Инна Гофф

Совсем новая жена

Разработка серии и дизайн обложки Анастасии Ивановой

© Гофф И., наследники, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

Коротко о себе

Писать о себе – значит оглядываться.

– Напишите о себе, – говорил Константин Георгиевич Паустовский каждому из своих студентов. – О том, почему вы стали писать.

Мы впервые оглядывались на себя.

Это было давно. С тех пор желание оглянуться, вспомнить, разобраться в себе самой возникало не раз. Это не ностальгическая проза. Я оглядываюсь не затем, чтобы вернуться. Я хочу запечатлеть в памяти то, что уже позади.

И еще – ориентироваться на местности, свериться с компасом своей души. Писатель обязан своей биографии. Он зависим от нее. От суммы впечатлений детства и юности. От того, как он прожил зрелые годы, – с кем общался, дружил. Какие книги встретил на своем пути.

Я не была литературным ребенком, хотя сочинять начала очень рано. Знаю это из записей мамы, которая некоторое время вела нечто вроде дневника, мне посвященного. Предназначалось это, естественно, для семейного архива – никто в семье не прочил меня в писатели. Да и сама я, уже позднее, в школьные годы, продолжая сочинять, испытывая по временам прилив истинного вдохновения, от которого жарко пылали щеки, вдохновения, не вмещавшегося в строчки неумелых стихов, – я всегда сердилась, когда мне предсказывали будущее писателя.

Ведь писатель, мнилось тогда мне, только описывает чью-то яркую жизнь. Я даже придумала отповедь: хочу сама жить так, чтобы писали обо мне!

Довоенное небо сияло над головой.

Довоенное солнце слепило глаза.

Было время подвигов и рекордов. Время песен и маршей: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Кем только я не хотела стать! И капитаном дальнего плаванья. И астрономом. И кинорежиссером.

Только не писателем!

Нет, я не была литературным ребенком. Не посещала литературные кружки, где соревновались вундеркинды. (А иных и печатали!)

В нашей семье любили книги, но не собирали их, не хранили в книжных шкафах. Я даже не помню книжных шкафов или полок. Книги жили вместе с нами, они были везде – в нижних отделениях высокого резного буфета, на письменном столе отца, у бабушки на диване. Старинная энциклопедия с папиросной бумагой над цветными вклейками. Дореволюционные издания Пушкина, Гоголя, Крылова. С ними знакомила меня бабушка, Софья Яковлевна. Родители много работали. Бабушка вела в доме хозяйство и воспитывала меня между делом.

Замечу, это очень важно, когда воспитывают между делом. Не ставя целью самое воспитание. Человек растет как бы вольно.

Детство бабушки прошло в Сумах, под Полтавой, в семье инженера. Но она впитала в себя наряду с культурой, знаньем иностранных языков и тот сельский быт, что ее окружал с малых лет. А как она пела украинские песни!..

Ей обязана я складом своего характера, тем эмоциональным зарядом, который несу через всю свою жизнь.

Я тоже родилась на Украине, в Харькове. С этим городом связаны первые впечатления детства. Приходилось бывать в самых глухих отдаленных украинских селах – отца командировали туда врачом, и мы ездили с ним.

До сих пор испытываю волнение при виде беленой хаты с подсолнухами и мальвами за невысоким тыном. И беспредельного поля рослых золотых колосьев…

Война, отняв родной дом, одарила меня второй моей родиной – Сибирью. Навеки связала мое сердце с Томском, его старыми гористыми улицами, в ту пору еще часто с деревянными мостками. С его неоглядной стальной Томью.

Военный госпиталь. Школа, где занятия шли в три смены. Завод «Красный богатырь», эвакуированный сюда из Москвы. Конвейер: мы делали противогазы. Запах резины и талька.

Война. Время потерь. Люди теряли кров. Теряли на перепутьях друг друга. Иногда навеки.

Теряли жизнь…

Желание писать об этом пришло как единственный способ сохранить, собрать, обрести утерянное. Оживить погибшее…

Писать! И я писала. Не думая стать писателем.

Писала, чтобы сохранить.

Глаза тяжелораненого. Деревянное крыльцо в четыре ступеньки. Пряный аромат черемух в ночном воздухе. Ощущение внезапной радости, словно окликнул в толпе родной голос…

Многие, чья юность совпала с войной, говорят, что писателями их сделала война. То же могу сказать и я.

В Литературный институт я поступала со стихами. Потом стала писать прозу. Начала с повестей. Позже увлек жанр рассказа.

Рассказ – это сжатая пружина. Он таит в себе многие жанры. Он требует от автора дисциплины. Единственно необходимой, отточенной фразы.

– Вы давно доросли до романа, – сказала мне когда-то Вера Федоровна Панова.

Я считаю, что после своих более крупных вещей доросла до рассказа.

Но и эти рамки показались однажды тесными. Овладев формой письма, я избрала более свободную манеру. Включила в повествование свои размышления об увиденном и пережитом. Так возникли рассказы-эссе. А также рассказы-исследования.

Так возникла повесть воспоминаний «Превращения».

Я дорожу свободой письма, к которой пришла не сразу. Для меня это возможность близкого общения с моим читателем. Возможность разговора, который мог бы состояться за дружеским столом или в купе вагона дальнего следования.

Читатель в чем-то согласится со мной, с чем-то поспорит.

Задумается, вспомнит свое…

Главное, чтобы встреча состоялась.

Пусть одной из таких встреч станет эта книга.

Инна Гофф

Москва. Декабрь 1985 г.

Повести

Советы ближних

Нет, он совсем не похож на Колю. Коля был человек! Если бы меня спросили, какое главное качество было у брата, я бы сказала – чувство долга…

А этот!.. Вы только посмотрите на него… Жених! Дурачок какой-то!.. Вы видели что-нибудь подобное? Ты, герой! Надень китель, покажись гостям!..

Он спит, лежа на спине, приоткрыв рот и слегка посапывая. Он вырос, и тахта стала коротковата, а лицо все такое же детское. Даже не верится, что ему уже двадцать. Я смотрю на него и думаю: вот так он спал на койке в казарме…

Китель с голубыми петлицами висит на спинке стула. Много всяких значков – я в них не разбираюсь. Знаю только комсомольский значок. И десантный – парашют на синей эмали и подвеска с цифрой «восемь». Восемь прыжков. Он мне про них не писал, и я усомнилась – прыгал ли? Может, выпросил у кого значок?.. Он рассердился. Сказал, что, конечно, мог и не прыгать – для радиомеханика это не обязательно. Просто хотелось все испытать.

Два года я ждала его писем. Считала месяцы, дни, часы. Стояла в очереди к почтовому окошку – сигареты «Прима», карамель «Снежок», сапожный крем. Девушка сочувственно улыбалась, оформляя квитанцию с номером полевой почты. В каждом письме я посылала ему рубль, в праздники – три рубля. Борис говорил: «Ты его балуешь!..»

Витька учится на вечернем юридическом, а днем работает в мастерской по ремонту телевизоров и радиоаппаратуры. В тот вечер ему не надо было идти на занятия. Бориса еще не было дома. Его организация перебралась на другой конец города, и он не приходит раньше восьми.

Мы с Витькой поужинали вдвоем и пили чай. И вдруг он сказал, что, пожалуй, уедет. Я обалдела.

– Далеко собрался? – спросила я.

– Хотя бы к Симке Чижову, на Север. Вот такой парень! Тоже дембель семьдесят пять. Посмотри мой альбом, там он есть.

Мне знакомо это словцо, производное от слова демобилизация.

– Ты решил бросить институт? – спросила я, как могла, спокойно.

– В общем, да. – Он встал из-за стола и, отодвинув чайник, прикурил от горелки. – Все эти талмуды не для меня. Если б можно было стать судьей, не зубря все эти статьи…

– Ты имеешь в виду суд Линча? – я еще пыталась шутить.

– Ну, зачем же? Просто мне надоело, понимаешь? Я радиомеханик. Но это не все. Я умею косить, асфальтировать улицы и дороги, укладывать рельсы… Мне дала это армия за два года! Не находишь ли ты, что система высшего образования…

– И что ты будешь делать на Севере? – перебила я. – Штукатурить или косить? – Он меня раздражал все больше.

– Возможно, пойду в лесничество. У Чижова отец лесничий. Он даже Симке писал: если кто из ребят изъявит желание…

– А я-то мечтала, что мой сын станет культурным, образованным человеком!

– Культурным! – Он усмехнулся. – Ты знаешь, что сказал один мудрец? Культура – это то, что остается после того, как человек забыл все, что сдавал на экзаменах…

Он смотрел на меня. Я чувствовала, он чего-то не договаривает.

– Ну, чего уж там! Добивай! – сказала я. – Жениться надумал, что ли?

Мне казалось, что я безумно сострила. Что он расхохочется и поперхнется горячим чаем. А я буду хлопать его по спине, чтобы он прокашлялся, как в детстве.

– В общем, да, – сказал он.

И комната поплыла.

Он что-то говорил. О какой-то девушке, которая писала ему в армию письма, а потом взяла и приехала… Да, на три дня! Только затем, чтобы повидать… «Ты вот приехать не догадалась, а она…»

Что-то случилось со мной. Я бросала в него чем попало, и он ловил на лету все эти предметы – мочалки, кастрюли, тарелки. Не зря в детстве он был вратарем в своей школьной команде.

Кое-что все же разбилось – две чашки и блюдечко для варенья. Я выделяла адреналин в страшном количестве. И наконец он иссяк, а может быть, просто иссякли силы. Мы оба тяжело дышали.

– Ну, мать, ты даешь! – сказал он. – Валерьянки накапать?

– Дурак! – сказала я и заплакала.

Хорошо, что Бориса не было дома. Когда он пришел, все было уже на своих местах. Борис любит порядок. Он у нас исключительно правильный. Уходя, гасит свет. Не ломает насаждений, не перегружает последние вагоны метро и не дает детям играть с огнем. Детей у нас в доме нет, если не считать Витьку, который собрался жениться…

И ни в одном письме, ни разу!.. А может быть, я пропустила? Нет, я знаю все его письма, каждое наизусть. Он писал мне обо всем – о погоде, о том, как прошли учения и как они строем ходили в театр. И сообщал, на что потратил мою рублевку, хотя такого отчета я от него не требовала. Рублевку он тратил на пряники и конфеты – он любит сладкое. Его письма казались такими детскими!.. Об этой девчонке – ни слова. Нет, что-то было! Короткая приписка, я не придала ей значения. Возможно, потому, что это была всего лишь приписка.

Постскриптум…

Мне не терпелось остаться одной и перечитать эти письма под иным углом зрения. Но они, Борис и Витька, как назло, были дома и, глядя на экран телевизора – шла какая-то муть, – лениво перебрасывались словами.

– У вас в роте был телевизор? – спрашивал Борис.

– Даже цветной. Подарок соседней части. Я же об этом писал…

– Да, вспоминаю. Избаловали вас. В мое время телевизоров не было, тем более цветных.

– Но печатный станок уже изобрели? И этот, как его… дагерротип?..

– Ефрейтор Звонцов, два наряда вне очереди!..

Борис не служил в армии. Верней, служил очень недолго, вскоре после войны. Он заболел гриппом, начались шумы в сердце, и его уволили в запас. Да и что это была за служба! Какая-то хозяйственная часть при Доме офицеров… Но он любит говорить об армии: «В мое время…» – и знает много солдатских баек. Одна из них про ефрейтора. Попросился солдат к бабке в хату переночевать. Она ему: «Заходи, внучек». – «Я, бабушка, не один. Мы с ефрейтором». – «А ты Ефрейтора к забору привяжи…»

С тех пор как мы узнали, что Витьке, как отличному солдату, присвоили звание ефрейтора, я это слышала раз двести.

«Бабка, пусти переночевать». – «Заходи, внучек». – «Я с ефрейтором…»

Витька смотрит на меня ожидающе – когда я начну посвящать отца в его планы? Но я не спешу. Во-первых, я за себя не ручаюсь. Во-вторых, у Бориса больное сердце, по крайней мере он так считает. И потом… Может, это еще не очень серьезно? Мне хочется лишь одного – перечитать его письма.

Наконец все стихает. Борис, шурша вечерними газетами, удаляется в нашу комнату. Витька достает из постельного ящика простыни и с непривычной для меня ловкостью застилает свою тахту – до армии я всегда стелила ему постель.

Нагнувшись к моему уху, он шепчет:

– Привет чемпиону по метанию тарелок!

Я небольно щелкаю его по носу.

Он засыпает мгновенно, предоставив мне мучиться и не спать всю ночь.

– Ты скоро? – спрашивает Борис. – Я гашу свет. – Можно не смотреть на часы – Борис гасит свет ровно в двенадцать.

– Скоро, – говорю я. И достаю из книжного шкафа альбом и связку писем.

Как тесно спрессована в них двухлетняя жизнь моего сына!..

Я листаю альбом. «Дембельский альбом» – так называет его Витька. Фотографии, рисунки, афоризмы. И, конечно, самолеты. Они на каждой странице – то взмывающие в небо, то пикирующие к земле. Одним словом, авиация. И за каждым смелый росчерк – по-научному, как я уже знаю теперь, инверсионный след. На первой странице лозунг: «Два года, 24 месяца, 730 дней, 17 520 часов, 1 051 200 минут, 63 072 000 секунд – без капремонта!»

Фотокарточки ребят, служивших с Витькой. Под каждой фамилия и несколько слов на память. Некоторые парни мне знакомы по письмам. Я даже знаю их клички – Эллипс, Болт, Тезка. Ашота Боряна звали ласково – Ашотик. У моего была кличка Москвич. «Как ты понимаешь, это ко многому обязывает, – писал он тогда, – но что поделать, в нашем взводе больше нет москвичей». Вот и Симка Чижов!.. Грубоватые черты, белесые ресницы и брови. И дурацкое прозвище – Оклахома. Под фотографией: «Салют, Москвич! До скорой встречи на наших широтах! Жму краба! Серафим Чижов, он же Оклахома…»

– Вот тебе – «до скорой встречи»! – Я показала Оклахоме фигу и захлопнула альбом.

Из крана капало, но не было сил встать и прикрутить его до конца.

Почему нет спокойной жизни? Когда в доме тишина, и дыхание сына за моей спиной, и мерцание фонарей за окном…

Нет, я не вынесу, если он женится и уедет!

Перебираю письма в поисках злополучной приписки. «Ничего теплого не нужно, это не по форме – старшина отберет». Не то… «К нам приезжал начальник штаба. Чистили, драили все до блеска…» Это первый год службы…

Вот она, черт ее побери!..

«Р. S. Срочно!

Я вам недавно прислал свое фото, где снят со всеми знаками и значками – “Специалист первого класса”, “Отличник ВВС”, “Гвардия” и другие. Мать, будь добра, пересними на хорошей бумаге и вышли мне. В принципе мне нужна одна фотография. Поезжай в Марьину рощу. Второй проезд, дальше не помню… Эта фотография нужна мне архисрочно, то есть немедленно…»

Я сижу, уставясь в четвертушку тетрадного листа. Одна фотография, на хорошей бумаге, срочно!

Только слепая курица могла не заметить, что сын влюбился!

«…А какие тут закаты! Вокруг ночь, только на западе пламенеет горизонт – закат. Несколько часов назад здесь пролетели бомбардировщики, оставив за собой газовый шлейф. И вот ярко-малиновый горизонт весь исчерчен этими темно-фиолетовыми полосами. Впечатление такое, как будто стоишь на гигантской эстакаде в окружении звездного неба и смотришь на планету Марс, медленно выплывающую из черноты космоса, всю изрезанную тайнами и каналами…»

Господи, это же все о любви!

– Борис! – позвала я, устав смотреть в темный потолок. – Боря, случилась ужасная вещь!..

– М-м-м? – спросил он.

– Ужасная вещь, Боря! Витька женится!..

– Спать! Спать! – сказал Борис и, не открывая глаз, похлопал меня по плечу.

– Он сказал, что бросит институт…

– Почему обязательно ночью? – пробормотал Борис и шумно повернулся на другой бок.

Наше утро начинается в семь. Борис поднимается первый. Он принимает душ, бреется и ставит чайник. Когда чайник вскипает, он будит меня. Мы вместе завтракаем, и Борис убегает. После чего я бужу Витьку. Он неплохо устроился, работает в трех кварталах от нас. Неторопливым шагом минут пятнадцать. Ну, а мне вообще к часу дня. Я логопед – занимаюсь исправлением речи у младших школьников.

– Слушай, мне приснилось, что Витька надумал жениться? – спрашивает Борис, помешивая ложечкой в стакане.

– Если бы! – говорю я. – К сожалению, это явь!..

Борис приготовляет себе бутерброды. Намазывает хлеб маслом и сверху кладет ломтик колбасы без жира.

– Как ее зовут? – спрашивает он.

Я ожидала любой реакции, только не этой.

– Неужели тебе не безразлично, как ее зовут? Можно подумать, что дело в имени! Остальное тебя вполне устраивает!..

Меня просто бесит спокойствие, с которым он жует свой бутерброд.

– Так вот, твой сын вчера заявил, что хочет бросить институт, жениться и уехать на Север с молодой женой, – говорю я. И мстительно замечаю, что процесс жевания прекращается.

Борис смотрит на меня ошарашенно, потом делает глотательное движение и наконец произносит:

– Это надо поломать!..

– А как ты это поломаешь? Как? – Я прикрываю кухонную дверь, чтобы не разбудить Витьку. – Она к нему приезжала! Да, брала три дня за свой счет. И он уже ставит ее мне в пример!.. Откуда я знаю, до чего у них там дошло?

– Не делай большие глаза, – говорит Борис. – Мы это поломаем!

Он смотрит на часы. Ему пора. Он целует меня в щеку и на цыпочках пересекает проходную комнату, где стоит Витькина тахта. Я провожаю его до передней. Зимний плащ на подстежке тесноват ему в груди – верхняя пуговица всегда отрывается. И сейчас она висит на честном слове.

– Не застегивайся на верхнюю, – говорю я. – Вечером пришью…

Я привожу себя в порядок. Грею воду для термических бигуди. Тоня, у которой я причесываюсь к праздникам, их презирает. «Разве чтоб добежать до парикмахерской», – говорит она. Все же они меня выручают. Я смотрю на себя в зеркало без отвращения. Красивой я никогда не была. Красивой считает меня только Борис, хотя именно он дал мне прозвище Обезьянка. У него это звучит ласково. Иногда и Витька пытается называть меня так, вслед за отцом. Но я ему запрещаю. Нечего фамильярничать! Конечно, ему повезло, что у него молодая мама, но это еще ничего не значит!..

Мне жалко его будить. Он спит, обняв подушку, как-то подмяв ее под себя, словно боится, что ее у него отнимут. Внешне он похож на меня, такой же смуглый и темнобровый. Волосы тоже темные, только начали отрастать. Босая нога – сорок третий размер – торчит из-под простыни. Да, тахту придется менять! Придется ли?..

Я все время думаю о вчерашнем. Слова Бориса меня слегка обнадежили. Может, и правда поломаем?.. И я принимаю решение – с Витькой об этом ни слова. Пока он сам не заговорит.

– Ефрейтор Звонцов! – зову я и исполняю сигнал «подъем». Он меня обучал этим сигналам.

– Ты все перепутала, – говорит он, приоткрыв один глаз. – Ты сыграла «отбой», и теперь я должен еще вздремнуть!..

Я включаю радио на полную мощность – передают увертюру к опере «Аида» – и убегаю готовить завтрак. Витьке ничего не остается, как вскочить с постели и убрать звук.

Он делает зарядку, пуская в ход гантели и растягивая на груди эспандер. Иногда снимает с гвоздя боксерские перчатки – он их приобрел еще до армии – и тузит дверной косяк со зверским выражением лица.

Потом он плещется под душем, и, когда возникает передо мной в тренировочном костюме, с ясным и детским лицом, я весело рапортую:

– Ефрейтор Звонцов! Разрешите доложить – кушать подано!..

Сегодня его любимый завтрак: взбитая яичница и кофе.

– Ну что? Дома лучше, чем в армии? – спрашиваю я ревниво.

– Смотря в каком смысле, – говорит он. – Если в смысле еды, то нас кормили неплохо. Питание в армии дело государственной важности!

– Но такой яичницы ты там не ел? Сознайся!

– Сознаюсь! О такой яичнице я мечтал два года! Каждое утро, когда я зачеркивал масло, я приближал к себе миг, когда смогу ее съесть в условиях нашей кухни!..

– Да, тогда ты мечтал о доме, – говорю я. И умолкаю. Нет, ни слова о вчерашнем! Возможно, это его удивляет. Ну что ж, вчера он удивил меня. Так удивил, что я всю ночь не могла уснуть!..

По утрам он зачеркивал масло. Кто-то из остряков подсчитал, сколько за два года службы солдат должен съесть масла. Проглотив свою порцию, они зачеркивали в самодельном календарике очередную цифру. Эта игра особенно утешала салаг-первогодков в первые месяцы службы в армии. Салага, Солобон, Салапет, Чижик – насмешливо-нежные прозвища новобранцев. Год прослужил, и ты уже на полпути к дому. Ты уже не Салапет какой-нибудь, а Шнурок, Черпак, Фазан!.. И служить тебе веселей. Но дни идут, и вот ты уже Старик, а там и Дед – это уже после того, как опубликован приказ министра обороны об увольнении в запас твоего призыва. Два месяца до гражданки! Нижняя койка в казарме – уважение и почет! И вместе с нетерпеливым желанием увидеть своих, по которым соскучился, легкая грусть – прощание с друзьями по службе…

Я все это знаю из Витькиных писем. Таких откровенных, как мне казалось.

– Ну, я пошел, – говорит он. – Если мне будут звонить, скажи, придет поздно…

– Ты не зайдешь домой после работы? Прямо в институт? – спрашиваю я.

– Еще не знаю, – говорит он. И достает новый свитер – наш с отцом подарок к его возвращению. – Возможно, я на занятия не попаду…

Я смотрю на него. Как он тщательно причесывает перед зеркалом свои вихры. Как придирчиво разглядывает себя, нахмурив брови и придав лицу строгое выражение.

– Что значит – не попадешь? – Я помню свое решение и сдерживаю себя изо всех сил. – Разве это зависит не от тебя? Сегодня четверг!..

– Да, сегодня четверг. А завтра пятница. А послезавтра, как ты сама понимаешь, суб… Чур, не драться!..

Я делаю вид, что хочу бросить в него табуреткой, и он выскакивает за дверь. Сейчас он промелькнет во дворе и скроется в арке ворот. На весь долгий день, до позднего вечера…

Нет, надо что-то предпринимать! И как можно скорее!..

Я брожу по дому в своих термических бигуди. Скоро и мне на работу. Может быть, там хоть слегка отвлекусь со своими милыми крошками!.. Эти детки соскучиться не дадут. В прошлый раз я велела им сочинить предложение, где бы часто встречалась буква «ж». И третьеклассница Аня Еголина тут же мне выдала: «Мужчины не могут жить без женщин»…

Надо собрать родню и друзей, устроить совет! Друзья у нас есть, а вот с родней негусто. У Бориса всего лишь брат и тетя, у меня вообще никого. Если бы у меня был брат! Когда мне трудно, я всегда вспоминаю о том, что у меня был брат!.. Мой Коля!..

Он лежит в братской могиле на берегу Донца. На мраморной доске обелиска его имя стоит первым, потому что он гвардии лейтенант, а остальные восемнадцать – сержанты и рядовые.

Когда он погиб, ему было как сейчас Витьке!..

Они ушли в один день – мой папа и брат. Тот день я запомнила на всю жизнь – шестнадцатое июля… И оба погибли. Сначала отец. Мы о нем ничего не знали. Просто от него не стало вестей. Но я продолжала ему писать. Мне было тринадцать лет, я упорно ждала ответа. И ответ пришел.

Наверху сложенного вдвое листка простым карандашом было написано самое это слово – как заглавие.

«ОТВЕТ

дорогая доченька Я письменосец этого баталиона но я недавно в нем нахожусь Я вашего Папу не захватил его у полку нет и я не знаю по кокой причине его нет вы сделайте запрос этого полка начальника штаба вам ответят верно

затем до свидания

письменосец Алексеенко Захар

Савельевич с 1896 года».

Получив этот «Ответ», я утешилась, повеселела. Я была уверена, что отца перевели в другой полк и скоро он нам напишет!.. И только спустя много лет, повзрослев, я поняла, что, назвав меня «дорогая доченька», фронтовой почтальон Алексеенко уже все знал.

Его «Ответ» я храню вместе с извещением о смерти брата – официальным документом, похоронкой, как горько окрестили эту бумагу. Она начиналась словами: «Ваш сын…» Почтальонша Дуся вручила мне ее под расписку в голубой, погожий сентябрьский день сорок третьего года. Все были на полевых работах, а я не пошла – болела. Должно быть, я стала очень белой. Дуся накапала мне каких-то капель и дала выпить. Она носила их с собой в почтовой сумке.

Потом мы сидели вдвоем на высоком деревянном крыльце и плакали.

С крыльца видна была Волга в мелкой ряби осенних волн.

– Ты думаешь, мне их легко носить? – спросила Дуся, сморкаясь. – Меня уже люди боятся. Мимо пройду, аж перекрестятся…

А я все перечитывала одно и то же: «…уроженец г. Москвы (был вписан наш адрес) в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер от ран…»

– Не говори никому, я от мамы спрячу, – попросила я.

– Ну, спрятай, – согласилась Дуся. – Мне зачем говорить? У меня твоя расписка есть. Ты сама, однако, молчи. Народ болтать любит.

Больше года я прятала от мамы эту бумажку. От людей утаиться не удалось, каким-то образом вскоре все село, где мы жили в войну – мы приехали туда с интернатом, в котором мама работала, – знало о том, что нам пришло извещение. Но маме об этом никто не сказал!..

И вот уже сколько лет я одна! Иной раз мне кажется, что все это мне приснилось – детство в коммунальной московской квартире, дружная семья, где в дни семейных праздников папа с мамой танцуют под патефон модное танго, а мы с Колей им аплодируем. И Коля меняет пластинку и с шутливым поклоном приглашает меня. Мы танцуем вальс венского леса.

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его плеча, он гораздо выше меня. И вот мои ноги отрываются от пола. Мы кружимся на одном месте – комната небольшая, не растанцуешься!.. Мама кричит: «Осторожно, не ушибитесь! Коля, перестань!..» Мелькают стены, потолок, лица расплывчатыми пятнами… Но я кричу: «Коля, быстрей!!!» И слышу его веселый, слегка задыхающийся голос: «Молодец, Талка! Держись!..» Он с размаху бросает меня на диван, в объятия мамы, а комната – стены и потолок – все еще плывет, и я крепко зажмуриваю глаза…

А когда я их открываю, нет ничего – ни мамы с папой, ни брата, ни этой комнаты с патефоном… Есть только я – женщина в остывших термических бигуди, – не прибранный после завтрака стол и часы, которые показывают, что мне пора торопиться!..

Кабинет логопеда, где я работаю вот уже скоро пятнадцать лет, помещается на втором этаже. Наша школа лучшая в районе. Опытные педагоги, старательный персонал, высокая успеваемость. И мой кабинет оборудован по последнему слову техники – зеркала, плакаты-профили наглядно показывают положение языка при произношении каждого звука. Дидактические игры – лото с картинками на «С», «З», «Ц», альбом на шипящие, на свистящие. На звуки «Р» и «Л»…

Я окончила факультет дефектологии в пединституте. Логопед – это нечто среднее между врачом и учителем. Заикание, недоразвитие речи, сниженный интеллект – даже в нашей, можно сказать, образцовой школе таких немало. А мой кабинет посещают дети из четырех школ района…

Они приходят ко мне на занятия после уроков, уже утомленные непосильным бременем науки, перекусив наскоро в школьном буфете. Я стараюсь активизировать их внимание, превратить урок в игру, развеселить.

Сегодня у меня второклассники. Небольшая группа – пять человек.

– Начинаем гимнастику языка, – говорю я. – Язык трубочкой! Трубочкой, а не чашечкой! Дима Иванов, это относится к тебе! Посмотри на свою соседку, она делает правильно… Теперь язык чашечкой! Молодцы! Язык жалом! Лева Минкин, что у тебя за жало? Это не жало, а лопата. Слыхали выражение – язык как лопата?..

Они смеются. Их легко смешить – они рады каждому случаю.

– Высунули язык, подули на него! Как следует подули! Теперь все сначала. Трубочкой! Чашечкой! Жалом!.. Молодцы! Взяли лото на шипящие. Лева, иди ко мне…

Я беру вату и спирт – они всегда у меня наготове, ведь приходится лезть в рот.

– Ну-ка, давай посмотрим, в чем тут дело? Вот оно что, толстый язык. Ишь, как ты его раскормил… Рот открываешь хорошо, как настоящий лев…

Четыре мальчика и одна девочка. У мальчиков с этим вообще хуже. Заикание, звуковые погрешности – это по их части. Зато у девочек чаще другое – недоразвитие речи, снижение интеллекта. Сколько бьюсь с Полиной. Девочка все оглушает. Вместо «газета» произносит «камета», а вместо «магазин» – «макасин». Прямо не знаю, что с ней делать!..

– Полина, в следующий раз приходи с бабушкой.

– Сачем? – Она смотрит на меня недоверчиво.

– Затем, что я хочу с ней поговорить. Тебя надо показать ушнику.

– Сачем? – Голубые глаза, голубые банты в русых косицах. Бабушкино сокровище!.. Небось и не подозревает, какое ей выпало счастье – иметь свою бабушку? Не то что Валера – носит на шее под рубашкой, как нательный крест, ключ от входной двери.

Валера заикается. Это случилось с ним год назад от испуга, когда его пьяный отец схватил со стола нож и стал гоняться за ним по всей квартире с криком: «Убью!..» Валера заперся в ванной и сидел там, дрожа, пока не вернулась с работы мать. Целые сутки он вообще не мог говорить, а потом речь восстановилась, но он стал заикаться… В прошлый раз я продиктовала им фразу – упражнение на звук «С»: «На севере весной солнце светит круглые сутки…»

– Слово «сутки» понятно? – спросила я.

– Это когда в тюрьму сажают, – сказал Валера.

Сегодня мне трудно заниматься. Невольно возвращаюсь мыслями к дому. Надо собрать совет! Сегодня же! Начнем с родни, что ли… Кибернетик с женой и тетя, для начала хватит…

Мы заканчиваем урок тем же, с чего и начали, – гимнастикой языка. После чего я задаю им задание на дом и отпускаю. Скоро придет вторая группа.

Я поднимаюсь в учительскую и звоню Борису. Он юрисконсульт в строительной организации. К моему счастью, он на месте.

– Не мечи икру, – говорит он, понизив голос, должно быть, рядом люди. – О чем ты будешь с ними говорить? Мы сами ничего не знаем. Даже как ее зовут…

– Ее зовут Мымра, – говорю я и бросаю трубку.

Нет, меня это просто бесит! Какое равнодушие к судьбе сына! И какая самоуверенность: «Мы это поломаем!..»

А как, в самом деле, ее зовут?..

По пути домой, в метро и потом на улице, я смотрю на девушек, стараюсь угадать, какая она. Наверное, маленькая – длинные любят маленьких. Вон как та, в джинсах и с модной сумкой на ремешке…

Нет, такая не возьмет три дня за свой счет, чтобы повидать моего дурачка! Да она его и не полюбит!.. И правильно сделает! Кому он такой нужен! Только нам с отцом. Мальчишка, недоучка!.. Уважающая себя девушка никогда…

Я ловлю себя на том, что разговариваю вслух, сама с собой. Только этого недоставало!.. Репетирую обвинительную речь на домашнем судилище… Интересно, что она в нем нашла? Я стараюсь быть объективной. Ну, симпатичная морда. Рост, бицепсы. А тут еще летная форма. Душка военный, как говорится…

Эта, в скромном пальтишке, как будто бы ничего. Нет, она слишком серьезная. Скорей уж вот та, с личиком, расписанным, как пасхальное яичко. Господи, до чего они все накрашены!.. И еще эти парики! Просто не доберешься до естества. Своеобразная форма мимикрии, самозащита – так объяснила мне это наша модница Женя. Она ученая дама, жена Бориного младшего брата. Они оба кибернетики. Мика работает в вычислительном центре, а Женя преподает. Она недавно защитила кандидатскую, и мы шутя именуем ее «доцент наук» – с легкой руки Витьки, который назвал ее так случайно, по своей темноте…

Это и есть наша родня. Самая близкая. И еще Тетя. Борис и Мика рано потеряли родителей. Тетя их вырастила, выучила на свои скромные средства – она была корректором в издательстве. Я тоже называю ее Тетя, и даже Витька, хотя, по сути, она ему двоюродная бабушка. Слово «тетя» стало как бы ее именем – у нее трудное имя, что-то вроде Семирамиды… Я представляю себе, как округлятся глаза Тети, когда она узнает, что Витька хочет жениться. Как она закашляется, сомнет недокуренную папироску – наша Тетя курит…

– Ну, где твой сын? – спрашивает Борис, когда диктор в телевизоре желает нам «спокойной ночи».

– Он предупредил, что вернется поздно.

– Лично я ложусь спать.

– Но ведь мы решили сегодня поговорить!..

– Значит, поговорим завтра… Ты знаешь, какие в Москве концы!

– Метро до часу… – говорю я. И занимаю свой пост у окна.

Наш двор плохо освещен, – правда, лампочки над каждым подъездом. Фонари почему-то не горят, лишь один, возле арки. Он мигает на ветру почти с одинаковыми промежутками – как маяк.

В доме напротив много освещенных окон – не все ложатся ровно в двенадцать, как мой Борис. Привычно нахожу три окна на седьмом этаже – у Колесниковых еще не спят. Там живет Леха Колесников! Наш сосед по довоенной коммунальной квартире, лучший друг Коли. Просто диво, что мы не общаемся. Видимся только на улице, мимоходом. Что-то давно он мне не попадается!..

Борис у меня ревнивый. Черт меня дернул ему сказать, что в двенадцать лет я была влюблена в этого Леху!

Двор безлюден. Противно думать, что Витька где-то болтается. Какой-нибудь тип может пристать… Нет, мне было спокойнее, когда он служил в армии и они даже в театр ходили строем!..

Я не отвожу глаз от арки.

– Ну что, Обезьянка? – говорит Борис и обнимает меня за плечи. Я не слышала, как он подошел. – Пора привыкать! У нас взрослый сын!..

– Что же ты предлагаешь? – спрашиваю я.

– Прежде всего выдай ему ключ от входной двери…

Я вспоминаю Валеру с нательным ключом на шее. Я никогда не видела его отца наяву, только в ночных кошмарах – как он гонится за мной с ножом и кричит: «Убью!..» Нет, я все равно не смогу заснуть, пока Витьки нет.

Он приходит в половине второго. Он продрог и голоден, и его лицо от этого кажется еще более детским.

– Ложись, – говорит он мне. – Я чего-нибудь сам возьму.

Я молча разогреваю ужин. Я так рада, что он пришел!

Сколько всего передумаешь, пока стоишь у окна…

– Извини, – говорит он. – Я собирался вернуться раньше, но не получилось…

– Что-то все у тебя не получается! – Я смотрю, как он ест, и думаю: «Поцелуями сыт не будешь…»

– Ничего, мать! В конце концов все получится!.. – Он подмигивает мне. – Все будет о’кэй!..

– Завтра вечером у нас гости, – говорю я. – Прошу тебя быть дома не позже восьми.

– Что за гости? – интересуется он. – Мика с Жекой и Тетя? Славная компашка! Все свои! Будете дружно меня прорабатывать…

– Что за тон! – возмущаюсь я. – Просто надо же им показаться! Они хотят посмотреть, каким ты стал… Может быть, поумнел…

– Их ждет глубокое разочарование, – он опять подмигивает. – Мать, не боись! Я постараюсь выглядеть дико умным!..

Нет, откладывать нельзя. У меня нет сил выдерживать дальше игру в молчанку…

Я просыпаюсь среди ночи от мысли – они подали заявление! Где его паспорт?! Кажется, в ящике письменного стола!

Письменный стол рядом с его тахтой. Крадусь, набросив халат. Я нахожу паспорт сразу, ощупью, и прячу подальше от глаз. Словно гора с плеч!..

К слову «гости» я отношусь ответственно. Гости – это накрытый свежей скатертью стол, аппетитная закуска, горячее блюдо и, конечно, домашний пирог. Так принимала гостей моя мама. Она была хорошая хозяйка, вкусно готовила, но ничему не успела меня научить. Сначала я была слишком мала, потом началась война и не стало продуктов. А вскоре после войны не стало мамы…

Все же я многому у нее научилась не учась. Может быть, это и есть высшая наука?.. Я люблю свой дом. Мама тоже любила свой дом, хотя мы жили в коммунальной квартире, где были так называемые места общего пользования. И была в кухне, кроме газовой, большая плита, которую топили дровами – их кололи на чурбаке во дворе Коля с Лехой. С Колесниковыми жили дружно. Не помню, чтобы мама мечтала об отдельной квартире. Во всяком случае, вслух.

У мамы я была на подхвате. Сбегать в магазин, взбить белки, растереть сахар с желтками. У меня на подхвате Борис. По воскресеньям я стараюсь использовать его на полную мощность – стиральная машина, пылесос, домашнее консервирование… Но это по воскресеньям. Сегодня свободна только я – у меня нет уроков. Гости приглашены, отступать некуда. Остается один выход – увеличить число оборотов вокруг своей оси.

Все известно заранее. Первой появится Тетя. Маленькое, сухонькое существо со своей неизменной беличьей муфтой. Она войдет со словами: «Какой запах! Яблочный пирог с корицей! Я угадала?.. Дети, как я рада вас видеть! Где этот негодяй?! Где он?!»

И она извлечет из муфты шоколадку. Сколько раз, отправляя Витьке посылку в адрес полевой почты, я вкладывала в нее такую же шоколадку с припиской: «От Тети».

Мика с Женей прибудут на такси. У них есть своя машина – «Жигули» новой модели, но они пользуются ею только в летние месяцы, а на зиму запирают в гараже. Борис боготворит Мику и смотрит на него как бы снизу вверх, что само по себе нетрудно – Мика выше ростом. Они мало похожи, но есть что-то общее в манере держать голову – чуть откинув ее назад, и от обоих веет некоторым высокомерием. Одинаковая походка – оба косолапят, – мнительность и какая-то эмоциональная заторможенность роднят их гораздо больше, чем чисто внешняя схожесть. Я тоже боготворю Мику. Так было задано, запрограммировано с первого дня нашей общей с Борисом жизни. Мика умница, талант – слово «гений» витало где-то поблизости, – его надо боготворить. И я боготворю его, хотя и с некоторыми оговорками. Зато Женю я просто люблю. И немножко ей завидую. Сейчас, когда мне худо и нужен родственный совет, я больше надеюсь на Женю.

Появляется Тетя с шоколадкой. Хлопает дверца такси. Мы все в сборе, и стол накрыт. Нет только Витьки. Его нет в восемь. И в половине девятого. И в девять без четверти. Мы садимся за стол без него. Борис наливает всем по рюмке, и мы пьем за возвращение сына из «рядов» и за то, чтобы «все было хорошо». Это любимый тост Тети. Она пьет кагор, а мы водку, настоянную на корочках. Собственно, что может быть «хорошо»? По-моему, это катастрофа. Конец света!.. Где он болтается? У этой девки, конечно. Так неужели нельзя оторваться на пять минут и позвонить домой?! Хотя бы затем, чтоб сказать в трубку: «Не ждите меня, я не приду!..»

– Ну, загулял мальчик, – говорит Тетя. – Что вы от него хотите? Можно подумать, что вам никогда не было двадцать лет!..

– Салат сказочный, – хвалит Женя. – А паштет! Паштет!..

Милая, добрая Женя! Тебе хорошо, у тебя дочка в третьем классе – такая же милая, добрая девочка, какой была в детстве ее мама. Дочка-отличница, будущий «доцент наук»…

– Ну, успокойся, Талочка! – Мика гладит мою руку. – Не кипятись! С точки зрения современной науки и техники все идет нормально. Представь себе, что ты ракета-носитель! Ты вывела корабль на заданную орбиту, после чего неминуемо должна отделиться!..

– Выхожу я ночью на орбиту, – напевает Борис.

Он блаженствует в кругу родни. В конце концов это его родня! И Тетя, надымившая своей папироской, как хороший маневровый паровоз. И Мика, с аппетитом уплетающий куриную ножку. Мика любит поесть.

Я взвинчена до предела. Если сейчас он мне попадется, я просто его убью!..

Под предлогом, что надо согреть чайник, я выхожу в кухню. Но и здесь часы, от них никуда не денешься, без семи минут десять!..

Нет, у меня это просто не умещается в голове! Ну, люби! Женись! Уезжай к чертовой матери! Но как можно забыть о близких?! О том, что тебя ждут к столу?! Если только ничего не случилось…

Эта мысль все время подспудно сидит во мне. Может быть, он спешил домой, торопился… Такое движение! Там, в маленьком городе, он отвык…

Я торчу у окна. Мне видны темный двор и арка ворот. Опять эта арка! Соседи прогуливают собак. Только в нашем подъезде собаки у шестерых. Овчарка, два сеттера, такса, бульдог и дворняга. Засыпаем и просыпаемся под собачий лай. Как в деревне…

– Она вам не нравится?

– Мы ее еще не видели!.. Даже не знаем, как ее зовут!..

– Братцы! Чего вы паникуете? Надо на нее посмотреть!..

– Это еще зачем? Мы в корне возражаем. Против самой идеи!..

– Ах-ах, они возражают! Почитайте художественную литературу!.. Там тоже кое-кто возражал…

– Пора пришла, она влюбилась!..

– Женя, ты исключительно начитанная женщина!..

– Когда твоя отличница принесет тебе в подоле неизвестно от кого…

– Борис, прекрати!..

Нахожу три окна в доме напротив. Когда мы впервые столкнулись на улице случайно, лицом к лицу, это было как чудо. Как предначертание судьбы! То, что мы с Лехой снова соседи, как до войны. Мы даже не поговорили ни о чем. Он просил, чтобы я ему позвонила, – у него легкий номер, я запомнила его сразу наизусть. И показал свои окна, на седьмом этаже…

Каждый день я собиралась ему позвонить, но что-то мешало. Может быть, то, что он моего телефона не попросил…

– Где Наташа?.. Тала! Иди к нам!..

– Меня волнует вопрос с институтом. Ему не нравится юридический…

– А что ему нравится?

– Мне кажется, он сам не знает. Просто эта девчонка крутит ему мозги. А он еще мальчишка, сопляк. Самоуверенный дурачок!..

– Тала! Иди к нам! Тут серьезный вопрос!..

– Она на своем посту. Дежурит у окна… Все же любопытно, где этот шельмец?.. Пока что он заявил, что его не устраивает система высшего образования. Он, видите ли, считает ее весьма устаревшей.

– Доля истины в этом есть. Уже разработана машина, которая сама находит доказательства теорем. В нее закладывается аксиома, условия. И она копирует посредственного студента…

– Ага! Все же посредственного!..

– Это сейчас! Братцы, несколько лет – и она обшлепает настоящего математика!.. Машина не умеет ставить задачи, а решить она сможет все.

– Я в это не верю!..

– Правильно, Тетя! Верить мне вовсе не обязательно. Потому что я занимаюсь лженаукой. В старом словаре так и сказано черным по белому: «Кибернетика – лженаука…»

– Мика, не заводись!..

В арке ворот возникает Витька. Увидев в окне мой силуэт, он виновато машет рукой. Я не отвечаю. Во мне все кипит. И все же на сердце становится легче, словно разжался сжимавший его кулак…

Половина одиннадцатого.

– Мама, я пытался звонить…

Я молчу. Зато в комнате его встречают восклицания радости, удивления. И поцелуи…

– Талочка! Как он вырос! Красавец! Знаешь, на кого он похож? Нет, не на тебя! На твоего брата Колю!..

Это говорит Тетя. И тут я взрываюсь.

– Нет, он не похож на Колю, – кричу я. – Коля был человек! Я его уважала! Если бы меня спросили, какое главное качество было у брата, я бы сказала: чувство долга!.. А этот! Вы только посмотрите на него!.. Жених! Вы видели что-нибудь подобное?.. Ты, герой! Надень китель, покажись гостям…

Он покорно, как манекенщик, надевает китель. Он надевает его всякий раз, когда к нам приходят гости. Наши или его друзья. Форма ему к лицу. Голубые петлицы и значки. Тетя ощупывает каждый, как бы желая удостовериться, что они настоящие. Парашютный значок приводит ее в восторг.

– Витюша! Ты парашютист? – В ней есть что-то детское, в нашей Тете.

– Мы делаем прыжок с кровати на горшок. И мускулы крепки у нас… – Это Борис. Он тоже сердит на Витьку.

– Расскажи что-нибудь, – просит Мика. – Что-нибудь «за военную службу», как говорят в Одессе.

– Служба как служба, – говорит Витька. Он важничает. – Пока привыкнешь, трудновато. А потом ничего. Моя специальность – радиомеханик, был старшим экипажа… В общем, осуществлял наземную связь с самолетами…

– Звучит шикарно, – говорит Женя. – А что-нибудь смешное?..

– Смешное? – Витька задумывается. – Может быть, про рояль?

– Про рояль, пожалуйста, – вторит Тетя прокуренным баском. На старости лет она сделалась театралкой и сейчас, должно быть, чувствует себя в первом ряду партера.

– Старшина построил роту и скомандовал: «Кто умеет играть на рояле – два шага вперед!» Ну, шестеро вышли. «А теперь, говорит, берите этот рояль и тащите его на второй этаж…»

Все смеются, только Борис скептически замечает:

– Этой байке в обед сто лет. Но в мое время на второй этаж таскали не рояль, а пианино…

– …что показывает рост благосостояния, – добавляет Мика.

Потом они разглядывают дембельский альбом. Потом просят Витьку спеть что-нибудь из армейского фольклора… Я мигаю Мике, – мол, пора начать. Но он отмахивается. По-моему, Витька их всех купил!.. Я и сама смотрю на него без отвращения и уже почти простила его. Глаза блестят, над верхней губой намечаются темные полоски – будущие усы. Похож ли он на Колю?.. Лишь в той мере, в какой похожа на Колю я сама. Но, конечно, мужской вариант…

…Гауптвахту устрою в подвале.

Злую тещу туда посажу,

А дневальным по дому назначу

Молодую красотку жену.

Он бренчит на гитаре, которую купил еще будучи школьником, а потом забросил – его увлечения никогда не бывали длительными… Может, и к этой девчонке он скоро остынет?..

…Под окном я расчищу площадку,

Накопаю окопов, траншей.

Утром буду гонять на зарядку

Всю семью, от жены до детей.

Ну, а тещу свою боевую

Марш-бросками я буду гонять,

Песню петь научу строевую.

Теща будет сама запевать…

Мысль о том, что все его увлечения быстро кончаются, меня несколько успокаивает. Раньше это меня огорчало. Но, как известно, наши недостатки есть продолжение наших достоинств. Или наоборот, как в данном случае…

…А когда подойдет воскресенье,

Их на кухню поставлю в наряд,

Ну, а сам я пойду в увольненье,

Как отличный, достойный солдат!..

Больше всех веселится Тетя в своем первом ряду партера. Она даже хлопает в ладоши. Женя исподтишка показывает мне большой палец. Она кладет голову Витьке на плечо и кокетливо тянет:

– Товарищ ефрейтор, пригласите меня на танцы!..

– Женя, возьми себя в руки! – Мика делает мне знак. – Насколько я в курсе дела, ефрейтор Звонцов уже занят. Как говорили в старину, связан словом. И по этому поводу у меня к нему есть мужской разговор…

Мы с Женей выкатываемся из комнаты. Сложнее с Тетей – она не хочет покинуть стол, ей интересно. Борис обнимает ее за плечи и подталкивает к дверям, но она оказывает мощное сопротивление.

– В чем дело, товарищи? Я хотела еще чаю!.. Куда меня уводят?..

Даже удивительно, откуда берется такая сила в этом сухоньком теле. Борис вспотел – так она упиралась, оттопырив острые локти.

– Мужской разговор! – ворчит она. – Мужской разговор – это драка!.. А ты почему здесь? – обрушивается она на Бориса. – С каких пор ты стал женщиной?..

– Я не желаю при этом присутствовать. У меня больное сердце!

– У тебя сердце, у нее нервы. – Тетя настроена агрессивно и отодвигает чашку с горячим чаем, которым я угощаю ее в «условиях нашей кухни». – Не удивительно, что мальчик хочет от вас сбежать!..

– И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет, – цитирует Женя.

Я стараюсь припомнить, откуда это, и не могу.

– Ну, как вам мой брючный костюм? – спрашивает Женя.

– Потрясающе, – говорю я. – Привозной?

– Нет, у нас сшили в ателье. Правда, по французскому журналу…

– Ты права, у нас в ателье так не сошьют.

Она смотрит на меня оторопело.

– Прекрати! – говорит она. – Если Мика взялся за это дело… Но я бы на вашем месте вела себя иначе!..

Женя берет яблоко из плетеной корзинки, ополаскивает его под краном и с хрустом надкусывает. Стройная, моложавая, она легко вписывается в любой интерьер.

– А именно? – спрашивает Борис, прислушиваясь к отдаленным голосам. Собственно, Витьку почти не слышно, а Мику лишь изредка, когда он, как говорится, «берет нотой выше».

– Прежде всего вам надо с ней познакомиться, – говорит Женя. – И если она вам не понравится…

– …что скорей всего, – вставляет Борис.

– …ни в коем случае этого не показывать!.. В конце концов он женится на ней вам назло, если вы не перемените тактику.

– Я приглашу их к себе, – говорит Тетя. – Мне стоит взглянуть на нее один раз, и я поставлю диагноз!..

«Все болтовня, – думаю я. – Гимнастика языка! Язык трубочкой, язык чашечкой, язык жалом…»

На нервной почве я перемыла всю посуду. В том числе и чистую. Борис пошел на разведку и спустя минуту вернулся с донесением:

– Хотите знать, о чем они говорят? Мика объясняет Витьке принцип обратной связи. А мы, как дураки, киснем на кухне!

Они почти не обратили на нас внимания. Мика снял пиджак и чертил на бумажной салфетке своим «монбланом» какую-то схему. Витька слушал его, как бога. К еде он почти не притронулся.

– Итак, принцип «контролируй то, что делаешь», – разглагольствовал Мика, откинув голову, словно любуясь чертежом. – Пример – автомобиль. Если автомобиль ушел влево или дорога ушла вправо – что суть одно и то же – глаза это проверяют, и сигнал идет в мозг, от него – к рукам, к рулю. Таким образом, тут мы имеем принцип замкнутого управления… – Мика ловит мой возмущенный взгляд и успокоительно моргает. – Где чай? – спрашивает он. – Мне кажется, мы с ефрейтором заработали по стакану крепкого чая с хорошим куском пирога!..

Вскоре они уходят – Мика уважает режим старшего брата. Они надеются поймать такси и забирают с собой Тетю, чтобы по пути завезти ее домой.

– Помни, о чем я тебя просил! – кричит Мика уже из кабины лифта.

– Бу-сде, – отвечает Витька.

И лифт проваливается вниз.

Пока Тетя искала свою беличью муфту, пока прятала в нее – в муфте есть карман – свои папиросы, спички, пока проверяла, тут ли носовой платок и ключи, Мика успел знаками показать, что позвонит завтра. Хотелось бы знать, о чем он Витьку просил! Должно быть, просил подождать, подумать. Взвесить все про и контра…

Я не решаюсь спрашивать. Подожду. Как всегда после ухода гостей, я наслаждаюсь тишиной. В комнате накурено и пахнет Тетей – она любит крепкие цветочные духи.

«Женя права, – думаю я. – Надо переменить тактику. Пригласить эту девицу в дом, сделать вид, что мы безумно счастливы!..»

От одной этой мысли меня снова бросает в дрожь.

Наш Кибернетик звонит ровно в десять утра. Он звонит с работы. Ни Бориса, ни Витьки нет дома. Я одна. Услышав в трубке голос Мики, я почему-то встала и выслушала его сообщение стоя. Как приговор.

Ее зовут Светлана. Ей двадцать лет. Она уже была замужем, но неудачно…

Итак, она звалась Светлана…

– Ну, ты удовлетворена? – спрашивает Мика. Как будто сообщил мне нечто очень приятное.

– Ужасно, – говорю я. – Все это ужасно!..

– Напротив! Все обстоит отлично!..

– Не знаю, на чем основан твой оптимизм, – говорю я.

– На опыте, моя радость. Исключительно на опыте. В данной ситуации чем хуже, тем лучше.

– Какие вы самоуверенные, Звонцовы! И ты, и Борис, и Витька!.. И даже Тетя!.. Откуда это у вас? Ты с ним даже толком не говорил. Обратная связь, принцип замкнутого управления, какой-то автомобиль.

– А это, по-твоему, что? Это как раз и был разговор. Мы говорили о самоконтроле, о принципе «контролируй то, что делаешь». Знаешь, технические примеры звучат убедительней, чем классика… Классику я оставляю тебе!

По тону Мики я слышу, что он обиделся. Человек старается, звонит с работы…

– Мика, солнышко, – говорю я нежно. – Не сердись! Еще только один вопрос. О чем ты его просил?..

– Не понял? – говорит Мика.

– Ты крикнул ему. Уже из лифта: «Помни, о чем я тебя просил!»

Мика молчит.

– Ну, это как раз к делу не относится, – говорит он. В его голосе слышится смущение. – Видишь ли, в его мастерской солидная клиентура. Я просил, чтобы он поузнавал, не продает ли кто-нибудь японский транзистор «Айко». Это отличная штука – два микрофона, один из них встроенный.

…Положив трубку, я долго сижу неподвижно. В доме тишина. Та особая городская тишина, которая состоит из множества слитных звуков, приглушенный двойными рамами гул тяжелых грузовиков, скребок дворника во дворе, воробьиное чириканье и фортепианные упражнения за стеной – гаммы вперемешку с «собачьим вальсом»…

Когда-то мама мечтала, чтобы я выучилась играть на пианино. Своего инструмента у нас не было. Мне наняли учительницу, и я занималась с ней раз в неделю. А упражняться ходила к одной знакомой старушке. Полгода позанималась, и тут – война…

До-ре-ми-фа-соль-фа-ми-ре-до!..

Наши с Колей родители были простые люди, оба – отец и мама – работали на обувной фабрике. Высшей похвалой в их устах было, когда они говорили о ком-то: «интеллигентный человек». Я интеллигент в первом поколении. И, возможно, в последнем, если Витька бросит институт и женится на этой…

Фотокарточка Коли смотрит на меня со стены. Он снялся, когда ему присвоили звание гвардии лейтенанта. Мама всегда носила ее с собой, а умирая, не выпускала из рук. Потом я ее увеличила – черты от этого стали расплывчатыми, фотограф их подретушировал.

И все же это мой Коля. Как мне не хватает его сейчас!.. Мне кажется, он нашел бы с Витькой общий язык. Боевой офицер, командир взвода противотанковых пушек. Смуглый темнобровый мальчик с блестящими, как у Витьки, глазами. Да, они у него всегда блестели! Он был фантазер и даже писал стихи. Он писал о войне в Испании, о природе. И о любви тоже – он был влюблен в кудрявую Лялю Белкину из параллельного класса. Потом она стала артисткой, довольно известной. Взяла псевдоним. Как-то я увидала ее на экране и сразу узнала. Раздобыла адрес. Мне хотелось отдать предназначенное ей письмо, которое нам переслали с фронта друзья брата, – Коля не успел его отправить…

Наверное, я пришла некстати. У нее были гости. Она пригласила меня к столу, но я отказалась. Я смотрела на нее глазами Коли. Она была еще хороша, в белой с манжетами нейлоновой блузке и узкой юбке. В черных туфлях на шпильках – тогда они только входили в моду.

Я протянула письмо. Она читала его, подняв бровь и шевеля губами. Прочитала и вернула его мне. Я удивилась, что она мне его вернула. Ведь я принесла ей это письмо насовсем.

– Как хорошо он писал! – сказала она. – У него был талант, я всегда ему говорила…

Ее ждали гости – в дверь все время заглядывали и слышался чей-то смех. Она сидела на краешке стула, печально склонив красивую голову. Мы обе молчали. Это была минута молчания в память Коли.

Я поднялась первая и стала прощаться.

– У меня было много его писем, – сказала она. – Куда-то все подевалось.

Выйдя на улицу, я долго шла по бульвару. Была осень, и листья шуршали под ногами. Я шла и повторяла про себя стихи Коли про осень, почему-то он считал, что из них может получиться песня.

Вновь журавли протрубили отбой,

Снова по золоту ходим с тобой.

Снова по золоту, бедному золоту.

Пышному золоту ходим с тобой.

Золото кленов, и лип, и берез,

Золото радости, золото слез…

Хорошо, что она мне вернула письмо. Я знаю его почти наизусть. «Здравствуй, Лялька! Ты даже не представляешь себе, как я рад, что тебя приняли в театральное училище. Актер – он и поэт, и художник. Все, все искусство сочетает в себе актер! Ты будешь работать в театре, это – большое счастье. На нашей сцене этого великого театра военных действий пока антракт. Скоро начнется новое действие, в котором я постараюсь играть как можно лучше. Поверь, что в этой постановке я играю не последнюю роль, причем играю с душой!.. Я здоров, загорел, как негр. Все, действие начинается. Пиши! Целую. Коля».

Это письмо нашли в его планшете и переслали нам – свернутый треугольник, еще без адреса…

Жил человек!.. Учился в школе, сочинял стихи, любил девочку из параллельного класса… А потом – «куда-то все подевалось»…

Но как он любил! Светло, возвышенно! Не то что мой Витька. Встретил какую-то, потерпевшую бедствие в первом браке, и сразу – жениться.

Подумаешь, подвиг! Приехала навестить! Скажите, какой передний край! Просто хитрая девчонка – знала, чем парня взять…

На работе я думаю только об этом. Дети чувствуют, что мне не до них, и начинают валять дурака. Уже один стоит в углу, другой за дверью. Откуда он берется, этот сниженный интеллект? Конечно, если родители недоучки и пьяницы!.. Вот записка от любящего папаши: «Зачем вы даете примеры на воровство?..» Я не сразу понимаю, о чем он. Потом догадываюсь: он имеет в виду считалочку. «Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет»… Действительно, нехорошо! Все друг у друга что-то украли! Сто лет я знаю эту считалку, но никогда не воспринимала ее как пример на воровство. «А потом мы удивляемся, что наши дети воруют!» – сказано дальше в записке.

Попадись он мне, этот папаша! Я бы ему сказала!

В перерыве между занятиями звоню Борису, но его нет на месте. И я набираю номер Колесниковых. Почти машинально. Если он подойдет… Но мне отвечает женский голос, и я кладу трубку. В конце концов я позвоню ему… Мы должны увидеться, поговорить о Коле. И о Витьке… Может быть, раз нет Коли, то он, Леха, как его лучший друг!

Я звоню Нонке. Это моя подруга. Самая умная из моих подруг. Не знаю почему, но так считается. Возможно, потому, что Нонна любит давать советы. Я, например, никогда не берусь советовать. Разводиться или терпеть дальше. Менять квартиру или искать другой вариант. Брать отпуск летом или ждать осени, по путевке или дикарем…

Но вообще-то она умная, Нонка. Она дает людям совет, который они жаждут услышать.

Она преподает у вечерников и, как правило, днем дома. Мне надо «выпустить пар». Я выкладываю ей все как есть в виде краткого конспекта. Она слушает, вставляя время от времени что-нибудь вроде: «Ну и ну!» или «О господи!»

– Нонка, ты умная, – говорю я. – Посоветуй, как мне себя вести! Может быть, в самом деле переменить тактику?

– Ни в коем случае, – говорит она. – Это еще зачем?

У нее низкий, сипловатый голос. Такой голос подошел бы брюнетке, а Нонна блондинка. Крупная женщина с голубыми, слегка навыкате глазами.

– Зачем тебе все это надо? Ты должна твердо стоять на своем: никакой женитьбы! Выучись, стань человеком, а тогда ступай на все четыре!.. Нет, меня просто удивляет! Всякий достигший восемнадцати лет имеет право жениться. Но ведь есть еще обязанности!.. На какие шиши они собираются жить? Напомни Витьке, что он мужчина!

– Какой он мужчина, – говорю я. – Он еще мальчишка. Сопляк!..

– Тем более! Что он может ей предложить? Руку и сердце? – Нонна хохочет. – Слушай, Талка! Я придумала гениальный анекдот: «Он предложил ей руку и сердце, больше у него ничего не было…» Ну, как?

Ей хорошо смеяться. У нее нормальные дети: старший – студент, а младший в девятом классе. Нонна из тех женщин, которые рассказывают о себе только хорошее. Про мужа – что он принес ей розы в годовщину свадьбы, про сына – что получил грамоту на олимпиаде. Рядом с ней такие, как я, всегда выглядят глупо со своими жалобами и неразрешимыми проблемами…

…Меня ожидает сюрприз. Мой сын дома! Я просто не верю своим глазам. На нем тренировочный костюм – верный признак того, что он никуда не спешит.

Он берет из моих рук сумки с продуктами – я всегда покупаю с вечера хлеб, молоко и яйца – и несет их в кухню.

Я стараюсь не выказывать удивления.

– Хочешь есть? Или подождем отца?

– Подождем, – говорит он.

Он настроен спокойно и миролюбиво. Говорит, что какой-то чудак записал ему благодарность в «Книге отзывов», а ремонт был пустяковый. Но почему-то в других местах отказывались чинить…

– Сегодня я оформлял заказы, – говорит он. – Мы чередуемся. Кого только там не увидишь! Один старик приволок радиолу – допотопная, в пластмассовом футляре. Небось до войны еще купил. Толкую ему: «Отец, мы такие не чиним», – а он свое: «Она поет, но тихо! Какая-то лампа села, ты только погляди…» – «Ну, чего на нее глядеть? У нас и ламп таких нет!» А тут иностранка на своем «мерседесе» подкатывает – мы ей магнитофон чинили. Я с ней по-английски – все ол райт, вери вел! Она смеется: хау мач? Я ей: все в порядке, по квитанции, донт меншен ит!.. Ну, цирк! Еще двоих отпустил, а тот старикан все топчется. Мне его жаль стало. «Давай, говорю, дед, твою бандуру посмотрим…» Нашел дефект, устранил. Она и заорет, как дурная: «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы!» Пластинка та еще! Тридцатые годы, на диске написано «Граммпласттрест». Дед растрогался, сует мне какие-то рубли. Я, естественно, не взял. Тогда он затолкал свой агрегат в клеенчатую сумку и удалился. Потом вижу, возле моего локтя две пачки сигарет лежат. «Товарищи, кто забыл?» Отвечают: «Это ваши. Старик какой-то вам принес». Между прочим, приличные сигареты, болгарская «Варна»…

– Короче, дали «на чай», – шучу я. На душе у меня поют птицы. Мой сын дома! Не надо торчать у окна и глазеть во двор, в темную пустоту. Можно забыть о часах – смотреть телевизор, пить чай с вареньем, беседовать о том о сем…

– Да, мать! Кого я видел! – радостно вскрикивает он. – Зельца!..

Саша Зельцер был его школьным другом с первого до восьмого класса. Я эту дружбу всячески поощряла. Мне нравился Саша – глазастый, живой мальчишка. И семья приличная: отец – профессор математики, лауреат каких-то премий, мать – завуч в музыкальной школе. Витька очень любил Сашу. Только и слышалось: «Мы с Зельцем», «Зельц и я», «я и Зельц». Клюшки, гитара, боксерские перчатки – все это «мы с Зельцем»… Саша увлекался то тем, то другим. Его увлечения влетали нам с Борей в копеечку. Потом Зельцеры переехали в другой дом, Саша перевелся в новую школу. Это была специальная математическая школа. Увлечение математикой вытеснило у Саши все другие, а дружба стала ослабевать. Она не оборвалась, как обрывается туго натянутый провод, а как-то провисла, обмякла. Рассуждая логически, я понимала, что Зельц не виноват в том, что его закадычный дружок «не сечет» в математике. Что для Саши это не увлечение, а дело всей жизни. Но я видела, как Витька страдает, и где-то в душе – отбросим логику! – не прощала охлаждения. И теперь, спустя столько времени, какая-то неприязнь осталась.

– Как Зельц? – говорю я. – Небось уже институт кончает?

– Ты почти угадала. Он уже на четвертом!.. Сдал за два курса!

Витька произносит это с гордостью. Все же он любит Зельца.

– Ты представляешь? Выхожу из мастерской и встречаю натурального Зельца! Он находит, что я в порядке. А сам! Ты бы видела! Отрастил бородку, вид пижонский!..

– Между прочим, со временем вычислительная машина сумеет обшлепать любого математика!

Я нарочно употребляю Микино «обшлепать».

– Только не Зельца! – говорит Витька. И глаза его блестят.

А мне обидно! Почему Зельц на четвертом курсе, а мой сидит в мастерской и чинит всякую рухлядь! И ему дают «на чай» сигареты!..

Лучше бы он мне не рассказывал про эту встречу.

Приходит Борис, и мы ужинаем втроем. Вернее, это нечто среднее между ужином и обедом.

Не все ли равно, как это назвать. Вечерняя трапеза при свете настольной лампы, будь благословенна!.. Когда не надо стоять у окна, и смотреть в темноту, и ждать, не мелькнет ли в арке ворот знакомый силуэт…

За чаем Витька рассказывает «на бис» про старика с радиолой и встречу с Зельцем. Борис выслушивает его, снисходительно позевывая. Мне кажется, он зевает нарочито, показывая этим свое равнодушие к блестящим успехам Зельца. Не мой характер! Я еле сдерживаю себя, чтобы не сказать что-нибудь ядовитое. Вроде: «Оказывается, некоторых устраивает наша система высшего образования!» или: «Между прочим, зельц – это сорт колбасы с крупным жиром». Нет, нет! Только не сегодня!

Меня тянет к окну – привычка. Но сегодня все тот же пейзаж выглядит по-иному. Темнота не таит опасности, фонари подмигивают дружелюбно. У Колесниковых в двух окнах темно, а в третьем горит торшер. Странно, что я не встречаю Леху!

Наши собачники уже «на линии». Два охотничьих сеттера, Бой и Леда, прочесывают скверик в поисках дичи. Длинная, как трамвай, такса Беба семенит на коротеньких ножках рядом с коротконогой хозяйкой. Дворняга с роскошным именем Жанна заливается громким простецким лаем, на что бульдог Рамэ отвечает брезгливым молчанием. Он призер многочисленных выставок, и у него столько медалей, что ему мог бы позавидовать какой-нибудь генерал-аншеф. А вот и пенсионерка-овчарка со своим хозяином, тоже пенсионером. Овчарку зовут странно – Верба. Она давно поняла, что шпионов не существует, во всяком случае – в нашем подъезде. А ей с молодых лет так хотелось поймать хоть одного шпиона!..

Я жалею собак. Одна из самых страшных картин, какие можно видеть в городе, – потерявшаяся собака. Какое отчаяние в глазах! Как, должно быть, мутит от чужих людей! Какая толпа незнакомых запахов и голосов! И все меньше надежды!.. И никакой возможности объяснить!

За моей спиной тишина. Борис и Витька сели за шахматы. Я в этом совсем не разбираюсь. По-моему, это просто хороший способ молчать, сохраняя умный вид. Потом мы снова пьем чай с вишневым вареньем, слушаем песни Высоцкого – Витька принес новую ленту. «Ах вы, кони мои, пр-ри-вер-ред-ли-вые!..» До чего он хрипатый, этот Высоцкий, но что-то в нем есть.

Наш старенький «Айдас» работает еще вполне прилично. В отличие от Мики, мы с Борисом не помешаны на всякой технике… «Постою на кр-ра-ю!» – хрипит Высоцкий. Я смотрю на Витьку и думаю: ерунда, все рассосется!..

И не ведаю, что это штиль перед бурей.

– Мы зайдем? – спрашивает он утром. Уже в дверях.

– Не поняла вопроса, – говорю я.

О, как сразу я все поняла! Что-то было в его голосе. Какая-то непривычная мягкость… И я растерялась. Я совсем не была к этому подготовлена, хотя только и занималась тем, что у всех спрашивала совета.

И теперь я пытаюсь выиграть время.

– Кто это мы?..

– Ну, мама! – Он обнимает меня. – Зачем ты делаешь вид?..

Как плохой ученик перед доской, я забыла все правила и доказательства и тупо молчу.

– Ничего особенного не надо, – говорит он поспешно. – Просто чтобы вы с отцом были дома… Бутылку мы принесем.

Эта «бутылка» решает все. Я высвобождаюсь из его цепких лап.

– Никаких бутылок, – говорю я. – Это еще что такое? Я надеялась, что ты выбросил этот бред из головы!..

– Я хотел вас познакомить…

– А мы не желаем!.. Ты должен учиться! Кому ты будешь нужен такой?

– Я буду учиться!

– Врешь! Она первая же тебя бросит!..

– Неправда! Она меня любит!..

– Конечно, с одним не выгорело…

Хлопает дверь. Он не ждет лифта. Мне слышно, как громыхают его ботинки, минуя по пять ступенек.

Война объявлена!..

С этого дня он почти перестал бывать дома. В сущности, дома он только ночует. Борис вручил ему ключ от входной двери, и он возвращается, когда вздумает. Иногда в половине второго. Мои бдения у окна носят теперь тайный характер. Я ложусь одновременно с Борисом и, дождавшись пока он уснет, занимаю свой пост. Я гашу свет, и поэтому с улицы меня нельзя увидеть. Он возникает в проеме арки, и, отпрянув от окна, я тут же ложусь в постель – делаю вид, что сплю. И слышу, как он бренчит на кухне посудой. Должно быть, он ест стоя, прямо из кастрюльки. Он похудел, под глазами синяки. Стал отращивать бороду – «мы с Зельцем»…

Не сын, а бесплатный квартирант, о котором вдобавок мы мало знаем. Однажды он был у нас с ней. Я обнаружила на своем гребешке длинный золотой волос. Потрясенная, я долго его разглядывала. Но что может сказать о своей хозяйке один-единственный волос? Он был тонкий и шелковистый, что якобы свидетельствует о доброте… Но как она смела причесываться моим гребешком?.. Какая бесцеремонность!..

Я взглядом сыщика осмотрела все вокруг, но других улик не обнаружила.

– Как ты думаешь, зачем он ее приводил? – спросила я у Бориса.

– Спроси что-нибудь полегче, – сказал Борис. Мое сообщение не произвело должного эффекта. – Возможно, им нужна была крыша, – добавил он, помолчав.

Борис настроен оптимистически. Он считает, что парень в возрасте Витьки должен иметь личную жизнь. Что с точки зрения морали, поскольку она была замужем…

Речь юрисконсульта. Я так и говорю ему:

– Ты юрисконсульт, а не отец! При чем тут она! У него это первое серьезное чувство!.. Хорошо, хоть молчит про этого. Как его?.. Оклахому!..

Оклахома мне иногда снится. Как я открываю дверь, а там он стоит, с чемоданом и сумкой на плече. Я впускаю его, и он начинает у нас жить. Почему-то он живет у нас вместо Витьки, который уехал на Север… И я во сне умоляю его сделать так, чтобы Витька вернулся. Вот такой кошмар!.. И все так реально, как будто на самом деле. В моих снах этот Оклахома даже окает: какая-то клеточка в мозгу помнит, что в тех краях, откуда Симка Чижов, он же Оклахома, люди должны разговаривать именно таким образом…

Паспорт Витьки лежит в тайнике. Там, где я его спрятала. В моей тумбочке, под газетой. Каждый день я приподнимаю газету, чтобы проверить, на месте ли он. Пока что сын на него не посягает. И не делает больше попыток нас с ней знакомить. Зато Нонна часто звонит и требует «продолжения» – ее томит любопытство и потребность давать советы. И я рассказываю ей, что могу. О том, что ему пришла бумага из деканата – грозят отчислить из института за непосещение лекций. Сообщаю скупые сведения. Она работает на почте, в отделе телеграмм. Номер почтового отделения Мика обещал выведать. И тогда можно будет на нее посмотреть…

– Поручи это мне, – говорит Нонна. – Тебе совершенно незачем туда ходить! На тебе же все написано крупным шрифтом! И потом, вы с Витькой – одно лицо!..

Нонна права. Мне вовсе не нужно, чтобы эта девица сказала Витьке: «Твоя мать приходила!»

Мика звонит с работы. Он точен, как всегда.

– Записывай, – говорит он. И диктует адрес и номер почты.

Я тут же передаю их Нонне.

Ну, цирк! Так сказал бы Витька… Это его словечко. Он пускает его в ход, когда его что-нибудь поражает. Иногда в развернутом виде: «Ну, цирк зажигает огни!»

В этот день у меня нет уроков. Я брожу по дому как очумелая. Кидаюсь на каждый телефонный звонок в надежде услышать голос Нонны. Скоро Новый год. У людей уже елки, они хранятся пока на балконах. В нашем доме я насчитала у четверых и шесть в доме напротив. У Колесниковых елки пока что нет… Странно, я даже не спросила, какая у него семья, есть ли дети. Мне казалось, что мы так близко живем!.. Как до войны, в общей квартире. Что мы будем часто видеться. Прошло два года с той первой встречи, Витька ушел в армию и вернулся, а я все смотрю на окна в доме напротив. Одно принадлежит кухне, оно служит балконной дверью. И еще по одному в каждой комнате. Квартира вроде нашей. И разделяют нас какие-то несчастные сто пятьдесят – двести метров!..

В том году у них была елка. В комнате, где обычно по вечерам горит торшер. Елка стояла у окна, вся в цветных лампочках, они зажигали их каждый вечер. И когда все елки, свергнутые и жалкие, иногда с серебряной нитью мишуры, запутавшейся в колючих ветках, или с забытой игрушкой, уже валялись возле мусорных баков, у Колесниковых елка еще царственно сияла по вечерам и праздник длился…

В прошлый раз мы встречали втроем – мы с Борисом и Тетя. Мика с Женей любят встречать в компании, а мы домоседы. Новый год – семейный праздник, я сумела внушить это даже Витьке. Он всегда встречал его с нами, и в тот день нам его особенно не хватало. Конечно, мы послали ему посылку – все его любимое. И я вложила в поздравительный конверт три рубля. Мы с Тетей только и говорили о Витьке, пили за него, а потом перечитывали его письма. И то, где он описал встречу Нового года в армии в первый год службы.

«Вот и Новый год! Опишу, как этот праздник прошел у нас. В 9 часов вечера мы пришли в столовую. Там были расставлены столы, на столах стояли батареи бутылок с лимонадом, лежали горы печенья и конфет, стояли коробки с тортами. Мы ели, а перед нами выступал наш ансамбль из курсантов. Были аттракционы, игры. Потом подали кофе, яблоки и опять конфеты. Легли спать мы в ноль часов тридцать минут. В новогодней лотерее я выиграл почтовый набор… Командиры, представляете, находились с нами все время…»

Тетя очень растрогалась, даже пустила слезу. А Борис комментировал в своем духе: «Праздник в детском саду! В мое время в армии…»

Нонна все не звонит, и я начинаю злиться. Звоню ей сама.

– Только что вошла, – говорит она. – Подожди, спрячу все в холодильник.

Я покорно жду. Я вижу, как она неторопливо достает из красной матерчатой сумки пакеты и банки. Как, приоткрыв один пакет, достает оттуда что-то – пастилу или пряник – и начинает жевать. И наконец садится на стул, подложив под себя одну ногу и свесив другую, – ее любимая поза. Мне не нужен видеотелефон – мы слишком давно знаем друг друга.

– Я там была, – говорит она, продолжая жевать. – Мне она активно не нравится.

– Почему? – спрашиваю я упавшим голосом. Можно подумать, что я ждала чего-то другого.

– Не знаю, как тебе объяснить, – говорит она и жует. – Заурядная, понимаешь? Девушка-разгадка, – она смеется, довольная своим остроумием. – Я с ней даже повздорила. Очередь, понимаешь ли, человек десять. Я спрашиваю: «Есть конверты без марок?» Она подсчитывает слова в телеграмме и не отвечает. Я снова спрашиваю. Как ты понимаешь, мне конверты ни к чему, просто хотела, чтоб она глаза подняла – рассмотреть получше!.. Не стоять же мне для этого в очереди! Я опять: «Конверты без марок есть?..» Молчит. Меня уже заело. Кивнуть-то можно!.. Для чего-то мимика существует!.. Я ей так и сказала. Она в это время квитанцию выписывала. Стрельнула на меня глазами и эдак презрительно: «Мимика существует в театре! А на почте очередь!» В общем, наш неназойливый сервис в лучшем виде!

– А внешне? – спрашиваю я.

– Я же сказала – обыкновенная. Крашеная блондинка, глаза, кажется, серые…

– Почему ты думаешь, что она крашеная? – говорю я.

– Потому что сейчас все крашеные. И я в том числе…

– Послушай, а может быть, то была не она?..

– Она, она! Я слышала, как ее окликают: «Светик!..»

– Видишь, для них она Светик! Значит, ее в коллективе любят… Ты сама виновата! Ты же мешала ей работать со своими конвертами!..

– Вот человеческая благодарность! – говорит она. – Я тащусь на почту, покупаю ненужные мне конверты без марок… А из тебя, кстати, выйдет отличная свекровь – ты всегда будешь на ее стороне!

Вот и вся информация. У меня нет никаких оснований не доверять вкусу моей умной подруги. И все же в ее словах было что-то обидное. Может быть, не в самих словах, а в тоне. В нажиме, с каким она произнесла это «активно не нравится»… Здесь крылось какое-то превосходство, какая-то не произнесенная вслух фраза, вроде: «Мой Илья никогда бы не смог полюбить такую девушку!»

Подожди, дорогая, еще неизвестно, кого тебе приведет Илья!..

Вечером к нам заезжает Мика. Прямо с какой-то конференции, где он выступал. Видимо, выступал с успехом: он возбужден и, как всегда, хочет есть. Я люблю его кормить, и он это знает.

– Бывают благодарные слушатели, – говорит он, – а я благодарный кушатель!..

Я скармливаю ему Витькину отбивную. Пусть ест колбасу, все равно не явится раньше часа!..

– Могу вас развлечь, – говорит Мика, разрезая отбивную. – Конференция была вполне солидная, заседали три дня, а на компот один тип, некий клевый мэн – я общаюсь с ученой молодежью и успеваю следить за новостями жаргона, – так вот этот клевый мэн, а проще говоря, отличный малый, прочел собравшимся стихи Пушкина… Совершенно новые стихи, написанные Пушкиным две недели тому назад. Заложили в машину его стихотворный алгоритм, и она выдала новый цикл… Чушь несусветная! Но вы знаете, братцы, там были отдельные строчки!.. Пожалуй, Пушкин бы не побрезговал!.. Вот, пожалуйста! «Так осень веселее лета, печальней осени зима!..»

– Пародия! – говорит Борис.

– Пускай пародия! Но не на кого-нибудь, а именно на Пушкина! Это уже удача… Что такое алгоритм? Это система правил. Чтобы запрограммировать писателя, надо знать его алгоритм. Пародия – это и есть модель писателя. Чем лучше писатель, тем его легче узнать!

С Микой всегда интересно.

– А мемуары? – спрашиваю я. – Их тоже можно моделировать?..

– Все, что имеет рецепт, уже не творчество, – говорит он. – У всякого писателя так велика энтропия, то есть неизвестно, что он скажет, в какой форме, – что моделировать по-настоящему их смогут еще не скоро…

…Так осень веселее лета,

Печальней осени зима…

Я повторяю про себя эти строчки, которые мог написать Пушкин. Да, мог! Я почему-то сразу поверила. Эти строчки когда-то его мучили, не давались, как бывает, когда хочешь вспомнить сон и не можешь. И он отступил, отогнал их, стал сочинять другое… А то были стихи о женщине! О женщине красивой, уже не молодой, но чем-то лучше молодых.

Эта женщина ему нравилась…

Я фантазерка, мне только дай повод!.. Даже эту девчонку Витькину я себе представляла совсем другой. И когда я разглядывала ее золотой волос, мое воображение унесло меня в дальние края, в сказки Андерсена, и мне впервые захотелось ее увидеть!.. Я ни разу не вспомнила о парикмахерской, где изготовляют блондинок!..

– Ну, что? Был кто-нибудь из вас на почте? – спрашивает Мика.

Он слушает меня вполуха.

– Все ясно, братцы. Твоя Нонна ни черта не понимает. На почте был я сам!.. Миленькая девочка, вполне на уровне мировых стандартов. Со мной она обошлась весьма любезно. Даже выдала мне улыбку… Как видите, я произвел на нее впечатление, что свидетельствует о ее хорошем вкусе! А возможно, она просто предпочитает мужчин… И это навело меня на мысль! – Мика отодвигает пустую тарелку и встает из-за стола. – Братцы! Ее надо закадрить!.. Я за это берусь!

– Ого! – Борис потрясен.

– До чего вы, Звонцовы, самонадеянные! – говорю я. – А как на это посмотрит Женя?..

– При чем тут Женя? Я за это берусь в качестве руководителя эксперимента!..

И он излагает нам свой план. У него в отделе есть отличный мальчик…

– Клевый мэн… – подсказывает Борис.

Нет, кроме шуток, именно отличный мальчик. Программист. Закончил институт в прошлом году, а уже специалист высшего разряда. Золотая голова. Ну и к этому внешность: рост – метр восемьдесят пять, манеры как у лорда, девицы падают замертво, их поднимают и складывают штабелями…

– Ты думаешь, это ему удастся? – говорю я. – Отбить ее у Витьки?

Мика снисходительно улыбается.

– Отбивать ее не придется: он просто возьмет ее за руку, и она пойдет с ним на край света, начисто забыв про вашего прекрасного сына, а моего племянника… Насколько я понял, в этом состоит задача…

– А дальше? – спрашивает Борис.

– А дальше ваш прекрасный сын, а мой племянник, убедившись в ее неверности… Каким образом? Ну, это пустяки!.. Допустим, они сидят в кафе, а мы с ним случайно туда заходим выпить по чашке кофе… И вот, убедившись в ее неверности – сейчас он абсолютно убежден, что она любит его до потери сознания и на всю жизнь, – он берется за ум, пишет в деканат объяснительную записку, по вечерам сидит дома и, к радости Талочки, в одиннадцать вечера ложится бай-бай.

– Только в крайнем случае, – говорю я. – Ты понял, Мика? Я на это решусь лишь в крайнем случае! Я вижу, ты уже загорелся!

– Не делай большие глаза, – говорит Борис. – Еще нужно договориться с лордом!..

– Ну, с Вовкой-то мы поладим. Он знаком с моими трудами по теории управления, и я для него авторитет. К тому же в какой-то степени я его начальство…

– Использование служебного положения в личных целях карается по статье… – Борис называет статью и параграф.

И я, как всегда, удивляюсь его памяти.

Ночью я долго не могу заснуть. Уже вернулся Витька, пошуровал на кухне и рухнул на свою тахту. Рядом со мной, подложив ладонь под щеку, сном праведника спит Борис. Мы с ним обсудили план Кибернетика во всех деталях. Борис доволен. Все, что исходит от Мики, гениально, так он считает…

– И тебе не жаль Витьку? – говорю я. – Ведь это твой сын!..

– Мне жаль тебя, – говорит Борис. – Посмотри, на что ты стала похожа!.. А для него это будет только полезно… По крайней мере наглядно убедится, что парень с законченным высшим образованием…

– Так она и побежала в кафе! – взрываюсь я. – Сегодня у всех высшее образование! И каждый второй – «доцент наук»!.. Ну и что? Кто от этого стал счастливей?.. Ромео защитил диплом? Тристан был кандидатом наук? Я что-то не помню!.. И я еще далеко не уверена, что ей понравится этот лорд-мухомор!..

– Почему мухомор? – смеется Борис.

– Ну, Мика же говорил, что девицы от него мрут, как мухи!.. А возможно, он этого и не говорил. Но что-то в таком роде.

Ночью я думаю о Витьке. Если б он слышал, какие речи я толкаю в его защиту! Только этого недоставало – чтобы он их слышал!.. Я не сплю, и в голове у меня звучат строчки стихов, не написанных Пушкиным. Две таинственные строчки, словно вырванные нетерпеливой рукой из старого черновика.

…Так осень веселее лета,

Печальней осени зима…

Перед работой иду в парикмахерскую. Смотрю на себя в большое зеркало и вспоминаю слова Бориса: «На что ты стала похожа!» Моя Тоня на месте, сегодня ее смена. Знакомый парикмахер хорош уже тем, что ни о чем не спрашивает. Тоня знает, чего я хочу. Даже лучше знает, чем я сама. Это создает душевный комфорт, чувство расслабленности и покоя. В парикмахерской, как в церкви, можно углубиться в себя, помолчать или исповедаться. В зависимости от настроения. И даже послушать музыку: радио здесь не выключают…

– Может, слегка подстричь? – спрашиваю я.

– Рано, – говорит она.

Тоня категорична, и я подчиняюсь.

Она пританцовывает вокруг меня на своих стройных ногах, обутых не по сезону в летние босоножки, – в них не так устаешь. Мягкими движениями она накручивает на бигуди прядь за прядью, от ее рук приятно пахнет миндальным молоком и ланолином.

– И когда уже вы начнете седеть? – спрашивает она.

Это приглашение к разговору. Своеобразный комплимент.

– Вы находите, что пора? – говорю я. – Скоро, Тонечка! Вот мой Витька женится!..

– Неужели вы переживаете? Я бы, например, очень хотела, чтобы мой Петька скорей женился!..

– Еще бы! Вашему шесть лет! Когда мой был таким, я тоже хотела, чтобы он скорей вырос…

– Ну, вот. А теперь недовольны!..

– Тонечка, если я покажу вам один-единственный волос… Вы сумеете определить – натуральный он или крашеный?..

– А то! – говорит она. И ловко стягивает мою голову шелковой сеткой.

Конечно, у меня его нет с собой. Но тогда я его почему-то спрятала. Как вещественное доказательство. И теперь мне приходит в голову идея – разоблачить с его помощью Нонку… Подумаешь, психолог!.. Ей активно не нравится!.. А по мнению Мики, девочка на уровне… Но и он хорош! Благородный дядюшка! А мой дурачок с ним делится!

В кого он такой, Витька? Доверчив в меня, а самонадеян в Бориса! Наградили сыночка чем могли! Опасное сочетание, он не раз в своей жизни поплатится!..

В последние дни у него хорошее настроение. По утрам он насвистывает. Новый свитер – наш с отцом подарок к его возвращению – он носит теперь как будничный. Вернее, у него сплошной праздник!.. Отрастил шкиперскую бородку. Она ему, надо сказать, идет. И все-таки мне смешно на него смотреть – с этой бородкой он как ряженый…

– Тебе место в транспорте не уступают? – спросила я как-то.

В ответ он скорчил обезьянью рожицу. У него это здорово получается – нижняя челюсть выдвигается вперед, как ящик комода, глаза моргают жалобно… Это он меня дразнит, напоминая мое прозвище «Обезьянка». Да, он еще совсем ребенок! Бородатый ребенок!..

До Нового года больше недели, но все уже суетятся. В магазинах не протолкнешься. Я заметила, что в дни торжеств, как и в дни бедствий, общительность людей резко возрастает. Плетеная сумка, изобретение нашего века, нежно именуемая авоськой, сама по себе – ценный источник информации. Сквозь этот плетеный невод отлично виден улов – болгарские банки с зеленым горошком, венгерские утки в целлофановой упаковке, немецкие елочные украшения, марокканские апельсины… Сведения желающим выдаются охотно, на ходу: «За углом», «Через дорогу», «Нет, только что привезли!» Все приятно возбуждены и коммуникабельны, как никогда. В школе пахнет елкой – ее уже устанавливают в актовом зале. Разговоры в учительской тоже соответственно изменились: вместо двоек и прогулов здесь обсуждается праздничное меню.

– Вы ее солите, натираете чесноком, смазываете сметаной и кладете на противень…

– А поперчить нужно?

– Не обязательно…

Диалог преподавателя физики с ботаничкой.

Меня этот Новый год мало радует, и я завидую самой себе год назад. Тогда я ждала Витьку, теперь я жду, что он выкинет!..

Мои детишки рассеянны: запах елки из актового зала долетает сюда, в методический кабинет.

– Где Валера? – спрашиваю я.

– Он на продленке. Или в туалете сидит…

– А ты почему опоздал?

– Мама сварила желе… – Это Лева Минкин. Он считает, что таким ответом вполне мотивировал опоздание. То, что он ел желе и никак не мог от него оторваться, я должна додумать самостоятельно. На то я и дефектолог. Чтобы отвлечь их от мыслей о зимних каникулах, я читаю им вслух стихотворение «Соловей» и велю рассказать своими словами.

И Дима Иванов говорит: «Соловей пахнет в воздухе…» А в стихотворении «Соловей» в воздухе пахнет весной, а у нас в школе пахнет елкой…

– Почему у тебя воротничок с бахромой? Ты его грызешь, что ли?

– Да, я его грызу на уроках.

(Неужели опять будем встречать втроем? Мы с Борисом и Тетя?!)

– Весной распускаются почки… Слово «почки» всем понятно?..

– У моего деда в пояснице они есть…

(Все же какой эгоизм! Два года не видел родителей и готов променять на любую девчонку! Мика прав! Надо бы его проучить!..)

Я велю им достать лото на «р» и «л», а сама занимаюсь с толстушкой Олей. С ней приходится работать отдельно – боковой сигматизм. «Хебака», «хюмка» вместо «собака», «сумка»… Виноваты опять же родители – слишком долго совали соску, прямо по Маяковскому: «готов сосать до старости лет»…

Мы заканчиваем, как всегда, гимнастикой языка. Язык трубочкой, язык чашечкой, язык жалом…

Еще один урок – и да здравствуют каникулы!..

Странный все же праздник – Новый год! Он не похож на все другие хотя бы тем, что ровно в полночь по местному времени все люди одновременно поднимают бокалы и поздравляют друг друга. Новый год, как поезд, приходит минута в минуту. Отсюда общее волнение, похожее на предотъездное. Все так спешат, как будто боятся остаться в старом году, не вскочить хотя бы на подножку последнего вагона.

Я тоже невольно поддаюсь общей панике. У меня все готово для встречи: настольная елочка – натуральная, а не пластмассовая, полусладкое шампанское – его любит Тетя. Она любит также мой фирменный «Наполеон» с заварным кремом, и в канун Нового года я уже с утра бью поклоны духовке – пеку коржи. Если б не Тетя, у меня бы совсем опустились руки. Все-таки в доме гость!.. Мика с Женей уходят куда-то, где бывают художники и артисты. Они нам уже звонили, поздравили с наступающим и сказали, что теперь позвонят только через год, – их обычная шутка. Это значит, что они позвонят нам завтра.

– Тебе помочь? – спрашивает Витька. Он отбирает у меня щипцы и начинает колоть орехи. – Вы будете встречать втроем? – говорит он.

– А что нам еще остается? Ты вырос, а мы постарели…

– Мама!..

– Да, постарели!.. И во многом ты виноват! Ну что ж! Будем, как в прошлом году, встречать в обществе Тети…

– Но это замечательно!.. То есть я хочу сказать, что Тетя – замечательный человек!.. Она вырастила моего отца и дядю Мику, и это в порядке вещей…

– А мы вырастили тебя! И это в порядке вещей, что ты уходишь в новогоднюю ночь неизвестно куда и к кому?.. И это когда все люди мечтают попасть домой!..

– Мать! Будем друзьями!..

Он обхватывает меня своими ручищами, я вырываюсь, но все же ему удается меня поцеловать. Куда-то между щекой и ухом…

– Привет отцу! – говорит он и уходит.

Я стою у окна. В арке он оглядывается и машет мне рукой.

Борис спит. Когда есть такая возможность, он всегда старается ее использовать. По воскресеньям всегда ложится днем поспать. Дневной сон необходим ему, как островок, на котором он отдыхает, переплывая с берега на берег широкую реку дня.

Тем более сегодня. Ведь придется нарушить режим! Не ложиться же в самом деле в ноль часов тридцать минут, как солдаты в армии.

У меня все готово. Можно сделать несколько звонков. Я звоню двум сослуживцам, потом соседке по дому – той, у которой такса. Мы с ней в приятельских отношениях. Нужно позвонить Нонне, но что-то не хочется. Станет хвалить своего Илью и ругать Витьку. И мне будет тем тяжелей, что она права…

В детстве они дружили, Илья и Витька. И потом, в школьные годы, встречались иногда, бывали на днях рождения друг у друга. Это была уже не дружба, но доброе знакомство, основанное на дружбе матерей. Но потом что-то расклеилось. Витька писал ему из армии, и тот отвечал – «для поддержания боевого духа», как Илья однажды изволил выразиться. Но вот Витька вернулся, и они почти не встречаются. Конечно, Илья – умный парень, у него своя студенческая компания!.. Не то что братва из мастерской! «Скинулись и посидели!..» Правда, Витька этим не грешит. Ему сейчас никто не нужен. Никто, кроме этой…

За окнами темно, снежно. Скоро явится Тетя – маленькое, доброе существо с беличьей муфтой. Она достанет из муфты два сверточка, новогодние подарки мне и Борису. Ему перчатки, а мне кошелек. Или наоборот – кошелек Борису, а мне перчатки. В подарках Тетя отличается редкостным постоянством. И Витька получит неизменную шоколадку. Я даже не решилась сказать ей, что он встречает не с нами. Представляю, какое старушку ждет разочарование!..

Пора будить Бориса, но я медлю. А что, если сейчас?.. «Здравствуй. Это Наташа. Какая Наташа?.. Та самая, которую вы с Колей когда-то раскрасили акварельными красками и вам попало от взрослых. Я хочу поздравить тебя с Новым годом и пожелать…»

Я поднимаю трубку и чувствую, как у меня от волнения вспотели ладони. Его номер я помню наизусть. Я слушаю длинные гудки и смотрю на его окна. Освещено лишь одно, то, где торшер.

– С Новым годом! – говорю я. – Это Наташа…

– Здравствуй, Наташа! – говорит он. И не спрашивает какая.

– Леха, милый! Я хочу пожелать тебе счастья…

– Спасибо. Я в этом сильно нуждаюсь…

Что-то в его голосе меня настораживает.

– Ты нездоров? В этом году у тебя нет елки…

– И не только елки. Но это все ерунда. Под Новый год надо быть веселым… Позвони как-нибудь…

– Я всегда смотрю на твои окна, – говорю я зачем-то.

– А ты никогда не думала, что за два года с людьми может всякое произойти?.. – говорит он. И добавляет: – Я всегда ждал твоего звонка!..

У него совсем не изменился голос. Какая я дура, что не звонила два года! Милый Леха Колесников! Друг моего Коли! Единственный свидетель детских лет! На душе у меня тревожно и одновременно какое-то чувство приподнятости – так бывало только в ранней молодости… Неужели я все еще в него влюблена?.. Нет, просто когда-то была в него влюблена. «Так храм оставленный – все храм»…

…Я бужу Бориса. У него свежее, младенчески-розовое после сна лицо. Он мнителен и говорит, что такой цвет лица в его возрасте бывает лишь у сердечников. «За час до смерти», – добавляю я обычно. Мнительность сама по себе тяжелая болезнь, и если есть от нее средство, то это юмор.

– Где ефрейтор? – спрашивает он, зевая.

– Ефрейтор Звонцов отбыл в неизвестном направлении, – рапортую я. – Он велел передать тебе привет…

– Все из-за тебя, – говорит он и берет с блюда пирожок с капустой. – Ты же запретила Мике действовать…

– Да, запретила! Это крайняя мера…

– Такого определения степени наказания не существует! Есть высшая мера!

Он отдохнул, к тому же Борис, как и его брат Мика, любит поесть. Вид празднично накрытого стола приводит его в благодушное состояние.

– Можно, я буду в тапочках? – спрашивает он.

– Ни в коем случае!

– Тетя не заметит…

– При чем тут Тетя? Нельзя пить шампанское из хрустальных бокалов и при этом быть в тапочках!..

Я надеваю свое лучшее платье – голубое с белым. Оно несколько летнее, но в квартире жарко. И потом, к нему у меня есть новые туфли – белые, на небольшой платформе, с модным прямым каблуком. Борис тоже в новом костюме, мы купили его случайно, а сидит он лучше пошитого на заказ. Темно-синяя шерсть выглядит вечером очень эффектно.

– Ну как, Обезьянка? Теперь я тебе нравлюсь?..

– Ты неотразим, – говорю я. И вспоминаю, что салат еще не заправлен.

И тут является Тетя.

Она входит и наполняет наш дом цветочным благоуханием своих любимых духов. Борис помогает ей снять пальто, а я уношу в комнату два маленьких свертка, которые она сует мне с видом заговорщицы. Потом из муфты возникает шоколадка.

– А это вручишь Витюше, – гудит она прокуренным баском.

– Он встречает не с нами, – говорю я. И жду бурной реакции.

– Вполне естественно, – гудит она. – Но ведь шоколадку можно вручить и завтра. Не правда ли?..

Странный человек наша Тетя. Как будто все дело в том, когда вручить ее шоколадку!.. Я готова вспылить, но Тетя так всплескивает ручками при виде нашей маленькой елки! Так неподдельно восхищается убранством стола, тортом, который испечен по ее заказу! На нее невозможно сердиться…

Мы смотрим по телевизору праздничную программу. Тетя комментирует выступления артистов, большинство из них она видела в театре по нескольку раз. И потому воспринимает их почти как родственников. У нее есть свои кумиры, причем явное предпочтение она отдает представителям мужского пола. От них она требует таланта, мужественности и обаяния, тогда как женщине, по ее словам, вполне достаточно быть хорошенькой…

На телеэкране люди тоже сидят за столиками вокруг украшенной елки, звучат новогодние речи Снегурочки и Деда Мороза… Я знаю, что это отснято за месяц, а то и больше до встречи Нового года – об этом рассказала мне мать моей ученицы, оператор телестудии, – и меня это несколько расхолаживает. Я смотрю телевизор вполглаза и думаю сразу обо всем: о Витьке – где он сейчас болтается? О своем разговоре с Лехой… «Я всегда ждал твоего звонка!» Что стряслось с ним за то время, что я набиралась духу ему позвонить? «С людьми может всякое произойти…» Но «под Новый год надо быть веселым».

Тетя возбуждена. Она так искренно и непосредственно воспринимает каждую реплику, звучащую с экрана, словно она гость «Голубого огонька» и все камеры наведены на нее. Я даже начинаю ревновать!.. Но вот объявляют танцевальный номер, и Тетя возвращается к нашему застолью. Мы пьем за минувший год и за то, чтобы «все было хорошо», – любимый тост Тети. Он действительно емкий, этот тост. Каждый может вложить в него свое содержание.

Мое «хорошо» – это прежде всего Витька!.. Думаю, что у Бориса тоже.

Тетя поглядывает на нас как-то загадочно. На тарелке у нее лежит начатый пирожок с капустой, но она тянется к блюду и берет второй точно такой же…

– Дети, – говорит она, – я должна вам сделать маленькое сообщение.

И она откусывает от нового пирожка. И жует старательно, словно «сообщение» таково, что перед ним следует подкрепиться.

– Тетя выиграла по облигации «Волгу» и хочет ее нам подарить, – говорит Борис.

– Нет, дети мои! Я, как вы знаете, никогда ничего не выигрываю. Но, как говорится в одной пьесе, не выиграть еще не означает проиграть…

– Не томите, – говорю я.

Она значительно смотрит на меня, потом на Бориса.

– Дети, я ее видела, – говорит Тетя. Она произносит это так торжественно, что смысл ее слов не вызывает у меня никаких сомнений.

– Кого это ее? – спрашивает Борис. По-моему, он хитрит.

– Витюша меня с ней познакомил… – Тетя победно оглядывает наши напряженно-вопрошающие лица. – Она прелесть!..

Надо слышать, как это сказано. С каким чувством превосходства над нами, не видевшими ее… Это не просто личное мнение, а диагноз. «Я поставлю диагноз» – так это называет сама Тетя, давая людям оценку.

– Конкретней, – говорит Борис. И делает вид, что засмотрелся на танцующую на экране пару.

Господи, как я его знаю! Сам небось сгорает от нетерпения узнать как можно больше!..

– У Тети все «прелесть», – говорю я. – Когда Борис меня к вам привел, вы тоже сказали: «Какая прелесть!»

– Разве я так сказала? – говорит Тетя. – Я уже не помню!..

– Ах, так? Вы подвергаете сомнению мои слова? – я притворно обижаюсь. И Тетя спешит меня уверить, что в мои девятнадцать лет я была очаровательна.

– Что значит была? – возмущается Борис.

Мы совсем затравили Тетю. Она оправдывается изо всех сил. И даже перегибает палку, убеждая меня, что сейчас я стала еще лучше. Гораздо лучше!..

– Еще бы! При таком муже! – выкрикивает Борис.

Мы едва не пропускаем Великую Минуту. На экране телевизора возникло изображение Кремля, и голос диктора поздравил нас с завершением старого года и пожелал нам новых успехов в новом году. Заиграли куранты на Спасской башне, чмокнула пробка откупоренного шампанского – Тетя боится, когда стреляют в потолок. Борис наполнил бокалы, и мы чокнулись стоя, при первом ударе кремлевских часов…

Пока били часы – все двенадцать ударов, – мы продолжали стоять и, звеня бокалами, желали счастья друг другу и всем близким: нашему блудному сыну и Мике с Женей, друзьям и знакомым. И просто хорошим людям!..

Как я желала Витьке счастья! Как только мать может желать счастья своему сыну!.. Я желала ему счастья, ничего не оговаривая, не ставя судьбе никаких условий!..

Потом мы вернулись к столу, к «прошлогодней» закуске. Тетя велела принести свертки. На этот раз я получила театральный кошелек, а Борис эстонские вязаные перчатки.

– Для лыж, – пояснила Тетя. – Тебе очень полезно ходить на лыжах, – добавила она. – Учись, пока не поздно!.. А ты, дорогая Талочка, почаще бывай в театре!

– Поздно, Тетя, – сказал Борис. – Мне поздно осваивать лыжи, а ей – театральные афиши! Все равно нам за вами не угнаться!..

У меня для Тети тоже был припасен подарок – домашние туфли.

– Но это вовсе не намек на то, что вам пора сидеть дома, – сказала я, обнимая Тетю за худенькие, острые плечи. Я к ней вообще хорошо отношусь. А сегодня особенно. Может быть, потому, что она похвалила эту девчонку…

Странная вещь! Психологический этюд, если хотите!.. Эта девчонка мне ненавистна, и в то же время мне неприятно, когда о ней отзываются плохо. Как моя умная Нонна!..

Тетя тут же влезла в домашние туфли. Она, как ребенок, рада подарку. Туфли правда красивые – с золотым шитьем. Тетя говорит, что будет брать их с собой в гости: теперь ведь новая манера – переобуваться!..

Она легко переходит от радости к возмущению. Папироса дрожит в ее крохотной руке, пепел сыплется на пирожок.

– Откуда это взялось? – возмущается она. – Почитайте художественную литературу! Там кто-нибудь переобувается? Арбенин переобувался? Андрей Болконский переобувался? Анна Каренина, когда приехала повидать дорогого сыночка, переобулась?.. Даже князь Мышкин какой-нибудь…

С экрана звучит знакомая музыка, и кружатся пары.

Борис приглашает меня на вальс. Танцует он, как плохо дрессированный медведь, я так и не сумела его научить. А ведь с этого все у нас началось: «Девушка, научите меня танцевать!»

Звонит телефон. И я слышу в трубке голос нашего сына.

– С Новым годом! Ну, как вы веселитесь? Вот тут мы со Светой… Она тоже всех поздравляет…

У него счастливый, слегка виноватый голос. Все же вспомнил про дом родной!..

– Хотелось бы знать, где они с ней ютятся? – говорю я, положив трубку. – В подворотне небось?..

– Почему это в подворотне? – Тетя гордо пускает дым из ноздрей. – Почему двое любящих, прекрасных молодых людей должны встречать Новый год в подворотне?..

– Тетя, вы что-то знаете, – говорю я и шутливо грожу ей пальцем.

– Конечно, знаю… – Она достает из пачки новую папиросу.

– Ну, и где же они сейчас?.. – спрашивает Борис.

– Они у меня!..

Если бы жареная утка с яблоками, которую я только что водрузила посреди стола, вдруг закрякала, я бы, наверное, меньше была поражена.

Я просто не верила своим ушам. Борис тоже смотрел на Тетю не мигая.

– Вы напрасно сердитесь, – сказала она. – Я не могла им отказать. Им совершенно некуда было деться… К тому же я ухожу из дома, моя комната свободна!..

– Ну, Тетя! – только и мог сказать Борис.

– Я вижу, вы оба разочарованы! Вам больше нравилась мысль, что ваш сын и его любимая ютятся где-нибудь в подворотне! Как сказано в одной пьесе: «Любовь не бывает бездомной, ее дом в любящем сердце!..»

Я вспоминаю Витькино: «Тетя – замечательный человек!» Еще бы ему не радоваться, что она встречает с нами!.. Конечно, отчасти мне стало спокойней. По крайней мере, я знаю, где он.

– Уж встречали бы с ними в молодой компании, – говорит Борис. – А то, понимаете, предоставили крышу!..

– Я бы их смущала.

– Тетушка, вы аморальны! А все ваш театр!

– Это могло быть аморально, да! Но поскольку они уже подали заявление…

Нет, я больше не выдержу! Что она несет, наша милая Тетя?!

Я бросаюсь к своему тайнику. Паспорт на месте – в моей тумбочке под газетой. Лежит как миленький!.. От полноты чувств я готова его поцеловать!..

Я стелю Тете на Витькиной тахте, и вскоре она уже спит, поджав под себя ноги и свернувшись калачиком. Какой большой выглядит та же самая тахта, когда на ней спит Тетя!.. Сама я ложусь под утро. Я слишком взвинчена, чтобы уснуть. Но каков хитрец! Одурачил старушку Тетю!..

«Надеюсь, что это для вас не новость? – спросила она. – Что они подали заявление?..» Мы с Борисом, как по команде, сделали вид, что нам все известно. Как-то неловко было показать свою неосведомленность в таком вопросе.

Убедившись, что паспорт на месте, я сразу успокоилась. Решила, что выдам ему за вранье, когда он появится. Но в душе я была страшно рада! Надо быть наивным человеком, идеалисткой, чтобы поверить…

Сын не торопится в наши объятия. Уже давно ушла Тетя – направилась с новогодним визитом к Мике и Жене. То и дело звонит телефон. Когда просят Виктора и я говорю, что его нет дома, с пристрастием выясняют: уже нет или еще нет… Он приходит, когда за окнами начинает смеркаться, и с порога докладывает, что «жутко хочет жрать!». Стол накрыт, но мы сами поели только что. Я ставлю перед ним тарелку, рюмку.

– Кто-нибудь выпьет со мной? – спрашивает он. – Ну, тогда за вас!..

В нем появилось что-то новое. Незнакомое мне. Может быть, потому, что я не знаю, о чем он думает, механически уминая пирожок за пирожком. Так опускают монеты в прорезь автомата…

– А теперь за здоровье любимой Тети! – говорит Борис.

Витька настороженно смотрит на нас. Сперва на Бориса, потом на меня. Я чувствую, как он собрался внутри, приготовился к атаке…

– Тетя в восторге от твоей Светы, – говорю я.

И он вспыхивает.

О, я знала, чем его обезоружить!..

– Я очень рада, что вы с Тетей сходитесь во вкусах. Но зачем надо обманывать?.. Ставить себя в дурацкое положение?..

– Не понимаю, о чем ты, – говорит он. – Я никого не обманывал…

– Ах, не обманывал! А эта история с заявлением?!

– С каким заявлением?

– Не валяй дурака, – говорит Борис. – Ты наврал Тете, что вы подали заявление…

– Какая разница – подали или подадим?.. Вот если бы я обманул Свету!..

– Конечно, родных обманывать можно, а Свету нельзя!..

– Да, нельзя! Ее уже раз обманул один подлец! Вы хотите, чтоб я стал вторым подлецом на ее пути?..

– А жениться в твоем положении не подлость? Выучись, стань человеком, тогда и ступай на все четыре! – Я вдруг замечаю, что говорю словами Нонны. – Жених! Предлагает руку и сердце, а у самого головы нет на плечах!..

– Успокойся, – говорит Борис.

Но я уже завелась, и меня не остановить.

– Делай что хочешь, но паспорта ты не получишь! – кричу я. Как будто он просит у меня паспорт.

И тут происходит самое страшное.

– Бедная мамочка! – говорит он и как-то странно улыбается. – Я давно изучил все твои тайники!.. Ты такая наивная, что мне тебя просто жаль!..

Он уходит в другую комнату и возвращается. В руке у него паспорт. Мы затеваем борьбу – Витька высоко поднимает руку с паспортом, и я беспомощно прыгаю вокруг, пытаясь его отнять.

– Поаккуратней, вы! – сердится Борис – Это же документ!..

Мы оба запыхались, я и Витька. Наконец все с той же странной улыбкой он вручает мне свой паспорт.

– Забирай, – говорит он. – Да спрячь понадежней! Мне он пока не нужен…

Я смотрю на него. Это детское лицо со шкиперской бородкой. Она кажется приклеенной, как та, из мочалки, с которой он играл на школьном утреннике старика в «Сказке о рыбаке и рыбке». «Приплыла к нему рыбка, спросила…» Он учился тогда в первом классе…

– Что значит «пока не нужен»? – говорю я. – Ты хочешь сказать, что уже им воспользовался? Взял, а потом положил на место?..

– Я его не брал, – говорит он.

– А почему ты улыбаешься?

– Я не улыбаюсь, – говорит он. И улыбается.

– Значит, вы не подали заявление?..

– Не подали…

– Посмотри мне в глаза!..

Старинный способ узнать, говорит ли человек правду: «Посмотри мне в глаза!» К нему прибегала моя мама, когда уличала меня в чем-нибудь. И я часто применяла его к Витьке, чтобы вывести его на чистую воду. Обычно мне это удавалось. Глаза матери – чуткий детектор лжи!..

Он смотрит мне в глаза и улыбается. И я вижу только собственное отражение в его темных больших зрачках.

– Для чего же ты учинил обыск в квартире, если паспорт тебе не был нужен? – спрашивает Борис.

– Просто так, – говорит Витька. – Из принципа. Чтобы знать, где он лежит…

– А я бы хотела знать, в каком из двух случаев ты соврал? Нам или Тете?

– Хватит, – говорит Борис. – Ты что, не видишь? Он над нами смеется. Так он и скажет правду!..

– Я не над вами, – говорит Витька. – Просто мне смешно… «Следствие ведут знатоки». Цирк!

Всю ночь я мешала спать Борису. Ворочаясь с боку на бок, хлюпала носом. Мне казалось, что мой тихий плач не может его разбудить, но он проснулся и гладил меня по голове, говоря: «Спи, Обезьянка! Все будет нормально… Я тебе обещаю!..»

Он очень жалел меня. И даже не рассердился, что я нарушаю его режим.

– Все будет нормально, – повторял он. – Я тебе обещаю… Я сам этим займусь!..

Так он говорил, Борис. Я хорошо помню, что он это говорил. Но почему-то я не придала особого значения его словам…

А вечером позвонил Мика и попросил к телефону Бориса. Борис был в ванной. Что-то в голосе Мики побудило меня задать вопрос:

– Что-нибудь случилось?

– Пока ничего, – сказал он. – Передай Бобу, что у меня все в порядке…

Он добавил, что звонит не из дома, пусть Борис с ним свяжется завтра.

Я все еще ни о чем не догадывалась. И когда Борис ужинал, я пристала к нему – просто из любопытства… Я видела, что Борис обрадовался звонку брата. Значит, все же что-то произошло? И вообще, что еще за секреты?..

Борис мычал что-то неопределенное, закрывался от меня газетой, делая вид, что погружен в чтение. Я отняла у него газету.

– Потерпи до завтра, – сказал он. – Завтра будешь иметь полный отчет!..

Витьки не было дома. Он пошел «прошвырнуться с Зельцем». Зельц сам ему позвонил и предложил встретиться. Я была довольна, что инициатива исходит от Зельца. Может быть, становясь взрослее, они снова вспомнят детскую дружбу?.. И Витька перестанет дурить, а будет тянуться за Зельцем…

Я была так растрогана, что даже ассигновала Витьке трояк – на тот случай, если они захотят где-нибудь посидеть. Все же на улице минус двадцать один!..

Я как-то успокоилась. Мне было немного стыдно за вчерашний допрос и мою ночную истерику… Когда позвонила Нонна, я ей сказала, что Новый год мы встречали вместе – я с Борисом, Тетя и Витька. Мне показалось, что она разочарована. Ничего, моя рыбочка! Как говорится, продолжение в следующем номере…

За стеной мучили пианино – гаммы вперемежку с «собачьим вальсом». Появилось и нечто новое, робко по складам исполняемое одним пальцем: «Жили у бабу-си два ве-се-лых гу-ся». В этом месте мелодия обрывается, и опять сначала: «Жили у ба-бу-си…»

У Колесниковых окна слабо освещены, там движутся какие-то фигуры, кто-то в белом на фоне окна. Почему-то мне кажется, что это Леха в белой рубашке. Стоит и задумчиво смотрит на освещенные окна нашего дома. И гадает, какое из них мое…

Я ничего не сказала Борису о своем разговоре с Лехой. Я не хочу из этого делать какую-то тайну, но мы должны встретиться и поговорить. Вдвоем, с глазу на глаз. Просто поговорить о жизни!.. Ведь он человек Оттуда, из нашего с Колей детства… Мы должны встретиться наедине.

…Витька пришел раньше, чем я ожидала. Он был мрачен. На мой вопрос, не повздорил ли он с Зельцем, ничего не ответил. И начал сразу стелить. Но бросил на половине и заперся в ванной. Вода страшно шумела – он открыл оба крана. Потом все стихло – ни звука, ни плеска. Я даже испугалась. Постучала ему.

– Ну что? – сказал он.

– Ты скоро? – спросила я.

– Скоро…

И опять тишина. В детстве он запирался в ванной, обижаясь на нас: не хотел, чтобы мы видели, как он плачет…

Господи, почему нет спокойной жизни?..

Я даже представить себе не могу, что между ними произошло. Смотрю вопросительно на Бориса, но он пожимает плечами… Это все Зельц! Подумаешь, гений! Если он на четвертом курсе, а Витька еще не нашел себя… Зато он был в армии! Он прыгал с парашютом! Он был старшим экипажа. Если бы этот Зельц посмотрел на Витьку, когда он в кителе с голубыми петлицами, при всех значках! А мой дурачок! Не умеет себя подать!..

Витька выходит из ванной, гасит свет в своей проходной комнате и плюхается на тахту. Начало двенадцатого, даже Борис еще не лег.

– Что с тобой? – спрашиваю я. – Ты поссорился с Зельцем?..

Он не отвечает.

– Ну и шут с ним! – говорю я. – Что вам осталось? Вздыхать о прошлом еще рано, а будущего у вашей дружбы нет!.. И в этом не ты виноват, а Зельц! Дружбу не консервируют, она действует каждый день, постоянно… Даже в разлуке, да!.. Отсутствие друга, невозможность увидеться, поговорить – как кислородное голодание!.. Твой гениальный Зельц этого не усек!..

Он лежал, отвернувшись к стене. Казалось, что он внимательно слушает, хотя и укрыт с головой. Я ощутила прилив вдохновения.

– А ваша дружба в консервной банке – ей грош цена!.. Можешь так ему и сказать!.. И если он позвонит опять, твой любимый Зельц…

– При чем тут Зельц?!! – завопил он, отбросив одеяло и повернув ко мне бородатое, детское заплаканное лицо. – При чем тут Зельц?!

Он вопил, как подстреленный. Да, именно как подстреленный молодой зверь. Я испугалась до смерти. И когда он снова брякнулся на тахту, натянув одеяло, я тихонько вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Что с ним? – спросил Борис.

– Не знаю…

– Бедная Талочка, – Борис погладил меня по голове. – Не волнуйся! Все будет нормально, увидишь! Это естественная реакция…

– Реакция? На что? – спросила я. Меня вдруг осенило.

– Не делай большие глаза! Я же сказал: завтра ты будешь иметь полный отчет!..

– На что реакция? – повторила я.

У Бориса шкодливый вид. Но я и сама уже все поняла. Звонок Мики: «…У меня все в порядке», реакция Витьки…

– Ведь я же просила тебя! Просила!..

Борис виновато молчит. Я кричу на него шепотом. Чтобы не слышал Витька…

– Я же просила!.. Ни в коем случае без меня!

– Подождем до завтра, – говорит он.

– Никаких завтра, – снова кричу я шепотом. – Сейчас же!..

– Я позвонил Мике, – говорит он. – Я больше не мог! Слышать, как ты плачешь по ночам…

– Позвонил Мике – и что?..

Я почти ненавижу его в эту минуту. И Борис это чувствует. Он перестает меня жалеть.

– И все, – говорит он. – Делу дан законный ход!..

Он смотрит на меня с вызовом.

– Вот и все сведения, мадам, которыми я располагаю на сегодняшний день. А сейчас мы ложимся спать.

Слово «мадам» в обращении ко мне выказывает крайнюю степень его раздражения. Возможно, он недоволен собой. Тем, что поторопился. И поэтому валит все на меня, на мои «слезы по ночам».

Мы лежим, погасив свет. Как чужие люди, как два человека, оказавшиеся волею судьбы ночью в одном купе… Но мы думаем об одном и том же – о Витьке.

– Не могу понять, как он узнал, – говорит Борис после долгого молчания. – Все так быстро произошло…

Я не отзываюсь.

– Любая операция болезненна, – говорит Борис. – Но есть боль во спасение…

Его мучит совесть. Конечно, теперь ему жаль Витьку. И досадно, что эксперимент Кибернетика дал такой результат.

А Светик хороша! Побежала за первым встречным!.. Как Мика тогда сказал: «Отбивать ее не придется, он просто возьмет ее за руку…»

– Тут нет ничего преступного, – говорит Борис. – Мы просто использовали катализатор для ускорения процесса распада. Мы ускорили то, что все равно бы случилось. Не сегодня, так завтра!.. Стоило другому поманить ее пальцем – и Витька выпал в осадок!..

Я молчу. Возможно, он прав. Но мне не нужна его правота. Я хочу, чтобы мой сын был счастлив!..

Утром они расходятся из дому, не глядя в глаза друг другу. Витька в мастерскую – по субботам они работают, Борис на прогулку. Он называет это «пешком от инфаркта».

Мне не нужно спешить: начались каникулы.

«Каникулы – для учеников», – любит повторять наша директриса. Будет несколько совещаний, консультация со старшим логопедом района – милейшей Августой Ивановной, она хочет перед уходом на пенсию передать нам свою методику борьбы с заиканием…

Еще немного – и я сама начну заикаться. На нервной почве!..

Я достаю с полки энциклопедию, четвертый том. Нахожу слово «катализ». Не потому, что меня волнует химия!..

«Катализаторами могут служить металлы, неметаллы, окислы, кислоты, основания, соли…»

– И лорды-мухоморы, – добавляю я вслух.

«Введение катализатора часто вызывает бурное протекание реакции…»

– Еще бы! – говорю я.

«…Самый активный катализатор не может способствовать образованию продуктов реакции в количествах, превышающих равновесные; он приводит лишь к более быстрому достижению равновесия…»

Это место я перечитываю дважды. «Он приводит лишь к более быстрому достижению равновесия…» Это звучит успокоительно. В школе по химии у меня была тройка. Я не знала тогда, что буду искать в энциклопедии слово «катализатор»…

…Вечером мы идем к Мике. Это конспиративная сходка. В записке, оставленной дома, я извещаю Витьку, что мы с отцом ушли в кино.

Опять семейный совет. Мы собрались в том же составе, что и у нас. Тут все, кроме Тети: она лишена вотума доверия…

Они встречают нас в дверях, все трое: Мика, Женя и Лелька. Мы с Женей целуемся – это первая встреча в Новом году. Мика помогает мне снять пальто. Он тоже пытается меня обнять, но я увертываюсь. Я на него зла и еле сдерживаюсь, чтобы не высказать все с порога. Лелька виснет у меня на шее. Она уже в ночной пижамке. От нее пахнет мандаринами, детством, глаженой байкой. Не то что от моего – несет сигаретами, а то и еще чем-нибудь похлестче, – «скинулись и посидели»…

– Идите в кабинет, – говорит Женя. – Я приготовлю кофе, но сперва уложу Лельку…

В кабинете тесно от книжных полок и большого письменного стола, заваленного бумагами – будущими трудами Кибернетика. Даже странно, как удалось втиснуть сюда диван, кресло и журнальный столик.

– Господа, я пригласил вас к себе, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие, – начинает Мика фразой из Гоголя. Он – Мика, а не Гоголь – сидит на краешке письменного стола и покачивает ногой в тапке со стоптанным задником. – Известие таково, что мой ставленник Панин не потянул против ефрейтора Звонцова. А теперь – новости дня в подробном изложении…

И он рассказывает нам все по порядку.

Программист Панин сразу же после окончания работы направил легкие стопы в почтовое отделение номер двести сорок и, обнаружив в отделе телеграмм миловидную блондинку, именуемую здесь и в дальнейшем Светик, подверг ее психологической атаке. Народу возле ее окошка было мало, поиздержались на новогодние пожелания, а после восьми и вовсе ни души. Так что условия сложились идеальные. Лорд Панин, человек добросовестный во всем, за что ни берется, старался изо всех сил. Неотразимое обаяние, ненавязчивый юмор, наигранно-нагловатый тон в сочетании с наигранной робостью… Весь арсенал был пущен в ход. Светик на Панина не реагировала. Самолюбие подсказывало лорду, что пора плюнуть на нелепую затею шефа – закадрить чужую невесту – и с возможным, насколько позволяет ситуация, достоинством удалиться. Но то же самолюбие не позволяло ему уйти ни с чем…

– И тут… – Мика встал и принялся расхаживать по тесному проходу вдоль книжных полок. – Тут он применил запрещенный прием!.. Он спросил, не хочет ли она узнать кое-что про Звонцова. Она словно очнулась. Но лишь затем, чтобы гордо сказать: «Я про него все знаю!» Однако Панину удалось убедить ее, что не все. Вот если она пойдет с ним куда-нибудь посидеть… Когда она оканчивает работу? В двадцать два? Отлично. Он зайдет за ней в двадцать два ноль-ноль… В общем, банальный номер!..

– И эта дуреха пошла? – говорю я.

– Естественно. В кафе «Лукоморье». Кстати, очень приличный кабак. Молодежь его любит, там даже есть поп-музыка. Она с Виктором, оказывается, там бывала не раз и потому сама выбрала это заведение…

– А дальше? – спрашивает Борис. – Как вышло, что Витька их увидел?..

– Ну, уж это бог-случай, – говорит Мика. – Закон пакости. Бутерброд всегда падает маслом вниз… Впрочем, не в этом ли, братцы, была цель нашего эксперимента? Доказать Витьке, что у Светика он не единственный…

– Но ведь это неправда, – говорю я. – Я, например, убедилась в обратном. В том, что эта девчонка его любит!..

– Ты права. Она его любит. Даже лорд Панин заявил, что он пас. А теперь откройся во всем Витьке, и я наживу врага в родном племяннике!..

– Не бойся! Я возьму вину на себя. Скажу, что это моя идея… Только моя! Вы с Борисом можете спать спокойно!..

Шеки у меня пылают. На душе отвратительно. Еще минута – и я разревусь. Какая я идиотка!.. Как я могла допустить этот дурацкий спектакль, эти опыты, это вмешательство посторонних сил!..

– Не спеши брать вину на себя, – говорит Борис. – В юридической практике…

Но тут, слава богу, появляется Женя с подносом. Медный кофейник, чашечки, сахарница с серебряными щипчиками. В этом доме принимают на западный лад. Кофе, гренки с сыром, тарталетки с воткнутыми в них разноцветными шпагами из пластмассы. Не существует даже обеденного стола, за которым можно посидеть большой оравой, налегая на домашние яства, только кухонный и этот, журнальный. Когда случается собирать общество пообширней, заказывают ужин в ресторане.

– Не послушались умного человека, так вам и надо! – говорит Женя.

Ее приход действует на меня успокаивающе. Она такая домашняя, милая в своем кружевном фартучке. Этот декоративный фартучек она привезла из Парижа, куда они с Микой летали в прошлом году. Где только они не побывали! Мои глаза привычно скользят по книжным полкам, по сувенирам и безделушкам; покрытый рыжим пушком, похожий на голову новорожденного кокосовый орех, индийский слоник из зеленого нефрита, африканские маски, японские раковины…

– Я с самого начала была против этой затеи, – говорит Женя, ловко разливая кофе по маленьким чашечкам. – Но справедливости ради согласись, что Мика тут ни при чем! Он забил этот гол с подачи Бориса…

– Это она меня довела, – говорит Борис. – Сплошные истерики!..

– Да, я виновата, – говорю я. – Как это у Островского? Так выпьем за матерей, которые бросают своих детей!

– Ты действительно хочешь выпить? – спрашивает Мика. – У меня есть коньяк.

– Годится, – говорю я. – Я хочу выпить за самого доброго человека в нашей семье… За Тетю!

Они о чем-то говорят, но я не слушаю. Обычный треп, гимнастика языка. Я обдумываю план действий. Завтра же поговорю с Витькой. Главное – выбрать момент. И не тянуть! Чем скорей он узнает, как его Света очутилась в кафе с Паниным…

На сердце стало легко. Впервые за много дней. Может быть, потому, что я представила себе, как обрадуется мой сын. Конечно, он тут же помчится к ней, они помирятся, и все начнется сначала. Ну и пусть! И будь что будет!..

Когда мы подходили к дому, шел мягкий снег. На улице погасли фонари, а на соседнем кинотеатре выключили световую рекламу. В наших окнах тоже было темно. Я невольно ускорила шаг. «Натянула поводок» – так называет это Борис.

Бедняжка, он уже спит…

Борис возится сто лет, нащупывая ключом замочную скважину, потом вытаскивая ключ из замка. Наконец я включаю свет в прихожей. И в глаза мне бросается пустой крюк, на который он вешает пальто. Моя записка лежит на прежнем месте. Вид у нее явно не читанный…

Он приходит спустя полчаса. Веселый. Может быть, помирились?..

– Мать, дай чайку, – говорит он. – Нет, лучше холодной воды. Из-под крана… Погоди, я сам…

Нет, не похоже, чтобы помирились. От него пахнет вином. И говорит он громче обычного.

– «Скинулись и посидели»? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Небось и девочки были?..

– Там б-бы-ли д-де-ввочки – Ммар-руся, Р-роза, Р-р-ая, – поет он в ответ.

Мне все это сильно не нравится. Но час ночи не лучшее время для воспитательной работы.

– Ложись спать, – говорю я строго, – завтра поговорим…

Я слышу, как он валится на тахту, и наступает мертвая тишина. А я еще долго сижу за столом, одна, в какой-то каменной неподвижности.

Встаем поздно по случаю воскресенья. Завтракаем втроем. Я включаю радио, передачу «С добрым утром!» – принудительное веселье – «Для тех, кто не выспался»… Витька хмурится и отводит глаза. Небось голова болит с похмелья!.. Я взвинчена предстоящим разговором. Лучше всех чувствует себя Борис – накануне мы с ним условились, что он уйдет из дому под каким-нибудь предлогом. Он преувеличенно громко хохочет, слушая милую утреннюю чепуху. Но я знаю, что его тоже волнует мое объяснение с Витькой. Ему это даже более неприятно, чем мне. Ведь так или иначе все мы будем иметь в глазах Витьки весьма неприглядный вид!..

Борис не торопится. Просматривает утренние газеты. Потом спрашивает, когда будем пылесосить… Я сверлю его взглядом, и он вдруг спохватывается, что должен сходить в аптеку. От себя я добавляю еще несколько мелких, неисполнимых поручений, чтобы он не вернулся слишком быстро…

…И вот мы одни с сыном в квартире. Отступать некуда!..

– Ты занят? – спрашиваю я.

Он сидит на тахте, уставясь в книжку.

– Мне надо с тобой поговорить… Очень серьезно.

– Говори, – отзывается он. И переворачивает страницу.

Я молчу. Он поднимает голову. Какие у него несчастные глаза.

– Если насчет вчерашнего, то не трать красноречия. Я сам решил завязать…

Я сажусь рядом с ним. Только сейчас я замечаю, что в руках у меня кухонное полотенце, которым я вытирала посуду.

– Нет, я не о том… – Он опять смотрит в книжку. И слава богу! – Видишь ли, эта история со Светой…

Он продолжает смотреть в книжку. Только краснеет ухо, обращенное ко мне, и пальцы нервно теребят страницу. И все время, пока я говорю, он продолжает сидеть в той же самой позе. Мой голос звучит слишком горячо, и говорю я, наверное, много лишнего. Но мне хочется объяснить ему… Не оправдаться, нет!.. Просто объяснить, как это все случилось и почему… Пусть потом его мнение о нас упадет ниже нуля. Это его выражение: «Мое мнение о тебе упало ниже нуля».

Не отводя глаз от книжки, он нащупывает рукой сигареты, чиркает спичкой… Закурив, он еще некоторое время делает вид, что занят чтением. Потом откладывает книжку – это что-то специальное, по радиотехнике – и долго молчит, глядя прямо перед собой.

– Напрасно ты думаешь, что открыла мне что-то, чего я не знал, – произносит он наконец. Он охрип от волнения. Вернее, от того, что долго пытался его скрыть.

– Откуда ты мог это знать? – говорю я. – От кого?

– От Светы… Она ко мне приходила. В мастерскую…

– Но ведь она не знает всего, – говорю я. – Только малую часть…

Он усмехается. Стряхивает пепел на блюдечко и, глубоко затянувшись, выпускает облако дыма. И сквозь эту дымовую завесу я слышу его хрипловатый басок:

– Для меня было достаточно, что он программист и что-то ей плел про Звонцова, которого сам не видел в глаза… Я понял, что это ваша работа. Только не сразу сообразил, для чего это вам нужно… Ну, а потом догадался… Допер! Не такой уж я дурачок, каким вы меня почему-то считаете!..

– Ты ей все объяснил?

– Зачем?.. – Он гасит сигарету и поднимается. – Теперь это все не имеет значения…

– В каком смысле?..

– В прямом, – говорит он. И достает из шкафа свитер.

– Вы поссорились? – спрашиваю я. – Но ведь она не виновата!.. Она не хотела с ним идти…

– Не хотела, но пошла, – говорит он жестко.

Этой жесткости я никогда не замечала в нем. Это что-то совсем новое.

Он нахлобучивает шапку – коричневый мех, чижик под пыжик, – вытягивает шарф из рукава пальто.

– Пройдусь, – говорит он.

«Хитрит! – думаю я. – Побежал к своему Светику».

– Если бы этот тип не применил запрещенный прием, – говорю я, – она бы никогда…

Он резко оборачивается в дверях и с минуту смотрит на меня. Нет, не с ненавистью… И не с презрением, нет. С какой-то недоброй ухмылкой.

– Слушай, мать, – говорит он. – Я, по-моему, ясно сказал. Все это теперь не имеет значения… Я никого ни в чем не виню… Понимаешь? Ни в чем!.. И не будем больше об этом…

Так начинается новая эра в нашем доме. По вечерам он валяется на тахте, курит и слушает музыку. Ему звонят друзья. В том числе Зельц. Витька всем говорит, что очень занят. И опять валится на тахту. Курит и слушает музыку. Я лезу к нему с разговорами. Он выслушивает меня вежливо. Сам он ничего не рассказывает. На вопросы отвечает односложно.

– Зачем ты сбрил бороду? Вроде я уже начала привыкать…

– Надоело, – говорит он.

– Ты когда будешь дома?

– В восемь.

Как-то днем я забежала к Нонне, не выдержала – мы с ней недели три не общались… Только по телефону. Я нарочно оттягивала этот момент, когда останусь с нею вдвоем, с глазу на глаз и она, уютно усевшись напротив меня в своей любимой позе – одна нога подложена под другую, – спросит своим сипловатым голосом:

– Ну что, подруга? Что у вас происходит?..

Тут я и расколюсь. Можно врать по телефону, что все в порядке, но глядя в глаза… На мне все написано крупным шрифтом!..

Она слушала меня, не перебивая. Только вставляла свое «Ну и ну!», когда я умолкала, чтобы отдышаться.

Новогодняя ночь, эксперимент Мики с участием Панина, реакция Витьки… Я разрядила в нее всю обойму и жду, что она скажет.

– Бедный мальчик! – говорит она. – Представляю себе его состояние!.. Не оставляй его надолго одного…

– В каком смысле? – спрашиваю я. И, угадав, что она имеет в виду, холодею.

– У него такой возраст… Период острых неврозов… Мало ли что взбредет в голову!..

– Ты с ума сошла! – говорю я. – Перестань! Ты не знаешь Витьку!

– А ты его знаешь?.. Ты все думаешь, что он мальчишка. А он молодой мужчина! Отслужил в армии, встретил девушку, полюбил…

– Тебе же она активно не нравится, – говорю я.

– Лишь бы она ему нравилась!.. Затеять эту возню! Вы же просто варвары! И ты и твой Борис! И ваш мудрый Мика! Подумаешь, высшее образование! Ну, не нравится парню юридический! Поступит еще куда-нибудь! Пойдет на завод! И помочь бы могли на первых порах! Сын-то единственный! Для чего вы живете, в конце концов!

Бойтесь умных подруг! Они всегда правы. Потому что всегда говорят именно то, что вы хотите от них услышать. Даже противореча самим себе. Еще звучит в моих ушах тот же сипловатый голос в телефонной трубке: «…Никакой женитьбы! Выучись, стань человеком!.. На какие шиши они собираются жить?»

Теперь я казню себя. И она с готовностью заносит мой же топор над моей головой!..

Я вспоминаю, что Борис возвратится поздно, и тороплюсь домой. Нонна меня всячески задерживает. Она уже забыла о своих словах – «не оставляй его одного». Что, если в самом деле?.. Что за манера запираться в ванной? Нет, это совсем на него не похоже! Он всегда такой жизнерадостный. Вернее, всегда был жизнерадостным…

Господи, почему нет спокойной жизни!

…Был последний день школьных каникул, зимний солнечный день. Я думала о Витьке. О том, что вечером он снова будет курить и слушать музыку, повалясь на свою тахту.

Вчера он получил письмо от Симки Чижова.

– Что пишет Оклахома? – спросила я.

– Приглашает к себе. Лесничеству требуются сезонники. Для сбора шишек…

– Почему бы тебе к нему не поехать? – спросила я. – Природа… Лес!..

Он посмотрел на меня внимательно. Словно взвешивая, стоит ли отвечать.

– «Природа. Лес», – передразнил он. Хотел что-то добавить, но раздумал.

До чего я дошла!.. Сама посылаю его к Оклахоме. Конечно, они собирались туда вдвоем со Светиком, а теперь…

За стеной терзают пианино: «Жили у бабуси два веселых гуся…» Первая часть уже освоена и исполняется аллегро. А дальше каторжные усилия: «О-дин бе-лый, другой се-рый…»

И вдруг я решаю. Сейчас же пойду к ней! Пора наконец на нее взглянуть!

Я одеваюсь поспешно. Оглядываю себя в зеркале. «Здравствуйте, Света! Я мама Вити Звонцова!» Ничего, симпатичная мама. В черной мерлушковой шубке. Правда, карманы немного вытерлись, но это не так заметно…

На улице морозно, все блестит. Зимнее солнце – редкий гость, и все мы ему рады. Даже воробьи чирикают по-весеннему, хотя до весны еще далеко.

Витька однажды сказал, что городской воробей отличается от деревенского оперением. У деревенского на крылышках по две лычки, а у городского по одной – ефрейтор!

«Здравствуйте, Света! Я мама Вити Звонцова!.. Если вы его любите, вы должны за него бороться!»…

Я влезаю в набитый троллейбус. Чья-то рука в желтой кожаной перчатке, похожая на связку бананов, маячит перед глазами.

«Вы должны его убедить, что не виноваты! Ведь вы не хотели идти в кафе!.. Что за дурацкий максимализм! Он просто мальчишка, не знает жизни. Люди прощают и не такое!..»

Вот эта улица. «Вот эта улица, вот этот дом…» Почтовое отделение двести сорок. У телеграфного окошка несколько человек. Девушка с пушистыми легкими волосами склонилась над бланком, вычитывая текст. Тот единственный золотой волос, что я долго хранила, казался ярче… Да она совсем дитя, его Светка! Просто не верится, что она была уже замужем, а потом эта история с Витькой…

Я смотрю на нее с материнской жалостью. Тонкая, детская шея трогательно вытянута, пальцы выпачканы в чернилах…

Становлюсь в очередь. Позади никого. Мужчина, занявший за мной, еще горбится у стола, сочиняя нечто замысловатое…

– Здравствуйте, Света! – говорю я негромко.

Она поднимает на меня карие глаза – почему Нонка решила, что они серые? – и улыбается. И я вспоминаю диагноз Тети: «Она прелесть!»

– Я мама Вити Звонцова, – говорю я.

– Меня зовут Ира, – говорит она. – Здесь работала Света, она уволилась. А я только третий день…

Я уже привыкла к мысли, что передо мной Света, и слушаю ее с недоверием. И – странно – она теряет чары, тускнеет, как лампа, когда в сети падает напряжение.

– Если хотите, я позову кого-нибудь…

– Нет, нет!..

Пушистые легкие волосы, тонкая шея, карие глаза… Как ярко вспыхнули эти черты, озаренные любовью моего сына. Любовью, которую я подключила к ней по ошибке.

Знает ли Витька, что его Света уволилась?..

Во всяком случае, он об этом узнает не от меня. Я ему не скажу, что была на почте. Про это никто не должен знать. Ни он, ни Борис. Ни одна душа.

Борис возвращается раньше обычного. Вечером он уезжает в командировку. Это недалеко, всего в двухстах километрах – филиал его предприятия. Его командируют туда примерно раз в два месяца, дней на пять. Я не люблю, когда он уезжает. А в теперешней ситуации тем более.

– Боречка, ты мне обещал! – говорю я. И смотрю на него умоляюще.

– Не помню такого, – ворчит он. – Я не мог тебе обещать такую глупость! Если кто ненормальный у нас в семье, так это ты…

– Ну и пусть! Сделай это ради меня!..

Он сдается. Достает из ящика с инструментами отвертку и молоток, снимает пиджак. Он трудится в поте лица, чертыхаясь, выламывая замок из двери в ванную. Потом он ставит его на место, но так, чтобы дверь не запиралась. О счастье!..

Я целую его в щеку.

– Прикажете сломать дверь в уборную? – ворчит он. – Пожалуйста, бу-сде!..

Я провожаю его и остаюсь одна. За окнами зимний зелено-желтый закат. Скоро вернется Витька. Он теперь не задерживается на работе. Пожует безучастно и отправится на свою тахту. Курить и слушать музыку. Когда я вхожу, он делает вид, что читает. Все ту же книжку по радиотехнике. Он читает ее уже две недели, и закладка на той же странице – я запомнила на какой…

Если бы я знала, о чем он думает. Может быть, я могла бы ему помочь… До сих пор мне казалось, что я его знаю. И в своих поступках я исходила из этого. Ведь он мой сын! Если я знаю себя и знаю Бориса, то, логически рассуждая, я должна знать и Витьку… Он наше производное. Сумма двух слагаемых!.. Но тут я что-то напутала. Жизнь не математика, у нее свои законы. В результате из двух слагаемых получается Неизвестное…

От этой мысли становится как-то не по себе. Как всегда в такие минуты, я возвращаюсь душой к детству. И мне не хватает моего Коли…

Весной я снова поеду к нему. Каждый год мне приходит оттуда письмо. И я еду к нему.

Все же это прекрасно, что победа пришла весной!.. А такой лучезарной весны, как там, кажется, нет нигде. Там особенно это чувствуешь. Что за каждый цветущий сегодня куст кто-то отдал жизнь.

Они лежат вместе в братской могиле. Есть ли братство более страшное, более кровное!.. Мраморный обелиск на берегу Донца, девятнадцать имен, и первым в списке стоит имя брата, командира взвода противотанковых пушек-сорокапяток…

Еще не стемнело, но в одном окне у Колесниковых уже горит свет. Мне мерещится, что он стоит у окна и видит меня. Или думает обо мне. Сколько можно оттягивать! «Я всегда ждал твоего звонка!..»

Так он тогда сказал.

Я снимаю трубку. И снова кладу на рычаг. С чего я начну? «Нам нужно поговорить!..» Ах, какая это была любовь! Даже не первая, а нулевая! Я для него была слишком мала. Когда я сочинила записку с признанием в любви, он мне вернул ее со словами: «А ошибок! Елки зеленые!» Но сейчас мне скверно. И я рада, что на земле есть он, друг моего Коли.

– Это Наташа! – говорю я, сжимая трубку в потной ладони.

– Здравствуй, Наташа! – говорит он. Его голос звучит сухо. – Спасибо, что не забываешь…

– Как я могу тебя забыть? Это значит забыть Колю…

– Между прочим, я ему часто завидую.

– Как ты можешь!..

– Нет, кроме шуток. Поезд идет под уклон…

– Что-нибудь случилось? – говорю я.

– «Что-нибудь», – повторяет он. В его суховатом тоне проскальзывает горечь. – Со мной случилось все, что может случиться с человеком моих лет.

– Ты считаешь себя стариком?

– Не вполне. Но все же полтинник уже разменял. А разменял – пиши пропало…

– Ну, а все-таки? Что же случилось?..

– С женой разошлись, дочь выдал замуж, а сам – из больницы в больницу… Привязалась какая-то пакость. Другой бы давно отдал концы. Врачи от меня отказались. Вернее, я от них. Вся надежда теперь на травы. Ты лечишься травами?.. Насчет здоровья ты как?..

– Ничего, – говорю я. – Разве что нервы…

– Нервы – причина всему, – говорит он. – Ты попробуй такой состав: пустырник, мята и валериановый корень. Берешь эту смесь в равных дозах, завариваешь крутым кипятком, герметически закрываешь… У тебя есть чем записать?..

Голос его окреп, оживился. Он стал диктовать. Я слушала, не записывая. Я была потрясена тем неожиданным направлением, которое принял наш разговор. И мне уже ни о чем не хотелось его расспрашивать, тем более – говорить о себе…

– Листья крапивы обдаешь кипятком, добавляешь чеснок – сорок грамм… Элеутерококк улучшает сон, повышает аппетит, уравновешивает возбудительно-тормозные процессы…

Положив трубку, я сидела, не в силах шелохнуться. Поговорили! Крапива, лопух, толченый овес. Какая-то электрококка… Ни почему разошлись, ни за кого выдал. И не спросил, как я живу!.. Кто я ему? Сестра друга со своими проблемами…

Прощай, Леха Колесников! Бывший красавец и сердцеед. Независимый мальчик, Печорин с Зацепы… Наш деревянный дом, скамейка под старым подагрическим тополем…

– Позвони как-нибудь, – сказал он.

– Ладно, – сказала я. – Как-нибудь…

– Слушай, мать! Почему ванная не запирается? – говорит Витька, придя с работы.

– Что-то сломалось, – говорю я небрежно.

Он придирчиво осматривает дверь. Потом достает из ящика инструменты.

– Ты что собираешься делать? – говорю я.

– Буду чинить…

– Ни в коем случае!.. Если хочешь знать, мы нарочно ее сломали…

– Нарочно? – Он смотрит на меня с изумлением, – Это еще зачем?..

– Ты же знаешь, у папы больное сердце… В общем, он стал принимать душ, ему сделалось плохо, еле открыл… И тогда мы решили ее сломать.

– Чудеса, – говорит он. – Отцу плохо, а он уезжает в командировку… И еще перед этим ломает дверь!.. Цирк!..

– Не придирайся, – говорю я. – Ему не сегодня сделалось плохо, а вчера!..

– Цирк зажигает огни, – говорит Витька. И отправляется к себе на тахту.

Когда-то мы с ним любили домашние вечера. Мы дурачились, болтали о чем придется. И друзьям он говорил, что мать у него «свой парень». Так было до армии и немножко потом…

Звонит телефон. Женский голос просит Виктора. Я вру, что его нет дома. Так он теперь велел. Ему даже врать самому лень. Когда-то он мчался к телефону, первый хватал трубку…

Нет, это не Света. Какая-нибудь из тех девиц, с которыми он был в тот раз. «Там были девочки – Маруся, Роза, Рая…» Голос вкрадчиво-развязный. Мне он уже знаком.

– От кого ты прячешься? – говорю я.

– Я не прячусь. Просто мне все надоели…

– И я в том числе?

Он молчит. Делает вид, что читает. Под рукой «ВЭФ-12» первого выпуска, кто-то поет по-итальянски.

– Обратись к врачу, – говорю я. – Человек, которому в двадцать лет все надоело, должен идти к врачу…

Я нарываюсь на ссору. Я устала от чувства вины перед ним, от его пассивности и молчания. От того, что, как выяснилось, совсем не знаю его!.. Нет, я не была такой. И Коля не был. Он бы жил с удовольствием! Вы знаете, что это значит – жить с удовольствием? Это не самодовольство. И не эпикурейство, нет! Это умение находить радость во всех проявлениях жизни, включая сложности. И он в любой беде не стал бы таким, как Леха Колесников: «Крапива, лопух и овес в равных частях».

Не люблю затяжных молчаливых ссор. Я всегда «иду на грозу»…

Но он молчит. И мне остается только уйти. Я пытаюсь заняться делом. Разработками плана уроков на третью четверть. Занятие тридцать шестое. Тема: обозначение мягкости согласных на письме. Цель: проверка знаний. Диктант: «У пенька пять опят. Олег ел яблоко. В лесу красивая ель. У пенька опять пять опят».

Мелкий сухой снежок шуршит по стеклу. Я прислушиваюсь – какой-то странный звук. Не то плач, не то хохот. Витька смеется!.. С чего это он?..

Он входит и становится у меня за спиной. Не оборачиваясь, вижу, как он стоит, опершись о дверной косяк, – его любимая поза.

– Все же вы с отцом чудаки, – говорит он. – Спросили бы прежде меня!.. Я что, чокнутый? Ничего я с собой делать не собираюсь…

Я сижу, не оборачиваясь. Слезы катятся по моим щекам, капают на диктант. На фразу «У пенька опять пять опят». Не слезы, а грибной дождь…

Телефонный звонок. Как поздно! Витька давно уже спит. На этот раз мужской голос.

– Его нет, – привычно вру я.

– Тетя Наташа? Это Саша Зельцер…

И тут я его узнаю.

– Извините, что так поздно. Я никак не могу его застать… Как он вообще?..

Он называет меня «тетя Наташа», как в детстве. Саша Зельцер! Вот кто мне нужен!.. Что он про это думает? Ведь они были вместе в тот день! Он знает все!..

Я спрашиваю, понизив голос, прикрыв трубку рукой.

– Зельц, миленький, – говорю я, называя его детской кличкой.

– Мы зашли к ней на почту. Витька хотел меня с ней познакомить. Но мы опоздали, и Света уже ушла. Тогда решили зайти в кафе, которое рядом. Народу в зале было полно. Мы стали осматриваться, но тут заиграл оркестр… Все пошли танцевать, а она осталась за столиком… Она и этот парень. И Витька их сразу увидел… Он так побледнел! Я не знал, что живой человек может быть такого цвета… Я испугался, что он умрет… Вы понимаете… Все же он пережил стресс! Он говорит, что сам не рад. Но пока что не может ее видеть… Потому что все время перед глазами столик в кафе и она с тем парнем…

Он давно спит, мой мальчик. А я в тишине ночи сижу над старыми письмами. Пачка ветхих листков, истертых на сгибах, – письма брата. И свежие, на которых словно едва просохли чернила, – письма сына…

Впервые ищу я в них не различие, а сходство. Ведь они ровесники!.. Конечно, есть разница – мирное время и годы войны. Но ведь что-то есть общее. Должно быть!

Глубокая ночь. За окном метель, сухой снег шуршит по стеклу. Давно закипел и остыл чайник… Я начала читать по порядку. Но потом письма Коли и Витьки перепутались на столе. И я брала их подряд, не выбирая, и читала, читала… И голоса, перебивая друг друга, звучали в ночной тишине квартиры.

КОЛЯ. «Пишу с нового места. Ставим палатки, в которых теперь будем жить. Место очень красивое, наш лагерь в долине, а вокруг горы. С гор текут ледяные, быстрые реки. Сколько здесь пробудем, не знаю. Надеюсь, недолго… Леха Колесников, как я узнал, уже в госпитале. Ранен в ногу…»

ВИТЬКА. «Служу неплохо. Изучаем оружие, уставы. Учимся одеваться за сорок секунд, наматывать портянки. Двадцать третьего декабря примем воинскую присягу…»

КОЛЯ. «Наш дивизион переименовали в истребительный противотанковый дивизион, мы будем носить на левом рукаве специальный знак. Давно не имел от вас писем. Какие вести от папы?..»

ВИТЬКА. «Вчера был наряд в роту. Мы закончили мыть полы в два часа ночи. Вдруг подходит к нам сержант и дает нам по куску белого хлеба с колбасой и по яблоку – вот здорово! Вообще “старики” здесь хорошие, салаг не обижают, отдают им свои порции масла, первыми пропускают в кино…»

КОЛЯ. «К годовщине РККА получил благодарность за хорошую боевую и политическую подготовку! Сегодня я уже назначен командиром огневого взвода. Работать приходится много. Дело в том, что я и несколько моих товарищей попали в национальные – узбекские – части, разговаривать и преподавать будет трудновато… Обмундирование у нас пока курсантское, но скоро получим новое…»

ВИТЬКА. «Сегодня нам выдали личное оружие – карабины. Поздравили. Вообще служить ничего! Вчера у нас был очень вкусный обед, все мое любимое: гороховый суп, гречневая каша с котлетой и кисель. Завтра иду в наряд, а сейчас спешу на разгрузку угля. Будем работать до двенадцати ночи – надо разгрузить много машин…»

КОЛЯ. «Представь себе, Талка, что я надеваю за один раз – нижнее белье, суконную гимнастерку, ватные брюки, валенки, меховую жилетку, шинель, меховые рукавицы, шапку и подшлемник… Теперь ты видишь, как наша страна заботится о своих командирах!»

ВИТЬКА. «Праздник прошел на уровне. Двадцать третьего февраля в нашем гарнизоне был парад. Мы прошли торжественным маршем мимо генерала. Прокричали троекратное “ура” в честь поздравлений министра обороны. Мне присвоено звание ефрейтор…»

КОЛЯ. «Пишу письмо и уминаю твои пирожки, милая мама! Не знаю, как благодарить за посылку! Ведь вы их для себя не печете, а ждете, когда поспеет картошка, которую вы посадили! Тем дороже ваше внимание! Ты не представляешь, дорогая мама, как важно чувствовать на расстоянии любовь матери. Из всего дивизиона посылка пришла мне первому!..»

ВИТЬКА. «Я в карауле, только что с поста, поэтому руки еще не отогрелись – не удивляйтесь, что почерк такой корявый. Вы спрашиваете, что мне прислать? а) орехи для Димы, б) одеколон, в) подковки, г) конверты по одной копейке – двадцать штук. Остальное на ваше усмотрение, подешевле. Вы, наверное, удивляетесь, кто такой Дима. Это белка. Она живет в нашем гараже, и ее кормит вся часть. Все пишут, чтобы им присылали орехи, и отдают их Диме. Дима совсем ручной – ходит по голове, по плечам, а если чем-нибудь сильно стукнуть поблизости, он поджимает уши, хвост, и такой гнев написан на его мордочке, что даже забавно…»

КОЛЯ. «Нахожусь в районе (зачеркнуто). Это южнее (зачеркнуто). Ехали сюда через Москву. Представляете, что я чувствовал, когда ехал с пушками по улицам, по которым еще недавно гулял!.. Чуть не доехал до нашего дома, но у Таганки свернули направо. Уже побывал в разных переделках. На одном месте стоять не приходится. Все вперед, вперед за драпающими фрицами. Если бы ты видела дороги, по которым мы идем!..»

ВИТЬКА. «Вчера был в увольнении. Я и мой друг Симка Чижов сходили в чайную и отметили год службы, т. е. на дембель мы уйдем в начале ноября. Купили кефир, пирожные и сидели час, вспоминая этот первый год… Взял в библиотеке психологические опыты Леви “Охота за мыслью”. Достал учебник, хочу подучить английский… Да, еще вышлите три носовых платка – один белый. P. S. На этой фотографии я выступаю в нашем клубе с докладом о международном положении».

КОЛЯ. «Добрый день, дорогая мама! Получил первое письмо за два с половиной месяца. Меня оно очень опечалило. Все-таки, знаешь, хоть от папы нет известий уже семь месяцев, я почему-то уверен, что он жив. А за его раны я мщу каждый день и буду мстить. Выслал вам две получки, если есть возможность, купи Наталке что-нибудь нарядное. А то она из своих платьев, наверное, давно выросла…»

ВИТЬКА. «Буду писать нечасто, я стал старшим объекта, работы по горло. Да еще комсомольская работа, ведь я комсорг взвода…»

КОЛЯ. «Дорогая сестричка! Письмо, которое ты мне прислала, с твоей фотокарточкой, пришло как раз перед боем и попало к моему бойцу. Я в это время уходил на рекогносцировку местности. Во время боя этого бойца ранило, и он ушел в госпиталь с моим письмом. Но надеюсь, что он мне его перешлет…»

ВИТЬКА. «Недавно у нас проходили учения. Погода была скверная: дождь, слякоть. Мы шли по дороге, которая была размыта начисто. Это была уже не грязь, а какой-то жидкий кисель. Всякий раз, выдергивая сапоги из этой трясины, я чувствовал, что на каждом висит целый пуд. Так мы продирались сквозь это болото. По лицу, по шинели, по карабинам, вещмешкам хлестал холодный дождь. Шинели были уже такие мокрые, что не впитывали влагу. К вечеру мы добрались до деревни Н. и заняли исходные позиции…»

КОЛЯ. «Сейчас семь часов утра. Пока тихо, только изредка строчат пулеметы. Скоро начнем варить завтрак. Мы варим его сами, на костре, в бачке. Сплю в блиндаже. Раньше у меня было два вещевых мешка, а теперь только то, что на мне, да еще пара белья. Так даже лучше – меньше забот!..»

ВИТЬКА. «Я увлекся афоризмами и выписываю их в тетрадь. Вот некоторые из них».

«Там, где прежде были границы науки, там теперь ее центр».

Г. К. Лихтенберг.

«Острый ум – изобретатель, а рассудок – наблюдатель…» (Он же.)

«Когда ему помешали любить, он научился ненавидеть». Гюго (тоже Виктор!).

КОЛЯ. «Через восемнадцать дней – Первое мая! Мне будет уже двадцать лет! Вот если бы мы все были сейчас в Москве!.. Пришлось бы мне в первый раз за двадцать лет напиться пьяным! Но “будет и на нашей улице праздник!”».

ВИТЬКА. «До дембеля семьдесят один день! 10 бань! 2 получки! 4 кухни!»

КОЛЯ. «Получил сразу три письма. Они за мной не поспевают. Очень рад, что Наташа стала хорошей девушкой. Пусть лучше учится. Пусть учится жить. Впереди еще много трудностей и невзгод, надо быть готовой ко всему и уметь переносить трудности легко и спокойно…»

ВИТЬКА. «Ура! Я Дед авиации! Через два месяца буду дома! Когда я думаю о себе, то вижу, что много пользы получил за эти два года. Тот, кем я был до армии, и сейчас – небо и земля…»

КОЛЯ. «Кончается мой денежный аттестат, но обстановка сейчас такая, что новый может пропасть в дороге. Лучше буду переводить вам каждый месяц. Покупайте на эти деньги одежду, обувь, покупайте семена и разводите огороды. В общем, денег не жалейте, лишь бы вы были одеты и сыты. Обо мне не беспокойтесь…»

Так перекликаются они, мой сын и брат, в ночной тишине. Их голоса сливаются, порой они как бы меняются местами в моем сознании. И не Витька, а Коля просит прислать орехи для белки. И не Коля, а Витька спит в блиндаже и выпускает снаряды по вражеским танкам. Коля делается моложе, а Витька старше. Я вдруг постигаю, что Колю сделала взрослым война и что то же самое было бы с Витькой… То же самое?!

Мне становится страшно. Я должна убедиться, что он дома, со мной. Что он жив!..

Я вхожу в его комнату и долго смотрю, не зажигая огня, как он спит, по привычке обняв подушку, словно боясь, что ее у него отнимут.

1976

Юноша с перчаткой

(Рассказ студентки)

– В чем ты пойдешь на свадьбу? – спрашивает мама.

– В белом платье, – отвечаю я.

Маме мой ответ кажется очень остроумным. Она вообще ценит мой юмор. Сейчас она занята – пришивает кольца к новым занавескам, но я знаю: сегодня же в телефонном разговоре с ее подругой Лерой будет фигурировать мамин вопрос и мой ответ. И всем своим друзьям и знакомым мама будет повторять одно и то же: «Я у Ленки спрашиваю: “В чем ты пойдешь на свадьбу?”, а она говорит: “В белом платье”».

И все, кто ценит мой юмор, будут смеяться, и только Зинаида, которая тоже ценит мой юмор, но только когда ей объяснят, в чем он заключается, спросит:

– Ну и что?

– Как «что»? – вспылит мама. – По-твоему, это не смешно?

– На свадьбу всегда надевают белое платье.

– Невеста, – подсказывает мама. – Невеста надевает белое платье.

– Вот именно, – говорит Зинаида. – Так что же тут смешного?

– То, что она идет на свадьбу к подруге, а не на свою свадьбу!..

В трубке молчание.

– Зачем ей надевать белое платье? Все решат, что она невеста.

– Она не наденет. Она пошутила.

– А, пошутила! – И, наконец, Зинаида смеется. – Ты так сразу бы и сказала.

Удивляюсь маминому терпению. Впрочем, они дружат с детства. Я как-то спросила:

– А если бы ты встретила Зинаиду сейчас? Ну, где-нибудь на курорте, допустим… Ты бы с ней подружилась?

Мама задумалась на минуту и сказала:

– Вряд ли… Но Зинаида тут ни при чем. Просто поздно уже заводить новых друзей, понимаешь?

И мама опять задумалась. Я знаю, о ком она думает. Обо мне. О том, что в мои девятнадцать у нее уже были ее Зинаида и Лера, и ее тихая Варя, и, главное, был ее Лешка, с которым она впервые поцеловалась, когда ей было пятнадцать лет…

Мама думает обо мне, потому что я еще ни с кем не целовалась и подруг у меня всего две, да и то – подруги ли это по строгому счету?

С Ниной мы учились в одном классе. Она тоже ценила мой юмор, ее даже выгоняли за это с урока: «Ермакова, смеяться будете за дверью». Теперь мы видимся редко: Нина в медицинском, а я в художественном. Она будет лечить людей, а я оформлять книги, рисовать плакаты. Мои плакаты тоже кажутся ей очень остроумными.

– Экстазно, – говорит она, разглядывая плакат «Лес – твой друг» или «Муха – твой враг». – Честное слово, экстазно…

Это у них на факультете высшая похвала. Потом она рассказывает о своих новостях, о том, что ей нравится анатомия, и о том, как некоторые боятся занятий в прозекторской. А я рассказываю о своих, о том, что скоро будет выставка курсовых работ и у меня отобрали три вещи – два плаката и рисунок. И о том, как один парень с моего курса переделал Козьму Пруткова: «Вы любите пастель?» – спросили раз ханжу. «Люблю, – он отвечал, – когда я в ней лежу…» Нина сразу начинает давиться от смеха и прыскать чаем, а я говорю: «Ермакова, смеяться будете за дверью».

И вдруг Нина звонит и приглашает меня на свадьбу. Я думала, она шутит. Она сказала, что ей никто не верит и что даже она сама еще не вполне поверила, но кольца они уже купили и белое платье уже заказано, его зовут Гера, рост метр восемьдесят два, черненький… Почему не говорила? А ты не спрашивала!.. Шют-ка! Я никому не говорила, так интересней… Свадьба в ресторане. У него очень много родственников…

– В чем ты пойдешь на свадьбу? – спрашивает мама.

– В белом платье, – отвечаю я. (Шютка, как говорит Нина. Я надену что-нибудь темненькое. Темненькое-кромненькое.)

Я еще никогда не была на свадьбе. Это первая моя свадьба. Верней, не моя, а Нинки. Все-таки интересно. Живет человек один, и ничего. А потом вдруг встречает кого-то и выходит замуж. Или женится. Мы с Нинкой об этом никогда не говорили. Это Юлька любит такие разговоры. Про любовь и всякое такое. Юлька тоже моя подруга. Наши матери дружат со студенческих лет. Юля – дочь тихой Вари. Мама зовет ее Варькой, а я тетей Варей, потому что знаю ее с детства. И Юльку я знаю с детства. Наши матери очень хотели, чтобы мы подружились. И чем больше они старались, тем хуже все получалось. Однажды Юлька меня даже укусила, – ей было тогда четыре года. И мне тоже. Я рыдала, мама говорила, что сделает мне прививку от бешенства, а тетя Варя обиделась. Они чуть не поссорились. И всякий раз, когда они хотели подружить нас, они ссорились.

А подружились мы сами по себе. Это случилось тем летом, когда Юлька приехала поступать в институт и недобрала полбалла. То есть балл у нее был полупроходной. Юлька поступала на филфак, на английское отделение, и срезалась на английском. Экзаменатор сказал, что у нее произношение почти что оксфордское, потому что она окает. И поставил Юльке четверку. И эта четверка решила все…

Вот тогда мы и подружились. Юлька пришла к нам, принесла бутылку вина и свечку. Мы погасили в кухне свет, зажгли свечку, и Юлька сказала свой тост:

– За пешеходов!

В первый раз Юлька произнесла этот тост в тот грустный вечер. И теперь, встречаясь, мы всегда зажигаем свечку и пьем за пешеходов. Это наш тост. Наш пароль. Тогда, в тот вечер, Юлька сказала, что мир делится на пассажиров и пешеходов. Пассажиры – это те, которых везут и которым везет. А пешеход надеется только на себя самого. Пусть его сечет дождь, слепит пурга, ветер сшибает с ног – он шагает своей дорогой, не сворачивая, и верит в свою звезду…

Теперь Юлька уже студентка – она поступила в этом году на филфак с английским, добилась своего. Но, встречаясь, мы всегда пьем за пешеходов. И говорим о жизни. Нина хочет, чтобы я ее веселила, а Юлька – чтобы я ее слушала. Между собой Юлька и Нина незнакомы, и мне даже трудно представить себе, что бы мы делали, собравшись втроем.

Последние часы у нас в институте был рисунок. Вот уже скоро месяц, как мы рисуем этого натурщика. В нашем рисовальном классе прохладно. Натурщик – его зовут Сережа – сидит на высоком табурете в позе врубелевского Демона, со всех сторон его обогревают рефлекторы. Господи, как он мне надоел!.. А до него была толстая Ната. Когда мы писали ее – в том месяце у нас была живопись, – она рассказывала анекдоты, в которых участниками были великие люди: «Пушкин, Лермонтов и Толстой играли в прятки…»

В конце первого часа я сказала, что уйду раньше, потому что у меня сегодня свадьба. Все были потрясены и уставились на меня. А Сережа чуть не свалился со своего насеста. И тогда я успокоила всех, уточнив, что замуж выхожу не я, а моя подруга. И все вздохнули облегченно. А может быть, это мне показалось.

Родителей дома не было. Я быстро собралась и покатила. Мне надо было еще заехать на рынок за цветами. Рынок близко от нас, две остановки на трамвае. Когда есть время, я хожу туда пешком. Я не люблю трамвай. Есть в нем какой-то архаизм. И лица у его пассажиров не такие, как у тех, кто ездит в метро. Даже трудно поверить, что это одни и те же люди. Я смотрюсь в темное стекло, и мне кажется, это не я, а кто-то другой. Портрет комсомолки тридцатых годов. Берет, куртка с поднятым воротником, сумка на длинном ремешке. В сумке два чешских бокала для вина – мой подарок. И почему это жениха и невесту называют молодыми?..

На рынке много цветов. Цветочный ряд похож на перрон. Продавцы поднимают букеты над головой, машут ими, что-то выкрикивают. Как будто пришли встречать поезд, и вот он уже подходит…

В ресторане надо быть ровно в шесть. Конец ноября, и на улице уже совсем темно. С неба сыплется что-то мелкое, не то снег, не то дождь. На мой красный берет, на мою синюю курточку, на мои белые гладиолусы. А вот и гостиница, и швейцар в дверях. В швейцаре, в самом этом слове, тоже есть что-то старомодное. Вот у нас в институте вахтер, дядя Петя, – это совсем другое. А швейцар – важная фигура. Вот возьмет сейчас и не пустит. Он косится на мой берет и курточку, но гладиолусы выручают меня. У них такой торжественный, свадебный вид.

– Опаздываете, – говорит швейцар и придерживает тяжелую дверь. – Уже «горько» кричали!..

Какие-то люди, совсем незнакомые, наверно родственники Геры, торопят меня: «Скорей! Скорей! Садитесь справа от невесты. Она для вас место бережет».

Столы стоят в несколько рядов, и гости уже пьют и едят. Я пробираюсь со своими гладиолусами к самому главному столу. Он поставлен так, чтобы все могли видеть жениха и невесту. Я смотрю на Нину и почти не узнаю ее в длинном белом платье и белой вуали. Я протягиваю ей цветы, и мне вдруг кажется, что и Нина не узнает меня. Но это только кажется. Она целует меня и говорит:

– А это мой Гера…

Гера улыбается мне снисходительно и тут же забывает обо мне. И Нина забывает обо мне. Кто-то просит наполнить бокалы и произносит речь. Потом берет слово какая-то женщина, и все опять наполняют бокалы, а женщина вдруг начинает плакать, и все ждут, что она наконец скажет свое слово, но она все плачет и плачет, и уже кое-кто из гостей тоже достает платки и вытирает глаза. И тут вскакивает военный и просит всех осушить бокалы за здоровье матери, воспитавшей такого прекрасного сына.

– Пусть эти слезы будут как дождь в дорогу, – говорит он.

И женщина перестает плакать, и чокается со всеми, и улыбается чуть снисходительно, как ее Гера. Потом встает отец Нины. Я его мало видела, приходя к Нине домой, – он часто ездит в командировки. Он юрист и написал книгу о методах перевоспитания малолетних преступников. Я как-то спросила Нину, применял ли он эти свои методы к ней, и она чуть не умерла от смеха, тем более что смеяться было нельзя – шел урок химии. «Ермакова, смеяться будете за дверью». Она очень ценила мой юмор.

Отец Нины говорил долго. Он говорил о советской семье как ячейке общества, о моральном кодексе и законах общежития. Все притихли и пригорюнились. Было похоже, что он выступает не на свадьбе, а в зале суда. Как будто Нина и Гера хотят разводиться, а он уговаривает их не разрушать молодую семью как ячейку общества…

Я огляделась. Люди за столами все были немолодые и незнакомые. Мама Нины ходила вдоль столов, следя за порядком, и командовала официантами. В соседнем зале играл оркестр, и кто хотел танцевать, шли туда. Ушли и Нина с Герой. Когда они поднялись и Гера повел ее, обняв за талию, она вдруг обернулась ко мне и виновато сказала:

– Бедная Ленка! Тебе скучно?..

На пальце у нее было золотое кольцо. Я увидела его только сейчас и как будто снова вспомнила, зачем я здесь. Пожилой толстый дядька пригласил меня танцевать. Мне очень не хотелось идти с ним, но я подумала, что он обидится, и пошла. Танцевал он как-то странно – два шага вперед и шаг вбок. Как шахматный конь. Я в шахматы не играю, но мне вспомнился анекдот, как кто-то проиграл партию, сделав неправильный ход конем, и сошел с ума от огорчения. С тех пор он так и ходил по улице – два шага вперед и шаг вбок.

Я вспомнила это, и мне стало смешно.

– Вы родственник Геры? – спросила я.

– Я его дядя, – сказал он и сделал два шага вперед и шаг вбок. – И не простой дядя, а троюродный! А вы подруга Ниночки, верно? И не просто подруга, а лучшая! Судя по тому, что вы сидите по правую руку невесты… (Два шага вперед, шаг вбок.) Вот мы и познакомились! Ваша подруга просто прелесть! Везет же некоторым! Я считаю, что нашему оболтусу здорово повезло! (Два шага вперед, шаг вбок.) А вы как считаете? Повезло вашей подруге? А что! Герка представительный парень! Конечно, молод еще, ветер в голове. Но все от жены зависит, я так считаю…

Но тут оркестр умолк, и троюродный дядя отвел меня на мое место за главным столом. Нина и Гера еще не вернулись. Они обходили гостей, принимая поздравления, а я смотрела на два пустых стула рядом, и у меня на душе было пусто, и хотелось скорей домой. На столах еще было много всякой еды, а официанты уже несли что-то новое.

Одеты они были строго, в черное. Рядом с невестой каждый из них мог сойти за жениха. И лица у некоторых были приятные. Один был немного похож на молодого Ван Гога…

Я хотела уйти незаметно, но мама Нины поймала меня в дверях. И долго еще звучало в моих ушах:

– Ты куда? Еще кофе будет! И мороженое! Еще веселиться будем!..

– Ну, как свадьба?

Мама и папа пьют на кухне чай. Мама сидит лицом ко мне, а папа спиной. Мое место посередине, между ними. Я снимаю свой красный берет и синюю курточку, надеваю домашние тапочки. И мамино лицо и спина папы одинаково ждут моего ответа.

– Прекрасная свадьба, – говорю я. – Замечательная свадьба. Великолепная свадьба. Вы удовлетворены?

– Вполне, – говорит папа.

– Подробности будут? – спрашивает мама.

– Будут, – говорю я и наливаю чай в свою чашку. – Там один официант был здорово похож на молодого Ван Гога.

– А как жених?

– Жених в порядке, – говорю я и бросаю в чай сахар. – И дядя в порядке.

– Какой еще дядя?

– Троюродный… Папа, как ходит шахматный конь? – они смотрят на меня ожидающе, что я еще выкину? А я ничего не хочу выкидывать. Просто мне скучно и хочется спать.

– Дорогие родители! – говорю я. – Это была прекрасная, великолепная, замечательная свадьба, но у меня такой свадьбы не будет! Ни за что! Ясно вам?

– Ну, по-моему, у нас еще есть время это обсудить, – говорит мама.

Они остаются в кухне, я ухожу к себе. У меня есть своя комната. Она не совсем моя, потому что здесь стоит общий платяной шкаф и, кроме дивана, на котором я сплю, есть еще кушетка, на которой спят приезжие гостьи. Здесь мой стол, заляпанный тушью, папки с рисунками и плакатами, холст на картоне и холст на подрамнике, бутылки с резиновым клеем, разбавителем – пиненом, ластики, карандаши разной мягкости и кисти. Это мое хозяйство, тут никто, кроме меня, не разберется. Как-то после ремонта маме пришло в голову украсить стены в этой комнате моими рисунками. Это было давно, года три назад. Я еще училась в школе. Теперь из тех старых работ на стене уцелела одна пастель: старуха с маленькими глазками и кривым лицом, в котором нет ни одной правильной черты. Я ее придумала, но она получилась такая живая, как будто я знаю ее тысячу лет. Как будто она наша родственница.

– Недоставало нам только такой родственницы, – сказала мама. Она не хотела вешать ее на стену. – Неужели тебе приятно будет каждый день видеть это лицо? Было бы что-то красивое…

– В уродстве есть своя красота, – сказала я. И вопрос был решен.

На другой день в телефонном разговоре с ее подругой Лерой фигурировал, конечно, мамин вопрос и мой ответ как образец остроумия. А я совсем не собиралась шутить. Неправильные лица больше привлекают меня. В них ярче выражена индивидуальность. А ведь каждый человек не хочет быть в точности похож на другого. В нашем классе учились близнецы, две девочки. Они одевались по-разному и по-разному заплетали косы. Они очень обижались, когда их путали.

Странно, я совсем забыла уже, что была на свадьбе. Я забыла о ней, как забывают плохой кинофильм. Какой-нибудь час пройдет, а ты уже ничего не помнишь. Нет, свадьба – это что-то совсем другое… Вот у моих родителей была свадьба! Они были студентами и праздновали у себя в общежитии, и на стенах висели плакаты: «Жена да убоится мужа своего» и еще в таком же духе. Они пели песни, и бродили всю ночь по Москве, и встречали рассвет, а утром мама пошла сдавать экзамен, и старик профессор сказал ей: «Голубушка, ясно, как апельсин, что вы ничего не знаете».

– И все равно, – говорит мама, – я была такая счастливая!..

Завтра мне позвонит Нина и спросит:

– Ты почему сбежала?

Придется что-нибудь придумать. Какое-нибудь задание. По шрифтам хотя бы. Не все ли равно? Ведь Нина позвонит не затем, чтобы узнать, почему я сбежала.

– Ну как тебе все? – спросит она. – Как свадьба?

– Экстазно, – скажу я.

– А как тебе мой Гера?

– Он прекрасен, – скажу я. – И его дядя прекрасен.

– Какой дядя?

– Троюродный… Два шага вперед и шаг вбок. Он считает, что оболтусу здорово повезло…

Нет, я ничего не скажу, а она ни о чем не спросит. Прежняя Нина позвонила бы и спросила, а эта не спросит. Снисходительный Гера будет теперь всегда рядом с ней. И в гости ко мне они будут приходить вдвоем, и я буду поить их чаем, и мы будем говорить о медицине и о живописи, и Гера будет снисходительно улыбаться там, где прежняя Нина умирала от смеха, – ведь он не обязан ценить мой юмор. И будет снисходительно разглядывать мои новые работы…

И я вдруг понимаю, что эта свадьба внесет перемены не только в жизнь Нины, но и в мою жизнь. Пусть мы виделись редко, но все же мы были подруги…

Так думаю я, и мне почему-то хочется плакать. У меня такое чувство, как будто Нина уехала в другой город, далеко-далеко от меня…

Если рассмотреть наш курс под микроскопом, как живую клетку, будет видно, что у него два ядра – Компания и Общага. Остальное – Протоплазма.

В Компанию я почему-то не вошла. Может быть, потому, что я не курю, а они все курят. А может быть, просто не каждый человек создан для компании. Мне кажется, я для компании не создана. Мне подходит какой-то другой вид дружбы.

О дружбе лучше всего сказал Экзюпери. Друг – это тот, сказал он, кто имеет на тебя права. Тот, кто может в любое время дня и ночи постучать в твою дверь и сказать: «Ты мне нужен!» Да, именно так сказано у него. Друг – это тот, кому нужен ты.

Такого друга на нашем курсе у меня нет. В Компанию я не вошла. Общага объединяет тех, кто живет в общежитии. Я осталась в Протоплазме, между Компанией и Общагой. У меня со всеми хорошие отношения. Но что такое «хорошие отношения»?

– Леночка, у меня пинен кончился…

– Ты на Матиссе была? А я еще не был…

– Ленка, пошли в буфет…

– Дай рублевку до завтра!..

– Мы в кино, взять на тебя?..

– Красивая работа… Не хочу тебя захваливать, но ты молоток.

А кто из них постучит ко мне в дверь ночью и скажет, что я нужна? Никто не постучит. Почему? Не знаю. Может быть, я сама виновата. Но ведь и у Юльки на курсе никого нет, и у Нины… По-моему, Нина и замуж вышла для того, чтобы кто-то был рядом. Юлька говорит, что сейчас мужа легче найти, чем настоящего друга. По-моему, она права.

Сегодня на лекции по истории искусств Валька Тарасов прислал мне записку: «Какая разница между Шартром и Сартром?» Я ему ответила: «Если вы сепелявите, то никакой». Мы с Валькой соревнуемся в остроумии. Это он тогда переделал Козьму Пруткова: «“Вы любите пастель?” – спросили раз ханжу…» Валька живет в общежитии. Родом он из Касимова. Есть, оказывается, такой город. До прошлого года я о нем ничего не знала.

– Интересно, на что похож Касимов? – спросила я у Вальки. Это было еще на первом курсе.

Валька посмотрел прищурясь на свой загрунтованный картон, где уже проступали контуры толстой Наты, – в те дни мы писали Нату, – и сказал:

– Касимов похож на Тананариве, – покосился на меня и добавил: – Столицу Мальгашской республики…

Вальке двадцать три года, он уже отслужил в армии. Он зовет меня Детка, потому что однажды высчитал, что когда его призвали в армию, я училась в шестом классе. Это открытие его потрясло.

Валька среднего роста, у него простое, открытое лицо, открытый взгляд. Он хорошо рисует, и главный его конек – графика. Маслом он пишет редко. Говорит, что не по карману. Конечно, ведь он живет на стипендию и еще иногда подрабатывает – оформляет какие-то стенды в праздники…

Как-то мы с Юлькой сидели вдвоем, глядя на горящую свечу, и вдруг она сказала:

– А теперь расскажи что-нибудь про Тарасова.

Я очень удивилась. И тогда Юлька сказала, что я каждый раз говорю про Тарасова.

– Ты думаешь, он мне нравится? Он совсем не в моем вкусе.

– А кто в твоем вкусе? – спросила Юлька, поправляя фитиль свечи.

И тогда я принесла из своей комнаты эту книгу и открыла страницу, которую знала на память. И Юлька увидела его задумчивое лицо, темные глаза под темными бровями, белое кружево вокруг мальчишеской шеи и нервные руки – той, что в перчатке, он держит другую перчатку, снятую с руки…

– Хороший мальчик, – сказала Юлька. Как будто я показала ей не портрет юноши, написанный Тицианом в тысяча пятьсот двадцатом году, а фотографию своего однокурсника.

Мы помолчали, разглядывая его.

– У него современное лицо, – сказала Юлька. – Даже трудно представить, что он жил четыреста пятьдесят лет тому назад…

Я смотрела через Юлькино плечо на своего «Юношу с перчаткой» – так называется этот портрет.

Я все о нем знала, как будто мы росли в одном дворе. Я знала, что он горд, вспыльчив, его легко обидеть. Он бывает груб, но умеет быть очень нежным, и если полюбит, то на всю жизнь…

– Есть такие стихи, – сказала я. – Не помню чьи. «А другое свое рожденье отложил до лучших дней». Это про меня… Интересно, я бы ему понравилась?

– Не знаю, – сказала Юлька и посмотрела на меня внимательно. – Может быть, он такой печальный потому, что вы разминулись в веках…

Разминулись в веках! Как это звучит, а?!

Наконец-то выпал снег, наступила настоящая зима. В нашем парке, возле института, живут белки. Они сменили свои шубки, из коричневых стали серыми. А я все еще хожу в осеннем, только надеваю под куртку толстый свитер. В куртке, брюках и ушанке я похожа на мальчика. Сегодня какой-то человек в метро решил меня воспитывать.

– Зима на дворе, – сказал он, – пора одежку-то сменить!..

– А разве приказ уже был? – спросила я. И, когда он уставился на меня, добавила: – О переходе на зимнюю форму одежды?..

Тут поезд остановился на станции «Проспект Маркса», и я сошла, не успев узнать, оценил ли он мой юмор.

Рисую. «Размяла» руку. Вчера рисовала в основном тушью. Сегодня воскресенье, и я решила писать натюрморт. Я расположилась в кухне. Писала натюрморт – три апельсина, яблоко и виноград на фоне зимнего окна. Я этот натюрморт не ставила, он сам стоит у нас на окне. Я выдавила из тюбиков масло и начала писать, когда в кухню заглянула мама:

– Два с половиной часа тебе хватит?

– Почему именно два с половиной? – спросила я. – А если три с половиной?

– Это не годится. В три мы будем обедать.

– Мамочка, не мешай, – говорю я. – У меня ответственный момент.

– И потом, к обеду придет Зинаида, а в шесть ей надо уже уйти, – говорит мама. Сквозь стеклянную дверь кухни ей виден подоконник с матовым от мороза окном и мои фрукты.

– Между прочим, виноград я купила для Зины, – говорит мама. – Она его очень любит…

Я не отвечаю. У меня ответственный момент. Все зависит от того, как начать. По крайней мере, я так считаю. Вообще я не люблю писать натюрморты. Это не мое. Почему-то мне всегда вспоминается, как один наш заочник ответил на вопрос, что он любит писать больше всего.

– Продукты, – сказал он.

Теперь это ходит у нас как анекдот. «У натюрморта должен быть подтекст, – так говорит наш Акулинин. Он ведет у нас живопись. – Натюрморт – это образ человека, данный через предмет…»

Но вот входит мама и говорит, что Зинаида любит виноград, и я опять вспоминаю о продуктах. А что, если написать виноград так, чтобы в подтексте была Зинаида…

Я думаю об этой женщине. Они с мамой выросли в одном доме, потом их разлучила война, и встретились они уже взрослыми. Замуж Зинаида почему-то не вышла, хотя она вполне ничего и выглядит моложе мамы. Она любит рассказывать, что в нее все влюблены. Она единственная из маминых подруг, которая все говорит при мне. И мама не просит меня выйти из комнаты.

Когда я пишу, я не замечаю, как идет время. Звонок в дверь застает меня врасплох. Я слышу голоса в передней, кудахтанье Зинаиды, – она так смеется, как будто кудахчет. Мамино шиканье. Оно относится, конечно, не ко мне, не к моему натюрморту, а к папиной диссертации, которую он «двигает» по воскресеньям.

Надо свертываться. Я отступаю, насколько позволяют габариты нашей кухни. По цвету вроде неплохо. Надо бы фон еще прописать, но сейчас не дадут…

Я развинчиваю этюдник и тащу картон с натюрмортом к себе в комнату. Я поворачиваю его при этом так, чтобы мама и, главное, Зинаида его не увидели, – не люблю показывать неготовые вещи.

Пока я отмываю кисти и привожу в порядок свои руки, мама накрывает на стол, а Зинаида стоит у окна и щиплет виноградину за виноградиной.

Мы обедаем втроем, – папа что-то дописывает и просит, чтобы его не ждали. Я сижу на папином месте, спиной к двери, Зинаида на моем, а мама на своем. Впрочем, и Зинаида сидит на своем. Наши постоянные гости уже имеют привычное место за столом. И свои любимые блюда. Тетя Лера, когда собирается к нам, спрашивает: «А пирог с капустой будет?» Тихая Варя любит грибы. Зинаида любит все. Она живет одна и питается как придется. Готовить она не умеет, но очень любит давать кулинарные советы, вычитанные в каком-нибудь календаре. Вот и сейчас, узнав, что на второе будет курица, она спрашивает:

– А ты перед тем, как варить, ее связываешь?

– Нет, – говорит мама. – А зачем ее связывать? Чтобы не улетела?

– Она не может улететь, – отвечает Зинаида вполне серьезно, – потому что она уже потрошеная… У тебя есть нитки десятый номер? Потрошеную, готовую для варки курицу надо предварительно связать нитками – десятый номер…

– Учту, – говорит мама и подкладывает Зинаиде еще порцию.

Ест Зина быстро, торопливо, обжигаясь и как будто не замечая вкуса того, что ест. К этому приучила ее холостяцкая жизнь, забегаловки, буфеты, столовые. Такие, как она, с особенным смаком читают в книгах описания званых обедов и пиршеств и запоминают их, как стихи.

– А сейчас я научу тебя, как самой сделать красную икру, – говорит Зинаида, вдохновившись маминой покорностью. – Берешь два плавленых сырка, селедку и две вареных морковки…

Но тут появляется папа, и я, успев покончить со вторым, уступаю ему место. Папа в хорошем настроении, как всегда, когда удастся поработать. Он потирает руки и, осмотрев стол, замечает, что под такую закуску грех не выпить рюмку. И достает из холодильника водку, настоянную на корочках.

– Вы как хотите, – говорит он, – а мы с Зиночкой сейчас тяпнем!

Это юмор. Зинаида совсем не умеет пить. Она пьянеет от еды. Вот и сейчас она разрумянилась и как-то осоловела. От кулинарных советов она переходит к другой теме – о тех, что в нее влюблены. Она не стесняется ни меня, ни папы.

Как-то мама сказала, что все это детские истории, на уровне второклассников, – посмотрел, сказал, похвалил…

– На мне в тот день был синий костюм с красным шарфом… Лена, ты такое сочетание одобряешь? Я шарф брошкой закалываю. Вы эту брошку знаете, резьба по кости. Нет, Павлик, кость не слоновая. И не собачья, нет. Будешь перебивать, не узнаешь, что было дальше. Так вот, у нас в отделе сейчас жутко холодно, а рядом с моим столом батарея. И вот он подходит к моему столу, – надо было обсудить одну диаграмму, – и вдруг заявляет: «Я нашел самую теплую точку на земном шаре, полюс тепла, – и никуда отсюда не пойду!..» И что вы думаете? Перетаскивает свой стол впритир к моему! Я даже работать весь день не могла. Смотрю и ничего не соображаю… По-моему, это только повод! Я давно замечала, что он на меня поглядывает. Просто повод, чтобы ко мне пересесть, правда? Мне синий костюм очень идет, все говорят. И шарфик мне к лицу. У меня свой стиль в одежде, это очень важно, правда? Теперь топить стали лучше, посмотрим, пересядет он от меня или нет.

Она долго еще говорит в таком роде. А я иду к себе в комнату и разглядываю свой натюрморт. Он мне меньше нравится, чем прежде. А может, надо посмотреть на него завтра, свежим глазом?

Я недовольна собой и завидую папе, который хорошо поработал и может теперь беззаботно болтать с Зинаидой. Он не принимает ее всерьез, но ему, как и маме, не приходит в голову, что на Зинаиду жаль тратить время. А ведь я так часто слышу от него эту фразу по поводу какого-нибудь нового фильма или человека, с которым нужно встретиться…

Я знаю, почему папа терпелив к Зинаиде. У него не осталось друзей детства. Было три друга, а не осталось ни одного. Двое погибли на фронте, а третий уже после войны, в автомобильной катастрофе.

Поэтому маминых друзей детства он считает своими тоже. И Зинаиду, и Леру, и даже Лешку, с которым мама целовалась, когда ей было пятнадцать лет. Дядя Леша – так я его зову – геолог. Он живет на Севере и, когда приезжает в Москву в командировку, всегда приходит к нам. Или по дороге на Кавказ – он увлекается альпинизмом, у него даже есть звание мастера спорта. Он женат, и у него двое детей, но почему-то об этом он говорить не любит. Или не хочет. Когда он приходит, я беру у соседей гитару и прошу его спеть. Он здорово поет альпинистские песни…

Ты ушла, верны мне только горы,

О тебе они развеют грусть,

Если ж вдруг меня обманут горы,

Я в долину больше не вернусь.

И опять пойдет с тяжелой ношей

По горам спасательный отряд,

И тогда к тебе, моей хорошей,

Горестные письма полетят.

Подними тогда ты к небу взоры

И подумай: «Он любил меня,

Но еще сильней любил он горы

И рассвет несбывшегося дня…»

Он поет негромко, сосредоточенно, а я смотрю на его худощавое лицо с глубокими морщинами вдоль впалых щек, и мне хочется его написать вот таким, как он есть, – в сером свитере, с папироской в углу рта, с гитарой. Мне кажется, что он не очень счастлив и, когда поет про «рассвет несбывшегося дня», вспоминает юность и то, что мама не вышла за него замуж.

Когда он уходит, папа говорит маме:

– Что пригорюнилась? Прогадала? Теперь поняла, какой муж тебе нужен?..

– Если бы мне был нужен такой муж, – и мама смотрит на папу с вызовом, – он бы у меня был!

Конечно, все это шутка. Шютка, как сказала бы Инна. После свадьбы мы с ней еще не виделись – они с Герой сразу уехали в Ленинград. В институте им дали отпуск на пять дней. Теперь они уже давно в Москве, но я ей не звоню. Пусть она сама позвонит. Верней, пусть они позвонят…

– Покажи Зинаиде свои новые работы, – просит мама, входя ко мне.

– Ничего нового нет, – говорю я и загораживаю картон с непросохшим натюрмортом.

– Как это – нет? – говорит Зинаида. Она уже в шляпке. У нее всегда какая-нибудь нелепая шляпка на голове. Их делает ей знакомая шляпница, и Зинаида гордится, что такую ни на ком не увидишь. – Как это нет ничего нового? – говорит она и, не замечая натюрморт, тычет пальцем в безобразную старуху на стене. – А это?

– Как ты могла ее не видеть? – удивляется мама.

– Не знаю, не знаю… Леночка, кто это?

– Никто. Просто так…

– Ну, покажи еще что-нибудь…

Терпеть не могу показывать Зинаиде свои работы. Я знаю, что ей это неинтересно. Она ничего не понимает в живописи, никогда не была ни в одном музее, слыхала только про Репина, и потому, когда хочет меня похвалить, то говорит, что я пишу, как Репин…

В общем, ей неинтересно смотреть, а мне неинтересно показывать. Мы обе делаем это, чтобы доставить удовольствие маме… И сейчас я нехотя вытаскиваю летнюю акварель «Бочка под яблоней» и гуашь «Завтрак на траве». Я их сама давно не видела и теперь рассматриваю с любопытством, забыв про маму и Зинаиду. «Бочка под яблоней» мне сейчас не нравится. Хорошо в этой акварели лишь то, что она живо напомнила мне лето и утро на даче, такое ясное после дождя… А «Завтрак на траве» ничего. Мне нравится, как скомпоновано. Компоную я железно!

– Это что? – спрашивает Зинаида и тычет пальцем.

– Это «Бочка под яблоней», – говорит мама.

– Прекрасно, – говорит Зинаида.

И так всегда! Сначала – «что это?», а потом – «прекрасно!».

– А это «Завтрак на траве», – говорит мама голосом экскурсовода, – московский вариант… Это Ленка придумала. Шла как-то мимо стройки и увидела эту компанию. Женщины в платьях, а мужчины до пояса голые… Как тут не вспомнить Эдуарда Мане?

– Кого? – спрашивает Зинаида.

– Художник был такой. Его картина «Завтрак на траве» вызвала в свое время большой скандал. У него в картине мужчины были одеты, чуть ли не во фраках, а женщины совершенно нагие…

– У Ленки более жизненно, – говорит Зинаида.

Я не выдерживаю и выхожу из комнаты. Заглядываю к отцу. Он смотрит по телевизору хоккей.

– Какой счет? – спрашиваю я.

– Три – два, – говорит он, не оборачиваясь.

– В чью пользу?

Он не отвечает. Идет борьба за шайбу, и отец, подавшись вперед, ерзает на стуле, повторяя движения вратаря. Но вот шайба прижата к борту, и отец откидывается назад и облегченно вздыхает. Теперь можно взяться за мое воспитание.

– Прежде чем узнавать, какой счет, не мешало бы спросить, кто играет.

– А кто играет? – спрашиваю я и прислушиваюсь к кудахтанью за дверью, – кажется, Зинаида уходит…

– Не мешай! Видишь, ответственный момент…

– Зинаида уходит, – объявляет мама голосом дворецкого. Несмотря на «ответственный момент», папа спешит в коридор, чтобы подать ей пальто.

Я ухожу из дому рано утром, в темноте, и возвращаюсь, когда уже темно. Это самые короткие дни в году. Институт далеко от моего дома. Иногда я даже рада этому. Сколько всего увидишь по дороге!..

Я люблю утреннюю темную Москву, ярко освещенные газетные киоски, поднятые лица людей, едущих на встречном эскалаторе вверх. Почему-то у всех такое выражение, как будто они к чему-то прислушиваются. А в вагоне метро! Какое разнообразие лиц! Иногда увидишь такое лицо! И все это мимо, мимо… Хочешь взглянуть еще раз, запомнить, а там уже кто-то другой на его месте, и тоже по-своему интересно. Как тут не вспомнить наших близнецов, которые обижались, когда их путали? Каждый человек хочет быть единственным, неповторимым, и, по-моему, он имеет на это право! У природы достаточно изобразительных средств, и она вполне может не повторяться. Ведь все, что существует в одном экземпляре, кажется более ценным!..

Впрочем, я где-то читала, что у каждого живущего на земле есть свой двойник. Что-то вроде запасного игрока или дублера. Если ты не состоишься как личность, состоится он… По-моему, эта сказка годится для фантастического романа. Я не верю, что где-то есть мой двойник. Но если он все-таки существует, мне его только жаль…

Выйдя из метро, я пересаживаюсь в автобус и еще полчаса еду в автобусе. Тут всегда попадается кто-нибудь из наших. Из Компании или Протоплазмы, – Общага рядом с институтом.

В этот раз мне попадается Сурок. Так мы на курсе зовем Колю Суркова. Он очень смешной, длинный, с детским лицом и большими руками. Он тоже из Протоплазмы, как и я. Для Общаги он не подходит, потому что москвич, а в Компанию не вошел, хотя его и звали. Ему тоже девятнадцать лет, но он курит и вообще всячески доказывает, что он уже взрослый. Он обидчив и совсем не ценит мой юмор.

– И мой Сурок со мною, – говорю я, пробравшись к нему. И он тут же обижается.

– А потише нельзя? – говорит он и краснеет, потому что ему кажется, что все на нас смотрят. Ему всегда что-нибудь кажется.

– К семинару готовился? – спрашиваю я. Надо же о чем-то говорить.

– Готовился…

– На тебя вся надежда, – говорю я.

– Надейся на себя, – бурчит он и краснеет, потому что автобус резко кренится на повороте, и я хватаю его за локоть. Нечаянно, конечно.

Я тут же отпускаю его. Сурок прав, на него надеяться нельзя. Потому что он сам на себя не надеется. Все смотрит по сторонам. Пугливый такой Сурок. Нервный.

Мы выходим из автобуса и идем по аллее к институту. Идем парком. Утро пасмурное, тихое. Деревья в инее. Позади слышатся голоса – это нас нагоняет Компания.

– Ты обещал мне посидеть, – говорю я. – Придешь?

– Не знаю, – говорит он и оглядывается на голоса. – Скоро мой доклад, готовиться надо… Напиши кого-нибудь еще…

– Например?

– Хотя бы Тарасова, – говорит он и краснеет.

Кто-то сзади бросает в меня снежком. Я оборачиваюсь и вижу двух парней из Компании, модницу Риту в макси, из-под которого виднеется брючный костюм, и Вальку Тарасова.

– Привет, Детка, – говорит он мне и протягивает руку Сурку.

– Где ты ночевал? – спрашиваю я. – Не в общаге?

– Он ночевал у любовницы, – отвечает за Вальку один из парней, и все покатываются. Это главарь Компании по кличке Гранд. У него рыжие усики и бородка – предмет зависти и дискуссий.

– Понятно, – говорю я.

Но Гранд не унимается:

– И никогда не спрашивай у взрослого мужчины, где он ночевал, это неприлично…

– Я не знала, что у Вальки есть любовница.

– И у Вальки, и у меня, и у всех мужчин, достигших определенного возраста. У всех, кроме Коли Суркова. Не красней, Сурок, я же сказал, что к тебе это не имеет отношения!

Все покатываются, а бедный Сурок отрывается и идет впереди. Какой он нескладный, долговязый. Мне его почему-то жаль.

– Ладно, Гранд, – говорит Валька. – Кончай трепаться…

Ему тоже неприятен этот разговор. Как и мне. Как и Коле Суркову. Но Валька старше и лучше умеет владеть собой.

Семинар ведет женщина с глупым утиным лицом. Мы с Валькой прозвали ее «Дама просто неприятная», а историю искусств преподает «Дама неприятная во всех отношениях». Если первая просто зануда, то вторая еще режет на зачетах и лишает людей стипендии…

Я сидела на семинаре и думала о том, что хоть Гранд и трепался, но был по-своему прав. Надо подумать, а потом спрашивать. Что мне за дело, где ночевал Валька и есть у него любовница или нет…

В буфете он высмотрел меня и протянул деньги, попросил взять ему винегрет, кофе и конфету «Гулливер». Мы сели за один стол.

– Наша мадемуазель заболела, – говорит он. – А у вас будет английский? Я пробовал изучать, жуткое дело! Ты не боишься сломать язык?

– А ты не боишься сломать нос? – спрашиваю я, намекая на французское произношение. Валька смеется. Он ценит мой юмор. Я тоже ценю его юмор. Вот и все, что нас связывает.

– Я ушел из общаги, – говорит он вдруг. – Надо серьезно работать, Детка… Теперь у меня своя хата.

Я хочу спросить, что за хата, но вспоминаю урок Гранда и молчу.

– Отличная хата, – говорит Валька. – В высотном доме. Есть такая частушка: «Я живу в высотном доме, но в подвальном этаже…» Слыхала? Вот так и я…

Мы встаем из-за стола.

– Конфету забыл, – говорю я.

– Это тебе, – говорит Валька. – Я их не ем.

У него простое, открытое лицо. Взгляд с лукавинкой. Как жаль, что он не в моем вкусе!

Когда я выхожу из института, уже темнеет. В окнах горят огни, и воздух кажется синим. Я люблю сумерки. Они лишают предметы определенности, и все становится условным, как в театре. И наш парк в снегу, по которому я иду одна, совсем другой, чем была утром.

И люди в автобусе и в метро совсем другие. Они все о чем-то думают, и эта задумчивость придает всем лицам что-то общее. Может показаться, что все они думают об одном и том же. Но каждый думает о своем. Девушка с нарисованным лицом вспоминает чьи-то слова, старушка обдумывает, что сготовить на ужин, негр из университета Лумумбы скучает по какой-нибудь Тананариве, столице Мальгашской республики… А я думаю про Вальку Тарасова. От наших я уже знаю, что Валька устроился дворником в высотный дом…

Вечером папа с мамой уходят в гости, а я остаюсь одна в квартире. Они нечасто уходят, и мне даже нравится побыть одной. Я не люблю темноту – это у меня с детства, – поэтому первым делом зажигаю повсюду свет. Потом достаю свой проигрыватель и кручу пластинки. У меня есть свои любимые. «Романс» Шостаковича в исполнении ансамбля скрипачей, Вертинский и артисты цыганского театра. Я могу их слушать без конца. Маму это удивляет, а папу сердит. Сегодня их нет, и я могу делать что хочу. Я достаю свои работы и расставляю по всей квартире. Получается вроде выставки. Это выставка без зрителей, для меня одной…

Оказывается, я довольно много сделала за полгода! Есть несколько удачных портретов. Кажется, я начинаю понимать, почему мне не удаются натюрморты. Я все немного утрирую, и в портретах чувствуется юмор. Мое, авторское, отношение. А в натюрморте юмор, ирония невозможны. Ну как написать иронический апельсин?!

Мои размышления прервал телефонный звонок. Это Нина. Ей очень нужно со мной поговорить. Она звонит из автомата. Здесь, на углу.

– У тебя кто-то есть? – спрашивает она. – Честное слово, никого? Я в таком виде! А чей это голос?

– Вертинского, – говорю я. – Сейчас выключу…

Мне нравится эта песня, и я хочу ее дослушать. Свои работы я успела убрать и спрятать в папки, и ничто не напоминает о недавней выставке.

Над ро-зовым мо-рем

Вставала лу-на,

Во льду зеленела

Бутылка вина,

И плавно кружи-и-лись

Влюбленные па-а-ры…

Я кружусь по комнате, подпевая Вертинскому, и перед глазами отчетливо встает тот осенний вечер, и свадьба, и Нина в белом платье, и троюродный дядя, который танцевал, как шахматный конь…

Все же вспомнила про меня! Больше месяца прошло с тех пор! Хороша подруга! Сейчас я ей выдам!..

Но вот она входит, и едва я вижу ее знакомую пуховую шапочку и круглое, румяное с мороза лицо, как вся моя злость проходит.

Она в клетчатой юбке и красной шерстяной кофточке, такая привычная, своя девчонка.

– Ну, как ты живешь? – говорю я. – Есть хочешь? Ну, тогда чаю…

Это у меня мамино. Кто бы к нам ни пришел – сразу кормить. Мама говорит, что дала себе такой зарок в студенческие годы, после того, как в одном доме ее не догадались пригласить к столу. А время было послевоенное, трудное. Вот тогда мама и дала зарок, что из ее дома – если у нее будет когда-нибудь дом – никто не уйдет голодным.

Ужинать Нина не хочет. И чаю не хочет. Ну, так и быть, за компанию. Брось, давай какой есть! Ну, завари свежий, пожалуйста! Гера, между прочим, тоже любил хороший чай…

– Ты его отучила? – спрашиваю я. У меня ответственный момент – я насыпаю чай в сполоснутый кипятком чайник. Нина мне не отвечает. Обернувшись, я вижу, что она плачет, закрыв лицо ладонями.

– Я уже три дня живу у мамы, – говорит она сквозь слезы. – Мы поссорились…

– Насовсем? – Я просто не могу поверить, что это всерьез. Мне кажется, Нина сейчас засмеется и скажет: «Шютка!»

– Не знаю, – говорит Нина. – Если бы он хотел помириться…

Слезы бегут сквозь ее пальцы и падают на стол. Плачущую Нину я видела когда-то в школе, классе в седьмом. Тогда она плакала из-за двойки по алгебре, и мне не было жалко ее, а даже немного смешно. Теперь я смотрю на Нину, и мне самой хочется плакать. И я ненавижу Геру с его снисходительной улыбкой. Нет, первый мириться он не станет!

– Ну, и черт с ним! Плюнь на него.

Нина отнимает ладони от лица. Заплаканные глаза смотрят светло, удивленно.

– А ребенок? – говорит она.

– Какой ребенок?

– Наш, – говорит она, и в ее голубых глазах возникает подобие улыбки. – Разве я тебе не говорила? Врач говорит, что уже два месяца… Мы с Геркой давно, а свадьба это так, для родственников…

Новость, что Нина ждет ребенка, поразила меня гораздо больше, чем известие о ее свадьбе и о том, что они с Герой поссорились. Все отступило перед этой новостью.

Теперь я вижу, что Нина изменилась. Что-то новое появилось в ее лице. Какое-то другое выражение… Значительное и мягкое. Я пытаюсь представить себе Нину с ребенком на руках. Перед глазами встают все известные мне мадонны с младенцами: «Мадонна Литта», и «Мадонна Грандука», и «Мадонна Конестабиле» и «Мадонна с длинной шеей», и моя любимая «Мадонна с цветком»…

– Я хочу мальчика, – говорит Нина и улыбается. – Я уже имя придумала – Прохор, Прошка… Редкое, правда? Маме не нравится, а по-моему, здорово. В конце концов, это мое дело, как его назвать.

– А Гера какое хочет? – спрашиваю я.

– Гера… – говорит Нина и умолкает. Ее глаза опять наливаются слезами. – Гера вообще ничего не хочет… Никаких детей. Он на мотоцикл деньги копит, даже шлем уже купил… Представляешь? Мотоцикла еще нет, а шлем есть! Напялит и ходит по комнате, как дурак!

– «Мотоциклисты в белых шлемах, как дьяволы в ночных горшках», – говорю я.

– Это откуда? – спрашивает Нина.

– Вознесенский, – говорю я. – Андрей Вознесенский.

– Экстазно! – и Нина повторяет, запоминая: – «Как дьяволы в ночных горшках…»

Я люблю стихи Вознесенского. Я даже с родителями как-то поспорила из-за него. Папа сказал, что в стихах Вознесенского много пустозвонства и что они плохи даже с архитектурной точки зрения – неэкономны, разболтанны и с ненужными украшательствами. Папа намекал на то, что Андрей Вознесенский закончил архитектурный, где учились когда-то мои родители. Может быть, он не прощает Вознесенскому, что он изменил профессии.

– Единственно, чему повезло в этой истории, – заключил папа, – так это архитектуре!..

– Неизвестно, – сказала мама. – А если в нем погиб наш советский Корбюзье?.. Это поэт молодых, – сказала она, – а также тех, кто любит острые ощущения, цирк.

– Ты тоже любишь цирк.

– Но не в стихах!.. В стихах мне гораздо дороже мысль, чувство… «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Или это: «Задыхаясь, я крикнула: “Шутка все, что было, уйдешь – я умру”».

– Шютка, – поправила я, вспомнив Нину. И мама рассердилась. Она не любит, когда ее перебивают. Она не хотела продолжать, но я упросила ее. И тогда она досказала то, что думала по этому поводу. Она думала, что Вознесенский сам придет с годами к другим стихам.

– Знаешь, чем меня в юности потряс Пастернак? Мне было тогда, как тебе… «“Тише”, – крикнул кто-то, не вынесши тишины…» Это из «Лейтенанта Шмидта», когда его казнят…

Я люблю спорить с мамой. Верней, с мамой можно спорить. С отцом спорить опасно, – он слишком категоричен и не терпит иных мнений. Мне кажется, он совсем не стремится понять другого человека.

Нина ушла почти веселая. Я не удержалась и рассказала о троюродном дяде, который танцевал, как шахматный конь. Ну, она и покатилась! «Ермакова, смеяться будете за дверью!»

– Я не Ермакова, – сказала Нина. – Я Денисова.

Когда родители приходят из гостей, я уже лежу в постели. Я слышу щелканье ключа и недовольный голос папы:

– И, конечно, всюду свет!

И голос мамы:

– У нее кто-то был.

Это она увидела наши чашки на столе – я их забыла убрать. Я стучу в стенку, и мама заглядывает ко мне.

– Ты зайдешь? – спрашиваю я.

– Сейчас, – соглашается она. – Только переоденусь.

Каждый вечер перед сном мама заходит ко мне, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Я подвигаюсь, и она садится на краешек моего дивана.

Это час наших бесед. Иногда за целый день не удается сказать двух слов, – мама в своем Моспроекте, я в институте. Но даже в свободные дни, когда мы проводим вместе много времени, традиция остается в силе.

И теперь мама входит и садится возле меня. Она уже в тапочках и в халате. Бусы, которые она забыла снять, поблескивают в полутьме.

– Только недолго, – говорит она. – Пора спать…

С этих слов начинается всякий раз. И все же, опасаясь, что мама скоро уйдет, я беру ее за руку.

– У меня была Нина. Представляешь, у нее будет ребенок!

– Этого можно было ожидать, – говорит мама.

– Ей даже не надо брать академический, – говорю я. – Она сказала, что ребенок родится как раз после весенней сессии, через семь месяцев.

– Через семь? – Мама смеется. – Это что-то новое…

– Ты не так поняла, – говорю я. – Они с Герой уже давно, а свадьба была для родственников… Знаешь, как она хочет назвать сына? Прохор!

– А дочку? – спрашивает мама.

Об этом у нас разговора не было, и я не знаю, как Нина назовет дочку. Почему-то я тоже уверена, что у нее будет сын…

– Они хорошо живут? – спрашивает мама. – Ну, и слава богу!

У меня от мамы нет секретов. Может быть, потому, что у меня их нет вообще. Но чужие тайны я умею хранить. Нина просила никому не рассказывать, что они с Герой поссорились…

– А что у тебя? – спрашивает мама. – Новости есть?

В другое время я рассказала бы, как мы ехали в автобусе с Сурком, и про болтовню насчет любовниц, и про Вальку Тарасова: что он устроился дворником, чтобы иметь свою хату… Но после новостей Нины мои новости кажутся мне такими незначительными, мелкими.

– Нет никаких новостей, – говорю я. – Кроме той, что я собой недовольна.

– Ну, какая же это новость? Ты всегда собой недовольна. Наверное, это свойственно всем художникам.

– Я посмотрела сегодня свои работы, и мне мало что понравилось. И нового ничего нет!

– Надо больше работать, – говорит мама. – Летом ты много писала. А сейчас дни короткие, и занятия в институте. И потом, мне кажется, ты думаешь не о том.

– А о чем? – спрашиваю я и даже сажусь от неожиданности.

– Откуда я знаю? – говорит мама. – Может быть, о Тарасове.

Сговорились они все, что ли?!

– А с чего это я должна о нем думать? – говорю я.

– Он забавный. И, судя по твоим рассказам, ты ему нравишься.

– Мало ли что я могу рассказывать! Надо бы еще послушать его. И потом, он совсем не в моем вкусе. Ты ведь знаешь, кто в моем вкусе?

– Знаю, – говорит мама. – Юноша с перчаткой.

– Ну, так вот, – говорю я.

По еле уловимому движению я угадываю, что мама собирается встать и уйти, и я удерживаю ее за руку. В полутьме я не вижу ее лица, только бусы поблескивают. Это розовые сердолики, подарок папы.

– А там было весело? – спрашиваю я.

– Как всегда.

– Дядя Петя пел романсы?

– Пел.

– А баранья нога была?

– Была.

В доме у тети Леры всегда поют романсы и подают на ужин баранью ногу. У них нет детей, но есть собака, серый дог по имени Лорд.

– Теперь они смогут говорить, что в их семье были лорды, – сказала я как-то.

Я сказала об этом маме. И она тут же позвонила тете Лере и дяде Пете, – они очень ценят мой юмор.

Мама целует меня и поднимается, чтобы уйти. Теперь ее не удержишь. А мне совсем не хочется спать. На душе как-то пусто, тревожно.

– Подожди, – говорю я и ловлю подол ее халата. Я хватаюсь за него, как утопающий за соломинку. – Подожди! Так ты думаешь, я талантливая?

– Ты это знаешь сама, – говорит она.

– Мама, скажи: «Ты талантливая и напишешь еще много хороших вещей».

– Ты талантливая и напишешь еще много хороших вещей, – повторяет мама покорно. И добавляет от себя: – Если захочешь!

Я не вижу ее лица, но по голосу чувствую, что она улыбается.

Это тоже ритуал. Как наш разговор перед сном. Как нетерпеливый стук в стену, – на этот раз стучит папа, возмущенный тем, что я еще не сплю.

По вторникам у нас нет ни живописи, ни рисунка. Четыре часа тепепе – так сокращенно называем мы технологию полиграфического производства – и два часа полиграфматериалы. Этот предмет читает старик Шумский, автор учебника, который мы должны освоить. На вид он вполне безобидный – сухонький, маленький, седенький. Наверное, про таких сказано – «божий одуванчик». Кто бы мог подумать, что он гроза всех второкурсников. Говорят, на экзаменах он здорово сыплет.

Про него ходит анекдот, будто он сказал одной студентке: «Так и быть, я поставлю вам неуд, только ответьте еще на два вопроса».

Он объясняет нам свойства бумаги и красок. Сегодня он привел нам фразу, которая помогает запомнить расположение цветов в спектре: «Каждый охотник желает знать, где спят фазаны» – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Все обрадовались и принялись повторять это на все лады. И Шумский сказал, что главное в этой фразе не смысл, а порядок слов. Ибо смысл не пострадает, если сказать: «Каждый охотник хочет знать, где ночуют фазаны», – но спектр тут будет уже ни причем.

Наши успокоились, и старик Шумский давно говорил о другом, а я все думала про фазанов. И какие-то фламандские натюрморты виделись мне, с тусклым серебром на гобеленовой скатерти, атрибутами охоты и свисающей со стола битой птицей… Потом просто какие-то заросли, где трава по пояс и охотник, раздвигающий ее руками, как пловец, входящий в воду…

Все же интересно, где ночуют – в смысле спят (синий!) – фазаны?!

Потом были занятия по шрифту. Они проходили в нашей институтской типографии. Руководит ими наш декан. Мы осваиваем наборное дело. Всякие матрицы, морзаны, бабашки… Сегодня у нас задание – по наборному шрифту – обложки. Каждый набирал что хотел, – содержание здесь не играло роли, как в той фразе про фазанов. Валька Тарасов набрал на своей обложке «Мои встречи с Леонардо да Винчи», а Гранд на своей – «Искусство и я». Мне хотелось выдать Суркову за то, что он отказался позировать. И я набрала «Изучайте грызунов» и показала ему. Он посмотрел и пожал плечами. По-моему, он просто не понял, что это имеет к нему отношение.

Я не стала ему объяснять, что он грызун и что я все про него знаю. Я вычитала это в старинной книге. Она называется «Мир животных в изображениях, снятых и раскрашенных сходно с натурою». Эта книга издана в Санкт-Петербурге, в тысяча восемьсот девяносто втором году, и на ней есть надпись: «Дозволено цензурой». Про сурка там сказано, что это грызун с толстым телом и коротким хвостом. Что в диком состоянии эти умные животные пугливы и осторожны, но, будучи пойманы, вскоре становятся очень ручными.

Я даже удивилась – до чего точно! Вылитый Сурок! Правда, слова «с толстым телом и коротким хвостом» к нему не подходили, – наш Сурок длинный и тощий и к тому же отличник – хвоста у него ни разу не было!.. Но зато слова «пугливый и осторожный» прямо про него! И еще меня вдохновило сообщение о том, что, будучи пойманы, сурки становятся очень ручными. Я тогда же решила, что обязательно приручу Сурка. Но это мне пока не удается…

После занятий мы почти всем курсом поехали в Пушкинский музей. Кто-то сказал, что там открылась потрясающая выставка рисунков «От Дюрера до Пикассо». Ехали весело. Какой-то пассажир в автобусе спросил Гранда, зачем он отрастил бороду. Гранд очень учтиво ответил, что борода ему совершенно необходима: во-первых, она заменяет кашне, а во-вторых, ложась спать, он кладет ее поверх одеяла…

Когда подходили к музею и шли уже мимо елочек, я поскользнулась и чуть не хлопнулась, но кто-то подхватил меня. Это был Валька Тарасов.

– Ты что, Детка? – сказал он. – Вроде и выпили мало…

– Ну, как ты устроился? – спросила я.

– Приходи, посмотришь… Придешь?

– Когда?

– А вот снегу подвалит…

И он мне подмигнул. Только теперь я поняла, что он приглашает меня убирать снег. Я немного обиделась, но виду не подала.

– Лопату приносить? – спросила я.

– Не надо, – сказал Валька. – Инвентарем обеспечу.

Мы вошли в музей и поднялись по мраморной лестнице. Я очень люблю эти прохладные, тихие залы, Итальянский дворик с «Давидом» Микеланджело и еще двумя маленькими бронзовыми «Давидами» – Донателло и Верроккьо. Два эти скульптора соперничали между собой. Мне больше нравится «Давид» Донателло, такой симпатичный, в шляпе.

Но сейчас мы идем смотреть выставку рисунков. Они развешаны в верхней галерее. Да, выставка потрясающая! Особенно сильное впечатление на меня произвела «Мадонна с младенцем» Дюрера. Глядя на нее, я подумала про Нину и ее будущего Прошку… Уходя в тот вечер, она сказала, что ни за что не помирится первой. И спросила: «А ты бы помирилась?» Я вспомнила Геру, его снисходительную улыбку, и сказала, что нет, не помирилась бы. И Нина бросилась меня обнимать. Может, она для того и приходила, чтобы услышать этот ответ.

Выставка не очень большая. Мне запомнился «Мужской торс» Карпаччо, «Мальчик с собакой» Пикассо. Неплохие Тинторетто, Филиппо Липпи…

Когда мы выходим из музея, на улице уже стемнело, зажглись фонари. В их свете как дым курится мелкий снежок.

– Вот и снег, – говорю я Вальке Тарасову. Он идет рядом.

– Это не тот снег, Детка. – Звучит это как-то грустно.

И, чтобы развеселить его, я говорю:

– Между прочим, я нашла на карте Тананариве. Это на острове Мадагаскар…

Он смотрит на меня удивленно и тут же догадывается, о чем я.

– Осталось убедиться, что существует Касимов, – говорит он. – Хочешь, махнем?..

У меня чуть не вырвалось: «Когда?» Но я вовремя вспоминаю, как он пригласил меня в гости, «когда снегу подвалит».

– Пожалуй, я начну с Мадагаскара, – говорю я.

В метро мы расстаемся. Нам в разные стороны. Мой поезд приходит раньше, и я уезжаю, а Валька смотрит мне вслед. Он стоит в распахнутом пальто, крепко поставив ноги и спрятав руки в карманы. Стоит и улыбается. И чуть заметно подмигивает мне, так, чтобы этого никто не видел. Никто, кроме меня… У него хорошее лицо. Как жаль, что он не в моем вкусе!

Дома меня ждет новость – приезжает тетя Варя. Тихая Варя. Юлькина мама. Ей забронировали номер в гостинице, но она, как всегда, остановится у нас. Моя мама этому рада: ведь они подруги и приезд Вари для нее праздник. Я привожу в порядок свою комнату, убираю все лишнее со стола и с подоконника. Папки с рисунками, картон и подрамники я составляю таким образом, чтобы можно было пробраться к кушетке, – тетя Варя будет спать у меня. Я люблю, когда она приезжает. Люблю с ней разговаривать.

Это не то, что Зинаида. С тетей Варей почти так же интересно, как с Юлькой. Она у нас нарасхват, и маме приходится отбивать ее у нас с папой. Папе она говорит: «По-моему, сегодня по телевизору какой-то хоккей…»

Со мной ей проще. Она делает строгие глаза, а если я не реагирую, грозит мне: «Ну, погоди, придет твоя Юлька!..» Это действует безошибочно, и я выкатываюсь. В общем, все правильно. У них свои разговоры, у нас свои…

– Ну что, девочка? – говорит тетя Варя. – Как ты живешь?

Она спрашивает не из любезности. Ей действительно хочется знать, как я живу. Когда я только родилась и другие дарили пеленки, чепчики и погремушки, тетя Варя подарила пионерский галстук. Она романтик и любит делать подарки «со значением».

Она живет в небольшом городе, вблизи Волгограда. Однажды она прислала нам в подарок букет, собранный на Мамаевом кургане. На посылке, в том месте, где обычно указана цена, было написано: «Бесценный!». Этот букет и сейчас стоит у нас в комнате. Он совсем сухой, но все еще источает слабый запах степной полыни.

Тетя Варя тоже строитель. Моих родителей она называет теоретиками, потому что они проектируют, а она руководит строительством. Сейчас она строит город-спутник на Волге.

– Вы бы приехали, черти, – говорит она. – Вы такого и во сне не видели! У нас система ансамблей. Жилой ансамбль, культурно-просветительный, промышленный, бытовой…

– А ансамбль песни и пляски у вас есть? – спрашивает папа.

– У нас все есть, – говорит тетя Варя. – А что, хочешь записаться?

Она не обижается на папины шуточки и умеет дать сдачи.

Она берет листок бумаги, проводит несколько энергичных линий и ловко располагает среди них квадраты и прямоугольники… Мои «теоретики» слушают ее с некоторой завистью. У живого дела, по-моему, всегда есть какое-то преимущество перед теорией.

Потом мы обедаем все вместе. Тетя Варя любит грибы, и мы едим грибной борщ и мясо с грибной подливой. И они вспоминают студенческие годы, общежитие и тот студенческий бал, когда в моду вошли длинные платья, – тогда их только не называли «макси». У мамы не было такого платья, и Варя придумала замотать ее в отрез из синего шелка, который ей прислали из дому. И вот маму замотали в этот отрез, и получилось очень здорово, и мама весь вечер танцевала. И с папой тоже. Он был тогда просто Павлик из параллельной группы. Они впервые танцевали вместе, и он сказал: «Тебе идет это платье. Как называется такой фасон?» – «Японка», – сказала мама. В моде тогда был фасон «японка».

Они часто вспоминают эту историю и смеются и шумят, перебивая друг друга, и тетя Варя кричит:

– Ну-ка, налейте мне еще одну рюмку! Выпьем за меня! Если бы не мой отрез, не видать бы вам своего счастья!

Мы ждали к обеду Юльку, но она не пришла. Юлька позвонила и сказала, что никак не сможет вырваться сегодня, – завтра у них семинар по западной литературе.

Положив трубку, тетя Варя загрустила и притихла. Теперь к ней очень подходило прозвище «тихая Варя». Я смотрела на ее крутой лоб, на вьющиеся золотые колечки на висках. Такие лица хорошо лепить. Лоб, скулы, подбородок… Все говорит о сильном характере. Почему же так вышло, что тетя Варя одна? Отец Юльки тоже учился в архитектурном, и они дружили все вчетвером… Странно, что он никогда не бывает у нас.

– Юлька от меня отвыкла, – говорит тетя Варя. – Я чувствую…

– Кажется, по телевизору какой-то хоккей, – говорит мама.

Наступило время тихих бесед. Мы с отцом уходим в комнату. Отец шелестит газетой. Я беру с полки книгу. Сын Ренуара, известный французский кинорежиссер, написал о своем отце. Оказывается, Ренуар говорил, что работаешь больше всего тогда, когда ничего не делаешь.

Эта мысль мне понравилась. Тем более, что я эти дни ничего не делаю – просто живу, смотрю, дышу. И я недовольна собой. Может быть, недовольство собой – тоже работа?

Так мы сидим молча, слышен только шелест страниц, как в читальном зале.

– И ты тут? – вдруг говорит папа. Он делает вид, что только сейчас заметил меня. – А ты как сюда попала?

Папа благодушно настроен. Он всегда благодушно настроен, когда у нас гостит тетя Варя. В такие минуты с ним можно говорить, не боясь, что он сорвется. И даже спорить.

– Ну, как твой Кролик? – спрашивает он.

– Не Кролик, а Сурок.

– Ну, Сурок, – соглашается он. – Мама сказала, что ты его дрессируешь.

– Не дрессирую, а приручаю!

– Ну, пожалуйста, – соглашается папа. – Ничего не имею против…

Несколько минут проходит в молчании.

– Интересно, о чем они говорят? – спрашивает папа. – О чем говорят эти женщины? – он кивает в сторону кухни. – О какой-нибудь ерунде, – спорим?

– Что толку спорить, если нельзя подслушать?

– Почему нельзя?

– Некрасиво…

– Ты права, – соглашается отец. – Подслушивать некрасиво, и мы никогда не узнаем, о чем говорят эти женщины… Когда мы с матерью поженились, а вы с Юлькой только что родились, тетя Варя почему-то ночевала у нас. Я проснулся в три часа ночи и, не обнаружив твоей матери, а своей жены на ее законном месте, отправился ее искать. Они сидели за столом, друг против друга, совсем уже сонные, и что-то обсуждали… В то время я был молод, и ты еще не успела внушить мне, что подслушивать некрасиво. И я подслушал такой диалог: «Как жаль, что у нас обеих девчонки! Вот если бы у одной был парень, они бы могли потом пожениться…» Это говорила твоя мама. А тетя Варя ей отвечала: «А если бы он ее не полюбил? Или она его? Нет уж, пусть лучше будут девки!»

– Как звали мужа тети Вари? – спрашиваю я. – Виталий?..

Мой вопрос застигает отца врасплох. Он хмурится.

– Допустим.

– Юлька говорит, что он известный архитектор и живет в Москве.

– Мало ли кто живет в Москве, – говорит отец.

– А почему он не бывает у нас? Из-за тети Вари?

– Слушай, не впутывай меня в это дело! – говорит папа уже сердито.

Нет, я не буду его впутывать. Ведь это не мой секрет, а Юлькин. Чужие тайны я умею хранить. А своих у меня пока нет.

Недавно Юлька пришла ко мне, и мы, как всегда, зажгли свечу, и она горела, тихонько потрескивая и вздрагивая, – у нас всегда дует из окна при восточном ветре. Мы переговорили уже обо всем и спели наши любимые песенки из мульта «Бременские музыканты»:

Говорят, мы бяки-буки, —

Как выносит нас земля,

Дайте, что ли, карты в руки,

Погадать на короля.

Ой, ля-ля, ой, ля-ля,

Погадать на короля.

Эта песенка Атаманши, в мультфильме за нее поет Олег Анофриев. Там еще много есть хороших песен. И лирические, и кровожадные:

Мы раз-бобо-бобойники,

Разбойники, разбойники!

Пиф-паф – и вы покойники,

Покойники, покойники.

Мы уже обо всем переговорили и все перепели, и вдруг Юлька сказала:

– Знаешь, я позвонила ему… Узнала его телефон и позвонила. Он снял трубку. Я спросила: «Виталий Семенович, вам известно, что у вас есть дочь?» Он немного помолчал и сказал: «Да, мне это известно». И тогда я прямо спросила, хочет ли он меня видеть. Он записал мой адрес и сказал, что будет у меня через час. И ровно через час он был у меня. Он заехал за мной на своей машине, – я сказала, что живу в общежитии, – и повез меня в ресторан.

– Ты скажешь тете Варе? – спросила я.

– Когда-нибудь, – сказала Юлька. – Не сейчас. Мне надо разобраться самой…

Мне нравится на нее смотреть. У нее карие глаза и прямые русые волосы. Она подстригает их коротко, и это делает ее похожей на мальчишку. Ей очень идут свитера, ковбойки, брюки. Она небольшого роста и запросто могла бы играть мальчишек в детском театре.

В тот вечер мы не пили за «пешеходов». Может быть, Юлька не хотела обидеть своего отца, который ездит на «Волге»?..

Когда Юлька позвонила сегодня и сказала, что не сможет прийти, я подумала: наверное, она заранее условилась с отцом. И сейчас они сидят в ресторане или катаются по городу в его машине.

И мне стало обидно за тетю Варю.

Я не завела будильник, чтобы не разбудить нашу гостью, которая спала в моей комнате. Но условный рефлекс сработал, и я проснулась, как всегда, в половине седьмого. Открыв глаза, я увидела тетю Варю. В мамином купальном халате и полотенце, повязанном чалмой поверх бигуди, она смахивала не то на какого-то хана, не то на римского императора. Тетя Варя стояла скрестив руки и в который раз разглядывала мою безобразную старуху, висящую над диваном.

– Хотите, я вас нарисую? – спросила я.

– Нет уж, спасибо, – сказала она, смеясь. – Нарисуешь такую страхолюдину…

Мы разговариваем негромко, чтобы не разбудить маму и папу, – им вставать позже. Этот ранний час принадлежит только мне и тете Варе. Мы завтракаем вдвоем. Я ставлю чайник и жарю две яичницы. Я делаю все быстро, ловко и бесшумно, потому что привыкла делать это каждый день. Но сегодня особенно стараюсь, потому что у меня есть зритель. Тетя Варя уже одета и причесана. Светлые, как у Юльки, волосы кудрявятся колечками на висках, не закрывая крутого лба.

– Ну что, девочка? – говорит она. – Как ты живешь?

И я рассказываю ей про свою жизнь, про наших ребят и профессоров, про выставку рисунка в Пушкинском и про «капустник», который мы готовим к новогоднему вечеру. Мне дали маленькую, но опасную роль – сыграть Зеленскую – Даму неприятную во всех отношениях… Почему опасную? Надо проблеять голосом Зеленской: «Ничего у нас с вами не получится!» Говорят, у меня это здорово выходит.

Я «блею», и тетя Варя смеется. И я тоже смеюсь.

– И главное, мне в эту сессию ей сдавать, – говорю я. – Приду, а она мне: «Ничего у нас с вами не получится!..»

– У нас тоже были «капустники», – говорит тетя Варя. Она задумывается, и улыбка медленно сходит с ее лица. Сначала перестают улыбаться глаза, потом губы.

– Юлька бывает у вас? – спрашивает она. – Как она выглядит? Небось похудела? Я ей деньги посылаю, но боюсь, что она их откладывает. Я, когда студенткой была, всегда на что-нибудь откладывала. Ну, и бегала вечно голодная.

По пути в институт я думаю о Юльке. Вспоминаю ее слова. «Мне надо разобраться самой, – сказала тогда Юлька. – Чтобы понять, кто прав, надо выслушать другую сторону. Ведь я его совсем не знаю! В детстве нам говорят: это хороший человек, это плохой, – и мы обязаны верить…»

– Тебе он понравился? – спросила я.

– Не знаю, – сказала Юлька и помолчала. В эту минуту она была очень похожа на тетю Варю. – Во всяком случае, он личность…

Это она специально для меня так сказала, вспомнив наш семейный анекдот. Мама кому-то говорила, что личность – это сильный характер, ярко выраженная индивидуальность. И я пристала к ней с вопросом: «Мама, я личность? Я личность?..» Мне было тогда лет десять, и это осталось вроде семейного анекдота. Юльке он известен.

Возможно, он личность… Но во всем этом есть что-то оскорбительное для тети Вари. И даже для моих родителей, которые дружат с тетей Варей и не признают Юлькиного отца. Если тетя Варя неправа, – значит, и они неправы. Если он хороший, – значит, они плохие?!

А может быть, Юльке просто понравилось ходить в рестораны и кататься по городу на его машине? Чтобы найти оправдание своему предательству?.. Наверное, это слишком сильное слово – предательство. Но почему-то именно оно сейчас приходит мне в голову…

Первые часы у нас рисунок. Опять натурщик Сережа.

Только теперь он не сидит на высоком табурете в позе врубелевского Демона, а лежит в позе умирающего гладиатора. Эта постановка у нас в последний раз – так нам обещал Акулинин. Потом опять будет толстая Ната – «Пушкин, Лермонтов и Толстой играли в прятки…». Мы будем писать ее маслом и рисовать карандашом, углем и сангиной. И она до чертиков надоест нам, как сейчас надоел Сережа, этот апатичный малограмотный малый. Говорят, что, заполняя анкету, в графе «пол» он написал: паркетный…

Ничего не поделаешь! Трудно доставать натурщиков, хотя эта работа неплохо оплачивается. Натурщик зарабатывает восемь рублей в день. Восемь рублей за восемь часов полной неподвижности. Но теперь я знаю, что неподвижность – это тяжелый физический труд. Даже в пятиминутный перерыв Сережа успевает одеться и деловито носится по лестницам и коридорам института, чтобы разогнать кровь.

Сегодня Акулинин меня похвалил. Я работала и даже не заметила, как он подошел. И вдруг сзади его голос:

– Молодец, девочка!

Гранд – он рисовал поблизости – что-то хмыкнул.

Акулинин сказал ему:

– Она покрепче вас!

Гранд нашелся:

– Конечно, она спортом занимается!

Сурок слышал весь этот разговор. И Валька Тарасов тоже слышал. Мне это было приятно, – Акулинин редко кого-нибудь хвалит. И еще я была рада, что он выдал Гранду.

После рисунка была теория композиции. Ее ведет у нас заведующий кафедрой Бочаров. Это личность. Да, именно личность! Мы любим его лекции. Когда он говорит о чем-нибудь, впечатление всегда такое, что рассказывает об этом впервые и что это только что пришло ему в голову. В общем, его лекции больше похожи на беседу, после которой хочется работать по-новому и сделать что-то свое, прекрасное…

Он часто повторяет свою любимую фразу: «Много званых, но мало избранных».

В этот раз он говорил о типах виденья. Оказывается, виденье бывает четырех видов – обыденное, утилитарно-целевое, эстетическое и художественное. Обыденное – чтобы ни на что не наткнуться. Утилитарно-целевое – когда мы выискиваем какой-нибудь предмет или человека в толпе. Эстетическое – когда мы получаем удовольствие от того, что видим. Художественное виденье существует как повод к действию.

На обратном пути мне попался Сурок. У меня было хорошее настроение. Может быть, потому, что Акулинин похвалил мой рисунок.

– Коленька, – сказала я. – В моем виденье ты существуешь как повод к действию.

Он сделал вид, что меня не понял. Но на всякий случай смутился.

– Ты обещал мне посидеть после доклада, – говорю я. Хотя он вовсе не обещал мне позировать, а докладом просто отговаривался. – Посидишь? Я тебя напишу за один сеанс.

– Скоро сессия, – говорит Сурок и краснеет. – Напиши Гранда. Он красивый.

– У Гранда тоже сессия. И при чем тут красота? Красивых скучно писать.

– А меня не скучно? – спрашивает он и отворачивает лицо.

– Конечно, нет, – говорю я. – Ты такой смешной, долговязый, и руки у тебя большие… Я уже придумала, как тебя напишу. Это будет такой портрет! Он мне по ночам снится!

– Кто снится? – переспрашивает Сурок и краснеет. – Я, что ли?

– Портрет, а не ты, – говорю я. – Твой портрет…

Мы влезаем в автобус. Он набит битком. Сурок молчит, и я молчу. Он не любит разговаривать в автобусе, – ему кажется, что все нас слушают. И все на нас смотрят. Такой уж это зверь, Сурок – «пугливый и осторожный». Он стоит рядом со мной в тесном автобусе, и, задрав голову, я вижу над собой его острый подбородок. Он смотрит в окно поверх моей головы и вдруг краснеет. Просто так, сам по себе. От своих мыслей. Наверное, ему кажется, что я в него влюблена. Ему всегда что-нибудь кажется…

Не знаю, почему мне так хочется его написать. По-человечески мне больше нравится Валька Тарасов, но писать его совсем не интересно. Ни Гранда с его экзотической испанской бородкой, ни красивую Риту. Какая-то есть в этом загадка!

– Ну, значит, до воскресенья, – говорю я на прощанье. Я делаю вид, как будто мы обо всем договорились. Кажется, такая тактика самая правильная.

Идет снег. Ветра нет, и снег падает тихо, почти отвесно. На улице уже вечер, хотя на часах еще нет шести. Я люблю зиму. Зимнюю улицу, зимние дома, зимние деревья. И самое слово – зима. Оно такое белое, тихое. У меня есть много зимних пейзажей. Акварель с белилами. И просто акварель, а вместо белил – незакрашенная бумага… Снежинки щекочут мне лицо, я иду и улыбаюсь. И встречные улыбаются мне сквозь снег. Возможно, они думают, что у меня завтра свадьба…

Дверь мне открывает мама. Она сама вернулась только что, и растаявший снег еще блестит в ее волосах. Мы обедаем вдвоем, – у папы перевыборное собрание. Тетя Варя с Юлькой ушли в театр. Юлька позвонила и сказала, что у нее есть два билета в «Таганку».

Я вспоминаю о Юльке, и у меня портится настроение.

Мама спрашивает меня о новостях. В отличие от папы, который часто перебивает меня, говоря: «А конкретней?» – мама любит подробности. И я подробно рассказываю ей обо всем. О том, что было на лекциях, и о том, как Акулинин похвалил мой рисунок. И про то, как мы шли из института с Сурковым, и он почти согласился мне позировать.

Но думаю я все время про Юльку. И, словно угадав мои мысли, мама вдруг говорит:

– Варю беспокоит Юлька. Она находит, что девочка очень переменилась. Тебе что-нибудь известно?

– Вы это вчера обсуждали до поздней ночи? – спрашиваю я, чтобы протянуть время.

– И это тоже, – говорит мама и смотрит на меня пристально. Так она смотрит на меня всегда, когда хочет, чтобы я в чем-то созналась. Хотя бы в том, что разбила чашку. – Ты что-то знаешь, – говорит она.

– Даже если я что-то знаю, все равно не скажу. Потому что это не моя тайна.

– Значит, все-таки тайна существует, – говорит мама голосом следователя.

– Тайна есть у каждого человека, – говорю я. – У всех, кроме меня. Одна я тебе все рассказываю.

– Ну, то что ты рассказываешь!.. – говорит мама и умолкает. Я понимаю, почему она замолчала.

– Договаривай. Я не обижусь. Ты хотела сказать, что все мои истории, как у Зинаиды, на уровне второклассников, – посмотрел, сказал, похвалил. Никакой разницы!

– Зинаиде сорок, а тебе девятнадцать, – говорит мама.

Я убираю со стола посуду и ставлю в мойку. Пускаю горячую воду. Я сердита на маму за этот разговор. А может быть, я сердита на себя? Мне хочется рассказать обо всем маме, но я обещала молчать. Юлька мне этого никогда не простит.

– Ты должна понять меня правильно, – говорит мама. – Варя очень волнуется. Она сама когда-то чуть не погибла.

– Почему? – спрашиваю я, хотя уже поняла, что волнует маму и тетю Варю.

– Потому что с этим надо идти к врачу, а не к бабке, – говорит мама. – Но когда это все случилось, Варя была в таком отчаянье.

– Что случилось? – Я замираю, как охотник в засаде. «Каждый охотник желает знать, где спят фазаны».

Мама медлит с ответом. И я понимаю, что она в таком же затруднительном положении, как и я, потому что обещала молчать. Только она обещала тете Варе, а я Юльке. И тогда я решаюсь.

– Ты мне сейчас же все расскажешь, – говорю я. – Я должна это знать! Это необходимо! Ради Юльки и тети Вари!

И мама сдается. Она боится упустить время, когда Юльке еще можно помочь.

Так я узнаю про Юлькиного отца.

Он был славный малый, этот Виталий, весьма способный, хотя и без особого блеска. Они все дружили, и Варя была от него без ума. Такая любовь бывает раз в тысячу лет. И все было хорошо до той поры, пока не стало все плохо… Они сами не знают, как упустили его. Откуда взялись в нем эта самонадеянность, карьеризм, бесцеремонность!.. Однажды они сидели вчетвером в кафе, – в тот день давали стипендию, и они кутили. Взяли винегрет, сосиски и бутылку вина. И вдруг Виталий сказал: «Давайте спорить, что через четыре года я буду большим начальником!» Кто-то из них спросил: «Начальником чего?» Он сказал: «Неважно!» – и захохотал.

А потом случилась эта история. Это случилось уже в самом конце, после распределения. Виталий и Варя должны были ехать на Волгу, вместе. И вдруг Виталий пришел к Варе и сказал, что остается в Москве. Что его планы переменились. Архитектор, членкор, – тут он назвал известную всем фамилию, – оставляет его для работы в своей мастерской.

Сначала Варя обрадовалась. Бросилась его целовать. Она думала, что перемена планов касается их обоих. Да и могут ли у них быть разные планы? Ведь она ждет ребенка!

Но Виталий сказал, что она должна ехать одна. Что у него к ней самые теплые чувства, но надо мыслить масштабно. Конечно, он всегда будет хранить самые лучшие…

Она все еще не могла понять, о чем он толкует. Как же она поедет без него? Может быть, подождать, пока все решится?

И тогда он сказал:

– Все уже решилось… Я женюсь. Да, на его дочери. Не то, чтобы я ее очень любил…

Варя больше ничего не слышала. Ей казалось, что она потеряла дар речи и больше никогда не заговорит.

До нее донеслось:

– Я советовался с медиками… Ты еще можешь попытаться…

И тогда с Варей случилась истерика. Она побежала к какой-то бабке, и та дала ей снадобье. Этим снадобьем Варя отравилась, – ее с трудом спасли в больнице. К тому же оно ей не помогло. Так на свет появилась Юлька…

– И его никак не наказали? – говорю я.

– Мы наказали его, – говорит мама. – Мы сами. У него не осталось ни одного друга юности. Он жил в пустоте, и никто из наших ребят не подавал ему руки.

– Но это не помешало ему стать большим начальником, – говорю я.

Мама смотрит на меня вопросительно.

– Откуда ты это знаешь?

– От Юльки, – говорю я.

Приходит мой черед рассказывать. Но что-то еще мне надо узнать. Что-то важное… Очень важное…

– Почему вы это скрывали от нас? – говорю я. – От нас с Юлькой?

– Варя считает, что для Юльки так лучше, – говорит мама. – Она боится омрачить ее жизнь…

– А она не боится, что Юльке понравится ходить в рестораны и кататься по городу на машине?

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает мама.

– То, что на сегодняшний день Юльке грозит только это!

Снег все идет. За освещенным стеклом проносятся тени, они кажутся темными. Снег шуршит по стеклу. Должно быть, подул ветер, потому что свет от уличных фонарей колышется на потолке.

Я еще не сплю, когда возвращается папа. А за ним тетя Варя. Я слышу их голоса в передней. Они обсуждают снегопад, и спектакль в «Таганке», и планы на завтра, пока кто-то из них, вспомнив, что я уже сплю, не произносит: «Тссс!..»

А я не сплю. Я думаю о словах мамы: «Она боится омрачить ее жизнь…» Это о тете Варе и Юльке. Нет, человек должен знать правду! Почему-то считается, если отец герой – это воспитывает, а если он подлец – это только омрачает жизнь. Нет, это тоже воспитывает! И закаляет против подлости… Только надо знать правду!

Они втроем пьют чай, и до меня доносятся смех и голоса. Наверное, опять вспоминают что-нибудь из тех лет… Когда-нибудь и я буду вспоминать студенческие годы. Наши рисовальные классы, Сурка и Вальку Тарасова, «капустники» и зачеты…

Снег шел всю ночь и все утро. Движение транспорта было нарушено, и многие опоздали на первый час. А Валька Тарасов не пришел совсем.

И тогда меня осенило. Я нарисовала высотный дом, засыпанный снегом по самый шпиль, торчащую из-под снега лопату и полсапога. И под этим воззвание: «Все на помощь Тарасову!» Это воззвание я пустила по столам, и все начали ставить под ним свои подписи. Их набралось много, и были совсем неожиданные. Всех очень развеселило это мероприятие, и на переменах мы разрабатывали план, как построимся и будем рапортовать. Командиром мы выбрали Гранда. А может, он сам себя выбрал, потому что любит командовать. Перемешались Компания, Общага и Протоплазма. Был один дружный курс, как в те дни, летом, когда мы ездили на сенокос, в Пеструшково.

Ах, это Пеструшково, зеленый рай! Деревня в глубинке, пятьдесят домов, и все на одной улице. Мы жили в дощатом бараке, построенном для сезонников, вроде нас. Над входом красовалась карандашная надпись: «Здесь отбывали срок и жарили(сь) на одной сковороде шестнадцать мучеников из МАИ». Эту сковороду они завещали нам, мы с трудом отчистили ее от копоти.

Мы копнили сено с девяти до двенадцати, а потом с двух до шести. Зато после ужина – свобода! И мы кипятили чай на костре, и гуляли под луной от деревни к деревне… Тогда мне казалось, что мы подружились навек, но начались занятия, и наш курс опять распался на Компанию, Общагу и Протоплазму.

И сейчас, когда мы набились в автобус и Гранд, шокируя публику своей испанской бородкой, затеял перекличку, повеяло тем, летним. А снег все валил, и окна в автобусе были залеплены снегом. Все давно забыли, что это моя затея, и я была этому рада. И еще я была рада, что увижу Вальку Тарасова. Если его не засыпало снегом, как на моем рисунке… Издалека, с другого конца автобуса, сквозь шум и смех я слышу реплику Гранда: «Для любви, мадам, я слишком стар, а для дружбы слишком молод!..» Эту реплику он всегда пускает в ход, когда его пытаются воспитывать.

Высотный дом мы нашли легко, чего нельзя сказать о Тарасове. Нам сказали, что он на участке. Но участок был так велик, что Валька совсем затерялся. Горы снега высились во дворе высотного дома и вокруг него, хотя до шпиля было еще далеко. Среди снежных гор были прорыты тропинки к подъездам, словно кротовые ходы. Одна из таких тропинок привела нас к Вальке Тарасову. Он орудовал большой деревянной лопатой. Пальто на нем не было, только свитер и ушанка на затылке. Ему было жарко… И тогда мы построились, и Гранд гаркнул:

– Взво-од! Смирно!..

Валька поднял глаза и увидел нас. И, по-моему, он сразу увидел меня.

– Товарищ командующий! Подкрепление прибыло! – гаркнул Гранд.

– Вольно! – сказал Валька и засмеялся. Чувствовалось, что он рад и удивлен. – Работенка для вас найдется. Снегу у меня много, хватит на всех. Вот с лопатами дело хуже.

Он повел нас в подсобку и выдал орудия труда. Лопат действительно не хватило, и тогда мы решили, что будем меняться. Участок мы поделили, и работа закипела. Нам с красивой Ритой достался большой деревянный скребок с двумя рукоятками по концам. Это роскошное изобретение двадцатого века чем-то похоже на плуг. Может быть, тем, что у плуга тоже имеются рукоятки. На этом «плуге» мы пахали часа три или даже больше. И хотя нас иногда сменяли, мы вскоре поняли, почему Валька Тарасов был без пальто. Всем было жарко. И хотелось пить, как тогда, на сенокосе.

И наконец Гранд скомандовал отбой. Снегопад продолжался, но двор высотного дома выглядел теперь совсем иначе. Белые копны снега снова напомнили мне Пеструшково. Валька Тарасов сказал, что ночью придет техника и вывезет снег. Он затребовал три комбайна, но ему обещают только два.

Все стали расходиться. Но тут кто-то вспомнил про Валькину хату. И он повел нас к себе. Когда мы стали спускаться по ступенькам вниз, я вспомнила Валькину частушку: «Я живу в высотном доме, но в подвальном этаже…» Мы вошли и ахнули. Это была настоящая мастерская. По стенам висели Валькины работы, знакомые нам и совсем новые. Я знала, что Тарасов увлекается чеканкой, но только тут увидела, как здорово это выглядит на стене. И не просто на стене, а еще на черном обугленном дереве, которое служит фоном.

Здесь стояла раскладушка, застеленная тонким одеялом, как-то по-солдатски, стол и два стула. А на двери были нарисованы две скрещенные лопаты, перевитые похожим на змею шлангом.

– Это мой герб, – сказал Валька.

Он очень устал, но все же пошел нас проводить. Я сама не заметила, как все рассосались и мы остались с ним вдвоем.

– Слушай, а ты кумекаешь, – сказал он.

– Ты о чем? – я сделала вид, что не поняла.

– В общем, ты молодец… Я не умею благодарить, но я все оценил… И не вздумай меня разуверять, Детка.

Мы дошли до угла и остановились. Так мы стояли и смотрели друг на друга, и снежинки пролетали между нами. Вдруг он сказал:

– Слушай, я все хочу спросить… – И он глянул на мои ноги: – Ты какой носишь?..

– Тридцать пятый, – сказала я.

– Годится… Слушай, ты мне поможешь купить туфли? Завтра после лекций, лады?..

Я чуть не спросила: «Для кого?» – но вспомнила уроки Гранда и удержалась. Я даже вида не подала, но настроение у меня испортилось. И я впервые подумала: хорошо, что Валька не в моем вкусе.

Дома никого не было. На столике в передней лежала записка от тети Вари. Она писала: «Конфликты сняты, улетаю вечерним рейсом, ключи где всегда. Целую всех. Варя». И внизу приписка – для мамы: «Юлька мне все сказала…»

«Тем лучше», – подумала я. Все же мне было неприятно, что я открыла маме Юлькину тайну. Значит, это больше не тайна… Тем лучше.

Только теперь я почувствовала, как устала. У меня болели руки, ноги и почему-то шея. И щеки горели. Будь дома мама, она бы уже заставила меня измерить температуру. Но я знаю, что просто устала… Просто устала… «Я не умею благодарить!..» Все же интересно, для кого эти туфли?

Я вытаскиваю свой проигрыватель и ставлю «Романс» Шостаковича в исполнении ансамбля скрипачей. Музыкальная запись сделана в Риге, в Домском соборе, и на конверте пластинки изображен этот собор, знаменитый своим большим органом и акустикой. И еще там замечательные витражи.

Эту музыку я могу слушать без конца. Она успокаивает и в то же время волнует. Да, именно в ней чувствуется сдержанное волнение. Я достаю с полки книгу и открываю страницу, которую знаю на память. Вот он, мой «Юноша с перчаткой»!.. Как мне нравится его лицо.

Он чем-то огорчен, но пытается это скрыть из гордости. Один известный искусствовед сказал, что это Ромео, в котором уже угадывается Гамлет. А Юлька сказала, что мы разминулись в веках…

Поют скрипки, снег идет за окном, и мы оба молчим. Нам обоим грустно. Так грустно, как будто мы любили друг друга, а теперь расстаемся… Видел ли он когда-нибудь снег? Ведь он венецианец!

– По какому случаю бал? – спрашивает папа. – Гремит музыка… И, конечно, всюду свет!..

Я не слышала, как он вошел. Щелкают выключатели. Шуршит умолкнувшая пластинка. Я ставлю на полку книгу и думаю: для кого эти туфли?

Сразу после лекций Валька Тарасов подходит ко мне и говорит:

– Пошли?

И мы с ним едем в Дом обуви. Суббота, и народу везде полно. В торговом зале, на стеллажах, стоят образцы обуви, которая есть в продаже. Они стоят по размерам – одна туфля от каждой пары. Валька растерянно спрашивает:

– Ну, как тебе? Может, те, белые?

– Мне они не нравятся. И фасон уже не модный.

– А вон те, с пряжками? Они вроде ничего…

Что-то он не называет меня Деткой. Наверно, от неуверенности. Потому что здесь я опытней его. И тогда я говорю:

– Ты что, детка! Какие пряжки! И опять белые!..

Он ничего не замечает. Ему не до меня.

– Ей как раз белые нужно, – говорит он. – У меня есть сорок рублей. Я их отложил еще осенью, когда оформлял стенды.

– Понятно, – говорю я. – Двинулись отсюда!

Мы выходим на улицу, и Валька говорит:

– Подожди, я закурю.

Я смотрю на него и думаю: ничего странного нет. Все когда-нибудь женятся или выходят замуж. Вышла же Нина за своего Геру! А Валька в тысячу раз лучше! И ничего странного нет, что где-то в Тананариве – тире – Касимове его ждет девушка. И что Валька ее любит и еще осенью отложил деньги, чтобы купить к свадьбе самые лучшие туфли.

Белые туфли тридцать пятого размера…

Мы ходим из магазина в магазин. Нигде нет ничего подходящего. Несколько пар выглядели лучше, и я их даже примерила. Но одни, с бантиками, были велики, а другие, лодочки, жали. Валька уже совсем приуныл, когда мы забрели в тот маленький магазинчик. И я увидела их! Это были не туфли, а мечта. Я издали определила, что они будут в самый раз! Все же я примерила их. Сначала одну правую, потом левую тоже. И прошлась немного по коврику возле прилавка. Валька и продавщица смотрели на мои ноги. Валька сияя, а продавщица слегка скептически.

– Берем? – сказал Валька.

– Берем, – сказала я. Мне даже жалко было их снимать.

Валька пошел платить, – туфли стоили тридцать семь рублей.

– Замуж выходишь? – спросила продавщица.

Я кивнула.

– Я так и подумала, – сказала она. – Он тебя любит. Даже со стороны видно.

Подошел сияющий Валька, протянул чек.

– Красивые, правда? – спросил он, пока продавщица завязывала коробку.

– На таких ногах все будет красиво, – сказала она так же скептически. Ей было лет двадцать семь на вид, и что-то в ее жизни не ладилось.

Мы вышли на улицу. Валька шел, помахивая коробкой.

– Устала, Детка?

Теперь, когда дело было сделано, он снова вспомнил про меня. И снова я стала Деткой.

– Устала, – сказала я. И в самом деле я устала. Все мышцы гудели еще после вчерашнего.

– Взять мотор? – спросил он, и не успела я ответить, как он остановил свободное такси.

Шофер резко затормозил, и мы забрались в машину.

– Гулять так гулять, – сказал Валька. – Командуй, куда тебе…

Мы ехали по синим вечерним улицам, мигали елочные огни светофоров. Снег перестал, и все предметы обрели свою четкость. И профиль Вальки тоже четко вырисовывался на синеватом стекле.

Мы молчали, и я думала о словах продавщицы: «Он тебя любит. Даже со стороны видно». Интересно, что бы она сказала, узнав, что эти туфли не для меня?

Такси останавливается возле моего дома. На счетчике рубль семьдесят. Валька расплачивается, и мы выходим.

– Ехал бы, – говорю я.

– Зачем? – говорит он. – Я на метро.

Он смотрит на меня и подмигивает мне едва заметно. И вдруг спрашивает:

– Они тебе действительно нравятся?

– Нравятся, – говорю я.

И у меня мелькает мысль. Сейчас он протянет их мне и скажет: «Это тебе…» Как тогда в буфете конфету «Гулливер».

Но Валька салютует мне, подняв кулак, и уходит, помахивая коробкой.

Мама открывает дверь, едва я успеваю притронуться к звонку.

– Где ты была? Мы давно пообедали, уже беспокоимся… Ты о нас совсем не думаешь!

Как раз я всегда думаю. И предупреждаю, что задержусь. Но сейчас мама права, и мне стыдно, что я заставила их волноваться. Все из-за этих дурацких туфель!

Мама наливает мне фасолевого супу и садится напротив. Она любит смотреть, как я ем. Есть какая-то старинная картина – ребенок ест, а мать смотрит на него, подпершись рукой. Название этой картины – «Материнская радость»… В эти минуты мама всегда напоминает мне эту картину.

Я рассказываю ей про свой день, про то, как мы с Валькой мотались по обувным магазинам и как наконец нашли то, что надо.

У меня от мамы нет секретов. Может быть, потому, что у меня их нет вообще. И я рассказываю ей про то, как продавщица решила, что я выхожу замуж и что Валька меня любит: «Даже видно со стороны».

Мама смотрит на меня, подпершись рукой. Она смотрит изучающе. Она меня рассматривает…

– Мне тоже так казалось, – говорит она.

Слова продавщицы произвели на нее впечатление. И меня это смешит и злит одновременно.

– Да, всем так казалось, – говорю я. – Тебе, Юльке, продавщице! Всем, кроме нас с Валькой.

Я не люблю, когда мама меня рассматривает. Я знаю, что в это время она думает обо мне. О том, что в мои девятнадцать у нее были ее Зинаида и Лера, и ее тихая Варя, и, главное, был ее Лешка, с которым она впервые поцеловалась, когда ей было пятнадцать лет. Она думает обо мне, потому что я еще ни с кем не целовалась…

Ну и что же! Зато у меня есть Нина и Юлька! И мой Сурок со мною. В институте он не был с того дня, как мы ехали вместе в автобусе. Наверное, заболел. Я о нем совсем не вспоминала это время…

– Между прочим, тебе тут звонили, – говорит папа. – Во-первых, Нина. У нее изменился номер телефона.

– А во-вторых?

– Что-то я не вижу своей чашки, – говорит папа. Это его затея, чтобы у каждого было все свое – своя чашка, своя ложка, своя тарелка. Он любит порядок и любит воспитывать нас с мамой. Он ищет свою чашку и не торопится продолжать.

– А во-вторых? – говорю я опять.

– Вот она, – говорит папа. – Задвинули в самый угол! А во-вторых, этот… Суслик.

– Сурок, – говорю я. – Когда ты выучишь?..

– Какая разница, – говорит папа. – Суслик, Сурок… Кстати, бас у него, как у хорошего волка.

– Ну, и что он хотел? – спрашиваю я равнодушным голосом.

– Не знаю… Почему-то он счел нужным сообщить мне, что у него ангина.

– Понятно, – говорю я.

– Вот видишь, тебе все понятно, – говорит папа. Он удаляется вместе со своей чашкой к себе в комнату. Он идет «двигать» диссертацию.

В основе папиной диссертации лежит жилой комплекс. Как-то я сострила насчет «комплекса неполноценности», и папа обиделся. Он ценит мой юмор, но только в тех случаях, когда это не касается его самого.

Бедный Сурок! Значит, у него ангина!.. И в это воскресенье мне не придется писать его портрет. Однако, какой прогресс! Сурок звонит! Сурок предупреждает, что не сможет прийти… Видимо, он понял, что ему не отвертеться. Представляю, как он краснел и смущался, когда разговаривал с папой! Нет, я непременно его приручу.

А пока я испытываю какое-то облегчение. На душе у меня сумбур, и писать мне сейчас не хочется. Для работы нужна сосредоточенность на том, что делаешь. Только тогда может что-нибудь получиться.

Я беру «Литературные портреты» Моруа и пытаюсь читать, но даже чтение не идет в голову. Тут много интересных мыслей о писателях и вообще об искусстве. Например, он пишет, что у Греза все женские головки были мадемуазелью Бабюти – так звали ту, в которую он был влюблен, – «под его кистью даже Бонапарт приобретал женские черты и слегка походил на Бабюти». Это место мне так понравилось, что я его даже выписала в свою записную книжку. Я пишу в ней редко, от случая к случаю. В основном высказывания художников или стихи.

«Как уловить и как выразить, из чего создан этот прелестный рот, в котором столько бесконечного изящества? В нем всего только несколько мазков желтой краски и несколько штрихов синей». Это Ван Гог цитирует Шардена, и лучше, по-моему, не скажешь. Я только не люблю слово «мазок». Мне слышится в нем что-то врачебное. И хочется сказать: «Мазок не кладут, а берут! Из горла!..»

Сегодня я смотрю книгу и ничего не понимаю. Я думаю о Вальке, о нашем походе за туфлями. О том, как он спросил: «Они тебе действительно нравятся?» И в голове у меня мелькнуло, что он купил их для меня. Как ту конфету в буфете.

Я стараюсь представить себе его невесту. Почему-то она представляется мне черненькой. Наверное, потому, что я путаю Касимов и Тананариве. Она его ждет. Потому что она любит его. И однажды подруга ей говорит: «Знаешь, сколько в Москве девушек?!» И она решает не ждать, пока Валька кончит институт.

Интересно, какая у них будет свадьба? Неужели такая же, как у Нины? Вряд ли у них наберется столько родственников.

Валька будет стоять рядом со своей невестой. И когда все закричат: «Горько!» – они посмотрят друг на друга, и он подмигнет ей чуть заметно.

А потом они пойдут танцевать, и Валька увидит ее белые туфли и вспомнит тот день и меня…

Я набираю номер, который записал папа. Нина сама берет трубку. По ее оживленному и немного ненатуральному тону я догадываюсь, что Гера где-то поблизости от нее.

– Ты куда пропала? – говорит она.

– Это ты пропала, – говорю я.

– Ленка, я закрутилась. Сессию завалю, это точно! Какие-то мы с Герой неорганизованные… Сказать, чем мы сейчас занимаемся? Ты не поверишь! Разрабатываем план летней поездки! Карта на полу разостлана, а мы на четвереньках ползаем и карандашом отмечаем… Ну как?

– Экстазно, – говорю я. – На мотоцикле поедете?

– На мотоцикле… Как дьяволы в печных горшках.

– В ночных, – поправляю я.

– Я нарочно переделала. Чтобы Геру не травмировать! Он у меня такой стеснительный. Да, Герочка? – Она смеется ненатурально и добавляет: – Шютка!..

Присутствие Геры мешает нам говорить откровенно. И становится скучно. Я не знаю, о чем можно спросить, о чем нельзя. Мне хочется знать; выдержала ли Нина характер? Ведь она сказала, что ни за что не станет мириться первой.

– Как Прошка? – говорю я.

– А его не будет.

Она произносит это так просто и буднично. Как будто речь идет не о человеческой жизни, а о какой-то ерунде. Возможно, она не хочет, чтобы Гера догадался, о чем я спросила. А может быть, она уже привыкла к этой мысли.

Мне очень жаль Прошку. Я его так и видела на руках у Нины. Кудрявого и толстощекого, как те младенцы на руках у мадонн.

И опять они проходят перед моими глазами – «Мадонна Литта», и «Мадонна Грандука», и «Мадонна Конестабиле», и «Мадонна с длинной шеей», и моя любимая «Мадонна с цветком»…

Мне очень жаль Прошку! Ведь у него было имя! Поэтому, еще не родившись, он как будто уже существовал.

За окном светло и тихо. Даже в городе после снегопада наступает тишина. Конечно, не такая, как в поселке у бабушки. Там заборы зимой становятся низкими. И след кошки цепочкой тянется к забору и продолжается уже на улице. И тень от стога лежит на снегу в лунную ночь, и, выбившись, шевелятся с боков пряди сухого сена…

Я опять беру «Литературные портреты» и пытаюсь читать. «…Из-за своей любви безразличный к окружающему и находящий в нем очарование чего-то такого, что не составляя больше цели нашего волеустремления, видится нам само по себе, – является символом воплощенного художника, того совершенного зеркала…»

Я перечитываю эту фразу опять и опять и никак не могу с нее сдвинуться. И не могу понять, что тут кроется, хотя мне кажется, тут кроется что-то очень важное…

Никто мне сейчас так не нужен, как Юлька!

И Юлька появляется. Она приходит на другой день. Как всегда, неожиданно. Она входит и загадочно улыбается, ожидая бурного восторга. И я выдаю ей бурный восторг и тащу ее в кухню. Я вытаскиваю из холодильника все, что осталось от обеда, и мы пируем вдвоем, – Юлька не любит есть в одиночестве, и мне приходится обедать второй раз.

Я люблю ее угощать. Юлька ест и нахваливает:

– Ценный борщ! Ловкие огурчики!

«Ценно», «ловко» – это ее словечки.

Мы шумим и хохочем. А потом мы гасим свет и зажигаем свечку. Наступает время тихих разговоров. Юлька умеет быть громкой и тихой. Как тетя Варя…

Нам никто не мешает. Потрескивает, разгораясь, свеча. Я ни о чем не спрашиваю. Юлька не любит «наводящих вопросов».

– Я вчера у него была, – говорит Юлька. – В последний раз. Когда я сказала маме, что вижусь с отцом, она мне ничего не ответила. Она только посмотрела на меня… Мы сидели в театре, и в тот момент началось второе действие. По-моему, мама была рада, что нельзя разговаривать со мной. Она смотрела на сцену, но все время думала о моих словах. А когда мы оделись и вышли на улицу, она сказала: «Ну, что ж! Откровенность за откровенность…»

Юлька поправляет пламя свечи. Она поднимает глаза, и в каждом ее зрачке горит по маленькой свечке.

– Мама просила меня только об одном. Чтобы я задала ему вопрос, есть ли у него друзья юности? И вчера я задала ему этот вопрос.

Юлька опускает глаза и улыбается самой себе. Она очень похожа сейчас на тетю Варю. Только худенькую и молодую.

– Он сказал, что друзья юности нужны неудачникам. Потому что лучшее, что было в их жизни, – это пора надежд. Чем выше человек поднялся, сказал он, тем меньше у него друзей. И даже штат уменьшается. Он сказал: «Когда я руководил проектом, у меня в подчинении было множество людей. А теперь я в Главном управлении, и весь мой штат – шофер Петя, секретарша Люся и уборщица Маруся». И он захохотал. «У Пушкина были друзья юности, – возразила я. – По-твоему, он тоже бы неудачник?» – «В определенном смысле – несомненно». Так он сказал. И тогда мне стало очень обидно. За маму, за себя. И за тебя. За всех нас!

– И за Пушкина, – подсказываю я.

– И за Пушкина тоже, – говорит Юлька серьезно.

Наша свечка сгорела уже на треть. Сначала она была похожа на дорическую колонну. Потом, когда края оплыли, – на коринфскую.

– Юлька, выпьем за пешеходов! – говорю я.

Я достаю начатую бутылку и ставлю на стол два бокала. Это красное сухое вино «Эгри бикавер», что в переводе на русский означает «Бычья кровь». И черная голова быка на красной этикетке напоминает об Испании и корриде.

Мы чокаемся и пьем за пешеходов. За тех, кто надеется только на себя. Пусть его сечет дождь, слепит пурга, ветер сшибает с ног – он шагает своей дорогой и верит в свою звезду…

– Он тебе еще нравится? – спрашивает Юлька.

– Кто? – говорю я и думаю о Вальке.

– Твой юноша с перчаткой, – говорит она.

– А что? Он хороший мальчик, – говорю я. И думаю о Вальке.

– «…И разминулись мы в веках, встречаясь каждый день в подъезде», – декламирует Юлька.

– Это чье? – спрашиваю я.

– В нашей группе парень один стихи сочиняет, – говорит она.

Я уверена, что это сочинила Юлька. Когда-нибудь она сама сознается в этом. Когда захочет. Она не любит «наводящих вопросов».

– Ценный напиток! – говорит Юлька и смотрит бокал на свет…

И в эту минуту звонит телефон. Я беру трубку и слышу его голос. Почему-то я совсем не удивляюсь, хотя уже поздний час и он звонит мне впервые в жизни.

– Я тебя не разбудил? – говорит он. – Я на вокзале, до поезда еще четверть часа. Слушай, скажи старосте, чтобы меня не отмечал. У меня и так много пропущено.

– Скажу.

– Я все же решил туда махнуть, – говорит он. – Хотел послать с проводником, а потом решил – поеду! Все же такое бывает раз в жизни. В идеале, конечно!.. Они мне этого не простят.

– Кто не простит? – говорю я.

– Братишка мой, Толик. Ну, и конечно, его Светочка. Не говоря уже о матери. О нашей маме. У Светочки никого нет, она детдомовская. А брату скоро в армию. Вот он и хочет свадьбу сыграть и чтобы она к нам переехала и вместе с мамой его ждала.

– Понятно, – говорю я. Я стою так, что Юлька не видит моего лица. Это очень хорошо, что она не видит моего лица.

– Ну, Детка, я побежал. Я скоро вернусь. Ты тут не шали без меня. Лады?

– Ладно, – говорю я. – Желаю тебе хорошо провести…

– Кого провести? – перебивает он. Валька есть Валька!

Я кладу трубку и сажусь за стол. И допиваю свое вино.

– Ценный напиток! – говорю я словами Юльки. Она меня ни о чем не спрашивает. Она только поглядывает на меня, стараясь понять, что со мной происходит.

А со мной ничего не происходит! И лицо у меня самое обыкновенное. Просто мне сейчас очень весело. И, пожалуйста, никаких «наводящих вопросов»!

Я затягиваю песенку друзей из мульта «Бременские музыканты», и Юлька подхватывает. У нас ловко получается то место, где осел вставляет свое: «Йейейе-йейе!» Осла мы изображаем по очереди.

– Кто тебе звонил? – спрашивает мама, заглянув в дверь.

– Так… Ничего особенного…

И в самом деле, ничего особенного. Просто мне не хочется сейчас об этом рассказывать. Никому. Даже маме. Это будет пока моя тайна. Ведь тайна есть у каждого человека. И у меня тоже.

1972

Рассказы

Братец

В детстве его укусил заяц. Родители привели его в зоопарк, и он просунул палец сквозь проволочную сетку; должно быть, заяц подумал, что это морковка.

Он был маленький, кудрявый. Золотые – кольцами – локоны делали его похожим на ангела. Люди на улице умилялись. И я, когда вела его за руку, очень гордилась, что у меня такой брат. Слово двоюродный я тогда нарочно опускала.

Еще до его появления я учила жену моего дяди, красавицу, тоже с золотыми локонами, как надо рожать.

– Положи подушечку, ляг на нее вот так, – я показывала, как надо лечь – вниз лицом, – и быстренько встань! На подушечке будет ребеночек.

Мне было пять лет. Я считала, что дети рождаются из пупа, иначе зачем эта дырочка на животе?

Он родился в ночь под Новый год, и я его сразу полюбила. Мальчишки звали его Редиской. А иногда и я тоже. Хотя на редиску он был мало похож. Светленький, со стройными ножками. Он жил со своими родителями в полуквартале от нас. Позади их дома был фруктовый сад – большая редкость для нашего города, где за серыми домами лепились пыльные дворы, даже не дворы – задворки с помойками и кошачьим визгом. У них позади пятиэтажного дома был фруктовый сад – принадлежность бывшего домовладельца. Весной белый от цветущих вишен и яблонь – осенью жильцы делили между собой урожай, – сад этот был прекрасен. И в этом саду я гуляла со своим маленьким братом. Гуляя с ним, я призвана была оберегать его от всяких напастей. Но однажды мне это не удалось, кто-то из мальчишек случайно толкнул его, и он упал в лужу.

– А ты куда смотрела, большая дура? – грубо крикнула тетя, прибежав на его плач.

Конечно, она очень испугалась. Но все же это совсем не шло к ее золотым локонам. Я повернулась и молча ушла. С этого дня я перестала гулять у них в саду. И не скоро согласилась бывать в их доме. Как ни старалась тетя меня задобрить – и подарками и ласковыми словами.

Прошло много времени, пока я простила обиду, – добиться прощения у ребенка куда труднее, чем у взрослого.

Мой маленький брат тем временем рос. В его комнате стояла плетеная корзина с игрушками. Все они были поломаны. В этом, собственно, для него и состояла игра – разломать, заглянуть внутрь. Ломал он не только игрушки.

Однажды со стола дяди исчез будильник. Его искали везде, но не нашли. Вдруг кто-то услышал слабое тиканье. Оно доносилось из детской.

– Тс-с, – сказал дядя. – Слышите, он где-то тикает?

Мой шестилетний брат схватил дядю за руку.

– Это мое сердце тикает, – быстро сказал он, прижав дядину ладонь к своей груди.

Там у него действительно тикало, а будильник нашли на дне корзины с игрушками. Без стрелок, он продолжал упрямо стрекотать, как кузнечик в летнем сарае.

Потом начались опыты более сложные. С серной кислотой, карбидом. Ему обожгло брови – он варил в кастрюльке какую-то смесь, которую сам таинственно называл адской. Он мог бы ослепнуть, если бы не очки, которые он начал носить очень рано.

Его мир состоял из проволоки, гаек, катушек, винтиков, шурупов. По утрам он все еще завтракал манной кашей и каждую столовую ложку посыпал сахаром из чайной ложечки – так приучила его мать. Но он уже становился мужчиной. И вскоре стал презирать мир воздушных замков и фантазий. Мой мир.

Он стал расти и быстро догнал меня, и перегнал. И я уже не знала, о чем он думает там, у себя наверху, когда нам приходилось идти рядом.

– Дорогая моя сестрица, – говорил он, иронически улыбаясь.

Он любил спор ради спора. Я злилась, и его это забавляло. Впрочем, в какую-то минуту он вдруг начинал смеяться своим странным смехом, по звуку похожим на плач. Обнимал меня за плечи и заявлял, что пошутил, что сказал совсем не в том смысле, что я не так его поняла.

Как-то незаметно он сделался юношей. Красивым уже другой, мужской красотой. Рослый, с резковатым ртом и длинными сильными ногами. С пронзительными серыми глазами за стеклами очков. С ужасным почерком, как если бы пишущий сидел на скачущей галопом лошади.

Иногда я приезжала к ним погостить. Они жили уже в другом городе, в большой профессорской квартире. И мой братец – теперь я называла его так – нехотя уступал мне свою комнату и переселялся к отцу в кабинет. Его комната, как и в детстве, была завалена проволокой, катушками, гайками. Прибавились детали, имевшие отношение к мотоциклу, а позже к автомашине.

– У него отличная реакция, – говорил о нем отец, мой дядя. – У него прекрасная голова и очень хорошие руки. Руки у него гораздо лучше моих!

Они дружили. Двое ученых – отец и сын. Летом они путешествовали вдвоем на машине, садясь за руль по очереди. Совершали длинные перегоны.

Старший вел машину напряженно, чуть подавшись вперед, крутя головой и сбрасывая газ на поворотах. Младший сидел, картинно откинувшись, держа руль одной рукой. Он вел машину на предельной скорости, готовый в любую секунду мягко нажать на педаль торможения ботинком сорок пятого размера.

Однажды летом, путешествуя по Крыму, они приехали к нам. Мы жили в тихом доме отдыха у самого моря. Был конец августа, и море было лиловой синевы, а мелкая галька на дорожках так нагревалась, что жгла через подошву.

Мы спали с распахнутыми окнами, и огромные кузнечики-богомолы, забираясь в комнату, садились у потолка и начинали свой концерт.

Как-то утром меня окликнули. Я босиком подбежала к увитому плющом окну и, отодвинув ветку, увидела их – дядю и братца. Они стояли рядом, чем-то похожие – оба загорелые, худощавые, оба в очках – и в то же время такие разные. Рядом с сыном дядя выглядел щуплым, узкоплечим. Сердце мое сжалось. Потому что я больше любила дядю.

Братец стоял подбоченясь, уверенно расставив смуглые ноги в золотом пушке – на ширину плеч, как велят в радиогимнастике, – и улыбался мне снизу чуть иронически.

Они раскинули палатку поблизости от нас. Питались они в нашей столовой, получив разрешение дирекции.

В нашем доме отдыха в то лето было мало мужчин, если не считать семейных. Все больше молодые матери с маленькими детьми да изнывающие от тоски девушки-студентки. С приездом моего братца все они оживились.

Запестрели заветные наряды, сменив будничные, выгоревшие на солнце. Покатился возбужденный смех. Со мной здоровались с особым рвением, искательно – ведь я была его сестрой!

Почти как в детстве, я готова была гордиться своей родственной принадлежностью к нему. И, говоря, что он мой брат, снова опускала слово «двоюродный».

Братца рвали на части. Две закадычные подружки на смерть поссорились из-за него и уехали прежде срока. Но он отдавал предпочтение молодым матерям. С одной, носившей длинные серьги и сарафаны в красных тонах, что усиливало ее сходство с цыганкой, он беседовал чаще, чем с другими. После чая, когда спадала жара, они шли прогуляться в окрестные горы; на загривке у братца, вцепившись ему в волосы, ехал ее Цыганенок.

А дядя брал лодку и уплывал на ней один далеко в море. Иногда он приглашал меня. Голый до пояса, смуглый до черноты, начавший уже сутулиться, он греб неторопливо, сильно посылая лодку вперед. В ней он чувствовал себя увереннее, чем за рулем машины. И я вспоминала, что он рос у моря.

Временами он отдыхал, бросая весла. Лодка мерно покачивалась на легкой зыби.

Мы говорили о моем братце.

– Меня удивляет его отношение к деньгам, – говорил дядя, задумчиво разминая в руке папиросу. – Жадным я бы его не назвал. Но он придает им слишком большое значение. И не очень любит с ними расставаться. Со своими деньгами. Я даже пытался с ним как-то поговорить. Конечно, не в виде нравоучения. Я спросил: нравится ли ему самый вид неразменянных купюр или деньги представляют для него интерес как источник свободы, символ исполнения желаний, которые еще не возникли, но могут возникнуть? Понимаешь, меня это интересовало чисто в философском отношении.

Я знала, что братец скуповат и что дядю это огорчает. Сам он был человек широкий, щедрый. Легко одалживал людям деньги, любил делать подарки, принимать гостей. Ему было странно, что сын не догадывается сделать родителям подарок, пусть даже пустячок, по случаю какой-нибудь даты. Может быть, это и впрямь не приходило ему в голову?

Дядя умолкал, протирал очки, запотевшие от близкой воды, – без них его лицо становилось беспомощным, как у сына, – и энергично брался за весла.

Он греб, сильно посылая лодку вперед, словно пытаясь уйти от своих мыслей.

А братец купался в море, сидел в шашлычной, бродил по горам в обществе новой подруги, таская ее сынишку на закорках. Мы его видели мало, но, судя по всему, он был вполне доволен жизнью. И его смех, похожий по звуку на плач, звучал на набережной, над темным морем, до позднего часа.

Ему было уже под тридцать. Его приятели давно женились, обзавелись детьми. Девушка, которую считали его невестой – она приезжала к нему из Москвы и подолгу гостила в доме, – вышла замуж. И другая, которая нравилась ему и чью фотокарточку он несколько лет носил в бумажнике, тоже наконец вышла за другого. Он о них не жалел.

– Редисочка, почему ты не женишься? – спросила я как-то.

– Видишь ли, сестрица, – сказал он, иронически улыбаясь. – Я бы женился. Но всякий раз, как подумаю: и с ней придется прожить всю жизнь?! – становится так скучно.

– Это кончится плохо! – говорил дядя, видя, как сын удаляется с пляжа со своей Цыганкой, провожаемый взглядами женщин. – Среди ночи я проснулся, в палатке его нет. Безобразие! Если это еще раз повторится!

Я тоже смотрела им вслед. О чем они говорят? Возможно, он объясняет ей значение слов «электронный гамма-каротаж». Это тема его диссертации. По его словам, с помощью этого каротажа можно определять месторождения ископаемых, не прибегая к бурению.

А может быть, он рассуждает о мироздании или рассказывает новый анекдот – при желании он умеет быть занимательным собеседником.

Невысокие, поросшие колючками горы лежали вокруг. Днем рыжие от солнца, по вечерам на сердоликовом небе они выглядели черными, как терриконы. Богомолы затевали свой концерт, шуршали по гравию чьи-то осторожные шаги.

Я думала о брате. О маленьком кудрявом мальчике, похожем на ангела. О том, как в детстве его укусил заяц.

Когда-то мне очень хотелось увидеть девушку, которую считали его невестой. И все никак не получалось. Тогда я придумала: уезжая от нас, он купит ей в подарок духи, и я позвоню, чтобы она за ними зашла.

Он не возражал. Мы долго выбирали – то нам не нравился запах, то упаковка, то стоили слишком дорого. Братец придирчиво разглядывал каждый флакон, близоруко подносил его к глазам, тянул носом, значительно переглядываясь с молодой чернявой продавщицей – она была в его вкусе.

Помнится, за духи заплатила я. Братец пытался возражать, но быстро согласился:

– В конце концов ведь это ты хочешь на нее посмотреть! Плати!

Я позвонила ей. И она пришла – красивая девушка с чуть тяжеловатым взглядом больших темных глаз.

– Спасибо, – сказала она, взяв сверток и вспыхнув румянцем. – На него это так не похоже.

Может быть, это и впрямь не приходило ему в голову?

Спустя два дня ранним утром нас разбудил стук в дверь.

– Он опять не ночевал в палатке, – сказал дядя. – Мы сегодня же уезжаем!

Утро было розовое, ветреное. Шелестели ветки акации и тамариска. Но ветер был теплый, сухой – в здешних местах его зовут астрахан, потому что он дует из астраханских степей. Он сушит деревья и действует па нервы – люди становятся раздражительными.

Они уехали. А Цыганка ходила рассеянная, появлялась на пляже и сидела одетая в тени под навесом, отдельно от всех. Потом вдруг поднималась и уходила, волоча за руку своего Цыганенка, который капризничал и упирался.

Братец! Теперь я называю его так. И всегда добавляю – двоюродный. Он приезжает в командировку и сидит на диване, вытянув через всю нашу комнату длинные ноги. И звонит кому-то по телефону – их много в его записной книжке, номеров, обозначенных иногда всего лишь одной заглавной буквой.

– Я не вовремя позвонил? – воркует он приглушенным голосом опытного ловеласа. Ему отвечают, и я слышу его неожиданно громкий смех, по звуку похожий на плач.

Ему уже под сорок. И понятие «старый холостяк» вполне подходит к нему. Хотя выглядит он очень молодо. И женщин он предпочитает теперь совсем молоденьких. Глупышек, которым легко понравиться, не затрачивая больших усилий.

У себя дома по утрам он все еще завтракает манной кашей и каждую столовую ложку посыпает сахаром из чайной ложечки – как в детстве приучила его мать.

1976

Совсем новая жена

Мы ждем гостей. Они обещали быть в восемь. Дима даже уточнил: «В восемь ноль-ноль». Слава богу, мы слишком давно знаем Диму и его точность.

Можно не торопиться накрывать стол, – раньше девяти он не явится. Потом в дверях покажется его милая виноватая физиономия, и он станет оправдываться, как школьник, опоздавший на урок, и сваливать вину на Маришу. Он будет дразнить ее копухой, черепахой, ведьмой, рыжей кошкой, пока она не рассердится и не хлопнет его по голове ракеткой от пинг-понга или книгой – первым, что попадется на глаза. Потом они помирятся, и каждый займется чем хочет. Дима будет обсуждать с Валерием новости спорта, одновременно брать с полки один за другим томики стихов, перелистывать и ставить на место – это у него такая привычка.

Мариша станет досадовать, что дети уже спят, – она любит наших детей, особенно младшего, Ваську. Она станет просить меня тоном избалованной девочки:

– Разбуди Ваську… Ну, разбуди! Я его сто лет не видела! Ему что, на работу завтра? Разбуди, он рад будет! Я ему пожарную машину принесла. Смотри, лесенка поднимается и фары горят… А тут сирена, знаешь как воет!..

– Разбуди Ваську и устрой в доме маленький пожар, – скажет Дима, возникая в дверях кухни. – Она ему продемонстрирует машину в действии.

Мы будем ужинать на кухне. У нас уютная кухня. Красный стол и желтые занавески. Керамика на полочках и цветы. Все наши друзья любят посидеть за нашим столом. Красный отсвет падает на лица, как от костра…

– Без пяти восемь, – говорит Валерий. Он курит у окна. Курит короткими затяжками, как всегда, когда нервничает. – Где ты будешь накрывать?

– Я думаю, в комнате.

– Пожалуй. В конце концов, они у нас первый раз…

– Что значит «они»? Ты хочешь сказать «она»?

– Нет, именно они. После всего, что случилось. И меня, между прочим, больше волнует Дима. На нее мне, в конце концов, наплевать.

– То-то ты встал у окна, – говорю я. – И считаешь минуты.

– Просто я проголодался, – говорит он и отходит от окна. – Кроме того, законное любопытство. Надо же наконец на нее посмотреть.

– Ага, любопытство! – я зловеще взмахиваю скатертью. – Между прочим, с любопытства все и начинается. Учти.

– Я вижу, ты жалеешь, что и меня не отправила ночевать к бабушке, – говорит он примирительно. Он уже снова прилип к окну.

Дети сегодня ночуют у бабушки. Старшую можно было не отправлять. Ей двенадцать лет, и она уже все понимает. Но за Ваську я не могла поручиться. Ему шесть, и он очень любопытен. Рядом с Димой он привык видеть Маришу. Впрочем, и мы с Валерием тоже!

Я накрываю стол в комнате. Белая скатерть, хрустальные рюмки. Я ставлю четыре прибора. Вилка слева, нож справа. Все как полагается. Все правильно. Чтобы вас принимали на кухне – это надо еще заслужить. Это значит, вы свои ребята.

– Идут, – говорит Валерий.

Я смотрю на часы – восемь ноль-ноль. Однако какая точность! Мне хочется подойти к окну, но я удерживаюсь назло Валерию. Сейчас они позвонят, и я увижу ее…

Когда приходили Дима и Мариша, я бежала открывать прямо как была, в переднике. Я спешила увидеть их физиономии. Открою, а они стоят на площадке в какой-нибудь дурашливой позе, как будто играют в «замри». А иногда Мариша спрячется за Диму, и он спрашивает, нет ли ее у нас, или сочиняет, что она осталась дома, что у нее разболелись зубы или живот – «объелась вчера в гостях». И тут она с хохотом появляется…

– Валерий, открой, – говорю я. – Звонят…

– Открой ты, – говорит он. – Ну, давай вместе…

Мы выходим в коридор и открываем дверь. И она входит в наш дом. Обыкновенная женщина. Она похожа на Маришу, но помоложе. И повыше ростом, – за Диму ей не спрятаться. Она и не прячется. Она с улыбкой протягивает мне руку. Ее зовут Дина. Дима и Дина. Впрочем, что она Дина, я знаю давно. Я это услышала месяца три назад от Мариши.

Она пришла к нам тогда одна, без Димы, и плакала, сидя в этом кресле, и мы ее утешали. Мы и в самом деле думали, что Дима задурил ненадолго. И потому, что мы в самом деле думали так, нам удалось ее утешить, и она ушла от нас спокойная и почти веселая.

Дина садится в это кресло и оглядывает нашу комнату. Шкафы с книгами, репродукцию картины Ван-Гога «Сеятель» на стене, нашу старую тахту и синюю вазу с вербами. Она достает из сумочки сигареты «Трезор» и просит пепельницу. В свою очередь я разглядываю ее. Она худенькая, темноглазая. Мне неприятно, что она похожа на Маришу. Нет, если уж новая жена, то пусть она будет новая. Совсем новая.

На Диму я стараюсь не смотреть. Я хочу, чтобы он освоился. Они с Валерием обсуждают спортивные новости. Дима берет с полки томики стихов – один за другим, перелистывает и ставит на место. Эта старая привычка сохранилась в нем дольше любви к Марише. Дольше привычки к Марише. К ее голосу, смеху, слезам, детским повадкам и выходкам. Мы дружили с незапамятных пор все четверо, но только одна Мариша осталась прежней. Она не хотела взрослеть. И теперь, за тридцать, она оставалась девочкой, студенткой, И с Димой они жили по-студенчески, как будто временно, не обзаводились лишней утварью. Это был веселый дом. Дом, где вас не заставляют разуваться, чтобы не испортить паркет. Дом, куда можно прийти нежданным и где вам всегда будут рады. Дом, где вас по-студенчески, но сытно и радушно накормят, а если надо, уложат спать на одной из трех запасных раскладушек. Если у вас злые языки, вы можете, выйдя на улицу, осудить хозяйку и пожалеть хозяина дома, но в душе вы будете им завидовать, как завидуют молодости.

Мы любили бывать в этом доме, не похожем на наш. Мне нравилось там все, начиная с надписи на двери: «Трунилиным три звонка, два робких, один нахальный».

Я ставлю на стол закуски. Сыр, маслины, ветчина, салат. Дина курит, сидя в кресле, положив ногу на ногу. У нее красивые ноги. И красивые туфли на модных прямых каблуках. Мариша предпочитала низкий каблук. Она любила ходить пешком.

– У вас хорошо, – говорит Дина. – Вы давно живете в этой квартире?

– Давно, – говорю я. – Семь лет. Васька родился уже здесь.

– У вас ведь двое? – говорит она. – Мальчик и девочка?

– Да, Таня и Васька. Но сегодня они ночуют у бабушки.

– Жалко, – говорит она. – Дима говорил, что у вас чудесные дети.

– Дима? Что-то не похоже на него. Вот уж кто их не замечал!

– Что вы! Он прекрасно все замечает, только делает вид. Он вообще очень скрытный.

– В самом деле?

Мне хочется возражать ей. Но я сдерживаюсь ради Димы. И так опасное слово «Мариша» вертится на языке, готовое сорваться.

– Как там картошка? – спрашивает Валерий.

– Сварилась. Можно садиться.

Мы садимся за стол. Мы с Валерием друг против друга, и Дима напротив Дины. Мы с Димой впервые встречаемся взглядом. Его взгляд как бы спрашивает: «Ну как?» А мой отвечает: «Ничего не поделаешь».

– Что вы пьете? – обращается Валерий к Дине.

– Коньяк, – говорит она. – А Дима предпочитает водку.

– Ну, что пьет Дима, нам известно, – говорит Валерий, усмехаясь. – Вы знаете, как давно мы дружим?

– Дима рассказывал. – Она смотрит на Диму. – Он любит вспоминать студенческие годы, общежитие, вечеринки. Он вообще сентиментальный.

Дима не возражает. С Маришей они бы уже сто раз поссорились и помирились. Сегодня Дима какой-то тихий и, как ни обидно, безликий. Кажется, он согласился быть таким, каким она его придумала.

– Это правда, что на вашей свадьбе пили из медицинских банок? – спрашивает Дина.

– Святая правда, – подтверждаю я. – Дима не только скрытен и сентиментален. Он по натуре исключительно правдив.

Она не замечает иронии.

– Дима правдив, это верно, – говорит она.

Нет, она не похожа на Маришу. Совсем не похожа.

Как мне могло показаться? Это совсем другая женщина. Она не лучше Мариши, а может быть, и не хуже. Просто совсем другая. И все с ней будет по-другому. Не так, как было с Маришей.

– Положить вам салата? – говорю я.

– Спасибо. Немножко…

Она протягивает мне тарелку и улыбается. Это любимый Маришин салат «оливье». Как-то она назвала его «салат Лавуазье». И с тех пор мы его так называем.

Я возвращаю тарелку Дине, и даже кончики моих пальцев осязают мое предательство.

– Вкусно, – говорит она. – Надо будет научиться…

Нет, она совсем не похожа на Маришу. Мариша ничему не хотела учиться. Что умела, то и умела. Она не была образцовой женой. Но мы ее любили. И Дима ее любил. И всем нам казалось, что нужна Диме именно такая жена.

Мы говорим о кино. О Неделе французских фильмов, которая скоро начнется в Москве. Потом о летних планах. Потом о погоде. Говорим, словно идем по минному полю. Слово «Мариша» подстерегает нас на каждом шагу.

Почему эта встреча с Димой так похожа на прощание? Мы не шумим, не перебиваем друг друга, не спорим. Воспоминания запрещены. Там все минировано. Там – Мариша.

Мы говорим о венском чемпионате. О хунвейбинах. О новой повести Катаева. О Ташкенте. Мы беседуем, как люди, оказавшиеся случайно в одном купе.

– Вам крепкий чай? – спрашиваю я.

– Да, если можно. И Диме тоже…

Я протягиваю ей чашку, и опять мои пальцы осязают предательство, мгновенное и острое, как ожог. Ничего не поделаешь. Мы пытались сохранить их по отдельности. Маришу и Диму. Сохранить для себя. Мы пытались спасти дружбу. Слишком долго и хорошо мы дружили все четверо. И мы позвали Диму с новой женой…

Когда они собрались уходить, было еще довольно рано.

…Мариша и Дима всегда засиживались у нас допоздна и опаздывали на последний поезд метро. И каждый раз долго стояли в нашей тесной прихожей уже одетые, и все мы говорили, говорили. И тут почему-то на нас нападал смех, и мы умирали от хохота, боясь разбудить детей…

Дина и Дима простились с нами.

Дина сказала:

– Спасибо за приятный вечер.

И Дима сказал:

– Спасибо, ребята…

Прежний Дима нас не благодарил, уходя.

Я подошла к окну. Они шли по освещенному двору. Дима вел ее под руку. Их согласные тени двигались по асфальту впереди них, чуть наискосок.

Дима привел ее к нам. Теперь она уводила его от нас.

1968

Ран-больной Скворушкин

Тонка сидит за столом, покрытым голубой клеенкой, на том самом месте, где сидит она всегда, готовя уроки.

Как всегда, сидит она чуть боком, отчего одно плечо ее кажется выше другого. Учительница не велит так сидеть, говорит, что Тонка станет горбатой. Но каждый раз, придя домой, Тонка забывает ее слова.

Тем более сегодня, когда все так необычно, странно. И то, что сидит она за столом в такой поздний час, и то, что пишет она под диктовку Анны на двух тетрадных, в клеточку, листках.

Анна диктует, совсем как настоящая учительница: походит по комнате, потом подойдет сзади и заглянет в листок через Тонкино плечо.

– Красиво пиши, старайся, – говорит она. – Ну, так, значит… Что у нас тут получается…

И она читает вслух в который уже раз все сначала:

«Здравствуйте, незнакомая мне Лена!

Вы прислали письмо моему папе, Петру Скворушкину. Но получила Ваше письмо я, дочь Петра Скворушкина Антонина, и Вам на него отвечаю. Мне тринадцать лет, я учусь в шестом классе. Папа с мамой и братиком Кузей живут на Волге, и скоро я к ним уеду тоже. Впрочем, Вас интересуем не мы, а наш папа. Так вот, могу Вам сообщить, что он работает директором совхоза, маму и нас очень любит и бросать не собирается…»

– «Собирается» с мягким знаком? – спрашивает Тонка.

– С мягким, – говорит Анна.

Она присаживается к столу и, подпершись рукой, глубоко задумывается. Тонка терпеливо ждет, поглядывая на Анну. Анна – младшая сестра матери. Ей двадцать шесть лет. Работает Анна в колхозной конторе счетоводом. Когда-то считалась она первой красавицей на селе, но почему-то замуж никак не могла выйти. Кто говорил – от гордости, кто – от злого нрава.

Тонка разглядывает Анну. Остренькие серые глаза, презрительно стиснутые алые губы. И почему это ее никто не взял за себя? Может, она и вправду злая?

О чем бы ни думать сейчас Тонке, лишь бы не об этом письме в руке Анны, не об этом ненавистном чужом письме.

– Ты не маленькая, – сказала Анна. – Должна понимать…

Тонка не маленькая. Она понимает. Даже больше, чем думает Анна.

– Ты ведь не хочешь, чтоб мама плакала, – сказала Анна.

Нет, она не хочет.

– Ты знаешь, какой будет скандал?

Нет, скандала не будет. Тонка никому ничего не скажет. Тонка умеет хранить тайну. Ведь не сказала же она Вере Клавдиевне, кто разбил стекло в классе. Зря трясся Колька Удов. Тонка видела, как он влепил в окно мячом.

«Ага, Удав, – сказала тогда Тонка, – вот я скажу Вере Клавдиевне». Вот он и трясся, Удав. А Тонка промолчала. Она хитрая, Тонка. Иногда ей кажется, что она хитрей всех.

– Пиши дальше, – говорит Анна строгим голосом, возвращая Тонку к письму. – «Вы спрашиваете, работает ли у папы правая рука. Можете не беспокоиться. Рука у него прекрасно работает, и он играет на баяне, гитаре и мандолине. Кажется, на все ответила. Надеюсь, что больше не станете писать нам писем, не станете огорчать маму. Вы спрашиваете, помнит ли папа «девочку с косичками», как вы себя называете. Навряд ли. А Вам было бы приятно, чтобы Вашему мужу писали всякие «девочки с косичками»? Если это правда, что Вы замужем». Ну, вот и все, – говорит Анна. – Теперь подпишись полностью. Да ты что, спишь совсем? Не соображаешь ничего! Полностью, значит – «Антонина Скворушкина». Поняла? А сейчас перепишем все начисто.

Тонка устала, переписывать ей не хочется. Но у Анны вид такой строгий, что Тонка, не споря, вырывает из тетрадки два чистых листка.

И опять: «Здравствуйте, незнакомая мне Лена!»

За окнами, в соснах, завывает ветер, иногда слышно, как по ставням шелестит снег. Метель. Печь уже протопилась, и в открытую дверцу видно, как догорают угли. В доме тепло, мирно стучат ходики. Но оттого ли, что за окном метель, или от чужого письма в руках Анны, на душе у Тонки зябко.

Ах, если бы прочесть письмо! Анна сказала: «Мала еще!» То «мала», то «не маленькая». Ее не поймешь. Неужели она порвет письмо или бросит в эти догорающие угли и Тонка никогда не узнает, что пишет отцу незнакомая женщина? Как Тонка ненавидит ее! Как хорошо было все до сих пор. Как они весело, дружно жили – папа, мама, Тонка и Кузька…

Зачем она, эта, разыскала папу? Наверно, хочет, чтобы папа бросил их с Кузькой и маму и женился на ней…

«Дура! Вот дура!» Это самое грубое, что приходит сейчас Тонке на ум.

Глаза Тонки смотрят на фотографию в витрине. Тут, объединенные одной вишневой рамкой, карточки всей семьи. Вон Тонка, когда ей исполнилось пять лет, в белом платье с оборками. Только оборки-то все внутри, – отец сам надел ей платье в тот день и повел ее к фотографу дяде Мише, тому, что и сейчас работает в синей будочке возле базара. Мама, как увидела карточку платье наизнанку вывернуто, – только ахнула.

А вот и мама с новорожденным Кузькой на руках. Смотрит мама, улыбается…

Карточек, на которых снят отец, несколько. Тонка смотрит на свою любимую, ту, где отец в гимнастерке, с двумя орденами. Какой он молодой здесь, пилотка набекрень, глаза чуть прищурены, словно от яркого солнца, во рту – папироска. Отец и сам эту карточку любит. Бывало, посмотрит и, довольный, спросит: «Что, лихой солдат был?»

Но сейчас Тонка разглядывает фотографию отчужденно, ей кажется, отец нарочно прищурился, чтобы не смотреть ей в глаза.

Ну, кончай писать, – говорит Анна. – Вон уж одиннадцать бьет. Завтра не добужусь тебя…

Она подходит к печке и, помешав кочергой голубоватые уголья, бросает в жар письмо. Оно вспыхивает на миг ярким пламенем и тут же превращается в серую кучку пепла.

– Сожгла?!

– Я конверт только, – откликается Анна. – На нем обратный адрес был. Для ответа, значит…

– А как же мы пошлем?

– Не бойся, я на новый конверт списала. Уж своей рукой, так и быть. А то ты не поместишь, адрес-то длинный.

Анна помешивает в печке, кочергой приминая голубые огоньки.

– А письмо я спрячу подале, – говорит она, как бы сама с собой. – Может, пригодится когда, постращать…

Тонка не понимает, кого и зачем нужно «стращать» письмом. Она думает лишь о том, что письмо есть, Анна не сожгла его. Значит, можно его прочесть, надо только выследить, куда Анна спрячет.

Тонка делает вид, что совсем засыпает. Ей легко притворяться, она и в самом деле вот-вот уснет.

С трудом добирается она до кровати, стягивает платье, расплетает на ночь косы. Анна берет со стола письмо и несет его к своей тумбочке под зеркалом.

Анна оглядывается на Тонку, но Тонка совсем уже спит, ее голова склонилась к плечу, пальцы никак не могут развязать узелок коричневой ленты. Только два хитрых глаза следят за Анной из-под пушистых ресниц.

Анна не замечает этого и, успокоенная, прячет письмо в ящик, под коробку с пудрой. В ящик, где хранятся ее бусы, серьги со смешным названием «клипсы» и другие, что вдеваются прямо в уши, губная помада и коробочка с краской для ресниц. В ящик, куда никто, кроме Анны, никогда не заглядывает.

«Косметика» – так называет Анна содержимое своего ящика. Из-за этой косметики Тонка опозорилась в школе, сказав, что ракета ушла в «косметический полет».

Тонка ныряет под одеяло и крепко зажмуривает глаза, потом слегка приоткрывает их. Анна тоже готовится ко сну. Она долго расчесывает перед зеркалом густые пшеничные волосы, долго взбивает и перекладывает подушку. В короткой, выше колен, рубашке с кружевными прошвами, простоволосая, она кажется совсем девочкой и Тонке нравится гораздо больше.

– Аня, – говорит Тонка, – ты сама письмо опустишь?

– Сама поймала сома, – отзывается Анна одной из своих любимых поговорок. Они у нее на все случаи припасены. Пожелаешь ей доброго аппетита, а она – «без аппетита – так влетит». – Спи, не думай ни о чем, – велит Анна.

Легко сказать – не думай. А если думается?..

Всплывает в памяти строчка: «…маму и нас очень любит и бросать не собирается». А если все-таки бросит, уедет к этой?..

Тонка вспоминает Раечку Борсякову, которую бросил отец. Пальтишко у Раечки выше колен, а новое мать не покупает – отец денег не шлет.

Раечка учится с Тонкой в одном классе. Отца своего она не помнит и никогда о нем не говорит. Только раз сказала: «Я как буду паспорт получать, на мамкину фамилию перепишусь».

«Я тоже, – думает Тонка. – Нужна мне его фамилия, раз он такой… такой…»

Ей становится жаль себя, губы кривятся. Толка громко всхлипывает. Анна не слышит. Она уже спит и глубоко, ровно дышит во сне. Сон ее крепок и безмятежен – сон человека, свершившего доброе дело.

Тогда Тонка тихонько сбрасывает одеяло и крадется к ящику с косметикой. Крашеный пол холодный, но Тонка не замечает холода. Только бы половицы не скрипнули. Только бы ящик не громыхнул. Проходит минута, и письмо у Тонки в руках. Тонка становится на колени возле печки, дверца открыта, и печь еще дышит в лицо неостывшим жаром. В неярком свете красного жара Тонка читает письмо:

«Здравствуй, Петя!

Шестнадцать лет прошло с тех пор, и, возможно, ты не помнишь уже девочку с косичками, Лену, «сестренку», как называли меня в вашей восьмой палате. Кажется, первый так назвал меня ты. Конечно, много времени прошло с тех пор, и много событий произошло в жизни каждого из нас и в жизни страны. Но мне никогда не забыть тех лет, наш госпиталь с полевым номером пятнадцать – ноль шесть, раненых, или ран-больных, как называли вас в анкетах и как вы, раненые, сами иногда величали себя. Мне не нравилось это название: за вас, раненных в бою, я готова была отдать жизнь, к больным же в ту пору была равнодушна.

У меня хранится твоя фотография тех лет, с надписью: «Сестренке Лене на добрую память от ран-больного Отечественной войны Петра Скворушкина». На этой карточке ты очень молодой, в пилотке набекрень, с надутыми, как у ребенка, губами. Глядя на нее, трудно представить, что тебе уже, наверно, под сорок, да и мне тридцать.

Живу я сейчас на Крайнем Севере, – может, слышал, бухта Тикси, – куда получила направление после окончания института. Я замужем, у меня сын. Работаю врачом. Да, Петя, видимо, госпиталь сыграл решающую роль в выборе профессии. Я никогда не забуду, как мучилась, что так мало могу помочь. Завидовала медсестрам. Что я, девчонка, могла тогда? Почитать вслух книгу, написать письмо. Толку от меня было мало.

А как, Петя, твоя правая рука? Помню, как ты горевал, что не придется играть на баяне. Помню и твою любимую песню: “Карие очи, милые очи, свитли, як зирка, ясни, як день…”

Сейчас я возвращаюсь с юга, где проводила отпуск. За окном твои места – Курская область. Очень бы хотелось знать, как ты живешь.

Если помнишь меня – ответишь. Если же время стерло меня в твоей памяти, я не обижусь и пойму это по твоему молчанию.

Будь здоров и счастлив. Лена».

Вот и все.

Тонка складывает письмо, как было, и прячет па место, в ящик с косметикой. Только теперь она чувствует, как холодно ногам. Тонка забирается под одеяло, чтобы скорей согреться. Она разочарована – письмо как письмо, ничего особенного. И в то же время на душе почему-то стало опять хорошо и спокойно. Угревшись, Тонка высовывает нос из-под одеяла, по-удобней укладывается на ночь. Метель все метет за окнами, шелестит снегом по ставням и по крыше, ветер в соснах гудит протяжно и жалостно.

Но, засыпая, Тонка помнит, что ветер дует с юга и, значит, несет с собой тепло, весеннюю распутицу и тот самый последний снег, что сыплет уже по темному следу на дороге, снег, о котором говорят: «внук за дедушкой пришел».

Отец приехал за Тонкой спустя полтора месяца, когда отвоевались метели и дорога зачернела проталинами. Он спешил вернуться назад к весеннему севу и потому сразу же стал торопить Анну и Тонку в дорогу.

Приходили какие-то люди, человек пять, – комиссия. Лазили на чердак, проверяли стены. От Анны Тонка узнала, что их дом купил колхоз под детские ясли.

Тонка собралась быстро. Что ей собираться? Платья свои она сама постирала, погладила и уложила в фанерный чемоданчик. Накануне отъезда взяла в школе табель и попрощалась с учителями и ребятами. Все ей завидовали. Так по крайней мере казалось Тонке. Да и кому же неохота посмотреть новые места.

Колька Удов спросил:

– Насовсем уезжаете?

Тонка ответила радостно, чуть хвастливо:

– Насовсем!

Домой в этот день Тонка вернулась в том особом веселом возбуждении, какое бывает перед дорогой. Возвращаясь из школы, она пела песню за песней и немного охрипла, но и это не портило ей настроения. Неяркое голубое весеннее небо по-вечернему тихо сияло над головой, мокрый снег сиротливо прятался в канавы, ютился в подворотнях, жался к стволам высоких сосен. Подойдя к своему дому, она увидела, что ворота во двор распахнуты и на мокрой земле виден рубчатый след грузовика. Значит, шкаф и диван уже увезли на товарную станцию.

Тонка поднялась на крыльцо, вошла в дом и остановилась, словно споткнувшись о взгляд отца.

Отец стоял посреди непривычно пустой комнаты, твердо расставив ноги в сапогах, спрятав руки в карманы брюк, заправленных в сапоги, и в упор смотрел на Тонку.

Еще не зная своей вины, Тонка замерла под его взглядом. Она словно сейчас впервые увидала своего отца во всех подробностях. Так бывает виден ночной сад за окном в яркой вспышке молнии.

Тонка увидела отца, большого, плотного в плечах, с крупными морщинами на лбу и у рта. Увидела его мягкие, слегка поредевшие волосы, усталые, с красными жилками, глаза. Он был совсем не похож на ту, любимую Тонкину карточку в витрине под стеклом.

– Подойди, – сказал он.

И Тонка подошла.

Отец протянул ей смятый клочок бумаги:

– Что это?

Тонка узнала свой ответ, написанный под диктовку Анны. Не тот, что переписали начисто, а первый листок, с кляксами и помарками.

– Я нашел это на полу, за шкафом, – сказал отец. – Что за чепуху ты тут пишешь и кому, хотел бы я знать…

Отец говорил негромко, но Тонке казалось, что он кричит. Тонка побледнела.

– Что ты на меня кричишь? – спросила она. – Я разве знаю. Мне Анна велела написать, и я написала… Потому что… потому что…

Тонка хотела сказать: «Потому что я не хотела, чтоб ты нас бросил», но хлынувшие слезы помешали ей выговорить эти жалобные слова.

– Погодь реветь, – сказал отец. – Кому ты писала и зачем?

И тогда Тонка подбежала к тумбочке и вытащила из-под коробки с пудрой письмо. Какое ей было дело сейчас до того, что скажет Анна?

Заплаканными глазами следила она за отцом. Письмо казалось совсем маленьким в его больших руках. Отец читал строку за строкой, и лицо его прояснялось и молодело с каждой минутой.

– Бог ты мой! – сказал он как бы себе самому. – Бог ты мой! Ленка! Да ты знаешь, кто это пишет? – с живостью обратился он к Тонке как ни в чем не бывало. – Это же Лена, сестренка… Примерно как ты, девчушка была. Коски тонкие, сама худенькая такая. И кофточка у ней была красная, на локтях заштопана… В госпиталь к нам ходила. Письма я ей диктовал, рука была ранена… Бог ты мой!

Отец снова брался за письмо и снова восклицал взволнованно:

– Бог ты мой!

– Ну, а где же конверт отсюда? – спросил он вдруг. – Там, наверно, адрес был? Адреса-то нет…

– Конверт Анна в печку бросила, – сказала Топка.

– В печку?..

– Ну да. В огонь, – простодушно созналась Тонка.

– Рехнулась она, что ли, старая дева? Как же я те-перь отвечу?..

– А мы ей ответили, – сказала Тонка, снова всхлипнув.

– Что?..

Отец не понял. Он словно забыл о найденном клочке бумаги, с которого все началось. И вдруг вспомнил. И понял все. Тонка ждала, что отец закричит на нее, но он только изменился в лице, и опять стали заметны и морщины его, и поредевшие волосы, и красные жилки в глазах.

– Так, – сказал он. – Все ясно.

И вышел из комнаты.

Тонка испугалась, что отец уйдет совсем. Уйдет на вокзал, сядет в поезд и уедет без нее. Она бросилась к окну, прижалась щекой к стеклу и увидела отца. Он стоял на высоком крыльце с непокрытой головой, без пальто, спрятав руки в карманы брюк, заправленных в сапоги.

Закат багряно освещал его лицо, слабый ветер чуть шевелил волосы. Но сам отец стоял неподвижно и смотрел прямо перед собой, туда, где за деревьями краснело вечернее небо.

О чем он думал, что творилось в его душе, какие картины прошлого вставали перед его глазами, какие слова ответного письма складывались сами собой, – о том знал только он один.

«Здравствуй, Лена! Здравствуй, сестренка! Бог ты мой, сколько лет прошло!..»

Он видел перед собой девочку с тонкими косицами, в длинном, не по росту, белом халате. Она появлялась в дверях восьмой палаты, румяная от мороза. Улыбаясь, дула на озябшие, посиневшие детские руки. И сразу в палате становилось веселей. «Ленка! Сестренка! – неслось со всех сторон. – Как жизнь? Что, река не вскрылась еще? Орехов принесла?»

Только он, Петр Скворушкин, не оживлялся с ее приходом. Налитая свинцовой тяжестью правая рука в гипсе казалась чужой. Только о ней думал он дни и ночи. Будет ли действовать или повиснет плетью?

По ночам ему снилось, что он играет на баяне, перебирает струны гитары. Он был самый молодой в палате и самый угрюмый. Может быть, поэтому Лена возилась с ним больше всего. Она садилась на стул рядом с его койкой, спрашивала:

– Ну как, Петя, будем сегодня писать домой?

И они начинали писать.

– «Правой рукой, видать, я работать уже не смогу», – диктовал он ей, а Лена писала:

«Надеюсь, смогу работать правой рукой».

Спорили, ссорились, рвали письмо, писали заново.

А девчонка оказалась права. Рука понемногу оживала. Стали шевелиться пальцы. Петр Скворушкин повеселел. Теперь он подолгу беседовал с Ленкой, рассказывал ей о родном селе, о том, как весенней порой белеют вишневые сады, а в садах стоят хаты с голубыми ставнями. Вспоминал, как поют ночами курские соловьи…

А за окнами госпиталя медленно разворачивалась суровая сибирская весна.

Все дни проводил Петр Скворушкин в госпитальном коридоре, на третьем этаже. Отсюда, из окон третьего этажа, была видна голубая полоса реки с плывущими по ней последними грязно-белыми льдинами. В открытую форточку врывался сладкий весенний ветер.

– Эх, погулять бы по городу, – как-то мечтательно вздохнул он.

А на другой день Ленка раздобыла у кастелянши какую-то жалкую амуницию, из-под которой торчали халаты и завязки от белья, и повела Петра Скворушкина и еще двоих парней из восьмой палаты по городу.

Она важно и гордо шагала рядом с ними, так смешно и уродливо одетыми, по главной улице города. Прохожие с интересом поглядывали на странную компанию. Впрочем, и раненые с тем же любопытством оглядывались по сторонам. Сибирский город, где провели они столько дней и ночей, мучимые болью, город, где люди боролись за их жизнь, впервые открылся им в своих мощенных досками улицах, бревенчатых, с резьбой домах, водонапорных колонках и голых тополях.

Только на главной улице сплошь стояли коренастые, приземистые, по военному времени давно не штукатуренные дома.

От свежего воздуха и солнца с непривычки кружилась голова. Но так приятно было чувствовать под ногами не госпитальные, чуть не добела отмытые полы, а твердую, мокрую, грязную землю.

Ослепленные, счастливые, они брели по городу – три пленника, вырвавшиеся из больничного окружения.

Здесь-то, на главной улице, и повстречался им начальник госпиталя.

– Почему гуляете одни? Кто разрешил вам такую дальнюю прогулку? – спросил он строго. – Где ваш провожатый?

– Я провожатый, – сказала Ленка, выступая вперед. Отмороженные щеки ее посинели от ветра и казались испачканными чернилами. Из-под вязаной шапки смешно топорщились косички.

Начальник госпиталя взглянул на нее без улыбки.

– Ступайте в госпиталь, – сказал он.

«Здравствуй, Лена! Здравствуй, сестренка! Ты пишешь, забыл ли я тебя. Бог ты мой! Разве можно забыть войну, ранение, Сибирь, юность, когда не думалось вообще в те годы войны, что будешь жить, работать и тем более писать правой рукой…»

Так, само собой, складывалось письмо, но некуда было послать его. Где-то на земле своей жизнью жила Лена, сестренка, светлая душа. Она ждала ответа. Она хотела знать, сохранилась ли в памяти раненого солдата, ран-больного Петра Скворушкина.

Что подумала она, получив письмо, продиктованное Анной? Рассердилась? Заплакала? Возмутилась человеческой пошлостью или грустно улыбнулась человеческой глупости?

Закат за деревьями погас, поднялся ветер.

1963

Женщина и собака

Они возникли в один день. Женщина – в столовой, за нашим столом. Собака – у входа в столовую, возле пологой, усаженной штамбовыми розами лестницы, где в обеденный час терпеливо ожидают своих кормильцев собаки и кошки, обитающие в нашем доме отдыха. Женщина была моложава, носила брюки. Голос у нее был громкий, хрипловатый, как у пионервожатой, которой приходится в пятнадцатый раз кричать: «Петров, вылезай из воды!» Она посмеялась, выслушав наше предположение о своей профессии. Сказала, что просто много курит, вот и прокоптилась. А работает в редакции – и она назвала популярный журнал.

За нашим столом все так или иначе были связаны с литературой – это был дом отдыха работников печати. Завязался общий разговор, нашлись общие знакомые. Нашу новую соседку звали Жанна.

– Зачем вам отчество? – сказала она. – Меня назвали в честь Жанны д’Арк. Представьте себе, что ее зовут Жанна Пьеровна д’Арк или там – Жанна Марселевна… Кошмар!..

Закончив обед, Жанна собрала косточки в бумажную салфетку. Выйдя вслед, мы увидели, как со всех ног кинулась к ней рыжая дворняжка.

– Вот приблудилась, – сказала нам Жанна, как бы оправдываясь. – На автобусной остановке прилипла ко мне. Наверное, похожа на ее хозяйку…

Собака грызла косточки с достоинством, деликатно. Иногда оглядывалась на Жанну и благодарно помахивала рыжим «султаном».

– Как вы ее назвали? – спросила я.

– Букет…

При слове «Букет» собака настороженно покосилась в нашу сторону.

– Видите, уже знает, – сказала Жанна. – Умница!..

Остальные собаки и кошки ждали своих благодетелей. Пес Рябчик – старика метранпажа в белой панаме, который приезжал сюда ежегодно и всегда отдавал Рябчику свои бифштексы – старик был вегетарианец. Полукровка Дези – молодую стройную женщину Люсю. Люся соблюдала диету в отличие от Дези, которая явно переедала. По утрам, до завтрака, они вдвоем прогуливались по гористым тропинкам, Дези бежала впереди, обнюхивала кипарисы и, останавливаясь, с упреком смотрела на неутомимую спутницу. Дези хотелось домой, чтобы развалиться перед конторой и дремать или, вторя бодрому Рябчику, облаивать посторонних прохожих. Но обеденная порция требовала ответного дружеского шага – у Дези был свой кодекс чести, и она его строго соблюдала.

– Что сказал бы метранпаж, увидав, кто Люсин паж! – острил, завидев их, редактор спортивного отдела Володя, молодой человек с такой радостной розовой лысиной, что казалось, волосы на пей просто еще не выросли. Володя пытался ухаживать за Люсей, но безуспешно.

Кроме Рябчика и Дези, был еще белый кот Заяц, и другой кот, полосатый, по имени Переплет. У котов, как и у собак, были свои временные, каждый месяц сменявшиеся хозяева. Теперь к ним прибавился еще и Букет. Рябчик и Дези приняли его радушно. Вместе с ними он дремал возле конторы, вместе с ними лаял на случайных прохожих. В обеденный час все вместе появлялись возле столовой в ожидании своей доли. Букет и Рябчик любили порезвиться, к старушке Дези оба относились почтительно. В жаркие дни Букет даже обмахивал Дези своим рыжим «султаном», как веером.

Когда у людей много свободного времени, каждая мелочь привлекает к себе их внимание. А новости распространяются быстро. Вскоре все уже знали историю Букета, и все с удовольствием и сочувствием наблюдали за рыжей собакой, признавшей в Жанне свою хозяйку. Было трогательно видеть, как Букет бросается к Жанне, завидев ее в конце аллеи. Как подходит к ней, оставив новых друзей, и садится рядом, глядя ей в глаза с той самой собачьей преданностью, которая сделалась нарицательной. Как кладет ей на колени рыжую голову и, зажмурив глаза, блаженно вздыхает.

– Ну, что, собака? – спрашивает Жанна, – Как ты живешь? Никто тебя не обижает? Пойди поиграй с Рябчиком. Он тебя ждет…

Букет смотрел на Жанну, и на его длинной лисьей морде появлялось выражение улыбки.

Время шло. Вид у Жанны был уже совсем другой, чем в день приезда. Она загорела, поправилась. Володя, отвергнутый Люсей, переметнулся к нашей соседке по столу, но встретил решительный отпор.

– Нет, нет, только не это, – сказала она мне, когда мы прохаживались под вечер по набережной. – Все это уже пройденный этап. Хватит! Я осуществляю право на отдых и не хочу никаких эмоций. Только солнце, воздух и вода. В юности этого мало для счастья, нужно что-то еще… Глупая юность!

Она остановилась у парапета, чтобы закурить. Лицо у нее было печальное. Я хотела спросить у Жанны, есть ли у нее семья, близкие, – и не решилась. Она была из тех людей, которые не пускают к себе в душу, хотя внешне выглядят очень общительными. Море было пустынно, только на горизонте, ярко освещенный заходящим солнцем, стоял белый пароход.

– Посмотрите, – сказала Жанна. – Кажется, что он не движется, а отвернешься на несколько минут, и все исчезнет… Прочно лишь то, что стоит на земле. – И без всякого перехода: – Зайдемте сюда, по идее здесь должны быть ремешки…

– Для часов? – спросила я.

– Нет, для Букета. Я уже купила ему ошейник, но там не было поводков. Хочу взять его в Москву…

– Думаете, он без вас пропадет?

– Он-то нет, – Жанна скомкала сигарету. – Привыкла я к нему, чертяке…

Я была рада, что вовремя удержалась от расспросов. Когда мы вышли из магазина, я взглянула туда, где недавно стоял пароход. Его не было. Были только вода и небо.

Когда люди узнали, что судьба Букета решена, каждый воспринял это по-своему… Одни одобряли намерение Жанны, другие считали это причудой. Больше всех кипятился спортивный редактор Володя.

– Если вам нужна собака, я вам отпасую отличного сеттера, – говорил он. – Или боксера. Дайте мне ваш телефончик…

– Мне нужна не вообще собака, а эта, – говорила Жанна.

– Дворняжка, – комментировал Володя. – Букет моей бабушки…

– Да, дворняжка! – Жанна гордо щурила глаза и затягивалась. – Я тоже дворняжка. Никаких голубых кровей… А что? Говорят, собака должна соответствовать хозяину. Со временем они даже становятся чем-то похожи…

И наступил этот день. Обед прошел как обычно, если не считать того, что за нашим столом была распита бутылка шампанского – за счастливое путешествие в Москву Жанны и Букета. Последний, ничего не подозревая, ждал своей порции в обществе собак и двух котов.

После обеда все собрались на площадке перед главным корпусом. Жанна, уже одетая по-дорожному, подозвала собаку и ловким движением надела на нее ошейник. Букет не сопротивлялся. Все же он немного нервничал, поглядывая на своих новых друзей – Рябчика и Дези. Несколько раз он натягивал поводок и рвался к ним, возможно, желая проститься. Но Жанна говорила строго: «Сидеть!» – и Букет садился, жалобно оглядываясь, словно ища сочувствия. Все были здесь – старик метранпаж в панаме, стройная Люся, спортивный редактор, нянечки и официантки. Все с интересом, а кто и с завистью, смотрели на пса, который так запросто, за здорово живешь, нашел свою судьбу в лице Жанны.

Пришло заказанное такси. Букет так лихо забрался на заднее сиденье, словно проделывал это множество раз. Рябчик и Дези смотрели на него, от удивления высунув языки. Букет моргал, и на его длинной морде было выражение улыбки.

Машина тронулась. Все махали Жанне и Букету, а Дези и Рябчик бросились с лаем вдогонку. И только кот Заяц остался равнодушным к происходящему событию и продолжал невозмутимо спать в плетеном кресле между колоннами.

Прошло три года. Ранней весной, сменившей длинную утомительную зиму, я ощутила острую потребность в отдыхе. Путевку достать не удалось, и я поехала «дикарем». В этом курортном городке я была впервые. Было начало апреля, цвел миндаль. Правда, море было еще холодное, но это никого не удручало. В кафе «Гиацинт» на каждом столике стояли гиацинты – розовые, лиловые, белые. В мягком полумраке негромко играла музыка. Здесь я познакомилась с милой пожилой дамой. Это была именно Дама – седая, изысканно одетая, с тихим мелодичным голосом. Она жила в здешнем доме отдыха, а в кафе приходила выпить чашечку кофе и просто посидеть в полумраке, послушать музыку. Она сказала, что имеет отношение к театру, и я вспоминала, в какой роли и в каком спектакле могла ее видеть. Спросить об этом у актера – значит смертельно его обидеть. К моему счастью, вскоре она открылась, уточнив, что работает в метро, в театральном киоске.

Как-то мы вышли из кафе вместе. Был ясный весенний вечер, свежо пахло цветами и влажной землей.

– Приходите сегодня к нам, – пригласила меня Дама. – Обещали привезти хороший фильм. Придете?..

Кино показывали после ужина в небольшом уютном зале. Перед входом в зал возились собаки. Одна – рыжая, с длинной лисьей мордой и пушистым хвостом «султаном». Неужели Букет? Впрочем, уверенности у меня не было. Тип дворняжки, к которому принадлежал Букет, был настолько определенный, что стал уже как бы породой.

– Букет! – позвала я негромко. Мне показалось, что рыжий пес повел ухом при этом слове. Но возня с другим, коричневым, слишком занимала его.

Потом мы смотрели фильм – старую ленту о безработных в Италии. После него моя новая знакомая пошла меня проводить. У выхода сторож играл с собаками.

Я остановилась.

– Не бойтесь, – сказал он мне. Ему показалось, что я испугалась. – Они у нас не кусаются…

– Обратите внимание на ту собаку, – сказала Дама. – Вон ту, с пушистым хвостом. Я вам расскажу интересную историю. У нас есть одна отдыхающая… Такая, знаете, современная. Курит, конечно. Я вам ее покажу. И вот в день ее приезда на автобусной остановке к ней привязалась собака…

– Признала в ней свою хозяйку?

– Ну, да… И что бы вы думали? Она уже купила ошейник и собирается везти собаку в Москву…

– Букет! – позвала я. Рыжий пес поднял морду и посмотрел на меня.

– Да, Букет, – сказала Дама. – Оказывается, вы уже знаете?…

Она была разочарована.

В день отъезда Жанны с Букетом, в назначенный час, я пришла в дом отдыха. Здесь все уже были в сборе. Ждали машину. Кто-то из провожающих преподнес Жанне розовые и лиловые гиацинты. Пес уже в ошейнике, но еще без поводка возбужденно лаял, предчувствуя дорогу.

– Можно вас на минутку, – сказала я. Жанна взглянула на меня, не узнавая. «Интересно, – мелькнуло у меня в голове, – Букет узнал бы Рябчика и Дези?..»

– Я только хотела спросить: разве тот поводок, что мы с вами купили на набережной, уже износился?..

Ее лицо вспыхнуло.

– Не выдавайте меня, – сказала она быстро. Мы отошли в сторону. Жанна полезла в карман за спичками. Закурила.

– Вы здесь отдыхаете? – спросила она. – Странно, что мы не встретились раньше. Такой маленький городок. Впрочем, я часто ходила в горы…

На повороте коротко просигналила машина.

– Это за мной, – сказала Жанна. – Вы, конечно, все поняли. Что поделаешь? Такая жизнь… Букет у меня седьмой год, оставить его не с кем. Пришлось придумать эту инсценировку… Отдыхаем вместе, у каждого своя компания…

Ее уже торопили.

Счастливого пути, – сказала я. Мы простились за руку.

Она оглянулась.

– И кстати вот еще чем хороши дворняжки, – сказала она.

1967

Касаткины

Касаткины живут в нашем доме уже второй год. На нашей даче это единственные соседи – семья ласточек. В прошлом году их постигло несчастье: птенец выпал из гнезда. Я думала, что в этом году они поселятся в другом месте. Но они вернулись весной и, слегка подремонтировав свою квартиру, пустовавшую с осени, поселились опять у нас под крышей.

Наступила пора любви и веселья, кружения в голубом поднебесье. Как высоко они летали, как гонялись друг за другом! С каким озорным писком носились под вечер над родным гнездом! В ту пору мы часто теряли их из виду и никогда не знали – там, высоко в небе наши ласточки или чужие.

Потом наступила пора забот. Легкое ли это дело – четыре рта! Четыре постоянно голодных разинутых желтых рта! С утра дотемна петляли Касаткины вокруг дома, подлетали по очереди к гнезду, садились на край, балансируя длинными раздвоенными хвостами, и снова взвивались в небо.

Сколько рейсов за день! В основном доставалось старику Касаткину. Он трудился для семьи буквально не покладая крыльев, и если присаживался на мгновение на один из двух проводов, протянутых к столбу напротив окна, моментально получал выговор от Касаткиной. Должно быть, она называла его лентяем, бездельником, черствым эгоистом. В довершение всего она оставляла гнездо и сама взмывала в небо, чтобы увлечь за собой нерадивого, с ее точки зрения, супруга и тем самым окончательно посрамить его. Впрочем, вскоре Касаткиным стало не до ссор.

Они очень уставали. Часам к трем пополудни, когда у птенцов наступал «тихий час», мать и отец сидели на проводах вблизи дома – один выше, другой ниже – и отдыхали, не глядя друг на друга, не общаясь, как отдыхают очень усталые люди.

Июль перевалил за середину. Уже завязались гроздья на рябинах, огурцы на грядках выбросили плети, ярко цвели маки. Пахло цветущей липой и сеном, разбросанным для просушки. По ночам гремели грозы, будили детей и птиц.

Наши птенцы росли. Укрупнялись. Из гнезда виднелись их большие головы с разинутыми клювами, белые нагрудники, щеки. Однажды под вечер у Касаткиных поднялся переполох. Резкий тревожный писк, мелькающие крылья, суета. Выглянув за калитку, мы увидели котенка. Перепуганного насмерть соседского котенка по имени Алтын. Шерсть на его выгнутой спине топорщилась от страха – Касаткины пикировали на него с пронзительным писком, пытаясь клюнуть. Мы были удивлены не меньше Алтына. Мы не знали, что утром наше гнездо впервые опустеет. Мы не знали, что завтра у наших ласточек большой день. Но они знали об этом и готовились к этому дню. Что если малыши не вылетят из гнезда, а выпадут из него?! Ни одной кошки, даже самой маленькой, не должно быть в квадрате первых полетов. Ни одной!

Гнездо опустело. Они уже все летали. Сначала недалеко, невысоко – над крышей, над поселком. Они любили вечерние полеты. Их обучал отец. Птенцы были меньше родителей, с короткими хвостами. Они часто-часто махали крыльями, не доверяя их силе. И все же это было удивительно, что они полетели!..

Как-то тихим летним вечером, когда солнце еще висело над соседским садом, а в нашем дворе сладко пахло раскрывшейся к ночи матиолой, ласточки улетали и возвращались к дому, отдыхали на проводах. Вдруг один из птенцов юркнул в гнездо. Его хватились не сразу. Выводок улетел. Ласточки летели низко над вишнями, как будто ныряя в воздухе. Это был уже вполне слаженный групповой полет. Вскоре они скрылись из глаз. Но затем одна из ласточек вернулась. Это был отец Касаткин. Он сел на провод напротив гнезда и негромко позвал. Птенец отозвался. И начался разговор. Старший Касаткин убеждал, уговаривал, звал летать. Младший не соглашался. Это длилось несколько минут. Потом отец взмахнул крыльями – как руками развел – и улетел. Некоторое время небо над домом было пустынно. Птенец в гнезде молчал. Пахло матиолой. Солнце опустилось за деревья, и небо стало лимонно-желтым. И вдруг словно маленькие черные ножницы вспороли воздух. Это вернулась мать.

Она села на провод напротив гнезда и тоже звала, сердилась, требовала. Но птенец пищал что-то капризно и не хотел вылетать. Посидев секунду, словно в раздумье, Касаткина улетела. Вскоре она вернулась. В клюве у нее была муха. Птенец радостно закричал: «Мне! Мне!» Он забыл, что остальные летают и в гнезде, кроме него, никого нет.

Ласточка улетала и возвращалась, подкармливая слабенького, пока отец где-то летал с остальными, осваивая вечерние полеты. Мать как будто решила: «Ну, ладно уж. Подкормлю тебя, раз ты такой у меня хилый!..»

Для нас уже стало привычным, выйдя из дому поутру, задрать голову и посмотреть, что делается там, под крышей. у наших соседей. Может быть, и они с интересом наблюдали за нами, кто знает!

В солнечный полдень, собравшись на речку, я стояла у ворот, ожидая, пока дочка разыщет свою купальную шапку.

День был жаркий, безветренный. В синем небе стоял автограф летчика – самолета уже не было видно, только белая, круто изогнутая петля. Поблизости от нас аэродром. Самолеты летают часто, как говорит бабушка Даша – «всех сортов».

Мой взгляд привычно обратился вверх, и я увидела Касаткину. Она держала что-то в клюве. Что-то светлое и трепещущее.

Я вгляделась. Это была пушинка. Наша соседка вела себя как-то странно. Она выпускала пушинку из клюва и снова ловила ее, медленно плывущую в воздухе. И, поймав, подлетала к гнезду, садилась на край и отлетала снова. И снова все повторялось. Вот пушинка выпущена из клюва. Ее мягко сносит ветер. Ласточка ловит ее – и к гнезду.

Только теперь я заметила, что на проводе сидит птенец ласточки и внимает уроку, буквально раскрыв клюв.

Чему она обучала его? Как надо строить гнездо? Кормить детей?..

Это все было в июле. А сейчас август. Они выросли, наши ласточки. Их уже трудно отличить от родителей. Они летают далеко и высоко. Весь день они пропадают где-то. Ветер шевелит клочок сухой травы или сена, свисающий из гнезда. Оно не из глины, потому что наши соседи не городские стрижи, а деревенские ласточки. Впрочем, одеты они изысканно: в черных фраках с длинными, как у дирижеров, фалдами. Это очень изящные птицы. И они очень современны по форме. Их вытянутые линии так совершенны, что, глядя на них, вспоминаешь последние модели самолетов и автомашин.

Я стою задрав голову. Шарю глазами в пустом небе. Почему-то мне казалось, – когда птенцы выведутся, они еще долго будут пастись возле дома, как пасутся цыплята. Что летать – это потом, когда-нибудь, постепенно…

Но чудо свершилось. Рожденные летать, они не выползли из гнезда, а вылетели.

И – улетели!

1966

Неподходящий мальчик

Название станции было веселое, похожее на название крупы. Москвичи так и называли ее – не Перловская, а Перловка. Здесь, в дачном Подмосковье, жила моя подруга. Мы познакомились в эвакуации, и там Аня часто рассказывала, какая у них прекрасная дача. Она закатывала глаза и мечтательно вздыхала, как бы кого-то изображая. И приглашала меня на дачу. Когда-нибудь! Когда закончится война. Когда я приеду в Москву. Когда будет лето. Когда…

Все это было так нереально в сорок втором и вдруг сбылось так скоро, спустя всего два года. Вот только война еще шла. Но исход ее уже был предрешен. Мой отец получил назначение под Москву. И летним днем я спрыгнула с электрички на дощатую платформу Перловки.

Ночью прошел дождь, и теперь все благоухало, пели птицы. Они пели так, как поют только после дождя. Густая трава в пятнах солнечного света, запах сосны и шелест берез – все было празднично и непривычно для меня, как и самое слово «дача». Собственной дачи у нас никогда не было, и теперь в свои шестнадцать лет я впервые видела настоящий дачный поселок.

Я приехала сюрпризом. У меня был адрес и план, как пройти от станции. И я вышагивала вдоль длинных деревянных заборов, выкрашенных в зеленый или голубоватый цвет.

«У нас прекрасный участок», – говорила Аня. Так я узнала, как называется это пространство – часть леса или луга, огороженная забором и принадлежащая одному владельцу. Там, где забор был пониже, виднелись дом или крыша дома, веранда с цветными стеклышками, бочка с водой под водостоком. Иногда собачья будка, иногда качели. Но опять все скрывал бесконечный скучный забор, над которым шелестели чужие деревья.

Вот наконец и улица, указанная в плане. И нужный мне номер над калиткой. И конечно, забор. Зеленый, длинный, из досок, плотно пригнанных одна к другой. Я заметила возле калитки звонок и нажала кнопку. Нажала еще раз. Никто не отозвался. Тогда, толкнув калитку, я вошла. И пошла по дорожке, мощенной черепицей, к большому, безлюдному на вид дому. Я была разочарована. Неужели зря тащилась сюда? Мы не виделись два года! И я уже так представляла себе ее восторг при моем появлении, ее пискливый голос, сияние голубых близоруких глаз, пулеметную частоту речи!..

Дом был высокий, немного запущенный, со стеклянными верандами наверху и в первом этаже. На входной двери тоже был звонок. Я позвонила. Постучала. Негромко. Потом сильней. На мой стук вышла женщина. Худощавая, в очках.

– Нет, я не родственница, – сказала она низким, прокуренным голосом. – Я снимаю у них комнату и заодно караулю дачу… Они приезжают на выходной, а так всю неделю я одна. Как говорится, сама себе хозяйка. Анечка? Она ваша подруга? Вот оно что! Нет, Анечка приезжает редко. Она терпеть не может дачу… Может быть, вы зайдете?

Мне не хотелось в дом. Я присела на край крылечка. Эта часть его была под навесом и осталась после дождя сухой. Шелестели верхушки берез, поскрипывала старая, похожая на лиру сосна с раздвоенным стволом. К березам был привязан гамак. На круглой клумбе, заросшей травой, желтели одуванчики.

– Вам, как ее подруге, я могу сказать… У нее появился мальчик. – Женщина затянулась папиросой, закашлялась. – Родители просто в отчаянии. Совсем не подходящий мальчик…

– Почему неподходящий? – спросила я. – В каком смысле?

– Во всех смыслах, моя дорогая, – сказала она, держа папиросу в желтых от никотина пальцах. – Во всех смыслах!..

И вот я опять иду вдоль бесконечных заборов. На этот раз к станции. Чужие березы и сосны шумят на чужих участках. Слышны детские голоса. Я иду и завидую Ане. Конечно, не ее даче. Тут я ее вполне понимаю. Наверное, в детстве ей нравилось это отгороженное от мира пространство, где ей разрешалось гулять одной и делать все, что она хочет: качаться в гамаке, искать под березами грибы и рвать весной фиалки в сырости позади дома. В детстве это создавало ощущение свободы. Да еще после городской квартиры и школы, куда до пятого класса ее водила за руку домработница (надо было переходить трамвайную линию)…

Я завидую Ане, у которой «появился мальчик». И не просто мальчик, а неподходящий. Именно это определение почему-то больше всего убеждает меня в том, что Анька по-настоящему влюбилась.

Путь от дачи показался мне коротким, потому что я всю дорогу думала об этом. Я даже удивилась, увидев впереди платформу и название станции, обращенное ко мне изнанкой. Электричка только что ушла. И вдруг я почувствовала острый голод. Не потому ли, что запахло супом? Да, здесь, под соснами и березами, возле дачной платформы, самым сильным запахом был этот – пахло вермишелевым супом, и я не могла ошибиться: запах шел оттуда, от каменного здания с одинаковыми широкими окнами. Его окружал редкий штакетничек, в котором, как в старой расческе, кое-где недоставало зубцов. Во дворе, за домом, сушились простыни. Из окон второго этажа неслись нестройное детское пение и звуки рояля. Я догадалась, что здесь, в школьном здании, поселился на лето детский сад. Вермишелевым супом пахло из пристройки.

– Вы по объявлению? – спросила женщина в белом халате, с усиками на смуглом лице. – Хотите устроиться к нам ночной няней?

– Да, – сказала я. Мне очень хотелось супа.

Так я стала ночной няней в детском саду на станции Перловка. Это было последнее лето войны и мое последнее школьное лето. Женщина с усиками – ее звали Нина Павловна – объяснила мне мои обязанности. Все складывалось самым лучшим образом. Ночью я буду дежурить, охраняя сон двух спальных палат средней группы – в каждой по тридцать кроватей. Зато день весь целиком принадлежит мне – гуляй и веселись. Мы обе как-то забыли о том, что людям положено еще и спать…

Кроме того, мне полагались зарплата и питание. На последнее обстоятельство Нина Павловна особенно нажимала. Многие в это голодное время были озабочены тем, чтобы поесть досыта.

Это был детский сад шелкоткацкой фабрики «Красная Роза». Я думала, что речь идет о цветке, но потом моя новая подруга Вика объяснила мне, что фабрика названа так в честь Розы Люксембург. Фабричные говорили нежно: «У нас на “Розочке”…»

Новая подруга Вика работала воспитательницей. Она была старше меня на три года, училась на вечернем факультете пединститута. Высокая, нескладная, с маленькими прыщиками на лбу. Дети Вику любили и считали очень красивой. Может быть, потому, что она была доброй.

Их укладывали рано. И они долго прыгали в своих кроватках, шалили. В каждой группе были свои зачинщики, озорники. Утихомирив одних, я шла в другую палату. Но стоило мне выйти за дверь, как шум возобновлялся. И тогда я придумала. Я стала рассказывать им сказку. Сообщив одной группе, что в некотором царстве жил-был царь и была у него красавица дочка, я обещала, что расскажу продолжение, если они будут лежать тихо-тихо. И они терпеливо лежали в своих кроватях с веревочными сетками, похожими на гамак в саду у Ани, а я шла в соседнюю группу. И рассказывала им то же самое, обещая продолжение. Так я и ходила от одних к другим, пока наконец они не засыпали. Впрочем, засыпали они довольно скоро. Утомительный долгий день, полный неожиданных и новых впечатлений, как любой день в детстве, склеивал ресницы, и они засыпали, не дождавшись окончания сказки. Не помню, удалось ли мне хоть раз досказать ее до конца. Они засыпали, и палата встречала меня тишиной. Так тихо спят только дети. Я ходила между кроватями с гамачными сетками, поправляла подушки, проверяла, хорошо ли укрыты. Опытные няни советовали: «Буди их в двенадцать ночи и в четыре утра, а то простынь не настираешься!» Но я их жалела и не будила в двенадцать – они так крепко спали. В голые, незашторенные квадраты школьных окон светила луна, трубили поздние электрички, тяжело грохотали товарные составы. Они проходили так близко, что земля сотрясалась и пол подрагивал. Но дети не просыпались. Я будила их в четвертом часу, по одному. Они были теплые, сонные и не очень понимали, чего я от них хочу. Иной начинал капризничать и звать маму. Иного приходилось вытаскивать из кровати и нести на руках. Некоторые засыпали, сидя на горшке. Это занятие называлось «высаживание», и длилось оно около часа. Ведь их было шестьдесят!..

И опять наступала тишина. Я не любила эти глухие ночи в молчаливом и от этого как будто пустом здании. Затемнения еще не сняли, и никакого света, кроме лунного, нам не полагалось.

Мои палаты помещались на первом этаже, и входная дверь почему-то не запиралась. Однажды ночью в темный коридор вбежала с улицы большая собака, похожая на волка… Мне самой было только шестнадцать, я боялась темноты и собак и очень хотела спать. Чтобы не заснуть, я вспоминала, фантазировала. Думала об Ане. Однажды в свободный вечер мы с Викой подошли к ее даче. На этот раз мне никто не открыл, и не у кого было спросить, как поживает Аня и ее неподходящий мальчик. Почему-то он не выходил у меня из головы. Я сочинила целую историю. Как они познакомились в электричке и полюбили друг друга с первого взгляда. И как они встречаются тайком от родителей. Как знать, может быть, на этой заброшенной даче…

Дети просыпались рано, словно птицы. Румяные, лукавые мордочки. Ясные, готовые к новым впечатлениям глаза. Долгий день в детстве, как путешествие. Начинался он с шалости.

– Подъем! – говорила я бодро, входя в палату, где все уже поднялись. – Кто мокрый? Подымите руку!..

И сразу поднималось несколько рук. Это для того, чтобы потом, прыгая на сеточном матраце, радостно хохотать – ведь простыня сухая!..

К общему восторгу, я делала вид, что верю. В этом и заключалась игра. Тот, кто был мокрым на самом деле, руки не поднимал – лежал неестественно тихо, прижав руками одеяло, и, только когда я подходила к нему, шептал трагически: «Я мокрый…»

Таких я не выдавала. Незаметно собирала мокрые простыни – на две палаты было штук пять-шесть – и уносила. Стирать их входило в мои обязанности. Я стирала простыни в цинковом корыте на заднем дворе и распевала песню из своего детства «Как у Саши на постели груши-яблоки поспели». Так мы дразнили мальчика Сашу, когда его мама для просушки вывешивала на перилах балкона его матрац.

Я развешивала простыни и валилась на свою койку, чтобы заснуть. И тут кто-нибудь из дневных нянь говорил: «Подежурь за меня, мне надо съездить в Москву. Брат из госпиталя приехал…» (Или «Друг на фронт уезжает», или «Мать заболела, а дети одни!..»)

И тогда я дежурила за дневных. Мыла окна, приносила из кухни обед – ведра с вермишелевым супом и сырники с шоколадной подливкой. Кормили по группам, и моя средняя группа, завидев меня, отказывалась есть: требовала сказку…

Как-то после такого двойного дежурства я решила съездить к своим. Они жили в Загорске, по той же Северной дороге, что и Перловка. То ли электрички ходили реже, то ли время было такое – война! – но вагоны были набиты битком, несмотря на позднее утро. Я вошла в вагон и сразу заснула стоя. Не знаю, сколько я проспала, должно быть, станции три. Проснувшись – пожалуй, тут больше подходит слово «очнувшись», потому что мой сон был внезапным и глубоким, как обморок, – я увидела его. Он стоял рядом – мой неподходящий мальчик – и смотрел на меня. Он был точно такой; каким я его придумала: повыше меня, ворот защитной рубашки распахнут, и видна смуглая шея и острые ключицы. Зеленые глаза смотрели на меня внимательно, чуть насмешливо.

– Проснулась? – спросил он. – Небось гуляла всю ночь?..

– Я не гуляла. У меня работа такая.

– Интересно, что за работа, – сказал он. – Если не секрет…

– Я ночная няня, – ответила я.

Это его рассмешило.

– Няня, – повторил он со вкусом, – К тебе это не подходит… Слово какое-то старушечье!..

Он смотрел на меня все так же внимательно и насмешливо. Я знала, что я ему нравлюсь. И он мне нравился тоже.

Вагон качнуло, и он придержал меня за локоть. Он стоял так близко от меня, что я чувствовала его дыхание на своем лице. От него пахло табаком, как и полагалось неподходящему мальчику. На вид ему было лет семнадцать.

– И кого же ты нянчишь? – спросил он.

– Своих детей.

– И много их у тебя? «Детей»?

– Шестьдесят.

– Жми до сотни, – сказал он. И, помолчав, спросил:

– А меня понянчить не хочешь?

Я не ответила. Я знала, что мы сейчас расстанемся и больше не встретимся никогда.

– Между прочим, я тоже с ночной, – сказал он, – В военкомат вызывали – осенью должны взять…

К нашему разговору прислушивались те, кто стояли вокруг. Им было интересно.

– Сойдем? – предложил он вдруг.

Электричка приближалась к станции. Это была платформа Хотьково.

– Сойдем, – сказала я.

Мы протиснулись на площадку, и он спрыгнул еще на ходу.

– Ну, ты что? – сказал он.

Я покачала головой. Меня оттеснили в сторону.

Вернувшись в Перловку, я все рассказала Вике. И еще много раз я рассказывала об этом разным людям в разные годы. О своем неподходящем мальчике, и о том, как я не решилась спрыгнуть за ним на платформу.

Рассказала и Ане. Мы с ней увиделись, когда ей было уже за тридцать. И у нее был вполне подходящий муж.

1974

Пушкинская площадь

Зимой и в дождливую погоду она заказывала такси заранее, по телефону. Но теперь, весной, машин на стоянке было много, – она видела их из своего окна. Они тянулись на полквартала, пыльно поблескивая в лучах солнца. Они томились в неподвижности ожидания. И она не торопясь спустилась вниз. В лифте было зеркало, и она еще раз осмотрела себя придирчиво и подумала, уже не впервые, что, пожалуй, последний сезон играет свою любимую роль – Ларису в «Бесприданнице».

В который раз она позавидовала характерным актрисам. Им не угрожает возраст. Быть комичными, смешными – их право, даже обязанность.

Лирическая героиня бывает смешна лишь в одном случае, – когда ей недостает мужества переменить амплуа.

Со сцены она выглядела еще вполне прилично. Там был грим, осветители, наконец, просто некоторая дистанция между сценой и зрителем.

Она играла в очередь с молодой обещающей актрисой Ворониной. Москва ходила «на Воронину», и многие, узнав о замене, сдавали в кассу билеты, где их покупали простодушные приезжие.

Воронину переманили в столицу из областного театра. Она была находкой режиссера, его гордостью и надеждой. С приходом Ворониной театр, когда-то знаменитый, а потом упавший до того, что билеты на его спектакли в театральных киосках продавали как нагрузку к билетам на айсревю, опять ожил. Опять перед началом спектакля толпились у входа люди, надеясь на лотерейное счастье – лишний билетик…

В такси было душно, пахло нагретой клеенкой и бензином.

– Можно опустить стекло? – спросила она.

– Пожалуйста. Как поедем?

– Через метромост, по Комсомольскому проспекту, а там бульварами к Пушкинской площади…

– Ясно…

– Или… Знаете что, давайте по Ленинскому проспекту, потом по Якиманке, мимо кинотеатра «Ударник» и дальше по улице Горького…

– Как хотите.

– А то этот метромост всё чинят. То правую половину, то левую…

– И то верно, – согласился шофер. – Отгородили полмоста. Пока в один ряд проползешь, все нервы истреплешь…

– Любите с ветерком ездить?

– Мало ли кто что любит, – ответил он уклончиво.

Потом они долго молчали. Он вел машину плавно, мягко тормозя у светофора. И когда трогал с места или перестраивался, чувствовалась опытная рука. Дорогу он тоже знал. Можно было довериться ему и думать о своем. А еще лучше – ни о чем не думать.

Проспект лился широкой полосой и был виден далеко вперед. По бокам его тянулись два узких бульвара, приятных летом, когда еще молодые, но близко посаженные липы соединяются кронами, образуя зеленый туннель, и все колышется, играет солнечными бликами там, где солнце пробивает листву. А если по бульвару навстречу тебе идет женщина или ребенок в чем-нибудь ярком – красном или голубом, – то это уже просто подарок для глаз.

Сейчас деревья еще голые и не закрывают однообразных домов по обе стороны проспекта. Скучная дорога. Надо было ехать как обычно. Та, другая дорога была красива. Двухэтажный мост через реку, по которому сверху шли машины, а ниже – поезда метро, а там, внизу, под мостом, белые речные катера. Крутой берег, с церквушкой и силуэтом университета, и другой, плоский, с круглым Колизеем стадиона и движущимися фигурками спортсменов.

Мост, который все время чинили, был отличным поворотом для разговора. Иногда начинал шофер, иногда она.

В сущности, люди в своем большинстве общительны. Мост был только поводом. Как ни медленно двигались по мосту, все же он всегда оставался позади, а разговор продолжался…

Но ей надоела та дорога. Она знала ее назубок, как знала свои роли, которые играла много лет.

И теперь, сидя на заднем сиденье, – она всегда садилась сзади, а не рядом с водителем, – она видела перед собой его спокойную спину и смуглую руку, лежащую на руле. У него было открытое грубоватое лицо с четкими глубокими морщинами на лбу и возле рта. В автомобильном зеркальце они видела его глаза – светлые, прищуренные от солнца и от этого как бы выражавшие некоторое презрение к кому-то или к чему-то.

Такие лица ей нравились. Амплуа существуют не только в театре. Она определила его амплуа. Честный малый. Наверняка. Грим, который накладывает сама жизнь, не обманывает. Какие прекрасные морщины! Ни одной угодливой, слабовольной. Резкость и прямота. И наверно, характерец!..

Мелькали здания, и мелькали мысли. Промелькнул универмаг «Москва» – какой там всегда запах кофе на первом этаже. Транспортное агентство с самолетами и теплоходами в витринах – хочется на север, а гастроли все лето в Сочи. Та же самая публика! Москвичи! Будут ходить на Воронину…

Французское посольство – мысль о французских духах: как все-таки дорого! И еще мысль: Лора едет в Париж! С мужем, на две недели.

Кремль открылся во всей красе.

Весь этот холм, окруженный зубчатыми стенами и башнями с бойницами, и сад под холмом, и купол Ивана Великого, и синее небо – все это будило слишком много чувств и мыслей, чтобы в них разобраться сразу.

Давно она не ездила этой дорогой. А как хорошо! Можно понять иностранцев. Я опять хочу увидеть Париж, а кто-то в Париже хочет в Москву! Мечтает о Москве! Он мечтает, а я уже здесь. Будем утешаться этим!..

Потом была улица Горького. Здесь уже чувствовалось приближение праздника. Народу было гуще, чем обычно. На тротуаре лежали гирлянды лампочек.

Это была улица ее молодости, ее студенческих лет. Она знала здесь каждый дом, прошлое каждого дома, и как-то, желая похвастать своим знанием, сказала: «А эта булочная принадлежала когда-то Филиппову».

И Вовка – ему было тогда десять лет – спросил: «Артисту Филиппову?»

Теперь сын уже студент. Он талантливый математик. В отца. И оба не любят театр и никогда не ходят в ее театр. Даже на премьеры.

Впрочем, свет не без добрых людей. Ей не преминули доложить, что сына видели в театре. Он был с девушкой. Они «смотрели Воронину». У Вовки хватило такта ничего не сказать ей об этом. И почему-то именно этот такт, это умолчание обидело ее до слез.

– Куда теперь? – спросил шофер,

Она назвала театр.

– Только сперва на Пушкинскую, – сказала она и назвала дом рядом с «Известиями». Кивком головы он подтвердил, что понял ее.

Они свернули направо и, объезжая площадь, остановились у светофора рядом с кинотеатром «Россия».

– Хорошая площадь, – сказала она.

– Была, – поправил шофер.

– Почему была? – спросила она. – И теперь тоже.

– Теперь это не площадь, – сказал он. – А так, что-то непонятное… Сквер с фонтаном. А раньше была именно площадь…

– Господи, кому вы рассказываете! – сказала она. – Да я, можно сказать, здесь выросла. Общежитие наше студенческое было тут поблизости. Сколько мы здесь танцевали, на площади этой. По праздникам здесь оркестр играл…

– А салюты помните? – спросил он

– Салюты? – переспросила она.

– Ну да. Салюты. В День Победы, скажем, или Первого мая… Я тогда в армии служил. В войсках ПВО. В прожекторных частях. И при салютах наши прожектора применялись. Мы на углу Тверского и Пушкинской стояли. Вы должны помнить…

– Я помню, – сказала она. – Я хорошо помню… Прожектора и солдаты.

Дали желтый свет. И тут же зеленый. Они тронулись с места и поехали в плотной толпе машин. Он выруливал уверенно и точно, втискиваясь в просвет между грузовиками и фургонами, обходя своих собратьев-таксистов. Она машинально читала надписи на бортах и кузовах: «Соблюдайте рядность!», «Осторожно! Дети!», «Не уверен – не обгоняй!».

Он был уверен и обгонял, продвигаясь вперед, насколько можно было продвинуться в неповоротливом стаде, сбившемся в узкой горловине позади площади. И когда развернулись, снова вспыхнул красный.

– Красивые раньше были салюты, – сказал он. – С прожекторной сеткой. Помните? Прожектора наши ставили по всей Москве, а команды принимали с общего КП. Разные фигуры были. Нам особенно нравилась сетка – все небо переплетено, как в голубой сетке… А то еще крутили прожектор, и все небо кружилось. А тут еще ракеты и залпы грохают…

– Да, волшебное было зрелище, – согласилась она.

– Галки, глупые, очень волновались, – сказал он и приготовился переключить скорость – дали желтый. – Поднимались со своих гнезд и кричали, метались…

– Помню я этих глупых галок, – сказала она и почувствовала, что улыбается.

Он поправил автомобильное зеркальце, она поняла – чтобы ее увидеть. Но и он стал ей лучше виден. Он все так же смотрел вперед сощурясь, но и его глаза улыбались.

– А после салюта нас отпускали на площадь, – сказал он. – Там все больше девчонки танцевали. Которая побойчей, та водит за кавалера. Мы подружек таких разбивали. Они с нами охотно шли. Тогда солдаты были в моде. Теперь с солдатом не всякая пойдет…

Они остановились у дома, где ей нужно было взять ноты. Она поднялась на второй этаж. Здесь жил композитор, автор песни, которую она пела в новом спектакле. Отрывок из спектакля хотели показать на телевидении, и нужен был клавир.

Ноты ее ждали. Композитора не было дома; перед женой, женщиной радушной и говоруньей, она извинилась, сказав, что спешит в театр и внизу ждет такси.

Она действительно спешила на репетицию.

Спускаясь по лестнице и потом, идя к машине, она опять поймала себя на том, что улыбается. Просто так, беспричинно. И вдруг ей вспомнилось, что здесь, на площади, однажды, когда они танцевали с Лорой, – Лора «за кавалера», – к ним подошли два солдата и развели их. Лора танцевала с высоким, черным. Своего она совсем не запомнила. Помнилось только, как он лихо, чуть вприпрыжку, кружил ее по площади, похожей на огромный танцевальный зал. И как было весело…

– В театр? – спросил он. Они взглянули друг на друга. И ей уже стало казаться, что тот, круживший ее когда-то на этой площади, был он.

Во всяком случае, думать так было ей приятно. Они опять объезжали площадь и опять стояли у светофора.

– Не с вами ли я танцевала? – сказала она, смеясь и чему-то радуясь.

– Вполне возможно. – Он глянул в зеркальце. – То-то мне все кажется, что я вас где-то видел.

– Может быть, в театре?

– В театр я не хожу. Люблю кино.

– Совсем не ходите?

– Редко. Там антракты длинные. Это хорошо, когда за девушкой ухаживаешь. В буфет повести, угостить. А так только нервы истреплешь…

– А вы, вижу, нервный.

– Есть немного, – сказал он. И, помолчав, добавил: – Интересный у нас с вами получается разговор… А вы, значит, в театре работаете?

– Да.

– Артистка?

– Да.

– Значит, достигли своего. Это хорошо. А я своего не достиг…

Они развернулись и опять выехали на улицу Горького.

– Пушкину на бульваре лучше было, – сказал он. – Там деревья, а тут фонтан. Думать мешает.

Покидая площадь, они оба, повернув головы, смотрели на нее, и каждый вспоминал что-то свое и вместе с тем общее. Этим общим в их столь разной судьбе было время их молодости.

– И я своего не достигла, – сказала она.

Никому другому она не призналась бы в этом. Даже самой себе. А тут вышло легко.

– Что же так?

– Не хватило чего-то. Таланта или упорства. Не знаю… А может, просто надо родиться под счастливой звездой. Актеры – народ суеверный… А вы о чем мечтали?

– Мало ли о чем я мечтал, – сказал он. – Говорят, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Но генералами становятся не все.

Они подъезжали к театру. Часы на Телеграфе показывали, что до начала репетиции осталось пятнадцать минут. Она с сожалением подумала, что сейчас расстанется с прошлым. Ей казалось, что она чего-то не досказала. Чего-то главного.

– А зимой там на площади ставили елку, – сказала она. – И много сказочных избушек. А однажды соорудили даже дуб, и под ним ходил Кот ученый, и глаза у него зажигались. Электрические… Помните?

– Зимой я там не бывал, – сказал он. И этой фразой как бы отгородился, отодвинулся от нее.

У входа в театр он затормозил. Она посмотрела на счетчик и стала рыться в сумочке. Обычно она прибавляла к сумме, указанной на счетчике, пятнадцать копеек. Теперь она заколебалась – удобно ли?..

Она протянула деньги. Сначала те, что на счетчике, и, поискав, отдельно пятнадцать. И он взял.

Еще некоторое время она думала о нем. Пускай он не стал генералом, но солдатом, наверно, был неплохим.

Вспомнился Бёрнс в переводе Маршака: «Король лакея своего назначил генералом, но он не может никого назначить честным малым».

«А чаевые все-таки взял, – подумала она. – Взял, чтобы не унизить меня?»

Она была почти уверена, что это с ним она танцевала вальс там, на Пушкинской площади, двадцать лет тому назад.

1964

Рисунок карандашом

Мы сидим на веранде друг против друга. Ты – на табуретке, у стола, я на дачном складном стуле у двери. Каждый день, в течение недели, ты говорила мне: «Ма-ма, завтра я буду тебя рисовать».

Но все у нас не получалось. И вот наконец мы сидим друг против друга. В руках у тебя картон с листом белой бумаги и карандаш.

Несколько секунд ты разглядываешь меня оценивающе, склонив голову к плечу, и говоришь строго: «Так и сиди. Ясно?»

Тебе четырнадцать лет. Ты мечтаешь стать художницей. Ты уже освоила гуашь, пастель и акварельные краски. В детстве ты любила жаркие, огненные тона – красный и желтый. Теперь ты рисуешь городские улицы, неясно мерцающие после дождя, вытянутые вечерние тени. Этим летом ты увлеклась рисунком с натуры. Тебе позируют твои летние подруги Зина, Маня и Люся, соседка тетя Феня, у которой мы берем молоко, плотник Гаврилов. Самое поразительное для меня, не умеющей рисовать, то, что тебе удается добиться сходства. Впрочем, я у тебя не получаюсь. Мы обе это знаем, но не теряем надежды. И вот, уже не в первый раз в это дождливое лето, мы сидим на веранде друг против друга. Ты рисуешь. Ты взглядываешь на меня быстро и цепко, и в то же время мягко. Ты как будто впервые видишь мои глаза, губы, нос…

– Мама, почему ты улыбаешься?

…руки шею…

– Не верти головой. Сядь, как сидела!

Ты видишь и как бы не видишь меня в эти минуты. Ты видишь частности моего лица – брови, изгиб рта, подбородок.

Зато я вижу тебя сейчас отчетливо, как никогда. Длинные пальцы, – такие пальцы принято называть музыкальными. Розовая лента в каштановых рыжеватых волосах развязалась и свисает с плеча. (Вчера ты купалась и мы связали ею волосы, чтобы не намочить их.) Тонкие подвижные брови. Уголки губ приподняты, – ты оптимистка. Этим ты наверняка в меня.

Но в кого ты художница?

Ты отдаляешь лист бумаги от своих глаз, смотришь взыскательно.

– Ну что? – спрашиваю я. – Опять не получается?

– Не по-лу-ча-ется, – тянешь ты иронически, мне в тон, думая о своем.

– Надо уловить что-то главное, – советую я. – Ты должна уловить суть и передать ее на бумаге…

– Вот нарисую три подбородка – это есть твоя суть!..

Ты, однако, не слишком почтительна к свой модели. Наверно, я должна обидеться. Но я смеюсь. Мы обе смеемся. Я вообще не умею быть достаточно строгой матерью. А когда тебе удается меня рассмешить, я забываю о педагогике…

– Хороший фотограф умеет так снять человека, чтобы ничего лишнего не было.

– Сравнила! Фотограф и художник. Две противоположности. Фотограф все скрадывает, а художник как раз все выявляет…

– Что ж! Пожалуй, ты права.

И все же мне хочется, чтобы ты уловила мою суть. В чем она? Я не знаю. Это должна постичь ты. Не сейчас – ты еще слишком мала. Но пройдут годы, может быть всего несколько лет, и ты поймешь, что за каждой человеческой внешностью скрывается личность, индивидуальность, характер…

Ты опять погрузилась в работу. Твое круглое, совсем еще детское лицо, с точками веснушек на румяных щеках, одухотворено. Как ты серьезна и естественна в эти минуты! Каждый взгляд, когда ты поднимаешь глаза, – как вопрос. Как будто тебя окликнули в толпе…

С утра шел дождь. Лишь теперь, к вечеру, поголубело небо, и солнце, яркое и чистое, косо озарило веранду и усыпанные спелой вишней деревья соседского сада. Повеяло ромашкой, свежескошенной травой, тесом, что сложен у нас во дворе. Плотник Гаврилов делает ставни. Целый день он строгает тесовые доски, разложив их на столе для пинг-понга. Этот стол – тоже произведение Гаврилова, строгого старика с голубыми, глубоко посаженными, озабоченными глазами. Как-то я сказала ему, что по радио обещают дождь, – как бы тес не намок. Он глянул в небо и сказал сердито:

– Кто намочит, тот и высушит!

Я побаиваюсь Гаврилова. А ты не побоялась. Усадила на складной дачный стул, на котором сейчас сижу я, и заставила сидеть полтора часа. «Перекур» явно затянулся. Старик сидел в неудобной позе, глубоко провалясь на матерчатом стуле. Сидел неподвижно, почти не мигая.

– Вам, наверно, некогда, – сказала я старику. Мне было неловко. – Вам работать нужно…

– Ничего, – ответил он, оставаясь неподвижным и едва шевеля губами. – Ей тоже нужно. Пусть рисует…

Потом он долго рассматривал свой портрет – морщинистое лицо, впалые щеки, выдавшийся вперед зуб, прикусивший нижнюю губу, глубоко посаженные, озабоченные глаза.

– Похож, – заключил он.

Соседка, тетя Феня, осталась менее довольна.

Она вся извертелась, пока ты рисовала ее. Только и слышалось:

– Галь, скоро там? Малинка с Нежкой у меня не кормлены. Да и за сеном иттить надо.

Ты нарисовала ее, сидящую на ящике, с ногами, недостающими до земли, с серпом па плече. За серпом тетя Феня специально домой бегала.

– Чтой-то много морщин ты мне накидала, – сказала она, разглядывая свое изображение. – Вроде с утра помоложе была, как в зеркалу смотрелась…

Из твоих подруг самая терпеливая – Зина. У нас накопилось множество рисунков: Зина с теннисной ракеткой в руке, в венке из ромашек, Зина на перилах крыльца… Зина позирует безропотно, и я удивляюсь, откуда столько выдержки у этой девчонки, занявшей первое место среди школьниц района по прыжкам в высоту? Что заставляет ее сидеть неподвижно несколько часов кряду? Любопытство? Или тщеславное желание увидеть себя на бумаге? Или это уже то самое женское терпение, о котором сложено столько песен?

Я слежу за твоими руками. Уверенные движения карандаша. Пусть я пока у тебя не получаюсь. Но это само по себе так прекрасно – сидеть напротив тебя на веранде, залитой вечерним солнцем, смотреть, как ты работаешь и как блестят твои глаза с расширенными от напряжения, темными, как вишни, зрачками. И эта растрепанная коса, и розовая лента, свисающая с плеча… Мы видим друг друга каждый день. Но как редко мы видим друг друга.

– Еще немножко, – говоришь ты и смотришь на меня. Потом – на свой лист, скрытый от меня картоном.

Это, конечно, не ты… А может быть, и ты. Нет, не ты… Сама виновата! У тебя выражение лица все время меняется.

Девочки, твои подружки, заждались тебя. Они столпились у калитки и делают тебе знаки. Мы разглядываем рисунок. Конечно, это не я. Но что-то угадывается. Наверное, не больше, чем в портрете преступника, выполненном на основании показаний свидетелей.

Я говорю это вслух, чтобы развеселить тебя. Но ты не смеешься. И не спешишь бежать к девочкам. Чувство неудовлетворенности, недовольства собой уже знакомо тебе.

– Ничего, – утешаю я, – в другой раз получится. А сейчас иди, тебя ждут.

Ты уходишь. И вскоре я уже слышу твой смех и голос, перекрывающий голоса подруг. Как далеко разносятся звуки в чистом холодном воздухе. Солнце спряталось, но малиновый отсвет лежит на высоких, северных на вид облачках.

…А потом они вырастают, дети. И, взрослея, отрываясь от нас, матерей, постигают нас уже не в частностях, а в целом. И девятнадцатилетний Тулуз-Лотрек пишет в золотисто-голубой гамме портрет матери за утренним завтраком. Ее опущенные веки скрывают глаза, полные вечной тревоги за калеку-сына. Руки на краю стола, как две птицы, готовые вспорхнуть. Легкое белое платье. Легкое, как вздох, который вырвется сейчас из ее груди.

Другой француз, Эдуард Мане, рисует суровую женщину с тонкими губами и задумчивым, углубленным в себя взглядом. Он видит свою мать такой, какой она будет, когда над головой сына разразится гроза. Спустя три года он выставит в Салоне картину «Завтрак на траве», и она, его мать, урожденная Эжени Фурнье, дочь соратника Наполеона, сумеет гордо перенести скандал и травлю.

А русский художник Филипп Малявин прославится портретом старой крестьянки. Лицо скрыто полумраком деревенской избы. Только по-матерински требовательно, строго светятся глаза…

…Я думаю о матерях, чьи портреты украшают картинные галереи и выставки. О матерях, увиденных глазами своих детей. Я знаю: у каждой из них запечатлелся в памяти ответный портрет образ сына в минуту вдохновенья. И этот запечатленный портрет остался у каждой в сердце.

А у меня осталась наша веранда, озаренная вечерним солнцем, розовая лента, свисающая с твоего плеча, и этот твой взгляд – как будто тебя окликнули в толпе…

1967

Девочки

Они выросли на нашей улице. Три девочки. Три подруги. В поселке их так и называют «троица». Я их помню совсем крошечными, в белых летних панамках. Как три гриба. Они казались в ту пору совсем одинаковыми. Их легко было спутать, когда, присев на корточки, они копались в песке или сидели на лавочке, за воротами, болтая ногами, не достающими до земли.

Потом за какую-то зиму они подросли. Да, именно за зиму, потому что зимой я не жила в поселке. Они выросли и уже не сидели на корточках в песочнице, а ходили обнявшись по улице и пели, нестерпимо фальшивя: «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…»

Рябин в нашем поселке много. И на нашей улице растут рябины, тонкие, лесные, и плотные, привитые садовниками, крупноплодные.

Девочки ходили обнявшись, распевали песни, а когда надоест, шли к одной из подруг и там, на высоком крыльце или терраске, вырезали кукол из бумаги и клеили им бумажные платья. Тогда у них мода была на бумажных кукол. Я привозила им конфеты в красивых обертках. Конфеты тут же без разбора поедались, а за красивые обертки шла война – каждой казалось, что другой досталась лучшая. Это были еще совсем маленькие девочки, но у каждой был уже свой характер. Оля была собственница и завистница, Соня – скрытница и молчунья, а Нинка – фантазерка и разиня. Ей всегда доставалось все худшее, но она довольна была, не роптала. Зато когда песни пели, Нинкин голос надо всеми возвышался. Самый счастливый, самый фальшивый голосишко – «Ой, рябина кудрявая…»

И внешне подруги разнились. Оля смуглая, румяная, сероглазая. Вся в Марусю. Маруся, Олина мать, – аппаратчица на химкомбинате. Трех сыновей родила, пока дождалась дочери. Зато уж отпечатала, прямо свой портрет. Соня – толстушка, любит поесть. У этой коса. Коса русая, лента голубая. Все как полагается докторской дочке.

А у Нинки даже две косы, только тонкие, как мышиные хвостики. И завязаны не то веревочками, не то шнурками от обуви. Нинка худая, костлявая, верткая. Одна дочка у мамы, и маме не до нее.

Мама молода, еще самой пожить хочется. Нинкина мама почтальон. Она развозит почту по поселку на велосипеде и поэтому носит брюки. А вечером она наряжается и идет в парк па танцы искать свое счастье. Нинку она еще до этого загоняет в дом и запирает на ключ, чтобы не «гоцала по улице». А когда счастье вот оно, кажется, близко уже, она забывает Нинку загнать и уходит, бросив калитку открытой. Тогда у Нинки праздник. Уже и Соню давно позвал строгий отцов голос, и Оля ушла в обнимку с матерью, а Нинка одна на темной улице. Бродит под окнами, поет тонким голосом или что-нибудь фантазирует, самой себе рассказывает…

Соседи на лавочках покуривают, старухи обсуждают Ларису, ее легкомыслие. Кто-нибудь зазывает Нинку в дом, намазывает на хлеб варенье, наливает молока…

А годы между тем идут. Еще одна зима прошла и еще две зимы. Кажется, пора бы привыкнуть к тому, что старики за зиму старятся, а дети растут. И все же, когда этим летом в поселке я увидела трех девушек, я почему-то очень удивилась.

Да, это были уже девушки. По вечерам они уже не ходили по улице обнявшись, а плавно проплывали, взявшись под руки, – в середине Оля, по бокам – Соня и Нинка. Из них троих одна Соня еще училась в школе – кончала десятый. Оля училась в медицинском техникуме, а Нинка на курсах киномехаников в соседнем городе.

Она и домой-то приезжает только на каникулы, а в остальное время пишет подругам письма и шлет поздравительные открытки к праздникам. Желает успехов в учебе и счастья в личной жизни. Личная жизнь в шестнадцать лет – это, конечно, мальчики. Верней – разговоры о мальчиках, потому что никаких мальчиков нет. Есть только ожидание счастья, только предчувствие.

Они сидят на лавочке под моим окном. Эта лавочка считается самой безопасной – подальше от материнских ушей, – и говорят о мальчиках. Говорит Нинка, а Оля и Соня слушают, изнемогая от зависти.

– Иду с занятий, а он уже стоит, ждет меня, – врет Нинка. – Увидит и прямо бросается. «Где ты была? Я заждался!» Сидим в кино, он обниматься хочет, но я не позволяю. Не люблю в кино обниматься. Вообще я как будущий киномеханик теперь по-другому кино смотрю. Я теперь всякие технические неполадки могу понять. Например, падает напряжение в сети, кадр затемнен…

– Ладно, ты про Виктора лучше… – просит Оля. – Он высокий?

– Метр восемьдесят два. Он хоккеист. Знаешь, какие мускулы! Но вообще-то я в нем уже разочаровалась… Мне больше Павлик нравится.

– Электротехник ваш? – спрашивает Соня.

– Ну да. Черненький. Он в институте заочник, а у нас преподает. Влюбился в меня без памяти. Все девчонки в него влюблены, а он в меня. На вечере только со мной танцует. У нас отличный вечер был. Игры разные, шарады, викторина. Я чайный сервиз выиграла. Жалко, что игрушечный…

– А Виктор как это терпит? – спрашивает Оля. – Что ты с Павликом танцуешь?..

– Что ж ему остается! Плачет он, вот и все…

– По-настоящему? Слезами?..

– Конечно, слезами, – врет Нинка. – Я говорю: «Ты же мужчина, не стыдно тебе?», а он: «Жить без тебя не могу…» Я говорю: «Ничего, сможешь. Ты еще молодой…» Вот, девочки, такие пироги.

– Интересно ты живешь, – вздыхает Оля. – Можно позавидовать. А у нас в техникуме одни девушки…

– А этот твой… Дон Кихот?

– Да ну его! Надоел! Молчит и смотрит. Вот и вся его любовь. Даже подойти боится…

– Ну, ты первая подойди.

– Сейчас. Разбежалась… Вообще мальчишка он. Ребенок. Вот у тебя, Нинка, действительно…

– А мне что-то никто не нравится, – жалуется Соня. – Был один в лагере. Записку мне прислал: «Давай дружить». Только ничего не получилось. Разве по записке получится? Женькой его звали…

– А на внешность ничего?

– Ничего. Обыкновенный. Вот у тебя, Нинка, да! Это парни. Хотя бы посмотреть. У тебя нет карточки?

– Да они, может, сами приедут, – храбро врет Нинка. – Я им обоим адрес дала. Мне что, жалко?..

– Познакомишь? – опрашивает Оля. В ее голосе слышна надежда. Она уже давно влюблена в Виктора. Ничего, что она его никогда не видела. По рассказам подруги, он представляется ей так отчетливо, как будто они давно знакомы. Как будто он ей, Оле, сказал заветные слова: «Жить без тебя не могу».

На дворе давно стемнело, зажглись окна у соседей. У Маруси – оранжевые, у Ларисы – желтые, а у доктора в окнах – голубое мерцание – это Сонины родители смотрят телевизор.

Первой зовут Нинку. Лариса с годами стала строгой матерью. Она по-прежнему работает на почте, но уже не почтальоном, а в отделе посылок. К ней захаживает семейный инженер из города, иногда остается до утра – когда позволяют обстоятельства.

Уходит он рано, когда поселок спит. Идет, поеживаясь от холода, по пустынной улице, и видит его одна только молочница Лида – она поднимается раньше всех. Но и одной Лиды достаточно, чтобы вся улица знала – инженер опять ночевал у Ларисы.

С приездом Нинки на каникулы это все кончается. Лариса строгая мать, следит за дочерью в оба – боится увидеть в ней свою судьбу.

Вот и сейчас она зовет Нинку в дом, и Нинка уходит первая, с сожалением бросив подругам:

– Пока, девчонки. До завтра!..

На улице, против наших ворот, горит фонарь. В его свете мне хорошо видна долговязая, похожая на журавля Нинка с пучком волос на затылке. Оля и Соня провожают ее взглядом. Некоторое время обе молчат.

– Ну, скажи, Сонь! Ну что в ней? – говорит Оля. – Что в ней, в Нинке? Почему в нее все влюбляются?..

– Наверно, что-то есть, – говорит Соня. – Или просто влюблялись.

– А во мне ничего нет, – говорит Оля. – На внешность я, конечно, ничего. А ты даже, можно сказать, красивая. А что толку?

– Наверно, что-то есть, – говорит Соня. – Или просто везет человеку, вот и все…

Вокруг фонаря вьются ночные бабочки. Где-то на краю поселка лает собака. Протарахтел мотоцикл на дороге, и опять все стихло. Только слышится за моим окном – «Что в ней?», «Что в ней?». Я-то знаю, что Нинка врет. Фантазирует, как в детстве. Тот, кто наделен фантазией, никогда не будет вполне несчастлив.

«Что в ней?» – думаю я.

Лавочка давно опустела. Погас свет у соседей. А я все думаю о Нинке – что в ней?

Еще немного – и я поверю в ее фантазии. И потом – кто может поручиться, что всего этого не было на самом деле?!

1968

Запах смородины

Хирург был большой грузноватый человек, с ясными, веселыми глазами. Когда он уехал отдыхать, Марине Сергеевне, сестре из терапии, показалось, что больничный городок сразу опустел. Стало неинтересно выходить по вечерам на крыльцо и сидеть допоздна, пока не погасят свет во всех корпусах, кроме детского инфекционного.

Бывало, сидишь так, а хирург проходит мимо своей неторопливой походкой, остановится, крикнет издали:

– Марине Сергеевне привет!

– Добрый вечер! – откликнется Марина Сергеевна и заалеет лицом, будто ей не тридцать пять, а всего лишь семнадцать. – Далеко ли ходили, Андрей Иванович?

Иной раз после такого вопроса он приближался неторопливо, останавливался у крыльца, и они с полчаса беседовали о том о сем, и все время при этом он оглядывался по сторонам, словно искал повода, чтобы уйти, а она торопливо придумывала, о чем бы еще поговорить, чтобы он постоял подольше…

– Жениться вам надо, Андрей Иванович! – говорила она, смеясь басовитым хохотком, и он, улыбаясь, отвечал:

– Рад бы, да не на ком… Вот вы пойдете за меня? А то давайте поженимся, и дело с концом…

– Ой, что вы! На что мне старик такой! – хохотала она. – Вам уж, поди, сорок стукнуло. Нету еще? Ну, все равно, через два года… А я женщина молодая, интересная… – И снова хохотала.

Но стоило Андрею Ивановичу отойти и не спеша скрыться в дверях приземистого домика, где жили врачи, как лицо Марины Сергеевны менялось. Не то чтобы оно становилось печальным, но недавнее оживление и смех словно застывали на нем, делая выражение лица неестественным, как на фотографии, снятой с большой выдержкой.

Посидев еще немного на крыльце, Марина Сергеевна уходила в дом, но долго еще не ложилась – починяла что-нибудь или гладила шелковую белую блузку, которая завтра все равно не будет видна под халатом, и то хмурилась, то улыбалась своим мыслям.

Андрей Иванович начал работать в больнице недавно, всего лишь год тому назад. До этого он служил где-то на Крайнем Севере, оставшись там после войны. Появление его в больнице было встречено общей радостью среди персонала, состоявшего почти сплошь из женщин, если не считать семидесятилетнего глазника, молоденького рентгенолога, только что окончившего институт, и шофера скорой помощи Пети. Женщины же были все больше одинокие – вдовы, потерявшие мужей на фронте, как, например, главный врач больницы, или девушки, ожидающие своего счастья, как санитарка Соня, или разведенные, как старшая сестра терапии. Марина Сергеевна не была ни вдовой, ни разведенной, но и к девушкам, ожидающим своего счастья, причислять себя не хотела, не подходила уже по возрасту. Приход в больницу рентгенолога Миши, обрадовавший девчат, оставил ее глубоко равнодушной, но появление Андрея Ивановича озарило ее жизнь новым, радостным светом, даже, верней, не светом, а дрожащим мерцающим сиянием, которое то гаснет, то вспыхивает с новой силой. Еще ни в чем не сознаваясь себе, она заметила вдруг, что давно уже не покупала хороших платьев, и купила сразу два: синее, шерстяное, и светлое, шелковое, в мелкую полосочку. Оглядела придирчивым взглядом свою опрятную комнату, и ей показалось, что чего-то недостает. Подумав, она поняла, что не хватает цветов, и в первый же базарный день купила большой букет поздних георгин. От этих цветов у комнаты сразу стал праздничный, торжественный и немного тревожный вид. Казалось, все вещи привстали на цыпочки и замерли в ожидании. На столе появилась пепельница – Марина Сергеевна, никогда не курившая и с трудом выносившая табачный запах, купила ее в тот же самый день, когда покупала цветы, и теперь она стояла на столе возле вазы с цветами. Вначале ей казалось, что все будет просто, – он постучит в дверь, скажет смущенно: «Разрешите? Я к вам по-соседски…» – попросит что-нибудь почитать, а потом забудет, зачем пришел, и они будут долго разговаривать сначала о книгах, потом о жизни, о себе…

Но время шло, георгины осыпались, их вишневые бархатные лепестки сыпались на скатерть, в пепельницу, а хирург все не приходил.

Так за весь год он и не пришел к ней ни разу, может быть, просто не догадался или не решился прийти.

Ей казалось, все было бы проще, если бы они работали вместе, и она не прощала себе, что ушла из хирургического корпуса по своему желанию, почти перед самым приходом Андрея Ивановича. Она была операционной сестрой, получала благодарности в приказах. Но в последнее время стала плохо переносить запах эфира, да и нервы начали сдавать, и она перешла в терапию. И теперь она жалела об этом, понимала, что проситься в хирургический корпус сейчас невозможно, надеялась, что когда-нибудь им придется еще поработать вместе…

Все-таки жизнь ее стала богаче. Она могла думать о нем, изредка мимоходом разговаривать с ним. Она просыпалась с мыслями об Андрее Ивановиче и засыпала с мыслями о нем. Она ревновала его к другим женщинам, на которых он, впрочем, обращал мало внимания, и гордилась тем, что он держит себя так независимо и достойно, гордилась так, словно он обещал ей хранить верность и вот теперь сдержал слово. Но лишь сейчас, когда он, получив отпуск, уехал на Кавказское побережье, Марина Сергеевна поняла, какое большое место занимал в ее жизни этот человек.

Марина Сергеевна знала о Кавказе лишь то, что знают все, не бывавшие там никогда, и старалась представить себе теперь эти невиданные места, как и все, представляла их почти такими, как они и есть в действительности. Но и теперь ее не тянуло туда. С чувством, похожим на ревность, слушала она перед сном сводку погоды – особенно в дождливые дни, когда там, на Кавказе, удерживалась «безоблачная жаркая погода без осадков».

Время шло. Она стала ждать его, заранее обдумывая фразу, которую скажет ему при встрече. Наварила варенья трех сортов – она все еще верила в то, что он придет. Только надо быть смелей, может быть, сказать ему как-нибудь невзначай: «Заходите вечерком, Андрей Иванович!»

Она понимала, что у нее никогда не хватит смелости сказать так, и потому тут же решила, что лучше, пожалуй, написать записку. Коротенькую, в четыре слова, «заходите на чашку чаю».

Незадолго до отъезда Андрея Ивановича к нему из Смоленской области приехала мать и двое племянников – дети его покойной сестры. Андрей Иванович, живя на Севере, помогал им деньгами. И теперь решил вызвать к себе на постоянное жительство, чтобы ближе заняться воспитанием детей. Мать писала, что дети подросли, младший, тринадцатилетний, уже курит тайком, и управиться с ними нет никаких сил.

Мать Андрея Ивановича оказалась простой деревенской женщиной, пожилой, но еще по-крестьянски сильной. В кумачовой косынке, туго повязанной вокруг головы, в длинной черной юбке и темном переднике, она с рассвета до позднего вечера трудилась по хозяйству. Марина Сергеевна тоже родилась в деревне и провела там детские, лучшие годы своей жизни. С матерью Андрея Ивановича она сразу сблизилась и испытывала к ней какое-то особое, почти родственное чувство. У матери были такие же, как и у сына, ясные, веселые глаза, и говорила она бойко и охотно на той особой смеси русского языка с белорусским, свойственной западной Смоленщине.

В один из погожих вечеров, когда они сидели рядом на скамеечке у хирургова дома, она рассказала Марине Сергеевне о себе, о том, как давно овдовела, еще в гражданскую войну, осталась с двумя детьми, а самой двадцати лет не было. Вырастила все же, в люди вывела. Да вот дочка умерла, оставила двоих внуков – младшему три года было, старшей – шесть. Зять, отец их, еще раньше на фронте погиб. Ну, конечно, десять лет сама растила, справлялась… А теперь Андрей поможет… Все же мужчина в доме, ребятишкам за отца будет. Как бы не набаловал. Саньку особенно. Уж он просит: «Дядя Андрей, купи гармонь…» А тот ему: «Куплю, коли заслужишь». И купит ведь! Правда, Санька на селе был первый музыкант. На стул его посадят, гармонь в руки дадут, самого из-за той гармони еле видать, а пальчики по ладам так и бегают…

Марина Сергеевна слушала бесхитростный рассказ, смотрела на пожилую женщину, сидевшую рядом и сиреневым прутиком отгонявшую комаров, на ее большие загорелые руки, сухие, с потрескавшейся кожей, и ей приятно было думать, что эта женщина – мать Андрея Ивановича, что эти руки нянчили его, маленького, когда-то, и приятно было, что она называет его по-матерински ласково и снисходительно – Андрейка…

После таких разговоров Марине Сергеевне начинало казаться, что она знает Андрея Ивановича очень давно, помнит его мальчишкой на деревенской улице, таким, как Санька, – белоголовым и почему-то с большой картофелиной в руке.

Близилась осень. Был конец августа. Уже позднее светало, в саду возле дома облетели цветы, лишь солнечными зайчиками колыхались у окна золотые шары, да у порога на высоких стеблях трепетали от ветра малиновые, белые, розовые «мотыльки» и, казалось, стоит ветру подуть сильнее, они легко вспорхнут и полетят вслед уходящему лету.

Однажды синим прозрачным утром, придя на работу и сидя в зале в ожидании общей конференции, Марина Сергеевна услышала, как кто-то сказал:

– Андрей Иванович приехал.

Марина Сергеевна стремительно поднялась и вышла во двор, стараясь совладать с собой, но ее лицо помимо воли все светилось, и губы расплывались в счастливой улыбке. Она ждала его не раньше как через неделю, и то, что он вернулся, не дожидаясь конца отпуска, имело, должно быть, какой-то особый, тайный смысл, и ей казалось, что она разгадала его.

Вернувшись в зал, она села на прежнее место, но слушала как во сне, что говорили другие, и сама говорила словно во сне – не чувствуя ни веса и ни смысла произносимых слов. Все же, придя в отделение, она взяла себя в руки и принялась за дело.

Марина Сергеевна работала процедурной сестрой. Эта работа требовала напряженного внимания – приходилось иметь дело большей частью с тяжелобольными. Но зато можно было наблюдать, как на глазах, день ото дня оживают люди, как встают еще недавно прикованные к постели, как на бледных желтых лицах появляется первый румянец.

В этот день она сразу направилась к постели старушки, больной воспалением легких. Еще недавно старушка была совсем плоха, равнодушно смотрела в потолок и только чуть стонала, когда Марина Сергеевна вводила камфару с кофеином.

К счастью, камфара хорошо рассасывалась, а в последнее время ее и вовсе отменил лечащий врач, оставив только пенициллин через каждые три часа.

Посмотрев на свет флакон с пенициллином, Марина Сергеевна развела пенициллин физиологическим раствором и, наполнив шприц, склонилась над больной. Прежде безучастная ко всему, старушка с интересом наблюдала теперь за тем, что делали с ее немощным телом. Она протянула Марине Сергеевне худую руку и не отводила глаз от шприца, пока светлая жидкость медленно сочилась ей под кожу. Закончив вливание, Марина Сергеевна осторожно вынула шприц и уже хотела, как обычно, потолковать с бабусей о ее здоровье, когда санитарка Соня, прибиравшая в палате, вдруг сказала:

– Андрей-то Иванович, слыхали? Жену привез…

В первое мгновение Марине Сергеевне показалось, что Соня шутит. Она быстро оглянулась. Соня выметала из-под стола и вся уползла под него, так что были видны только ноги в тапочках и коричневых чулках в «рубчик», какие носят школьницы.

Не сознавая, что делает, но чувствуя, что надо что-то делать, Марина Сергеевна поднесла к глазам флакон от пенициллина и стала рассматривать его на свет. Должно быть, она побледнела и сильно изменилась в лице, потому что старушка, наблюдавшая за ней, спросила с тревогой в голосе:

– Что, дочка, смотришь? Или не то влила?

От этого вопроса Марина Сергеевна пришла в себя и, успокоив больную, поспешила уйти от любопытных глаз санитарки в другую палату.

Она работала в этот день еще усердней и сосредоточенней, чем всегда, – не позволяла себе задумываться над тем, что случилось, но невидимая тяжесть не давала глубоко вздохнуть, и она дышала поверхностно и часто, как дышат очень больные люди.

К концу дня она уже наверное знала, что хирург женился, так как слышала об этом от многих. Она уже научилась выслушивать разговоры об этом со спокойным лицом. О жене говорили разное. Одни находили ее интересной, другие удивлялись, что Андрей Иванович в ней нашел. Разве вот коса!

О косе говорили и те и другие, первые восхищаясь, вторые чуть ли не с укором: «Надо же, какую отрастила!»

Только вечером, перед сном, сидя, как обычно, на крыльце, Марина Сергеевна сама наконец увидела ее.

Они шли к дому, возвращаясь откуда-то из города. Андрей Иванович шагал, как всегда, неторопливо и крупно, заложив руки за спину, а рядом с ним мелко ступала худенькая женщина лет тридцати на вид с бледным бескровным лицом и тяжелой косой ниже колен. Казалось, эта коса вытянула из нее все соки.

Хирург заметил Марину Сергеевну и кивнул ей мимоходом.

В этот вечер Марина Сергеевна долго разглядывала себя в зеркало. Рослая и крепкая, с широким выпуклым лбом, серыми, всегда чуть удивленными глазами, она была хороша и гораздо больше под стать ему, чем та – с косой…

И таким несправедливым показалось ей вдруг, что счастье досталось другой, что она заплакала.

Она думала о том, что с этого дня ее жизнь изменится, потускнеет, станет снова такой, как до прихода в больницу Андрея Ивановича, и хотя ничего у нее не было, кроме надежды, но теперь и ее отнимали, и потому ушедшее время вспоминалось, как счастливое…

На другой день к приземистому домику, где жил хирург, подъехал грузовик, и с него осторожно сняли обитое досками пианино, пришедшее багажом. Андрей Иванович помогал двум грузчикам и шоферу снимать его с машины и протискивать в узкие двери. И вскоре в больничном городке уже все узнали, что жена Андрея Ивановича будет работать в музыкальной школе и что зовут ее – Вероника.

Марине Сергеевне имя не понравилось. Оно походило на название ягоды, и, весь день преследуя ее, вертелось в мозгу – клубника, земляника, вероника…

Вскоре наступила настоящая осень. Уже в сентябре начались дожди. Ясень и липа, растущие перед самым домом, облетели, и стал виден дальний лес – темные сосны сливались и лишь наверху разделялись отдельно торчавшими вершинами. С утра до вечера стояли в воздухе серые сумерки, и в их неярком свете особенно четко белели стволы берез. В маленьких корпусах районной больницы с утра до вечера горело электричество. По ночам явственно шумел о железную крышу холодный дождь.

Потом выпал снег. Все думали, что он растает, но он остался лежать, а новый все падал и падал, и скоро все вокруг побелело. Пришла зима – время года, когда люди живут более скрыто, чем летом, и трудно узнать, что там, за двойными рамами, за дверьми, обитыми толстым войлоком. Но если над трубой вьется легкий дым, а освещенные окна искрятся на морозе, то верится, что живут в этом доме счастливо и весело.

Когда Марине Сергеевне случалось проходить мимо дома, где жил хирург, из открытой форточки почти всякий раз неслись звуки музыки, и от этого казалось, что там идет бесконечный праздник.

Самого Андрея Ивановича она видела редко – они встречались только на общих собраниях.

Однажды, в конце февраля, тихим снежным вечером возвращаясь с работы, Марина Сергеевна лицом к лицу столкнулась с матерью Андрея Ивановича. Поздоровавшись, она хотела уже идти дальше, но та, словно не сразу надумав, окликнула ее:

– Проститься с вами хочу. Уезжаю завтра, может, не свидимся… – сказала она, когда Марина Сергеевна подошла ближе. Она сказала это спокойно, но где-то – то ли в самих словах, то ли в едва уловимой интонации слышалась горечь. – Конечно, дом продала. Поспешила. Ну, да родни там полно. Не зря же люди говорят – где родился, там и сгодился… А молодые пускай живут, бог с ними… Ребятишки в ремесленном, в общежитие перешли, так что помехой не будут…

Она замолчала. Желание излить душу боролось в ней с гордостью, и гордость победила. «Пусть живут, бог с ними», – повторила она еще раз и стала прощаться.

Марина Сергеевна, ни о чем не расспрашивая, в последний раз вгляделась в усталое лицо этой простой женщины. В платке, в стеганом ватнике и черных самодельных бурках, она выглядела гораздо старше, чем тогда летом. Последнее, что запомнилось Марине Сергеевне, была металлическая пуговка, пришитая к ватнику взамен потерянной. На ней был изображен герб ремесленных училищ – гаечный ключ, скрещенный с молотком.

После этой встречи Марине Сергеевне не казалось больше, что в доме у хирурга идет бесконечный праздник.

В конце марта, когда деревья стояли еще по колено в снегу, подул весенний ветер, а в конце апреля от снега не осталось и следа. Деревья, еще нагие, смотрелись в темную талую воду. Вода постепенно светлела, становилась голубой, потом синей. В мае сделалось сухо, прогремела первая гроза, отцвела черемуха – радость первой любви. Началось лето.

В жаркую пору окна и двери в приземистом домике были распахнуты настежь, и оттуда часто слышались недовольные голоса – крикливый женский и усталый, сдержанный мужской.

Поговаривали о том, что хирург несчастлив, что жена попалась ему скандальная: стоит ему задержаться на операции или на собрании, а уж она тут как тут и все выспрашивает, выпытывает, здесь ли Андрей Иванович, давно ли пришел и сколько пробудет… Говоря об этом, смеялись беззлобно, сочувственно – хирурга любили.

Для Марины Сергеевны эти разговоры были горьки и вместе с тем приятны. Она и сама замечала, что Андрей Иванович изменился, стал угрюмым и молчаливым.

Как-то к концу рабочего дня Марину Сергеевну вызвал к себе главный врач. В маленьком кабинете было полутемно от большого дерева, растущего за окном. Главный врач – пожилая седоволосая женщина – пригласила ее присесть.

– Вот какое дело, Марина Сергеевна. Заболела операционная сестра, – сказала она. – Я прошу вас подежурить эту ночь вместо нее…

Она говорила спокойно, вполголоса, но слово «прошу» произнесла так, как произносит его человек, имеющий право не только просить, но и приказывать.

Придя в операционную, Марина Сергеевна тщательно проверила, все ли на месте, прокипятила инструменты, перебрала в памяти их названия.

Она очень волновалась и даже втайне желала, чтобы ночь прошла спокойно, без операций.

Но около одиннадцати часов вечера из приемного покоя сообщили, что предстоит срочная операция – гнойный перитонит. Санитарка куда-то вышла, и Марине Сергеевне самой пришлось идти за хирургом.

Выйдя из хирургического корпуса, она зажмурила на миг глаза, чтобы привыкнуть к темноте, и, осторожно ступая, пошла между деревьями по дорожке, ведущей к приземистому домику. У хирурга еще не спали. Окна были открыты и ярко освещены. Белые занавески мешали видеть, что происходит внутри, но сквозь них хорошо были слышны голоса. Марина Сергеевна хотела постучать, но, услышав голос Андрея Ивановича, невольно задержалась у двери.

– Ну, чего ты хочешь? Пойми, я врач, у меня много обязанностей… Пойми в конце концов, что ты мешаешь мне работать…

– Я не знаю, какие там у тебя обязанности, – раздраженно перебила Вероника. – Ты пропадаешь по дням и ночам. Откуда я знаю, где ты? Еще неизвестно, с кем…

– Перестань! – оборвал он.

Вероника замолкла на минуту и, словно скопив силы, заговорила громко и сварливо:

– Не любишь меня, так хоть себя люби. Я не ради себя настояла, чтоб Саню отдать в ремесленное. Ради тебя же самого. Успеет с музыкой! Мне дороже твой покой…

– Если бы тебе был дорог мой покой, ты бы дала мне отдохнуть хоть эти два часа, которые я имею… – сказал он тихо, но внятно.

Марина Сергеевна, вдруг опомнившись, поняла, что она подслушивает, и покраснела, поймав себя на этом.

Она торопливо постучала. Дверь открыла Вероника.

– В чем дело? – спросила она, любезно улыбнувшись. – Андрея Ивановича? Сейчас он выйдет…

Она задержалась на мгновение в дверях и, подозрительно оглядев Марину Сергеевну, спросила:

– Вы что же, теперь в хирургии?

Уходя, Мария Сергеевна слышала, как хлопнула дверь и Вероника свистящим шепотом произнесла:

– Ступай, тебя вызывают…

Операция длилась полтора часа.

Словно боясь, что она подаст не то, что нужно, Андрей Иванович произносил названия инструментов громче и отчетливей, чем обычно. Но не успевал он произнести до конца название, как она уже протягивала ему нужный инструмент и ни разу не ошиблась.

Когда операция была закончена и больного увезли в палату, Андрей Иванович снял маску и взглянул на Марину Сергеевну с каким-то радостным удивлением:

– А вы молодчина, хорошо справились. Признаться, не ожидал…

Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и, сославшись на жару, распахнула окно. Словно откуда-то издалека услышала его слова:

– Хотите работать в операционной? Могу поговорить с главным врачом…

– Нет, спасибо, – тоже откуда-то издалека услышала она свой собственный голос.

Хирург собрался домой. Погасив в операционной свет, Марина Сергеевна вышла вслед за ним и остановилась у порога, чтобы подышать свежим воздухом. Сойдя с крыльца, он прошел несколько шагов и тоже остановился. Помолчали. Вокруг стояла тишина, было светло от луны, но сама луна пряталась где-то позади дома.

– Устали? – спросил Андрей Иванович.

– Нет, не устала… Голова кружится от эфира. Отвыкла…

– Сложная операция. Немного бы позже – и конец человеку…

Снова помолчали. Разговора не получалось. Он протянул руку, сорвал смородиновый лист с хилого кустика, растущего поблизости, растер в пальцах и, вдохнув запах, задумчиво улыбнулся:

– Да, время идет… Когда-то я растирал лист эвкалипта и радовался, что он пахнет смородиной. А теперь вспомнился мне юг, Кавказ… – он помолчал, еще раз вдохнул свежий запах. – На юге, там, знаете, шалеешь в первое время… А тем более я. После севера и вдруг – пальмы, бананы, финики разные… Но вскоре начинает тянуть домой, в наши края… Растительность там яркая, но какая-то ненастоящая. Все лакированное, жесткое, сухое. Без души… Словно бумажные цветы, – Он помолчал и, вздохнув, повторил: – Да, бумажные цветы…

Марина Сергеевна слушала его молча, глядя прямо перед собой, и когда взглянула на него – ей показалось его лицо очень усталым и грустным.

Постояв немного, он ушел, а Марина Сергеевна еще долго стояла у порога. Потом, подостлав газету, села. Прошелестела поблизости санитарная машина и остановилась у приемного покоя – привезли больного. Погас свет во всех корпусах, кроме детского инфекционного, а Марина Сергеевна все не уходила. В окне у Андрея Ивановича, смутно видневшемся вдали, давно уже не было света. Она все сидела, помимо воли смотрела на это окно и не чувствовала зависти к женщине, не сумевшей сделать его счастливым…

1959

Поющие за столом

У Покровских гуляли. Хриплую, астматическую гармошку заглушали голоса поющих – два мужских и четыре женских. Народу за столом собралось девять человек, но трое в пении не участвовали.

Жена Покровского, Серафима Михайловна, стеснялась петь. Для нее петь было все равно, что выказывать себя, а она этого не любила.

Не пела и младшая дочь ее Люда, но по другой причине, из гордости, считая пенье за столом «деревенщиной». Люда стыдилась перед соседями за это пение, перед подружкой своей, внучкой доктора, Ирой.

Не пел и новый член семьи Валентин, взявший в жены старшую дочь Покровских Ларису, по какому случаю и гуляли сегодня.

Собственно, свадьба у Ларисы была уже шесть лет тому назад. Тогда все было по-настоящему, даже в церкви венчались – родители мужа были люди набожные. И когда в сторожке при церкви гладили белое подвенечное платье электрическим утюгом, свекровь ворчала, что это непорядок – «бывалыча в утюг ладан клали». От замужества того остались у Ларисы три дочки: трижды она уходила от мужа и трижды возвращалась к нему, и после каждого возвращения появлялась новая дочка. Ее первый муж, Борька, был человек легкий, над жизнью особенно не задумывался, ничего, кроме детей, делать не умел, переменил сорок работ, пока не устроился наконец в Москве дворником. Была у него одна страсть в жизни – танцы. Еще здесь, в поселке, оставив Ларису с дочками, он отправлялся вечером на танцплощадку. Ларису он по-своему любил и даже после суда еще пытался побить ее и силой заставить жить вместе. Но она была непреклонна. И вот теперь у Покровских гуляли по тому поводу, что Валентин взял за себя Ларису, не испугавшись ее трех девочек.

Валентин тоже не принимал участия в пении – считал, что ему, новому члену семьи и жениху, петь не положено. Был он молчаливый и серьезный парень, работал на химкомбинате слесарем и дружил с Женей, сыном Покровских, недавно пришедшим из армии. Как друг Жени он и попал в дом Покровских. Сначала ходил сюда из-за Жени, а потом стал ходить ради Ларисы, по левую руку которой сидел теперь за столом в качестве жениха.

Когда б имел златые горы

И реки полные вина…

Пел хозяин, Петр Михайлович, и две его дочки, Лариса и Люба, и сын Женя, кое-как игравший на старой гармошке с западающими басами. И две родственницы, живущие в другой половине того же дома. Пели истово, раскованно, как поют за столом русские люди, как бы каждый раз заново открывая старый, первоначальный смысл слов, переживая их со всей свежестью новизны.

Все отдал бы за ласки-взоры,

И ты владела б мной одна.

У Петра Михайловича на глазах блестели слезы. Эту песню он любил больше других, она как нельзя больше подходила ему своей широтой, своими несбыточными мечтами о златых горах и реках, полных вина, которых он, Покровский, никогда не имел, но хотел бы отдать за «ласки-взоры», которых не имел тоже. Серафима Михайловна, его жена, была женщина тихая, строгая и даже в молодости скупилась на ласки. Она родила ему четверых детей, и всех вырастила без потерь, и выкормила в трудное послевоенное время, умудрившись ни разу не то что не ударить никого под горячую руку, но и не повысить голоса. Вот и сейчас, за столом, она сидела прямая и строгая, поджав губы, и думала о чем-то своем. Может быть, о том, что надо бы сегодня полить деревья – дождя давно не было.

Не осуждай несправедливо,

Скажи всю правду ты отцу…

Да, как-то получилось так, что семья Покровских все увеличивалась. Дети выросли, но из дому не уходили, напротив, к своим четырем прибавились три Ларисины дочки и зять. Комбинат обещал молодым квартиру, но пока все толпились тут, у отца, под его невысокой шиферной крышей, крытой своими руками, под его яблонями, которые они с женой посадили лет двадцать тому назад. Тогда, казалось, сажали нечасто, а когда деревья разрослись, затемнили сад, стали сплетаться ветками…

Тогда спокойно и счастливо

С молитвою пойдем к венцу…

Дом строил сам, и сад сажал, и трудился – все для детей. И дети нельзя сказать чтобы плохие выросли. Младшая, Люда, в седьмом классе, отличница, средняя, Любаша – студентка в пединституте. Трудновато ей приходится, но все же старается. Эта в деда. Дед дьячок был, оратор души. Вот и Женька, сын, когда выпьет, говорит, что тянет его в политработники. А пока взрывником работает. Чуть не погиб – загорелась машина, на которой аммонит везли. Он, Женька, шоферу велел подальше на дороге стать, предупреждать, если кто появится, а сам стал тушить. Опалило ему лицо, шею. Когда увидел, что разгорается сильней, успел отбежать. А шофер за шапкой к машине вернулся – и все. Был готов. Двое детей осталось. Хотел его Женька оберечь – не удалось.

Он потом в таком смысле высказывался, что решил: если кому жизнью рисковать, то ему, Женьке, как бездетному и неженатому…

– Ты кушай, Петя, кушай, – негромко говорит Серафима Михайловна. – Картошечку съешь, грибочков, огурчиков. Надо же, Петя, закусывать.

Боится, что муж напьется. Он правда, когда поет, есть забывает. А почему не напиться по такому случаю? Дочка хорошего человека нашла, может быть, наконец устроится… Лариса – его любимица, а билет самый трудный вытянула. Сколько у них с матерью сердце о ней болело… Встретила мужика пустого, из-за него и учиться дальше не стала – поступила работать в прачечную, а там детки пошли…

На Ларисе платье скромное, горошками – не хотела второй раз подвенечное надевать. Поет, разливается, как горлинка. На Валентина иногда взглядывает, улыбается ему, а он под столом ее руку жмет… Вроде правда у них любовь. Дай-то бог!.. Почему бы не напиться, когда есть с чего? Кто осудит? Соседи на улице все свои, двадцать лет одним миром живем. По бокам два медика. Слева от Покровских доктор Редькин, справа – врач Фетисов. Старик Редькин уже на пенсии, а Фетисов заведует заводской поликлиникой. Кожник. Покровский с обоими в дружбе. К Редькину за советом идет и деньги у него одалживает, а с Фетисовым вместе их пропивает. И хотя Редькина Покровский больше уважает, почему и называет его доктором, врач Фетисов ему ближе в товарищах, и сейчас, сидя за столом, он подумал, что у Фетисовых очень слышно, как гуляют, и, может быть, Андрей Павлович обидится, что его не позвали…

Он поднялся из-за стола и заковылял к двери, махнув остальным, чтобы продолжали петь. Ходил он плохо, поскольку был без пальцев на обеих ногах: отморозил в войну и отняли в госпитале. По этой же причине и ходил в сапогах с портянками – в сапогах ногам было легче. Всю войну он отвоевал солдатом, и в его облике навсегда осталось что-то солдатское. Мелкий от рождения, хлипкий на вид, с крупными щербинками на круглом курносом лице, с редкими русыми волосами, он был не из тех плакатных солдат-красавцев, но из тех, кто хладнокровно, с терпеливым мужеством делает трудное дело войны, налаживает под обстрелом телефонную связь, вытягивает на себе орудия, вязнущие в месиве распутицы. Он был не из тех, кто поднимает в атаку, но из тех, кто отстреливается до конца. Однажды, в войну, ему поручили как маленькому и верткому водрузить на башне в освобожденном городе победный флаг. И когда в праздники он трудно поднимается по приставной лестнице к слуховому чердачному окну и укрепляет над крышей свой красный флаг, он иногда невольно вспоминает об этом.

Покровский вышел во двор, отер рукавом вспотевшее в духоте лицо. Было начало августа, благодатнее время, когда земля воздает человеку за его труды. Наливались яблоки. Груши, желто-румяные, свисали гирляндами, как лампочки на елке. Огурцы отцвели и хитро прятались под листом, тяжеля и оттягивая плети. Уже вечерело, и небо гасло, в траве трещали кузнечики, обещая сушь, и за невысоким деревянным заборчиком доктор Редькин с внучкой Ирой поливали цветы. Редькин был в майке, полосатых пижамных штанах и соломенной шляпе, с которой летом не расставался.

Покровский подумал, что если звать Фетисова, то надо бы взять еще про запас пол-литра, пока ларек не закрылся. Он подумал, что Редькин с охотой даст ему деньги, поскольку прошлый долг он в срок отдал, а частью отработал – починил протекавшую крышу.

Он окликнул доктора, и тот, поставив на траву лейку, направился к заборчику. Тут они и встретились – каждый на своей стороне. Заборчик был обоим до пояса и не мешал разговору.

– Гуляете? – спросил доктор. – Ну, в добрый час!

– Это, собственно, время покажет, – сказал Покровский. – Как постелят, так и спать будут… А я, собственно, хотел спросить… крыша-то как?

– Дождя давно не было, – сказал доктор. – И не похоже, что скоро будет…

– Вы насчет этого не сомневайтесь, – заверил Покровский. – Мы с Женькой все законопатили и толь постелили, и шифер, и сверху еще камушек. Так что течь не должна…

Они оба уже знали, к чему клонится разговор, и доктор даже пошарил в кармане пижамных штанов, ища деньги.

– Что, Михалыч, не хватило? – спросил он. – Сколько вам дать?

– Мне, собственно, трешки хватит, – с достоинством сказал Покровский. – Через два дня отдам, вы не сомневайтесь…

– Бога ради, – сказал доктор. Он был рад, что трешка нашлась в кармане и не пришлось идти за ней в дом. – Бога ради!..

Доктор Редькин уважал Покровского и часто говорил, что у соседа золотые руки. Руки у Покровского и правда были золотые, да и голова неплохо соображала. Но руки его ценились в поселке особенно, потому что в последнее время соображающих стало больше, а мастеров на все руки раз – и обчелся. Покровский же был и слесарем, и плотником, и монтером, и кровельщиком, и маляром… Умел он и еще многое, в том числе был шофером и лихо водил свой инвалидный «Запорожец», пройдя курсы и освоив ручное управление. Приходилось шоферить ему и в армии, но тогда ездил он без прав, а, как сам он говорит, «символически».

Покровский заковылял к поселковому ларьку. Когда он спешил, то хромал сильнее, переваливаясь с ноги на ногу. Он шел по тихой вечерней улице, поросшей травой, и гармошка, не смолкавшая в его доме, догоняла его…

…Я б никогда-а не полю-би-ла-а,

Но как на свете без любви прожить…

Он шел, негромко подпевая. Рябины ярко рдели вдоль дороги, на рябину был урожай. Играли дети, и женщины судачили в конце улицы. Может быть, о его Ларисе и ее новом счастье. В ларьке было все: и мыло, и спички, и масло, – но продавец Тоня сразу догадалась, зачем он пришел.

– Не хватило? – спросила она, доставая с полки бутылку. – Широко гуляете, Петр Михайлович.

– Случай, собственно, такой, – сказал Покровский.

Тоня знала, что он выдает дочь по второму разу. Тоня же еще не успела выйти и по первому, хотя была бойкая, черноглазая и в Ларисиных годах. Замуж Тоня не торопилась, кокетничала со всеми равно – с мальчишками и стариками, и даже женщинам хотела нравиться. Но женщины ее не любили.

– Геройский мужик, – сказала Тоня. – На троих детей идет и еще троих сделает. Молодец.

Неясно было, одобряет она его или осуждает.

– Ну, это их, собственно, дело, – сказал Покровский.

Возвращаясь на свою улицу, он думал о том, что дождя не было слишком давно, даже земля потрескалась, и, конечно, надо бы сегодня полить в саду. Года три назад тоже стояла сушь, но пораньше, в июне, и все ждали дождя, а кончилось дело градом. Такого градобития он еще в жизни не видел. Будто там, наверху, самосвал со льдом опрокинули на поселок. Случилось в полдень, а еще утром другого дня дотаивали ледяшки на побитых грядках. Все пропало в тот год, град позабивал в землю грибы, как гвозди, а яблони долго болели, и каждое яблоко было с метинкой, как с подбитой скулой.

Покровский тогда пошел с горя рыбачить, поймал двух подлещиков и скормил их фетисовской кошке.

У Фетисова кошка была сытая, толстая, как ее хозяин. Она и сейчас сидела на крыльце, еще нагретом недавним солнцем.

– Хозяин дома? – спросил у нее Покровский. Она не ответила.

Покровский приоткрыл дверь и громко позвал:

– Андрей Павлович!

Фетисов откуда-то отозвался и вышел, почесываясь и зевая. Одна щека его была красна и залежана.

– Заснул, грешный, а ты шумишь, – сказал он, – Чего тебе?

– На закате, собственно, вредно спать, – сказал Покровский. – Зашел бы к нам на часок, Андрей Павлович. Молодых поздравил…

– Поздно уже, – Фетисов снова зевнул. – Одеваться надо. Ты бы раньше позвал, я бы им памятный подарок купил…

– Так ведь, собственно, какая это свадьба, – сказал Покровский.

– Небось и выпили уже все. – Фетисов колебался. Выпить он любил, тем более теперь, на свободе, когда его жена Лира с сыном и дочкой были в Анапе. – Там что у тебя? – спросил он, заметив бутылку.

– Запасную взял, – сказал Покровский. – Так что не сомневайтесь, выпивки хватит…

– Может, у меня разопьем? – спросил Фетисов. – Я огурчиков достану, сало есть…

Теперь колебался Покровский. Предложение было заманчиво, но он боялся, что Серафима обидится, и перед молодыми было неловко.

– Да они уже хороши, – уговаривал Фетисов. – Слышь, поют-выводят… Пока тебя хватятся, ты уже там будешь, ну?..

И Покровский сдался. Хотелось уважить Андрея Павловича, ради которого и ходил в ларек. Эта бутылка предназначалась ему и должна быть с ним распита. Вскоре они сидели на терраске, за столом, покрытым клеенкой. Водка была тепловата, зато мелкие огурчики свежего засола ледком хрустели на зубах.

– Ну, Петя, чтобы не последняя, – чокаясь с Покровским, говорил Фетисов. – Не думай, что я не пошел к тебе, потому что я личность, заведую поликлиникой и так далее. Одеваться лень, честное слово, а молодым мое приветствие, как пришей кобыле хвост… Тебя, Петя, поздравляю и желаю переженить всех детей и внуков… Ну, поехали!..

Фетисов был моложе Покровского на десять лет, но говорил ему «ты» и звал Петей. Покровский к этому привык и только иногда, выпив, вдруг обижался и тогда говорил сам с собой: «Тоже мне “личность”. Врач от слова врать! Кто к тебе лечиться пойдет?»

Но сегодня они выпили мирно, и Фетисов рассказал Покровскому, что прочел одну книгу про Южный фронт и решил написать письмо автору.

– Я ему не как личность написал, – говорил Фетисов, размахивая вилкой с ломтиком розового сала. – Не как завполиклиникой и так далее. Просто как рядовой читатель…

Потом, усидев пол-литра, они стали вспоминать войну, и хотя об одной войне говорилось, у каждого война была своя и свои воспоминания. Фетисов вспоминал госпиталь, красавицу медсестру Аню, которая предпочла ему раненого лейтенанта без обеих ног. Эту Аню он всегда вспоминал, когда Лиры не было близко. Видно, засела она ему, вроде осколка, где-то около сердца.

Покровский вспоминал друга Мишу, который прошел с ним всю войну и погиб уже в Польше, под Вроцлавом, по-тогдашнему Бреслау. Миша тоже любил петь, и они с ним пели на два голоса:

Не для меня придет весна…

Теперь Покровский запел один и начал плакать. Все это было уже много раз: и медсестра Аня, и друг Миша, и песня, и слезы, но ничего нового и не требовалось. Никто из них и не ждал и не хотел от другого никаких новостей. В повторении одного и того же была для них своя особая ценность.

Когда Покровский ушел от Фетисова, уже совсем стемнело и зажегся фонарь на столбе. В доме больше не пели, а может, уже все улеглись. Он потерял счет времени. Отворив свою калитку, он услышал мирный журчащий звук льющейся воды – это Серафима поливала деревья из шланга, протянутого от колодца.

Молодые, а с ними сын Женька с гармошкой и дочь Любаша пошли побродить по городу, родственницы ушли на свою половину – завтра им рано подниматься и гнать корову на дальние луга, потому что вблизи все выгорело. В доме тихим детским сном спали три Ларисины девочки – одной два, другой три с половиной, а старшей нет еще пяти. Спала и младшая дочь Покровского семиклассница Люда, сурово осуждавшая пение за столом и тем более гульбу с гармошкой по городу. Она и спала как будто чем-то недовольная. Да, если Любаша будет учительницей, то уж это не меньше, как директором школы.

Покровский сел на лавочку возле двери, чувствуя некоторую вину за свой самовольный уход и молчаливый укор в звуке льющейся из шланга воды, и в том, что Серафима, зная, что он пришел, не окликает его и не зовет помогать.

В небе горели звезды, дул слабый ветерок с поля. Тяжело, бесконечно отстучал дальний товарный. Прогудел буксир на реке. Его два гудка прозвучали глуше, чем стук поезда, хотя река была ближе. Вода, лес, поле приглушают звук, а железо, рельсы далеко разносят его в воздухе.

– Потому, собственно, – думал Покровский, – бьют в рельс, когда надо собрать народ.

Одно окно у Редькиных ярко светилось светлым квадратом, ложась на траву во дворе Покровских. Жена доктора любила до позднего часа читать книжки.

Покровский подумал о том, что Серафиме про трешку, взятую у доктора, не стоит говорить, а лучше отдать ее незаметно. Трешку эту он заработает непременно, потому что комбинатский шофер Макеев с соседней улицы хочет перестилать полы и уже звал его помогать.

В голове приятно шумело, казалось, слышно, как по жилам разливается горячая кровь, заставляет биться неутомимое сердце. Он сидел, отдыхая, не думая больше ни о чем. Ничто не беспокоило его. Он был почти счастлив.

1968

«Кругосветка»

На второй день плаванья двухпалубный теплоход «Лесков», следующий по маршруту Москва – Горький – Москва, – маршрут этот любители водного туризма прозвали «кругосветкой», – пришел в Рязань.

Был теплый воскресный вечер, и какая-то неторопливость чувствовалась во всем, чего ни касался глаз. На соборной площади, над прочими церквами и соборами, царил Успенский собор с синими луковками в звездах. И закат цвета красной меди сообщал всем куполам и колокольням свое тепло и свой, тоже негромкий и как бы металлический, звон. Под обрывом, огибая площадь, текла неширокая тихая речка Трубеж, впадающая в Оку близ Рязани. За речкой виднелось село, домишки, яблоневые сады. У кого-то гуляли, и нестройное пение слышалось далеко в чистом воздухе.

– Папа, иди сюда, – позвала Катя. – Тут еще одна церковь!

– Оставь папу в покое, – сказала Кира. – Пусть делает, что хочет.

Жена была сердита на него. Возможно, она как-то по-своему истолковала его задумчивость и желание уединиться. Днем она выговорила ему за это.

– Ты не такой, как всегда. Я хочу понять, что с тобой.

– Просто я очень устал, – сказал он.

– Устал от нас? – спросила Кира. Ее серые и теперь еще красивые глаза смотрели на него с гордым вызовом. И он подумал, что она еще сможет выйти замуж. Даже по любви…

Она продолжала говорить, но он не слышал ее. Как на экране телевизора с выключенным звуком, он видел сердитый взгляд, видел, как шевелятся губы, вздрагивают тонкие ноздри. Потом он скорей угадал, чем услышал имя «Тоня». Это имя украшало все их ссоры и недоразумения. Только имя, и ничего больше, – призрак его первой любви.

От этого имени он очнулся. Включил слух на словах «очень напрасно».

И сейчас, стоя на соборной площади, над речкой с тревожным названием Трубеж, – тревожным потому, что в нем сочетались слова «рубеж» и «труба», – он думал:

«Может быть, напрасно. Если будут глупые ссоры, обиды. Может быть…»

Накануне отъезда он позвонил Довлетову. Сказал, что хочет его повидать. Довлетов только что вернулся из Женевы, где проходил симпозиум по хирургии. Когда-то они начинали вместе, работали в одной клинике, и оба считались хорошими диагностами. Теперь он пришел к нему, чтобы подтвердить диагноз, который сам себе поставил.

Верней, пришел он с тайной надеждой, что Довлетов его опровергнет. Ибо диагноз этот был равен смертному приговору…

Ожидая Довлетова в его служебном кабинете, слишком скромном для такой величины, какой был теперь Довлетов в медицинском мире, он таил еще робкую надежду на помилование. На то, что Довлетов высмеет его диагноз или хотя бы усомнится в нем. Он согласен был даже на то, чтобы Довлетов ошибся и дал ему отсрочку. Но все это улетучилось, когда тот вошел – большой, громкий. Светило! За ним в кабинет ворвался хвост светил поменьше, но он резко отсек его: «Потом, потом, потом!» – и захлопнул дверь.

– Слыхал новый анекдот? – спросил он. – Невропатолог щекочет больным пятки – проверяет «рефлекс на ревность»…

Они не виделись двадцать лет, и он ожидал, что Довлетов начнет расспрашивать о семье и работе. Но Довлетов вслед за анекдотом спросил:

– Ну, что ты там придумал? Покажи.

Он осматривал его внимательно, и его лицо по мере осмотра становилось все серьезней. Пальцы у него были мягкие, видящие. Закончив осмотр, он отвернулся и стал мыть руки. Мыл тщательно, не спеша. Не поворачиваясь, спросил:

– Сколько мы не виделись? Дочка небось уже невеста?..

Это был приговор. Он почувствовал легкую дурноту и услышал голос Довлетова:

– Выпей… Французский коньяк, лучшее средство от всех невзгод…

Потом они, сидя друг против друга, молча выкурили по сигарете.

– Надо резать, – сказал Довлетов, – И как можно скорей…

– Какой смысл? – спросил он. – Я знаю статистику. Положительный эффект составляет десять процентов…

– Это тоже кое-что, – сказал Довлетов. – Если хочешь, ложись ко мне. У меня хороший наркоз.

– А кто будет оперировать? Ты сам? Или твой ассистент?

– Посмотрим, – сказал Довлетов. – Это не совсем моя область. К тому же знакомых, как правило, не режу… Но если ты будешь настаивать…

Прощаясь, он крепко сжал ему руку и сказал, как о решенном:

– До завтра!

Очутившись на улице, он не сел в троллейбус, а пошел пешком. Он шел механически, минуя остановку за остановкой. Смутные мысли мерцали, угасая на полпути к сознанию, где, как вспыхнувшая на пульте красная лампочка, трепетала одна-единственная мысль: «Все кончено! Все кончено!»

К этому надо было привыкнуть. Смириться с этим. Но вскоре он понял, что ни привыкнуть к этому, ни смириться с этим нельзя. Он хотел жить.

В маленьком кафе, куда забрел он случайно, было полутемно. Негромко играла радиола. Он заказал черный кофе и долго сидел, не притрагиваясь к нему, невольно отмечая взглядом смену лиц за соседними столиками, ленивые движения официанток. Кофе в маленькой белой чашке источало слишком крепкий, слишком живой аромат, и он отодвинул его от себя почти неприязненно. Но одного аромата оказалось достаточно, чтобы вернуть его к жизни, к простым будничным мыслям о доме, о том, что его ждут к обеду жена и дочь – веселые, возбужденные предстоящим плаваньем, о котором все трое мечтали еще зимой.

«Все летит к черту, – подумал он. – И это тоже».

Он представил себе, как придет домой и скажет им. Кира побледнеет, закашляется, станет его уговаривать – и тем самым себя, – что все ерунда, пустяк.

У Кати вытянется лицо, – она будет очень разочарована, что поездка не состоится. В ней еще много детского эгоизма. Конечно, она любит его и наверное огорчится, когда до нее дойдет смысл того, что должно произойти. Но первой ее реакцией будет разочарование.

Он отчетливо представил себе Катю, ее тонкую, жалобную шею и худые ключицы. Он всегда жалел, что дочь пошла в него, а не в мать, хотя это и считалось счастливой приметой. Но сейчас он с благодарностью вспомнил об этом сходстве. О том, что у Кати его близорукие глаза, его длинные, неутомимые ноги…

– А почему, собственно, не состоится? – спросил он. Должно быть, он спросил это вслух, потому что молодая пара за соседним столиком обернулась в его сторону.

Он подозвал официантку и, расплатившись, вышел на улицу. Телефон-автомат в красной будочке был свободен. Он набрал номер. Было занято. Набрал еще раз. И еще. Его охватило нетерпение. Беспокойство. Как будто самое главное не решилось уже утром, а решалось только сейчас…

Трубку поднял Довлетов. Выслушал, не перебивая. Нет, он возражает. Как хирург. Но по-человечески?.. Сам бы он так не смог. Не выдержал бы. «А ты выдержишь? Не много ли ты на себя берешь?! Впрочем, каждый волен распоряжаться собой… Возможно, ты прав. Всего неделя. Вернешься, сразу звони…»

Еще до Рязани, днем, было Константиново. Родина Есенина. Пассажиры «Лескова» потянулись по крутой дороге от пристани к селу. Широкая наезженная дорога, старые пыльные тополя в подагрических шишках, старые ивы и, прямо от пристани, дом Есенина в три окна, за домом – сад с огородом, амбарчик, где было написано стихотворение «Скажите так, что роща золотая отговорила милым языком»…

В доме толпилась экскурсия, осматривая личные вещи поэта – пепельницу-ракушку, стек, пиджак от французского костюма, – к черту я снимаю свой пиджак французский… И «старомодный шушун», который висел теперь под стеклом. В тесных комнатенках было душно, и он с облегчением вздохнул, выйдя из дома. Был августовский полдень. Синее есенинское небо в легкой дымке, пыльная дорога с лопухами, луга на том берегу… Душа поэта давно оставила свой дом, и французский пиджак, и пепельницу. Она жила теперь здесь, на свободе, и не только роща не отговорила, но и луга, и облака, и травы продолжали здесь говорить его языком… Какая судьба! От этого дома и лопухов – к всемирной славе. Москва, Париж, Нью-Йорк… Айседора Дункан…

Женщины в косо повязанных платках торговали па пристани белым наливом. Кира протянула ему яблоко.

– И совсем не дорого, – сказала она. – Шестьдесят копеек кило!

– Смотрите лучше, какой франт, – сказала Катя. – Наверно, похож на Есенина в молодости…

Белобрысый малый в черном костюме с голубым галстуком стоял над обрывом, ожидая, когда «Лесков» отвалит. Голубой галстук вился по ветру.

– И вот человек сам уходит из жизни, – сказал он, продолжая думать свое. – А если бы ему сказали: «Ты должен уйти!..» Как бы он плакал, цеплялся за эту жизнь…

– Пресыщение плюс алкоголь, – сказала Кира. – Тебе это не грозит…

– Да, это мне не грозит, – сказал он. – Но все не так просто, как тебе кажется… Мы не умеем жить. Человек должен оплакивать каждый прошедший день и праздновать наступление нового. А мы торопим время. Потому что природа наградила человека иллюзией того, что жизнь бесконечна. Эти усыпляющие бдительность повторы – утро, день, вечер, утро, день, вечер…

– Наш папочка стал философом, – сказала Катя снисходительно. Она взяла его под руку и чмокнула в щеку, как делала всегда, когда боялась, что он обидится.

– Что ты предлагаешь? – спросила Кира. – Не ложиться спать?

– Нет, я предлагаю праздновать, – сказал он. – Чтобы каждый из этих дней запомнился на всю жизнь.

Он обнял обеих, притянул к себе, как делал когда-то в счастливые, лучшие минуты их общей жизни. Он хотел еще что-то добавить, досказать, но слезы стояли в горле, и он замолчал, только сильней стиснул их плечи – худенькое Катино и гладкое, круглое Киры.

– Наш папочка романтик, – сказала Кира и посмотрела на него снизу, испытующе. Она что-то чувствовала, но, как всегда, не то, что было на самом деле. Они прожили вместе двадцать один год и любили друг друга. Но как в иных семьях любовь строится на взаимном понимании, их любовь держалась на стычках и выяснении отношений, с обязательным перемирием и объяснением в любви…

Но что-то она чувствовала. И, высвободившись, спросила:

– Что с тобой?

Он не смог ей ответить. И тут возникло это имя – «Тоня»…

Так они начали «праздновать» каждый прожитый в плаванье день. Они поссорились.

И вот теперь, стоя на соборной площади, над речкой Трубеж, он думал о Тоне, о черненькой девочке, которую он видел уже потом взрослой женщиной, но в которой любил и искал только девочку – ту, смешливую и языкатую, с которой ему никогда не было скучно. Изредка он писал ей, – она жила в другом городе, с мужем и сыновьями. Она отвечала – не сразу, а как бы подумав, нужно ли отвечать. Ее письма были немногословны. От черненькой девочки в них была только подпись – «твоя Тоня-пестренькая»… Так окрестил он ее когда-то, в отличие от другой Тони, обыкновенной. Он прочитывал письмо и оставлял его на виду, после чего его прочитывала Кира. Она читала его вслух, с комментариями. Особенно не нравилось ей: «твоя». Напрасно он возражал, что это лишь принятая форма, как, скажем, «искренне ваш»…

«Напишу Тоне, – подумал он. – Напишу все, как есть…»

От этой мысли ему стало легче. Возвращаясь на корабль, он даже догнал Катю, ушедшую вперед, и рассказал ей анекдот о невропатологе, который проверяет «рефлекс на ревность» – щекочет пациентам пятки. Он рассказывал громко, чтобы услышала Кира, идущая чуть поодаль. Оглянувшись, увидел, что лицо у жены непроницаемое, губы сердито поджаты. Только сейчас до него дошло, что она могла принять это на свой счет, – после ревнивых упреков. Ему стало почти весело. Он уже знал, что вечером ему предстоит очередное объяснение в любви…

Публика на теплоходе подобралась приятная. Было много стариков, которые быстро перезнакомились и образовали нечто вроде своего клуба на корме верхней палубы. Были дети, мальчишки, – они были везде одновременно, однако предпочитали торчать на носу, где нет тени, зато все хорошо видно. Они сдружились легко, как это бывает только в детстве, и Катя, которая все еще издали поглядывала на двух девушек своих лет, от души завидовала мальчишкам.

– Подойди к ним, – говорила Кира. – Очень милые девочки. Пойдем, я тебя познакомлю…

– Не вздумай, пожалуйста. – Катя вспыхивала и гордо вскидывала лицо – движение Киры. – Это так не делается!

– А как это делается? Как?!

– Не знаю. Само собой…

Их соседкой по столу оказалась старушка лет семидесяти, Дорофея Юрьевна. Собственно, старушкой считали ее все остальные. Сама Дорофея Юрьевна считала себя молодой, губы красила ярко, на корме со стариками не сиживала и на вопрос, сколько ей лет, ответила игриво: «Восемнадцать уже минуло!..»

Дорофея Юрьевна, или Фея, как они звали ее за глаза, платья носила яркие, открытые, с бусами на короткой шее. И вся она была короткая, вся словно была составлена из шаров, больших и поменьше. Две темы волновали ее: собственное здоровье и еда. Эти темы стали главными за их столом, поскольку руководила беседой обычно Дорофея Юрьевна.

– Как я сегодня выгляжу? – спрашивала она. – Я плохо спала, и меня всю шатает… И по всему телу бегают мурашки…

– Пожалуйтесь капитану, пусть выведет мурашек, – советовал он.

– Смеетесь надо мной, – она кокетливо грозила ему пальцем. – А еще доктор!..

Она была счастлива, узнав, что попала за один стол с врачом, к тому же – она выведала это у Киры – невропатологом, почти профессором. Почти – потому что диссертация на тему «Ранние неврозы» была уже готова и даже отпечатана на машинке.

– А как вы относитесь к сливочному маслу? – спрашивала Фея. – Я его не употребляю вот уже три года… Безумно хочется, но что поделаешь?! Яички тоже, хотя их реабилитировали… А вот с помидорами не знаю как быть! С одной стороны, обмен веществ, с другой – отложение солей… И для желудка нужны овощи. Вы не помните, кто из великих сказал: «В молодости – здоровое сердце, в старости – здоровый желудок – вот все, что нужно человеку для счастья…»?

Катя фыркала и убегала из-за стола. Кира сдержанно кивала, односложно поддакивала. Он смотрел на могучую Старушку, составленную из шаров, больших и поменьше, и думал о том, что ей предстоит еще долгие годы не употреблять сливочного масла…

Ресторан был расположен на корме, за широкими стеклами плавно менялась панорама, песок и сосны то приближались, на извиве реки, то опять отдалялись. И Ока, темно-зеленая у лесных берегов, вновь обретала мягкую голубизну.

Третий день плаванья был долгим, как, впрочем, всякий день на воде. Кира брала книгу и садилась в тени, под навесом. Она читала, изредка поднимая глаза и рассеянно озираясь. Только на остановках она оживлялась и спешила на берег, как моряк, давно не видевший суши.

Катя загорала в солярии на верхней палубе. В красном купальнике и желтой косынке, длинноногая, она выглядела подростком лет пятнадцати, никак не студенткой второго курса химфака. В сущности, она и была еще ребенком. И ей льстило, что один из матросов, парнишка лет шестнадцати, обратил на нее внимание. Она уже успела узнать, что фамилия его Пчелкин и что учится он в речном техникуме, а сейчас у них практика…

Ока изгибалась, меняя курс корабля. Иногда чудилось, что «Лесков» плывет обратно, в Москву, когда, минуя остров, заходили в рукав и шли против течения. Высоко в небе вились чайки.

Он стоял на палубе, у правого борта, подставив лицо влажному речному ветру, заложив руки за спину.

Дорогая Тоня! Дорогая моя Тоня-пестренькая! Наступило время разлуки… Тебе я могу сказать правду. Только тебе, как ни странно. И потому я хочу проститься с тобой. С тобой мне было всегда легко. Пусть же слезы твои обо мне будут искренними, но легкими. Я умираю, Тоня. Как говорится, наука бессильна… Мог бы еще пожить. Посмотреть, что будет дальше. Но приходится уходить.

Теперь ты видишь, что все было правильно. Ты не стала моей женой, но зато не станешь моей вдовой… Ах, Тоня! Какая тоска… Как жалко жену и дочку… Конечно, они утешатся. Мне приходилось наблюдать людей, в которых поселилось горе. Казалось, они никогда не найдут утешения. Но они утешались. И когда я встречал их потом, видел их вновь смеющимися, беспечными, я думал, что их горе живет только во мне. В моих воспоминаниях. Но все это ерунда…

– Пошел бы наверх, позагорал, – сказала Кира. Он не заметил, как она подошла. В одной руке она держала книгу, заложив пальцем страницу, в другой яблоко. – Хочешь? – спросила она и поднесла яблоко к его губам. Ему не хотелось, но он откусил, чтобы ее не обидеть.

– Вечная тема, – сказал он. – Ева, соблазняющая Адама…

Она потерлась щекой о его плечо. Вчера перед сном они помирились. Она пришла в его каюту, где все качалось и скрипело, а шкаф сам по себе тихо распахивался. И то, что происходило это таинственно, бесшумно, было ему неприятно и почему-то тревожило. Он рад был приходу Киры, ее нелепым упрекам и слезам. Рад был утешить ее, сказать, что никогда, ни одну женщину…

В глубине души она знала это сама и утешалась легко, так же как и обижалась.

– Я сбежала от Феи, – сказала она. – Подсела ко мне и говорит, говорит… И если бы ты знал о чем!..

– О сливочном масле, – сказал он.

– Не угадал!

– Ну, о подсолнечном…

– О тебе! Она говорит, что не вышла замуж, потому что не встретила такого человека, как ты… Такого умного, образованного, обаятельного… И к тому же почти профессора. Она говорит, что я самая счастливая женщина в мире.

– Я предпочел бы услышать это от тебя.

– Ну, нет! Хватит! А то возомнишь!

– Значит, ты со мной не счастлива?

– Ну, перестань! Смотри, как чайки вьются за кормой. Наверное, старички их кормят… Зря Дорофея с ними не сидит. Там немало женихов, небось и профессора можно подобрать!

– А себе подобрать никого не хочешь? – спросил он.

– Перестань!..

Под вечер пришли в Касимов. Еще стоя на палубе, прочли надпись на длинном приземистом здании: «Лабаз бр. Григорьевых». Должно быть, здесь шли киносъемки. Город был удивительный, заповедный, сохранивший свой облик – столица купечества на Оке. Гостиные дворы, лабазы, подворья с пузатыми «дорическими» колоннами, каменные лестницы с гигантскими ступенями и неправдоподобной толщины стены беленых домов – низ каменный, верх деревянный. В каждом окошке цветы – фуксия, герань, китайская роза. В одном – лимонное деревцо с двумя лимонами…

Расписание щедро выделило на стоянку два часа, и Кира бросилась на базар, который уже закрывался. Базар был близко от пристани. Дорогу им вызвалась показать женщина с отечным лицом. Она была навеселе и пьяно жаловалась: «Роганы понаехали, и меня, городскую мещанку, выживают!»

Роганами, как потом они догадались, она звала деревенских. Эта женщина тоже была откуда-то издалека, из тех времен, когда слово мещанка еще не звучало бранно, а лишь определяло сословие.

Потом они бродили по городу, то и дело останавливаясь в изумлении перед каким-нибудь замысловатым строением, резной галерейкой или воротами. И везде было это, часто нелепое, сочетание дерева и камня, когда торжественные каменные ступени ведут, словно в храм, к какой-нибудь ветхой деревянной калитке. Город был гористый, овражистый, живописный. В оврагах огороды, домишки, поставленные на разном уровне, запах смородиновых листьев и укропа.

Пора было возвращаться на корабль, а они все стояли над обрывом, с которого сразу видна была дорога внизу, под горой, и Ока вдали, и даль за Окой, насколько хватал глаз. Тот самый русский простор, о котором столько написано песен и который сам как песня. Может быть, этот вид с площадки деревянной лестницы, над оврагом, особенно трогал еще потому, что самое место не было знаменито. Разве только тем, что они стоят здесь втроем в этот летний вечер, на закате солнца. Он знал: если они когда-нибудь приедут сюда без него, здесь они будут всегда втроем. Всегда…

Когда «Лесков» отвалил от пристани, громадное солнце уже опускалось на горизонте, и на бронзовой воде чернели узкие силуэты рыбацких лодок. Черная, словно вырезанная из фотобумаги, чайка полетела к дальнему берегу, хрипло, по-вороньи, крикнув на прощанье.

«Белая ворона, – подумал он. – Кто-то впервые увидел в небе чайку и решил, что это ворона. Только белая…»

Ночью ему не спалось. Скрипели переборки, подрагивала дверь. Как будто кто-то трогает ручку, пытаясь войти. Он вскакивал, ожидая увидеть Киру, но за дверью не было никого. И он ложился снова, но тут бесшумно, сам собой, распахивался шкаф.

Дорогая Тоня! Дорогая моя подруга, Тоня-пестренькая! Сейчас ночь, мои спят. Ты тоже, наверное, спишь. А я смотрю в окно каюты, за которым темная ночь, и пишу тебе. Я редко писал тебе настоящие письма. Одно или два за всю жизнь. Теперь уже можно сказать так – вся жизнь. Потому, что жизнь – ВСЯ!.. По-моему, я держусь хорошо. Они ни о чем не догадываются.

Я так хочу подарить им эту неделю счастливых воспоминаний. Это мой последний подарок. Последнее, чем я владею. Надеюсь, что выдержу до конца. Вопреки сомненью Довлетова – «не много ли ты на себя берешь?». Но в этом я сильней его. Он хирург, нервы – моя область. Под словом «нервы» люди подразумевают слабость. Между тем нервы – это сила. Ты задумывалась над тем, что такое воля? Это такой момент, когда все нервы напряжены для достижения цели. Иначе говоря, нервы – это наш главный резерв. Вспомни житейское – «береги нервы»! Нервы – последнее, что умирает в нас. И до последнего часа они помогают нам жить…

Только под утро он забылся крепким сном. Его разбудил энергичный, нетерпеливый стук. Даже спросонок он понял, что это не Кира. Сквозь жалюзи бил яркий свет взошедшего солнца. Он открыл дверь.

– Простите за беспокойство… Вы врач? Дело в том, что одному нашему пассажиру плохо, и мы хотели бы вас просить…

Перед ним стоял помощник капитана.

– Что с ним?

– Говорит, что голова закружилась. Вышел в салон и упал. Там его нашли без сознания.

– Возраст?

– Лет семьдесят будет…

Они уже шли по коридору. Дверь в салон была открыта. Несмотря на ранний час, там толпился народ – несколько человек из команды, уборщица, пассажиры. Он узнал и соседку по столу. Заспанная, без прикрас, она выглядела совсем старушкой. Вид у нее был испуганный.

Старик лежал на полу. Глаза его были открыты, и взгляд их был вполне сознательный. Все расступились. Он присел возле старика на корточки, – пульс частил, и была общая слабость.

– В первый раз? – спросил он. – Или такое уже бывало?

Старик покачал головой.

– Вы гипертоник?

Старик кивнул. Он как бы избегал разговора, предпочитая мимику. Возможно, от слабости. Между тем, важно было услышать, нет ли нарушений речи.

– Сколько вам лет? – Тут уже не кивнешь.

– Семьдесят три… Доктор, это инсульт?

С речью все в порядке.

– К счастью, нет. Небольшой спазм сосудов… Придется полежать денька три.

– У вас есть изолятор? – обратился он к помощнику капитана.

– Есть, – с готовностью отозвалась девушка в джинсах и полосатой майке. Она стояла рядом с помощником и таращила сонные детские глаза. Лет ей было не больше, чем Кате. Он догадался, что это медсестра.

– Прекрасно… Доставьте туда больного. Нет, лучше на носилках. И дайте ему что-нибудь успокоительное. Валерьянки хотя бы. Перед завтраком я зайду…

Когда он заглянул туда, старик дремал. Сестричка, уже в белом халате и шапочке, изучала какой-то справочник. Она сказала, что ее зовут Нина, что она учится в медицинском техникуме и собирается в институт.

Старик открыл глаза и вяло улыбнулся.

– Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, – сказал он. – Вы согласны, доктор?

Пульс выровнялся, стал мягче. Он измерил старику давление. Аппарат был допотопный, все в нем было расшатано, как в каюте. Все же с третьего раза удалось определить нижнюю границу. Она была высока – сто двадцать пять – сто тридцать.

– Какие лекарства у вас с собой?

Оказалось, что никаких. Эуфилин? Дибазол? Ничего… Легкомысленный старик!..

Не мешало бы поколоть магнезию. Он заглянул в аптечку. Валерьянка, зеленка, аспирин, пирамидон, мозольный пластырь… Трогательные наивной безграмотностью таблички – «от головы», «от живота», «от склероза».

Завтрак прошел под знаком медицины. Дорофея не умолкала. Она была уже при параде, с густо накрашенными губами и в бусах, но испуг не исчез.

– Вы мне измерите давление? – спросила она. – Обычно у меня нормальное, сто сорок на девяносто. Я проверяю каждую неделю. Зачем? Мало ли что! Надо проверять! Сегодня нормальное, а завтра… Что мне вам объяснять, вы врач!..

И у него мелькнула мысль – вот у кого есть лекарства. От всех болезней, какие существуют в природе, – «от живота», «от головы», «от склероза»… Поколебавшись, она принесла целлофановый, доверху набитый пакет. Чего только тут не было! С таким запасом можно было отправляться в настоящее кругосветное путешествие!.. Ай да Фея!

– Вы уверены, что мне это не понадобится? – спрашивала она, ревниво наблюдая за тем, как он отбирает нужные для старика лекарства. – А если у меня будет спазм? Откуда вы знаете? Меня всю шатает, а вы не хотите измерить давление!..

Днем пришли в Муром. Здесь было пыльно, жарко. Все набились в тесный автобус, и он повез их по городу. Захолустные улочки, церкви и соборы – все это было разбросано и не компоновалось в единый ансамбль. Пожалуй, больше всего ему запомнилась Козьмодемьянская церковь – храм, подаренный муромцам Иваном Грозным. В ней жили голуби, и экскурсовод, показывая, отпер ее своим ключом. Шорох крыльев под куполом, запах голубиного помета. Запустение и присущая всем храмам прохлада.

Неподалеку, в селе Карачарово, по преданью, родился сказочный богатырь, почетный гражданин этих мест – Илья Муромец. Тот, что сиднем сидел на печи тридцать лет и три года, а потом поднялся и пошел всех крушить. В том числе и Соловья-разбойника.

– Он что, больной был, что ли? – спросила Катя. – Этот Илья Муромец? Обломов какой-то! И зовут обоих одинаково…

Он удивился, что никогда прежде не замечал этого сходства имен. Нарочитое оно или случайное? С Катей он был согласен – его тоже раздражала эта легенда, да и в самом «сиднем сидел» чувствовалось некоторое осуждение, усмешка.

Вернувшись на корабль, зашел проведать старика. Старик грустил. Теперь, когда ему стало лучше, нелепость всего случившегося, пребывание в изоляторе особенно угнетали его.

– Скоро Кинешма, – сказал он и прослезился.

– Сначала Горький, – сказала Нина. – В Горьком стоим целый день…

Она была горьковская и, наверное, переживала, что придется сидеть возле старика.

– Кинешма, Кинешма, – твердил старик, отирая ладонями глаза. – Я там родился, вот и хотел поглядеть… Больше уж не соберусь…

– Соберетесь. Было бы желание, – сказал он.

– Вам хорошо говорить. Вы молодой…

Он подумал, что с самого утра, с тех пор как его вызвали к старику, ни разу не вспомнил о своей беде. О том, что ему предстоит. О десяти процентах, из которых, возможно, остался только один.

– В Горьком я вас отпущу, побуду с больным, – сказал он Нине.

«Причина уважительная, – подумал он. – Кира не обидится…»

До конца пути осталось три с половиной дня. Он почувствовал вдруг, как устал от постоянного напряжения, контроля за своим лицом, за каждым своим словом.

Все же Кира обиделась.

– Твой старик не в таком состоянии, – сказала она. – Просто ищешь предлог. – Впрочем, обиделась она несерьезно. – Тем хуже для тебя! – сказала она. – Сиди сиднем! А мы с Катюшей гульнем!..

Впервые за всю поездку она нарядилась по-городскому. В голубом костюме и белых босоножках, посмуглевшая и свежая, она была похожа на ту, что когда-то вытеснила, заслонила собой всех. Даже Тоню…

– Почему ты так смотришь? – спросила она, уловив его взгляд.

– Ты в порядке, – сказал он и подмигнул ей. – Не опоздайте к отплытию.

Ему предстоял день одиночества. Старик в нем мало нуждался. Он уже сидел, опершись на подушку. Просил своего приятеля, тоже старика, купить в Горьком свежие газеты.

Пассажиры сошли на берег, и «Лесков» отвалил, освобождая пристань. Причалили к старому дебаркадеру вблизи затона. Здесь полагалось простоять весь день. На палубах и в салонах воцарилась непривычная тишина. Он вышел на палубу. Отсюда хорошо были видны оба берега, – на ближнем, высоком, кучно стояли добротные дома. Дальний был смутно виден в утренней дымке, к нему тянулись мосты. Он вспомнил: там, за Волгой, должно быть Сормово.

Вода у дебаркадера была мутная, в пятнах нефти и мазута. Маленькие волны набегали и рассыпались с легким плеском. Плавало полузатонувшее ведерко с надписью «Т/х Саранск». Как после кораблекрушения.

Он заглянул в изолятор. Старик не спал.

– Почему вы остались? – спросил он. – Мне просто неловко…

– Ерунда. Я остался не из-за вас… Хороший город?

– Вы не были в Горьком? И отказались сойти на берег?

Старик смотрел на него пытливо, недоверчиво. У него было благообразное лицо школьного учителя.

– Значит, я тяжело болен?

– Это я тяжело болен, – сказал он. И улыбнулся. Он не хотел, чтобы старик принял его слова всерьез. – Ну, а что я не бывал в Горьком… Где я только еще не бывал! Ни в Норильске, ни в Тбилиси, ни в Токио. Ни в Кинешме, – добавил он, помолчав.

– Эх, Кимешна! – повторил старик, нарочито коверкая название. Его лицо приняло мечтательное, почти молитвенное выражение. – Таких соловьев я потом нигде не слышал!.. А какие там закаты!.. В последний раз я приезжал туда студентом, в девятьсот девятнадцатом. Неспокойное было время. По ночам стреляли… Выстрелы смолкнут, и опять соловьи… Больше не случалось. Женился, обзавелся семьей. Потом дети выросли, жена умерла. Она тоже отсюда была, из Кинешмы…

– Так это вы с ней соловьев слушали?

– Терпеть не могла она эту Кинешму. Скажет бывало: «Брось ты дурью мучиться! Ничего в этой Кинешме нет, пыль да ветер…»

По случаю стоянки работал только буфет. И в обеденный час он перекусил здесь крутыми яйцами и колбасой. У буфетчицы нашлось и пиво, припрятанное «для своих». Он тоже, став корабельным врачом, был для нее как бы свой. Буфетчица показала ему расширенные вены на ногах, спросила совета, как лечить.

За окнами поскучнело, дымка стала гуще, плотнее. Он вспомнил, что Кира и Катя не взяли зонтика. Вымокнут, бедняжки!..

Серые волны плескали в борт чаще, сильнее. Ведерко с теплохода «Саранск» уже не плавало. Затонуло или кто-нибудь выловил.

Он проведал старика. Старик пообедал, принял лекарство и теперь спокойно дремал. Лицо у него было размягченное, кроткое – снилась Кинешма…

Здравствуй, Тоня! Дорогая моя Тоня-пестренькая! Почему я прозвал тебя так? Веснушек у тебя не было. Может быть, потому, что у тебя были пестренькие, как речные камешки, глаза? Моя «кругосветка» неумолимо движется к концу. Скоро круг замкнется… Я тут лечу одного старичка. Пустился в плаванье, чтобы повидать места, где был когда-то счастлив. Если бы мне довелось дожить до его лет… Впрочем, все это ерунда. И я никогда, никогда не приехал бы один, без тебя, в нашу Любань, не пошел бы один на тот пруд… Помнишь, как я учил тебя плавать? Иногда мы брали лодку. Ты сидела напротив меня. Мне нравилось на тебя смотреть…

Однажды мы взяли в лодку мальчика. Ему было лет семь, и он просил, чтобы мы его покатали. Я не хотел его брать, но ты настояла. Он сел рядом с тобой, ты держала его за плечо и разговаривала с ним… Я не слушал. Я видел только твое лицо. Я видел тебя матерью моего сына… Прости. Я не хотел об этом вспоминать. Вспоминать об этом без тебя – все равно что возвращаться туда без тебя…

За час до отплытия «Лесков» покинул дебаркадер и ошвартовался у своего причала. Шел мелкий дождик. Пассажиры нетерпеливо толпились у трапа, спеша попасть па корабль. У многих в руках были свертки, пакеты.

Он увидел жену и дочь. Они тоже были изрядно нагружены и весело с кем-то переговаривались. Они его не видели. Он смотрел на них сквозь окошко двери, ведущей на палубу, как, может быть, смотрел бы из того страшного далека, которое зовется небытием. В какое-то мгновение он увидел их, живущих уже без него, веселых и оживленных. И ощутил острую боль.

– Папа, ты много потерял, – сказала Катя. – Такой прекрасный город!..

– Ну, как твой больной? – спросила Кира. – Он оценил твой благородный поступок?

Она распаковывала свертки – берестяные кружки, хохлома, тапочки на лосиной подошве.

– Для тебя ничего не было, – сказала она. – Вот только это…

Она протянула ему маленький сверток. Это был портсигар. Кожаный, с красивым тисненым узором. Кира не умела делать подарки. Она была не изобретательна. Портсигары и перчатки – вот весь ее репертуар. Он их раздаривал, терял, и все-таки их скопилось у него великое множество. Иногда это его умиляло, иногда смешило, чаще сердило…

– Подаришь кому-нибудь, – сказала она виновато.

«Довлетову», – подумал он. И поцеловал ее.

Они были полны впечатлений. Строгий, из красного камня кремль на холме. Знаменитый Откос. Купеческие особняки и доходные дома, помнящие Шаляпина. Дом Кашириных. Картинная галерея. Рождественская церковь – иконостас семнадцатого века, один из лучших в России. Он весь вырезан из липы и позолочен. Кате больше всего понравился этот иконостас и еще взбитые сливки, которыми они угощались в ресторане.

Дождь усилился, и город покидали в полутьме. В каютах и салонах до срока зажгли свет. Прокатился гром, длинный, как серия взрывов. Дождь был сильный, косой – палубу заливало. Пришлось в каюте закрыть окно. Волга штормила, и «Лесков» раскачивался все больше.

Когда-то он любил такую погоду. Любил тот первобытный страх, который шевелится где-то там, в глубине сознания. Страх, который веселит, если его одолеешь. Любил дразнить трусливую Киру – «глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…». Кира сердилась, гордо вскидывала лицо. Слова «тело жирное» она воспринимала как намек на то, что в последнее время стала слегка полнеть.

И сейчас эта буря, посвист ветра и быстрые всполохи молний были ему по душе. Он писал в одной из своих статей: «…гроза – это разрешение конфликта, который давно назревал. В этом кроется психология боязни и одновременно ожидания первого громового удара». Засыпая в своей каюте, которая скрипела и раскачивалась, как старые качели, под шум дождя и ветра, он вспомнил затонувшее ведерко с надписью «Т/х Саранск». Он знал, что эту ночь будет спать спокойно.

Утро было тихое, с белесым туманом. «Лесков» стоял, ожидая, пока туман рассеется. Виновато всплескивала Волга – притихшая и ласковая, какой бывает его Кира после очередного «объяснения в любви».

Потом подул ветерок, туман засветился, сдвинулся. Выглянуло солнце. Пассажиры, жмурясь и позевывая, разгуливали по палубам. Дорофея Юрьевна жаловалась на плохую ночь, – завтрак прошел под знаком бессонницы.

– Как вы думаете, у меня сегодня не будет спазма? – спрашивала она. – Вы уверены?

Чтобы утешить ее, он рассказал, как одна из его больных, страдавшая бессонницей, приняла по ошибке слабительное вместо снотворного и тут же уснула как убитая. Но Фею это не успокоило.

– Я такая впечатлительная, – говорила она. – Не могу забыть, как он упал. Там, в салоне…

Старик между тем был молодцом и с нетерпением ждал Кинешмы. Тем более, что ему было разрешено подняться и выйти на палубу.

В Кинешму пришли с опозданием, и радиоузел объявил, что стоянка будет сокращена. Город был хорошо виден с реки. Они втроем сошли на берег, побродили по тихим улочкам, вдоль которых росли подорожник и гигантские лопухи. Все было свежее, яркое, омытое ночным дождем. Общий стиль построек был тот же, что в Касимове, – купеческий, но размах не тот. Все, что успели они повидать, укладывалось в строчку старой песенки – «церковь и базар, городской бульвар…». Чтобы всю жизнь вспоминать эти улочки и скамейки на бульваре, вытянутом вдоль реки, надо было здесь родиться, вырасти, переболеть первой любовью, которая, как и корь, иногда дает осложнения. И услышать, как выстрелы чередуются с трелями соловья…

– Прекрасный город, – сказал он старику. – Вы были правы.

Старик сиял. Вечером он уже сидел на корме, в компании таких же, как он, стариков и пионеров – они сели в Кинешме и направлялись в Москву, на экскурсию. Гармонист, он же старший вожатый, растянул мехи, и старики подпевали пионерам, когда попадалась песня «со стажем», – «Катюша» или «Там вдали, за рекой, догорали огни…».

Позади был Плёс, с его двумя улицами – каменной нижней и верхней деревянной, с георгинами и золотыми шарами у ворот. Позади была Кострома, куда пришли вечером, – чистенькая, с гирляндами цветных лампочек в парке, где уже играл духовой оркестр. Со старыми тополями. Их черные стволы сливались внизу с темнотой, а серебряная листва – с еще светлым вверху небом…

Впереди было Рыбинское море, Углич, канал с его шлюзами, Химкинский речной порт…

Впереди был Довлетов, операционный стол, наркоз, десять процентов надежды…

Катя подружилась наконец с двумя девушками своих лет, на которых давно поглядывала, и не расставалась с ними. Кира скучала.

Немолодая пара – чувствовалось, что они едва знакомы, – беседовала о балете. Он упоминал имя известной балерины, говоря: «Я был с ней на короткой ноге». Он не чувствовал всей нелепости этой фразы.

Ну вот, моя дорогая! Такие мои дела. Если существует телепатия, ты получила уже несколько моих писем. Прости, что они так отрывочны и печальны… «Кругосветка» моя чересчур коротка. Впрочем, как всякая «кругосветка», если рассматривать ее в ином измерении…

По силе и остроте всего, что я пережил и прочувствовал, это было самым большим моим путешествием. Сейчас я почти спокоен.

Чайки вились за кормой. Казалось, невидимая рука сыплет и сыплет что-то белое.

– Сегодня на ужин сосиски, – сказала Дорофея. Она была в сиреневом платье с глубоким вырезом. И в янтарных бусах. – Безумно хочется! Как вы считаете, мне можно сосиски?

– Милая Дорофея Юрьевна, – сказал он, делая ударение на каждом слове. – Вам можно все! ВСЕ НА СВЕТЕ ВАМ МОЖНО!.. Все, кроме зернистой икры!..

– Какой вы! – сказала она кокетливо. И очень удивилась, увидев в его глазах слезы.

1970

Переписка

– Разве такие письма пишут солдату?

– А какие письма пишут солдату?

Из разговора

Солдатские треугольники со штампом «Красноармейское», со строгой печатью «Просмотрено военной цензурой»…

У меня их сто восемнадцать. То, что писано карандашом, уже немного стерлось.

Его призвали в армию незадолго до окончания войны. Мы жили в одном городе, дружили с детства. Потом разъехались, потеряли друг друга из виду. И началась эта переписка. Ему в то время было уже девятнадцать с половиной, мне – двадцать лет. Я училась в институте и очень стеснялась, что он, которого я люблю, моложе меня на полгода. Девочкам, подругам по общежитию, я говорила, что мы ровесники. И в его письмах цифру «девятнадцать» переделывала на «двадцать».

Почтальона нашего звали Ася. Эта худенькая, смуглая женщина в черных чулках дважды в день появлялась в воротах нашего институтского садика, и не одно сердце трепетало при виде ее тяжело нагруженной клеенчатой сумки. Короткая фраза: «Вам нет!» – звучала, как приговор.

Писем ждали многие. Из восьми девушек, живших в нашей комнате, только у двоих любимые были тут же рядом. Остальные шестеро, и я в том числе, жили воспоминаниями, надеждами и перепиской.

Но, конечно, никто так не ждал писем, как я. Потому что только мне одной приходили письма из армии, эти солдатские треугольники полевой почты. С такими невообразимыми каракулями: в школе по русскому письменному у него была твердая тройка.

«Здравствуй!

Сегодня мне исполнилось девятнадцать лет. А я уже два года вдали от Родины, около польской границы. Твоя жизнь в Москве не может сравниться с моей. Ты пишешь, чтобы я приехал в Москву. Детка!.. Ты, наверно, забыла, что я нахожусь в армии и что по своему желанию мне разъезжать не приходится. Ни в этом, ни в будущем году мы не увидимся с тобой. А может, и вообще никогда не увижу тебя. Так что, если сможешь, забудь меня. Есть много хороших ребят, а тем более в таком большом городе, как Москва…»

Я перечитывала письмо, сидя на лекции. Перечитывала и дома, в общежитии, перед сном. Как он может писать так! «Забудь меня…» Как он может спокойно рассуждать о том, что, возможно, мы никогда не встретимся!..

Девчонки давно спали, а я садилась на подоконник и при свете луны или фонаря писала ответ. Что я писала ему? Сто восемнадцать моих ответов давно потерялись. Адрес его постоянно менялся, но он возил мои письма с собой…

«Сегодня уезжаем из Лентвариса. Едем в Тильзит, теперь он называется Советск. По приезде напишу. Весь мой багаж состоит из одного чемоданчика. В нем нет ничего хорошего. Половина – твои письма, конспект по автодрезине и сигнализации да тетрадь с разными песнями, которые я успел понаписать здесь от нечего делать».

Чемоданчик этот, где. не было «ничего хорошего», потерялся, и теперь только из его писем можно узнать, что было в моих.

«г. Брест.

Здравствуй! Твое первое письмо на Брест я получил давно. Я могу представить, как ты живешь, но как выглядишь, представить очень трудно. Ведь мы не виделись два года. Обязательно пришли твою фотокарточку. Ты пишешь, что очень похорошела. Любопытно посмотреть. Ты пишешь, что у тебя много друзей. Три девочки и два мальчика. Ну, девочки меня мало интересуют. А вот мальчики! Опиши мне их подробней. Что они собой представляют и не увлечена ли ты ими?.. У нас идет дождь. В палатке нет огня, и эти строчки я пишу в темноте и уже не смогу их прочесть…»

Странно перечитывать написанное в юности. Странно и немного стыдно. Зачем я писала ему про мальчиков и что «очень похорошела»? Зачем я писала, как на встрече Нового года танцевала весь вечер под духовой оркестр, и как меня приглашали наперебой, и как один парень, мой однокурсник, признался мне в любви?!

Я не обманывала – все это было действительно. И танцы, и прогулки по ночной Москве, и призвание. Но ему я писала об этом, потому что мне очень хотелось, чтобы он любил меня! Чтобы он завидовал тем, с кем брожу по Москве и танцую на вечерах. Мне казалось, что и он там живет весело: в одном из писем упоминался клуб, куда он ходил по увольнительной и где было много польских девушек. Не влюбился ли он в одну из них? И не потому ли пишет: «Забудь меня, есть много хороших ребят»?

«Ты спрашиваешь, ношу ли я сапоги или обмотки? Почему тебя это интересует? За время службы сносил четыре пары сапог, сейчас добиваю пятую. Ходил и в обмотках. Я их не люблю – с ними много возни».

Мне обмотки не нравились. Воображение создавало образ героя. Герой нашей юности, пришедшейся на войну, был солдат. Сапоги более, нежели обмотки, льстили воображению. На моей тумбочке стояла фотография мальчика в матроске. Потом появилась новая – он прислал мне ее в одном из писем. Стриженый парень в пилотке со звездочкой, в гимнастерке с неровно заправленным пластмассовым подворотничком. Мальчик в матроске едва угадывался во взгляде, в рисунке подбородка и губ, оттененных первым пушком.

– Неужели это тот самый малый? – спросил мой однокурсник, взяв с тумбочки фотографию. – Размордел же он в армии!

Я обиделась, отняла фотографию, водворила на место. Потом, оставшись одна, долго, придирчиво рассматривала. Старалась как бы посторонними глазами увидеть то, что мог найти в этом снимке, сделанном наспех кустарем-фотографом, лишь мой, не посторонний взгляд.

Я никому не верила – ни однокурснику, ни кустарю-фотографу из литовского городка. Фотографию с тумбочки я убрала, и на ней опять воцарился мальчик в матроске с задумчивым, чуть печальным лицом. Я охраняла своего героя от бесцеремонного прикосновения.

Маленький город с дощатыми тротуарами, бревенчатый двухэтажный дом с косым крылечком, долгие светлые вечера в июне. И его велосипед, на котором он катал меня к реке, и река – широкая и светлая, как небо.

Он писал мне из Бреста, Берестовицы, Лентвариса, Тильзита, Кенигсберга. Перечитывая его письма, я представляла себе эти разбитые войной города, развалины под луной. И военный лагерь, палатку, где нет огня, и то, как он пишет мне, прислушиваясь к дождю.

Был июнь, и ночи в Москве стояли долгие, светлые. На светлом строго чернели старые липы. Потом просыпались птицы. Раздавались их первые, нерешительные голоса. И вскоре щебет охватывал деревья, как озноб. Всходило солнце…

Иногда мне случалось проснуться на исходе ночи. Я вставала тихонько, чтобы не разбудить девчонок. Подходила к окну. Я слушала птиц, смотрела на строгие деревья, видела, как рассвет зажигает на них капли ночной росы.

Я думала о нем. О том, что когда-нибудь мы встретимся. Пусть не в этом и не в будущем году – он писал «в будующем»… Пусть!

Об этих рассветах я никогда не писала ему. Разве об этом пишут? Это каждый переживает сам, как переживает юность, и любовь в юности, и разлуку…

Счастливая, я засыпала, и длинные птичьи трели проносились сквозь мой сон, как тройки с бубенцами.

Однажды я послала ему письмо. Не знаю, каким оно было по счету – пересчитала я их много лет спустя. Я опустила его в почтовый ящик и стала ждать ответа. Вскоре ответ пришел. Никогда еще он не писал так много. Он и в жизни был немногословен. Мелкие строчки теснили одна другую, словно старались наперебой высказать что-то, доказать, объяснить.

«Видно, ты мало знаешь меня. Ну, что ж, постараюсь исправить ошибку. Постараюсь, чтобы ты лучше узнала меня! Может быть, тогда не будешь писать так безнадежно…»

На другой день пришло еще одно письмо, а за ним еще одно:

«…и когда я писал тебе, что моя жизнь скучна, ты решила, что и я сам стал скучным. Но теперь я постараюсь исправить свою ошибку. И ты поймешь, что я остался таким же веселым, каким был когда-то. И тогда ты не будешь так безнадежно писать…»

И четвертое письмо все о том же:

«…решила, что при встрече нам не о чем будет говорить. Но я уверен, что мы всегда найдем, о чем поговорить. Как тогда, на нашем крыльце. Не думаю, что ты так изменилась с тех пор, хотя и стала студенткой.

Я тоже не очень изменился. Да, я во многом еще мальчишка. Но все это ерунда! Я думаю, мы всегда поймем друг друга. И тебе не придется так безнадежно…»

А потом я получила письмо из его части. Оно пришло вслед за четвертым и было написано незнакомым почерком. Знакомым был лишь номер полевой почты.

«…И никогда больше не пишите таких писем! Я, конечно, их не читал, но человек ходит сам не свой. И это все делаете вы своими письмами.

Так что прекратите, иначе я ваши письма не буду ему выдавать.

С уважением,

командир отделения мл. сержант…»

Что было в этом письме? Я старалась вспомнить и не могла.

Оно ничем не отличалось для меня от тех, которые я посылала раньше.

Мне казалось, что письмо было хорошее. И что все мои письма к нему были хорошие.

Просто тогда я еще не знала, какие письма пишут солдату.

1974

Ручей два древа разделяет

Ручей два древа разделяет,

Но ветви их сплетясь растут.

Судьба два сердца разлучает,

Но души их одним живут.

Вышивка бисером на старинном кошельке

В усадьбе был музей, и они осмотрели его прилежно, как школьники, читая надписи на табличках, порой не вполне понятные, – «ломберный столик», например. Мозаика, полированный китайский орех и мореный дуб, мрамор и венецианское стекло – все это блестело, лучилось на солнце, лившемся в высокие окна, за которыми был парк с фонтанами и статуями. В войлочных тапочках, которые делали их похожими на полотеров, они скользили из одной залы в другую, задерживались перед зеркалами, пожелтевшими от времени, и видели в них мужчину и женщину, немолодых и усталых. И смотрели они не друг на друга, как когда-то, а каждый на себя. Любовь, которая связывала их много лет, ослабела – отпустила. Они оба чувствовали это – она острей, так как из-за него ушла от мужа и жила одна, от встречи до встречи. Он менее остро, потому что у него была семья – жена и два сына, теперь женатые. Он никогда не рассказывал ей о жене, но о внуках не говорить не мог. Да, он был уже дед!..

Большое кресло со связанными подлокотниками – чтобы на него не садились – было тоже в войлочных тапочках. Это его развеселило. Он улыбнулся впервые за весь этот длинный день, который им предстояло провести вместе.

Они вышли в парк. Здесь, позади особняка, на газоне, снимали фильм. Гусар и девица в розовом, оживленно беседуя, шли по траве. Жужжала камера. Гусар на ходу изящно срывал седой одуванчик и дул на него. Режиссер, энергичный малый в джинсах, хлопал в ладоши и, вдохновляя на новый дубль, кричал: «Ребята, все отлично! Вы любите друг друга, солнце светит, вы на пленэре, вам прекрасно! Мотор!..»

И снова гусар вел девицу по зеленому ковру газона и дул на одуванчик. Некоторое время они смотрели на это смешение стилей и времени. Ей первой надоело, и он нехотя последовал за ней – в нем еще осталось мальчишеское любопытство, черта чисто мужская, теперь ее сердившая. Ей хотелось говорить о любви, пускай о прошедшей, что же делать…

Говорить, вспоминать, перечитывать эту книгу, пропуская неприятные места и останавливаясь на том, что было когда-то единственно важным в их жизни.

Они свернули в аллею, где стоял полумрак от старых лип, и сели на скамью. Все скамьи были пусты, кроме одной, в конце аллеи. Там сидела молодая женщина с вязаньем, а ее сынишка лет четырех ловил бабочек. Это был хорошенький мальчик с кудрями до плеч, в белом костюмчике и красном вязаном жилете.

– Славный пацан, – сказал он. – Только я бы его подстриг.

– Вот тогда бы он был «пацан», – сказала она. – А сейчас он купидон. С той картины, что в усадьбе, помнишь?..

Она ждала, что он заговорит о внуках. Так, прежде она ревновала, когда он, идя рядом с нею, заглядывался на женщину. Теперь ее главными соперниками были эти крохотные, еще в пеленках, внуки.

– Там этих картин навешено, всего не запомнишь, – сказал он и зевнул.

Они помолчали. Отсюда, из сумрака аллеи, еще ярче сияла та, освещенная, часть парка с белой колоннадой особняка и синим, с позолотой, небом.

Уединение взывало к откровенности, к возвышенным разговорам, которые так любила она и которых он не переносил. Даже в лучшую пору он предпочитал словам молчание. Теперь молчание стало высшим благом, оно сближало их, тогда как всякий разговор отдалял, вызывая разочарование души…

– Ты хочешь спать? – спросила она.

– Нет, так что-то. Зевается.

Он зевнул еще раз, как бы нарочито, и полез в карман за сигаретой. Она смотрела, как он закуривает. Как ей нравились когда-то эти руки, и нос с горбинкой, и сухие острые скулы, весь этот резкий профиль. Он и сейчас был худ, подвижен и моложав, и слово «дед» совсем не шло ему. Он и теперь нравился ей, по по-другому. Она не знала, как и когда это случилось. Должно быть, то же случилось с ним и так же таинственно и незаметно.

– Я перечитала твои письма, – сказала она. – Те, послевоенные… Когда ты узнал, что я вышла замуж. Бедненький, как ты страдал!..

– Да, я страдал, – согласился он. – В письмах сотая часть. Жить не хотелось!..

Он произнес это – жить не хотелось – с удовлетворением, со вкусом, затянувшись сигаретой. Теперь он был в безопасности – и рядом с ней и вдали от нее. Он привык встречаться с ней раза два-три в год, когда приезжал в командировки. И по опыту уже знал, что разлука, которой он прежде так боялся, потому что переносил ее, как болезнь, уже не страшна.

– Странная вещь, – сказала она. – Я вышла замуж по любви и разошлась, а ты женился с горя и живешь всю жизнь…

– Смотри, смотри, сейчас он ее сцапает… Все, готова. Эй, малый! Тебя как зовут?..

Мальчик повернул к ним кудрявую голову, посмотрел невидяще и ничего не ответил. Он был занят бабочкой, зажатой в кулаке и еще трепыхавшейся там.

– Отпусти ее, пусть полетает, – сказала она.

– Так он и отпустит! Вон у него кулачина какой, сразу видать – мужик!

Мужик подошел совсем близко к их скамейке. У него было тонкое личико изнеженной девочки, но кулак был сжат решительно и бесповоротно.

– Беги к маме, – сказала она. – Покажи ей, что ты поймал!..

– А у него там ничего нет. Верно, пацан?..

– Меня зовут не Пацан, а Саша, – сказал мальчик и посмотрел в кулак, как в бинокль. – Там бабочка… Желтая.

– Беги к маме, – сказала она, досадуя на мальчика, который помешал разговору, и на него, затеявшего эту игру с чужим ребенком. И мать хороша – могла бы позвать мальчишку! Должно быть, она считает, что общаться с ее крошкой для всего человечества великая радость!

– Ну, так как? Выпустим ее, что ли? А, Сашок?..

Сашок колебался. Потом осторожно разжал кулак. На ладошке лежала смятая бабочка.

– Не улетает, – сказал Сашок.

– Да, брат, плохо ее дело. Отнеси ее на травку, может, отдышится…

Мальчик послушно побежал, держа бабочку на ладони.

– Хороший пацан, – повторил он, словно подвел черту. – Но подстричь надо!..

– Пойдем отсюда. – Она боялась, что мальчик вернется.

Он встал нехотя и пошел за ней, оглядываясь на мальчика. Тот сидел на корточках в траве, должно быть, разглядывал бабочку.

– Жаль, что мы тут не бывали раньше, – такое красивое место. И усадьба, и парк… А мы все ютились по каким-то задворкам, и они нам казались прекрасными. Какая-то комнатенка под деревянной лестницей, и тот пустырь за домами, и жалкий прудик. И везде мы были счастливы, и все нам казалось особенным. А это особенное было в нас…

Ей хотелось плакать. Ей теперь часто хотелось плакать, когда она была с ним. Она знала, что слезы делают ее некрасивой и что он любил в ней другое – веселый, легкий характер. Такой она и была с ним когда-то, а теперь чаще с другими, безразличными ей людьми.

– Была натуральная жизнь, – сказал он. – Попался бы парк, гуляли бы в парке. Но и пустырь, между прочим, был неплохой. Даже с ромашками…

Он взял ее под руку, и она благодарно улыбнулась ему сквозь слезы. Он был выше ее – на своих модных «платформах» она едва доставала ему до плеча.

– И у меня было только два платья…

– Зато я их помню, – сказал он. – А было бы много, не запомнил бы. Вот спроси меня, в чем ты была вчера…

– Ну, в чем?

– Что-то синее, да?

– Не синее, а коричневое. В клеточку…

– Точно, – сказал он.

– А сегодня? – спросила она. – Ты все время думаешь о своем. Я не знаю о чем. Только не обо мне…

– Зачем мне о тебе думать, ты рядом, – сказал он и слегка сжал ее руку. – Я о тебе думаю, когда ты далеко…

– Что же ты думаешь?

– Так, разное. Вспоминаю. И не хочешь вспоминать, а вспомнишь. Никуда от тебя не денешься, всюду ты… И в юности, и потом. Ничего я из-за тебя не видел. Не заметил, как жена постарела, как сыновья выросли. Все пропустил…

– Значит, ты не был счастлив? – спросила она.

– Был, но мало. Страдал, скучал, ревновал. В семье жил, как на вокзале… А с тобой, как во сне. Нет, любовь не приносит счастья. Это я понял.

– А если это и есть счастье, – сказала она. – Страдать, ревновать…

– Не знаю, – сказал он. – Может быть…

Они давно миновали тенистую аллею и по дорожке, усыпанной тертым кирпичом, спустились к реке, подковой огибавшей приусадебный парк. Здесь было свежо, пахло тиной и нагретой осокой, по берегам рос желтый и белый донник. И мелкие ромашки.

– И тут ромашки, – сказала она. Ей хотелось продолжить разговор, но он уже отвлекся и с интересом смотрел на двух мальчишек, удивших из лодки с надписью «Спасательная».

– Нарушаем инструкцию, но даем продукцию… Интересно, есть тут рыбешка?..

– Конечно, есть. Зачем бы они тут сидели?

– Главное, ловить рыбу, а поймать совсем не обязательно. С детства помню – «наловил рыбы видимо-невидимо, больше невидимо, чем видимо…».

Он полез за спичками. И пока он прикуривал, она опять смотрела на его руки – большие, грубоватые, очень мужские. Руки, привыкшие к станкам и металлу, – он работал механиком на автозаводе. Мужчины в ее институте были совсем другие, с ними можно было поболтать, среди них были остряки и умницы, и с ними можно было дружить, но полюбить никого из них она бы не смогла. И всегда удивлялась в душе, узнав, что у кого-то пылкий роман и что вокруг кипят страсти…

Любить можно было только его. И поэтому она ушла от мужа. Но слишком поздно.

Все было уже достаточно сложно и запутано, чтобы начать общую жизнь под одной крышей. Это было и ни к чему. Их общая жизнь состояла из встреч и разлук, ожидания писем и телефонных звонков. «Ответьте…» – и телефонистка называла город. Иногда совсем незнакомый – он часто бывал в командировках. Его голос в трубке: «Как ты там? Ну, расскажи что-нибудь… Можно неинтересное. Ты поговори, а я послушаю…»

Она знала, что он звонит потому, что соскучился, но ей хотелось услышать это от него – она любила все обозначать словами, и она спрашивала, и он, не любивший обозначений, отвечал – «…городишко унылый, дождик».

Нет, она ни о чем не жалела. Жаль было только того ощущения праздника, волнения, трепета души. Все это делось куда-то, неизвестно в какой день и час. Они встречались буднично, как старые друзья, снисходительные и нетребовательные. Все было знакомо, привычно. Менялись только номера гостиниц, в которых он останавливался. Раньше, когда он приезжал, она мчалась к нему, в чем была. Теперь она принимала ванну, одевалась продуманно, могла задержаться по дороге к нему, если встречала знакомых. Зайти в книжный магазин… Она не хотела, чтобы он приходил к ней, – стеснялась соседей, но и гостиничные номера ее угнетали. Этот казенный уют «для всех».

– Где мы будем обедать? – спросила она.

– Все равно. Тут должен быть какой-нибудь шалман…

Раньше они придирчиво выбирали место, где можно посидеть вдвоем, перекусить и выпить. Опытные официантки, едва окинув их взглядом, подбирали укромный столик и оберегали их от посторонних вторжений. Да, тогда они были похожи на влюбленных. Теперь они выглядят как муж и жена, и к ним всегда кого-то подсаживают, не боясь помешать. Так было и в этот раз.

В большом прохладном зале ресторана, напоминавшем ангар, тем более что в рекламном буклете было указано число «посадочных мест», они сидели в обществе двух кубинцев. Оба смуглые, узколицые, с блестящими темными глазами. Старшему около тридцати, младшему девятнадцать – «дэвяносто», сказал он, отвечая на их вопрос. Они плохо знали русский язык, но жаждали общения. И они были рады, что официантка посадила их за один столик с русской парой. Тем более что в мужчине нашли достойного собеседника. Девятнадцатилетний оставил на Кубе жену Ангелину. На вопрос, красивая ли она, он ответил мечтательно: «О да!..»

Старший рассказывал об отце, воевавшем вместе с Фиделем Кастро на Сьерра-Маэстра. Там же, медсестрой, была его мать. Он достал снимок – рослый барбудос и женщина в светлом платье и бусах, у обоих за плечами винтовки.

Принесли белое вино, салаты, шашлык. Они палили кубинцам и выпили с ними. Старший негромко запел – «Эспэро ми амор…». Мелодия была красивая, томительная, с некоторым надрывом, свойственным песням такого рода. Младший подхватил – и они допели ее вдвоем, чуть покачиваясь и прикрывая глаза.

– Красивая песня, – сказала она, когда кубинцы умолкли. – Про любовь, наверное?

– О да! – сказал старший. – Эспэро ми амор!.. Как сказать?.. «Подожди меня, любовь…» Да, так?

Она хотела, чтобы они ушли первые. Но они все сидели и говорили. О том, что на Кубе нет снега. И о том, что апельсины цветут желтыми цветами. И еще есть ано, тоже фрукты, да. Они не знают, как перевести. Когда ано цветет, все белое…

Она хотела, чтобы кубинцы ушли, но он все расспрашивал их. Ему было интересно. Он был пытлив по натуре. Прежде она числила это в его достоинствах. Теперь ей казалось, что он нарочно продлевает разговор. Что в присутствии посторонних людей он чувствует себя проще, спокойней.

Все же кубинцы ушли первые. Они тоже расплатились, и он хотел подняться, но она придержала его за руку:

– Посидим еще немножко…

И заказала мороженое. Просто так, в свое оправдание.

Она перехватила его взгляд, брошенный вслед кубинцам. Подумала, что вот так же, нехотя, расстался он с киносъемкой и с мальчишкой, ловившим бабочку. Ей стало обидно.

– Как все изменилось, – сказала она.

– Да, все изменилось. Последнее письмо ты таскала с собой неделю, пока опустила в ящик. Я проверил по штемпелю…

Это была правда. Ей казалось, что она его отправила, а когда оно нашлось в сумке, измятое, она все же послала его, потому что лень было переписывать.

– Так-то вот, моя дорогая, замечай за собой, и будет легче…

Ей и правда стало легче. Она подняла глаза, и с минуту они смотрели друг другу в глаза, пристально и нежно, как когда-то.

– Ешь мороженое, – сказал он.

– Не хочется…

– Зачем же заказала?

– Так… Чтобы еще посидеть.

– Ну, сиди, сиди…

Он взглянул на часы, поднес руку с часами к уху, – должно быть, ему показалось, что они стоят. Да, когда-то их время мчалось. «Без тебя, как на вокзале, а с тобой как во сне…» Как хорошо он сказал!.. Человек, который говорит мало, может рассчитывать, что его слова запомнятся.

– Куда нам спешить, – сказала она. – Там начало в семь…

Он посмотрел на нее нерешительно.

– До семи мне надо еще зайти… Я обещал… Понимаешь, завтра уже не получится. Днем совещание, а потом самолет. Если хочешь, пошли вместе. Все же ты женщина, а я в этом мало смыслю…

Она уже все поняла. Опять внуки.

– А можем встретиться возле театра, – сказал он.

– Ну, зачем же, – она усмехнулась. – Поедем…

Потом была толчея детского универмага, плутание по этажам, покупки. Продавщица, предложив им шерстяные костюмчики, обращалась в основном к ней. И она, войдя в роль, ходила от прилавка к прилавку, руководя его покупками и радуясь каждой удаче. Они купили все, что требовалось, и сверх того еще надувного резинового крокодила Гену и такого же зайца, – ну, заяц, погоди!..

Они оба развеселились.

– Мировые ребята, – говорил он, посмеиваясь. – Один меня уже узнает. Улыбается мне. Они говорят, он и лампе так улыбается. Дураки!..

Она слушала его. Впервые без неприязни и ревности. И ему было с ней легко, и не нужен был никто посторонний. При посторонних о любви не говорят…

Он был благодарен ей за то, что может быть самим собой.

– Вот и дожили мы до внуков, – сказал он.

Это мы относилось к нему и к ней. К их долгой, казавшейся бесконечной любви, которая не кончилась, а просто перешла из одного вида в другой.

Если существует закон сохранения энергии, почему бы не существовать и закону сохранения любви…

1974

Content

Инна Гофф
Совсем новая жена

Коротко о себе

Повести

Советы ближних

Юноша с перчаткой

Рассказы

Братец

Совсем новая жена

Ран-больной Скворушкин

Женщина и собака

Касаткины

Неподходящий мальчик

Пушкинская площадь

Рисунок карандашом

Девочки

Запах смородины

Поющие за столом

«Кругосветка»

Переписка

Ручей два древа разделяет