Владимир Сафронов

Блокадник

Памяти жертв репрессий и всех павших в блокадные дни

Блокадная жизнь глазами подростка из семьи репрессированных

© Сафронов В.П., 2023

© ООО «Издательство «Яуза», 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

От автора

О периоде репрессий и блокаде Ленинграда написано очень много, в том числе людьми, чьи жизни были опалены этой чудовищной трагедией. Но с каждым годом все меньше остается очевидцев, все сложнее нам воочию представить ужас тех дней, примерить хоть на миг на себя то, что было для наших отцов и дедов страшной повседневностью. Встречи со смертью, невыносимые физические и нравственные тяготы не сломили их дух. И наш долг – учиться у этих людей стойкости, никогда не забывая об их подвиге.

Мы не должны допустить, чтобы эта рана затянулась, чтобы эта боль утихла под гнетом проблем и тревог сегодняшних дней, чтобы душераздирающие рассказы о нашем относительно недавнем прошлом незаметно перешли в категорию «преданий», уже не способных вызвать комок в горле.

Непросто рассказывать о том, чего ты не пережил лично. И абсолютно невозможно полностью раскрыть такую глобальную тему в одном произведении. Да это и не нужно. В этой книге я постарался описать события глазами ленинградского подростка, впоследствии ставшего моим отцом. Это попытка нарисовать картину по эскизам-эпизодам, которые живо виделись мне во время его рассказов.

Пусть прочитанное заставит каждого еще раз задуматься об истинных ценностях и спросить себя: а хватило бы ему мужества пережить такое?

Глава 1

Петя осторожно раздвинул кусты и замер, всматриваясь в зелень листвы. Кузнечик стрекотал где-то совсем рядом, но оставался неразличимым в ветвях сирени. Неожиданно стрекот оборвался – насекомое почуяло опасность. И в тот же миг Петя увидел свою цель. Кузнечик выжидающе смотрел на человека выпуклыми капельками глаз, настороженно поводя усиками. Затаив дыхание, Петя выбросил руку и ловко ухватил насекомое за спинку. Это был крупный экземпляр, такие этим летом еще не попадались. Петя быстро упрятал добычу в заготовленную жестяную коробочку из-под зубного порошка «Пионер» и двинулся вдоль кустов. Хорошо бы поймать еще штуки четыре! Ведь сегодня на дачу приедет из города папа, и они пойдут на речку ловить язей. А какая наживка может быть лучше кузнечика?

– Петя! Завтракать! – послышался строгий голос матери. Петя неохотно развернулся и заспешил к дому, сияющему в лучах утреннего солнца свежей ярко-желтой краской.

Завтрак был накрыт на просторной веранде. Мать, статная сорокалетняя шатенка, курила папиросу, опершись о белые перила.

– Ты опять там по кустам ползаешь? Я вот отцу скажу, чтобы прекратил это все. Бог знает, какую заразу можно подцепить от этой саранчи…

Петя поглубже задвинул в карман жестянку с кузнечиком и пошел мыть руки. Ему весной исполнилось семь. Лето тридцать седьмого на даче у станции Сиверская, в полутора часах езды к югу от Ленинграда, было очередным летом беззаботного детства, наполненного приключениями и открытиями, в окружении заботливых и любящих родных. В школу принимали только с восьми, и до этого нового периода жизни оставалось по детским меркам еще необозримо долго.

Домработница, пухленькая и жизнерадостная финка Мария, внесла на веранду небольшой самовар, попыхивающий паром. Все звали ее Марусей, она служила у родителей еще с Гражданской. Кроме общих забот по хозяйству, сначала нянчилась с Петиной сестрой Галиной, которая была старше на десять лет, а теперь помогала маме и бабушке управляться с непоседливым Петром.

На завтрак по обыкновению был свежий деревенский творог со сметаной и яйца всмятку. А к чаю – бутерброды с сыром и варенье из черной смородины. Пете все это уже изрядно надоело, и он по-своему разнообразил утреннюю трапезу. То прятал отварное яйцо в сахарницу, и Маруся изумлялась, как она могла просчитаться, то подбрасывал свою персональную серебряную ложечку так, чтобы та упала в траву, и потом нарочито долго искал ее там под укоризненные замечания матери и бабушки. Но сегодня «выкидывать номера», по выражению сестры, времени не было. Ведь вот-вот приедет отец, а для намеченной рыбалки еще кое-чего не хватает! Поэтому Петя молча поглощал приевшийся творог в компании бабушки, Галины и Маруси.

Мать к столу так и не села. Неподвижно стояла, опустив руки на перила веранды, в ее позе ощущалась странная напряженность.

– Настенька, а ты-то что же?.. – удивленно повернулась от стола бабушка. – Чайку бы хоть…

– Я потом, с Сергеем выпью, – мать даже не обернулась, не сводя глаз с просвета между высоких берез, через который просматривался кусочек железной дороги.

Петя тоже посматривал в ту сторону, ленинградский поезд должен был уже вот-вот показаться. Наскоро заглотив чашку чая, обтер салфеткой варенье со щеки и выскользнул из-за стола, на ходу крикнув «спасибо». Он уже подкрадывался к очередной беспечно стрекочущей жертве, когда послышался гудок приближающегося к станции паровоза. Ура! Папа приехал!

От станции до дачи было минут пятнадцать ходьбы. За это время Петя успел пополнить коробочку еще двумя кузнечиками и теперь нетерпеливо выглядывал из калитки на тропинку, ведущую к центру поселка. Наконец из-за поворота показалась мужская фигура. Петя всмотрелся, и на смену радости пришло удивление. Это был не отец, а мамин младший брат дядя Коля – Петя безошибочно узнал его по характерной прихрамывающей походке: дядя Коля был инвалидом с детства. На дачу он приезжал редко, хотя и жил в городе в одной квартире с Петиной семьей. Причиной тому было пристрастие дяди Коли к спиртному, а мать не желала позориться перед соседями по даче, да и сама не выносила выпившего брата.

Петина мать была родом из Латвии. Эта строгая, ухоженная женщина всегда требовала соблюдения порядка и приличий, в первую очередь от своих детей – неизбежное следствие строгого воспитания в царской гимназии. После начала Первой мировой Анастасия переехала из уездного города на окраине Российской империи в Петербург и поступила на работу в финансовый отдел Адмиралтейских верфей. Но при том вела достаточно светский образ жизни. Молодая красавица, с хорошим образованием и выдающимися музыкальными способностями, она посещала богемные петербургские собрания, была знакома со многими знаковыми личностями той эпохи – Распутиным, Шаляпиным, Есениным, Маяковским. После революции устроилась делопроизводителем в Смольный, где общалась с верхушкой тогдашней политической элиты. Там же познакомилась и с будущим мужем – красным комиссаром, героем Гражданской.

Отец, бывший офицер императорского флота, давно проникся большевистскими идеями и активно участвовал в подготовке октябрьского переворота. Получил партбилет из рук самого Ленина, руководил успешными операциями на полях Гражданской. Демобилизовавшись после ранения, сделал стремительную карьеру. Возглавлял Главное строительное управление Балтийского региона, был избран членом Петросовета, а последние шесть лет служил начальником отделения крупной государственной оборонной организации.

На свадьбу Сергей Васильевич получил в пользование роскошные восьмикомнатные апартаменты на Екатерингофском проспекте. Через год у них с Анастасией родилась дочь Галина. Но наслаждаться просторными хоромами суждено было недолго: повсеместно проводилась политика уплотнения. Когда с этим стало бороться сложно, отец позаботился о том, чтобы в квартиру подселили не каких-то неизвестных людей, а родственников. Так под одной крышей оказались больше двадцати Петиных родных: в основном из Латвии и Москвы – с родины отца. Все жили дружно, а неоспоримым главой огромной семьи был Сергей Васильевич – энергичный, веселый, с громким голосом, не терпящий возражений, порой резкий, уважаемый государственный муж.

Дядя Коля шел очень быстро, к калитке он почти подбежал. Увидев Петю, неожиданно бросил на землю саквояж, присел и вместо приветствия порывисто и крепко обнял племянника. Петя вывернулся из объятий и непонимающе спросил:

– А где папа?

Дядя ничего не ответил и заспешил к дому, Петя еле поспевал за ним. Все это было очень странно.

Мать все так же стояла на веранде. Завидев брата, не проронила ни слова, лишь вжалась спиной в белые перила, и лицо ее стало таким же белым.

– Сергея арестовали. Сегодня в пять утра.

Мать вскрикнула и зажала себе рот. Дядя Коля обнял ее, сбивчиво забормотал:

– Может быть, все еще обойдется, это наверняка какая-то ошибка…

Пете показалось, что в голове у него разом оглушительно застрекотали тысячи кузнечиков. Он подбежал к взрослым и уткнулся лицом в полу дядиного пиджака. В последнее время он уже не раз слышал слово «арест» – взрослые произносили его полушепотом и с таким выражением лиц, словно речь шла о чьей-то смерти. Еще Петя знал о «врагах народа» – про них нередко говорили по радио, причем особенно суровым голосом. Пете они представлялись страшными существами, этакими Бармалеями, стремящимися порушить счастливую жизнь советских людей. А вот взрослые отчего-то произносили эти слова с совсем другой интонацией и обычно в связи с упоминанием об аресте. Но если арестовывают именно «врагов народа», при чем же тут папа?

Выбежали бабушка, Маруся и Галина. Они как-то все поняли без слов. Сестра закрыла руками лицо, бабушка схватилась за сердце и безвольно упала в плетеное кресло. Маруся сверкнула глазами и что-то тихо и зло пробормотала по-чухонски. Мать стояла как истукан, глядя в одну точку стеклянными глазами. Петя не выдержал и заплакал. Дядя Коля обнял его, достал папиросу.

– Паниковать не надо, но мы должны быть готовы к худшему. Я попробую через Егорова выяснить…

И оборвался на полуслове. Из висящей в углу террасы черной «тарелки» послышался треск, и вдруг оглушающе грянуло бравурное:

По ленинским мудрым заветам

Нас партия к счастью ведет.

И сталинской думой согреты

Страна и советский народ!

Галя подскочила и выдернула штепсель громкоговорителя. Едва сдерживая рыдания, выкрикнула дяде Коле в лицо:

– Вы же понимаете, что никто ничего не выяснит! И никакой ваш Егоров тут не поможет…

Она убежала в дом, громко хлопнув застекленной дверью. Дядя Коля тяжело опустился на стул и, сгорбившись, закурил, глядя в кусты. Петя достал из кармана жестянку с кузнечиками, положил на перила и открыл. Заснувшие было насекомые зашевелились и один за другим выпрыгнули в траву. Петя проводил их взглядом, затуманенным слезами.

Глава 2

С дачи съехали на следующее утро. О том, чтобы воспользоваться служебной машиной Сергея Васильевича, конечно, и речи не было. Но помог брат отца, Василий Васильевич. Он занимал высокий партийный пост, отвечал за всю полиграфию в Ленинградской области. Его кабинет находился под самым «шариком» дома Зингера. Все домочадцы погрузились в полуторку с обтянутой кожей кабиной – такие начали выпускать совсем недавно – и молча двинулись в сторону города.

Огромная квартира казалась пустой. Все жильцы сидели по своим комнатам, и даже на кухне не было обычной суеты и громких разговоров. Лишь инвалид дядя Саша пил чай в своем уголке. Никто не вышел навстречу, не задал ни единого вопроса и даже не поздоровался. Все попрятались, как от проказы, как будто и не было никогда большой, дружной и веселой семьи, объединившейся вокруг могучего лидера, казавшегося несокрушимым, способного с улыбкой решить любые проблемы.

Кабинет отца опечатан сургучной печатью, в общей большой комнате беспорядок, который мама никогда не допустила бы. Но сейчас она почему-то никак не реагирует на это. На стене висит отцовская балалайка, у него талант и по этой части. Петя забрался в старое кожаное кресло и погрузился в тревожные думы. Что же будет теперь с папой? Услышит ли Петя еще звуки его любимого инструмента, захватывающие рассказы о сражениях на Кавказе и в Средней Азии? Побывает ли еще когда-нибудь на даче, будет ли ходить за грибами и на рыбалку, купаться в Оредеже, запускать на поляне воздушных змеев и до позднего вечера играть со взрослыми в лото на веранде? Пойдут ли они еще в кинотеатр «Ударник» на проспекте Газа – смотреть любимый фильм про Чапаева?..

В доме стояла тишина, но не та благостная тишина, которая бывала в часы послеобеденного отдыха, а зловещая, напряженная. Галя куда-то ушла, Маруся с бабушкой распаковывали привезенные с дачи узлы и коробки. Петя прошелся по длинному коридору: все двери плотно закрыты, из комнат не доносится ни звука, хотя там есть люди. Осторожно потянул дверь родительской спальни. Мать в строгом сером костюме сидела с ногами на кровати. По ее словно окаменевшему лицу беззвучно текли слезы. Петя никогда не видел маму такой, это было по-настоящему страшно. В одно мгновение он оказался рядом с ней, прижался, уткнулся лицом в плечо и заплакал – так же тихо, будто за это могли наказать. И самым ужасным было то, что мать никак не отреагировала.

На следующий день Анастасия вновь выглядела как обычно – собранной, волевой и точно знающей, что и как делать. Только темные круги под глазами отчетливо говорили о бессонной ночи. Она несколько раз звонила куда-то по телефону, а потом надолго отлучилась. Приехала под вечер, выглядела очень усталой, но глаза сияли. С порога сказала бабушке:

– В прокуратуре разрешили свидание. Завтра в три.

С этого свидания с отцом, которое оказалось их последней встречей, мать пришла вся черная. Она едва держала себя в руках. Упала в комнате на стул, ее всю трясло. Маруся накапала чего-то в стакан, мать выпила, стуча зубами о стекло. Бабушка пыталась увести Петю, но тут мать заговорила – сбивчиво, борясь со спазмами в горле и не обращая на сына внимания:

– Он весь избит… Один глаз не видит, зубы… Они его без конца допрашивают, требуют каких-то признаний, что он английский шпион… Господи, какая чушь! Хотят, чтобы он что-то подписал, назвал какие-то фамилии, но он ничего не подписывает и молчит. Говорит, что это страшная ошибка и скоро все выяснится, его отпустят, а этих следователей накажут…

Петя слушал эти ужасные слова и ничего не понимал. Кто смел поднять руку на отца, заслуженного героя, важного государственного служащего? За что? Ему было так страшно, как, пожалуй, никогда в жизни. Один вид матери внушал ужас. Наконец бабушка спохватилась и почти силой увела внука в другую комнату.

С того дня мать замкнулась в себе. Ни с кем не разговаривала, почти все время неподвижно сидела в спальне у окна и даже к обеду не выходила. Петя был на попечении бабушки и Маруси, тоже непривычно молчаливых. Сестра почти целые дни проводила вне дома – бесцельно бродила по улицам и паркам, сидела на скамейках. Соседи-родственники по-прежнему прятались по своим комнатам, а при неизбежной встрече на кухне фальшиво улыбались Пете и со словами вроде: «Все будет хорошо» – старались скорее удалиться. Больше никаких известий об отце в семье не получали. Дядя Вася, единственный человек, который мог бы хоть как-то помочь, поддержать, как в воду канул. Тягостно тянулись дни, наполненные тревогой и смятением.

За матерью пришли спустя две недели – под утро, в пятом часу. Петя крепко спал и не видел, как двое энкавэдэшников, грубо оттолкнув смертельно напуганную бабушку, бесцеремонно выворачивают на пол содержимое комода и шкафа. И бросают стиснувшей зубы матери ее зимнее пальто с глумливым смехом: «Собирайтесь, дамочка! Это ненадолго, но зимние вещички понадобятся!»

Он не слышал криков сестры: «Оставьте маму, она ни в чем не виновата! А вы – просто сволочи!..» Не видел, как бабушка в ужасе зажимает ей рот.

Он не чувствовал, как мать нежно целует и обливает слезами его, спящего в кроватке, сделанной руками отца, которого к этому моменту уже не было в живых.

О судьбе Петиных родителей еще очень долго ничего не было известно. Анастасии дали восемь лет лагерей, максимальное наказание по статье «ЧСВР» – член семьи врага народа. А после – бессрочный запрет на проживание в крупных городах. Эта ссылка была отменена лишь после хрущевской реабилитации – в пятьдесят шестом году.

Первое письмо от матери пришло только спустя полтора года после ее ареста. А о том, что отца расстреляли на следующий день после его свидания с женой в застенках НКВД, стало достоверно известно лишь через двадцать лет – когда долго теплившаяся надежда на чудо уже окончательно растаяла.

Глава 3

После ареста матери ощущение изоляции еще усилилось. Соседи по-прежнему старались не попадаться на глаза, при случайных столкновениях на кухне или в коридоре стремились побыстрее убраться, будто от заразы. Через два дня после того, как забрали Анастасию, снова явились люди в синих галифе и принялись навешивать ярлыки с пломбами на все, что было в комнате родителей: пианино, мебель, шкаф со всей одеждой и даже на Петину кроватку – эти вещи предназначались для конфискации. О том, когда все это собираются вывезти, пока не сообщалось.

Галина решила жить в комнате с бабушкой, а Петя перебрался в родительскую спальню и спал там в одиночестве на большой кровати с прицепленной к никелированной спинке биркой «Подлежит изъятию». Василий Васильевич так и не появлялся и по домашнему телефону не отвечал. Бабушка уже начала подозревать худшее, хотя дядя мог просто находиться в командировке. Обстановка была крайне гнетущей, и не покидало ощущение, что выпавшие на долю семьи беды еще не закончились.

Очень скоро обнаружилось, что небольшие мамины и бабушкины сбережения заканчиваются и вот-вот будет просто нечего есть. Галя этой весной закончила девятый класс, через год собиралась поступать в консерваторию. Но уже отчетливо понимала, что этим планам не суждено сбыться. Она стала предпринимать попытки найти хоть какую-то работу, но везде требовали справку из домкома и данные родителей. Узнав, что кандидат – «дочь врагов народа», все работодатели отшатывались, как от прокаженной. Наконец удалось устроиться разнорабочей на овощную базу, там не сильно обращали внимание на биографию, лишь предупредили: украдешь хоть одну морковку – сразу пойдешь вслед за родителями. Галя занималась переборкой овощей, приходила домой с очень грязными руками. Петя уже забыл, как звучит пианино… Жили на крохотную зарплату сестры и бабушкину мизерную пенсию. Маруся подрабатывала у соседей по дому разноской дров и стиркой.

Очередная беда не заставила себя ждать. Явился курьер НКВД и вручил бабушке предписание: все члены семьи арестованных врагов народа должны покинуть Ленинград в двухнедельный срок и переехать на определенное государственными органами место жительства – в Казахстан. Бабушка с Марусей обливались слезами, Галя вслух ругала власть страшными словами. И тут, видимо, поняв, что это та ситуация, когда нужно цепляться за любую соломинку – хуже уже не будет – бабушка предприняла отчаянный шаг. Неизвестно, кто ее надоумил, но она где-то отыскала адрес вдовы Ленина Надежды Крупской и отправила ей частное письмо с посыльным. Крупская до конца дней не утратила своего авторитета и слыла «народной заступницей» – могла помочь решить некоторые проблемы, хотя и не осмеливалась открыто конфликтовать со Сталиным.

Неизвестно, сыграло ли тут роль обстоятельство, что Петины родители в свое время были лично представлены супруге вождя мирового пролетариата, но не прошло и недели, как в квартиру ввалились те же двое ухарей в фуражках с красными околышами. Швырнули на стол копию предписания прокурора: «Оставить членов семьи арестованных врагов народа по месту жительства». С нескрываемой злобой сорвали ими же навешанные ярлыки о конфискации и удалились. После их ухода бабушка долго крестилась и плакала – на этот раз от счастья.

Глава 4

Дядя Вася появился неожиданно, примерно через месяц после ареста матери. В общем-то, он был в квартире брата нечастым гостем – не только из-за чрезвычайной загруженности на службе, но и из-за весьма натянутых взаимоотношений с невесткой. Анастасия порой не отличалась политкорректностью в суждениях, а особенно Василия Васильевича задевали высказывания о его браке. Дело в том, что брат Петиного отца был женат на вдове, на двенадцать лет старше себя, но из известного аристократического рода и с изрядным наследством. И хотя Надежда Антоновна была по натуре простым и душевным человеком, а следила за собой так, что выглядела едва ли не моложе мужа – Петина мама откровенно называла дядю Васю альфонсом, на что тот справедливо обижался. Их брак был вполне романтическим, а в деньгах Василий Васильевич и так ничуть не нуждался.

Существуют две версии их знакомства. По одной, дело было на скачках, которые дядя Вася обожал, а Надежда имела собственные конюшни и регулярно выставляла рысаков «в дело». По другой – на почве букинистических пристрастий. Как уже говорилось, Василий Васильевич руководил полиграфической отраслью в Ленинградском регионе, а у его супруги в приданом было одно из лучших в городе букинистических собраний – ее предки несколько поколений занимались книжным бизнесом.

Интересы «тети Нади», как она просила Петю называть себя, были весьма широки. В молодости, еще до революции, она имела успех в качестве модели – лучшие фотографы Европы, такие как Де Бор и Лоренс, приезжали в Петербург, чтобы сделать ее фото в стиле «ню» на фоне дворцов, в мехах и бриллиантах, на рысаках и с тиграми. Надежда никогда не делала из этой страницы своей биографии какой-либо тайны, что давало Анастасии повод вслух называть супругу дяди Васи развратницей. Разумеется, это не способствовало укреплению отношений между родственниками.

Закончив «Музыкально-драматические курсы Бориса Поллака», Надежда Антоновна с успехом участвовала в спектаклях Петербургской антрепризы. Накануне Первой мировой вышла замуж за поклонника таланта – полковника императорской армии, который погиб в первые же дни боевых действий. Во время войны Надежда получила еще медицинское образование, которое позволило ей некоторое время держать популярный массажный салон, его услугами пользовались известнейшие жители Петербурга.

Родовое имение Наумовых в Псковской области незадолго до революции удалось удачно продать, и тетя Надя полностью погрузилась в столичную жизнь, стараясь получать от нее максимальное удовольствие. Это ей вполне удавалось. Она коллекционировала живопись, в домашнем собрании имелись полотна известных художников, в том числе Владимира Маковского, с которым Надежда Антоновна была хорошо знакома. Интересовалась оккультизмом, устраивала спиритические сеансы, восхищалась трудами Блаватской. Ее шикарная пятикомнатная квартира на Широкой улице была больше похожа на музей дореволюционной эпохи, наполненный старинными книгами, картинами и бесчисленными артефактами, где регулярно собиралась городская богема. После брака с дядей Васей Надежда Антоновна из светской львицы достаточно быстро превратилась в умелую гостеприимную домохозяйку, но многие аристократические замашки сохранила на всю жизнь.

Бабушка была несказанно рада приходу Василия Васильевича, а Галя встретила дядю настороженно. Она вообще относилась к нему достаточно прохладно – очевидно, под влиянием матери. А вот Петя дядю обожал, да и тот души в племяннике не чаял.

– Васенька, да где ж ты пропадал, милый? И к телефону не подходил… Мы уж всякого передумали. Ты знаешь ли, какая беда у нас?..

Дядя Вася приобнял бабушку, проводил до комнаты, усадил за стол и плотно прикрыл дверь.

– Все знаю, Мария Андреевна. Да, горе горькое… Эх, Серега, говорил я ему: держи язык за зубами. Нет, возьми и выступи на том собрании, где осуждали врага народа Тухачевского: не могу, говорит, поверить, что мой соратник и верный ленинец Миша организовал какой-то заговор. Все это ложь, а НКВД не тем занимается. Вот оно и аукнулось… А Настеньку-то как жалко, вот уж где невинная душа! И вы все, мои родные… Хорошо, хоть Надежда Константиновна по совести поступила.

Бабушка и Галя слушали с удивлением: откуда дядя Вася знает такие подробности? А обращение за помощью к Крупской держалось в семье в строгом секрете. Выходит, ему и об этом известно? И тут Галя вдруг выдала:

– А скажите, дядя Вася, отчего же за вами до сих пор не пришли? Вы ж самый близкий папин родственник. Вас тоже, получается, арестовать нужно?

– Галя!.. – Бабушка возмущенно всплеснула рукой.

Дядя Вася пристально посмотрел на племянницу, вздохнул.

– Понимаю вопрос… Темнить не буду. После ареста Сергея я принял непростое решение: сам пошел в НКВД и написал заявление. Мол, узнав, что мой брат разоблачен как шпион и диверсант, с возмущением заявляю, что не желаю иметь ничего общего с этим затаившимся врагом народа и горячо поддерживаю принятые органами меры по его нейтрализации. И тому подобное… В общем, отрекся я от брата и еще НКВД поблагодарил за хорошую службу. На опережение сыграл, в общем. А телефон отключил на время, на всякий случай – пока не уляжется.

Бабушка смотрела на дядю Васю округлившимися глазами. Петя, присутствовавший при разговоре, почти ничего не понимал, но видел, как лицо сестры пошло красными пятнами.

– Да знаете ли, что вы просто предатель, дядя Вася?! – Галя вскочила в крайнем возбуждении, в глазах ее стояли слезы. Казалось, она сейчас вцепится дяде в горло.

Василий Васильевич смутился. Попытался приобнять племянницу, заговорил торопливо, полушепотом:

– Ты потом все поймешь, девочка: так было надо, чтобы всех вас спасти… Другого выхода не было. Кто бы стал вам помогать, если б меня арестовали? Кому от этого польза была бы, подумай?

Галина вывернулась из-под дядиной руки. Глаза ее сверкали. Еще раз выкрикнула срывающимся голосом: «Предатель!» – и выскочила из комнаты.

Некоторое время дядя Вася с бабушкой сидели молча. Василий Васильевич сопел, глядя в пол. Наконец бабушка положила руку ему на плечо и тихо проговорила:

– Я не виню тебя, Васенька. Наверное, ты прав. Сереже и Настеньке уже не поможешь, а деткам еще жить…

Дядя Вася достал из кармана пиджака и положил на стол толстый конверт.

– Мария Андреевна, здесь тысяча. Я буду помогать, как смогу. Но часто видеться не получится, прошу понять.

Бабушка вспыхнула, засуетилась. Вертела конверт с огромными деньжищами, даже боясь открыть. Дядя Вася обнял ее, поцеловал Петю в макушку и поднялся. Бабушка сбивчиво бормотала благодарности и просила прощения за внучку. Василий Васильевич небрежно махнул рукой и удалился.

Глава 5

Прошло месяцев восемь с тех пор, как Петя в последний раз видел маму. О ее судьбе по-прежнему не было никаких сведений, так же, как и об отце. Бабушку обнадеживало только одно: дочери рекомендовали взять зимние вещи. Тех, кому однозначно светил расстрел, забирали в чем есть и не давали ни минуты на сборы.

Дядя Вася появлялся еще три или четыре раза, приносил разные суммы денег, что-то вкусненькое. Примерно раз в месяц звонил по телефону, выспрашивал у бабушки обстановку, нет ли нужды в чем-то. Петина сестра принципиально с дядей не общалась.

Так пережили зиму тридцать восьмого. Галя приходила с овощебазы вся замерзшая, грязная, валилась с ног от усталости. На бабушкины резоны, что, может быть, ей не стоит так надрываться теперь, когда есть помощь от дяди, а лучше подумать о продолжении учебы, лишь раздраженно огрызалась: «Не нужно мне его подачек!»

Отношения с соседями по квартире понемногу восстановились. Все поняли, что органы оставили Петину семью в покое, и за общение с ближайшими родными врагов народа никого не осудят. Но и близко к сердцу семейную трагедию не принимали. Через достаточно короткое время им уже, возможно, казалось, что Сергей Васильевич с супругой, благодаря которым все родственнички оказались в Ленинграде, тут и не проживали. Общаясь с бабушкой, соседи никогда не упоминали о ее дочери и зяте, и даже в разговорах между собой не называли их имен – будто старались как можно скорее стереть память о «неблагонадежных» связях.

Но в осиротевшей семье ощущение огромного горя не проходило. Семидесятидвухлетняя бабушка сильно сдала, почти все время пребывала в мрачном настроении и часто прикладывалась к пузырькам с сердечными каплями. Запах лекарств уже прочно пропитал их с Галиной комнату. Нервы у нее тоже стали совсем никчемными. Если возникал малейший конфликт с внуками, бабушка хватала кушак и бежала в ванную с криками: «Вот повешусь, тогда пожалеете меня, да поздно будет!..» Галя и Петя со слезами спешили за бабушкой и вцеплялись ей в рукава. Порой Мария Андреевна садилась у открытого окна и надолго впадала в оцепенение. Но если замечала проезжающий черный воронок, громко вскрикивала, захлопывала окно, падала на кровать и сотрясалась в рыданиях. У Пети разрывалось сердце при виде всего этого.

Дядиными заботами маленькая семья жила в достатке, но без излишеств – впрочем, так было и при отце. Город тоже жил обычной жизнью, будто и не происходили каждую ночь исчезновения ни в чем не повинных людей. По утрам под окнами громыхал по мостовой фургон со свежим хлебом, из «тарелки» радиоприемника гремели бравурные марши и жизнерадостные песни. В соседнем «Ударнике» показывали новые картины, а на углу стояла тележка мороженщицы. У Пети никогда не было карманных денег, и на эти маленькие радости приходилось выпрашивать у бабушки. Бабушка вообще распоряжалась всеми финансами, включая зарплату Галины.

Состав жильцов квартиры потихоньку менялся. Маруся уже полгода назад покинула их и уехала куда-то в область к своим финским родственникам. Семья двоюродной сестры Петиной мамы завербовалась на Север, а вместо них въехали совершенно незнакомые люди: супруги с тремя детьми. Со старшим, Вовкой, Петя сблизился. Они вместе гуляли, ходили на комедии в «Ударник». Вовка научил Петю играть в шахматы.

У Петиной семьи распоряжением домкома отобрали большую гостиную и отцовский кабинет, оставили лишь комнату бабушки и бывшую спальню родителей, где теперь обосновался Петя. В гостиную вселилась шумная семья откуда-то с Урала, а в кабинет – странноватый эстонец по фамилии Тилло. Как выяснилось, это был один из разработчиков советского телевидения. Он запомнился обитателям квартиры нелепыми россказнями о том, что скоро в каждой семье будет возможность смотреть кино, не выходя из дома. Над Тилло открыто смеялись и называли «контуженым».

Самые теплые отношения Петя поддерживал с младшим сыном Марии Андреевны – тем самым дядей Колей, который в прошлом году принес трагическую весть на дачу. Это был добрейший, но слабохарактерный человек. С детских лет хромал после травмы, поэтому в армию его не призывали. Имел музыкальное образование, но карьеры на этом поприще не сделал, а довольствовался работой тапера в кинозалах немого фильма и питейных заведениях. В результате крепко подружился с зеленым змием.

Николай имел особую любовь к разнообразным творческим деятелям. Еженедельно случалось его братание с очередным непризнанным гением – где он их только вылавливал в таких количествах! Казалось, находящиеся в творческом кризисе личности толпами ходили по Ленинграду от шалмана до шалмана исключительно в поисках дяди Коли. Знакомство неизменно завершалось полуночным стуком в прихожей, причем с парадного хода. Бабушка со вздохом отпирала, дядя вталкивал с лестницы очередного забулдыгу в длинном шарфе и помятой шляпе или с потухшей трубкой в зубах. И провозглашал, наполняя квартиру перегаром:

– Па-азвольте представить: известный художник, ныне страждущий – господин Глушков!

На следующей неделе это мог быть «великий композитор Клюзнер» или «гениальный поэт Михайлюк». А то и оба разом, но все неизменно были «страждущими». Гости устраивались на кухне и долго вели разговоры «об искусстве». Выгнать их не было никакой возможности. Впрочем, гении обычно не слишком шумели.

Дядя Коля был женат на красавице Анечке, она работала бухгалтершей в какой-то солидной конторе, на ней держалось все хозяйство. Когда Николая выгнали с очередной работы, он ушел в запой и несколько дней спал на кухне на сундуке, не внимая укорам жильцов квартиры. В результате жена не выдержала и с маленькими детьми уехала к родственникам в Северодвинск. Дядя страшно переживал и все порывался уехать вслед за семьей, но в результате так и остался с матерью: он всегда был ее любимчиком. Совсем забросив игру на фортепиано, он устроился водопроводчиком в местный ЖЭК. Причем, несмотря на такую работу и пагубное пристрастие, все-таки оставался человеком, сохранившим интеллигентный облик и разносторонние интересы. Он мог подолгу говорить с Петей о книгах, музыке, рассказывал всякие смешные истории.

Глава 6

В очередной раз дядя Вася появился на майские праздники. Принес угощения, а для Пети, как всегда, – стопочку первоклассной типографской бумаги для рисования. Посидели за столом, и дядя неожиданно попросил бабушку отпустить племянника на лето в деревню, где они с женой сняли домик. Бабушка с радостью согласилась.

На дачу выехали в середине мая, на черной служебной «эмке» – Василий Васильевич продолжал успешно делать карьеру и к тому времени уже состоял членом обкома партии. У них с супругой было заведено проводить летний отдых порознь. Тетя Надя обожала русскую природу, а дядя Вася к этому был весьма равнодушен, но не мог года прожить, не поплескавшись в Черном море. Поэтому неработающая Надежда Антоновна на все лето забиралась в самую глушь Ленинградской области, где муж снимал ей обычный деревенский домик, а сам в течение своего короткого отпуска расслаблялся в лучших санаториях на курортах Кавказа.

В этом году для слияния с природой было выбрано местечко неподалеку от станции Суйда, на берегу живописной речки с тем же названием. Домик был крохотный, но чистый и уютный. Хозяева, получив щедрый задаток, уехали к родственникам в соседнее село, так что Надежда Антоновна наслаждалась покоем по полной программе. Видимо, в русской глубинке она получала от жизни не меньшее удовольствие, чем в лучах столичных софитов в пору молодости.

Петя был весьма удивлен, когда увидел, что тетя привезла с собой на дачу. Это были предметы, неуместные в деревенской избе: шелковые портьеры, атласные подушечки, зеркало в причудливой резной раме, набор красивой старинной посуды, целый чемодан книг, большая коллекция духов, расписные веера и даже какая-то картина – видимо, без этих вещей жизнь представлялась тете Наде немыслимой. И еще гамак – этого приспособления Петя никогда раньше не видел, но вскоре по достоинству оценил.

Оказалось, тетя Надя придерживается методики спартанского воспитания. Она в категоричной форме требовала выполнения установленных ею же правил – впрочем, здесь она не сильно отличалась от Петиной мамы. Нужно было в точно установленное время вставать и ложиться спать, приходить с улицы на обед и ужин; никогда не спорить; есть, что дают, и всегда молча, быстро и до последней крошки; ежедневно читать указанное количество страниц выбранной тетей книги. И постоянно ходить в одних трусах, даже в прохладную погоду – таким способом тетя принуждала Петю «закаляться». За ослушание наказывала: ставила в угол, запрещала ходить на речку, не давала есть, если опоздал к столу.

Особым испытанием для Пети было ходить вместе с тетей купаться. Выяснилось, что она убежденная приверженка натуризма – единения человека с природой, предполагающего отсутствие преград в виде одежды. На укромном речном пляжике Надежда Антоновна по мере возможности старалась полностью обнажаться и в таком виде принимала солнечные ванны. «Чувства стыда за свое тело у человека быть не должно», – постоянно повторяла она.

Впервые увидев голую женщину, Петя вместо любопытства испытал ужасный стыд и даже брезгливость. Он старался не смотреть на теткино оплывшее тело и делал вид, что они не вместе. Но не тут-то было! Тетка принялась требовать, чтобы и племянник разделся догола – сначала убеждала, а потом просто силой стянула с него трусики. Петя рыдал, прикрываясь руками, но тете была абсолютно чужда сентиментальность. Хорошо еще, что место, где они обычно купались, было практически безлюдным. Но иногда поблизости все-таки появлялись местные, и тогда Пете хотелось провалиться сквозь землю или утопиться. Однако многие из деревенских ребятишек сами купались голышом – и мальчишки и девчонки. К Петиному удивлению, они не видели в этом ничего особенного. Лишь порой хихикали, посматривая на тетю. Пете оставалось только смириться.

Иногда тетя Надя и по грибы отправлялась в чем мать родила, чем неимоверно шокировала случайных встречных. Петя с содроганием наблюдал, как от тетиных босых ног уворачиваются гадюки, которых в лесу встречалось множество. «А что их бояться, они же отползают, сам видишь», – хладнокровно рассуждала она.

Время отпуска дяди Васи приходилось обычно на август, а до той поры он приезжал на дачу примерно раз в две недели. Петя с нетерпением ждал этих визитов. Бездетный дядя, высокопоставленный чиновник, постоянно был отягощен грузом забот, и с лица его не сходило серьезное выражение. Но на даче с племянником он преображался, оттаивал душой.

Петя уже в прошлом году под руководством отца пристрастился к рыбалке. А здесь непуганой рыбы было просто невиданное количество! Местные пацаны ловили огромных щук, одну за другой, и даже без каких-то хитрых приманок. У Пети так горели глаза, что дядя в очередной раз привез ему из города удочку с приличными снастями. После чего Петя проводил на речке почти целые дни, благо от дома до берега была всего сотня шагов, и часто возвращался с хорошим уловом. Тетя это крайне приветствовала, но никаких поблажек в расписании дня не делала, даже невзирая на отменный клев.

Из других ярких воспоминаний о Суйде в Петиной памяти осталась жестокая массовая драка между местными на Троицу, после которой в речке нашли утопленника.

Глава 7

Вскоре после возвращения с дачи Петя пошел в первый класс. В школу, находившуюся рядом с домом, его привел записываться дядя Коля. На вопрос завуча, а где же родители мальчика, сказал, проглотив ком в горле: «Родители арестованы органами НКВД…» Вопреки ожиданиям, пожилая завучиха, как и другие учителя впоследствии, отнеслась к Пете с большим сочувствием.

Учился Петя старательно. Хотел поскорее научиться бегло читать: дома имелась большая библиотека, и корешки книг так и манили проникнуть в сокрытые за ними потрясающие истории. А еще он очень любил рисовать, дядя Вася регулярно снабжал бумагой, картоном, карандашами и красками. Он все больше привязывался к Пете, стал приходить гораздо чаще. Порой приносил интересные подарки, так у Пети появился детский набор столярных и слесарных инструментов. Под руководством дяди Коли Петя с увлечением осваивал азы «мужского ремесла».

В конце декабря тридцать восьмого неожиданно пришло письмо от матери. Это была первая весточка от нее и наилучший новогодний подарок. Анастасия писала, что находится в Магаданской области, живет в бараке на реке Колыме, работает в прачечной и по швейной части. Условия терпимые, но очень холодно. Бабушка заливалась слезами радости. Немедленно написали ответ. Теперь, когда Петя не слушался, бабушка грозила пожаловаться маме. Но письма приходили не чаще, чем раз в три месяца – видимо, таковы были ограничения, а может, просто не все доходили.

После окончания первого класса Петя вновь уехал с тетей Надей на дачу. Приглашали и Галину, но та наотрез отказалась, тем более что недавно ей удалось найти новую, довольно приличную работу на обувной фабрике «Скороход».

На этот раз Надежда Антоновна выбрала местом летнего отдыха деревню Сурики на берегу реки Меты в Новгородской области. Местные шутили: «В деревне Сурики живут одни мазурики». Но народ здесь, напротив, был хороший, приветливый, а местность еще более живописная и дикая, чем в прошлогодней Суйде. Тетя Надя обожала русскую природу и невольно передала эту любовь и Пете.

Ранним утром он выходил на берег Меты. Над водой поднимался пар и летали синие стрекозы, от привязанных у берега лодок пахло смолой. Местные пацаны тягали здоровенных щук. Пете не настолько везло с уловом, но он не отчаивался.

В Суриках тетя Надя, разумеется, ничуть не переменила своих привычек. В деревню с ней прибыли те же предметы аристократического обихода. И требования ее к Пете оставались прежними. Но он уже достаточно привык к теткиным причудам и методикам воспитания.

Этим летом Петя сильно сблизился с дядей Васей, который, против обыкновения, провел с семьей на даче почти две недели. В молодости он занимался греко-римской борьбой, имел могучее телосложение и всячески пытался привить Пете любовь к спортивным занятиям: заставлял подтягиваться, перепрыгивать через ограду участка, учил сражаться на палках и ездить на довольно тяжелом «дорожном» велосипеде. Часто показывал какой-нибудь прием или захват, давал пощупать богатырские бицепсы. Когда они вместе шли по деревне, Петя с гордостью ловил взгляды мальчишек.

Тетя обожала ходить в лес по грибы и ягоды. В одном месте через Мету был переброшен очень шаткий пешеходный мостик, звавшийся «чертовым мостом». Петя испытывал непреодолимый страх перед этой переправой. Как назло, путь к самым грибным местам лежал на другой берег и именно через этот мостик. Тетка переходила твердо, даже не сбавляя шаг, а племянника подвергала язвительным насмешкам за трусость.

Надежда Антоновна одевалась предельно скромно. Все лето она носила один и тот же простецкий сарафан на голое тело и старалась обходиться без обуви. Во время грозы раздевалась донага, выходила на огород под ливень и подолгу стояла с поднятыми руками. Возможно, это был какой-то древний мистический ритуал, почерпнутый из обожаемых ею эзотерических трактатов. Никому и в голову не приходило предостеречь Надежду Антоновну от таких акций, во время которых легко можно было «словить» молнию. Но она, видимо, была твердо уверена, что время ее еще не пришло.

Плавать тетя Надя могла часами, несмотря на стремительное течение Меты. Вода поистине была ее стихией. Пловчиха она была отменная, в пятидесятилетием возрасте участвовала в заплыве ленинградских физкультурников на Неве между мостами Лейтенанта Шмидта и Дворцовым. Тетя настойчиво учила плавать и побаивающегося воды Петю, в результате к концу лета он уже чувствовал себя на реке достаточно уверенно. По вечерам тетя любила раскладывать карточные пасьянсы, всецело погружаясь в процесс.

В этот раз на дачу взяли дикого лесного кота Степана, тетиного любимца. Весил этот зверь килограммов пятнадцать и выглядел очень внушительно. Весь день он дрых где-нибудь на чердаке или просто на шкафу в комнате, а по ночам пропадал на охоте. Погладить зверюгу Пете ни разу не удалось, тот игнорировал всех, кроме хозяйки. Тетя Надя покупала в деревне сливки и свежие яйца, делала смесь в особой пропорции и кормила обожаемого питомца. Наблюдавшие этот «разврат» местные реагировали без должного понимания.

У Степана была одна пагубная привычка, от которой другого кота его хозяева давно бы отучили хорошей взбучкой: он обожал валяться на свежей выпечке. Тетя Надя очень любила печь разнообразные пироги, делала это часто и с большой любовью, причем неизменно получались кулинарные шедевры. Но как ни старалась она уберечь эти творения от кота, тот всегда как-то улучал момент и совершал свою подлую акцию. Особенно жаловал горячие пироги с рыбой, причем не ел их, а только «обкатывал» своим толстым шерстяным брюхом. Удивительно, но поклонница чистоты и порядка Надежда Антоновна лишь ласково журила наглого котяру, больше умиляясь его выходкам, чем сердясь.

Дядя приезжал раза два в месяц, и тетя отчитывалась о ходе «воспитательно-оздоровительного процесса», не упуская никаких мелочей. В основе ее методик лежало глубокое убеждение, что невозможно изменить природный характер человека мягкими методами. У тети никогда не было даже попыток проявить к Пете нежность, приласкать, спросить о самочувствии, настроении, просто пошутить – а этого так не хватало осиротевшему девятилетнему мальчишке! Как ни стремился Петя найти какую-то чувственную теплую ниточку, связывающую его с тетей, ухватиться за нее, это никак не получалось – просто потому, что этой родственной ниточки не было. Тетя не ощущалась близким человеком, а Петя казался себе для нее лишь хлопотной обузой. Он, кажется, стал понимать, отчего бабушка за глаза называла Надежду Антоновну «толстокожей». С дядей отношения были гораздо теплее, но общаться с ним доводилось не так часто. Дядя и тетя неоднократно просили называть их на «ты», но Петя так и не смог.

Можно сказать, тетя Надя была холодным немногословным прагматиком. Откровенной злобности она никогда не выказывала, но многочисленные ее запреты и жесткие, не всегда понятные с точки зрения логики правила жизни нередко приводили Петю в уныние, заставляли замыкаться. Тетя в принципе не терпела возражений, и если Петя с чем-то был не согласен, безапелляционно называла это проявлением «духа противоречия». Постоянно делала замечания вроде: «не сутулься», «не моргай», «не шмыгай носом», «смотри в глаза, когда я с тобой разговариваю». Частенько Петя не выдерживал эмоционального прессинга и просто сбегал в какой-то укромный закуток, где со слезами думал о маме и папе. И каким бы прекрасным ни было лето, он возвращался к бабушке и сестре с чувствами вышедшего на свободу узника.

Глава 8

Второй класс запомнился Пете сложным переломом ноги после чьей-то коварной подножки на перемене – подобные «шутки» были тогда рядовым явлением, случались и похлеще. Разумеется, никто и не думал искать виновника. «Надо под ноги смотреть», – вот и все, что сказала врачиха в школьном медпункте. Поначалу она даже не стала осматривать Петю: «Обычный ушиб. Ходить можешь?» Но Петя не мог даже стоять, тогда послали кого-то за родственниками, прибежал дядя Коля и отвез Петю на санках в больницу. Там обнаружилось, что у Пети перелом, да не простой, а двойной и со смещением. В результате он два месяца просидел дома, но учебный год все равно закончил круглым отличником. Хотя порой ему приходило в голову, что учителя ставят пятерки скорее из снисхождения и жалости к сироте. Впрочем, учился он по-прежнему старательно и с удовольствием.

В течение года Петя трижды побывал у дяди с тетей, дядя Вася заезжал за ним на машине. Один раз с ними поехала и бабушка, это было на день рождения дяди. Сестра неизменно отказывалась, в довольно резкой форме – дядя только вздыхал. В гостях всегда было шикарное угощение, дядя Вася играл на мандолине, которой владел виртуозно: до революции он некоторое время был участником знаменитого оркестра Василия Андреева. Тетя никаких замечаний Пете не делала: хоть и не было за что, но при дяде он мог хоть на голове стоять. Впрочем, и нежностей, как всегда, не проявляла.

В начале зимы неожиданно разразилась советско-финская война, продлившаяся чуть больше трех месяцев. По радио вторжение в соседнюю страну преподносилось как «поход для освобождения финских пролетариев от капиталистического гнета», без конца транслировались песни вроде «Принимай нас, Суоми-красавица». Сообщалось о громких победах Красной армии, хотя потери советских войск почти в десять раз превышали потери противника, существенно уступавшего в военной мощи. Дядя Вася объяснял, что эта война необходима, потому что если не отодвинуть финскую границу, в случае более серьезной войны расположенный в тридцати километрах от Финляндии Ленинград окажется в зоне досягаемости вражеской артиллерии. Война закончилась к середине марта сорокового. Граница, как и планировалось, была отодвинута на девяносто километров, а о том, какой ценой это далось, говорить было не принято.

В начале лета дядя Вася оформил Пете десятидневную путевку во Дворец пионеров. Утром он заезжал за племянником и подвозил к воротам дворца, потом отправлялся в свой дом Зингера, находившийся по соседству, а по вечерам встречал и отвозил домой. Во дворце Пете было откровенно скучно: ни с кем из сверстников он не сошелся, из развлечений был только настольный теннис, в который играли лишь те, кто имел свои ракетки, а в местном театрике ежедневно показывали пьесу про диверсантов «Огни маяка». Кормили изо дня в день одним и тем же – хоть и неплохо, но от однообразия вскоре стало откровенно тошнить.

Из установленных на каждом столбе репродукторов оглушительно звучали пафосные песни, призванные поднять патриотический настрой:

Сталин – наша слава боевая,

Сталин – нашей юности полет.

С песнями борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет!

У Пети от этого частенько болела голова. Он целыми днями слонялся в одиночку по небольшому парку или сидел в каком-то уголке с книгой, томительно ожидая окончания дня. Сказать дяде, что такой «отдых» ему не нравится, он и помыслить не мог.

Наконец, ближе к концу июня, выдвинулись на дачу – в этом году под Новгород, в деревню Юрьево. Надежда Антоновна была не вполне довольна выбором места: хороших лесов поблизости от деревни не было, а значит, на столь любимые ею походы за грибами-ягодами рассчитывать не приходилось. Зато дом стоял прямо на берегу величественного Волхова, соединяющего озеро Ильмень с Ладогой. Эта река была настолько полноводной, что по ней даже ходили пароходы. Береговая линия сплошь изрезана маленькими укромными бухточками с песчаными пляжиками в обрамлении густого кустарника и камышей.

В целом лето было похоже на предыдущее. Но методика теткиного воспитания претерпела некоторые изменения. Пете было уже десять лет, и тетка сочла возможным расширить права племянника. В это лето ему позволялось безнадзорно проводить большую часть времени – ходить на реку купаться и ловить рыбу, играть с местными мальчишками за деревней. Правда, тетя всегда с пристрастием допрашивала, чем Петя занимался и с кем именно. И, как прежде, заставляла соблюдать «распорядок дня», каждое утро пичкала неизменной манной кашей и не позволяла оставлять на тарелке даже крошки. Однажды Петя подрался – первый раз в жизни. Получил фингал под глазом, но в итоге вышла ничья. Тетка отреагировала на это неожиданно.

– Ну наконец-то! – почти радостно воскликнула она. И немедленно приложила к синяку капустный лист.

В один из своих приездов дядя преподнес сюрприз. На спортивной базе при новгородской типографии ему дали в пользование моторную лодку – чтобы угодить нежданно заехавшему высокому партийному начальнику. Ее пригнали прямо к дому, и специально выделенный механик обучил Петю управлению, после чего катерок поступил в полное Петино распоряжение. Лодка была крохотная, движок слабенький, и ездить Пете позволялось только близ берега, но он ощущал себя почти капитаном такого же парохода, что регулярно проходили мимо. Обыкновенно Петя катался вдвоем с соседским пацаном Юркой, тот был на год младше. Тетя наблюдала за мореплавателями с берега, порой подавая команду не слишком отдаляться.

Однажды она сама изъявила желание совершить водную прогулку, и вдвоем с Петей они двинулись к озеру Ильмень, до которого было от деревни километра два. Дело было к вечеру. Мотор еле тянул непомерную нагрузку – тетя Надя весила не меньше центнера. Достигнув большой воды, тетка уверенно скомандовала держать курс от берега. Неожиданно пошел дождь, и тут же заглох двигатель. Вдобавок на озере поднялось волнение, вода порой захлестывала через борт низко осаженного суденышка. Петя очень испугался, но тетка ничуть не потеряла присутствия духа. Она села на весла и за каких-то полчаса выгребла к берегу, уже в полной темноте. Лодку бросили, привязав к прибрежному пню недалеко от какого-то хутора. Тетка легко определила в кромешном мраке направление к дому и буквально поволокла за собой Петю. Он насквозь промок и был очень подавлен, тетя же, наоборот, всю дорогу шутила над тем, как они здорово попутешествовали. Через день приехал дядя и сообщил, что «катера» у них больше не будет.

Петя огорчался недолго: окунь в Волхове прекрасно ловился и с берега, да и других развлечений в деревне хватало. С соседским парнем они изготовили большого змея, который поднимался на огромную высоту. До темноты гоняли на поле в футбол. Дядя Вася соорудил возле дома мощные качели, от желающих раскачаться до свиста в ушах отбою не было. Недалеко от деревни была авиашкола, там тренировались парашютисты. Их поднимал маленький «кукурузник», а затем над полем появлялись купола парашютов. Петя частенько бегал с товарищами к аэродрому смотреть на самолет и как молодые стажеры готовятся к прыжкам. Кто-то из ребят придумал играть в парашютистов – прыгать в сено с крыши высокого сарая, держа над головой наволочки. Удивительно, но никто ничего себе не сломал.

По воскресеньям Петя ходил с тетей на рынок, а однажды они совершили путешествие на колесном пароходе «Калинин», который курсировал между Новгородом и Старой Руссой. У Пети остались незабываемые впечатления, хотя во время перехода через Ильмень поднялся шторм и Петю сильно мутило. Конечно, побывали они с тетей и в самом Новгороде, от деревни до него было минут сорок пешком. Тетя интересно рассказывала об истории города, не хуже профессионального экскурсовода. В эти минуты Петя прощал ей все «закидоны» и даже гордился, что у него такая образованная и эрудированная родственница – не то что какая-нибудь тетка с рынка, которая живет тут всю жизнь, а может быть, не знает и половины того, что рассказывает тетя Надя. Но в какой-то момент раздавалось строгое: «Ты куда смотришь, когда я с тобой разговариваю? Кому я все это рассказываю, стенке?» – и Петя возвращался в реальность, где Надежда Антоновна оставалась бесчувственной «пятитонкой», как метко обозвал ее однажды деревенский мальчуган.

Глава 9

В сентябре дядя Вася привез с курорта Цхалтубо неожиданный подарок: двух живых особей саранчи в коробке от папирос «Казбек». Неизвестно, какую цель он преследовал – скорее всего, просто хотел чем-то развлечь любимого племянника. Насекомые, однако, не прижились – видимо, не подошел ленинградский климат.

Жизнь в городе протекала спокойно, Петина семья уже смирилась с непростой судьбой. Теперь Петя выполнял некоторые хозяйственные поручения: покупал продукты в магазинах по списку, иногда ходил с бабушкой на Троицкий рынок и помогал нести сумки. Учеба в третьем классе шла по-прежнему гладко.

Много времени он уделял рисованию – теперь по большей части это были акварели, а не карандашные рисунки. Частенько, кроме вымышленных сюжетов или зарисовок с натуры, иллюстрировал разные текущие события. Например, сделал серию, посвященную футбольным матчам на стадионе имени Ленина, куда они с дядей несколько раз ходили.

После присоединения к СССР прибалтийских государств в августе сорокового в ленинградских магазинах появились новые продукты и товары. Удивлял ассортимент невиданных раньше шоколадных конфет в красивых фантиках, которые сразу стали предметом коллекционирования. Большой популярностью пользовалась «Тянучка», позже переименованная в «Коровку», высококачественные молочные продукты, в том числе «Эстонское» масло. Стала доступной привлекательная одежда хорошего качества и необычных расцветок. Ну и, конечно, патефонные пластинки знаменитого Рижского завода.

В эту зиму Петя много читал, особенно когда на месяц слег дома с воспалением легких. Домашняя библиотека предлагала обширный выбор: Жюль Верн, Сервантес, Стивенсон, Марк Твен…

Пришла весна сорок первого, Пете исполнилось одиннадцать. Дядя и тетя строили планы на летний сезон. Поговаривали, что этим летом они, пожалуй, обоснуются на реке Оредеж. Петя с нетерпением ждал окончания учебного года, чтобы вновь отдаться рыбалке и другим летним радостям. О возможной войне никто всерьез даже не думал. Радио и газеты убеждали в абсолютной готовности к любому нападению: «Если завтра война, если завтра в поход, мы к любому походу готовы…» Бодрые песни, восхваляющие вождя и его непобедимых маршалов, громкие обещания «не отдать ни пяди своей земли» и заявления, что «Красная армия всех сильней» вселяли уверенность в завтрашнем дне.

Глава 10

Начало июня выдалось на редкость холодным. По ночам доходило до заморозков, а днем воздух едва прогревался до плюс семи-восьми градусов. Дул резкий ветер с залива, Петя ходил в зимнем пальто. Но с середины месяца в погоде наступил перелом, пришло тепло, и семья наконец-то выехала на дачу. На этот раз место оказалось совсем уж глухое – на радость Надежде Антоновне. Половина избы была снята в деревеньке Борщово, что на самом юге Ленинградской области, в двух сотнях километров от города. Как только дядя Вася находил такие закоулки?

Три десятка изб примостились на живописном берегу Оредежа – там, где он разливается на полукилометровую ширину, соединяясь с Антоновым озером. Говорили, что Борщово ведет свою историю чуть ли не с пятнадцатого века, и в это легко было поверить, глядя на почерневшие от времени срубы, многие из которых еще сохранили элементы древнерусского декора.

Вторую половину дома тоже занимали дачники из Ленинграда – преподаватель Ольга Васильевна с семилетней дочерью Кариной. Как обычно на новом месте, дядя с тетей сразу принялись распаковывать чемоданы и баулы и обустраивать жилище на свой лад. Тетка развешивала привезенные портьеры и расставляла всякие безделушки, дядя инспектировал дымоходы, колодец и запасы дров. Петя тем временем бегло обследовал ближайшее окружение, законтачил с соседскими парнями и выяснил, что рыбалка в здешних местах просто фантастическая – хоть сачком лови.

Лес подступал вплотную к деревне с двух сторон, и тетка посматривала туда с явным удовлетворением – видимо, предвкушая рекордный сбор грибов и ягод, хотя для них было еще не время. С третьей стороны простиралось необъятное поле, а с четвертой блистал синий разлив Оредежа. В общем, место было вполне райское. Через день рано утром дядя Вася двинулся пешком в сторону станции Оредеж, откуда уехал в город на поезде. А Петя с теткой остались вкушать летние радости.

Петя старался как можно больше времени проводить у реки с удочкой: рыбалка и вправду оказалась здесь отменной. На большой поляне наткнулись на целую плантацию щавеля, тетка на радостях наварила огромную кастрюлю щей с петушатиной.

Оказалось, что совсем рядом с домом на берегу Оредежа находятся знаменитые Борщовские пещеры. Соседский парнишка показал, где вход. Петя с Кариной с опаской проникли в лаз, тетя очень волновалась, но последовать за ними не могла физически. Пещеры были искусственного происхождения: когда-то давно здесь в штольнях добывали белый кварцевый песок. Петю потрясло увиденное: огромные сводчатые залы с белыми стенами напоминали сказочный подземный дворец. Но уходить вглубь Карина побоялась, потому что скудный свет, проникавший снаружи, с каждым шагом таял. Да и тетя Надя настойчиво призывала возвращаться. Петя дал себе обещание непременно исследовать пещеры более подробно в компании кого-то из местных.

Прошла примерно неделя. В то утро Петя необычно долго спал: накануне пришел с рыбалки на ночь глядя, клев был невиданный. А потом помогал ворчащей тете чистить щук и голавлей. Надежда Антоновна, против обыкновения, тоже еще вовсю похрапывала, несмотря на то, что уже приближался полдень. Их разбудил громкий стук в окно.

– Эй, дачники! Вы там? Слыхали, война началась!

Надежда Антоновна и Петя разом вскочили, тетка распахнула окно. Там стояла женщина, у которой они брали молоко.

– Какая война, Люся, ты что?.. – тетя Надя осеклась, увидев лицо соседки, залитое слезами.

– С германцами, вот какая! К почтарю ступайте, там по радиву все объявляют.

В забытом богом Борщове даже радиотарелок имелось всего две: одна висела на крыльце домика почтальона, олицетворявшего местное начальство, а вторая, не работающая – на вечно запертой клубной избе. Тетка наскоро привела себя в порядок, стукнула к Ольге Васильевне, но их с Кариной дома не оказалось. Даже не позавтракав, они с Петей поспешили на тот край, где жил почтальон. Петя был страшно перепуган, а Надежда Антоновна, хоть и выглядела обеспокоенной, говорила ровным голосом, без тени истерики.

У домика с синей табличкой «Почта» собралась, кажется, вся деревня. Кто-то громко ругался, кто-то плакал, другие подавленно молчали. Какая-то старуха сидела прямо на земле и что-то визгливо причитала, беспрерывно крестясь. Подошла Ольга Васильевна, ее всю трясло.

– Ну как же это так: сажают за разговоры, что может быть война, а вот она и пришла… Это же ужасно, Надежда Антоновна! Что же теперь будет?..

Она не выдержала, разрыдалась и упала тетке на грудь. Петя знал, что война – это очень плохо, но рассказы отца сплошь состояли из увлекательных описаний блестящих побед над белогвардейцами и басмачами, он даже часто хохотал, описывая эпизоды сражений. В кино наши всегда лихо брали верх над незадачливым противником, практически не понеся потерь, и справедливость торжествовала. События на Халхин-Голе преподносились как сокрушительный удар советских войск по неприятелю, а недавняя война с Финляндией, хоть о ней мало что сообщалось, лишь усилила образ непобедимой Красной армии, способной одной левой справиться с любым врагом.

– А что сообщили-то? – как будто очнулась Надежда Антоновна.

– Молотов выступал, сказал, сегодня в четыре утра Германия на нас напала…

Тетя Надя недоверчиво нахмурилась.

– У нас же с ними мирный договор…

Петя тоже хотел что-то спросить, но тут ожила черная «тарелка» репродуктора. Раздались знакомые позывные на мотив «От Москвы до самых до окраин…» – это означало, что трансляция ведется на весь Советский Союз. Толпа замолкла. А затем послышался голос диктора Юрия Левитана, повторившего прозвучавшее меньше часа назад обращение народного комиссара иностранных дел Молотова. Левитан же затем повторял этот текст в эфире Всесоюзного радио каждый час:

– Внимание, говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!

И в эти минуты жизнь многих миллионов людей навсегда разделилась на «до» и «после»…

Глава 11

Через несколько дней почтальон Палыч привез на велосипеде из районного сельсовета повестки о мобилизации. Наутро всех молодых мужиков и парней собрали у почты, подъехал военный грузовик. Немолодой офицер торопливо проверил документы, подбадривающие друг друга шутками новобранцы набились в кузов. Провожавшие женщины рыдали в голос. Колхозный плотник, весельчак Антоха, крикнул молодой жене:

– Да не реви, глупая! Через месяц германцев перебьем и вернемся! Делов-то… И соскучиться не успеешь!..

Война шла вовсю, но до опустевшего Борщова доходили лишь новости, которые сообщал репродуктор на почте. И новости эти были совсем не те, что ожидались. Люди растерянно переглядывались, но вслух делиться мнениями опасались. А если разобраться, что неожиданного было в этой войне? Советских людей готовили к какой-нибудь войне с детства. В школе огромное внимание уделялось нормативам ГТО – «Готов к труду и обороне». По радио, с экранов кинотеатров только и говорилось, что кругом враги – внешние и внутренние, которые денно и нощно строят планы коварного нападения. Все кишит шпионами, которых надо разоблачать и истреблять, пока они не истребили нас. Популярнейшие песни: «Если завтра война», «Тучи над городом встали» – о надвигающейся битве с врагами, к которой надо быть готовым. Битва предполагалась по единственному возможному сценарию: врагов много, они коварно нападают, но мы побеждаем всех разом и моментально. В общем, народ был психологически готов к войне. Но не готов к тому сценарию, по которому все развивалось в реальности.

В последние годы перед войной из рупоров заученно твердили: «ни пяди своей земли не отдадим», «если вдруг война и случится, воевать будем только на чужой территории». Теперь же диктор трагическим голосом зачитывал сводки о тяжелых боях, отступлениях и потерях наших войск. Эти сообщения слушали в подавленном молчании – осознавать происходящее было неимоверно тяжело, некоторые просто не верили, что Красная армия может отступать от каких-то немцев. И никто тогда еще не мог представить в полной мере, какая чудовищная трагедия ждет и без того измученный стахановским трудом, плохими бытовыми условиями и репрессиями многострадальный народ…

Палыч регулярно наведывался на станцию, но тамошние тоже имели о происходящем крайне скупую информацию. Можно было подумать, сведения о войне засекречены. Газеты по какой-то причине не выходили вовсе, а распространявшиеся шепотом слухи были так ужасны, что их и повторять боялись.

Вместе с тем жизнь в деревне продолжала катиться по инерции, словно ничего особенного и не произошло. Прошел слух, что в лесу появились первые грибы-колосовики. Петя с теткой и Ольга Васильевна с дочкой тут же решили сходить на разведку. С ними увязалась и местная бабулька. Погода стояла сухая и жаркая, сделали большой круг по лесу, но никаких грибов не нашли. На обратном пути, уже недалеко от деревни, остановились на поляне, и тут из леса вышел к ним странный человек.

Высокий, крепкого сложения, лет тридцати с небольшим. Рыжеватый, коротко стриженный, лицо мясистое, а взгляд очень неприятный, какой-то сверлящий. Одет в темно-синий комбинезон с ремешками и пряжками – Петя видел похожие на парашютистах из авиашколы в Юрьеве. Кепка со странным маленьким козырьком, на ногах высокие ботинки на толстой рифленой подошве. Незнакомец подошел, снял кепку.

– Здравствуйте, товарищи! – Он улыбался, а глаза оставались колючими. – Я пастух, из Белого. Сбежавшую корову ищу, не встречалась ли вам случайно?

Что-то в его словах не понравилось Надежде Антоновне – то ли совсем не пастушеский лексикон, то ли какой-то фальшивый вежливо-вкрадчивый выговор.

– А как же ты сюда из Белого попал, мил человек? – поинтересовалась она. – Белое-то черт знает где, пешком и не дойти через лес…

Мужчина еще шире заулыбался, но при этом непроизвольно стиснул в руке кепку.

– Так говорю же: корова пропала. Давно уж ищу…

– А что ж в армию-то не призвали? – продолжала пытать тетя Надя. Но ответ последовал без заминки:

– Сказали, не годен…

Тут внезапно вмешалась бабка:

– И где ж это пастухам такую одежу дают? – Она попыталась пощупать материал на рукаве комбинезона. – Прям как у летчика!..

– Это нам в Белом колхоз выдал, – уверенным тоном сообщил незнакомец. И тут же перевел тему. – А Борщово тут недалеко?

– Недалече теперь, вот уж рядом оно, – зачастила бабка и махнула рукой, указывая направление. Следующий вопрос «пастуха» и вовсе поверг всех в удивление.

– А воду из реки здесь можно пить?

Тетя Надя с Ольгой Васильевной переглянулись, а бабулька простодушно закивала:

– Да отчего ж не пить, хороша водица в Оредеже нашем. Но еще лучше – в колодцах, а колодец-то, почитай, на кажном дворе есть…

Ольга Васильевна пихнула ее локтем, и словоохотливая соседка умолкла. Пришелец задал последний вопрос, поставивший точку в сомнениях:

– А мужиков-то много в Борщове?

– Полным-полно мужиков! – почти выкрикнула Ольга Васильевна.

– И все охотники! – с вызовом дополнила Надежда Антоновна.

Петя растерянно смотрел на тетку: ему так же, как и ей, было хорошо известно, что в деревне из мужиков остались лишь хромой Семен, слепой дядя Егор, почтальон Палыч да старик из крайней избы. «Пастух» смерил женщин нехорошим взглядом, криво улыбнулся и, не прощаясь, удалился в лес почти бегом.

– Кто ж это таков был, Надюша? – подала голос оторопевшая бабка.

– Шпион германский, вот кто! А ты, Степановна, ему тут все карты открыла!

– А я сразу понял, что это парашютист! – обрадованно вскричал Петя. – У него костюм и ботинки как у парашютистов!

Тетка потрепала его по голове.

– А знаешь ли ты, догадливый мальчик, что этот парашютист сейчас мог всех нас перестрелять, как воробьев?

Петя обмер, Степановна открыла рот и быстро перекрестилась.

– Ну ладно, пронесло. Надо в сельсовет передать. Скажем Палычу, он там разберется.

Вечером Петя услышал отдаленный гул. Небо было безоблачным, но казалось, что откуда-то надвигается пока невидимая сильная гроза. Прокатился глухой раскат, и чуть дрогнули оконные стекла. Петя вышел на крыльцо. Раскаты повторялись, сопровождаясь зловещими багровыми всполохами на юге. Война была уже совсем рядом.

Глава 12

События на фронте развивались молниеносно. За две недели войны немцы захватили Прибалтику, линия обороны из мощных инженерных сооружений – дотов, на которые возлагалось столько надежд, практически не оказала сопротивления. Следом была оккупирована значительная часть Ленинградской области, причем Оредежский район оказался отрезанным с севера. День и ночь откуда-то издалека, из-за реки слышалась канонада. Радио, единственный источник информации, умолкло – видимо, где-то повредили линию. Деревня казалась вымершей, и местные, и дачники сидели по домам, тяготясь неведением и плохими предчувствиями.

Надежда Антоновна целыми днями молча раскладывала пасьянс у открытого окна. Но видно было, что делает она это чисто механически, а мысли находятся где-то очень далеко. Она совершенно оставила свои воспитательные строгости, и даже как-то раз без видимой причины обняла Петю, отчего ему стало не по себе.

О том, что происходит в Ленинграде, как там бабушка, Галя, дядя Коля и дядя Вася, можно было только догадываться. Палыч приносил скупые новости, уверял, что Ленинград пока в безопасности. Но отчего же дядя Вася тогда не заберет их из этого страшного места? С тех пор как борщовских мужиков увезли на фронт, в деревне не появлялся никто из представителей власти – про остальных будто забыли.

Где-то в первой половине июля, когда мучиться в неизвестности стало уже невыносимо, тетя Надя приняла решение выбираться в город самостоятельно – правда, неизвестно, каким путем: железная дорога не работала. Она уже начала сборы, когда к дому подъехала пыльная полуторка с тентом. Вышел человек в военной форме, с кобурой на боку.

– Надежда Антоновна? Срочно собирайтесь, и соседям вашим скажите. Мы медикаменты в Ленинград везем, приказано вас четверых захватить.

– Господи, наконец-то Васенька про нас вспомнил! – Тетя Надя была готова расцеловать молодого лейтенанта.

Наспех собрали чемоданы, взяли еды на дорогу: водитель предупредил, что придется сделать большой крюк, чтобы объехать линию фронта. День уже клонился к вечеру. Четверо ленинградцев разместились в кузове под брезентовым тентом, на больших серых ящиках с изображением красного креста и пломбами на железных защелках. Машина двинулась по корявому проселку в сторону, противоположную от Ленинграда – к Новгороду. Прямой путь был уже отрезан немцами.

Миновали село Батецкое, на выезде их остановил для проверки патруль. В кузов заглянул человек с ППШ на ремне, проинструктировал, как о чем-то будничном:

– Если попадете под обстрел, ложитесь на пол, а лучше выскакивайте и прячьтесь под машину или за какими-то естественными укрытиями: в канаве, за камнями, если будет какой-то мост, то под ним – это лучше всего. В крайнем случае – просто ложитесь на землю.

Тетя Надя выслушала все это совершенно бесстрастно, Пете было одновременно страшно и интересно. У него еще порой возникало ощущение, что все происходит как-то понарошку.

Солнце зашло, и темнота быстро сгущалась: сезон белых ночей почти закончился. С юго-западной стороны горел лес, оттуда слышались близкие взрывы снарядов и пулеметные очереди – фронт был совсем рядом. Не доезжая Новгорода, свернули на лесную дорогу, в объезд на Чудово. Неожиданно из леса выскочили несколько солдат в советской форме, без оружия. Они повисли на бортах машины. Ольга Васильевна громко вскрикнула.

– Не бойтесь, мы свои! – крикнул один. – Нам бы чуть-чуть с вами прокатиться…

Машина остановилась, выпрыгнул лейтенант.

– Кто такие? Из какой части? А может, вы дезертиры? – Он решительно расстегнул кобуру.

Солдатики в один миг отскочили от машины и рассыпались по кустам.

– Эх, некогда с вами разбираться… – злобно крикнул в темноту офицер, и полуторка двинулась дальше.

Постепенно звуки боя стихли, линия фронта осталась позади. Вскоре вышли на более-менее приличную дорогу, здесь уже было довольно много машин, большинство из них – такие же полуторки, переполненные беженцами. По обочине гнали скот. Все двигались в одном направлении.

Ехали медленно. Короткая летняя ночь прошла, на рассвете подъехали к Чудову. Утро выдалось безоблачным и тихим. Петя никогда в жизни не видел восход солнца. Высунувшись из-под тента, он восхищенно любовался игрой красок на утреннем небе. Спать совершенно не хотелось.

Идиллическую картину внезапно нарушил низкий нарастающий гул, и из-за ближайшего леса вынырнули один за другим два серо-зеленых самолета. Колонна остановилась, послышались крики.

– Всем в укрытие! – орал водитель полуторки, стоя на подножке. Ольга Васильевна с дочкой проворно выбрались из кузова и метнулись в ближайший кювет. Петя последовал было за ними, но оглянулся на тетю. Та даже не пошевелилась.

– Беги давай, чего задумался! – прикрикнула она. Петя махнул за борт, чуть не подвернув ногу. Первый самолет был уже совсем рядом, на фюзеляже отчетливо виднелся черно-белый крест. Петя замешкался: до канавы надо было еще пробежать десяток шагов.

– Лезь под машину, быстро! – крикнула сверху тетка.

С неба грянули пулеметные очереди. Несколько пуль цокнули по грунтовке прямо рядом с Петей, выбив фонтанчики пыли. Не помня себя от страха, он юркнул под машину, ударившись головой о какую-то железку, и скрючился в пыли. Неподалеку раздался взрыв, на поле справа полыхнуло и выбросило вверх столб черной земли. Осколок звонко ударил по кузову над Петиной головой. Еще один снаряд разорвался прямо на дороге, взрывом отбросило оставленный мотоцикл с коляской. Сопровождавшие обозы военные пытались отстреливаться по самолетам из винтовок, прижавшись к машинам. Вокруг с криками метались люди. Какая-то тетка кинулась догонять умчавшуюся в поле козу и вдруг упала ничком, будто споткнувшись, и больше не вставала.

Когда выстрелы и взрывы прекратились и рев самолетных моторов, казалось, затих, Петя выглянул из укрытия. Водитель их машины быстро перезаряжал винтовку.

– Куда выполз? – прикрикнул он на Петю. – Не видишь, на второй заход идут?

Петя бросил взгляд в небо: оба самолета разворачивались над полем. Он вновь забился под раму полуторки, но продолжал наблюдать за происходящим. Сердце колотилось, чуть не выпрыгивая – но не тем веселым стуком, как бывало при вытягивании крупной щуки, а гулко и холодно.

– Тетя Надя… – позвал он вверх. Ответа не было.

Рев моторов приближался, передний самолет пристроился прямо над дорогой и снизился метров до тридцати. Воздух разорвала пулеметная очередь, снова зацокало по дороге, совсем рядом.

– Вот гады, ведь видят же, что здесь мирное население!.. – злобно выкрикнул водитель. Присев у переднего колеса, он палил в небо из винтовки, но самолету эти выстрелы не причиняли никакого вреда. Второй самолет несколько отстал и летел на большей высоте. Он метнул несколько мелких бомб, почти все они разорвались за обочиной. Петя лежал в пыли, зажав уши руками.

Неожиданно все стихло. Раздалась команда: «По машинам!» Петя вскарабкался в кузов. Надежда Антоновна по-прежнему сидела на своем месте в машине, кажется, даже не переменив позы. Петя плюхнулся рядом на ящик и прижался к тете, размазывая по лицу пыль со слезами. Запыхавшаяся Ольга Васильевна отряхивала платье.

– Как же вы-то, Надежда Антоновна? – Она в изумлении смотрела на попутчицу.

– От судьбы не уйдешь, – глухо проговорила тетка, глядя куда-то поверх ее головы. И крепко прижала к себе Петю. Он поднял голову и увидел, что брезентовый тент в нескольких местах продырявлен. А чуть позже обнаружил пулю, застрявшую в крышке ящика с лекарствами – прямо под собой. И только в эту минуту он по-настоящему все осознал.

Глава 13

Сто тридцать километров от Чудова до Ленинграда превратились в двести с лишним, с учетом объезда линии фронта. Машина еле плелась по дороге, забитой примкнувшими по пути машинами, подводами и пешими беженцами из прилегающих районов. О последствиях авианалета, произошедшего в окрестностях Чудова, не говорили, но позже стало известно, что человеческих жертв почти не было. Несмотря на серьезную атаку, в основном пострадал скот и несколько автомобилей.

К Ленинграду подъехали только к вечеру. В пригороде горели многочисленные костры, через пелену дыма едва просматривался багровый диск заходящего солнца. Тысячи людей возводили полосу обороны – рыли противотанковые рвы, устанавливали бетонные надолбы и сварные ежи. Со специально оборудованных постов в стремительно темнеющее небо поднимались сотни серых аэростатов заграждения. Пете было крайне любопытно наблюдать за движением гигантских объектов: в этом было что-то притягательное, красивое, но одновременно и зловещее.

Машина остановилась на углу Ленина и Газовой – у самого дома дяди Васи. Едва войдя, тетя Надя тотчас позвонила мужу, а затем Петиной бабушке. Мария Андреевна от радости, что внук жив и здоров, даже прослезилась. Надежда Антоновна выждала некоторую паузу и выдала предложение, которое, видимо, исходило от ее супруга:

– Мы с Василием Васильевичем тут подумали, что нам теперь лучше жить всем вместе, одной семьей. Время настало тяжелое… В общем, мы ждем вас с Галенькой у себя. Квартира наша позволяет разместиться, сами знаете, да и Вася всегда поможет, если что. Вы обсудите и дайте мне знать.

Петя был в восторге от услышанного. Чем дальше, тем ему тяжелее было разрываться между двумя семьями. Только бы бабушка согласилась! Он даже подскочил к телефону и крикнул, чтоб на том конце услышали:

– Бабушка, миленькая, приезжайте с Галей!

Петя не слышал, что ответила бабушка, но вскоре та перезвонила и сказала, что они согласны. Петя ликовал. Пришел с работы дядя Вася, Петя взахлеб рассказывал ему о событиях в Борщово, про встречу со шпионом в лесу и обстрел по пути домой.

Мария Андреевна и Галина приехали на другой день к обеду. С ними оказался и дядя Коля. Ехали на тридцать пятом трамвае от Екатерингофского, который недавно переименовали в проспект Римского-Корсакова – до угла Большой Зелениной и Геслеровского, практически от дома до дома без пересадок. Вещей привезли совсем немного – лишь на первое время. У Надежды Антоновны уже было готово обильное угощение, по такому случаю и Василий Васильевич вернулся с работы пораньше. Гале, которую, как и многих, привлекли к строительству противотанковых укреплений, удалось на этот день отпроситься. Хрупкая двадцатилетняя пианистка по двенадцать часов в день махала на жаре лопатой в низинах южной окраины Ленинграда, кишащих мошкарой. Петя растерянно смотрел на заметно исхудавшую сестру, которая почти засыпала на ходу и поминутно чесала искусанное комарами лицо черными полумесяцами ногтей.

Посидели за столом, конечно, выпили. Петя вновь в красках описывал приключения в деревне и по дороге в город. Бабушка ахала, Галя качала головой и гладила Петю по макушке. Дядя Вася рассказал, что авиационные налеты на город начались уже с первых чисел июля и случаются пару раз в неделю – и днем, и ночью. Но пока что больших разрушений и жертв нет, немцы стараются наносить удары по промышленным объектам, при этом попадают редко. Для того, чтобы защищаться от немецких бомбардировщиков, и придумали аэростаты. Огромные баллоны с гелием, на тросах, которые поднимают каждый вечер на высоту от двух до пяти километров, затрудняют прицельное бомбометание, а то и просто «подрезают» тросами крылья самолетов. Для усиления эффекта к некоторым тросам крепят высотные мины. Днем, когда эти полезные «шарики» немцам было бы легче уничтожить, их стягивают вниз автомобильными лебедками. Петя очень удивился, когда узнал, что разработкой этого проекта занимался его отец.

Кроме аэростатов, от самолетов защищались стрельбой из зениток, орудийные батареи разворачивались по всему городу. Одну из них дядя Вася показал Пете прямо из окна. Но за выстроенным посреди газона забором рассмотреть что-либо было трудно.

– Это потому, что на пушках маскировочные сетки, а стволы опущены, – объяснил дядя. И мрачно добавил: – Как начнут стрелять, все увидишь.

– Ой, а у нас-то недавно какой ужас случился! – вдруг встряла бабушка. – У нас ведь тоже пушки эти установили, прямо у Исидоровской церкви. Петенька, ты ж помнишь соседа нашего, Тилло, инженера контуженого? Так вот, шел он домой, и как стал Аларчин мост переходить, началась воздушная тревога, наши принялись стрелять. И надо же, с неба осколок снаряда упал и прямо ему в голову – убило на месте!

– Да-a, судьба, стало быть… – вздохнула Надежда Антоновна.

– Помянем соседа, хороший мужик был! – воспользовавшись ситуацией, провозгласил уже изрядно захмелевший дядя Коля и потянулся за водкой. Хозяйка неприязненно посмотрела на него и отодвинула графин в сторону. Оглядела гостей и как бы через силу, но твердо сказала:

– Я вот что хочу сказать, дорогие мои. Уж простите за прямоту. Мы безмерно рады принять Марию Андреевну и Галочку… Не говоря уж про Петра – он нам как сын… Но взять на иждивение Николая Петровича мы не сможем. Жить здесь он будет только при условии, что устроится на работу. А просто бездельник нам на шее ни к чему. Правда, Василий? – Она оглянулась на мужа, тот молча покивал.

– Это кто тут бездельник? – возмутилась бабушка. – Надежда Антоновна! Не смейте так говорить про моего сына, он инвалид!

– Подумаешь, прихрамывает, – фыркнула тетя Надя. – Люди вон и без ног работают, когда хотят. А он еще и пьяница.

– Я пьяница? – Дядя Коля вскочил, с грохотом отбросив стул. – Я музыкант!

– Слыхали мы, что одного музыканта из водопроводчиков выгнали за пьянство, и жена его бросила, – язвительно парировала Надежда Антоновна. – Но исправиться никогда не поздно. В общем, работу найдете – милости просим. И всякого пьяного свинства мы тут не потерпим, имейте в виду.

Дядя Коля с ненавистью смотрел на Надежду Антоновну, сжимая кулаки. Казалось, он готов ее ударить.

– Ну, спасибо за гостеприимство! Век не забуду…

Он решительно двинулся к дверям, сильно шатаясь.

Хромота только усиливала впечатление, что дядя Коля ужасно пьян.

Мария Андреевна резко отодвинула тарелку и тоже встала.

– Сыночек, ты куда, постой!.. Да что ж это делается, господи!

– Только обедом накормили и уже дармоедом называют… Нет уж, живите тут без меня.

– Коленька, да какой же ты дармоед, успокойся, прошу тебя! – Бабушка вцепилась в рукав пиджака любимого сына и обернулась к Надежде Антоновне. – Да как же не стыдно вам! На себя-то посмотрите: вот уж кто бездельница настоящая.

– А это не ваше дело, Мария Андреевна, – спокойно и даже с улыбкой ответила тетя Надя. – Может, я и не работаю, но прошу заметить, что это вы у меня в гостях, а не я у вас.

Бабушка вспыхнула и, за неимением контраргументов, опустилась до прямых оскорблений, да еще перешла на «ты»:

– Да ты просто барыня зажравшаяся, вот ты кто! – выкрикнула она, забыв, что и сама когда-то была полноценной «барыней». – Иди вон, окопы покопай, а то совсем жиром заплыла, бесстыдница!

Тетя Надя в ответ только расхохоталась и до ответных оскорблений не унизилась – как и подобало истинной дворянке.

В течение всей этой перепалки Василий Васильевич тягостно сопел, комкая в руках салфетку, но молчал. Галя в ужасе прижимала руки к щекам: ей казалось, что все это какое-то наваждение. Она никогда не думала, что интеллигентные родственники могут устроить такую унизительную базарную сцену. Ей было невыносимо стыдно, в первую очередь – за бабушку. Но и за дядю Колю, милого доброго человека, в жизни мухи не обидевшего, тоже обидно. А Петя сидел просто в каком-то ступоре. Ему, конечно, иной раз доводилось слышать от бабушки крепкие словечки, и нервы у нее совсем никуда не годились последнее время… Но при чем здесь тетя, которая только добра всем желает? За что бабушка так ее обзывает? Он ясно чувствовал, что бабушка неправа, и душой был на стороне тети, к которой в последнее время сильно привязался.

Бабушка засуетилась, собирая привезенные пожитки. Дядя Коля был уже в прихожей. Галя не выдержала.

– Бабушка! Ну как же это так? Давай останемся…

– Ну уж нет! – отрезала Мария Андреевна. – Ты, если угодно, живи с этими буржуями, а мы с Коленькой уходим.

Галя не питала к дяде Васе и тем более к его супруге особенных чувств, но ее резануло презрительное брошенное слово. Бабушка, должно быть, забыла, что они выжили после событий тридцать седьмого лишь благодаря «буржуйской» помощи дяди. Она уже готова была заявить, что остается, но тут бабушка применила запрещенный прием.

– Давай, бросай меня, старую, больную бабку! – Она пустила обильную слезу. – А ведь ты кровиночка моя… Уж как я о тебе заботилась всю жизнь, лелеяла, а теперь вот, значит, променяла ты бабушку родную на кусок пирога… Погоди, они ж тебя еще пирогом этим и попрекнут!

Галя не выдержала. Она разрыдалась и бросилась обнимать бабушку.

– Бабушка, милая!.. Хорошо, пойдем, я сейчас…

Дядя Вася поднялся из-за стола, растерянно развел руками.

– Галенька, а ты-то куда? Ну поживи у нас хоть немного, прошу тебя!

К нему присоединилась и Надежда Антоновна. Она выглядела искренне расстроенной. Галя утерла слезы, подошла к дяде и тете. Сказала тихо:

– Простите меня, я правда не могу. Спасибо вам.

Бабушка и дядя Коля были уже на лестнице, оттуда доносились их раздраженные голоса. Галя подхватила сумку и выбежала. Петя, про которого в процессе этой душераздирающей сцены просто-напросто забыли, продолжал сидеть на своем месте. Никто не позвал его с собой – словно он ничего не значил для бабушки, сестры и дяди Коли.

Тетя Надя сидела, поджав губы, и смотрела в стенку. Дядя Вася громко прокашлялся.

– Ну, может, так оно и к лучшему. Поживем пока втроем, там видно будет, куда повернет. – Он крепко обнял Петю, и тот сразу успокоился. Он понял: его дом – здесь.

Глава 14

Дом, в котором теперь жил Петя, был построен на Широкой улице в 1913 году и именовался «доходным домом Александра Эрлиха». Тетя Надя поселилась тут почти сразу после завершения строительства. Проходя по лестнице, Петя не раз видел табличку «Музей-квартира Елизаровых» на квартире этажом ниже и стоящий на площадке бюст Ленина, но не знал, кто такие Елизаровы. А между тем это была фамилия мужа старшей сестры Владимира Ильича, Анны. Он был состоятельным человеком, председателем крупной пароходной компании, и арендовал квартиру в одном из самых дорогих домов Санкт-Петербурга. С четой Елизаровых здесь же проживала и мать Ленина – Мария Александровна, а позже к ним присоединилась и младшая сестра вождя пролетариата – Мария.

В 1917 году апартаменты Елизаровых превратились в конспиративную квартиру, где с апреля по июль скрывались от преследования Временного правительства Ленин с Крупской. Здесь же накануне Октябрьского восстания проходили тайные собрания верхушки большевистской партии, при участии Сталина, Каменева, Зиновьева, Подвойского и других известных политических деятелей. Родственники Ленина прожили в доме Эрлиха до осени семнадцатого, в 1923 году улицу Широкую переименовали в улицу Ленина – еще при его жизни. А четырьмя годами позже квартира Елизаровых стала официальным музеем.

Надежда Антоновна рассказывала, что в год переворота неоднократно встречала в парадной незнакомых людей, а в начале лета особенно часто сталкивалась с каким-то вертлявым лысоватым субъектом. Тот неизменно вежливо раскланивался с ней: «Добрый вечер, мадам…» – при этом чуть картавя. Любопытно, что в этот же самый период куда-то исчез их старый консьерж-швейцар, а его место занял странный угрюмый тип с рябым лицом и отчетливым кавказским акцентом. В июле оба незнакомца разом исчезли, а прежний консьерж вернулся на свой пост. Надежда Антоновна не слишком гордилась своим знакомством с Лениным и Сталиным – видимо, потому, что революцию она до конца так и не приняла и достаточно много потеряла с приходом к власти большевиков. Но распространяться на эту тему, разумеется, не стремилась.

Убранство пятикомнатных теткиных апартаментов было дорогим и изысканным. Столовую-гостиную украшал гарнитур из отменного дуба: внушительных размеров буфет, стол на двенадцать персон, массивные стулья с резными спинками, а также канапе, пара банкеток и ломберный столик с креслами. Интерьер дополняли бархатные портьеры и огромные вазоны с комнатными растениями у окон. В спальне стоял большой платяной шкаф из карельской березы с замысловатой резьбой, роскошная кровать под балдахином, туалетный столик с зеркалом и пара пуфиков. Еще одна комната была не вполне понятного назначения: там находились всегда запертые на ключ шкафы и небольшой плюшевый диванчик. В кабинете – большой письменный стол из дуба, покрытый зеленым сукном, кожаное кресло и софа. Библиотека занимала отдельную комнату и насчитывала тысячи томов в высоких застекленных шкафах красного дерева с золотыми инкрустациями. В каждой комнате имелись роскошные финские печи, выложенные изразцами с барельефами медведей, на стенах – произведения живописи в дорогих рамах. Паркетные полы со сложным рисунком, в спальне и кабинете – темно-зеленые ковры с золотым узором. Высокие потолки украшала изысканная лепнина.

После декрета Ленина об отмене права частной собственности на недвижимость многим владельцам жилья пришлось «уплотниться» под угрозой быть вовсе выселенными и лишенными всего имущества. Новая норма предполагала не более одной комнаты на человека в семье. В редких случаях владельцам оставляли еще одно помещение «для профессиональных занятий». Дяде Васе удалось сохранить гостиную, спальню и кабинет, куда переехала библиотека. А в двух изъятых комнатах поселили не каких-нибудь матросов, чего страшно боялась Надежда Антоновна, а директора Русского музея Георгия Ефимовича Лебедева с женой и известную актрису. Но все равно тетя Надя была неимоверно зла на новую власть и до конца дней не могла смириться с ее беспределом.

Квартира на Римского-Корсакова, хоть и была до уплотнения еще больше площадью, чем тетина, имела гораздо более бедную обстановку. У Надежды Антоновны отовсюду била в глаза дворянская роскошь и дорогой шик, а Сергей Васильевич терпеть этого не мог, и все в его доме выглядело весьма скромно, но добротно.

Петя, хоть и бывал прежде не раз в тетиных хоромах, ходил по комнатам, как по музею. Он подолгу всматривался в картины, осторожно трогал замысловатые безделушки. Но особенно его привлекала библиотека. Тетя всячески поощряла этот интерес и сама подбирала для Пети книги, ассортименту которых могли позавидовать многие магазины.

Глава 15

Все радиоприемники были изъяты у населения в первые же дни войны. Их принимали на специальных пунктах, а после войны вернули владельцам – если было кому возвращать. Василий Васильевич тоже сдал свой дорогостоящий аппарат «СИ-235» – в корпусе из зеленой лакированной фанеры, с двумя диапазонами приема. Осталась только черная кухонная «тарелка». Именно оттуда восемнадцатого июля прозвучало объявление о введении карточек на продукты, одежду, обувь и мыло. За блок карточек брали символическую плату десять копеек – меньше, чем стоил проезд на трамвае.

Сообщения по радио о происходящем на фронте были очень скудными, но тревожными. Враги все ближе подбирались к городу. Красная армия несла большие потери, в тяжелейших боях уступая неприятелю район за районом. В течение июля и августа авианалеты происходили сначала примерно пару раз в неделю, потом чаще. Но пока затрагивали в основном южную часть города. Все начиналось с завывания уличных сирен, потом диктор объявлял: «Граждане! Воздушная тревога!» Затем сигнал метронома, который транслировался уличными громкоговорителями постоянно, начинал стучать вдвое чаще. По окончании налета раздавались звуки горна и сообщение: «Отбой воздушной тревоги».

В городе гибли люди, рушились дома, но это было где-то далеко от Петроградской стороны. Здесь, на самом севере Ленинграда, казалось, что город живет обычной жизнью. Только на улицах было непривычно мало народа, несмотря на пору летних отпусков и каникул. Ощутимых проблем с продовольствием не наблюдалось, карточки пока еще воспринимались как некая формальность.

Петя быстро освоился на новом месте. Тетя Надя беспрепятственно отпускала племянника гулять одного, но с условием обязательно бежать домой или в ближайшее укрытие при воздушной тревоге. Он изучил все окрестные дворы, познакомился со сверстниками. Погода стояла теплая и солнечная. С голубых тележек на колесах торговали мороженым: как правило, это были две круглых вафельки, а между ними – ложка пломбира. Повсюду привычные ларьки с газировкой, много кондитерских, где продавали любимые Петины булочки в шоколадной глазури и пирожные. Работали кинотеатры, ходил городской транспорт.

Однако ситуация ежедневно ухудшалась. Школа номер 55 на Левашовском, в которую Петя должен был пойти первого сентября, перестала существовать: ее спешно переделали под госпиталь, куда в огромных количествах свозили раненых с Ленинградского фронта. Четвертого сентября немцам удалось приблизиться к Ленинграду на расстояние полета пушечного снаряда, и начались регулярные артиллерийские обстрелы. Повсеместно открывались бомбоубежища, на улицах оперативно развешивали указатели, как пройти к ближайшему укрытию. Появились трафаретные надписи на фасадах домов: «Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна».

Василий Васильевич по долгу службы постоянно бывал в Смольном. Однажды он предложил и Пете побывать в штабе революции. Петя хорошо запомнил, что это было шестого сентября, в субботу. К историческому зданию, где размещались горсовет, горком и обком партии, подъехали на дядиной служебной машине рано утром. Едва остановились у ворот, рядом затормозил черный блестящий «ЗИС» с красным металлическим флажком на капоте. Из него вышел человек, которого Петя сразу узнал по газетным портретам – Клим Ворошилов. Ни с кем не здороваясь, он размашистым шагом направился к проходной в сопровождении двух военных. Дядя намеренно приотстал и шепнул, что вчера Климента Ефремовича назначили командующим войсками Ленинградского фронта, и вот теперь-то мы дадим фашистам прикурить.

Петя восторженно смотрел вслед легендарному маршалу, и ни ему, ни дяде не могло тогда прийти в голову, что этот человек поставил свою подпись под расстрельными листами на 18 000 человек, среди которых был и Петин отец. А всего через неделю Ворошилова, как не справившегося с обязанностями на посту командующего фронтом, заменили генералом армии Георгием Жуковым.

Сам Смольный больше понравился Пете снаружи. Внутри оказались мрачные коридоры с голыми стенами и скрипучими полами, заполненные торопливыми людьми, бесконечная вереница неуютных комнат с высокими потолками, печками-буржуйками и окнами без занавесок. В каждом помещении было битком народу, все наперебой говорили на повышенных тонах, трещали пишущие машинки, звонили телефоны. Множество столов с кипами бумаг и старинных шкафов, казалось, нагромождены хаотично, как бы временно. Стены увешаны картами и плакатами вперемешку с непременными портретами Ленина и Сталина. Обстановка производила впечатление какого-то нервозного сумбура, из-за многих дверей доносились крики и брань.

Петя провел в Смольном несколько часов, ни на шаг не отставая от дяди, который деловито ходил по кабинетам, получал, подписывал и передавал какие-то бумаги, звонил по телефону, разговаривал с разными людьми. Портреты некоторых из них Петя видел в газетах, но фамилий не вспомнил. Все обращали на Петю внимание, некоторые улыбались, трепали по голове. Напоследок дядя завел Петю в большой и очень красивый зал с белыми колоннами и замысловатыми люстрами, похожий на концертный. Только сцена была без занавеса, и на ней стоял длинный стол, покрытый красной материей, и трибуна с серпом и молотом.

– Здесь-то Ленин и объявил о революции! – торжественно сообщил дядя. – И все наши вожди здесь выступали и выступают. А может, и ты с этой трибуны будешь речи говорить когда-нибудь? – Дядя хитро прищурился, но тут же посерьезнел. – Только сначала надо с немцами расправиться…

Восьмого числа кольцо блокады замкнулось, и в тот же день произошел небывалый по масштабам налет фашистской авиации. Незадолго до захода солнца тишину в квартире нарушил вой сирен воздушной тревоги, на фоне которого вскоре послышался низкий нарастающий гул. Задрожали стекла. Петя выглянул в окно, и тут солнце как-то резко померкло: из-за дома, с западного направления, в небе показалась целая армада самолетов. Они летели довольно медленно, плотными рядами, перекрывая черными фюзеляжами солнечный свет. Гул уже перешел в рев, в доме все завибрировало.

Загрохотали зенитки сразу нескольких ближайших батарей, от лающего звука выстрелов закладывало уши. Если присмотреться, можно было увидеть, как снаряды рвутся в воздухе в клочья, не достигая цели. Самолеты продолжали движение в сторону центра города, словно не замечая суматошной пальбы противовоздушной артиллерии. С неба сыпались какие-то мелкие предметы, и там, куда они падали, вспыхивал яркий белый огонь, похожий на бенгальский, от его искр быстро загоралось все вокруг. Это был первый случай бомбардировки Ленинграда зажигательными бомбами, которые сразу прозвали «зажигалками». В результате в городе вспыхнули сотни пожаров.

Самолеты исчезли из поля зрения, а вскоре откуда-то издалека донеслись звуки мощных взрывов – такого Пете еще не приходилось слышать. Тетя оттащила его от окна, усадила на диван и обняла. Обоим было страшно.

Через несколько часов пришел мрачный и усталый дядя. Он рассказал, что сегодня бомбовыми ударами были полностью уничтожены Бадаевские продовольственные склады у Московских ворот, сильно поврежден Московский вокзал и разрушена городская водонапорная станция. Большие территории окутаны едким дымом пожаров: горят жилые дома, деревянные мосты. Люди задыхаются, многие остались без крова. Петя слушал эти новости как страшную сказку. А обычно внешне бесстрастная Надежда Антоновна тяжело дышала, прижав ладонь к груди.

На следующий день Петя с тетей отправились отоваривать карточки. На Петроградской никаких видимых повреждений не наблюдалось, но очередь у магазина оказалась гораздо больше обычной. Какая-то бабулька громко голосила:

– Господи, вот горе-то! Весь хлебушек, все запасы наши на Бадаевских сгорели подчистую! Что ж делать-то теперь?! Ведь с голоду помрем…

Откуда-то вынырнул милиционер и под локоть выволок тетку из очереди.

– Сейчас ей пропишут за паникерство, – не без удовлетворения прокомментировала тетя Надя. – Ты же помнишь, что вчера дядя сказал? Главные запасы в других местах хранятся, а сгорела самая малость, не больше двадцатой части. Конечно, все равно жаль, но проживем как-нибудь…

Действительно, основные объемы муки находились на мельнице имени Ленина и на комбинате имени Кирова. Но в сознании ленинградцев пожар на Бадаевских складах зафиксировался как главная причина последующего голода.

Глава 16

Через день, десятого сентября, массированный авианалет повторился, фугасные бомбы были сброшены на Кировский завод, судоверфь и универмаг «Гостиный двор». Вторичной бомбардировке подверглись Бадаевские склады, в результате от них остались только воронки. Тысячи «зажигалок» обрушились на торговый порт. Вспыхнула нефтебаза, на поверхности Финского залива полыхало разлившееся топливо. Сгорели склады городского хлебозавода.

А около десяти вечера война ворвалась и на доселе относительно тихую Петроградку. До этого Петя еще не слышал вблизи разрывов фугасных бомб – гулкие раскаты доходили откуда-то издалека, вражеская авиация бомбила объекты в других районах. Сначала загрохотали зенитки напротив дома, их залпы смешались с нарастающим ревом и воем самолета, и вдруг весь дом сотрясся от страшного взрыва. Погас свет, с потолка посыпалась штукатурка и куски лепнины, зазвенели вылетевшие из окон стекла. С подоконника упала и вдребезги раскололась любимая тетина ваза. Все произошло неожиданно, без объявления тревоги.

– В наш дом бомба попала! – истошно завопила соседка-актриса.

Все жильцы квартиры ринулись в бомбоубежище. Охваченные ужасом, ломились вниз по лестнице вместе с соседями по подъезду, что-то сумбурно выкрикивая и сшибая друг друга в кромешной темноте. И только тут надрывно взвыли сирены.

Убежищем был тесный подвал с потолком, подпертым шершавыми бревнами. Люди сжались в кучку, зажигали спички, тревожно озирались. Мужчины коротко нервозно переговаривались, женщины полушепотом молились.

– Да-а, здесь, если попадет, так засыплет, как в могиле. Только промучаешься, и вовек не найдут, – скептически проговорила тетя Надя, как бы сама себе. – По мне – так уж лучше в квартире сидеть. Там, по крайней мере, все сразу ясно: или жив, или мертв.

Петя не задумался, правильно ли рассуждает тетя, его колотила дрожь. Но сравнение бомбоубежища с могилой, где можно оказаться похороненным заживо, ему совсем не понравилось.

Вскоре объявили отбой тревоги, и люди потянулись к своим квартирам. Выяснилось, что бомба попала все-таки не прямо в дом, а где-то рядом. Дядя все еще не вернулся с работы, он частенько приходил за полночь. Надежда Антоновна разыскала свечу, и при ее слабом свете они с Петей ужаснулись увиденному: стекла в нескольких рамах выбиты, мебель и ковры покрыты известкой, карниз с тяжелыми гардинами лежит на полу, повсюду куски потолочной лепнины. Упало и разбилось большое зеркало, расколоты какие-то теткины флакончики и безделушки. На кухне обвалилась полка в буфете, пострадала посуда. Тетя Надя, однако, восприняла все разрушения стойко, не проронив ни слова. Хотя явно очень жалела свою вазу и другие старинные предметы. Картины, к счастью, не пострадали. Спать легли, так и не дождавшись дядиного прихода. Петя долго ворочался, ему все время казалось, что издалека вновь слышится звук приближающегося самолета.

Электричество починили уже к утру. А с разбитыми окнами было сложнее: стекло даже в мирное время купить было непросто. Надежда Антоновна вызвала дворника, и тот заколотил фанерой два окна в гостиной и одно в дядином кабинете. В квартире сразу стало сумрачно. Оставшиеся стекла заклеили крест-накрест бинтом, пропитанным клейстером.

Петя с соседом-ровесником Германом пошли посмотреть, куда же попала бомба. Оказалось, что удар пришелся в перекресток Большой Зелениной улицы и Геслеровского переулка – за три квартала от их дома. Глазам предстала страшная картина. В центре перекрестка, где раньше находилась будка регулировщика, зияла вытянутая воронка длиной более десяти метров, шириной метров пять и глубиной около трех. Вздыбились вверх искореженные трамвайные рельсы. Угол дома, где был вход в булочную, как ножом срезан. Наискосок обвалилась стена, обнажив интерьеры квартир, все вокруг завалено кучами битого кирпича, из которого торчали обломки балок и куски мебели.

Напротив поврежденного дома, где в здании церкви без куполов располагалось ремесленное училище, высилась огромная гора обломков, раскиданных до самого Ораниенбаумского сквера. Уцелевшие дома поблизости зияли темными провалами окон – все до единого стекла были выбиты. Стояла какая-то кладбищенская тишина: не наблюдалось ни пожарных, ни скорой помощи, ни каких-либо спасателей. Даже любопытных, вроде Пети с Герой, были единицы. Никто не лазал по руинам, не звал на помощь. Картина казалась настолько нереальной, что Петя некоторое время молча стоял, подавленный ужасающим видом хорошо знакомого места. Невыносимо было поверить, что здесь, в одной из самых оживленных точек Петроградки, в один миг было погребено все живое.

Дома Петя подробно рассказал об увиденном. Тетя только вздохнула и заявила, что в бомбоубежище больше не полезет: «От судьбы не уйдешь». Эти слова она последнее время повторяла часто.

Вскоре выяснилось, что гигантские разрушения вызвало падение сбитого немецкого самолета с бомбами на борту. От самого бомбардировщика практически ничего не осталось. На другой день у парадной Петю неожиданно окликнул дворник.

– Смотри-ка, что у меня есть для тебя…

Он указал куда-то вбок. У входа под угловую арку лежало колесо, размером как от подросткового велосипеда, но очень толстое и с мощной шиной.

– Это от германца сбитого, в Ораниенбаумском саду нашел – вон ведь куда его откинуло! Забирай на память. А может, пристроишь на что. Оно, похоже, с хвоста было, больно маленькое. А больше ничего от самолета и не осталось, только одно колесико и уцелело.

Петя, как и всякий мальчишка, обожал такие штуковины. Колесо оказалось совсем не тяжелым. Он подхватил подарок и радостно поволок домой, не забыв поблагодарить дворника. Тот улыбнулся и махнул фуражкой.

– Надежде Антоновне кланяйся!

От колеса немного пахло горелой резиной, по окружности блестящего диска шли выпуклые буквы Dornier. Тетка сделала брезгливое лицо, но все-таки не стала требовать немедленно отнести находку на помойку. А Петя задумался, для чего бы приспособить такую замечательную вещь. И в его голову отчего-то не приходила мысль, что перед ним предмет, совсем недавно бывший частью ужасного орудия убийства десятков ни в чем не повинных людей, живших по соседству до позавчерашнего дня.

Глава 17

Пока дядя собирался перенести Петины документы в другую школу, учебные заведения стали закрываться одно за другим. Вскоре на всю Петроградскую сторону осталось четыре школы, да и в тех занятия проходили частично в бомбоубежищах. Обучение шло только по самым важным предметам, а уроки длились вдвое короче положенного. Дядя с тетей единодушно решили, что толку от такой учебы для Петра не будет, только хлопоты и лишняя опасность.

Бомбежки теперь происходили практически ежедневно, хотя и щадили Петроградку. Обычно налеты начинались с наступлением сумерек, немцам удалось придумать средство, позволявшее избегать крушения самолета при столкновении с тросом аэростата: они стали соединять нос самолета с концами крыльев металлическими стяжками. Таким образом самолет приобретал форму остроносого треугольника и мог как бы раздвигать тросы аэростатов, а не цепляться за них.

Одновременно возросла интенсивность артобстрелов. Они были более опасны, так как начинались внезапно, и люди не успевали добраться до укрытий. Семнадцатого сентября случился самый продолжительный обстрел Ленинграда, город находился под непрерывным вражеским огнем более восемнадцати часов.

Во время налетов тетя Надя проявляла потрясающее хладнокровие, без малейших признаков паники. В бомбоубежище она не ходила, обычно просто ложилась в кровать и укрывалась с головой одеялом – не от страха, а чтоб не засыпало осколками штукатурки. Иногда Петя тоже не бежал в убежище, а оставался с тетей: дома было не намного страшнее. Он забивался в ванную комнату, садился в углу на пол и съеживался в комок при каждом взрыве фугаса, заставлявшем дом содрогаться. После отбоя Петя обычно звонил бабушке, и от сердца отлегало, когда слышал ее недовольный голос.

Разговоров о событиях в городе или на фронтах Надежда Антоновна никогда не заводила и сообщения по радио никак не комментировала. Какие-то дополнительные новости можно было узнать разве что от дяди да порой от мальчишек во дворе. Но сколько-нибудь детальной и достоверной информации о том, что происходило на фронте и даже в других районах города, у ленинградцев не было. В начальном периоде блокады никто из жителей и не подозревал, что они уже полностью отрезаны от внешнего мира. Знали, что фашисты «вокруг» и из города нельзя никуда выехать. Да и само слово «блокада» впервые прозвучало в официальных источниках лишь где-то в конце ноября. Люди в основном питались слухами, которые шепотом передавались в очередях. Конечно, продолжали выходить газеты, дядя Вася приносил их из типографий целыми ворохами и бросал подле печи. Все материалы были пропитаны фальшивым оптимизмом, шаблонные, как под копирку слепленные передовицы призывали не падать духом и заверяли в скорой победе над врагом.

Василий Васильевич пропадал на работе с рассвета и до ночи. С началом войны обязанностей у него еще прибавилось: требовалось контролировать большой поток новых агитационных материалов. Образцы этой продукции Петя коллекционировал. Здесь были и плакаты с лозунгом «Победа будет за нами!», изображавшие пожилого ополченца с винтовкой или суровых воинов-красноармейцев, и яркие листовки-страшилки размером с тетрадный лист – «Не болтай!» со стихами Маршака, и разнообразные карикатуры на Гитлера, похожего на крысу или клеща. И, разумеется, изображения зовущей Родины-матери художника Ираклия Тоидзе. Этот, пожалуй, самый известный образец агитации военного времени тиражировался по всей стране – в формате от открытки до гигантских полотен.

Девятнадцатого сентября произошел особенно страшный воздушный налет, в результате которого погибло более тысячи человек, был разрушен большой госпиталь на Суворовском, сильные повреждения получили Кировский театр и Гостиный двор. В последующие несколько дней фашисты уничтожили бомбовыми ударами почти все военные корабли в акватории Ленинграда, нанесли мощные удары по аэродромам на севере и востоке города.

Особый вред приносили зажигательные бомбы, их сбрасывали на город в огромных количествах. Бомбочка весом не больше килограмма легко пробивала крыши, обычно сделанные из листового железа, и начинала разгораться на чердаке снопом ярких искр, как мощный бенгальский огонь. Через какое-то время срабатывал внутренний взрыватель, и содержимое – горящая термитная смесь – разбрызгивалась на окружающие предметы. Достаточно было одной капле этого липкого вещества попасть на чердачные стропила или на доски пола, и деревянные конструкции немедленно загорались, и потушить их было уже сложно. Так сгорали целые дома, ведь во всех городских строениях перекрытия были из дерева.

Пожарные команды Ленинграда, конечно, не были рассчитаны на тушение такого количества очагов одновременно. Им в помощь повсеместно создавались отряды самообороны, в основном из живущих в ближайших домах подростков. Каждую группу возглавляли один-два взрослых. Где-то в середине сентября к Пете зашел Герман.

– Пошли в самооборону записываться! – выпалил он с порога.

На первом этаже в бывшем помещении консьержа собралось с десяток ребят возрастом примерно от десяти до пятнадцати лет, многих Петя знал. Молодая девушка с комсомольским значком записывала фамилии в тетрадку. Ее звали Нина. Вскоре подошел еще пожилой мужчина, представился Николаем Савельевичем. Он оказался руководителем бригады.

– Будем тушить «зажигалки». Кто боится – лучше не ходите. Если родственники возражают – сидите дома. Что именно делать, я покажу на месте. Как только услышите сигнал тревоги, сразу бегом на чердак, дверь наверху будет открыта. Возьмите фонарики, у кого есть, и варежки потолще, лучше кожаные. И противогазы не забывайте, надеюсь, у всех имеются? Некоторые снаряды могут оказаться с ядовитым газом. Пока такого не было, но на всякий случай…

Одну девочку и мальчика помладше Пети бригадир без разговоров отправил по домам. Нина выдала всем красные повязки с белой надписью: «Дружинник». Ужасно, но Пете в этот день хотелось, чтобы воздушная тревога началась поскорее. И ждать долго не пришлось. С теткой все было уже обсуждено, ее вердикт был кратким:

– Мужчина должен защищать свой дом. Только осторожнее там…

Стараниями ОСОАВИАХИМа, ленинградским отделением которого руководил до самого ареста Петин отец, все жители еще до войны были обеспечены противогазами. У Пети все было уже подготовлено заранее. С первыми звуками сирены он быстро нацепил на рукав красную повязку, перекинул через плечо ремень зеленой противогазной сумки. Фонарика дома не нашлось, но зато в сумке лежали старые дядины варежки, в которых тот таскал дрова из чулана.

Николай Савельевич уже ждал на чердаке. Кроме Пети с Германом, здесь был только еще один паренек из их парадной, лет четырнадцати, его звали Сашей. Остальных дружинников, как выяснилось, Нина увела расставлять по постам в соседние дома. Петя впервые оказался на чердаке и с интересом осматривался. Свод был высокий, мощные наклонные балки стропил уходили в темноту, куда не доставал свет одинокой электрической лампочки, свисающей на шнуре. Пол был засыпан песком вперемешку с опилками. Бригадир быстро и четко проводил инструктаж.

– Когда услышите стук по крыше, бегите в ту сторону. Как только бомба упала на пол, хватайте ее щипцами, да покрепче, и выкидывайте в ближайшее слуховое окно. Вот щипцы, правда, на всех не хватит… Остальные, будете дежурными – стойте у выхода на крышу и предупреждайте, когда будут бомбить поблизости. Если не успеваете добежать с бомбой до окна, тушите ее в песке. Вот, видите ящики?

Он посветил фонариком, и Петя увидел между стропилами несколько больших ящиков без крышек. Здесь же была пара невысоких металлических бочек с водой.

– Суйте в песок поглубже и не отпускайте, пока не потухнет. Можно на крайний случай и в бочке тушить, в воде. Но лучше песком. Если сразу не притушить, то примерно через минуту, а может, и раньше, сработает взрыватель и брызнет термит. Тогда уже сложнее потушить, да и сами можете пострадать.

Щипцов оказалось всего две штуки, одни достались Саше, а другие взял Николай Савельевич. Гера вылез наблюдать на крышу, а Петя, казалось, остался не удел. Но тут бригадир протянул ему лопату:

– А у тебя будет особое задание: если мы не будем успевать – закидываешь бомбы песком, а если уже взорвалась, то все брызги и все, что горит вокруг, засыпай хорошенько. Только осторожно, но и не мешкай. Понял?

И вот послышался тревожный низкий звук приближающихся самолетов. С земли выстреливали десятки белых лучей прожекторов, они лихорадочно шарили по темному небосводу, отыскивая цель. Поднимались стволы невидимых днем зениток. У Пети забилось сердце. Это было похоже на ощущения, когда он закидывал удочку в заводи, где только что вовсю били хвостами крупные рыбы. Но сейчас к азарту примешивалась изрядная доля страха. Загрохотали зенитки, заглушая вой сирен, и тут же снаружи послышался возбужденный крик Геры:

– Подлетают, готовьтесь!

Петя выглянул в слуховое окно: самолетов было несколько, один летел прямо на них, на небольшой высоте. Петя инстинктивно отпрянул, черная тень стремительно пронеслась над домом, и тут же громко ударило по железу крыши. И сразу еще раз, немного дальше. И еще. Совсем рядом с Петей упало на пол чердака что-то продолговатое, напоминающее палку колбасы. Предмет сразу стал с громким шипением разбрызгивать ослепительные бело-голубые искры. В кровле зияла рваная дыра.

– Сюда! Оно упало здесь! – заорал Петя, забыв, зачем ему дали лопату.

– Засыпай песком! – послышался голос Николая Савельевича. – Я сейчас…

Петя перевел взгляд и увидел, что бригадир тащит зажатую в щипцах точно такую же брызжущую белым огнем бомбочку. А чуть подальше Саша борется с третьей. Петя очнулся и принялся быстро накидывать лопатой песок с пола на шипящий цилиндрик. Тот, однако, продолжал разгораться – так, что было больно глазам, а искры норовили попасть на Петины штаны. Песка на полу было мало, Петя быстро метнулся к ближайшему ящику, зачерпнул полную лопату и высыпал на шипящую бомбу. И сразу затем – вторую. Искрение прекратилось, только белый дым еще сочился из-под кучки песка. Николай Савельевич быстро выкинул свою горящую «зажигалку» в слуховое окошко, подскочил к Пете, ловко прихватил опасный предмет длинными щипцами и отправил следом. Саша тем временем орудовал у ящика с песком. Оттуда еще вылетали искры, но видно было, что его бомба тоже обезврежена. Ее выбросили вслед за первыми двумя.

Петя выглянул на улицу: выброшенная бригадиром «зажигалка» искрилась посреди мостовой и вдруг с негромким хлопком вспыхнула и расплескалась по сторонам кусочками белого огня. Эти кусочки продолжали гореть каждый отдельно, но быстро затухали и превращались в мерцающие искры. Это было довольно красиво и напоминало новогодние хлопушки. Не думалось, что предназначение этих «хлопушек» – нести смерть людям.

Залпы зениток слышались уже лишь откуда-то издалека. А вскоре стихли сирены, и прозвучал отбой тревоги. Все вышли на крышу, где по-прежнему стоял на посту Гера. На юге, в районе Петропавловки, на другом берегу Невы и дальше горели дома. Дым, переходящий в низко ползущие над пожарами облака, был зловеще подсвечен багровым. Где-то завывали пожарные машины.

– Ну что, с боевым крещением вас! – нарушил молчание Николай Савельевич. – Молодцы, не подвели! В следующий раз при тревоге все по той же схеме. А инвентарь пусть здесь остается.

Перед тем как вернуться домой, Петя с Герой вышли на улицу и без труда нашли выброшенные бомбы. Две неразорвавшиеся были разбиты на куски, а от третьей остался только стабилизатор. Петя засунул несколько обломков в карман, а стабилизатор прибрал Гера. Потом он использовал его как стаканчик для карандашей. Дома Петя обнаружил, что прожег ботинок, но даже не почувствовал: к счастью, огонь не дошел до ноги. Надежда Антоновна была явно горда племянником и даже ничего не сказала по поводу испорченной обуви. А вечером похвасталась мужу:

– Петр-то у нас совсем взрослый стал. Сегодня наш дом от пожара спас с товарищами.

Дядя был поражен. Петя в его глазах еще оставался ребенком, нуждающимся в защите, а тут такое дело… Он даже не нашелся, что сказать, но протянул Пете руку и крепко пожал. И это было для Пети наилучшей похвалой за смелость.

Глава 18

Во время следующей тревоги на чердаке с ребятами вместо Николая Савельевича дежурила Нина, а еще через несколько дней Петя, Гера и Саша были втроем. А потом и Саша куда-то пропал вместе со щипцами, или его перевели на другой дом. Петя остался охранять чердак вдвоем с Герой, они поднимались туда сразу по сигналу тревоги, не пропуская ни одного налета. Обычно сидели у открытого выхода на крышу и следили за приближением вражеских самолетов. Но с того первого запомнившегося дежурства на дом Эрлиха больше ни одной «зажигалки» не упало, и вообще самолеты, по счастью, обходили их жилище стороной.

Вскоре немцы стали применять усовершенствованные зажигательные бомбы, которые уже невозможно было потушить силами самообороны, с помощью песка и воды. Они обладали гораздо большей воспламеняющей силой и вдобавок поражали осколками при взрыве боеголовки. Такие «зажигалки» можно было только выбрасывать на улицу, но и это было очень опасно для окружающих. Ленинградские ученые придумали обмазывать деревянные стропила на чердаках составом на основе суперфосфата, который применялся в качестве сельскохозяйственного удобрения и имелся в городе в больших количествах. Эти работы проводились массово по всему Ленинграду, в ударном темпе. Дежурство мирных жителей на чердаках прекратилось, оставалось надеяться лишь на огнезащитные свойства суперфосфата.

Одним из заметных печальных событий осени, связанных с применением зажигательных бомб, стало уничтожение американских гор – масштабного аттракциона, существовавшего в саду госнардома. Так называлась в те годы территория, прилегающая к современному комплексу «Великан Парк». История этого сооружения примечательна. На рубеже двадцатого века по инициативе принца Ольденбургского был построен «Народный дом императора Николая II» – огромное здание с концертным залом, театром, ресторанами и оранжереями. Он имел колоссальную популярность в Петербурге, с оперной сцены выступали Шаляпин, Собинов и Нежданова.

После революции здание заняло городское правительство, но вскоре весь комплекс передали министерству просвещения, переименовав в «Государственный народный дом имени Карла Либкнехта и Клары Цеткин», который в народе прозвали просто «госнардом». Впоследствии здесь обосновались Театр имени Ленинского комсомола («Балтийский дом»), кинотеатр «Великан», планетарий и мюзик-холл.

А в 1934 году рядом с госнардомом выстроили впечатляющие американские горки – комплекс, включающий довольно искусную имитацию чего-то наподобие большого скалистого каньона, высотой до 40 метров, с обрывистыми ущельями, скалистыми пиками, пещерами и тоннелями. Все это петлями опоясывали рельсы для вагонеток аттракциона, который и вправду был экстремальным и не имеющим аналогов даже в Европе. Горки имели беспрецедентную популярность, Ленинградцы стояли в огромных очередях, чтобы испытать острые ощущения. Сходные по масштабу сооружения даже сегодня увидишь не в каждом Диснейленде.

Семнадцатого октября, в час, когда уже начало темнеть, а аэростаты еще не успели поднять, на Петроградскую сторону прорвался один-единственный вражеский самолет, который точным бомбометанием сбросил на горки порцию мощных зажигалок. Весь каркас аттракциона был сделан из дерева, а горные породы имитировались штукатуркой, нанесенной на фанеру, поэтому все сооружение вспыхнуло в один миг, как порох. Свидетели говорили, что это было невиданное зрелище, похожее то ли на извержение вулкана, то ли на чудовищный фейерверк: громкий треск горящей сухой фанеры, пламя до неба, фонтаны искр. В соседних домах от жара лопались стекла, всю округу быстро заволокло дымом.

Пожар был настолько мощным, что его наблюдали даже из окон дома Эрлиха, находившегося на противоположном конце Петроградского острова. Зачем немцам потребовалось уничтожать развлекательный комплекс? Немногие знали ответ на этот вопрос. А дело было в том, что в недрах гигантского сооружения в условиях секретности были устроены резервные склады продовольствия. Получается, что имела место утечка информации и предательство… Некоторые очевидцы даже утверждали, что непосредственно перед налетом видели, как с территории горок кто-то стрелял сигнальными ракетами – не иначе как для обозначения цели бомбардировщику.

Ближе к зиме атаки с применением именно зажигательных бомб стали довольно редким явлением, и сбрасывали их не ящиками, как вначале, а достаточно «экономно», как правило – одновременно с разрывными фугасами. А для подростков из отрядов самообороны нашлись другие задачи. Тех, кто был постарше, прикомандировали в помощь патрульным отрядам. Кто-то отправился пополнять запасы песка, переносить огнетушители. Другие поквартально обходили дома и делали записи о соблюдении режима светомаскировки. Петя надеялся, что им с Германом дадут какое-нибудь общее поручение, но внезапно выяснилось, что семья соседа перебирается куда-то в пригород – к родственникам, у которых было свое хозяйство. В итоге Петя получил индивидуальное задание: во время воздушной тревоги стоять на углу Газовой и Левашовского, прямо напротив своего дома, и направлять прохожих в ближайшее бомбоубежище. Этим он теперь занимался при каждой тревоге и подходил к поручению крайне ответственно.

Во время очередного артобстрела Петя с красной повязкой на рукаве бодро вышагивал взад-вперед по широкому перекрестку. Было ощущение, что это поручение едва ли не важнее, чем тушение «зажигалок» на чердаке. Стреляли на этот раз именно по Петроградке. Заслышав свист снаряда, Петя каждый раз инстинктивно пригибался, хотя и помнил, что говорил дядя: если ты слышишь свист снаряда, то это значит, что он уже пролетел мимо. Было сильное желание рвануть в безопасное место, но грохот взрыва раздавался где-то вдалеке, и он вновь кидался наперерез редким прохожим с криком: «Пройдите в убежище, вон в той парадной…» Но люди лишь отмахивались и продолжали свой путь – быстрыми перебежками, прижимаясь к стенам домов. В бомбоубежище не хотел идти никто, все стремились скорее попасть домой, видимо, рассуждая: если уж суждено умереть, то пусть это случится там.

И вдруг произошло страшное. Над Петиной головой мелькнуло что-то темное, воздух рассекла волна не просто свиста, а чудовищного рева. Черная тень влетела в окно третьего этажа школы, где теперь размещался военный госпиталь, и вся округа сотряслась от ужасающего взрыва. Петю качнуло, ударило с двух сторон по ушам, словно тяжелыми горячими подушками. Внутри здания полыхнуло красно-оранжевое, а дальнейшее упавший на землю Петя видел как в замедленном кино.

Сначала брызнули оконные стекла, и из проемов вылетели какие-то бело-красные куски, затем фасадная стена, как живая, вспучилась, пошла трещинами и выломалась наружу, будто кто-то огромный ударил по ней изнутри кулаком. Гигантские обломки осыпались вниз, за ними сложилась и провалилась часть крыши. Изнутри летели железные кровати, рваные доски, кирпичи и много бело-красного. Всё мгновенно окутал черный дым вперемешку с пылью, сквозь эту завесу в глубине уцелевшей части здания полыхал огонь. Пете казалось, что все происходило в тишине, но на самом деле у него просто заложило уши. Еще плохо соображая, он вскочил на ноги и опрометью кинулся домой.

Слух вернулся не сразу. Тетка была сама не своя, очищая Петино пальтишко, покрытое толстым слоем пыли. Она не знала, то ли ругаться, то ли радоваться, что племянник цел и невредим. Наконец выдала резюме.

– Ну вот что: с дежурствами этими на улице покончено. Все равно толку никакого, а ты нам еще живой нужен.

Петя даже не знал, что на это возразить, да и стоит ли? От близкого взрыва в гостиной вылетело еще одно стекло, хоть и было заклеено бинтом. С улицы несло холодом, и тетка, дожидаясь дворника с его фанерой, занавесила окно одеялом. Комната стала еще больше напоминать мрачную пещеру.

После разразившейся на его глазах трагедии Петя довольно долго ходил притихший и задумчивый. Он как будто разом повзрослел, посерьезнел. Сам стал предлагать тете сделать что-то по хозяйству, сходить отоварить карточки. Он даже охладел к собирательству осколков снарядов на улицах, чем увлекались все ленинградские мальчишки.

Во время обстрелов они с тетей в убежище не спускались, тем более что недавно разнесся слух о массовой гибели жильцов одного дома именно в подвале. Надежда Антоновна по обыкновению заваливалась в кровать под одеяло, а Петя никак не мог преодолеть панику. Перед глазами все время стояла картина уничтожения госпиталя с вылетающими из окон кусками тел. Если об авианалетах предупреждали сирены хоть за какое-то время, то обстрелы всегда начинались внезапно. Пронзительный вой снарядов буквально сковывал Петю ужасом. Сначала он бегал отсиживаться в ванной комнате, а потом дядя подсказал более безопасное место: в дальнем торце коридора, где сходились три капитальных стены. Петя садился там на маленькую скамеечку и при слабом свете пытался читать какую-нибудь книгу, чтобы хоть немного отвлечься и не прислушиваться к звукам смерти, доносящимся с улицы. Он изо всех сил убеждал себя, что снаряд не пробьет толстые стены дома Эрлиха, но тут же вспоминал, какой неимоверной толщины были стены у некоторых домов, лежащих теперь в руинах, и липкий страх вновь и вновь заставлял его сжиматься всем телом.

Глава 19

Осень сорок первого в Ленинграде выдалась необычно холодной. С октября начались устойчивые заморозки, а в середине месяца выпал снег, который уже не таял до весны. На праздник Седьмого ноября было минус десять, а через месяц ночные температуры упали до неслыханных для этого времени двадцати пяти градусов мороза.

Остро встала проблема дров. Центрального отопления, горячей воды и газа в квартире изначально не было – как и практически во всех ленинградских домах. До войны тепловые сети находились в зачаточном состоянии, обслуживали всего около тысячи городских объектов – в основном больницы, бани, правительственные и общественные учреждения. Обычные люди нагревали воду дровяными колонками, комнаты отапливали буржуйками, голландками или каминами, а пищу готовили на дровяных плитах, керосинках и примусах. Газовые плиты были редчайшей новинкой, да и с приобретением баллонного газа имелись сложности. Так что люди и не очень-то стремились обзавестись дорогостоящим новомодным оборудованием, полагая, что хорошо проверенные традиционные плиты и колонки гораздо надежнее. А электрообогреватели иностранного, а именно немецкого производства использовались, по слухам, только в номерах «Астории» – это была совсем уж запредельная роскошь.

Дров требовалось много. Обычно запасы делались на всю зиму в сентябре, дрова приобретались по разнарядкам, завозились грузовиками и складировались в подвалах или в дровяных сараях во дворах. Но в этом году война нарушила привычный уклад и в этой сфере, городские службы были не в состоянии обеспечить всех в нужном объеме. А ранние холода резко изменили обычный режим потребления. В конце октября дровяной чуланчик при кухне в квартире Надежды Антоновны опустел. Она попросила племянника натаскать поленьев из дровяника в подвале и очень удивилась, когда Петя принес всего четыре охапки и сообщил, что больше в их отсеке ничего нет.

Петя начал ежедневные рейды по окрестностям в поисках какой-то древесины. Увы, в этом занятии у него обнаружилось множество конкурентов. Удивительно, как он раньше не обращал внимания, что куда-то исчезли все деревянные заборы, скамейки с улиц и даже перила парапета с набережной Карповки, сделанные из толстого деревянного бруса.

Напарником в поисках стал живший в соседнем доме Игорь, годом постарше Пети. Он предложил отличную идею: вытаскивать деревянные конструкции из разрушенных домов. Но даже вдвоем это было делать очень непросто и опасно. Тяжелые обледенелые обломки балок и половые доски были неподъемными, а все, что полегче, уже кем-то растащено. Иногда им везло, и удавалось набрать паркетин или выломать уцелевшую деревянную раму. Чтобы подобраться к ней, приходилось карабкаться по обломкам шатающихся разрушенных стен, иногда на верхних этажах. Игорь ловко орудовал отцовской монтировкой, а Петя – выданным теткой гвоздодером. Но с каждой вылазкой им приходилось все больше отдаляться от дома, а конкуренция с местными «заготовителями» становилась все острее, доходило до стычек. В одном из домов Игорь чуть не сорвался в разрушенный пролет, а в другом Пете отдавило ногу тяжелым обломком.

Довольно быстро все доступные запасы древесины в разрушенных домах района иссякли: желающих было слишком много. Когда бомба попадала в какой-то дом, стоило лишь чуть остыть пожарищу, туда устремлялся поток охотников за оставшимся топливом. Вряд ли это можно было назвать мародерством: люди боролись за свою жизнь. Порой Петя с завистью поглядывал на пару женщин, споро распиливающих двуручной пилой мощные балки и половые доски. У них с Игорем такого инструмента не было. Удавалось иногда разжиться обломками мебели, остатками паркета или не замеченной другими под снегом небольшой доской. Удивительно, но городские и особенно парковые деревья сразу стали негласным табу для охотников за дровами. Конечно, бывало, что кто-то обламывал небольшие ветки, но ни в Михайловском, ни в Летнем саду, а также на Марсовом поле ни одно дерево за всю блокаду не было срублено!

Дома Петя замерзшими руками с помощью ножовки и большого тесака разделывал на кухне добытую древесину и топил печку в самой маленькой комнате, куда они все трое уже давно съехались. Хорошо, что хоть газеты дядя приносил регулярно, но их хватало только на растопку. Удавалось довести температуру в помещении еле-еле до плюсовой, из-за чрезмерно высоких потолков комната никак не хотела прогреваться. К тому же тепло быстро улетучивалось через щели в забитых фанерой окнах – несмотря на то, что Надежда Антоновна старательно уплотняла проемы всевозможными тряпками. Чтобы не топить еще и кухонную плиту, тетка умудрялась кипятить воду в печке. Но для приготовления нехитрой еды все равно использовала керосинку, хотя керосин был чуть ли не на вес золота.

Бывали дни, когда абсолютно никаких дров найти не удавалось, и тогда в печку отправлялись сначала табуретки, затем стулья, потом паркет из дальней части коридора, а дальше – журналы и книги… Тетя Надя довольно спокойно отдавала огню предметы мебели, но когда доходило до печатных изданий, даже вроде бы совсем ненужных, ее лицо искажала гримаса боли. Иногда Петя бросал на угли мелкие кусочки зажигательных бомб, и те вспыхивали, освещая комнату ослепительно-белым светом.

Соседи по квартире как-то незаметно сменились. Сотрудник Русского музея еще в августе уехал вместе с эвакуированной экспозицией в Горький. Актриса тоже куда-то исчезла, а вместо них в свободных комнатах поселились художник Завьялов с мамой и доцент Политеха Васильев с совсем молоденькой женой Светой. Петя слышал, как тетя с дядей говорили, что Света – его студентка. Художник сразу ушел на фронт, осталась его мать Серафима Михайловна, тихая улыбчивая старушка.

С каждым днем блокады ситуация в городе ухудшалась. Начались отключения электричества в жилых домах. Для домашнего освещения придумали использовать коптилки – пузырьки с горючим и фитилем, они были экономичными. Большим дефицитом стали спички: все спичечные фабрики оказались на оккупированных территориях. Зажигалки неимоверно подорожали, а курильщикам приходилось пользоваться древним приспособлением – огнивом.

Но самой серьезной из проблем осажденного города была катастрофическая нехватка продовольствия. Первое время продукты по карточкам можно было приобретать в любых магазинах. В начале сентября дневной рацион еще мало отличался от довоенного, но ближе к концу месяца продовольствия стало ощутимо не хватать, везде образовывались большие очереди. С октября нормы хлеба по карточкам были урезаны сразу вдвое: до 400 граммов рабочим и 200 – детям и иждивенцам. Остальные продукты – крупы, жиры, сахар – стали практически недоступны в магазинах, хотя карточки на них по-прежнему выпускались. В городе начался массовый голод.

С некоторого времени каждая семья была прикреплена к определенной торговой точке по месту жительства, чтобы избежать хаоса и излишней толкучки при отоваривании карточек. Но все равно терзаемые мучительным голодом люди выстраивались в очереди у магазинов еще с ночи, желая в первых рядах получить свою пайку и в страхе, что на всех не хватит. Мгновенно образовался черный рынок продовольствия, но там в основном процветала не продажа продуктов за деньги, а обмен на ценные вещи.

Надежда Антоновна с Петей отоваривались в помещении булочной на углу Ленина и Геслеровского. Окна всех работающих магазинов были снаружи заколочены досками и кое-где еще дополнительно заставлены штабелями ящиков с землей и песком. Внутри всегда было сумрачно, горела лишь слабенькая лампочка у весов на прилавке, а когда электричества не стало – керосиновая лампа или коптилка, при тусклом свете которой продавец скрупулезно, до грамма отвешивал норму, манипулируя с довесками.

Надежда Антоновна была по природе довольно беспечной и никогда не создавала дома каких-либо запасов продуктов или хозтоваров. Но буквально накануне введения карточной системы по какому-то наитию, ни с того ни с сего, купила десятикилограммовый мешок риса. С наступлением тяжелых голодных дней дядя «позаимствовал» в переплетном цеху несколько плиток столярного клея. Тетка разрубала окаменелые брикеты на кубики, размачивала, отфильтровывала всякий мусор и варила «бульон» с добавлением пары ложек риса из того самого спасительного мешка, лаврового листа и нескольких горошин черного перца. По комнате распространялся поистине волшебный запах! Петя с нетерпением ждал готовности блюда, глотая слюну. К «супу» прилагался кусочек хлеба. Надежда Антоновна, любительница пунктуальности, аккуратнейшим образом делила дневную норму на три части для каждого члена семьи и запрещала съедать хлеб в неурочное время. «Бульон» подавался строго в два часа дня – по довоенному расписанию.

Несмотря на постоянный нестерпимый голод, Пете приходилось придерживаться режима – тетя даже сейчас не отступала от своих правил и не делала поблажек.

Где-то в середине октября у Надежды Антоновны украли все карточки на месяц. Видимо, кто-то на выходе из темной булочной залез к ней в сумку. Это был тяжелый удар, совсем без хлеба было явно не протянуть. Теперь, чтобы хоть как-то продержаться до получения ноябрьских карточек, необходимо было идти на Дерябкин рынок. Так называли толкучку в районе дома 54 по Малому проспекту, где еще до революции существовал известный рынок купца Дерябкина. Теперь здесь обитали спекулянты, мародеры и другие темные личности, у которых можно было разжиться продуктами неизвестного происхождения: крупой, сахаром, маслом и даже чем-то мясным. Но в первую очередь, конечно, хлебом. Причем деньги продавцы старались не брать, а если и брали, то цены были немыслимыми. В основном требовали взамен ювелирные изделия, добротную одежду – особенно меха и кожу, и другие ценные вещи. Спросом пользовался алкоголь и табак. Здесь же заключались сделки об обмене на продукты дорогой мебели и антиквариата. Дерябкин рынок и подобные ему в других районах города для многих ленинградцев были последним шансом на спасение от голодной смерти.

Дядя принес из какой-то подведомственной типографии бутылку синего денатурата – смеси этилового спирта с керосином и метанолом. Эту жидкость использовали для промывки печатных машин, но было и немало желающих принять отраву внутрь. Тетя Надя проявила необычную для нее практичность, разлив литровую бутыль по небольшим шкаликам. Три взяла с собой. Потом Петя видел, как она достала из шкатулки и припрятала где-то в глубине декольте нечто, завернутое в носовой платок. Тощая пачка денег была засунута во внутренний карман пальто, после некоторых раздумий прихваченный еще булавкой.

Рынок был переполнен людьми, причем они четко делились на две категории по внешнему виду. Те, кто принес сюда, возможно, последние сколько-нибудь ценные вещи, были похожи на скелеты с обтянутыми темной кожей лицами, замотанные невесть в какие тряпки. Среди них выделялись вполне упитанные продавцы в добротных полушубках и валенках. Тетка без труда вычислила пару одетых в полувоенную форму небритых мужичков с бегающими глазами – такие как раз и были основными потребителями спиртного. Отчаянно торгуясь, Надежда Антоновна выменяла на один флакончик двести граммов хлеба, на другой – пять кусочков сахара, а на третий – плитку дуранды почти на полкило. Так назывался прессованный подсолнечный или конопляный жмых. В первое время его продавали по карточкам, но вскоре по неизвестной причине это прекратилось, и дуранду можно было только выменять на рынке.

Тетка страшно радовалась «добыче», а Петя от одного запаха чуть не терял сознание. Он растолок часть дуранды в ступке, замешал на воде, а потом из этого «теста» они с тетей пекли в печке маленькие лепешки на технической олифе. Кусочки дуранды было вкусно и просто так сосать, у Пети она почему-то ассоциировалась с халвой, вкус которой уже совсем забылся. А к вечернему морковному «чаю» ему было выдано полкусочка рафинада. Петя выпил буроватый кипяток, а сахар положил за щеку, только когда уже лег спать – как всегда, в двух свитерах, теплых штанах и шерстяной шапке. Сразу стало невыразимо уютно и легко, как бывало в родном доме, в своей кроватке, рядом с мамой и папой. Петя уснул крепким безмятежным сном, едва сахар рассосался во рту.

Глава 20

Через день поход на рынок повторили, на этот раз удалось разжиться еще четвертушкой хлеба, стаканом грязного пшена и купить за двести рублей пять крупных, но чуть подгнивших картофелин. На этом запасы денатурата кончились, а добыть еще дяде Васе пока не удавалось: за подобными материалами довольно строго следили.

Несмотря на приобретенное на рынке, семье Василия Васильевича с огромным трудом удалось дотянуть до получения ноябрьских карточек. Надежда Антоновна заметно похудела, а Петя, который и так всегда был щуплым, заметил, что с него стала сваливаться одежда. Дядя Вася уже давно ходил на работу пешком, причем ему приходилось преодолевать большие расстояния. Иногда за один день требовалось посетить Смольный, управление на Невском и еще какую-нибудь типографию, а то и две. В очень редких случаях его подвозили на машине: подавляющее большинство чиновников даже высокого ранга перемещались пешком, потому что в городе не хватало бензина для пожарных, милиции и скорой помощи.

Никаких особых привилегий, кроме обедов в обкомовской столовой, дядя Вася не имел. Ему полагалась такая же норма хлеба по карточкам, как рядовому рабочему. Но столовая все-таки здорово выручала, кормили там сносно, давали каши, жиденькие супы и даже иногда что-то мясное. Но уносить что-либо с собой строжайше запрещалось. Несмотря на это, дядя иной раз умудрялся принести в кармане полкотлеты или немного серых макарон в носовом платке. Садился у печки, смертельно уставший, замерзший и сгорбленный, и со слезами на глазах смотрел, как родственники заглатывают эти деликатесы.

В ноябре ситуация с продовольствием ничуть не улучшилась, хотя по радио заверяли, что вопрос будет вот-вот решен на самом высоком уровне. Вообще официальной информации приходилось доверять все меньше, почти вся правда была под цензурой. Вместо важных для ленинградцев известий о реальном положении дел на фронте по радио постоянно выступали какие-то «герои», обязательно коммунисты или комсомольцы, рассказывающие о своих подвигах, которые по сути были заурядными боевыми эпизодами. Без конца слышались многословные рассказы то о каком-то колхознике, который откормил бычка «специально для бойцов Красной армии», то о комсомолке, связавшей три пары носков для советских летчиков. Чрезвычайно долго транслировались концерты классической музыки.

Газеты уделяли оперативным сводкам маленькую колонку – несколько абзацев скупых и смутных сведений. Остальные полосы заполняли пафосные призывы не падать духом, сдавать кровь и все что только можно для фронта. Ленинградцев возмущали и некоторые фотоматериалы, например, много шума наделало фото из цеха кондитерской фабрики, которая, оказывается, исправно работала всю блокаду. Только продукцию ее потреблял строго определенный круг лиц. Впоследствии было дано разъяснение, что фото опубликовано, «чтобы показать советскому народу на большой земле, что в Ленинграде положение не такое уж бедственное». Зачем была нужна такая ложь и «успокоение» населения за пределами блокадного кольца – неизвестно.

Вместе с тем на город стали массово сбрасываться с фашистских самолетов листовки примерно такого содержания: «Жители Ленинграда! Продолжая сопротивление, вы обрекаете свои семьи на гибель. Не верьте наглой лжи ваших комиссаров, требуйте мирную передачу города германским властям. Германия борется не против советского народа, а против Сталина и НКВД. Германцы не тронут мирное население…»

Одну такую листовку Петя как-то поднял на улице и показал дома тете. Он, конечно, понимал, что написанному верить ни в коем случае нельзя, но внутри вдруг дрогнула какая-то маленькая болезненная струнка. И отчего-то вспомнилось о родителях. Тетка бегло взглянула, и лицо ее исказилось.

– Никогда!.. Слышишь? Никогда не смей подбирать это! – выкрикнула она Пете в лицо, яростно скомкала грязно-желтый листок и швырнула в печь.

Петя остолбенел. Никогда тетя Надя не кричала на него так гневно, даже когда он на даче опоздал с речки на целый час к ужину, забыв обо всем из-за невиданного клева. Впрочем, Надежда Антоновна тут же успокоилась, порывисто прижала племянника к себе и прошептала ему в макушку:

– Все будет хорошо. Надо просто еще немножечко потерпеть…

Петя и не догадывался, что не только за хранение, но и даже за чтение таких листовок можно было получить вплоть до высшей меры. Сотрудники НКВД и их агенты-стукачи никуда не делись, и всю блокаду в городе продолжалась охота на врагов народа и шпионов, в процессе которой выполнялись разнарядки по количеству выявленных и расстрелянных, а районные начальники состязались в перевыполнении планов. Но Надежда Антоновна разволновалась скорее не из-за этого, а потому что фашистская пропаганда ей была мерзка сама по себе. Какими бы ни были ее отношения с советской властью, патриоткой России она оставалась до конца дней.

А что касается блокадных судов, они вершились без проволочек и крайне сурово – «по законам военного времени». Например, известен случай, когда уставший после смены рабочий не углядел за печкой, отчего сгорел дом на улице Маяковского. Никаких жертв не было, но человека расстреляли.

С двадцатого ноября норма хлеба по карточкам неожиданно еще снизилась и достигла минимальной: 125 граммов на иждивенца и 250 граммов на работающего члена семьи. На троих с дядей Васей причиталось полкило. По карточкам это стоило пятьдесят копеек. А на черном рынке – рублей двести, а то и триста, но даже за такие деньги хлеб купить было трудно, продавцы предпочитали обмен. При этом изрядную долю в полусырой массе составлял жмых, отруби, соевая мука и просто древесные опилки. Но даже за этим хлебом приходилось подолгу стоять в очередях на лютом морозе, потому что никто точно не знал, во сколько начнется торговля и хватит ли на всех. И вкуснее и вожделеннее этого хлеба ничего быть не могло. Петя, казалось, ощущал его аромат еще метров за двадцать до дверей булочной. А когда выходил и торопливо проходил мимо очередной отоварившийся счастливец, вся очередь непроизвольно поворачивала головы, улавливая ссохшимися ноздрями волну запаха от спрятанной за пазухой пайки.

Есть хотелось постоянно, возможно, еще больше – от сознания, что есть нечего. Все Петины мысли вращались вокруг еды, было крайне сложно сконцентрироваться на чем-то ином. Тетя Надя между тем жестко придерживалась издавна установленного распорядка дня и режима питания. Утро обычно начиналось с «чая». Настоящий чай давно закончился, как тетка ни пыталась экономить, и в качестве утреннего напитка сначала выступал отвар каких-то трав, потом морковных очисток, а потом и просто кипяток. Его тетя немного подсаливала, по совету соседки – получался этакий «физраствор». К чаю прилагался ломтик хлеба – треть дневной нормы. По размеру он был меньше ломтика теперешней стандартной буханки, которые продаются в нарезке. После завтрака Петя почти сразу начинал смотреть на большие напольные часы с маятником в ожидании обеда, который подавался ровно в два часа и состоял из уже традиционного рисового бульона с лавровым листом и такого же ломтика хлеба. Тетка постоянно ругала Петю за то, что он заглатывает суп, не дожидаясь, пока тот остынет, и всю пайку хлеба сразу жадно запихивает в рот.

– Не спеши, хлеб ешь по крошечке. И запивай бульончиком не спеша, по ложке – так сытнее будет.

Но выполнять эти наставления было сложно. Запах еды мутил голову, и все, что подавала тетя, поглощалось мгновенно. Сама Надежда Антоновна старалась есть чинно и постоянно ловила на себе голодный взгляд племянника, уже заглотившего свою порцию, отчего ей становилось неловко. Иной раз она отщипывала кусочки от своей доли хлеба и протягивала Пете. Тот очень смущался, пытался отказываться, но эта борьба с собой продолжалась недолго: соблазн был нестерпим, тем более тетя постоянно уверяла, что при ее комплекции недоедать даже полезно. Хотя сама уже весила едва ли не меньше, чем в пору своей дореволюционной модельной деятельности.

Ужин начинали в восемь. Это, как правило, был главный прием пищи. Меню могло варьироваться: от жареных на олифе лепешек, в которые шло все, что можно было условно назвать съедобным и истолочь, – до нечастых сюрпризов в виде контрабандой вынесенной дядей из обкомовской столовой вареной перловки, моркови или даже сосиски. На ужин съедали оставшуюся треть дневной нормы хлеба.

Запросы менял на рынке росли ежедневно. За обручальное кольцо можно было разжиться стаканом манки или небольшим куском сливочного масла. Стакан сладкой земли из-под сгоревшего сахарного склада стоил сто рублей. За тетину артистическую горжетку из горностая дали полкило хлеба.

– У продавщицы в сумке было целых три буханки… – растерянно рассказывала Надежда Антоновна, вернувшись с Дерябкиных рядов. – Интересно откуда?..

Однажды вечером в дверь постучали. Надежда Антоновна взяла коптилку и зашаркала по длинному коридору. На темной площадке стояла какая-то женщина, замотанная в кучу платков, так, что даже лица было не рассмотреть. Она сразу забормотала скороговоркой:

– Дуранда сладкая, питательная, меняю на хлеб-крупу-сахар-картошечку, что дадите из продуктов, люди добрые…

Она приоткрыла сумку, буквально набитую толстыми темными пластами. У Пети, который выглянул на лестницу вслед за тетей, сразу свело слюнные железы, он не мог оторвать глаз от сумки. О хрустящих прессованных жмыхах в последнее время уже мечталось, как о недоступном деликатесе. Тетка чуть помялась, затем прошла в комнату и вернулась со стаканом риса. Торговка мигом ссыпала его в свой мешочек и вытащила из сумки здоровенную и толстую плитку темно-коричневого цвета.

– Столько хватит, хозяйка?

Тетя Надя быстро смекнула, что на Дерябке за стакан риса дали бы от силы половину такой плитки, и одобрительно закивала. Продавщица сунула ей дуранду и проворно затопала вниз по лестнице, быстро скрывшись во мраке.

На кухне при свете керосиновой лампы дуранда показалась темнее, чем обычно. Но на рынке встречались плитки совершенно разного цвета – от темно-бежевого до буро-серого, потому что дуранду прессовали из разного сырья и на разных фабриках. Так что и коричневый цвет не насторожил. Тетка отколола тесаком маленький кусочек с угла плитки и дала на пробу Пете, тот с жадностью принялся сосать и жевать. Но через несколько секунд замер, удивленно вытаращив глаза, и стал искать, куда бы плюнуть. Во рту мерзко скрипело горькое крошево с привкусом навоза.

– Тетя Надя, это… Это не оно! Я не знаю, что это, это гадость какая-то… – оправдывался он.

На кухню зашел доцент Васильев. Пощупал «дуранду», понюхал, покачал головой.

– Вот подлые люди! Это ж обычный торф. Только запрессован по-хитрому.

Соседка Серафима Михайловна принесла чашку отвара из еловых веток и протянула Пете. Этот кислый отвар ему показался вкуснее любимого лимонада «Дюшес». Особенно после торфяной «дуранды».

– Пей-пей, – говорила тетя. – Там витамины!

Позже та же соседка научила Петю делать «пирожное»: намазывать на корку хлеба немного горчицы и еще посыпать солью. Таким лакомством Петя обычно завершал вечернюю трапезу. Потом скрупулезно собирал со стола мельчайшие крошки, запивал все «чаем» и сразу заваливался спать, чтобы максимально сохранить в себе тепло. Но чувство голода удавалось обмануть совсем на короткое время. Оно следовало за Петей в постель и мучительно грызло кишки, раздражаемые соленым кипятком.

Глава 21

В начале декабря ударили сильные морозы. Совершая вылазки за дровами, Петя надевал на себя все, что мог найти подходящего. И по пути обязательно осматривал ближайшие помойки на предмет каких-то пищевых отходов. Еще в прошлом месяце иной раз удавалось найти что-то съедобное – овощные очистки или вываренные кости, которые можно было бы истолочь в муку. Но в последнее время все помойки стали просто стерильными: ленинградцам нечего было выбрасывать. Все, что можно было хоть как-то употребить в пищу, съедалось, а все, что могло гореть, – сжигалось в печах.

В конце ноября подача электроэнергии в дома совсем прекратилась, город погрузился во тьму. Для Ленинграда это было особенной проблемой: как известно, в декабре продолжительность ночи здесь достигает восемнадцати часов. Трамваи и троллейбусы ходили нерегулярно, количество маршрутов все время сокращалось. Кроме того, движению мешали сильные заносы на улицах и трамвайных путях, расчищать их было некому. К началу декабря осталось всего несколько трамвайных маршрутов, обледеневшие вагоны еле ползли. А с января все движение окончательно замерло, транспорт так и остался на улицах, заносимый снегом почти до крыш. Теперь люди могли передвигаться по городу только пешком.

Телефонная связь по-прежнему работала, только звук в трубке стал необычно тихим. Примерно раз в неделю Петя звонил бабушке узнать, как у них дела, – сама бабушка никогда не звонила. Разговаривал и с сестрой, и один раз с дядей Колей. Родные говорили, что у них все в порядке, а дядя Коля даже шутил. Приглашали Петю в гости, но не настойчиво. Всем было понятно, что приехать не на чем, а пешком просто не дойти. Разговоры как-то не клеились, Пете иногда казалось, что родственники завидуют ему и одновременно осуждают, как будто он в чем-то предал их. После этих телефонных звонков у Пети долго не проходило тягостное чувство.

Из комнаты доцента в последнее время часто слышались разговоры на повышенных тонах, в итоге молодая жена съехала в неизвестном направлении, семья распалась, и Васильев остался в одиночестве. Надежда Антоновна в разговоре с мужем высказала недоумение по этому поводу.

– Надо же, нашли время для выяснения отношений! Вместо того чтобы выживать вместе, люди тратят силы на то, чтобы друг другу сцены закатывать. Как поженились в недобрый час, так и расстались.

Дядя лишь пожал плечами:

– Люди в любое время остаются людьми. Насильно с немилым человеком жить не станешь – что в мирное время, что в войну.

Доцент, впрочем, был не сильно расстроен уходом жены. В армию его не призвали по причине язвенной болезни, и он применял свои политехнические навыки в быту. Например, придумал особый капкан для ловли мышей. Пойманных грызунов он вымачивал в уксусе, поджаривал на олифе и с удовольствием поедал. Предлагал как-то попробовать и Пете, но тот не смог, несмотря на довольно аппетитный запах. Впрочем, вскоре и грызуны полностью исчезли – им, как и людям, было нечем питаться.

Вместе с отключением света прекратилась и подача воды в квартиры, перестала действовать канализация. Какое-то время после этого еще действовал пожарный кран в подвале, и Петя с тетей таскали оттуда воду ведрами на четвертый этаж. Однако это продолжалось недолго, вода в кране иссякла, и с наступлением морозов все трубы напрочь замерзли. Приносить с улицы снег и получать из него воду оказалось невыгодно: температура в жилище была минусовая, и чтобы растопить снег, приходилось жечь дрова, которые ценились на вес золота. Причем, как ни странно, дров на этот процесс требовалось довольно много. К тому же городской снег, даже недавно выпавший, давал на удивление грязную воду, которую даже в кипяченом виде пить было страшно.

Конечно, до Карповки было рукой подать, всего метров триста, но вода в ней, как и в других небольших водных артериях города, была чрезвычайно мутной, застойной и загрязненной стоками. До Большой Невы с самой чистой водой было слишком далеко. Оставалось ходить с бидоном и ведром на санках к прорубям на Малой Невке – хоть и не очень широкой, но с достаточно сильным течением. Проточная вода с Невки была приемлемого качества, но к каждой проруби день и ночь тянулась длинная вереница изможденных, еле шевелящихся людей. Одна ходка туда могла занять часа три.

Выйдя на Левашовский, нужно было около километра ползти по сугробам до Большого Крестовского моста – это был самый ближний маршрут к прорубям на Невке. Сам мост, в то время еще деревянный, не функционировал, его центральный разводной пролет после попадания бомбы обрушился и вмерз в лед. У моста стоял занесенный снегом трамвай номер двадцать два с выбитыми стеклами. Пете не раз приходила в голову мысль забраться из любопытства в кабину вожатого, но ни разу не нашлось для этого сил.

Прямо под мостом была большая прямоугольная прорубь, к ней тянулась очередь еще с набережной, а основная масса страждущих жалась к берегу под уцелевшей частью моста, прячась от ураганного ветра. Окоченевшие люди еле шевелились, некоторые едва не падали в прорубь от слабости. Зачерпывали медленно, осторожно, чтобы не облиться и потом не обморозиться. Обычно каким-нибудь ковшиком, а из него переливали в более крупную тару: сразу поднять из проруби тяжелое ведро хватало сил у немногих. Однако никто не лез без очереди, не понукал и не торопил других: люди оставались людьми, да и на лишние слова и эмоции просто не было сил.

Совершать такие походы в лютый мороз было физически очень тяжело, а ледяной ураганный ветер на реке грозил воспалением легких, что привело бы к неминуемой смерти. Петя с тетей закутывались во все, что можно было, обвязывались платками и шарфами до глаз, но все равно промерзали до костей. Наполнив емкости, они с трудом взбирались со льда на набережную по крутому обледеневшему откосу, а затем вместе волокли санки, задыхаясь, увязая в сугробах и расплескивая драгоценную воду на ледяных колдобинах. Однажды почти у самого дома Петя поскользнулся, санки пошатнулись, и емкости с водой опрокинулись. Но еще страшнее было то, что насквозь промокла штанина и валенок: получить обморожение можно было очень быстро. Тетка подхватила пустую тару и санки и буквально бегом погнала Петю домой. Там быстро затопила печку и растирала ногу племянника, пока та не приобрела живой розовый цвет.

Они уже собрались было в повторный рейд, но тут крайне вовремя зашел Игорь. Он принес хорошую весть: в одном из разбомбленных неподалеку домов обнаружилось целое водохранилище. Там еще до морозов взрывом разорвало трубы, вода долго стекала в глубокий бетонный подвал, где вскоре и замерзла. Сложность в том, что все подходы к подвалу наглухо завалены, есть только один маленький лаз у самой земли, в который может пролезть разве что ребенок или худенький подросток. И доступ к воде лишь через узкую щель между упавшими балками, в которую большая посуда не пройдет, нужно просовывать руку и зачерпывать кружкой.

Петя с Игорем немедленно направились к развалинам на Газовой улице, через два квартала от их дома. Тетка снабдила Петю трехлитровым медным чайником и алюминиевой кружкой. У лаза, который был размером с форточку, стояло с десяток детей с посудой. Сказали, что больше, чем трое-четверо, в подвале одновременно не помещаются. Когда подошла их очередь, сначала на животе в лаз втиснулся Игорь с бидончиком, а за ним таким же образом последовал и Петя. Ход оказался настолько узким, что обломки кирпича обдирали пальто. Внутри было почти темно, Петя пополз по-пластунски за Игорем. Когда глаза чуть привыкли к темноте, Петя осмотрелся: до нависающих обломков каменных плит было не больше полуметра, они в любой момент могли рухнуть на дно подвала. Повсюду торчали куски балок и труб, Петя старался не дотрагиваться до них, опасаясь спровоцировать обвал.

У лежащих крест-накрест балок копошилась еще пара детей. Дождавшись очереди, Игорь быстро начерпал кружкой воду в свой бидон, потом Петя стал наполнять чайник. Под щелью между балками в замерзшей воде была маленькая прорубь, приходилось тянуться к ней на ощупь. Вода отдавала затхлым болотом, но Игорь сказал, что это ерунда, запах быстро выветривается, а так вода вообще очень чистая, водопроводная.

Приходилось действовать очень осторожно, чтобы не намочить рукавицу, потому что потом сразу отморозятся пальцы. А самым сложным оказалось тянуть наполненный чайник к выходу, медленно продвигаясь на животе в почти полной темноте.

На всю экспедицию ушло не больше часа. Тетка была в полном восторге и сыпала словами благодарности в адрес Игоря, показавшего буквально путь к спасению. Хвалила и Петю, конечно. Теперь добыча воды стала такой же его ежедневной обязанностью, как и поиски топлива. Прорубь в подвале не замерзала – видимо, были желающие набрать воды в любое время суток. И уровень, как ни странно, не падал – наверное, заполнен был очень большой объем, а сам подвал хорошо загерметизирован.

Примерно через пару недель Петю постигла беда. Из очереди кричали, чтоб поторопился, он занервничал и нечаянно окунул рукавицу в воду. Быстро дочерпал чайник, выполз на улицу и буквально бегом бросился домой, держа мокрую руку в кармане пальто. Но было поздно: десяти минут хватило, чтобы отморозить два пальца правой руки.

Тетка приняла все возможные меры, но когда к пальцам стала возвращаться чувствительность, Петя просто рыдал от боли. Наутро вздулись болезненные пузыри, пальцы ныли и чесались. Тетя применяла какие-то мази, ухаживала за племянником, как только могла. Но нужно было снова идти за водой! Надежда Антоновна стала собираться с санками на Невку, но тут Петя, пожалуй, впервые в жизни решительно возразил тете. И правда, в последнее время она заметно сдала, очень сильно похудела, на улице ее шатало. Могла упасть где-то в сугроб и замерзнуть – на такие лежащие фигуры Петя уже насмотрелся на улицах. Было не сразу понятно, мертв человек или еще нет. Но если лежащий не звал на помощь и не шевелился, к нему обычно никто не подходил. Прохожие не останавливались и старались даже не смотреть в ту сторону, торопясь скорее добраться до нужного места.

Петя надел поверх своих рукавичек дядины кожаные варежки, в которых ходил тушить «зажигалки». Осторожно действовал левой рукой, и все прошло удачно. Но отмороженные пальцы полностью зажили только спустя недели, а некоторая потеря чувствительности и скованность остались на всю жизнь.

Глава 22

Поскольку канализация не работала, нечистоты выносили в ведре во двор. Их сливали в большой деревянный ящик, обитый железом, который раньше служил в качестве помойки – удивительно, но его не разломали на дрова. Оттуда они понемногу растекались через щели по двору и на морозе превращались в специфический желто-бурый каток. Многие выбрасывали фекалии, завернутые в газетный лист, прямо в форточки. Выносить вонючее туалетное ведро тоже поручалось Пете. Поначалу он чувствовал сильнейшее отвращение и даже стыдился, когда кто-то замечал его за этим делом. Но постепенно пришло безразличие, и опустошение мерзкого ведра угнетало не больше, чем другие бытовые обязанности.

Кроме доставки воды, поиска дров и выноса нечистот Петиной заботой теперь стало и отоваривание хлебных карточек. Тетя еще больше ослабла и старалась без нужды на улицу не выходить. В свободное от готовки время она или дремала, завернувшись в целый ворох одеял, или сидела в тех же одеялах с книгой у единственного не выбитого окна.

За хлебом Петя обычно отправлялся сразу после завтрака. С недавнего времени разрешили получать пайку на день вперед, и все именно так и делали. Иной раз приходилось стоять в уличной очереди по часу и больше. Петя одевался, как для походов за водой, и постоянно держал у носа варежку. Если начинался обстрел или бомбежка, хлебная очередь не разбегалась, люди лишь жались к домам. Порой снаряд рвался в каких-то пятидесяти метрах, чаще всего он попадал в стену дома, оставляя дыру метра два диаметром, а внутри вспыхивало зарево. Удивительно, но никогда не было слышно каких-либо криков оттуда, куда угодил снаряд: видимо, все живое там погибало мгновенно. По улице лишь прокатывалась упругая взрывная волна, и тут же место происшествия застилало горьким дымом вперемешку с поднятыми в воздух массами снега. Хлебная очередь хранила безмолвие, никто не вскрикивал, не ужасался: обессилевшие люди были не в состоянии тратить энергию на эмоции.

Очередь продвигалась медленно, так как продавцы старались очень точно взвешивать несчастные граммы. И еще внимательно проверяли карточки на оригинальность: по городу ходило много подделок. Дядя рассказывал, что недавно было специальное совещание по мерам усиления контроля за изготовлением карточек. Бланки карточек ценились неизмеримо дороже, чем бумажные деньги. Где именно их печатали – держалось в строгой тайне, но дядя-то знал наверняка: кто ж, если не он?

Чаще других в булочной на углу Геслеровского работала хмурая некрасивая тетка в белом фартуке поверх телогрейки. Пете казалось, что она нарочно медленно и уж слишком аккуратно отстригает от карточки маленькие квадратные талончики с датой и весом, еле двигая ножницами в замерзших руках. Потом налепляет отрезанные бумажки в особую тетрадь, а уже потом отрезает и бесконечно перевешивает пайку, подбирая крошки. Пете хотелось крикнуть: «Ну скорей же!..» Запах множества буханок, их вид мутил сознание, слюна переполняла рот, терпеть было просто невыносимо. Но за обвесы, какие-либо манипуляции с весами и даже просто небрежность продавцу грозил расстрел без долгих разбирательств, проверки происходили повсеместно и непредсказуемо. Поэтому всем приходилось терпеть. Стоящие в метре от прилавка громко шмыгали носами, нервно кашляли, теребя в дрожащих руках листки серой бумаги, расчерченные на квадратики на манер календаря. В этих квадратиках была прописана их жизнь. И хотя блокадный хлеб имел мало общего с нормальным хлебом и лишь на сорок процентов состоял из ржаной муки, а на шестьдесят – из смеси жмыха, целлюлозы, соевой муки, отрубей и обойной пыли – вожделеннее и ценнее этого хлеба не было ничего.

Как правило, в пайке имелось несколько маленьких довесков. И однажды, только лишь однажды, по дороге домой Петя не сдержался и съел один крохотный кусочек. Этот еще чуть теплый хлеб в руках как будто на миг лишил его всякой воли, принципов, установок. Он сам направил Петину руку. Петя проглотил этот довесок, почти не жуя, и заплакал. От стыда, от понимания, какое же он ничтожество, предатель и вор. Дома он во всем признался тетке, но та не стала ругать, только посмотрела печальными глазами. Этот хлеб со слезами на морозе на всю жизнь врезался Пете в память. Он корил себя и не мог найти оправдания этому поступку долгие годы.

После похода за хлебом Петя немного отогревался дома и шел за водой – это был обязательный ежедневный рейс, трехлитрового чайника едва-едва хватало на семью на сутки: большая часть на «чай», меньшая на суп, чуть-чуть – чтобы протереть лицо влажным полотенцем вместо умывания. После обеда, пока не стемнело, отправлялся за дровами. Однако в этом деле везло все меньше. И все больше домашней утвари отправлялось в печку. Паркет был уже давно снят со всего коридора, теперь дошло и до комнат. Из дюжины стульев осталось два, в огонь отправился и ломберный столик. С книгами тетка не желала расставаться до последнего, но на другой чаше всех этих материальных утрат была жизнь – ни больше ни меньше. Выбирать не приходилось.

В перерывах между походами, и особенно по вечерам, Петя посвящал время чтению и рисованию – занятиям, которые любил с раннего детства. В сентябре, когда стало известно о закрытии школы, дядя Вася пригласил знакомую учительницу русского языка и литературы немного позаниматься с племянником. Ее звали Антонина Донцова. Среди других пособий она принесла альбом «Развитие речи», состоящий из двух десятков лучших работ ее учеников за прошлый учебный год. Это был сборник «рассказов по картинкам» – популярная в то время методика. Каждый рассказ предваряла вырезанная откуда-то и вклеенная на страницу картинка, были и собственноручно сделанные учениками рисунки. Этот альбом неожиданно натолкнул Петю на другую идею. Он стал создавать нечто вроде комиксов: серии иллюстраций к известным произведениям. Здесь были и басни Крылова, и сказки Пушкина, и рассказы об охоте и рыбалке. Получалось раз от раза все лучше, несмотря на мерзнущие руки, плохое освещение и скудный набор материалов. Возможно, именно тогда Петя впервые серьезно задумался, кем он хотел бы стать. И на первом плане виделась профессия живописца. Он обожал перелистывать многочисленные теткины художественные альбомы с репродукциями художников и мечтал, что после войны поступит в какое-то специальное учебное заведение.

Кроме рисования, Петя практически ежедневно что-то читал. По совету тети принялся за классиков: Островского, Горького. Иногда ходил с Игорем в кинотеатр «Эдисон» на Большом проспекте, недавно переименованный в «Экран», детей пускали на сеанс бесплатно. Это ненадолго отвлекало от мучительных размышлений о еде. В начале декабря перед новой комедией «Антон Иванович сердится» показали в качестве киножурнала выступление Сталина на ноябрьском параде в Москве. Пете вождь показался совсем непохожим на того, чьими портретами была увешана вся страна: очень старым, с морщинистым лицом, дряблым подбородком и мешками под глазами. Разумеется, тогда Петя не мог осознавать, что именно этот человек лично повинен в страшной трагедии его семьи, но смотрел на экран с каким-то странным, ранее незнакомым чувством. В заключение Сталин бодро провозгласил, что враг будет разбит и победа будет за нами. Аплодисментов в зале не последовало. В середине фильма случилась воздушная тревога, всех попросили пройти в бомбоубежище. Потом фильм досматривали. На Петю произвела впечатление дебютировавшая в картине Людмила Целиковская, впоследствии ставшая советской кинозвездой.

Глава 23

На улицах все чаще можно было увидеть трупы. Вначале Петя очень боялся и старался обойти лежащие в сугробах тела подальше, но быстро привык. Во время походов за хлебом или водой ежедневно встречались согбенные фигуры, тянущие за веревку какую-то фанеру, к которой привязан труп близкого человека. Покойников отвозили на районные сборные пункты, там их закидывали в грузовики и отправляли на кладбища. Кузова машин были набиты умершими выше бортов, поверх лежали на брезенте работники похоронных бригад. Из-под брезента, жутко раскачиваясь, свисали руки и ноги.

Все городские кладбища очень быстро переполнились. В очередях говорили, что трупами завалены даже проходы между могилами – хоронить умерших было некому и негде. Над трупами никто не рыдал: на это не было сил – ни физических, ни душевных. Так устроена человеческая психика, что человек приспосабливается даже к самым чудовищным условиям существования – в противном случае люди, наверное, умирали бы от одного лишь непрерывного стресса.

Обстрелы и авианалеты продолжались с прежней частотой и даже стали несколько привычными. Люди становились все больше похожи на зомби. Молчаливые, сгорбленные, перемещались неверной походкой. Некоторые буквально приползали к пунктам выдачи хлеба, держась за стену. У кого-то из открытого рта сбегала слюна на одежду. Лица одних были опухшие, бледносиние, у других – скуластые и темные. Все обвязаны какими-то тряпками, платками поверх пальто и шапок. Все женщины – в мужских брюках. У умерших от голода лица всегда были почти черные.

Пока в семье был хоть один человек, кто мог ходить и выкупать хлеб, остальные, лежачие, были еще живы. Но достаточно было этому последнему перестать ходить или свалиться где-нибудь на улице, на лестнице – очень скоро умирала вся семья.

Однажды, когда Петя шел из булочной, прижимая к груди завернутый в платок хлеб, на него буквально налетела какая-то женщина с безумными вытаращенными глазами. Петя отшатнулся, тетка рванула у него из рук платок, и два кусочка хлеба упали в снег. Женщина тут же упала на них и с каким-то звериным рыком стала заталкивать хлеб в рот, даже не пытаясь убежать. Петя оторопел и не знал, как реагировать. Наконец сообразил, что не стоит дожидаться, пока обезумевшая не отнимет остальное, и бросился наутек.

Другой похожий случай произошел прямо в магазине. С улицы, растолкав очередь, ворвались двое парней лет шестнадцати и схватили с прилавка по целой буханке хлеба. Конечно, они не рассчитывали, что им удастся безнаказанно скрыться, поэтому каждый просто свернулся тут же на полу в клубок, рвал зубами и заглатывал как можно больше, пока присутствующие остервенело били парней ногами, стараясь отобрать хлеб. Закончилось приходом милиции – телефон в булочной работал исправно, а отделение было неподалеку. Избитых налетчиков провели мимо Пети, ему запомнились их совершенно спокойные, даже радостные лица.

Распространился и особый вид уличных грабежей, когда у идущего за хлебом человека под угрозой ножа или просто силой отнимали не деньги, а именно карточки. Это было страшнее, чем обычный гоп-стоп, потому что чаще всего приводило жертву к мучительной смерти от голода: утерянные по любой причине карточки восстановить было невозможно.

Умерших с каждым днем становилось все больше. Трупы просто выкидывали из квартир – во дворы, на помойки, выволакивали в подъезд или в подвал. Там они и лежали всю зиму. В середине декабря было решено отвести под массовые захоронения большой пустынный участок на Пискаревке, но проблему это решило лишь отчасти, потому что могильщиков катастрофически не хватало, даже несмотря на помощь военных. Количество грузовиков, собиравших по городу трупы, тоже было ограничено.

Двадцать четвертого декабря дядя пришел с работы радостный и сообщил, что есть решение обкома с завтрашнего дня увеличить норму отпуска хлеба на 75 граммов иждивенцам и на 100 граммов рабочим. Наутро в хлебной очереди этот слух бурно обсуждался еще до открытия булочной, а после начала торговли это оказалось правдой. Люди чуть не плакали от счастья, несмотря на то, что эти дополнительные крохи по существу мало что меняли в их существовании на грани смерти. Говорили также, что на Новый год будет еще прибавка, а может быть, появится даже белый хлеб.

За день до Нового года неожиданно позвонила бабушка и сообщила, что умер дядя Коля. В последнее время у него на фоне общего истощения открылся туберкулез, а пребывание в сырой выстуженной квартире ускорило процесс. Попрощаться с дядей не удалось, Петя даже так никогда не узнал, был ли он похоронен и где именно. Возможно, этого не знала и его мать. Скорее всего, проводы несчастного дяди Коли, доброго, но слабохарактерного, обиженного на судьбу человека, завершились где-нибудь на набережной канала Грибоедова, близ Исидоровской церкви.

Глава 24

Тридцать первого декабря ужин было решено отложить на как можно более позднее время. Но уже к десяти часам вечера вся семья дяди Васи сидела за новогодним столом – терпеть дольше не было никаких сил. Впервые в жизни каждого из них этот стол был практически пуст. Праздничное угощение состояло из вечерней пайки хлеба, которую тетя Надя выложила на красивое старинное блюдо, небольшой миски со «студнем» из столярного клея и мутноватого «чая» – соленого кипятка, по случаю праздника подкрашенного остатками засохшей губной помады.

Дядя Вася накануне принес откуда-то большую еловую ветку, ее поставили в вазе посередине стола, а тетя прицепила к ней несколько красивых игрушек. Она уже начала было говорить что-то вроде тоста, но тут раздался стук во входную дверь. Василий Васильевич пошел посмотреть и вернулся в компании высокого мужчины в белом офицерском полушубке. Это оказался главный редактор одной из газет, курируемых дядей. Звали его Алексеем Ивановичем. В мирное время он часто общался с дядей, в том числе и не по службе, а теперь командовал партизанским отрядом.

Гость не стал распространяться, каким образом и по каким делам оказался в окруженном городе. Войдя в комнату, он в первое мгновение застыл с выражением оторопи, затем обвел Петиных домочадцев взглядом, полным жалости и скорби. Никому из живущих здесь и в голову не приходило, насколько ужасно выглядит их квартира! Разумеется, они давно привыкли и не обращали внимания на вывороченный паркет, разбитые окна, страшный беспорядок, ворохи одеял повсюду, грязь и смрад. Но гостю даже в слабом свете двух свечей обстановка показалась чудовищной – это было не человеческое жилище, а мрачная полуразрушенная берлога с температурой почти как на улице. Кажется, этот человек только теперь понял, в какую же пропасть были загнаны ленинградцы и при этом оставались людьми.

Алексей Иванович, разумеется, ничего не сказал, только тяжело вздохнул. Он достал из вещмешка банку консервов, несколько больших сухарей и бутылку кагора. Это было поистине царское угощение! Пете казалось, что вкуснее армейской тушенки с хлебом он в жизни ничего не ел. Ему даже налили рюмку вина. От всего этого он едва не терял сознание. Тетя очень переживала и просто умоляла не торопиться, а есть как можно медленнее, лучше с перерывами. Действие жирной пищи на атрофировавшийся желудок могло оказаться губительным. Но все как-то обошлось. Новогодний праздник состоялся, а неожиданные деликатесы помогли хотя бы ненадолго создать иллюзию нормальной жизни.

От «елки» на другой день после праздника начали отстригать кусочки, тетя вываривала их, и получался отменный витаминный «компот» по рецепту Серафимы Михайловны. Между тем самой соседки уже довольно давно не было видно. Доцент Васильев заглянул на минутку и кратко поздравил всех с Новым годом, а старушка-соседка так и не появилась. Тетя Надя заподозрила неладное, пару раз стучалась к ней в комнату, но безрезультатно. При этом из-под двери отчетливо несло лютым холодом. Устроили допрос с пристрастием Васильеву, и тот сознался, что обнаружил Серафиму Михайловну мертвой еще за неделю до Нового года. И не придумал ничего лучше, чем пристроить тело у подоконника в комнате старушки, вдобавок еще приоткрыв окно. Комнату запер на ключ, а по паспорту покойной получил дополнительный блок карточек на январь.

– Ну вы поймите, – оправдывался похожий на скелет доцент, – ей-то уже все равно, а я не сегодня-завтра сдохну! Менять мне нечего, и мыши все повывелись, проклятые… Ноги отказывают, до булочной уже еле доползаю, дрова кончились… Вот, спасибо, Надежда Антоновна кипяточком угощает…

– Морду бы тебе набить, а не кипяточком угощать, – устало сказал дядя Вася. – А еще ленинградец…

Все вместе они стащили завернутый в одеяло труп ко входу в бомбоубежище – на большее сил не хватило. Случившееся не было в последнее время чем-то из ряда вон выходящим. Очень часто люди как можно дольше не регистрировали даже смерть близкого родственника и оставляли труп в квартире, чтобы получать на него карточки. А еще чаще просто не было сил вынести умершего даже в подъезд.

Дядя с тетей корили себя, что почти не интересовались, как одинокая старая женщина сводит концы с концами. Васильев плакал и говорил, что будет делить дополнительную пайку на всех. Лицо Серафимы Михайловны представляло собой обтянутый темной кожей череп. Но при этом сохранило свойственное ей при жизни кроткое спокойное выражение.

Глава 25

Январь тянулся как долгий кошмарный сон, от которого не проснуться. Ощущение времени как-то изменилось, даты и дни недели не различались. Зиму сорок первого – сорок второго блокадники позже назовут «смертным временем». Да, это было время торжества смерти, она надвигалась неумолимо, приходила в каждый дом, ее ледяное дыхание чувствовал на себе каждый ленинградец.

Все улицы стали неузнаваемы, даже большие проспекты превратились в труднопроходимую территорию, заваленную обломками разрушенных зданий и занесенную снегом. В квартире царил постоянный холод, от которого не спасали пальто и одеяла. На стенах, особенно ближе к окнам, поблескивал налет изморози. Могли бы помочь физические упражнения, но ни у кого не было на это сил. Апатия, сонливость, безразличие ко всему нарастали, и бороться было сложно. Даже тетя с дядей говорили непривычно тихими голосами. И круглые сутки мучил безумный, болезненный, выворачивающий наизнанку голод.

На Петиной кровати громоздился целый ворох одеял и старых пальто. Он зарывался в этот холодный ворох, даже не снимая пальто и валенки, стуча зубами. И все чаще длинная, пронизанная ледяным холодом ночь превращалась в бессонное ожидание утра – ожидание хлеба. А по телу и по голове беспрерывно ползали мерзкие насекомые-паразиты.

Двадцать первого января в квартире-музее этажом ниже проводились какие-то мероприятия по поводу годовщины смерти Ленина. Петя запомнил этот день, потому что даже не смог принести воды из подвала: температура воздуха опустилась ниже тридцати градусов, и маленькую прорубь намертво сковало льдом. Правда, ее вскоре расчистили, но в тот день пришлось идти на Невку с чайником, и по пути Петя замерз так, что тетка не на шутку испугалась, как бы он не слег с воспалением легких. Но обошлось.

Петя научился-таки есть медленно. Откусывал от хлебного ломтя по крохотному кусочку, растирал языком по нёбу и запивал глотком соленого кипятка. Когда оставалась корочка, старался не жевать ее, а сосать, обмакивая в соль. По вечерам в ожидании ужина он обычно сидел у печки, завернувшись в одеяло и склонившись при тусклом свете коптилки над книгой. В январе он принялся за «Пятнадцатилетнего капитана». Тетка никогда не журила его за то, что не экономит керосин, – чтение для нее было святым делом. Дядя специально для этой цели собственноручно изготовил Пете коптилку помощнее – из баночки из-под горчицы с толстым фитилем в жестяной трубке.

Чтение немного отвлекало от постоянных мыслей о еде, но если в книге попадалось описание каких-то кушаний, становилось просто невыносимо, желудок реагировал болезненными спазмами, и Петя старался поскорее перелистнуть страницу. Но образы еды навязчиво всплывали перед глазами, в голову сами собой лезли воспоминания о каждой недоеденной тарелке супа, о каждой выброшенной корке хлеба или о картофельной шелухе. Когда в руки попадал карандаш, Петя рисовал куриную ножку или котлету. Он даже вспоминал, как отворачивался от бабушкиного рыбьего жира, и корил себя за это. И почему он так не любил манную кашу? Как можно вообще не любить хоть какую-то еду? Сейчас это казалось диким, невозможным. Временами Петя потихоньку отковыривал кусочек обоев и сосал засохший клейстер на изнанке. Было вкусно, но он боялся, что тетя увидит и заругает. А на страницу то и дело падали вши с уже полгода не мытой головы.

Запасы теткиного риса подходили к концу. Ежедневный суп стал все больше напоминать воду, в которой просто помыли посуду, только с лавровым листом. Его запасов, казалось, хватит на сто лет – дядя Вася имел обычай привозить с летнего отпуска целый веник собственноручно срезанных где-нибудь в Абхазии лавровых веток.

В точках отпуска хлеба стали время от времени выдавать «дрожжевой суп» – теплую воду с забродившими дрожжами и солью. За это даже не отрывали карточные талоны. Многих поначалу рвало от этого «супа», но все-таки он спасал от быстро распространяющейся в Ленинграде цинги.

В городе давно не было ни собак, ни кошек. Еще в октябре Петя видел, как ловили голубей и воробьев в сквере на Геслеровском, а сейчас и птиц не осталось. На предприятиях разрешили рабочим брать понемногу промышленное сырье для употребления в пищу, и люди буквально накинулись на техническое сало, вазелин, казеин, глицерин. Костной мукой для изготовления пуговиц и обойным клеем заправляли суп. На олифе и техническом сале жарили лепешки из декстрина с целлюлозой. По мере усиления голода люди были готовы есть все, невзирая на брезгливость и отвращение.

Глава 26

Тридцатого января рано утром позвонила Галя и сквозь рыдания сказала, что бабушки больше нет. Тетя, несмотря на мороз, пошла через полгорода на Римского-Корсакова. Умоляла оставшуюся в одиночестве Петину сестру перебраться к ним, обещала, что дядя поможет устроиться на работу помощником дворника, и тогда она будет получать рабочую карточку. Но Галина была непреклонна. Надежда Антоновна оставила на столе два ломтя хлеба, маленький кулечек крупы и с тяжелым сердцем покинула квартиру.

Впоследствии она и дядя всю оставшуюся жизнь корили себя, что в тот день не забрали племянницу к себе силой. Ведь ей даже нечем было платить за квартиру, а за неуплату в блокадном Ленинграде могли выселить прямо на улицу. Как это ни чудовищно звучит, но довоенный закон никто не отменял.

Петя никак не мог понять решения сестры остаться в уединении. Характер у Гали, конечно, был тяжелый – в маму и бабушку. Но теперь-то что делить, зачем хранить какую-то глупую обиду? Ему было удивительно, отчего Галя испытывает такую сильную неприязнь к дяде и тете. Она всегда все повторяла за матерью, а потом и за бабушкой, и объяснить такую позицию было невозможно ничем, кроме влияния бабушки. А у той к Надежде Антоновне была почти неприкрытая ненависть – от зависти, что ли? Впрочем, это не мешало ей принимать деньги от дяди.

Однажды вечером по телефону сообщили, что Василий Васильевич попал на улице под обстрел и был увезен в госпиталь. Узнать какие-либо подробности было невозможно, Надежда Антоновна не находила себе места. Но через день дядя сам позвонил и сказал, что отделался всего лишь переломом нескольких ребер. Петя с тетей остались вдвоем. За дровами Петя уже не ходил: это было бесполезно. Печку затапливали только на ночь, в ход шла мебель и книги.

Еще перед Новым годом Петя слышал в очередях передаваемые шепотом рассказы о людоедах, которые якобы действуют в городе по ночам: раздевают покойников, отрубают ягодицы и другие мягкие части тела, срезая мясо почти до костей. Петя не верил в эти страшилки до той поры, пока однажды утром не отправился выносить туалетное ведро. Еще не вполне рассвело, и пустынный двор был затянут серой морозной дымкой. Закончив процедуру, Петя поспешил было назад в подъезд, зажимая нос варежкой, как вдруг боковым зрением заметил какую-то темную кучу за мусорным баком. Он подошел поближе и вскрикнул. Выпавшее из руки ведро со звоном покатилось по желтому льду.

Между мусорным баком и забором лежало тело, нет – половина тела! Это была женщина с длинными темными волосами, уткнувшаяся лицом в снег. Из одежды на ней была только какая-то кофта, задранная выше пояса. Обе ноги отсутствовали, а вместо ягодиц – сплошное черное месиво, из которого торчала белая кость. Этот человеческий обрубок уже вмерз в чернокровавый лед. Рядом валялась одна отрубленная лиловая ступня и какие-то тряпки, наверное, одежда.

Петя рассматривал страшную картину, оцепенев от ужаса. Казалось, сердце остановилось в груди. Неужели где-то рядом действительно ходят людоеды? А кто еще мог бы так глумиться над телом, с какой целью? Кто была эта несчастная, с которой так расправились изуверы? Возможно, кто-то из соседей отнес умершую к помойке. А может быть, людоеды просто подобрали на улице чей-то труп и оттащили сюда, в укромное место, чтобы разделать? Это было уже не важно, главное – рассказы в очереди оказались не пустыми сплетнями, а страшной правдой. Наконец он очнулся, подхватил ведро и опрометью понесся домой.

Услышав рассказ дрожащего и захлебывающегося словами племянника, Надежда Антоновна ужаснулась и тут же пошла звонить дворнику. На следующее утро Петя очень не хотел идти с ведром на помойку, но в конце концов поборол страх. Однако об ужасном происшествии за мусорным баком напоминала только замерзшая лужа черной крови, да и ту кто-то постарался присыпать снегом.

Надежда Антоновна рассказала соседу-доценту о Петиной страшной находке, но тот совсем не удивился.

– Ой, да сейчас еще и не такое бывает… Вы-то в убежище не ходите, а я помню, к нам еще до морозов ходила молодая женщина, такая милая, интеллигентная, с дочкой лет пяти. Они из сорок девятого дома были. А на прошлой неделе у булочной встречаю эту мамашу: сама не своя, шубка нараспашку, рассказывает всем громко, как она свою дочку съела, и хохочет при этом. А потом люди сказали, видели, как ее забирают прямо на улице. Может, уже пустили в расход за людоедство.

– Да, возможно. Вы же знаете, людоедов приказано расстреливать на месте немедленно. Как и мародеров. Конечно, среди людоедов немало сознательных хладнокровных убийц, но многие из них просто обезумели от голода, как эта женщина. Ведь голод убивает не только тело, но и мораль! Нехватка энергии разрушает мозг: человек лишается нравственных запретов, теряет человеческий облик.

– Это факт! Вот, например, еще одна ужасная история, я как услышал – даже верить не хотелось… Мать с двумя детьми решала: лучше старший съест младшего или наоборот, потому что поняла, что двоим не выжить…

Тетка замахала руками и даже отшатнулась от Васильева.

– Ну хватит уже, и так с души воротит от этих рассказов…

Помолчала и добавила тихо:

– Не дай бог нам так расчеловечиться…

Эти рассказы произвели на Петю сильное впечатление. С одной стороны, даже мысль, что кто-то может съесть собственного ребенка, запредельна для восприятия, с другой – людей в городе едят, теперь это очевидно. Тогда почему бы… Он боялся додумывать эту мысль и хотя бы мимолетно спроецировать чудовищный вывод на самого себя и своих близких, изо всех сил гнал прочь липкий страх. Но в дальнейшем он еще не раз видел на улицах голые обезображенные трупы, даже в местах, которые днем бывали весьма людными, и мысль, что и он может быть когда-то кем-то съеден, неумолимо возвращалась.

А в хлебной очереди, которая являлась основным источником информации, подливали масла в огонь. Какая-то бабка с вытаращенными глазами уверяла, что на переполненных кладбищах нет никакой охраны, и там для людоедов просто раздолье. Особой популярностью пользуются трупы детей. Разделывают их тут же, некоторые кладбищенские участки стали похожи на кровавую мясобойню. От некоторых тел людоеды оставляют только ступни и черепа, да и те без мозга. Разумеется, Петя и близко не бывал рядом с каким-либо кладбищем, но подозревал, что и это не ложь: на рынке вовсю продавали котлеты, якобы из конины, и пирожки с мясом, хотя в городе уже очень давно не было вообще никаких животных, кроме строго охраняемого зоопарка. А из чего же тогда эти пирожки и котлеты?..

Еще рассказывали, что есть и совсем конченые нелюди, которые охотятся за мясом живых людей. Якобы совсем рядом, на Большой Зелениной, милиция арестовала семью. Женщина заманивала людей в полуподвал под предлогом продажи картошки, а ее муж убивал покупателей ударом топора по затылку. А еще шептали, что целая банда занимается воровством маленьких детей для употребления в пищу…

Слыша подобные вещи, Петя содрогался, ноги становились ватными, и по спине пробегал озноб – совсем не от уличного холода. Он старался как можно быстрее пробегать мимо темных подворотен, обходить подальше прохожих и пристальнее всматриваться в лица встречных. А в парадной – бегом, бегом, задыхаясь до колик, вверх по темной промерзшей лестнице – до своей квартиры, расплескивая драгоценную воду из чайника. А за спиной чудились чьи-то шаги, в темном углу мерещился людоед с топором. И даже трупы, которые порой приходилось чуть ли не перешагивать, казалось, шевелятся и тянут к нему костлявые руки. Подобными психозами мучились в той или иной мере все ленинградцы на крайних стадиях истощения.

Глава 27

К концу зимы город был переполнен трупами. Они лежали повсюду: на улицах, в подъездах. Ленинградское руководство опасалось, что с приходом весны покойники оттают и начнется невиданная эпидемия. В феврале было принято решение сжигать трупы в печах Ижорского завода в Колпине. Для очистки города были мобилизованы все силы, работникам похоронных бригад выдавали дополнительный паек и водку, помогали и военные. А с марта заработал крематорий на базе кирпичного завода в Московском районе, здесь сжигали по полторы тысячи трупов в сутки. На этом месте позже построили вестибюль метро «Парк Победы».

Василий Васильевич вернулся домой из больницы в последних числах февраля. Выглядел он ужасно, еле ходил. Надежда Антоновна подозревала, что переломом ребер у него не обошлось, о продолжении работы не могло быть и речи. Дядя начал готовить документы для эвакуации семьи. Но не все здесь пошло так, как хотелось бы.

До войны слово «эвакуация» применительно к советским реалиям было не в ходу. Более того, в существовавшей военной доктрине любое отступление считалось немыслимым, а любое упоминание об этом расценивалось как «пораженческие настроения» и строго каралось. «Если война и случится, то воевать мы будем только на чужой территории!» – эти бравые заявления регулярно доносились из всех рупоров. События июня сорок первого заставили резко изменить такой подход.

Списки на эвакуацию утверждала специальная комиссия, существовали разные категории. Первыми эвакуировали испанских детей, которые спасались в СССР от режима Франко. Потом – советских, которые оказались менее важными, чем испанцы. Вместе с ними к высшей категории относились члены семей руководящих партработников, военачальников и офицеров НКВД. Во вторую категорию попали пациенты госпиталей, ученые, артисты, высококвалифицированные рабочие и молодежь, годная для военной службы. Еще дольше приходилось ждать очереди другим категориям работающих граждан. Безработные, пенсионеры и домохозяйки имели совсем мало шансов быть вывезенными из блокадного ада, а члены семей врагов народа могли вообще не рассчитывать, что до них дойдет. Не обходилось без взяточничества: за смену категории и внеочередной вывоз чиновники просили от трех до шести тысяч рублей.

Сам Василий Васильевич, если бы не потерял работоспособность, вообще не имел бы права на эвакуацию, как все члены обкома и другие руководители высших эшелонов. Ему полагалось до последнего оставаться на своем посту. Но ввиду болезни он с супругой автоматически попадал в первую категорию. Главной проблемой теперь стало, как быть с Петей и Галей. Дядя с тетей не раз предлагали Пете усыновить его, но тот все еще надеялся на воссоединение с родными отцом и матерью и не соглашался, хотя и воспринимал дядю как второго отца.

Дядя позвонил Галине и объяснил ситуацию: они с Надеждой Антоновной могли бы удочерить и ее, но она должна срочно прописаться в их квартире – как Петя. На это предложение племянница ответила грубостью. Тянуть и заниматься уговорами дальше просто не было времени, и Василий Васильевич экстренно оформил документы на усыновление Петра – втайне от племянника. Он отчетливо понимал, что старшего брата уже давно нет в живых, а Петина мать очень нескоро сможет увидеться с сыном – если вообще выживет в лагерном аду. А племяннику надо жить и иметь «чистую» биографию. С его сестрой, к сожалению, проделать такое было нереально даже при дядиных возможностях и связях. Очередь на эвакуацию должна была подойти в самое ближайшее время.

Глава 28

После возвращения дяди из больницы тетя решила подкормить его чем-то питательным. Она отправилась на рынок и вернулась довольная: удалось выменять кусок настоящей говядины на кольцо с изумрудом. Это кольцо было у нее едва ли не единственным: тетя по какой-то причине очень холодно относилась к ювелирным изделиям. Откуда в блокадном городе говядина, ее почему-то не заинтересовало. Похоже, что вид куска свежего мяса помрачил сознание, и Надежда Антоновна помимо логики заставила себя поверить, что кто-то и в самом деле провез в окруженный город освежеванного бычка, как горячо убеждал продавец. Тем более что вид настоящей говядины уже как-то стерся в памяти. Домашние о тетиных приготовлениях не знали – это должно было стать сюрпризом.

Вскоре комната наполнилась густым запахом, исходящим от большой кастрюли супа, стоящей на керосинке. Петя мучительно сглатывал слюну, дядя удивленно принюхивался и норовил заглянуть под крышку, но тетя это пресекала. В строго определенное регламентом время на столе стояли глубокие тарелки из «царского» сервиза и хлеб, разложенный по трем блюдцам. Петя с дядей уселись, не сводя глаз с кастрюли. Наконец тетя выключила керосинку и взялась за ручки кастрюли, намереваясь торжественно водрузить ее на стол. И тут одна из ручек вполне добротной кастрюли вдруг оторвалась, тяжелая посудина вырвалась из тетиных рук и полетела на пол. Надежда Антоновна инстинктивно отскочила, чтобы не быть обваренной кипятком, а весь суп разлился по полу.

Петя вскрикнул, тетя в ужасе застыла, не зная, что предпринять. А дядя Вася вдруг сорвался со стула, упал на колени и принялся выхватывать костлявыми руками из растекшейся по паркету лужи обжигающие кусочки мяса и заталкивать в рот вместе с мусором с пола. Он глотал их, почти не жуя, как-то по-звериному. Было впечатление, что у него помутился разум. И тут на Надежду Антоновну снизошло откровение – недаром она всю жизнь увлекалась изучением теософских и мистических трактатов. Поломка кастрюли явно была организована свыше, чтобы не допустить каннибализма.

– Плюнь сейчас же! – закричала она не своим голосом. – Слышишь, Василий, прекрати немедленно!

Дядя будто очнулся, тяжело поднялся, вернулся за стол. Глядя вниз, шумно дышал и отирал рот салфеткой. Теперь и он догадался о происхождении мяса. Видно было, что ему невыносимо мерзко и очень стыдно. Тетя принесла тряпку и совок, собрала все с пола и выбросила. Пообедали хлебом и кипятком, в полном молчании. Петя был в растерянности, он никак не мог понять произошедшего и недоумевал, отчего бы не промыть и съесть оставшееся от супа? Но задавать нахмуренной тете вопросы не решился.

Ночью у дяди начались сильные желудочные колики, а утром открылся кровавый понос. Надежда Антоновна делала все возможное и невозможное, чтобы как-то поддержать в муже жизнь и облегчить страдания. Петя ходил к каким-то знакомым на Крестовский за лекарствами и марганцовкой и даже самостоятельно разжигал керосинку для кипячения воды – тетя не отходила от постели больного.

Дядя промучился три дня, а потом по телефону сообщили, что эвакуация семьи состоится завтра, двенадцатого марта. За ночь тетка оперативно собрала чемоданы, утром явились двое военных. Дядю подняли, укутали, как могли, и буквально донесли до стоящей у подъезда полуторки: идти самостоятельно он был не в состоянии. По закону полагалось сдать ключи от квартиры управдому, но Надежда Антоновна категорически отказалась.

Соседи провожали семью завистливыми взглядами. Никто не знал, на какой срок приходится покидать город и суждено ли вообще будет когда-то вернуться в родной Ленинград. А если и суждено, то останется ли дом Эрлиха на своем месте? Будущее виделось абсолютно туманным.

Глава 29

Машина, уже наполовину заполненная людьми, довезла их до сборного пункта на Финляндском вокзале. По пути еще не раз останавливались, чтобы подсадить кого-то, в результате кузов полуторки забился до предела. Вокзал был оцеплен войсками НКВД, при проверке документов на входе заставили сдать все имеющиеся продуктовые карточки, строго проверяли багаж, кое-что просто выкидывали, неизвестно по какому принципу. Каждому выдали маленькую бумажку с номером эшелона и вагона и велели ждать объявления на посадку.

Тете удалось упросить военных, чтобы помогли перетащить багаж. Большой зал был переполнен: люди сидели и лежали друг на друге прямо на полу в ожидании своей очереди на посадку в поезд до Ладоги, найти свободное место было трудно. Вместо карточек каждому выдали по целому килограмму хлеба. Надежда Антоновна вначале несказанно обрадовалась, но выяснилось, что это дорожный паек на все время до прибытия в отстойник для эвакуированных на восточном берегу Ладоги. По слухам, дорога могла занять два-три дня, а сосед с костылем сообщил, что он тут ждет погрузки уже больше суток, как-то незаметно съел весь хлеб и теперь не знает, что будет дальше. Тетя помрачнела и приготовилась к худшему.

Но все оказалось не столь ужасно, раз в сутки ожидающих кормили супом из крупы со стружками сушеных овощей и ложкой жира. Едва семья дяди Васи устроилась, удачно найдя свободный уголок, как раз началась раздача супа. Тетка категорически запретила мужу есть что-либо, кроме хлебной корки – это могло совершенно добить его желудок. А Петя казенный суп оценил сполна: давно уже не ел такой вкуснятины. Надо было видеть глаза больного дяди…

С водой для питья, однако, оказалась беда. Объем пары установленных в зале бачков-титанов был ничтожно мал для тысячной толпы. Удивительно, что власти не задумались о столь очевидной проблеме. Многие умоляли дать хоть глоток, но охранники лишь обещали, что воду вот-вот подвезут, и так тянулось часами, хотя до Невы было буквально два шага.

В довершение всего на вокзале не работала канализация в туалетах – как и во всем городе. Картина в туалетной комнате была чудовищной. Видимо, уборкой было некому заняться, несмотря на присутствие в зале огромного количества энкавэдэшников, которые имитировали бурную деятельность, охраняя неизвестно что неизвестно от кого. Стояла дикая вонь, не смолкал плач детей и надрывный кашель простуженных, то и дело слышались злобные окрики охранников. Нетопленное помещение с высоченным потолком было выстуженным, как морозильная камера, – температура на улице в последние дни не поднималась выше двадцати градусов мороза. Слабое дыхание людей не давало никакого тепла, некоторые беженцы умирали прямо здесь, скрючившись на ледяном каменном полу.

Но даже тут не обходилось без попыток мародерства. Возвращаясь из омерзительного туалета, Петя осторожно пробирался между неподвижными людьми, закутанными с головой в платки. Неожиданно рядом послышался крик. Какая-то женщина пыталась вытащить хлеб из рук лежащего в забытьи старика, но тот внезапно очнулся и хрипло заголосил, вцепившись мертвой хваткой в огрызки своей буханки. Мигом подскочили двое в форме, плачущую женщину уволокли.

Время от времени, с интервалами в среднем часа три, объявляли о посадке на очередной эшелон. Люди опрометью бросались наружу, стремясь занять лучшие места, толкались и роняли чемоданы. Тетя подсуетилась и заранее договорилась с парой охранников, чтобы помогли перенести багаж и поддержать дядю.

В одиннадцатом часу вечера выкрикнули номер их эшелона. В вагоне-теплушке Пете показалось, что он каким-то чудом перенесся в довоенное мирное время. Вагон, похожий на товарный, но с деревянными лавками, был набит людьми под завязку. Было жарко натоплено, горел яркий электрический свет, пахло едой. Дядю Васю пристроили в уголке, а Надежда Антоновна разговорилась с соседкой – пожилой представительной дамой в золотом пенсне. Петя полудремал рядышком, но когда услышал, что речь зашла о нем, навострил уши.

– У вашего сына такие глаза… И руки… Поверьте мне, он будет художником, – негромко говорила тете незнакомка.

– Да что вы говорите! – всплеснула руками та. – Вот, верно говорили древние, что предначертание человека можно открыть по глазам. Он ведь и в самом деле прекрасно рисует!

И тут же потрепала племянника по плечу.

– Петр, а покажи-ка нам свои рисунки. Они ведь у тебя здесь?

Блокнот с рисунками, конечно, был у Пети при себе – совсем рядом, в маленьком заплечном портфельчике с его личными вещами. Он уже хотел было выполнить тетину просьбу, как вдруг вспомнил, что все последние страницы занимают изображения жареных куриных ножек, котлет и сосисок. Ему стало отчего-то стыдно.

– Да он далеко, на дне чемодана… – промямлил Петя, отводя глаза.

– Ох, да это ж целая история достать… – огорчилась тетка.

– Не переживайте, я на слово верю, – улыбнулась собеседница. – А самые лучшие картины у него впереди, мы их еще обязательно увидим в музеях.

Обе засмеялись, а Петя расслабился и тут же сладко заснул.

Глава 30

Утром поезд прибыл на станцию Борисова Грива, совсем рядом с линией фронта. Было около тридцати градусов мороза, на ледяном ветру с трудом дышалось. Здесь опять проверяли документы и рассаживали людей в подходящие один за другим грузовики. Петиной семье повезло: их полуторка оказалась с брезентовым тентом, который защищал если не от холода, то хотя бы от ветра. Здесь уже военные и водители сами помогали беженцам дотащить багаж до автомобилей и погрузиться. Дядю Васю пристроили поближе к кабине, тетя уселась рядом с ним, а Петя захотел сесть у заднего борта, чтобы смотреть наружу.

Через полчаса выехали на берег озера, которое более правильно было бы назвать морем. Утро выдалось безоблачное, и после долгих дней в серой ленинградской мгле бескрайнее ледяное поле, залитое ярким мартовским солнцем, воспринималось как пейзаж из какой-то другой жизни. Петя никогда не видел Ладогу, и зрелище зимнего моря привело его в восторг, несмотря на суровый мороз.

Путь до Кобоны, поселка на противоположном берегу, предстоял недалекий – всего тридцать километров, но далеко не всем было суждено остаться на этом пути в живых. Смертельная опасность грозила с трех сторон. Во-первых, фашисты почти непрерывно бомбили трассу, налеты прекращались только по ночам. Во-вторых, машины систематически проваливались под лед, даже имеющий приличную толщину. Потребовались специальные исследования ученых, чтобы понять, что тут виноват резонанс, заставляющий лед трескаться, когда грузовик двигается со скоростью около тридцати пяти километров в час. Когда это выяснилось, всем водителям был дан приказ ни в коем случае не ехать быстрее тридцати. А опытные шоферы двигались и того медленнее, по принципу «тише едешь – дальше будешь». Но и когда с резонансом удалось разобраться, машины все равно время от времени проваливались в полыньи от снарядов, затянутые за ночь тонким ледком и припорошенные снегом. Определить такие места, особенно в темноте, было невозможно.

Таким образом, путь к спасению от голодной смерти был, по сути, страшной лотереей: днем – бомбежки, ночью – полыньи. И наконец, свое дело делал лютый холод. Истощенные люди массово обмораживались и просто тихо умирали в кузовах, порой не доехав до спасительного берега каких-то полкилометра. Становилось понятно, почему зимнюю переправу через Ладогу многие ленинградцы называли «дорогой смерти», а вовсе не «дорогой жизни».

Колонна из примерно двух десятков грузовиков растянулась на пару километров: по соображениям безопасности полагалось держать интервал между машинами в семьдесят – сто метров. Едва отъехали от берега, послышался знакомый гул, показались два немецких самолета. Совсем рядом грохнуло, полыхнуло – снаряд взорвал лед перед идущей позади машиной. И та, не в силах остановиться, на Петиных глазах соскользнула в полынью. До Пети на секунду донеслись отдаленные крики ужаса – и тут же на месте, где только что было два десятка человек, ничего не стало, не осталось никакого следа, только черная вода. Никто не успел выпрыгнуть, даже водитель, хотя все они ездили только с открытыми дверями. Возможно, он до последнего момента пытался выровнять машину на льду, но не смог.

Еще один снаряд разорвался где-то впереди, водитель чуть сменил курс, и вскоре Петя увидел, как они миновали точно такую же свежую полынью. Стала ли она могилой для идущей впереди машины, было не понять. Петя вспомнил, как они в первый раз попали под обстрел по пути с дачи в Ленинград и как он прятался под машиной. Но на Ладоге водители не имели права останавливаться на льду ни при каких обстоятельствах, это был строгий приказ.

Для защиты трассы от авианалетов вдоль нее через каждые три километра стояли зенитные батареи. Они открыли огонь, но самолеты уже улетели. Сидевший прямо рядом с Петей седой мужчина в какой-то момент откинул голову назад и застыл с открытыми глазами. Петя понял, что рядом труп. Но отодвинуться было некуда. И скорее всего, такое в их машине случилось не только с этим человеком. Трупы в большом количестве лежали и вдоль всей трассы – то ли кто-то пытался пешком добраться на другой берег, но не смог, то ли был выброшен из машины на ходу. Там и тут во льду зияли черные пропасти, в которых покоились ушедшие на дно машины, набитые людьми. Полыньи, которые образовались в результате прямого попадания бомбы в грузовик, было легко распознать: вокруг них виднелись останки человеческих тел, и лед был черно-кровавый.

Сидя у заднего борта, Петя не мог видеть, что впереди по курсу, и далеко ли еще до берега. Эта неизвестность очень угнетала. Но вот, наконец, машину тряхнуло, водитель захлопнул дверь кабины и прибавил газу: ледовый путь завершился, они въехали на берег близ поселка Кобона. В кузове послышались радостные возгласы, женщины крестились и утирали слезы. Менее двух часов пути показались Пете вечностью.

Глава 31

Отдел пропаганды Ленинградского обкома сразу после начала блокады был перенесен в Тихвин – недавно освобожденный от немцев старинный городок в трех сотнях километров от Ленинграда. А крупная тихвинская типография уже давно находилась в прямом подчинении Василия Васильевича. Таким образом, место эвакуации определилось автоматически, и это был хороший вариант. В основном ленинградцев эвакуировали подальше – в Башкирию, Чувашию, на Урал, а то и в Среднюю Азию. Туда, в случае чего, приехать проведать родню было бы сложно. А Тихвин дядя мог посещать в рамках командировок.

В Кобоне машина остановилась у железнодорожного вокзала. Здесь беженцев в соответствии с припиской рассаживали по поездам и отправляли к конечным пунктам назначения на Большой земле. Большинству предстояло еще довольно длительное ожидание поезда нужного направления и затем неоднократные пересадки. Но для начала всех согнали в зал ожидания, который по сути был просто огромным деревянным сараем. Багаж с каждой машины просто сваливали на снег, тетя Надя поочередно перетащила все в здание. Здесь опять проверили документы и каждому сообщили номер его поезда и время отправления. Оказалось, что ждать всего пару часов. За это время прибывших накормили горячей рисовой кашей и еще выдали каждому щедрый паек: банку тушенки, плитку какого-то концентрата и полбуханки хлеба.

Обстановка в «зале ожидания» напоминала Финляндский вокзал, с той разницей, что здесь было тепло и можно было напиться. А туалеты деревенского типа имелись во дворе. Изможденные люди точно так же вповалку лежали на своих вещах, но многие громко стонали и корчились. Тетя Надя сказала, что такое происходит, если сразу после долгого голодания наброситься на еду. Что касалось выданного на семью продовольствия, Надежда Антоновна железной рукой связала все в узел и пресекала даже мысли попробовать тушенку. А дяде не дала доесть его порцию каши, хотя он умолял, вцепившись в тарелку.

– Тебе еще повезло, что каша оказалась рисовая, которая для твоего желудка годится, – строго увещевала она. – Но все хорошо в меру. Другую кашу я бы тебе и вовсе не дала.

И добавляла уже ласково:

– Васенька, вот поправишься, будешь все кушать, что хочешь и сколько хочешь, а сейчас потерпи, пожалуйста!

Но дяде и съеденного хватило, спустя пару минут после еды он уже стал морщиться, шумно втягивать ноздрями воздух и запросился в туалет.

До Тихвина добирались в таком же вагоне-теплушке и прибыли глубокой ночью. Из поезда вышло, на удивление, мало народа, все проследовали в небольшое здание станции. Тетя волокла чемоданы перебежками, Петя помогал. Дядя тоже пытался, но сам еле стоял на ногах. При входе на вокзал опять проверили документы, спросили, нет ли жалоб на здоровье. Дядя Вася ответил за всех, что нет. На него посмотрели с подозрением, но печать о прибытии поставили, и дальше беженцы были предоставлены сами себе. Кто-то остался ждать в станционном зале, за кем-то прибыли встречающие. Василий Васильевич должен был первым делом добраться до типографии, сообщить о прибытии и организовать какой-то транспорт для перевозки багажа. Но его так сильно шатало, что Пете пришлось пойти тоже, он поддерживал дядю под руку. Тетка осталась сидеть на вещах.

Хорошо, что идти было совсем недалеко. Дядя еле плелся, шатаясь и спотыкаясь, Петя еле успевал его удерживать от падения. Неожиданно из-за угла выехали на мотоцикле с коляской двое патрульных и остановились рядом. Сидящий за рулем строго окрикнул:

– Кто такие?

– Смотри, мужик-то пьяный, – добавил другой из коляски.

Водитель подошел к дяде и потребовал предъявить документы. Петя непроизвольно засмеялся: ему показалось до предела нелепым, что самого дядю Васю, которого знала вся область, какой-то милиционер может подозревать в пьянстве. И тут же получил увесистый подзатыльник от дяди. Увидев документы Василия Васильевича, патрульный изменился в лице, отдал честь и предложил сопроводить до типографии.

Дядя Вася отказался: они уже почти пришли, до типографии оставалась пара кварталов. В здании горел свет, большинство полиграфических предприятий и в мирное, и в военное время работали круглосуточно. Узнав большого начальника, сотрудники пришли в сильное волнение. Все сразу забегали, предложили чаю, стали куда-то звонить. Буквально через десять минут подъехал грузовик, дядя с Петей погрузились, забрали с вокзала замерзшую тетю и отправились к месту проживания.

Семью Василия Васильевича предложила приютить директор типографии Лидия Васильевна Федорова, добрейшая интеллигентная женщина лет сорока пяти. Она предоставила эвакуированным самую лучшую комнату в своем деревянном домике, который был гораздо меньше, чем дача Петиных родителей на Сиверской. Ради постояльцев сестра и племянница хозяйки съехали в маленькую каморку, уверяя, что им так будет даже удобнее.

На следующий день хозяйка с Надеждой Антоновной прибирались на кухне, когда в дом зашла какая-то женщина, как оказалось, соседка. Поздоровалась, с жалостью оглядела Петю.

– Васильевна, это и есть твои куиранные? Ох ты, господи, мальчонка-то морно́й совсем! Давайте-ка к нам, я баню натопила.

Тогда Петя впервые услышал странное слово «куиранные», которое потом много раз звучало из уст разных людей в адрес ленинградских беженцев.

Дважды приглашать не пришлось. Соседка деловито велела ему раздеться в предбаннике и идти греться в парную, а сама стала помогать тетке раздевать дядю Васю. Исподнее снять с него так и не удалось, оно намертво присохло к коже, дядя аж вскрикивал. Пришлось положить его на полок, немного отпарить, а потом просто подрезать белье и отдирать кусками. Без одежды дядя был похож на скелет, обтянутый бледной кожей, со множеством недавно полученных шрамов и до сих пор заметными следами обширных кровоподтеков. От его солидной комплекции не осталось практически ничего. А тетя Надя так постройнела, что самой не верилось.

– Вот и жир мой пригодился, от голодной смерти спас! – шутила она.

Впоследствии выяснилось, что Надежда Антоновна потеряла за время блокады почти сорок килограммов. А Петя был как пушинка, с торчащими ребрами и ключицами, острыми скулами и запавшими глазами.

В бане было так тепло и благостно, что ни о чем и думать не хотелось. А когда тетя стала охаживать племянника веничком, остатки ленинградского холода, цепко державшиеся где-то в глубине тела, наконец улетучились.

Глава 32

После беспросветного ужаса блокады обстановка в Тихвине казалась иным измерением. Беженцев ни о чем не спрашивали, и сами они не рассказывали о пережитом. Тетя осваивалась на новом месте, как могла, но привыкнуть к новому укладу быта оказалось трудно. Тихвин был почти полностью разрушен обстрелами и сожжен, с продовольствием и любыми бытовыми товарами имелись большие проблемы. Работала лишь пара убогих магазинчиков, а многое необходимое для жизни привезти из Ленинграда было невозможно. Взять с собой ту же керосинку тетя как-то не догадалась, а в Тихвине эти приборы были страшным дефицитом, как и керосин. Приходилось каждый раз просить хозяев дать попользоваться их аппаратом или лишний раз топить плиту, а дрова тоже были наперечет. От этого Надежда Антоновна всякий раз чувствовала сильную неловкость. Она крайне не любила быть кому-то обязанной и о чем-то просить, но ситуация не оставляла выбора.

Раз в день эвакуированные питались в городской столовой по талонам. Петя все еще постоянно ощущал чувство голода и каждый день томительно ждал обеда. Разносолов, конечно, не было, но какой-нибудь жиденький суп подавали ежедневно, а на второе – макароны или кашу. После блокадного меню это была царская еда, изголодавшиеся люди мгновенно зачищали тарелки до блеска. В столовой было всегда много народу, некоторых вели под руки и усаживали за стол. Пока дядя был еще лежачим, его порции приносили домой в стеклянных банках.

Петя помогал по хозяйству, чем мог: таскал воду, дрова, помогал ухаживать за дядей, бегал за всякими мелочами. Ни с кем из сверстников он так и не сошелся, а о продолжении учебы пока речь не шла: Тихвин настолько пострадал от немцев, что в нем осталась действующей всего одна школа, переполненная местными детьми.

По слухам, эвакуированные в сельскую местность неплохо подкармливались с частных огородов. Вот-вот должно было подойти время весенней пахоты, но никаких участков, пригодных для земледелия и выращивания хотя бы минимального количества овощей, поблизости не имелось.

Но самой большой проблемой было ощущение, что своим присутствием в доме добрейшей Лидии Васильевны семья беженцев сильно стесняет хозяев, особенно больной дядя Вася. Понятно, что Василий Васильевич для них был высоким начальством и отказать ему и его родным в гостеприимстве или как-то проявить недовольство было невозможно. Но Надежда Антоновна день ото дня все больше тяготилась.

Пока дядя лежал, навестить его приходили сотрудники издательства, особенно часто главный редактор местной газеты «Социалистическая стройка» Евгений Иванович Негин, которого назначал на должность лично Василий Васильевич. Редакция располагалась неподалеку, в полуразрушенном здании, на втором этаже которого чудом сохранились две комнатенки. В одной из них Евгений Иванович и работал, и ночевал за занавеской из плащ-палатки, у лежанки.

Пете Евгений Иванович очень нравился. Это был человек непростой судьбы, интеллигент, острослов и прекрасный рассказчик. Коренастый, улыбчивый, с зачесанными назад волосами – весьма похожий на С.М. Кирова. Всегда ходил в одной и той же старой гимнастерке. В 1937 году он был арестован по стандартному ложному обвинению в создании антисоветской группировки. Но, на удивление, арест не закончился скорым расстрелом. После двух ужасных лет, проведенных в застенках НКВД, Евгения Ивановича внезапно освободили и восстановили в партии и на прежней должности редактора газеты. Ни один из протоколов этот человек железной воли и принципов не подписал, несмотря на угрозы и пытки. Во время немецкой оккупации он возглавлял местный партизанский отряд. Рассказывал, что начал писать книгу о подвигах тихвинцев, зачитывал отрывки.

– Когда после освобождения Тихвина я зашел в Успенскую церковь полусожженного монастыря, она показалась мне похожей на мясную лавку: пол и стены обильно залиты засохшей кровью, – рассказывал Негин. – Немецкая контрразведка устроила в церкви камеру пыток. Сколько наших земляков претерпело там нечеловеческие муки от фашистов! Мы нашли за алтарем труп пятнадцатилетней девочки. Ее изнасиловали, а потом размозжили голову прикладом. В монастырском погребе обнаружились гниющие трупы десятков людей…

Петя слушал, сжавшись в комок и затаив дыхание, а в глазах стояли слезы.

С каждым днем становилось теплее. Никаких авианалетов не случалось, небо было мирным и безоблачным, каким Петя помнил его до войны. Вечера коротали в обществе Лидии Васильевны и ее родственников. Часто заходил пожилой сосед с баяном, подолгу играл красивые старинные вальсы. Баяна Петя никогда раньше не слышал, даже на патефонных пластинках или по радио. Живой звук удивительным образом очаровывал, и Петя поймал себя на мысли, что очень хотел бы научиться играть на этом инструменте. Но, сравнивая свои малоподвижные после обморожения пальцы правой руки со стремительно летающими по клавишам пальцами баяниста, очень сомневался в осуществлении желания. Однако как-то поделился мечтой с дядей. «Всему свое время», – загадочно ответил тот.

Дядя восстанавливался почти месяц. Как только он уверенно встал на ноги, тетя провела с супругом беседу, после чего он имел телефонный разговор со своим ленинградским начальством. В результате была одобрена новая разнарядка: Надежда Антоновна с Петей должны отправиться на новое место проживания – в село Мошенское, расположенное в глубине тыла, почти за триста километров к югу от Тихвина. А дяде предписывалось вернуться на свой пост в Ленинград. Он смог лишь уговорить начальство разрешить ему сопроводить семью до Мошенского.

Времени на сборы практически не было: уже вечером того же дня за беженцами прибыла машина. Надежда Антоновна сердечно распрощалась с Лидией Васильевной, а дядя Вася обещал не забыть ее доброту. И это было наилучшей наградой, потому что благосклонность начальства ценилась всегда и везде. Хотя было очевидно, что тихвинцы проявляли гостеприимство к «куиранным» от чистого сердца. На прощание Евгений Иванович подарил Пете недавно вышедшую книгу Вениамина Каверина «Два капитана».

Глава 33

Село Мошенское было совсем глухой глубинкой. От Тихвина сначала доехали поездом до райцентра Боровичи, а оттуда еще почти четыре часа по ужасной дороге на раздолбанном грузовике. Прибывших поселили в одноэтажном здании местной типографии, в небольшой комнате с отдельным входом. Здесь было уютно и чисто, Надежда Антоновна сразу оценила почти новую керосинку, большую круглую печку и широкую кровать. Для Пети имелся добротный топчанчик. Устраиваться помогал сторож, который сам себя называл Нилычем – добродушный веселый старичок. Окна выходили в крохотный садик, огороженный штакетником.

– Вот здесь будет огород ваш, – махнул он рукой за окно. – Как земелька оттает маленько, так можете грядочки копать, начальство разрешило.

В типографии работали в основном женщины, из мужчин, кроме Нилыча, был еще печатник-инвалид. За стеной комнаты почти все время монотонно лязгали печатные машины, а рабочие изо всех сил драли горло, чтоб их перекричать. Однако Петя с тетей быстро привыкли. В Мошенском тетя чувствовала себя гораздо лучше, чем в Тихвине – хоть и маленьком, но городке. А здесь была самая настоящая, милая ее сердцу русская деревня, в которой зачем-то обустроили типографию. Отношение со стороны местных было самое благожелательное, но тетя поначалу почти ни с кем не общалась. Они с Петей были предоставлены сами себе, и Надежду Антоновну это вполне устраивало после вынужденного «приживания», как она выражалась, в доме Лидии Васильевны. Дровами и керосином их снабжали из типографских ресурсов, а самое необходимое можно было купить в сельпо.

Буквально через день за дядей Васей пришла машина: время, отпущенное на поправку здоровья, истекло, в блокадном городе ждала работа. Василия Васильевича должны были доставить в Ленинград через линию фронта с аэродрома под Боровичами на военно-транспортном самолете «Дуглас». Провожая мужа туда, где на каждом шагу подстерегает смерть, тетя не проявила ни намека на тревогу, даже, кажется, улыбалась. Но как только за дядей закрылась дверь, отвернулась в угол и долго стояла с прижатыми к лицу ладонями.

Село было довольно большим, раскинулось на холмистых берегах речки Увери. Здесь всю войну функционировала полноценная школа и даже имелась общественная столовая. На первое время беженцам, кроме карточек на продовольствие, выдали в сельсовете талоны на бесплатные обеды. Обычно это были щи из зеленой хряпы и какая-нибудь каша.

Петя еще в Тихвине заинтересовался работой типографии, а здесь можно было сколько угодно наблюдать за процессом, который казался ему почти каким-то священнодействием: из чистого листа бумаги путем нескольких загадочных манипуляций получалась брошюрка или листовка. Нилыч, который, кроме выполнения функций сторожа-дворника, работал в цеху на разном подхвате, охотно объяснял, какая машина как называется и для чего нужна. Комната беженцев быстро обросла отбракованными плакатами, открытками и календарями.

Эвакуированных из Ленинграда, кроме них, было в Мошенском лишь несколько человек, со временем Петя с тетей перезнакомились со всеми. Петя и здесь несколько раз слышал слово «куиранные», а однажды какая-то бабка обозвала их «выковыренными» – на это Надежда Антоновна обиделась. Так пренебрежительно обозвать блокадников мог только человек, не имеющий понятия, что на самом деле творилось в Ленинграде.

В конце апреля резко потеплело, в селе начали пахать угодья. На другом берегу Увери женщины целыми днями ходили за плугом: две тянули, а одна сзади давила на рукоятки сохи. Время от времени они менялись местами. Взялись за свой клочок земли под окнами и Надежда Антоновна с племянником, между трех чахлых яблонек вскопали несколько грядок. Тетя где-то разжилась семенами овощей и зелени, разворачивала за столом крохотные бумажные пакетики, рассматривала содержимое. Каждое семечко было на вес золота.

– Неужели вот из этого получится огурец или картошка? – недоверчиво рассуждала вслух Надежда Антоновна, весь опыт которой в сельском хозяйстве ограничивался уборкой сена на даче – да и то рассматривалось как забава, полезная для поддержания формы.

Пете тоже было интересно, он с энтузиазмом таскал воду для полива из реки, наполняя огромную бочку в огородике. Иногда приходилось делать по шесть ходок в день, с трудом поднимаясь на крутой пригорок с коромыслом. Тетя подошла к новому для нее делу крайне серьезно. При встрече с соседями, в магазине или столовой непременно заводила речь о посадках и тщательно исполняла рекомендации. Вместе с Петей фанатично занималась прополкой, буквально выхаживала каждую морковину или репку – как мог лишь тот, кто знает истинную цену даже картофельной шелухе.

Глава 34

В первых числах мая пришло письмо от дяди. Как выяснилось, он отправил его еще две недели назад – почти сразу после того, как оказался в Ленинграде. Радостная Надежда Антоновна нетерпеливо разорвала конверт, уселась у окна и начала читать про себя, как вдруг переменилась в лице, руки ее опустились. Посмотрела на стоящего рядом племянника сузившимися глазами.

– Петенька, твоей сестры больше нет…

Услышав эти страшные слова, Петя вздрогнул, хотел что-то сказать, но горло сжалось. Тетя обняла его и всхлипнула.

– Несчастная, невинная, гордая девочка… Что же эта проклятая война делает…

Надежда Антоновна вкратце пересказала Пете содержание письма. Он слушал и впервые осознавал, как мало общался с родным человеком. Конечно, десятилетняя разница в возрасте – серьезная вещь, да и характер у сестры был далеко не ангельский… Но как ему хотелось теперь хоть минуту посидеть с ней на маленькой банкетке в родительской комнате, прижавшись друг к другу, как это было, когда они слушали рассказы отца. Услышать игру Галины на фортепиано, увидеть ее тонкое вдохновенное лицо… По Петиным щекам текли слезы, и он не стеснялся их.

Печальная история была такова. Вернувшись в Ленинград, дядя сразу позвонил племяннице, но телефон не отвечал. После работы он отправился пешком на Римского-Корсакова – сердце чуяло нехорошее.

Обстановка в городе разительно поменялась. Хотя настоящее весеннее тепло еще запаздывало, яркое апрельское солнце заливало улицы, и даже черные развалины домов выглядели не так траурно. От повсеместных гор снега остались жалкие крохи, по мостовой бежали ручьи. И на всем пути не попалось ни одного трупа, к виду которых, как ни ужасно, ленинградцы уже привыкли за прошедшую кошмарную зиму.

На стук в парадную дверь долго никто не открывал, но дядя был терпелив. Он прекрасно знал, что обессилевшие люди даже при желании не могут быстро доползти до двери. Наконец, когда он уже решал – попробовать зайти с черного хода или сразу отправиться на поиски дворника, послышался скрежет засова. Василий Васильевич с трудом признал в открывшей старухе двоюродную сестру покойной Петиной бабушки. Мария Семеновна и до войны была с изрядными «странностями», а сейчас выглядела совсем уж дико. Высохшая как мумия, замотанная с головой в какие-то тряпки, из-под которых топорщились длинные седые патлы и сверкали безумные глаза. Дядю Васю она не узнала, но в квартиру пустила. Плелась впереди него по длинному коридору и шамкала сама себе:

– Пусто здесь, совсем пусто стало… Кто уехал, кто умер… Галеньку вот забрали, и меня скоро заберут…

Дядя оттеснил старушку, подбежал к Галиной комнате и рванул дверь. Внутри было пусто, мрачно и холодно, разбросаны остатки порубленной на дрова мебели. И стоял отчетливый тяжелый запах – запах смерти.

Никаких подробностей у Марии Семеновны выпытать не удалось, она была совершенно не в себе. Удивительно, как ей удалось выжить. Видимо, свыше был назначен иной срок. Сраженный трагической новостью, Василий Васильевич присел на стул. В глазах потемнело, в голове тяжелыми ударами стучала кровь. Сердце мучительно сжималось от мысли, что эта смерть на его совести. Надо было сделать невозможное, забрать строптивую девушку силой, увезти ее из этого склепа – ведь было ясно как день, что ей тут долго не протянуть. Но после его выхода из больницы все так быстро завертелось, времени и сил совсем не оставалось. Хотя что теперь было искать оправдания: еще одного близкого человека не стало, и уже ничего не исправить.

Дядя разыскал управдома и выяснил, что племянницу забрали в крематорий в начале апреля – не осталось даже записей с точной датой. Заявление, что в квартире разлагается труп, сделала соседка, которая переселилась сюда в декабре из разбомбленного дома. Неделю назад эта женщина эвакуировалась. А о дате смерти Галины можно было только догадываться. И, разумеется, навсегда осталось неизвестным, где покоятся останки еще одной жертвы смертного времени.

Наутро Василий Васильевич позвонил председателю Петроградского райисполкома и без особых предисловий, но очень настойчиво изложил личную просьбу: чтобы пенсионерку Марию Семеновну вне всяких очередей немедленно вывезли на Большую землю – любым путем. Это было все, что дядя Вася мог сделать для несчастной старушки. Его просьба была исполнена незамедлительно, Марию Семеновну вывезли за пределы немецкого окружения, но дальше следы ее потерялись.

Глава 35

Со второй половины мая установилась отличная погода, воздух прогревался до двадцати градусов. Петя много времени проводил на улице, подружился с местными ребятами. Все поголовно увлекались рыбалкой, благо речка Уверь была богата рыбой. Инвалид-печатник из типографии по фамилии Клюквин был страстным рыболовом, имел старенький челнок. Но в последнее время сам выбирался на речку нечасто, и лодчонка поступила в Петино распоряжение. Поначалу уловы были скромными, но тот же Клюквин показал Пете несколько рыболовных хитростей, научил делать блесны из консервных банок и плести леску из конского волоса. Успехи в рыбалке день ото дня росли, на радость тете – все-таки с продовольствием были еще весьма серьезные проблемы. Вдобавок Петя наловчился вылавливать раков, обшаривая их норы под берегом.

Пару раз приходили какие-то военные и просили лодку поглушить рыбу. Лодку Петя не давал, а сам отправлялся с ними на речку. Глушили толовыми шашками, крупную рыбу военные забирали, а помельче отдавали Пете. Он и не представлял, что в маленькой тихой Увери водятся трехкилограммовые лещи и огромные щуки. А однажды попался даже гигантский сом, весом не меньше сорока килограммов.

Во второй половине лета пошли грибы, да какие! Надежда Антоновна не могла нарадоваться, таких мест она еще не встречала. Заготавливала дары леса впрок – сушила, солила.

Так прошло лето, которое очень напоминало довоенное время в Борщове или в Юрьеве. К удивлению местных, Надежда Антоновна получила на своих грядках прекрасный урожай.

– Ай да Антоновна, а еще городская! – искренне восторгался Нилыч.

Возможно, такое отношение и результат мог быть лишь у человека, знающего подлинную цену даже картофельной шелухе и засохшей корке хлеба. Но и природные качества тети Нади, во всем стремящейся дойти до сути, требовательной к мелочам и не признающей халатного подхода, безусловно, сыграли важную роль. Весь урожай был тщательно сохранен: что-то в погребе, а что-то в виде вкуснейших солений, в приготовлении которых по старинным рецептам Надежда Антоновна знала толк. Продуктов, которые можно было купить по выдаваемым карточкам, конечно, не хватало. И если бы не рыба, овощи с огородика да грибы, беженцы жили бы впроголодь.

С сентября Петя приступил к занятиям в местной семилетке. И хотя в свои двенадцать пошел лишь в четвертый класс, оказался в нем далеко не самым старшим. После длительного голодания он так и не набрал нормальный вес и выглядел натуральным заморышем на фоне крепких деревенских детей. Почти у всех отцы были на фронте, а у кого-то уже погибли. Как в любой школе, более сильные и уверенные в себе притесняли слабых. Правда, до настоящих драк не доходило – чаще ограничивалось тычками, подзатыльниками и унизительными замечаниями. Но однажды главный в классе шалопай, которому было уже почти четырнадцать – Сашка Миронов по кличке Мирон – из-за какой-то ерунды на перемене не на шутку прицепился к Пете. Слово за слово, Мирон больно съездил Пете по уху и выкрикнул ему в лицо:

– Ну что, глиста блокадная? Понял, что старших уважать надо?

Петя вспыхнул, сжал кулаки. Обожгла не оплеуха, а обидные слова. Не помня себя, рванулся на обидчика, который был на голову выше, но тут между ними возник Коля Чуриков – молчаливый крепыш из соседней деревни. Он никогда ни во что не встревал, держался особняком, и его никто не доставал. Мирон согнулся от мощного удара под дых, а от последовавшего молниеносного апперкота рухнул на пол. Коля хотел еще ему добавить, но передумал и только предупредил:

– Не тронь ленинградцев, понял? Они с голодухи землю жрут, а ты тут…

Поднимаясь, Мирон бормотал какие-то угрозы, но в драку с Колей не полез, боясь окончательно уронить свой авторитет. Никто из его дружков и рта не раскрыл. А Петю Мирон с того дня перестал замечать.

Коля с семьей был эвакуирован из-под Луги летом сорок первого. Его отец погиб еще в Финскую, старший брат недавно ушел на фронт. До войны тот серьезно занимался боксом и постоянно учил младшего брата, как постоять за себя. Коля жил с матерью и младшей сестрой, на нем лежало множество забот по хозяйству, как на единственном мужчине в семье. Они с Петей сблизились: сели за одну парту, после занятий стали много времени проводить вместе. Так у Пети появился первый настоящий друг.

Коля был очень трудолюбив и физически крепок – этакий маленький мужичок. Делал все обстоятельно и был неизменно серьезен. Никогда не сквернословил, что для деревенских было редкостью. Надежда Антоновна всячески поощряла Петино общение с Чуриковым, не раз ставила его племяннику в пример. Коля научил Петю правильно колоть дрова, точить ножи, косить, смазывать дверные петли, забивать гвозди и еще множеству полезных в быту навыков. Под руководством друга Петя впервые встал на лыжи и научился безбоязненно спускаться с крутых гор.

Вместе с тем друзья были во многом разными. Коля совершенно равнодушно относился к обожаемой Петей рыбалке, не любил ходить по грибы. Он никогда не мог позволить себе просто шататься без дела: всегда имелось что-то в хозяйстве, требующее мужской руки. Обладая сугубо прагматичным характером, Коля и чтение считал бесполезным времяпрепровождением. Он был хорошим мастеровым, любил работать с инструментом, косить, заготавливать дрова, и что бы ни делал – получалось толково. Как большинство сельских жителей, весьма равнодушно относился к окружающей природе – это была привычная с детства среда существования.

Петя, напротив, очень чутко воспринимал природу, все ее краски и запахи. Для него было эстетическим наслаждением сидеть на берегу реки с удочкой, даже если клев полностью отсутствовал, ходить до усталости по сосняку, и если грибы не попадались – просто любоваться пейзажем.

Да, они были разными, но их тянуло друг к другу. Они как бы восполняли друг в друге недостающие качества, и это делало союз интересным и крепким. Петя первый раз в жизни взял в руки колун и молоток, а Коля листал альбомы с репродукциями живописи и слушал захватывающие истории Жюля Верна и Стивенсона в пересказе друга.

Глава 36

Об обстановке на фронтах и вообще в стране информации по-прежнему было мало. И это, честно говоря, не слишком интересовало Петю и его сверстников. Тетка читала какие-то газеты, но никогда не обсуждала с племянником их содержание. Она вообще мало общалась с кем-либо, в отсутствие домашних дел предпочитала в одиночку сидеть с книгой или над пасьянсом. В комнатке при типографии радиоточки не было, а из тарелки на здании школы во время перемен доносились только бодрые гимны.

Учителя тоже ни разу не проронили лишнего слова сверх школьной программы, в то время считалось немыслимым вести с учениками любые неформальные разговоры, не относящиеся к учебно-воспитательному процессу, и вообще как-то сближаться. Учителям полагалось держать строгую дистанцию – якобы для поддержания статуса и авторитета. Мало кому из педагогов приходило в голову, что подлинный авторитет – не в холодной строгости и неукоснительном соблюдении нормативов партийных методичек.

Конечно, Мошенское не было изолированным от мира островом. И в магазине, и на улицах, и в той же типографии люди делились новостями, поступавшими разными путями. Особенно бурно обсуждалось известие о разгроме немцев под Сталинградом в начале февраля сорок третьего. Об этом даже сообщили учителя. Настроение в народе ощутимо поднялось, хотя и раньше ни у кого не было сомнения в победе. Только уж сильно большой кровью она доставалась: похоронки одна за другой приходили в семьи Петиных сверстников, с фронта возвращались жестоко изувеченные войной молодые парни. В обиходе впервые появилось выражение «Гитлер капут!».

Первый раз дядя Вася приехал проведать семью лишь в марте сорок третьего. В Мошенском уже знали, что блокада Ленинграда прорвана еще в середине января, Надежда Антоновна с племянником надеялись, что теперь-то дяде будет проще навестить семью. Но для связи города с Большой землей существовал лишь узенький коридор, полоска земли вдоль южного берега Ладоги, отвоеванная у немцев с огромным количеством потерь. Этот коридор, конечно, использовался для самых серьезных нужд, но Василию Васильевичу все же удалось вырваться из города на пять дней.

В эти дни Петя не отходил от дяди – теперь это был единственный человек родной крови, с которым можно было пообщаться. Рассказывал о школе, показывал новые рисунки, выпытывал новости о происходящем в Ленинграде. Познакомил с Колей Чуриковым, и они вместе даже заставили дядю Васю надеть лыжи и столкнули его с горки, благо снег в Мошенском еще и не думал таять.

Дядя уже лично рассказал печальную историю о Петиной сестре, горько коря себя за случившееся. Уезжая, он обещал навещать семью почаще, но следующая встреча состоялась почти через год, в феврале сорок четвертого – вскоре после полного снятия блокады.

В Мошенском Пете очень нравилось. Пожалуй, единственное, что напоминало в этом тихом местечке об ужасах блокадного ада, было ощущение голода – хоть и не сильное, но постоянное. Наесться «до отвала», а тем более чем-то вкусным, довоенным так и оставалось мечтой. Хлеба, крупы, растительного масла, сахара по талонам продавали очень мало. Периодически Петя с тетей отправлялись в деревню, чтобы выменять какую-нибудь тряпку на небольшое количество ржаной муки или зерна. Тогда наступал праздник: тетя пекла вкуснейший домашний хлеб или варила ржаную кашу.

Зимой Петя много рисовал, отходов бумаги в типографии было навалом. В основном это были вымышленные сюжеты или иллюстрации к прочитанным книгам. Но однажды попробовал сделать копию «Корабельной рощи» Шишкина с альбома репродукций «Шедевры Русского музея». Тетя была в восхищении, а Коля просто не мог поверить, что это сделал его друг. Вскоре информация, что в Мошенском имеется художник, разнеслась по округе. Неожиданно пришла мать одноклассницы: она желала заказать картину для домашнего интерьера. Петя предложил опять-таки копию, женщина полистала альбом и остановилась на пейзаже Левитана. Петя сразу понял, отчего ей приглянулась именно эта работа: вид очень напоминал Мошенское. Заказчицу устраивал формат сорок на шестьдесят сантиметров.

Тетя выступила как ушлый продюсер и, не моргнув глазом, заломила несусветную цену: тридцать литров молока. Однако тяга к искусству у селянки была, видимо, так велика, что сделка состоялась. Каждый день по дороге в школу ее дочь заносила Надежде Антоновне литр молока, а Петя сразу после уроков садился за работу. Тетка нарадоваться не могла на добытчика: теперь можно было побаловаться и вкусными блинчиками, и творожком, и кашу молоком заправить.

До конца учебного года Петя с тетей продали еще три картины стандартного размера по той же фиксированной цене – копии Васнецова, Левитана и Васильева. Петя побаивался, что клиенты попросят скопировать Айвазовского или Куинджи, но все тяготели к классическому русскому пейзажу. В типографии за символические деньги оформляли готовые работы в рамки с паспарту, все заказчики оставались довольны. Бизнес мог бы процветать и дальше, но у Пети закончился весь запас красок, а купить новые было негде.

Самой прекрасной порой в Мошенском было, конечно, лето. Петя много времени проводил на реке, ходил за грибами в гороховский бор, который удивительно напоминал «Корабельную рощу» Шишкина. Сосед, колхозный конюх дядя Леша, был страстным охотником. Частенько Петя наблюдал, как тот постреливает уток на речке. В этом процессе Петю больше всего привлекал сам факт, что ружье стреляет. В деревне среди пацанов в последнее время распространилась мода на изготовление самопалов различной конструкции, некоторые из этих опасных изделий обладали чудовищной убойной силой. У Пети тоже чесались руки: возможно, тут работал древний архетип – мужская тяга к оружию. Втайне от тети он смастерил собственную «поджигу» из заглушенной металлической трубки, примотанной проволокой к выструганной из доски рукоятке. Но попался при первом же испытании: на звук выстрела во дворе прибежала тетка, отняла самопал да еще пообещала уши надрать.

Однако это только больше разожгло. Петя упорно отыскивал среди металлолома в типографии, у тракторной станции подходящие для стволов трубки, изготавливал все более изощренные и мощные самопалы и прятал их в «надежные» места. Но каждый раз недооценивал тетину проницательность, тайники обнаруживались, и очередная стрелялка конфисковывалась. Петя даже не всегда успевал похвастаться перед сверстниками новым самопалом или хоть раз пальнуть. Рассудительный Коля постоянно отговаривал друга от этих экспериментов, но Петя был одержим. Очередная «поджига» скрупулезно набивалась спичечной серой, а в качестве пуль использовались шляпки от больших гвоздей и мелкие гайки. Испытания проводились подальше от деревни, на речке. Мощность устройства определялась при выстреле над спокойной водой: было хорошо видно, куда упала пулька. Но иной самопал стрелял так, что заряды исчезали на другом берегу.

Прекратилось все лишь после того, как ствол очередной «поджиги» разорвало у основания, и Петя чудом не лишился пальцев и глаз. Бросив самопал, прибежал домой окровавленный и насмерть перепуганный. Тетка быстро убедилась, что ничего серьезного нет, промыла, перебинтовала и заметила довольно спокойным тоном:

– Выпороть бы тебя, конечно… Но теперь уже сам себя наказал – а по-другому и быть не могло. Радуйся, что глаза на месте, и вообще живой. Ну, будешь еще стрелять?

Петя поклялся, и с самопалами вправду было покончено.

Глава 37

В пятом классе начались уроки немецкого. Учительница языка оказалась также эвакуированной ленинградкой, звали ее Вера Петровна Мостофина. Происходила, как и Надежда Антоновна, из старинного дворянского рода, кроме немецкого, знала в совершенстве и французский. Единственный сын учительницы был на фронте, и жила она в одиночестве. Вера Петровна выделялась в учительском коллективе: носила мальчишескую стрижку, неизменную белую рубашку с черным мужским галстуком и старомодное пенсне – такого в Мошенском не было ни у кого. При очень маленьком росте обладала громоподобным голосом и требовала на уроках идеальной дисциплины.

Свой предмет Вера Петровна преподавала для того времени весьма оригинально. Постоянно придумывала разные присказки, стишки для запоминания правил. Уроки часто вела, не произнося ни слова по-русски, что постепенно приучало к интуитивному пониманию языка. Такую методику она, возможно, разработала сама – по крайней мере, в то время иностранные языки преподавали в школах сугубо формально. На не выучившего урок или невнимательно слушающего Вера Петровна обрушивала целый шквал негодования, оглушительно орала по-немецки, угрожающе жестикулировала и била указкой по парте. Ученики откровенно побаивались эту маленькую фурию, многие считали ее «контуженой».

Несмотря на прогрессивную методику Веры Петровны, у Пети с немецким шло туговато, и помочь было некому. На уроке он постоянно сидел, сжавшись от страха, что вызовут, а потому совсем плохо воспринимал новый материал. Перед концом четверти Надежда Антоновна пришла на родительское собрание. Долго общалась с немкой, и они друг другу весьма понравились. Пожалуй, во всем Мошенском не нашлось бы более подходящей пары: обе интеллигентные дамы из «бывших», почти одного возраста, обе помешаны на дисциплине и порядке. Мостофина стала частенько захаживать по вечерам к Надежде Антоновне, где они могли до поздней ночи просидеть за карточной игрой и неспешными разговорами. Пете от этого выходила прямая выгода: учительница, между делом перекидываясь с ним немецкими фразами, потихоньку натаскивала в предмете. Пете это нравилось, напоминало какую-то игру. В неформальной обстановке Вера Петровна выглядела совсем не страшной. На уроках он сидел тише воды и ловил каждое слово. В результате очень полюбил немецкий и вскоре стал отличником по этому предмету.

На тринадцатилетие Петя получил от тети неожиданный подарок – коньки. Лыжи он освоил еще прошлой зимой – отдал свои Коля Чуриков, который встал на «карелки» ушедшего на фронт брата. Где Надежда Антоновна раздобыла такую желанную для племянника вещь, осталось неизвестным. Петя был в восторге, но теперь жалел, что его день рождения приходится на апрель: лед на реке только что сошел, и зима придет еще не скоро.

Коньки без всяких премудростей были привинчены к небольшим дощечкам, а те надо было приматывать к обуви. Иных конструкций у простых смертных, тем более в деревне, и быть не могло, коньки со специальными ботинками имели только профессионалы или обеспеченные горожане. А у того же Коли вообще никаких не было.

Как только на Увери встал первый лед, наиболее «рисковые» из местных парней повалили кататься. Лед был еще совсем тонким, угрожающе трещал, а на середине реки местами зияли черные полыньи. Петя несколько дней с завистью смотрел на бесшабашно гоняющих пацанов в надежде, что лед вот-вот станет потолще, но морозы все не приходили. Но все-таки не вытерпел: уж очень хотелось опробовать теткин подарок. Привязал коньки веревками к валенкам и ступил на лед. На удивление, почти сразу получилось! Воодушевленный, Петя подъехал к группе незнакомых ребят – кажется, они прикатили сюда из соседних деревушек. Стояли на льду у берега кружком, громко гоготали, матерились. Завидев Петю, замахали руками, как будто только его и ждали:

– Эй, привет! В пятнашки с нами будешь?

Петя обрадовался, он всегда немного робел знакомиться. Уже стемнело, лед, не прикрытый снегом, выглядел почти черным. По берегам вблизи не было ни единого огонька.

– Догоняй! – крикнул кто-то, и пацаны кинулись врассыпную.

Петя завертел головой: кого догонять? Двое парней как будто нарочито медленно катились к середине реки. Петя азартно бросился вдогонку. Заметив погоню, те ускорились, Петя еле поспевал, коньки вихляли на валенках, он сосредотачивался на том, чтоб не потерять их и не грохнуться на лед. Внезапно, когда до преследуемых оставалось уже несколько метров, те резко затормозили и разъехались в стороны. А Петя увидел, что летит прямо в полынью.

Тормозить было поздно, да Петя и не умел. Считаные секунды – и он оказался в черной ледяной воде, сразу погрузившись с головой. Все тело обожгло, шапка слетела. Дикий страх заставил сделать несколько отчаянных движений, и Петя вынырнул, не успев глотнуть. Вцепился мертвой хваткой в кромку льда, попробовал подтянуться, но отяжелевшее пальто тянуло вниз. Пальцы сразу замерзли, а те, что были отморожены в блокаду, пронзила острая боль.

– Помогите! – срывающимся голосом крикнул Петя, но в ответ услышал только дружный смех.

«Шутники» сбились в кучку в десяти метрах и ржали, показывая на Петю пальцами. Ни у кого даже мысли не было прийти на помощь тонущему человеку, которого они же и подставили. Напротив, отморозки откровенно наслаждались зрелищем и громко глумились:

– Вот это лох!

– Секите, ща по правде утопнет, хилок!

Петя понял, что помощи ждать не стоит. Он догадался скинуть варежки, как можно дальше вытянул руки, вонзил ногти в рыхлый лед и попробовал подтянуться. Лед обломался, течением тянуло ногами вперед. В этот момент Петя почему-то больше всего испугался потерять коньки вместе с тяжеленными валенками, полными воды. Он изловчился, снова вцепился в лед, и удалось на полтуловища выползти из полыньи. Перехватил, еще подтянулся, ломая ногти, и вылез полностью. Перевел дух и медленно пополз на животе подальше от полыньи.

– Во дает, выкарабкался, – с удивлением проговорил кто-то.

– Да это вроде куиранный ленинградский, они живучие! – отозвался другой и заржал. – Ну ладно, айда отсюда.

Дружно заскрипели по льду коньки, и фигуры обидчиков быстро скрылись в темноте. Петя доковылял до берега, сел на снег. Стянул валенки, вылил воду, отвязал коньки. Мороз был совсем небольшой, но все тело моментально окоченело. Бежал до дома бегом по заснеженному полю, перекинув через шею коньки на веревке, и вспоминал, как он тащил обмороженной рукой чайник с блокадной водой. Промерзшее тяжелое пальто похрустывало, голова заледенела: шапка осталась в проруби. Были только две мысли: сильно ли заругает тетя и как же могли над ним так пошутить? Ведь он чуть не погиб, а они смеялись… Да они хуже фашистов! Было невыносимо обидно. И одновременно радостно, что не потерял теткин подарок, которым так и не успел насладиться.

Тетя, конечно, ругалась изрядно, пока растирала Петю водкой.

– Ты что, грудной ребенок, что ли? Не видел, что лед еще слабый? Мало ли кто там катается – своя-то голова есть? И нельзя доверять всем, кому попало, незнакомым особенно. Бывают и свои похуже немцев. Вот как жизнь-то учит жестоко…

Искать отмороженных «шутников», чуть не погубивших Петю ради забавы, было бесполезно: он даже не запомнил их лиц. Вроде как одного видел на хуторе, где жил Коля Чуриков, но все равно нельзя было ничего доказать.

Следующий урок жизнь преподнесла той же зимой. Петя возвращался домой поздно вечером после катания с Колей на лыжах с крутой горки довольно далеко за селом. Шел по обочине занесенной снегом дороги, на крутом повороте стал перебираться на другую сторону, чтобы срезать до дома через поле. Уши новой ушанки завязаны на шнурки, замечтался о чем-то и не слышал, как сзади нагнал грузовик. Очнулся только от вспыхнувшего за спиной света фар и истошного гудка. И тут же получил сильный удар в спину и повалился ничком в глубокий снег. Лыжи слетели, а по ногам проехало переднее колесо машины. Из кабины выскочили два мужика.

– Ты откудова тут взялся, пацан?

– Какой же леший тебя сюда в потемках загнал?

Петю вытащили из-под машины, подняли, бегло ощупали. На морозе отчетливо пахнуло водкой.

– Разве ж увидишь тут что, снег-то вон как валит!

– Да он в порядке, крови нема… Ты это, слышь… Идти-то можешь?

Петя кивнул, он все еще был в шоке.

– Ну и справно, давай дуй домой. Вон, и лыжи твои целехоньки.

– Бывай, пацан!

Мужики по-быстрому запрыгнули в кабину и укатили за поворот. Петя остался один в темном поле под снегопадом. Ощупал ноги – кости вроде как целы, только болели икры и ныла ушибленная спина. Выручило толстое пальто и высокие валенки, которые так мешали кататься на лыжах, а вот тут пригодились. Проверил лыжи – они и вправду были в порядке. Подтянул крепления и потихоньку побрел домой. На ногах и спине всплыли здоровые синяки, ушибы побаливали еще неделю. Тете он, конечно, ничего не рассказал, а синяки успешно скрывал, пока все не прошло.

Глава 38

В конце февраля сорок четвертого неожиданно приехал дядя. Он привез письмо от Петиной мамы из ГУЛАГа. После начала активного наступления наших войск разрешили возобновить переписку с заключенными, которая была запрещена с начала войны. Мать спрашивала о судьбе близких, писала, что она уже привыкла к обстановке и тяжелой работе, со здоровьем все в порядке, только очень скучает.

Петя перечитывал строчки знакомого почти каллиграфического почерка и не мог сдержать слез – от радости, что мать жива и одновременно от жалости к ней. Дядя с тетей шептались: как написать Анастасии о смерти дочери и матери? Решили все-таки не утаивать страшную правду. К письму Петя приложил маленькую акварельную картинку: изображение реки Увери с разбросанными по берегам домишками Мошенского. На обороте написал: «Мамочка, я тебя очень люблю, возвращайся скорее!»

Дядя Вася рассказывал, какой мощнейший салют прогремел в Ленинграде двадцать седьмого января по случаю снятия блокады. Петя жалел, что не присутствовал при этом событии, но дядя обнадежил: «Скоро вернетесь домой, жизнь в Ленинграде теперь быстро наладится. И будет еще много салютов!»

Немцев уверенно гнали на юго-запад, подальше от Ленинграда. Коля Чуриков пришел прощаться: они с мамой возвращались в родной поселок под недавно освобожденной Лугой. Общение с другом продлилось полтора года. У Пети на глазах были слезы. Коля обещал писать, но не исполнил обещания: возможно, это занятие тоже было ему чуждо, как не приносящее практической пользы.

В школе уже давно прознали, что Петя занимается рисованием. В марте его вызвала директриса и предложила поучаствовать в районном конкурсе художественной самодеятельности. Надо было представить какую-нибудь картину. Петя согласился, тем более что дядя Вася привез из Ленинграда новый набор красок и кисти. Кроме освоенной Петей акварели, теперь в его распоряжении была гуашь, которую не терпелось опробовать.

В типографии выделили несколько листов грунтованного переплетного картона, и после долгих сомнений Петя решился сделать пейзаж с натуры. Место выбрал тщательно: это был вид на деревню с другого берега Увери. Снег по берегам речки еще не полностью сошел, его островки светились в лучах предвечернего солнца, оттененные рыхлой оттаивающей землей. Сквозь голые деревья просматривались крыши изб и бань. А на переднем плане, подтопив прибрежный ивняк, разливалась апрельским половодьем сверкающая Уверь.

Картина была закончена за два подхода. Гуашь дала доселе незнакомый Пете эффект плотного цвета, что он интуитивно, но очень удачно использовал. Тетя, кое-что понимающая в живописи, так впечатлилась, что даже не хотела, чтобы Петя отдавал свою работу на конкурс. Но он все-таки отнес картон в школу и вручил директору.

Итоги творческих конкурсов подводились сразу после майских праздников. После занятий все собрались в местном клубе, где по воскресеньям крутили кино. Помещение было переполнено, конкурс детского творчества был первым массовым культурным мероприятием с начала войны. На сцене выступали певцы, чтецы, фокусники, танцоры и музыканты. Жюри оценивало участников, а когда дошло до изобразительного искусства, оказалось, что кроме Пети рисунки представили всего два человека. На фоне их карандашных набросков на тему войны Петино творение выглядело эрмитажным шедевром. Каждую картину для демонстрации публике держала над головой долговязая старшеклассница. Красочный пейзаж родной деревни был встречен аплодисментами. Красного от смущения Петю вызвали на сцену, вручили грамоту о первом месте в номинации «Изобразительное искусство района» и ценный подарок: четвертый том академического восьмитомного собрания сочинений Шекспира в богатом кожаном переплете, с прекрасными гравюрами. Кому достались остальные семь томов, осталось неизвестным, Шекспира на конкурсе больше никому не дарили. Тетя по достоинству оценила издание, но откровенно жалела, что картину кто-то прибрал к рукам – наверняка или директриса, или председатель сельсовета.

Глава 39

После расставания с Чуриковым Петя некоторое время тосковал в одиночестве, потом прибился к компании тихого двоечника Щеглова и сына военрука Цыцкина по кличке Цыца, который немного задавался, но был веселый и горазд придумывать всякие мелкие пакости учителям – вроде традиционных дохлых мышей под тетрадкой на столе и измазанных мелом стульев. Один раз он даже додумался забить гвоздями дверь учительской, но был застукан. Причем сначала досталось от директрисы Цыцкину-старшему, а от того неизбежно и Цыце, но уже не фигурально, а натурально – ремнем.

Цыца и Щегол научили Петю курить. Табак Цыца подворовывал у отца и по-братски делился со Щеглом, у которого в семье курящих не было. Чтобы не отстать от компании, Петя тоже попробовал «козью ногу» с махоркой, Цыца наловчился сворачивать их почти профессионально. Папиросы были недосягаемой роскошью даже в городе, да и махорка ценилась дороже хлеба: часто ее просто негде было взять, снабжение ориентировалось в первую очередь на фронт. У курильщиков в ходу были всевозможные суррогаты с меткими названиями: «Берклен» – смесь сушеных листьев березы и клена; «СПЧЛ» – сено, пропущенное через лошадь, то есть навоз; «БТЩ» – «бревна, тряпки, щепки». Цыцин батя откуда-то доставал махорку почти без примесей, может быть, ему полагалось как военруку.

Спички по неизвестной причине вновь стали острым дефицитом, хозяйки берегли их для розжига керосинок, а курильщики опять перешли на огнива. Возможно, по причине отсутствия спичек прекратилась мода на самопалы, ведь заряжали их вместо пороха обычно спичечной серой. Цыца для прикуривания пользовался манерным приемом: доставал из кармана толстую линзу от очков покойной бабушки и концентрировал солнечный луч на самокрутке. Чтобы бумага воспламенилась, требовалось полминуты. Разумеется, это работало только в солнечный день. А если приспичивало покурить вечером или в пасмурную погоду, в ход шел старый добрый кремень и кусок напильника.

После первой затяжки с Петей произошло то же, что со всеми, впервые попробовавшими: кашель, слезы, головокружение, тошнота чуть не до рвоты. Только хуже, потому что махорка, даже настоящая – это продукт, по сравнению с которым даже «Беломор» – легкая дамская сигарета. Конечно, он плевался и давал зарок в жизни больше не брать в рот эту гадость. И конечно, через день все повторилось. От того, чтобы втянуться по-настоящему, спас случай.

Как-то они с Цыцей засмолили по самокрутке, вальяжно устроившись на бревне за огородиком Надежды Антоновны. Только Петя раскурил свою, как совсем рядом из-за кустов раздался с огорода голос незаметно приблизившейся тети:

– Петр, ты здесь? Подойди-ка на минутку.

Решив, что тетя просто хочет что-то коротко спросить, Петя не придумал ничего умнее, как выйти из-за кустов, спрятав тлеющую «козью ногу» в рукав рубахи. Но тетка принялась что-то пространно рассказывать про грядки: то ли показывала, как лучше поливать, то ли еще что-то. Петя уже не слушал, лишь нервно переминался: из рукава уже довольно отчетливо валил дым. И тут тетя обернулась к нему от своих грядок и вскрикнула:

– Да ты ведь горишь!

И в ту же секунду Петя почувствовал дикую боль от ожога. Рукав не просто дымился, а натурально пылал. Хорошо, что рядом была бочка для полива. Он быстро метнулся к ней, обмакнул всю руку, но было поздно: на предплечье уже вздувались пузыри. Тетя, разумеется, все моментально поняла.

– Ну что, курильщик, нравится тебе оно? – ехидно интересовалась она, обрабатывая Петину руку.

Тот только постанывал. Было стыдно, что попался, как полный лопух. И что испортил красивую рубашку, купленную тетей. И что считал тетю дурой, которая не заметит. И что вообще поддался на Цыцину подначку.

– Я больше не буду, – твердо сказал он и сдержал слово: больше в жизни и затяжки не сделал, какие бы элитные сигареты и сигары ему ни предлагали.

Лето сорок четвертого запомнилось еще одним эпизодом. Петя удил рыбу на речке, когда из-за деревьев послышался знакомый, но подзабытый гул, и небо перечеркнула тень низко летящего самолета. «Немец!» – Петя инстинктивно пригнулся к земле, но удочку не бросил. А через пару минут в ближайшие кусты буквально с неба свалился парашютист в серо-голубом комбинезоне и каске. Быстро отрезал запутавшийся в ветках белый парашют и рванул к реке – точно к тому месту, где был единственный брод. При этом сильно хромал: наверное, подвернул ногу в момент приземления. Петю парашютист, кажется, даже не заметил.

Из-за деревьев позади послышался крик: «Стой!» – и прогремел выстрел. На берег выскочил местный милиционер с пистолетом и бросился за десантником. Тот уже был на середине брода. Петя видел, как он пытается на ходу достать пистолет, но тут милиционер еще раз выстрелил, немец дернулся, вскрикнул и упал на колени. Милиционер настиг его, ударом ноги в спину уложил диверсанта лицом в воду и быстро скрутил руки за спиной. С того берега уже подбежали двое мужчин на подмогу. Немца выволокли на берег, и все скрылись в кустах.

Когда Петя взахлеб рассказал о случившемся дома, тетя вначале засомневалась, но вскоре стало известно, что действительно был дерзкий налет десанта в наш тыл, всего сбросили пятерых парашютистов. Троих застрелили при задержании, а двоих посадили под замок в милицейской избе. Из Боровичей приехали военные, и Веру Петровну пригласили в качестве переводчицы на допрос немцев. Никаких подробностей она, разумеется, не рассказывала.

Настала осень сорок четвертого, Петя пошел в шестой класс. Но весь сентябрь школьников старше двенадцати лет вместо занятий принудительно отправляли на сбор урожая. До угодий надо было долго идти пешком, а там часов до четырех дергали кормовую свеклу или копали картошку. Правда, кормили обедом: обычно щами и кашей. Приходил домой, не чувствуя ни ног, ни спины.

Поучиться в школе успел лишь неделю, в начале октября на рассвете к типографии подъехала военная машина. В дверь комнаты эвакуированных постучали. Оказалось, им пора возвращаться в Ленинград! Это было полной неожиданностью. Времени на сборы почти не дали, Надежда Антоновна наспех побросала пожитки в чемоданы, они с Петей распрощались с Нилычем, Верой Петровной и соседями и укатили по размытому осенними дождями проселку в сторону Боровичей, а оттуда прямой дорогой – в родной город, по которому оба несказанно соскучились.

Петя с грустью смотрел из кузова на удалявшиеся домишки Мошенского. Увидит ли он еще когда-нибудь эти ставшие родными места, войдет ли в прозрачные воды Увери, забросит ли удочку над тихой заводью, чтобы вытянуть трепыхающуюся щуку? Неужели никогда? Какое страшное слово… А приближавшийся Ленинград ассоциировался с навечно осевшими в памяти страшными картинами разрушений, холодом, голодом и смертью.

Глава 40

Квартира произвела впечатление нежилой, комнаты соседей пустовали, и никаких сведений о них не было. Тетя ужаснулась разрухе: она уже позабыла, сколько паркета, мебели и книг было отправлено в печку. Дядя часто оставался ночевать на работе, а дома ему было не до уборки. Единственное, что он сделал, – вставил все выбитые стекла. Но вечером, когда включали в комнатах лампы, окна все равно плотно зашторивали или завешивали чем-то: режим строгой светомаскировки не отменяли до конца войны. Пете повсюду чудился запах сырой хлебной горбушки и студня из столярного клея – или эти блокадные ароматы остались с ним до конца жизни?

В городе произошло много изменений к лучшему: давно уже не звучали сирены воздушной тревоги, не рвались снаряды. Ходили трамваи, в квартирах работало водоснабжение и электричество, телефон тоже функционировал. Появилось много гужевого транспорта, лошади повсюду тянули повозки с углем, торфяным брикетом, керосином и стройматериалами. Открылись некоторые магазины, например хозтоварные, работали кинотеатры, газетные ларьки и бани. А голос, зачитывающий сводки Информбюро из «радиотарелки», был уже не сурово-трагическим, а полным оптимизма.

Печи теперь топили угольным брикетом, который можно было без труда купить в керосиновой лавке вместе с тем же керосином. Да и продукты по карточкам продавали хоть и в крайне скудном ассортименте, но без сумасшедших очередей. На улицах было полно народу, и повсюду на глаза попадались инвалиды: безногие, безрукие, с костылями, часто пьяненькие и крикливые. Милиция на них не реагировала. У магазинов, кинотеатров, в скверах кучковалась шпана, особенно вечерами, когда город погружался в непроглядную тьму светомаскировки.

И хотя в городе было очень мало машин, а люди по-прежнему мечтали о сытной еде без ограничений и не могли себе позволить достойную одежду – как это все было не похоже на тот Ленинград, который беженцы покидали два с половиной года назад! И на тот, каким он помнился по благостным довоенным годам.

С присущей ей энергией Надежда Антоновна восстанавливала свое любимое гнездо, отдраивала мебель от пыли и копоти, строила планы по реставрации паркета. Петя не уследил, как исчезли все собранные им осколки немецких бомб и снарядов, а с ними и колесо от фашистского бомбардировщика. Он даже обиделся на тетю, но та наотрез отказывалась рассказать, куда выбросила гордость коллекции.

Мыслями Петя еще был в Мошенском. Он обошел дома ребят, с которыми общался до эвакуации, но никого не застал. Улицы по-прежнему были обезображены последствиями бомбежек, школу-госпиталь так и не восстановили. Повсюду виднелись руины – кажется, их стало еще больше, чем до отъезда. И только дом Эрлиха стоял, как заговоренный, без единого повреждения, лишь некоторые квартиры выделялись зияющими провалами окон – туда еще никто не вернулся. А может быть, уже и не вернется.

Школа, в которую записали Петю, работала, но вернувшимся из эвакуации полагалось пройти месячный карантин. Так что в шестой класс предстояло пойти лишь после ноябрьских праздников. Между тем в городе восстанавливали работу разнообразные творческие студии и кружки художественной самодеятельности, где карантина почему-то не было. Петя еще в эвакуации задумывался о получении художественного образования. К этому активно склоняли и родственники, видя у Пети явный талант. Никто, однако, не объяснил, какой это тяжелый путь и насколько сложно художнику зарабатывать на жизнь. Недаром в послевоенные годы в художественные учебные заведения был минимальный конкурс: все стремились получить «практическую» специальность – инженера, врача, строителя. К этому усердно призывала и пропаганда, а живописцы были не в почете.

При Академии художеств на Васильевском существовали бесплатные вечерние классы для всех желающих, нужно было только пройти конкурсный отбор. Дядя отнес в приемную комиссию большую папку Петиных рисунков, и племянника безоговорочно зачислили на курс. Занятия проводились четыре раза в неделю, небольшие группы формировались по возрасту и уровню способностей. Петя быстро освоился и увлеченно выполнял все задания, не пропуская ни одного занятия. Руководителем в его группе был двадцатипятилетний дипломник Академии Андрей Мыльников – впоследствии народный художник СССР, всесоюзный авторитет. Наибольшую славу Мыльникову принес портрет Ленина, который считается «каноническим» и наиболее тиражируемым во всем мире, а также оформление станций Ленинградского метро.

К сожалению, обучение на курсах велось довольно формально. На дом задавали композиции по мотивам известных произведений, например басен Крылова. Мыльников бегло просматривал и ставил оценки. У Пети были в основном четверки, но сам он был не доволен своими работами, а публичный разбор не практиковался. Персонально с Петей преподаватель пообщался лишь однажды: показал профессиональный прием построения композиции, который Петя запомнил на всю жизнь.

Кроме того, в большом помещении вообще не было отопления, учащиеся рисовали в пальто и шапках. На электричестве тоже, видимо, экономили: подчас деталей поставленного натюрморта было не рассмотреть. Преподаватель стал подолгу отсутствовать, иногда его не было видно неделями. Вместо него в студии находилась молоденькая студентка, от которой толку было мало, да и с поддержанием дисциплины она не справлялась. Парни-учащиеся хулиганили: жгли пороховые шнуры, брызгались водой.

Наконец наступила пора пойти в школу. Разумеется, Петя сильно отстал в учебе по всем предметам. К тому же в Ленинграде требования были куда выше, чем в деревне, а школы теперь были разделены на женские и мужские. В шестом классе набралось больше тридцати человек. Пете шел пятнадцатый год, но многим из одноклассников уже минуло шестнадцать, а кое-кому и больше: не всем удалось поучиться где-нибудь в блокадное время. Однако Петя, который в Мошенском был отличником, сразу скатился в категорию неуспевающих по всем предметам, кроме немецкого.

Особенно тяжело было с химией, новым предметом. Пропустив два с лишним первых месяца обучения, Петя никак не мог понять, о чем вообще говорится на уроках. В результате в табеле за вторую четверть в конце декабря красовались три двойки: по химии, математике и истории. Учителя заговорили о переводе из шестого класса в пятый. Тетю вызвали на беседу к директору, но она упросила дать племяннику испытательный срок, хотя бы до весны.

Выручила бывшая соседка. После возвращения из эвакуации директора Русского музея поселили в корпусе Бенуа – прямо по месту службы. А его супруга работала преподавателем химии в университете. Надежда Антоновна поддерживала с семьей отношения и упросила Лебедеву подтянуть племянника. С января Петя раз в неделю ходил в музейный корпус на Инженерной улице и постигал загадочную суть химических формул. В результате довольно быстро подтянулся до четверки. С другими предметами дела обстояли по-прежнему плачевно, но в третьей четверти все-таки обошлось без двоек в табеле, и стать второгодником уже не грозило.

А тут еще дядя устроил сюрприз: притащил неизвестно откуда Петину заветную мечту – баян! Вручил племяннику со словами: «Пойдешь учиться во Дворец пионеров, я тебя уже записал».

Знакомое Пете заведение на Невском было изрядно повреждено немецкими снарядами. Его реставрировали пленные немцы, а рядом в уже отремонтированных помещениях проводились занятия. Во время перекуров немцы сидели на корточках и играли на губных гармошках. Ни Петя, ни другие ребята не испытывали к ним вражды, даже иногда перекидывались парой слов. Баяны в конце войны стали очень популярны. Петя учился с удовольствием и делал большие успехи. Преподаватели обучали классике, а ученики переписывали друг у друга ноты мелодий из зарубежных кинофильмов.

Надежде Антоновне в очередной раз повезло с соседями. Вместо Васильева въехал пожилой профессор с женой и взрослой дочерью, а в другую свободную комнату подселили сотрудницу «Ленфильма». В апреле сорок пятого вернулся из эвакуации Герман, для Пети было огромной радостью вновь увидеть старого товарища. Но на общение совсем не было времени. После школы он мотался с нотами и красками по городу: дважды в неделю на Васильевский в Академию, где занятия проходили с трех до пяти, а еще два дня – в Дом пионеров на баян, к шести вечера. Хорошо, что иногда удавалось проехать на трамвае – конечно, зайцем или вообще на «колбасе». Дома разучивал на баяне пьесы по программе, в перерывах рисовал домашние задания для Академии, до поздней ночи корпел над уроками. И еще умудрялся помогать тете: приносил из лавки угольный брикет и керосин, отоваривал карточки. Дядя Вася пропадал на службе больше прежнего: иной раз появлялся дома лишь за полночь, смертельно уставший. Так что помощник по хозяйству из него был никакой.

Через какое-то время Петя осознал: дальше так разрываться невыносимо, надо чем-то пожертвовать. И после мучительного выбора бросил занятия в Академии с мая сорок пятого. Никто из домашних его не порицал.

Глава 41

И вот пришла Победа. Конечно, все чувствовали, что война закончится со дня на день, и все безумно этого ждали. Второго мая прозвучало сообщение о взятии Берлина.

– Берлин взяли – значит, война закончилась? – спрашивал Петя у дяди.

– Фактически закончилась. Теперь, считай, формальности остались. Надо радио слушать.

Но еще целую неделю наши солдаты гибли в тяжелейших боях, прежде чем в ночь с восьмого на девятое, в десять минут третьего из всех радиоточек прозвучал приказ о завершении Великой Отечественной войны. Петина семья, как и многие, не слышала этого ночного сообщения: кухня с «радиотарелкой» была слишком далеко от жилых комнат. Но когда в шесть часов утра Юрий Левитан повторил новость, радостнее которой быть не могло, на улице сразу послышались торжествующие крики, захлопали двери квартир.

– Победа! Победа!..

Растрепанные соседи выбегали на лестницу, кричали, обнимались и плакали, не веря долгожданному счастью. Город вмиг проснулся, отовсюду неслось «ура!».

Девятое мая было объявлено выходным днем. Ленинградцы заполнили улицы, поздравляли друг друга, смеялись. Из рупоров, прежде сообщавших о воздушной тревоге, громко играла музыка. Над городом летал самолет, разбрасывающий поздравительные листовки. День был холодным, но солнечным, все ликовали, обнимались и целовались с незнакомыми. Многие плакали. К кабинам трамваев прикрепляли листы фанеры с наспех написанными краской лозунгами: «Да здравствует Победа!» Повсюду вывешивались огромные портреты Сталина, которые использовались на демонстрациях Седьмого ноября. Люди образовывали кружки, в которых играли на гармошках, пели и танцевали. Не было видно на улицах только стариков и маленьких детей: из первых почти никто не выжил, вторые еще не вернулись в город.

Нагулявшись и выплеснув первую порцию эмоций, вернулись домой. На большой лестничной площадке четвертого этажа двери квартир были распахнуты настежь, стояли сдвинутые столы с нехитрой закуской – винегрет, селедка, картошка, какие-то консервы… Каждая семья выставила все запасы. Стульев не хватало – ушли на дрова в блокадные зимы. Петя вышел со своим баяном. Играл стоя, сгибаясь под тяжестью инструмента – все подряд, чему успел выучиться. Широко разводил меха и наслаждался тем, как звуки инструмента усиливаются под сводами широкой лестницы. Соседи бурно аплодировали. Были громкие песни, лихо танцевали под патефон… Это было застолье для тех, кто выжил.

Потом все опять повалили на улицу. Людские потоки стекались к площади Урицкого, недавно переименованной снова в Дворцовую. Трамваи были буквально облеплены людьми, ехали даже на крышах. Петя с Германом несколько остановок проехали на «колбасе», затем шли пешком с огромной толпой. У Александрийской колонны с оперативно сооруженной сцены выступали руководители города, а затем начался стихийный концерт ленинградских артистов. А когда стемнело, все двинулись на стрелку Васильевского острова, чтобы посмотреть салют Победы.

Люди залезали на деревья около моста Строителей, все балконы и крыши были забиты. Петя и Герман умудрились протолкаться к южной ростральной колонне у Биржи и вскарабкались на второй ярус постамента – прямо над головой статуи Невы. Отсюда открывался просто идеальный вид на Стрелку, где полукругом стояло множество пушек, готовых к салюту. Упасть было невозможно: со всех сторон подпирала толпа.

И вот в десять вечера – вспышка и громовой раскат первого залпа! Затем нарастающий гул голосов, слившийся в мощное несмолкаемое: «Ура-а-а!» Один за другим гремели залпы, в небе сверкали сотни огненных фонтанов. И бесконечно звучало тысячеголосое: «Ура-а-а!.. Ура-а-а!..» Военные в толпе стреляли в воздух из боевого оружия и ракетниц. Сизые облака порохового дыма струились по Неве, скрывая берега. Скоро все окрестности так заволокло, что уже плохо различались всполохи залпов.

Люди неистовствовали, выпуская из себя всю боль, что скопилась в душах за четыре длинных, тяжелейших в жизни года. Сверху было видно, что у многих по щекам текут слезы. Это был всеобщий бурный катарсис. И Петя кричал вместе со всеми. Победа для него ассоциировалась с тем, что больше никогда с неба не полетят бомбы, не придется спать в зимнем пальто и лазать за водой в подвал, давиться тошнотворным соленым кипятком с дрожжами, чтобы заглушить вечный голод. И можно будет купить и съесть столько хлеба, сколько захочется.

Глава 42

Летом сорок пятого, когда Петя уже ждал возвращения матери домой, от нее пришло письмо с плохой новостью. Оказывается, недавно вышел приказ НКВД: под разными предлогами не отпускать политзаключенных за пределы лагерей еще год после окончания срока! Их уговаривали остаться в качестве вольнонаемных работников, сулили хорошую зарплату. Анастасия, как и другие, подписала договор – другого выхода все равно не было. Известие стало ударом для Пети, который уже давно считал дни до момента воссоединения с мамой.

Но для дяди это, похоже, не было неожиданностью. Более того, он сообщил племяннику, что даже когда мама вернется, она не сможет жить в Ленинграде еще неопределенное время: выходцам из ГУЛАГа разрешалось поселение исключительно вне крупных городов. И хотя он обещал приложить все силы, чтобы устроить невестку наилучшим образом и как можно ближе к городу, Петя не мог сдержать горьких слез.

В начале лета Василия Васильевича надолго откомандировали в Новгород, восстанавливать разрушенную типографию. Фактически сужение круга его обязанностей до курирования одного, хоть и крайне важного объекта, было явным понижением. Но приказ исходил с самого верха, так что обсуждать его оставалось разве что с тетей, а такой привычки дядя не имел. Предстояла очень тяжелая работа, из Германии прибывало репарационное печатное оборудование, нужно было в крайне сжатые сроки отреставрировать здание, установить и наладить незнакомую технику, подобрать и обучить персонал. Новгородская типография по плану должна была стать крупнейшей на всем Северо-Западе. Дядя Вася взялся за дело, засучив рукава.

Как всегда, позаботился он и о семье: снял для жены и племянника комнату в ближайшей к Новгороду деревеньке Эстьяны, что на реке Мете. По выходным приезжал отдохнуть и провести время с родными. Привозил дядю личный шофер на шикарной трофейной машине «Контр-адмирал». Этот водитель был из пленных немцев, Пете нравилось общаться с ним по-немецки. Василий Васильевич приглашал «фрица» за стол, но тот скромничал и отказывался. Однако, когда попросил Петя, присел и даже выпил рюмку водки под тетины аплодисменты. А потом повез Петю кататься и даже дал немного порулить на пустынной деревенской дороге.

Мета полюбилась Пете «с первого взгляда». Здесь была тьма непуганой рыбы, рощицы по берегам изобиловали грибами, а какие виды открывались на каждом шагу взору художника! Это лето Петя провел, взахлеб наслаждаясь всеми радостями жизни и частым общением с любимым дядей. А самое главное – не давило сознание того, что где-то падают бомбы, и неизвестность даже ближайшего будущего. Теперь с будущим все было ясно: оно, безусловно, будет светлым, надо только прилежно учиться и упорно трудиться. Та же дача в Эстьянах была арендована и на следующее лето.

Реновация типографии продлилась год и была блестяще завершена к концу августа сорок шестого – даже с опережением плана. В течение всего года работы в Новгороде дядя при малейшей возможности срывался проведать семью. Летом это было сделать проще, чем во время Петиного учебного года. Но хотя бы раз в месяц он старался увидеться с женой и племянником, привезти денег и какие-то гостинцы.

После окончания Петей седьмого класса дядя без колебаний записал его в восьмой. За год до войны вышел указ о платном среднем и высшем образовании, бесплатной осталась только начальная школа – с первого по седьмой класс. Плата составляла сто пятьдесят рублей в год, и дяде, разумеется, даже в голову не могло прийти, что в образовании племянника возможны еще какие-то варианты. А ведь огромное количество молодежи именно после того, как среднее и высшее образование стали платными, подалось на производство. Массовая пропаганда превозносила труд рабочего как самый почетный, но на самом деле стране просто катастрофически не хватало крепких рук для грубой работы. Поэтому всячески стимулировался выбор молодежи в пользу недополучения очного образования, а введение платы за учебу стало дополнительным рычагом. Далеко не для каждого даже полторы сотни были пустяком, что уж говорить про четыреста рублей за год обучения в вузе!

А тем временем в Ленинграде против Василия Васильевича плелись интриги. В высшем партийном руководстве произошла некоторая ротация, и новые люди принялись продвигать на все стратегические посты своих ставленников. Дядю Васю было не так-то просто подсидеть, но тучи над ним постепенно сгущались.

Наступил сентябрь сорок шестого. В восьмом классе Петя учился очень старательно: не хотел, чтобы дядя считал, что он выбрасывает деньги на ветер. Параллельно продолжал обучение игре на баяне, преподаватель хвалил. В школе высоко ценилась физическая сила. В Петином классе было несколько авторитетных парней, которые обычно разрешали споры. Вася Михайлов виртуозно и бесстрашно дрался, не боялся идти и против ножа. Невысокий, худощавый Витя Баранов поражал своей силой, в шестнадцать лет, на удивление, легко жонглировал двухпудовой гирей – это в голодное-то время! Витя Смирнов с ранних лет серьезно занимался боксом и уже имел титул районного чемпиона в своей категории. Легкоатлет Олег Богданов постоянно выезжал на спортивные соревнования и потом показывал грамоты. Пете хотелось брать пример с этих ребят. Но были в классе и гнусные типы, которые жили какой-то тайной жизнью, связанной с преступными группировками. Одного из таких забрала милиция прямо с урока, и больше его никто не видел.

В городе вообще было неспокойно. Милиция не справлялась с послевоенным разгулом преступности по всей стране. Ситуацию усугубила массовая амнистия по случаю Победы. Происходило много квартирных краж, вооруженных грабежей, убийств. Множились бандитские группировки, часто случались уличные разборки с тяжелыми последствиями. Огнестрельное оружие раздобыть было крайне просто. А нож в кармане носили девять из десяти. Совсем мелкая шпана ходила с бритвенными лезвиями, которые было просто «сбросить» при облаве. Гопники могли тормознуть жертву в самом людном месте и отнять все, угрожая «порезать вывеску».

Однажды, придя из школы, Петя увидел, что тетя сидит за столом с какой-то незнакомой, совершенно седой, худощавой и сгорбленной женщиной. Та повернулась и негромким грудным голосом проговорила:

– Петенька, ты меня помнишь? Я твоя мама…

Этот голос все перевернул в Пете. Мама! Но как же она изменилась!.. Петя впал в странное состояние, которого прежде не случалось: ноги задрожали, кровь ударила в лицо. Он хотел что-то сказать, но будто онемел. Сердце неистово толкало броситься к матери, но тело словно парализовало. И только слезы брызнули из глаз.

Мать порывисто вскочила, обняла неожиданно сильными руками, прижала Петину голову к груди. И вдруг зашлась нервным смехом, похожим на рыдания. И тут Петю отпустило, он зарыдал уже в голос, никого не стесняясь.

Удивительно, но мать почти ничего не рассказывала о девяти годах, проведенных на магаданской каторге. На вопросы сына отвечала расплывчато, будто боялась сболтнуть лишнее. И скорее всего, именно так и было. Она отчетливо чувствовала себя пораженной в правах зэчкой, которой надо быть крайне осторожной, чтобы не вернуться вновь на ту грань жизни и смерти, откуда она вернулась только чудом. Но когда тетя и Петя рассказывали о своей жизни в блокадном городе, о чудовищных морозах и голоде, о людях, падающих на улице замертво, не удержалась и вставила:

– Боже мой, как все знакомо…

И добавила тихо:

– Только мы-то были среди своих…

Ленинградские блокадники вели яростную борьбу за выживание, но причиной всему был внешний враг – понятный и ненавистный всем и каждому, с четкими целями. А кто и с какой целью послал сотни тысяч своих же граждан на смерть, не менее мучительную, чем смерть от голода? Чем они провинились перед своим народом и его правителями? Многие в ГУЛАГе погибали не только от тяжелой работы, холода, побоев и болезней. Не все смогли перенести запредельное унижение, отторжение от «нормальных» людей, переход в касту неприкасаемых. И не сломались только единицы, в числе которых была Петина мать. Но бремя неправедного наказания оставило свою жгучую печать на всех без исключения.

Права на ленинградскую прописку у Анастасии теперь не стало. Ей было отпущено трое суток, чтобы выбрать место постоянного проживания за пределами стокилометровой зоны от крупных городов, получить соответствующее предписание в милиции и отбыть. Выходцам из ГУЛАГа разрешалось раз в три месяца посещать родственников в запретных населенных пунктах на срок до сорока восьми часов – с обязательной регистрацией в местном отделении милиции по часам и минутам. Нарушение режима грозило возвращением в лагерь.

Три дня пролетели мгновенно. В первый день сидели за столом, поминали Галю, бабушку и дядю Колю. Анастасия и тут не плакала, только надолго замолкала, закрыв глаза руками. Петя слышал, как она прошептала: «Все слезки я в лагере выплакала…»

На другой день ездили на Римского-Корсакова – хотелось посмотреть на родное гнездо и, может быть, найти кого-то, кто расскажет, как ушли близкие. Но в квартире жили совершенно незнакомые люди, и даже от обстановки мало что осталось. Анастасия не унизилась до того, чтобы попросить взглянуть, нет ли в квартире каких-то ее личных вещей. Стены старого дома произвели и на Петю, и на его мать странное впечатление: с одной стороны, ностальгически напоминали о безмятежных счастливых временах, с другой – ощущались уже как нечто чужое, навечно отрезанное и канувшее в иной мир.

Дядя Вася позвонил в Тихвин Лидии Васильевне и договорился, что та присмотрит для невестки какую-нибудь комнату. С Тихвином было удобное сообщение, и все-таки это был не поселок, а небольшой город. А главное, у Василия Васильевича там были обширные связи. После еще пары звонков решился и вопрос с работой для Анастасии: ей дали место контролера в городской сберкассе.

А на третий день пришла пора расставаться с сыном – самым родным человеком, теперь уже единственным из оставшихся в живых. Это еженощные думы о нем помогли выжить в лагерном аду, терпеть все, сжимая зубы, – только для того, чтобы вновь увидеть его. Петя проводил маму на Витебский вокзал, из вещей у нее был только тот же маленький чемоданчик из коричневой фанеры с ржавыми замками, с которым она вернулась с зоны.

Глава 43

Карьера Василия Васильевича отчетливо шла по нисходящей. Его постоянно засылали в какую-нибудь дыру, под видом острой производственной необходимости. Вместо партийных шишек он теперь преимущественно общался с персоналом типографий, простыми работягами. В какой-то момент дядя лишился служебной машины, но отнесся к этому внешне спокойно. Хотя уже отчетливо понимал, куда все идет. Досаду он частенько глушил спиртным, порой сослуживцы привозили его домой с работы пьяным.

Ленинградскую квартиру стали часто посещать новые дядины коллеги, в основном мастера и печатники. Рекой лились водка и спирт, гости хором горланили простонародные застольные и блатные песни – «Шумел камыш», «Златые горы» и «Мурку». Дядя просил Петю подыгрывать на баяне и не терпел возражений, что у того еще не сделаны уроки. Шумные застолья продолжались до глубокой ночи. Все это ужасно коробило тетю, но она старалась терпеть. Прежние знакомые Василия Васильевича из городского начальства в доме давно уже не появлялись.

Дядю Васю арестовали за неделю до Нового года. К счастью, статью инкриминировали не политическую, но все равно это было как удар в спину – не велось никаких предварительных допросов, разбирательств, не было даже намеков, что дядю в чем-то подозревают. Надежда Антоновна смогла выяснить у следователя только одно: якобы какая-то ревизия выявила крупные хищения во время реставрации новгородской типографии. Той самой, куда Василий Васильевич недавно вкладывал все силы и душу. Очевидно, дело было сфабриковано и таким образом просто проводили чистку обкомовского состава.

На Новый год приехала повидаться Анастасия. Привезла сушеных грибов, которые успела насобирать осенью. Надежда Антоновна спрашивала про обстановку в Тихвине, как поживает Лидия Васильевна и другие знакомые. Петина мама говорила обо всех как о чудесных отзывчивых людях, принявших участие в ее обустройстве на новом месте. Узнав, что дядя арестован, пришла в ужас:

– Это, наверное, все из-за Сергея! Вот и до брата добрались.

Надежда Антоновна помрачнела.

– Семейка ваша, конечно, неблагонадежная, но мой муж арестован по совершенно иному поводу. Ему приписывают какую-то растрату. Я думаю, все скоро выяснится.

– Да, Сережа тоже говорил, что выяснится… – Анастасия судорожно терла виски, как будто ее пронзила боль. Тетя строго взяла ее за руку.

– Прекратите нагнетать, Настя. Я все-таки на семнадцать лет старше вас и могу отличить черное от белого. Сейчас уже не те времена. И пойдемте лучше варить суп из ваших замечательных грибов.

В отсутствие кормильца Пете с тетей пришлось туго. Доходов не было ровно никаких, и вскоре стало просто нечего есть. Надежда Антоновна начала продавать книги, но этого было мало, да и спрос невелик. Позвонила старому дядиному приятелю, директору «Печатного двора». Именно в этой типографии Василий Васильевич еще до революции начинал свою карьеру полиграфиста в должности помощника печатника. Петра без проблем оформили на полставки подсобника. Он трудился в типографии с четырех до восьми, до самых летних каникул. С баяном на этот период пришлось повременить. Уставал страшно, таскал тяжелые литерные кассы, помогал грузить бумагу, убирал отходы производства.

Однако все равно не хватало даже на еду, продукты дорожали каждый день, а нужно было еще покупать тетрадки, платить за квартиру и посылать дяде передачи в «Кресты». Тетя решилась расстаться с коллекцией живописи. Сначала ушли не особо ценные холсты, причем покупатели явно облапошивали: картины зачастую продавались чуть ли не по цене рамы. Наконец дошло до Владимира Маковского, но тут Надежда Антоновна засомневалась, хотела проконсультироваться с каким-то специалистом. Она чувствовала, что эта картина, которая просто дорога ей как память о близком человеке, может стоить целое состояние. И тут вдруг появился дядя! Его освободили в середине мая сорок седьмого, столь же внезапно, как и арестовали.

После почти пяти месяцев в тюрьме Василий Васильевич выглядел ужасающе: коротко остриженный, совершенно седой. Но полностью реабилитированный, ему даже вернули партбилет: «Извините, у ревизоров ошибочка вышла». Справедливость восторжествовала, только теперь дядя был безработным.

Летом Петя уехал в Тихвин, планировал хотя бы месяц провести с мамой. В знакомом ему городке многое изменилось, дома на глазах поднимались из руин, и настроение у людей было бодрое. С продуктами в магазинах дело обстояло неважно, но почти у всех было какое-то подсобное хозяйство, так что никто не голодал.

Мать обустроилась на маленькой мансарде недалеко от сберкассы, где она трудилась контролером денежных переводов. Для человека с ее образованием и врожденной пунктуальностью работа была просто идеальной. Начальство относилось уважительно, соседи проявляли заботу – словом, все было хорошо. Анастасия за каких-то полгода оттаяла душой – насколько это вообще было возможно. Во всяком случае ее уже не преследовали сны о лагерных страданиях, и понемногу возвращалась гордая осанка, которая всегда выдавала в ней дворянскую кровь. Но она по-прежнему не спешила поделиться с сыном какими-либо подробностями своей каторги. Петя этого не понимал: разве тут есть какая-то тайна? Или он недостаточно близкий человек, с которым можно обсудить то, о чем не стоит говорить с другими?

И вообще отношения с матерью как-то не клеились. Петя уже, по правде говоря, забыл ее манеру поведения и никак не мог подстроиться. Десять лет, пришедшихся на самый важный период формирования личности – с семи до семнадцати, – мать и отца заменяли ему тетя и дядя, люди, сближение с которыми усиливалось общими горестями. И внутренне Петя считал их самыми родными на свете людьми. Да и Анастасия несколько терялась в общении с сыном: в ее лагерных думах он оставался семилетним мальчуганом, которым легко управлять, с которым все просто и ясно. А теперь перед ней был семнадцатилетний юноша, со своим неведомым характером, убеждениями, жизненным опытом. Конечно, кровь говорила в обоих, но истинной близости не получалось. И оба боялись признаться себе в этом, хотя делали вид, что безумно счастливы друг с другом. Между ними то и дело возникало какое-то напряжение, мать порой по привычке повышала голос, и тогда Петя замыкался в себе. Уходил куда-то гулять, но одному было скучно, а удочек он с собой не взял. Через две недели он уехал в Ленинград, сославшись на то, что нужно продолжать работу в типографии. Мать это сильно обидело, но она не подала виду.

Глава 44

У Василия Васильевича все-таки остались какие-то прежние связи, и он устроился на работу начальником отдела военно-картографической фабрики. Материальное благополучие в семье восстановилось – конечно, не в прежних масштабах, но жаловаться было грех.

На новой работе у дяди была молодая помощница Анна. На вид чуть за тридцать, высокая, рыжеватая, закончила Ленинградский университет. Она стала довольно часто появляться в доме, засиживалась допоздна. Дядя Вася ласково называл ее Анютой и «сироткой», при этом голос его теплел, а глаза блестели. После совместного ужина дядя брал в руки мандолину, чего не делал уже очень давно, просил Петю присоединяться с баяном, и они вдвоем аккомпанировали Анюте, исполняющей романсы. Надо сказать, у нее это получалось блестяще, но тетя все больше и больше напрягалась, особенно когда перехватывала дядины телячьи взгляды. У него чуть ли ни слюна изо рта капала. Все происходило в общей комнате, где ночевал на диванчике Петя, и иногда продолжалось до поздней ночи. Никого не интересовало, что Пете нужно заниматься.

К Пете Анна поначалу относилась так, словно стремилась всеми силами заручиться его симпатией, порой чуть ли не заигрывала. Узнав, что Петя увлекается живописью, стала просить написать ее портрет с натуры. Для Пети такой жанр был в новинку, да и вообще он не горел желанием изображать эту женщину, однако под сильным давлением дяди согласился и за два сеанса выполнил портрет Анны, сидящей за столом в яркой красной кофте. Работу все признали крайне удачной.

Петина мать продолжала жить в изгнании, приезжала в Ленинград не чаще, чем пару раз в год, и, конечно, всегда только на одну ночевку. На каникулах и Петр посещал Тихвин, где много рисовал и рыбачил на речке Тихвинке. Отношения с мамой сложились ровные, но без «искорки». Впрочем, Анастасия с молодости была сдержанной в чувствах и скупой на ласку. Ее кредо было – поддерживать порядок везде и во всем и контролировать, чтобы окружающие вели себя «как подобает». А в лагере сентиментальности у нее, разумеется, не прибавилось.

В сорок девятом Петр поступил в Горный институт. Были некоторые искушения насчет Академии художеств, но по здравому рассуждению все-таки склонился к технической профессии. Дядя и все товарищи дружно одобрили этот выбор. Только мать никак особенно не прокомментировала известие о том, что сын стал студентом. Петя объяснил для себя эту прохладную реакцию ожиданиями, что он пойдет куда-то работать, чтобы зарабатывать, а не наоборот, платить за обучение. Хотя за это исправно платил дядя. И лишь много лет спустя выяснилось: Анастасия мечтала, что ее сын станет врачом, и выбор в пользу горняка ее разочаровал.

При поступлении в институт зачем-то потребовалась справка об эвакуации. Петя обратился к дяде, тот долго тянул, но все-таки достал документ. Петя с изумлением обнаружил, что в документе он по отчеству Васильевич. Хотя паспорт получал как Петр Сергеевич – на основании свидетельства о рождении. Было не очень-то просто объяснить это в отделе кадров Горного, но в итоге все списали на ошибку военной машинистки. О том, что он усыновлен дядей, матери Петя решил не рассказывать, предчувствуя ее бурную реакцию.

Петя учился ровно, получал стипендию. А с третьего курса вдобавок подрабатывал игрой на баяне в джаз-банде у впоследствии ставшего знаменитым Саши Колкера, с которым подружился еще в старших классах.

Дядя тем временем чудил все больше. Анна уже как бы превратилась в члена семьи, приходила практически ежедневно. Тете это очень не нравилось. За стол она садилась рядом с дядей, и Петя неоднократно видел, как она тайком поглаживала его руку. В обращении Анны с Надеждой Антоновной все откровеннее сквозило женское превосходство, порой доходящее до фамильярности.

После вечерних песнопений дядя с Анютой часто уединялся в кабинете, говоря, что им нужно немного поговорить о работе. Отдел, в котором они работали, был секретным, поэтому формально подозрений по поводу уединения быть не могло. Но как-то раз Петя, проходя по коридору, услышал из-за двери отчетливые вздохи и громкий страстный шепот: «Васенька!..» Его будто ошпарило. Значит, подозрения тети были не напрасными! Ай да дядя, уже на ладан дышит, а все туда же. Пете стало мерзко.

Глава 45

Так продолжалось лет пять. Здоровье Василия Васильевича сильно ухудшилось. Он очень много курил и постоянно мучился кашлем. В последнее время сильно располнел, страдал сильной одышкой и даже не мог нагибаться – по утрам Петя обувал его. Случались и сердечные приступы, но при этом дядя все больше прикладывался к спиртному, часто посылал Петю вечером за водкой. После обильного ужина часто засыпал прямо за столом в гостиной, опустив голову на руки. Часа в два-три ночи Петя будил его и провожал в постель. Постепенно дядя совсем перестал интересоваться Петиной учебой и увлечениями.

В 1955 году Петр закончил институт и распределился на работу в проектный институт на Васильевском. А на следующий год его мать была реабилитирована, с нее сняли все ограничения по месту жительства. К этому моменту она прожила в ссылке больше десяти лет. В один прекрасный вечер Анастасия внезапно появилась на пороге квартиры в доме Эрлиха все с тем же фанерным чемоданчиком.

Василий Васильевич сильно озаботился: жить с невесткой под одной крышей в его планы точно не входило. Но Анастасия успокоила, что по закону о реабилитации незаконно репрессированных она имеет право восстановить прежнюю прописку, и речь идет о том, чтобы перекантоваться буквально несколько дней. Дядя вздохнул с облегчением. Петиной маме отвели комнату, которая раньше была дядиным кабинетом и где он имел обычай уединяться с Анютой.

Однако на другой день выяснилось, что дом на Римского-Корсакова расселен и находится на капитальном ремонте. Теперь оставалось только встать на очередь на получение новой жилплощади. С этим в городе была огромная проблема, но пострадавшие от репрессий граждане имели существенные льготы. Ждать получения своего жилья им нужно было не больше года. Правда, светило получить не больше пятнадцати квадратных метров в коммуналке.

Таким образом, жить Петиной матери было негде. Ситуация виделась безвыходной, и из уважения к памяти брата и племяннику Василий Васильевич дал добро. Но сразу предупредил, что постоянную прописку невестке не даст. Надежда Антоновна не понимала, отчего бы невестке мужа не переждать еще год в том же Тихвине, но дядя только махнул рукой.

Анастасии оставалось еще полтора года до пенсии, и требовалось трудоустройство. Обойдя несколько сберкасс, она оформилась контролером-операционистом в центральное отделение на Невском – специальность оказалась востребованной.

Закрепив позиции, Петина мать записалась на прием в прокуратуру, где после недолгих проволочек получила справку о смерти мужа и свидетельство о посмертной реабилитации. В графе «причина смерти» значилось: расстрел. Устроили скромные поминки. Дядя с комком в горле вспоминал о юношеских годах со старшим братом в Москве, рассказывал, как Сергей однажды спас его в страшной драке на Хитровке. Перед Петиными полными слез глазами вставали незабываемые картины рыбалки с отцом, его смеющееся лицо… В эту минуту он решил, что непременно напишет папин портрет по фотографии. Анастасия не проронила за вечер ни слезинки, но лицо ее словно окаменело.

С появлением в квартире нового члена семьи отношения между Анной и дядей несколько ухудшились. Скорее всего, он обещал поселить свою пассию в кабинете на постоянное проживание, но теперь этим планам не суждено было скоро осуществиться. Петина мать быстро освоилась и стала без особых церемоний высказывать свое мнение обо всем, что ей казалось неправильным. Она всегда отличалась прямотой и резкостью суждений, а после заключения стала совсем жесткой и слова не подбирала. В доме часто вспыхивали перепалки, а когда это происходило в присутствии Анюты, та всячески подзуживала и провоцировала Василия Васильевича. Случавшиеся все чаще стычки были достойны не интеллигентных людей, а пьяных матросов, которых так недолюбливала Надежда Антоновна. Жить под одной крышей становилось невыносимо.

Обострились взаимоотношения и между Петей и дядей с тетей. Они не раз выражали вслух недовольство тем, что Петя не попросился на работу на периферии, где молодым специалистам сразу давали жилье. Предупреждали, что если он надумает жениться, то будет жить где угодно, но не в этом доме, потому что они хотят спокойной старости.

Петру было горько это слышать, учитывая виды дяди Васи на «спокойную старость» в обществе Анны. Он осознавал, что у него нет шансов остаться в доме Эрлиха ни дня после того, как мать получит жилплощадь, и все чаще откровенно принимал в ссорах ее сторону.

Кульминация конфликта произошла ранней осенью пятьдесят седьмого. Дядя был уже безнадежно болен. Он страдал от приступов и все чаще вел себя неадекватно. Надежда Антоновна, которой уже исполнилось семьдесят семь, тоже крайне ослабла, стала плохо видеть. Зато Анна чувствовала себя почти хозяйкой.

Очередной совместный ужин прошел, на удивление, спокойно, но это было затишье перед бурей. Засиделись уже за полночь, дядя Вася дремал за столом. Присутствовавшая Анюта прильнула к его плечу и достаточно громко проворковала:

– А вот если бы сейчас мы были одни в этой квартире…

Надежда Антоновна этого не слышала, потому что как раз выносила на кухню посуду. Но зато все отлично расслышала Петина мама. И не смогла сдержаться.

– Это вы на что ж намекаете, милочка?

Анна прищурилась и в упор посмотрела на Анастасию.

– А я и не намекаю, а сожалею, что несчастный больной Василий Васильевич должен горбатиться, чтобы содержать тут приживалок вроде вас и вашего сынка. Вместо того чтобы наслаждаться спокойной жизнью под опекой заботливого человека…

– Это кто ж тут заботливый человек? Ты, что ли? – Анастасия мгновенно вскипела и перешла на «ты». – Да ты просто на квартиру заришься, это ж у тебя на лбу написано!

Очнулся дядя, хотел что-то сказать, но Анна вскочила и буквально заорала, брызгая слюной:

– А ты, можно подумать, не заришься? Только вот тебе выгорит! – Она сунула Петиной матери под нос фигу и злобно расхохоталась.

Вошла Надежда Антоновна, услышанные ею еще из коридора реплики сработали как детонатор.

– Вы что ж тут, квартиру мою делить затеяли? – шумно дыша, обратилась она к обеим, но больше почему-то к Анастасии. – Вам мало, что мы сына вашего как родного двадцать лет растили, в институте выучили? И вас приютили без вопросов, хотя вас, Настя, сюда из Тихвина никто не гнал.

Анастасия побелела.

– Так вы теперь попрекнуть меня хотите, выходит? Ну давайте, выгоняйте меня на улицу. Как выгнали мою дочь, мать и брата – хотя знали, что на голодную смерть выгоняете!

– Да кто их выгонял, Настя, ты в своем уме? – Дядя Вася даже поднялся со своего места.

– Мне сын все рассказал! – Анастасия кивнула на Петра, который сидел, вжав голову в плечи. Но при этих словах вспыхнул и залепетал:

– Мама, да ты что… Я ничего такого не говорил, они же сами тогда ушли…

– А вот и стукач выискался, полюбуйтесь! – Анна ткнула в Петю пальцем. И обернулась к дяде: – Я давно говорила: гнать надо эту зэчку и ее гаденыша!

Анастасия страшно выпучила глаза, подскочила к Анюте и влепила ей пощечину. Та охнула и упала в объятия дяди.

– А ты вообще молчи, проститутка! Решила старика обдурить? Да тебя насквозь видно, тварь!

– Молчать, убью!!! – хрипло взревел Василий Васильевич.

Он схватил тяжелый стул и в ярости замахнулся им на невестку. Петя метнулся между ними, но дядя выронил стул, осел, ухватившись за стол, и зашелся тяжелым кашлем. Анна окинула всех презрительным взглядом и быстро покинула квартиру, хлопнув дверью.

Анастасия закрылась в кабинете. Надежда Антоновна поила мужа каплями, он тяжело дышал и держался за сердце. Петя вышел в коридор. В голове все смешалось. Постучался к матери, но та не открыла. Вернулся в гостиную. Супруги молча сидели рядом, глядя в пол. Увидев племянника, Василий Васильевич сделал жене жест, и та ушла в спальню. Дядя указал Пете на стул.

– Давно хотел поговорить с тобой, да все робел как-то… Ты ведь мне как сын. А по документам, так и настоящий сын… Но мне всегда безумно хотелось, чтобы ты стал сыном не только на бумажке. И Надя хотела. Не могу сказать, что я был счастлив в жизни. Одна сплошная работа, работа – и никакой отдушины. Я всегда завидовал твоему отцу: он жил на полную катушку, его на все хватало – и на революцию, и на работу, и на любовь, и на детей, и на музыку… Вот и сгорел он, ох, рано сгорел… Слишком ярко, слишком прямо жил.

И вот недавно, представь, я встретил женщину своей мечты. И голову потерял. Знаю, что причиняю боль Надежде, но ничего сделать не могу. Я ей всем обязан, она меня от смерти спасла, выходила – тогда, в сорок втором. Но что такое брак без детей? Он обречен. А по крови у меня никого роднее тебя нет. И когда между нами стала укрепляться живая ниточка, я несказанно радовался. Но вот появилась твоя мама, и ты стал забывать меня, потянулся к ней… Это естественно, природу не обмануть, но знаешь, как мне было досадно! Да, я ревновал тебя и страдал, чувствуя, что ниточка между нами рвется…

Дядя закашлялся, глотнул воды, отдышался.

– А теперь вот Анюта… Да, поздно! А впрочем, скажу тебе одну вещь: все женщины одинаковы, и никакой вечной романтической любви не существует. Думаешь, я не понимаю, что насчет квартиры – это правда? Но что я могу поделать? Я попался в ловушку своей старческой сентиментальности. Скоро мне не нужна будет ни квартира, ни что-либо другое. А вот в том, чтоб скрасить последние дни, – не могу себе отказать.

Дядя умолк. Его неожиданная откровенность потрясла Петю. У него пропала вся злость, вспыхнувшая во время недавней сцены, а вместо нее пришла жалость к этому несчастному больному старику. Это был их первый и последний настоящий мужской разговор.

Последующие несколько дней родственники провели, старательно избегая друг друга. После работы Анастасия не выходила из комнаты, Анюта не появлялась. Петя допоздна задерживался на работе – домой идти не хотелось. А через неделю Анастасия получила ордер на тринадцатиметровую комнату в новом доме на Московском проспекте. Петя выписался, и они с матерью спешно переехали.

Через три месяца, в январе пятьдесят восьмого, Василий Васильевич скончался от рака легких в возрасте шестидесяти пяти лет.

Надежда Антоновна пережила мужа на четыре года, хотя была на двенадцать лет старше. Буквально до последнего дня она поддерживала очень тесные отношения с Верой Петровной, маленькой громкоголосой учительницей немецкого, с которой сошлась в селе Мошенском.

Вера Петровна после возвращения из эвакуации жила в одиночестве в старом деревянном домике на станции Удельная. Здесь Петина тетя и скончалась от инсульта в 1962 году в возрасте восьмидесяти двух лет за игрой в преферанс. Именно Вере Петровне Мостофиной тетя завещала остатки своей «барской роскоши», главной составляющей которой была библиотека и картина Маковского. Петр в завещании упомянут не был. Апартаменты в доме Эрлиха отошли государству.

Анастасия Петровна благополучно пережила смену политических формаций, дождалась правнуков и тихо умерла в 1994 году, не дожив двух месяцев до девяноста семи. Все, знавшие Петину маму, отмечали ее тяжелый характер и суровую прямоту.

Послесловие

Осенью пятьдесят восьмого Петр женился на студентке ЛГУ Тамаре Яковлевой, они стали родителями автора этих строк.

Горной промышленности Петр Сергеевич отдал более пятидесяти лет. А увлечение живописью не оставляет по сей день. В конце шестидесятых получил дополнительное образование дизайнера, или как тогда это называлось – художника-оформителя. Много работает как живописец, с успехом провел ряд персональных выставок. Не забывает и о музыке: любимый баян и фортепиано не простаивают ни дня. Ведет очень насыщенную жизнь, подавая пример двум внучкам и трем правнукам.

Но по сей день, видя низко летящий самолет, инстинктивно оглядывается в поисках безопасного места. И тогда вдруг заломит обмороженные когда-то пальцы, а в ушах на пару мгновений зазвучит надрывный вой сирен.

Портрет главного героя

За время блокады в Ленинграде от голода, холода и вражеских снарядов погиб каждый четвертый – всего 641803 человека.

И еще около 50 000 ленинградцев были за этот же период репрессированы по политическим мотивам.

Content

Владимир Сафронов
Блокадник

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Послесловие