Эшли Шумахер

На твоей орбите

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Полина Белитова

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Мария Москвина

Рецензия: Екатерина Косарева

Иллюстрация на обложке: Green Moonie

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Ashley Schumacher, 2024

First published by Wednesday Books, An imprint of St. Martin's Publishing Group

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Моим товарищам из Техаса и феям-редакторам Вики Лейм и Ванессе Агирре – благодарность за то, что превращают мои истории из тыкв в прекрасные кареты.

И всей команде Wednesday Books – прошлой и настоящей – за то, что помогли не споткнуться о подол платья и приехать на бал вовремя. Благодаря вам последние пять лет моей жизни стали настоящей сказкой.

Спасибо

Начало

У всех историй, даже самых обычных и скучных, есть начало. Так устроен наш мир. Ни одна история – будь то детская сказка, эпическая сага, анекдот, рассказанный за обедом, или сообщение в телефоне – не существует в пустоте. Все откуда-то начинается.

Эта история началась под огромным дубом. Неважно, где он рос. (Может, во Флориде, или в Кентукки, или в Колорадо.) Неважно, какая была погода. (Может, шел снег, или светило солнце, или стояло безветрие.)

Что было важно – и важно до сих пор – это две маленькие головки, склоненные друг к другу под дубом. Прямые волосы девочки, собранные в хвостики, путались в кудряшках мальчика. Ребята наблюдали за городом, который они метко назвали Улиткоградом.

– Фредрик пропал, – грустным голосом произнесла девочка.

– Не-а, – ответил мальчик, поднимая грязными пальцами белую ракушку. – Вот он.

– Это не Фредрик. У Фредрика сверху трещинка.

– Неправда, – возразил мальчик.

– Правда, – сказала девочка.

Мальчик подался вперед и положил улитку ей на ладонь. Из-под его рукава выглянула неровная красная линия. При виде нее девочка перестала переживать об улитке Фредрике. Царапины и синяки, которые мальчик так старательно прятал, выгоняли из головы все мысли. Место оставалось только для него.

Девочка сделала то, что делала всегда, когда замечала его раны. Наклонилась и поцеловала его ладонь – совсем рядом с царапиной, но не касаясь ее, – и прошептала:

– Поцелуй идет туда, куда нужно.

Мальчик кивнул и сказал то, что всегда говорил:

– Мне уже лучше.

Как и у всех мифов и легенд, у этой истории нет четких очертаний. Между исчезновением улитки Фредрика и отъездом мальчика, который дал ей имя, могло произойти множество вещей. Может, учитель заметил синяки и сообщил куда следует. Может, это был дядя мальчика. Может, и то и другое.

Важно, что вот вроде вчера еще мальчик и девочка были королем и королевой Улиткограда. А сегодня мальчик, стоя под дубом, сложил руки на груди, посмотрел подбитым глазом на девочку и произнес:

– Мне надо идти.

Девочка вскочила на ноги, совсем позабыв про улиток.

– Но почему?

Мальчик не хотел говорить, но все равно сказал:

– Я уезжаю. Буду жить с дядей.

Девочка не понимала – не до конца, – поэтому сделала единственное, что могла: она заплакала. А затем, все еще рыдая, обвила руками его шею.

Ведь они были правителями Улиткограда. Лучшими друзьями. Кто будет целовать его руки, чтобы ему стало лучше, если ее не будет рядом? Кто найдет улиток, которых она потеряла?

– Но почему тебе надо уезжать? – всхлипывая, спросила она.

Мальчику не нравилось смотреть, как девочка плачет, поэтому он сделал единственное, что мог: он пообещал невозможное и обнял ее в ответ.

– Не знаю, – сказал он. – Просто надо. Но мы всегда будем друзьями. Обещаю. Когда мы станем большими, я тебя найду.

– Насколько большими? – спросила девочка, уткнувшись ему в шею.

– Наверное, очень большими, – ответил мальчик. – Когда нам будет восемнадцать.

Восемнадцать – такое огромное, далекое, невозможное число. Но девочка кивнула.

– Правда обещаешь? – спросила она.

– Да, – сказал мальчик. – Правда обещаю.

И они росли, физически далеко друг от друга, но – чаще, чем сами это осознавали, – мысленно вместе.

И хотя они росли, и менялись, и стали совсем не похожими на правителей Улиткограда, хотя их планеты кружились на разных орбитах, девочка никогда не забывала мальчика, а он никогда не забывал ее.

Глава 1

Нова

Я привыкла, что на меня глазеют, особенно в таких маленьких школах. И я не тупая: знаю, что внимание на меня обращают не из-за моей неземной красоты и не потому, что в меня скоро влюбится местный вампир. Я лишь звено, выбивающееся из цепи, нечто новое.

Людям свойственно повторять шаблоны. Наверное, поэтому мы сумели выжить: соображали, что вот этот мамонт как-то странно пахнет. Вряд ли понимали почему, но все же не пытались его съесть.

Я лишь временное нарушение привычного порядка, не более. И сейчас все пытаются решить, стоит ли меня съесть или лучше оставить в покое.

Но я знаю их шаблоны. Да, я пробыла здесь всего десять минут, но все школы похожи одна на другую. С детского сада я перевидала их так много, что и не сосчитать. Спасибо маминой работе бухгалтером, из-за которой мы постоянно переезжаем. Мама приходит к очередному клиенту и уничтожает проблему с помощью электронных таблиц и прогнозов, затем собирает все обратно по кусочкам, и мы едем дальше. Однажды мы задержались на одном месте на целых два года – когда она работала на какую-то крупную авиакомпанию, – но я была такой маленькой, что почти и не помню то время.

Почти.

Я в одиннадцатом классе, и это моя шестая старшая школа. Возня с документами – сущий кошмар, но, оказывается, если оценки у тебя приличные, а мама – волшебница бумажной волокиты, то вполне можно быть подростком-бродягой, который попробовал почти две дюжины разных школьных пицц. (Спойлер: на вкус они совершенно одинаковые.)

Это тоже часть шаблона. Первый вопрос, который мне задают, когда узнают, кто я и насколько тут задержусь: «Разве не ужасно так часто переезжать?»

И я каждый раз отвечаю совершенно честно: «Совсем нет».

Не жизнь, а мечта на самом деле. Я могу быть кем захочу безо всяких последствий, ведь ставки настолько низкие. Ошибиться в расчетах и полгода выставлять себя дурой в кружке комедийной импровизации? Ну и что. К летним каникулам меня уже забудут. Весь семестр одеваться в стиле коттеджкор и лишь под конец осознать, что я ужасно выгляжу в рюшах? Ничего страшного. Меня даже не будет на классной фотографии. (Коттеджкор, кстати, был отвратительной идеей. Зима в Цинциннати совсем не подходит для легких кофточек и пышных юбочек.)

Конечно, было бы здорово задержаться на одном месте и обрести друзей, которые не исчезнут через месяц-другой после переезда на новое место, в новую школу, новую компанию, в которую я завернусь, как в кокон, чтобы потом вылететь из него неприкаянной бабочкой, обреченной вечно порхать от одного социального круга к другому и никогда не приземляться. Но я привыкла. Иногда мне даже нравится: не нужно переживать, насколько я подхожу людям вокруг, потому что вскоре они сменятся другими. Меньше друзей – значит меньше прощаний. Это хорошо. Правда.

Но вернемся к шаблонам.

Заходя в столовую – это самое важное событие для новеньких, – я понимаю, что меня оценивают, но впервые не продумываю, кем хочу показаться, какой реакции жду от них.

Я не хочу никакой реакции. Я вообще не хочу, чтобы меня замечали.

Потому что эта остановка будет самой короткой – меньше двух месяцев – и я не собираюсь примерять новые маски. Отчасти из-за того-о-ком-нельзя-думать из прошлой школы под Сиэтлом. Я все еще собираю осколки разбитого сердца, и мне некогда придумывать, какую Нову Эванс я примерю следующей.

А еще – самое важное – потому что я устала. Никогда раньше я не пыталась просто плыть по течению в школе, просто существовать, быть собой, кем бы эта «я» ни была.

Господи, как банально звучит.

Но за порогом университет, и если я не пойму, кем хочу быть, куда хочу двигаться, то так и продолжу ломать шаблоны – только в плохом смысле.

Мама была первой, кто получил высшее образование в нашей семье. Дедушка с бабушкой даже школу не окончили – бросили на последнем году. Для мамы образование всегда было очень важным.

«Мне все равно, куда ты поступишь, – говорила она. – Главное – закончи и получи диплом, который обеспечит стабильный доход».

На стабильном доходе я и спотыкаюсь. Потому что, насколько я могу судить, мои сильные стороны – это хамелеонить от школы к школе и каждый раз одинаково упаковывать вещи в коробки (если я вообще успеваю распаковать их после переезда).

Откуда мне знать, что а) сделает меня счастливой и б) поможет заработать деньги, если я даже не понимаю разницы между тем, что мне по-настоящему нравится, и тем, что я просто примерила, или тем, чем занималась, чтобы не выделяться из толпы?

В прошлом году я ходила на день карьеры, где директор толкала речь в дешевый фонящий микрофон. Ее трудно было расслышать в шуме толпы, но последняя фраза прозвучала четко и ясно: «Быть может, у вас не получится превратить хобби в карьеру, но если вы поймете, что в вашем хобби привлекает вас больше всего и что вас зажигает, то яснее увидите путь, по которому вам стоит идти в своей жизни».

Из хаотичных мыслей меня вырывает осознание: слишком много глаз уставились на мой прикид – джинсы, футболку из книжного в Мичигане, где я была один раз, и суперудобные, но неподходящие для спорта кроссовки, оставшиеся со времен моего увлечения спортивным стилем три школы назад.

И хотя следующие два месяца я решила просто существовать, сейчас мне нужно куда-то сесть. Мне прекрасно подошел бы одинокий уголок, но столовая слишком маленькая. К длинным узким столам пододвинуто множество не сочетающихся друг с другом стульев – небогатая инфраструктура школы пытается уместить в себя всех учеников. А значит, мне негде спрятаться и некуда приткнуться, не создавая этим повод для обсуждений.

В конце концов я оказываюсь на дальнем конце стола, за которым сидят футболисты. Надеюсь, это считывается как послание «я не хочу мешать». Спортивные куртки и манера держаться, словно они боги школы, – это еще один предсказуемый шаблон, и местные футболисты не исключение. Такие же громкие и буйные, даже подносами о стол стучат сильнее. На шум никто не обращает внимания, хотя я и замечаю парочку человек, которые смотрят на футболистов, словно завороженные жизнью знаменитостей. Одна девочка, кажется, подходит ближе, будто комета, притянутая гравитацией планеты, но быстро меняет траекторию и исчезает.

На самом деле славно, что, где бы я ни была, спортсмены – короли. Хоккеисты, баскетболисты, футболисты – неважно. Собираясь в столовых в группы, они ведут себя одинаково, а вокруг них всегда вьются фанаты.

Но хотя бы они не будут со мной разговаривать – и слава богу.

Может, они и обратили бы на меня внимание, если бы я надела свой сексуальный летний наряд, как две школы назад, но сейчас меня для них не существует.

Я моментально представляю, как пройдут следующие два месяца. Во время обеда я буду читать книгу или сидеть в телефоне. На переменах – здороваться с парочкой человек, которые сочтут меня достаточно интересной для короткого разговора. В остальном буду просто существовать, сидеть на уроках и уходить домой, чтобы… Дальше я не придумала, но, чем бы я ни занималась, я буду делать это в одиночестве, пока мама заканчивает свой двенадцатичасовой рабочий день.

Я так отчетливо все вижу – сама мысль об этой рутине даже успокаивает. Просто плывешь по жизни, пытаясь разобраться в любимых занятиях и своем призвании. Я едва замечаю, что кто-то садится рядом.

Поначалу я на него толком и не смотрю. Да, он симпатичный, но мало ли симпатичных парней вокруг. Он не выбивается из шаблона. Типично привлекательный: вьющиеся темные волосы, карие глаза, высокий рост, широкие плечи, которые, наверное, отчасти такие от природы, а отчасти – результат тренировок с гантелями.

Я уже готова отвернуться, когда он улыбается в ответ на фразу одного из футболистов, и я замираю. Есть что-то в его улыбке, в том, как растягиваются губы, от чего через каждую клеточку моего тела словно проходит электрический разряд.

Это чувство для меня почти в новинку. Ему нет места в беспорядочной жизни между местами и людьми, которых я никогда больше не увижу.

Узнавание.

И вот так, за одно мгновение, все планы, все маски, все версии моей личности улетают в пропасть, а меня, цепляющуюся пальцами за землю, за крупинки в песочных часах, тащит сквозь пространство и время под старый дуб, к поломанному деревянному забору между нашими домами и яме с улитками, которую мы назвали Улиткоградом.

Сэм Джордан.

Я сказала, что почти не помню детство, так вот, он – то самое «почти»: то, что я помню из жизни, когда мы с мамой еще не путешествовали от места к месту, от школы к школе.

Сэм. Сэмми. Когда мне хотелось его подразнить, я называла его Сэмюэл. Я вспоминала его все эти годы. Пару месяцев назад, когда парень из Сиэтла разбил мне сердце, я даже спросила маму про Сэма. Спросила, не помнит ли она мальчика за забором под дубом.

Было редкое утро, когда мы завтракали вместе. Обычно мама ест, не отрываясь от работы, в любом уголке, который сумела приспособить под офис, но тем утром мы стояли по разные стороны барной стойки и пластиковыми ложками ели йогурт.

– Кого? – переспросила мама. Ее голос прозвучал странно, чуть выше обычного, но у нее такое бывало.

– Сэма, – повторила я. – Моего друга. Он переехал, когда я была маленькой. Жил по соседству. Мы катались на велосипедах и играли в грязи рядом с домом, помнишь?

– А, да, – кивнула мама. Она едва меня слушала, соскребая остатки йогурта со стенок упаковки. – Он еще до нас уехал, да?

– Да, – сказала я, думая о нашем «правда обещании». – Все так.

Но если мама и вспомнила о царапинах и синяках, то ничего не сказала. Я видела, что она вообще не придала значения этому разговору.

Она не знала, что я думаю о Сэме каждый раз, когда вижу дерево с огромной кроной, или улитку, или разбитый глаз. Да и откуда ей знать? Я и сама многое забыла.

Но сейчас, глядя на него, сидя рядом с ним, я вспомнила. Я словно оказалась в самом воспоминании, шагнула в прошлое.

Даже спустя годы, за многие километры от того места я ощутила, каково это было. Что я почувствовала в тот момент, когда он наткнулся на меня, ковыряющую палкой гнилой забор. «О, вот ты где».

Не могу описать это словами, но тогда я почувствовала себя в безопасности. Тот момент был… монументальным. Важным.

И все это вернулось ко мне – эмоции пятилетней девочки, которые кажутся такими неуместными в семнадцать.

Наконец Сэм поднимает на меня взгляд. Мы смотрим друг на друга.

Нас разделяют какие-то сантиметры. Мы сидим так близко, что я могу совместить лицо Сэма из моих воспоминаний с лицом Сэма передо мной. Он уже не маленький мальчик, но я помню этот нос, эти скулы и особенно эти глаза.

На секунду его лицо меняется, и я пытаюсь понять, узнал ли он меня. Горит ли он воспоминаниями, как я?

Его губы медленно растягиваются в улыбке, уголки приподнимаются. Я задерживаю дыхание, жду, вспомнит ли он. Жду «правда обещания».

А затем Сэм Джордан, король Улиткограда и человек, которого я по сей день считаю своим лучшим другом детства, открывает рот и с типичной спортсменской улыбкой говорит:

– Можешь подвинуться, чтобы моя девушка села рядом со мной?

Глава 2

Сэм

Со странным выражением лица новенькая толкает поднос к противоположному краю стола и бурчит:

– Конечно.

Я не успеваю подумать о ее поведении. В словно отрепетированном танце на освободившееся место присаживается Эбигейл.

– Сэмми, – улыбается она.

– Эбби. – Я улыбаюсь в ответ.

Я все еще не придумал, как сказать ей, что не люблю, когда меня называют Сэмми. Это напоминает мне о детстве, о том, что было до. Мне не нравится вспоминать то время, честно говоря. Но сейчас уже поздно начинать этот разговор. Странно будет, особенно после того, как она месяцами называла меня так в социальных сетях и в записках, которые передавала на уроках.

Господи. Месяцами.

Мы стали встречаться в конце прошлого учебного года, после того как бойфренд бросил ее прямо перед выпускным. Мне было ее жаль, и в последнюю минуту я предложил ей пойти со мной, тем более что у меня пары тоже не было и пригласить ее казалось правильным: все-таки этот идиот из другой школы изменил ей.

Так что не буду ее расстраивать, тем более из-за такой мелочи. Эбигейл – это постоянство, человек, которого я вижу на каждом уроке, на каждом матче, и я знаю, еще до того как посмотрю на нее, что она будет мне улыбаться. Быть с ней легко. И я отказываюсь вести себя как тот идиот, который ее бросил. Есть у меня пунктик: я не причиняю людям боль. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Сидя рядом, Эбигейл накручивает на пальцы хвостик. У нее такие длинные волосы. На матчи она делает высокий чирлидерский хвост, и ленточка почти всегда развязывается еще до перерыва. Я замечал это с поля во время последних трех игр.

– Так, бал выпускников, – говорит Эбигейл, открывая ланч-бокс. Он похож на сумочку. Зачем делают такие? Не понимаю. – В каком цвете я тебе больше нравлюсь?

Я моргаю.

– Нам разве не нужно быть в школьной форме?

Эбигейл смеется, будто услышала самую смешную шутку в мире.

– Сэм. Это для бала. Я понимаю, что мы живем в Техасе, но нам можно надевать что-то кроме формы и джинсов. По крайней мере иногда. Так какого цвета платье мне искать? Мы с мамой после школы поедем по магазинам.

От одного упоминания миссис Шепард желудок словно наполняется чем-то черным и липким, как деготь. Так происходит всегда, когда при мне говорят о нормальных вещах вроде шопинга или праздников. Что абсолютно по-свински с моей стороны, потому что, прежде всего, миссис Шепард относится ко мне исключительно хорошо. Накладывает добавку, когда я прихожу в гости, и постоянно называет меня «сокровищем».

А еще этот деготь внутри вызывает у меня чувство вины, потому что дядя Кит и тетя Дон – это лучшее, что со мной случилось. Я много лет называю их мамой и папой. Однажды, вскоре после того, как я стал с ними жить, я позвонил тете, чтобы она забрала меня из новой школы, и случайно назвал ее мамой. Ее голос был настолько счастливым, что я продолжил обращаться к ней так. Меньшее, что я мог для нее сделать.

Называть их мамой и папой мне даже проще, чем тетей и дядей. Не приходится объяснять, что они не мои настоящие родители, если я того не хочу. Мне вообще ничего не нужно объяснять.

Никто не знает о моем «до». Все знают только эту версию меня, мое «после».

Эбигейл хватает меня за руку, возвращая в настоящее.

– Лимузин, – говорит она. – Мы же с ними поедем, да?

Я пропустил весь разговор, но, осмотрев сидящих вокруг, по одному взгляду Лиса – моего лучшего друга и обладателя то ли самого удачного, то ли самого неудачного футбольного прозвища – все понял. Все они ждут бал выпускников, а я… нет.

Что, опять же, по-свински. Разумеется, Эбигейл должна быть в восторге от возможности нарядиться и пойти на бал со своим парнем. Это я тут сломанный, а не она.

Лис вновь многозначительно на меня смотрит, так что я поворачиваюсь к Эбигейл и улыбаюсь. Я точно знаю, как выгляжу, когда улыбаюсь. Практиковался перед зеркалом.

– Лимузин – это классно, – говорю я.

Она опять визжит. Она всегда такая позитивная, такая уверенная в том, чего хочет, и ей легко выражать свои чувства. Раньше ее визги казались милыми, но в последнее время мне от них грустно, потому что я тоже пробовал изображать бурную радость, но, как бы ни старался, это все равно выглядит фальшиво.

Эбигейл заслуживает лучшего.

И я хотел бы ей об этом сказать, но так, чтобы она меня не возненавидела, чтобы не показаться козлом, как ее бывший. И, может, это эгоистично, но чтобы я не возненавидел сам себя.

Что ж, привычка держать язык за зубами – неизменная часть моей жизни. Например, я вообще-то не особо люблю футбол. Не потому, что у меня плохо получается – совсем наоборот, – а потому, что занимаюсь им по привычке, или потому, что все вокруг твердят, какой я талантливый, вот я и продолжаю играть. Киваю и улыбаюсь, когда папа и тренеры рассказывают об университетских скаутах, о стипендиях и «моем реальном шансе стать профессионалом». Улыбаюсь натренированной улыбкой, когда рекрутер замечает на холодильнике фотографию, где мы с Эбигейл стоим в футбольной и чирлидерской формах, и говорит что-то вроде: «Университеты любят настоящих американских парней, нет ничего более истинно американского, чем мальчики-футболисты и девочки-чирлидерши».

Я прячу эту информацию глубоко в сердце, а рекрутер берет на заметку мои школьные отношения и делает запись в важной анкете, на основании которой меня будут сравнивать с другими кандидатами, другими игроками – с теми, кто вместо меня может получить полную спортивную стипендию.

Так что назад дороги нет. Я не могу бросить ни Эбигейл, ни футбол. По отношению к Эбигейл это будет несправедливо – что бы я там ни думал об «истинно американском». Я не могу расстаться с ней перед балом выпускников, который она так ждет. Особенно после того, как ей разбили сердце перед предыдущим балом. А после бала выпускников будет зимний бал, а потом День святого Валентина, а потом, а потом, а потом…

Иногда она рассуждает, что мы поступим в один университет или будем поддерживать отношения на расстоянии, и если я все равно плыву по течению, то могу и остаться с Эбигейл, тем более что она замечательная.

Ну а бросать футбол – это просто смешно. Представляю разговор с родителями или тренерами: «Ребята, спасибо, что все эти годы тратили тысячи долларов на лучшие бутсы, щитки и частные уроки. И огромное спасибо, что устраивали мне встречи с университетскими скаутами. Однако я больше не буду этим заниматься, если вы не против».

Какой же я козел, что вообще об этом думаю.

Я сижу рядом с объективно красивой девушкой, которая пишет мне любовные записки, за столом с хорошими людьми, которые называют меня другом… Какое я имею право жаловаться?

Никакого.

Так что я беру себя в руки. Забываю про липкое чувство в животе и напоминаю себе, что живу хорошую жизнь. Даже замечательную.

Лис шутит, что кружок пеперони на его пицце похож на нашего тренера, и я смеюсь. Почти искренне.

* * *

Нова

Девушка за последней партой в классе испанского отрывает взгляд от книги и улыбается мне.

– Тут занято? – спрашиваю я, указывая на место рядом с ней.

– Теперь да. – Она опять улыбается. – Новенькая?

– Ага, – говорю я, готовясь к худшему. Девушка выглядит дружелюбной, а значит, наверняка начнет задавать мне миллион вопросов, на которые придется отвечать.

Однако она меня удивляет:

– Клево. Прости, если покажусь грубой, но мне осталось дочитать буквально страницы три, и я хочу закончить до начала урока. Хорошо?

– О, конечно, – говорю я. – Читай.

– Спасибо. – Она неловко машет мне пальцами свободной руки, другой придерживая страницу, и возвращается к чтению.

Я решаю, что эта девушка мне нравится. Да, эта школа – лишь небольшая остановка на моем пути, я не собираюсь пускать тут корни, но моя новая соседка выглядит неплохим вариантом для неглубоких отношений. Человек, с которым я могу комфортно посидеть рядом, притворяясь, что мы общаемся, но при этом каждая из нас будет заниматься своим делом.

Мне остается лишь найти свое дело.

Что вряд ли произойдет, если мозг продолжит делать то, что делает: постоянно проматывать сцену за обедом, словно зависшее видео.

Клянусь, я увидела в глазах Сэма вспышку узнавания. На короткую секунду мы оба оказались в промежутке между столовой и старым дубом. А потом он взглянул на меня как на незнакомку. Как на пустое место. Может, оно и к лучшему. Потому что мне очень надо разобраться, кем я хочу быть, чтобы поступить в нужный университет, и выбрать правильное направление, и не тратить свое время и мамины деньги, блуждая в потемках.

Несмотря на выходящие из-под контроля мысли, урок проходит как обычно – слава богу, мне не предложили, как часто бывает, представиться и рассказать о себе забавный факт. Меня практически полностью игнорируют, что идеально. Только моя новая соседка – я узнала, что ее зовут Холли, – иногда наклоняется ко мне и шепотом подсказывает нужное слово или правильную формулировку. Она успела дочитать книгу до начала урока и принялась за следующую, пряча ее под партой. Мистер Меса, наш учитель, пытается ее подловить, но на любой его вопрос она отвечает правильно.

Я смотрю, как Холли бесшумно переворачивает страницу, мистер Меса бубнит что-то про спряжения, как вдруг раздается стук в дверь.

В класс входят трое учеников. Один держит в руках папку с зажимом для бумаг, другой вкатывает портативную зарядную станцию для планшетов, третий сжимает ручку – единственное, что придает хоть какую-то законность явно хитроумной попытке прогулять урок.

– Мистер Меса, мы из совета старшеклассников и пришли провести опрос для благотворительной акции «Симпатия».

– Мистер Меса, мы из совета старшеклассников и хотим провести тест под названием «Краш» в целях благотворительности. Это займет не более десяти минут. – Это говорит девушка, которая сидела с Сэмом за обедом. Она передает учителю записку. – Из канцелярии. Собирают деньги на новый сельскохозяйственный амбар.

Мистер Меса едва бросает взгляд на записку и ленивым жестом приглашает их войти.

– Да-да, – говорит он. – Я читал письмо.

Улыбка у девушки Сэма искренняя и скромная. Хотя какая-то часть меня хотела поддаться ненависти при виде их с Сэмом в столовой, я ничего такого не испытываю. Сэм выглядел вполне нормальным, лишь иногда немного отстраненным. Наверное, просто устал и проголодался. Он улыбался, когда она на него смотрела, хотя улыбка и не добиралась до его глаз; смеялся над ее шутками… Надеюсь, он счастлив.

Стоя перед доской, девушка хлопает в ладоши и поворачивается к классу:

– Отлично. Если вы не слышали, мы проводим «Краш»-тест. Чтобы все получилось, каждому нужно пройти личностный тест, даже если вы не планируете покупать результаты. Тест проходите онлайн, а затем сегодня после школы сможете залогиниться с помощью кода, который мы вам предоставим, и купить доступ к результатам. Алгоритм «Краша» выдаст список самых подходящих вам людей из школы на основании ваших ответов.

Она замолкает и шевелит бровями, а парень со станцией начинает раздавать нам школьные айпады.

– Я, конечно, обязана вам сказать, что результаты теста предоставляются исключительно в развлекательных целях и нужны для того, чтобы найти подходящих по интересам друзей. Что-то вроде дружеского краша. – Ее улыбка становится хитрее. – Но-о-о мы не можем проконтролировать, что вы будете делать с предоставленной информацией. Не забывайте, что совсем скоро бал выпускников, и, если у вас до сих пор нет пары, это хороший шанс узнать, с кем вы лучше всего проведете время!

Мистер Меса недовольно кряхтит из-за своего стола, однако девушка Сэма продолжает:

– Так вот, сейчас вы пройдете тест, а потом не забудьте залогиниться и заплатить десять долларов, чтобы узнать, кто ваш потенциальный краш. Вся прибыль пойдет на новый амбар, так что вы совершите доброе дело. О, и не забудьте записать код доступа, когда закончите. Он нужен для просмотра результатов.

Ученики начинают стучать пальцами по планшетам – им не приходится даже задумываться об ответах. Они видят вопрос вроде «Вы жаворонок или сова?» и тут же выбирают подходящий вариант. Им не нужно копаться в своих двух предыдущих личностях, одна из которых вставала рано утром, чтобы бегать, а другая до поздней ночи играла в настолки. Не нужно думать, какая из этих личностей настоящая.

И это еще простой вопрос! В тесте полно утверждений вроде «Я ценю дружбу больше, чем успех в делах» и «Мои друзья считают меня добрым человеком», которые нужно оценить по шкале «совершенно согласен» – «нейтрально» – «совершенно не согласен».

И мне совсем не помогает тот факт, что девушка Сэма Джордана, чирлидерша, богиня во плоти, стоит у доски и разглядывает нас со скучающим видом, явно желая поскорее закончить и двинуться дальше.

Она даже не смотрит на меня, а я чувствую, как горят мои щеки. Пускай она и понятия не имеет, кто я такая, – я знаю ее парня.

Что за глупая мысль. Он явно меня даже не узнал. Если судить по детским фотографиям, которые мама всегда развешивает на стенах наших временных жилищ, я не сильно изменилась за эти годы: круглые щеки, круглое тело – детский жирок превратился в жирок подростковый. Кожа все такая же бледная (если не считать веснушек), глаза такие же карие. Волосы остались непонятного блондинисто-коричневато-рыжеватого оттенка – в зависимости от освещения. Ну, кроме того театрального периода, когда я покрасилась в платиновый блонд. Но даже моя театральная персона не обладала достаточной целеустремленностью, чтобы так часто ходить в парикмахерскую.

Моя внешность намного ближе к изначальному варианту, чем то, что происходит внутри.

Неужели Сэм меня совсем не узнал? Даже в глубине души не понял, что это я? Помнит ли он хоть что-нибудь, рассказывал ли своей девушке о моем существовании?

Конечно нет. За обедом он посмотрел сквозь меня и не сказал ничего, кроме вежливого «Уйди, пожалуйста, моя гораздо более привлекательная девушка хочет сесть рядом со мной». (Последнюю часть я приукрасила, но все равно.)

В конце концов я отвечаю на вопросы теста, руководствуясь то ли интуицией, то ли страхом, что окажусь последней сдавшей планшет. Как в бреду, я стучу по экрану все быстрее и быстрее, стараясь подавить панику от мысли, что я совсем себя не знаю. У меня нет ни догадок, ни выбранного направления, и, господи, почему в школах всегда либо жутко холодно, либо – как сейчас – адски жарко?

Лучше бы этот тест объяснил мне, кто я, что у меня хорошо получается и чем мне заниматься в свободное время. Выдал бы что-нибудь полезное, а не дурацкие мэтчи. Но, прежде чем я умудряюсь упасть в самую пучину отчаяния, я напоминаю себе, что над этим я и собираюсь думать следующие два месяца.

Идеальное время, чтобы взять паузу, изучить себя, понять, чего я хочу, кем хочу стать. Информации у меня полно: за эти годы я перепробовала множество хобби, примерила множество ролей. Нужно только отсеять ненужное, пока не останется самое ядро, которое можно сформулировать в двух абзацах для университетов – ну и для себя.

Может, и хорошо, что Сэм меня не узнал. Это только мешало бы процессу, а времени у меня немного. Нужно во всем разобраться до поступления в университет.

Да, встреча с Сэмом – это неплохая встряска, но в корне ничего не меняет.

Ничего серьезного. Просто случайность.

Сдав планшет, я отпрашиваюсь в туалет. Мистер Меса окидывает меня подозрительным взглядом. Не знаю, почему учителя считают, что мы ходим в туалет хулиганить, а не, ну, пи́сать, но я вижу, как мистер Меса оценивает меня, пытается по моему лицу понять, стану ли я курить или рисовать на кабинках маркером.

К счастью, меня отпускают. Пи́сать я не хочу, а вот ополоснуть руки и размять ноги будет неплохо: поможет справиться с остатками легкой паники, охватившей меня во время теста.

В оцепенении я прохожу два коридора и осознаю, что не имею ни малейшего понятия, где находятся туалеты. Интуиция подсказывает, что они должны быть вот за этими классами, но я не вижу вывесок или питьевых фонтанчиков и не слышу плеска смываемой воды.

Уже собираюсь развернуться и пойти обратно на урок, прежде чем заблужусь окончательно, как рядом со мной открывается дверь, и я отпрыгиваю в сторону, чтобы не получить по лбу. Выходящий, должно быть, это заметил, потому что бросился ко мне – чтобы не дать упасть? извиниться? – но становится только хуже.

Начинается неразбериха – такая, где ударяются локтями и получают больше синяков, чем если бы мы просто замерли на месте. Мы отчаянно пытаемся распутаться, словно персонажи из мультика, приклеившиеся друг к другу жвачкой. Победу одерживает гравитация, сила, которой мы не можем противостоять, и мы едва не валимся на пол. К счастью, он удерживает нас обоих на ногах, уверенно схватив меня за плечи. Холодный рукав его спортивной куртки прижимается к моему локтю.

– Прости, – говорит парень. – Я не хотел. Надо мне было смотреть, куда иду, но я не думал, что в коридоре кто-то будет…

Его голос, голос Сэма – потому что, конечно же, это он, – замолкает. Сэм смотрит на меня почти так же, как в столовой, но я не собираюсь обманываться дважды. Он просто растерялся. Я лишь помеха, нечто новое в рутине, и он пытается понять, что я, а не кто я.

Он меня не помнит, и это нормально.

– Ты за нашим столом на обеде сидела, да? – спрашивает он. – Новенькая?

Улыбка Сэма обманчива – идеальная на первый взгляд, если не знать, куда смотреть. Но я знаю. Что-то не так в его глазах. Взгляд осторожный. Опасливый.

Мне тут же хочется заставить его улыбнуться. По-настоящему улыбнуться. Как эгоистично. Нужно оставить его в покое, позволить вернуться в свой привычный мир, а не совать палки в колеса и напоминать о том, кто я такая и кем мы были.

Когда мы еще дружили, жизнь Сэма распадалась на куски. Он был… не могу подобрать слово. Поэтому он имеет полное право забыть обо всем. Даже обо мне. Даже об Улиткограде и нашем дереве. Если это помогло ему исцелиться, кто я такая, чтобы все портить?

Сэм моргает, явно ожидая ответа от странной новенькой, которая слишком долго молчит.

– Да, привет, – говорю я, твердо решая, что не буду ни о чем ему напоминать. – Я просто искала туалет.

Клянусь, что-то в его лице меняется. Клянусь. Улыбка больше не притворная – она пропадает совсем. Он щурится на меня, будто пытается высмотреть что-то в тумане, и я отменяю свое твердое решение так же быстро, как его приняла.

Сэм продолжает щуриться:

– Я тебя знаю?

По коже пробегает мороз. Не знаю, куда подевалась моя кровь, но она точно утекла из рук и ног, потому что им внезапно становится холодно.

– Я новенькая, – говорю я, сжимая и разжимая кулаки, чтобы согреть пальцы. – Сегодня мой первый день.

Сэм все смотрит на меня сверху вниз, и теперь, когда он может меня узнать, я вдруг паникую.

– А до этого, – говорит он, – где ты жила? Откуда приехала?

– Из Сиэтла, – отвечаю я. – Ты там бывал?

Вновь что-то меняется в его лице, но слишком быстро, неуловимо.

– Да, кстати, бывал. В этом году ездил смотреть на «Хаски».

Теперь я щурюсь:

– Что, собак любишь?

Он смеется внезапно, громко. Тут же замолкает, пока эхо не разнеслось по пустующему коридору.

– Это футбольная команда. – Он улыбается. В этот раз улыбка почти трогает его глаза. – Вашингтонского университета.

– Значит, не любишь собак? – дразню его я. Как приятно ему улыбаться.

– Не особо.

– Тогда кошек?

Он все еще улыбается:

– Я скорее по комнатным растениям, хотя мне даже их лучше не доверять.

Мне нужно идти. Мне давно пора идти. Мистер Меса точно начал думать, что я залипаю в телефон, сидя в туалете.

Но если это последний раз, когда я вижу Сэма… А я уже буквально в шаге от того, чтобы просто сказать ему, кто я. Разве лишний сантиметр что-то изменит?

– Футбол, значит, любишь?

Его голос звучит удивленно, напряженно:

– Что? Почему ты спрашиваешь?

Я поднимаю руки, словно сдаваясь:

– Ну, ты ездил в самый Сиэтл, чтобы посмотреть на команду, и… – я указываю на его куртку, – ты, очевидно, играешь, так что…

Сэм, похоже, собирается с мыслями. У него такой вид, словно он считает в уме.

– Я хорошо играю, – отвечает он. – Мной интересуются скауты.

Последнее было сказано без толики хвастовства, но и без радости или гордости… вообще без эмоций.

Так, будто это неоспоримый факт.

Я переминаюсь с ноги на ногу, глядя в пол.

– Надеюсь… надеюсь, ты счастлив, – говорю я. Господи, как зловеще это прозвучало. Он меня не помнит. Для него я просто новенькая, стою тут в коридоре и мешаю ему… – В смысле… – Я заставляю себя посмотреть Сэму в глаза. – Просто… Ты кажешься хорошим парнем. Надеюсь, в жизни у тебя тоже все хорошо.

Окей, мы перешли от хоррора к поздравительным открыткам. По крайней мере, у него есть предлог по-быстрому закончить наш разговор. Я веду себя явно странно, обо мне не стоит беспокоиться, не стоит думать, хотя Сэм все еще пристально меня разглядывает.

– Ты меня не знаешь, – говорит он. Голос его самую малость напряжен – мол, что это за девчонка, – и он прав.

Я пожимаю плечами и мысленно выдыхаю: похоже, он от меня отмахивается, и это хорошо. Это к лучшему.

– Я много людей встречала, – говорю я в надежде, что этого объяснения достаточно.

Делаю шаг назад, в сторону класса мистера Месы. Я должна быть там, а не здесь, с Сэмом.

Сэм шагает ко мне, но тут раздается звонок на перемену. Как долго мы тут стояли?

– Ты уверена, что мы не…

Закончить предложение он не успевает: дверь, из которой он вышел, вновь открывается, и коридор наполняется шумом, рюкзаками и объявлениями по школьным динамикам.

Мы расходимся так же быстро, как сошлись, словно планеты, пролетающие мимо друг друга.

Радуйся, что удалось его увидеть, говорю я себе. Я читала, что некоторые планеты встречаются раз в сотню лет. Как нам повезло, что мы с Сэмом встретились дважды.

Этого достаточно. Должно быть достаточно.

Глава 3

Сэм

Не могу перестать думать о девчонке из коридора.

Даже пятьдесят по сорок – когда нужно бегать до сорокоярдовой линии[1] и обратно пятьдесят раз, – которые нам пришлось выполнить в качестве наказания за болтовню во время тренировки, не помогли выкинуть ее из головы. Когда сбился со счета в районе тридцати, понял, что дело не в перегреве. Дело в ней.

Кем бы она ни была. Есть.

Я даже не понял, зачем отпросился в туалет. Мне не нужно было, но ноги вдруг затряслись, и руки стало покалывать, что напомнило о симптомах сердечного приступа, которые мы изучали на уроке здоровья.

Что бы ни вызвало эту тревогу, я обо всем забыл, когда столкнулся с ней.

Все просто… прошло.

Сейчас я дома – вернулся после тренировки, и уроков, и девчонок в коридорах. На кровати рядом со мной, скрестив ноги, сидит Эбигейл с телефоном: смотрит свои мэтчи после того глупого теста, который нас заставили сегодня проходить. Руки вновь начинает покалывать.

– Мой топ-мэтч – это Мэйсон Галлахер, – стонет Эбигейл. – Мэйсон. Алгоритм меня оскорбить пытается, что ли? Я до сих пор не простила его за то, что он испортил мой проект про Аламо в пятом классе. Еще и соответствие в семьдесят девять процентов. Выше я не видела, и это при том, что все постят свои результаты онлайн. Даже у Доминики и Джейсона всего пятьдесят два процента, а они считай женаты.

Я тоже смотрю в телефон, но листаю не результаты теста, а фотографии из нашей с мамой и папой поездки в Сиэтл. Стадион «Хаски», школьная территория, интересная архитектура в городе и несколько снимков огромного стола из дуба и красного дерева в кабинете главного тренера.

Я как раз разглядываю узоры на столе, когда Эбигейл наклоняется и смотрит в мой экран.

– Мечтаешь? – спрашивает она.

– О чем?

Она стучит по экрану:

– Об университетском футболе, глупенький.

– Конечно, – отвечаю я как натренированный пес. – Я много ради этого трудился.

И, как натренированный пес радуется косточке, я успокаиваюсь от улыбки Эбигейл.

Значит, она не подозревает, что я вру.

– Главное, не волнуйся, – говорит она. – Тебя в любом университете с руками оторвут. А теперь, пожалуйста, – повторяет она, – пожалуйста, посмотри результаты теста и скажи, что у тебя мэтч лучше, чем мой с Мэйсоном. А то я ночью не засну.

Мой черед стонать.

– Я не собираюсь тратить деньги на какой-то глупый тест, – говорю я. – Какая вообще разница? Если меня нет в твоих топ-мэтчах, то тебя точно не будет в моих.

Эбигейл закатывает глаза:

– Я знаю. И все равно, разве тебе совсем не интересно?

Не особо, честно говоря. Но десять долларов – небольшая цена за то, чтобы осчастливить Эбигейл. Так что я ввожу информацию с карточки, привязанной к счету мамы и папы, напоминаю себе, что нужно будет подстричь газон или как-то еще отработать эту легкомысленную покупку (хотя я уверен, что им все равно), и нажимаю «Оплатить».

Результаты грузятся пару секунд, но я уже знаю, что моим топ-мэтчем будет Лиэнн. Давно ходит шутка, что мы один и тот же человек в разных телах и поэтому Лис ее так любит.

«Ты любишь меня, потому что я напоминаю тебе Сэма», – постоянно говорит она.

Я добавляю: «Но у тебя прическа круче», Лис стреляет в нас пальцами и отвечает: «Именно».

Однако моим топ-мэтчем оказывается вовсе не Лиэнн.

Эбигейл сидит близко, поэтому мне приходится притвориться, что руки у меня дрожат просто так.

Ведь дело совсем не в том, что я узнал имя подруги детства, которую мог поискать в интернете, но никогда этого не делал. Возможно, потому, что она из жизни «до» – а значит, попытки ее найти были бы равноценны попыткам вспомнить все, что тогда происходило.

Так что руки дрожат не от воспоминаний о дубе и поцелуях, оставленных на ладонях.

Не от «правда обещания».

Не-а. Дело не в этом. Во всем виноват кондиционер, на котором мама всегда выставляет бодрящие двадцать один градус – даже летом.

Однако Эбигейл замечает мою дрожь. Она поворачивается, кладет руку мне на плечо и слегка сжимает пальцы.

– Мерзнешь? Поверить не могу, что мы друг у друга не в десятке, – говорит она, снова заглядывая мне в телефон. – Жалко.

– Ага, – киваю я, – жалко.

Понимая, что мне нечего добавить, Эбигейл продолжает:

– У тебя новенькая в топ-мэтче. И ты только посмотри. Девяносто девять процентов соответствия? Это очень странно. Удивляюсь, что ей вообще разрешили проходить тест. Кэтрин сказала, у них общая математика и она сообщила Кэтрин, что уезжает через два месяца.

– Кэтрин уезжает? – спрашиваю я.

Мой мозг не может сосредоточиться – по крайней мере не на Эбигейл. В мыслях, словно яркая неоновая вывеска, мигает имя «Нова Эванс».

Каковы шансы, что это не она? Каковы шансы, что это она и есть?

Эбигейл вздыхает:

– Нет, новенькая уезжает через два месяца.

Я отрываю взгляд от результатов теста и вижу очень раздраженную Эбигейл.

– Сэмми, – говорит она. – Да, мы не в топ-мэтчах друг у друга, но это же не конец света. Как ты и сказал, это просто глупый тест.

Я вновь смотрю в телефон, на жирную надпись «99 %», и едва слышу, как Эбигейл тихо переспрашивает:

– Правда?

– Конечно, – говорю я. – Да, просто глупый тест. Как ты и сказала.

Возможно, я неправильно истолковал ее раздражение, потому что сейчас она выглядит слегка растерянной, даже обиженной. Я привык к радостной Эбигейл. Это ее суть. Я всегда завидовал тому, как ее внутренний датчик настроения сам корректирует показания, не допуская крайностей.

– Что такое? – спрашиваю я после длинной паузы.

– Ничего, – отвечает она. – Все в порядке.

Я притягиваю ее к себе. Все такое знакомое: ее запах, ее мускулы, натренированные за годы чирлидерства, баскетбола и софтбола, то, как она с легким вздохом прижимается к моей груди, словно я – ее безопасной уголок.

– Что-то все же не так, – шепчу я в ее волосы.

Она молчит. Кажется, что очень долго, но на самом деле просто кажется.

– Да я… – Эбигейл утыкается мне в шею и говорит что-то, что я не могу расслышать.

– Что?

Она со вздохом поднимает голову:

– Это высокий процент, Сэм.

– Ну и что? – говорю я. – Это неважно.

Правда неважно. Даже если это та самая Нова, которую я помню. Это не отменяет нас с Эбигейл и наши планы.

– Ты прав, – соглашается Эбигейл. А потом повторяет самой себе: – Ты прав.

Так или иначе, она быстро берет себя в руки. Чмокает меня в губы и встает. Вздыхает, но не грустно, а смиренно, будто не хочет уходить, но вынуждена.

– Пойду узнаю, нет ли у Кэтрин желания посмотреть фильм. Сейчас новый показывают с тем накачанным парнем, который нам обеим нравится. Ну, который из старых диснеевских фильмов. «Классный мюзикл»? В этот раз что-то про рестлинг.

– Поет который? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на своей девушке.

– Да! Можешь с нами, если хочешь, – говорит она. – Фильм про спорт, так что тебе, наверное, понравится.

– Прости, – говорю я, вставая с кровати. – Я обещал зайти к Лису после тренировки. Потом как-нибудь?

Эбигейл улыбается, и последние пять минут словно исчезают. Все снова нормально. Ожидаемо. Безопасно.

– Хорошо, – говорит она. – Увидимся завтра, ладно?

Я вновь сажусь на кровать, жду, когда Эбигейл попрощается с мамой, когда вдали затихнет двигатель ее БМВ, и медленно считаю до двухсот. Затем поднимаюсь.

В комнате почти негде ходить. Я расчистил у изножья кровати место для отжиманий и приседаний по утрам в выходные, но для этого пришлось впихнуть деревянный сундук между кроватью и комодом, так что я хожу туда-сюда на небольшом пятачке, словно лев в клетке. Неоновая вывеска становится ярче, затмевая все остальные мысли, которые пытаются пробраться мне в голову.

Нова.

Я помню. Конечно же, я помню.

Я помню Улиткоград. Помню девочку в дырке забора. Помню, как она улыбалась и какие чувства у меня вызывала эта улыбка, как я забывал – хотя бы ненадолго, – что происходило в моем доме.

При мыслях о том доме снова пробегают мурашки – совсем иного рода. Обычно, стоит мне только подумать о жизни «до», о жизни, в которую мне никогда не придется возвращаться, я сразу же бегу в противоположном направлении. Пытаюсь размышлять о чем угодно, лишь бы не об этом. Какой смысл раз за разом вспоминать то, что приносит столько боли?

Вот только…

Забыть все – значит забыть и Нову. Чего я, очевидно, сделать не смог.

Впервые за долгое-долгое время я позволяю себе задержаться в своем любимом воспоминании о нас. Оно очень раннее – прошла, наверное, неделя после нашего знакомства в школе. Мы играли в грязи.

Мы обожали этим заниматься – даже больше, чем кататься на велосипедах. Кажется, Нове нравилось, когда грязь забивалась под ногти. Она всегда смеялась и говорила, что у нее теперь будто модный лак. А мне нравилось, когда Нова клала мне на ладонь улитку и гладила ее ракушку пальцем. И хотя она гладила улитку, иногда ее палец касался меня, и это было приятно.

Тот вечер перед любимым воспоминанием был особенно тяжелым. Я даже не хотел выходить играть. Худшее я мог спрятать под рукавами и заткнутой за пояс рубашкой, но что-то все равно было заметно. На руках и ладонях виднелись ожоги – маленькие, страшные, свежие. Я думал надеть варежки. Думал никуда не ходить, но мне так хотелось увидеть Нову, что я убедил себя, будто мне все равно, увидит она или нет.

А она увидела. Тут же выронила белую улитку и принялась изучать мои руки.

– Зачем? – спросила она.

– Все в порядке, – сказал я ей. – Случайно получилось. Они не болят.

На самом деле они болели. Но мне хотелось поиграть в улиток. Хотелось, чтобы Нова называла меня королем, королем Улиткограда, и клала мне на ладони жучков и моллюсков. Хотелось забыть о боли.

Нова, кажется, понимала. Об ожогах не упоминала, пока мама не позвала ее ужинать.

– Надо идти, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с колен грязь.

– Знаю, – ответил я.

– Можешь поужинать со мной, если хочешь. Мама не будет против.

– Не могу, – сказал я. – Мне нельзя.

Мне никуда было нельзя. Уверен, родители взбесились бы, если бы увидели, что я ухожу играть к забору или кататься на велосипедах. К счастью, пока этого не случилось.

– Хорошо. – Она собралась уходить, но вдруг остановилась и повернулась ко мне. – Сэмми?

– Да?

– Когда я поранюсь, мама целует мои болячки. И мне становится лучше.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.

– Хочешь, я тебя поцелую? – спросила она.

Я, конечно же, видел поцелуи. По телевизору – дома у нас не целовались. Выглядело как-то мерзко. Люди прижимались друг к другу ртами. В рот же еду суют. Или, если давно не было еды и желудок бунтует, оттуда выливается всякое. Зачем вообще соприкасаться ртами?

Но мне не хотелось расстраивать Нову, поэтому я сказал:

– Давай.

Я закрыл глаза и надул губы, как видел в кино.

Все еще с закрытыми глазами я почувствовал, как она оттягивает ткань моего рукава, открывая прячущиеся за ним три сигаретных ожога.

Я смотрел, как она нежно – так нежно, что я почти не ощущал прикосновений ее губ, – целует мою ладонь три раза. По разу за каждый ожог.

– Поцелуи идут туда, куда нужно, – тихо сказала она.

Почему-то мне захотелось плакать. Возможно, потому, что она так боялась мне навредить, что даже не поцеловала сами ожоги. Или потому, что уже и не помнил, когда в последний раз меня касались без намерения сделать больно.

– Помогло, – сказал я. – Спасибо.

– Хорошо. – Нова вновь поднялась на ноги. – Мне надо идти.

В этот раз она не остановилась.

Но в тот вечер, когда я засыпал у себя в кровати, клянусь, рука уже не болела так сильно. Помню, подумал: «У нее волшебные поцелуи». Пускай у меня такая семья, зато подруга волшебная.

Воспоминание растворяется, и я снимаю спортивную куртку и смотрю на руки. Если приглядеться, можно заметить старые следы: белые речушки и ямки на розоватой коже. Давно я к ним не присматривался – зачем тыкать в медведя палкой, если можно обойти его берлогу? Ведь каждый из них – это подтверждение моей жизни «до».

Но еще и напоминание о Нове.

Не думая, я спускаюсь на первый этаж. В спешке заворачиваю на кухню и ударяюсь коленом об открытую дверцу шкафчика.

– Ай, – говорит мама, поднимая голову. – Сынок, ты меня обезглавить хотел? Тогда позволь заметить, что для этого есть более эффективные способы.

– Прости, прости, – говорю я. – Слишком поздно заметил.

Мама передает мне керамическую форму для запекания и встает. Осторожно закрывает шкафчик и смотрит на меня с легкой усмешкой в глазах.

– Полагаю, ты сюда прибежал не просто так?

– Да, – говорю я. – Да, мне нужно передать одной новенькой конспект Лиса по математике, но я забыл, а уроки уже закончились. Может, найти ее адрес на этом вашем родительском портале?

– Зависит от того, зарегистрировались ее родители или нет, – говорит мама. – И адрес указывать не обязательно, так что ее может и не быть. Я проверю, конечно, но почему Лис сам не может передать?

– Он неделю будет оставаться после уроков, – говорю я. По крайней мере, это правда.

– За что на сей раз?

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Он пропустил первый урок, чтобы проводить автобус, на котором Лиэнн с оркестром уезжала на соревнования.

– Он их поддержать хотел? Я бы не стала за такое наказывать, даже если он и пропустил урок.

– Да, но, возможно, он пришел туда в одних трусах.

– О господи, – вздыхает мама. – Не говори, что он опять и плакат нарисовал. Все же не так плохо, как с волейбольным?

– Хуже, – говорю я. – На этом он написал: «Не ТРУСЫте и надерите им задницы».

Мама пытается не засмеяться, однако хохот все равно прорывается наружу, правда, похож он больше на кашель.

– Уверена, Лиэнн очень понравилось.

Я пожимаю плечами:

– Она знала, на что идет, когда согласилась с ним встречаться. Кажется, в углу плаката он – очень дерьмово – нарисовал ее кларнет, за что она его и простила, скорее всего.

– Этот юноша в одном шаге от исключения.

– Он в порядке. Компенсирует тем, что постоянно волонтерит и хорошо учится, – говорю я.

Мама все это знает, но у меня в голове горит неоновая вывеска, и я нервничаю и болтаю, что на ум придет.

– Просто старайся сам в это не ввязываться, – предупреждает мама. – Сомневаюсь, что у Лиса будут большие проблемы, но мне не хотелось бы, чтобы ты потерял возможность получить стипендию. Мы с отцом очень тобой гордимся. И не хотим, чтобы мелкое хулиганство испортило тебе жизнь.

Я замираю, а потом пытаюсь сменить тему с футбола обратно на Нову, при этом не выдавая тревоги, от которой колет руки.

– Мам, проверишь адрес новенькой? Ее зовут Нова Эванс.

Она выпрямляется:

– Нова Эванс?

– Ага. Именно так.

– О, – говорит она, вываливая куриные грудки в форму и смазывая их соусом барбекю. – Конечно. Сейчас поставлю блюдо в духовку и проверю, ладно?

Те пять минут, что она режет лук с морковкой, а потом ищет телефон, я раздумываю, не стоит ли отказаться от затеи найти Нову. Что, если новенькая – это не она? Что, если это все-таки она, но меня не помнит? Что, если помнит, но теперь, в более взрослом возрасте, понимает, какая ужасная у меня была жизнь, и не хочет со мной общаться? Или захочет поближе меня узнать и поймет, какая ужасная у меня жизнь сейчас. Что я слишком жалок, чтобы изменить происходящее.

Мама смотрит в телефон и через несколько секунд издает сухой смешок. Я тут же говорю:

– Что? Нашла адрес?

– Конечно нашла. Помнишь старый дом Тиганов? Который отремонтировали и стали сдавать?

В ушах оглушительно стучит сердце. Я сжимаю руки в кулаки. Быть. Того. Не может.

– Дом прямо за нами? – уточняю я. – Этот дом?

Мама кивает. Ее губы растягиваются в кривоватой улыбке, которую я не часто вижу. Кажется, она думает, что я чересчур разволновался. Пытаюсь умерить свой пыл.

– Ага, – подтверждает мама. – Он самый. Похоже, Нова – наша новая соседка. Дай мне часик, и я приготовлю печенье. Отнесешь им в качестве приветственного подарка.

– Не могу, – говорю я, потому что теперь, когда я знаю, что она так близко, я не могу сидеть и ждать. – Нужно отнести ей конспект. Ей надо приготовиться к завтрашней контрольной.

Мама поглядывает то на меня, то на блюдо в духовке. У мамы часто подгорает стряпня. У нее даже вода закипает быстрее.

– Ну, тогда дай им знать, что мы можем помочь, если что-нибудь понадобится. И спроси, что они больше любят: ириски или арахисовое масло?

– Понял, – говорю я в спешке. – Все, побежал.

Я уже почти выхожу на улицу, когда мама кричит:

– Куртку!

– Не нужна! – говорю я.

– Конспект?

Смущенный, я возвращаюсь наверх, хватаю первый попавшийся на глаза листок бумаги и выбегаю из дома.

Глава 4

Нова

Мама работает наверху в своих шумоподавляющих наушниках, поэтому, когда звонят в дверь, открывать иду я. Наверняка это курьер из FedEx или UPS с деловыми документами. Им вечно нужна мамина подпись. Я перестала говорить «Я ее дочь», а вместо этого представляюсь Марой Эванс, чтобы сэкономить время. Я знаю ее подпись и все такое.

Открываю дверь и, не глядя на посетителя, беру ручку со стоящего рядом столика.

– Спаси… – начинаю я, готовясь расписываться.

Это не доставка.

На пороге стоит Сэм Джордан, и выглядит он не менее ошеломленно, чем я себя ощущаю.

– Это ты, – говорит он.

Конечно же, он имеет в виду «девчонка из коридора», а не «девчонка из Улиткограда», но сердце все равно стучит быстро и сильно, подскакивая к горлу. Он смотрит так, будто знает меня, но с чего бы это, ведь он все забыл? И если бы вспомнил, то это случилось бы во время нашего короткого разговора в школе.

Слова не идут. Я приказываю себе успокоиться. Понятия не имею, зачем он пришел, но его визит точно не связан со счастливым воссоединением, которое я себе напредставляла.

Голос наконец оттаивает, и я умудряюсь сказать на удивление нормальным тоном:

– О, привет!

Сэм не отвечает. Он смотрит себе под ноги, и на лице его паника, которую я не видела даже в детстве, когда у него были все причины для переживаний. Он всегда казался таким спокойным, чего я совсем не понимала. Я пугалась, когда резалась бумагой, но Сэма – Сэмми – не беспокоили новые синяки и шрамы, будто ему было совсем не больно.

А сейчас он бешено размахивает руками, словно у него под курткой ползают пауки.

– Да-да. Э-э, я тут тебе принес, – он сует мне в руки сложенный пополам лист бумаги, – конспект с урока математики.

Бумага плотная и слишком яркая, чтобы быть чьими-то записями. Разворачивая ее, я и не ожидаю увидеть цифры и математические символы, но также не ожидаю увидеть множество раз написанные слова «Сэмми и Эбигейл», украшенные сердечками и человечками, держащимися за руки.

– Мне кажется, это твое, – говорю я, возвращая ему листок. В груди поселяется чувство, похожее на разочарование. Это он так шутит? Помнит он меня или нет? Я ничего не понимаю.

Он смотрит на листок, но так, будто и не видит его вовсе.

– А, да. Наверное.

– Зачем ты пришел? – спрашиваю я. Разочарование сменилось раздражением. Молодец, Нова. Просто молодец. – В смысле, как узнал, где я живу? И почему решил, что мне нужен конспект по математике?

– Извини, – говорит Сэм. Он все еще не может на меня смотреть. – Я просто… Я не…

– Мог отдать его за обедом, – говорю я. – Мы сидели рядом. – Голос понижается до благоговейного шепота, когда я добавляю: – Или в коридоре.

Для него это был обычный разговор, но для меня он значил все, ведь я увидела, что Сэм Джордан жив и здоров.

Сэм смотрит мне прямо в глаза и по-мальчишески пробегает рукой по волосам. На лице его читается смесь нетерпения и паники.

– Да, но я не знал, что это была ты.

– Я?

Сердце стучит так сильно – неужели я не ослышалась?

Теперь и он выглядит раздраженным. Внезапно он наклоняется вперед, осторожно берет мою руку в свою и переворачивает ее ладонью вверх. Я уже думаю, что он снова всучит мне листок, но Сэм достает что-то из кармана и двумя пальцами кладет мне на ладонь.

Улитку.

Крошечную, идеально круглую, совершенно обыкновенную улитку.

Он помнит. И во мне загораются тысячи звезд.

– Ты рано, – шепчу я, глядя на ладонь, на улитку.

– Что? – Его голос наполнен надеждой, и я знаю, что он прекрасно меня услышал.

Я смотрю ему в глаза.

– Мне всего семнадцать. Ты сказал, что найдешь меня, когда нам будет восемнадцать. Ты слишком рано.

Он улыбается такой улыбкой, которой посвящают целые романы. И выглядит она лучше, чем в детстве, потому что сейчас он по-настоящему счастлив, а не притворяется.

– Могу зайти попозже, – говорит он.

– Нет, – быстро отвечаю я. Потому что, пускай эти шестьдесят дней должны были стать периодом рефлексии, и у него есть целая жизнь, в которой для меня нет места, и нам было лет по пять, когда мы виделись в последний раз, и он не узнал меня сразу, но я его узнала, и… и…

Мне многое о себе неизвестно, но в одном я уверена: я не хочу, чтобы он уходил.

Мы будто сидели под деревом еще вчера. Будто заснули детьми и проснулись сегодня по разные стороны одной двери – в прямом и переносном смыслах. И я знаю – знаю! – что должна закрыть эту дверь. Не захлопнуть, но точно закрыть.

Мы слишком далеко от старого дуба. К тому же возвращаться в прошлое не только невозможно, но и строго не рекомендуется.

Мне нужно делать совсем обратное: бежать навстречу неизвестному будущему и направлять фонарь туда, а не назад.

Особенно если оглянуться – значит увидеть мистера Джордана, «популярного футболиста».

Сэм словно сумел прочитать мои мысли. Он всегда это умел.

– Мне надо уйти, – говорит он, но с места не сдвигается.

– Надо, – подтверждаю я.

Он кивает, но вслух произносит:

– Да… но я не хочу.

– Но тебе надо.

– Но я не хочу, – повторяет он. – Даже если Эб… – Он замолкает на мгновение. – Даже если знаю, что должен.

Мы словно оказались на перекрестке, но я говорю себе, что мы всегда можем вернуться сюда, на этот порог, в этот момент, и притвориться, будто ничего не было. Мне хочется немного пройтись по пути Сэма Джордана. Это не навсегда. Ненадолго. Всего лишь на час.

Что плохого может случиться?

– Давай прогуляемся, – говорю я, доставая из кармана телефон, чтобы отправить маме сообщение.

Сэм переминается с ноги на ногу.

– Есть мысли куда?

Я выхожу на крыльцо, закрывая за собой тяжелую деревянную дверь.

– Не особо. Я не знаю, что тут есть.

Странно смотреть, как Сэм размышляет. Стоять рядом и наблюдать, как он хмурит брови и кривит рот.

– Я знаю одно местечко, – произносит он. – Но придется ехать на машине.

– У меня нет машины, – говорю я.

Сэм улыбается. Его рука дергается, будто он хочет до меня дотронуться. Он останавливает движение – я лишь чувствую, как его пальцы слегка касаются моих.

– М-м, можем взять мою. До моего дома… недалеко.

– О? Где ты живешь?

– Скажем так: если бы в вашем заборе была дыра, добраться было бы быстрее, а так – минуты три.

Я моргаю.

– Чего?

Смех Сэма – низкий и расслабленный.

– Увидишь.

* * *

– Поверить не могу, что мы снова соседи, – говорю я.

Мы сидим в пикапе Сэма. Он ужасно большой и белый, испачкан грязью, пахнет дезодорантом и выхлопными газами. Понятия не имею, зачем кому-то, кто не является промышленным фермером или профессиональным грузчиком, покупать подобного монстра в качестве личного транспорта, но Сэм в этом не одинок. За нашу поездку мы встречаем еще пять таких же автомобилистов.

– Я тоже, – отвечает мне Сэм. – Обалдел, когда мама сказала.

Слова вырываются изо рта до того, как мозг успевает их осмыслить.

– Ты теперь с мамой живешь?

Пикап мгновенно окутывает абсолютная тишина.

– Она моя тетя, – наконец говорит Сэм. Он включает поворотник и неотрывно смотрит на дорогу – не на меня. – Я уже много лет называю ее мамой.

– О, – говорю я. – Это хорошо.

«О, это хорошо», – мысленно передразниваю я себя. Будто Сэм сейчас не замял походя годы детских травм. Я очень, очень надеюсь, что у моего настоящего я, которое я должна буду отыскать, мозгов будет побольше. Возможно, к активностям на следующие шесть недель стоит добавить психологическую экспертизу – на всякий случай.

– Разве? – с усмешкой спрашивает Сэм.

– Уверена, ей нравится это слышать, – отвечаю я, отчаянно пытаясь найти выход из этого разговора. – А братья-сестры у тебя есть? Э-э, двоюродные?

Он выдыхает.

– Не-а. Я всегда один, где бы я ни был, видимо.

– Я тоже, – говорю я.

Атмосфера между нами все еще напряженная, так что я решаю испытать удачу на случай, если мы разговариваем в последний раз.

– Когда ты понял, что это я? Ты видел меня дважды и… ничего.

– О. – Сэм смеется. – Ты свои еще не видела.

– Что не видела?

Он передает мне свой телефон, предварительно вбив код.

– Зайди в браузер, – говорит он. – Вкладка должна быть еще открыта.

Я слишком долго соображаю, на что я смотрю, так что Сэм объясняет:

– Это результаты «Краша». Помнишь тест, который нас сегодня заставили пройти?

– А, – говорю я. – Клево.

Не могу отвести взгляда от длинного списка имен. Ни одно из них мне не знакомо. Его номер пятнадцать – некто Виолетта, двадцать два – Саманта.

– Весело, если бы стали встречаться Сэм и Сэм, – говорю я.

Этот Сэм сворачивает на одно из двух парковочных мест у старого деревянного знака с надписью «ПРИРОДНЫЙ ЗАПОВЕДНИК», сделанной белой краской. Протягивает руку и забирает у меня телефон.

– Скролль вверх, Нова, – говорит он.

Я снова замираю. Он понимает, что впервые с тех пор, как мы были детьми, произнес мое имя? Я быстро беру себя в руки и пальцем прокручиваю страницу до первых пяти результатов и соответствующих им процентов, отмеченных словом «потенциал».

И там, на самом верху, красуется мое имя – рядом с жирной красной надписью «99 %».

– Это… невероятно много, – говорю я.

Сэм слегка поворачивается ко мне.

– Да, – говорит он, и я ничего не могу понять по его тону или выражению лица. – Так что насчет прогулки?

Из кабины на землю приходится спрыгивать. Поправляя толстовку, я вспоминаю улитку, которую положила в передний карман, и достаю ее.

– Радуйся, что я помню Улиткоград, – говорю я Сэму, показывая ему улитку. – А то был бы очень странный подарок.

– Улитки всем нравятся. – Он улыбается.

– Надо оставить ее в заповеднике, – предлагаю я. – Если это действительно заповедник.

– Действительно, – говорит Сэм, но потом решает исправиться: – Ну, в каком-то роде.

– Как можно быть в каком-то роде заповедником? – спрашиваю я. – Тут охраняют только определенные виды, что ли? Типа: «Все цветы могут остаться. Птицы? Да пребудет с ними удача».

Иногда я вижу черты маленького Сэма в этом Сэме, который стоит передо мной, но только не когда он смеется. Я не помню его детский смех, но точно знаю, что он не звучал так низко и раскатисто.

– Не в этом дело. Тут жил один старик, – говорит Сэм. – Его семья владела землей еще, кажется, со времен Гражданской войны. Короче, когда город стал расти, ему всё предлагали продать землю, чтобы построить тут магазины и кафе. Большие деньги предлагали. Миллионы, видимо.

Мы идем так близко, что можно было бы взяться за руки. Но мы этого не делаем, потому что… ну, по большому количеству причин. Вспомнить хотя бы, что у него есть девушка, а у меня есть план. Нас окружают звуки птиц: они щебечут с высоких крон и кустов вдоль тропинки, по которой ведет нас Сэм.

– Но продавать он не хотел? – спрашиваю я.

Сэм качает головой и фыркает.

– Не-а. Совсем. Видимо, хотел, чтобы землю никто не трогал. Однако он старел, а кто-то из его детей планировал продажу после его смерти. Так что, пока у них не появился шанс это сделать, он передал землю городу. Но до участка до сих пор ни у кого руки не дошли. Здесь почти никто не бывает.

– Он еще жив? Старик этот?

Сэм опять качает головой:

– Умер прошлым летом. Дом его еще стоит – пока не снесли. Скоро будем проходить мимо него.

Небольшая парковка и деревянный знак совсем пропали из виду. Если прислушаться, можно различить далекие звуки шоссе, машин и людей, но их заглушают низкое жужжание насекомых и звонкое пение птиц.

Немного волнующе – ладно, очень волнующе – быть здесь, на этом чистом листе, вместе с Сэмом. Словно время отмотали назад, словно нет никаких шаблонов, а мой мир перезапустили.

И все же я здесь – как результат всего, что произошло раньше: Сиэтла и того-кого-нельзя-упоминать, бесконечных переездов, каждой новой личности, которую я примеряла, как новый наряд. Неприятное столкновение того, кто я есть, и того, кем я притворяюсь.

Я чем-то похожа на этот заповедник. Мы оба ждем, что же случится дальше, оба долгие годы жили определенным образом, а теперь должны измениться.

Мне правда хочется, чтобы наша тайная встреча в недозаповеднике была чистым листом, но это не так. Я все еще я. Сэм все еще Сэм… кем бы он теперь ни был.

И у него есть девушка.

А я должна придерживаться плана. Я здесь всего на два месяца. Оно того не стоит.

Может, если буду повторять себе эти слова, они станут правдой.

Глава 5

Сэм

Что-то изменилось. Я все смотрю на Нову, изучаю ее лицо, пока она не видит, и она выглядит так же, как в столовой, когда я еще не понял, кто она.

Расстроенной. Смирившейся.

Я прокручиваю в памяти последние несколько минут разговора о недозаповеднике и улитках, но ничего особенного не вспоминается. И все же сердце начинает стучать так, будто я пробежал целое поле в полной экипировке. Я умею скрывать свои чувства, но от одной только мысли, что я обидел Нову, кожу начинает покалывать.

После того как я переехал к маме и папе, я одно время – очень долгое время – ходил к психологу. Кажется, по постановлению органов опеки. Еженедельные сессии превратились в ежемесячные, а потом, в средней школе, совсем сошли на нет. Тяжело было совмещать с футболом. Но не только поэтому. Мне больше не хотелось ходить. Я не видел смысла.

Но кое-какие слова психолога я запомнил.

«К сожалению, из-за событий раннего детства ты постоянно видишь вокруг опасности и триггеры, даже когда люди желают тебе исключительно добра, – сказала она. – У людей есть эмоции, и большинство из них не равнозначны физической угрозе. Чтобы справляться с приступами тревоги, тебе нужно заново научиться определять реальную опасность в своем окружении».

Короче говоря, при малейшем намеке на конфликт мое тело врубает режим защиты.

Потому что раньше конфликты означали самую разную боль.

Но это Нова, напоминаю я себе. Полная противоположность угрозе. Что бы ни изменилось, кем бы она ни стала за те годы, что прошли с тех пор, как мы сидели под деревом, она все еще королева Улиткограда. Она целовала мою ладонь, когда прикосновение любого другого человека было для меня невыносимым.

Она не причинит мне боль.

Я заставляю себя спросить:

– Ты в порядке?

Голос мой звучит несколько выше обычного.

Нова вскидывает голову. Мы все еще идем по тропинке. Я почти вижу крышу дома, где жил сторож заповедника.

– Да, – говорит Нова, не сбавляя шага. – Почему ты спрашиваешь?

Учащенное сердцебиение и стук в висках подсказывают, что лучше оставить этот разговор, но я продолжаю:

– Ты какая-то мрачная. Я… я что-то не то сказал?

На ее лице появляется удивление.

– Вовсе нет. Я просто… думаю.

– О чем?

Глядя на нее, я не понимаю, почему не узнал ее раньше. Наверное, потому, что не ожидал снова ее увидеть, или потому, что плохо помнил, как она выглядела. Фотографий у меня нет, а времени прошло много.

Но теперь, когда я знаю, картинка складывается. Из мелочей. Ее ногти такой же формы, как в те годы, когда она аккуратно пальцами поднимала камешки, улиток и грязь. Ее глаза такие же большие и обрамленные длинными ресницами, которые я заметил еще мальчишкой, когда они касались моей руки во время поцелуев. Что же до остального… Я не могу думать о том, как чудесно она выглядит в своей футболке из книжного с надписью «VAL'S BOOKSTORE» прямо под ключицами и в джинсах с разрезами на коленях.

– Наверное, я думала о том, что у тебя есть девушка, – говорит Нова, словно читая мои противоречивые мысли. – И как это здорово.

Я не ожидал такое услышать. Мой взгляд, случайно опустившийся на ее губы, резко поднимается к ее глазам.

– Здорово? – повторяю я.

Нова кивает:

– Разве это не смысл человеческой жизни? Любить других людей? Круто, что у тебя это есть.

Чуть не поперхнувшись слюной, я откашливаюсь по ощущениям целую минуту, но все же умудряюсь сказать:

– Ну, не знаю насчет любви…

«Безопасность, определенность, предсказуемость. Самое близкое к любви, что я могу позволить, – думаю я. – Если и тут все не испорчу». Отталкиваю мысли об Эбигейл, шепчущей свои страхи мне в шею. Мы с Новой даже не мы с Новой. Просто Нова, точка. Просто Сэм, точка. Никаких «мы», никаких сложностей.

Нова отмахивается:

– Называй как хочешь. Ты понимаешь, о чем я. Круто, что у тебя есть партнер.

Я заставляю себя досчитать до семи – моего номера в команде – и спрашиваю:

– А у тебя?

– Что у меня?

– Есть кто-то, кого ты любишь?

Если бы я не наблюдал за ней так внимательно, то не заметил бы, что смех ее получился каким-то напряженным.

– Если не считать маму, кузенов и других родственников, то нет. Не в таком смысле.

У меня появляется сотня вопросов, и любой из них был бы лучше, чем тот, что я озвучиваю:

– Никогда не думала, что было бы, если бы я не переехал?

– Мне не хочется об этом думать, – тихо отвечает она. – Там ты не был в безопасности. Хорошо, что ты уехал.

Очень странно разговаривать с кем-то, кто помнит меня «до», однако я продолжаю:

– Хорошо, но, если бы я не уехал и мне не было бы плохо… думаешь, мы бы остались друзьями?

Нова фыркает:

– У Улиткограда появилась бы гидравлическая инфраструктура получше, чем стаканчик с водой, это уж точно.

Нас окружают высокая трава и еще более высокие деревья, мы идем по грунтовой тропинке, усыпанной камешками, и тем не менее наш разговор ощущается как деловая встреча. Будто мы ведем переговоры обо всем: о том, что будем помнить, о том, кем станем в будущем.

Я хочу знать, кто Нова Эванс сейчас. Хочу знать, почему у нас девяносто девять процентов. Почему рядом с ней мне не нужно считать вдохи, почему она, в отличие от всего остального в моей жизни, словно на своем месте.

Так что впервые за свою жизнь, вопреки всем техникам по избеганию конфликтов, которые предписывают сменить тему на что-то безобидное и приятное, я продолжаю.

– Девяносто девять процентов, – говорю я ей.

– А?

Делаю глубокий вдох.

– Разве тебе не любопытно? Почему у нас такой высокий процент совпадения?

Подобного ответа я совсем не ожидал.

– Не особо.

Снова считаю до семи.

– Есть какая-то причина?

Нова пожимает плечами.

– Я даже не знаю, правдиво ли я ответила на вопросы, – говорит она.

– Ты соврала в тесте?

– Не врала. Просто… не знала, что отвечать.

С языка едва не срывается первая пришедшая в голову мысль: «Это отмазка, как можно не знать», но я останавливаю себя и вспоминаю некоторые вопросы. Когда Эбигейл с ребятами пришли проводить тест, я был рад, что появилась причина отвлечься от подготовки к экзамену по английскому. Но когда вчитался в вопросы, тут же в миллионный раз вспомнил слова мисс Латеры о том, что нужно «исключать очевидно неверные ответы»

Худшим вопросом был «Ваша любимая игрушка в детстве: а) мягкая игрушка, б) коллекционная фигурка, с) велосипед, д) видеоигра».

И большинство вариантов были такими – слишком специфическими, так что приходилось подгонять свои ответы. Я выбрал «мягкую игрушку», хотя старая наволочка, которую я называл Одеялом, под описание не подходила.

От воспоминаний об Одеяле начинает стучать в голове, так что я быстро говорю Нове:

– Понимаю. И все-таки: тебе не интересно, почему у нас такое совпадение? Есть же какая-то причина, даже если тест сам по себе глупый, верно?

Она вдруг останавливается и начинает говорить, еще не успев повернуться ко мне:

– Сэм, я рада, что ты счастлив. И я рада, что мы встретились во взрослом возрасте, как и обещали друг другу, но давай не думать об этом «Краше», хорошо? Давай просто насладимся прогулкой и… закончим. Понимаешь?

– Закончим… – повторяю я.

Она обессиленно протягивает руку в мою сторону, и меня вдруг охватывает желание схватить ее ладонь и не отпускать. Я сдерживаюсь, но с трудом.

– Я просто не вижу смысла. Ты футболист, очевидно очень популярный, у тебя есть девушка, которой вряд ли понравится, что мы вместе гуляем, и…

– Ей все равно, – перебиваю я.

Это правда. Она бы поняла, я уверен. Если бы я рассказал ей всю правду, чего я никогда не сделаю, но не суть. Несмотря ни на что, я буду ей верен. Мы с Новой можем быть кем и были – друзьями. Очень хорошими друзьями.

Пытаюсь игнорировать приставучее воспоминание о дыхании Эбигейл на моей шее, о незнакомой неуверенности на ее лице, а когда не получается, говорю себе новую правду: правильнее всего будет не беспокоить Эбигейл. Мы с Новой никем не станем. Это расследование прошлого. И даже если оно столкнется с настоящим, то на будущее не повлияет. Правда.

– Даже если так, – говорит Нова, прерывая поток моих мыслей. – Я не могу. Через пару месяцев я уеду. Разве не будет хуже, если мы начнем… если поймем, что мы…

По-хорошему, нужно помочь ей выбраться из неловкой ситуации, но я молчу. Хочу знать, что она думает. Что может быть хуже? Что мы поймем, что мы такие же хорошие друзья, какими были в детстве? Что можем быть друг другу не только друзьями?

Однако Нова вовсе замолкает и смотрит на меня своими огромными карими глазами. В свете солнца они кажутся светлее, с оттенком зеленого.

– Думаю, это плохая идея, – наконец говорит она.

Впервые за долгое время мне хочется поспорить. Хочется надавить и узнать, что же она по-настоящему думает, потому что, если бы она помнила нашу дружбу хотя бы вполовину так хорошо, как помню ее я, она бы этого не сказала.

Ее бы заинтересовали и девяносто девять процентов, и мы, и наше «правда обещание».

Но не мне решать, что она должна чувствовать, даже если я не согласен. (Это я тоже у психолога узнал.) К тому же я не хочу причинить ей боль или испортить наши воспоминания, пусть она и не собирается создавать новые.

Так что вместо того, чтобы сказать «Мне кажется, ты не права» или «Что, если мы все-таки попробуем?», я разворачиваю нас в сторону парковки и говорю:

– Тогда давай просто насладимся прогулкой.

На обратном пути мы в основном молчим. Остановившись у дома Новы, я открываю пассажирскую дверь. Вероятно, это последнее, что я могу сделать для Новы, ведь завтра все снова вернется к норме, которая существовала до ее приезда.

Но вместо того, чтобы выпрыгнуть из кабины, Нова наклоняется вперед и нежно – так нежно – кладет руку на мое предплечье.

– Я рада, что снова встретила тебя, Сэмюэл Джордан.

Пока она сидит в пикапе, а я стою на земле, мы почти одного роста. В таком положении она даже слегка повыше, так что я смотрю на нее снизу вверх. Ее улыбка чуть асимметричная, и такая идеальная, и слегка грустная, и… идеальная.

– Я тоже, – отвечаю я.

Она прикусывает верхнюю губу, задумчиво хмурясь.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Думаю спросить, можно ли поцеловать тебя на прощание.

Примерно за ноль секунд в голове пролетает множество картинок: как я прижимаюсь губами к ее губам, как стягиваю ее на землю и приподнимаю ее лицо навстречу своему, как мы забираемся обратно в пикап и едем, пока не кончится бензин.

Страшно, как быстро рождаются эти картинки. Это не я. Я не раскачиваю лодку. Я не жалуюсь, потому как, по сравнению с жизнью «до», жаловаться не на что.

Но в Нове – тогда и сейчас – что-то есть. Мне с ней спокойно. Она словно спасательный жилет, который удержит меня на плаву, если лодка перевернется.

В голове должны быть мысли об Эбигейл, но их нет. Наверное, потому, что я в шоке. Потому что Новы тут быть не должно, но она есть, и мозг не может это осознать. Дело совсем не в том, что я не хочу быть с Эбигейл. Совсем не в том.

Так что я киваю и наклоняюсь вперед: достаточно близко, чтобы Нова могла дотянуться, но не так близко, чтобы показаться чересчур заинтересованным. Закрываю глаза.

Все еще жду, когда ее губы встретятся с моими, когда чувствую, как она берет меня за руку. Видения в голове затуманивают здравый смысл, и я далеко не сразу понимаю, что Нова переворачивает мою руку для того, чтобы поцеловать ладонь.

И хотя мелькающие перед мысленным взором картинки никуда не деваются, так… так гораздо лучше.

Даже если мне кажется, будто меня проткнули ножом.

– Прощай, Сэм, – говорит Нова, не двигаясь с места.

Я открываю глаза.

– Прощай, Нова.

– И… все станет как было раньше, да? – спрашивает она.

– Потому что это плохая идея, – говорю я, кивая. Именно это она хочет услышать, именно это я должен сказать.

– Да, – кивает она в ответ.

– Я правда обещаю, – шепчу я, держа ее за руку дольше, чем нужно, чтобы помочь ей спуститься на землю.

При этих словах она выпрямляется. Интересно, она тоже все вспоминает?

– Хорошо, – говорит она.

В этот раз она уходит, а я остаюсь стоять на улице. Либо Нова оказала нам обоим огромную услугу, либо эта глупая попытка игнорировать друг друга с девяностодевятипроцентным шансом провалится.

* * *

Позже, после ужина, когда мама заканчивает мыть последнюю сковородку и передает ее мне, чтобы я вытер, раздается звонок в дверь.

Сердце подпрыгивает. Первая мысль: это Нова – но, конечно же, это не она.

Из прихожей раздаются голоса папы, открывшего дверь, и Лиса с Лиэнн. Из обрывков разговора я понимаю, что у них было свидание, на котором они вместе делали уроки, а по пути домой решили заехать и передать мне мятно-шоколадный коктейль из «Сюзанс», кафе-мороженого на углу.

– Он слегка подтаял. – Лиэнн входит на кухню и, улыбаясь, вручает мне коктейль. – Кому-то нужно починить в машине кондиционер.

Этот комментарий направлен в сторону Лиса, которому, судя по виду, ни капли не стыдно, что его попутчикам приходится переживать техасскую жару в автомобиле без циркуляции воздуха.

– Бесчеловечно, – соглашаюсь я. – Слава богу, мама с папой купили мне пикап. Я бы скончался от теплового удара, если бы мне пришлось ездить с ним с тренировок.

– Слабаки, – бормочет Лис. – Где ваша жажда приключений?

– Растаяла, – невозмутимо парирует Лиэнн.

Так у них и происходит обычно. Шутки, подколки и словесные пикировки – практически язык любви Лиса. Но меня это никогда не пугало, даже сразу после переезда. Лис – один из тех людей, к которым проникаешься доверием с первого взгляда. И я проникся. И сейчас доверяю ему не меньше.

Я напоминаю себе, не в первый раз и не в последний, что этого достаточно: верный друг, его девушка, которая приносит мне любимый коктейль, и моя собственная девушка, которую любой посчитал бы очаровательной, привлекательной и вообще идеальной.

Достаточно, что у меня есть родители, которые меня любят, своя кровать, своя комната и футбольная карьера, которая тянется в будущее, словно дорога из желтого кирпича.

«Не проси слишком много, – напоминаю я себе. – Не рискуй тем, что уже есть».

* * *

Часы у кровати показывают два ночи, но кажется, что гораздо позже. Как бы я ни старался, не могу перестать думать о прикосновении губ Новы к своей ладони. Воспоминание прокручивается в голове с точностью до каждой детали, я гоню его прочь, но оно возвращается снова. Не помогают ни попытки сосредоточиться на сложных математических уравнениях, ни мысли о знаменитых произведениях искусства, ни обдумывание новых игровых стратегий, задействующих сильные стороны нашей команды.

Мысли затуманены Новой, однако я убеждаю себя, что заснуть не могу из-за мятно-шоколадного коктейля.

Засыпаю, раз за разом приказывая себе не портить то, что у меня есть. Но на следующее утро, когда я разлепляю глаза после неспокойного сна, у меня колет ладонь.

Глава 6

Нова

Мама смотрит на меня так, будто я сошла с ума. Может, это правда.

Я сижу… ну, не за столом, но за долгие годы жизни в уже обустроенных домах я научилась пользоваться тем, что есть. Иногда мне везет, и в комнате имеется все необходимое: кровать, тумбочка, стол. Иногда, как сейчас, обнаруживается случайный набор вещей: крошечное трюмо, больше похожее на декорацию из фильма восьмидесятых, стопка чемоданов, которая на самом деле бесполезное деревянное украшение, и статуэтка-уточка – я подозреваю, что ее настоящее место на газоне, – но никакого стола.

Так что я соорудила стол из чемоданов и трюмо. Запихнула их в угол у окна, чтобы было на что смотреть, пока я читаю очередную PDF-брошюру очередного университета из длинной череды учебных заведений, которые обещают все самое лучшее, но на деле ничем не отличаются от остальных. Шаблоны, повторения. Как всегда.

Моя задача – понять, частью какого шаблона мне следует стать, – осложняется усталостью.

Я плохо спала прошлой ночью, потому что… Ну. Потому что.

Он мне не снился, хотя я и пыталась повлиять на свои сны. Улитку я отпустила, но нашла листок бумаги и ручку и нарисовала неплохую спиральку, похожую на улитку. Положила рисунок у кровати, надеясь, что он заползет в мои сновидения и приведет с собой Сэма. Потому что это не нарушит мои планы. Я же не смогу разобраться, кем стану в будущем, пока я сплю, так что время сна можно потратить на то, что мне хочется делать. А хочется мне, признаюсь, узнать побольше о девяноста девяти процентах.

Но нет, когда я все-таки задремала, мне ничего не приснилось. Я просто отрубилась, а проснувшись, даже не поняла, спала ли вообще.

Но сегодня я не буду думать о нем. Не буду.

В наказание за потраченное время я поставила будильник на час раньше, чтобы изучить предложения от – я смотрю на название вкладки – Чикагского университета.

Но не поэтому мама прислоняется к косяку двери с озабоченным выражением лица.

Нет, это потому, что я бормотала что-то уточке, когда она вошла.

– Хорошо поговорили? – спрашивает мама.

Она заставала меня и за более глупыми занятиями, но я все равно краснею.

– Да, – отвечаю. Решаю подыграть и глажу статуэтку по голове. – Уточка считает, что в Чикаго слишком холодно.

Мама входит в комнату, ее одежда мокрая от пота. Она, наверное, встала час или два назад. Она всегда ходит на долгие пробежки, когда мы селимся на новом месте: это помогает ей обжиться.

– Уточка права, – говорит мама, заглядывая в экран через мое плечо. – Тебе точно понадобится еще одна куртка. – Она замолкает, читая написанное. – Не знала, что тебя интересуют социальные науки.

«Откуда? – хочу я спросить. – Даже я не знаю, что меня интересует».

Я ожидаю, что разговор, которого я так тщательно избегала, случится здесь, сейчас, у статуэтки-уточки и до того, как я пойду в школу, и, возможно, увижу Сэма, и вернусь… к ничему. Мама напрямую спросит, чем я хочу заниматься, кем я хочу стать, а я одним махом разочарую ее и всех своих предков, ответив: «Понятия не имею».

Но мама ничего не спрашивает, а передает мне батончик мюсли и сырную палочку.

– Для школы, – говорит она. – Съешь в автобусе.

Она уходит, а сердце все еще колотится от адреналина – но того, который замешан на страхе.

Каждый раз, когда мама спрашивает, чем я хочу заниматься, удалось ли мне сузить список интересов – как будто он у меня вообще есть, – я бормочу что-то про бизнес-образование, которое везде пригодится, и дальше меня не донимают. Наверное, мама не осознает, насколько я растеряна, как мне страшно от необходимости делать выбор. Я хорошо прячу свои чувства. Словно моя единственная жизненная директива (никто мне ее не навязывал, но я ее придерживаюсь, сколько себя помню): не усложняй жизнь матери, которая тебя любит и тащит вас обеих. Ей и без тебя есть о чем переживать.

Говорю себе, что все в порядке. Сегодня я начну разбираться, кем хочу стать. Сегодня я составлю список направлений и буду по одному их вычеркивать.

Я смогу.

Приняв это решение, я чувствую, как сердце успокаивается, но вот желудок будто сжал чей-то кулак. Сжал и продолжает давить. Сильно.

Впервые за целую вечность я паникую при мысли о том, что надеть в школу. Нет ни подготовленного образа, ни амплуа, а еще – хотя я не решаюсь признаться в этом даже самой себе – сегодня меня увидит Сэм.

Одежда ничего не изменит. Я не решу вдруг, что вернуться к обычной жизни – это плохой план, что нам с Сэмом нужно попробовать дружить. Я не стану подвергать сомнению свое решение найти себя. Но я знаю, что Сэм меня увидит, и от этой мысли нервничаю до тошноты. Как будто на вопрос «Что надеть?» есть правильный ответ, а я его не нахожу.

Когда я понимаю, что еще немного – и опоздаю, побеждает паника, и я одеваюсь почти так же, как вчера. Неважно, кто ты, с джинсами и футболкой не ошибешься. Несмотря на тревогу, я забываю про одежду, когда захожу в школу. Тяжелые двери с металлическим стуком запирают меня в безумии утренних коридоров.

Притворяюсь, что не ищу Сэма. Притворяюсь, будто не надеюсь, что он забудет наш вчерашний разговор и обещание, которое я с него взяла, а подойдет ко мне с улыбкой и скажет: «О, вот ты где. Я тоже тебя искал».

Я все-таки его замечаю. Он стоит с Эбигейл у ее шкафчика, чуть наклонившись, как делают парни, когда откровенно флиртуют или подумывают об этом. Изогнутый позвоночник, опущенная голова, мягкая улыбка. Я видела такое сотни раз. Со мной так тоже себя вели, так что я знаю.

И это хорошо. Даже замечательно. Именно то, чего я хотела: мы с Сэмом возвращаемся к обычной жизни и притворяемся, будто не знаем друг друга. Оставляем Улиткоград в прошлом, где ему и место.

Желудок снова сжимается. Наверное, потому, что я так и не съела батончик мюсли.

Всего второй день в старшей школе «Тайлер», а я уже вижу недостатки в своем плане залечь на дно и никому не мешать. Во-первых, мне жутко скучно. Раз нет друзей, значит, не с кем здороваться по утрам и сравнивать домашку.

Но это нормально. Нормально. Сэм меня игнорирует, у меня нет друзей, нет кружков, но именно этого я и хотела, неделями повторяла себе, что это лучший план из возможных.

Я настолько поглощена расставлением несуществующих книг в шкафчике (зачем нам вообще шкафчики, если учебники все электронные?), что не замечаю, как рядом появляется Сэм. Один, без Эбигейл.

– Привет, – говорит он.

Я подскакиваю, каким-то образом ударяясь головой об открытую дверцу. Больно.

– Ай!

– Раньше ты вроде бы не была настолько нервной, – смеется Сэм. Он такой высокий и стоит так близко, что я не пойму: он склоняется ко мне, потому что флиртует или просто потому, что иначе мне придется кричать в ответ.

– Ты ничего не помнишь, потому что мы раньше не встречались, верно?

Он закатывает глаза.

– Да никто на нас даже не смотрит.

Я закрываю шкафчик и перебираю пальцами лямку рюкзака, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Мы об этом говорили, – шепчу я. – Будет лучше, если…

– Девяносто девять процентов, – перебивает Сэм.

– Я знаю, но…

– Я всю ночь только об этом и думал, – говорит он. – И не ври, что тоже не думала.

Видимо, что-то в выражении лица меня выдает, потому что Сэм усмехается. Я тут же вспоминаю наши гонки на машинках, в которых он все время совершенно случайно выигрывал.

– Но мы же договорились. – Я возмущаюсь, но голос мой становится мягче. – Ты правда обещал.

– Да, – отвечает он, – но это не отменяет первого «правда обещания», так что второе недействительно, верно?

– Первое «правда обещание» было о том, что ты меня найдешь, когда мы повзрослеем, – напоминаю я, и голос мой уже больше не шепот, а мольба. Что, если подойдет его девушка? Что, если подойдет вообще кто угодно, и нам придется объясняться, и я потону в социальных обязательствах, и… – И ты меня нашел, – продолжаю я. – Так что нет, вчерашнее «правда обещание» все еще действительно.

– Ты же знаешь, что я не имел в виду просто тебя найти, – говорит он. – Какой в этом смысл? Это что, самая длинная игра в салочки?

– Тогда что оно значило? – спрашиваю я.

В коридоре звенит звонок – старый металлический звонок, которые, я думала, уже давно не используют.

Сэм улыбается. Его зубы всегда были такими ровными и белыми?

– Оно значило, что я тебя найду, – говорит он, – и мы продолжим с того места, на котором остановились.

– Это невозможно, – отвечаю я. И потому, что мы уже опаздываем на урок и мои щеки горят, а кулак, схвативший мои внутренности, разжался и я могу дышать, добавляю: – Мы уже больше не дети.

Выражение лица Сэма не меняется, но что-то мелькает в его глазах.

– Может, и нет.

После этих слов он уходит. Неловко кивает мне, как делают в британских костюмированных сериалах, и теряется в коридоре прежде, чем я успеваю осознать, что произошло.

«Ничего, – говорю я себе. – Ничего не произошло».

И хотя я повторяю это на протяжении всего дня, желудок у меня больше не болит.

* * *

Сэм

Она на уроке английского. Она на обеде. Она в коридоре, но мы не одни, как вчера, так что я смотрю, как она проходит мимо.

Она внутри моего футбольного шлема, под футболкой, которую я надеваю как можно быстрее после душа. Она – идеальная смесь Новы-до и Новы-теперь, с круглыми щеками и улыбающимися глазами.

Обычно, когда мысли становятся слишком назойливыми, я еду в заповедник, гуляю там и буквально трогаю траву, кору деревьев и листья растений, пока снова не начинаю спокойно дышать.

Но сегодня мысли назойливые по другой причине. Эта причина – Нова.

И когда я наконец приезжаю домой и, паркуясь на привычном месте у бордюра, с такой силой дергаю рычаг коробки передач, что он едва не ломается, я понимаю, что не в силах больше ждать. Я хочу оказаться рядом с ней – тем более когда она так близко. Прямо за забором. Мне нужно понять, почему мне так легко ей улыбаться, так легко с ней разговаривать – с ней одной.

* * *

Нова

Я сижу за импровизированным столом и жду, когда ноутбук закончит свои семьдесят миллионов обновлений, как вдруг падает первый камушек.

В окно не попадает – приземляется где-то у дома, но я его слышу. Сначала думаю, что это большущий жук врезался в стену, но это происходит снова и снова.

Уж не знаю, рада я или раздражена, когда наконец выглядываю в окно и вижу, что на нашем заднем дворе стоит Сэм Джордан. Вот так, открыто. Как будто ему все равно, увидят ли нас родители. И что мы тогда скажем?

Если его родители или моя мама заметят, как мы тайком разговариваем через окно, будет сотня вопросов, сотня шансов, что «до» и «после» самым ужасным образом столкнутся.

Взрослые всегда думают, что всё знают. Всё понимают. Но это редко так.

Со скрипом я открываю окно.

– Тебя тут быть не должно, – говорю Сэму.

Его улыбку я вижу даже отсюда.

– Ты сказала, мы больше не дети, – отвечает он.

– Все так.

Он пожимает плечами:

– Я в этом не уверен.

– А я уверена. – Надо закрыть окно, но я не закрываю. Складываю руки на груди и говорю: – Тебе что-то нужно?

– Да, выходи играть.

Я. Честно. Пытаюсь. Не. Улыбаться. Потому что только раззадорю его и он продолжит после школы кидаться в окно камушками, что совершенно не входит в мои планы.

Но у мышц лица свои планы, и уголки губ упрямо ползут вверх.

– Я для этого слишком старая, – говорю я. – Зрелая. У меня даже сберегательный счет есть.

Кажется, это его смущает. Он наклоняет голову набок:

– Неужели?

– Там долларов тридцать, – отвечаю я. – Его открыла моя двоюродная бабушка, когда я была совсем маленькой.

Он улыбается:

– Нова. Поиграй со мной. Пожалуйста. Я уже все организовал.

– Организовал?

Улыбка Сэма становится шире, но он молчит.

– Что ты сделал? – спрашиваю я.

Он уже уходит, расслабленно, дразняще размахивая руками, будто знает, что я не смогу не пойти за ним.

– Ничего не скажу, пока ты не спустишься.

* * *

– Маме не понравится, что ты выкопал яму у нас на заднем дворе, – говорю я, тщетно пытаясь придать голосу строгости. – Будет переживать, что мы потеряем арендный депозит.

– Технически половина ямы – на моем заднем дворе, – отмечает Сэм. – Так что это наполовину моя вина.

– Ты сломал забор.

Сэм не отвечает и садится на землю. Ему все равно, что он испачкает джинсы?

– Я его модифицировал, – наконец говорит он.

– У шести досок нет нижних половин. Родители увидят и накажут нас, и…

Сэм тянет ко мне руку. Даже когда он сидит, он такой высокий, что может обхватить меня пальцами за локоть и потянуть вниз. Но я пока не сажусь.

– Ты слишком много переживаешь, – говорит он. – Взрослые такое не замечают. Ты играть будешь или нет? У меня не так много времени: родители скоро вернутся ужинать.

Спускаясь во двор, я ожидала увидеть улиток. Может, старенькие машинки.

Я не ожидала увидеть…

– Это что, макароны?

Сэма совершенно не смущает мой скептицизм.

– Ага.

– И кошачьи игрушки?

– Это мыши, – говорит Сэм. – Они необязательно для кошек.

Я наконец сдаюсь и сажусь рядом с Сэмом на короткую траву, задевая его колено своим.

– В них кошачья мята, – отмечаю я. – Они точно для кошек.

Сэм игнорирует меня и рисует на земле зигзаги длинной сухой макарониной.

– Получается, ты тоже сова?

Я моргаю, не понимая, о чем он.

– Что?

– Девяностодевятипроцентное совпадение, – говорит Сэм, будто это все объясняет. Когда я продолжаю молча моргать, он поясняет: – Полагаю, это значит, что мы на все, кроме одного вопроса, ответили одинаково. Так ты сова или жаворонок?

Моя очередь рисовать макарониной. До этого я пыталась сбалансировать на ней игрушку.

– Я не помню, что ответила, – произношу я тихо. – Кажется, мы решили об этом не говорить.

– Не нужно помнить, что ты ответила в тесте. Просто ответь сейчас. Никаких заготовленных вариантов, никаких галочек. Просто… расскажи.

Моя макаронина ломается. Я тянусь за другой.

– Наверное, тебе кажется странным, что я не могу просто ответить.

Жду, что Сэм скажет: «Совсем нет» или «Можешь подумать», однако он раздражающе молчит, ждет моего ответа, потому что знает, что я отвечу, как знал, что я последую за ним к яме у забора.

Он, конечно же, прав.

И все равно приятно сказать:

– Я правда не знаю. У меня был период, когда я просыпалась очень рано и ходила бегать, в паре школ состояла в командах по бегу на длинные дистанции, все в таком духе. Кажется, мне нравилось. Не знаю, считается ли это, если твое тело просто бежит на автопилоте до девяти утра, но я так делала каждый день несколько месяцев.

– А что насчет бодрствования по ночам? – спрашивает Сэм. – Это тебе тоже по душе?

Я киваю:

– У меня был период увлечения настольными играми – большинство игроков были взрослыми, они встречались после работы, когда их дети уже спали. И мне нравилось сидеть допоздна. Когда мы выходили из магазина настолок, кофейни или закусочной «У Денни», вокруг было так пустынно и тихо. Так здорово. Но, наверное, когда становилось совсем поздно, я тоже была немного на автопилоте.

Сэм все смотрит на игрушечных мышек. Он пытается выставить их в ряд на одной макаронине, используя две другие как палочки.

– Может, ты голубь, – говорит он. – Без особых предпочтений.

– А может, я слишком плохо знаю себя, чтобы понять, что я за птица, и я умру из-за сломанного циркадного ритма.

Когда Лиам – мой бывший из Сиэтла, о котором я стараюсь не думать, – смеялся, его смех звучал мрачно, даже злобно. Тогда я убеждала себя, что это таинственно и сексуально, что он на самом деле не такой. Не может быть таким. Он ходил в церковь, подарил мне кольцо обещания, говорил, что когда-нибудь женится на мне, что мы разберемся с моей тяжелой жизненной ситуацией, что дождется меня, бла-бла-бла.

Надо было слушать интуицию.

Избежала бы тогда унижения, ведь оказалось, что кольцо обещания было одно из пяти – часть набора, который Лиам купил в «Таргете» и раздал мне и четырем другим девушкам в коробочках из «Амазона».

Поэтому, когда смеется Сэм, я замечаю, как неуверенно, удивленно это звучит, будто он сам не верит, что у него есть повод для смеха, но благодарен, что повод все-таки нашелся.

Ни капли злости. Никакой таинственности.

Может, дело в том, что я сосредоточена на его смехе, но я чувствую, как ослабевает моя бдительность, как решимость мерцает, то пропадая, то появляясь, словно при перебоях с электричеством. Лиам подарил мне дешевое кольцо и назвал его обещанием, однако это обещание ничего не значило. Не продержалось и двух месяцев.

Сэм дал мне слово и сдержал его после стольких лет.

Его смех больше похож на обещание, чем любой подарок, который мог купить Лиам, потому что внутри они фундаментально разные люди.

Не говоря уже о том, что снаружи.

Я краснею от своих мыслей, наблюдая, как руки Сэма – такие непохожие на руки маленького мальчика – перебирают игрушки и сухие макароны. Разумеется, он крупнее, чем Сэмми Джордан из моих воспоминаний, – но еще он просто большой. Наверное, живет в спортзале.

Нельзя сказать, что я не считала Лиама привлекательным. Высокий, худой, умный на вид. Меня больше интересует внутреннее – ха, – чем внешнее, но, если говорить с чисто эстетической точки зрения… у меня в животе теплеет, чего определенно не было, когда мы с Сэмом были детьми. Нет, не стоит заходить так далеко. Не хочу утонуть. Правда не хочу.

Сэм, не замечая, что я его разглядываю, тыкает в меня половинкой макаронины. Видит ли он, как горит мое лицо?

– Ты не умрешь, – заявляет он мне. – Я, самая настоящая сова, всегда тебя найду и верну в твое гнездышко.

Нахожу другую половинку макаронины и тыкаю его в ответ.

– Весь смысл в том, чтобы разобраться в себе самой и быть самодостаточной птицей. Я не должна нуждаться в других.

В ответ Сэм встает и протягивает мне руку, заканчивая нашу короткую игру.

– Всем кто-то нужен, – говорит он. – Даже запутавшимся в циркадном ритме птицам.

Садится солнце, небо над крышами окрашивается в медово-золотые цвета, настолько напоминая мне о детстве, что я сжимаю руку Сэма сильнее, чем хотелось. Сколько раз я видела точно такое же небо, когда мы расходились по домам? Сотню? Дюжину? Один?

Я отпускаю его ладонь первой. Приходится, иначе я не отпустила бы его никогда.

Глава 7

Сэм

Я раздражен из-за того, что Нова с понедельника со мной не разговаривает. Это не совсем справедливо. Я готовился к игре против наших соперников из «Серавилля» и проводил много времени в спортзале, так что у меня не было возможности пошвырять камушки ей в окно.

Можно было пойти вчера, но, когда я собирался домой, увидел сообщение от Эбигейл: «№ 7 на поле, № 1 в моем сердце, что бы там ни говорил "Краш"», за которым следовал ряд эмодзи-какашек (наша старая шутка – уже не помню, как она появилась). Домой я не поехал, а оказался в сельскохозяйственном амбаре, где проводились уроки труда.

Мистер Самптер, правитель амбара и его обитателей, уже привык, что я прихожу-ухожу, когда вздумается. Он мало разговаривает. В девятом классе я почти все свое свободное проводил в амбаре и отметил, что мистер Самптер коммуницирует в основном с помощью кряхтений и шлепков: в одну минуту может ударить руку, тянущуюся к опасному инструменту, а в другую – приласкать ягненка.

Что он точно не комментирует, так это мои визиты вроде вчерашнего, когда я появился в углу мастерской и достал миниатюрную кухню, над которой корплю с середины лета. Уроков труда у меня не было с девятого класса, но я наверняка провел за работой больше времени, чем его ученики.

Игрушечная кухня была идеей мистера Самптера: как-то раз, когда я пришел в амбар после тренировки, чтобы – это прозвучит странно – подышать запахами дерева и сена и выбраться из водоворота мыслей, он положил передо мной нарисованный от руки чертеж.

Кухня почти готова. Я спроектировал кое-какие улучшения, отмерил место для пластмассовой раковины, переделал нижние полки так, чтобы влезли игрушечная еда и сковородки. Когда я работаю в мастерской, мне кажется, будто моя жизнь в порядке, будто я решаю проблемы, а не создаю их. Мне нравится, что у меня есть план, мой план, которому я могу следовать и получать нужные результаты.

Но это было вчера.

Сегодня я решительно настроен поговорить с Новой, однако у меня нет ни плана, ни сурового наставника вроде мистера Самптера.

Мы с Новой пересекаемся только на уроке английского, и, конечно же, на уроке присутствует Эбигейл, и, конечно же, мы сидим рядом, и, конечно же, если бы Нова попыталась заговорить со мной, это поставило бы ее в неловкое положение, ведь Эбигейл постоянно находит причины дотронуться до меня или одолжить у меня ручку. Не должно быть никакой неловкости, но она есть. Наверное, потому, что это я должен подходить к Нове, но я не могу. Не на виду у всех. К тому же я хорошо помню, как скривилось лицо Эбигейл, когда она узнала результаты «Краша».

Проще всего не объяснять, откуда я знаю Нову. Проще… не подходить к ней, пока Эбигейл рядом.

В висок прилетает бумажный шарик.

Ах да, Лис тоже на этом уроке.

– Чел, – говорит он, наклоняясь над партой. – Твои волосы обалденно пахнут.

– Перестань уже, а? У меня шампунь закончился. Пришлось мамин одолжить.

Лис делает глубокий вдох:

– Пахнешь коричневым сахаром и кокосом. Как на пляже. Сексуальном пляже.

Эбигейл постукивает по руке Лиса сине-белыми ногтями – они того же цвета, что и ее чирлидерская форма.

– Прекрати приставать к моему парню. Вы разве не должны сейчас сосредоточиться на игровой тактике перед сегодняшним матчем или что-то такое?

В передней части класса миссис Трейнер со вздохом включает смарт-доску.

– Вы все должны сосредоточиться на основных источниках конфликта в «Суровом испытании», но, судя по вашим сочинениям, я сомневаюсь, что вы его вообще читали.

Весь класс страдальчески стонет, и миссис Трейнер предупреждающе поднимает палец.

– Поэтому сегодня мы посмотрим отрывки из экранизации, а в следующий понедельник изучим экзаменационные вопросы и перейдем к другому произведению.

Стоны тут же сменяются радостными криками. Лис подбегает к шкафчику за учительским столом, где хранятся канцелярские принадлежности, три бейсбольные биты на экстренный случай и тайный запас вкусностей. Возвращается с пачкой хеллоуинских конфет неизвестного бренда, на которой красуется большая наклейка с надписью «Скидка 75 %».

– Не оставляйте мусор на партах и на полу, – предупреждает миссис Трейнер, запуская фильм. – И, Лис, пожалуйста, угости одноклассников, не жадничай. Возможно, тебе стоит вспомнить замечательную тему своего сочинения об опасности стадного поведения в стрессовых ситуациях.

Нова сидит в самом конце класса, через три парты от меня. Как бы мне хотелось знать, что она смотрит на меня, что ее так же тянет ко мне, как меня к ней, но каждый раз, когда мне удается взглянуть в ее сторону (я притворяюсь, что чешу шею, разминаю спину, ищу что-то в рюкзаке), она смотрит на парту или на доску.

Эбигейл – совсем другое дело. Она двигает свою парту к моей, сужая расстояние между рядами.

– Слава богу, – говорит она и пытается обнять меня, перегнувшись через поручень, соединяющий ее парту со стулом. – Кино – именно то, что мне нужно.

– Мисс Шепард, в классе достаточно сладкого и без ваших милований.

Позади меня раздается фырканье Лиса и – так тихо, что я бы не заметил, если бы специально не прислушивался, – смех Новы.

Значит, она хотя бы немного осознает, что я – и Эбигейл – находимся с ней в одном классе.

Эбигейл же не осознает ни присутствия Новы, ни шутки учительницы.

– Что? – спрашивает она, все еще сжимая мою руку.

Миссис Трейнер указывает на место, где должна стоять парта Эбигейл:

– Подвинься.

Она подчиняется, выпячивая нижнюю губу в знак протеста. Протеста, который миссис Трейнер не замечает все последующие сорок минут просмотра «Сурового испытания».

А я вот не могу так же легко игнорировать Нову, как миссис Трейнер – недовольные лица учеников.

Пока люди на экране распускают коварные слухи, а Лис громко жует конфеты у меня над ухом, я придумываю предлог, под которым можно прогуляться в конец класса. Если я не поговорю с Новой сейчас, когда еще выпадет шанс? Я понятия не имею, что она делает на выходных – проводит их одна, с мамой, уезжает ли куда-то, – но хочу узнать. До понедельника ждать не могу, а на сегодняшнюю игру она вряд ли придет.

Никто не интересуется, зачем мне идти в конец класса точить карандаш, если я ничего не записываю. Даже Нова, чья парта располагается как раз рядом со старой механической точилкой, и глазом не моргнула. Она продолжает притворяться, что меня не существует.

Настолько тихо, насколько позволяет скрипучая точилка, куда я засовываю старый карандаш, откопанный на дне рюкзака, я шепчу:

– Что делаешь завтра?

Сперва мне кажется, что Нова не услышала, но потом она медленно отклоняется назад, словно потягиваясь.

Ответ она маскирует под зевок:

– Нет.

Это не твердое «нет». В ее голосе нет жесткости.

Карандаш уже острее острого, но я продолжаю крутить рукоять.

– Могу узнать почему? – шепчу я снова.

Отвечает она так же тихо:

– Потому что.

Я жду продолжения, но, видимо, это было законченное предложение. К тому же меня заметила миссис Трейнер, так что я возвращаюсь на свое место. Эбигейл умудрилась подвинуться на пару сантиметров ближе.

Нову я не вижу до собрания болельщиков после уроков.

Эти собрания у нас – целое событие. Горожане стекаются в спортивный зал, чтобы посмотреть выступление чирлидерш с кричалкой, нацеленной против наших соперников, затем какой-нибудь уважаемый представитель города произносит воодушевляющую речь для нас, игроков, а оркестр играет боевой марш, да так громко, что можно оглохнуть. Лис всегда демонстративно садится прямо напротив Лиэнн и ее секции кларнетов.

Пятничные собрания – часть моей рутины, которая мне не особо нравится. И сегодня – черт, я забыл, что это сегодня, – мне вручают очередную награду: игрок недели по версии «Форд». На глазах у всех.

На глазах у Новы.

Я едва успеваю осознать, что она сидит в верхнем ряду, прислонившись спиной к стене зала, как меня ослепляют вспышки камер и рядом со мной – такие гордые – встают родители, а у меня в руках появляется большая деревянная награда в форме штата Техас. Я гадаю, как им удалось прикрепить фигуру к основанию, учитывая столь малую площадь соединения. Разглядывание трофея прерывается шумом микрофона, и я возвращаюсь в спортивный зал, в эту пятницу, на очередное футбольное мероприятие в цепочке футбольных мероприятий, которые тянутся из далекого прошлого в мое далекое будущее.

– Это честь для нас, – говорит в микрофон тренер, и зал взрывается аплодисментами. – Мы ждем больших достижений от мистера Джордана.

Стоя по обе стороны от меня, одетые в футболки с надписью «№ 7 ДЖОРДАН», которые мама заказала в местном магазине школьной атрибутики, родители широко улыбаются камерам. Они кладут руки мне на спину, а затем по очереди с большой гордостью хлопают меня по плечам.

Когда фотограф просит меня попозировать на фоне команды чирлидерш, Эбигейл улыбается еще шире. Она вытягивает в мою сторону блестящие помпоны, ее помада яркая, хвост такой высокий.

«Горжусь тобой», – произносит она одними губами.

А я не могу себя остановить – в перерывах между вспышками камер и просьбами «Взгляни сюда, Сэм» мой взгляд ищет Нову. Она смотрит на меня, как и все присутствующие в зале. Куда еще смотреть, когда я в центре внимания?

Она достаточно близко, чтобы от ее взгляда по коже побежали мурашки, достаточно близко, чтобы я мог закрыть глаза – всего на мгновение – и вспомнить наш разговор в коридоре, прогулку по заповеднику, ее губы, прижатые к моей ладони.

Считаю до семи.

Когда открываю глаза, я снова Сэм Джордан, которым гордятся родители, которым гордится весь город. Этого достаточно. Более чем достаточно. О таком мечтают люди, о таком должен мечтать и я.

Когда открываю глаза, я уже не смотрю на Нову.

* * *

Нова

Забавный факт: сквозь щель в моем окне слышно все, что происходит на футбольном поле.

Когда я переодеваюсь в пижаму, до меня доносится рев толпы – матч начался. Пялясь в тетрадку, посвященную планированию будущего, я слышу, как в перерыве выступают оркестр и чирлидерши, как комментатор объявляет студента недели, которым оказывается младшеклассник по имени Скай.

Под конец матча в тетрадке появляется лишь пара новых заметок, а комментатор объявляет, что номер семь получил травму и на поле выходит команда медиков. Надеюсь, игрок в порядке, кем бы он ни был. Американский футбол такой жестокий спорт – все эти тараны, столкновения… Никогда его не понимала.

Вновь смотрю в тетрадь, на список международных университетов, куда можно было бы поступить, когда комментатор вновь объявляет:

– Похоже, это раннинбек[2] «Тайлера», номер семь, Сэм Джордан.

Бросаю тетрадь и открываю окно шире, чтобы лучше слышать слегка приглушенный голос комментатора. Весь вечер стадион шумел, а теперь – почему теперь-то? – стоит полная тишина.

Значит, все плохо? Если люди молчат, все плохо. Раннинбек? Так называется его позиция? Отчаянно пытаюсь наскрести в голове крупицы футбольных знаний, но ничего не нахожу. Я была всего на нескольких играх – и то ходила туда пообщаться, а не ради самого спорта.

Уже почти гуглю «Могут ли раннинбеки умереть во время матча», как со стадиона наконец-то доносится очередная реплика комментатора:

– Старшеклассник и лауреат премии «Игрок недели», похоже… Да!

Затем, секунды спустя, рев толпы подтверждает, что он в порядке и готов продолжать.

– Седьмой номер «Тайлера», Сэм Джордан, вновь выходит на поле, леди и джентльмены. Похоже, ему просто сбили дыхание. Посмотрите на эти пальцы вверх. Настоящий командный игрок. Аплодисменты медикам и давайте играть!

Сбитое дыхание Сэма, видимо, катапультировалось с поля и через открытое окно влетело в мои легкие. Я вдыхаю так резко, будто все это время не могла дышать.

Я сижу у окна до конца игры. Потрескавшаяся краска подоконника впивается мне в руки, оставляя красные отметины. Ни номер, ни имя Сэма больше не называют.

«Мне хватит того, что его не унесли с поля на носилках», – убеждаю я себя, но позже, когда слышу хлопок двери, подозрительно похожий на то, как закрывается дверца чересчур большого пикапа Сэма, отсчитываю пятнадцать минут и на цыпочках выхожу на задний двор.

Над забором, который Сэм поломал, чтобы воссоздать наше детское местечко для игр, я вижу три окна. Свет горит только в одном, но за жалюзи и шторами ничего толком разглядеть невозможно.

Надо вернуться домой. Что, если у них есть камеры, которые предупреждают владельцев, когда засекут движение? Что, если меня арестуют за проникновение на чужую территорию, а Сэм не сможет меня защитить, потому что отсыпается после травмы?

Разворачиваюсь, чтобы вернуться домой, но меня останавливает воспоминание. Еще одно воспоминание из жизни «до» – о маленьком Сэмми и маленькой Нове.

Он был на класс старше, так что мы редко виделись. Это не как в старшей школе, где классы смешиваются в зависимости от расписаний. Даже на переменах младшеклассники в основном общались с младшеклассниками.

На пикнике было по-другому. Все, от детсадовцев до третьеклашек, участвовали в каких-нибудь соревнованиях, а родители попивали разбавленный лимонад из пластиковых стаканчиков.

Я участвовала в соревновании, где нужно было бросать шарики с водой, как вдруг мне в висок прилетела фрисби.

Со мной все было в порядке, но я тут же заплакала – единственная нормальная реакция на неожиданную травму головы в любом возрасте, – поэтому меня отвели в палатку первой помощи, сказали сидеть на складном стуле, прижимать к виску лед и никуда не уходить, пока не выпью целую бутылку воды. У медсестры не было времени выслушивать мои объяснения, что я никогда в жизни не выпивала целую бутылку воды разом. Она убежала разбираться с более важными проблемами, например с мальчишкой, который почти до крови ободрал ладони.

В моей крошечной головке не было никаких сомнений: весь оставшийся день я проведу в палатке. Я даже не подумала о том, что можно просто сбежать, пока медсестра занята другими. И мама не могла прийти ко мне на помощь: она согласилась помочь с организацией утром, но днем у нее были встречи. Поэтому мне оставалось лишь ощущать, как постепенно немеет лоб, и смотреть, как друзья веселятся без меня.

Но потом пришел Сэм.

Помню, что он был в рубашке с длинными рукавами, тогда как все остальные оделись в футболки и топики.

Помню темные круги под его глазами – такие появлялись у мамы после работы по ночам.

Помню, как он остановился у входа в палатку, всматриваясь в меня с таким выражением лица, будто боялся того, что ему предстояло увидеть. Но, когда я улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ.

– В меня попала фрисби, – сказала я с грустью в голосе. – Но я в порядке.

Помню, как Сэм перевернул мою ладонь и поцеловал ее.

– Поцелуй идет туда, куда нужно, – сказал он.

От этого мне сразу стало лучше. Я теперь была не одна. Я знала, что эта палатка только для поранившихся детей, но мне не хотелось, чтобы Сэм уходил.

– Иди играй, – сказала я. А затем повторила: – Я в порядке.

Но Сэм не ушел. Весь оставшийся день он молчаливо сидел рядом, пока неподалеку возилась медсестра, а с улицы постоянным потоком шли другие дети – за пластырями, пакетами льда и солнцезащитным кремом.

Воспоминание о том, как темный рукав его рубашки терся о мою загорелую руку, возвращает меня в настоящее. Я карабкаюсь через забор, как вдруг с противоположной стороны кто-то прокашливается.

Я спрыгиваю обратно и наклоняюсь посмотреть сквозь дыру. Вижу я не Сэма, а мужчину, похожего на молодого Санту: без бороды, без объемного живота, но с морщинками вокруг глаз и слегка румяными щеками, намекающими на его добродушие. Он согнулся вдвое, чтобы посмотреть на меня, немного наклонив голову.

– Здравствуй, – говорит он. Слишком жизнерадостно для такого позднего часа. – Ты к сыну моему?

В руках у него шланг с прикрепленным спринклером: он заливает яму, которую выкопал Сэм. Я настолько заворожена тем, как вода впитывается в сухую-пресухую землю, что не могу сформулировать ответ.

– Я видел тебя недавно, – говорит он. – С Сэмом. Если только у тебя нет сестры. У тебя есть сестра?

Я качаю головой.

– Так и думал. Но ты выглядишь точь-в-точь как мать.

– Вы знаете мою маму?

Он со стоном выпрямляется, пропадая из виду, но я все еще прекрасно его слышу.

– Я видел, как она гуляет по району.

И правда. В те дни, когда мама работает из дома, она иногда проводит деловые звонки на улице, чтобы не сидеть целый день в четырех стенах.

– Эти гардении нужно поливать каждую неделю в один и тот же день, иначе они завянут и жена расстроится, – говорит мистер Джордан и на секунду замолкает. – Хочется, чтобы она радовалась. Чтобы семья радовалась. Поэтому, маленькая мисс, в следующий раз пользуйтесь звонком. Мы с матерью Сэма возражать не будем.

Он из тех взрослых, кому не нужен мой ответ, потому что они уже его знают. Обычно это странно и раздражающе – как будто взрослые – какая-то высшая форма жизни, которая лучше понимает человеческих существ или которой абсолютно все рано, что я скажу, – но с папой Сэма все совсем не так. Наверное, потому, что он похож на Санту.

– Простите, – говорю я, потому что это лучший ответ почти в любом разговоре со взрослым. – Насчет забора.

– Не извиняйся, – говорит он под мягкое журчание воды. – Наш Сэм частенько забывает, что у нас установлены камеры, которые ловят даже мух, садящихся на эти вот самые цветы. Так что мы без проблем увидели, как парень копает яму, ломает забор и приглашает девушку поиграть с… что там было? Кошачьи игрушки?

Ему, похоже, смешно, так что я говорю:

– И макароны.

– А-а, – отвечает он. Пауза. – Ты девочка с Провиденс-стрит.

Я молчу, и он добавляет:

– Соседка, с которой Сэм играл, когда…

Он замолкает. Я почти слышу, как он подыскивает нужное слово. В конце концов он использует то же слово, что и я. Что и Сэм, насколько я знаю.

– Девочка «до».

– Да, – говорю я.

Папа Сэма кивает.

– Так и думал. Я тебя помню. Он настоял, что ему нужно попрощаться, хотел подождать, пока ты придешь из школы и… – Он указывает рукой на дыру в заборе, эхо прошлого. – Выйдешь на ваше место.

Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

– Выглядишь так же, – говорит он.

Наступает еще одна пауза, долгая, в которой отчетливо слышно, как шипит вода в шланге, стрекочут сверчки вокруг и тихо гудит кондиционер у меня за спиной.

В горле комок. Я сглатываю.

– Мы переехали, – говорю я. Что еще сказать? Разговор происходит словно во сне. В нем едва ли есть смысл. – Мы переехали после его отъезда.

Он вздыхает – тихо и протяжно. Уже без прежней жизнерадостности.

– Он хороший парень, мой Сэм. Многое пережил, но ты, полагаю, это знаешь. Я не хочу, чтобы ему делали больно. Ему на всю оставшуюся жизнь хватит. – Еще одна пауза. – Может, и на несколько.

– Я тоже не хочу, – говорю я.

– Вещи из прошлой жизни… Они делают ему больно, – продолжает он. – Но ты другая. Я вижу. Всегда такой была.

Хочется спросить: «С чего вы взяли?» Он говорит так, будто знает обо мне что-то, чего не знаю я сама. Будто видит что-то, чего я не вижу, и может помочь мне разобраться в себе. Понять, кем я должна стать.

Но думать об этом, пока мы стоим каждый на своем заднем дворе и разговариваем о его приемном сыне, эгоистично. Я вижу, что папа любит Сэма каждой частичкой своего тела и отчаянно желает, чтобы Сэм рос в счастливом доме, без нужды в длинных рукавах и целебных поцелуях.

Поэтому я говорю, что думаю:

– Я просто хотела убедиться, что он в порядке. Я слышала игру…

Вода выключается с резким щелчком, за которым следует скрип вентиля. Пошатывая забор, отец Сэма складывает шланг на место, сворачивая его вокруг держателя.

– В следующий раз – через дверь, – закончив, напоминает он. – Но, учитывая, как сейчас поздно, лучше подожди здесь.

Глава 8

Сэм

В душе выкручиваю горячую воду на максимум. Моя бледная кожа несколько часов будет покрасневшей, но я надеюсь, что кипяток сожжет остатки страха, копошащегося в груди.

Меня ударили во время неудачного блока. Стремительно движущийся локоть прилетел прямо в шлем, да так сильно, что перед глазами замелькали звездочки. Когда попытался встать, звездочек стало больше, и, чтобы тяжелый удар не превратился в нокаут, я тут же сел обратно на поле и прикрыл глаза.

Звездочки я видел и раньше.

«До».

И одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы я остался на земле, ожидая, пока придут медики и скажут, что все в порядке. Мне нужна была минутка, чтобы звездочки – и воспоминания – исчезли.

По крайней мере, в этот раз я знал, что мне помогут.

По крайней мере, в этот раз мне причинили боль ненамеренно.

В детстве я понял, что некоторые моменты могут тянуться гораздо дольше, чем положено. На поле так и случилось. Я глубоко дышал, пытался прогнать тревогу и внезапно возникшую ярость, оставляя место для другого страха – связанного с моей футбольной карьерой. Всё лучше воспоминаний.

Обычно, когда я думаю о чем-то, что может навредить моей карьере, я превращаюсь в девяносто килограммов нервозности. В голове вспышками мелькают улыбающиеся лица мамы и папы. Сначала они выглядят так, как выглядели, когда мне было шесть лет: они жалели меня, переживали за меня. Постепенно они превращаются в нынешних родителей: гордых, уверенных, счастливых. Обычно я ухожу в спортзал, тягаю гантели и бегаю на дорожке, пока усталость не вытеснит страх разочаровать родителей. Футбол мне не нравится, но гораздо больше мне не нравится то, что было «до». Ничего не может быть хуже.

Но сегодня, когда я сидел на поле и секунды казались мне часами, я не мог избавиться от тревоги. И я по-настоящему боялся, что эта травма окажется серьезной, и я не смогу играть, и не попаду в университет.

И на мгновение – всего на мгновение между приливами страха – я почувствовал облегчение.

Потому что тогда я буду не виноват. Все расстроятся, но не из-за меня, потому что это будет не мой выбор.

Я даже рад, когда папа стучит в дверь. Думать об облегчении – бессмысленно. Я ничего с этим не сделаю.

– Привет.

– Привет, пап.

Папа часто так делает: приходит постоять в дверях и посмотреть на меня. Это началось сразу «после», когда он беспокоился о том, как я уживаюсь с ним и мамой. Но ужился я хорошо, а он все приходил: спросить, не нужно ли мне чего, хочу ли я мороженого или покататься на машине. Папа всегда любил «ездить покататься», чтобы проветрить голову, и с радостью брал меня с собой.

Мне уже кажется, что он опять предложит покататься, несмотря на то что теперь я могу поехать и сам, но вместо этого, помолчав еще полминуты, он говорит:

– Хороший вечер.

Странно. Они с мамой уже поволновались насчет моей травмы, так что я не знаю, отчего он так себя ведет. Но папа всегда был немного странным. По-хорошему странным. Примерно как Лис.

– Да, – говорю я, озадаченный. – Если не считать почти сотрясения.

Лицо папы озаряется улыбкой.

– Знаешь, что помогало мне в мои спортивные дни? Свежий воздух.

Еще страннее, но ладно. Я с кряхтением поднимаюсь и приоткрываю окно, впуская в комнату уже по-вечернему прохладный ветерок.

Папа ободряюще кивает.

– Славно, славно, – говорит он. – Да, замечательная идея. Однако будет значительно лучше, эффективнее подышать непосредственно из источника, да?

Так, это уже апогей странности. Даже для папы.

– Ты странно себя ведешь, – говорю я. – Тебя случайно тоже по голове не ударили?

Он поднимает руки:

– Я просто хочу сказать, что тебе будет полезно прогуляться на заднем дворе.

Я молча смотрю на него.

– У наших гардений.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

Улыбка на лице отца сменяется усталостью.

– У дыры, которую ты соорудил в нашем замечательном кедровом заборе, сынок.

Я пытаюсь понять по тону, что он думает. Я знал, что они с мамой видели дыру, но надеялся, что они никак не станут ее комментировать. Это одна из привилегий, которую мне подарила жизнь «до». Если какое-то занятие приносит мне радость и никому не вредит – даже будучи странным или необычным, – родители обычно закрывают на него глаза. К тому же я был предельно осторожен с гардениями. Жить-то мне хочется.

– Научный эксперимент, – объясняю я. – Простите, я все починю…

Папа бормочет что-то неразборчивое, шагает вперед и кладет руки мне на плечи.

– Сынок. Я настоятельно рекомендую тебе прогуляться на заднем дворе и выйти через боковую дверь, чтобы не скрипеть задней и не пугать маму. Я также настоятельно рекомендую поторопиться, потому что цветочек, ради которого ты проделал дыру в заборе, не будет стоять и ждать тебя всю ночь.

Нова.

Нет времени размышлять, что папа думает об Эбигейл и Нове – и обо всем остальном. Я быстро его обнимаю.

– Мог бы и сказать, – говорю я, протискиваясь мимо него к лестнице.

– Я вроде так и сказал.

Я не спорю. Папа оказался прав: она уже устала меня ждать.

Когда я приседаю у дыры в заборе, Нова разворачивается в сторону своего дома, но так, словно готова остановиться и вернуться в любую секунду.

Она обнимает себя руками, сгорбившись, будто ищет что-то в траве. Похоже, она и правда что-то искала, потому что мгновение спустя наклоняется и подбирает что-то с земли.

– Что ты нашла? – спрашиваю я.

Она резко вдыхает и подпрыгивает, едва не споткнувшись о собственные шлепанцы. Мне так стыдно, что я ее испугал, что я бросаюсь вперед ее ловить, будто сквозь дыру в заборе можно с легкостью проскользнуть, стоит только приложить достаточно воли.

И вот уже второй раз за день непреодолимая сила моей головы встречается с относительно неподвижным объектом.

Я стараюсь ругаться реже, чем хотелось бы. Во-первых, это расстраивает маму, которая выросла в очень религиозной семье и у которой, хотя она повторяет, что «любит Иисуса, но не христиан», остались старые церковные привычки.

Например, она постоянно угрожает помыть мне рот с мылом.

Во-вторых, это напоминает мне о жизни «до», где самые ужасные ругательства стали такими привычными, что до сих пор мерещатся мне из-за закрытых дверей.

Но, черт возьми, почему-то мне сейчас больнее, чем после случившегося на поле.

И, черт возьми, как же мне стыдно, что я врезался в забор, словно какой-то мультяшный пес, гоняющийся за кошкой, да еще и на глазах у Новы Эванс.

– Прости! – Она бросается ко мне. – Господи, прости, пожалуйста. Я… я слышала, что случилось. Из окна доносилось и…

Кажется, она продолжает говорить, но я перестаю слышать, потому что ее руки внезапно обнимают мою голову. Она пробегает пальцами по моим волосам, словно ищет шишку.

Когда она дотрагивается до меня, все вокруг исчезает. Не так, как было в детстве. Наверное, между нами всегда что-то существовало, но такая… тяга – в новинку.

Бо́льшую часть жизни «после» я работал над физической близостью: учился не только ее терпеть (долгое время только так и получалось), но и наслаждаться ею, наслаждаться связью с другими людьми.

Мне все еще тяжело. Меня, конечно, не напрягает, когда Эбигейл берет меня за руку, или целует в губы, или гладит по груди. Но с тех пор, как наши отношения встали на рельсы без возможности их остановить, я не сказать чтобы в восторге от ее прикосновений. Каждый раз я внутренне съеживаюсь, словно трачу свою с трудом обретенную способность терпеть физический контакт на что-то, на что не стоило бы.

Но с Новой все не так.

Совсем не так.

То, что происходит у меня внутри, когда ее пальцы касаются моего лица, затылка, лба, похоже на содрогание. Как нервный тик, только приятный, словно мое тело ушло в режим овердрайва, пытаясь осознать ощущения от прикосновений ее пальцев.

– Я в порядке, – умудряюсь сказать я без дрожи в голосе. – Мелочи это. Что на поле было.

– Медиков позвали, – невероятно тихо произносит Нова.

Я понимаю, что она напугана. Из-за меня. Ее беспокойство не должно вызывать такого счастья. Но я счастлив. Счастлив, когда вижу зеленый отблеск от света фонарей в ее глазах, кудряшку волос, заправленную за ухо. Счастлив быть рядом с ней.

Начинаю понимать, почему мотыльки летят на огонь.

– Их всегда зовут, – говорю я ей. – Это их обязанность. Такое постоянно случается. Я в порядке.

– «Такое постоянно случается»?

– В смысле…

Словно разозлившись, Нова говорит:

– Если такое постоянно случается, зачем ты вообще играешь? Ты обязан?

Ее ладонь все еще греет мою щеку и с каждой секундой становится горячее.

– Я даже не знала, что ты хотел играть в футбол, – продолжает она. – В детстве ты спортом не интересовался.

– И я не знал, – говорю я. – Пока сюда не переехал. Даже не знал, что была такая опция, но я попробовал, и у меня стало получаться. Хорошо получаться.

Нова собирается опустить руку, и я инстинктивно хватаю ее, пытаясь удержать у своей щеки. Осознавая, что я сделал, она округляет глаза. И я, кажется, тоже.

Мы смотрим друг на друга – два оленя, ослепленные взглядами.

– Мне надо домой, – говорит Нова. Она всегда останавливает нас первая. – Я рада, что ты в порядке. Поблагодари за меня отца. Я… Надеюсь, он не думает, что мы…

Я не могу не улыбнуться. Все еще держу ее ладонь у своей щеки.

– Думает, что мы что? Друзья?

Ее пальцы дергаются в моей руке. Она бормочет что-то неразборчивое.

– Что? – спрашиваю я.

– Больше, чем друзья, – повторяет она.

Клянусь, ее ладонь горячее моей.

Я пытаюсь придумать, что сказать, понять, что думаю. Предательские мысли о том, что я хочу быть больше, чем друзьями, что ради нее готов бросить план с футболом и Эбигейл, что наше «правда обещание» запустило некий вселенский план и нам судьбой предначертано было оказаться здесь, сейчас, рядом, в дырке другого забора… Нова меня спасает.

– Но мы не можем, – говорит она. – Потому что у тебя девушка. Ты был счастлив до того, как я приехала, да? Зачем все портить, если я скоро уеду?

Она выкладывает все свои мысли. Я не перебиваю.

– И мне нужно разобраться в себе, – продолжает она. – Это единственная причина, почему я… Я не могу цепляться за окружающих и сливаться с ними. Мне нужно перестать быть хамелеоном. Понимаешь? И я не смогу этого сделать, если я… если мы…

Я должен быть разочарован ее словами, вбивающими последний гвоздь в крышку гроба нашего «правда обещания», которое на самом деле просто ироничное стечение обстоятельств. Должен. Вот только…

Она протягивает другую руку и прижимает ее к другой моей щеке. Эту ладонь я тоже хватаю. Будто, если поторопиться, я смогу остановить время, весь мир и просто быть здесь. Никаких планов. Никаких обязательств. Просто мы.

– Мы не можем, – снова шепчет Нова.

– Нам не обязательно становиться кем-то еще, – говорю я. – Можно просто быть нами. Что в этом плохого? Мы разберемся в тебе, я останусь собой. Посмотрим… кто мы вместе, понимаешь?

Стрекочут сверчки. Лают соседские собаки. Нас окружают звуки вечернего техасского пригорода, так что вряд ли стук, который я слышу, – это стук сердца Новы, однако он в точности совпадает с пульсом, который я ощущаю в ее запястьях.

Стук – и пульс – ускоряются, когда она говорит:

– Мне кажется, мы не можем. Невозможно.

– Но что, если возможно? – спорю я. – Что, если все остальное останется как было? А если что-то начнет меняться, мы будем знать, что хотя бы попытались. И прекратим, пока не случилось чего-то плохого. Договорились? Будет наше новое «правда обещание».

Она кусает губу в размышлениях.

Теперь я слышу только стук своего сердца. Не думая, я отнимаю ее ладонь от щеки и целую. Нова резко вздыхает, но кроме этого не издает ни звука.

– Поцелуй идет туда, куда нужно, – говорю я. У меня не получается сдержать широченную улыбку.

Нова сомневается всего две секунды, а потом берет мою ладонь в свою и, наклонившись, целует.

– Но мы же прекратим, верно? – спрашивает она. – Если мы вместе… начнем ломать все вокруг, мы же прекратим, да?

Я сжимаю руку в кулак, словно так можно удержать ее поцелуй.

– Да, – говорю я. – Правда обещаю.

– И только вне школы, – быстро добавляет она. – Потому что я не хочу, чтобы менялось слишком многое. Я и так переживаю об учебе. Я не хочу… в смысле, я не хочу, чтобы она…

Эбигейл.

– Я знаю, – говорю я, вздохнув. – Так будет лучше. Эб… – Я едва не произношу ее имя. Изо всех сил пытаюсь изгнать из мыслей лицо Эбигейл в тот момент, когда она увидела мой топ-мэтч, то, как она с тех пор называет «Краш» «тем глупым тестом», и начинаю заново:

– В школе мы ничего не будем делать, – обещаю я.

Нова кивает и встает, так что теперь я вижу только ее колени.

– Хорошо, – говорит она. – Да.

– Но это не будет тайной, – сообщаю я ее ногам. – Верно?

Некоторое время Нова размышляет.

– Не будет, – говорит она. – Потому что мы не делаем ничего плохого. Просто это личное.

Личное. Мне нравится. Потому что для меня Нова всегда была чем-то личным. С самого начала – моим личным безопасным местом.

– Доброй ночи, – говорю я ей, не поднимаясь с земли.

Она наклоняется. Ее волосы отливают бронзой в свете луны.

– Доброй ночи, Сэмми.

Глава 9

Нова

Спускаясь вниз субботним утром, я много чего ожидаю увидеть: маму, готовящую блинчики на одной из двух сковородок, которые мы возим с собой при каждом переезде; маму в спортивной одежде, уходящую на пробежку или уже вернувшуюся; или пустую кухню, потому что мама ушла в магазин или засела работать в домашнем офисе.

Нигде на моем бинго не было написано: «Мама и Сэм сидят за столиком на кухне и смеются, попивая ужасный растворимый кофе». (Мы еще не распаковали нашу кофеварку.)

– Нова! – улыбается мама, заметив меня. – Я уже хотела за тобой идти. Ты же не хочешь опоздать на свою первую клубную встречу?

Надеюсь, мама сочтет мой безумный взгляд в сторону Сэма за последствие недавнего пробуждения, а не за абсолютное непонимание происходящего.

Сэм легко улыбается и поднимает в мою сторону чашку.

– Встреча клуба натуралистов, – говорит он, словно я уже слышала об этом. – Начинаем в девять почти каждую субботу и заканчиваем, когда задокументируем как минимум пятнадцать разных образцов. – Он переводит взгляд на маму. – Ей нужно возвращаться к какому-то определенному времени? Иногда мы задерживаемся до обеда и позже, но я с радостью верну ее, когда посчитаете нужным.

Мама улыбается Сэму, а потом смотрит на меня, поигрывая бровями. Очевидно, ей кажется, что Сэм этого не заметит, но он прекрасно все видит.

– На сегодня у нас никаких планов, так что не вижу проблем. Ты не забыла зарядить телефон?

Я всегда заряжаю телефон ночью, но тем не менее отвечаю:

– Не забыла, мам.

– Пиши мне периодически, чтобы я знала, где ты, – говорит она.

– Хорошо. Спасибо, мам. Прости, забыла вчера тебя предупредить.

Она отмахивается и хлопает Сэма по спине.

– У меня как раз сегодня работы много. Спасибо, что позвал ее, Сэм. У Новы есть такая хорошая черта: она везде находит друзей.

На втором этаже звонит ее телефон, так что на кухне остаемся только мы с Сэмом. Сэм и я. Он сидит на кухне, которая пока не кажется моей, но это моя кухня, и на ней сидит Сэм.

Мы улыбаемся друг другу, все шире и шире, но не произносим ни слова.

– Что? – наконец спрашиваю я.

Невероятно, но его улыбка становится еще шире.

– Что «что»?

– Никакого клуба натуралистов нет, да?

Где-то во Вселенной с той же энергией, которая загорается в глазах Сэма, сгорает звезда. Его взгляд падает на мой наряд, явно не предназначенный для похода на природу.

– Я бы надел другую обувь, – говорит Сэм.

Я смотрю на свои шлепанцы.

– Потому что мы собираемся на встречу клуба натуралистов? – дразню его я.

– Ага, – кивает он.

Я закатываю глаза. Наши игры становятся сложнее. А мурашки, пробегающие от шлепанцев до макушки, появились только потому, что он старый друг. Ничего большего.

– Ладно, – говорю я, притворяясь, что расстроилась. – Пойду переоденусь для встречи клуба.

– Можно без иронии в голосе, – говорит он моей спине, пока я поднимаюсь по лестнице. – Мы правда туда собираемся.

– Конечно.

* * *

Мы снова паркуемся у самодельного знака заповедника, только в этот раз соседнее парковочное место занимает гольф-кар, который, судя по внешнему виду, пережил Вторую мировую.

Я так и говорю Сэму, и в ответ он снова одаривает меня сияющей, как звезда, улыбкой. Такое ощущение, словно после нашего второго «правда обещания» он нашел целое созвездие и твердо намерен сжечь его за день.

– Это другая половина клуба натуралистов. Они наверняка уже в заповеднике, целуются или что там еще. – Он на секунду замолкает. – Моя девушка никогда не хотела посещать наш клуб. Не любит насекомых. Кажется, ее однажды клещ укусил и она болела. Короче, я не хочу, чтобы ты думала, будто ее здесь нет специально…

– Нет, я понимаю, – говорю я, и словно какой-то узел в моей груди развязывается. Одно дело – проводить время вместе, другое – исключать из такого времяпровождения его девушку.

Времени на уточняющие вопросы нет, потому что из зарослей вылезает парень с листьями в волосах и свежей царапиной на щеке.

– Ящерица, – объявляет он. – Пошли скорее. Пока не убежала!

Сэм сначала следует за ним, потом останавливается и смущенно протягивает мне руку.

– Мой лучший друг Лис. Его невероятного терпения девушка Лиэнн наверняка тоже где-то тут.

Я беру его протянутую руку.

– У нас в детстве был клуб натуралистов. Я подумал… Ну, я знаю, ты сказала, что то, что между нами, личное, не тайное, но я подумал…

– Нет, – говорю я. – Нет, все… это будет здорово.

Между нами ощущается нерешительность, которой не было вчера, когда кто-то, какая-то другая я, смелая и совсем нерассудительная, взяла контроль над моими руками и ощупывала лицо и волосы Сэма, словно он был ракушкой, найденной на берегу моря. Словно я имела право его изучать. До того, как мы согласились «просто быть нами», что бы это ни значило.

Похоже, мы будем держаться за руки и играть в клуб натуралистов – что теперь кажется мне очень подозрительным, учитывая, что он пригласил своего лучшего друга и его девушку, у которых наверняка есть собственное мнение о том, что Сэм проводит время не с Эбигейл, а с другой девчонкой. Однако я не нахожу в себе сил сказать, что все это – плохая идея, и вернуться в машину.

Особенно когда Сэм держит меня за руку и тянет туда, откуда доносятся восхищенные возгласы Лиса и спокойный голос Лиэнн, которая говорит:

– Ты ее спугнешь.

Та, кого боялись спугнуть, оказывается очень колючей, очень угрюмой ящерицей, которой явно не нравится, что мы прервали ее солнечные ванны. Лиэнн с трудом удерживает ее на камне. Она постоянно передвигает ладони, не давая ящерице сбежать.

– Нарисуй ее уже скорее.

Я полагаю, что Лиэнн обращается к Лису, однако Сэм выпускает мою руку, лезет в карман шортов и достает маленькую тетрадку на пружинке и красный карандаш. Он садится на корточки рядом с рогатым существом, и карандаш начинает летать по чистому листу. Когда он встает, я вижу невероятно точный набросок нашей ящерицы: от кончика хвоста до мрачного взгляда.

– Э-э, извини, с каких пор ты так рисуешь? – спрашиваю я.

В этот раз улыбка Сэма не похожа на горящую звезду. Наверное, потому, что она слегка самодовольная.

– Справедливости ради, я не в первый раз такую рисую.

Лис поднимает ящерицу, которая начинает дергаться у него в руке. Когда существо успокаивается, Лис подносит к ее боку небольшую мерную ленту.

– Почти десять сантиметров, – говорит он и присвистывает, а Сэм заносит число в тетрадку рядом с наброском. – Самая большая из всех, что мы находили, да?

Лиэнн забирает у Сэма тетрадь, пролистывает ее (как же много там страниц!) и отдает обратно.

– Последняя была около восьми. У нас победитель.

Отпущенная на свободу ящерица скрывается из виду. Кажется, ей не особо понравился клуб натуралистов.

Я все жду неловкого знакомства, но ничего не происходит.

Я как будто всегда здесь была. Будто мы всегда были здесь, вчетвером топтали траву, продирались сквозь заросли и ходили по тропинкам в поисках «друзей» (как называет их Лис) или «образцов» (как называет их Сэм).

Мы с Лиэнн согласились называть все, от животных до растений и камней, «дружелюбными образцами». Лиэнн заверила меня, что в этом вопросе лучше оставаться нейтральной.

– Нас с тобой тут уже не будет, а эти двое продолжат спорить о терминологии, – говорит она мне.

Мы сидим на соседних камнях, недалеко от нас Лис держит ветку, чтобы Сэм мог зарисовать обнаруженные на ней круглые пятнышки – Лис настаивает, что это «яйца от друга».

Лиэнн заявила, что «это скучно даже для натуралистов», поэтому мы с ней сидим и расщепляем травинки ногтями. У наших ног уже собралась внушительная кучка зеленых ошметков.

– Сколько вы с Лисом встречаетесь? – спрашиваю я Лиэнн. Меня удивило, как просто она заявила о том, что ее тут не будет, а значит, она не верит в вечную любовь.

– О, года два уже, – отвечает она. У нее длинные светлые волосы, как у русалки, – о таких я мечтала в детстве. Она заправляет прядь за ухо, не отрывая взгляда от травы. – Мы не следим.

– Звучит… хорошо, – искренне говорю я.

Последнее время я размышляю, не испортило ли меня отсутствие постоянства в жизни. Мог ли тот факт, что у меня нет дома, сломать что-то в моем ДНК. Наверное, это и есть причина, по которой я так хочу пойти в университет и полностью посвятить себя учебе, кружкам и друзьям.

– Согласна, – говорит Лиэнн. И, словно услышав мой мысленный вопрос, добавляет: – Мы с Лисом понимаем друг друга. В старших классах нам обоим нужен был товарищ. Мы не хотели каждый раз приглашать разных людей на танцы, балы, футбольные и оркестровые банкеты и всякую другую фигню. Мы с ним приятели, которые иногда целуются, и нам нравится. Но в следующем году мы разойдемся, без обид и с хорошими воспоминаниями.

Мне нравится Лиэнн. Я ей доверяю – может, потому, что она согласилась играть в нашу игру – ту самую, где никто не задает вопросов про меня и Сэма. Сразу видно, что она одна из тех, кого называют «открытой книгой», поэтому я спокойно спрашиваю:

– И тебя это не беспокоит? Грядущее прощание?

Мне всегда казалось, что я так просто прощаюсь с людьми из-за своего поломанного ДНК или потому, что самое ужасное прощание уже случилось – с Сэмом, когда он уехал жить с тетей и дядей, – но, может, я не права. Может, куче людей комфортно жить с мыслью, что ничто не вечно, а я бунтую против абсолютно нормального поведения.

Но когда Лиэнн смотрит на Лиса и их взгляды встречаются, когда он поднимает руку и забавно ей машет, Лиэнн улыбается мечтательно, как улыбаются в кино. Я счастлива за них, но в то же время мне за них грустно.

– Придется это пережить, – говорит она, и ее голос и улыбка говорят больше, чем слова.

* * *

Сэм

Лис смотрит на меня краем глаза, будто я не замечаю.

– Чел, что такое? Хватит так на меня смотреть. Ты меня нервируешь.

– Ты меня нервируешь, – отвечает он.

Я жду продолжения, но Лис молчит, и мне начинает казаться, будто это я должен что-то сказать, чтобы заполнить тишину.

– Она тебе нравится?

Лис наклоняет очередной листок, чтобы я смог нарисовать расползающиеся от центра прожилки. Мы уже оставили «яйца», которые не яйца. Скорее всего, какой-то паразит, но точно не яйца. Мы оба знаем, что тянем время, чтобы наедине обсудить отчаянное сообщение, которое я отправил ему в пять утра. Умолял устроить грандиозное воссоединение клуба натуралистов, который был забыт на много месяцев, уточнил, что приведу девушку, и нет, это не Эбигейл, и чтобы они вели себя нормально.

– Нова?

У меня вырывается стон. С Лисом просто не получится.

– Нет, Лиэнн, твоя настоящая любовь. Конечно Нова! Что ты о ней думаешь?

Может, «Лис» – не такое уж плохое прозвище. Когда он полностью сосредотачивается на тебе, ты видишь этот взгляд хищника, прикованный к добыче.

– Ты правда хочешь знать?

У меня снова вырывается стон, и я достаю из кармана желудь и кидаю его Лису в голову. Я хотел подарить этот желудь Нове, но ничего, найду еще один. Этот предназначается Лису – за его тупость.

– Поэтому и спросил.

Лис кидает желудь обратно. Я кладу его в карман.

– Ты с ней другой, – говорит Лис. – Сэм на стероидах.

Он хочет сказать что-то еще, но сдерживается.

– Что? – спрашиваю я. – Говори уже.

На сей раз Лис отвечает без промедления:

– Нова – стимулятор, а Эбигейл – депрессант.

Вот оно.

Поддавшись порыву, я провожу длинную толстую красную линию поперек листка, который зарисовал. Лис, конечно, замечает, но никак не комментирует.

– Столько лекарственных метафор, – говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал непринужденно, но получается все равно сдавленно.

– Ты собираешься с ней расстаться? – спрашивает Лис еще тише прежнего. – С Эбигейл.

Я убираю карандаш и тетрадь в карман, а то сделаю чего похуже, чем просто испорчу рисунок.

– Нет, – говорю я. – Все не так, как ты думаешь. Мы с Новой просто друзья. В каком-то смысле.

– Трудно поверить, – фыркает Лис. – Вы как будто знаете друг друга много лет.

– Мы знаем друг друга много лет. – Я показываю сначала на него, потом на себя. – И мы не встречаемся.

– Мы оба гетеро, – говорит Лис. – К тому же Лиэнн пахнет лучше тебя. Но вот если ты станешь пользоваться тем замечательным кокосовым шампунем…

– Заткнись. – Я смеюсь и пихаю его в бок.

И хотя мы отходим от изначальной темы, я понимаю, что когда-нибудь придется рассказать Лису все: о жизни «до», которую я никогда не упоминал, но о которой, уверен, Лис догадывается, о Нове и о том, что я не могу отклоняться от плана.

Пока я решаю сказать одну важную вещь:

– Я не хочу, чтобы Эбигейл знала.

Говорю это прямо. Так Лис точно меня услышит и не проболтается, выпив энергетик после тренировки.

От моих слов он роняет листок, который до этого ковырял ногтями.

– Чувак, ты чего творишь?

Я фыркаю.

– «Чувак»? Мы что, в Калифорнии? Не знаю, чел, я просто хочу… – Я перестаю дурачиться. – Не знаю. Мы похожи, понимаешь? Мы с Новой. Всегда так было. Я просто хочу понять, как она.

Лис смотрит мимо меня, туда, где сидят и разговаривают Лиэнн и Нова.

– Как по мне, с ней все в порядке. Не нужно о ней так переживать.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он поднимает бровь:

– Вообще-то не понимаю. Мне кажется, ты зависаешь с девчонкой, которая не твоя девушка, и скрываешь это от своей девушки.

– Это личное, – говорю я ему. – Не тайное.

Теперь Лис фыркает на меня:

– Сэр, вы знаете, что в данной ситуации разницы нет никакой. Как сильно тебя по башке ударили? Эбигейл спокойно ко всему относится, но как спокойна она будет, когда узнает, что ты втайне тусишь с девчонкой, с которой встречался в детстве?

– Мы с Новой не встречались. Нам было пять. И Эбигейл не узнает, потому что мы ей не скажем, чтобы не усложнять. А не потому, что мы стесняемся или делаем что-то плохое. – Я сглатываю слюну. – К тому же Нова скоро уезжает. Так что это не… Все закончится до того…

Я вздыхаю. Не могу сразу подобрать слова, а в груди снова что-то сжимается, так что дальше пытаться не буду.

Клуб натуралистов не всегда развлекает себя тяжелыми разговорами, но почти все серьезные разговоры, что у нас были, случались во время этих встреч.

Началось все потому, что я хотел быть на природе. Когда я только переехал к маме с папой, природа казалась чем-то знакомым, тогда как дом таким не был. Я не хотел обижать родителей или мешаться, поэтому выходил на улицу. Потом я подрос и мог ездить на велосипеде до заповедника. Тут мы с Лисом лазали по камням, прыгали в крошечные ручейки и рисовали клевые штуки, которые удавалось найти.

С возрастом наши встречи превратились в смесь старого и нового: игры, из которых мы не до конца выросли, и серьезные разговоры о чувствах, которые было проще обсуждать под сенью деревьев, а не под лампами классных комнат. Здесь было проще признаться, что ты не нравишься девушке, которая нравится тебе, проще мечтать о том, как бы нам жилось в другом месте, и проще размышлять, плохие ли мы люди, если хотим большего – или чего-то иного, – нежели то, что было у наших родителей.

Именно на встрече клуба Лис впервые сказал мне, что предложит Лиэнн встречаться. Сначала она присоединилась к нам, потому что ей, по ее словам, было скучно, но мне кажется, что она уже была наполовину влюблена в Лиса.

А теперь на встрече клуба я попрошу Лиса дать мне «правда обещание».

– Я не хочу, чтобы она знала, – повторяю я. – Ее это только запутает, а я не намерен причинять ей боль.

Лис заработал свое прозвище в детстве. В любом спорте он умудрялся выбираться из самых невероятных положений, блоков и ситуаций. Словно видел то, что не видели другие. Даже в семь лет.

Но сейчас лисьими кажутся его глаза: прищуренные, проницательные, устремленные прямо на меня.

– Можешь просто ей сказать, – говорит он. – Она большая девочка, умная. А если ты не можешь рассказать ей все, то зачем тогда встречаться?

Я достаю из кармана карандаш, чтобы занять руки и не смотреть на Лиса.

Лис понимает меня лучше многих, но не понимает, что мне нужно придерживаться плана и не расстраивать родителей или Эбигейл – да кого угодно. Может, он думает, что понимает, но если бы правда понимал, то не стал бы просить меня швырнуть им в лицо все, что они для меня сделали.

От одной только мысли об этом меня начинает тошнить.

– Просто доверься мне, ладно? – прошу я. Отговорка, но другого мне сейчас и не надо. – Если я расскажу Эбигейл, она вообразит, что между мной и Новой что-то большее, чем есть на самом деле, и я буду параноить каждый раз при виде Новы, а я такого не хочу. Она здесь на такое короткое время…

Я замолкаю: опять не могу подобрать слова.

Когда заставляю себя посмотреть на Лиса, он кивает.

– Хорошо, – говорит он. – Твой выбор. И не мое дело.

Я выдыхаю от облегчения. Стараюсь потише, но понимаю, что Лис слышал.

– Спасибо. Уверен, что Лиэнн ничего не скажет? Никому?

Лис ударяет меня по плечу и наклоняет нас обоих в сторону Лиэнн и Новы.

– Она готовится к прослушиванию на место первого кларнета, и ей сейчас нет дела до всего остального. К тому же ты знаешь, что ей не нравится Эбигейл.

– Ей никто не нравится, кроме ребят из оркестра, – говорю я. – И тебя, если повезет.

Что правда, но я говорю это в основном для того, чтобы защитить Эбигейл.

Большего сказать не успеваю, потому что Лиэнн спрыгивает с камня и подходит к нам.

Она целует Лиса и говорит ему:

– Пора идти. Помнишь? Мне надо помочь младшеклассникам с техниками марша и…

– …попрактиковаться перед прослушиванием, – одновременно с ней заканчивает Лис, обнимая ее за плечи. Они почти одного роста, Лиэнн лишь чуточку повыше. – Я знаю.

Лиэнн шутливо ударяет его по руке и поворачивается ко мне.

– Пока, Сэм. Мне нравится Нова. Не отпугни ее, пожалуйста. В клубе натуралистов не так скучно, когда я не в меньшинстве.

Если бы у нас с Новой были… другие отношения, я бы тоже обнял ее за плечи. Может, она бы похлопала меня по спине и сказала: «Куда я от него денусь» – и мы бы посмеялись и ощутили кусочек бесконечности.

Но мы те, кто мы есть, поэтому Нова неловко стоит рядом и говорит:

– Было приятно познакомиться.

И затем Лиэнн вместе с Лисом уходит к гольф-кару ее родителей, который ломается чаще, чем ездит. Даже в нормальном состоянии он катится так медленно, что им было бы проще пройти десять минут до дома Лиэнн пешком.

Я жду, пока мотор гольф-кара затихнет вдали, и предлагаю Нове:

– Могу отвезти тебя домой, если хочешь.

Она пожимает плечами, пытаясь казаться равнодушной:

– У меня других дел нет. Ты разве не говорил моей маме что-то насчет обеда?

Достаю телефон проверить время. Еще только одиннадцать. Это и сообщаю.

Нова снова пожимает плечами, слегка улыбаясь:

– Ну, нам нужно оказаться где-то в часе езды от города, правильно? Это же правило номер один нашего «личного, но не тайного».

Черт, она права. Я даже не сообразил. Думал, мы можем пойти в «Соник». Или «Браумс», если хотим есть не в машине. Это единственные места в городе, где подают не только мороженое, и я в таких вещах полный ноль.

Порой даже в ситуации, которая не должна выбивать из колеи, я чувствую, что не справляюсь. Как будто сначала все вроде бы в порядке: есть волны, но в целом спокойно. А в следующее мгновение они превращаются в огромное цунами, которое накрывает с головой.

Лис и его переживания; Лиэнн и то, как она поглядывала на нас с Новой краем глаза; Нова и то, как она залезла на дерево, чтобы посмотреть на беличье гнездо, будто клуб натуралистов – это хорошая идея, а не глупая игра, в которую мы с Лисом играем с момента первой встречи; Эбигейл и ее идеальная ловушка, в которую угодило мое будущее и которую я сам помог поставить; тренировки по футболу, которым я мог бы сейчас заниматься, но вместо этого стою здесь и тону под волнами.

Нова замечает. Конечно же. Не первый раз она играет роль спасательного круга.

– Эй, – говорит она, протягивая руку к моей. Ее пальцы сжимают мою ладонь, успокаивая. – Все хорошо. Мы найдем местечко прямо за городом.

Мы идем к машине, и я все еще молчу, пытаясь вынырнуть из-под воды. Открываю дверь с пассажирской стороны для Новы, однако вместо этого она мягко подталкивает меня к машине и протягивает руку за ключами.

– Я поведу, – говорит она.

Я не спорю.

Она такая маленькая на водительском месте. Руль стандартного размера, а Нова все равно выглядит как капитан корабля за штурвалом, особенно когда сутулит плечи, печатая что-то на телефоне.

Через секунду она смеется.

– Какое-то место, – говорит она. – Слышал о таком?

В легких достаточно воздуха для одного слова:

– Каком?

Нова улыбается.

– Барбекю-ресторанчик под названием «Какое-то место». Буквально. Очень хорошие отзывы. Ехать чуть больше часа. Хочешь туда?

Хочу. Очень, очень хочу. Но иногда, когда все будто наваливается на меня, говорить тяжело.

Мое «да» застревает в горле, и я пытаюсь ответить Нове одним взглядом: «Я хочу поехать туда с тобой больше всего на свете. Я хочу смотреть, как ты ведешь пикап, за руль которого я никого не пускаю. Я хочу есть барбекю и сидеть за столом напротив тебя, вдвоем. Я хочу знать, что ты не уедешь через два месяца и мы можем есть барбекю каждые выходные, а не всего один раз».

Кажется, Нова все поняла. Она кладет руку на подголовник моего сиденья и выезжает с парковки на дорогу.

Когда мы оставляем город позади, она бросает на меня короткий взгляд.

– Что ж, – начинает она. – На том дурацком тесте был вопрос про детские игрушки, помнишь?

Говорить все еще тяжело, но я справляюсь:

– Я думал, ты не хочешь обсуждать тест.

Нова пожимает плечами. Я не могу оторвать взгляд от ее изогнувшихся губ, тем более когда знаю, что она не видит, как я изучаю ее профиль. Нова очень аккуратно водит. Она отвлеклась от дороги всего дважды: посмотреть на меня и сменить радиостанцию на какое-то ужасное кантри.

– Я просто хочу поговорить, – признается она. – И если это значит говорить о тесте, то давай поговорим о тесте.

Жаль, что она вспомнила именно этот вопрос.

Спрашивал бы кто другой, я бы соврал, выдумал историю про мишку или коллекционную фигурку.

Но это Нова, и она уже все знает, что одновременно и облегчение, и тяжкий груз.

– Ее звали Одеяло, – рассказываю я. – Как-то раз, когда родители уже легли, я смотрел какой-то старый мультик про тостер, с которым случались всяческие приключения, и одним из его друзей было горчично-желтое одеяло по имени Одеялко. Моя наволочка раньше была белой, но за годы пожелтела. Я стянул ее с подушки и назвал Одеялом.

Нова второй раз бросает на меня взгляд и тут же вновь возвращает его на дорогу.

– А почему не Одеялко, как в мультфильме?

– Отец не любил сюсюканье, – говорю я ей.

Это правда. Помню, в какой ярости он был, когда я пел «Рудольф, красноносый олень» и произнес «манное Рождество», а не «туманное Рождество».

Запихиваю воспоминание как можно глубже и жду, что Нова начнет меня жалеть. Но нет.

– Одеяло, – говорит она. – Очень благородно. Лучше, чем мой кролик, которого звали Олик, потому что я не могла выговорить «р».

Ее слова так удивляют меня, что я смеюсь, и Нова тут же присоединяется.

– Кролик по имени Олик. – Я хихикаю. – Звучит как название странной детской книжки. Где Олик сейчас? В коробке? На твоей кровати каждый вечер?

– Не, он не прошел отбор еще классе в пятом.

– Отбор?

– Да, мы с мамой периодически избавляемся от вещей, чтобы поменьше таскать при переездах.

Я ожидаю, что на ее лице мелькнет грусть, какой-то знак, что она недовольна кочевым образом жизни. Что еще из любимых вещей ей пришлось выкинуть? Чем еще пришлось пожертвовать?

Но ничего не мелькает. Кролик Олик не заслуживает даже дрогнувших губ.

– Значит, тебе нравится? – спрашиваю я. – Переезжать.

Она сильнее сжимает руль.

– Да. – Она задумывается. – Ну, может быть. Я уже не знаю. Раньше нравилось, но… – Она замолкает, начинает заново. – В последнее время я думаю, что меня это сломало. Что я бы уже знала, кто я, если бы на каждом новом месте не примеряла на себя столько разных личностей, стилей и увлечений. Я ничем не занималась дольше пары месяцев, как в той фразе… как она там? Мастер ни одного.

– Подмастерье всех ремесел, мастер ни одного.

– Да, эта.

Я поправляю ремень, чтобы удобнее к ней повернуться. Лежащий на ее коленях телефон объявляет, что мы прибудем в «Какое-то место» через десять минут.

Десять минут – слишком мало, чтобы ослабить ее хватку на руле, но должен же король Улиткограда помочь своей соправительнице?

И я пытаюсь. Хотя провалюсь с вероятностью почти сто процентов. Лис сумел бы подобрать нужные слова, чтобы придать Нове уверенности, помочь ей понять, что она на самом деле знает себя и сама себе хозяйка.

Но у меня не получается.

– Подмастерье всех ремесел, – повторяю я. – Подмастерьем быть клево.

«Очень полезно, Сэм. Молодец. Как мудро». Господи, как хорошо, что мы с Новой – те, кто мы есть. Она заслуживает рядом того, кто сможет поддержать важный для нее разговор.

Я все еще пристально за ней наблюдаю, поэтому вижу, как щурятся от улыбки ее глаза, как приподнимаются щеки, словно солнце восходит на рассвете. Она издает резкий громкий смешок, который эхом разносится в кабине пикапа.

– Может, в этом и решение, – говорит она. – Стану подмастерьем и сразу пойму, что буду делать по жизни. Девочка-подмастерье и кролик по имени Олик – вместе мы захватим мир.

– Придется найти нового Олика.

Помолчав секунду, Нова спрашивает:

– Может, займемся поисками на следующих выходных? После клуба натуралистов.

Она не смотрит на меня так, как я смотрю на нее, но все равно должна заметить, как я загораюсь от радости.

«На следующих выходных».

У меня будут еще одни выходные с Новой Эванс.

Я не тревожусь весь оставшийся день.

Глава 10

Сэм

Школа никогда мне особо не нравилась: это здание как будто специально построили, чтобы вызывать у меня клаустрофобию. Но после выходных с клубом натуралистов, Новой и барбекю в «Каком-то месте» – которое, кстати, оказалось восхитительным, – школа стала еще более невыносимой.

Я пытаюсь отвлечься во время ланча, пока Эбигейл болтает о вечере выпускников и платье, которое купила на выходных. Она написала мне о нем, но не показывала фотографии, потому что хочет, «чтобы это было сюрпризом».

– Тебе понравится, – говорит она, тыкая в меня рукояткой вилки.

– Разумеется, – отвечаю я. – Но мне точно так же понравится, если ты покажешь мне его прямо сейчас.

Эбигейл смеется:

– Но тогда я испорчу сюрприз!

Я не люблю сюрпризы, о которых знаю. Они больше не ощущаются как сюрпризы. Скорее вызывают ужас. Даже если я знаю, что мне просто покажут платье, я начинаю нервничать, потому что думаю, как себя вести, что сказать. Сюрпризы предназначаются не только человеку, которого пытаются удивить, но и тому, кто удивляет, поэтому я всегда переживаю, что ошибусь, неправильно сыграю свою роль.

Чтобы перестать об этом думать, я ищу в интернете идеального плюшевого зайца. Хочу найти такого, заказать к нему бирку с надписью «Олик» и подарить Нове.

В качестве прикола.

Как делают друзья.

Прикола.

Ха.

Я вижу Нову – она сидит за соседним столом. Мы словно две половинки магнита. Сколько бы мы ни старались держаться на расстоянии друг от друга на уроках, в коридорах и в столовой, я не могу на нее не смотреть.

Кажется, она замечает мое пристальное внимание. Совершенно точно замечает, потому что сужает глаза, качает головой и пересаживается за стол у меня за спиной.

Рискованно, но я пересаживаюсь за противоположную сторону стола под предлогом, что мне нужно списать у Лиса домашку по математике. Так Нова снова в моем поле зрения.

Вот только в этот раз я смотрю на нее через плечо Эбигейл.

Лис пытается меня предупредить, пихая локтем в бок каждый раз, когда я смотрю в сторону Новы, но поздно. Эбигейл прослеживает мой взгляд и, повернувшись на стуле, оборачивается:

– На что ты смотришь?

Нова ее услышала. У нее расширяются глаза, и она буквально слетает со стула на пол, как в каком-нибудь плохом шпионском кино. Похоже, она понимает, как глупо это выглядело, и начинает хлопать по абсолютно пустому полу, приговаривая:

– Очки? Очки?

Лис скрывает смех за притворным кашлем, а я собираюсь подойти к Нове, прежде объяснив Эбигейл:

– Я видел, как они упали с края стола. Нужно было ее предупредить.

Дурацкая отмазка – зачем снимать очки в столовой? – но Эбигейл ведется.

– Бедняжка, – говорит она Кэтрин, своей лучшей подруге, и они продолжают болтать о вечере выпускников, и о том, что он уже через две недели, и как они хотят записаться в парикмахерскую в одно и то же время, чтобы снять тикток с прическами до и после.

Но мне все равно, потому что я ухожу от стола. Эбигейл и Кэтрин могут обсуждать что угодно сколько угодно.

Я присаживаюсь на корточки рядом с Новой. В школе.

– Ты не носишь очки, – шепчу я. Непонятно зачем: от моего стола мы слишком далеко, а девчонка, которая сидит рядом с Новой, читает книгу и ни разу еще не оторвала взгляда от страницы.

– Ты прав. У меня линзы. Не беспокойся, Холли тебя не слышит, – говорит мне Нова, кивая на девчонку, которая пересела за этот стол вместе с ней. – Я сижу с ней на испанском. За день в школе она успевает прочесть целую книгу и, видимо, вечером начинает новую, потому что книжки у нее не кончаются. Она слишком погружена в чтение и не слышит, о чем мы говорим.

– Неправда, – говорит Холли, не отрываясь от чтения. – Я просто не слышу ничего, на что стоит отвечать.

Нова улыбается ей, как моя бабушка улыбалась старой своенравной кошке, которая ненавидела всех, кроме деда.

– Холли классная, – говорит она.

Но затем улыбка пропадает с ее лица, и я понимаю: мне не понравятся ее следующие слова.

– Мы договорились, – говорит Нова. – Не в школе.

Я знаю, у нас мало времени. Мы не можем бесконечно искать несуществующие очки. Даже поглощенная подготовкой к балу выпускников Эбигейл начнет задавать вопросы.

– Знаю, – говорю я. – Прости.

Мне совсем не жаль.

Нова кривит губы. Ее глаза блестят в свете ламп.

– Тебе совсем не жаль.

Я улыбаюсь:

– Ты права.

Я поднимаюсь на ноги и помогаю Нове встать, а затем, чувствуя, как сердце пронзают иглы, выпускаю ее руку из своей и возвращаюсь к девушке, которая две недели назад казалась лучшим вариантом, а теперь магическим – или проклятым – образом превратилась в утешительный приз.

Но я хорошо прячу свои чувства. По крайней мере, мне так кажется, но, когда я сажусь обратно на свое место, Эбигейл оглядывает меня так, что я начинаю сомневаться в своих актерских способностях.

– Все в порядке? – Она повторяет вопрос, заданный в тот самый день, когда я понял, что замэтчился с Новой из Улиткограда.

Этот момент в школьной столовой – еще не развилка, но мог бы ею стать.

Я мог бы сказать Эбигейл – просто сказать, – что не уверен в будущем наших отношений. «Дело не в тебе, дело во мне» – избитая фраза, знаю, но, возможно, у меня получилось бы вполне искренне, потому что это правда.

Но потом я вспоминаю, как прошлой весной Эбигейл бросил парень и как она пришла возвращать билет, изо всех сил стараясь выглядеть сильной и уверенной, а не раздавленной горем.

Мы с Лисом сидели за карточным столиком, которым он заправлял все две недели до выпускного. Будучи казначеем класса, он отвечал за «кассу», печатал билеты, и – как иначе с Лисом – устраивал целое представление и громко звонил в колокольчик, когда ему удавалось продать билет.

– Активнее, активнее! – кричал он перед звонком на пятый урок. – Это выпускной. Чем больше народу, тем веселее. И в этом году придет настоящий диджей, а не мистер Каллахан с айфоном. Без обид, мистер Каллахан! Вы лучший!

Посреди этого выступления ко мне тихонько подошла Эбигейл, очевидно – и безрезультатно – стараясь избежать Лиса и его колокольчика. Я ее, конечно же, знал. Как не знать? Она была популярна в классе. Ко всем относилась по-доброму. Всегда улыбалась, даже если ты с ней не особенно дружил.

– Привет, Сэм, – прошептала она. – Слушай, мне нужно вернуть…

– Эбигейл Шепард, какой сюрприз, – прервал ее Лис все тем же голосом спортивного комментатора. – Ты еще кого-то пригласила на выпускной?

Он поднял колокольчик, собираясь позвонить, но я удержал его руку – на глаза у Эбигейл наворачивались слезы.

– Чел, – сказал я, понизив голос. – Прекращай.

Лис, наконец осознав ситуацию, опустил колокольчик и так же тихо произнес:

– Оу.

Может, слезы и стояли у Эбигейл в глазах, но она делала все возможное, чтобы не проронить ни одной. Я узнал эту тактику: я называл ее «дышать через глаза». Это когда ты открываешь глаза как можно шире и пытаешься заставить слезы вернуться обратно.

Может, это меня зацепило.

Или то, как она расправила плечи, взглянула Лису прямо в глаза и сказала:

– Мне нужно вернуть билет. У меня больше нет пары на выпускной. Могу я получить свои деньги назад?

Что бы меня ни зацепило, мгновение спустя я уже доставал пятьдесят баксов из кошелька – остатки подарка на Рождество – и протягивал их Эбигейл.

– Я оплачу билет, – сказал я ей. – И… мы можем пойти вместе? Если хочешь.

Я думал, мне всегда будет этого достаточно. Того, как ее плечи опустились от облегчения, ее улыбки, которая была так не похожа на ее обыкновенную, а уже тогда предназначалась исключительно мне. У меня раньше были девушки. Ни одни отношения не длились дольше пары недель, и расставались мы всегда по обоюдному желанию, потому что просто не сошлись.

Наверное, часть меня подумала… Она одна, Эбигейл. Она одна, я один. Если я ни с кем не полажу, если отношения всегда будут немного трудными, немного странными, почему бы не начать их с кем-то, кто мне по крайней мере нравился?

А она мне нравилась. И сейчас нравится, если взглянуть на нее объективно. Она добра ко всем. Слушает разную музыку. Неважно, в каком жанре и кто поет. Однажды мы сидели в моем пикапе и она поставила последний альбом поп-певца, которого терпеть не могла. Когда я спросил зачем, она ответила: «Каждый творец заслуживает нескольких шансов. Может, этот альбом станет моим любимым!» Не стал, но я был восхищен ходом ее мыслей.

За секунду между вопросом Эбигейл и моим ответом я представляю и наше начало, и наш гипотетический конец. Не в первый раз за последние несколько дней говорю себе, что нас с Эбигейл достаточно. У нас есть планы, общие цели. Если это не любовь, то что?

– Все в порядке, – говорю я ей.

Она улыбается точно так же, как улыбалась прошлой весной перед выпускным, и я почти верю, что сказал правду.

* * *

Нова

Сегодня мама в одном из своих странных настроений.

Это легко понять по запаху лазаньи, чесночных узелков и «салата Новы» – так она называет Цезарь с экстра-порцией моего любимого сыра.

Иногда на маму накатывает паника, что у меня плохое детство, а она – плохая мать: разве матери с дочерьми не должны сидеть за одним столом и обсуждать день за приготовленным со всей материнской любовью обедом?

Я уже не пытаюсь убедить ее, что ей не нужно ничего компенсировать и что работа, которую она так любит, не нанесла мне непоправимый ущерб. Не пытаюсь, вероятно, потому что беспокоюсь: вдруг это все-таки не так. Или потому, что у мамы получаются обалденные чесночные узелки, особенно когда она делает их по бабушкиному рецепту.

– Привет, милая, – кричит она, услышав хлопок закрывающейся двери. – Я на кухне.

Я кладу рюкзак на коробку в коридоре. Она все еще обмотана скотчем.

– Я так и поняла, – говорю я. – Почуяла с улицы.

– Лазанья, – объявляет мама с акцентом, отдаленно напоминающим итальянский. – Пораньше закрыла задачу и решила приготовить тебе обед.

Внутри все застывает.

Мама редко завершает работу с клиентом раньше срока, но каждый раз после этого начинается бедлам. Обычно это означает, что в течение недели мы уедем. Что у нее уже есть следующий клиент и нам нужно распихать свои пожитки по коробкам и найти самого дешевого перевозчика, чтобы мама могла отправить чек своей компании, а затем, а затем…

А затем мы оставляем наше старое место позади, будто никогда тут и не были.

Это всегда хаос, и я всегда его не люблю. Часто переезжать и так тяжело, но на сей раз меня словно наказывает Вселенная.

С Сэмом я не разговаривала с тех пор, как он в понедельник чуть не раскрыл нас – кем бы мы друг другу ни были – перед Эбигейл в столовой, когда так пялился на меня, что стал привлекать внимание. А он все это время был занят тренировками. Каждый день после школы по пути к автобусу я видела его с командой на поле.

Но мы переписывались. Вчера вечером он скинул мне фотографию южной фланелевой моли с подписью: «Профессор Лис утверждает, что их можно найти в это время года. Нужно идти вечером, потому что они ведут ночной образ жизни. Попросишь разрешения у мамы на эти выходные?»

Профессор Лис распечатал целую листовку, чтобы встреча клуба выглядела как официальный поход, который спонсируется школой, но мама едва на нее взглянула и сразу дала добро. Теперь я понимаю, что она заканчивала последние задачи и думала только о работе.

Я старалась не воодушевляться предстоящей встречей клуба, но у меня не получалось. Я только о ней и думала.

А теперь, возможно, и не пойду. Потому что мама в кои-то веки закончила работу раньше срока.

– Ты закончила с этой компанией? – спрашиваю я. Голос хрипит. – Уже?

Мама замирает над миской для салата, которая была у нас в семье, наверное, с момента моего рождения.

Она пытается понять мой тон. И я пытаюсь тоже. Мы обе не знаем, что делать с абсолютной паникой, прозвучавшей в моих словах.

– Нет, милая. Просто доделала одну из презентаций раньше срока. Мы здесь еще на несколько недель. Дом арендован до конца октября, так что, даже если я и закончу раньше, мы пробудем здесь до следующего проекта. В «Волш Вебб Груп» я начинаю работать первого ноября, а в офисе я им нужна буду только в декабре, так что…

Кажется, я выдыхаю громче, чем мне хотелось, потому что мама замолкает и поднимает бровь. Затем откладывает салатные щипцы и вытирает руки о полотенце.

– Все в порядке?

Я стараюсь говорить обычным, ничего не выражающим голосом. Стараюсь вспомнить, что переезда нужно ожидать, а не бояться.

К концу нашего пребывания в Сиэтле я с нетерпением ждала отъезда. Очевидно, мне хотелось оказаться как можно дальше от того-кого-нельзя-обсуждать-и-вспоминать, а еще мне всегда интересно увидеть новый город. Обычно.

Проще плыть по течению, чем тратить время, раздумывая о том, что все могло быть по-другому. Я перестала переживать об оставленных друзьях, и увлечениях, и кружках еще классе в пятом и стала видеть в переездах приключение, шанс воссоздать себя или усовершенствовать свою персону в новой обстановке.

Но здесь, сейчас, я чувствую…

– Все в порядке, – говорю я маме. И, прежде чем она успеет засомневаться в моем ответе, подхожу к плите, надеваю рукавицу и заглядываю внутрь. Решив добавить капельку правды к своим словам, я продолжаю: – Мне просто хотелось сходить на встречу клуба натуралистов в эти выходные.

Мама все еще странно на меня смотрит, и я меняю тему:

– Сыр пузырится. Мне вытащить?

– Будет готово через десять минут, – говорит мама. – И, кстати говоря, достанешь еще одну лазанью из холодильника? Я приготовила ее для Сэма и его родителей в качестве благодарности за то, что он тебя подвез. Скажи, чтобы передал маме: выпекать на ста девяноста градусах минут сорок.

Мне не хочется сейчас встречаться с Сэмом, пока в венах еще бурлит адреналин. Но я не могу придумать нормальную отговорку, чтобы избежать встречи и при этом не вызывать у мамы еще больше подозрений, так что достаю блюдо и отправляюсь к дому Джорданов.

Дверь открывает отец Сэма. Интересно, это будет наш новый шаблон? Я буду встречаться с мистером Джорданом в дверях и дырках в заборе? Интересно, будут ли его глаза всегда так знающе блестеть, словно он прекрасно понимает, что творится в головах у «нас, детей»?

Может, он и правда понимает, потому что после «Здравствуй, девочка в заборе», говорит:

– Вижу, ты научилась пользоваться дверью – мой тебе поклон. Ты хочешь увидеться с моим сыном или оставить приготовленное мамой блюдо и скрыться в сумерках?

Интересно, может ли он прочитать неуверенность на моем лице? Я пытаюсь придумать ответ, когда с лестницы спускается Сэм и наши взгляды тут же притягиваются друг к другу.

– Привет, – произносим мы одновременно и оба смеемся.

В качестве объяснения я показываю алюминиевую миску.

– Мама вам передала. Это лазанья. О, я должна сказать твоим родителям, сколько ее выпекать, но я забыла. – Поворачиваюсь к мистеру Джордану. – Я забыла, – повторяю уже ему. – Простите.

Сэм подходит ко мне, встает очень близко. Если я дерну пальцами, смогу дотронуться до его руки. Но я не двигаюсь.

– Я схожу с ней, – говорит Сэм отцу. – Узнать температуру выпекания и все такое, да?

Мистер Джордан кивает и забирает у меня лазанью:

– Да, но потом сразу назад. Скоро придет твоя мама и мы будем праздновать ее повышение. Нова, мы все запишем и съедим лазанью завтра. Передавай маме спасибо.

– Конечно, – говорит Сэм. – Сразу назад.

Улыбка мистера Джордана так похожа на улыбку Сэма. Если бы я не знала, не помнила о жизни «до», я бы даже не сомневалась в том, что это его биологический отец.

До моего дома рукой подать. Практически в буквальном смысле. Сэм, видимо, тоже это понимает, потому что его обычный широкий шаг становится до смешного замедленным и коротким.

– Выглядишь как неуклюжая балерина, – говорю я ему.

– Я и есть неуклюжая балерина, – парирует он. – Тренер постоянно заставляет нас выполнять балетные упражнения, чтобы улучшить работу ног. У меня всегда ужасно получается. Ну, не хуже всех, но близко к этому.

Мы уже почти у моего дома, и, чувствуя, что время на исходе, я выпаливаю:

– Так хорошо.

Потому что правда хорошо. Идти рядом с ним, не чувствуя давления со стороны. Почти как в жизни «до», когда мы были маленькими и «правда обещаний» еще не существовало, потому что мы знали, что будем видеться каждый день.

– Ты так говоришь только потому, что я не заставил тебя возвращаться через дырку в заборе, – смеется Сэм.

После наступает мгновение тишины, однако я не назвала бы ее некомфортной. Такая тишина наступала в нашем детстве в промежутках между громкими речами правителей Улиткограда и столкновениями игрушечных машинок.

Мне нравится эта тишина. Хочется нарушить ее вопросом о «Краше», как вдруг воздух прорезает высокий мелодичный голос:

– Сэм! Сэмми! Подожди!

Я уже видела Эбигейл Шепард – в мой первый день в этой школе, когда она стояла у доски и рассказывала про личностный тест, и в другие дни, когда она была рядом с Сэмом, а я не могла отвести от нее глаз.

Она симпатичная – и это еще слабо сказано. У нее длинные светлые волосы, почти как у Лиэнн, только у Лиэнн они похожи на русалочьи, а у Эбигейл блестят, как у супермодели.

Она одета в комбинезон с лифом-бандо и шлепки. Если бы я надела такое, то выглядела бы как маленькая девочка в косплее куклы Барби, но на Эбигейл комбинезон смотрится естественно и уместно.

Люди следуют шаблонам. Я видела десяток Эбигейл в десятке городов: победители генетической лотереи, которые спокойно плывут по жизни. И почти всегда выбирают себе в партнеры кого-то похожего.

Она притягивает к себе Сэма – ужасно напряженного, – вынуждая его наклониться, и целует в щеку.

– Привет, милый. – Она улыбается. И продолжает улыбаться, повернувшись ко мне, без единого намека на язвительность или ревность. – О, привет! Ты новенькая, да?

Кажется, я пытаюсь улыбнуться в ответ, но не уверена, что у меня получается.

– Привет, да. Я Нова. – А затем, видимо, решив, что ситуация недостаточно неловкая и нужно ее усугубить, я показываю на себя и на Сэма. – Мы соседи.

– Ага, – соглашается Сэм странным голосом. – Я провожаю ее домой, хотим спросить у ее мамы про лазанью, которую она передала.

Я жду. Осознания предательства, вспышки неуверенности в себе, которая превращается в пожар ярости и боли, жду, когда Эбигейл поймет, что ее парень проводит время с другой девушкой наедине.

Не дожидаюсь. Эбигейл выглядит так, будто я сообщила, что небо голубое, а вода мокрая. Ей абсолютно все равно.

– Клево, – говорит она. – Не против, если я присоединюсь?

Она пристраивается к нам, кажется не услышав нотки безумной паники в сдавленном, но при этом чересчур радостном голосе Сэма, когда он произносит: «Конечно!»

Я жду неловкого молчания или того, что Эбигейл будет общаться с Сэмом, демонстративно игнорируя меня, но вместо этого Эбигейл идет рядом со мной, так что я оказываюсь между ней и Сэмом.

Напряжение между нами сильное, хоть я и напоминаю себе, что у Эбигейл нет причин для беспокойства. Мы с Сэмом столько раз обсуждали, что не хотим ничего менять, особенно в том, что касается его отношений с Эбигейл и моего отсутствия отношений с кем бы то ни было.

– Ты с нами на английском, да? – спрашивает Эбигейл. – Сидишь сзади? Я не знала, что вы с Сэмми соседи! Садись с нами на уроке. – Она охает, будто ей пришла в голову идея. – И в столовой тоже! Поверить не могу, что Сэм тебя не позвал. – Она замолкает и смотрит на него сурово. – Грубиян.

– Места нет, – говорит Сэм.

Его голос осторожный и ровный, но комментарий меня все равно кольнул. При том что аргумент вполне резонный, при том что мы ходим по краю между тайным и личным, отчасти мне все равно обидно, что он не ухватился за идею быть ко мне ближе на единственном нашем общем уроке. Хоть мы оба и знаем, какая это плохая идея. Мы так договорились.

Но все равно.

Смех Эбигейл похож на перезвон колокольчиков, и пение птиц, и на другие приятные уху вещи.

– Мы подвинем Лиса, – дразнит она.

– Мне нормально и сзади, – говорю я. – Не хочу занимать чужое место, когда мне уезжать меньше чем через месяц.

Не знаю, что я такого сказала, но, прежде чем я успеваю войти в калитку, ведущую к дому, Эбигейл хватает меня за плечо, словно мы подруги детства.

– О. Мой. Бог! – говорит она. – Ты успеешь на бал выпускников!

Я, конечно, не могу видеть свое лицо, но, наверное, оно выглядит глупо, как и лицо Сэма, который смотрит на Эбигейл так, словно та потеряла рассудок.

– Она не хочет идти на бал выпускников, – говорит он Эбигейл.

Это правда, но опять: почему он так это сказал? Словно это последнее, чего я хочу. Словно совершенно невозможно, чтобы я, Нова Эванс, захотела пойти на танцы. Словно это ниже моего достоинства.

Так это прозвучало, и по какой-то причине – может, потому, что меня смущает присутствие Эбигейл, – я начинаю злиться.

Если даже я не знаю себя, он уж точно меня не знает. Что, если Нове Эванс нравится ходить на танцы, красиво одеваться и ярко краситься? Если я, упаси господь, хочу узнать, каково это – участвовать в нормальном шаблонном школьном мероприятии, разве это делает меня менее доброй и благосклонной правительницей Улиткограда или плохой подругой?

Я так не думаю.

– Конечно хочет, – возражает Эбигейл. – В этом году будут сморы[3].

Вот бы потрескавшаяся асфальтовая дорожка, ведущая к дому, казалась знакомой, а не чужой, вот бы Сэм, и Эбигейл, и Лис, и Лиэнн были моими друзьями, ради которых мне захотелось бы красиво нарядиться, а не временными приятелями в череде временных приятелей.

Но дорожка кажется чужой, а они мне не друзья.

Я знаю, что это к лучшему. Попытки пустить корни заканчиваются нарушением обещаний и длинными паузами между сообщениями, которые в конце концов вообще перестают читать.

Я сама иду по краю. Мне интересен Сэм, и результаты глупого теста, и мальчик, который был, и мальчик, который неловко мнется передо мной.

Боюсь, что скоро упаду.

– Я правда не смогу пойти, – обращаюсь я к Эбигейл. – У меня нет платья и…

– Мы достанем тебе платье, – говорит она так, словно это просто. – Скажи, что пойдешь! У нас еще есть место в лимузине!

Перепуганный вид Сэма почти окупает все остальное – это, наряду с другими причинами, которые, как я себя уверяю, вполне взрослые и жизненные, а вовсе не мелочные и детские, – и заставляет меня пожать плечами и сказать:

– Что ж, может, и пойду.

Глава 11

Сэм

Эбигейл не остается на ужин, но провожает меня домой. Она теребит ожерелье, опускает руки, потом снова трогает украшение.

Она чем-то взволнована.

Она не была такой, когда мы прощались с Новой. По настоянию Эбигейл они обнялись. Мы с Новой переглянулись, пока Эбигейл сжимала ее, как старую подругу. Словно это они воссоединились после многих лет. Но нет, просто Эбигейл такая. Она дружелюбная. Пытается снять напряжение.

Пора мне отплатить ей тем же.

Я перехватываю ее руку, которая тянется к застежке ожерелья, оказавшейся рядом с кулоном в виде желтой розочки. Поправляю украшение вместо нее.

– Мама говорила, это значит, что о тебе кто-то думает, – говорит Эбигейл.

– Я о тебе думаю, – говорю я.

Это правда. Я много думал о Нове, но и Эбигейл всегда в моих мыслях, где-то рядом.

Я все смотрю на желтую розочку, когда Эбигейл тянется вперед и целует меня.

– Мы в порядке, – говорит она.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

– Да.

* * *

За ужином мы празднуем и мамино повышение, и мою спортивную награду. Несмотря на все мои попытки вернуть разговор к маминому событию, мы все равно возвращаемся к моему.

– Скоро нужно устроить семейное собрание, – радостно говорит мама. – Лучше всего выставить дом на продажу весной, и мы всегда можем пожить у моих родителей, если…

– Стоп, стоп, – перебиваю я. – С каких пор мы решили продавать дом?

Мама с папой замирают с вилкой у рта и смотрят на меня так, будто я с ума сошел.

– Какой университет ты ни выбрал бы, мы бы хотели приходить на твои игры, – говорит мама таким тоном, словно это очевидно. – Мы не можем позволить себе два дома и оплату колледжа. – Она смеется.

– Мы переедем поближе, чтобы приезжать на игры, но не слишком близко, чтобы тебе не казалось, что любимые родители дышат тебе в затылок. – Папа тоже смеется. – Не бойся. Мы не будем внезапно объявляться в кампусе. Нам просто хочется посмотреть, как наш сынок играет. Если ты решишь не идти в профессиональный спорт, это может быть наш последний шанс, и мы хотим насладиться каждой минутой.

«Если решу не идти в профессиональный спорт». Как будто это от меня зависит. Как будто они вообще рассматривают такую возможность.

– В этом году день подписания[4] – первое февраля, – напоминает мама, как будто эта информация не успела отпечататься у нас в головах.

Живот крутит. Сомневаюсь, что из-за чесночных узелков.

– Да, но я могу до апреля думать, идти ли в первый дивизион, да?

– О, ты поймешь раньше, – говорит папа. – У нас есть твои топ-три, так что остается только решить и…

Он продолжает говорить. Я перестаю слушать, натренированно улыбаюсь и киваю. Смутно улавливаю что-то про «Сиэтл» и «Алабаму». Мама смеется над комментарием отца, словно это была лучшая шутка в мире. Может, так и есть, поэтому я тоже смеюсь на всякий случай.

Я любил помечтать, что во время подобного ужина встану, хлопну по столу и заявлю: «Мама, папа, я больше не хочу играть в футбол». Но это были только мечты. Они готовы переехать и оставить любимый дом. Мама собирается бросить гардении и новую должность. Отец – друзей, которых знал еще до моего приезда.

Я не могу сказать им нет. Сколько они потратили денег, времени и усилий?

Поэтому я отпускаю мысли к дыре в заборе и девочке на той стороне.

Если бы я был разумным человеком, я бы дождался выходных и встречи клуба натуралистов и поговорил бы с Новой тогда.

Если бы я был хорошим человеком, я бы просто… не говорил с ней вообще.

Но, как только мы возвращаемся домой и родители уходят к себе, я пролезаю через забор и под окном шепотом кричу ее имя.

Она не отвечает.

Даже после четырех идеально кинутых камушков, которые я позаимствовал из маминого сада.

Но мне нужно ее увидеть. Ужин с родителями сбил меня с моей привычной орбиты, и теперь я лечу сквозь Вселенную без опоры, без спутника, уже не помня, кружился ли я когда-нибудь вокруг другого человека.

Поэтому я делаю большую глупость. Вместо того чтобы постучать в дверь и, возможно, попросить у ее мамы разрешения в такой поздний час поговорить с Новой или просто ей написать, я лезу на дерево у ее окна.

В начале каждого сезона, до начала учебного года, у нас по две тренировки в день, на которых мы пашем до изнеможения. В это время тренеры, особенно старшие, толкают нам лекции о «снижении рисков», «ваше тело – ваш инструмент», бла-бла-бла. Обычно они подразумевают под этим наркотики, алкоголь и незащищенный секс, но в этом году тренер Пембертон рассказывал про неосторожное вождение и – что странно – про лазанье по деревьям и прыжки на батутах: «Парни, вы же не хотите поставить под удар свои шансы играть в университетской команде из-за какой-нибудь глупости. А то залезете на дерево, сломаете руку и половину сезона просидите на скамейке запасных».

Его слова эхом раздаются в голове, а затем превращаются в рев: ветка под правой ногой сгибается, и через мгновение я шлепаюсь спиной на землю.

Окно спальни Новы открывается, озаряя стену слабым светом лампы. Лежа на траве, я вижу лишь ее силуэт в кольце света, напоминающий мне свечи со святыми из продуктового.

– Сэмми, – шипит Нова. – Какого хрена? Что с тобой не так?

Второй раз она при мне ругается, и воспоминание о первом заставляет меня засмеяться. Видимо, Нова решает, что я стукнулся головой. Она мило ворчит и говорит:

– Не двигайся и никуда не уходи. Я спускаюсь.

Первый раз она выругалась, когда мы сидели в дыре в заборе. Придумывали имя жуку, которого Нова нашла в школе и «весь день носила в пустом ланч-боксе», как она гордо заявила, чтобы подселить его в Улиткоград.

– Ему нужно имя, – сказал я ей.

– Да, и мне кажется, – сказала Нова, – ему подойдет Сукин Сын.

Я давлюсь слюной. Удивительно было слышать такое ругательство из уст Новы, а не от родителей.

– Ты знаешь, что это значит? – спросил я, уверенный, что она понятия не имеет.

– Оно означает того, кого ты любишь, – сказала Нова. – Я услышала в фильме, который мама смотрела. Тетя ударила мужчину по щеке и сказала: «Я люблю тебя, сукин сын», а затем они поцеловались, так что ему, наверное, понравилось.

– Нет, оно другое значит, – сказал я ей и тут же продолжил, чтобы избежать очевидного вопроса: – Может, Элвин? Как в «Бурундуках»?

Моя тактика не сработала.

– А что тогда оно значит?

Мне не хотелось, чтобы ругательства звучали рядом со мной и Новой, но я слышал их от мамы и папы. Это выражение я ненавидел сильнее остальных: ведь слово «сын» родители в другом контексте не употребляли. Я не желал такого бедному жуку.

– Что-то плохое, – наконец ответил я. – Это плохие слова.

Нова моргнула, и я подумал, что она продолжит задавать вопросы, но она просто пожала плечами.

– Ладно, – сказала она. – Так как его назовем?

Теперь рядом со мной стоит повзрослевшая Нова, тяжело дыша и покраснев, хотя, может, мне только так кажется в слабом свете далекой лампы.

– Сэм, – говорит она и кладет ладони мне на щеки, как в прошлую пятницу. Я так и привыкнуть могу. – Сэм, ты ударился? Ничего не сломал? Мне…

– Помнишь жука? – спрашиваю я.

Нова наклоняет голову.

– Господи, – тихо говорит она. – У тебя сотрясение. Очень сильное сотрясение. Я звоню девять-один-один. Зову твоего отца. Я…

Она замолкает, когда я убираю ее ладонь от щеки и подношу ко рту, чтобы заглушить смех. Не работает.

Она вырывает ладонь из моей руки и вскакивает на ноги.

– Я позову твоих родителей, – говорит она.

– Не надо. – Я кряхчу и сажусь на траву. Кости болят, но как после тяжелой тренировки, а не как при переломе. – Я в порядке. Просто ушибся.

Нова не смотрит на меня. Она стоит повернувшись к дыре в заборе, словно хочет юркнуть туда, как кролик в нору, и оповестить моих родителей.

– Нова, – говорю я. – Серьезно. Просто… присядь со мной на секунду. Я в порядке.

Она садится, медленно, осторожно – готовая, чуть что, лично вызвать скорую.

– Сколько можно так встречаться? – шутит она, но голос ее дрожит.

Я ее напугал.

Игнорируя обжигающее чувство в груди, я поворачиваюсь и притягиваю ее к себе.

Если говорить о площади соприкосновения тел, то так близки друг к другу мы еще не были. Мне больно – то ли потому, что я свалился с дерева, то ли потому, что скоро нам придется отпустить друг друга. Я стараюсь не обращать внимания на эту боль и продолжаю ее обнимать.

– Прости, – говорю я. – Не нужно было лезть на дерево.

– Мне надо было подойти к окну, – отвечает она мне в плечо. – Но я злилась и дулась. А еще я в тот момент работала над списком колледжей, направлений и увлечений, поэтому решила… тебя игнорировать.

Ее волосы пахнут ванильной свечкой. Ее лицо где-то рядом с моей подмышкой, и мне щекотно, когда она выдыхает, но я ни за что на свете не сдвинусь.

– Почему ты дулась? – спрашиваю я.

Я думал, что ответа придется подождать, но, похоже, Нове не терпелось мне все высказать.

– Потому что ты сделал то, что мы обещали друг другу, и при Эбигейл обращался со мной как с обычным человеком, а не…

Сердце застревает в горле.

– А не что?

Теперь она заставляет меня подождать. Хуже того, она выпрямляется, выскальзывая из-под моей руки, и мы больше не обнимаемся.

– А не как с королевой Улиткограда.

– Но ты всегда будешь королевой Улиткограда, – говорю я. – Я думал, мы не хотели этим делиться, и…

– Мы и не хотим, – перебивает Нова. – Ну, не хотели. Не хотим. Я просто…

Она встает. Не похоже, что она бросится к моему дому сквозь дыру в заборе и притащит родителей, которые прочитают мне лекцию о том, как опасно лазать по деревьям, поэтому я остаюсь на месте. Мне уже не хватает этого ощущения – когда она сидела со мной в обнимку.

– Я не знаю, чего хочу, – признается она. – Вот в чем проблема. Если мы продолжим скрывать ото всех нашу дружбу, мы можем себе навредить. Ты можешь навредить себе буквально. Эбигейл может пострадать. Я знаю, мы уже… – Она замолкает и смеется, но смех этот горький. – Я знаю, мы ходим вокруг да около, но, может, это все неправильно. Может, мне не стоило сюда приезжать. Ну, если бы мама взяла другое назначение, если бы я не переехала на эту улицу, мы бы продолжали существовать в воспоминаниях друг друга. Нам бы не пришлось делать…

– Это, – заканчиваю я за нее.

– Это, – повторяет она.

Тот, кто придумал человеческие тела, правильно поместил сердце в грудь, потому что его биение в горле мне совсем не нравится.

Ее следующие слова ощущаются как очередной конец, хотя они мало чем отличаются от предыдущих.

Только в этот раз нет «правда обещания», которое могло бы вернуть нас друг к другу.

Только – неохотный, мне кажется, – компромисс:

– Мы будем видеться, и общаться, и все такое. Но, наверное, нам надо перестать заниматься…

– Дырами в заборе? – спрашиваю я. – Клубом натуралистов по выходным? Встречами под окнами?

Она слегка пожимает плечами, глядя в землю:

– Да.

Зря я пришел к ее окну. Может, утром она бы думала по-другому. Может, поняла бы, что встреча с Эбигейл ничего не значила.

А так мы оба испугались и теперь принимаем последствия.

– Домой сам дойдешь? – спрашивает она. – Или тебе помочь?

– Я в порядке, – отвечаю я.

Ложь. И Нова это понимает. Она делает движение в мою сторону, словно хочет взять меня за руку, но останавливается.

– Хорошо, – говорит она. – Эм-м, напиши мне, когда дойдешь. Чтобы я знала, что ты не упал в обморок, поднимаясь по лестнице или где-нибудь еще.

– Хорошо, – отвечаю. – Напишу.

– Хорошо.

Мы стоим друг напротив друга, сложив руки. Никто из нас не двигается. По улице проезжает автомобиль, из которого доносятся басы.

Я понимаю, что жду, когда она уйдет. Жду, когда она порвет связывающую нас нить, скажет, что все кончено. И – в момент внезапного озарения – я осознаю, что стою здесь не просто потому, что хочу провести с ней столько времени, сколько она позволит. Я хочу, чтобы она сделала самое трудное, неотвратимое. Я хочу, чтобы Нова попрощалась первой.

Интересно, устала ли она от этого? Хуже ли ей от этого?

Какой же я дерьмовый король Улиткограда, если всегда заставляю ее нести такое бремя.

– Доброй ночи, – говорю я ей, умирая внутри. – Я напишу, когда буду дома.

– Только не лезь через дырку в заборе, пожалуйста, – говорит она с облегчением в голосе. – Не хочу, чтобы ты головой ударился.

– Хорошо.

И это последнее, что я ей говорю, если не считать короткого сообщения: «Дома».

Глава 12

Нова

Мы сказали, что сказали. И я знаю, что мы оба говорили серьезно, но прошло уже несколько дней, а в окно не прилетают камешки, никто не точит бесконечно карандаш у моей парты, чтобы шепнуть мне пару слов (он стал писать ручкой), мы не сталкиваемся в коридорах, хотя я чаще обычного отпрашиваюсь в туалет.

Этого я и хотела, но сегодня мне пришлось радикально пересмотреть свои жизненные выборы: перед первым уроком меня поймала Эбигейл, за которой со страдальческим видом тащился Сэм.

Мы оказались так близко впервые с того вечера, когда Ромео упал с башни, а Джульетта сказала ему возвращаться к Розалине, чтобы спасти их обоих от мучительной смерти.

– Но. Ва. – Эбигейл произносит два слога моего имени как отдельные слова. – Сэмми говорит, ты не хочешь идти! Скажи, что это неправда.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть Сэму в глаза. Это тяжело, потому что он стоит прямо передо мной, а его девушка ведет себя так, будто мы друзья и были ими много лет.

Вот, кстати, еще шаблон: взрослые часто говорят о жестокости подростков, и я не утверждаю, что люди не могут быть жестокими, но чаще всего меня принимают в круг. Может, из-за того, что я новенькая: им интересно, подхожу ли я им, а единственный способ это выяснить – притвориться, что я кусочек пазла из их коробки. Но я так не думаю. Мне кажется, на свете есть такие люди, которые по каким-то своим причинам пытаются включить в свой круг новых знакомых.

Эбигейл – такой человек.

– Ей не обязательно идти, Эбигейл, – говорит Сэм. Он тоже изо всех сил старается на меня не смотреть. – Нам не обязательно заполнять весь лимузин. Мы уже разделили стоимость и всё оплатили.

Несколько лет назад я прошла через почти-чирлидерский период жизни. Я ходила в танцевальную команду – те же вайбы, те же шаблоны. Жизнь вращалась вокруг футбола и всех его великолепных торжеств. Все эти вечера выпускников, показательные выступления, плей-оффы – в таких городках они наравне с религиозными праздниками. В старшей школе «Тайлер» все точно так же. Повсюду стали появляться плакаты с напоминанием, что лучше купить билеты заранее – чтобы сэкономить пять долларов. Даже учителя перед уроками заговаривают о грядущем вечере. Некоторые добавляют, что будут присутствовать в качестве сопровождающих, но просят нас не переживать, потому что они «будут вести себя нормально».

Мое нежелание идти на бал выпускников казалось бы странным в любой школе.

Эбигейл смотрит на Сэма так, будто тот сошел с ума.

– Еще больше причин пойти! Бесплатные места для нее и ее спутника, – говорит она.

– У меня нет спутника, – быстро уточняю я.

– Тогда ты точно поедешь в лимузине, – говорит Эбигейл, будто отсутствие у меня спутника все решает. И, видимо, это правда так, ведь она добавляет: – Можешь пойти с Хейденом. Он из футбольной команды и тоже без пары. Вот и будете с ним танцевать медляки, чтобы не скучать в одиночестве.

Я не выдерживаю и смотрю на Сэма. Смотрю на Сэма и уже не в первый раз жалею, что вообще здесь оказалась.

Потому что в прекрасном, идеальном мире он был бы свободен, а я бы уже разобралась со своими проблемами и мы правда смогли бы вернуться к тому, что было между нами раньше.

Но Сэм ясно дал понять, что идет по своему пути, я еще яснее дала понять, что ищу свой. Кажется, такие ситуации называют тупиковыми. Мы не живем в прекрасном, идеальном мире.

Сэм не Лиам. Я это знаю. Сэм хороший и добрый – Лиам таким не был, но я начинаю задумываться… Если Лиам был хотя бы наполовину так же растерян, как я из-за Сэма, может, он не специально повел себя жестоко, когда наобещал всякого слишком многим.

Порой, давая обещание, ты не осознаешь его значимость, но в этом-то и смысл обещаний: выполнять их несмотря ни на что.

И я не хочу, чтобы Сэм из-за меня нарушал обещания. Особенно перед Эбигейл, к которой, несмотря на мою неохоту и гримасы Сэма, я действительно начинаю проникаться симпатией.

Но не настолько сильно, чтобы вместе идти на бал выпускников и тем более с каким-то непонятным парнем, с которым я даже не знакома.

– Я не знаю, – говорю я, не отводя взгляда от Сэма.

У Сэма же, кажется, скоро сведет челюсть, если он сию секунду не расслабится.

– Покупаем платье, – заявляет Эбигейл. Похоже, она приняла мою нерешительность за желание пойти на вечер. – Сегодня, после тренировки. Договорились? В двенадцатом классе точно нужно…

– Она в одиннадцатом, – встревает Сэм.

– В одиннадцатом классе точно нужно сходить на бал. Давай, будет весело!

Я моргаю.

– Ну, может быть…

Я бросаю на Сэма взгляд, мол, «помоги мне отвертеться», а он, видимо, считав это как «помоги, видимо, придется пойти», говорит:

– Может, и Лиэнн пригласить? Лис упоминал, что она не хочет ехать в магазин за новым платьем, но, вероятно, если ты ее пригласишь, Нова, она присоединится.

Я жду, что Эбигейл вежливо, но твердо откажется от идеи, ведь это тоже шаблон: чирлидерши относятся к окружающим, особенно к музыкантам, с высокомерием. Зачем присоединять к группе тех, кто уже нашел свое место?

Но Эбигейл продолжает удивлять.

Она танцующей походкой удаляется от нас по коридору, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идем мы за ней или нет, – а мы идем, на расстоянии, не глядя друг на друга, хотя, клянусь, моя кожа горит от присутствия Сэма.

– Лиэнн Абрамс! – кричит Эбигейл. – Пожалуйста, пройдите в начало коридора.

За спиной раздается голос Лиэнн:

– Кто-нибудь ей скажет, что «начало» относительно?

– Она хочет позвать тебя с нами на шопинг, чтобы купить что-то для бала, – говорю я ей. А затем, вдруг ощутив отчаянное нежелание оставаться наедине с абсолютно незнакомой мне девушкой Сэма, я добавляю: – Пожалуйста, поехали с нами.

Из ниоткуда появляется Лис. Мы словно в школьном ситкоме, где группы друзей собираются вместе, несмотря на разное расписание уроков.

– Поехали куда? – спрашивает он.

Лиэнн закатывает глаза:

– Ты их подговорил? Я же сказала, что не хочу покупать платье. Я и на вечере-то буду минут двадцать.

Сэм поворачивается к Лису. Я прямо чувствую его облегчение оттого, что появился повод не смотреть на меня. Или, может, я проецирую на него собственные чувства.

– Ты уже успел отбить у своей девушки желание идти на танцы?

Лис вскидывает руки – воплощение оскорбленной невинности.

– У оркестра в воскресенье утром какое-то дружеское соревнование в Эйнфилде. Лиэнн хочет проявить ответственность и, типа, выспаться.

Эбигейл наконец осознала, что мы собрались в другом относительном начале коридора, и вернулась.

– Двадцати минут достаточно, чтобы произвести впечатление, – говорит она Лиэнн. – К тому же, если взять платье без блесток, его можно будет надеть на следующее мероприятие.

Лиэнн подкупает практичность предложения – она выглядит наполовину убежденной.

– Ладно, – говорит она, поворачиваясь к Лису. – Но тогда вам придется зайти со мной за крендельками. И я не собираюсь сама покупать себе крендель, если мне придется потратиться на очередное платье.

– Как будто я упущу возможность съесть крендельки с корицей, – фыркает Эбигейл.

Лис интересуется:

– Почему мы вообще должны ехать?

– Потому что вы преданные и верные бойфренды, – говорит Эбигейл.

– И потому что вы тоже сможете поесть крендели, – добавляет Лиэнн.

При этих словах Лис оживляется. Сэм явно не убежден, что это хорошая идея, но я вижу, как он подыгрывает.

В коридоре раздается звонок, и нам приходится разойтись по своим классам. Я успеваю лишь махнуть Сэму на прощание, и мы с Лиэнн уходим в сторону лаборатории в другом конце школы.

– И как тебя затащили шопиться с Эбигейл? – спрашивает Лиэнн.

Мне кажется, я могу ей доверять и сейчас подходящий момент рассказать упрощенную версию нашего прошлого.

Ничего про шрамы под рукавами, про поцелуи, которые идут туда, куда нужно, даже про Улиткоград. Проще притвориться, что мы с Сэмом просто друзья детства. И также не стоит упоминать про возможное вмешательство Вселенной, которая исполнила за нас «правда обещание».

– Мы столкнулись с ней у моего дома. – Я замолкаю, размышляя. – Мы с Сэмом дружили в детстве. Эбигейл не знает, и Сэм не хочет ей рассказывать.

Я ждала, что Лиэнн удивится, мол, почему мы не упомянули это на встрече клуба натуралистов, но нет. Кажется, ей вообще не нравится совать нос в чужие дела.

– Теперь понятно, – говорит она, равнодушно пожимая плечами. – В смысле, странно было, что Сэм вдруг созвал клуб на встречу. Они этим занимались лет с семи, а меня приглашали всего…

– Погоди, клубу так много лет? – спрашиваю я. – Серьезно?

– О, еще больше на самом деле, – говорит она. – Они с Лисом начали, когда Сэм только переехал в Техас. Кажется, он хотел охотиться на улиток или типа того, и Лису очень понравилось, а потом обнаружилось, что Сэм умеет рисовать, и…

Ее голос затихает. Если бы мы и так не задерживались, я бы отпросилась в туалет.

Он играл с улитками даже после переезда.

Ох, Сэмми.

– Я бы не согласилась на встречу клуба, если бы знала, что мне придется ходить по магазинам с Эбигейл Шепард, – говорит Лиэнн, прерывая мои мысли. – Не обижайся. Я рада, что мы познакомились, но теперь у меня будет меньше времени на вечернюю репетицию.

Не о репетициях Лиэнн я думаю остаток дня. В голове рисуется картинка: маленький Сэм в рубашке с длинными рукавами вырастает здесь, с Лисом и Лиэнн, бродит по недозаповеднику в поисках улиток.

Думал ли он обо мне, когда их находил? Когда рисовал их в тетради, вспоминал, как сидел под деревом, у забора, со мной?

Позже, когда Эбигейл с Лиэнн находят меня в библиотеке, а за ними подтягиваются и ребята после тренировок, я вижу финал своего воображаемого фильма: Сэм с мокрыми после душа волосами, в рубашке с коротким рукавом и с плечами шириной вполовину своего детского роста. Эбигейл обнимает его за талию, а Сэм вымученно улыбается. Меня едва не передергивает.

– Кого я нашла, – говорит Эбигейл нараспев. – Пойде-ем, Нова. Надо успеть в торговый центр, пока не закрылись все хорошие магазины.

– Сэму и Лису не нужно отдохнуть после тренировки?

Последняя попытка спасти если уж не себя, то хотя бы Сэма.

Лиэнн смотрит на меня и смеется:

– Если нам приходится страдать, то пусть мужики тоже страдают.

Эбигейл хлопает Сэма по груди:

– Никому не придется страдать. Мы найдем вам обалденные платья, мальчики посмотрят на дорогой спортивный инвентарь, а потом мы отпразднуем покупки кренделями.

– Чью машину возьмем? – спрашивает Лис.

– В одну мы не влезем, – отвечает Лиэнн. – Придется ехать на двух.

Так я оказываюсь на заднем сиденье автомобиля Эбигейл – она за рулем, Сэм на пассажирском. Мы неловко поспорили на эту тему: Сэм настаивал, чтобы я села впереди, потому что технически это наше, девичье, мероприятие, я назвала его сексистом, он назвал меня упрямой, а потом я сказала: «Это машина твоей девушки – тебе и сидеть впереди», после чего разговор резко оборвался.

Эбигейл ломает все известные мне шаблоны. Когда она запускает двигатель, из колонок раздается не ожидаемая попса, а буквально симфония. После музыки приятный мужской голос объявляет, что мы слушаем классическое радио и, если мы хотим «наслаждаться хорошей музыкой бесплатно», мы можем сделать пожертвование в благотворительный фонд, зарегистрировавшись на сайте и оформив ежемесячные взносы.

Я никогда особо не любила классическую музыку. Да, она очень значимая и умная, но не мое. Хоть это я о себе знаю.

Но, мне кажется, я могла бы ее полюбить. Если бы по-настоящему дружила с Эбигейл, а не тащилась за ней почти против воли.

На светофоре начинается следующая мелодия. Эбигейл возбужденно наклоняется, шлепает Сэма по руке и поворачивается ко мне.

– Эта, – заявляет она со ставшим привычным ударением на каждом слове, – просто бомба.

«Бомбой» оказывается какая-то скрипичная композиция Чайковского. Эбигейл подпевает так, словно это популярный хит, а она – главная бэк-вокалистка.

Сэм поворачивается, едва не задев ее раскачивающиеся плечи, и хочет что-то сказать, но Эбигейл перебивает:

– Нет! Стой, стой, стой! Лучшая часть. Не прослушай.

Не скажу, что она неправа. Играет та же мелодия, что и последние несколько минут, но громче в три раза и всем оркестром. Тяжело не проникнуться, хотя это всего лишь струнные без малейшего намека на Тейлор Свифт.

– Ты права, – говорю я ей. – Бомба.

– О господи, – говорит Сэм. – Не поощряй ее.

От его тона почти смешно, но я слышу неприятную твердость за словами.

Эбигейл вновь шлепает его по плечу, не замечая резкости в его голосе.

– Видишь? – говорит она. – Нова со мной согласна, потому что Нова – умница.

– Нова согласна просто потому, что проявляет вежливость, – парирует Сэм.

Эбигейл не замечает его слегка воинственный тон – в отличие от меня. Если подумать, с тех пор как мы сели в машину, он половину времени ворчал. Может, даже три четверти.

Жалеет, что смешал «до» и «после»? Что мы не остались… кем мы там были и не продолжили тоскливо смотреть друг на друга в коридорах и притворяться, что ничего не будем с этим делать?

От этих мыслей и я, кажется, становлюсь хмурой. Похожим тоном добавляю:

– Я говорю не просто из вежливости. Хорошая была песня.

– Композиция, – поправляет Эбигейл.

– Композиция, да, – говорю я.

Мы заезжаем на парковку у потрепанного «Джейси-Пенни». Надо забыть про случившееся, про то, как Сэм вымещал свои чувства на Эбигейл, но я не могу.

Особенно когда он добавляет:

– Я бы слушал что угодно другое.

Вот опять этот цирк. Неприятное чувство расползается внутри. Он говорит так презрительно, так… не похоже на Сэмми.

Мне становится немного страшно, словно впереди сидит чужой человек, который не знает про Улиткоград, про пикники, не знает ничего.

Словно он притворялся, и теперь, когда мы не прячемся за заборами и встречами клуба натуралистов, наша дружба закончится.

От испуга я говорю довольно резко:

– Тогда домой можешь ехать с Лисом и Лиэнн.

Эбигейл, похоже, считает, что ссоримся мы в шутку, как львята, которые бьют друг друга, не выпуская когтей.

– Вы двое, – она смеется, словно мы с Сэмом всегда были «двумя», – не драться в моей машине. Я только почистила салон.

Может, мы и правда ссоримся понарошку. Может быть. Но это не похоже на игру.

Мы играли, когда копали норки для наших улиток. Мы играли, когда смотрели друг на друга и смеялись без причины.

Мы не играем, когда хмуримся друг на друга, пока девушка Сэма распинается о классической музыке.

Если кто и замечает, что мы с Сэмом не разговариваем по пути с парковки в торговый центр, то решает промолчать.

* * *

По ощущениям мы примеряем платья несколько часов, хотя телефон утверждает, что прошло всего тридцать минут. Лиэнн уходит на поиски туфель для своего платья («для полного эффекта»), и в примерочной остаемся только мы с Эбигейл.

Из зала доносятся низкие голоса Сэма и Лиса, но они так далеко, что мы с Эбигейл как будто правда одни.

Она примеряет платье на размер больше нужного. Волшебным образом она подоткнула его так, что платье село идеально. Я наблюдаю, как она крутится перед зеркалом, сооружая идеальный наряд, который не собирается покупать. Сидя на крошечном стульчике в углу самой большой примерочной в таком же замысловатом розовом платье, я ощущаю, будто мы снимаемся в эпизоде «Бриджертонов».

– Прости насчет Сэмми, – говорит Эбигейл.

Меня так удивляет извинение, которое вовсе не она должна была приносить, что я не успеваю ответить. Эбигейл продолжает:

– Он бывает таким, раздражительным. Обычно он другой, клянусь. Просто иногда… – Она замолкает.

Я знаю ответ на свой вопрос, по крайней мере ответ Сэма, но мне хочется услышать версию Эбигейл.

– Как вы начали встречаться?

Эбигейл улыбается:

– Звучит банально, но клянусь, этот мальчишка меня спас. Пригласил меня на бал после того, как мой парень мне изменил, но дело не только в этом.

Ее взгляд странно затуманивается.

– Не хочу ударяться в философию, – она смеется, – но тебе, типа, не страшно? Быть старшеклассницей? Я знаю, ты еще не в двенадцатом, но… – Она замолкает, вздыхает. – Короче, иногда мне очень, очень, очень страшно думать о будущем, я не знаю, куда я иду и что делаю, но Сэм помогает мне обрести баланс. Потому что, что бы я ни выбрала, он меня поддержит, как и я поддержу его, понимаешь?

Лиэнн вернется в любую минуту. Наверняка есть более элегантный способ произнести слова, которые крутятся у меня в голове, но я его не нахожу, поэтому говорю как есть.

– Меня тоже бросили. – Я сжимаю в руках бледный шифон платья. – Так что понимаю. А еще понимаю твой страх о будущем.

И это правда. Когда она выложила свои тревоги, мне показалось, будто мы с ней параллельные версии друг друга. Обе по разным причинам боимся будущего, обе не можем представить, что ждет нас после школы.

– Надеюсь, ты найдешь своего Сэма, который тебе поможет. – Эбигейл улыбается мне. – Не все парни похожи на тех лузеров, которые нам изменили. Им же хуже. Мы классные.

Смелое заявление от человека, который совсем меня не знает, и тем не менее я улыбаюсь в ответ. Внутри все сжимается, потому что я осознаю один неоспоримый факт: Эбигейл замечательная и не заслуживает того, чтобы ее парень и его старая подруга занимались… чем мы занимались за ее спиной. Конечно, она этого не заслуживала бы, даже если бы не была таким хорошим человеком, но она хорошая, и от этого только хуже.

Лиэнн стучит в дверь примерочной, и я поворачиваюсь открыть, замечая в зеркале застывшую на лице улыбку.

* * *

Сэм

Цунами вернулось. Я пытаюсь с ним справиться, но, похоже, превращаюсь в своего отца.

Не дядю-отца. Биологического. Который кричал, и швырялся вещами, и был ужасным, страшным человеком.

Я ходил к психологу и знаю, что превращение в отца – это мой выбор, но еще знаю термины «травма поколений» и «реактивное ПТСР» и боюсь, что, несмотря на все усилия придерживаться плана, я буду вести себя, как отец.

Я никогда и никому не причинял физическую боль. По крайней мере специально. (Футбол – спорт жесткий, нам всем прилетает.) Но я лучше многих понимаю, что иногда слова ранят не хуже кулаков. Звучит как цитата из детского мультфильма, но это правда.

С тех пор как мы вышли из машины, Нова не сказала мне ни слова. Справедливо. Я вел себя как осел, и все из-за дурацкой радиостанции. Я бы тоже с собой не разговаривал.

Я не оправдываюсь, но, пока я ехал в машине рядом с Эбигейл, как ездил уже сотни раз – только теперь на заднем сиденье была Нова, – мне казалось, что я попал в альтернативную вселенную, где все, чего я хотел, и все, что мне мешало, швырнули в блендер и получилось вот это.

Мы с Новой знали, что это неизбежно. Понимали, что не сможем бесконечно притворяться, что не замечаем друг друга в школе, что однажды нас добьет или присутствие Эбигейл, или вопросы Лиса, или недоумение родителей и нам придется выработать новый план действий, новую стратегию.

С того вечера, когда Нова приходила справиться о моем здоровье после травмы на игре, папа ведет себя немного странно. Смотрит на меня чуть дольше обычного – наверняка волнуется, что я все испорчу, пропущу пас или блок, потому что буду думать о Нове. Он мне такого не говорил, но я это знаю. Из той информации, которой он располагает, это самый логичный вывод. И я не могу сказать, что он неправ.

Реальность настигла нас слишком быстро, и теперь мы с Новой вынуждены взаимодействовать друг с другом в обстоятельствах, которых так старались избежать. Но, пока Нова к ним приспосабливается, я все там же: пытаюсь выстроить защиту для давно законченной игры. Я слишком ненадежен, слишком непостоянен.

Поэтому нужно придерживаться плана: родители будут счастливы, а сюрпризов станет меньше. Из-за сюрпризов я злюсь и сам себя не узнаю.

Однажды я пришел к мистеру Самптеру после школы, и он хмуро отметил, что у меня было бы гораздо больше времени работать с деревом, если бы я «не ходил так часто на тренировки».

Наверняка это был просто небрежный комментарий, но я ужаснулся тому, как быстро разозлился: на него, на родителей, но главным образом на себя. Потому что мне слишком страшно менять план, слишком страшно ранить маму с папой, хотя при одной только мысли, что мне не придется тренироваться, сердце приятно сжимается.

Конечно, я ничего не ответил мистеру Самптеру, но вкладывал в удары молотком куда больше силы, чем требовалось. Сила моего гнева меня пугает.

Я ерзаю на диванной подушке, пытаясь вернуть себя в настоящее.

Нова, Эбигейл и Лиэнн закрылись в примерочной. Я слышу визги Эбигейл, вжиканье молний и ругательства, когда в них застревает ткань, размышления Лиэнн о том, насколько этично покупать платье, которое она наденет всего дважды, утверждения Новы, что все платья на ней смотрятся одинаково, на что Эбигейл отвечает: «Вовсе нет!»

Мы с Лисом сидим в зале на диванчиках, которые только выглядят удобными. Лис то печатает в телефоне (заметки для сочинения по английскому – вот зубрила), то кричит слова поддержки, словно девчонки участвуют в спортивном состязании, а не примеряют платья: «У тебя все получится, Лиэнн!», «Ты к этому готовилась!», «Первый кларнет в оркестре, первое место в наших сердцах!»

Последний комментарий заслуживает неодобрительного взгляда работника магазина и хохота из примерочной. Не в первый раз я завидую тому, как Лис живет в этом мире.

Весь вечер ощущается совершенно нереальным. То я пытаюсь сообразить, как сказать родителям, что я снова хочу ходить к психологу, то смеюсь и уминаю крендельки с Лисом, который утверждает, что не съест всю пачку сам, но подозрительно глядит на каждый съеденный мной кусочек.

Уже в другом магазине – маленьком, специализирующемся исключительно на вечерних платьях – я осознаю, что наша шопинг-экспедиция, похоже, близится к окончанию. Какое облегчение.

Я хочу домой. Можно сказать, что мне нужно разобраться в своих чувствах, но на самом деле я просто жутко устал после тренировки, поездки на машине, устал притворяться, что все в порядке, план в порядке, я в порядке. Хочу уткнуться лицом в подушку и вдыхать ее странный влажный запах, пока не усну.

Из-за занавесок примерочных доносится какой-то шум. В одной из них Нова, в другой – Лиэнн и Эбигейл. Похоже, принимается решение: Лиэнн с Эбигейл должны сбегать в другой магазин и взять платье, которое Лиэнн сначала отложила, но которое теперь оказалось тем самым, но это платье было последним, так что его нужно забрать именно сейчас, потому что магазин закрывается – девчонки срочно проверяют часы и телефоны, – о господи, через пять минут.

– Какого оно цвета? Я сбегаю и возьму! – кричит Лис, тут же подключившись к ситуации.

Лиэнн уже дважды сказала, что вернется за ним потом, на неделе, но Эбигейл убеждает ее, что «так рисковать нельзя».

– Синее, синее! – кричит Эбигейл Лису, словно армейский сержант. – С топом на бретельках! На бретельках!

Лис срывается с места со скоростью пули. Он выскакивает из магазина, бежит сначала не в том направлении, потом разворачивается.

– Он не знает, что такое бретельки, – говорит Лиэнн, выходя из примерочной в своей обычной одежде.

За ней выходит Эбигейл, отбрасывая занавеску в сторону.

– Черт, ты права, – говорит она. – Скорее – если побежим, успеем сами. Сэм с Новой догонят.

По лицу Лиэнн понятно, что ей совершенно не улыбается бежать с одного конца торгового центра на другой, но Эбигейл не оставляет ей выбора.

– Если бы я знала, что будет кардиотренировка, надела бы другую обувь, – говорит мне Лиэнн, закатывая глаза. Но тем не менее устремляется вслед за Эбигейл.

И мы с Новой остаемся одни, разделяемые занавеской и моей злостью после поездки на машине.

Она ничего не говорит, но я знаю, что она все слышала. И понимает, что мы одни.

Наконец я открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, и мое «прости» раздается одновременно с ее раздраженным «застряла».

– Что? – спрашиваю я.

Голос у Новы раздосадованный. Даже грустный.

– Застряла, – повторяет она. – Молния на платье. Сама не могу расстегнуть. Консультантка еще здесь?

Примерочные находятся в главной части магазина. Я оглядываюсь вокруг в поисках консультантов и никого не нахожу.

– Не вижу. Наверное, она в подсобке, – говорю я.

Пауза.

– Тогда тебе придется, – говорит Нова.

Господи.

От мысли, что я окажусь в маленьком, закрытом от внешнего мира пространстве с Новой, да еще буду помогать ей снять платье, мозг закипает. Вдалеке вырастает цунами, грозясь накрыть меня с головой.

– Придерживайся плана, – бормочу я себе под нос, но, видимо, все равно слишком громко, потому что Нова спрашивает: «Что?» – и мне приходится ответить: «Ничего». И в дверь не постучишь – господи, кто придумал примерочные с занавесками? Туда же любой сможет зайти, если захочет.

– Можешь входить, – говорит Нова. – Я не раздета.

Я открываю занавеску и вижу Нову в океане звезд.

Ее платье не похоже на те, которые я видел на прошлых вечерах выпускников. Оно не похоже вообще ни на одно платье, что я видел. Словно кто-то запечатлел ночное небо при помощи телескопа, перенес изображение на ткань и сшил из нее струящееся платье, которое одновременно и окутывает ее фигуру, и свободно ниспадает. Оно черное – или синее, или фиолетовое – с блестящими желтыми звездочками и кристаллами, пришитыми к прозрачному верхнему слою.

Оно великолепное.

Она великолепная.

Я не двигаюсь, все еще сжимая в руке занавеску. Костяшки покалывает. Выражение лица Новы невозможно прочесть.

– Неплохое, – говорит Нова.

Я молчу, и она пытается заполнить тишину:

– Слегка банальное, учитывая мое имя. Нова, как сверхновая? Уже причина выбрать другое платье.

Она говорит то, что приходит на ум, потому что нервничает.

Мне не хочется ее останавливать.

Нова поворачивается к узкому зеркалу, стоящему у стены, и опускает руки. Рукава длинные, как у магов в компьютерных играх.

– И все-таки… Мне нравится, что оно не похоже на другие. Я примеряла более традиционные, и коктейльные на мне не сидят. – Она замолкает, встряхивая юбку. – Знаешь, в чем проблема? Мне очень нравятся звезды. Всегда нравились. Не знаю почему. Я никогда не хотела слетать в космос или типа того, но… Да.

Я не могу ничего ответить, все мое тело одеревенело оттого, что мы стоим в этом маленьком пространстве вместе. И я не знал, что Нова чем-то пахнет, но теперь улавливаю ее запах. Это не духи и не шампунь – это она. Он не цветочный, не сладкий, не фруктовый. Просто Нова.

Как странно, что из всех мест в Соединенных Штатах, во всем мире, мы оказались здесь, в примерочной площадью полтора квадратных метра, снова вместе.

– Кстати, о звездах, ты знал, что с Земли видно только одну сторону Луны? – Я молчу, а Нова продолжает, словно не может остановить поток слов: – Она двигается по одной и той же орбите, и что-то там связано со временем, за которое она совершает обращение вокруг нас и за которое мы делаем круг вокруг Солнца, но мы всегда видим одну и ту же сторону. Странно, правда? – Она замолкает и с подозрением смотрит на меня. – Сэмми, ты в порядке?

Может, дело в ее озабоченном взгляде. Может, в том, как морщится ее носик. Может, в том, что она называет меня именем, которое я ненавижу слышать от других, но обожаю, когда его произносит она. Может, в том, что я знаю: восстановить наши отношения и превратить их во что-то большее, чем дружба, означало бы разрушить все остальное, признаться себе и окружающим, что мне не нравится план моего будущего. Может, дело в цунами.

Какой бы ни была причина, я говорю правду. Ну, часть правды.

– Ты была права, – говорю я. – С самого начала ты была права.

Кажется, она меня поняла, но ее лицо не меняет выражения. Даже бровь не дергается.

Я продолжаю:

– Это… неправильно. Прости.

Нова висит в космическом пространстве, и вместо того, чтобы притянуть ее к Земле, ко мне, я ее отталкиваю:

– Мы не должны… Мы не можем…

Нова делает шаг ко мне, и звезды на ее платье загораются блеском. Она кладет руки мне на щеки. От жара ее ладоней становится тяжелее говорить.

– Прости, – продолжаю я. – Ты была права. Нам хватит «правда обещания», того, что мы нашли друг друга. Это…

– Все в порядке, – говорит Нова. Она не плачет, но голос ее дрожит. – Правда. Я все равно уезжаю через пару недель. Я увидела тебя, узнала, что у тебя все хорошо… Этого достаточно.

– Прости за то, что было в машине, – быстро добавляю я. – Я вел себя как козел. Просто…

– Эбигейл замечательная, – перебивает Нова. – Ты это понимаешь, да? Неважно, что ты думаешь обо мне или… Короче. Если ты не любишь ее так, как она любит тебя, это тоже несправедливо. – Что-то меняется в ее лице, в ее голосе. Кажется, даже плечи распрямляются, когда она говорит: – Эбигейл заслуживает правды, какой бы она ни была. Как бы тяжело ни было ее произнести.

Она похожа на императрицу звезд, повелительницу космоса. Если бы только она могла управлять и временем тоже. Тогда мы смогли бы вернуться назад и распутать последние недели, годы расставания, добраться до самого сердца «правда обещания» и девяноста девяти процентов, которые начинают казаться ошибкой.

Ведь если мы и правда на девяносто девять процентов совместимы, если из-за детского обещания нам предначертано быть вместе, разве тогда все не сложилось бы само собой? Разве тогда Эбигейл не решила бы, что больше меня не любит? Разве мама Новы не купила бы соседний дом? Разве все не устроилось бы само, без всех этих терзаний?

– Сэм, – неуверенно произносит Нова, – Сэм, прости, но мне все еще нужна помощь с платьем.

Я вздыхаю и закрываю глаза, собираясь с мыслями.

Ладно.

Молния этого моря звезд находится не на спине, а сбоку. Я притворяюсь доктором, который каждый день видит в клинике сотни разных тел. Стараюсь думать бесстрастно, академически о пропорциональных руках Новы, о том, как ее локоть сгибается чуть выше грудной клетки. Когда выглядывает ее бюстгальтер – простой, цвет которого сливается с кожей, – я пытаюсь убедить себя, что это хорошо. Значит, молния работает и скоро я выйду из примерочной и из жизни Новы. Мы вернемся к тому, чем занимались до нашей встречи. К тому, где должны быть.

– Спасибо, – говорит Нова, удерживая платье у плеч. – Дай мне минутку. Можешь догонять остальных, если хочешь.

Я не хочу.

Я хочу дождаться, когда она выйдет с целой галактикой звезд в руках, пойти с ней к кассе, где она объявит продавцу, что платье идеально ей подходит, именно то, что нужно, а затем повернется ко мне и спросит, не хочу ли я купить подходящий к нему галстук.

Я хочу отвезти ее домой и «случайно» сделать один, два, три круга по району, откладывая наше прощание; Нова засмеется и скажет: «Ладно, хватит. Я хочу спать. Мы же увидимся завтра».

Я хочу понять, каково это – знать девушку, которая подходит мне на девяносто девять процентов и которая стала самым близким мне человеком с первой секунды встречи, и королеву Улиткограда, не чувствуя постоянно, что я путаюсь между ними. Я хочу…

А неважно, чего я хочу. Я жадничаю. Одному человеку может невероятно повезти ограниченное количество раз, а мне уже повезло с мамой и папой, с футбольной стипендией, с девушкой, которую все вокруг считают идеальной.

И пускай я не хочу оставлять Нову, я ухожу.

Потому что мы наконец-то пришли к согласию. Лучше поступить правильно и чувствовать себя паршиво, чем сделать то, что хочется, и испортить всю свою жизнь.

Глава 13

Нова

С поездки в торговый центр прошло три дня. Уже бывало, что мы с Сэмом не разговаривали так долго – с моего переезда в Техас, естественно, – но раньше эта пауза была наполнена ожиданием. Я знала, что мы поговорим еще раз. Теперь я в этом не уверена. Мы кивали друг другу в коридорах, но не более того. Эбигейл занята в студенческом совете: я видела, как она бегает с кипами бумаг и бейджиком, который позволяет использовать принтер в учительской. Так что она нас с Сэмом не сведет. И я сильно сомневаюсь, что запланированная вечерняя вылазка клуба натуралистов еще в силе.

Естественно, плыть по течению получается плохо, но, мне кажется, я все еще могу попытаться разобраться в себе. Может, я перестану мысленно возвращаться к тому моменту в примерочной, когда Сэм стоял слишком близко, сказал слишком много.

Это хорошо. Это хорошо. Я ждала периода спокойствия, времени, которое планировала посвятить себе и мыслям о будущем, еще до Сэма, «правда обещания», других обещаний и дыр в заборах.

И я хочу им воспользоваться.

Отсюда и кучи списков на моем столе (не говоря уже о десятках заметок в телефоне), и все они по-разному рассказывают об одном и том же: у Новы Эванс нет хобби, которое можно превратить в карьеру, нет направления в жизни и нет шанса, что первое или второе в ближайшем будущем появится.

Но мне нужна опора. Четкие, быстровыполнимые планы, таблицы и карты, с помощью которых я спокойно пройду от точки А до точки Б. Всю свою жизнь я, словно одуванчик, летела по ветру от одного города к другому городу, школе и новым хобби. Как глупо – в семнадцать лет не знать, кто я есть.

Глупо и ужасно неудобно.

Что, если я ошибусь с выбором? Поступлю в университет с отличной театральной программой или специализацией на психологии, а потом обнаружу, что там не преподают то, что мне действительно интересно.

Университет будет моим первым самостоятельным шагом, и я не хочу все запороть из-за того, что не смогла выбросить из головы Сэма Джордана и определиться с направлением. Так что каждый вечер я буду систематически прорабатывать список направлений, и, если какое-то хоть немного меня заинтересует, я его отмечу и проведу глубокое исследование.

Все это звучит очень практично, очень по-взрослому, пока какому-то божеству, управляющему «правда обещаниями», не взбредет в голову, что мы с Сэмом слишком долго не виделись.

Иногда мне кажется, что я умею предсказывать будущее. Моих способностей недостаточно, чтобы видеть большие перемены или предотвращать войны…

Но их достаточно для того, чтобы не удивляться стуку камушка по стеклу.

Я не просто не удивлена – я смирилась. Может, дело в том, что я вижу шаблоны и замечаю повторения. Каждый раз после финального расставания, после долгих секунд, часов, дней приходит Сэм и настаивает, что мы поспешили. Даже несмотря на то, что мы оба согласились с тем, что это к лучшему.

Именно это я и говорю, открыв окно:

– Нам нужно перестать.

Я думала, Сэм будет смущаться, извиняться, но нет, он ослепительно улыбается и смущает меня.

– Чего ты улыбаешься?

Улыбка становится шире.

– Ты подошла, – говорит он. – Я боялся, ты не покажешься.

Я указываю ему за спину, на сломанный забор.

– Ты поломал достаточно. Не хочу добавлять к списку разбитое окно.

* * *

Сэм

После торгового центра все просто кошмарно. Не только потому, что мы с Новой не разговариваем, или потому, что погода пасмурная и дождливая, и даже не потому, что мистер Самптер заболел, мастерская закрыта в его отсутствие, и мне негде спрятаться и поработать над игрушечной кухней.

Кажется, дело во мне.

Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе, что ничего не изменилось. И на самом деле так и есть. Нова – временное явление. Ускоряя этот процесс, мы просто приближаем неизбежное. Но последние три дня ощущаются так, будто пьешь газировку, которую забыли закрыть: вкус вроде тот же, но не совсем.

Я пытаюсь вспомнить, радовало ли меня что-то до приезда Новы.

Пытаюсь вспомнить, чувствовал ли когда-то радость или Нова и есть моя радость, а без нее мне плохо.

Вот и опять наступил очередной вечер, когда мне хочется быстрее пойти спать – в надежде, что завтра будет лучше. Однако я не устал. В конце концов я открываю глаза и беру телефон, лениво просматриваю соцсети. Может, это занятие поможет задремать.

Интернет почти умудряется меня усыпить, как вдруг я наталкиваюсь на обычный с виду пост, который оказывается рекламой аккаунта под названием «А вы знали?».

Это инфографика. Крупным полужирным шрифтом написано: «Интересный факт! Вы знали, что с Земли всегда видно только одну сторону Луны? У них одинаковая орбита».

Попялившись на пост, я закрываю страницу.

Совпадение. Просто очередное совпадение.

Но вот следующее событие я игнорировать не могу: приходит уведомление о письме с заголовком «Больше информации о результатах "Краш"-теста!»

Не могу не кликнуть. Наверняка предложат купить еще мэтчей или типа того, но я ошибаюсь. В письме написано: «Из всех школ-участниц этого года твой мэтч № 1 входит в 2 % лучших результатов. Поздравляем и счастливой тебе влюбленности!»

Потом мне и правда предлагают купить мэтчи, но я уже не читаю.

Я выбегаю из дома, несусь к ее окну, слабо понимая, что делаю, пока она не говорит: «Ты поломал достаточно. Не хочу добавлять к списку разбитое окно».

Она не улыбается – не совсем, – но она подошла.

Не могу не улыбаться в ответ.

– Вероятность провала была девяносто девять процентов, – напоминаю я ей. – У нашей попытки не видеться.

Она пробегается пальцами по подоконнику, смотрит вниз, но не на меня.

– Я же сказала, что это был глупый тест.

– А я сказал, что это знак.

Ее взгляд встречается с моим, и внутри все сжимается от грусти в ее глазах.

– Мне нужен гораздо более крупный знак, если мы… если есть…

Нова замолкает и громко выдыхает. Я не тороплю, хотя мне ужасно хочется знать, что она собирается сказать. Но если она не готова, а я буду давить на нее, она передумает говорить.

Пока я жду, мысли возвращаются к тому платью из звезд, галактике, оставшейся в примерочной магазинчика. Собирается ли Нова на бал выпускников? Станцует ли со мной хотя бы раз? Будет ли этого достаточно? Я точно знаю, что нет. Если все так и закончится – одним танцем, это будет словно конфетка для голодающего. Радуйся, голодающий, это лучше, чем ничего.

– Все указывает на то, что это плохая идея, – говорит Нова.

Я жду продолжения. Она поясняет:

– Нехорошо, что мы пытаемся запихнуть что-то из нашего детства в школьную жизнь. Это несправедливо ни по отношению ко мне, ни по отношению к тебе. – Она замолкает, а затем повторяет слова, сказанные ранее: – Это несправедливо по отношению к Эбигейл.

Настал мой черед молчать. Взгляд Новы тяжелым грузом давит на грудь, и никто не поможет мне его снять.

– Ты собираешься с ней расстаться?

– Нет.

Я ответил сразу, без всяких сомнений, и, кажется, это удивило нас обоих. Я вижу, как Нова тяжело сглатывает.

– Ты ее любишь?

Она уже задавала этот вопрос в самый первый день, но обтекаемо. В этот раз вопрос прямой, острый. Наполовину вопрос, наполовину обвинение.

Я удивлен, как быстро второе «нет» слетает с губ.

Не знаю, чего я ожидал от Новы, но не того, что увидел у нее на лице: разочарование, возможно, даже печаль.

Неужели ей послышалось, что я не люблю ее? Это совершенно другой вопрос, на который у меня нет точного ответа, но я знаю, что это не «нет». Нова снова вздыхает и спрашивает:

– Тогда зачем ты остаешься с ней?

Я судорожно пытаюсь подобрать правильные слова, принадлежащие Вселенной, которая связывает Луну и Землю, Вселенной, которая показала мне два знака, друг за другом, заставила покинуть свою комнату и прийти сюда.

Каким должен быть ответ, чтобы Нова сделала то, что делала каждый раз, когда мы обещали держаться друг от друга подальше? Как заставить ее остаться?

* * *

Нова

Я знаю ответ на свой вопрос.

Он остается с ней, потому что это легко.

Он остается с ней, потому что ему кажется, что так должно быть.

Так он говорил, так действовал. В торговом центре это стало совершенно очевидно: рядом с Эбигейл он выглядел так, будто пытается выбраться из ловушки.

Может, если бы не Лиам, я бы попыталась продолжить эти странные недоотношения – наполовину ностальгию, наполовину любопытство.

Если бы не колледж и не будущее, несущееся на меня со скоростью сто шестьдесят километров в час, может, тогда бы я сказала: «Почему нет?» – и попыталась бы понять, кем мы с Сэмом могли бы быть.

И может, если бы я не провела время с Эбигейл, которая придерживается шаблонов, при этом ломая некоторые из них, я бы не ощущала такую злость.

Может, если бы она не была такой доброй.

Может, если бы не пыталась со мной подружиться.

Наверное, все эти мысли можно прочитать у меня на лице. Сэм отвечает очень осторожно.

– Эбигейл… она хорошая, – говорит он. – И в теории мы отлично подходим друг другу, но на этом все.

Чувствуя, как разбивается сердце, я говорю:

– Может, и мы с тобой тоже хороши только в теории.

Сэм отшатывается назад, словно его ударили. Мне хочется плакать, но я держусь.

Погода словно разозлилась. Начинает лить дождь, собиравшийся весь день.

– Мы были хорошими друзьями, Сэмми, – говорю я. Он стоит внизу, я наверху, но, клянусь, мы словно рядом. Клянусь, я чувствую его резкое дыхание на своей щеке. – Отличными друзьями, но это… это было очень давно. Тест ничего не значит, и пора перестать притворяться, что это не так. Это просто случайность. Не знак и… не что-то другое.

Все это мы говорили и раньше, но всегда с полуулыбками, держась за руки, понарошку.

Сейчас я серьезна.

Так и говорю – и Сэму, и самой себе:

– Я серьезно.

Даже со второго этажа я вижу, как от глубоких вздохов вздымается его грудь.

– Что, если мы с ней расстанемся? – спрашивает он. – Это что-то изменит?

Сердце трепещет. Я это игнорирую.

– Нет, – честно отвечаю я. – Нет, я так не думаю. Потому что ты не хочешь, иначе сказал бы. И я все равно скоро уезжаю, и мы все равно останемся… – Я замолкаю, подыскивая слова получше. – Мы хватаемся за соломинки, пытаемся прикрутить прошлое к настоящему. – Начинают литься слезы. К счастью, голос остается ровным. – Как бы сильно мы ни хотели. Разве у нас недостаточно причин перестать, Сэмми?

Сэм закрывает уши ладонями. Его жест вскрывает потерянное воспоминание: он делал так в детстве, если рядом грохотала машина или кто-то громко швырял мусор в бак. Однажды он закрыл уши на велосипеде и упал. Отпустил руль, не думая, и ободрал колени.

В груди вырастает пустота. Сейчас, в эту секунду, я для него – внезапный громкий звук.

Но, так же как грохочущий автомобиль или сосед, выносящий мусор, я не желаю ему зла.

В отличие от грохочущего автомобиля или соседа, выносящего мусор, я осознаю, что сделала.

Сэм разворачивается к дыре в заборе, все еще закрывая уши руками. По небу разносится раскат грома.

Я почти не слышу слов Сэма:

– Лучше бы ты не приезжала.

Середина

У каждой истории есть середина. Середины – мутные, непослушные существа. Они забирают всю грязь из конфликта и воду из потока истории и смешивают их вместе, превращаясь в зверя из грязи, который рыщет по страницам до самого конца.

Наш зверь давно уже подкрадывался к мальчику и девочке под огромным дубом. Даже когда они были маленькими, когда его кудри путались с ее прямыми хвостиками, когда они передвигали улиток по дорожкам и целовали ладошки, зверь-середина шел за ними. Энергию нельзя создать или разрушить. Наш зверь – определенная молния, ударившая в определенный дымоход, – мог состоять из смеха девочки, одернутых рукавов мальчика. Из звезд, сияющих вокруг Земли, из громких грубых слов или взмаха крыльев бабочки.

Неважно, из каких молекул и атомов состояла молния, обрушившаяся с неба на дымоход белого домика у дыры в заборе.

Важно, что она обрушилась.

И то, что мальчик и девочка, уже повзрослевшие, с собственным представлением о том, какими должны быть шаблоны и истории, отреагировали.

Глава 14

Сэм

Я давно так не бегал. Давно не пытался довести себя до изнеможения, чтобы обогнать эмоции. Мог бы получше одеться. Или хотя бы сменить джинсы на спортивные штаны.

Но времени не было.

Ведь Нова захлопнула дверь, оставив все позади.

Абсолютно все.

«Лучше бы ты не приезжала». Я не хотел этого говорить. Но все равно сказал. И хотя я отвернулся, я знаю, что Нова меня услышала.

Надо было понимать, что близится великий раскол. Понимать, что наши отношения не пойдут так, как я того хочу. Нельзя усидеть на двух стульях. Нельзя осчастливить всех, поступить правильно с тренерами, родителями, своей жизнью – и при этом заполучить все, что ты захочешь, даже если ты не совсем понимаешь, чего ты хочешь.

Нельзя требовать от жизни так много.

Какие бы «правда обещания» мы друг другу ни давали, это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

Но я не могу об этом думать. Иначе сломаюсь. Поэтому я бегу под усиливающимся ливнем в насквозь промокшей футболке и джинсах, липнущих к ногам, словно они на клею. Буду бегать по району – избегая улицы, на которой мой дом, которая слишком близко к ее дому, – пока вода не затопит дороги и не унесет меня или пока я не потеряю сознание на чьем-нибудь мокром газоне от перенапряжения. Посмотрим, что произойдет раньше.

Оказывается, ни то ни другое.

Гроза разозлилась, стала громкой – такой громкой, что мне приходится закрывать уши ладонями. Кажется, падать в обморок на соседском газоне – чрезвычайно плохая идея, учитывая молнии, паутиной расползающиеся по небу почти сразу после ударов грома. Нова не Нова, а мне надо домой.

Я в четырех кварталах от дома, бегу вверх по холму, преодолевая жгучую боль в ногах, и чувствую это.

Не облегчение от отступивших, подобно приливной волне, мыслей и не сверхъестественное умиротворение.

Нет, я ощущаю, как поднимаются мокрые волоски на руках и на шее. Воздух наполнен энергией. Если бы я не знал, что происходит, то почувствовал бы себя супергероем.

Но я знаю. Однажды я уже ощущал подобное. Мы с Лисом играли на соседской площадке, и в дерево недалеко от нас ударила молния.

Сейчас ощущения такие же. Меня охватывает паника, и взгляд тут же устремляется вниз с холма, к моему дому, к дыре в заборе, к Нове.

Наверное, всему виной адреналин, но мне кажется, что я вижу, как она стоит у окна и смотрит на дождь. Вспышка света разгорается в небе и – словно неоновая вывеска – указывает прямо на дымоход ее дома.

Однажды я не успел убрать бутылки от пива, которые отец оставил у кресла, и он ударил меня так сильно, что в ушах зазвенело. Потом на два дня пропал слух.

И я вспоминаю этот удар, когда в ушах звенит от оглушающего раската. Сбегая по холму, я мысленно выкрикиваю имя Новы, пытаюсь как можно быстрее добраться до нее и обещаю всем богам на свете, что больше ничего и никогда не буду просить, если они сделают мне одно одолжение, если помогут ее спасти, дадут мне шанс извиниться и забрать назад слова, которые я не хотел произносить.

* * *

Нова

Треск оглушительный, но у меня нет времени это осознать, потому что мама кричит, я чувствую запах гари, электричество вырубилось, а над головой что-то зловеще трещит.

Пожар.

– Нова! – кричит мама с первого этажа. – Пожар! Надо выбираться! Ты меня слышишь?

Ее голос такой далекий, и я не могу понять почему. А потом подхожу к двери, тяну за ручку и сталкиваюсь со стеной дыма.

Если пламя и есть, я его не вижу, но оно должно быть. Дым густой, черный, и он движется. Это похоже на постапокалиптический фильм. Такой, где не все персонажи выживают.

Мама продолжает кричать, но я не слушаю. Какой смысл? Она была внизу, когда все случилось (молния ударила, может быть?), а я здесь, наверху, одна.

Закрываю дверь – так хотя бы можно дышать. По-идиотски (это что, шок?) я складываю ноутбук, тетради и школьные принадлежности в рюкзак, закидываю его на плечи.

Готово.

Мозг выныривает из ступора, и я подхожу к окну, тяну за раму, как я делала, когда прилетали камушки. Как давно это было? Час назад? Пять часов?

Окно не поддается.

Вытираю вспотевшие ладони о рубашку и пытаюсь вновь. Паника проникает в кости, в мышцы, которые держатся за раму, словно за спасательный круг.

Никак.

Возвращаюсь к двери, наполненная решимости преодолеть дым и пламя, но теперь там бушует пожар – злой, красный и какой-то мультяшный вблизи.

Мозг снова впадает в ступор. Оба выхода заблокированы. И что мне делать? Кататься по полу? Это помогает, только если ты горишь, а я хочу этого избежать.

Слышу, как к дому приближаются сирены. Надеюсь, пожарные прибудут вовремя. Комнату медленно наполняет дым. В момент ясности я затыкаю дверную щель простыней.

Уже начинаю кашлять, как вдруг окно позади меня разбивается. По полу разлетаются осколки стекла и, кажется, щепки.

– Нова. Иди сюда.

Его голос спокоен. В голове проносится водоворот воспоминаний: Сэм – Сэмми – смотрит на меня из-под дуба, на пикнике, на уроке английского, из моего разбитого окна.

– Нова!

Теперь его голос не такой спокойный. Балансируя на дереве, с которого уже падал, Сэм веткой убирает осколки стекла с подоконника.

Он протягивает мне руку, и я замечаю на ней яркие красные царапины.

– Надо уходить, – говорит он. – Пожалуйста.

Сирены звучат ближе. Я слышу хлопки дверей, голос мамы, другие голоса, но вижу только Сэма и его протянутую, мокрую, истекающую кровью руку.

Я даже не думаю. Беру его за руку и позволяю вытащить себя из окна. Рюкзак сползает с плеча, и мы едва не падаем.

К нам подбегают пожарные, помогают нам слезть с дерева. Родители Сэма и мама прижимаются друг к другу, словно персонажи мыльной оперы. Обе мамы плачут и одинаково вздыхают от облегчения, когда наши ноги касаются земли.

Сэм пытается меня отпустить, чтобы я подошла к маме и врачам, которые готовы затащить нас в машину скорой для подробного осмотра, но я его отпустить не могу, не могу расслабить руки, обвитые вокруг его талии.

– Твои руки, – шепчу я. Все еще льет ливень, гремит гром, шумит вода из пожарного шланга, но Сэм меня слышит.

Последние недели я размышляла, кто из нас двоих привлек другого. Типа, если все это правда такой космический замысел, то, может, кто-то из нас испускал особый сигнал?

Может, мы оба. Подобное тянулось к подобному. Потому что сейчас Сэм словно теряет над собой контроль, и я чувствую, как его руки, нигде не задерживаясь, лихорадочно касаются моего лица, спины, предплечий, шеи. Эта порывистость его движений выбивает из колеи, повергает почти в такое же оцепенение, в какое я впала в задымленной комнате, когда окно не открывалось.

– Молния, – говорит Сэм.

Я кладу ладони на его руки, обнимающие мое лицо.

– Все в порядке, – отвечаю дрожащим голосом. – Мы в порядке.

– Я это не всерьез, – продолжает он.

– Все в порядке, – повторяю я. – Я знаю.

– Я соврал, что больше не хочу тебя видеть.

– Я знаю, – говорю я.

К нам подходят наши мамы, заключают нас в объятия, уводят друг от друга и от дома.

– Прости, – говорит мне Сэм прежде, чем нас разлучают.

– И ты меня, – отзываюсь я.

Глава 15

Нова

Мистер и миссис Джордан выводят южное гостеприимство на новый уровень. Они принимают нас буквально как родных.

Очевидно, что мы не можем остаться в собственном доме. По разговору медиков во время осмотра – когда Сэму на порезы накладывали мазь с антибиотиком, я держала его за руку, а родители крутились вокруг скорой, – я поняла, что огонь потушили через пятнадцать минут после того, как Сэм разбил окно.

– Молния, – говорит маме начальник пожарной команды. – Очень редкое явление. Наверное, еще и неисправная проводка или хреновые – прощу прощения, мэм – материалы. Неудачное стечение обстоятельств.

Оказывается, загорелись только часть чердака и место прямо за моей дверью.

Мама пыталась забронировать нам мотель в соседнем городе, но у них, похоже, тоже отключилось электричество – или они просто не отвечали.

После долгих переговоров (мама настаивала, что мы остановимся в мотеле, когда наконец сможем зарезервировать номер, а Джорданы с каждым разом все решительнее повторяли: «Совершенно исключено») мама сдалась, поблагодарила родителей Сэма и пообещала, что мы завтра же съедем в мотель.

Мы с Сэмом стоим в углу их кухни и смотрим, как препираются родители.

Они не замечают, что мы держимся за руки и что Сэм гладит мою ладонь большим пальцем.

– Только не этот мотель, Мара, – уже не в первый раз говорит миссис Джордан. – Нет. Его уже дважды закрывали из-за клопов.

Кажется, я упустила название мотеля. Мама вздыхает и говорит:

– Не стоит так беспокоиться, Дон.

Мистер Джордан стал Ки́том – общение быстро и неожиданно перешло на дружеский уровень.

Впрочем, в ту ночь, когда Сэм пострадал во время игры, мистер Джордан (Кит) был очень добр ко мне. Более чем добр. Логично, что и его жена, и атмосфера в их доме ему под стать.

Миссис Джордан («Дон, милая, зови меня Дон») обнимает меня за плечи:

– Ты в порядке, милая? Испугалась, наверное.

– В порядке, – говорю я. – Спасибо, что разрешили остаться у вас.

Она отмахивается, сжимает мое плечо и подталкивает меня к Сэму:

– Нам не сложно. Перестаньте извиняться. Мы рады вас принять. Так, наша гостевая кровать стоит в моей мастерской, правда, она односпальная. Отнесите туда свои вещи, и давайте это будет вашей базой, так сказать, на случай, если захотите побыть в одиночестве. Мара, ты можешь спать там. Нова, можешь лечь в комнате Сэма, а он поспит на диване.

Возобновляется добродушный спор. Мама говорит, что мы не хотим им мешать. Кит говорит, что мама мешает им только тем, что не соглашается с предложением.

А мы с Сэмом стоим в сторонке. Родители быстро успокоились на наш счет, когда врачи заверили их, что все в порядке.

– Мне жаль, что ты так испугался, – говорю я тихо, чтобы не услышали родители. – Молния.

Последнее слово произношу с вопросительной интонацией. Даже если у нас под кожей есть маячки, испускающие сигналы, как он узнал про молнию прямо перед тем, как она ударила?

Но Сэм ничего не отвечает.

– Как ты узнал? – спрашиваю я.

Он молчит секунду. Произносит со смирением в голосе:

– Я бегал по району.

Я поднимаю взгляд, пытаясь прочитать эмоции на его непроницаемом лице. Глаза его блестят, одежда все еще мокрая насквозь, а губы сжаты в прямую линию – возможно, это значит, что он волнуется, злится, утомлен, или не значит ничего.

– Как у тебя вообще нашлось время на пробежку после нашего… разговора? – спрашиваю я.

Еще одна пауза, в этот раз длиннее. Наверное, решает, насколько честным стоит быть. Я вижу, что ответ дается ему тяжело.

– Я пошел бегать именно из-за нашего разговора.

– В грозу? – Голос у меня недоверчивый, слегка злой. – А я-то думала, глупо – по деревьям лазить.

– А куда мне еще было идти? – В его шепоте тоже слышатся злые нотки. – Домой не мог. К забору не мог. И к… – Он резко замолкает, делает глубокий вдох и, кажется, считает про себя. Его губы шевелятся. – Прости, – наконец говорит он. – Прости, ты не виновата. Я поступил импульсивно, и это действительно было глупо. Но я поднялся на холм, увидел молнию и побежал к тебе.

Мне хочется что-то ответить, извиниться за то, как обернулся наш разговор – все тот же разговор, который повторяется из раза в раз, – или сказать, что надо было пригласить его внутрь и тогда ничего бы не произошло.

Но я молчу. Гремит гром, свет зловеще мерцает – раз, другой, – после чего все приходит в норму.

Родители тоже замолчали. Мы все смотрим на лампочки, как гадалки в кристальный шар, пытаясь определить, сможем ли в ближайшее время пользоваться телевизором и горячей водой.

Я привыкла видеть маму без пары в компании других родителей. Но ей нормально. По крайней мере, так она отвечает, когда я спрашиваю, не скучает ли она в подобные моменты по папе.

– Я не знаю, каким бы родителем он был, – говорит она. – Семья для меня – это я и ты. По нему я, конечно, скучаю. Каждый день. Но твоим воспитанием я всегда занималась одна. И мне так комфортно.

Интересно, правда ли это. Бывает, я замечаю, как она увязла в разговоре и ей хочется сбежать, но рядом нет другого взрослого, который пришел бы ей на помощь. Или как на школьных мероприятиях, когда родители рассаживаются парами, она сидит одна и выглядит одинокой.

Но здесь, в слабом свете уже не мерцающих огней кухни Джорданов, она совершенно не кажется одинокой. Наоборот. У нее странное выражение лица (наверное, из-за стрессового рабочего дня и максимально стрессового вечера), но поза расслабленная, а улыбка непритворная.

Несмотря на то что наш арендованный дом остался без электричества, а я едва не погибла, несмотря на грозу и на то, что пришлось таскать по мокрому асфальту вещи, которые могут нам понадобиться в ближайшие пару дней, несмотря на то что волосы у мамы мокрые, лохматые и по этой причине свисают до подбородка – чего она терпеть не может, – она выглядит… почти счастливой. Как дома.

И это совершенно не имеет смысла. Но потом я вспоминаю улыбку мистера Джордана («Кита», – вновь напоминаю я себе его голосом), его смех и то, как его глаза похожи на глаза Сэма, когда тот по-настоящему счастлив, и все понимаю. Дон тоже воплощение южного гостеприимства, она дарит тепло и уют, как шоколадное печенье в человеческом обличье.

Уже поздно. Слишком поздно для готовки, как заявляет Дон, поэтому, когда Сэм провожает нас в гостевую комнату и мы перетаскиваем сумки, которые пожарные великодушно помогли нам собрать, Кит собирает пожелания по пицце. Пока мы ждем доставку, Сэм достает чистые полотенца из шкафа в конце коридора и отправляет меня с мамой в ванную на втором этаже, где мы по очереди смываем с себя вымотавший нас день.

Мы сидим в гостиной вокруг телевизора, где шоу об американском футболе громко повествует о тренере из Британии. Едим пиццу и сырный хлеб из пластиковых тарелок с рождественскими картинками. На моей мальчик и девочка лепят снеговика. Мальчик совсем не похож на Сэма, а вот девочка – вылитая я, даже хвостики есть.

Дон замечает, что я разглядываю рисунок, и кивает мне.

– Любимая тарелка Сэма, еще с детства. Если знает, что она помытая, все тарелки перероет, чтобы ее найти.

– Мам, – стонет Сэм. – Может, не надо?

– Я просто поддерживаю разговор, Сэм, – говорит она.

Щеки его ярко краснеют, он избегает смотреть мне в глаза. Я смеюсь. Встречаясь взглядом с Дон, вижу, как ее дразнящая улыбка превращается в любящую, словно она действительно счастлива, что я здесь, а не просто пытается вести себя по-добрососедски.

Мне нравятся дни, которые расстилаются перед тобой, разворачиваются, словно любимое одеяло, и ты видишь, как пройдет каждый час, знаешь, что будешь делать, и тебя все это радует.

Такие дни, как сегодня, обычно нравятся мне меньше. Такие, что тянутся за тобой, а ты словно собираешь по нитке то, что раньше было твоим любимым пледом, а теперь превратилось в комок спутанной пряжи. От размолвки с Сэмом и пожара до настоящего момента – все было таким изматывающим.

Но почему-то сейчас, сидя на диване в чужом доме с чужой посудой и угощаясь пиццей из неизвестного мне заведения, я ощущаю странное умиротворение. Несмотря на то что день был бесконечно долгий.

Когда мы помогаем убрать посуду и выключаем телевизор, а Кит просит Сэма проводить меня в комнату и помочь сменить постельное белье, я так рада возможности наконец поспать, что комната Сэма меня совсем не интригует. Всплеск адреналина сменился упадком сил, когда я наконец смотала этот клубок до конца.

Так, по крайней мере, я себе говорю.

Я уже была в комнатах у мальчиков. Почти всегда там можно найти одноцветное одеяло безо всяких узоров. Может быть, с полосой внизу, но обычно оно скучного синего, зеленого или серого цвета.

Согласно шаблону, на полке должны стоять трофеи, добытые в разном возрасте: они могут быть из младшей школы или получены на этой неделе в каком-нибудь спортивном состязании. Но всегда расставлены на деревянных полках прямо над кроватью или рядом с ней.

Иногда прикроватные тумбочки остаются еще со времен раннего детства. Такие молочно-белые, с двумя ящичками, в стиле ранчо, которые были почти в каждом доме, хоть все и покупали их в разных местах. Вероятно, в комнате стоит компьютер, оснащенный клавиатурой с подсветкой и мышкой с дополнительными клавишами для игр; может, в нишу тумбочки втиснута парочка старых книг из обязательной школьной программы.

Не знаю, что ожидаю увидеть, когда Сэмми Джордан открывает дверь в свою спальню и, коснувшись рукой моей спины, мягко толкает меня внутрь, но точно не это.

В комнате пахнет свечкой. Она горит на столе в дальнем углу комнаты, и стол этот не похож на пережиток детства или покупку на дешевом маркетплейсе. Вероятнее всего, он сделан на заказ, если судить по металлической окантовке ящиков и ножек.

Стол – первое, что бросилось в глаза, поэтому я и подхожу к нему. Притворяюсь, что хочу разложить на нем туалетные принадлежности, но на самом деле просто хочу взглянуть поближе.

– Это я сделал, – говорит Сэм.

Он еще не ушел.

Я ахаю и тут же ужасно смущаюсь (я что, мультяшный персонаж?), но, повернувшись к Сэму, вижу, что он улыбается. Слегка самодовольно.

– И каркас кровати, – заявляет он. – И сундук.

Когда осматриваю все названные вещи, пазл складывается. У них действительно похожая форма. Не уверена, что это правильное слово, но именно оно приходит в голову. Их словно нарисовала одна рука, создал один мозг.

– Они прекрасные, – говорю я. – Даже не знала, что ты таким занимаешься. Не знала, что умеешь.

Как глупо прозвучало! Я вообще понятия не имею, чем Сэм занимается. Все-таки мы не общались столько лет.

Но, если подумать, это логично. Именно Сэм конструировал архитектуру и инфраструктуру нашего Улиткограда. Кучки земли (это были за́мки), нарисованные палочкой дороги. Как-то раз он соорудил палатку из щепок и почти наверняка чистой салфетки, которую я выудила из рюкзака. У палатки даже полог открывался. Помню, как Сэм просиял, когда я сказала, что это лучше, чем у моих Барби.

Сэм пожимает плечами. Комплименты уже не действуют на него так, как в детстве.

– Я в десятом классе ходил на уроки труда, где работал с деревом и металлом. Хотел побыстрее с ними разобраться, чтобы в старших классах было больше времени на футбол.

Моя рука замирает на крышке кофра.

– Что тебя остановило? Если хорошо получалось, почему бросил?

Он заходит в комнату, берет меня за плечи и осторожно поворачивает спиной к себе, а потом вытягивает руку… Ах да. Вот же они. Часть шаблона. Типичные полки над кроватью с типичным рядом кубков, медалей и ленточек. Их много. Надеюсь, полки выдержат и не решат обрушиться в завершение этого странного дня и меня не раздавит грудой пластика и металла.

– Из-за футбола? – разглядывая трофеи, спрашиваю я, просто чтобы подтвердить свои догадки.

Сэм кивает и опускает руки.

Тот факт, что я не заметила полку сразу, подтверждает красоту сделанной им мебели. А трофеев действительно очень много. Интересно, у него просто руки не доходят убирать старые или они все ему одинаково дороги?

– Потому что тебе нравится, да? – спрашиваю я. – Футбол?

Я знаю, что люди – это не только шаблоны. В нас есть нюансы и целый ворох других вещей, из-за которых Сэм так долго молчит после такого простого вопроса.

Но еще я знаю, что тишина и есть ответ, а его «Конечно нравится» звучит слишком поздно, слишком тихо, слишком отрепетированно.

Это не должно поменять наше решение – мое решение. Но, стоя здесь, в его комнате, его личном пространстве, и осознавая то, о чем я догадывалась еще с момента исполнения «правда обещания», я вынуждена пересмотреть абсолютно все.

Особенно ту часть, где лучшим вариантом для нас было разойтись в разные стороны.

Где-то на первом этаже бьют часы. Уже поздно. Слишком поздно для долгого разговора о будущем, об ожиданиях и обо всем с ними связанном.

– Мебель замечательная, – говорю я. – У тебя талант.

На это Сэм ничего не отвечает. Он отходит к противоположной стороне кровати и снимает постельное белье.

Глава 16

Сэм

Я словно вижу ее впервые. По крайней мере, впервые с младшей школы. В моей спальне Нова выглядит совершенно по-другому. И я совершенно не думаю: «А что, если мы оба сейчас ляжем в кровать?» Вовсе нет.

Здесь она могла быть кем угодно: гостем мамы и папы, кузиной, заехавшей на пару ночей.

Она наклоняется и расправляет простыню, а я смотрю, как прядь ее волос падает на плечо и ложится под ключицей.

Точно не кузина.

С тех пор как она тут оказалась, все кажется нереальным. Тут – в смысле в городе, в школе и даже в моем доме последние пару часов.

Я не могу сказать, что мне это по душе. Хотя, глядя на нее в моей спальне, среди мебели, сделанной моими руками, я и узнаю, и не узнаю ту Нову времен Улиткограда и поцелуев в ладонь.

Мне не нравится видеть свою комнату ее глазами. Я чувствую и гордость, и злость, а в своей комнате я такие чувства испытывать не должен. Это должно быть место, куда я прихожу для отдыха и сна, а не для того, чтобы переживать экзистенциальный кризис.

Но именно в экзистенциальный кризис она все и превращает. Это написано у нее на лице: уголки губ опускаются, когда она смотрит на ряды кубков; брови приподнимаются и черты смягчаются, когда она разглядывает сделанную мною мебель.

Что скажет Нова, если узнает, как часто я убегаю в сельскохозяйственный амбар, чтобы поработать с деревом или узнать, нет ли у мистера Самптера новенького проекта?

Она говорит, что у меня талант, но произносит это как вопрос из этих дурацких личностных тестов.

Давненько я не вспоминал наши девяносто девять процентов. Наверное, потому, что Нова пытается их не замечать, настаивает, что они ничего не значат.

– Ты другие вопросы помнишь? – спрашиваю я ее. – Из теста.

Нова замирает с моей любимой подушкой в руках.

– Кажется, один был: «Считаешь ли ты, что у тебя хорошая память?» – Она смеется. – Полагаю, у нас обоих ответ отрицательный, да?

Она шутит: как мы можем ответить «да», если не удержали в памяти ничего из теста, который проходили две недели назад?

Но я тоже не забыл этот вопрос. Не забыл панику, охватившую мое тело, – она появляется всегда, когда я вижу слово «помнить». Для меня оно словно приказ, словно одно-единственное слово запрещает мне забыть все жуткие вещи, что со мной случились.

Я спешно ответил «да», надеясь, что, если быстро проскочу вопрос, из шкафчика в мозгу не вылезет монстр, под кроватью не зашевелятся чудища.

Нова смотрит на меня. Может, дело в том, что, едва наши взгляды встречаются, я осознаю, что эти самые глаза смотрели на меня сквозь дыру в заборе, но, какой бы ни была причина, я вспоминаю.

И воспоминание хорошее.

Помню, каким большим ощущалось сердце в груди, когда я выходил из автобуса и бежал домой, немного опаздывая. Помню, что знал: Нова будет ждать меня. Может, уже начнет обустраивать Улиткоград под забором, может станет собирать несъедобные ягоды с куста у дороги, чтобы мы могли притворяться, будто набрали драгоценных камней.

Она будет там. Мое безопасное место.

Впервые я вспоминаю, как пел ей песню, которую слышал в церкви, куда пару раз водил нас отец. Про маленький огонек.

«Мой маленький огонек», – напевал я ей, а Нова всегда смеялась.

– Я много чего помню, – говорю я ей.

Жду, что Нова начнет спорить, как в тот раз с совами и жаворонками. Я не уверен: она правда не знала ответ или специально мне противоречила, чтобы доказать, что у нас гораздо меньше общего, чем утверждает тест? Однако Нова не спорит.

– Я тоже, – говорит она почти шепотом.

Наверное, она сказала бы больше – по крайней мере, я надеюсь. Но узнать не суждено: в открытую дверь стучится ее мама с охапкой чистых полотенец и спрашивает, нужна ли Нове зубная паста, а меня выталкивают из комнаты и выдают охапку одеял, которые я несу к дивану на первый этаж.

* * *

Нова

– Сэм?

Он не двигается, но я вижу слабый свет телефонного экрана, поэтому крадусь дальше по лестнице.

– Сэм, – шепчу я погромче. – Ты спишь?

Над диваном появляются глаза и лохматая шевелюра.

– Сова, – говорит он, кажется, улыбаясь, но сквозь зевок трудно понять. – Помнишь?

Я фыркаю: он умудрился впихнуть в одно предложение отсылки к двум вопросам теста.

– Ага, – говорю я. – Помню. Хотела пожелать тебе доброй ночи. А то странно как-то.

Мы будто всегда разделены метрами и сантиметрами. Расстояние между лестницей и диваном кажется огромным, а мы словно смотрим друг на друга через бинокли, и хотя мы рады видеть друг друга, но даже не можем осознать, каково будет находиться рядом.

И, может, этого достаточно, говорю я себе. Может, молния и сгоревшая проводка – это намек. Что мы должны быть неподалеку друг от друга теперь, когда исполнилось «правда обещание».

Может, мы планеты-близнецы и нам суждено либо кружиться вокруг звезды, либо столкнуться и разрушить все вокруг.

Я устала. Поэтому на ум приходят затейливые метафоры и слишком…

Мысли исчезают, когда Сэм поднимается с дивана и подходит ко мне. Я чувствую его притяжение. Оно сильное. Слишком сильное. Но я сопротивляюсь – пока он не наклоняется ко мне и не притягивает меня в объятия физически.

– Доброй ночи, Нова, – говорит он.

Его подбородок касается моего плеча. Его волосы щекочут мне уши, щеку. Они наконец-то полностью высохли, эти длинные волнистые пряди. Кокосом, как утверждал Лис, не пахнут, но аромат настолько приятный, что, только вдыхая его, я могла бы уснуть.

– Доброй ночи, Сэмми, – шепчу я.

– Тебя проводить до твоей комнаты?

Я смеюсь:

– В смысле, до твоей комнаты?

Отстранившись, он выпрямляется и смотрит на меня. В темноте едва можно разобрать детали, но, клянусь, он хочет что-то сказать, но молчит.

Я решаю сжалиться и отвечаю на вопрос, надеюсь, беззаботным «Я найду дорогу».

– Теперь ты знаешь, где я, – говорит он. – Ну, если что-нибудь понадобится. Вода там или… полотенца.

Хотя в комнате помимо нас никого нет, мы говорим все тише и тише. И придвигаемся все ближе и ближе. Чтобы лучше друг друга слышать, пытаюсь убедить я себя. Не из-за притяжения, а для удобства.

Он склонил голову так низко, что мы почти одного роста, и я чувствую, как подаюсь вперед, приподнявшись на носочки, словно пытаюсь оттолкнуться и…

Медленно, глядя мне в глаза, Сэм поднимает мою безвольную руку, осторожно сгибая ее в локте, пока мои пальцы не оказываются у его губ.

Сначала мне кажется, что так мы и застынем, но потом Сэм опускает голову и нежно, почти благоговейно, касается моей руки губами. Один за другим он целует каждый палец, добирается до большого, слегка его повернув, а затем оставляет два поцелуя на моей дрожащей ладони.

– Они идут туда, куда нужно, – шепчет он.

– Неужели?

Мой голос едва слышен, это больше похоже на выдох, чем на слово. Я словно принцесса, которую рыцарь спас от дракона. И я знаю, что я сильная и сама могу воевать с драконами, но разве это плохо – хотеть, чтобы он целовал мою ладонь в темноте?

А потом я вспоминаю Эбигейл и то, как она окружает людей заботой, и земля уходит у меня из-под ног.

У Сэма уже есть принцесса. И я не буду стоять у них на пути, мешая их счастью.

Даже если он того хочет.

Даже если того хочу я.

– Надо идти спать, – говорю я.

Я делаю шаг назад, но Сэм не выпускает мою руку. Мы словно собираемся танцевать.

Но я убираю пальцы из его ладони, а Сэм, словно сам застряв в совсем другой сказке, в другой картине про благородство и рыцарей, остается стоять с протянутой рукой, будто я могу вернуть свою.

Я не возвращаю.

– Доброй ночи, Нова, – говорит он и склоняет голову в легчайшем поклоне перед нашим маленьким шагом в другое измерение, в другую жизнь, где мы тоже ничего не делаем с тем чувством, которое сами боимся называть.

* * *

Очевидная закономерность: сказки слишком хороши, чтобы быть правдой – как в этом времени, так и в любом другом.

Наша ночная сказка длится, если верить старому будильнику с настоящим звонком у Сэма на тумбочке, всего часа три.

Я просыпаюсь ото сна, того самого, который снится мне еще с Сиэтла, с тех пор, как все – и особенно мое умение судить о людях – подверглось сомнению.

Утром все сны кажутся скучными, и этот не исключение: лишь скомканная череда тревожных событий, заканчивающаяся тем, что я падаю в глубокую темную дыру, отчего и просыпаюсь. Но вот ночью, когда чудовища из детства прячутся по углам, а новые, страшные взрослые монстры готовятся напасть, такие сны ужасают.

Вспоминая, как падала в дыру, как желудок тянуло, словно я съезжала вниз на американских горках, я плетусь по незнакомой лестнице на незнакомую кухню с уже пустым стаканом воды, который мне перед сном настоятельно вручила Дон.

Даже не помню, как его выпила.

Смутно осознаю, что на диване спит Сэм. Что нужно вести себя тихо, передвигаться на цыпочках и уж точно не добавлять в воду лед, потому что шум генератора и звон стекла могут его разбудить.

Даже не пытаюсь воспользоваться диспенсером в холодильнике, а иду прямиком к раковине. Ручка скрипит – едва слышно, – но и этого достаточно: Сэм ворочается на диване, шурша одеялами по кожаной обивке. Я закрываю кран – ручка опять скрипит, – надеясь, что не разбужу его окончательно, но надежды разбиваются: шевелюра Сэма появляется над диваном в том же самом месте, что и раньше.

– Лучше налей из фильтра в холодильнике, – говорит он хрипло. – Из-под крана ужасная на вкус.

Так и делаю. А затем, поскольку он все еще наблюдает за мной из-за спинки дивана и не выглядит особенно недовольным тем, что его разбудили, я присаживаюсь к нему на диван со стаканом в руке.

– Так всегда говорят, но я разницы во вкусе не чувствую.

Сэм забирает у меня стакан. На его руках виднеются следы от мятых одеял. Делает глоток и кривится.

– Наполовину фильтрованная, наполовину из-под крана. Не очень хорошая комбинация.

Я закатываю глаза:

– Как будто ты смог бы определить, если бы не видел, как я ее наливаю.

– А вот смог бы.

Полуночный смех Сэма опьяняет. Мозг предательски желает, чтобы он вновь поцеловал мою ладонь, но я быстро заталкиваю эту мысль на дно той самой глубокой темной дыры из сновидения.

Три часа ночи. Через четыре часа нам вставать в школу. И тем не менее я бросаю взгляд на Сэма и забираю стакан.

– Не смотри, – говорю я. – Иначе испортишь эксперимент. И уши закрой, чтобы не слышать, откуда я наливаю.

Сэм криво усмехается:

– Есть, мэм.

Когда вновь появляюсь перед Сэмом со стаканом воды – я опять налила половину из-под крана и половину из фильтра, – он сидит закрыв глаза и зажав уши руками. Кажется, даже не понимает, что я вернулась.

Я смотрю на него чуть дольше обычного, а потом стучу его по коленке и протягиваю стакан.

– Совершенно новый напиток, – говорю я ему. – Так что, фильтрованная или нет?

Сэм делает глоток, притворяется, что думает, потом отпивает еще.

– И то и другое, – говорит он. – Как и прошлый: половина на половину.

– Да откуда ты можешь это знать? – возмущаюсь я, легонько ударяя его в плечо. – Ты подглядывал. Обманщик.

Я шучу, конечно. Как и в детстве: мы дразнились, обвиняли друг друга понарошку, потом смеялись.

Но Сэм не смеется. Выражение его лица меняется, он застывает, словно застряв между ужасом и злостью.

Это слегка пугает. И пугало бы даже днем, мне кажется.

Не потому, что он может сделать мне больно. Никогда. Но Сэм будто провалился в свою яму – темную, глубокую, кошмарную. Однако он не спит. Он падает в реальном времени, бодрый и полностью осознающий происходящее.

– Сэм?

Он реагирует не сразу, но в конце концов произносит:

– Извини, Нова. Я просто устал. Доброй ночи.

Его голос такой холодный и отстраненный… и чужой.

– Наверное, мне лучше остаться с тобой, – говорю я. – Я не хотела…

Сэм прерывает меня, механически возвращая мне стакан. Прекращая разговор. Оставаясь с ним, я принесу ему больше вреда, чем пользы. Придется ему самостоятельно выбираться из ямы, которую я под ним вырыла.

Знала же, говорю я себе, поднимаясь по лестнице, что не стоит снова сводить наши планеты так близко.

Но все равно это сделала. И теперь только я в ответе за то, что рушатся сказки о королях и королевах Улиткограда.

Глава 17

Сэм

Моего отца можно описать разными словами. Например, «обманщик». «Изменщик».

Для меня это слова-триггеры. Возможно, потому, что я заблокировал некоторые воспоминания – или мой мозг заблокировал их за меня, – но что я помню, так это плач матери и то, как она кричит эти слова в лицо безразличному отцу.

Как бы я ни пытался, я не могу заполнить дыру в памяти. Помню Нову, и кран, и дегустацию воды, и как она назвала меня обманщиком, а потом…

Вот поэтому я не люблю вещи из прошлого. Поэтому придерживаюсь плана.

Поэтому Нова права, а я нет, и мне нужно остановиться.

Мы поговорили об этом утром. В некотором роде. Перед школой на кухне всегда хаос, хотя каждое утро проходит примерно одинаково. Мама готовит нам зеленые смузи, но посреди процесса убегает проверить, выключила ли утюжок для волос. Затем приходит папа, видит разложенные ингредиенты и только начинает готовить сам, как возвращается мама, восклицая: «Я сделаю! Я сделаю!»

Моя задача – не мешать и слушать, как отец умоляет купить перед работой кофе из «Старбакса», а мама утверждает, что это слишком дорого, да и к тому же: «Разве доктор не сказал, что тебе нужно снизить потребление кофеина?»

В конце концов передо мной появляется смузи, вкус которого удивительным образом меняется каждый день, мои неизменные три яйца вкрутую, тост из цельнозернового хлеба и пара полосок бекона из микроволновки – папа уверен, что готовит его «втайне», после того как мама уходит наверх одеваться. Хотя кухня постоянно пахнет беконом, потому что он проделывает это каждое утро. Сама мама отказывается готовить бекон, мол, в воздухе чувствуется жир, но папе, видимо, позволяет заниматься псевдосекретными кулинарными экспериментами.

Но сегодня мы сбились с ритма. Мама готовит пять смузи, хотя Нова и ее мама настаивают, что купят завтрак по дороге. Мама цепляется за последнюю фразу: настаивает, чтобы я отвез Нову в школу, и вопрошает, почему я не начал возить ее раньше.

В какой-то момент мы с Новой оказываемся за столом с нашими коктейлями, сидим с неловким видом, потом она бормочет что-то вроде «Извини за вчерашнее», я отвечаю что-то похожее на «Все в порядке», а потом мы молча едем в школу и расходимся в разные стороны, едва ступив на асфальт парковки.

Я боюсь, что, если скажу больше, мне придется объяснять вообще все. От одной только мысли я чувствую усталость.

Когда ко мне подбегает Эбигейл, я убеждаю себя, что ощущаю облегчение. Говорю себе, что сейчас со мной моя девушка, странные выходные закончились и можно возвращаться к норме.

Говорю себе, что желаю этой нормы, что я ее выбрал и продолжу выбирать.

– Сэм-ми. Ты трубку не брал! Еще немного, и я начну думать, что ты меня избегаешь. – Эбигейл смеется.

Волосы у нее сегодня распущенные. Мне нравится, напоминаю я себе. Мы быстро целуемся (это хорошо, продолжаю я напоминать), и я улыбаюсь ей натренированной улыбкой.

– Прости, – говорю я. – Странные выходные. Нове с мамой пришлось ночевать у нас, потому что в их дом – представляешь – ударила молния.

Эбигейл выглядит должным образом шокированной.

– Бедняжка! Ей нужна одежда? Еды у них достаточно? Нет, конечно достаточно. Твоя мама об этом позаботится. Господи, надо снова съездить с Новой по магазинам. У нее, наверное, ничего нет.

Я умудряюсь вставить слово в ее поток сознания, мол, с вещами у них все в порядке, просто проводка сгорела, но Эбигейл не остановить.

– В каком она сейчас классе? Она переживает? Наверняка переживает.

От ее беспокойства за Нову в желудке вновь разверзается дыра, так что я изо всех стараюсь ее успокоить.

– Мы обо всем позаботились, – говорю я ей. А затем в качестве отвлекающего маневра добавляю: – Готова к вечеру выпускников на этих выходных?

Срабатывает. Эбигейл перечисляет все то, что им с Кэтрин нужно сделать для «финальной подготовки».

Я убеждаю себя, что именно этого и хотел. Я повторяю эти слова весь день в компании Эбигейл и позже на тренировке, за которой, сидя у кромки поля на складных стульях, наблюдают скауты.

Но в какой-то момент – между ползанием по-медвежьи, пробежками и штрафными отжиманиями, которые нас заставили делать, потому что младшеклассники никак не прекращали дурачиться, под скрип ручек скаутов по бумаге – в голове возникают и дыра в заборе, и сельскохозяйственный амбар, а я вновь обнаруживаю, что хочу – снова, и снова, и снова – того, чего мне хотеть не следует.

* * *

Нова

Мама написала, что до ужина будет работать в кафе. По ее просьбе я должна была передать Дон и Киту, что она возьмет ужин в мексиканском ресторане, и спросить, все ли едят энчилады и тако.

Но, дойдя от автобусной остановки до дома Джорданов, я обнаруживаю, что дверь заперта, а шторы задернуты. Точно, ключ мне не выдали, ведь предполагалось, что я вернусь из школы с Сэмом.

Но Сэм на тренировке. У него есть девушка, с которой он наверняка захочет провести время после уроков. У него есть целая жизнь, которой он жил и будет жить, когда я уеду на следующей неделе.

На следующей неделе.

Я не осознала ничего, что должна была осознать, и особенно тот факт, что это мой второй переезд в одиннадцатом классе. Я даже не помню, куда мы едем. На север, кажется. Там будет непривычно, ведь здесь, в Техасе, даже в октябре температура порой не опускается ниже тридцати двух градусов.

Не знаю, почему меня тянет к дыре в заборе. Но мне все равно надо где-то ждать, а калитка на задний двор – единственное, что не заперто. Я скидываю рюкзак на землю, стараясь не примять гардении, и сажусь рядом.

По-хорошему, стоило бы воспользоваться этими минутами тишины, чтобы поработать над списком, но насыщенный аромат цветов, тихое жужжание пчел, перелетающих с цветка на цветок, едва уловимая духота в воздухе в сочетании с теплом солнечных лучей на коже, заставляют думать о другом.

По непонятной мне причине я имитирую клуб натуралистов. Достаю из рюкзака старую тетрадь, одну из своих дурацких ручек и начинаю рисовать.

Я рисовала, когда играла в настолки, где нужно создавать своего персонажа. Еще рисовала дизайны платьев, которые потом пыталась сшить на старенькой машинке в местной библиотеке. В том городе мы задержались всего на два месяца, и славно. Что бы ни несло в себе мое будущее, швейную машинку оно точно не включает. Я сломала пять игл и запутала бесчисленное количество катушек.

Судя по моему изображению гардений, мне определенно не стоит связывать будущее с рисованием. По крайней мере, с таким, где нужно создавать узнаваемые образы.

Мои цветы слишком мелкие, тычинки непропорционально огромные, особенно рядом с пчелой, которая больше похожа на злобный черный шарик, чем на насекомое.

Сэм подходит через пару минут после того, как я перевернула страницу и принялась рисовать то, что у меня действительно получается: маленькие трехмерные кубики. Его тень падает на тетрадь. И, хотя он молчит, я знаю, что он ждет разрешения присесть рядом со мной и проделанной им дырой.

Сегодня я изо всех сил пыталась не думать о нем. Иными словами, только о нем я и думала. На английском, когда Эбигейл предложила мне пересесть к ним, поменявшись местами с Лисом, я шутливо притворилась, что не услышала, при этом мысленно умоляя ее оставить меня в покое. На обеде я пошла в библиотеку вместо столовой и жевала старый батончик мюсли, разглядывая полки и без остановки размышляя, что же такого я сказала прошлой ночью, что Сэм разозлился.

И вот он здесь, обычный Сэм, сомневающийся Сэм, охлаждает меня своей тенью и согревает своим присутствием. Я больше не могу его избегать.

– Привет, – говорю я, не поднимая головы.

– Здравствуй.

Он не садится рядом.

– Надо было дать тебе мой ключ, – говорит он.

Мои коробочки превращаются в пятна. Я рисую их слишком быстро, слишком неаккуратно. Они похожи на пчел с предыдущей страницы.

– Все в порядке, – говорю я. – Я не против подождать.

Наконец он все-таки присаживается рядом, задевая мою ногу своей.

Почему это самая неловкая ситуация на свете? Так случается, если поместить две планеты на одну орбиту, а потом снова их разлучить? Мне всегда придется страдать в попытках найти равновесие?

– Как тренировка? – Я отчаянно пытаюсь заполнить повисшую во влажном воздухе тишину, нарушаемую лишь жужжанием пчел.

Сэм пожимает плечами. Я больше чувствую жест, чем вижу его.

– Как обычно, – говорит он.

Я молчу. Размышляю, стоит ли вытягивать из него слова или придется слушать жужжание пчел, но Сэм продолжает сам:

– Сегодня скауты приходили. Сейчас сезон.

– О, – говорю я. – Это… здорово?

Сэм вновь пожимает плечами:

– Просто тренировка со зрителями.

Снова повисает тишина. Мой черед говорить, поэтому я выдаю первое, что приходит в голову. К сожалению.

– Не бойся, что я еще что-то испорчу. Мы уезжаем через неделю. Через две максимум, если придется разбираться с этим домом.

Сэм не отвечает. Вытаскивает ручку, которую я засунула в спираль тетради, и начинает чиркать ею по земле.

– И после ужина мы едем в мотель. Мама днем забронировала. Так что тебе не придется терпеть меня дома. Или ночью.

В голове у меня разыгрывается шаблонный спектакль: Сэм скажет, что не хочет так скоро со мной прощаться, что ему жаль, что все между нами было таким странным, что, возможно, сейчас лучшее время, чтобы побыть друзьями. Раз я уеду, все вернется на круги своя, так почему бы не побыть с ним и не попритворяться, что мы в прошлом, а не в настоящем?

Но ничего из этого Сэм не говорит.

– В тесте был вопрос о том, как ты принимаешь тяжелые решения, – произносит он. – Не помнишь, что ответила?

Я настолько не ожидала сказанного, что с трудом смогла вспомнить, о каком тесте идет речь.

– Я даже вопрос не помню, – признаюсь я. – Какие были варианты?

– Посоветоваться с друзьями, посоветоваться с родителями, прислушаться к интуиции, забыть и надеяться, что все разрешится само. Как-то так.

– Должен быть вариант «посоветоваться с собой». Остальные мне не нравятся.

Он откладывает ручку и начинает рисовать круги пальцем прямо поперек своих черточек.

– Это разве не то же самое, что прислушаться к интуиции?

– Не совсем, – говорю я. – Ну, можно же как следует покопаться в себе и прийти к своему собственному продуманному и взвешенному решению, верно?

Вопрос риторический, но Сэм воспринимает его буквально, снова пожимая плечами.

– Не знаю, – говорит он. – Нельзя что-то решать в вакууме. Приходится учитывать интересы всех, кто тебя окружает.

– Разве? – спрашиваю я. – Не хочу быть адвокатом дьявола, но разве ты не должен принимать решения, основываясь на том, что верно для тебя, а не для других людей?

Мы потеряли нить разговора. Вместо объяснений и извинений за прошлую ночь обсуждаем девяносто девять процентов.

– Я не говорю, что ты неправа в теории, – отвечает Сэм. – Я говорю: невозможно принимать решения в пузыре. Если ты не социопат, конечно.

– А что ты ответил? – спрашиваю я. Звучит обвиняюще, хотя я того не хотела.

Сэм молчит так долго, что я и не надеюсь на ответ.

– Последнее, – говорит он. – Выбор труса.

Откуда-то сзади доносится слабый скрип открывающейся двери гаража, звук небольшого ускорения, когда машина преодолевает порожек, а затем размеренное урчание мотора на холостом ходу, пока водитель собирает вещи.

– Мама вернулась, – говорит Сэм. – Пойдем домой.

Глава 18

Нова

Сегодня мы сидим не у телевизора, а в обеденной комнате за накрытым скатертью столом. По нему разбросаны упаковки риса, бобов и сальсы. Свежее гуакамоле начинает коричневеть.

– Правда, не стоило покупать еду, – уже не в первый раз говорит маме Кит.

Дон одобрительно мычит, доедая говяжью фахиту.

– Но мы тебе благодарны.

– Мы с Новой уезжаем после ужина, но хотели отблагодарить вас за гостеприимство.

Кит кладет вилку на стол.

– Мара, ты не поедешь в этот мотель.

– Клопы, – напоминает Дон. – Неоднократные жалобы на клопов.

– Ничего с нами не случится, – смеясь, говорит мама. – Мы здесь всего на неделю, а затем поедем в Массачусетс исцелять очередную айти-компанию от лишних закупок шоколадных батончиков и других трат бюджета.

Точно. Массачусетс. Теперь вспомнила.

Сидящий напротив Сэм ковыряет кусочек кукурузной тортильи. Мы периодически поглядываем друг на друга с набитыми ртами, что вызывает неловкость, по крайней мере у меня. У Сэма все еще абсолютно бесстрастное выражение лица, которое так действует мне на нервы. Как будто тот факт, что я не могу его понять, означает, что мы точно не девяносто девять процентов.

– Нельзя, чтобы Нова готовилась к вечеру выпускников в мотеле, – добавляет Дон. – Ребята будут фотографироваться у нас на лестнице. Ей придется далеко ехать. У нас гораздо удобнее.

– К тому же все ваши вещи еще в доме, верно? – спрашивает Кит, не ожидая ответа. А затем, глядя на маму чуть округленными глазами, добавляет: – Мара. Пожалуйста, останьтесь. Правда.

Мы с Сэмом смотрим друг на друга, перестав жевать.

«Они странно себя ведут, да?» – как бы спрашиваю я.

«Определенно», – как бы соглашается он.

* * *

Сэм

В этот раз Нова спускается раньше, но не раньше, чем заснут родители.

Похоже, она знала, что я не сплю: не крадется, как прошлой ночью. Сразу подходит к дивану. Я не успеваю встать, и она присаживается на краешке в ногах.

– Родители у нас странные, – говорю я. Неплохое начало разговора.

– Ага, – отвечает она. – По именам друг друга называют. Да еще так часто, словно боятся их забыть.

Забавно, но мне кажется, что папа произносит имя Мара так, будто пытается снять какое-то заклятие, – растягивая его на слоги. Словно, если он достаточно четко произнесет это имя, чары рассеются. Хотя, наверное, папа просто стремится, как обычно, сделать так, чтобы окружающим было комфортно. Это наша с ним общая черта – маниакальная необходимость осчастливить всех вокруг, ведь, если все вокруг счастливы, никто не будет злиться на нас. Психиатр мне говорил, что это вроде созависимости. Неважно, как эта штука называется, главное, что работает.

– Да, родители странные, а ты остаешься, – говорю я. – Ну, здесь, в смысле.

Нова кивает.

– Всего на неделю, – напоминает она. – Мы уезжаем в следующую среду.

– Ага, – говорю я. – Да.

Нова смотрит не на меня, а на выключенный телевизор.

Мне нравится разглядывать Нову. Нравится изгиб ее носа, то, как прядки волос торчат из пучка, словно она ворочалась в кровати, как ее грудь – клянусь, никаких пошлых мыслей, просто ее силуэт так красиво подсвечен – мерно поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом.

Странно думать, что наше сердце приводит в движение все тело. Но это так. По крайней мере, у Новы точно.

– Немного осталось, – говорю я.

– Совсем немного. Достаточно, чтобы попрощаться, наверное, – говорит она.

Может, дело в ночных звуках, в приглушенном саундтреке из гудения холодильника и посудомоечной машины, но что-то в голосе Новы – сожаление, мне кажется – заставляет меня ответить не раздумывая.

– Или чтобы познакомиться, – говорю я.

Нова резко поворачивается ко мне.

– В смысле?

– В смысле, давай начнем сначала, – говорю я. – Всего на неделю. Пока ты не уедешь.

– Начнем сначала как?

– Ну… мы…

С губ срывается стон. Идея казалась идеальной, но я не знаю, как ее объяснить, поэтому решаю продемонстрировать.

Я протягиваю ей руку. Нова осторожно протягивает свою в ответ, я пожимаю ее ладонь.

– Привет, – говорю я. – Меня зовут Сэм Джордан. Мне семнадцать лет. Я играю в футбол. Раньше делал мебель в мастерской, но больше этим не занимаюсь. Люблю рисовать, но этим тоже особо не занимаюсь. Иногда веду себя как козел, но работаю над этим.

Нова улыбается, медленно и стеснительно. Я продолжаю:

– В школе я прошел тест, который замэтчил меня с девушкой по имени Нова. Ты ее знаешь?

Нова качает головой. Ее улыбка в темноте кажется ослепительно белой.

– Только начинаю узнавать, – говорит она. – Мне кажется, что ей нравятся многие вещи, но я не уверена.

– Что ей точно нравится?

– Дыры в заборе.

Теперь и я улыбаюсь:

– А грозы?

Она морщит нос:

– Раньше обожала их, теперь придется это пересмотреть. Но они могут быть… интересными.

– По-хорошему интересными или по-плохому? – спрашиваю я.

Нова выпускает мою ладонь.

– Спроси в конце недели, – говорит она. – Тогда смогу сказать.

Глава 19

Нова

Рассвет вторника яркий и чистый. Идеально голубое небо светит на нас утренним солнцем, которое отражается от пикапа Сэма, куда мы забираемся со смузи в одной руке и купленными мамой пончиками в другой.

– Осторожно, – говорит Сэм, подходя к автомобилю. – Мама не все веточки с голубики убрала.

– С чего ты взял? – спрашиваю я, защелкивая ремень и делая глоток смузи. В этот же момент что-то маленькое и колючее застревает в горле, и я чуть не давлюсь до смерти. В свои последние дни в Техасе и последние дни с Сэмом.

– О господи, – говорит Сэм, включая ручник и наклоняясь ко мне. – Не смей помирать у меня на переднем сиденье.

Он бьет меня по спине со всей силой натренированного футболиста. Я начинаю кашлять по совсем другой причине: мою селезенку прижало к легкому.

Умудрившись наконец усмирить дыхание, со слезящимися глазами я пью воду из полупустой бутылки с приборной панели и хрипящим голосом умудряюсь произнести:

– То есть на заднем помирать можно?

– Если ты погибнешь от маминого смузи и преждевременно закончишь наш день знакомства, это слегка помешает нашей договоренности.

Я фыркаю, он переключает передачу.

– Если бы я погибла, то мне хотя бы не пришлось думать, в какой универ поступать и что делать со своей жизнью. Или всю оставшуюся жизнь переживать, что сделала неправильный выбор.

Я ожидала, что он пошутит. С прошлой ночи он в веселом настроении.

– Я знаю, ты шутишь, – говорит он сухо, – но ты же понимаешь, что лучше жить в сомнении, чем умереть в уверенности?

– Конечно, – отвечаю я.

С этого момента по-настоящему начинается наш «день знакомства», который состоит из миллиарда вопросов от Сэма. Все они повседневные и ни с чем не связанные.

– Любимый цвет?

– Зеленый.

– Любимая песня.

– Эм, не знаю. Меняется в зависимости от настроения.

Он моргает.

– Должна быть любимая.

– У мамы есть плейлист, который она всегда включает в поездках. Это считается?

Сэм вздыхает:

– Не уверен, что можно объявить целый плейлист, который я не слышал, любимой песней, но я разрешу.

– А у тебя какая любимая? – спрашиваю я.

Я жду паузы, неловкости, но Сэм отвечает мгновенно. Он был готов.

– «Have Yourself a Merry Little Christmas». В исполнении Фрэнка Синатры.

– Очень… конкретный ответ.

– Так и должно быть, – говорит Сэм. – Это песня, а не плейлист.

Я смеюсь:

– Ладно, ладно, у меня плохо с вопросами. Но мы это знали. А почему она тебе нравится?

Сэм смотрит на меня. Мы стоим на светофоре – он не сказал, куда мы едем, а я не спрашивала. Он в своей неизменной спортивной куртке, и его длинная рука расслабленно лежит на руле.

Мне в голову приходит мысль, что такие куртки носят десятки лет, еще с тех времен, когда бабушка с дедушкой были живы. Может, моя бабушка так же сидела в машине, смотрела на мальчика в такой же позе, в такой же куртке и чувствовала, как трепещет сердце?

– Ты правда не помнишь?

Его вопрос возвращает меня в настоящее.

– Не помню что?

Снова этот совсем не жестокий смех. Человека, который находит радость в моменте, смеется вместе с тобой, а не над тобой.

– У тебя ужасная память, – шутит он.

И, как только он это говорит, меня настигает воспоминание.

Почти Рождество. Погода прохладная. Обычно зеленое дерево над нами стоит голое. Со школьного праздника я утащила печенье и конфеты – мы будем подавать их на Улиткоградском рождественском балу, который планировали несколько недель. Ну, мне кажется, что несколько недель. Вероятнее всего, пару дней.

Помню, как бежала домой с остановки, свернула на задний двор, остановилась у дыры в заборе и стала радостно раскладывать печенье на серо-коричневых листьях – чтобы оно «не испачкалось» – и раздавать улиткам конфеты.

Из переднего кармана рюкзака – особого кармана с мягкой обивкой, где я прятала самые деликатные сокровища, – я вытащила две идеальные бумажные короны. Одна была большая и синяя. Другая – маленькая и желтая, со старательно приклеенными ромбиком блестками.

А потом я села на землю и стала ждать.

И ждать.

А потом мама позвала ужинать, муравьи обнаружили печенье, а Сэмми так и не появился.

На ужин у нас была еда из ресторана и заранее приготовленное рождественское печенье, и я умудрялась не показывать свою грусть, но, как только мама пожелала мне доброй ночи и выключила свет, я заплакала.

Мне казалось, что я не перестану плакать, пока не услышала музыку под окном.

Дом у нас был одноэтажный, поэтому Сэму не пришлось лазить по деревьям. Лишь стук в окно, едва слышный, туманные следы дыхания на холодном окне – и вот он поднимает небольшое радио и машет рукой, чтобы я открыла створку.

– Быстрее, – говорит он. – Начинается. Песня. Быстрее!

Он помогает мне открыть окно и выбраться наружу. Мы бежим через двор к дыре в заборе, куда он принес крошечный фонарик, радио, стакан молока и открытую пачку мини-печенья.

Сейчас, когда я вспоминаю об этом в автомобиле повзрослевшего Сэмми, мне снова хочется заплакать.

– Ты принес печенье, – шепчу я.

Он ведет автомобиль, не отрывая взгляда с дороги.

– Ага, – соглашается он.

– Мы… мы танцевали? Да?

– Ты настояла, – говорит он. Голос у него странный, глубокий, будто он тоже сейчас заплачет. – Вы в школе посмотрели «Щелкунчика», и танцы – это что-то рождественское, а я тебе был должен за то, что пропустил Улиткоградскую рождественскую вечеринку.

Я словно смотрю на фотографию сквозь запотевший снежный шар: воспоминание о том, как Сэм неловко держал меня за талию – не на расстоянии вытянутой руки, но и не слишком близко; мы кружились в танце с бумажными коронами на головах. (Корона Сэма была слишком большая и постоянно сползала ему на глаза.)

Маленькое радио рядом с нами было настроено на местную станцию, где крутили только праздничную музыку. И в тот момент играла…

* * *

Сэм

– Песня Синатры, – заканчиваю я за нее. – Банально, конечно.

Я не хотел, чтобы вопрос обернулся прогулкой в прошлое, которого я успешно избегал до появления Новы.

Но вспоминать тот вечер я не отказываюсь.

Думаю, когда речь о Нове, я вообще ни от чего не откажусь.

– Это не банально, – говорит она. – А классика.

– Помнишь, что было дальше? – спрашиваю я, потому что сам помню.

И Нова тоже помнит. Она напевает:

– «Бабулю сбил олень Санты-ы».

– Можешь спокойно вычеркивать всемирно известную певицу из списка возможных карьер, – говорю я.

– Танцовщицу тоже. – Она смеется. – Если я все правильно помню, то удивлена, что у тебя остались пальцы на ногах. Как я их все не сломала?

– У меня крепкие ноги.

– Надо было меня остановить, – говорит она.

Я не хочу, но все равно говорю (еще одна отличительная черта жизни, где есть Нова, видимо):

– Нет. Никогда.

* * *

Хочется, чтобы день проходил медленно. Растягивался в прошлое и будущее, чтобы наверстать все то время, что мы потеряли раньше и сейчас.

Но нет.

Он несется секунда за чертовой секундой: мои бесконечные вопросы и наши бесконечные воспоминания о младшей школе, а потом мы вдруг едим барбекю в «Каком-то месте» и Нова заказывает макароны с сыром и заставляет меня попробовать их под соусом барбекю, а потом так же стремительно мы встаем из-за стола, царапая стульями пол, и я уношу наши бумажные тарелки на бледно-красном подносе к мусорке, а потом…

– Эй, ты в порядке?

Нова кладет ладонь мне на руку, и я понимаю, что замер с подносом у мусорного бака.

Я выкидываю мусор.

– Прости, – говорю я в надежде, что произнесенные вслух слова остановят круговорот мыслей. – Прости.

– Ты отключился на секунду. – Нова смеется. – Бывает.

Мы возвращаемся к пикапу, и Нова собирается запрыгнуть на пассажирское кресло, но я останавливаю ее и отдаю ей ключи.

– Хочешь, чтобы я повела? – спрашивает она.

Я киваю.

Мы уже едем, когда она бросает на меня взгляд и говорит:

– Надо перестать туда приходить, если у тебя после каждого визита случается экзистенциальный кризис.

– Мы в любом случае перестанем туда приходить, – говорю я. – Ты уезжаешь.

Нова медленно моргает. Если бы не дорога, она бы совсем закрыла глаза.

– Знаю, – шепчет она. Наклоняется и гладит мою руку. – Но у нас есть сегодня.

– Да, – говорю я, сжимая ее ладонь и стараясь не слишком много об этом думать. Друзья так делают. Мы друзья. – У нас есть сегодня.

– И вечер еще! – говорит Нова, оживляясь. Не могу понять, ради меня или ради себя она старается быть веселой. – Ну, мы будем в одном доме. Может, можем… Не знаю. Посмотреть кино, когда родители лягут?

Мысль о том, что мы будем сидеть на диване, накрывшись одеялом, пока остальной дом спит, почти заставляет меня отменить свои планы, ради которых я чуть ли не на коленях ползал перед родителями и ее мамой. Но «почти» не считается.

– У меня другая идея, – говорю я.

* * *

Лис развлекается тем, что выкрикивает слова и фразы, похожие на текст черно-белых сериалов.

– Какого лешего творится с этой вашей палаткой?

Это он прокричал прямо в ухо Лиэнн, которой совершенно не весело: у нее никак не получается закрепить навороченную палатку, одолженную у родителей.

– Ну все, – говорит она, бросая стержень и разворачиваясь к Лису. – Мы, конечно, согласились не обсуждать конец наших отношений до весны, но все кончено уже пятнадцать минут как. Извиняй.

– Ох, блин, Лиэнн. Нельзя такое говорить мужчине посреди ночи. Он примет к сердцу, расстроится, уйдет бродить в отчаянии, и его сожрет койот. И что тогда?

Лиэнн стискивает зубы и возвращается к сражению с палаткой.

– Тогда я поеду домой, лягу на свою мягкую кровать и забуду об этом бестолковом приключении. Поверить не могу, что родители меня подставили. Отпустили среди учебной недели! Безалаберность какая.

Так начинается наша последняя с Новой неделя вместе. Вот только, к сожалению, это не совсем так. По крайней мере в том, что касается слова «вместе».

На этой неделе проходит бал выпускников, и, хотя власть имущие всегда подкидывают нам легких соперников, проиграть ни в коем случае нельзя. Это плохо для боевого духа команды и города и особенно плохо для тренеров, которые надеются, что им продлят контракт на следующий год. Раз на игру придут буквально все, нужно, чтобы она получилась зрелищной, чтобы на следующий день в местной газете написали что-нибудь хорошее.

Поэтому на тренировках нас гоняют до изнеможения и постоянно напоминают, что главное на этой неделе – не бал, не бантики и рюшечки, а игра.

И произносят с соответствующей интонацией: Игра. Словно это священное божество, которому надо поклоняться. Что мы и делаем – в каком-то роде. Приносим на его алтарь подношения в виде пота и спортивных напитков.

Черт, как же я это ненавижу.

И ненавижу еще больше, когда понимаю, что именно Игра не позволит мне провести с Новой все оставшееся время до того, как нам придется вернуться к «нормальной жизни».

Так я ей и говорю через полчаса, когда Лиэнн и Лис наконец ставят палатку на заднем дворе и мы забираемся в пикап. Всю дорогу до заповедника я веду автомобиль словно по школьной зоне, потому что Лиэнн и Лис едут в кузове, хихикая, как второклашки, на каждой кочке. К тому же мы с Новой вдвоем в темной кабине, и я хочу растянуть этот момент.

– Эта неделя будет отстой, – говорю я ей.

– Бал выпускников, – кивает она. – Знаю.

– Нет, не знаешь, – говорю я. – Тут это целый недельный фестиваль. Каждый день какие-то мероприятия, и футболисты должны помогать, плюс дополнительные тренировки, и командные ужины, и…

– Сэм, я знаю, – перебивает Нова. В ее голосе нет злости или жалости. Она констатирует факт. – Правда. Все нормально. Тебе не нужно объяснять, почему мы не сможем проводить время вместе. Я понимаю.

И хотя именно объяснить я и пытался, я спорю:

– Нет, дело не в этом. Мы будем видеться…

– Мельком, – снова перебивает Нова. – Я была в подобных школах. Знаю, как много всего происходит. Знала, еще когда мы договаривались.

Кабину наполняет смех Лиса и Лиэнн, периодически сменяемый то звуками поцелуев, то криками, когда мы переезжаем через дорожную яму. Я пытаюсь понять, что сказать. Что сделать.

– Все нормально, – продолжает Нова, словно читая мои мысли. – У нас есть сегодняшний вечер. И был сегодняшний день. У нас… – Она глубоко вздыхает. – У нас есть воспоминания об улитках и бумажных коронах. Все хорошо.

– Хорошее прощание, – говорю я, хотя и не верю в собственные слова.

– Вопрос, – произносит Нова. – Плохое прощание стоит хорошего приветствия?

Она спрашивает это, глядя в окно, и я отвечаю так же. Может, потому, что мы не смотрим друг на друга, или потому, что она сформулировала вопрос, как в том чертовом тесте, но я говорю прямо и совершенно честно:

– Всегда.

Нова не произносит ни слова.

* * *

Нова

Это лучшее из плохих прощаний.

Сэм пытается устроить охоту на южную фланелевую моль и даже принес для такого случая налобный фонарь, но Лиса сегодня совершенно не интересуют научные изыскания. Он то и дело выключает фонарик Сэма и чмокает губами в сторону Лиэнн, а та клянется, что найдет себе другого кавалера на бал.

Охота быстро превращается в игру: наполовину салочки, наполовину жмурки. Когда мы устаем – а Лис объявляет себя безоговорочным победителем, – то возвращаемся в пикап и едем домой к Джорданам.

По очереди переодеваемся в пижамы в ванной на первом этаже, с энтузиазмом благодарим Дон за «холодное какао» (Сэм шепчет, что это просто шоколадный смузи) и забираемся в палатку на заднем дворе.

Палатка огромная. Даже Лиэнн признает, что она «немножко слишком для семьи, которая ездила в поход дважды и оба раза вернулась с укусами клещей и сыпью от плюща». Внутри четыре «комнатки», кругом отходящие от центра палатки, который Лиэнн называет «гостиной», словно места там не половина квадратного метра.

– Никаких конечностей в гостиной, – напоминает она, пока мы заползаем в спальные мешки. – А то ночью на вас наступят, когда пойдут в туалет.

Именно так и продлевается наше с Сэмом прощание: часа в два ночи я выхожу пописать и наступаю на его руку.

– Ай, – шепчет он, когда я расстегиваю клапан палатки.

– Сам виноват, – шепчу я в ответ. – Нас предупреждали.

Я думала, на этом разговор и закончится – Сэм перевернется на другой бок и продолжит спать, – но нет. Каждый раз, когда мне кажется, что настал конец, наше финальное прощание, я оказываюсь неправа.

– Я с тобой, – говорит он, все еще шепотом.

– В туалет? Я сама справлюсь, спасибо.

Сэм включает фонарик, болтающийся на запястье.

– Для защиты, – говорит он. – И света.

– Защиты от кого? – спрашиваю я. Мы уже на заднем крыльце, а он все возится с фонарем. – Енотов?

– Тут койоты водятся, – шепчет он, пока я открываю дверь. – Никогда не знаешь, что они удумают.

– Ну, теперь я в безопасности. Ваши услуги больше не нужны.

Сэм на удивление бодр для человека, которого разбудили в два часа ночи. Я разворачиваюсь к двери, как вдруг он молниеносным жестом хватает меня за локоть.

– Но ты же скажешь, – говорит он, – если тебе понадоблюсь я или… – он замолкает и краснеет, – …мои услуги?

То, как он это говорит, возвышаясь надо мной, такой внушительный и слегка мрачный ото сна, его губы, глаза, голос…

Мне хочется отбросить наше будущее – его тщательно продуманное и мое смутное и непонятное – и создать новое.

В том, что происходит дальше, я виню недостаток сна. Сэм кладет ладонь мне на талию, а я поднимаюсь на цыпочки, осторожно обнимаю его за шею. Я не тяну его вниз, но и не останавливаю, когда он опускает голову и его губы приближаются к моим, когда мы оба прикрываем глаза.

Пока на кухне не разливается свет. Папа Сэма стоит спиной к нам, заглядывая в открытый холодильник.

– Замечательное время для кемпинга, – говорит он молоку, сыру, остаткам запеканки и холодному какао. – Жаль, если оно пропадет даром.

Мы с Сэмом молча выбегаем за дверь и обратно в палатку, забыв про фонарик и необходимость сходить в туалет.

* * *

Мы не разговариваем всю оставшуюся неделю, если не считать короткого «привет» в коридорах его дома или когда он забегает в комнату забрать футболку с животным принтом для мероприятия в среду, пиратскую шляпу для морского праздника в четверг и лишнюю пару носков для игры в пятницу.

Мы не разговариваем, когда мы с мамой таскаем так и не открытые коробки из нашего дома в арендованный трейлер.

Мы не разговариваем, когда я в пятницу притворяюсь уставшей, чтобы не идти с мамой, Дон и Китом на игру.

И мы не разговариваем, когда наступает суббота, день бала, а я обнаруживаю, что плохо себя чувствую.

Маме говорю, что это простуда, но сама-то понимаю: сожаление.

Глава 20

Нова

Сначала мне кажется, что стук в дверь, прозвучавший после того, как все погрузились в лимузин и уехали, – это мама пришла меня проведать.

Но мама не стала бы стучать.

– Входите.

Это Дон. Все-таки мама, но не моя. Ее глаза слегка мутные, как всегда бывает у родителей после больших событий в жизни ребенка. Наверняка она едва сдерживала слезы при виде красивого костюма Сэма.

Я подглядела в окно. Всего разок.

– Малышка, хотела тебя проведать. Принести тебе чего-нибудь? Чаю, может быть? Смузи?

– Не нужно, миссис Джордан. Я в порядке, – говорю я.

– Дон, милая. Я же говорила.

Я не пытаюсь напомнить, что через сорок восемь часов я больше никак не буду ее называть. Как перекати-поле, меня унесет в следующий город, следующую школу, следующее место. Прошу у всех богов, пускай оно будет типичным и предсказуемым, в отличие от этого городка.

– Простите, – говорю я. – Но спасибо. Мне ничего не нужно.

Она не уходит сразу. Я приподнимаюсь в кровати, стараясь убедительно играть больную.

– Эм, вы не знаете, где моя мама?

Я спрашиваю в надежде, что она покинет мою комнату – ну, комнату Сэма – и я смогу пострадать спокойно. Вместо этого Дон садится на краешек кровати.

– Она пошла прогуляться с Китом. Они оба еще с завтрака рвались насладиться прохладой на улице. – Дон улыбается, добавляя: – В этом смысле они родственные души.

– Маме нравится гулять, – говорю я. – Она часто говорит, что выбрала худшую профессию в мире, потому что ей приходится пялиться в стену. Поэтому она старается назначать созвоны один за другим. Чтобы можно было взять айпад и пару часов погулять.

Дон кивает:

– У Кита то же самое. Пришлось объяснять ему, что Сэму не понравится, если он завалится к вам в палатку. Пообещала, что поедем в поход во время осенних каникул.

Она разговаривает со мной, словно мы семья. Словно она моя тетя и мы обсуждаем людей, которых обе одинаково хорошо знаем. По ее тону кажется, будто я уже должна знать про папу Сэма и его любовь к природе.

– Я Сэму тоже обещала, – говорит она, продолжая разговор. – Много чего, за столько-то лет. Но сегодня утром обещание было особенно интересное.

Дон встает, выходит в коридор и через короткое время возвращается с темной пластиковой коробочкой. Передает ее мне. Она прохладная на ощупь.

– Открывай, – настаивает она. – Давай. Она не кусается.

Едва я приподнимаю крышку, у меня перехватывает дыхание, да так сильно, словно я и правда болею.

Бутоньерка. Прекрасный букетик золотистых цветов на белой ленточке с блестящими звездами.

– Он настоял на брелке-улитке, когда мы заказывали, – говорит Дон.

Я кручу бутоньерку в руках и наконец нахожу крошечную улиточку, лежащую на лепестке розы с тоненькой лентой.

– Сказал, тебе обязательно понравится, – говорит Дон. – Что думаешь?

Я поднимаю на нее взгляд. Она улыбается всезнающе, как часто делают родители. Ответ ей известен. Она просто хочет услышать его от меня.

Но я не скажу.

Не могу.

– Я болею, – напоминаю я ей.

– Мы все чем-то больны, – говорит Дон, улыбаясь шире. – Будем надеяться, что твоя болезнь не от дефицита смелости.

* * *

Сэм

Мне не нужно особо готовиться к балу. Костюм, смокинг или рубашка готовы заранее – спасибо, мам, – да и с волосами ничего не сделаешь, когда они такие короткие.

И в то же время как-то неправильно проводить перед зеркалом меньше пятнадцати минут, ведь я знаю, что где-то там Эбигейл заканчивает приготовления, длившиеся целый день.

Я рад стуку в дверь. Хоть отвлекусь от созерцания ящика с носками и попытками выбрать одну из двух парадных пар.

– Входите.

В комнату заходит папа, смущенно улыбаясь:

– Выглядишь…

– По-дурацки?

Папа качает головой. В кои-то веки в его голосе нет ни капли шутки.

– Нет, сынок, ты выглядишь красиво. Но еще…

Снова он замолкает, будто не может подобрать нужное слово. Качает головой, оставляя попытки, подходит к ящику с носками и достает пару в сине-белую клетку, о существовании которой я совершенно забыл.

– Для капельки шика, – говорит он мне. – Хорошее правило в жизни: всегда можно добавить немножко сумасшествия.

– Очень много «ш», – говорю я.

Он наблюдает, как я сажусь на край кровати и надеваю носки, а потом обуваюсь.

– Предвкушаешь танцы?

Затягиваю шнурки. Просто чтобы не смотреть на него.

– Конечно. Разве не должен?

– Ты будто бы слегка нервничаешь. Немного разозлен, может быть?

– Я не злюсь, – говорю я. – Просто жду лимузин. Разве я злой?

Для папы необычна такая откровенность.

И так же необычно не иметь под рукой мудрого совета.

Поэтому странно видеть его таким потерянным, словно он пытается сказать мне нечто важное, но не знает как.

– Я переживаю за тебя, – говорит он.

Достаточно прямо.

– Не о чем переживать. – Я улыбаюсь. – Чего ты такой странный?

– Ты несколько недель уже ведешь себя необычно. Мама тоже заметила. Я бы даже сказал, многие заметили.

– Тренеры мне ни слова не сказали, – говорю я. – Разве это не самое важное?

Горжусь тем, что смог изгнать горечь из слов до того, как их произнес, но папу не проведешь.

– Сэм, ты же можешь со мной поговорить. Мы с твоей мамой хотим для тебя только лучшего, но, если ты не будешь с нами разговаривать, мы не сможем…

– Не о чем разговаривать. – В этот раз легкость в голосе дается гораздо сложнее, но я справляюсь. Хлопаю папу по плечу, используя самую радостную улыбку. – Все в порядке. Перестань странно себя вести и помоги маме не расплакаться во время нашей фотосессии, ладно?

Папа собирается уходить. Не пойму, доволен ли он разговором, но я закрываю метафорическую дверь. И буквальную тоже закрою, когда он уйдет. С чего это все взялось? Я что-то не так сделал? Дал родителям повод думать, что я не благодарен и не рад?

– Мы всегда говорили тебе, что ты можешь быть кем угодно, – говорит папа, положив руку на дверь. – Надеюсь, твой выбор, каким бы он ни был, сделает тебя счастливым.

Он оглядывается на меня, а я смотрю ему в глаза, но не двигаю и мускулом. Иначе сдамся, расскажу ему все – испорчу все, – а я не могу поступить так ни с ним, ни с мамой, ни с Эбигейл.

Папа кивает, отводя взгляд.

– Ждем тебя внизу, – говорит он.

* * *

Эбигейл объективно ослепительна.

Зеленое платье, подходящее к зеленым глазам, юбка достаточно длинная, чтобы не нарушать школьный дресс-код, но и достаточно короткая, чтобы демонстрировать идеальные загорелые ножки. И она сделала что-то интересное с волосами: спереди они прямые, а сзади все кудрявые; свободные длинные пряди обрамляют лицо.

В начале лета я бы подумал, что она выглядит как эльфийская принцесса. Наверное, я и сейчас так думаю, но следом за этой мыслью следует другая, гораздо более громкая: «Я тону».

Наверное, я был прав, когда сказал, что лучше бы Нова сюда не приезжала. Разве до ее приезда я не был счастлив? Или хотя бы близок к счастью?

Но сейчас моя жизнь полна страданий. Словно все то, что когда-то меня радовало – или я считал, что радовало, – из крыльев превратилось в цепи.

Я напоминаю себе вновь, и вновь, и вновь, что мог бы жить в ужасном «до», прятаться под кроватью в грязном доме, с родителями, которые не ведут себя, как должны родители. Со мной до сих пор могли бы (мозг возражает против следующих слов) жестоко обращаться.

Моя настоящая жизнь гораздо лучше. Бесконечно лучше. Однако с приездом Новы я увидел, что она может стать лучше лучшего. Я могу стать по-настоящему счастливым.

Но это невозможно. Не потому, что мои планы и ее планы не сочетаются. Глубоко в душе я знаю: если позволю себе любить ее, я никогда не остановлюсь.

Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Даже если она не будет любить меня. Даже если решит, что это плохая затея. Если позволю себе сблизиться с ней так, как хотел, еще когда увидел ее имя напротив девяноста девяти процентов, тогда точно…

– Сэмми! – визжит Эбигейл. – Улыбайся! Это будет моя новая аватарка.

Мы стоим под аркой из воздушных шаров. Диджей, который сам, наверное, закончил эту школу двадцать лет назад, развлекает публику на украшенной сцене. Рядом с его пультом стоит столик с коронами для короля и королевы вечера. Безвкусная фиолетовая подушка, на которой они лежат, блестит почти так же сильно, как сами украшения.

Я улыбаюсь натренированной улыбкой. Аж щеки болят.

Едва вспыхивает камера, рядом оказывается Лис, без Лиэнн. Оглядываю зал и вижу ее с группой ребят из оркестра. Один ее товарищ качает головой в сторону диджея, словно разочарован в музыкальном сопровождении.

– Сэм, чувак, выглядишь фантастически.

Эбигейл смеется громче обычного. Она возбуждена и воодушевлена. Исподтишка поглядывает на короны.

– Лис, ты ему в лимузине уже шесть раз это сказал.

– И скажу еще, он заслуживает, – говорит Лис, хлопая меня по спине. – Ты только посмотри на него. Галстук и парадные туфли. Какого парня себе отхватила, а, Эбби?

К нам подходит Лиэнн, бросая скептический взгляд на старые кроссовки Лиса. Он утверждает, что когда-то они были белыми, но в это сложно поверить.

– Лучше некоторых, – сухо говорит она.

Лис целует ее в щеку:

– Ты говорила, что тебе нравятся мои кроссовки.

Лиэнн театрально закатывает глаза, но, выставив из-под платья в пол собственные кроссовки – новенькие снежно-белые «рибоки», – смотрит на него влюбленным взглядом.

– Ты мне нравишься, – говорит она. – Так уж вышло.

Порой я забываю, что они вместе, Лис и Лиэнн. Обычно они проводят время наедине, или я провожу время с Лисом, или мы устраиваем двойное свидание с ними и Эбигейл, что больше напоминает дружескую тусовку, чем встречу двух пар.

Но не могу не отметить, что с приездом Новы они тоже изменились – точнее, я вижу их иначе. Словно снял шлем после игры и ко мне в полном объеме вернулось зрение.

Они всегда говорили, что после выпускного разойдутся, что хотят изучить мир и не быть привязанными к кому-то в столь юном возрасте.

Но Лис не кажется таким уж юным, когда обводит Лиэнн взглядом снизу вверх и наконец смотрит ей в глаза. Это похоже на старую любовь, о которой поют в песнях, которая заканчивается качелями на крыльце, внуками и толстыми фотоальбомами.

Может, они и не менялись. Может, я заметил только потому, что мы с Новой полная противоположность: говорим – даже если не во всеуслышание, – что хотим остаться вместе, но знаем, что разойдемся.

Лиэнн перестает глазеть на моего друга и с улыбкой поворачивается к нам с Эбигейл:

– Нужно потанцевать, пока духовая секция не подкупила диджея. Они хотят поставить треки с валторной. Уже деньги собирают.

– Диджея можно подкупить? – спрашиваю я.

Меня никто не слышит. Лиэнн тянет за собой Лиса, Эбигейл – меня, и вот мы вместе танцуем, превращаясь в одно большое размытое пятно, что мне ужасно не нравится. Лучшая подруга Эбигейл Кэтрин сталкивается со мной, слишком громко смеясь. От нее пахнет алкоголем. Я уже говорил, что мне все это ужасно не нравится? Мне все это ужасно не нравится.

Хотя бы в этот раз я не веду себя по-скотски. Я просто терпеть не могу танцы. Особенно такие – которые якобы должны быть важным событием (ведь парень должен с предвкушением ждать бала выпускников, да?), но на деле похожи на вынужденное веселье. А это, как всем известно, худший вариант. Был только один танец, который мне хоть капельку понравился, – тот рождественский с Новой под Синатру.

Столько прикосновений, и совсем не как в футболе, где ты точно знаешь, куда смещаться и что делать. Нет, нужно интуитивно двигать руками и ногами в такт, при этом осознавая, что все на тебя смотрят. И, может быть, смеются.

Ужасно неловко. Неожиданно утомительно. И неожиданно быстро все заканчивается. Я думал, танец затянется, но диджей выключает музыку. Ребята из оркестра – наверное, те, что успели заплатить, – громко свистят, выказывая недовольство, а на сцену выходит директор школы.

– Ну хватит, хватит, – говорит мистер Перес, постукивая по микрофону. – Знаю, вы все хотите продолжить танцевать, но сначала нужно разобраться с одним делом.

Эбигейл сжимает мою ладонь.

– Вот оно, – шепчет она. – Кэтрин подслушала учителей в туалете и…

– Король и королева нашего вечера… – Драматичная пауза. – Эбигейл Шепард и Финниган О'Коннер!

Никто не удивлен, уж тем более Эбигейл и Лис, но мы все равно кричим и аплодируем. Кто-то заводит кричалку: «Лис! Лис! Лис!» – словно миру необходимо знать настоящее имя Финнигана.

Даже я не могу не смеяться, когда на сцену выходят моя идеальная девушка и мой по-дурацки гениальный лучший друг. Из первого танца они устраивают большое шоу, а в конце расходятся: Эбигейл – ко мне, Лис – к Лиэнн.

В честь короля и королевы звучат громкие аплодисменты и радостные визги, а потом Эбигейл и Лиса уводят в другую комнату для фотографии. Лиэнн возвращается к ребятам из оркестра, а я остаюсь стоять на краю танцплощадки. И с этого места прекрасно видно, как через арку воздушных шаров в зал входит Нова Эванс, одетая в галактику из звезд.

Глава 21

Нова

Всю поездку до школы мама твердила о том, как красиво я выгляжу, какая я взрослая, как она не может поверить, что я уже в одиннадцатом классе, и куда делось время, и что, как только мы приедем на новое место, она распакует детские фотографии и мы их все пересмотрим.

Сначала нас с мамой сфотографировали Дон и Кит, а потом мы забрались в машину Джорданов. Я надела то самое платье со звездами. Купила его на следующий же день после примерки: уж слишком хорошо оно сидело. И ничего, что молния заедает. Я поняла уже давным-давно: если мне что-то понравилось, лучше сразу это купить. В следующий раз вещи – или меня – уже может не быть.

И хотя я говорила себе, что платье – всего лишь красивый наряд, который хорошо иметь в гардеробе, я словно знала, что надену его с бутоньеркой Сэма.

Едва я переступаю порог школьных дверей и оказываюсь в мире теней, на танцполе, пестрящем платьями всех цветов радуги, с диджеем, фигуру которого я едва могу различить, последние капли храбрости испаряются.

Это плохая идея.

Не знаю, становится ли она хуже, когда Сэм, стоящий справа от меня спиной к шторам, словно чувствует мое присутствие и поворачивается в мою сторону.

Чего еще я ожидала.

С нами так всегда.

Внезапно я начинаю стесняться себя. И платья, и бутоньерки, и макияжа, который выглядит недостаточно гламурно, потому что у меня было всего десять минут на приготовления.

Но Сэм смотрит на меня так, будто он Сэмми, а я Нова и принесла новые игрушки для Улиткограда.

Он отходит от стены, и мне кажется, что он двинется ко мне. Вместо этого Сэм обходит по краю танцпол, идет мимо столов с сумочками, закусками и пустыми стаканчиками к диджею. Тот корчит слегка раздраженную гримасу, а Сэм жестом просит его наклониться, показывает что-то на телефоне и возвращается ко мне.

– Что ты ему сказал? – спрашиваю я. С ночного инцидента это наши первые слова. Неплохо.

Сэм не отвечает.

Ему и не надо. Когда заканчивается танцевальный трек, ответ приходит сам собой.

– И-и-итак, ребята. У нас очередной взнос в университетский фонд для детишек диджея Томми, а это означает, что следующий хит играет по заявке вашего товарища. Ну-ка, поднимайте руки и давайте отрываться под… – он закрывает глаза, будто ему физически больно, – …праздничную классику Фрэнка Синатры «Have Yourself a Merry Little Christmas».

Кажется, я пришла так поздно, что миновала стадию всеобщей неловкости и попала сразу во всеобщее безумие и сахарную эйфорию: вместо ожидаемых разочарованных стонов и растерянных возгласов кто-то кричит: «Рождественский медляк!» – и все бегут танцевать, словно весь вечер ждали именно этой песни.

Но Сэм не ведет нас на танцпол. Взяв меня за руки, он тянет меня ближе в угол.

– А как же Эбигейл? – спрашиваю я Сэма, когда он кладет мои руки себе на шею, словно с той ночи в палатке не прошло столько времени.

– Фотографируется, – говорит он. – Для коронации.

И вот мы качаемся, едва переставляя ноги. Но мне кажется, что мы летим.

Это похоже на конец, наш танец. Словно мы начались и закончимся под приятный голос Синатры, поющий о том, как исчезнут беды.

Может, дело в Сэме. Он такой красивый в мерцающих огнях, линия его подбородка над отутюженным воротником рубашки кажется четче, руки под закатанными рукавами напряжены, пиджак забыт на стуле.

Все так по-взрослому: то, как он слегка улыбается, закручивая меня в танце. Платье кружится вокруг ног водоворотом звезд.

Мы могли бы танцевать где угодно – у забора, на кухне, на свадьбе, – и это ощущалось бы точно так же: тепло и безопасно, словно мы в доме из крепкого кирпича. Построенном над пропастью.

Я забываю про пропасть, когда Сэм наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Выглядишь как королева.

– Улиткограда, – смеюсь я в ответ.

– Нет, – говорит он. – Вселенной.

Песня заканчивается, и мы должны разойтись, но Сэм прижимает меня невозможно близко к себе, грудью к груди. Он держится за меня, словно за буек в открытом океане.

– Еще одна, – шепчет он. – Я же заплатил.

Синатра замолкает. Наверное, опять поставят медленную, мы опять прижмемся друг к другу в углу и задержимся ненадолго в самом лучшем из плохих прощаний.

Но из колонок раздаются нежные тона «Бабулю сбил олень Санты», и я хохочу до боли в животе, почти забывая, что мы не пара, что Сэмми – это Сэм, что он встречается с нарушающей шаблоны Эбигейл Шепард, королевой вечера выпускников. Его настоящей королевой.

Сэм тоже смеется.

Наши лица сближаются, прямо как на кухне.

Только в этот раз никто нам не мешает. Мы все ближе.

И ближе.

И ближе.

* * *

Сэм

Поцелуй с Новой не похож ни на что, что я мог бы описать.

После первых встреч с психологом, где я не мог назвать чувства и события, о которых должен был говорить, я рассказал папе, как это меня расстраивало. Он предложил описывать вещи через отрицание. Называть то, чем они не являются. Папа сказал, это художественная концепция, которой его научил любимый школьный преподаватель.

Он сказал: «Сынок, иногда нарисовать предмет слишком сложно, но мы можем обмануть наш мозг и нарисовать пространство вокруг предмета. То же самое можно сделать с эмоциями. Перечисли все те вещи, которые ты не испытываешь, – иногда это помогает добраться до сути. Понимаешь?»

Я понимал. Вроде бы. Но теперь я понимаю это полностью.

Потому что целовать Нову – не больно.

Поцелуй с Новой – не столкновение языков, зубов и губ, как я ожидал. (Нет, он мягкий, и теплый, и нежный.)

Во время поцелуя с Новой – настоящего поцелуя – не звучат арфы, не играет романтическая мелодия, как показывают в фильмах. Вместо этого – песня о том, как дедушка смотрит футбол, а его жену сбивает олень. Не самый идеальный романтический момент, но так даже лучше. Больше подходит.

Поцелуй с Новой ничего не исправляет. Мне вдруг не приходит гениальная мысль о том, как решить все свои проблемы. Я даже не могу понять, какими проблемами стоит заняться в первую очередь, а все из-за чар, которые Нова сотворяет одними губами. (Но губы у нее действительно волшебные. Как они могут быть мягкими и в то же время немного шершавыми, словно самое гладкое в мире шлифованное дерево?)

Но самое важное: поцелуй с Новой не останавливает время, пускай и кажется иначе.

Я заставляю себя выпустить из рук свою звезду. Ее руки сползают с шеи мне на грудь. Время идет, танцоры танцуют.

Часы не останавливаются даже ради хороших событий – даже ради лучших. С коронами на головах и улыбками на лицах возвращаются Лис и Эбигейл. Они выходят из-за занавеса прямо рядом со мной и Новой, так близко, что я вижу каждую эмоцию, мелькающую у Эбигейл на лице.

Мы уже не целуемся, но совершенно очевидно, что Эбигейл догадалась. Мы стоим склонившись, прижавшись друг к другу, словно я пытаюсь затеряться в галактике Новы.

Теперь она понимает.

Глупая, отрешенная от реальности часть моего мозга хочет знать, что у нее на уме. Что именно она видит? Ведь мы с Новой неделями игнорировали, переименовывали, переосмысливали наши чувства, и я до сих пор не уверен, что между нами происходит.

Любовь – слишком весомое и в то же время слишком маленькое слово. Им не описать то, что существует между нами. С Лисом у меня дружба, а с Новой? Так что же Эбигейл видит?

Каков бы ни был ответ, она снимает с головы корону и на удивление сильно швыряет ее об пол. Каркас падает с глухим стуком, а пластиковые кристаллики разбиваются и рассыпаются по полу вокруг нас, словно осколки взорвавшейся звезды.

Эбигейл пулей выбегает туда, откуда пришла; полы зеленого, в тон моему галстуку, платья летят за ней.

Внутри что-то обрывается от удаляющегося звука ее шагов.

– Я… – говорю я Нове, но слова не идут.

Лис стоит рядом, раскрыв от удивления рот.

Поворачиваюсь к нему, указываю на Нову:

– Позаботься о ней.

И я срываюсь с места. Бегу подальше от танцпола, по коридору, прислушиваюсь, не раздастся ли где плач Эбигейл. Почему-то я точно знаю, что она не на улице. Интуиция оказывается права, только вместо слез я слышу музыку.

Классическую музыку.

Она сидит на полу у своего шкафчика. Лежащий рядом телефон изрыгает злобную, агрессивную мелодию с кучей струнных и с повторяющейся низкой нотой. Прямая спина прижата к дверце, ноги вытянуты – Эбигейл сидит, как маленький ребенок.

Какой она была в детстве? Понравилось бы ей играть в Улиткоград? Относился бы я к ней иначе, если бы мы познакомились гораздо раньше?

– Уходи, Сэм, – говорит Эбигейл.

Я не знаю, куда деть руки, поэтому засовываю их в карманы. Нащупываю там кусок скатавшегося ворса, начинаю перекатывать его между пальцами.

– Я хочу поговорить.

– У. Хо. Ди. Если хотел поговорить, мог бы поговорить раньше. В лимузине, за ужином, во время собрания, после игры, или после тренировок, или летом, или… или…

Ее голос срывается. Она отворачивается и вытирает глаза платьем.

Я пользуюсь шансом и сажусь рядом, не прикасаясь, но близко – если Эбигейл захочет влепить мне пощечину, она дотянется.

Я заслуживаю пощечины. Потому что она права. Мы могли поговорить множество раз – и до приезда Новы, и после.

Но я никогда не пытался.

Музыка сменяется на что-то почти романтичное, что, похоже, злит Эбигейл. Она резко тычет пальцем в экран, останавливая мелодию.

– Что это? – спрашиваю я.

Эбигейл не смотрит на меня.

– Что «это»?

– Музыка.

Она встречается со мной взглядом. В нем нет ярости или упрека, только грусть.

– «Ромео и Джульетта», – отвечает она.

Это совершенно неважно, но мне больше не за что зацепиться, поэтому я говорю:

– Я думал, это книга.

– Пьеса, – поправляет она. – Это пьеса. – Эбигейл вздыхает, словно тоже рада, что мы говорим совсем не о том, о чем должны. – Ее в тридцатых превратили в балет. Музыку русский композитор написал.

– Какая это часть пьесы?

Крошечная улыбка – или, может, гримаса – появляется у нее на лице.

– Та, где встречаются Монтекки и Капулетти.

– О, – говорю я. – Логично. Музыка была гневная.

– Именно так.

С молчащим телефоном мы прекрасно слышим низкие удары совсем не рождественской музыки с танцпола. Я жду, когда откроются тяжелые железные двери. Кто-то же должен был за нами пойти: Лис, или Кэтрин, или Нова.

Но нет. Мы с Эбигейл одни, и мне вдруг становится очень, очень страшно, что это в последний раз.

– Мы не можем расстаться, – говорю я ей.

Она резко поворачивается ко мне.

– И почему, блин, нет? – спрашивает она.

– Потому что, – отвечаю я. – Потому что.

Эбигейл широко раскрывает глаза, мол, «я жду». Когда я ничего не добавляю, она устало вздыхает и легонько ударяется головой о шкафчик.

– И это все? – спрашивает она. – Это все? Ты серьезно не придумал ничего лучше, чем «потому что»?

– Я нервничаю, – говорю я ей слегка дрожащим голосом. – Я… У меня плохо с конфликтами.

Она фыркает:

– Ну, это очевидно.

– Я… – Я замолкаю, делаю глубокий вдох. – У меня было хреновое детство, ясно? Не хочу вдаваться в подробности, но…

Эбигейл встает на колени. Грусть исчезает с ее лица, оставляя лишь ярость, горящую в красных от слез глазах.

– Нет, – говорит она. – Нет, не смей оправдывать свое хреновое поведение хреновым детством. Может, если бы ты поговорил со мной, когда я – миллион раз – спрашивала, чем ты занимался в детстве… Может, если бы ты впустил меня, а не держал на расстоянии, но нет. Я такого не заслуживаю, Сэм. Ты – несмотря на твое поведение – такого не заслуживаешь. Не пытайся и тут найти отговорку.

– Я ничего не пытаюсь найти, – спорю я. – А пытаюсь объясниться.

– Ты пытаешься выйти из ситуации, не чувствуя себя сволочью, – говорит она. – Пытаешься оправдаться. Не в моих обязанностях тебе помогать.

Она опускается на пятки и оправляет платье.

– Я знаю, что не в твоих, – говорю я. – И я тебя об этом не прошу. Просто пытаюсь объяснить.

– Объяснить что? – спрашивает она. – Почему ты целовался с новенькой? Почему уже несколько недель так странно себя ведешь? На звонки и сообщения не отвечаешь. Типа, я знаю, что ты парень не самый коммуникабельный. Я не тупая. Знала, когда мы начали встречаться. Но ты хотя бы притворялся, что тебе интересно ходить со мной на свидания, приходить к нам на ужин, видеть меня на играх. А теперь ты просто… – Она замолкает, пожимая плечами. – Я даже не знаю.

– Я ее не целовал, – говорю я импульсивно. Ложь. Но я не даю Эбигейл возможности ее оспорить, а свешиваю голову и шепчу: – Ладно, целовал. Но ничего большего между нами быть не может, Эбигейл. Клянусь.

Она вздыхает. Устало, без злобы или грусти. И уже не плачет.

– Между нами тоже, Сэмми. Ты это знаешь, да? Ты знал.

Отчасти мне хочется умолять ее остаться, дать нам еще один шанс. Я почти вижу: Нова уезжает, а я вновь стараюсь посвятить себя Эбигейл, нам, нашим футбольно-чирлидерским отношениям.

Но в памяти всплывают слова Новы о том, что мы с Эбигейл обязаны друг другу бо́льшим, что мы заслуживаем большего.

И это правда.

– Я понимаю это сейчас, – говорю я ей. – Но клянусь, я не знал раньше. Тогда я бы не… – Я замолкаю, закрываю глаза ладонью. – Почему это так сложно?

Смех Эбигейл звучит саркастично. Она улыбается, чтобы смягчить упрек:

– Наверное, потому, что мы в кои-то веки разговариваем, Сэмюэл.

Я морщусь:

– Уф. Сэмюэл. Не Сэмми?

Раньше я терпеть не мог, когда она меня так называла, но сейчас ужасно хочу услышать это имя из ее уст.

– Нет, – говорит она и шутливо шлепает меня по запястью, словно в наказание. – Никаких милых прозвищ, когда мы друзья, а не парень-девушка.

Удивительно.

– Мы все еще друзья? – спрашиваю я. – Правда?

Она действительно прекрасна. Я замечаю красоту в ее движениях. Как она изящно подносит руки к лицу и убирает со лба волосы.

Но что по-настоящему прекрасно – так это то, что она сидит здесь рядом со мной, хотя имеет полное право уйти.

Она глубоко вздыхает и говорит, глядя в потолок:

– Да, Сэм. Мы друзья. Мы всегда могли быть друзьями. Это ты предложил мне встречаться, помнишь? Я была счастлива просто быть с тобой, просто быть… – Она замолкает.

– Это моя вина, – признаю я. Из-под брюк выглядывают мои «шикарные» носки. Я пробегаюсь пальцем по клеточкам. – Думал, что ты этого хотела, и… ты мне нравилась, Эбигейл. И сейчас нравишься.

– Я правда этого хотела, – говорит Эбигейл. – Но не так. Не так, чтобы тебе приходилось… заставлять себя.

Где-то существует хороший ответ на ее слова, но я его не вижу. Поэтому отвечаю тем, что есть. Самыми правдивыми словами.

– Прости меня, – говорю я.

Эбигейл вздыхает, тяжело и долго.

– Ты меня тоже, – произносит она. – Я знала, что что-то не так, и надо было надавить на тебя посильнее, заставить тебя выговориться или самой все разорвать, но… Я думала, мы надолго, понимаешь? По крайней мере, до конца школы.

– Тебе не за что извиняться, – говорю я, и это правда. – Виноват я. Во всем.

Минуту Эбигейл молчит.

– Эй, Сэм?

– Да?

– Можешь кое-что пообещать?

На этих словах я замираю. Потому что обещания – вещи серьезные. Потому что некоторым обещаниям я придавал больше важности, чем другим, хотя на деле не должен был давать их вовсе.

– Смотря что это, – говорю я.

Улыбка Эбигейл слабая и печальная.

– Если ты собираешься встречаться с Новой… не надо. По крайней мере пока.

– Мы не будем…

– Вы могли бы, – перебивает она. – Возможно, вам даже стоит, но не сейчас. Сначала разберись со своей фигней, а она пусть разберется со своей. Так вы не поторопитесь с тем, чему нужно время созреть, и не сделаете друг другу больно.

– Мне жаль, Эбигейл, – повторяю я.

Эбигейл встает и протягивает мне руку.

– Не жалей, – говорит она. – Делай лучше.

Глава 22

Нова

Я знаю, что по большому счету Земле миллиарды лет – на ней и динозавры пожили, и Сикстинская капелла построилась, и секвойи выросли, – но тяжело не думать, что со мной приключилась худшая вещь на свете.

Утверждение становится еще более смешным, если учесть, что я стою на улице у фонтана в платье, которое стоит больше, чем четыре университетских вступительных взноса. Но все равно.

Когда в ответ на мое сообщение с криком о помощи приезжает мама, я жду, что она прибудет в такси или на велосипеде, который мы таскаем из дома в дом, но редко используем. Вместо этого маму привозит Кит, и я немножко умираю внутри. Почему именно папа Сэма?

Он открывает маме дверь, бросает на нее многозначительный взгляд, поворачивается ко мне, облокотившейся на каменную стенку, и говорит, улыбаясь:

– Я припаркуюсь на студенческой парковке. Не торопитесь. Напишите, когда вас забрать, ладно?

– Спасибо, Кит, – говорит мама, закрывая дверь. – Я дам знать.

Она не походит ко мне сразу, а делает эту штуку, которую любят родители: смотрит на меня так пристально, словно пытается разгадать мои мысли.

У мамы такой суперспособности нет. Иначе бы мы тут не стояли. Если бы она знала меня лучше, чем себя знаю я, она бы поняла, какая я потерянная. Так ведь?

В животе летают бабочки – я все вспоминаю, как Сэм убежал за Эбигейл, – нервная система перешла в режим боевой готовности, и меня это бесит. Я начинаю вести себя неразумно, но никак не могу себя остановить.

– Зачем ты притащила с собой Кита? – спрашиваю я.

Маму удивляет мой тон – твердый и колкий, как ветка с шипами. Но отвечает она ровно, по-матерински:

– Ты написала, что я тебе нужна, – просто говорит она. – Это был самый быстрый вариант.

– Я не хочу его видеть, – говорю я. – Никого из их семьи.

Как бы мне хотелось, чтобы мама удивилась моим словам. Вместо этого она немного грустнеет.

– Из-за твоих чувств к Сэму? – По интонации это похоже на вопрос, хотя она уже знает ответ. – Сегодня что-то случилось и тебя это запутало?

Меня словно ударили по лицу, сильно. Я даже подношу к щеке ладонь, пытаясь унять глубокую красноту.

– Нет, – вру я. – Нет, меня просто тошнит от этого.

– Тошнит от чего, милая?

Ее голос такой спокойный, что последняя нить моего самообладания рвется. Мы с мамой не ругаемся, как положено матери и дочери. Мы всегда сходились во мнении относительно времени, к которому мне нужно возвращаться домой, парней и всего прочего. Мы команда, отлаженный механизм.

Но только не в этой мелодраматичной сцене.

– Меня тошнит от переездов, – говорю я, сжимая кулаки над стеной, разделяющей нас. – Тошнит, что я не знаю, кто я, потому что я никогда не распаковывала все свои вещи, никогда нигде не оседала, чтобы в этом разобраться.

Вот теперь мама выглядит ошеломленной.

– Я думала, тебе нравится…

– Я не знаю, – перебиваю я ее. – Может, мне нравилось, может, я убеждала себя, что мне нравится, потому что выбора не было. Я не знаю, что мне нравится или кто мне нравится и кто я такая, потому что у меня не было возможности просто где-то остаться – в одном доме, в одной школе – дольше, чем на пару месяцев. – Горячие злые слезы текут без разрешения. Я вытираю их ладонью, совершенно не переживая, что смажу макияж и стану похожа на енота. – И теперь здесь все испортилось, потому что я не хочу уезжать, но я должна, потому что у него тут своя жизнь, и девушка, и… и…

– И ты не хочешь уезжать, потому что любишь его больше всего на свете, – заканчивает за меня мама пугающе спокойным голосом. – Всегда любила, еще с детства, с тех пор как вы играли после школы, когда ты тайком выбиралась через окно, чтобы его увидеть.

Настал мой черед изумляться. До этого момента я не понимала по-настоящему, что такое «быть сраженным наповал». Но теперь понимаю. Мне буквально приходится присесть. Я отхожу от стены, разворачиваюсь к ней спиной и сажусь на землю, обнимая колени.

Мама подходит ко мне, шелестя травой под ногами. Стоит надо мной, пытаясь взглядом пробраться мне в голову – я начинаю гадать, умеет ли она это, – а потом садится рядом, тоже обнимая колени, как я.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я тихо. – Про Сэма?

Мама отвечает не сразу. Запрокинув голову, она смотрит в небо, которое едва видно из-за огней, сияющих вокруг школы. Потом придвигается ближе.

– Мам? – зову я.

Она вздыхает. А потом произносит ровным голосом, но медленно, словно исповедуясь:

– Я знала папу Сэма в детстве.

Я моргаю, радуясь, что сижу. Иначе бы упала.

– Эм, что?

– Мы были друзьями, – говорит она, продолжая смотреть вверх. – В средней и старшей школе. Жили по соседству, если можешь поверить.

У меня кружится голова, я вроде и слушаю, а вроде и нет.

– Подожди, папу-папу Сэма или его реального отца, мистера Джордана?

– Ну, технически они оба мистеры Джорданы, потому что братья, – говорит мама, – но я имела в виду его текущего отца. Который был ему дядей.

Я облегченно выдыхаю. Не знаю, что бы думала, если бы оказалось, что мама дружила с человеком, который бил Сэма, а не с человеком, который его спас.

– Почему ты ничего не сказала? – спрашиваю я. – Ты знала, что его брат живет в соседнем доме, когда мы с Сэмом были маленькими? Как…

– Я не догадывалась, что это Брэд Джордан, пока Кит не приехал забирать Сэма к ним с Дон. Я была почти не знакома с Брэдом, он был старше нас на пару лет, немного хулиганил в старшей школе, я его не узнала. И у меня не было причин с ним встречаться, потому что ты никогда не ходила к ним домой, никогда не просила разрешения.

Она снова вздыхает:

– А потом они уехали, Сэм и Кит, и это больше не имело значения. Ты была слишком маленькая, чтобы рассказывать тебе всю нашу историю.

– Но ты ничего не сказала, когда Сэм приходил перед встречей клуба натуралистов, – спорю я. – Почему не упомянула, что выросла с его папой? Я не понимаю.

Мама многозначительно смотрит на меня, словно пытается что-то сказать одним взглядом.

– Его я не узнала, а родителей его еще не видела. Я не знала, что он сын Кита и Дон. Я не разговаривала с ними много лет. С их свадьбы, кажется. Если, конечно, не считать того дня, когда они приехали за Сэмом и я увидела их в окно.

– Ты была на их свадьбе?

– Да, – говорит мама. – Какое-то время мы с Китом были друзьями. Очень хорошими друзьями.

– Вы встречались?

Мама редко фыркает, но фыркает сейчас:

– Не совсем. Между нами было что-то большее, мне кажется. Или, может быть, меньшее. Но что-то иное.

Она продолжает странно на меня смотреть, так что я спрашиваю:

– Что ты на самом деле пытаешься мне сказать? Почему так странно говоришь о том, что давным-давно знала одного из родителей моего друга?

Мама вздыхает:

– Потому что биологический отец Сэма и его приемный отец – и Брэд, и Кит – выросли в абьюзивной семье, как и сам Сэм.

– Откуда ты знаешь, что Сэм рос в такой семье? – спрашиваю я. – Я никогда не рассказывала.

– Рассказывала, – просто говорит мама. – Нова, ты была маленькая. Не понимала, что к чему, не полностью, но ты рассказывала о том, как вы играли с Сэмом и как он прятал свои «болячки». И я все поняла.

– И ты позволила мне с ним играть? – спрашиваю я. – Не пойми неправильно: я рада, но просто…

– Удивлена? Когда я поняла, что происходит, я, как могла, пыталась помочь и всегда за тобой следила. Всегда. Даже если бы ты не знала о проблемах в семье Сэма, я бы все равно за тобой следила. Я видела, как вы играете каждый день. Уносила ноутбук и телефон к тебе в комнату и приглядывала за вами из окна. За вами обоими.

Вроде ничего не изменилось, но мои воспоминания словно перезаписывают сами себя. Я перебираю их, как игральные карты, от поцелуев на ладони и танца до гонок на машинках и церемоний в Улиткограде, теперь осознавая, что под сенью дерева мы были не одни. Там была и мама. Затерялась на фоне, которого раньше не существовало.

– Наверное, так было надо, – наконец говорю я.

Мама кивает:

– Это моя обязанность – присматривать за своим ребенком.

– Ты когда-нибудь хотела запретить мне с ним играть?

– Хотела, – говорит мама. – Но… я вспомнила Кита. Вспомнила, как, когда мы стали постарше, он говорил, что иногда я была единственным светлым моментом в его жизни. Лучиком света. В детстве он даже называл меня Солнышком.

– Солнышком, – повторяю я. Слезы прекратились. Я хватаюсь за новую информацию, на мгновение забыв про гнев. – Почему я раньше о Ките не слышала? Вы разве не продолжили дружить после его свадьбы? Его жена ревновала?

Мама смеется.

– В Дон нет ни капли ревности, – говорит она. – Нет, мы с Китом разошлись после колледжа. Какое-то время поддерживали связь, но последний раз виделись на свадьбе.

– Но почему?

Мама бросает на меня взгляд, в котором читается «Не ной», но мне все равно. Я изнываю от любопытства.

– Так случается. Иногда людей и вещи из прошлого лучше там и оставить, а не тащить в настоящее. Иногда люди приходят в твою жизнь на определенное время, а потом оно заканчивается и настает пора двигаться дальше.

– Но что-то должно было случиться, – спорю я. – Нельзя быть настолько близкими, быть кому-то солнышком, а потом… просто… перестать.

Кажется, я сказала что-то не то: на глаза у мамы навернулись слезы.

– Такое происходит постоянно, – говорит она. – Иногда намеренно, иногда по воле случая, иногда что-то среднее. И порой все к лучшему, даже если грустно отпускать.

Я открываю рот, собираясь ответить, но мама не закончила. Она поворачивается ко мне, выпрямляется и кладет ладони на мои залитые тушью щеки.

– И, Нова, мне очень, очень жаль, если ты чувствуешь, что из-за моей работы тебе пришлось пожертвовать слишком многим.

Вот теперь она рыдает. Как странно мы, наверное, выглядим: она в своих легинсах, я в звездном платье, сидим у стены под аккомпанемент громкой музыки, раздающейся из-за школьных дверей. Мы с мамой редко следуем традициям, но это выходит за всякие рамки.

– Надо было мне раньше сказать, – говорю я ей. – После Сиэтла, после всей той ерунды с Лиамом, и…

– Нет, я должна была заметить, – говорит мама. – Это моя обязанность, замечать.

– Но ты не можешь заметить, если я специально это скрываю, – говорю я. – Ты же не умеешь читать мысли, а я хотела… Я хотела, чтобы все было в порядке. Потому что я не всегда ненавидела переезды. Но у меня сейчас такое чувство, словно на меня внезапно обрушились все эти заявления в университеты и вроде бы я должна уже спланировать свое будущее, но я не знаю, какое будущее хочу.

Мама улыбается:

– Я тебе рассказывала про свою любимую учительницу? Миссис Манн в старшей школе? Она преподавала рисование. Мы с Китом ходили туда вместе, кстати говоря. Она говорила, что, если не получается нарисовать предмет, попробуй нарисовать негативное пространство вокруг него. Всегда повторяла: «То, чего нет, так же важно, как то, что есть. Определите пространство, которое вам не нужно, и останется только то, чего вы хотите».

Я думаю над ее словами.

– Мне не очень нравится бегать марафоны, – говорю я.

Мама смеется сквозь слезы:

– Хорошее начало, Нова.

Какое-то время мы молчим. Музыка в школе сменилась, привлекая мое внимание. Наверное, где-то там внутри мирятся Сэм и Эбигейл. Объясняются, исцеляются, заново очерчивают пространство вокруг себя.

Я не знаю, чего я хочу. Но я точно не хочу, чтобы Сэм грустил и тосковал без меня просто ради того, чтобы мы доказали друг другу, что проведенное вместе время – в детстве и в последние недели – чего-то стоило.

– Я хочу, чтобы он был счастлив, – шепчу я неосознанно, но мама кивает. Наверное, теперь, когда я услышала про нее, и Кита, и вселенную, параллельную нашей с Сэмом, я знаю, что она правда понимает.

– И, если он хотя бы наполовину похож на своего папу, этого Сэм хочет и для тебя, моя хорошая. Тебе лишь остается решить, будет ли он частью негативного пространства или самого рисунка.

Глава 23

Сэм

Моя тщательно выстроенная жизнь разваливается всего за пару часов. Сначала я слушаю песню про оленей, сбивающих бабушек, потом агрессивный балет Шекспира и, наконец, шлягеры из шипящих колонок ресторанчика «Браумс».

Невозможно сосчитать, сколько раз мы так сидели: мама, папа и я. Они – бок о бок напротив меня, всегда с чашками холодной воды и клубничным милкшейком на двоих, я – с газировкой и шоколадным коктейлем, который никогда не мог допить, потому что объедался картошкой.

Правда, обычно мы сидели так после футбольных матчей – или баскетбольных, когда я год ходил в ту секцию, – или пару раз в год по воскресеньям, когда мама заставляла нас сходить в церковь.

Ни разу мы не собирались после вечера выпускников.

Ни разу мы не собирались после того, как я все испортил.

Я позвонил папе, когда Лис обнаружил нас с Эбигейл у шкафчиков. Она отправилась на поиски Кэтрин, но перед этим оставила мне прощальный подарок за месяцы не особо гладких отношений – поцелуй в щеку.

Я никогда не заслуживал Эбигейл Шепард.

И сейчас, слушая, как Элвис поет об отелях разбитых сердец, потому что все этим вечером решило быть до боли ироничным, мне придется рассказать о разваливающейся жизни родителям. Более того, мне придется снести ее до основания.

Я знаю, что родители меня любят. Я знаю, что они желают мне счастья. Но я так далеко прошел по пути запланированного будущего, что до ужаса боюсь их реакции. Вдруг они начнут убеждать меня, что я поступаю неправильно?

Наверное, боюсь я потому, что и вправду ошибаюсь.

– Сэм, кушай, – говорит мама.

Я решаю начать с простого вопроса:

– Эм, как Нова доберется домой, если вы оба здесь, а у ее мамы нет машины?

– Нова и Мара уже дома, – говорит папа.

Они с мамой переглядываются, и между ними происходит целый молчаливый разговор, который я не могу понять.

– Кстати говоря, – говорит мама – медленно, словно ждет, когда папа ее остановит, – нам нужно обсудить несколько вещей.

Странно, но тревога моя ослабевает. Может, если не мне одному делиться Серьезными Вещами, будет не так страшно?

– Например? – спрашиваю я.

Мама с папой опять переглядываются, папа отпивает коктейль, а мама берет его за руку.

То, что рассказывает папа, звучит невероятно. Он рассказывает, что, когда они с моим отцом были маленькие, они боялись приходить домой после школы, потому что не знали, каким обнаружат своего отца. Они проводили много времени на улице, до последнего не возвращались домой – что, говорит папа, иногда играло с нами злую шутку: отец мог разозлиться за то, что они «опоздали на ужин» из черствых бутербродов, которые он приносил с работы в супермаркете.

Но это не самое невероятное. Бо́льшую часть я знаю по обрывкам разговоров, папиных рассказов о детстве, о том, как он выжил. Он говорил, что понимает, через что я прошел, и что сейчас я в безопасности, хотя в это трудно поверить.

Самое невероятное я слышу после его дрожащего вздоха, когда мама гладит его по спине.

– С Марой я встретился в седьмом классе, – говорит папа. – Ее семья переехала в соседний дом. Однажды я прятался в заброшенном парке за нашими заборами – там мы и столкнулись друг с другом. Буквально. Она шла в одну сторону, я в другую, оба пытались убежать от собственных мыслей.

Я не поспеваю, не могу осознать его слова.

– Ты знал маму Новы?

– Да, – говорит он. – Она была…

Он смотрит на маму. Та улыбается и продолжает за него.

– Мара была для твоего отца солнцем, – говорит она. – Так он ее и называл: Солнышко. И они были очень хорошими друзьями.

Я вглядываюсь в мамино лицо, пытаясь увидеть следы ревности или злости, которых нет, а папа рассказывает, как они с Марой продолжили общаться после школы, во время учебы в университете, как она пришла к ним на свадьбу, а потом…

– И все? – спрашиваю я. – Вы просто потеряли связь?

Папа кивает:

– Недавно твоя мама предложила вновь с ней связаться, но мы с Марой понимали, что навсегда останемся друзьями, пускай и не близкими. Я не хотел вторгаться в ее жизнь.

Огромный поток информации не похож на цунами. Мне не кажется, что я тону – скорее, неуклюже плаваю кругами.

– Но зачем вы говорите это сейчас? – спрашиваю я. – Почему не сказали, когда поняли?

Папа отвечает:

– Потому что Нова рассказала, что произошло с Эбигейл на балу, и мы решили, что тебе пора узнать. Ты достаточно вырос, сынок, причем уже довольно давно, и можешь сам принимать решения о своих отношениях.

Я кладу голову на стол.

– Слишком много всего, – говорю я.

Мама гладит меня по волосам.

– Есть еще что-то, что ты хочешь сказать? – спрашивает она. – Раз уж мы тут раскрываем души.

Я не поднимаю головы, поэтому мама не слышит мое бормотание.

– Что-что? – переспрашивает она.

Я снова бормочу, пробую слова на вкус, пока родители их не слышат, пытаясь понять, подходят ли они мне. Разваливаться больше нечему.

Разве недостаточно расстаться с девушкой во время такого драматичного события, как бал выпускников? Разве недостаточно узнать, что ты еще одно звено в длинной цепи истории, которая повторялась на протяжении нескольких поколений? Может, ты будешь последним звеном, ведь – опять – тебе повезло получить лучших родителей на свете, удачливый ты сукин сын, разве этого недостаточно? На сегодня, на этот вечер в «Браумс», на всю жизнь?

Теперь меня подталкивает папа:

– Сэм, что бы ты ни хотел сказать, нет более безопасного места, чем здесь.

Я вытаскиваю из самой глубины всю свою неуверенность, все те цунами, что накатывали во время каждой тренировки, каждого матча, и заставляю себя вслух произнести то, что мучило меня месяцами.

– Мне кажется, мне не нравится футбол, – говорю я.

Говорю, подняв голову и глядя на родителей, чтобы увидеть, как они расстраиваются, как на их лицах появляются разочарование и отчаяние от осознания того, что они вложили столько времени и денег в неблагодарного дурака-ребенка.

От нервов сводит живот. Родители переваривают сказанное, переглядываются, а затем вновь смотрят на меня.

И молчат.

Может, они меня не расслышали.

Может, не поняли.

Я глубоко вздыхаю.

– Я не хочу поступать в университет по футбольной стипендии, – говорю я. А затем, потому что я уже начал, продолжаю: – Возможно, я и вовсе не хочу поступать в университет. Я не знаю. Но уверен, что не хочу играть в футбол еще четыре года.

Они снова переглядываются. Их молчание меня убивает.

– Пожалуйста, скажите что-нибудь.

Очередной взгляд друг на друга, и вот мама смотрит на меня с ожидаемым удивлением. Совсем скоро за ним должно последовать негодование.

– Это все?

Теперь моя очередь сомневаться в услышанном.

– Что?

Отвечает папа, макая картошку в кетчуп:

– Ты больше не хочешь бегать с мячом, так? Еще что-нибудь хочешь сказать?

Он ест картошку, словно мы ведем обычный разговор, словно его сын каждый день меняет планы на будущее. И мама тоже: сражается с отцом за обладание кетчупом, как будто за спиной у них не стоит целая бутылка.

– Эм, нет. Это все. Я думал, вы расстроитесь.

Будь они другими родителями, они бы меня обняли, может, в слезах поделились еще чем-то, заверили бы меня, что хотят для меня счастья, что я должен был сказать раньше.

Но у нас не такая семья. У нас моя семья. Поэтому мама пожимает плечами и говорит:

– Значит, я могу убрать кубки, которые уже два месяца на камине пыль собирают?

Я моргаю.

– Наверное.

Впервые за вечер папа выглядит расстроенным.

– Это лицензированные продукты, Дон. Они стоят по сорок баксов за штуку. Не смей их выкидывать.

– А вот и выкину, если только так они наконец исчезнут с моего камина, – спорит мама. – Как только на календаре будет первое ноября, на камине должны появиться мои рождественские украшения.

Я так устал, что просто с облегчением слушаю, как весь оставшийся вечер они спорят о том, сколько украшений развесить на праздники.

* * *

Нова

Моя последняя ночь на кровати Сэма. Загорается экран телефона.

«Нужна компания?»

Вчера мы не разговаривали. Родители Сэма решили провести день в ближайшем национальном парке, чтобы «перезагрузиться». Нас с мамой пригласили, но мы отказались. На ужин нас тоже пригласили, но и тут мы вежливо откланялись.

Мы с мамой устроили свою перезагрузку, во время которой мама призналась, что подумывает создать собственную компанию, чтобы работать удаленно и больше не переезжать. У нее будет свое расписание, свои правила, и отдельно она упомянула, что мы купим дом. Не арендуем. Купим.

Мы сможем остаться.

Мы закончим последний контракт, а потом осядем, купим коврик в прихожую и – мама сомневалась, но я заставила ее пообещать – заведем кошку.

Я как раз смотрю кошачьи приюты, когда приходит сообщение от Сэма.

«Давай», – отвечаю я.

Стук в дверь все равно меня пугает. Возможно, потому, что уже почти полночь, а в последние недели мою душу словно выстирали в старой машинке, отутюжили, поносили, а затем снова постирали.

– Входи, – шепчу я с колотящимся сердцем.

Глядя, как он входит и закрывает за собой дверь, я не могу унять сердцебиение. Я вижу в нем воплощение мальчишеской сути, вижу Сэма нынешнего и прежнего Сэмми, слитых воедино.

И, как во многих сферах моей жизни, я не знаю, чего хочу и как ответить на вопрос, который он обязательно задаст.

– О таком в тесте не спрашивали, – говорит Сэм.

Он не садится на кровать, как я ожидала, а опускается рядом на колени, так что мне приходится прилечь, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– О чем?

Он облизывает губы.

– Как прощаться и что с этим делать.

– Понимаю, – говорю я. – Жаль, конечно, а то у нас были бы варианты на выбор.

Сэм наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание, когда он говорит:

– Ну, как я думаю, мы можем а) попрощаться навсегда, б) попрощаться на время или в) снова «правда пообещать».

– А что мы будем «правда обещать»?

Сэм пожимает плечами:

– Не знаю. Надеялся, что у тебя будут мысли.

Мыслей у меня так много, но самую настойчивую трудно озвучить. Еще труднее в нее поверить.

Но я заставляю себя это произнести.

– Мне кажется… – говорю я медленно. – Мне кажется, нам надо просто… дать этому произойти.

Он морщит лоб.

– Дать чему произойти?

– Всему, – говорю я. – Нам, жизни. Мне кажется, мы просто должны… позволить нашим планетам кружиться вокруг солнца, а остальное пусть вернется на круги своя. Я не знаю, кто я, Сэмми.

– Ты Нова, – говорит он, будто это просто.

Может, это и правда просто или будет просто, но не для меня, не сейчас.

– Нечестно давать друг другу обещания, если мы сами не знаем, сможем ли их выполнить, – говорю я. – Ты должен разобраться в себе, я – в себе. Может, нам сначала надо стать теми, кем мы собираемся стать, а потом мы вернемся к этому разговору?

Сэм плачет. Но я вижу, что это не слезы грусти или злости. Это слезы от хорошего прощания.

– Но ради чего все было? – спрашивает он. – Разве это не глупо? Нарушать наше «правда обещание»?

– Нет, – говорю я, зарываясь лицом в подушку, чтобы утереть слезы наволочкой. – Нет, это смело. Мы признаёмся, что вокруг нас еще нет негативного пространства и что включать друг друга в финальный рисунок неправильно, понимаешь?

Сэм смеется сквозь слезы:

– Мудрость миссис Манн с нами на века.

Я тоже смеюсь:

– И правда.

На этом Сэм встает, возвращается к двери, но останавливается, положив ладонь на ручку.

– Нова?

– Да, Сэмми?

– Последний поцелуй на ночь? Перед тем как ты уедешь?

Мне кажется, что он просит о таком поцелуе, как на балу выпускников, когда мы растворились друг в друге, и мне страшно, что тогда я заберу все свои слова назад. Буду умолять его написать, позвонить, приехать. Забуду тот факт, что я знаю себя гораздо хуже, чем хотела бы, и позволю нам медленно слиться друг с другом.

И, знаю, что это неправильно, но на мгновение я вижу, как мы обещаем, и обещаем друг другу до бесконечности, и никогда не останавливаемся подумать – из любви мы это делаем, или по привычке, или из-за всего вместе. Но я говорю:

– Да, конечно.

И правда обещаю себе, что буду сильной. Что поцелуй Сэма Джордана меня не сломит.

Я закрываю глаза и поворачиваю голову. На короткий момент я становлюсь Белоснежкой в ожидании прекрасного принца.

Но мы не в сказке. Мы рассказываем историю о короле и королеве Улиткограда и создаем свои шаблоны.

Я открываю глаза, когда Сэм прижимает губы к моей ладони.

– Поцелуй идет туда, куда нужно, – шепчет он. – Как и мы.

И прямо сейчас этого достаточно.

– Как и мы, – повторяю я.

Конец

Все истории заканчиваются. Когда начало исчезло в прошлом, когда зверя-середину загнали в угол, когда перевернулась последняя страница, история должна уйти. Эта – не исключение.

Да, даже рассказ о мальчике и девочке под огромным дубом и подростках у ароматных гардений исчезнет. Закроется книга. Костер потушат, рассказчик заснет под луной.

Но истории остаются важными. Даже когда заканчиваются.

Остаются важными мальчик и девочка. Они продолжат жить в умах тех, кто услышал их историю, а еще – друг в друге, даже после того, как их раскидало по вселенной и во времени, по университетам и отдельным жизням.

Они – как и вы – пронесут кусочки прошлого в настоящее.

И этого достаточно. Должно быть достаточно, ведь ничего больше у нас нет.

Разве что

Разве что молния ударит дважды. Разве что история начнется заново – те же герои, но на другой сцене.

Разве что вам очень-очень повезет и вы сможете взглянуть одним глазком. Сможете уловить подсказку. Узнать слова, сказанные после окончания.

Иногда, дорогие друзья, вам выпадает шанс увидеть эпилог.

Эпилог

Сэм

Есть множество причин, почему мне не стоит сегодня играть.

Во-первых, руки у меня убиты. Учитывая, что я минимум пять раз в день пересекаю кампус из одного конца в другой на холодном, сухом техасском воздухе – естественно, занятия по искусству и по естественным наукам проходят в разных концах кампуса, – а на ладонях у меня постоянные царапины и трещины от вечерней работы в мастерской, мне нельзя задерживаться на улице. Что мне следует сделать, так это потратить двадцать минут на поездку домой и окунуть руки в банку вазелина, которую мама купила в прошлом семестре и, многозначительно глядя на меня, поставила в прихожей на сделанный мной столик – мой первый достойный проект с первого курса. В конце концов она оставила намеки и в середине второго курса начала называть меня «наждачными ручками».

Во-вторых, это мой второй выпускной год – спасибо тому, что я запаниковал и пошел сразу на два направления. Что, кстати говоря, сработало мне на руку: оказалось, множество работодателей ужасно любят кандидатов со степенью по охране природы, которые запросто могут соорудить что угодно на верстаке.

Короче говоря, в следующем семестре я начну зарабатывать деньги, а не тратить. Скорее бы уже! Осталось только закончить этот дурацкий финальный проект для ремесленной студии.

А уличная игра во флаг-футбол мне в этом совсем не поможет.

Но я игнорирую жжение в ладонях и все равно туда иду. Ведь оказывается, что, если не превращать футбол в самое главное и единственное занятие в жизни, он мне даже нравится. А финальный проект никуда не убежит.

Там уже стоят Джош и Зэда – их я часто вижу не только на играх, но и на естествознании, хотя направления у нас разные, – и узнаю еще парочку человек, стоящих в отдельных группках.

Зэда оживляется при виде меня, подбегает и сует мне в руки мяч, как горячую картошку.

– Слава богу, – говорит она. – Я отказываюсь снова быть капитаном. Слишком большая ответственность, к тому же многие из них – неизвестные переменные.

– Чего? – спрашиваю я.

– Студенты с факультета психологии. Они приехали к нам на конференцию. Увидели нас и попросились играть. Одна из них на каблуках. Уж не знаю, как она будет бегать, но попытайся хотя бы не выбирать ее в нашу команду, ладно? Ах да, я буду в твоей команде.

– Принято, – говорю я, отдавая честь.

Джош забирает у меня мяч и стучит по нему, как по бубну.

– Так-так-так, ребята. Давайте-ка соберем команды! Психологи! Не знаю, как у вас там дела делаются в… Откуда вы, еще раз?

– Чикаго, – услужливо выкрикивает один из них.

– Чикаго, да. Так вот, не знаю, как у вас в Чикаго, но мы в Техасе сражаемся честно. Правила у нас такие: три флага – по одному с каждой стороны и один сзади, ясно? Не надо креативить с расположением.

Он продолжает перечислять длиннющий список правил (я уверен, он постоянно его обновляет, потому что, в отличие от меня, Джош отчаянно хотел играть в футбол, но не срослось, поэтому теперь он шефствует над флагами), как вдруг, словно молния, на газоне вспыхивает она.

– Прости! – говорит она, махая рукой девушке на каблуках. – Боже, я думала, тут должно быть жарко. В последний свой визит я чуть не сжарилась, а сейчас беспокоюсь, что свитеров не хватит.

Она бросает кроссовки девушке на каблуках, а потом достает пуховик, шарф и шапку с помпоном, которую помещает себе на голову.

По краю шапки вышиты аккуратные ряды улиток в коронах.

– Нова, – шепчу я.

Слово будто само выскакивает. Как проклятие. Или молитва.

Трудно это признать, но я поддался соблазну и нашел ее в интернете. Пару недель назад, когда финальный проект заставил меня ругаться так, что, услышь меня мама, она заставила бы меня помыть весь рот мылом, я взял паузу и стал листать соцсети. И, как всегда, подумал о Нове. Только в этот раз пошел дальше.

Я «правда пообещал» себе после нашего прощания, что не превращусь в сталкера, одержимого девушкой, которую больше никогда не увижу. И если не считать одного раза на первом курсе (когда она, согласно инстаграму[5], выпускалась из школы на Среднем Западе) и другого раза в прошлом месяце (когда нашлось единственное фото с ней и каким-то парнем на пляже)… я ее не искал.

Два раза за пять лет – вполне неплохо.

И может, она здесь как раз из-за финального проекта. Может, я призвал ее рисуя, изменяя дизайн, а потом – выжигая маленькую улитку рядом с моей подписью под крышкой.

В чем бы ни была причина – в моей слабости или глупой улитке, – она, должно быть, привлекла внимание высших сил, ответственных за нашу ветку времени. Потому что Нова здесь. Прямо передо мной. Поправляет свою шапку с улитками и смеется над шутками друзей. Друзей с факультета психологии.

Она разобралась в себе. И выглядит по-настоящему счастливой.

Я паникую, раздумывая, стоит ли к ней подойти. Может, некоторые вещи нужно оставить в прошлом.

Но даже в панике мой разум рисует будущее, о котором – совершенно честно – я до настоящего момента никогда не думал. Будущее, как в романтических фильмах, с подарками под елкой, где моя мама готовит нам смузи, а ее мама – растворимый кофе, потому что не может усидеть на месте. А в углу, за горами подарков, сидит папа и держит ребенка, который выглядит немножко как она, немножко как я и широко улыбается.

В золотом воображаемом будущем Нова благодарит маму за смузи и бросает на меня многозначительный взгляд, мол, она помнит про веточки и будет пить осторожно.

А потом все это – воображаемое будущее, октябрь последнего школьного года и детское прошлое – исчезает. Остается только Нова Эванс, глядящая на меня сейчас с той самой всезнающей усмешкой на лице.

Словно она тоже увидела кусочек нашего будущего.

Словно она тоже его хочет.

– Сэмми Джордан. – Она улыбается. Голос ее не изменился. Такой же идеальный. – Каковы шансы?

Она смеется, когда я притягиваю ее к себе, и кладет руку мне на грудь.

– Где-то девяносто девять процентов, – говорю я.

Благодарности

В четвертый раз я пишу благодарности, а значит, в четвертый раз думала о том, чтобы нанять скайрайтера, арендовать билборд или заказать поющие телеграммы. Хочу поблагодарить всех замечательных людей, которые привнесли столько радости в процесс издания моей книги.

Во-первых и всегда в-главных, несравненную Тао Ле. Если издание книги – это море, то ты лучший якорь для любого корабля. СПАСИБО за то, что пять лет назад вместе со мной искала в небе летающих китов, и за все дальнейшие странные приключения. Ужасно хочу узнать, какие необычности ждут нас в будущем!

Во-вторых, Вики Лейм и Ванессе Агирре – за редакторский опыт и терпение во время чтения моих полных эмодзи писем. СПАСИБО и за невероятную щедрость в продлении дедлайна этой книги, когда я в панике написала: «Кажется, Лондонский мост падает!» – а потом взяла неделю отпуска, чтобы смотреть репортажи о похоронах королевы Елизаветы II. Бесконечно вам благодарна. Да здравствуют мои редакторы-королевы, да здравствует их правление!

Команда Wednesday получит множество поющих телеграмм. Стольких людей надо поблагодарить: Сару Гудман, Айлин Рофсчайлд, Эрика Мейера, Кэсси Гатман, Диану Диллувио, Девана Нормана, Лекси Ньювилль, Брэнта Дженуэй, Зои Миллер, Келли Сауф и Джона Карле. Спасибо за бесконечные обсуждения и доброту. Особая благодарность Керри Ресник и Джиудитте Бертони за самую романтичную обложку (с секретной улиткой).

Спасибо моей семье и друзьям. Я благодарна, что вас так много, что и не перечислишь. Как хорошо, что мы больше не пользуемся MySpace. Мне проще написать еще один роман, чем выбрать из вас всего восемь человек. Спасибо, что делаете настоящую жизнь интереснее выдуманной. Спасибо, что даете мне повод писать и не писать.

И, наконец, спасибо Эдди и Генри. У вас особая категория. Я люблю вас больше, чем Снуппи любит космос, больше, чем Базз любит Вуди, больше, чем все книги на свете. Мы недостаточно собранные, чтобы стать тремя мушкетерами, но в любом случае вы – радость моей жизни.

Notes

1

В американском футболе линия на поле, отмечающая расстояние длиной 40 ярдов от его начала. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Позиция игрока в американском футболе. Основная задача раннинбека – получить мяч и пройти с ним как можно больше ярдов по направлению к зачетной зоне соперника.

3

Смор – американский десерт, состоящий из двух крекеров «грэм», между которыми кладут поджаренный на костре маршмеллоу и кусочек шоколада.

4

Первый день, когда старшеклассники могут подписать национальное письмо о намерениях для зачисления в университет Национальной коллегиальной спортивной ассоциации. Традиционно проходит в первую среду февраля.

5

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

Content

Эшли Шумахер
На твоей орбите

Начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Середина

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Конец

Разве что

Эпилог

Благодарности

Notes