

– Нет, пока нет. Пока сама не пойму.

– Тогда что?

Айседора метнулась в сторону, принесла к слабенькому огню в печи листы с рисунками брата.

– Смотри, эти танцовщицы двигались естественно, как подсказывала природа, а не как было модно или позволяла одежда.

– Думаю, мода у них тоже была.

– Да, но не было стесняющих движения корсетов, запретов показывать ноги или вообще все тело.

– Дульси, но ведь и тебе давно никто не запрещает открывать ноги, и от корсета ты отказалась.

– Все равно не то! К тому же это выступления не на сцене, а всего лишь в салонах.

Они еще долго беседовали, говорят, чтобы что-то понять самому, нужно попробовать объяснить это кому-то. К тому времени, когда печь совсем остыла, Айседора была много ближе к разгадке будущего танца, чем в начале разговора.

В Париже повторялась лондонская ситуация – Айседору приглашали демонстрировать свой талант в салонах, аплодировали и… за многочасовой труд она снова получала гроши у швейцаров. Бывали, правда, случаи, когда кто-то из богачей щедрой рукой выписывал чек, тогда они оплачивали жилье и снова накупали дешевых консервов.

Но вечно такое повторяться не могло. Потому, когда однажды в их почти нищем жилье появился упитанный господин в роскошной шубе, мама Дункан насторожилась. Неужели предложит работу?!

Господин окинул цепким взглядом пустую холодную студию, довольно хмыкнул и достал из-за пазухи сложенный пополам лист. Большой перстень на толстом пальце сверкнул крупным бриллиантом.

– Мадемуазель Дункан, я из Берлина!

Это было сказано так, словно Берлин был центром мира, а сам толстяк центром Берлина. Айседора с недоумением уставилась на незваного гостя, а миссис Дункан поспешила предложить ему единственный стул. Но визитер присесть отказался (и слава богу, его тушку стул мог не выдержать!).

– Мы в нашем мюзик-холле наслышаны о ваших танцах босиком. Это забавно! Я намерен сделать вам весьма щедрое предложение. Мы подадим вас как первую босоногую танцовщицу в мире. Это будет очаровательно и привлечет зрителей. Пятьсот марок за вечер.

– Нет!

– Что? Вот готовый контракт, его достаточно подписать, и вы отправитесь в Берлин танцевать в нашем мюзик-холле. Деньги на переезд я выдам сегодня, позже вы их вернете.

– Нет!

– Я не понимаю. Вы не согласны?! Но мадемуазель, едва ли кто-то сделает вам более щедрое предложение. – Видя, что Айседора демонстративно отвернулась, импресарио усмехнулся:

– Я оставляю контракт и приду за ним завтра. – Обращаясь к старшей Дункан, он добавил: – Мадам, повлияйте на свою неразумную дочь. Танцы босиком не будут в моде вечно, позже предложение может стать менее выгодным…

Когда он вышел за дверь, Айседора повернулась к матери и брату, глаза ее сверкали:

– Вы тоже считаете, что я должна согласиться танцевать босиком по очереди с акробатами и дрессированными зверями?

Раймонд спокойно осадил разгневанную сестрицу:

– Нет, не считаем. Хотя мюзик-холл не цирк.

– Там канкан!

– Дульси, успокойся. К тому же, если появился один, значит, будет и другой. Если о тебе уже слышали и в Берлине, то импресарио потянутся вереницами, только успевай набивать цену. Его приход хороший знак. Тебе стоит обдумать свои требования. И надо раздобыть средства на хоть какое-то приведение порядок нашей лачуги. Заметили, как он оглядел студию? В бедной студии не предложат большой гонорар.

Миссис Дункан согласилась с сыном:

– Дульси, Раймонд прав. Ты уже стала известной, пусть и не так, как хочешь. Нужно подготовиться к другим предложениям. Подумай, чего хочешь ты сама, чтобы говорить «нет» обоснованно.

– Я хочу танцевать на лучших сценах и с лучшими оркестрами мира!

– Это в будущем, а пока?

Весь вечер они обсуждали требования, которые выдвинут следующим импресарио, причем, торопиться нельзя, не следует соглашаться сразу и подписывать долгосрочный контракт.

Толстый господин с бриллиантом появился еще раз, вел себя не менее уверенно, напомнил, что других предложений нет и едва ли будут, поднял цену одного выступления до тысячи марок и был крайне раздосадован неуступчивостью танцовщицы.

– Мадемуазель, когда мы встретимся в Берлине, думаю, вы будете крайней в последнем ряду девушек у кулис, вы пожалеете, что не приняли моего щедрого предложения.

Айседора сверкнула глазами, губы маленького рта на мгновение сжались в узкую черточку.

– Когда мы в следующий раз встретимся в Берлине, вы пожалеете, что вообще делали мне недостойное предложение, потому что я буду танцевать под аккомпанемент Берлинского оркестра!

Импресарио только хмыкнул, было видно, как ему хочется покрутить пальцем у виска.

Однако он оказался прав – других предложений не поступало, вернее, они были, но все те же – танцевать у кого-то на вечере, развлекая пресыщенных гостей.

Но даже если бы тот толстяк появился снова, Айседора отказала ему, она предпочла снова голодать и мерзнуть, но не угождать публике. Мать молчала, она все чаще болела, и Айседора чувствовала себя виноватой в неспособности заработать средства для нормальной жизни, но своего мнения не изменила.

– Дорита, – Раймонд назвал ее не самым ласковым домашним именем, а тем, которым звали в школе, – нужно думать, как попасть на сцену. Нет, не мюзик-холла или варьете, но европейскую сцену, как Сада Якко. Ты знаешь, она теперь танцует у Фуллер. Это возможность танцевать не в салонах, а для большой публики. Подумай…

Айседора понимала, что Раймонд прав, иного способа выйти на европейскую сцену – сцену, а не ковры в салонах богатых дам – как в составе чьей-то труппы у нее нет. Импресарио совершенно не интересовала очарованная собственным танцем американка, ничего не добившаяся в своей стране. Во всяком случае, интересовала не больше, чем красивая безделушка из коллекции. Но безделушке место в салоне, а не на сцене Гранд-Опера.

К тому же сам Раймонд был готов покинуть их с матерью хотя бы на время.

– Что?! – не поверила своим ушам миссис Дункан.

– Да, я ангажирован в концертное турне по Америке и через неделю уеду.

– В качестве кого, Раймонд? Будешь угождать вот таким? – Айседора кивнула на дверь, словно толстый господин из мюзик-холла только что в нее вышел.

– Дульси, нам нужны деньги. Я не буду угождать, я буду читать стихи и лекции о танце.

– Ладно, – вздохнула сестра, – по крайней мере, там ты сможешь приехать в Элизабет и пожить у нее. Если не сложится.

– Все сложится, и я вернусь. А вы пока не скучайте тут.

Он не стал говорить, что прокормиться двум женщинам будет легче, к тому же им не нужна большая студия, на зиму можно переселиться в небольшую теплую квартиру, а то мать так кашляет в последнее время…

Они действительно переехали в небольшую гостиницу, где Дора Дункан могла спать не на матрасе на холодном полу, а на кровати, от чего давно отвыкла.

И Раймонд вернулся, заработав немного денег. Но он был готов подписать новый контракт и снова отправиться в турне.

– Я смогу содержать вас, пока Дульси ищет свой новый танец.

Мать решила иначе…

Дора действительно устала и хотела хоть какого-то покоя в старости. Она подолгу не спала, размышляя о жизни семьи, миссис Дункан можно понять, самой младшей из детей, которым она без остатка отдала всю свою жизнь, двадцать четыре года, остальные старше. У Августа хотя и есть семья, но там явно что-то не клеится, Элизабет учит детей танцу в Нью-Йорке, она одинока и мечтает приехать к матери, но не может себе этого позволить. Раймонд тоже один, он готов посвятить себя служению Айседоре, но толку от этого мало. Почему их жизнь с самого начала такая несуразная?

Когда-то, разводясь с отцом своих детей, Дора думала, что сумеет поднять их на ноги, ведь она прекрасно играла на рояле и могла давать уроки музыки, к тому же вязала и не боялась никакой работы. Дора учила сыновей и дочерей не быть привязанными к вещам, ни о чем не жалеть и предпочитать музыку и поэзию мещанским благам.

Она и теперь не изменила своего мнения, ее дети такими и выросли. Но почему-то сейчас хотелось этих самых мещанских благ хоть в малой степени. Наверное, сказывался возраст и подорванное здоровье. Слишком часто они голодали и мерзли, слишком во многом пришлось отказывать себе. Неужели и самую талантливую из детей Айседору ждет такая же участь?

Понятно, что Дульси не сможет создать семью, но хотя бы работу нужно найти. Сколько лет еще Дульси будет танцевать перед богатой публикой? Может тот толстяк был прав, ведь новых предложений не поступает?

Дульси нужно куда-то пристроить, пусть это будет не мюзик-холл или варьете, но хотя бы…

– Дульси, ты будешь танцевать завтра вечером?

– Нет, я дома, мама, завтра же четверг, ни у кого из моих богатых знакомых в этот день нет приема в салоне.

Дождавшись, когда дочь отправится по делам, миссис Дункан достала из тайника десять долларов. Это была отложенная на самый крайний случай сумма. Дора слишком хорошо помнила каково это – оказаться на улице зимой без возможности оплатить хоть холодный угол. Но сейчас она готова потратить деньги, чтобы хоть немного привести в порядок их убогое жилье. Ради ее задумки стоило жертвовать.

– Раймонд, нужно купить угля и свечей. А еще чаю и сахар.

– У нас нет денег, мама, ни на что.

– Возьми, но постарайся не потратить больше половины.

Раймонд смотрел на десять долларов с изумлением:

– Дульси заработала?

– Нет, это запасные на крайний случай. И подожди минутку, я напишу письмо.

– Кому, мама, Элизабет?

Миссис Дункан подала сыну небольшой лист:

– Доставь это по адресу. Только Дульси ни слова.

Раймонд хмыкнул. Он все сделал, как надо, великая Лои Фуллер получила приглашение на вечер к Дункан, чтобы посмотреть на танец Айседоры. Вечер должен состояться в четверг.

Конечно, никакого вечера не было, но Фуллер приехала. Айседора, крайне польщенная визитом, танцевала перед Фуллер и потом долго объясняла свой подход к танцу. Она уже многое осознала, прочувствовала, это была не босоногая девчонка, пусть и уверенная в себе, но не отшлифованная. Теперь Айседора могла движением выразить почти все, что чувствовала.

Фуллер пришла в восторг и от увиденного, и от услышанного:

– Почему же вы не показали мне свои танцы раньше? Мы давно могли бы сотрудничать. Вы видели, как танцует Сада Якко?

– Да, конечно, я в восторге!

– Я тоже. Публика пока не понимает красоты ее танца, но это поправимо. Якко согласилась выступать с моей труппой. Присоединитесь? Я не стану диктовать вам, как танцевать, я всем даю свободу выражения на сцене. Мы уезжаем в Берлин, если хотите, приезжайте туда.

Лои отказалась от предложенного чая, а направившись к двери, вдруг остановилась, обвела взглядом убогую, несмотря на все старания миссис Дункан и потраченные пять долларов, студию и вдруг достала из сумки чековую книжку.

– Вот. Это чтобы было на что приехать.

Все же жертва миссис Дункан не пропала даром, деньги окупились сторицей, щедрый чек действительно позволял осуществить поездку в Берлин. Миссис Дункан счастливая от удавшейся тайной операции вышла проводить знаменитую гостью.

Когда за Фуллер закрылась дверь, Раймонд уставился на сестрицу. Ему казалось, что Айседора должна с криками восторга носиться по студии или танцевать какой-нибудь немыслимый танец, но та стояла, привычно сложив руки на груди, и о чем-то размышляла.

Лои Фуллер… Танцевать в труппе знаменитой Фуллер разве не мечта любой молодой танцовщицы? Попасть в ее подопечные означало всегда иметь заработок, крышу над головой, быть сытой, одетой и почти не беспокоиться о будущем. Но главное – иметь возможность выходить на сцену и творить!

– Дульси, что не так?

– Все прекрасно, все хорошо.

– Э, нет! Я тебя слишком хорошо знаю, сестричка. Ну-ка рассказывай. Фуллер предложила слишком маленькую оплату?

– Нет, она более чем щедра к своим танцовщицам.

– Тогда что?

Брат теребил сестру, видя, что та раздумывает, соглашаться ли на работу в труппе великой Фуллер. Должна быть веская причина, чтобы Айседора размышляла над таким шикарным предложением.

– Понимаешь… она гениальная, но танцует по-своему. Я хочу не так. Нет, Фуллер не помешает мне…

Айседора пыталась объяснить, что раболепие окружающих Фуллер девушек коробит, что это вовсе не то, что хотелось бы видеть в труппе.

– Она не противится этому показному выражению поклонения и привязанности. Целуют руки, стараются опередить друг дружку и первой подать шаль, подвинуть стул, поправить платье.

Но Раймонд слишком хорошо знал сестру, чтобы не заметить:

– А что еще? Это ведь не главное, да, Дульси?

Пришлось признаваться:

– Не самое главное. Понимаешь, она яркая, слишком яркая. Быть рядом, значит, быть в ее тени. Это как Солнце и Луна.

– Ты боишься затеряться среди девушек рядом с Фуллер?

Да, эта Лои и впрямь должна быть гениальной, если уж столь уверенная в себе Дульси испугалась оказаться в тени.

– Среди девушек нет, да и рядом с Фуллер тоже, но разве заметят Луну рядом с Солнцем? Только удивившись, что та вышла на небо не в свое время.

– Ты боишься выглядеть Луной?

Айседора и Раймонд даже вздрогнули от голоса матери – они не заметили, когда та вернулась. В семье Дункан не держали секретов друг от друга, тем более, если те касались работы, дети не собирались тайно беседовать, просто мать подошла слишком незаметно.

А Дора продолжила, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос:

– У Фуллер есть чему поучиться?

– Да, конечно.

– Чему?

Допрос с пристрастием, но Дульси было именно это и нужно. Чтобы принять окончательное решение, она должна разобраться, что не дает покоя, что мешает согласиться с восторгом. И лучше всего отбросить эмоции и просто подумать, разложив все по полочкам.

Честно говоря, это странно для клана Дункан, меньше всего они разумно размышляли, обычно принимая решения под влиянием сиюминутных эмоций. Видно пришло время измениться.

Айседора принялась перечислять, загибая пальцы:

– Она сильная, очень сильная. Выносливая, это важно для танцовщицы. Прекрасно чувствует музыку, хотя больших данных нет. Она скорее не гениальная танцовщица, а гениальная акробатка.

– И тебя заставит танцевать также?

– Нет, дает свободу. – Пальцы Дульси остались не загнутыми, но она опустила руку.

– Тогда что тебе мешает? Ну, кроме чувства Луны рядом с Солнцем? Если она акробатка, то ты противопоставь свой танец, танцуй в другом стиле. Это только оттенит твое выступление.

– Наверное, ты права, мама. Фуллер сказала, что мне подошли бы античные танцы. Не просто туника и босые ноги, но само построение танца…

– Дульси, мисс Фуллер предложила тебе танцевать в ее труппе по-своему. Это не импресарио из мюзик-холла, подумай.

– Но тебе будет трудно ездить со мной, мама, ведь Фуллер выступает не в одном Берлине. А Раймонд уезжает в новое турне…

– Обо мне не беспокойся. Я справлюсь. Я рада, что у вас что-то стало получаться. Не упускай случай, Дульси. Прежде всего возможность чему-то научиться у Фуллер и показать себя на сцене. Достойной сцене, это не роль без слов в никчемной постановке, не кабаре или салон, пусть даже с ценителями прекрасного, это сцена. Соглашайся.

Впервые мать не просто советовала, но почти настаивала.

Айседора поехала в Берлин к Фуллер, пристроив мать в небольшой пансион. Мисс Дункан оставалась одна, ведь Раймонд отправился в турне, Элизабет преподавала в своей школе в Нью-Йорке, а от Августина они давно вообще не получали известий.

Дора Дункан держалась до последнего, она улыбалась, провожая детей, махала им рукой, не позволив пролиться из глаз ни единой слезинке, и только когда вернулась в пансионат, попыталась выплакать свое одиночество. Но ничего не получалось! Слезы, которые были готовы течь ручьем на вокзале, теперь не показывались на глазах.

Почти четверть века она боролась за свою жизнь и жизнь детей. Сначала родственники и знакомые дружно осуждали Дору за неподобающее замужество. Ирландские семьи большие и крепкие, чтобы понравиться всем тетушками, сестрам и кузинам Доры, Джозефу следовало хорошенько постараться. Но вот уж этого он делать не собирался! Джозеф Денкан нравился женщинам безо всяких усилий, а потому раскланиваться и говорить нужные слова перед родней своей молодой супруги не находил нужным. Внешне он нравился и им тоже, может потому родственницы так рьяно выступали против?

Как бы то ни было, Джозеф бросил Дору с четырьмя детьми на руках и исчез из ее жизни надолго. Может, он и хотел бы появляться чаще, но женщина с детьми была вынуждена слишком часто менять место жительства, а сообщать ее новый адрес родственники беглому супругу не спешили.

Много лет Дора, не имея возможности купить детям что-то новое, внушала презрение к благам жизни и ценность искусства – музыки, поэзии, танца… Получилось, даже маленькая Дульси отважно спорила в школе о Санта Клаусе. И зарабатывать на жизнь все четверо детей пытались искусством. Вернее, трое, Август решил, что новая семья для него дороже, он женился и ушел от матери, сестер и брата. Элизабет замуж так и не вышла, все учит детишек танцу, теперь уже думать о муже поздно. Раймонд, их с Дульси опора в трудные дни, стал ездить в турне. Вдруг однажды и он не вернется, очарованный прекрасными глазками какой-нибудь соблазнительницы? Винить его в этом трудно.

А теперь еще и Дульси уехала. Младшая дочь Доры о замужестве и не помышляет, семья не для танцовщицы, но сколько раз мать замечала внезапный блеск глаз у Айседоры, когда рядом оказывался молодой красавец. Нельзя не признать, что Дульси удалась в отца – и внешне, и такая же влюбчивая. Только бы не попала в беду. Оставаться одной с ребенком на руках… Дора знала каково это. Сердце ныло от предчувствия, что надо быть рядом. Но с взрослыми девушками матери на гастроли не ездят.

– Лучше бы танцевала в парижских салонах, – вздохнула Дора.

Постепенно ее отпустило, и слезы, наконец, полились из глаз. Дора выплакала ведро слез на несколько лет вперед. Поинтересоваться, почему она плачет, было некому.

Но плачь – не плачь, а жизнь продолжалась.

От Дульси пришла телеграмма, что она уже выступает с труппой Фуллер в Берлине. Раймонд сообщал, что турне проходит удачно, а Элизабет в очередном письме обещала скоро приехать:

«Я так соскучилась! Не могу жить в Нью-Йорке одна без семьи. Лучше уж организовать школу в Париже рядом с вами»…

Айседора задумалась…

Что стоит рассказать об их отношениях с Пои Фуллер, а чего говорить не следует?

У Фуллер судьба не легче ее собственной, конечно, Пои никогда не выступала в салонах, но на сцене пришлось туго. Танец Фуллер и Дункан отличались в корне, хотя критики немало писали о преемственности, об учебе Айседоры у Лои. Нет, они разные, просто проповедовали отказ от классического танца на пуантах. Фуллер пошла по пути акробатики, устраивая феерию движения огромных полотнищ с подсветкой, где музыка была лишь аккомпанементом. Айседора же отказалась от зрительных эффектов совсем, и музыка у нее стала с движением единым целым.

Но пришло это не сразу больше того – под влиянием работы у Фуллер.

Лои с первой минуты почувствовала необычность новой девушки в своем ансамбле, поняла, что та станет конкуренткой, но не только не «утопила» Дункан, а помогла всем, чем могла сама. Прежде всего научила некоторым законам движения на сцене, ведь танцевать на ковре в салоне одно, а на большой сцене перед залом другое.

Между ними никогда не было никаких других отношений, кроме рабочих. И особой привязанности тоже не было, хотя болтали многое…

Ни та, ни другая не сказали друг о дружке ни одного плохого слова, хотя расставание получилось своеобразным.

Айседора стала членом труппы Фуллер, но не стала с ними единой. Она держалась подчеркнуто особняком, не желая перенимать жеманную манеру общения. И Лои, которая держала труппу твердой рукой, не возражала.

Но новенькой никто не собирался выделять отдельные апартаменты, жить пришлось в комнатах с другими девушками, обычно с рослой веснушчатой англичанкой, липнувшей к Айседоре сверх меры.

– Вставай, скорее!

– Что случилось?! – испуганно вскинулась на своей кровати Айседора.

– Лои зовет нас на репетицию, – теребила ее соседка.

– Репетицию? – Дункан, недоумевая, смотрела на темное еще окно.

– Да, мы встаем рано и репетируем до завтрака.

Айседора не стала возражать или спрашивать, что же будет репетировать она лично, напротив, интересно посмотреть, как это происходит у Фуллер. Она поспешила одеться и выйти в холл. Неужели их посреди ночи повезут на сцену или в репетиционный зал? Вероятно, в этом тоже свой расчет, ведь днем и вечером все занято то спектаклями, то концертами, то подготовкой к ним.

Но к изумлению Айседоры девушек в холле не было. Неужели чья-то глупая шутка? Или она все же опоздала, хотя очень спешила. Консьерж показал в сторону двери в парк:

– Там… они там…

Понятно, экипажей не подали, и мисс Фуллер увела подопечных пешком. Ничего, здесь недалеко и заблудиться трудно. Айседора слышала в стороне женские голоса и голос самой Лои, та приказывала:

– Быстрей! Еще быстрей! Не отставайте!

О, пожалуй, Дункан тоже следует поспешить, не то придется до утра блуждать по аллеям, дрожа от холода.

Айседора двинулась на шум и голос. До рассвета далековато, но полная луна достаточно хорошо освещала аллеи парка. Девушек с Фуллер во главе Дункан увидела вскоре, но те бежали навстречу. Что-то их испугало? Стало немного не по себе, к тому же Лои все также требовала:

– Еще быстрей! А теперь покружились, как листья на ветру. Так… Кружимся, кружимся… Побежали!

Девушки действительно бежали. Не обращая внимания на отпрянувшую в сторону Айседору, Фуллер промчалась мимо, за ней остальные, разбрызгивая из-под ног грязь после дождя. Кто-то махнул Дункан:

– Чего стоишь, побежали!

Она оказалась вынуждена присоединиться, чтобы понять, что происходит.

Задать вопрос никому не успела, Лои остановилась и скомандовала:

– Лягушки! Прыгаем! Веселей!

Это было похоже на дикую игру, за такое в Средние века отправили бы на костер как ведьм. Но оказалось, что идет обычная тренировка, они бежали не только по аллеям, но и между кустами, перепрыгивали через канавки, скользили между деревьями, стараясь не зацепиться за корни. И все это при свете луны, на которую стали набегать тучки. Ноги и платья были в грязи, волосы растрепались, девушки тяжело дышали, но никто не противился и не задавал вопросов.

Айседора не стала поддерживать безумство, совершенно не понимая происходящее, но старалась не отставать. Она не скакала как кузнечик, не квакала и не порхала, разве это нельзя делать на сцене, а не посреди леса в грязи?

Наконец, руководствуясь каким-то своим чутьем, Фуллер безошибочно вывела обессиленных девушек на аллею, которая вела к боковому входу гостиницы.

– Зачем все это? – шепотом поинтересовалась у ближайшей девушки Айседора.

– Чтобы мы могли справляться с нагрузками во время выступления. А еще, чтобы даже не глядя под ноги, не теряли равновесия, на что бы ни наступили. Помогает. – И обнадежила: – Ты привыкнешь.

Вот уж к чему Айседоре вовсе не хотелось привыкать! До самого рассвета они отмывали грязь с ног, рук и даже лиц, чистили и развешивали сушиться одежду. Когда это было закончено, соседка Айседоры спокойно заснула, а она сама так и не смогла. Лежала и размышляла, во что же такое влипла.

Да, несомненно, танцы Фуллер требуют выносливости и недюжинной силы, потому тренировки необходимы. Именно тренировки, а не просто репетиции. И умение держать равновесие в танце тоже нужно, и умение подражать опадающим листьям, бабочкам, кузнечикам или лягушкам тоже. Да, кошачья грация, легкость мотылька, способность трепетать словно тонкая веточка на ветру… это все тоже прекрасно, но само ночное действо, больше похожее на безумную вакханалию, ей не нравилось категорически.

Нужно спросить, обязательно ли мне присоединяться к остальным, ведь я не танцую в общей группе, – решила Айседора, все же смежившая усталые веки.

Но стоило ей провалиться в беспокойный сон, как пришло время вставать, в труппе Фуллер не любили долго спать.

– Ничего, отдохнем днем! – обнадежила Айседору ее соседка по комнате.

Не выспавшаяся, ничего не понимающая, а оттого злая на весь мир Айседора с трудом выползла на завтрак.

Довольно скоро она поняла, что распорядок дня в труппе больше похож на армейский (хотя с таким знакома не была), девушки больше времени проводят, тренируя руки и ноги, чем репетируя танцевальные движения. Ей не понравилось, что мало музыки, но слишком много гимнастики. А еще, если она станет отлынивать или потребует себе особый статус, ее невзлюбят и это самым печальным образом скажется на ее положении в труппе.

Пройдет время, и Айседора будет учить девочек прыгать кузнечиками, порхать бабочками и гнуться как молодые деревца на ветру. Но все это на пушистых коврах в студиях под хороший аккомпанемент, а не посреди грязи в ночном лесу на холодном ветру.

Фуллер явно выделяла новенькую среди всех, Айседоре позволялось танцевать не в группе, а отдельно, как и Сада Якко, что остальным девушкам совсем не понравилось, на Дункан стали коситься. Дружбы с самой Лои не было и быть не могло, она словно на ступеньку выше, как бы не признавала талант Дункан. Она на троне, остальные вокруг, все, кроме Сада Якко. Но и тут случился прокол.

Японка тоже держалась отдельно, даже ела в стороне и что-то приготовленное по ее заказу. Попытка Айседоры познакомиться с ней поближе, ничего не дала, японка смотрела спокойно и никак не реагировала. Делала вид, что не понимает немецкий? Его и сама Дункан пока знала плохо, но Сада Якко не реагировала и на английский, и на французский. Не учить же ради общения с ней японский? Айседора могла бы, но не была уверена, что Сада Якко поймет и японский – просто из нежелания общаться с европейкой. Японка танцевала, закутанная в свое кимоно, прикрываясь зонтиком и замазывая лицо толстым слоем грима. На совершенно белом лице выделялись черные брови и пунцовые губы. Настоящая маска.

Не понимала не только Сада Якко, не понимали и ее саму. В Париже танцовщица с зонтиком выглядела забавной диковинкой, особенно во время выставки 1900-го года, когда на такие диковины валом валили парижане и гости французской столицы. Но в Берлине спрос на японскую забаву был нулевым, арендованный зал во время ее выступлений пустовал, а попытка поставить сначала отделение с Садда Якко, а потом саму Фуллер с труппой едва не привела к провалу всего концерта. Зрители, не желая любоваться медленными и плавными движениями японки под непонятную им музыку, свистели и топали ногами, эту самую музыку напрочь заглушая. Сада Якко оказалась на высоте, она старательно нарисованной бровью не повела, но выступление пришлось сократить, а самой Фуллер танцевать на бис. После того Лои за кулисы буквально уползла.

Почувствовала вкус провала и Айседора, ведь ее танцы по замыслу устроителей должны перемежаться с танцами японки. Публика не пожелала видеть и американку тоже. Айседора переоделась в короткую тунику и попыталась танцевать более экспрессивно, но берлинцы не те люди, чтобы купиться на стройные ножки девушки на сцене, когда в соседнем театральном кресле сидит собственная супруга.

Проблемы оказались слишком серьезными даже для Фуллер.

В одну из ночей они всей труппой вышли не на репетицию, а на длинную прогулку, слишком длинную, чтобы быть настоящей – труппа попросту отправилась в Вену, не заплатив за проживание в Берлине, поскольку платить Фуллер, у которой на счету из-за провала Сада Якко остались одни нули, было нечем.

Айседора вспомнила детство, когда они вот также исчезали с квартир, правда, делали это обычно днем. Хотя, нет, в Лондоне сбежали ночью, также не заплатив. Тогда это нравилось, теперь казалось недостойным. Разве для того она поступила в труппу знаменитой танцовщицы, чтобы оставлять нехитрые пожитки в гостинице, сбегая оттуда? Нет, она мечтала выйти на большую сцену и танцевать! Не по очереди с японкой, не в составе группы Фуллер, а сама.

Еще в Берлине Фуллер познакомила Айседору с венгерским импресарио Александром Гроссом, который сразу внушил девушке доверие.

– Мне кажется, вы не слишком довольны необходимостью находиться в тени Лои Фуллер?

Айседора ответила не сразу. Что если этот Гросс в действительности приятель Фуллер и передаст Лои ее слова? Импресарио видно понял сомнения девушки, усмехнулся:

– Вы можете показывать собственную программу даже без сопровождающего кордебалета. Если хотите, могу организовать.

Лои искоса наблюдала за ними, потому Гросс предложил обсудить этот вопрос через пару дней, как только появится такая возможность.

– Но не позже, я уезжаю в Будапешт. Вы бывали в Будапеште? Нет? Прекрасный город, куда красивей Берлина. Приезжайте, покажу. Кстати, разыскать меня там нетрудно. Приедете?

– Да. И скорей, чем вы можете ожидать.

Она произнесла это импульсивно, улыбаться под испытывающим взглядом Фуллер не получалось.

Гросс успокоил:

– Не бойтесь, Фуллер не станет вас преследовать или требовать возврата средств, она выше этого. И отпустит, если вы честно скажете, что хотите уйти.

– Не отпустит, – мрачно возразила Айседора. – Она готовит из меня преемницу.

– И все же попробуйте. Встретимся послезавтра…

Он назвал кафе, куда следовало прийти в полдень.

– Знаю, что в расписании вашей труппы это свободное время. Буду ждать.

Но прийти не удалось, а еще через несколько дней труппа Фуллер была уже в Вене.

Фуллер, словно чувствуя что-то, а может, просто зная, избегала Айседору, а девушка делала все, чтобы как можно меньше попадаться на глаза. Она отправила телеграмму Гроссу, тот ответил, что будет ждать в Будапеште.

Будапешт не так далеко от Вены, однако, девушка, путешествующая даже без чемодана (тот остался в гостинице в Берлине), вызвала бы множество вопросов. И Айседора телеграфировала матери, попросив срочно приехать в Вену.

По ночам еще было холодно, но их расписание не изменилось – пробежки в темноте, физические занятия и долгие сидения в ложе, пока Лои репетировала свои сольные номера. Айседора уже повторяла ее «Серпантин», пользуясь широкой юбкой вместо огромных полотнищ белой ткани, разучила и движения «Бабочки», но на сцену с этими номерами Фуллер Айседору не выпускала. Зачем же тогда готовила? Лои была больна, танцовщицу мучили страшные боли в позвоночнике, слепли от ярких софитов глаза, ныли из-за тяжелых двухметровых шестов руки… Все понимали, что Фуллер готовит преемницу на тот случай, если однажды не сможет выйти на сцену сама. Любви к Айседоре со стороны девушек это не добавляло, но ничуть не радовало и ее саму. Дункан не хотела танцевать как Фуллер, размахивая огромными полотнищами и крутясь волчком, она желала исполнять совсем иной танец – не акробатический, а исполненный чувства, полета и смысла.

Оставалось найти повод, чтобы уйти из труппы. И он нашелся.

После нескольких ночных вылазок Айседора заболела. Она лежала, хлюпая носом, несчастная и одинокая – девушки снова тренировались, хотя шел холодный дождь… Айседора решила не выходить, даже если погода будет прекрасной! Нет уж, с нее достаточно. Но как сказать об этом?

Неожиданно соседка по комнате скользнула к ее постели:

– Ты постоянно мерзнешь? Я могу согреть. Подвинься.

– Нет-нет! Со мной все в порядке. Спасибо.

Вот уж чего Айседоре не хотелось совсем – спать в одной постели с этой рыжей. И без того напряженные нервы сдали, Айседора вырвалась из рук соседки и, в чем была, бросилась в коридор с криком, что ее хотят убить! По коридору гостиницы бежали две девушки в ночных сорочках и кричали. Одна вопила о покушении на ее жизнь, другая отвечала:

– Да тебя действительно лучше убить!

– Она сошла с ума! Эта дама сошла с ума, видите?! – Айседора трясла несчастного портье так, что тот на мгновение усомнился, не сошли ли обе.

И тут на помощь дочери пришла Дора Дункан. Мать как нельзя вовремя появилась в гостинице, примчавшись из Парижа на зов Айседоры. Та метнулась навстречу:

– Мама! Меня хотят убить! Забери меня отсюда!

– Успокойся, дорогая. Конечно, заберу, где твои вещи?

– Нет, уйдем как можно скорее. Пойдем.

Они удалились вовремя – из своего номера уже спускалась Лои Фуллер, а портье вызывал доктора. Растрепанная рыжая рыдала в объятьях одной из подруг, убеждая, что вовсе не хотела сделать ничего дурного этой американке.

Чем закончилась история для соседки, Айседора так и не узнала, мать увезла ее в Будапешт немедленно. Гросс был прав – Фуллер не стала ни преследовать Дункан, ни как-то вредить ей, она уважала талант своей несостоявшейся преемницы. Сама Айседора тоже старалась не вспоминать неудачное сотрудничество, словно того и не было. В конце концов, что оно дало? Ничего, только нервы расшатало…

Дора действительно примчалась по первому требованию дочери. Получив телеграмму с просьбой приехать, она со вздохом достала спрятанную десятидолларовую купюру и отправилась на вокзал. Телеграмма была из гостиницы Вены, хотя труппа должна выступать в Берлине. Это означало, что Дульси попала в беду, ей нужна срочная помощь.

Глядя на убегавшие назад темные силуэты деревьев за окном поезда, она гладила свою Дульси по голове, словно маленькую, и утешала:

– Ничего, не из таких передряг выбирались. Но почему в Будапешт, Дульси?

– Там импресарио Александр Гросс. Он обещал мне контракт.

Дора Дункан вздохнула, зря она не отвезла дочь обратно в Париж, добраться туда из Венгрии будет сложнее… А может верно? В Венгрии их не сразу найдут, а парижский адрес этой Фуллер известен. Она же не простит разрыва контракта.

Фуллер простила, ей было не до беглянки.

И Александр Гросс выполнил свое обещание – контракт на тридцать выступлений перед широкой публикой был заключен, аванс за него выплачен немедленно. Дора Дункан решила больше не оставлять дочь одну, мало кто еще вздумает покуситься на ее жизнь, а потому в Париж не вернулась. К тому же Будапешт в апреле столь красив, что добровольно уехать может только глупец!

Александр Гросс стал импресарио Дункан, а у самой Айседоры началась новая жизнь с самостоятельными выступлениями. Мечта сбылась. Или хотя бы начала сбываться!

В Будапеште в разгаре весна. Всюду слышны звуки скрипки и веселый смех, солнце, улыбки, пьянящий аромат цветущей сирени, в кустах которой по ночам заливаются соловьи. Хотелось танцевать прямо посреди улицы, смеяться и любить. Только кого, не Гросса же!

В тот вечер Айседора с десяток раз исполнила на бис вариации на тему «Голубого Дуная», Гросс уже начал ворчать, что им придется платить за освещение зала и переработку обслуживающего персонала из своего кармана. Айседора и сама валилась с ног. Пришлось откланяться.

В гримерной она сидела, не в состоянии пошевелиться, а потому даже не сразу повернула голову на почти робкий стук в дверь. Обычно ее горничная никого не подпускала и близко, но сейчас она занималась сбором букетов на сцене.

Толпа нахалов стучать осторожно не станет, за дверью тихо, значит, можно не бояться успевших поднадоесть репортеров.

– Войдите!

Он был божественно красив. Нет, не так! Он был красив божественной красотой земного мужчины. Айседора растерялась, карие глаза под темными ресницами блестели… влюбленно, зовя в неведомые дали.

Ожившее божество что-то говорило, Айседора поняла только, что приглашает ее… куда? Ах, в театр посмотреть в его исполнении Ромео.

– Да, обязательно приду!

На оставленной визитке «Оскар Бережи».

Интересно, каким представлял себе Ромео его создатель Шекспир? Неважно, но в Будапеште, да и всей Европе лучшего не найти! Оскар Бережи был не только красив, он вжился в роль и играл великолепно. Мало того, убедившись, что прекрасная танцовщица сидит в его ложе, Ромео произносил монолог о любви, глядя на Айседору, а не на партнершу. Конечно, актрисе это не понравилось, зато очень понравилось Дункан! Вернее, Дункан-младшей, потому как миссис Дункан от такого не завуалированного объяснения в любви на виду у всего Будапешта в восторг не пришла. Сердце заныло, предчувствуя неприятности. Сидевшая рядом с сестрой и матерью Элизабет тоже напряглась. То, что сестра может в ответ влюбится и, скорее всего, уже влюбилась, не страшно, Айседора достаточно взрослая, чтобы испытывать такие чувства. Только бы не натворила глупостей.

Но Оскар-Ромео вел себя прилично, он не скрывал, что очарован, однако был вежлив и предупредителен не только к Айседоре, но и ее родственницам. Немного погодя в него были влюблены и миссис Дункан с Элизабет. Они пришли к выводу, что молодой человек очарователен, а его влюбленность, как и ответная влюбленность Дульси положительно скажется на ее танцах. Влюбленная женщина танцует куда чувственней холодной и равнодушной.

– Наверное, даже стоит позволить им встречаться иногда и проводить время вместе где-нибудь за городом подальше от любопытных глаз, – решила миссис Дункан.

Элизабет согласилась:

– Да, мама, Дульси вся светится. Я за нее рада.

Если бы они знали о продолжении этого вечера, то прогнали Бережи, не подпуская к гостинице, а саму Айседору заперли в комнате, придвинув к двери все шкафы сразу. Хотя, тогда Айседора вполне смогла бы бежать через окно, спустившись по связанным простыням.

Делать этого не пришлось, поскольку уставшие за день миссис Дункан и Элизабет после ужина беззаботно оставили влюбленных в гостиной, отправившись спать. Пустая гостиная утром миссис Дункан не смутила, а вот пустая комната Айседоры… Причем, было видно, что постель не тронута, следовательно, спать Айседора не ложилась!

Миссис Дункан отправилась в комнату Элизабет – убедиться, что дочери обе отправились гулять с молодым человеком и до утра не вернулись, и надеясь найти там извиняющую их записку. Но Элизабет сладко посапывала на своем месте.

– А где Дульси?!

Старшая сестра спросонья не сразу поняла, о чем говорит мать.

– Как где? Она что уже ушла в театр?

– Какой театр, Лиззи?! Она вообще не ночевала в своей комнате!

Мать схватилась за сердце. Дульси отправилась гулять с молодым человеком и до утра не вернулась. Что если они попадут на глаза ушлому репортеру, который уже в вечерней газете сообщить массу пикантных подробностей о столь вольном поведении танцовщицы? Неважно, что в этих подробностях не будет и слова правды, им поверят! Люди так устроены, что верят лжи тем охотней, чем она ужасней.

– Рисковать своей репутацией, когда карьера только начинается! – схватилась за голову миссис Дункан.

Двадцатипятилетняя Айседора была способна доставить больше хлопот, чем пятилетняя. Миссис Дункан не подозревала, что все только начинается, что дремавшая столько лет влюбчивость ее младшей дочери создаст такие проблемы, что останется вообще не убирать руки от головы. Но пока следовало разыскать отсутствующую Джульетту, пока действительно не появились репортеры, которые всегда знают больше, чем есть на самом деле.

Найти не удалось. Элизабет, правда, не рискнула посетить квартиру Бережи, но мать и дочь надеялись, что Дульси не опустится до того, чтобы ночевать в квартире молодого мужчины или хотя бы догадается уйти оттуда до рассвета.

– А если она проспала? Теперь придется сидеть, пока не стемнеет, – резонно рассудила Элизабет.

– Но ей же вечером выступать! Что скажет Гросс?

Айседора вернулась в гостиницу вовремя, чтобы успеть подготовиться к вечернему выступлению. Но она была едва жива после бессонной ночи в объятьях своего Ромео. Мать с сестрой лишь переглянулись.

– Мисс Дункан больна? – тревожно поинтересовался Гросс, с недоумением взирая на вялое исполнение своей подопечной.

– Нет, она влюбилась, – усмехнулась мать. – Какое счастье, что завтра последнее выступление и вы уедете на гастроли.

– Сегодня держите ее подальше от этого Ромео. Иначе завтра она вообще провалит выступление и уползет со сцены под свист публики.

– У него спектакль, – успокоила Элизабет.

Летние гастроли в Германии были удачны, а Айседору согревали телеграммы любимого, сулившего жаркую встречу по возвращении.

Мать и сестра, узнав о телеграммах, пришли в ужас:

– Она погубит себя! Достаточно проболтаться какому-нибудь почтальону, и репутация Дульси пропала.

Эти пуританские заявления были не так уж далеки от истины, но Айседоре все равно. Ее Ромео ждал в Будапеште, а потому:

– Скорей бы закончились эти гастроли!

Почему-то поезда, подъезжая к платформам вокзалов, движутся безобразно медленно. Особенно медленно, если тебя встречают с огромным букетом белых роз. Почти всю обратную дорогу она просидела с закрытыми глазами, делая вид, что устала, лишь не приставали с расспросами и разговорами. Айседора берегла эмоции для встречи с Оскаром.

Еще перед отъездом возлюбленной Бережи с гордостью сообщил, что его назвали лучшим Ромео, а еще, что осенью он будет играть роль Марка Антония в «Клеопатре».

– Ты понимаешь, как это ответственно! Все лето буду репетировать этот новый образ.

Айседора перечитала пьесу, и роль ей совсем не понравилась.

– Лучше бы продолжал играть Ромео.

Но хорошенько поразмыслив, она решила, что серьезная «взрослая» роль действительно означает признание.

Однако меньше всего Айседоре хотелось размышлять о каких-то ролях своего Оскара-Ромео, кроме одной – сгорающего от нетерпения любовника. Она думала только о том, как будет сгорать от страсти в его горячих объятьях. Ни о чем другом думать не получалось.

Мать и сестра были правы в своих опасениях: Айседора слишком долго отдавала все душевные силы танцу и сцене, чтобы не взорваться в один прекрасный день. Первая любовь – Миррский в Нью-Йорке не в счет, там и любви-то не было, девочки часто влюбляются в мужчин гораздо старше себя просто потому, что те обратили на них внимание. И вот теперь через десять лет Дульси стала настоящей любовницей красивого молодого мужчины, умеющего ухаживать уже в силу своей профессии. Ничего хорошего Дульси это не сулило. Актер способен разлюбить также легко и быстро, как влюбиться.

– Хорошо, если для Дульси это не станет трагедией…

– А вдруг она решит выйти замуж? Ведь женился же Август, – усомнилась Элизабет.

Миссис Дункан хорошо знала свою дочь, а потому не согласилась:

– Для Дульси танец важней любовника.

И вот теперь Айседоре предстояло встретиться с первым в жизни любовником через несколько недель разлуки.

Она увидела Оскара сразу и даже сглотнула вставший в горле ком. Бережи, кажется, стал еще красивей, но он сильно возмужал, словно прошли не недели, а годы.

– Настоящий Марк Антоний… – невольно прошептала Айседора, не понимая, нравится ли ей такая перемена в возлюбленном.

Но сомнения быстро отошли на второй план, поскольку объятья Оскара менее горячими не стали. Ей хотелось поскорей отвязаться от всех и уехать с Бережи куда-нибудь подальше, где им не будут мешать. В конце концов, они заслужили хотя бы пару дней любви!

Оскар не спешил, он принялся рассказывать о роли, даже забыв расспросить Айседору о ее гастролях. Говорил о том, что ему еще нужно много репетировать, просил помочь.

– Чем я могу помочь?

– Мы пройдем несколько сцен, ты будешь подавать мне реплики. Знаешь, я подобрал несколько квартир, сегодня отдохни, а завтра поедем смотреть.

– Каких квартир, Оскар? – она даже растерялась. Что означают его слова «сегодня отдохни»? Он не собирается похищать любимую и намерен довольствоваться только поцелуем на вокзале?

– Нужно выбрать квартиру, в которой мы будем жить. Не можем же мы прятаться по углам и ночевать где попало.

Айседора попыталась убедить себя, что Бережи прав, им нужно найти квартиру для постоянных встреч. Она смирилась с тем, что с вокзала нужно ехать в гостиницу к матери и сестре и отдыхать.

На следующий день они действительно осмотрели несколько квартир, и Айседора вдруг поняла, что Оскар вовсе не отдельные встречи имеет в виду, он говорит об их женитьбе! И квартиру подбирает для семьи.

– Но если мы поженимся, ты будешь играть своего Марка Антония, а что буду делать я?

Кажется, он изумился:

– Утром ты будешь поить меня кофе, потом помогать в репетициях и подготовке ролей, а вечером блистать в ложе и наблюдать, как мне аплодируют. Мне кажется, у тебя получится подавать мне реплики при разучивании ролей.

Айседоре казалось, что она видит страшный сон. Все мысли столько дней были с ним, казалось, что уж Оскар-то понимает важность ее выступлений, ее работы, но он… а как же его восторг, приведший тогда в гримерную?

– Ну, дорогая, я играл Ромео. Теперь я Марк Антоний.

– А если в следующем сезоне тебе поручат Отелло, ты меня задушишь, репетируя роль? – шутка вышла мрачноватой…

Ответный смех был натянутым.

– Давай я лучше прочитаю тебе Марка Антония, ты сама поймешь, как это непохоже на Ромео.

Хотелось сказать, что уже поняла, но Айседора еще не до дна испила чашу горечи со своим Ромео. Убедившись, что непокорная Джульетта вовсе не собирается становиться послушной домашней кошечкой, готовой подавать реплики и аплодировать в ложе на каждом спектакле, Оскар задумался. И однажды…

– Дорогая, не думаешь ли ты, что было бы правильней, если бы ты занялась своей карьерой, а мне предоставила заниматься своей?

Наверное, она была готова к такому повороту событий, потому что ответила довольно спокойно:

– Думаю, да. После развода моих родителей я дала слово не иметь семью, чтобы не стеснять себя. Мой удел танец, как твой сцена. Я подпишу контракт с Гроссом на следующее турне, он предлагал.

Ромео (или уже Марк Антоний?) вздохнул с явным облегчением, оставшись довольным разумными словами своей Джульетты. Он прекрасно играл зрелого Марка Антония, зрители аплодировали стоя, но в этих аплодисментах Айседоры слышался «Похоронный марш» их любви. Да и была ли она? Может, это Ромео репетировал свою страсть к Джульетте, а доверчивая Дульси решила, что любят ее саму?

От тоски на гастролях она серьезно заболела, врачи поставили диагноз «невроз» и развели руками:

– Только время. Возможно, справится.

Айседора лежала в горячечном бреду, обложенная льдом, а потому не слышала, как врач, в очередной раз осмотревший пациентку, сказал миссис Гросс (она как верная сиделка проводила дни и ночи у постели больной):

– Если переживет эти сутки, то есть надежда спасти.

Всего лишь надежда… Красивая, сильная молодая женщина умирала фактически от любви, от разрушенной любви. И для ее спасения было мало любви друзей, требовался тот, из-за которого она умирала. Это означало гибель.

Почему же миссис Гросс даже не удивилась, когда в дверь вошел красивый мужчина, больше похожий на героя Шекспира, чем на современника?

Да, это был Оскар Бережи. Утром состояние Айседоры не ухудшилось, хотя и не стало лучше, но сутки она пережила. Оскар примчался, повинуясь какому-то непонятному зову, и сделал это вовремя. Теперь он подолгу сидел рядом с любовницей, читал ей «Ромео и Джульетту». Что-то Бережи все-таки понял, но пожертвовать своей карьерой ради Айседоры не смог, да и не стоило, они не сумели бы жить вместе и тянуть телегу семейного быта в разные стороны. Каждому свое, когда встречаются такие личности, уступать не стоит, это не сделает счастливыми никого.

Присутствие ли Оскара-Ромео сказалось или просто организм крепкий, но Айседора выкарабкалась, хотя еще долго оставалась слабой. А еще помогла работа. Имеющиеся средства ушли на оплату лечения, нужно зарабатывать снова.

Она сидела перед разложенными туниками прямо на полу, перебирала их и целовала каждую по очереди.

– Вот в этой я танцевала в Берлине… в этой в Вене… в этой…

И вдруг поняла, что ничего не осталось от Парижа и Лондона. В брошенном в гостинице чемодане, когда они с Фуллер сбегали под видом прогулки, была пара туник, еще пара осталась в гостинице в Вене, остальное мать предпочла не забирать из Парижа, когда торопилась на помощь дочери.

– Ну что ж, это даже к лучшему. Не стоит привязываться к вещам. Начнем все с начала. Новая жизнь – это прекрасно!

Если бы Айседора только знала, сколько еще раз ей придется начинать жизнь сначала!

– Зря мы сюда приехали, – вздохнула Элизабет после очередной попытки получить номер в отеле. – Эта Аббация битком набита приезжими.

Аббация, куда сестры приехали, чтобы Айседора немного пришла в себя перед очередным сезоном, и впрямь в последние годы стала сверх популярной у аристократов Австро-Венгрии. Все началось с императора, сделавшего ее своей резиденцией на лето, следом потянулись и те, кто желал или считал для себя обязательным быть в императорской свите или старался почаще попадаться ему на глаза.

Айседору и Элизабет мало волновала возможность увидеть кого-то из императорской семьи, и куда больше перспектива ночевать на набережной, чтобы утром отправиться в другой город Адриатики в поисках жилья на время отдыха.

– А красиво-то как! – раскинула руки Айседора, стараясь вдохнуть как можно глубже. – Морской воздух ни с чем не сравнить.

Аббация, которую потом переименуют в Опатию (это значит «обитель», «аббатство»), приютилась на берегу Адриатического моря весьма выгодно – с севера ее заслоняют невысокие горы, они не нависают над берегом, но надежно защищают от холодных ветров. А море… синее-синее, как и небо большую часть года. А еще зелень и цветы тоже большую часть года.

– Ладно, пойдем искать подходящую скамью или хотя бы ступеньки, на которых можно будет расположиться.

Элизабет оптимизм сестры не разделяла, если в Аббации императорская семья, значит, здесь полиция, им никто не позволит ночевать на набережной. Но скоро вечер, они весь день обходили один отель за другим, места нигде не было.

И вдруг сестры увидели спешащего к ним офицера.

– Это еще что, здесь вместо полиции бравые гвардейцы с выправкой адъютантов императора? – изумилась Элизабет и почти угадала. Офицер не был полицейским, но оказался адъютантом эрцгерцога.

Он сообщил, что Его высочество приглашает дам на свою виллу «погостить».

Элизабет вспомнила слухи о репутации эрцгерцога, крайне далекой от дамского угодника, скорее наоборот – его постоянно окружали вот такие молодые рослые красавцы. Но ответить, что они не нуждаются ни в чьем покровительстве, Элизабет не успела, Айседора горячо поблагодарила и… приняла приглашение.

– Зачем ты это сделала?! Ты не слышала о его репутации?

Айседора рассмеялась:

– Тем более. Кроме того, моя уже все равно безнадежно испорчена, а твоя не пострадает.

Они приняли приглашение поселиться на вилле Аджелина – утопающем в зелени очаровательном двухэтажном особняке с видом на море.

Молодых представителей императорской фамилии с некоторых пор преследовали скандалы и трагедии. Единственный сын императора Франца Иосифа кронпринц Рудольф покончил с собой в компании одной из своих многочисленных любовниц (хотя упорно ходили слухи, что его убила другая), племянники доставляли венценосному дядюшке хлопот не меньше, Франц Фердинанд сочетался морганатическим браком с чешской графиней и практически удалился от двора, а Фердинанд Карл… Дыма без огня не бывает, шептались, что его куда больше привлекают молодые офицеры, чем юные дамы.

Айседору такая репутация ничуть не страшила, Фердинанд был весьма любезен при общении, а главное, он хорошо разбирался в искусстве, любил театр и внимательно слушал ее рассуждения о танце и значении свободы движения. В Аббации пара принялась развлекаться, словно школяры, шокируя светское общество.

– Ты с ума сошла?! Дульси, ты намерена вот в этом появиться на пляже и войти в воду?! – Элизабет с неподдельным ужасом разглядывала стройную фигуру сестры, облаченную всего лишь в короткую тунику из тонкой ткани.

– Не только войти, но и выйти.

– Тебе попросту заберут в полицию, и никакой эрцгерцог не спасет!

– А я станцую перед полицейскими, и меня выпустят.

Айседора действительно искупалась в совершенно непривычном и неприличном для общества виде, когда она вышла из воды, туника облегала фигуру словно вторая кожа, не оставляя ни малейших неясностей. Во времена, когда дамы все еще входили в воду из закрытых повозок, будучи одетыми в сто одежек, и по окончании купания (простого окунания в воду с визгами и аханьем) переодевались там же в повозке, чтобы появиться перед обществом в полном порядке, выход совершенно мокрой и практически раздетой Айседоры из воды подобно рождению Венеры шокировал всех!

Но не меньше шокировала реакция эрцгерцога, Фердинанд стоял на мостках и в подзорную трубу разглядывал свою приятельницу, восклицая:

– Как же хороша эта Дункан! Что за фигура, что за грация!

Общество разделилось, но не во мнении, здесь все были единодушны: ужас! Разделилось в поведении, часть шокированных старых дам немедленно покинула курорт, таким способом выражая возмущение «американской распущенностью». Другая осталась, гадая, кто же все-таки привлекает больше внимания эрцгерцога – молодые офицеры или дамы свободного поведения?

Все замерло в предвкушении грандиозного скандала. Неужели и этот брат женится на ком попало?! Боже, сохрани Австрию, только распущенной американки не хватает при дворе! Бедному императору придется прогнать из Вены и этого племянника.

Масла в огонь старательно подливал сам Фердинанд, прогуливаясь под ручку с Айседорой по набережной, он с загадочным видом наклонялся к ее ушку и что-то произносил в полголоса. Даже Элизабет не поверила сестре, когда та, смеясь, по секрету поведала, что эрцгерцог как раз признавался в своих странных наклонностях.

– Кто тебе поверит?! Ты окончательно испортила свою репутацию, Дульси!

Та уперла руки в бока и с вызовом поинтересовалась:

– И что, меня никто не возьмет замуж?

– Тебя не пригласят выступать. Даже Гросс не сможет ничего сделать.

Элизабет ошиблась, неизвестно чем закончился бы лжероман между Айседорой и Фердинандом, но от Гросса пришел вызов.

– Надо ехать в Мюнхен. Пора покорять Германию по-настоящему. Знаешь, я обещала одному берлинскому импресарио, что покорю его город. Собирайся, сестрица, наш отдых не может быть долгим.

Она покорила. И в Берлине встретилась с тем самым толстяком, щедро обещавшим пятьсот марок за выступление. Теперь ее выступление стоило двадцать пять тысяч. А импресарио признал свою ошибку и просил не держать зла.

– Я не держу, но вы понимаете, это не означает, что я соглашусь выступать в вашем мюзик-холле даже за пятьдесят тысяч?

Тот вздохнул:

– Я понимаю, мисс, Дункан, что сейчас вы стоите миллион, да и импресарио у вас такой, что не перебьешь. Александра Гросса знают все.

Айседора не стала говорить, что Гросс предложил ей работу тогда, когда она была никем, а ради гастролей в Германии рискнул всем своим состоянием, для оплаты настоящей рекламы он заложил собственное имущество и прогорел бы, случись что-то с Айседорой. «Кто не рискует, тот не пьет шампанского» – эту фразу она услышит позже, когда приедет в Россию в первый раз.

– Петер, сегодня мы работать не будем, – объявила секретарю Айседора, хотя еще вчера вечером намеревалась продиктовать «много что».

– Хорошо, мадам. Отдыхайте, я пока обработаю предыдущие записи.

– Петер…

– Да, мадам…

– Может ли одна красивая молодая женщина… любить другую? Это ужасное преступление?

Моргани даже слегка поперхнулся. Стоило труда не закашлять. Пробормотал что-то вроде «любовь не признает законов…». Айседора с интересом наблюдала за смутившимся секретарем, кивнула:

– Вы правы. Мы не можем осуждать великих дам за их страсть к красивым женщинам. Почему мужчинам можно любить красивых женщин, а женщинам нет?

Окончательно сбитый с толку Моргани начал подозревать, что его разыгрывают.

– Мадам имеет в виду кого-то конкретно?

Дурак! Так я тебе и сказала! – мысленно веселилась Айседора.

– Сафо, например.

Петер выдохнул. Что за идиотские шутки?

В глазах Дункан плескалось откровенное веселье, бровь чуть приподнялась:

– А вы о ком подумали?!

– О Жорж Санд, – Моргани назвал первое пришедшее в голову имя.

– Фи, Петер! Санд любила Шопена, а тот, как я помню, женщиной не был. До завтра. Уходите.

Когда он ушел, Айседора объявила сама себе:

– И я не напишу. Пусть это останется между нами…

Кого она имела в виду действительно – свою многолетнюю подругу Мэри Дести, с которой познакомилась в те годы, или более позднюю «свободную» любовь Мерседес де Акоста, тоже ставшую подругой?

Айседора слишком любила своих мужчин, чтобы стать лесбиянкой.

Миссис Дункан снедало беспокойство. И это на фоне головокружительного успеха младшей дочери. Ее Дульси стала не просто популярной, она почти знаменита, танцует в лучших залах Мюнхена, водит дружбу с великими из мира искусства, подолгу беседует с Зигфридом Вагнером, сыном знаменитого Рихарда Вагнера, ее окружают известные поэты, художники, скульпторы… Деньги потекли рекой, и Айседоре предоставлены лучшие сцены Германии.

Но это и пугало миссис Дункан. Айседора никуда не делась, она рядом, иногда послушна, чаще нет, но одновременно дочь далеко. Она нашла свой путь в танце и не советовалась с матерью. Айседора словно пошла своей дорогой, ей больше нет нужды в поддержке. Теперь Айседора вела богемный образ жизни, стала слишком свободной в речах и поступках.

И миссис Дункан… затосковала. Она даже с ностальгией вспоминала бесприютные голодные времена, когда была нужна, когда они все были единым целым и имели общую мечту. Может, не стоило уезжать в Европу? Или вообще из Сан-Франциско в Нью-Йорк? Но разве человеку дано знать, что приготовила судьба, как лучше и о чем он пожалеет в будущем. Или наоборот – не будет жалеть?

Миссис Дункан молчала, лишь поджимая губы, когда слышала, как дочь возвращается после веселья в обществе студентов, пыталась убедить себя, что ничего дурного с Айседорой не случится, ведь хватило же ума отказаться от замужества с этим Бережи. Правда, Дульси потом тяжело болела, но это даже хорошо, переболев однажды, человек получает словно прививку. Можно считать, что Айседора получила прививку от любви.

Но сомнения не проходили. В глубине души миссис Дункан сознавала, что младшая дочь из тех, кто способен одним поступком разрушить свою жизнь, и остановить Айседору не получится. Оставалось уповать на то, что все сложится хорошо.

Вот если бы они снова были объединены общей мечтой, общей идеей! Семья Дункан смогла бы удержать свою Дульси… Но Раймонд далеко, Элизабет повлиять на сестру не способна, а Август и вовсе…

– Как там мой мальчик? – вздохнула миссис Дункан. Зря дети думали, что мать вычеркнула старшего сына из своего сердца и памяти. Это невозможно, мать не может забыть ребенка, даже взрослого, если она настоящая мать. Дора Дункан могла не признавать Сарру и даже свою внучку, но не думать об оставшемся в Нью-Йорке Августе не могла.

– Может, Раймонд встретится с ним или хоть что-то узнает?

Недогадливая Элизабет, даже получая в письмах от приятельницы сведения о старшем брате, ничего не говорила об этом вслух, опасаясь вызвать материнский гнев. Знала бы, как миссис Дункан ждет ее оговорки…

Айседора действительно познакомилась с теми, кто определял интеллектуальную жизнь Мюнхена. Гросс намеревался организовать ее выступления во Дворце искусств, но этому неожиданно воспротивился уже ставший приятелем Айседоры художник и скульптор Франц Штук. Ленбах, Каульбах и Штук – мэтры Академии художеств, их слово решающее. Ленбаха и Каульбаха убедить удалось, но Штук стоял насмерть: в храме искусства нет места танцу, больше похожему на цыганский, чем на классический.

Гросс только развел руками:

– Без его согласия директор ни за что не подпишет контракт. Придется искать другое место.

– Вот еще! Давайте ваш контракт.

– Что вы задумали?

– Франц должен увидеть, как я танцую.

– Думаю, это мало что изменит, – вздохнул импресарио.

– А вы не думайте, вы займитесь делом. Согласится!

Франц Штук (это позже он станет дворянином и получит гордую приставку «фон», а пока он сын мельника, старающийся об этом забыть) визиту приятельницы-американки в свою студию удивился, но вида не подал.

Скептически оглядев покрытую мелкими пупырышками из-за сквозняка обнаженную модель, Айседора махнула девушке рукой:

– Оденься, на тебя даже смотреть холодно.

Бровь Франца слегка приподнялась, тем более, сама Айседора тоже отправилась за ширму. Он неспеша вытер кисти, сунул их в банку с растворителем, счистил с мольберта остатки краски, вымыл руки. Конечно, появление этой самоуверенной американки его не обрадовало, заранее знал, что ей нужно, но твердо решил стоять на своем.

Из-за ширмы о чем-то переговаривавшиеся девушки вышли вдвоем. Честно говоря, у Франца мелькнула мысль, что Айседора попытается заменить модель собой, потому и мыл демонстративно кисти, чтобы не поддаться на эту уловку. Если ей нравится дрожать на сквозняке, пусть дрожит, он посидит в кресле и понаблюдает, как с танцовщицы слетает ее апломб.

Девушка-модель направилась к стоявшему в углу и покрытому изрядным слоем пыли роялю, подняла крышку, протерла клавиши подвернувшейся под руку холстиной, а Айседора в тунике замерла посреди студии.

Штук скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла, пожалуй, утро обещает быть даже более интересным, чем он ожидал. Американка намерена танцевать? Раздались первые звуки расстроенного рояля, Айседора начала движение. Франк вынужден признать, что танец хорош, движения изящны, но никакого смысла в ее пробежках из угла в угол и взмахах руками он не уловил. Это не искусство!

Через час аккомпанирующая девушка устала. К тому же ей пора на другой сеанс… Айседора щедро заплатила бедолаге, закрыла за ней дверь и села на стул, поскольку уступать единственное кресло незваной гостье хозяин студии не собирался.

– Ну, вы согласны с тем, что мои танцы достойны быть показанными во Дворце искусств?

– Нет.

– Но почему?!

– Мисс Дункан, я уважаю ваше стремление быть оригинальной, понимаю желание выступать на главной сцене Мюнхена, но причем здесь искусство? – Он жестом остановил ее возражения и продолжил: – Возможно, вы старались вложить некий смысл вот в эти взмахи руками, но я этого смысла не увидел.

Айседора, совершенно уверенная, что уже покорила Штука, на мгновение растерялась и пролепетала:

– Так колыхались листьях большой пальмы под окнами виллы Аджелина в Аббацио…

Глаза художника стали насмешливыми:

– Я не был на этой вилле и не уверен, что большинство зрителей видели эту пальму. К чему все это? Зрители просто не поймут…

– Меня понимают…

– … студенты! – не дал ей договорить Штук. – Они вас на руках носят, я знаю. Но это «Каим», зал, где студенты составляют основу публики. Выступайте там, танцуйте, это прекрасно, но говорить о новом танце, новом искусстве… Увольте.

Если бы он не произнес слова о новом искусстве, Айседора, пожалуй, сдалась, она убедилась в правоте Гросса – Штука не уговорить, а без его согласия директора Дворца тоже. Она готова признать, что Францу не понравился ее танец, что художник что-то не понял, но отказывать их с Раймондом системе в праве называться новым искусством… Ну уж нет!

Через четыре часа Штук сдался, слушать дальше лекцию Айседоры о греческом танце, о танце и движении вообще, о том, как много это новое движение значит для всего человечества… и прочее… прочее… прочее… он был не в состоянии.

– Хорошо, попробуйте.

Айседора немедленно подсунула ему контракт.

– Что это? Я не директор Дворца, – нахмурился Штук. Никто не любит, когда его используют.

– Просто напишите наверху, что вы не возражаете.

Художник чуть не спросил, оставит ли она его в покое после этого. Подпись поставил размашисто, почти зло, а что делать дальше не знал. Уже давно прошло время обеда, он был голоден, однако идти обедать с этой прилипалой совсем не хотелось.

Выручил заглянувший в студию молодой человек.

– А, Василий, заходите. Позвольте вас познакомить, это мой ученик Василий Кандинский, он русский и безумно талантлив. Мисс Дункан, которая божественно танцует, только не просите ее станцевать сейчас, мисс Дункан устала.

Мисс Дункан действительно устала, к тому же ей хотелось поскорей отнести контракт Гроссу. А потому она поспешила откланяться, так и не познакомившись с Кандинским. Кто знает, как повернула бы жизнь, продлись это знакомство.

Гросс только головой покачал:

– Как вам удалось убедить Штука?

– Затанцевала, – мрачно объявила Айседора, у которой от четырехчасовой лекции болело горло.

Контракт был подписан, выступления состоялись, успех оказался феноменальным.

И Штук на концерте побывал. Глядя на небольшую фигурку, больше похожую на летящую птицу, которая не терялась даже на огромной сцене, он качал головой:

– А ведь могло не состояться.

Не могло, упрямство Айседоры способно пробить и не такие стены.

– Если бы можно, вы заставили меня выступать по два раза в день, – ворчала Айседора. По утрам у нее всегда бывало дурное настроение. Еще бы, не всякий способен, отдав столько сил танцу, восстановиться после короткого сна.

Александр Гросс усомнился:

– А вы в состоянии?

– Нет!

– Конечно, если бы вы после выступления отправились отдыхать, а не в кабачок распивать пиво и горланить со студентами, то вполне могли выспаться. Кстати, поете вы отвратительно, ни слуха, ни голоса, даже удивительно при таком чувстве ритма.

Айседора опасливо оглянулась.

– Только не вздумайте рассказать об этом моей матери.

Конечно, она говорила не об отсутствии голоса, а о студенческих пирушках.

Гросс снова покосился на свою подопечную. Ей двадцать пять, успешная танцовщица, зарабатывающая (не без его помощи) огромные деньги, мечта многих, Айседора все еще побаивалась миссис Дункан. Нет, не самой матери, Дульси уже вышла из-под родительской воли, но не из-под контроля. Она терпеть не могла выговоры, которые мастерски устраивала миссис Дункан по любому поводу. Особенно нравилось матери укорять Айседору в потере репутации из-за недостойного поведения, что по словам миссис Дункан, непременно скажется на ее популярности. Айседора могла бы возразить, что вчерашняя пирушка со студентами ничуть не повредила популярности, наоборот ее добавила. Но одна мысль о том, что мать заведет причитания на полдня, портило настроение не меньше плохого сна.

– Миссис Дункан испортит мое настроение хуже, чем что-либо другое.

– Потому и молчу… – вздохнул Гросс. – Но вы сами должны понимать, что популярность с неба не падает, а если и бывает скандальная, то ненадолго. Не стоит зарабатывать на скандальной репутации.

– Вы говорите точно как моя мама.

– В этом она права. Зря вы полагаете, что вас пустят на большую сцену или с вами будет работать серьезный оркестр, если пойдут слухи, что вы…

Айседора подняла руки, словно защищаясь:

– Поверьте, я уже слышала все эти слова в другом исполнении. Я не буду выступать по два раза в день и буду выполнять взятые обязательства, остальное вас не касается.

Александр Гросс не стал напоминать, что ради нее рискнул всем своим состоянием и хотя бы уже поэтому имеет права выговаривать.

– Не опоздайте к началу спектакля…

У Гросса была еще одна задумка – выступления Айседоры в городе Вагнера. Дункан подружилась с сыном гениального композитора, нашла того копией отца и заявила, что станцевать музыку Вагнера было бы гениально, хотя она ничуть не похожа на греческую, а оперы сама Дункан терпеть не может!

– Может или не может, но попробовать стоит, – решил Гросс и принялся действовать. Решено, следующий сезон Айседора начнет в Байройте.

Но Айседора внезапно решила иначе.

– Дульси, Раймонд приезжает!

Айседора понимала восторг старшей сестры, они без Раймонда чувствовали себя сиротливо, если мать капитан их семейного судна, Айседора его двигатель, а Элизабет рядовой гребец, то Раймонд впередсмотрящий. Он идейный вдохновитель даже Дульси, его знаниями питалась ее теория танца.

Раймонд не пожелал сидеть рядом с сестрами и матерью без дела и отправился в турне по Америке, сначала одно, потом другое, потом еще и еще… Айседора, конечно, рада, но все равно вздохнула:

– Надолго ли?

Вздыхала она не из-за Раймонда, вспомнился Август, которого практически вычеркнули из жизни и из памяти.

– Элизабет, ты не знаешь, как они с Саррой там?

Сестра лишь помотала головой, но Айседора поняла, что Элизабет просто не желает говорить.

И вот к вокзалу Мюнхена подходил поезд из Парижа… Айседора вдруг поняла, как соскучилась по брату. Когда-то они и дня не проводили врозь, но с недавнего времени у каждого своя жизнь.

Из окна вагона им с Элизабет и миссис Дункан приветливо махал рукой Раймонд и… Нет, этого просто не могло быть – с младшим братом приехал и старший!

Вокзальный шум и голоса заглушили растерянный возглас миссис Дункан:

– Август…

Вышедший из вагона старший сын склонился к руке матери:

– Простишь ли ты меня когда-нибудь, мама?

– Давно простила, – прошептала Дора, стараясь не разреветься. Вокруг нее стояли ее дети, все четверо! Взрослые, сильные, уверенные в себе.

– Мама, хорошо то как!

– Да, Дульси, да.

Семья собралась снова. Совсем не хотелось вспоминать размолвки и неприятности, вернее, они весь вечер вспоминали, но со смехом.

– А, помните, как мы сбежали с квартиры миссис Робинсон? Она гналась за нами половину улицы и размахивала руками, пока не споткнулась и не упала.

– А булочки из лавки на углу казались самыми вкусными на свете, хотя были серыми и пресными.

– Да, если ты не ел целый день, то и черный хлеб кажется вкусным.

– Помните наши спектакли в сарае? Как Дульси забыла текст и трижды повторила одну фразу, а потом вдруг принялась танцевать…

– Всем понравилось, но я боялся одного: только бы сестричка не запела, чтобы не распугать зрителей.

Раймонд не преувеличивал, у Айседоры при абсолютнейшем чувстве ритма было полное отсутствие голоса. Даже в спектаклях у Дейли ее умоляли открывать рот, но не издавать не звука. Сам Дейли говорил:

– Ваше место в пантомиме и не дальше.

К счастью, он ошибся.

Пока вспоминали Нью-Йорк, Айседора тихонько поинтересовалась у Августа:

– Как твои жена и дочь?

Она боялась услышать, что что-то случилось, потому Август один, но брат лишь вздохнул:

– Я уже так скучаю по своей малышке… Знаешь, она похожа на тебя.

– О чем вы там шепчитесь? – строго поинтересовалась мать.

Айседора вскинула голову:

– Август сказал, что его дочь похожа на меня, мама.

Миссис Дункан сделала вид, что это ее не удивило, но не имеет никакого значения.

Два дня они наслаждались обществом друг друга, удачные гастроли Айседоры по Германии позволили всем расслабиться и не думать о деньгах.

– Вы теперь богаты? – осторожно поинтересовался Август у Элизабет. Сестра помотала головой:

– Не богаты, но Дульси очень успешна. Все еще впереди.

– Эти американцы такая скучная нация! – заверял всех Раймонд. – Мне с ними невыносимо.

– Раймонд, а ты разве не американец?! – хохотала Айседора.

– Я европеец, а еще вернее – грек Древней Эллады, случайно оказавшийся в этом времени. Да, по духу я житель Эллады. – И вдруг, оглядев семью, заявил:

– Мы все дети Эллады!

Это прозвучало словно гром с ясного неба. Верно! Как они могли забыть о том, что их всех объединяло раньше – мечте об Элладе?

– Нужно совершить туда паломничество! – объявила Айседора. – Мы же всегда мечтали поехать в Грецию, увидеть Парфенон, Акрополь, все-все!

– Но… да, это было бы здорово! – первым опомнился от столь потрясающего предложения Раймонд. – Но на что мы поедем, на что будет там жить? Впрочем, говорят, в Греции жизнь дешева, можно питаться маслинами, козьим сыром и молоком, покупая его у крестьян за гроши…

Раймонд принялся развивать мысль о том, как будет здорово всей семьей жить в Греции, к нему присоединились обе сестры. Теперь уже Айседора мечтала о подъеме с рассветом, скромном завтраке горстью маслин и простым хлебом, потом прогулки по окрестностям, пение и танцы, декламация стихов, потом такой же скромный обед из овощей и хлеба…

– Вино обязательно должно быть разбавленным! – горячился Раймонд. – Греки не пили его без воды.

Август молчал, как он мог что-то диктовать семье? А Элизабет вдруг опомнилась:

– А ты, мама, как ты думаешь?

Все замолчали, повернувшись к миссис Дункан. Все это время она сидела, внимательно слушая горячее обсуждение, но что если мать не согласна? Если не поедет она, кто-то должен будет остаться, никакого единства не получится.

– Мама, ты поедешь?

Глупцы, они думали, что мать воспротивится! Нет, она не была озабочена, миссис Дункан с трудом скрывала захлестывающую сердце радость – ее детей, всю их семью объединила прежняя мечта об Элладе. Они снова стали единым целым, снова все пятеро вместе, неразлучны и сильны этим единством.

– Конечно, я там, где мои дети и их мечта.

Обнимались, плача от счастья.

Началась активная подготовка к поездке, заключавшаяся в покупке новых сандалий, туник, изготовлении пеплосов, чтении книг и изучении артефактов во всех доступных музеях.

Улучив минутку затишья в бешенной активности, Айседора предложила Августу:

– Ты скучаешь по жене и дочери. Пригласи их с нами в Грецию. Думаю, там мама будет более милостивой.

– Дульси, у них не хватит средств…

– Тсс! – приложила пальцы к его губам сестра. – Деньги есть у меня, а ведь мы одна семья – Дункан, верно?

– Спасибо, Дульси…

Сколько вечеров, стараясь не думать об урчащих от голода желудках, о том, что завтра могут оказаться на улице, Дункан мечтали, что когда-то поедут в Грецию, чтобы поклониться святым для них местам, прочитать стихи на ступенях древних храмов, станцевать на некогда шумных площадях, словно бы совершив этим жертвоприношение древним богам. Они не задумывались языческое ли это приношение, был важен сам факт поклонения древней Элладе. Это поклонение семья могла совершить, только собравшись вместе, снова став единым сплоченным целым. Несколько лет они были врозь, и вот теперь воссоединились. Значит, пришло время осуществить многолетнюю мечту.

– Мы должны повторить путешествие Одиссея! Хотя бы часть его, – поправил сам себя Август.

Это показалось остальным гениальным.

– Да, конечно!

– Только так!

– Август, ты умница!

Александр Гросс не мог поверить своим ушам:

– Айседора, вы шутите?

Объявить об отъезде буквально за день, да еще и по телефону? Это мог быть только дурацкий розыгрыш.

– Нет, не шучу. Мы действительно уезжаем в Грецию.

– Но Греция не лучшее место для отдыха. Есть куда более привлекательные курорты.

– Мы не на курорт. Хотим повторить часть путешествия Одиссея.

– Вы с ума сошли или наслушались бредовых идей своего брата? Я подготовил несколько контрактов, от которых будет зависеть вся ваша концертная деятельность на следующие годы. Вы же мечтали о Байройте.

– Все потом, сначала в Грецию!

Гросс попытался поговорить с миссис Дункан, зная, что та может повлиять на дочь.

– Миссис Дункан, перед Айседорой открываются такие перспективы! Ее танец только начал завоевывать Европу, но впереди весь мир. Зачем ей Греция?

Он не знал к кому обращается за помощью. Дора Дункан не собиралась отказываться от возможности воссоединения семьи. В Элладе это получится само собой, они родятся заново и станут сильны как никогда. Байройт? Снова Мюнхен? Даже Париж или Лондон? Но там Айседора будет принадлежать не ей, не семье Дункан, а сцене, приятелям-эстетам, поклонникам, толпе. Нет, миссис Дункан однажды уже позволила семье распасться, второй раз она эту ошибку не совершит.

– Греция – начало мира. Мы возвращаемся к истокам, чтобы принести чистой воды из них людям.

Несколько мгновений Гросс смотрел на Дору, пытаясь понять, сумасшедшая ли та или просто прикидывается. Так и не понял, растерянно уточнил:

– А к истокам нельзя после турне?

Дора лишь посмотрела на импресарио, как на ничтожество.

Тот воскликнул в отчаянье:

– Но Айседора сорвет уже подписанные договора! Это будут сумасшедшие убытки!

Он не стал говорить, что внезапный отъезд Айседоры может поставить его самого на грань разорения.

– Не все в жизни измеряется деньгами, мистер Гросс.

Глядя в спину удалявшейся с гордо поднятой головой миссис Дункан, Александр вздохнул:

– Да, есть еще обязательства и репутация.

Если бы Айседора предупредила заранее, пока он не подписал эти контракты…

Супруга Александра, которая не так давно сидела у постели больной Айседоры после разрыва той с Бережи, успокоила мужа:

– Не спеши расторгать. Не думаю, что их интерес к Греции надолго, они никогда не были в Афинах и не понимают, что древние камни хороши только для экскурсий, а жить жизнью Эллады сейчас невозможно. К тому же у Дункан быстро закончатся деньги.

– Вот тут ты ошибаешься, она может прожить пару лет, не танцуя вообще. Даже со всей семьей.

– И все же не спеши.

Похоже, миссис Гросс знала жизнь даже лучше своего опытного супруга.

Они упрямые, эти Дункан, особенно в решении пройти путь аргонавтов от Итаки до Афин. А дальше будет видно.

Август с Раймондом, забыв свои прежние споры о том, кто важней, не зря с утра до вечера изучали тексты и карты, теперь они знали назубок не только легенды об Одиссее, но и его ежедневное меню, устройство судна, особенности подвязывания сандалий, слова гимнов, призывающих милость того или иного бога… да мало ли что нужно знать последователям Одиссея.

А еще братья Дункан точно знали, что плыть надо на большой рыбацкой лодке под парусом.

В июле в Превезе, куда они добрались из Венеции на небольшом корабле, жарко, так жарко, что все нормальные люди прячутся в тени до заката. Летом вся жизнь в южных морях сразу после рассвета и потом перед закатом. А днем лодки вытащены на берег, улицы пусты, рынок тоже. Только поэтому шествие нескольких странных личностей в туниках и сандалиях не вызвало большого ажиотажа.

Обмахиваясь кто чем и то и дело вытирая пот, Дункан искали того, кто согласится помочь в исполнении великой мечты. Пока не находили. Видя, что матери слишком тяжело на жаре, Раймонд и Август усадили своих женщин в тени и отправились на берег сами:

– Мы найдем подходящее судно и позовем вас.

Даже Айседора не воспротивилась.

Лодки на берегу были, но вытащенные из воды и без хозяев. Некоторые у небольшой пристани на привязи. В одной из таких возился, выбрасывая в воду на радость крикливым чайкам остатки утреннего улова, хозяин. Братья переглянулись: то, что нужно! Кораблик, скорее большая рыбацкая лодка под парусом, достаточно старая, чтобы сойти за подобие Арго, но достаточно крепкая, чтобы не пойти ко дну через час.

Отправляясь на берег, Раймонд позвал с собой местного торговца сувенирами все равно маявшегося в лавке без дела из-за отсутствия покупателей. Этот продавец немного говорил по-английски и вполне мог сойти за переводчика. Он согласился за весьма щедрую сумму послужить благой цели ведения переговоров странных американцев с местными рыбаками.

И вот теперь пришла его очередь объяснять суть вопроса.

Хозяин скромного суденышка никак не мог взять в толк, чего от него хотят. Наверное, неправильно перевели.

– Покатать на лодке? Но у меня не прогулочный корабль, я рыбу ловлю. Сети всюду, чешуя…

– Прекрасно! Нам это и нужно – сети, парус, песни…

Разных людей рыбак в своей жизни видел, но таких ненормальных встретил впервые. Одетые в какое-то тряпье, с голыми ногами и венками на головах, они просили плыть по маршруту Одиссея! Да еще и питаться собрались сыром с оливками и вяленым мясом. Это в такую-то жару. Денег отвалили столько, что его лодку проще было отдать этим чокнутым, а себе купить новую, но рыбак решил плыть. Правда, нанял помощника, чтобы справляться с парусом.

Сарра от одного вида утлого суденышка пришла в ужас:

– Мы утонем от первой же волны.

Хорошо, что владелец лодки не понимал английского, не то мог и бросить таких пассажиров. Они с помощником ловко поставили парус и повернули от берега, на всякий случай не удаляясь далеко.

Мутить начало почти всех и сразу. Небольшая качка для людей, страдающих морской болезнью, тяжелее всего. К качке добавлялся противный запах подгнившей рыбы, к сандалиям прилипала чешуя, парус хлопал на ветру, приходилось то и дело пригибаться, чтобы не оказаться за бортом или без головы. Небольшое суденышко не предназначено для семерых пассажиров, да еще и таких странных.

Они старательно поддерживали боевой дух друг у друга:

– Смотрите, вон там Итака! Это Итака? – Раймонд на всякий случай уточнил у рыбака.

Название острова тот понял, отрицательно замотал головой:

– Нет, это Лефкада. Итака дальше.

Раймонд почувствовал новый приступ тошноты от одной мысли, что до родины Одиссея еще так далеко!

– Хотите сыра? – бодро поинтересовалась у Сарры с дочерью Айседора. Те дружно замотали головами, их тошнило. – А я буду.

Но и она не стала. Сыр купили заранее еще утром и на жаре он превратился в нечто тягучее и вонючее. Вместе с пропавшим сыром за борт полетело и содержимое желудка…

Рыбак с помощником переглянулись:

– Смотри, как им плохо. Надо доставить поскорей, пока совсем не сдохли.

Решили не огибать Лефкаду со стороны моря, а пройти проливом, чтоб сократить путь.

– Так ведь они хотят сначала на Итаку, а потом вообще вплавь до Афин и куда-то дальше.

– Я дальше не поплыву, – отказался помощник.

– Я тоже. Да и они не поплывут.

– И с тобой и обратно не отправлюсь, мне в Стратос надо, там у сестры дочь родилась, хочу навестить.

Немного очухавшийся Раймонд, услышал слово Стратос и тут же подскочил, едва успев нагнуться, чтобы не быть сшибленным парусом.

– Стратос?

– Да.

– Нам туда надо.

Рыбак явно обрадовался, что мучиться с непонятными пассажирами придется недолго, закивал, мол, доставлю.

Теперь предстояло сообщить новость остальным. Никто не возражал, все уже поняли, что путешествовать куда лучше по суше, чем в утлом суденышке по морю. Несчастная Мэри умоляла мать сойти на берег:

– Мамочка, давай, лучше пешком пойдем!

Сарра и сама была бы рада пешком, чем в провонявшей рыбой лодке.

Когда проплывали Итаку, рыбак даже показывать на остров не стал, только головой покачал, сокрушаясь.

Такого местные рыбаки еще не видели – двое мужчин, четыре женщины и маленькая девочка в невероятных одеяниях (кто же теперь носит туники?) сошли на берег и плюхнулись на землю, готовые вцепиться в нее, только бы не вернули на борт рыбацкого суденышка.

– Кто это?

На вопрос местных жителей помощник рыбака презрительно махнул рукой:

– Американцы.

– A-а… А чего это они так?

– Укачало.

Есть не хотелось совсем, хотелось одного – лечь и умереть или хотя бы заснуть.

Умирать быстро передумали, а заснуть не удалось.

– Айседора, похоже, здесь нет гостиницы. Может, мы зря сошли на берег, надо было плыть до самых Афин?

Айседора, которую стало мутить при одной мысли, что пришлось бы еще качаться на волнах, помотала головой:

– Только по суше. Пусть сдадут нам дом до завтра.

Дома в деревне не сдавали, но разместили переночевать в одной-единственной комнате, больше в рыбацкой хижине не было.

– Они не знают английского, – с горечью констатировал Раймонд. – И древнегреческого тоже. Но это не Стратос.

– Нас обманули?!

– Стратос в стороне от моря, надо еще ехать.

– Хорошо, завтра отправимся, – пробормотала едва живая от усталости Айседора.

Август в стороне успокаивал рыдавших Сарру с Мэри.

Путешествие по земле Эллады еще не началось, а проблем уже хватало.

– Мы просто неправильно составили маршрут, нужно было сначала в Афины, – попыталась предположить Элизабет.

– Нет! – бодро возразил уже пришедший в себя Раймонд. Он вообще лучше других переносил дорогу и почти не страдал от качки. – Завтра мы начнем путь по священной земле Эллады, а Афины будут заключительным ярким аккордом!

Его понесло, теперь захотелось порассуждать о Сократе. Рассуждал бы до утра, но Август просто запустил в брата сандалией:

– Заткнись, и без тебя голова болит.

Стоило замолчать Раймонду, как завопила маленькая Мэри:

– Мама, тут что-то кусается!

– Не выдумывай.

– Нет, кусается!

Через пару часов искусаны были все. В деревянных кроватях больше похожих на простые скамьи водилось несметное количество клопов!

Остаток времени до рассвета провели на улице, уже не пытаясь заснуть и старательно перетряхивая одежду. Стоит унести на себе пару насекомых, они не дадут покоя еще долго.

– Как хорошо, что на нас туники. Сара, переодевайтесь и вы с Мэри, не то пропадете в своих цивилизованных нарядах, – смеялась Айседора.

Миссис Дункан снова обиженно поджимала губы, не стоило звать с собой эту американку с ее капризной дочерью, никогда Сарра не будет увлечена миром Эллады и мечтой Дункан настолько, чтобы влиться в семью по-настоящему.

Сарра не только не переоделась, напротив, вытащила из чемодана красные туфельки и обула в них дочь. Все эти сандалии глупости, у девочки уже ножки грязные как у нищенки, к тому же пальчик сбит – задела за камень.

Стук каблучков этих туфлей прозвучал на камнях Парфенона оскорбительно. Раймонд предложил:

– Мы должны поклясться на этих древних священных камнях друг другу и древней Элладе.

– Да, – поддержала его Айседора. – Поклянемся, что всегда будем едины в мечтах и помыслах, никогда не вступим в брак, чтобы не изменять нашей цели!

Они еще много что наговорили в своей клятве, делая вид, что не догадываются о существовании Сарры и маленькой Мэри с ее красными туфельками. Когда уже положили руки на камни, чтобы те приняли клятву, Айседора, заметив, что Август не знает, что делать, смилостивилась:

– Те, кто уже женат, пусть останутся в таком положении.

Сарра, фыркнув, потащила дочь в сторону. Слишком явным было неприятие ее со стороны семьи Дункан. Август со вздохом положил руку рядом с руками матери, брата и сестер.

Элизабет потом попыталась смягчить впечатление:

– Сарра, не обращайте внимания на нашу семью. Эта клятва не против вас с Мэри, просто мы всю жизнь мечтали о Греции и всегда были единым целым. Вы привыкните, вам понравится.

Сарра не ответила, но хотя бы не ушла.

Нынешняя Эллада была мало похожа на ту, которая существовала в их воображении. Дункан просто жили в своих мечтах, своем созданном еще в Сан-Франциске и имеющим мало общего с действительностью мире. Силой этой мечты они населяли окружающие горы, камни, море образами из трагедий Эсхила и Софокла, в обычном городском шуме Раймонду слышался хор, поющий дифирамбы, а Айседора на камнях театра Диониса видела танцующих данаид и не понимала, почему другие не видят.

– Молю о том, чтоб никогда

Здесь не гремели мятежи и смуты

Усобиц ненасытных…

Молю о том, чтоб гражданам на радость

Согласье здесь царило и любовь… – Раймонд читал Эсхила, стоя в центре Театра Диониса. Он явно представлял себя актером, играющим Даная.

Айседора поддержала, она не могла петь, но принялась танцевать вокруг брата, пытаясь выразить то страх дочерей Даная, то покорность судьбе, то решимость по приказу отца убить своих мужей, то метания Гипермнестры, полюбившей своего супруга Линкея, а потому неспособной прервать его жизнь…

Дора, присев на каменные ступени театра, с восторгом наблюдала за сыном и дочерью. Раймонд читал на древнегреческом, Август, который знал текст, пытался объяснить суть Сарре, которую откровенно тяготила необходимость вместе со странным семейством часами бродить по раскаленным камням, слушая декламации Раймонда.

Ее муж тоже метался между матерью, сестрами, братом и женой с дочерью. И тоже должен был выбрать. Сарра так и сказала:

– Август, пожалуйста, выбери что-то одно. Эллада – это хорошо, возможно, прекрасно, но мы с Мэри живет в современном Нью-Йорке. Да и твоей семье стоило бы вспомнить о нормальной жизни.

– Посмотри, как она танцует, – показал Август на фигурку Айседоры, которая казалась такой тоненькой и хрупкой посреди огромной каменной сцены. – Разве это не может существовать одновременно с Нью-Йорком?

Когда он обернулся через минуту, жены с дочерью уже не было на месте. Дора права – они никогда не смогут стать настоящими Дункан, влиться в семью. Но Сарра вовсе не была уверена, что это плохо. Не все же в этом мире помешаны на Элладе.

В Афинах у Айседоры родилась потрясающая идея:

– Мы должны построить храм танца!

Усомнился даже всегда обитающий в облаках Раймонд:

– Ты представляешь, сколько он будет стоить?

– У меня есть средства, заработала. И еще заработаю, как только стены храма вознесутся к небесам.

– Чем, будешь торговать в нем сандалиями? – фыркнул, не сдержавшись Август.

– Будем давать концерты.

Они не сразу нашли место, но когда Раймонд обнаружил, что площадка на одном из невысоких холмов находится точно на высоте Акрополя, все пришли в восторг – то, что надо!

С трудом разыскали пятерых крестьян, считавших землю на холме своей. Те смотрели на чудных американцев с плохо скрываемым сомнением, а потом с жалостью. Но цену заломили такую, что возмутилась даже Элизабет:

– Но это невозможно дорого!

После хорошей пирушки цену удалось сбить в несколько раз, но все равно дороговизна страшная.

– Кажется, они считают, что каждая нить наших туник золотая или что деньги сыплются с неба именно нам в руки, – вздыхала миссис Дункан, опасаясь, что такая прозаичная вещь как деньги, может разрушить их мечту.

Айседора успокаивала ее:

– Мама, не бойся, мы справимся.

Началось строительство. Оно шло вяло, жара и отсутствие воды сильно затрудняли работу. На соседних холмах журчали ручьи, росли деревья, а их был голым и безводным.

Раймонд не сдавался:

– Есть такая вещь как артезианские скважины, слышали? Это дорого, зато какая вода! В наш храм будут ходить за духовной пищей и за чистейшей водой.

Идея понравилась, заказали скважину. Это действительно оказалось дорого, а главное, не приносило результатов. Чем глубже копали, тем меньше была вероятность найти живительную влагу в этой скале, скрытой под тонким слоем сухой земли. Местные крестьяне наконец признались, что холм называется проклятым именно из-за отсутствия воды, потому на нем никто ничего не строил.

– Можно прорыть канал откуда-нибудь… – Энтузиазма в голосе Раймонда уже не было.

Айседора отмахнулась:

– Если местные знали, что воды нет, но не остановили нас, продав негодную землю втридорога, сколько же они потребуют за воду для канала? Дешевле будет доставлять ее в бутылках из Афин.

Но семья не унывала, они встречали каждый рассвет на древних развалинах, питались козьим сыром и лепешками, пили похожее на политуру и цветом, и вкусом местное вино, закусывали солеными оливками и были счастливы.

Пока рабочие возились на холме, у Раймонда возникла новая идея. Он нашел, что песнопения в греческих храмах, вернее, мелодии прекрасно подходят к древнегреческой поэзии, тексты «Просительниц» Эсхила, тех самых, которых посреди Театра Диониса читал Раймонд и танцевала Айседора, изумительно ложатся на эти напевы. Как раз в это время Дункан услышали звонкие голоса греческих мальчиков, мальчишки просто распевали то, что слышали с рождения. Это показалось столь прекрасным, что сомнений не оставалось – все, что им нужно это собрать хор мальчишек с их звонкими голосами и научить исполнению текстов Эсхила. Да, у Эсхила хор дочерей Даная, но почему бы не заменить звонкими голосами мальчиков?

Забросив идею артезианского колодца, Раймонд принялся перекладывать древние тексты на новую музыку. Айседора никогда не была способна взять хоть одну верную ноту, зато у Раймонда слух и голос идеальные, но еще прекрасней у отобранных в хор десяти мальчиков. Он напевал, мальчишки повторяли. Почему бы не заработать, голося следом за этим чудаком?

Их считали чокнутыми, Дункан смеялись: не привыкать!

Когда Сарра уехала, забрав с собой Мэри, Август махнул рукой: меньше проблем. Миссис Дункан могла быть счастлива, семья действительно стала единой, загорелась мечтой, ради которой можно плюнуть на остальной мир.

Разрушить эту мечту и вернуть Дункан с древнегреческих небес на землю способно только одно: деньги. Можно сколько угодно проклинать их, презирать или твердить, что не нужны, но, когда их нет, исполнение мечты по крайней мере откладывается.

Это произошло и с новым храмом танца.

Очнувшись от мечтательного угара, Айседора внезапно обнаружила, что счет тает куда быстрей, чем углубляется колодец и растут стены храма. Появилась надежда, что поможет король Греции, ведь их с хором мальчиков пригласили выступить перед королевской семьей, но, увидев скучающие лица принцесс и принцев во время чудесного, по ее мнению, выступления, Айседора поняла, что помощи ждать не стоит. Древнегреческие песнопения даже в исполнении чудесного хора мальчиков и сопровождаемые вдохновенным танцем никого не заинтересовали.

Местные крестьяне были готовы пить вместе с американцами на пирушках (за счет Айседоры, разумеется), подрабатывать на строительстве, глазеть на выступления, но не более. Раймонд возмущался:

– Греки не понимают древнегреческий язык! Они забыли язык Эллады и ее культуру совсем! Статуи и древние руины воспринимают только как источник заработка!

Но сколько ни возмущайся, денег от этого не прибавится.

– У нас осталось средств на неделю, не больше, – честно призналась Айседора.

– Ты же говорила, что заработала много?! – ужаснулась мать.

– Да, мама, но мы много и потратили.

– Что же делать?

Впервые в голосе матери Айседора услышала отчаянье. Стойкая в любых жизненных бурях Дора Дункан поникла из-за провала их мечты.

– Я позвоню Гроссу!

– Дульси, он не даст денег в долг, а если и даст, то не столько, чтобы нам хватило на новое строительство.

Айседора взяла руки матери в свои:

– Мамочка, мы отложим исполнение своей мечты, но не откажемся от нее совсем. Еще не пришло время. Мы вернемся в Элладу победителями. Ты мне веришь?

Мать кивнула, стараясь сдержать слезы. Она видела, как Айседора на рассвете ходила танцевать в театр Диониса. Танцевала, словно прощаясь навсегда. Это очень грустно – прощаться с мечтой.

– Верю, Дульси. Только поклянись, что не забудешь, что вернешься.

– Клянусь, мама. – И вдруг оживилась: – А в Вену мы отправимся вместе с хором, и я буду танцевать в его сопровождении! Так мы заработаем на новый храм.

– У тебя есть такой контракт?

– Гросс заключит.

Гросс действительно заключил, но предупредил, что публика не поймет греческие песнопения.

– Разучите на всякий случай «Голубой Дунай».

Совет оказался дельным, публика с каждым днем все менее терпимо выслушивало лекции о древнегреческом хоровом пении, холодно принимая танец Айседоры на тему «Просительниц» под голоса юных афинян, и непременно требовала «Голубой Дунай». Иногда требовать начинали сразу… Мечта о возрождении прекрасной Эллады таяла быстрее снега на солнце.

– Мадам, пройдите и успокойте своих воспитанников, – голос метрдотеля звенел возмущением и даже с трудом сдерживаемым гневом.

– Что случилось? – испугалась Айседора.

– Посмотрите сами.

Чудные мальчики, собранные в хор у подножья Олимпа и в окружающих Афины деревнях, вовсе не желали менять свои привычки вдали от дома. Они требовали хлеб, маслины и сырой лук, грозили разнести ресторан, если не получат привычной еды, швыряли в официантов мясом со своих тарелок, что-то крича… Никто не понимал их речь, а они не понимали по-немецки.

С трудом замяв скандал и выплатив оскорбленным официантам отступные, Айседора впервые задумалась, что делать с хором дальше. Раймонд со вздохом подтвердил наличие больших проблем из-за буйного поведения повзрослевших певцов, они безобразно вели себя в обществе, не желая подчиняться чужим правилам, в конце концов, никто не просил привозить их из родных деревень в этот город, где морщатся от запаха свежего лука. Мальчишки умудрялись удирать из своей спальни через окно и напиваться в ближайших барах.

Но это оказались не самые большие проблемы.

Айседора и Раймонд не учли главного – у хористов начали ломаться голоса! То один, то другой во время выступления «давали петуха». Хор из стройного многоголосья превращался в какофонию. Зрители свистели и топали ногами, мальчишки злились и хулиганили все больше.

Наконец, Айседора не выдержала:

– Все за мной!

Решив, что их ведут повеселиться, хористы с удовольствием подчинились приказу. Они не возражали против обычной одежды, купленной Айседорой вместо туник и сандалий, не отказались от некоторой суммы на мелкие расходы, после чего были посажены в поезд и отправлены домой.

Не доверяя своим бывшим хористам, Айседора и Раймонд лично убедились, что ни один из вагона не выпрыгнул.

– Дульси, кажется, они рады вернуться к своему образу жизни, – заметил Раймонд.

Глядя вслед уходящему поезду, Айседора вздохнула:

– Да, мы зря привезли их сюда. Мне кажется, что это тает наша мечта.

– Мы поспешили, мир еще не готов к новой Элладе.

– Нет, он уже никогда не будет готов. Время Эллады прошло, Раймонд. Придется это понять и принять.

– А как же наша мечта? Как же мама?

Айседора не ответила, ей нечего было сказать…

Мать осталась в Мюнхене с Элизабет, миссис Дункан было трудно угнаться за беспокойными детьми, она больше не надеялась на единство семьи и триумфальное возвращение на землю Эллады. Тем более, выкачав у сестры еще уйму денег на раскопки бесплодного холма Копаное, Раймонд вернулся в Германию с… молодой женой и новорожденным сыном! Уже у двоих детей были семьи и дети, Айседора без конца в кого-то влюблялась, каждый следующий роман был ничуть не счастливей предыдущего и грозил разрушить не только ее собственную жизнь, но и благополучие семьи, которое держалось на заработках младшей Дункан.

Доре приходилось признать, что даже поездка в Грецию не сплотила Дункан, скорее, развела в разные стороны. Рядом с матерью была лишь верная Элизабет, да и куда той деваться, старшей из дочерей шел тридцать четвертый год…

А Айседора и вовсе собралась на гастроли в Россию.

Айседора диктовала уверенно и спокойно, Петр едва успевал записывать.

В голосе Дункан даже звучала насмешка, она словно удивлялась нелепости собственного поведения. И только в рассказе о прощальном танце в театре Диониса, где тогдашняя Айседора поняла о тщетности их мечты, прозвучала грусть. Нынешняя Айседора оплакивала несбывшуюся мечту также как много лет назад.

И еще сожаление проявилось, когда говорила о требовании зрителей исполнить «Голубой Дунай».

– Даже в Байройте на родине Вагнера требовали этот «Дунай»!

В эту дикую страну, где по слухам медведи бродят даже по улицам столицы?!

Элизабет могла сколько угодно убеждать мать в том, что никто Айседору в блистательном Петербурге не съест, что рассказы о медведях глупая шутка газетчиков, что многие русские проводят время на европейских курортах и показывают себя образованными и культурными людьми, часто куда более воспитанными, чем те же американцы.

Сама Айседора отнеслась к поездке в Петербург совершенно легкомысленно. Она не поверила рассказам о диких-диких русских, гуляющих по улицам под ручку с такими же дикими медведями, но не поверила и сведениям о настоящих русских морозах. Ей было не до того, в сердце пылала любовь к немецкому писателю Генриху Тоде, женатому человеку, к которому она мчалась через всю Германию, чтобы насладиться очередной ночью любви, а на следующий день продолжить выступления. Жена Тоде терпела, но как долго такое могло продолжаться?

Айседора понимал, что как только пересечет границу с Россией, никаких вылазок в объятья Тоде больше не будет, возможно, это подтолкнуло дать согласие на гастрольную поездку. Россия спасла потерявших голову Дункан и Тоде от настоящего скандала, который мог дорого стоит обоим.

От Берлина до Санкт-Петербурга Норд-Экспрессом два дня пути, но показалось, что попала в другой мир.

На границе с Россией в Вержболово предстояло совершить пересадку. Она заключалась в переходе через платформу в точно такое же купе такого же вагона. Российская железная дорога имела и имеет другую ширину колеи, что делает невозможным движение европейских поездов напрямую. Потому два поезда Норд-Экспресса просто встречались у одной платформы, и пассажиры переходили в вагон напротив.

В Германии от города до города и глаза сомкнуть не успеешь, здесь же потянулись заснеженные леса, перелески, поля. Казалось, просторам не будет конца, был момент, когда Айседора усомнилась, в том ли поезде едет, не везут ли их в страшную Сибирь, ведь вокруг сплошной снег. Тем более, когда поезд встал из-за снежных заносов в ожидании, когда расчистят пути.

В вагоне было тепло, работал ресторан, никаких неудобств пассажиры не испытывали, но тем, кто впервые сталкивался с российскими расстояниями, было не по себе. Проводник ответил, что до ближайшего города две сотни верст и посоветовал не беспокоиться, мол, занос расчистят и поедем. Айседора понятия не имела, что такое «две сотни верст», однако снежная пурга за окном и отсутствие хоть какого-то жилья и света на горизонте спокойствия не добавляли. Она со смехом поинтересовалась у попутчика-русского, ехавшего в соседнем купе, не завезли ли их случайно в Сибирь. Тот от души расхохотался:

– Нет, мадам, при всем желании за десяток часов до Сибири не доедешь. Вот за десяток дней только-только до нее добраться и можно, да и то на краешек.

Айседора ужаснулась: сколь же огромна страна, по которой можно ехать десять дней и не проехать половины?!

А попутчик доверительно сообщил:

– И медведей на улицах в Петербурге тоже можете не бояться. Они зимой спят под снегом в своих берлогах. Иное дело летом… вот тогда…

Айседора не заметила насмешливого блеска в глазах, тем более, второй попутчик начал поддакивать:

– И правда, медведи зимой в спячке.

И то хорошо…

Из-за снежных заносов в Санкт-Петербург прибыли с опозданием, но это обычно для зимы.

Айседора задумалась…

Если написать о своих нелепых вопросах и страхе, получится, что она почти запаниковала. Так и было, но признаваться в мемуарах совсем не хотелось. Как и в том, что она оказалась совершенно не готова не только к заснеженным просторам и огромным расстояниям, но и к русской зиме. Ей хотелось показать весь трагизм положения, но иначе, тем более, Дункан действительно увидела в Петербурге то, чего не ожидала – горожане хоронили расстрелянных в предыдущий день 9 января на площади перед царским дворцом мирных жителей. Ей уже казалось, что видит страшную процессию – люди, несущие гробы, их горькое пение, больше похожее на стон… Страшное предзнаменование…

Да, вот об этом и стоит писать, а жуткий мороз только подчеркнет трагедию.

«Поезд опоздал… на сутки… все из-за снежных заносов… к тому же был страшный мороз, промерзла до дна Нева, замерзали на лету птицы, даже конные повозки передвигались как-то неуверенно, наверное, и лошадей такой холод убивал… Несчастные возницы хлопали себя по бокам, пытаясь хоть как-то согреть руки…»

Петр Моргани смотрел на свою работодательницу с некоторым изумлением:

– Мадам, разве в 1905 году была столь суровая зима?

– Да! – энергично кивнула Айседора. – Мне сказали десять градусов мороза.

– Но при десяти градусах Нева не промерзает и птицы на лету не падают. Это даже не слишком холодно для января, бывает куда холодней.

– Я промерзла и была готова упасть, словно птица на лету сразу как только вышла из вагона.

Айседоре стало холодно от одного воспоминания.

Секретарь с трудом сдержал улыбку но продолжал возражать:

– И разве Норд-Экспресс может так сильно опоздать?

– Хорошо, сегодня идите, я подумаю до завтра и продиктую иначе.

Какой настырный этот русский! Может для них десять градусов мороза и мелочь, а вот ей показалось, что холод пробрал до костей, а морозный воздух перехватил дыхание. Да, у не даже легкие промерзли после первого же вздоха.

Если честно, приехав в следующий раз зимой 1907–08 годов, а потом прожив в 1923–24 годах, Айседора уже не ужасалась морозам в десять градусов, она была к холодам морально готова. Но в первый раз по-настоящему окоченела в первую же минуту.

Единственным неудобством оказался промерзший из-за ожидания экипаж. Правда, ее укутали мехом, и до гостиницы довезли быстро, и там сразу предложили принять горячую ванну чтобы не заболела, но воспоминание о ледяном воздухе, наполнившем легкие после первого же вдоха, оказалось сильней приятных воспоминаний.

К тому же ей очень хотелось трагизма в повествовании. Пусть Петр возражает, она так и оставит: страшный мороз, падающие на лету птицы, промерзшие реки (говорят, в Петербурге их много, не одна Нева), окоченевшие возницы.

А еще она напишет об увиденной трагедии.

Назавтра Моргани продолжил не соглашаться с ее трактовкой событий:

– Мадам, убитых в тот день хоронили тайно и ночью. Никто не мог нести гробы с пением, это делалось так, чтобы избежать огласки.

Айседора отправила секретаря прочь и написала текст сама, пригрозив Моргани, что если тот при расшифровке исправит хоть слово, то будет уволен. Секретарь только пожал плечами… Так и остались в книге мороз, сковавший реки, окоченевший возница, объяснивший (не знавшей ни слова по-русски американке) ситуацию с расстрелом и похоронная процессия из тысяч гробов и прочее. Чем лучше медведей на улицах?

Но Айседора хотела, как лучше…

– Петер, а медведи действительно зимой спят в своих берлогах под снегом?

Секретарь вытаращил на Дункан глаза:

– Да, спят. Многие животные впадают в спячку на зиму.

– Хорошо, идите…

К утру ее гостиничный номер, ничем не отличавшийся от лучших номеров в европейских отелях, а многие и превосходивший по удобству и красоте убранства, волшебным образом оказался убран белыми цветами, а к ней самой с визитом явилась Матильда Кшесинская. Прима-балерина, хозяйка балета если не всей России, то Петербурга, пришла приветствовать танцовщицу, отвергающую балет как искусство? Мало того, пригласила вечером на спектакль.

– За вами приедет карета. В театре тепло, а вот на улице вам будет прохладно. Я слышала, вы налегке приехали?

Что Айседору поразило больше: белые цветы посреди зимы, шубка, шапочка и муфта из нежнейшего белого меха, роскошный обед, способный насытить десятерых, почему-то называемый русским импресарио «скромным завтраком», или вот этот визит главной балерины Петербурга с приглашением? Наверное, последнее. В Париже и особенно в Германии балерины терпеть не могли танцовщиц подобных Дункан, не всегда это презрением ограничивалось, однажды Айседоре пришлось просидеть неделю с перевязанными ногами из-за ран, полученных от рассыпанных на ковре гвоздиков.

Поданный вечером экипаж оказался теплым, даже ноги не пришлось укутывать, все вокруг очень любезными, а танец самой Кшесинской восхитительным. Айседора терпеть не могла балет (как и оперы, кроме разве что Вагнеровской), но не могла не отдать должное мастерству Матильды.

А потом началась череда вечеров и приглашений на обеды и ужины.

А еще танец тоненькой, словно былинка, Анны Павловой. Это показалось невероятным – девушка словно вовсе не касалась сцены ногами, она просто летала под музыку. Айседора отбивала ладони вместе с остальными зрителями. Ее существо просто раздваивалось, одна часть настоятельно требовала присоединиться к балерине прямо там на сцене и танцевать также, другая протестовала: Павлова на пуантах!

Ее саму принимали прекрасно, в том числе и балерины! Нет, ни Кшесинская, ни божественная Павлова, ни юная Карсавина не завидовали Дункан, они словно существовали в своем мире, который с ее танцем не соприкасался. Танцует прекрасно, выразительно, своеобразно… и все.

Айседоре передали замечание Кшесинской, что при всей гениальности танца Дункан, у танцовщицы не останется последовательниц. Правда, Матильда Феликсовна уточнила, что повторить Дункан невозможно, потому и не будет. Кшесинская оказалась права, сколько бы ни было учениц у Дункан, как бы ни копировали ее танцы, это все не то. Просто Айседора танцевала не набором отдельных движений, а движением тела вслед за движением души, а это скопировать невозможно. Эту особенность и увидела русская балерина.

Айседора решила, что напишет о своем пребывании в России сама, а Моргани только перепечатает. В результате рассказ получился сумбурный, спутанный, она перепутала даже события этого и следующего своего визита в Россию. Но разве это так важно?

К тому же главным было изумление перед русскими. Как тут не удивляться?

Мороз крепчал, а они не только не спрятались по домам, но и все чаще выезжали кататься на санях, устраивали гулянья, пили на морозе и не только чай. Говорили, что Россия нищая, но дорогое шампанское лилось рекой, на всех такие меха, каких в Париже не увидишь, на дамах бриллианты, которым позавидовала бы и миссис Астор. Черной икрой намазывали пироги, а прозрачную как слеза водку закусывали хрустящими огурчиками и крохотными грибочками (и вилкой на тарелке не поймать!). Блюда французской кухни, приготовленные петербургскими поварами, сделавшие бы честь любому знаменитому парижскому ресторану, соседствовали с тающими во рту расстегаями (и не выговорить!), пышными пирогами с начинкой, угадать которую просто невозможно…

Даже через столько лет у Айседоры появлялась слюна от одного воспоминания о русских застольях.

Нет, этого писать не стоит! – решила она. Не за обильным угощением же ехала в такую даль!

А что стоит? Пожалуй, об Анне Павловой и увиденной репетиции.

В тот вечер после спектакля, где блистала Анна Павлова, был ужин, потом балерина танцевала еще для гостей. В результате разъехались около пяти утра. Прощаясь, Анна Павлова пригласила Айседору в половине девятого посмотреть, как она будет выполнять урок.

– Если вам интересно, конечно, посмотреть, как и чему учит господин Петипа.

Мариус Петипа бессменный глава русского балета и создатель лучших спектаклей, конечно, Айседоре было интересно посмотреть на методы его работы с Павловой. Но почему так поздно?

Павлова вопросу удивилась:

– Почему же поздно? Мариус Иванович встает в восьмом часу, сразу попьет чаю и в репетиционный зал. До полудня успеем поработать, потом обед…

– В половине девятого утра?! – Только тут Дункан поняла, что Павлова собирается репетировать утром, а не вечером. – Но ведь осталось три часа?

– Да, мы засиделись. Обычно я ложусь раньше.

Наказав разбудить себя в половине восьмого, Айседора буквально провалилась в сон. В назначенное время уставшую танцовщицу едва удалось растолкать. Едва проглотив чашку чая, она поспешила в репетиционный зал. Неужели Павлова действительно будет в состоянии сделать хоть одно движение?

Большие часы в коридоре показывали восемь тридцать три, а из зала уже доносились звуки скрипки, потом удары смычком по корпусу, отбивающие такт, и скрипучий сердитый мужской голос.

Айседора бочком вошла в большой зал с зеркалами по стенам и присела в стороне, стараясь не привлекать к себе внимания. Ее заметили, но не отвлеклись. Анна выполняла обязательный урок, снова и снова повторяя движения, которые и без того делала прекрасно. Зачем? Зачем нужно мучить ноги, руки, все тело, если движения и без того хороши? На этот вопрос чуть позже Павлова ответила, что урок непременно повторяет каждый день:

– В балете без этого никак. Если тело не тренировать каждый день, оно разленится.

Три часа адского труда на пуантах под ворчание старика Петипа, требовавшего более чистого (это у Павловой-то!) выполнения каких-то немыслимых прыжков и движений на грани акробатики, измотали не только саму балерину, но и… Айседору. Та была просто не в состоянии на все смотреть. Собственный танец показался легким порханием по сцене без всяких усилий. Поднять одну ногу практически вертикально, оставаясь при этом на пятачке пуанта другой?!

С Анны градом катился пот, во время малейшего перерыва она жадно пила воду. Айседоре казалось, что девушка давно должна упасть бездыханной, но балерина снова и снова возвращалась к стенке или в центр зала, чтобы по требованию балетмейстера повторить движение.

Наконец, Петипа скомандовал:

– Карош! До завтра. – И позвал: – Обедать!

Пока Павлова переодевалась, Айседора, убедившись, что ее никто не видит, вцепилась рукой в палку у зеркала и попыталась поднять ногу так, как это делала Анна. Это не удалось и с третьего раза…

А после обеда, на который Дункан пригласили в честь состоявшегося знакомства, Павлова отвезла танцовщицу в гостиницу в своей карете и пригласила вечером на спектакль:

– Я-то еще на репетицию в театр, а вы пока отдохните.

– Как на репетицию?! – ахнула Айседора. – А это что было?

– Это? Урок… – кажется, Павлова даже не поняла вопроса. – Мы занимаемся дважды в день – утром отрабатываем урок, а потом репетируем. Не все, конечно, но те, кто хочет чего-то добиться…

Айседора осознала, что балет не для нее!

А Анна Павлова как ни в чем ни бывало танцевала еще и вечерний спектакль. Смотреть его Дункан была уже не в состоянии, отговорилась простудой и осталась лежать под периной в гостинице.

Это русские такие сумасшедшие или только Павлова?

При первой же возможности Айседора поинтересовалась у Кшесинской как часто та репетирует.

– Два раза в день, чаще не удается.

Все сумасшедшие! – решила Дункан, радуясь, что не стала балериной. – Мой танец лучше.

Но так считали не все, особенно в России.

В Москве мороз был таким же, а вот прием зрителей куда более прохладным. Санкт-Петербург понял танец Дункан (впрочем, она не была уверена, что так, как ей хотелось бы), а Москва почти нет. Здесь было меньше иностранного, строже соблюдался пост, хотя, увидев накрытый к завтраку постный стол, Айседора вытаращила глаза:

– Это торжественный обед? Я слышала, что русские в пост не едят мясо…

– Нет, завтрак на троих. И на столе нет мяса, только рыбка и все постное, ничего скоромного.

Рыбкой метрдотель назвал метровую севрюгу, а постного оказалось столько и такого разного, что Дункан за все время пребывания перепробовать так и не удалось, хотя поесть она всегда любила.

Айседора задумалась… Петр Морга ни терпеливо ждал, не торопя танцовщицу. Вспоминает Москву? Что ж, иностранцев Москва всегда поражала не меньше Петербурга.

Но он ошибся, Айседора вспоминала с кем познакомилась раньше – с Константином Станиславским или Гордоном Крэгом. Она хорошо помнила, что много рассказывала о гениальности Крэга не менее гениальному русскому режиссеру, даже настояла, чтобы Гордона пригласили в театр в Москву. И Станиславский это сделал!

Это означало, что Крэг появился в жизни Дункан раньше, чем Станиславский? Но с Гордоном Айседора познакомилась до начала дружбы с Элеонорой Дузе, ей тоже рассказывала о гениальности любовника… А с Дузе дружба началась после поездки в Россию, поскольку великую актрису Дункан шокировала историями, вывезенными из Москвы.

– В чем вы сомневаетесь, Айседора?

Дункан поделилась сомнениями с секретарем, все же тот не забыл Россию.

– Я помню, как рассказывала Дузе об огромной куче снега, с которой катались дети и взрослые. Кто-то сказал мне, показывая на эту кучу что в таких и спят зимой медведи. Я ужаснулась: что если детский визг разбудит страшного зверя?! Меня успокоили, что на тот случай в стороне стоит дворник с метлой, он живо загонит зверя обратно в берлогу. Петер, не смейтесь! Тогда я искренне верила, что в снежных горках спят медведи, и только много позже поняла, что надо мной шутили.

– Обиделись?

– Нет! Я же была совершенно глупой, если верила, что по улицам городов, освещенных электрическим светом, под грохот трамвая могут бродить дикие звери.

Моргани решил помочь и в главном вопросе:

– А вы точно помните, что познакомились со Станиславским в первый приезд?

– Да. Или нет…

Она так и не вспомнила, потому в книге все перемешано. Но суть от этого не меняется.

Дункан познакомилась со Станиславским во второй приезд в 1907-08 году когда уже родила от Крэга дочь и рассталась с ним. С Константином Сергеевичем у них едва не завязался роман, во всяком случае, Айседора этого очень желала, ей нравился высокий красавиц с проседью. Сам Станиславский воспринимал Дункан только как танцовщицу был верным мужем и на ее предложение станцевать для него обнаженной (!) ответил:

– Это очень интересно! Обязательно приду посмотреть и приведу свою жену.

И все же друзьями они стали, Станиславский предложил Дункан поработать над пластикой движения у актеров его театра, спектакли которого танцовщице очень понравились, хотя она не понимала ни слова текста пьес. Но Айседора видела, что перед ней сложившиеся актеры, у которых пластика уже есть, которым ее уроки будут не просто не нужны, но в тягость, и вежливо отказалась:

– Моему танцу нужно учить с детства, а ваши актеры взрослые люди.

Идею детской школы для простолюдинов в России тоже не поддержали.

И тогда Айседора решила открыть ее на собственные средства!

– Какая разница в каком годы мы познакомились со Станиславским?! – махнула рукой Айседора.

– Никакой! – согласился Морга ни. – Так и запишем: познакомились и ладно. А о танце и жене…

– Нет, об этом писать не будем!

– А о Крэге?

– О нем я напишу сама.

– До или после открытия школы?

– Петер, не будьте занудой! Достаточно просто сообщить, что в 1905 году я встретила Крэга.

Так и сделали.

В гримерную к танцовщице буквально ворвался молодой человек, чье красивое лицо было буквально искажено гримасой гнева. Удивительно, но гнев совершенно не портил впечатления.

– Я восхищен вашим танцем, мадам, но как вы посмели использовать мои идеи без моего разрешения?!

– Какие идеи? – изумилась нелепости обвинения Айседора. Уж что-что, а идеи у нее всегда были собственные.

– Вот эти ваши голубые занавеси. Это мои декорации!

– Что?! Я придумала эти занавеси в пять лет и с тех пор танцую перед ними.

Она уже открыла рот, чтобы объявить, что это происходит каждый день уже четверть века, но вовремя остановилась. Какая же женщина добровольно признает, что ей давно не восемнадцать, если можно не признавать?

Молодой человек на мгновение замер, что позволило Айседоре пойти в атаку:

– Кто вы такой?!

– Я сын Эллен Терри.

Теперь обомлели и Айседора, и ее мать, услышавшая сначала обвинение, а потом признание молодого человека. Эллен Терри… для Дункан эта актриса просто образец женщины и актерского мастерства. Дора немедленно пригласила молодого человека на ужин.

Если бы она только предвидела все последующее, то после первых слов вышвырнула Крэга вон и ценой собственной жизни не подпустила к дочери. Но он казался хоть и разгневанным, но совершенно безопасным, поскольку признал, что Айседора своим танцем просто воплотила его собственные мечты, именно такой он представлял актрису в своих декорациях.

– Вы моя сестра! Мы одной крови, мы рождены на одной волне!

На ужин миссис Дункан дочь и ее нового приятеля не дождалась. Ни на этот, ни на несколько следующих. Айседора совершенно потеряла голову и две недели пропадала в студии Крэга, не сообщив ничего родным и импресарио.

Это была просто катастрофа, бедный импресарио вынужден был отменить все спектакли не только на ближайшие дни, но на месяц вперед, ведь неизвестно, когда мисс Дункан выздоровеет. Да, именно это сказали импресарио Дора и Элизабет, мол, у Айседоры воспаление миндалин.

Следующие сутки после побега были великолепны – Айседора наслаждалась любовным приключением в красивым, горячим в ласках мужчиной, совершенно забыв о существовании остального мира.

– Боже мой, как я появлюсь дома? Меня уже ищут, – жалобно вздохнула Айседора, словно набедокурившая девочка.

– Тебе незачем появляться дома. Ты будешь со мной.

В его объятьях у Айседоры просто не хватило духа поинтересоваться, что же дальше, а уж вспоминать о сорванных выступлениях и вовсе не хотелось.

Но у Айседоры с собой не было денег, а у Крэга их не было вовсе. Удрав в Потсдам, они были вынуждены тут же вернуться, платить за гостиницу нечем. Но что делать в Берлине? Не приведешь же любовника домой как ни в чем не бывало.

– Я знаю, кто нас приютит! – вспоминал Айседора.

Эльза де Брюгер, горячая сторонница свободной любви и любительница чужих пикантных секретов, увидев Айседору с любовником, пришла в восторг:

– Конечно, дорогая! Вы можете жить у меня сколько угодно.

Но Крэгу любовное гнездышко Брюгер не понравилось совсем. Никогда не умевший сдерживать эмоций, он моментально с хозяйкой дома поссорился, а Айседоре объявил, что лучше уж у него в студии!

– Айседора, ты не можешь так со мной! – возмущалась непонятно чем обиженная Эльза.

– Как, дорогая?

– Ты готова променять меня, свою подругу на этого нахала?

Айседора не стала говорить, что едва ли их можно назвать подругами, и если уж она меняет на Крэга все остальное, то отношениями с Брюге можно пожертвовать в первую очередь.

– Он тебя погубит! – заявила Эльза, убедившись, что Айседора намерена последовать за любовником.

– Выживу, – Дункан попыталась поцеловать оскорбленную в лучших чувствах Брюге, но уклонилась, обиженно надув губки.

Студия Крэга была весьма своеобразной и напоминала жилье неприкаянных Дункан, когда у них не было денег на мебель. Здесь тоже не было и намека на спальное место и даже стулья. Зато на совершенно черном полу щедро раскиданы искусственные лепестки роз.

– Как романтично, Гордон!

Ночь любви прямо на голом черном полу показалась божественной, хотя утром страшно болела спина.

Все деньги, что были у Айседоры, ушли на оплату гостиницы в Потсдаме и дорогу туда и обратно, взять в долг у Брюге она не догадалась, да после скандала и язык не повернулся бы. У Крэга, как выяснилось, денег не было вообще и довольно давно. Еду ему уже давно приносила сердобольная служанка в долг.

– Немедленно полезай в шкаф!

– Что?! – обомлела Айседора от такого требования любовника. Не хватало, чтобы к нему пришла какая-нибудь натурщица и уселась позировать на полдня!

– Сейчас Анна принесет сосиски, она не должна тебя видеть.

– Какая Анна? – пробурчала Айседора, втискиваясь в шкаф, набитый всяким хламом.

– Служанка. Да, сожмись ты как-то!

Пришлось уменьшиться в размерах, поскольку в дверь уже стучали. Девичий голосок позвал:

– Мсье Крэ-эг…

– Да, Анна, входите. Спасибо.

Крэг попытался сделать вид, что страшно занят, но девушку это не смутило, она принялась расхаживать по студии, раскидывая ногами лепестки.

– А что вы сейчас делаете?

– Очередной эскиз, – буркнул Гордон, подыскивая слова, чтобы поскорей выпроводить служанку.

– Какой?

– Анна, кажется, вас зовут…

– Ой, я побежала! Нельзя, чтобы хозяйка заметила мое отсутствие. Вы переложите сосиски на хлеб, я тарелку заберу…

Айседора старательно зажимала нос, чтобы не чихнуть от пыли в шкафу, и была счастлива, когда за любопытной служанкой, наконец, закрылась дверь.

– Что она принесла? Апчхи!

– Тише! – взмолился Крюге.

– Почему вы боитесь, что меня заметят?

В конце концов, это обидно.

– Анна носит мне еду в долг, если увидит тебя, то носить перестанет. Хочешь сосисок?

Она очень хотела, ведь не ели со вчерашнего обеда у Эльзы Брюге. Угощение ничуть не походило на то, к которому Айседора успела привыкнуть – большой кусок хлеба и три сосиски не очень много на двоих. Но Дункан не привыкла унывать. Разве это беда – мало еды? Хорошо, что вообще есть.

Сосиска оказалась самого низкого качества, а хлеб почти черным. Хотелось спросить, как скоро принесут обед, ведь такой завтрак лишь притупил аппетит на время. Но Крэг, подкрепившись двумя сосисками и большей частью хлеба, принялся разглагольствовать о состоянии современного театра.

Боже мой, как он похож на Раймонда! – подумала Айседора. Это сходство лишь добавило любви к Гордону.

Оказалось, что сосиски с куском хлеба вся еда, которую любовник может себе позволить, и ту приносят в долг. Айседора попыталась убедить себя, что такое воздержание от пищи пойдет на пользу – поможет похудеть, но в глубине души понимала, что долго не выдержит. Но не из-за жизни впроголодь или сна на голом полу с невозможностью нормально вымыться и сменить одежду.

Беда оказалась в другом.

После горячих объятий и скудного завтрака наступал тоскливый день. Крэг действительно занимался очередными эскизами, которые, впрочем, никто не заказывал, а Айседоре оказалось совершенно нечего делать. Попытка чем-то помочь любимому вызвала у того раздражение и просьбу не вмешиваться.

– Но я же должна что-то делать?

– Отдыхай.

На третий день она взмолилась:

– От чего, Гордон? Я уже отдохнула.

– Ну, я не знаю. Найди себе какое-нибудь интеллектуальное занятие. Подумай, в конце концов. Ты же говорила, что у тебя не хватает времени на размышления, все время крутишься, словно юла.

– Как долго?

– Что?

– Как долго размышлять? Гордон, а что дальше?

Он почти взорвался:

– Я не знаю! Ты мешаешь мне работать!

Потом Айседора поняла, что Крэг сам не знал, что делать с неожиданной любовницей. Привезти привез, а что дальше? Айседора не могла просто так исчезнуть, ее наверняка уже начали искать. Конечно, Дункан взрослая женщина, вольна уйти куда и когда захочет, но она сорвала множество концертов, если станет известно об этой любовной истории, то дело закончится плохо, Берлин не Париж, здесь не простят столь свободного проявления любви.

Ей хотелось крикнуть: «Может, я вообще тебе мешаю?!», и крикнула бы, но неожиданно скрутил приступ тошноты. Все же эти сосиски не для ее желудка.

На следующий день она на еду не могла смотреть. Еще на следующий тоже…

Когда утренний приступ тошноты повторился и в пятый раз, стало ясно, что она беременна. Крэга известие привело в ступор, потом в ярость:

– Только этого не хватало!

– Но, Гордон, ребенок… Мы должны вернуться домой. Тебе никто не помешает приходить в студию и работать здесь, а остальное время будешь проводить у нас дома. Поженимся и все успокоятся…

Она не могла не заметить, как лицо любимого перекосило от слова «поженимся», он не готов стать мужем и отцом. Одно дело быть талантливым художником, гениальным оформителем, потрясающим любовником, но обзаводиться семьей, которую еще нужно на что-то содержать!..

И все-таки прийти домой пришлось, беременной женщине спать на полу и есть дрянь не стоило. Да и на что жить, если у Крэга ни гроша.

Шли как на Голгофу. На улице у Айседоры после вынужденного двухнедельного затворничества закружилась голова. Оплатить экипаж было нечем, надеялись только на родных, но Дора любовника дочери не пустила на порог! Айседоре показалось, что ее любимый… вздохнул с некоторым облегчением. Элизабет оплатила экипаж, и несостоявшийся зять миссис Дункан исчез, словно его и не было.

Дело оказались плохи. Обиженная Эльза Брюгер разболтала журналистам подробности романа Айседоры и Крэга, причем, такие, каких и быть не могло! Они переночевали у подруги всего ночь, а по рассказам выходило, что оргии проходили неделю. Да какие оргии!..

А Айседора не могла даже возразить, ведь мать немедленно объявила, что дочь почти выздоровела и готова выступать.

Первыми от разрушенной репутации Айседоры пострадали воспитанницы ее школы – большинство спонсоров отказались поддерживать любовницу Крэга, фарисейски заявляя, что не желают оплачивать занятия, на которых бог знает чему могут научить.

– Нет, мы не должны содержать столь непотребное заведение.

– Верно говорили, что женщина, которая танцует почти нагишом, ничему хорошему научить не может.

– Мы должны заботиться о нравственном воспитании крошек.

Понимая, что если не вернуть доверие спонсоров, школу содержать будет не на что, Айседора не придумала ничего лучше, как арендовать большой зал и попытаться убедить публику в праве женщины самой решать, с кем жить, от кого и сколько детей рожать. Бюргеры и их жены неистовствовали: значит, верно болтают, что она еще и беременна! Если сомневающиеся и были, то теперь их не осталось совсем. Финансирование школы прекратилось.

Элизабет удалось сохранить школу, взяв заботу о девочках и занятия с ними на себя. Конечно, она не могла простить сестре такого провала, как и миссис Дункан.

– Из-за какого-то красавчика она во второй раз разрушает свою жизнь!

Айседору покинули все: сестра, мать и, главное, Крэг! Элизабет занималась воспитанницами, а мать и Гордон попросту делали вид, что не подозревают о беременности.

Спасение оказался небольшой дом на побережье Северного моря. В глубине души Айседора надеялась, что приедет хотя бы Крэг, но рядом не было никого, Крэг не проявлял ни малейшего интереса ни к состоянию бывшей любовницы, ни к будущему ребенку.

Моргани не собирался обсуждать с Айседорой проблему ее беременности, он лишь заметил:

– Значит, школа уже была?

– Конечно, была! Я же сказала, что арендовала виллу и поселила там сорок девочек, чтобы воспитать из них прекрасных танцовщиц не ради выступлений, а ради счастья в движении, – обрадовалась вопросу Айседора.

Ей явно не хотелось снова вспоминать тяжелые роды, когда она едва не погибла, промучившись двое суток, одиночество и отчаянье.

Она принялась подробно описывать, как обустраивала школу как они покупали мебель, выбирали краску для стен, скульптуры и картины, кроватки, занавеси и прочее, как одевали воспитанниц, какими чудесными были занятия…

– А потом я дала объявление в газете, что приглашаю девочек на полный пансион для обучения танцам. Многие не заметили слова о танцах, но увидели про пансион, к нам привели всех подряд. Удивительно, девочки почти все оказались больными. За ними, вероятно, плохо смотрели дома.

– Айседора, как тебе пришла в голову такая система воспитания и обучения? – ворчливо интересовалась у сестры Элизабет. – Неужели так учат в России?

– Конечно, нет! В России ужасная система обучения – балет. Это муштра, слишком тяжелый труд, чтобы быть радостным. Нет, мое обучение танцу будет иным.

Она не стала говорить, что что-то берет из уроков Фуллер, в конце концов, не так много и взяла…

Врач, бесплатно лечивший девочек, сокрушенно жаловался:

– Мадам, все отягощены бесконечными болезнями, их надо сначала лечить, а потом учить.

– А мы совместим.

Утро в школе начиналось с разминки, она ничем не походила на то, что Айседора увидела на уроке у Павловой, и было далеко от тренировок Фуллер, но помогало укрепить мышцы и наладить дыхание. Маршировка под ритмическую музыку, прыжки в парах или всем вместе, осмысленное подражание животным…

Айседора считала школу своей, Элизабет своей. Детей набрала и практически содержала, особенно после ухода спонсоров, младшая из сестер, но она слишком часто отлучалась на гастроли, и постепенно занятия стала вести только старшая. Без гастролей не прожить.

Открывая школу, Дункан привычно не подумали о деньгах, они вообще об этом не думали, а потому, когда выяснилось, что угроза голода нависла и над сорока воспитанницами, Айседоре снова пришлось заключать контракты на выступления далеко от дома.

– Но как же моя малышка?

Само собой разумелось, что крошечная племянница останется на попечении Элизабет.

– Доррита, езжай, мы справимся.

Мать не сказала ничего, она продолжала делать вид, что не подозревает о рождении внучки, даже когда та гулила в соседней комнате.

Даже данное Айседорой имя новорожденной дочери – Дейдре или Дирдре – не растопило сердце суровой бабушки. Ирландское имя девочки не искупало незаконность ее рождения. Если уж Дора не слишком жаловала внучек от сыновей, которые родились в браках, то незаконнорожденной Дирдре ее симпатий не досталось совсем.

Айседора вспоминала, как тяжело рожала девочку, врач, который твердил о своем опыте, на деле оказался беспомощен и ничего не мог поделать двое суток. Только когда стало ясно, что промедление погубит и мать, и дитя, он применил щипцы.

– И рядом с вами никого не было? – все же не выдержал секретарь.

– Только служанка.

– А господин Крэг, разве он не помог?

Айседора вдруг весело рассмеялась:

– Гордону самому была нужна помощь. Он ведь оставался без работы, а потому без денег. Мужчины слишком слабы, чтобы помогать, когда самим плохо.

Действительно, едва придя в себя после тяжелейших родов, Айседора оставила крошечную дочь на попечение сестры и отправилась в турне.

Мало того, она еще и Крэгу помогла. Талантливый мужчина, даже будучи очень слабым, не перестает быть талантливым, а Айседора считала отца своей дочери гениальным. О чем и твердила всем подряд.

Например, Элеоноре Дузе.

Что сделал бы любой другой человек, познакомившись с великой актрисой? Привлек к содержанию школы как спонсора. Элизабет так и спросила:

– Доррита, а ты не можешь попросить Дузе стать членом попечительского совета?

– Она в Берлине только на гастролях, к тому же страшно занята.

Вот еще – просить у великой Дузе денег на что-то, даже школу! Нет уж, Айседора сама заработает. А вот Крэга Дункан Дузе навязала и заодно отбила многолетнего любовника – Д'Аннунцио. Дузе не была против, а вот Дора Дункан пришла в ужас:

– Она нарожает детей от всех своих любовников и окончательно погубит свою репутацию и нашу жизнь!

Крэга пришлось везти во Флоренцию, чтобы тот оформил спектакль, за свой счет, Дузе и в голову не пришло, что господину оформителю нужен аванс, разве мог любовник Дункан быть нищим?

– Я не могу работать в таких условиях, не нужно сосредоточиться. Визиты твоей Дузе страшно мешают!

От такого заявления Крэга Айседора потеряла дар речи, приглашение Дузе она считала не просто удачей, но невероятным везением для художника, вся заслуга которого пока состояла в том, что он сын Эллен Терри. Но Айседора не умела отказывать тем, кого любила, а потому послушно отвлекала и развлекала Дузе, позволяя Крэгу создавать декорации без надзора.

Получилось действительно гениально, Дузе пришла в восторг, но стоило Айседоре ослабить внимание, как Крэг тут же совершенно разругался с Элеонорой, и та его просто выгнала!

А у Айседоры были подписаны контракты на большие турне – и по России, и в Америке. Посылать деньги на жизнь сидевшему без работы Крэгу она не могла, возить его с собой, опасаясь скандалов, тоже. Позже Айседора поступит так с Есениным – повезет с собой, и будет все время гастролей заниматься улаживанием разных неприятностей, потратив все заработанное.

С Крэгом она решила проще – сосватала гениального оформителя Станиславскому.

– Петер, ваша страна подействовала на Крэга самым лучшим образом.

– Какая страна? – Моргани-Паттерсон едва не выдал себя с головой этим вопросом. Но Айседора не заметила, она с удовольствием принялась вспоминать благодарности Станиславского за такое «сватовство».

Крэг, успокоенный Айседорой, что холода в России не больше чем выдумка досужих болтунов, прибыл туда в летнем пальто и шляпе, едва не отморозив уши в первый же день. Его, как и раньше Дункан, приодели и обогрели.

– Петер, он создал в Москве настоящие шедевры не только как художник, но и режиссер!

Айседора гордилась своим непутевым любовником так, словно он тоже был воспитанником школы.

– А почему вы не повезли его в Америку? Мне кажется, там он смог бы добиться еще большего успеха, – осторожно заметил секретарь.

Айседора махнула рукой:

– Он решил, что должен издавать журнал! Вы не знаете Крэга, его невозможно убедить в чем-то.

– А дочь?

Айседора нахмурилась:

– Потому мы и расстались окончательно. Крэг не создан для семьи, я тоже, но я люблю детей, а он их не замечает Ни моих воспитанниц, ни собственную дочь. Я могу простить все, даже измену но равнодушие к нашему ребенку ни за что!

Она больше не стала диктовать в тот день, видно слишком трудным было воспоминание о так трудно появившейся на свет Дирдре и так страшно ушедшей в мир иной.

Моргани не настаивал, он и без рассказа знал о гибели детей Айседоры.

На следующий день она как ни в чем ни бывало принялась диктовать страницы о гастролях в Америке:

– Вы знаете, я ведь едва не заменила Статую Свободы!

– Попросили факел подержать? – рассмеялся Моргани.

– Нет, Барнард начал лепить с меня «Танцующую Америку», совершенно уверенный в том, что американцы с удовольствием заменять монстра с факелом на изящное изображение Дункан.

В голосе Айседоры звучала неприкрытая гордость, мол, почти стала символом Америки.

Но Моргани не мог припомнить такую статую, хотя не был уверен, что хорошо знает творчество Барнарда.

– И где эта скульптура?

Айседора отмахнулась:

– Завершению замысла помешала ревность миссис Барнард.

Так… значит, снова роман? Что-то новенькое…

Очень популярный в тот период в Америке скульптор Барнард действительно с удовольствием познакомился с Дункан (он не обращал внимание на истошные вопли пуританской прессы о распущенности танцовщицы) и начал лепить «Танцующую Америку». Пожалуй, знакомства с двумя гениями Нью-Йорка – Барнардом и Дамрошем, руководившим ведущими симфоническими оркестрами и предложившим выступить с ним, – примирили Айседору с остальной Америкой. Айседора поняла, что за время ее отсутствия Америка сильно изменилась и не изменилась совсем. Много технических новшеств и старая пуританская мораль. Хорошо, что она не привезла с собой скандального Крэга!

У Барнардом у Дункан были общие темы для беседы – Париж, Роден, но главное – пластика человеческого тела. Скульптор впервые побывал в Париже задолго до того, как сама Айседора пересекла океан в сторону Европы, и теперь время от времени бороздил океанские просторы, разрываясь между Старым и Новым Светом, вернее, спешно вывозя из Франции приобретенные за гроши средневековые артефакты. Наличие художественного образования и талант вкупе с деловой хваткой помогли Барнарду понять ценность разбазаренных французской революцией древностей и удачно вложить средства в их скупку. Древности Франции мало интересовали Айседору, она больше тяготела к Греции, но поговорить все равно нашлось о чем…

Барнард не только нахваливал ее выступление, но и объявил, что хотел бы лепить «Танцующую Америку» с Дункан в роли натурщицы, конечно.

– Кому, как не вам, символизировать танцующую Америку?

Выступления с оркестром Дамроша могли начаться лишь зимой, Айседоре очень хотелось увидеть свою малышку, мать и сестру, но она понимала, насколько разорительным и тяжелым будет путь через океан, а потому позволила убедить себя позировать.

В большой мастерской среди многочисленных гипсовых вариантов одного и того же человека с всклоченными волосами и торчащей вперед бородой было откровенно холодно, а ведь позировать предстояло в одной тонкой тунике. Джордж хотел, чтобы очертания тела не угадывались, а именно проступали сквозь полупрозрачную ткань. Айседоре не привыкать мерзнуть, но она все же вздохнула, почему-то подумав, что в Москве тепло и даже жарко в любом помещении в любой мороз.

Если бы Барнард был живописцем и писал, например, ее портрет, то возможно укутаться потеплей, с другой стороны, позируя для скульптуры, можно поболтать с художником.

– Вы бывали в России?

– Нет, – откровенно изумился Барнард. – Что мне там делать?

– Не скажите, – рассмеялась Айседора, – в Петербурге и Москве есть что посмотреть и много культурных, образованных людей.

– А вы бывали?

– О, и не раз! У меня там много друзей, особенно в Москве.

Айседора рассказывала о русской зиме, о снегах, жарко натопленных печах, о широте души людей, с которыми успела подружиться. Джордж немного недоверчиво слушал ее восторженные отзывы о Станиславском и колокольном звоне, плывущем над заснеженной Москвой, о купании в проруби в самый жуткий мороз, о блистательных театральных спектаклях, которые ей, впрочем, не нравились.

Когда скульптор ушел мыть руки, решив прерваться, Дункан поспешила забраться с ногами в кресло, завернувшись в пальто.

– Вы замерзли? Я сейчас включу обогреватель.

– Не беспокойтесь, я согреюсь под пальто.

Когда закончился первый сеанс, у Айседоры даже покраснел от холода нос. Так недолго и простудиться… Хотелось не только в тепло, но и горячего чая. Однако, Барнарду даже в голову не пришло чем-то угостить именитую натурщицу, его мысли были заняты другим.

На следующий сеанс она пришла с корзинкой, заботливо укрытой клетчатой салфеткой. А еще принесла большую теплую шаль и шерстяной коврик, который пристроила под босые ноги.

Гипсовые скульптуры, стоявшие вокруг, кого-то напоминали…

– Кто это?

– Авраам Линкольн, – почти удивился Джордж.

– Да, конечно!

Айседора смутилась, все же она американка, хотя и живущая в Европе, не узнать Линкольна стыдно. Дункан скосила глаза на ближайшего гипсового президента. Возможно, она плохо помнила портреты Авраама Линкольна, но этот был определенно не очень похож на строгого величавого отца-основателя Америки.

– Зачем вам столько?

– Я выиграл конкурс на создание памятника Линкольну в Лондоне к его столетию. Линкольна, конечно, а не Лондона.

Почему-то от последнего замечания стало смешно. Айседора рассмеялась, рассмеялся и Барнард.

Когда пришло время перерыва, натурщица освободила место на столе, решительно отодвинув в сторону многочисленные инструменты, разложила салфетку и позвала скульптора:

– Идите кушать. У вас есть возможность вскипятить воду для чая?

Эти посиделки с чашкой горячего чая в одной руке и бутербродом в другой стали привычными. Айседора категорически не желала питаться булками из дешевой забегаловки на углу и приносила еду с собой.

Они болтали, шутили, слушая рассказы друг дружки и том, где побывали и что повидали. Постепенно возникла близость не только душевная, но и физическая. Барнард не был красавцем, но разве одинокой женщине так нужна мужская красота?

Однажды, поправляя тунику, чтобы складки лежали изящней, Джордж задержал пальцы на груди Айседоры… Она глубоко вздохнула и… даже сама не заметила, как руки обвились вокруг его шеи, а губы прижались к губам. Свободная женщина в свободное время… Барнард не был свободен, но Айседора вовсе не посягала на его семью и не требовала особого внимания. Достаточно встреч в студии.

Сначала они были очень осторожны, но постепенно привыкли, находя радость именно в такой мимолетной близости, при которой нет никаких обязательств друг перед другом.

Уже стали появляться очертания гипсовой Дункан, хотя работа продвигалась не очень быстро из-за отвлекающих моментов. Из Лондона вдруг пришло известие, что англичане сочли скульптуру Линкольна не вполне соответствующей их требованиям, а потому… Скульптуру не вернули, пытаясь найти ей другое место (через десять лет ее поставят в Манчестере в память поддержки местных фабрик борющейся за независимость Америки) Барнард был страшно расстроен, ведь американцы срочно предложили работу кого-то из его соперников. К тому же быть отвергнутым всегда обидно.

Айседора принялась утешать, со смехом напоминая, что и она торчит в Нью-Йорке, ожидая возможности хоть как-то выступить, что американцы, да и не только они, слишком часто не оценивают гениев, чтобы потом горько жалеть об этом.

Объятья в тот день были особенно горячи. Они едва успели отскочить друг от дружки, услышав, как в мастерскую входит супруга Джорджа. Конечно, она все поняла, но не подала вида. Приглашенная к импровизированному столу, сидела и спокойно слушала убедительную речь Айседоры о важности такой скульптуры, как «Танцующая Америка», о гениальности Барнарда, а святости искусства…

Красивая молодая американка сидела, чуть насмешливо глядя на знаменитую натурщицу, и ждала, когда та выговорится. Это лучший способ поставить человека в неловкое положение – видя, что тот виновато оправдывается, позволить делать это долго-долго. Айседора начала повторятся, миссис Барнард, наконец, сжалилась, она встала, поблагодарила за прочитанную лекцию об искусстве и своем муже, при этом умудрившись изящной позой продемонстрировать стройную фигуру, посоветовала одеваться теплей, чтобы не краснел нос, обуваться и доверительно добавила:

–… носить корсет, чтобы создать хоть видимость талии, если ее нет от природы.

Айседора понимала, что молодая женщина права – рядом с изящной затянутой в корсет красавицей она сама заметно отяжелевшая после родов выглядела крупной женщиной. Стало обидно, ведь эта красотка не смогла бы выполнить и пары движений, которые с легкостью делала на сцене Айседора, но как возразишь?

Вечером она танцевала для местной богемы особенно вдохновенно, а потом долго стояла перед зеркалом, пытаясь понять, насколько сильно изменилась фигура. Неожиданно вспомнился испуг Станиславского, когда тот обещал привести с собой жену в ответ на предложение станцевать перед ним обнаженной. Тогда Айседоре показалось, что пуританин Станиславский просто опасался за свой брак, не желая совершить измену жене, но теперь закралась мысль, что и он шарахнулся от заметно отяжелевшей с годами подруги.

Подняла край туники, повернулась к зеркалу одним боком, потом другим. Да, ляжки лучше не показывать, тунику сделать чуть менее прозрачной и немного длиннее. Злая на весь белый свет, словно тот повинен в прошедших годах, Айседора решила, что еще покажет и Америке, и миссис Барнард!

– Завтра же пойдем обедать в ресторан! Хватит с меня скромных перекусов в студии.

Додумывать, что же будет после ресторана, она не стала.

Айседора серьезно рисковала, в пуританской Америке еще не наступила эра вседозволенности, одного слуха о неподобающем поведении было бы достаточно, чтобы концертные залы оказались пусты.

Но в этот раз ничего не случилось, миссис Барнард поступила мудро – мисс Дункан было объявлено, что из-за болезни супруги Джордж Барнард не сможет продолжать работу над новой скульптурой. На вопрос насколько серьезно больна миссис Барнард слуга ответил, насмешливо блестя глазами:

– Полагаю, миссис Барнард выздоровеет вскоре… после вашего отъезда, мадемуазель.

Он, несомненно, обо всем знал, этот фарисей! И это подчеркнутое «мадемуазель»…

– Чертов пуританин!

Конечно, это не вслух, вслух Айседора пожелала слабой здоровьем миссис Барнард полегче переносить прохладу мастерской своего мужа.

С оркестром Дункан выступала блестяще, вела себя исключительно благопристойно, помня о внезапных болезнях американских жен, но танцевала по-прежнему так, как привыкла и считала нужным. Газеты заливались, но не соловьями, а черными воронами. Это карканье слышалось каждый раз, стоило открыть любой свежий номер.

– Вальтер, вы только посмотрите! – показывала она Дармошу очередную статью. – Чем я мешаю своими танцами?

– Неужели вы ожидали от наших фарисеев чего-то иного? А, по-моему, они даже не дотягивают до своего обычного накала. Я бы на вашем месте обиделся именно на это.

– А на своем? – неожиданно поинтересовалась Айседора.

– На своем? Обидно, что нам с вами не приписывают роман. Чем я хуже Барнарда?

Сказано в шутку, но Дункан поняла, что даже строгий Вальтер Дармош в курсе ее амурных дел. Ничего в этой Америке не скроешь!

А, правда, почему у них с Дамрошем нет романа? Вальтер хорош, у него четкий красивый профиль, умные глаза, кустистые брови… но главное – талант! Дамрош держался вежливо, по-товарищески, но отстраненно. Нет, он не из тех, кто позволит себя поцеловать.

Роман Дамроша с Дункан мог бы стоить обоим карьеры в Америке, пуритане такого в те годы еще не прощали. Но Дамрош и не собирался крутить роман с танцовщицей, Айседора для него была выражением музыки, а не соблазнительной женщиной. Однако, попробуй убедить в этом прессу и многочисленных болтунов.

Помощь пришла, откуда не ждали – на один из концертов пожаловал сам президент Рузвельт. Он не понял визга газетчиков и сказал об этом прямо. Истошные вопли на страницах ежедневных изданий мгновенно прекратились, но симпатии со стороны пуритан это не добавило, как и надежды на открытие своей школы в Америке.

– Я знаю одну страну, где моя школа возможна, – вздохнула Айседора, прощаясь с немногочисленными друзьями в порту перед отплытием обратно в Европу.

– Какую?

– Это Россия. – И вдруг добавила: – Нет, можно попробовать еще раз в Греции.

Ей не стали возражать, в Америке мало кто знал о недостроенном храме танца в Афинах. Американцам вообще мало дела до тех, кто за океаном.

– Скорей к Дирдре и детям! – объявила сама себе Айседора, глядя как удаляется Статуя Свободы, заменой которой она так и не стала.

– Петер, вы верите в спасение?

– Души?

– Нет, вообще. Верите, что в последний момент, когда начнет перехватывать дыхание, вам будет протянута невидимая рука? У меня всегда спасение приходило, если силы кончались совсем.

– Наверное, у всех так. Что вы имеете в виду мадам, деньги?

Айседора несколько мгновений смотрела на секретаря, словно не понимая вопрос, потом усмехнулась:

– И их тоже.

Гастроли были успешными, но содержать школу без помощи спонсоров не получалось. Девочки взрослели, и требовалось больше одежды, обуви, даже еды. Музыканты тоже требовали повышения оплаты, росли расходы на содержание виллы, а хозяин объявил, что со следующего года поднимет арендную плату…

– Элизабет, кажется, у меня нет иного способа, кроме как найти любовника-миллионера.

– Хорошо бы, – согласилась сестра, – но станет ли любовник оплачивать содержание школы? Зачем ему это?

– Надо найти такого, который любил бы не только меня, но и танец.

– Ты слишком многого ждешь – любовь к себе, любовь к танцу и щедрые траты на тебя и школу.

– На меньшее я не согласна!

Если Айседора чего-то хочет…

Но Элизабет зря думала, что все разговорами и закончится, Айседора принялась действовать, однако, вовсе не так, как это сделали бы другие.

– Доррита, что это?!

– Извини, я сегодня пропущу прогулку с девочками, вы обойдетесь без меня?

Сестра только вздохнула, нет, не по поводу прогулки, она давно не рассчитывала на вечно занятую Айседору, а из-за брошюрок, на которые обратила внимание.

Доктор Куэ… «Система убеждения»… Элизабет не имела ничего против системы внушения уверенности в себе, вдруг ставшей столь модной благодаря в том числе и этому Куэ, но нельзя же всерьез полагать, что, читая мантры, можно приманить неведомого миллионера, да еще и желающего щедро жертвовать!

И все же, дождавшись, когда Дульси уйдет по делам, сестра осторожно вытащила из стопки одну из брошюр. «Сознательное самовнушение как путь господства над собой».

– Хотела бы я знать, как может самовнушение привести к Дульси миллионера…

– Сегодня что-то произойдет, Элизабет. Что-то хорошее.

– Обязательно, дорогая. Тебе снова будут аплодировать и бросать на сцену цветы.

Что еще могла ответить Элизабет?

Айседора сидела в своей гримерной, готовясь к выступлению, когда горничная принесла записку от очередного поклонника. Система самовнушения в действии – Дункан объявила сама себе: «Это он!» и вопреки привычке никогда не общаться с поклонниками перед выходом на сцену приказала пригласить автора. Удивленная горничная привела в гримерную сероглазого красавца, при одном виде которого у Айседора замерло сердце.

Он был красив, как нордический бог, но держался, словно смущенный мальчишка.

– Вы меня не помните… Я Парис Зингер, брат княгини де Полиньяк. Мы однажды встречались, правда, при весьма печальных обстоятельствах… Что с вами, мисс Дункан?

Сердце остановилось окончательно.

Да, они встречались… на похоронах ее первого покровителя в Париже князя де Полиньяк, это княгиня ввела Айседору в гостиные высшего света и щедрой рукой выдала чек, позволивший семье Дункан снять жилье и некоторое время жить по-человечески. Она помогала бы и дальше, но князь умер, княгиня уехала и связь оборвалась.

Но не родство сероглазого бога с ее давней покровительницей поразило Айседору, а он сам. Увиденный однажды, Парис остался в памяти девушки. Мечтать о красавце-миллионере она не могла, не тот уровень, но и забыть тоже.

В тот день при полном зале Айседора танцевала только для него – Париса Зингера, миллионера и наследника богатейшей промышленной империи. Так начался роман, многое изменивший в ее жизни.

Элизабет не могла не заметить состояние и слишком блестящие глаза сестры.

– Влюбилась?

– Да!

– Кто на сей раз?

Честно говоря, постоянные романы Айседоры стали доставлять слишком много проблем, да и девочки из школы уже подросли и многое замечают. Стоило бы сдерживать свои чувства, хотя как сдержать той, что чувствами живет и на сцене, и за кулисами?

– Парис Зингер, красавец-миллионер.

– Кто?!

– Зингер, очень красивый и безумно богатый мужчина. Настоящий Лоэнгрин.

Элизабет даже присела на стул, не в силах поверить услышанному, и жалобно возразила:

– Но ведь так не бывает, Дульси…

– Не бывает! – согласно кивнула сестра. – Но случилось. Он брат Винаретты де Полиньяк, помнишь, я рассказывала о даме, которая оставила чек, на эти деньги Раймонд тогда накупил консервов?

– Причем здесь консервы?!

– Ни причем. Просто это ее брат. Ему очень нравятся мои танцы, и я сама. Миллионер, понимаешь? По Куэ.

– О, господи!

Семья Дункан не ходила в церковь и божилась редко, но на сей раз именно такой случай. Так не бывает, но это случилось!

Сказки в жизни случаются, самые сказочные, волшебные сказки, когда феи взмахивают своими палочками и начинается…

Только за это феерическое представление приходится очень дорого платить. И чем волшебней сказка, тем дороже.

Но разве, когда случаются чудеса, человек задумывается о будущей расплате? Иначе никто на чудеса бы не согласился и даже о них не мечтал.

Зингер был настоящим волшебным принцем – красивым, богатым, влюбленным. А еще очень щедрым. Наследник громадной и богатейшей империи, он не сорил деньгами, но даровал и жертвовал большие суммы. Для любимой женщины Парису ничего не жалко, и он не боялся ни чьего-то осуждения, ни зависти. Как оказалось, зря…

Если и были в жизни Айседоры спокойные счастливые годы, то вот эти – рядом с Парисом Зингером.

Он взял содержание школы на себя, ездил с Дункан на гастроли как заправский импресарио, оплачивал отели и машины, роскошные наряды и обеды, путешествия, например, по Нилу, но главное – он признал маленькую Дирдре своей и относился к ней как к дочери. Сначала Айседора даже тайком плакала – собственный отец и не вспоминает, а Парис нянчится. И она очень боялась, что все изменится после рождения второго ребенка.

Но не изменилось, Зингер одинаково хорошо относился и к новорожденному Патрику, и к Дирдре.

И снова миссис Дункан поджимала губы, хотя о таком отце ее внуков можно было только мечтать. Но и второй ребенок Айседоры Патрик родился вне брака. Позор да и только! У Патрика были золотые волосы и голубые глаза. Очаровательный малыш приглянулся художникам и появился в рекламе детского мыла. Лицо сына Дункан и Зингера стало известно по всему миру.

Может ли счастье быть вечным или хотя бы долгим?

Есть люди, которым просто не дано быть счастливыми. Дункан из таких.

Айседора диктовала рассказ о размолвке с Зингером и последующих страшных событиях сумбурно, слишком рвано, чтобы понять настоящую подоплеку. Петер уже махнул рукой: пусть говорит, что хочет, потом начнет редактировать и исправит. Но она вдруг заявила, что о гибели детей напишет сама!

Моргани и здесь не возражал. Тем более, на соседней вилле появился Парис Зингер и передал секретарю, что желает поговорить с ним. Конечно, наедине, без Дункан…

Размолвка была дурацкой. Зингер приревновал, а когда она ответила, что вообще не желает слышать о замужестве, попросту ушел! И это человек, который снова общался со своей прежней любовницей – высокой красивой блондинкой. Ее муж, знаменитый на весь мир хирург, явно проповедовал свободную любовь, во всяком случае, ни раньше, ни теперь не возражал против романа супруги. С Зингером у Дуайена оставались прекрасные отношения, деловые в том числе.

Говорят, что ревностью можно вернуть человека, который стал смотреть в сторону. Айседора попробовала, но получила только разрыв. Парис предложил или оформить отношения, или разойтись окончательно. Айседора заявила, что не создана для семейной жизни! Зингер уехал в Египет.

Правда, он оплатил ремонт виллы, предназначенной для школы Дункан, но сам-то отсутствовал…

Айседора пыталась причесать записи о причинах разрыва и обоюдной измене, но это не получалось. Может, написать, как было? Но это может задеть Париса, а ей вовсе не хотелось обижать человека, от которого видела столько добра.

Дункан старалась не думать о том, что предстоит писать самые страшные строки о черном дне жизни и его причинах. Но почему она должна это делать?! Разве есть дело кому-то до гибели ее детей?! Разве могут они понять материнское горе, весь мрак ее души?

Даже теперь через столько лет, она не могла вспоминать о трагедии не просто без слез, а без желания биться головой о стену или броситься со скалы в море.

А ведь начиналось все хорошо. Зингер вернулся в Париж и пожелал видеть детей, он не мог жить без шестилетней Дирдре и трехлетнего Патрика. Айседора тоже не могла, это означало, что они будут вместе. А измены? Простят. Ради детей и будущего простят.

Тогда она в это верила… И после его звонка радовалась как девчонка перед первым свиданием.

Зингер вернулся из Египта и пригласил на ужин в ресторане Айседору и Августа. Это было так необычно…

Парис поверил! Он поверил и позвал! Значит, все наладится, все будет по-прежнему. Их союз спасли дети.

Пусть он снова с той блондинкой, пусть сказал, что не будет с Айседорой жить, что она изменщица, что все кончено… Но ведь Айседора видела глаза Париса, знала, что не кончено.

– Нет, дорогой, все только начинается… – прошептала она, любовно гладя фотографию, где они вдвоем с Зингером. Рядом с ним было так спокойно и надежно и ей, и, главное, детям.

Только почему Парис пригласил на ужин Августа? Почему бы им не побыть одним без свидетелей, даже если этот свидетель собственный брат Айседоры?

И вдруг… Она даже рассмеялась от счастливой догадки. Конечно! Зингер старомоден, несмотря на множество любовниц, он всегда говорил, что желает жениться «по всем правилам». Это означало просить руки невесты у ее родителей, вернее, отца. Но отца у Айседоры нет давным-давно, неужели поэтому Парису вдруг понадобился ее старший брат?

– Как романтично…

Конечно, ведь завтра в отеле «Белльвю» соберется попечительский совет будущей школы, скорее утренняя дружеская вечеринка. Вероятно, там Зингер намерен объявить об их свадьбе?

Айседора постаралась выглядеть как можно привлекательней, все же почти невеста.

Когда приехала в ресторан, Август уже сидел за столиком, а Париса еще не было. Брат сдержанно улыбался, видно тоже предвкушал приятное событие.

– Август, я помню, что мы давали клятву не жениться и не выходить замуж…

В голосе Айседоры прозвучали просительные нотки. Совсем недавно она заявляла сама себе, что не создана для замужества, но оказывается, стоит любимому человеку это самое замужество предложить, как все сомнения и здравые рассуждения улетучиваются сами собой.

Старший брат кивнул:

– Сестра, как твой старший брат и первый нарушивший эту клятву, я тебя от нее освобождаю. Но при условии, – он назидательно поднял палец.

– Что? – насторожилась Айседора.

– Что ты организуешь школу и будешь учить девочек, как мы мечтали, а не как это делает Элизабет.

– И мальчиков.

– И мальчиков, – согласился Август. – Где жених? Я уже готов расцеловать его в обе щеки.

– Не называй его женихом, предложение он мне не сделал.

– Сделает.

В ожидании Париса они заказали по бокалу шампанского. Потом еще по бокалу… потом вина…

Зингер не пришел и записку не прислал.

– Передумал! – усмехнулась Айседора. – Ладно, пусть не берет меня в жены, лишь бы школу не бросил.

На следующий день во время банкета Айседора была деловитой и спокойной. На вопросы о Зингере отвечала, что тот занят. Одна из дам гадко усмехнулась:

– С женой Дуйаена.

Сказано тихо и в сторону, но все, кому полагалось, услышали, в том числе и Айседора. Значит, Парис действительно вернулся к своей блондинке?

Она сумела сдержаться и не подать вида, что больно, очень больно.

– И прекрасно, и пусть! Зато у меня дети, а у нее никого! – со злорадством шептала Айседора, всматриваясь в зеркало, словно для того, чтобы подкрасить губы.

– Мадам, простите, вас там спрашивают…

Сердце ухнуло вниз, ведь ее давно мучали дурные предчувствия. Неужели что-то с Парисом?! А она, обидевшись, даже не поинтересовалась, почему Зингер вчера не пришел.

Перебирала ногами ступеньки так, словно за ней кто-то гнался. Внизу стояли дети и их няня.

– Что?!

– Ничего, мамочка, мы просто заехали за тобой.

Няня добавила:

– Дети очень хотят покататься с вами.

Айседора обняла дочь и сына, прижала к себе:

– Дорогие мои! Мы покатаемся завтра, договорились? А сегодня мне еще нужно позаниматься с приглашенным пианистом. Я немного порепетирую и приеду. Ждите меня дома.

Она проводила детей, усадила в машину, сама укутала их ножки пледом…

Захлопнув покрепче дверцу машины, поцеловала палец и приложила к стеклу там, где с другой стороны к нему прижался нос Дирдре.

Почему же так ныло сердце-вещун? Неужели все-таки что-то с Парисом?!

Айседора отшвырнула ручку и со стоном стиснула голову руками.

Почему, ну почему она тогда не поверила своему сердцу не бросила все дела, не поехала с детьми или не оставила их, пока освободится сама?!

Официальная версия твердила: на набережной Сены наперерез машине выскочило такси, шофер крутнул руль, и мотор заглох. Чтобы завести, шофер вышел из машины, а та вдруг покатилась и… В этом месте не было ограждения. Свидетелей трагедии не нашлось.

Когда через час машину достали, было поздно… Хотя врачи утверждали, что девочка еще дышала.

У Айседоры в памяти остался прижатый к стеклу нос Дирдре, ее тонкие белые ручки, сложенные на груди (у утопленников всегда белые руки) и собственный страшный крик:

– Не-е-ет!!!

Это не могло быть правдой! Не могло произойти с ее детьми!

Их кремировали, а Айседора впала в ступор. Трагедия развела их с Зингером, Парис не выдержал силы переживаний Айседоры и отправился в Америку.

А она через несколько месяцев на берегу моря увидела своих детей! Дирдре и Патрик, взявшись за руки и заразительно смеясь, удалялись от матери, словно плыли над водой. Полубезумная Айседора пошла за ними… Вытащил ее юноша-итальянец, на вопрос что для нее сделать, Айседора попросила:

– Сделайте мне ребенка…

Это было настоящее сумасшествие, но если уж он не позволил утонуть, то должен подарить новую жизнь взамен тех двух оборвавшихся.

Через девять месяцев Айседора родила мальчика, которого назвала снова Патриком. Неудачная мысль, почти сразу после рождения ребенок умер из-за проблем с дыханием. В тот день началась Первая мировая война.

Разве можно такое кому-то продиктовать?

Это и написать возможно, только все пережив заново. Айседора никогда не забывала о своей трагедии, каждый светловолосый голубоглазый мальчик вызывал у нее истерику. Пережить гибель троих детей за год…

Она написала пронзительные строки о материнскому крике – радости при рождении ребенка и отчаянья, если приходится его оплакивать. Том самом нечеловеческом крике счастья или скорби. Написала и ужаснулась: почему дети умерли, а она жива?! Почему жива мать, не сумевшая предотвратить гибель своих малышей, не спасшая их?!

И снова отправилась на берег моря, совсем как тогда, будто следом за зовущими из волн детьми.

На сей раз ее спасли Петр Моргани и музыкант Витя Серов (по их словам), но Айседора не попросила снова сделать ребенка. Она долго отлеживалась, едва живая, а потом опять взялась за перо.

В ее книге официальная версия – нелепая и вызывающая множество вопросов – соседствует с пронзительным криком отчаявшейся матери.

Рукопись утеряна, никто не видел, что именно было написано самой Айседорой, приходится принимать на веру что она согласилась с этой версией и посчитала нужным именно ее изложить в мемуарах. Возможно, чувствуя свою вину Айседора не смогла обвинить никого другого?

А вот через несколько лет далеко от Парижа в заснеженной Москве она, рассказывая о главной трагедии своей жизни Илье Ильичу Шнейдеру добавила кое-что, что перечеркивает все прежнее и делает переживания Айседоры куда более глубокими.

В полубессознательном состоянии Айседора все же написала прошение в полицию не наказывать шофера, у которого тоже есть дети. Его выпустили, шофер, конечно, уволился.

Айседоре было все равно.

Но почему ни у кого другого не возникли вопросы из-за странного поведения шофера, не поставившего машину на тормоз, не бросившегося спасать детей, не позвавшего, в конце концов, на помощь. Он зачем-то побежал к сестре Айседоры Элизабет и долго стучал той в дверь… Почему обо всем этом не спросил шофера отец маленького Патрика, Зингер?

А что с няней? Она словно испарилась вовсе. Почему так настойчиво приглашала Айседору покататься вместе с детьми, хотя погода была совершенно неподходящей?

И главное – где в это время был Парис Зингер?

Якобы это он сообщил Айседоре о гибели детей. Но кто и почему сообщил о трагедии самому Зингеру, а не матери Дирдре и Патрика?

Будь Айседора в состоянии задать все эти вопросы вовремя, кто знает, что выяснилось. Но когда она пришла в себя, Европа уже полыхала в огне, пришлось спасать маленьких воспитанниц школы, среди которых было немало немок. Айседора увезла девочек в Америку, потому что не имела права бросить на произвол судьбы этих детей, считая их своими.

Так где был во время трагедии Парис Зингер?

Шнейдеру Айседора добавила всего одну подробность, от которой кровь стынет в жилах.

После всего случившегося шофер купил себе виллу за огромные в то время деньги – 50 000 франков. Шоферы столько не получают.

А до Дункан он работал у знаменитого на весь мир хирурга доктора Дуайена, известного тем, что делал операции перед камерой. Дуайен действительно хирург от Бога, понимая это, Зингер щедро жертвовал на оборудование его клиники, эксперименты и даже завод шампанских вин. А Дуайен в благодарность «не замечал» продолжительный роман между своей красавицей-супругой и Парисом Зингером. Миссис Дуайен и была той самой блондинкой, от которой ушел и к которой вернулся Парис. Потеря щедрого любовника и спонсора могла оказаться для четы Дуайен катастрофической.

Айседора сказала Шнейдеру, что Дуайен страшный враг, «средневековый», способный на все.

Парис Зингер не пришел в ресторан и отсутствовал на банкете потому, что лежал в клинике доктора Дуайена с сердечным приступом.

Когда Айседора пришла в себя и сложила детали страшной мозаики, в Европе уже полыхала война, после войны доктор Дуайен умер, а Париса Зингера и Айседору Дункан судьба развела далеко друг от друга, чтобы через десяток лет свести в Ницце, где Айседора писала свою книгу (не делая из этого секрета и обещая опубликовать в дополнение любовные письма), а Зингер неожиданно приехал отдохнуть.

Зингер не бросил основанную Айседорой школу, но отель «Белльвю» был сильно поврежден снарядом, в войну в нем находился госпиталь, да и сам Парис больше не был столь богат…

В России революция.

Это казалось таким прекрасным! Хотелось расспросить, но телефонная связь давно прервана из-за войны. Между Францией и Россией лежала воюющая с ними Германия.

Во время страшной бойни все, кто мог, отправились за океан, Европа, казалось, опустела… Айседора тоже увезла мать и сестру, а также девочек в Нью-Йорк. Но ей не судьба сидеть на одном месте, турне, турне, турне… Конечно, беда еще не забыта, ни общая, ни своя собственная, но танцевать надо. Она жила танцем.

На Россию навалились всем миром, казалось, она не выдержит и пару месяцев, но дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы уже в годы, а разоренная войной страна держалась! И ее идеи – равенство, братство – захватывали умы. Равнодушных не было, мир поделился на тех, кто «за» и тех, кто «против».

Айседора была «за». Как можно отвергать идеи равенства?! Она забывала, что вовсе не равна со своей служанкой, но готова была называться равной, если Жанна, конечно, будет продолжать свою работу.

Как много в мире людей, у которых теория не выдерживает проверки практикой.

Но время проверки еще не пришло, а потому Айседора выступала с «революционными» номерами, вызывая шквал нападок со стороны многочисленных эмигрантов и желтой прессы. Ей припомнили все – детей, любовников, босые ноги и короткую тунику… Европа тоже поделилась надвое – тех, кто пуритански порицал Дункан, и тех, кто видел не ее личную жизнь, а ее танец, а в танце красоту движения и идеи свободы.

Среди последних нашлось немало представителей новой России. Время изоляции страны неумолимо подходило к концу, Россия прорывалась в Европу, а ее представителями были весьма культурные и образованные люди.

– Господин Красин. Мисс Дункан.

Потом она даже не вспомнила, кто именно их познакомил.

– Мадам, я восхищен вашим танцем, это то, чего так не хватает новой России – свободного танца в свободе жизни.

Так было или нет? Какая разница? Красин зародил в душе Айседоры мечту о новой школе танца – в Крыму. Показал фотографии роскошного царского дворца в Ливадии, цветущего сада, морских просторов, обещал, что правительство непременно выделит этот дворец для школы.

– И тысяча воспитанниц!

– Почему только воспитанниц? Вы мальчиков не учите?

Айседора чуть смутилась, вспомнив неудачный опыт с греческим хором, но тут же тряхнула головой:

– Половина девочек, половина мальчиков.

Боже, как это было прекрасно!

– Я еду в Россию со всей своей школой! Мои воспитанницы помогут обучать младших, они уже готовы к такому.

Воспитанницы готовы может и были, но вот желанием не горели. За прошедшие годы девочки выросли, превратились в красивых (и не очень) стройных барышень, вовсе не желавших повторять судьбу Элизабет Дункан – всю жизнь учить детей. Они жаждали успеха вроде того, что был у наставницы, денег, поклонников или даже просто семью.

На путешествие в Россию согласились четверо. Это были девушки, которые приезжали в Россию вместе с Айседорой в ее второй визит, а потом и с Элизабет. Тогда старшие ученицы и Элизабет Дункан немного гастролировали по России и отбирали девочек для школы.

В Москву с Айседорой поехала только одна – Ирма Дункан (Айседора удочерила своих воспитанниц, дав свою фамилию).

– Я просила правительство Франции помочь организовать школу, чтобы иметь возможность учить детей не просто танцевать, но двигаться свободно. Воспитать тысячу счастливых детей, потом еще тысячу и еще, и еще… Мне обещали, но ничего не сделали за столько лет! Если мой опыт не нужен Франции, я отдам его России.

Айседора говорила страстные речи перед публикой после концертов, давала интервью, повторяла и повторяла свои призывы при любой возможности, но ничего не добилась. Франции не была нужна школа танца Дункан. И она решилась – лучше в далекой Ливадии, чем без ничего.

Снова начались страшилки:

– Но, мадам, там голод!

Глядя в делано округлившиеся глаза репортера, Айседора также округлила свои:

– Вы решили испугать голодом меня, познавшую его еще в детстве в Америке? Я столько голодала по обе стороны океана, что опыта хватит на десяток предстоящих лет.

Журналист не сдавался:

– А потом?

– А потом голода в России уже не будет! Господа, прошу вас не задавать глупых вопросов и не пугать меня. Если русские голодают, я буду голодать вместе с ними, если едят детей – я поеду, чтобы этих детей спасти и научить танцу!

Один из репортеров покачал головой, обращаясь вполголоса к соседу:

– Идеалистка… Одна дело голодать дома, но другое в охваченной революцией и беспорядками стране.

– А где у нее дом? И революция в России, кажется, закончилась.

Дункан отказалась от заключения контракта с советским правительством, совершив огромную ошибку. Но ей казалось, что требовать оплату труда от разоренной страны преступно.

– У меня достанет денег, чтобы жить самой, к тому же я неприхотлива! А школу будет содержать советское правительство.

Не нашлось никого рядом, кто подсказал бы, что в контракте можно этот отказ прописать, одновременно обговорив условия содержания школы. Но революционный пыл оказался сильней доводов разума, если те и были. Дункан отправилась в Россию как когда-то в Грецию – на свой страх и риск, полная розовых мечтаний и нереальных планов.

Никто не знал, что творится там в действительности, рассказывали страшные вещи, но Айседора помнила о «медведях под снегом катальных гор» и страшилкам не верила.

– Мадам, там голодают дети!

– Значит, я тоже буду голодать.

– Но там едят детей!

– Тем более нужно ехать, чтобы спасти оставшихся.

Ирму она успокоила:

– Не бойся, есть начнут с меня, я толще, а ты успеешь удрать.

Очередная романтическая идея, просуществовавшая, однако, дольше всех остальных. Беда в том, что идеи романтиков так редко бывают поддержаны прагматиками…

Ей оставалось жить чуть больше шести лет…

Много это или мало? Эти годы оказались самыми трудными и легкими одновременно, самыми щедрыми и нищими, самыми счастливыми и несчастными. В эти шесть лет уложилось много побед и поражений, счастья и потерь, радостей и разочарования, но даже в самые отчаянные минуты Айседора продолжала бороться за свою школу, свои танцы, за свое виденье этого мира.

А пока за бортом плескались волны Северного, затем Балтийского морей, для Айседоры Дункан начинался новая, неведомая жизнь. Она была совершенно уверена, что прекрасная!

Конечно, Айседора не знала о предстоящих годах, хотя с каждым днем все острей чувствовала, что надвигается что-то страшное.

В воспоминаниях Айседоры не было ни слова о Мэри Дести, словно такой женщины рядом с ней не существовало. Это удивляло Моргани, но спрашивать он не стал, уже понял, что отношения «подруг» вовсе не так безоблачны, как старается показать Мэри.

Мэри позже отомстит погибшей подруге за такое невнимание, выпустив свою безобразно лживую книгу в которой будет убеждать, что она сама куда способней, красивей, умней, чем Айседора, той просто повезло. Хуже того, Мэри посмертно создаст Айседоре образ взбалмошной бабенки, живущей только исполнением собственных желаний, среди которых случайно оказалась любовь к танцам. Благодаря рассказам заклятой подруги создастся впечатление, что Айседора только и умела, что сорить деньгами, даже когда денег не было в помине, что селилась в дорогих отелях даже в Ницце, жила в долг и при этом тратила во много раз больше, чем могла себе позволить.

Но до приезда Мэри Айседора жила с русской помощницей в скромном доме на окраине Ниццы и питалась, по словам этой Нины Давыдовой, «чем бог пошлет, то есть, впроголодь». Нине ни к чему было лгать, тем более, с появлением Мэри ее рассчитали, ведь подруга настояла на переезде в роскошный отель. Мэри настояла, а не Айседора.

Мэри Дести не темная, она черная лошадка в судьбе Айседоры, к тому же с большущими грязными пятнами на совести. Но об этом позже…

Айседора закончила рукопись первого тома вовремя, те, кто читал отрывки, твердили, что написано талантливо, книга поставит автора в один ряд с великими…

Текст переписан ее секретарем Петром Моргани набело и отправлен в издательство. Начались переговоры о праве издания книги и другими, в первую очередь в Америке. По сравнению в предстоящими доходами две тысячи фунтов, полученные в качестве аванса, выглядели мелкой подачкой.

Ждали второй том, в нем должен быть правдивый рассказ о жизни Айседоры в загадочной неведомой России.

Айседора уже поняла, что единственное ее спасение – эта книга. Первый том всех (или почти всех) успокоил, но второй взорвет. Это будет настоящая бомба. Следовало поторопиться…

Рукопись первого тома, то есть, то, что написано собственной рукой Айседоры Дункан, исчезла. Стенограмма секретаря тоже. Если что и осталось в издательстве, то очередная копия с копии. Никому неведомо, насколько этот текст отличался от действительного, что именно скрыла сама Айседора, сгладив многочисленные углы, что вырезали или переписали ее редакторы. Возможно, ничего, а возможно, очень многое…

Жизнь у человека одна, но каждую минуту разная

Мэри сходила на почту и вернулась очень довольной.

– Хорошие новости?

Подруга кивнула:

– Да, дорогая, для тебя просто прекрасные. Ты можешь больше не корпеть над своей книгой, бросай все и выбирай курорт, куда поедем. Хочешь во Флоренцию? Тебе там нравилось…

– Что случилось?

– Не хмурься. – Мэри показала телеграмму: – Из России. Ты как вдова Сергея Есенина имеешь право на получение наследства.

– Дай сюда, – Айседора протянула руку за листком. Мэри подала, усмехаясь:

– Между прочим, это 300–400 тысяч франков. Хватит, чтобы немного пожить без литературных трудов. И даже не немного.

Телеграмма и впрямь официальная. Айседору Дункан уведомляли о решении московского суда в вопросе наследства Есенина в ее пользу, хотя она никакого заявления в суд не подавала и за наследство Сергея не боролась. Правда, для оформления нужно вернуться в Москву…

Айседора решительно помотала головой:

– Я себе на жизнь заработаю, пусть это все пойдет на школу Им нужней.

– Не выйдет, Дора. Тебе придется приехать, получить деньги, а уже потом отдать их школе.

Вот, значит, в чем ловушка – она должна приехать в Москву…

– Я приеду, но после того, как закончу книгу и опубликую письма. А пока… – Айседора усмехнулась, – я откажусь в пользу матери и сестры Сергея.

Потеря подругой большущего наследства, кажется, взволновала Мэри меньше, чем намерение Айседоры закончить книгу и опубликовать письма. Дести присела рядом, осторожно покосилась на Дункан:

– Дора… ты непременно хочешь дописать воспоминания и сделать эти письма всеобщим достоянием?

– Мэри, что это с тобой? Вы заставляли меня работать каждый день, не выпуская из комнаты, а теперь ты ждешь, чтобы я все бросила?

– Дорогая, – промямлила подруга, стараясь не смотреть на Айседору, – твоя стезя танец, а не писательство. Помучилась и достаточно! – почти весело закончила она, но обмануть Айседору не удалось, несколько секунд та внимательно разглядывала Мэри и задумчиво произнесла:

– Хотела бы я понять, чего боишься ты, которая в России не бывала…

– Ничего я не боюсь. Вернее, боюсь только за тебя, твое здоровье и силы.

– Тогда не мешай. Мне нужно много работать, чтобы быстро закончить и вторую книгу. – Уже у двери Айседора вдруг обернулась. – У меня дурное предчувствие, что могу не успеть.

Айседора всегда прибывала в Санкт-Петербург поездом. Прекрасно оборудованные спальные вагоны Норд-Экспресса, вежливые проводники и восторженный прием заставляли быстро забыть единственное неудобство – необходимость пересадки из поезда в поезд на границе. Теперь же предстояло плыть до Ревеля, а потом ехать поездом, но уже вторым классом.

Айседора беспечно махнула рукой:

– Доедем. Однажды нам пришлось плыть через океан в компании судовой команды и двух сотен бычков на убой, в другой раз на едва державшейся на волнах рыбацкой лодке в Ионическом море, а потом идти пешком по Греции. Теперь нас ждет приличный корабль и даже поезд.

Она постаралась скрыть свой страх перед морской качкой, на больших океанский судах ее не укачивало, но в неспокойном Балтийском море… Опытные путешественники успокоили: Балтийское море в июле редко штормит.

Путешествие до бывших российских берегов прошло спокойно, не качало, не мутило, а вот пассажиры ее не узнали. Что ж, в этом тоже есть своя прелесть – будучи безумно популярной, путешествовать инкогнито. Айседора чувствовала, что начинается какая-то новая, неведомая ей жизнь. Это восторженное чувство было сродни тому, что они испытали, сойдя на берег Эллады. Шевельнулась нехорошая мысль: не закончилось бы столь же печально… Но Айседора придушила эту мысль, не позволив ей даже оформиться в слова. Нет, не может! Она же не на свой страх и риск плывет, ее пригласили, ей обещали. Да и в России новая жизнь, потому и у самой Дункан просто не получится по-старому.

Айседора понимала, все станет ясно в первый же день при встрече.

– Ревель, – показал на остроконечные крыши вдали кто-то из пассажиров. – Прибываем.

Их встретили и препроводили на поезд на Петроград. Пока все шло отлично, а потому она легкомысленно отмахнулась от совета пополнить запасы продовольствия:

– Я, конечно, люблю хорошую еду и вино, но вполне способна питаться черным хлебом.

Предусмотрительные друзья все-таки нагрузили их корзинами с едой, способной выдержать летнюю жару. Позже Айседора и Ирма не раз поблагодарили за такую заботливость.

И вот новая Россия… Страна Советов, о которой никто ничего толком не знал, а потому болтали всякую чепуху.

– Почему мы встали?

Проводник, к счастью, знавший немецкий, только пожал плечами:

– Нарва. Сейчас проверять будут.

– Что проверять?

– Граница. Будут проверять вещи и людей.

Проверяли долго и тщательно, проводник предупредил, что стоять будут сутки, но посоветовал далеко не уходить:

– Бывает вдруг команду дадут следовать дальше, пассажиры и остаются без ничего, это какие далеко ушли…

Айседора далеко уходить не стала, но, помаявшись от безделья в душном вагоне, вытащила на перрон свой походный граммофон, всучила Жанне кипу пластинок и устроила настоящее представление. Публика окружила ее плотным кольцом, смотрели с любопытством, показывали пальцами…

Но довольно быстро толпа начала редеть, люди подходили, смотрели как на диковинку, качали головами и… уходили по своим делам. На их место вставали другие, но число любопытных с каждой минутой уменьшалось, всем не до танцев, у людей свои дела и заботы, некогда смотреть на эту странную танцовщицу.

А когда та предприняла попытку еще и учить местных любопытных детишек своим движениям, большинство попросту дало стрекача. Айседору это не испугало:

– Ирма, видишь, они хотели бы и смотреть, и двигаться также, но пока не знакомы с истинным танцем! Им надо показывать и учить. Вот наша с тобой задача, вот цель, достойная быть воплощенной!

Она еще долго рассуждала, как прекрасно будет в Крыму в Ливадийском дворце, который ей обещал для школы Красин.

– Прекрасная природа, цветущий сад, солнце, море и красивый дворец! Дети расцветут тоже, а счастливые дети – это счастливая страна. Вот увидишь, сколько счастья мы с тобой принесем новой России!

Потом был Петроград, несмотря на лето хмурый от моросящего дождя, а еще больше от разбитых витрин разграбленных магазинов, отсутствия нормального освещения даже в центре, ярких нарядов и громкоголосой торговли. Петроград лета 1921 года еще не залечил раны, нанесенные революцией и гражданской войной, а недавно введенный НЭП пока не изменил ничего Новую политику первой почувствовала Москва, ставшая столицей после трех сотен лет жизни провинциального города.

Айседору хмурый вид города не смутил, вернее, она старательно делала вид, что ничего особенно не произошло, но на своих выступлениях не настаивала, чем явно порадовала местных товарищей. Всем не до босоногой американки.

Был, правда, смешной момент. Один из товарищей в кожаном пиджаке, перетянутом зачем-то ремнем, странно поглядывал на ее ноги. Айседора невольно посмотрела тоже. Не увидела ничего особенного. На полу в комитете не лежали ковры, да и сами товарищи ходили в уличной обуви… Оказалось, что комитетчик слышал о приезде «босоножки» и пытался разглядеть, действительно ли она ходит босиком.

Айседора была полна решимости немедленно взяться за дело, ведь им еще добираться в Крым, а это не так близко. А там нужно многое организовать – проследить за подготовкой репетиционных залов, комнат для жизни воспитанников, настройкой многочисленных роялей, даже работой садовников. А еще надо найти аккомпаниаторов и оркестрантов, художников, которые будут оформлять выступления (эх, Крэга бы сюда!), воспитателей, поварих, прислугу… Но главное – им с Ирмой предстояло отобрать самих воспитанников – тысячу талантливых детей, которые будут заниматься в школе. Ирма, правда, выражала сомнение, что это будет тысяча сразу же, Айседора соглашалась:

– Да, конечно! Сначала это будет пятьсот детей. Но только в первый год.

Работа предстояла огромная, поэтому осматривать город до понедельника, как советовал комитетчик, Айседора была не в состоянии. Никакие доводы, что послезавтра воскресенье, не действовали, она отправилась на телеграф и дала телеграмму… Станиславскому. Сообщила, что приезжает, правда, встретить не спросила, но ни на мгновение не усомнилась, что встреча будет и весьма примечательная.

Проблема возникла, когда писала адрес, на ее счастье девушка на телеграфе оказалась толковой и бывшей москвичкой:

– Ой, у меня брат служит… служил у Константина Сергеевича в Москве. Все доставят в лучшем виде!

– Кажется, в России вообще перестали ходить приличные поезда, – сокрушенно вздохнула Айседора, когда выяснилось, что иного вагона, как второго класса нет. И тут же успокоила Ирму и Жанну: – Ничего, не развалимся. Завтра днем будем в Москве!

Говорить, что у Станиславского, не стала, но сама была уверена, что по-московски хлебосольный Константин Сергеевич закатит «пир-горой». Айседора вспоминала их прежние встречи и… волновалась как девчонка на первом свидании. Требовались немалые усилия, чтобы скрыть от окружающих это волнение, Ирма обратила внимание, что Айседора слишком возбужденно беседует с застенчивым молодым человеком, ехавшим с ними в купе, но объяснила волнение Дункан вниманием именно к молодому дипломату. Даже усмехнулась: неужели Айседора очарована этим почти юношей?

Поезд из Петербурга в Москву обычно шел часов четырнадцать, но на сей раз дорога затянулась больше чем на сутки. Видно не хватало дров, теперь в России это никого не удивляло, но, когда стало ясно, что они невообразимо опаздывают, Дункан забеспокоилась так сильно, что ее волнение передалось Ирме.

– Вы боитесь, что торжественная встреча не состоится?

– Встреча не состоится? Да, боюсь… Какая встреча? – словно опомнилась Айседора.

– К чему волноваться, если мы все равно приезжаем на трое суток раньше оговоренного? Поселимся пока в отеле.

Айседора лишь кивнула, но замкнулась в себе, чего уже совсем не понимала верная Ирма. Жанна лишь косила глазом, не задавая вопросов.

А все было просто – не в силах долее выносить бездеятельное пребывание в Петербурге, Дункан телеграфировала в Москву Станиславскому, что приезжает. Пусть ее ждут в Москве на несколько дней позже, а потому не встретит восторженная толпа, ей будет достаточно одного-единственного высокого красивого мужчины, к которому Айседора готова мчаться не только из бывшей столицы России в нынешнюю.

Она никому не сказала о телеграмме, не хотелось объяснять, хотя Ирма все поняла бы и без слов, она хорошо знала Станиславского и знала об отношении к нему своей наставницы.

Такое опоздание поезда означало, что Станиславский попросту не дождется прибытия! Не станет же он сутки стоять с букетом цветов на перроне. Судьба словно намеренно разводила их в разные стороны. Чувствуя страшную досаду, Айседора почти впала в уныние, а, чтобы скрыть его, принялась любезничать с молодым дипломатом с удвоенной энергией.

В тащившемся со скоростью маленького ослика поезде не было ресторана, а все продукты женщины неблагоразумно сдали в багаж, оставалось лишь вздыхать, вспоминая о содержимом нескольких больших корзин. В них были белые хлебцы, мармелад, шоколад, чудесные бисквиты, пусть несколько подсохшие за время путешествия…

Первая часть пути прошла прекрасно, несмотря на то что поезд тащился безнадежно медленно. Их попутчик оказался разговорчивым, как только речь заходила о революционных идеалах. Глаза молодого человека загорались, речь становилась убедительной, стеснительность словно рукой снимало. Жанна давно похрапывала на своей верхней полке, а Айседора и Ирма слушали соседа, почти раскрыв рты. К утру они были готовы отдать жизнь за идеалы новой России или хотя бы, если жизни не потребуются, вступить в коммунистическую партию! Какой тут сон?!

– Ирма, представляешь, как это чудесно – от каждого по способностям, каждому по потребностям!

– Сначала по труду, – уточнил молодой коммунист. – По потребностям – это при коммунизме, а мы пока еще не разожгли пламя борьбы по всему миру. Но время придет, и оно вспыхнет!

Айседора была готова лично взяться для этого за спички. Если бы не школа в Крыму, непременно взялась.

Днем, стараясь не мешать дамам, их спутник проводил почти все время в купе какого-то знакомого, с папиросой в тамбуре или у окна в коридоре. В июльскую жару в купе было душно, и Айседора вышла в коридор к открытому окну.

– Будьте осторожны, мисс, ветер опасен, – попытался вразумить ее сосед по купе.

Конечно, он прав, в летнюю пору нет ничего опасней обыкновенных сквозняков. Но Айседору куда сильней задело обращение «мисс»! Почему ее не принимают за свою?

– Я товарищ. Пожалуйста, зовите меня товарищ.

– Хорошо, товарищ Дункан. Я просто беспокоюсь, что вас просквозит.

За окном медленно тянулись деревья, росшие вдоль железнодорожного пути. Айседора обычно приезжала зимой, видела все в снегу и не представляла, как выглядит лес. Сейчас из окна поезда он вовсе не казался темным и страшным, может они ехали по таким местам? Заходившее солнце било своими лучами в лицо, Айседоре пришлось отвернуться от окна, но вежливый молодой человек тут же предложил поменяться местами.

В одном месте деревья расступились, сквозь них прорезалась узкая дорога, на переезде стояла телега, запряженная одной лошадью, позади какие-то люди – мужчины, женщины… Подумалось: вот она настоящая Россия, вот они товарищи. Ее нынешние товарищи… Их детей Айседора будет учить свободному танцу, учить выражать движения души движениями тела.

От такой мысли вдруг стало хорошо.

Станиславский… Айседоре хотелось увидеть сначала его, а уж потом явиться к Луначарскому и сказать, мол, товарищи, я уже здесь! Но слишком долгое пребывание Станиславского на вокзале вызовет массу вопросов, он будет вынужден раскрыть секрет, сообщат Луначарскому, будет встреча с вспышками магния у репортеров, с цветами, шумом… И Станиславский будет стоять чуть в стороне, дожидаясь своей очереди и блестя серыми глазами из-за стекол больших очков.

– Вы знакомы со Станиславским? – вдруг поинтересовалась Дункан у собеседника.

Тот чуть смутился:

– Станиславским? Это который в театре? Нет, я, знаете, не театрал… Да и в Москве бываю редко, все больше в разъездах.

– Это поправимо! Я обязательно познакомлю вас с Константином. Он замечательный. А с Луначарским? Товарищем Луначарским вы знакомы?

– Наркомом просвещения? Нет, я по дипломатической части. Курьер, вожу почту туда-сюда.

– Я приехала по приглашению советского правительства и товарища Луначарского. Создам свою школу нового танца и буду учить детей рабочих свободному движению.

Будь Айседора внимательней, она заметила бы, что молодой человек несколько недоверчиво покосился на иностранку. Но Дункан принялась рассуждать о пластике нового танца, о свободе движения и выражении свободы духа посредством этого движения. Она говорила жарко, горячо, не замечая непонимания и скептицизма во взоре собеседника.

– Я обязательно приглашу вас на свои выступления и на выступления своих будущих учениц!

Кажется, застенчивый молодой дипломат что-то понял, он кивнул:

– Если вы по приглашению товарища Луначарского, то вас обязательно встретят. И паек дадут.

– Что дадут?

Он произнес слово «паек» по-русски, видно не подобрав немецкого, исправился:

– Талоны на еду.

– В Москве выдают еду по талонам?

– Да, – вздохнул дипломат. Айседора искренне удивилась его реакции:

– Это же замечательно!

– Пайки?

– Всеобщее равенство! Я готова есть вместе с товарищами черный хлеб и служить революции! Знаете, я даже хотела вступить в коммунистическую партию в Петербурге, но не успела…

– Петрограде. Петербург давно переименован в Петроград.

– Да-да!

Она еще порассуждала о преимуществах всеобщего равенства и братства, о перспективах нового революционного искусства перед затхлым западным, о своем желании учить полету чувств и тела… Дипломату пришлись не по душе философия Ницше, восторженные рассуждения танцовщицы о том, в чем она явно не разбиралась, патетические заявления и заверения иностранки. Во всяком случае, беседу он не поддерживал, лишь скупо поддакивая. Потом оказалось, что все просто – ответственный сотрудник ерзал, беспокоясь о надолго оставленной в купе диппочты.

Зато отреагировал другой пассажир.

– Вы Дункан?

Резко обернувшись, Айседора увидела крепкого мужчину, одетого как полагалось, по ее мнению, быть одетым товарищу и коммунисту – в синюю блузу. Говорил по-немецки.

– Я видел ваше выступление в Берлине.

О… в этом немце, вынужденном искать в России спасения после поражения революции в его собственной стране, Айседора нашла прекрасного собеседника! Они проговорили далеко за полночь, Дункан уже чувствовала непреодолимое желание продолжить знакомство в Moскве, в более подходящей для этого обстановке, намереваясь станцевать для него лично, но потом…

Да что же не так в этом мире?! Этот синеблузник категорически отвергал саму любовь – только революция, только дело и никаких чувств. Айседора пыталась убедить, что свободная женщина должна иметь право на любовь, на то, чтобы самой определять сколько и когда рожать детей. Казалось, это должно было бы примирить с мыслью о существовании любви, но тот упорно стоял на своем: разделение на женщин и мужчин глупость, женщина такой же товарищ и просто должна рожать детей и работать. А любовь? Буржуазные сказки.

Айседоре уже не хотелось танцевать для этого человека, тем более, обнаженной. К счастью, когда разговор зашел в тупик, а было это уже почти на рассвете, революционер кивнул на оконное стекло:

– Предместья Москвы. Пора собираться.

Расстались недовольными друг другом, и Айседора больше об этом знакомстве не вспоминала. Нет, революция, которая низводит женщину, ее чувственность и красоту на уровень лишь деторождения и товарищества, ни к чему хорошему не приведет. Немец думает неправильно, если его товарищи такие же, то неудивительно поражение революции. В Советской России все иначе, здесь ценят чувства и их выражение в танце, иначе не пригласили бы Дункан с ее танцами. Будущая школа покажет, что искусство нужно всем, только не балет с его пуантами и набором искусственных движений, а настоящий танец, живой и вдохновенный.

И когда-нибудь на выступление воспитанников будущей школы с ней во главе придет этот немец (ах, даже не спросила его имени!) и будет потрясен тем, что увидит. По окончании спектакля он явится за кулисы, чтобы покаяться в своей неправоте.

Вместо темных силуэтов спящих пригородов Москвы Дункан за окном видела картины своего будущего триумфа в Советской России.

А еще в Москве Станиславский.

Вспомнив о Константине, Айседора буквально подскочила – убеждает тут какого-то глупца, в то время как ей надо подготовиться к встрече! Если за окном предместья, значит поезд вот-вот прибудет на вокзал. Ворвавшись в купе, она разбудила Ирму и Жанну, а заодно и дипломата, который воспользовавшись появлением у Дункан нового собеседника давно спал на своей верхней полке.

Поезд прибыл на Николаевский вокзал Москвы, когда еще не начало светать – в четыре утра.

– Мы не будем спешить… – заметила Айседора.

Она чувствовала необыкновенное волнение и от предстоящей встречи со Станиславским, и от встречи с новыми товарищами. Как выглядит этот Луначарский? Попросят ли ее сразу выступить или дадут сначала отдохнуть после столь тяжелой дороги? Обязательно нужно вымыться, отдохнуть и выпить хорошего кофе.

Подумав о последнем, Айседора вдруг осознала, насколько голодна. Они давным-давно нормально не ели, а в последние сутки не ели вообще. Предложенный проводником черный хлеб пах так кисло, что Айседора не рискнула взять его в рот, боясь простого заворота кишок.

Ничего, в каждом деле бывают неурядицы и проблемы, отсутствие в поезде ресторана и хорошей пищи не самая страшная беда. В Москве они получат эти… как их… талоны на питание и все наладится.

А вот кофе попьют вместе со Станиславским. Интересно, как он изменился? По-прежнему ли будет бояться близости с ней или стал более уверенным в себе? От мысли о предстоящем покорении стойкого семьянина Станиславского Айседоре стало даже весело.

Снаружи со стороны перрона доносился шум и приглушенные звуки многих голосов.

Нельзя заставлять ждать себя вечно, это жестоко. Айседора поднялась, решительно тряхнула головой, чтобы распушить волосы, и скомандовала:

– Пора!

Подхватив пару дорожных корфов, которые они не стали сдавать в багаж, Ирма и Жанна поспешили за своей наставницей и хозяйкой. Приближаясь к выходной двери из вагона, Айседора уже чувствовала, что что-то не так. С перрона никто не кричал, спрашивая здесь ли Дункан, сам перрон и даже вокзал терялись в темноте, и мимо них поспешно проходили последние пассажиры поезда.

Никто не встречал!

– Это действительно Москва? – осторожно поинтересовалась Ирма.

Спросить не у кого, проводник ни по-английски, ни по-немецки, ни по-французски не говорил, но слово Москва понял, закивал, ткнул рукой куда-то вперед, где было посветлей, и подтвердил:

– Москва. Туда, туда…

Они двинулись «туда». Может, встречающие там? Хотя бы Станиславский.

Но там тоже было пусто и почти темно. Зато навстречу спешил молодой дипломат по-прежнему со своим баулом с почтой.

– Хорошо, что вы никуда не делись! На площади всего одна машина, которая встречает меня. Даже извозчиков нет. Вас, похоже, не встретили.

Айседора едва не фыркнула, словно и без его слов не ясно!

– Могу предложить подвезти на моей машине. В тесноте, да не в обиде, как у нас говорится. Но сначала завезем почту в наркомат, я сдам и поищем вашу гостиницу. Вы точно не знаете, в какой вам заказали номер?

Пришлось соглашаться на такое щедрое предложение.

Втиснулись в небольшую машину, бедная Жанна при этом старалась занять как можно меньше места, держа на руках оба корфа. Айседора была настолько расстроена, что забыла делать счастливый вид. На улицах темно, никаких экипажей, кафе и даже шлюх!

Потом они ждали, пока дипломат сдаст доставленную почту, потом искали гостиницу, в которой будут жить. Их спаситель предположил, что это будет «Люкс», но тот был забит собравшимися на какой-то съезд коммунистическими деятелями, во второй и даже третьей гостинице положение оказалось таким же. Никто нигде номер на имя Дункан не заказывал.

Ее не ждали?! Но ведь в Петербурге… тьфу ты! Петрограде товарищи твердили, что в Москве примут с распростертыми объятьями. На мгновение захотелось вернуться хотя бы в Петроград, но одно воспоминание о еле тащившемся поезде и черном хлебе, больше похожем на полусырое тесто эту охоту отбило.

Неизвестно, что было бы дальше, но в «Савое», вернее, том, что от него осталось, наткнулись на знакомого по Парижу русского. Тот пригласил к себе в номер, накормил изголодавшихся женщин яичницей, напоил отвратительным чаем и договорился с портье о номере на ближайшие дни.

– Комната, правда, всего одна, но и то хорошо. Москва сейчас забита, жить негде, снять что-то невозможно. К тому же сегодня воскресенье, все закрыто. Отдыхайте, завтра товарищ Луначарский вас устроит. Наверное, телеграмму не получил.

– Наверное… – вздохнула едва державшаяся на ногах Айседора. Да, он прав, наверное, Станиславский телеграмму просто не получил. Такое тоже бывает, тем более в нынешней Москве. Хотелось только одного: немного поспать.

Но отдохнуть не удалось совсем. Если Москва битком набита коммунистическими деятелями, то «Савой» крысами и тараканами. Увидев первую же крысиную морду и услышав шорох в каждом углу, Жанна подняла такой визг, что из номера пришлось ретироваться. Портье на ломаном немецком посоветовал попросту запустить в крысу туфлей и развел руками, мол, ничего другого нет.

Они не остались, но действительность за пределами «Савоя» оказалась не лучше. Попытка поесть что-то в столовой едва не закончилась приступом рвоты, слишком непривычным был и вид, и запах еды. До вкуса дело не дошло…

Дункан решительно отправилась в комиссариат просвещения к Луначарскому, Ирма и Жанна остались ждать снаружи. Но… товарищ Луначарский еще не вернулся из какой-то поездки. Раздосадованная танцовщица написала записку и демонстративно оставила ее на столе комиссара.

Спасение оказалось неожиданным, Ирма с тоской посетовала, что лучше бы они остались в купе, там хоть сесть есть на что… Айседора вспомнила о багаже и пришла в ужас: что если все их вещи отправили обратно в Петроград?! Жалко было только синие занавеси, без которых Дункан не представляла себе залы и сцену для выступления, несколько книг и фотографий родных, прежде всего детей, а еще… корзин с едой. Да, в двух больших корзинах были и белый хлеб, и джем, и шоколад.

При одной мысли об этих продуктовых богатствах у голодных женщин свело желудки.

Оказалось, что никто ничего не отправил, все по-прежнему в поезде, который стоит на запасном пути. Но нынче воскресенье, все можно получить завтра, когда придет кладовщик.

Объяснять было крайне трудно, поскольку Айседора не знала русского совсем, а ее собеседники крайне плохо знали немецкий. Об английском и речи не шло, его не понимал никто.

И все-таки все закончилось благополучно – они заплатили проводнику, тот пустил переночевать в вагон и принес горячий сладкий чай со все тем же черным хлебом. Понимая, что желудок будет болеть, съели лишь по кусочку, выпили чуть сладковатый непонятный напиток и устроились спать.

Все познается в сравнении, уже одно отсутствие крысиного писка и тараканьей возни сделало Айседору и ее спутниц счастливыми.

Утром предстояло получать багаж, но куда везти, не в разграбленный «Савой» же!

– Куда теперь? – осторожно поинтересовалась Ирма, когда множество корзин, чемоданов и кофров с вещами были выданы согласно квитанции.

– Искать возчика или как здесь называется экипаж?

Ирме хотелось спросить, сумеют ли они втиснуть в тесную каморку гостиницы все это богатство, но не успела, к женщинам подбежал запыхавшийся человек, представился:

– Здравствуйте, я секретарь товарища Луначарского, Флаксерман. Он только что вернулся, увидел вашу записку и поручил помочь вам с жильем. Мы ждали вас только через три дня…

Раздражение как-то сразу улетучилось, но объяснять, что просто не хотелось торчать в Петербурге без дела, Айседора не стала, только поинтересовалась:

– Нам предложат что-то приличней «Савойя»?

– Да, конечно, – смутился Флаксерман.

Он распорядился погрузить вещи на воз, а женщин пригласил в машину.

– Не беспокойтесь, все доставят на Рождественский бульвар.

– Рож… дествен… булвар… – попробовала повторить Дункан и рассмеялась своей неловкости. Русский язык такой трудный!

Их привезли к высокому дому, конечно, до американских небоскребов тому было далеко, но вокруг стояли московские дома гораздо ниже. Внутри грохотал лифт, видно кто-то спускался, но ни портье, ни ключей от номеров… На звонок им открыла дверь строгая женщина, видно экономка или домоуправительница.

– Но это не гостиница? – с некоторым удивлением воскликнула Айседора.

– Это квартира товарища Гельцер.

Флаксерман произнес фамилию с гордостью, хотя было непонятно, чем именно он гордится – именем Гельцер или тем, что сумел распорядиться квартирой. Айседора решила, что Гельцер выдающийся коммунистический деятель и поинтересовалась, чем знаменит этот самый Гельцер.

В ответ секретарь Луначарского буквально вытаращил на нее глаза.

– Товарищ Гельцер одна из самых знаменитых балерин современности, она прима Большого театра и много гастролировала в Европе наряду с Анной Павловой.

Он был очень сдержан и вежлив, этот молодой человек, но во взоре все равно читалось недоумение, мол, как же не знать своих выдающихся коллег, известных во всем мире? А еще Айседоре показалось, что на мгновение в глазах секретаря мелькнуло легкое презрение к ее невежеству.

Дункан смутилась. Конечно, это квартира женщины – со множеством изящных безделушек, тонким, почти прозрачным китайским фарфором, веерами, статуэтками, красивыми портьерами, мебелью на гнутых ножках… На стенах картины, те же веера…

У самой Айседоры, как и у ее матери никогда не было подобного, у них вообще не было вещей, ведь вещи нужно переносить, перевозить, беречь, а это крайне неудобно, особенно когда приходится удирать, не заплатив за квартиру или номер в отеле. Мама Дункан с детства приучила детей к минимуму, с которым легче и сбежать, и расстаться, если вынести не удалось.

И что она теперь должна делать со всем этим великолепием, которое совершенно чуждо?

– Но разве госпожа Гельцер давала согласие на наше размещение в ее апартаментах? Где она сама?

Дункан вспомнила, что многие эмигранты бежали из России, бросив все свое имущество, она видела немало таких в Париже.

– Товарищ Гельцер, – секретарь подчеркнул слово «товарищ», – сейчас на гастролях. И у нас жилье принадлежит государству, а не отдельным людям. К тому же, думаю, товарищ Гельцер более осведомлена о своих зарубежных коллегах…

Молодой человек не сказал по сравнению с кем, но этого и не требовалось. Айседора почувствовала серьезный укор, ей дали понять, что, приехав в Россию, не мешало бы знать пусть не о положении дел в стране, но хотя бы о выдающихся деятелях культуры. Пожалуй, он прав…

Секретарь удалился, а осадок остался. Айседора впервые задала себе вопрос, правильно ли сделала, рискнув приехать в нынешнюю Россию. Но отступать некуда, и она взялась за обустройство нового жилья, правда, порекомендовав Жанне и Ирме ничего не менять, кто знает, когда вернется хозяйка и как отреагирует на произвол. Для себя Айседора решила немедленно использовать все оставшиеся связи, чтобы добиться отправки в Крым.

– Пожалуй, мне стоит поскорей лично встретиться с господами Луначарским и Станиславским.

– Товарищами, – усмехнулась Ирма. – Они подчеркивают, что товарищи.

– Мещанство… – процедила сквозь зубы Айседора, оглядывая комнату. – Хорошо, что мы здесь ненадолго. На этой же неделе надо уехать в Крым.

– А мне нравится, – неожиданно заявила Ирма, обмахиваясь китайским веером, таким тонким, что сквозь бумагу было видно ее лицо.

– Здесь ничего нельзя трогать!

– Разве товарищи не отдали нам эту квартиру? – ехидно поинтересовалась девушка.

– Товарищи может и отдали, да только у всех этих безделушек есть владелица. Как оказалось, она советская балерина и никуда не сбежала, просто уехала на гастроли и скоро вернется. Ничего, потерпим пару дней в этом убожестве.

Взамен удалившегося секретаря появился другой молодой человек, вполне прилично говоривший по-немецки. Он назвался Ильей Ильичем Шнейдером и объявил, что товарищ Луначарский поручил заботиться хотя бы первое время о мисс Дункан и ее спутницах. Айседора поморщилась, почему-то задело, что ее не признают товарищем. Даже балерина Гельцер товарищ, а она, Айседора Дункан, примчавшаяся из Парижа, чтобы учить детей нового мира танцу свободы вместо дурацких балетных па, мисс Дункан.

Шнейдер принял ее недовольство на свой счет, попытался повторить фразу, считая, что произнес недостаточно хорошо. Айседора поморщилась снова:

– Можно и меня называть товарищем? Я пока еще не вполне освоилась, но предпочитаю именоваться именно так, причем, по-русски.

Бровь молодого чиновника слегка приподнялась, но тут же вернулась на место, его неплохо воспитали и научили себя вести. Среди этих русских предостаточно образованных и знающих правила этикета людей. Дункан снова почувствовала укор, ей почему-то захотелось, чтобы исполнилась хоть малая часть страшилок, пусть бы им нагрубили или даже арестовали, а то пока все гладко. Если, конечно, не считать крыс и тараканов в запущенной гостинице и требования оплаты за проезд со стороны извозчика.

– Вам нужно обменять франки на рубли? И где ваша теплая одежда, лето закончится быстро, не успеете оглянуться.

– Мне нечего менять, я полагала, что получу… Деньги пришлют позже, я не рискнула брать с собой большую сумму. Пока придется жить на то, что привезли, – Айседора не стала признаваться, что вообще не взяла с собой франки, поскольку наивно полагала, что в новой России деньги уже отменены. Если все общее, то к чему оплата?

Жанна тем временем выкладывала продукты из корзин, стараясь не задеть какую-нибудь безделушку.

– Вы не могли бы помочь нам переставить кое-что из мебели?

Шнейдер удивился, но согласился. Рослая, сильная Айседора легко справилась с ролью второго грузчика. Вдвоем они перетащили большое кресло, канапе, передвинули диван, Ирма и Жанна унесли стулья и принялись со всевозможными предосторожностями перемещать в другую комнату многочисленные безделушки. В комнате стало много просторней, хотя Айседоре все равно не хватало места и воздуха.

К вечеру, освободив пространство для жизни, Дункан немного успокоилась, хотя успокаиваться было рано. Да, у них имелись кое-какие продуктовые запасы, но не было ни денег, ни теплых вещей. А еще молодой человек сказал, что все получают какие-то пайки и карточки. По ним выдают продукты. На вопрос, где взять эти карточки, ответил, что по распоряжению товарища Луначарского, ей непременно выдадут в Комиссариате.

– А как же Ирма и Жанна?

– Будет зависеть от того, чем будут заниматься товарищи.

Дункан даже растерялась:

– Ирма моя ученица, она будет помогать в будущей школе, учить детей танцу. А Жанна горничная, она всегда при мне. К тому же мы в Москве недолго, наш путь в Крым, в Ливадию.

Шнейдер почему-то коротко кивнул. Айседора не обратила внимания на его легкое недоумение при словах о скором отъезде в Крым, а зря…

Айседора решила как можно скорее поговорить о Ливадии с Луначарским. Впрочем, ее скоро успокоил новый гость, которому представляться не пришлось, это был Константин Станиславский.

– Как же я рада вас видеть!

В голосе Айседоры прозвучало столько сердечной теплоты и настоящей радости, что Станиславский, до того момента страшно напряженный, расслабился, словно отпустило что-то внутри. Дункан мысленно усмехнулась: а ведь он боялся, что снова начнется роман, что она снова начнет атаковать…

Константин Сергеевич не смог встретить Дункан не потому, что опоздал, он вообще не знал о приезде Айседоры. Объяснил просто:

– Да ведь я переехал, а телеграмма пришла на старый адрес. Пока нашли, как мне передать…

– Где вы теперь живете?

Нельзя сказать, что Станиславский обрадовался вопросу, что-то во всем его поведении изменилось, он словно стал осторожней. А ведь рассказать было о чем, и переехал с Садовой-Черногрязской на Леонтьевский он не добровольно.

Станиславский остался для всех великим актером и режиссером, создателем двух театров и целой системы воспитания актеров, а ведь до революции он был еще и выдающимся заводчиком, успевая управляться и с театром, и с большим предприятием по изготовлению кабеля.

Константин Сергеевич не стал жаловаться Дункан на то, что успел побывать в заложниках у большевиков, когда существовала угроза прорыва к городу, а потом его просто выселили из огромного дома. Могли бы, как всех других состоятельных собственников жилья оставить в двух комнатах, отдав остальные товарищам, не имеющим жилья, но тут уж не пожелал сам Станиславский. Жена поддержала. Видеть, как любовно созданную тобой атмосферу с успехом разрушают, как в твоих комнатах теперь хозяйничают другие люди, быть приживалкой в своем же доме – это не для каждого.

Большинство так и жили, если, как Балашова с Ушковым, не уехали заграницу. Станиславскому пошли навстречу – предложили самому подобрать квартиру, но чтоб комнат не больше двух. Получилось три – две небольшие спальни и кабинет. Это была даже не квартира, а непонятно что, Станиславский и Лилина ходили через большой музыкальный зал, где учились студенты новой России. Зато рядом с их собственными комнатами был небольшой театральный зал с прекрасной акустикой. Это решило все – для Станиславского возможность репетировать на дому была куда важней личных удобств.

Но все это не для ушей прекрасной американки, Константин Сергеевич не стал сетовать на жизнь или вздыхать по утраченным капиталам. Завода больше не было, не нужно думать о новых станках, о сбыте продукции или поставках металла, не его дело, как будут жить рабочие и будут ли спектакли в заводском театре. У Станиславского давно остался только Художественный и его любимая Машенька. Да, вот еще оперная труппа Большого, не вся, но весьма достойная…

Это спасало от самых разных тяжелых мыслей. Играть и ставить спектакли, а еще учить тех, кто желает научиться трудному актерскому мастерству, что еще нужно Константину Алексееву, окончательно ставшему Константином Станиславским? Он желал одного: чтобы не трогали, позволив работать в театре.

Но примчавшаяся в Москву Айседора думала иначе. Она мечтала создать в новой России новую даже не просто школу или систему танца, но новых людей. Наговорив много в Париже, заверив всех, что так и будет, Айседора ничуть не сомневалась в успехе, не замечала трудностей и просто не желала думать о возможной неудаче. Новой России были нужны новые свободные люди с новой пластикой движений, а выработать таковую можно только танцем. Какие могут быть сомнения?

Разве можно в такое время замыкаться в своем театре?! Нет, ее танец для всех, тысяча учеников, о которых грезила Айседора, породят тысячу новых школ, в которых будут учиться следующие тысячи юных коммунистов! Она и сама вступит в партию, как только примут. «I am red!» – «Я красная!». Почти заклинание.

А Станиславский? Неужели он не коммунист, неужели все новшества ограничиваются поисками сценической правды? Не может быть! Но Айседора не могла не признаться себе, что встреча хотя и была теплой, но недостаточно горячей. Константина Сергеевича словно что-то держало на расстоянии от старой приятельницы.

Она была права.

С первых мгновений Константин Сергеевич почувствовал даже не укол – удар. Причины были две и обе крылись в новой Айседоре.

Станиславский неплохо сыграл свою роль старого знакомого, но обмануть танцовщицу, вернее, женщину в ней, не смог. Айседора скорее почувствовала, чем поняла истинное положение дел, когда, вежливо распрощавшись и обещав навещать почаще, Константин Сергеевич ушел, Дункан долго стояла перед большим зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком, поднимая и опуская руки. Ирмы дома не было, она отправилась провожать Станиславского и разведать окрестности. Константин Сергеевич заверил, что днем Ирме на улице ничего не грозит и обещал, показав округу, проводить до дома. Но заходить еще раз явно не собирался.

После пристального изучения собственной фигуры, Дункан с горестным вздохом объявила, что постарела, и… принялась танцевать, подпевая сама себе.

Она была совершенно права, двенадцать лет для женщины в таком возрасте срок большой. Станиславский сразу увидел это отяжеление, был шокирован тем, что легкую, воздушную волшебницу сменила крупная сильная женщина. То, что не было заметно Айседоре, чувствовавшейся себя молодо (хотя и не юно), бросилось в глаза Станиславскому.

А еще он увидел, что она слишком очарована идеями, которых не понимает. Константин Сергеевич уже знал цену всем этим кричалкам-лозунгам, понимал, что не все так, как хочется, но даже не несоответствие надежд Айседоры реальности, которая вокруг, пугало Станиславского, а понимание, как будет ей больно, когда победит реальность. Особенно больно, учитывая натуру и мечты этой женщины. Недаром говорят, что у пессимиста есть главное преимущество перед оптимистом, для него несбывшиеся собственные утверждения всегда радость.

Станиславский раньше Айседоры понял, что прежних отношений уже не будет, как бы она не желала, их пути разошлись, хотя приятельские отношения остались. Понял и… был даже рад этому. Его дома ждала преданная любимая Машенька.

Ирма с тревогой наблюдала за наставницей, которая уже полчаса стояла перед большим зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком и приподнимая тунику. Что это ее вдруг заинтересовала собственная фигура? Неужели надеялась на новый роман с этим Станиславским?

Айседора подтвердила опасения воспитанницы, задумчиво произнеся:

– Мда…

Но долго страдать из-за проявившегося несовершенства собственной внешности не пришлось, Айседора не намерена терять время в Москве.

Луначарский ее приходу почти обрадовался, не так много знаменитостей в Москву приезжало, все больше удирали. Но говорить об этом именитой гостье не стал, только посетовал, что не организовал встречу и достойное проживание.

– Анатолий… – Айседора никак не могла смириться с русской привычкой добавлять к собственному имени усложненное имя отца, но Луначарский кивнул, принимая такое обращение, а сама Дункан вдруг опомнилась, – товарищ Луначарский, как скоро мы отправимся в Крым?

– Куда?

Он не понимает?

– В Крым, – повторила Дункан, настойчиво глядя в глаза наркому, словно пытаясь передать смысл речи взглядом. – Открывать в Ливадии школу танца.

Дункан точно знала, что Луначарский владеет немецким, должен понять и без гипнотического взгляда.

Но он, кажется, несколько растерялся.

– В Ливадии?

– Да, товарищ Красин обещал мне, что я смогу открыть в Ливадийском дворце школу обучения свободному танцу детей рабочих.

Говорила и понимала, что что-то не так. Луначарский опомнился быстро:

– А… это? Да, будет школа в Ливадийском дворце. Прекрасная мысль, знаете ли! Прекрасная. Но сейчас в Крыму еще неспокойно, к тому же голодно… Хотя и в Москве голодно, но тут мы можем помочь, а там… слишком далеко. А вы не хотите начать с Москвы? Здесь тоже есть дети.

Он заметно оживился, говоря о Москве. Айседора поняла, что обещание Ливадийского дворца было личной инициативой Красина. На мгновение показалось, что мечта рухнула, но она тут же откликнулась на предложение Луначарского:

– В Москве? Прекрасно, я готова завтра же начать обучать детей. – Испугавшись, что Красин не передал и ее отказ от контракта, быстро уточнила: – Я говорила товарищу Красину, что буду жить на свои средства и работать бесплатно, понимая сложность положения новой России.

Нарком удивился еще сильней. Да что они совсем не согласовывают свои действия?

– Боюсь, завтра не получится. Отдохните пока, погуляйте по Москве, я пока поручу подобрать помещение. Вам ведь нужен зал, чтобы танцевать, а у нас все забито, в каждом доме что жильцов, что организаций. Ничего, справимся! – обнадежил он Айседору почему-то по-русски.

Та пожала протянутую руку:

– Правимса…

Нарком улыбнулся попытке американки говорить по-русски. А, услышав, как та повторяет «правимся», пожимая на прощание руку и Флаксерману, понял, что Дункан приняла это слово за прощание.

У Айседоры и Ирмы нашлись новые знакомые, самые настоящие большевики, люди новой формации – семья Подвойского. Сам Подвойский возглавлял Красную Армию, а его жена воспитывала детей и, кажется, готовилась родить еще одного.

Но не это восхитило Айседору, а жизнь, которую Подвойские вели.

Простой деревенский дом на Воробьевых горах! Простая одежда, конечно, не туника, но Айседора уже поняла, что для Москвы туника не лучший наряд, ходьба босиком, простая крестьянская еда, купание в реке, парное молоко и картошка в чугунке…

Подвойская обрадовалась стремлению американки жить так же просто и предложила ей переехать в избу по соседству.

– Правда, отсюда зимой в Москву не поездишь, снегом заносит, но хотя бы до холодов…

– Ах, как это романтично! – Тут Айседора подумала, что такая характеристика не вполне подходит для окружающей действительности и быстро поправила сама себя: – Как это по-революционному!

Она не стала рассказывать, что было время, когда спать на полу и питаться хлебом с водой не казалось чем-то необычным. Не хотелось вспоминать нищую жизнь Дульси, даже сравнение с нынешней ситуацией выглядело оскорбительным, ведь тогда семья голодала из-за отсутствия средств у матери и славы у самой Айседоры, теперь же она ограничила себя сознательно. И очень этим гордилась.

– Да, я согласна жить в «испе», пока не будет организована моя школа.

Айседора пыталась учить русский язык, ведь беседовать через переводчика, особенно с детьми, трудно. Но язык казался немыслимо трудным и не давался.

– Бог мой! Легче выучить три французских и пять немецких языков, чем сотню слов на русском. Но я справлюсь, у меня есть цель и желание, потому я справлюсь!

Романтика трудностей захватила Айседору, казалось, ее подхватил волшебный вихрь новой жизни и понес куда-то вперед и вверх – только успевай подчиняться его воле.

Появились новые знакомые, с которыми можно было болтать по-немецки, это оказались немецкие революционеры, вынужденные эмигрировать в Советскую Россию, они восхищались танцами Айседоры, ее пластикой, но… Было даже обидно сознаваться, что абсолютно большая часть их мыслей занята революцией, обязанностями и прочими скучными вещами. Как и у того красивого немца из поезда, которого она напрасно полночи пыталась очаровать.

Для Айседоры революция скорее та женщина на баррикаде, а еще прекрасные слова товарищ, равенство, братство. Но это никак не отменяло любви и даже страсти. Почему нет? Почему на женщину нужно смотреть только как на товарища по революционной борьбе и мать детей?

Подспудно она уже чувствовала, что не все так просто, но отчаянно сопротивлялась новому пониманию действительности. Мириться с жизнью впроголодь или жилищными неудобствами – это одно, а сознавать, что новые товарищи как-то по-иному относятся ко второй после танца составляющей ее жизни – любви, – совсем иное. Открытие было не из приятных, Айседора желала быть товарищем в борьбе, в труде, в танце, но она желала быть любимой женщиной, даже просто кокетливой очаровательной женщиной.

Кроме того, Айседора скучала без работы, без возможности танцевать не просто на лугу для нескольких приятелей, а на большой сцене для многих пусть даже под дребезжащий рояль. Шел второй месяц их пребывания в России, а вопрос школы все никак не решался.

Что будет, когда с гастролей вернется хозяйка забитой безделушками квартиры? Айседора вспоминала о разлетевшейся вдребезги лампе тончайшего фарфора без всякого сожаления, но кто знает не напоминала ли эта лампа Гельцер какого-то любовника? Чувствовать себя слоном в посудной лавке всегда неприятно, лучше уж в деревенской избе с минимум вещей. А что касается неудобств… сколько их было и еще будет?

– Потерпим! – объявила Айседора, пристраивая немудренные пожитки на каком-то сундуке. Часть вещей они пока оставили в квартире Гельцер, надеясь на скорое открытие школы.

Подвойский предложил преподавать пластику новым солдатам новой армии, мол, их тоже нужно учить красоте. Дункан не понравилась форма, вернее, широкие шаровары у девушек и спортивные трусы будущих героев. А вот по своей крепости юноши не уступали какому-нибудь вагнеровскому Зигфриду. Еще она поняла, что свободный танец и армейская дисциплина не совместимы.

Тогда Подвойский нашел выход – учить детей в простой школе прямо на Воробьевых горах.

– Ничего, что там мало учеников и нет хорошего помещения, большое начинается с малого, далекий путь с первого шага. Сделаете этот шаг здесь, а потом…

Айседора смотрела вдаль, пытаясь увидеть то, что разглядел в светлом будущем товарищ Подвойский, и уже была готова начать учить деревенских ребятишек, хотя их собственный подход к танцам ей не понравился совсем.

Попросив станцевать как сумеют, она была почти расстроена.

– Нет-нет! Ваши танцы – это танцы рабов, а не свободных людей.

Это заявление не понравилось Нине Подвойской:

– Почему? Они хорошо исполнили народные танцы. Не «Камаринскую» же им плясать?

Дункан не знала, что такое «Камаринская», но объяснила:

– Во время их танца взор и все движения устремлены вниз к земле, а должны быть вверх к солнцу.

Подвойская осталась при своем мнении.

– Есть танцы, где танцуют весело, но на Руси всегда любили хороводы.

Непонимание не привело к размолвке, а вот обучение не состоялось, Луначарский категорически запретил Дункан работать во Всеобуче. Почему, не объяснил, но Айседора не противилась. Зато такая вероятность подхлестнула самого наркома просвещения.

К концу августа зачастили дожди, стало грязно, скучно и даже холодно.

Первой начала жаловаться Ирма. Ее тонкая нежная кожа привлекала комаров, как мед мух. Через пару дней бедная девушка была покрыта красными точками и безостановочно чесалась. Айседора подозревала, что красные расчесы не только из-за комариных укусов, но и из-за противных насекомых. Клопы в избытке водились в Европе, почему бы им не жить и в Советской России?

У Жанны покраснели глаза из-за бессонных ночей, она утверждала, что в углу скребутся и пищат крысы. Оставленная на ночь свеча грызунов не испугала, огарок они стащили в первый же день. Айседора храбро заявила, что это не крысы, а мышки, но это бедолагу не успокоило, мышей горничная боялась ничуть не меньше.

Да, в Советской Москве им угрожали не страшные матросы с ножами, даже не голод, а отсутствие привычных удобств. В баню все три иностранки идти попросту отказались, едва заглянув туда. Неужели в этом темном, страшном помещении можно принимать ванну?! Нина Подвойская, смеясь, уверяла, что им понравится. Из открытой двери пахнуло таким жаром, что Айседора даже отшатнулась, а ведь изнутри кто-то прокричал, чтобы не выпускали пар! Не желая испытывать сомнительное удовольствие, Айседора придумала отговорку: ей не стоит париться в критические дни. Нина закивала:

– Конечно. Не беспокойтесь, баня у нас каждую неделю, еще напаритесь вволю.

Ну уж нет! Но не будешь же вечно «болеть»?

– Ладно, что-нибудь придумаем, – махнула рукой Айседора.

Они наносили воды из колодца и помылись, как смогли в избе, основательно намочив все вокруг.

Главное, получилось вымыть голову, это хорошо, потому что на следующий день Дункан пригласили в гости в соседний санаторий. Знакомство с отцом революционера Троцкого, который ничуть своим родством не гордился, скрасило несколько дней «простой жизни на природе». Давид Бронштейн не разделял восторг гостьи от революционных изменений. У Айседоры шевельнулось понимание, что Троцкий-старший, как и Станиславский, видят и знают что-то такое, о чем ей пока не говорят. Но она постаралась отогнать мрачные мысли. Это все из-за возникших трудностей!

В глубине души Айседора уже поняла, насколько привыкла к удобствам и исполнению своих прихотей, которые прихотями вовсе не считала. В детстве она жила в дешевых комнатах, спала на матрасах прямо на полу, питалась хлебом и дешевым кофе, была вынуждена сбегать, не заплатив хозяевам, но давно об этом забыла. Дункан нравилось играть в демократию, называть своих новых знакомых товарищами, делать вид, что отсутствие удобств и хорошего питания ее ничуть не смущает, но игра слишком затянулась. Дискомфорт ощущался все сильней. Еще пара дней и придется идти в эту страшную баню!

Спасение пришло из Москвы – для проживания товарищ Дункан найден подходящий дом.

В записке сообщалось, что Шнейдер в отъезде, а потому придется обратиться к другому чиновнику. Дункан было все равно, скорее бы в свое жилье! Целый дом… это же шикарно!

Айседора вспоминала дом Станиславского с немыслимым количеством комнат, с театральным флигелем и представляла, как станет обустраивать свою школу. Дом на Пречистенке (она понятия не имела что это такое – Пречистенка) представлялся сказочным замком, пусть даже совсем небольшим.

Они не стали ждать возможности вымыться в бане, поспешили в Москву под видом заботы об устройстве школы танца. Нина Подвойская напомнила, что «скоро только сказка сказывается», но Айседора сделала вид, что не поняла.

– Мне просто необходимо быть в Москве, чтобы самой проследить за уборкой и подготовкой классов к занятиям.

Нина Подвойская, да и ее муж не стали переубеждать заезжую знаменитость, хотя явно знали больше, чем говорили. Дункан, Ирма и Жанна поспешили в квартиру Гельцер, чтобы перевезти свои вещи в особняк Ушкова, вернее, как его звали «Балашовский» на Пречистенке. Айседора даже не поинтересовалась состоянием дома.

Как оказалось, зря.

Сам особняк владельца обширных чайных плантаций Ушкова был хорош и в относительном порядке. Дункан некоторое время стояла перед красивым двухэтажным зданием с богатой лепниной над окнами и любовалась его пропорциями. Чиновнику Комиссариата просвещения, сопровождавшему иностранку к новому месту жительства, надоело, он намекнул, что есть дела и поважней. Пришлось поторопиться.

– Жена этого Ушкова была солисткой Московской оперы. Балериной. Там есть большие зеркала, товарищ Луначарский сказал, что пригодятся.

– Прекрасно! Балет словно уступает место новому танцу – это так символично! Мы поселим здесь сотню, нет, тысячу детей и научим их танцевать свои мечты!

Она не обратила внимания на некоторый скепсис во взоре чиновника.

В вестибюле с мраморными колоннами и мраморными скамьями, мраморной же нимфой в одной из ниш чиновник сообщил, что ей выделены две комнаты.

– Как… две? – даже чуть растерялась Дункан. – Мне же обещали…

– Зато большие!

– Но особняк немаленький…

Оказалось, что Подвойская не зря советовала подождать, большинство комнат здания пока занято жильцами, причем, в каждой по семье с детьми. Чтобы расселить эти семьи, нужно время. К тому же в здании находились несколько контор и управлений, которые тоже предстояло куда-то перевезти, а пригодных для жилья помещений в Москве катастрофически не хватало.

Рядом с ними перетаптывался с ноги на ногу странный человек, Айседора не понимала по-русски, но догадалась, что жилплощадью ведает именно он, во всяком случае, ключи были в его карманах. На двери висел большущий замок, такие вешают в амбарах или конюшнях. Пока человек возился, открывая ржавое чудовище, чиновник объяснил:

– Вы пока будете жить в больших комнатах. Правда, там нет мебели, но мы что-нибудь придумаем. Паек будете получать у нас в Наркомпросе.

– Где? – она переспросила скорее от растерянности, какая разница, как называется очередная контора?

– Комиссариате просвещения. Народном. Получите талоны и отоварите. Вот! – чиновник открыл дверь в первую из комнат, судя по огромному балдахину служившую хозяевам спальней.

– Майн гот!.. – невольно ахнула Дункан, переступив порог огромной комнаты. – Здесь жил Гаргантюа?

Действительно, даже невиданных размеров балдахин на возвышении терялся в необъятных просторах. А уж стоявшая вместо кровати раскладушка и вовсе была незаметна.

То ли чиновник не читал Рабле, то ли не нашел нужным поддержать сарказм знаменитости, он спокойно возразил:

– Я же сказал, что Балашова. Она была балериной в театре. Хорошей балериной. Ладно, я пойду, если что-то понадобится… – тут он видно сообразил, что местный управляющий или кем там был человек с ключами не знает никакого другого языка кроме русского, и махнул рукой, – обращайтесь в комиссариат. Или к Илье Ильичу, ему поручено о вас позаботиться.

– Кто есть Иляилич?

– Шнейдер. Илья Ильич его имя-отчество. – И повторил: – Если что нужно, то к нему.

Дункан хотела сказать, что нужно практически все, но тоже махнула рукой.

Дом оказался действительно напичкан жильцами, некоторые залы были поделены на небольшие комнаты фанерными перегородками, из-за которых доносились то детский плач, то чьи-то громкие голоса, смех, ругань…

У огромной комнаты, ставшей спальней Дункан были два преимущества – огромное же зеркало и ванная, единственная действующая на весь особняк. Кроме того, вода имелась в кухне, но заходить туда, где толпилось столько любопытных, Дункан, конечно, не собиралась. Правда пришлось, ведь она жила в одной квартире с теми, кого выселяли ради ее будущей школы.

Ирма отправилась проверять краны сразу же, сначала показалось, что ничего хорошего ждать не стоит – в трубе забулькало, захрипело и потекла ржавая вода, мыться которой никому не пришло бы в голову даже в случае острой необходимости.

– Где же мы будем купаться?

Ответить Айседора не успела. Из крана во все стороны вдруг полетели брызги уже не ржавой, хотя и мутной воды. Ирма отскочила, взвизгнув от неожиданности, на помощь пришла Жанна.

– Мадемуазель, ну кто же так делает? Открывать кран, который долго не работал, нужно осторожно. Сейчас протечет и будет чистая…

Вода действительно очистилась, Дункан с Жанной отправились в кухню выяснять, можно ли там воспользоваться печью.

Началась их жизнь в особняке на Пречистенке.

В углу спальни Айседора обнаружила несколько книг на русском языке и фотографии видно бывшей хозяйки владений. На них красивая молодая женщина в балетной пачке или в вечерних платьях, очень стройная, хотя гораздо ниже самой Дункан. Прекрасно сложена, красивые руки, чуть лукавый взгляд…

Почему-то это возмутило Айседору, словно снимками бывшая хозяйка спальни подчеркивала, что моложе и красивей новой жилицы. Что-то в облике балерины показалось Дункан знакомым…

– Ирма, как называл этот чиновник бывшую владелицу?

– Ушков какой-то.

– Нет, его жену?

– Балашова… да, Балашова.

– Посмотри. – Дункан показала девушке фото женщины в темном платье. – Она мне кого-то напоминает.

– Похоже на русскую, которая приходила смотреть вашу квартиру, но отказалась. Помните, она желала иметь столовую.

– Да, ты права, хотя совпадение невероятное!

Они действительно едва не поменялись местами – Дункан теперь занимала спальню Балашовой, а та едва не арендовала дом самой Айседоры в Париже.

– Ирма, ей не отсутствие столовой не понравилось, а отсутствие всей этой презренной лепнины и мрамора. Как можно, совершив революцию, оставить это безобразие на потолке? – Дункан кивнула на расписной потолок.

Да, в особняке Ушкова на Пречистенке лепных украшений хватало. Как потом выяснилось, все помещения были оформлены в разных стилях. Здесь имелись и темная от дубовых панелей столовая в готическом стиле, и японская комната, и китайская, и в стиле ампир, и огромный бальный зал, в котором когда-то устраивались приемы на сотню человек, а теперь сидели сотрудники нескольких советских учреждений, отчего все рабочее время стоял какой-то особенный гул голосов. Был даже зимний сад, в который вела дверь из комнаты в турецком стиле. Сад заставил Айседору поморщиться, работникам видно не до ухода за растениями и те висели чахлыми плетнями.

Дункан не просто не оценила увиденное, она не пожелала оценить. Сказалось предубеждение против хозяйки, одно воспоминание о том, что той не понравился дом на Рю де ля Помп, заставляло передергивать плечами, словно от прикосновения к чему-то гадкому.

– Дурновкусие!

Айседора не принимала ничего кроме стен, обтянутых синим, занавешенных ламп (чтобы не давали белый свет) и простой мебели. Хотя весьма жаловала разные канапе, прекрасно понимая, что, полулежа в изящной позе в стиле Жозефины Богарне, производит лучшее впечатление, чем сидя на простом стуле.

Шнейдер не мог быть постоянно рядом, у него своя жизнь, потому нередко Айседора и Ирма с Жанной оказывались глухонемыми – они не понимали обращенных к себе слов и не могли объяснить, чего хотят сами. Первой освоила набор необходимых фраз Жанна, ее жизнь заставила, к Жанне не был приставлен переводчик, а покупки требовалось делать постоянно.

Возвращаясь с рынка, где ее немилосердно обманывали, пользуясь незнанием языка, Жанна рассказывала страшные вещи, мол, снова видела трупы, ходить по улицам нужно быстро и постоянно оглядываясь, ведь множество бездомных оборванных детей так и норовят вырвать из рук сумку.

Однажды Жанна вернулась с пустыми руками и в слезах. Подбежавший оборванец сунул ей в сумку мышонка. Увидев ловко взбиравшегося по ручке грызуна, Жанна дико взвизгнула и отшвырнула сумку подальше. У бедной женщины случилась истерика, пока ее утешала какая-то сердобольная старушка, мальчишек и след простыл, сумки, конечно, тоже.

Айседора была шокирована, но постаралась не подавать вида.

– Жанна, вы познакомились с местными Гаврошами. Разве мало было таких в Париже?

– Мадам, в сумке продукты и талоны на паек. И деньги.

Дункан махнула рукой:

– Обойдемся.

Пришедшего Шнейдера она попросила обменять доллары на рубли, тот принес огромную пачку и был удивлен неожиданному смеху Айседоры.

А та просто вспомнила, как незадолго до отъезда ходила в Париже к гадалке, хотя никогда не верила прорицательницам. Гадалка работала серьезно, но сказала такое, отчего Дункан потеряла доверие окончательно: Айседора поедет далеко в страну с серо-голубым небом, будет иметь там миллионы и выйдет замуж за золотоволосого голубоглазого юношу!

Страной с серо-голубым небом можно назвать почти каждую в Европе, ту же Германию, где Дункан много выступала все эти годы. Но теперь сбылось второе пророчество – она держала в руках миллионы, причем, не один-два, а сотни!

– Я миллионерша?

– Ну, да, – развел руками Шнейдер. – Вы только сами нигде не меняйте. Языка не знаете, обманут, подсунув керенки или вообще елизаветинки.

– Что есть керенки?

– Старые деньги, такие сейчас не действуют. И Жанну свою научите сдачу не брать, чтобы не обманули.

Шнейдер стал их ангелом-хранителем на многие месяцы, особенно после того, как его назначили директором несуществующей еще школы. Айседоре самой без знания языка и местных реалий ни за что с бюрократией не справиться.

Итак, миллионершей она стала. Что теперь – замужество? Но она не стала женой ни Бережи, ни Крэга, ни даже Париса Зингера. За кого можно выйти замуж в нынешней Москве?

– Иляилич, вы не знаете какого-нибудь золотоволосого голубоглазого юношу?

– Зачем вам? – насторожился Шнейдер.

– Гадалка сказала, что в стране под серо-голубым небом я стану миллионершей и выйду замуж за такого юношу. Вот, – Айседора показала пачку бумажек со многими нулями.

Вдоволь насмеялись.

Балашовский особняк на Пречистенке был для Москвы осени 1921 года настоящим исключением – он расселялся. Кажется, все остальное наоборот уплотнялось и подселялось. Ставились перегородки, разбивая одну большую комнату на десяток крошечных, больше похожих на увеличенные картонные коробки из-под обуви. Но народ и тому рад – не на улице же!

Дом расселялся медленно, жильцы не изъявляли готовности перебираться куда-то ради иностранки. Сначала даже возмущались, решив, что вернулась бывшая хозяйка особняка. Но Луначарский справился, товарищ Дункан стала полновластной хозяйкой особняка с… полным штатом прислуги!

Да, у страстной сторонницы равноправия были и швейцары, и горничные, и даже поварихи – шесть десятков человек, получавших пайки и ничего с утра до вечера не делавших. Плюс ежедневно заседал организационный комитет школы, тарахтели на своих «Ундервудах» две секретарши, члены комитета пили бесконечный чай и что-то обсуждали…

Комитет каждый день обещал начать подбор талантливых детей, но дело с места не двигалось.

С улицы истошный женский крик:

– Ай! Обокрали! Обчистили проклятые!

Его перебивал протяжный зазывной:

– Примуса починяем! Примуса…

Айседора уже узнала, что примус – это то самое хитрое приспособление, на котором в московских домах варят и жарят пищу, особенно летом, когда топить большие печи жарко. В него заливали керосин, подкачивали и зажигали. Чтобы пламя было ровным, требовалось прочищать горелки проволокой, если из-за плохого керосина забивалось окончательно, примус несли в починку. Керосин, видно, был плохим часто, поскольку мастерские по починке примусов на каждом углу.

Айседору это мало касалось, в кухне особняка готовила не она (Дункан вообще не умела готовить). Поварихи старались на славу, видно не желая потерять место у весьма безалаберной американки. На паек выдавали муку и икру, остальное приходилось добывать самим. Сразу после получения, никогда не умевшая ни считать, ни распределять деньги, Айседора также тратила и полученные продукты. В особняке на Пречистенке устраивали блинный вечер. Айседоре очень понравились русские блины с икрой еще в первый приезд, конечно, теперь и мука, и икра были не те, но за неимением другого, приходилось довольствоваться нынешним.

– Да ведь тута на один раз только и хватит, – разводила руками повариха.

Айседора отмахивалась:

– Мне все равно блины и икру нельзя, пусть хоть гости поедят.

На следующий день после блинного загула начиналась картофельная жизнь. Впрочем, Дункан и Ирма не жаловались, поварихи показали, что способны приготовить из картошки десятки блюд.

– Картош? – догадливо поинтересовалась Айседора, когда умелица внесла в столовую блюдо.

– Ага. Нынче с соленым огурчиком. Вот! – она водрузила на стол блюдо с исходящей паром горячей картошкой и миску с огурцами.

– Еда товарищей! – объявила Айседора Ирме и решительно выхватила из горячей горки одну картофелину. Здесь едят с кожурой? Конечно, картофелина вымыта, но неужели нельзя почистить?

Видно поняв ее сомнения, повариха со смехом показала, что чистить нужно самой:

– Енто же в мундире. Понимаете, шкуру снимать и солить. Вот так…

Айседора, обжигая пальцы, попробовала и пришла в восторг:

– Штур снимат… сол… Кусно.

– А то!

Айседоре всегда легко давались языки. Французский освоила словно между делом, и сама не заметив как, пока выступала в Мюнхене, быстро выучила немецкий, но вот русский давался с огромным трудом. Вернее, не давался вовсе. Как может одно и тоже слово иметь столько значений или вариантов? Конечно, немыслимое богатство форм делало язык выразительным и мелодичным, но изучение не облегчало. Но она все равно старалась, и как большинство иностранцев неимоверно коверкала слова, выхватывая корни и заменяя одни согласные на другие. Окружающие давно махнули рукой, главное, что она не вредная и не требовательная. Наоборот, считает, что простота и непритязательность главное. Вон как рада картошке, а дома в своих Америках, небось, рябчиков ела и ананасы в шампанском.

Общий вердикт прислуги был прост: не жадная, не капризная, хотя и странная, эти богачи тоже разными бывают. Ничего, служить у балерины можно. Правда, горничная рассказывала, что балерины не такие. Девушка служила у одной танцорки, так та вся была бриллиантами, как коростой обвешана, и танцевала по-другому – всякий день подолгу стояла перед большим зеркалом, вцепившись рукой в поручень, и задирала ноги. И в обувке была странной – сами туфельки атласные, а в носок словно бы набито что-то, тяжелый и жесткий.

– Туфли эти словно горели на ней, всякий день новые, а прежние мешками выбрасывали!

Слушавшие рассказы швейцары особняка пришли к выводу:

– Видать, и у нашей все истрепались, потому босоногой танцует. Вот до чего жизнь людей доводит, обувки путной добыть не могут.

– А может экономит? Тоже хорошо, что экономная-то.

– А простые туфли ей видно не подойдут… И лапоточки тоже.

Сначала казалось, что проблема в расселении, потом в приведении в порядок освобожденных комнат, ведь те оказались основательно ободраны жильцами и сотрудниками, полы затоптаны множеством ног, ковры либо затерты, либо вынесены, панели поцарапаны. Дункан терпеть не могла простого белого света ламп, а потому затянула все их разноцветными шалями и платками, это сильно затемнило и без того местами неяркие помещения, но не смутило танцовщицу.

Она требовала одного: тысячу детей для обучения.

Луначарский не знал, как объяснить, что это совершенно нереальная цифра. На помощь пришел Станиславский, он спокойно и вежливо рассказал Айседоре, что в Москве не хватает еды и дров, что взять на содержание такое количество учеников невозможно, нужно подождать до лучших времен.

– Пройдет пара лет, и нынешняя небольшая школа превратится в тысячную, но пока…

– Сколько? – мрачно поинтересовалась Дункан.

Станиславский ответил не сразу.

– Сколько? – уже жестко повторила вопрос Айседора.

– Сорок.

– Что?! Четыре десятка детей и шесть десятков обслуживающих их взрослых?! Я готова есть черный хлеб и черную кашу, пить простую воду и танцевать босиком даже в мороз, но мне нужно много учеников.

Вмешался Луначарский, показав, что при всем уважении к иностранной диве и ее творческому порыву вынужден смотреть на вещи реально.

– Товарищ Дункан, для нас сейчас гораздо важней накормить и обогреть бездомных детей, придет время и их обучения. Имейте терпение. К тому же, кто будет заниматься с тысячей детей?

– Мы с Ирмой! – запальчиво воскликнула Дункан.

– Вдвоем? На каждую по полтысячи учеников, к тому же через переводчика?

Да, этот Луначарский не так-то прост и дружелюбен, как кажется. А еще прав. Пребывая буквально в экстазе от самой возможности открыть школу для обездоленных детей, Айседора совершенно не задумывалась, кто же будет преподавать.

– Мы могли бы вести занятия с группами по очереди, сначала с одной, потом с другой, потом с третьей. Ради этого я готова не спать! Соберите всех бездомных детей Москвы, и я научу их танцу. Свободных детей свободному танцу.

Как же он не понимал?! Кого учить, как не бездомных?

– А что будут делать группы, пока вы с ними не занимаетесь?

– Самосовершенствоваться, – не сдавалась Айседора. – Читать, петь песни, разучивать и декламировать стихи.

Во взгляде Луначарского появилась даже не насмешка, а издевка. Он не стал объяснять, что это наивная глупость, что предоставленные сами себе вчерашние бездомные в большинстве просто уйдут, чтобы явиться к обеду вовсе не ради занятий, а ради еды. Поднялся, коротко и жестко произнес, словно отдал команду:

– Сорок! И не бездомных, хотя детей рабочих. Больше не потянем.

Вечером Дункан сокрушалась:

– Ирма, он прав, нам двоим не справиться с большим количеством учеников. Придется начать с малого.

– Может, пригласить кого-то из местных балерин?

– Балерин?! Чтобы они учили бедных деток стоять на пуантах? Ни за что!

Желающих привести своих детей в новую танцевальную школу оказалось очень много, в несколько раз больше, чем было решено принять. В основном девочки, почти не было мальчиков.

– Почему? Родители считают, что мальчикам не стоит учиться красивому движению и свободным танцам?

Оказалось, что и матери девочек тоже думают не о свободном танце, а о будущем дочерей, вернее, о том, что профессия даст их девочкам возможность зарабатывать не на фабрике или прислугой, а «почище». К счастью, Жанна не понимала по-русски, иначе могла бы рассказать хозяйке, что мамаши обсуждают, насколько изменились порядки и смогут ли их девочки зарабатывать также хорошо, как известные балерины недавнего прошлого. Конечно, среди пришедших были и желающие научить своих детей свободному танцу в надежде на ближайшее свободное будущее, но большинство хотело попросту обеспечить им сытную жизнь.

Иностранка открывала свою школу танца. Платить за нее не нужно, большевики странную особу поддерживают, значит, дрова в школе зимой будут, а это уже что-то. Правда, ходили слухи, что она танцует в тряпье и босиком. Женщины шептались:

– Неужто обуться не во что?

– Да нет, видела я ее – одета прилично, хотя странно.

Третья уверенно сообщала:

– Это мода теперь в Европах такая – босыми танцевать.

– И наши будут? Холодно ведь?

– Не бойся, – успокаивала всезнающая, – у нее ковры на полу. Барские…

– А ты откуда знаешь?

– Ее повариха рассказывала.

– У этой балерины прислуга есть? А говорят, что большевичка.

– Не то большевики без прислуги обходятся? Вот насмешила!

– Конечно, они же против угнетения.

Всезнайка усмехнулась:

– Может и против, да только прислуги полно.

Договорить им не дали, девочек пригласили на беседу с Айседорой.

Это были дети, которых врачи и сама Айседора с Ирмой отобрали для занятий. Дети должны быть физически выносливы и обладать чувством ритма.

Девочки жались друг к другу, не рискуя ступить на толстый пушистый ковер. Их пока еще не переодели в туники, к тому же было прохладно, за окнами осень, а дров выделено не так много, чтобы жарко топить печи, дети кутались в большие платки и шали.

Айседора широко улыбнулась:

– Проходите, только снимите ваши туфли. Вот так! – она первой сбросила туфли и ступила на ковер.

Одна девочка прошептала другой:

– И впрямь босая и в тряпках.

Подружка дернула плечиком:

– Нам пошто, кормили бы…

– Дети, я не буду учить танцевать. Я научу вас летать, как птицы, двигаться также гибко, как кошечки, скакать кузнечиками, стелиться, как мягкая трава или клониться, как тоненькие деревца под сильным ветром…

Дети стояли, напряженно глядя на странную даму. Дункан чуть растерянно оглянулась и вдруг осознала, что бедолаги просто не понимают! Сделала знак, чтобы перевели.

Приставленный переводчик не стал заморачиваться с дословным изложением английской речи, он высказался просто:

– Товарищ Дункан не будет учить вас танцу, вы будете скакать как кузнечики и мяукать как кошки. – И добавил уже от себя: – Кто не будет слушаться, вышибем в два счета. Поняли?

Девочки дружно закивали, но их взгляды стали еще более напряженными. Отказавшись от переводчика, Айседора принялась попросту вовлекать детей в игру. Ирма бросилась помогать, вспоминая свой опыт общения с детьми в России.

Постепенно лед был почти растоплен, не будь угрозы переводчика о возможности быть вышибленными за нарушения, дети вели бы себя гораздо свободней. Айседора с Ирмой показывали движения, девочки повторяли под музыку. Несколько мальчиков, оказавшихся в этой компании, вели себя скованно и включились в игру не сразу. Но понравилось всем, пианисту даже пришлось напомнить, что время занятия закончилось давным-давно.

Забирая своих дочек после первого занятия, матери интересовались, чему же тех учили.

– Скакать и вот так ногой делать…

Показанное было мало похоже на балет, но откуда матерям, далеким от театральной сцены знать, как именно учат танцу? Одна девочка заметила своей родительнице:

– Чудная она. Ненормальная.

– Ты учись, чтоб не выгнали! – опасливо оглянувшись, мать отвесила дочери подзатыльник.

Айседора настояла, чтобы всех девочек постригли, косички и даже косы казались ей анахронизмом. Подчинились не сразу, но вскоре среди амурчиков в туниках с одинаковыми похожими прическами трудно было кого-то выделить. Однако цепкий взгляд Дункан выхватывал: вот эта будет танцевать свободно, а та так и останется угловатой, если ее не расшевелить, у вон той склонность к полноте, значит, всю жизнь придется бороться с весом, как самой наставнице, у той девочки тяжеловаты ноги, зато эти три малышки великолепны, откликаются на музыку душой, потому и движения легкие.

Она пыталась объяснить детям, как и в Париже:

– Не показывайте мне музыку, я и сама слышу, что здесь сильный такт, покажите то, что вы чувствуете, слушая эту музыку.

Понимали не все, но те, кто понимал, танцевали с каждым днем все лучше. Ирма радовалась не меньше наставницы. Еще немного, и «дунканята», как их прозвали, смогут выйти на сцену. Айседора считала, что приучать детей к сцене нужно как можно раньше, пусть учатся не выступать, а выражать себя на сцене.

Выражать себя… Это так «по-Станиславски».

Но старого приятеля рядом не было. Между ними разлад, хотя оба такого не желали.

Поводов несколько, причина одна – Айседоре казалось, что Станиславский остался в старом мире и упорно не желает обновляться. Константин не спорил, но смотрел так, что Айседора понимала – он знает что-то, чего не знает она. Знает, но говорить не желает. Станиславский словно отстранился от всего происходящего вне сцены, оставил себе жизнь в театре и все.

– Над чем вы сейчас работаете?

Почему он как-то смутился, словно не желал говорить на эту тему? Но Айседора настойчива, добилась своего – признался:

– Мне предложили поработать с оперной труппой Большого театра. В оперных спектаклях важен не только голос, но и игра актеров, их пластика…

Последнее слово почти примирило Айседору с первой фразой, в опере она признавала только Вагнера. Но Станиславский продолжил и все испортил. Вернее, так посчитала Дункан.

– А теперь мы репетируем «Евгения Онегина». Представляете, «Евгений Онегин» под фортепиано? Но в моей квартире не поместится оркестр, к тому же интересно экспериментировать. Скоро приглашу послушать.

Лучше бы не приглашал!

«Евгений Онегин»… Айседора не слышала эту оперу, впрочем, как и другие русские. Она с удовольствием исполняла многие произведения Чайковского, особенно «Славянский марш», но оперные произведения не понимала совсем, признавая разве что Вагнера. И все-таки не это было главным. Айседора не понимала, как такой передовой мастер может жить старым, когда жизнь вокруг обновляется?

«Евгений Онегин»… фи! Как можно в революционные времена, в новой Советской России ставить то, что написано сто лет назад?

На мгновение Дункан показалось, что Станиславский просто сделал кому-то уступку, пошел на поводу. Айседора не была знакома с русской культурой совершенно, танцевала некоторые произведения Чайковского, видела балеты Дягилевских сезонов, пару спектаклей с Анной Павловой во время прежних приездов, но Пушкина не читала совсем…

Она высказала все, что думала, потребовала от старого приятеля либо признать жизнь оконченной и пустить пулю в лоб, либо опомниться и стать коммунистом.

Даже через много лет Станиславский никак не отозвался на эти слова в своих воспоминаниях. Посчитал наивной глупостью, ведь он-то уже знал жизнь с другой ее стороны. Дружба как-то сама собой сошла на нет.

А незадолго до своей смерти Станиславский в беседе дал Дункан уничижительную характеристику:

– Американская авантюристка!

Словно и не было взаимной симпатии и общих планов…

Но это через много лет, а тогда Айседоре предстояло на собственном опыте убедиться, что идеалы не всегда соответствуют действительности, а перегибы могут быть такими, что угробят любую идею, даже самую лучшую.

Удивительно, но она очень мало танцевала в Москве, гораздо меньше, чем обычно. Никаких турне или концертов, в холодной, голодной Москве у людей не было денег на билеты, а у устроителей, чтобы отопить залы. И все же бывали праздники, когда ей выделяли целое отделение, например, в Большом на торжественном вечере в честь годовщины революции. В зале присутствовали члены правительства, приехал Ленин. Айседора танцевала, забыв обо всех неурядицах, вот когда пригодились ее революционные номера!

Но бывали совсем иные вечера…

Однажды пригласили на закрытый вечер «для своих» в один из комиссариатов, намекнув, что хорошо бы потанцевать. Она чуть опоздала, поскольку не смогла сразу поймать пролетку, встретившая сотрудница успокоила, мол, ничего страшного, до ужина еще успеете выступить. В холодном закутке, выделенном под гримерку, Айседора быстро переоделась и в сопровождении все той же сотрудницы отправилась в зал.

Особняк был совсем не в таком состоянии, как Балашовский. Здесь жарко натоплены печи, по коридорам разносился запах еды, каких-то духов, доносились звуки рояля… Показалось, что попала в Москву своих предыдущих посещений.

Звук рояля стал громче, он явно доносился из-за большой белой двери, но Айседора смотрела не на нее, а на расставленные столы, ломившиеся от яств самых разных. И это не бутафория, изумительно пахло пирогами, грибным соусом, ванилью и еще много чем.

– Проходите, – пригласила девушка, открывая дверь.

Рояль замолк и раздались аплодисменты. Приветствовали ее.

Айседора в изумлении оглянулась. Ее окружала обстановка великосветского салона – резные ножки и спинки обтянутой прекрасным шелком мебели, роскошный беккеровский рояль, занавеси на окнах, толстый пушистый ковер на полу, потрескивающие дрова в мраморном камине и доносившийся из столовой умопомрачительный запах еды. Пианист бросился навстречу:

– Мадам, наслышан, готов играть, что скажете.

Товарищи и их разодетые в шелка и меха супруги принялись аплодировать.

Перед глазами Айседоры встали мальчишки-оборванцы, которых она видела на улице, худенькие от недоедания девочки ее школы, которые спали на деревянных грубо сколоченных полатях, паек, который приносила Жанна – его хватало на пару десятков блинов, не больше… А здесь все по-прежнему – тепло, светло и сытно.

И ее прорвало:

– Господи! Для чего совершалась великая кровавая революция? Для чего гибли люди? Ничего не изменилось. Вы просто захватили их дворцы и сели сами! Вы не революционеры, а буржуа в масках. Узурпаторы власти и всех благ!

Она бы выговаривала еще что-то, но первым опомнившийся толстяк потянул Дункан за руку обратно в коридор:

– Мадам, успокойтесь. Мадам, вам следует отдохнуть…

Ему помогли, да и сама Айседора вдруг почувствовала такую страшную усталость, словно долго бежала в гору, чтобы убедиться, что там ничего нет, только обрыв в черную страшную пропасть. Она позволила себя увести и даже усадить в пролетку, а оскорбленные таким выпадом товарищи отправились в столовую – заедать обиду.

Намазывая икрой французскую булочку, хорошенькая дама капризно жаловалась соседу:

– Ишь какая! Что же нам теперь голодать?

– Конечно, нет, дорогая! – уговаривал ее муж. – Давай я добавлю тебе икорки и грузди попробуй, хороши. И ветчина неплоха. Да расстегайчики так и тают во рту.

Москва жила совсем разной жизнью.

Понимая, что дети не смогут хорошо танцевать, если не получат нормального питания, Айседора пыталась добиться обещанной помощи от Луначарского, но довольно быстро поняла, что ни Ливадийского дворца, который Красин обещал ради красного словца, ни реальной помощи в Москве не будет. Правительство вовсе не собиралось помогать танцевальной школе, у него были проблемы поважней. Хотелось потребовать отчета, почему Луначарский не сказал о реальном положении дел сразу, пока она еще не набрала детей, но Айседора не требовала. Она видела, что Луначарский хочет как лучше, старается, но мало что может.

Оставалась надежда на НЭП – новую экономическую политику, которую ввели в стране большевики.

Илья Ильич объяснял:

– Это чтобы вытащили все запасы из закромов.

Айседора ничего не понимала в этой политике, но и она заметила, что в Москве уже к зиме стали появляться новые кондитерские, парикмахерские, рестораны и прочие приметы сытой жизни. Все чаще из ресторанов доносилась веселая музыка, швейцары вытащили из сундуков свои ливреи, расчесали усы, возницы почистили пролетки для богато разодетых барынь…

А Луначарский в это время занимался отловом беспризорных детей… Он вовсе не был ни идеалом, ни Донкихотом, но у Айседоры не повернулся язык просить помощи еще и себе. Справимся! – решила она. – Дожить бы только до весны, а летом уедем к Подвойскому на Воробьевы горы, там выжить можно.

Школе ничем не помогали, зато потребовали производственный план!

Айседора не могла поверить собственным ушам: как можно искусство приравнивать к производству? Ей объясняли снова: написание стихов и изготовление гвоздей равнозначно, их создатели трудятся, потому должен быть производственный план.

– А в танце?

– А танец, товарищ Дункан, тоже искусство и вполне себе революционное! Вон «Яблочко» матросское как дух бойцам поднимало.

Айседора не сдавалась:

– А картины? Музыка? Разве можно спланировать творческое вдохновение?

– Вдохновение вдохновением, но план даже в картинках выдавать можно. Наши художники рисуют много и толково, не голых баб, а конструктивизм.

Он продолжал бы и дальше, но Шнейдер не успевал переводить, радуясь, что Дункан не знает русского. Переводить приходилось с основательной редактурой выдаваемого бреда. Впрочем, бредом это никто в тогдашней Москве не считал. Действительно, товарищества художников, писателей и даже поэтов работали согласно производственному плану. Вот тут-то и выявилось наличие или отсутствие таланта, потому что Маяковский сумел и в революционном марше найти свое, Есенин писать лирические стихи, а бесталанные однодневки мелькнули на плакатах и канули в небытие.

Рядом с Айседорой не было верной Мэри Дести, Элизабет далеко, да и отношения с сестрой стали почти натянутыми, та ревновала к Мэри и больше не надеялась на воссоединение семьи. Окружающие, если и знали какой-то из трех доступных для Дункан языков, то не так хорошо, чтобы с ними говорить обо всем и откровенно, а мучить Шнейдера переводами философских сентенций не хотелось, да и впечатления рождались мгновенно, пока переведет, смысл потеряется. И Айседора беседовала с Ирмой. Конечно, девушке не все скажешь, но она сама из того мира, что и Дункан, а потому лучше понимала удивление или недоумение наставницы.

Ирма стала настоящей наперсницей, только вот новое увлечение своей приемной матери и наставницы не одобряла совсем.

Это увлечение, а вернее, любовь с первого взгляда и какая! звалось русским поэтом Сергеем Есениным, было золотоволосым и имело пронзительные голубые глаза. Красивый, безумно талантливый и многими любимый поэт имел только одну слабость – неспособность остановиться после первой рюмки, а напившись, устраивал безобразные сцены. Потом приходил в себя, каялся, просил прощенья, писал прекрасные стихи, снова выглядел добрым русским парнем… до следующей первой рюмки.

Айседора этого то ли не знала, то ли не желала знать.

Возможно, она бросила бы все и уехала, но состоялось знакомство, перевернувшее всю жизнь – с золотоволосым голубоглазым русским поэтом Сергеем Есениным.

На вечеринке, каких в Москве в те дни были сотни, Айседора полулежала на софе, принимая знаки внимания. Московская культурная богема спешила выразить восхищение.

Когда в комнату вошел и упал перед ней на колени незнакомый юноша, что-то горячо твердя по-русски, сердце дало сбой. У юноши были отливавшие золотом кудри и пронзительные голубые глаза.

– Иляилич, – Айседора растерянно подняла взгляд на Шнейдера, – залатая галава?..

Шнейдер знал о предсказании.

А уж когда задремавший на облучке извозчик позволил пролетке трижды обогнуть какой-то собор по кругу, Илья Ильич рассмеялся:

– Венчаешь, братец, что ли?

Айседора пришла в восторг:

– Свадьба?

Предсказание сбылось. Ей бы еще знать окончание, тогда ведь не дослушала.

Есенин переехал на Пречистенку, глаза Айседоры светились счастьем, да и его тоже. Но следом за Есениным в особняк потащились приятели – любители выпить и погорланить. Поэту не простили связи с чужестранкой:

– Нас на бабу променял?!

Будь она простой работницей ближайшей фабрики или машинисткой какой-нибудь газеты, слова против не сказали, но Айседора царила, она была недоступна и непонятна, а непонятное не любят.

Приятели-имажинисты в один голос твердили Есенину, что тот сделал негодный выбор. При этом, ругая, они и вечера не давали побыть спокойно, а в обществе довольно буйных друзей Есенин сам становился беспокойным.

– Дура твоя Изадура, ей Богу! – внушал Мариенгоф, с которым Есенин раньше жил в одной комнате. – Ты меня, Сергей, слушай, меня, а не ее. То, что она тебе говорит, мещанские глупости.

Есенин смеялся:

– Даже если глупости говорит, я же все равно не понимаю. Только она не мещанка, кто угодно, но не мещанка.

Сам поэт жаловался Илье Ильичу:

– Как она меня мучает!

Шнейдер, прекрасно знавший состояние дел, изумился:

– Чем, Сергей Александрович?

– Вот этим своим пониманием. Смотрит, как побитая собака, когда я пьяный ругаюсь. Хоть бы ударила, что ли! Или выгнала вон. Нет, все прощает, все готова терпеть.

– Айседора вас любит…

– Любит! Нужна мне ее это собачья преданность! Не понимает, что мужик ни за что любить ту бабу не будет, которая все прощает. Я Зинку никогда не забуду и любить не перестану почему? Она мне пощечину врезала такую, что чуть зуб не вылетел, неделю синяк со щеки не сходил. И уехала, дите забрав. А эта… проща-ает…

Слово «прощает» протянул насмешливо.

Шнейдер усмехнулся:

– Не советую выводить Айседору из себя, у нее рука потяжелей, чем у Райх будет, можно не только зуба лишиться.

– Куда ей. Послушная женка. Прикажу – танцевать на столе голой перед моими приятелями будет.

Шнейдер едва сдержался, чтобы самому не ударить наотмашь.

– Не любите, так уйдите. К чему же мучить?

Глаза Есенина весело заблестели.

– А ей нравится страдать. Ей богу, Илья Ильич, нравится! Я сначала думал, что обидится, но потом вижу, что любит она это дело.

– Какое?

– Страдать.

– Дурак ты, ей богу! – разозлился Шнейдер и поспешил прочь потому, что глаза Есенина стали темнеть. Это плохой признак, мог последовать очередной приступ бешеной ярости – безумной и бессмысленной.

Айседора не раз размышляла о том, почему все так сложилось с Есениным. Нет, она никогда не жалела о сделанном, о потерянных деньгах или совершенных поступках, кроме разве одного – того, что отпустила детей в машине одних. И с Есениным была счастлива. Он гениальный, куда гениальней Крэга. Не понимая ни слова есенинских стихов, Айседора чувствовала ритм и мелодичность.

Они были словно два раба, связанные одной цепью – любили друг друга и мучались. Есенин гордился своей Изадорой и ненавидел ее. Ненавидел за собственную привязанность и зависимость. Он мог уйти в любую минуту, Айседора не держала, уходил, грохнув входной дверью, пропадал где-то дня по три, иногда Дункан его разыскивала, иногда просто ждала. Есенин приходил трезвый, просил прощенья, клялся больше не брать в рот, потом встречал кого-то из приятелей, приводил в дом, хвастал любовницей, закатывал пир горой до утра, снова уходил…

Айседора прощала, она видела, что Сергей мучается сам куда сильней, чем даже мучает ее. И унижая ее, страдает от этого унижения безмерно.

В минуты, когда алкоголь захватывал сознание совсем, Есенин становился страшен и безжалостен. Он бил все, что попадало под руку, дрался с кем-нибудь, неважно кем и почему, входил в раж и успокаивался, только свалившись почти без сознания. Водка, проклятая…

– Зачем ты бьешь? – Могло послышаться «пьешь», но жест Айседоры, показывающий, как Есенин запускает что-то в зеркало, сделал ее корявый русский вполне понятным.

Айседора уже многое понимала, хотя говорила плохо, особенно на людях.

Сергей, не задумываясь поймет ли (не поймет – ей же хуже!), стал горячо объяснять:

– Неужели ты не видишь разницу между тем, что есть и что кажется? Говорят одно – делают другое. Призывают, но сами призывов не выполняют. Ни там, – его поднятый палец покачался перед носом Айседоры из стороны в сторону, – ни здесь!

Она скорее догадалась, чем поняла. Чуть помолчала, глядя на его спину у окна, и тихо произнесла:

– Но зачем рушить?

Есенин резко обернулся, наклонился к ее лицу, серые глаза смотрели дико.

– Тебе никогда не хотелось уничтожить этот мир? Разнести на осколки к чертовой матери? – Откинулся назад, усмехнулся: – Не-е-ет… ты же у нас добрая… все понимающая и все прощающая.

Айседора слишком хорошо знала это выражение глаз Сергея, оно предвещало новый взрыв ярости, и все равно переспросила:

– Зачем разнести?

– А посмотреть на руины! – дикое выражение серых глазах сменилось искрами веселья в них.

– Что потом?

На миг Есенин замер, потом крепко растер лицо ладонями, вздохнул:

– Ты права, он склеится сам по себе обратно, как волшебное зеркало. Только станет еще кривее, чем был…

Странная беседа между супругами. Айседора не все поняла из его речи, осознала только, что ему плохо от несовершенства этого мира, очень плохо. Только почему из-за этого нужно крушить все вокруг или напиваться?

В пьянстве Есенина Айседора винила себя, хотя знала, что Сергей пил и раньше, и первую жену бил, и всех женщин, что с ним жили и детей рожали.

И вдруг в январе 1922 года сообщение: умерла Дора Дункан. В дома своего сына, в окружении родных… Но рядом не было Дульси – самой младшей из детей. Дора даже не пожелала попрощаться, когда дочь уезжала в Россию, считая это не просто глупостью, а настоящим предательством их мечты. Никакие заверения дочери, что та едет создавать новую школу в новом мире, не помогали. Дора, как и Раймонд, знала только одно место для исполнения мечты – Древнюю Элладу, а поскольку та не существовала, все остальное выглядело для нее предательством.

– Мама… мамочка…

А она далеко в заснеженной, холодной и голодной стране жила рядом с синеглазым пьяницей и ломала голову, как прокормить сорок девочек, чтобы те могли когда-нибудь станцевать самый лучший танец в мире.

Заработать в Москве Айседора не могла, танцевать перед рабочими можно лишь бесплатно, у них все равно нет денег на билеты, а распахивать душу перед товарищами на вечерах, подобных тому, который она сорвала, не желала. Да теперь и не приглашали, кому интересно выслушивать правду о себе?

Весной Айседора решила ехать в турне по Америке. Импресарио был готов организовать выступления по пути во многих городах Европы.

– Прекрасно, я расскажу, что в действительности происходит в России.

Айседора не заметила слишком внимательный и напряженный взгляд Шнейдера. Фразу можно было истолковать как угодно…

Но ее в тот момент заботило другое: то делать с Есениным?

– Иляилич, Есенину нужно посмотреть мир.

– Да пустят ли его?

Айседора вдруг лукаво сверкнула глазами:

– Как моего мужа пустят. Спросите, выйдет ли товарищ Есенин замуж за товарищ Дункан.

– Женится ли?

– Он муж, значит, замуж?

Пришлось объяснять, что это у других свадьба и свадьба, а в русском языке брать себе жену, значит, жениться. Айседора подумала и махнула рукой:

– Ладно, я женьюсь за Езенин. Так?

Теперь махнул рукой Шнейдер:

– Свадьба!

– Да, свадьба. Гадалка же сказала про мужа с голубыми глазами. Придется соответствовать.

Первомай в Москве всегда праздничный, а уж как Праздник труда тем более. По всему городу гуляния, на улице звонкая весна, а Айседора грустна. Есенин нахмурился:

– Илья Ильич, чего это она? Спросите.

Шнейдер осторожно поинтересовался. Айседора показала фотографию, на которой она с двумя детьми – девочкой постарше и маленьким очаровательным мальчиком.

– Это мои дети. Они погибли.

– Я знаю. Соболезную, горе матери не знает срока.

Айседора вскинула на него полные слез глаза:

– Патрик родился 1 мая 1910 года. Сегодня ему было бы двенадцать… прекрасный возраст для мальчика, правда?

Шнейдер только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Верно говорят: полсвета скачет, полсвета плачет.

Есенин, услышав объяснение, опустился перед Айседорой на колени:

– Сидора, выходи за меня?

– Что? – Дункан не понимала и вынуждена обратиться к Шнейдеру. Тот рассмеялся:

– Он вам предложение делает. Предлагает стать его женой. Вы согласны?

Айседора глянула в голубые глаза, запустила пальцы в золотые кудри Есенина:

– Да.

2 мая 1922 года Хамовнический загс Москвы неожиданно расцветился – для скромной регистрации брака туда пришла необычная пара – знаменитая танцовщица и всеми любимый поэт. Невеста ни слова не понимала по-русски, жених не говорил ни на английском, ни на немецком, ни на французском (это была принципиальная позиция Есенина, он утверждал, что если начнет учить чужой язык, то непременно что-то потеряет в своем).

В предыдущий вечер по просьбе смущенной Айседоры Шнейдер собственноручно поправил год рождения в ее французском паспорте, омолодив на десяток лет.

В загсе пришедшие сделать запись о смерти своего сына и мужа женщины косились на яркую, свежую Айседору, старшая пробурчала:

– Ишь, отхватила молоденького. Видать, богачка. И ничего им не деется, что с революцией, что без…

Айседора не понимала, Есенин не обратил внимания. Выйдя из загса, он закричал на всю улицу:

– Я теперь Дункан!

– А я Есенина! – вторила ему Айседора.

На следующий день они уезжали, вернее, улетали.

Норд-Экспресс еще не ходил, а добираться на перекладных казалось утомительным, как и ехать, а потом плыть. Айседора решила:

– Летим до Кенигсберга, а там машиной.

Когда Шнейдер перевел, Есенин даже побледнел. Поезд, извозчик, даже автомобиль куда ни шло, но аэроплан?! Нет, он не Икар!

Но не мог же он упираться руками и ногами в попытке спасения от самолета. Пришлось лететь.

Они уже были на летном поле в сопровождении всей школы – девочкам хотелось и наставницу проводить, и на аэропланы посмотреть, – когда Айседора вдруг вспомнила, что не составила завещание.

– Мало ли что!

У Шнейдера нашелся блокнот и карандаш, Айседора собственноручно записала свою волю: наследник ее супруг Сергей Есенин. Илья Илич вдруг сообразил:

– Да ведь вы вместе летите. Если один упадет, так и другой тоже.

Айседора приписала, что в случае гибели обоих все наследует Август. Шнейдер и Ирма поставили свои подписи.

– Я тоже должен расписаться? – настороженно поинтересовался Есенин.

Лучше бы не спрашивал, поскольку пришлось объяснить, что он заинтересованное лицо и почему это так. Хорошее средство успокоить и без того трясущегося Есенина!

Когда маленький аэроплан скрылся вдали, Шнейдер тихонько заметил Ирме:

– Если не долетят, завещание перепишем на тебя.

– Что вы такое говорите?! Почему это они не долетят? – ужаснулась Ирма.

Шнейдер понял, что перегнул палку и миролюбиво объяснил:

– Дункан сама завещание написала, я ее не просил.

Это случилось почти сразу, Есенин, и без того сидевший страшно напряженным, окончательно обмер, когда мотор вдруг несколько раз чихнул и…

Айседора крепко сжала руку мужа. Не стоило писать завещание… Русские говорят, что это дурная примета. Она страшно ругала себя за решение лететь, которое теперь могло погубить и Есенина тоже.

– Держитесь крепче, попробуем сесть на поле! – крикнул пилот.

Только его ловкость и хладнокровие позволили, планируя, посадить самолет посреди поля, приведя в изумление деревенских.

Механик бросился осматривать мотор. Айседора услышала, как он сокрушенно говорил пилоту:

– Черт его знает! Гайка открутилась… Я же вчера проверял, все было затянуто крепко. Словно кто нарочно открутил…

Тот возразил:

– Не болтай. Сам, наверное, не затянул.

Хорошо, что Айседора не понимала по-русски, а Есенин был в таком состоянии, что не услышал.

Самолет с помощью деревенских парней вытолкали на дорогу, снова усадили несчастных пассажиров и взлетели. Никто не придал значения происшествию, аэропланы были еще слишком несовершенны. Айседора лишь поежилась: вот и не верь в приметы, ведь говорят, что перед дальней дорогой ничего завещать нельзя.

Есенин чувствовал себя отвратительно не только из-за перелета. Не понимая по-немецки, он был глух и нем. В Берлине полегчало, там было много русских. Там же встретили семью Алексея Толстого и Горького.

Жену Толстого Наталью Крандиевскую Есенин знал давно, встрече на улице был рад, а вот Айседора…

– Чего это с ней? Сидора, ты чего?

Дункан вела себя странно – она охнула и вдруг опустилась на колени прямо в пыль перед Никитой – маленьким сыном Крандиевской. Мальчишка с перепугу заревел и схватился за материнскую юбку.

Айседора что-то шептала, протягивая к ребенку руки.

Есенин ужаснулся, с ума сдвинулась, что ли? А она поднялась и, не прощаясь, быстро пошла по улице в другую сторону. Есенин за ней:

– Сидора, ты куда? Сидора, что случилось?

Словно понял бы ее объяснение.

А поняла все только Наталья Крандиевская. Ей всегда говорили, что Никита очень похож на малыша с рекламы английского мыла, рекламы, которую когда-то нарисовали с Патрика Дункан! Рядом с Натальей Крандиевской Айседора увидела словно своего ожившего сына! Большего удара для матери не придумаешь.

Пару дней она сидела, не выходя из номера гостиницы боясь снова столкнуться с малышом на улице. Но когда Толстой по просьбе Максима Горького пригласил Есенина и Дункан к себе на вечер, посмотрела на Сергея и… согласилась. Слишком тому хотелось встретиться с Горьким, познакомиться, почитать свои стихи.

Она переживет, вытерпит. А для того, чтобы не сойти с ума есть прекрасное средство – стакан водки, Есенин твердил ей это ежедневно.

Помогло, стало гораздо легче.

Но Наталья предприняла все меры, чтобы сынишка не попался на глаза Дункан, бедный Никита весь вечер просидел взаперти в другой комнате. А Алексей Толстой принялся угощать Айседору вином. Вино после водки сыграло с ней злую шутку, а постоянное напряжение из опасений встречи с маленьким Никитой добавило нервозности. Дункан была сама не своя, понимала ее состояние разве что Крандиевская.

Горькому Айседора не понравилась совсем, впрочем, взаимно. Он не видел выступления Дункан, не захотел понять талант, заметив только возраст и легкое опьянение…

Айседора оставила свое мнение при себе, а вот Горький написал, надолго закрепив у советских граждан именно такое впечатление о Дункан.

Айседора часто задумывалась, как будет писать воспоминания о турне по Америке и Европе. Описывать все скандалы, которые произошли из-за несдержанности Есенина? Его просто спаивали сначала многочисленные «приятели», потом в Америке нарочно ради скандала, ведь битые витрины или поломанная русским поэтом мебель неплохая сенсация. Вот каковы эти русские, посмотрите! И ведь нарочно поили какой-то гадостью, чтобы буйствовал, чтобы ничего не помнил. В Америке времен сухого закона алкоголь можно было купить везде, а вот проверить его или хотя бы надеяться на качество, нет.

Но самым трудным для Есенина было не это. Его, одного из лучших русских поэтов, которого в Москве ставили рядом с Пушкиным, в Америке именовали не иначе как мужем великой Айседоры. В Берлине у Есенина были деньги, полученные за издание «Пугачева», а позже уже нет. Сидел на шее у жены, которая и сама жила в долг, не понимал языка, на котором говорили все вокруг, беседовать было не с кем, из-за их с Айседорой выступлений относились как к агентам Советов, то есть, плохо… Но у нее хотя бы было дело, выступления, а у него что?

Все турне превратилось в настоящий кошмар, но писать об этом – унижать Есенина, память о нем.

А как напишешь о том, что его выставили из Франции, жил в Берлине без денег и ежедневно бомбардировал ее, лежавшую в горячке, телеграммами с мольбой приехать?

Или о том, как вынуждена была пристроить его в клинику для душевнобольных, чтобы не попал в полицию и не натворил там дел? Клиника частная и очень дорогая, продержали недолго, полечив от алкогольной зависимости, но даже сам Есенин не простил:

– Упекла меня в дурдом!

Она плакала от несправедливых обвинений, но Мэри Дести плохо говорить о муже не позволила.

Мэри с Есениным терпеть друг друга не могли, это была не ревность, просто каждый чувствовал, что другой губит Айседору. С обоих сторон это называлось «я Айседору люблю!».

Айседора понимала, что вторая книга будет трудной не из-за рассказа о трудностях жизни в России или неприятия их в Америке, не из-за споров с полицией по всей Европе из-за пьяного буйства мужа, а из-за необходимости так обойти подводные камни, чтобы никто не догадался об их существовании.

В Берлине Есенин от жены попросту удрал! Это было привычно в Москве, ведь сколько уходил с маленьким сверточком подмышкой, дня три где-то гулял, потом возвращался, просил прощенья или как ни в чем ни бывало – зависело от настроения. Она прощала, оставляла, снова терпела пьяные выходки.

– Настоящая русская баба! – хвастал Есенин перед приятелями. – Все стерпит, даже если в глаз дам!

И такое бывало…

Но это Москва, где его все знали и многие могли приютить и накормить, а тут Берлин. Языка не знает, полиция хамства не простит.

Потом оказалось, что исчез и Кусиков – берлинский приятель-выпивоха, к тому же одолживший у Крандиевской деньги.

Значит, они где-то вместе, только где?

Айседора нашла приятелей в столовой одного из частных пансионов, совершенно трезвый Есенин играл с таким же трезвым Кусиковым в шашки. Между ними стояла начатая бутылка вина, тихо тикали часы, пламя свечей поблескивало на боках начищенных кофейников, гранях хрустальных графинов и бокалов, отражалось в многочисленных вазочках и пивных кружках. Было тихо и мирно.

В первое мгновение у Айседоры едва не подкосились ноги, но нервы сдали, и ее захватил приступ дикой ярости. За трое суток несчастная женщина обошла все больницы, морги, вокзалы, бордели и кабаки, пытаясь найти и спасти своего не знающего иностранных языков мужа. Потом, смирив гордость, принялась искать в отелях и пансионатах. Завтра утром была готова обратиться в полицию, прекрасно понимая, во что превратят всю историю газетчики и с какой грязью смешают. А Есенин все это время мирно наслаждался ароматом кофе и хорошими сигаретами в компании приятеля!

Кусиков едва успел пригнуться – над его головой пролетела и грохнула в стекло шкафа большая тарелка! Во все стороны полетели осколки. Есенин метнулся в коридор, чтобы не попасть под горячую руку супруги. Столько времени державшая себя в руках, Айседора дала волю накопившейся ярости, просто не могла не дать, иначе это чувство разнесло бы ее саму. Наверное, Есенин прав – этот мир стоит разрушить. Может, не весь, но вот этот мещанский рай точно!

Со своих мест полетели дорогие вазы и вазочки, с полок сервизы, в стены тарелки и блюда, в ни в чем не повинную хрустальную люстру угодила пивная кружка, по столовой с жалобным звоном посыпались подвески. Дункан разбила все, что можно было разбить, не обращая внимания на прибежавшую хозяйку, которая застыла в немом ужасе, при каждом следующем ударе лишь вздрагивая:

– О, майн гот!

Когда бить стало нечего, Айседора резко бросила хозяйке:

– Счет пришлете мне в гостиницу!

Есенина она нашла сидевшим на полу за шкафом коридора, также резко приказала:

– Покиньте немедленно этот бордель и следуйте за мной!

Он не понял немецких слов, но понял смысл, поднялся и послушно поплелся за разгневанной супругой.

Кусикова, который попытался скрыться следом, пришедшая в себя хозяйка успела остановить:

– Вы будете сидеть, пока не оплатят счет.

– А если вовсе не оплатят? – ужаснулся тот, но опомнился и попытался наорать на владелицу разгромленного рая: – Да вы знаете кто это был? Это же Дункан!

– Мне все равно за чей счет будет восстановлено, но пока этого не сделают, вы будете заперты! – отрезала дама. За ее спиной маячили двое рослых постояльцев, готовых скрутить растерянного русского. Кусиков горько усмехнулся: небось, против разгневанной Айседоры не пикнули, прятались, как Есенин, в темном коридоре. Интересно, что Изадора сделает с Сергеем?

Счет был выставлен огромный, Айседора понимала, что не набила посуды и на половину суммы, но в случае отказа оплатить, история наверняка попала бы в прессу. Быть уверенной, что и после самой щедрой подачки не попадет, нельзя, но выбирать не приходилось.

Дольше такое продолжаться не могло, Айседора решила возвращаться в Москву. Есенин не возражал. После его побега и ее погрома супруги почти не разговаривали. Через переводчика выяснять у мужа, почему он сбежал, унизительно, да и зачем? Если сбежал вот так позорно, значит, ему слишком плохо рядом с ней.

Она сумела только сказать:

– В Москву!

Есенин коротко кивнул. Он молчал потому, что увидел другую Айседору, ту, что была согласна разрушать мир вместе с ним. Эту женщину нельзя унижать и оскорблять, чтобы отвести душу, она не простит.

Мэри заявила, что по ходатайству Есенина ей не выдают визу в Россию. Айседора промолчала, прекрасно зная, что такой возможности – запретить Дести въезд в Россию – у Сергея нет и быть не может. В Европе верили любым сказкам про страшных большевиков и их дикие нравы. Но Айседора и сама не хотела, чтобы подруга ехала в Москву, представляя сколько это создаст проблем. Проблем ей вполне хватало с Есениным.

– Что ты будешь делать, где жить?

– Отправлюсь в Америку и буду там, пока ты не вернешься.

Айседора рассмеялась:

– А если я совсем не вернусь?

Мэри смотрела на подругу как-то странно – с сожалением и легкой насмешкой:

– А на что ты собираешься в Москве жить? Твои товарищи тебе ведь не платят?

Она была права, эта жестокая Мэри Дести. Айседоре стало обидно именно из-за правоты.

– Я не пыталась заработать в России. В конце концов, гастролировать можно и там. Знаешь, я, пожалуй, попробую, когда вернусь в Москву. Многие гастролируют, Иляилич что-то говорил об этом. Да и девочек моих пора вывозить в люди.

Жанна тоже отказалась возвращаться в Москву:

– Я останусь в Париже. Мать старая уже, надо помочь.

Айседора понимала, что не в матери дело, просто Жанна устала от безалаберной жизни хозяйки, она и в турне не поехала, и в Америку не поплыла:

– Ой, я на корабле боюсь.

Словно не плыла год назад в Ревель на куда более утлом суденышке, чем океанское.

Но Айседора не спорила, каждому свое. Жанны ей будет очень не хватать, ведь девушка была и переводчицей, она выучила необходимый объем русских слов быстро, даже научилась мастерски ругаться, чем приводила в восторг московских извозчиков.

В Москву возвращались с Есениным вдвоем. Из Берлина до границы снова ходил Норд-Экспресс, а дальше условия похуже, но тоже терпимо. Сергей всю дорогу пил, объяснял, что от счастья. Айседора уже не боролась с этим, кажется, в России талант неразделим с трагедией. Не обязательно с пьянством, но с трагедией непременно. В глубине души она давно поняла, что надо расстаться, но понять одно, а сделать другое. Не было сил даже думать об этом, хотя самый жестокий поступок Есенин уже совершил.

Айседора сидела, уставившись в книгу и не видя текст, перед глазами встала безобразная сцена в отеле.

Есенин тогда был привычно пьян – напоил очередной новый приятель, пожелавший «на брудершафт» с великим русским поэтом. Айседора сидела у камина с тоской рассматривая фотографии детей. Столько лет прошло, а сердце по-прежнему невыносимо болело при одной мысли о них. Мать и через сотню лет не сможет забыть своих детей.

Наверное, она плохая мать, если не почувствовала беду, не оказалась рядом в тот страшный миг, когда Дирдре и Патрик задыхались под водой.

Айседора застонала, гладя изображение тонкими красивыми пальцами.

– Мальчик мой… девочка моя…

Есенину не понравилось, метнулся к ней, уставился на альбом, лицо перекосило.

– Опять это?

Айседора подняла на него полные слез глаза, зная, что Есенин терпеть не мог вот этот ее понимающий материнский взгляд. Однажды он сказал:

– Лучше бы обругала, ударила, чем так смотреть!

Но в тот момент Айседора думала не о золотоволосом поэте, а о своей трагедии. Он разозлился еще сильней, резкое движение и… Даже целясь, не швырнешь альбом в огонь так точно – чтобы не накрыл собой пламя, не потушил.

– Нет! – Айседора метнулась следом за мгновенно занявшимися фотографиями. Она бросилась бы в огонь следом за снимками детей и сгорела сама, не удержи Есенин. Сначала вцепился просто из злости, потом испугался. Ему с трудом удалось справиться с сильной женщиной.

Когда от альбома остались лишь обугленные страницы, Айседора лежала на ковре ничком. Внезапно протрезвевший Есенин присел рядом, коснулся рукой волос:

– Сидора… что ты, Сидора?..

Она прохрипела:

– Weg!

Есенин вышел, а через три дня безумных поисков Айседора нашла их с Кусиковым играющими в шашки…

Зачем все это? – такой вопрос Айседора задавала себя тысячу раз, ответ на него знала, и выход тоже знала, но поделать с собой ничего не могла. Знала и то, что муж по-прежнему любит и всегда будет любить свою первую жену, и что когда-нибудь бросит ее саму.

Есенин бравировал своей беспутностью, нарочно мучил Айседору, унижал, потом просил прощенья, снова унижал, ненавидя за то, что она прощает. Дункан знала, что должна делать, понимала даже, что и Есенину от их расставания будет лучше, ему нужно идти своей дорогой, а ей – своей. И чем скорее, тем обоим лучше. Все понимала, но жила словно во сне, ничего не предпринимая. Он пьет? Может, вернувшись в Россию, перестанет? Обманывала себя и его тоже.

Жизнь была какой-то беспутной и беспросветной. Денег не привезли совсем, напротив, пришлось одолжить у Зингера, тот требовать возврата долга не станет, но на что жить в Москве? Если у Есенина будут издаваться большими тиражами книги, то он все снова спустит на приятелей, просить на школу эти средства она никогда не станет.

Действительность стала тягучей, все крутилось в вязком сером круге, вырваться из которого, как из дурного сна, никак не получалось. А ведь надо…

– Мы в России, Дунька!

Со счастливым воплем Есенин запустил кружкой в стекло, раздался жалобный звон и в разбитое окно хлынул прохладный воздух снаружи. Вместе с ним ворвались капли дождя. Айседора только вздохнула, прикидывая, сколько будет стоить очередное разбитое окно.

– Чуешь, какой воздух? А? Как Россией пахнет! Это не твоя поганая Америка с бензином. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.

Иногда ей казалось, что он не столько пьян, сколько играет, и сам себя доводит до срыва. Поежившись, Айседора села подальше от окна и открыла книгу. Спорить с выпившим Есениным бесполезно, потом проспится, будет добрым мальчиком, станет руки целовать и прощенья неизвестно за что просить.

– Дыши русским воздухом! Слышишь? Дыши!

– Просто открыть окно нельзя? – поморщилась Айседора.

– Ты не Изадора, а Изадура, поняла? Дура. – И тихо добавил: – Что меня терпишь.

Айседора последние слова не услышала или не поняла, а от первой фразы снова поморщилась. Есенин уже не раз это повторял, однажды она спросила у Шнейдера, что это значит. Тот замялся, но под требовательным взглядом Дункан вынужден перевести.

Илья Ильич и Ирма поженились, они прислали сначала телеграмму об этом, потом Ирма подробное письмо, мол, Шнейдер замечательный, у них одна мечта на двоих, будут счастливы, да уже счастливы. Что-то в последнем утверждении Айседоре не понравилось. Счастливая жена не пишет, что будет счастлива с мужем и не пытается в этом убедить кого-то, а верней, себя саму. Оставалось надеяться, что так и будет.

Сама Айседора не меньше Есенина рвалась в Москву – к школе, к девочкам, которые наверняка подросли за эти месяцы. Сколько прошло месяцев? Посчитала, вышло пятнадцать.

– Так долго я дома не отсутствовала.

И вдруг сама с собой рассмеялась: где это «дома»? У нее всегда дом был там, где находилась, только однажды, когда Зингер купил большой дом, целый замок для школы, она почувствовала, что дом появился. Но все разрушила война.

Есенин принял ее смех на свой счет, взъярился:

– Чего смеешься? Чего ты смеешься?!

Айседора молча показала раскрытую книгу, мол, вот над чем. Текст на английском, который Есенин не учил принципиально, если спросит, что там, придется пересказать какой-нибудь анекдот с бородой.

Не спросил, отвернулся к окну. Мокрый ветер трепал золотые кудри, дождь на лице смешивался со слезами. Подойти бы, обнять, прижать эту умную и дурную одновременно золотую голову к себе, гладить волосы, успокаивая, радуясь вместе с ним, что почти в Москве, что вернулись… Но нельзя, отшвырнет руку, снова начнет ругаться. Айседора понимала его боль – первый поэт России там был просто мужем знаменитой танцовщицы. А еще эта разница в возрасте…. Разве она виновата, что родилась много раньше? И что в Америке не понимают и не признают русского поэта?

Шнейдер нахмурился, увидев выходящих из вагона Дункан и Есенина. Уставшие, задерганные, Сергей под хмельком… Айседора пыталась делать вид, что все в порядке, но это плохо получалось. Есенин, несмотря на августовское тепло, разодет словно денди, возбужден, на грани срыва.

– Мы вернулись! – объявила Айседора и тут же попросила: – Поехали домой.

Никто не возражал. Быстро распорядились огромным багажом, состоявшим из десятка роскошных кожаных чемоданов и множества кофров и коробок, и покатили на Пречистенку.

Через полчаса Есенин как был в костюме счастливо спал в обнимку со своей тросточкой на диване, а Айседора вполголоса пересказывала историю их злоключений за последний год с четвертью. Не все же напишешь в письмах, а в газетах столько вранья!

Она старалась щадить репутацию мужа, сетуя на то, что ему подсовывали некачественный алкоголь и старались довести до взрыва, спровоцировать очередной скандал.

– Как только почувствовали, что на этом можно сделать сенсацию, так отбоя от «помощников» не стало. Каждый норовил напоить и разозлить.

Ирма, косясь на дрыхнувшего Сергея, морщилась:

– Все равно не понимаю, пусть он после первой же рюмки не может остановиться, но ее-то пьет в полном сознании? Не пей первую, если знаешь, что будет десятая и скандал.

Айседора пыталась объяснить, что Есенину было трудней, чем ей:

– Есенин должен быть первым всегда и во всем. Он и в Москве страдал, если кто-то сочинял лучше или пользовался большей популярностью, и там первое время, пока слушали и аплодировали, радовался, словно ребенок. Но это в Европе по пути туда, а в Америке его сразу поставили на второе место: муж Айседоры. Потом поняли, что он пьяным может скандал устроить, поили и провоцировали.

Теперь возразил Шнейдер:

– А как же сухой закон? Откуда алкоголь?

– Сухой закон только формально. В магазинах и барах на полках ничего нет, все подпольно, а потому часто гадость. То-то сообразил, что если Есенина гадостью напоить, то эффект получается особенный. Там его как поэта никто не знал и признавать не хотел, а быть вечно пьяным мужем Дункан…

Есенин что-то забормотал во сне, Айседора замолчала, прислушиваясь.

– Зину зовет… – заметила Ирма. – Это кто?

Айседора чуть побледнела, но тряхнула головой, словно отгоняя тяжелые мысли, потом усмехнулась:

– Его первая жена. Зинаида Райх.

– И… часто он так зовет? – прошептала Ирма, косясь теперь уже на Шнейдера, словно муж мог быть виновным в поведении Есенина.

Айседора не ответила, Есенин замолчал, и она перевела разговор на дела:

– Мы вернулись без денег. Совсем, даже в долг взять пришлось.

– Но ведь выступления были успешными? И Есенина издали в Берлине?

– Да, но битые витрины, мебель, штрафы, лечение… все обошлось очень дорого.

– Значит, лечили все-таки… – сокрушенно пробормотал Шнейдер. – Мы думали врут.

– У меня не было другого выхода. Или в полицию и депортация со скандалом, или туда. Это хорошая частная клиника, там лежат те, у кого депрессия, а не сумасшествие. А я тоже однажды устроила погром! – вдруг рассмеялась Айседора. – Да, настоящий. Перебила кучу посуды и стекла в чужом доме.

Она старалась отвлечь друзей от Есенина, но не получилось, Ирма кивнула на спящего супруга своей наставницы:

– Из-за него?

– Хочу к детям, я так соскучилась по ним… Выросли, небось? – снова увела разговор от Есенина Айседора.

Улучив момент, Шнейдер прошептал жене:

– Ирма, тебе не кажется, что конец их отношений близок?

– Хорошо бы! – мрачно фыркнула Ирма. – Жанна и та не выдержала. Я тоже скоро не вынесу. И чего Айседора с ним носится?

Ирма знала ответ – любит, но не желала признавать за златоглавым русским поэтом право быть любимым великой Дункан. Есенин гениальный поэт? Как же! Он гениальный пьяница, и нечего оправдывать пьянство плохим отношением американцев или тоской по родине. Ирма разузнала, почему Есенин развелся с первой женой, которую теперь во сне зовет. Он пил и ее бил. И про детей своих не вспоминает. Никакими стихами такое оправдать нельзя.

Ирма была права, окончание несчастливого брака было близко.

Они все вместе поехали в деревню, где проводили лето воспитанницы школы, но заскучав без приятелей, Есенин через день удрал в Москву. Айседора за ним. Тогда он сбежал и из особняка на Пречистенке.

Мариенгоф смеялся:

– Тебя твоя толстуха ищет. Дунька-плясунья.

Есенин помотал головой:

– Не надо, чтобы нашла. Она крута на руку, посуду бьет не хуже меня. Правда, потом сама и платит. – И устало махнул рукой: – Пусть ищет. Я в Москве хозяин, а не она, я!

Немного погодя он жаловался многолетнему приятелю:

– Она баба хорошая, умная и талантливая…

– Но старая? – ехидно интересовался Мариенгоф.

– Не… не старая. Сидора добрая, такая добрая, что… аж противно! Нянчится со мной, как мамаша, прилипла, словно банный лист. Заботится… А я не хочу, чтобы обо мне заботились! Я сам хочу, понимаешь ты это? Сам!

– Аты и живи сам, – советовал друг. – К чему тебе эта американская старуха? Дунька-танцовщица.

– Как?

– Дунька-плясунья.

Есенин, пьянея, хохотал.

– Я все сам могу, все. Даже деньги заработать. Знаешь, сколько я мог заработать в Берлине? У-y… А ей все на месте не сиделось, по Европам скакала.

– Пустили Дуньку в Европу, – поддерживал Есенина Мариенгоф.

– И в Америку! А я все сам! Вот возьму и уйду от нее.

– И уйди.

– И уйду. Только надо бюст забрать.

– Чей? – изумился уже основательно пьяный Мариенгоф.

– Мой.

– А ты где?

– Я здесь, а бюст мой у Сидоры, – пытался втолковать ему Есенин. – Какой ты непонятливый. Мой бюст.

Мариенгофу надоело слушать, он махнул рукой:

– Заберешь, никуда не денется.

– Точно, он на шкафу стоит.

До приятеля, наконец, дошло, что Есенин говорит о прекрасной работе скульптора Коненкова, которая действительно стояла на шкафу в доме на Пречистенке.

Айседора стояла на площади и смотрела на Николаевский вокзал напротив. Несколько дней назад Есенин бил стекла в вагоне, радуясь, что в купе вторгается родной воздух России. Тогда казалось, что весь кошмар позади, что стоит вернуться в Москву, и начнется новая жизнь. Нет, она не обманывала себя, понимая, что Есенин пить не бросит, всегда найдутся друзья, которые нальют и поддержат, но надеялась, что поэта отвлечет работа. У Есенина столько черновиков, которые надо превратить в произведения.

Но ничего этого не произошло, он почти сразу сбежал и не появлялся дома четвертый день. Бегать по Москве, как бегала по Берлину или Парижу в поисках непутевого супруга она не будет. Устала, поняла, что все бесполезно.

Глубоко вздохнув, Айседора отправилась покупать билет.

На Казанском вокзале привычная толкотня пассажиров с тюками, узлами, старыми чемоданами. У кассы очередь, ругались какие-то две бабы, каждая считала, что покупать должна она, пока их разнимали, стоявший за Айседорой старичок пролез к окошку, в результате ссора вспыхнула вновь, но теперь женщины объединились против ушлого старика… Кассирша засвистела, прибежал милиционер, окошко закрыли совсем, зато открыли соседнее, рядом с Дункан. Из-за него толстуха с тройным подбородком окликнула непонятливую Айседору:

– Че стоишь, билет нужен?

– Да, конечно! – опомнилась та. – В Кисловодск. – И вдруг добавила: – Два.

Еще через несколько минут она снова стояла на площади трех вокзалов и пыталась понять на что надеется, купив два билета. Есенин вернется? Нет, а даже если придет домой, словно побитая собака или как хозяин, то продолжать отношения не стоит, они ни к чему не приведут. И брать с собой в Кисловодск тоже нельзя, там будут новые попойки и новый позор.

А второй билет?.. Есть Ирма, которой тоже не мешает отдохнуть. Илья Ильич отпустит жену.

Айседора была рада их браку, Шнейдер казался ей хотя и не самым лучшим мужчиной на свете, но весьма достойным супругом для воспитанницы. Правда, большой любви между ними не заметно, скорее, приязнь и дружба, но может так лучше? Яркая страсть заканчивается расставанием…

Когда они с Ирмой собирали вещи, в Балашовском особняке все же появился Есенин. Он был удивлен спокойствием Айседоры, даже задет тем, что его не ищут, и не поверил, когда Дункан сказала, что уезжает нынче вечером.

– Сидора!

Этот голос она разобрала бы в любой громкоголосой толпе и узнала среди тысяч других.

– Есенин.

Ирма с досадой отвернулась. Не хватало еще, чтобы Айседора передумала ехать из-за этого пьяницы или, что еще хуже – взяла его с собой. Так и есть:

– Есенин, поехали с нами. Тебе нужно отвлечься от Москвы, от друзей. Поехали.

В этот момент Ирма твердо решила: если поедет Есенин, то она сама останется. Пусть Айседора нянчится со своим мужем сама. Ущерба не будет, Есенин поедет по билету самой Ирмы.

Но поэт на уговоры жены не поддался, правда, обещал приехать позже.

– Я всякие курорты не люблю. Езжай сама, лечись, тебе надо. А я приеду… в Крым! Потом.

Они прощались нежно, словно предчувствуя, что насовсем.

Дождь лил уже третий день, не переставая ни на минуту. Эта стена воды напрочь отделяла место, где отдыхали Айседора с Ирмой, от остального мира. Они оказались в своеобразной западне благодаря гостеприимству местных властей. На Кавказе любят и умеют принимать гостей, но не всегда взгляды на отдых совпадают. Айседора откровенно маялась от вынужденного безделья. У нее и в Кисловодске долго наслаждаться нарзаном не получилось, через неделю затосковала настолько, что пришлось организовывать выступления. Дальше пошло-поехало – город за городом, и вот теперь Батум.

Места сказочные, вилла тоже, если бы не дождь…

Они сидели на самом краю, Ирма с тревогой наблюдала за своей наставницей, камни скользкие, а Айседора словно не замечала близости обрыва.

– Почему на краю бездны человека непременно тянет сделать шаг вперед? – вдруг тихо проговорила Айседора.

Ирма с трудом разобрала слова сквозь шум дождя. Она не знала, что отвечать, да ответ и не требовался.

– Есенин не отвечает на письма и телеграммы. Может, шагнуть?

Ирма ответила жестко:

– Не лучше ли понять, что все кончено? Вы же умеете рвать с теми, кто в прошлом.

Верней не скажешь, она столько раз рвала отношения, вернее, делала хорошую мину, будучи брошенной…

– Он сжег альбом с фотографиями моих детей…

– Тем более, – пробурчала Ирма, прикидывая, сумеет ли вцепиться в Айседору, если та вдруг сделает движение вперед, и, главное – удержится ли после этого с ней вместе на скользких камнях.

Не пришлось, Айседора выбралась на надежное место и как ни в чем ни бывало объявила, что решила добираться в Ялту, надеясь выманить туда Есенина. Ирма с трудом сдержалась, чтобы не закричать:

– Зачем?!

Какой же должна быть любовь, чтобы вот так унижаться? Ирма честно призналась в письме к мужу, что у нее осталось одно желание: при встрече задушить золотоволосого поэта! Тот ответил коротко: «Помогу!».

В Ялте в октябре делать нечего, а на вопросительную телеграмму Айседоры (уже которую по счету!) из Москвы пришел ответ:

«Не шлите больше писем и телеграмм Есенину. Он со мной. Галина Бениславская».

– Ирма, кто такая Бениславская?

– Не знаю. Наверное, очередная любовница.

– Надо срочно в Москву!

– Зачем?

– Есенин не мог сам так написать, это она ответила от его имени. Я точно знаю, – буквально застонала Айседора.

Ирма не выдержала, фыркнула, словно рассерженная кошка, метнулась к столу, за которым сидела Айседора, наклонилась к ней:

– Тогда лучше отправить ответную телеграмму.

Текст был хорош. Айседора просила Есенина срочно выслать новый адрес, поскольку его прислуга (о, как Ирме понравился такой словесный выверт!) сообщила о смене места жительства поэта.

Зря старалась, во-первых, это сам Есенин, прикрывшись именем своей любовницы Гали Бениславской, отправил телеграмму жене, во-вторых, получив еще более уничижительный ответ («Люблю другую. Женат. Счастлив»), Айседора ни минуты не оставалась в Ялте.

– Я не знаю, что с ней делать, – жаловалась Ирма Шнейдеру. – Найди хоть ты его, чтобы сам сказал, что разлюбил и женат на другой.

Айседора твердила, что Есенин не может быть женат на другой:

– Мы не разведены!

И вдруг…

«Вы помните,

Вы все, конечно, помните…».

«Письмо женщине». Текст не оставил сомнений ни у кого – это Зине Райх, бывшей жене Есенина, которая теперь вышла замуж за Мейерхольда.

Девочки вернулись к занятиям, но работа не спасла Айседору от тоски, вернее, она не могла работать. Такого не бывало никогда, танец всегда возвращал ее к жизни. Уроки теперь проводила Ирма, поскольку наставница делать этого не могла, не было сил ни на что.

– Бродит по комнатам, словно привидение.

Заметно повзрослевшие воспитанницы с любопытством глазели на несчастную наставницу, шептались в углах, хихикали. Ирме пришлось даже прикрикнуть. Но разве их угомонишь?

После их возвращения из Ялты Есенин все же появился на Пречистенке, объявил, что желает забрать тот самый бюст работы Коненкова. Сам тащил его со шкафа на виду у гостей Айседоры, упал, поскольку был привычно пьян, ушел со своей копией подмышкой. Где-то этот бюст потерял, обвинил Айседору, потом узнал, что сам же подарил его в кабаке.

Это был последний раз, когда Айседора видела своего золотоволосого поэта, стоившего столько ей столько сил.

Но не о нем думала Дункан, бродя по холодным комнатам особняка. Перед ней снова стоял призрак голода, причем, детского. О чем думал Красин, обещая Айседоре Ливадийский дворец и тысячу учеников в школе? Наверняка, верил, что Луначарский найдет способ такое организовать. С дворцом проблем не было – все, что реквизировано, можно использовать как угодно. А вот с содержанием школы…

Сам Луначарский тоже сплоховал, увлеченный идеей Айседоры об обучении детей рабочего класса, ее теорией свободного танца, поддержанный Лениным, он не отказал сразу. Но и сделать ничего не мог. Да, были объективные причины – в России разруха, голод, Ленин после ранения все чаще и серьезней болел, беспризорных детей требовалось собрать с улиц Москвы и попросту накормить, прежде чем учить танцевать. Вынуждены заменить политику военного коммунизма на новую – НЭП, разрешив выползти из углов многочисленным спекулянтам, но зато отодвинув призрак голода от Москвы. Но совсем этот призрак не исчез.

Айседора приехала в Москву в самое неподходящее время, когда денег не было ни на что. Она не просила оплату своего труда, но и содержать детей ее школы было не на что. Теперь Луначарский жалел только о том, что не отказал сразу не только в Ливадийской задумке Красина, но и вообще в школе. Ну, покричала бы, мало разве на Советскую Россию грязи льют? Покричала и уехала, но он, как и Подвойский, поддался ее обаянию, ей пылу, поверил, согласился. Луначарский не разуверился даже после того, как Дункан надолго исчезла из России, уехав гастролировать в Европу и Америку, да еще и прихватила с собой скандалиста Есенина. Нарком верил в ее начинание, только вот помочь ничем не мог. Особняк под школу нашли, организации и семьи оттуда выселили, но тем помощь была исчерпана. Ответ один: нет денег!

Сколько раз этот проклятый вопрос стоял перед Айседорой и еще встанет?!

Но одно дело, когда нет денег на жизнь семьи, способной сбежать с квартиры или гостиницы, голодать по несколько дней и ходить в дырявых ботинках или сандалиях. Совсем иное, когда на тебя с надеждой смотрит сотня детских глаз. И потом, сдаться означало бы полный крах всех жизненных надежд.

Требовалось срочно найти деньги, однако в России не было миллионеров вроде Зингера, нэпманы средства на содержание школы не дадут. Что если отправиться в тот дворец в Батуме на свой страх и риск? Загоралась этой идеей и тут же признавала, что этого делать нельзя. Ее собственные выступления еще воспринимали, но вот детские… Воспитанницы уже выступали платно, иного выхода просто не было, но сборы минимальны.

Заработать могла только она сама, Айседора и заработала, но все потратила. Нет, она не жалела денег, израсходованных на вызволение из французской полиции беспутного поэта или оплату штрафов в Берлине и Нью-Йорке. Она вообще никогда не жалела потраченных долларов, франков, марок, фунтов, рублей. Заработает новые.

Теперь, бродя по комнатам Балашовского особняка на Пречистенке, Айседора размышляла о том, где и как это сделать. В Европу или Америку нельзя, там она большевичка, почти враг. Должно пройти время, чтобы успокоились и стали аплодировать снова. Оставалась Россия. Голодная, еще не справившаяся с последствиями Гражданской войны страна… Нужны ли ей танцы Айседоры Дункан?

В январе умер Ленин, и в стране объявили траур. Уже обговоренные гастроли на Украине пришлось перенести на весну. Чувствуя всеобщую боль, Айседора за это время создала несколько трагических поистине шедевров, которые потом много раз повторяла на сцене.

Гастроли в Харькове и Киеве проходили с полнейшим аншлагом. Битком забитые театры подолгу аплодировали, стоя, Дункан были готовы носить на руках, и носили при любой возможности.

Вот она – настоящая жизнь! Она всюду обещала привезти выступать своих детей, щедро угощала безумное количество новоявленных приятелей, щедро раздавала милостыню, уверенная, что деньги всегда будут течь такой широкой рекой.

Потом был Ленинград – Петроград переименованный в честь умершего Ильича. Здесь ее танец в память Ленина был воспринят с безумным восторгом, причем, разные люди видели в этом танце разное. Потом была авария на дороге (Айседора не пожелала тащиться поездом без удобств, предпочтя автомобиль, который из-за устроенной бешеной гонки попросту развалился на две части), после которой на лице появились несколько синяков и кровоподтеков, а в бюджете образовалась настоящая дыра…

Чтобы залатать прореху, Айседора решила вывезти на гастроли в Киев воспитанниц школы.

– Решено, девочки покажут то, чему научились за эти годы, а я сопровожу выступление лекцией о танце и пояснениями. Так когда-то делали мы с братом, я танцевала, а Раймонд читал лекции.

Через десяток дней она сидела в своем номере в гостинице Киева, схватившись за голову, и патетически вопрошала:

– Не понимаю, что пошло не так?! Почему те, кто три месяца назад безумствовали на моих концертах, ничего не поняли в этот раз? Или это другие люди? Из другого мира?

Шнейдера или еще кого-то, чтобы объяснить происходившее, рядом не было, а ее импресарио и сам ничего не понимал. А ведь все просто. Зрители, готовые с удовольствием смотреть первое отделение, состоявшее из танцев самой Айседоры, вовсе не желали мучиться еще одно, слушая лекцию на немецком с не самым лучшим переводом, и наблюдать не самые эффектные танцы девочек. Сначала зал откровенно пустел ко второй половине выступления, потом, когда они поменяли местами выступление Айседоры и воспитанниц, и вовсе перестал заполняться.

– Куда уходят деньги? Мы же должны много получить от выступлений?! – возмущалась никогда не умевшая считать Айседора.

Импресарио Зиновьев разводил руками и предоставлял полный отчет:

– Оплата оркестра… проживание ваше и детей… аренда помещения…

Айседора снова хваталась за голову. Оказалось, что вывозить на гастроли воспитанниц слишком дорого. Но она не сдавалась, Айседора не сдавалась никогда!

– Мы еще попробуем, – это в ответ на предложение поскорей вернуться в Москву, пока есть на что возвращаться.

Попробовали, возвращаться пришлось на деньги, взятые в долг у ГПУ! Айседора воспользовалась своим знакомством с местным начальником и доходчиво объяснила, что будет, если полтора десятка девочек не смогут вернуться в столицу.

Ирма с воспитанницами уехала, а Дункан в сопровождении все того же Зиновьева и пианиста Мейчика направилась в другую сторону – в турне по России.

– Поволжье, Туркестан, Урал, Сибирь, возможно, даже Китай! Не везти же с собой оркестр. Я и раньше танцевала под аккомпанемент рояля.

Она упорно не желала замечать разницу между прежней жизнью и нынешней.

– Проходите, – голос работника ГПУ тих, он очень устал, этот труженик внутренней разведки. – Где там наша американка? Мне доложили, что она раздавала милостыню в Киеве и кормила бездомных за свой счет? И при этом требует содержать ее школу. Ее танцорок вернули в Москву, но чтоб это было в последний раз.

Он подошел к окну, открыл форточку, вздохнул:

– Жарко сегодня… Где она сама?

– Отправилась по Волге и дальше. Уже побывала в Самаре, потом в Оренбурге, теперь в Ташкент, – посетитель с завистью смотрел, как в стакан льется вода из графина.

– В Ташкент? Кому она там нужна?

– В Ташкенте гастролирует Гельцер. Принимают прекрасно.

– Так то Гельцер – балерина с именем, а ваша Дункан кто?

– Она не моя…

– Как ее-то принимают?

– Плохо, очень плохо.

– Может, свернет себе шею…

В голосе товарища из ГПУ прозвучала откровенная надежда. Проблем хватало и без беспокойной американки, способной нажаловаться на ГПУ прямо со сцены переполненного зала, а все из-за того, что бдительные сотрудники запретили оркестру играть «Славянский марш» Чайковского, спутав тот с «Боже, царя храни!».

Айседора с ее спутниками действительно проехала несколько волжских городов и добралась до Ташкента. Весь Ташкент оказался оклеенным афишами Гельцер, свободных залов нет, мест в гостинице тоже. Как, впрочем, и денег. Багаж затерялся где-то по дороге или снова отправился не в тот город. Гельцер в то время много гастролировала по всей России, делала это с успехом и конкурировать с ней трудно.

– Может, по старой памяти вы бы сходили к Гельцер? – осторожно предложил пианист.

– Зачем? – не выдержал Зиновьев.

– Хотя бы затем, чтобы поселиться в ее гостинице и столоваться с ее оркестром. Мы с вами давно и чая-то не пили, не то чтобы нормально обедать.

– На жаре кушать вредно, а чай вам предлагали, – возразил неунывающий импресарио.

– Это разве чай?! Это чай?! – возмутился Мейчик. – Зеленый… Разве может чай быть зеленым? Вода, а не чай, никакого вкуса! И сахара не дают. – Выпустив пар, он уже спокойно поинтересовался: – Так пойдете к Гельцер?

– По старой памяти? Я в ее квартире три года назад дорогущую китайскую вазу разбила.

– Как это?

Айседора усмехнулась, вспоминая первые дни пребывания в Москве:

– Поселили на несколько дней, а там повернуться от этих безделушек негде.

Мейчик сокрушенно вздохнул (настоящий Пьеро – подумала Айседора):

– Тогда не стоит. Надо уехать куда-нибудь на время ее гастролей.

– Куда и на что? – фыркнул Зиновьев.

– А это, дорогой, уже ваша забота, вы же импресарио, – ехидно отозвался музыкант.

Он был прав, контракт на турне только на бумаге и в мечтах выглядел привлекательно, он был совершенно не подготовлен и не продуман. Приехать в Ташкент, когда там Гельцер, значило заведомо провалить все выступления. Ни гостиниц, ни билетов на поезда, ни договоренностей с местными театрами… Так могли поехать только отчаянные безумцы. Или безумные романтики.

Но романтикам тоже нужно кушать и где-то жить. В Ташкенте тепло и очень дешевы фрукты, но не будешь же спать на скамейке и питаться выброшенными абрикосами.

Зиновьев подхватил свой чемодан и, буркнув, чтобы ждали, куда-то отправился.

– Не вернется! – меланхолически констатировал Мейчик.

Айседора не ответила. Не хотелось думать о плохом. Ташкент ее очень понравился – весь в зелени, дарящей прохладу и защиту от жаркого солнца, с журчащей водой в небольших канавках, которые местные называли смешным словом «арыки», умопомрачительном запахе цветов и полосатых дынь, которые продавали разрезанными на две половины без семечек. Много странно одетых людей, женщины в полосатых штанах, узких в щиколотке, с накинутыми прямо на голову цветастыми халатами, ноги босые или в странных туфлях со слегка загнутыми носами. На каждом шагу семенящие ослики, впряженные в возы несколько раз больше них самих. А еще верблюды!

– Что это? Разве у верблюдов два горба?

Мейчик, с которым они остались сидеть на лавочке в ожидании Зиновьева, все также меланхолически поинтересовался:

– Где это вы видели верблюдов раньше? Они в Москве не водятся.

– В Египте. Мы плавали по Нилу с Зингером.

– А…

Проявив непривычную для него заинтересованность в предыдущей фразе, пианист уже потух. Бедолага плохо переносил жару и голод, а еще укусы насекомых, которых было в избытке. И куда тяжелей телеграммы от своей жены, в которых та сообщала, что просто умирает от голода и просила прислать хлеба, словно муж мог сделать это, находясь в Ташкенте.

– Неужели в Киеве такой голод? – удивилась Айседора. Не могла же ситуация так резко измениться за месяц?

– Она не в Киеве, – все также грустно сообщил Мейчик и замолк.

Айседора телеграмм с криками о помощи от Ирмы не получала, наоборот, просила сама. Она отправилась в турне в надежде заработать и поправить дела школы, но теперь не просто сидела без денег, а умоляла прислать их из Москвы.

Ни в Самаре, ни в Оренбурге, ни в одном из городов по пути гастролеры не были нужны. Здесь не понимали ее танцы, не интересовались философией свободного движения. А уж о лекциях по теории танца и говорить не стоило. Местное начальство помогать не желало – мало ли кто приедет и что будет говорить. Мейчик ныл, что скоро совсем разучится играть из-за отсутствия каждодневных репетиций.

– Музыкант должен играть по несколько часов каждый день, вы об этом знаете? Я не играл уже четыре дня. Четыре!

Если рояли и находились, то обычно бывали так расстроены, что пианист опасался потерять слух.

– Боже мой, зачем я согласился на это турне?! Зачем, я вас спрашиваю.

Айседора, услышав очередную порцию тоскливой риторики, только поморщилась:

– Можете отказаться в любой момент.

– Хорошо! Прекрасно! Выплатите мне все, что должны и дайте денег на билет до Москвы! Больше вы меня не увидите и обо мне не услышите. – И вдруг его осенило: – Я не стану больше играть, пока не получу за каждый концерт вперед. Ни единой ноты не возьму!

Айседора промолчала, она понимала отчаянье музыканта, но не понимала его требований. Говорит так, словно это они с Зиновьевым виноваты в неудачах.

Продолжить жалобы Мейчик не успел, к ним приближался довольно долго отсутствовавший импресарио уже без чемодана. Дункан вспомнила, что в чемодане были два костюма самого Зиновьева, которые тот нарочно привез для Ташкента и очень берег.

– Где костюмы?

Тот махнул рукой:

– Заложил. Пойдемте кушать, а потом на вокзал.

Вскочивший с места Мейчик радостно завопил:

– В Москву?!

– Нет, в Самарканд. До Москвы денег не хватит.

– Почему туда?

Зиновьев недоуменно пожал плечами, рассуждают как дети, ей богу!

– Надо же где-то пересидеть, пока Гельцер в Ташкенте. Потом сюда вернемся и дальше поедем.

– Только не в Сибирь!

– Да успокойтесь вы! – прикрикнула на пианиста Айседора и заметила уже импресарио: – Он прав, лучше добираться домой.

Денег, вырученных Зиновьевым за два отличных летних костюма, хватило лишь на три билета до Самарканда бог знает в каком поезде и скромный обед из одного блюда каждому и все того же зеленого чая.

В Самарканде новое потрясение от всего – прикосновения к истории (Тамерлан!), старинной архитектуры, закутанных в летнюю жару женщин, обилия фруктов… И снова провал в выступлениях, жителей Самарканда вовсе не интересовали танцы Айседоры и Лист в исполнении Марка Мейчика, а ее короткая туника и вовсе едва не вызвала скандал. Директор клуба посоветовал в таком виде не появляться на улице, опасаясь, что клуб просто разгромят возмущенные греческой туникой Айседоры, он сделал все, чтобы зрителей пришло как можно меньше.

В Ташкент вернулись снова без гроша и уже без надежды. Гельцер в городе уже не было, Зиновьев вздыхал, что его костюмы уехали вместе с чемоданом.

– А причем здесь Гельтцер? – удивилась Айседора. Перегрелся, что ли?

– Я ее менеджеру заложил…

Мейчик возмутился:

– Надо было и на постой к ним попроситься!

– Вот сам пошел бы и попросился!

Обратно возвращались, снова заняв деньги у ГПУ (до чего же щедрая организация!), но не сразу в Москву, а с концертами на обратном пути. Их занесло в Екатеринбург…

Выступлений было мало, зато неприятных впечатлений хоть отбавляй. За двенадцать дней Айседора умудрилась сунуть нос всюду, в том числе в тот страшный подвал Ипатьевского дома. Конечно, в сам подвал не пустили, но порассказали такое… Письмо Ирме из Екатеринбурга получилось мрачным.

ГПУ давало деньги на проезд не только по просьбе, но и принудительно. Зиновьева вызвали в местный отдел и доходчиво объяснили, что если мадам будет совать нос повсюду, то они поедут из Екатеринбурга не на запад, а на восток. А вероятней всего, вообще никуда не поедут.

– Забирайте свою танцорку и выкатывайтесь в Москву!

Зиновьев не стал объяснять причины внезапного отъезда, только посоветовал в Москве держать язык за зубами.

– Как?

– Крепко! – разозлился импресарио. – Просто забудьте о том, что вы здесь были!

У Айседоры появилось ощущение, что они прикоснулись к чему-то страшному…

В Москву вернулись голодные, отощавшие, загорелые. Но невольная худоба хорошо сказалась на внешности Дункан.

– Боже мой, Айседора, как вы хорошо выглядите! Просто прекрасно. Загорели, помолодели… Хотя куда еще?

Комплименты от знакомых и не очень сыпались как из рога изобилия. Причем, были они совершенно искренними.

– Еще немного, и я поверю, что голодать все лето лучший способ помолодеть и похорошеть, – с горькой усмешкой посетовала Айседора Ирме. – Может, предложить съездить в Ташкент? И без денег.

Шнейдер тоже посоветовал поменьше рассказывать об увиденном в поездке, причем, не только о Екатеринбурге, но и голоде в Поволжье, нищете и недовольстве. Он был страшно недоволен этой поездкой и твердил, что ни за что не отпустил бы Айседору, не отправься та в турне прямо из Киева.

Денег не добыли, гастролировать по России Айседора больше не пыталась, понимая, что пока рано, людям не до Листа или Девятой симфонии в ее исполнении, в Екатеринбурге местный партийный чиновник даже «Интернационал» не понял, возмущенно восклицая:

– Чего она по сцене мечется? Встала бы и пела!

Те зрители, что на выступления попадали, аплодировали с восторгом, но их было так мало… Людям не до танца, даже революционного.

В Москве отношение несколько иное, здесь была поддержка Луначарского, но странная поддержка. Нарком не давал денег на школу, у самого не было (хотя, Айседора, вспоминая однажды увиденные роскошно накрытые столы и бриллианты на дамах, понимала, что денег нет лишь на детей), оставалось попытаться заработать в новом турне по Европе.

Из Америки ее выставили, лишив гражданства, туда больше не пустят, но в Берлине-то и Париже иное дело. Договорились о турне и подписали договора Ирма и Шнейдер, Дункан вернулась к уже готовым бумагам. Возражать невозможно, ведь она все турне вместо заработка клянчила деньги у Ирмы из Москвы. Импресарио они не видели в глаза, договор заключили заочно. Радовало то, что в Берлине – первом городе турне – импресарио был русским.

– Надеюсь, он более везучий и оборотистый, чем Зиновьев, – мрачно шутила Айседора.

Знала бы, каким оборотистым окажется этот и два следующих импресарио!

Буквально перед самым отъездом она вместе с Ирмой и воспитанницами дала концерт, на котором присутствовала жена Калинина. Супруга Всесоюзного старосты пришла в восторг, поинтересовавшись, чем может помочь школе. Это не замотанный делами Луначарский, Калинина могла многое. Айседоре показалось, что могла.

Дункан не стала рассказывать о нуждах школы, попросила только о возможности выступить перед членами правительства, чтобы те сами убедились в талантах детей, в их стремлении танцевать, с необходимости школы, ее полезности.

– Но это невозможно, послезавтра я уезжаю в турне по Европе, чтобы заработать деньги, без них нам не выжить…

Ей бы почувствовать момент, остаться и привлечь Калинину каким-нибудь почетным директором, но Айседора никогда не была практичной.

А Калинина сделала невозможное – на следующий день после их разговора в Большом отменили воскресный спектакль ради выступления Школы Дункан. И чиновники оказались вынуждены в свой выходной вести супруг на этот концерт. Те самые товарищи, которых она оскорбила тогда на закрытом выступлении, должны были решать судьбу ее детища. Конечно, не они одни, но кто сказал, что другие лучше?

И все же сила искусства победила силу косности, овации были нескончаемы, восторг бурный, обещаний дана масса. Айседора радовалась: теперь она может уезжать спокойно, товарищ Калинина обещала всестороннюю помощь, а члены правительства поддержат, ведь они буквально отбили ладони, аплодируя девочкам, и все вместе пели Интернационал.

– Правительство осознало полезность и необходимость нашей школы! Три года стараний не прошли даром, моя мечта осуществилась!

Шнейдер и даже Ирма вовсе не были столь уверены, но Айседора не позволяла усомниться:

– Вы должны завтра же побывать у товарища Калининой, изложить ей подробно все вопросы…

Айседора уехала в полной уверенности, что теперь школу не оставят, возьмут на содержание. Они же ждали многого, не надо икры или расстегаев, но хоть хлеба и дров должно быть вдоволь.

Письма, отправленные из поездки, были полны вопросов к Ирме: была ли у Калининой, как дела, помогли ли? Через месяц все то же, и через два, и через полгода… Неизвестно, что предприняла супруга Всесоюзного старосты, но для школы ничего не изменилось. А позже, когда Калинину отправляли на много лет в лагерь (только заступничество мужа перед Сталиным спасло ей жизнь), ей припомнили помощь «иностранной агентке». Интересно, кто числился под «агенткой», Айседора, принявшая российское гражданство, или Ирма, так и оставшаяся с французским.

Неприятности начались в Берлине. Зря Айседора думала, что можно отделить танец, искусство от политики. Та самая публика. Что еще пару лет назад с восторгом рукоплескала даже «Интернационалу» в ее исполнении, а пять лет назад была готова носить танцовщицу на руках и заваливать цветами, теперь кричала «Большевичка!» и топала ногами вместо аплодисментов.

И все же успех был и большой, вот только… импресарио, собрав деньги, исчез с ними в неизвестном направлении. Искать русского импресарио немецкая полиция не стала.

Так повторилось трижды – все три контракта закончились полным безденежьем. Айседора осталась в Берлине буквально без единой марки! Они могла умолять Ирму прислать червонец на еду из Москвы в Самарканд или Вятку, но не в Берлин же! Тем более, у Ирмы и Шнейдера денег не было, правительство, поаплодировав, посчитало свою миссию в отношении Школы Дункан выполненной.

Ситуация оказалась патовой, денег не было даже на еду, Айседора по-настоящему голодала. Целую неделю ее выручали два студента-американца, приехавшие в Берлин изучать немецкий язык. Молодые люди приносили великой танцовщице по куску ростбифа!

Не так далеко в Париже у нее сдан в аренду дом, но арендную плату ни разу не прислали, нужно было приехать и получить (или хотя бы попытаться это сделать), но как, если французскую визу не выдавали?! Айседора сполна вкусила последствия своей непрактичности, раньше всем занимался импресарио, даже в несчастном турне по России она была не одна, Зиновьев заложил свои костюмы, чтобы они могли покушать, а здесь никого, кроме двух полунищих студентов не было.

Нет, были еще родственники: в Нью-Йорке – Август, в Париже – Раймонд, в Берлине – Элизабет. Но ни Раймонд, ни Элизабет не пожелали помогать сестре, те, кто столько лет пользовался и даже сорил ее деньгами, не дали ни франка, ни марки голодающей Айседоре! Родственники и старые друзья отвернулись от «большевички», но и новые тоже не спешили на выручку. Никакие мольбы в советском торгпредстве не помогали, советские представители словно устранились, наблюдая, как бьется, словно рыба, вытащенная из воды, великая актриса.

А объяснялось все просто.

Дункан была настолько же талантлива, насколько наивна. Не возбраняется верить в идеалы, но не всегда можно доверять людям, этими идеалами прикрывающимся. Она считала, что если скажет правду, то все сразу прозреют и встанут на ее сторону.

В январе 1924 года в «Вашингтон Пост» появилось вот такое ее письмо:

«Советское правительство совершенно забросило школу через год после ее открытия, не посылая денег на ее содержание (условие, которое было оговорено) и не давая никакой помощи вообще.

Американская ассоциация помощи безработным (АРА), от которой мы получали хоть какую-то поддержку тоже через год уехала из Москвы. Мы вынуждены самостоятельно оплачивать электричество, топливо и даже воду. Деньги, нужные для оплаты еды, одежды и вообще всего необходимого для школы, учителю, музыкантов, поступают теперь только от наших концертов.

Однако, как вы понимаете сами, экономическое положение Москвы таково, что в настоящее время выступления крайне редки. Например, за одно выступление мы получаем 50 червонцев, или 250 долларов. На эти деньги я могу купить дрова на зиму а на деньги, вырученные от следующего выступления, – муку картофель и т. д.

Сейчас у детей отличное здоровье, и они работают с энтузиазмом. Большинство из них очень талантливы, и будет крайне жалко, если двухлетняя работа, все наши усилия и жертвы окажутся напрасными.

Для меня сейчас единственной надеждой является получение помощи от наших друзей из Америки. Если наша школа на ближайшие несколько лет получит помощь, я уверена, потом она будет содержать себя сама».

И после этого наивная женщина ожидала помощи от советского представительства?

А ее выступления, которые Айседора заканчивала, например, такими фразами:

– Вы спрашиваете, почему большевики мне запрещали танцевать «Славянский марш»? Чайковский вставил фрагменты царского гимна «Боже, царя храни!» Царя, которого они расстреляли в подвалах Екатеринбурга, расстреляли всю семью.

Я видела этот подвал. Как в стране Свободы (Америке) нет больше свободы так в большевистской стране нет больше ни свободы, ни большевиков. Там много прекрасных «товарищей», которые спокойно сидят рядом и наблюдают, как мы голодаем. Думаю, они вполне созрели, чтобы быть сосланными в Нарымский край.

– Меня называют «красной». Обо мне пишут, что я «большевичка». Раз я из Москвы, где я тщетно разыскивала большевиков. Я их встречала в Париже, Нью-Йорке. Но в Москве я не встретила ни единого большевика. Но я увидела много маленьких детей, умирающих с голоду.

Она вдруг стала персоной нон-грата для всех – и для Советской России из-за своих слов, и для Европы как «большевичка».

Когда все же удалось добраться до Парижа, денег за аренду дома Айседора не получила. Снова безденежье, жизнь впроголодь и… борьба за оставшуюся в Москве школу. Айседора не могла помочь им деньгами, но отчаянно пыталась добиться приезда части воспитанниц в Париж, твердила:

– Я уверена, что здесь их ждет огромный успех!

Наивная женщина полагала, что кто-то выпустит воспитанниц ее школы заграницу.

Через год после гибели Айседоры Ирме удалось вывезти девочек на гастроли даже в Америку, она уговаривала воспитанниц остаться, но у многих были родственники в России, и девочки не рискнули. Ирма, которая к тому времени уже развелась со Шнейдером, он предпочел ей одну из воспитанниц, в Россию не вернулась.

А Айседору ждал еще один удар.

В Ленинграде в гостиничном номере на трубе отопления повесился Сергей Есенин!

Они так и не удосужились развестись, причина была до смешного простой – большую часть года после возвращения из их совместной поездки по Европе Айседора в Москве отсутствовала, а когда приехала, любители подольше поспать утром попросту опаздывали в загс, работавший до обеда. В Советской России двадцать четвертого года это ничего не значило, тем не менее, Есенин женился на Софье Толстой (внучке Льва Николаевича), не будучи разведенным с Дункан.

Айседора ни на минуту не поверила в самоубийство. Есенин легко впадал в ярость, мог подраться, влипнуть в какую-то историю, но чтоб повеситься!..

Конечно, была мысль: я бы смогла уберечь! Только вот от чего уберечь? Чем и кому там в России не угодил золотоволосый поэт, чтобы его довести до гибели?

Ее осаждали репортеры, тем ведь все равно горе или радость, лишь бы скандал.

Тогда возникла мысль о книге, вернее, об издании полученных писем. Но важные письма остались в Москве, не таскать же их с собой на гастроли, уезжала на небольшой срок, только ради выступления и получения денег за аренду большого дома. Вернуться так и не получилось…

– Ирма, ты не могла бы прислать корзинку с письмами и газетными вырезками? Я намерена их опубликовать.

Здесь детектив.

Прислала ли Ирма письма и, если да, то какие? Письма Айседоры к ней самой Ирма опубликовала через много лет в собственной книге о Дункан, книге о годах Айседоры в России. У Айседоры вышла только первая книга, в которой никаких писем нет. Вторую она, якобы, не написала, не успела.

Ирма побывала в Париже в 1927 году, когда было ясно, что Айседоре едва ли удастся вернуться, а воспитанниц вывезти из Москвы.

Зато в Париже побывал Шнейдер (он упоминал об этом в своей книге, правда, не называя даты). Почему Айседора не вернулась с ним в Москву? Что такого сказал ей «Иляилич», что Дункан вдруг взялась за мемуары?

Почему-то исследователи жизни Дункан не задаются такими вопросами, а ведь в них может быть разгадка и ее гибели в том числе.

Очередной поход в советское полпредство на улицу Грендель к Христиану Раковскому. Обаятельнейший человек, больше похожий на оперного певца, чем даже на дипломата, Раковский никогда не отвечал отказом, но при этом ухитрялся ничего не обещать. К Айседоре у него было странное отношение – не гнал, но и не помогал. Совсем не помогал, даже когда мог что-то сделать. И Айседора не понимала, то ли не может простить ей Есенина, к которому относился по-отечески заботливо, то ли чего-то опасается.

– Мадам Дункан…

– Товарищ Дункан, – почти привычно поправила она, намереваясь на сей раз окончательно припереть Раковского к стенке. Пусть твердо обещает, что сделает все для приезда воспитанниц школы во Францию. Айседора исхитрилась оплатить аренду студии еще за месяц, сообщила об этом Ирме и решила не отставать от советского полпреда.

Но все пошло не так, как задумано…

– В Париже театр Всеволода Мейрхольда. Вы с ним знакомы, кажется.

О, да! Они знакомы. Главный идейный противник, доказывающий, что в движении важней всего физкультурная составляющая, а не эмоции и душевность.

– Да, мы знакомы со Всеволодом Эмильевичем…

– А с его супругой Зинаидой Райх?

Потолок может обрушиться на одного человека совершенно незаметно для остальных? Оказывается, может. Айседора не успела пролепетать, что нет, Раковский уже пригласил в боковую комнату:

– Они как раз здесь. Пойдемте, познакомлю.

Они замерли, забыв об остальных – Зинаида Райх, которую беспокойными ночами звал Есенин, которой посвятил свое «Письмо к женщине», мать его детей, и Айседора Дункан, официальная вдова поэта. Раковский пробормотал, что сами разберутся, у него дела, и исчез. Мейерхольд рядом бестолково переминался с ноги на ногу, пока две женщины пытались проникнуть в тайну друг друга.

Большеглазая красавица Зинаида всегда словно магнит притягивала, подчиняла себе всех вокруг, но на сей раз смутилась. Айседора уже успокоилась, не пытаясь понять, чем эта другая лучше нее, почему так властно держала душу поэта. Это прошлое, а к прошлому не ревнуют.

Первым опомнился все же Мейрхольд, принялся хвалить Айседору, мол, хорошо выглядит, слышал о ее выступлениях… А Зинаида вдруг тихо-тихо произнесла:

– Мы видели его… после всего видели…

Айседора лишь кивнула, не стоило объяснять, о ком речь.

Потом они долго сидели в маленьком кафе, Мейерхольд и Райх рассказывали о последнем пути Есенина, о том, что поэт вовсе не был похож на повесившегося, о лиловом рубце на лбу, вытекшем глазе, опухшем лице… Все трое прекрасно понимали, что говорить об этом нельзя, смертельно опасно, но не говорить не могли.

Мейерхольд хмуро заметил:

– Слышал, вы хотите письма опубликовать? Не стоит этого делать…

Айседора горько усмехнулась:

– Там нет ничего страшного.

– Все равно не стоит.

В Ниццу Айседора вернулась совершенно больной. Помогавшая ей по дому русская женщина Нина Давыдова даже поинтересовалась, не заболела ли.

– Нет, знакомых встретила московских. Мейерхольда с Зинаидой Райх. И даже к себе пригласить не смогла, да они бы и не поехали, я для России словно зачумленная. – И вдруг рассмеялась неожиданно даже для себя: – А я поеду. Вот напишу книгу, получу деньги из Америки, чтобы Ирме дать, и поеду! А до того Ирма девочек сюда привезет. Я договорилась с Раковским, что они выступят в «Трокадеро», здесь в Ницце в моей студии, еще много где. Но это до сентября надо, чтобы успеть в сезон.

Нина молча положила на стол две газеты.

– Что? – напряглась Айседора. Только бы не случилось чего-то с Ирмой или родными! Сколько же можно испытывать ее на прочность?! Судьба не может быть столь жестокой от рождения до конца жизни.

Нет, газеты сообщали не о трагедии, наоборот – об очень успешных гастролях московской школы Дункан в… революционном Китае!

Айседора плюхнулась на стул.

– Как… в Китае? Откуда они там взялись?!

И вдруг все поняла, сообразила, почему письма Ирмы в последние месяцы были такими странными. Названная дочь не отвечала на заданные вопросы, а писала свое и разные мелочи, мол, хорошо спим, танцуем, учим танцевать других… Было ощущение, что это словно заготовки, сделанные заранее. Айседора рассказывала о Ницце и о том, как преобразила к их приезду студию, как ждет, договаривается о выступлениях, сколько стоят продукты, что можно купить в Ницце летом, как они все, даже если приедут 16 воспитанниц и Ирма со Шнейдером, разместятся в ее крошечном домике…

Друзья не просто побудут тут, покажут девочек и отдохнут сами, но помогут кое-что вспомнить для второй части книги, которая будет о пребывании в России.

Она все продумала и почти все приготовила. А Ирма и Илья Ильич с девочками все это время были далеко в Китае?! И письма приходили из Москвы, написанные заранее и отправляемые кем-то другим?

Вдруг полыхнуло: откуда деньги?! На какие средства школа ездила в этот революционный Китай через всю Россию? Ирме и Шнейдеру взять негде, революционному Китаю тоже, значит… Пока Раковский морочил ей голову, не говоря ни «да», ни «нет» в ответ на требования и даже мольбы, правительство давным-давно выделило средства на очень опасное турне, которое стоит много дороже.

Но ведь и Луначарский, и многие другие знали, как Дункан старается организовать выступления детей во Франции. А Ирма с Ильей Ильичом? Предатели! Это показало, как к ней относятся в России. С первого дня так относились – Красин для красного словца обещал Ливадийский дворец, Луначарский уже не дворец, но поддержку школе. Но никто пальцем о палец не стукнул, расселили особняк на Пречистенке и успокоились. А когда она попыталась зарабатывать деньги или просить поддержки у других, принялись вставлять палки в колеса. Школа выжила не с помощью, а вопреки правительству. Но признаваться в этом на весь мир нельзя, а потому школу никогда не пустят во Францию, скорее угробят в Китае или на российских просторах.

Айседора чувствовала себя загнанной в угол. Выступать «большевичке» не давали, небольшие концерты не в счет, это не турне по странам. Новую школу организовать невозможно, нет денег. В России Дункан оказалась не нужна, школа только называется ее именем, но по сути это школа Ирмы. Родные отвернулись, многочисленные подруги вроде Мэри рядом только путаются под ногами.

Подводило собственное тело, она больше не была не только стройной и изящной, но даже просто стройной. Сказывался возраст, отяжелела, стала даже грузной. Какие уж тут короткие туники и легкие движения!

Однажды она долго стояла перед большим зеркалом, разглядывая свое отражение. Мышцам нужна тренировка каждый день, иначе они становятся дряблыми, это не украшает никого, а уж для танцовщицы катастрофа. Вспомнилась встреча с Анной Павловой. Балерина не вернулась в Россию, предпочтя выступать по всему миру, а дом иметь в Англии. Говорили, что это все ради любовника, которого Анна попросту выкупила из тюрьмы, где тот сидел за растрату, и увезла из Петербурга в Лондон.

Как схожи и несхожи их судьбы!

Айседора вспомнила недавнюю встречу с Анной. Они сверстницы, разница в несколько лет. Когда Айседора приезжала в Петербург впервые, ей свой урок демонстрировала начинающая Павлова. Сама Дункан была известной, поистине звездой… Прошло двадцать лет, и как эти годы изменили и внешность, и положение обеих! Павлова ни на день не прекращала выступления, она подтянута, мышцы словно каменные (Айседора вспомнила это ощущение стального тела у очаровательной балерины). Неудивительно, ведь Анна до сих пор по несколько часов стоит у станка, занимаясь упражнениями. И популярность у нее тоже есть, аншлаги по всему миру.

У Павловой нет своей школы, при постоянных гастролях это невозможно, при встрече она смеясь говорила, что, когда исполнится пятьдесят, уйдет на покой и будет преподавать всерьез.

Так поступила Кшесинская, у Матильды школа в Вене, вполне успешная, совсем не такая, о какой мечтала Айседора, но ведь есть! Матильда учит уже состоявшихся балерин, помогая им отточить свое мастерство.

Наверное, это правильно – всю жизнь ежедневно репетировать до изнеможения, сидеть на диете, отказывая себе во многом ради стройности, чтобы блистать на сцене, а когда это станет невозможным, с полным правом учить других.

Айседора открывала школы не раз. Первый еще девчонкой в Сан-Франциско, потом с девочками занималась Элизабет, позже в Нью-Йорке, и снова эстафету приняла сестра. Потом они открыли большую школу в Берлине, эту тоже возглавила Элизабет. Она не простила младшей сестре роман с Зингером и уход от дел, не простила рождения детей. У самой Элизабет ни семьи, ни детей не было.

Потом была школа в Париже на деньги Париса, в ее развале оказалась виновата война. Но и в Нью-Йорке, куда вывезли девочек подальше от войны, их опекала Элизабет. Сестра все делала спокойно и основательно – она учила, как умела, как считала нужным. Айседора считала, что неправильно, слишком много муштры вместо воспитания души. Элизабет возражала, что одной душой танцевать не будешь, нужно сильное тело, а это достигается только тренировкой, муштрой, если придется.

Ирма, воспитанная Дункан в Париже, подражала наставнице, она даже танцы ставила такие, чтобы детям пришлось поменьше напрягаться физически. Это оправдано, девочки плохо питались, как их можно заставить физически трудиться? Но Ирму за танцы много ругали, мол, не танец, а простые перебежки-перестроения на сцене, которые непонятны из зала. А еще подскоки и размахивание руками. Наверное, это справедливо, ведь детям трудно гармонично выразить свои чувства, со стороны их движения выглядят хаотично. Девочкам просто нужно дать время подрасти и понять самих себя.

Но вот в том, что учить нужно с детства и вовсе без муштры, Айседора была убеждена совершенно.

Пока ты жив, жизнь не кончена! Она жива, значит, должны быть планы на будущее. Значит, создаст новую школу в Ницце, будет учить тех, кто не может оплатить свои уроки за счет тех, кто может. Выступать на сцене больше не позволяет отяжелевшее с годами тело, значит, пришло время не просто основывать очередную школу, но заниматься детьми самой. Больше не будет турне, даже просто концертов, она станет только наставницей и воспитает десятки новых Павловых, только не в балете, а в танце Дункан. Это и будет ее осуществлением мечты о древней Элладе!

Современный человек не может жить как эллин, но может помнить о юности человечества – прекрасной Элладе. А напоминать будет танец «дунканят» – воспитанников ее новой школы.

Жизнь продолжается.

Но для открытия школы в Ницце мало аренды студии, нужны куда большие средства. Продажа невезучего дома в Париже принесет немного, турне больше невозможны, надежда только на книгу и публикацию писем.

И Айседора засела за написание книги всерьез.

Теперь мешало только одно – слишком активная подруга рядом. Мэри Дести примчалась из Нью-Йорка незваной, объяснила дурным предчувствием и желанием помочь. Дурное предчувствие Дести не обмануло, Айседора действительно едва не утопилась, когда, написав воспоминание о гибели детей, снова пошла за их призраками в морские волны. Вытащил Петер Моргани.

В помощи от Мэри не было никакой, она лезла во все дела, организовывала вечеринки, развлечения, потребовала переселиться в приличный отель, выбрав самый лучший. Айседоре нужен был покой и сосредоточенность, а выходила суета. Работать из-за бесконечных посиделок, болтовни, танцев некогда, хотя сами же подруги (к Мэри то и дело кто-то присоединялся) требовали писать побольше, а того не понимали, что в суете не пишется.

А еще Мэри заявила, что им нужно сделать вид, что имеют блестящих любовников.

– Зачем?!

Айседора никогда не могла жить без влюбленности, это составляло ее сущность, один роман сменялся другим, но то время прошло. Для книги нужно спокойствие, роман только помеха.

Но Мэри уверенно возразила:

– Ты хочешь, чтобы все считали нас ни на что неспособными старухами? Или хуже того – старыми лесбиянками, больше не нужными мужчинам?

Глупости, конечно, но Дести из тех, кому возражать Айседора не умела никогда. Рядом стал ошиваться молодой русский музыкант Витя Серов. Он хорошо играл, был полезен во время выступлений и при создании новых танцев, но в качестве любовника… увольте! После Есенина Айседоре никто не нужен. Не потому, что до сих пор любила, все уже прошло, но прошли и те времена, когда сердце требовало влюбленности постоянно.

К тому же присутствие нового любовника сильно мешало бы попытке объективно писать о прежних.

Широкая жизнь рядом с Мэри сильно подкосила и без того хромающий бюджет. С Ниной Давыдовой Айседора могла сидеть впроголодь, а с Дести шиковала в долг. Если так дальше пойдет, то доход от книги будет потрачен раньше, чем получен…

Бархатный сезон в Ницце великолепен, состоятельная публика валом валит к морю.

Но с 1927 году к концу сентября было уже прохладно, особенно по вечерам. Когда Айседора решила прокатиться в открытом автомобиле, ей советовали надеть пальто, но Дункан отказалась:

– Я в своей шали, не замерзну.

Автомобиль был спортивный, быстрый и легкий, всего на два места – водителя и справа чуть позади пассажира. Айседору это устраивало, не хотелось ни с кем делить восторг от быстрой езды.

Когда она уселась, подошел Петр Моргани, намотал на шею знаменитый красный шарф, не так давно специально для нее расписанный русским художником:

– Вот так!

Словно шелковый шарф мог серьезно защитить от холодного ветра.

Айседора рассмеялась.

Последней мыслью было: а ведь я и впрямь могу простыть…

Последней, потому что мир вдруг прекратил существовать – что-то рвануло назад и стало темно. Совсем темно.

Врачи сказали, что она умерла мгновенно – конец шарфа намотался на спицы колеса автомобиля, дернул назад и шея Айседоры оказалась сломана! Машину остановили, что-то пытались сделать, но это было бесполезно, смерть наступила в первую секунду.

Мэри Дести потом рассказывала, что заметила тот самый злосчастный конец шарфа, закричала:

– Айседора, твой шарф!

Но Дункан, якобы, махнула рукой:

– Прощайте, друзья! Я еду к славе!

Нелепый выкрик, если учесть, что ехала всего лишь на прогулку.

Еще Мэри утверждала, что шарф был мгновенно разорван толпой на сувениры, в полиции утверждали обратное. И никакой толпы вокруг не было, никто позже не утверждал, что видел трагедию, хотя на воспоминаниях можно было неплохо заработать, ведь автомобиль, погубивший Айседору, продали за двести тысяч франков. Да и просто сказать, мол, я видела этот ужас, заманчиво. Но никто не сказал, значит, не видели?

Не видел никто, кроме самой Мэри, Моргани (намотавшему шарф на шею Айседоры) и водителя, который, впрочем, сидел спиной.

Мэр Ниццы отказал в праве похоронить Дункан в городе, хотя никто и не собирался этого делать. Ее тело увезли в Париж, где во время погребения было произнесено много фарисейских речей от тех, кто мог помочь танцовщице, но не сделал этого, а вот теперь с пафосом объявлял ее великой.

Как просто объявлять человека великим тогда, когда его уже нет в живых.

Но и это восхваление продолжалось недолго. Вышла ее книга, популярности которой весьма поспособствовала страшная гибель автора. Попытались заработать на своих воспоминаниях участники трагедии, прежде всего, Мэри Дести, но не больше. После Айседоры осталось имя, воспоминания о ее необыкновенном танце, всего несколько записей отрывков ее выступлений, ее книга и просто людская память.

И в Европе, и в Америке память о Дункан постарались если не выкорчевать, то основательно притушить, слишком многим она стала неудобна в конце своей жизни. И ее судьба в последние годы, и ее страшная и странная смерть вызывают много вопросов, на которые, скорее всего, никогда не будут даны ответы.

После гибели Айседоры Мэри Дести зачем-то отправилась в Россию. Некоторое время она жила в школе, мотивируя это желанием увидеть и запомнить обстановку, в которой страдала подруга.

Мэри принялась подробно расспрашивать Шнейдера о жизни Айседоры в Москве. Тот смеялся:

– Да она здесь почти не бывала, все время по гастролям.

Действительно, с конца июля 1921 года, когда Айседора приехала в Москву, по сентябрь 1924-го, когда в последний раз выступала с воспитанницами в Большом перед Калининой, она больше двух лет провела в турне по Европе, Америке и Советскому Союзу.

Дести ахала и просила Шнейдера подробней рассказать все, что тот знал об Айседоре. Он знал многое, но как оказалось, не все. И настырной американке рассказал тоже не все. А то, что поведал, потом с изумлением прочитал в книге о Дункан, написанной Дести по возвращении из Москвы. Вот только вранья там оказалось куда больше, чем правды.

Мэри Дести вернулась из Москвы тяжело больной (а ведь уезжала, обладая завидным здоровьем), но успела надиктовать свои мемуары секретарю, уже будучи прикованной к постели. Особенно подробно описала… пребывание Айседоры в России, о чем знала лишь понаслышке.

Ирма тоже написала свою книгу об Айседоре, подробно поведав о жизни в России и отношениях с Есениным, опубликовав немало писем Дункан. Она имела на это право, ведь была рядом с Айседорой или переписывалась с ней. Но в главах о последних трех годах жизни Дункан и ее гибели Ирма Дункан повторила рассказ Мэри Дести, хотя тоже привела немало писем своей приемной матери. И Ирме было что скрывать.

И Илья Ильич Шнейдер написал, правда, не о Дункан, а о Есенине, но Айседоре там посвящена половина текста. Это «Встречи с Есениным».

Именно Шнейдеру Айседора рассказала о Дуайене и его страшной мести, рассказ сильно отличается от приведенного в ее книге. Только вот ее ли?

Почитайте ее книгу «Моя жизнь». Описание материнских чувств после трагедии по стилю и силе заметно отличаются от сумбурного изложения остальных событий того страшного дня, словно написаны разными людьми. Если даже весь текст принадлежит самой Айседоре, то она явно старалась замести следы и не обвинить Париса Зингера. А Шнейдеру рассказала правду, которую была просто не в состоянии дальше хранить в сердце.

Пережить гибель детей – это одно, а знать, что их убили, и за что убили…

А потом гибель Есенина и рассказ Мейерхольда и Райх о том, что они увидели…

Именно после встречи с режиссером и бывшей женой Есенина Айседора вдруг заторопилась с написанием книги.

И вот тут начинается самое непонятное…

Вернемся в последний год жизни Айседоры в Ницце.

Из Москвы ненадолго приехала Ирма. Привезла те самые записи, которые просила Айседора, или не привезла? В Ницце не осталась, вернулась в Россию, хотя отношения со Шнейдером разладились окончательно, тот предпочел ей молоденькую воспитанницу их школы. Ирма и Шнейдер развелись, и с гастролей в 1928 году из Америки в Москву она уже не вернулась.

Из Нью-Йорка в Ниццу примчалась Мэри Дести, которую Айседора не видела с 1923 года и которую вовсе не звала. Мотивировала свой приезд подруга «душевной тягой» и «дурным предчувствием». Жить было не на что, но она, прекрасно зная о бедственном положении Дункан, прочно села той на шею, подстрекая к новым и новым тратам. В своих мемуарах Дести уверяла, что Айседора пожелала жить в самой богатой гостинице. Это неправда, до приезда подруги Дункан жила в скромном домике на окраине Ниццы с русской помощницей по хозяйству «впроголодь, чем бог пошлет», как вспоминала эта помощница Нина Давыдова.

Вокруг Айседоры вдруг появились несколько странных личностей – Петр Моргани и Витя Серов, один секретарь, другой пианист. Еще был какой-то фотограф-оператор, тоже русский, снимавший Дункан в последние дни ее жизни, и тоже исчезнувший вместе с пленками. Пленки потом загадочным образом появились в Москве.

И на одной из соседних вилл жил… Парис Зингер. Он уже не был миллионером, но богатым все равно был. Айседора с ним не общалась, а вот Мэри Дести почему-то ходила просить денег. Зингер денег не дал, только оплатил долги бывшей любовницы. Это со слов Дести, как было в действительности, неизвестно.

Когда разрозненные факты складываешь воедино, создается впечатление сжимающейся вокруг Дункан удавки, которая из виртуальной превратилась в материальную.

Ее мечтой было создание школы свободного танца и исполнение тысячей детей сразу Девятой симфонии. При жизни мечта не осуществилась. Но через сто лет в России и по всему миру существуют школы танца Дункан. Если собрать их все вместе, наберется куда больше тысячи счастливых танцующих детей.

Почему никому в голову не пришла идея устроить флеш-моб по всей планете, при котором тысячи детей и взрослых станцевали бы один из танцев Айседоры Дункан?

Content

Наталья Павловна Павлищева
Айседора Дункан. «Танцующая босоножка»

Сначала следует родиться…

Жизнь у человека одна, но каждую минуту разная