Патриот. Смута. Том 6

Глава 1

За пологами шатра стояла ночь. Солнце уже закатилось за горизонт, и только звезды, да костры освещали все окрест.

Я смотрел на Вильяма ван Вриса, голландца, волею судеб оказавшегося здесь в русском Поле где-то между Ельцом и Тулой. Невероятный рок закинул всех этих наемников сюда. Но мне от этого было только лучше. Люди поймали гонца, пришедшего от Лжедмитрия. С важными данными. Да и сами они вполне могли послужить на пользу моему делу.

Голландцы должны быть неплохими учителями для полков нового строя.

— Ведите. — Процедил я сквозь зубы.

— Сделаем, как и обещали. Но сперва… — Он говорил на французском. — Я хочу обговорить с тобой условия нашего найма. Ваше Высочество, инфант.

— Ты же сказал, Вильям, что хочешь отомстить. — Пристально смотрел на него, изучал мимику.

Наемник, конечно, желал поквитаться с теми, кто повинен в его бедах, но. Но! Раз представился случай наняться и заработать денег, конечно же, он хотел им воспользоваться. Он был опытен и подкован в таких делах. Уверен, что слухи о том, что с юга идет некое воинство, которое бросает вызов царику Димитрию, слышал и понимал. Смекнул, что к чему, и явление посыльного голландец решил использовать как козырь.

Но, я тоже умел играть в такие игры.

Проговорил повторно, не получив ответа на незаданный вопрос.

— Ты же идешь мстить? Или нет?

— Да, само собой. — Голландец улыбнулся, словно кот, увидевший сметану.

Вообще, что-то кошачье было в этом человеке, и манера движения, и овал лица, и усики, и повадки. Улыбка лишь довершала образ.

— Так вот. — Продолжил он. — Мы готовы сделать тебе отличную скидку, потому что очень, невероятно хотим отомстить Димитрию. Но, мы наемники, мы не работаем бесплатно.

Где-то я уже это слышал и к чему это привело Француза?

— Ваша цена? — Я смотрел на него с интересом.

— О, я не смею прямо вот так…

Ах же ты хитрый лис, продешевить боишься. Говоришь про скидку, набиваешь цену.

— Франсуа, скажи мне… — Я не стеснялся говорить при одном наемнике с другим. — Как ты оцениваешь господ голландцев? Насколько нам нужны их услуги? И сколько бы в обычных условиях стоила бы их помощь?

Француз погладил свою бородку. Он точно расценил эту фразу как знак уважения. Понял ли он, что это часть игры, или нет. Не знаю, да и в целом — все равно.

Задумался, смотрел на наших новых знакомцев.

Войский в это время о чем-то перешептывались с Григорием. Тихо, чуть отойдя в сторону, чтобы не мешать нашему диалогу с иностранцами.

В шатре было достаточно тепло и просторно. Полог покачивался. Свет давало несколько свечей в подсвечниках. За пределами этого сооружения слышны были звуки ставящегося походного лагеря.

— Думаю. — Франсуа буравил взглядом Вильям. — Полагаю, поскольку не видел этих людей в деле, можно начинать торг с десяти ефимков за…

Он тут же поднял руку, видя, что лицо голландца искажается негодованием. Он точно рассчитывал на большее.

— За человека в походе на Москву. — Он криво улыбнулся, добавил. — Но, господа говорили о скидках, и, мне кажется, неполная рота, это больше минус, чем плюс. Игорь Васильевич.

Видимо, Франсуа понял мой настрой и начал подыгрывать.

— Полагаю, Франсуа шутит. — Процедил явно недовольный таким предложением голландец. — Мы лучшая наемная рота в этих краях. Сорок семь отважных мушкетеров с отличным, современным вооружением и опытом его применения. Вы же видели наши укрепления. Мы не безусые мальчишки, мы знаем толк в деле.

— Хорошо. — Я опять обратился к Франсуа. — Скажи, а если использовать их, как твоих помощников, учителей для моих войск. Это выйдет дешевле или дороже?

Лицо Вильяма скривилось. Словно лимон съел. Заниматься обучением он явно не хотел.

— Обычно это стоит несколько дороже, Игорь Васильевич. — Проговорил мой француз. — Но, я не видел этих людей в деле. Я не могу ручаться за качество.

— Если ты сомневаешься в моем мастерстве, то я к твоим услугам, француз! — Выпалил голландец поднимаясь.

Сотоварищи, доселе просто молчавшие и смотрящие по сторонам попытались остановить его, но им не удалось. Честь офицера была задета, и он хотел отстаивать ее с оружием в руках. А значит, попался на крючок.

— Не того ты к ответу зовешь. — Процедил француз. — Я Франсуа де Рекмонт. Один из лучших мечей Франции.

Он выпятил грудь и упер руку в рукоять своего оружия.

— Думаю, голландская сталь может поубавить твой гонор.

Ситуация начала выходить за пределы светской беседы и мне пришлось вмешаться.

— Не горячитесь, судари. — Произнес, примирительно поднимая руки. Хотя сам понимал, что складывается так, как планировал я. — Не горячитесь. Полагаю, никто из вас не хотел обидеть другого. Видимо, произошло некоторое недопонимание.

Я врал. Откровенно.

На все сто я был уверен, что они испытывают друг к другу некоторое пренебрежение, смешанное с негодованием. Нелюбовь и, возможно, даже презрение. Отчего? Черт поймешь этих европейцев. Но мне виделось, что Франсуа, как именно учитель, тактик и человек, занимающийся муштрой войск, видит в голландцах обычную пехоту. Да, может быть хорошую, превосходящую мою русскую по всем параметрам, кроме, пожалуй, боевого духа и исконной русской упертости и ярости. Но не более чем пехоту. В то же время француз опасается, что эти люди, увидь я на что они способны, смогут хоть и не в полной мере, но все же затмить его важность в моих рядах.

Зря он так думает. Я доверял ему и считал очень важным человеком, необходимым как сейчас, так и в дальнейшем для роста и развития не только своего, но и вообще русского воинства. Мы должны были научиться противостоять и ляхам, и шведам. Если удастся сделать это на сто лет раньше, чем вышло у Петра — отлично.

Также думаю, он нервничал из-за личных амбиций.

Он же не получал жалования. Проиграл спор. И вся его работа и состояние сейчас держались на ощущении себя невероятно важным. Незаменимым. Без него, казалось, французу, мое воинство не сможет выстоять против сильного противника. А он, конечно же, такую задачу решит.

Голландца же бесила напыщенность французского наемника. Ведь оба они были из одного цеха. Два профессионала своего дела, только несколько с разными подходами.

Молчание затянулось, но напряженная ситуация все же разрядилась. До дуэли, как я и полагал, дели не дошло.

— Сколько же получает ваш советник? — Отталкивая эфес и убирая с него руку, проговорил Вильям ван Врис.

Теперь уже лицо Француза исказила кислая мина.

А я ответил.

— Это сложная история, в которой есть многое от настоящих рыцарских традиций. Франсуа де Рекмонт проиграл мне пари и поэтому вынужден, что говорит о нем, как о человеке чести, служить мне бесплатно.

Глаза голландца полезли на лоб от удивления. Пари, что за черт? Так и читалась эта невысказанная фраза — прямо на его лице.

А мой француз чуть опешил.

С одной стороны, ситуация для него была проигрышной. Бесплатный наемник — повод для насмешек коллег по цеху. Однако я, влиятельная особа, глава армии, отозвался о нем как о настоящем рыцаре и человеком высоких моральных качеств. В то время это было очень и очень важно. Эпоха рыцарства хоть и завершалась, но на улицах европейских городов за персональную честь сражались на дуэлях и гибли сотни, если не тысячи дворян.

— Осмелюсь спросить… — Проговорил как-то сбивчиво голландец. — Что же это было за пари?

Я смотрел на него и понимал, что, скорее всего, сейчас произойдет то, к чему я все это и вел. Рискнул.

— Я, Игорь Васильевич Данилов, одолел одного из лучших мечников Франции в поединке. — Улыбнулся несколько праздно. Повел рукой, чуть повернулся к Франсуа. — Верно, мой друг?

Тот нехотя кивнул.

А вот Вильям ван Врис не смог сдержать эмоций и рассмеялся сухо, хотя и сразу поправился. Произнес.

— Прошу простить, Игорь Васильевич, но тогда я сомневаюсь в умениях вашего советника. Возможно…

— То есть… — Я перебил его, проговорил медленно, посмотрел зло. — Вы считаете, что я не в силах выбрать себе достойных советников? Или в моих словах вы усмотрели лож?

Вот ты и попался, голландец.

Ты того, кого называл Величеством и этим своим, как его… Инфантом! Ты сам оскорбил меня до глубины души. Неумеха, глупец и лжец — читалось в твоих словах. Первое еще ладно, вельможа и генерал армии может быть слаб в поединках на мечах. Он ведет воинство, а не рубится сам в первых рядах. А вот остальное, это уже и на смертную казнь наговорить можно. Видимо, житье в русской глуши сыграло злую шутку с иностранцем и лишило его верткости ума в дипломатических, щекотливых вопросах.

Не верил я, чтобы вот так запросто голландец мог взять и сморозить такую ерунду какому-то корольку там, в центральной Европе.

Франсуа, я чувствовал это, криво усмехался. Он уже привык к моей манере общения и понимал, когда я говорю откровенно и так как мыслю, а когда пытаюсь заставить людей сделать то, что нужно мне. Уловил суть ситуации и радовался победе над коллегой по цеху.

Голландец слишком поздно понял, что сказал не то, что должно и нужно. Лицо его побледнело.

— Ваше Высочество, инфант. Я не то хотел… — Он сбился, добавил. — Я лишь.

Люди, чтобы были с ним, напряглись сверх меры. Казалось, вот-вот и здесь прольется кровь. Они не сдадутся просто так. Если я прикажу их схватить, казнить, то будут отбиваться. Думают, что уйдут в неразберихе. А на что им еще надеется?

Хотя — шансов-то почти не было.

— Хочешь проверить, насколько я хорош с саблей?

— Игорь Васильевич, ваш талант на простого бойца тратить. Недопустимо! — Вторил мне Франсуа. — Думаю, этого…

— Стой, Франсуа. — Пристально смотрел на Вильяма. — Я хочу узнать у нашего гостя, в чем же причина столь пренебрежительного ко мне отношения?

— Ваше Высочество, инфант, я… — Начал оправдываться голландец, а двое его сотоварищей, напряженно и нервно осматривались по сторонам, искали пути к отступлению.

Однако, я вел себя так, как будто один могу справиться с ними. И это, вероятно, была истинная правда. Вряд ли хоть один из этих троих приблизился по мастерству к французу. Ох как вряд ли. Как и говорил мой советник, они простые вояки, пехота. Да, может быть очень хорошие бойцы, прошедшие через многое и умеющие строить отличные фортификации. Но, не дуэлянты. В отличие от Франсуа и, как показала практика — от меня.

Шансов на саблях у них против меня не было никаких.

Тем временем, путаясь в словах и не очень понимая, как так вышло, голландец проговорил слова оправдания:

— Игорь Васильевич, я ни в коем разе не желал обидеть вашу сиятельную персону. Но, мой опыт показывает, что страна твоя довольно дика. Люди здесь отважны, безжалостны и умеют сражаться. — Он кашлянул, переводя дыхание. — Спору нет, они отличные солдаты, могут ими быть. Особенно если их хорошо учить этой науке. — Он сделал паузу, бросил взгляд на Франсуа, на Григория с Войским, оценивая ситуацию. — Я видел, как русские творят чудеса храбрости. Но… Прости, инфант, за правду, они плохо обучены. Ужасно. И среди русских я еще не видел ни одного стоящего фехтовальщика.

Он медленно встал, чтобы это не казалось желанием напасть. Склонился в низком реверансе поклоне.

— Я не хотел обидеть твою сиятельную особу. Ни в коем разе. Но, лишь сказал, что видел и как мыслил.

— Я был таким же наивным глупцом, Вильям ван Врис. — С усмешкой покачал головой Франсуа. — Тоже так думал до встречи с этим невероятным русским человеком. Он, бог сабли, и я преклоняюсь перед ним.

Как ни странно, в его голосе не чувствовалось какой-то иронии. Это был акт настоящего уважения.

— Ты, голландец, оскорбил меня. — Я смотрел на него холодно и тяжело. — Думаю, твой дар здесь и сейчас, тот самый гонец, о котором мы говорили, будет хорошей частью компенсации. А еще думаю служба мне, о которой мы говорили… — Сделал многозначительную паузу. — В новых условиях будет стоить по пять…

Лицо голландца от бледного стало по-настоящему зеленым. Такая сумма была, видимо, для него невероятно малой.

— Да, да, пять ефимок за человека. И твои люди поступят в полное подчинение к Франсуа де Рекмонту. И мы все потратим какое-то время на тренировки и слаживание войск. Раз впереди нас ждет скорый бой.

Он сокрушенно покачал головой, забубнил.

— Это… Это…

— Если ты и твои люди смоют оскорбление кровью и потом, я подумаю, по восшествию в Москву, как наградить вас. Дополнительно, друг мой. — Улыбнулся, добавил. — Ведь я очень ценю своих друзей, да и своих людей, сотоварищей.

— А что в случае отказа? — Процедил сквозь зубы совершенно разбитый иностранец.

— Мы уйдем дальше на север, а вы здесь будете сидеть и ждать… Чего? Как вы пройдете через русские земли? Или через Поле? На западе Дмитрий, которому вы не хотите служить. — Усмехнулся, продолжил. — Он уже один раз кинул вас, думаю сделает это вновь, и вы погибните здесь понапрасну. На юге — бескрайняя степь, где лютуют десятки казацкий и татарских отрядов. На север к Туле… Туда идем мы, а вы вроде как не идете. На восток? Еще дальше в просторы Руси? — Я хмыкнул. — Ты уверен, что хочешь этого? Если да, то удачи тебе, Вильям ван Врис, с возвращением на Родину. А если нет, то, мне кажется, мое предложение вполне стоит обдумать и рассмотреть. Обсудить с твоими собратьями, наемниками.

— Мне… Мне надо подумать. — Он посмотрел на замерших подле него сотоварищей.

— Думай. Только гонца ко мне доставь сегодня. Сейчас. А если не веришь в то, что я одолею тебя в поединке, приходи тренироваться утром. — Показал ему на эфес своей сабли. — На ночь биться желания у меня нет. Да и разговор с гонцом я вижу, как более важный, чем махание мечами. Пошли за ним человека. Я жду.

Вильям ван Врис вздохнул. Пожевал губами, отчего его маленькие усы смешно, как-то по-кошачьи задвигались. Проворчал что-то неразборчивое себе под нос. Сдался. Кивнул тому, что сидел слева от него. Он поднялся, быстро вышел. На короткий миг повисла тишина, которую я нарушил вопросом.

— Григорий, мы же можем себе позволить оплатить сорока семи наемникам по пять ефимков?

Подьячий задумался, погладил свою чахлую бороденку.

— Да. — Ответил он. — Мы так быстро идем к Москве, что я думаю, жалование войскам выдавать придется всего раз, в худшем случае два. А там уже и Московские арсеналы и сундуки будут открыты. — Он вздохнул тяжело. — Если господь победу нам всем даст. И Земский Собор будем собирать.

— Даст Бог. — Я перекрестился, широко, смотря на них двоих.

Видел я, что этот человек, несмотря на весь свой врожденный скептицизм, видит победу, ждет ее. Молиться за нее. И считает, что есть все шансы одолеть врагов и войти в Москву, очистив ее от этого клубка боярских интриг и заговорщиков, их плетущих.

Ждали.

Прошло немного времени, и посланный за гонцом голландец привел помятого мужичка, с подбитым глазом.

Среднего роста, неприметный, в сером, не по размеру большом кафтанчике человек. Возраст средний, ничем особо не примечательный. Самый отличный вариант гонца, на которого внимание обратят в самый последний момент. Заросший, небритый, худой, вжимающий голову в плечи.

Такого и лошади тащить проще. Считай, в моем богатыре Пантелее два таких человечка по весу. А может, и больше.

Синяк выглядел примерно двухдневным, уже немного позеленел. При захвате, видимо, либо не сразу понял, что происходит и схлопотал. Либо сморозил не то, от удивления. Вряд ли бы такой человек стал отбиваться от нескольких голландцев. Не похож он был на героя.

— Ну, садись мил человек, поговорим.

Смотрел он на меня, как покойника или святого. Будто крылья за спиной у меня или рога на голове, а может нимб. Рот чуть приоткрыт, глаза навыкате. Дышал быстро, волновался, потел, трясся мелкой дрожью.

Удивительный кадр.

— А вы, господа, голландцы, свободны. Думайте до утра. На рассвете, если желание есть потренироваться. — Я расплылся в довольной улыбке. — Заметьте, именно потренироваться, не прогуляться ради дуэли. Ни в коем разе. Решитесь, милости прошу.

Вильям ван Врис и двое его сотоварищей поднялись, сделали каждый по реверансу и вышли. Уверен, на душе командира наемников клокотало невероятно. Эмоций за разговор накопилось много. А у его сопровождения еще больше. Они же побольше части все молчали.

— Игорь Васильевич, поражаюсь, как вам удалось сделать такое. — Проговорил француз, выдержав небольшую паузу.

— Это пустяки, Франсуа. Ты мне помог понять этих людей. Увидеть их чуть глубже и раскрыть.

Перевел взгляд на пленника, задал первый вопрос:

— Кто ты такой? Мил человек.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк!

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку!

Впереди — много интересного. Судьба Лжедмитрия, Шуйского, Ляпунова и прочих исторических личностей.

Впереди Тула, а за ней Серпухов, Москва и… Земский Собор!

Глава 2

Пленный гонец сидел, трясся, смотрел по сторонам, явно прикидывая, как можно куда-то исчезнуть, улизнуть. Уверен, явись здесь чет и предложи ему отправиться в Пекельное царство, в сам ад — он бы согласился. Только бы не быть здесь.

Это читалось в его полных ужаса глазах.

— Я-то, я…

— Имен не надо. — Упростил ему задачу. — Кто послал? С какой целью?

— Так это… Царь Дмитрий с письмом. Прознал он, что эти, немцы… Тут они. А они за нас раньше… За царя-то… — Он шмыгнул носом, но от меня глаз не отводил. — Вот и велел к ним. А еще велел всем, кого встречу… Прямо всем и каждому говорить, что царь идет.

Он нервно сглотнул, опять затрясся.

— Многим сказал? — Я усмехнулся. Не верилось мне, что такого человека вообще слушать кто-то будет.

— Так я это… Я-то… Тут окрест и нет никого, считай. А если и есть, то это… Боязно же.

М-да, с виду идеальный посыльный, для передачи писем, неприметный. А с иной стороны — трусливый слишком, чтобы помимо работы гонца что-то еще делать.

— Куда царь идет? — Я смотрел на него и понимал, что это человеку невероятно страшно, он весь трясется не знает, что говорить, и мыслит сейчас, как бы прожить лишний день.

— К Туле, г… г…

— Господарь? Так, видимо, вернее будет. — Подсказал ему.

— К Туле, господарь.

— А чего ты меня так боишься? А? — Задал вопрос в лоб. Может быть, сам по себе он такой, малодушный. А может…

— Так это… Господарь. Слухи то какие. Слухи-то… — Он икнул, замолчал, в землю уставился.

— Какие же слухи?

— Так что люты вы. — Он задергался. — Я-то только со слов, я-то не знаю сам. Милостивы вы и добросердечны. Крест бы мог положить, тут же бы сделал. Но руки-то, руки…

— И что со слов? Говори, ничего не будет тебе за правду. Не лги и жить будешь.

— Спасибо, господарь, спасибо. — Он ощутил себя чуть более уверенно и как-то даже подобрался. Шмыгать носом перестал.

— Говори.

— Так это. Разное говорят. Очень разное. Кто про то, что на юге татарский лютый хан, или сын хана, что вновь идет Москву жечь. Как предки наши с ними жили. Дань платили, так и нонче будет. — Он перевел дух, испуганно глаза поднял, потом опустил вновь, как будто испугавшись сам своего поступка. — Кто говорит, что сам Иван великий из могилы восстал и идет с воинством своим на Русь. А кто, что сам… — Он сбился, начал заикаться. — Сам… Сам…

— Да давай уже, кто там, этот. Сам! — Прикрикнул на него.

— Сатана. — Прошептал он тихо.

И смех и грех. Видимо, слухи о моем появлении дошли до Калуги в прилично так искаженном виде. Грозный, хан татарский, дьявол. М-да.

— Ясно. — Продолжил я расспросы. — к Ляпунову письма ты вез?

— А, что, какие? Кому? — Он встрепенулся, ничего не понимая.

Только что рассказывал о том, кем меня считают, а здесь о каком-то ином человеке разговор. В его состоянии уследить за ходом моих мыслей и переменой в форме допроса было невозможно.

— К Ляпунову, Прокопию, что из Рязани. Он тоже идет к Туле. — Я посмотрел пристально, добавил. — Ты письма вез⁈

— Так я, так это… — Он задергался. — Не ведаю я. Ляпунова, это да, это слышал я. Боярин Рязанский, воевода там и людей вокруг него. Много, получается, людей. Но я… Но мы…

Он говорил, словно блеял.

Ясно, про письма к Прокопию он не знает. Да и вообще — были они или нет, неясно. А вопрос очень сложный. То, что мне писал рязанский воевода это правда или отвод глаз. Если мы с ним встретимся, то, за кого он будет в бою — за меня или за Дмитрия? Как здесь поймешь?

По-хорошему войска вора мне нужно разбить до прихода рязанцев. А значит — считать надо. Сколько от Калуги, сколько от Рязани до Тулы. Мне-то осталось всего ничего. Три дня, при хорошем раскладе.

Завтра вечером Богородицкое, потом Дедилов ну и Тула, к вечеру третьего. Насколько эти поселения крупные, я не знал. Но вряд ли они могли хоть как-то помочь или затормозить мое продвижение.

Хотя если до этих людей добрался гонец, то и там, может быть кто-то уже был и подбивал служить царику.

Решил спросить, хотя не надеялся на разумный ответ.

— Голландцы вам зачем? Их всего полсотни.

— Да я-то, я откуда, го… господарь.

— А ты подумай, что говорили, что думали, зачем тебя отсылали.

Он напрягся. Казалось, я прямо вижу, как мысли текут в его голове. Мучительно, неуверенно, тяжело.

Выдал наконец-то.

— Опытные они, толковые. А у нас-то, казаки одни. Учить некому. Сам воевода ругался на чем свет стоит. Что все, кто толковый, к ляхам ушли или просто разбежались. Кто куда. — Он икнул, добавил. — А кто собрался-то… Поносил князь всех словами бранными. Не для ваших ушей такие. Даже не просите.

Ясно. Разговор налаживался, человек начинал ощущать себя чуть увереннее. Глядишь, удастся выудить что-то получше, побольше.

— Воевода, кто? Кто войска ведет? Что за князь?

Он уставился на меня глазами совершенно глупыми. Ну давай, гонец, скажи имя!

— Князь. Трубецкой. Дмитрий Тимофеевич.

— Ясно. Еще кто? Заруцкий, Сапега, Ружинский? Говори. В Калуге они? Подле Дмитрия? Лисовский, Просовецкий что?

— Нет, нет… Князь один войска ведет, все. — Он голову в плечи вжал. — Ну и сам Дмитрий. Идет.

Царь значит с войском. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, победа поставит точку на всей этой ситуации с самозванцем. А с иной — скорее всего, сражаться за него будут лучше. Те, что верят в подлинность его персоны. Или рассчитывают хоть на какие-то преференции после его победы.

— Много вас?

— Так это… Так собралось, ну тысячи три. Может, чуть больше. Может, пять. Казаки стекались. Им у ляхов не очень-то. А больше не к кому. Дмитрий, ляхи да Шуйский. Казакам только в калуге рады. — Он плечами неуверенно пожал. — А я-то… Я-то уехал по воле… — Неуверенно добавил. — Воле царской.

Я посмотрел на Войского. Тот изучал мужичка пристально, пытался узнать, но вроде как не мог.

— Знаешь его? — Задал прямой вопрос старику.

— Ну… Сложно. — Протянул тот.

Пленный гонец смотрел, глазами хлопал. Осмелел, взгляд уже поднял и не трясся всем телом, а с каждой фразой говорил увереннее и спокойнее.

Освоился. Чувствует, что не убьют и радуется.

— В лагере-то народу много было. — Проговорил Фрол Семенович. Каждого не запомню. Но вроде видел где-то. Вроде, господарь.

В целом это роли не играло особо никакой. Вряд ли голландцы умудрились провернуть какую-то хитрость. Найти нерадивого мужичка, научить его говорить, что он посыльный. Очень сложная в исполнении комбинация. Да и после того, как Войский лагерь Лжедмитрия покинул там же поменяться много чего могло.

— Хорошо. — Проговорил я.

Повернулся к гонцу, задал еще один вопрос.

— Значит так. Когда у Тулы войска быть должны?

— Не знаю. Я же это. Я же господарь… Я же простой человек-то. Я откуда.

— А голландцы то, как? Туда же к Туле им когда подойти надлежало? Город-то не под Дмитрием. Пока что. Или, там его людей много и уже власть меняется?

Он задумался, глаза бегали, но в голове что-то варилось, думалось. Слишком сложные вопросы задавал. Ответы требовали напряжения, и этот человек, зная мало, смертельно боялся ошибиться.

Но, я понимал, с кем говорю. Информация была больше версией, чем фактом. Даже кто-то из полководцев Лжедмитрия мог вернуться или быть в лагере на момент отбытия гонца. А этот забитый и напуганный человек либо не понял, чего, либо трусил.

— Какого числа? — Подогнал я его панические размышления.

— Так это. В первых числах лета.

Первые числа, очень расплывчато. И здесь очень много факторов. Черт! Ляпунов мог подметное письмо мне прислать, чтобы я поверил в его признание. С него станется. А сам он мог сговориться, списаться с Трубецким. Подойду я, а они с удвоенной силой по мне, как ударят и…

Нелегко будет отбиться. Идти навстречу Лжедмитрию? Бить его? Или гонцов к Ляпунову засылать, самому идти? Но не предатель ли он?

Все усложнилось в один миг. Вокруг Тулы будет большая игра. А если учесть, что сам город стоит за Шуйского и там есть какие-то войска — то целых четыре воинства сойдутся где-то у рек Шат и Упа. И будет либо битва четырех воинств, либо… Жесточайшее дипломатическое противостояние, попытка перетащить на свою сторону людей.

Ляпунов может усилить любую чашу весов. Без него все бы было проще.

Думай, Игорь, думай!

— Мнишек в Калуге? — Задал я вопрос. — Кто из важных людей при Дмитрии еще есть.

— Так я же это… За царицу не знаю. Говаривали, что да, с царем. — Пленник пожал плечами. — А остальные из воевод. Я же говорил. Князь только, Трубецкой. Он войска-то и поведет.

— Татары касимовские?

— Вернулись. Сотни две, может, чуть больше. За несколько дней до того, как я отбыл. Два, может, три.

— Ясно. — Я почесал бороду. Добавил. — Так, на сегодня все!

Позвал охрану, что стояла у входа в шатер, выдал указание явившимся:

— Этого увести. — Указал на пленного гонца. — И до утра пускай под присмотром посидит.

После тяжелого дня хотелось спать. Основную информацию я от него получил. Утро вечера мудренее. Нужно отдохнуть, и возможно какие-то еще мысли появятся.

— Игорь Васильевич, господарь — Подал голос Франсуа. — Вы действительно решили драться с голландцами поутру?

— Драться? Нет. Потренироваться, да. Размяться можно, посмотреть, чего этот Вильям стоит. — Улыбнулся ему. — Со мной хочешь?

— Да. — Он заговорщически улыбнулся. — Осмелюсь предложить свою персону в качестве сопровождения.

— Хорошо, моим телохранителям еще урок преподашь. — Кивнул я ему. — А то они все при мне, да при мне, тренировок мало. А им нужно расти над собой.

— Сделаю. — Лицо его стало чуть менее довольным. — Что-то еще?

— Нет, свободен, Франсуа.

Он сделал реверанс и вышел на воздух.

— Собратья. — Я обратился к Григорию и Войскому. — Вопрос у меня. Что скажете насчет Тулы? Каков ее гарнизон, насколько стойкий, что думаете об укреплениях?

Они переглянулись.

— Игорь Васильевич. — Начал неспешно Григорий. — Тула, крепость сильная. Стены крепкие. Кремлю каменный. Сколько там людей стоит, это… — Он погладил свою редкую бородку рукой. — Это вопрос сложный. Свой гарнизон там невеликий. Тысячи две, может, три. Но…

— Но?

— От Москвы близко. Сколько туда сейчас людей из войска Шуйского встало, это разведывать надо. — Он вновь задумался, добавил. — Когда Иван Исаевич там сидел, то за ним двадцать тысяч стояло на стенах. Так что, господарь. И две и двадцать может там сидеть. Тула, город большой.

— Двадцать вряд ли. Уверен, войска основные Шуйский держит при себе, и готовиться идти к Смоленску. Там его главный враг.

Я в очередной раз припомнил катастрофу при Клушино. До нее оставалось чуть меньше месяца. Но, будет ли она, отправит ли Василий войска туда или все же развернет их на юг? Как он воспринял факт моего появления? Или он все же считает, что это хитрые действия татар, и они так воду мутят, слухи перед собой распространяют такого толка.

Сложно и неясно, что говорят сейчас в Москве. Хотя уверен — информация о том, что некая сила, армия под предводительством какого-то человека движется север, у Шуйского есть. Но правдива ли она?

А если учесть, что Василий ждет татар?

Может, он верит в то, что это они так прикрывают свой поход.

— Фрол Семенович, ты что про Тулу скажешь? Как в нее Дмитрий первый раз зашел?

— Да как… Так, как-то и вышло. Сами туляки ворота открыли, пустили, присягнули. Но сейчас там, полагаю, войска Шуйских.

— Насколько верные?

— Вот здесь, не ведаю.

— Хорошо. Еще скажи, а что ты про касимовских татар скажешь? — Смотрел на Войского с интересом.

— Да что сказать. Степняки, татары. Они же, как я мыслю, близки были Дмитрию. Охраняли его.

— Много их?

Он задумался ненадолго.

— Сотни три в Тушине было. Примерно. Потом ушли они с ханом, Ураз-Мухаммед, кажется, звать его к Смоленску. Но и вернуться могли.

— Насколько стойкие? Толковые?

— Ну… Дикие они, хотя и яростные. — Пожал плечами старик. — Думаю, если весть до них как-то о тебе дошла. От Джанибека Герайя весточка. То… Может, и заговор они какой плетут.

Я припомнил официальную историю.

Осенью же, действительно Ураз-Мухаммед был обвинен Лжедмитрием в заговоре и убит. Возможно, обвинен раньше, по навету собственного сына, что несколько странно. Насколько это совпадает с историческим походом татар к Москве и битвой их с войсками Лжедмитрия на реке Наре в середине лета? Времени вроде много прошло с момента столкновения до убийства. Но там какая-то вообще мутная же история с этим касимовским ханом. Вроде он из лагеря в Калуге то отъезжал, то возвращался. И то, что предан мечу был осенью, еще не значит, что заговор не зрел летом.

Сложив одно с другим, выходило, что… Как вариант — Шуйский, сговорившийся с Джанибек Герайем и его приемным отцом, воздействовали на касимовского хана, сделав его пешкой в своей игре. Возможно, предлагали ему что-то за голову царика.

Когда Шуйского насильно постригли в монахи, как вариант, сын хана понял, что лучше бы держаться за хотя бы одного претендента на трон, чем лишиться вообще их всех. Ну и заложил батю, уже прилично замазанного в подготовке мятежа.

Похоже на план.

А что это значит для меня?

Вариант, что я смогу как-то договориться с татарами. Есть ли шанс, что Джанибек Герай продолжил с ними взаимодействие, переписку и заговор готовиться? Возможно, но если нет — весь план по взаимодействию, псу под хвост.

В голове моей в целом зрела идея, как действовать, но нужно было понять, посмотреть на карте, что да как. А пока что получалось, что несколько сил сходятся в одной точке и как они перераспределятся, мне не очень понятно. Однако можно действовать на опережение.

Если Лжедмитрий придет к Туле первого июня, и Ляпунов, если так прикинуть… Я задумался, начал считать.

— Собратья, а сколько от Рязани до Тулы? Напомните? — Эти невероятно медленные скорости пеших переходов, привыкнуть к ним я никак не мог.

— Если быстро, как мы идем, то дней семь. Может, чуть медленнее, десять.

— Хм… Выходит, Ляпунов доберется к Туле, если посланник его, конечно, не вводит нас в заблуждение, тоже в самое ближайшее время. Конец мая, начало июля.

Войский с Григорием переглянулись.

— Все свободны.

Собратья поклонились, вышли, весьма озадаченные. Я остался в шатре один, примерно в таком же расположении духа. Ситуация оказалась не простой. Столько сил сходилось в одной точке. Но, что важно. Тулу наскоком и штурмом ни один из нас взять не мог. Хитростью, я как совладал с Ельцом — думаю да, получиться могло. Но, это дело непростое. Там вышло, здесь может и не выгореть.

Если так прикинуть, Ляпунов ведет пять тысяч, ну примерно. Лжедмитрий, также, примерно, столько же. Я, три. В меньшинстве даже против одного из них. И сам город. Там какой-то гарнизон. Не думаю, что двадцать тысяч, которые стояли там во времена Болотникова и отражали удары сил царских войск. Скорее большинство служилых людей ушло в Москву и готовиться к походу на Смоленск.

К тому же Шуйский ждет же татар. Зачем ему защита южных земель? Зачем подставлять свои войска под возможные конфликты с нанятыми степняками? Думаю, увел он столько, сколько мог, оставив самый минимум, чтобы в случае какой-то внезапной агрессии, налет тех же лисовчиков или быстрого рейда Лжедмитрия — была защита.

Стойкая ли она?

Вот здесь очень важный вопрос. Но уверен — она есть и просто так в город войти мне не дадут. А значит, нужно действовать на опережение.

Кто мой враг?

Лжедмитрий. Ляпунов без него рыпнуться не посмеет. А привези я к Туле голову воровского царя, так и ворота, глядишь, откроют. И договориться получиться.

Осталось дело за малым. Голову эту добыть.

Некий план зрел в моей голове, но нужно было обдумать все лучше. Взвесить. Риск был слишком велик. Правда, а как без него в моем деле, я и с татарами под Воронежем рисковал, и в Ельце, очень рисковал. Так и здесь. Либо пан, либо пропал.

Находясь в задумчивости, я потребовал к себе слугу и телохранителей. Шатер, раз его все же поставили, должен был быть использован для ночлега.

Мы разместились в нем на ночлег.

Ночь прошла без происшествий.

Проснулся, потянулся, ждала меня разминка на саблях, как и обещал я Вильяму ван Врису. И Франсуа должен был присоединиться. Только вот с пробуждением вернулась ко мне в голову мысль о том, как план построить и что делать, чтобы со Лжедмитрием раз и навсегда разобраться.

Время-то поджимало.

Ладно, в начале сабли, разминка, зарядка, завтра, а потом работа с картой.

Вышел из шатра. Лагерь также просыпался. С первыми лучами солнца бойцы теплили костры, готовили незамысловатые кушанья. Буквально час и воинство выдвинется вперед. Вопрос, куда. Очень сложный и пока неясный. К Туле? Или наперехват Лжедмитрию.

Сложное решение.

Я проследовал к краю лагеря, обозам. Франсуа приметил меня и присоединился. Сделал реверанс, пожелал доброго утра. Я ответил тем же. От острога спускались все те же трое голландцев. Такое ощущение, что они даже не разоблачались, а спали в одежде. Что вечером. что сейчас на них было все точь-в-точь тоже.

— Доброго утра, господа. Вижу, вы решили принять мое приглашение и размяться. — Я улыбнулся.

Дозорные из моей армии, что сторожили лагерь в утреннюю смену, уставились на происходящее. Часть войска, которая стояла ближе всего к месту нашей разминки, тоже отвлеклась от сборов и смотрела во все глаза.

Скоро должны были подойти мои телохранители, чтобы получить очередной урок от Франсуа, а пока что, я думал, потанцевать с клинками против главного голландца, посмотреть, на что он способен.

Перебрался через возы, крутанул руками, разминая плечи, локти, кисти, вытащил саблю.

— Ну что, Вильям ван Врис. Давайте поглядим, что вы умеете.

Тот спокойно снял шляпу, передал ее одному из своих сотоварищей. Вытащил свой клинок — прямой и чуть более длинный. Шпага — больше предназначенная для колющих, чем для рубящих ударов. Встал в позицию.

Ну, поглядим.

— Нападайте. — Улыбнулся я.

Глава 3

Утро было росистым, но достаточно теплым.

Еще бы, лето вот-вот должно уже начаться. Несколько деньков и май сменит июнь. Все те же несколько дней и к Туле подойдут войска Лжедмитрия с запада и Ляпунова с востока. Ну а гарнизон там меня уже и так дожидается.

Но, не о том сейчас мысли.

Голландец, Вильям ван Врис стоял против меня со шпагой в руке. Лучи восходящего солнца играли на клинке, слепили.

Ну что, разомнемся.

Рука с саблей в позиции, чуть выше бедра, вперед не вывожу, хотя можно встать и лучше. Но этому иностранцу и так хорошо. Пусть думает, что я средней руки боец и каким-то чудом одолел Франсуа. Не стоит показывать противнику все свои возможности и силы. Как в поединке, так и на войне.

Такое можно делать только тогда, когда хочешь задавить его и заставить сдаться. Но даже в таком случае лучше не говорить о реальных возможностях, а преувеличивать их.

Глаза в глаза.

Ну что, кошачья твоя физиономия, потанцуем?

Ноги тоже, как положено. Пятка к пятке, ступни углом примерно в девяносто градусов. Чуть в приседе, словно пружины, готовы перемещаться. Улыбка на лице. Готов рубить и кромсать, но задача-то иная. Просто посмотреть на то, что может их… Капитан? В каком чине у них здесь командир роты разгуливает?

Смотрел на него. В целом манера стойки напоминала мне француза. Больше для колющих ударов, чем для рубящих, но… Чего говорить, мой Франсуа даже на этапе подготовки к бою был лучше. Не зря он рассказывал мне историю о том, что является одним из лучших. Наемником, дуэлянтом.

— Атакуй, инфант.

Хитрец. У него оружие длиннее. Хочет показать мне, кто сильнее на встречке уколом. Опасно играет. Так, с неопытным я бы действовать не стал. А он меня же таковым считает.

Ладно, так меня не проведешь.

Я сделал неумелое движение, как бы пытаясь атаковать в левую щеку. Повел руку не быстро, показывая неуверенность. Чуть наклонился вправо, перенося вес туда, обозначил удар. И этого хватило, чтобы голландец тут же среагировал. Шпага его пошла в блокировку, разворачиваясь в защиту квартой.

Но, это было ошибкой.

Мне пришлось немного напрячься. Мышцы после сна еще не совсем разгорелись.

А дальше, как по маслу. Резко сместил вес на левую ногу, перенести ее в бок. Глаза противника расширялись от видимого происходящего. Удивление завладевало им. Но он не успевал хоть как-то отреагировать.

Казалось, вот я атакую по-простецки, как можно не блокировать такой удар?

Но тот же я уже сбоку. Клинок, занесенный для удара сверху, идет слева. В правое плечо после проворота кисти. Огибает, даже не соприкоснувшись с выставленной защитой.

Обозначил удар.

Вильям не успел подставить клинок. Слишком самоуверенно повел себя. Считал меня простаком и обманулся.

Да, его оружие вышло в позицию. Туда, где моя сабля, должна оказать изначально, и куда он устремился блокировать. Только вот меня там не было. Угроза пришла внезапно с иной стороны.

Шлепнул плашмя его по плечу.

Он отпрянул, замотал головой. Не понимал, как такое могло случиться. Удивление на его лице было не показушным, а вполне естественным.

За спиной моей хохотнул Франсуа.

Двое голландцев чуть ли рты не раскрыли, но держались.

— Вильям, не бери на свой счет. — Француз поднял руку в извиняющемся жесте. — Прошу простить. Прошу тебя. Этот русский, наш господарь, воевода и как ты назвал его, ирфант, претендент на трон, невероятен. Правда?

— Где ты учился, ирфант? У каких мастеров? Я даже не мог представить, что… — Он сделал реверанс. — Мое почтение мэтру.

— Не стоит. — Улыбнулся я. — Учителя… Что до них, то с божией помощью. Только с ней.

Естественно никто из голландцев в это не поверил.

Француз, насколько я понимал, считал меня то ли ангелом, то ли чертом. Здесь сказать сложно, ведь наше мировоззрение разделяло не только четыре сотни лет, но еще и различие культурных кодов. Слишком мы были разные, и его взгляд на жизнь отличался от нашего местного менталитета прилично.

А новые мои иностранные знакомцы — да в целом плевать, что подумают по поводу моего мастерства.

Уважение и удивление вызвал. Пока достаточно.

Мы размялись еще немного. Подошли мои телохранители, и я вручил их Франсуа и двум сопровождавшим голландского капитана бойцам. Здесь все же виделось мастерство иноземцев. Мои вояки, может, и превосходили их лихостью и отвагой, но вот с техникой все было несколько хуже. Но, это только пока.

Тренировки со временем выведут мою троицу на достойный уровень.

— Прошу. — Я махнул капитану рукой, и мы отошли к повозке.

За сформированной из телег оградой лагерь уже почти собрался. Люди готовились вступать. Делалось все достаточно быстро и четко. Отставали лишь те, кто откровенно пялился на нашу разминку. Многие из них не видели моих поединков с прошлыми бойцами. В особенности с Франсуа, когда собрался, считай, чуть ли не весь Воронеж.

Показательное выступление вызвало у них невероятное уважение и некий трепет, пожалуй.

И сейчас, когда я сам перестал махать саблей, они с удвоенной сноровкой принялись за дело. Нагоняли. Торопились со сборами имущества. Сотники ругались, подгоняли.

Стояла привычная походная атмосфера.

— Что скажешь на мое предложение? Капитан? — Сделал краткую паузу. Понял, что не ошибся. — Я же верно понимаю твое звание, ты же командир этой роты.

Добавил больше для уточнения.

— Все верно, ирфант. — Он выглядел озадаченным. — Мы подумали и мы… — Он сокрушенно мотнул головой. — Мы готовы учить твое войско. Но, мы очень надеемся, что ты не забудешь наших стараний и усердий. И когда… Заметь, Ваше Высочество, я говорю когда, а не, если, потому что полностью верю тебе. — Перевел дух. — Так вот. Когда ты взойдешь на престол, то сделаешь для нас нечто большее.

Я улыбнулся в ответ. Разговор этого человека был мне понятен. То, что он говорил — вполне естественно. Сейчас он уступал, жертвовал малым, а именно деньгами. Но открыто говорил, что если все случиться как должно, то желает получить взамен нечто большее, чем чеканную монету.

Такой подход рискованный, но он достоин уважения.

Но…

— Не хочу расстраивать тебя, Вильям. Но я не могу гарантировать тебе успех моего похода. — Я немного не так, как хотелось бы произнес эту фразу. Сложно было объяснить ему, что я не иду садиться на трон. Моя цель, это собирать Земский Собор для выборов достойного, сильного царя.

Так и только так.

— Я понимаю, ирфант. — Он пожал плечами. — Фортуна штука непредсказуемая. Сегодня она с тобой, а завтра гуляет с другим. Но, если все сложится так, как того хотел бы ты… Что мы можем получить?

Далеко смотрит. Делит шкуру неубитого медведя.

— Вчера ты отчасти был прав. Этой стране нужны опытные люди, знающие то, как сейчас воют там… — Я махнул рукой на запад. — Там, в Европе. Как ты верно сказал, мы, русские хорошие бойцы…

Да, он говорил не совсем, так, но я решил перефразировать его слова в угоду своему видению ситуации. Люди, что окружали меня, прошли через такие тяготы и лишения, что ни один наемник даже не мыслит. Они стойкие и отважные, а еще в них зарождается, как я мыслил, моими чаяниями чувство патриотизма.

Они, славные воины, но им не хватает навыков современного по тем временам ведения войны.

И я это высказал голландцу:

— Они, хорошие бойцы, которым не хватает выучки и понимания того, как сейчас потребно воевать.

— Мы кое-что знаем в этом. — Хмыкнул он в ответ.

— Так вот. Я бы хотел, чтобы вы стали учить моих людей. А взамен. Что я могу для вас сделать? Земля, титулы, женщины? Осядете здесь, потомки ваши обрусеют.

Он покачал головой. На лице его появилась грустная мина.

— Так, далеко я не смотрел. Но, земля и женщина… Звучит не так уж и плохо. Но. — Он вздохнул по-настоящему тяжело, и я понял почему. Родина его была не здесь. — Там, далеко на западе, моя страна, там я родился. Там теплее, чем здесь…

— Но там ты простой солдат, Вильям. — Я знал, чем крыть такую карту. — Хорошо, там ты капитан. А здесь? Подумай! — Я развел руками, показывая размеры перспектив. Улыбнулся. — Ты можешь заложить основу своего рода. Стать чем-то большим, чем просто солью земли. Подняться, расправить плечи. Разве нет?

Он смотрел на меня пристально, молчал некоторое время, потом все же заговорил.

— Хорошо говоришь, ирфант. Ты очень интересный человек. Я знаю тебя всего половину суток, а уже хочу сражаться за тебя. Почему?

— Почему же? — Ответил вопросом на вопрос.

— В отличие от Диметриуса… — Он специально на латинский манер произнес так его имя, хотя ранее называл по-нашему Дмитрием. — В отличие от него я вижу в тебе силу и возможность сделать то, что нужно тебе. Вокруг тебя нет тех, кто правит тобой. Тех, кто манипулирует. Ты не похож на пешку в чьей-то игре, как он. Его слова пусты. Он не может отвечать за них. Поэтому, когда в Тушине все началось. Все и побежали.

Я смотрел на него, ждал продолжения.

— Не было там лидера. Вся эта свора полковников, что нависали над Диметриусом, руководили им. Все они струсили. Не смогли сплотиться. Все они тянули одеяло на себя и когда над ним занесли меч сильного полководца. Скопина. То все резко бросили, отпустили, полетели, побежали. — Он сокрушенно покачал головой. — Я видел, как это было. Все рухнуло в один миг. Врага еще не было, вблизи, но паника накатывала волнами. Бушевала. И выяснилось, что вроде бы есть люди, есть войско, есть припасы. Есть все, кроме самого важного. — Он перевел дыхание. — Не было единой, сильной воли.

Я слушал с интересом, а он, разошедшись, продолжал.

— Смотря на тебя, и твое воинство, я вижу, что здесь есть воля. Твоя воля. — Он сделал реверанс и склонился глубоко. — Надеюсь, я не ошибся, ирфант Игорь Васильевич.

— Время покажет. — Проговорил я. Не хотелось давать ему каких-то обещаний. Мы шли воевать, а не прогуливаться. И ситуация могла повернуться по-разному. Добавил. — Сколько вам нужно времени на сборы?

— Мы готовы выступать уже сейчас. Мы собрали все с вечера. Мы знали, что пойдем за тобой. Эта Поле убивало нас. — Он сокрушенно покачал головой. — Мы сидели здесь, ждали. Чего? Святая Дева Мария, я не знаю. — Он хмыкнул. — Дождались тебя. И я рад этому.

— Поговори с Франсуа, он пояснит тебе, как мы будем действовать и что делать.

Он кивнул, поклонился.

А я махнул тренирующимся рукой, выкрикнул.

— Пора собираться! Скоро выступаем!

Но прямо сразу выдвинуться не получилось.

На сборы ушел еще примерно час. Спустя это время авангард стал уходить вперед к следующей остановке между Ельцом и Тулой. Богородицк или Богородицкое, судя по карте. Нарисован он был даже более крупно. Значит, не просто какой-то хутор, где можно остановиться на ночлег, а нечто большее. Крупный поселок или городок?

Интересно.

Видел я, идя вместе с людьми Тренко в авангарде, как от форта выдвинулись голландцы. Ровным строем, под развивающемся на ветру полосатым знаменем, сопровождая движения звуками барабана, неполная рота вливалась в основную массу моего воинства. Вид этот был поистине сильный. Маршировали они напоказ ровно, четко. Будь их несколько сотен, выглядело это бы невероятно грозно.

Мало, слишком мало.

Но надеюсь, это станет не просто вливанием боевой части в воинство, а повысит возможности и скорость обучения. В этом был основной замысел.

Каждый голландец держал на плече мушкет, а на втором — подсошник. Все были снаряжены кирасами, но шлемов не имели. За колонной двигалась пара телег для снаряжения и несколько коней.

Вильям ван Врис — единственный конный из всего отряда, гарцевал чуть сбоку, раздавал приказы.

Провожать их высыпало, и я этого не ожидал, несколько стариков и десяток женщин. Они плакали, махали вслед. Выходило так, что эти вояки защищали их от всяческих бед и проблем всю зиму. А теперь на кого оставалось поселение? Взрослых, в силе мужчин не оставалось.

Вздохнул я, смотря на это. Головой покачал.

Надежда была, что Смута моими усилиями скоро завершиться. И часть людей вернутся в свои дома. Хотя… Земским Собором не закончится противостояние с ляхами. А там еще на севере что-то со шведами сделать нужно. Как-то их с земли Русской выбить.

Дел даже после выборов Царя у меня будет очень и очень много.

Авангард из полутысячи Тренко ушел вперед. Я был вместе с ними.

Через пару часов после выступления мы подошли к небольшой речке. К броду через нее. Не особо-то и широка она была и неглубока с виду. Так, речушка, коих мы прошли уже достаточно. Вроде бы ничем не приметная. Обозам здесь, конечно, не просто будет, но не так чтобы сильно затормозить наше продвижение. Сдюжит пехота, всадники, сопровождающие основные силы, помогут. Преодолеем. Но, что-то в душе моей дрогнуло.

Достал я карту, развернул. Безымянная вроде водная преграда. Отчего же такое странное ощущение?

Рядом Яков ехал, в седле трясся.

— Собрат, скажи, а как называется эта речушка? Знаешь?

— А, господарь. — Он дернулся, повернулся ко мне, улыбнулся как-то глупо. — Непрядва это.

Непрядва! И тут я понял, почему на душе так необычно было!

Каким-то невероятным, шестым чувством ощутил я, что недалеко, может, в каких-то двадцати, двадцати пяти километрах к востоку место нашей воинской славы. Там, где воды этой небольшой речушки впадают в Дон, две с половиной сотни лет назад, князь Дмитрий повел свои дружины на ордынцев.

Там он разбил Мамая.

Сделал то, что ни смог до этого больше ста лет ни один русский князь.

Переход этой реки становился для меня чем-то большим, чем просто преодоление очередного брода. Как Цезарь, ведя свои легионы в Рим, перешел, казалось бы, небольшую водную преграду Рубикон, так и я, преодолевая Непрядву, расставался с Полем. Здесь за этой водной гладью, стремящейся к батюшке Дону, начиналось уже иная земля. Давно уже отбитая у степи, отрезанная территория Московского княжества, царства.

Может, кто-то и думал иначе.

Может, Шат, Ока или какая иная преграда была чертой. Но в душе моей почему-то твердо стояла мысль. Нет — Непрядва, это мой Рубикон!

Именно сейчас ощущалось так, а не иначе. Непрядва делила все на До и После!

Солнце шло к зениту, теплый ветер обдувал меня. Смотрел я по сторонам и, вроде не изменилось ничего. Но сделай несколько шагов, войди в воду. И на иной стороне будет по-другому все.

Пятками повел я коня к переправе. Выкрикнул.

— Первым пойду!

Странно это было.

Ведь я точно знал, что дозорные, которых я разослал уже давно на той стороне. Мне уже приходили сведения о нескольких сожженных хуторах. Об отсутствии людей по обе сторон реки. Но здесь и сейчас что-то говорило мне. Нужно идти первым. Своим примером показать, что я веду свои войска вперед.

Конь вошел в воду. Чуть заартачился, может, тоже ощутил что-то. Или передалось ему мое воодушевление. Было здесь неглубоко. Слева и справа камыши. Всадники, шедшие за мной, тоже вошли в водяной поток. Лошади их фыркали, ржали, вспенивали воду копытами. Бойцы привычно осматривались по сторонам.

Внезапно в небо из зарослей, от воды вспорхнуло две белых птицы.

Лебеди! Откуда они здесь?

За спиной услышал я, как кто-то вскидывает оружие.

— Не сметь! — Выкрикнул строго. — Это добрый знак!

Мы перебрались на другой, левый берег Непрядвы. Я обернулся назад. На горизонте тянулась вереница моего воинства. Впереди нас ждала Москва. Иначе никак. Слишком много всего случилось, чтобы быть случайностями.

Москва и только она. И там — обещанный всему воинству Земский Собор. И будь что будет. Скажут — я Царь. Значит — нужно так моей Родине. Не я выбрал этот путь, а меня люди на него уважением своим воздвигли.

Надо, значит, сделаю.

Именно в этот момент план по противодействию войскам Лжедмитрия сложился в моей голове. Все встало на свои места. Нужно действовать так, а не иначе. Дерзко, резко, в своей манере. Дмитрий, нареченный Донским не убоялся и перешел Непрядву, чтобы атаковать стан Мамая в Поле, где всегда до этого властвовала орда.

И мне страха ведать не следует.

Ударю!

С чистым, свободным от тягот раздумий сердцем я повел авангард дальше, к Богородицкому.

Глава 4

Солнце перевалило за зенит, шло к закату. Погода сменилась на ветреную. Хотя все также было тепло и довольно солнечно, но где-то там, на севере, на горизонте маячили серые, еще не грозовые, но вполне дождевые облака.

К ночи, скорее всего, они доберутся до нас. Будет гроза.

Полутысячный авангард пересек несколько небольших речушек, ручьев.

Местность здесь была полна их, как и вся та, через которую мы шли уже несколько дней. Только вот теперь, все больше вокруг росло деревьев. Степь переходила в лес. Становилось больше елей, они понемногу теснили, привычный мне сосновый бор.

Также все чаще встречались березовые рощи.

Дозоры сообщали, что местность здесь, на сколько ее можно разведать из-за лесов, такая же безлюдная. Хотя я в этом все больше сомневался. Раз растительности больше, то и мест, где можно укрыться и выжить за счет полесования и охоты — больше. Жители разрушенных хуторов, кто выжил, разбежались.

Но кто-то же должен был остаться. Не все погибли и ушли.

Богородицкое оказалось неким островком жизни на этой покинутой богом земле.

Там, по словам вернувшихся дозорных, насчитывалось пара десятков дворов, была поставлена наблюдательная вышка и шла какая-то жизнь. Поля даже возделывались. Моих разведчиков приметили, всполошились.

Ну и они подходить близко не стали. Мало ли. Развернулись, доложили.

Дорога петляла между холмов, и наконец-то мы, когда солнце уже клонилось к закату, вышли к населенному пункту. Он был на горизонте, но дымки вверх не поднимались. Неужели местные жители решили за лучшее убраться, попрятаться, чем встречать воинство.

Хотя в целом — довольно адекватный подход.

Если разбойники в своей наглости рискнули нас пограбить, а голландцы понимали, нападать на них и убивать, смысла никакого нет. То, простое население смекнуло — лучше убраться по добру, по здорову.

Мало ли что.

Полутысяча пошла вперед, и через минут двадцать мы подошли к поселку.

Окрест него колосился хлеб. Я был настолько удивлен, что даже как-то замер, в стременах привстал. Не видел такого уже давно. Все заброшено, покинуто, разграблено и сожжено. А здесь — нива. Зеленые, высокие стебли с колосками. Еще не вызревшие, конечно. Но сам факт — поражал. Также видны были какие-то огороды. Разлапистые листья, взошедшие ровными рядами.

Здесь не умерло сельское хозяйство.

Обочины дороги полнились зарослями. Присутствовал слева от поселка сад, а за ним ширился лесной массив. Справа же, в низине — озеро раскинулось.

Направил скакуна к первому дому.

Моя первая сотня опережала, двигалась туда, уже вошла и осматривала дома снаружи. Верно, нечего полководцу первому в поселок заходить. Вдруг засада или шальной, какой стрелок. Хранили меня собратья.

Но, пусто было, никто не встречал.

Внезапно в кустах, за обочиной дороги, я приметил движение. Вблизи околицы.

— Выходи! — махнул рукой.

Человек десять стало окружать то место, куда я указывал. Переглядывались, озирались. Мало ли, вдруг засада. Но, вряд ли там было больше одного человека. Максимум — двое.

Через несколько секунд, видимо, поняв, что раскрыл себя, явился нам сам скрывающийся. Старичок, согбенный, седой, еле ходящий. Поднялся из высокой травы, трясся, крестился, по сторонам смотрел.

Удирать он не планировал. Казалось, попытайся бежать и развалится.

— Кто таков⁈ — Выкрикнул я, понукая коня, чтобы ближе подойти.

— Так-то, это… — Начал шамкать беззубым ртом старик. — Местный я, господари великие. Местный.

— И чего ты тут, прячешься? Где все?

Ответ я знал, но не спросить не мог.

— Так это. Как ваших увидели, все и разбежались. Господари.

— Ясно, а ты?

— Так я это… Старый я. Куда мне. Да и вам не нужон. И им не особо. Лишний рот. Жить дают и на том спасибо.

— Бросили, значит. — Я криво улыбнулся.

М-да, с одной стороны, дело верное. Как заметил этот старик, он лишний рот, а в Смуту, в тяжелое время и на тех, кто род продолжить может еды может не хватить. В такой ситуации спасать молодых надо, чтобы было кому урожай собрать и дальше жить. Но старика оставлять — как-то не по-людски. А если это разбойники или татары, что тогда?

Глумились бы над ним, ведь без защиты остался.

Смута она все смешала. Все понимания об уважении и чести. Оставила только последние инстинкты — выживание.

— Много у вас оружных? — Продолжил я расспросы.

— Ась…

Хитрый дед, только что все слышал, а здесь внезапно оглох. Как до важных дел добрались, внезапно не слышит.

Подъехал ближе, навис прямо над тем овражком, где он в высокой траве скрываться пытался. Махнул своим людям, чтобы не пугали человека. Видно было, что ни оружия, ничего нет у него. Да и дернуться быстро, напасть он не в силах. Помрет еще от такой нагрузки.

— Служилых в поселке сколько? Отец. Говори. Мы не обидим тебя. И вас всех не обидим. Нам добра вашего не нужно.

Он уставился на меня снизу вверх. С трудом задрал голову, трясся.

— Так-то пятеро, только вроде бы еще побольше будет.

Чего? Смысла фразы я не понял.

— Это как?

— Ну так… Пять, а остальные тоже ратному делу поучаются. Время то нонче такое, что и бабе оглоблей владеть порой надобно.

Ясно.

— Так, отец. Мы воон там… — Я махнул рукой ближе к озерцу, что справа от поселка виднелось. — Встанем лагерем. Вас не тронем. Слово мое крепкое. Слышал, может, кто я такой?

— Так-то… Господарей нонче много. — Он поклонился. — Не ведаю. Я же слепой считай.

— Игорь Васильевич Данилов я.

Старик перекрестился три раза. Поклонился.

— Сам. Господь послал избавителя.

Жест мне понравился, только как-то так думалось мне, что будь на моем месте любой иной сотник, боярин, да и вообще хоть кто-то — повел себя дед так же. Для него все, кто на коне и людьми руководит, избавители. Отчего нет.

— В общем, старик. Слово мое, не тронем вас и добро ваше. Кто у вас там главный, коль захочет, пусть приходит. Поговорим. Скоро войско мое подойдет.

— Войско… — Протянул старик, поглядывая на моих парней, рыскающих окрест.

Я развернул коня и двинулся к водоему. Вся моя полутысяча туда прошла, начала готовиться место для установки лагеря. Осматривали берег, изучали. Вестовой ко мне подъехал.

— Господарь, там висельники.

— Чего? — Не очень я понял, о чем он.

— Висельники, господарь.

— Веди.

Быстро добрались до рощи, что за поселком была.

И правда. Чуть вдали от основного, хорошо оборудованного захода в озерцо, на опушке покачивалось несколько человеческих тел. Воронье прилично поглумилось уже над ними. Дух стоял отвратный.

Четверо трупов разной степени разложения. В исподнем.

Что бы это могло значить?

С дороги, уходящей на север, уверен, видно их было хорошо. А если малым конным отрядом идти, то к водопою-то лошади пойдут. Тут-то всадники всю эту прелесть увидят, все это безобразие. Отпугивала так деревушка от себя всяких лиходеев, что ли? Показывала, что есть здесь те, кто постоять может за себя.

Видимо, так.

Кроме этого, вроде ничего примечательного окрест не было.

Через час подошли основные силы. Дозоры мои разошлись, возвращались, сообщали, что окрест тишина, привычная для этих мест. Но присутствие людское все же здесь ощущалось. Вырубки свежие, силки кто-то из самых внимательных моих бойцов приметил. А еще сети на речушках, следы и тропки хоженые. Даже лодку одну в камышах обнаружили. Только вот людей — никого.

Прятались, хоронились.

Но, с появлением обозов все стало меняться.

Я специально приказал очень осторожными быть с лесом, расположенным слева от Богородицкого. Мы-то разместились справа, окружали себя привычно возами. Дома мои люди не трогали, посевы не топтали. Никакого ущерба местным не чинили. Приглядывали, только чтобы не случилось чего. А то вдруг там человек тридцать банды какой. Как поймешь — обычный народец здесь живет или как у Красивой Мечи — лиходейский.

К вечеру, когда погода совсем стала ухудшаться, жители Богородицого все же выбрались из леса. Потянулся к своим домам, неуверенно поглядывая на большое скопление воинов близ их поселка. Здесь к гадалке не ходи, им было очень страшно. Но видели они, что не пытается пришедшее воинство навредить им. А погода — устрашала все сильнее.

От поселка к нам, как только туда вернулись первые люди, двинулся один человек.

Я все это время наблюдал за ситуацией сам. Толкнул коня пятками, направил к нему. Телохранители следом пошли, но я руку поднял. Остановил.

— Он один идет, а мне что, за вашими спинами прятаться, что ли? — Усмехнулся. — Но ухо востро держите, если что, сразу ко мне.

Они закивали. Поняли все. Чуть отстали.

— Здрав будь, мил человек. — Обратился я к пришедшему, сидя в седле и смотря сверху вниз.

— И тебе, здравствовать, господарь. — Он поклонился, когда между нами оставалось шагов пять. — Скажи, с чем пожаловал?

Это был довольно молодой служилый человек в тегиляе, что было достаточно необычно. Богато. Сабля на поясе в хороших ножнах. И, я уверен, что имелся у него и саадачный набор, только с собой он его не прихватил. Не драться шел, а говорить. Клинок для порядка и солидности взял.

— К Туле идем. А потом к Серпухову и к Москве. — Говорил я спокойно. — Земский Собор созывать. Царя выбирать.

— Собор. — Он усмехнулся. — Значит, правду люди говаривают. Игорь Васильевич Данилов. — Он поклонился ощутимо ниже, чем в первый раз. — Прощения прошу, что не встретил подобающе.

— Все понимаю, служилый человек. Скажи, а что там за висельники болтаются? Людей пугают.

Он скривился.

— Да хаживали тут. Вот и повесили, в назидание.

— Дело твое, служилый. Но зарыл бы ты их. Заразу какую еще привлечешь на село свое. Мертвым все же в земле место. Прах к праху.

Он вздохнул.

— Так-то оно так. Может, уже и можно, раз ты мимо идешь.

Фраза меня удивила.

— А что, ждали вы меня?

Он помолчал, проговорил неуверенно.

— Вся Русь ждет Царя своего. И конца этой всей Смуты.

— Царя, значит. — Я смотрел на него пристально. — А с чего ты решил, что я Царь?

— Сказывают.

М-да, и не скажешь ничего в ответ. Сказывают-то всякое. Людская молва, как она только через Поле идет? По вот таким городкам да весям? Ведь нет считай никого, а все равно гонцы какие-то вести несут. Слухи разносятся. Знают здесь про меня.

— Так-то и про Дмитрия сказывают. — Проговорил я спокойно. — Да и еще про многих. А ждал почему-то ты меня.

Он вновь поморщился, сплюнул. Ничего не ответил.

— Ладно, служилый человек. Вижу у тебя тут и дом, и кров. За них бьешься. Не потревожим мы вас. Слово мое крепкое.

— Спасибо, господарь.

— Если надо чего, у нас и одежды всякой есть, трофейной. На фураж бы поменяли. По-честному.

— Обдумаю, господарь. — Он поклонился.

— Бывай, служилый человек.

Я развернулся и двинулся к своему военному лагерю. Слухи, значит. Все больше, все обширнее.

Вернулся.

Становище укреплялось. До этого нам сопутствовала удача, и непогода не мешала движению войска. А вот сейчас все же с севера находили тучи. Скорее всего, ночью вольет. Поэтому ставились и крепились с особым усердием шатры. Роща разбиралась на дрова и основы для установки укрытий.

Воинство мое готовилось противостоять буйству стихии.

Но, пока ливень не вдарил, приметил я, что от Богородицкого к нам выдвинулась процессия. Женщины в сопровождении пары крепких мужиков. С корзинками, кадками. Я распорядился общаться максимально спокойно. Послал туда ворчащего Григория. Но, раз он отвечал за припасы воинства, то и с мирным населением ему разговаривать.

Для меня и телохранителей бойцы поставили шатер. Ванька там уже хозяйничал. Можно было бы конечно забиться, насколько это возможно в избы. Но, влезло туда от силы человек ну… Двести. Это даже не десять процентов моего воинства. Так зачем кому-то делать такую поблажку, особенно ущемляя местных жителей.

Должны они видеть, что мы не тати какие, а люди свои. Ради них воюющие и их защищающие. Смуте конец пришедшие ставить.

Спустя полчаса солнце уже почти зашло за горизонт, и мир, покрытый тучами, погрузился во тьму. И вдруг ударило.

Вначале гремел гром, на горизонте били, сверкали всполохами зарниц молнии.

Не знал бы я, в каком времени оказался, подумал бы, что арта современная бьет, а до нас отзвуки доносятся. Зарницы да гул.

Лошади волновались, а люди, на которых смотрел я — крестились.

Все же страх стихи был у людей того времени в крови. Еще бы. Попробуй пережить один ливень в дикой природе. Да, даже в избе, которую сильным ветром да проливным дождем и разметать может, если сложена тяп-ляп. Подмыть нижние бревна, сдуть крышу.

Легко урожай попортить. Градом побить, повалять.

А это — голод!

Дела такие — сложные и страшные. Стихия может убить. Это же не бетонные коробки современных мегаполисов. Нет, все чувствуется и ощущается иначе. Оно и сейчас в деревнях, порой, страшновато, когда мороз вдарит под тридцать. Или ливень зарядит так, что крыша в местах стыков протекать начнет.

А раньше — в несколько раз хуже и опасней. Материалы-то иные и технологии примитивнее.

Но, гроза и ливень задели нас краем.

Прогремело, накатило, влило. Шум дождя за пологами, набухающая от сырости ткань, ветер, проверяющий крепость растяжек, и прочность вбитых колов. Минут пять, может, семь и ушло все. Остался лишь землистый запах после дождя.

Лагерь оживал. Люди выбирались из укрытий, осматривались, поправляли тенты. Начинали теплить костры, сушить то, что промокло.

Ванька отправился хлопотать, а я отрядил вестовых созвать всех на совет. Хотя, не совсем так. До своих бойцов, офицеров, должен был я донести тот план, что родился в моей голове. Никакого совета быть не могло, я решил и буду действовать так. Дерзко, резко и стремительно.

В первый день лета Лжедмитрий должен быть у Тулы. Его надо встретить раньше. Как? мой обоз туда доберется только через два дня. Сутки форы, этого мало. А значит…

В шатре набилось много народу. Весь офицерский состав, мокрый, взъерошенный. Вмиг стало душно. Я изложил суть плана. Собратья переглядывались, перешептывались. Риск, по их мнению, был колоссальным.

— Иначе никак, собратья мои. Не вижу иного варианта.

— Господарь, а если навстречу Ляпунову пойти? — Проговорил Григорий. — Он же в письме писал…

Он осекся.

— К Ляпунову можно вновь послать Федора и малый отряд с письмом. — Я покачал головой. — Только это тоже риск. Если рязанец сговорился с калужским вором, то что? Их войска и так, каждого в отдельности больше, чем нас. Я в вас верю, но если они вместе ударят, обманув, то… — Покачал головой. — Тяжело будет.

— То, что ты предлагаешь, это… — Выступил вперед Тренко. — Это сущее самоубийство.

— Рискую в основном я. — Невесело хмыкнул. — Если не выгорит, вы сами решение принимайте, по ситуации. На Москву идти надо и Земский Собор собирать. Со мной или без меня.

— С тобой, господарь! — Сразу же выдал Григорий. Не ждал я от него, вечно ворчащего такой прыти.

— С тобой, только с тобой!

— Без тебя и речи нет!

— Вместе!

Офицерский состав весь воодушевленно меня поддержал. Все они давали клятву и понимали, на что идут.

— Собратья, я решил. — Я смотрел на них, каждому в глаза всматривался. — Только так, совладать можно.

Они кивали, но чувствовал я в их душах и сердцах желание идти со мной. Стремление сражаться и одолеть. Только мало одного стремления. Еще же сила нужна. А противников больше. Да и сама ситуация вокруг Тулы неясная. Сядем, упремся четырьмя лагерями и дальше что? Здесь нужно действовать нестандартно, резко и дерзко.

Таков и был мой план. Немного безумный, но в целом — не страшнее, чем все, что я делал ранее.

— Собратья. — Поднял руку, призывая к тишине и прерывая их ворчание. — Я прошел со многими из вас через многое. Вы знаете, что я сам, с помощью Пантелея, ходил к татарам. В их стан. Вернулся. Сам в первых рядах там, у устья Воронежа сражался. В бой сотни вел. В Ельце тоже, и под ним у талицких бродов.

Сделал паузу, выждал

— Удача не отвернется от нас. От меня.

Они качали головами, ворчали, не одобряли такого плана. Но, здесь вновь подал голос Григорий.

— Храбр ты и отважен, Игорь Васильевич Данилов. Лих. — Он покачал головой. — Собратья, не из-за этого ли мы идем за ним? Разве потому что люди его Царем зовут?

Все молчали.

— Думаю, все мы знаем, что идем мы за этим человеком потому, что он делает. Да, собратья. Берет и делает. И я верю! — Он повысил голос. — Верю, что и в этот раз сделает. Ура! Слава воеводе!

— Слава! Ура! — Вначале недружно, а потом по нарастающей, загалдели собравшиеся.

Признаться, не ожила я такого от этого человека. Да, он всегда был подле меня, недовольный, ворчливый подьячий из Чертовицкого. И сейчас слова его внушили дополнительную веру в правое дело им всем.

— Мы сделаем все, что должно, Господарь! Сделаем, как ты скажешь. — Он внезапно улыбнулся достаточно фанатичной улыбкой. — Мы сделаем все, а дальше, бог решит.

— Спасибо за доверие, собратья. — Я кивнул им. — Значит, на том и порешили, а теперь. Всем отдыхать. Утро будет непростым.

Они расходились, перешептываись, поглядывали на меня. Григорий задержался, смотрел, вздыхал, покачал головой, произнес.

— Если ты погибнешь там… — Оборвал фразу. — Эх, лучше бы я с тобой пошел.

— Нет, ты здесь нужен, как и Тренко, и Чершенский.

— Да знаю. — Он погладил свою бородку, выругался гневно. — Чертовы бумаги.

Развернулся и вышел последним. Остались подле меня только телохранители. Ванька что-то возился на улице. Сушил у костра, видимо, инвентарь какой-то.

— Лихо. — Хохотнул Богдан. — Ох лихо.

Провел рукой по лицу.

Остальные молчали.

— Всем отдыхать. — Спокойно произнес я. — Утро будет ранним, а день тяжелым. Очень

С этими словами разместился на отведенном мне месте, смежил веки. Уже привычно держал под рукой оружие, поворочался немного и провалился в сон.

Глава 5

Утро встретило прохладой. Войско после сырой ночи собиралось небыстро. Тяжелее приходилось и животным. Люди тоже спали в сырости неуютно, не выспались и возились без особой сноровки.

Но ничего — разойдутся.

К тому же — мне поторапливаться надо.

Прошел час, и моя конная полутысяча была готова. Тренко оставался как мой заместитель, командиром оставшихся войск. Теперь авангард и дозоры формировались из конных казаков Чершенского.

Все приказы отданы, план озвучен, люди будут действовать и ждать нас, меня там, где должно.

Как там, в незабываемой классике: «Я приду на пятый день с…», только на этот раз с запада все же, а не с востока. Именно туда вел меня выбранный путь. Там была моя цель.

Лжедмитрий и его голова!

Уже готовый выдвигаться, приметил я, что от Богородицкого отделилось три всадника. Тот человек, с которым я вчера говорил, и еще двое. Подъехали к нам, глазами меня выискивали.

Предводитель поселения спешился, поклонился. Сопровождавшие, что были сильно моложе, совсем безусые, последовали его примеру. Одинаковые, как две капли воды.

— Господарь, с тобой идти хочу. Сам и сыны мои.

— А деревню кто охранять будет? — Спросил я, с интересом смотря на явившихся служить мне бойцов.

— Четверо наших еще остались. Мальчишек я сам учил, они без опыта еще, но горячие. Тут не оставить никак. Да и местных подучили мы. Подрастут немного, и смена нам. — Говорил, глаз не поднимал.

— Вижу, опытный ты воин и раз тегиляй носишь, снаряжен хорошо. — Ответил ему. — Возьму, раз сам желаешь.

— Спасибо.

— Не так просто и быстро. — Я спрыгнул с коня. — Вначале при свидетелях клятва. Все мои ее давали и от меня принимали. Значит, и вам троим так должно сделать.

Он с удивлением на меня уставился.

Выходило, что все, кроме наемников голландцев, которым в целом было не так важное, зачем мы идем к Москве, проходили через это. Европейцы — у меня с ними иной, свой договор.

Обменялись мы клятвами перед строем. Полтысячи бойцов ждало за моей спиной. Лошади храпели, фыркали.

— К Чершенскому тебе. — Махнул рукой.

Он там решит, в какую сотню пристроить.

Отправил я этих троих в ряды своих бойцов. В основное воинство. Пока что им обвыкнуться надо. И моим бойцам к ним присмотреться. Кто знает, что за люди, откуда и почему здесь. На важное дело новобранцев брать — глупая затея.

А мы двинулись вперед.

Авангард основного воинства ушел к Дедилово. Телеги скоро потянуться за ним вслед, еще немного сборов и обоз вместе с пехотой и конницей, осуществляющей прикрытие, сдвинется с места. Растянется по дороге. А я и полтысячи самых опытных, проверенных и хорошо снаряженных бойцов, самый мой надежный кулак — устремились на запад.

Шли быстро, лошадей подгоняли. У каждого было по заводной, чтобы менять. Нам предстоял форсированный марш. Конечно, не сто километров за день, как умудрялись делать татары, когда это оказывалось жизненно важно для дела, но хотя бы половину или чуть больше от этого числа мы должны пройти.

Сегодня шестьдесят, такой план, завтра где-то сорок, но там кони должны успеть еще и отдохнуть. Перед моей диверсией.

Шли колонной, по бездорожью.

Считай, тысяча коней неслась, оставляя за спиной восходящее солнце.

Чуть больше, чем через час добрались наконец до первого ориентира. Не промахнулись. Я сверился с картой. Все так, вроде, похоже, не сбились с пути. Уперлись в речку, что шла от нас, и резко, ниже по течению, сворачивала на юг. Уперта, в нее, в месте, куда мы вышли, впадал небольшой ручеек. Вот по руслу этой реки, по ее течению к полудню быстрого конного марша должны мы добраться до Упы.

Хотелось бы быстрее, но как пойдет.

Двинулись дальше.

Погода не очень-то радовала. Сыро, срывался мелкий дождик, пасмурно, ветрено, достаточно промозгло. Но если нам тяжело с переходом, то и воинство Лжедмитрия сейчас тоже испытывает такие же проблемы.

К тому же на северо-западе, где оно по моим прикидкам двигалось, тучи были более черные. Изредка там били молнии. До нас докатывался гром. Но, это было далеко и вроде как чем больше солнце шло к полудню, тем ситуация менялась в лучшую сторону.

Ехали молча, торопились.

Окрест все та же лесостепь, с холмами и рощами. Только дороги здесь не было — шли напрямик, держась русла, чтобы не сбиться с верного направления. Отсутствие телег сильно упрощало нам жизнь. Ускоряло движение. Армия бы здесь, основными силами шла с муравьиной скоростью. Кое-где встречались сложные изгибы местности. Ручьев было много.

Конно же выходило ощутимо быстрее.

К тому же если раньше нам приходилось идти по тракту, часто петляя, огибая возвышенности и плохо проезжие для телег места, то сейчас все ложилось на возможности наших коней. Там, где они могли пройти, там и шли. А местность, в целом, благоволила.

Речушка петляла по левую руку, но мы двигались, как можно быстрее, прямо, не приближаясь впритык. Для видимости держали дистанцию, срезали углы.

Такими темпами, преодолев пару ручьев и несколько оврагов к обеду, когда солнце вышло в зенит, мы приблизились к устью Уперты. Здесь, чуть дальше, она впадала в Упу. Дозоры доложили об этом заранее, и я повел воинство в брод.

Преодолели одну водную преграду, затем спустя каких-то полчаса вышли ко второй.

Как ни странно, место слияния двух рек не было заболочено. И если после объединения водных потоков через Упу переправиться было уже проблематично, то чуть выше по течению — проще. Как оказалось, удобнее и быстрее перейти каждую речку по отдельности, чем один раз, но более полноводную. Что мы и проделали.

После переправы я погнал коня на холм, осмотрелся по сторонам.

Окрест — ни дымка, ничегошеньки. Бескрайние, незаселенные просторы.

Если сейчас идти по руслу петляющей и вертящейся Упы, уходящему на север, то можно выйти напрямик к Туле. Только нам не туда надо. План иной.

Дальше двинулись на запад.

Следующий ориентир, еще одна речушка. Ее исток — и дальше забирая на север, вновь придерживаясь русла. Названия на моей карте не имелось, но она, несла свои воды на северо-запад тоже впадала в… Упу, петляющую окрест Твери.

Местность оставалась безлюдной.

Дозоры вообще не находили никаких признаков жизни людской. Казалось, округа вымерла, да и не удивительно. Раньше по дорогам хоть какое-то оживление было. Люди селились, закладывали хуторки свои. А дальше, на юг вокруг крепостей жизнь служилая шла. Там и людей больше было и направляли силы.

А здесь — в бездорожье, если и жил кто-то раньше, бортничеством, к примеру, занимаясь или иными лесными промыслами, то в Смуту ушел куда-то. Продавать кому? Да и товар отобрать могут вмиг. Слишком рискованно. Кто воевать подался или в рать посошную прибрали. Или на заработки какие, если повезло и удалось устроиться.

Торговли меньше, работы меньше. Разбойники и татары, от которых никакого спасения нет.

Как жить? Тяжело.

Вот и обезлюдил край совсем. Там, где он только-только начал заселяться сотню, полсотни лет назад, вновь на пятьдесят верст никогошеньки.

Пока шли, раздумывал.

Удивлялся я, что от Тулы не было здесь дальних дозоров. Да и вообще, как-то странно было, что с момента выхода из Ельца повстречали мы много кого. И разбойников, и гонца от Лжедмитрия и, уверен, от Ляпуновых можно было кого-то встретить ближе к Туле. Шел же туда рязанский воевода со своими силами. А вот разъездов дальних, выставленных в Поле не было. Может, слишком далеко? Все же от Богородицкого, откуда мы сегодня выдвинулись, до Тулы еще два дня. Один до Дедилова, где и встанет мое воинство лагерем тренировочным. И еще один до самого города.

Или, все войско Шуйский собрал сейчас в Москве для похода на Смоленск? И у Тульского воеводы сил нет от слова совсем. Только стены прикрыть и ближние села оборонить.

Может в Дедилове Тульские сторожи имеются?

Кто знает ситуацию, но она меня удивляла.

Как-то чудно видеть, что настолько уж безлюдный край. Хутора по дороге сожженные, деревень раз-два и обчелся. Выжгла все Смута или что?

Идя по руслу безымянной речки, вышли мы к вечеру, к месту ее впадения в Упу. Прошли еще немного, чтобы вообще затеряться близ лесного массива. Прикрыться им-то… Да здесь и смотреть некому, но мало ли. Вдруг от Лжедмитрия дозоры столь дальние будут.

Стали лагерь обустраивать, быстрый, походный.

Лошадей в порядок приводили, кормили их припасенным и взятым с собой овсом. День тяжело им дался, а завтра еще один, не простой будет.

И что дальше?

Лес нехоженый, темный, лютый с виду, простирается куда-то на север. Только близ русла идти, как и сегодня — колонной. Единственный ориентир, чтобы не сбиться. Петлять. Здесь особо поодаль не отойдешь. Чаща лютая.

В сумерках мы расположились на берегу у излучины реки. Погода ощутимо улучшилась. Дождь перестал моросить, но где-то на горизонте, на севере, полыхали зарницы и бил гром. Но ветер уносил тучи как раз дальше с юга туда. Вроде бы дождя не предвиделось и это очень радовало, поскольку особо никаких укрытий и шатров мы с собой в этот рейд не брали. Планировалось действовать очень быстро и дерзко.

Надеялся я на стойкость и подготовку своих лучших бойцов. Что смогут они противостоять непогоде. И пока что все получалось отлично.

В этой совершенно безлюдной местности разместились своим отрядом. Дозоры выставили усиленные, костры жгли. Тут не людей бояться нужно было, а зверей. Такой лес — это же и волки, и медведи и мало ли кто еще. Не удивлюсь, что, именно блуждая по таким местам у людей русских, появлялись истории про леших всяких, Ззмеев Горынычей, бабок Ежек и прочую фольклорную нечисть.

Забреди в такую чащу, побудь там неделю, две, три, на охоте и при прочем промысле и уверуешь вовсе что угодно. Дикое, мистическое. Лес он же сам по себе живой, и хотя я в душе своей отрицал всякое колдовское и мистическое, как человек советский. Невозможно было не согласиться с тем, что порой даже опытные проводники могли заплутать в чаще. По непонятным причинам пропадали в таких местах туристы и в мое время.

Дикие звери, потеря компаса и прочих ориентиров.

Но, люди выдумывали всякое. Объясняли сложные стечения обстоятельств простым — «леший завел». И, если так задуматься и не разбирать, вполне себе объяснение.

Я приказал в самых крайних кострах сжечь немного пороха. Кислый запах и едкий дым, а также треск и вспышки должны были лучше обычного пламени отпугнуть живность. Если от волков еще как-то отбиться можно, оборонить лошадей. Но если медведь выйдет…

Мы его, конечно, всеми положим, только в ярости своей предсмертной он же таких дел натворит.

Да и не хотелось как-то противостоять хозяину леса.

— Ну и дебри. — Проворчал Богдан смотря по сторонам.

— Угу. — прогудел Пантелей.

Мы все сидели у одного костра. Яков еще к нам присоединился.

— Лес, зло. Степь, благо. — Коротко и четко проговорил раздраженный татарин. Он, чем дальше мы забирались в леса, тем больше нервничал. Озирался по сторонам. Еще бы — для него Поле — дом родной, а здесь из-за каждой сосенки мерещится враг с луком. Волк или медведь. Сама среда обитания для кочевника непривычна.

Вот и нервничает.

Дозоры были выставлены, костры дымили, поскольку дерево было после дождя сырым. А мы завалились спать.

Ночной лес тревожил своими шумами. Не нравилось ему, древнему и нехоженому, что близ реки стоит так много людей.

Пришлые.

Жгут костры, рубят его сыновей на дрова и жерди для кострищ.

Пролетали совы, шуршали мыши, волки выли где-то далеко. Не рисковала стая лезть на нас. Да, добыча могла стать отличной. Но чувствовали, что людей слишком много и отпор мы сможем дать.

Радовало также то, что медведь все же не выбрался к нам за ночь.

Утро встретило хорошей, солнечной погодой, приятным рассветом.

Свернулись быстро и двинулись в путь. Лес прижимался к реке. Полоска луга была достаточно узка, но все же имелась. Берег был пологим, и идти колонной нам все же как-то удавалось. Справа и слева к небу тянулись, формируя почти непроницаемый свод, могучие, вековые деревья. Местами они росли так плотно, что, казалось, пройти за эту живую изгородь ну просто невозможно.

То здесь, то там, где лес чуть отступал и становился менее густым, давай солнечным лучам пробиться сквозь кроны виднелись россыпи грибов. Белых, крупных, нетронутых. Выглядели они весьма странно, я за свою долгую жизнь таких не видел.

Бойцы переговаривались, переглядывались, будто искали вблизи таких более светлых полян, на их окраине, чуть глубже в лес ту самую избушку на Курьих ногах. Пару раз даже казалось, что вот она! Но, это был обман, деревья так сплетались и росли, что издали казалось — рукотворное строение, частокол.

Сам луг, что отделял деревья от воды, был зелен. Местами цвел, полянками то белыми цветами, то синими. Гудели пчелы.

Над головами нашими пролетали птицы. Пели они из леса для нас свои дивные песни, словно переговаривались.

А мы шли вперед, забирая все больше на север. Двигались по руслу чистой, прозрачной лесной реки. Иногда перебирались через ручьи, впадавшие в нее и выходившие из массива леса. На карте их, конечно же, не было.

Там вообще русло Упы было достаточно ровным и указывались только место впадение в нее той безымянной речушки, а также переправа, что была отмечена на дороге от Калуги к Твери. Только, как-то очень странно она помечалась. Вроде не брод, а даже мост. И сторожа рядом. Безымянная.

В целом понятно. От Калуги до Тулы — это уже можно сказать, внутренняя часть Руси, за засечной чертой. Здесь обороной от татарских нашествий заниматься нужно иначе, да и сама по себе переправа вряд ли носила стратегический характер, больше торговый.

Что с ней сталось в Смуту? Интересно.

Вот к ним-то мы и шли.

Просто если по карте, я как-то сел, прикинул еще в Богородицком, до совета… Вряд ли Лжедмитрий поведет свои войска в обход по руслу реки Оки, а дальше по Упе. Это странный план. К тому же Ока там не так полноводна и нужно идти против течения. А дальше — это как я, только конницей двигаться. А судя по тому, что рассказал мне схваченный голландцами гонец все же у вора много пехоты. А пеший воин — это подводы и возы, гуляй-город.

Иначе воевать как-то, а как? Тебя же конница сметет.

Да и крюк невероятный. Это не неделю, а все три можно через Поле идти.

Вот и выходило, что на север они не сунутся. Там царь Василий, что в Москве сидит, хорошо ситуацию контролирует. Вряд ли они рискнут как-то через Серпухов идти. Это же какой крюк. Им же не Тулу взять надо, хотя… Может, и ее хотят, а не только против меня сражаться. Может что-то знает о гарнизоне Лжедмитрий, ведь этот город уже пару раз переходил под его контроль.

Но, через Серпухов слишком опасно. Там, после разгрома Тушинского лагеря лояльные Москве люди и земли. Почувствовали тамошние люди — бояре, дворяне и прочие служилые, что не стоек воренок. Не ждут его там и встретят зло. На реке уверен, и дозоры стоят и прикрытия. Не пройти ему.

А если по рекам вниз, то там прямо так и не пройдешь. Нужно выгружаться и пешком вести войска. А дорог нет.

Единственное, что есть очень странно обозначенное направление между Тулой и Калугой. Вроде даже не дорога, а именно направление, но переправа через Упу на ней обозначена.

Вот к ней-то я и шел.

Поставив все, на то — что угадал план воренка.

Лес казался бесконечным. Река петляла, то забирая чуть на запад, то возвращаясь, но неизменно путь наш лежал на север.

Прошел обед.

Прилично так за полдень дальние дозоры вернулись, доложили, что та самая переправа и мост — впереди. Да, именно мост. Он на карте так и обозначался. Я приказал им тщательно и максимально скрытно провести разведку. Прикрываться лесом, не переходить Упу. Быть по эту сторону и высматривать все.

Не подходить близко, наблюдать только из леса. Коней, если надо, оставлять.

Войско Дмитрия, по повторному докладу уже стояло у переправы. Дозор близко не подходил, наблюдал из леса, издали, может за километра два, если не больше. Восстанавливали там мост. Строили и почти завершали. Укрепляли настил. Порушен он был раньше и сожжен. Это приметно было по части обугленных, но подпертых новыми балок основания.

Острога не было.

Какие-то здания, строения окрест, может, и имелись, но дозорные, что, верно, сочли — лучше в подробности не вдаваться. Их задача — место найти, а что там и как. Это уже иное дело.

Я остановил воинство.

Нам до моста оставалось километров семь, по моим прикидкам. Чуть больше часа конного пути. Дозоры Лжедмитрия в лес не заходили. Не думал его верный воевода, что есть в этих нехоженых лесах хоть кто-то.

Мы стали лагерем. Костры жечь я запретил. Благо погода была нам на руку, хорошая.

Сам решил разведать.

Еще было светло, хоть и вечерело. Взял пару разведчиков и телохранителей, двинулся дальше по руслу реки. Посмотреть самому, подобраться как можно ближе. Вечером нужно все изучить, а утром… Даже за час, два до рассвета нас ждало дело!

Глава 6

День клонился к вечеру.

Мы малым отрядом двигались на разведку. Прошли конно несколько километров, затем оставили лошадей, заведя их в лес. Последние километр, полтора прошли пешком, укрываясь в чаще. Здесь она была все такой же густой и нехоженый. Пробираться оказалось очень непросто. Заросли и буреломы приходилось обходить, петлять. Но, так нужно было.

Что странно, долгое присутствие войска на другом берегу Упы никак не сказалось на местности.

Почему долгое? Все же они строили, восстанавливали мост. И были здесь ну… Думаю дня три точно, а может, и пять. Видимо, далеко в лес казаки Лжедмитрия особо не забирались. Да и за реку не совались. Не нужно было. Чувствовали себя в этой глуши царями положения.

Дозоров, даже на иной стороне, я, как ни старался, не приметил.

Не верилось, что люди настолько хорошо могли скрываться.

Мы выбрались на один из изгибов руки, откуда открывался мало-мальски адекватный обзор. Да далеко, но хоть что-то можно разглядеть.

Я влез на дерево. Уставился на творящееся примерно в полутора километрах.

Видно было весьма скудно. Да лагерь, да мост вроде бы уже построен, да видны отсюда части сломанные и пожжённые — черные, но вроде бы укрепленные. Люди же по нему ходят. Да и пару телег груженых, вроде толкают. Сами, без коней. Тестируют? проверяют на устойчивость.

Насколько конструкция держала, разобрать с такого расстояния невозможно. Но, воз ехал, люди черными точками суетились вокруг.

Что до самого лагеря. Костры горели, дым к небу поднимается. Много. Палаток серых тоже прилично. Вроде и коней видать и возы. Но сколько, очень сложно подсчитать.

Частокола и каких-то укреплений я, как ни старался, не приметил. Может, что-то в виде рва и было, но отсюда не увидишь, слишком далеко. Земляные работы все же не так заметны — как возведенная бревенчатая изгородь. Особенно если маскировать.

В целом — воинство вело себя достаточно самонадеянно. Не скрывалось и прикрывалось слабо.

Начал спускаться. Спрыгнул на землю, улыбнулся своим телохранителям, что ждали у корней, так, по-волчьи.

— Работаем. — Проговорил холодно.

План, созревший у меня в голове, обрастал подробностями.

* * *

Вечер. Берег реки Упа. Лагерь войск Лжедмитрия.

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой сидел в шатре у Царя.

Большая, широкая палатка, которая хорошо защищала от непогоды. Пару дней дождь то начинался, грозя влить надолго и всерьез, то прекращался как-то внезапно. Тучи ходили окрест. Иногда вливал ужасно, словно стеной, пару раз заходила гроза.

Спаси господи, града не было. Он бы совсем все планы порушил.

Чертова погода. Чертов поход! Будь он неладен.

Голова у князя раскалывалась. Он массировал виски, но это уже давно не помогало. Было душно, вокруг за походным столом сидело десятка три атаманов, воевод на сколоченных наспех лавках. Стоял громкий гвалт. Шли бурные переговоры, рассказы, больше сказки о былом. Вино лилось рекой. Заедалось это все мясом, соленьями и хлебом.

Казаки орали и гуляли подле царских очей.

Дмитрий Тимофеевич сидел по правую руку.

Боже, как же он устал от всего этого!

В Тушине было еще ничего, хот тоже не мед. Но хоть перспективы выглядели отчетливо. Вот-вот и победа. Но… Сукин сын Скопин! Удалой полководец сломал все.

Князь улыбнулся кривой улыбкой.

Помер и славно. Говорят, сам Шуйский, родич его со свету сжил. Да и, если так подумать, за дело. Нельзя же так побеждать. Это же сущее колдовство. Ни одного поражения за стремительную карьеру воеводы.

Отравлен, неважно кем. Главное, теперь и на Василия косо смотрят.

Князь вздохнул, поднял тяжелый взгляд, посмотрел на собравшихся.

Здесь все отличалось от тушинского лагеря. Разительно и в худшую сторону. Да и даже от Калуги тоже, туда же. Общение с этими никчемными, строящими из себя великих стратегов людьми. Черти бы их всех побрали! Да, кое-кто из них умел и делал что-то. Но, так вышло, что после того, как Скопин разбил их основные силы зимой, все покатилось. Лагерь развалился, люди побежали.

Теперь все собиралось вновь.

Но как?

Самые ненужные, самые нерадивые пришли первыми. А вот по-настоящему достойные полководцы ушли к Смоленску, к Вазе.

Чертов Жигмонт!

К нему перебрались те, кто несмотря на свой гонор все же могли в поле показать очень и очень многое. Поляки! Их гусария — шляхта, паны.

Он сокрушенно, размышляя, покачал головой.

От этого стало только хуже. Черт!

Что здесь? Что удалось собрать? Даст бог, половина войска могла что-то из себя представлять. Да, было три коша казачьих, крепких. Два запорожских, один донской. Межаков Филат, толковый казак, и людей при нем много. Да, был еще хан…

Вон, напротив сидит его сынок. Заливает. Уже поплыл весь.

Трубецкой, сам того не ведая, скривился лицом.

Чертов касимовский хан, хитрец, та еще упырина. Чтоб его черти разобрали! Ураз-Мухамед, хитрый лис. То к ляхам ушел, а тут вернулся, незадолго до похода. И… Поддержал! Эту безумную авантюру. Зачем? Как бы ни со смыслом он сюда пришел. Заговор строит, но пока опасается. Все же мало их, татар пока что.

Окружение давило все сильнее.

Мысли текли медленнее. Нужно на воздух.

Черт. Чего взбеленился царик? поход этот чертов организовал. Даже у боярина Дмитрия Тимофеевича не поворачивался больше язык называть этого человека Царем. Какой он государь? Какое величество? Вон сидит — рожа синяя, говорит что-то в массы. Только неведомо что.

Поднял он взгляд на этого человека.

Вздохнул, испытав очередной приступ мигрени.

Сальные волосы, шапка сбита набекрень. Сопит, небо коптит. Станом-то, конечно — человек выдающийся, да и лицом привлекателен. Поэтому и здесь, из-за лица. Похож! Но… Видно в нем все отчетливее любителя закинуть за воротник.

Какой из этого человека Царь?

Бесы…

Обезумел он, царик этот, как прознал про то, что правнук Василия Великого, третьего на Москву идет. Да еще и Земский Собор решил собирать. Не сам на престол садиться хочет, а хитро. Говорит, что вся Земля Русская должна решить, кому править. Не тот, кто выдает себя за какого-то родича по царской линии, хотя молва-то идет. А прямо спаситель какой-то. Заступник и вообще, судя по рассказам святой и герой.

Чуть ли не Георгий Победоносец и Евпатий Коловрат в одном лице.

Черт побрал бы эту молву.

— Выпьем! — Заорал хмельным голосом, человек, сидящий на возвышении, некоем импровизированном троне.

Сволочь ты, холоп подзаборный, а не царь! Но зубы скрепил князь, бокал поднял.

Пара десятков голосов подхватили его крик.

— Слава! Ура! Гойда! Царь! Цааарь!

Пить не стал, так только показал, что вроде бы приложился к кубку. Везде глаза. Каждый заложить может. Слово дурное сказать. Паршивый казак, пусть и атаман про него, про князя! Уже не раз же было. И потом говорить приходилось, внушать этому царику. Что мол, и как и почему так.

Разъяснять.

Черт. С кем приходится быть.

— Выйду я, государь. Разомнусь. Тошно на душе. — Поднялся, поклонился.

Кому? Вору какому-то кланялся боярин, князь из рода знатного. Сколько же можно? Дьявол!

Трубецкой в расстроенных чувствах и с головной болью откинул полог шатра. В лицо ударил прохладный, сырой воздух. Дождя вроде не предвиделось. Хоть что-то хорошо.

Голове стало полегче. Он помассировал виски и двинулся по лагерю к мосту.

Смотрел по сторонам.

Большинство, кто видел его, кланялись, но некоторые были уже невменяемы из-за возлияний. Они что-то мычали у костров, и вообще не обращали никакого внимания, что воевода всего воинства, правая рука царика, идет мимо. Уверен, явись здесь сам господь с ангелами, они и его бы не приметили.

Шел, похрамывал, ковылял, чувствуя подступающую тошноту. В душе, где-то в груди, прямо по центру формировался клубок эмоций и чувств — гнев, уныние и, что пугало больше всего, какое-то бессилие, апатия. Хотелось лечь и не проснуться.

Но, нельзя.

Боже! Как же он устал.

И что самое страшное — не мог он вернуться. Пока жив Василий, не простит он ему дела сотворенные. Влез он по самые ноздри в это болото с цариком. И чем дальше, тем больше погружался. Не продохнуть уже. Родня-то в Москве. Но вроде как открестилась от него, хотя, понятное дело, переписка-то через подставных лиц и гонцов идет. Хоть и с переменным успехом.

И все складывалось пока так, что у Шуйского все шансы на победу. А у нас их почти нет.

А у князя что? Куда ему потом деваться?

Дмитрий Тимофеевич подошел к реке, уставился на темнеющее на востоке небо. Солнце за его спиной уже почти закатилось за лес. Перед ним посошная рать и отряд казаков восстанавливали мост. Закончили, судя по всему. Вроде как груженая телега, которую они сейчас толкали по настилу, шла хорошо, и даже подпоры почти не качались.

Должен устоять.

Вздохнул князь.

Этот мост, как и все это воинство. Побит был, пожжен, сломан, разобран. Но какими-то невероятными усилиями удалось из пепла Тушинского разгрома и панического бегства собрать хоть что-то. Да, в основном казаки. Да, мало стреляных, опытных бойцов, прошедших через годы Смуты. Но есть немного дворян из Калуги. Есть те, кто еще с первым…

Да чего здесь уже, кого обманывать-то?

Есть те, кто с первым Дмитрием еще ходили. А тот, что в шатре сидел, ясное дело, иной. Это Трубецкой точно знал. Никакой не царь, даже близко не тот, что из Углича чудом спасся.

Если даже и спасся первый.

Этот человек к нему никакого отношения не имел. Так, рожей вышел.

Трубецкой вздохнул. Дотронулся до рукояти тяжелой своей, красивой, дорогой баторовки. Оружие всегда придавало ему уверенности. В тяжелой ситуации только на него же понадеется можно.

Откуда черт, взялся этот, как его, Игорь, а?

Откуда!

Сидели бы мы в Калуге. Ждали бы. Ляпунов в письмах своих редких, которые доходили через одного, а то и двух вестовых, писал — недолго Шуйскому сидеть. Отравление, убийство Скопина дорого ему стоило в плане авторитета и уважения. Даже близкие к нему люди задумались крепко. Да, воинство большое собрал Василий. Да наемников много. Но казна-то пустеет, платить надо.

Пошлет он людей на Смоленск.

Все бояре об этом ему во все уши жужжат. Говорят, что не выстоит Шеин. И так давно стоит. Может месяц, может, два еще. Сколько можно то? Люди с голоду перемрут и просто некем сражаться будет и за город стоять.

Князь сокрушенно покачал головой.

Нужно сидеть было в Калуге и ждать, силы копить.

Тут же как. Шуйский бы на Смоленск войска отправил и что? То ли они ляхов, то ли ляхи их. Как пойдет? И при любом раскладе — мы-то в Калуге в выигрыше. Ляхи верх бы взяли, Шуйского бы точно свергли. Слишком многим он не мил. Единственная сила — войско. Москва бы не стерпела поражения. Скопина заморили, а сами что? Войско все потеряли!

А если бы Шуйские верх взяли, тоже хорошо. Почему?

Первое — потери. С ляхами биться, это не разбойников по лесам гонять. Второе — войско далеко. У Москвы прикрытие слабое. Пока вернется, повернется. Третье — все, кто выжил после разгрома из ляхов и примкнувших к ним, куда денутся? От Вазы-то от Жигмонта утекут. Куда? Правильно — к нам.

И тогда уже можно реванш устраивать.

А пока — тише воды, ниже травы сидели бы. Силы копили. Работали бы с окраиной.

Но, черт… Понесла нелегкая царика к Туле. И от этого князь был безмерно зол. Этот хрен с бугра, именующий себя — Царь! Величество чертово, запойное! Решил, что он действительно Царь. Разбежались все, кто ему по морде дать мог, кто высмеивал и кого он до дрожи в коленях, если не до мокрых штанов боялся. Все ушли.

И понеслось.

Ветер, как говорят, сменился.

И на что? Ляхов в тюрьмы совать. Законы какие-то принимать. Реформы планировать. Черт! Даже наследника этот пес заделать не смог. С такой-то женщиной. Трубецкой свечку, конечно, не держал, но судя по результату — если движения какие-то в направлении наследника и предпринимались, то очень и очень вялые.

Нестройные и бестолковые движения.

Злость накатывала на князя все сильнее. Он стоял, смотрел на то, как казаки протащили телегу через мост обратно. Люди из посошной рати приметили какие-то бедовые места, полезли латать. Эх… Мужик русский — на своих плечах все выдержит. И в огонь он и в воду. Кто же только ему таких правителей шлет. За какие такие прегрешения нам такой упырь? Дмитрий этот. Да и Василий, лучше что ли?

Господь? За что?

Покачал головой. Выругался смачно, вздохнул.

Повернулся, пошел посты проверять. Видано ли, сам князь, сам воевода ходит окрест, казаков смотрит. Не пьян ли, не заснул. С горем пополам за четыре дня, что они тут стояли, ему удалось наладить постовую службу. Да и то, только после того, как часть самых здравомыслящих атаманов и сотников на его сторону встали.

Только тогда остальные, что считали, будто окрест на полсотни верст никого — смирились. Ворчали, но выставляли около своих палаток дозорных. За пределы лагеря князь сам людей отправлял. Только доверенных, которые воздерживались от возлияний и прочей разгульной жизни. Дворян, людей служилых земли Северской и прочих, что верны были, чуть ли не с самого начала.

Брел воевода и думал.

И мысли, чем дальше, тем чернее становились.

Прикидывал он недоброе. Не сделать ли дело самому. Убить этого величественного хрена. Или с Касимовским ханом напрямую поговорить. Прийти, сказать — у тебя три сотни. У меня, где-то семь наберется, прямо верных.

Давай!

Его же люди, уверен князь был в этом полностью — только момент подбирают. Прибить. И под руку этого, как его там, Игоря… эээ… Игоря, в общем, батьковича какого-то пойти.

Он, по слухам, лихой, войско, считай, из ничего собрал. Татар разбил.

Задумался Трубецкой, брел через лагерь не смотря по сторонам. Ведь до окраины и дозоров еще далеко было.

— Здравствуй, дорогой, здравствуй. — Это был самый приближенный к хану человек. Пожалуй, даже более близкий, чем сам его сын. Петр Урусов. Князь.

Ярость вновь вспыхнул в душе.

Нет, с татарами дело иметь князь не желал.

Черт бы побрал этих служилых степняков из Касимова. Сотник и целый князь! Как вот так вообще, возможно, а? У них десятник — это бей, и чуть ли не в каждого пальцем ткни, то богатур, то какая еще привилегированная человечина!

Злость, вроде бы отступившая, вновь накатила на Трубецкого. Не любил он татар. Что-то в душе прямо на грани инстинкта пробуждало ненависть к этому племени.

— Что бродишь, князь, присядь, к костру, погрейся. — Татарин указал на обустроенное место.

Что угодно можно было говорить про касимовцев, но в плане дисциплины и организации лагеря толковые они люди были.

— Дозоры проверить надо. — Покачал головой Трубецкой. Но, идти ему расхотелось.

Тепло, идущее от огня, после прогулки по промозглому воздуху, манило.

— Князь и дозоры. Великий ты человек, Димитрий Тимофеевич. — Он улыбнулся. — Присядь, гостем нашим будешь.

Он толкнул одного из своих подчиненных, требуя, чтобы тот уступил место. Татарин беспрекословно повиновался, отполз в сторону, переместился. А ведь тоже, наверное, какой-то бей, князь или богатур.

Черт… А пропади оно все пропадом.

— Спасибо. — Трубецкой бросил поспешный взгляд на край их лагеря, куда он брел. — Ладно.

Махнул рукой, присоединился.

— Что там наш царь, емпиратор говорит? Гуляет? — Улыбнувшись хитро проговорил татарин.

Все остальные у костра как-то резко расползлись куда-то. Остались они вдвоем. Русский воевода и Петр Урусов, татарский князь.

Заговорили о делах важных и интересных.

Тем временем ночь все плотнее окутывала округу. Мир вокруг замирал. Только от царского шатра изредка разносился гомон, хохот и крики. Остальные же, даже те, кто умудрился раздобыть зеленое вино, проваливались в сон.

* * *

Мой малый отряд к темноте вернулся к лагерю. Здесь уже соорудили, связали несколько плотов. План был ударить с нескольких сторон. Самой выгодной был, конечно, иной берег. Мост не внушал мне доверия. Сколько-то людей, конечно, к нему можно подвести. Но лучше Сделать там отвлекающий маневр.

По этому поводу тоже созрел у меня интересный план.

Поделились примерно поровну. Тридцать человек оставалось во время вылазки здесь, готовило переправу, коней. Это были те, кто должен был обеспечить наш быстрый отход.

Примерно две с половиной сотни переправились на плотах за несколько ходок на другой берег. Оставшиеся здесь, примерно столько же, готовились вести лошадей. С ними был Яков, которого я подробно проинструктировал, что и как они должны сделать.

Он покачал головой, ответил:

— Выдумщик ты, господарь, кха… — Кашлянул, но подавил хрипы. — Ох и голова.

Я усмехнулся в ответ.

Переправился на другой берег последним. И мы двинулись вперед, чтобы выйти на рубеж. Разместились, можно было несколько часов отдохнуть. Дело нас ждало за полночь. В самый темный час перед рассветом.

Перекусив одними лишь сухарями. Передохнули, в темноте, без костров.

Ночь темная выдалась, безлунная, и часа за три до рассвета двинулись мы вперед. На иной берег тоже сигнал подал. Где-то час и до лагеря Лжедмитрия оставалось все те же полтора километра. Отряд мой начал забирать в лес. Растягиваться.

Атаковать нужно было как можно более широким фронтом.

Ну а я, попрощавшись с телохранителями и сказав, что им следует делать и где быть, двинулся вперед.

Непростая работа ждала меня, ох сложная.

Глава 7

Я крался вперед.

За спиной моей, знал это, служилые люди выходят на позиции. Разворачиваются цепью. У них своя задача. Не столько убивать врага, сколько внушить ему ужас своим явлением. И, конечно, прикрыть меня, устроив панику.

Ну а моя цель, она еще более сложная.

От реки, близ которой я крался, поднимался туман. Этот фактор должен помочь мне в непростом деле. Тьма стояла — хоть глаз коли. Не видать, считай, ничего. Шел почти на ощупь, осторожно не спеша. Времени-то у меня имелось с запасом.

До рассвета часа два. Самых темных, самых сонных.

Мертвый час!

Наконец-то впереди, слева от реки показались костры и белые палатки. Во мраке это стало хорошим ориентиром. Лес, что поднимался к черному небу также по левую руку от меня, чуть поредел. Все отчетливее здесь, вблизи лагеря виднелись вырубки. Сухостоя и валежника почти не было. Это говорило, что людей много и они стоят здесь не один день. Обогрев и установка палаток требовали заготовки древесины. Так что что-то пошло на ремонт моста.

Замер. Вслушивался.

По другой стороне Упы должны двигаться мои люди. Второй отряд, конный. Слышно их почти не было. Если бы не знал, что они там, в жизни не догадался бы. Лучшие воины, отборная полутысяча, самых опытных и снаряженных.

Двинулся дальше. Скрывался во тьме, озирался.

До края лагеря оставалось каких-то сто метров.

Что за черт. Дозоров до сих пор нет. Не могут же они настолько хорошо укрываться. Все же, если прислушиваться и дыхание расслышать можно, и движения. Невероятным казалось, что на Лжедмитрия работают люди, подобные профессиональным снайперам моего времени. Такие могут сутки и даже больше занимать позицию, почти без движения. Всегда им поражался. Как в туалет ходили, вообще неясно. Но, уважал их невероятно. Но откуда они здесь? Причем не в единичных экземплярах.

Как-то странно все это.

Не мог же лагерь попросту не выставить дозорных.

Еще сократил дистанцию. Шел вблизи реки, прикрываясь то камышом, то кустами. Лавировал. Высовывался, смотрел. Никого, тишина. Крался дальше по краю густого тумана. В лагере его было меньше, все же возвышение и хоть какой-то ветерок. А вот в низине — как раз лежал, стелился.

И здесь просто должен стоять пост!

Черт! Обязан!

Холодно, промозгло, но для дела так нужно и удобнее всего пробираться. Скрытность — залог успеха. Шума наделать я успею при отступлении.

Еще сократил дистанцию.

Вот уже рукой подать, первые шатры и тлеющие костры. Где охрана периметра? Западня?

Внутреннее ощущение того, что твориться вокруг какое-то безумие не покидало меня. Почему никого нет? Где посты, где охрана? По идее даже внутри у костров должен быть кто-то отвечающий за их поддержание.

А здесь, со стороны реки, с юга. Словно вымерли все.

Посмотрел по сторонам, выждал минуту и наконец-то приметил. Точно, вон… Спит собака! Завернувшись в плащ и найдя удобную ложбинку, человек спал без задних ног. Особо не скрывался, посапывал, что и выдало его. За такое в военное время и расстрелять могли, у нас. А здесь? Как это понимать?

Может, хитрость какая, военная. Или — великая дурость?

Прокрался мимо. Убирать этого лежебоку я не стал. Какой смысл, зачем, если он и штурм проспать может. Если только пушки грохнут, и сеча лютая начнется, тогда вскочит.

Прокрался дальше. Чуть по овражку.

Пахло тут, конечно, отвратно. Использовалось место, видимо, в качестве отхожего, но загадить округу окончательно за время стояния воинство Лжедмитрия не успело.

Преодолел.

Рывок по относительно открытой территории

Вышел в полуприседе к первой палатке — угловой. Костер еле тлел. Жар-то был, но вот огня и света — мало. Очень. Дальше стояло еще несколько тканевых конструкций. Один-единственный человек завалился на собранные полати. Похрапывал. Рядом бутылка открытая.

Принюхался.

Стойкий запах перегара поднимается от горе охранника. С дисциплиной у них здесь явно проблемы. Вокруг война, Смута, а здесь, судя по всему — гуляй рванина!

Я не верил своим глазам.

Осмотрелся, насколько это возможно из-за тумана.

До моста было метров сто. Может, чуть больше. Там факела горели, и вроде даже какой-то дозор стоял. Вроде переговаривался кто-то. Это ночью-то, в карауле, в самый темный час. Когда следить за округой надо. Поболтать решили.

М-да…

Двинулся дальше, огибая шатер за шатром. Если у первого, у костра еще присутствовал человек, то дальше просто все спали вповалку. Людей не было видно. Тлели угли, валялось имущество, а весь контингент дрых.

Внезапно слева я услышал движение.

Присел, затаился, получше нож в руке перехватил. Обход, видимо! Если что — конец ему. С двумя или тремя справлюсь. Внезапность сыграет свою роль. Пикнуть не успеют.

Ждал. Вслушивался.

Мимо палаток, за которыми я скрывался, в тумане брел человек. Покачивался. Замер, остановился, зевнул. Потом рыгнул смачно.

Черт. Вот это потеха.

Он двинулся дальше, начал спускаться к реке. Судя по звукам чуть не упал, выругался. Дальше донесся неприятный звук журчания. Опять ворчание, брань. Потом человек вновь появился из тумана, двинулся обратно, откуда изначально пришел.

Исчез.

Черт, как-то слишком просто.

Где дозоры, где охрана лагеря, почему люди праздно шатаются и справляют нужду абы где? Это же дичайшая антисанитария. Если бы стояли они здесь больше недели, то все отчетливее рисковали началом эпидемии. Войско — это же разделение зон. Чистая вода в одном месте. Максимально удалены от нее отхожие места. Ночью караулы, наблюдение за лагерем. Мало ли что случиться может.

Где все это?

Казалось, было брошено на самотек.

Я мог бы такое понять, сиди они в какой-то никому не нужной крепости. Ладно, там есть условно сотня, которая сегодня сторожит стены, а остальные гуляют. Да и то, в военное, опасное время — даже такое недопустимо. А здесь — вокруг лагеря дикий лес. Волки, медведи, разбойники. Возможно, тульские служилые люди или… Или такой, как я. Придет и порежет вас всех, как свиней.

Это выглядело как ловушка.

Но чем больше я пробирался вперед и смотрел по сторонам, тем больше понимал — нет. Это реальность. Лагерь перепился, сотники и воеводы порядок не навели. Вышестоящее руководство не организовало вообще ничего.

Как они, черт возьми, воевать собираются?

Или это внутренняя диверсия?

Удивленный, если не пораженный до глубины души, я добрался до моста. Строение тонуло в тумане, нависало над ним. Близ заезда с этой стороны размещалось десяток палаток по пять слева и справа. Еще несколько телег. Тут горели факела и пара костров. У каждого из них сидели люди.

Хотя бы здесь они не спали.

Причем охранение и сам принцип постановки этой части лагеря отличался. И порядок видно, и даже караулы. И нет ощущения, что вояки — вчерашние разбойники. Толково и по делу все обустроено.

Я насчитал семерых.

Покачал головой.

Это слишком много для меня одного. Точнее нет. Это больше, чем я могу убрать незаметно. Двух, трех — пойдет. А вот больше. Нет, не пойдет. Значит, коннице моей придется работать по плану «Б». Более опасному и рискованному. Но, они к нему тоже готовы. Мы это обсудили еще вечером, после того как я осмотрел издали лагерь и прикинул варианты.

Что же. Раз так, то нужно найти шатер Лжедмитрия.

Двинулся от реки вглубь.

Чудно было блуждать по вражескому лагерю. Я затылком чувствовал опасность. Каждый человек, что находился здесь, увидь меня, мог поднять тревогу. Мог попытаться схватить, пленить, и тогда все бы закончилось плачевно. Отбиваться, прорываться к лесу или реке — куда ближе.

Но на это у меня тоже был план, и мои люди бы помогли выбраться.

Однако цели бы своей я тогда не достиг бы. А это плохой исход.

На полусогнутых я аккуратно, осматриваясь и прислушиваясь, переходил неспешно от одного шатра к другому. Огибал более-менее горящие и дающие свет костры. Оставался в тенях. Большинство из них затухли и лишь тлели, давая больше тепла, чем света. Но кое-где все же, я видел бодрствующих или пытающихся это делать служилых людей. Причем некоторые части лагеря выглядели разительно лучше, чем прочие. Примерно как те, что стояли у моста.

Приходилось огибать их.

Внезапно я услышал незнакомую, но уже слышимую речь. Татары!

Стояли они ближе к центру лагеря. Получалось, что где-то подальше от реки, чуть на север уходя. И там тоже организация радовала глаз. Точнее, наоборот. Туда вот мне точно соваться не следовало.

Начал искать варианты обхода.

Пока я лишь примерно понимал, где головной шатер. Туман и темнота, которые ранее помогали мне, сейчас стали врагами. Отбирали лишнее время. В ночи и дымке не разобрать центр.

Где там основной стан Лжедмитрия?

Где его искать?

Когда я шел на дело, казалось, мне, что все будет проще. Крупный шатер, вроде бы приметил я еще с большого расстояния вечером и прикинул, как до него дойти. Но петляние во мраке между более-менее организованными дозорами чуть запутало.

Да, я был где-то в центре, но точно понять, где и куда идти, где искать — пока не мог.

Нужно осмотреться, прислушаться.

И здесь перед глазами моими построилась достаточно необычная картина. Один татарин вел куда-то в свой лагерь, толкал, чуть ли не пинками гнал другого. Видно это было достаточно хорошо, поскольку с освещением их части проблем не было. И двое эти были на виду в отсветах пламени.

Да и слышно их было хорошо.

Притаился, ждал, наблюдал.

— Пес, ты на кого руку… Собака… Да я тебе… Да, отец… — Возмущался на чуть ломанном русском подгоняемый.

— Иди, дурак. Иди давай… — Погонщик толкал сопротивляющегося, а тот еле на ногах стоял.

Оба были одеты достаточно богато. Халаты, перевязи, даже в свете костров поблескивало литье на поясах и броши на шапках. Знать какая-то. Кто такие?

Присмотрелся. Выходило, что тот, кто гнал покачивающегося молодого человека, отобрал у него саблю и кинжал. Был постарше, выше и более массивный. Руки его оказались заняты, и орудовать приходилось, как-то перехватывая носимое снаряжение.

— Иди, дурак. — Процедил он вновь пытаясь принудить сопротивляющегося к движению.

— Ты кого… Ты у кого… Да я тебе…

— Мурад, я тебе сейчас все зубы повыбиваю. Аллах свидетель.

Тот, что постарше остановил качающегося. Бросил весь свой скарб. Встряхнул.

— Ты отца позоришь! Ты против Аллаха встал. Ты вино зеленое пьешь, а по Карану…

— Отстань! Что хочу, то делаю! Пес…

— Я князь, шайтан ты тупоголовый. — Процедил ведущий. — Отец за тобой послал. Кому служишь?

— Кому? Как и все мы… — Он громко икнул, потом рыгнул. Выдал вымученно. — Царю…

Внезапно его скрутило. Старший придержал, а молодого, качающегося начало выворачивать.

М-да, все ясно. Какой-то наглый князек, вроде как даже сын хана, получается, Мурад пил с Царем — Лжедмитрием. А этот второй, пришел за ним, вырвал с «вечеринки» и по требованию отца доставляет его в татарскую часть лагеря.

Дисциплина на высоте, конечно.

Но мне-то от этого только лучше. Я прикинул, куда и откуда они идут. Дождался, пока молодого закончит тошнить. Его сопровождающий, распрямил вверенное ему дитятко, прошипел злобно и громко что-то на татарском.

Кулаком погрозил.

— Не посмеешь! — Почти бессильно пролепетал пьяный. — Не посмеешь, Петр. Тебя отец сам… Сам…

Его начало вырубать. Силы покидали.

Названный Петром, выругался еще раз. Подхватил этого пьяницу, поднял. Прихватил с трудом ранее выроненное снаряжение и потащил дальше, к татарской части лагеря. Там их поджидали, встречали.

Пришлось чуть выждать, пока вся эта суета утихнет.

Минута и двинулся я в ту сторону, откуда они явились. Если так рассудить, то там и есть шатер Лжедмитрия, и мне туда надобно.

Так и вышло.

Спустя еще минуты три блуждания по спящему лагерю я добрался до нужного места. На небольшом взгорке посреди палаток и чуть возвышаясь над ними всеми, стоял большой, прямоугольный шатер. У входа горел костер, у которого сидело трое человек.

Присел, присмотрелся, прислушался.

Усталые, но не спят. Ворчат о чем-то, тихо. До уха моего доносились обрывки фраз.

Что-то про казаков нерадивых. Про то, что пить в походе дело последнее. О том, что это один так считал, а остальные злобно одергивали его и говорили, чтобы, если не дозор и приказ, сами бы в стельку уже лежали. От погоды такой. От Смуты этой.

— Раз горилка е, чишо бы ее испити! — Громко рассмеялся один.

Остальные зашикали на него.

Про Урусова и сына хана что-то обсуждать начали.

За пару минут у меня сложилось в голове все. Сторожили шатер запорожцы. Часть их спало вокруг, а эти трое злились, что не смогли погулять, как все. Но один, видимо, самый толковый, убеждал их, что пить — дело дрянное. Особенно в такое время и таком месте. Молодец, в целом. Еще стало ясно, кто эти двое, встреченные мной ранее были. Не кто иной, как Петр Урусов, татарский князь. Личность известная, поскольку именно он в реальной истории убил зимой Лжедмитрия на охоте. А еще сын хана Ураз-Мухаммеда, которого еще сам Димитрий не прикончил. Получалось, что сына зовут — Мурад. Вероятно, Уразович и вероятно Мухаммед как родовое имя.

Выждав лучший момент, я пересек небольшую открытую территорию от палаток окрест к тыльной стороне царского шатра. Здесь охрана тоже была, раньше. Это было видно по обустроенным лежакам. Но оба человека, что должны находиться здесь, куда-то делись. Видимо, решили, что под утро комфортнее спать в своих шатрах, чем на свежем, сыром воздухе.

Нужно войти внутрь и сделать дело.

Как? Лучше всего прорезать отверстие в ткани, в стенке. Это же не дерево. Проникнуть легко. Судя по всему — там все спят. Хотя и некоторый свет присутствует, пара свечей горит. Движения только никакого. Отлично.

Прислушался.

Храп, тишина.

Ну, понеслась! Действовать надо резко и очень быстро. Скорее всего, запорожцы услышат, как я порю ткань, пойдут проверять, шум поднимут. Ну и здесь я уже должен подать сигнал своим.

Сделать то, что должно!

Я достал из-за пазухи пару собранных взрывпакетов. Тлеющий костер был вблизи и там никого из охраны не наблюдалось. Но на случай если такой не найдется — я прихватил снятый с одного из трофейных пистолей колесцовый замок. Он мог высечь искру быстро. Может, не с первого раза. Но не так громок он был, чтобы не попробовать еще два или три.

Но здесь все упрощалось.

Запалил сплетенные и пропитанные маслом шнуры. Время у меня некоторое было. Специально с задержкой поставил.

Десять секунд и двадцать.

Тенью метнулся к стене шатра. Восемь. Надрезал резким движением полог, заглянул внутрь. Пять.

Внутри духота, смрад немытых тел, невероятно отвратный запах перегара, гнилых зубов, лука, чеснока, рвоты. Черт… Это что, шатер командира? Или самый захудалый кабак? Люди валялись вповалку, кто-то на лавке, кто-то на столе. Сам царик восседал на троне и дрых без задних ног.

Три секунды!

Запорожцы почуяли неладное, засуетились, начали подниматься. Как я и думал. Все же тихо сделать всю работу невозможно. Швырнул им подарок. Ворвался внутрь. Кинул на стол, прямо на еду второй.

Бабах!

Громыхнуло снаружи.

Вход шатра посекло, он затрепетался, загорелся. Казаки заорали дико, по-звериному. Это была слабая граната. Разлет не большой, может, метров семь, если без каких-то препятствий, но даже плотная ткань шатра уже тормозила взрывную волну. Зато те, кто был вблизи взрыва, оказались ранены. Пламя ожгло им лица, запалило одежду, начинка посекла кожу.

Возможно, да и, скорее всего, не смертельно.

Больно до жути. Как сотня ос жалит тебя.

Народ внутри заворочался. Я не обращал внимания. Через семь секунд здесь рванет посильнее, чем у входа. Врезал Дмитрию по затылку, ловко заломил руки за спину, стянул веревкой. Взвалил на плечи и метнулся к прорезанному мной лазу.

Выбежал наружу. И тут началось!

Пять шагов и присесть.

Успел. Второй мой взрывпакет был посильнее. Я рассчитал верно. За спиной бахнуло громче. Люди закричали уже в шатре. Он полыхнул ярким пламенем, освещая все вокруг! Со стороны леса началась стрельба. Мои бойцы пошли на штурм!

Разнеслось стройное:

— Ура!

— Гойда!

— Бей!

От реки, в тумане всполохнуло пламя. Словно пять крылатых ангелов развернулись там над землей. Сотни факелов вспыхивали там во мраке. Ржали кони, слышен был топот копыт.

Я подхватил Лжедмитрия на спину и рванулся вперед, к лесу, огибая становящийся костром царственный шатер. Туда к деревьям, к моей пехоте, было ближе всего.

Лагерь просыпался, начиналась паника.

И тут я приметил движение. Миг. Понял, что метрах в двадцати от меня во всполохах костров маячит человек десять. Они крались к тому же самому шатру. К царику! Туда, откуда я только что выбежал.

Татары и облаченные в кольчуги служилые люди. Оружие наготове. Лица напряженные.

Долю секунды мы смотрели друг на друга!

Глава 8

Покрытый туманом лагерь оглашали пугающие крики штурмующих его моих людей. Верные бойцы налетели из леса. Выстрелы не гремели, служилые люди экономили заряды. Не столько из-за дефицита пороха, сколько из-за времени перезарядки. Стрельба пригодится при отходе.

Сопротивления почти не было. Задача стояла не убивать, а свести с ума от страха.

В ход шли факела и боевые кличи, рык, рев.

Со стороны реки моя кавалерия подожгла несколько чучел, приготовленных загодя. Словно ангелы, они воспарили по ту сторону моста в тумане. Также разжигались еще факела, добавляя страха и паники.

Будто сам ад разверзся по ту сторону реки. И в тумане били копытами черти.

Охранение моста, что размещалось на правом берегу в ужасе бежало от летящей на них кавалерийской ватаги. Ржание лошадей, стук копыт, все это невероятно пугало, сводило с ума.

А я замер среди шатров с оглушенным Лжедмитрием на плечах.

За спиной полыхал царский шатер. Орали раненые запорожцы, стенали обожженные, что остались внутри. Вокруг вскакивали, ворочались, ползли куда-то на четвереньках люди. Паника нарастала с каждой секундой.

Но!

За очередным, нестройным рядом палаток прямо на меня смотрели несколько человек. Татары в халатах и хорошо снаряженные служилые люди, русские. Все с саблями наголо. Вел их тот самый Петр Урусов. Человек, которого я видел.

И еще один, русский, средних лет, бородатый, кряжистый.

Черт!

Миг и я что было силы, рванулся вправо. Вкладывал все, что есть в скорость. Несся к лесу. Перепрыгивая костры, пиная попавшихся на встречу. Там были мои люди! Там спасение. Чуть больше сотни метров и я выберусь. Причем они же шли ко мне навстречу, значит, расстояние сокращалось.

— Царь! — Заорал громко, утробно бородач.

— Вперед! — Выкрикнул татарин. — Схватить!

Но люди мялись, переглядывались. Русские смотрели на…

Но я этого уже не видел. Крепко удерживая оглушенного Дмитрия, я бежал через лагерь. Он давил на плечи, пригибал к земле. Нарушал координацию. Но — силы на рывок были.

Вокруг дым, туман, крики. Мельтешение. Какие-то люди выбегали в исподнем из шатров. Хватались за оружие. Где-то дальше от реки безумно заверещала женщина. К ее воплю присоединился еще один голос, потом еще.

Я бежал.

Не привыкать мне вытаскивать из боя сотоварищей на своих плечах. Тут, правда, ситуация была иной. Не друг он мне и не брат. Ценная ноша, пленник. Трепыхался сверху, подпрыгивал.

Справа движение.

Кто-то попытался остановить.

Перехватил ношу. Наотмашь саданул рукой, отбросил пытающегося встать на пути казака. Из-за палаток выскочили трое ошалевших людей. На меня им было плевать. Они пытались накинуть кафтаны. Хватались за оружие. Перепоясывались.

Если человек бежал из их стана, а не внутрь, то… Вероятно свой. Сражаться идет. Кто же еще! А то, что на спине у него какая-то ноша, да в ночи-то не разберешь.

Для местных враг в лесу и за рекой — здесь же свои.

То, что прямо по центру пылает царский шатер. Там раздавались взрывы, никого из ошалевших и пытающихся прийти в себя спросонья бойцов не волновало. Защитить себя — первое дело. А что там потом, что дальше, да плевать!

Сотник или атаман, приказ должен дать. Без него — каждый спасает себя сам.

Лагерь погружался в полнейший хаос из криков, воплей, ужаса. Ведь львиная доля командиров полегла в шатре от моего взрывпакета.

Кривая улыбка исказила мое лицо.

Давай! Игорь, еще немного!

Вон уже маячат факела и мои люди. Крики их все ближе. За спиной я слышал призывные команды. Урусов! Хороший лидер, как оказалось, пытался сплотить тех, кто рядом.

Сыпались требования схватить, вероятно меня. Призывы собраться, тушить, вооружаться.

Но, сейчас самое важное было идти вперед, как можно быстрее.

Не оглядываться.

Еще немного и перед глазами все отчетливее виделись во всполохах пламени мои бойцы. Признал в свете подожженных палаток и факелов людей из сотни Якова. Сам он руководил конницей на другом берегу.

Они цепью зашли в лагерь. Так и не выстрелили, орали, шумели, шли неспешно вперед и били прикладами тех нерасторопных, что не убрался с их пути.

— Все, уходим! Уходим! — Выкрикнул я.

Они признали меня.

Из темноты появился Пантелей. Отлично! Свезло!

Я своих троих телохранителей расставил как раз примерно по центру каждой трети атакующего отряда. Выдал задачу, всматриваться в ночь. Искать меня и подменить. Перехватить ношу, дать продохнуть. Все же стометровка через лагерь с человеком на спине — нелегкое дело.

— Господарь! Сюда. — прогудел он.

Отряд человек в десять вместе с богатырем рванулся вперед. Мгновение и я поравнялся с их строем.

— Отход! — Заорал я. — Прикрывать!

Когда мы готовились к этой вылазке, я дал четкие указания, как мы должны отступать. Все служилые люди поделились на две части. Первый номер отходит шагов на тридцать — второй прикрывает, выцеливает бегущих на нас, если такие будут. Стрелять. Затем тоже начинает отход, а другие его прикрывают.

Телохранители тем временем вместе со мной и похищенным Лжедмитрием, рвутся первыми к плотам. Уходят в лес.

У каждого из бойцов по два выстрела — карабин и пистолет.

Этого должно хватить, чтобы уйти.

— Идем, господарь, идем. — Подбежавший Пантелей принял с моих плеч тяжелую ношу.

— Живым! Доставить живым!

— Сделаю.

На лице его и прочих вставших рядом собратьев я видел решимость. Но также присутствовало все же некоторое смятение. Как-никак Царя несут. Хоть и воровского и ложного. Но ему же несколько лет куча людей служила. Воевала за него, кровь проливала. Еще чуть-чуть и встал бы он, возможно, на престол. Взошел бы, если бы не Скопин. Тушинские перелеты показывали — насколько шатким было положение, насколько все могло перевернуться.

Но, молодой полководец все изменил.

Вот и сейчас я, довершал то, что не решил он.

— Идем!

Прогремел первый залп. Мы развернулись. Увидели, что наши люди отходят. Их особо никто не преследовал. Несколько стрел упало где-то вблизи тех мест, где они стояли пару секунд назад. Все.

Все!

Черт возьми — это все сопротивление? Почему все оказалось так плохо организовано. Столько упившихся и дурных. В такое-то время. Но, что это было там у палаток?

* * *

Мертвый час. Берег реки Упа. Лагерь войск Лжедмитрия. Татарский стан. За некоторое время до…

Трубецкой расхаживал из стороны в сторону.

Злость накатывала на него волнами, как и приступы мигрени.

Кто не с нами, тот против нас… Кто не с нами, тот против нас — повторял он про себя фразу, которую напоследок, уходя за сыном хана, проговорил ему, улыбнувшись этот татарский князек. Урусов. Собака! Пес шелудивый! Лис хитрый! Волчара. Но! Каков. Все предусмотрел, все просчитал.

Татары действительно готовили заговор. Они пришли в Калугу, в стан Лжедмитрия, чтобы покончить с ним. Но там это было сделать сложно. Убить, выбраться из города живыми. И тут Димка… Черт, чем дальше, тем меньше было желание у Тубецкого называть воровского царя хоть как-то уважительно.

Так вот…

Дмитрий сам вырыл себе могилу этим походом.

Жигмонд, волчара, подговорил татар, золота дал. Ему не нужен был этот воренок. И даже сына своего он не хотел ставить на престол. Сам сел бы. Такой план был у короля польского и литовского.

Стать королем еще и Руси!

И тогда… О, у этого человека открывались невероятные возможности. Он бы силами русских сабель подавил бы недовольство среди своих старых противников. Сменил бы политику. Перевернул бы все кардинально.

И самодержцем бы стал. Вероятно.

Так мыслил Трубецкой о Сигезмунде Ваза.

Но Урусов мыслил проще. Он, усмехаясь, обозначил Дмитрию Тимофеевичу аспекты того, что вариантов-то особо нет. Нет на Руси царя. Один вор и все вот это вот вокруг, второй лжец, предатель, убийца.

Кому служить? Зачем?

Дмитрий Тимофеевич из пространных рассказов Урусова услышал, что Жигмонт предложил касимовцам многое. Золото — это мелочи, эдакий приятный бонус. А вот близость к трону и всяческий почет — это уже гораздо больше. Ведь сила трех стран могла бы задавить Крым, и кто бы тогда властвовал в степи?

Да и в словах этого князька слышались прописные истины.

Основная — со Смутой надо заканчивать. От нее всем плохо.

Трубецкой сам думал обо всем этом. Он безмерно устал от общества этого марионеточного царика, возомнившего себя сейчас чем-то большим. Настоящим, а не выдуманным. От того, кто вертелся вокруг все эти годы. От избытка людей далеких от православной веры. От жизни этой неспокойной.

И чем дальше, тем же хуже.

В Тушине надежда была. А сейчас, где она?

Смысла продолжать не было никакого. Димка своим этим походом подписал себе приговор. Шуйского, по тому, что писал Ляпунов, должны скинуть. Значит, лях на троне! Черт. Плохо. Но, кажется, уже можно и самого дьявола посадить туда, лишь бы закончить все это. А Ваза — человек сильный, своевольный, но порядок-то он наведет. Кто еще? Да некому больше. Этот мальчишка, как его там… Игорь? Да кто он? Никто. Пыль на сапогах.

Боль ударила в виски. Скривил губы князь, сплюнул.

Услышал вопли близ татарского стана, обернулся. Вышел из мыслей своих и раздумий.

Петр Урусов вскорости притащил на плечах Мухаммед-Мурада, сына хана. Передал людям, смотря на бесчувственное тело с презрением. Поднял взгляд на воеводу.

— Шайтан опоил его своей брагой. — Покачал головой.

Лукавил татарин. Брагу-то они всю завезли, специально. Маркитантов в воске держали тоже за свою монету и по своему указанию, как оказалось. А казаки, раз дело такое, с каждым днем, стоя лагерем, все сильнее и сильнее заливали в себя это пойло.

Так что — брага в войске имела конкретные корни и принадлежность. Действовали татары хитро.

Дмитрий Тимофеевич вздохнул хорошо, уставился на Урусова. На лице застыл немой вопрос. «Когда?»

— Пора. — Улыбнулся тот в ответ. — Идем.

Они двинулись вперед. Шесть татар и шесть русских, что решили рассудить все это по-своему.

Закончить, поставить точку.

Лагерь спал. Перепившиеся казаки валялись в своих палатках или у костров, дрыхли, не понимая, что многие из них не увидят рассвета. Предвиделась большая резня. Но только тогда, когда их отряд сделает дело.

Звук горна должен стать сигналом к началу погрома.

Несколько верных Трубецкому отрядов служилых людей, что у моста стояли. Еще здравые, сплоченные и крепкие ватаги казаков, которым обобщенно намекнули, что может случиться беда. И что в таком случае делать. Межаков Филат человек толковый, он поймет. На пиру вечернем в шатре его не было. У обозов его курень разместился. В самой западной части лагеря.

Ну и татары — это их основная сила.

Получалось, что северная часть лагеря. Почти вся в курсе заговора. Так или иначе, поддержит его.

Остальных — в расход. Кто утечет и черт с ним. Главное — запорожцев побить. Они последнее время все близ Царика ошивались. Приблизил он их к себе, чувствуя, что дворяне северские, да и прочие больше за князя — воеводу стоят. Донские и… да какие-то неясные, полуразбойничьи казаки всегда сами по себе были. Да и положиться на них даже такой человек как царик Дмитрий, не решился. Голь, пьянь, рвань — побегут, только свистни. А запорожская ватага — самое то.

Атаман их сегодня пировал в шатре и сидел близко к Дмитрию. Вторым по левую руку за касимовским сыном ханским прямо. Это много значило.

Боль вновь пробила голову Трубецкого.

Двенадцать человек брело по лагерю. До цели оставалось все меньше расстояния. Туман, темнота, хоть глаз коли. Но, у центрального шатра горел костер, там была охрана.

— Тихо не подойдем. — Прошептал Трубецкой Петру.

— Да и не надо. Всех в расход. — Он криво улыбнулся. — Царика посечь и трубим. Ну и начнется.

Сплюнул под ноги зло, добавил.

— Главное, к своим пробиться через хаос.

Воевода кивнул.

Опасное дело затевалось. Помирать князю совершенно не хотелось. Но тот груз, который давил его все тяжелее с каждым днем после бегства из Тушина вот-вот должен был пасть, и это давало дополнительных сил. Желание просто бросить все, уйти куда-то в Поле казалось ощутимо хуже, чем рискнуть и отвалится к Жигмонту.

Он не любил Ляхов, не любил татар. Но сейчас — это было более чем рациональным решением. Шансов, перспектив, идей по поводу того, что они будут делать у Тулы — у него не имелось никаких.

Смерть! Только смерть этому упырю!

Все они медленно, стараясь не шуметь, вытащили сабли, стали продвигаться уже между шатрами запорожского куреня. Саженей тридцать, рывок и…

Охрана внезапно всполошилась, вскочила.

Бабах! Костер полыхнул так, что ослепил их всех. Что это? Дурни порох подорвали? Нет. От шатра юркнула тень! Кто? Что происходит? Их опередили! Как такое возможно!

Весь отряд заговорщиков замер. Переглядывались, не понимали, что делать. Еще один взрыв и тут началось.

От леса, что был за дорогой на юге раздались крики. Вспыхнули факела. От реки донесся стук копыт сотен коней. Там полыхнуло зарево. Что происходит? Враг, ночью, откуда?

Второй взрыв. Полыхнул уже сам царский шатер.

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой замер. Сердце в его груди на какой-то миг остановилось, а потом забилось с невероятной скоростью.

— Господь всемогущий. — Прошептал он.

Перекрестился бы, но сабля была зажата в правой руке. Опускать ее в такое время — смерти подобно.

Человек — рядом, за палатками.

Тащит на горбу… Черт! Он же уносит Дмитрия. Царька, этого проклятого ублюдка. Вопли, крики вокруг. Стоны раненых. Бабье из обоза заверещало, словно их режут. А может там тоже враг и их окружили?

Давят со всех сторон!

Но, князь смотрел на того, кто замер в тенях и уставился на них.

Молодой, крепкий, статный. Взвалил на плечи свою ношу, тоже замер на миг. И… Оно само сорвалось с уст.

— Царь! — Трубецкой не знал, откуда пришло к нему это слово, не понимал. Оно словно само родилось, появилось, снизошло. Пробилось через боль в голове, дикую мигрень.

И… Как-то сразу на душе легче стало.

Царь — уже про себя произнес он и хотел было пасть на колени перед этим человеком, господарем, владыкой. Почему?

Ответа не было.

— Вперед! — Выкрикнул рядом Петр Урусов. — Схватить!

Но воеводе уже было не до этого. Он сделал шаг назад, покачнулся. Его люди, что стояли рядом тут же среагировали. Они, как и он сам, были в растерянности, но увидев слабость своего руководителя, не дрогнули. Встали вокруг, клинки наголо. Раз приказа нет, все просто — защищаем князя. Отходим.

Ощетинились на татар, потому что только они сейчас были явной угрозой.

— Отходим к своим. — Проговорил Трубецкой сквозь зубы. Своего голоса не узнал. — К мосту, к подводам.

— Собака! — Петр злобно смотрел на князя. Но понял, тот увидел что-то свое. Знак какой-то, струсил, растерялся. Мешать не будет, но и помогать тоже.

Весь их план посыпался. Действовать нужно самому.

Татарин был рисковым человеком. Далеко не робкого десятка.

— За ним, вперед. Бейте. — Отдавал он приказы своим людям.

Но, они не взяли луков на это дело. Ночью не планировалось вести дальний бой. Налет и резня, зачем саадачные наборы, в чем их смысл? Только мешались бы. А оказалось — нужно.

Петр, понося все на чем свет стоит и, поминая шайтана, начал хватать запорожцев. Вытаскивать их из палаток. Тормошить тех, кто удирал от навалившегося их леса отряда.

Орал, бился, подхватывал кого-то, ставил в строй.

Ему за какие-то считаные мгновения удалось сколотить небольшую ватагу, и они все бросились вдогонку удирающей по территории лагеря тени. За тем, кто утаскивал к лесу их царика.

За тем, кого часть из них охраняла, а татары и их лидер, хотели убить. В чем цель этого действия — Трубецкой не понимал. Можно было подавать сигнал к началу бойни. Вора больше нет, убит он руками заговорщиков или похищен. Для текущей ситуации разницы никакой. Даже удобнее — его руки, как человека клявшегося в верности чисты.

Поэтому он отводил своих людей к мосту.

И тут раздался громкий бабах! Сотня аркебуз жахнула со стороны леса.

Те люди, что только-только собрались биться, те, которых собрал каким-то чудом татарский князь — падали. Хаос лагеря поглощал их. Только-только налаженное руководство пало. Погоня окончилась, не успев начаться.

Трубецкой смотрел на все это отступая.

Раздавал приказы всем собраться. Важно сейчас, очень важно, чтобы не погибнуть. Подниматься, просыпаться, держать позиции. Неразбериха не должна коснуться их части лагеря. Ведь теперь у него есть цель и понимание — что делать.

* * *

Стрелять третий и четвертый раз моим людям даже не потребовалось.

После двух залпов мы начали оперативно отступать. Конница наша, что совершила на другом берегу светопреставление тоже там и осталась. Они подожгли мост. Постреливали в тех, кто пытался по нему переправиться. Отгоняли.

По плану, если атака в их сторону будет сильной, то они должны отступать к Туле, послав нам вестового к оставшимся с нашими конями людям. А если все терпимо, мы, отойдя и перебравшись на плотах обратно, двинемся к ним на объединение. И тогда уже всей полутысячей также отправимся на восток, к Туле.

А оттуда уже к основному войску, что стало в дневном переходе от города. В Дедилов.

Отходили мы быстро. Север озаряли зарницы пожара. Лагерь за спинами нашими горел.

Форсировали реку, как можно быстрее. Поскольку впереди был день, и можно было обсохнуть, многие, раздеваясь, шли вплавь. Кидая вещи на плоты, удерживались за заготовленные бревна. Обошлись одной ходкой.

На правом берегу нас уже ждали оставленные дозорные.

Да, людям было нелегко. Тяжелый переход. Ночь без костров. Вылазка, бой. Но воодушевление оттого, что нам удалось вытащить из лагеря самого воровского царика Димитрия, придавало невероятных сил.

Пока мы тащили его к плотам, он пришел в себя.

Мычал что-то.

Но я показал ему на кинжал, погрозил кулаком, и этот человек заткнулся. Допрашивать его времени не было. Это можно сделать днем, в обед на привале. Или если будет какая-то погоня, некие действия со стороны воинства Лжедмитрия — то вечером.

Вестового не было, а значит, мост сжечь удалось и форсирование реки крупными силами противника не предвиделось.

Я взлетел на своего скакуна, и мы резво, с первыми лучами восходящего солнца понеслись на север к нашей конной части.

* * *

От Автора.

Монголы жгут Русь — вокруг пепел, трупы и пустая земля. Они думают, что сломили нас. Ошибаются. Я не сдамся без боя! https://author.today/reader/501997/4728248

Глава 9

Светало.

Мы шли на север по правому, совершенно дикому берегу Упы. Отчетливо было видно, что не так давно здесь прошло несколько конных сотен — наших людей. Все ближе, на левом берегу виделось зарево пожаров. К небу поднимались дымовые столбы.

Слышались выстрелы, взрывы.

Приближаясь, мы стали отчетливее слышать крики. Бойцы мои переглядывались, пожимали плечами. Вроде бы уже больше часа прошло, а какие-то странные движения в лагере все еще происходили. Причем, судя, по тому, что можно разобрать за дымом и слышимому — хаоса там только добавилось.

Звон стали, вопли, брань, редкие выстрелы.

Безумное, пугающее ржание раненых лошадей.

Уверен, если бы мы двигались против течения, то видели окровавленную воду и тела в ней. В лагере войск Лжедмитрия творилось что-то невообразимое. И мы были к этому причастны. Хотя я все больше приходил к мысли, что и без моего появления там затевался бунт, мятеж или что-то такое.

Замятая.

Недаром, когда я выносил воренка на своих плечах из шатра, то приметил чуть больше десятка снаряженных и вооруженных, идущих на встречу бойцов. Они выглядели опытными и настроены, казалось, решительно.

Тогда я не особо старался рассмотреть их. Нужно было уносить ноги,спасать себя, свою миссию и ношу. Благо — все удалось.

Но, готов поставить многое, это были заговорщики.

Что-то громыхнуло, выведя меня из раздумий. К небу поднимался столб дыма.

Минут за десять до подхода к уже начавшему затухать и обвалившемуся мосту нас встретил вестовой. Две с половиной сотни, во главе которых стоял Яков Семенович Ключев, дожидались нас. Торопили. Ситуация на том берегу была непонятной. Ждали меня, чтобы не брать бремя ответственности на себя. Лучше уходить быстрее или действовать как-то иначе.

Отдал приказ, и мы ускорились.

Вышли к дороге, и я осмотрелся.

Здесь с этой стороны видны были остовы «ангелов» — чучел, которые мои люди по приказу сплели из всего, что нашлось в лесу. Их облили маслом и выставили напоказ, запалили. Эдакий отвлекающий, деморализующий акт. Тлели факела, брошенные на землю. В тумане они образовали настоящее зарево. Просто палки, обмотанные тканью. Делать что-то более хорошо горящее времени у нас не было.

У обочины валялось несколько обезоруженных тел. Лопат у них не было, поэтому рядом валялся лапник, которым их думали завалить. Не делали этого, видимо, потому, что трупов могло прибавиться. Судя по одежде — все, кто там были, не из нашей полутысячи. Защитники моста или те, судя по нагости, кто пытался перебраться вброд и нарвался на пули в самый последний момент.

Глянул дальше.

Над рекой все еще стоял туман.

Мост, как я и думал — рухнул. Прогорел, завалился, покачивался на воде частью своей конструкции. Его приличный кусок остался стоять, торча над водой с той стороны.

Восстановить, думаю, можно. Но это время. День, может, два.

Все же — не полностью мы его уничтожили.

Левый берег пылал, дымил. Творилось там что-то непонятное. В дымке бегали люди, слышались выстрелы. Крики, вопли, звон стали, ржание лошадей. Уверен, по воде плыли трупы, только скрывал их туман.

Все то, что было на подходе, подтвердил визуальный обзор.

Что там творилось, понять было невозможно.

Только одна часть лагеря, что располагалась севернее остова моста, ближе к реке, выглядела достаточно хорошо. Я еще, когда лазил внутри, в этом становище отметил, что там люди серьезно укрепились. Готовы к обороне, как от внешнего врага, как и от внутреннего. Сейчас же пожар ее не затронул. Бойцы стояли там, готовые дать отпор, прикрывали свои палатки. Отгородились телегами обоза. Их там по моим прикидкам было примерно столько же, сколько нас. Может, даже больше.

Всмотрелся. Если так прикинуть, то выделить можно два типа бойцов. Хорошо снаряженные и достаточно богатые стояли ближе к мосту. Фронтом на юг. А там дальше на запад размещались какие-то казаки. Похуже вооруженные, но не похожие все же на голь перекатную.

Лошади тоже были загнаны внутрь. Было их не так уж и много, но все же табун впечатлял. Сто, может быть чуть больше голов.

Над укрепленной частью, примерно в центре, развевалось знамя — белый всадник на красном поле.

Интересно, кто это?

Ко мне на чуть гарцующей и волнующейся лошади подъехал Яков. Уставился на связанного и отлично закрепленного в седле, чтобы не свалился, не убежал человека — Лжедмитрия. Глаза его расширились. Он покачал головой. Перекрестился.

— Самого словил, Игорь Васильевич, ты… — Он всплеснул рукам. Закашлялся, продолжил. — Кха… Мы здесь пару языков взяли. Может, ты с ними сам, а то я, признаться, ничего не понял. И до сих пор не понимаю, кха… что там творится.

Он махнул рукой, указывая на другой берег.

— Веди. И прикажи, чтобы за рекой следили. Чтобы никто не переправился, большим числом. Не обошел нас с фланга. Дозоры выставлены?

— Это уже. Но там особо-то и не лезут. — Он криво улыбнулся.

— А эти, вон что со знаменем? — Я решил узнать, вдруг сотник в курсе. Сам в геральдике несилен был.

— А, вроде бы, Трубецкого это. Их воеводы. Воинства всего, как я понял.

Вот оно как выходит. Интересно, а сам Дмитрий под каким знаменем хаживал?

Мы чуть отъехали, ближе к реке. Я спрыгнул с коня, ко мне подвели двух мокрых казаков. Ошалелые, всклокоченные. Кафтан на одном, второй в исподнем. Грязные, промокшие до нитки. Без оружия, связанные, что понятно.

— Что творится в лагере? — Спросил я холодно, буравя их взглядом.

Они переглянулись. Один тут же попытался бухнуться на колени, но служилые люди, что привели их, держали хорошо. Не рыпнешься.

— Господарь! Батюшка! — Заревел второй, завыл. — Не вели казнить! Мы-то, казаки простые мы. Бежали… Ужас какой… Крест положить бы, да руки, руки. Господарь!

— Что. Творится. В. Лагере? — Повторил вопрос по словам отрывисто.

Если сейчас этот поток нытья не прекратится, ей-богу, огрею. Может, так в себя придет. Боль часто притупляла панку, выводила из смешанного состояния.

Тот, второй, что вначале спасться ниц пытался, заговорил.

— Так это. Так, из лесу, как набежали. Как загудело все окрест. Как началось. Лешаки сущие. Черти какие-то. Как тени. Из тьмы прямо. И здесь, ангелы с крылами и огонь. А там, говорю, лешие с воплями. Я саблю взял и бежать. Ну и… Потерял. А потом тут, очутился как-то. Сам не помню как в воду попал.

Так, уже точно больше часа прошло. Может, даже ближе к двум. Пока мы отступили, пока переправились, пока на конях сюда вышли.

— Сам дьявол там был. В лагере-то. Огнем шатер… — Он сбился, огляделся и тут увидел связанного Лжедмитрия, которого караулили мои телохранители.

— О… О… — Глаза его расширились. — Бес! Сущий! Дьявол!

М-да, тут толка не будет никакого. Испуганы, на грани безумия. Да и из лагеря сбежали они, видимо, давно. Почти сразу после нашего налета.

— Как уходить будем, отпустите их. — Проговорил своим людям, что держали казаков.

Убивать людей я не хотел. С собой брать — заводных коней у меня нет лишних.

— Господарь! Храни господь тебя! Храни людей твоих.

Они дальше завыли что-то бессвязное. Но смысла и времени слушать никакого не было.

— Яков. — Я обратился к сотнику

Надо хоть как-то разобраться в том, что здесь было. Что творится сейчас. Пока мой отряд на другой стороне реки отступал и перебирался сюда.

— Скажи, а что происходило-то? Как мы отступили.

— Ну, сначала… — Он почесал затылок. — Мы подошли, подожгли эти… Кха… Чучела эти. — Начал. — Охрану перебили. Тех, кто не удрал на ту сторону шустро. — Он махнул рукой, показывая на кучу тел у обочины. — Вон.

— Дальше.

— Пока делали, глядим. Шатер уже полыхает. На другую сторону, как ты сказал, решили не лезть. Охраны-то много. На мосту бой мог быть опасен. — Он чуть глаза опустил. Понимал, что решение-то верное, но такое, трусоватое, не лихое.

— Все верно сделал. — Я подбодрил его. — Людей терять нельзя. В таких-то делах. Смысла в риске не было никакого.

Он кивнул, продолжил более уверенно.

— Собратья с той стороны дали залп, потом второй. Понятно стало, что отходят. Молился я, чтобы с тобой. И чтобы план твой… Кха. — Кашель прервал его на некоторое время. — Мы тут мост… Кха… Черт. Подожгли мост. Ну а потом началось.

Тут для меня пошло самое интересное, ибо все, что Яков говорил до этого я примерно понимал и видел сам.

— Трубецкой, вроде это он… Кха… Знамя развернул. Шум, гам, команды. Отряд к нему пришел какой-то. С боем, стрельбой. Прямо большой, с подводами, конями. Еще, еще до восхода было… Кха…

Я ждал, пока сотник прокашляется.

— Вот, подошли. Они че-то поговорили и втянулись в эту часть. Укрепили ее. А лагерь остальной сам превратился в какой-то хаос. и повальную бойню. Началось что-то немыслимое. Непонятное. Ад… Кха… На земле. Крики, звон стали, стрельба. Лошади ржут, носится кто-то. Касимовцы на конях, вроде как, ушли на запад. Как я понял. Но там тоже бой вышел, какая-то стрельба, уже дальше от реки. Кха…

— Ясно. — Я покачал головой.

— Не гневись, господарь. — Он пожал плечами. — Туман же, да и темно было не видеть ничего. А как рассвет. Вот уже сколько от него… Кха… Только-только расходится начало.

Яков смотрел на меня, ждал указаний.

Я замер, задумался.

Может подождать и как-то в свое воинство всех желающих принять? Или… Да сами придут, кто захочет. Мост только им восстановить, конечно, придется. Без него как? Подводы просто так не переправить.

Толкнул коня копытами.

Проехал вблизи берега так, чтобы стрела или пуля меня не достали особо. Смотрел сам, что творится.

Вроде та, часть лагеря Трубецких устояла. Не поддалась хаосу и панике. Оттуда на меня смотрели люди. Но, река-то широкая была, далековато. Да и я дистанцию держал, больше ста метров. Чтобы не было соблазна пальнуть в меня.

У знамени приметил того самого бородатого кряжистого средних лет человека. А он меня. Замер. Я тоже лошадь остановил. Смотрели мы через большое расстояние друг на друга. Через берега и воду.

И он, внезапно поклонился мне.

Стоявшие рядом глянули на него. Тоже уставились в мою сторону, кланяться начали.

Чудно. Но, ждать их, или хотя бы какого-то гонца, говорить, оно надо? Думал я, что сейчас смысла в этом особо нет. Сами пускай инициативу проявят, если нужно. А так — больше на какую-то хитрость похоже.

Подъехал ко мне Богдан, тоже глянул на творящееся. Усмехнулся.

— Господарь, может двинем. Или… — Он скривился в злобной улыбке. — Царика этого допросим. Ох как хочется-то.

— Мне тоже, собрат мой, мне тоже. — улыбнулся ему. — Только время… Время.

Но здесь я приметил, что казак мой смотрит на тот берег реки, пристально. Лицо его меняется, искажается, становится удивленным. И тут, как заорал он.

— Батька! Батька!!! — В крике слышалось что-то детское, наивное. Из самих глубин души поднимающееся.

Толкнул коня вперед, рукой замахал.

— Батька!

* * *

Незадолго до рассвета. Берег реки Упа. Лагерь войск Лжедмитрия. Стан Трубецкого

Князь отошел к своим людям без боя.

Роздал приказы и указания. Поднял всех людей, организовал. Они начали стаскивать возы, улучшать оборону. Загоняли в центр коней, что стоял дальше к лесу, севернее. Сейчас вопрос стоял в выживании. Все остальное вторично. Самые верные воеводе люди были здесь, вокруг. Кто же еще поддержит его, кто не предастся панике, повальному грабежу, резне и бойне — вообще неясно.

Злости друг на друга у людей было немало. А ввиду того что часть атаманов и сотников, которые хоть как-то сумели договориться, полегла и сгорела в пламени царского шатра — это только усугубляло хаос. Обиженные, находящиеся на вторых ролях полусотники и есаулы сейчас сцепятся за передел власти. Кто-то начнет бегство, а многие банально грабеж более слабых. Иные попытаются его остановить, отхватить что-то себе и будет все только ухудшаться.

Хаос в лагере нарастал.

И тут началось!

Кто-то начал прорываться с западной части к мосту. Кажется, безумие, ведь можно уйти к Калуге. Но видимо, это люди Межакова. Они достаточно стойкие и опытные. Хорошо бы остались верными воеводе. А не просто ушли.

Судя по всему они смекнули также и решили идти со всем имуществом.

К тому же — в их руках основной обоз. Они охраняли добрую половину телег, как люди надежные и проверенные. И, важно! Как можно забыть это. Ведь в обозе супруга царика со своими фрейлинами. Марина Мнишек.

Трубецкой скривился, сплюнул. Приступ головной боли вновь накрыл его.

Ведьма и сборище продажных девок.

Царик ее со всей свитой с собой из Калуги потащил. В целом — решение-то верное. Там ее могла ждать печальная участь. Либо, как вариант, могла она тоже отойти к ляхам. Если муженек совсем неудачно себя покажет. А к этому все и катилось. Ребеночка родит, скажет, что сын царский, и будет повод для новой Смуты и борьбы за престол.

Благо пока что вроде она не в положении. И поэтому сама ее позиция — шаткая.

Трубецкой помассировал виски. Вслушался.

Все отчетливее понимал он — Межаков с отрядом пробивается к нему. Но идти на помощь, посылать людей, никакого желания не было. Черт поймет, что происходит, кому верить, кому нет. Лучше сидеть здесь.

Надо, сами придут!

Люди кричали, стреляли, били тех, кто не пускал их вперед. Затем все затихло. И тут раздались вопли и конное ржание. Ругань, брань, перепалка. Стрельбы слышно не было. Звуков боя тоже.

Судя по тому, что слышал князь казаки ругались с татарами. Как известно друг друга они не очень-то любили. Черт! Да кто здесь вообще хоть кого-то любил и ценил? Все друг на друга зуб точили за добычу.

Резко прозвучали звуки короткого боя. Стремительного. Пальба, звон стали, вопли.

Все закончилось быстро, как и началось. И спустя совсем немного времени отряд с телегами подошел к ним. Вперед вышел сам Филат. Поклонился, выкрикнул.

— Воевода! Бунтуют люди.

М-да, тоже мне открыл глаза. И так все ясно и видно. Да и сам я чуть в бунте этом участие не принял.

— Чего хотел? — Князь, скрывающийся за возами, выкрикнул в ответ.

— Я тебе клятву давал. Присягал. Пришел. Вместе стоять против всего этого будем.

— Клянись распятием святым, что без злого умысла.

Из всех, собравшихся здесь в лагере людей, пожалуй, этим доверять можно было больше всего. Стойкие, хорошие бойцы. Пехота казацкая. Временем проверенная. С ними бы силы воеводы удвоились. Порядка семи сотен бойцов бы получилось. Уже кое-что. Уже сила.

— Клянусь! — Выкрикнул Филат. — Господом богом клянусь. Распятием. И Девой святой. Чем хочешь клянусь. — Помолчал, добавил потом. — Вместе устоит. Порознь погибнем, воевода.

Скрепя сердце Трубецкой приказал принять этих людей.

* * *

В лагере на той стороне началась какая-то возня. Мужик, стоявший тоже у знамени, вскинул руку, выкрикнул что-то. Расстояние было большим. Он приложил руки ко рту рупором, прокричал сильнее. Ветер донес все же.

— Сынку…

Вот так встреча. Знал я, что отец его за Лжедмитрия стоит. Говорили мы про это еще в момент того, как поединок мне Богдан проиграл. Как поклялся служить верой и правдой. Псом моим цепным быть обещал.

Но как-то не думал, что вот так вот встреча произойдет.

Повернулся ко мне Богдан, уставился. Глаза широки, вот-вот расплачется.

— Господарь, батька там мой. Отец родной. Чудо. Живой он.

Я лихорадочно думал, к добру это или к горю. Что делать.

Решился спустя пару мгновений.

— Так, если страха нет в тебе. Если отцу веришь, как себе. Давай к ним. Отпускаю тебя. — Перекрестил Богдана.

Он смотрел на меня с широченными глазами.

— Господарь, так я же, я же слово вам… Как же можно то. Вы что.

Неожиданно перешел он с простого «ты» на «вы». и заговорил как-то чудно. Больше как ребенок, обрадованный, восторженный, а не суровый, лихой казак, человек, прошедший через многое.

— Ты с делом идешь, Богдан. — Успокоил я его. — Поговори, узнай, что да как. Но…

Я покачал головой.

— Что, господарь? — Казак уже спрыгнул с лошади, начал скидывать с себя одежду. Хотел вплавь идти.

— Уверен ты, что не убьют тебя там? Твоя жизнь дорога мне, Богдан. Ты же мой человек.

Он уставился на меня, в глазах непонимание было.

— Батька же мой там.

— Это да. Но там помимо него люди Лжедмитрия. Кто враг, кто друг, откуда знать?

Он задумчиво почесал макушку.

— Верно ты, господарь, говоришь. — Казак вернулся на место, вытеснил обрадованного встречей, вырвавшегося наружу внезапно ребенка. — Но, раз пускаешь к отцу родному. Должен я туда сходить. — Вздохнул, рукой махнул. — Пойду. Ну а коли смерть ждет, что же. Не раз рядом с ней ходил.

Я тоже спешился, хлопнул его по плечу.

— Давай. Только знай, мы тебя вытащить не сможем. Жизнь твоя ценна, но не ценнее десятков собратьев наших.

— Знаю, господарь. Спасибо. Дозволь обнять тебя. Пусть видят, что я твой человек, с тобой я. А к ним иду, только отца повидать. И пусть… — Он вздохнул. — Если за это убьют, не жалко.

Странный он был, но останавливать его не стал я.

Обнялись мы, по-братски. Хлопнул его по спине, произнес.

— С богом.

И Богдан двинулся к воде в одних нижних портках. Туман уже почти рассеялся.

— Батька! — Выкрикнул он. — Иду к тебе! Батька!

Зашел в воду, двинулся. Но довольно быстро ему стало уже по горло, толкнулся, поплыл.

Я наблюдал, что творилось на той стороне.

Отец его, насколько я понимал — это был он. Говорил о чем-то с бородачом. Скорее всего, Трубецким. Приметив, что человек плывет к ним, сам двинулся вперед, махнул рукой. Несколько казаков оружно пошли вместе с ним.

Богдан плыл, они поджидали его у берега. Швырнули ему веревку, потому что Упа была далеко не узкой речушкой. Переплыть ее — нужно было иметь прилично так выносливости и умения.

Выбрался он, вытащили, помогли. Что же дальше? Пленят или говорить будут?

Сердце мое замерло!

Глава 10

Сын с отцом замерли. Смотрели друг на друга.

Внезапно пожилой казак сделал шаг, развел руки в стороны и заключил парня в крепкие объятия. Расцеловал. Отпустил, взглянул, хлопнул по плечам, встряхнул. Поманил за собой. Богдан и встречающие его люди начали подниматься в лагерь.

Да, это в целом могло ничего не значить. Отец это одно, а воевода и прочие бойцы и их цели и взгляды — иное.

Радоваться буду, когда вернется.

Но, раз пока что ничего страшного не происходило. Не убили Богдана прямо на берегу, значит, все не так плохо. Я отдал приказ, чтобы несколько человек продолжало следить за левым берегом, а сам пока что решил допросить нашего гостя.

Не побоюсь этого слова — Царя! Хоть и воровского, но все же.

Время есть, нужно тратить его с умом.

Пленника стащили с лошади, аккуратно перенесли к ближайшей сосенке, к опушке леса за обочиной дороги. Выбрали разлапистую. Перекинули веревку через один из сучьев. Закрепили, сплели петлю. Я нашел бревнышко, положил напротив допрашиваемого, присел. Разместился поудобнее.

Яков стал за спиной.

Остальные тоже хотели слушать. Вся полутысяча была не прочь присутствовать в допросе, окружить место всей толпой коней и людей. Но подобное я пресек на корню. Оставил только пару охранников — Абдуллу и Пантелея. Прочим бойцам приказал своими делами заниматься. Отдых, завтрак, патрули, дозоры. Понятно, что все хотели увидеть, как их господарь из этого воровского человека правду добывать будет.

Но, дело это не простое. Лишних глаз не любит. А работа, есть работа, особенно — когда она служба. Придется им заниматься делами, а не слушать с открытыми ртами наш разговор.

Сел я напротив Лжедмитрия, глянул на него пристально, изучал.

Человек какой-то обычный. Не особо приметный, ничем не выделяющийся. Таких в каждом городке у нас, вроде бы много. На каждого второго чем-то похож, но чуть отличается. Нет каких-то выдающихся внешних примет. На портрет из учебника истории походит очень и очень отдаленно. Нос не крючковатый, а больше прямой. Прищур неприятный, глаза холодные, пустые, водянистые. Щетина, борода, усы совсем мелкие — больше, как признак недельной небритости. По комплекции — да тоже какой-то обычный. Не полный, не худой, не высокий и не низкий.

В общем — нечто усредненное и довольно неприметное.

Но кое-чем выделялся он. Пах дурно. Перегаром, луком и каким-то еще смрадом.

Одежда богатая. Знатная прямо. Бархатный кафтан, расшитый, мехом отороченный. Сапоги красной кожи. Сафьяновые, всплыло в голове название. Вроде бы так. Ремень с золотым литьем, перстни, цепь. Всю эту красоту я пока не приказывал снимать. Оружия только нет, там все осталось на другом берегу, да и отобрал бы я его, если понадобилось. Шапка тоже потерялась. Да и в шатре сгорела. Уже не найти.

Волосы патлами сальными свисали.

Смотрел зло, на меня, на петлю, по сторонам. Кляп мешал говорить, а то бы скалился и шипел, как змей. Это к гадалке не ходи.

— Значит так. — Начал я холодно и спокойно после краткого осмотра. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Начнешь дурить, зубы выбью или резать начну. Никто тебя не спасет. Ты в нашей власти.

Выдержал паузу, буравя взглядом, продолжил.

— Ты понял? Кивни.

Он продолжал смотреть на меня злобно. Никаких иных действий не предпринимал. Сидел, привалившись к стволу сосны, и пялился на меня.

— Ясно. — Вздохнул и внезапно врезал ему хлесткую, болезненную пощечину.

Тот, как сидел, рухнул набок, застонал.

Поднял его, встряхнул.

— Еще раз. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Дурить не смей. Больно будет. Очень. И тебе, и мне этого не хочется. Но если надо, то будет. Ясно?

Он, смотря на меня с невероятной ненавистью, кивнул спустя пару мгновений.

Я вытащил кляп.

— Ты на кого руку, пес…

Мой кулак врезал ему прямо в нос. Такого обращения я к себе не терпел ранее и спускать фразочки типа этой даже воровскому царику не считал приемлемым. Он еще и затылком о ствол саданулся, завыл. Кровь носом полилась.

— Не понял, значит. — Я неспешно накинул ему на шею петлю, затянул не туго, так чтобы ощущал. Действовал аккуратно, чтобы одежду свою не заляпать.

Вновь сел, взявшись за веревку. Вздохнул.

Допрашиваемый хлюпал носом. Кровь капала. Он мотал головой, глаза слезились.

— Собрат мой. — Я обратился к Якову. — Утри нос этому упырю.

Сотник повиновался, достал тряпицу, провел под носом. Но кровь от этого особо-то не остановилась. Плевать.

Смотрел на него, приходящего в себя после удара. Думал. Хорошо, что так все началось, а то свидетели бы сомневались, вдруг я не царика притащил из лагеря, а кого-то иного. Пошел бы в отказ. Прикинулся бы атаманом, сотником или каким-то боярином. И что? То ли он, то ли нет.

— Кто ты такой? — Задал простой вопрос.

— Я цанль. — Прогундосил Лжедмитрий, продолжая хлюпать. — Цанль! Люди. Цанль. На кого гугу поднял? Смегд!

Вздохнул, посмотрел на сотника, провел рукой по лицу. Человек этот то ли не понимал, в какой он ситуации, то ли пьянка окончательно съела ему мозг, то ли… Реально уверовал в свою игру, решил, что он и есть настоящий русский царь.

Тяжело.

Яков плечами пожал. Он был немного напряжен. Как никак — я своими руками сейчас сломал нос тому, кого несколько тысяч, а то и десятков тысяч человек считало царем. До сих пор. А раньше так, может, и сотни тысяч. На пике могущества, когда он в Тушине сидел.

— Кто ты такой? — Повторил вопрос.

— Цанль Димитнлиуса. — Он шмыгнул носом. — Цюдом Спавсшийся.

Черт, зря я ему нос сломал. Говорить будет непросто. Но руки развязывать и сопли ему притирать я считал излишним.

— Так, царик. А теперь давай начистоту. Кто? Ты? Такой?

Он уставился на меня. Во взгляде клокотала бессильная ярость.

— Цанль Димитнлиуса.

— Ясно. — Разговор вряд ли пойдет так уж легко. — И что ты здесь, с войском делаешь?

— Гто ты, сменлд? — Прогнусавил он.

Ну не выбивать же ему все зубы, этому идиоту. Неужели он реально верит в то, что он и есть настоящий Царь? Каким таким образом? Если первый был еще более-менее уникальным и самостоятельным человеком. Фигурой, а не марионеткой. И то — очень, очень сомнительно, что он имел какое-то отношение к реальному Дмитрию Углицкому или иному родичу Рюриковичей, то этот…

Да вся его свора знала, этот человек — хрен с бугра. С какого-то дальнего, не особо большого такого бугорочка. Просто подошедший визуально под образ, активно поимый всякой дрянью и запугиваемый всеми.

А здесь на тебе. Царь!

Я потер лицо рукой, вздохнул. Отогнал накатывающую злость.

— Пойдем по новой. — Говорил холодно и спокойно. — Я знаю, что ты никакой не царь. Тебя ляхи нашли в какой-то канаве, подобрали там. Отмыли, отчистили. С чего ты уверовал, что ты царь, коли в Тушине все знали, что ты никто. Марионетка.

Он шмыгнул носом, смотрел на меня зло.

Чувствовалось, что бешенство прямо накатывает на него волнами. Была бы возможность, кинулся бы, попробовал разорвать руками.

Упертый баран. Либо, привык, что из него что-то кулаками выбивали. К боли привык. К унижению. Те, кто вокруг него вертелся и контролировал, возможно, действовали жестко. Вряд ли он сам, до развала Тушинского лагеря хоть что-то решали и командовал людьми. Скорее управляли им, а как развалилось все и все значимые персоны отъехали к Сигизмунду, тут почувствовал, что без него некоторому количеству людей никак. Тем, кто вляпался по самые уши в некоторый смердящий фекалиями субстрат.

Вот и начал выпендриваться, грудь колесом выпячивать.

Ляхи-то вернуться на родину могут. Казаки на Дон и Запорожье уйти. А дворянам, присягнувшим воренку, что? Куда? Вот и воевал за него Трубецкой. Князь целый. Чего касимовцы здесь делали — вот вообще неясно. Пока. Но, и с этим разберемся.

Вздохнул. Придется прибегать к более кардинальным методам.

Начал я не спеша наматывать на локоть веревку. Она потянула за горло Лжедмитрия вверх. Он завозился, вначале не очень понял, что происходит, начал подниматься. Задергался. Когда ему пришлось встать на цыпочки, чтобы как-то дышать, я повторил вопрос в очередной раз.

— Кто ты такой?

В ответ тишина. Ясно. Потянул еще, он захрипел, задергался. Так сломать кадык было невозможно. Повеситься и задушиться — это некоторое время провисеть в петле. Но без воздуха муки он претерпевал приличные.

Мне это не нравилось. Варварство, конечно.

Но, как из этого упыря выбить правду? Понять, кто он? Может, не с того начал я? Отпустил и царик шлепнулся к моим ногам хрипя.

— Ладно. Сколько ты привел сюда людей?

— Десять тыщ. — Прошипел он.

Отлично, кровь вроде перестала идти носом, хлюпать больше не будет и гундосить. Уже плюс. Да и наконец-то что-то толковое, хоть и ложное.

— Брешешь. — Усмехнулся я.

— Ты с кем так говоришь, а?

Ну хоть псом не назвал, уже хорошо. Не заслужил очередную зуботычину.

— С вором, лжецом, убийцей и пропойцей, что страну свою до ужасного состояния довел. — Проговорил я вполне честно.

— Да я тебе…

Он захлебнулся своей злостью.

— Что? Войско твое вон сейчас на мою сторону перейдет. Точнее то, что осталось от твоих выдуманных десяти тысяч. Князь Трубецкой, да казаки стойкие. Как там… Межаков.

Я начал давить тем, что подозревал, но не знал точно.

— Да за мной, да за меня…

— Кто? Что за тебя? Ушли все к Сигизмунду. Ты один тут остался. Кое-какие силы собрал и решил, что можешь все. — Хмыкнул я. — Дурак, ты.

— Как смеешь!

— Да так. Скольких ты якобы родичей своих извел, а? Таких же воров, как ты сам и лжецов. Пора самому всем окрест рассказать, что никакой ты не Дмитрий и в Угличе тебя не было.

— Был! — Взвыл он. — Я Дмитрий Углицкий. Мать меня от самого Царя Ивана родила. Не веришь? Вон, шрам на шее.

— Шрам подделать можно. — Вздохнул я скептически.

— Родинки, знаки. Меня мама признала. Мамка моя!

— Мария Фёдоровна Нагая признала бы и черта лысого, коли надо было. — проговорил я скептически. — Ты дурку не пори тут. Ты по делу говори. Кто с тобой там, на том берегу реки.

— Все! — Он вскинул глаза на Якова, уставился за спину ему. — Всех вас повесят! Заговорщики! Вы на кого руку подняли? Царь я. Царь!

Не унимается, упертый.

— Эх. Чем докажешь-то?

Это как-то ввело его в некий ступор.

Ладо, заткнулся пока, дальше пойдем.

— Кто в лагере был? Касимовцы, казаки, атаманы, воевода кто?

— Трубецкой. Он за мной придет. — Ощерился воренок. — Он мой верный пес. Он со мной хлеб делил, по правую руку всегда сидел. Он вашу кодлу всю изведет. Сколько тут вас, сотня. Да мы вас в пыль… В пепел!

— Обязательно. — Усмехнулся я. — Посмотреть, как ты, упырь эдакий, на суку болтаешься, князь явится. — Выдержал короткую паузу. Наблюдал. Разговорить этого человека удалось, хотя налицо были явные признаки легкого безумия, уже работать было проще. — Мнишек, жена твоя, с тобой?

— Царевна почивать желала. — Ответил он, чуть подняв голову. — А я желаю, чтобы меня тотчас развязали, отпустили и в ноги пали ниц. Тогда прощу. Может быть.

Он попытался состроить какую-то более-менее горделивую гримасу. Вышло смешно.

— Конечно. Сей же момент. — Усмехнулся я. — С тобой значит, Мнишка, в походе. Хорошо. И ее словим. Да на сук. — Вгляделся в глаза.

Ничего. Судя по всему, на свою якобы жену ему было глубоко наплевать. Мои слова о ее повешенье не вызвали никакого отклика. Сейчас этот человек боролся за свою жизнь, и только это его заботило.

— Зачем к Туле шли? — Продолжил расспросы.

— Мы землю русскую собираем. Ляхов с нее гоним. Самозванцев разных.

Вот это ты насмешил.

— Так ляхи на западе, у Смоленска. А Тула, на востоке. Не дури. Чего ты там забыл?

— Явился там какой-то, лжец. Вор. Обманщик. Царем себя зовет. Мало земле русской Васьки Шуйского, мятежника, так еще один появился. Удумал Совет, значит, Земский собирать…

— Собор. — поправил я его.

— Собирать, царя выбирать. Это при мне живом. При живом! — Он заголосил. — Царе!

Я все больше склонялся к тому, что то ли человек этот был безумен, то ли какими-то невероятными усилиями воли держался за роль до последнего. Почему? Ну, тут все могло быть довольно просто. Скажи он правду, служилые люди убить его могли, не раздумывая.

А Царя, даже ложного — не тронут. Вдруг все же, действительно, спасшийся.

— И как зовут этого негодяя, на которого ты идешь?

Я знал ответ, но спросить должен был.

— Игорь, какой-то. Данилов вроде. — Он ощерился. — Лжец!

— О, какая встреча. Так это я и есть. — Рассмеялся ему в лицо. — Ну что, схватил меня? Так, вроде нет. Вор. Вроде наоборот.

Глаза Лжедмитрия расширились, а я продолжил.

— Значит так, воренок. Либо ты по существу сейчас все говоришь, либо я тебя здесь же вешаю. Знаю я, что ты никакой не царь, а шваль подзаборная. Думаю… — Я прикинул, взвесил все и выдал один из известных в истории вариантов. — Думаю, попович ты. Матвей, сын Печенкин из Северской стороны. А, угадал?

Лицо его немного исказилось. Тряхнуло его, словно током пробило.

Понял я, что в точку попал.

Все же не сын стрельца, не литвин, не учитель, и не жидовин. И тем более — не сын Андрея Курбского. Попович Матвей, который всеми силами вбил себе в голову, что он и есть Царь. Или ему вбили, и от этого разум человека прилично так помутился.

Качай! Игорь, качай.

— Скажи, Матвей, а на свадьбе твоей с Маришкой, с Мнишкой кто прислуживал? Сколько слуг в Москве-то было?

Он ощерился, затрясся уже всем телом.

— Не знаешь. — Так-то я тоже не знал, и при любом его ответе сказал бы, что он врет. Но он молчал.

— Ага, а как батюшка выглядел, который вас в Москве венчал. А, Матвей?

Тот опять дернулся, как ужаленный. Замотал головой.

— Не Матвей я… — Голос его сорвался. — Нет, не он, не Матвей. Дмитрий! Царь! Я! Не Матвей. — Его трясло все сильнее и сильнее. Истерика началась явная. Еще немного и припадок случиться может. — Не сын Веревкин… Царь… Царь я!

Попался.

— Веревкин, значит. — Я ухмыльнулся, посмотрел на Якова, тот пребывал в некотором шоковом состоянии. — Слышишь, не Печенкин, а Веревкин.

— Слышу, господарь.

— Нет, нет! Я! Только я! — Он взревел, попытался кинуться на меня, но я резко навернул веревку на локоть, и подвис Лжедмитрий, захрипел. — Не Веревкин… Не Матвей… Царь…

Глаза его наполнились слезами. Болтался, сопел, кряхтел, дышать пытался.

Все стало ясно.

Подержал его так и отпустил. Рухнул, заплакал, как младенец. Выл что-то причитал. Повторял одно и то же, что не веревка, нет здесь ее, веревки. Нет… Смотрел я на него и понимал, психика этого человека совершенно сломлена. Он уверовал, заменил, видимо, свою личность царской. Почему? Чтобы выжить. Никому не нужен был простой попович Матвей. Всем был нужен царь.

Какой? Да не важное — но царь.

И перед ним, царем, даже в шутку приклонялись. Этикет кое-чего требовал. Да, за спиной ляхи, дворяне, бояре, казаки и все, кто в Тушине был, сговаривались. Все понимали — что никакой это не царь, не Дмитрий из Углича и нет в нем не кровинки, ни былинки от Рюрика. Если только случайно как-то, когда-то, кто-то, где-то согрешил лет неведомо сколько назад.

Но такое родство роли не играло никакого.

Однако — всем был нужен Димитрий, а вот Матвей Веревкин оказался никому не нужен. И не мог он здесь быть. Не существовал несколько лет. Но у человека, что вырос как сын попа навыков правления, а также харизмы и воли банальной — имелось с гулькин нос.

Вот и выходило, что царем-то он себя считать начал, уверовал в это. А вести себя как властвующая, правящая особо не обучился. Не хватало смелости и прочих качеств. Вел, как умел. Разговоры говорил, как царское дело понимал. Да, читать и писать умел, кое-каким разумом не был обделен. Все же грамотный человек, к книгам святым доступ имеющий.

Толку только.

Царя-то воспитывают не просто так. Там и учителя, и фехтование, и конные тренировки и с луком обращаться и в обществе себя вести — этикет. И служба, и наставники, и люди вокруг, от которых почерпнуть многое можно. Очень много всего. А этот — посмешище.

Вот и сейчас хлюпал носом, плакал, стонал, стенал. Ненавидел он сам себя.

Я поднялся, посмотрел на Якова, покачал головой, проговорил:

— Будем с собой возить. В клетке, видимо. Показывать всем, каков этот — Лжедмитрий. Кто он на самом деле. Простой поповский сын, а не Рюрикович. — Вздохнул, добавил. — Позор то какой. Тысячи людей же за ним шли.

Сотник мой покачал головой, сплюнул. Перекрестился. Лицо его выражало невероятный комплекс чувств: удивление, отвращение, непонимание, пренебрежение и еще с десяток иных, более мелких.

Проговорил он медленно.

— Храни господь землю нашу. Как же так вышло-то, господарь?

Смотрел на него, тяжело было на моей душе. Что говорить о человеке, который воевал за этого Лжедмитрия. За го идею. Верил ему.

— Яков. — Начал я тихо. — Вот и я не хочу так. Пусть, не стенать, не страдать, а говорить всем, что я Царь. Не так это. Земский Собор решить должен, кому, а Руси у нас царем зваться. Не гневаюсь я, что господарем вы зовете меня, что верите в меня. Это для дела надо. — Перевел дыхание. — Но вот так во лжи, с ума сходя. Не хочу. По справедливости, это можно. По выбору всей Земли. Да. А вот так, нет.

Вздохнул еще раз, добавил.

— Грузите его, только проверьте, хорошо ли связан. Конным пойдет, главное, чтобы не упал и не зашибся. Живой нужен. Всем напоказ.

— Сделаем. — Яков стоял ошарашенный ситуацией.

Я двинулся вновь к берегу.

Люди, мимо которых я шел, смотрели на меня с каким-то трепетом, кланялись. Что испытывали они сейчас? Ведь совсем недавно многие из них стояли за этого самого воровского царика. И ко мне перешли лишь потому, что… Сделал я многое, мог прилично и делом показывал, что в случае чего пойду в бой первым. Коли надо будет, встану рядом с ними и на себя возьму важную задачу.

Ответственность возьму и в тяжелой ситуации силу воли проявлю, чтобы решить дело сложное.

Как и этой ночью — сам же полез Лжедмитрия вытаскивать. А они только прикрывали.

Добрался до реки в раздумьях. Посмотрел на левый берег — переговоры в их лагере все еще шли. Махнул рукой. Богдан приметил, отвлекся, тоже замахал. Я показал ему, что пора бы возвращаться, время не ждет. Тот кивнул.

Через минут десять он, тяжело дыша и держась за веревку, которую мы ему закинули выбрался на берег. Упал, распластался на траве. Сопел, отплевывался.

— Тяжело, ух, тяжело зараза.

Я выжидал. Прошла минута, он поднялся, начал облачаться.

— Ну, что скажешь? — Наконец-то я задал свой вопрос.

Глава 11

Богдан сопел, одеваясь.

Переправа туда-сюда далась ему нелегко. Все же в это время люди не то чтобы хорошо умели плавать. Да и Упа — не узенькая речушка. Одним махом не перелетишь.

— Да… Господарь… — Он отдышался, влез в верхние штаны шаровары. — Сейчас… Уф…

Я выждал, и наконец-то Богдан начал излагать суть дела.

По его словам выходило, что эту часть лагеря, куда он непосредственно плавал, контролируют служилые люди из северской земли и казаки его отца Филата Межакова. Остальной лагерь разгромлен. Творится там не пойми что. Они пока туда не высылали людей. Выжидали, как дым, туман сойдут. Да и ночь только ушла.

Оттуда принимают, но только тех, кого в лицо кто-то из своих знает, поручиться может. И кто во всяких разбойничьих делах не отличился.

Богдан закончил облачение, продолжил.

— Ночью, стало быть, под утро, враг ударил. — Проговорил казак, криво улыбнулся. — Враг, ага… — Хохотнул. — Мы это были. Так вот как ударил, как мост запалили. Так и началось. Царь Дмитрий пропал, шатер его сгорел…

— Сказал им, что у нас их воровской царик?

— Сказал. — Усмехнулся он вновь.

М-да, бесстрашный казак был Богдан. Не убоялся. Ведь за такое заявление его и вздернуть могли, и на ремни пустить. Мало ли что тамошним служилым людям в голову взбредет и в каком они сродстве со Лжедмитрием. Он служил тем, кто умыкнул их предводителя. Того, кого они царем считали.

— И чего? — Я приподнял бровь.

— Ну… — Протянул Богдан. — Князь там, этот… Трубецкой, вот. Он проворчал что-то типа… Жаль, не помер.

Вот как. Хотя он же с татарами группой шел. В перевороте участие принимал. Только меня увидел и опешил. Ретировался.

— Дальше давай. — Потребовал я.

Богдан рассказывал.

В общих чертах, из того, что мне было, интересно используя наводящие вопросы, оказалось следующее. Сидели они в Калуге, силы копили. И здесь царик услышал, познал откуда-то из донесений, что мы идем к Туле. Ранее от Воронежа какие-то вести шли, про наши деяния, но так, вскользь. А здесь его словно муха укусила, или даже нет. Не муха, а какой-то другой страшный, лютый зверище!

Взбеленился, обезумел. Поднял всех. Собрал, потребовал, кричал и возмущался.

А здесь еще касимовские татары к Калуге подошли с ханом. За поход выступили. Поддержали.

И вся эта ватага, порядка четырех тысяч человек двинулась к Туле. Что делать у стен города, никакого понятия некто из атаманов и сотников не имел. Мысль была, даже больше надежда, что пустят их в город как прошлый раз. Ворота откроют.

Полагали, воевода городской отложиться от Шуйского и припадет к Дмитрию. Сразу, как только узреет его.

С чего? Вроде как были на то весомые причины. Только никто не ведал о них.

Мост они восстанавливали несколько дней. Уже готовы были поутру совершить последний переход до города. Но с каждым днем, даже, точнее, вечером, лагерь все больше превращался в какое-то невероятное, совершенно невоенное сборище отребья. Более-менее держались как раз казаки отца Богдана и северцы.

Ну и татары тоже. Они вообще к хмельному не очень как-то. Аллах не велит.

— Трубецкой сказал, господарь, что татары Димитрия убить решили. — Воодушевленно проговорил Богдан. — Заговор учинили.

Ага, он же с ними в нем и участвовал. Ему из первых рук то это и известно.

— Ясно, а что Мнишек?

— О, тут дело интересное. Касимовцы, отряд их выходит, отбить ее решил. Но она у отца моего под охраной была. Ну и обломились, утекли сами. Сидит, ни жива, не мертва. А еще князя Урусова удалось захватить. Петра.

Вот как. Тот человек, который в настоящей истории прикончил воровского царя, теперь в руках Трубецкого. Интересный поворот. Он то, насколько я понял, был основным заговорщиком. Точнее, главным исполнительным действующим лицом.

— И что думают они делать? — Это был очень важный вопрос.

— Как что? — Богдан явно не понял. Лицо его сделалось удивленным. Пожал плечами, ответил. — Тебе господарь, служить. Чего же еще.

Я слушал, а казак продолжал.

— Трубецкой просил передать на словах, что челом бьет. Кается. Говорит, околдовал его проклятый этот бес, что за царя себя выдавал. Его, да и всех. Отсюда, когда силу колдун терять стал, и разгул начался. И развал пошел. Как ощутил колдун силу истинного господаря. Так и рухнуло все, и сам он, чуть в пламени святом не сгорел.

Богдан с улыбкой дедиловна лице перекрестился.

— Вот тебе крест, господарь, Игорь Васильевич. Так и сказал князь. А отец стоял только да головой кивал.

Колдун значит. Черт возьми. Долго мы свою деятельность подрывную, против Родины настроенную будем колдовством прикрывать. Злости у меня на эти выдумки не хватало. Колдун! А я, стало быть, каким-то чудом весь этот морок, чары или что там было — рассеял.

Как это понимать, к чему оно все вообще!

— Ясно. Колдун значит. — Вздохнул я. — Вон он у сосны сидит. Ревет. Чуть ума не лишился. Ни царь он никакой. Его ляхи выдумали, нашли, убедили. Деваться несчастному некуда было. А потом пошло-поехало. — Я провел рукой по лицу. — Ужасы Смуты всей из-за жадности людской, из-за желания власти. Амбиций непомерных. Столько людей погибло. Столько не родиться.

Богдан смотрел на меня широко глаза раскрыв, кивнул. Перекрестился.

А мне с каждой фразой все хуже на душе было. Прямо тошно, противно.

— Дальше что? — Я решил все же не зациклиться на причинах, а с последствиями дальше разбираться.

— Так чего, господарь. Утро. Думают они сейчас по лагерю пройтись. Кто живой, кто здоровый, всех собрать. Допросить. В строй взять, если толковые люди. Может, вернется кто за день. Ну и мост будут восстанавливать, а как достроят, то сразу к нам.

— К нам, значит. — Покачал головой. План вроде хороший, но как вольются они. Все же силы крупные. Как бы козни строить не начали. И здесь решил я спросить о самом важном. — Сказал ему про Земский собор, Богдан? Про клятву нашу? Про дела?

— Как не сказать, конечно, господарь. Обо всем поведал, не изволь беспокоиться.

— И что? — Этот вопрос тоже был достаточно важен. Просто также я их в войско же свою не возьму.

— Удивлены были. Но, сказали, что слышали про это. Не верили. — Ухмыльнулся казак. — Но моему слову поверили, со второго раза. Когда я именем своим поклялся и крестом себя оценил.

Мнишек, значит, у них, сами под мою руку придут. Причем самые толковые и уже обученные. Все складывается вполне хорошо.

— Когда ждать их?

— Дня два на мост. — Казак задумался. — Потом до Тулы день. Ну а там, мы то сами где будем?

— Пока не знаю. — Криво улыбнулся я. — Думаю, в Туле уже. Но здесь, как сложиться. Откроет ли город ворота или…

Задумался я. Не понимал на что надеялся Лжедмитрий. Может, на нестойких воевод. Иных вариантов я как-то не видел. Взять штурмом крепостные укрепления с моей скудной артиллерией — это дело совсем дохлое.

Проломных орудий нет, а теми, что есть… Они же для полевого боя. Сняты со стен воронежских, а там стояли для отражения и поражения живых масс противника.

— Скажи, а Трубецкой сам уверен был, что Тула им ворота откроет?

— Господарь. — Он вздохнул, посмотрел на меня, плечами пожал. — Димитрий уверен был. А вот князь, да отец мой, сомневались.

Понятно. Внушил сам себе царик воровской что-то. Напридумывал. Или все же не просто так все это было. Основания какие-то имелись? Может, у него свои какие-то люди, особо верные. Мало ли чем черт не шутит.

— Богдан, а казна, архив царский и прочие документы. Осталось что-то?

Лицо казака приняло глупое выражение.

— Эээ. Я не спрашивал.

Понятно, казак говорил о своем, а о важных документах и деньгах армейских не уточнил. Где они, что они, для кого и кому достались.

— Молодец. — Похвалил я своего телохранителя. — Лихой ты человек. Отважный.

— Мне до тебя, как до солнца, господарь. — Он улыбнулся, довольный похвалой. — Я к отцу плавал, а ты к самому хану крымскому хаживал. Это как небо и земля.

Не стал я его поправлять в том, что не к хану, а к его сыну. В целом, прав в чем-то был этот человек. Однако за жизнь его я все же опасался. Могли его вполне там убить. И отец не уберег бы. Да и зная норов людей этого времени — отказаться родич мог. Отречься, проклясть. Мало ли что на уме у него.

Но, вышло все хорошо. Ладно вышло. Столько сведений новых, полезных.

Складывалось все лучше некуда.

— По коням! Собратья! — Выкрикнул я.

Поговорили, наладили контакт дипломатический. Пора в путь. Время не ждет. К вечеру в Дедилове надо быть.

Вроде все более-менее стало ясно. Ждать остатки войска Лжедмитрия здесь смысла никакого не было. Им нужен мост. Обоз бросать — глупая затея. Князь и казацкий атаман сами ко мне переправляться опасались. Да и на чем? Вплавь как-то не пристало людям такого уровня. А лодок окрест я не видел. Может, и были они в лагере, для ремонта моста же должны использоваться как-то.

Взмахнул я рукой оставшимся на том берегу. Внимание привлек. Выкрикнул громко.

— Через три дня! У Тулы! Жду!

Ответа не было, но уверен — услышали меня.

Дал пяток коню, и двинулась моя полутысяча на восток.

Шли быстро. Солнце, всходившее из-за леса, слепило глаза, ползло все выше и припекало сильнее. Погода налаживалась. Солнечно, должно быть, и без дождя.

Вперед и по сторонам, насколько это возможно ввиду растущего окрест леса, отправил я разъезды.

Часа через два стали нам попадаться все более обжитые места.

Разведка докладывала, что люди, при виде их скрываются в лесах, разбегаются. И я их понимал. От вооруженных людей в Смуту добра искать не приходится. Если разъезды видны, то следом, скорее всего, какая-то сила идет. Войско.

Грабить будут.

А если еще и что поперек сказать им, убить могут. Им-то несложно кровь пролить.

Мои такого себе не позволили бы. Следил бы я за дисциплиной. Только кто же знает, кто у войска воевода. Ждать-то привыкли худшего. Надеялись на лучшее, на завершение всего этого хаоса. Но, при виде нас сразу драпали в лес.

Живому, оно как-то получше будет, чем мертвому. В бессчетное число раз.

Солнце шло к зениту, когда мы вышли на простор.

Передовые отряды видели иных служилых людей. Те в бой не вступали, отходили на восток к городу. Можно поставить что угодно это Тульские разъезды. Воевода тамошний все же какую-то деятельность вел. Дозоры в пределах нескольких часов от города все же присутствовали.

Карта здесь особо не помогала.

Все, что там было это река, мост какой-то поселок, видимо, уничтоженный в Смуту до основания, дорога. Все.

Наконец-то, когда солнце взошло в зенит, мы увидели впереди Тулу. Высокие, массивные деревянные стены, башни вздымаются к небу. Вокруг хутора, слободы и в самой близи — посад. Но местами все это имело черный, выгоревший свет.

Стены деревянные, возвышались над степью.

Преграждали путь татарским полчищам.

Слева на севере от нас Упа, не доходя километра три до города, была перекрыта каким-то инженерным сооружением. Вроде бы плотина и водяные мельницы. Правее, южнее города было нарыто несколько оврагов и холмов. Рукотворные они были изначально такими, или все же имели искусственную подоснову, которую просто использовал инженер, понять оказалось очень сложно.

Я точно знал, что за город несколько лет назад было сражение. Войска Шуйского противостояли здесь Болотниковцам. Вот и могли вполне, как и при Ельце, нарыть, перекопать, изменить весь ландшафт.

Слободы выглядели безлюдными.

На стенах бил набат. Звуки его доносились до нас. Хотя из-за расстояния эдак — еле-еле.

Разведка в очередной раз доложила, что люди ушли, укрылись в стенах. Видели они, как бежал торговый народ. Все жители предместий, прихватив самое ценное, втянулись в город, укрылись там.

Подходить близь смысла я особо не видел.

Еще надумают из пушек залп дать. Глупая трата сил и людей. Верных, лучших.

Полутысяча могла вызвать у Тульского воеводы желание вывести против меня своих служилых людей. Не так уж много нас было, чтобы рисковать. Поэтому мой приказ был таков.

Обходить город, держа его в пределах видимости.

Разъездов отправил больше. Они должны были сообщить в случае возросшей угрозы. Если воевать решит город, то нам нужно быстро принимать какие-то решения. То ли уходить быстрее к Дедилову, к основным силам. То ли в бой ввязываться. В зависимости от силы противника, конечно.

Признаться, сражаться желания у меня не было. План бессмысленный и глупый.

Мы повернули на юг, забирали чуть на восток.

Здесь тоже в поле было несколько слободок. Но выглядели они заброшенными, а некоторые оказались даже сожженными. Ситуация, видимая мной по пути от Ельца досюда — повторялась. Пепелища были старыми, уже обмытыми дождями и даже прошедшие через зиму, возможно, не одну.

Тула оставалась за спиной. Каких-то активных действий ее гарнизон против нас не развернул.

Я поравнялся с Яковом, проговорил.

— Интересно, как царик воровской хотел Тулу брать. Что думаешь?

— Мыслю господарь так. Либо ошибался он. — Начал держать ответ сотник. — Что возможно, ввиду того, что в лагере творилось. И что мы услышали при допросе. Обезумел зовущий себя… Кха… Зовущий Димитриусом. Либо, ждали его там. Кха… Черт. Какие-то силы внутри должны ворота открыть.

— И если второе, откроют ли они нам?

Он уставился на меня.

— Чего не знаю, того не знаю. Господарь.

И действительно.

Шли дальше. Забирали на юг и восток. Наконец-то дозоры сообщили отличную новость. Впереди встретили наших. Это воодушевляло и придавало сил. Скоро долгожданный привал и заслуженный отдых. И людям, и коням.

Воинство мое в Дедилово стояло, как и планировалось. Тренко организовал, как и приказано было, активную дозорную деятельность, изучал окрестности, показывал всеми силами Тульскому воеводе, что они тут всерьез и надолго. И что их сюда подошло много, а вскорости подойдут еще.

Ну и то, что настроены все мы, гости незваные, очень и очень серьезно.

Взвесил и прикинул услышанное. Хорошо. Все получалось, как это и планировал.

Лошади устали, люди тоже, но до Дедилова оставалось не так уж и много. Скрепив сердце после сложной вылазки, мы ускорились, двинулись дальше. Второй долгий конный переход давался лошадям уже совсем тяжело. Они утомились, роптали, сбивались с шага.

Приходилось чаще менять одних на других.

Вокруг закончились поля. Опять пошла лесостепь. Поселков все меньше, даже если учесть, что почти все они были сожженными. Людей нет. Дозоры говорили о единичных случаях, когда они видели, прячущихся в лесах и убегающих из домов жителей.

М-да, довела Смута до ужаса все население.

Оружный человек, дворянин, казак вызывал у своего соотечественника страх.

За пару часов до заката я наконец-то увидел впереди наш лагерь. Стройные ряды палаток, табуны лошадей. В центре приличных размеров острог, даже можно сказать — кремль. Несколько строений внутри стен. Только вот — прилично изломанных, почерневших от пожара.

Коробки пехоты маршировали окрест. Внезапно вечером. Франсуа и голландцы занимались муштрой даже так поздно. Тренировали моих людей, что радовало.

Конница, видимо, проходила слаживание днем, вечером животные отдыхали, а вот люди — могли делать это с утра до вечера.

Нас приметили. Навстречу понесся отряд.

Через минут пятнадцать встретились близ какого-то давно непаханого поля.

Почти весь мой офицерский корпус оказался здесь. Смотрел на меня с уважением, приветствовали. Каждый приподнимался в стременах, кланялся. Перешептывались все, косились друг на друга.

— Что, собратья. — Рассмеялся я. — Хотите воровского царя увидеть?

Вперед Тренко выехал. Как самый главный в воинстве. Мой заместитель.

— Господарь, неужто удалось все. Молились мы. — Он крест положил на грудь размашистый.

— Удалось. — Я махнул рукой. — Вон, везем голубчика. Только… — Вздохнул я. — Царского в нем мало чего осталось. Все же ни капли государевой крови нет в нем, и это видно. Слабый, замученный и сам себя замучивший человечишка.

Люди переглядывались, а Тренко внезапно выкрикнул.

— Слава господарю! Слава Игорю Васильевичу!

Офицеры мои в стременах вставали, выкрикивали приветствия.

Вся полутысяча загудела, отвечая.

Рад я был, что вернулся, хотя сравнения с цариком и название Царем в этом ключе как-то двояко звучало. Я понимал, что люди мои верят в меня, пойдут за мной, скорее всего, до самого конца. Особенно воронежцы, как костяк воинства. Да и те, что в полутысяче элитной были, что слышали все и видели. Все же там и Елецкие люди служилые были, не только те, кого я в бой против татар водил.

— Как прошло все? — Это уже я расспрашивал воеводу, оставленного взамен себя. — Как переход, как лагерь?

— Спокойно все. За день, как и планировали, дошли. Разъездов тульских не было, не видели мы. В Дедилово вошли. Здесь сторожа была, но как нас увидели, даже не основное воинство, а авангард, сочли за лучшее они на север уйти. Людей бросили. Ну а они… — Тренко плечами пожал. — Им-то все равно, главное, чтобы не грабили, да не били. Не насильничали и не мучили. А мы то, как ты говорил, ни в коем разе. Мы со всем уважением.

— Молодцы. — Похвалил я.

— Ну и стоим, получается, второй день вот к концу идет. — Он помотал головой, в знак немого протеста, но дальше говорил по существу. — Тренируемся. Немец твой, тот еще, гоняет нас. Эти, что по пути встретились тоже опытные бойцы. Даже за два дня уже многому научили. Но и мы их тоже. Языку помаленьку. Все же на их этой речи ломанной, как общаться-то. Вот и учим.

— Это верно. — Подхватил я. — Вести какие есть?

— Так это, да. Самое важное, господарь. — Он несколько напрягся. — Завтра к вечеру Ляпунов к Дедилову подойдет. Дальние дозоры, что я по твоему разумению вперед, на север, то есть и на восток послал с его людьми, встретиться.

Ляпунов, пронеслась у меня в голове эта фамилия. Ох уж этот… Ляпунов.

Глава 12

Ляпунов на нас идет. К Дедилову, получается. А шел к Туле. И Лжедмитрий туда же шел. А тут про то, что мы южнее стоим, прознал рязанский воевода и повернул воинство свое. Интересно, у него был план, что с городом делать? Или так же как у нашего воровского царского пленника?

Это все невероятно интересно.

И неясно, чего от этого деятеля Смуты ждать. Но вначале поприветствовать людей надобно.

— Собратья! Рад вам! Рад всем! — Приподнялся в седле, выкрикнул громко. — Идем в лагерь!

— Ура! — Разнеслось стройное.

Мои бойцы подхватили этот древний боевой клич. Примешалось к нему «Гойда», «Идем», «Вперед», «Слава». Грозный шум стоял над полем.

А я продолжил вопросы Тренко задавать.

— И как? С войной, хитростью, миром? Как идут? — Может, Тренко по переписке и данным от гонцов что-то толковое ответит.

— Сложно господарь. — Он плечами пожал. — Это ты у нас мудрый, несмотря на годы твои в интригах, и этой политике, разбирающийся. А я, я воевать умею, не лясы точить.

Да, не помог ты мне, мой зам. Но, в целом, ожидаемо.

Потер я лицо ладонью, подумал, спросил:

— Ну, так ты скажи. Письма какие-то он же передавал?

— Да нет. Так переговорили, встретились дозорные. Потом еще раз, ну и сообщили, что завтра к вечеру войско их к Дедилову выйдет. — Он помялся, добавил — Думали они к Туле сразу идти, но, узнав, что мы здесь, решили крюк сделать.

Встретились и переговорили, это уже неплохо. Но посекли и не постреляли, значит, шанс на мирные переговоры есть.

— Ясно. Крюк. — Я задумался.

Хитрость ли это Ляпуновская. Хотел ли он вместе со Лжедмитрием против меня действовать, раз к городу шел изначально. Туда же, куда и царик. Или совпадение все это.

Сложно. У Лжедмитрия можно попробовать спросить, но он после наших разговоров все больше подвывал в седле. Плакал, трясся. Что-то сломалось в нем. Некий выстроенный стержень защиты дрогнул, и разум человека пошатнулся. Уж очень глубоко загнал он внутрь себя сына Веревкина. А выпятил царственную особу.

А здесь — я весь этот миф с землей смешал. Жестко и решительно.

Вот и не выдержал. Но, может быть и отойдет. День-то уже к вечеру. Как лагерем станем, поговорю. Это точно.

А по Ляпунову и его проискам. Кто знает? Как понять, если с человеком за стол переговоров не сел еще. Он же себя зарекомендовал, как сума переметная. Хотя судя по тому, что первое ополчение все же сколотить вместе с Трубецким и Заруцким смог — значит, личность сильная, неординарная.

Только вот в реальной истории все плохо для него закончилось.

Если так задуматься, что что-то не так пошло. Ведь родня его заговор в Москве против Шуйского готовила. Провернула. Но как-то быстро их семибоярщина оттеснила и… Обманула может?

Ляха на престол сажать стали — Владислава, сына Сигизмунда.

А Ляпуновы, судя по всему, больше за русского человека были. Или они просто исполнители? Или обманутые?

Покачал головой. История Смуты, дело сложное. Мы-то итоги знаем, причем сильно искаженные, потому что, как известно историю пишут победители. Думаю, все, что Романовых в плохом свете упоминало, было убрано. А вот про других — выставлено.

Сейчас в моем времени, конечно, копают историки. Изучают, материалов-то все больше. Только вот все эти хитросплетения и интриги… По ним же отчетов нет. Да и архивы пострадали сильно.

Вот, к примеру, Скопин. Это я узнал, что отравили его Мстиславские, чтобы Шуйских подставить. А в моем времени непонятно это.

Непросто. Все сложнее сейчас будет, потому что на познания все меньше полагаться можно. Да и саму историю я прилично так уже изменил.

А что рязанец?

Встретимся, поговорим, там и понятно будет.

Свои войска готовить надо, это к гадалке не ходи. Лагерь укреплять, на случай удара. Хорошо, что у нас еще сутки в запасе. И кони отдохнут наши и люди. Подготовиться можно успеть получше. Они-то утомленные, подойдут, с марша, а мы свежие, к бою и всяким провокациям готовые.

Поглядим, что задумал рязанский воевода.

— Ясно. — Подытожил я свои мысли и неспешный разговор с Тренко.

Двинулись на юг.

Чем ближе мы подходили к укреплениям, тем больше я понимал, что это действительно не просто острог, а настоящая крепость. Да, небольшая — ощутимо меньше тульской и даже Елецкой. Но — приличный такой кремль. Не просто острог, как близ талицких бродов или у того же атамана Жука.

Больше, массивнее, грознее. В несколько раз.

Располагалось основное укрепление на высоком холме, нависающем над рекой, что протекала с запада. В голове всплыло название Шиворонь. С севера и востока, как раз, откуда двигались мы, дорогу преграждали пара озер и череда оврагов. Местность для боя и штурма плохо подходящая. Силы развернуть не так чтобы легко.

А вот обороняющимся, хорошо знакомым с рельефом местности, раздолье.

Воинству моему пришлось прилично пропетлять, преодолевая эти естественные земляные и водные преграды.

Присмотревшись, я понял, что у этой крепости имеется пара рубленых стен. То есть сооружения здесь были вполне крепкие, строились и готовились для серьезного боя. Правда, часть из них была порушена, завалена и сожжена. Сама форма центральных укреплений лагеря — эдакий неправильный четырехугольник, больше трапеция.

Помимо стен имелись трехуровневые башни с бойницами.

На них также имелись признаки пожара. Северо-западный угол, пострадавший больше всего, выглядел как раз как место, где должна стоять еще одна. Но ее там не было. Бревна валялись, но по объемам их можно было судить — что многое растащили за несколько лет после случившейся здесь битвы.

Выглядело все безжизненно.

Внутри, опять же через большой пролом виднелись купола не тронутой пожаром церкви. И прочие дворовые постройки. Все, как в Воронеже — достаточно плотно и близко. Только здесь оно имело приличные и обширные признаки пожара и полнейшего запустения.

— Тренко. — Я поравнялся со своим замом. — А как вы крепость-то эту взяли?

Он хохотнул, улыбнулся.

— Господарь. Да никак. Брать нечего было. Здесь было от силы человек тридцать. Для дозора да — много. Крепкая такая сторожа, против лиходеев всяких, чтобы не совались. — Он скривился. — А для обороны, сам понимаешь, Игорь Васильевич.

Да, тридцать человек такую крепость держать, конечно, могли какое-то время. Имей они пушки, запас пороха и невероятную волю к победе. Насчет последнего я очень сомневался. Да и смысл в этом?

Но, странно же.

— Как так. — Я был немного обескуражен. — Неужто настолько земля обезлюдила русская?

— Да. Судя по всему. Тут же года три назад с войсками Ивана Исаевича битва была. Победил воевода казацкий. Но, сильно крепости досталось. — Он плечами пожал. — Укрепления хорошие, только чинить это все надо. Месяц, может два. Часть использовать, можно, а часть… Мы с Филаретом обсудили, господарь, решили, что все равно все туда не вместимся, вот и окрест лагерь поставили.

— А там вообще, живой-то кто есть?

— Отец святой из храма не ушел. Ну и так, несколько семей близ него живут. Дома, то есть, не сожженные. Вот и заняли их людишки какие-то.

— А пленных не взяли?

Он погрустнел, покачал головой.

— Не серчай, господарь. Обоз, дело такое. Мы пока даже передовыми силами подошли, гарнизон и след простыл.

— А от Тулы вообще разъезды какие, разведка, были?

— Да. Пытались перехватить, но пока неудачно. — Он вздохнул. — Боятся они, близко не подходят. Чувствуют, что охотимся мы на них. Понимаю я, что сведения о городе нужны. О Туле, да только пока… Не гневись, господарь, неудачно.

— Ясно. — Я ответил холодно.

Хвалить не за что, но и ругать как-то тоже. Всякое бывает. Думаю этот дозорный отряд, что в крепости стоял, убрался отсюда очень быстро. А людей здесь служилых так мало, потому что Шуйский собрал всех в Москве. На прикрытие Тулы и то сил нет. А этот аванпост, он и не так важен. Недаром его жизнь от средней крепостцы будет постепенно скатываться к поселку. Если сейчас место зовется Дадиловом, а на карте вообще Дедославль написано было — то есть целый город. В мое время, это же деревня — Дедилово. Да, крупная, но лишившаяся звания города.

Тула победила. И уже сейчас, потому как люди туда сбежали, это прослеживалось.

Двинулись дальше.

Через полчаса где-то по моим прикидкам, петляя между оврагами, когда солнце уже почти закатилось за высокие деревья на западе, мы въехали в лагерь вокруг Дедилово. Посад, даже если бы я раньше был здесь, сейчас не узнать, это точно. Слишком много шатров, служилых людей и всякого военного окрест.

Город нависал над нами, размещаясь на высоте.

Саму крепость никто не трогал и не пытался восстанавливать. Слишком сложно, трудозатратно, да и бессмысленно. Зато вокруг Филка со своими людьми уже оборудовал очень годные земляные сооружения. Настоящую крепость, за стенами остатков деревянной, ставшей по факту — сердцем, кремлем лагеря.

Хотя может быть здесь ранее уже стояли войска. Под Тверью шли бои, здесь тоже царские войска с болотниковцами рубились. Еще царское войско ходило к Ельцу. Сотнику, инженеру и артиллеристу, скорее всего, нужно было только лишь обновить и улучшить существующее. Да и рельеф местности благоволил. Слишком изломанный он был оврагами, озерами, небольшими болотцами.

Уверен, голландцы работали с Филаретом ним в тандеме.

Хорошо, что я перетянул их в свой стан. И, думаю, они очень рады будут увидеть царика.

Ну что же. Впереди у меня сутки, и будем встречать мы рязанцев. Поглядим, что день завтрашний покажет. Письма ему напишу. Гляну, что ответит Ляпунов.

Лагерь встречал меня восторженными криками.

Пехота, что тренировалась за его пределами, вблизи от основного въезда с северной стороны, построилась, вышла к пути нашего следования ровными рядами. Люди ликовали, подкидывали вверх шапки, орали громогласное — «Ура!». Раскатывался этот крик по всему полю окрест. Птицы с деревьев, что над рекой росли, взлетали и уносились подальше. Пугал их такой шум.

Француз на лошади подъехал, встал на стременах, снял шляпу и махнул ею.

— Приветствую, Игорь Васильевич.

Я приметил в строе своих бойцов несколько десятков голландцев. Все же пехоту они муштровали вместе. Отлично. Понятно, что за несколько дней выучить до автоматизма тому, что знали иностранцы невозможно. Слишком мало времени. Но, заложить базу на уже имеющийся боевой опыт — дело важное.

— Доброго вечера, Франсуа. — Кивнул в ответ.

— Вижу, добыл, ирфант, ты этого Диметриуса. — Он покачал головой, чуть приблизился, поглядел по сторонам, видимо, ища голландцев. Кроме них нас же больше никто в войске не понимали. — Скажи честно… Ангел ты, архангел или сам дьявол?

Я с трудом сдержал смех, смотрел на него с веселой улыбкой.

— Франсуа. Друг мой…

При этих словах он чуть повеселел, хотя до этого выглядел устало и озадаченно. А я продолжил, не спеша.

— Не ищи мистики и чудес. Я человек, но… — А что мне было делать, как не сказать следующее. Ведь, по сути, в каждом моем деле можно было увидеть некое божественное проявление. — Но… Кто знает. Ведь порой за плечами человека стоит господь и направляет его. Стоит ли он за мной, Франсуа, я не ведаю. Я лишь делаю, что должен. И надеюсь, что выйдет так, как считаю нужным.

— Я и не надеялся, что ты скажешь проще. — Хмыкнул он.

— Собирай людей. В лагере сейчас место найдем. У острога. Будет небольшое… — Не нравилось мне это слово, но, пожалуй, оно лучше всего характеризовало суть того, что я задумал. — Небольшое представление устрою. Покажу людям воровского царя.

Он кивнул.

Мы разминулись, Франсуа двинулся на ломанном русском раздавать приказы, говоря, что на сегодня тренировки окончены. А мы, конным отрядом двинулись дальше.

В лагере люди сгрудились у укреплений, сооруженных у въезда с нашей стороны. Радовались, кричали. Общее ликование постигло все собравшихся.

Отпустив большую часть своей полутысячи. Вручив ее их полутысяцкому Тренко я с малым отрядом — сотней Якова и телохранителями въехал внутрь. Лучше бы, конечно, коней оставить вне фортификации, но до острога, казалось, мне, пройти колонной символично.

— Яков, идем колонной по трое. Впереди ты, я, этот хмырь. — Я кивнул на более-менее успокоившегося и со страхом поглядывающего по сторонам сына Веревкина. — И телохранители.

— Сделаем.

Назад был передан приказ. Бойцы приосанились, и мы двинулись вперед.

— Знамя! Пантелей!

Богатырь вскинул пику, прапор хлопнул на ветру, поднялся и начал развиваться над острием нашей колонны.

Лжедмитрий вновь завыл. Ему становилось все более и более страшно. А присутствие знамени Ивана Грозного, как будто лишило его последних сил. Вновь вывело из разума в плоскость безумного мышления.

Но, мне было плевать. Сейчас был мой триумф. Мои люди должны видеть, что мы сделали. Вечером они еще услышат рассказ о том, как! Как, черт возьми, все это прошло. И их боевой дух и вера в меня вырастут еще.

А все это нужно, для дальнейших побед. Для свершений. Для веры в свои силы.

И, после победы, для того, чтобы понимали они, ради чего и как Смуту мы сломили.

Мы шли ровной колонной, насколько позволяла выучка. Все же до наполеоновских времен, где бойцы научились идти стремя к стремени, этим людям было далеко. Но, они старались. Они ощущали значимость происходящего. Горды были тем, что происходят здесь и сейчас.

Дошли до холма.

Надо было подняться. Самое лучшее место для размещения этого человека — у въездных ворот у башни, чтобы все видели. Там как раз приличных размеров площадь была. Видел, что дежурили там, охраняли вход в город мои бойцы.

— Сотню размещая, Яков и передай всем. — Я скривился в довольной усмешке. — Что воровской человек, что царем Дмитрием звался будет под охраной у башни сидеть. Все, кто хочет, пусть идут и смотрят.

Сотник закивал.

— Для этого мне человек двадцать твоих надо, чтобы охрану организовать. Да и мой шатер, думаю, лучше всего на возвышенности поставить.

— А может дом воеводы в кремле занять? — Предложил сотник.

— И то верно. Можно и его.

Я, мои телохранители и двадцать человек из сотни Якова начали подъем. Шли пешком, лошади уже сильно устали, и всех их я распорядился передать Якову, чтобы о них позаботились. Конь же это не человек. Бойца можно и вдохновить, и поощрить, многое зависит от того, в каком настроении человек сражается, насколько он готов рисковать собой, жертвовать, тратить силы. А с животным… Нет такого. Нет у них никакого чувства патриотизма. Воздействовать на них можно только кнутом и пряником, причем, считай, в прямом смысле этого слова.

Поднялись мы, разместились.

Десяти бойцам я поручил следить за тем, чтобы никто из пришедших, а их уверен будет весь лагерь, даже не думал причинить Лжедмитрию зло. Ни бить его, ни пытать, ни мучать. Ни в коем разе. Он нужен живой и здоровый. Поэтому хранить его нужно было очень и очень тщательно.

Для этих целей с ними оставил Пантелея. Человека доверенного и невероятно преданного. На него я мог положиться, как на самого себя.

Еще десять пойдут со мной в кремль. Глянем, что там, да как. С батюшкой в храме поговорим. Может, кто из местных чего расскажет толкового, полезного про Тулу, про всю ситуацию.

А пока нужно поговорить с Лжедмитрием.

Мои люди усадили его на бревно у самих ворот. Тут их валялось довольно много. Охрана входа смотрела на нас с выпученными глазами. Во-первых, я вернулся, господарь их, и вести себя нужно было максимально солидно и боевито. Во-вторых, тут же воровского царя привезли. Показывают. А пост-то покинуть нельзя, а как же хочется.

Вот и страдали они.

Присел я напротив воровского царя, уставился на него. Выглядел человек получше, чем утром. Успокоился, поглядывал по сторонам. Глаза красные, зареванные, но сопли вроде утер, хотя лицо было грязным, прямо даже чумазым.

— Вопросы у меня к тебе. — Проговорил холодно.

Он поднял безжизненный взгляд, вздохнул.

* * *

От автора

Большие скидки на все книги и серии от Валерия Гурова!

https://author.today/post/723989

Глава 13

Мы смотрели друг на друга.

Через пару мгновений Лжедмитрий не выдержал, отвел взгляд.

— Ты победил, чего тебе еще нужно. Я… Я никто. Я уже ходячий мертвец. Посмешище. Скоморох.

— Так вышло… — С трудом мне удалось не назвать его по имени. Как-то само аж на язык лезло. Но решил не рисковать, не ввергать этого человека вновь в приступ безумия. Мне нужна была информация. А начни опять выть, стенать и все вот это, какой толк? Помедлив, продолжил — Так вышло, что ты сам все это с собой сделал.

Глаза его вновь слезами наполнились.

— Я не мог по-другому. Не мог. Понимаешь.

— Послушай. — Я говорил хоть и холодно, но без какой-то злобы.

Вздохнул.

А что мне, черт возьми, ему говорить?

Весь день я обдумывал ситуацию и, несмотря на то, что испытывал презрение и, чего греха таить, ненависть к этому человеку, понимал следующее. Не только он виноват в творящемся с моей Родиной. Даже нет — виноват-то, конечно, он, но не в первых рядах, а в том числе. В какой-то мере этот Матвей, сын Веревкин из Северской стороны — заложник обстоятельств. Его нашли, почему-то именно его, вытащили наружу, назвали царем все те, кому он отказать не мог.

Выбор — либо ты царь, либо пытки и смерть. Казалось бы безвыходная ситуация.

А вот что дальше было — это уже тонкости.

Да, отвратительно выдавать себя за царя. Ужасно, когда этим пользуются враги твоей страны. Те, кто несет ей смерти, разорение и множество бед.

Но, с иной стороны. И до этого человека все уже неспокойно было. Годунов, Первый самозванец, только потом Шуйский, за ним Болотников и вот… Лжедмитрий второй.

А сколько еще всяких более мелких — Петров и иных детей, внуков и прочих родичей царской крови? Не сосчитать.

Этот лишь марионетка. Простая пешка в боярской игре за трон. Отвратная такая, гнилая и больная пешечка, но… Не актор, не планировщик всех этих ужасов.

Этого не оправдывает. Нисколько.

Только вот те, кто все это задумал, они же еще больше виновны. Именно их нужно всех разоблачить, лишить всего. Удалить от власти и от возможности хоть как-то влиять на судьбы государственные.

Один раз замазались — второго шанса лучше не давать.

Поэтому убивать Леждмитрия нельзя. Первое — он многое знает, вопрос как только это все вытащить из его головы. Пытать нельзя. Он наговорит того, что я услышать хочу, а должен правду. Как на самом деле ситуация складывалась. Кто за ним стоял. Кто поддерживал и почему. Второе. Его должны видеть все. Как можно больше человек должны понять, что он созданный какими-то силами воровской царик. Никакой не Рюрикович и об этом надо с ним поговорить. Если здесь, передо мной, еще есть что-то человечное в этом существе.

Надеюсь, он в разуме и не скатится вновь в свое сопливое безумие.

Такой исход меня не устраивал. По крайней мере — пока.

— Послушай. — Повторил я. — Ты же хочешь жить?

— Все хотят. Любая тварь, богом созданная. — Ответил он, хлюпнув носом. — А я, я даже не знаю.

Рано было давить на него и объяснять, как ему следовало выжить и на что пойти ради этого. Опять он отправится в пучину безумия. Видел я, что балансирует он на грани, по тонкому льду ходит.

Поэтому жесткий допрос придется отложить.

Пускай люди ходят, смотрят на него. От этого, уверен, его вера в то, что он все же не царь понемногу уменьшится. Вернется тот человек, кем он был несколько лет назад, и уже с ним можно будет как-то договариваться.

Проговорил, помедлив:

— Пока у меня к тебе два вопроса.

— Хорошо. — Он вздохнул. — Хорошо.

— Первый. Тула должна была вам открыть ворота? Почему?

— Они ждали царя, и царь явился бы.

Это не значило ровным счетом ничего. Пришлось конкретизировать.

— У тебя или твоих людей, может, у Трубецкого были люди в Туле? Был лоялен воевода, или это только домыслы?

Пленник пожал плечами, поплотнее закутался в кафтан. Ему явно было неуютно, но и ветер здесь все же дул неслабый.

— Перед царем открываются многие ворота. Тула, думаю, открась бы.

— Ясно. — Так-то по факту непонятно ничего, но больше, видно было, не скажет этот человек ничего. Хоть избей его и пытай. Ответил, что думал. Ладно, дальше идем. — Второй вопрос. Ляпунов. Ты с ним переписку вел?

— Нецарское дело с мутными воеводами говорить. Да еще и письма писать. Ляпунов, сума переметная. — Скривился Лжедмитрий. — Князь вроде с ним списывался. Говорил я ему, брось, дурная затея. Не с нами он, нет веры ему в царя. Но нет, писал, общался князь. Думал, выйдет что.

— Ты знаешь, что Ляпунов сюда идет?

В глазах его появился какой-то проблеска надежды.

— Меня спа… — Глаза потухли вмиг, и он замотал головой. — Нет, нет… Так только хуже будет. Нет, лучше здесь. Не с ним.

— Почему хуже?

— Этот на кол меня посадит и вся недолга. У них с Голицыными свои дела. Своего царя хотят. А я… Не их.

Очень хотелось спросить, а чей? Чей ты! Черт тебя дери, но сдержался.

Нельзя. Этот человек должен как можно быстрее принять свое прошлое я. Вернуться должен простой попович. С ним-то я смогу общий язык найти и хоть как-то договориться. Вытащить из разума и памяти его то, что мне нужно было.

А вопросов-то много, ой много.

Поднялся, махнул охране рукой. Приказал, чтобы следили и хранили. Головой отвечали они предо мной.

Сам задумался.

Голицыны… Еще один род, давно я его не слышал. Но да, когда в Ельце раздумывал, общался с Григорием, и Войским о них речь шла. Только так, вскользь. Вроде не были они явными участниками всего творящегося безумия.

Хотя… Если припомнить, Голицын убил Федора Годунова, а незадолго до этого переметнулся к Лжедмитрию первому. Потом участвовал в заговоре против последнего. То есть, выходит, поддержал Шуйского. А потом, в реальной истории, после разгрома при Клушине — поучаствовал в заговоре против Шуйского.

М-да…

Так, а дальше что, что творил он после? Вроде как в составе семибоярщины были, но вместе с Филаретом Романовым они в посольстве к Сигизмунду были. Закончилось оно для них плачевно. Заключением. И если первый пережил его и вернулся домой к ставшему царем сыну. То второй — умер в заточении.

Получается, что Ляпунов, сума переметная, что Голицын. И, вроде бы, если так подумать, боярин — это голова, а вот рязанец — карающий меч. Опять же, против ляхов, в первом ополчении он участия принять не смог. А вот его протеже, как выходит, Ляпунов, идущий сюда — уже действовал самостоятельно.

Ну и натворил дел. Переоценил свои силы и был убит казаками Заруцкого.

Прискорбная участь, конечно, ведь это помешало завершению Смуты и оттянуло Земский Собор больше чем на год. Но, судя по перелетам этих двух человек — вполне закономерный исход. Риск взаимодействия с ними велик. Понимал это не только я. Предать могут, кинуть, подставить.

Ухо востро держать надо.

Я отошел от Лжедмитрия, позвал второй десяток людей, Богдана и Абдуллу.

— Так, здесь пока дела делаются, мы в город сходим. Хочу с батюшкой поговорить. Глянуть, что там за хоромы местного воеводы. Может, там, на постой и станем.

Люди, хоть и были утомлены, что виделось на их лицах — закивали. В церковь зайти после долгого похода, дело благочестивое, да и меня сопровождать они считали некоей привилегией. Ну и для отдыха место нужно. Ночь уже вот-вот вступит в свои права.

Мы двинулись через надвратную башню в город.

Охрана, что замерла у входа — поклонилась мне. Выглядели люди настороженно, собранно и боевито.

— Доброго здоровья, молодцы. — Проговорил я, проходя мимо.

— Рады стараться, господарь. — Отчеканил один.

Вошли мы внутрь стен.

Было здесь пространства больше, чем в Воронежском кремле, но ощутим меньше чем в самом городе. Домишки ютились друг к другу, образуя несколько улиц. Такие же маленькие, без окон, с небольшими вентиляционными отверстиями под крышей. От ворот к церкви, видимой на фоне маленьких одноэтажных построек, пролегал прямо путь.

Шли, поглядывали по сторонам.

Пейзаж, в последних лучах заходящего солнца удручал.

Казалось, что нет здесь вообще никого. Крысы только где-то шуршали. А может, мыши полевые, кто разберет. Еще птицы облюбовали некоторые крыши зданий. Безлюдно совершенно. Запустение и уныние. Дома покосившиеся стоят, не заботится о них никто уже несколько лет.

Многие, видимо, после боев в Тулу перешли.

Но, чем дальше вглубь, тем более живым казалась застройка. Видны были признаки укрепления некоторых строений. А уже вблизи самой церкви, когда до нее оставалось всего двора три, мы увидели первых людей.

Старик сидел, плел лапоть. На нас глаза незрячие поднял, прислушался.

Видно было, что человек либо слеп, либо очень близок к этому состоянию, но работает. Тутже за спиной его из какой-то хибары появилась девчушка, несущая какую-то плошку. Посмотрела на нас почти с ужасом и юркнула обратно. Тихо, как зверек затаилась в тенях дома.

М-да, до чего людей довели. При виде вооруженного отряда разбегаются в панике.

Наконец-то мы вышли к храму.

Здесь у его входа на небольшой свободной площади разместилось с десяток наших бойцов. Облюбовали они большое здание — терем воеводы. Стоял караул, еще несколько расхаживали, осматривали окрестные брошенные домики. В целом видно было, что служилые люди как-то сильно расслабились.

Завидев меня, те, что в карауле были, сразу же подтянулись.

Вперед десятник вышел, трусцой засеменил в нашу сторону.

Я пока что осматривался. В целом все просто. Прямо по центру храм. Слева от него неогороженный комплекс строений. Присмотрел я вот этот самый дом воеводы, иных вариантов не было. Сейчас, откуда торопился ко мне боец. Рядом несколько полуподземных сооружений. Арсеналы, видимо. Для пороха, оружия, свинца склады. Но двери сбиты, входы зияют черными провалами.

Уверен там пусто и сыро.

Еще чуть дальше — несколько амбаров. Житницы городские, на случай осады. В ведение воеводы и вблизи его жилища. Но тоже с выбитыми дверями, проломанными стенами. Там явно не было ровным счетом ничего. За всем этим, чуть дальше на северо-запад виднелись следы пожара, обвалившаяся башня и то, что осталось от стен.

Изнутри это выглядело еще хуже, чем снаружи.

Я понимал Тренко и Филько, почему сюда не загнали они наших бойцов и не начали ремонт. Все бы не вместились, это раз. На спусках с холма ставить малый лагерь, плохо, неудобно. Ровная поверхность в несколько раз лучше.

Да и табуны лошадей где-то пасти надо, а это приличное расстояние от городских стен. Ощутимо больше, чем от стен лагеря.

Строения не выглядели надежными. Да, будь сейчас зима — скорее всего, решение было иным. Но ввиду теплого времени года все это дольше приводить в порядок. Спать в строениях, где три года лютовали мыши, птицы и прочая живность, сомнительный план.

Но, думаю, близ церкви одну сотню разместить можно. Здесь самое обжитое место.

Вот и получалось, что небольшой гарнизон сотники сюда направили. Больше для порядка и присмотра за местными. А полностью занимать и ставить на постой людей в полуразрушенный кремль не стали.

К тому же вроде как сложный бой нам не предстоял. Пока. А значит, тратить силы на ремонт, а не на тренировки — плохой план.

Стены этой фортификации не выглядели надежно. Могли подвести. Лучше на такое не наедятся.

Побежал десятник, выпалил

— Господарь, мы здесь… Мы это. Терем воеводы в порядок привели, более-менее. На постой можно. Сами внизу комнату одну заняли. Меняемся. Караулим.

Смотрел на него, улыбнулся.

— Что в амбарах, в погребах?

Он смешался.

— Так пусто, господарь. — Повел плечами. — Все еще три года назад растащили. Местные так говорят. А потом уже они, что осталось, за это время уже тоже. Добили. Нет ничего.

— Ясно.

— Господарь. Мы в тереме палати срубили. Лавки из того, что есть. Ну и стол там. Стол есть, остался он. Печки давно не топленные были. Кое-что разваленное стоит, но в основном за пару дней, в порядок привели. Можно жить.

— Спасибо, сотоварищ. Гонца бы послать, есть такая возможность?

— Да, у нас тут несколько лошадей имеется. Что кому передать?

Коней я не видел, но, возможно, они стояли за теремом.

— Тренко, что сотников и воевод жду. Это раз. Второе, там, у ворот люди мои с воровским цариком. — При этих словах лицо десятника изменилось. Глаза полезли на лоб. А я продолжил. — Им, чтобы сюда его привели. Место годное. Здесь его и будем держать, вон… — Я махнул рукой. — У ступеней терема как раз посадим, а ночью в комнату. Третье — сотню Якова сюда всю. Для надежности.

— Сделаем, господарь.

Он поклонился, смотрел на меня, ждал.

— Работай, сотоварищ, а я до храма дойду.

С этими словами повернулся и двинулся к религиозному сооружению. Там, судя по звукам, шла служба.

Переглянулись мы, шапки стянули, двинулись через паперть. Поднялись, вошли в притвор.

Было темно, довольно душно. Пахло ладаном, как ни странно, был он у местного священника. Несколько десятков лучин коптилось, давая очень и очень мало света. С учетом того, что на улице был поздний вечер, здесь глазам было вообще тяжело.

Шла молитва. Но, приметив нас, батюшка сразу замолчал. Люди тоже затихли, обернулись. В воздухе повисло напряжение. Чувствовался липкий страх, исходящий от собравшихся.

Натерпелись они за Смуту многого.

Глаза привыкли, и разобрал я человек тридцать, собравшихся. В основном женщины, буквально пара стариков и несколько совсем еще малых детей, лет пять, семь. Вряд ли кому-то больше десяти. Хотя понять сложно — полумрак и истощенность. Худые, если не сказать тощие и изможденные все.

Все уставились на нас, вошедших. Но тут же опускали взгляд, замирали. Казалось, им хотелось попросту исчезнуть.

— Доброго вечера, народ дедиловский. — Я перекрестился широко, размашисто. — Не побеспокоим мы вас. Как служба закончится, поговорить я с батюшкой вашим хотел.

От алтарной зоны раздался дребезжащий голос. Говорил сухонький, согбенный мужичок средних лет.

— Кто будешь ты, добрый человек? — Нервничал. — Мы с воеводой Тренко Черновым гутарили. Все ему сказали. — Он попытался повысить голос, но чувствовалось, что переполняет его страх и петухом чуть зазвучал, сорвался, засипел. — Нет у нас ничего. — Закашлялся. — Ничего нет. Кроме слова божьего и того, что день дает светлый.

М-да, запугала их жизнь в край.

— Я, Игорь Васильевич Данилов. Мы не тронем вас. Мое слово.

Услышав мое имя, люди зашептали. Я видел, как в тенях, отбрасываемых лучинами, женщины переглядываются, перешептываются.

— Го… го… господарь. — Заикаясь, произнес батюшка. Речь его сильно изменилась, и в ней я слышал настоящий ужас. — Не признал я. Не признали мы. Прости нас грешных.

Он на колени бухнулся, а я скривился, слушая все это.

Люди тоже падали ниц, кланялись.

— Встаньте, довольно. — Я поднял руку, хотя и сомневался, что увидят мой жест. — Мы снаружи будем, чтобы не мешать вашему священному действию. Как закончишь, отец, приходи, разговор есть. Не бойся ничего. Я и мои люди никого не тронут.

— Я сейчас, я уже. — Засуетился он.

— Закончи сперва. — Я повернулся к своим людям, рукой махнул. — Идемте братья, не будем мешать и пугать. — Чуть помедлил, добавил. — Но, если кто помолиться хочет, оставайтесь. Слово божие, дело важное.

Несколько человек замерло, получив разрешение. Остальные вышли наружу. Здесь нас поджидал Абдулла. Он, оказывается, внутрь не заходил, а я как-то и не обратил на это внимание. Темно-все же было, да и больше на местных смотрел, а не тех, кто со мной вошел.

— Ты чего это? — Обратился к нему Богдан.

— Мой бой Аллах. — Он ухмыльнулся. — Это храм, другой бог. Я не ходить в такой дом. Это… Это…

Он пытался подобрать слово.

— Неуважение? — Подсказал я.

— Да и нет. — Абдулла поклонился. — Это… Лишнее.

Я приказал людям разжечь костер, прямо напротив входа в терем. Какой-то свет же должен здесь быть. Когда в городе людей много как-то можно и без костров, даже нужно. Еще пожар случится. А вот в таком безлюдном месте без огня ночевать совершенно не хотелось.

Бойцы были рады такому приказу. Они тоже чувствовали себя неуютно.

Тем временем и в тереме затопили печи, повалил дымок. Люди мои что-то готовили в цокольном этаже, где, как я уже привык, располагалась кухня. Понятно, что припасы, да и скорее всего посуда, были наши. Местные, уверен, растащили все, что можно было использовать.

Винить их за это не стоило.

Ну а я взошёл на поскрипывающие ступени, уставился на работающих окрест бойцов и стал ждать. Скоро должен был явиться батюшка, а еще Тренко и прочие офицеры. Но, первым появился Лжедмитрий, ведомый Пантелеем и еще десятком бойцов.

* * *

✅ 1З-й том!

✅Он попал на поля сражений минувшей войны, став настоящим кошмаром для фрицев. Его оружие — тёмная магия! На все тома серии большие скидки!

✅ https://author.today/reader/358686

Глава 14

Люди двигались от ворот, где я их и оставил. Осматривались. Чувствовалось, что в этом полу покинутом, брошенном городе на вершине холма, продуваемом ветрами ощущают они себя неспокойно.

Ничего, скоро нас здесь больше будет. Чуть лучше будет.

Махнул им рукой.

— Здесь и разместимся! — Проговорил громко. — Скора вся сотня Якова подойдет.

Перевел взгляд на Лжедмитрия.

Наш пленник выглядел побитым псом. Вроде бы дорого и богато одетый. Но совершенно сломленный. Не было в нем ни царственной походки, ни властного взора. Брел, постанывая, ковылял, еле ноги волочил. Даже руки, связанные не сильно, больше для порядка, как-то неуверенно он прятал.

Тоже мне, царь. Черт тебя дери.

Я приказал развязать, снять с него вечером ремень. Утром вернем, а в темноте, да свободный, еще надумает удавиться, с него станется. И людям, что охраняли его, приказал сторожить покой, чтобы всегда один рядом с ним не спал, следил. Мало ли что.

Пока кроме царика никого не было — быстро осмотрел здание.

В тереме нашлось несколько комнат. Он был больше похож на тот, что размещался в Воронеже. Крупное массивное здание, только без боковых пристроек. Цоколь — кухня, помещения для слуг и всякие погреба и кладовые. Все, конечно, пустующее. Первый этаж — приемный зал, коридор и пара комнат. Лестница наверх и там покои воеводы и маленькие комнаты, чтобы спать в них.

Закончив беглый обзор, я вышел и увидел, что батюшка мнется у костра.

Лжедмитрия же усадили на крыльце, и пара человек при нем наблюдала окрест. Тут же был мой богатырь.

— Много наших приходило посмотреть? — Спросил я, проходя мимо Пантелея.

— Да нет, человек может десять. — Он покачал головой. — Усталые все. По ночи шастать, воровского царика смотреть не решились. Это же на холм подняться, от лагеря. А там служба. Утром, думаю, с самого ранья, явится все воинство.

— Все не все. Кто-то же в караулах будет. — Улыбнулся я.

Но с ним я был согласен. Может, сейчас, кто пойдет, но опять же, здесь дозоры выставлены. И я их усилю. Мало ли что. Вряд ли Лжедмитрия кто-то захочет украсть, а вот прирезать. Это, к сожалению, вполне возможно.

Люди на этого человека злы. Многие из моих верили ему, считали, что он Царь, настоящий. Раз назвался таким, то были же какие-то причины, кроме безмерной жажды власти. В их глазах он олицетворял самое ужасное, невероятный грех — обман доверившегося.

Вряд ли кто-то из них читал божественную комедию. Или даже слышал о ней. Все же — не того круга были эти люди. Да и слишком далеко была моя Родина Россия от солнечной Италии. Но все они были христианами и даже с учетом того, что догматы православия несколько отличались от привычных Данте Алигьери католических идей, все же предательство являлось и для тех и для иных самым страшным грехом.

Недаром сам Сатана вмерз там в ледяное озеро Коцит. Терзал Касия, Брута и Иуду. Самых известных, мифологизированных предателей. Так чем же этот сын Веревкин, попович из северской земли был лучше?

Он предал Родину и тысячи людей, что поверили ему. Он убедил их в том, чего не было на самом деле. И это повлекло ужасающие последствия.

За это могли отомстить. Даже с учетом достаточно хорошей дисциплины в войске.

Распорядился быстро, переговорил с бойцами, приказы роздал, пояснил, почему этот человек нужен живым, очень нужен, как символ своего предательства и как олицетворение безумия Смутного времени. Его жизнь в том состоянии, как сейчас — важный элемент противостояния смуты.

Они кивали, вроде понимали. Ну и мой авторитет все же для сотни Якова значил очень и очень многое.

Подошел наконец-то к батюшке.

— Поговорим, отец. Кое-что узнать мне нужно.

— Господарь, все что угодно, мы всем. — Он смотрел на меня, косился на пленника нашего. — Всем, что можем. Только сами бедны, нет считай ничего. Живем в впроголодь.

Я хмыкнул.

— Хочешь знать, кто это?

— Боярин какой-то, господарь? — Он поклонился.

— Это тот, кто себя сыном Ивана Великого звал, Дмитрием. Царь воровской.

Лицо священника исказилось, он перекрестился. Забубнил какую-то молитву. Вроде бы отче наш, но слишком уж тихо говорил и быстро. Не разобрать. Еще больше согнулся и, казалось, постарел даже малость.

— Отец, мне про жизнь вашу кое-что разузнать надо, про людей служилых.

— Господарь, все, что могу. — Он дернулся, выходя из ступора, вызванного увиденным, поклонился.

Все же тяжело далось ему понимание того, кто в Дедилове остановился.

— Скажи, сколько тут стояло людей из Тулы? Какую вы с ними связь поддерживаете вообще, с туляками, кто воевода у них? И что про него вообще сказать можешь? Давай по порядку.

Батюшка напрягся, вдохнул, выдохнул, погладил затылок. Видно было, что собирается с силами, нервничает сильно. Я ждал, и он, наконец-то начал.

— Дела наши темные, господарь. — Начал он из далека, но я пока решил не перебивать батюшку, а то вообще ничего толком не разберу. Пускай говорит, как получается. — Когда тут битва то была, окрест Тулы, Дедилову крепко досталось.

Он перекрестился, взгляд его на стену с огромным проломом попал и на сгоревшую, рухнувшую башню.

— Ну и потом, народ как-то все больше в Тулу потянулся. — Продолжал старик. — Кого-то прямо волоком потащили. Были у нас тут мастеровые знатные, оружейники, целая улица, артель, стало быть. — Он махнул в другую часть города. — Там вон за воротами, в посаде они стояли. — Вздохнул. — Не осталось ничего, сожжено, разобрано, разбито, сломано. Так вот, за три года народец-то разбежался. То разбойники, то татары, то чего еще. Сил и Тулу держать и Дедилов у государя… — Он опять перекрестился. Вздохнул, на меня глянул со страхом. — Прости, господарь. Столько нынче царей, что и неясно кого и как называть-то…

— Ты по делу, дальше давай, отец. Не гневливый я, если толком все говорить. Все понимаю.

Может хоть так успокоится и говорить толково начнет.

— Так вот. Осталось нас тут, стало быть, ну вот сколько есть. Бабы, дети, нажитые в Смуту, да стариков несколько. Промысел рыбный, река же рядом. Репу растим тут, хлеб, ну как можем. Дома все выбрали, все вытащили, да в Тулу возим, на торг. Но… — Он прямо очень тяжело вздохнул. — С каждым месяцем, хуже все. Не знаю уж, до года следующего дотянем, али нет. А если дотянем, то, как зиму переживем, неведомо. Если бог урожай даст, может, протянем. Если нет, если пожжет кто, потопчет…

Скупая слеза накатилась на его глаза.

— Поможем, чем сможем, отец. — Заверил я его. — Чего в Тулу сами не отойдете?

— Так храм же, место божие.

Его можно было понять. Церковь не пострадала, как можно было бросить святое место? Если сам священник жив. Есть кому службу служить.

Вот люди за него и держаться.

Только ситуация в городе не способствовала тому, чтобы хоть как-то выживать. В поле, в лесу, у реки было гораздо больше возможностей для добычи пищи. А здесь — поля-то окрест какие-то можно возделать, да и огороды в черте города разбить. Но, в первом случае это дорога, спуск с холма и подъем на него вечером. Слишком далеко. Во втором — места мало. Да и город привлекал служилых людей, а это во время Смуты далеко не всегда заступники.

Тот, кто с оружием и убить может, и ограбить, и снасильничать.

Вот и вся жизнь дедиловских людей.

— Сколько туляков тут стояло, боевых?

Предысторию стоически выслушал, пора переходить к более вопросам.

— Так это, господарь, двадцать восемь человек. Видимо, как вашу силу узрели, очень быстро собрались, в панике ушли.

— Прямо в панике? — Я приподнял бровь.

— Да. Все так и было. Гонец влетел. Я вначале и не понял, что это, откуда, почему. Вышел. Тут шум, гам, они бегают все. Горн трубит. Собрались и конными все утекли на север.

— Ясно. Что про Тулу скажешь?

— Город большой. Хоть и бой там был, злой. Как-то жители восстановили все. Сделали. — Он плечами пожал. — Воевода там, эээ… Запамятовал.

Странно слышать, что человек, живущий здесь несколько лет, не знал, кто главный в соседнем, крупном городе, с которым они, судя по всему, чем-то пытались торговать и чьи люди стояли у них.

— Как так, отец?

— Да… Тут же как. Был то один, то другой. Шуйских их менял быстро. Как слухи до нас дошли, что Скопин в Москву вошел, сменился опять воевода. А недавно, ну совсем прямо вот, с месяц может. Опять. Говорят, войско большое собирается. — Он побледнел вдруг, засопел.

— Говори.

— Не против тебя ли, господарь, воинство? — Выдавил с трудом.

Понять его можно. Если против меня, это же здесь где-то битва будет, разорят опять. Еще сильнее.

— Того не знаю. — Ответил, как думал. — Слышал, что Скопина отравили?

Вопрос имел больше косвенный интерес. Насколько местный люд новостями полон. Как быстро распространяются они.

— Да, господь милостивый, такой человек был. Такой… Великий. Славный. — Он перекрестился.

Интересно, откуда простой батюшка в захудалой церкви, в каком-то богом забытом городке знал самого Скопина? Или это по слухам. Но, сейчас иное важно было.

— Как вы с ними, с туляками связь поддерживаете?

— Да как… Это… Как тут чего найдем, наберем, идем пешком туда, продаем. Только. — Он продолжал вздыхать. — Не осталось же уже ничего. Не продать.

— И как, пускают в город?

— Да. У меня там знакомые же. Говорю к ним и… Кому я нужон то, я же человек божий. Да и бабоньки хаживают, бывает.

— Тоже пускают?

— Да.

То ли этих людей знали в лицо и пропускали по старой памяти, то ли воевода тульский не сильно о безопасности думал. Хотя если его недавно поставили, то тут как посмотреть. Может, прошлый так делал, а этот уже иначе.

Сложно. Служилые люди, думаю, их в лицо знают, а вот приведут они кого-то много. Пропустят или нет, здесь вопрос.

— А провести в город сможешь?

Я решил спросить в лоб.

— Господь с тобой, господарь, господь с тобой. Убьют же! — Он отпрянул.

— Сможешь или нет? — Я смотрел на него пристально.

— Смогу… — Протянул он. — Наверное.

— Куда?

— Да есть там лазейка. Мы с одним батюшкой местным знакомы давно, хорошо, помогает он нам. Только…

— Только?

— Узкий лаз. Много народу сложно провести. Да и в доспехах… Застрять можно. А это все. Конец тогда.

Дела. Но, зрел у меня план, как все это дело использовать.

— Отец, я вам еды на всю вашу общину выдам прилично, да коня, чтобы землю пахать мог.

При этих словах глаза священника загорелись, но он тут же в ужасе креститься стал.

— Господарь, я нет, не могу я. Не просите. Это же смертоубийство будет.

— Ты, отец… — Говорил я строго. — Вначале слушай, а потом уже волком вой. Сам пойдешь, письма людям передашь. Знакомцу своему, батюшке. Это раз. Кого еще знаешь?

— Так это, кузнецы же, мастеровые, в Тулу от нас утекли. Всех их знаю, помогают чем могут. Но и им несладко.

— Вот им передашь, еще кто?

— На рынке есть народец. Да и ну… Из служилых кое-кого. Да даже тех, что здесь стояли. Люди-то хорошие. Не обижали нас. При них-то, неплохо жилось даже.

— Утром отправишься. Тебя мои люди сопроводят. Письма передашь и все. Обратно вернешься. Большего не прошу.

— А что в них?

Любопытной Варваре, как говорится…

— Требования о сдаче города. Если не сдадутся, тяжело им будет. Ой лихо. Зачем опять русским людям друг друга бить? Лучше же миром. Видишь вон, тот, кто себя Дмитрием звал, сидит у нас уже. До Шуйского тоже доберемся. А там, Земский Собор соберем. И Царя сильного, могучего, правильного выберем.

Он уставился на меня, в глазах вопрос стоял: «Не тебя ли, случаем, ты же господарь!»

— Нет, отец. Не царь я, хоть и говорят так. — Ответил на не заданный вопрос. — Я войско веду, чтобы Собор собрать. А там, как Земля решит. Устала она от всяких воров, разбойников и прочих упырей.

— Ой устала, господарь. — Он перекрестился, поклонился в землю.

— В бумаге изложу все. В письмах.

Он вновь перекрестился, понимал, что отказаться возможности нет.

Переговоры с батюшкой были закончены и, что ни говори, прошли они продуктивно. Лаз — это уже огромное дело.

Теперь дело за моими служилыми людьми.

Пришли ко мне на совет Тренко и все мои офицеры. Почти все. Буквально двоих не было. Выходило, что заняты постовой и дозорной службой.

Разместились в тереме, в приемном покое. Здесь уже служилые люди кушанья приготовили. Самые что ни на есть простые. Каша и хлеб. Капусты даже не было. Тащить ее нужно было из лагеря, снизу на холм. Вот и не поспели.

Не думали, что в городе остановлюсь.

В комнате за столом сразу стало душно, тесно и людно. Большое воинство у меня уже было. Много сотников. Но, информацию до всех довести надо было, совет провести.

Перекусили быстро, не чувствуя вкуса пищи.

Поднялся, начал говорить.

— Собратья, как вы знаете, завтра к нам выйдет войско Ляпунова.

Народ кивал, с ситуацией они знакомы были, но страха не ощущалось. То ли уверены во мне были, в их лидере, то ли верили рязанцу.

— Так вот. Ляпунов, человек важный, но… Нестойкий он. И за Дмитрия был, и за Шуйского. А сейчас против них воду мутит и вроде как за нас встать хочет. Но стоит ли верить такому человеку. А ведь с ним войско. Если в бою отступят, отъедут. Что тогда?

Люди молчали, переглядывались.

— Говорить будем, требовать под нас, чтобы перешел. Иначе никак.

— Это верно. — Разнеслось по залу.

— Еще думаю, готовы должны мы быть к бою. И ко всякой гадости, что удумает он. Это раз. — Руку поднял, предвидя ворчание и поддерживающие возгласы. — А еще мыслю, вопрос ребром ставить. Сразу. Пускай к нам заезжает со свитой и либо все войско присягу дает. Клянется. Либо обратно к себе в Рязань идет. Нам тут люди, переметные не нужны. Что скажете, собратья?

Народ поддержал. Другого я не ждал.

Следом до всех сотников довел я идею, чтобы они передали ее своим подчиненным, почему Лжедмитрия трогать нельзя. Зачем он нужен нам именно живой и более-менее здоровый. Люди были по большей части удивлены, но чем больше я говорил, тем больше кивали они.

А выходило то, как.

Первое — пока живой он, сложнее новым появиться. Это мертвого живым сделать можно, а вот при пленном — уже беда. Второе — ложный царь, это наука всем. Да, тяжелая. То, что верили лжецу, обманщику и человеку бесчестному. Но нужная наука. Если те, кто за этого человека шел все еще думают это делать. Вот он, наш козырь. Третье — задуматься всем иным лжецам и воровским царикам. Что на каждого такого упыря найдется погибель и управа. Четвертое и самое важное. Ранее за Лжедмитрием стояли ляхи всякие и люди бандитские и сомнительные. Да, многие из них отвалились, ушли к Жигмонту под Смоленск, но. Но! Если Шуйского не будет, а мы стремимся к тому, чтобы не стало и его тоже. Для Земского Собора нужно так. Важно — чтобы не создали именно эти люди, поляки и примкнувшие к ним мятежники замену. Ну и пятое — в голове этого человека очень много всего полезного. Да, он умом слегка тронулся, но может выздоровеет, если бог даст.

Люди слушали, переглядывались. Да, им не нравилась сама ситуация, да все они хотели отомстить обманщику. Но каждое последующее мое слово убеждало их в нужности бытия его. Смерть — слишком уж легкий конец для такого упыря. А жизнь в том виде, в каком она ему светит — полезна всем нам. Нужна она, чтобы быстрее Собор Земский собрать, и чтобы не появилось некоей замены.

Пока жив этот человек, который правду знает — сложно будет вновь людей одурачить.

Выдохнул, вроде бы офицерский корпус мой понял, что, как и почему.

Дальше начал уже у них расспрашивать. Что разведка видела, что узнали. По Туле вопросов у меня много было тоже. Но, так выходило, что чего-то конкретного люди эти не знали. Разведка пыталась разузнать, что творится окрест, но тульский воевода все свои силы отвел в крепость. Засел там и носа не высовывал. Отряды Ляпунова двигались с востока. Как бы… Все.

Местность была выжжена, выбита, обезлюжена Смутой.

Хмурился я, слушая о бессилии своих разведчиков, но понимал, что если нет тех, у кого хоть что-то разузнать надо, но… А что сделаешь-то? Вон, поговорил с батюшкой, хоть какой-то прок, но признаться, не то чтобы сильный.

Дослушал всех собравшихся, вновь поднялся — произнес.

— Собратья. Ночь на дворе, все к своим людям. Яков, ты со своей сотней, здесь. Григорий, выдай этим несчастным местным провианта на неделю и какую-нибудь убогую лошадь, что в седло не встанет. Вроде оставались у нас такие.

Мой собрат, бывший подьячий поместного приказа, а теперь главный интендант моей армии покачал головой. Проговорил.

— Добрый ты, господарь, ох добрый. Это люди должны кормить рать, а не она их. Сделаю. Все сделаю.

Глянул на него зло, не понравилось, что перечить мне удумал. Дело такое, люди же. А у нас не убудет. Их здесь тридцать всего-то.

— Григорий… — Покачал головой.

— Не гневись, господарь. — Он поднялся, поклонился. — Я все понимаю, люди. Вот и говорю, что добр ты ко всем. Милостив.

— В Тулу войдем, легче будет.

Тут Тренко слово взял, спросил.

— Господарь, а как? Скажи. — Улыбнулся он как-то стеснительно. — Опять ты сам все за нас делать будешь или… Боем брать будем? Тогда обсудить бы, обдумать.

Глава 15

Душно было в приемном покое терема, стоящего в самом центре Дедилова. Много служилых людей набилось. Сотники, весь мой офицерский корпус.

Вопрос о том, как Тулу мы брать будем, встал ребром. Но то, как задал его Тренко, рассмешило меня. Неужто настолько собратья уверены во мне, что думают, будто смогу я один Тулу взять. Хотя… Елец-то дался нам, так сказать, наскоком. Наслышаны бойцы были об этом. Думали, что многое могу.

Улыбнулся я, потом рассмеялся.

— Нет, не сам. Собратья. Хитро сделаем. Как раз за хитрость эту и оплата местным. Батюшка лаз знает.

— Проникнем в город? — Григорий напрягся. — Рискованно. Все как ты любишь, господарь.

Это да, и самое главное, никакой магии. Просто навыки, опыт и некоторое везение, замешанное на подготовке и предвидении возможных вариантов действия врага.

Видел, что собратья заулыбались. Тоже перенимали от меня это стремление к риску. Я тоже расплылся в довольной улыбке. Но пришлось разочаровать их.

— Нет. — Ответил коротко.

В глазах бойцов я увидел удивление.

— Лаз малый, судя по словам батюшки. А я склонен верить этому человеку. Пролезет только он сам. Ну и, может, подростки худые. Нам, мужикам здоровым, да в доспехах, только застревать там под землей на веки вечные. Плохая участь для славных воинов. Как я мыслю. — Посмотрел на них всех с довольным выражением на лице, продолжил — Но, весточки он туда понесет. Знакомцев много. Многие отсюда в Туту перешли. Ты, Григорий, как раз задержись, мы писем несколько напишем. Тамошним людям на прочтение.

— И что, думаешь откроют ворота?

— Думаю, воеводу нам передадут дня через три. Не зря же царик воровской сюда шел. Не зря Ляпунов не к Сепухову идет, а к Туле. Что-то нечисто здесь. Слаб, думаю, местный воевода. Не стоек. Либо вокруг него люди такие, что отвалиться готовы.

Народ загудел, переглядывались все друг с другом, не понимали как же так возможно.

— Собратья, Тула дело такое, важное, согласен. — Прервал я их. — Но сейчас важно Ляпунова встретить. Остальное потом. Готовьтесь. А на сегодня все. Свободны все. Григорий, останься, письма писать надо.

Все поднимались, кланялись, расходились, торопились к своим сотням. Я обсудил со своим собратом ситуацию, составил десяток писем. Григорий в своей манере ворчал, но больше даже удивлялся.

Как закончили, проводил его. Довел прямо до одной из башен. Там дозор стоял, сторожили крепко. Взглянул на небо, звезды красивые, месяц. Хорошо. Ветрено только. Обошел окрест, проверил посты все, вернулся. Охране терема наказал глядеть в оба, поскольку отвечали они за самого царика воровского.

После всех этих дел сам спать отправился. Как обычно, под рукой сабля, пистолет. Утро вечера мудренее. Смежил веки и…

Встретило оно меня вполне обыденно. Правда, петухов здесь не было, не орал никто во дворе. Зато снизу доносился шум готовки и шел приятный запах еды. Вышел, спустился.

Какая встреча!

Ванька на стол в приемном покое накрывал. Давно я не говорил с ним, да и виделся в походе не то чтобы часто и больше мельком.

А он — глаза и уши в обозе. Расспросить какие настроения, всегда интересно.

Увидел меня, аж прослезился. Но обниматься не кинулся, сдержался.

— Хозяин мой, господарь, Игорь Васильевич. Что же вы, я же для вас. — Затараторил. — Прознал, что вы. Ждал в лагере. Палатка же, шатер там. Для вас все. Поставлено уже, все было. А вы здесь. А про меня ни слова. Ни приказа. Ничто. Сидел, ждал. Ну а ночью решил… А эти у ворот, сказали, нельзя. — Темп его поубавился. Выдохся немного парень. — Мне… Представляете, хозяин, мне и нельзя к вам. Только вот поутру пустили.

Про себя я отметил, что бойцы-то молодцы. Кого попадя не пустили. Да, Ванька был человек, близкий ко мне. Слуга как никак, старый знакомец. Но раз не приказал я, его к себе — значит, нечего гражданским здесь делать. Надо будет позовут — это верная мысль.

Значит кого попадя тем более просто так не пустят.

— Ванька. Рад тебе. — Ответил я улыбаясь. Двинулся к нему. — За завтрак спасибо. Ты это… Банька здесь есть? А то с дороги вчера вообще некогда было.

— Все сделаю, все будет. Вы ешьте пока, а я все подготовлю. Есть банька, я уже прознал где. Уверен был, пожелаете.

Расторопный он у меня.

— Как жизнь твоя в обозе? — Решил спросить, заходя на понимание самого важного. Чужого настроения в воинстве моем.

— Да как, господарь мой, хозяин. Трясусь, еду. Еду, трясусь. За вас переживаю. Как скажут, что вы-то, вы се. Аж сердце в пятки.

— Царика видел уже?

Я смотрел за его мимикой, интересно мне было, что ощутит этот человек, услышав такой вопрос.

Он дрогнул, даже отпрянул чуть.

— Слушал я, господарь. — Тряхнуло его сильно. — Сплюнуть бы, да пол пачкать не приучен. Не видел и не желаю. Человеку этом в глаза смотреть. Мерзость. Лжец, коих нет на свете. Иуда, пожалуй, с ним только сравниться.

О как. Не думал я, что отвращение вызовет настолько сильное.

— А откуда прознал, с чего решил?

Словами Ваньки сейчас, скорее всего, говорило воинство мое. Люди, которые пришли со мной от того лагеря на Упе у моста рассказали же все. Так или иначе, все пятьсот человек слышали то, что творилось там, на берегу, у обочины дороги. Мой разговор с Лжедмитрием и его истерику на грани безумия.

Рассказали сотоварищам. Ну и в обозе об этом прознали сразу.

Что Ванька тут же подтвердил.

— Люди сказали. Сознался он, гад такой, что не царь никакой. Плакал, просил тебя, господарь, смилостивиться и не убивать его. Пожить дать. И вы, господарь… Вы… — Он прямо с трудом мог слова вымолвить дальше. — Гада этого пощадили. Слово ваше закон, но я бы его… Я…

Он сбился. Головой замотал.

Чувствовал я, что злость в нем закипает, волнами накатывает. Сам на себя непохож. Обычно либо угодить хочет, либо трусит, или волнуется, переживает. А здесь, прямо разошелся.

— Ванька. — Подошел, хлопнул его по плечу, ободрил. — Ты не думай о таком. Надо. Знай это. Для дела нужно, вот и живет упырь этот. А пока баньку мне истопи, да одежду чистую подготовь. Вечером гость у нас будет знатный.

— Ляпунов. — Лицо моего слуги выражало огромный скептицизм.

— Он самый.

Чуть помедлил Ванька, повозился с едой. Не ответил ничего сразу, а лишь спустя некоторое время произнес.

— Готово все, извольте кушать. А я уж пойду, баньку топить, господарь.

— Не торопись. Давай, рассказывай, что в обозе-то слышно.

Я сел, принялся за кушанья. Все же слуга мой молодец. Люди служилые просто готовили, а он уж расстарался. И живность какую-то притащил, добыл где-то. Хоть и холодную, но все же мясо. Кашу запарил, и квас, и капуста с морковкой.

— Давай сам, угощайся. — Махнул ему на еду.

Он, малость удивленный, сел за стол. Видимо, не привык, что я приглашаю его. Хотя за прошедшее время уже должен был понять, что не так важен мне чин и род человека, сколько дела его. Все отношения от этого строились. Пока получалось.

А дальше — сложнее будет. Бояре, это не мое воинство, это люди сложные. Весь этот этикет дворцовый. Все чинопочитание. Поэтому-то и не хотел я в цари. Какой из меня к чертям, государь, если я книг местнических отродясь не читал и за столом с князьями не сидел ни разу.

Я человек советский. А как любил говорить мой, что у Доватора служил: «Сынок, помни, господ у нас в семнадцатом году отменили».

Может удастся здесь в семнадцатом веке это сделать? Кто знает.

Пока завтракали Ванька поведал мне о настроениях в обозе. Слова его радовали. Выходило, что воинство духом сильно. Поговаривают в нем, что господь сам меня ведет, длань мою и разум мой направляет. Да, чудаковат прилично я, в глазах простых воинов, да и сотников кое-каких тоже. Местами прост, как рядовой служилый, а местами уж больно заумен.

Так, что не понять.

Но считают, что к добру все это. Силу чувствуют, дела видят и говорят, что живота своего за меня не пощадят.

— Что думаешь, Ванька. — Я заговорил чуть тише. — Если Собор будет, что войско скажет?

Ответ был очевиден, но все же решил узнать мнение.

— Известно, что, господарь — Он покраснел. — Вы только не яритесь. Знают все, что царем вы быть не хотите. Только… — Он вздохнул. — А кому еще-то?

— Что на Руси людей мало что ли? Кровей благородных.

— Вы, господарь, не гневайтесь. Но люди говорят. — Он помолчал, добавил. — То не я, то люди, господарь. А кому еще-то? Вы благодетельный, достойный, отважный, лихой до безумия. Себя не щадите один. О людях и о Родине, как думаете.

— Как? — Спросил я жуя.

— Много и разумно. Ведомо ли, сами к татарам ездили. В бой людей вели. Сами в первых рядах стояли. Мурзе этому поганом, голову срубили. Вы один. Елец брали, сотней. Там у бродов смертоубийства не допустили и мальчишку безусого не казнили. Хотя отец его предателем был…

Ну, здесь бы я поспорил, конечно, на тему предательства, но раз молва шла такая, значит, люди-то думали именно в этом ключе. А Ванька тем временем продолжал рассказывать, повторяя слова воинов рядовых.

— В монастыре том, близ Дона какие-то чудеса с вами творились. Свет на вас снизошел, и очи ваши словно огни горели. Кто-то даже крыла ангельские поутру видел…

М-да, хватит завирать-то. Какие крылья? Какие глаза?

— Крест святой в роднике нашли и знамя дождалось вас. Само признало, потребовало. Монахи-то об этом шептались.

Так, это уже ну совсем перебор. Какие монахи шептались? О чем и с чем? С полотном? Просто взяли да вручили мне прапор. Но молчал я, жевал и продолжал слушать. Квасом кислым запивал черствый хлеб.

— Думают все, что вас на царство просить надо. Как в Москву войдем. Так всем миром. Серафима подбивают. На каждой из служб бойцы умоляют с вами говорить.

— О чем же?

— Так все о том же.

— Понятно. — Я хмыкнул.

Как я и думал, все воинство дружно за меня было.

Здесь мне нужно было очень аккуратно вопрос задать. Ведь этот человек знал меня, считай, всю жизнь. Больше, чем я сам. Ведь мне нынешнему не так уж и много времени. А все прошлое моего реципиента оно как-то словно из тумана приходит. И чем дальше, тем меньше вообще воспоминаний.

— Иван. — Уставился я на него. — А сам то, что думаешь?

Он взглянул на меня, поперхнулся куском. Закашлялся.

— Я-то… — Выдавил через несколько секунд.

— Ты. Ты же знаешь меня с малых лет. — Черт, надеюсь, я не ошибся. — При мне всегда был. Вот скажи, как так выходит, что люди во мне царскую кровь признают.

Поднял руку, в знак того, что еще должен кое-что сказать.

— Дослушай, Иван. Я. Когда по голове от казаков получил, как перевернулся весь. Помню, говорил тебе, что видение было. — Приходилось вспоминать, а что действительно я своему слуге тогда пытался объяснить. — Вот. Видение. Только какое, не пойму и не помню… — Ну не мог же я ему сказать, что прожил целую насыщенную жизнь, полную невероятных событий, опасностей и служения Родине. Не мог.

Выдержал паузу, продолжил.

— Ну и, что до тех событий было, дом отчий, самого батюшку, Мстиславского, путь до Чертовицкого, очень плохо помню. Как в тумане все. — Пытался смешать правду с выдумкой так, чтобы мне это боком не вышло. Добавил важное. — Скажи, Ванька. Самое важное. Только мне скажи. Неужели и вправду так могло случиться, что отец мой, может, приемным быть и что я от Рюриковичей род свой веду?

Вроде выкрутил. Надеюсь, Ванька хоть немного приоткроет завесу тайны. Добавил почти сразу.

— Ты говори как есть. Гневаться не буду. Все, что думаешь и знаешь, говори.

Он, пока я речь эту произносил то краснел, то бледнел, вздыхал и глаза пучил. Не хотелось слуге в серьезный разговор впутываться. Боялся он.

— Ну?

— Так это… Вас в Чертовицком, как подменили. Вроде вы, а вроде нет. Но я же вам служить обязан, вот и служу. Батюшке обещал вашему, что буду приглядывать, как могу. Вы же… — Он вновь побледнел. Затрясся аж.

— Чего?

— Ну… Не то, чтобы к жизни приспособленный были. Вам больше гулянья, кушанья, барышни. Мода шляхетская да немецкая. Ух, отец все это как ненавидел, всем сердцем.

Я кивал, слушал внимательно.

— Что до вопроса вашего, хозяин. Про род и про кровь. Отец ваш при Мстиславских был всегда. Он же меня купил еще мелким совсем, чтобы я с вами играл. Чтобы другом вашим стал. — Ванька, видимо, вспомнил былые годы детства своего и носом хлюпнул. Но собрался быстро, продолжил. — Кто его родители, дело темное. Не знаю я этого. Один он как-то был. Матушку вашу тоже я не видел ни разу. Говаривали, что родами умерла.

— Так. — Я кивал, слушал внимательно.

— Поэтому мне-то сказать сложно. Родни никакой я не видел. Но с Мстиславским Иваном Федоровичем батюшка ваш покойный как-то на равных говорил. Особенно примечал я, когда вдвоем они оставались, что не как боярин и его прислужник рваных. Ну а на застолье и прочих делах, здесь по-разному. Часто батюшка ваш кланялся князю. Но как-то холодно, без усердия.

М-да, тут могла же быть просто дружба старая. Или отец мой выручил когда-то самого этого Мстиславского, который заговоры-то все плел. Выручил и тот ему должен был за это. Вот и на людях по одному себя вели, а как вдвоем оставались, иначе.

— Ну так, и что?

— Не знаю я, хозяин. Учили вас славно. И сабле, и танцам, и этикету…

Черт, никогда бы не подумал, что, оказывается, мой прошлый я все это знал.

— Учили, только не особо-то учились вы. Да и я тоже. — Он пожал плечами. — Хозяин, не знаю, что еще сказать. Я же холоп простой. Мудрствований боярских не ведаю. Сложно это для меня. Я же больше вас оберегал всегда. Чтобы все ладно было, чтобы быт ваш внимания с вашей стороны не требовал. А тут, как отец ваш погиб…

— То что? — Эту историю я уже слышал, да и память о ней была еще в моей голове, хоть и далеко спрятана.

— Начались наши с вами муки. Мстиславский сам за вас взялся и здесь началось. Ну а потом, весь этот путь и Чертовицк. А потом… — Он замолчал, вновь побледнел.

— Потому? — Я криво улыбнулся, будто волк оскалился.

— Потом поменялись вы невероятно. Может… — Он вдохнул, выдохнул. Пальцы его тряслись, глаза бегали. — Может, отец ваш Василий и правда какой-то родич был от Ивана Великого.

— А могло быть, что от Василия? Отца царя Грозного?

— Ох… Если так подумать, у Ивана же еще сын был. Говорят, что бестолковый. — Он вздрогнул, перекрестился. — Прости, хозяин, то не я, то языки злые. Говорят, говорить не умел, слушать не мог, делал что хотел и праздно жил, поживал.

Припоминал я что-то такое.

— И была у него супруга. Как не быть, то раз кровей царских. Ну и…

— И?

— Не знаю я господарь. Дети-то быть могли. Если не от Ивана вы, то, может, от него?

— А может, и не от него. — Проворчал я. — У отца-то родичей не было, сам говоришь.

— Ну так… — Он сбился.

— Ладно, Ванька. Давай баньку, а дальше, поглядим, что да как.

Слуга мой, вскочил, видно, что рад был убраться от этих всех расспросов. Вылетел пулей. А я завершал прием пищи.

Узнал много, обдумывал, прикидывал.

Хорошо день с водных процедур начинать. Ведь вечером меня ждут чертовски сложные переговоры. Пожалуй, уровня общения с сыном хана — Джанибеком Герайем. Надо быть готовым. А еще проверить все, что мы с собратьями сотниками вчера обсудили.

А здесь еще наговоренное слугой об отце.

В сердце чувствовалась грусть, видимо, тот прошлый я чуть вылез наружу. А мне думалось, что только сам Иван Федорович Мстиславский, задумавший все это с татарами и прочими делами, в которые я бесцеремонно влез, мог дать ответ.

Раз мог, значит даст.

Найду, спрошу по всей строгости. Все они, бояре, под Москвой сидят, окрест. И в самой столице тоже.

Поел, вышел во двор.

Осмотрелся по сторонам.

С одной стороны, внизу у ступеней сидел под охраной Лжедмитрий. С правой маялся батюшка местный. Службу утреннюю он отслужил, судя по всему. Стоял, шапку мял. А на дворе толпилось примерно полсотни человек.

Приметил я, что все они пришли посмотреть на нашего пленника.

Подходи неблизко. Так, шагов с десяти глядели. Плевались, крестились сами, ругались под нос, разворачивались и уходили. Процессия внезапно мне чем-то напомнила мавзолей Ленина. Только там настрой совершенно иной был. Но тоже люди подходили удостовериться, что был на самом деле такой великий человек. А здесь — скорее наоборот. Мечтали взглянуть на лишенного царствующей маски упыря.

Посмотреть, сплюнуть, запомнить. B больше ошибок своих не повторять.

Спустился. Люди кланяться начали, процессия чуть смялась.

— Что, отец, готов? — Обратился к батюшке.

* * *

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год.

Герой снова молод и намерен изменить ход Афганской войны.

Действуют скидки: https://author.today/work/358750

Глава 16

Старик священник отвесил глубокий поклон.

— Да, господарь. Готов. Только боюсь, как бы на коне не растрясли меня. Давно я в седле-то не сидел.

— А ты, старик, аккуратно. Ты Дедилову живой нужен.

Хотя, признаться, ситуация была спорной. Если умрет он, все эти люди уйдут в Тулу. И может быть, это даже лучше будет для них. Но, как-то язык у меня не поворачивался сказать этому преклонных лет человеку, что его смерть, возможно, стала бы причиной перемен для живущих здесь людей.

Жестко.

Нельзя так. Они же по своей воле здесь. Не рабы какие-то, а он им не надсмотрщик. Муку принимают осознанно. Общиной живут, поддерживают друг друга. Считают — верно так. Не хотели бы, давно ушли.

— Аккуратно, старик. — Произнес я с уважением. — Я с тобой людей опытных пошлю.

Он вновь поклонился, перекрестился.

Передал ему несколько писем, вечером с Григорием заготовленных. Добавил.

— Кому какое, в целом, неважно. Они одного смысла. В них сказано, что я Игорь Васильевич Данилов. Иду на Москву, чтобы собрать там Земский Собор со всей Земли Русской! Сказано, что прохода требую. И всем, кто желает присоединиться в походе, место найдется. — Я посмотрел на старика, глаза того расширялись все больше.

От удивления. Казалось, вот-вот из орбит вывалятся.

— Еще сказано, что воровской царик у меня в плену. Что никакой это не Дмитрий. Обычный человек. Матвей, сын Веревкин из Северской стороны. Написано, что выдавал себя за Царя. Оболгал, обманул всех людей русских. Жив он и в лагере моем. Тот самый, что в Тушине сидел, а потом в Калуге. Кто хочет, может прийти, глянуть. Сюда. А если не торопится, то через три дня я его к Туле сам привезу.

При этих словах батюшка перекрестился.

— А еще сказано, что Шуйскому пора бы тоже с трона слезать. Да в постриг монастырский идти. Тогда, может, и вымолит прощение у Земли, у людей всех. И что не ради себя я в столицу иду. И что каждый в войске моем знает, почему движемся мы туда. Клятву мне дал, а я перед каждым поклялся в том, что Земский собор соберу. — Я чуть помолчал, добавил. — Или помру, на пути к этой цели.

Старик моргал, переваривал услышанное.

— Передай тем, кому доверяешь и обратно. Люди ждать тебя будут.

— Все сделаю, господарь. — Он поклонился.

Я благополучно прикомандировал его к небольшому разъезду, и они умчались на север.

А сам занялся важными делами. Ведь вечером меня ждала встреча с Ляпуновым, воеводой собранного под Рязанью войска.

Первая часть дня, что началась для меня после быстрых водных процедур в баньке, прошла в рутинных делах и суете.

Ездил я окрест Дедилова, по лагерю и за его пределами с телохранителями. Смотрел, как готовиться воинство мое. На земляные работы поглядывал, которыми Филка и Вильям ван Врис занимались, укрепляя лагерь. Часть моих бойцов с почти всеми прочими голландцами и французом тренировались в поле.

Конница занималась сама.

Нашли они более или менее ровное место.

Примерно половина ее состава строилась в коробки и репетировала, оттачивали маневры. Повороты, разъезд врассыпную, переходы с шага на резкий галоп, для удара или отхода. Стрельбу из лука на скаку по мишеням.

Порох не тратили, лошадей не пугали.

Посмотрел, привстав в стременах. Выглядело вполне уже неплохо. Маневр выходил довольно ловко, но, удастся ли делать также, когда кони будут бояться врага? В самой гуще боя испуг животного, дело опасное. Получиться ли у самих людей удержать их, направить.

Хотелось верить, что да. И что вся эта наука, вбиваемая в голову каждую свободную на марше минуту, не пойдет прахом.

— Хорошо ходят. — Аж присвистнул Богдан, которые пристальнее всего из троих наблюдал за действом. — Выучились.

— Это да. — Кивнул в ответ.

С пехотой было попроще. Но, тренировал их мой француз жестко. Ставку Франсуа делал именно на нее. Кавалерия — больше рассматривалась им, как вспомогательный род войск. А костяк — это пешие служилые люди. Пикинеры и аркебузиры.

Люди надежнее лошадей.

Если вспомнить историю, то семнадцатый век, это как раз постепенный уход от рыцарской армии в пользу пехоты. Все больше и больше разрастались вооруженные силы. Коней на всех не хватало, это раз. Да и качество их, чтобы обеспечить хоть какой-то эффект, должно быть, высокое. Выучка, как животных, так и самих воинов, тоже должна быть на высоте.

Без этого — вся ценность дорогостоящей, боевой единицы сильно страдала.

Второе — доминирование закованных в латы малых отрядов пошатнулось. Порох, арбалеты, пики — все больше уравнивал простого наемника, хоть и хорошо тренированного, но не обязательно благородного и рожденного воином со знатным человеком. Не было такого, что один аристократ мог разогнать десяток, а то и сотню крестьян, потому что имел навык войны и необходимое снаряжение.

Такие героические истории уходили в прошлое.

Война становилась все более массовой.

Третье как раз связано с тем, что вооружать пехоту можно было достаточно эффективно, но более дешево. А на поле решать задачи она могла, чуть ли не лучше рыцарей.

Четвертое — осада и штурм крепостей. Опять же требовался не малый элитный контингент, а умеренно обученных, знакомых с принципами инженерного дела людей. Армию, которая может и окружить, в кольцо взять укрепление. А еще копать, строить контрвалы, делать подкопы под башни и стены. Подрывать их.

Рыцари не очень хорошо понимали в рытье земли.

Спорить с этим было сложно.

Да, несмотря на все это, у нас на Руси и в соседней Речи Посполитой еще долго конница будет достаточно важным родом войск. Набеги от южных степей, с Поля, а также расстояния тому виной. Колоссальные, невероятные просторы, по которым пешком идти ужасно долго. А до Суворовских маршей, вышколенных и выверенных, еще почти две сотни лет изменения не столько тактики ведения боев и вооружения. Больше уровня мотивации, психологической обработки, мотивации простых солдат. А также организации воинства, его снабжения, стратегического маневра и всего, что позволяло бойцам эффективнее сражаться.

По всем этим причинам, в восточной Европе конница оставалась важной силой на поле боя. Отказаться от нее в противостоянии с татарами было просто невозможно.

Без сотен, могущих сражаться в Поле, отбивать атаки и наскоки, преследовать, ловить было почти нечего.

Либо хитростью заманивать в плохо проходные места.

И если на западе континента испанская пехота втаптывала всех и вся на своем пути в грязь. Подавляла своей мощью. То у нас все же было не так. Старые традиции ведения боя диктовали кое-какие устойчивые привычки.

Но, это даже лучше.

Более грамотное и качественное использование различных родов войск их комбинирование должны были выдать лучшие результаты. Этим во время слаживания мы и занимались. Франсуа и голландцы муштровали, а я на каждом из советов говорил о тренировках и образе действий в случае боя.

Качество сейчас могло взять верх перед количеством.

Этому были подтверждения.

К сожалению, в реальной истории Клушино это показало. Небольшой в сравнении с русской царской армией польский отряд, состоящий из лихих и закованных в латы крылатых гусар, смог успешно противостоять и на голову разбить неумело управляемое, пассивное войско. Одолеть в очень сложных условиях. Даже если оно превосходит его в несколько раз числом. И казалось бы, может выставить и хорошую наемную пехоту и достаточно большие массы кавалерии.

Все равно польская латная конница сотворило чудо.

Понимая эти проблемы, я требовал учиться.

Сотники, к слову, на всех военных советах только кивали. Не было в них боярской напыщенности и стремления воевать так, как предки завещали. Предки не были идиотами, они подстаивались под ситуацию. И нам равняться на них и следовать букве, а не духу тактики ведения война, казалось мне глупой затеей. Да, традиция, все дела. Но это же жизней людских касается.

Воевать надо не как писано тысячу лет назад, а по ситуации, с разумом.

Время требовало, что где надо было сражаться по-новому — нужно было адаптироваться.

Мое воинство, состояние почти на сто процентов из людей бедных, с земли поднятых, не входивших в древнюю аристократию как раз хорошо понимало нововведения. Они видели, что казацкие силы, стоящие за простым атаманом Болотниковым, вполне успешно били элитные части царских войск, состояние из бояр.

Видели и сами участвовали.

На поле боя решала не знатность, а толковость, выучка, подготовка. Снаряжение, конечно, тоже. Но с последним я подтянул свои силы до минимально приемлемого, на мой взгляд, уровня. А боярские, царские силы обеднели. Все же люди в них погибали, снаряжение изнашивалось, терялось, пропадало, требовало ремонта.

И все эти факторы уменьшали их преимущество.

Глядишь, когда вольются ко мне войска, оставшиеся от лагеря Лжедмитрия на Упе и Ляпуновские рязанцы — будет толк. Может, и в Москву войдем без боя. Отворят нам, увидев знамя царское.

Кто знает.

Уверен, столкнись моя конница с конницей Шуйского здесь и сейчас, то бились бы на равных. А то и с преимуществом. Все же слаживание и грамотное построение сотен, выделение сотников и десятников давало свои плоды. Также работало разделение частей по типу боя — ударная кавалерия в бронях, люди огненного боя и вынужденная мера — лучники старой комплектации превосходили смешанные полки Шуйского.

Смотрел я на своих людей и понимал, что все их навыки скоро придется проверять.

Очень не хотелось делать это сегодня вечером. Надеялся я, что Ляпунов, как и обещал, с миром идет. Не хитрит, не дурит и не устроит провокаций. Хотя на тему последнего я в районе обеда плотно пообщался с сотней Якова. Даже если против меня и всего нашего лагеря не затевал бы они ничего, то вот пленник наш — Лжедмитрий…

Уверен — этот человек ему интересен

Сам ли он, или люди его. Ночью к гадалке не ходи, придут по его душу.

В районе полудня произошла смена тренирующихся отрядов. Та часть, что занималась окапыванием, лагерными делами и постовой службой почти вся вышла в поле на обучение. А вернувшиеся заняли их место. Лишь некоторые бойцы не участвовали. Те, которым предстояли ночные караулы. Все же спать людям тоже было надо, а ввиду того, что именно этой ночью я ждал возможных проблем, халатно отнестись к отдыху бойцов и их возможностям ночью стоять на страже я отнесся максимально серьезно. А также отправленные в дальние разъезды разведчики.

За полдень пришли гонцы от Ляпунова.

Их тут же отправили ко мне.

Сидел я в приемном покое. За спиной телохранители, по правую руку — Яков, а по левую — Григорий. Тренко, как заместитель меня в качестве воеводы занят был.

Сопровождающий их разъезд, что докладывал, сообщил еще до того, как самих гонцов ввели.

Интересное.

Когда увидели пришедшие тренировочную атаку моей одной из лучших сотен в полной броне, то глаза их полезли на лоб. Это было сделано показательно, готовилось заранее. Специально я приказал проводить их мимо этих людей. Чтобы видели они и всадников огненного боя, и самые лучшие, земляные укрепления.

Да и на пехоту пялились, как на чудо какое-то иноземное.

Вошли

Двое их было, пропыленных людей. Поклонились, поприветствовали, сказали, что воинство рязанского воеводы перебирается через реку чуть выше по течению. Там были броды и возможность перейти пехоте и перетащить телеги. Ляпунов в письме, переданном мне, бил челом и просил об аудиенции сразу по подходу.

Сам с отрядом вперед не выдвигался, за что извинялся.

Чудно.

Гонцы, по моему требованию уселись. Указал им за стол, чтобы присоединялись. Поначалу как-то нервничали, говорили сбивчиво. Не ждали такого приема. Видимо, думали, что дойдут до лагеря, письмо передадут и обратно. А их и встретили и проводили и доложили.

Да еще и кормить собрались.

А я читал. Писано было, что должен Ляпунов в войсках присутствовать и лично руководить.

Это несколько удивляло и направляло мысли в определенные русла. Выходило по его словам, что армия его без него не очень-то функциональна. И все держится на авторитете самого Прокопия и работает только под его надзором. Либо, второе, что боится он за жизнь свою. И если вблизи моего лагеря будет стоять его сильномогучее, как казалось рязанцу войско, то не случится с ним ничего, или как?

Если боится — то, как мы с ним говорить-то будем? В чем суть аудиенции? Я к нему не готов ехать, а он, выходит, ко мне.

И что?

Встречаться в чистом поле между войсками?

Как-то внешне уважительно звучало письмо, а подтекст считался мной недружественный. Не в рамках того, как изначально писал мне Ляпунов. Смысл упоминания того, что он при войске — остался за пределами моего понимания.

Но, время покажет.

Воевода же писал, что челом бьет и меня, царем признавал. Значит — ему ко мне ехать и в стан заходить, а не мне. Иначе не как. Это не я к нему напрашивался. Только вот бойцы его меня не господарем, а воеводой называли. А это фактор важный, показательный.

Поговорив с гонцами, я понял, что ведет Ляпунов примерно четыре тысячи. И это с посошной ратью, примерно в тысячу человек. Негусто, так-то. Зачем Прокопий тащил крестьян с собой, также осталось для меня загадкой. Артиллерии в войске не было. Осад и штурмов вроде не предполагалось. Да и… Захоти они лезть боем на Тулу — сил таких скорее не хватило бы.

А вот со Лжедмитрием, что из Калуги шел… Здесь иной расклад.

Хотя, на мой взгляд, тоже мало. Тула — очень крепкий город, если огнем и мечом его брать. Но гарнизон, как я понимал — небольшой. И воевода молодой, неопытный, новый. Значит, хитростью-то можно.

Поэтому, о посошной рати мысль моя шла в сторону того, что взяли ее для большего объема воинства, чтобы значимости придать. Чтобы окапываться быстрее, укрепления ладить и перевозы через реки быстрее делать.

Расспрашивал дальше гонцов в непринужденной манере. Говорили они свободно, открыто. Видно было, что ко мне относятся как к союзнику. И даже с большим уважением, как к какой-то важной персоне — князю, воеводе. Но, не царю, это уж точно.

Разговор наш шел к концу. Сидя, ожидая обед, обратился к ним

— Ну что, сотоварищи, все сказали мне, все рассказали. — Улыбнулся им. — Пока кушанья ждем, скажите, как дорога от Рязани?

— С божией помощью. — Быстро ответил один из них.

— А чего так воевода быстро собрался-то. Мы же ним переписку вели. О татарах, о делах и не собирался он сам из Рязани выезжать. А здесь раз — и с войском.

Замешкались бойцы. Видно было, что не знают, чего отвечать. Один протянул.

— Мы же люди, воевода, маленькие. Дозор несем, письма возим. — Переглянулся с другим, добавил. — Таких дел не ведаем.

Ясно. Похоже на правду.

— А сколько же конных Ляпунов приведет? Как с конями-то вообще, с фуражом по дороге. Здесь у нас-то земля обезлюдила совсем. А от Рязани как?

— Воевода, да дела страшные. — Покачал головой тот, что был болтливее. — Смута всех разогнала. Но у нас, на Родине, там, на Оке реке сила есть еще.

Он неуклюже улыбнулся.

— А чего же вы не по Оке пошли?

— Так мы поначалу по ней, а потом… Нас же к Туле воевода вел. Вот и вышло. — Он пожал плечами.

— А что о Нижнем Новгороде слышно? — Я закинул удочку в надежде получить хоть что-то в ответ.

— Так это… Далеко же. Времени то сколько… — Замялся говоривший.

Он точно что-то знал. Так-то Нижегородцы за Шуйского и власть центральную стояли. Били всякие банды Лисовчиков и прочих в край распоясавшихся приверженцев Лжедмитрия.

Мы диалог продолжили.

Выдали они, что конницы у Ляпунова примерно половина, как и пехоты. И что сила эта большая.

По составу, если считать.

Говорив с этими людьми, я понимал, доспешных у Ляпунова раз-два и обчелся. Все ушли в Москву, в войско Шуйского, что в реальной истории к Клушино двинулось. А здесь собрал рязанец тех, кто остался. Самых последних.

Может, поэтому и сидит он при войске, потому что надежность его под вопросом. Либо молодежь неопытная, либо показаченные какие-то крестьяне бывшие. Либо те, кого при хорошем случае с земли поднимать не стоило.

Пока еду ждали, задумался я. Замолчал.

А что Нижегородцы? Вроде бы по словам Боброва не успевало их воинство к Серпухову, к назначенному мной сроку. Я ему задачу ставил — десятого июня. А он что… Припоминаю — два месяца сказал. То есть начало июля где-то.

Уверен, постараются побыстрее, слухи-то о моем походе расходятся быстро.

Но от сегодня, это считай месяц. Ну может пятнцать-двадцать дней.

Выходило сейчас так, что и я задерживался, хотя и не сильно. Удивительно, но ведь от Нижнего, скорее всего, через Рязань же по Оке пойдет. Знает ли об этом Ляпунов? Он же с собой забрал многих. Обезлюдила служилыми людьми земля рязанская.

Значит, пропустит Новгородцев. Чем воевать-то с ними? Да и зачем.

И, беспокоил меня еще один очень важный вопрос. Он касался и Серпухова, и Рязани и Нижнего Новгорода. Каким-то путем от Волги, из Макарьевского Желтоводского монастыря повезет Лыков Оболенский якобы… Якобы Феодосию Рюриковну. Вопрос ее истинности большой. Очень. Но сам факт, что этот человек будет сопровождать не только девушку, но и ее мамок-нянек, других монахинь, и какой-то архив, а еще свидетелей. Это же человек десять. Женщин. А значит, им охране нужна.

Неприметно такой толпой проехать сложно. Очень.

Получается, этому самому Оболенскому как-то надо договариваться с теми, через чьи земли он идет. А то может выйти, как у Артемия Шеншина. Внезапно наткнулся на неравнодушного воеводу с большим отрядом и серебро, что татарам предназначалось, моим стало.

Не выйдет ли так с этой Рюриковной?

Сложно, ой сложно.

Мотнул головой, выходя из раздумий. Приказал накормить, напоить людей с дороги. И не чинить преград, если вернуться захотят.

Ели мы вместе в тереме. А после решил зайти с козырей, когда уже речь об отъезде зашла. И по этикету прощаться они начали.

— А что, у входа видели человека-то? — Вкупе с доспешной конницей еще и о царике сказать было надо, чтобы Прокопий там у себя шустрее думал в верном и нужном мне направлении. Перестал сомневаться.

* * *

От автора.

ВТОРОГОДКА, книга 4

В девяностых его убил лучший друг. Но он не умер и переродился в школьнике в нашем времени. И теперь он подобрался вплотную к своим врагам, матёрым и опытным, ситуация обострена до предела.

Идёт выкладка 4го тома: https://author.today/work/502881

На 1-ый и остальные тома большие скидки: https://author.today/work/470570

Действуют скидки и на другие книги Дмитрия Ромова.

Глава 17

Гонцы переглянулись, помедлили с ответом. Чувствовалось, что не знают они, кто это такой. Что за человек.

— Так это… Боярин какой-то, али князь.

— Царик это. — Улыбнулся я по-волчьи. — Не признали?

Повисла тишина.

Глаза гостей на лоб полезли.

— Царик, что Дмитрием Ивановичем звался. Пойман, сидит. Людям напоказ, как Иуда, что Христа продал. Так и он, Русь продавший ляхам и упырям всяким.

Думаю, если бы они не сидели на лавке, то ноги, скорее всего, могли и не выдержать. Шокировал я их знатно.

— Вы кваску выпейте на дорожку и в путь. — Добро проговорил я.

Минут через пять рязанцы отошли от шока. Оседлали коней и отправились обратно к бродам, куда-то на северо-восток. Пускай расскажут Ляпунову об увиденных ровных рядах пехоты и бронированной, хоть и не латной коннице. И про царика тоже

Чтобы рязанцы десять раз подумали, стоит ли на нас лезть с огнем и мечом.

Сам начал ждать.

Вновь объехал все оборонительные сооружения лагеря. Поговорил с сотниками. Все проверил, всем объяснил, что да как на случай провокаций каких и встречного боя. По моим прикидкам рыпнуться Ляпунов в прямом бою, даже если захочет, то не посмеет. Его войска поймут разницу. Осмыслят, что мы их раздавим. Да, с приличными потерями. Но три тысячи его воинов, посошную рать я не считал, против трех моих — в лагере засевших, да натренированных, да замотивированных.

Нет, несдоровать рязанцам.

Надеюсь — не дойдет до этого. Миром все решиться и пойдут они под мое крыло.

С такими мыслями засел я в тереме. Карту изучал, людей принимал, что ко мне с докладами приехали. Григорий у меня сидел. Мы обсуждали с ним возможные дальнейшие действия. Объемы казны, запасы провианта и фуража.

Пока что выходило все вполне отлично.

Ближе к вечеру вернулся мой разъезд и священник из церкви.

Встретил его я лично, во дворе. Старик выглядел усталым, если не измученный. Чуть ли не свалился с коня. Сполз еле-еле.

Но, отпускать его в «свободное плавание» было нельзя. Двинулся сам говорить.

— Здравствуй, отец.

Он тяжело дышал. Ноги расставил далеко, видимо, с непривычки натер себе все, что только можно. Головой мотал, в себя никак прийти не мог. Казалось — еще немного и бухнется на землю.

Черт, помрет еще, чего доброго.

Нехорошо.

Подхватил его под руку, повел к храму. Он ошалел от такой ситуации. Даже дернулся, но как-то быстро смирился. Оперся на руку, ковылял рядом. Сил сопротивляться у него не было.

А то что Царь его ведет в храм Божий, видимо, растрогало до глубины души.

Служилые люди, что его сопровождали к Туле и обратно, уставились на меня. Но, так нужно было. Пускай видят все, что для тех, кто волю мою выполняет — я простой человек, и если помощь нужна дряхлому, преклонному человеку, то нет причин не помочь ему.

Махнул им рукой, остаться приказал.

Несколько вопросов к ним у меня тоже имелась.

Пускай пока постоят, подумают, Царь я или воевода. А этот человек сделал сложное дело, которое никому иному поручить нельзя было. Это заслуживает уважения.

— Ну что, отец, как прошло?

Меня интересовали факты и подробности.

— Как восприняли люди?

— Да как, господарь. — Он ковылял, с трудом переставляя ноги. Голос звучал надрывно. — Передал. Собрат мой, служитель там, в церкви читал, вздыхал. Тяжело ему принять это было. Крепко задумался. Мастеровым тоже передал. Они люди грамотные. При мне прочли. Хмурились.

Довел я его до паперти. Здесь уже он чуть силу почувствовал, видимо, ощутил близость к храму своему. Распрямился, насколько это возможно было. Понял я, что отстраниться надо, сделал шаг в сторону.

Он перекрестился. Вздохнул. Голову, насколько позволяла старость, поднял. Проговорил громко.

— Господи! Храни нас всех. Господи! Дай, чтобы получилось все. Чтобы… — Он хлюпнул носом. Так растрогался, что слеза скупая пробила старческие глаза. — Дай, чтобы Смута иссякла. Чтобы перестали мы в безумии своем резать друг друга.

Я стоял и ждал.

Он, чуть поднявшись, оперся о стену храма. Вздохнул, взглянул на меня. Руки его тряслись, но сил прибавилось.

— Еще двум подьячим передал, знакомым своим, и на рынке одному грамотному торговцу. Они не читали при мне. Ушел я быстро. А то мало ли.

— Спасибо, отец. — Проговорил я серьезно и даже поклонился слегка. С уважением. — Большое дело ты сделал.

— Надеюсь, господарь, надеюсь. — Он, держась за спину, попытался поклониться. — Надеюсь, на старости лет хоть что-то важное сделал, для людей.

— Сделал, отец. Точно сделал. За мной не убудет, как обещал, припасов вам дадим и коня. Сейчас как раз обсуждаем, сколько сможем.

— Спасибо тебе, спасибо господарь. — Он вновь прослезился. Голос дрогнул. — Я же не ради… Я же из-за людей. Смертей сколько. Если без них. Если Собор, как ты говоришь, если Царя сильного…

Он задышал тяжело, к стене храма прижался. Засопел.

Я резко поднялся.

— Ты не вздумай, отец. Не вздумай помирать. — Проговорил, смотря в глаза. — Конца Смуты дождись, людей своих, паству всю, благослови и тогда уже можно.

— Можно. — Он улыбнулся. — Дождусь, господарь.

Воспрянул духом и прихрамывая, широко ноги, раздвигая кавалерийской походкой, поплелся внутрь.

В этот самый миг загудели рога. Вечер же был на дворе. Воинство Ляпунова, видимо, подходило. Отсюда не видно, а до башни мне торопиться — время тратить. Только спустился на небольшую площадь, от церкви к терему двинулся, с сопровождавшими ранее священника говорить, как гонец появился. Признал я одного из наших вестовых. Имени не помнил.

Он влетел на площадь, увидел меня, спрыгнул с лошади, подбежал.

— Господарь, войско Ляпунова на горизонте. Реку перешли. Идут, петляют. Ползут основные силы медленно. Через час где-то у нас будут. Передовой полк их уже вблизи лагеря.

Авангард значит, уже подошел. Интересно, сам Прокопий в нем или все же в основном костяке армии? Так-то в целом — все равно. Мне их здесь ждать.

— Спасибо. — Хлопнул его по плечу. — Как настрой бойцов их. Встречались ли, подходил сам? Что говорят?

Это было очень важным. Настроение воинства скрыть сложно. Если общий настрой на битву, это утаить сложно, а если в смятении люди — то тоже видно такое.

— Господарь, люди усталые. Рады тому, что лагерем скоро встанут.

— К битве готовы?

Он посмотрел на меня серьезно, покачал головой. Добавил чуть помедлив.

— Господарь. Дозволь мысль свою молвить.

— Давай.

Это уже интересно.

— Войско не крепкое. — Затараторил он. Явно нервничал, потому что инициативу проявил и боялся, что неугодна она мне будет. — Думаю, либо дурят нас, либо на самом деле все у Ляпунова не гладко. Дозорных много, прямо безусых. Юношей плохо тренированных. Снаряжены хуже нашего. Прилично хуже. Пехоту, я господарь, не видел. Но конница слабая. Рыхлая. Нестойкая. Господарь.

Он поклонился.

— Спасибо за честность, сотоварищ. — Хлопнул его по плечу. — Как думаешь, могут ли дурить нас так или все же, правда, это.

— Господарь… — Он взгляд поднял. — Ошибиться боюсь. Но… Думаю, не обманываюсь. Собратья, что наблюдали за ними, что с дозорами общались, то же самое говорят.

Я кивнул в ответ.

— Спасибо. Свободен. Действуем, как и планировали.

Вестовой на каблуках развернулся, подбежал к лошади и умчался прочь из заброшенного города к лагерю.

Кого же ты привел, Ляпунов? Кого собрал? И зачем? На погибель детей и стариков.

Злость накатывала на меня волнами. Зачем такое нужно? Чем выделиться хотел? Не уж-то не сиделось тебе в Рязани. Ведь многие твои люди в царском воинстве уже к Смоленску, к Клушино идут, или куда там их сейчас Шуйский с братьями своими повернул.

Нельзя же так, безусых юнцов «в ружье» и в бой.

Вздохнул я, подавляя злость. Не нравилось мне то, что твориться. На смерть вести юнцов — дело последнее.

Двинулся к терему. Там дозорные ждали, что к Туле батюшку возили.

— Сотоварищи, что скажете? Как город, что дозоры?

— Господарь — Поклонился один из них, сделал шаг вперед. — Тихо все, спокойно. Посад пустой, все за стенами сидят. Дозор, мы пока стояли, ждали там в ложбинке неприметной, один только видели. Три человека пронеслось. И все.

— То есть вам удалось к городу подойти и уйти без каких-то препятствий? — Уточнил я.

— Ну да. Старик там сам пешком еще ходил. Все же там место-то сильно открытое, со стен видно, не подберешься. Может полверсты, может, чуть больше. Мы лесами, перелесками подошли. Слободы пустые. Не пожженные в большинстве. Но нет ничего и никого. Пусто все. Как вымерло. Ну и от овражка, получается, отец пошел сам. Ну а потом вернулся. Чумазый, малость. Ну, мы к роднику. Там отмылся кое-как. Потом сюда.

— Ясно. Все понял. Выходит, воевода и его люди за стенами сидят и наружу не лезут.

— Вроде так, господарь. — Боец поклонился.

Ясно. Видимо, молодой, неопытный и малость трусливый воевода в городе сидит. Или сил у него настолько мало, что делить не хочет. Чувствует, что вокруг него много тех, кто скинул бы его, коли возможность такая представиться.

— Благодарю за службу. Свободны.

Они поклонились, а я взошел по ступенькам.

Остановился, навис над Лжедмитрием, уставился на него. Человек сидел под охраной, смотрел в пустоту. Совсем потерянный, лишенный сил.

— Собратья. — Обратился к ним. — Пантелея к вам сейчас в усиление пришлю. Ухо востро держать. Сейчас не наши люди придут, рязанцы. Говорить мы будем. Чтобы никто и близко к этому упырю не подходил. Даже дуть в его сторону не смел. Нам этот сын Веревкин, царик воровской, живой нужен.

Вздохнул, поморщился, а они закивали в ответ.

— Живой. Действуем, как приказывал.

Двинулся в терем, сел в приемном покое, начал ждать. А пока время шло, обсуждал с Григорием, что и сколько выдать местным. Сговорились, утвердил я расходы, гонца отправили.

— Господарь, не слишком ли официально все затеялось? — Спросил мой собрат.

= Нет, Григорий. Он сам меня Царем назвал. Сам челом в письмах бил. Значит, сам явиться должен, как к Царю. Или, как малое, к персоне более значимой, чем он сам. — Улыбнулся. — А значит, встретить его должен не я сам, а Тренко, равный ему. И старый знакомец, Федор. Сразу надо обозначать пришлым, на место ставить. Я. — Провел рукой по лицу. — Не особо-то верю этому Ляпунову. Слишком он, переметный. А там дальше поглядим, с чего он вначале помогать против татар не хотел, а здесь, как случилось что. Раз и письмо прислал, войско собрал, двинулся в поход. Неспроста.

— Это верно. — Григорий погладил свою жиденькую бородку. — Ты человек мудрый. Порой, кажется, мне, что и не молодой вовсе.

Я глянул на него, ухмыльнулся.

Знал бы он, через что я в прошлой жизни прошел. Весь накопленный опыт здесь и сейчас использую на благо Родины. Упырей всех этих, смутьянов, на чистую воду вывожу. И дальше, рассчитываю, что без наказания ни один не останется.

Время шло. Где-то через полчаса я услышал за стенами терема стук копыт достаточно большого количества лошадей. Вошел дозорный, поклонился, произнес кратко.

— Прибыли.

— Пусть заходят.

Сейчас начнется.

Хотя если так подумать, раз пришел Ляпунов сам, то все получилось, как должно. Иначе уже сложно повернуть. Если только полость какую затеяли. Только, сил откуда на что-то стоящее взяли?

Поглядим.

В коридоре послышались шаги. Процессия служилых людей, сопровождаемых моими бойцами, втянулась в приемный покой.

Возглавлял их… старик.

Я был достаточно сильно удивлен, поскольку представлял Ляпунова, как человека средних лет. А здесь, ну прямо старец — седой, прямо беловолосый. Высокий, хотя уже прилично так кренящийся к земле. Усталость от дневного, сложного перехода очень отчетливо виднелась во всем его образе.

Наверное, когда-то в юности и молодости этот человек был красив. Но сейчас морщины, хорошо видные при свечном освещении, бросались в глаза. Когда-то он был крепок, но доспех зерцальный, сейчас сидел на нем мешковато как-то. Ремни не мешало бы подтянуть, но, видимо, это тогда доставляло Прокопию неудобства при носке.

Прослеживалась некая расхлябанность.

И это при явлении к Царю. Странно. Может специальный какой-то хитрый подтекст в этом есть?

Всмотрелся в него, оценивал.

Живыми и молодыми были только глаза. Орлиный профиль, свисающие усы. Взгляд. Хитрый, проникающий в самую душу. Недаром я думал об этом человеке, как о фигуре, равной сыну хана, с которым довелось говорить в татарском лагере, тем далеко в Поле, вниз по Дону от Воронежа.

Только вот сейчас ситуация в корне иная. Этот человек в моем стане, а не я в его. И он привел сюда войско детей и стариков. Якобы мне на помощь.

А в самом деле зачем? Не очень-то и понятно.

Одежда на Ляпунове, что торчала из-под доспеха, была больше походная, чем богатая и пригодная для посольства. Видимо, хотел он показать, что человек военный, а не политический лидер. Очередная хитрость и введение в заблуждение. Старик точно был мудр, а вот в его физических навыках я малость сомневался. С виду, если так прикинуть, ему было точно лет за пятьдесят, а то и за шестьдесят.

Такому лучше в бой не идти. Сердце может и не выдержать.

А вот интриги, заговоры — это удел людей преклонных лет. Обросли они знакомствами важными, властью, влиянием. Это молодежи саблей махать. А такие старики — сидят за спинами, как черные кардиналы, и посылают тысячи других решать свои цели и выполнять поставленные задачи, не щадя себя.

И вот такой человек был сейчас предо мной. Молодым, если не сказать юным Игорем Васильевичем Даниловым.

Выделяло воеводство Ляпунова несколько прекрасных и откровенно дорогих атрибутов. Пояс с серебряными накладками, топорик небольшой, запрятанный за ним, как некий символ. Видимо, вместо булавы казацкой служил он чем-то вроде символа. Прекрасный, с травлением, такой и князю подарить незазорно. Точно не для боя, а для статуса.

Перстни на руках и цепь на шее.

Вместе с Прокопием было еще четверо человек. Двое достаточно крепких, тоже в бронях. Один в бахтерце, второй в юшмане. Напряженные, по сторонам зыркают, примечают все. Где у кого оружие, кто на какой позиции. Эти не в заговоры играть пришли, а защищать или, если приказ дан будет — убивать кого-то.

Видно сразу — личная охрана.

Таким палец в рот не клади, откусят сразу по локоть. Опытные, матерые. Может даже и с моими троими совладать смогут, если потребуется. Тут, как говорится, кому повезет в бою больше. По лицам видно, что не столько знатного рода они, сколько именно близкий, доверенный круг.

Самые верные, за которыми себя Ляпунов ощущал защищенным.

И еще двое — юноши. Эти в кольчугах сильно попроще. Скорее дети каких-то важных рязанских семей. Аристократия.

Ну и мои парни, тоже четверо, что сопровождали их.

Где-то там за спинами еще Тренко и Федор должны быть. Задерживались что-то.

Собравшиеся здесь, подле меня люди подняли в приветствии, поклонились неглубоко. Я один сидел напротив входа и в свете свечей изучал вошедших. Чуть нагло так поглядывал, развалившись, не поднимался.

Повисло неловкое молчание.

Пару мгновений замешкавшись, Прокопий, осмысливал обстановку. Все же возраст говорил о многом. Несмотря на накопленную мудрость десятилетий решение принимать становилось ему все труднее.

— Здрав будь, государь наш, Игорь Васильевич. — Он поклонился, добавил.

Не ослышался ли я. Не господарь, а прямо государь?

Люди, что с Прокопием пришли также проговорили слова приветствия. Тоже кланялись, только делали это как-то натужно, не очень понимая, почему их лидер действует так, а не иначе. Плохо проинструктировал ты их. Видимо, планировал действовать по обстановке. Учитывал то, что все же у нас здесь не светский раут и не прием в царских палатах.

Встреча в военных условиях, в каком-то богом забытом городке.

— И ты здравствуй. — Я поднялся, смотрел на него пристально. Поглядывал на других, четверых. Двое то опасные, хотя… Да вряд ли задумали они чего. По виду больше сами опасаются нападения, чем планируют нехорошее. — Проходи, гостем будь, садись по правую руку от меня.

Указал ему на лавку, где сидел Григорий, с кипой разложенных, но чуть прибранных бумаг.

На лице Прокопия мелькнула на секунду некая негативная эмоция, но быстро ушла. Чувствовалось, что сидеть подле какого-то неведомо кого… Не считал он хорошим знаком. Но сказать-то ничего против не посмел. Да и с иной стороны, когда на сторону первого Лжедмитрия он переходил, с кем сидеть-то приходилось? С Ляхами да казаками.

До Москвы.

Это там уже по местничеству все началось. Что и принесла первому самозванцу просто гору проблем. Это сейчас уже все больше перемешалось. И терпимее стало. Хотя в реальной истории, дальше после смуты книги с родовыми достижениями особо привилегированных особ сохранялись.

Только спустя больше, чем полвека уйдут они наконец-то в прошлое.

Тем временем взглянул я на свиту рязанского воеводы, тоже им указал на лавки, произнес.

— И вы, люди служилые, располагайтесь. Заслуг ваших и мест, не ведаю я. Поэтому, как в походе, по-простому, прошу, без споров. — Махнул рукой, указывая за стол.

Все они, переглядываясь, двинулись к столу.

В проеме появился Тренко, чуть запыленный и утомленный, с недовольной миной на лице. Он встречал этих людей, выполняя мою волю. И явно был не в восторге, потому что был он больше воином, чем политиком, и все эти расшаркивания… Не его стезя.

Следом за ним вошел Федор.

Этот чувствовал себя совершенно неловко. Не привык он к таким посиделкам. Все же был он отличным воином. Я его десятником назначил, но вот до сотника — это уже сложно ему было. Саблей рубиться и дела делать это одно, а людьми командовать — все же иное.

— Господарь наш, Игорь Васильевич Данилов, дозволь вначале дар тебе вручить. — Пройдя несколько шагов вперед и заняв место уже у стола проговорил Ляпунов. Чуть поклонился. — От земли рязанской, царю-батюшке русскому.

Глава 18

Повисла тишина. Яков смотрел на меня, как и Григорий. Богдан и Абдулла за спиной, я прямо почувствовал это, напряглись. В воздухе как-то сразу нависло напряжение. Все мои люди знали, царем себя именовать я никогда не стремился.

Но здесь и сейчас ситуация была более интересная.

Старик прощупывал меня. Как и я его. Уверен, он думал, что перед ним какой-то молокосос, который является лишь пешкой в чьей-то игре. Ляпунов очень хотел понять в чьей. Кто за мной стоит из высоких бояр? И где те, вокруг меня, кто олицетворяют его волю. Полагаю, не мог он себе представить, что довольно юный человек, которым я казался и, физически, был — может сотворить такое. Хотя бы малую часть из того, что обо мне говорили.

Да, сплетни, уверен, раздували заслуги, но были и факты. Рязанец не мог не понимать, что каким-то чудом татар я повернул вспять. Или… Те, кто за мной стоит.

Только вот здесь перед ним был Игорь Васильевич Данилов и мои офицеры. Никакого кукловода за плечами не было. Ни один из моих людей, кроме, пожалуй, Гигория, вообще не походил на того, кто может играть в политические игры. Ну еще татарина можно было попутать. Почему? Да просто ввиду меньшего понимания менталитета степных народов.

А я сидел, буравил взглядом Ляпунова и думал…

Вот это ты с козырей зашел, так зашел. Даже меня удивить смог. Решил сразу на важный вопрос ответ получить. Может и про Земский Собор услышать хочешь? С чего прямо вот так в лоб — Царь-батюшка, да еще и русский.

Это что-то странно завернутое

Ну да ладно. Бог троицу любит, первый раз господарем назвал, второй — царем, подождем третьего. А пока…

Поиграем. Покачаем.

— Добро. — Проговорил я медленно с улыбкой на лице. — Прокопий Петрович, с чем пришел ты ко мне?

Мои бойцы малость расслабились, но все равно следили. Знали, что такого обращения я не люблю. Они-то понимали — я игрок и Ляпунов игрок. Остальные по обе стороны наши подчиненные. А вот Рязанец пока этого не понял. Старость не давала поверить в то, что молодой человек смог собрать вокруг себя целую армию и после событий под Воронежем успешно двинуть ее к Москве. Дойти до Тулы.

Еще бы. Я видел, в каком состоянии лагерь Лжедмитрия. А ведь управляли им люди более опытные с виду и, казалось, более мудрые.

И за столом развернулась игра умов. В которой пока, уже на старте старик попал в ловушку. Два разума столкнулись, две силы сошлись в схватке и победителем выйдет один.

Старик думал, что он. И шел прямо сразу напролом, как ледокол, выявлял, как ему казалось, важное для себя. Но, уверен, найдет коса на камень, и выведу я его на чистую воду. Вскрою все помыслы.

— С поклоном мы пришли. Люди рязанские.

Ляпунов проговорил это, улыбнулся, хотя глаза оставались холодными. Махнул своим людям. Один из юношей чуть замешкался, но довольно быстро протянул ему ларец. Прокопий принял, двинулся вперед сам, обошел Григория и поставил передо мной.

Интересно, а придумали они здесь уже тайные механизмы? Вскрыл и взорвался?

Нет, вряд ли такое возможно. Может быть, где-то в Европе, да и то — проще там, наверное, ядом отравить. А не такими хитростями. Да и случись такое, всем этим пятерым обеспечена долгая, очень долгая и безмерно мучительная смерть.

Из терема они просто не выйдут.

Тем временем рязанский воевода вещал:

— Прими, Игорь Васильевич дар от земли рязанской. И нас в воинство твое христолюбивое прими. — Поклонился он, добавил. — Просим.

— Рассаживайтесь, собратья, рассаживайтесь. — Указал я вновь на лавки. — Это, конечно, не боярские покои, но… Война на земле, Смута. Где бог послал, там встречаемся.

Рязанцы нервничали.

Видно было, что чувствуют они себя, как не в своей тарелке. Но сели все же, хотя и выглядели напряженными. Двое здоровяков подле Ляпунова, а молодежь на другой стороне, близ Якова. Тренко там же место занял, а Федор последним сел, с краю стола. Все же знатность его была, считай, никакой.

Волновался он, это видно было, мялся.

Тем временем, чуть замедляя наше знакомство и разговор, я приоткрыл аккуратно ларец. Никаких хитрых механизмов не было. Даже петель не имелось. Красиво сделанный, резной ящичек с крышкой. Внутри отделан красным бархатом. Дорого, богато, пафосно. Лежал там прекрасный пистолет, цепь, вроде как, золотая — еще бы я в ювелирных украшениях разбирался бы… Такая, достаточно толстая и крест серебряный, массивный.

Приятный подарок.

Только вот пистоль Ваньке на посмотреть и проверить выдам. Пусть у мастеровых в обозе узнает, все ла ладно с ним. Мне как-то спокойнее своими пользоваться.

Со значением собирался дар. Хотя, если так подумать — скорее всего, все эти предметы, трофейные. Отбитые у ляхов или кого-то иного достаточно благородного. Вряд ли сделаны они под заказ для меня. Просто красивые ценные, очень ценные вещи.

Поднял глаза, осмотрел молчаливых людей.

За столом висело давящее молчание.

— Благодарю за дары, Прокопий Петрович. — Я отставил в сторону ларец, взглянул на старика. Даже как-то не верилось, что столь преклонных лет человек продолжает вести бурную политическую жизнь.

В это время мало кто до столь глубоких седин доживал. Война, болезни, голод. А здесь еще и Смута!

А здесь — на тебе, какой случай интересный.

И, сколько бы еще прожил он в реальной истории, если бы не казаки Заруцкого?

— Государь, Царь-Батюшка, мы к тебе, как прознали… — Ляпунов покосился на Федора. Вздохнул. — Как прознали, так сразу. Все силы, какие есть собрали. Явились. Служить хотим верой и правдой.

Я взглянул на него холодно.

— Скажи, а с чего ты решил, что Царь перед тобой?

Гнетущая обстановка накалилась еще сильнее. Не ждали рязанцы такого вопроса. Но воевода их, чуть помедлив, все же нашелся что ответить.

— Так как же? Весь юг говорит, что татар царь русский разбил. И от Воронежа к Москве идет. — Вздохнул, секунду выждал. — Злые языки, правда, говорят, что татары сами это все выдумали и идут, царем прикрываясь. Но, вижу я, нет здесь степняков. Русские люди все. Свои.

Свои, значит. Ох какое хитрое слово ты подобрал, рязанец. А когда перебегал от Годунова к Лжедмитрию, тоже ляхов своими называл. В груди вспыхнула злоба, но я сразу же подавил ее. Нет места здесь эмоциям. Только холодных расчет.

— Один есть. — Я улыбнулся ему. — Вон стоит.

Прокопий уставился за спину мою на Абдуллу, но ничего не ответил.

— Вы, люди служилые, рязанцы, не волнуйтесь, не ерзайте. — Заговорил я. — Зла на вас я не держу никакого. Вижу, с миром вы пришли, служить, как вижу, желаете. Только поговорить же надо. Понять. — Улыбка на лице моем из добродушной превращалась в звериный оскал. — Царей сейчас много. Цариков еще больше. Понять хочу, с чего именно мне служить решили? Да так быстро. Вначале же, человеку моему, Федору… — Я уставился на него пристально, продолжил. — Отказали. Против татар войско собирать не решились.

Перевел взгляд на Ляпунова, пытался понять, что думает этот человек. Но сидел передо мной старый прожженный интриган, и поймать его на хитрости, лжи или каком еще двояком действии было ой как непросто.

Продолжил:

— Не решились, выходит. А потом, спустя несколько дней, раз. И собрались. И гонца прислали туда, куда надо. И вот вы здесь.

Поднял я руку, останавливая попытку Прокопия, начал говорить.

— Вот и думаю, так вы, по зову сердца. Или со значением? Ведь также знаю, что Димитрий к Туле идет.

Ставка моя была на то, что не смогло разбитое воинство отправить гонца к Ляпунову. Трубецкой не перепиской занимался, а мостом и переправой. Ведь завтра к вечеру он должен уже к Туле подойти.

Не было у них связи. Или была? Вот здесь и поглядим, может проясниться что. А там дальше крутить буду.

— Что скажешь, Прокопий Петрович? — Смотрел на него, наблюдал.

Тот чуть пожевал губами, усами обвислыми пошевелил, заговорил неспешно, подбирая слова. Не торопился, думал, выдерживал ритм.

— Вижу я, Игорь Васильевич, что слухи верными оказались. Вроде молод ты, а мудр. Думаю… Подобная благодать только на истинного Царя снизойти могла. — Он голову наклонил с уважением, но глаза все так же оставались холодными. — Прав ты. Когда старый знакомец мой Федор Шрамов явился в мой дом и разговоры говорил, подумал я, что ввели его в заблуждение.

Он кашлянул, повернулся к служилому человеку.

— Прости за слова такие, Федор. — Это меня удивило. Воевода, чин высокий, но помнил бойца и даже извинялся, что казалось странным. — Ты, человек простой, воин хороший. Решил я тогда, что смутили тебя хитростью. Принял ты лож за правду и доверился не тем людям. Но потом, получив еще некоторые сведения, осознал, что это я, умудренный сединами человек, неправ оказался.

Вот это раскаяние, так раскаяние. Прикрылся благодетельностью, прощения попросил, не стал отрицать, говорить, что не так понят был его посыл.

— А что за сведения, Прокопий Петрович? Скажи, что же тебя подвигло войско поднять. Понимаю я, что многие твои люди сейчас в Москве. Там поход готовится на Смоленск. Или, может, уже вышли они. А ты собрал, как и сейчас говоришь, всех, кто остался и привел сюда. Не московскую рать свою, а… — Я выдержал паузу. — Больше юнцов, да стариков.

Ляпунов напрягся. Все же говорил я с ним в давящей, оскорбительной манере. Но, вроде палку я пока не перегнул.

— Так, как татар разбил ты, гонцы во все стороны же пошли. Вот и ко мне явились. С письмами. Такого уже пропустить нельзя было.

Ясно. То ли от нас, что Григорий посылал. А может, от самих татар. Джанибек же, как я думаю, тех казачков рассылал по городам и весям. А еще — Бобров мог. Ведь он писал в Нижний, может, и с Ляпуновым у них какие дела есть. Хотя вряд ли. Все же Нижний в политическом плане больше в стороне был, свои дела решал и в первом ополчении участия особо не принимал. Рязанцы и казаки тогда собрались. Без магнатов — торговцев.

— Ладно, гость мой дорогой. Скажу как есть. — Улыбнулся ему холодно. — Царем себя я не зову. Да и таковым не считаю. Слухи-то да, ходят разные. Но, мы в Москву идем… Земский Собор собрать и выбрать достойного и сильного. Того, кто на трон сядет и править будет.

Повисла тишина.

— Не врали, значит, люди. — Произнес после короткой паузы Ляпунов. — Благолепен ты, Игорь Васильевич. Отказываешься от трона, как и подобает тому, кому на нем сидеть суждено. Ведь недаром…

Я смотрел на него зло, перебил.

— Собор решит, кому на троне сидеть. Я лучше после Москвы ляхов бить пойду. Да и шведов с земли подвинуть надо.

— Добрые слова, Игорь Васильевич. Измучилась земля русская Смутой этой. Как ты верно сказал, слишком много цариков на ней. Слишком много яда, боли и предательства.

Кто бы говорил. Ты же от Годунова-то перешел к первому Лжедмитрию. Связь плотно со вторым поддерживал и, в реальной истории Шуйского же тоже свалили не без твоей помощи. А если ты про яд… Здесь подумать можно следующее. Твои же люди Скопину письмо принесли, после которого его на пиру и отравили.

С одной стороны — может и правда думал ты, что Скопин достойный царь. От души и сердца, по правде ему об этом написал. А может… Подставить таким образом решил. Кто же знает? Не сам же ты к нему ездил, а людей посылал. Люди, у такого, как ты — расходный материал.

Ох и сложный человек.

Видимо, придется воспользоваться логикой мафии. Друзей держи близко, а врагов еще ближе.

— Прокопий Петрович. Спасибо за слова. Впредь только прошу проще. Господарем еще ладно, звать можно. Но вот батюшка, русский и вот все это…

Он кивал, но холоден был и уверен я, думал о своем, о целях и задачах, которые здесь и сейчас решал. Такого на чистую воду за один раз-то и не выведешь.

— Ты мне лучше, рязанский воевода, вот что скажи. Да на вопросы интересные ответь. — Продолжил я расспрашивать. Решил напряжение с дискуссии чуть снять. — Сколько людей ты привел?

— Четыре тысячи. Полторы из них — конными.

Казалось, он тоже выдохнул. Хорошо, это отлично.

— Говорят, что молодых много. Насколько тренированные бойцы у тебя? Опытных много?

— Господарь. — Он вздохнул очень картинно. — Ты мудр и верно все сказал. Многие мои люди, самые лучшие силы сейчас в Москве. Как бы ни относился я к Шуйскому… — Пауза была выдержана тоже гениально. — Враг у Руси есть. Под Смоленском стоит. И все распри наши пока на второй план я поставил. Обиду из сердца своего убрал. Если Шуйский ляхов побьет, это для всех нас благом будет.

Хитро говоришь.

— А что за обида у тебя на него?

Тяжело вздохнул Ляпунов, продолжил, медленно подбирая слова.

— Нетверд он в решениях своих. До денег расточителен, слишком. С врагами государства российского борется нехотя. Мыслимо ли… Шведам деньги обещал. Да и грехов на нем много, очень.

— Да, только со шведами Скопин вместе рука об руку воевал. И ты его на царство ставить хотел. Письмо же писал.

Ляпунов вновь напрягся, но ответил быстро.

— Писал. А как не писать. Человек молод, победами себя овеял. Отважный, славный, сильный. Не то что… Игорь Васильевич, прости старика, но когда к смерти все ближе о личных амбициях все меньше думаешь, все больше о том, что потомкам достанется. И о том, какую память о себе оставишь.

Так-то мудро, в целом. Только…

— Но, Скопина отравили.

— Да… Проклятые Шуйские. А ты еще спрашиваешь, почему… Такого человека. — Он перекрестился. — Со свету сжили.

Уверен, он говорил, что думал. Либо очень хорошо скрывал свои мысли и подлинные чувства. Значит, не знал, что за смертью Скопина не Шуйские стоят, а Мстиславские. Или думал, что они заодно?

— Значит менять надо Шуйского?

— Да. — Он перекрестился. — Царствует он уже несколько лет и что? Лучше, что ли, стало? В бездну все мы идем. В самый ад.

Он глаза к потолку поднял, вновь крест на себя положил.

— А что до Димитрия, что в Калуге сидит? — Смотрел на него пристально. — Что о нем скажешь?

Вздохнул Ляпунов, покачал головой.

— Игорь Васильевич. Чтобы Шуйского с трона скинуть хоть кто-то нужен. Не может трон без человека.

— Хочешь сказать, что не знал, что царик этот к Туле из Калуги идет? — Я резко повысил накал диалога. И старик дал слабину.

Замолчал, дернулся и этого хватило мне, чтобы понять — знал он.

— Вижу, Прокопий Петрович, знаешь ты все. Идет царик к Туле. И ты идешь, и я вот тоже. Получается, все мы вчетвером здесь встретимся, где-то окрест. Так или иначе, сойдемся. Верно?

Люди, что сидели подле Ляпунова занервничали пуще прежнего, а старик выглядел обескураженным.

— Ну так что? Меня ты встречать шел или Дмитрия? Давай уже начистоту, Прокопий Петрович. — Я руку поднял, добавил. — А вы не волнуйтесь, люди служилые. Слово мое крепко. Никто вас здесь не тронет. Я правду знать хочу. Прежде чем решать, что делать с вами.

— Да ты… Ты знаешь… — Вскочил один из безусых парней, за саблю схватился. — Ты понимаешь, с кем? На кого!

— Сядь. — Я сказал так злобно, что мальчишка аж отпрянул. Даже рукоять оружия из рук выронил. — Сядь. Когда люди, знающие о важном, говорят, слушать надо.

Но своей выходкой он дал несколько ценных секунд Ляпунову прийти в себя от моей атаки. Он махнул рукой своему подчиненному, тоже показывая, что надо бы заткнуться и сесть.

— Прости его, Игорь Васильевич. Не гневись, господарь. Молодой.

— Вижу, что молодой. Давай, по существу. Что за дела у тебя с Дмитрием?

Он вздохнул.

— Мудр ты, господарь. Все-то знаешь. Как и говорил я, чтобы Шуйского спихнуть, нужен кто-то еще. Не может трон без человека стоять. — Он обвел вас взглядом. — Скажу как есть. Я уже стар, терять мне нечего. Для потомков лучше сделать только хочу. Чтобы имя мое запомнили. Каюсь. — Перекрестился он в очередной раз. — Каюсь, господарь, пред очами твоими. С Трубецким, атаманом воровским я переписку вел. Плотно. Думали мы, что делать. Письма только ходили плохо. Через раз. В Зарайске славный князь сидит, Пожарский. Он за Шуйского и за порядок крепко стоит.

— И что в письмах было?

— Обсуждали, кого на трон можно сажать. Как силы собрать. И что делать дальше.

— И что надумали?

Выходило-то складно, только так как-то получалось, что с Трубецким они списывались, планы строили. С воровским воеводой. А со мной, человеком, кого он царем совсем недавно называл — нет. Это как понимать?

— Надумали мы, что, как войско из Москвы уйдет надо Шуйского с трона снимать. В монахи стричь. Вот тебе крест, что, правда это. — Он опять перекрестился. — А дальше… Дальше…

— Царика на трон, а вы вокруг него. Так?

Ляпунов глаза опустил. Внезапно это было, для человека преклонных лет.

— А тут, вдруг, еще я подвернулся. Какой-то второй вариант. И перед встречей с Трубецким решил ты, воевода, на меня посмотреть. Так?

Ляпунов молчал, а люди его все больше нервничали.

— Посмотрел? Что скажешь-то? В цари гожусь? — Я поднялся. — Будете за спиной моей дальше свои игры играть или как? Или Димка, царик воровской, больше вам по душе? Чего молчишь, старик! Говори.

Ляпунов взгляд поднял, смотрел ошарашенно. Уверен, что думал он, почему его люди еще живы. Почему здесь резни не началось. Но, не нужно мне это было. Они мне, хоть и убогие, все, каждый нужны были. На них земля Русская стоять будет, подниматься и строиться дальше.

Если помрут в Смуте этой, то это же сколько народу до моего времени не родится, не доживет, а?

Продолжал давить.

— Кого привел ты? Понимаешь же, что против моих трех тысяч твои, хоть и четыре, мало что могут. Зачем пришел сюда? — Раскачивал я его, выводил на эмоции. — Думал, что мальчишка перед тобой сидеть будет. Одурачить его просто будет. Или глянуть хотел, кто здесь кукловод? А, Прокопий Петрович? Вот он я, весь. Сам по себе. И старость твоя и мудрость, мою смекалку, как вижу, не превзошли.

Я усмехнулся, злобно, буравя оппонента взглядом.

— Введите! — Приказ отдал.

— Кого? — Ляпунов уставился на меня с каким-то невероятным выражением лица.

То ли ужас был в его глазах, то ли невероятное, чуть ли не фанатичное уважение, поднимающееся из глубин души. То ли что-то еще фанатичное, сильное, сложное. Целый комплекс эмоций сейчас обуревал этим человеком.

А по моему приказу в приемный покой ввели Лжедмитрия, которого незадолго до приезда Ляпунова с улицы убрали и держали наверху в одной из комнат под присмотром.

— Узнаешь? Царика? Дмитрия? А, Прокопий Петрович?

* * *

От автора

✅ Новинка в редком, но популярном жанре — обратный попаданец

Я раскрыл предателей, торгующих секретами новейшего оборонного проекта

Но меня убили и самого назвали предателем, чтобы запутать следы

Вот только я очнулся спустя месяц — в теле студента, погибшего в аварии

Враги празднуют победу, не зная, что я иду за ними

https://author.today/reader/504558/4755869

Глава 19

Повисла тишина.

Мальчишки, что за сабли хватались и готовились драться сопели только. Даже головами не вертели. Телохранители Ляпунова, смотрели больше по сторонам, думали, как бы прорываться и вытаскивать их лидера — замерли. Не понимали, что делать.

Сам Прокопий вздрогнул. Медленно поднялся, опираясь на стол.

Мои люди тоже были напряжены, но им-то не привыкать к моей манере ведения переговоров. Видели они, как я Жука с ума свел. Видели, как с иными говорил и на чистую воду выводил.

Резко, дерзко, как и всегда.

— Как? Как такое возможно? — Проговорил надрывно Ляпунов. — А где… Где Дмитрий Тимофеевич? Они же… У них же… — Ему не хватало воздуха. Он начал тяжело дышать. Сердце, скорее всего, не выдерживало такого стресса.

Черт! Помрет еще здесь у меня. Скажут, что я его убил. Доказывай потом.

— Сядь, старик. А то еще, не ровен час, худо будет. Годы твои, не те уже. — Я махнул рукой. — А ты мне живой нужен, как и он. Ну-ка, бойцы, посадите воеводу своего. Эй, воды принесите, а то нехорошо ему.

Телохранители, как ни странно, послушались. Усадили побледневшего Ляпунова обратно. Он шумно пыхтел, за грудь хватался, не говорил ничего. Мои притащили воды. Вначале хлебнул один из стражи, проверил. Потом передал старику.

Не доверяют. Да если надо было — я бы их уже здесь закопал.

Лжедмитрий в этот момент стоял, мялся с ноги на ногу.

— Ну что, гость наш дорогой. — Я обратился к воровскому царику. — Переписку с Ляпуновым вел?

— Нет. — Коротко ответил он. — Письмами всеми князь Трубецкой, воевода, значит, занимался.

— Человека этого знаешь, говорил с ним хоть раз?

— Нет. А кто это? — Даже два плюс два сложить не может, я же ему его имя назвал.

— Прокопий Петрович Ляпунов. — Я хмыкнул.

В очередной раз это доказывало, что человек никакой не чудом спасшийся Лжедмитрий первый. Они-то с Ляпуновым виделись точно. И, в плане разумности, тоже вопросы имелись. Мог же догадаться, кто перед ним.

— Ляпунов… — Обессиленно протянул Матвей, сын Веревкин, повторил, как бы вспоминая, должен ли он его знать или нет. — Ляпунов. Воевода Рязанский. Он же против наших сил… Под Каширой, вроде. За Шуйского стоит.

— Увести. — Проговорил я.

Царика аккуратно сопроводили обратно в одну из комнат, наверху.

— Ну что, Прокопий Петрович? Какой царь тебе больше люб? Кого на престол сажать думаешь? За каким из нас тенью стоять хочешь? — Я улыбался.

Ляпунов постепенно в себя приходил. Спектакль удался. Хорошо, что старик кони не двинул. Знал бы я, что он на столько преклонных лет, как-то помягче, может, все организовал. Хотя…

— Прокопий Петрович. — Продолжил я. — Завтра утром все войско твое клятву мне даст. С рассветом всех поднимай, говорить перед людьми твоими буду. А потом к Туле пойдем.

— Клятву? — Он покачал головой. — Какую?

— Что идем мы Земский Собор организовывать в Москву. А не меня на царство сажать. Это в моем войске каждый знает. Со всех я слово брал и сам свое крепкое слово говорю.

— Господь милостивый. — Он перекрестился. — Обереги меня от зла.

Ага, увидел во мне беса. Не первый ты и не единственный.

Я тем временем продолжал.

— Чтобы утром все готово было. Промедление смерти подобно. Нас там Трубецкой ждать будет. Вечером.

— Кто? — Ляпунов, совершенно выбитый из колеи, перестал понимать ход дискуссии. Глаза его опустели. Вся та хитрость, холодность и рассудительность, ушли.

Он постарел сразу лет на десять. Выглядел грузным, ослабевшим, решившим поиграть в воина, вспомнить старые забавы человека. Не к месту смотрелся на нем доспех.

— Дмитрий Тимофеевич, Трубецкой. Знакомец твой. — Продолжал я вещать и шокировать. — Он остатки войска воровского царика к Туле выведет, и там они тоже присягу дадут в верности идеи созыва Земского Собора.

— Собор. — Ляпунов покачал головой. — Как же. Возможно ли такое?

— Возможно, и случится. А Шуйского, ты не думай, мы с трона снимем. Найдутся люди верные. Сами или кто иной поможет.

Здесь реакция Ляпунова была мне важна. Нужно понять, готов ли уже заговор или нет. Если первое — то это же отлично. Прокопий, глядишь, сейчас в разум придет. Ну и поможет. Завертится там, в столице все. Может, снимут Шуйского и в монастырь отправят, а может, и на виселицу.

Здесь как народ среагирует.

Он у нас злой, бывает, может и разорвать.

Уверен я был, что вместо Клушино вся ситуация повернется уже иначе. Войско русское спасать не придется. Думаю, выдвинется оно против нас. Пойдет к Серпухову. А там и Рюриковна та поджидать будет. Наверное. Да и может Нижегородцы подойти успеют. Мало ли, вдруг поторопятся.

Если Тулу пройдем, следующий сложный момент перед Москвой это именно берег Оки.

А от Серпухова, пока в Москве Собор Земский собираться будет, сам я к Смоленску войска поведу. Ляхов бить. А то Шеин там долго не высидит. Тверд он как камень, но… Нелегко ему. Осада давно длится, припасы заканчиваются.

Обойдемся без Клушино. И на крылатых гусар найдем управу, чтобы нечисть эту с земли русской выдворить. Или… В нее родимую прикопать.

Вышел из кратких раздумий, произнес четко:

— Утром жду. — Обращение адресовалось, конечно, рязанцам. — За дары спасибо. Мои люди вас проводят. И да! Вреда никакого не чинить. Они наши гости.

А теперь поглядим, что ты, Прокопий Петрович, делать будешь.

Рязанец встал, тяжело ему было. Поклонился как-то бездумно, двинулся к выходу, чуть покачиваясь. Прослеживалась нетвердая походка. Остальные за ним пошли, тоже поклонившись. В коридоре загремели звуки шагов. Хлопнула дверь.

Все.

Я выдохнул, взглянул на оставшихся своих собратьев.

— Вот это ты… Господарь… — Протянул Тренко.

— Кха… Черт. Я уж думал, мы сейчас тут… — Яков головой покачал. — Кровь лить начнем.

— Спасибо, собратья за помощь. — Я улыбнулся им всем. Хотелось каждого по плечам похлопать, обнять. Такое дело ведь сделали. Но, сдержался и начал отдавать дальнейшие приказы. Яков. Твои люди тут еще нужны. Охрану Лжедмитрия усилить. Перевести его, как уедут гости в храм. Чтобы никто не видел и не знал, где он. А тут ждать гостей.

— Думаешь, придут? — Спросил Григорий.

— Уверен. Не сам Ляпунов их пошлет. Нет. Ему все обдумать надо. Крепко я его крутанул, раскачал. — Покачал головой. — Я у него землю, опору из-под ног выбил. А он стар уже, чтобы быстро от такого оправиться. А вот эти, двое, что молодые да глупые. Они придут. Людей приведут. Хорошо бы их не убивать еще. Из дурости юной придут.

Григорий насупил брови.

— Добр ты, господарь, ко всяким…

— Они же тоже, люди русские. Да еще и молоды. Им жить и жить. Детей рожать.

Поднялся, руки в стол упер.

— Действуем по плану. Каждый знает, что должен. Удачи нам всем.

— Господарь. Думаешь, ударить они ночью могут? — Это был уже Тренко.

— Основными силами? Думаю, нет. — Уверенность моя в этом стремилась в ста процентам, но всегда оставался шанс на что-то неучтенное. Поэтому добавил. — Но, кто знает. Вдруг Ляпунов от всего этого помрет и что тогда? Кто у них там его заместитель? Этого я не знаю. Был ли он здесь? Вряд ли. Двое телохранителей и двое совсем юных боярчиков…

Сделал паузу, обдумав ситуацию, продолжил:

— И так получается, что когда войско разваливается, то оно может и дурость какую сотворить. Самая дикая его часть. Ночной бой, вполне возможное безумие. Но, очень надеюсь, что старик переживет эту ночь, переварит сказанное мной и сделает верные выводы.

Распрямился, убрав руки со стола.

— Свободны все.

Мой самый близкий круг стал расходиться. Тренко следовало проверить посты и, как зайдет солнце, разведать, что в лагере рязанцев твориться. Поначалу я сам думал туда лезть, но как-то взвесив все, решил, что не настолько ситуация важная, чтобы рисковать. Это все же не похищение Лжедмитрия второго. Там провал был бы очень и очень чреват.

А здесь — мы не в бой лезем.

Наблюдаем, смотрим.

Ждал я от Ляпунова неприятностей. Вот прямо что-то подсказывало мне, что этот старик еще даст о себе знать. Может, не сейчас, может, выждет. Но, какие-то шаги предпримет. Не верилось в бескорыстность его намерений. Старый, мудрый, себе на уме человек, с большими связями. С таким надо очень осторожно работать.

Хотя… Если в процессе похода он помрет по естественным причинам, может, и хорошо будет. Меньше проблем. Но только если при свидетелях и от старости.

Ладно. Завтра будет перекрестный допрос. Трубецкой и Ляпунов. Встретиться должны. Ну и на троих поговорим. Может быть, даже без телохранителей.

А сегодня — будем ждать ночных гостей из их лагеря. Эти детишки, юные, безусые, много о себе думают. Это чувствовалось по двум, что пришли вместе с рязанским воеводой. Хотят славы, по карьерной лестнице продвинуться, в местнических книгах род свой утвердить.

А для этого, если вписать туда, что лично Лжедмитрия убил — вроде как плюс выходит приличный.

Поэтому дозоры расставлены, силы собраны. Ждем недоброго.

На улице уже смеркалось, но мне хотелось проветриться после всей этой сложной ситуации и переговоров. Вышел во двор, прошелся кругом по площади, поглядел по сторонам.

У храма, где прошла служба, люди кучковались. Ждали.

Точно, им же провиант мои передать должны. И верно. Пока я брел, раздумывая о будущем, на площадь въехало два всадника. С ними была третья лошадь, на которой навьючено было прилично припасов.

Остановились прямо у паперти, стали разгружать.

Я смотрел на это из теней, надеялся, что не видят меня. Вроде бы просто человек наблюдает, а не господарь, воевода.

Как это ни удивительно, истощенные и изможденные женщины не дрались, не ругались друг на друга из-за появившейся еды. Конфликта вообще не прослеживалось. Они, хоть силы у них было не так много, помогли моим бойцам сгрузить все. Потащили мешки и прочие припасы в храм.

Святой отец проговорил речь.

В первых строках поблагодарил служилых людей. Те поклонились неглубоко, коня еще оставили. Такого, довольно чахлого, малость хромающего. Точно не строевого, небоевого. Обозного — из слабых.

Но жители рады этому были невероятно.

Батюшка призвал всех воздать нам молитвы. Называл спасителями своими и всей земли русской, заступникам. Женщины плакали. Поговорили они о том, как питаться будут. Насколько я понимал, по обрывкам фраз, что организуется у них единое питание при церкви. Весь скарб там лежит, вся еда. Назначили на завтра ответственных за готовку.

Стали расходиться.

Все прошло тихо, без ругани. Я был довольно сильно удивлен этому. Как-то так получалось, что доведенные до крайней степени бедности люди смогли остаться человечными. Или мне только это казалось? А за внешним спокойствием, например, ночью, может начаться какой-то дележ.

Площадь почти опустела. Только мои бойцы в дозоре стояли.

Как только местные разошлись, четверо сотоварищей — служилых людей с Пантелеем во главе провели в храм Матвея сына Веревкина. Ночь он там под их надзором проведет. На центральной площади разожгли костер — там же, где и прошлой ночью.

Охранение выставлено, все готово.

Пора отдыхать самому и ждать.

Я вернулся в терем. Юркнул в приемный покой. Здесь хлопотал Ванька. Он весь этот день как-то оставался в тени, в стороне. Не лез под руку. Готовил, чистил одежду, занимался моим снаряжением. Все проверил и, оставшись довольным, коротко доложил — что мол, все хорошо.

Вот и сейчас делал то же самое.

— Ванька. Шкатулку видишь? — Улыбнулся я ему.

— Да, хозяин.

— Пистолет там. Его бы осмотреть, проверить.

— Сделаю, хозяин. — Он чуть помялся. — Верно вы думаете. Оружие из рук чужих принимать… Мало ли что.

Кивнул ему.

— Не срочно, можно поутру.

— Все сделаю в лучшем виде.

Обошел комнатку, разместился в углу. Богдан и Абдулла тоже здесь сегодня ночевать будут. Уже заняли места ближе к выходу. Ну и Ванька. Хотя он поначалу планировал в подвале. Тем наши уже небольшой склад организовали. Все же сотню кормить приходилось отсюда. Вот и притащили запасов каши и мяса, какой-то еще снеди, чтобы еще на пару готовок хватило.

Отдыхать ложиться пришлось снаряженным.

Саблю и пистолет я стащил, но не раздевался. Лег в кафтане. Уверен, в районе полуночи все начнется. Влезут сюда Ляпуновские молодцы и придется их ловить, хватать, ну и краткий допрос проводить. Если только через лагерь проберутся. Но, там есть пара мест, где просочиться можно. Мы их с Тренко обсудили и специально оставили. Большим отрядом не пройти. А вот малым, человек до пяти — можно.

Выдохнул, расслабился.

Задремал.

Выучка не подвела. Дернулся, проснулся. Темнота — хоть глаз коли. В коридоре кто-то был. Крался. Чудно! Невероятно. Как прошли досюда? Я прислушался, не подавая признаков того, что уже не сплю.

Так! Мои дрыхнут. Всех слышу.

И там, где-то в районе лестницы, движение. Шаги легкие, тихие, вниз спускаются, в подпол. Сколько? Напряг слух. Двое. Вроде да. Откуда им тут взяться? Их же еще на подходе должны взять, я все посты так расставил, что ни одного подхода не оставил без внимания.

Как пробрались они через стражу?

Медленно повернулся набок. Бесшумно поднялся. Они спускались. Слышал это. Таились, но не то чтобы сильно. Зачем им туда? Почему не влезли в приемный покой или наверх? Лжедмитрия же туда увели. Неужто решили, что это все игра? Для юнцов слишком уж странные действия.

Взял саблю, двинулся к двери, в коридор. Прислушался.

И тут на улице началось. Шум, гам, звуки драки. Кто-то закричал громко, безумно, испугано.

Мои тут же за спиной заворочались, вскакивали, за оружие хватались. Но я не мог на них внимание обратить, потому что снизу ломанулся кто-то. Мелкий, чуть выше моего пояса, а за ним еще один. Что за нашествие гномов?

— А ну! — Заорал я, начиная понимать, что происходит.

Телохранители были уже за моей спиной, сабли на наголо.

— Этих не бить. Хватать! Свет! — Приказывал я, отбросив саблю и перехватывая одного.

Выкрутил руку, как мог аккуратно, ухватился за ухо. Тот по-детски завизжал, заныл обиженно.

— Это же… — Богдан, тоже схвативший второго, опешил.

Ванька в этот момент высекал искру, свечу запаливал.

— Дети. — Проговорил я. — Местные.

За дверью, там, снаружи, шум и крики стихли. Слышался топот сапог Вели сюда налетчиков, что решили дело свое темное сотворить. Те кричали, бранились, но отбиваться уже не могли.

— Так, мальчишки. — Я держал одного за ухо. Второго поймал Богдан. — Вы чего удумали-то?

От страха они потеряли дар речи, ревели даже как-то тихо. Захлебывались слезами.

Подошел Ванька со свечей. И правда двое мальчишек. Сколько им лет — да черт разберет, кожа да кости. Щеки впалые, одеты в рванину какую-то.

— Ограбить, значит, нас решили. — Усмехнулся я. — Оголодали?

— Это я все, я! Ваньку! УУУ! Ваньку, не трожьтеее. — Заревел более или менее членораздельно один из них, тот, что постарше, видимо, был.

— Не тронем никого. — Я улыбнулся. — За едой пришли? Мы же вам выдали на всех. Мало?

Оба молчали.

— Ванька. — Обратился к своему слуге. — Накорми этих двоих, чем там осталось. Тезка твой, видишь, не виновен. А второй, герой. За друга заступился.

— Всыпать бы им… Господарь. — Проворчал Богдан. — Чтобы не повадно было.

Я посмотрел на него, вздохнул. Уверен, ему тоже голодать приходилось, так что говорить что-то нравоучительное как-то язык не поворачивался. Фраза — «ты на их место встань», не подействовала бы. Бывал он там, на месте этом. И, уверен, знал, что за такое бывает. Розги, скорее всего, самое простое.

Это не наше время, где детей бить считается дурным дело. Здесь нравы ох какие крутые.

— Мамки их, думаю, поутру так отчитают, мало не покажется. — Улыбнулся я.

В этот момент открылась дверь. Бойцы Якова проталкивали троих пленных вперед. Остановились, замерли, увидев нас.

Первый, что шел, скривился в улыбке, что свет свечи вырывал из мрака.

— О, и эти не делись никуда. — Он вытянулся вмиг поняв, что сам я их держу. — Господарь, видели мы их. Но дети… Боялись, что хватать буем, а эти… — Он отвесил звонкую затрещину стоящему рядом со связанными руками лазутчику. — Эти удерут.

Ударенный качнулся, но устоял. Зашипел в ответ, но внимания на это никто не обратил.

— Верно все сделали, собратья. Молодцы! Хвалю. Ванька! Богдан! — Выкрикнул я. — Этих двоих мелких разбойников наверх и накормить. Мне другими делами заниматься нужно.

Мальчишек забрали. Они, услышав про еду, перестали сопротивляться, правда, носами прилично хлюпали.

— А этих, троих, прошу сюда. — Я улыбнулся, указал на приемный покой.

Усадили их. За каждым по двое моих бойцов стояло. Сам же сел во главе стола, и Абдулла за мной замер.

— Ну что, граждане душегубы, поговорим? — Улыбка моя приняла волчий, злобный вид. Уставился на них, словно вот-вот и сожру.

Глава 20

Трое сидели, вжавшись в лавки, головы опустили.

Пленники лиходеи. А по факту, попавшие в мои сети глупцы, которых теперь использовать можно. Думали, как лучше. Решили, что, даже если живота своего, не щадя, удастся им царика убить — уже хорошо.

А про иное мыслей не было,

Юношеский максимализм. Желание погеройствовать. А здесь и возможность шикарная. Только… На меня напоролись. А я такое за километр чувствую.

Я всмотрелся в них пристально. Один — точно тот, что за саблю хватался, когда с Ляпуновым в «посольстве» приезжал. Даже в плохом свете, который отбрасывала единственная свеча и две лучины, это было ясно.

Остальные — такие же юнцы.

Навис над столом, буравил их взглядом.

— Ну что, душегубы. Говорите, кто вас надоумил меня убить? А? В город проникнуть? За стены? В лагерь мой?

Они молчали. Глаза потупили, смотрели в пол.

— Ясно, молчите, гады. Ладно. — Прошел два шага влево, вернулся, опять над столом навис. — Значит так. Я сейчас приказ отдам, и вас всех, весь лагерь, ночью перережут… — Я хмыкнул. — Мои люди уже там…

— Нет… Нет! — Завопил тот самый, рьяный, что несколько часов назад тут за саблю хватался.

— Что нет? А? Дурья твоя башка. Ты к нам сюда пришел убивать, а теперь «нет» орешь. Думаешь, мы иначе поступим? Здесь каждый боец за меня жизнь положить готов. Конец вам всем, всему воинству рязанскому.

— Так мы… Так это.

— Кто послал, падаль⁈ — Рявкнул я.

Этих проще запугать они еще не опытные. С умудренными годами людьми такой номер не прошел бы, скорее всего. Да и не полезли бы хоть немного соображающие люди в такую передрягу.

А если бы полезли — не попались бы.

Но, если так подумать. Лихие, хоть и дурные. Направить бы такой талант да в нужное русло. Вот бы дело было!

— Господарь. — Заговорил другой, который выглядел более спокойно на общем фоне. — Хочешь казни, что хочешь с нами делай. Дядьку Ляпунова только сюда не приписывай. Сами мы.

— Сами? Что сами? Врешь!

Он, было, вскинулся, слушать о том, что его во лжи обвиняют, не пристало этому человеку. Все же юность она свою честь оберегает яростно. И этим манипулировать легко.

— Нам как Некрас про царика сказал… Так мы… — Выпалил он, усаживаемый на место одним из моих бойцов.

— Что вы? В стан мой с оружием надумали? Кровь проливать? Его освобождать? Некрас это кто?

— Я. — Прогудел тот самый, яростный вояка.

— Ну и почто меня-то убить хотели? А?

Я гнул свое? и играл в ту игру, которую хотел им навязать.

— Так это… Мы это…

— Ну⁈ Что мычим!

— Мы этого, мы же не вас… Как можно то. Господарь.

Уже господарем называют, а до этого за сабли хватались. Черт разберешь этих юнцов.

— Не нас, а кого? Кого!

— Так этого… Дмитрия. — Пролепетал Некрас, бывший у них, видимо, за главного.

— Какого такого Дмитрия? — Решил я вконец добить их.

— Царика, воровского.

— Ясно. — Сменил я гнев на милость. — И почему Ляпунову царик неугоден?

— Не он это, сами мы.

— Врешь! — Я продолжал давить.

— Крест положу, на иконе поклянусь что угодно, господарь. Сами мы!

— А Ляпунов что? Что старик? — Это важно, я же не знаю, кто там еще есть помимо него в воинстве. Если богу душу отдаст, кто там во главе встанет? С кем говорить, какие у него мысли?

— Так, мы как возвращались, он… Он совсем плох стал. — Некрас раскрылся, говорил все начистоту. Выбил из колеи его мой допрос и манера его ведения — Годы то, большие. За шестой десяток перевалило воеводе. Двое, те, что с нами были. Они всегда с ним. А мы… Мы же… Надежа земли рязанской.

Надежда, господь бог, помилуй, сейчас от страха в угол забьюсь. Юнцы воевать пришли. Вам бы еще лет пять дома сидеть, саблей махать учится и из лука бить, а лучше из пищали. А только потом уже в строй.

Рано, ох рано поднял вас Ляпунов.

— Надежда? — Проворчал я сквозь зубы, зло, пренебрежительно. — Отец твой где, сынок?

Прозвучало это очень странно, поскольку я не намного был его старше. Даже бойцы мои чуть удивленными выглядели. Сынок, перегнул я, да. Да плевать, главное, чтобы для допроса польза была.

— Батька-то… Батька в Москве и брат старшой там. — Он глаза поднял, на меня взглянул.

— Что Ляпунов вам вечером сказал? Что после встречи нашей было? — Я продолжал задавать вопросы, которые были для меня важны.

— Так это, приказы отдал, что выступаем завтра поутру. И к себе.

— Про клятву, что?

— Так это… Так мы…

— Клятву? — Тот второй, более спокойный тоже голову поднял. — Что за клятва?

Ага, старый черт. То ли ты совсем разваливаться начал, то ли задумал чего нехорошего. Почему сотникам не сообщил, а они дальше не передали? или это конкретно эти малолетние раздолбаи?

— Мы здесь, друг твой Некрас подтвердит, коль мне не веришь, говорили с Прокопием Петровичем. — Начал я цедить сквозь зубы, буравя его взглядом. — Говорили, значит, о том, что все воинство ваше мне поутру в верности поклянется.

Они все трое уставились на меня.

— Я не на престол царский садиться иду в Москву, а Собор Земский собирать. Чтобы он уже, всей Землей, всей силой своей и правдой великой на трон возвел человека достойного. Не ложный я царик, а тот, кто хочет достойного всем миром избранного Царя на троне! Ясно вам.

— Ясно, господарь. — Ответил тот, второй.

— Хватит нам воровских царей. Сами выберем того, кто за страну постоит.

Они закивали как-то потеряно, словно болванчики.

— Так что с Ляпуновым?

— Так, в шатре он. Ушел туда и все. С этими двумя своими, ближними телохранителями. Он с ними вообще не расстается.

— Еще воеводы есть? Кто у вас главный? Кто зам?

Они стали глупо переглядываться. В свете свечи лица их выглядели ошалелыми и малость глупыми.

— Еще князь, Исаак Никитич Сумбулов. — Проговорил Некрас.

Так, а это что за птица? Его я из истории не помнил. Возможно, на вторых ролях какой-то человек был. Это затрудняло процесс опознания. Если о Ляпунове можно сказать в целом кто он и что он. Лидер первого ополчения. Человек, чуть ли к трону не подошедший и свою марионетку туда не посадивший, то вот этот второй… А черт знает, кто это.

Посмотрел на юношей, промолвил:

— И что Самбулов этот? Чего вечером не приехал?

— Да, мы-то откуда, господарь… — Некрас Булгаков разговорился уже прямо, откровенно. Их не пытали, не терзали, не мучили и не проявляли какой-то агрессии, и это как-то располагало к разговору. Хоть и… со связанными за спиной руками в темноте и под охраной. — Знаем, что они последние дни с Ляпуновым крепко спорили.

Спорили, значит.

— И что? Если Прокопий сляжет, значит, над вами этот, Исаак встанет? Главным?

— Вроде так. Только… Как по сути выйдет, кто знает.

— Это как? — Я вскинул бровь.

Чувствовалось, что в лагере рязанцев не все так гладко, как я думал. И если у Лжедмитрия его при мне зарезать хотели, опоздали буквально на минуты. Здесь, может, полегче, но тоже не без греха. Все держалось на авторитете старика Прокопия Петровича. Ляжет он или помрет и все развалится.

Вопрос, а как?

Они стоят у моего лагеря. Надо быть идиотом, чтобы деморализованным войском лезть на приступ или… Уничтожить его, чтобы моих сил не стало больше. Я же этих юнцов за месяц могу в нормальных бойцов воспитать с Франсуа, голландцами и при помощи моих вояк.

Если Сумбулов такую диверсию устроит, это не хорошо.

— Так что? — Спросил я повторно у мнущихся пленных.

— Многие к Туле идти хотели. Господарь… К Дмитрию. — Проговорил Некрас и лицо его перекосилось. Чувствовалась ненависть к этому человеку сильная. — А мы-то. Мы воеводе верны. Говорил он, что раз есть иной господарь, вы то есть, Игорь Васильевич, не нужен нам больше Димитрий.

— Так.

— Ну а Сумбулов, вроде как за него больше. Хотя раньше, вроде не так все было… — Он плечами пожал, сморщился от боли, руки все же связаны были крепко и движения давались с трудом. — Наоборот, было вроде.

Ладно. Выводы кое-какие есть, идем дальше. Смутно у рязанцев все.

— Ляпунов, получается в шатер, а вы, значит, сюда?

— Мы, да. Мы как этого увидели. Лжеца… Иуду! — Он прямо кричать начал, но осекся быстро. — Мы втроем. Хотела вся сотня, но… — Он помялся.

— Сотня? — Это уже не игра была, а удивление вполне нормальное.

— Ну да, сотник я. Некрас Булгаков. — Он насколько мог связанный, выпятил грудь.

С трудом я сдержался от хлопка себе по лицу. Как это у молодежи нынче — «фейспалм»?

Послала нелегкая, черт, юнцы… Но, что имеем. План в голове строился, но как на таких людей положиться? Как им дело доверить?

— И там все, в сотне твоей такие? Как ты? А?

— Мы лучшие. — Выпалил доселе молчавший третий.

Мама родная, кого ты собрал, Ляпунов. Это же дети. У них на губах еще молоко не обсохло. И из таких вот мальчишек ты сотни свои собрал? Да как их в бой-то вести? Они же дрогнут, побегут. И как рука поднимется? Ведь смерть им всем. А жить потом кому?

Я не сдержал злости, сокрушенно головой покачал.

Черт, довела Смута страну до ручки. Молодежь безусая воюет, в полки встает.

— Лучше не буду спрашивать, сколько вам лет. — Вздохнул.

Они молчали, глаза опустили.

— Значит так. План меняется, собратья. Малость меняется. — Обвел всех своих взглядом. — Тренко мне нужен будет рано поутру. Узнайте, где он. Как здесь закончим. Отдыхать всем. Подъем ранний будет.

Они закивали, пока не понимая, что происходит.

Уставился я на этого горе сотника. Надежда кое-какая на него, конечно, была. Куда деваться, других нет.

— Значит так, Некрас Булгаков. Сейчас ты и собратья твои поклянутся мне, что пойдут со мной до Москвы царя доброго, сильного на трон сажать.

Они ошарашенно закивали.

Мы проговорили друг другу слова уже привычной клятвы. Бойцы мои смотрели на меня с полнейшим непониманием. Но, они уже были привычны к тому, что все странные действия господаря приводят к победам и свершениям. Поэтому стояли спокойно, молчали.

— Некраса развязать. — Махнул я рукой. — Сопроводить к краю лагеря и проследить, чтобы добрался он до своих.

— Господарь. — Сам сотник рязанский глаза на лоб выкатил. — Мы же, я же…

— Ты мне службу сослужишь. А если не сделаешь, то этих двоих… — Я хмыкнул, по горлу ладонью провел. — Думаю, ты понял.

Друзья уставились на него.

— Лучше убей, я не предатель! — Он попытался вскочить.

— Балда, ты. Я тебя посылаю, чтобы ты Ляпунова спас. — Он рот открыл, замолчал. — Слушай внимательно. Как придешь, всю сотню свою тихо. Тихо! Понял? Поднимай и веди к шатру Ляпунова. Там в караул становитесь. Надеюсь, непоздно еще. Уверен, под утро Сумбулов этот ваш, за ночь силы, собрав в лагере, решит крамолу навести. Власть в войске взять. Сказать всем, что Прокопий Петрович либо болен, что правда, либо мертв.

Я перевел дыхание, продолжил.

— И, скорее всего, он постарается утроить эту смерть. Ты должен Ляпунова спасти. Понял?

Он моргал.

— Понял⁈ Некрас Булгаков?

— Да.

— Если туго будет, труби в рог. Мы придем. Трижды труби.

Он закивал.

— Времени мало. Торопись. И если вздумаешь дурить, эти двое. — Я махнул на оставшихся у нас пленников. — Помрут. Ляпунов должен выжить. Понял?

— Да, господарь. Я все силы, все, что могу. Мы все. Мы же за воеводу. За него горой.

— Только, тихо. — Я приложил палец к губам. — Ти-хо.

Вздохнул. Быстро роздал приказы. Мои бойцы двинулись прочь из города, сопровождая юнца — сотника. Двух остальных отправили в подвал под засов. Мальчишек, что еду у нас воровали, оставили под присмотром Ваньки ночевать где-то наверху.

Наказал утром сопроводить к храму и передать батюшке. Пускай сам разбирается и уже матеря или он, если они беспризорники, им наказания выбирают. Негоже нам, людям служилым, детскими делами заниматься.

Сам улегся досыпать.

Утро должно выдаться у меня очень и очень ранее. Если я все верно рассчитал, то есть шанс успеть. А если нет — то уже сейчас лагерь Ляпунова стал лагерем Сумбулова. И по факту утром мы столкнемся с какой-то провокацией или хаосом в армии.

Нужно быть готовыми.

Надежда на то, что переворот не произошел, была. Неслышно стрельбы и шума. Не докладывали мне дозоры о творящейся там резне, значит, скорее всего, я прав. Власть начнет меняться ближе к утру. Или не власть, а просто… Один воевода решит покончить с другим и утечет к иным своим покровителям. Бросит войско…

Как он его уводить будет из-под моего удара, мне пока не ясно. Только провокация и разгром, чтобы люди ко мне не перешли всем своим числом.

Так, в Смуту дела решаются.

Проснулся за час до рассвета. Поднял телохранителей своих. За Пантелеем в храм тоже сам зашел. Ваньку трогать не стал, дети уже не моя забота, сам как-то решит. Пол сотни оставил здесь на хозяйстве с Яковом, а вторую половину повел к северному краю лагеря.

Шли тихо.

Бойцы в расположении понемногу просыпались. Кланялись, видя движущийся отряд и меня во главе.

Делали они это тихо, спокойно. Чувствовалось наличие некоего опыта. Заранее всем им мы сообщили, что готовыми выступать надо быть к рассвету. Но сделать это как можно неприметнее. Поэтому все они возились, приводили себя в порядок, собирались. Полтысячи Тренко уже были готовы. Вышли на позиции для удара или отражения атаки.

Боевые лошади стояли, фыркали. Бойцы держали их под уздцы.

Скоро пехота займет вырытые фортификации, и о нас тогда любой враг зубы обломает.

— Ну что, собрат мой. — Обратился я к полутысяцкому своему. — Что разведка говорит?

— Ох, что творится… — Проворчал он. Чувствовалось, что сдерживается с трудом человек от брани. — Отпустил сотника к ним, обратно, господарь. Этого сосунка безусого.

— Надо так, собрат. — Улыбнулся я. — Что в лагере?

— Было все тихо. Ну так, какая-то возня, но… Считай, патрули ходят. Неясно, что да как. Ну а как твой этот обратно вернулся, часть возится сильнее стала. Перешли они, вроде как, ближе к центру. И еще пара сотен тоже. Самые молодые, которые.

— Ты что, не спал всю ночь?

— Да нет. — Он усмехнулся. — Доложили вот только. Отдохнул. Поднялся, в курс дела вошел. Знаю, ты же спросишь с меня.

— Значит, парнишка дело сделал. Ну, поглядим.

— А что там? Чего ты выдумал, господарь? — Тренко был напряжен. Он был простым воякой, хоть и хорошо знал свое дело. А вот во всякие политические и диверсионные игры играть, это не его.

— Да там воеводы-то два, оказывается. — Решил я его ввести в курс дела, кратко. — Ляпунов, старик, что с посольством к нам приезжал. А второй, Самбулов Исаак Никитич. Я такого, признаться, не знаю.

Лицо Тренко посуровело, аж перекосило его. Прошипел зло.

— У… Рожа ляшская. Тут всплыл. Падаль…

Не думал я, что знакомы они с ним.

— Кто это? Знакомец твой?

— Да так. Если бы он с посольством был, я бы ему кишки выпустил. Пусть потом…

— Тренко Чернов, ты давай без эмоций. По делу. — Перебил я его холодно.

— Господарь, да… Личное у нас с ним. Мы же все тут. — Он вздохнул. — Ну почти все, за Ивана Исаевича стояли. За Болотникова. А потом, так как-то все пошло не очень хорошо и кто остался… — Он перекрестился. — Царствие небесное многим. Кто обратно к Полю утек. Ну и… Вышло так, что этот Сумбулов возьми и перейти к царским войскам. Иуда проклятый.

— Так Ляпунов тоже. — Проговорил я.

— Да. — Сплюнул Тренко. — Только там истории разные. Говорю же. Личное. Сумбуловские моих побили тогда знатно. Я сам… — Он сокрушенно головой покачал. — Еле ноги унес. Литвин он. За ляхов стоит, вот те крест, господарь. — Перекрестился. — Нет ему веры. Увижу, убью гада.

— Успеешь. Только допросить прежде его нужно будет.

— Хорошо, господарь, но потом… — Таким злым я этого человека еще ни разу не видел. — Я ему кишки выпущу. Твари этой.

Выходило все интереснее и интереснее.

Первые лучи солнца полыхнули из-за горизонта. За рекой, за лесом стало чуть светлее. Не черно, а так, словно серо. И Туман от реки потек, показался. Негусто его было, как на Упе, поменьше. Обзор не закрывал.

Красиво наблюдать за этим природным явлением. Только вот как бы рассвет этот кровавым для нас не стал.

Ложбинки, овраги ветвистые, деревья и поле. А поверх дымка стелется.

— Люди готовы? — После некоторого перерыва в разговоре спросил я у Тренко.

— Да… — Начал было говорить собрат, как в лагере, размещенном севернее нашего, полыхнуло пламя. Раздались крики, ругань. Затем стрельба.

Мы переглянулись.

Началось!

Глава 21

В лучах только-только показавшегося из-за горизонта солнца лагерь рязанцев выглядел нестройно установленным и плохо оборудованным. Полыхнуло та знатно что-то рвануло. Из-за оврагов и балок, которые разделяли нас донеслись крики, звон стали.

Грохнуло несколько пищалей.

— Ждем. Только если сами не справятся, тогда двинем.

Внезапно от рязанского становища к нам вылетел всадник. Несся, прижимаясь к гриве коня, трубил. Раз, второй… За ним выскочило еще несколько человек. Полетели стрелы. Лошадь встала на дыбы, рухнула назад. Соскочить он успел самый последней момент. Пропал из виду. Полетел кубарем в один из овражков.

Миг — и из-под земли донесся третий гул рога.

— Вперед! — Выкрикнул я.

Полтысячи всадников рванулись в бой. Понеслись через поле вперед к разделяющим лагеря оврагам.

— Знамя! — Заорал я, что есть мочи.

Пантелей развернул за моей спиной штандарт.

Я всматривался в то, куда мы неслись. Нестройный редкий ряд телег, как ограда. Приличные прогалы, куда может пройти конница. Центральная «улица» лагеря уходила к крупным шатрам, где как раз что-то уже дымило и творился какой-то хаос.

Расстояние быстро сокращалось

Я на миг завис над убитой лошадью и упавшим всадником. Парень уже вылез из оврага и уставился на меня. Незнакомое какое-то лицо. Значит, тот сотник, Некрас Булгаков, человека послал. Сам руководит, видимо, обороной Ляпунова по моей указке.

Молодец.

— Убить хотят, господарь! — Он выпалил громко. Смотрел на меня широко распахнутыми глазами. — Все как вы… Хотят. Иуды!

Мои бойцы тем временем преодолели отделяющие два лагеря овраги. Рязанцы даже не думали выставить здесь какое-то охранение. Расстояние между моими людьми и рядом повозок стремительно сокращалось. Там тоже особо никто не думал нам противодействовать.

Да и укрепления… Считай ничего.

Никаких сложных валов. Копать им было, судя по всему, не с руки или некогда. Пришли, просто встали, частично возами отгородились.

Приметив нас, они не начали поднимать тревогу, а лишь вопили и разбегались.

Что добавляла хаоса к творившемуся в лагере. Центр полыхал, окраина наводила панику.

Передовые мои части вошли в рязанский стан прямо по основной его центральной «улице», ведущей к крупным шатрам в центре. Я отставал немного, телохранители и знамя оставались при мне.

Замешкавшись, глянул назад.

Пехота наша тоже уже строиться в формации. Серафим, Франсуа и Вильям ван Врис на конях выходили чуть вперед построений, раздавали приказы. Еще минута и быстрым маршем они тоже начнут двигаться в сторону рязанского лагеря. И тогда уже даже шанс на численное превосходство противника будет нивелировано.

Изначально такого в планах не было.

Они должны были в случае боя выйти на рубежи обороны, но… Следуя ситуации, действовали верно. Сейчас противника нужно было давить морально. Принуждать миру по максимуму бескровно, пугая тем, что в случае неповиновения ее прольется очень много.

Лагерь рязанцев постепенно накрывала паника.

— Оружие на землю!

— Гарантируем жизнь!

— Сдавайтесь!

Гудели мои люди, стремящиеся к центру, к главным шатрам.

Я с телохранителями добрался до передовых повозок. Эта часть лагеря уже обезлюдела. Впереди раздались звуки боя. Вестовой появился подле меня в тот момент, когда я преодолел треть расстояния от въезда в лагерь до больших шатров.

— Сумбулов схвачен, мятеж подавлен. Три сотни рязанцев сами бы справились.

Мальчишки. Перестраховались, испугались, позвали нас. В целом — может, и хорошо.

Лагерь не выглядел каким-то враждебным. Люди, больше ошалевшие оттого, что проснувшись видели огромное количество вооруженных, незнакомых им людей. Озирались, широко раскрыв глаза.

Поскольку боя не случилось они пребывали больше в недоумении. Мои не рубили спящих и не жгли палатки все выглядело достаточно мирно.

Еще бы — мы же, наоборот, помешали смене управления и хаотизации.

И раз их не убивали, то сопротивляться рязанцы смысла не видели.

Агрессии нет, зачем ее провоцировать и нарываться на драку с превосходящим тебя противником. Ты в одних портах, а здесь доспешная конница и люди, вооруженные аркебузами — каждый первый.

Серьезные люди, решают какие-то серьезные дела. Лучше их не трогать.

Проехал в сопровождении телохранителей к шатрам. Привстал на стременах, чтобы разобраться, а что здесь творится.

Догорала одна из палаток. Дымила, чадила, дышать от этого было не так просто.

Порядка тридцати человек оказались связаны, скручены, поставлены на колени с заломанными руками. Несколько валялось побитыми. Шесть тел лежало недалеко от самого главного шатра. Там над ними хлопотал какой-то человек. Возможно, местный врач. Но судя по тому, что он делал, помочь им уже было нельзя. Трупы.

Вперед выступил Некрас Булгаков.

— Господарь, Игорь Васильевич. Бунт подавлен.

— Благодарю за службу! — Выкрикнул я. Это было самое верное слово, которое здесь ждали все.

Парень оказался, несмотря на горячность, весьма толковым. Он подтянул сюда не только свою сотню, но и еще две. Разместил поближе к шатрам. Судя по всему, когда заговорщики рванулись на приступ, понимая, что им будет кто-то противостоять, то нарвались на готовых к бою людей. Хоть и молодежь, но горячая и злая отбила атаку.

Здесь как раз и понесся к нам гонец, а люди Сумбулов дрогнули.

Помирать не пойми за что им явно не хотелось. Наскоком не вышло, надо бежать.

— Как Ляпунов? — Спросил я, гарцуя на коне перед бойцами.

— В шатре воевода. Тяжко ему.

Я увидел, что над одним, достаточно богато одетым и облаченным в бахтерец человеком навис Тренко. Стоит что-то выговаривает ему зло.

Слетел с коня, двинулся к этой паре.

— Собрат мой, кто это?

— Тварь, Иуда, предатель. — Процедил мой зам. — Исаак Никитич Сумбулов, собственной персоной. Что, тварь, помнишь, как моих, воронежских предал, как секли их ночью? У… — Он замахнулся кулаком.

— Погодь! — С учетом того, что рука его была облачена в кольчугу, в том числе и перчатку, как бы не убил таким ударом.

Это же, как кастетом наотмашь по лицу врезать. Зубы долой, челюсть набекрень, сопли, слюни, болевой шок. А мне с этим человеком говорить надо. Да, у Тренко к нему свои счеты, но дело военное, государственное — оно важнее.

— Что удумал, гражданин Сумублов? — Уставился я на него, смотря сверху вниз.

— Ты… процедил он, смотря исподлобья. — Ты…

— Игорь Васильевич Данилов, я. — Улыбнулся криво, злобно. — Почто Ляпунова со свету сжить захотел? Ко мне на поклон не явился, говорить не захотел, а?

— Кто ты такой, чтобы тебе… На поклон. А?

— Так, ты же за Болотникова стоял, хоть и бросил его потом. Переметнулся. Ему кланялся. А он. — Хохотнул я. — Как Шуйский решил, вроде бы даже не боярин.

— Стоял, не стоял… А ты никто, пыль на сапогах. — Попытался рассмеяться он.

Боец, что стоял за его спиной, решил ударить, пресечь столь наглые речи. Но я остановил его. Пускай этот пес полает немного. Из таких фраз тоже кое-что сложить можно. Слишком гордый, слишком самонадеянный. Кичится, что смерти не боится.

— Пыль, говоришь. — Процедил сквозь зубы. — Эта пыль тебя жизни лишить сейчас может. Легко.

Наклонился, за подбородок его схватил. Взглядом буравил.

— Ты тварь, что здесь удумать решил. А? Почто Прокопия Петровича, старика… Воеводу рязанского со свету сжить решил? Говори!

— Хрен те. — Прошипел он, сквозь сдавленную челюсть.

Ничего себе выдержка. Он же понимает, что его пытать будут. Гордость или глупость или что? Думает, что все с ним хорошо будет? Зря Какой-то бесстрашный. Может и правда Тренко его отдать. Ух он оторвется. По глазам вижу. Выбьет всю дурь, может, и разузнает чего.

— Думаешь, управы на тебя нет? — Я достал кинжал, поднес к горлу.

— И что, убьешь меня? Дальше что?

— Ты дурень, что ли? — Я отвел нож и начал медленно запихивать лезвие между наплечной частью его бахтерца и нагрудной. Там кольчуга не до конца прикрывала, и клинок пошел легко. Проткнул поддоспешник, уперся в кожу, надавил.

Он зашипел. Оскалился, но не кричал. Терпел.

Суровый мужик оказался.

Пытать людей мне никогда не нравилось. Не испытывал я от этого никаких позитивных чувств, только негативные. Но раз для дела надо, значит надо.

— Ваське служишь? Поэтому Ляпунова смутить решил, вначале, а потом и убить. Говори.

— Ууу… — Скалился он.

— Заговорщику, отравителю, убийце, лжецу служишь. — Продолжал я, все глубже вдавливая острие своего кинжала в плечо. Кровь уже струилась по лезвию. Капала на землю.

— Дай я, господарь. Руки о такую падаль марать, не дело тебе. — Проговорил, стоящий подле нас Тренко. — Я ему все ребра переломаю, зубы выбью. Дерьмо конское жрать у меня начнет. Все скажет, лжец и предатель.

Исаак Никитич вскинул глаза на говорившего.

— А, холопий сотник… Смотрю я… Рожа-а-а… Ааа… — Все же боль мешала ему думать. Зубами скрипел, дергался. — Знакомая… ааа… Собра-а-ал ты смердов… Да-а-а… убогих, собрал… Ца-а-арик!

Я всадил ему клинок с силой на всю длину, что позволяла рукоять, упершаяся в доспех. Ладно бы он тут со мной только припирался. Он людей моих порочить — негоже.

— А… — Завыл он, но не сдавался. Молчал.

— Последний шанс тебе. Либо говоришь, либо долгая, мучительная смерть. Тренко Чернов за тебя примется. А он позлей меня будет, раз в сто.

— Пошел ты, падаль. — Зубы его скрипели от злобы.

— Он твой.

Я отвернулся. В целом плевать на него. Ляпунов сам расскажет, что у них здесь было. СУдя по всему, чувствовал этот черт силу Шуйского, вот и строил из себя героя. Конечно, не поможет она ему. Но думал он — может как-то выручит.

Сам Двинулся к Некрасу Булгакову, смотрящему по сторонам. За спиной раздался хлесткий удар, протяжный болезненный вой. Мой собрат принялся за своего врага. Что-то говорил, спрашивал, но в ответ только ругань слышалась.

— Сотник. — Обратился к Некрасу. — Кто тут среди пленных еще из главных, людей доверенных у этого, Сумбулова был?

Может, кто посговорчивее будет. Вдруг повезет.

— Да… Господарь, как понять-то. Они же все, как навалились. Все из его сотен. — Он пожал плечами.

Ясно. Всех пытать, допрашивать, это время. Пускай бойцы занимаются.

А я, значит, последней возможностью воспользуюсь. У самого Прокопия Петровича спрошу.

Тем временем пехота моя подошла к лагерю. По приказу они могли уже начать творить здесь все, что только вздумается.

Я начал раздавать команды. Молодежь рязанскую здесь все знали. Создал собранные отряды, чтобы объехали всех сотников. Объяснили, что и как. Собрали их всех у шатра Ляпунова. Всем нужно вдолбить в голову, что произошло, и что твориться в лагере, в целом. Почему шум да гам был, стрельба. И отчего здесь стоят незнакомые бойцы.

Да, некая часть, что стоит за Сумбулова, уверен, уже утекла.

Черт с ними с этими побегушниками.

Гоняться за ними — смыла никакого. Вряд ли их число больше десяти процентов всего контингента. А то и того меньше. Если в Тулу отойдут и там их приютят, это только польза. Они местных туляков не порадуют. Вроде да, вроде как бы больше станет у тамошнего воеводы сил. Но… Они же не его люди. По первой будет смута. То ли пустит то ли нет. Кто кому подчиняться будет.

Замятня та еще и сомнения.

Мне только на руку такое.

Обычно же самых близких сподвижников немного. Большинство идет за тем, кто победил или чей авторитет больше. Уверен — большинство из сотен Сумбулова в лагере остались. Будут прикидываться, что не знали ничего.

И в целом — будут правы.

Сейчас, судя по всему, большинство видело попытку поколебать правление воеводы Ляпунова над войском. Его авторитет свергнуть. Ну и внести некий хаос в и без того плохо организованную армию.

На все про все потратил я минут десять. После чего вместе со своими телохранителями и десятком бойцов из сотни Якова двинулся к шатру.

У входа замер один из тех двоих крепких, опытных мужиков.

Оружие убрано. Наблюдал, руки в ремень уперев, за творившимся вокруг. Замер сурово, больше для вида. Кризис миновал, и его подзащитному ничего не грозило.

— Как воевода? — спросил я подходя.

Он уставился на меня недружелюбно, насупился.

— Почивает.

— Ой ли. После всего этого? Уверен? — Сделал паузу, добавил. — Надеюсь, старик богу душу не отдал?

С этими словами двинулся вперед. Охранник преградил путь, было, уставился на меня, но потом вздохнул, отступил. Почти сразу. Понимал, что противостояние ничего не принесет. Если мне нужно, то я войду. По хорошему или по плохому, возможно, переступая через его труп.

— Если бы я хотел смерти вашему лидеру… — Проворчал я, проходя мимо. — Меня бы здесь не было. И Некрас Булгаков бы вам на помощь заранее не явился бы.

Он ощерился зло. Словно я ткнул ему в больное место. Но промолчал.

Вот и хорошо. Стой молчи, работу выполняй, рот не разевай.

Вошел. Внутри было душно. Тлела жаровня. Горело несколько свечей, установленных в переносной канделябр. Ляпунов лежал, закутанный в меха. Второй охранник сидел над ним, дремал.

Как только я появился, вскочил, руку на клинок положил. Но тут же охладил пыл. Поклонился.

Этот оказался более понятливым, на удивление. А я думал — они вдвоем, непрошибаемые парни.

— Как старик?

— Старость. — Донеслось из горы шкур.

Ляпунов завозился, чуть приподнялся, застонал. Продолжил.

— Ты, Игорь Васильевич, своими делами кого хочешь до Кондратия доведешь. — Кашлянул. — Воды дай.

Это уже относилось к охраннику. Тот быстро налил в деревянную кружку воды, передал.

— Сердце. Дышать не просто мне. Старый все же. Годы свое берут. — Проворчал Прокопий.

— Так, может, на покой пора. — Усмехнулся я. — Более молодым доверить дела такие, сложные.

— Да кому? — Он тоже скривился в недовольной ухмылке. — Вон, был один. Сумбулов, черт.

— И что?

— Да что? Не распознал я при своих сединах змеюку эту. Льстился, слова добрые говорил, советы умные давал, слушался меня во всем. Мы же с ним вместе дела творили. И с Болотниковым. А потом и с Шуйским. Только…

— Только?

— Да, верен он остался этому черту старому, суздальскому.

Кто бы говорил. Василий на несколько лет же тебя даже моложе.

А Ляпунов тем временем продолжал.

— То-то я думаю, что он меня. — Остановился, дух перевел. — Он меня к Дмитрию уговаривал идти. Что, мол, вначале к нему, а потом к тебе. Ох…

— А чего же ты выбрал меня? Давай уже начистоту, Прокопий Петрович, я тебе жизнь спас, как никак.

— Да куда чище то… — Он опять вздохнул, переводя дыхание. — Свои раз все. Димка этот, что ты нам вечером показывал… Верно ты все говоришь, иуда и тряпка ляшская был он. А как ляхи утекли от него, то что? Кому нужен стал-то? Никому. Вот и мне.

— А я, стало быть, нужен? — Усмехнулся.

— А ты… Раз начистоту… — Он смотрел на меня, лежа в своих мехах. — Чудной ты человек, Игорь Васильевич. Тебе бы сказать, что родич ты Грозного, Великого. Или какой еще Рюрикович, и все бы было у тебя. Ан нет. Иной путь ты выбрал…

Я молчал, смотрел на него, ждал когда договорит. Все же медленно ему давались слова, с одышкой.

— И, чем больше думаю, тем больше понимаю. Верен он. Путь этот. И хоть молод ты годами, но умен. Именно так Смуту одолеть и можно. Только честью и благостью. И разумом, конечно.

— Загнул. — Я вспомнил, как минут пятнадцать назад пытал человека. Резал его, можно сказать, живым. Тоже мне, чистота, честь, и… самое важное, благость.

Ты еще про святость скажи. Ага.

— Все мы грешны. Но кто не ради себя… Кто о Руси думает, о ее интересах. А не о троне, злате, власти. Только тот может править нами. Я вот пришел к тебе, думал… Думал такой же ты. Еще один мальчик… Да, прости, господарь. Думал, за тобой люди какие стоят. Татарва может, или кто еще. Правят тобой из тени, как Дмитрием этим. Но чем больше вижу… Тем больше верю, что Собор-то тебя царем наречет… За заслуги. По справедливости.

Скривился я. Про справедливость говорить, это все слишком возвышенные слава. Дело делать надо.

— Не надо мне такого. — Проговорил холодно. — Русь очистить от ляхов, шведов и прочей нечисти, и на покой.

— Нет, такому как ты на покой нельзя. Это мне уже… Пора мне.

Он закашлялся.

— Ты это, старик, не помирай давай. — Я дернулся вперед.

— Пока поживу еще. — Он с трудом поднял руку, меня останавливая жестом. — Живу еще.

— Вот и хорошо. Всех этих юнцов в порядок привести надо, обучить. А то привел… Тоже мне. — Высказал я все, что думал. — Как этим воевать?

— Кто был, того и привел. — Кашлянул, заворочался. — Из Москвы я как людей заберу? Никак.

— Ладно, старик. Это все лирика. — Ввернул я хитрое словечко. — Клянись в верности Собору Земскому, и я тебе поклянусь. А потом и все воинство твое, что осталось, сделает это. Утро уже. Как порешаем все, так и построим для присяги.

Он засопел. Выждал несколько секунд, но согласился.

— Хорошо, слова говори, Игорь Васильевич.

Мы обменялись клятвами, и я задал беспокоящий меня вопрос.

— Сумбулов, за него людей сколько?

— Да, думаю человек сто от силы. Кто крепко. Остальные же, оно как. Кто силен, чья победа, за того и идут… — Перевел дыхание. — Раз за тобой, то все войско мое, за тобой и пойдет.

— Ну а ты, что?

— А я? — Он сделал паузу. — Коли возьмешь в советники, то пойду. Пока не помру, служить буду верой и правдой. Шуйский всех нас до добра не доведет. А ты, вижу, царь, не царь, это уж, поверю тебе, раз неважно для тебя это. Раз люди за тобой идут, то сделать можешь многое.

— Добро. — Сказал я.

В шатре нас оставалось — мои телохранители и этот его один. Значит, можно еще вопросов задавать. Тех, о которых я еще ни с кем не говорил, считай.

— Прокопий Петрович, ты этим своим двум, как себе доверяешь? — Спросил на всякий случай, покосившись на замершего у организованного лежбища служилого человека.

— Да.

— Хорошо. Тогда, что здесь сказано будет, здесь и останется. — К своим повернулся. — Собратья, вы это тоже впервые слышите.

Уставился на Ляпунова.

— Скажи, что про Лыкова-Оболенского знаешь? Видел его весной?

Глава 22

В шатре Ляпунова посреди лагеря рязанцев было душно и жарко. Воевода полулежал, кутаясь в шкуры. Снаружи доносились звуки поднимающегося лагеря.

Если прислушаться, то можно понять, что хаос и раздрай в нем остановлен. Люди хоть и напряжены утренним инцидентом, но не настолько чтобы впасть в панику или начать какие-то сомнительные действия.

— Так что, Прокопий Петрович, Лыкова-Оболенского знаешь? Весной этой видел?

— Хм… — Ляпунов задумался, только видел я, что не о факте знакомства, а о том, почему мне этот человек интересен. — Знаком я с ним. В Москве пересекались. Родич он Филарету Романову, зять вроде. Да, точно, зять. А Филарет, получается, в Тушине был патриархом. Странная фигура, что не скажешь. Из него патриарх, как из меня сейчас славный воин. Ему бы саблю в руки и коня доброго, врагов по полю гонять. Но, жизнь так сложилась.

Ага, только сложили ее Годунов с сотоварищами, чтобы политического соперника убрать. Корешки какие-то там у них в имении нашли. Смех. Только в это время — серьезное нарушение закона. Колдовско, ведьмовство и прочие заговоры — дело темное.

А для чего еще корешки в доме хранить, как не для этого?

Ну а корень подбросить-то легко.

Чуть задумался я. Судя по речи, Ляпунову стало несколько лучше. Предложения формировались длиннее, и одышка немного отступила. Но вот то, что говорил. Это в общих чертах. Как обычно, хитрый лис, манипулятор не хотел раскрывать карты.

Черт, а я ему жизнь спас.

— Так, а еще что? — Объективно того, что он сказал, было ничтожно мало.

— Да что, господарь. — Он словно на вкус это имя попробовал. — С Мстиславским какие-то дела у него еще у этого Лыкова-Оболенского. Какие, не ведаю. Бояре эти… — Он сделал паузу.

— Сволочи? — Усмехнулся я.

Он воззрился на меня с удивлением.

А я откровенно веселился, пытаясь вывести старика из умиротворенного состояния и ляпнуть что-то сгоряча.

— Что, не престало так о людях, что подле трона сидят говорить? Да? — Продолжал улыбаться. — А то, что они травят друг друга? Доносы пишут чуть ли не каждый день? Интриги, заговоры, политика, которая до Смуты страну-то и довела. Все это копошение вокруг трона за преференции ради непомерных амбиций. Кто дочь свою за царя выдаст, кто за сыном царским ухаживать будет во младенчестве. Кто другом его станет. Кроватный, стольничий… Кто ближе к трону, тот ближе к власти. А то, что стране от этого сплошная беда… Да кого волнует это. Свои дела же решить надо.

Ляпунов помолчал секунду. Тирада моя вызвала в душе его смешанные чувства. Казалось, не должен Царь говорить так. А может… Именно в этих словах услышал рязанский воевода, человек старый и Ивана Грозного, знавший, риторику Великого государя. Кто знает.

— Традиции. Чтоб их черти побрали. — Проворчал он в ответ. — Одна беда с ними.

Вздохнул тяжело, завозился, с боку на бок чуть поудобнее перевернулся.

— Ладно, от темы отошли мы. Выходит. Лыков-Оболенский зять Филарета Романов и с князем Иваном Федоровичем Мстиславским дела у него плотные? Так?

— Вроде так. Они же, господарь, птица высокого полета.

— Воронье. — Процедил я недовольно.

Помедлил? на реакцию посмотрел, но ее особо не последовало. Видимо, согласен со мной старик. Не любил всех этих думных бояр, да прочих людей, отирающихся вокруг трона. По возможностям он им уже, скорее всего, равен был. Но знатности не хватало.

Ладно, последний козырь в дело пойдет.

— А что про Макарьево Желтоводский монастырь скажешь? — Я пристально смотрел на него.

Он чуть напрягся, вопросом на вопрос ответил.

— А что? Господарь. Вроде в Нижегородской земле на Оке стоит. Ляхами не тронут, татарами не граблен.

— Это тюрьма для знатных людей? Как мыслишь?

— Ну… Господарь. — Он протянул. — Многие монастыри приютом становятся для тех, кто царю и боярам к нему близким неугодны.

Знал он что-то. Точно это видно было.

— Скажи мне, Прокопий Петрович, без утайки. Что думаешь? Зачем Оболенскому этому Лыкову в самый разгар Смуты ехать в этот монастырь?

Он уставился на меня.

— Думаешь, господарь, кто-то там сидит? В монастыре этом?

— Ты мне скажи. — Улыбнулся я.

Вздохнул он. Сел поудобнее. Чувствовалось, что разговор этот приводит его в себя.

— Говорят. — Он покосился на своего телохранителя, на моих людей. — Говорят, что томиться там пленник знатный, царских кровей. Рюрикович. Но…

Ох мне эти игры в гляделки да утайки.

— Давай, старик. Я тоже знаю, что говорят и письма пишут. Версию свою выкладывай.

— Да вроде как есть там кто-то. — Он улыбнулся. — Но это же языки. Злые. Болтают.

— Скажем, сидит там еще один условный царевич Дмитрий. — Я говорил медленно. — Скажем, привезет его тот самый Лыков-Оболенский в Москву. Инкогнито. Скажем, Шуйского в отместку за племянника его Скопина тоже… Отравят. Или постригут насильно в монахи. И…

Я остановился, уставился на Ляпунова.

— Сложно, господарь. Сложно. Послушай меня, старика. В теории звучит-то оно хорошо. Но. Это в мечтах. Почему я к тебе пришел, а не к этому… Воровскому царику, как мыслишь? Ведь боярин, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой при нем. А с тобой, как вижу, нет никого из людей в Москве известных и значимых. Родовитых нет никого.

— Ты мне скажи. — Повторил я фразу. Понимал, к чему клонит этот человек.

— Сейчас народ готов кого угодно признать, господарь. Если сила за ним, значит, и власти достоин. Если только за Землю Русскую он встать готов. Смуту прекратить. Затаилась, замерла Земля. Надежда была, что Скопин дурака этого старого сметет. Или помрет Василий, и его место займет молодой, сильный человек. Деятельный. — Он вздохнул. — Убили его. И теперь ждем, что Шуйский против ляхов сможет.

Знал я, что в реальной истории вышло Клушино. И к чему все это привело. Но проговорил об ином.

— Отравили. Знаешь кто? — Улыбнулся ему.

Он глаза вытаращил, уставился на меня. Не знал.

— А я знаю, Прокопий Петрович. Уверен. У меня тут человечек в обозе трясется интересный. Шеншин Артемий из посольского, если не ошибаюсь, приказа. А еще писем я читал много. Ой, много переписки всякой. — Улыбнулся злобно. — Многое понял.

— И чего ты хочешь?

Я вывел его из колеи переключением точек интереса. Все же старый мозг не успевал за резкой сменой темы. Сложно ему было.

— Я же тебе вопрос задал. Если из Монастыря привезут некоего человека, то встанет ли за него страна, Москва, бояре?

— Нет. Они встанут за того, у кого сила в руках. У воровского царика нет ее уже. Все ушли к ляхам. Сейчас у тебя она и у Шуйского осталась. А вот если Василия не станет… Останешься ты и… — Он вздохнул. — Чего уж греха таить, ляхи еще.

Это я знал.

Семибоярщина доброй своей половиной стояла за призыв молодого царевича польского Владислава Жигмонтовича. Только вот отец его, что уже сейчас под Смоленском стоял, сам решил на трон сесть. Всю Русь себе прибрать. И на волоске все стояло.

Чуть-чуть и в его пользу могло шатнуться.

Не сломи Пожарский и Минин ляхов на подходе к Москве, может быть, и слились бы мы в единое царство-королевство. В унию. Только вот русским бы от этого вряд ли лучше бы стало.

Спустя пять десятков лет гнет православного населения на окраинных территориях достиг такого накала, что в Речи Посполитой началась Руина. Приведшая к Потопу и дальнейшим невероятным проблемам, скинувшим Польшу из передовой державы, творившей мировую историю на вторые, потом третьи роли.

А дальше, все хуже.

— Понял тебя, Прокопий Петрович. — Мыслей в голове много было.

Выходило, что Мстиславский в текущей ситуации вряд ли эту карту с Феодосией Фёдоровной разыгрывать будет. Татарского войска у него нет. Как бы не убили девку, чтобы мне не досталась или еще кому. Черт. А может быть… Если так подумать, игра князя Мстиславского моими чаяниями пошла наперекосяк.

Все карты его биты были.

Татары не пришли, заговора в южных землях не случилось.

Да, ослабление и даже устранение угрозы воровского царя произошло, только вместо него я появился. И, сила за мной, как говорил Ляпунов, несколько больше, чем за Лжедмитрием. Может… Может, если так подумать, боярин Лыков-Оболенский отколется от своего первоначального сотоварища и переметнется?

Почему нет.

А может он девушку царских кровей повезет в Смоленск. У ляхов молодой королевич, у нас невеста на выданье. Свадебка и уния. Кажется, что похоже на план. Вот только Лыков-Оболенский из этого, что для себя сможет выкружить? Какая ему выгода?

Видимо, какая-то есть.

Если реальную историю вспомнить, то писал он письмо ляхам. И вроде бы Владислава на трон хотел сажать. Но… Там почти вся дума так думала. А до свержения Шуйского, что думал? Кто знает.

В чем его выгода в служении одному и не служении иному?

Мстиславский силу потерял, а я набрал. Может, этот боярин ко мне переметнется? Отчего нет.

Остается еще Филарет. Темная лошадка, которая сейчас в Москве находится. Сан патриарший он с себя снял. Негоже двум патриархам быть. Но уверен, он связи свои сейчас вовсю использует и воду мутит в столице. В реальной, изучаемой мной истории стоял он за свержением Шуйского. Только там, Клушино было. А здесь — судя по всему, войска, из столицы выходить не торопятся. А если и вышли, то к Смоленску быстрым маршем не идут.

У них на юге враг — я.

В татарах Шуйский был уверен, думал, что купил их. А вот здесь все поменялось, вместо татар — какой-то боярин. Цель татарскую он выполнил, Лжедмитрия одолел. Только, во-первых, об этом в Москве узнают еще через некоторое время. Связь медленная. Во-вторых, я не союзник Шуйского. Враг я ему. И сила вокруг меня приличная.

Хотя отчего бы Василию мне письмо не прислать. Я же себя царем не именую. Это все молва людская.

Но сила за мной приличная. Рязанцы, казаки и бойцы всего юга — тренированные и неплохо уже слаженные. И остатки войска воровского царика.

Глядишь. Скоро сюда притекут остальные от ляхов. Когда поймут, что у Жигмонта они в лучшем случае кости с барского стола получат. Будет надежда у меня неплохо себя зарекомендовать. Им то все равно, что Димка, что кто другой.

Видят человека пешкой, а не игроком.

Но, со мной такой номер не пройдет.

Только… Черт! Это же сколько времени и ресурсов на обработку и подавление всех этих жаждущих? На адекватное включение их в свое воинство. На обещания титулов и земель, которые я давать не хочу и права не имею. А требовать-то они будут.

Здесь пока что с Ляпуновым и предстоящим князем Трубецким все сложно. А станет в десять раз сложнее. С дворянами и казаками — хорошо. Амбиций много. А все эти атаманы, воеводы, да бояре — люди с желаниями.

Заруцкие и приличное число ляшских сотников же в середине лета уже в Жигмонте разочаровалась. Могут начать скоро приходить ко мне. Сила большая, только лучше бы не иметь такую.

Реальная история показала, что Ляпунову такое взаимодействие жизни стоило.

— В седло сесть сможешь? — После довольно долгих раздумий проговорил я.

— Надо. — Он вздохнул, завозился. — Надо садиться.

— Давай, воевода, час на сборы. Воинство твое к клятве готовь.

Я вышел из шатра, осмотрелся.

Лагерь уже выглядел вполне обыденно. Только моих людей здесь прилично было. А так — служилые люди собирались. Молодежь шумно обсуждала происходящее ночью. Каждый говорил, что сам чуть ли не троих, а то и пятерых заговорщиков завалил.

Эх, молодо-зелено.

Ко мне подошел Тренко. Лицо злое, раздраженное. Месть она никогда радости не приносит. Сложные чувства порождает реализация и достижение отмщения. Не идет за ней по пятам радость и благо.

Душа выжигается.

— Ну что?

— Да… — Покачал головой служилый человек. — Раскололся. Падаль. — Сплюнул. — За Шуйского он стоял…

Ага, стоял, мертв, значит человек. А под пытками же, можно сказать, все что угодно. Выдать желаемое допрашиваемым за факт и версию, только бы мука прекратилась.

— За Шуйского, значит?

Поднял на меня взгляд собрат. Заговорил тихо.

— В общем. Дело какое. Сумбулов у Ляпунова соглядатаем был. Вроде бы при нем, вроде как человек его. Потворствовал почти во всем. А сам письма в Москву тайно слал. За Шуйского стоял. Переметнуться хотел. Поэтому и войско снаряжено так себе, и силы собраны абы как. Многие рязанцы в столице. Идея была, что как бы всех этих юнцов в заложниках держать, в походе. Чтобы отцы посговорчивее были бы. Их же можно и на ляхов повести, а это смерть для неопытных воинов верная.

— Хитро.

— Отвратно, господарь. — Проворчал Тренко. Смурной он был до жути.

— Еще что интересного?

— Что-то про монастырь еще под конец кричал. Что не знаем мы истины. Что есть царь на Руси. Что придет он. Явится, когда время будет.

Вот здесь я напрягся.

— И что?

— Да неясно. Господарь. Бред умирающего. Крепко я ему зла сделал. Ой крепко. — Покачал головой сокрушаясь. Перевел тему. — Я с Григорием поговорю, может, по снаряжению этих людей решим что. Проверить все надо, обозы осмотреть.

— Дело хорошее. Мы же еще к вечеру примем остатки войска царика воровского. Там у них припасов должно быть прилично. Ну и надеюсь. — Я улыбнулся. — В Тулу войдем сегодня-завтра.

Тренко воззрился на меня удивленно.

— Ты, собрат мой, выдохни. Месть она свершилась, твое право было на нее. — Решил я поддержать человека. — Только освобождения не дает она. Все равно на душе как было хреново, так и есть.

— Что верно, то верно. — Проскрипел он. — Господарь. Вот смотрю я на тебя и дивлюсь. Вроде лет тебе… Ну до двадцати, думаю. А мудростью ты старика Ляпунова, как мыслю, превзошел.

— Учителя хорошие были. — Хлопнул я его по плечу. — Все они. А ты крепись. Нам еще в Москву входить, а потом ляхов бить.

— Спасибо. — Он поклонился. — За науку, спасибо. Разобьем. Под твоим знаменем, все возможно.

Он перекрестился, поклонился глубоко.

— Добр, мудр и славен ты, господарь Игорь Васильевич. Честь для меня, что служу тебе. Если надо… — Он подтянулся как-то. Выпрямился. Хоть в глазах злость и грусть великая была. — Если надо, жизнь за тебя. Не думая.

— Спасибо. — Вновь хлопнул его по плечу. — Ценю это.

Он опять поклонился, повернулся и двинулся к своим бойцам. А я осмотрев лагерь, подошел к лошади. Взлетел в седло.

Дел много. Через час присягу принимать.

Дальше время потекло быстрее. Поездил среди своих, поговорил с сотниками. Все готовились двигаться к Туле, а я раздумывал, стоит ли идти сейчас или лучше пускай Трубецкой к нам движется.

До окончательного принятия решения был у меня примерно час.

И как-то так пока складывалось, что идти надо.

Первый фактор — воевода Тульский в раздрае. Вокруг какие-то армии ходят. Только с севера спокойно и тихо. Второй — людей, чтобы на все это ответить, у него нет. Третий — какие-то служилые люди, уверен, в районе до обеда встанут у него под стенами. Человек сто плюс минус. И будут пытаться доказать, что они за Шуйского стоят.

А дальше — есть ли у них общие знакомые?

Доверится ли им молодой и неопытный воевода? Судя по тому, что дедиловский батюшка мне говорил — нет. Он пугливый, недоверчивый, осторожный. А сто человек, если у него всего полтысячи своих — это больше количество.

Такие могут в городе устроить полный бедлам. А ночью и гарнизон перебить, если с толком все организовать.

По-хорошему надо было рваться за ними в погоню и на хвосте влетать в город, если удастся.

Только разговор с Ляпуновым и присяга рязанцев важнее была.

К тому же уверен я был, люди убедят воеводу, что не нужно упорствовать. Жизни людей дороже, посады, что мы можем пожечь — тоже кое-чего стоят и лучше бы переметнуться к нам, чем кровь лить.

Солнце поднималось, время шло.

Через час Ляпуновское воинство построилось. Проехал я мимо их нестройных рядов со своими телохранителями, под знаменем Ивана Грозного. Выглядели эти люди плохо. Снаряжены посредственно, сплоченности мало, муштры вообще знали, видимо. Пехота строй держит еле-еле. Вооружена сумбурно. Сотни неровные, смешенные. Кто с копьем, кто с аркебузой.

Конница вообще не очень понимает, что такое ряды. Хотя вот они выглядели мало-мальски неплохо. Дворяне все же, хоть и безусые все почти.

Старички, видимо, за Сумбулов стояли в массе своей и утекли к Туле.

Вздохнул сокрушенно. Ехал мимо, головой качал. Такими воевать — только потери разводить. Учить и учить. Как минимум неделю потратить надо, чтобы азы строевого шага и боя вбить в головы. А с конницей так вообще — проще из нее пехоту сделать. Из большинства.

От такой проку считай, только разведка и дозоры. Бойцы обучаеимый, да и снаряженные, только вот слаженности никакой. А у всаджников же, это очень важно. Сьехаться, разьехаться, атаковать, развернуться. Не говорю уже о действиях стремя к стремени. Тут до такого, как до Китая.

А ввиду того что это молодежь, у которой с дисциплиной и вниманием туго. План сомнительный.

Беда в том, что сейчас этим заниматься некогда. Еще лжедмитриевские вояки присоединятся вечером. И получается, что в один день в мой плотный, тренированный и проверенный костяк армии вливаются дворяне рязанские — старики и молодежь, бедные, плохо снаряженные и не слаженные. А еще — воровское воинство, что под Князем Трубецким осталось. Там тоже вопросы есть к дисциплине, но поменьше. И опыта, думаю, им, оставшимся в строю, хватает. Недавно покаченные либо перебиты, либо разбежались. Ну и касимовцы утеклы к Ляхам, скорее всего.

Вот уж армия, так армия.

Зато. Если с посошной ратью считать, на которую я даже смотреть не хотел, ибо выглядела она ну прямо совсем грустно — выходило почти десять тысяч. А десять — это уже войско, которое может решать по-настоящему стратегические задачи! Не просто там какого-то бея отбить или атамана казацкого в плен взять, а противостоять уже и ляхам и Шуйскому.

Только… У Василия люди-то… Более опытные, хотя вряд ли более богатые.

И совсем этим мне как-то через Тулу идти к Серпухову и на Москву. Дела.

* * *

✅ Популярный экшен-боевик от топового автора!

✅ Серия книг, которая положила начало новому жанру

✅ Вышел 9-й том!

✅ Читать первый: https://author.today/reader/450849/4185576

Глава 23

Солнце показалось из-за леса, что располагался за рекой.

Осветил парадное, как думалось мне, построение рязанцев.

Проехал я обратно мимо строя, занял позицию по центру, спешился. Толпа приличная. Воинством добрым называть это как-то не поворачивался язык. Орать перед всей этой ордой глупый план, поэтому…

Отдал нужные приказы.

Пришлось потратить еще примерно полчаса на то, чтобы поделить людей примерно на четыре части по неровной тысяче. И каждая из них прошла уже привычный обряд отдельно от другой, но в присутствии всей. Да долго. Но иначе — сложно.

Я им клятву дал, сказал, для чего мы идем и с них слово потребовал. Все в той же манере, как и раньше с каждым бойцом из своего воинства. Скрепляло нас это взаимное обещание, как думалось мне. Вызывало у каждого причастность к великому делу, ради Родины творившемуся.

Как ни странно, а тысяча из молодых, безусых бойцов на общем фоне выглядела лучше всего. Да, с дисциплиной был швах. Строя они не ведали, но снаряжены были хорошо, и чувствовалось, что эти люди готовы учиться, готовы служить. Цель увидели и… Казалось, мне, что старики в войске раздражали их. Ведь перед старостью преклоняться надо, а им, этим юнцам хотелось самим чего-то достичь. Не на род свой надеяться, а славить его.

И это было отлично. Чуть времени, а лучше больше — год или даже два из их этой тысячи выйдет настоящая элита воинская.

Только вот нет у меня года. И месяца, считай, тоже, скорее всего, нет.

Дело было сделано. Войска после присяги перестроены в маршевые колонны. С горем пополам мы выступили к Туле. Да, несколько позднее, чем планировалось, часа на полтора, может, два. Но, здесь уже куда деваться.

Я, как обычно, в процессе перемещения армии, возглавил лучшую полутысячу, самую отборную и уже ставшую мне близкой. С ней и в огонь, и в воду. Авангард выдвинулся вперед с заводными лошадьми.

Ускорился. Была надежда, что чуть позже полудня мы малым числом выйдем к Туле. Будем давить на воеводу морально своим присутствием и наблюдать за подходом войск Трубецкого.

Дозоры докладывали, что разъездов противника нет. Все, что есть, что было еще вчера, втянулось в город. Поутру, вроде бы кто-то еще был, но ближе к полудню местность совершенно обезлюдела.

Когда солнце шло к зениту, от Трубецкого примчался вестовой.

Мои люди, вышедшие в дальний дозор, встретили, сопроводили его. Казак предстал пред моими глазами, начал докладывать. Коротко по делу. Мост восстановлен. Князь движется к Туле, к вечеру лагерем собирается встать чуть поодаль. Все же силы небольшие. СУдьбу не испытывать, не лезть прямо к городу.

Посмотрел я на пропыленного бойца, кивнул. Но сказанного было мало и начал вопросы задавать.

— Сколько собрано людей?

— Государь. — Такое обращение было мне в новинку, но, видимо, у сторонников Лжедмитрия это уже вошло в обиход. — Более двух тысяч у князя. Ведет вам на поклон христолюбивое воинство.

— Состав?

Вестовой смешался.

— Государь, так это… Пехота в основном. Казаки, что под Межаковым Филатом и иные атаманы, что верными остались. Не разбежались. Конницы полтысячи. Дворяне северской земли и примкнувшие к ним.

Это звучало хорошо. Скорее всего, эти люди станут отличным дополнением моей полутысяче. Опытные бойцы. Если с ними позаниматься, чтобы слаживание они прошли и науку воинскую от Франсуа переняли — будет у меня уже две полутысячи элитных. Два отряда, на которые в бою положиться можно и ожидать решения поставленной задачи. Только, скорее всего, вторую полутысячу снабдить и снарядить нелегко будет. Доспешных там вряд ли много. И сотни, уверен, не по принципу выполнения роли формируются, а по землям. Такой вариант меня не устраивал.

Но, в любом случае неплохо.

— Обоз? — Продолжил расспросы.

— Государь, спасли много всего. Народ-то, что трусоватый был, недавно влившийся… Что тогда, среди ночи удрал из лагеря… — Он замялся как-то. — Они же побросали все. Князь приказал поутру всем, кто не в дозорах, не в карауле и не на строительстве моста по лагерю пройти и собрать все. Еле-еле подвод хватило грузить добро. Припасов много.

Прямо замечательно.

— С царевной что? — Улыбнулся я.

Недосуг мне был тогда у реки Упы требовать, чтобы Марину Мнишек мне переправили. Да и как? Лодок нет. Веревкой, что ли, перетаскивать. Зверство какое-то. Помрет еще. Да и тащить ее потом в лагерь, конно — лишняя морока. Одного Лжедмитрия тогда достаточно было.

Но Мнишек, сейчас, тоже пригодиться, в плену посидит. Поговорить с ней точно стоит. Уверен, про всех шляхтичей и воевод муженька своего она много знает.

Зла я ей откровенно не желал.

Баба, конечно, хитрая она. Императрицей же себя считала. Но это поправить-то быстро можно.

А так. Признала этого второго, хотя точно знала, что ну совсем иной человек перед ней. И, я понимал ее мотивы. Здесь она царица, хоть и опального, пока не взошедшего царя. А там, у себя в Польше, кто? Авантюристка, вышедшая замуж за какого-то смутного мужика, который царем русским прикинулся. Колдуна лжеца и обманщика — как считала высшее общество.

Отличная репутация.

С такой более менее знатные мужья бежать будут от нее, как от чумы.

Ну и, видимо, смекнула она, что лучше ястреб в небе и риск. Чем синица в руках и теплое место, где-то у себя на Родине. А также брак с каким-то худородным дворянчиком, ибо более значимые фигуры вряд ли бы взяли ее уже в жены.

Порченная, в делах грязных замешанная.

Но, поговорить с ней — дело весьма интересное. А иметь в пленниках. Вообще — отлично.

— Так что с царевной? — переспросил я после раздумий молчавшего вестового.

— Везут. Только…

— Только?

— Князь сказал, что царь-то, не царь. И что обман это все. Что… Служили мы колдуну, что с ума нас всех свел. От Христа отвернул. Поэтому и пило войско беспробудно. Но, вы государь. — Он перекрестился и поклонился в землю. — Вы, чары эти все развеяли явлением своим. Недаром сами ангелы нам за рекой явились и черти разбежались. Да полыхнуло так, словно адское пламя само наружу прорвалось из… — Он сбился. Вновь поклонился. — Вы своей силой, богом данной, на чистую воду чернокнижника этого вывели. Беса проклятого. Жидовина! А, стало быть…

Он аж запыхался, покраснел.

А я несколько ошалел оттого, что выдумал Трубецкой относительно службы Лжедмитрию и как все это поставил. А люди поверили. Хотя… Может, и не поверили. Но если служить иным силам решили — должны были убедить себя, что так должно быть, а не иначе.

Если не так — то предательство же. А с колдовством — оправдание хоть какое-то.

— А почему жидовин то? — Уставился на него я. Вот этой фразы вообще не понял.

— Так, в вещах талмуд найден был. Кому как не жидовину, читать такое.

Я сдержал смех. Смысл, конечно, какой-то в этой фразе был, но… Книгу и подкинуть могли для верности. Писана на незнакомом языке, выглядит страшно, как сборник заклятий. Почему бы не воспользоваться.

— Дальше что?

— Так это… Стало быть, шляхетка, о которой вы, государь, спрашиваете, эта жена самого дьявола. Колдовская жена она, государь.

Я вздохнул.

Провел рукой по лицу. Темный народ, чудной. Хотя… может, здесь смысл, какой кроется. Опорочить, чтобы не додумалась она вокруг себя людей собрать и вырваться. Раз ведьма, кто слушать ее будет? Жена колдовская — сама колдунья.

Годная идея для времен Смуты.

Надеюсь, Трубецкой не решил распять ее и тащить в таком виде перед войском. Или еще какую-то средневековую жестокую глупость удумать. Ох, не надо было такого нам. Пускай лучше от слов своих откажется, прилюдно покается. Скажет, что силой ее заставили признать этого сына Веревкина за царя и мужа своего.

Скажет, что не хотела она. Ну или как-то еще поможет в деле развенчания Лжедмитрия, чем кровью истечет от пыток.

В них-то толку никакого нет.

— Ясно. А что касимовцы?

— Так это. Они, как тогда бунт подняли, за оружие схватились, как утекли, так и все. Басурманское племя. — Вестовой явно их недолюбливал. — С них, как чары спали, как озверели все.

О, оказывается, и татар околдовали. Вон оно что.

— Чары, значит. — Улыбнулся я.

— Ей-богу. — Он опять перекрестился. — Опаивал нас и чары накладывал, колдун темный. Чтоб ему в аду на сковороде жариться покрепче.

Я махнул рукой, отпустил вестового.

Мы двинулись дальше. Время шло, а мы авангардом в полтысячи приближались к Туле. Основные силы плелись медленнее. Несмотря на то, что местность здесь была ощутимо более прохожей и проезжей, чем близ Дедилова, обозу было нелегко.

Поэтому и увеличился наш разрыв.

Рвался я к Тула. Надеялся, что удравшим из лагеря понадобится какое-то время на разработку плана действий. Просто мчаться к городу, под его оружия — такое себе план. Нужно понимать, как с воеводой говорить. Что до него донести и предложить.

Иначе — погнать могут.

Да так, что только пятки засверкают.

Когда на горизонте появились городские укрепления, в самой-самой дали, на грани возможного видимого глазом примчался оттуда дозорный. Наш уже, запыленный, в легком смятении.

— Господарь, у ворот люди. Странное что-то твориться. Мы подходить не решились близко.

Видимо, мы не сильно отстали и пособники Сумбулов, бежавшие из рязанского лагеря, вели переговоры. Или это не они, а кто тогда? Откроют им или нет. Надо торопиться. Чем ближе мы, тем больше страх у Тульского воеводы. Ведь мы можем на их плечах в город войти, а может так случиться, что это наша хитрая уловка и эти, что договариваются, как раз для нас почву готовят.

Если обозначим себя, это будет лишний повод воеводе усомниться в речах этих перебежчиков. И тогда — они наши.

— Что там? — Решил я уточнить на всякий случай.

— Люди, шум, спор какой-то. Сотня, может, полторы. Стоят под стенами, орут. Конные, господарь, напуганные.

— А ворота что?

— Заперты.

— Вперед! — Выкрикнул я, увлекая за собой авангард. — Вперед! Быстрее!

Полутысяча стала постепенно ускоряться. За спиной моей Пантелей уже привычным жестом взмахнул прапором. Затрубили рога. Двинулись мы вперед. А в голове моей надежда вставала, что, приметив знамя, толковые горожане поймут кто к ним приближается.

Сделают верные выводы.

Ну а пока, до того, как нам ворота откроют, можно было втоптать в землю и принудить к сдаче дезертиров. Как никак, Ляпунову же они служили. Раз ушли — закон нарушен. Предательство, крамола.

За такое, смерть.

Но здесь пускай сам рязанский воевода разбирается.

Моя полутысяча начала разворачиваться для атаки. В свете вышедшего в зенит солнца лучшие части блестели своими доспехами. Три сотни стрелковых, легких, бездоспешных рейтар тоже выглядели опасно.

На месте воеводы я бы точно ворота не открыл. Влети такая кавалькада в город, кто знает, что будет. Времена Смуты — могут и пожечь, посечь, побить всех и вся. Нет, яростных людей, развернувшихся для атаки, пускать нельзя.

Мы неслись вперед.

Абдулла издавал невероятное дикое гиканье. Богдан пытался ему подражать. Чувствовалось, что боевые кличи схожи, но каждый кричит их на свой манер. Тюрок в одной тональности, славянин в иной. Пантелей молчал, крепко сжимал знамя, скрипел зубами.

А я был на острие удара.

Посмотрим, как отреагирует враг. Нужно ли будет перестраиваться, чуть уходя в тыл, или ломиться в первых рядах, подавляя противника. Словить шальную пулю во время конной сшибки мне совершенно не хотелось, а от сабельного удара и стрелы доспех должен был спасти.

Все ближе и ближе.

Копыта выбивают оглушительную дробь. Мы давим их массой еще на подходе. Ужас летит через степь. Не думал я, что пол тысячи может производить столько шума и пугать так, как это было сейчас. В душе пробуждалось что-то дикое. Адреналин поступил в кровь, и я все сильнее ощущал боевой задор. Словно крылья за спиной раскрылись. Так было легко, ярко, и от этого еще более пугающе для врага.

Противник у ворот запаниковал.

Они не обратили внимание на наших дозорных. Либо проигнорировали их, посчитав, что войско еще далеко. А нас приметили уже тогда, когда мы были слишком близко для их маневра отхода. Пять сотен хорошо вооруженных и прошедших боевое слаживание тренированных бойцов против чуть больше сотни, паникующих и разрозненных человек.

Шансов у них, считай, нет.

Да еще и главного, толкового, видимо, не было. Кто бы взял на себя управление. Их воевода был замучен Тренко и остался там, на юге. Может, поэтому не открыли им ворота. Орали все, а верх взять никто не смог. Естественно. Столько дезорганизованных вооруженных людей. С ними разговаривать в несколько раз сложнее.

Нет лидера — нет диалога.

Они задергались, масса колыхнулась, начала перестраиваться. Кто-то уходил налево, кто-то направо от ворот.

Помимо открытого пространства — части Поля, нас еще разделяли строения посада. Местами пожженного, побитого, но вполне обжитого. Сейчас брошенного. Вот они и решили, видимо, что лучше попытаться как-то разбежаться, словно тараканы на свету, и укрыться. Логика — всех поймают, а я, глядишь, спасусь.

Но, это надежда на чудо, а не на расчет.

Мы окружали полукольцом строения. Поджимали их к воротам. Шансов вырваться у них становилось все меньше.

Да — помог бы один яростный удар. Клином пробить нашу цепь. Воспользоваться преимуществом в одном месте. Идти всеми, и тогда часть уйдет. Большинство поляжет, но цель будет достигнута. Прорвутся.

Но — у них нет лидера.

Радовало то, что со стен не били пушки. Я глянул туда. Стрельцы и какие-то еще вояки там стояли. Пристально следили за нами. Но, они понимали — полтысячи нас не сделает ничего крепости. Вот от слова — совсем. Начни мы жечь посад, тогда они бы может решились отбиваться артиллерийскими выстрелами, да и то. Сомнительно. Ущерба-то такой пальбы, не так чтобы много. А затрат пороха — прилично.

Лезть на штурм — ну мы же не идиоты.

Выходить в посад — не идиоты они.

Порох, ядра — это все ценный ресурс. Тратить его просто чтобы попугать конницу и убить от силы ну человек десять, потратив то, что может пригодиться во время отражения последующего штурма или осады — сомнительный план.

Стоящие на стенах люди это все понимали. Изучали ситуацию и думали.

Понимал это, и я и радовался, что не громыхают пушки.

— Вперед! Бей, не жалей! В полон брать! Вязать! — Заорал я, раздавая приказы.

Мчащиеся рядом бойцы вторили мне. Передавали по цепочке.

Противник показался среди домов. Паникующий, пытающийся управлять лошадьми.

— Гойда! — Заорал Богдан, что есть мочи.

Его трудный голос разнесся над полем. Ему вторил Богдан.

— Ура! — Выкрикнул я громогласно более привычное мне слово.

— Алга! — Заорал Абдулла.

И над Полем, упирающимся в посад и стены Тулы разнеслось яростное «А!». Миг и мы влетели во дворы, на улочки. Громыхнули аркебузы. Начался хаос и избиение рассеянных сил противника.

Кислый запах пороха ударил в ноздри. Лошади ржали и стенали в приступах боли. Вставали на дыбы. Падали, словно подкошенные. Люди орали что-то нечленораздельное. Им всем, оказавшимся взаперти нашего полукольца, как между молотом и наковальней, было безмерно, безумно страшно.

Слева показался один. Взмахнул саблей.

Лицо его было перекошено панической гримасой. Повернул коня на него, он попытался отмахнуться, но я рубанул быстрее. Крутанул, выбил. Оружие вылетело из его рук. Дело довершил Пантелей, врезавший ему со спины древком знамени.

— Прикройтесь мной, господарь! За спину! — Выкрикнул он. — Негоже так! В первых рядах!

Сам решу, что гоже, что негоже. Но, в чем-то он был прав.

Абдулла на скаку начал пускать в дым стрелы. Бил, словно из самозарядной винтовки. Стрела за стрелой. Засматриваться на эту красоту, жаль, некогда.

Справа вылетел еще один враг.

Приметил его боковым зрением. В глазах его лошади я ощутил ужас. Она очень хотела убраться отсюда, как можно дальше. Унести седока. А сам он в дорогом кафтане, пожилой, седой, целил в меня пикой. Толкал ее пятками, вел вперед.

Богдан был тут как тут.

Влетел в него. Повел коня. Оба животных встали на дыбы. И старик не удержался.

Слева противника теснили бойцы с аркебузами. Они на подходе отстрелялись из длинноствольного оружия. Сейчас вооружившись саблями и пистолетами, экономя пули, выискивали прячущихся по дворам врагов.

Доспешная часть ударила чуть правее.

Там было все несколько медленнее. Первых они свалил легко, а вот дальше, орудовать копьями в тесноте застройки все же было не так удобно. Но откидывать их и браться за сабли все же не торопились.

Враг отходил под нашим натиском к стенам.

Люди все отчетливее понимали, что уйти так, хаотично, когда каждый сам за себя — не удастся. Миг-другой и они волей-неволей организуются для прорыва, и здесь нужен будет стройный залп из огнестрела. Тогда все остановится здесь и сейчас.

Все надежды их уже закончились на том, что они не попытались прорываться сразу всей массой. Сейчас — это верная смерть. Но такое решение, шанс нанести нам хоть какой-то урон.

Кто-то из них уже спрыгивал с лошадей, падал на колени, сдавался. Наши тоже спешивались, орудовали прикладами и просто кулаками. Валили на землю, вязали.

Но примерно треть продолжала сопротивляться.

Отступала, постреливала.

И тут я увидел в дыму пальбы, как небольшой отряд, собравшись в единый кулак, рванулся к знамени. Прямо на нас. Решили, что пробиться здесь — их шанс. Верный план, хоть и смертельный.

Ну ничего, схлестнемся!

— Враг! — Выкрикнул я, указывая направление.

Несколько человек летело прямо на меня.

Глава 24

Едкий запах дыма резал глаза. Видимость резко ухудшилась.

Вражеский отряд примерно в десяток бойцов рвался к моему знамени. Прямиком ко мне.

Те сотоварищи, что гарцевали вблизи, приметили опасность, стали разворачиваться. Выступать вперед, прикрывая меня и моих телохранителей. Но их было не так чтобы много. Прилично, но недостаточно.

И не успевали они в полной мере. Разошлись на фланги.

Враг все ближе и ближе. Время словно замедлилось.

Черт, не люблю я эти конные сшибки. Когда ноги на земле — чувствую себя в несколько раз увереннее. Равных мне в поединке в эти времена — нет, а вот на скаку… Дело иного толка. Здесь особо не пофехтуешь и навык несколько иной нужен.

Разогнаться и ударить вовремя с лета.

Проломить защиту противника. А дальше — умчаться куда-то вдаль. И, что важно — выжить!

Абдула выругался, вскинул лук, пустил стрелу. Та чиркнула по плечу одному из несущихся на нас. Тот даже не заметил. Вторая вылетела из колчана, легла на тетиву. Вот-вот уйдет во врагов, но третей уже не будет.

Нас ждет сабельный бой.

Грохнуло несколько пистолетов с фланга. Бойцы из сотни Якова, мои самые близкие сотоварищи с которыми я прошел огонь и воду торопились на помощь. Не успевали. Три лошади врагов поднялись на дыбы. Наездники полетели кубарем. Кто-то безумно орал.

Я видел, как человек схватился за лицо и понимал, пуля пробила ему глазницу.

На землю он упадет уже мертвым.

Богдан помчался вперед, заорал что есть сил и тоже разрядил свой огнестрел. Сабля была у него в руке. Миг и они схлестнутся с одним из врагов. Я, отводя своего скакуна пятками чуть назад и вбок, последовал его примеру.

Бабах! И сразу еще один, следом.

Это Пантелей.

Противники рассчитывали на один-единственный яростный удар. Иного варианта у них не имелось. Рывок и максимальный урон в стычке. Без выстрелов и подготовки. Без луков и пускания стрел.

Сшибка, последняя яростная, беспощадная атака. Убить как можно больше и погибнуть со славой.

Они понимали, что уже мертвы или схвачены. Решили сделать все возможное.

Мы дали отпор, как могли. Еще до столкновения их отряд прилично уменьшился. От больше, чем десятка осталось пятеро. Но они были настроены серьезно, прорывались ко мне. Им во фланг летело несколько моих доспешных бойцов. Только отставали на несколько мгновений. Совсем немного.

Я успел разрядить еще один рейтпистолет. Противник, несшийся первым, кувырком полетел с лошади. Миг. Вскинул саблю, держа ее в позиции, выставив вперед, готовый отбиваться. Они уже близко. Запах пота, лошадей, страха.

Мгновенье. Удар.

Сила была невероятная, казалось, сабля сейчас вылетит из рук. Меня слегка развернуло в седле. Но мастерство помогло. Я компенсировал отдачу, чуть вывернув клинок и спуская удар. По инерции атаковал сам. Толкнул коня вбок уводя. Рассек воздух.

Ощутил сопротивление.

Сталь издала чавкающий звук. Взревела напуганная лошадь.

Доли секунды. Куда попал за столь короткое время — непонятно. Но, видимо, успешно. Конь понес противника. Тот, с кем я столкнулся, уже был не опасен. По крайней мере, ближайшие несколько секунд. Да и… Скорее всего, он не жилец.

Точно, звук падающего тела. За спиной.

Смотреть некогда, да и бессмысленно.

Стучали копыта, ржали лошади. Но враги рвались к нам, пробиваясь через заслон. Пытались отбить знамя. Что-то не нравилось им в нем. Нечто сакральное. Смотришь и как будто сам господь глядит на тебя с этого образа. С укоризной требует выдать отчет о проделанных благих делах.

А если нет… То что? Казнь, скорее всего. Или тридцать и три несчастья.

Пантелей, замерший вблизи, сработал древком.

Бить как копьем невозможно. Это же священное полотно изгадить, порвать. Именно этого добивался враг. Поругать честь отряда и прапора. Поэтому богатырь орудовал задней частью. На нем тоже был шип и бил служилый человек не как на рыцарских турнирах с разлету лоб в лоб, а больше по диагонали.

Враг отвел от себя саблей в последний момент, но древко угодило в лошадь. Пропороло бок. Животное взвилось на дыбы от боли. Заржало истерически. Даже мне, тертому калачу, было жаль зверя, погибающего в битве людей.

Всадник не удержался, улетел куда-то назад. Шлепнулся спиной, знатно приложился, извернулся было. Но круп умирающего коня рухнул сверху. Хрустнули кости.

На это все кончилось. Мы отбились от яростной, но безумной попытки прорваться. Врагов вокруг не осталось.

Наша полутысяча тем временем добивала и пленила тех, кто оставался живым.

Бойцы гоняли ошалелых беглецов по посаду, гикали, изредка постреливали из пистолетов.

Я всмотрелся в башни и стены Тулы. Там шла некая суета. Люди бегали, мельтешили. Но признаков того, что по нам будут бить, я не замечал. Видимо, доводы мои, сформировавшиеся чуть раньше, оказались верны.

Экономия пороха и ядер при отсутствии прямой угрозы штурма.

— Кха… господарь. Все ли хорошо? — Появился Яков.

— Да. — Я аккуратно протирал саблю тряпицей.

На клинке была кровь. Тот, чьей она оказалась, рухнул с коня, не уйдя и пятидесяти шагов в поле. Рассек я ему живот. Лежал боец и умирал. Уже не помочь ничем. Только если обить, чтобы не мучился.

Уверен, этим займутся другие бойцы.

Не с руки мне, воеводе и господарю таким заниматься.

— Нужно бы гонца послать. — Проговорил, успокаивая биение сердца. Все же конная сшибка будоражила организм, не то, что рукопашная схватка, где я чувствовал себя хозяином положения.

— Можно, только как бы не убили.

— Риск есть, но служба. Найди толкового человека.

— Кха… Черт. Сделаю господарь, сейчас. — Он поклонился, отъехал.

Прошло минут пять.

На краю посада, у самого въезда в него мы разбили импровизированный штаб. Здесь имелся какой-то навес. По приказу из близлежащего дома вытащили стол и лавки. Само здание освободили от всего, чтобы туда можно было поместить пленных.

Мои люди как раз сгоняли сюда оставшихся в живых.

Побитых, посеченных, со связанными руками. Кто-то был окровавлен, кто-то стонал. Но все были в сознании, подавлены и растеряны.

Убитых стаскивали также к краю поселения. Негоже оставлять трупы посреди улиц и чьих-то жилых домов. Так до болезней один шаг. Все ценное собрать, тела похоронить. Желательно, на каком-то кладбище.

Вблизи, чуть восточнее виднелись купола какой-то деревянной церквушки. А значит, вполне могло там быть кладбище. И, вдруг такое чудо случится, батюшка свой пост не покинул. Ну, всякое же бывает. Вон в Дедилове несмотря на смерть самого города, полное его безлюдье отец за церковью следил. И вокруг него и этого священного для людей места какая-то жизнь оставалась.

Может, и здесь так же.

Разобраться надо. Поэтому — отправил туда усиленный разъезд.

Бойцы, выходя из посада, подводили коней и тащили снаряжение. Складывали во дворе, который я облюбовал под штаб. Приспособили под это какой-то сарай и небольшой сеновал. Все это нужно было посчитать, описать и внести, по подходу основных сил, в наш обоз. Он же по совместительству арсенал армии.

Пошли доклады.

Серьезных потерь не было. Четверо получили царапины и ссадины. Одному рассекли ухо — не смертельно, но крови много и видимость увечья приличная. Ну и еще один со стреляной раной в руке оказался.

В общем от этой вылазки сплошные плюсы.

Пленных было чуть больше полусотни.

Люди мои отнеслись к ним не очень-то по-доброму. Толкали, тянули, пинками самых несговорчивых, ноющих и пытающихся увещевать и молить о пощаде людей. Но, если так задуматься, по законам военного времени все они предатели и дезертиры. То, что они давали клятвы и с легкостью нарушили их, переметнулись от одного воеводы к другому — говорило о многом. А потом еще, как только запахло жареным, что? Сбежали.

Бесчестье и позор.

Появился Яков, который вел под уздцы лошадь одного из своих подчиненных. Это был тот, кого предлагалось отправить от лица отряда и всей армии, а также от моего имени к воротам.

Переговорили.

Боец кивал, хмурился, но в целом все на лету понимал. Раз надо — то готов рискнуть и сделать.

План такой — подъехать, поприветствовать, обозначить, что Игорь Васильевич Данилов с людьми под стены города подошел. А еще, что важное — не желает он какого-то горя горожанам. Не желает кровопролития, резни и стрельбы. А также не хочется ему подвергать крепость и штурму, и осаде.

Совершенно.

Хватит русским людям убивать русских. Довольно.

Желает он на Москву идти и Царя там всем миром, всей землей выбирать. Собор земский собрать. Шуйского в монастырь отправить. Ляхам отпор дать, Смоленск освободить, и шведов, что на севере засели с территории страны нашей славной — выдворить.

Смотрел я в глаза посыльного и понимал, что этот выложится по полной, сделает все возможное или даже больше. Дослушал, кивнул, двинулся к воротам, прихватив какую-то белую тряпицу, чтобы обозначить себя, как посла доброй воли. Что поговорить идет. Зависело все от слушающих. Кто там будет и что воевода местный по этому поводу думает.

Я бы сам пошел, только. Риск не оправданный.

Да и как — уже не по чину мне снизу от земли на стену орать.

Если не выйдет говорить, то как-то письмо передадим. Так-то — тайный ход нам известен. Хоть и узкий он по словам дедиловского батюшки, но хоженый вполне. Через него как-то можно действовать.

А пока, находясь в удалении от стен, чтобы не попасть под внезапные залпы орудий и какой-то рейд, вылазку занялся управлением.

Первым делом разослал окрест дозоры.

Дальние и ближние, чтобы никто нас не окружил и в тыл не зашел.

Земля близ Тулы постройками богата была. Посад прямо приличный. Слобод много. Одна в другу перетекает. Прямо город. Только опустевший. Но, это же мы предварительно глянули только. А так, если хорошо разведать, может, и остался кто.

Вот этим и должны были заняться разведчики.

За городом южнее текла Упа. На западе, как мне доложили, присутствовали некие инженерные сооружения — плотина. Мы их вроде бы видели, когда шли из рейда по захвату Лжедмитрия. Они как раз вблизи калужской дороги располагались. Там же, западнее места, где мы на некотором возвышении встали лагерем, оказалось несколько ручьев. Вода вполне питьевая, чистая.

Нашлись остовы старого военного лагеря, видимо, того, которым стояли здесь войска при битве за город с Болотниковцами. Именно в этом месте, чтобы не выдумывать лишнего решил я ставить свой войсковой лагерь.

Получалось, что основные силы Трубецкого будут к вечеру, как и основное мое воинство. Мы прилично так вырвались вперед всем авангардом. Обозным подводам приходилось двигаться ощутимо медленнее, преодолевая огрехи рельефа, петляя по дороге, что тянулась от Дедилова к Туле.

Когда с дозорами и разведкой все было налажено, а место под лагерь найдено пришла пора допросов. Нужно было пообщаться всех этих пленных. Кто они и как так вышло, что бежали. Вызывал человек по пять — семь. Их приводили, ставили на колени. Говорил с ними. Начал с простого, времени же было у меня прилично.

Преимущественно среди дезертиров оказались пожилые, опытные вояки.

Молодежи раз, два и все.

Снаряжены довольно хорошо. Это видно было по горе имущества, что деловито разбирало несколько моих бойцов, наводя порядок. Сали, копья, саадачные наборы считай на всех. Несколько аркебуз и пистолетов тоже нашлось. Примерно из расчета на каждого десятого по огнестрелу. Это было прямо довольно много для поместной конницы. И также на каждого четвертого — доспех. Да — железных образцов — бехтерцев, юшманов, кольчуг было всего семь. Причем пять — это что-то не очень идентифицируемое. Вроде бы больше бахтерцы на боковых ремнях. Но — чиненые перечиненные. Кое-где кольчатое полотно заменяло выбитые пластины, кое-где наоборот.

Поэтому вид стальное защитное обмундирование имело странный.

Остальное, это тигеляи. Простеганные халаты, прочные, некоторые даже просоленные для крепости. Мисюрок было штук тридцать на всех. И это неплохой улов. Укрепить свои сотни — дело важное.

Навис я над первой порцией пленных.

— Ну что, граждане, дезертиры. — Проговорил я…

Начался допрос и расспрос.

Изначально было ясно, что это те самые люди, стоящие за Сумбулова. В общих чертах за полчаса рутинной работы стало понятно, что они, больше сдрейфили. Струсили и удрали. Не то чтобы они сильно стояли за Шуского или кого-то еще из бояр. Нет. Они были приближены к самому Исааку Никитичу. Кто-то участвовал с ним в ночной вылазке, но, когда понял, что дело пахнет киросином, отступился. Многие просто были из сотен, кто стояли за него, и сам он их набирал.

И когда стало ясно, что лидер их «партии» схвачен, перетрусили. Испугались резни.

Как говорится — все побежали, и я побежал.

Также стало ясно, что еще с полсотни рассеялось и развалилось, не дойдя до Тулы. Да — большинство, отступив из лагеря, как-то скооперировались и двинулись к городу. Медленно, неуверенно. Но кто-то сам решил в одиночку и с товарищами вершить свою судьбу. Часть думала уйти обратно в Рязань и черт с ним с походом. Кто-то к Димитрию пошел. Не знал они, что я его пленил, думали, собранное войско идет к городу. Ляпунов же всем не сказал об этом. Плохо стало старику.

Выходило, что поддались панике и удирали. Вот и весь сказ.

Раз здесь туго, отправились икать лучшего места.

Из интересного, люди, которые близко к Сумбулову стояли, раскололись. Подтвердили, что Тренко мне рассказывал после жесткого допроса и пыток своего недруга Исаака Никитича. Что сами, мол — они нет, ни в коем разе, как можно… Они только за Ляпунова и за землю рязанскую и вообще испугались, смутились и убрались подобру по здорову зи лагеря.

А вот он — их воевода. Он за Шуского.

Решили — раз переворот не удался, сейчас их резать начнут. А их же немного. ДА и сами то они не предатели. Они четные вои. Что главный скажет, то и делают. А если так, то как отбиваться?

Понятно, что делить все эти сказки нужно было, эдак, на десять.

Уверен, многие из них были близкими знакомцами или даже друзьями этого Сумбулова, пособника и помощника Шуйского. Но, убивать за одно лишь это казалось мне каким-то варварством. По крайней мере, здесь и сейчас. Прокопий Петрович сам явится, со своим больным, старческим сердцем и решит. Что да с кем делать. Это же его люди. А пока — заперли всех в пару освобожденных домов. В одну избу не влезли. Дюже много их было.

Тем временем от стен вернулся гонец.

Немного удивленный и ошалевший.

В общих чертах он поведал довольно странную историю. Поначалу поговорить с бойцами на башне и близлежащих стенах удалось. Служилые люди были настроены довольно холодно, но отвечали. А самое важное, слушали.

Он все им передал.

А потом на стене появился какой-то юнец. Наорал там наверху на кого-то. Выдал звонкую затрещину и… Начал говорить более официально. Требовал, чтобы мы разворачивались и шли домой…

Здесь я не смог сделаться. Присвистнул аж.

— Хитер, бобер. Воевода, Тульский! Идти, значит. Домой. — Уставился на говорившего, махнул ему рукой, дескать продолжай.

Вестовой описал руководителя обороны.

Молодой, худощавый, нервный, даже какой-то злой, если уж на то пошло. Говорит, хрипит. Голоса громкого нет у него. Посадил, видимо. Не может орать громко и приказы раздавать. Сипит, срывается.

— И что на стенах-то, после прихода его? — Не выдержал я.

— Да что, господарь. Как-то вооружились сразу, загалдели, к отражению штурма готовиться решили.

— К отражению?

— Ну так этот, молодой так и сказал, значит. Раз мятежники подошли и расходиться не хотят. Будем отбиваться. Постоим за отечество, за царя.

Я скривился.

— Прямо так и сказал? За царя и за отечество?

Посыльный кивнул.

С одной стороны такой одиозный боец, дело хорошее. Но он же должен был выслушать посла, внять ему, понять, что же предлагает противолежащая сторона.

— Ты прости, господарь. Он дюже заумный. Я часть слов не понял вообще. Что-то по рекогносцировку, фуражировку воевода этот спрашивал. Но, я такого не знаю, это же заговор какой-то, колдовство, господарь Игорь Васильевич?

— Нет. Все будет хорошо с тобой. Даже не думай. — Я хлопнул по плечу вестового. Перекрестил.

— Все чары, если и были, крестом снимаются. — Улыбнулся.

А он поклонился в землю в ответ. Я отпустил его. Все стало более или менее ясно. Надо чуть подождать. Утро следующего дня покажет, а может и ночь. Если с бывшими лжедмитриевскими силами все нормально пройдет.

Дальше время пошло еще медленнее.

Разъезды, доклады, сообщения. Местных нескольких нашли, поговорили с ними. Вначале мои бойцы, потом уже сам. Испуганы они были сильно. Какие-то ремесленные люди. Как я поняя — портной с семьей, гончар, плотник средней руки. Ну и да — батюшка, как я и думал храм свой не покинул.

В процессе диалога в ноги падали, крестились, кланялись в землю, благодарили, что город огню не предал. Я чуть ли не каждый миг хотел себя рукой по лицу садануть от этого всего. Уж больно запуганными они были. Слишком опасались меня. Слухи то, какие были, очень разные. И что сам дьявол с юга идет и что командир татарских тысяч я. Если по умному реинкарнация Чингисхана и Бату хана в одном лице.

Темный народ, которого Смута до крайности довела.

Но, решили все, и люди разошлись по домам своим. Никто их трогать не собирался.

Ближе к вечеру с моего наблюдательного пункта стало ясно, что идет и мое воинство, и князь Трубецкой подходит. Вот-вот и будет уже.

Второе было более интересно, потому что все это дело нужно было влить как-то в свои ряды.

Примчался вестовой. Доложил, что передовой отряд, авангард князя вместе с самим воеводой конно идет ко мне.

М-да, с чего бы это. Поднял бровь, приказал сотню Якова стянуть к штабу. А то мало ли что. Телохранителей своих, отдыхающих после боя рядом, тоже поднял, навострил. Организовал, так сказать, встречу.

Через час примерно пришло ко двору три десятка всадников. И здесь поднялся среди сотни Якова недовольный шум и гам. Прокатилось над двором ворчание. И я понял, в чем его суть была и почему так негодовали и даже плевались мои бойцы.

Шляхетка!

Марина Мнишек собственной персоной прибыла вместе с Трубецким. Под охраной. Но не битая, не связанная, гордо поднимающая голову шустовала она подле него. Чуть за спиной. Так и вошли они в мой импровизированный штаб. А сотня пар глаз бойцов из сотни Якова смотрели на творящееся, и видел я у людей жгучую ненависть к этой женщине.

Ну что же…

Поговорим, Ин ператора ложного супружница.

* * *

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в шестом томе — https://author.today/reader/508207/4791101

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Развязка все ближе, как и Москва и Земский! Собор!

Приятного чтения!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Патриот. Смута. Том 6

Content

Патриот. Смута. Том 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene