Ирина Лейк

Сто способов сбежать

© И. Лейк, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Издательство АЗБУКА®, 2025

Оформление обложки: Студия графического дизайна «FOLD & SPINE»

Книга создана при содействии Литературного агентства «Вимбо»

Часть 1

Бег на месте

Мир создавал не Бог. Для маленькой Марины его лепили взрослые. Это они создали мир и подробно рассказали ей, как он устроен, они знали все, и ей не в чем было сомневаться. Для всего существовали взрослые правила, они могли объяснить что угодно, дать верное решение в любой ситуации, они делали мир понятным, надежным и безопасным. Весь огромный мир – от дерматиновой двери с криво прибитой подковой до балкона с одинокой лыжей. Под небесами, выбеленными серо-белой водоэмульсионной краской, раскачивалась тарелка-люстра, а в ней вечные засохшие комары и мухи. Их выметали мокрой тряпкой, оставляя на мутном стекле разводы, но они всегда появлялись снова, сброшенные кольчуги уродливых черно-белых насекомых, оставивших в чистилище этой люстры все ненужное и улетевших в рай цветными прекрасными бабочками – так мечтала Мариночка, а она умела мечтать. К стене мира был приколочен ковер, у другой стены нелепо громоздился бесконечный шкаф-стенка, в котором пряталось главное сокровище этого мира – сервиз. Он был прекрасен и неприкосновенен, им никогда не пользовались, даже по праздникам, даже когда в мире случалась какая-нибудь огромная радость. Тогда из буфета на кухне доставали другой сервиз, разжалованный из категории совершенств и лишенный благородного имени: он звался просто «посудой», в нем недоставало чашки, а на обратной стороне одной из тарелок нащупывался позорный предательский скол. «Сервиз-посуда» не обижался, золотился мещанскими розами, радостно демонстрировал гостям мира жареного цыпленка, картошку и салат оливье, не гнушался даже марганцовочными разводами от селедки под шубой, честно делая свою работу, в то время как волшебное сокровище оставалось нетронутым, манящим, сияющим и самым первым, что Марина увидела, появившись в этом мире: первым и самым важным ее воспоминанием. Тогда ее, совсем маленькую, носила на руках бабушка, а мимо проплывали пейзажи огромного мира: телевизор на тумбочке, гнутая облетевшая береза за окном, то ли вензеля, то ли ананасы на обоях, чеканка с длинноволосой девушкой на стене, цветочный горшок, еще один, пластинки в ряд, проигрыватель, а потом… Потом бабушка останавливалась возле стекла, за которым сияло сокровище, как-то по-особенному вздыхала и говорила: «Смотри, Мариночка, это твое приданое. Вот выйдешь замуж, и это будет твой сервиз».

Чудо не было нереальным и призрачным, это была мечта, которой суждено было сбыться. Нет, не просто суждено – эта мечта была обязана сбыться, таковы были правила мира. Самое прекрасное в нем станет твоим, когда добьешься главной цели всех женщин на земле – выйдешь замуж. Это было важнее, престижнее и желаннее, чем выиграть Олимпиаду или полететь в космос. Это было самое главное из всех взрослых правил. Женщина должна быть замужем.

Марина никогда не сомневалась в правилах, она всегда им следовала, с момента своего появления на свет. Правила диктовали взрослые, они же создали мир, они всегда обо всем знали. «Ты девочка», – звучал их вердикт с самого начала. «Какая чудесная девочка!» – утверждали и восхищались они, и Марина понимала: надо делать все, чтобы всегда быть чудесной. Она сразу была понятливой. «Ты мамина радость» – и она старалась радовать мамочку. «Не ковыряй в носу, ты же девочка», «надевай рейтузы», «одерни юбку», «скажи „спасибо“», «поцелуй бабушку», «не сутулься», «не морщи носик», «ешь суп», «обязательно с хлебом», «надень носочки», «не капризничай», «не показывай характер!». Ах, столько их было, прекрасных правильных вечных истин, прямых, как рельсы, непоколебимых, как дорожные указатели. А как без них, как же без них? От «просыпайся и чисть зубки» до «ложись на правый бочок, закрывай глазки и спи», «на правый бочок, на правый!». Каждую минуту взрослые боги были рядом. «Надо учиться на пятерки», «надо быть умницей», – объясняли они, и Марина снова старалась, переписывала по три раза ненавистную домашнюю работу, потому что зачеркивать ошибки было нельзя, их нельзя было допускать. Они всё знали, эти мудрые взрослые, и это было так удобно, так безопасно, так правильно. Боги берегли, наставляли и предостерегали от всех земных напастей: «обожжешься», «продует», «укачает», «упадешь», «животик заболит», «не сиди на холодном, застудишься!». Вечные голоса то за правым плечом, то за левым. Она росла, они были рядом – неусыпно, неизменно, постоянно: «Делай уроки», «слушайся взрослых», «будь послушной», «не задерживайся», «не засиживайся», «телевизор долго не смотри – заболит голова», «в потемках не читай – испортишь глазки», «не лезь в воду, ни в коем случае не лезь в воду!». Повсюду, повсюду на этом свете подстерегали риск и опасности, мир за пределами дерматиновой двери был коварен, холоден и непредсказуем, но вокруг Марины заботливо раскладывали солому и надували спасательные круги. Ей никогда не надо было делать выбор, не надо было ничего решать, за нее все решали другие, в жизни все как будто случалось само собой и только так, как надо. Она никогда не возражала, не сопротивлялась, у нее не было ни детских капризов, ни подростковых бунтов: боги водили ее за руку, надевали на нее шарф, забирали из музыкальной школы, покупали правильную одежду, кормили вкусной едой (они лучше знали, какая еда вкусная), заплетали ей волосы, говорили, когда заснуть и когда проснуться, – одним словом, они знали всё, они заранее знали всю ее жизнь. И что было спорить – эта жизнь ей нравилась. Быть хорошей девочкой, хорошо себя вести, радовать взрослых, приносить отличные оценки, поступить в педагогический, получить приличную профессию – всего-то пройти по этому правильному, протоптанному, проложенному базальтовыми плитами векового опыта мосту, и все будет хорошо, никто не скажет про тебя дурного, никакое коварство внешнего мира ни за что тебя не проглотит. А там, впереди, в золотистых лепестках и розовом тумане будет ждать главная мечта – замужество.

Иногда боги пугали ее: «Как же так, Марина, ты не прибралась в комнате – неряху не возьмут замуж!», «Перестань плакать, Марина, на плаксе никто не женится!», «Не будешь учиться, останешься глупой, а глупых замуж не берут!». Не справиться было страшно и жутко до холодных мурашек и тошноты, но Марина очень старалась, держала спинку, не морщила носик, прибиралась в комнате, не плакала, училась изо всех сил и даже никогда не надевала юбку не через голову, потому что боялась, что кто-то неведомый расскажет об этом проступке ее будущему жениху, и тот передумает брать ее в рай, то есть замуж. Она представляла себе его холодный взгляд и категоричное «нет», и ее снова охватывал ужас, а внутри все леденело.

Но у нее получилось, она справилась, она все делала правильно, и за это судьба вознаградила ее: взрослые не обманывали, мир оказался таким, каким он и должен был быть. Марина окончила школу, поступила в педагогический, а когда ей исполнилось восемнадцать, вышла замуж и получила в приданое главное сокровище мира – тот самый сервиз. Да только, вот беда, на его счет она не знала никаких правил, в ее мире он всегда стоял за стеклом, и до него никто не смел даже дотронуться. Оказавшись в своем новом доме, Марина тщательно перемыла все тарелки, чашки, селедочницы и супницу и аккуратно разместила старинный сервиз за стеклом в новом шкафу. Она не знала, как с ним еще поступить. Реликвию полагалось поставить в шкаф, и так она и сделала. Всю ее замужнюю жизнь он простоял за стеклом – прекрасный, манящий и недоступный, выстроенный в идеальную композицию вокруг пузатой супницы, ни разу не видавшей ни капли супа.

Спустя двадцать пять лет Марина Витальевна распахнула стеклянную дверцу, достала из шкафа безупречную тарелку с золотой кружевной каймой и прелестными пастушками, хорошенько размахнулась и грохнула тарелку об пол. А затем всего за каких-то двадцать минут перебила все до одной тарелки, салатники, селедочницы и чашки. Последней на гору осколков обрушилась пузатая супница.

За три месяца до разбитого сервиза

– Ты хочешь, чтобы мы с папой влезли в чужой дом? Ты с ума сошла? Еще не хватало, Катя! Слушать тебя не хочу. Что ты сказала? Нет, тебе не пора! Катя! Катя? Нет, ну ты представляешь, она отключилась и не отвечает теперь. Алеша? Ты слышишь? Наша дочь хочет, чтобы мы вломились в дом к совершенно посторонним людям! Алеша?!

* * *

Алексею Дмитриевичу, супругу Марины Витальевны, на прошлой неделе исполнилось сорок пять. Не пятьдесят, но все равно почти рубеж, почти вершина горы. Однако поступать «как все приличные люди» в городе: заказывать в грузинском ресторане стол, созывать на день рождения важных людей с работы, близких друзей, родственников до седьмого колена, не важных людей с работы, соседей, не близких друзей, бывших соседей и всех подряд, лишь бы никто не обиделся, – он наотрез отказался, вызвав тем самым долгое негодование Марининой бабушки. Он, видите ли, захотел в путешествие. Они с Мариной, видите ли, никогда нигде толком не были. А как же свадебное путешествие в Гагры? А ежегодные поездки в Анапу с маленькой Катей? А Крым, в конце концов?

Алеша был сыном маминой подруги, и в другой истории это было бы банальностью из анекдотов, но в Маринином мире это было правильно, и иначе просто не могло быть. В этом мире все должно быть исключительно правильным, то есть выстроенным по правилам приличных людей. Маленькая Марина всегда мечтала об одном – стать невестой, выйти замуж, и этот «замуж» в ее голове постепенно превратился в тот самый рай, о котором рассказывала бабушка, когда они ходили в церковь ставить свечки. Слово, похожее сразу на все самое яркое, восхитительное и вкусное в Марининой жизни: на мультики про принцесс, на то, как кружится голова, когда катаешься в парке на карусели, и на праздничный торт в холодильнике – как он стоит на верхней полке, а ты приоткрываешь дверцу, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Призрачный, но вполне реальный остров мечты, куда попадали самые хорошие девочки. Она, разумеется, знала, что для этого ей непременно понадобится жених, то есть будущий муж, но этот вопрос почему-то казался Марине сугубо второстепенным. Мимо время от времени проносились принцы на непрактичных белых конях, бряцали сверкающими забралами заезжие неблагонадежные рыцари, но при этом поблизости всегда был Алеша. Сын маминой подруги, хороший мальчик. Добрый, умный и милый. Всегда рядом. Как собака. Алеша был старше ее на три года, но никогда не ехидничал, не дразнил и не дергал за волосы. Не досаждал, не мешал, был себе и был, само собой, всегда и везде, все праздники, все выходные и даже каникулы – родители дружили, и Марина с Алешей хихикали под столом во время семейных торжеств, носились по лесу, когда взрослые выезжали на пикники, смотрели страшные фильмы, прижавшись друг к дружке на диване, таскали с кухни сладости и строили палатки из стульев и одеял. Он рассказывал ей истории, дул на коленки, если она падала, а в школе она как-то раз примчалась к нему на перемене, когда у нее прямо перед торжественной линейкой развязался бант. Алеша тогда ужасно покраснел и даже рассердился, его репутация в глазах одноклассников опасно покачнулась, но бант Марине он все-таки завязал. Она была кроха, ей было семь, а ему целых десять. Но он все равно был Алеша. Хороший мальчик. Мальчик как имя. Имя как пастила – вроде воздушное, но при этом какое-то липкое. Когда Марине исполнилось восемнадцать, он вернулся из армии и пошел учиться, то есть доучиваться. Тетя Люся, мамина подруга, с гордостью сообщала знакомым название специальности: «технолог пищевого производства», все одобрительно складывали губы куриными гузками и кивали – хорошо, правильно, надежно, работу всегда найдет, голодным не останется. Серьезный конфуз с этим правильным мальчиком случился только однажды, когда он заявил родителям, что после учебы пойдет работать технологом на ликеро-водочный завод. Всклокоченная тетя Люся в панике прибежала домой к Марининой маме советоваться, и Маринина бабушка мгновенно вынесла вердикт: «Ни в коем случае! Сопьется!» Все было решено. Никто не стал спорить и доказывать, что трудовой коллектив ликеро-водочного вовсе не на сто процентов опустившиеся алкоголики. Взрослые ведь знали, как лучше. Лихо не нужно будить, в полымя не стоит залезать, семь раз отмерь и поймешь, что резать совсем необязательно. Алеша женился на Мариночке и отправился работать на молкомбинат, в безопасный мир кефиров, «снежков» и простокваши. Правда, всевидящая и зорко бдящая бабушка пыталась и тут предупредить Марину об опасности: на молкомбинате было полно девиц, Алешу могли запросто «схватить и захомутать», но этот риск был пустым местом по сравнению с заклятием «сопьется». Да и хватать и хомутать Алешу никто никогда особо не рвался. Он был хорошим, тихим и приторным. Как фруктовый кефир. Таких не любят девушки, такие мальчики нравятся только маминым подругам и их мамам. Зимой он носил подштанники и утепленные ботинки с супинаторами, а летом сандалии и хлопчатобумажные носки, причесывался на пробор и стригся всегда у одной и той же парикмахерши, седовласой тетки в очках с толстыми стеклами, к которой его отвела еще в детстве мама. Она всегда спрашивала: «Височки оставляем?» Он боялся возразить, и височки оставались – мама смотрела на него с восторгом и умилением и говорила, что так он немного похож на дедушку.

Марина никогда не задавалась вопросом, почему она вышла замуж за Алешу. Она не делала выбор, она вообще никогда не принимала решений, за нее всегда все решали взрослые боги или правила приличных людей. Она выходила замуж и получала пропуск в тот самый рай, а еще – статус невесты и жены, платье – взбитое облако – и золотое колечко на пальчик. То, что там, на волшебном острове замужества, непременно должен был оказаться еще и муж, она воспринимала как неизбежное неудобство, так что ее вполне устроило, что ее мужем стал не посторонний, чужой человек, а свой Алеша. Он же и так был всегда – хороший, добрый, смешной и удобный. Конечно, она влюблялась в артистов и однажды даже в преподавателя музыки, но влюбленность и замужество почему-то не складывались у нее в одну корзинку. Влюбляться было как-то неправильно, легкомысленно и не очень прилично, а вот выйти замуж за кого-то хорошего, порядочного, того, кто нравился бы всем вокруг – это было как раз по правилам приличных людей.

Им с Алешей было хорошо в этом браке, они как будто продолжали играть дальше, как раньше, только теперь в женатых взрослых людей. А когда родилась Катя, то в дочки-матери. Рядом по-прежнему были взрослые боги, которые приглядывали, присматривали и говорили, как лучше. Это была очень понятная правильная жизнь. Мечта сбылась, но только иногда Марине почему-то казалось, что торт при этом так и остался в холодильнике, а карусель никуда не поехала…

Секс тоже был немного похож на игры в детском саду, когда за верандой за конфету можно посмотреть на чужую письку. Теперь Алешина писька стала законной разрешенной территорией, и Марина в первые недели после свадьбы очень долго рассматривала, как все это там устроено, и что к чему прикрепляется. Алеша разрешил, хотя сначала стеснялся, смеялся и отбивался, но потом сдался под напором ее любопытства. Разумеется, она вышла замуж девственницей и, разумеется, никогда не смотрела никаких порнофильмов. Порядочные люди не мараются подобной гадостью, объяснили мама и бабушка, так что и в статусе замужней дамы у Марины осталось много вопросов относительно мужской анатомии. Алеша терпеливо и подробно ответил на все. Даже когда Марина спросила про размер и форму. Он сделал очень серьезное лицо и объяснил ей, что именно эти органы у всех мужчин абсолютно одинаковые. И по форме, и по размеру, и по функциональности. Так что искать чего-то другого у кого-то другого не имеет никакого смысла. Марину это очень устроило, она не искала ни подтверждений, ни опровержений. Идти к своим взрослым богам с вопросами о сексе ей было неловко, так что она полностью доверилась мужу. Так было правильно. Так все и было. Почти двадцать пять лет.

* * *

– Что случилось? В какой чужой дом? Кто к кому должен вломиться?

– Мы с тобой. Должны вломиться в дом к совершенно посторонним людям. Скажи спасибо своей дочери.

– Но она…

– Да-да, она прекрасно все организовала, я уже слышала.

– Но она ведь все прекрасно и организовала. Все-таки другая страна, а она и билеты, и жилье…

– Вот именно! Другая страна и жилье! Мы ничего там не знаем, а у нее никакой конкретики, никаких точных данных. Что значит – мы приедем, а хозяев не будет дома? Это что, сейчас на Западе такое легкомыслие процветает? Заходи, бери, что хочешь? Коммунизм? Или что? И вообще, это как-то неприлично. Не гостеприимно!

– Марина, нас же не в гости пригласили. То есть нас, конечно, пригласили в гости, но мы с тобой сто раз обсудили маршрут. Мы прилетаем в Брюссель, нас встретит мой знакомый, поможет нам с машиной, и мы сразу поедем во Францию, в Бургундию, на виноградники. По дороге остановимся на пару дней в деревне, в провинции, походим, отдохнем, посмотрим, я узнаю побольше про поммо для работы, а ты попрактикуешь английский.

– Я вообще не уверена, что там говорят по-английски. Или говорят кое-как. Кто их там учит! Там одно сельское хозяйство развито, я читала.

– Побудем пару дней в пансионе, сами себе хозяева, а потом двинемся дальше.

– Подожди со своим дальше! Что это за пансион? Как это так люди оставляют свой дом чужим туристам? И ключ! Ключ под цветочным горшком? Вы серьезно? Да Катю просто кто-то обманул, а мы и поверили!

* * *

Лет двадцать все было на редкость спокойно и гладко – Алеша работал на молкомбинате, Марина преподавала английский язык в средней школе. У них был слаженный коллектив, где все относились друг к другу с уважением. Так говорила сама Марина – она искренне так считала. Потому что так говорили ее родители и ее бабушка: «Школа, конечно, не лучшая в городе, но зато какой прекрасный коллектив! И к Мариночке все относятся с таким уважением». «С таким уважением»,– отзывалось приятным эхом у Марины в ушах, и она потом носила его с собой еще несколько дней с вспыхнувшей гордостью и готовностью сворачивать горы. С уважением. С уважением. Бабушка нечасто ее хвалила, хвалить – означало портить. У ребенка, которого хвалят, были огромные шансы вырасти эгоистом, а это, конечно, чудовищно. Поэтому в детстве Мариночка получала похвалу очень редко, по крошке, а когда пыталась ее выпрашивать, например, задавая маме вопрос: «Скажи, я красивая?» – слышала в ответ от силы скупое «Как все». Это было правильное воспитание, как у всех. Хвалить, конечно же, в меру можно было только за труд, потому что все и всегда, всю свою жизнь обязаны были трудиться. Видимо, ради этого самого труда, потому что о богатстве и достатке речь никогда не шла – все богатые автоматически считались жуликами. Так что взрослая Марина гордо трудилась в средней во всех отношениях школе и получала за это, разумеется, среднюю зарплату.

Каждый год в мае Марина Витальевна приносила домой к родителям распечатанную в формате А4 парадную фотографию их слаженного трудового коллектива, мама и бабушка надевали очки и с аппетитом принимались рассматривать: кто что надел, кто похудел, кто растолстел, кто развелся, кого позавчера как раз встретили на рынке, у кого дети поступили учиться, кто сделал завивку, кто купил в кредит машину.

А вот эта, это же она, да-да, ай-ай, не уследила за мужем, да-да, с продавщицей, она соседка их по даче, а вот она же зачем в одном и том же костюме фотографируется, да нет, да-да, Мариночка, ну-ка принеси прошлогоднюю фотографию, ой да, да точно, и волосы уже сто лет никто так не носит, а это кто, новенькая, надо же, и что, не замужем, подозрительно, вдруг погуливает, нет, а кто говорит, а кто проверял, тогда ладно, все-таки школа, нужно следить за моралью, все-таки учителя, ой, а эта, глянь, правда, говорят, выпивает, нет, а как же, почему говорят, да точно, а еще потом забыла в гардеробе шубу, так и пошла, мороз, ну ты представляешь, разговоров было потом на весь город, а как ни в чем не бывало, как будто так и надо, ты посмотри, а вот, глянь, да-а-а, очень хорошая, очень, и мать ее была хорошая, просто красавица, просто умница, так неудачно замуж вышла, да нет, да-да, да не она, а я говорю, она, Мариночка, глянь, она ведь, да, она, отец ее еще поехал тогда в Москву на заработки, под поезд попал, да, под поезд, в метро, ну что, да никто не рассказывает страсти, просто надо осторожней, зачем надо было ехать, там миллионы народу, миллионы, кто там нас ждет, и все в метро, все под землю лезут, и чего там хорошего ждать, а почему химик так выглядит, а это не он, ой точно, ой, прости господи, да хватит смеяться, Таня, до икоты прямо, зачем же она так подстриглась, Мариночка, вот мы и перепутали, а тут кто стоит, а она разве вышла из декрета, и как так, ребенка в полтора года в ясли, вот безответственность какая, легкомысленность какая, что вырастет потом, будут локти кусать, а все, поздно, поезд ушел, да не в метро, вот нашла, про что шутить, а завуч эта ваша, как у нее с ногой-то, Марина, глянь, не хромает уже, да, ну хорошо, а говорили, так и останется, а выправилась, ну и ладно, молодец, но не надо ей зеленый, бледнит, очень бледнит, краше в гроб кладут, да не каркаю, я же не глазливая, а это Ангелина, точно, мед мы у них покупали, помнишь, она еще говорила, липовый, никакой не липовый, хороший – да, но не липовый, а вот, смотри, я ее еще маленькую помню, у них с Мариночкой одинаковые пальтишки были, нет, не она, ну, значит, перепутала, а с кем же были пальтишки одинаковые…

Так могло продолжаться часами. «Да что там часами, пусть бы это было всегда», – думала Марина, отдавала им на растерзание фотографию, сама садилась на кресло рядом или ложилась на диван, закрывала глаза и снова становилась маленькой, и ее покачивало, уносило куда-то бесконечным потоком их слов, они сыпались снегом сверху, выскакивали откуда-то сбоку, убаюкивали ее, как в гамаке, и было тепло, и она улыбалась. Ей не надо было вырастать, не надо было принимать решений. Она была тут, боги шелестели рядом, все было хорошо и правильно, и папа приносил плед, она поджимала под себя ноги и дремала, а потом за ней заезжал после работы Алеша, и все садились пить чай. Она очень любила эти чаепития, это было так правильно, пока однажды не грянул гром.

Разговор затеяла, конечно, бабушка, главная богиня мира, строгая, справедливая, незыблемая, матриарх с великой миссией: оберегать своих близких от бед. Предчувствовать беды и не допускать их любыми способами – вот в чем было ее предназначение. Собственно, предчувствие бед было основным состоянием бабушки, вроде анабиоза у ящериц, и она впадала в это состояние все чаще, оно захватило все ее мысли, поглощало любые проблески радости или просто благостного настроения. Дурные предчувствия окружали ее густой темной аурой, которая затягивала окружающих при малейшем их приближении. С самого детства Марина помнила все эти «не ходи», «не бери», «не говори», «не трогай» и «не вздумай». Стоило кому-то захотеть сделать необдуманный шаг, как перед ним тут же вырастал бетонный забор с колючей проволокой, искрил смертельной дозой электричества и норовил сбросить на голову обломок каменной плиты. Незачем ходить на день рождения с подружкой в кафе – там могут подсыпать отраву, вон как племяннице сестры соседкиного брата. Не надо покупать платья из синтетики, а уж тем более белье – кожа должна дышать, не то будут струпья, варикоз и витилиго, я читала, да, читала, не спорь. Не стриги волосы на закате, денег не будет, а то и мужа, примета, далеко ходить не надо – посмотри на внучку тети Таи. Примеров для подкрепления бабушкиных предостережений находилось в избытке, прием работал безотказно. Марина всю жизнь с содроганием вспоминала, как в детстве бабушка, разумеется, в благородных воспитательных целях в жутких деталях рассказывала ей о тотальных ошибках и их последствиях для людей, выносивших по вечерам мусор, оставлявших на столе ключи, ходивших в одной тапке и легкомысленно польстившихся на чье-то угощение. Предупредить беду – значило хорошенько напугать. Ни разу за всю свою жизнь Марина не перешла дорогу на красный свет, каждый раз застывая как вкопанная, оказавшись у светофора, где ее словно сковывал паралич. В детстве бабушка, чтобы преподать внучке урок правильного поведения на дороге, сводила ее на похороны маленькой девочки, которую сбила машина. Гроб был открыт, погибшая девочка была похожа на куклу из мягкого розового пластика, правила дорожного движения впечатались в Маринину голову надежнее, чем «Отче наш». Розовых пластиковых кукол она с тех пор боялась до паники.

Огромной радостью для бабушки служили неприятности, случившиеся с другими людьми в то время, как она силой своего предчувствия и талантом убеждения отвела эти беды от родных и близких. Хорошо, что зять Виталий не пошел в гаражи – третьего дня там взорвался газовый баллон и двоих покалечило, не важно, что он и так никогда не ходил ни в какие гаражи, в этот раз мог бы пойти, мог бы, но она его предупредила, и вовремя. «Видишь, Мариночка, как хорошо, что мы забрали тебя тогда из кружка этих модных танцев, а Юля осталась там преподавать, и на нее позавчера вечером напали и ограбили, отобрали сумку, а там все документы, все деньги, да еще и проездной».

Бабушка не была дремучей и безграмотной, она была хорошо воспитана, у нее имелись высшее образование и прекрасная речь. Но свод священных заповедей безопасности вмиг превращал ее в одержимую ведунью. Стоило ей войти в роль, как она произносила свои заклинания и причитания с театральными паузами, отчаянно отдаваясь искусству предостережения мира от него самого, срываясь в бездну дрожащей черной тревожности, будто создавала собственный фильм ужасов с претензией на высшие награды всех киноакадемий. Не важно, какие у нее были поводы и методы, она желала всем только добра. На нее не обижались, ее берегли, особенно после всего, что с ней когда-то случилось.

В тот вечер она, конечно, слегка перегнула, но кто бы не смог ее понять – она узнала новость и не могла сдержаться. Она же хотела для Алеши только хорошего, только лучшего. Ей рассказала подружка, Людмила Тимофеевна, а уж той можно верить, она же работала секретарем у генерального на молкомбинате, она первая узнала, что должность освободилась. Та самая, завпроизводством. И что, неужели Алеше ее не предложили? Как так – нет? Просто нет? Конечно, ей не понравилось это «нет», ее возмутило, что он не стал сокрушаться и вообще ничего не стал рассказывать. Она сразу, сразу почувствовала неладное и рванула вперед, не останавливаясь, причитая, ужасаясь, сокрушаясь, посылая проклятия на головы всем вышестоящим и всем, кто мог быть причастен к этому чудовищному заговору против мужа ее единственной внучки, человека с таким послужным списком. Ведь столько заслуг и непрерывный стаж, и премии, и грамоты, и патент, патент! Творожок «Умняша» – он, он же его создал, он всех прославил и обогатил. Да как же так, как же так? Целая линия открылась. Да что линия – вся страна ест «Умняшу», а ему что – черная неблагодарность на старости лет? Но именно в тот момент, когда бабушка собиралась перейти к проклятиям и порчам, вдруг грянул гром. Тот самый. Его никто и никогда не ждал от мальчика Алеши, которому было уже сорок три. Хороший, приличный мальчик вдруг отложил ложку, отодвинул недоеденный кусок маминого фирменного пирога и сказал:

– Я уволился.

* * *

– Ничего не собрано, ничего не готово, как же так? Ох, я вся на нервах, вот ты придумал, ехать на край земли, там нас никто не любит, к русским так плохо относятся… Шорты положила, сандалии, восемь пар носков хватит тебе? Брюки льняные, утюг дорожный положила, мама нам дала. А если что-то забудем? Алеша!

– Если что-то забудем, купим там.

– Ты как будто миллионер.

– Ну мы же не самолет собираемся покупать, Марин, а на новые платья любимой жене я деньги найду.

– Отстань, обниматься он лезет. Ну Алеша! Прекрати! Не пойму, чего тебе так это все нравится, это же чистой воды авантюра! Без экскурсовода, без гостиницы, на какую-то съемную квартиру.

– Хватит ходить за экскурсоводами, давай уже хоть раз будем сами себе короли. И не в квартиру мы едем, там целый дом. И не дом, а замок! В нашем распоряжении. Ты только представь – куда хотим, туда поедем, где захотим, там поедим, перепробуем там все, сходим на все дегустации, Оля нам все покажет.

– Как можно есть в незнакомых местах? В захолустье! Эта еще твоя Оля, честное слово, и смех, и грех.

–Ты что, ревнуешь?

– Господи, Алеша, я же не глупая. Ну как к Оле можно ревновать?

– Перестань, Оля – хороший человек. Мы с ней дружим сто лет.

– Да прекрасный человек, кто бы говорил. Я и не говорю. Я понимающая, прогрессивная жена.

– Это очень благородно с ее стороны – пригласить нас посмотреть виноградники.

– Еще бы, она с тоски там небось с ума сходит. Как на таких обижаться! Ты же единственный мужчина в ее жизни. И тот по переписке. Как она вообще умудрилась во Францию уехать?

– В детстве уехала, с родителями, ты сама знаешь. А потом, между прочим, вышла замуж.

– Ах, точно, она же замужем была. Это вообще из области фантастики, конечно. А что с мужем случилось?

– Умер.

– Ну понятно, ему лет девяносто было?

– Нет, он был молодой. Погиб, несчастный случай.

– Боже, горе какое. Говорят, не родись красивой, а тут, конечно, со всех сторон не повезло… Шанс был выйти замуж один на миллиард, так еще и муж не протянул.

– Марина! Я не хочу, чтобы ты сплетничала. Становишься, как твои мама с бабушкой.

– Мои мама с бабушкой не сплетничают! Мы интеллигентная семья!

– Ясно. Я пойду поработаю.

– Конечно. Обижать людей вот так походя. Как будто мы базарные бабки, честное слово. Где сарафан мой, ничего не найду. Оля эта еще… Надо же ей что-то в подарок повезти, а что ей повезти? Мешок конфет? Интересно, она еще больше стала? Хотя куда уж больше…

* * *

Помимо мамы с трепетом и восхищением на Алешу смотрел только один человек – та самая Оля. Она училась с Мариной в одном классе, жила с ней в одном дворе, но подружками они не были, хотя мама и бабушка усердно донимали Марину, чтобы та пригласила Олечку на день рождения, угостила ее на переменке печеньем, позвала в кино: «Оля такая хорошая девочка, отличница, а друзей совсем нет». «Она жирная!» – хотелось крикнуть Марине. Оля на самом деле была жирной, даже не жирной, а рыхлой и пухлой, как будто ее сделали из серого холодца, оставшегося от новогодних застолий, – ткни пальцем, и она затрясется. И пахло от нее как от тазика, в котором бабушка кипятила пододеяльники. У нее была серо-бледная кожа в мелких прыщиках, нелепые рыжие волосы, нелепые очки, нелепая одежда и вечные коричневые колготки гармошкой на коленках. Она все время что-то жевала, и при этом у нее вечно был заложен нос, так что жевала она с открытым ртом, а когда что-то говорила, изо рта во все стороны фонтаном летели крошки. Олина мама приходилась Марининой маме какой-то важной коллегой, чуть ли не начальницей, так что Марина терпеливо сидела рядом с пухлой сопящей Олей на школьных утренниках, держала ее за вялую потную ладонь, когда надо было ходить хороводом вокруг елки, старательно улыбалась и отдавала ей в столовой молочные коржики, которые сама ненавидела. Видимо, в знак благодарности Оля выбрала Марину своим доверенным лицом и однажды, тяжело сопя ей в ухо, рассказала о своей любви. Им было тогда лет по десять, Марина сначала не расслышала, повернулась, чтобы переспросить, и потом долго не могла забыть этот рот в крошках и капельки пота над верхней губой. «Алеша! – выдохнула Оля в Марину чуть ли не половину плохо пережеванного коржика. – Только никому не говори!» Конечно, она не сказала – ей в голову не могло прийти сказать кому-то из настоящих подружек, что она секретничала с пухлой, липкой Олей. Эта тайна пригодилась ей, уже когда она стала взрослой и вышла за Алешу замуж. Когда они ссорились, а иногда и просто так она позволяла себе пару ехидных шуточек про его кошмарную поклонницу. Сам Алеша ничего не знал об Олиной любви, да и о самой Оле тоже: когда той было лет двенадцать, она просто исчезла – однажды не пришла на уроки и никогда больше не появилась, а в классе ее даже никто не хватился, хотя Марина про себя удивилась: надо же, человек, который занимал столько места, оказывается, совершенно ничего ни для кого не значил. Оля объявилась неожиданно: лет десять назад она вдруг написала Алеше в соцсети, где все искали одноклассников. Как ни странно, он ее узнал, потому что фотография у нее в профиле была та самая, еще школьная, нелепая. «Это не твоя подружка?» – спросил он у Марины. Та внимательно посмотрела и, конечно, сразу выдала ему старую Олину тайну. То ли Алеше было лестно вдруг оказаться чьей-то детской мечтой, то ли он просто пожалел одинокую Олю (а в том, что она до сих пор одинока, Марина не сомневалась), но он ответил на ее сообщение, и между ними завязалась переписка. Марина не ревновала, только хихикала, что муж занимается благотворительностью, одаривая редкими минутами счастья одинокую женщину. Алеше с Олей, однако, было что обсудить. Оказалось, она связана с виноделием, а Алеша всегда очень интересовался этой темой. Молкомбинат так и не смог убить его мечту – ему гораздо больше нравилось колдовать не над ароматическими композициями фруктовых творожков, а разгадывать винные букеты, досаждать Марине рассказами про терруары, меловой известняк, который так важен для шабли, про интриги с пино-нуар и дубовые бочки. Ей было неинтересно, вино она любила только сладкое и с пузырьками, истории ей нравились, но вкус она не различала, так что очень обрадовалась, когда у Алеши нашлась собеседница. Правда, ей показалось, что та сбивает мужа с толку – он вдруг начал ездить на конференции по виноделию, следить за новыми виноградниками в Крыму, спорил с кем-то по телефону про то, какой год был лучше для гевюрцтраминера (господи, что за слово), и даже пытался затащить ее с собой на дегустации, после которых из впечатлений у Марины осталась только изжога. «Не запойный, и ладно», – сказали мама и бабушка. В конце концов, у каждого мужчины может быть безобидное увлечение. Собственного виноградника у Алеши, конечно, не было, но на даче росло целых пять яблонь, с которых каждый год падал невиданный урожай никому не нужных кривобоких кислых яблок. «А что, если попробовать сделать из них кальвадос?» – как-то раз сказал Алеша Марине, когда та только-только пыталась заснуть после очередного изматывающего заседания книжного клуба. «Это самогон?» – уточнила она. «Не важно, – сказал он, повернувшись на другой бок, – ты, главное, не говори бабушке». С тех пор на даче у них появились дубовые бочки, спиртометры, особые щепки, батарея бутылок и… к бабушкиному ужасу, был куплен настоящий самогонный аппарат. Однако бабушка вскоре успокоилась: никаких признаков алкоголизма у Алеши не проявилось, так что аппарат остался. «Только чтобы соседи не узнали, – повторяла она каждый раз. – Стыда ведь не оберемся». Надо признать, тревожилась бабушка не совсем напрасно, ведь в конце концов уволился Алеша именно из-за того самого кальвадоса. На какой-то конференции он познакомился с Данилой Дмитриевичем, владельцем нескольких виноградников в Крыму и совершенно одержимым человеком. Вина ему было мало, он хотел скупить яблоневые сады и запустить производство кальвадоса и поммо. Пару раз Алеша слетал к нему в Крым, а потом во время тихого чаепития в доме у родителей жены взял и объявил вдруг о том, что решил раз и навсегда пустить свою жизнь под откос – уволиться с молкомбината.

* * *

– А правила дорожного движения?

– Я водитель с двадцатилетним стажем.

– А страховка?

– Страховки мы все оформили.

– А если вдруг, не дай бог, заболеем?

– Врачи есть везде, это же не дикий край.

– Все равно лекарства надо взять с собой.

– Возьми.

– Йод.

– Йод тебе зачем?

– Мало ли, дезинфицировать.

– Марина, давай без фанатизма.

– Но-шпу надо не забыть купить и что-нибудь желудочное.

– Хорошо, купи желудочное.

– Да как я успею за два дня?

– Аптека в соседнем подъезде.

– Мне еще завтра на работу, и к родителям я обещала зайти. Бабушка сказала, она нам что-то хотела дать в дорогу.

– Икону святого Исидора, не иначе.

– Алеша! Ну как не стыдно!

* * *

Святой Исидор был не просто самой почитаемой иконой в доме Марининых взрослых богов: его вытянутое лицо, в белых кудрях, с треугольной бородой, отпечаталось в ее сознании одним из первых в калейдоскопе самых важных людей в жизни: мама, папа, бабушка и старичок в ярких одеждах, который заботится обо всех, но особенно – о дедушке, которого она никогда не видела, но знала: он где-то там с этим старичком и, может быть, даже на него похож. Ей нравился святой Исидор, он был как будто летняя версия Деда Мороза, решившего избавиться от шубы и нарядиться поярче. И кто же мог знать, что благолепный старец окажется с таким подвохом. Хотя ведь и за маской Деда Мороза чаще всего скрывались переодетые соседи, папины друзья, а то и заведующая детским садом.

Из всех бабушкиных предостережений самым строгим было не лезть в воду. Вода была ее самой страшной фобией, бесконечным кошмаром и причиной самого большого бабушкиного несчастья. Даже при виде полного стакана ее передергивало, а когда маленькую Мариночку купали в ванночке, она стояла в дверях и всхлипывала. Вода была запрещенной темой и запретной стихией, Марину категорически не пускали плескаться в пруду, ходить по берегу реки и даже опускать ноги или руки в фонтан на площади. На море она пару раз ездила с мамой и папой и перед входом в воду всегда тщательно упаковывалась ими в две пары надувных нарукавников, надувные круги и даже шапку с пенопластовыми брикетами – разумеется, после этих экзекуций она возненавидела море сразу же и на всю жизнь. Бабушка категорически возражала против любых водоемов, купелей и бань, а когда в первом классе в школе у Марины объявили, что раз в неделю их будут возить в бассейн на уроки плавания, у бабушки случился почти инфаркт. Марина плохо запомнила, что именно тогда было, помнила только, что приезжала скорая, и в доме сильно пахло лекарством, а через пару дней мама вложила ей в дневник освобождение от физкультуры, выданное участковым терапевтом, и, когда весь класс дружно грузился в автобус, чтобы ехать на плавание, Марина со вздохом плелась домой за руку с бабушкой. Она тоже ненавидела воду и никогда не видела своего дедушку – он утонул совсем молодым.

Марининой маме тогда едва исполнилось восемь, но несчастье как будто произошло и у Марины на глазах, въелось в нее подробностями и деталями, пропитало ее сны, колыхалось и дрожало черной рябью и зыбью – так мучительно и так дотошно снова и снова пересказывала его бабушка. Откуда ей было все это знать, ведь ее тогда не было рядом. Иначе она ни за что не допустила бы того, что случилось, она бы почувствовала и предупредила, но она в тот день задержалась на работе, а ее муж Геночка отправился с друзьями на реку. Бабушка должна была прийти к ним попозже и опоздала, зацепилась, заболталась, замешкалась, задержалась и опоздала, совсем опоздала. «Как же так, как же так получилось», – причитала она вечерами, днями, годами напролет. Там, на берегу, была одна семья – родители с двумя маленькими детьми, мальчик и девочка, погодки, малыши, непоседы, кудряшки, панамки, совочек, ведерко. Родители отвлеклись, выпили, наверное, а может, заболтались, не уследили, не доглядели, когда малышка начала кричать. Было уже поздно, она и успела крикнуть всего раз, но никто из взрослых не услышал, люди же тонут быстро, мгновенно, а братик ее испугался. Детка, кроха, что возьмешь, испугался, заплакал тихонько, и никто-никто, только Геночка кинулся спасать… В этом месте бабушкиного рассказа всегда возникала пауза, и кто-то должен был идти за платком или за бумажным полотенцем, мама гладила ее по спине, а папа капал в рюмку поначалу валокордин, но потом перешел на коньяк, он помогал лучше, чем валокордин или валериановые капли, бабушкины всхлипы довольно быстро заканчивались, щеки розовели, она начинала улыбаться и вспоминать, каким же статным Геночка был красавцем и каким отчаянным героем. Девочку он спас, а сам утонул, так уж вышло, ему помочь не смогли. История всегда заканчивалась одинаково: бабушка вздыхала, вставала, доставала из буфета церковную свечу и зажигала ее перед иконой святого Исидора, покровителя всех утопленников – своего главного доверенного лица, то есть лика, и единственного уцелевшего звена между бабушкой и дедушкой, между бабушкой и церковью.

С церковью отношения у бабушки были чуть лучше, чем с водой. И, опять же, из-за несчастья с дедушкой. Пару раз в месяц, а то и чаще – все зависело от бабушкиного настроения, времени года, а иногда просто от того, что по телевизору показали слезливый фильм, – бабушка шла в церковь, где тоже была икона святого Исидора. Они с Мариной покупали свечи и долго стояли у образа, пока бабушка что-то шептала, наверное, молитвы, хотя иногда Марине казалось, что та пересказывает новости или рассказывает, что они ели вчера на ужин – наверное, чтобы святой Исидор передал эту информацию дедушке. Заупокойные службы бабушка никогда не заказывала и строго-настрого запретила всем писать записки за упокой раба божьего Геннадия. Бабушка была обижена на церковь, но правила все-таки соблюдала. Она вообще всегда очень строго соблюдала правила. Раз сказали «нельзя», значит, нельзя. Когда дедушка погиб, она побежала к местному батюшке, но тот наотрез отказался его отпевать, потому что утопленники, по его словам, приравнивались к самоубийцам. «Что за дикость?» – возмутилась как-то раз Маринина мама на тысячном пересказе дедушкиной трагедии в бабушкином исполнении, но бабушка в качестве доказательства принесла ей какую-то измятую, выцветшую церковную брошюру, где и в самом деле было написано, что люди, лезущие в воду, должны осознавать риск, связанный со страшной стихией, и понимать своей головой, что все эти волны, водовороты и подводные течения образуются вовсе не по воле светлых сил, так что никакого отпевания утопшим и не может быть положено и никаких сорокоустов, никаких поминальных записок: что в воду, что в петлю – все одно. Тот батюшка для убедительности умудрился поведать бабушке историю об одном своем прихожанине, который утонул глупейшим образом на пляже – напился до белых зайцев, да и упал мордой в воду – батюшка не стеснял себя в выражениях и весьма образно доносил до слушателей все детали события, – упал и захлебнулся, пьяный был вусмерть. «И что, – всхлипнула бабушка, – его тоже не отпели?» «А вот и нет, – сказал священник с каким-то странным азартом. – Его как раз и отпели, потому что в воде-то оказалась только голова, а он при этом отдал Господу душу, будучи на берегу. Мало ли где голова, голова – дело десятое, так что епархия мне велела отпеть, и все тут, отпел как миленький. А ваш, видите, как неудачно утоп целиком… Уж простите, Галина, ничем помочь не смогу, начальство не разрешит».

Утопший целиком дедушка смотрел на Марину со старых фотографий, где он был еще молодым, усатым, всегда рядом с бабушкой, всегда щегольски одет, всегда с хитрым прищуром. Она знала – он был веселым, легким, компанейским и озорным. И ничего не боялся – это в нем Марину завораживало, как будто для дедушки не существовало правил, и при этом он был самым лучшим. Бабушка рассказывала о нем бесконечное множество историй, где он всегда оказывался самым смелым, самым смекалистым и отважным и самым романтичным и преданным человеком. Бабушку всю жизнь жалели, понимали и прощали ей всё, потому что сложно ведь было даже представить, как она смогла пережить такое горе – потерять такого мужа. Она одна вырастила Маринину маму и стала незыблемой, строгой, справедливой – настоящим матриархом с миссией спасать и оберегать своих близких. Они и это позволяли ей и прощали. Она так и жила всю жизнь в комнате, завешанной их общими с дедушкой фотографиями, и стоило Мариночке зайти к ней, как бабушка начинала одну из своих бесконечных историй о нем – мудром, храбром, прекрасном, геройски погибшем сверхчеловеке, спасшем ценой собственной жизни маленького ребенка.

* * *

Звонок в дверь раздался именно в тот день, когда Мариночке исполнилось двадцать. На пороге с хитрым прищуром и в сильном подпитии стоял дедушка.

* * *

– А это брать? Алеша? Ну, посмотри!

– Бери.

– Ты даже не смотришь!

– Десятое платье, Марина, я перестал их различать.

– Это вообще не платье, а сарафан!

– Бери сарафан.

– А блузку? Надо нарядную блузку?

– Ты собралась там на педсовет?

– Зачем на педсовет, в ресторан. Ну я не знаю, на ужин с какими-нибудь людьми.

– Марин, там ходят, в чем удобно.

– Вот, кстати, про удобно. А глянь, мне взять балетки и кеды? Или босоножки тоже?

– Что-то удобное, чтобы ходить. Нужно будет много ходить. На каблуке ничего не бери.

– Нет, ну одни хотя бы босоножки возьму. Вдруг на праздник пойдем. Или на концерт.

– Хорошо, бери.

– А вот это платье тебе как?

– Хорошее.

– А это?

– Это как-то темновато.

– Темновато? Оно черное, Алеша! Вот ты смешной! Как что-нибудь скажешь…

– Ну, значит, отстань от меня. Бери что хочешь.

– Зачем мне там черное? Хотя красиво… Наверное, возьму.

* * *

После того, как Алеша уволился, их жизнь вовсе не полетела под откос и не рухнула в тартарары, несмотря на мрачные предсказания бабушки. Наоборот, дела у Алеши резко пошли в гору, он не спился, не валялся под забором и не стал выносить из дома вещи. На следующий день после увольнения Данила Дмитриевич предложил ему очень хорошую должность с очень хорошим окладом, премиальными и процентом от сделок, но Алеша согласился бы на эту работу, даже если бы ему самому надо было приплачивать Даниле Дмитриевичу – он стал главным технологом его большой процветающей компании. Творожки, простокваши и все молочное было раз и навсегда забыто и выброшено из жизни, а причитания Марининой бабушки о беспрерывном стаже и прочих кисломолочных заслугах он и слушать не хотел. Алеша ринулся в любимое хобби, ставшее любимым делом, с головой и говорил теперь только о лозе, сортах и букетах, о кальвадосе и поммо. Марине нравилось. Конечно, в доме у мамы и бабушки она делала недовольный вид и старательно ворчала в такт взрослым богам, но на самом деле ужасно радовалась, что вместе с творожками и простоквашами улетучилась и вечно прокисшая мина на лице у мужа, и он как будто даже помолодел, взахлеб рассказывал ей о своей работе, и глаза у него блестели, как двадцать лет назад. Правда, ему теперь пришлось часто ездить в командировки, но от этого тоже была сплошная польза – Данила Дмитриевич не скупился на гонорары, и скоро они смогли переехать в квартиру побольше, а потом Алеша купил новую машину.

Марина помчалась рассказать об этом родителям и бабушке сразу после работы, улыбаясь во весь рот и, как в детстве, перепрыгивая через ступеньку. Весь город жил в кредит, в школе она только и слышала, что кто-то наконец-то расплатился за холодильник, а у кого-то невыплаченной оставалась еще половина телевизора и швейной машинки. Алеша не любил кредиты, он не любил одалживаться и категорически не хотел жить в долг, но мама и бабушка не видели в этой системе ничего дурного – ведь так жили все люди, а значит, так было правильно. Новенькая машина была полностью оплачена, у нее были кожаные сиденья и автоматическая коробка передач. Марина чувствовала себя как будто в сериале – крыша открывалась, а под ней был стеклянный потолок, и можно было, как в детстве, вытянуть руки вверх и ловить облака, только теперь она ехала не на багажнике папиного велосипеда, а на собственном новеньком автомобиле.

– Вы представляете! – выдохнула она свой восторг прямо на пороге.

– Так, поспокойней, – сказала мама.

– Господи, что случилось? – спросила бабушка.

Непонятно почему, но рассказывать про машину Марине сразу захотелось чуть меньше, как будто половину сияющих у нее в голове праздничных лампочек резко выключили или кто-то неожиданно выбил пробки.

– У нас новая машина! – все-таки объявила она, продолжая сиять хотя бы половиной своей внутренней счастливой иллюминации.

– Ты давай потише, – сказала мама, втащила ее в коридор, высунулась посмотреть, нет ли кого на лестничной площадке, плотно закрыла дверь и защелкнула все замки.

– Что? Кто? Алешин папа свою машину вам отдал? – предположила бабушка.

– Да никто нам ничего не отдавал, – честно рассмеялась Марина. – Алеша сам купил!

– Он взятку взял? – шепотом спросила мама.

– Ой, не дай бог, – отмахнулась бабушка и опустилась на комодик под вешалкой. – Сейчас за взятки мигом сажают. Ты, Мариночка, скажи ему, не надо, пусть все вернет.

– И сам в полиции расскажет, – подхватила мама. – Так лучше. Явка с повинной.

– Вы с ума сошли? – возмутилась Марина. – Какая взятка? У него же прекрасная работа, в прошлом году был отличный урожай и новый сорт… – Она вдруг сбилась, потому что они обе смотрели на нее так, будто она и правда вляпалась в какие-то неприятности. – Новый сорт себя показал… И прибыль…

– Ой, не знаю… – Бабушка сложила брови домиком, как в греческой трагедии. – Эта его работа… Ладно бы что приличное, так нет ведь, пошел портвейном торговать. Плохо ему было на молкомбинате, вот ведь глупый какой мальчишка!

– Мариночка, доченька, я вас очень прошу, ради меня, не берите никаких взяток, – запричитала мама. – Все равно люди узнают, до добра это не доведет.

– Это точно, – подхватила бабушка, – и покупатели его – алкаши ведь, что возьмешь, кто-нибудь точно проболтается, Таня права…

– Ма… – задохнулась Марина, у которой в голове окончательно выключили яркий веселый свет, а заодно перекрыли воздух и все мысли. Она собралась забросать мать и бабушку едкими умными аргументами, но ей вдруг так сильно захотелось заплакать, что она просто замолчала и хлопала глазами, как будто вернулась из школы не с пятерками, а с четверкой, и это был сущий позор.

Она согласилась остаться пить чай с пирогом, кое-как все-таки попыталась убедить их, что Алеша честно зарабатывает свои деньги в большой компании, а не продает портвейн на улице, платит налоги и не берет никаких взяток, что он редкий специалист, что у него талант, и его ценят, и их новая квартира и машина – заслуженный результат труда, а не жульнических махинаций, но они все равно смотрели на нее так, будто подловили на детском вранье и ни капли не поверили, хоть и кивали.

– Ну купил и купил, – подвела итог мама. – Все равно поменьше рассказывайте, не нужно хвастаться.

– Да, некрасиво это, – добавила бабушка. – Надо поскромнее, потише надо.

Марина вернулась домой поздно вечером, сказала Алеше, что ужасно устала и рано легла спать. Странно, но с этого дня новая машина стала нравиться ей все меньше, кожаные сиденья были какие-то скользкие, а через стеклянный потолок пекло солнце. «Непрактично», – подумала она и руки в машине больше не поднимала. Ловить облака расхотелось.

* * *

– А по вечерам что будем делать?

– Обниматься.

– Алеша!

– И ходить в рестораны.

– Дорого. Может, там самим можно готовить? Купим курицу или фарш.

– Захотим – приготовим сами, захотим – пойдем в ресторан, не морочь только этим себе голову. А потом будем гулять по виноградникам, смотреть на звезды, обниматься и нюхать розы.

– Откуда там розы в виноградниках?

– А как же! Я тебе не рассказывал? В виноградниках самые красивые розы! В начале рядов лозы непременно сажают розовый куст, потому что розы очень чувствительны к мучнистой росе, серой гнили…

– Алеша, фу.

– Не фу, а очень опасно для виноградника. У винограда с розами болезни и вредители одни и те же, так что розу сажают как индикатор – если что не так, роза заболеет первой, и можно будет вовремя заметить и спасти виноградник.

– Очень романтичная история, ничего не скажешь.

– Зато жизненная.

* * *

Дверь открыла Маринина мама. Она внимательно оглядела незнакомого пожилого человека с головы до ног, едва заметно повела носом – долгая дорога домой, безусловно, отразилась на запахе, который источал дедушка, – и только собралась что-то сказать, как он опередил ее, расплывшись в широкой улыбке под пышными, рыжими от табака усами.

– Доча! – сказал незнакомец.

– Мама? – Маринина мама повернулась к возникшей у нее за спиной бабушке и удивленно приподняла брови.

– Дедушка? – первой робко догадалась Марина, которая почему-то сразу узнала и прищур, и усы, но при этом будто оказалась в индийском фильме, которые так любила смотреть бабушка, так что у нее даже немножко закружилась голова.

– Внуча! – возрадовался гость, немедленно осмелел и решительно шагнул в квартиру.

– Подождите! – попытались воспротивиться Маринины родители, но дедушка уже прорвался в прихожую, плюхнулся на обувной комодик под вешалкой и попытался стащить грязный ботинок.

– А это кто в кульке? – громко спросил он, кивнув на Катю в зимнем комбинезоне, которую как раз собирались выставить в коляске на балкон.

– Это Катя, наша дочь, – послушно объяснила Марина.

– Не надо разуваться, – скривилась ее мама.

– А что происходит? – наконец обрел голос папа.

– Да что ж такое, одно бабье народилось, – констатировал дедушка. – Ты зять? – кивнул он на папу. – И чего ж ты, зять, так плохо старался? Эх, зять – не хрен взять! Галя! – Он вдруг подскочил, вытянул вперед руки и кинулся к бабушке, которая все это время стояла в прихожей, как соляной столп. – Галечка!

– Алеша, – тихо, но уверенно сказала Марина, – скажи что-нибудь.

Алеша, однако, ничего не мог сказать, потому что беззвучно смеялся, почти сложившись пополам, и совершенно не обращал никакого внимания ни на испепеляющий взгляд тещи, ни на требовательную гримасу своей юной жены. А бабушка вдруг отпрыгнула назад, развернулась, бросилась на диван, закрыла лицо руками и взвыла так оглушительно, что все вздрогнули, Катя проснулась, а собака Буся с перепуга полезла под диван и там тоненько заскулила.

– Га-а-аля, – протянул воскресший дедушка и направился за бабушкой в комнату, где красовался накрытый стол – у Марины был день рождения. Остальные присутствующие его совершенно не интересовали. – Галя, ну не надо, ну что ты, мы же не на похоронах. Хватит убиваться. – Он хотел было сесть с ней рядом, но бабушка выла так громко и решительно, что дедушка отошел на шаг назад, осмотрелся, плюхнулся на стул во главе стола и объявил, распростерев объятия: – Ну, здравствуйте, мои родненькие!

– Так, – сказала Маринина мама, ухватившись за виски, как будто у нее резко заболела голова, а она у нее наверняка заболела. – Виталик, накапай маме капель. И мне тоже накапай. Алеша, укачайте Катю. Мама! – она повысила голос. – Мама! Ты ничего не хочешь нам объяснить?

– А нечего тут объяснять, – пожал плечами ее новоявленный отец, уже ухвативший вилку и теперь оценивающий угощение на столе. – Я твой папка, Танюшка, твой родный папка.

– У-у-у-у, – провыла из-за ладоней бабушка.

– Подвинься, интересно же, – сказал Алеша за спиной у Марины, всхлипывая от смеха.

– Галя, не надо убиваться, – продолжил дед как ни в чем не бывало, плюхнул себе на тарелку котлету, выхватил грязными пальцами из салатника соленый помидор, поискал рядом рюмку, не нашел и подцепил чайную чашку из сервиза с розами. – Я вернулся, Галя, прости меня, все мы люди, все мы грешные, я каюсь. – Он вдруг размашисто перекрестился и плеснул в чашку коньяка. – Все как ты говорила, так и вышло, ты ж моя умница. Какая ж ты всегда была у меня умница! А я, дурак, не ценил. Вот все по твоим словам и вышло.

Бабушка продолжала выть, выдавая неожиданно новые высокие ноты, Буся скулила в унисон, Марине хотелось, чтобы ее разбудили. Эта сцена была точно не из ее правильного мира. Как будто все кони на ее карусели сорвались с мест и поскакали в разные стороны.

– Все, как ты тогда мне сказала! Как ты кричала тогда, ух, как кричала, ну и правильно кричала, ну и поделом мне. – Он опрокинул в рот коньяк из чашки и поморщился. – Кричала, мол, ты ко мне еще вернешься! Ты ко мне еще приползешь! И вот я, приполз, Галечка.

– Простите, – сказал Маринин папа, все еще стоя в дверях комнаты, – а куда она вам это кричала? В реку?

– В какую еще реку? – удивился дедушка.

– Так вы же утонули!

– Я?! Что ты мелешь? Не дай бог! – испугался незваный гость и выронил чашку, мгновенно низведя тем самым сервиз с розами в статус «посуды». Чашка раскололась, бабушка всхлипнула, он как ни в чем не бывало продолжал: – Она приходила меня отбивать. У Тоньки моей, царствие небесное, отбивать меня приходила. – Он снова плеснул себе коньяку. – Давайте не чокаясь. Садись, зятек. И вы, девки, тоже садитесь и пацана сажайте, – распорядился он, махнув в Алешину сторону. – Ты хоть помнишь, Галь? Ох, ты и кричала тогда! И волосьев ей даже повыдирала, воротник оторвала, еле растащил… Хороши помидорки! – Он облизал пальцы.

– Так, стойте, – Маринина мама опустилась на стул и быстро выпила капли сначала из одной рюмки, которую принес ее муж, а потом и из второй. Дедушка одобрительно кивнул и крякнул. – Мама! Сейчас же объясни нам, что это такое! Это что, мой отец?

– Да! – вдруг пронзительно крикнула бабушка.

– Так он не утонул?

– Да что за гадость вы все время говорите, – отмахнулся дед. – Зачем я утонул-то? Просто загулял, с кем не бывает, все живые люди. Ну, зятек? Ты же меня понимаешь? У Галечки характер не сахар, сами знаете, а тут подвернулась Тонька с молкомбината. Кровь с молоком, сиськи – во, жопа – не объедешь! Давайте не чокаясь. – Он схватил новую чашку, но Маринина мама ловко подскочила и отобрала ее у него.

– Да! – снова крикнула бабушка. – Он ушел от меня к другой женщине.

– Так он все это время был жив? – переспросила Маринина мама, как будто ей было мало этого дурно пахнущего деда в гостиной в качестве доказательства, и она хотела дополнительно убедиться.

– Конечно, еще как, – кивнул дед, вытряхнул из розетки на тарелку оливки, плеснул туда коньяку и снова выпил.

– И ты при этом говорила всем, что он утонул, мы ходили кланяться святому Спиридону, или как его там, ты тащила меня на себе всю жизнь одна, не хотела ничего рассказывать, а он при этом просто где-то шлялся?

– Ну это ты, доча, зря, – крякнул дед. – Как так: на себе одна? Я, между прочим, денежку вам исправно посылал, и денежку неплохую.

– Так это была не пенсия по потере кормильца?

– Можно и так сказать, конечно… А что, я кормилец, я кормил…

– Замолчи! – закричала на него бабушка. – Немедленно замолчи! Откуда ты свалился на мою голову?

– Так Тонечка-то моя того, преставилась… – начал было он, но тут все одновременно вскочили и стали говорить, кричать и перебивать. Марина переводила взгляд с одного на другого, будто мчалась куда-то на взбесившихся американских горках. Мир в одну минуту превратился в водевильную декорацию.

– И ты придумала, что он утонул? Серьезно? – кричала Маринина мама.

– А что мне было делать? Опозориться? – кричала в ответ бабушка. – Сказать всем вокруг, что он от меня ушел? И на работе, и знакомым, и соседям сказать? Что мой муж мне изменил и ушел к какой-то девке? Что я его не удержала? И что бы обо мне подумали? Что сказали бы люди? Ты хоть можешь себе представить этот позор?

– Да какая разница, мама! Но это же ужас, как можно было такое сочинить, а самое главное – как можно было столько лет обманывать всех нас: и меня, и Виталика, и Мариночку, и Алешу?

– Алексей? – уважительно кивнул изрядно захмелевший дед и пожал Алеше руку.

– Ты утопила собственного мужа! Ты скрывала от меня, что мой отец жив!

– Мама, тише, пожалуйста, вы сейчас опять разбудите Катю.

– Марина, подожди, не успокаивай меня.

– Давай, доконай меня, Таня! Да, я виновата, но я же спасала честь семьи! Ты что, не понимаешь! Как я могла всем вокруг рассказать, что он бросил меня ради этой шлюхи?

– Галя, ну не надо, я тебя прошу, о покойниках, как говорится, или хорошо, или никак…

– Но мы же все тебе верили! Мама! Мы же все тебе верили!

– Галечке надо верить, она как скажет, так оно и будет. Вот видите, я и вернулся.

– А теперь я прошу вас немедленно отсюда уйти! – прокричала Маринина мама и ткнула пальцем почему-то в сторону телевизора. Все как по команде посмотрели на него, как будто он сейчас включится, и оттуда скажут что-то важное.

– Куда же я пойду? – искренне удивился дедушка, энергично жуя. – Мне идти-то некуда, а это мой дом, и вы тут все мои родненькие.

– Откуда пришли, туда и идите, – не унималась Татьяна.

– Я же тебе говорю, доча, идти мне некуда, да и не по-человечески это как-то – родителя из дому выставлять.

– Какой вы мне родитель? Я знать вас не знаю!

– А вот это плохо, конечно, это надо исправлять. Мы исправим.

– Уходите! Сейчас же уходите вон, – вдруг закричала Маринина мама неожиданно громко, так что угомонившаяся было Буся вдруг глухо гавкнула из-под дивана. Дед, однако, ничуть не испугался, отложил вилку, насупился и сказал:

– Ах, вот ты как, доча? Ну-ну, Галечка, хорошо ж ты ее воспитала. Родного отца взашей? И не стыдно тебе?

– Не стыдно! – взвизгнула Таня.

– А ты подумала, что люди скажут? Я, между прочим, с соседкой снизу уже поздоровался – она еще перекрестилась, – и во дворе меня видели. Слухи-то, они быстро ползут. Что люди-то скажут, Танечка, что люди скажут? Вы же такие хорошие, такие правильные, а родного отца и мужа выставили, как собаку. Так, что ли?

– И правда, Таня, – вдруг тихо сказала бабушка. – Перед людьми как-то стыдно. Родной отец же.

– А если мы его оставим, люди, по-твоему, ничего не скажут? – возмутилась та. – Они не удивятся, откуда он тут взялся? После того, как он тонул, изменял и воскресал.

– Ну не знаю, – повела плечами бабушка. – Ну не знаю…

В дискуссии о том, что скажут люди, если дедушку оставить или выгнать, каждый раз что-то перевешивало, а истина так и не находилась. Так что он остался.

* * *

– Уже послезавтра! Ну надо же! Сегодня сбегаю к Кате, потом забегу к родителям. Ой, а завтра же еще книжный клуб.

– Без него никак?

– Да нет, неудобно, я же всем сказала, что послезавтра уезжаю, и отпуск у меня официально с послезавтрашнего дня.

– Кого-то у вас интересует официальный отпуск? Школа уже месяц как на каникулах, все свои. Подумаешь, один день.

– Все равно неудобно. Наталья Сергеевна, опять же. Потом как начнет ни с того ни с сего расписание ставить, что не продохнешь.

– Она в любом случае начнет его тебе ставить. У нее цель – портить всем жизнь ради собственной значимости.

– Да ну, нет.

– Да ну, да, Марина.

– Просто она строго ко всем относится.

– Просто она тетка с дурным характером.

– Мы все не подарок.

– Это да, но она особенно. Иначе с чего бы ей все цветочки, духи и тортики носили. Ты вон ей сколько всего перетаскала.

– Так не хочется же всю неделю к первому уроку бежать, а потом до последнего сидеть! Еще и дежурство влепит.

– Разницы никакой, все равно влепит. Прогуляй хоть раз в жизни этот свой книжный клуб, потом откупишься. «Птичье молоко» ей закажем.

– Неудобно.

– Да хоть раз в жизни просто прогуляй!

* * *

Выйдя замуж, свой собственный дом Марина устроила по образу и подобию дома мамы и бабушки. Расставила в серванте неприкосновенный сервиз, перемыла все шкафы, до блеска вычистила ванну и сделала все, что делали взрослые боги, – для ключей завела ключницу на стене, крупы пересыпала из пакетов в банки и расставила их по цвету и размеру, купила денежное дерево и декабриста, одежду разложила и развесила, как делала ее мама, и даже, находясь в каком-то тумане, поставила на подоконнике банку с проросшей луковицей, которая в родительском доме всегда ужасно ее раздражала, но все равно так было правильно: зеленый лук – это витамины. У Марины были безукоризненно отлажены все настройки функции «образцовая хозяйка», и в голове у нее сразу начинало искрить, если что-то вдруг шло не так или, не дай бог, кто-то что-то делал не так в ее присутствии. Не так – то есть не по правилам. У Алеши, как назло, обнаружилась масса бытовых привычек, совершенно не совместимых с жизнью в системе Марининых настроек. Он ставил маленькую кастрюльку на большую конфорку, запихивал в стиральную машинку все подряд, мог перед обедом сесть на кровать прямо в уличных брюках, а после мытья посуды никогда не отжимал тряпочку, чтобы потом развесить сушиться на кране, просто плюхал ее на край раковины мокрым комком. Марина растирала виски и успокаивала себя тем, что у других мужья вообще не прикасаются ни к стирке, ни к готовке. Но в голове все равно ужасно искрило, просто до зубовного скрежета. Сдерживаться у нее получалось не всегда, и Алеше доставались как минимум едкие замечания, а как максимум – возмущенные крики или даже слезы. Со временем в доме появилась посудомойка – бабушка и мама встретили новость с недоверием, мама тут же нашла в интернете массу статей про то, что на посуде после мытья в машине остается опасный для жизни ядовитый слой химикатов, а бабушка ограничилась фразой «Все равно, как руками, не отмоет», Алеша тогда попытался избавиться от тряпочки на кране, но она вернулась – без нее Марине было как-то не по себе, хотя, признаться честно, она ее тоже раздражала.

Когда Алеша ушел с молокозавода и стал хорошо зарабатывать, Марина по настоянию подросшей своевольной Кати решила заняться собой. Кто-то из коллег на одном из заседаний книжного клуба похвастался своей массажисткой-косметологом, и Марина записалась на массаж лица с питательной маской.

– Зачем это? – удивилась бабушка. – У тебя и морщин нет. К чему это – лицо мять лишний раз?

– Вот как раз для того, чтобы морщин и не было, – весело отмахнулась Марина.

– А по мне, просто деньги из людей вытягивают, – сказала мама. – Я всю жизнь сама отлично делала себе маски. Творог, сырое яйцо и борная кислота – прекрасно отбеливает, и питает, и омолаживает…

– И сальмонелла бонусом, – добавила подросшая Катя, оторвавшись от телефона. – Борную кислоту, кстати, давно запретили в свободной продаже, она дико токсичная. Так что понятно, с чего все бледнели от такого состава.

– В кого она у нас такая? – покачала головой бабушка, а Марина тихо порадовалась – у нее незаметно появилась собственная тяжелая артиллерия.

Косметолог Лена Марину встретила так, будто они сто лет были лучшими подругами. Массажем Марина осталась довольна, хоть ей и было неудобно отвечать на миллион вопросов, пока Лена разминала ей щеки и шею и при этом трещала без умолку. Она знала примерно все примерно про всех в городе, а уж личная жизнь педагогического коллектива была известна Лене вдоль и поперек, Марине показалось, что всего за час она успела сунуть нос в гостиную, кухню и спальню практически всех своих коллег. Кто бы мог подумать, удивлялась, умилялась и ужасалась она. Честно говоря, бóльшую часть этой информации ей не очень хотелось знать, но сказать Лене, чтобы та замолчала, Марине было неловко. Массаж получился более чем познавательным. Когда она пришла на второй сеанс, Лена уже перешла на «ты», уложила Марину на кушетку и опять принялась рассказывать ей подробности жизни знакомых, малознакомых и совершенно чужих людей. Марина полностью втянулась в перипетии чьих-то разводов, измен, обменов квартиры и интимных эпиляций. Это было намного интереснее любого сериала. Она только успевала вставлять «угу», «неужели» и «а я и не знала», но тут вдруг почувствовала, что ей на лицо что-то сыплется, это было странное ощущение: как будто помимо массажного масла и Лениных пальцев на нее еще что-то крошили. Она приоткрыл один глаз и увидела, что Лена ест. Не отрываясь от массажа, косметолог-виртуоз откусывала от бутерброда с ветчиной, склонившись прямо у нее над лицом, нисколько не смущаясь и ловко поправляя ветчину пальцем.

– Не успела пообедать, – объяснила Лена, лизнула палец и продолжила: – А после развода она тогда квартиру получила, от молкомбината еще давали, а потом они взяли, да и опять поженились, кто проверять-то станет, и ребенок при этом ведь не от него. Ну не ловкачи, ты скажи?

Марина сказала «угу». Попросить Лену перестать жевать и крошить она постеснялась.

– Я бы пожаловался администратору, ты же ей деньги платишь, – возмутился Алеша, когда Марина, хихикая, рассказала ему про это вечером. Но она только отмахнулась. Подумаешь, какая ерунда, не ссориться же из-за этого с хорошим косметологом. Да и кто знает, что бы Лена стала рассказывать про Марину, начни та возмущаться. И, в конце концов, не горячий же чай она пила у нее над головой. Так что Лену, массажи и маски Марина не бросила.

* * *

– А как мы поедем, ты нестриженый! Алеша! Ну я же говорила!

– У меня было полно работы.

– Сложно в парикмахерскую зайти?

– Можно подумать, у меня косы до пояса, Марина. Какая разница? Кто меня там знает?

– Как, какая разница? Ты посмотри, какой ты заросший! Мне как будто надо, чтобы на меня пальцем показывали?

– Кто? Ты тут при чем?

– Люди скажут, что за жена такая, почему не проследила, муж неухоженный.

– Там это вообще никого не интересует.

– Ой, да ладно. И фотографии! Ни показать никому потом, ни выложить.

– Ну, фотографируйся одна.

– С какой это стати? Как будто я не замужем, что ли?

– Тогда надену кепку.

– Скажут, Алексей лысеет.

– Там схожу и подстригусь. Подумаешь, проблема.

* * *

Дедушка ожил, святой Исидор был разжалован, и бабушка хотела тайком снести икону в церковь, дабы избавиться от напоминания о своем постыдном обмане, но Маринина мама успела перехватить ее уже почти у двери, вцепилась в мученика и категорически воспрепятствовала его исходу из дома.

– Нет уж, пусть останется, – шипела она на бабушку в коридоре. Зять Виталий прилег вздремнуть после обеда, и перепалка происходила на пониженных тонах.

– Да зачем, – сопела бабушка, вытягивая из цепких дочерних рук сумку с образом. – К чему нам это, пускай он людям послужит. Кому надо за утопленников помолиться.

– Вот мы и будем теперь молиться за утопленников, – не сдавалась крепкая настырная дочь, – с большим усердием будем молиться, чтобы нам было неповадно в следующий раз еще что-то сочинить, да, мама? У тебя точно больше никаких секретов от нас нет? А то вдруг еще кто-то в дверь позвонит. Может, и дядю Валеру на стройке не убило?

– Как у тебя язык поворачивается, Таня?

– Отлично поворачивается, это у меня наследственное, язык без костей. Вся в мать!

– Да не тяни ты так, это же икона!

– А что, боженька меня накажет? Пришлет еще одного папеньку, а то от этого хлопот мало?

– Он старается!

– Он смердит! И пердит!

– Таня, прекрати сейчас же! Дай сюда!

– Не отдам, пусть остается!

– А что тут мои девочки затеяли? – раздалось совсем рядом, отчего бабушка выпустила из рук сумку и отшатнулась к вешалке, а Маринина мама отлетела прямиком в руки своего родителя.

– Я все равно пойду! – выдохнула бабушка.

– Сходи, сходи, – отозвалась Татьяна, отбиваясь от дедушки. – Прикупи там еще парочку, кого-нибудь посильнее: Тихона, Трифона – не знаю, кто там помогает от паразитов в доме. – Она поправила сбившуюся прическу и гордо прошагала на кухню. Дедушка бодро потрусил за ней.

Он был совершенно инородным элементом в образцовом мире, существующем строго в соответствии с правилами приличных людей, но при этом идеально в него вписался. Как будто в холодный и строгий музейный зал притащили обогреватель, разбросали веселые разноцветные коврики, повесили гирлянды и поставили стол с пирожками, бутербродами и горячим чаем для всех желающих. Дедушка был отмыт, побрит и подстрижен и теперь разгуливал по дому в трусах, без умолку рассказывал скабрезные байки, за завтраком без спроса солил и перчил всем яичницу, утверждая, что так вкуснее, ел рыбные консервы прямо из банки, откусывая от луковицы, а потом с жирными усами лез целоваться к бабушке. И удивительно, бабушка при этом, конечно, громко визжала и картинно отбивалась, но ей явно нравилось, иначе почему бы спустя всего пару недель дедушка переехал с дивана в гостиной в бабушкину спальню. На следующее после этого события утро дочь Татьяна поджидала родительницу на кухне, фыркая от возмущения и твердо намереваясь стребовать с нее объяснений столь скоропостижного грехопадения, но бабушка не повела и бровью, не поддалась попыткам втянуть себя в дискуссию, а только громко объявила, что они с дедушкой, между прочим, состоят в венчаном браке.

– Да он тридцать лет прожил с другой женщиной! – взорвалась Татьяна.

– А со мной венчался. Браки, Танечка, совершаются на небесах, – с совершенно блаженной улыбкой сообщила ее мать, строгий и справедливый матриарх, а на следующий день купила себе на рынке розовый китайский халат с жуткими цветами и кисточками. Татьяна поняла, что битва проиграна.

Дедушка остался. Встроился в идеальный правильный мир кусочком абсолютно чужого пазла, отчего мир, конечно, посыпался, но при этом не развалился, а стал только лучше, по крайней мере, для одного человека – для Кати. В ее жизни этот дедушка был с самого начала, с момента зарождения ее мира, когда она сама была в нем еще синим кульком, и лучше этого дедушки никого для нее не было. Не потому, что других она не знала – просто их взаимная любовь друг к другу была бесконечной, безусловной и всепобеждающей.

Отстаивая свои права и осваивая территорию, дед через несколько дней после внезапного чудесного воскрешения притащил в дом свои вещи, несмотря на громкие протесты Татьяны и крики об антисанитарии, блохах и крысах. Сначала он приволок древний картонный коричневый чемодан со старой одеждой, оклеенный кожзамом, и терпеливо возвращал его с помойки каждый раз, когда его уволакивала туда родная дочь. В их кровном родстве сомневаться не приходилось, оба были патологически упрямы – миграции злосчастного чемодана длились недели две, пока дед однажды не сплоховал и не зазевался, и чемодан то ли увезли мусорщики, то ли перехватили местные бомжи. Не в силах пережить потерю, дед в тот же вечер устроил форменные поминки, напился сам, напоил зятя Виталия, и в конце концов оба рыдали на кухне, перемазав все вокруг копченой скумбрией. С появлением деда дом и весь мир как будто обретал новые краски, новые запахи, новые звуки, совершенно для него не подходящие, но такие яркие и живые, и если Маринина мама воспринимала все это как однозначный крах, распад и катастрофу, то сама Марина тайком все время радостно удивлялась, как ребенок, который все детство провел в стерильном манеже, а теперь вдруг дорвался до восхитительной грязной песочницы. Дед рыдал по своему чемодану и причитал навзрыд, бабушка тоже начала всхлипывать, пахнуть валокордином и смотреть на Татьяну обиженным взглядом, а собака Буся просто маялась животом – годами не зная ничего, кроме правильного собачьего корма, она вдруг оказалась в раю из костей, кусков колбасы со стола и хвостов той самой восхитительной копченой «мерзости». Дочь Татьяна в тот вечер сначала поймала себя на мысли о том, что вполне готова нанести живому человеку увечья, несовместимые с жизнью, но потом прониклась, размякла, усовестилась и на следующий день в качестве извинения купила родителю новый чемодан с выдвижной ручкой и на колесиках. Дед не стал дуться и капризничать, с восторгом принял подарок, облобызал всех, кто легкомысленно попался к нему в заскорузлые объятия, и с тех пор таскал чемодан с собой везде: на рыбалку, в гаражи, в собес и на рынок. Маринина мама очень скоро пожалела о том, что дала слабину, потому что новый чемодан был воспринят дедом как абсолютный карт-бланш – после него в доме появились два разномастных колеса от мопеда, огромный неработающий радиоприемник и аккордеон – нехитрое, но крайне ценное дедово приданое.

* * *

– Катя сказала, она отвезет нас в аэропорт.

– Отлично.

– Хорошо, конечно, что она сама за рулем, но носится по городу, как таксист.

– И прекрасно.

– Как-то это для девочки…

– Очень правильно и очень удобно. Ни от кого не зависит и в автобусе не толкается.

– Вот я как раз про это.

– Про автобус?

– Про «не зависит». Тебе не кажется, что Егор – все-таки не совсем то. Они уже четыре года дружат, а он все никак ей предложение не сделает. Это несерьезно.

– Марина, открою тебе секрет, они не дружат.

– Ой, не надо сейчас этих твоих шуточек.

– Тогда и говори нормально, а то стала как твоя бабушка. Катя с Егором живут вместе, как нормальные современные молодые люди.

– Не цепляйся к словам – дружат, встречаются, живут… У меня вот вчера Анна Васильевна про Катю спросила, а я даже постеснялась сказать, что они не расписаны. А живут!

– И это проблема?

– Конечно.

– Боюсь, это твоя проблема. И проблема Анны Васильевны. Но никак не Кати и не Егора.

– И тебе, как отцу, все равно?

– Мне, как отцу, отлично. Моя дочь счастлива.

– Это все дед… Всех перепортил.

* * *

Как получилось, что у хронически хороших и правильных Марины и Алеши могла получиться такая Катя, было в семье большой загадкой. Видимо, какая-то вечно подавляемая хромосома вдруг взбунтовалась, прорвалась и манифестировала во всей красе. Правда, у Марининой мамы была другая версия – та, что ходила по дому в трусах, исполняла на аккордеоне что-то отдаленно похожее на «Амурские волны» и отвратительно влияла на и без того непростого ребенка.

Ребенок, и в самом деле, получился весьма непростым с позиции правильных правил: у Кати был твердый характер, а также явно собственный путь и способ вырастания и взросления. Ее первыми словами были не «мама» и «папа», а «не хочу!», и она всегда отлично знала, чего именно не хочет. Марина очень быстро поняла, что ее дочь вряд ли впишется в мир четких правил приличных людей, и, как оказалось, тревожилась она не напрасно.

Все свое детство, если опираться на самые яркие и не самые приятные воспоминания, Марина провела у врачей в поликлиниках, мама с бабушкой при первых признаках бледности, кашля и любой степени недомогания тащили ее к участковому педиатру, а если тот не считал столь яркую картину опасного заболевания поводом для обширного обследования, назначения миллионов капель и таблеток и почти госпитализации, Марину запихивали в машину, где ее непрерывно тошнило, и везли к самым разным платным светилам. Ей вечно делали рентген и снимали кардиограмму, промывали миндалины, прижигали сосуды в носу, продували уши и назначали странные процедуры в кабинете физиотерапии, который благодаря интерьеру и диковинному оборудованию мог бы послужить отличной декорацией к фильмам про изощренных маньяков: там стояли железные громоздкие приборы с трубками, щупальцами, проводами и воронками для кварцевания, электрофореза, магнитотерапии и бог знает чего еще. Марина не замечала никакой разницы в своем самочувствии до и после процедур, она только ужасно потела, пока ее, упакованную, как для экспедиции по освоению далеких северных территорий, тащили до поликлиники, и умирала от скуки, пока дышала зелеными лучами из противной металлической трубки. Но мама и бабушка всегда оставались очень довольны, а значит, это были правильные, хорошие процедуры, и Марина стойко терпела. Когда она выросла, ее перестали таскать по врачам, но детство у нее в голове накрепко сцепилось со здравоохранением, и когда она только забеременела Катей, то стала скупать градусники, спринцовки, грелки, ингаляторы и прочее крайне необходимое для спасения младенческой жизни, которой ежеминутно, ежесекундно должна была грозить опасность. Потому что так было у всех и так было правильно: дети должны были болеть и выматывать взрослым нервы, чтобы тем было что рассказать знакомым, друзьям и соседям при встрече, вдоволь гордо хвастаться тяжкой родительской долей и оправдывать свое существование. Однако, родившись, Катя сразу же принялась путать Марине все планы. Для правильной Марины, девять месяцев готовившейся к тяготам материнства, этот ребенок и впрямь оказался сущим наказанием. Как будто она, словно турецкий султан, полвека собиралась на войну, а враг попросту не пришел. За все детство Катя толком ни разу не заболела, ветрянка длилась у нее ровно полдня, никакие кашли, диатез и сопли к ней не цеплялись. Она могла абсолютно без последствий облизать перила в подъезде, слопать сосульку, обниматься с болеющими детьми в садике, идеально засыпала, прекрасно спала, просыпалась всегда веселой, ела что дадут, бегала, прыгала, хохотала над голубями и собакой Бусей, ее никогда не укачивало ни в машине, ни в самолете. В общем, она была «отличный пацан», как называл ее любимый прадедушка.

Эти двое оказались идеальной бандой, опаснейшей группировкой, вступившей в преступный сговор при первом же знакомстве. Они могли бы запросто ограбить любой банк, будь в этом необходимость, и обвести вокруг пальца кого угодно. Катя впитывала все дурацкие привычки своего прадеда и мгновенно обучалась всему, что приводило ее маму, бабушку и прабабушку в панический ужас. Им звонили из детского сада, потому что Катя пыталась чокаться киселем и говорила тосты, а когда случайно услышала, как одна воспитательница пожаловалась другой на то, что на даче случился пожар, то с сочувствием сказала: «Ну, дом сгорел, зато клопы подохли», – после чего к ним чуть было не прислали комиссию проверять жилищные условия и благонадежность родителей и прочих опекунов. Катя научилась играть на аккордеоне, когда была еще почти с него ростом, у нее тут же заподозрили абсолютный слух и отдали в музыкальную школу. Разумеется, гордый дед взялся лично водить ее туда – ведь именно его заслугой было виртуозное Катино исполнение его собственной версии «Амурских волн», но, когда спустя полгода бабушка встретила на улице знакомого преподавателя по классу аккордеона и поинтересовалась успехами правнучки, оказалось, что той не было ни на одном занятии. При этом три раза в неделю они с дедушкой Геной исправно исчезали из дома как минимум на два часа, а иногда уходили и на дополнительные уроки сольфеджио по воскресеньям. Бабушка в недоумении попрощалась с педагогом и помчалась домой, бушуя и закипая от негодования, а по дороге стала перебирать странности, которые замечала за своим непредсказуемым венчаным супругом в последнее время: он вдруг стал покупать дорогие продукты, импортные виски и бренди вместо водки, приобрел в центральном магазине пиджак, шатался по квартире в новом пиджаке и трусах с крайне довольным видом и почти каждый вечер заводил разговоры о том, что скоро повезет всех своих родненьких на море. Учитывая, что из имущества у него был только злосчастный чемодан, колеса, приемник и аккордеон, а пенсия совершенно нищенская, это были довольно странные планы. Но море так море. Надо сказать, что с воскрешением дедушки бабушкина водная фобия резко пошла на убыль, она даже разрешила записать Катю на малышовое плавание в садике, лишь бы тема воды больше не всплывала в разговорах. На дедушкины обещания бабушка только улыбалась, но сейчас разволновалась не на шутку. Она ворвалась в квартиру, разбудила похрапывающего на диване деда и принялась вытрясать из него чистосердечное признание. Примерно в это же время Алеша возвращался с Катей из детского сада и задержался у подъезда, разговорившись с соседом. Катя пошла поиграть в песочнице, рядом под деревянным «грибком» резались в карты какие-то мужики. Алеша сразу и не понял, что и кому говорит его шестилетняя дочь, а обернулся только на восторженные возгласы.

– Валетом ходи, а туза прибереги, – сказала в этот момент Катя, и ее отец чуть было не свалился в обморок.

С музыкальной школой ни в тот раз, ни потом так ничего и не вышло, зато выяснилось, что маленькая девочка с трогательными косичками виртуозно овладела всеми популярными азартными карточными играми и запросто могла утереть нос любому шулеру. Ничего удивительного: три раза в неделю они с дедушкой отправлялись играть в карты на деньги в местное подпольное казино – к мужикам в гаражи. Дедушкины финансовые дела быстро пошли в гору, ставки текли рекой – никто не верил, что такая пигалица может выиграть у взрослых, да еще с такой легкостью. Катя была ужасно расстроена, когда ей сообщили, что никаких «музыкальных занятий» с дедушкой Геной больше не будет, но разлучить их все равно не смогли, так что к семи годам она запросто открывала кухонным ножом консервные банки, ловко управлялась с паяльником и насаживала на крючок червей, в десять лихо водила мопед, а к тринадцати и машину. Кто знает, может, к ее пятнадцатилетию они с дедом собрали бы собственный вертолет и улетели бы подальше от правил приличных людей, но дедушка тогда был уже далеко. Когда Кате исполнилось тринадцать, он тихо умер во сне от сердечного приступа. Больше всех по нему плакала дочь Татьяна, а бабушка, став вдовой во второй раз, организовала отпевание и пышные похороны и больше уже никогда не надевала розовых халатов с жуткими цветами и легкомысленными кисточками. Дом снова сделался правильным и стерильным, а она опять стала строгой и справедливой, матриархом на страже своей семьи. Выждав сорок дней после кончины Геночки, бабушка принесла в дом икону святого Исидора. Наверное, потому что однажды он ей уже помог, а в правилах приличных людей не было ни слова о том, что чудеса не случаются дважды.

* * *

– Мама сказала, чтобы мы каждый день звонили. И писали. Папу же кладут на обследование.

– Что с ним такое?

– Покалывает в груди или под ребрами. И одышка. И еще голова болит.

– Со мной каждый день такое.

– Так, может, и тебе надо провериться?

– А на что его проверяют?

– Ой, там целая история. Бабушка сказала маме, что это очень похоже на аневризму и что, мол, папина мама, когда была жива, говорила ей, что у них в семье это наследственное, что, мол, ее брат, то есть папин дядя, умер от аневризмы совсем молодым. Мама, конечно, испугалась и записала его на обследование. Ему сначала ничего не сказала, просто диспансеризация. Но сама так нервничала, что вчера аж расплакалась, папа испугался и заставил ее все рассказать.

– И что?

– Да ничего. Бабушка опять напутала. Папин дядя погиб в аварии, никакой аневризмы у него сроду не было. Но не отменять же теперь обследование. Пусть проверится.

– Пока у нас есть бабушка, скучно не будет. Надо скорее уезжать, пока она нас с тобой проверять не кинулась.

– Она нам, кстати, подарила оберег в дорогу, вот, смотри.

– Это что? Кольцо? «Спаси и сохрани»? Ты серьезно?

– Ну да…

– Марина! Только бабки такое носят!

– Никакие не бабки! Это, между прочим, защита! И бабушка подарила, оно золотое, к твоему сведению!

– А нечистая сила боится 585-й пробы?

– Алеша! Не надо ерничать!

– И каким, позволь спросить, образом мы должны защищаться при помощи этого кольца? Что с ним делать в случае опасности? Проглотить?

– Вот что ты за человек! Все равно я его надену. Бабушка же…

* * *

Заседания книжного клуба проходили раз в месяц в учительской.

– Мариночка Витальевна, – окликнула ее в коридоре завуч Наталья Сергеевна в начале прошлого учебного года.

Марина резко остановилась и вся сжалась в предчувствии дополнительных занятий с отстающими, второй смены, генеральной уборки или еще одного дежурства в выходные, но все оказалось вовсе не так плохо.

– Помните, дружочек, – заговорщицки начала Наталья Сергеевна, лучезарно улыбаясь, пребольно вцепилась Марине в локоть и потащила ее дальше по коридору. – На Новый год, на празднике, Людмилочка Матвеевна предложила прекрасную идею!

– А-хм-а… – выдавила Марина, потому что из всех прекрасных идей Людмилы Матвеевны смогла припомнить только предложение сходить в супермаркет и купить еще сладкого игристого, однако вряд ли Наталья Сергеевна говорила именно о нем, потому что тогда все закончилось почти катастрофой – компанию Людмиле Матвеевне чересчур бодро вызвался составить Юрий Петрович, учитель физики, который на тот момент состоял в близких отношениях с Диной Вадимовной, учительницей географии. В общем, педагогический коллектив в тот вечер остался без игристого и чуть было не остался без преподавателя физики.

– Она тогда выступила с инициативой создать у нас собственный книжный клуб! – просияла Наталья Сергеевна, а Марину вдруг охватила радость и даже почти восторг – вероятно, потому что неприятности в виде дежурств и поездок в роно на этот раз ее миновали, организм выдал ей внеочередную порцию дофамина.

– Какая прекрасная идея! – подхватила она. – Совершенно замечательная!

Хорошо, в этот момент она сделала крохотную паузу, чтобы вдохнуть, иначе уже спустя минуту выглядела бы идиоткой и выскочкой, посмей она высказать свое пожелание.

– Именно! Именно так, – елейно пропела Наталья Сергеевна. – А вести его будет Алиночка.

Видимо, этот день решил окатить Марину Витальевну максимально широким спектром эмоций, потому что теперь щеки у нее залило румянцем, а дыхание сбилось от разочарования, возмущения и вскипевшего было чувства несправедливости, которое, впрочем, очень быстро привычно откатило назад.

– Алиночка, – повторила Наталья Сергеевна, окончательно заколачивая маленький гробик надежды Марины на желанную роль ведущей книжного клуба, – моя племянница. Ну вы ее помните, она как раз в этом году оканчивает литературный институт, и ей очень нужна практика, вы же понимаете.

– Да-да, – кивнула Марина, понимая.

– А еще она сейчас учится на дополнительных курсах литературных критиков. Очень модные курсы, там еще ведет этот… да как же его… совершенно выпал из головы… подскажите, дружочек, ну, у него еще книга про скелеты там, рога какие-то… динозавры, что ли…

– Кадавры, – тихо сказала Марина Витальевна, глядя в линолеум.

– Очень хорошая девочка, очень умненькая, – с гордостью подвела итог Наталья Сергеевна. – В общем, начинаем со следующего вторника, будем встречаться раз в месяц. Пойду порадую остальных коллег.

Так начались Маринины мучения. Каждый второй вторник каждого месяца она, человек, выросший в правилах, впитавший правила и не мысливший жизни без правил, указаний и указателей, страдала, как на эшафоте, маялась, терзаемая этими самыми правилами, материализовавшимися в учительской в виде племянницы авторитарного завуча, старательно заготавливающей для нее самые изощренные виды пыток, практически казнь. Пусть и не буквальную, но кто знает, что было бы хуже.

В первый раз Марина примчалась на заседание книжного клуба, еще ничего не подозревая, предвкушала, радовалась, готовилась и даже записала в блокнотик список книг, которые ей хотелось обсудить с коллегами и блеснуть эрудированностью – одну из них она прочла на языке оригинала. Про Алиночку она как-то забыла, книжки вытеснили из ее головы племянницу Натальи Сергеевны – клуб ведь был ради книг, а Марина любила читать. Ей хотелось делиться, спорить, размышлять, восхищаться, а иногда и критиковать самую чуточку – она ведь имела на это право как опытный и посвященный читатель.

В учительской галдели, смеялись, звенели чашками, шумел электрический самовар, кто-то громко разговаривал по телефону, объясняя ребенку, где именно найти в морозилке пельмени: учительские дети редко видели мам, зато отлично самостоятельно готовили, стирали и убирали с самого раннего возраста. Вероника Альбертовна поливала цветы на подоконниках, Валерия Викторовна дула, прищурившись, в пустую сахарницу, пытаясь избавиться то ли от остатков сахара, то ли от накопившейся за лето скончавшейся там моли. Пахло яблочной шарлоткой, мелом и половой тряпкой – началом учебного года.

– Мариночка Витальевна! – бросилась к Марине навстречу преподаватель домоводства.

– Здравствуйте, Валентиночка Викторовна! Как вы загорели! Ой, и Верочка Васильевна здесь!

– И Евгеничка Пална тоже придет!

– Да что вы говорите! Как славно!

Это тоже было из внутреннего негласного свода правил педагогического коллектива: все знали друг друга вдоль и поперек, но обращались непременно на «вы», даже если встречались на рынке, в бане и на вечеринках, и единственным послаблением и признаком допуска в тайный учительский орден были уменьшительные формы имен, употребляемые, однако, исключительно с отчествами.

– А где же Вероничка Альбертовна?

– Будет-будет, и не одна, а с пряничками.

– Вам кофейку, Олечка Семеновна?

– Нет, давайте чайку, раз уж все чаек, то и я тоже. У меня и затылок что-то ноет, вдруг давление. Гляньте, щеки у меня не красные?

– Да вы красавица, красавица, персик наливной!

– Ой, какие туфельки у вас, Галиночка Дмитриевна.

– Да что вы, носила в прошлом году уже.

– Что вы говорите! Как же я не заметила? Хорошенькие какие и так на ножке сидят! Ну крошечная ножка, совершенно крошечная.

– А Галиночка Дмитриевна у нас вообще дюймовочка.

– И не говорите, Диночка Вадимовна.

– Можно мне вон тот кусочек? Нет, который поменьше, там еще яблочко пригорело, я так люблю. А прямо сюда давайте, я на салфеточку положу.

– Так вот же блюдечки принесли. Не крошите, Олечка Семеновна, вот блюдечко же, держите, я протерла полотенчиком.

– Добрый вечер! – раздалось с порога, и сначала Алину никто не услышал, но она решительно прошагала к столу, плюхнула на стул серый рюкзак и повторила: – Добрый. Вечер.

Следом за ней в учительскую почти на цыпочках просочилась Наталья Сергеевна, тот самый завуч, а по совместительству тетушка литературного дарования. Вид у нее был слегка встревоженный, если не сказать растрепанный.

– Ой, Алиночка! – подскочила Вера Васильевна. – Здравствуйте, милая. Присаживайтесь, сейчас мы вам чайку нальем. Пирожочка хотите? У нас и пряники есть, и конфеты. Наталичка Сергеевна, рады вас видеть. Какое платье у вас нарядное, как же вам синий идет! Так празднично, правда, коллеги?

– У нас не праздник, и мы не в столовой, – выдала вдруг племянница завуча с пронзительно- серьезным видом и покашляла, будто намеревалась не книжки обсуждать, а собирала единомышленников для подрыва чьих-то опасных устоев. И это было, очевидно, делом чрезвычайной важности. От нее почему-то пахло лежалым табаком и еще чем-то затхлым. – Давайте начнем первое заседание. Предлагаю выбрать название нашего книжного клуба.

– Как хорошо мы это придумали, книжный клуб, – защебетала Галина Дмитриевна, все еще не воспринимая странности происходящего всерьез. Остальные, однако, почувствовали неладное. Дина Вадимовна тихо опустилась на стул и потянула за рукав Марину Витальевну, Валерия Викторовна прищурилась, как только что, глядя в сахарницу. Все притихли и с недоумением переглядывались.

– Я предлагаю название «Терра ностра», – без малейшей улыбки на лице продолжила Алина.

– А чего не «Коза ностра»? – раздался в дверях мужской голос. – Здрасьте, коллеги! По мне, так нам как раз «Коза ностра» больше подойдет, ага? И авторитетно, опять же, и…

– Вы кто? – все так же бесстрастно спросила Алина.

– Николай Николаевич, химик местный…

– Вы не допускаетесь до участия в книжном клубе, – перебила его Алина. Николай Николаевич остолбенел, все остальные окончательно замолчали, и только Наталья Сергеевна вдруг быстро махнула ему рукой – сначала одной, а потом начала махать сразу обеими, отчаянно изображая «уходите!»

– Итак, «Терра ностра», – повторила Алина, проводив недобрым взглядом преподавателя химии, который удалился, с недоумением пожав плечами и прихватив с собой кусок пирога и пару пряников. – Мне кажется, это название отражает сам смысл и посыл такого объединения, как современный книжный клуб.

Собравшиеся по-прежнему молчали, никто не понимал, как себя вести, потому что желание у всех было только одно – выставить взашей эту девицу, с ее рюкзаком и прокуренным запахом, налить наконец чаю, снять под столом туфли и вдоволь поговорить хоть о книжках, хоть о чем. Но порядочные, правильные люди не могли так поступить, а уж педагоги тем более, поэтому все промолчали, а Марина Витальевна кивнула и постаралась бесшумно пристроить на край блюдечка чайную ложку.

– Я вижу, возражений нет, – продолжила серая племянница. – Проведем опрос. Кто из вас хотел бы предложить для обсуждения книги? Кто из вас читал интересную, глубокую и желательно современную литературу в последнее время?

Повисла пауза, а потом Людмила Матвеевна тихонько прокашлялась и сказала:

– Я как раз хотела предложить хорошую книгу, шведский детектив…

– Мы говорим о серьезной, глубокой литературе, – перебила ее Алина.

– А чем плохи детективы? – неожиданно дерзнула Ольга Семеновна.

– У нас нет на них времени, – объявила Алина и посмотрела на Ольгу Семеновну как на безнадежную умалишенную. – Сейчас, в нынешних обстоятельствах, у думающих, прогрессивных людей нет времени на легкую жанровую литературу, на беллетристику. Хотя вы, конечно, смотрите сами, вам виднее, это ваш книжный клуб, но меня пригласили его вести, и я рассчитывала на ваше доверие, на ваше уважение, на соответствующий уровень, – она неожиданно стала набирать обороты, повышая и без того неприятный скрипучий голос.

– Ну-ну, – тихо сказала Наталья Сергеевна, как будто притормаживая взбесившуюся лошадь. – Ну-ну, Алиночка, ну-ну, – и испепелила всех взглядом.

– В нынешних обстоятельствах, – продолжала Алина, – мы должны углубиться в изучение современной актуальной литературы, которая вскрывает нарывы, срывает маски, обнажает социальную проблематику! Вы хоть представляете себе, сколько проблем назрело в современном обществе? Сколько из них замалчивается?

Все покорно закивали, не произнося ни звука.

– Если вы, конечно, хотите навечно застрять на полке легкой литературы и не планируете развиваться, то я не стану вам этого запрещать. Пожалуйста, давайте обсуждать примитивную сентиментальную прозу. Или дешевые детективы.

– Нет-нет, ну что вы, – сказала Валентина Викторовна. – Мы полностью с вами согласны, мы – педагоги, мы должны стоять на страже… так сказать, современной проблематики и социальных… нужд…

– Я рада, что нашла понимание и позитивный отклик, – резко выдохнула Алина, порылась в рюкзаке и объявила: – Тогда книгой следующего месяца я предлагаю выбрать… – Она вытащила толстый кирпич в измятой мягкой обложке, залепленный пластиковыми закладками. – Вот. «Батиаль», книга очень популярной авторки Алеси Брыкиной. Она только что получила премию «Прорыв», сейчас у нее целых пять номинаций и два шорт-листа. Это глубокое произведение о том, как сложно в современном мире найти себя уникальной личности, как тяжело выжить глубоко травмированному человеку, это книга-поиск и прекрасный образец работы автора, который как никто, да, практически никто из современных авторов, пишущих по-русски, умеет сделать читателю так больно. А ведь в этом весь смысл, не так ли? Все записали название? Тогда на сегодня, полагаю все, до встречи ровно через месяц.

Алиночка запихнула «Батиаль» обратно в рюкзак, рюкзак забросила за плечо и, не попрощавшись, вышла из учительской. Наталья Сергеевна ухватила сумку и помчалась за ней, быстро махнув всем на прощание. В учительской повисла мертвая тишина.

– И что ж нам с этим прикажете делать? – спросила в «никуда» Ольга Семеновна.

– А чем все-таки плохи детективы? – сказала Людмила Матвеевна, когда шаги в коридоре окончательно стихли. – Достоевский тоже, между прочим, писал триллеры. А то и вообще… бульварные романы.

– Вот-вот, – добавила Галина Дмитриевна. – А Шекспир комедии. Жанровая вполне себе литература.

– Да ладно вам, коллеги, – выдохнула Вероника Альбертовна, – давайте уже чай пить и сходите посмотрите кто-нибудь – вдруг Николаш Николаич наш недалеко ушел. Может, и справимся с ней. И не такое, знаете, на наши головы сваливалось. Глядишь, и вытерпим, не так страшно все и окажется. Сколько ей месяцев практики нужно, этой Алине? Ради расписания можно потерпеть, правда? Наталь Сергевне тоже вон не сладко, видать. Ишь, как она за ней поскакала. Господи, а платье-то она сегодня напялила под стать мероприятию, честное слово, аж все вокруг синюшное стало. Но, может, все и выправится…

Но все оказалось как раз страшно, скучно и муторно, и каждый раз перед заседанием книжного клуба у Марины возникало ощущение, будто она увязла в расплавленном асфальте. Каждая новая книжка, категорично рекомендованная Алиной, была вязкой и прогорклой, как разогретый битум, вставала поперек горла саднящей рыбьей костью и не давала покоя, причем даже не унылым своим содержанием или пустым сюжетом, а самой необходимостью ее читать, мучить себя, продираясь через непролазную темноту и давящее чувство, странный стиль и события, которые кто-то как будто разбил бульдозером на неподъемные глыбы и расшвырял по несчастной книге, подчиняясь только правилам абсолютного хаоса. Да и герои выбранных Алиной книг тоже вызывали у Марины сплошные вопросы: в той самой «Батиали» травмированная уникальная личность была сорокалетним пьющим бездельником, который целыми днями валялся в съемной квартире на драном матрасе, заваленном старыми газетами, в алкогольном бреду видел себя героем этих самых газетных статей, путешествовал в пространстве и во времени, с трудом выбирался оттуда живым и, очнувшись, сваливал вину за все беды на свою несчастную мать, которая, видите ли, в детстве недостаточно прислушивалась к его внутренним талантам. Он размышлял о суициде, примерялся к подоконнику, цеплял петлю к турнику в дверном проеме, даже как-то выпил перекись водорода, которую автор, вероятно, посчитал достаточно сильным ядом, издевался над психологом, чьи услуги оплачивала та самая ужасная мать, досаждал всем остальным персонажам книги, но больше всего, как казалось Марине, действовал на нервы ни в чем не повинным читателям. Ужаснее всего было то, что почти во всех книгах, которые заставляла их читать Алина, не было нормальной концовки, как будто все эти правильные, социально активные и общественно ответственные авторы, коронованные премиями и шорт-листами, понятия не имели, зачем они завели всю эту нудную канитель и что им делать с героями, и просто бросали их – все равно где, но лучше примерно в конце пятисотой страницы, когда читатели и сами начинали перебирать способы покончить с жизнью. Марина была совершенно согласна с тем, что делать больно у этих писателей получалось просто прекрасно, но еще ей казалось, что никто из них совсем, ничуть и не капельки не любил ни свои книги, ни этих героев, и писали они только ради этих самых модных шорт-листов. Только однажды она посмела высказаться на книжном клубе, потому что терпеть ей в очередной раз стало совершенно невыносимо. Она подняла руку, как на уроке, и спросила, почему в повествовании нет никакой логики и ради чего герою претерпевать трансформации, после которых на самом деле лучше всего бы спрыгнуть с моста, лишь бы не портить своим присутствием ни жизнь окружающих, ни общество в целом.

– А как вы читали эту книгу? – прищурилась на нее Алина.

– Как обычно… – замялась Марина. – Как книгу. Это же книга?

– Нет, вы меня не поняли. – Алина прищурилась еще сильнее. – Вы читали ее как городской социальный роман, или как триллер, или как фэнтези, или, может, как антиутопию?

– Я читала ее как книгу, – повторила Марина, готовая расплакаться.

– Тогда все понятно, – вынесла вердикт Алина. – Все ясно. Вы просто не умеете читать. Вы явно читали ее как детектив или что вы там еще любите, а вот если бы вы читали ее как городской мистический реализм, то вполне могли бы получить удовольствие.

* * *

– Алеша?

– Что?

– Скажи, я глупая?

– С ума сошла? Я уже засыпал. Давай спать, ну пожалуйста.

– Ты можешь честно мне сказать, я что, глупая?

– Да тише, Марина. Ты, конечно, с дурнинкой, но с чего ты вдруг глупая? Тебе пять лет? Что случилось вообще?

– Алина на книжном клубе…

– Начинается. Я так и знал! Зачем ты вообще туда ходишь, если потом каждый раз перепаханная? И к книжкам это никакого отношения не имеет. Почему вы не пошлете уже эту Алину куда подальше? Оно вам надо?

– Потому что Наталья Сергеевна! И расписание, и вообще, как я не пойду-то?

– Ну, терпи тогда. Не знаю, вставь наушники, сиди и улыбайся.

– Алеша?

– Что?

– Почему просто добрая книжка – плохая? В смысле, не где все непременно хорошо и все добренькие, но такая, от которой мне потом лучше? И не хочется повеситься.

– А кто тебе сказал, что она плохая?

– Критики, например. Они же не пишут про книжки, которые просто… хорошие. Вот, помнишь, я тебе рассказывала ту историю про старичка, который ночью урну своей жены откопал, потому что обещал ей поехать в путешествие, а она умерла, но он же обещал, и он ее откопал и поехал, там еще девочка…

– Помню, Катя тоже читала.

– Я ее предложила на книжном клубе, а Алина меня испепелила и чуть не выгнала. Сказала, там проблемы с композицией, незрелый автор и плохие отзывы у критиков. А мне надо не отвлекаться на проходные книжки и обратить внимание на социальную тематику.

– Слушай, ну у критиков, может, свои какие-то правила.

– Но они же тоже люди.

– Так, может, они как люди читают себе детективы и истории про старичков, а по работе пишут про вот это. Про этих ваших… героев в поиске.

– Алеша?

– Ты мне сегодня дашь поспать?

– Так я глупая?

– Нет.

– Тогда скажи мне, потому что я не понимаю, ведь человек, который продал и пропил обручальное кольцо своей матери, не может быть положительным героем. Потому что он – говно. Даже если он при этом закрыл гештальт и решил проблемы с детскими травмами. И у него арка.

– Триумфальная?

– Героя. Арка героя. Он же все равно гадкий человек. Мерзкий. А мама у него несчастная и всю жизнь старалась. Я не буду ему сочувствовать и не буду стараться его понимать, потому что он даже не попытался сделать ничего хорошего. Он вообще ничего не попытался сделать. А таскаться со своими обидами в сорок лет – тот еще, знаешь ли, подвиг. Я не хочу таких героев. И не надо мне объяснять, что я как-то не так читаю, потому что книжка – она или плохая, или хорошая, а герой, который валяется на газетах и крадет у матери последнее кольцо, – плохой. И нечего тут понимать.

– Ну и прекрасно. Все разложили по полочкам, и давай спать.

– Просто у них там другие какие-то полочки и другие какие-то правила. Я не понимаю. Наверное, я просто глупая. И мне ужасно хочется оттуда сбежать.

– Так ты во вторник не пойдешь?

– Ну что ты такое говоришь, как я могу не пойти…

Часть 2

Разбег

В какой-то момент ей показалось, что они вообще никогда никуда не уедут, так она устала от бесконечно зудящих со всех сторон предостережений бабушки, от трагично сдвинутых бровей мамы, которая с того момента, как узнала о предстоящей поездке, делала лицо, будто Марину с Алешей забирают на чужбину на каторгу. Марине казалось, они не улетят, потому что в последний момент что-то пойдет не так, кто-то заболеет, они опоздают на самолет, перепутают время вылета или аэропорт. Она не могла найти себе места всю дорогу в поезде до Москвы, сто раз перебирала содержимое сумки и косметички, доставала папку с ксерокопиями всех документов, включая свидетельство о собственности на квартиру, которые на всякий случай посоветовала сделать мама, снова убирала все в сумку, опять проверяла время вылета и терминал аэропорта, пересматривала содержимое дорожной аптечки размером со средний рюкзак, открывала книжку, но читать не получалось – она застревала на одной и той же странице, а потом снова начинала все перепроверять. Потом Марина вдруг решила, что их не пропустят на границе, задержат на паспортном контроле, и в голове у нее разом всплыли сразу все фильмы про контрабандистов и перебежчиков с особенно яркими сценами задержания. Так она накрутила себя до того, что в очереди на границе ее начал бить озноб, она была готова расплакаться, задыхалась, пошла пятнами и так истово озиралась по сторонам, что Алеша прошипел:

– Что случилось?

– Я что-то забыла.

– Мы сто раз все проверили, Марина. Перестань трясти паспортом и сама, пожалуйста, не трясись, люди подумают, у тебя психоз.

– Вдруг нас задержат? – выдавила она трагическим шепотом.

– С чего бы им нас задерживать?

– Не знаю, аннулируют визу, скажут, что ты, например, невыездной! Вдруг у тебя был доступ к государственной тайне?

– Это когда же у меня был доступ к государственной тайне? И к какой именно? По-твоему, когда я работал на молкомбинате? Милая, я не думаю, что кого-то настолько сильно интересует простокваша. Там главная тайна была в том, как ее вообще умудрялись продавать.

– Тогда, может, в армии?

– Что в армии? Я там был сто лет назад.

– Ты проверял? А надо было зайти, не знаю, на сайт военкомата или МВД, например. Вдруг у тебя тогда был доступ? А правила поменялись, и ты теперь невыездной. Что там была за воинская часть?

– Там у меня был доступ в основном к метлам и лопатам. Хватит себя накручивать и дергаться, люди уже смотрят. Мы сейчас пройдем контроль, сядем в кафе, я тебе закажу коньяку. У нас же отпуск, Марина! Отпуск! Ну, улыбнись, пожалуйста.

– А если у нас какие-нибудь неоплаченные штрафы?

– Какие штрафы? За что, например?

– За превышение скорости, за парковку, за… вдруг мы за квартиру заплатили не вовремя, а у них покажет? Я вот слышала, у них тут показывает как-то через Госуслуги, и сразу все видно, у кого какие задолженности, и за них могут не выпустить. Интересно, а за них правда могут не выпустить? Дай мне телефон, я позвоню маме.

– Какой маме? При чем тут твоя мама? Мама прямо образчик бывалой путешественницы, ни разу за границей не была.

– Зато она все читает и смотрит все новости, дай телефон.

– Вон на кабинке наклейка, видишь, телефон перечеркнут, тут нельзя звонить. Успокойся, пожалуйста. Может, тебе валерьянки надо было выпить?

– Я выпила. Что ты думаешь, я не выпила? Выпила. И пустырник, и новопассит еще.

– Любой бы человек на твоем месте сейчас просто радовался. Прыгал до потолка. Мы в отпуск летим, Марина! Вдвоем! Без детей и вечных советчиков.

– И что надо говорить?

– Кому? Мне? «Спасибо тебе, мой любимый, что придумал такое замечательное путешествие!»

– Да не тебе! Если сейчас спросит пограничник? Цель поездки какая у нас?

– Частная.

– Не деловая?

– Не деловая. Мы едем в отпуск.

– Точно частная? Ты же будешь там по делам с людьми встречаться, может, надо про это сказать? А то вдруг потом узнают и… Ой, лампочка загорелась, иди первый! И меня там подожди!

– Пойдем вместе. Да пойдем же, Марина, ну что ты как парализованная. Сейчас скажу, что везу малахольную жену на лечение.

Пока они стояли у окошка на границе, она смотрела на людей вокруг и вдруг удивилась, сколько тут молодых, совсем детей, но они вели себя так спокойно и уверенно, как будто были намного взрослее нее самой, маленькой сорокалетней девочки, у которой, похоже, никогда не было юности, да и взрослой она себе не казалась. Как будто, вывалившись в этот брак прямиком из детства, они с Алешей попали в какую-то созависимость и сразу стали друг другу родителями, с вечными замечаниями и умными советами, спаянными сообщающимися сосудами и всезнающими старичками. Она знала, что давно уже взрослая, но сейчас ей все равно ужасно хотелось позвонить маме. А еще где-то в затылке вдруг засвербела крошечная мысль: когда же и куда все-таки подевалась ее собственная молодость. Не могла же она ее совсем не запомнить и даже не заметить, как эта самая молодость стремительно пронеслась мимо?

Когда они наконец добрались до кафе, Марина с трудом дышала и почти ничего не видела от слез. В зоне досмотра ее сначала попросили разуться, а потом достать из сумочки ручку в металлическом футляре, которая подозрительно выглядела при просвечивании, и вот это стало последней каплей – Марина начала возмущаться, объяснять, что она педагог, что это ее рабочий инструмент, она ставит оценки в журнал, и ручка должна быть именно такая, и ее подарили ей на юбилей школы, потому что она уважаемый заслуженный преподаватель и не потерпит такого унижения и обиды. В тот момент, когда она начала грозить пальцем и почти дошла до обвинений сотрудников таможенной службы в произволе, Алеша сгреб ее в охапку вместе с вещами и вытащил в нейтральную зону.

Наверное, то же самое чувствуют все чересчур правильные праведники, оказавшись в раю, до последнего сомневавшиеся, достойны ли они этого рая и даже вступавшие по этому поводу в споры с архангелами. Наверное, они тоже зажмуривают глаза и боятся глотнуть воздуха, но потом все-таки заставляют себя это сделать и задыхаются от восторга – ведь когда испытания остаются позади, все вдруг оказывается намного ярче, чем в обычной земной жизни: и воздух намного слаще, и запах настоящего рая, и вокруг есть все, чего можно только пожелать: одним словом, зона дьюти-фри.

Но Марина проковыляла по райским кущам, не глядя на витрины, – она почти ничего не видела, в ушах у нее посвистывало, перед глазами было темно, только время от времени вспыхивали красные пятна. До вылета оставалось еще больше двух часов, они, разумеется, приехали слишком рано. Алеша усадил ее за столик в кафе, у огромного панорамного окна, громко выдохнул, сам плюхнулся на диванчик и уставился в меню.

– Я позвоню маме, – прошелестела Марина.

– Конечно, – максимально спокойно ответил ее муж, хотя напряжением в его голосе можно было уже запитывать небольшую подстанцию. – Будьте добры, нам, пожалуйста, кофе и по пятьдесят граммов коньяка, – попросил он девушку в форменной футболке.

– Чай, – почти всхлипнула Марина и тут же сказала в телефон: – Мама!

– Что случилось? – мгновенно откликнулась родительница. На заднем плане явно суфлировала бабушка. – Что-то произошло? Вас сняли с рейса? Я так и знала!

– Все хорошо, – выдохнула Марина. Она рассчитывала на мамину поддержку, а никак не на то, что ей самой придется всех успокаивать. – Мы уже прошли контроль, и паспорта у нас проверили, да, мама, и визы в порядке. Мы в кафе. Сидим. С Алешей, да, его тоже пропустили. Нет, еду мы не заказывали. – Она выразительно помахала головой в ответ сначала на возмущенный, а потом вопросительный взгляд мужа. – Да, я помню, на вокзалах и в аэропортах нельзя ничего есть, потому что можно отравиться. Да, я помню, бабушка рассказывала, как Зинаида Ефимовна чуть не умерла, когда летала к внукам. А, все-таки умерла… Как жаль.

Алеша закатил глаза, она отвернулась от него к окну и прикрыла телефон рукой.

– Мама, все хорошо, честное слово. Да. Нет. Пожалуйста. И скажи бабушке, что мы не будем тут ничего есть.

– Только пить, – сказал Алеша и подвинул к ней коньяк. Марина, не глядя, проглотила его одним глотком, даже не поморщившись.

– Что ты сказала? Какие таблетки? Бабушка дала мне с собой таблетки? Когда? Зачем? Мы же купили с собой в дорогу все лекарства. Она ничего мне не говорила. Куда ты мне их положила? – Она опять прикрыла телефон рукой. – Алеша, посмотри у меня в плаще в кармане, там какие-то таблетки в салфетке. Мама, почему ты положила мне таблетки и ничего не сказала?

Алеша в это время извлек у нее из кармана плаща бумажную салфетку, в которую было завернуто несколько белых таблеток, и сделал большие глаза.

– Мама, ты понимаешь, что нас могли задержать на таможне? – опять чуть не всхлипнула Марина. – Как бы я, по-твоему, объяснялась? Откуда я вообще могла знать, кто мне это подкинул, что это за таблетки и что в них за вещество! – она помолчала, выслушивая длинную тираду. – Я понимаю, что тетя Лена плохого не посоветует, но все равно. Юра боится летать? Что за Юра? Но я же не боюсь летать, мне это зачем, скажи на милость? Все равно выпить? Да, я нервничаю, мамочка, да, ты права, давление может подскочить. Нет, я не пойду в медпункт. Что ты сказала? Половинку? Ну ладно, хорошо, как скажешь. Да, я знаю, ты обо мне заботишься, ты хотела как лучше. – Она покосилась на Алешу, который уже давно пилил тыльной стороной ладони шею. – Спасибо, да, я очень это ценю. Я выпью, конечно, да. И сразу позвоню, как только мы прилетим. Да. Поцелуй папу и бабушку. Да, с Катей мы на связи. Пока, мамочка! Пока.

Она нажала на «отбой», сунула телефон Алеше и залпом выпила вторую порцию коньяка.

– Я даже ничего не буду спрашивать, – сказал ее муж, оценив взглядом пустой стакан, и сунул ей в руку салфетку с таблетками из кармана. – Забери свою контрабанду, и чтобы я ее не видел. Это же надо было додуматься! Чего она еще насовала нам в багаж, а?

– Мама сказала, чтобы я выпила…

– Марина, как можно так поступать, ты не спросила у своей мамы? Они с бабушкой в уме? Как можно совать в карманы людям, которые летят в другую страну, неизвестные таблетки?

– Ну это же просто успокоительное. Фу, дай мне мой чай.

– Чай? Сейчас закажу, подожди. Выпей воды пока. Или вот, кофе. Сама обвиняла меня бог знает в чем! Что я невыездной, что у меня доступ к секретному рецепту простокваши! А у самой в это время в кармане неопознанные таблетки.

– Ну я же сама про них не знала. Так что с ними делать, Алеша? Мне их пить или не надо? Мама сказала…

– Ты меня спрашиваешь? Я бы выбросил. Немедленно. Откуда нам знать, что это.

– Но мама же сказала. Это очень хорошее успокоительное, бабушке дала тетя Лена. Она плохого не посоветует. Это же тетя Лена. Мягкое седативное, чтобы легче долететь.

– Делай что хочешь, я пойду куплю Оле сувенир какой-нибудь. И журнал в дорогу. И прогуляюсь тут, может, тоже успокоюсь. Не успели уехать, уже приключения. Хорошо, что их не нашли, эти ваши таблетки.

– Так мне выпить или нет?

– Раз мама сказала, выпей. Зачем спрашиваешь, все равно ведь сделаешь, как мама твоя сказала.

– Половинку?

– Да чего уже там половинку, давай целую. Гулять так гулять. Может, хоть угомонишься.

Марине показалось, что она летит на мягком облаке, которое гнал куда-то теплый ветер, а кругом тоже были облака, много-много облаков, как будто кто-то разбросал гигантскую вату. «Самолет», – вспомнила Марина и тут вдруг провалилась в дыру между облаками, в животе защекотало, и она засмеялась, а кто-то как будто очень издалека позвал ее: «Марина! Марина!» Но она решила не отвечать. Лицу стало холодно. Новый год, подумала она, поэтому и вата, из нее, наверное, делают гирлянды. И она снова закрыла глаза. Потом ей показалось, что она отважная путешественница, как дети капитана Гранта, она должна была преодолеть препятствия и вела за уздцы лошадь, тащила ее за собой и покрикивала, чтобы та шла смирно, но самой Марине почему-то сложнее всего было устоять на месте, она торопилась, ей нужно было все время куда-то идти. Наверное, из-за этой лошади – может, ее надо было доставить хозяину. Или это была ее собственная лошадь? А потом Марина вдруг поехала. «Ага, – поняла она, – наверное, лошадь запрягли, и теперь она меня везет, а вокруг все мелькает, все так быстро мелькает…» Туман постепенно стал рассеиваться, и она разглядела поля, и деревья, и кусты, а за ними опять были поля – огромные, очень ухоженные, как будто кто-то причесал их большой расческой. Надо же, расческа как у дедушки, подумала Марина и опять улыбнулась. Она смотрела в окно. Да, точно, это была никакая не карета и не телега с лошадью. Это было окно в междугороднем автобусе, а за ним мелькали поля, поля, и лесок на пригорке, а потом опять поля, а на них скатанное в огромные круглые скирды сено. «Я еду на каникулы, – наконец-то поняла Марина. – И меня опять укачало, поэтому все такое размытое. Меня же вечно укачивает, вот почему мне так нехорошо и голова кружится». Она даже тихонько застонала, за окном мелькнули дорожные указатели, но так быстро, что она не успела ничего разобрать. «На каникулы, значит, к бабушкиной сестре, – сообразила она. – Точно, мы едем на юг, и солома эта тут всегда, и поля такие знакомые. Как хорошо, каникулы». Мимо проплыл огромный билборд, но она снова не смогла разобрать ни слова, как будто все буквы стали какими-то незнакомыми, иностранными. «Господи, как же меня укачало, – подумала она, – даже прочесть ничего не могу. А что там было написано обычно на тех дорожных щитах по дороге к бабушкиной сестре, бабе Любе? Точно, Краснодарский край. Там было что-то про Краснодарский край… Как же там было?» Она попробовала пошевелить губами и что-то сказать, но губы пересохли и были шершавыми, а язык как будто раздуло. Марина с усилием причмокнула, а потом собралась и тихо произнесла:

– Если есть на свете рай, это Краснодарский край.

– Слава тебе господи! – вдруг раздалось совсем рядом ужасно громко, так, что она быстро закрыла руками уши.

– Мы едем к бабе Любе? – спросила она, не глядя на человека с громким голосом. Скорее всего, это был водитель автобуса, но вдруг он был в курсе.

– Здрасьте! Очнулась! Наконец-то отпустило! Я уже собрался везти тебя в госпиталь, Марина! Промывать и прокапывать! Это же настоящее наркотическое отравление! У тебя были галлюцинации.

– Вы кто? – спросила Марина и повернула голову.

– Я твой муж, Марина! – сказал Алеша, и у нее сразу резко заломило в висках.

– Алеша, – вспомнила она. – Нам надо на посадку.

– На какую посадку? Мы уже давно прилетели и высадились, мы уже едем в машине, Марина. Мы успели проехать Бельгию и едем сейчас по Франции. А ты все это время или спала, или бредила. Ты хоть что-нибудь помнишь после того, как выглушила мой коньяк и шлифанула бабушкиными таблетками?

Она повернула голову и поняла, что они и в самом деле едут в машине. И это был не Краснодарский край. Точно, она вспомнила! Они поехали во Францию смотреть виноградники. Вот только она совсем ничего не помнила про перелет – ни как садилась в самолет, ни как из него выходила.

– Мы прилетели? – непонятно зачем переспросила она.

– Прилетели, – подтвердил Алеша.

– И прошли паспортный контроль?

– Еще как, – ухмыльнулся он. – Такого они тут давно не видели, это точно. Ты закатила им целую речь, прямо начиная с «май нэйм из Марина» и далее по списку со всеми подробностями – и про год и место рождения, и про педагогический стаж, и про то, что у тебя есть дочь, и про любимый фильм, и про то, что Волга впадает в Каспийское море. Исполнила на «отлично». По-моему, даже размер обуви упомянула.

– Я готовилась… – тихо сказала она. Было ужасно неловко и хотелось провалиться.

– Это все заметили.

– Видимо, я так старалась, что…

– Что перестаралась. Вот оно все из тебя и полезло. Про какой-то кружок начала говорить.

– Про книжный клуб? Или про танцевальный в детстве? Ты серьезно?

– Абсолютно. Пришлось быстро им все объяснять и тащить тебя к выходу, пока ты ничего не станцевала.

– А что ты им объяснил? И на каком языке?

– Да просто сказал, что мы тут на ту викс и собираемся визит ауэр фрэндс.

– Господи, Алеша, какой позор! Ни грамматики, ни согласований…

– Знаешь, я хотя бы не пел «Марсельезу».

– Я пела «Марсельезу»?

– На двух языках. Очень впечатляюще.

– У меня абсолютный слух, я же ходила в музыкальную школу…

– Молодец, все это оценили. Ты хоть помнишь, что я тебя знакомил с Павлом?

– Нет. – Ей было жутко стыдно, но никакого Павла она не помнила.

– Оно и лучше, – вздохнул Алеша. – Павел – сотрудник Данилы Дмитриевича, он нас встретил и помог с арендой машины, там очень быстро все оформили, отличный сервис. Но если бы не он, не знаю, как бы я справился. Тебя же невозможно было никуда усадить, ты все время куда-то рвалась и говорила «тпр-р-р» на чемодан, как будто у тебя при себе лошадь.

– Какой ужас. – Марина закрыла лицо руками. – Какой кошмар и позор! Что он обо мне теперь подумает, этот Павел?

– Я ему объяснил.

– Что ты объяснил?

– Что ты выпила бабушкино успокоительное! – чуть было не заорал он. – Что это вообще были за таблетки?

– Мама сказала, у них очень мягкое действие. Их посоветовала тетя Лена, их выписали Юре.

– Юра – это кто, собака? Его хотели усыпить?

– Юра – это ее муж, он боится летать.

– А ты тут при чем?

– Мама сказала, нужно выпить. Ты сам слышал. Чтобы долететь без нервов. И ты же сам сказал – пей целую!

– Откуда я мог знать, что у них такой эффект. Да ты еще и мой коньяк хлопнула! Долетели без нервов, называется…

– А куда мы сейчас едем? – Марина попыталась вывести разговор из точки кипения, пока она не стала точкой невозврата.

Ей было стыдно, голова кружилась, и хотелось немедленно провалиться сквозь землю и оказаться не тут, а в Краснодарском крае, например. Да хоть на краю земли. А еще ей было неприятно, что Алеша ее отчитывает. Обычно роль «старшего родителя» у них в семье исполняла именно она, и это было тоже вполне традиционно: у ее родителей разделение ролей было точно таким же: мама всегда была как будто чуть-чуть обижена на папу, а тот всегда как будто чуть-чуть виноват, хотя истинной причины этой несуществующей, но явно витающей в воздухе обиды никто не знал. Мама всегда оставалась чуточку недовольна подарками, которые дарил папа, ей всегда чуточку не нравились места в театре, если он покупал билеты, в отпуске, если они ездили вместе, тоже всегда находилась подпортившая все «чуточка». Вообще неотъемлемой частью маминой жизни была непременная «ложечка дегтя», не позволяющая ничему и никому вокруг нее быть идеальным. Была ли мама счастлива, спрашивала себя Марина, и ей казалось, что да, но только откуда между маминых бровей возникла эта вечно недовольная морщинка – индикатор того, что все могло бы быть немного лучше, – этого Марина не знала. Если у папиной виноватости и несовершенства находилось подтверждение, у мамы расправлялись крылья, и она как в омут с головой бросалась в самодеятельную драму, исполняемую каждый раз с невероятной эмоциональной отдачей. Как-то раз ничего не предвещавшим уютным осенним вечером за просмотром старых альбомов с фотографиями мама поведала Марине, которая уже достигла возраста допуска к некоторым женским тайнам, о том, что у папы в школе был роман с маминой подругой, тетей Женей, в то время как мама уже была влюблена в папу, но благородные узы дружбы не давали ей никаких шансов воссоединиться с возлюбленным. Маринин папа отправился на два года в армию, а мамина подруга Женя, как и полагается, принялась его ждать, но что-то пошло не так – в ее томительное ожидание ворвался студент-практикант, прибывший на молкомбинат из Ленинграда, и не прошло и пары месяцев, как тетя Женя отправилась в загс в длинной фате и с букетом гладиолусов, порыдав для порядка накануне на плече у Марининой мамы и возложив на нее почетную миссию сообщить о своем преждевременном бракосочетании несостоявшемуся жениху Виталию. Дальше семейная легенда складывалась точь-в-точь как в лучших сериалах – узнав о коварстве невесты, брошенный Виталий вовсе не стал горевать, метаться в страданиях, вызывать на дуэль обидчика и предпринимать попытку поджечь загс. Напротив, он так обрадовался, что тут же выхватил гитару и исполнил для Марининой мамы песню собственного сочинения о том, что на самом деле давно уже был в нее влюблен. Концовка романтической истории сильно смахивала на низкобюджетный мюзикл. Бабушка частенько намекала на то, что причиной папиного резкого разворота в сторону другой невесты была вовсе не тайная любовь, а элементарная лень, но Марина, конечно же, не сомневалась ни в одном папином слове. Тем более что та самая песня существовала на самом деле, была абсолютно кошмарной и лишенной всякой логики и рифмы – папа регулярно исполнял ее на праздниках после нескольких рюмок бабушкиных наливок. Они с мамой поженились, как только он вернулся из армии, потом родилась Марина, и все шло ровно и гладко, но стоило им, однако, случайно встретить в магазине или просто на улице ту самую тетю Женю, как на мирный родительский дом обрушивался ураган, хлопали двери и кипели настоящие мексиканские страсти. Марина знала весь сценарий заранее, но все равно каждый раз немного переживала за стойкость родительского брака и дверных косяков. Прямо с порога мама фыркала и швыряла в разные стороны босоножки, а потом уходила в комнату, громко хлопнув дверью. Папе было положено несколько часов бродить по коридору, время от времени постукивать в дверь и повторять «Танечка, Танюша». Едва он пытался открыть дверь, в коридор высовывалось заплаканное мамино лицо, она шипела что-то злобное, и дверь снова захлопывалась. К вечеру мамино добровольное заточение непременно заканчивалось, но она все равно ходила по дому как бесшумное привидение, говорила в нос и почти всегда отказывалась от ужина. Этот ритуал был неизменным, сколько Мариночка себя помнила. Правда, в последние годы мама могла выйти пораньше, если по телевизору был интересный фильм, но послабления касались только ее одной. Как-то раз папа буквально минут на двадцать уклонился от шатания под дверью, потому что показывали футбол и недавно оживший дед заманил его свежим пивом и сушеной рыбой, и был дополнительно наказан двухдневным маминым молчанием и традиционным комментарием «Зять – не хрен взять» со стороны тестя.

– Мы едем в Женас, или в Жена, – смешное название, не знаю, как правильно произносится, – бодро отозвался Алеша. Ему, похоже, тоже не хотелось продолжать дискуссию об успокоительных, хоть он и посматривал на Марину время от времени тревожным оценивающим взглядом. – Это не язык, а тихий ужас. Двадцать пять букв, а произносится «фу» или «бу». В навигатор по буковке забивал. Хорошо, что навигаторы везде работают. Но ехать далеко, конечно, я уже подустал порядком, хотя теперь у меня одной заботой меньше, – он хмыкнул. – Устроила ты, конечно… Я, честное слово, испугался.

– Как-то тут всё… – Марина посмотрела в окно и пожала плечами.

– Как?

– Ну, не знаю, я по-другому себе представляла.

– Разумеется, ты себе это представляла не в таблеточном дурмане.

– Я думала, тут будет… красиво, французский шик, наполеоновский размах – Марина была не намерена возвращаться к теме временного помутнения своего сознания.

– Шик и размах нужно смотреть в городах, а мы с тобой едем в самую что ни на есть глубинку, – Алеше не надо было объяснять дважды: тема закрыта – значит, тема закрыта навсегда или, по крайней мере, до тех пор, пока она хотя бы чуть-чуть не потеряет свою болезненную остроту. – Но тут тоже красиво! Ты посмотри по сторонам!

– Солома, – констатировала Марина и вздохнула. Посмотрела еще и добавила: – Подсолнухи.

– Подсолнух, кстати, по-французски будет «турнесоль», – сообщил Алеша тоном профессионального гида, – то есть тот, что вращается за солнцем! Почти как по-русски. Красота!

– Откуда ты знаешь? Когда это ты занимался французским? – удивилась Марина.

– Я не занимался, но немножко поучил перед поездкой всяких полезных словечек, – пожал плечами ее муж. – Оля со мной даже отрабатывала произношение.

– Молодец твоя Оля, – выдохнула Марина и прислонилась раскалывающимся виском к прохладному стеклу. – Хотя чем ей еще заниматься, бедолаге.

Алеша, однако, как будто не расслышал ее язвительного комментария и продолжал восторженно восхищаться:

– Посмотри только, как все отлично организовано! А какая зелень вокруг! Мы же приехали в самое благодатное время, все в цвету!

Марине почему-то нестерпимо захотелось его треснуть, но она только сипло сказала:

– Что в цвету? Борщевик?

Борщевика по обочинам и в самом деле было довольно много.

– Ну почему борщевик? – насупился Алеша. – Вон, там еще что-то желтое.

– Это сурепка, – сказала Марина и опять вздохнула.

– Попей воды, – посоветовал Алеша.

– Долго нам еще до этого твоего Жената? – спросила она.

– По навигатору еще… почти три часа. Как-то странно, я рассчитывал, что будет быстрее, но, может, он нас повел в объезд, чтобы без пробок.

– А что там вообще за дом? – Марина отхлебнула воды и приложила бутылку ко лбу. Интересно, когда они успели купить воду? Господи, она совершенно ничего не помнила, как будто кто-то стер ей память тряпкой, которой протирают школьную доску, и теперь все воспоминания были как будто присыпаны белой крошкой. «Интересно, а осложнений не останется?» – заволновалась Марина, но спрашивать у Алеши и снова поднимать тему бабушкиных таблеток не стала.

– Так Катя же присылала ссылку и фотографии, я тебе показывал.

– Я не помню, – все-таки сказала она.

Ссылку и фотографии она не помнила не потому, что пробел в памяти захватил и тот период, и не потому, что сердилась на Катю за то, что пристроила их в «эйр би энд би» в какой-то глуши – просто ей вдруг впервые в жизни не захотелось решать все исключительно самой и брать все в собственные руки. Алеша так одержимо настаивал на этой поездке, что она в отместку предоставила все хлопоты с жильем и билетами ему. В глубине души у нее, конечно, взыграла наследственная «ложечка дегтя», и она была совершенно уверена, что еще не раз сможет выдохнуть и произнести свою любимую фразу «а я же говорила».

– Дом большой, очень старый, часть старинного имения, шато, шале – не знаю точно, как называется. В общем, хозяева его купили лет семь назад вместе с землей, там были совсем развалины, но они отреставрировали сначала… как бы это сказать… барскую усадьбу, то есть основной дом, а потом и бывшие подсобки, склады всякие, бывшие конюшни и сдают их туристам.

– Я что, должна жить в конюшне? – возмутилась Марина.

– Ты никому ничего не должна, – отмахнулся Алеша. – Нам сдали дом управляющего, он на той же территории. Сказали, там при желании можно разместить шесть человек. Все есть: спальни, гостиная, телевизор, стиральная машинка, холодильник – и хозяева даже оставили нам какой-то еды перекусить с дороги, очень милые люди. Катя с ними много общалась, говорит, очень хорошие.

– А сами они где?

– Сами они обычно живут в основном доме, но сейчас уехали в отпуск, так что вся территория в нашем распоряжении. Можем сидеть в саду, можем гулять по окрестностям, сами себе хозяева. Скорей бы доехать!

– Не пойму, это безалаберность или местные странности?

– Ты про что?

– Ну как это так – ты просто оставляешь дом совершенно незнакомым чужим людям, и тебе все равно, что за типы приедут. Ты, как малое дитя, суешь ключ под кирпич! А если мы воры?

– Во-первых, не под кирпич, а под цветочный горшок, во-вторых, у них есть номер кредитки, а в-третьих, если доверять людям и не дергаться из-за каждой ерунды, то жизнь станет намного легче.

– Это же откуда у тебя такие познания? Ты, помимо французского, еще и психологию изучал? С Олей?

Алеша ничего не сказал, похоже, обиделся. Некоторое время они ехали молча. Потом ей стало неловко.

– А если нам что-то понадобится?

– Например? – отозвался он.

– Например, туалетная бумага или стиральный порошок.

– Туалетная бумага, я думаю, там имеется, а если нам захочется чего-нибудь еще, то у меня есть список ближайших супермаркетов, рынков и буланжери. Знаешь, что такое «буланжери»?

– Булочная, – буркнула Марина.

Ей, конечно, было ужасно интересно, и что это за деревня, и кто эти смелые люди, которые купили развалины и превратили их в настоящее имение, да еще и с гостиницей, но выйти из роли обиженной Снежной королевы она все равно не могла: во-первых, потому что Алеша так легко поддался на эту игру и почти перестал язвить из-за таблеток, а во-вторых… она и сама не знала почему, просто так, на всякий случай. Дорога разворачивалась все новыми поворотами, как детская книжка с объемными картинками, поля сменялись лесами, за ними появлялись горы, потом снова начинались луга, а потом вдруг скалистые обрывы. По радио пели песни, как будто из старых французских комедий, и Марина почти успокоилась и даже улыбнулась сама себе, но ее тут же пронзила булавка фамильной тревожности:

– А маме ты позвонил? – подскочила она.

– Поблагодарить ее за таблетки? – съехидничал муж, и она тут же прикусила язык. – Нет, не звонил, но я созванивался с Катей. Не волнуйся, про конфуз с полетом я ничего ей не рассказал, но попросил, чтобы она передала твоим, что с нами все отлично.

– Ну и хорошо, – выдохнула Марина. В конце концов, если никаких явных проблем поблизости не наблюдалось, можно было какое-то время их и не искать. Хотя бы до деревни Женас.

Смеркаться стало довольно быстро, а навигатор все продолжал накручивать зеленой линией витиеватые серпантины. Марина уже стала бояться, что они заблудятся и застрянут где-нибудь посреди этих соломенных скирд и пролесков и спать им придется в машине, а с Алешиной спиной это было совсем нежелательно, но тут вдруг среди полутемного ландшафта впереди показался островок огоньков, и Алеша ткнул пальцем в лобовое стекло, подскочив от радости:

– Женат! Нашли!

– Ты уверен? – спросила Марина на всякий случай, но навигатор был согласен с ее мужем.

Деревенька оказалась точь-в-точь как из любимых бабушкиных фильмов про французских жандармов с Луи де Фюнесом. В потемках всех деталей было не разобрать, но в другое время Марине непременно очень бы понравилось, а сейчас она была слишком сосредоточена, к тому же концентрация недоверия и ожидания подвоха в ней явно зашкаливала.

– Где Катино сообщение с описанием? – спросила она.

– Посмотри у себя в телефоне, я тебе пересылал, – буркнул Алеша, не отрывая взгляда от темной дороги: деревня неожиданно закончилась, но дом, который они искали, должен был оказаться где-то совсем поблизости.

– Нашла. Тут написано, ориентироваться на церковь, потом ехать по рю де… короче, мимо магазинов, мы там уже проезжали, после дорожки между ежевичными кустами резкий поворот направо… да что это за описание, Алеша, как в детской книжке! Ежевичные кусты? Они бы еще написали, что там кошка сидит.

– Приехали! – объявил в этот момент ее муж, и она оторвалась от телефона.

Они стояли у сводчатого навеса на присыпанной гравием площадке, справа виднелся большой освещенный дом – явно хозяйский, за ним еще несколько построек. Посередине огромного двора покровительственно раскинул ветки огромный платан.

– Выходи, нам вон туда, – показал Алеша.

– Откуда тебе знать, описание же у меня.

– Я сто раз его читал. Да тут же и так понятно. Вон тот дом! Смотри, какая красота!

– Не красота, а темнота. – Она осторожно поставила на гравий ногу, подняла голову, и вдруг у нее перехватило дыхание, потому что никогда в жизни она не видела таких звезд. Они были не большими, а огромными, как будто Марина оказалась в планетарии, и специально для нее звездное небо приблизили, увеличили и сделали в сто раз ярче и бархатнее, но только это был не планетарий, это все было настоящее – громко трещали сверчки и пахло чем-то душистым и теплым, нагретой травой или ночными цветами.

– Вон туда, – отважно объявил Алеша и зашагал в сандалиях по гравию, а она заставила себя оторваться от звезд и послушно засеменила за ним.

– Написано, дверь за аркой, заплетенной плющом, – прочитала она.

– Все правильно, вот арка, вот плющ.

– Это не плющ, Алеша, это же дикий виноград. Совсем другое растение.

– Не занудствуй, какая разница. Что там про горшки написано, а то их тут штук пять. – Он притормозил в замешательстве.

– Тут про лесенку…

– Да, лесенка – это вон те ступеньки, – отмахнулся он. – Ты про горшок прочитай. Какой из них?

– Я не знаю, тут сказано, ключ под горшком слева от двери.

– Вот люди, – вздохнул Алеша. – Не могли, что ли, нормально сказать, устроили тут «угадайку». Что мне, все их переворачивать, они вон, какие здоровенные. Там нет примет горшка? Белый или коричневый?

– Нет тут никаких примет, – пожала плечами Марина. – Хочешь, позвоним Кате?

– Еще не хватало! Решит, что мы совсем беспомощные и отсталые.

Алеша опустился на корточки, приподнял первый горшок, пошарил под ним рукой. Странно, но там ничего не оказалось.

– Я так и знала, – выдохнула Марина. – Я же говорила. Никакой человек в здравом уме при нормальном рассудке не станет оставлять ключи под горшками! Тут же ни ворота не запираются, никаких камер вокруг – заходи, бери, что хочешь. Какое-то потрясающее легкомыслие, феноменальное. Ни заборов, ни запоров! Может, тут вообще никто не живет? Ты хоть одного человека на улице видел, пока мы ехали? Вот! Вас с Катей просто надули! Как можно быть такими легковерными? Деньги взяли, кредитку уже, небось, обчистили, наобещали золотые горы и ключ под горшком, а вы, как малые дети, как совершенно неразумные…

– Вот он, – вдруг сказал Алеша, резко выпрямившись. На ладони у него, действительно, лежал ключ.

Дом и вправду оказался просторным и уютным. Вот только странно неприбранным. Как будто хозяева только что ушли и совершенно не рассчитывали на приезд гостей: на вешалке в прихожей висели куртки, на столике перед телевизором валялись наполовину разгаданный кроссворд и чьи-то очки, в ванной на крючке развешаны полотенца. Марина потрогала их и даже понюхала – вроде бы чистые, но вообще-то для гостей можно было оставить их в стопке в шкафу. Еще ей не понравились зубные щетки в стакане, явно не новые, и изрядно помятый тюбик с зубной пастой.

– Ну я не знаю… – сказала она, обходя комнаты с маминой «все чуть-чуть не так» морщиной посреди лба. – Они же знали, что мы приедем.

– Отличный дом! – радовался Алеша, который как раз притащил из машины их вещи. – Все точно, как в описании: и тебе кухня, и духовка, и микроволновка, и ножики, и вилки. – Он открывал дверцы, выдвигал ящики и восхищался и ножиками, и вилками, и духовкой. – И холодильник! Ну да, не очень большой, так и сказали, но он вполне себе вместительный… – Он открыл дверцу. – Смотри, Марина, кусок сыра нам оставили и банка… Что это? Паштет! Гляди, паштет.

– Но она же уже открыта, – Марина втиснулась между дверцей и Алешей. – Видишь, открыта? Ты повернул, а крышка не хлопнула.

– Да мало ли, – выдохнул он устало, – может, они не очень богатые, но готовы последним поделиться. Это же деревня, простые хорошие люди. Паштет как паштет, мне нравится. Не хочешь – не ешь. Глянь, они даже суп нам сварили! – Он подхватил маленькую кастрюльку.

– Что это за суп такой? – Марина с недоверием подняла крышку и сунула в кастрюльку нос. – Не суп, а каша какая-то.

– Не каша, а кассуле! – обрадовался Алеша. – Национальное блюдо! Я читал! Это когда…

– Я смотрю, ты прямо основательно готовился, можешь экзамен сдавать, – ехидно заметила она.

– Да, представь себе, я очень ждал этой поездки. – Он вдруг резко перестал улыбаться, поставил на место кастрюльку и захлопнул холодильник. – И нашего отпуска. Только вдвоем, без твоих мамы, бабушки, вечных инструкций и указаний. А сейчас я ужасно устал, потому что почти восемь часов был за рулем, и хочу только в душ и спать. Если тебе не нравится эта еда – не ешь ее, Марина, завари себе чай или просто налей воды и сделай бутерброд с сыром. Сыр наверняка отличный, хлеб вон, в корзинке, свежий, я проверил. А все остальные претензии прибереги, пожалуйста, на завтра, я сейчас правда очень устал. – Он развернулся и вышел на улицу за очередной сумкой, а Марина совершенно опешила. Ей стало неловко, она одновременно растерялась и потерялась, потому что почувствовала себя сразу и собственной мамой, и бабушкой, и просто неблагодарной занудой. И кто из них был прав? С ней такое случалось, и чем старше она становилась, тем чаще чувствовала, как будто внутри себя самой сражалась с мамой и бабушкой, ругалась с ними и скандалила, отстаивая право на «по-своему», чего в реальной жизни даже представить себе не могла. Но она ведь знала: так и было, внутри у нее жили они, все три: ее мама, ее бабушка, с их железными правилами приличных людей, и она сама – маленькая Марина, которой сейчас все чаще хотелось сделать то, чего она никогда не смела в детстве, – заорать во весь голос, топнуть ногой и потребовать, чтобы они оставили ее в покое. Он же правда старался, этот ее свой и насквозь хороший Алеша с бачками, такой родной и такой «похожий на дедушку», как когда-то говорила его мама, и теплое умиление накрывало теперь иногда и Марину. И этот ее Алеша смог стукнуть кулаком по столу и вытащить себя из кисломолочной жизни, он выбрал мечту и жил ее, а не мечтал, он вез Марину в эту даль и глушь ради своей мечты, чтобы делиться ею и хвастаться, и он был прав – мечта была крутая, сбывшаяся, растущая, взрослая, иначе бы за нее не платили зарплату и не выплачивали бы такие премиальные, да и глушь в этих краях называлась так красиво, как пишут только на флаконах с самыми дорогими духами. Ну и пусть бабушкин голос свербел в виске, что Марина ведь не просила его никуда ее везти, что она, может быть, сейчас с удовольствием сидела бы на даче и вытаскивала косточки из крыжовника под маминым присмотром и потоком бабушкиной критики, но ее муж настоял и выдернул ее оттуда, он старался. И она попросила маму и бабушку внутри себя помолчать. Пожалуйста, просто помолчать.

Она поднялась на второй этаж. Там оказалась еще одна ванная – уже побольше, очень чистая – и полотенца тут лежали, как и положено, стопкой. Марина улыбнулась, поправила коврик на полу, понюхала жидкое мыло – оно пахло мимозой, как на Восьмое марта, и это ей тоже понравилось. Слева была маленькая спальня с двумя отдельными кроватями, а дальше по коридору еще одна дверь, а за ней огромная комната, просто гигантская. Марина сразу поняла, почему Алеша говорил про амбары и конюшни, может, тут раньше и был огромный амбар – такой большой, что хватило на два этажа, а теперь под потолком остались большие старые балки, вдоль стен стояли старинные шкафы, а дальше в нише здоровенная кровать. И эти люди, эти ужасно милые французы… Она чуть было не прослезилась. Может, конечно, это Катя попросила их все это устроить – она давно уже намекала Марине, что им с папой, то есть с Алешей, не хватает романтики, а может, хозяева просто были такими заботливыми и щедрыми и подумали, пусть их гости почувствуют себя как будто в свадебном путешествии – они ведь запросто могли решить, что у них с Алешей свадебное путешествие. Марина стояла на пороге, смотрела на огромную, высокую кровать, застеленную белоснежными простынями, на которых розовыми лепестками было выложено сердце, и улыбалась.

– Сюрприз? – раздался на лестнице у нее за спиной голос Алеши, он говорил по телефону. – Да, и сюрприз нашли. – Он тоже увидел кровать и бутылку шампанского на столике рядом. – Спасибо, Катюш, передай им огромное спасибо, очень тронуты, да, все нашли, и дом, и хлеб, и сыр, и суп… Что? Да, шучу. Скажи, все очень хорошо, все очень подробно они объяснили, заблудиться невозможно. Мы им отзыв еще напишем. Завтра пойдем исследовать окрестности, будем тебе все фотографировать. И вино попробуем, а как же, обязательно. Мама передает тебе привет, спасибо, детка. Егору тоже привет от нас! Пока, пока, милая, спасибо тебе.

Он отключился, сунул телефон в карман и поцеловал Марину в макушку.

– Видишь, какие хорошие люди, а ты сердилась. Ну, я в душ, а то, боюсь, упаду.

На следующее утро они отправились посмотреть ближайший городок. Деревня, в которой расположился их дом, оказалась совсем крошечной, даже церковь была закрыта, как и булочная, как и единственный продуктовый магазинчик. Навигатор утверждал, что в двадцати минутах есть другой населенный пункт, где жизнь обещала быть более бурной, то есть хотя бы на кофе можно было надеяться. Там, и в самом деле, сновали люди, под зонтиками в уличных кафе ели и пили, а на маленькой центральной площади расположился импровизированный рынок. Марина улыбалась продавцам и отчаянно пыталась завести с ними разговоры по-английски, но ее почти никто не понимал, зато все бросались угощать сыром, дыней, и даже свежим маслом, и чесноком.

– Надо же, какие все милые и простые, – сказала Марина, облизывая мороженое и выглядывая из-под полей большой соломенной шляпы – косметолог Лена строго-настрого велела ей избегать солнечных лучей, а бабушка закрепила у Марины устойчивую солнцефобию, рассказав историю про родинку Маргариты Петровны: эта родинка однажды после легкомысленного сидения на пляже оказалась совсем не родинкой.

– Я же тебе говорил, что тут хорошо, – Алеша сиял от счастья. Он каким-то образом ухитрялся ловко общаться со всеми продавцами, его все прекрасно понимали, и он даже записал в телефон названия сорта яблок, из которых готовили сидр. – И прекрасно тут относятся к туристам, никто на нас не показывает пальцем. Вот и дыней нас угостили. Вкусная какая дыня, кстати.

– Надо купить домой сыр, – серьезно сказала Марина.

– Перед отъездом купим, – отмахнулся Алеша. – Мы же только приехали, а ты уже думаешь про «домой». Можешь ты хоть на день расслабиться? А то ты и не там, и не здесь.

– Вдруг потом забудем, мало ли, – учительским тоном продолжила Марина. – Ты же, вон, умудрился забыть подстричься.

– Значит, прямо сейчас и подстригусь! – заявил он и опять просиял в улыбке.

– В каком это смысле? – удивилась Марина.

– В самом прямом. Та-а-ак. – Он достал телефон. – Как у нас по-французски «парикмахерская»?

– Ты что, собрался идти тут в парикмахерскую?

– А почему нет? Вот, нашел, произносится «куафюр», нет, это мне сейчас не поможет, а пишется как, ага «сои-фе-ур». Так, ищем вывеску «Соифеур»! – и он бодро рванул вперед.

– Совсем с ума сошел, – Марина выбросила в урну бумажку от мороженого и помчалась за не в меру активным мужем.

– Это еще почему я с ума сошел? – спросил он, не замедляясь ни на секунду.

– Потому что, во-первых, мы понятия не имеем, сколько это тут стоит, во-вторых, ты даже не сможешь объяснить, как тебя подстричь…

– Послушай, ну если честно, вариантов у меня не много, с моей-то поредевшей шевелюрой. Главное, не налысо и не под дедов «полубокс», но это я уж как-нибудь им объясню. На картинке покажу в крайнем случае.

– На какой еще картинке? – шипела сзади Марина. Но Алеша уверенно шагал вперед и читал все вывески, которые попадались им по дороге. – Я не хочу, чтобы мой муж после этих парикмахеров был похож на уголовника.

– Боулангерие… не, это булочная, это буланжери, это мы знаем, проходили, та-ак, нотаи…ре, не, тоже не оно, фру… легу… легуме. Это что, лягушек тут продают, что ли? А, Марин? Они же любят лягушек, да?

– Алеша, подожди!

– Боус… боус-хер! О, мне точно не сюда! Это нашему деду бы понравилось. В его стиле. Боус-хер!

– Алеша, тише! Да подожди же ты! Остановись!

– Ну что такое? – Алеша резко остановился, Марина врезалась в него, впечатавшись шляпой, которая основательно закрывала ей обзор, но родинка Маргариты Петровны, маячившая в подсознании, не позволяла снять неудобный головной убор.

– Я считаю, это неразумно! – выдохнула она.

– А я считаю, что тебе надо выключить училку и расслабиться. Потому что я как раз намерен делать неразумные вещи! Я в отпуске и имею право! Я всю жизнь не делал ничего неразумного. Это просто парикмахерская, Марина. Волосы – не зубы.

– Господи, это, наверное, сидр ударил тебе в голову.

– Кто бы говорил, любительница мягкого успокоительного! – он снова зашагал вперед.

– Я с тобой не пойду! – громко сказала она и топнула ногой.

– Не ходи, – не только не испугался он, но даже улыбнулся. – Садись вон там, в кафе. Закажи себе попить и какой-нибудь тортик. Только коньяк не заказывай и таблетками не закусывай, – он опять хохотнул. – А я подстригусь и сразу приду. Вон, я уже увидел, вон там «соифур»! – И звонко чмокнул ее в щеку.

«Интересно, – думала она, сидя под полосатым желто-белым зонтиком в кафе, – что это с ним приключилось? Или „праздник непослушания“, который начался в тот день, когда Алеша уволился с молкомбината, на самом деле никогда не заканчивался?» Стоило им уехать из дома, и в нем откуда ни возьмись проснулись небывалая отвага и самостоятельность. Марина нахмурилась и потыкала вилкой в яблочный пирог. Нет, надо же, обычно он не мог без нее найти одинаковые носки, выбрать одежду и решить, что ему поесть. Он же звонил ей по сто раз на день и все всегда переспрашивал, он мог потеряться в супермаркете, так с чего в нем сейчас взыграла эта небывалая независимость? Ишь ты, взял и собрался в парикмахерскую, хотя двух слов связать не может ни на каком иностранном языке. И когда они с ним вообще успели поменяться ролями? Это ведь она была разумной и главной, а ему всегда и во всем надо было подсказывать, предупреждать, его надо было подстраховывать, ведь это он всегда спрашивал ее совета, не перечил ни маме, ни бабушке, разве что тогда, когда он ни слова никому не сказал, а потом вдруг взял и уволился… А вдруг это его сегодняшнее настроение было частью того самого процесса, который сначала медленно назревал, потом прорвался, а теперь вдруг захватил Алешу полностью, как будто так всегда и было? И что теперь будет? Как далеко его занесет? Надо же! Нет, вы только подумайте! Отправился стричься. Один! Он же ни разу в жизни не ходил никуда, кроме той парикмахерской, где ему всегда оставляли бачки. «Вот сейчас посмотрим, – думала она, – посмотрим-посмотрим». Хотя чего там смотреть, и так все ясно. Сейчас появится, как обычно: чуть сутулый, чуть виноватый, с кошмаром на голове, и они вместе отправятся обратно на рынок покупать ему кепку, чтобы прикрыть это позорище. Она умилилась, вздохнула, улыбнулась своим мыслям, отпила лимонад и стала смотреть в сторону парикмахерской – не появится ли на горизонте знакомая клетчатая рубашка. Алеша любил клетчатые рубашки, она всегда покупала ему их сама, такие же, как мама покупала папе: чистый хлопок, никакой синтетики, в крупную клетку, в мелкую клетку, лишь бы в клетку. Однажды, правда, он попросил ее купить однотонную, когда уже стал работать у Данилы Дмитриевича, чтобы ездить в ней на конгрессы и участвовать в каких-то там встречах или переговорах. Тогда клетка вдруг оказалась недостаточно представительной. Марина ухмыльнулась про себя. Конечно, она купила тогда две однотонные, светло-голубую и темно-голубую. «Ну, купи, раз ему так хочется поважничать», – сказала мама. Рубашки ему и правда шли, но в клетку все-таки были привычнее. «Да где же он?» – Она прищурилась, но клетчатых рубашек в поле зрения по-прежнему не было. Чьи-то кудрявые дети носились друг за другом в догонялки вокруг припаркованной красной машины, чуть поодаль проходил молодой человек в белой футболке. «Интересный», – отметила про себя Марина, проводила его взглядом и посмотрела в другую сторону: там пожилой господин бросал толстенькой таксе палку, рядом за столиком уютно сплетничали две дамы далеко за семьдесят. Выглядели они просто восхитительно, а в том, что они именно сплетничали, Марина не сомневалась – выражение лиц у всех девушек всех возрастов и всех национальностей за этим занятием ни за что не спутаешь. Она опять оглядела площадь. Да почему же Алеша так долго? И чего она прицепилась к нему с этой стрижкой? Может, его сейчас так изуродовали, что он боится показаться ей на глаза. Да ходил бы действительно лохматый, и ничего страшного, здесь их все равно никто не знает, хотя на Олю, честно говоря, ей хотелось произвести впечатление, похваставшись мужем. У нее, бедняги, конечно, никогда не было шанса на Алешино внимание, но все равно Марине ужасно захотелось, чтобы Оля ей позавидовала. Ужасно позавидовала, зеленой, зеленющей завистью. Зависть – плохое чувство, всегда говорила бабушка, но чужую зависть ведь вполне позволительно иногда засчитать как собственное достижение. Марина устроилась поудобнее, прикрыла глаза, и тут кто-то тронул ее за плечо:

– Алеша! – удивилась она. – А я тебя выглядывала и проглядела…

Она подняла взгляд и вдруг оторопела: перед ней стоял тот самый молодой человек в белой футболке, которого она только что проводила оценивающим взглядом. То есть это был он, ее муж, но при этом – совершенно не он.

– А… ба… – с трудом выговорила она и показала на него пальцем.

– Ну, что? Как тебе? – Он уселся на плетеный стул и повертел головой. – Ты представляешь, они мне даже брови подстригли! Глянь, видишь, как аккуратненько. И совсем недорого! Что ты пьешь? Лимонад? А я закажу вина со льдом.

– Ба… – снова промямлила Марина, не опуская палец.

– Ты что, опять съела бабушкину таблетку? – подмигнул он. – Ну Марина, говори уже, как тебе?

А она не могла ничего сказать. Потому что она никогда не знала, что он такой. Она знала своего привычного Алешу, простого, уютного, приторного, как пастила, как его собственное имя. Плюшевого Алешу, который всегда был рядом и не надо было тревожиться, что он убежит, уйдет гордой походкой молодого человека в белой футболке. Он всегда, всю жизнь был такой – в сандалиях и с «бачками», которые умиляли его маму, потому что с ними он был похож на своего дедушку, но сейчас она поняла, ее как будто прострелило и парализовало – он же и в самом деле был похож на дедушку, на деда, на старикашку! Уже когда ему было тридцать, он выглядел как старый дед, а сейчас эти наглые французы отстригли всю его домашность, скучность и старость, да еще и подстригли брови! А у него, оказывается, были глаза и…

– Бачки? – прошепелявила она.

– Слушай, да и фиг с ними, – отмахнулся Алеша, пригубил вино, вытянул ноги, улыбнулся и прикрыл глаза от удовольствия. – Отстригли и отстригли, подумаешь. Ну не знаю я, как по-французски «бачки», я только хлебушка могу купить. – И он засмеялся громко и заразительно, как молодой. – И то ладно, с голоду не умрем, да?

– А рубашка? – продолжила Марина, пока осматривала его, пристально, как следователь на допросе в поисках улик в деле об исчезновении прежнего снулого Алеши.

– А рубашка вот. – Он повернулся, и она увидела клетчатую рубашку на спинке стула. – Очень жарко, Марина, ну честное слово. Я ее и снял. Да к тому же тут скатерть, смотри, почти в такую же клетку! Ну, глянь, я нарядился один в один со скатертью. Смехота же! Дай, я Кате сфотографирую.

– Надень рубашку, тебе продует спину, и завтра ты не сможешь разогнуться, – сказала она, не сводя с Алеши глаз. Оказывается, у него была жутко красивая голова, Марина потянула руку и потрогала короткий затылок ежиком.

– Нравится? – просиял Алеша. – Не буду я ее надевать, не продует мне ничего.

– Мама всегда говорит: нужно носить одежду слоями, и в холод, и в жару, – продолжала Марина, как заведенная. – Слои очень важны.

– Марина, давай хотя бы сейчас без мамы, ладно? Это в селедке под шубой важны слои. Отстань, пожалуйста. Я не хочу носить рубашку на футболку, мне жарко. Что, тебе все-таки не нравится стрижка?

– Нравится, – честно призналась она. – Но ты какой-то… Ты совсем другой. Мне нужно привыкнуть.

– Другой? Какой другой? Что, криво? А в парикмахерской все говорили, что мне очень идет и что я красивый, и вот так показывали. А мальчик, который меня стриг, сказал, что я прям кинозвезда.

– Это на каком же он языке тебе это сказал?

– На французском. Так и сказал: «Летуаль».

– «Летуаль» – это магазин косметики.

– «Летуаль» – это звезда по-французски!

– С ума сойти, – сказала она и наконец-то выдохнула. – Тебя что, подменили?

Алешу и правда как будто подменили. Пока они шли к парковке, где оставили машину, на него с большим интересом смотрели прохожие, но Марина решила, это из-за того, что они просто отличаются от местных – все-таки туристы. Ужинать они решили дома. Алеша нашел во дворе мангал, они купили овощей, мяса, угли и устроили себе пикник-шашлык, как называли это на даче. Марина не могла удержаться и все время трогала коротко стриженную мужнину голову и даже поймала себя на том, что немного смущается и кокетничает. Все-таки это была хорошая мысль, с парикмахерской, а то она бы и не узнала, что Алеша такой интересный, хотя за ним теперь нужно приглядывать, подумала она, как бы его совсем не понесло вразнос: по дороге он затащил ее в первый попавшийся магазин и купил себе шлепанцы, несмотря на ее бурный протест.

– Вот когда у тебя заболит спина, не жалуйся, – сказала она. – Разве можно тебе ходить в такой обуви!

– Не заболит, – отмахнулся он и, совершенно счастливый, пошлепал себе дальше, размахивая пакетом с сандалиями с очень правильными ортопедическими стельками.

Они сидели босиком в плетеных креслах и смотрели на небо, которое опять как будто накрыло их бархатной шапкой с огромными звездами изнутри и вылезать из-под нее совершенно не хотелось.

– Хороший день, – сказал Алеша.

– Ага, – не стала спорить Марина.

– Может, пойдем наверх? – вдруг неожиданно предложил он. – Вчера мы так устали, что и хозяйский сюрприз не оценили, я так и заснул в лепестках.

– А я их сегодня с утра собрала и высыпала в вазу, жалко было выбрасывать, люди же старались.

– Так пойдем? – Он игриво подвинулся ближе.

– Алеша! – захихикала она. – Ну ладно, только подожди, я сначала пойду в душ и умоюсь, а то у меня потом все лицо обсыплет, если косметику не смыть.

– Эх, ну никакой в тебе спонтанности и романтики, – отмахнулся он.

– Во мне полно спонтанности, но я не хочу потом ходить вся в прыщах. Погоди, я быстро, – сказала она.

– Ладно, а я пока Кате позвоню и тоже поднимусь.

Целоваться с «новым» Алешей тоже было как-то по-новому, Марине понравилось. Они только завалились на новую кровать, как он вдруг оторвался от нее и сказал:

– Тихо.

– Что? – запыхавшись, спросила она.

– Ты слышала?

– Нет.

– В доме кто-то есть.

С Марины мгновенно слетело романтическое настроение, а режим тревоги и осторожности включился на полную катушку, да так, что в голове тут же взвыла сирена. Внизу и правда кто-то был, оттуда раздавались голоса, потом хлопнула дверца кухонного шкафа.

– Воры! – почти беззвучно прошептала Марина. – Я так и знала!

– Тише! – Алеша быстро закрыл ей рот рукой и приподнялся.

Внизу послышался шум воды, там открыли и закрыли кран, хлопнули дверцей холодильника. Марина и Алеша переглянулись, но не успел он сказать, что никакие нормальные воры не станут спокойно расхаживать по дому, утолять жажду и искать, чем бы перекусить, как у Марины вдруг включился новый режим. Потом она так и не смогла объяснить, что на нее нашло, но она вдруг почувствовала себя то ли шпионкой, то ли супергероем, то ли как раз тем самым вором. Она стремительно скатилась с кровати, ухватила Алешу за руку и рванула к шкафу. Алеша что-то шипел и сопротивлялся, но Марина уже ловко утолкалась в шкаф и втащила за собой его. В этот момент внизу раздался глухой выстрел.

– Дверь! – в ужасе прошептала она. – Дверь!

Алеша с трудом уместился между обувными коробками и какими-то корзинками и закрыл дверь как раз вовремя – совсем рядом послышались шаги и голоса. Бандитов было двое, мужчина и женщина. Кого они только что успели ухлопать, было неясно, но настроение у этих извергов, судя по тону, было приподнятое. От ужаса Марина не могла пошевелиться, только хлопала глазами и не отрывала взгляда от Алеши, а тот, извернувшись, приложил ухо к двери, при этом пытаясь удержать ее за гвоздик на обратной стороне, которым была прибита ручка. Голоса теперь звучали довольно спокойно, незнакомцы уже почти не переговаривались, а только тяжело дышали. Наверное, влезли через окно, догадалась Марина, а теперь пристрелили кого-то, приходят в себя и спокойно присматриваются, чего бы украсть. Полицейских тут наверняка не дозовешься, времени полно, можно не торопиться. «Боже, – подумала она, – хоть бы не утащили мою черную сумку, там же и паспорта, и страховки, и СНИЛС!» Сидеть было ужасно неудобно. Она повернулась, и корзинка под ней болезненно хрустнула. Незнакомцы, однако, ничего не заметили, тревогу не подняли, к шкафу никто не протопал, а сопение стало только громче и интенсивнее и уже напоминало стоны. Потом скрипнула кровать, и вскрикнула женщина. «Хозяйка дома, – догадалась Марина. – Это разбойное нападение на бедную женщину, которая неожиданно вернулась сюда и пала жертвой преступников!» Она пихнула Алешу, кивнула в сторону кровати и состроила страшную гримасу. В следующие минуты ее подозрения только усилились, кровать сильно заскрипела, а женщина громко простонала «но!». И еще раз. С ней явно собирались сделать что-то ужасное против ее воли. Марина зажала себе рот руками и состроила страшную гримасу, но Алеша почему-то улыбнулся. «Это от шока, – догадалась она, – у него иногда были странные реакции на стресс».

– Но! – снова воскликнула женщина, и раздался звонкий шлепок, а потом еще один.

– Ее же бьют, надо помочь! – беззвучно сказала Марина Алеше одними губами.

Тот помотал головой «нет» и опять улыбнулся. Видимо, у него и в самом деле начался нервный тик. Шлепки тем временем сменились ритмичным стуком, и женщина опять закричала, причем довольно громко.

– Телефон! – прошептала Марина. – Позвони в полицию!

– Не надо, – Алеша опять покачал головой и сделал какой-то странный жест, развел руками, мол, что тут особенного.

– Он же ее убьет! – почти в отчаянии прокричала шепотом Марина и пихнула Алешу ногой.

– А-а-а-а! – кричала женщина, а мужской голос стал говорить ей что-то грубым и гадким тоном. Марина не разобрала ни слова, но ей было совершенно понятно, что бедняжку пытали. И как Алеша в такой ситуации мог оказаться совершеннейшей тряпкой и отсиживаться в шкафу? Конечно, может, мама и бабушка сейчас тоже оказались бы на его стороне – «нечего лезть на рожон, пусть чужие люди сами выясняют отношения, надо всегда думать о собственной безопасности», – но Марине было очень жалко несчастную. Она не могла допустить, чтобы вот тут, совсем рядом с ней, кого-то хладнокровно убили, а она, Марина, педагог и ответственный гражданин, ничего не предприняла, чтобы спасти человеку жизнь. И как потом она стала бы жить с таким пятном на совести? Она снова пихнула Алешу ногой и прошипела:

– Соберись! Мы вдвоем с ним справимся!

То ли ей показалось в шкафных потемках, но лицо у Алеши было такое, будто он вот-вот взорвется от смеха. А может, он был готов расплакаться? Точно, он испугался! Вот рохля! Несчастная жертва тем временем кричала все громче, мужской голос тоже почти перешел на крик. Марина пошарила руками и обнаружила за спиной довольно большой зонт.

– Вот, – беззвучно приказала она Алеше и дальше показала жестами: бьешь его зонтом, а я наброшу на него вот… что это… Она попыталась размотать что-то объемное… Покрывало! – Сейчас! Давай же!

Но ее муж, как назло, продолжал давиться слезами, так что она рассвирепела, сжала зубы, сгруппировалась, насколько позволяла фигура, и пнула его ногой изо всех сил.

Старинный французский шкаф не был рассчитан на столь активное внутреннее давление, Алеша от боли выпустил гвоздик на двери, и в следующее мгновение Марина с грохотом вывалилась на пол, увлекая за собой гору коробок, корзинок и собственного мужа, который, падая, инстинктивно ухватился рукой за висевшую одежду, перекладина с вешалками отломилась, и их накрыло ворохом платьев.

– Аттеншен! Полицай! – непонятно почему закричала Марина, выпутываясь из чужой одежды, раскидала в стороны блузки и юбки, и вдруг оторопела: на кровати лежала довольно полненькая и совершенно голая женщина, а перед ней со спущенными штанами стоял мужчина в голубой форменной рубашке полицейского. Никто из них явно не собирался никого убивать.

– Ой, – сказала Марина и совсем не по-учительски добавила: – Какая задница.

– Это же просто задница, это какая-то задница, если не полная жопа, как сказал бы мой дед! Как нас угораздило, Алеша? Как? Вломиться в чужой дом!

Марина, как взбешенная тигрица, ходила туда-сюда по маленькой спальне, в которую они с Алешей переселились после двухчасовых разбирательств, перетекших в уютные посиделки и почти дружеский ужин, не сумевший, однако смягчить ее крайне взволнованное состояние.

– Марина, пожалуйста, ну хватит, во всем же разобрались, все выяснили, никто на нас даже не сердится. Ты посмотри, какие милые люди, ми-илые! Оставили у себя в доме, не разрешили уехать, хотя ты очень активно изображала раскаяние и собирала вещи. И на праздник нас завтра позвали. Ну разве не ми-илые?

– Ты когда успел напиться? Ты что, напился? Это все кальвадос ваш.

– Я не напился, я просто расслабился. Во-первых, я в отпуске, а во-вторых, у меня за последние десять лет не было столько приключений. Влезть в чужой дом, ну кому такое в голову придет, это же анекдот, – он прыснул и затрясся от смеха.

– Вот именно! Влезть в чужой дом! Как? Как это могло случиться, я тебя спрашиваю?

– Я тебе объяснил уже сто раз, как именно это могло случиться, и Франсуаза с Клодом подтвердили. Тут полно населенных пунктов, которые или одинаково, или почти одинаково называются. Вот мы с тобой и приехали в Женас.

– Ты вообще говорил «Женат»!

– Это я потому так говорил, что я так счастливо на тебе женат, и у меня совершенно заморочилась голова от этого счастья. Дай я тебя поцелую.

– Фу, эти твои пошлые шутки, Алеша! Ты правда выпил лишнего.

– А нам надо было ехать в Жанес. Я перепутал буквы.

– Как можно было перепутать буквы?

– Запросто! За-прос-то. Тут такие буквы и в таком количестве, что попробуй-ка не перепутай. И все похоже. Да еще если вспомнить, что у меня тогда с собой была совершенно невменяемая жена, которая пыталась стреножить чемодан…

– Вот это уже низко! Низко, Алеша! Все время припоминать мне эту историю с успокоительным. С каждым может приключиться, с каждым!

– Вот именно! С каждым может приключиться – вот тебе Женас, а вот тебе Жанес. Не так далеко, между прочим, друг от друга и находятся. Я чуть-чуть перепутал. И никто не виноват, что местное население – такие милейшие, ми-илые люди, они массово оставляют ключи под горшками. Тут так принято. Ничего такого.

– Какого такого? Ужасное легкомыслие! Чудовищное! А если бы к ним влезли не мы? А люди с дурными намерениями?

– Но влезли же мы. А мы тоже очень милые люди.

– Да уж… Понятия не имею, как завтра показываться Франсуазе на глаза, надо же было так опозориться.

– Ну, знаешь, Франсуаза тоже сегодня предстала не в лучшем виде. Хотя в очень даже неплохом. Во всей, я бы сказал, красе.

– Ну-ка, прекрати! Хватит хрюкать, ничего смешного, между прочим. Ты что, пялился на Франсуазу?

– Ага! А ты, между прочим, сидела в чужом шкафу!

– Я спасалась, я думала, грабители. А ты пялился.

– Да как там было не пялиться? Хотя, когда мне вообще было пялиться, я и разглядеть ничего толком не успел, я сначала в себя приходил – меня, знаешь, основательно огрело этой палкой с вешалками, посмотри, кстати, нет там шишки на затылке? А потом я уже приходил в себя после твоих «Аттеншен! Полицай!» – и он захохотал так громко, что Марина кинулась закрывать ему лицо подушкой.

Франсуаза и Клод оказались не взломщиками и не бандитами, а законными хозяевами дома. Клод уезжал на неделю в командировку, и Франсуаза решила приготовить ему сюрприз – купила шампанского и украсила кровать лепестками чайной розы, которая растет «прямо вот тут, у нас за домом, я завтра непременно тебе покажу, Марин, такой хороший сорт и очень стойкий, и пахнет, и долго держится, и цветет почти до зимы», – рассказывала она Марине, когда все уже перестали кричать, бегать по дому, спешно одеваться во все, что попадалось под руку, махать паспортами и телефонами с номерами полиции и «переводчиками». Так вот, Франсуаза все подготовила дома и отправилась встречать Клода в городок с очередным труднопроизносимым названием, но Клод, как оказалось, тоже приготовил ей сюрприз и снял в этом городке на одну ночь лучшую гостиницу с изысканным завтраком. «Вот такие круассаны, и джем, и паштеты, и омлеты, и блинчики», – пересказывала Франсуаза с таким аппетитом, что всем срочно захотелось бежать на кухню искать хоть что-то подобное. Они с Клодом остались в гостинице, где всю ночь предавались любви, а потом вернулись домой, когда было уже поздно и темно. Они припарковались с другой стороны дома, поэтому не заметили машину Алеши и Марины, спокойно зашли, открыли внизу бутылку шампанского – «Нет-нет, это, конечно, был не выстрел, мы никого не собирались убивать, надо же, какая у вас богатая фантазия, Марин», – и поднялись наверх, чтобы… предаться любви.

На этом моменте их рассказа Марина, видимо, слишком выразительно скосила на Алешу глаза, потому что Франсуаза кинулась объяснять, что они, на самом деле, уже очень давно не предавались любви из-за того, что в доме все время были дети, и были хлопоты, а потом к ним приезжала ее сестра, а потом надо было ехать к маме, а теперь вот дети отправились на каникулы, а старшая на практику перед началом учебного года, она в этом году заканчивает, да-да, бон-бон, чудесная девочка, а вот, смотрите, вот хорошая фотография, это близнецы, Луи и Жан-Пьер, ой, что вы, тяжело, особенно когда маленькие, но все выросли, слава небесам, так что когда же еще родителям предаваться любви? Вот, дождались! Лали уже двадцать шесть, а мальчикам девятнадцать, да. А у вас есть дети? Девочка? Что вы говорите, как прекрасно, бон-бон, ой, какая чудесная девочка, и сколько ей? Двадцать четыре? Ой, совсем юная, как чудесно! Красавица! Только одна? Ну тоже хорошо, бон-бон.

То ли потому, что стресс наконец отступил, то ли виновата была бутылочка кальвадоса, которую Франсуаза притащила из погреба – «Пойдем, дорогая, я покажу тебе, какой у нас погреб, выберем там что-нибудь покрепче успокоить нервы», – то ли эта их журчащая полуфранцузская-полуанглийская речь так успокаивала, но Марина совершенно оттаяла. На краю земли, в глухой деревне, на этой «чужбине», которой так пугала ее мама, она чувствовала себя совершенно своей и совершенно такой же, как они. Франсуаза работала воспитательницей в местном детском саду, а Клод был бухгалтером, а вовсе не полицейским – «Ой, что вы, господи, вот позор, но до чего же смешно, будем потом рассказывать детям, когда подрастут, нет-нет, это не его рубашка, рубашку нам одолжил его кузен для… как это?… для настроения, да, вот он, кузен – он полицейский, и мы, конечно, знаем, это нехорошо, нельзя, конечно, но рубашка совсем старая, и он одолжил только на пару дней и в виде исключения и для… для личного пользования, точно! Боже, как стыдно! Но как же смешно!»

– Откуда я могла это знать?

– Марина, но было же совершенно ясно, чем они занимаются.

– Это почему же тебе было ясно?

– По звукам.

– По каким таким звукам? Мне вот по звукам было ясно, что он ее убивает! Да еще шампанское хлопнуло, я решила, кого-то пристрелили. Откуда мне было знать? Мы же так не делаем! В смысле, мы же не орем, как животные, когда у нас… близость. Это вообще дурной тон.

– Господи, это что еще за свод правил хорошего тона в сексе?

– Никакой не свод правил, просто приличные люди не орут, как животные.

– И очень жаль…

– Что? Что ты там сказал? Да, я решила, что это насилие! Мы же друг друга не бьем!

– Они тоже друг друга не били. Может, шлепнули пару раз.

– Откуда я знала? Я приличный человек и не смотрю порно, и мне ничего не известно про эти всякие БДСМ, БМДС… Всякие эти гадости!

– Марина!

– Что? А ты, кстати, с чего вдруг так прямо взял и догадался, а? Тоже мне, эксперт! Ты что, смотрел порно?

– Марина, давай спать, пожалуйста, ну, честное слово, не день, а французская революция, сил нет.

– Не заговаривай мне зубы! Ты смотрел порно?

– Марина, я взрослый мужчина. Да, я смотрел порно.

– Когда? Алеша, не уходи в ванную! Я с тобой разговариваю! Когда ты смотрел порно? Открой дверь.

– Уймись уже, ты выпила, и в тебе взыграл Эркюль Пуаро.

– Ты смотрел порно? Открой.

– Конечно, Марина!

– И когда? А, я знаю! Я вспомнила. Это дед показывал тебе ту видеокассету! Да? Да? Открой же дверь.

– Да, Марина, это дед показывал мне видеокассету.

– Ты там плачешь или смеешься? Ты что, надо мной смеешься? Алеша!

Конечно, он смеялся. Сидел на бортике ванны и хохотал, боже, до чего же она наивная, неужели, она и в самом деле была настолько наивной, его жена с ее вечным набором правил приличия на все случаи жизни. Нельзя же в сорок с лишним лет быть такой наивной. Хотя к чему было лукавить – ему ведь это было удобно. Очень удобно.

Следующее утро было солнечным, теплым и ярким. Но лучше бы оно не наступало.

– Боже, у меня раскалывается голова, – простонала Марина.

– Это кальвадос, – объяснил Алеша. – С ним лучше не шутить.

– Мы не шутили. – Марина закрылась одеялом от солнечных лучей, прорвавшихся между шторами и тут же проткнувших ее висок мигренью. – Было не до шуток.

– Надо вставать, – позвал Алеша, и она застонала. – Нас же позвали на праздник.

– Я не могу. Я не хочу. Мне не до праздников, я не могу праздновать, меня сейчас стошнит. Я полежу.

– Перестань, Марина, у нас отпуск. Лежать в зашторенной комнате можно и дома. Тут свежий воздух. Прогуляешься, развеешься, и сразу станет лучше. Я сейчас принесу тебе аспирин, апельсиновый сок и…

– У меня повысится кислотность, и я умру от язвы.

– Как хочешь.

Как ни странно, Алеша не стал с ней нянькаться как обычно, а поднялся, что-то надел и, судя по звукам, вышел из комнаты. Она осторожно высунулась из-под одеяла – он и правда пошел вниз. На кухне раздавались голоса и свистел чайник. Марина повела носом – пахло кофе. Вчерашний день назойливо прорывался из-за плотного занавеса, которым она так старательно задернула его у себя в голове. Ей до сих пор было неловко, но при этом и смешно, стоило ей вспомнить, как они с Алешей вывалились из шкафа. «Надо все-таки заняться спортом, – подумала она, – и похудеть. Как только вернемся, запишусь в фитнес-клуб, куда Дина Вадимовна ходит. И как, она, кстати, все успевает: и уроки, и общественная работа, и Юрий Петрович, и фитнес…» Вдоволь поразмышлять над этим вопросом ей, однако, не удалось, потому что снизу по-французски грассируя, крикнули: «Мар-рин!» – и еще какое-то длинное красивое слово. «Завтрак, – догадалась она, – это как педсовет, не пойти нельзя». Вздохнула и вытащила себя из постели.

Насколько Марина поняла, это был местный день города, но с каким-то средневековым оттенком, потому что Клод, когда пытался объяснить им практически на пальцах, что же именно за праздник устраивают сегодня в соседнем департаменте и для чего им переться туда на машине целый час, когда вместо этого можно спокойно лежать дома, стонать и прикладывать к голове мокрое полотенце, изобразил целый рыцарский турнир, размахивал багетом и защищался от невидимого соперника крышкой от сковороды, пока Франсуаза не отобрала у него и то и другое. «Какое ребячество», – мрачно подумала Марина. Она была не в духе, ей ничего не нравилось, хотя она пыталась вежливо улыбаться и даже немного помогла Франсуазе, которая уже ловко успела накрыть стол к завтраку на улице под большим платаном. Алеша же, как назло, был в прекрасном расположении духа и восторгался всем, что пробовал или видел, ему нравились и платан, и стол, и тарелки, и даже белки, которые носились по веткам. Он уже ухитрился рассказать хозяевам дома, что вчера ходил в парикмахерскую, вертел головой, а когда Клод одобрительно поднял большой палец, обрадовался и толкнул Марину локтем в бок:

– Видишь, всем нравится! А ты говорила «криво».

– Я не говорила «криво», – мрачно прошипела она и добавила: – Но я на твоем месте вела бы себя поспокойнее. Вот он сейчас заморочит тебе голову комплиментами, этот Клод, а потом и сам не заметишь, как тебя втянут в их грязные игрища.

– Господи, Марина, ну в какие грязные игрища? Они обычные люди, наши с тобой ровесники, между прочим. Только не превращаются в пенсионеров.

– Это ты про что сейчас? – прищурилась она.

– Ни про что, – отмахнулся он.

– То есть ты намекаешь, что нам с тобой тоже надо что-то такое попробовать?

– Может, и надо… – едва слышно произнес он.

– Что ты сказал?

– Мишель Мармитон! – вдруг воскликнула Франсуаза, показала на Алешу пальцем и в восторге закрыла рот руками.

– Мерси, – сказал Алеша, отчаянно улыбаясь, но ничегошеньки не понимая.

– Вот-вот, – процедила Марина, – вот они, твои хорошие люди, теперь точно втянут тебя в свои оргии, да еще и какого-то своего Мармитона позовут.

– Мишель Мармитон! – воскликнул теперь и Клод и хлопнул себя по коленкам.

– Пожалуйста, подтверждение, – сказала Марина и откусила от бутерброда. – Риет попробуй, очень вкусный, – улыбнулась она ослепительной фальшивой улыбкой, потому что Клод и Франсуаза уже начали переглядываться, было невежливо вот так разговаривать у них перед носом.

– Ешь, Марина, – вздохнул Алеша, – я понимаю, что у тебя похмелье, но не придумывай ерунды и не порть всем остальным настроение.

Марина отвернулась и стала смотреть на воробьев, которые деловито цеплялись за вьющийся дикий виноград на стене, пока Франсуаза щебетала про сегодняшний праздник, а голосовой переводчик с интонацией веселого робота едва успевал невпопад переводить за ней на русский. Насколько Марина смогла понять, к празднику готовились все близлежащие деревни почти год, и сегодня там будут и рынок, и концерт, и рыцарский турнир, и даже спектакль, в котором примут участие почти все местные жители. Они снова и снова повторяли это загадочное «Мишель Мармитон». Франсуаза даже изобразила, будто поет и играет на гитаре, показывая на Алешу пальцем, и Марина догадалась, что их ждет еще и конкурс талантов, куда собираются заманить ее мужа. Ей совершенно не хотелось ехать на этот праздник, самодеятельности ей хватало и в школе. К тому же и надеть было нечего – в чемодане вся одежда помялась, а просить у Франсуазы утюг не хотелось. Английский та понимала с трудом, пришлось бы долго объяснять, а у Марины сейчас слишком болела голова. Единственным неизмятым нарядом оказалось то самое черное платье. Она примеряла его перед зеркалом, когда в комнату зашел Алеша.

– Ты как, получше? – спросил он как ни в чем не бывало. У него была одна потрясающая черта – он никогда не носился с обидами слишком долго, и как бы сильно они с Мариной ни ссорились, всегда оставались вместе, в своем «мыльном пузыре», успевшем доказать свою прочность. Какой бы сильной ни была обида, они знали – чужим на своих не жалуются. – Как голова?

– Голова пока на плечах, – с трудом улыбнулась Марина. – Как тебе? – Она повернулась к нему боком.

– Платье? Как-то оно… Темновато.

– Конечно, темновато, ты и в прошлый раз то же самое сказал. Оно же черное.

– Ну, значит, я прав. Пойдешь на праздник в черном?

– Да, пойду в черном. Я уже достаточно тут опозорилась, так что черный – самое то. Хоть бы сегодня обошлось без сюрпризов.

Однако сюрпризы начались уже по дороге, да и сама дорога была сплошным сюрпризом. Пока Алеша, вооружившись переводчиком в телефоне и всеми своими скудными знаниями, пытался решить с Клодом, на чьей машине они поедут, тот выкатил из бывшего хлева, ставшего теперь гаражом, симпатичный мопед. Алеша решил, что мопед загораживал выезд, но оказалось, что Клод намеревался ехать на праздник именно на нем. И да, конечно, с Франсуазой – для убедительности он похлопал мопед по длинному поролоновому сиденью, обтянутому дерматином, на которое Алеша ни за что не решился бы усадить никого из более или менее ценных для него людей, не говоря уже о членах семьи. Но Клод расхваливал мопед пылко и убедительно, называя множество непонятных цифр – видимо, эти расстояния ему уже удалось преодолеть и при этом выжить. А может, столько стоила страховка.

– Что вы обсуждаете? – спросила Марина, которая наконец-то собралась и вытащила себя на улицу в черном платье, с сумочкой и в туфлях. Выглядела она так, будто собралась на очень торжественный и не очень веселый прием.

– Клод и Франсуаза поедут сами, – сообщил Алеша.

– Вот и хорошо, – оценила Марина, – не надо будет всю дорогу думать, о чем с ними беседовать и ломать голову – она у меня и так сломана вашим кальвадосом. Нет, они, конечно, отличные люди, я почти успела их полюбить, но сегодня я не в состоянии. Увольте. Простите.

– Они едут на мопеде, – сказал Алеша и показал пальцем.

– Смело, – оценила Марина. – Мы, надеюсь, не едем на мопеде?

– Мы поедем за ними на машине, они будут показывать дорогу.

– Как скажешь, – вздохнула Марина, которой, честно говоря, было все равно, лишь бы любые разговоры на сегодня прекратились. Она вспомнила, что в большой черной сумке был цитрамон, и вернулась в дом принять таблетку.

Цитрамон она так и не нашла, потому что вдруг вспомнила, что надо бы взять с собой еще и зарядный шнур для телефона, но он никак не находился в чемодане, куда она вчера в панике и слезах швыряла вещи, чтобы как можно скорее покинуть этот дом, прежде чем сгореть от позора. Продолжая поиски, она пару раз пыталась дозвониться Кате, но та, как назло, не отвечала – наверное, была на съемке. К нестерпимо ноющему левому виску тут же присоединился и правый, подбросив Марине неприятное воспоминание: после окончания педагогического института Катя вместо филологического факультета назло всем выбрала совершенно непонятный факультет искусств, социальных и гуманитарных наук. «Господи, не иначе, пойдет в горничные в гостинице», – вздыхала бабушка. Катя пошла работать вовсе не в школу, и даже не в колледж, и даже – «Ладно уж, никто бы слова не сказал, поплакали бы просто тихонько от разочарования и разрешили, конечно», – не в местный детский сад, ничего подобного. Катя стала фотографом. «Собралась выжить Сём Сёмыча?» – с ехидцей поинтересовался тогда Виталий, папа Марины и дедушка Кати, пока мама трясущейся рукой капала бабушке в рюмку успокоительные капли. Сём Сёмыч был хозяином единственного в городе фотоателье – реликвии, оставшейся от прежних славных времен, где на витрине по-прежнему стояли портреты перепуганных детей, сжимавших в руках веревку от желтой пластмассовой утки на колесиках. Учитывая тот факт, что сейчас эти дети пребывали уже в предпенсионном возрасте, самому Сём Сёмычу было, вероятно, лет сто, но последние пятьдесят лет он совершенно не менялся и не старел, как портреты с утками на колесах у него в витрине. Один глаз у него безбожно косил, что наводило некоторую оторопь на новых клиентов, но не мешало Сём Сёмычу делать фото на паспорт, пропуск и всевозможные справки, с уголком и без уголка, в овале и в цвете. Но особенно его ценили за умение «вычленить» лицо из общего снимка, увеличить и отретушировать так, чтобы портрет смотрелся выигрышно и значительно в венках и обрамлении черной ленты – никто другой в городе не мог добиться такого эффекта, который в устах завсегдатаев подобных мероприятий назывался «как живой, батюшки, как живой».

На дедушку Виталия Катя тогда не обиделась, в дискуссии с родственниками вступать отказалась, только спросила: «Бабуль, ты как?» – и отправилась на какие-то примитивные и деструктивные курсы фотографии, не обращая никакого внимания на драму, старательно разыгрываемую по этому поводу ее мамой, бабушкой и прабабушкой, а потом, когда все махнули рукой и угомонились, переключившись на очередную жизненно важную проблему, Катя вдруг оказалась востребованным профессионалом, неожиданно талантливой и ужасно занятой, настолько, что даже не могла найти в своей жизни места для главного женского предназначения – выйти замуж. Она не делала фото на паспорт, с уголком, без уголка и в овале, но могла сфотографировать любого человека так, что у всех перехватывало дыхание, потому что эта девчушка, оказывается, видела, кто каков, когда он настоящий. Ее все время звали на выставки, конгрессы, приемы и свадьбы, а она любила путешествовать и очень любила свою работу.

«Да что ж такое! – рассердилась Марина, когда Катя не ответила на ее третий звонок, видимо, ползая сейчас под кустами и ловя новый выигрышный ракурс. – Ну и ладно, перезвонит», – решила она и отправилась на улицу.

Дорога к празднику оказалась изворотливой, непредсказуемой и извилистой, к большому раздражению Марины, которую укачало сразу же, как только она успела сесть в машину и захлопнуть дверь. Пара весёлых толстячков перед ними стремительно неслась вперед на своем почти игрушечном мопеде, и Франсуаза даже успевала время от времени оборачиваться и весело махать рукой, оторвавшись от поролонового сиденья. В ответ Марина только натужно улыбалась и стонала, потому что слышать ее, к счастью, мог только Алеша. На очередном повороте Франсуаза опять обернулась и с риском для жизни вдруг начала махать сразу обеими руками, показывая на какой-то билборд на краю дороги.

– Что там такое? – спросила Марина, массируя виски. Цитрамон она так и не выпила и сейчас искала его одной рукой в сумке.

– Не знаю, – отозвался Алеша, вцепившийся в руль. – Я не успеваю за дорогой следить, куда мне еще рекламу разглядывать. Навигатор, как назло, тормозит, да еще Клод мчится как ненормальный! Понятное дело, он тут каждый закоулок знает. А мне каково?

– Вот и не обращай на них внимания, – поддержала мужа Марина. – Езжай себе спокойно, если что-то важное, потом скажут.

– Да что там может быть важного, небось реклама этой самой деревенской ярмарки. Вроде мужик какой-то там был сфотографирован.

– Наверное, глава администрации, к выборам готовится, баллы у населения набирает, – предположила Марина, и Алеша с ней согласился.

Деревенька оказалась уютным городком с очень чистыми улочками, буквально битком набитыми людьми. Здесь было много местных, но были и приезжие, иностранцы, Марина даже вычислила парочку англичан – мероприятие явно пользовалось успехом. Марина с Алешей в компании Клода и без умолку тараторящей Франсуазы пробирались к центральной площади мимо витрин, столиков уличных кафе и киосков с едой, напитками и сувенирами. Машину они оставили на большой бесплатной парковке на окраине, идти до центра было всего около получаса, так что это никого не смутило. Смущало Марину, однако, странное чрезмерное внимание окружающих, которых так и притягивал к себе ее муж. Чуть ли не каждый прохожий как минимум задерживал на нем взгляд, а некоторые останавливались, начинали дергать за рукава своих спутников и даже показывали пальцем.

– Тебе не кажется, что после вчерашней стрижки я так помолодел, что стал тут первым парнем на деревне? – шепнул Марине Алеша, которому явно нравился новый статус суперзвезды. Он как-то приосанился и все время улыбался, будто его сейчас станут фотографировать. А его, и правда, фотографировали – кто-то тайком, а кто-то совершенно не стесняясь.

– Может, ты успел где-то что-то нарушить, и тебя показали в местных новостях? – съязвила Марина, но поссориться они не успели, потому что к Алеше вдруг подбежали две дородные дамы и наперебой затрещали по-французски.

– Я ничего не понимаю, – вертел он головой и пожимал плечами. – Марина, спроси, чего им от меня нужно?

– Жё не парль па франсе! – громко отчеканила Марина тоном и голосом завуча Натальи Сергеевны, но это не помогло, дамы вытащили из сумочки блокнот и ручку и стали совать Алеше в руки.

– Так чего они от меня хотят? – опять завопил тот.

– Чтобы ты отписал им дачу, – буркнула Марина, – или кредит на тебя оформить, – и громко крикнула: – Клод! Франсуаз!

Но эти двое как будто и не слезали со своего мопеда и всё так же стремительно неслись вперед, лавируя по тротуару.

– Клод! – крикнула Марина снова, и они, наконец, ее услышали, однако особой ясности в ситуацию не внесли. Дамы дождались, пока Алеша поставит им на листке закорючку, счастливо убрали блокнот в сумку и стали делать с Алешей селфи, а подоспевшая Франсуаза только заговорщицки шепнула на ухо Марине «Мишель Мармитон» и подмигнула.

Дальше стало только хуже. Желающих сфотографироваться с Алешей становилось все больше, Марина раздражалась все сильнее, а Алеша, наоборот, неожиданно вошел во вкус. Франсуаза, похоже, знала в этом городе всех до одного жителей и то и дело совала Марине то, чем ее угощали продавцы с лотков: куски сыра, колбаски, паштеты на тостах, ломтики дыни, виноград и напитки. Напитки были в основном спиртные, но не очень крепкие, поэтому Марина не насторожилась и не встревожилась по поводу возможных последствий, тем более что после первых трех дегустаций головная боль у нее бесследно прошла, а настроение улучшилось. Они продолжали медленно «плыть по течению» извилистой улочки, как вдруг Клод резко остановился и закричал:

– Мишель Мармитон!

Марина подняла голову и не поверила своим глазам: они стояли перед огромным плакатом, на котором в лучах софитов перед толпой зрителей в полный рост был изображен… ее муж. На всякий случай она повернула голову и осмотрела супруга с ног до головы, но никаких сомнений тут не могло быть – сходство было феноменальным.

– Мишель Мармитон! – в очередной раз пояснила Франсуаза, потыкала пальцем в плакат и в Алешу и снова сунула Марине в руки что-то в бумажном стаканчике. – Мишель Мармитон! – опять объявила она и громко запела что-то слащаво-ритмичное, но, видимо, очень популярное, потому что песню немедленно подхватила вся улица.

– Я понял! – проорал Алеша Марине в ухо. – Я местная звезда!

Мишель Мармитон оказался не просто звездой, а суперзвездой космического масштаба, причем для нескольких поколений французов, точнее француженок. Это был Стас Михайлов, помноженный на Льва Лещенко и приправленный еще чем-то очень привлекательным для молодежи. Он собирал стадионы и залы домов культуры, выступал в модных клубах и вел собственное шоу на телевидении, билеты на его концерты раскупались за год вперед, а любое появление на публике превращалось в событие. Насколько Алеша и Марина сумели понять из очень бурного и очень сумбурного рассказа Франсуазы, Мишель Мармитон водил дружбу с местным мэром и в виде исключения согласился выступить на сегодняшнем празднике.

– Все ясно, – констатировала Марина. – Надо быстро купить тебе очки и шляпу или что-то с капюшоном, иначе все так и будут к тебе лезть.

К ее недоумению, Алеше свалившаяся на него популярность не доставляла совершенно никаких неудобств: он ослепительно улыбался и ставил автографы на бумажках, открытках, на футболках и даже на чьих-то ладонях так, будто занимался этим всю жизнь. Марину быстро начали раздражать все эти тетки, девицы и бабушки, выстроившиеся в длинную очередь к ее мужу. Нет, она была вовсе не против того, чтобы им восхищались и ценили, но не за чужую же «звездность». Это ведь было нехорошо, некрасиво, неправильно, и приличные люди не должны были позволять себе ничего подобного. Видимо, местные слабоалкогольные напитки пробудили в ней острое чувство справедливости.

– И что ты им пишешь? – спросила она тоном, которым обычно начинала беседы с пятиклассниками.

– Ой, да просто расписываюсь, как в ведомости. Парафирую! – Алеше явно было очень весело.

– Но это же нехорошо, – сказала Марина.

– Почему? Меня просят расписаться, я расписываюсь.

– А вот они потом сверят твою закорюку с подписью настоящего Мармитона, и что тогда?

– И что тогда? Отправят меня в тюрьму за фальсификацию? Марина, ты что, серьезно?

– Конечно. Ты обманываешь людей!

– Послушай, давай не будем тут устраивать душеспасительных бесед о совести и чести, мы приехали отдохнуть и развеяться. Авек плезир! – выдал он одной из поклонниц, и та просияла, а Марина разозлилась еще сильнее. – Вот мы и отдыхаем! Всем весело, все довольны, кроме тебя, конечно. Я же не подделываю документы. Всем тут и так понятно, что я никакой не настоящий Мармитон. Ну и дай людям повеселиться. А мне хоть чуть-чуть похулиганить! Силь ву пле! Фото, непременно фото!

– А с каких это пор тебе вдруг стало нравиться хулиганить? Что за странное желание быть в центре внимания? Когда это вдруг в тебе проснулся эгоцентризм? Ты же должен понимать, что обманываешь людей? – Марине хотелось прикусить себе язык, но отягощенная наследственность, помноженная на многолетний педагогический опыт, рвалась вперед, как взбесившаяся скаковая лошадь. – Да, Алеша, ты их обманываешь! Отдай этой женщине ручку, извинись, и пойдем смотреть, что ты там хотел, рыцарский турнир. Хиз нот месье Мармитон, мадам! Айм сорри. Пардон муа.

– Всем людям нравится внимание, – выдохнул Алеша. – Им нравится, когда их хвалят и ими восхищаются, это нормально, Марина! Расслабься, и давай сфоткаемся с этой милой бабусей. И, пожалуйста, просто наслаждайся! Отдыхай, Марина! Отключи голову! Я именно это и делаю. Отдыхаю и хулиганю. Правонарушений не совершаю, карабинеров никто пока не вызвал, как видишь.

Возможно, их ссора переросла бы в публичный скандал, но тут откуда ни возьмись примчалась Франсуаза и на ломаном английском, сопровождаемом бурными жестами, сообщила, что ее родной брат – один из организаторов концерта, и она уже успела передать знаменитому певцу, что среди зрителей будет присутствовать его двойник из России, и тот, представьте, предложил ему выйти на сцену и даже спеть вместе. Спеть! Вместе с великим Мишелем Мармитоном!

– Ни в коем случае, – отпечатала Марина Франсуазе. – Что это вообще за цирк? Как такое в голову могло прийти?

– Это еще почему? – возмутился Алеша.

– Ты что, полезешь петь? На людях? – удивилась Марина. – Не позорься, я тебя умоляю. Ты же приличный человек!

– А вот и полезу! – Лицо у Алеши опасно покраснело, и Марина подумала, не стоит ли дать ему таблетку от повышенного давления. – Вот и полезу! И буду петь! На людях! В микрофон! «Выйду ночью в поле с конем» буду петь!

– Но ты же никогда не пел!

– Вот именно потому сейчас и буду! Потому что я, может быть, всю жизнь хотел лезть и петь, а меня одергивали, не пускали и говорили: «Не лезь и не пой!».

– Ты опять перебрал сидра? – догадалась Марина. – Когда ты успел? Что еще за акт протеста? Мы на людях, Алеша, уймись, – она понизила голос.

– Боже! Вы такие темпераментные! – восторженно всплеснула руками Франсуаза.

– В детском саду мне говорили: не лезь вперед, не нужно тебе в первый ряд, надо быть скромнее, не нужно быть принцем, третьим поросенком тоже отлично. В школе меня все время задвигали…

– Никто тебя никуда не задвигал, тише… Что тебе вдруг взбрело в голову? Ты и петь-то не умеешь!

– Умею! – Алеша разошелся не на шутку. – Я всегда очень хорошо пел, к твоему сведению, меня в школе даже отобрали в хор! В солисты! Можешь спросить хоть у моей мамы, хоть у своей мамы, я пел в хоре, и мне жутко нравилось! И на отчетный районный концерт – мне было лет восемь, а может, десять – я приперся в рубашке с бантом, как у солистов детского хора на телевидении, мне мама специально сшила. Я ее мерил каждый день, я так ждал, я репетировал как ненормальный, все дома чуть не оглохли, а та мерзкая баба по пению…

– Никакая не баба, нельзя так говорить о педагоге, у нас пение вела Лариса Николаевна, – поправила образцовая учительница из Марининой головы.

– Нет, именно баба! Потому что, если бы она была нормальным человеком и хорошим педагогом, она ни за что бы мне этого не сказала!

– Что она тебе такого сказала? Господи, вот придумал драму на ровном месте.

– Я был маленьким, Марина! Крошечным пацаном, который старался, и у него получалось! Я же сам просек, что я это могу, что у меня получается, а если стараться, получится еще лучше! И на концерте я спел круче всех, я ждал, что она меня похвалит, а она при всех: при моих родителях, при других детях – сказала мне знаешь что? «Алеша, ты, конечно, умничка, но нужно одеваться и вести себя скромнее. Нехорошо выезжать на своих заслугах!»

– Это что еще за чушь? – спросила Марина. Вокруг них уже собралась основательная толпа жаждущих автограф и просто желающих пройти мимо, но Алеша как будто ничего не замечал:

– Вот именно, Марина! Чушь! «Нехорошо выезжать на своих заслугах»? А на чьих, позволь узнать, надо выезжать? Или лучше вообще, наверное, не выезжать, а задвинуть себя в угол и молчать в тряпочку? Вот я сейчас выехал на заслугах этого, как его, Мармитона, и что? Что за страшное преступление я совершил? Далеко я на них уехал? Да меня просто веселит, что нас перепутали, это же смешно! А после того концерта я больше никогда не пел! И вот это совсем не смешно. Я сказал маме, что на хор больше не пойду, а от рубашки ночью отрезал бант. Откромсал. Кухонными ножницами.

Марине хотелось сделать то, что она всегда делала в таких ситуациях: состроить каменное лицо и строго велеть мужу успокоиться. А потом, вечером, когда рядом не будет посторонних, выговорить ему за каждую минуту этого публичного позора. И доказать, что он категорически не прав. И напялить нимб на голову той учительнице просто потому, что она учительница, а им априори полагались нимбы и гимны. Но Алеша был прав. И Марина велела маме и бабушке внутри себя замолчать. Они не послушались, и тогда она велела им заткнуться.

– Если хочешь петь, спой, – тихо сказала она. – С Мармитоном. И оставь этим людям автограф, вон их сколько уже.

– Ты знаешь, мне что-то расхотелось, – сказал он. – Пойдем. Там у Клода сейчас будет рыцарский турнир.

Но до турнира они не дошли. То ли всему виной были напитки, то ли усталость и накопившийся за эти дни стресс, но Марина почувствовала, что вот-вот расплачется, так жалко ей стало маленького Алешу в рубашке с бантом и взрослого Алешу, которому она портила настроение, и вообще, обидно из-за этой глупой истории из прошлого, о которой она не подозревала.

– Мне надо в туалет, – сказала она. Ситуация с общественными туалетами во французских деревнях была удивительной – потому что они были. Везде: у магазинов, на площадях и в парках. Всегда чистенькие, маленькие домики, хотя на вид некоторым из них было уже пару веков. – Вон там, через дорогу, я быстро. Я сама сбегаю.

– Хорошо, – кивнул Алеша. – Я тогда пока пойду вон к тому дядьке, у него дегустация поммо, расспрошу про бочки.

– Я быстро, – сказала она, неловко поцеловала его в щеку и заторопилась в туалет, на бегу уже смахивая слезы, которые все-таки предательски прорвались наружу.

Марина высморкала покрасневший нос, поправила платье, сняла с крючка сумочку и уже собралась выйти из кабинки, как рядом послышались голоса. Когда она заходила сюда, в туалете никого не было, а сейчас зашли как минимум три женщины. Марина глянула в маленькое зеркальце – нос и глаза все еще немного красные, но вид почти приличный. Она убрала зеркальце, закрыла сумочку и шагнула из кабинки к умывальникам. Открыла воду, вымыла руки, намочила бумажное полотенце и приложила к красным глазам, как вдруг из соседних кабинок почти одновременно вышли три дамы в черных платьях. Они посмотрели друг на друга в зеркале, и не успела Марина опомниться, как одна из них кинулась к ней, обняла и громко зарыдала. Марина оторопела, и тут вторая тоже не стала медлить, обхватила широкими объятьями сразу их обеих и навзрыд заплакала, приговаривая что-то совершенно непонятное. Марина остолбенела, растопырив руки, но потом обняла рыдающую женщину в ответ – было совершенно ясно, что случилась трагедия, они кого-то потеряли. В конце концов, черные платья не надевают все вместе, если нет повода. В зеркале Марина увидела, что в туалет зашла еще одна девушка, и тоже в черном. Она начала быстро-быстро говорить, погладила их всех по спинам, поцеловала Марину в обе щеки, ухватила ее за руку, и не успела Марина ни прийти в себя, ни сказать хоть слово, как женщины потащили ее за собой. Та, что кинулась к ней на шею самой первой, так и продолжала висеть у нее на плече, время от времени громко всхлипывала и с горьким вздохом произносила: «Марсель».

– Иси! – сказала девушка и показала на белый микроавтобус, который был припаркован у тротуара.

– Подождите! – робко попыталась Марина по-английски и затормозила каблуками по гравию. Ей хотелось сказать, что ее с кем-то перепутали и она никак не может сейчас уехать куда-то с чужими людьми на автобусе только потому, что по недоразумению тоже надела сегодня черное платье, но женщина плакала так горько, а у остальных был такой несчастный вид, что Марина постеснялась убрать ее руки и голову с собственного плеча – когда человек так явно убит горем, разве можно проявить эгоизм, равнодушие и хладнокровие? «Ничего страшного, – подумала Марина, – все равно они там заняты, Алеша раздает автографы, пробует свое поммо с кальвадосом, он и не заметит, что меня нет, а потом и концерт начнется. А я сейчас только подожду, пока эта женщина успокоится, объясню всем, что это нелепое недоразумение, и позвоню Алеше, чтобы он меня забрал. Отправлю геолокацию, ничего сложного».

Вот так, не успев опомниться, Марина оказалась в автобусе, набитом женщинами в черных платьях, блузках и шарфиках, а через сорок минут все они выгрузились в каком-то населенном пункте, как две капли воды похожем на все населенные пункты, которые Марина успела посетить за последних три дня: песочно-желтые дома, цветущие вьющиеся розы, узкие улочки, церковная башня и ежевичные кусты с мелкими острыми шипами. Она так и не успела сказать никому ни слова, только кивала и настолько старательно пыталась изобразить на лице крайнюю степень сочувствия, что у нее чуть не свело брови. Дамы в черном вытряхнулись из автобуса, не переставая ни на минуту одновременно галдеть и всхлипывать, и отправились к дому, увитому диким виноградом. В тот момент Марина предприняла еще одну попытку вырваться из объятий безутешной незнакомки, но тут кто-то подхватил ее под другой локоть, и она поняла, что все пути к отступлению окончательно отрезаны. «Господи, хоть бы это оказались уже поминки или хотя бы пусть будет закрытый гроб», – думала она. Смотреть на покойников ей совсем не хотелось, тот печальный детский опыт освоения правил дорожного движения под чутким бабушкиным руководством так и не стерся у нее из памяти.

Внутри дом оказался похож на улей, в котором приглушили свет и звук – ставни были полуприкрыты, а люди в черном почти беззвучно сновали туда-сюда, перемещались, двигались, все время обнимали друг друга и целовали в обе щеки, и Марину тоже моментально начали обнимать, гладить и целовать. Она быстро оценила обстановку и выдохнула – видимо, погребение уже завершилось: ни открытого, ни закрытого гроба нигде не было видно, везде были расставлены венки и букеты, а на большом телевизоре на стене в режиме слайд-шоу демонстрировали фотографии с изображением усопшего в самые разные периоды его жизни – от маленького мальчика в шортиках, с кроликом на руках до уже почтенного мужчины с пышными седыми усами.

– Марсель! – всхлипнула новая подруга Марины, наконец-то отпустила ее плечо и кинулась целовать экран.

Марина выдохнула, но к ней тут же бросилась какая-то пожилая дама, расцеловала и начала говорить что-то очень проникновенное, время от времени прижимая к глазам платок. Марина погладила ее по руке и обняла. Это помогло, женщина улыбнулась сквозь слезы, а откуда-то вдруг появилась стройная девушка в фартуке с подносом, уставленным закусками, Марина взяла себе канапе и стала смотреть на фотографии: малыш на велосипеде, школьник, подросток с друзьями, свадебные снимки, а вот Марсель уже с собственным ребенком, а вот какой-то большой праздник. Она вдруг ужасно расчувствовалась, опять вспомнила про маленького Алешу, про скоротечность и бренность бытия и всхлипнула, видимо, довольно громко. Ее тут же кинулись обнимать и утешать, а кто-то принес рюмку, содержимое которой Марина послушно выпила – поминки же, нельзя отказываться, и ей тут же принесли другую, каждые пять минут кто-то ее обнимал, целовал и что-то говорил. Марина кивала, обнимала в ответ, вытирала свои и чужие слезы и послушно выпивала и ела все, что ей приносили. Она неожиданно почувствовала себя здесь совершенно своей – никто, ни один человек не усомнился в том, что она одна из них. Оказалось, она очень нужна этим людям, она была тут неслучайно, это была ее миссия: она должна была прийти, чтобы их утешить, ведь, как только что выяснилось, она отлично умела утешать. Нет, у нее не было каких-то особенных слов утешения – у нее сейчас вообще не было слов, по-английски никто не понимал, – так что Марина перешла в беззвучный режим, и оказалось, что утешать людей как раз лучше всего именно без слов. Она кивала, смотрела с пониманием, сочувствовала и соболезновала всем сердцем, раскрывала объятия, что-то причитала, поддерживала. Скоро она совсем освоилась и даже начала пытаться говорить по-французски – ей вдруг показалось, что у нее отлично получается, и все ее понимают, иначе ее бы не обнимали и не целовали так искренне. Она осмелела и решила пройтись по дому. В руках у нее была тарелка с закусками. Надо сказать, приготовлено все было довольно вкусно, но ассортимент был не очень большой, в основном какие-то слоеные пирожки, канапе и нарезанный сыр. Марина с аппетитом жевала и тут увидела группу людей, которая стояла, склонившись над длинным столом, так ей показалось. Она подумала, что там могут оказаться закуски поинтереснее и подошла ближе, заглянув через плечо стоящего ближе всех к ней мужчине. Тот вздохнул и сказал:

– Марсель… Марсель…

– Уи, – кивнула Марина и от ужаса чуть было не уронила тарелку с закусками.

Это был не стол. Это был гроб, а в нем возлежал сам виновник торжества. Как сказали бы наиболее верные клиенты Сём Сёмыча, «как живой, батюшки, как живой». Вдоль почившего Марселя стояли пришедшие проститься с ним близкие с тарелками и бокалами в руках, тихо переговаривались, выпивали и мирно закусывали, причем некоторые совершенно бесцеремонно крошили слоеными пирожками прямо на черный Марселев костюм. Несколько минут Марина не могла выйти из блиц-комы, потом повернулась и тут же уперлась в ту самую даму, которая и завербовала ее на это мероприятие, бросившись на шею в туалете.

– Марсель, – сказала ей Марина и постаралась изобразить на лице максимальное удивление, но никакого объяснения присутствию Марселя на собственных поминках не получила. Ее знакомая была уже изрядно навеселе, но на всякий случай дважды поцеловала Марину в щеки. Марина вдруг вмиг поняла – это странно, это ужасно странно, у нас так не принято, она здесь чужая, а значит, нужно выбираться отсюда как можно скорее, сейчас самое время позвонить Алеше. Сколько она тут уже пробыла? Часа два? Боже мой, Алеша наверняка беспокоится, концерт мог уже закончиться. Марина пробралась к уютному диванчику, пристроила тарелку на низкий столик, открыла сумку… и остолбенела. Телефона в ней не было.

Телефона в сумке и не могло быть, она же сама поставила его заряжаться в машине, потому что ночью зарядить забыла, учитывая все события, которые обрушились на нее снежным комом. На всякий случай Марина еще раз пошарила в сумке обеими руками, потом вытащила оттуда все содержимое, разложив все рядом с собой на диване, – ей было безразлично, кто и что о ней подумает, в конце концов, они все уже стали тут практически одной семьей, – но телефон не нашелся. И тогда на Марину нахлынула паника – кошмарная, ужасная, черная, беспросветная паника! Она понятия не имела, где находится, она не знала, как втолковать этим людям, что с ней случилось, – и не только потому, что они почти не говорили по-английски. Как она могла взять и признаться, что притащилась на чьи-то похороны самозванкой? Ни одному приличному человеку такое не могло прийти в голову! Взвалить вину на пожилую женщину, убитую горем, рассказав, что та привела Марину насильно, она не могла. И даже вариант, при котором Марина продолжала бы притворяться своей и просто попросила кого-нибудь вызвать ей такси, тоже не подошел бы – она понятия не имела, как называется то место, куда ей надо было ехать! Женас? Женат? Жанет? Она же так его и не запомнила. Марина запихнула все свое нехитрое барахло обратно в сумку, сделала глубокий вдох и разрыдалась. Громко и безутешно. К ней тут же подсели люди с тарелками и рюмками, стали гладить по спине и успокаивать, а она рыдала и рыдала, как в тот раз, когда в детстве мама опоздала за ней в детский сад, и она была уверена, что маму сожрал дракон, а потом сожрал и папу, и бабушку и сейчас сожрет воспитательницу Татьяну Андреевну и закусит самой Мариной. Она всхлипывала и громко сморкалась в чей-то платок, слезы лились рекой, и их становилось только больше – видимо, за компанию, потому что рядом с Мариной рыдало уже несколько человек. Она осознала, что, возможно, никогда больше не увидит свою Катю, что ее муж, робкий рохля и совершенно несамостоятельный человек, будет метаться по чужой стране, пока его не подберут сердобольные люди и не пристроят в какой-то приют, специально предназначенный для таких беспомощных существ. Но самое страшное, отчего у Марины перехватывало дыхание и темнело в глазах, – она понятия не имела, как объяснить это ужасное происшествие маме и бабушке, если они когда-нибудь ее найдут. И в тот самый момент, когда чужой платок уже промок насквозь, а голова у Марины закружилась то ли от нехватки, то ли от избытка кислорода, она вдруг услышала Алешин голос:

– Марина! Господи! Как тебя сюда занесло?

Она не помнила, как ее запихнули в машину, потому что окончательно растрогалась, когда ее долго не хотели отпускать, а кто-то из женщин в черном даже попытался дать ей с собой букет, который только что украшал интерьер в непосредственной близости от почившего Марселя, но Марина отшатнулась от него с такой прытью, что до уговоров не дошло.

– А чего такого? – рванул с места в карьер Алеша, как только они пересадили Франсуазу и Клода на их мопед, все еще припаркованный в Деревне Великого Праздника, как назвала ее про себя Марина, и остались в машине одни. – Чего цветочки не забрала? Отличная икебана, ленту только траурную оторвать, и можно пользоваться.

– У-у-у, – простонала Марина. – Ничего мне не говори. Пожалуйста, Алеша, ничего не говори.

– Ты можешь мне объяснить, как тебя туда занесло? Можешь или нет?

– Я уже говорила. Меня увезли. На автобусе.

– Про автобус я как раз все знаю, мы только благодаря ему тебя и нашли, но как, Марина, как тебя угораздило? Похороны?! Почему ты им сразу не сказала?

– Что? Что я должна была сказать? Что я вообще никто? Что я к ним приблудилась? И что бы они обо мне подумали?

– Угу. Зато сейчас они чего только не подумали, когда мы к ним ворвались тебя освобождать.

Как выяснилось, нашли несчастную Марину исключительно благодаря тому самому кузену, который работал в полиции и иногда одалживал Франсуазе и Клоду «для настроения» свою форменную одежду. Марине ужасно повезло – когда она садилась в автобус, ее увидела Франсуаза и тут же помчалась к Алеше, пытаясь объяснить, что случилось, по-французски, для наглядности долго гудела, махала руками и крутила воображаемый руль, но он отказывался верить, что его жена, отлучившись на пять минут в туалет, могла настолько резко поменять свои планы и уехать в неизвестном направлении в компании совершенно незнакомых людей. На звонки, однако, Марина не отвечала, и Алеша заволновался, а Франсуаза тем временем начала разыскивать кузена-полицейского, который, как выяснилось полчаса спустя, тоже отключил телефон и активно праздновал в свой законный выходной на соседней улице, но сразу же отозвался на призыв о помощи. Нет, он не стал пробивать номер автобуса: полицейским в этом тихом сказочном регионе не требуется ни сложной аппаратуры, ни доступов к секретным базам данных, они и так наперечет знают всех местных жителей, причем до седьмого колена, так что необходимость в содержании архивов здесь тоже отпадает. Да и вообще, методы и технологии не сильно изменились со времен «Жандарма из Сен-Тропе». По описанию «белый маленький автобус, на боку флажки» кузен сразу же все понял и рассказал, что автобус принадлежит Жаку, а раньше на нем ездил его дядька, который до пенсии возил рабочих на местную молочную ферму, но Жак вдруг решил развивать туристический бизнес, то есть возить сюда иностранных богатеев, которые хотели бы купить полуразвалившийся замок или инвестировать свои накопления в виноградники, поэтому он закрасил нарисованную на автобусе веселую корову, чуток его подремонтировал, понарисовал флажков, но, за неимением туристов и потенциальных инвесторов, стал принимать заказы у односельчан, если им нужно было массово куда-то выехать. Найти телефон Жака труда не составило, и он, конечно, сразу отрапортовал, кого и куда сегодня возил. Франсуаза, Клод, кузен и бледный, перепуганный Алеша загрузились в машину и отправились на поиски.

Домой они вернулись уже в сумерках, Марина бесконечно извинялась на всех языках, обнимала Франсуазу, которая все это время продолжала хохотать и изображать всех участников сегодняшнего события – от Мишеля Мармитона до кузена- спасителя. Потом был ужин, но Марина так чудовищно устала, что в очередной раз извинилась и отправилась спать. Завтра рано утром они с Алешей должны были ехать дальше, их в своем винограднике уже ждала пухлая Оля из далекого прошлого.

Бабушка всегда говорила, что нельзя вставать на крышку водопроводного люка, и сейчас Марине казалось, что она на нее все-таки встала и улетела вниз со страшной скоростью, а напоследок ее еще хорошенько пристукнуло по голове этой самой крышкой. Марина стянула черное платье, достала с полки из шкафа чистое полотенце и собралась пойти в душ, но на минуту присела на край кровати – у нее совершенно не было сил, голова гудела, да еще все эти незнакомые перемешанные напитки перепутали ей все мысли, опухшие глаза не открывались, и тут где-то рядом зазвонил телефон, она похлопала рукой по кровати, нащупала его и с трудом нажала на зеленый кружок. Она была уверена, что это Катя и поэтому сказала:

– Доченька!

– Что у вас случилось? – раздался из телефона строгий голос ее собственной матери, Марина мгновенно открыла глаза и попыталась максимально собраться и сосредоточиться, но, наверное, устала для этого слишком сильно.

– Мама, – тихо выдохнула она. – Все хорошо.

– Вас кто-то обидел? Тебя кто-то обидел? – прокричала трубка.

Марина не знала, каким образом и ее мама, и ее бабушка всегда могли попасть своими словами точно в цель, в самое больное или самое открытое место. Конечно, ее никто не обижал, но вот эта фраза – «Тебя кто-то обидел?» – могла обезоружить любого человека, вне зависимости от чина, статуса или возраста. Ведь у каждого в жизни непременно всегда находился тот, кто когда-то его обидел. Так что эта фраза безотказно отпирала самую чувствительную душевную дверку, стоило только дать слабину.

– Нет! – громко и предательски всхлипнула Марина.

Больше говорить ей ничего и не пришлось, потому что мама, конечно же, «так и знала». И о том, что русских нигде не любят, и о том, что мошенники во всем мире охотятся именно на таких несобранных и добродушных людей, как Марина и Алеша, которых ни в коем случае не надо было отпускать одних, потому что «сидели бы на даче» всегда и во все времена было идеальным способом сохранения спокойной и безопасной жизни. И о том, что деньги запросто вытаскивают из сумок, да что там, из сумок, только вчера в новостях показывали сюжет, как женщины на этих ваших модных курортах вынуждены просто привязывать себя ремешками от сумок к стулу, и – что вы думаете – сумки крадут вместе со стульями! В тот момент Марина еще хотела спросить: «И вместе с женщинами?» – но не смогла и не стала. Мама все распалялась, рядом с ней отчетливо суфлировала бабушка – о том, что аферисты не дремлют, охотятся на паспорта, на ключи и драгоценности, и оглянуться не успеешь, останешься посреди этой глуши, и есть никто, и звать никак, и не нужны мы там никому. А чтобы восстановить паспорт, надо же ехать в посольство, или как его, да, точно, в консульство к консулу и объяснять, да, Марина, что ж теперь делать, придется объяснять, как у вас, таких растяп, украли все документы и сумку, а потом они будут устанавливать ваши личности, а ведь никто даже не сможет подтвердить, кто вы такие, а хотя нет, да, мама, ты права, там ведь есть Оля, это же она их, дураков, пригласила, а они и поперлись на старости лет, ну хоть Оля разумный человек, мать ее всегда была такая умница, на руководящей должности всегда, сколько лет, и только грамоты от руководства, и премии…

– Мама… – не выдержала Марина. Она вдруг почувствовала, что начала уплывать куда-то далеко-далеко, и выдохнула в телефон: – Все плохо мама, очень плохо…

– Плохо? – уточнила мама.

– Да, – подтвердила Марина

– Ты что, выпила? – осторожно переспросила ее мать.

– Да! – громко и смело сказала Марина.

– Почему? Марина, ну как же можно, вы же лицо страны, ты же педагог…

– Потому что Марсель! – перебила ее Марина. – Он умер! – после чего отключила телефон и немедленно отключилась.

Ей снилось, что она маленькая и мечтает о коньках. Собственно, это был почти не сон, а воспоминание, потому что в ее жизни именно так и было: она обожала смотреть по телевизору фигурное катание и воображала себя фигуристкой. Непременно в парном катании, непременно с красивым, статным партнером, за которого она потом, когда вырастет, конечно же, выйдет замуж. Марина кружилась перед телевизором по паркету в шерстяных носках, время от времени выслушивая реплики от главного тренера: «Осторожно, упадешь» или «Смотри, голова закружится». Главным тренером, разумеется, была бабушка, по окончании номера она всегда хлопала, но никогда не ставила Марине «шесть-ноль», чтобы «было, куда стараться». Мариночка очень старалась и мечтала кружиться не по паркету в носках, а по настоящему льду в самых настоящих белых фигурных коньках, но коньки ей не покупали по причине невероятно высокой травмоопасности этой спортивной обуви, несмотря на все аргументы маленькой Марины о том, что она ни разу не видела по телевизору фигуристов, загипсованных с головы до ног – а именно от этого предостерегала бабушка, но Марина все равно мечтала о чуде, и однажды оно свершилось! Мамина двоюродная сестра тетя Мила появилась на дне рождения своей племянницы с большой белой коробкой, перевязанной атласной красной лентой. Тетя Мила всегда дарила необыкновенные подарки – они были красивые, а не практичные и удобные как, например, коричневые шерстяные рейтузы, которые так любила дарить Марине бабушка. Коробка уже сама по себе была такой красивой, что могла бы сойти за отдельный подарок: уже при первом взгляде на нее у Марины в голове быстро возникла планировка потрясающей пятикомнатной квартиры для кукол, но, когда она развязала атласную ленту и заглянула внутрь… Ей показалось, что от счастья она взлетела прямо под потолок к люстре-тарелке, и в глазах у нее засияли яркие огни. В коробке были коньки! Те самые, из ее мечты, – фигурные, ярко-белые, идеальные! Такой радости Марина потом не испытывала, пожалуй, никогда в жизни, даже когда ей показали новорожденную Катю – та была уж очень похожа на пельмень и немного, самую чуточку расстроила Марину, хоть она никогда и никому в этом не призналась. А коньки она сразу прижала к груди и онемела от восторга.

– Ну спасибо, – сказала ее мама тете Миле каким-то не очень настоящим голосом, а Марина смотрела то на коньки, то на тетю и в точности знала, что именно чувствовала Золушка, когда ее навестила фея-крестная.

– Сейчас как раз осень начинается, скоро и морозы, – сказала тетя Мила. – Я специально купила на размер побольше, чтобы сначала на два носка надевать, а потом и на всю зиму хватило покататься! Ты ж моя фигуристка! – И поцеловала Марину.

Весь вечер после ухода гостей Марина кружилась по комнате в обнимку с коньками. Это был лучший день рождения в ее жизни, только жаль, что у мамы почему-то испортилось настроение. Она смахивала в ладонь крошки со скатерти и ворчала.

– Я так люблю тетю Милу! – воскликнула Марина, совершая очередной паркетный пируэт.

– Давай-давай, – вдруг сказала мама, – люби-люби. Думаешь, тетя твоя добра тебе желает, думаешь, хорошему тебя научит?

Марина остановилась и ничего не поняла. Потом она довольно часто вспоминала ту фразу, но поняла ее только пару лет назад. Она разрешила себе ее понять, хотя делать этого и не хотелось. Некоторые люди должны оставаться идеальными, как бы они ни поступали, и даже совершив отвратительный выкрутас и будучи застуканными за плетением паутины интриг с липкими руками, они все равно не имеют права разбить у нас в сердце хоть один хрустальный шарик со своим именем.

Конечно, Марине хотелось как можно скорее бежать в новых коньках на каток, но бабушка, осмотрев тонкие лезвия, строго сказала «нет». Марина тут же расплакалась. Бабушка усадила ее на стул перед собой и спокойно объяснила, что любое обучение должно проходить поэтапно. То есть сначала Марина должна научиться ходить в коньках по квартире. Разумеется, с чехлами и, разумеется, только по ковровой дорожке в коридоре. И не держаться за стены. Уже на следующий день Марина носилась по коридору, как заведенная, на коньках с чехлами и требовала вести ее на улицу. В следующие несколько недель папа был ужасно занят на работе, а мама с бабушкой ссылались на крайне неблагоприятный прогноз погоды – то морозы никак не наступали, то холодало слишком сильно. Наконец бабушка сдалась и сказала, что завтра они с Мариной отправятся на первую тренировку. Коньки, однако, с собой не взяли, потому что первая тренировка означала выбор правильного льда – так объяснила бабушка и, к Марининому удивлению, повела ее вовсе не на каток, а в сторону городского парка, в небольшой лесок, где школьники на тропинках раскатывали ледянки – ледяные дорожки метра полтора длиной: разбежался – и катись себе.

– Вот, – сказала бабушка, – я думаю, здесь можно будет начать.

Марине хотелось расплакаться, но, с другой стороны, это был какой-никакой лед, а не паркет, так что можно было считать, что она уже неплохо продвинулась на своем пути к олимпийской медали. И на следующий день они с бабушкой пошли в парк, где бабушка уселась на лавочке возле ледянки, а Марина села рядом и стала снимать валенок. Она была уверена, что коньки у бабушки, в ее огромной сумке.

– Нет, ну что ты, – сказала бабушка. – Кто же тебе сказал, что учиться кататься на коньках нужно на коньках?

– Все, – пожала плечами Марина. – И Маша, и Юля ходят на каток и катаются там на коньках, и Оксана из нашего подъезда тоже катается. На коньках!

– Значит, они все неправильно учились, – отчеканила бабушка. – И никаких чемпионов из них не выйдет, вот увидишь. А настоящие спортсмены начинают тренироваться на льду в валенках!

– В валенках? – удивилась Марина.

– Конечно, – убедительно кивнула бабушка. – Для устойчивости и стабильности. И равновесия. Вот попробуй, прокатись туда-сюда.

Марина проехалась валенками по коротенькой полоске льда и, к великой бабушкиной радости, чуть не упала.

– Видишь! – просияла та. – Тебе еще тренироваться и тренироваться. А вот когда ты достаточно хорошо и крепко будешь маневрировать на льду в валенках, мы наденем конёчки.

Они ходили в парк почти каждый день. Сначала Марина очень старалась, но потом поняла: как бы быстро она ни скользила, какие бы пируэты и «ласточки» у нее ни получались, до совершенства ей очень далеко. По вечерам у себя в комнате она надевала коньки и танцевала на крошечном коврике перед зеркалом платяного шкафа. Воображаемые зрители рукоплескали ей и бросали на лед, то есть на коврик, плюшевые игрушки. К весне коньки стали Марине совсем впору, даже без носков, но тогда лёд на катке уже подтаивал.

– Ничего страшного, – сказала бабушка, – зато ты отлично научилась кататься в валенках и, заметь, не получила ни одной спортивной травмы. А как только наступит осень и похолодает, мы тут же пойдем на каток и уже сразу на коньках!

Пролетело лето, наступила осень, но, когда Марина достала из коробки коньки, оказалось, они стали ей безнадежно малы, и их отдали дочке папиного начальника. Марина перестала мечтать о фигурном катании и, когда по телевизору показывали соревнования, уходила в другую комнату.

Но сейчас во сне она была настоящей балериной, она летела по сверкающему льду, делала изящные движения руками, прыгала, танцевала и кружилась, кружилась, кружилась…

– Господи! – простонала Марина и с трудом оторвала голову от подушки. Оказалось, она заснула, была уже глубокая ночь. Алеша лежал рядом, темноту в маленькой спальне разрезал яркий лунный свет в полоске между шторами.

– Ты жива? – спросил Алеша.

– Нет, – честно простонала она.

Он поднялся и молча принес ей стакан воды, Марина выпила его с жадностью, как цирковой верблюд.

– Я кружилась, – сказала она. – Во сне, сейчас. Я так кружилась, я была фигуристка и кружилась на коньках на льду.

– Странно, что не каталась на вертолетах, – ответил Алеша. В потемках было не видно, но ей показалось, он улыбается.

– Я никогда больше не буду пить ничего алкогольного, – опять застонала она.

– Да ты никогда и не пьешь.

– Вот поэтому! А тут столько всего свалилось. То есть влилось. Они тут что, все время пьют?

– Марина, они тут не алкоголики, они могут выпить пару бокалов вина за ужином или на праздниках. Или в отпуске. А ты сегодня не успела справиться с последствиями кальвадоса, как кинулась пить все подряд. Что ты там пила?

– Где? – удивилась она.

– Там, где ты несколько часов прикидывалась профессиональной плакальщицей.

– Перестань, прошу тебя, мне и так ужасно стыдно.

– Еще бы.

– Там было что-то крепкое… Или некрепкое. Или сначала крепкое, а потом вроде бы стало послабее. Я не знаю, Алеша, я не разбираюсь. Я же думала, это поминки, надо три рюмки – и все. Так положено, значит, надо, – такие правила. Я же приличный человек. Надо чтить традиции. Кто знал, что у них, у этих французов, не похороны, а балаган! Как это можно: тут покойник, а вокруг все едят, ходят, болтают, как на вечеринке. На него крошки сыпались! Господи, никогда теперь этого не забуду.

– Он был не француз, а голландец.

– Кто?

– Почивший.

– Откуда ты знаешь?

– Кузен Франсуазы рассказал. Там вообще половина народу были голландцы, на этом… мероприятии.

– Неудивительно, что я ничего не понимала. А как ты тут всех понимаешь? А они меня все понимали, представляешь!

– Представляю. Что там понимать? Плачь да закусывай. Так вот, этот голландец, он был, судя по всему, очень компанейский дядька, застолья любил, праздники. И захотел, чтобы с ним вот так попрощались. Его жена, то есть вдова, сказала Франсуазе, мол, он говорил: «Это что еще такое? Будете есть без меня, пить без меня? Мне же обидно. Так что нет уж, дайте и мне в последний раз поприсутствовать».

– Странная традиция.

– Это не традиция. Голландцы вообще такой народ – каждый сам себе традиция. И каждый уважает решение другого человека. Захотел он, чтобы его вот так хоронили? Да пожалуйста. Кто-то по старинке в церкви, а кто-то – видишь, праздник с песнями и танцами просит устроить. Марина? Ты что? Ты плачешь?

– Мир такой жестокий, Алеша! – вдруг всхлипнула она.

– Ты еще не протрезвела?

– Алеша! Ну почему ты так со мной? Вот видишь, и ты жестокий. В мире столько жестокости… А Марсель, он был хороший человек…

– Ты же его даже не знала.

– Знаешь что? Знала, не знала… Если его любили столько женщин! Там было столько женщин, и все переживали, все его любили. Так вот, если его любили столько женщин, он был очень хороший человек!

– Прекрасно. Давай спать.

– Алеша?

– Что?

– А вот скажи…

– Марина, можно в другой раз? Я очень устал.

– Нет, это важно. Надо сейчас. Спросить.

– Хорошо. Что ты хотела?

– А почему ты меня никогда не шлепал?

– В каком… смысле?

– В смысле, как Клод Франсуазу давеча. Намедни… Вчера? Ну тогда, когда мы в шкафу, а у них была… близость. Ты меня никогда не шлепал.

– Чтобы ты меня убила? Или сдала в полицию?

– То есть я вот такая закостенелая, по-твоему?

– Как хорошо все-таки, что ты не пьешь, это просто невыносимо…

– Ой.

– Что?

– Ой! А если вдруг кто-то узнает в педколлективе! Про то, что я выпила лишнего за рубежом! Это же не дай бог! Я же педагог!

– Марина, пожалуйста, хватит колобродить, никто не узнает!

– Что я себе позволила!

– В твоем коллективе и не такое себе позволяют, уж поверь мне…

– Ты это сейчас о чем?

– Ни о чем. Спи.

– Нет, ты мне скажи! Раз уж начал.

– Марина, я уже наговорился дальше некуда! Особенно с твоей мамой!

– Моя мама тебе звонила??

– Конечно! Сказала, что ты спиваешься.

– Боже, какой кошмар. А ты чего?

– Я подтвердил.

– Алеша! Что ты ей наговорил?

– Ничего. В основном говорила она.

– А ты?

– Я кивал. Как обычно в разговорах с твоей мамой. Другие формы коммуникации с ней как-то не очень возможны.

– Ужас… Ужас и кошмар. Божечки, как же хочется сбежать…

– Вот завтра и сбежим, спи.

Часть 3

Бег с препятствиями

Как ни странно, уезжать ей совсем не хотелось. И не потому, что она скверно себя чувствовала – головокружения и мигрени к утру бесследно исчезли, – а потому, что успела странно привыкнуть к этому чужому дому, в который они так бесцеремонно влезли без разрешения. Катя сначала отругала их с Алешей, когда они во всем признались, – она опасалась, что хозяева зарезервированного дома потребуют штраф за «неявку» и внесут ее в черный список, но те, как ни странно, нисколько не рассердились, даже вернули залог и пожелали ее родителям чудесных каникул. Марина все больше и больше начинала верить в то, что все тут относились к проблемам легко, считая их, скорее, поводом для шуток. Она и сама стала быстро к этому привыкать, а еще привыкла к запахам, платану, еде, постоянному журчанию где-то рядом французской речи, которую она не понимала, но отлично чувствовала, к разговорам с местными жителями – всегда вразнобой, странным и пестрым, как лоскутное одеяло, когда в перепутанных словах невозможно разобраться, нет никакой грамматики, всем плевать на спряжения, склонения и согласования времен, но при этом все отлично друг друга понимают. Она привыкла к мелочам в доме, которые делают дом «своим», к тому, как лежат в столе ложки и ножики, как стоят пирамидками разномастные чашки, к живому букету из розмарина и шалфея в простом стакане на столешнице, к стоящему на подоконнике кудрявому базилику, который считался полноправным комнатным цветком, но, когда на кухне готовили еду, с него запросто обрывали листья и бросали в салат. Сколько раз она тут ужинала и завтракала? Когда успела так сильно привыкнуть? Тут все было по-другому, не было никаких правильных тряпочек на кране, полуживых, но полезных луковиц на подоконнике и образцово-показательно расставленных по цветам и размерам банок с макаронами, мукой и специями, в шкафах не красовались неприкосновенные сервизы – посудой пользовались, ключи оставляли под горшком на улице, все было не по правилам, но при этом все было настоящее, и от этого хотелось улыбаться. Наверное, она привыкла, потому что за три дня успела зацепиться за это место всеми сумасшедшими историями, которые с ней приключились. А может быть, она просто не хотела ехать к Оле.

Из-за того, что Алеша перепутал города, сейчас они оказались к Олиному дому намного ближе, чем рассчитывали вначале, ехать до нее было всего-то часа три, но Марина изо всех сил оттягивала отъезд. Сначала выбирала, что надеть Алеше, потом требовала, чтобы он обулся в сандалии, и ходила за ним по дому, долго прощалась с Франсуазой, делала с ней селфи, записывала телефоны и адреса, что-то еще рассказывала, чтобы не забыть, приглашала в гости, показывала фотографии, но при этом изнутри ее постоянно ело противное чувство. Оно тихонько ныло ей: «Не хочу». Ей не хотелось к толстой Оле, потому что она точно знала, какими будут эти предстоящие десять дней – набитыми бесконечным нытьем, нудными рассказами, нелепыми откровениями одинокой старой девы, Марина представляла себе запущенный сад с паутиной и кривыми деревьями, невнятный серый дом с пыльными диванами, не очень чистыми окнами, старой полированной мебелью, вязаными салфетками, как у старушек, и плешивым мстительным котом. Ее передергивало от предчувствия пресной, противной еды, мутных напитков с анисовым запахом и блеклых, длинных разговоров ни о чем. Она втайне радовалась, что можно будет переложить бо2льшую часть тяжкой ноши общения с Олей на Алешу, раз уж они так сошлись на почве виноделия, но при этом ей было даже жаль собственного мужа, которому явно предстояло хлебать огромной ложкой из гигантской чаши терпения. Откуда-то из детских воспоминаний вылезли почему-то самые яркие и самые противные картинки и ощущения – потные Олины ладони, сопение, вечное чавканье, колготки гармошкой, рот в крошках, запах молочного коржика и тот выдох «Алеша» Марине в лицо. Почему-то тот «Алеша» из выдоха никак не ассоциировался у Марины в голове с ее Алешей. А еще у нее в голове Оля оказалась теперь не ровесницей, а как будто лет на двадцать старше, кем-то из другого мира, другого поколения, кем-то совсем из другой истории. Марине к ней не хотелось. По дороге она придумывала миллион поводов для остановок, задержек и проволочек: сфотографироваться, сходить в туалет, купить воды, выпить кофе. Спустя примерно час Алеша, к ее великому счастью, вдруг проголодался и предложил свернуть с шоссе у ближайшего городишки и пообедать. Марина с восторгом согласилась, хотя в другой раз непременно напомнила бы мужу о переедании и необходимости соблюдения правильного режима дня и здоровом питании.

Городишко, увы, оказался не слишком красивым, может, из-за того, что в центр они решили не идти, а уселись за столик в уличном кафе где-то на задворках, впрочем, вполне симпатичных. Алеша заказал луковый суп, несмотря на комментарий Марины о том, что он находится во власти стереотипов, и Франция, в конце концов, не только луковый суп и печень несчастных раскормленных гусей. Она сама демонстративно заказала себе тост с авокадо и теперь мучилась с сухим пережаренным хлебом, перемазанным зеленым фруктом, который она вообще-то никогда не любила. «Идиотка», – сказала она сама себе про себя же саму. В меню были гораздо более вкусные блюда – да что там, все в меню было вкуснее, чем эта сухая «картонка». Она кромсала ножом тост, тот крошился и никак не накалывался на вилку, Алеша смаковал стереотипный суп с совершенно блаженным видом. Марина испепелила его взглядом и посмотрела по сторонам. Публика в кафе была довольно разномастная, но она ей, честно говоря, не понравилась, ей и так довольно часто казалось в последнее время, что на них слишком пристально смотрят, а она не любила привлекать внимание, да и после истории с Мишелем Мармитоном еще как следует не восстановилась. Но здесь автограф у Алеши никто не просил, все были заняты собой и едой. Вот только за столиком в углу сидело несколько темнокожих здоровенных амбалов, которые косились на присутствующих, излучая явно недобрые намерения. Один из них был точь-в-точь актер Омар Си, но только этот злобный громила вряд ли стал бы катать в коляске инвалидов и трогательно о ком-то заботиться. После встречи с ним в первом же безлюдном переулке у его визави были все шансы как минимум загреметь в то самое инвалидное кресло. Марина вздрогнула и отвела взгляд.

– Что там такое? – спросил Алеша, накручивая на ложку нити расплавленного сыра.

– Какие-то бандитские рожи, – сообщила Марина, вонзив нож в тост. Ощущение было такое, будто она режет пенопласт, и она отложила нож в сторону.

– Ты опять придумываешь, – выдохнул Алеша и с аппетитом стал жевать. – Люди как люди.

– Вкусно? – спросила Марина.

– Очень. Попробуй. – Он зачерпнул суп и протянул ей ложку, подставив под подбородок ладошку, как делала мама.

– Господи, как прекрасно, – промычала Марина, расплылась в улыбке и краем глаза заметила, что фальшивый Омар Си посмотрел на них с Алешей и тоже улыбнулся. Неизвестно почему, но в голове у нее тут же возникли мама и бабушка. «И что ему нужно, позвольте узнать, этой противной роже? – спросила Марина-бабушка. – Чего это он на вас пялится?» «Явный уголовник, явный, – подхватила Марина-мама. – Я про таких читала. Вы что, не читали? А я читала, про таких каждый день пишут и в новостях рассказывают. А вы не читайте, не читайте, конечно, только потом не надо удивляться – всем кругом сначала наплевать, все делают вид, что так и надо, а потом в следующих новостях: пропала женщина, нашли расчлененные останки».

– Фу! – сказала вслух Марина-Марина, а про себя попросила маму и бабушку помолчать.

– Почему «фу»? – искренне удивился Алеша. – С чего бы это «фу»? Тебе же только что понравилось.

– Мне понравилось, – закивала Марина и отпила чай, который тоже оказался отвратительным под стать тосту. – Я не про суп. Просто так, вспомнила.

– Что ты такое могла вспомнить, что прямо «фу»? – не угомонился Алеша. – Школу?

– Почему школу? Зачем ты так? – возмутилась Марина, стараясь поскорее отогнать от себя вкус заваренного веника. – У нас прекрасный коллектив, все друг друга уважают.

– Марина, ну мне-то не надо шпарить наизусть из вашего годового отчета, честное слово. Ты прямо ходячая реклама вашего учебного заведения.

– А чем оно тебе не нравится?

– Оно и не должно мне нравиться, я там не работаю, а детей-школьников у меня нет. Просто в последнее время мне казалось, что оно и тебе как-то не очень нравится. Что ты застряла на одном месте.

– Это где же это я застряла? – возмутилась Марина настолько сильно, что в сердцах схватила злосчастный тост и откусила довольно большой кусок.

– В школе. Ты работаешь там уже двадцать… больше двадцати лет. Ты как была, так и осталась просто обычной учительницей, ходишь туда по расписанию, на которое сама даже не можешь повлиять.

– И что в этом плохого?

– В том, чтобы двадцать пять лет делать одно и то же, или в том, что не можешь влиять на собственную жизнь?

– И в том, и в этом. В другом. Да говори уже!

– Не знаю, я вот чуть с тоски не умер тогда на молкомбинате.

– Ой, ладно, Алеша, не так уж плохо там все было. Там была стабильность, тебя ценили, давали премии, у тебя была отличная зарплата, карьерный рост и даже патент на «Умняшу» и…

– У меня была депрессия.

– Что-то я не заметила никакой депрессии. Прекрасно мы жили, ходил на работу как все. Не придумывай.

– Я не придумываю. – Он пожал плечами. – Вот именно, как все. А я не хотел как все, я хотел делать то, что хотел я. Тебе не хотелось хоть раз сделать то, чего хочешь ты? Марина, ну хоть раз? Мы же всю жизнь делали то, чего от нас хотели другие. И продолжаем, заметь, продолжаем.

– Мы уже сто раз с тобой вели эту дискуссию. Может, уже хватит? Ну уволился и уволился. Никто и слова не сказал, ничего не изменилось.

– Ничего подобного, Марина, у меня жизнь после этого изменилась совершенно! И у тебя, кстати, тоже! Откуда бы взялись деньги на квартиры-машины и нормальный отпуск?

– Не кричи так, на нас смотрят.

– Вот я и спрашиваю, тебе не хочется заняться чем-то другим? Ты же совсем там закиснешь с этими тетками, как я с простоквашей.

– Да что ты ко мне прицепился? С чего бы мне заниматься другим? Какие тетки? Они мои коллеги, они меня уважают. У меня ученики, это важно для общества, Алеша! У меня самая благородная профессия. Меня ценят. Я даю знания!

– Это может делать кто угодно. Никто из твоих учеников, между прочим, не поступил на иняз в МГУ и не стал великим переводчиком.

– Ну знаешь! Это… уже! Это вообще! – Она так резко подскочила, что тарелки зазвенели, а стул чуть не упал.

– Извини.

– Никакого «извини»! Что тебе взбрело в голову? С какой это стати ты решил меня оскорблять? Я что, пустое место, по-твоему?

– Марина, я не собирался тебя оскорблять, я просто хотел честно с тобой поговорить. Вдруг тебе надоела твоя школа, вдруг ты на самом деле мечтаешь о чем-то другом? Хочешь попробовать что-то новое.

– Чего такого нового я, по-твоему, не пробовала? Что за глупости, когда у меня скоро будет тридцать лет непрерывного педагогического стажа…

– И что? Тридцать лет непрерывного одного и того же: одни и те же уроки, одни и те же учебники. И за это все что потом? Грамота от районо?

– И грамота, представь себе, тоже! А куда я сейчас пойду, в моем возрасте?

– В каком возрасте?

– Алеша, очнись, у нас пенсия не за горами, ты не мальчик давно, а я не девочка. У тебя что, кризис? Так вот, очнись, мой дорогой! И не надо лелеять пустые иллюзии! В моем возрасте в балерины и в стюардессы уже не берут, к твоему сведению.

– Ты хотела стать балериной?

– Нет.

– Ты хотела стать стюардессой?

– А вот, представь, может быть, и да!

– И почему не стала?

– Потому что бабушка умерла бы от разрыва сердца.

– Понятно. Мог бы не спрашивать. Но, кстати, некоторые авиакомпании запросто берут и в сорок.

– Не смеши. И отстань от меня. Я люблю учить детей!

– Но в школе-то сидеть не обязательно. Ты могла бы запросто открыть свою частную школу, если тебе так нравится учить, набрала бы персонал и перестала бы плясать под дудку этой вашей Натальи Сергеевны.

– Этот человек за нами следит.

– Какой? Наталья Сергеевна? Ничего удивительного, я давно подозревал, что у нее паранойя.

– Нет! Вон тот! Похож на актера из «Один плюс один».

– Марина, не морочь мне голову. Не хочешь говорить – не говори. Просто я хочу для тебя нового, я хочу для тебя лучшего.

– А я хочу отсюда уйти. Пойдем! Сейчас же! Вставай!

– Что за спешка? Дай мне доесть хотя бы. Странный способ закончить разговор, знаешь ли. Говорить с тобой о чем-то серьезном бесполезно, я уже понял. Вечно что-то придумаешь.

– Просто мне тут не нравится! Тут какое-то бандитское сборище, а вон тот на нас пялится все время. Не поворачивайся! Не смотри! Да точно тебе говорю! Я уже пятнадцать минут глаз с него не спускаю. Пойдем же, Алеша! Пошли!

– Суп из-за тебя не доел, – бурчал Алеша, когда они уже выехали на шоссе. – Что за спешка такая, Марина, что на тебя нашло?

– Ничего на меня не находило, просто ты сидел к ним спиной и не видел, а я видела, они все время на нас пялились!

– Да кто там на нас пялился? Небось опять поклонники этого Мармитона или просто местные пенсионеры, у которых из развлечений – выйти в кафе людей посмотреть.

– Какие пенсионеры! Там были огромные темнокожие амбалы! Как в кино! Про бандитов, между прочим!

– И что? Мало ли кто как выглядит? Зачем мы им сдались?

– Откуда я знаю! Это их надо спрашивать! Мне стало ужасно неспокойно, а у меня, между прочим, интуиция.

– Это называется «повышенная тревожность», не надо путать. Честное слово, хочется дать тебе еще одну бабушкину таблетку, чтобы спокойно доехать, у тебя там ничего не осталось в кармане?

– Хватит меня попрекать ерундой. Я считаю, лишний раз рисковать никогда не надо. Дали бы тебе сейчас по голове, и поминай как звали. Ты их видел? Ты их не видел!

– Даже комментировать не буду. Ты иногда хуже собственной бабушки. Поправь, пожалуйста, зеркало.

– Какое зеркало?

– Которое рядом с тобой. Я его прижал немножко, когда парковался, чтобы не зацепить, а сейчас мне плохо видно. Открой окно и пальчиком на него надави, Марина, ничего сложного.

Она послушно открыла окно, поправила зеркало и, разумеется, как любая женщина, посмотрела в него, чтобы проверить помаду и прическу, но тут вдруг…

– Алеша, – тихо сказала Марина, внимательно вглядываясь в стекло. – Мне кажется, они едут за нами.

– Кто?

– Те громилы, – сказала она почему-то шепотом.

– Какие громилы? – переспросил он и тоже посмотрел в зеркало заднего вида.

За ними ехала большая черная машина, за рулем действительно был кто-то темнокожий.

– Те, из кафе! – Марина изобразила страшную гримасу. – Они едут за нами! Ты что, не видишь?

– Ну мало ли, – он пожал плечами. – Может, это вообще не они, тут кого только нет, все расы представлены в большом количестве.

– Да точно, это они! – Марина вдруг высунулась из окна, посмотрела на машину сзади и быстро вжалась в сиденье. – Это они, Алеша! Нас преследуют!

– Марина, – Алеша был спокоен, как скала, многолетний опыт жизни с ней научил его просеивать любую панику через самое крупное сито. – Людям просто надо в ту же сторону. Я не знаю ни одной страны, в законах которой запрещалось бы ехать друг за другом.

– Ну-ка, нажми на газ! – строго велела Марина.

– Зачем?

– Затем! Нам надо проверить!

– Что ты собралась проверять?

– Гонятся они за нами или нет.

– Да зачем им за нами гоняться? Ты пересмотрела шпионских фильмов. Что тебе опять взбрело в голову?

– Нажми на газ!

– Нет, это просто невыносимо. Ты же не отстанешь?

– Газ, Алеша! Газ!

Он прибавил скорость, включил поворотник и перестроился в левый ряд.

– Видишь, никто нас не преследует. Угомонилась?

– И правда, отстали. – Она продолжала вертеть головой и проверять все зеркала.

– Тебе в самом деле нужно обратиться к доктору и попить что-то от тревожности, Марина, это невозможно. Посмотри, какие тут все спокойные, счастливые люди, хотя у них ведь те же заботы, у них тоже работа, обязательства, дети – у Франсуазы и Клода их вообще трое! И ничего, прекрасно они при этом живут и даже вон позволяют себе… хм… иногда пошалить…

– Вон они! – закричала она так неожиданно, что он чуть было не выпустил руль.

– Кто? Клод с Франсуазой?

– Ерунды не говори! Те бандиты! Они рядом с нами! Алеша!

Она вдруг начала тыкать пальцем в окно и при этом медленно сползать вниз по сиденью. Алеша повернул голову вправо – черная машина и в самом деле поравнялась с ними, а водитель пристально смотрел прямо на него.

– Видишь? Ты видишь? – вопила Марина и зачем-то дергала его за локоть. – Они увязались за нами! Я так и знала, так и знала.

– Марина, да что ты такое знала? – Алеша пытался ее урезонить, но от поднятой паники ему и самому уже стало неспокойно, тем более что человек в подозрительной машине вдруг помахал ему рукой. Марине не показалось. Алеша быстро отвернулся и прибавил газу.

– Сядь нормально, – строго велел он Марине.

– Ты видел? Ты все-таки видел?

– Я не знаю… Но люди в черной машине сейчас действительно рядом с нами и никак не отстают, это странно, конечно.

– А морда? Ты видел, какая у него морда?

– Нормальная морда, Марина. Каждый имеет право на морду. Может, им что-то нужно, может, лучше остановиться и спросить? Он мне помахал, этот парень.

– Что? Остановиться? Скажи еще, выброситься на полном ходу! Ты что, не смотрел фильмы?

– Какие фильмы? – Алеша опять перестроился, черная машина как будто исчезла из виду, но скоро появилась опять. Скорость была уже довольно высокая, Алеша начал нервничать, Марина не умолкала ни на секунду.

– Документальные! Художественные! Какие хочешь! Про вот таких вот наивных, как мы с тобой! Не вздумай останавливаться, сейчас они прижмут нас к обочине, и тогда все, тогда совсем все, ой, мамочки, ой, божечки! Алеша, как быстро! Мы разобьемся, да? Как же Катя?! Девочка останется сиротой!

– Успокойся и просто сиди тихо, – сказал он, оценивая ситуацию.

Все было ясно, черная машина на самом деле ехала за ними и не отставала, а водитель вел себя очень странно, делал какие-то знаки, махал руками, но в зеркале заднего вида Алеша ничего толком не мог разобрать, кроме того, что вид у этого парня и в самом деле был грозный.

– Не будут же они убивать нас прямо у обочины, тем более на шоссе, тут полно людей, Марина.

– А может, это какой-то местный вид мошенничества, мы же не знаем! Может, это развод на деньги или похищение людей! Точно, это похищение! Мне мама говорила…

– Вот только не надо сейчас твоей мамы, а то мы так до инопланетян дойдем! – сорвался он. – Вон там съезд с шоссе на какую-то проселочную дорогу, я попробую туда свернуть, и посмотрим, что тогда будет. Если они действительно не отвяжутся и будут гнаться за нами, вызовем полицию.

– А как тут вызывать полицию? Я же даже не знаю! Что надо набирать? Алеша? Надо 112? Или 911? И что сказать? Что мы в заложниках? Они, думаешь, понимают по-английски там, в полиции?

Марина в панике тыкала пальцами в экран телефона, Алеша в самый последний момент включил поворотник и резко свернул с шоссе. Он успел заметить, что черная машина проехала дальше.

– Уф, – выдохнул он. – Кажется, оторвались. Их нет.

– Ты серьезно? – Марина вытянула шею и начала крутить головой. – Ой, и правда, вроде бы никого нет.

– Я весь вспотел, ну и дела. И не пойму теперь, куда мы заехали из-за твоей мании преследования. Как мне теперь вернуться на шоссе?

– А зачем тебе возвращаться на шоссе? Ни в коем случае нам туда нельзя. Нам надо отсидеться, чтобы они нас потеряли. На шоссе они же нас сразу найдут!

– Марина, что ты такое несешь? Где нам отсиживаться, и как, по-твоему, они будут искать нас на шоссе? Там все едут с такой скоростью, что они уже небось в соседнем городе. А мы с тобой в какой-то дыре. – Он посмотрел по сторонам, кругом были поля, луга и скошенная солома в изобилии.

– Вот и хорошо, можно тут пока остановиться, погулять.

– Я не собираюсь гулять, нас Оля ждет, а мы неизвестно где.

– Подождет твоя Оля.

– Она не моя, – он разозлился и прибавил скорость. – Она заботливый человек, она пригласила нас к себе, потому что для меня это важно. Важно для моей работы, для моего, а значит, для нашего будущего.

– Ой, не начинай опять, – отмахнулась Марина. – Не до этого. Где у нас вода? Я так перенервничала, пить захотелось. Мне надо прийти в себя. Какой жуткий стресс, господи! Маме с бабушкой лучше не рассказывать…

– На заднем сиденье вода, – сурово отозвался Алеша. – В сумке, рядом с дынями.

Заботливая Франсуаза, несмотря на протесты, запихнула им с собой огромную сумку круглых маленьких дынь, которые росли у нее на огороде, сопровождая этот акт насильственного дарения бесконечно длинным эмоциональным рассказом, из которого Марина смогла понять, что эта дыня какая-то очень особенная для французских рыцарей и что на ней непременно должно быть именно десять полосок, и называется она «шаранте». Марина повернулась, вытянула ремень безопасности, чтобы дотянуться до заднего сиденья, успела ухватить торчащую из сумки бутылку, как вдруг глянула через заднее стекло и…

– Алеша, они тут! – заорала она во все горло, дернула сумку, дыни полетели с сиденья вниз и во все стороны, а Алеша резко ударил по газам и почему-то крутанул руль вправо, отчего их уже почти своя, привычная французская машина как будто встала на дыбы, рванула с дороги, перескочила через заросшую высокой травой обочину и на полной скорости влетела в здоровенный свежесобранный стог.

– А-а-а-а-а-а! – заорала Марина.

– Твою мать, – тихо сказал Алеша, гулко стукнувшись лбом об руль.

– Дым! – взвизгнула Марина, как только кругом улеглась пыль и перестала летать солома. – У нас из-под капота дым! Мы сейчас взорвемся!

И в этот самый момент к ним в окошко кто-то постучал.

– А-а-а-а-а! – заорали они синхронно.

У их машины стоял тот самый Омар Си и протягивал Алеше в окошко Маринину черную сумку.

– Мамочки… – выдохнула Марина и почему-то добавила: – Там же СНИЛС.

Никто из парней на самом деле не собирался в погоню за двумя странными иностранцами, но в последний момент они заметили, что женщина, которая после разговора на повышенных тонах в спешке вдруг выбежала из кафе и утащила за собой мужа, оставила на стуле большую дамскую сумку. Они попытались крикнуть незнакомцам, а потом даже поспешили за ними, чтобы догнать и вернуть сумку, но те прыгнули в машину и умчались как ошпаренные. Рауль и Хасим были не так воспитаны, чтобы забрать чужое, хотя догонять этих растяп им совсем не хотелось, они должны были ехать совсем в другую сторону забирать из больницы бабушку Рауля, но что тут было делать. Так и вышло, что они понеслись вдогонку за странной парочкой, которая вдруг решила устроить им настоящие гонки с препятствиями, а потом вообще резко вильнула с шоссе куда-то в окрестные деревни. Парни знали тут каждый куст и каждый съезд, так что нагнать беглецов труда не составило, но кто же знал, что они вдруг начнут шарахаться по дороге, как бешеные ишаки, а потом и вовсе рванут в поле и врежутся в стог. Конечно, радиатор у бедолаг не выдержал, пар поднялся чуть не до небес, Рауль вернул сумку и сразу предложил помочь, но мужчина и женщина так отчаянно махали руками и орали «Ноу! Ноу!», что настаивать он не стал, тем более бабушка уже наверняка начала волноваться, а слушать ее ворчание всю дорогу домой парням вовсе не хотелось. Они пожелали незнакомцам доброго дня, загрузились в машину и уехали.

– Это дым? Это что, дым?

– Это не дым, это пар, успокойся. Система охлаждения полетела.

– И что теперь делать? Господи, что теперь будет?

– Теперь нужно просто помолчать, Марина, ты уже достаточно сделала! Надо было такое устроить? Люди просто хотели вернуть тебе твою сумку! Которую ты, растяпа, оставила в кафе. Между прочим, со всеми нашими документами и деньгами.

– Я не знаю, как так получилось, хватит меня попрекать. Теперь ты видишь, в каком я состоянии, я вся на нервах, Алеша. Вот сидели бы на даче…

– Помолчи, пожалуйста, – тихо сказал он. – Вот сейчас, пожалуйста, просто посиди и помолчи. Или вон собери дынные ошметки, а то вся машина ими облеплена.

Он достал телефон, вышел из машины и стал набирать чей-то номер.

– Кому ты звонишь? – крикнула она, растерянно подобрала кусок разбившейся дыни и откусила.

– Оле, – сказал он. – Надо же кому-то нас забрать. И попрошу Павла связаться с аварийной службой.

– Мы точно не взорвемся? – уточнила она.

– Это я сейчас взорвусь, – спокойно сказал он, и Марина поняла, что лучше помолчать.

Она выковыривала из-под сиденья куски дыни и думала, на какой машине приедет Оля. Ей представлялось что-то старое, серое, дребезжащее – развалюха с продавленными сиденьями и рулем, почему-то обтянутым искусственным мехом. Она представляла, как Оля втискивает свои телеса на водительское сиденье, пыхтит и потеет и как потом ползет по дороге, и все ее обгоняют, гудят и злятся на эту старую, толстую черепаху.

– Скоро она приедет? – осторожно спросила она у Алеши, который явно до сих пор злился, сидя на соломе.

– Не знаю, – ответил он. – Мне было ужасно неудобно ее дергать, у нее было какое-то важное совещание.

– Боже мой, Алеша, что за совещания могут быть у Оли? – не выдержала Марина, вылезая из-за кресла. – Собрание старых дев по вопросам вязания шерстяных носков? Не смеши меня, честное слово.

– Вообще-то у нее большая компания. Даже несколько. – Он все еще говорил неохотно, но хотя бы говорил, а значит, уже почти не сердился. – Винодельня, дизайнерское бюро, и еще от мужа она унаследовала права.

– Что за права? Чем он таким занимался?

– Авторские. Он был фотограф. Я же тебе говорил.

– Фотоателье? А, ну тогда, конечно, тогда там вполне могут быть важные совещания. Надо же новые рамки обсудить для свадебных портретов…

– Марина, отстань, ладно?

– Ладно. – Она вздохнула, устроилась на пассажирском сиденье, свесила босые ноги над травой и стала смотреть на дорогу.

Машин почти не было, место было действительно глухое, пару раз мимо проехал чей-то трактор, потом промчались подростки на мопеде. Никаких колымаг, в которых могла бы приехать Оля, на горизонте не было. «Видимо, мы тут надолго», – подумала Марина и собралась позвонить Кате, чтобы скоротать время, но на минуту залюбовалась большими птицами, которые кружили над полями, а потом опустила взгляд на дорогу и сразу увидела эту машину – ярко-синий кабриолет, как будто игрушечный. Кажется, цвет назывался «электрик», у мамы было такое платье в молодости, вспомнила Марина и решила, что это какая-то местная кинозвезда едет на съемки. Такие машины, стремительные и ослепительные, она видела раньше только в кино. «Вот ведь кому-то повезло», – вздохнула она и полезла под руль, заметив под педалями очередной дынный осколок. Оставлять его там было опасно, Марина слышала множество историй про то, как водители попадали в аварии из-за того, что под педаль тормоза что-то закатилось или просто съехал старенький коврик. Так что в тот момент, когда совсем рядом раздалось звонкое «Привет, пострадавшие!», с пассажирского сиденья наружу торчали только Маринины пятки и задница.

– Привет! – радостно закричал Алеша, и Марина догадалась, что Оля до них все-таки доехала, и на удивление быстро. Признаться честно, вылезать ей не очень хотелось, Олино присутствие нисколько ее не смутило, так что она спокойно подцепила дыню и только потом попой вперед вылезла из машины. И обалдела.

Все оказалось совсем не так, как она себе представляла, хотя в чем-то она действительно оказалась права: эта нынешняя Оля не была их ровесницей, она выглядела лет на двадцать моложе, она была из другого мира – сверкающей, яркой и совершенно непонятной, какой-то потусторонней. У Марины даже зачесались глаза – то ли от соломы, то ли от удивления: от былой толстухи не осталось и следа, от нее вообще ничего не осталось, ее сдули, смяли, выгнали и подменили. У теперешней Оли была короткая дерзкая стрижка, зеленые глаза, когда-то заплывшие и маленькие, как у свинки, теперь вдруг стали огромными и лучистыми. Еще у нее были стройная фигура и длинные ноги. Вместо колготок гармошкой короткое платье и коленки – загорелые и жутко красивые. Марина онемела и не знала, что рассматривать сначала, а что потом. Оля же кинулась к Алеше и расцеловала его в обе щеки как старого доброго знакомого, а потом набросилась на Марину с визгом и объятиями. Пахло от нее чем-то незнакомым, но ужасно дорогим и вкусным.

– Маришка! – закричала незнакомка. – Господи, сколько же лет прошло! Но я бы тебя все равно узнала из тысячи! Ты такая же красотка.

– Хм-пха… – выдавилось из Марины, видимо, изумление парализовало ее речевой аппарат. – Привет. А я бы тебя ни за что…

– Да уж, время никого не щадит, – весело отмахнулась Оля фразой, которая подходила к данной ситуации меньше всего. Оли она совершенно точно не касалась никоим образом.

Она больше не была толстой, она не была и худой, она была… идеальной. Энергичной, сияющей, жутко красивой. Не было потных, вялых ладошек, она не сопела, не жевала, она носилась вокруг их машины, громко хохотала, заглядывала под капот, кому-то звонила, хлопала Алешу по плечу, подмигивала Марине, и с ней был вовсе не плешивый мстительный кот, а высокий, красивый французский мужик лет на десять моложе, который смотрел на нее, как домашний преданный ослик.

– Ну вы, ребята, и угораздились, конечно! – хохотала Оля. – Но ничего страшного. Ты уже посмотрел, Алеш? Да, я тоже сразу поняла, ничего криминального. Страховка хорошая? Ну и отлично. Давай, я им перезвоню.

– Мы уже звонили, – зачем-то сказала Марина, но ее никто не услышал.

– Я уже звонил, – кивнул Алеша, – но перезвони сама, конечно, так будет лучше и для всех понятнее.

Оля тем временем набрала номер, еще раз лучезарно улыбнулась Марине, Алеше, красивому мужику и даже поверженному стогу и тут же затрещала по-французски, как весенняя синица.

– Ну, вот, – сказала она минуты через три, – все улажено, они сейчас приедут, заберут машину, надо подписать пару бумажек, и поедем ко мне. Только вы не сердитесь, у меня заднее сиденье жутко тесное, неудобная машина, я знаю, но мне нравится, да я и не часто езжу большими компаниями.

– Да что ты такое говоришь, – расплылся Алеша и пошел разглядывать кабриолет с таким лицом, будто ему пять лет и он в «Детском мире». – Машинка – просто конфетка!

– Нравится, да? – помчалась за ним вдогонку Оля, а Марина вышвырнула в солому ошметок дыни и зачем-то сказала французскому мужику по-русски «здрасьте».

Их машину ловко погрузили на эвакуатор, механики в синих комбинезонах явно сочли за счастье что-то сделать для Оли, а она по три раза пожала им руки и даже помахала вслед.

– Люди должны чувствовать свою значимость, – сказала она. – Видели, как расцвели работяги? Теперь наверняка расстараются, починят вам все в лучшем виде. Но лучше, конечно, в солому больше не лезть! – опять расхохоталась она. – Так, давайте свои чемоданы и сами тоже запрыгивайте. И помчали!

Закон бумеранга в этот раз сработал на удивление быстро. Всего час назад Марина представляла себе жирную тушу бывшей Оли, пытающуюся впихнуть себя за руль, а теперь она сама с трудом уместилась на узком заднем сиденье кабриолета вместе с сумкой, которая не влезла в багажник, и французским мужиком, которого Оля отправила назад, потому что Алешу ей непременно захотелось посадить вперед, якобы для того, чтобы по дороге показывать ему какие-то важные и особенные виноградники. Француз беспрекословно повиновался, поджав коленки почти до ушей, а Марина поймала себя на том, что теперь она сама начала громко сопеть, точь-в-точь как Оля в их прошлой жизни. Кабриолет мчался по узкой, закрученной дороге, но Марина совсем не чувствовала себя будущей принцессой Грейс Келли, а скорее ветчиной в тесной консервной банке. Поездки в кабриолетах предполагали развевающиеся волосы, шелковые косынки и стильные темные очки, а никак не ощущение селедки в бочке, да еще и накрепко прижатой к сиденью пузатой сумкой. Ничего удивительного, что Марина разозлилась, вспотела и раскраснелась, пока устраивалась в неудобной машине, а теперь ветер свистел у нее в ушах, не давал открыть глаза, и она была совершенно уверена, что ей продует шею и завтра она не сможет повернуться. Как назло, она не могла вспомнить, положила ли в аптечку перед отъездом противовоспалительную мазь. Попросить Олю ехать помедленнее или остановиться, чтобы надеть кофту и намотать на голову шарф, было неловко, и она терпела, сдержанно и вежливо улыбаясь сосланному вместе с ней на заднее сиденье французу. Заставить Алешу поменяться местами Марина тоже не могла, потому что он все еще сердился на нее из-за недавней погони. «Хотя, если подумать, врезаться в стог было совсем не обязательно», – фыркнула про себя Марина и попыталась все-таки осмотреть проносящийся мимо ландшафт – Оля как раз чуть сбросила скорость, они проезжали мимо рядов виноградной лозы, вид был потрясающий, изумрудные листья ровными лентами бежали вверх по склону и… розы! Точно! Марина вдруг разглядела те самые розы, которые берегли виноградники ценой собственной жизни. Оля успевала вести машину, без умолку что-то рассказывать Алеше, показывать куда-то рукой и даже ответила на пару телефонных звонков. Клубом старых дев тут и не пахло, Олиной энергии хватило бы на парочку вечных двигателей. «Откуда это все в ней взялось? – подумала Марина, рассматривая горы, поля и бежевых коров, которых никогда раньше не видела. – В школе ее надо было буквально волочить за собой, а уж когда дело доходило до хоровода, это был уже не хоровод, а сплошной спотыкач…» Она тихонько хихикнула про себя, но без злобы. Это было смешное детское воспоминание. Тем временем они поднимались выше и выше. Оля опять набрала скорость, у Марины заложило уши, она не слышала ни слова из всего, что говорила Оля, и почти все время сидела с закрытыми глазами, поэтому очень удивилась, когда они вдруг остановились у какого-то замка. Это был настоящий замок, именно такие показывают в сказках или исторических документальных фильмах. «Еще не хватало, – рассердилась про себя Марина. – Какого лешего надо было сюда нас тащить? Нашла время для экскурсии! Ехали бы себе уже и ехали, мне дышать невозможно из-за этой сумки».

– Вылезай, Белоснежка моя! – раздалось у нее совсем над ухом.

Марина открыла глаза и увидела сияющую Олю. Стильно растрепанная короткая стрижка после гонок по горам стала только красивее, в то время как у нее самой на голове, как она подозревала, успело образоваться воронье гнездо.

– Приехали! Выгружаемся! – объявила Оля и стала что-то быстро говорить своему французу, который все это время вел себя как послушный лабрадор – садился, куда велят, и время от времени лез к Оле целоваться.

– Я не поняла, – просипела Марина из-под сумки. – Алеша! Мы что, приехали? Это гостиница?

– Ага! «Интурист»! – опять засмеялась Оля. Раньше ее смех был похож на натужно хрюкающего поросенка с астмой, а теперь он звучал так, будто где-то рядом звенели тысячи серебряных колокольчиков. – Вылезай же, подруга! Хочу поскорее тебе все показать! И попрощайтесь с Жан-Пьером, ему пора.

– Я не поняла, она что, живет в замке? – спросила полушепотом Марина у Алеши, пока Оля провожала Жан-Пьера до его мотоцикла, припаркованного в тени огромной розовой акации. Такие акации Марина тоже видела исключительно в фильмах или глянцевых журналах с подборками несбывшихся мечтаний.

– Ага, – сказал Алеша. – Я же тебе, кажется, рассказывал. Замок и землю купил еще ее муж, долго все восстанавливал, они, по-моему, так и познакомились: Оля делала планировку и дизайн внутри, подбирала мебель, все такое, я не вникал. Потом они жили тут вместе, а потом… вот… ну, несчастье случилось, и она осталась тут одна.

– Слушайте, одна, да не одна, – раздалось совсем близко, Оля вернулась к ним и подхватила одну из Марининых сумок из кукольного багажника своей киношной машины. – У меня виноградник, мое бюро, ну и Габриэль… можно сказать, по-прежнему обо мне заботится, роялти капают, и неплохо. Пошли! Догоняйте!

Она поспешила вперед по белому гравию, Алеша с вещами пошел за ней, а Марина посеменила следом, задрав голову. Наверху была диковинная остроконечная крыша, а слева башня – самая настоящая, как в сказках для принцесс.

– Левое крыло я сдаю под выставки, – не умолкала Оля. – Галереям, фотошколам, художникам. Иногда снимают для показов мод, вон там. – Руки у нее были заняты, и она махнула куда-то в сторону своей идеальной ногой. – Вон там был амбар, длинное такое несуразное строение, я потом вам покажу все подробно, так вот, его часто для модных дефиле снимают, ну и для кино иногда.

– А башня? – спросила запыхавшаяся Марина.

– В башне сова, – спокойно сказала Оля.

– Сова? – переспросила Марина и остановилась. Бабушка когда-то читала ей книгу про сов – какие это опасные животные, – а еще она все детство рассказывала Марине одну и ту же сказку…

– Сова, – подтвердила тем временем Оля и просто толкнула огромную дверь, которая со скрипом открылась. Видимо, ключами в этой стране вообще никто не умел пользоваться. – Осторожно! Тут если прямо, то лестница, но нам пока налево. – Они зашли в каменный замок, Олин голос стал глуше, и резко сделалось холодно: то ли на улице было слишком жарко, то ли древние камни так хорошо сохраняли прохладу. – Сова называется «серая неясыть», звучит противнее, чем выглядит. Идите сюда, тут кухня.

Внутри замок выглядел так, что Марине показалось, она пришла в музей. Было даже странно, почему стулья не перевязаны веревками, а на картинах не висит «Руками не трогать».

– Боже, какая красота, – тихо выдохнула она.

– Спасибо! – обрадовалась Оля. – Мы очень старались с Габриэлем. Знаете, не хотелось, чтобы было старье, но и современную безликую фигню тоже рука не поднималась сюда тащить. Осторожно, вот тут еще один переход, и дальше лестница в ваше крыло. Так что мебель я собирала по всей стране на барахолках, аукционах и восстанавливала. А расписывать потолки мы приглашали реставраторов. Видели потолки? Это французские потолки! Национальное достояние!

– Крыло? – опять невпопад спросила Марина.

– Да! – засмеялась Оля. – У вас свое крыло, дорогие гости. Не от самолета, не бойся! У вас будет своя часть замка, с отдельным входом, чтобы вам никто не мешал. Мы сейчас просто зашли через центральный, Алеше же надо работать. Так вот, сова, Марин! Представляешь, поселилась пару лет назад, сейчас высиживает там птенцов, ночью может покричать, но вы не бойтесь, она мирная. И редкая. Я хотела сдавать башню, а потом оказалось, что это мешает.

– Да, я слышала, они могут быть очень агрессивными, это же хищники, – пылко вставила Марина.

– Да не сова, а люди. Я сдала башню под ателье, но сова стала волноваться, и я их выгнала. Арендаторов. Моя сова мне дороже. Нам тут наверх.

Они пошли дальше по огромным, гладким каменным ступеням, Оля нажала на выключатель на стене, и Марина увидела ее – огромную фотографию, на весь высоченный пролет. Она видела этот снимок миллион раз, его вставляли в рекламу самые известные банки, авиакомпании, бюро путешествий, он был на афишах, на заставках передач, на одежде и на посуде, его знали во всем мире. Это был вид на горы, с высоты, но снято было так, что, взглянув на снимок, человек взлетал, отрывался от земли, начинало казаться, что ты летишь, у тебя крылья и впереди только воздух и горы.

– Ой, она мне тоже нравится, – сказала Марина. – Алеша, у нас календарь был с этой фотографией, помнишь?

– Это последний снимок Габриэля, – сказала Оля совершенно спокойно, а Марина ойкнула и чуть не упала со ступеней, неловко оступившись. – Он погиб в Гималаях. Это Нанга-Парбат. Но давайте, я вас устрою, вы отдохнете, а я пока быстренько приготовлю чего-нибудь поесть, и потом про все поговорим. Думаю, найдется, что друг другу рассказать. Вот тут ваши комнаты, заходи, Алексей.

– У нее тут штат прислуги? – Марина вышла из ванной с тюрбаном из полотенца на голове. Алеша смотрел в окно, она подошла к нему и невольно охнула: она никогда не видела ничего прекраснее. Замок стоял на холме, а внизу под ним как будто раскинулся целый мир – там была долина с виноградниками, полями, домиками деревень, лесами, лугами, там была аккуратно собрана бесконечность, как будто сам Господь сложил ладони лодочкой и уместил в ней весь мир.

– Как у Христа за пазухой, да? – прочитал ее мысли Алеша.

– Ага, – сказала Марина и стянула полотенце. Полотенца у Оли тоже были какие-то замысловато пышные, с кантами и вышивкой.

– У нее нет никакой прислуги, насколько я знаю, – Алеша отошел от окна и стал расстегивать клетчатую рубашку. – Но я не самый близкий Олин друг, как ты сама знаешь. Про прислугу она мне ничего не рассказывала, я знаю, что иногда к ней приходит прибираться домработница, а готовит она сама, ей нравится. Марина, где моя синяя футболка?

– Ты ж посмотри, не женщина, а мечта, – сказала Марина с ехидцей. – И как это она все успевает, интересно? И виноградники, и замок.

– Вот сама у нее и спросишь, я в душ пока. И Оля сказала, тут могут быть летучие мыши, не пугайся.

– Они бешеные? – крикнула ему вдогонку Марина, но он уже закрыл за собой дверь. – Еще не хватало нам бешенства, – поежилась Марина и стала разбирать чемодан.

Марина с трудом поверила, что у Оли не было повара. Она заподозрила не просто повара, а целую бригаду. Под деревьями перед замком, на самом краю гигантской чаши, в которой умещался весь мир, был накрыт длинный стол, а на нем чего только не было, миллион тарелок всех размеров с закусками, сыром, виноградом, в середине на железной подставке жаровня с уткой, а еще паштеты, фуа-гра и открытые пироги.

– Ты как на свадьбу! – всплеснула руками Марина.

– Вы же не часто приезжаете, а я люблю готовить. Давайте садитесь. Алеша, откроешь вино?

Марина залюбовалась тарелками, они тоже были как из музея и все разные. Она сначала не поняла: ей показалось, это сервиз, но ничего подобного.

– Я много лет их собираю. – Оля заметила, что Марина разглядывает посуду.

– То есть они старые? – настороженно спросила Марина. – Они что, чьи-то?

– Марина, они не с помойки! – строго посмотрел на нее Алеша, а Оля опять развеселилась:

– Нет, они не с помойки, конечно, и они почти все новые, то есть, конечно, старые, но какие-то пылились у кого-то на чердаке, какие-то пролежали всю жизнь в невостребованном приданом, а я не могу пройти мимо красивой посуды. То там прихвачу парочку, то тут чего-нибудь прикуплю.

– Но это же не сервиз, – тихо заметила Марина.

– А зачем непременно сервиз?

– Ну да. Как-то у тебя все… по-своему. Неожиданно. Но красиво, Олечка, конечно, очень красиво. Я просто удивилась. Никогда бы не подумала, что вразнобой может смотреться лучше сервиза.

– Хватит про сервизы, давайте за ваш приезд! – Оля подняла бокал, они выпили. Марина скривилась: вино показалось ей кислым, как и все вина, а Оля с Алешей вдруг ужасно обрадовались, долго восхищались, перебивая друг друга, несли какую-то чушь про ежевику, кожу и известь, и все никак не могли перестать говорить о винах, букетах, сортах и послевкусии. Марина ела.

– Ой, – спохватилась Оля. – Мариш, а как у тебя-то дела? А то мы все о своем да о своем.

– Да ничего страшного, – отмахнулась Марина. – У меня, Олечка, все отлично, я работаю в школе, преподаю английский язык, у нас отличный коллектив, все друг друга уважают…

– Я знаю про школу, мне Дина рассказывает, – кивнула Оля. – Попробуйте свежую малину с фуа-гра – сейчас самый сезон, у меня малина своя, вон там, я вам потом покажу сад.

– Ты еще и садовод! – в очередной раз восхитился Алеша.

– Какая Дина? – не поняла Марина.

– Дина Вадимовна. Она же моя двоюродная сестра, мы часто созваниваемся. Они ко мне приезжали в позапрошлом году.

– Надо же, а я не знала, – удивилась Марина. – Она не говорила, что ездила за границу.

– Да-да, так что я в курсе всех школьных сплетен.

– Ну тогда ты расскажи про себя. – Слово «сплетни» Марине не понравилось.

– Да что тут рассказывать, вы же сами все видите. А если я начну с момента переезда, то боюсь, вам слишком долго придется слушать, поберегу ваши уши. В самом начале, конечно, было сложно, но я довольно быстро тут прижилась, получила почти два образования, то есть начинала учиться на экономиста, но бросила на четвертом курсе и ушла на дизайн.

– Довольно легкомысленно, – заметила Марина, но Оля не обратила на ее комментарий никакого внимания:

– А потом пришлось заняться вином, у Габриэля были виноградники, я сначала не очень вникала, но потом, знаете, так увлеклась, что сейчас винодельня – мое все! И видите, мои дорогие, ничего случайного на свете не бывает – если бы не вино, мы бы с вами так и потерялись навсегда и никогда бы не нашлись.

– А я думала, ты Алеше просто так написала, по старой памяти, – сказала Марина и якобы незаметно подмигнула Оле, но та нисколько не смутилась.

– Нет, я написала Алеше в группе.

– Что еще за группа?

– Там была группа сомелье и виноделов, – пояснил Алеша.

– А дети у тебя есть? – спросила Марина. – Я что-то от Алеши не слышала, он не рассказывал, или вы про детей не говорили?

– Нет, почему же, я знаю про вашу прекрасную дочь, она такая молодец! Я же отправляла для нее Алеше курсы Габриэля.

– Что за курсы? – удивилась Марина.

– У Габриэля была своя школа для фотографов, очень популярная.

– Ну да, он же был такой известный.

– У него остались архивы, все его программы, учебные курсы. Алеша мне рассказал, что Катя профессионально занимается фотографией, и я отправляла ей материалы. Она мне потом даже писала, благодарила. Чудесная девочка, Марина, очень на тебя похожа.

– Да, спасибо. – Марине было приятно, хотя внутри и заскрипело что-то темное – почему ни Алеша, ни Катя ничего ей не рассказали? – Так у тебя мальчик или девочка?

– У меня нет детей, – спокойно ответила Оля.

– Ох, господи, извини, пожалуйста, – встрепенулась Марина.

– Ничего страшного. – Оля придвинула ближе к Алеше тарелку с каким-то очередным деликатесом.

– А почему, если не секрет? Нет, если не хочешь – не отвечай, но просто… мы же тут все свои.

– Не секрет, Мариш, что ты. Просто с Габриэлем у нас было столько всего – проекты, планы, мы много путешествовали, замок вот спасали, да и мы еще были такие молодые тогда, так что с детьми не торопились, а потом он погиб, и мне, сама понимаешь, опять было не до детей. Да я и как-то не задумывалась о них. Но если я вдруг захочу детей, то непременно их рожу. Давайте за детей!

– Когда же ты их родишь? – тихо спросила Марина, когда все выпили. – Тебе же уже… Ну возраст все-таки.

– А какой такой у нас с тобой возраст? – удивилась Оля. – Мне всего-то чуть за сорок, а тут запросто рожают и за пятьдесят. Так что нет ничего невозможного.

– Нет, ну я просто тобой восхищаюсь, – сказала Марина через некоторое время. – Такое мужество – вот так одной остаться и все выдержать. Такая беда, и Габриэль был и молодой, и знаменитый. А что с ним случилось?

– Марина, – тихо, но сурово сказал Алеша.

– Да ладно, ничего страшного, – ответила Оля и зачем-то положила руку Алеше на руку. – Габриэль всегда очень хотел в экспедицию в Гималаи, это была его мечта, он долго искал средства, обращался в фонды, собирал команду, и вот шесть лет назад у него наконец-то все получилось. – Она опустила взгляд и улыбнулась. – Он был в таком восторге, звонил и писал мне по сто раз на день, все время говорил, что это лучшее время в его жизни.

– Да как же ты могла его отпустить! – не выдержала Марина и всплеснула руками. – Это же страшно опасно, эти горы! Зачем это надо?

– Это была его мечта, – повторила Оля, как будто Марина не понимала чего-то элементарного.

– Да зачем такая мечта, если за нее жизнью рисковать! – не унималась Марина. – Моя мама рассказывала про одного своего знакомого, у них в институте был альпинистский кружок, вот там тоже ребята полезли куда-то, и один сорвался. Насмерть. Зачем туда лезть, вы мне скажите? Страшно опасно, страшно. Там же еще и лавины!

– Габриэль не сорвался, – сказала Оля по-прежнему совершенно спокойно. – И лавины не было. У него случился сердечный приступ. Был дефект в сердце, никто не знал.

– Ну знаешь, Олечка, где тонко, там и рвется, – не унималась то ли сама Марина, то ли мама и бабушка у нее в голове галдели наперебой. – Не поехал бы в эти горы…

– Не поехал бы в горы, это случилось бы с ним за рулем, или дома, или на улице, или, прости меня, в туалете. Или в больнице под капельницами и аппаратами искусственного дыхания, а он этого никогда не хотел. Он хотел на Нанга-Парбат. И я знаю, что, если бы у него была возможность выбирать из всех смертей, он выбрал бы именно эту. Он умер совершенно счастливым.

– Ой, ну не знаю, – выдохнула Марина. – Ты такое говоришь… Я бы с ума сошла, зачем его отпустила.

Оля не обратила внимания на ее слова и продолжила:

– Мне осталось все его имущество и – самое главное – его снимки и права на них. Тот кадр, что на лестнице, принес целое состояние. Я смогла окончательно привести замок в порядок и купила еще один виноградник, вон там, видите, – она показала рукой в долину. – Завтра поедем, я вам все покажу.

– Ой, там коровы, – воскликнула Марина. – Такие большие, никогда таких не видела.

– Порода называется «белая аквитанская», – улыбнулась Оля. – Вон те там, видите? Это мои.

– У тебя коровы? – удивился Алеша.

– Их надо доить? – удивилась Марина.

– Нет, это мясная порода, но мне всегда было их так жалко. Я выкупила трех у местного фермера, а теперь у меня их двенадцать. Они просто счастливые коровы. Пасутся, видите. Во-он там.

– Их там много, вон одна кучка, вон еще стадо. Откуда они знают, кто чей? – заинтересовалась Марина, приглядываясь.

– Они прекрасно все знают, и там проволока натянута, все на своих участках.

– А где они спят?

– Там, на лугу.

– А если дождь?

– Уходят под дерево. Или приходят в стойло. Я арендую стойло у фермера здесь недалеко, по соседству.

– В голове не укладывается: и виноградник, и фотографии, и замок, и сад, и коровы. Как ты все успеваешь? – с восхищением проговорил Алеша.

– Я просто делаю, что хочу, – улыбнулась Оля.

– Тебе, кстати, привет от мамы и бабушки, – сказала Марина.

– Спасибо, мне приятно, – улыбнулась Оля. – Ты им, пожалуйста, тоже передавай.

– А разве ваши мамы не дружат до сих пор? – спросил Алеша. – Мне казалось, ты, Марина, рассказывала, что Оля – дочка подруги твоей мамы.

– Да-да, моя мама всегда очень тепло к ней относилась, они вместе работали, когда мы с Олей в школу пошли, и тогда особенно много общались, в последнее время, конечно, как-то уже не очень, но и подарки мама дарила тете Люде, то есть Олиной маме, на все праздники, и всегда доставала всякий дефицит…

– Налаживала отношения, – вдруг почему-то сказала Оля.

– В каком смысле? – переспросила Марина.

– Мариш, ну мы же взрослые люди. Ты же тоже в курсе?

– Ты о чем?

– О том. Ну… что твоя мама долгое время пыталась восстановить дружбу с моей мамой. Да давайте не будем лучше об этом.

– Нет, подожди, а зачем ее было восстанавливать? Они разве ссорились?

– Никто ни с кем не ссорился. Всё, давайте поедим, выпьем, вам нужно в себя прийти, у вас постсоломенный стресс, – нарочито весело сказала она.

– Оля! Нет уж, говори! Я не понимаю, о чем ты.

– О, господи, дернуло же меня брякнуть. Но я думала… Весь город же знал, я думала, и ты знаешь… что моя мама как-то раз застала моего папу с твоей мамой.

– Что? – тихо спросила Марина.

– Да там какая-то непонятная история, совершенно невинная интрижка. И вообще, не интрижка даже, и это было сто лет назад, я была совсем ребенком, и совсем ни к чему сейчас все это бередить. Извини меня, пожалуйста.

– И правда, ни к чему… – задумчиво выдохнула Марина.

После этого они долго молчали, Алеша сосредоточенно ел утку, Оля отвечала кому-то на сообщение. Марина сидела, совершенно окаменев, потом встрепенулась, положила себе салат, улыбнулась и спросила как ни в чем не бывало:

– А как тут все охраняется ночью?

– Никак, – улыбнулась ей Оля.

– Что значит «никак»? Ну понятно, что ворота на замок, а с другой стороны? Там же лес. У тебя есть еще камеры наблюдения, какая-то сигнализация?

– Нет. И ворота я, кстати, тоже никогда не закрываю.

– И тебе не страшно?

– Нет. Мне тут очень хорошо!

– Я бы с ума сошла от страха! – подскочила Марина. – Мы у нас дома всегда проверяем, закрыта ли дверь на нижний замок, я ни за что не усну, пока не проверю. Правда же, Алеша? Могу даже ночью проснуться и пойти проверять. Мало ли что. Мы даже сигнализацию хотели поставить.

Алеша молча кивнул и улыбнулся Оле как будто извинительно.

– А тут такая огромная территория, и ты одна! Нет, я бы не смогла, это же надо железные нервы иметь! Мне всегда казалось, ты такая трусиха.

– Я никогда не была трусихой, – совершенно спокойно сказала Оля. – Я никогда никого не боялась. И умела постоять за себя.

– Ой, ну это ты чересчур! – отмахнулась Марина. – Вот ты хвастунишка! Ты же в школе тогда… как сказать… полненькая была…

– Я была жирная, Мариш, называй вещи своими именами.

– Ну да… с лишним весом. Тебя так дразнили… Дети вообще такие жестокие. Я помню, Паша Макашин! Противный такой мальчишка, старше нас учился на год. Все к тебе лез, издевался. Прямо затравил. То подножки ставил, то что-то гадкое орал, а один раз… ой, даже вспомнить неприятно, бедненькая…

– Помню, конечно, – Оля с удовольствием отпила вина и облизнула губы. – А ты помнишь, куда он потом подевался?

– Его, кажется, выгнали из школы? Или на учет поставили и в интернат перевели?

– Вроде того, да. – Вид у Оли почему-то был очень довольный.

– Точно! – вспомнила Марина. – Он еще оценки в журнале подделывал, а потом какого-то мальчика с лестницы столкнул!

– Не мальчика, а девочку, – поправила Оля. – Но она тоже заслужила.

– Подожди, – перебил Алеша, а на акации вдруг вспыхнули лампочки, и вид стал совсем сказочным, – ты там была? У тебя на глазах это случилось? Я помню, я тогда в старших классах учился, дело было шумное с тем хулиганом, когда он ребенка с лестницы столкнул в пролет, дело на него завели, а потом еще оказалось, он до этого кого-то запер в туалете, когда уроки закончились.

– Учительницу физики, – рассказала Оля. – Ей там пришлось посидеть хорошенько, пока ночной сторож не пришел. Я ее терпеть не могла. У нее еще клаустрофобия была, она нам как-то проговорилась.

– А правда, ты откуда все это знаешь? – удивилась Марина, разглядывая гирлянду над головой, и добавила: – Какая красота, Алеша, нам такую на дачу тоже надо!

– Я это знаю лучше всех, – Оля опять улыбнулась и потянулась, как довольная кошка. – Во всех подробностях.

– Потому что Макашин над тобой издевался? И ты за ним следила?

– Еще не хватало, на такие глупости я не тратила время.

– Стой! – оживился Алеша. – Ты же не хочешь сказать, что это ты… А выглядело это все так, будто он?

– Да куда уж мне, – Оля подлила им еще вина. – Я была толстая, нелепая девочка. Ты вон меня даже не помнишь.

– Ой, ну надо же, – рассмеялся Алеша, – а я, честное слово, слушал сейчас, смотрел на тебя, и мне вдруг показалось, что это ты все подстроила. Прямо как в детективе. Наверное, это прекрасное вино так расшевелило мою бурную фантазию. Я вас покину на пять минут, милые дамы? – он поднялся из-за стола.

– Туалет есть внизу, после кухни сразу дверь справа, – крикнула ему вслед Оля, провожая взглядом.

– Ты же это все на самом деле не подстроила с Пашей Макашиным? – быстро спросила Марина.

– Я была толстой нелепой девочкой, Маришечка, ты же помнишь, – спокойно сказала Оля и посмотрела на нее очень серьезно. – Рыхлой тупицей.

– Ой, ну не надо так, – отмахнулась Марина. – Зачем ты так на себя?

– Ну разве я была хоть на что-то способна? Вспомни меня тогда. Разве от таких ждут чего-то опасного? Их же как раз никто не замечает. Что с них взять? Разве что поиздеваться да подразнить. Толстых, кривых, убогих никто не боится, их не считают за людей, от них не ждут подвоха, не говоря уже о ножах в спину. Их не замечают, когда делятся секретами или закапывают трупы. – Она сделала страшные глаза, а Марина поперхнулась и закашлялась. Оля заботливо похлопала ее по спине и продолжала с таким видом, будто рассказывала сказку: – А это, между прочим, может оказаться очень полезным, если умеешь слушать и умеешь слышать. Ну а что скрывать – быть жирной, убогой уродиной – это автоматическая индульгенция. Таких ни в чем не подозревают, с такими никто не связывается, детям – противно, учителям – тоже. Но тут все еще хуже: им-то приходится возиться с этими убогими существами по долгу службы, проявлять педагогическую мудрость, человеческую жалость, хотя они все понимают – это сказка о потерянном времени, из такого ничтожества все равно ничего не выйдет, вот и стараются общаться поменьше, ставить троечки, делать комплиментики, не замечать. И никто ничего не заподозрит, если толстуха лишний раз зайдет в учительскую или попросит классный журнал – ей сразу дадут, даже не спросят, дежурная ли она. Лишь бы не мозолила глаза, смотреть противно, да и слушать – сопит, как свинья…

– Подожди, – насторожилась Марина. – Ты серьезно? Ты подделывала оценки?

– Конечно! – Оля подняла свой бокал. – Еще как. И свои в том числе, ставила себе двойки, чтобы проще было подставить этого Пашу-макашу, да и не только его, чего уж там.

– Чуть не заплутал! – раздался рядом Алешин голос, но у Марины в ушах до сих пор звенели последние Олины слова. Она подделывала оценки? Подставила того хулигана, чтобы его выгнали из школы? И еще кого-то? Столкнула с лестницы девочку? А запертая физичка? Да нет, этого не может быть.

– Это ты все подстроила? – спросила она громким шепотом, пока Алеша усаживался напротив.

– Мне не надо было ничего подстраивать, – таким же шепотом ответила ей Оля. – Я же тебе только что все объяснила. Я никак не могла этого сделать, потому что от нелепых толстух не ждут никаких гадостей, их только жалеют или брезгуют ими, не обращают внимания, забываются, ложатся на спину, поднимают лапки и ждут, наивные, пока убогие толстухи сами выберут оружие. Несчастные жирные убожества, – она еще больше понизила голос, – они опаснее всех – им ведь нечего терять.

И она подмигнула Марине.

– Она странная, – сказала Марина Алеше шепотом, как только они поднялись к себе в спальню и плотно закрыли дверь.

– Это еще почему? – удивился он.

– Не будь таким наивным! Она ужасно странная, Алеша! Ты ее вообще слышал?

– Господи, Марина, ну что опять? Мало нам было историй из-за этой твоей подозрительности и мании преследования. Я устал и хочу спать. – Он стал стягивать футболку. – Прекрасный вечер, еда как в ресторане, вино фантастическое. А вид какой! А воздух!

– А Оля твоя – сумасшедшая! – Марина перелезла через кровать на его сторону, уперла ему в грудь указательный палец и быстро спросила: – Слышал, что она несет? И вообще, откуда мы, например, знаем, что случилось с ее мужем, а?

– Марина, ты серьезно? Я думал, ты просто скверно пошутила, а у тебя в голове опять полицейский сериал! Это из-за того, что она сказала про твою маму? Да подумаешь, брякнула, не подумав.

– Ничего себе, брякнула! – взвизгнула Марина. – Это же надо было такое брякнуть? Как она вообще до такого абсурда додумалась! Видишь, она явно ненормальная!

– Ну, на самом деле… – протянул Алеша, оказавшийся зажатым в углу за кроватью между тумбочкой и собственной женой, которая продолжала угрожающе на него напирать, – вообще-то, я тогда тоже что-то слышал, моя мама рассказывала папе, а я подслушивал, но нам же было совсем мало лет. Оля права: мало ли что там могли додумать. Может, мы все все неправильно поняли.

– Да это бред! Это полный, полнейший и чистейший бред сумасшедшего! – крикнула Марина максимально громким шепотом и покосилась на дверь, как будто за ней притаилась Оля, потом сделала еще шаг. Алеша плюхнулся на тумбочку, а она нависла над ним. – Такое не может прийти в голову ни одному разумному человеку. Я даже думать об этом отказываюсь, я не собираюсь допускать даже мысли о неверности моей мамы. И да, ты в чем-то прав: я дико зла на Олю за то, что она придумала такое! Такое? Про мою маму! Этого быть не может! Не-мо-жет-быть!

– Вот и сказала бы все это сразу же самой Оле, и тыкала бы пальцем не в меня, а в нее! – возмутился Алеша, подвинул Марину и протиснулся на свободу. – Чего ж ты сразу ей все это не высказала?

– Потому что мне неудобно, – с недоумением пожала плечами Марина. – Она же вроде приличный человек, нас пригласила, организовала тебе этот тур по виноградникам, старалась, еды, вон, наготовила, как на Маланьину свадьбу. Мы с ней когда-то дружили. А тут такое! Знаешь, я была о ней намного лучшего мнения.

– И это мнение теперь навсегда испорчено глупой сплетней? – развел руками Алеша, уселся на кровать и стал снимать носки. – Так давай раз и навсегда всё проясним. Возьми да позвони маме и спроси у нее, было или не было.

– Ты что, тоже с ума сошел, как и твоя Оля?

– Это еще почему?

– Потому, что я ни за что и никогда в жизни не буду говорить с мамой о такой глупости! О такой гадости!

– Почему? Вы взрослые женщины, можно же быть откровенными? Вы мать и дочь, вы должны друг другу доверять.

– Потому что некоторые вещи должны оставаться святыми и неприкосновенными, Алеша!

– Например, твоя мама?

– Я никогда не посмею оскорбить мою маму! Приличные люди о таком не говорят! Это никакая не откровенность и никакая не степень доверия, а просто гадость, которую придумали какие-то мерзкие, низкие пошляки, какие-то примитивные сплетники, а я, по-твоему, должна тащить ее в дом?

– Не хочешь – не звони. Чего ты так разошлась?

– А тебе не нужно носить эти носки, смотри, какая полоска от резинок. Это вредно. Зачем ты их вообще надел, если тебе давит?

– Спокойной ночи, Марина. – Он залез под одеяло и отвернулся от нее.

– Ты не почистил зубы, – сказала она. Алеша послушно поднялся и пошел в ванную. Марина отправилась за ним.

– А что это за намеки про то, что она выжила этого хулигана из школы? Хотя он, конечно, жутко над ней издевался. Однажды, я помню, они ее так запугали, что она… – Марина зачем-то высунулась из ванной, посмотрела, никого ли нет в комнате, вернулась и закрыла за собой дверь. – Так ее запугали, что она однажды описалась!

– И зачем ты мне сейчас все это говоришь? Я тоже однажды описался в детском саду, и что?

– Ужасный был позор тогда. Нам уже лет по десять было. Сволочь, конечно, этот Макашин та еще, но чтобы на учет в детскую комнату милиции, дело завели, а потом в интернат? Все, привет, с будущим можно попрощаться. Неужели это все она? Как думаешь? – Марина присела на край ванны.

– Марина, я ничего не хочу об этом думать, я не хочу искать вселенское зло, я хочу просто лечь спать, можно? Я почистил зубы! А-а-а-а! – И он разинул рот.

– Ты не понимаешь, что мы можем находиться в опасности! – воскликнула Марина. – Как можно быть таким легкомысленным, Алеша? Она живет тут совершенно одна, как маньячка, ее муж погиб при невыясненных обстоятельствах, а ты раскис и расслабился! Думаешь, я не видела, как она трогала тебя за руку и подсовывала свои изыски? Я видела! Ты потерял бдительность, Алеша! Почему, думаешь, у нее тут ни охраны, ни замков, а? – она понизила голос. – У нее где-то здесь наверняка хранится оружие! Вот так ляпнем что-нибудь, что ей не понравится, оглянуться не успеем, как окажемся невинными жертвами! Пиф-паф – и поминай как звали! Может, с ее мужем так и случилось, может, она этот несчастный случай с ним и подстроила, а нам плетет про инфаркт, ему-то все равно уже поздно спасаться. А мы с тобой пока еще можем сбежать! – сказала она, и в эту же минуту с улицы раздался душераздирающий крик.

Пару минут они в ужасе молчали.

– Господи, что там такое? – тихо сказал Алеша, а Марина от испуга съехала в ванну.

– Мамочки дорогие! – охнула она. – Алеша! Вытащи меня отсюда! Дай же руку! Не ходи, не ходи никуда, давай тут отсидимся! Куда ты? Куда ты пошел?

– Посмотрю, что это было. – Он вытащил ее из ванны и спокойно открыл дверь.

– Не смей! Не вздумай! – зашипела Марина ему вслед. – Это жуть какая-то. Как в фильме про вампиров. Мы завтра же уезжаем! Мне страшно! Алеша!

Но он не стал ее слушать, распахнул окно и высунулся наружу.

– Испугались? – раздался снизу Олин голос. – Простите! Это сова! Я предупреждала. Кричит она, конечно, жутковато, но такая красивая… Я вышла ее покормить.

– А я говорила, – выдохнула шепотом за спиной у Алеши Марина. – Я же говорила, она сумасшедшая. Вот тебе доказательство, Алеша. Она вышла ночью покормить вурдалаков. Нормальный человек станет таким заниматься?

– Хотите на нее посмотреть? – крикнула наверх Оля. – Спускайтесь!

– Спасибо! – крикнул в ответ Алеша. – Олечка, прости, я очень устал, долго за рулем, а вот Марина сейчас спустится. Она очень хочет посмотреть.

– Что? – просипела Марина, сделав страшную гримасу. – Ты чего?!

Он отошел от окна, сел на кровать и стал взбивать подушку:

– Я сейчас буду спать, а ты спустишься вниз и обсудишь с Олей все, что хочешь. Расскажешь ей про все свои подозрения и теории заговоров и предъявишь все претензии. Устроишь ей допрос с пристрастием хоть на всю ночь. Я устал.

– То есть ты вот так бросаешь меня одну в… в логове маньяка?

– Марина, честное слово, мне кажется, что сейчас единственный маньяк тут – это ты. Спустись, пожалуйста, к Оле, она все-таки твоя подруга, и это невежливо, она позвала. Поболтайте с ней о своем, о девичьем, посекретничайте, посмотрите птичек, ты развеешь все свои дурацкие страхи, а я хоть чуть-чуть отдохну.

Марина фыркнула, стащила со спинки кресла свою кофту и отправилась по каменным ступеням во двор старинного замка.

– Думаешь, я сумасшедшая? – засмеялась Оля, увидев ее, и своим вопросом чуть не сбила Марину с ног. Если бы она только знала, насколько близка была к истине.

– Да что ты, Олечка, – старательно улыбнулась Марина, кутаясь в кофту.

– Вон там она живет, видишь? – Оля показала куда-то вверх, Марина подняла голову и тут же обо всем забыла.

Они были и здесь, огромные бархатные звезды на расстоянии как будто вытянутой руки. И Млечный Путь был здесь по-настоящему молочной белой лентой через все небо, и Большая Медведица: вот она – подними руку, и можно потрогать.

– До чего ж у вас тут красиво, – выдохнула Марина.

– Это точно, – отозвалась Оля и тоже посмотрела на звезды. – А ближе к осени они начнут падать, представляешь? Гроздьями! Наверное, это виноград влияет, – засмеялась она. – Нигде и никогда я не видела такого звездопада, только успевай желания загадывать.

– Даже не представляю. – Марина так залюбовалась, что забыла о том, что всего десять минут назад умирала от страха, хотя в башне наверху кто-то странно шипел и гудел.

– Это птенцы, – объяснила Оля. В руках у нее была миска с сырым мясом. – Страшнючие до жути. Их днем не слышно, а ночью тут такая тишина… Ой, а вон и мамаша, смотри!

Она могла бы и не показывать пальцем – не заметить огромную тень в небе Марина бы не смогла. Сова летела бесшумно, взмахивая широкими крыльями, и красивее, чем эта птица, Марина тоже еще ничего не видела. Все, что она чувствовала сейчас, было совершенно нереальным.

– Ух ты, какая она! – восхитилась Марина, а сова на лету схватила что-то с ветки, описала в воздухе полукруг и исчезла в башне, где тут же зашипели и загалдели ее птенцы.

– Ты видела! – подпрыгнула Оля, как маленькая. – Я никак не могла придумать, как ее подкармливать. Ну не мышей же ей покупать! Вот стала резать им куриное филе и крылышки, бросаю на ветки, если попаду, или вон туда, на навес у гаража. А она привыкла ко мне и уже не боится, стала есть! Ветеринар сказал, им можно курицу.

– Ты ходила с ней к ветеринару? – удивилась Марина.

– Нет, конечно! – рассмеялась в ответ Оля. – Я ему только звонила. Ну а как? У нее же все-таки птенцы, должна же я помогать кормящей матери хотя бы из женской солидарности.

– А мне бабушка в детстве всегда рассказывала сказку про сову и ястреба, – опять вспомнила Марина.

– Что за сказка? – спросила Оля.

– Ты не знаешь?

– Нет, никогда не слышала.

– Старая сказка, бабушке моей нравилась. Про то, как сова услышала, что в лесу появился ястреб, он ест всяких мелких птиц и особенно любит чужих птенцов. – В свете лампы на стене башни лицо у Оли сразу стало серьезным и внимательным. – Вот сова нашла этого ястреба, накормила его, напоила и попросила: мол, не ешь, пожалуйста, моих птенцов, мы же друзья.

– И что ястреб?

– А ястреб спрашивает: «А какие они, твои дети?» И сова ему отвечает: «Мои дети – самые красивые». «Ладно, – говорит ей ястреб, – твоих не съем». Полетел он в лес, а там в гнезде сидят птенцы, страшные-престрашные!

– Ну да, совиные. – Вид у Оли был совершенно серьезный. – И что?

– И он их съел, – сказала Марина и пожала плечами. – Сказочке конец.

Что случилось потом, она сначала даже не поняла. Лицо у Оли как будто окаменело, а потом она вдруг швырнула на землю миску и крикнула:

– Ты что, ненормальная? Ты больная? Как можно такое рассказывать?! Почему эта мерзость вообще у тебя в голове?

– Оль, ты чего? – остолбенела Марина. – Это же сказка.

– Это не сказка! – закричала она. – Это ужасно. Господи, да ты просто монстр!

И она вдруг развернулась и быстро-быстро побежала от нее куда-то в темноту, в ночь.

– Оля? – позвала Марина. – Оль?

Она осталась совсем одна, и ей было одновременно и страшно, и стыдно, и обидно, и странно, и сердце почему-то колотилось, как бешеное, и она так растерялась, что не понимала, ни что произошло, ни что ей теперь делать: бежать жаловаться Алеше она не могла, бежать за Олей – тоже. Она никак не рассчитывала на такую реакцию. Не по восемь лет же им в самом деле, нельзя же реагировать так остро, могла бы и просто помолчать или сказать спокойно, что ей не понравилось. «Истеричка», – сердито подумала Марина, подняла голову и посмотрела на башню, где сова сейчас кормила своих самых страшных и самых прекрасных детей. В носу у нее вдруг защипало, и она всхлипнула, а за спиной вдруг раздались шаги, кто-то бежал к ней по гравию, она едва успела обернуться, как Оля бросилась к ней на шею и обняла крепко-крепко.

– Прости, – выдохнула она ей в ухо горячо и громко. – Прости, пожалуйста. Господи, я даже не знала, что ты настолько травмирована. Как же ты с этим со всем жила? Как ты с этим живешь? Прости меня, пожалуйста, ладно? Но такое ведь нельзя рассказывать детям! Никому такое нельзя.

Марина хотела ее отпихнуть, рассердиться, нахмурить брови и высказать этой чокнутой Оле, как глупому пятикласснику, все, что она думает, а думает она, педагог Марина, исключительно правильно, и хорошенько отчитать ее, и объяснить ей, как ведут себя взрослые приличные люди, а как не ведут, но вместо этого она взяла и почему-то тоже расплакалась. Хотя она точно знала, что Оля, конечно же, не права – просто потому, что в правоте своей бабушки Марина не могла сомневаться. Ее вырастили взрослые боги, воспитали в правилах приличных, порядочных людей, которые знали ответы на все вопросы, и Марина никогда в них не сомневалась. По крайней мере, так она думала. Но почему же тогда внутри у нее все кричало, что правильно именно то, что происходило с ней сейчас?

Она смотрела через Олино плечо туда, где Господь сложил ладони большой чашей, и в ней уместился весь мир. Мир спал, а Он зажег звезды, погасил ветер, убаюкал коров. «Спите, – сказал Он. – Хватит на сегодня. Спите. Я за вами пригляжу. Ничего не случится».

– Пойдем спать, – сказала Оля. – Поздно. Пойдем.

Следующим утром, когда Марина проснулась, было еще очень рано, по крайней мере, так ей показалось, потому что в комнате был густой полумрак.

– Алеша? – позвала она, но никто не ответил.

Тогда она похлопала рукой по кровати, но рядом никого не было. «Неужели он так рано проснулся и пошел в душ?» – удивилась она, нащупала телефон и сначала долго соображала, что могут означать цифры на дисплее, а потом вскочила, как ужаленная. Половина двенадцатого! Они же должны были переться в несусветную рань на какие-то дурацкие виноградники! Или все отменилось?

– Алеша! – позвала она громче.

Ответа не было. Тогда она встала с кровати, подошла к окну и открыла ставни. Да, тут были ставни, как в книжках про стародавние времена или про принцесс в башнях, и она вдруг именно так себя и почувствовала – как принцесса в башне, которая укололась веретеном и проспала триста лет. Вот только когда проснулась, никакого принца рядом не было, и во всем замке, похоже, тоже не было ни души. В комнату брызнул ослепительный солнечный свет, и немедленно заползла жара, стоило ей открыть окно. На улице щебетали птицы, жужжали пчелы, трещали цикады, под акацией развалилась черная кошка.

– Алеша? – снова сказала Марина, обернулась и увидела на кровати записку. – «Было жалко тебя будить, мы уехали на винодельню. Выспись, отдохни, завтрак ждет внизу на кухне. Пока, Алексей», – прочитала она вслух, недовольно хмыкнула, но вдруг поняла, что совершенно не обиделась и тем более не расстроилась: у нее не было ни малейшего желания таскаться весь день по виноградникам и делать вид, что ей нравится.

Когда еще в подарок выпадет такое прекрасное утро? Марина долго принимала ванну, потом надела сарафан и босоножки, спустилась вниз, сварила себе кофе, нашла в корзинке душистый хлеб, отломила половину хрустящего багета, откусила от него и зажмурилась от удовольствия, высунулась на улицу, улыбнулась солнечному свету и цикадам и решила завтракать за длинным столом под акацией. Дома она вряд ли могла позволить себе завтраки на улице, а завтраки на даче с мамой и бабушкой никогда не предполагали расслабленного состояния. Она удобно устроилась за столом и принялась намазывать джемом багет, как вдруг откуда-то из-под кустов выскочила маленькая собака с длинными ушами, ужасно похожая на Бусю, которая когда-то жила у них в доме.

– Да ты ж мой хороший! – воскликнула Марина. – Иди сюда! Ты кто такой?

Собака радостно завиляла хвостом и бросилась к ней.

– Какой красивый песик! – обрадовалась Марина. – Хочешь сырочек?

Она отломила кусочек сыра и протянула собаке, которая слизнула его с такой скоростью и восторгом, как будто не ела три месяца.

– Ты ж мой голодненький! – заворковала Марина. – Нагулялся, набегался, а дома тебя не кормят. Хочешь еще паштетик?

Собачка не отказывалась ни от чего, она встала на задние лапы, передние поставила на стол и яростно виляла хвостом, Марина не успевала протягивать ей кусочки.

– Еще сыру? А колбаску будешь? Маленький голодный песинька! Как же ты похож на нашу Бусеньку!

И в тот самый момент, когда Марина совершенно растрогалась от воспоминаний, из тех же кустов, откуда только что выскочил пес, вдруг раздалось громкое:

– Но!

Марина обернулась и увидела, что через кусты продирается человек в шортах и высоких ботинках не по погоде.

– О! Бонжур! – поприветствовала его Марина ослепительной улыбкой, несмотря на странность ситуации. – Морнинг! Хау ар ю тудэй?

Вместо того чтобы вступить с ней в милую и ни к чему не обязывающую беседу двух случайно встретившихся приличных людей, человек в ботинках вдруг разразился ужасной бранью. То есть Марина, конечно, не поняла ни единого слова, но по мимике, жестам и громкости мгновенно догадалась, что этот тип не просто недоволен, а разъярен.

– Вот из ю проблем? – максимально спокойно спросила Марина, по-учительски подняв подбородок.

Но этот тип и не подумал сменить тон, извиниться, перейти на английский и сказать ей, что все это – глупое недоразумение. Наоборот, он распалился еще больше, подхватил на руки собаку, угрожающе помахал перед самым Марининым носом не совсем чистым указательным пальцем и полез обратно в кусты, напоследок крикнув ей:

– Па дангле!

– Сам ты падангле! – крикнула ему Марина, развернулась к столу и решила, что не позволит какому-то французскому идиоту портить ей этот прекрасный день, а вот Оле непременно посоветует все-таки установить вокруг забор и желательно повыше, чтобы непонятно кто не шастал через кусты, когда вздумается.

Она подлила себе кофе, положила на багетную корочку мягкого сыра, капнула апельсинового джема и только собралась отправить этот райский бутерброд в рот, как у нее зазвонил телефон:

– Да что за падангле! – выругалась Марина новым выученным словом, достала из кармана сарафана телефон, нажала на зеленый кружок и сказала: – Привет, мамочка! Как вы там?

В следующие двадцать минут она спокойно доела бутерброд, сделала еще парочку, съела их тоже, допила кофе и даже успела собрать пальцем со скатерти все до единой крошки. Ее мама трещала без умолку. Марина получила подробнейший отчет о жизни городка, всех знакомых, соседей и родственников и даже не знакомых, не соседей и не родственников, а также полный обзор телепередач и сериалов за прошедшие пару дней. Наконец поток новостей иссяк, и мама спросила: «Ну а вы там как?» – таким будничным тоном, будто Марина и Алеша просто были у себя дома и никуда не уезжали. Но Марина не стала обижаться, а принялась рассказывать и про то, как они ходили на городской праздник, и про то, какие тут дороги, и про местную еду, и про погоду, и про Олю. Эта тема заинтересовала маму больше всего.

– Боже мой! – воскликнула она. – Как там Олечка? Как у нее дела?

– Она так похудела, – выпалила Марина самую главную новость. – Ты же помнишь, какая она была жирная и страшная?

– Ну не надо так говорить, – сказала мама. – Она была, да, конечно, полненькая.

– Да жирная она была, мамочка, жирная, она и сама так говорит! А сейчас просто красотка – стройная, ни грамма лишнего. Я тебе сейчас фотографию пришлю, ты сама посмотри. Заодно отправлю и те, что мы по дороге делали, вы с бабулей и с папой посмотрите, подожди секунду.

В телефоне зашуршало, зацокало, мама открывала сообщения с фотографиями.

– Ну надо же! – восхитилась она. – И правда, какая красавица! Я бы даже не узнала Олечку. Ой, она так на папу своего стала похожа, такая красивая девочка.

Комментарий про папу довольно чувствительно кольнул Марину куда-то под диафрагму.

– А как тебе виноградники, мамуль? А природа? Правда, красиво?

– Ну… Ничего такого особенного, чистенько, конечно, ухожено все. А деревья, смотри-ка, все как у нас. Очень похоже. Так что там Оля?

– Оля хорошо, у нее свой бизнес, винодельня, какие-то проекты, свое бюро дизайнерское…

– Ну, ясно, что-то модное.

– Да, и огромный дом ей от мужа достался.

– А она замужем?

– Была, за очень известным фотографом.

– Вот видишь, Мариночка, какая Оля молодец. Известный! Фотограф!

– Он умер шесть лет назад.

– Боже, какое несчастье? Сердце? Или инсульт? Точно, инсульт, я так и знала, вы сейчас, молодые, совершенно не занимаетесь здоровьем, совсем не проверяетесь, не бережете себя. Сегодня как раз мы с папой по телевизору слушали, столько инсультов у молодых! Это просто чума двадцать первого века! А если так дальше пойдет, то и двадцать второго точно.

– Мамочка, он погиб в горах.

– Да ты что? Вот ужас! Мама! Слышишь? – крикнула она бабушке. – У Оли муж в горах погиб! Нет, не у Мирониной, у той же в колодец по пьяной лавочке упал, я вообще не про нее, я с Мариной разговариваю, они у Оли в гостях, которая Протопова, помнишь? Ну внучка Чайкиных! Вот, умер муж у нее, в горах погиб. Не знаю, сейчас спрошу. Бабушка спрашивает, скалолаз был?

– Не скалолаз, а фотограф, – сказала Марина. – Я же тебе только что говорила.

– Да? Ой, а я так из-за него расстроилась, что как-то и не запомнила. Так что там, в горах, несчастный случай?

– Ну-у… В общем, да. – С одной стороны, ей ужасно хотелось разобрать с мамой свои подозрения на мелкие подробности, но с другой – ее как будто что-то останавливало, поэтому она сказала просто: – Сердце.

– Я так и знала, – выдохнула мама. – Какой ужас. Передай Олечке наши соболезнования, такая трагедия. А она какая молодец, ты ж посмотри, Марина, и вдова, и за границей, а как жизнь устроила свою, как старается! И училась, и работала! Вот видишь, не зря я тебе всегда говорила: Оля – хорошая девочка.

– Угу, – прогудела Марина.

– А деток у них сколько? Взрослые уже? – не унималась мама.

– У нее нет детей, – почти радостно сказала Марина, хоть в чем-то почувствовав собственное превосходство.

– Да что ж такое, – мама с трудом скрыла разочарование и тут же повторила уже с вопросительной интонацией: – А что ж такое?

– Она сказала, что они не хотели, – сообщила Марина в тайной надежде, что этот факт Олиной биографии точно не получит ни одобрения мамы, ни тем более похвалы. Татьяна Геннадьевна считала материнство главным предназначением женщины.

– Батюшки! – и в самом деле сразу же воскликнула та и тут же сказала доверительным тоном: – Ну ты ее, Мариночка, и не расспрашивай, не надо. Видишь, беда какая.

– Какая беда? – не поняла Марина. Может, мама все еще имела в виду трагедию с Олиным мужем?

– Как какая? Что детей нет, конечно! Так что не расспрашивай, не надо. Зачем бередить? Это же беда-беда, когда у людей вот так… Когда детки не получаются.

– Мама! – возмутилась Марина. – Они у нее не получились, потому что она их не хотела!

– Да перестань, не нужно так, – вздохнула мать. – Конечно, она тебе сказала, что не хотели, да и все, чтобы ты не расспрашивала. А что она тебе еще скажет? Кому легко такое говорить, когда проблемы по-женски? Вот то-то, Марина! Так что и не расспрашивай. Сказала и сказала, чтобы ты лишних вопросов не задавала. Ну надо же… Что ж у нее такое? Может, придатки, а может, еще что? У ее мамы тоже, кажется, что-то было сначала не в порядке, она в консультации у нас на Марусева дневала и ночевала, я помню, а потом ничего, и Олечку родила. Так что, может, и у Олечки еще выправится. Ты ее пожалей, позаботьтесь там о ней, сидит ведь одна-одинешенька. А такая молодец, такая девочка хорошая и всегда ведь такая была. Я всегда же тебе, помнишь, Мариночка, говорила: дружи с Олечкой, дружи с Олечкой, она такая девочка хорошая – и воспитанная, и порядочная…

– У нее любовник молодой, – не удержалась Марина. – Лет на десять ее моложе.

– Откуда ты взяла, что прям любовник? – удивилась мама. – Не болтай, если не знаешь! Что вот ты вечно на людей наговариваешь.

– На кого я наговариваю, мама? – задохнулась Марина.

– На Олечку! Вот только что. Любовник какой-то, придумала тоже.

– Да он с ней за нами приехал… э… нас встречать!

Про инцидент с погоней и конфуз с соломой Марина, разумеется, умолчала.

– Ну и что? – не унималась мама. – Мало ли кто с ней куда ездит. Может, они просто дружат или коллега. Не надо сразу человека в распущенности обвинять. Не наговаривай, Марина, я тебя умоляю.

– Да в какой распущенности? Она незамужняя женщина, мама, мы не в восемнадцатом веке живем. Она имеет право на отношения с мужчинами! Имеет право хоть на двух! Хоть на восемь любовников! – Марина разошлась не на шутку.

– Может, и не в восемнадцатом, – отчеканила мама тоном, не терпящим возражений, – а женской чистоты и порядочности никто не отменял. Я давно подозревала, Марина, что в свое время за тобой недосмотрела, а тебе теперь вот такие странные мысли в голову лезут. И Катя до сих пор не замужем, а вы с Алешей делаете вид, что все нормально.

– Ой, мам, давай не сейчас. – Марина готова была откусить себе язык. Она же прекрасно знала, что пункт назначения у всех подобных разговоров с ее мамой может быть только один – морально-этический тупик.

– Не сейчас, так не сейчас, но мое мнение ты знаешь. – Мама поставила жирную точку и тут же переключилась: – А что у Олечки за дом, чем она вас угощает?

– Дом – дворец, – вздохнула Марина. – Точнее, замок. Угощает едой, еда вкусная.

– Какая же она молодец! Какая же девочка чудесная! Вы ее с Алешей хоть поблагодарили, что она вас пригласила? Подарочки ей привезли?

– Конечно, мамочка.

– Вы еще непременно ей скажите спасибо, и от нас тоже поблагодарите, спасибо лишним не бывает. Когда бы еще в красоте такой пожили.

– Ты же сама только что говорила, что ничего особенного и все как у нас?

– Где ж как у нас? Сама говоришь, замок! Ой, ну надо же, как я рада, что вы опять с Олечкой подружились, – ее было не остановить. – А я только буквально на днях с ее папой виделась, – сказала мама, и Марина от неожиданности прикусила язык и ложку с остатками апельсинового джема, которую начала облизывать, видимо, уже на нервной почве.

– И где же это вы с ним виделись? – хрипло переспросила она.

– Да в гаражах, где же еще! – весело доложила мама.

– Что ты там делала? – уточнила Марина.

– Что я могла там делать? Мы с папой за банками ходили. На даче помидоры же пошли, и кабачков море, и слива, бабушка собралась закрутки делать, в прошлом году, ты же помнишь, огурцов как мало было, даже до Нового года не хватило своих-то соленых, оливье пришлось с магазинными делать, совсем не тот вкус, даже сравнивать нечего. Так что в этом году решили, ни одного огурчика не упустим, все в закрутки, и ни одного помидорчика.

– Ясно, мам. – Непонятно почему, но настроение у Марины испортилось. – Ладно, мне пора, ты бабушку целуй и папу обязательно от нас.

– Стой! Куда это тебе пора? – возмутилась мама. – Ты мне скажи, вы же на следующей неделе возвращаетесь? Катя вас встретит? А со школой как? Ты их предупредила? Ты же не опоздаешь на педсовет?

– Мама, я в отпуске, – выдохнула Марина. – И о том, как и где я его провожу, я ни перед кем не обязана отчитываться. Можно мне в отпуске думать об отпуске, а не о школе?

– Ну, можно, конечно… Но вообще-то и забывать тоже нельзя! Ты же ответственный человек. Ты же вернешься к августовскому педсовету? Ты сказала, когда вернешься?

– Никому я ничего не говорила, – отрезала Марина. – Они мне тоже не особо говорят. Вон Дина Вадимовна, оказывается, Олина двоюродная сестра и регулярно сюда наведывается, а в школе – всем молчок.

– Так, может, оно и лучше? Поменьше судачить будут. Но ты все равно им напиши, Наталье Сергеевне особенно, что будешь вовремя, на тебя же рассчитывают, расписание, опять же.

– Все, мам, тебя не поймешь, что лучше, что хуже, а мне, правда, пора.

– Да ну как тебе пора, я же хотела дворец Олечкин посмотреть, думала, ты видео включишь и нам с бабушкой экскурсию проведешь.

– Я вам видео сниму и пришлю, ладно? Пока!

– У тебя что, живот болит? – мама понизила голос.

– У меня ничего не болит! – возмутилась Марина. – Просто у меня еще дела. Мне пора. Нам пора, пока, мам.

И отключилась. Разговор был странным и ужасно ей не понравился. Хотя он был правильным: она ведь терпеливо слушала маму столько, сколько той было надо, она соглашалась со всеми ее идеями и благодарила за советы, она не срывалась даже на совсем уж вопиющую чушь, не обращала внимания, когда ее сравнивали с кем-то и сравнения всегда были не в ее пользу. Она не стала ничего выспрашивать про Олиного папу, хотя могла ведь, могла, и тогда эта тема перестала бы ее грызть, а она грызла ее каждую минуту, начиная со вчерашнего вечера, но Марина ничего не спросила. Она была очень правильно воспитанной, очень хорошей, понимающей и заботливой дочерью, она говорила не то, что хотела, она помнила, что надо всегда радовать маму, поэтому и разговор у них получился правильным. По правилам приличных порядочных людей это был просто отличный разговор.

Она долго смотрела на долину, по которой ходили волшебные коровы, на изумрудные виноградники и лес, как будто причесанный дедовой расческой, и вдруг поняла: ведь вся ее жизнь на самом деле была на сто процентов ее сбывшейся правильной детской мечтой, но почему же оказалось, что все в этой жизни было не так? Как будто она до сих пор так и каталась в валенках по ледянке.

Телефон вдруг ожил и опять зазвонил.

– Алеша! – обрадовалась она. – Ты где?

Он явно был в машине, потому что она слышала гул, а еще Олин смех.

– Маринчик! – закричал он.

Он называл ее так, только когда был абсолютно и совершенно счастлив, она не могла вспомнить, когда это было в последний раз, и немного напряглась.

– Маринчик! Угадай, где я? – снова закричал он, и она чуть не заорала на него, потому что ей хотелось, чтобы он сейчас же ее выслушал, понял, и пожалел, и встал бы на ее сторону, и выгнал бы взашей это гадкое чувство, что у нее в жизни все не так. Но вместо этого он хохотал, как идиот из американской комедии. – Я за рулем! Представляешь, Оля дала мне порулить! Я в кабриоле-эте!

– Ты что, выпил? – сказала откуда-то из Марины Маринина мама, а может, и бабушка. Они обе вели себя именно так в ситуации, когда их мужчины по неосторожности проявляли излишнюю веселость или, не дай бог, казались счастливыми.

– Нет! Я же тебе сказал, я за рулем! Мы были на такой крутой винодельне, ты не представляешь! Это такие погреба, такие бочки, там такие сорта, я просто как в кино оказался!

– Ясно. Вы там еще долго будете кататься?

– Долго, – честно и просто сказал он. – Нам сейчас нужно к одному местному очень крутому производителю поммо, сидра и кальвадоса, у него яблочные сады, тоже все свое, роскошные напитки и такое осознанное отношение, это что-то потрясающее, ты не представляешь, Маринчик! Не просто выжать, выдавить все из земли, из растения, и гори оно все огнем, а бережно, правильно, заботливо, с такой любовью, с мыслями о следующем сезоне, о будущем. Как же здорово, ты не представляешь, как здорово! Ты бы видела этих людей, как они все выращивают, как готовят! Я так жалею, что не взял тебя с собой, но ты так сладко спала.

– Ничего страшного, – сказала она, взяв себя в руки. – Я на самом деле очень устала, спасибо, что дал мне выспаться. Я посижу на солнышке, позагораю, почитаю. А вы когда примерно приедете?

– Ну вот у нас сначала кальвадос, а потом еще одна винодельня. Так что, наверное, к вечеру. Ты точно не заскучаешь?

– Точно! – рявкнула она, потому что опять услышала совсем рядом со своим мужем Олин голос.

– Ой, чуть не забыл! – опять закричал Алеша. – Спасибо, Оля напомнила. Ей тут ее сосед звонил, жаловался на тебя! Ты у меня хулиганка, оказывается! – И они захохотали там уже вдвоем с Олей, отчего у Марины свело желудок.

– Какой сосед? – не поняла она. Ей ужасно хотелось зашвырнуть телефон куда-нибудь подальше, к коровам.

– Олин сосед сказал, что ты кормила его трюфельную собаку!

– Какую собаку? – удивилась Марина. – Что значит «трюфельную»? Она любит конфеты?

– Она ищет грибы! – опять захохотал Алеша. – Тут трюфели ищут или со свиньями, или с собаками. У него такая собака, и он сказал Оле, что ее гостья посмела ее накормить.

– И что тут такого? Бедная собачка была как с голодного края!

– Бедная собачка стоит как дорогущая машина, к твоему сведению, вот Оля говорит, что такая собака – это капиталовложение, слышишь, на них зарабатывают кучу денег. И что попало в таких собак не суют, к ним вообще не подпускают никаких посторонних подозрительных лиц, мало ли, вдруг ты захочешь ее отравить.

Марине очень захотелось отравить Олю, ее соседа и, возможно, собственного мужа. А самой закопать голову в песок, потому что она опять чувствовала себя полной идиоткой и неудачницей.

– Никого я не видела и не кормила, – отчеканила она. – Пока, удачи вам там, и до вечера!

– Подожди! – закричал он и стал еще что-то говорить, но Марине совершенно не хотелось больше разговаривать, так что она быстро сказала, что ей ничего не слышно, приплела что-то про плохую связь, отключилась и отшвырнула телефон. Он проехал по столу и врезался в сахарницу. Марина потянулась за ним и выключила. Еще одного разговора она бы просто не выдержала.

Идеальная Оля была по другую сторону баррикад, но самое ужасное – она успела перетащить на свою сторону и Алешу, и маму, и бабушку. Это была какая-то повальная заразная бубонная чума – они все в один голос восхищались, восторгались, любовались и ничего не замечали, не видели ничего подозрительного, а Марина видела, замечала и чувствовала. И ее интуиция никогда ее не подводила. Ее вдруг охватила невероятная решимость – она им докажет. Сдаваться так просто она не собиралась. Что там говорила вчера эта жирная выскочка? Вы сами ложитесь кверху брюхом? Так вот, Марина была не из таких! Она докажет, она покажет, она найдет! Она сама понятия не имела, что именно собиралась искать, но что-то в этом безупречном замке должно было найтись. Нет в мире ни одного дома без тайника, нет ни единого шкафа без припрятанного скелета. Марина поднялась, составила на поднос тарелку, чашку и остатки завтрака и направилась в замок. У нее была уйма времени. Разумеется, она знала, что приличные, порядочные люди не рыщут по чужим комнатам и не суют свои носы в чужие шкафы, но она не собиралась тешить любопытство, не собиралась ничего красть – боже упаси – она просто должна была найти доказательства неидеальности этой бывшей толстухи и предъявить их своему миру, чтобы тот снова стал ее, своим.

Она начала с амбара, переделанного под студию, и застряла там довольно надолго – здесь проводили показы мод, и через все длинное помещение тянулся подиум. Кажется, Катя говорила, что он называется «язык». Марина походила вокруг, потом забралась на него и прошлась пару раз туда-сюда. Ей понравилось. Может, им стоило организовать модельный кружок вместо прогорклого книжного клуба? Марина решила подумать об этом как-нибудь в другой раз и отправилась дальше. В гараже – тоже бывшем амбаре – она не нашла ничего особенного, кроме большого джипа, маленькой красной машины, мотоцикла и пары мопедов. То есть у Оли была не одна машина, а как минимум три. Но этот факт вряд ли делал из нее психопатку и преступницу, скорее, наоборот – она наверняка уже успела похвастаться своим автопарком перед Алешей, и тот, как пить дать, визжал от восторга. Марина рассердилась еще больше, вышла из гаража и отправилась в замок. Она не знала, с чего ей начать, и почти сразу же заблудилась. Тут были диковинные расписные потолки, огромные деревянные двери, и каждая комната была не похожа на предыдущую и при этом была похожа на музей. В спальне была старинная кровать с балдахином, а на стене гобеленовое полотно со сценой охоты. «Интересно, как она его стирает, – подумала Марина. – Хотя она вряд ли стирает – возит в химчистку или прачечную». Она остановилась у пузатого комода, взяла в руки флакон с духами и вдохнула аромат, необычный и тонкий, как будто из другой вселенной. У них в учительской от ее коллег обычно пахло сладко или очень сладко и терпко – когда день был праздничный. Даже духи у этой Оли были как будто и не духи, а ангельское пение. Она вздохнула. Ящики открывать не хотелось, потому что все-таки было неловко, но потом она снова вспомнила их разговор с Алешей и потянула на себя самый верхний. Белье у бывшей толстухи тоже было не как у нормальных людей – сплошные кружева и все такое тонкое.

«Зимы у них тут нет, что ли, – сказала Марина сама себе. – Попу можно отморозить такой синтетикой. Вот поэтому с придатками и проблема».

Мама у нее в голове осталась очень довольна этим комментарием.

Марина рассмотрела этикетку – размер был оскорбительно маленьким, а в составе указан натуральный шелк. Марина фыркнула, сунула трусики обратно в ящик, пошарила в нем, но ни пистолета, ни каких других подозрительных предметов не обнаружила. В среднем ящике нашлась хлопковая пижама, и рейтинг Оли немного подрос, в нижнем были полотенца – в общем, ничего интересного. В следующих комнатах Марина разглядывала шляпки, надетые на болванки, шляпные булавки, воткнутые в бархатную подушку под стеклянным колпаком, потом она добралась до гардеробной, где было полно обуви и сумок, но там же нашлись кроссовки, балетки и даже вполне обычные шлепки без каблука. Олина нормальность снова стала перевешивать, но потом Марина нашла комнату-алтарь, где стояла целая коллекция статуэток Марии, Иисуса и множество ангелочков, висевших на потолочных балках. Однако было похоже, что Оля их просто восстанавливала, а не устраивала у себя на дому собрания неизвестной секты. Тут были баночки, кисти и разные незнакомые Марине инструменты. Она пошла дальше и нашла комнату с пианино, которое оказалось клавесином, потом комнату с гитарами – вероятно, когда-то принадлежащими Габриэлю. Потом пришла в рабочий кабинет, но там тоже не было ничего интересного – в бумагах на французском Марина все равно ничего не понимала, а никаких таинственных предметов или сейфов она тоже пока не смогла найти. Искать, когда не знаешь, что именно ищешь, оказалось непростым занятием, Марина почти растеряла весь свой азарт. Она поднялась на самый верхний этаж, которым явно почти не пользовались, и почти сразу обнаружила справа маленькую закрытую дверь. Она толкнула ее, но дверь оказалась заперта. Марина присмотрелась и обнаружила на ней кодовый замок. Мгновенно по спине у нее пробежал приятный холодок, сердце застучало, по рукам забегали мурашки. Интуиция никогда еще ее не обманывала и сейчас наверняка привела к той самой комнате, где Оля прятала свои тайны и скелеты в шкафах. Марина была почти у цели. Но что было делать с кодовым замком? Вряд ли кодом окажутся четыре нуля, как в новеньком чемодане. Можно, конечно, спуститься, принести из гаража лом и хорошенько шарахнуть по замку, но потом она вряд ли сможет объяснить это Оле и, самое главное, Алеше. Марина задумчиво почесала бровь и наобум набрала единственный код, который никогда ее не подводил: он стоял у нее и на телефоне, и на компьютере и был пин-кодом ее банковских карточек: двадцать девять ноль четыре – двадцать девятое апреля, день рождения Алеши. Когда раздался мягкий щелчок, она сначала не поняла, что случилось, но код сработал, и дверь открылась. Марина ужасно обрадовалась, потом сразу же схватилась за голову, а потом за сердце.

Получалось, Оле, на самом деле, было что скрывать, и можно было даже не заходить в комнату, потому что доказательств было уже предостаточно: не просто же так кодом к Олиным замкам оказался день рождения Марининого мужа! Мысли в Марининой голове носились как бешеные, разгоняя голоса мамы и бабушки. То есть все это время Оля… Она никогда и не забывала про Алешу! Значит, она врала, что написала ему случайно! Марина топталась на пороге, нервничала все больше, сжимая дверную ручку так сильно, что побелели костяшки. Она не понимала, что происходит, не знала, заходить или не заходить, потому что ей было страшно – вдруг она не справится с тем, что найдет, ведь в этой комнате точно был спрятан как минимум скелет. Наконец она сделала глубокий вдох, шагнула вперед, щелкнула выключателем и… заорала на весь замок. Скелетов в комнате не было. В ней были головы, руки, ноги и даже обрубленные туловища. От страха Марина выпустила дверь, и та с шумом захлопнулась у нее за спиной.

От души покричав, Марина все же приоткрыла зажмуренные от ужаса глаза, присмотрелась и поняла, что части тел принадлежали не живым людям, хотя, ясное дело, кто-то жестоко расчлененный в Олиной каморке вряд ли мог оставаться при этом живым человеком. Но головы, руки и ноги, к счастью, были от манекенов, сваленных тут в огромном количестве.

«Фу, – выдохнула Марина и добавила то ли о себе, то ли об Оле: – Вот идиотка. – И тут же стала себя успокаивать: – Господи, что ж я совсем себя накрутила, надо на воздух, на солнышко. Скорее». Она развернулась, дернула дверь, но та не открылась. Марина дернула сильнее – дверь не поддалась. Она поискала замок, но его не было. Получалось, дверь можно было открыть только снаружи?

«Что за ерунда! – возмутилась Марина. – Это кто же догадался?» Но тут же вспомнила, как в родительском доме у них постоянно захлопывалась дверь, стоило выйти вынести мусор и случайно забыть ключи. Чаще всего жертвой коварной двери становился дед, который каждый раз, вместо того чтобы просто позвонить в звонок, начинал колотить в нее и орать на весь подъезд: «Пустите утопленника!» – чем ужасно пугал соседей и злил бабушку.

Марина еще потолкала и попинала дверь, попыталась поднажать плечом в надежде, что старинная конструкция уступит под ее напором, – не может ведь быть, чтобы в таком старом замке были такие прочные двери. Но, похоже, Оля подошла к ремонту очень серьезно – дверь была абсолютно непрошибаема. Как назло, Маринин телефон так и остался на столе под акацией, связь с внешним миром была потеряна, и она не могла позвонить ни Алеше, чтобы его поторопить, ни Кате, чтобы поболтать и скоротать время.

«Да что ж такое!» – расстроилась Марина и топнула ногой. Она не знала даже, который сейчас час, могла только догадываться – под потолком коварной комнаты было маленькое окошко, в которое пока ярко светило солнце. Первый час оказался самым сложным, мыслей у Марины в голове было слишком много, они напирали друг на друга, перепрыгивали, толкались, все были слишком важными, слишком значимыми и скоро почти довели ее до панической атаки. Она села на пол, попыталась успокоиться, почитала вслух стихотворение на английском из учебника для седьмого класса, строго соблюдая все правила артикуляции, сделала дыхательную гимнастику, которой научила ее бабушка. Ничего не помогало, и тогда она от отчаяния подобрала с пола пластиковую голову и стала прилаживать ее к туловищу. К счастью, тут же нашлись подходящие руки и ноги. За несколько часов Марина успела собрать все манекены и осталась почти довольна своей работой: ей было досадно, что невостребованными остались три руки и одна голова – Марина затолкала их ногой под шкаф, чтобы не раздражаться. Солнце в окошке куда-то уползло, видимо, день близился к вечеру, где-то близко уже чувствовались сумерки. Марина повздыхала, попрыгала, даже попробовала потанцевать с одним из манекенов, а потом вдруг в ужасе подумала, что будет, если ей захочется в туалет, и ей, конечно же, немедленно захотелось в туалет. «Это карма! – сразу догадалась она. – Вчера я рассказала Алеше про то, как Оля описалась в школе, и вот вам, пожалуйста, мне тут же прилетело по голове бумерангом – теперь я описаюсь у нее в кладовке!» Она начала искать в двух больших шкафах какую-нибудь емкость, желательно ведро, на крайний случай сошла бы и супница, но везде были только одеяла, ткани, какие-то тряпки, и ничего подходящего в ее экстренной ситуации, даже захудалой крошечной сахарницы. Марина поняла, что долго терпеть не сможет и провыла:

– А-а-а-а!

Единственным плюсом этой комнаты была отменная акустика. Маринин страдальческий вой долетел до высокого потолка, оттолкнулся от него и стал отскакивать от стен, как теннисный мячик.

– А-а-а-а! – попробовала Марина еще громче. – О-о-о-о! У-у-у-у! А-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а! – А потом окончательно отчаялась и завопила: – Помоги-и-и-те-е-е!

Ей казалось, она вопит целую вечность, отчаявшись, закрыв глаза и превратившись в один сплошной переполненный мочевой пузырь, как вдруг на очередном витке ее воя дверь распахнулась, и на пороге возникли Алеша и Оля, которые уставились на нее и одновременно сказали:

– Что ты тут делаешь?!

Вместо того чтобы здороваться, обниматься или объясняться, она рванула к двери, растолкала их и помчалась вниз по лестнице в туалет.

Когда она вышла оттуда совершенно счастливой, то немедленно врезалась все в ту же стену из Алеши и Оли, которые, по всей видимости, переместились вслед за ней и теперь требовали объяснений: Оля стояла с плотно сжатыми губами, сложив на груди руки, а Алеша тер подбородок, что говорило о крайней степени замешательства.

– Можно узнать, как ты там оказалась? – сказали они опять одновременно, и Марина тут же разозлилась – видимо, за целый день эта парочка успела основательно сблизиться, пока она сама сидела взаперти с пластмассовыми болванами.

– Там же код! – развела руками с идеальным маникюром бывшая толстуха, а теперь отъявленная красавица и тайная психопатка Оля.

– И ты считаешь, это я должна тебе что-то объяснять? – Марина копила злость слишком долго, так что сразу же перешла в наступление. – Это ты меня спрашиваешь?

– Ну да, – попятилась Оля. – Как ты вообще открыла замок? Он же только с одной стороны, и дверь там сломана! Как тебя вообще туда занесло, Марина?

– Может, лучше ты объяснишь нам с моим законным супругом, почему у тебя на кодовом замке в этой твоей дурацкой двери оказался именно этот код, а? – Марина уперла руки в боки и сделала шаг вперед. – Алеша, – повернулась она к мужу, – тебе, я думаю, будет очень полезно это услышать! Наконец-то все и откроется! Наконец-то правда выберется наружу!

– Какая правда? – оторопел Алеша.

– Какой код? – мастерски изобразила недоумение коварная притворщица.

– Двадцать девять ноль четыре! – победоносно провозгласила Марина и просияла.

Она уже представляла себе, она отчетливо видела, как сейчас у фальшивой Оли затрясется подбородок и задрожат губы, как она сдуется, съежится и, может быть, даже расплачется. И потом, позже, они с Алешей сжалятся, великодушно простят ее и даже станут утешать, но сейчас правда должна была восторжествовать, и Марина ждала ее триумфа.

– А что не так с кодом? – пожала плечами Оля. – Двадцать девять ноль четыре – это двадцать девятое апреля…

– Вот именно! – подскочила Марина.

– Ну да, – спокойно сказала Оля. – День моей свадьбы.

– Все равно я ей не верю, – сказала Марина, когда они с Алешей после долгих разбирательств, разговоров, объяснений и извинений вернулись к себе в спальню. – Нам нужно найти ее свидетельство о браке!

– Нет, – решительно и сердито сказал Алеша. – Знаешь, что нам на самом деле нужно сделать?

– Что? – крайне заинтересовано спросила Марина.

– Придумать, как нам извиниться перед Олей! – вдруг закричал он. – Нам надо решить, что теперь нужно сделать, чтобы она нас простила или хотя бы перестала думать, что ты сумасшедшая! Марина! Надо же было до такого дойти! Какого лешего? Я оставил тебя одну всего на день, я думал, ты выспишься, отдохнешь, наберешься сил, вдохновения, витамина Д, в конце концов! Мне в голову не могло прийти, что ты для начала попытаешься накормить чью-то бесценную собаку, да и ладно бы, бог бы с ней, с этой собакой, но зачем, объясни ты мне, зачем тебя понесло бродить по замку, кто тебя дернул вскрывать тут замки? Это чужой дом! Ты же приличный человек, Марина!

Сам того не зная, а может быть, как раз напротив – по причине того, что слишком хорошо ее знал, он со снайперской точностью попал в самое уязвимое ее место.

– Я не хотела, – честно сказала она. – Я не хотела бродить по чужому дому, рыскать, лезть в чужие комнаты и вскрывать чужие замки. Но согласись, это же ужасно странное совпадение! И, конечно, я сразу подумала, что это все из-за тебя!

– Что именно из-за меня? – не понял он.

– Все! – Она развела руками, как будто то, о чем она говорила, было совершенно очевидно для любого присутствующего в этой комнате. – То, что она тебе написала, втерлась к тебе в доверие, устроила нам эту поездку, а мы клюнули, Алеша! Хотя она ведь действовала не из каких не из добрых побуждений – она лелеяла свой план!

– Какой еще план? Господи, Марина, что ты несешь? – Он сел на кровать, потер виски и посмотрел на нее так, будто она у него на глазах превращалась во что-то странное и опасное.

– Такой вот план, Алешенька! – Марина понизила голос. – Не будь ты уже таким наивным, ведь это – ты!

– Что – я? – по-прежнему не понимал он.

– Ты и есть ее план! – возликовала Марина. – Мы-то думали, она была просто влюблена в тебя детской невинной любовью, но нет! Ничего подобного! Она была одержима тобой! И до сих пор ничего не изменилось! Она по-прежнему тебя любит, но не высокой духовной любовью, Алешенька, нет! Это одержимость! Это опасно! Это болезненное помешательство! Поверь мне!

– Так! – строго перебил ее Алеша. – На данный момент я вижу тут только одного человека с опасным болезненным помешательством – тебя! Поэтому сейчас же приди в себя, выпей чего-нибудь успокоительного и подумай, как ты извинишься перед Олей. А я схожу в душ, переоденусь, и мы пойдем ужинать. Понятно?

– Да, – обиженно кивнула она.

– Я надеюсь, ты же приготовила что-нибудь на ужин? – спросил он уже на пороге ванной.

– Конечно, нет! – искренне удивилась Марина. – Еще не хватало мне шастать по чужим кухням и холодильникам.

– Ты серьезно? – спросил Алеша, вздохнул, покачал головой и закрыл за собой дверь. На защелку.

Оказалось, они с Олей на самом деле просили ее что-нибудь приготовить, но именно в этот момент Марина уже отключила телефон и запустила им в сахарницу. Идеальная Оля, разумеется, сказала, что в этом нет ничего страшного, и она сейчас быстренько что-нибудь приготовит, но Алеша категорически воспротивился, сто раз извинился и сказал, что самое малое, что они с Мариной могут сделать, чтобы хоть как-то сгладить впечатление от этого вечера, – пригласить Олю в ресторан. Марине хотелось вернуться в комнату с манекенами и запереться там навсегда.

– Ну хорошо. – Оля пожала плечами. – У нас тут с общепитом все не так хорошо, как у вас, в том смысле, что ресторанов в ближайшей деревне не очень много, и бронировать столики нужно сильно заранее, но я сейчас что-нибудь придумаю.

И она, конечно, придумала. Они приехали в совершенно сказочный по уютности крошечный ресторанчик, хозяйками которого были две сестрицы предпенсионного возраста, а на кухне хозяйничали их мужья. Марина всегда представляла себе французскую кухню как что-то ужасно изысканное, утонченное, чего на тарелке непременно должно быть мало, а вокруг темные капли от соуса, что-то ажурно вырезанное из огуречной кожуры и странная пенка. Но французская кухня оказалась простой, честной и ужасно вкусной – если хлеб, то душистый, ноздреватый и с корочкой, если паштет от местного мясника, то в нем вполне могла оказаться дробина – и никто не мог усомниться, что это паштет из самой настоящей дичи, а если десерт, то всегда на грани райского наслаждения, но при этом все домашнее, все понятное. Как будто ты ждешь подвох, а его нет. Как сливочное масло. Его, кстати, французы добавляли во все подряд, не скупясь.

Они уселись за маленький квадратный столик, застеленный клетчатой скатертью, на террасе под полотняным навесом и густыми деревьями, им тут же принесли корзинку с хлебом, блюдечко с маслом и графинчик вина. Одна из хозяек заведения заметила, что Марина не пьет вино, и принесла ей что-то в большой рюмке, которая выглядела так, будто ее достали из музейной витрины. Марина сначала отмахивалась и побаивалась пробовать незнакомый напиток, но обижать гостеприимных французов ей не хотелось, она сделала глоток и пришла в полный восторг.

– Боже мой! Как это вкусно!

– Дай-ка попробовать, – заинтересовался Алеша. – Да это же поммо! М-м-м, действительно, прекрасное.

– Поммо? А разве поммо – не что-то кислое и винное? – удивилась Марина.

– Если бы ты проявляла хоть немного интереса к моей работе, – сказал он с неприкрытой укоризной, – то знала бы, что поммо – это не кисло и не противно, а еще не имеет никакого отношения к вину. Поммо готовят из яблок, добавляют в кальвадос яблочный сок. По названию можно догадаться.

– Я знала, – сказала Марина, – но дома ты мне давал пробовать не такое.

– То, что я давал тебе пробовать дома, твои мама и бабушка мгновенно определили в категорию «портвейн», так что ты и вникать не стала, – сказал Алеша, и у Марины тут же загорелись щеки.

Конечно, он был прав: любому мужчине хочется, чтобы жена интересовалась его работой, давала советы и во всем его поддерживала, тем более что она сама всегда докладывала ему обо всех событиях в школе и требовала детального их разбора и стопроцентного участия, и он внимательно выслушивал ее и всегда занимал ее сторону. И да, он был прав и в том, что ее мама и бабушка до сих так и не стали воспринимать его новую работу всерьез, их не смог убедить ни его стремительный карьерный рост, ни появившееся финансовое благополучие, никакие Алешины достижения – они не видели его успехов и продолжали упорно сжимать губы «куриной гузкой», а при любом удобном случае вставляли едкие комментарии о том, какой глупостью со стороны Алеши было променять такое прекрасное место работы, как молкомбинат, на «торговлю портвейном в подворотне». Но, с другой стороны, Марине было неприятно, что Алеша говорит ей все это сейчас тут, при Оле. Он мог бы высказать ей свои обиды один на один, ведь чужим на своих не жалуются. Но, видимо, Оля уже давно перестала быть для него чужой, а за эти дни они основательно сблизились.

– Вкусная курица, – похвалила Марина, чтобы сменить тему.

– Это не курица, это петух, – поправила Оля.

– Надо же, какой ты эксперт, – вспыхнула Марина, – с такими способностями прямиком на «Битву экстрасенсов». Это же уникальный талант: определить пол птицы по куску мяса.

– Меня вряд ли туда возьмут, – улыбнулась Оля, сохраняя спокойствие, изысканная, как музейная рюмка. Маринина шпилька пролетела мимо. – Просто это национальное блюдо, кок-о-вен, петух в вине. Оно очень известно во всем мире, в классическом рецепте его готовят именно из петуха, и не просто петуха, а желательно годовалого, определенного веса, но, поскольку найти годовалого петуха бывает весьма затруднительно, многие рестораны не заморачиваются, а просто берут любую курицу. Но тут все по классике, в этом ресторане все рецепты – святыня. Вон видите, они даже в рамках на стенах развешены. Да, и что касается вина, – она подняла палец, Алеша весь превратился во внимание и засиял, а Марине захотелось дать ему подзатыльник, – для «кок-о-вен» нельзя использовать дешевое вино из супермаркета или то, что попроще, вчерашние остатки, например, нет-нет, для него берется хорошее вино, и такое же вино подается к блюду за столом. – Она подняла бокал. – Санте! То есть за здоровье!

«Надо было тогда, в школе, затолкать ей коржик целиком в горло», – подумала Марина, наблюдая, как ее Алеша с новой силой принялся смаковать и восторгаться.

– Очень вкусно, правда, – сказала она вслух. – Никогда не ела такой вкусной курицы, то есть, простите, петуха.

– Я поэтому вас сюда и привезла, – искренне обрадовалась Оля, – мне хочется, чтобы вы попробовали все самое вкусное и увидели все самое прекрасное!

– Спасибо тебе большое! – Алеша продолжал смотреть на нее как зачарованный.

– А почему Жан-Пьер не пришел? – спросила Марина, чтобы привести мужа в чувства. – Надо было пригласить его с собой. Какие мы невежливые, Алеша. Что же мы не позвали Олиного… кавалера.

– Не переживай, Мариш, он все равно сейчас в Париже, уехал на пару дней. Но я непременно передам ему от вас привет.

– А давно вы вместе? – поинтересовалась Марина, вцепившись в тему, которая должна была излечить ее мужа от этого дурацкого взгляда с поволокой.

– Мы не вместе, – сказала Оля, в очередной раз испортив прекрасный Маринин план. – Ну то есть мы дружим, общаемся, иногда спим, – она посмотрела на Марину. – Ну а что такого, мы же все взрослые люди. Но при этом, как видите, помолвочного кольца на мне нет, меня пока устраивают свободные отношения. Как говорится, все пути открыты.

– Давайте за все открытые пути! И чтобы все мечты сбылись! – предложил Алеша, а у Марины от злости свело скулы.

– Давайте! – подхватила Оля. – И чтобы твой проект тоже сбылся! Соглашайся! Ну пожалуйста!

– Что за проект? – спросила Марина. Ее ужасно раздражал этот их «тайный» язык и странные намеки, хотя, может, она себя просто накручивала.

– Данила Дмитриевич хочет запустить новое производство, – быстрой, сбивчивой скороговоркой объяснил Марине Алеша, но ее беспокойство, однако, никуда не делось. Она слишком хорошо знала своего мужа, и он явно недоговаривал. «Расспрошу его сегодня как следует, когда вернемся», – решила она.

Они доели петуха и заказали кофе и десерты, но даже повышенная доза сахара не смогла исправить Маринино настроение, потому что Алеша то и дело задевал ее странными намеками, вопросами и комментариями. Как будто, не сговариваясь, они разделились на два лагеря, и Марина оказалась в одиночестве в этой игре, где двое были против одного, то есть против нее одной. Больше всего ей хотелось, чтобы Оля не вспоминала сегодняшний инцидент, потому что ей было стыдно за то, что она оказалась в дурацкой ситуации, и вместо того чтобы посрамить коварство хозяйки замка, сама оказалась посрамлена. Оля за весь ужин ни словом не обмолвилась о Маринином позоре, но вот Алешу, судя по всему, кто-то явно тянул за язык.

– А как ты вообще туда забралась? – спросил он. – Это же совсем другая часть здания, мы с Олей едва тебя нашли.

– Шла, шла и дошла, что тут непонятного, – отмахнулась Марина.

– Мы на самом деле уже начали волноваться, – поддакнула Оля. – Сначала никак не могли до тебя дозвониться, потом Алексей случайно нашел твой телефон на столе, и мы испугались: вдруг ты ушла куда-то гулять, ну мало ли, в лес, и заблудилась. Тебя ни в вашей комнате, ни в вашем крыле не было.

– И тогда мы пошли искать по всем комнатам.

– Следопыты, – сказала Марина. Ей хотелось как можно скорее закончить этот разговор, она изо всех сил сдерживалась.

– А ты, кстати, видела отреставрированную кухню? Там, где вертел с гирями? – Алеша опять пришел в неподдельный восторг. – Ты представляешь, конструкция чуть ли не тринадцатого века.

– Шестнадцатого, – поправила Оля.

– Вот! Подумать только, в шестнадцатом веке придумали автоматический вертел. Намотали цепь, подвесили груз, и цепь потихоньку разматывается, а вертел вертится.

– И кого ты сейчас вертишь на этом вертеле? – с ехидцей спросила Марина.

– Никого, сдаю эту кухню под фотосъемку или киношникам, – объяснила Оля и вдруг добавила с хитрым прищуром: – А скажи, как тебе удалось собрать манекены? Они же такие тяжелые, старые, это у нас тут недавно показ мод был, их не стали забирать, и я разрешила пока свалить их в той комнатухе.

– А у Марины вообще невероятная страсть к порядку, – опередил ее Алеша. – У нас дома все на своих местах, банки по ранжиру, полотенца по цвету, Марина – хозяюшка.

– Да, я помню, и замки проверяет, – сказала Оля, и Марина не поняла, комплимент это был или издевательство.

– Это у нее наследственное, – выдал Алеша. – У нее еще легкая форма, мне, можно сказать, повезло, потому что моя теща, то есть Маринина мама, та вообще на ночь выключает из розеток все электроприборы. Разве что кроме холодильника.

– Ой, – удивилась Оля. – А твоего папу это не раздражает?

– Папа у нее с гигантским терпением, – Алеша, похоже, решил, что Марина немая и право голоса ей совсем не полагается. – Или с отличным чувством юмора. Он вроде молчаливый, но, если начнет рассказывать…

– Да, папа прекрасный рассказчик, – наконец вставила Марина.

– Я в молодости особенно любил рассказ про два левых сапога, – разошелся Алеша.

– Что за история? – проявила вежливый интерес Оля. – Хотя если это ваша семейная тайна, то можете не рассказывать.

– Маринин папа подарил за нее маме два левых сапога! – выдал Алеша, а Марина в три голоса подумала: «Нет!». Но он продолжал: – В то время ведь был страшный дефицит, люди по полжизни в очередях стояли, чтобы купить что-то стоящее.

– Ага! – подхватила Оля. – Особенно заграничное, мне мама рассказывала.

– Точно! И Маринина мама ужасно хотела зимние югославские сапоги.

– Может, я сама расскажу? – подала голос Марина и посмотрела на мужа тем самым взглядом, который был запечатлен у нее на фотографии в паспорте.

– Да, давай, лучше ты, – легко согласился Алеша и взялся за кофе с каким-то горьким апельсиновым ликером.

– Папа узнал, где они будут продаваться, через каких-то знакомых и их знакомых договорился, чтобы ему с огромной переплатой достали пару сапог. Мама в то время как раз уже лежала в роддоме, – Марина улыбнулась – она столько раз слушала эту историю. – И папа помчался, схватил эту коробку, заплатил там кучу денег спекулянтам, мерить, естественно, не стал, а когда привез коробку в роддом, мама была так рада, так счастлива и достала один сапог, примерила на левую ногу – он ей чуть тесноват, но она решила, после родов все равно похудеет, и в самый раз будет, а потом достала второй – а он оказался тоже на левую ногу.

– Господи, как обидно! – воскликнула Оля. – А отнести назад, обменять?

– Да нет, что-то там с обменом не случилось, только семейная легенда и осталась, – пожала плечами Марина.

– Да. О том, что Марине красная цена – два левых сапога, – выдал ее муж.

Это было уже слишком. Это было не смешно и даже не забавно, а ужасно обидно. У Марины на глазах тут же выступили слезы. Она прикусила губу, чтобы прогнать их, и весь остаток вечера молчала. Оля с Алешей ничего не заметили и трещали про свои виноградники без умолку, как будто Марины тут вовсе и не было. Она была тут совсем чужой, она потерялась и вдруг почувствовала себя той самой розой на винограднике, которой плохо, ужасно плохо оттого, что она точно знает: с ней что-то случилось, а значит, ее виноградник тоже в беде.

– Мне завтра нужно уехать по делам, – сказала Оля, пока они ждали счет. – Да и, мне кажется, вам нужно побыть вдвоем. – Она как будто прочитала Маринины мысли. – Справитесь?

Они вернулись в замок, Алеша сразу бросился благодарить Олю за прекрасный день и сказал, что он страшно устал и хочет спать, но Марина с ним не пошла. Ей до сих пор было обидно, и с каждой минутой становилось еще обиднее оттого, что он упорно этого не замечал. Она знала, что если пойдет сейчас с ним наверх, то непременно расплачется, а плакать она не хотела, она была ужасно обижена и зла.

– Я еще посижу тут, на улице, – сказала она. – Так тепло, не хочется уходить, я сегодня, знаете, насиделась в запертой комнате. – У нее даже получилось пошутить.

– И я с тобой, если не возражаешь, можно? – вдруг спросила Оля. Марина, конечно, кивнула – не могла же она сказать «нет», это было бы совсем неприлично.

Оля притащила пледы, пузатую бутылку с «гран марнье» и маленькие миндальные печеньица, они устроились у теплой, нагретой за день стены замка, зажгли лимонную свечу от комаров и разговорились – сначала тихо и неохотно, просто потому что надо было о чем-то говорить, но потом вдруг стали болтать в первый раз за все это время без притворства, без желания произвести впечатление или кого-то в чем-то убедить. Трещали, словно школьницы, обо всем. Оля рассказывала, как привыкала во Франции, как училась, как встретила Габриэля. Старую школу они не вспоминали.

– А Жан-Пьер? – спросила Марина.

– Что – Жан-Пьер?

– Ну ты сама как думаешь, это надолго у тебя с ним?

– Я не думаю, – легко ответила Оля. – Какой прок думать? Пусть идет как идет. Сейчас мне с ним хорошо, меня все устраивает, с ним можно отлично поболтать, неплохо провести время, и он прекрасный любовник.

– И красивый… – добавила Марина.

– Да, – легко согласилась Оля, – красивый, не поспоришь, но у меня все были красивые. – Она на минуту задумалась и покачала головой. – Нет, ни одного страшного вспомнить не могу. Я всю жизнь любила только красивых мужчин.

– А как же тогда Алеша? – спросила Марина.

– В каком смысле? – не поняла Оля.

– Ну ты же была влюблена в Алешу.

– Да, – согласно кивнула Оля.

– А говоришь, любила только красивых! – рассмеялась Марина: что тут могло быть непонятного – внешность собственного мужа она всегда считала весьма посредственной.

– Конечно, – серьезно сказала Оля. – Но Алеша очень красивый.

Марина, не сдержавшись, прыснула, забрызгав плед.

– Ты чего? – удивилась Оля. – Он красивый! Я понимаю, что тебе хочется поскромничать из вежливости, но это не тот случай, Марина, у тебя очень красивый муж. Очень. – Она вздохнула. – Он и сейчас красивый и тогда был красивый. Я смотрела на него, знаешь, в детстве и не могла налюбоваться. Да что ты смеешься, честное слово. Зачем мне притворяться, ты сама все помнишь. Смотрела на него и думала: вот если бы он только был со мной, если бы он только был мой… Я бы всегда была с ним, я бы всегда держала его за руку, я бы никогда-никогда его не отпустила.

– Даже сейчас? – вдруг спросила Марина, скорее, в шутку, потому что была уверена в вежливом ответе приличного человека.

– Даже сейчас, – сказала Оля и посмотрела на нее совершенно серьезно.

– Подожди. – С Марины мгновенно слетел смех. – Что ты хочешь сказать?

– Я не делаю никаких секретов. – Оля глядела ей прямо в глаза. – Да, я по-прежнему люблю твоего мужа.

Марина оторопела. Она онемела, оглохла, не могла пошевелиться и понять, что сейчас нужно делать. Ей хотелось закричать, хотелось ударить, но правила приличных людей не позволяли ничего такого, в них не было ни слова о том, что делать с женщиной, которая честно, глядя прямо в глаза, признается тебе в любви к твоему мужу. И Марина промолчала, только старалась дышать, а Олю тем временем было не остановить:

– Послушай, он же самый честный, он смелый и искренний. У него талант и удивительное чутье! Он креативный, он так широко мыслит, он добрый, он всегда старается понять. Ну ты же сама все это знаешь. Ты такая везучая, такая счастливая. Он надежный и преданный. А еще он из тех мужчин, которые могут все, им все по силам. Такие мужчины – огромная редкость.

– Да ты с ума сошла! – наконец выдохнула Марина. – Алеша? Да он… Все может? Да он собственные носки не может найти. Каждый день одно и то же: «Марина, где то, Марина, где это?»

Оля помолчала, а потом сказала:

– Ты такая странная. Ты разве не понимаешь? Он же ищет не носки, а тебя. Он каждый день говорит тебе, что ты ему нужна. Это же счастье, Марина, это счастье.

– Ну не знаю… Одно дело, судить со стороны, а другое дело – прожить с ним сто лет, – взорвалась она.

– Я была бы благодарна небесам за каждую минуту с таким человеком.

Они замолчали. Более неловкой ситуации Марина не могла себе представить, она не понимала: то ли ей сейчас убежать со всех ног, то ли подождать, пока голова у нее разорвется прямо здесь.

– А зачем ты тогда выходила за него замуж? – вдруг спросила Оля.

– Что значит – зачем?

– Ну зачем ты за него выходила, если не любила его без памяти? Почему ты вышла за него замуж?

Марина помолчала, пожала плечами и сказала:

– Потому что надо было выйти замуж.

И в этот момент где-то наверху, у них над головами, захлопнулось окно. Алеша, похоже, все слышал.

Следующее утро выдалось странным. Когда Марина накануне ложилась спать, было совсем поздно, она старалась не разбудить Алешу и тихо уговаривала себя для начала успокоиться, а завтра уже спокойно во всем разобраться. «Спокойно» означало, что она предъявит ему все претензии и потребует ответа на все вопросы. Она не собиралась признаваться, что ужасно ревнует, потому что мама всегда говорила, что ревновать мужчину – удел слабых и неполноценных женщин. Когда Марина как-то раз робко спросила маму про их с папой регулярные драмы, вызванные приближением даже одной только тени тети Жени, мама не моргнув глазом ответила, что вела себя так вовсе не потому, что расстраивалась или ревновала, а потому, что переживала по поводу папиной репутации – ведь было бы ужасно, если бы в городе стали говорить, что он «гулящий», никому не пожелаешь такой дурной славы – так что она волновалась за него, а не за себя. Сейчас Марине было сложно придумать, на кого бы они с Алешей могли произвести неправильное впечатление в совершенно чужой стране, но она решила обдумать все завтра, сориентировавшись по обстановке и Алешиному настроению. Главное – они останутся вдвоем, так что ей можно будет не притворяться и не скрывать обиду. Кому же ей было жаловаться, как не ему, пусть даже и на него самого.

Однако Алеше, похоже, было совершенно все равно, он не собирался ни извиняться, ни оправдываться, ни выслушивать жалобы. Марина нашла его в винном погребе, где у Оли была собственная небольшая лаборатория. Алеша сидел за столом перед батареей мензурок и пробирок, разглядывал на свет мутную желтоватую жидкость, прищурив один глаз, и что-то записывал.

– Значит, вот такой у нас сегодня завтрак, – прокомментировала Марина. – Оригинально.

– Доброе утро, – не отрываясь от пробирки, сказал ее муж. – Я не завтракал, только выпил кофе. Хочешь, позавтракаем, только попозже, мне нужно кое-что доделать, я обещал Даниле Дмитриевичу сегодня до обеда.

– Вот об этом я как раз и хотела спросить, – начала Марина. – Ты мне так ничего и не рассказал про этот сверхважный и сверхтайный проект.

– Там ничего тайного, – Алеша поставил пробирку, написал что-то на листе бумаги и взял из штатива другую. – Я все тебе расскажу, только… – Он понюхал содержимое, поставил обратно и посмотрел на Марину. – Только, пожалуйста, давай попозже, ладно? Я обещал Даниле Дмитриевичу этот отчет через пару часов, мы вчера собрали очень важную информацию по сортам, я хочу все закончить, а потом уже…

– А потом у тебя наконец-то найдется время на жену? – поинтересовалась обиженная Марина.

– Я все время с тобой, – сказал он. – Ты была без меня только один день, точнее полдня. Но я не заметил, чтобы ты сильно рвалась со мной на виноградники.

– Зато я заметила… – начала она, но он вдруг резко ее оборвал:

– Марина, если ты сейчас хочешь ссориться, то очень тебя прошу отложить это мероприятие хотя бы на пару часов. Я действительно очень занят, и это действительно очень важно. Как ты не понимаешь? Для меня это может быть началом… всего! Началом совершенно новой карьеры, новой жизни, я хотел заниматься этим лет с двадцати, а сейчас все это у меня в руках! Это так… Как будто мне заново вернули молодость! Понимаешь?

Она смотрела, как у него вдруг загорелись глаза и покраснели щеки, и ей почему-то стало не радостно, а обидно. Она пока не понимала почему, но причина точно была.

– Какую молодость, Алеша? – вздохнула она.

– Такую! Когда у тебя столько планов, дел, столько энергии.

– Ты опять за свои иллюзии? – она устало покачала головой. – Нет, я, конечно, очень ценю все, что ты делаешь, и то, что ты нас обеспечиваешь и заботишься, но я не хочу, чтобы тебя вскорости прибило твоими же развалившимися мечтами. Потому что стремительных карьерных взлетов в нашем возрасте… – Она пожала плечами. – Ну я не знаю. В нашем возрасте хороша уже просто стабильность. И взвешенные, обдуманные поступки.

Взгляд у него вдруг сделался холодным.

– Я очень рад, Марина, что все твои поступки всегда были взвешенными и обдуманными, – сказал он, замолчал за минуту, и ее прошиб холодный пот. Он точно все слышал вчера вечером. – Мне жаль, что я разочаровываю тебя своим легкомыслием и наивностью, но так уж получилось – в этом мы с тобой, пожалуй, совсем разные. Но мне плевать на возраст. Я хочу выбирать и хочу выбирать себя, то есть то, что мне интересно, в чем я еще могу стать успешным, самым лучшим. Я не хочу жить по сказкам твоей бабушки.

– По каким еще сказкам? – опешила она.

– По жутким, Оля мне рассказала. Да я и сам ее сто раз слышал. Про несчастную сову.

– При чем тут эта сказка?

– При всем. Вот про что она?

– В каком смысле?

– В прямом. В любом. Про что эта сказка, Марина? Про то, что нельзя терять бдительность? Про то, что сове надо было заранее убить этого ястреба, вместо того чтобы вести с ним пустые разговоры?

– Ну… – протянула Марина.

– Про то, что нельзя высовываться, – тихо и серьезно сказал он. – Вот чему тебя так старательно учили. Тебя, маленькую, жутко напугали этой сказкой только с одной целью – чтобы ты не хвасталась, не высовывалась.

– Да что ты прицепился к идиотской сказке? – возмутилась она. – К чему ты ее вообще сейчас приплел?

– К тому, что ты не можешь выбрать себя, – сказал он. – Ты никогда не выбирала себя, потому что панически боялась высунуться и обидеть других. Или разочаровать. Без разницы. А я хочу выбрать себя. Нас с тобой. Вот чего я хочу.

– А я хочу пойти и позавтракать! А потом я пойду гулять! – Она развернулась и быстро пошла наверх из погреба по каменной лестнице.

Завтрак не получился. Она не смогла съесть ни крошки, потому что ее трясло мелкой дрожью. Она выпила полчашки чая, откусила печенье и пошла наверх одеваться. Она хотела уйти – все равно куда, лишь бы одной, лишь бы подальше от этих странных разговоров, лишь бы не чувствовать бетонную стену, которая то ли успела вырасти между ними всего за пару дней, либо уже была и притащилась сюда из самого дома. Марина никак не могла понять, почему она больше не может докричаться до собственного мужа, с которым ей раньше не нужны были даже слова. Так что она решила пойти гулять. Вчера Оля показала ей на карте в телефоне самые живописные места, хотя места тут везде были живописные и облюбованные туристами.

– Вот тут кемпинг, – объясняла Оля, цокая ногтем по экрану, – и здесь, и вот тут. У нас летом настоящее нашествие, кого тут только нет: и семьи с детьми, и пенсионеры, и предприятия едут на тимбилдинг. Вот здесь кемпинг мотоциклистов, тут вот где-то – даже кемпинг нудистов, ага, но ты не бойся, они мирные, по округе голышом не шастают, а вот там, подальше, прекрасный вид открывается, вот видишь, где гора?

«Вот на гору я и полезу, – решила Марина. – Вот и хорошо. А может, не полезу, а то один уже залез по ее совету». Она попыталась урезонить вскипевшую злость, и тут в комнату зашел Алеша.

– Прости меня, пожалуйста, ладно? – спросил он. – Ты – мой самый главный человек, Марина, и самый важный. И это ужасно странно, что сейчас мы как будто не слышим друг друга и тащим нас в разные стороны.

– Я тебя никуда не тащу, – пропыхтела она, пытаясь пролезть в ворот блузки. – Хочешь – сиди дома.

– Я не в этом смысле, – вздохнул он. – Вот видишь… – он развел руками. – Я как раз об этом. Куда ты собралась?

– Погуляю, – сказала она и сдула со лба челку. – Проветрюсь, подумаю.

– Хорошо, – вздохнул он. – Но нам обязательно нужно поговорить, ты права. Я должен рассказать тебе о своей работе.

– Я только и слышу все время о твоей работе! – взорвалась она. – А ты делаешь вид, что я черствая, непонимающая и вообще ужасная жена! И говоришь это при Оле!

– Прости, – повторил он. – Я же извинился. Я и в самом деле вчера неправильно себя повел, конечно, но просто ты меня так рассердила этим своим… расследованием и вечными подозрениями.

Некоторое время они молчали, Марина втискивалась в юбку, безуспешно дергая замок на молнии.

– Давай я помогу, – предложил он.

– Не надо! – вспыхнула она. – Надену что-нибудь другое.

– Правильно, – послушно согласился он. – На прогулку лучше что-нибудь попроще, что-нибудь удобное и кеды… или босоножки…

Она испепелила его взглядом:

– Ах, попроще? – Марина распахнула дверцы шкафа и вытащила оттуда нарядное шифоновое платье и туфли на каблуке. – Значит, попроще…

– Понятно, – вздохнул он. – Я сегодня, похоже, как ни стараюсь, все равно говорю не то. Так что, пожалуй, стараться больше не буду. Приятной прогулки, Марина. Не забудь, пожалуйста, телефон. И постарайся не участвовать в похоронах и нигде не закрыться.

Марина вылетела из замка, как фурия в развевающемся шифоне. Ей было наплевать, что каблуки буксовали в белом гравии, а ноги разъезжались, и это сильно усложняло задуманную изначально элегантную летящую походку сильной женщины – ей не хотелось «одеваться попроще», ей хотелось вести себя ему назло, а еще ей хотелось быть красивой и яркой, как Оля, и чтобы на нее тоже смотрели взглядами послушных лабрадоров и зачарованных осликов. Марина спустилась по подъездной дорожке, вышла на улицу и отправилась в сторону красот и сказочных видов, стараясь уворачиваться от длинных ежевичных побегов, норовящих ухватить ее острыми шипами. Она примерно помнила, куда идти, но сейчас ее не слишком беспокоил маршрут, потому что у себя в голове она была вовсе не здесь: то стояла напротив своего мужа и высказывала ему все обиды, то потом вдруг оказывалась дома и шла по родному городу в элегантном французском костюме, заходила в школу, ловила взгляды, а потом на педсовете оказывалась не просто самой нарядной, но и самой мудрой, дальновидной и смелой, так что ее тут же назначали на место Натальи Сергеевны, и она немедленно звонила Алеше и говорила ему об этом как бы невзначай. Еще она видела себя на каком-то большом мероприятии, на вручении премии «Учитель года», а потом на вручении чуть ли не «Оскара», и везде ею восхищались и рукоплескали, и ей было плевать на сказку, на сову и на запреты сиять, гордиться и выбирать себя. Тем более что никаких запретов не было, Алеша выдумал их ей назло. Мама и бабушка всю жизнь говорили ей, что они всегда «над ней трепетали, так трепетали», так что они не могли желать ей дурного. Однако больше всего ей не хотелось представить себя рядом с мамой и бабушкой, потому что тогда все окончательно бы рухнуло. И еще ей ужасно не хотелось плакать. Она была решительной, красивой и стремительной. Правда, тут ей сильно захотелось пить, она запыхалась, а ноги на каблуках разболелись. Она увидела впереди какие-то ворота, а над ними подсолнух и решила, что это местное кафе с террасой, о нем, кажется, говорила ей Оля. «Вот и прекрасно, – решила Марина. – Закажу себе лимонад и буду сидеть тут, пока он сам за мной не придет. Или нет, закажу шампанского! Точно, а почему бы и нет! Я заслужила». Переполненная решимости, она шагнула на тропинку за воротами и направилась к деревянной постройке чуть вдалеке, перед которой раскинулась большая поляна. Там было довольно людно, но Марина запыхалась и забыла надеть очки для дали, так что не могла разглядеть, что там за мероприятие и для чего тут собрались все эти люди. Да и какая разница. На всякий случай она поправила нарядное развевающееся платье, улыбнулась самой очаровательной своей улыбкой и тут услышала где-то рядом «бонжур», обернулась и… остолбенела. Она одновременно онемела, оглохла и, как ей показалось, на несколько секунд потеряла сознание. Она только смотрела. Смотрела во все глаза, переводила взгляд, крутила головой, не понимая, ничего не понимая, она только смотрела и смотрела, а потом резко зажмурилась, развернулась и побежала.

Часть 4

Сломя голову

Она убегала. Мчалась что было сил и не разбирала дороги, дыхание сбилось еще в тот момент, когда она увидела первого, оцепенела и задохнулась. Несколько минут она стояла неподвижно, только смотрела, а потом вдруг рядом кто-то как будто коротко застонал, и Марина вздрогнула, поняла, что это она сама, закрыла руками рот, развернулась и побежала. Кто-то кричал ей вслед – наверное, тот, высокий, что оказался ближе всех, тот, у которого… Она дернулась, оступилась, свернула куда-то в кусты, зацепилась рукавом платья, острая ветка разорвала кожу, но она ничего не почувствовала, бежала, как будто позади нее с неба падали камни, лилась раскаленная лава, как будто ее вот-вот смоет клокочущий поток серой воды, серой грязи. За секунду весь ее мир перевернулся, все поменялось, и ничего не могло уже стать прежним. Она снова споткнулась, попыталась разглядеть что-то в пелене, застилавшей глаза, – где же та улица, куда ей, в какую сторону. Слезы не текли, а стояли сплошной стеной, как будто кто-то швырнул их ей в лицо, кто-то швырнул ей в лицо это все, взял и сломал ее жизнь, всю их жизнь! «Как же так?» – колотилось у нее в горле сердце, как же так, как же так… Ведь она всегда все делала правильно, ведь у них всегда все было правильно, это был такой правильный мир, не всегда идеальный, но правильный, а теперь он был сломан, теперь его раздавили, как тонкую скорлупу, как хрупкую фарфоровую чашку, уничтожили и посмеялись.

Наконец она разглядела впереди злосчастный замок, дотащила себя до него, пробежала, дыша со свистом, по белому гравию. Ноги уже не слушались, но она вцепилась в витые перила, втащила себя наверх и рванула дверь. Алеша сидел в кресле, что-то читал в телефоне и улыбался, наверное, переписывался с Олей. Марина влетела в комнату, и он испугался, бросил телефон, снял очки, быстро поднялся, но она выставила перед собой руку, чтобы он не посмел к ней приблизиться, подойти ближе, чем на шаг.

– Марина, господи, что случилось? – Он оглядел ее с головы до ног.

– С-сап-п… – просипела она на выдохе.

– Ты заблудилась? – Он взволнованно поднял брови. – Господи, у тебя платье порвано, – Алеша потянулся к ее рукаву, но она ударила его по руке.

– С-зы… – попыталась она снова. Да куда же делся голос! – П-п-та…

– Ты что, упала? А я говорил, зачем надевать эти туфли, надо было надеть что-то без каблука, удобное. Ты подвернула ногу? Покажи!

– Ни-и-и… – пропищала она, попытавшись вдохнуть.

– На тебя напали? Вызвать полицию? – он схватился за телефон, а она ухватилась за дверной косяк и наконец-то выкрикнула:

– Ты!

– Я? – переспросил он. – А что – я? Да скажи уже, наконец, что случилось!

– Ты! – закричала она во весь голос. – Ты предал! Ты! Врал! Ты всю жизнь мне врал! Как ты мог? Как же ты мог?! Как же ты мог?! – Она кричала и кричала ему эти короткие четыре слова и не могла остановиться. – Я больше не буду с тобой жить! Ни дня! Ни дня! – Она неуклюже опустилась на пол и зарыдала.

– Ты можешь объяснить мне, что случилось? – спросил ее муж.

– Могу! – сказала она громко и решительно вытерла глаза, размазав по лицу тушь. – Могу! Ты меня предал. Ты мне врал, Алеша. А они… – Она судорожно глотнула воздуха, и голос у нее опять сорвался. – Они! У всех… разные!

Она забрела в нудистский кемпинг. Просто свернула не туда, не к кафе, а чуть раньше, чем показала ей на карте Оля. На вывеске были подсолнух и слово, которое она узнала: «Турнесоль». Что такое опасное может скрываться под названием «Подсолнух»? Она не подозревала ничего дурного, ничего не предчувствовала. А теперь рыдала на полу в чужом замке, а ее муж ходил перед ней туда-сюда, ухватившись за голову, и Марина, честно говоря, не знала, был ли он еще ее мужем или можно было уже тоже считать его чужим. Она не хотела ничего слушать, ей только хотелось скорее забыть все, что она увидела, а еще ей было ужасно жалко себя. Дело было не в этих голых людях, не в длинных, коротких, толстых, кривых, огромных и крошечных членах, дело было даже не в его вранье, а в том, что так они не договаривались. Их брак был негласным пожизненным договором об абсолютном доверии, потому что они поженились, будучи надежными друзьями с самого детства, они стали не просто мужем и женой, они были друг другу родителями, партнерами, союзниками, любовниками… Она громко всхлипнула. То доверие, которое, как ей казалось, не знало срока давности, было несущей конструкцией, на которой держалось абсолютно все. Ей никогда не приходило в голову лезть к Алеше в телефон, подозревать и проверять. Она знала, что, если он когда-нибудь обманет ее или изменит, она будет первой, кому он об этом расскажет. Они жили в своем собственном мире, пузыре, который был крепче любой брони, и она всегда была в этом уверена, разве что кроме этих последних дней, и вот теперь оказалось, он все-таки был обычным мыльным пузырем, и с ним случилось то, что всегда случается с мыльными пузырями: он лопнул в одну секунду, и от него осталось только противное липкое чувство, и ужасно щипало глаза.

– Марина, – тихо сказал Алеша и сел перед ней на корточки, но она только помотала головой и оттолкнула его.

Она не хотела никаких оправданий, ей нужно было как-нибудь отмотать время назад лет на двадцать пять. Она казалась себе такой идиоткой, такой безнадежно наивной дурой, что хотелось спрятаться от себя самой и не показываться никому на глаза. Сколько раз ее могли принять за странную ханжу? Сколько раз она выставляла себя на посмешище своими пуританскими комментариями? В голове как во взбесившемся калейдоскопе носились ситуации, разговоры, случаи. Как ни странно, она никогда не обсуждала подробности ни своего, ни чужого секса. Конечно, у нее были подруги, с которыми она откровенничала, но это была их второстепенная функция, а прежде всего они были коллегами, знакомыми, так или иначе приближенными, но не слишком. В педколлективе мужские анатомические особенности не обсуждали, даже на тех вечеринках и праздниках, что непредсказуемо, разнузданно и неукротимо выходили из запланированных берегов. Все самые дерзкие и самые пошлые сплетни ее коллеги умели облачить в рамочные конструкции исключительно нормативной лексики, которая обесцвечивала любые красочные детали. А голые мужчины в натуральном виде, честно говоря, не так уж часто встречаются в жизни среднестатистической порядочной женщины. Марину вполне устраивал ее собственный муж, все остальные могли сколько угодно скрывать свой срам под фиговыми листками, сегодня утром разлетевшимися в разные стороны и предъявившими ей жирные фиги всех мастей и размеров.

– Конечно, ты права, – вздохнул он. Голос у него дрожал и руки тоже. – Но ты должна меня понять.

– Не должна, – прогудела Марина.

– А что я мог тебе сказать?

– Правду! Ты врал! Врал! Врал!

– Марина, тише, пожалуйста, у тебя поднимется давление. Да, я врал. Конечно, я врал.

– Ты манипулировал.

– Почему?

– Потому что вранье – это манипуляции!

– Я манипулировал, – он вздохнул и сел на пол, – конечно, манипулировал и врал. Но люди не всегда врут со зла или от корысти.

– Да неужели?

– Я же врал от страха.

– Конечно уж! – Подбородок у нее трясся, она никак не могла перестать судорожно всхлипывать, отчего слова вылетали какими-то кусками. – Так страшно было со мной спать?

На улице по гравию зашуршали шины. Видимо, вернулась Оля, но они не обратили на это внимания.

– Я боялся не спать с тобой, хотя спать тоже боялся в первый раз и потом тоже. Я боялся, что тебе не понравится или окажется, что тебе это не нужно – так ведь бывает, что женщинам не очень-то нужен секс.

– Тебе видней. Ты эксперт. А я дура.

– Я просто так сильно тебя люблю. И тогда уже так сильно тебя любил, я был так влюблен, что мне было дико страшно, что вдруг ты меня бросишь. Я боялся! Я перестраховывался! Только поэтому я и наплел про то, что все у всех одинаковое. Ну а вдруг ты захотела бы попробовать кого-то еще? У кого больше, я не знаю…

– И за двадцать пять лет у тебя не было мысли сказать мне правду?

– Нет, – он пожал плечами. – У нас как-то речь об этом не заходила.

– Потому что ты ее не заводил!

– Ну знаешь, зачем мне надо было подставлять себя самого? Вообрази себя на моем месте. Ты бы призналась?

– Да!

– Зачем?

– Хотя бы для того, чтобы меня не считали идиоткой!

– Где? В школе? Вы там обсуждаете члены?

– Дело вообще не в членах! А во вранье! Как мне дальше жить? – закричала она. – Скажи мне! Как мне с тобой жить?

– А мне? – крикнул он в ответ.

– Ты не понимаешь, что для меня все рухнуло?

– Но для меня же тоже! – Он схватил ее за руки. – Что мне-то теперь делать? Когда я знаю, что ты мне больше не доверяешь, и я даже не могу попросить тебя… остаться со мной.

– Ты надсмехался надо мной, да?

– Конечно, нет!

– Конечно! Хвастался? Обсуждал? Хихикал с друзьями – моя-то такая наивная, такая тупица, сказал ей, что члены у всех одинаковые, она и верит!

– Я ни с кем тебя не обсуждал, Марина.

– Господи, как мне теперь вообще смотреть им в глаза?

– Кому?

– Да всем! Зеленчуку, Грише, рыжему Пашке! Они же все считают меня безмозглой дурой.

– Марина! Никто так не считает. Мужчины такое не обсуждают.

– Да-да, а еще у них в штанах все одинаковое!

Она снова всхлипнула, поползла на четвереньках в сторону ванной, стянула с крючка полотенце, громко высморкалась и разрыдалась с новой силой.

– Это какой-то ужас, – провыла она. – Я же, наверное, наговорила глупостей Кате, когда разговаривала с ней о половых отношениях.

– Марина, Катя взрослая женщина, у нее все хорошо.

– Вот именно! Моя собственная дочь разбирается в интимных вопросах лучше меня! А я еще думала, что она тогда имеет в виду? Когда она рассталась с Мишей, я переживала – он такой положительный, а она вцепилась в этого Егора. Я спросила у нее, да что она в нем нашла, и она мне сказала: «Кое-что нашла» – и подмигнула! Она мне подмигнула, а я не поняла! Я ничего не поняла! Я решила, внешность, характер. Господи, как унизительно. Это все ты!

– Да, это я… – Ему оставалось только сдаться.

– Ты врал!

– Да, я тогда тебя обманул.

– Ты предавал и манипулировал!

– Марина, я был перепуганный двадцатилетний мальчишка! Такой же наивный и неопытный! Какие манипуляции? Ну не надо делать из меня Чикатило!

– А почему не надо? Ты такой же убийца, Алеша! Ты просто взял и убил все, что у нас было.

– Я тебя умоляю, не надо утрировать. Мы счастливые люди, мы любим друг друга, мы ни разу друг другу не изменяли, нам хорошо вместе!

– Было, – выдохнула она. – А теперь я ничего не хочу больше с тобой обсуждать. Просто оставь меня в покое.

И именно в этот момент кто-то постучал в дверь.

– Привет! – В комнату просунулась Олина голова, как обычно стильно растрепанная и улыбающаяся. – Вы не заняты?

– Нет. – Алеша поднялся с пола, но на этот раз не просиял и не бросился к Оле, как верный домашний питомец. Марина быстро отвернулась, встала и подошла к зеркалу.

– А я вернулась переодеться. Сумасшедший просто день сегодня.

– Да уж, – тихо сказала Марина в зеркало.

– Сплошные разговоры и переговоры, три часа неподвижного сидения, метаболизм на нуле, – протараторила Оля, излучая такую энергию, что хватило бы на троих. – Хочу прогуляться, может, поднимусь на гору…

Не успела она договорить, как Марина выскочила из ванной и крикнула:

– Я с тобой!

– Ты уверена? – Оля оглядела ее с головы до ног.

– Да! – решительно кивнула Марина. – Пойдем. Сейчас же.

– Но… – Оля явно была в замешательстве. – Это довольно серьезная нагрузка.

– Ничего, я выдержу, пойдем. – Марина попыталась вытолкнуть ее в коридор как можно скорее, ей ни в коем случае не хотелось, чтобы Алеша увязался с ними. Сейчас ей нужно было побыть одной или хотя бы без него. Так что она вцепилась в Олю. Игра «двое против одного» поменяла правила.

– Ты не хочешь хотя бы переодеться? – Сама Оля была в спортивной майке в обтяжку, леггинсах и походных ботинках.

– Нет, мне очень удобно! Я готова.

– Алеша, а ты не хочешь с нами?

– Не хочет! – рявкнула Марина.

Оля быстро посмотрела на нее и на Алешу, сканируя их взглядом, а потом кивнула и сказала:

– Хорошо, пойдем.

До горы надо было проехать минут двадцать на машине. На этот раз Марина даже обрадовалась – на пассажирском сиденье кабриолета было намного удобнее, чем сзади, а теплый встречный ветер быстро высушил ей слезы. Она была благодарна за то, что Оля просто увезла ее от Алеши и не задавала никаких вопросов. Ей было все равно, куда они едут, – гора значит гора, она готова была взбираться на горы, готова была их сворачивать, лишь бы сбежать подальше от того, что с ней приключилось. Она смотрела в сторону, пока Оля изображала заправского гида. Она наверняка рассказывала что-то интересное, но до Марины долетали только обрывки, в голове было слишком много всего, чтобы туда впихнулось что-то еще.

– И кто бы мог подумать, что раньше вот эта гора была морским дном… миллионы лет назад, – доносилось до Марининого сознания, – ракушки, известняк… Пятьдесят пять тысяч лет назад… и тогда сюда пришли люди. Видишь? – Марина послушно повернулась и посмотрела на Олину безупречную руку с безупречным маникюром. – С одной стороны она отвесная, первобытные люди загоняли на нее с другой стороны диких лошадей, и те падали вниз. А они их потом ели.

«Очень правильно, – подумала Марина. – Загнанных лошадей съедают. Когда бежать больше некуда, лучше уж со скалы, с отвесной». На глаза опять предательски навернулись слезы.

– А еще на этой горе проводят разные обряды, это признанное место силы. Туда каждый год поднимался Миттеран, когда был у власти, а ты же помнишь, сколько лет он был у власти?

– Угу, – кивнула Марина, ей не было никакого дела до Миттерана.

– Ну вот, – подмигнула ей Оля. – Это же не просто так. А потому, что эта вершина – место силы. Силищи! Ты сама сейчас почувствуешь! Если мы, конечно, туда доберемся. – Оля посмотрела наверх. – Что-то тучи собираются, как бы не ливануло.

– Доберемся, – сказала Марина. Она не собиралась сдаваться.

Публика на горе была самая разная – и туристы, и местные жители, и спортсмены. Но все в грубых ботинках для дальних походов, шортах или штанах в обтяжку. Марина шла по узкой тропе в развевающемся шифоновом платье с оторванным рукавом и на каблуках. Ей было все равно, что на нее смотрят. В первый раз в жизни ей было абсолютно наплевать на чье-то мнение. В какой-то момент она немного испугалась, когда они еще стояли у самого подножия и Марина посмотрела наверх, но потом решительно рванула вперед, не обращая внимания на Олю, которая предлагала ей хотя бы переобуться в шлепанцы, которые валялись у нее в багажнике.

– Нет, – сказала Марина. – Пойдем.

И теперь они пробирались вперед по тропинке, которая вела себя совершенно непредсказуемо: то поднималась, то вдруг резко спускалась вопреки всякой логике. Оля шла впереди, Марина старалась не отставать и вспоминала всю свою жизнь, в которой, в отличие от этой тропы, всегда и все было ровно. Она не могла вспомнить ни одного мало-мальски серьезного кризиса, но и моментов заоблачно яркого счастья в памяти тоже как-то не находилось. Сбывшиеся мечты были ровными, стабильными и безопасными. Страсти в Марининой жизни кипели только в кино. Она очень любила фильмы и особенно сериалы, а иногда даже представляла себя и Алешу на месте героев. Алешу… Она сжала зубы, помотала головой и ускорила шаг. Идти было тяжело. По мере того как взорвавшиеся куски калейдоскопа в голове, прекратив хаотично носиться, стали укладываться в странную, но все-таки стабильную фигуру, она начала смотреть по сторонам и сосредоточилась на дыхании. Как ни странно, это ее успокаивало. «Ничего, – повторяла она себе. – Ничего». Она понятия не имела, что означало для нее это слово именно сейчас, но с такой мантрой ей становилось лучше.

– Слушай, все так на тебя смотрят, – вдруг рассмеялась Оля. – Нет, платье отличное, просто никто не ожидает тут такой красоты.

– Мало ли, может, у нас фотосессия, – выдохнула Марина и подтянула оторванный рукав. Над головой тихонько пророкотало. Тучи и в самом деле понемногу сгущались.

– Вообще, эта гора славится ритуалами и всякой там магией, – трещала Оля дальше. – А к особо старательным и просветленным тут по легенде спускались ангелы и разные чудотворные девы! Ты поняла? – она повернулась к Марине с ужасно довольным лицом.

– Нет, – просипела Марина. Она размышляла, не предложить ли Оле небольшой привал.

– Да они на тебя смотрят, как будто ты и есть неземной спустившийся ангел! – воскликнула та. – Так что заканчивай ворчать и ругаться и начинай раздавать благословения!

– Я разве ругалась? – удивилась Марина. Ей казалось, она делала это про себя.

– Немножко! – снова засмеялась Оля и пошла дальше, как автомат, не меняя темпа, ловко переставляя ноги. У Марины от мелькания немного закружилась голова.

– Давай присядем? – предложила она.

Они уселись на лавочку, спрятанную среди деревьев, – Оля, похоже, знала тут каждый уголок. «Видимо, ей не дают покоя лавры Миттерана», – ехидно подумала Марина, но с благодарностью взяла бутылку воды, которая нашлась у Оли в рюкзаке. Она вспомнила, что ничего сегодня не ела, и удивилась: она не чувствовала голода, наверное, из-за слез и нервов.

– Ты заметила, что тут совсем нет заграждений? – спросила Оля.

Марина покачала головой – она вообще мало что замечала.

– Их нет, – констатировала Оля. – Вот когда доберемся до вершины, ты тоже обрати внимание: там отвесная скала, обрыв, и никаких тебе ленточек, никаких предупреждающих знаков.

– Почему?

– Потому что люди должны отвечать за себя. Если ты нормальный человек, ты же не будешь плясать тут на краю пропасти или фотографироваться с риском для жизни. А если тебе взбредет сигануть, то никакие таблички и ленточки не удержат.

– Это точно, – кивнула Марина и вздохнула тяжело и грустно, как местные бежевые коровы.

– И в музеях нет ленточек! Ты видела? – Оля никак не унималась. Марине опять захотелось плакать: так отчаянно Оля старалась ее отвлечь и развеселить. Она не могла не заметить, что у них с Алешей случилось что-то очень серьезное.

– Не видела, – с благодарностью улыбнулась Марина. – Но мы и не были в музеях.

– Точно! – хлопнула себя по идеальным бедрам Оля. – Так вот, тут в музеях на старинной мебели не натягивают ленточки и не пишут: «Не садиться!» А знаешь, что они делают?

Марина покачала головой.

– Кладут на сиденье высушенный чертополох! Ну разве не гениально? То есть хочешь сесть на музейный экспонат – да пожалуйста! Только сначала или рискни взять эту жуткую колючку руками, или садись прямо так, но попрощайся с задницей. – Она засмеялась тысячей своих серебряных колокольчиков, но Марина только слегка улыбнулась и снова вздохнула. – Ну хорошо, – сказала Оля. – Пойдем?

Они пошли дальше. Но после привала Маринины ноги неожиданно превратились в андерсеновский русалочий хвост, при каждом шаге ее насквозь пронзала острая боль. Ей было все равно. Она шла. Пусть бы они и совсем отвалились. Оля долго молчала, тропинка стала шире, они пошли рядом. Небо наливалось свинцом, жаркий ветер сменился холодными порывами. Маринино платье не на шутку заволновалось, юбка взлетала выше головы, Марина не обращала на это внимания. Людей рядом не было, все поспешили заблаговременно спуститься. Желающих пережить грозу на вершине не нашлось.

– Знаешь, а я рада, – вдруг сказала Оля.

– Чему? – не поняла Марина.

– Тому, что вы с Алешей все-таки поговорили. Вы же поговорили?

– Ну да… – неуверенно протянула Марина. Откуда Оля могла узнать о том, что именно у них произошло?

– Наконец-то, – выдохнула та. – Я очень рада. Это очень хорошо и правильно. Невозможно было бесконечно не замечать розового слона в комнате.

– Какого слона? – снова не поняла Марина.

– Розового. Это такая присказка. Когда все дружно не замечают что-то очевидное.

«Это что, было уже настолько очевидно?!» – Маринино удивление мгновенно выросло до размеров того самого слона, за ним уже мчалась ярость – неужели он мог разболтать такое Оле?

– Он давно собирался тебе рассказать, – продолжала Оля как ни в чем не бывало.

У Марины потемнело в глазах. Значит, он точно обсуждал это с Олей? Он не просто всю жизнь держал Марину за идиотку, он сплетничал о ней у нее же за спиной, он обсуждал ее с совершенно посторонней Олей? Настолько интимные, настолько деликатные вещи?! Нет, этого не могло быть!

– Ты что, тоже об этом знала? – осторожно спросила Марина, уже ни на что не надеясь, и голос у нее предательски задрожал. Как назло, камни на дорожке расползались во все стороны, идти стало просто невыносимо тяжело.

– Конечно. С самого начала, – невозмутимо сказала Оля. – Это ведь я нашла для них этот объект.

– Что еще за объект? – переспросила Марина.

– Виноградник, конечно. – Оля остановилась. – Ты же говоришь, он тебе обо всем рассказал.

– Какой виноградник? О чем ты вообще? – Марина тоже остановилась, оступилась и едва не упала, вовремя ухватившись за Олину руку.

– Марина! – взмолилась та. – Ну пожалуйста! Соберись! Ты меня пугаешь. Ты же сказала, вы поговорили? И он признался?

– Да! – кивнула Марина. – Признался! И мы поговорили! Но при чем тут виноградник?

– Да что ж такое? – Оля как будто начала терять терпение. – Как это – при чем тут виноградник? А про что вы тогда поговорили?

– Про члены! – заорала Марина, и над головой у них тут же театрально грянул гром.

– Какие члены? Тебе что, напекло?

– А про что ты тогда говоришь?

– Про то, что Алеше предложили работу! Тут! Во Франции! – крикнула Оля, и в небе сверкнула первая молния.

Она не должна была ходить в кемпинг к нудистам. Они не должны были ссориться из-за этого. В конце концов, размер не имеет значения, хотя смысл этой фразы Марина поняла только сейчас. Алеша должен был рассказать ей совсем не об этом. Все было гораздо серьезнее. Все было гораздо хуже. Несколько месяцев назад Оля узнала, что в Бургундии продается огромная винодельня. Хозяин состарился, а наследников не было. Винодельня была настоящим сокровищем – прекрасные земли и редкие сорта. Она рассказала об этом Алеше, а тот отправил информацию Даниле Дмитриевичу, который так загорелся, что через два дня прилетел во Францию и купил виноградники. А Алеше предложил место управляющего с огромной зарплатой, перспективой и бонусами, с роскошным домом на территории, с мечтами, планами и целым миром в придачу.

– Почему он ничего мне не сказал? – Марина пыталась убрать с лица мокрые волосы – ливень начался резко и мощно, и они обе мгновенно промокли.

– Потому что ты ни за что бы не согласилась, – прокричала Оля сквозь гром и дождь.

Марина готова была взорваться. У нее внутри раздувался и разгорался огромный огненный шар. Но эта тощая дрянь была права – если бы Алеша сказал ей об этом дома, она бы не согласилась. Даже если бы сама влюбилась в эту его ожившую мечту и готова была мчаться к ней на крыльях любви и поддержки, она все равно бы не согласилась, ее бы отговорили. Она побежала бы советоваться к маме и бабушке, а те придумали бы миллион аргументов, миллионы причин, по которым им с Алешей ни в коем случае нельзя было уезжать. И они были бы правы, ведь они всегда были правы.

– Поэтому он решил, что сначала привезет тебя сюда, ты увидишь все это. – Оля развела руками, как будто хотела обнять грохочущее сверкающее небо, – и влюбишься, и все поймешь, и вы останетесь. – Она помолчала, а потом крикнула: – Для него ведь это так важно! Это его единственный шанс!

Ей не надо было этого говорить. Не сейчас. И не так. Да, несущая конструкция треснула, и роза у виноградника была едва жива, но Марина не собиралась его отдавать. Это был ее Алеша. Да, она его ненавидела! Он был предателем и лжецом. Но отдавать его она не собиралась!

– Он не останется! – закричала сквозь раскаты грома. – Ему тут нечего делать! У него работа, карьера, семья! У нас ребенок! А тебе этого не понять! – Ей захотелось сделать этой мерзавке больно.

– Вашему ребенку двадцать четыре! А такой шанс выпадает… Такой шанс не выпадает никогда! Как ты не понимаешь?

– Не понимаю! – Марина замотала головой, мокрые волосы хлестали ее по лицу. – И ты не понимаешь! Никто не начинает стоить дурацкие карьеры в нашем возрасте! Это смешно. Это курам на смех! Он все провалит, его уволят, и мы останемся тут на шишах! Ни пенсии, ни поликлиники!

– Да что ты такое говоришь? – Оля всплеснула руками, от нее во все стороны полетели брызги. – Ты хоть слышишь себя, Марина? Вам что, по восемьдесят? Очнись! Посмотри на себя! Не хочешь на себя, посмотри на своего мужа! Он же молодой! Он красавец и умница! Это золотой шанс! Он может стать важнейшим человеком в отрасли! Он может стать всем!

– Он уже стал! У него есть стабильность! Он и так уважаемый человек! У него грамоты! И патент! И у него есть жена!

С неба шарахнула молния, и Оля вдруг резко переменилась, а все вокруг стало слишком сильно напоминать декорации из фильма ужасов:

–Да какая ты жена,– рявкнула она злобно и холодно,– если не хочешь для него лучшего? Если крадешь его будущее? Режешь ему крылья? Это единственный шанс вырваться из вашего болота, из этой серости, где ничего, ни-че-го никогда не происходит! Очнись! И посмотри на свою жизнь! Вы живете как насекомые. Жужжите и жужжите, не высовываетесь, ничего не хотите, ни к чему не стремитесь! Пенсия? Поликлиника? Собес? Это твои мечты?

– Не твое дело! – заорала Марина.

– Нет, мое! – Оля шагнула к ней ближе. – Потому что я люблю этого мужчину, хоть он и не мой муж и, может, никогда им и не будет, потому что любит тебя, набитую, тупую дуру! Но и ты ему не жена, а якорь! Ярмо на шее, которое только и делает, что тянет его вниз! И не дает ему летать!

– Я как раз не даю ему сломать шею! И он тут не останется!

– Останется! – закричала Оля. – Вот посмотришь! Я не дам тебе его переломать! Он останется! И будет тут счастлив! И я все для этого сделаю! И буду с ним рядом! А иначе зачем бы я целый год искала ему этот гребаный виноградник!

Следующая вспышка осветила не только темную гору, тропу, по которой неслись потоки воды, и по обе стороны стояли деревья, безжалостно согнутые холодным ветром. В голове у Марины тоже вдруг вспыхнул яркий пронзительный свет, и все встало на свои места, пазл собрался, она наконец-то увидела все четко и ясно, она наконец-то все поняла. Они с Алешей были просто куклами, марионетками в чудовищном кукольном театре. Они дали себя заманить, дали ей привезти себя сюда. Упали брюхом кверху и ждали, пока она выберет оружие, пока она разыграет с ними свой спектакль и получит то, чего хочет, потому что она всегда получала желаемое. Неизвестно почему, но в голове у Марины вдруг возникла не эта стройная красотка, которая стояла сейчас перед ней, а та нелепая, ненавистная всем жирная девочка, рыхлая, пухлая, мерзкая, от которой пахло как от таза, в котором кипятили пододеяльники, та, которой улыбались только из жалости, а она вдруг возомнила, что может позволить себе все. Это была она, та толстуха! Она была кукловодом, она все подстроила, рассчитала и записала на листочках в клеточку, мусолила во рту огрызок старого карандаша, щурила поросячьи глазки, выстраивала хитроумные комбинации, обманывала, водила за нос, играла с ними, пока они все сильнее застревали в расставленных ею петлях. Огненный шар у Марины внутри разорвался, мгновенно превратив все правила и постулаты в пепелище, она зажмурилась и кинулась на Олю что было сил. Она боялась открывать глаза, только била, кусала и царапала. Гром грохотал, небо вспыхивало, было темно, как ночью, Марина не понимала, где небо, а где земля, они не устояли на ногах и упали, и все окончательно перемешалось. Она больно ободрала бок, вывернулась из железной хватки этой тощей гадюки и успела подняться на колени, но тут подлая липовая подруга бросилась на нее, и они куда-то покатились, сцепившись, по камням, по воде, хватаясь за деревья. «Мы разобьемся! – гремело у Марины в голове, но она не разжимала рук. – Тут нет заграждений!» Но ей было наплевать, она скорей полетела бы в пропасть, чем дала толстухе доиграть спектакль.

– Я тебя задушу! Я тебя уничтожу! – закричала она что было сил и вдруг сорвалась куда-то вниз и покатилась по траве, по кустам, уцепилась за ветку и с трудом смогла подняться на ноги. Оли нигде не было, Марина не понимала ни где она, ни куда ей надо идти. По лицу хлестала вода, под ногами бурлил поток. Она сделала шаг и снова полетела вниз, оказавшись на открытой площадке, за которой как будто горели фонари. Гроза закончилась, но дождь продолжал бушевать, Марина пробежала между деревьями, перебралась через какие-то каменные глыбы и вдруг выскочила прямо на дорогу. Последнее, что осталось у нее в памяти, был ослепительный свет фар.

Она очнулась оттого, что кто-то трогал ее лицо и что-то говорил очень быстро и тихо.

– Помогите, – простонала Марина, и человек замолчал.

Она открыла глаза и увидела мужчину с усами в джинсовом комбинезоне. Вид у него был ужасно бледный, мокрый и перепуганный. Марина попробовала подняться, но тут же стукнулась головой обо что-то железное, а мужчина снова заохал. Она повернула голову и увидела, что лежит на дороге почти под колесами большого красного трактора.

– Опита2ль? – сказал мужчина, но она покачала головой. В больницу ей было нельзя. Несмотря на то что болело у нее примерно все, она была жива и чувствовала себя не так уж плохо, то есть умереть в ближайшее время прямо тут, на дороге, ей не грозило. Больница сейчас представляла для нее гораздо больше опасностей – ей, конечно же, придется назвать свое имя, номер паспорта и страховки, для чего нужно будет звонить Алеше, а этого Марина не стала бы делать даже под страхом смерти. Ей хотелось только одного – сбежать. Ей надо было сбежать. Ее идеальная жизнь рассыпалась и превратилась в такой кромешный хаос, что она не могла в нем больше оставаться. Она знала, что мама и бабушка сойдут с ума от переживаний, но иначе Марина не могла. Ей нужно было исчезнуть. Хотя бы на время.

– Но! – сказала она мужчине и умоляюще сложила руки. – Плиз! Месье! Но! I can’t go to the hospital. – И тут же расплакалась.

День у Клода не задался с самого утра. Заказчики вытрепали ему все нервы, с фабрики доставили не тот комбикорм, а Патриция наорала по телефону и велела привезти две дюжины куриц на ферму к Люку непременно сегодня и непременно после пяти. После пяти Клод обычно устраивался в кресле у себя на террасе, наливал бокальчик красного, отламывал хлеба и пальцем разрывал целлофановую упаковку с тремя маленькими головками сыра кабеку. После пяти никто не ездит по узким проселочным дорогам с курами – птицу тоже нельзя волновать. Чертова дура Патриция вечно портила ему жизнь. С женщинами вообще невозможно вести дела, их как будто нарочно создали, чтобы портить людям спокойную жизнь. За свои почти пятьдесят Клод никогда не был женат, о чем сначала сильно печалилась его матушка, потом сестры, а сейчас тетки и дядя, Жан-Мари, местный ветеринар. Клод о неслучившейся женитьбе, напротив, никогда не печалился, его больше тревожили захворавшие телята, сбежавшие овцы или вирус, способный покосить цыплят. Мужские потребности он решал с местной почтальоншей Луизой, у которой всегда находилась бутылочка о-де-ви и мягкая постель. Но утром Клод всегда уходил домой, еще до рассвета, чтобы успеть задать всем корма и проверить поля.

Он пожелал Патриции трижды провалиться, загрузил клетки с курами в трактор и не спеша поехал к Люку. Та клетка, что стояла с краю, плохо закрывалась, надо было подправить замок, да руки у него все никак не доходили.

Как будто этой шаромыги Патриции на сегодня было мало, так по дороге его еще застала гроза. Он разозлился и стал переживать из-за кур, чтобы не простыли – куры были отличные, первоклассные несушки, Люк пообещал за них неплохие деньги. Клод включил в кабине радио и мурлыкал себе под нос, размышляя, что купит в первую очередь. Ему хотелось наконец накопить на приличный телевизор, но и у мопеда было бы неплохо поменять колеса.

Как и откуда эта баба вывалилась прямо на дорогу, он и понять не сумел, только ударил по тормозам – хорошо, ехал небыстро, потому что дождь хлестал как из поливалки. Он быстро выскочил из кабины. Она была без сознания, но крови не было, и кости не торчали, а это уже был хороший знак. Тетка была сильно ободранная, но явно приличная, может даже из богатеньких, выпивкой от нее не разило, да и платье на ней было дорогое, хоть и сильно порванное. Клод посмотрел наверх, откуда она могла свалиться, но тут незнакомая мадам открыла глаза. Клод перекрестился и мысленно возблагодарил Деву Марию – жить с убийством на совести никому не пожелаешь. Тетку надо было свезти в больницу, чего ему страшно не хотелось – ближайшая была в двух часах езды отсюда и совсем в другой стороне, Люк непременно разорался бы, а Патриция завтра испепелила бы его ко всем чертям собачьим. Но что делать? Клод был порядочным человеком и предложил незнакомке отвезти ее в госпиталь. На его счастье, она начала яростно отказываться и буквально умоляла его туда не ехать. Ситуацию осложняло то, что дамочка была иностранная, по-французски не говорила и запросто могла подкинуть порцию дополнительных неприятностей. Например, охрометь и потом всю жизнь тянуть из Клода деньги. Он не мог так сильно рисковать своими и без того негустыми финансами и решил перестраховаться и отвезти ее к своему дяде Жан-Мари, который был почти что настоящим доктором – ветеринаром, очень уважаемым во всей округе и не раз спасавшим жизнь его скотине.

Клод помог сбитой дамочке подняться. Она сильно хромала, и на ней была только одна туфля, да и та с отломанным каблуком. «Надеюсь, за туфли она меня платить не заставит», – подумал Клод, с грехом пополам усадил мадам в кабину, а сам обошел трактор сзади и тут увидел, что зараза-клетка приоткрылась, и кур явно стало меньше. Хорошо, что он возил их в маленьких клетях, так они и давились меньше, да и пересчитывать их было проще, а со счетом Клод всегда был не в ладах. Не хватало четырех. Трех он переловил сразу, а четвертая, шельма, полезла по кустам наверх, и с ней пришлось повозиться. Наконец он ухватил ее за крыло и, изрядно бранясь, отправился к трактору. Открывать и закрывать клетку еще раз ему не хотелось, шпингалет висел на соплях, так что он открыл пассажирскую дверь и сунул курицу в руки дамочке. В конце концов, и от сбитых баб должна быть какая-то польза.

До Жан-Мари он доехал быстро, но успел страшно разозлиться. Дамочка все время тряслась и дрожала, а чертова курица орала как резаная. Мадам оказалась белоручкой и толком не могла удержать птицу, чтоб та заткнулась и не махала крыльями. Однако не будь счастья, да несчастье помогло – на развилке у дядькиной деревни они встретили Люка, тот перегрузил кур к себе в кузов и деньги отдал сразу и наличными. Настроение у Клода немножко поправилось.

Когда он остановился на широком дядькином дворе под навесом, дамочка уже отогрелась и почти не тряслась, только мотала головой во все стороны, соображая, где очутилась.

– Доктор, – сказал он ей и постарался изо всех сил улыбнуться, чтобы она успокоилась. Гримаса, видно, вышла та еще, потому что она испуганно вздрогнула. – Ноу опита2ль, – заверил он, – ноу! Доктор. Вери гуд доктор. Вейт. Плиз.

Он выскочил из кабины, оставив дамочку озираться по сторонам, и помчался к летней кухне, где его дядька, сидя в любимом разваленном кресле, пялился в старенький телевизор, нацепив на нос очки. На плите в здоровенной кастрюле булькало какое-то варево.

– Жан-Мари! – позвал Клод с порога.

– О! Клод! – обрадовался тот. – Это ж каким лешим тебя притащило в такую погоду?

– Мне под колеса свалилась бабеха! – выпалил Клод, быстро оглянувшись. Марина до сих пор сидела в кабине. «Видать, послушная, это хорошо», – не без удовольствия отметил он про себя. – Прямо как с неба!

– Святые угодники! – вдруг подскочил его дядька. – Неужто пророчества наконец начали сбываться?

– Что еще за пророчества? – удивился Клод и принюхался. Но нет, дядька был трезв.

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся тот в прокуренные усищи. – Не придуривайся, тетки сто раз рассказывали. Твоя бабка мальцом таскала тебя к гадалке, и та сказала, что любовь твоей жизни свалится на тебя прямиком с небес!

– Да она мне даже не нравится! – оторопел Клод.

– Это вообще не важно, – отмахнулся Жан-Мари. – Где этот дар небес? Скорей покажи ее мне. Где эта прекрасная женщина, что избавит тебя от одиночества, а нас от твоего нытья и кислой морды? Да показывай же уже.

– Вон, в тракторе, – махнул рукой Клод. – Но она совсем не в моем вкусе, Жан-Мари, как она может быть любовью моей жизни?

– Ты что, взялся сомневаться в пророчествах? Тебе сорок девять, ты не женат, кругом ни одной нормальной бабы, и ты взялся сомневаться? Бабка твоя что, нам всем врала, что ли?

– Ну, бабка, конечно, не врала… – Клод послушно посеменил за ним. – Но эта баба, она какая-то малахольная… С курицей не смогла справиться!

– Это тоже ерунда, – отмахнулся старикан, шустро шаркая шлепанцами по двору. – Главное, чтобы она с твоим петушком управилась! – И Жан-Мари зашелся хриплым смехом. После того, как ему стукнуло семьдесят, скабрезные шуточки стали его основным хобби.

Он подошел к трактору и распахнул дверь.

– Бонжур, мадам! – провозгласил Жан-Мари и склонился в театральном поклоне.

– Она… это… того… в общем, не понимает, – быстро шепнул ему Клод.

– Глухая, что ли? – поднял одну бровь дядюшка. – Ну и не беда, зато вон какая пышечка, кровь с молоком. А слуховой аппарат мы ей справим. У твоей тетки где-то болтался лишний.

– Да нет, она не глухая, она иностранка.

– О! Это совсем добрый знак! Гуд ивнинг, миледи!

– Так я ничего не понимаю, что она лепечет. Как мне с ней разговаривать?

– Потому, что ты болван, ни жены, ни образования! Счастье, что у тебя есть я. Завтра поставишь свечку за мое здоровье, понял? Ох, какая знатная деваха! Помыть, просушить, и, считай, можешь готовиться к свадьбе. Сейчас я с ней про все перетру.

– Ты что, говоришь по-английски?

– А как ты думал?

– И где ж ты его выучил? В коровнике?

– Не хами мне! Я твой кровный дядька! И у меня диплом, между прочим. В ветеринарной школе выучил, конечно! А что ты думаешь, нас там только телок осеменять учили? Хотя и это тоже, в этом я мастак, вон пойди спроси у своей тетки. – И он опять захихикал.

Марина наблюдала за этой бурной беседой сверху из трактора и пока не понимала, когда правильней будет вмешаться, чтобы все объяснить. Перебивать их было бы невежливо. Никакой опасности от этих мужичков она не ожидала, в конце концов, один из них спас ей жизнь.

– Так я чего ее привез! – дернул дядьку за рукав Клод. – Она пока падала…

– С небес! Чистый ангел! – Жан-Мари бесцеремонно разглядывал Марину с головы до ног и разве что не причмокивал.

– Да, хорошо, пусть ангел, как скажешь, так вот, когда она падала, то сильно побилась, а в больницу ехать не захотела, прямо руками на меня махала, кричала: нет-нет, только не в больницу. Может, чокнутая какая?

– Женщин небольшая придурь только красит. – Жан-Мари не сводил с Марины глаз. Он был похож на доброго седого бровастого сеттера.

– Так мне бы проверить, не переломалась она или чего там? Чтобы она меня потом на деньги не развела. Что, мол, я ее покалечил.

– Миледи! Кам виз ми! – проорал Жан-Мари и подал Марине руку.

– Мерси, месье, – тихо сказала она, осторожно оперлась на нее, спустилась с подножки и пошла с ними к летней кухне.

– Вери бьютифул ивнинг! – снова завопил ветеринар во всю глотку. Дождь по-прежнему лил как из ведра.

– Да чего ты так орешь? – спросил Клод, который тащился сзади. – Она же иностранка, а не глухая.

Но дядька только отмахнулся. В кухне он усадил Марину в любимое кресло, быстро притащил откуда-то деревянную трубку, при помощи которой прослушивал сердце у телят, и еще кучу каких-то инструментов, на которые она покосилась с опаской. Потом попросил ее встать, помахать руками, потопать ногами, сделать пару шагов, повертеть головой и широко открыть рот, после чего внимательно проинспектировал ее зубы. Каждую манипуляцию он сопровождал вопросом «ау?» и болезненной гримасой, чтобы проверить, где именно у нее болит. Марина качала головой или пожимала плечами.

– Ну что тебе сказать, бабеха просто отличная, – вынес вердикт Жан-Мари после осмотра. – Целая, не переломанная. Лодыжку только вывернула.

– Я тоже сразу посмотрел, кровищи нет, кости не торчат, – поддакнул Клод.

– Молодец, – похвалил его дядюшка. – Глаз-алмаз! Но поободралась она сильно, конечно.

Он сходил в кладовку, притащил оттуда пол-литровую банку какой-то темной мази и здоровенную ватную палочку, похоже, лично смастряченную им из деревянной лучины.

– Это что за мазила? – спросил Клод, который уже слегка успокоился и уселся на шаткий стул.

– Отличная вещь! – Жан-Мари поднял вверх большой палец. – Заживет все как на собаке. Даже на собаках от нее вмиг все заживает. – Миледи! Ай вил… – Он сунул палочку в банку и помахал ею, как дирижер перед оркестром. – О’кей?

– О’кей, – кивнула Марина и покосилась на Клода.

– Что-то английский у тебя какой-то… – заметил тот.

– А ты бы помолчал и не зыркал! – взорвался дядюшка. – Я понимаю, что тебе ее прям сейчас сожрать хочется глазюками своими, но пугать даму не нужно. Камон, – позвал он Марину и показал ей на ширму в углу, за который хранились банки с соленьями и черенки от лопат, но Жан-Мари решил, что сейчас этот закуток вполне сойдет за смотровую.

– Thank you, – наконец-то сказала Марина.

– Ну, дело пошло! – обрадовался доктор. – Хау ар ю, миледи?

–Thank you very much for your hospitality and for helping me with my medical situation[1], – сказала Марина, пока дядюшка, похожий на сеттера, смазывал ее ссадины. Она показала ему на лодыжку, которая сильно болела, он тут же кивнул и вытащил бинт.

– Чего она говорит-то? – запереживал Клод.

– Тихо! – прикрикнул на него дядька. – Сейчас все тебе переведу. Говорит, странница она, паломница.

– Что-то непохоже, – Клод подозрительно нахмурился.

– А тебе надо страшенную монашку? Ай эм сорри, миледи! Ю ар велком. Сейчас лодыжку ей зафиксируем, похоже, растянула сильно.

–You can trust me, I am not a homeless person and I am mentally stable[2], – продолжила она. Ей было очень страшно, что они примут ее за бродягу или алкоголичку. Платье было все изорвано, и Марина подозревала, что на лице у нее была парочка внушительных синяков и ссадин.

– А теперь что говорит? – Клод превратился во внимание.

– Это просто чудо! – воскликнул его дядюшка. – Я же тебе говорил, это точно гадалкино пророчество! Слышал, что она сказала?

– Слышал, только ни черта не понял.

– А вот и не поминай лукавого! А то она за тебя не пойдет. Говорит, ей было видение! И в видении ей показался ты! Чисто твоя рожа! И она отправилась тебя искать.

– Да ты врешь! – ухмыльнулся Клод.

– Тогда переводи сам! – Дядька чуть было не бросил мазь.

– My name is Marina[3].

– Слыхал? Марина! Ай, повезло ж тебе, дураку. И имя как у ангела.

–Please do not worry – I will not hold you responsible for the incident with the vehicle[4]. – Она прижала к груди руки.

– Мечтала о тебе, говорит!

– Прям так и сказала?

– Клянется! Видишь, руки сложила? Молилась, говорит, много, и было видение – а там ты – вот прям как есть. И пошла она странствовать!

– Все равно не похожа на странницу, – не унимался Клод.

Жан-Мари тем временем усадил Марину на стул и стал бинтовать ей лодыжку.

– Глянь! Она точно богачка! – подскочил Клод. – У нее ногти на ногах накрашены! Я такое в кино только видел! Не, я такую не потяну!

– Потому что ты тут сидишь один, как сыч в лопухах! – вспыхнул дядюшка. – У нас же на три деревни полторы бабы! Что ты тут вообще видишь? Ты так до ста лет не женишься! Пресвятая Дева ему под ноги таких красоток швыряет, а он, дурила, нос воротит! Да ты глянь, какая нога! Мед с молоком, а не нога! У нее, между прочим, и все зубы целы!

Повисла пауза, Клод шмыгнул носом, а Марина решила, что можно продолжить:

–I am a teacher and work at a secondary school, where I am respected by my headteacher and colleagues[5].

– Во-от, – протянул Жан-Мари с ужасно довольным видом. – Говорит, хозяйка прекрасная! Готовит и готовит, целыми днями! Будет тебя кормить на убой, дурака. А как готовить заканчивает, сразу убираться кидается, за уши не оттянешь. Чистоты наведет, залюбуешься!

– Это хорошо, – оценил Клод.

–The school is known for its expertise, and each year we achieve excellent results in our teaching[6], – с гордостью добавила Марина.

– И пироги печет! – просиял Жан-Мари. – И гусей потрошит так, что любо-дорого! Яблок им в задницу, и пальцы сожрешь, какая вкуснота. – Он перевязал лодыжку и сказал: – Надо бы ей сухой одежды справить. Негоже твоей будущей жене в мокрой рванине ходить.

– Так, может, у тетки чего найдется? – предположил Клод.

– Тетка к сестре уехала, а из ее шкафа без спроса что-то брать – на голову ниже станешь. – Дядька почесал в затылке. – Подожди-ка, – вспомнил он. – У нас тут маляры недавно хлев белили, там один свой комбез оставил. – Он вышел из кухни и вернулся с синим хлопковым комбинезоном с короткими рукавами, перемазанным краской. – Итс фор ю, миледи Марина! – провозгласил он.

Марина ужасно обрадовалась, прижала комбинезон к груди и кинулась обнимать милого старикана, который так трогательно о ней заботился.

– Ну! Ты видал! – воскликнул тот. – А страстная какая! Чистый огонь! Гони завтра в церковь, свечей ставь пять кило за такой божий дар!

Он подошел к плите, открыл крышку и помешал большой деревянной ложкой в гигантской кастрюле. Запах оттуда шел настолько одуряющий, что Марина чуть не упала в обморок. Она весь день ничего не ела и сейчас, когда стресс отступил, поняла, что зверски проголодалась.

– И красавица, и хозяюшка, и благодарная какая, ты ж посмотри, – бубнил Жан-Мари.

– И кольца у нее обручального вроде нет, – сказал Клод.

Он был прав – кольцо Марина сняла этим утром, чтобы швырнуть им в Алешу, и сейчас оно валялось где-то на полу в их комнате в замке.

– Ты что, до сих пор мне не веришь? Я ж тебе все перевел, что она сказала, слово в слово: странница, паломница одинокая, искала тебя всю жизнь!

–May I…[7] – робко спросила Марина в этот момент и показала на содержимое кастрюли. Возможно, это было не совсем вежливо – выпрашивать еду, но она действительно была на грани голодного обморока.

– Вот этого? – переспросил Жан-Мари.

Она кивнула. Тот пожал плечами, достал с полки слегка помятую алюминиевую миску и щедро плюхнул ей туда чего-то похожего на мясное рагу.

Никогда в жизни Марина не ела ничего вкуснее. Она готова была облизать миску, но, к счастью, нужды в этом не было, порция оказалась огромная. Она ела и ела, и ее даже нисколько не смущало, что оба мужчины все это время смотрели на нее, не сводя глаз.

– Ну не знаю, – сказал Жан-Мари, когда она собрала ложкой все до крупинки, отправила в рот и передала ему пустую миску, сто раз поблагодарив. – Может, конечно, она и богачка, но по мне, так отличная баба, без капризов и без дури. Вон как собачью кашу умяла! За милую душу.

Пока она принимала душ в крошечной ванной и переодевалась в малярный комбинезон, Жан-Мари напряженным шепотом инструктировал своего нерадивого племянника, как вести себя с подарком небес. Ничего особенного делать и не надо, у молодых все должно сложиться само собой. Главное, не настаивать, не пугать и не гнать коней слишком быстро. Они попытались вызнать у Марины, вдруг ее кто-то ищет – Клод боялся, что к нему нагрянут полицейские и посадят за похищение иностранки, но Жан-Мари успокоил его: все местные полицейские – или друзья, или их родственники и скорее станут впрягаться за своего парня, чем за чужую им («Пока еще», – подчеркнул он) бабешку. Марина несколько раз сказала, что не будет долго их стеснять, что ей нужно немного времени просто прийти в себя, но бывалый ветеринар и сводник каждый раз интерпретировал эту информацию на свое усмотрение.

– Забирай ее и тащи домой! – подмигнул он напоследок Клоду. – Чего тут думать! Надо жениться, надо! Для мужика ведь что главное счастье – чтобы к тебе ночью кто-то прижимался сиськами! А все остальное – шелуха и мухи!

Клод задумался и понял, что дядька, конечно, прав. Может, ему и придется какое-то время потерпеть иностранкины капризы, может, они и будут притираться друг к другу и показывать характер, но ради того, чтобы к нему ночью прижался кто-то теплый и мягкий, да еще с сиськами, он был готов на любые подвиги.

Марина не очень понимала, почему они опять грузятся в трактор и куда собрались ехать сейчас, совсем на ночь глядя. После сытного ужина ее разморило, она так надеялась, что они останутся в доме у этого милого старичка с лохматыми бровями, и она просто выспится, а завтра уже подумает, что делать дальше. За эти странные дни все завертелось настолько быстро, что центробежная сила событий раскрутила ее и выкинула за пределы ее мира, тщательно выстроенного, понятного и безопасного, состоящего из правил и ровных рельсов, с которых, как ей всегда казалось, невозможно сойти. И теперь она не знала, ни где она, ни с кем, и понятия не имела, что будет дальше. Сил думать, анализировать и принимать решения тоже не было, связь с мирами других людей была оборвана – телефон вместе с сумкой и обручальным кольцом остался в замке. Она хотела сбежать и сбежала, а теперь надо было перевести дыхание.

–Where are we going?[8] – спросила она, но старик что-то быстро залопотал по-французски, хлопая по плечам того, кто сбил ее на тракторе. Она до сих пор так и не поняла, как его звали.– I just need some time and space to recover, and after that I will no longer disturb you[9], – сказала она, но они ее не слушали, о чем-то спорили, хохотали, жестикулировали.

Когда они почти выехали со двора, Жан-Мари вдруг начал лихорадочно махать руками, куда-то умчался и притащил Марине огромную банку с мазью от ссадин и калоши. Она сказала ему «спасибо» и на английском, и на французском, он полез целовать ее в обе щеки, а потом еще раз, и еще, и долго махал им вслед, пока Марина уезжала на тракторе в свою новую жизнь.

Но, пока они ехали, старая жизнь крепко держала Марину за шиворот. Волны адреналина схлынули, и перед глазами стали возникать сцены из недавнего фильма ужасов, который приключился с ней на злосчастной горе, бывшей когда-то морским дном и, наверное, поэтому сбросившей ее на это самое дно. Не зря ведь она твердила что-то про дно, Оля. «Олечка такая хорошая девочка!», «Оля – порядочный человек!», «Я всегда тебе говорила, дружи с Олечкой», «Она же нас пригласила, она все организовала»,– пронеслось у нее в голове. За пределами старого надежного мира все перевернулось, встало с ног на голову, запуталось, завертелось, но при этом стало яснее, четче и понятнее, хотя признаваться себе в этом было совсем не просто. И если Алеше «хорошая порядочная девочка» заморочила голову, как и самой Марине, то Маринина мама в своем многозадачном программировании дочери явно преследовала не ее, Маринины, интересы. Сейчас, когда у Марины под рукой не было телефона и до мамы были тысячи километров, ей так хотелось наконец-то все высказать и обо всем честно спросить. И они, конечно, тут же возникли у нее в голове, как обычно, вдвоем, мама и бабушка, вечные навигаторы, непрошибаемая стена, несокрушимая глыба. Какое счастье, что телефона у нее не было, и они обе оставались так далеко, но даже в этих обстоятельствах галдели наперебой так, что голова загудела: «Господи, какой ужас! Марина, я не верю своим глазам и ушам! Как можно было до такого докатиться? Ты же из приличной семьи! Подраться? Нет, я этого не вынесу! Виталик! Накапай маме капель! И мне тоже!» Она видела поджатые губы, морщины на лбу и трагически сцепленные пальцы: «До чего дошла, подумать только! А я знала, я чувствовала! Это все алкоголь и влияние Запада! Сначала этого дурака Алешку заманили алкашам портвейн продавать, а ты и рада, Марина, за ним поскакала, как будто мозгов своих нет! Да хоть бы нас спросила! Не слушает ведь, не слушает! А я знала, знала, что до добра это все не доведет. Я всегда говорила, что Алешка дурной совсем, без царя в голове, с молкомбината ушел бы разве умный человек, вы мне скажите?» Марина тихо застонала, Клод настороженно посмотрел на нее, но она улыбнулась и покачала головой, мол, все хорошо. Но в голове звенело и дрожало, как будто где-то бились стекла и летели камни, мама с бабушкой кричали все громче и даже не думали униматься: «Ты так нас подвела, Марина, как ты нас подвела. Разве так мы тебя воспитывали? Подраться, как будто ты хабалка трамвайная, торговка базарная! Нет-нет, нужно срочно все исправлять! Я уверена, все еще можно и нужно исправить! Нужно всем вместе идти и извиняться, в ноги падать Олечке, прощения просить. Как ты могла, Марина? Мы же так тебя берегли! Мы так о тебе заботились, все делали только для тебя, мы старались, воспитывали! А я ведь знала, Таня, что от этого Алешки добра не жди, надо было выдавать ее за Славика! Куда ты сейчас-то прешься, Марина, господи? Куда тебя несет без мужа среди ночи? Ты хоть со стороны на себя посмотри! В чужих обносках сидит! Позорище какое! А это что за тип? И правда, что с большой дороги, только там такого и можно было найти! Жить тебе надело, не иначе! Да вдруг это маньячина какой-то, как же так можно, женщине одной переться в дом к какому-то забулдыге! Нашла себе тракториста! Таня, ой, меня сейчас удар хватит! А я ведь говорила, с ней надо построже! Не усмотрели мы! Не доглядели! А она и рада, с цепи сорвалась! Подралась, как бандитка последняя, с такой хорошей девочкой, а теперь с незнакомым мужиком ночью мчится куда-то, глаза не видят у нее, что ли, мозги отказали? Но ведь так берегли ее, мама, так берегли, все делали, только бы с ней ничего не случилось. Только бы ничего не случилось! Ничего! Не случилось!» Марина набрала в легкие побольше воздуха, отвернулась от Клода, прижалась горячим лбом к холодному стеклу и сделала наконец то, о чем так мечтала всю жизнь: зажала ладонями уши и закричала на маму и бабушку, она им ответила! Конечно, про себя, не проронив при этом ни звука, чтобы не мешать Клоду вести трактор по темной извилистой дороге, которая поднималась все выше, но внутри, про себя, она кричала, вопила изо всех сил! Она все им высказала, потому что не надо было говорить этого слова, ставшего для нее спусковым крючком. «Ничего!– кричала она.– Вот именно! Так все и было! Так все и есть! Вы же все делали для того, чтобы в моей жизни ничего не случилось! Вот в ней и не случилось ровным счетом ни-че-го! Вы же так хотели, чтобы все было серенько, все потихонечку, все как у всех! Серенько прожить, серенько умереть, главное, никого при этом не потревожить, чтобы никто ничего не подумал! Но зачем вам понадобилось, чтобы и я прожила, как и вы сами, толком и не живя? Что, хотелось кем-то управлять, воспитывать игрушечную девочку ради ни-че-го? Потому что, конечно, это проще, когда ничего не случается! Ходи по ниточке, держись за перильца, зачем тебе эти хрустальные туфельки, когда в валенках теплее и надежнее? Не бери, не беги, промолчи. Как же так получилось, что я для всех – просто кукла, которой можно управлять? Которую можно заставить делать все что угодно? Выдавать меня за Славика? Я вам что, пальто в гардеробе? Так вот почему ты так обожаешь Олечку, мама! Потому, что вы обе с ней – гениальные кукловоды!» Она старалась дышать ровно, но слезы все равно наползли и стали капать, она быстро смахивала их, чтобы Клод ничего не заметил, но, когда они наконец доехали до его дома, все стекло было в мокрых разводах.

Может, конечно, дядька и хорошо ее проверил, но бабешка явно была со странностями. Всю дорогу она молчала, слава святому Иосифу, но дышала, как Луизина пегая лошадь. Клод провел ее в дом – хвастаться было нечем, холостяцкая берлога, да и когда ему было прибираться и наводить уют с таким хозяйством. Хорошо еще, занавески были не оборваны, а диван вполне прилично закрыт вязаным теткиным пледом. Клод жестом показал Марине: мол, вот, чем богаты, тем и рады, распахнул холодильник, ткнул пальцем в чайник, достал из шкафчика пачку галет. Она только робко кивала и как-то жалась к стенкам от него подальше. Что-то не похоже, что она грезила о нем в видениях, подумал Клод, но, с другой стороны, может, и оробела от счастья, кто их разберет, этих баб. Он оставил ее в доме, а сам быстро побежал проверить, запер ли курятник и все ли в порядке в хлеву, не залило ли стойло. Коровы наверняка вернулись, но лучше было проверить. Да и неловко ему было оказаться вдруг в доме с женщиной. Даже свидания с Луизой проходили всегда у нее, она говорила, что на его кровати ей так жестко, что во сне мерещится всякая дрянь. Может, и правда справить новый матрас? Он нарочно долго возился, даже заменил лампочку под навесом у сарая, накормил собак, усмехнулся в усы, вспомнив, как Марина набросилась на кашу у Жан-Мари, хотя дядька всегда готовил вкусно, даже для собак. Клод потоптался у порога, подумал, может стоить нарвать ей цветов, женщины ведь любят цветы, хотя Луиза однажды треснула его по морде букетом и сказала, что лучше бы он притащил риет или копченых угрей. Но сейчас у него ничего из этого не было, да и искать в темноте цветы было наверняка гиблым делом. Он вздохнул, дернул дверь и зашел в дом.

Сказать по правде, он надеялся, что свалившаяся с небес незнакомка хотя бы приготовит чайку или слегка приберется – не зря же Жан-Мари расхваливал ее на все лады как лучшую хозяйку. Но нет, ничего подобного. И ладно бы она заснула на диване – он бы тоже это понял, падать с неба, поди, дело утомительное. Но картину, которую он застал, он ожидал увидеть меньше всего. Бабешки не было ни на кухне, ни в маленькой гостиной, которую с трудом можно было назвать таковой, но там, по крайней мере, были диван и телевизор, а на маленьком столике собралась гора картонок от сыра кабеку и коробки с настольными играми – Клод никому не признавался, но любил сам с собой поиграть в трик-трак или покидать кости. Он остановился, прислушался и тут услышал откуда-то тихие всхлипы. Тогда он отправился дальше, где у него была кладовка, и обнаружил там свою гостью, которая рыдала перед плакатом на стене. Что ее так расстроило, он не мог понять, ведь Жан-Мари точно вызнал у нее, что в видениях ей грезился именно он, Клод. Ему вдруг стало обидно, он даже слегка взревновал, что его будущая жена взялась плакать перед портретом другого мужчины. И ладно был бы писаный красавец. Хотя чего уж там, он был, конечно, хорош, да и песни у него были отличные.

– Мишель Мармитон! – сказал Клод, ткнув в плакат пальцем, а странная мадам расплакалась еще горше.

В общем, ночь не задалась. Клод предлагал ей и чаю, и стаканчик пастиса, но она только отказывалась, лепетала что-то по-английски и улыбалась, точно блаженная. В конце концов он не выдержал и отправился спать. Женитьба женитьбой, а в четыре утра надо было вставать – скотине не объяснишь, что у тебя романтические обстоятельства. Он принес Марине пару подушек и плед и положил на диван – дядька велел не форсировать, да и ее рыдания не располагали к страсти. На всякий случай Клод показал на лестницу наверх, в спальню, и честно сказал: мол, я, конечно, не стану тебя неволить, но, если захочешь сама, приходи, возражать тоже не стану, нам не шестнадцать, и чего время тянуть, раз уж так получилось, что ты свалилась сюда ради меня. Он лег в постель и даже поворочался минут двадцать, все прислушивался, не слышно ли на лестнице шагов. Но слышно было только кран в ванной, а потом чайник на кухне, и он заснул. Но и поспать толком она ему так и не дала. Спал он всегда очень чутко – так уж привык, да и нельзя иначе, когда у тебя такое хозяйство и столько скотины. Не успев досмотреть и начало первого сна, он вскочил, потому что внизу что-то хлюпало и шуршало. Спросонья он решил, что потекла труба, а может, кот опять застрял в чулане, помчался вниз и обнаружил Марину у окна, она опять сидела и плакала. Это оказалось чересчур, потому что сон был для него важен, и они не договаривались, что она будет только сидеть да лить слезы. Понятное дело, может, тебе не спится, с кем не бывает, так что сидеть? Поделай что-нибудь, поставь хоть тесто на пироги. Успокаивать женщин Клод не умел, Луизу он никогда не видел плачущей, она, наоборот, только хохотала всегда, даже в тот раз, когда выбила себе зуб пивной крышкой. Таких Клод любил – веселых да шустрых, – а размазня, да еще неухватистая, ему была не нужна. Он попробовал погладить ее по спине, но она вздрогнула, как ужаленная. Тогда он принес плед и укрыл ей плечи. Она покивала и опять напустила слез. В конце концов Клод чуть было не накрыл ее этим самым пледом с головой, чтобы она наконец заткнулась и заснула – с курами это срабатывало, – но потом плюнул и ушел наверх. Он забирался с головой под одеяло, закрывал уши подушкой, но тонкий, противный скулеж все равно доставал его, как зимний сквозняк, что лезет из всех щелей и стучит дымоходной заглушкой. Клод маялся, ворочался, злился и проклинал бабкину гадалку на чем стоит свет.

Как только настало утро, он затолкал любовь своей жизни в кабину, завел трактор и отвез ее точно в то место, где она и свалилась ему под колеса. Он не знал, что еще с ней делать. Он оставил ей плед и банку с дядькиной мазью, неловко поцеловал на прощанье и быстро уехал.

В тот момент Марина, как по команде, перестала плакать – видимо, у организма иссякли возможности для поддержания этой функции, и она сменилась удивлением. То ли от количества выплаканных слез, то ли от общего стресса и бессонной ночи голова у Марины стала удивительно легкой, ее слегка покачивало и потрясывало. Она сидела на обочине, слушала пение птиц, любовалась восходом и спрашивала себя, каким таким странным ветром ее во все это занесло. Ей казалось, у нее начались очень легкие и довольно приятные галлюцинации. «Наверное, именно так чувствуют себя люди, которые принимают в очень ответственных количествах очень качественные наркотики», – вдруг подумала она и тут же отругала себя за такую непозволительную для педагога мысль. Она почему-то вспомнила фильм с названием «Поворот не туда», собственно, только название она и вспомнила, потому что именно из-за того, что она повернула в ворота с подсолнухом, все это с ней и приключилось. Ей опять привиделись голые люди, и она помотала головой, чтобы как можно скорее оттуда их вытряхнуть, потом ей показалось, что она видит Алешу, как он поет, и тогда она сообразила, что это не Алеша, а Мишель Мармитон, а потом поняла, что засыпает прямо тут, на улице, на проселочной дороге. Она тихонько засмеялась и схватила себя за голову – ну как ее угораздило во все это вляпаться, ночевать с незнакомым мужчиной, которому она, как выяснилось, тоже оказалась не нужна. Хорошо, что плакать она больше не могла, так что и расстраиваться не стала. Над полем летали птицы, а на опушку леса чуть поодаль выбежали две косули. Марина растрогалась – как же красиво, – потеплее закуталась в плед и обняла банку с мазью. Солнечного света становилось все больше, день разгорался, от вчерашней грозы не осталось ни следа и ни капли. Может, и всего остального тоже не было, подумала Марина, но тут ей в калошу заполз жук, видимо, чтобы убедить в реальности происшедшего и происходящего. Она стала смотреть на дорогу, над которой поднималась утренняя дымка, щурилась в ярких лучах, вдыхала воздух, любовалась всеми оттенками этого утра и думала о чем-то, сама не знала о чем. Но тут вдали вдруг прибавилось синевы, и какой-то звук нарушил птичье пенье. Ей стало немного обидно, но по большому счету было все равно, она поняла, что все-таки засыпает, и ей опять стало все равно… Глаза слипались, и, когда она приоткрыла их в последний раз перед тем, как окончательно провалиться в сон, перед ней что-то хлопнуло, затопало, и она увидела Мишеля Мармитона, самого настоящего, как с плаката, но он почему-то был без гитары и не стал петь, а схватил ее за плечи и громко заорал:

– Марина!!!

Она лежала, свернувшись калачиком на заднем сиденье Олиного кабриолета, и злилась, потому что они заставляли ее разговаривать, а разговаривать она не могла. Садиться вперед Марина категорически отказалась, потому что хотела лечь, и упрямо залезла назад, с трудом умостившись на кукольном сиденье. «Конечно, у кукловода должна быть кукольная машина, вот все и подтверждается», – лениво подумала она.

– Где ты была? Где ты была? – все время твердил Алеша. Они с Олей были омерзительно активны для столь раннего часа, учитывая все пережитое. Странно, но ее совсем не тревожил тот факт, что они провели эту ночь вместе. В конце концов, она тоже была не одна, а с мужчиной. – Где ты была?!

– Я не знаю, – наконец выдохнула она. – Дайте мне, пожалуйста, поспать. Я же не спрашиваю, где были вы.

– Мы тебя искали!

– Не очень-то…

– Я чуть с ума не сошел! Оля сказала, вы полезли на гору, и вас смыло потоком.

– Полезли. Смыло.

– И где ты была потом?

– Не важно.

– Марина, ты же вся в синяках! Надо ехать в больницу.

– Не надо. Меня осмотрели, – она хихикнула, а Алеша побагровел.

– Кто тебя осмотрел?

– Доктор! Кто же еще! Вот доказательства! – И она показала им банку, которую все это время прижимала к себе. Ее, разумеется, тут же схватила Оля.

– Тут написано: «Для копыт и когтей», – с недоумением прочла она.

– Да, – сказала Марина. – Это тебе. Подарок.

И отключилась.

Часть 5

Беги!

Она проснулась глубокой ночью и не сразу сообразила, что проспала целый день. Вспомнить, как оказалась в постели в замке, Марина не смогла, как ни старалась, видимо, внутри включилась защитная функция, отсекающая всю не слишком важную информацию. Она нащупала на кресле рядом Алешину футболку, надела ее и, прихрамывая, вышла на улицу под лунный свет, который был настолько ярким, как будто луне в настройках прибавили мощности и перевесили ее поближе. Марина подошла к низкой каменной стенке и стала смотреть туда, где Господь сложил ладони большой чашей, и в ней уместился весь мир. Мир спал, как будто ничего и не случилось, как будто он не переворачивался с ног на голову, не разбивал вдребезги ее счастливый мыльный пузырь, не стряхивал ее с гор, не забрасывал в чужие дома и не завязывал все ее до сих пор такие надежные прямые рельсы замысловатыми узлами. Она смотрела на него, на мир, такой, каким он должен быть, – огромный, красивый и добрый, как он зажег звезды, погасил ветер, убаюкал коров и сказал всем людям, что на него можно положиться, в нем можно счастливо жить и крепко спать, пока цикады трещат свои колыбельные, а луна подглядывает в окна. И даже если с неба упадет парочка звезд, то в этом тоже нет ничего страшного, их хватит на все человеческие желания. Марина вдохнула и решила любоваться звездами и ни о чем не думать, но тут у нее в голове проснулись мама и бабушка, и она удивилась, она была уверена, что они обиделись на нее после вчерашней ссоры, но ничего подобного. «Ну было и было», – сказала мама первой. «И правда, с кем не бывает, – пожала плечами бабушка, и Марине показалось, что она ей даже подмигнула. – Обстоятельства, в конце концов, бывают разные», – продолжила бабушка, и Марина чуть было не расплакалась от благодарности за это внезапное понимание. Она вдруг почувствовала себя маленькой и обиженной, ей захотелось к маме и к бабушке, чтобы они пожалели и обняли, и тогда ей будет тепло и безопасно, и ничего не случится, и ничего не надо будет решать… «А теперь надо взять себя в руки и поступить как порядочный человек», – сказала вдруг в Марине Маринина мама, и слезы мгновенно исчезли вместе с желанием обниматься. «Просто возьмем и обо всем забудем, – добавила бабушка. – Помнишь, как тебе нравилась в детстве песенка „Календарь закроет этот лист“? Вот она тебе и пригодилась. Завтра с утра нужно взять себя в руки и как следует извиниться. В конце концов, Оля взрослая и очень разумная девочка, и она непременно тебя поймет и простит». «Точно! – подхватила мама. – А вот Алеше, может, и не стоит всего рассказывать. А то он слабохарактерный, как флюгер, его в такие дебри потащит, потом по частям не соберешь. У женщин, в конце концов, могут быть свои секретики». «Вроде Олиного папы», – подумала Марина, но оказалось, что в режиме воображаемого разговора все мысли непременно озвучиваются для всех его участников. «Что? – насупилась Маринина мама. – Это что такое? Это что еще за разговоры? Ты мне поговори еще!» «Не смей дерзить матери», – подхватила бабушка. «Нет, она совершенно отбилась там от рук!», «А я говорила!», «Нечего было туда ехать!», «Сидели бы на даче!», «Это все этот дурной Алешка, сам без царя в голове и Маринке голову морочит!», «Чего он там выдумал? Какая там работа? Там одни безработные да кризисы вечные, вон в новостях каждый день показывают!», «Семь верст киселя хлебать понесло их!», «А стаж? Стаж в окошко выкинешь?», «Ну, давай, давай, конечно, вы же взрослые, вам советы не нужны», «Господи, Таня, как мы людям-то скажем, что наши там на пособие живут да под забором валяются?»

«М-м-м-м-м», – скривилась Марина, как будто у нее одновременно разболелись все зубы, и мысленно очень громко попросила маму и бабушку помолчать.

Над головой у нее зашелестела листва, она посмотрела наверх и вдруг увидела сову. У Марины перехватило дыхание – птица была огромная и сидела совсем рядом.

– Привет, – тихо поздоровалась Марина. Сова внимательно посмотрела на нее и, похоже, совсем не испугалась. – Ты очень красивая, – выдохнула Марина. Если беседу начать с комплимента, первый лед будет сломан, решила она и оказалась права – сова не стала спорить или улетать. Марина полюбовалась ею некоторое время, а потом сказала: – Знаешь, я прекрасно тебя понимаю. Честное слово. Я много над этим думала, и мы с тобой ужасно похожи, да-да… Я такая же, вечно пытаюсь со всеми договориться, решать все мирным путем, не усложнять, не ссориться. Почему? Меня так воспитали, наверное. Не важно, какой ты на самом деле, не важно, какое ты примешь решение, важно, что подумают другие. Хочешь спросить, какие другие? – Сова повертела головой, Марина, похоже, угадала с вопросом. – Другие – это совершенно посторонние тебе люди. Но таковы правила. Правила порядочных людей. Даже не правила, а религия. Ты же знаешь, что такое религия? Ты же часто бываешь в церковных башнях. Вот это почти то же самое, что ты там слышишь, только не когда все в руках Божьих, а когда все в руках твоей соседки. – Сова вдруг распушила перья, хорошенько отряхнулась и повертела головой. – Вот-вот, так и есть, – сказала ей Марина. – Видишь, и тебе понятно, что это страшная глупость, что это смешно, нелепо и стыдно даже произносить вслух, не то что жить по этим постулатам. Ты мудрая. Ты очень мудрая птица. И знаешь что? Пообещай мне, пожалуйста, чтобы больше никаких сказок. Потому что с нас хватит. Очень тебя прошу. Нельзя, нельзя было разговаривать с этим ястребом! Ты его еще и кормила, уговаривала, пыталась объяснять по-хорошему, а надо было… надо было просто сразу отклевать ему голову! Вот это было бы отличное решение. И отличная сказка! – сова по-прежнему смотрела на нее не мигая. – Нельзя доверять ястребу, даже если он когда-то давно, в детстве, прикидывался совой, – продолжала Марина. – Он всегда, с самого начала был ястребом и никогда не изменится, понимаешь? Ты же такая красивая. Такая мудрая. Можно, я попрошу у тебя совета? Я знаю, это странно, хотя, может, люди часто лезут к тебе с просьбами, но просто у меня так получилось, что мне тут, в общем, больше не с кем откровенничать. И доверять я, пожалуй, могу только тебе. Так уж вышло. Помоги мне, пожалуйста. Мне нужен только один совет. Может, ты знаешь, что мне теперь делать?

Сова повернула голову, потопталась на ветке, глянула на Марину, а потом расправила огромные крылья и улетела. Совершенно бесшумно.

– Спасибо, – сказала Марина и улыбнулась.

Утром, когда она проснулась, Алеши в постели не было. «Очень зря, – подумала Марина. – Я бы на его месте не допускала сейчас таких осечек. Я бы не просто пыталась подстелить соломку в опасных местах, я бы таскала с собой целый стог и разбрасывала ее везде широким веером!» Странно, но она почему-то радовалась сейчас каждому его промаху, как будто считала штрафные очки. Она все продумала, она знала все, что ему скажет. Марина была спокойна. Это всегда срабатывало. Она не только знала, что скажет ему, – она знала все, что он скажет в ответ. Алеша никогда не шел поперек. И если она решила, что они уедут, значит, они уедут. Прямо сегодня. Она была обижена и раздосадована, и она не собиралась уступать Оле. И не собиралась его отдавать. Ни за что.

Он оказался на кухне, там булькала кофеварка. Алеша носился между тостером и сковородкой.

– О! Ты проснулась! – воскликнул он. – Будешь омлет? Придется соглашаться, потому что я его уже делаю. Господи, как вас угораздило с Олей за один день – нет, даже за полдня – столько всего вытворить? Куда вас вообще занесло и зачем? Неужели вы не видели, что гроза? Надо было разворачиваться и сразу мчаться домой. Я думал, деревья повыдергивает! А вы на гору полезли! Вот, пожалуйста, результат: у Оли рука сломана, а ты вообще… – Он смерил Марину взглядом. – Как будто тебя били теркой. Вся в ссадинах! Что с ногой, Марина? Ты хоть сделала снимок?

– Нет, – сказала она и опустилась на стул.

– Как это? Ты же сказала, что была у врача. И как тебе могли не сделать снимок? Ты что, была у ветеринара?

– Да, – абсолютно серьезно сказала Марина.

– Ты издеваешься? – Он вылил на сковороду омлет.

– Даже не думала. Я была у ветеринара, ты сам видел мазь. И должна тебе сказать, это был один из лучших докторов в моей жизни. – Она мечтательно улыбнулась.

– Это что вообще за намеки? Мне нужно волноваться? – Когда он злился, у него на лбу появлялась кривая морщина. Сейчас она появилась.

– Волноваться нужно, – кивнула она. – Но из-за ветеринара в последнюю очередь.

– После завтрака поедем в травмпункт, – сказал Алеша. – Или где тут у них делают рентген? Как раз машину починили и даже доставили, представляешь. Оля, похоже, их всех очаровала, этих работяг. А вчера всю полицию подняла на уши, но тут, оказывается, как у нас – пока три дня не пройдет, дело не откроют, искать не начнут. Вот мы и колесили вокруг этой горы.

– После завтрака, – тихо, но уверенно сказала Марина, – мы пойдем и соберем вещи. Потому что мы уезжаем.

– Начинается, – выдохнул Алеша и вытер руки о передник. – Марина, послушай, нам нужно успокоиться и очень серьезно обо всем поговорить. Я виноват, я должен был сразу все сказать, но получилось как получилось. Я рад, что ты обо всем узнала. Хотя бы так.

– Нет необходимости ни в каких разговорах здесь и сейчас. Мы вполне можем поговорить по дороге. О чем захочешь.

– Я знаю, ты сердишься.

«Я не сержусь, – подумала Марина. – Я в бешенстве».

– Я знаю, что ты сердишься, – повторил он, – и это совершенно справедливо. Я должен был сделать все по-человечески, поступить как взрослый, ответственный человек и обо всем рассказать тебе еще дома, как только узнал сам.

– Должен был, – согласилась она.

– Но я просто испугался! Потому что сам не мог поверить в такой шанс. Это ведь то, о чем я всегда мечтал, и не просто мечтал, а всю жизнь к этому шел. Даже когда меня заставили идти работать на этот закисший комбинат, я все время занимался винами, изучал производство, следил за тенденциями, сортами, знал, что происходит в мире…

– У тебя горит. – Она показала на плиту.

– Зараза! – Алеша подскочил и подхватил сковороду. – Так вот, Марина, пойми, пожалуйста, на меня, на нас вдруг свалился невероятный, просто невероятный шанс! И мне было страшно его упускать.

– То есть сказать мне – значило его упустить?

– Да нет, конечно, но рассказать тебе – значило рискнуть, что ты сразу найдешь миллион причин, чтобы отказаться. А я тебя послушаю. – Он, конечно, был прав, но она не собиралась в этом признаваться. – И я тогда решил устроить нам настоящий отпуск, только вдвоем, привезти тебя сюда, устроить сюрприз, чтобы ты увидела все своими глазами.

– Да уж, я за эти дни столько всего увидела, что за всю жизнь не забудешь.

– Ну, кто знал, что все пойдет не так. Я прошу тебя, давай позавтракаем и поедем туда, на виноградники, я все тебе покажу. Там сказочно, ты ни за что не захочешь оттуда уезжать.

– Мы поедем домой.

– Марина!

– Я ничего не хочу слушать. Ты сейчас переделаешь нам дату вылета, и мы поедем домой.

– Зачем? Вот объясни мне, для чего?

– Чтобы ты мог поступить по-человечески. Сам же говоришь. Мы приедем домой, отмотаем время назад, придем в себя, и ты мне обо всем расскажешь. А я сделаю вид, что только что от тебя об этом узнала. Начнем эту историю сначала. По-хорошему.

– Это что за ерунда? Это что, ваше учительское «выйди и зайди нормально»? И потом мы опять полетим сюда?

– Я не знаю. Посмотрим. Обсудим, примем решение. И будет видно.

– Что еще должно быть видно? Чего тебе сейчас не видно? Я уже принял решение, Марина!

– За нас двоих? И за меня тоже?

– Да, представь себе, иногда мужчина принимает решение, а жена его поддерживает.

– Не в том случае, когда он всю жизнь ее обманывает.

– Перестань, пожалуйста! Я никогда тебя не обманывал. Мы уже все выяснили про эту юношескую дурость. Я извинился, я ужасно сожалею, что тогда тебе солгал, и я объяснил почему. Ты собралась спустя двадцать пять лет брака испортить нам из-за этого жизнь? Я прошу тебя, сейчас нужно постараться выкинуть из головы детские обиды и принять важное решение.

– Принять принятое решение, – сказала она и отщипнула от багета. Он терпеть не мог, когда она кусочничала до еды. – Очень интересно.

– Ешь. – Он поставил на стол тарелки. – Завтракаем вдвоем. Оля уехала по делам и к врачу.

– Мы уезжаем, Алеша, – сказала Марина.

– Да что за упрямство!

– Это не упрямство. Я тебе уже все объяснила: принять решение я смогу, если все будет по-человечески, по правилам.

– По каким таким правилам? Какая разница, где нам это обсуждать, тут или дома?

– Огромная! Я тут совершенно одна, я совершенно чужая, я неуверенно себя чувствую, я во всем сомневаюсь, я как та роза на винограднике, Алеша. И знаешь, что я тебе скажу? Виноградарь, или как там его, винодел, из тебя никудышный, потому что твоя роза загнулась, а ты, мало того что ничего не предпринимаешь, еще и помогаешь ее выкорчевывать!

– Что ты несешь? Марина, я тебя умоляю, давай сейчас без капризов, без упрямства и принципов. Это очень важно для всей нашей семьи! Я мечтал об этом! Я работал ради этого! Там красота, огромный дом! Я мечтал, что к нам будет приезжать Катя, что тут будут расти мои внуки.

– Это далеко отсюда? – прищурилась она.

– Нет! Совсем близко! – Он подскочил от радости, не просто затягивая еще сильнее петлю, но уже выбивая у себя самого табуретку из-под ног. – Минут двадцать на машине! И это самое красивое место на земле!

– Мы не останемся, – спокойно сказала она. – Нам надо домой.

– Послушай, – выдохнул Алеша, – если тебе вдруг до зарезу понадобились эти странные игры, то давай, может быть, просто представим себе, что мы сейчас у нас дома, и обсудим, как будто у нас дома, этот очень важный вопрос. Марина! Ну пожалуйста! Я поверить не могу, что ты способна так со мной поступить. Я же был уверен! Я всегда был в тебе уверен! Я хотел, чтобы ты приехала и все увидела, и чтобы у тебя от счастья загорелись глаза, и чтобы никто не посмел испортить это наше счастье и отобрать эту радость и восторг!

– Ты намекаешь на маму и бабушку?

– Я ни на кого не намекаю! Я говорю о том, что был уверен в тебе, в том, что ты меня поддержишь, потому что иначе… Я не мог себе представить никакого «иначе». Мы же всю жизнь вместе и друг для друга. Мы выбрали друг друга сто лет назад, чтобы всю жизнь потом выбирать вместе одно и то же. Что тут обсуждать?

– А теперь ты выбрал Олю.

– Я не выбирал никакую Олю! Я выбирал наше будущее!

– Я не поеду. Мы едем домой, Алеша. Ты как будто меня не слышишь. Мы не останемся!

– Почему? Объясни уже, наконец, почему!

– Потому что я не готова! Потому что я тут чужая! Потому что дома у нас полно обязательств!

– Но у меня обязательства здесь! Я не могу сейчас уехать, потому что начнутся пробы почв, и эксперты должны приехать уже на следующей неделе, и скоро же урожай! Ну пожалуйста, давай останемся хотя бы до зимы.

– До какой зимы? Ты с ума сошел? У меня педсовет!

– Господи, какой педсовет… Если ты боишься, что нам негде будет жить, то там есть дом. Я же тебе уже говорил, огромный дом, там, правда, сейчас ремонт, но он уже заканчивается, а пока…

– Дай угадаю, а пока Оля разрешила нам пожить тут?

– Да, – наивно кивнул он, и Марина едва сдержалась, чтобы на него не наорать.

– Ты не останешься, – сказала она. – Мы не останемся.

– Знаешь что! – вскочил он. – Хватит твердить одно и то же. Это просто упрямство, тупость и ребячество.

– Да, – кивнула она. – Я упрямый, тупой ребенок. Называй как хочешь. Но мы не останемся.

– Просто потому, что тебе непременно надо домой? На педсовет?

– А тебе непременно надо быть тут?

– Да, Марина, да! – закричал он. – Мне это надо! Мне надо все это! Надо!

– Уймись! – закричала она в ответ. – Тебе надо не это! Тебе надо кефир и чернослив перед сном, иначе ты не покакаешь! Тебе надо ортопедические стельки и держать поясницу в тепле! Тебе надо вернуться домой и выкинуть все это из головы. И перестать прыгать через эту самую голову! Дурную голову! Если тебе не хочется, чтобы ее разорвало каким-нибудь инсультом. Помечтали – и хватит!

Он замолчал, долго смотрел на пол, потом поднялся, все так же молча собрал со стола тарелки и убрал их в посудомойку.

– Сделай правильный выбор! – сказала Марина тоном, вживленным ей в голову мамой и бабушкой, который безотказно действовал даже на старшеклассников.

– Это не выбор, – тихо сказал он. – Если под подбородком все время чувствуешь дуло, Марина, это не выбор.

– Ну надо же! А ставить мне ультиматумы – это нормально?

– Я не ставил тебе ультиматумы. Я думал, что я тебя знаю, и хотел, чтобы ты была счастлива. Со мной. Здесь. Я хотел жизнь, в которой все еще возможно. Но прости, я, похоже, ошибся.

Она точно знала, что он ей скажет, но он говорил совсем другое.

Он точно знал, чего ему от нее ждать, но она поступала совсем по-другому.

– Все, Алеша, мне надоел этот разговор. Собирайся, мы уезжаем.

– Я не поеду, – тихо, но уверенно сказал он.

– Что? – переспросила она.

– Я не поеду. Я останусь.

Марина как будто оглохла. Она видела, что ее муж шевелит губами, но не понимала, что он говорит.

– Что значит – ты останешься?

– Это значит, что я останусь здесь. Потому что иначе я себя не прощу. А мне жить не только с тобой, но и с собой. Поработаю тут хотя бы полгода. А потом будет видно.

– То есть ты хочешь сказать, что я улечу домой, а ты останешься тут?

– Именно так.

– Ты что, с ума сошел? Ты останешься тут, а я улечу одна? – подскочила она. – А что я скажу дома? Что я скажу маме, бабушке, Кате? Что я скажу в школе?

Он вдруг скривился, как будто от изжоги, и она, подчиняясь привычке, чуть было не пошла за таблеткой, но тут он спросил:

– Это единственное, что тебя волнует?

Она неуверенно пожала плечами.

– Ты серьезно? – переспросил он. – Тебя тревожит только то, что тебе надо будет сказать? Знаешь, Марина, скажи что захочешь. Придумай что-нибудь. Например, что я утонул. Мне не надо тебя учить. У вас богатый семейный опыт. – Он развернулся и вышел на улицу, а она помчалась за ним, не обращая внимания на больную ногу. Весь ее план разваливался на куски. Никакие правила не сработали, все становилось только хуже.

– Алеша! – закричала она. – Стой! А что я, по-твоему, должна сейчас делать? Как мне поступить? Я не могу тут остаться! Я не хочу!

– Почему? Просто из-за упрямства?

Она не могла сказать ему: «Из-за Оли!» А он почему-то не хотел замечать очевидного.

– Чего ты от меня ждешь? – крикнула она. – Что я должна тебе сказать?

– «Я буду с тобой», – тихо сказал он и посмотрел на нее так, будто его только что ударили. – Вот чего я от тебя жду. Чтобы ты сказала мне: «Я буду с тобой, и мне все равно где. Потому что я люблю тебя и не могу без тебя, и потому что так должно быть, потому что однажды я тебе это пообещала. Потому что ты мой муж, и я тебя люблю. И я без тебя не могу».

– Это какой-то турецкий сериал, – фыркнула она. – Какая-то слащавая пастила и глупость. Мы взрослые, разумные люди. Мне надоело, Алеша! Мы немедленно уезжаем! Ты тут не останешься!

Ее всегда учили принимать правильные решения, но она никогда их не принимала, потому что все и всегда в жизни решалось за нее. Она поступала так, как нужно, рельсы были прямыми и ровными, Марина гордилась, что у них в семье всегда и все было безупречно, и не давала ни малейшего повода чужим придиркам и сплетням. Этот мир был правильным, он не преподносил сюрпризов, он действовал по инструкциям, не устраивал ураганов, он был ответственным, достойным и гордился своим устройством, где всему и всем полагалось свое строго отведенное место, где ключи были на гвоздике в ключнице у вешалки, а не под цветочными горшками, посудная тряпочка сохла на мойке, а полезная луковица гордо стояла на подоконнике, пуская бледные перья и глядя в окно на серую улицу. Мир просыпался по будильнику, выдавал Марине правильную одежду и правильных людей, вел за руку на правильную работу, вечером показывал в телевизоре одни и те же правильные фильмы и вовремя выключал свой электрический свет. Птицы летали шумно, собаки не искали изысканных трюфелей, а грустно ходили на поводках и гадили на газон в хорошем, стабильном, насквозь предсказуемом мире, где не было сбоев, не было подвохов, и даже от единственного большого взрыва этой вселенной, который устроил когда-то воскресший дедушка, сейчас уже не осталось никаких колебаний. Так было и так будет, знала Марина всегда, и ничто и никто не смогло бы этому помешать. Даже сейчас. И что бы там ни случилось, теперь все вернулось, вокруг снова был он, надежный правильный мир, а в самом его центре, в шкафу – сервиз, на котором мир и держался.

У нее все получалось, говорила она себе, ничего не произошло, и со всем вполне можно справиться. Она так надеялась, что, вернувшись, наконец сможет спокойно выдохнуть, но оказалось, она совсем не может дышать. Этот дом был не ее домом, этот город был не ее городом, она вернулась, зная, что теперь все встанет на свои правильные места, но никак не могла найти себе места. А самым ужасным было то, что все вокруг как будто видели это, они как будто все знали. Марина почти не выходила на улицу, потому что все люди смотрели на нее не так, как раньше, – она это чувствовала, она была в этом уверена. Она старалась не поднимать ни на кого глаз, а увидев знакомых, делала вид, что это не она, что она их не узнала, чтобы только сдержаться и не броситься немедленно объяснять всем, что на самом деле ничего не случилось и все в полном порядке. Ей так хотелось кричать «Все в порядке!». Какое счастье, что ее никто об этом не спрашивал.

Катя не задала ей ни одного вопроса, мама и бабушка тоже, но только потому, что они обе, конечно, и так все знали лучше нее самой. Каждый раз они подбирали те самые, нужные и правильные, слова.

– Сволочь, мразь и предатель, – выдавала бабушка, оторвавшись от рюмки с каплями.

– Без царя в голове! – подхватывала мама. – Всегда такой был, дурной и пустой!

– А я говорила, – выдыхала бабушка. – Наследственный алкаш. Портвейном торговать пойдет хороший человек? Нет, не пойдет! Потому что дерьмо на палочке!

– И дурак к тому же набитый, – подпевала мама.

– Как можно было уйти с молкомбината? Такая должность, такая стабильность. Пенсия была бы как у директора.

– Патент! Патент дураку выдали, ценили его, а он чего? Усвистел, только его и видели! Поманили, он и помчался, слюни распустил.

– А вот надо было, Мариночка, тогда уже задуматься! Тогда надо было бы мозгами пошевелить! Раз он молкомбинат предал, то и семью запросто предаст, и жену!

– Вот теперь и убедились! Дрянной какой мальчишка! Насквозь дрянной.

– А я говорила, надо было ее за Славика выдавать. Хороший какой, надежный, сейчас вон начальник автопарка, солидный стал, с усами ходит, в пальто! Никуда не ездит, все лето на даче!

– И портвейном не торгует!

– Я давно эти странности за ним замечала, за Алешкой.

– Потому что без царя в голове. Никогда никого не слушал. Перебежчик! Сбежал! Ты ж посмотри на него! Сбежал!

Марина слушала их и не слышала, она стояла у окна и смотрела на мир, который как будто вытряхнули из большой чаши, и он лежал тут, такой несуразный, такой рассыпавшийся и беспомощный. Кто знал, что еще могло с ним случиться.

Непонятно, зачем она приходила к ним каждый день, но так было надо, к кому же еще идти? Ведь это они, ее боги, должны были знать, что ей делать, ведь это они ее создали. Она слушала, не слышала, соглашалась и кивала. Потом уходила домой, что-то ела, мыла посуду, вешала сушиться на кран тряпочку, подливала воды луковице и садилась на диван смотреть телевизор, забывая его включить. Иногда оказывалось, что рядом сидит Катя. Как хорошо, что она не задавала вопросов.

По ночам Марина не спала, потому что боялась – вдруг ей приснится то, что сейчас происходит там, в том другом мире, откуда она уехала. Наяву она строго запретила себе об этом думать, она была выше этого, ей было совершенно наплевать, но во сне организм мог дать слабину, и тогда неизвестно, что она могла бы увидеть. Под утро она забывалась душной дремой, но потом почти сразу звонил будильник, она открывала глаза и видела шкаф, в котором стоял сервиз, и она выдыхала – мир пока держался, в нем все было в порядке. По ровным рельсам тащились серые, одинаковые дни, которые превращались в недели. Марина вставала утром, ходила на работу, после работы шла к богам. Семья должна поддерживать в трудные времена. Так правильно.

– Бросить такую порядочную женщину! Ладно бы Мариночка вертихвостка была какая, а ведь и хозяйка, и педагог! И скромная! И никогда никуда не ввязывалась! Живи – не хочу! Тишь да благодать! А он? Нате вам! Помчался за прошмандовкой!

– Мариночка наша никогда ни с какими компаниями не связывалась, и в школе только грамоты получала, и сейчас на такой приличной работе, любо-дорого. Как голубица серая!

«Почему вам всегда так хотелось, чтобы я была серой?» – подумала она, но ничего не сказала.

– Что еще мужику-то надо было? Ишь, поманили его, а он и помчался! Все они одинаковые! Что вот ему взбрело? Чего ему не жилось? И есть никто, и звать никак! Кто он был-то такой?

– Да никто и был! Пустое место был!

– Почему был? – вдруг спросила Марина вслух. Мама и бабушка вздрогнули, как будто удивившись, что у нее, оказывается, есть голос. – Почему был? – переспросила она. – Он же есть. Он живой.

– А лучше бы умер, чем такой позор! – вдруг истошно закричала бабушка, и Марина встала с продавленного кресла.

– Я вас очень люблю, – сказала она. – Но не могли бы вы… пожалуйста…

– Что, доченька? – с улыбкой спросила мама.

– Помолчать! – твердо сказала Марина, вышла из комнаты, сдернула с вешалки плащ и ушла.

Дома, в этом странном чужом доме, она разогрела себе какую-то еду, посидела за столом перед тарелкой, пока еда не остыла, поднялась, выбросила все в мусорное ведро, вымыла тарелку и повесила тряпочку сушиться на кран. Потом постояла пару минут, схватила ее и вышвырнула в мусорку вдогонку за ужином. Странно, но ей почему-то стало легче. Тогда она подскочила к подоконнику, схватила за перья полезную луковицу и изо всей силы швырнула ее в стену. На обоях осталось пятно, а Марина вдруг поняла, что она злится. Не просто злится, а кипит от злости! Она была в ярости, она была в бешенстве! Она негодовала, бушевала и готова была взорваться! Она злилась. Как же она злилась! Она ненавидела себя. Как, ну как она могла все это допустить? Никто не был виноват в том, что случилось! Никто, кроме нее самой! Это же она оставила его там! Отдала толстухе-кукловоду без боя, глупо и трусливо поджав лапки. Изобразила оскорбленную жену, обиженную супругу. Подумайте, какая драгоценность! Ей, видите ли, было мало внимания! Она, видите ли, осталась недовольна. А чем, позвольте спросить? Тем, что ей в этом жутком, неправильном, идиотском мире, с его кривыми лживыми правилами и ржавыми рельсами, достался самый лучший на свете мужчина? И когда ей надо было всего-навсего его поддержать – да нет, не так – когда ей тоже выпал тот самый шанс на ту самую жизнь, в которой все еще могло быть, и надо было только немножко помочь, просто быть рядом, она надула губки и улетела. Вообразила себя совой, а на самом деле… На самом деле бабушка была права.

«Никакая ты не сова, – сказала Марина сама себе. – Ты серый вонючий голубь!»

Она бросилась в комнату, подбежала к шкафу, распахнула стеклянную дверцу, достала безупречную тарелку с золотой кружевной каймой и прелестными пастушками, хорошенько размахнулась и грохнула тарелку об пол. А затем всего за каких-то двадцать минут она перебила все до одной тарелки, салатники, селедочницы и чашки. Последней на гору осколков обрушилась пузатая супница.

В замке зазвенели ключи, когда в комнате было уже темно, на улице спустились сумерки. Катя щелкнула выключателем, Марина прищурилась от брызнувшего света.

– Ой. А что с сервизом? – спросила ее дочь.

Марина развела руками. Она сидела в кресле в Алешиной рубашке, поджав под себя ноги.

– Сервиза нет, – сказала она. – Он разбился.

– Здорово! – оценила дочь. – Значит, можно спокойно выходить замуж. – Катя перешагнула через осколки с золотой кружевной каймой и уселась на полу рядом с Мариной. – А то я всегда боялась, что ты всучишь мне его в приданое.

– Почему боялась?

– Потому что он жуткий, мам! Он нелепый, ужасный и никому не нужный!

Марина улыбнулась и поцеловала ее в макушку.

– Представляешь, а мне всю жизнь внушали, что это предел моих мечтаний.

– Ты расстроилась?

– Нет, – Марина покачала головой, – не из-за сервиза.

– Из-за папы? – тихо спросила Катя. Марина ничего не сказала.

– Мы с Егором собрались на Алтай.

– Это очень хорошо.

– Там будет семинар у него по работе, а я поеду с ним. Буду фотографировать.

– Это правильно. Езжайте на Алтай, лезьте в горы, сплавляйтесь по рекам, летайте на парапланах или что там есть еще?

– Мам, тебе, может, воды или чай? Или хочешь, поедем с нами куда-нибудь посидим, в ресторан? Поехали, а?

– Я не хочу. – Марина покачала головой. – А он очень хороший, твой Егор.

– Я знаю, – удивилась Катя.

– И это тоже очень хорошо, что ты сама все знаешь. Значит, я хорошо тебя воспитала. Или ты сама выросла такой умной и такой необыкновенной, несмотря ни на что, особенно на меня и все наше семейство. Ты же знаешь, что ты необыкновенная девочка?

– Тебе совсем плохо, да, мам?

– У него вот тут две родинки… Прямо на локте.

– У папы?

– Да. Он, когда спит, кладет руку под голову, и я, когда не сплю, всегда смотрю на эти родинки. Смотрела… такие красивые родинки…

– Мам, только я тебя умоляю, не плачь!

– А что мне остается делать?

– Не плакать! И вернуть его! Взять и вернуть! Это же папа!

– Мне что, бежать за ним?

– Бежать! А почему нет?

– Порядочные женщины не бегают за мужчинами, Катя.

– Да какое тебе дело до порядочных женщин! Беги, мам! Ну пожалуйста, беги! Ты же тут совсем пропадешь и закиснешь! Смотри, какая ты грустная, ты на себя не похожа. Надо бежать!

– Я не могу, Катя. Я не знала, но я совсем ничего не могу. Без него.

– Что там у вас случилось? – спросил Егор, когда Катя пришла на кухню, где он отсиживался, чтобы не мешать им с Мариной.

– Мама влюбилась, – сообщила она и достала из-под раковины совок и веник.

– В кого? – удивился он.

– В папу. Пойдем соберем мое приданое. Возьми мусорный мешок. И мама сказала, что ты очень хороший. Но я и так это знала.

В ту ночь Марина заснула. В Алешиной рубашке, в обнимку с его свитером. Она боялась снов, но ей приснилась та самая сова, а наутро Марине стало легче. На нее смотрел, распахнув дверцы, пустой шкаф, но мир не рухнул, а значит, он все-таки держался на чем-то другом.

– Он вернется, – сказала себе Марина. – Он обязательно вернется. Я же его знаю.

Так ей стало легче выдерживать серые дни и продолжать делать вид, что все в порядке. После работы она сразу шла домой, надевала его рубашку и продолжала ждать. Отвлекаться не получалось. В конце концов, она даже взяла больничный, чтобы не отвлекаться от ожидания. Она знала, как звенят в замке его ключи – совсем не так, как Катины, – и все время прислушивалась. Она каждую минуту хотела набрать его номер или отправить сообщение, но не делала этого, потому что знала его, он должен был вернуться сам. Она тысячу раз представляла себе, как он вернется и как она бросится к нему на шею, и точно знала, что ему скажет. Конечно, она злилась, потому что он оставил на нее весь дом, а оказалось, она действительно ничего без него не может, не знает ни одного пароля, не понимает ничего в предохранителях на щитке и даже не помнит, как долго держать в духовке пастуший пирог. Однажды вечером ключи в замке все-таки зазвенели, но не Алешины, а Катины, и поэтому Марина сначала ничего не поняла. Она пыталась выставить время на будильнике, но у нее ничего не получалось.

– Мам? – крикнула Катя из прихожей.

– Я тут, – глухо отозвалась она, проклиная зеленые мигающие цифры, но тут услышала, что Катя не одна, в прихожей был кто-то еще, и Катя сказала:

– Мам, тут к тебе кое-кто прилетел. Из Франции.

Сколько раз за эти несколько недель она представляла себе, как побежит к нему, как бросится к нему в руки, чтобы никогда больше его не отпустить, но, когда ее дочь сказала, что он здесь, Марину как будто парализовало, она не смогла сделать и шага, у нее подкосились коленки, она рухнула на пол и закрыла руками лицо. Она слышала, как он зашел и вдохнула. Она должна была сказать это первой! Она должна была его опередить!

– Я буду с тобой! – выдохнула она в сжатые ладони, но так, чтобы он непременно услышал. – Алеша! Я буду с тобой, и мне все равно где. Потому что я люблю тебя и не могу без тебя, и потому что так должно быть, потому что однажды я тебе это пообещала. Потому что ты мой муж, и я тебя люблю. И я без тебя не могу! Я совсем без тебя не могу.

– А я бы запросто без тебя смогла, – сказала Оля, и Марина в ужасе открыла глаза.

– Привет! – сказала бывшая толстуха и уселась на пол рядом с ней. – Только не кричи на меня и не лезь драться, мне только что сняли гипс.

– Ого, – сказала в дверях Катя. – Я, пожалуй, вас оставлю.

– Собирайся, Марина, – сказала Оля. – Поехали. Я за тобой.

– Это еще зачем? – осторожно спросила Марина.

– Потому, что он без тебя не может, – вздохнула Оля. – Он разваливается. Я не знаю, как работает этот ваш симбиотический механизм, но без тебя Алексей не функционирует.

– Это он тебе сказал?

– Это я тебе говорю. И это совершенно невозможно! Потому, что у нас там сейчас самое горячее время, урожай, нужно определяться с новым сезоном, прилетел Данила Дмитриевич, приехали эксперты, а твой муж ходит как зомби и выглядит примерно так же. Он не может ни на чем сосредоточиться, он не ест, не пьет, он отказывается даже сходить к парикмахеру, отрастил какие-то жуткие бакенбарды и…

– Он так похож на дедушку, – сказала Марина и наконец-то улыбнулась.

– Именно так, на столетнего, – кивнула Оля. – На невменяемого столетнего дедушку. Вот так-то. В общем, я не думала, что скажу тебе эту фразу: я не знаю, почему и за что, но он очень тебя любит. А еще я не знаю, зачем ты ему вообще такая сдалась, но он без тебя совершенно не может.

– То есть тебе он больше не нужен?

– Еще как нужен. Но только мне он нужен счастливый, а если ему для счастья нужна ты, то что уж тут поделать… Вставай, Марина! И собирайся!

– А с чего это ты взяла, что…

– Марина, я тебя умоляю! В самолете договорим.

– То есть ты решила, что можешь вот так приехать и мне приказывать?

– Нет, я просто решила, что ты нормальная, но, похоже, в очередной раз ошиблась. Марина! Ему нужна ты! Не я, а ты! Поздравляю! Он без тебя не может! Он не спит! Он по ночам разговаривает с совой! Ты можешь себе это представить? Он рассказывает этой гребаной сове, какая ты необыкновенная! А позавчера он плакал. И если тебе его нисколечко не жалко, то мне его жалко! И я сделаю для него все, даже если для этого потребуется притащить туда тебя. Вставай!

– А я встану! – закричала Марина в ответ. – И я поеду! Но имей в виду, я его заберу! Поняла? И он ни секунды там не останется!

– Ну, это мы еще посмотрим. Я уже поняла, тот наш разговор на горе еще не окончен.

– Ты правильно поняла!

– Вставай, Марина!

– Да встала уже!

– И налей мне хотя бы чаю!

– Цианиду тебе, а не чаю! Катя, налей ей чаю. И пирога отрежь, а то она вон какая тощая, смотреть противно!

– Теть Оль, идите на кухню, я уже чайник поставила.

– Мы еще посмотрим!

– Конечно, посмотрим! Мы еще не закончили.

– Мы даже не начинали, Марина! Мы еще даже не начинали!

Спустя год после разбитого сервиза

—Si jusqu’au soir le système ne marche pas, Louis, vous arroserez chaque plante vous-même![10]

–Oui, bien sûr, madame, tout sera fait![11]

– Распустились все вконец!

– Да что ты на них взъелась, Марина?

– Да потому что ты же их и распустил.

– Я же знаю, что у меня, если что, есть тут строгая училка, которую все боятся. Ну-ка, попробуй, что скажешь?

– М-м-м… Боишься, что много дуба?

– Нет, мне кажется, многовато фруктового.

– Да нет, это же пино.

– Слушай, Франсуаза звонила, они с Клодом заедут завтра. Вместе с ее кузеном, который полицейский.

– Ой, отлично! Пусть приезжают к ужину!

– Я так и сказал.

– А ты не можешь попросить, чтобы ее кузен одолжил нам на пару дней свою форму?

– Аттеншен! Полицай! Мне подменили жену!

– Не кричи! Вот ненормальный.

– До чего у нас тут красиво все-таки.

– А ты видел новые розы?

– Видел? Это про которые даже в местной газете написали? Виноградник с розовым садом!

– Да-да! Пусть все знают, что мои розы тут самые счастливые! Ой, телефон.

– Да уж. Давно она не звонила.

Марина отмахнулась от Алеши и уселась под деревом с телефоном. Разговор с мамой не мог быть коротким. Сначала она слушала и комментировала, потом просто поддакивала, а потом просто взяла телефон в руку и, пока ее мама долго и много о чем-то говорила, Марина смотрела вниз, в долину, которая получилась, когда Господь сложил ладони огромной лодкой, чтобы в ней уместился весь мир. Он дал звездам отдохнуть, и зажег солнце, и разбудил бойкий теплый ветер, и развеселил птиц, и дал травы коровам и винограда людям. «Живите, – сказал он им. – Просто живите. Я за вами пригляжу. Ничего не случится».

– И непременно крыжовник! Непременно!

– Что ты сказала, мамочка? – встрепенулась Марина и поднесла телефон к уху.

– Я тебе говорю, бабушка посмотрела видео, которое ты прислала, и сказала, что у вас там все неправильно, и под тем большим деревом нужно непременно посадить крыжовник!

– Мы посадим обязательно, – улыбнулась Марина. – А бабушке большой привет!

– Вы что решили подарить? – никак не унималась мама.

– Бабушке? – не поняла Марина.

– Нет, конечно, при чем тут бабушка. Олечке! У нее же день рождения, ты говорила, она вас пригласила, там какой-то большой праздник.

– Да, она закатывает пир на весь мир. Что-нибудь подарим, мама, не волнуйся.

– Я так рада, что вы помирились, так рада! И подарите не что-нибудь, Марина, а что-нибудь очень хорошее. Вот бабушка подсказывает, можно хрустальную вазу.

– Это отличная идея, – Марина старалась не засмеяться.

– А я бы на твоем месте не хихикала. Олечка все-таки такая хорошая девочка! Я так рада, что вы опять дружите. Такая хорошая девочка, такая порядочная. Я всегда тебе говорила!

– Не всегда, – напомнила Марина и тут же прикусила себе язык.

– Ну и ладно! – отчеканила мама. – Что было, то было. А Олечка, между прочим, спасла ваш брак.

Марина нашла глазами Алешу в изумрудных виноградных листьях и улыбнулась. Иногда ее мама была совершенно права, так что она и не думала спорить.

Примечания

1

Большое спасибо за гостеприимство и медицинскую помощь (англ.).

2

Можете мне поверить, я не бездомная и психически стабильна (англ.).

3

Меня зовут Марина (англ.).

4

Пожалуйста, не беспокойтесь, я не обвиню вас в инциденте с транспортным средством (англ.).

5

Я учитель, работаю в средней школе, меня уважают руководство и коллеги (англ.).

6

Школа известна профессионализмом, и каждый год мы достигаем отличных результатов (англ.).

7

Могу я… (англ.)

8

Куда мы едем? (англ.)

9

Мне просто нужно немного времени и место, чтобы прийти в себя, после чего я вас больше не побеспокою (англ.).

10

Если к вечеру система не будет починена, Луи, вы будете лично поливать каждое растение! (фр.)

11

Да, мадам, конечно, мы все исправим! (фр.)

Content

Ирина Лейк
Сто способов сбежать

Часть 1 Бег на месте

Часть 2 Разбег

Часть 3 Бег с препятствиями

Часть 4 Сломя голову

Часть 5 Беги!

Примечания