Чжан Сюэдун

Былые дни детей и псов

© Zhang Xuedongi, 2021

© О. П. Родионова, перевод, 2021

© ИД «Гиперион», 2021

* * *

Посвящается Фанфэй и ее сверстникам

1

Смеркалось; вечерняя мгла сгущалась сильнее обычного. На западе в тополиной роще безмятежно разливался рыжий с ржавым налетом закат. Протекавшая позади рощи мутная река неторопливо несла свои воды с юга на север, а еще дальше, в горной долине, над которой незаметно исчезало румяное лицо солнца, мягко растворился в сумерках поселок Учипучжэнь – словно воздушный змей, что внезапно упал на землю и замер.

Пчела первой услышала топот копыт и шум колес, а потому стрелой вылетела из дома и помчалась к дороге. Словно тигрица в засаде, она устроилась на своем излюбленном месте, где был самый лучший обзор. Выражение «лучший обзор» никоим образом не является преувеличением: здесь действительно находилась самая удачная точка. Каждый, кому случалось проходить через этот неказистый поселок, непременно оказывался возле огромного старого вяза.

Но вполне очевидно, что Пчелу интересовал даже не сам по себе обзор – она усаживалась под старым вязом, скорее, для того, чтобы занять наиболее выгодное положение со стратегической точки зрения. Главным отличием собак от людей является то, что собаки всегда сохраняют высокую бдительность, а потому не пропускают ни дуновения ветерка, ни шелеста травы. Так что определенно в тот день первой, кто увидела или, лучше сказать, учуяла то семейство, стала именно Пчела.

Люди везли с собой всяких сундуков и мебели будь здоров, загруженная под завязку телега ползла еле-еле. Телега была достаточно широкой: несмотря на то, что она была набита доверху, на оглобле и деревянном кузове пристроились еще пара человек. Прочные колеса уже давно покрылись толстым слоем грязи и теперь издавали жуткий грохот. Подъезжая ближе, тяжело груженная телега завывала все заливистее, грозя вот-вот развалиться.

Наконец она выволоклась на центральную улицу поселка.

Пчела настороженно навострила уши, ее глаза горели, словно факелы. На самом деле она уже давно приметила шатающийся за повозкой темный силуэт. Несмотря на грохот колес и скрип телеги, эта еле проступавшая в сумерках деталь от ее собачьих глаз все же не ускользнула. И выждав момент готовая к яростной схватке Пчела без раздумий бросилась в атаку.

К тому времени уже совсем стемнело, вокруг стояла полная тишь. Старик, что правил телегой, кемарил на ходу, поэтому совсем не приметил затаившуюся под вязом воинственно настроенную собаку. Ее ощерившаяся морда не на шутку перепугала возницу. Однако Пчелу не интересовали ни он, ни лошадь: ловко обогнув телегу, она прямиком нацелилась на того, кто находился за ней. Наметив жертву, она намеревалась тут же сразить противника.

Потому что позади набитой доверху телеги на привязи телепалась собака. Неизвестно, как долго она шла, может, даже с самого рассвета и до заката. В общем, к тому времени, как оказаться на улице Учипучжэня, псина эта основательно оголодала, и настроение ее было хуже некуда. Поэтому едва к ней метнулась Пчела и жестким ударом сшибла ее с ног, эта собака залилась истошным негодующим лаем. Безжалостно привязанная к телеге веревкой, она не имела возможности ни убежать, ни тем более атаковать врага. Ей оставалось лишь изо всех сил сопротивляться, поэтому, вскочив с земли, она до предела повысила голос, демонстрируя ярость и дерзость. Правду говорят, что собаки в драке не щадят друг друга. Выверенным движением Пчела уже успела вцепиться в загривок собаки, но и та в долгу не осталась. Сделав в воздухе кувырок, она двумя передними лапами изо всех сил обхватила Пчелу за спину и не церемонясь нанесла ответный удар.

В этот момент все, кто ехал на телеге, словно очнулись: взрослые заголосили, дети закричали. Насмерть испуганный старик возница высоко взметнул кнут, звонким щелчком огласив воздух. Но сцепившиеся собаки словно обезумели, даже когда их стегануло кнутом, они лишь фыркнули, но ни одна, ни другая даже и не подумали разжать зубы или ослабить хватку.

Совсем скоро к месту потасовки подтянулись и остальные местные псы. Стремительно собравшись вокруг этих достойных противников, они взяли их в плотное кольцо. Пчела злобно рычала; возможно, тем самым она хотела сказать своим собратьям, чтобы те не вмешивались, – она была твердо уверена в собственных силах и в том, что может контролировать ситуацию. К этому моменту сюда от мала до велика сбежался и местный народ, и, самое главное, на место драки примчался хозяин Пчелы.

Мужчина тряханул кулаком, пару раз грубо прикрикнул, и Пчела, хоть ей страшно этого не хотелось, все-таки вынуждена была послушаться. Подвывая, она наконец досадливо отпустила пса-незнакомца, вторгшегося на чужую территорию. Но несмотря на беспрекословное послушание хозяину, она совершенно не желала немедленно оставлять поле боя. Готовая в любой момент повторить атаку, она по-прежнему сверлила злобным взглядом этого, судя по всему, сильного противника, оставшегося позади телеги.

Вначале никто не знал, откуда взялась эта телега, и уж тем более никто не понимал, что за люди на ней приехали. А поскольку случилось это во время ужина, то в руках у обступивших телегу зевак исходили паром чашки с рисом. Люди заталкивали в рот еду и одновременно, словно утки, с любопытством вытягивали шеи. Гомон толпы и лай собак волнами накатывали друг на друга. И лишь когда возница наконец улучил момент и спросил дорогу, все вокруг по его выговору поняли, что он не из местных.

Хозяин Пчелы, сдвинув брови, показал на узкий переулок напротив и сказал:

– Эй, просто поверни на ближайшем перекрестке – тебе туда.

Старик тепло поблагодарил его за ответ и, понукая выбившуюся из сил лошадь, продолжил путь.

Народ снова поднял галдеж; кто-то предположил, что, поскольку телега забита домашним скарбом, то почти наверняка люди приехали, чтобы пустить здесь корни. Еще один отметил слишком уж изысканный вид женщины, что, понурив голову, сидела на краю телеги. Мол, ее одежда выглядит опрятно и радует глаз, в аккуратно подстриженных волосах блестят две черные заколки, а чудесный аромат, исходящий от нее, и вовсе вводит в ступор. Едва разговор принял такое направление, как кто-то сострил:

– Ты ведь не Пчела, откуда взяться такому нюху?

В результате толпа не удержалась и разразилась громким хохотом.

В один миг этот веселый смех окончательно закрасил сумеречное небо непроглядной черной тьмой. Выходящие на улицу небольшие окошки вразнобой вспыхнули ярким светом. Только тогда зеваки – пустая чашка в одной руке, замасленные палочки в другой – беспечно разбрелись по домам. Ребятня звучно стучала по своим посудинам, нарываясь на брань взрослых:

– Что еще за стук устроили! Так ведут себя только попрошайки…

Пчела то забегала впереди хозяина, то умышленно от него отставала. Совершенно очевидно, что она еще не до конца оправилась от стычки, в ее рту осталось несколько волосков странной на вкус чужой шерсти. Эта серо-коричневая шерсть, прилипнув к языку, теперь ни за что не хотела выплевываться. Ее гадкий цвет, как бы получше выразиться, чем-то напоминал окрас котов лихуа[1], поэтому лишь от одной этой мысли Пчелу аж выворачивало. Вспомнив об этих лентяях, которые только и знают, что целыми днями лежать на мягкой подстилке в гостиной и вечно гундеть свое странное «мяу-мяу», Пчела тут же вышла из себя. «Кошки – предатели» – часто любил повторять хозяин. Однако похоже, что людям без этих своенравных созданий никак не обойтись, и, поскольку коты все-таки боролись с мышами, хозяину приходилось считать их помощниками. В отличие от котов, собаки всегда пренебрегали подобным занятием, им даже в голову не приходило ловить мышей; эти мелкие безобразные твари вызывали у них лишь смех.

Разумеется, хозяин также любил говорить, что «собаки – верные слуги», и уже одного этого было достаточно. Собаки проявляли себя с лучшей стороны во все времена. Однако непонятно почему, но в последнее время всякий раз, когда в поселке показывали какое-нибудь кино, из черного жерла репродуктора непременно вырывалась жесткая брань, в которой неизменно присутствовали собаки: собачий предатель, собачий шпион, собачье отребье или сукин сын. Слушая все это, Пчела злилась и страдала: ну чем, в конце концов, собаки насолили людям, к чему поминать их где ни попадя дурным словом? Иной раз, когда ее терпение лопалось, она подбегала к белому экрану, на котором колыхались люди, и разражалась надрывным лаем. Однако динамики работали в такую силу, что никто не обращал внимания на ее гнев. С этих пор кино она прямо-таки невзлюбила.

Однако сейчас голову Пчелы заполнили мысли о той – не понять откуда взявшейся – собаке. Если бы хозяин подоспел чуть позже, то вероятнее всего чужая псина уже отправилась бы на тот свет, Пчела бы уж постаралась перегрызть ей глотку. В поселке ей не было равных, все собаки в округе считали ее за главаря, так что условия здесь диктовала она. В этом мире она никого не боялась – кроме хозяйской семьи, которой повиновалась беспрекословно. Особенно это касалось псов, что без разбору легкомысленно вторгались на ее территорию, – таким следовало преподать хороший урок.

Однако, однако… Сегодня Пчелу больше, чем когда-либо, охватила какая-то щемящая тоска. Странное чувство, которое надолго выбило из колеи эту уверенную в себе собаку. Прежде чем противник успел вцепиться в нее мертвой хваткой, Пчела заметила его наглый оскал и услышала жуткий вой. Прежде с таким ей сталкиваться не доводилось. Она до сих пор чувствовала оставленный на ней этим парнем незнакомый, леденящий душу запах слюны. А еще ее озадачила какая-то легкомысленность местных мужиков, которые, увидав телегу, заметно приободрились. Особенно Пчелу возмутило, когда эти бездельники завели разговор про женщин, какой-то там аромат и изысканность.

У ее хозяина, похоже, также поднялось настроение. Вместо того чтобы сразу вернуться домой, он заложил на манер руководителя руки за спину и степенно направился в ту сторону, куда скрылась телега. У обочины в два ряда возвышались много лет назад посаженные ивы, их разросшиеся кроны уже давно переплелись меж собой, что добавляло разлившимся недавно сумеркам некоторой мистики. В узеньком просвете над головой сквозь густую непроницаемую листву смутно виднелось темно-синее небо, на котором уже лукаво подмигивало несколько звездочек.

Какое-то время Пчела проявляла нерешительность, озиралась по сторонам, но в конце концов потрусила за хозяином. На хозяине были синяя майка и наброшенная поверх нее выношенная рубаха из белого полотна, настолько старая, что на воротнике и рукавах уже распустились все швы, поэтому во время ходьбы ее пустые рукава чуть покачивались, отбрасывая на землю длинные несуразные тени. Время от времени Пчела принималась обнюхивать эти мельтешившие перед ней штуковины, но, пошевелив черным кончиком носа, тут же отрывала его от земли и шла дальше. Сделав несколько шагов, она опять останавливалась и принималась по новой обнюхивать землю. Было совершенно очевидно, что улица, которую она знала досконально, теперь приобрела посторонний специфический запах, и это ее взволновало донельзя. Казалось, она с головой углубилась в какое-то исследование и теперь изо всех сил водила мордой у самой земли, чтобы безошибочно распознать все детали нового запаха. Наконец ее осенило, что этот запах также принадлежал собаке, а если выразиться точнее – исходил от мочи незнакомого кобеля. Все это, будучи новым и странным, приводило ее в возбуждение.

Свернув с главной улицы и пройдя буквально пару шагов, они заметили ту самую телегу, которая теперь стояла у ворот заброшенного дома. Рядом туда-сюда сновали фигуры людей, доносилось какое-то позвякивание – то переносили вещи. Женский голос предупреждающе залепетал:

– Эй, осторожнее, не надо тут шастать, не убейтесь…

В ответ послышалось не то радостное, не то унылое бормотание двух детских голосков. Пчела сообразила: люди переносят вещи из телеги во двор. Однако она никак не могла взять в толк, откуда они все-таки взялись и почему так неожиданно проникли в их поселок? Кто им позволил такое самоуправство? Даже бездомные псы, прежде чем забежать на эту территорию, прежде должны были громко поприветствовать Пчелу.

Не успела появиться одна проблема, как всплыла на поверхность новая. Пчела с удивлением заметила, что ее собственный хозяин – и что ему только взбрело в голову? – направился прямиком к телеге. Более того, когда у телеги появились люди, он легким движением снял с нее огромный деревянный сундук и, чуть согнувшись, водрузил его себе на плечо. Пчела просто оторопела: неужели хозяину больше нечем заняться и негде приложить свою силу? Она не удержалась и пару раз гавкнула в сторону накренившейся покачивающейся фигуры. Однако урезонивать хозяина было бесполезно, работы он никогда не чурался. В поселке все знали его как ударника труда, отмеченного почетными грамотами, о чем свидетельствовал приколотый одно время на груди красный цветок.

Вскоре со двора донесся преисполненный благодарности женский голос:

– Ах, спасибо огромное, братец, у нас тут и правда не хватает рук. Сам понимаешь, мы тут люди новые, только что прибыли, дети до помощников еще не доросли…

Когда хозяин отнес сундук и вернулся обратно, белой рубахи на нем уже не было, зато теперь за ним увязалась та самая женщина. Вместе они подошли к телеге и в четыре руки энергично подняли деревянный комод. Взяв его с двух сторон и оказавшись лицом к лицу, они мелкими шажками направились во двор. Согласованности их действий можно было только позавидовать. Стенки комода были настолько гладкими, ровными и отполированными, что в сияющей поверхности отражались их раскрасневшиеся лица. Пчеле казалось, что сегодня хозяин проявляет свою активность сверх всякой меры, ведь он этих людей видел впервые и тем не менее раздобрился дальше некуда.

И пока Пчела размышляла, как ей на все это реагировать, неожиданно из ворот выскочила черная тень, которая бросилась прямо на нее…

Едва псы яростно сцепились друг с другом, сплетясь в клубок, со двора сломя голову выбежали их хозяева. Однако их вопли были совершенно бесполезны: остервенелый лай собак сотрясал все вокруг, противники сражались не на жизнь, а на смерть, и разделить их было немыслимо. Изрядно утомленная хозяйка пса уже едва могла что-то пролепетать, никаких сил усмирить свою собаку у нее не осталось.

Тогда хозяин Пчелы от безысходности схватил подвернувшуюся под руки короткую палку. Заметив это, Пчела, которую буквально рвал противник, не без радости подумала: если только палка попадет аккурат в ее врага, то она тут же сможет освободиться и нанести ответный удар, и тогда они с тем псом, можно сказать, будут квиты.

Однако Пчела и предположить не могла, что палка хозяина без промаха опустится прямиком на ее зад. Послышался звучный шлепок. Ошеломленная Пчела издала истошный вопль, тотчас вся скукожилась, поджала хвост и застыла на месте. Этот удар вдруг совершенно лишил ее боевого запала. Обычно хозяин крайне редко поднимал на нее руку, разве что сделает страшный вид, вытаращит глаза, замахнется да просто прикрикнет пару раз. Но то, что он выкинул этим вечером, причем даже не вникнув в суть дела, потрясло Пчелу до глубины души.

– Ах ты скотина непослушная, а ну ко мне! – заорал хозяин. Он рвал и метал, словно Пчела нарушила закон самого Неба, словно ее излишне импульсивное поведение испортило ему весь благостный настрой этого вечера.

Палка хозяина снова взмыла в воздух. Пчела окончательно оцепенела, отчаялась и сдрейфила. Интересно, чего же такого принял сегодня хозяин, что сейчас он, растопырив локти, коршуном встал на защиту чужой скотины?

В это время хозяйка пса уже подозвала его к себе и принялась что-то гундеть ему на ухо, точно увещевала неразумное дитя. Вполне возможно, она его ругала, но голос у нее был отнюдь не злобный. Пчела слышала, как та нежно нараспев говорила:

– Ты чего так разошелся? Больше так себя не веди, понял меня?

От такой несправедливости Пчела испытала жгучий приступ ревности, однако вынуждена была прижухнуть и отступить еще на несколько шагов, поскольку хозяин все еще выглядел мрачнее тучи. Он не пощадил ни грамма ее самолюбия, и Пчела не хотела нарываться снова. Ей ничего не оставалось, как потихоньку развернуться, поджать хвост и сердито потрусить в сторону дома. Она смутно ощущала, как с ее шерсти скатываются жемчужинки крови. Ей следовало немедленно вернуться в свое логово и хорошенько зализать свои раны, очень уж не хотелось, чтобы кто-то из местных шавок лицезрел ее в таком потрепанном виде.

2

В понедельник в школе, что располагалась в самом центре поселка, в классе, где обучались ребята-подростки, неожиданно появилась новенькая. Ее скромное белое личико выглядело смышленым, а одежда сильно отличалась от одежды сверстниц. От всего ее облика веяло каким-то нездешним изяществом и утонченностью. Короче говоря, любому местному жителю при взгляде на нее становилось понятно, что эта девчушка не их поля ягода. Учительница торжественно представила ее остальным ученикам, объявив, что новенькую зовут Се Яцзюнь и что ее перевели в их школу в связи с переездом родителей. На какой-то момент в классе воцарилась тишина, после чего ребята дружно прыснули со смеху, и этот смех прозвучал довольно грубо и нелепо.

Лю Хо, в отличие от других, воздержался от такой жесткой реакции. Но на самом деле ему тоже было странно, что у этой девочки было такое чудное имя. К чему вместо какого-нибудь девчачьего имени типа Ли, Янь, Мэй[2] надо было вдруг называться таким жестким мужским именем, как Яцзюнь[3]? Это звучало более чем странно. С трудом дождавшись перемены, Лю Хо, больше не в силах сдерживать любопытство, не привлекая лишних взглядов, подсел к новенькой и, напустив на себя самый непосредственный вид, шепотом спросил:

– А что, у вас в семье есть еще и Гуаньцзюнь[4]?

Не удостоив его ответом, девочка спокойно и сдержанно сидела за своей партой, вытянувшись в струнку. Прикрытые тоненькими веками глаза посмотрели на него в упор, в ее взгляде одновременно читались возмущение и насмешка, хотя еще больше в нем было пренебрежения. Ее чернющие глаза уставились на него точно бездонные линзы бинокля, от этого казалось, что он у нее весь как на ладони. Во всем Учипучжэне невозможно было найти другого такого взгляда. Это открытие оказалось столь неожиданным, что на какой-то момент Лю Хо совершенно растерялся.

К счастью, раздался «звонок» на урок, его подавал дворник, стуча палкой по старинному колоколу: «бум, бум, бум, бум…». Звучало это несколько примитивно, к тому же нудно, и больше напоминало нестройный топот бегущих по школьному стадиону учеников, которые только и умели, что поднимать пыль, не соблюдая никакого ритма. Зато благодаря этим беспорядочным звукам Лю Хо удалось скрыть свое смущение. Словно ловкая обезьяна, он поспешно вернулся на свое место, лицо его пылало.

Эта новенькая Се Яцзюнь сидела прямо перед ним. Ее ослепительно белоснежная шея напоминала изящное горлышко фарфоровой вазы. Убранные в обычный хвост волосы были перевязаны белым носовым платочком в мелкий цветочек на манер лепестков фиалки. Прямо у линии роста волос струилось несколько не заправленных в хвост шелковистых прядей, которые, колыхаясь, создавали таинственную рябь. На девочке было очень симпатичное платьице из набивного ситца, и когда учитель представлял ее классу, все восхищенно таращились на нее, особенно совершенно зачуханные местные девчонки. Сами они оторопели, а их глаза загорелись завистью, они были на сто процентов уверены, что второго такого платья в их поселке не найти: его цвет и фасон выглядели совсем по-иностранному.

И пусть Лю Хо любовался девочкой со спины, зато с максимально близкого расстояния, к тому же отсюда ее можно было рассматривать сколько душе угодно. Когда новенькая усаживалась на свое место, он заметил, как она обеими руками легонечко придержала подол платья, и тот покорно лег прямо под ее ягодицы, из-за этого ее спина еще больше распрямилась, что вызывало чувство некоторого благоговения. В этот короткий миг подросток успел разглядеть ее белые, тонкие, длинные пальцы, через тонкую кожу которых просвечивали практически все венки, словно кто-то случайно оставил на них следы от перьевой ручки.

Во время урока Лю Хо был сам не свой, по неловкости он сдвинул локтем колпачок ручки, и тот провалился в нижний отсек парты. Ему ничего не оставалось, как скрючиться и полезть на поиски колпачка. И тут он совершенно случайно заметил икры и лодыжки ее ног: нежно-белые, напитанные жизненными соками, блестящие и гладенькие, они напоминали очищенные стебли свежего дудчатого лука, из которого вот-вот засочится влага. Чуть погодя его взгляд остановился на прозрачных бледно-розовых пластиковых сандалиях, ремешки которых украшали овальные металлические пряжки, отливавшие серебряным блеском. Более того, на ногах новенькой красовались белые носочки, удивительно тонкие, скорее всего из нейлона. В их селе никто и никогда не надевал носки к босоножкам, их носили на голую ногу. Одним словом, все увиденное выглядело столь свежо и необыкновенно, что напоминало первый луч утреннего солнца, ослепляющий своей яркостью. Про себя он тут же подумал: «Да что там в школе – во всем поселке нет девчонок, которые бы так одевались». На какой-то миг он ощутил, что в его мозгу произошло короткое замыкание, он даже забыл, что делал; наконец, очнувшись, продолжил поиски колпачка.

Все это время Лю Хо строил предположения, откуда в конце концов взялась эта девчонка? Всем своим обликом, с головы до пят, она вызывала любопытство и в то же время заставляла чувствовать себя неполноценным. Кто ее знает, например, в фильмах девушки, одетые под иностранок, как правило, являются гоминьдановскими шпионками. Не исключено, что и имя у нее вымышленное, так сказать, для отвода глаз… Опять же, он не знал, берут ли в шпионки столь юных особ? Но какой прок от таких вопросов, которые только изматывают, оставаясь неразрешимыми… Из-за этого весь следующий урок Лю Хо просидел, словно в медитации, поэтому, когда учитель вдруг резко задал ему какой-то вопрос, он, будто свалившись с Луны, долго лепетал что-то несвязное и непонятное, вызвав тем самым игривые улыбки и хохот одноклассников.

Тут учитель перевел недовольный взгляд на новенькую Се Яцзюнь:

– Отвечай ты.

Новенькая смело поднялась со своего места и на очень беглом путунхуая[5] практически без единой запинки дала верный ответ. Учитель одобрительно кивнул, после чего бросил укоризненный взгляд на Лю Хо:

– Нечего во время уроков витать в облаках, лучше бери пример с новенькой.

Лю Хо вдруг почувствовал, как лицо его запылало, а ладони покрылись липким потом. От стыда он не знал, куда деться.

После уроков первое, что сделал Лю Хо, проскользнув к себе во двор, так это пару раз громко свистнул, призывая Пчелу.

Только сейчас он обратил внимание, что у его собаки новая рана. Прямо на загривке Пчелы, в нижней части ближе к спине, шкура была разодрана, обнажая дыру величиною с голубиное яйцо. Из отверстия выглядывала розовая плоть, окровавленная, с запекшейся коркой около шерсти, которая, затвердев, топорщилась в разные стороны.

Лю Хо осторожно прикоснулся к ране, собака тут же застонала, мучительно ощерив белые зубы. Весь вчерашний вечер Лю Хо корпел над домашним заданием и, хотя слышал доносившийся с улицы лай, с места не сходил. Он и подумать не мог, что Пчела может так пострадать. На его памяти это было впервые. Сочувствуя собаке всем сердцем, Лю Хо не стал больше прикасаться к ране, а вместо этого, успокаивая, приобнял ее за шею. Понимая чувства младшего хозяина, Пчела тут же высунула язык и принялась благодарно лизать ему руки, словно для нее это было лучшее болеутоляющее.

Когда Лю Хо появился на свет, эта собака уже охраняла их двор. В семье говорили, что ее привел откуда-то еще дед. Однако дед вскоре после рождения Лю Хо умер, поэтому подробную историю появления собаки уже никто рассказать не мог. Но так или иначе, сколько помнил себя Лю Хо, Пчела всегда была его самым задушевным товарищем, можно даже сказать, что они были не разлей вода. Когда Лю Хо немного подрос, то, едва наступало лето, он вместе с собакой плескался в оросительной канаве рядом с поселком. Осенью они ходили в лес, где гонялись за дикими зайцами и фазанами. И даже зимой, несмотря на лютый мороз, он забавлялся с Пчелой, валяясь в глубоком снегу.

Когда вчера вечером отец вернулся домой, Лю Хо смутно слышал, как во дворе тот за что-то отчитывает Пчелу. Обычно в такие моменты Пчела не издавала ни единого звука и покорно подчинялась, потупив глаза, словно набедокуривший ребенок. Да и сам Лю Хо вел себя в подобных ситуациях точно так же: всякий раз, когда отец строжился, он либо ложился грудью на книги, напоминая зубрящего канон монаха, либо выходил во двор, усаживался под виноградной рамой и принимался без остановки гладить мягкую шерсть Пчелы. Пчела обожала такие минуты. Немного погодя, загипнотизированная поглаживаниями, она опрокидывалась на землю всеми четырьмя лапами кверху и, глядя на мальчика довольными глазами, вытягивалась в струнку. И пока она млела, Лю Хо превращался в глазах собаки в маленькую черную букашку, настолько мизерную, что можно было и не заметить.

На эту красную рваную рану смотреть было совершенно невыносимо. «Хотелось бы взглянуть на хозяина обидчика. Интересно, чья же это озверелая скотина осмелилась наброситься на Пчелу? Надо бы ее как следует проучить». Подумав об этом, Лю Хо снова присвистнул, и Пчела, словно солдат, подчиняющийся приказу, тотчас поднялась с земли и, как водится, встряхнулась всем телом, выставляя напоказ свою лоснящуюся шерсть. Однако было видно, что сегодня это привычное действие отозвалось сильной болью: собака неожиданно вздрогнула, словно от озноба, и застыла на месте; ее только что задранный кверху хвост понуро обвис.

Глядя на все это, Лю Хо снова раздосадовался. Стиснув зубы, он сказал Пчеле:

– Пойдем-ка, посмотрим на этого храбреца, что готов съесть сердце медведя и печень леопарда.

За воротами сразу начиналась главная поселковая дорога.

Эта неширокая улица с обеих сторон была засажена высокими ивами, посредине ее проходила очень узкая асфальтированная полоса. С юга на север по этой улице располагались зоостанция, медпункт, государственная столовая, мелочная лавка, масляная лавка, центральная поселковая школа и здание поселкового совета. А чуть дальше уже находился автовокзал.

Честно говоря, самым любимым местом в поселке у Лю Хо был как раз автовокзал. Он обожал едкий запах бензина, однако ему еще никогда не доводилось ездить на этих бело-зеленых автобусах. Правда, вместе с собакой он пару раз бросался сломя голову вдогонку, но за этим железным монстром с квадратным рылом не угнаться: минута – и он оставляет вас далеко позади. Тогда-то Лю Хо втайне себе поклялся, что, когда вырастет, обязательно устроится работать на вокзал водителем, чтобы сидеть за рулем этой шумной быстролетной штуковины и колесить по всему свету. А вот Пчела, в отличие от него, на дух не переносила громоздкий железный короб, из зада которого одна за другой вырывались черные ленты копоти. А еще от него воняло керосиновой лампой, что превращалось в настоящее испытание для Пчелы, которая тут же принималась чихать.

Людям, увы, недоступна та проницательность, которая имеется у собак. Когда Лю Хо, взяв с собой Пчелу, вышел со двора и направился прямиком по главной улице, та, словно заранее все обдумав, нетерпеливо и радостно побежала впереди. Весь день мальчик не мог собраться с мыслями, в его мозгу царила полная пустота. Едва он увидел вдали устремлявшийся ввысь электрический столб, как вдруг перед его взором возникла девичья нога. И тотчас мысли унесли его в классную комнату, а точнее, под свою парту, и перед ним снова заколыхались белоснежные икры. А ее непередаваемый запах? Откуда он исходил – от повязанного бантом платочка, от красивого платья или от белоснежных нейлоновых носочков?

Лю Хо с усилием сглотнул и угрюмо засунул руки в карманы штанов. Словно самую большую драгоценность на свете, его рука уверенно обхватила рогатку. Эту прочную вещицу он смастерил собственноручно еще два года назад. По точности попадания ей не было равных – как говорится, на сто выстрелов сто попаданий. Если у местного пацана не имелось рогатки, он превращался в безоружного солдата, которого тут же поднимали на смех. Кому-то их делали отцы, для кого-то старались старшие братья, однако Лю Хо в этом смысле полагаться было не на кого, такие дела он всегда решал самостоятельно. К счастью, он уже привык к подобному образу жизни, равно как и к тому, что уже давно обходился без матери. Он нагнулся, подобрал с земли раскалившийся под солнцем камень и закрепил его на рогатке. Обхватив левой рукой рукоятку, большим и указательным пальцами правой руки он зажал обхваченный резинкой камень, затем резко завел предплечье назад, растянув черную резинку. Прищурив глаз, словно солдат перед мишенью, он взял на прицел казавшийся неуязвимым электрический столб. «Бац» – в самое яблочко; из бетонного столба тут же высеклись искры.

В этот момент в ближайшем переулке показались две небольшие фигуры. Они шли своей дорогой и выглядели совершенно беззаботными. Погруженный в свою скуку Лю Хо был от всего отстранен. Он настолько ушел в свои мысли и заботы, что даже такое любимое развлечение, как стрельба из рогатки, сейчас его совершенно не радовало. Он даже не подозревал, что неподалеку вот-вот разразится жестокая драка.

Лю Хо пока что не знал, что семья новенькой, которая недавно приехала в их поселок, поселилась именно в этом переулке. Прежде этот дом вроде как принадлежал семье начальника с пищевого комбината, потом этого начальника за воровство отправили на двадцать лет в лагерь на трудовое перевоспитание. Жена его бросила, развелась и, убитая горем, вместе с детьми подалась в родные края, так что с тех пор дом пустовал.

– Гав-гав! Гав-гав-гав! Гав-гав-гав-гав-гав…

Нарастающий волнами лай наконец-то вернул Лю Хо с небес на землю. К тому времени, как он услышал лай и бросился в переулок, собаки уже успели остервенело сцепиться в клубок. Они терзали друг друга клыками, царапались когтями, их хвосты туда-сюда ерзали по земле, поднимая столб пыли вокруг.

Впервые в своей жизни Лю Хо прямо на улице увидел настоящую немецкую овчарку, по окрасу напоминающую котов лихуа. Хотя по своей конституции она не выглядела столь же мощной, как Пчела, в ее худощавом сложении чувствовались редкая сила и дерзость. И пусть ее формы были лишены округлостей, как у Пчелы, зато они были идеально гармоничны и просты. Казалось, такая удивительная комплекция была не иначе как результатом специальных тренировок. Наверняка ей ничего не стоило с легкостью совершить прыжок через объятый пламенем обруч, или одним махом запрыгнуть на высоченную стену высотою в один чжан[6], или даже свободно переплыть бурную реку. Короче говоря, Лю Хо, который всю свою жизнь провел в поселке, еще никогда не видел таких удивительных собак с вытянутой мордой и вертикально посаженными ушами.

Пока он соображал, что к чему, собаки окончательно рассвирепели, их следовало сейчас же разогнать, иначе Пчеле наверняка не поздоровится. Вспомнив про ее рваную рану на спине, мальчик тут же почувствовал, как волной в нем поднимается гнев: «Так вот кто это сделал!» До сих пор в их поселке ему не попадалось более свирепого пса. Действовать следовало без промедления. Расцеплять псов голыми руками он не решался, но, чтобы ситуация переломилась, он мог незаметно подсобить своей собаке. Лю Хо коварно поднял с земли камень, быстро заправил его в рогатку и издалека прицелился в злобную овчарку, терзающую Пчелу…

С первым выстрелом он слишком поторопился, к тому же собаки, кусая и цепляя друг друга, крутились в бешеном ритме. Камень лишь задел хвост овчарки и пролетел мимо, так что та даже не обратила на это внимания. Напротив, она ощерилась еще больше и разразилась назойливым лаем.

Это привело Лю Хо в ярость, он тотчас нагнулся и взял второй камень, чтобы повторить попытку. И тут откуда ни возьмись на улицу выскочил мальчик, который все это время следил за происходящим, спрятавшись под тенью соседнего дерева. Его намерения были не совсем понятны: он хотел то ли расцепить собак, то ли остановить Лю Хо, но вышло так, что побежал он прямо навстречу выпущенному из рогатки камню.

Между тем Лю Хо, что называется, пошел ва-банк: на сей раз он энергично оттянул черную резинку так далеко, как никогда прежде, да и снарядом ему послужил не мелкий камешек, а крупный осколок кирпича размером с куриное яйцо. Вылетев из рогатки, он издал странный, устрашающий свист и, как назло, угодил аккурат в лицо бегущему наперерез мальчишке.

Все произошло в один миг. Вслед за этим послышалась целая серия сотрясающих всю округу истерических воплей, от которых Лю Хо едва не обезумел. Он увидел, как бедолага, закрыв от боли лицо, беспомощно повалился на землю, его маленькие ножки задрыгались в пыли. Пока он корчился от боли, сквозь его бледные пальчики хлынула ярко-красная кровь. В одно мгновение на глазах у Лю Хо распускался целый букет красных цветов: один, второй, третий… И вскоре они слились в одно пятно и запылали, словно костер.

Позже, когда они бросились наутек, Пчела наверняка размышляла: «Если бы не хозяин, этой противной псине точно пришел бы конец». Ведь Пчела была уже на волосок от того, чтобы одержать верх, однако тут со своей рогаткой встрял хозяин, а потом Пчела услышала душераздирающий крик какого-то малыша. Тот так орал, что хозяин струхнул и в панике закричал: «Бежим! Бежим! Пчела, мы пропали!»

Над ними нависла беда, давненько такого не случалось. Даже издалека Пчела учуяла запах свежей крови, хотя ее было не так уж много. Несчастный ребенок с окровавленной головой остался лежать при смерти у обочины. Интуиция подсказывала собаке, что дело действительно дрянь, поэтому ей пришлось отпустить противника и против желания побежать за хозяином. Сложно сказать, как долго они мчались, но на шаг перешли, лишь когда поселок полностью скрылся из виду.

Небо слепо погружалось в какое-то пьяное забытье, в воздухе разливался запах жженой травы, позади в тополиной роще слышались похлопывающие звуки: то по-хозяйски пробирался сквозь тополя первый порыв вторгшегося в рощу вечернего ветра. Перепуганные не на шутку мальчик с собакой бежали до тех пор, пока с ног до головы не покрылись потом; когда же силы покинули их, они бочком протиснулись в растущие у дороги заросли сорняков и, забившись в это укрытие, стали тяжко переводить дух.

Темно-синяя высь простиралась далеко вширь и вглубь, время от времени ее пересекала стайка мелких пташек, которые свободно трепетали крылышками, оглашая окрестности звонким чириканьем. Одна из птах, казалось, отстала от других и теперь одиноко размахивала крылышками в надежде догнать сородичей, но эта задача была ей не по силам, поэтому она отставала от стаи все больше и больше…

Однако Лю Хо ничего этого не замечал. Он был весь охвачен жуткой паникой. С самых малых лет он никогда не считался испорченным хулиганом, привык держаться несколько в стороне от компаний сверстников, любил проводить время один и был, так сказать, себе на уме. Рано оставшись без матери, обычно не совершал бездумных поступков и никогда не лез на рожон, однако и бесхребетным не был. Вполне возможно, его закалили непростые семейные обстоятельства. В тот год, когда мать покинула этот мир, мальчику было лет семь-восемь. Осознав детским умишком свое незавидное положение, Лю Хо примирился с судьбой и отныне стал водиться исключительно со своей собакой, считая ее единственным другом.

Теперь он и в самом деле мог общаться только с ней. Очень долгое время ему действительно казалось, что эта рыжая псина понимает его лучше, чем кто бы то ни было. Радовался он, радовалась и она; если у него все валилось из рук, то и собака не находила себе места.

– Эй, хорош уже показывать язык, лучше скажи, как быть дальше? – произнес Лю Хо, поглаживая мягкую шерсть на загривке Пчелы.

Пчела тут же перестала сопеть и лизнула мальчику руку.

– Давай, принимай решение! Куда вдруг подевался твой пыл?

Пчела озабоченно гавкнула в ответ и в замешательстве уставилась на мальчика.

– Может, нам лучше вернуться? Не сможем же мы прятаться вечно…

Все время, пока Лю Хо разговаривал с собакой, душа его была не на месте. Едва он вспоминал несчастного мальчишку, как его невольно бросало в дрожь. В ответ на последнюю фразу Лю Хо Пчела разом выпрямилась и, словно поняв его слова, несколько раз бодро встряхнулась. Потом она гавкнула, да так решительно и смело, словно тем самым говорила:

– Настоящий мужик, если набедокурит, то сам и ответ держит, назад так назад, ну в крайнем случае поколотят, так что с того.

Но ведь Лю Хо не был собакой. Это у животных все просто: увидел, что к тебе подходит подозрительный или неприятный тип, цапнул его – и все дела, а Лю Хо не мог не переживать. Взять, к примеру, сегодняшний случай. Хотя Лю Хо и зарядил из рогатки в незнакомого пацана, он ни в коем разе этого не хотел. Но кто же ему теперь поверит? Наверняка даже отец усомнится и, недолго думая, залепит ему оплеуху. Лю Хо и правда не собирался убегать или врать, но все произошло столь неожиданно, что он поступил как поступил, попросту растерявшись.

Наверное, все, что сейчас он мог сделать, так это тайно молиться о том, чтобы с ребенком не произошло ничего по-настоящему серьезного.

3

В поселке детям частенько достается быть подстреленными из рогатки.

Взрослых такие ситуации обычно выводят из себя. Чаще всего в подобных случаях разъяренные родители хулигана хватают его за ухо или за загривок и раболепно ведут к дому обиженного просить прощения. Иногда дело доходит и до прилюдной взбучки, которая длится до тех пор, пока виновный не запросит пощады и какой-нибудь сердобольный сосед из толпы не замнет дело. Но разве детей такое остановит? Если их забавы не кончаются серьезными увечьями, то в большинстве случаев они продолжают проказничать.

Однако на сей раз все было не так просто. И тому имелись две причины. Во-первых, пострадавшему попали прямо в глаз. По словам доктора из медпункта, еще чуть-чуть – и глаз бы вытек. Острый осколок кирпича едва не повредил роговицу. Во-вторых, семья несчастного малыша только что переехала в поселок. Еще не успев ознакомиться с новой обстановкой, люди неожиданно подверглись столь серьезному и жестокому нападению. Такого оскорбления никто бы не вынес.

Очень скоро расследование восстановило картину происшествия. Кто-то из живущих в переулке соседей лично наблюдал всю сцену. Осведомитель рассказал, что в тот день, отобедав, он вышел по нужде и едва переступил порог дома, как увидел дерущихся вдали собак. В одной из них он сразу признал прославленную Пчелу, а кроме того, заметил и Лю Хо, который стоял там же неподалеку и целился из рогатки. Так уж совпало, что другой сосед с главной улицы также видел, что после школы Лю Хо вместе с собакой торопливо выскочил со своего двора и направился в тот самый переулок. Доказательства были налицо, поэтому следующим утром сотрудник из полицейского участка пошел прямиком в школу, но там ему сообщили, что Лю Хо на урок не явился, при этом ни учитель, ни ученики были не в курсе, где он. Поскольку с самого утра он решил прогулять школу, то наверняка куда-то сбежал, спасаясь от наказания.

Потом народ спохватился и направился прямо к нему домой. Отец Лю Хо сперва не мог сообразить, в чем дело. Весь вчерашний вечер он вкалывал на работе, а вернувшись поздно вечером, даже не озадачился вопросом, дома ли сын. Сейчас его неожиданно разбудили. Шаркая зачуханными тапками, этот мужчина с мрачным взглядом и залежавшейся бородой, пошатываясь, вышел на порог, в уголках его заспанных глаз желтели засохшие корочки. Все указывало на то, что Лю Хо после инцидента действительно скрылся. Пчелы во дворе также не оказалось. Очевидно, они убежали вместе.

Впервые в своей жизни Се Яцзюнь заявилась во двор Лю Хо. Ее внимание тотчас привлекла обвивающая подпорку пышная виноградная лоза. Классный руководитель попросил старосту-активистку, чтобы та оказала содействие и отправилась к Лю Хо вместе с новенькой. Со всей серьезностью он наказал девочке:

– Иди и выведи этого негодяя на чистую воду, он нанес увечье твоему брату, и мы не можем оставить его безнаказанным.

Младший брат Се Яцзюнь едва не ослеп на один глаз. Практически целую ночь они с матерью провели без сна. Несмотря на обходительность врача, который, помимо перевязки, сделал мальчику противовоспалительный укол и дал обезболивающее, ребенок едва не лез на стенку от боли и почти до самого утра плакал навзрыд. Его туго перебинтованная голова пугала своими размерами.

На секунду оторвавшись от тяжелых мыслей, Се Яцзюнь снова опечалилась. Виноградная лоза ее больше не интересовала. А вдруг бы ее брат действительно лишился глаза, что бы они тогда делали?! Однако мать знай себе жаловалась на мужа, злобно повторяя:

– Связалась с твоим отцом и испортила себе всю жизнь!

Однако девочка никак не реагировала, давно привыкнув к нескончаемым жалобам матери.

Из центрального города провинции их семья добиралась сюда на перекладных. Сперва они погрузились на армейский грузовик и всё куда-то ехали, ехали, пока вдруг на полпути грузовик не заглох. Как бы бодро водитель ни шевелил рукояткой, стоя перед кузовом, машина так и не завелась. В итоге им пришлось просить местных крестьян, чтобы те одолжили им лошадь с повозкой. Можно сказать, они с лихвой познали все тяготы путешествия. Неудивительно, что мать без конца винила всех и вся. Однако отец всегда с оптимизмом повторял: «Революционер – это кирпич; куда ему скажут, туда он и поедет». Следуя этому правилу, он безоговорочно подчинился приказу начальства, и в результате ей вместе с младшим братом и матерью без всякого права голоса пришлось перебраться в этот небольшой, размером со спичечный коробок, поселок.

Сам отец, вопреки изначальным планам поехать всем вместе, в целях экономии времени на полпути от поселка изменил свой маршрут и направился прямиком на стройплощадку в нескольких десятках километров от поселка, где днем и ночью кипела трудовая битва. Поговаривали, что там собираются возвести мощную плотину, поскольку из-за реки, что каждые лето и осень выходила из берегов, вниз по течению на краю гибели оказывались более тысячи семей и несколько десятков тысяч му[7] крестьянских земель. Как только отец покинул ряды армии, указанием свыше его тотчас перевели на этот объект в качестве руководителя. Раньше он состоял на службе в инженерных войсках, отвечавших за строительство мостов, в этом была его сильная сторона. Кроме того, Се Яцзюнь слышала разговоры родителей о том, что в стране вот-вот начнется кампания по призыву масс для борьбы со стихией, чтобы с их помощью развернуть работу по созданию гидротехнических сооружений. Зачем же строить плотины на зажатых между гор реках? Да затем, чтобы во время бурного паводка возведенные из железобетона дамбы задерживали в этих природных впадинах большой объем воды, которую потом можно было бы использовать на полях во время засухи. Отец не без гордости замечал, что это называется «безграничная радость борьбы с небом, безграничная радость борьбы с землей и безграничная радость борьбы с водой». Одним словом, разговоры на подобные темы неизменно радостно будоражили его душу. Слушая его, Се Яцзюнь понимала далеко не все, мать обычно хмурилась и потом еще долго была не в духе, и только ее братец Ячжоу беззаботно ластился к родителям и все смеялся и галдел, не зная усталости.

Помнится, в тот день перед тем, как они расстались, отец наказал Се Яцзюнь:

– Хорошенько учись и как следует заботься о братишке, никому не позволяй его обижать.

С этими словами отец вдруг присел на корточки, одной рукой сгреб и прижал к себе Ячжоу, другой потрепал красавца пса:

– А Ячжоу должен обязательно слушаться маму и сестру и быть послушным мальчиком, а еще ему нужно хорошенько следить за нашим Танком.

Мальчик простодушно закивал и тут же спросил:

– А что делать, если Танк не будет слушаться?

Отец захохотал и, потирая щетинистым подбородком пухлую щечку сына, с полной уверенностью ответил:

– Танк – хорошая служебная собака, и, если к нему правильно относиться, он непременно будет соблюдать дисциплину и охранять дом.

Сказать по правде, Се Яцзюнь совсем не нравилась эта кличка собаки. Танк. Как-то странно и жестко, одним словом, топорно, хотя, возможно, таково было ее девчачье восприятие. Зато из уст младшего брата, который целыми днями только и делал, что окликал «Танк, Танк», эта кличка звучала вполне себе по-дружески, словно они были прекрасными товарищами. Се Яцзюнь понимала намерения отца – ведь, заведя дома собаку, он мог надеяться, что сын по крайней мере не будет чувствовать себя одиноким. Собака была для ребенка лучшим другом.

…Сейчас Се Яцзюнь больше всего поразило то, что в стоявшем перед ней мужчине она узнала человека, что еще вчера так услужливо помогал им перетаскивать вещи! Еще большей неожиданностью стало то, что он являлся отцом набедокурившего мальчишки! Осознав все это, она вдруг пришла в замешательство, после чего ее охватило странное смущение. Только что переполнявшие ее негодование и чувство собственной правоты практически полностью куда-то испарились.

Как странно! Почему как нарочно именно он? Ее душа отказывалась понимать, почему в этом новом месте, где и поселок, и школа, и учителя, и одноклассники показались ей совершенно чужими, сыном человека, который единственный из всех протянул им руку помощи, оказался мальчишка, так бесчеловечно ранивший ее брата. Во всяком случае, любому человеку было бы слишком сложно принять такое; она же со своим небогатым жизненным опытом и подавно не знала, как на все это реагировать.

– Вот скотина! Вот это преподнес отцу подарок! Если ума хватит, то домой пусть даже не возвращается, а осмелится вернуться, так я вмиг спущу с него его собачью шкуру! Эх, и за что мне такое наказание…

Ругаясь на чем свет стоит, мужчина вдруг стал похож на загнанного в угол дикого зверя, которому только и оставалось, что рычать. Его возгласы становились все громче, он распалялся все сильнее. У собравшихся вокруг односельчан от его гнева душа уходила в пятки, но ничего поделать тут было нельзя. Кому охота вмешиваться в чужие дела при таком раскладе? Его как могли успокаивали, не выбирая слов, лишь бы только утихомирить. Самое лучшее в такой ситуации было отыскать мальчика, а уж потом со всем разобраться.

Покидая дом Лю Хо, Се Яцзюнь не удержалась и снова украдкой бросила взгляд на мужчину. На его озабоченном лбу вздыбились вены, напоминавшие вяло шевелившихся дождевых червей. Вдруг дерзкой вспышкой полыхнул солнечный свет, ослепительной белизной высветив изящную виноградную лозу. Казалось, ее ползучие листья лишились последних капель влаги, понурившись, они выглядели измученными от жажды и постаревшими.

После того как спустились сумерки, тот мужчина с мрачным лицом опустив голову нерешительно вошел в дом, где поселилась семья Се Яцзюнь. Он обыскал практически все места, что пришли ему на ум, однако ни сына, ни Пчелу так нигде и не обнаружил. Единственное, что он мог сделать, так это скрепя сердце явиться с повинной, захватив с собой синюю авоську, из которой выглядывали две банки консервированных мандаринов, два цзиня[8] рассыпчатого печенья да пакет бурого сахара. Все это он принес в качестве хоть какого-то утешения пострадавшему и остальным домочадцам.

Мать все это время едва сдерживала гнев. Брат Се Яцзюнь лежал на кровати в дальней комнате и периодически стонал, являя собой самое жалкое зрелище. Вся мебель и предметы в доме были окутаны темнотой, и тут и там вразнобой стояли еще не разобранные коробки и шкафы. При переезде это обычная картина – вместо гармонии и порядка везде царит создающий неудобства бардак. Какое-то время мать упорно продолжала молчать, сосредоточив все свое внимание на содержимом коробок. Всякий раз, когда она вынимала какую-нибудь вещь, она долго рассматривала ее с таким видом, что думалось: конца и краю этой уборке не видно; когда же она все-таки куда-либо определяла предмет, то шваркала им так, что заставляла окружающих вздрагивать от испуга.

Сама не понимая почему, Се Яцзюнь отложила в сторону учебник и вышла к гостю предложить чаю. Однако отец Лю Хо даже не осмеливался дотронуться до белой фарфоровой чашки. Беспомощно опустив руки, он пристроился у стола на самом краешке табурета и все что-то несвязно бормотал о проступке сына-хулигана. Неожиданно его голос взмыл высоко вверх, словно в злобном порыве он забыл, что вокруг него люди; при этом вид у него был настолько свирепый, что, казалось, он вот-вот на кого-нибудь набросится и съест.

– Вот же скотина, даром что мой сын…

Из комнаты резко, словно гудок паровоза, снова заголосил мальчик, которого наверняка напугал хриплый крик незнакомца. С тех пор как Ячжоу получил увечье, он был весь как натянутая струна. Малейший шорох вызывал у него панику. Мать снова чем-то громко ударила о стол и раздраженно проворчала:

– Ты совсем оглохла? Неужели не можешь пойти и успокоить брата? Он вот-вот задохнется от плача!

Без всяких пререканий Се Яцзюнь послушно и огорченно отправилась в комнату к брату. Склонившись над кроватью, она осторожно погладила ребенка по худенькому тельцу и, прослезившись, принялась его успокаивать:

– Крошка Ячжоу, нельзя плакать! Будешь плакать, глазик не заживет, надо лежать смирненько, тогда все быстро пройдет!

Но брат продолжал капризничать, рыдая и выкрикивая что-то невнятное, словно находившийся в забытьи раненый боец. В уголках его рта виднелись засохшие следы слюны. Девочка взяла ложку и осторожно напоила его водичкой. На душе у нее было тяжко: ведь она лично обещала отцу, что будет хорошенько заботиться о брате. Теперь же, глядя, как страдает несчастный ребенок, она чувствовала себя совершенно беспомощной. Это разом вызвало у нее приступ ненависти к Лю Хо, и она подумала: «Даже не попадайся мне на глаза, иначе получишь по заслугам».

– Гав, гав, гав! – раздался настороженный лай Танка. В сумерках вдруг повеяло холодом. После несчастного случая мать яростно схватила веревку и крепко-накрепко привязала Танка во дворе. Теперь, потеряв свободу, он или тоскливо выл, или, натягивая веревку изо всех сил, остервенело лаял. Се Яцзюнь было жаль пса, однако мать, задыхаясь от злости, выпалила:

– Отныне даже не смейте его отпускать!

Говорят же, что собаки все понимают. Возможно, Танк просто почувствовал, как плохо мальчику, а потому и проявил беспокойство.

Его лай прозвучал словно намек на то, что гость засиделся. Мужчина забеспокоился, быстро поднялся со своего места и суетливо распрощался. Се Яцзюнь слышала, как мать непреклонным тоном попросила гостя забрать все гостинцы обратно, однако тот снова и снова умолял принять их, настаивая, что принес их от чистого сердца. Они еще долго препирались, упрямо твердя каждый свое.

Устав слушать всю эту канитель, Се Яцзюнь вышла из комнаты и многозначительно протянула:

– Мам…

Она и сама не могла понять, что с ней. Ведь, помогая этому мужчине, она вроде как пыталась уладить дело миром. Но вот зачем она ему помогала? На душе у нее, словно спутанная веревка, была полная сумятица. Будь перед ней в эту минуту Лю Хо, то, возможно, она вела бы себя совсем иначе. Она непременно должна расспросить его обо всех деталях. А вдруг взрослые обвиняют его напрасно? Она пребывала в полной растерянности, и пока все не выяснилось окончательно, ей не хотелось так категорично осуждать и обвинять людей, тем более что еще недавно этот мужчина совершенно бескорыстно помогал их семье.

Вскоре после того, как ушел отец Лю Хо, на улице снова раздался настороженный лай собаки.

Во двор, опасливо ступая, вошла стройная, фигуристая женщина. Она вся приятно благоухала кремом. Явилась без приглашения, но вела себя вполне по-свойски, словно старая знакомая или соседка. Оглядевшись по сторонам, она остановила любопытный взгляд на Се Яцзюнь.

– Ой, какое же на тебе красивое платье, ни дать ни взять киноактриса. Наверняка мама тебе сшила, вот это мастерица!

С этими словами женщина неожиданно протянула руку и беспардонно схватила девочку за подол. Помяв на пальцах ткань, она оценивающе уставилась на нее, словно принимала решение у магазинного прилавка. Се Яцзюнь стало как-то не по себе. При этом она как могла заслоняла собою Танка. Незнакомка воспользовалась моментом и проскользнула в дом, не преминув проворчать:

– Какая у вас злобная собака, наверняка и кусается как волк. Такая напугает до смерти, такую надо привязывать как следует.

Вторжение незваной гостьи прервало домашние дела матери. На самом деле она собиралась продолжить бесконечный разбор вещей, но, делать нечего, пришлось остановиться. Женщина представилась, назвавшись сестрицей Хуа из соседнего дома. Она просто проходила мимо и решила заглянуть. И тут же заверила, что впредь к ней можно свободно обращаться по самым любым вопросам, мол, дело житейское, она придет по первому зову. Продолжая точить лясы, сестрица Хуа туда-сюда прохаживалась по комнате, лапая то одно, то другое. Заметив в серванте какую-нибудь безделушку, она алчно распахивала свои раскосые глаза и принималась, цокая языком, расхваливать ее на все лады. Мать, глядя на ее поведение, не знала, что и сказать. Жалкий плач ребенка погасил пылкое любопытство бесцеремонной гостьи, возвратив ее к реальности.

– Ой, дай-ка мне взглянуть на бедняжку. Подумать только, какое наказанье!

Не получив от матери никакого разрешения, сестрица Хуа тем не менее протиснулась в комнату, чтобы посмотреть на брата Се Яцзюнь. Улучив момент, мать обернулась и сурово уставилась на Се Яцзюнь, словно укоряя: как она вообще пустила на порог эту женщину? Се Яцзюнь лишь высунула от удивления язык, чувствуя какое-то непонятное удовольствие: по крайней мере приход соседки хотя бы на время переломил настроение сегодняшнего вечера: в противном случае мать и дальше продолжала бы брюзжать. Как говорится, если женщина не в духе, она может копошиться по хозяйству как заведенная, словно решив за одну ночь переделать все дела в своей жизни.

Сестрица Хуа, чувствуя себя словно дома, приблизилась к кровати, деловито осмотрела малыша и успокаивающе залопотала:

– Не бойся, не бойся, ничего страшного, крошечка, у деток кожица нежная, обновляется быстро, скоро все заживет и следа не останется.

На самом деле глаза мальчика были перевязаны с такой тщательностью, что кроме ноздрей и нижней части личика разглядеть что-либо вообще было невозможно. Затем женщина вынула откуда-то из кармана янтарного цвета пузырек и, передавая его матери, сказала:

– Это юньнаньский порошок[9], спасенье от всех бед. В нашем поселке его ни за какие деньги не купишь. Смажь им рану, и ручаюсь, все сразу пройдет.

Это лекарство было так кстати! На какой-то миг мать опешила, сомневаясь, стоит ли ей принимать столь щедрый подарок: ведь еще секунду назад она мечтала выдворить эту женщину. На сей раз их переезд проходил в такой спешке, что многие вещи им пришлось запихивать абы как, поэтому теперь быстро найти среди них что-то нужное было проблематично.

Не дожидаясь, пока мать ответит что-либо, Се Яцзюнь протянула руку, взяла лекарство и несколько раз повторила:

– Спасибо, сестрица Хуа.

К ее удивлению, женщина заливисто рассмеялась. Смех ее звучал настолько звонко и разнузданно, что, казалось, отзывался в крыше и балках дома, с них даже посыпалась залежалая пыль.

– Ха-ха-ха, милая моя глупышка, как ты меня только что назвала? Тебе следует называть меня тетей, а «сестрица Хуа» я для твоей матушки! – сказав это, она тут же добавила: – Вы теперь с моей дочкой учитесь в одном классе.

Щеки Се Яцзюнь тут же зарделись пуще яблок сорта «Красный маршал», девочка нервно затеребила подол платья. Мать наконец-то проявила учтивость, как-никак гостья пришла к ним с самыми лучшими намерениями. Она тут же напустилась на Се Яцзюнь:

– А ну-ка, быстро завари для тети чай с сахаром! Чего встала как вкопанная?

С тех пор эта женщина, попросившая Се Яцзюнь называть ее «тетей Хуа», стала заглядывать к ним чуть ли не через день. Что до матери, то она в ее лице обрела человека, с которым можно было по крайней мере поговорить и прогнать скуку. Следует понимать, что в этот период мать как никогда нуждалась в человеке, который бы помог ей развеять одиночество. Немного позже Се Яцзюнь выяснила, что эту сестрицу Хуа прекрасно знает весь поселок. За глаза все называли ее «цветком-граммофоном», ведь, с одной стороны, в ее настоящем имени имелся иероглиф «цветок»[10], а с другой – у нее был нетерпимый к чужим недостаткам язык. Так что если в поселке во время свадеб или похорон случались какие-нибудь скандалы, то эта правоборница непременно была о них в курсе.

Из детей у сестрицы Хуа была лишь дочь, официальное имя которой звучало как Бай Сяолань, и училась она в школе средней ступени[11] в одном классе с Се Яцзюнь. Это была чернявая тощая девочка, щеки которой покрывала россыпь выразительных конопушек, будто она украдкой ела кунжут, нечаянно прилипший к ее лицу. Бай Сяолань страдала от заикания, особенно когда говорить приходилось на публике. В этом отношении ей было далеко до бойкой языкастой матери, и казалось очень странным, что она являлась ее родной дочерью.

Новость о том, что отец Лю Хо отправился на поиски сына, также растрезвонила сестрица Хуа.

В один из своих визитов она вдруг опустила свои тонкие веки и, тяжело вздохнув, сказала:

– Посудите сами, отцу и сыну и так-то жилось несладко, а тут еще такая неприятность. Мальчишка от испуга сбежал невесть куда, а отцу только головная боль. Этот горемыка один отправился на поиски, а народу-то у нас тьма. Вдруг не найдется мальчишка, что тогда делать?

По ее тону можно было подумать, что это семья Се Яцзюнь виновата в случившемся, что им вообще не следовало переезжать в их поселок, поскольку их внезапное появление разом разрушило царившие здесь мир и спокойствие. Настроение у матери в тот день и без того было мрачным, поэтому она ушла от ответа, воздержавшись от каких бы то ни было комментариев. Возможно, она просто не хотела портить отношения с соседкой, знакомство с которой свела буквально несколько дней тому назад.

4

Большинство жителей поселка прекрасно понимали: раз уж сестрица Хуа чуть ли не дважды в день бегает к дому Лю Хо, то ее новости – самые свежие. Говорят, что когда-то, до замужества, она была по уши влюблена в отца Лю Хо, но волею судьбы, по велению родителей и по неудачному стечению обстоятельств, сойтись им так и не удалось. В итоге она вышла замуж за шахтера, который уже долгие годы жил за счет того, что добывал уголь. Как-то вечером во время очередных посиделок с матерью Се Яцзюнь сестрица Хуа вдруг пожаловалась, заметив, что вся ее жизнь пошла по «угольной» полосе: мало того что живет с углекопом, так еще и дочь уродилось чернавкой!

Эти ее слова услышала корпевшая в соседней комнате над учебниками Се Яцзюнь. С одной стороны, ей стало смешно, а с другой – необъяснимо грустно за Бай Сяолань. С тех пор как мать Бай Сяолань заявилась к ним в дом проведать младшего брата и вдобавок великодушно отдала полфлакончика юньнаньского порошка, Се Яцзюнь стала больше уделять внимания этой молчаливой одинокой девочке. Если на перемене подворачивался случай, она непременно подходила к Бай Сяолань, чтобы поговорить, а заодно расспросить о школе. Поначалу смуглая худенькая одноклассница ее избегала, стараясь держаться на расстоянии. В ее глазах вспыхивал робкий огонек, а фиолетово-черные губы сжимались изо всех сил; она боялась, что если раскроет рот, то ее тут же поднимут на смех.

Мало-помалу Се Яцзюнь поняла, что Бай Сяолань страдает комплексом неполноценности. Ее отец и правда работал на угольной шахте, и хотя дома он появлялся не чаще чем два раза в год, зато едва ли не каждый месяц высылал семье деньги, письма или передавал с оказией что-нибудь из вещей, поэтому в поселке их семья считалась достаточно зажиточной. Об этом можно было судить и глядя на то, как одеваются и питаются Бай Сяолань и ее мать. Однако все это, похоже, не давало Бай Сяолань повода чувствовать себя всецело обеспеченной. Как раз наоборот: из-за того, что круглый год рядом с ней не было папы, эта девчушка часто углублялась в свои грустные мысли. К тому же из-за слишком смуглой от природы кожи, а также из-за давней проблемы с заиканием она то и дело попадала в неловкие ситуации.

Однажды на уроке родной речи учитель решил проверить, как ребята выучили заданное на дом стихотворение. При этом он предупредил, что любого, кто не прочтет наизусть написанные вождем строки, выставит вон из класса стоять в наказание за дверью. Се Яцзюнь все вызубрила назубок, декламация давалась ей легче всего. Однако прежде чем она успела встать и прочесть стих, учитель вдруг нарушил очередность и вместо Се Яцзюнь вызвал съежившуюся Бай Сяолань. Учителя – они такие, их прозорливые глаза четко выбирают именно тех, кто волнуется больше всего. Они похожи на полицейских, которые сперва допрашивают таких, кто кажется им подозрительными.

Се Яцзюнь видела, как сидевшая рядом с ней Бай Сяолань медленно поднимается с места. Из-за того, что вызвали ее неожиданно, она от волнения еще сильнее потемнела лицом и стала совсем безобразной. Несколько раз она с трудом впустую открывала рот; едва ей удавалось хоть что-то произнести, как наступала вынужденная пауза. Словно смазанные крепким клеем, слова никак не хотели покидать ее горло. Как сильно она ни старалась, ничего у нее не получалось. Сперва одноклассники зашушукались, затем их разрозненные шушуканья переросли в громкий, дружный смех и издевки. Бай Сяолань выглядела совсем смущенной и беспомощной. Единственное, о чем она мечтала, так это провалиться сквозь землю, в глазах ее уже блестели слезы, готовые вот-вот закапать на парту.

Се Яцзюнь внимательно наблюдала за ситуацией. Ей бесконечно противно было смотреть на всеобщее злорадство, а еще противнее было то, что дети смеялись над чужими недостатками, забавляясь за счет страданий других. Долго не раздумывая, она рывком поднялась.

– Учитель, разрешите сказать! Мы с Бай Сяолань живем по соседству, вчера вечером мы готовились к уроку вместе, и я гарантирую, что она все выучила наизусть, просто сейчас немного волнуется.

На какой-то момент учитель опешил, посмотрел на нее, потом на Бай Сяолань, но в глазах его по-прежнему витала тень сомнения. Однако, ставя общие интересы превыше всего, он сказал:

– Тогда читай ты. Сделаешь хоть одну ошибку – за дверь пойдете обе.

Разумеется, она прочла стихотворение легко и свободно. Она не только вложила в него всю душу, но еще и ни разу не запнулась, однако учитель все равно отправил ее стоять за дверью вместе с Бай Сяолань. В качестве довода он заявил, что Се Яцзюнь должна сама прекрасно все понимать. Но ей было все равно. Более того, ей казалось, что и учитель прекрасно понял – она просто решила заступиться за подругу. По крайней мере, при сложившихся обстоятельствах она не могла молчать, словно бревно, поскольку чувствовала, как сильно эта девочка нуждается в поддержке.

Итак, в тот день Се Яцзюнь и правда на пол-урока отправилась за дверь вместе с Бай Сяолань. Сперва девочки не разговаривали, а лишь спокойно стояли бок о бок и смотрели на спортплощадку, следя за летавшими туда-сюда озорными воробьями. Они наблюдали, как подрагивают на кронах тополей листья, как плывут по небу похожие на коров и лошадей облака. Все это вызывало такое умиротворение и любопытство, что обе девочки унеслись своими мыслями далеко-далеко.

Бай Сяолань первая повернула лицо к Се Яцзюнь и посмотрела ей прямо в глаза. Ее извиняющийся взгляд был преисполнен признательности. Се Яцзюнь в ответ игриво высунула язык и сказала:

– Со мной такое впервые, чтобы взять и при всех соврать. Хотя это совсем не обман: я более чем уверена, что ты могла рассказать этот стих, если бы не волнение.

Едва она произнесла эти слова, как копившиеся в глазах Бай Сяолань слезинки выросли до невероятных размеров и наконец выкатились наружу.

Сделав вид, что ничего не заметила, Се Яцзюнь принялась слово за словом заново читать стихотворение вождя. Закончив первую фразу, она сделала паузу и выразительно посмотрела на Бай Сяолань, движением подбородка подначивая ее продолжать. Девочка сжала губы, после чего наконец произнесла вполне членораздельные слова, которые напоминали лепет только что научившегося говорить малыша, разве что голос ее звучал чуть тише.

Тем же манером, подхватывая фразы друг у друга, девочки повторили практически все, что задавали им учить раньше. Наконец, не в силах вспомнить что-то еще, они не сдержались и дружно расхохотались. И смех этот прозвучал настолько неожиданно и звонко, что обе стыдливо зарделись.

В этот миг Се Яцзюнь оценила, насколько красивая у Бай Сяолань улыбка. Как бы это получше выразиться? Ее улыбка обладала особой притягательной силой, искренняя, щедрая и, что называется, с изюминкой. В ней не было пустого, небрежного зубоскальства, в этой улыбке проступала глубокая осмысленность. Подобно радуге после дождя, она привлекала внимательные взгляды. Другими словами, Се Яцзюнь поняла, что такую улыбку Бай Сяолань не каждому суждено увидеть; она прорывалась и расцветала лишь при условии полного доверия и искренней симпатии, удивляя своим обаянием. Даже спустя несколько лет, когда многое изменилось, Се Яцзюнь вдруг неосознанно вспоминала Бай Сяолань и ее славную улыбку. В такие моменты ей казалось, что даже мелкая россыпь конопушек на ее лице смотрится более чем мило.

После этого особого случая девочки сблизились еще больше, и вполне естественно, что их дружба стала крепнуть день ото дня. В школу они теперь ходили только вместе. После уроков, разговаривая и смеясь, также покидали класс парочкой. Их отношения дошли до того, что почти каждый вечер или Бай Сяолань приходила к Се Яцзюнь, чтобы вместе поделать уроки, или Се Яцзюнь шла к Бай Сяолань, чтобы провести время с подругой. Что касается Се Яцзюнь, то в компании Бай Сяолань это незнакомое место перестало казаться ей таким заброшенным и неприятным.

Очень скоро в их классе стали ходить сплетни:

– Бай Сяолань и Се Яцзюнь – сообщницы!

– Бай Сяолань и Се Яцзюнь выгораживают друг друга!

Дошло даже до того, что какой-то поганец взял мел и кривеньким почерком написал всю эту ахинею на стене школьного туалета.

Случайно обнаружив эти художества, Бай Сяолань так возмутилась, что опрометью бросилась в класс, схватила перочинный ножик для отточки карандашей, после чего ворвалась в туалет и яростно соскребла со стены все надписи.

Се Яцзюнь, узнав об этом, от души рассмеялась. Она стала убеждать подругу, что так уж устроены люди. Пусть каждый говорит что хочет, как говорится, из грязных ртов льется грязное, а из чистых – чистое. К чему вообще обращать внимание на всяких паршивцев? Замкнутая и к тому же косноязычная от природы Бай Сяолань искренне восхищалась Се Яцзюнь.

Ячжоу постепенно шел на поправку.

Как-то раз, придя к подруге домой повторять уроки, Бай Сяолань с загадочным видом принесла с собой небольшую картонную коробку. Когда же она открыла крышку, там оказался беленький кролик, живой, совсем крошечный, размером с два кулака, пушистенький, чистенький. Особое умиление вызывали его маленькие красные немигающие глазки, которые приводили окружающих в щенячий восторг.

– Я-Ячжоу, – заговорила Бай Сяолань, – если бу-будешь слушаться сестру и пе-перестанешь тро-трогать лицо, э-этот кролик станет твоим.

Услышав это, мальчик вдруг подпрыгнул на кровати и, подскакивая снова и снова, радостно завопил:

– У меня появился кролик! У меня появился кролик!

Тогда Бай Сяолань протянула ему мизинец и произнесла:

– То-тогда давай по-поклянемся[12].

Мальчик не колеблясь живо протянул мизинчик и крепко зацепил его за мизинец Бай Сяолань. Се Яцзюнь очень оценила этот поступок Бай Сяолань, ведь, с одной стороны, девочка угодила ребенку, а с другой – помогла решить ей насущную проблему.

Однако сейчас Се Яцзюнь больше беспокоил даже не брат; она тревожилась за мать. Прежде отец вполне ясно пообещал матери, что как только дождется прибытия на строительство дамбы людей и наладит там работу, он сразу же на несколько дней приедет к ним в поселок. Ну а самое главное, он должен был привезти с собой заверенное красной печатью рекомендательное письмо из соответствующей инстанции, которое помогло бы маме устроиться на работу. Однако пролетело уже почти два месяца, а отец все еще медлил с приездом. Вздохи об отце из уст матери долетали до ушей Се Яцзюнь едва ли не каждую ночь. Помнится, еще до переезда в маленький поселок мать несколько раз ссорилась по этому поводу с отцом, и практически всякий раз это заканчивалось ее слезами. Отец всегда спорил с ней, начиная говорить официальным тоном, так что уже тогда Се Яцзюнь смутно догадывалась: как отец скажет, так и будет.

Днем Се Яцзюнь уходила в школу, мать же была привязана к больному сыну и потому вынуждена была оставаться в их новом доме. Хотя новым он являлся лишь на словах, на самом деле он выглядел совсем старым и обветшалым. Вся его кровля, словно карта мира, была покрыта множественными отметинами от протечек, углы отсырели, пол покрылся белыми разводами, от стен повсюду отваливалась штукатурка, дверное окошко частично разбилось, и, пока его не заменили, дыру пришлось затянуть полиэтиленом. Хотя к дому прилагался еще и сад, весь он по пояс зарос сорняками, превратившись в излюбленное логово комаров. Два-три плодовых дерева, что росли в этом саду, не очень-то радовали глаз: пока стояла жара, они лишились больше половины листьев. Каждое утро мать тщательно выметала двор, но уже к вечеру он покрывался новым слоем листвы. Обиды матери копились изо дня в день: она досадовала и на непослушного сына, и на неумеху дочь, от которой не было никакого проку. Она вздыхала о своей горькой судьбе, жалея, что купилась на сладкие речи мужа и очертя голову уехала на мучения в этот всеми забытый медвежий угол, где, как говорят в народе, даже зайцы не гадят.

Кстати, о говешках: выгуливать теперь нужно было не только Танка, но еще и того самого кролика, в котором ее брат души не чаял. Мать не позволяла детям выводить Танка за пределы двора, а сыну так и вовсе запретила высовывать нос на улицу. В итоге из-за наложенных Танком куч у них во дворе смердело, что называется, до небес. Мать, глядя на такое безобразие, выходила из себя и ругалась: «Твой отец о людях-то позаботиться не может, а еще собаку завел, которая, наверное, вместо него должна решать тут все дела». Се Яцзюнь понимала, что мать ужасно рассержена, поэтому, вернувшись после школы, первым делом вооружалась веником с совком и принималась за уборку. Чистюля от природы, она с трудом заставляла себя проделывать эти тошнотворные вещи, но деваться-то было некуда. Все из-за этого Лю Хо! Если бы не он, братец каждый день выгуливал бы Танка на улице, а теперь все эти неприятные заботы легли на ее плечи.

К счастью, у них во дворе росло много всякой травы. Чего тут только не было: и подорожник, и полынь, и одуванчики, и чернобыльник, и куриное просо. С тех пор как мальчик обзавелся своим пушистым сокровищем, он стал трудолюбивым и умелым. Тайком от матери он, словно сурок, проскальзывал в дворовые заросли и принимался маленькими ручонками пучок за пучком выдергивать траву, которую потом уносил скармливать живущему в картонной коробке кролику. Тут еще и Бай Сяолань подначивала: мол, если хорошо будешь кормить, то кролик совсем скоро станет пушистым, толстеньким и милым. Пока кролик уплетал угощение, малыш тихонько пристраивался рядом. Подперев кулачками пухлые щечки, он выглядел очень сосредоточенно и в то же время умилительно. В такие моменты Се Яцзюнь про себя думала: «Ни дать ни взять юный специалист по разведению кроликов в Новом Китае».

За один раз кролик съедал очень много, а потому и рос он на удивление быстро. Всего за какие-то несколько дней он увеличился вдвое, так что в маленькую коробочку уже не вмещался. Как-то на рассвете брат как обычно, едва открыв глазки, поднялся с постели и пошел проведать свое сокровище. Однако коробка оказалась смятой, крышка с нее слетела, а внутри, за исключением кучки чернехоньких горошин, было пусто.

Малыш заголосил во все горло, да так громко, что казалось, их дом вот-вот обвалится и уйдёт под землю. Занявшись поисками кролика, он не переставая кричал: «Крольчонок, крольчонок, мой малыш…» Мать, ничего спросонок не соображая, одурело открыла один глаз и сквозь сон попросила Се Яцзюнь сбегать посмотреть, что стряслось. Се Яцзюнь тут же встала и поспешила к брату. На его зареванном лице не осталось сухого места, что называется, бурные ручьи слились в Хуанхэ. Смотреть на него было и больно, и смешно. Она вынула платок и принялась утирать ему слезы.

После этого они уже вместе обыскали весь двор, но следов кролика так и не нашли.

Малыш продолжал рыдать, но, как бы он ни убивался, мать не обращала на него особого внимания.

– Нашел о ком горевать, о кролике куцехвостом, да и не твой он вовсе, – как могла успокаивала его мать. – Хватит уже! Пропал так пропал, меньше хлопот будет. Лучше о собаке своей как следует заботься.

Однако малыш, задрав голову, орал еще громче:

– Это не считается, я хочу кролика, верните мне кролика!

Зайдясь в истерике, он повалился на землю и капризно заколотил ногами. Глядя на выходку сына, мать изменилась в лице и сама резко завопила:

– Ты вообще соображаешь, что на тебе одежда, а не ослиная кожа, кто ее беречь будет? Вот порвешь штаны, я зашивать их не буду!

Се Яцзюнь боялась, что если мать заведется с утра пораньше, то тогда уж начнет выпускать пар на всех подряд, не забыв и про отца. Поэтому она быстро подхватила брата на руки и вынесла со двора, приговаривая:

– Ячжоу, будь паинькой, пойдем лучше поищем кролика на улице, хорошо?

Эти слова немного успокоили малыша, и он тут же вскарабкался ей на закорки, пока она не передумала.

5

В это тихое свежее утро девочка, молча взвалив на спину уже выздоровевшего братишку, впервые в столь ранний час покинула двор.

Из переулка брат с сестрой вышли на главную улицу. Почти все лавки были закрыты, из ближайших дворов не доносилось ни звука. С верхушек веток, что возвышались над стенами дворов, уже свисали крупные завязи яблок и груш, капельки росы нежно обволакивали еще зеленые плоды. Когда они поравнялись с двориком, в котором на высокой стойке вились виноградные лозы, братик вдруг соскользнул с закорок сестры и попросился пописать. Сестрица легонько ткнула его в лоб подушечками пальцев и пожурила:

– Ах ты ленивец, вечно все копишь в себе до последнего.

С этими словами она указала ему на деревце у дороги. Малыш послушно стянул штанишки, чтобы сделать свои дела. Повернувшись в сторону дворика, укрытого изумрудно-зеленой листвой, девочка вдруг ощутила какую-то подавленность. Это чувство появилось у нее бессознательно и застигло врасплох. Машинально она сделала вперед несколько шагов, затем протянула руку и наудачу толкнула створку ворот, обитых неокрашенным листовым железом. Раздался скрип, и дверь широко подалась внутрь. Дворик, в который недавно она уже заходила, полностью открылся ее взору.

Выложенная кирпичом дорожка, что вела от ворот к дому, была сплошь укрыта пожелтевшей листвой; внизу у стены стоял перевернутый вверх дном старый тазик для умывания; у порога, нахохлившись, сидела парочка кур-пеструшек, которые то ли спали, то ли бодрствовали; все вокруг было заляпано их белоснежным пометом. На косяке входной двери висела подернутая плесенью старая соломенная шляпа. На сушильной веревке болтались неряшливо наброшенные серые штаны, их концы пообтрепались, когда-то сделанная на заду заплата лопнула по шву. Все в этом дворе выглядело убогим и разбитым. Без заботливых женских рук здесь воцарилась атмосфера полной заброшенности.

Задумавшись, Се Яцзюнь неторопливо продвигалась внутрь дворика. Лишь виноградная лоза здесь хозяйничала на полную мощь, ее завитые плети вытянулись во всю длину и уже перекинулись через стену, словно зазывая гостей. С внутренней стороны подпорки свисали сверкающе-прозрачные гроздья винограда, и пускай он еще не созрел, искрящиеся на нем капельки росы добавляли пустому двору удивительную живость и очарование.

Пока девочка как завороженная смотрела на эти гроздья, дверь дома с грохотом распахнулась. Это произошло столь неожиданно и громко, что нахохлившиеся куры, словно по команде, пулей отскочили от порога и, квохча как заведенные, принялись кривобоко хлопать крыльями, в панике спасаясь бегством. Се Яцзюнь замерла на месте: она никак не ожидала, что в этом пустынном дворе вдруг появится кто-то еще. Знай она об этом, ни за что бы сюда не вошла.

На счастье, человек тоже встал как вкопанный. Вместо того чтобы броситься к ней, он словно бревно замер на пороге. Потом нетвердо оторвал от пола черную ступню и зябко потер ею о тыльную сторону другой. Все это время он не отрывал взгляда от незваной гостьи, словно перед ним стояла не просто девочка, а какая-нибудь загадочная инопланетянка.

Они смотрели прямо в глаза друг другу. Оказавшись в тупике и не зная, как поступить, Се Яцзюнь вдруг услышала позади себя топот маленьких ножек. Словно ища спасения, она быстро обернулась и увидела брата, но тот был не один. Рядом с ним стояла смуглая худенькая девочка. С чего это она пришла сюда?

Одной рукой Бай Сяолань тащила Ячжоу, а в другой держала наполненную чем-то корзинку. В корзинке, судя по всему, стояли две фарфоровых чашки, накрытые перевернутыми блюдцами, – при каждом шаге девочки из корзинки доносилось характерное позвякивание. Се Яцзюнь никак не могла взять в толк, почему Бай Сяолань в такую рань вдруг тоже нарисовалась во дворе у Лю Хо? Неужели Бай Сяолань узнала, что тот вернулся домой? Неважно, когда это произошло, вчера вечером или еще раньше, но, так или иначе, она держала это в тайне. Можно было даже не сомневаться, что в чашках находилась приготовленная ее матерью еда. И мамаша, и дочь словно спелись, в тайне от других совершая добро.

Се Яцзюнь показалось, что сегодня Бай Сяолань ведет себя чуть более раскованно, чем обычно. Увидав подругу, она ничуть не смутилась; напротив, ее поведение казалось совершенно естественным, точно они заранее договорились встретиться в этом чертовом месте.

– Я-я еще издалека за-заметила Ячжоу. Он ска-сказал, что вместе с тобой и-ищет кролика, – как всегда заикаясь, но абсолютно спокойно сказала Бай Сяолань. – Мама по-попросила меня от-отнести Лю Хо еду. Я ду-думала, что у-утром по пути в школу все-все тебе расскажу…

Непонятно почему в груди Се Яцзюнь вдруг вспыхнул огонь негодования. Ее разом кинуло в жар. Казалось, кровь вот-вот закипит в ее жилах. Возможно, ее взбесил именно этот совершенно беспечный вид подруги. Не дождавшись, пока Бай Сяолань закончит фразу, Се Яцзюнь злобно зыркнула на нее, возмущенно протянула руку брату и грубо оттащила его.

– Ах ты гаденыш, ищу тебя тут повсюду! А ну быстро домой, пока я не сказала маме, чтобы отлупила тебя!

Ячжоу немного испугался. Ему вдруг показалось, что сегодня старшая сестра ведет себя как-то странно – она ругалась точь-в-точь как мама.

Се Яцзюнь не торопилась сообщать матери новость про Лю Хо.

На самом деле появление Лю Хо ее очень встревожило. Если сперва он произвел на нее впечатление глупого озорного мальчишки, то теперь встреча с ним принесла ей противоречивые и в то же время неприятные переживания. Она все думала о том, что этому мальчишке, который по возрасту был не старше нее, наверняка пришлось пережить нечто небывалое. Ведь все эти дни он невесть где скитался совершенно один, и, скорее всего, его душу терзали беспокойство и страх. Об этом говорил его слишком сложный, слишком смущенный и слишком настороженный взгляд. Разумеется, был и другой человек, чьи поступки удручали девочку еще сильнее, и от этого на душе у нее становилось совсем тошно.

В то утро Се Яцзюнь и правда очень рассердилась на Бай Сяолань, и это тотчас отразилось на ее поведении. В общем-то, любой поступил бы на ее месте так же. Оказавшись в незнакомой обстановке с незнакомыми людьми, она ценой больших усилий обрела подругу в лице Бай Сяолань, но и подумать не могла, что в ключевой момент та возьмет и облапошит ее, оставив в дураках. Однако от себя Се Яцзюнь тоже не ожидала, что разозлится так сильно, – это было для нее весьма странно и совсем не характерно.

В последующие несколько дней Се Яцзюнь потеряла всякое желание общаться с Бай Сяолань. Она не то чтобы избегала ее, но просто не знала, как дальше вести себя с ней. И пускай у Бай Сяолань имелось вполне резонное объяснение, Се Яцзюнь было очень неприятно: она чувствовала себя игрушкой в руках лучшей подруги. Теперь ей было проще простить того мальчишку, что попал в глаз ее брату, чем Бай Сяолань. А причина заключалась как раз в том, что она очень дорожила Бай Сяолань, с которой у нее только-только стала завязываться настоящая дружба. Когда человеку действительно кто-то небезразличен, он становится несколько импульсивен.

В их дом, расплываясь в улыбке, снова наведалась сестрица Хуа.

Едва эта женщина переступила порог, Се Яцзюнь тотчас догадалась, что та пришла, чтобы, скорее всего, замолвить словечко за Лю Хо. И в самом деле, сперва сестрица Хуа все ходила вокруг да около и просто болтала с матерью ни о чем, а вслед за этим принялась участливо расспрашивать о здоровье братца Се Яцзюнь. При этом казалось, что ее это волнует как никого больше. Когда мать сказала, что рана уже почти зажила, и воздала хвалы Будде в надежде, что никаких следов не останется вовсе, собеседница тут же изменилась в лице, будто бы выражая полное смирение и покорность.

– Я знаю, что вы, в отличие от местных, люди продвинутые и злобу таить не будете. В следующий раз приведу с собой этого паршивца, чтобы он как подобает покаялся и попросил прощения, – произнесла сестрица Хуа.

Мать, кажется, сообразила, что к чему, и уже по-новому посмотрела на докучливую гостью.

– Так ты хочешь сказать, что мальчик уже вернулся?

Понимая, что скрывать что-либо больше нет надобности, собеседница, смутившись, кивнула и виновато сказала:

– Ты женщина взрослая. Не стоит опускаться до его уровня, тем более что я со своей стороны уже как следует его отругала. Он понимает, что виноват, и раскаивается не меньше, чем…

Се Яцзюнь показалось, что на лице матери вдруг промелькнуло смятение. Похоже, она хотела что-то сказать в ответ, но вместо этого лишь беззвучно шевелила губами.

Братик Се Яцзюнь, который из-за пропажи кролика последние пару дней был мрачнее тучи, напоминал маленького старичка. Мало того что целыми днями он капризничал и орал, так еще и ходил надутым, не обращая внимания ни на какие уговоры. Заметив, что малыш не в духе, мать Бай Сяолань подошла к нему, присела рядышком на корточки и тихонечко забормотала:

– Сестрица Сяолань уже передала дяде письмо на шахту и попросила, чтобы он в следующий раз привез для тебя точь-в-точь такого же кролика.

С этими словами она легонько прикоснулась к носику малыша.

Наконец, понимая, что ее миссия выполнена, сестрица Хуа собралась уходить. Прежде чем выйти, она обернулась и, посмотрев на сидевшую за книжкой Се Яцзюнь, обратилась к ней:

– А что это ты в последнее время не заглядываешь к нам, чтобы пообщаться с Сяолань?

Се Яцзюнь чуть помедлила, после чего, опустив голову, ответила:

– Уроков было много, вот и не выбралась.

Тогда сестрица Хуа вдруг погладила ее по плечам и не без тяжести в голосе заметила:

– Несчастная Сяолань с детства заикается, в нашем поселке лишь одна ты ее и уважаешь.

У Се Яцзюнь все упало внутри, словно ей неожиданно залепили оплеуху. В тот же миг лицо ее вспыхнуло и ей стало совсем не по себе. До нее наконец-то дошло, что не стоило так резко отдаляться от Сяолань, ведь девочка сильно страдала.

Словно случайно обронив эту фразу, сестрица Хуа направилась к выходу. Во дворе тут же раздался яростный лай Танка. Ох уж эти собаки, как разойдутся, так и не знаешь, куда от их лая деваться, кажется, вот-вот рухнет небо.

Спасаясь от невыносимой тоски, Се Яцзюнь потихоньку проскользнула во двор, чтобы развеяться. На улице стояла кромешная тьма, лишь в углу мерцали два зеленых огонька: то были глаза Танка, который с надеждой уставился на хозяйку. В задумчивости она подошла к нему и присела рядом на корточки. Этот большой пес стал проявлять к девочке небывалую раньше симпатию. Привязанный крепкой веревкой, он изо всех сил ластился к ней, вытягиваясь во всю длину, словно какой-нибудь червяк, тыкался в ее голые лодыжки мокрым носом и обиженно скулил.

Почувствовав исходящее от перевозбужденной собаки тепло и насыщенный запах шерсти, Се Яцзюнь тотчас успокоилась. С тех пор как Танк потерял свободу, все свои потребности и нужды он справлял в этом темном углу у стены. Превратись он в человека, так уже точно сошел бы с ума. Собака изо всех сил стелилась под ноги девочки, однако веревка беспощадно тянула ее назад, не давая достичь цели. И пускай расстояние между девочкой и собакой было не больше шажочка, преодолеть его не было никакой возможности. От таких страданий умереть впору. Будучи собакой, Танк мог лишь с мольбою в глазах бороться из последних сил.

Вскоре, убедившись, что к нему совершенно безразличны, Танк подобрался и недовольно уселся. Он с силой вонзил когти передних лап в землю и точно рыба забил хвостом вверх-вниз, в нетерпении глядя на Се Яцзюнь. Язык его чуть ли не на всю длину вывешивался вниз, а сам он обиженно поскуливал на все лады. Не в силах более выносить этих звуков, Се Яцзюнь решила прекратить пытку. Никто не вправе так жестоко обращаться с собакой. Животное нельзя целыми днями держать на привязи, словно злостного преступника в ожидании приговора.

Тут же ей вспомнилось, что отец несколько раз просил их хорошенько заботиться о собаке. По его словам, бдительность Танка была куда острее, чем у людей. За годы службы он совершил несколько подвигов, но потом из-за серьезного ранения его пришлось списать. Отец также сказал, что пока их дом охраняет Танк, он за свою семью может быть полностью спокоен. Вспомнив все это, девочка порывисто подалась вперед, подошла к стволу дерева, вокруг которого крепилась веревка, нагнулась и одним движением руки развязала петлю. Она властно подтянула Танка к себе и печально вышла с ним за ворота.

6

Оказавшись на улице, Танк обрел долгожданную свободу и теперь, довольный, то и дело встряхивался всем телом и легкой рысцой продвигался вперед. Всю дорогу он тащил за собой Се Яцзюнь. Иногда на короткое время останавливался и настороженно замирал у обочины, высоко задрав голову и навострив уши. В одном из соседних дворов беззаботно тявкнула собака, из-за чего ночная мгла вмиг сделалась какой-то широкой и глубокой, загадочной и чуждой. Как и все собаки, Танк включился в перелай: «Гав-гав… Гав-гав…» – с чувством пролаял он, словно поддерживая разговор.

Только сейчас Се Яцзюнь почувствовала, насколько пугающе безлюдным было это место. Редкие смутные огоньки в окнах домов скорее напоминали отдаленный отсвет блуждающих фосфорических огней, а чуть дальше царила беспросветная тьма, черная до предела, словно на самом краю мира. И только небо над головой выглядело сверкающим и волшебным: то сияли в далекой вышине мириады звезд. Они так густо устилали небосвод, что, казалось, там не осталось свободного пространства, и от такого их скопления становилось трудно дышать.

Ее невольно накрыло волной сильных чувств, словно посреди безбрежной пустыни она вдруг обнаружила прекрасный живительный оазис. Душа подсказывала ей, что Всевышний и правда все видит, раз так щедро одарил это захолустье целой россыпью сверкающих звезд, иначе у здешних жителей по ночам было бы полное ощущение, что они находятся не иначе как в аду. Свет звезд зажег ее воображение, а то в свою очередь пробудило от спячки ее душу, подарив луч надежды. Доверившись Танку, который продолжал тащить ее вперед, она одиноко брела под этим безбрежным роскошно сияющим небом, пока незаметно для себя не оказалась у высоченного старого вяза. Не успела она и глазом моргнуть, как сошла с главной улицы поселка и направилась прямиком на запад, где чернела тополиная роща.

Стоило ей войти в рощу, как Танк, словно сумасшедший, принялся лаять и рваться вперед. В кромешной тьме его первобытная остервенелость через натянутую веревку передавалась ее руке. Танк изо всех сил тащил ее за собой. Казалось, веревка, глубоко врезаясь в кожу девочки, вот-вот оборвется; ладонь горела огнем. Не обращая внимания на боль, Се Яцзюнь насторожилась. Черный нос Танка яростно нацелился на нечто в глубине рощи. При свете звезд его обнаженные клыки сверкали, будто зубья пилы. Несколько раз она окликнула собаку по имени, надеясь, что та хоть немного ослабит свою прыть. Поскольку силенок у девочки было маловато, она не могла контролировать отчаянно рвущегося вперед пса. Еще немного – и она растянется на земле.

Неожиданно из рощи выскочило какое-то существо, и практически в тот же момент Танк рывком выдернул веревку из рук Се Яцзюнь и очертя голову ринулся к цели. Ее барабанные перепонки едва не разорвались от бешеного лая. В этой какофонии она различала голоса Танка и еще одной неизвестной ей собаки, чей лай был таким же оглушающим и надрывным. Никогда прежде девочке не доводилось быть свидетельницей такого жуткого противостояния и такой лютой ярости. Ее бросило в дрожь, язык перестал слушаться, горло перехватило. Она силилась что-то крикнуть, но из горла не вырвалось ни звука, страх сковал все ее тело. И вдруг в этот самый критический момент из рощи вылетел длинный тонкий силуэт и одновременно раздался чуть хрипловатый окрик:

– Сюда, Пчела! Быстро ко мне! Смотри у меня!

То ли из-за игры теней, то ли из-за того, что сегодня слишком уж ярко светили звезды, но голос этот вихрем ворвался в рощу и отозвался долгим раскатистым эхом, проникнув глубоко в уши Се Яцзюнь. Словно в тумане, ей показалось, что она попала в какую-то долину, где на сто верст окрест ее окружали горы. Не понимая, в каком она вообще измерении, девочка почувствовала себя крошечной и одинокой. К счастью, окрик подействовал, и большая светлая собака послушно вернулась к хозяину, все еще продолжая недовольно рычать, будто на что-то жалуясь.

Придя в себя, Се Яцзюнь тоже поспешила подозвать к себе Танка. Отец учил ее и брата, что команды для собак должны звучать коротко и четко: «Танк, ко мне! Танк, ко мне!» Разумеется, Танк понимал эту команду, однако вместо того чтобы развернуться и побежать к ней, он пригнул голову и, бросая хищные взоры в ту сторону, куда удалился противник, не спеша начал отступать. Дождавшись, когда Танк подойдет ближе, девочка быстро подобрала волочившуюся по земле веревку и несколько раз обмотала ее вокруг руки, чтобы собака не вырвалась снова. Несмотря на то, что опасность уже миновала, страх еще не прошел, сердце колотилось как бешеное, а ладонь все так же горела огнем. Однако она даже не взглянула на свою руку, потому как видела, что за ней неотрывно наблюдают. Собаки в этот момент уселись у ног хозяев, сверля друг друга враждебными взглядами.

Только теперь Се Яцзюнь наконец разглядела этого мальчишку. Сейчас он не был похож на хулигана, что сидел в классе у нее за спиной. Не был он похож и на того Лю Хо, который приставал к ней с глупыми вопросами. Перед нею стоял одинокий, унылый бродяга, подросток-голодранец, которому некуда было податься и единственной опорой которого была собака.

– Эй, здесь же кромешная тьма, почему ты бродишь один? – наконец спросила Се Яцзюнь. Голос ее прозвучал отрывисто и трусовато, но сама постановка вопроса выглядела так, что, казалось, единственной законной хозяйкой этой территории является она. На самом деле ей хотелось спросить подростка, за что тот изувечил ее брата, но она этого не сделала. Однако мальчик, словно обо всем догадавшись, произнес:

– Про-прошу прощения, я… я… в тот день я не специально!

И пускай говорил он сбивчиво, это были те самые слова, которые она мечтала услышать больше всего. Наверняка он сильно нервничал, поскольку говорил сумбурно и даже заикался. Зная, что в темноте ее все равно не видно, девочка поджала губы, чтобы не рассмеяться.

– Странно, – произнесла она, – неужели это заразно? Не успел угоститься едой из дома Бай Сяолань, как тоже заикаться стал?

С этими словами она вдруг не по-доброму хихикнула.

Мальчишка почти наверняка весь залился краской и теперь не знал, куда деваться от стыда. Он сконфуженно приподнял одну ступню и принялся ею чесать об икру другой, напоминая петуха. Глядя на его мученический и в то же время потешный вид, Се Яцзюнь поняла, что слегка переборщила со своими шуточками. А он мало того что выделывал кренделя ногой, так еще и почесывал черепушку, всем своим видом демонстрируя полное невежество и наивность. Пока он так чухался, ей вдруг показалось, что он превратился в себя маленького; выглядел он при этом уморительно и даже немного придурковато.

– Эй, а чего же ты тогда убежал?

– Я, я, я на-напугался. В любом случае я виноват, нет мне прощения.

– Председатель Мао говорит, что главное – уметь признавать и исправлять свои ошибки!

– Я клянусь перед председателем Мао, что больше никогда не стану убегать!

– То есть, другими словами, ты и впредь будешь хулиганить?

– Нет, нет, конечно же нет…

– Лю Хо, ты, кстати, еще не объяснил, почему тайком прятался в этой роще. Неужели снова что-то задумал?

– Нет, нет, я просто выгуливал Пчелу. После возвращения ее заперли в чулане, чтобы зря не гавкала, поэтому за эти два дня она сильно настрадалась.

– О, так, оказывается, они с Танком – товарищи по несчастью. Честно говоря, моя мама тоже запретила выводить Танка на улицу, чтобы он снова не накликал беду.

– А кто такой Танк?

– Глупый! Разумеется, собака, не ты же.

– То есть твоего пса зовут Танк?

– Да, потому что раньше он служил в армии. Мой отец говорит, что у него как у настоящего героя много выдающихся заслуг, но из-за ранения ему пришлось отойти от службы.

– Неудивительно, что у него такой свирепый вид! А как, кстати, глаз у твоего брата, поджил?

– Все в порядке, скоро совсем поправится.

– Я… я хотел бы лично извиниться перед ним.

– Считай, что уже извинился, просто моя мама сейчас очень рассержена.

– Так пусть и отругает меня как следует, а еще лучше – побьет, я только обрадуюсь, правда!

– Неужто ты такой смелый?

Так, слово за слово, они еще немного поговорили, хотя на самом деле этот разговор по большей части состоял из ее вопросов и его ответов. Атмосфера понемногу разрядилась и стала теплее, Се Яцзюнь удалось кое-что узнать о его жизни:

Лю Хо был единственным сыном в трех поколениях семейства Лю.

По сути, он считался наполовину сиротой.

Его мать умерла очень рано.

В настоящий момент даже отец не знал, куда пошел Лю Хо.

В этом мире, кроме отца, самым родным существом для него являлась эта большая рыжая собака.

Неизвестно, кто из них первым сделал шаг (а может, и два) навстречу, но только расстояние между ними сократилось, разговор постепенно стал сердечнее и тише, они почти перешли на шепот. Теперь ребята общались, словно друзья после долгой разлуки.

Что же касается собак, то те сперва настороженно осматривали друг друга, в их взглядах читалось подозрение, а когти и пасти были приведены в боевую готовность. Однако вскоре и они молча сблизились и принялись осторожно обнюхивать друг друга. В мире собак все устроено иначе, чем у людей: чтобы отличить своего от чужака, собаки полагаются на нюх, и, если на этом этапе им удается достичь консенсуса, это равноценно сходству во вкусах у людей. Отныне можно, что называется, зарыть топор войны и установить добрососедские отношения, дать клятву верности и никогда не разлучаться.

Мать чуть ли не каждый день трубила о том, что без дела нечего бродить по улицам: мол, в этом поселке не встретишь ни одного приятного человека. Но теперь Се Яцзюнь показалось, что мать нарочно стращает ее.

7

Через какое-то время их оторванный от мира тихий поселок на северо-западе Китая захлестнуло волной, которая по своему накалу была даже жарче, чем наступившее бабье лето. День-деньской уличный динамик разрывался от высших указаний, которые сыпались в виде лозунгов вроде «насаждать полезное и искоренять вредное», «трудиться с полной отдачей» и т. д. Очень скоро работники зоостанции, медпункта, государственной столовой, мелочной лавки, масляной лавки и автовокзала стали наперебой организовывать митинги. Даже учителя и ученики центральной поселковой школы – и те, выстроившись в ровную колонну, воодушевленно и горделиво выходили на улицу и там дружно рвали глотки, целое утро выкрикивая лозунги.

В поселке призывали к тому, чтобы каждая семья выделила по крайней мере одного крепкого работника на стройплощадку, где требовалось передвигать валуны, таскать мешки с песком, замешивать бетон. Каждому, кто откликнулся, руководство распорядилось выдавать в день по полцзиня пайка при условии, что дамба как подарок к годовщине образования КНР будет построена до наступления зимы. Со всех сторон к главной дороге поселка мощной приливной волной прибило более тысячи человек, которые грандиозным потоком хлынули на стройплощадку, что находилась в излучине реки на расстоянии примерно в несколько десятков километров. Люди тащили на спинах скатки с постельными принадлежностями, за поясами у них болтались черпаки, на плечи были закинуты лопаты или мотыги. У шагающего впереди высоко вверх вздымалось ярко-красное знамя, на котором сиял недавно нанесенный золотисто-желтой краской лозунг: «Мобилизуем массы на борьбу с водой в надежде на богатый урожай!». При каждом порыве ветра знамя жестко вздрагивало, издавая упругие хлопки.

Тут-то соседи и обнаружили, что куда-то запропастился отец Лю Хо. Одни говорили, что тот подался куда-то на юго-запад и в результате заблудился в пустыне Му-Ус, которая и погребла его под своими песками; другие возражали: ни в какую пустыню он не заходил, а на самом деле его загрызли голодные волки, когда он отправился в горы к западу от поселка. Третьи рассказывали, что он на грузовике соскользнул в ущелье и разбился… В общем, никто толком не знал, куда именно он пропал. В этой семье остался лишь мальчик-подросток, но чем он не работник? В те времена каждый человек должен был отдавать свою энергию коллективу, как говорится, социализм не терпит тунеядцев.

Что же до самого Лю Хо, то он весь просто горел энтузиазмом. Выпятив свою куриную грудь, он сам пришел куда надо и обратился к ответственному за мобилизацию:

– Мой отец еще не вернулся домой. Можно ли мне поехать на стройплощадку вместо него? Я полон сил, справлюсь с любой работой.

Облаченный в суньятсеновку[13] работник, заложив руки за спину, быстро обошел его дом и направился во дворик. Бросив беглый взгляд на виноград, он сорвал одну виноградину, сунул ее в рот, разжевал и, скривившись, тут же принялся тщательно отплевываться зелеными слюнями, похожими на свежий куриный помет. Наконец, втягивая щеки, работник произнес:

– Скоро поспеет виноград. Подойдет время, собери все это богатство и доставь на стройплощадку, чтобы народ полакомился. Считай, что это и будет твой вклад.

По правилам, сестрице Хуа также следовало отправиться на строительство дамбы. Дело в том, что муж ее работал на стороне, между тем как грандиозный проект должен был осчастливить все население поселка, принеся выгоду каждому из его жителей, включая сестрицу Хуа. Со слезами на глазах та прибежала в дом Се Яцзюнь и принялась жаловаться: мол, хорошо матери Се Яцзюнь, ей не нужно ехать ни на какую стройплощадку, ведь уже несколько месяцев ее муж и так денно и нощно находится на передовой, да еще и руководит этим проектом, управляя всеми рабочими. Другого такого в их поселке днем с огнем не сыскать. В общем, от зависти сестрица Хуа, что называется, весь язык себе поискусала.

Учителей по большей части также всех отправили на стройку, поэтому занятия в школе практически прекратились. Однако ребята, не желая оставаться в стороне, решили сколотить агитбригаду, отвечающую за художественную самодеятельность, чтобы приезжать на стройплощадку и устраивать там поднимающие дух концерты. Тем самым они мечтали внести свою лепту в эту великую стройку.

Поскольку Се Яцзюнь говорила на прекрасном путунхуа, ей доверили роль ведущей концертов. Разумеется, она с огромной радостью согласилась. Ведь на стройке она могла увидеться с отцом, по которому так сильно скучала, и это взволновало ее до предела. Она даже вызвалась выступить с декламацией известного всем стихотворения председателя Мао «Застава Лоушань»:

…Пусть перевал этот труден и сложен,

Мы все равно одолеем его.

Да, одолеем его.

Синие горы похожи на море,

А заходящее солнце – на кровь[14].

Каждый раз, когда Се Яцзюнь доходила до последних строк, все ее тело пронизывала дрожь, она с головой погружалась в дерзновенную энергию стиха. Ее охватывало такое бурное воодушевление, словно она и впрямь видела эту ослепительную картину синих гор и заходящего солнца собственными глазами.

В общем, примерно через неделю их агитбригада в составе двадцати одного человека должна была выдвигаться на стройплощадку, чтобы подбодрить рабочих.

Се Яцзюнь вытащила из шкафа свое самое любимое платье. Стоявшая в стороне мать недовольно фыркнула:

– Решила покрасоваться? Ты ведь просто ведущая, к чему так выряжаться? Лучше бы надела белую блузку и синие брюки.

Не обращая внимания на мать, Се Яцзюнь встала перед висевшим на стене небольшим зеркалом, собрала волосы в хвост и перевязала его изящным бантом из белоснежного платочка. Во всем поселке такой бантик завязывала только она одна.

Мать снова принялась ворчать:

– Такой долгий путь, а вы ерундой страдаете. Готова поспорить, что уже на полпути все девчонки выбьются из сил и начнут ныть.

– Ма, откуда у тебя такой исключительно буржуазный настрой? – не сдержавшись, огрызнулась Се Яцзюнь. – На стройке вон сколько человек, и все они как-то добрались туда пешком. Неужели мы слабее или у нас ноги короче? Не забывай, что говорил председатель Мао: «Вершить революцию никогда не поздно, в ней должны участвовать и женщины, и мужчины, и стар, и млад, в сплочении сила!»

Дочь говорила настолько бодро и убедительно, что мать как-то и не нашлась, что сказать в ответ. Она и знать не знала, где та нахваталась всех этих величайших принципов.

Братец пропускал все мимо ушей, он нахально прицепился к сестре, обхватив за ногу, и ни за что не хотел ее отпускать, все твердил, что поедет вместе с ней. Се Яцзюнь что-то раздраженно сказала ему, но брат не унимался. Тогда ей пришлось обратиться за помощью к матери:

– Ма, можешь отцепить от меня эту липучку? А то я опоздаю.

Мать тут же холодно бросила:

– Ячжоу, что тебе говорят? Сестра не на гулянку уходит, ее ждут лишения и страдания.

Однако малыш и слушать ничего не хотел. Мертвой хваткой впившись в ногу сестры, он выпалил:

– Я тоже хочу лишений и страданий.

Мать не знала, сердиться ей или смеяться. В конце концов она отцепила его и взяла на руки.

Оценив поступок матери, которая, можно сказать, совершила хорошее дело на благо страны и народа, Се Яцзюнь радостно повесила на левую руку их домашнюю армейскую флягу, а на правую – застиранную школьную сумку. С такой экипировкой она напоминала себе молодого солдата, готового вот-вот выступить на фронт. Теперь из зеркала на нее смотрел сильный и смелый боец.

Полюбовавшись своим отражением, она закинула в сумку полотенце для лица и сменную одежку, после чего повернулась к матери и, резко вытянувшись по стойке «смирно», точь-в-точь по-военному отрапортовала:

– Товарищ глава семьи, если нет дальнейших указаний, разрешите ведущей выступить в путь!

Мать застыла на месте, сраженная наповал такими чудны́ми манерами дочери.

– Запомни: увидишь отца – поторопи его домой. Так и скажи, что мама рассержена и считает его самым большим обманщиком в мире.

– Ма, ну что ты говоришь всякую ерунду? Мой папа – инженер на серьезном объекте, он настоящий революционер, а никакой не обманщик!

С этими словами она показала матери кончик розового язычка и стремительным шагом вышла из дома.

Мать, прикинувшись рассерженной, устремилась к порогу и, глядя на силуэт дочери, про себя подумала: «Вся в отца, такая же бессовестная, сказала „уйду“ – и ушла…»

Отряд уже поджидал Се Яцзюнь у ее дома. Не успела она вклиниться в его ряды, как вся компания широким шагом выступила в путь. Впереди кто-то затянул пионерскую песню. Сперва она звучала звонко и чисто, но вскоре голоса пошли вразлад, песня стала угасать, рассыпаясь на отдельные отрывистые звуки, и под конец совсем заглохла.

В этот момент Се Яцзюнь случайно повернула голову и увидела, что на обочине дороге в тени дерева одиноко стоит напряженная фигурка Бай Сяолань, которая со всей страстью взирала на их отряд. Немного поколебавшись, Се Яцзюнь быстро отделилась от строя и подбежала к ней.

Бай Сяолань тут же вынула из кармана брюк беленькую стеклянную баночку и сказала:

– Э-это для мо-моей мамы, крем для для лица, она так спе-спешила, что за-забыла взять.

Принимая баночку, Се Яцзюнь с улыбкой сказала:

– И ради этого ты ждала меня здесь, ну ты даешь!

Не успела Се Яцзюнь договорить, как Бай Сяолань, подобно фокуснику, протянула ей еще и аккуратно сложенный новенький платочек с нежным цветочным рисунком.

– А э-это тебе, – сказала она.

Се Яцзюнь посмотрела на платочек, потом на Бай Сяолань, не зная, что и сказать. Бай Сяолань, видя, что Се Яцзюнь замерла в нерешительности, взяла ее руку в свою и чистосердечно сунула цветастый платочек в ладонь подруги.

Охваченная сильным чувством, Се Яцзюнь аккуратно поместила эти две вещички к себе в сумку и, легонько дотронувшись пальцем до носа Бай Сяолань, повторила:

– Ну ты даешь.

Бай Сяолань вся зарделась, словно только что совершила подвиг. Веснушки на ее лице напоминали мириады звезд на небосклоне. Глядя на ее простодушный вид, было просто невозможно удержаться от смеха. Стояние на солнцепеке и этот игривый жест подруги сделали свое дело, и щеки Бай Сяолань залились краской. Девочка смущенно опустила голову.

Вдруг Се Яцзюнь, словно опомнившись, быстро сказала:

– Сяолань, пока меня не будет, заходи к нам почаще, чтобы поиграть с Ячжоу, а то он один исстрадается.

Бай Сяолань старательно закивала в ответ, всем своим видом показывая, что сделает все, что в ее силах.

8

Травмированный глаз у Ячжоу практически зажил, повязку доктор уже снял, так что ребенок быстро возвращался к нормальной жизни. К счастью, никаких повреждений на глазном яблоке не осталось, так что все тревоги, которые долгое время мучили материнское сердце, наконец-то рассеялись. Что же касалось небольшого шрамика в углу глаза, то и он со временем обещал стать незаметным, так что опасаться теперь было нечего.

Едва Бай Сяолань пришла в дом Се Яцзюнь, как Ячжоу, словно завидев спасительницу, бросился к ней на шею и принялся тараторить, жалуясь, какая плохая у него сестра: мол, отправилась развлекаться одна, а его не взяла. Бай Сяолань тут же принялась успокаивать малыша, объясняя, что сестра ушла вовсе не развлекаться, а давать концерт для рабочих на стройплощадке. Тут же она предложила взять его на прогулку.

К слову сказать, Ячжоу уже успел довести мать до белого каления, так что, заметив искреннюю готовность Сяолань помочь, она тут же кивнула в знак согласия. Тем более сестрица Хуа перед отъездом на стройку сама передала ей свою дочь на попечение. Беспокоясь, что Сяолань останется на хозяйстве одна, та попросила соседку присматривать за ней, поэтому-то мать Се Яцзюнь и обратилась к девочке:

– Слишком долго не гуляйте. И потом приходи к нам на ужин, поедим втроем.

В тот ясный день после полудня Бай Сяолань, крепко сжимая маленькую ручку Ячжоу, повела его в лавку, где продавали всякую всячину. На обратном пути набитые сладостями щеки малыша активно шевелились, а губки то и дело чмокали от удовольствия. Вкуснейшая медовая сладость нескончаемым потоком проникала в его горло и желудок. Непередаваемое ощущение!

Повернув за угол находившейся на отшибе улицы, Бай Сяолань тут же заметила большую рыжую собаку. Та спокойно сидела на противоположной стороне и, высунув язык, часто-часто дышала, глядя на нее. В стороне, в густой тени дерева замерла длинная тонкая фигурка мальчика, который пристально смотрел в их сторону.

Сама не понимая почему, Бай Сяолань вдруг почувствовала к этому мальчишке некоторую неприязнь, даже, скажем прямо, отвращение. Ведь если бы не он, то глаз малыша был бы в полном порядке и Ячжоу вырос бы настоящим красавцем. А теперь на его личико больно смотреть, и пускай шрам уже побледнел, в уголке глаза все равно оставалась небольшая отметина, заставлявшая сжиматься ее сердце. Даже непонятно, почему это настолько сильно ее беспокоило. Точно такие же сестринские чувства она испытывала и к Се Яцзюнь – ведь когда любишь человека, любишь и все, что с ним связано. Так или иначе, Сяолань не желала знаться с тем, кто причинил вред семейству Се, поскольку ее это тоже ранило и она ни за что не хотела с этим мириться. Поэтому она притворилась, будто вообще никого не заметила, и, быстро притянув к себе Ячжоу, пошла прочь.

Лю Хо догнал их сзади. Увидав рядом большую рыжую собаку, Ячжоу тут же в испуге прижался к Бай Сяолань.

– Ты, ты чего творишь, а ну у-убери собаку, а то на-напугаешь ребенка! – грубо сказала Бай Сяолань, прикрывая собою Ячжоу.

Лю Хо косо посмотрел на нее, потом что-то громко крикнул собаке, и та тотчас улеглась на землю. Лю Хо подошел к малышу и наклонился, чтобы рассмотреть его лицо. Внимательно изучив глаз мальчика, он хотел было погладить его пухлую щечку, но тот вдруг резко заплакал.

Плач малыша начался на ровном месте. Ячжоу широко раскрыл свой маленький ротик и теперь из него, смешиваясь со слезами, потянулись недожеванные сладости. Рука Лю Хо, словно окаменев, остановилась на полпути. Ребенок определенно его боялся: тот злосчастный выстрел из рогатки превратил его в пуганую ворону.

Видя такое дело, Бай Сяолань вдруг с силой оттолкнула Лю Хо. Ее глаза метали громы и молнии. Присев на корточки, она, точно курица, защищающая цыпленка, сгребла в свои объятия Ячжоу, как будто боялась, что кто-то может его отобрать.

– Не-не плачь, Ячжоу са-самый умный, са-самый послушный.

Успокоив малыша, она сурово обратилась к Лю Хо:

– У-уходи, не-не приставай к нему, слы-слышишь?

Лю Хо заметил, что сегодня Бай Сяолань настроена по-боевому. Он и подумать не мог, что эта заика может дать такой решительный и мощный отпор. Казалось, она приходится этому мальчишке не иначе как родной сестрой.

Поэтому Лю Хо насколько возможно миролюбиво сказал:

– Сяолань, не нужно так волноваться, я ведь просто хотел посмотреть, как его глаз, а еще… – Тут он засунул руку в карман. – Глянь, я хотел подарить ему вот это.

С этими словами он простодушно протянул Ячжоу красивую рогатку, которую сделал своими руками.

Сперва малыш вел себя настороженно и ежился от страха, прячась позади Бай Сяолань, однако едва заметил искусно сделанную рогатку, как его словно подменили. Он не мог отвести глаз от вожделенной штуковины, о которой всегда мечтал, в его взгляде читалась ничем не прикрытая зависть. Разумеется, Ячжоу понимал, как это здорово – стрелять из рогатки, и ему уже давно хотелось стать владельцем такой игрушки, однако папа был вечно занят и к тому же сейчас он отсутствовал, а от мамы и сестры помощи в этом деле ждать и вовсе не приходилось. Бай Сяолань заметила реакцию мальчика, сконфуженно поджала губы и теперь не знала, что ответить. Тогда Лю Хо, уловив момент, придвинулся к Ячжоу и спросил:

– Хочется такую? Если хочется, бери, и будем считать, что я перед тобой открыто извинился.

– Он-он тебе дарит, мо-можешь взять.

Бай Сяолань наконец-то обнажила свою блистательную улыбку и, аккуратно присев на корточки, приняла вместо Ячжоу красивую, перемотанную толстой проволокой рогатку. Она прекрасно понимала, что для Лю Хо это была самая ценная вещь на свете.

Это был счастливейший день для Ячжоу.

Следует иметь в виду, что такие счастливые дни выдаются совсем не часто, бывает – максимум один-два раза в год. А тут мало того что карманы малыша были набиты сладостями, так вдобавок ему досталась еще и рогатка. Можно себе представить его радость! Рогатка, в отличие от леденцов, как ни крути, была опаснейшим оружием. Буквально этим летом Ячжоу сам испытал на себе ее смертоносный удар, едва не лишившись глаза. Но дети есть дети, всех их, пожалуй, объединяет одна особенность: оправившись от беды, они тут же о ней забывают. Хотя, боюсь, и взрослые порой ведут себя так же, из-за чего наступают на одни и те же грабли и даже усугубляют ситуацию. Как говорится, колесо истории иной раз катится назад.

После этого все трое, по предложению Лю Хо, весело отправились в ту самую тополиную рощу к западу от поселка.

Листва на деревьях уже в основном пожелтела. Золоченые листочки шуршали при каждом дуновении ветерка, трава под ногами пестрела всевозможными красками. Ступая по земле, ребята слышали приятное потрескивание, которое издавали втаптываемые в почву налитые колоски сорняков. Из их растрескавшихся ядер щедрым потоком, словно дождик, высыпались черные семена. В мире природы наступил сезон сбора урожая.

Лю Хо решил лично научить Ячжоу, как стрелять из рогатки. Бай Сяолань забеспокоилась и даже пыталась отговорить его от этой затеи, но подросток уже вернулся в свою стихию, поэтому ее слова пролетали у него мимо ушей. Что же до Ячжоу, то он был полон энтузиазма. Стоило Лю Хо продемонстрировать лишь базовые умения, как его уже было не оторвать от процесса. Будучи настоящим мастером в этом деле, Лю Хо попадал в любую цель без промаха, что вызывало у малыша целую бурю эмоций. Мальчику не терпелось попробовать пострелять самому, однако несколько попыток подряд оказались провальными. Тогда Лю Хо задрал голову, показал на присевшего на ветку воробья и тихонечко сказал:

– Давай-ка его подстрелим.

Не успел малыш кивнуть в ответ, как Бай Сяолань, закусив губу, категорично затрясла головой и замахала руками:

– Не-не вздумай, че-чему ты учишь, ты его и-испортишь.

Лю Хо даже не отреагировал. Он уже встал на колени и, одной рукой фиксируя рукоятку, а другой – обхватив пальчики Ячжоу, изо всех сил оттянул резинку. При этом он четко и последовательно объяснял весь алгоритм действий: «Если хочешь попасть точно в цель, один глаз прикрой, иначе прицел будет сбит; камешек следует поместить на резинку ровнехонько посередине. И еще кое-что: если хочешь, чтобы все было идеально, дождись, чтобы мишень замерла – и сразу после этого отпускай камень; вжух – и он попадает в самое яблочко».

И действительно, уже через секунду воробей упал на землю и неловко захлопал крыльями, пытаясь выбраться из травы. Малыш запрыгал от радости и радостно закричал: «Попал! Попал!» Лю Хо вдруг громко свистнул Пчеле, та стрелой бросилась в заросли и вскоре, весело виляя пушистым хвостом, прибежала обратно, сжимая в зубах чуть живую птаху.

В тот вечер, собираясь постирать одежду Ячжоу, мать обнаружила в карманах его брюк остатки конфет и рогатку. Пробегав на улице полдня, малыш замызгался по уши. «Только посмотрите на этого порося!» – ворчала мать. Набрав в тазик воды, она попросила сына принести с крыльца побелевшую от времени стиральную доску, а сама привычным жестом похлопала по карманам грязной одежды, чтобы вытащить лишнее. Тут-то она и наткнулась на его сокровища.

– А ну признавайся, откуда это? – строго спросила мать, указывая на найденные трофеи.

Ячжоу долго мялся, в конце концов поставил перед матерью доску и промямлил:

– Ну, это мне купила сестрица Сяолань.

– Сколько раз тебе говорить, – с каменным лицом отозвалась мать, – никогда ничего ни у кого не проси, иначе потом тобой будут пользоваться. Тебя что, дома не кормят? Берегись, вот вернется отец, скажу, чтобы выпорол тебя как следует.

Ячжоу, почесывая затылок, недовольно ответил:

– Я никого и не просил, Сяолань сама меня угостила.

– Еще и препираться вздумал? А это у тебя откуда? – продолжала давить мать, подозрительно уставившись на рогатку и переводя взгляд на сына.

– Это… а это я нашел на улице.

Такому ответу его научил Лю Хо. Так и сказал: «Будут спрашивать откуда, говори, что сам нашел». Малыш не знал, почему Лю Хо заставлял его скрывать правду, но сейчас ему и самому не захотелось его предавать. Он понял, как здорово можно проводить с ним время. У детей все решалось легко и просто, в отличие от взрослых, которые привыкли все усложнять.

– Правда нашел на улице? – недоверчиво спросила мать, глядя на сына.

Ячжоу немного поколебался, после чего молча и уверенно кивнул. Опыт подсказывал ему, что в такие моменты лучше всего поменьше говорить, иначе возрастает риск проколоться.

– Я не могу позволить тебе играться с рогаткой, это очень опасно. Что будет, если кого-нибудь покалечишь? Я ее забираю!

С этими словами мать положила рогатку на высокий комод. Достать ее оттуда маленькому Ячжоу не представлялось возможным. Малыш тотчас скуксился и надул губки, в глазах его заблестели готовые вот-вот выкатиться слезы.

Не обращая на него внимания, мать положила на угол стола два вытащенных из штанов леденца, затем уселась на низенький складной стульчик и принялась исступленно отстирывать вещи. Пока она что было сил возила штанами по доске, в доме стояла гнетущая гробовая тишина. Ячжоу вдруг как никогда раньше почувствовал, насколько жестокими могут быть взрослые.

В последующие дни, улучив момент, пока мать хлопотала на кухне, Ячжоу потихоньку брал стул, ставил на него складной стульчик и придвигал всю эту конструкцию к комоду. Словно хитрый разбойник, он осторожно вскарабкивался наверх, приподнимался на цыпочки и нашаривал ручонкой лежавшую на комоде рогатку. И хотя всякий раз его ноги дрожали от напряжения, ему почти всегда удавалось провернуть этот трюк.

После этого Ячжоу, словно вырвавшаяся на свободу птичка, весело вылетал во двор, набирал там с десяток камешков, складывал эти сокровища в карман и, следуя советам Лю Хо, принимался оттачивать свое мастерство. С тех пор, как у него появилась рогатка, жизнь его преобразилась. Теперь ему было чем заняться: он целился то в листья, то в стену, то в пролетавшего воробья, хотя, надо сказать, пока что ему не удавалось заполучить даже перышка.

9

В поселке снова без умолку принялся трещать громкоговоритель. По домам начали ходить кадровые работники, собирая всевозможную металлическую утварь. На первых порах, находясь в полном неведении, люди никак не могли взять в толк – кому и зачем в таком количестве понадобились все их кастрюли, черпаки, чашки и ложки? И как им следует теперь готовить пищу? А может, их нарочно хотят приучить обходиться без еды? Однако после убедительных речей и агитаций народ наконец-то прозрел.

Оказывается, все это делалось в угоду новому призыву, согласно которому в сроки от двух до трех дней планировалось повсеместно установить и запустить в производство плавильные печи. Кроме того, народ воодушевленно создавал какие-то коммуны и общественные столовые. Шли разговоры о том, что, питаясь в таких столовых, люди вообще забудут про нужду и голод. Туда можно будет свободно приходить и набирать чего душа пожелает: и риса, и пампушек, и мясных деликатесов, и рыбу, и мясо. Как говорится, ешь до отвала.

Время подошло к ужину, когда нагулявшийся вдоволь Ячжоу радостно прибежал домой, и в этот самый момент к ним наведались работники, собиравшие железную утварь.

Мальчик заметил, что его мать стала мрачнее тучи. Она непрестанно вздыхала, неохотно расставаясь то с кухонным тесаком, то с лопаткой для перемешивания овощей. Когда же она вытащила большой черный котел, то и вовсе принялась всхлипывать. Расставаясь со своим добром, она боязливо спросила:

– Подскажите, смогу ли я потом все это вернуть обратно?

Работники, осклабившись желтыми зубами, в ответ лишь захохотали, после чего деловито принялись расписывать ей надвигающееся светлое будущее:

– Товарищ, ну какая же ты наивная, к чему все это возвращать? Отныне у нас будет коммунизм. Понимаешь, что такое коммунизм? Захотела ты поесть – пожалуйста, нужна тебе одежда – пожалуйста… На кой тебе сдались эти отжившие век кастрюли, когда кругом будет электричество, телефоны, мы будем наслаждаться социалистическим раем!

Мать такие речи поставили в тупик, она не все поняла, однако задавать новые вопросы не решилась, тем более что визитеры явно выказывали нетерпение.

Ячжоу тем более ничего не понял, однако он прекрасно заметил покрасневшие глаза матери и ее мокрый от слез кончик носа. «Какие неприятные людишки, – думал он, – ворвались в дом, забрали целую кучу вещей, довели мать до слез! Ни стыда ни совести». Не тратя времени на расспросы, мальчик самовольно выскочил вслед за ними.

Те еще не успели отойти слишком далеко. С видом победителей они вольготно вышагивали по улице, толкая перед собой тележку, на которой возвышалась целая груда закопченных котелков. Создавалось ощущение, что они возвращаются с рынка. Вихляя задами, эти товарищи выглядели самодовольно, словно им удалось удачно поживиться за чужой счет.

Ячжоу незаметно подкрался сзади, вытаскивая из кармана драгоценную рогатку. Камешки ждали его прямо под ногами на гравиевой дорожке, поэтому он нагнулся и выбрал экземпляр покрупнее. Грудь его выгнулась колесом, весь он превратился в единый сгусток энергии. Изо всех сил оттянув резинку, он напоминал в этот миг отважного бойца Красной армии или маленькую копию здорового мужика. Со знанием дела он прищурился, после чего аккуратно разжал свои пальчики. Тут же он услышал, как просвистел черный камень, стрелой направляясь к цели.

Один из товарищей, что еще недавно разглагольствовал перед его матерью, с диким воплем схватился за свою задницу и принялся, словно шаман, дико подпрыгивать из стороны в сторону. Ячжоу громко загоготал. Вот оно, величайшее счастье, которое могла привнести рогатка в обычные будни ребенка! Так или иначе, а за мать он отомстил. Однако уже в следующую секунду он понял, что навлек на себя беду. Бросив тележку, работники с грозными криками кинулись к нему.

Мать стояла ни жива ни мертва. Разумеется, она прекрасно понимала, насколько опасной игрушкой была рогатка, но она и в страшном сне не могла себе представить, что ее маленький сын умеет с ней управляться. Лицо пострадавшего, который пришел во главе своих напарников, искажала гримаса боли. Нечаянно задев больным местом стул, он отскочил от него как ужаленный. Не на шутку разозлившись, он пустился в демагогию о классовой борьбе, отчего мать и вовсе прошиб холодный пот.

– Скажу прямо, это вредительство «большому скачку» и организации коллективных столовых. А еще мать называется! Чему ты учишь своего ребенка?!

Услышав это, женщина молча, словно умалишенная, схапала Ячжоу, прижала его что есть силы к скамейке и отхлестала по маленькой попке попавшим под руки веником: один раз, второй, третий… Ячжоу голосил сам не свой, прося пощады, а мужчины невозмутимо наблюдали за этой сценой в сторонке. Никто из них не проронил ни звука, точно перед ними была бездомная собачонка, заслужившая взбучки.

И лишь когда веник совсем поистрепался, засыпав пол раскрошенной соломой, работники, не переставая возмущаться, удалились. Ясное дело, перед уходом они не забыли изъять и чудовищное орудие, справедливо подчеркнув, что рогатка обернута железной проволокой, а значит, ее можно пустить на выплавку социалистической стали!

Лишившись своего сокровища, Ячжоу закатил истерику, и матери пришлось крепко прижать его к себе, чтобы мальчонка снова не выбежал вслед за своими обидчиками и не накликал новую беду.

Между тем в поселок наконец-то вернулась агитбригада школьников. Ребята, казалось, разваливались на части от усталости, они еле-еле плелись по дороге, напоминая беглых солдат разбитого войска, которые бежали на край света, уже не веря, что смогут вернуться.

Целый день напролет Се Яцзюнь отсыпалась дома. Осеннее солнышко подкоптило ее кожу, на губах затвердела грубая корка, а все тело покрыла красная сыпь. Стоило чуть-чуть почесаться, как та начинала проявляться яркими пятнами, напоминая континенты на карте. Чем чаще Се Яцзюнь чесалась, тем сильнее ей этого хотелось, так что девочка то и дело раздраженно попискивала.

Мать, скривив губы, заметила:

– Так тебе и надо! Кто заставлял выпячиваться? Зато теперь знаешь, что такое страдания.

Продолжая ворчать, она тем не менее вытащила из ящичка дальновидно привезенные с собой полбаночки талька, оставшегося еще с тех времен, когда им присыпали младшего братишку.

Мельком взглянув на присыпку, Се Яцзюнь сказала:

– Только избавь меня от этих младенческих штуковин.

Однако мать лишь раздраженно повалила дочь на кровать, и когда та улеглась плашмя, задрала ей майку и принялась наносить на ее кожу нежный, благоухающий порошок.

– Хм, скажи-ка на милость, а то ты не ребенок? – подразнила мать.

Не желая терпеть насмешки, Се Яцзюнь уже приготовилась что-то сказать в ответ, но тут масла в огонь подлил братишка. Хихикая, он подбежал к сестре и принялся стыдить: мол, такая дылда, а пользуется присыпкой. Се Яцзюнь окончательно разозлилась, ей не терпелось встать с кровати и хорошенько его отшлепать.

В этот момент в комнату беззвучно вошла Бай Сяолань. С момента их разлуки прошло всего ничего, но казалось, что эта рябая девчушка похудела раза в два, теперь на ее лице выделялись лишь черные глазища; большущие и глубокие, они блестели странным светом, будоражащим душу. Отец Бай Сяолань вкалывал на шахте, мать призвали на стройплощадку кашеварить, и девочка осталась дома совсем одна. Когда к ней наведались за железом, она едва не померла от страха. За всю жизнь ей не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, поэтому весь этот абсурд ускользнул от ее понимания. Но, как говорится, лбом стену не прошибешь, поэтому в ответ на требования сдать необходимую утварь она только и могла, что повиноваться. Из-за этого Бай Сяолань очень переживала и осуждала себя. Прекрасно зная материнский нрав, она уже представляла, как та примется ее отчитывать, когда вернется домой. Когда мать увидит, сколько добра отдала ее дочь, то непременно начнет над ней издеваться: мол, зря только тебя растила, толку ноль, даже за домом присмотреть не можешь.

Что уж там говорить, Се Яцзюнь была очень рада увидеть Бай Сяолань. Словно после долгой разлуки, девочки сплели руки и принялись внимательно рассматривать друг друга.

– Ты так похудела.

– Ты, ты так загорела.

Выпалив эти фразы, они, глядя глаза в глаза, соприкоснулись лбами и, пихаясь, словно две милые курочки, расхохотались.

С трудом усмирив смех, Се Яцзюнь приняла серьезный вид и деловито доложила, что на стройплощадке видела маму Сяолань: теперь та вместе с остальными женщинами день-деньской готовит пампушки и варит для рабочих кашу – в общем, трудится не покладая рук.

– Слышала, что в день им приходится делать по тысяче с лишним пампушек, твоя мама говорит, что у нее уже скоро руки отвалятся месить столько теста.

Из глаз Бай Сяолань покатились слезы, ей было очень жалко свою маму.

– Но ты сильно не беспокойся, – добавила подруга, – характер у нее общительный, да и говорить она мастер. Все, кто работает с ней на кухне, встали под ее начало и, не считаясь с возрастом, считают ее главной, так что она пользуется всеобщим уважением.

Се Яцзюнь изо всех сил старалась успокоить и воодушевить Сяолань.

– Твоя мама попросила меня хорошенько присматривать за тобой, если с твоей головы упадет хоть один волосок, она мне этого не простит. Так что начиная с этого момента ты, Бай Сяолань, официально встаешь под мое руководство, понятно? Ты должна хорошенько меня слушаться. Разве у нас не организовали общественную столовую? С сегодняшнего дня будем ходить туда вместе и есть будем сколько захотим. Зачем отказываться, когда все бесплатно? К приезду твоей мамы я должна постараться сделать из тебя толстушку, посмотрим тогда, что она скажет!

Пока Се Яцзюнь толкала свои бойкие речи, тоска в глазах Бай Сяолань растаяла. Прикрыв ладошкой рот, девочка беззвучно засмеялась. И тут же на ее щеках, словно легкие семена, разлетелись россыпью мелкие конопушки.

10

Не успели и глазом моргнуть, как во дворе Лю Хо созрел виноград.

Спелые виноградины сияли изумрудным светом, свисая между листьев увесистыми гроздьями. Первой виноградом угостилась Се Яцзюнь, а затем – Бай Сяолань. Братишка Се Яцзюнь, разумеется, тоже не остался в стороне. Лю Хо специально отобрал две самые большие грозди и попросил Се Яцзюнь отнести гостинец брату. Пока девочки, стоя под лозой, лакомились, Лю Хо на полном серьезе сообщил, что собирается доставить созревший виноград на стройплощадку, чтобы угостить тамошних трудяг.

– Придумал тоже, – отреагировала Се Яцзюнь. – Это же так далеко! К тому же этого винограда – с гулькин нос, на всех все равно не хватит. Как ты его собрался распределять? Да будет тебе известно, что одних только пампушек они съедают тыщу штук.

Лю Хо подумал и сказал:

– Я все равно обещал нашему руководству, что сделаю это, не могу же я нарушить слово. Так вышло, что в нашей семье не нашлось рабочих рук, а строительство плотины – дело общее. Не знаю, куда подевался отец, но я должен внести хоть какой-то вклад, пусть даже небольшой.

Так или иначе, доводы Лю Хо показались Се Яцзюнь разумными. На строительстве плотины и днем и ночью трудилось несколько сотен рабочих. К примеру, ее отец спал не больше двух-трех часов в сутки, и то – в одежде, и не где-то, а в обычной палатке. Ни свет ни заря он приступал к руководству объектом, а по ночам вместе с остальными часто вкалывал сверхурочно. Каких только забот на нем ни висело, к нему обращались по любому поводу: закончился цемент – к нему, закончился булыжник – к нему, закончилась арматура – к нему, закончились еда и питье – тоже к нему. Перед тем как приехавшие с концертом школьники покинули стройплощадку, отец рассказал дочери, насколько напряженный и сложный у них график, поэтому в ближайшее время вернуться домой он никак не может. Он также велел Се Яцзюнь не шататься в поселке без дела, а хорошенько помогать по хозяйству маме и заботиться о брате. В тот день Се Яцзюнь со слезами на глазах пообещала отцу выполнить его наказ.

Стоя под виноградной опорой, Лю Хо напряженно вращал зрачками, тщательно обдумывая, как лучше ему поступить.

И тут Бай Сяолань осмелилась. Она выдохнула, сжала кулаки и, переводя взгляд с одного на другого, объявила:

– У нас до-дома есть велосипед, ес-если поехать на нем, то-то будет быстрее.

Услышав такое, Лю Хо так обрадовался, что по-обезьяньи подпрыгнул вверх, задев головой виноград. Тот размашисто закачался, мальчик виновато высунул язык.

– Но мама, она этот ве-велосипед заперла в кладовке.

Весь боевой дух Лю Хо тут же угас.

– А я уже обрадовался! Могла бы тогда и не предлагать.

Мальчик удрученно присел на корточки и надолго замолчал.

Се Яцзюнь, обдумав ситуацию, спросила Сяолань:

– А ты можешь найти ключ?

Бай Сяолань мрачно покачала головой, сказав, что этот ключ мать всегда носила при себе, никому его не давала и даже заходить в кладовку не разрешала. Лю Хо окончательно пал духом. Плюхнувшись на низ виноградной подпорки и громко засопев, он запустил пальцы в свою шевелюру и принялся ворошить спутанные как солома волосы.

Проявляя заботу, на мальчика тут же оперлась передними лапами Пчела, уткнувшись в него черным блестящим носом. Она внимательно обнюхала хозяина, но тот словно ничего не замечал. Тогда собака протяжно завыла, да так тревожно и беспокойно, словно обиженная девица.

Се Яцзюнь сдаваться не собиралась. Поразмыслив, она предложила:

– Выход всегда найдется. Хватит уже торчать тут и вздыхать. Пойдемте лучше домой к Сяолань, а там на месте что-нибудь придумаем.

Кладовка в доме Бай Сяолань представляла собой отдельное строение, которое, как и дом, было обращено на запад. В него вела деревянная дверь со встроенным в нее добротным замком. Прямо над дверью находилось слуховое окошко, но проблема заключалась в том, что размером оно было не больше маленького тазика, так что пролезть в него не представлялось возможным.

Лю Хо нахмурился и вдруг задрал ногу, делая вид, что собирается вышибить дверь пинком. Се Яцзюнь тут же его остановила:

– А ну стой! Или ты хочешь навредить Сяолань?

Лю Хо ничего не оставалось, как послушаться. Он разочарованно опустил ногу, навалился на дверь спиной и принялся ударять по ней задницей, будто так можно было решить все проблемы.

Тут к ним с улицы резво и радостно забежал Ячжоу. Должно быть, он услышал их голоса и решил присоединиться к компании. Се Яцзюнь, увидав брата, тут же нашла выход из положения.

– Точно, пусть туда залезет мой брат, – сказала она. – Он маленький и гибкий, вот и поможет нам открыть дверь изнутри, идет?

Бай Сяолань с опаской спросила:

– Как же ему туда забраться? К тому же там стекло.

Тут уже оживился Лю Хо:

– Я могу разбить уголок стекла, пролезть туда рукой, отодвинуть щеколду и открыть окно.

И все же Бай Сяолань не хотела рисковать: ведь если они разобьют стекло, ей наверняка достанется от матери.

Но Лю Хо ее успокоил:

– Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Стекло я потом возьму откуда-нибудь из дома и заменю.

Бай Сяолань все еще колебалась:

– На-на словах-то все легко, но-но это еще надо сделать.

Се Яцзюнь развеяла ее сомнения:

– Пусть только не сделает! Тогда мы перестанем с ним водиться!

Лю Хо тотчас нашел кусок кирпича, встал на табуретку и без труда отбил уголок стекла. Затем он просунул в отверстие руку, на ощупь открыл щеколду и силой толкнул окно внутрь. Оно тут же открылось, выпустив наружу волну прохладного затхлого воздуха. Лю Хо попробовал протиснуться внутрь, но окошко и впрямь было слишком узким, туда не влезали даже его голова и плечи. Похоже, этот трюк действительно мог провернуть лишь Ячжоу.

Поначалу Ячжоу ни в какую не соглашался, яростно тряся головой наподобие китайского барабанчика. Малыш не переставая орал, что боится, к тому же он понимал, что если об этом узнает мама, то порки ему не избежать. Не так давно из-за случая с любимой рогаткой он уже почувствовал на себе ее твердую руку. Се Яцзюнь и Лю Хо принялись по очереди уговаривать малыша, обещая купить самых лучших сладостей.

И Ячжоу, можно сказать, почти поддался соблазну. Он заморгал глазками и стал в предвкушении облизываться, уже чувствуя вожделенный вкус леденцов. Однако он все еще не осмеливался решиться на этот шаг. Тогда Лю Хо сказал, что в награду за помощь он снова сделает для него рогатку, причем точь-в-точь такую же, как раньше. И только после этого Ячжоу кивнул в знак согласия. Как говорится, была бы выгода, найдется и желание. Однако, беря на вооружение это правило, дети зачастую перестают видеть опасности.

Бум, бум.

Бум, бум, бум.

Бум, бум, бум, бум, бум…

Трое ребят практически одновременно барабанили своими кулачками в обветшалую дверь с выведенным посередине красным крестом.

– Доктор, откройте!

– На помощь!

– Док-тор!

Только сейчас до ребят наконец дошло, что работавших в поселке двух босоногих врачей[15] уже давно перебросили на участок, где шло строительство дамбы. А самое главное, они увезли с собой самое драгоценное, что было в их медпункте, – аптечку, в которой находились и шприцы с иглами, и бинты, и пластыри, и бесценный пенициллин, и другие необходимые лекарства на экстренный случай. Этот обтянутый толстой кожей, словно сундук с сокровищами, чемоданчик, на лицевой стороне которого красовался ярко-алый крест – отличительный знак медперсонала, в минуту смертельной опасности являлся настоящим спасением.

Никакой обуви на маленьких ножках Ячжоу не было, он послушно снял свои ботиночки, чтобы без всяких помех пролезть в окошко. Левая ступня малыша была обмотана двумя носовыми платочками, которые Лю Хо связал между собой. Один из платочков Бай Сяолань еще совсем недавно преподнесла в подарок Се Яцзюнь. Рана на ступне малыша выглядела устрашающе, напоминая вывернутый наружу красный рот младенца, кровь из нее хлестала потоком, словно из неисправного крана. Девочки были так напуганы, что старались на его ногу даже не смотреть. К этому моменту их светлые платочки уже сплошь почернели от крови, прилипнув к подошве; глядеть на такое без слез было невозможно!

Случилось так, что Лю Хо встал на табуретку и, поддерживая малыша, принялся проталкивать его в окошко над дверью кладовки. Поначалу все шло гладко, Ячжоу не обманул их ожиданий и, словно ловкая обезьянка, протиснулся внутрь. Однако, когда подошел момент спрыгивать на пол, он по несчастью приземлился прямо на те самые осколки разбитого окна. Они оказались настолько острыми, что, словно ножи, глубоко вонзились в левую ступню малыша. Сначала мальчик изверг из себя истерические вопли, точно его убивали, но потом, то ли из-за притупившейся боли, то ли из-за головокружения, его плач вдруг ослаб. Теперь малыш только хныкал, причем урывками, словно беспомощный новорожденный котенок.

– Что делать?

– Что же делать?

– Что же теперь делать?!

– Ты онемел? Быстро говори, у тебя же было много идей!

– Еще немного – и мой брат умрет!

– Уу-уу.

– Уу…

Первой заплакала Бай Сяолань, к ней присоединилась Се Яцзюнь. Плачи девочек слились воедино и стали громче и пронзительнее, чем свист поезда. По счастью, на улице в этот момент никого не было, все взрослые ушли на переплавку железа. Глаза Лю Хо покраснели, зрачки его помрачнели, он напоминал загнанного в угол зверя и выглядел устрашающе.

– Хватит, хватит, перестаньте рыдать! Спокойно, дайте подумать, дайте подумать… Точно… точно… Я знаю одного ветеринара, он живет в деревне к западу от нашего поселка. Идем прямо сейчас к нему!

Эти слова были равносильны яркой вспышке молнии, неожиданно озарившей темную бездну.

– По-поедем на велосипеде, так-так будет быстрее! – проговорила Бай Сяолань, вытирая слезы.

– Да, да, да! Поедем на велосипеде! – подхватила Се Яцзюнь.

И все трое с малышом на закорках опрометью бросились назад к дому Бай Сяолань.

Практически одновременно они ворвались в темную кладовку. Лю Хо передал Ячжоу на руки Се Яцзюнь, а сам бросился вытаскивать на улицу старый велосипед. Однако на эту колымагу было страшно смотреть. Казалось, к велосипеду не прикасались сотни лет, он так заржавел, что теперь никого не слушался. Однако Лю Хо это не смутило. Стиснув зубы, он пустил в ход все свои силы и все-таки вытащил эту груду металлолома из кладовки. Примостившись на седле, он схватился обеими руками за руль и скомандовал:

– Скорее, Яцзюнь! Садись вместе с братом, и поехали!

Однако не успела еще Се Яцзюнь устроиться на велосипеде, как раздался душераздирающий крик Бай Сяолань. Казалось, рядом каркнула ворона – это прозвучало жутко неприятно и к тому же сулило большое несчастье.

– Ужас, как так, ма-мама его зам-замкнула! Как же так, о-о-о!.. – заголосила она, переходя на вой.

Се Яцзюнь растерялась. Она не могла в такое поверить. Лю Хо в гневе спрыгнул с велосипеда, опустил голову и вперил свой взгляд в кольцевидный замок. Его охватила глубокая ненависть. Вдруг он поднял ногу и со всей дури пнул велосипед, опрокинув его на землю.

– Полный отстой! Бай Сяолань, твоя мать нас погубила!

Взбешенный до предела, он напоминал загнанного в клетку льва. В следующую минуту он выхватил из рук Се Яцзюнь малыша, перебросил его через плечо и, крепко прижимая к себе, без оглядки помчался прочь со двора. Се Яцзюнь на какой-то миг оторопела, но тут же побежала следом.

Прежде чем покинуть двор, Бай Сяолань бросила взгляд на валявшийся велосипед, чье переднее колесо еще продолжало со скрипом вращаться. Эту худенькую печальную девчушку охватило чувство небывалого стыда и досады. Как же ей хотелось найти молоток и разбить эту никчемную рухлядь! Еще никогда прежде она не ненавидела свою мать так, как сейчас.

11

Небо уже подернулось темной прозрачной занавеской. В воздухе витал сухой и едкий запах гари. Роща и деревня вдали виднелись словно в тумане, иногда то тут, то там вспыхивали разрозненные огни. Под этими огнями притаились примитивные домны, которые стали новой приметой каждой из деревень. Время от времени оттуда доносился гул людских голосов и мычание скотины. Похоже, ради общей великой цели все трудились и день и ночь. Единственная здесь дорожка стала извилистой и ухабистой; твердые камни то и дело отдавались болью в ступнях.

Однако дети этого не замечали. Даже если бы впереди разверзлась бездна или возникла гора мечей и море огня, они все равно бы продолжали бежать. Рана Ячжоу все еще кровоточила, малыш плакал, и только темноликий владыка неба хранил молчание.

Из-за того, что они очень спешили, в какой-то момент Лю Хо подвернул ногу и упал. По счастью, он приземлился на колени, иначе при падении пострадал бы еще и Ячжоу. Не успела еще запыхавшаяся Се Яцзюнь помочь Лю Хо подняться с земли, как к ней протянул руку Ячжоу. Он был уже на последнем издыхании. Когда сестра коснулась его, ей показалось, что она дотронулась до слабого, полуживого ягненка. Словно уколовшись, она отдернула руку, уголки ее рта задрожали.

– Ячжоу?

– Ячжоу, Ячжоу?

– Ячжоу, Ячжоу, Ячжоу?

– А ну просыпайся, просыпайся скорее!

– Братишка, кончай уже пугать сестру!

Отчаянно крича, Се Яцзюнь принялась обеими руками лупить его по щекам.

Лю Хо тоже перепугался и тут же поднялся с колен. Осознав всю серьезность положения, он быстро уложил ребенка на свои ноги, дав ему вытянуться. Лю Хо с силой тряс его за плечики. Вместе с Се Яцзюнь они принялись шлепать его и трясти, трясти и шлепать, словно не будили ребенка, а совершали под темным небом древний мистический обряд спасения.

– Он не умрет?

– Он не умрет, он не умрет?

– Ну, отвечай же, ты что онемел? Почему ты молчишь?

– Кто, наконец, мне ответит, мой брат не умрет?

– Ах ты мерзавец, это все из-за тебя! Верни мне моего брата!

– Отвечай, почему ты раз за разом причиняешь ему зло, неужели он сам нарывается?!

– Если мой брат умрет, я тебя убью!

Се Яцзюнь впала в полное безумие, ругань лилась из нее как из ведра, становясь все более невыносимой.

Именно в этот момент их бесшумно нагнала Бай Сяолань. Путь вел через гору, так что девочка сориентировалась исключительно благодаря диким крикам Се Яцзюнь. Ночной мрак становился все гуще, поэтому в темноте дороги было не разобрать. Прежде чем побежать за ребятами, Бай Сяолань заглянула в дом к Се Яцзюнь. Эта идея пришла ей в голову, когда она услышала лай Танка. И тогда она решила солгать. В ее жизни это был первый раз, когда она по собственной инициативе собралась обманывать взрослых. Заикаясь, она сообщила матери Се Яцзюнь, что та вместе с братом пошла погулять в тополиной роще, а потому возвратится, скорее всего, попозже, так что волноваться не стоит. Теперь, вспоминая о своем вранье, Сяолань почувствовала, как увлажнились ее ладони.

– У-успокойся, по-посмотри, он-он открыл глаза!

И действительно, вращая чернющими зрачками, малыш, словно пробудившись ото сна, переводил взгляд с одного на другого. И пусть он уже очнулся, взгляд его все еще был затуманенным, а тельце – разомлевшим. Возможно, он уже привык к сильной боли, а может, причиной тому был стойкий характер, доставшийся от отца, который долгие годы служил в армии, но только он не хотел пугать сестру и еще двух ребят, которые так сильно беспокоились за него.

Горе Се Яцзюнь перемешалось с радостью, она нежно потрепала брата по щечкам и тут же потрогала его левую ножку. Кровотечение уже остановилось, но платок, оборачивающий ступню, все еще оставался липким.

– Идем быстрее, нельзя терять ни минуты! – услышала она голос напряженно дышавшего рядом Лю Хо.

Непонятно, как так случилось, но Лю Хо худо-бедно, а все-таки отыскал то место, где жил ветеринар, и это уже само по себе было чудом. Их предпринятая в ночи невероятная авантюра, похоже, подпитывалась чем-то мистическим. Настоящая вера – это огромная сила, и если эта неведомая сила присутствует в вашем сердце, то вы преодолеете любые препятствия. Лю Хо бывал в этих местах дважды вместе со своей матерью, но очень давно, в то время он был совсем маленьким, даже меньше, чем сейчас Ячжоу, и мать точно так же несла его на закорках, и точно так же на закопченной стене черной от времени глинобитной хижины покачивалась дрожащая тень старухи.

Старого ветеринара дома не оказалось. По несвязным объяснениям его жены ребята поняли, что в коммуне разорвалась плавильная печь, несколько человек пострадали, поэтому после обеда его вызвали на место происшествия оказывать помощь и до сих пор он не вернулся. Ребята тут же сдулись, как мячики. Обмякнув, они стояли перед старухой, не в силах выдавить ни слезинки.

Прошло некоторое время, прежде чем бабка медленно поднялась со своего места, покряхтела, заправила растрепавшиеся седые пряди и принялась бормотать себе под нос:

– Эх, что за жизнь пошла, и стар и мал все чего-то галдят, грех это, грех!

С этими словами она согнула свою костлявую спину и принялась разглядывать раненую ногу Ячжоу.

– Ну, не бойся, не бойся, порезался о стекло, дай-ка бабушка посмотрит.

Вслед за этим старуха повернулась, вытащила из низенького черного комода полбутылки крепкой водки, закинув голову, набрала ее в рот, но не проглотила, а задержала за морщинистыми щеками. Затем она одной рукой схватила мальчика за лодыжку, а другой – решительно сорвала повязку.

Малыш инстинктивно отдернул ногу и начал беспомощно, словно кузнечик, пинаться. Ребята обхватили его кто за руки, кто за ноги, кто за голову, чтобы тот не дергался. Тогда старуха, улучив момент, вплотную приблизилась своими надутыми губами к его ране и резко спрыснула ее набранной в рот водкой. Малыш разом содрогнулся и вскрикнул. Затем таким же манером старуха спрыснула свой палец и принялась аккуратно ощупывать рану, освещая ее тусклым светом керосиновой лампы.

Ногти старухи были длинными и твердыми, точно когти коршуна или какой-нибудь ведьмы из сказок, которые читала Се Яцзюнь. При свете лампы каждый из ее ногтей отсвечивал ярким отблеском. Ребята как один затаили дыхание; казалось, было слышно, как стучат их сердца. Вдруг мальчик снова закричал. Своими похожими на скальпели когтями старуха подцепила и вынула из его стопы окровавленный осколок стекла размером в два цуня[16].

– Не плачь, не шуми, уже все, все хорошо, больше не будет больно, – закудахтала старуха. После этого она еще раз сбрызнула рану водкой.

Во время всего этого действа ребята так волновались, что даже не смели дохнуть. Однако в душе все трое ликовали: в конечном счете эта старуха им очень сильно помогла. Ни у кого из них на такое не хватило бы смелости. Дождавшись, когда водка подсохнет, старуха набрала из печи горстку золы, легонько присыпала ею рану и на два раза туго перевязала ее все теми же платками.

На обратном пути ребята несли бедолагу Ячжоу попеременно.

Небо той ночью было сплошь усеяно звездами. Удивительно яркие, они, словно близкие друзья, держали друг друга за руки. И только земля хранила полное молчание. Она тоже состояла из разрозненных кусочков, но эти кусочки словно спали, равнодушные и безучастные друг к другу.

12

В поселке неожиданно появились два незнакомца. Судя по их виду, скорее всего, они были из кадровых работников.

На одном из них, смуглолицем мужчине средних лет, было синее с красноватым отливом военное кепи из лавсана с прямым, словно лопата, козырьком. Из-за откормленного пуза суньятсеновка сидела на нем в обтяжку. Привычно заложив руки за спину и выпятив живот, он еле-еле продвигался вперед, останавливаясь после каждого шага, – казалось, он не в силах сдвинуться с места или же крепко о чем-то задумался. Другой мужчина выглядел помоложе, но при этом носил очки. Сама интеллигентность, он мелкими шажочками семенил позади смуглолицего, сжимая под мышкой потертый холщовый портфель.

На центральную поселковую улицу их привез замызганный грузовик. Уличная детвора устремилась за грузовиком; словно железные опилки, притянутые огромным магнитом, дети бежали и бежали, пока машина со скрежетом не затормозила у дома Бай Сяолань.

Прошло немало времени, прежде чем со двора, сопровождаемая незнакомцами, медленно вышла Бай Сяолань. Все трое направились в сторону поселкового совета. Было замечено, что всю дорогу Бай Сяолань шла с опущенной головой, словно та весила тысячу цзиней – казалось, поднять такую тяжесть девочке не под силу и каждый шаг давался ей с большим трудом. Она то и дело проводила по глазам манжетами, поднося к лицу то левую, то правую руку. Потом она и вовсе прижала к глазам ладонь, словно пытаясь удержать нечто, вот-вот норовившее выскочить из глаз наружу. Детвора от нечего делать всю дорогу шла следом.

Этот необычный день огласился нескончаемыми криками. Ближе к вечеру в поселок, поднимая столбы пыли, вернулся тот же грузовик, который до этого доставил гроб. На этот раз он привез мать Бай Сяолань, ее забрали со стройплощадки, что находилась за несколько десятков километров от поселка. Если Бай Сяолань лишь украдкой утирала слезы, боясь привлечь к себе лишнее внимание, то неожиданное возвращение этой бойкой на язык женщины тут же взбудоражило весь поселок.

Ее безудержные рыдания напоминали надрывный вой волчицы и, сказать по правде, воистину рвали душу на части. Казалось, от ее плача содрогается весь поселок.

– Господи, за что же мне такая судьба!

– Как ты мог ни слова не сказать и уйти на веки вечные!

– Да на кого же ты нас, бездушный, покинул!

– Какой смысл мне теперь жить дальше, лучше бы ты забрал меня с собой!

– Сяолань, Сяолань, доченька моя горемычная!

– Нет у тебя больше папки…

За короткое время даже дети уяснили, что вся страна занялась производством стали[17]. Разумеется, что плавка требовала большего количества угля, поэтому шахтеры занимались его добычей без продыху. Они поклялись, что ради наступления социализма постараются добывать еще больше самого отборного угля. Однако не все в жизни бывает гладко. В какой-то момент, когда шахтеры не щадя сил вели борьбу за уголь, в стволе шахты вдруг произошел обвал и на голову отца Бай Сяолань упала стальная балка, после этого он уже не подняться не мог, как и не смог добывать еще больше самого отборного угля для грандиозной кампании Большого скачка.

Эта ночь разрывалась от пронзительных горьких стенаний. Добрые соседи приходили и уходили. «Мертвого, – говорили они, – не вернешь», поэтому ему желали побыстрее обрести покой в другом мире. Однако все их слабые уговоры и слова утешения казались совершенно бессмысленными.

Се Яцзюнь отправилась к Бай Сяолань вместе с матерью. Она не слишком хорошо разбиралась в церемониях, а потому лишь инстинктивно прижималась к Бай Сяолань. Как говорится, близкий сосед лучше дальней родни, они были хорошими подругами, поэтому в эти минуты ей просто хотелось молча поддержать Бай Сяолань и вместе с нею поплакать.

Перед гробом поставили расплывчатую черно-белую фотографию усопшего, помещенную в рамку под стеклом. Помимо этого, рядом с фотографией стояла другая рамка, размером побольше. Контрастом к мутному фото под прозрачным стеклом второй рамки красовалась ярко-красная почетная грамота. Казалось, на новенькой бумаге еще даже не успели обсохнуть черные чернила:

Товарищ Бай Гэншэн при содействии руководства шахты и других шахтеров в полной мере проявил коммунистический стиль работы, презрев страдания и смерть. Особые заслуги ему удалось проявить во время кампании Большого скачка в летний и осенний периоды, когда он получил почетное звание «Трижды самый» как самый стойкий, самый самоотверженный и самый успешный в добыче угля. Горный комитет принял решение посмертно присвоить товарищу Бай Гэншэну звание передовика производства.

Настоящим свидетельством подтверждается…

После чтения этого мелкого убористого текста перед глазами все начинало расплываться, отделяясь от бумаги, значки кружились, словно туча комаров, придавая всему вокруг оттенок нереальности.

После похорон Бай Сяолань продолжала хранить молчание, словно камень. Ее неизменное безмолвие в пустыне времени будто говорило о том, что отец забрал своим уходом все, что она хотела сказать. Как бы кто ни пытался ее разговорить, она оставалась абсолютно равнодушной. Эта беспросветная грусть естественным образом передалась и Се Яцзюнь. В те дни она возвращалась домой только чтобы поесть или поспать, а потому практически не общалась с матерью или братишкой. Все свое время она старалась проводить с Бай Сяолань.

Дом несчастной вдовы и дочери-сироты заполонила тяжелая атмосфера смерти. Иной раз Се Яцзюнь смутно казалось, что Бай Сяолань теперь уже вовсе не та, что была раньше. Та Бай Сяолань, которая прежде немного заикалась, робела и смущалась при разговоре, теперь напоминала бессловесную рыбу, а ее большие черные глаза стали еще глубже и печальней. Всякий раз, когда Се Яцзюнь со всей нежностью устраивалась рядом с Бай Сяолань, та просто молча взирала на нее, после чего, моргнув, устремляла свой невидящий взгляд куда-нибудь за окно или в бескрайнее небо.

13

Пока старшая сестра ходила навещать живущую по соседству Бай Сяолань, Ячжоу не знал, куда себя деть от скуки. Его нога почти зажила, но ходил он все еще неуверенно.

Сперва мать не придала этому значения, считая, что мальчику пока еще просто больно ступать на ножку. Однако потом, когда от его подошвы уже отвалилась поджившая корочка, а мальчик по-прежнему ходил скособочившись и при этом хмурясь, попискивал и прихрамывал, у матери возникло беспокойство.

Как-то вечером, когда мать с сестрой пошли проведать соседок, Ячжоу, получив свободу, самовольно отвязал во дворе Танка и весело вышел с ним на улицу. Все это время Танк, как и мальчик, просидел дома, на привязи, словно преступник. Никто не обращал внимания на его лай и возмущение.

Вдруг со стороны перекрестка раздался какой-то шум. Мальчик остановился, недоуменно прислушался и направился туда, откуда доносились звуки. Подойдя ближе, он увидел целую компанию взрослых, которые, вооружившись топорами, рубили старый вяз. Сверкающие лезвия то вздымались, то опускались, а из крепкого ствола, словно брызги волн, вылетали свежие влажные опилки. В один миг вокруг дерева образовался толстый слой опилок, похожий на только что расстеленный новенький коврик.

Хрясь, хрясь, хрясь, хрясь!

Хрясь, хрясь, хрясь, хрясь!

Эти нестройные отзвуки топора привлекли целую толпу местных ребятишек. Среди них также оказался и Лю Хо, который вместе с Пчелой направлялся в рощу. Заметив Лю Хо, Ячжоу еще издали помахал ему рукой и радостно пошел прямо к нему. Теперь они стояли в толпе рядком, словно родные братья. Лю Хо помимо воли протянул руку и ласково потрепал малыша по голове. Его коротенькие волосенки были мягкими как пух, прикосновение к ним дарило ощущение теплой заботы старшего о младшем. Надо сказать, Лю Хо всем сердцем привязался к этому мальчонке. В тот день, когда он нес его в другую деревню в надежде получить медицинскую помощь, в нем естественным образом проснулась ответственность старшего брата.

Пока семья Бай Сяолань переживала несчастье, он неустанно помогал чем мог: расставлял столы, табуретки, подносил чай и воду всем, кто приходил выразить соболезнование, и даже пособил на кладбище хоронить покойника. Лю Хо считал, что отец Бай Сяолань был слишком уж мягким человеком. И сам он, и его дочь не умели складно говорить, зато у обоих было добрейшее сердце. В то время, когда мать Лю Хо еще была жива, Бай Сяолань даже прочили ему в невесты. Сами дети тогда, что называется, еще ходили пешком под стол, поэтому ничего не понимали. Теперь же, повзрослев, они держались на должном расстоянии, но в критические моменты Лю Хо всегда протягивал ей руку помощи.

Танк и Пчела, словно не видевшись сотню лет, принялись тереться друг о друга прямо на глазах у хозяев. Собаки проявляют свои эмоции гораздо более открыто и чувственно, чем люди. Для них привычно приложиться к партнеру носом или губами, обнюхать его со всех сторон, глядь – и через какую-то секунду знакомство состоялось. Они ластятся, норовя закинуть друг на друга передние лапы, словно хотят обняться, при этом их глаза полны возбуждения и молчаливого понимания, так свойственного собакам.

Раззадоренные звуками топоров, счастливые псы залаяли звонче, собравшаяся у вяза толпа стала теснее, но вдруг поднялась всеобщая паника. Старый вяз затрещал, его огромная, напоминающая зонт крона громко зашелестела. Подгоняемые ударами топоров, кружась, полетели на землю сухие желтые листья, некоторые из них осели на шерсти и носах собак.

Учуяв в воздухе сухую пыль, Пчела дернула черным как смоль кончиком носа и невольно чихнула. Между тем Танк задрал голову высоко вверх, настороженно вглядываясь в застилавшую небо крону дерева. В этот миг вниз с самой высоты с шумом полетело нечто черное, люди зашумели и отступили назад, словно средь бела дня увидели черта. Оказалось, это было гнездо сороки. Находившиеся в нем пять-шесть яиц разбились вдребезги, и теперь несчастная птица зависла в воздухе, потрясенно вопя на все лады.

Обе собаки снова настороженно навострили уши и инстинктивно подтянулись. Мощные и энергичные, теперь они напоминали натянутую тетиву. Почти одновременно они ворвались в толпу, громко облаивая упавшее с дерева гнездо. Не переставая лаять, Пчела вдруг поняла, что ее любимому старому вязу, который рос здесь с незапамятных времен, вот-вот придет конец. Эти безмозглые мужики продолжали остервенело рубить дерево, точно испытывали к нему глубочайшую ненависть. Казалось, старый вяз уже верещит от боли и кренится набок, грозя в любую секунду повалиться и больше никогда не подняться. Словно очнувшись, Пчела перестала тупо брехать на гнездо, неожиданно развернулась и гневно кинулась прямо на мужиков с топорами, в которых узрела главных виновников несчастья.

В тот же момент местные собаки, словно получив срочный приказ, не сговариваясь, все как одна устремились к месту событий. К Пчеле присоединилось по меньшей мере с десяток собак. Взбудораженная стая сотрясала воздух громоподобным лаем, словно объединившись против общего врага. В один миг собаки взяли мужиков с топорами в кольцо. Не каждый день свора нападает на занятых своим делом людей, естественно, что мужики очень рассердились.

– Эй, чьи это псы? А ну уберите их отсюда! – закричал один из них, высоко занося над собой топор и демонстративно замахиваясь на лаявшую во главе своры Пчелу. Стоявшие в толпе зеваки опознали собаку Лю Хо, кто-то заметил, что в поселке от нее одни только беды и за это надо бы ее проучить.

– Лю Хо здесь? Если не прогонишь свою собаку, мы ее зарубим!

Ослепленная блеском лезвия Пчела грозно оскалилась, из горла ее вырвалось шипение, взгляд стал необычно свирепым, поясница и задние лапы вытянулись назад, хвост свесился, а кончик носа почти коснулся земли.

Когда потрясающий топором мужик снова замахнулся, Пчела в ярости подпрыгнула, молниеносно нацелившись передними лапами на противника. Дети разом онемели, царивший вокруг гомон оборвался, все затаили дыхание и от ужаса даже прикрыли руками рты, понимая, что вот-вот случится непоправимое. Последовал истошный вопль, отливающий серебром топор глухо ухнул о землю. Пчела вцепилась противнику аккурат в запястье, из манжета тонкой струйкой засочилась на землю кровь. Вслед за раненым заорали дети. Другие мужики на мгновение растерялись, но поскольку все они были прекрасно вооружены, то принялись изо всех сил кричать и размахивать топорами.

– Безобразие, творится не пойми что!

– Зарубите эту бешеную псину! Зарубите ее!

– Товарищи, давайте сделаем это вместе!

Танк поначалу занял выжидательную позицию и, казалось, безучастно взирал на всю эту сумятицу. Однако на самом деле он вовсе не был труслив или равнодушен – он всего лишь соблюдал негласные правила поединков. Ему не следовало вмешиваться в эту схватку, в которой противники встречались один на один; он был уверен, что Пчела в силах постоять за себя. Но когда пятеро здоровенных мужиков с криками бросились на Пчелу, ситуация осложнилась и стала критической. Самое неприятное для собак – это попасть в окружение вооруженных острыми лезвиями людей, поэтому для обученного армейского пса, коим являлся Танк, это стало своего рода сигналом к действию.

Лю Хо совершенно растерялся, события разворачивались слишком неожиданно. Он явно недооценил боевую мощь Пчелы, решив, что та лает с единственной целью – попугать народ.

– Пчела, Пчела, ко мне! А ну быстро ко мне…

Однако его крик полностью потонул в остервенелом собачьем лае. В ту секунду, когда Танк сорвался с места на подмогу Пчеле, все остальные псы словно взбесились и залились дружным лаем, подстрекая его на бой. Но Танк и без того превосходил своих собратьев как в дерзости, так и в свирепости. Он был просто создан для сражений. Единым прыжком он повалил на землю одного мужика и тут же развернулся, чтобы напасть на другого. Не успел еще тот замахнуться на него топором, как Танк вцепился ему в лодыжку и силой дернул на себя, в результате чего противник, раскинув в стороны руки и ноги, растянулся на земле. Итак, все топоры, которыми еще недавно размахивали мужики, теперь были нейтрализованы.

Ячжоу радовался от души, не переставая хлопал в ладоши и бойко тараторил:

– Танк, взять его!

– Танк, взять его!

– Укуси его как следует – молодчина, Танк!

Паф!

Паф!

Сперва никто не сообразил, что произошло, поскольку первый звук выстрела потонул в шуме собачьего лая и людских воплей.

И только когда прозвучал второй выстрел, дети принялись кричать:

– Стреляют! Стреляют!

– Это ополченцы, бежим!

В тот же миг поднялась еще большая суматоха. Собаки пустились в бегство, люди тоже, улица наполнилась нестройными звуками топота, повсюду столбом поднялась пыль.

Малыша Ячжоу, который не мог бегать как прежде, кто-то схватил за руку. Это был Лю Хо. Быстро сообразив, что к чему, он сцапал мальчика и изо всех сил потащил за собой, пытаясь скрыться в ближайшем переулке.

В этот самый миг их нагнал безобразный на вид ополченец. В затылок подростку нацелился непроглядно черный ствол пистолета, воздух вдруг сделался неподвижным, угрожающе запахло порохом.

– Не двигаться! Еще одно движение, и буду стрелять!

Таким образом, ополченцы поймали ребят, одного большого, другого маленького, и, подталкивая их на ходу, увели с собой, после чего заперли вместе в тесном темном сарае позади поселкового совета.

14

Такое серьезное происшествие невозможно было скрыть от домашних, да только на сей раз толку от того, что взрослые обо всем узнали, было мало.

Се Яцзюнь вместе с матерью метались от одного начальника к другому, прежде чем понять, к кому следует обращаться; они едва ли не бились лбами о пол, умоляя кадрового работника им помочь, однако тот был непрошибаем и, будучи на службе, не собирался делать никаких поблажек.

– Товарищи! Разве это пустяк? Это далеко не пустяк! Натравить собак на ополченцев – неописуемая наглость, да за такое им мало головы поотрывать! – Сказав это, мужчина сделал красноречивый жест, резко проводя ребром руки по своей шее.

– Говоришь, что это всего лишь дети? Нэчжа[18] – тоже ребенок, однако это не помешало ему выдернуть жилу у живого принца-дракона и забавляться с нею! Оставлять такое безнаказанным нельзя. Надо, чтобы эти щенки как следует раскаялись и надолго запомнили урок! А вы как взрослые должны этому посодействовать…

Пока мужчина с огромными ушами и удивительно маленькими глазками отчеканивал приговор, каждым словом раня материнское сердце, у той от страха свело судорогой ноги. Особый ужас вызывали его похожие на заплесневелую кукурузу торчащие зубы и жуткий смрад изо рта.

Се Яцзюнь еле-еле увела мать домой, но вместо того, чтобы зайти в дом, та опустилась на землю и принялась громко рыдать. Она рыдала и причитала:

– Это все из-за твоего отца! Знала бы раньше, то лучше бы с ним развелась, чем ехать в это гиблое место и терпеть такие мучения!

Се Яцзюнь никогда прежде не видела, чтобы мать так сильно убивалась, она хотела поднять ее и увести в дом, но та вся обмякла и не двигалась с места.

На самом деле на душе у Се Яцзюнь тоже было несладко. Она злилась на непослушного брата, который то и дело попадал в неприятности, злилась на Лю Хо, который вечно появлялся в самый неподходящий момент: ведь если бы он не потащил за собой Ячжоу, то все сложилось бы по-другому. Ей захотелось во чтобы то ни стало переговорить с ним с глазу на глаз.

В какой-то момент жалобные рыдания матери привлекли внимание соседки. После того как сестрице Хуа привезли труп мужа, на стройплощадку она не возвращалась, продолжая носить траур. После случившегося это был ее первый визит в дом Се Яцзюнь. Что же касалось Бай Сяолань, то та словно обернула себя в толстый кокон – разговорить ее никому не удавалось. Несчастная гибель отца лишила ее желания говорить, девочка словно утратила душу, перестав быть прежней.

А вот сестрица Хуа осталась прежней, и даже такой мощный удар ее не сокрушил. Даже наоборот, как и раньше, она явилась полная самых добрых намерений и где шутками-прибаутками, а где разумными убедительными фразами принялась упорно увещевать мать Се Яцзюнь.

– Они просто хотят припугнуть ребят, – сказала она. – Уже завтра их точно освободят. В крайнем случае я рискну и схожу к ним поговорить. Было бы о чем беспокоиться. К тому же это ведь собака покусала ополченца, а не дети, так что правда на нашей стороне!

Сестрица Хуа стрекотала так звонко, что, казалось, вот-вот обрушится крыша. Мать понемногу успокоилась, и вскоре ее всхлипывания прекратились. Наконец, словно тяжелобольная в забытьи, она с помощью сестрицы Хуа поднялась с земли, и женщины вместе вошли в дом.

Се Яцзюнь в одиночестве осталась во дворе. На мгновение она погрузилась в полную тишину. Со стороны стены, где обычно на привязи сидел Танк, теперь не доносилось ни звука, словно этой собаки никогда и не существовало, даже ее прежний пронзительный лай вдруг стал чем-то нереальным. На самом деле Танк до сих пор так и не вернулся. Кто-то из местных рассказал, что после инцидента ополченцы прошерстили всю округу, пытаясь схватить этого злобного пса, покусавшего их напарника. Танк не решался возвращаться домой, видимо, не желая доставлять хозяевам лишних проблем, он затаился где-то на улицах. В поисках пса ополченцы уже пару раз наведывались к ним домой. Их злобный вид крайне напугал Се Яцзюнь, в то же время в ее душе затаилась невысказанная радость. «Даже не мечтайте поймать нашего Танка! Это вам не тупая псина, он очень бдителен. У вас кишка тонка его поймать!» – думала она про себя.

Бай Сяолань заметила, как в комнату бесшумно вошла хмурая Се Яцзюнь. Во взгляде Бай Сяолань невольно промелькнуло слабое оживление, точно у тяжелобольного, начавшего идти на поправку. Она по-прежнему молчала, но при этом уже озабоченно смотрела на подругу. Скорее всего, эта худенькая смуглая девчушка уже знала о случившемся, ведь жили они через стену, поэтому на ее лице отпечатались тревога и беспокойство.

Се Яцзюнь, ни слова не говоря, прошла в комнату и с выпрямленной спиной села на стул напротив Бай Сяолань. Она практически и не взглянула на Бай Сяолань, а лишь опустила голову, сцепила неспокойные пальцы в замок и медленно вытянула ноги, скрестив лодыжки и машинально задвигав носками. Прямо между ними лился тусклый свет лампы, едва обозначая две молчаливые тени. Казалось, они изо всех сил пытались заполнить немое пространство дома, где гнетущая тишина не допускала даже намеков на веселье.

Прошло уже достаточно времени, но никто из них так и не заговорил, словно рты девочек были запечатаны самым крепким клеем. Поскольку любые разговоры сейчас были в тягость, то Се Яцзюнь тоже предпочитала молчать. Таким образом, она бессознательно нарушила привилегию на молчание, которая до того принадлежала лишь Бай Сяолань. Так уж устроен этот мир, что зачастую самый лучший способ разговорить молчуна – это взять и стать еще более молчаливым. И пускай сейчас обе подруги впали в безмолвие, каждая из них ждала, что другая заговорит первой, чтобы наконец уже выйти из этого досадного тупика. И чем дольше они сидели, тем острее и отчетливее начинали ощущать те тонкие перемены, что происходили у них в душе.

– Я-Ячжоу, с ним все-все в порядке?.. – наконец робко проговорила Бай Сяолань.

Голос у нее был слабеньким, не громче комариного писка, словно она боялась, что ее заметят. Се Яцзюнь помедлила, собираясь было ответить, но в самый последний момент передумала. Она лишь подняла голову, посмотрела на Бай Сяолань, будто впервые увидев эту печальную девочку с большими черными глазами, и тут же снова потупила взор.

Мертвая тишина в доме заставляла сжиматься от страха. Обмен беспомощными взглядами в безмолвном пространстве доставлял девочкам жуткое неудобство и мучения.

– Что-что с тобой, ты тоже не-не разговариваешь? – снова через силу вымолвила Бай Сяолань.

Однако на этот раз ее голос прозвучал уже чуть звонче, а также более взволнованно и требовательно. Се Яцзюнь это порадовало, и про себя она подумала: «Я тебя разговорю, теперь ты перестанешь так себя вести». В следующий момент, когда она снова подняла голову и посмотрела на Бай Сяолань, то заметила, как зарделись веснушки на ее щеках: подруга явно возвращалась к жизни. Се Яцзюнь чуть сжала губы, словно собираясь что-то сказать, однако никаких слов не последовало.

– Да-давай уже, говори, ты-ты что, онемела?!

Теперь на Бай Сяолань стало страшно смотреть, она стала бледной, как смерть. Никогда раньше Се Яцзюнь не видела ее такой злющей. Казалось, подруга вот-вот на нее набросится. В то же время Се Яцзюнь заметила, что в ее глазах собираются и дрожат готовые сорваться слезы. Перестав помещаться внутри, из ее глаз выкатились две крупные, блестящие слезинки и, словно две нежнейшие прозрачные виноградины, неспешно поползли вниз по щекам.

Се Яцзюнь не мигая наблюдала, как на этом убитом печалью личике зарождаются, растут и превращаются в непрерывную скользящую нить слезы. Это красивое и вместе с тем пронзительное зрелище разбивало сердце. Не вытерпев, она вдруг ринулась к Бай Сяолань и крепко сжала в своих объятиях. И в тот же миг к слезам Бай Сяолань присоединилось два новых слезных потока. Перемешавшись, их слезы глядели друг на друга, сталкивались, обнимались и даже начали общаться.

– Сяолань, я так напугалась, я думала, что ты, что ты уже никогда не заговоришь… – проплакала Се Яцзюнь, произнеся наконец те слова, что носила в себе все это время.

Бай Сяолань рассмеялась сквозь слезы и стала аккуратно вытирать подруге лицо. Словно мамочка после долгой разлуки с дочуркой, она без умолку причитала, успокаивая Се Яцзюнь:

– Ну, ну, перестань, бу-будешь плакать, станешь некрасивой…

– Я понимаю, что тебе очень плохо, но знаешь, каково из-за этого мне? Дай слово, что больше никогда не будешь меня так пугать! Ты должна знать, что я здесь твоя лучшая подруга! Когда ты перестала обращать на меня внимание, мне даже жить расхотелось.

Тараторя все это, Се Яцзюнь, как и Бай Сяолань, протянула к подруге руку и принялась утирать ее лицо. Девочки наплакались так, что их носы стали совсем красными, словно у клоунов в цирке.

И сейчас эти клоуны, глядя друг на друга, наконец-то выжали из себя улыбки.

15

В небольшом глинобитном сарае не было ничего, кроме голых стен и необъятного мрака, которому не могли сопротивляться дети. Зато комаров и блох тут хватало – изголодавшиеся, они уже давно поджидали своих жертв, поэтому, когда в комнатушку впихнули ребят, эти мелкие твари тотчас нашли себе занятие. Они набросились на них со всей жадностью, атакуя снова и снова, кусаясь и всасывая в себя их кровь, и не отстали, пока не напились досыта.

Поначалу Ячжоу плакал без передышки. От его истерических криков Лю Хо едва не сошел с ума. Малыш непрерывно просился домой, к маме, к сестре, и, хотя отсюда до его дома было рукой подать, Лю Хо ничем не мог ему помочь. Единственное, что он мог сделать, так это крепко обнять и, успокаивая, приговаривать: «Не бойся, нас вот-вот отпустят». Однако уже спустились сумерки, а затем и непроглядная ночь, а за ними так никто и не пришел.

К этому времени в животах у них нещадно урчало, мальчишки оголодали, словно волки, и если Лю Хо еще как-то терпел, то для Ячжоу голод оказался настоящим испытанием. Сперва он просто всхлипывал, утирая слезы, потом излился рыданиями и под конец разразился икотой, его тельце то и дело вздрагивало, личико покраснело, а глаза стали совершенно несчастными. Глядя на него, Лю Хо не находил себе места. Он никогда не думал, что успокоить ребенка – самое сложное дело на свете; никогда раньше он не чувствовал себя таким беспомощным и никчемным.

По мере того как внутри сарая становилось все темнее и темнее, детей начал донимать страх, который оказался намного сильнее голода. Лю Хо чувствовал, что нервы его на пределе и он вот-вот сойдет с ума, а главное – он не знал, как с этим бороться. В конце концов Ячжоу уснул у него на груди. Мало-помалу голод и страх разомкнули свои когти, и малышу удалось хотя бы на время забыться. Лю Хо постепенно также провалился в сон.

Но иной раз сон бывает страшнее, чем явь.

Очень скоро непроглядная тьма затянула Лю Хо в безграничный мир сновидений. Его голодный организм совершенно обессилел и теперь напоминал наполненный воздухом мешок, который, гудя от ветра, туда-сюда мотался по дикому полю. Вдруг налетел шквальный ливень, мешок тут же намок, отяжелел и, сдувшись, распластался в грязи, чтобы отдышаться. Эта бескрайняя грязь напоминала несчастливый удел: однажды в ней увязнув, сложно вырваться обратно.

Во сне Лю Хо снова и снова взывал о помощи, но все без толку. Он все еще помнил, как много лет назад его мать умерла от кровопотери после родов. Для него этот день превратился в конец света. Ему так хотелось хоть чем-то помочь матери, но он был слишком маленьким, а потому мог лишь смотреть, как мать в мучениях и отчаянии покидает этот померкший мир. В тот год в поселке случилось страшное наводнение, почти все население отправилось на укрепление дамбы, дома остались лишь он и уже старенькие бабушка с дедушкой. А сейчас он и вовсе один: отец ушел неизвестно куда, исчезнув так же внезапно, как когда-то мать. Народ говорил, что его отец подался на поиски сына, но сам Лю Хо в этом сомневался. Ему постоянно казалось, что отец, как и все остальные, горя энтузиазмом, двинулся на строительство дамбы. Дело в том, что строительство дамбы уже много лет было заветным желанием отца – ведь появление этой прочной преграды исключало любые наводнения. Если бы в тот злополучный год не случилось наводнения, отцу не пришлось бы никуда уходить из дома, и мать наверняка так легко бы не сдалась. Такого рода мысли согревали Лю Хо или, лучше сказать, давали ниточку надежды, которая придавала ему сил.

В полузабытьи Лю Хо перевернулся на другой бок, пушистая голова Ячжоу тихонько соскользнула с его груди. На рубахе Лю Хо осталось теплое пятнышко от вытекших слюней, выглядело это очень трогательно.

Вдруг снаружи послышалось какое-то шуршание: шур-шур-шур, шур-шур-шур. Сперва слабый и едва заметный, шум стал нарастать. Вскоре уже казалось, что кто-то с силой теребит дверь, которая отзывалась звонким грохотом.

– Кто это? – Лю Хо резко приподнялся. – Кто там?

Но никто ему не ответил: наверное, все это ему лишь пригрезилось. Он удрученно взглянул на небольшое окошко, через которое внутрь безразлично просачивалась, наверное, самая узкая на свете лунная дорожка. Он окончательно пал духом. Увы, кто мог прийти сюда посреди ночи?

Однако грохот раздался снова, на этот раз еще более неистовый, настырный и безумный. Смутно уловив назойливое подвывание, Лю Хо быстро подполз на коленях к двери и плотно приставил к ней ухо. Похоже, это была собака. Точно, она самая, Пчела! Это была Пчела! Лю Хо пару раз позвал собаку, его сердце разрывалось от восторга. Снаружи тотчас последовало напористое сопение и поскуливание, словно за дверью требовательно плакал малыш.

– Боже, да ведь это моя Пчела!

А та что было сил продолжала скрести по двери передними лапами: шкряб-шкряб, шкряб-шкряб… Поскольку дверь была такой же древней, как и эта маленькая черная лачуга, то выдержать столь мощный напор ей было трудно. Острые собачьи когти отковыряли в ее нижней части тонкую планку, под которой образовалась щель. Лю Хо удивился и обрадовался одновременно. Он тут же просунул в щель четыре пальца правой руки, затем, не замечая царапающих краев доски, как следует уперся ногами в порог и что было сил потянул доску на себя – раз, два, три! – вся дверь так и ходила ходуном.

Снаружи радостно лаяла Пчела: ведь если хозяин приложит еще чуточку усилий, она сможет пролезть к нему и облизать горячим языком все его лицо.

И в этот критический момент Лю Хо вдруг услышал приближающийся топот чьих-то суетливых шагов. Кто-то громко закричал:

– Быстрее, быстрее, собака здесь, не дайте уйти ей на этот раз!

Следом прогремело два выстрела, в глухой ночи их отзвук казался оглушительным. В тот же миг за дверью раздалось два надрывных и скорбных собачьих визга. Наверняка Пчелу застрелили. Сердце Лю Хо едва не выскочило из глотки:

– Пчела? Пчела, Пчела? Как ты, Пчела?

– Еще раз кто-нибудь заорет, оба получите по заслугам! – вместо любимой собаки ответил ему тот мерзкого вида ополченец.

Из-за того, что Пчела нарушила его сладкий сон, он, кипя от злости, ворвался внутрь…

Оставшуюся половину ночи Лю Хо уже не сомкнул глаз.

После обрушившегося на него шквала пинков и кулачных ударов он едва не потерял сознание. Распластавшись на земле, словно мертвая собака, Лю Хо находился на последнем издыхании.

Ячжоу ни о чем не подозревал, он спал как убитый, словно ничего и не происходило.

Лю Хо медленно очнулся из забытья, лишь когда его слабое тело ощутило какой-то жар. Этот жар становился все раскаленнее, превращаясь в трескучий пылающий факел. Он не знал, когда именно начался пожар, но понимал, что проснулся только благодаря этому обжигающему зною. Очнувшись, он почувствовал, что его тело дымится.

К этому времени весь двор поселкового совета уже был плотно объят бушующим морем огня. Главным виновником пожара стал недавно срубленный ствол огромного дерева, части которого свалили недалеко от плавильной печи. Возвышавшиеся, словно холмы, толстые бревна в мгновение ока превратились в Огненную гору[19]. Необузданное пламя раздували порывы ветра, который, подвывая, присоединился к дикой вакханалии. Сотни огненных змей, следуя за своевольным ветром, словно безумные кидались во все стороны. Очень скоро пожар перекинулся на сарай, в котором были заперты дети.

Сперва огромные языки пламени нагло облизывали окошко и дверь. Первыми, звонко потрескивая, загорелись выглядывавшие из-под навеса балки и солома, тут же в комнату ворвался едкий дым. Следом, дребезжа изо всех сил, загорелась хлипкая дверь.

Одним рывком Лю Хо уселся, забыв про адскую боль. Его первой мыслью было срочно разбудить лежавшего рядом малыша.

– Ячжоу, Ячжоу, Ячжоу, Ячжоу!

– Быстрее, быстрее просыпайся!

– Горим!!!

– Бежим отсюда!

…………….

16

Перед самым рассветом пожар наконец потушили.

Весь двор превратился в груду черного пепла. Огромный армейский шатер, в котором размещалась столовая с сотней с лишним столов и лавок, выгорел дотла. И только плавильная печь, задрав нос, одиноко возвышалась посреди руин.

Собравшиеся все как один предположили, что виною всему была раскаленная до предела плавильная печь, которая горела почти сутки напролет. Очень вероятно, что из-за этого могли загореться и лежавшие рядом дрова. Но высказывалось и другое мнение: например, кто-то видел, как по двору метались два больших пса, из них один изо всех сил бился в дверь, а другой как раз крутился возле печи.

– Может, пожар устроила собака? – на полном серьезе предположил один из зевак.

Народ тут же запричитал:

– Ой-ой-ой, колдовство, настоящее колдовство! Если собаки научились делать поджоги, то мир действительно спятил!

Тут присматривающий за печью старый кузнец, зевая и ковыряясь в заспанных глазах, вдруг посмотрел на печь и заметил, что в ее недрах лежит кусок чего-то черного, с виду похожего на упавший с неба округлый обломок метеорита. Печь к этому времени уже успела остыть, кругом стояла полная тишина. Пытаясь прийти в себя после сна, старый мастер протер глаза, нерешительно взял в руки кочергу и постучал ею по предмету. Тук-тук! Тук-тук! Черная штуковина оказалась на удивление твердой, а надо сказать, что до этого в печи находилась куча всякого железного скарба, изъятого у населения. Пытаясь сообразить, что к чему, мастер снова принялся тереть свои старческие глаза, чтобы как следует разглядеть странный предмет. Он подобрался еще ближе, и, когда зажатой в дрожащих пальцах кочергой снова потыкал в непонятный твердый предмет, по его щеке вдруг потекла скупая прозрачная слеза.

– Получилось! Получилось! Боже мой, это все-таки удалось!

Вот так и случается в жизни: иной раз всю душу вкладываешь во что-то, да хотя бы в те же цветы, и хоть бы какой цветок зацвел, а бывает – просто воткнешь прут в землю, и вырастает роскошная ива. Кто-то заметил, что всего за одну ночь пожар преподнес жителям огромный подарок, причем без всяких усилий с их стороны! Как бы то ни было, а жители поселка вкалывали день и ночь уже на протяжении нескольких месяцев, и вот наконец им удалось выплавить свой первый увесистый слиток железа.

Женщины, которые к таким вещам относились проще, радостно щебеча, окружили слиток и хорошенько перевязали его вдоль и поперек заранее приготовленными красными лентами, словно пленника, как будто боялись, что этот фантастический кусок вдруг оживет и, чего доброго, еще сбежит. Под конец, решив добавить изюминку, женщины украсили центр слитка огромным бантом, точь-в-точь таким же, каким традиционно украшали женихов и невест. Теперь смотреть на него было одно удовольствие.

Очень скоро вокруг огромного слитка, словно звезды вокруг Луны, собрались местные жители. Всем скопом они бережно затащили его в грузовик и бережно разместили в самом центре кузова. Непонятно почему, но теперь он немного напоминал черный чугунный гроб. Потом один из кадровых работников, пару раз поплевав себе на ладони, по-обезьяньи вскарабкался на грузовик. Со стороны это выглядело как переезд новобрачных в дом невесты.

Затем последовали дружные крики «Ура! Ура!», а также звон гонгов и грохот барабанов, что придало всей сцене беспрецедентный размах и вызвало ощущение душевного подъема. Машина завелась, и из ее задней части с шумом вырвался вонючий выхлоп. Восторженная ребятня сломя голову кинулась следом.

Далеко за полночь неожиданно вернулся Ячжоу. Се Яцзюнь еще не спала, собственно, как и ее мать, которая все это время стонала и вздыхала, лежа на кровати. Обе очень переживали за Ячжоу. И тут во дворе кто-то с силой заколотил в ворота. «Бум, бум» – удары были настолько громкими, что дочь с матерью, забившись под одеяла, задрожали от страха. Они долго не решались выйти из дома, поскольку думали, что к ним снова явились за собакой ополченцы.

Выждав некоторое время и убедившись, что больше никто не шумит, они осторожно встали с кровати, надели тапки и на ощупь направились к двери. Оказалось, на улице не было темно. Наоборот, по иссиня-черному небу разливалось удивительное красное зарево, а в воздухе, словно после недавнего пожара, пахло едкой гарью. Тут за воротами раздался жалобный плач, как будто кто-то звал маму и сестру. Однако этот слабенький голосок больше напоминал мяуканье новорожденного котенка. Мать с дочерью возликовали – они даже не мечтали, что в этот час к ним может вернуться Ячжоу.

На самом деле возвратившийся глубокой ночью малыш был на грани сна и обморока и сам не знал, как очутился у своего дома. Когда мать с сестрой заметили Ячжоу, тот, прижавшись к воротам, сидел прямо на замерзшей земле. Он дрожал всем тельцем, словно спасавшееся от погони маленькое раненое животное. Поднимая ребенка с земли, мать заливалась слезами и неустанно звала его по имени. Се Яцзюнь, уловив момент, схватила его за безжизненно повисшую ручонку и почувствовала, что брат весь пылает от жара. Его рука обжигала, словно раскаленный уголь. Се Яцзюнь невольно отшатнулась и замерла, а мать тем временем уже как сумасшедшая ворвалась во двор и побежала прямиком в дом.

Вдруг прямо перед Се Яцзюнь самым загадочным образом возникло нечто черное и мохнатое. Она вся сжалась от страха, едва не закричав. К счастью, это черное мохнатое существо нетерпеливо бросилось ее обнимать и облизывать. Тут же с головы до ног ее обдало нежностью и приятной влажностью. Се Яцзюнь тотчас пришла в себя:

– Боже! Это же наш Танк! – восторженно закричала она, раскрывая навстречу псу свои объятия. – Танк, Танк, мой хороший, ну и заставил ты меня поволноваться!

Се Яцзюнь даже представить себе не могла, что в один момент может заново обрести и брата, и собаку, для нее это была запредельная радость.

– Где ты пропадал все эти дни? Ты ж мой озорник! – вопрошала девочка, забыв, что разговаривает с собакой.

Более того, она решила, что именно Танк вернул домой ее брата – ведь Танк был не обычной собакой, и девочка верила, что ему под силу все что угодно.

Однако когда Се Яцзюнь уже приготовилась запереть ворота, Танк вдруг забеспокоился и быстро выскочил на улицу, словно это место перестало быть для него домом. Можно подумать, здесь его ожидала опасность. Девочка удивленно выскочила следом, снова и снова окликая пса:

– Танк, кому говорю, Танк, вернись!

Но собака лишь странно гавкнула в ответ, затем решительно развернулась и стрелой понеслась в бескрайнюю ночь. Видимо, где-то там у нее еще остались более неотложные дела.

В этот самый момент Се Яцзюнь невольно вспомнила про Лю Хо. Ведь она слышала, что их с братом заперли вместе. Брат благополучно вернулся домой, а что же сталось с пареньком, вернулся ли он тоже домой? Наверняка это он проводил малыша до дома, а сам, дабы вновь не навлечь на себя гнев ее матери, постучал в ворота, после чего быстро скрылся. В этом мальчишке чувствовалась особая сила, он был добрым и деловитым и умел отвечать за свои поступки. Се Яцзюнь была уверена: он не позволил бы страдать ее брату. Размышляя об этом, она почувствовала большое облегчение. Оставалось лишь дождаться, пока брат окончательно придет в себя и расскажет им всю правду.

Последние десять с лишним часов брат находился в критическом состоянии, он то бредил, то впадал в беспамятство; порой казалось, что душа уже покинула его тело. Пока Се Яцзюнь с глазами, полными слез, соображала, как ему помочь, заплаканная мать вдруг посмотрела на дочь и с необычайным спокойствием проговорила:

– Завтра с утра я увезу вас из этого гиблого места, иначе я просто свихнусь!

– Но… но как же быть с папой?

– Это варвар, а не отец! Ему вообще плевать, как мы тут живем! Отныне пусть что хочет, то и делает. В любом случае никакой надежды на него нет…

– Мам, но?..

Перестав обращать на нее внимание, мать поднялась со своего места и прямиком направилась к шкафу. Во всех ее движениях чувствовалась нервозность – она так неистово хлопала дверцами и ящичками, словно испытывала лютую ненависть ко всему, что находилось в комнате. Наконец она нашла то, что искала, и всунула малышу в рот белую таблетку аспирина, залив ее теплой водой.

Се Яцзюнь не знала, как и чем может помочь, и поэтому чувствовала себя связанной по рукам и ногам. В конце концов она легла лицом к лицу под бочок к брату и стала легонько поглаживать его тельце. Только такая близость могла избавить ее от душевных страданий. Обретя наконец возможность лицезреть брата, она разом расслабилась и сомкнула усталые веки.

Казалось, она забылась на какую-то минуту, а небо уже просветлело.

Словно сквозь дымку перед ней предстало лицо Бай Сяолань. Опершись на руки подбородком, девочка лежала перед Се Яцзюнь и смотрела на нее грустным, смущенным взором.

Думая, что все это происходит во сне, Се Яцзюнь будто зритель в кино лениво прищурилась на Бай Сяолань, в чьих глазах играли неугомонные огоньки.

– Когда я за-заходила, твоя ма-мама с Ячжоу на руках ку-куда-то убегала из дома.

Услышав это, Се Яцзюнь вдруг разом очнулась. И правда, брат, с которым всю ночь она пролежала бок о бок, куда-то исчез. Она так испугалась, что подскочила на кровати и закричала:

– Беда, беда! Почему ты не разбудила меня? Что теперь делать?!

Бай Сяолань никак не могла взять в толк, что такого происходит, а потому лишь отупело уставилась на перепуганное лицо подруги.

Се Яцзюнь, не желая тратить времени на объяснения, пулей вылетела со двора на улицу. Бай Сяолань нерешительно побежала следом.

Таким манером, одна впереди, другая позади, они прочесали главную улицу и переулки, но нигде так и не обнаружили следов матери и брата Се Яцзюнь. Тогда они бросились на автовокзал. Там на простецкой, без всякого покрытия стоянке царила абсолютная пустота. На стальных воротах висела толстая цепь с черным железным замком. Выкрашенное в армейский зеленый цвет окошко билетной кассы еще не открылось. Вдруг Бай Сяолань заметила, что веки Се Яцзюнь покраснели. Казалось, подруга вот-вот заплачет. Никогда прежде Бай Сяолань не видела ее в таком состоянии.

Ей захотелось утешить Се Яцзюнь, она молча положила руку ей на спину, собираясь притянуть к себе, но та машинально высвободилась из объятий и резко отвернулась. У Бай Сяолань оборвалось сердце – ее захлестнуло холодной волной недоброго предчувствия, девочка невольно вздрогнула.

Когда они возвращались назад, мимо них воинственно и бодро пронесся тот самый армейский грузовик. В кузове стояло несколько грубоватых на вид мужиков, отчаянно бьющих в гонг и барабаны. Эти оглушительные звуки, сотрясая землю под ногами, напоминали отдаленные раскаты грома. Словно огромная красная стрекоза, над кузовом гордо возносилась подгоняемая ветром ослепительно яркая шелковая лента.

Ничего не понимая, девочки застыли у обочины. Клубы дорожной пыли накрыли с головой их маленькие фигурки, так что им не удалось разглядеть, что же было внутри грузовика. Впрочем, это было не так уж и важно, поскольку об этом трубили все жители поселка. Люди пребывали в таком диком восторге, словно им впрыснули куриную кровь[20] и теперь они могли трое суток обходиться без сна и еды.

Особенно радовалась беззаботная ребятня, которая обожала гоняться за машинами. Вот и сейчас дети преследовали грузовик и громко щебетали на все лады. Кто-то кричал, что в железном слитке расплавлен их котел, кто-то то же самое сообщал про мотыгу, а кто-то, обращая внимание на серебристые крапины, заверял, что это наверняка следы от их алюминиевого таза. Что там только ни вспоминали! При этом каждый ребенок был преисполнен гордости за то, что его семья внесла большой вклад в так называемый Большой скачок в металлургии – в итоге у всех нашлось достаточно причин для бурной радости и хвастовства.

Ребятишки все галдели, не сводя глаз с машины, которая уже давно превратилась в маленькую черную точку. Грузовик стал совсем мизерным, меньше горошины, это выглядело как настоящий фокус и никак не укладывалось в их головах. Что же касалось лежавшего в кузове железного слитка, так тот и вовсе испарился, и теперь вся их раздутая до небес гордость вдруг неприкаянно рассыпалась по дороге безмолвными горошинами.

17

Под покровом темноты орава местных сорванцов бесшумно перемахнула через стену и тайком направилась прямо к дому Лю Хо.

Каждый сжимал в руке короткую палку или увесистый кусок кирпича. На самом деле подростки предпочли бы вооружиться мощным ломом или даже острым ножом, но из-за того, что вся домашняя утварь была пожертвована на выплавку стали, такого рода предметов ни у кого не нашлось. В последнее время никто не видел Лю Хо, однако все знали, что его взяли под арест. Впрочем, по поселку стала тайно расползаться туманная версия о том, что скорее всего он сгорел вместе с малышом во время пожара. Так или иначе, оба они бесследно исчезли. Естественно, находившийся на дежурстве ополченец доложил об этом серьезном происшествии вышестоящим, но тех сейчас волновал лишь огромный кусок полученного сплава, который следовало как можно быстрее отправить в уездный город, чтобы отчитаться о подвиге; никакие другие вопросы их не беспокоили.

Утонувшее в ночном мраке жилище пугало безмолвием. Виноградная лоза, прежде густая и шумная, с наступлением зимы совсем поредела и приуныла. Поскольку листьев на ней практически не осталось, то длинные плети теперь напоминали извивающихся змей, коварно оскалившихся в темноте, словно призраки из потустороннего мира. Двор заполняли кромешная тьма и мертвая тишина, лишь звучно шуршали под ногами усыпавшие землю жухлые листья. Обе комнаты пустовали; осенний ветер со свистом врывался в дверные щели и, всхлипывая, кружился по безлюдному дому, время от времени хлопая по окнам и отдаваясь жутким дребезжанием, отчего у непрошеных гостей стыла кровь в жилах и тряслись ноги.

Подростков сковал страх, и, хотя каждый крепко сжимал палку или кусок кирпича, переступив порог этого безжизненного дома, они не на шутку испугались; ноги и руки отказывались им повиноваться, зубы выстукивали мелкую дробь. Подбадривая друг друга, ежась от страха и переглядываясь, они приблизились к дверям, ведущим в большую комнату. Когда же кто-то протянул руку и толкнул дверь, та медленно, с протяжным скрипом отворилась, выпуская наружу затхлый, неприятно бьющий в нос тяжелый запах.

– Лю Хо!

– Лю Хо!

– Ты… здесь?

– Кончай уже прятаться и притворяться призраком!

– Если смелый, так выходи!

– Мы тебя уже видели, хватит прятаться…

Створки двери окончательно распахнулись, внутри царило гробовое молчание. Встав на пороге, мальчишки не осмеливались пройти дальше, им казалось, что они вот-вот столкнутся с огромным злобным чудищем. Их вспотевшие ладони едва удерживали палки и куски кирпичей.

Внезапно раздался резкий грохот, от которого парни чуть не обмочились. Они совершенно точно помнили, что ворота были закрыты, но сейчас те почему-то оказались распахнуты настежь, их створки с шумом мотались туда-сюда. Во двор тотчас ворвался мощный поток ночного ветра. Он поднял с земли сухие листья и закружил их в вихре песчаной пыли.

– Призрак?

– Это призрак?

– Здесь призрак!

– Бежим, бежим, бежим отсюда!!!

Обычно такие отважные и бравые, в этот момент подростки не смогли скрыть малодушного страха. И неважно, сколько им было лет, призраки есть призраки, с ними шутки плохи.

В итоге по поселку тотчас разлетелась новость о том, что в доме Лю Хо бесчинствуют призраки. Сам Лю Хо практически за одну ночь превратился во всемогущего духа, в нем распознали спустившегося с небес Духа огня, а его дом стали рассматривать как священную территорию, куда не стоило совать свой нос.

Местным старикам суеверности было не занимать. Они боялись, что ребятня по незнанию оскорбит духа, а тот навлечет на их семьи всякого рода беды. Поэтому к вечеру они тихой сапой приносили к дому Лю Хо всякую еду типа пампушек, фруктов, вареных бобов и жареного арахиса; приносили они даже водку, которую до этого годами бережно хранили, боясь сделать лишний глоток, – и все ради того, чтобы только ублажить Духа огня. Вместе с тем все эти церемонии воспринимались как негласные жертвоприношения мертвому.

На самом деле в этом стихийном траурном действе скрывался еще и другой смысл. Ведь все жители поселка отнеслись к рубке старого вяза как к чему-то совершенно обыденному, и только Лю Хо со своей рыжей собакой не остался равнодушен к этому делу. Упоминая в разговорах Пчелу, старики многозначительно кивали и в глубине души очень ею восхищались, полагая, что она не иначе как собака Эрлана[21], помогающая избавляться от всякой нечисти.

Поселковый люд пребывал в тревоге. Еще не успели стихнуть загадочные разговоры о Лю Хо, как поползли слухи о том, что с гор спустился дикий волк-убийца. Теперь едва сгущались сумерки, как народ старался без дела нигде не шастать, люди сидели по домам, закрыв наглухо окна и двери. Улицы полностью опустели – к вечеру на них нельзя было заметить ни единой тени, там хозяйничал лишь северо-западный ветер, который гонял туда-сюда песок да завывал на все лады. Можно представить себе настроение Се Яцзюнь, чья мать, забрав брата, исчезла неизвестно куда, бросив ее совершенно одну. Если бы в эти дни рядом с ней не оказалось такой подруги, как Бай Сяолань, она бы уже наверняка собралась свести счеты с жизнью.

Бай Сяолань как могла успокаивала Се Яцзюнь, убеждая, что ее мать, скорее всего, вместе с Ячжоу отправилась на стройплощадку за отцом, поэтому не стоит волноваться. В душе Се Яцзюнь не знала, что и делать, но перед Бай Сяолань показывала редкую выдержку. Ей не хотелось, чтобы другие видели переполняющие ее тревоги, страхи и тем более детские слезы. Как-то днем девочки дважды наведались в дом Лю Хо, однако, как и поговаривали соседи, дом оказался безлюдным. В нем царили пустота и мертвая тишина. Утратив хозяев, он погрузился в полное безмолвие. Отважившись, девочки даже обследовали место пожарища, но, кроме обуглившихся развалин и лежавшей повсюду золы, ничего не обнаружили, и никаких следов Лю Хо они там не нашли.

Неужели Лю Хо и правда сгорел? Этот вопрос никак не давал им покоя, однако ни одна из подруг не хотела в это верить. Если это так, то кто же спас Ячжоу и великодушно привел его к самому дому? Кто знает, а вдруг здесь все-таки не обошлось без вмешательства духов и все это учинили две собаки, одна из которых устроила пожар, а другая спасла людей? Но это слишком неправдоподобно! С тех пор как Танк вместе с братом Се Яцзюнь появился возле их порога, девочка больше его не видела – прошло уже несколько дней. Как и от матери с братом, от пса не было ни слуху ни духу.

Иной раз Се Яцзюнь искренне ненавидела свою мать, чувствуя, что та настоящая дезертирка. Ставя себя на место отца, Се Яцзюнь всегда огорчалась из-за нескончаемого нытья матери, в то же время она ее очень жалела. Переехав сюда с двумя детьми, та не видела здесь ничего хорошего: условия жизни тяжелые, сам поселок находится в далекой глуши, работу она свою потеряла, превратившись в измученную бытом домохозяйку, сын что ни день попадает в какую-нибудь беду, муж вообще не показывался уже несколько месяцев, из-за чего она потеряла весь сон.

В ночной тиши Се Яцзюнь постоянно слышала сокрушенные вздохи матери, и пускай девочка не все понимала как надо, она совершенно явно ощущала гнетущую тоску матери, которая передавалась и ей. Она перестала быть прежней беззаботной девочкой. Этот обветшалый дом повергал ее в состояние жуткого уныния. Се Яцзюнь никак не могла понять, почему все это свалилось на ее голову, как не понимала и того, за что ее лучшей подруге Бай Сяолань досталась такая горькая судьба. Им всего-то было по двенадцать-тринадцать лет, но жизнь их внезапно пошла под откос, раз за разом испытывая на прочность.

Но, как говорится, всякому терпению приходит конец. Если превышен определенный для человека максимум, то даже слабак не станет сидеть на месте, безвольно дожидаясь своей участи. Обдумав свою ситуацию на сто рядов, Се Яцзюнь наконец решила лично отправиться на стройплощадку, поскольку чувствовала: дальнейшее бездействие рано или поздно просто сведет ее с ума. Однако как раз в это самое время в поселке объявился волк, напавший на двух ни в чем не повинных девочек, поэтому теперь все местные жители пребывали в вечном страхе.

Поначалу Бай Сяолань изо всех сил пыталась удержать Се Яцзюнь, уговаривая не рисковать, ведь ее мог заживо съесть волк! Поговаривали, что пострадавшие девочки находились сейчас в таком состоянии, что лучше бы им было сразу умереть, а их родители обезумели от горя. Пусть они и выжили, но такая жизнь ужаснее смерти. Бедняжки до сих пор не вышли из комы. Особые опасения у врачей вызывала девочка, которой волк прокусил шею. Однако Се Яцзюнь уже приняла твердое решение, и никто не мог ее отговорить.

– Я не боюсь, погибну – значит, погибну.

Когда из уст Се Яцзюнь обреченно прозвучала эта фраза, Бай Сяолань не мигая уставилась на подругу. Воля и упрямство в ее глазах заставили Бай Сяолань содрогнуться.

Когда из шахты привезли труп отца, Бай Сяолань пережила самое большое горе в своей жизни. И пускай среди сверстников она считалась очень робкой, надо сказать, что выпавшее на ее долю тяжелейшее испытание в корне изменило девочку. По крайней мере, теперь она знала, что люди уходят из этого мира навсегда, их невозможно увидеть снова, равно как и избавиться от бесконечной горечи утраты. Поэтому хоть ей и не удалось убедить Се Яцзюнь остаться, она прекрасно понимала, что творится у той на душе, и, похоже, что у нее самой также не осталось выбора.

– То-тогда я пойду с тобой, за-заодно повидаюсь с мамой.

Когда Се Яцзюнь услышала от подруги такой твердый ответ, ее глаза вмиг наполнились слезами, она шагнула вперед и крепко обняла Бай Сяолань. Ей так хотелось сказать, что та для нее как родная сестра, но слова застряли у нее в горле.

Как-то еще давно отец объяснял Се Яцзюнь, что волки, хотя и свирепы, очень боятся огня, поэтому если в руках держать факел, то эти твари вряд ли осмелятся подойти близко. Вспомнив об этом, Се Яцзюнь, прежде чем отправиться в путь, отыскала несколько толстых палок, вытащила из шкафа старые перелатанные отцовские штаны и, вооружившись мамиными ножницами для шитья, порезала их на длинные тонкие полосы. Потом она плотно обернула ими концы палок, которые теперь превратились в факелы.

В свою очередь Бай Сяолань вынула из кухонной печи полбутылки кунжутного масла. Этот тайник мать устроила как раз накануне открытия общественной столовой, сказав, что тут самое надежное место. Пряча масло, мать Бай Сяолань без конца твердила, какой это дорогущий продукт: «Это твоему отцу выдали в уездном центре как подарок на Новый год, и мы просто не можем взять и по глупости с ним расстаться. А если в столовой закончится еда, что тогда делать?»

И вот теперь девочки самовольно достали драгоценное кунжутное масло и принялись капля за каплей пропитывать им тряпки. От масла серо-синие лавсановые полоски стали яркими и блестящими, напоминая изысканное лакомство. Казалось, достаточно надкусить, и рот наполнится приятной сочностью. Решив убедиться, что все сделано как надо, они вытащили спички и опробовали один из факелов, который сразу же вспыхнул. Пальцы девчонок были сплошь перемазаны маслом, они пахли и выглядели настолько соблазнительно, что у них потекли слюнки. И тогда, весело посмотрев друг на друга, они, словно малыши, принялись смачно обсасывать каждый пальчик.

Итак, девочки вооружились факелами, перекинули через плечо школьные сумки и повесили за спины фляжки с горячей водой. В их сумках лежали взятые из столовой пампушки из низкосортной муки да кукурузные завитушки.

Во время пожара вся столовая, включая палатку и стоявшие внутри столы и табуреты, сгорела дотла. Качество еды с каждым днем становилось все хуже, люди уже полмесяца не ели ни пампушек из белой муки, ни риса. Жидкие каши теперь варились на кукурузном жмыхе, в пустых похлебках без мяса можно было разглядеть отражения едоков. Всеобщий энтузиазм по поводу общепита поугас, и в итоге людям позволили брать еду с собой и питаться дома.

Совершенно случайно Бай Сяолань нашла в кухонном шкафу несколько вкуснейших песочных печений с грецким орехом. Это было то самое печенье, которое в последний раз при жизни привозил ее отец. Сама мать к этому лакомству даже не прикасалась, она потихоньку спрятала его и выдавала Бай Сяолань лишь когда та болела и отказывалась от еды. В такие дни она, словно фокусник, доставала одну печенюшку и давала дочери, чтобы хоть как-то ее порадовать.

18

Практически на одном дыхании девочки дошли до уединенной тополиной рощи, что находилась к западу от их поселка.

Все сорняки и кустарники к этому времени уже увяли, вместо зелени остались лишь докучливые колючки да шипы, которые значительно усложняли путь, заставляя останавливаться чуть ли не на каждом шагу. Осеннее солнце, просачиваясь в поредевшую рощу, бросало сквозь еще не опавшую листву световые пятна, пестро раскрашивая жухлый ковер под ногами. Из всей живности здесь остались лишь коричневые кузнечики с квадратными головами, которые, словно в предсмертной агонии перед наступлением зимы, прыгали и метались из стороны в сторону. Их невзрачные пружинистые ноги то и дело издавали неприятный резкий стрекот, но, с другой стороны, благодаря этим звукам идти становилось немного веселее.

Впереди за широкой полосой тополиной рощи возвышалась лёссовая насыпь.

В прошлый раз, когда Се Яцзюнь отправилась на стройплощадку вместе агитбригадой, они шли по усыпанному галькой шоссе. Та дорога была достаточно ровной, но отнимала уж очень много времени, поэтому девочки выбрали тропу, которая значительно сокращала путь.

От своей матери Бай Сяолань слышала, что эта дорога чуть ли не вполовину короче шоссейной. Требовалось лишь дойти до реки, сесть на паром – и уже через несколько минут окажешься на месте. Однако Бай Сяолань колебалась: эта тропа не вызывала у нее доверия. К тому же она боялась встречи с волком. Но Се Яцзюнь, горя желанием побыстрее отыскать свою мать, объявила:

– К чему бояться, если мы пойдем днем? Выбрав короткий путь, мы точно успеем добраться до темноты.

И вот девочки уже оказались перед насыпью. Хотя этот холм и не был таким уж крутым, однако его сплошь покрывали колючие, вполовину человеческого роста, заросли китайского финика и дерезы. Эти кустарники сверху донизу были покрыты острыми шипами, поэтому даже легкое прикосновение к их веткам расцарапывало кожу до крови. Девочки продвигались по извилистой тропе, которая зигзагом карабкалась вверх. Им приходилось то и дело отодвигать факелами острые ветки и запутанные гирлянды колючих кустов. Чем выше они поднимались, тем круче становился подъем и тем непроходимее становились заросли, среди которых уже сложно было найти место, чтобы хотя бы просто поставить ногу.

Долго ли, коротко, но наконец они, запыхавшись, добрались до самой вершины, откуда открывался широкий вид на окрестности. Тополиная роща казалась отсюда совсем низенькой и с легкостью могла уместиться на ладони, а их поселок вдали и вовсе напоминал спичечный коробок. Какое-то время девочки просто молчали. Они впервые взирали на место, где жили, с такой высоты. Каждая ощутила непередаваемое одиночество, которое лишь усиливалось благодаря недавним событиям, случившимся в их жизни. Их словно обволокло туманом: они не знали, что им уготовано в этой жизни, равно как не могли объяснить, что произошло с тем мирком, в котором они обитали. Все вокруг погружало их в какое-то беспокойство, заставляя ощущать растерянность и беспомощность. Они понятия не имели о том, что их ждет впереди, поэтому могли лишь покориться судьбе и бессмысленно продолжать свой путь.

Практически целый день девочки сначала взбирались на склон, а потом спускались с него, пытаясь поспеть до захода солнца. От быстрой ходьбы на их ступнях образовались волдыри, по худеньким плечикам струился пот. Голод, жажда и усталость на время заглушили их душевную тоску. Когда девочки уже стояли на берегу реки и напряженно вглядывались вдаль в тревожном ожидании парома, солнце начало склоняться к горизонту. Пропаханная ветром волнистая ржавая гладь реки бесшумно катилась куда-то вдаль. Ее тяжелые, пахнущие рыбой волны непрерывно бились, издавая доводивший до полного отчаяния монотонный хлюпающий звук.

Девочки совершенно выбились из сил. Путь им преградила река, и было непонятно, что их ждет дальше. Они лишь беспомощно вздыхали – говорить совсем не хотелось. Присмотрев камень, они уселись на нем спинами друг к другу, молча вынули свои припасы и стали есть, запивая водой из фляжек. Они в малейших деталях слышали свое пережевывание, глотание, урчание работающего желудка и кишечника. Казалось, это единственные звуки в округе, настолько невообразимая стояла тишина.

Эта удивительная тишина заворожила их, смягчив одиночество и скорбь. Так или иначе, они сделали то, что намечали. Испытав все трудности пути, после которого их руки и ноги покрылись кровавыми ссадинами, они ощущали долгожданную радость, и даже сухие лепешки из грубой муки показались им настоящим лакомством. Они не привыкли копаться в себе, но этот особенный вечер в какой-то мере помог им осознать жизненные обстоятельства, в которые они попали. Это оторванное от цивилизации место показалось им гораздо приятнее шумного поселка. Здесь было в сотни раз спокойнее, и, будь такое возможно, они бы с удовольствием остались здесь навсегда.

Щедрой рукой Бай Сяолань отломила для Се Яцзюнь половину своего орехового печенья. Пока она застенчиво делилась с подругой этим лакомством, по лицу ее пробежала грусть, девочка словно чувствовала свою вину за то, что паром не пришел, и теперь старалась хоть как-то ее искупить. В эту секунду дружба Се Яцзюнь стоила для нее гораздо дороже, чем золото. Однако Се Яцзюнь даже и думать не думала в чем-то ее винить. Оказавшись без семьи, она нашла в лице Бай Сяолань полную поддержку и за это была благодарна подруге.

– Дуреха, кончай уже беспокоиться обо мне, лучше подумай о себе, на сытый желудок и настроение лучше. Кто знает, может, нам придется здесь заночевать…

С этими словами Се Яцзюнь взяла нетронутую половинку печенья и поднесла его ко рту Бай Сяолань.

Заговорив о ночевке, девочки беспомощно уставились друг на друга, еле сдерживая дрожь, словно увидали в темноте призрака. Ночь на пустынной отмели с большой вероятностью сулила им встречу с ужасным волком, тут уж было не до шуточек.

Однако Се Яцзюнь приняла невозмутимый вид и сказала:

– Я смотрю, ты так напугана, будто нас и правда ждет большая беда.

Сказав это самым беспечным тоном, Се Яцзюнь приобняла Бай Сяолань за плечи. Шокированная услышанным, эта худенькая смуглая девчушка задрожала от страха. Се Яцзюнь тут же принялась ее успокаивать:

– Не переживай, мы еще чуточку подождем, а если паром не придет, просто вернемся назад.

Бай Сяолань с усилием выдавила из себя что-то в знак согласия и стойко посмотрела на подругу. Однако Се Яцзюнь чувствовала, что та явно готова пойти на попятную.

И вдруг, в эту самую минуту, раздался немыслимый, похожий на автоматную очередь грохот, от которого, что называется, стынет в жилах кровь и подкашиваются ноги. На противоположном берегу очередной раз взрывали скалу. В небо на западе тут же поднялся плотный столб пыли, который, словно обнаглевший питон, стремительно пополз вдоль обрывистых гор. Оскалив зубы и выпустив когти, он какое-то время извивался и увеличивался в размерах, пока на фоне охристого неба не превратился в оборотня, по виду напоминавшего грозного Якшу[22].

Девочки были ошарашены. Взрыв прозвучал совсем близко, а оставшееся после него в небе зрелище оказалось ужасно пугающим. И пускай от места взрыва их отделяла бурная река, они едва не лишились чувств.

– Нам не-не помешало бы, е-если бы с нами был он…

– Ты про Лю Хо?

– Ага.

– Думаешь, он еще не того?

– Он-он не мог.

– Откуда ты знаешь?

– Не-не мог и все!

– Я тоже так думаю. Было бы здорово, если б Лю Хо остался жив, но тот пожар…

– А по-помнишь тот случай, скорее всего, это он расправился с теми подлецами, то-только он так метко стре-стреляет из рогатки!

Слово за словом – и пока девочки общались друг с дружкой, на лице Бай Сяолань вдруг появилась уверенная улыбка. Это была большая редкость, особенно с тех пор, как она потеряла отца. Се Яцзюнь призадумалась. По правде говоря, она тоже не очень-то доверяла местным слухам. Уж слишком странно выглядели некоторые вещи. Во-первых, как объяснить случай, о котором только что вспоминала Бай Сяолань? Кроме того, необъяснимым оставалось и возвращение домой ее маленького брата. Наверняка ему помог какой-то добрый человек, но кто бы это мог быть, кроме Лю Хо? Как ни крути, никого другого она представить себе не могла. Продолжая снова и снова думать об этом, Се Яцзюнь почувствовала, что на сердце у нее полегчало, настроение, словно после успокоительного, значительно улучшилось, и она нежно обняла Бай Сяолань. Бай Сяолань прильнула к ней, словно птичка, и девочки, точь-в-точь как родные сестры, тесно прижались друг к другу. Теперь им было не так уже и страшно.

19

Тощая волчица, поддерживая зубами своего детеныша, переплывала реку.

Достигнув берега, она быстро укрылась в уединенных зарослях. Для начала она собиралась внимательно изучить обстановку, потом осторожно преодолеть лёссовую сопку и добраться до поселка в восточной части. Осмотрительная волчица уже давно приглядела себе убежище в непроходимой чаще у самого гребня сопки. Острыми когтями она выкопала там глубокую длинную нору, в которой пряталась в непогоду или когда чувствовала опасность.

Раньше грохот канонады в горах случался лишь раз в день, потом – раза два-три и даже чаще. В горы непрерывным потоком стекались машины и люди, и вот теперь там появился еще и отряд вооруженных мужчин. Поскольку взрывы насмерть перепугали всех местных волков, теперь в горах и в долине засели люди с винтовками, специально призванные для их отстрела. С каждым днем жизнь волков становилась опаснее. Между тем люди отстреливали не только волков – они не пропускали любую живность, что попадалась им на глаза: и зайцев, и фазанов, и голубых баранов, и самых разных пичужек. Буквально пару дней назад прямо на глазах у волчицы под пулю лег ее верный напарник-волк, оставив ее и волчонка сиротами. Ради спасения ей пришлось бежать из старого леса. И поскольку с нею был волчонок, она решила переплыть реку под покровом сумерек.

Какое-то время волчица с детенышем отсиживались в норе. Мрак становился все гуще. Промокшие насквозь, с урчащими от голода животами, они собирались отправиться на поиски пропитания. Глаза волчицы сверкали двумя изумрудными огнями, и там, куда выстреливал их зеленый свет, еле заметно подрагивала растительность. Волчонку, что по пятам следовал за матерью, еще не исполнилось и года, но у него уже были очень острые зубы, поэтому справиться с мелкими зверушками вроде зайцев и сусликов ему уже не составляло никакого труда. Однако он так сильно пугался оглушительного грохота орудий, что всякий раз, словно трусливый человеческий детеныш, начинал жаться к матери слабеньким тельцем в поисках защиты. Но волчица-мать, добывая пищу, обычно не слишком балует своих детей, и если не чувствует опасности, то, не останавливаясь, мчится вперед.

Итак, кровожадная волчица, принюхиваясь к воздуху, открыла охоту. То и дело она смотрела по сторонам и, навострив уши, внимательно прислушивалась. Острое обоняние в сочетании со сверх чутким слухом позволяло ей с легкостью распознать присутствие живности. Вместе с детенышем они один за другим карабкались на сопку. Тут волчица глянула вниз и вдруг насторожилась: с противоположной стороны до нее донеслись слабые голоса. Прислушавшись, она поняла, что эти голоса принадлежат людям. И пусть разговаривали они чуть ли не шепотом, волчица слышала их более чем отчетливо. Быстро развернувшись, она решительно потрусила в том направлении, откуда слышались голоса. Волчонок, ничего не понимая и озираясь по сторонам, бестолково побежал следом.

Учуяв добычу, волчица несказанно обрадовалась: наконец-то Всевышний смилостивился и предложил ей неожиданную награду. Бдительно и строго она посмотрела на волчонка, подавая сигнал немедленно припасть к земле, затаиться в засаде и замереть. А сама она уставилась на свою добычу и, осторожно передвигая лапы, словно огромная ящерица в пустыне, поползла вперед, практически касаясь пузом земли. Волчонок остался недвижим, инстинктивно уловив, что сейчас находится в роли часового. Между тем волчица, ни на секунду не расслабляясь, напряженно следила за объектом. Вскоре она уже могла разглядеть его во всех деталях. Сразу два человека. Однако эти двое весьма отличались от тех людей, что нагрянули в горы. Те непрестанно орали, сотрясая воздух своим энтузиазмом, и горланили какие-то лозунги и песни, распугивая всю живность. Но самое страшное – они рубили вековые деревья и взрывали горы, после чего перевозили их куда вздумается. При этом возмутительнее всего было наличие у непрошеных гостей винтовок, которые знаменовали для волков их последние дни.

Один шаг, второй, третий… Объект становился все ближе, и вот он уже перед глазами.

Эти два человечка оказались невысокими и щуплыми. Прижавшись друг к дружке, они увлеченно разговаривали и иногда даже звонко смеялись, не ведая об опасности, ни дать ни взять глупые волчата. Волчица приготовилась к атаке: ее мощные передние лапы незаметно напряглись, отозвавшись шелестом сыпучего лёсса, изогнутая, словно лук, тонкая талия подалась вперед жадным питоном, торчащие клыки осклабились, отсвечивая белизной в сгущающейся тьме.

Вдруг прямо перед ней вспыхнул яркий свет. В воздух ни с того ни с сего со свистом взмыло пламя факела. Не успела волчица опомниться, как вслед за первым тут же загорелся еще один факел. Языки пламени люто бесновались, болезненно раздражая глаза. Что же касается людей, то с появлением огня они заметно развеселились. Над пустынной речной отмелью зазвучали звонкие громкие голоса, быстро распространяясь все дальше и дальше. На какой-то миг волчица оторопела, застыв на месте: похоже, этих слабеньких на первый взгляд людишек она недооценила. На миг она совершенно забыла про своего волчонка, а тот, врасплох застигнутый увиденным, совсем растерялся и принялся визгливо подвывать. Этот несвоевременный вой и спугнул добычу. Два факела тотчас взвизгнули, заметались, замельтешили, крутанулись… и, забыв про все на свете, пустились наутек.

Волчица обернулась, досадливо рыкнула на волчонка и тут же пустилась в погоню. Чуть помедлив, волчонок тоже перешел к атаке, но вместо того, чтобы бежать по пятам матери, он хитро свернул в сторону, пытаясь настичь жертву с фланга. Подобные слаженные действия позволяли волкам взять противника в крепкое кольцо, и, похоже, такого рода тактика являлась их врожденным инстинктом. Однако чем ближе становилась добыча, тем больший ужас испытывал волчонок. В потрескивающем пламени факелов он видел своих заклятых врагов, приводящих в трепет и вгоняющих в ступор. Волчица же, не в пример ему, чувствовала себя намного спокойнее и отнюдь не собиралась отказываться от добычи из-за минутного малодушия. Погоня за ужасными факелами уже сама по себе была настоящим испытанием, но рожденную для борьбы волчицу это не останавливало, и сдаваться она не собиралась.

Сумерки сгустились в непроглядную тьму, на землю спустилась ночь, и вернулись времена первобытного дикарства. Добыча оказалась не очень сильным противником, каким вначале представлялась уже практически нагнавшей ее волчице. Бестолково мечущиеся из стороны в сторону девочки напоминали верещавших от страха птиц. Заблудившись, они бросались то туда, то сюда; густые заросли колючего кустарника преграждали им путь, заставляя то и дело спотыкаться или топтаться на месте. Затаив ликование, волчица чуть сбавила скорость, поскольку заметила, что ее волчонок уже успел бесшумно подойти к жертве с тыла. Крики девочек становились все громче, казалось, бедолаги вот-вот охрипнут, а волчица тем временем осторожно приближалась к цели.

Огонь. Если бы не факелы, волчица уже давно набросилась бы на жертву и перегрызла ей глотку. Но в краткий миг колебания за ее спиной вдруг раздался неистовый лай. Одновременно с этим, подобно молнии, прямо к ней метнулись две тени. Волчица растерялась и, сменив направление, бросилась прочь. Но прежде чем рвануть с места, она высоко задрала голову и прерывисто завыла, предостерегая волчонка от рискованных действий и сообщая об угрозе.

– Гав-гав-гав-гав-гав!

– Гав-гав-гав-гав-гав!

Этот яростный лай не одной, а сразу двух собак нещадно разорвал ночную тьму. В одно мгновение два больших пса ураганом обрушились на испуганную волчицу. Их острые зубы ничуть не уступали клыкам противника, так что схватка ожидалась не на жизнь, а на смерть. Не имея пути для отступления, волчица была вынуждена принять этот бой. Какая-то секунда – и в едином клубке перемешались собачьи и волчьи клыки, когти, хвосты… Большими заплатами подминались под тяжестью животных черные сорняки, дождевыми каплями во все стороны брызгала кровь, смешались в общую кашу рык, рев, визг и мощные звуки ударов.

Эти свирепые псы превзошли ожидания волчицы. Очень скоро те расцарапали ей брюхо и загривок – с них свисали жуткие шматы разодранной плоти, ручьями лилась кровь. С такими ранами волчица уже не могла бросаться в бой, понемногу ей пришлось отступить. Собаки, похоже, и не собирались сводить с ней счеты до победного, им хотелось лишь спасти девочек.

Пока рыжая собака делала вид, что продолжает гнаться за отступающей в панике волчицей, другая собака темно-серого окраса бросилась к перепуганному волчонку. Волчица услышала его истошный вопль, но силы ее уже были на исходе.

Держа в руках факелы, девочки изо всех сил бежали вперед. В какой-то момент они поняли, что погоня прекратилась. Время от времени до них доносился бешеный лай собак, и надо сказать, что этот лай показался им знакомым. Услыхав эти голоса, они тотчас признали, кому они принадлежат.

– Точно, это же собаки, послушай…

– По-похоже, э-это Пчела?

– А с ней Танк.

– Да-да-да! То-точно, это они!

– Танк, Танк, Танк, Танк!

– Пчела, Пчела, Пчела…

Несмотря на еще не отпустивший их страх, девочки не могли подавить в себе радость: в последний момент смогли-таки спастись от верной гибели! И теперь, забыв про все на свете, наперебой звали собак. Вскоре где-то рядом они услышали оживленное поскуливание, оно становилось все ближе, все роднее, и вот уже собаки прямо перед ними. Девочки самозабвенно обняли своих спасителей, не скупясь на ликующие возгласы. Те без устали облизывали их лица и руки горячими языками, радуясь так, будто вырвали их из когтей смерти или встретились после долгой разлуки. Все это походило на сон.

В ту ночь, когда в поселке случился пожар, в Пчелу действительно выстрелили, однако она не погибла и не сгорела. Пуля попала ей в правую лопатку, еще чуть-чуть – и задела бы шею, и тогда бы собака точно не выжила.

Из ее раны обильно хлестала кровь, залив добрую половину тела. Вскоре шерсть слиплась от запекшейся крови и стала напоминать огромный панцирь. Из-за этой тяжелой липкой ноши и режущей боли Пчела едва могла волочить лапы. Но, несмотря на это, она помнила о хозяине и не сдавалась. Она знала, что мальчик заперт внутри, и это не давало ей покоя. Сперва она хотела выцарапать дверь, за которой находился хозяин, но неожиданно в дело вмешался дежурный ополченец. Потом в темноте Пчелу настигла шальная пуля, и ситуация стала критической. Выстрел угодил прямо в кость и в какой-то момент Пчела даже не могла шевельнуться, но, к счастью, ей на помощь подоспел Танк.

Благодаря тому, что Танк применил ложный маневр и хитростью отвлек ополченца, Пчеле удалось скрыться, тем самым сохранив себе жизнь. А чуть позже на том месте разгорелся пожар, в один миг озаривший все небо красным светом. К тому времени Пчела уже окончательно ослабла. Истратив все силы на борьбу с дверью и потеряв море крови, она мало-помалу впадала в коматозное состояние. Она наконец осознала, что не в силах помочь хозяину, и поскольку сама находилась на грани смерти, то вынуждена была отступить. Ее рана сильно кровоточила. Шатаясь, Пчела ушла в темноту. Потом она почувствовала, как слабеют лапы, как содрогается от судорог тело, и когда идти стало совсем невозможно, она безнадежно улеглась на землю. Позади нее остался непрерывный кровавый след, который тянулся далеко-далеко вдаль.

Прошло какое-то время, и Пчела смутно услышала череду горестных вздохов. Подсознательно она догадалась, что рядом с ней беспокойно и горестно стонет другая собака. Время от времени Пчела слышала, как та причмокивает горячим языком, облизывая ей шерсть. Сама она на последнем издыхании лежала в тополиной рощице к западу от поселка. Еще находясь в сознании, она решила уйти подальше от дома. Во-первых, она понимала, что ополченцы так легко от нее не отстанут; вернуться домой означало загнать себя в ловушку. Во-вторых, коль скоро уж она собралась помирать, ей не хотелось лежать в плачевном состоянии на пороге собственного дома. Если на ее труп слетятся зеленые мухи, а в загноившихся ранах заведутся белые личинки, то каково будет смотреть на такое местным псам?

Смышленый Танк выследил ее по следам крови. Будучи с ней одного рода-племени и признав в ней настоящего товарища, Танк добровольно возложил на себя обязанности лекаря и теперь умело вылизывал ее – как вылизывает своего новорожденного детеныша овца, – изо всех сил стараясь остановить кровотечение и очистить рану. Такое на первый взгляд простое действие самой Пчеле оказалось не под силу – серьезное ранение не позволяло ей повернуть шею, поэтому помощь Танка оказалась очень своевременной и ценной.

В последующие дни, пока Пчела отлеживалась в роще, залечивая раны, Танк, как самый верный товарищ, находился рядом и заботливо ухаживал за ней. Более того, всеми правдами и неправдами он проник в соседнюю деревеньку за едой, после чего принес ее Пчеле, а сам уселся рядом и с кроткой теплотой наблюдал, как та ест.

А однажды Танк откуда-то притащил полудохлую мышь. Когда он положил это несчастное существо к морде Пчелы, та даже испугалась: вот уж кого-кого, а мышей в этой жизни она еще не ела! Как тут не вспомнить недоговорку «собака ловит мышей», в которой содержится намек на то, что кто-то занимается не своим делом. Но Пчела понимала, что Танк из кожи вон лезет, придумывая любые способы, чтобы только поднять ее на ноги.

Пчела ни в какую не желала притрагиваться к подобному лакомству. Нахмурившись, она упрямо оттолкнула от себя мышь передними лапами. Но, похоже, Танк оказался еще упрямее, поэтому он тем же способом вернул мышь на прежнее место. Одновременно с этим он строго посмотрел на Пчелу темно-желтыми глазами и деловито гавкнул, словно хотел сказать:

– А ну ешь, хватит тут придираться, это лучшее укрепляющее средство. Ты слаба, это пойдет тебе на пользу.

Но Пчела противилась: есть мышь живьем ей казалось полным безумием. Поэтому некоторое время они перешвыривали ее лапами один другому, пока бедолага не утратила последние признаки жизни. Спустя какое-то время мышь закрыла глаза и бездыханно замерла. Потом она вдруг снова заморгала и визгливо заверещала, пытаясь отыскать путь к отступлению. Но всякий раз, когда она собиралась сбежать, Танк подхватывал ее зубами и швырял в сторону Пчелы. В итоге Танк принялся возмущенно лаять, и Пчела поняла, что тот действительно рассердился, поэтому ей пришлось, злобно осклабившись, через не хочу расправиться с этой гадкой мышью.

Время текло день за днем, пока Пчела залечивала свои раны.

Обычно одна из собак уходила охотиться, а другая в это время отлеживалась в роще. Когда Пчела пусть еле-еле, но уже стояла на ногах, собаки стали уходить на поиски пропитания куда-нибудь подальше. В какой-то момент они обнаружили на лёссовом холме волчьи следы, а также волчью нору, что вызвало у них самый живой интерес.

Несколько ночей подряд они устраивали там засаду и в конечном счете дождались появления этого хитрого животного.

20

Только утром следующего дня с противоположного берега реки медленно отчалил покрытый ржавыми пятнами паром. Еще издали над водой разнесся его громкий монотонный гул: тук-тук-тук-тук. Со стороны кормы голубыми змейками вылетало отработанное топливо.

Насилу дождавшись, когда паром пристанет к берегу, Се Яцзюнь, даже во сне о таком не мечтая, вдруг заметила в толпе прибывших своих родителей, а с ними, конечно же, и братишку Ячжоу.

Самым чудесным образом семья воссоединилась, как говорится, счастье свалилось нежданно-негаданно. В душе Се Яцзюнь словно опрокинулась бутылочка с пятью вкусами, она ощутила их все сразу: кислый, сладкий, горький, острый, соленый. Если бы не мать с братом, то вряд ли она распознала бы в мрачном мужчине своего отца. Растрепанный и заросший, он напоминал измученного каторжника. Глубоко засевшие глаза были окружены синяками, выступающие скулы закоптились до черного глянца, направленный через толстые линзы очков взгляд казался каким-то чужим и рассеянным. Отец похудел раза в два, рубаха и брюки болтались на нем как мешок, при этом он горбился, словно мучился от множества поразивших его недугов. Под мышкой одной руки он зажимал сверток из набивного ситца, а в другой нес армейскую брезентовую сумку, с которой никогда не расставался. В свертке Се Яцзюнь практически сразу признала тот самый узел, в который мать собирала вещи в ночь перед уходом. Заметив Се Яцзюнь, отец вдруг откинул голову, словно не мог поверить, что перед ним его дочь: он даже снял очки, протер уставшие глаза, снова надел очки и еще раз внимательно пригляделся.

Мать, неся на закорках сына, спускалась по трапу вслед за отцом. Заметив на берегу Се Яцзюнь, она очень удивилась и засыпала дочь вопросами:

– Как, как ты узнала, что мы сегодня вернемся?

Усилием воли Се Яцзюнь подняла лицо и принялась одновременно мотать и кивать головой. Ее глаза заволокли горячие слезы, девочка не смела раскрыть рта, боясь, как бы эмоции не хлынули через край и она не превратилась бы во всеобщее посмешище.

Находившийся рядом с ней Танк уже рванул вперед и с налета накинулся на худощавую фигуру отца. Вытянувшись во весь рост на сильных задних лапах, он принялся безумно лизать его своим розовым влажным языком, жалобно всхлипывая, словно обиженный ребенок. Как же давно он не виделся со своим хозяином! Отец скинул вещи на землю и с любовью принялся трепать Танка по голове и спине, нашептывая всякие нежности. Тут уже спрыгнул со спины матери взволнованный братец. Подбежав к собаке, он протянул к ней свои ручонки и пылко обнял за шею, неустанно приговаривая: «Танк, Танк». Вся эта сцена напоминала прекрасный сон. Наконец, очнувшись от оцепенения, Се Яцзюнь быстро присела на корточки и, уже хлюпая носом, обняла брата – они крепко прижались друг к другу мокрыми щеками.

Бай Сяолань в это время проявила тактичность и, подозвав Пчелу, бесшумно отошла в сторонку. Все-таки не каждый день у людей случается такая радость, и она понимала, что сейчас ей не следует им мешать. Жуткие события прошлой ночи стали для девочки настоящим потрясением, оставив в ее душе неизгладимый отпечаток. Сопровождая Се Яцзюнь, Бай Сяолань провела вместе с ней самую страшную ночь в своей жизни, испытав тоску, страх, отчаяние, надежду и все те чувства, что накрывают человека, когда он находится на краю гибели. Конечно же, если бы всю ночь их не охраняли Пчела и Танк, эта утомительная ночь была бы еще ужаснее.

Сцена встречи так растрогала Бай Сяолань, что она с тоской стала вспоминать своего погибшего отца: как было бы здорово, если бы он был жив! Еще совсем недавно, измученный долгой дорогой, он под конец каждого года возвращался домой, и Бай Сяолань заранее прибегала на автовокзал, жадно высматривая, когда же на трассе появится покачивающийся автобус. Наконец двери автобуса со скрипом открывались, и из него один за другим, навьюченные тюками и котомками, начинали выходить пассажиры: один, второй, третий… а отец все не появлялся, и даже четвертый снова оказывался не он. Ожидание было таким мучительным… словно автобус специально затягивал их встречу после долгой разлуки. А может, отец боялся, что она опоздает прибежать вовремя, и потому нарочно медлил. Когда же наступал момент встречи, отец обычно сперва замирал на месте, потом непременно вытягивал вверх свои большие натруженные руки и активно начинал махать дочери, и тогда она веселой пташкой вылетала из толпы встречающих и опрометью бросалась к отцу. Подпрыгивая от радости, словно маленькая мартышка, она крепко цеплялась на предусмотрительно наклоненную к ней отцовскую шею и всей своей тяжестью повисала на нем. Отец освобождал руки от вещей и с чувством прижимал ее к груди, щекоча своей щетиной ее нежные щечки. Она заливалась прерывистым смехом, он тоже без остановки хохотал – и в таком радостном настроении они и проделывали всю дорогу к дому, несколько раздражая своим поведением мать, которая в такие моменты называла их «чесночной шелухой», намекая на их легковесную беззаботность.

Ночью, когда девочки лежали вместе, пригревшись между собаками, в какой-то момент они действительно ощутили себя настоящими сестрами. Бай Сяолань, глубоко задумавшись, пристально смотрела на раскинувшийся над ними бездонный небосвод: он был настолько густо усеян звездами, что захватывало дух. Среди всей этой красоты выделялись две особенно ярких звезды, которые то и дело мерцали, словно хотели о чем-то им сообщить.

Лежавшая рядышком Се Яцзюнь вдруг сказала:

– Сколько звезд на небе, столько и людей на земле, каждая звезда – это какой-то человек.

Бай Сяолань показалось, что Се Яцзюнь права. Подумав, она показала на небо и добавила:

– Вон те две яркие звезды – это, скорее всего, мы с тобой, потому что они ближе всего друг к другу, как мы сейчас.

Се Яцзюнь в ответ прыснула:

– Не думала, что ты такой романтик! Будет забавно, если это Пастух и Ткачиха[23]. Тогда в будущем тебе придется выйти за меня замуж.

Бай Сяолань сконфузилась, ее лицо обдало жаром, как будто в один прекрасный день такое действительно могло произойти. Дело в том, что напоминавшая по своему складу мальчишку Се Яцзюнь не в первый раз вызывала у нее подобный обман чувств. Взять, к примеру, этот их поход. Окажись Бай Сяолань на месте подруги, она никогда бы так долго не упиралась, настаивая на своем. И даже будь она в два раза храбрее, то все равно не стала бы рисковать. Поэтому Бай Сяолань тут же полушутя ответила:

– Ну так превращайся в настоящего парня.

Кто бы мог подумать, что Се Яцзюнь вдохновится этот идеей. Со словами «конечно, конечно», она повернулась к подруге и принялась щекотать ее под мышками. Бай Сяолань от таких приставаний стала кататься по земле, ей даже пришлось припугнуть Се Яцзюнь:

– Будешь буянить – волк прибежит.

Только тогда Се Яцзюнь утихомирилась.

Проводя ночь на диком пустыре, не так-то просто заставить себя уснуть. То и дело девочек обуревали какие-то тревоги и думы. В какой-то момент Се Яцзюнь предложила повспоминать стихи. Бай Сяолань, стесняясь своего заикания, предложила:

– Давай ты будешь читать, а я – слушать.

Се Яцзюнь закрыла глаза, призадумалась и начала с чувством декламировать стихотворение Мао Цзэдуна:

Для армии Красной не страшен поход.

Что тысячи рек и на скалах лед?

Пять кручей – как волн невысоких взлет.

Умынские горы она пройдет,

Цзиньша с пути волной не собьет…

Когда Се Яцзюнь дошла до последних строк, к ней тихонько присоединилась Бай Сяолань:

Хребет Миньшань в снегах позади —

На наших лицах радость цветет[24].

В этот миг девочки помимо воли повернулись друг к другу и с чувством обнялись. Они напоминали двух бойцов-красноармейцев, только что переваливших через снежные кручи и оставивших позади степь. Уцелевшие и счастливые, они поклялись, что никогда в жизни не расстанутся.

Вспоминая сейчас о той удивительной ночи под густо усеянным звездами небом, Бай Сяолань почувствовала в душе какое-то приятное тепло. Несомненно, это было самое чистое и красивое переживание в жизни девушки, до сих пор она еще ни разу не испытывала ничего подобного.

На обратном пути Бай Сяолань выглядела немного грустной; печаль овладела ею помимо ее воли. Ничего не сказав Се Яцзюнь, она постаралась незаметно скрыться из виду, не до конца понимая, завидует ли она счастью подруги. Так или иначе, она решила идти домой одна. Она уже не могла, как задумывала, отправиться на стройплощадку, чтобы повидаться с матерью, но теперь это было не так уж важно. И вообще, ей сложно было определиться, что именно в этой жизни важнее всего. Однако к вечеру, когда Бай Сяолань вернулась в поселок, все ее волнения улеглись и на душе стало светлее. По крайней мере, ей очень захотелось сделать одну вещь.

Проводив взглядом счастливое семейство Се Яцзюнь, Бай Сяолань, вместо того чтобы пойти к себе, вместе с Пчелой повернула к дому Лю Хо. Она плелась еле-еле, ее ноги были истерты в кровь, к старым мозолям успели прибавиться новые. Дорога туда и обратно составляла не меньше восьмидесяти, а то и ста ли. По правде говоря, Бай Сяолань уже давно утомилась, а учитывая, что ночь девочки провели под открытым небом и сильно вымокли из-за обильной росы – так сильно, словно попали под дождь, – сейчас у Бай Сяолань нестерпимо ныли все суставы.

Оказавшись на знакомой улице, девочка вдруг совсем упала духом, усталость и сонливость взяли верх. Чуть ли не через каждый шаг она останавливалась и зевала, и если бы не Пчела, которая нетерпеливо тащила ее к своему дому, она бы, наверное, туда и не добралась. И только потому, что ее мучило беспокойство, она, шатаясь и едва не падая в обморок, продолжала брести вперед, пока Пчела наконец не привела ее к дому, который уже успел прославиться как место, где творилось нечто сверхъестественное.

21

Прошло время ужина, местный люд понуро выходил из столовой, прихватив с собой пресные пампушки. От былого процветания столовой, когда можно было брать чего душа пожелает, не осталось и следа. Теперь независимо от времени суток здесь подавали лишь самую простецкую зерновую кашу, а если человек подходил чуточку позже, то и вовсе рисковал остаться голодным.

Неожиданно кто-то из жителей приметил на углу улицы Пчелу. Сперва люди не поверили своим глазам, однако, дождавшись, когда рыжая псина приблизится, они убедились, что это точно Пчела. Кто-то не сдержался и окликнул ее по имени, она неохотно остановилась, повернула морду и дважды гавкнула, вроде как отвечая на приветствие, а затем, помахивая хвостом, улетучивающейся струйкой дыма потрусила дальше.

Народ группками приближался к дому Лю Хо, чтобы посмотреть на такое чудо: ведь после пожара прошло уже немало времени, и с тех пор Пчелу никто не видел, все давно решили, что собака сгорела вместе с хозяином. Более того, позади собаки шла худенькая девочка. Когда же люди увидели, что она прошла с Пчелой в тот самый двор, в котором, по слухам, творилась настоящая чертовщина, то аж похолодели от ужаса.

Они испуганно застыли через дорогу напротив дома Лю Хо и, не сговариваясь, протянули: «У-ух!» Этот возглас содержал в себе изумление, ужас, недоверие и полное непонимание происходящего. Взгляды зевак были полны любопытства, они просто сгорали от нетерпения узнать, что же происходит там, во дворе за стеной. Они уже насмелились проскользнуть внутрь, и все-таки пока что никто не сделал даже полшага в ту сторону. Очень давно в этот заброшенный двор никто не заходил, и по ночам это место пугало жителей своим безлюдным унынием. Лишь несколько старожилов время от времени глубокой ночью молча приносили сюда скудные подношения или тайно от всех зажигали коротенькие курительные свечи.

Итак, затаив дыхание, люди замерли у дороги. Даже строптивые подростки и те, прижухнув, мрачно глядели в сторону дома Лю Хо:

– Как, по-вашему, это собака или дьявол?

– Разумеется, собака, какой еще дьявол?!

– Но разве собаку не застрелили?

– Наверное, ей удалось выжить…

– Так она же сгорела?

– Так и есть.

– Какая храбрая эта девочка из семьи Бай, пошла туда совершенно одна.

– А разве не видно, что она не сама пошла, ее повела туда эта рыжая псина.

– Если верить бродячим рассказчикам, злой дух может вселиться в собачье тело. И если он захочет кого-нибудь съесть, он просто под видом собаки заманивает жертву в укромное место и там уже медленно высасывает из нее всю кровь…

Медленно смеркалось, в вечерней мгле затрепетали беспорядочные тени. Вдруг на пустынной прежде улице откуда ни возьмись вихрем закружилась кучка жухлой листвы. «Ш-ш-ш, ш-ш-ш…» – зашуршали листья, медленно блуждая прямо по ногам зевак.

– Что за чертовщина! – вдруг, потеряв над собой контроль, заорал человек, который только что со знанием дела рассуждал о злых духах. Вся толпа замерла от страха.

– Но-но… при чем тут духи… это всего лишь листья! – громко отозвались несколько мужчин, изо всех сил стараясь не осрамиться перед подростками.

– Смотрите, выходит, выходит! Это дух, он… вышел!

И действительно, из опустелого двора на улицу вышла какая-то тень – а лучше сказать не вышла, а медленно вылетела; казалось, она была невесомой и абсолютно бесплотной. Словно легкое голубиное перышко, она двигалась без всякого шума, ее голова была понуро опущена, растрепанные ветром черные косички заслоняли половину лица.

Зеваки снова оцепенели, не в силах понять, кто же это – человек или дух. И когда они уже готовы были сойти с ума от собственных вздохов и биения сердца, вдруг услышали легкий, похожий на всплеск шум. Словно споткнувшись обо что-то, тень бессильно повалилась на землю и так и осталась лежать недвижима. Создавалось ощущение, что дух покинул тело, и оно, заодно лишившись крови и плоти, превратилось в тоненький безжизненный кусок кожи.

Большинство зевак с криками разбежалось, а те, кто был посмелее, остались наблюдать за происходящим издали. Потом они все-таки осторожно приблизились и, внимательно присмотревшись, узнали в лежавшей на земле Бай Сяолань. Казалось, она просто заснула.

– Когда она заходила туда, то выглядела вполне нормально, почему же сейчас она в таком состоянии?

– Должно быть, из нее выпил кровь живущий в доме призрак, смотрите, она бледная, как полотно, у нее не осталось ни капли крови, вот и все объяснение!

– Боже, бежим отсюда! – закричали оставшиеся и без оглядки разбежались кто куда.

С запада, завывая, дунул резкий порыв ветра. Вдоль по улице шелестящим потоком устремились листья и ошметки сухой травы, в какой-то момент они остановились по центру улицы, словно собирая остальных желающих, чтобы навсегда покинуть этот пропащий поселок, где уже успели вырубить чуть ли не все деревья. Несколько листочков упрямо зацепились за спутанные волосы Бай Сяолань и, как бы ни подгонял их ветер, ни в какую не желали следовать за ним, словно раз и навсегда решили остаться с этой бедолагой.

Еще через какое-то время на улице показалась Пчела, она будто еще издалека почуяла неладное и пару раз настороженно гавкнула. Без деревьев, от которых остались лишь ямы да пеньки, все вокруг выглядело пустынно и безжизненно. Двери и окна в домах были заперты, снаружи не бродило даже теней. Пчела припала носом к земле и, тщательно принюхиваясь, направилась прямо к тому месту, где лежало нечто темное.

22

Впереди показался мрачный, темный, тесный тоннель, который извилисто тянулся в далекую даль. В его верхней части через каждые несколько шагов вкривь и вкось были установлены деревянные подпорки, словно в любой момент здесь существовала опасность обвала. Внутри стояла такая темень, что на вытянутой руке невозможно было увидеть собственных пальцев.

Бай Сяолань бестолково, на ощупь продвигалась все дальше и дальше. Чуть позже она нетвердой походкой пошла следом за каким-то парнем. Тот всю дорогу молчал и больше напоминал робота, в темноте слышалось только шарканье его шагов. Сначала вместе с парнем она попала в странную жуткую клеть, которая визгливо заскользила вниз по рельсам, ей вдруг показалось, что она летит в глубочайшую бездну, и от этого ее волосы встали дыбом. Боясь расшибиться в лепешку, Бай Сяолань мертвой хваткой вцепилась в решетку. Покрытый с ног до головы черной сажей парень, у которого на лице виднелись лишь глаза, продолжал упорно молчать. Он лишь украдкой поглядывал на девочку, имевшую жалкий вид, однако тут же отводил взгляд, избегая всяческого контакта.

Время от времени на щеки Бай Сяолань падали висевшие на стенах темные капли воды; тогда ей казалось, что ее пронзают ледяные пули, и от этого девочка еле сдерживала себя, чтобы не закричать. А вот черномазому парню не было до всего этого никакого дела, он равнодушно смотрел на нее, не проявляя никаких эмоций, словно, устроив этот дурацкий розыгрыш, развлекался с диковинной зверушкой.

Бай Сяолань уже раскаивалась, что очертя голову забралась в это жуткое место. Когда клеть полностью остановилась, ей пришлось пройти на ощупь еще двести-триста метров, после чего она заметила в самом низу какое-то черное отверстие величиною с собачью нору. И тут черномазый парень подал ей знак лезть в эту нору. Она долго колебалась, и лишь когда тот сам полностью скрылся в норе, она трусливо вытянула ногу, чтобы последовать за ним.

К счастью, прямо под ее ступней оказалась узенькая железная лестница. Не помня себя от страха, девочка принялась спускаться вниз; ноги ее дрожали, руки измазались в липкой грязи. Ценой больших усилий она оказалась на самом дне. Увиденное потрясло ее до глубины души. Перед ней оказалось целое скопище похожих на ее проводника черных роботов, на голове каждого была каска с фонариком. Тяжело дыша, они размахивали кирками и лопатами, а прямо перед ними, лоснясь от черноты, виднелись огромные куски угля, которые впотьмах напоминали безбрежное море. Эта вездесущая темнота обладала каким-то сакральным смыслом.

И тут Бай Сяолань словно прозрела: оказывается, она очутилась в той печально известной шахте, которая недавно взорвалась, заполнилась водой и осыпалась. Она спустилась сюда с риском для жизни лишь для того, чтобы найти здесь отца. Ей во что бы то ни стало хотелось увидеть его в последний раз. Она так сильно соскучилась по нему! Ей столько всего хотелось ему сказать! Однако глядя на сгорбленных, одетых в лохмотья изможденных мужчин, с головой ушедших в работу, которые и сами напоминали черный, безмолвный уголь, она никак не могла разобрать, кто есть кто. Как же ей отыскать среди них своего отца?

Очутившись в глубокой шахте, полной угольной пыли, газа и запаха пота, Бай Сяолань вдруг совсем растерялась и онемела. Ей хотелось громко выкрикнуть имя отца – Бай Гэншэн, но язык словно присох к нёбу, а горло перехватило от пыли. У нее остались лишь черные, блестящие глаза, которыми она, подобно шахтерам, изо всех сил моргала и моргала в мертвой тишине, не в силах выдавить из них хотя бы слезинку.

Неизвестно, как долго все это продолжалось, но в какой-то миг перед взором ее просветлело. Откуда ни возьмись прямо к ее ногам прикатил какой-то белоснежный комочек. Бай Сяолань недоуменно протерла глаза. Так и есть! В темной угольной шахте, вопреки всяким ожиданиям, появился самый настоящий милый кролик. Это казалось чем-то невероятным.

Светящийся белый шарик, сверкая шерсткой, резвился у ее ног. Бай Сяолань показалось, что где-то она его уже видела. Девочка быстро присела на корточки и дружелюбно потянулась к малышу рукой. Тот стоял столбиком, высоко подняв передние лапки, словно приветствуя ее в малом поклоне. Но стоило ей коснуться пушистой шерстки, как тот вприпрыжку поскакал прочь. На секунду замешкавшись, девочка бросилась следом. Кролик передвигался небыстро: немного отскочив вперед, он остановился, распрямил белое тельце, дождался, пока она приблизится к нему, после чего снова весело поскакал вперед. В этот момент она уже не замечала вокруг ни кромешной тьмы, ни витавшей повсюду угольной пыли, ни спертого воздуха. Она думала лишь о том, как бы ей поймать этого резвого малыша. Она помнила, что обещала Ячжоу вернуть кролика, и на сей раз должна была добиться своего.

Петляя и спотыкаясь, девочка незаметно для себя вдруг покинула беспросветную шахту. В первый момент, когда она вышла из узкого, темного отверстия, всю ее обдало лучезарным светом. Ей большого труда стоило открыть глаза; казалось, солнечные лучи пронзили все ее тело. Как известно, те, кто долгое время провел в темноте, выходя наружу, больше всего боятся света. Тут, словно в тумане, она заметила, что к ней степенной размеренной походкой направляется какой-то человек. Он был одет в чистую рабочую одежду, его аккуратная прическа радовала глаз, светлое лицо расплывалось в улыбке, а в руках он нежно держал того самого пушистого кролика. Малыш мило прижался к его груди очаровательным спящим комочком.

– Папа.

– Папа, папа.

– Папа, папа, папа…

Бай Сяолань, которая все это время находилась в забытьи, наконец-то произнесла еле слышные звуки. Стороживший ее подросток с облегчением вздохнул. Пчела, до этого спокойно лежавшая в сторонке, вскочила на ноги и бросилась облизывать щеки девочки своим нежным горячим языком.

Бай Сяолань проспала достаточно долго, однако нельзя сказать, что затяжной сон помог ей восстановить силы. Наоборот, поскольку все это время ее мучили жуткие кошмары, она выглядела совершенно разбитой и подавленной, словно несколько суток продиралась сквозь полный мрак.

Когда Бай Сяолань решила выбраться из-под зашуршавшего одеяла, сидевший напротив мальчик наконец произнес:

– Эй, ты только не вставай, я схожу за водой.

«Схожу?» Она не поняла, почему он так сказал, куда именно он собрался и что это за место? В ее голове снова всплыл странный сон, и особенно все те переживания, которые она испытала в темной шахте. Ее даже охватило сомнение: а может, она все еще лежит в той мрачной глубокой шахте? В полном недоумении она, насколько это было возможно, обвела усталым взором окружающее пространство. На первый взгляд ей показалось, что все так и есть: темно – хоть глаз выколи, двери и окна отсутствуют, ни один лучик света не проникает сюда, и только благодаря тому, что она привыкла к темноте, ей удалось оценить общую обстановку.

Оказалось, лежит она вовсе не в комнате, а в каком-то очень похожем на шахту темном и сыром погребе. Совсем неудивительно, что ей снился такой странный сон! Воздух здесь пропитался затхлым запахом плесени – обычно так пахнут залежавшиеся овощи и зерно.

Вся охваченная дрожью, она села. Девочке показалось, что ее похитили. Когда она уже собралась закричать, снаружи послышались глухие шаги. Внутрь медленно пробиралась какая-то темная фигура; ее появление, пусть ненадолго, но принесло свет, благодаря чему она успела рассмотреть входившего.

Неужели это тот самый человек, о котором она грезила все это время и которого ей хотелось увидеть больше всего? Какой приятный сюрприз! Похоже, ее предчувствия оправдались – он действительно остался жив, руки-ноги – всё было целым. Он не сгорел, слухи оказались полной ложью! Однако что-то в его облике изменилось, и эти изменения внушали страх. Что же с ним не так? Голос точно остался прежним, внешне он был похож на прежнего Лю Хо, да и двигался точь-в-точь как раньше. И тем не менее выглядел он как-то странно, даже пугающе.

Когда мальчик протянул ей кружку с горячей водой, она наконец поняла, в чем дело: проблема была в его лице. Глядя на нее, Лю Хо старался не поднимать головы, словно боялся, что она заметит его уродство. Его волосы уже сильно отросли и практически заслоняли половину лица вместе с глазами. Может, он даже специально зачесал их таким образом, пытаясь скрыть нечто ужасное.

– Тво-твое лицо, что-что с ним? А ну дай, дай мне посмотреть.

Прежде слабый голосок Бай Сяолань вдруг зазвучал требовательно и серьезно. Забыв обо всем на свете, она ринулась к нему и притянула к себе, чтобы рассмотреть его как следует.

Сперва в этой беззвучной темноте мальчик напоминал молчаливый камень или, лучше сказать, вулкан перед извержением, готовый вот-вот излиться горячей, бурлящей лавой. Дождавшись, когда Бай Сяолань по-матерински заботливо протянет к нему дрожащую руку, ухватится за него и внимательно рассмотрит его лицо, этот молчаливый камень вдруг возмущенно заревел:

– Ну, чего уставилась, пошла прочь!

Он безжалостно оттолкнул ее, да так, что она чуть не отлетела в сторону.

Бай Сяолань лишилась дара речи.

Ее шокировал не его резкий тон и не то, как грубо он ее отшвырнул, а то, что она пусть мельком, но успела разглядеть: его прежде дерзкое, озорное лицо теперь покрывали два уродливых, размером с яйцо, шрама. Казалось, от этих ожогов до сих пор исходит жуткий запах паленой плоти. Особенный ужас у Бай Сяолань вызывало то, что это уродливое лицо она увидела не где-нибудь, а в темном погребе, что только усугубило ее потрясение и испуг.

23

Какое-то время Лю Хо прятался в погребе один. Когда же к нему присоединилась Пчела, тайное местечко стало для них едва ли не раем.

Этот погреб еще давным-давно выкопал его отец, чтобы держать запасенные на зиму овощи. Каждый год, когда наступали холода, в этой наглухо запечатанной теплой яме могли сколько угодно храниться не выдерживающие морозов капуста, морковка, картошка. Лю Хо тогда был еще совсем крохой, целыми днями он хвостиком телепался за своим отцом, наблюдая, как тот усердно снует то туда, то сюда, вынося корзина за корзиной выкопанную землю. Пришло довольно много времени, прежде чем уже повзрослевший Лю Хо неожиданно вспомнил про эту загадочную пещеру. Она располагалась прямо у подножия стены рядом с виноградной рамой и напоминала огромную нору, в которой могло поместиться как минимум два-три человека. Тогда Лю Хо относился к ней просто как к развлечению. В свободное время ему нравилось забираться туда, подобно мышонку: дети обожают такие местечки, и чем темнее и теснее пространство, тем большее волнение и радость оно у них вызывает. В последующие несколько лет отец расширял и улучшал этот погреб, в результате чего внутри него стало гораздо просторнее, а стены приобрели более прямые очертания. Теперь он напоминал небольшую спаленку, в нем даже могла уместиться небольшая кровать. На входе в погреб отец установил толстую деревянную дверцу, которую сверху для отвода глаз специально привалил строительным мусором и прочим барахлом.

На протяжении многих лет Лю Хо тайком от отца залезал в этот погреб и прекрасно проводил там время. Особенно ему нравилось прятаться там ближе к лету, когда погреб просто манил прохладой. Обычно к тому моменту никаких припасов там уже не хранилось. Лю Хо незаметно приносил туда солому, драные мешки и обустраивал себе мягкое, уютное гнездышко. Когда же в погребе появилась дверь, он и вовсе мог лежать там сколько угодно, предаваясь вольготной жизни. Поскольку Лю Хо постоянно ввязывался в какую-нибудь драку, и к ним домой вместе с плачущими чадами заявлялись для разборок родители, то чаще всего ему приходилось отсиживался в этом погребе, пока отец неистово бил себя по лбу и возмущенно расхаживал по двору, якобы выискивая сына. В такие моменты погреб становился для Лю Хо лучшим в мире убежищем, и как бы ни лютовал отец, нарезая круги по дому и по двору, Лю Хо даже не думал высовываться оттуда. Вполне вероятно, что родитель догадывался, куда спрятался его сын, но, руководствуясь отцовскими чувствами, не желал устраивать прилюдных разборок. Поскольку мальчонка рос без материнской заботы, погреб превратился для него в тихую гавань. По крайней мере, благодаря этому местечку Лю Хо часто избегал физических расправ и ему было куда приткнуться, если он хотел скрыться из дома.

И вот теперь этот погреб снова сослужил ему добрую службу. После того как ему удалось спастись от пожара, Лю Хо переживал, что ополченцы ворвутся к нему в дом, свяжут и заберут снова. Поскольку его с Пчелой проступок нельзя было считать мелкой шалостью, мальчик понимал, что мирным путем дело не решится. Поначалу у него была мысль укрыться где-нибудь подальше от поселка, но случайно увидев в мутном зеркале свое жуткое лицо, он не на шутку испугался.

Если бы в ту ночь, когда начался пожар, Лю Хо был один, то, возможно, все бы и обошлось, но поскольку с ним оказался Ячжоу, он, естественно, должен был спасти ребенка. Закинув на спину находившегося в забытьи пылающего от жара малыша, Лю Хо попытался выскочить наружу. Огонь свирепствовал, отрезав все пути, и Лю Хо оказался бессилен. Вдруг сверху на него что-то обвалилось и задело по голове, отчего он тут же отключился. То была часть обгоревшей балки. Пока Лю Хо лежал без сознания, он инстинктивно прикрыл своим телом малыша, а тем временем раскрасневшаяся от огня головешка, коварно потрескивая, прильнула к его лбу и щеке…

К величайшему счастью, он все-таки очнулся, и, скорее всего, именно благодаря огню. Он понятия не имел, каким образом выбрался из бушующего пламени, и тем более как, вопреки невыносимой боли, доставил к дому брата Се Яцзюнь. Так или иначе, но в тот вечер он по счастливой случайности спас сразу две жизни. И хотя Лю Хо удалось вырваться из лап пожара, он понимал, что от ополченцев ему точно не скрыться: рано или поздно те все равно бы его схватили. Но когда он почувствовал себя загнанным в тупик, его вдруг озарила блестящая идея: он вспомнил про тот самый погреб, который вряд ли кто мог заметить в темном углу двора.

Приняв все меры предосторожности, Лю Хо укрылся в погребе. Днем он старался без особой надобности его не покидать, да и вряд ли в этом мире нашлось бы место получше. Из дома он перенес сюда одеяло с тюфяком и подушкой и устроил себе что-то типа кровати, так что здесь стало еще уютнее. Ему было без разницы, на чем лежать. Единственное – постепенно он несколько одичал, и в его душе образовалась полная пустота; мир превратился для него в кромешный мрак. Прежде в этом погребе жило целое скопище всякого рода мокриц и муравьев, а кроме того, водились и мыши. Однако неожиданное появление мальчика повергло местную живность в полный ужас. Самыми шустрыми оказались мыши, которые, беспокойно вереща, отправились искать другое убежище. В первые несколько дней Лю Хо чувствовал себя здесь не в своей тарелке, хотя ничуть не боялся ни насекомых, ни мышей, которых, можно сказать, и не замечал. Если же по ночам те начинали шнырять по его телу или лицу, он их просто прихлопывал или смахивал с себя.

К счастью, к нему вернулась Пчела. Ее присутствие заполнило пустоту, от которой так ныло сердце подростка. Бросившись на спасение Лю Хо, эта преданная собака схватила пулю и едва не погибла. И теперь, когда мальчик снова и снова поглаживал свежий рубец на ее лопатке, из глубин его души поднималось чувство вины и трепетной любви. С тех пор как сам он побывал на волосок от гибели и получил серьезные ожоги, его огромные кровавые волдыри уже успели лопнуть и теперь болезненно рубцевались. Огонь безжалостно уничтожил нежную молодую кожу, на всю жизнь оставив на память о себе безобразную отметину. След от пули на теле у собаки и его собственные шрамы на лице словно бы говорили о том, что они одной крови и им просто предопределено быть опорой друг для друга.

Слава Небесам! Заселившись в погреб, он совершенно неожиданно обнаружил там два небольших мешка сои и холщовый мешок с зернами кукурузы. Эта находка едва не свела его с ума от радости. Наверняка все эти запасы тайком заготовил его отец и положил в огромный глиняный чан. А чтобы уберечь продовольствие от грызунов, накрыл чан куском листового железа, которое для надежности придавил большим камнем. Лю Хо прекрасно знал своего отца: это был человек, готовый к любому развитию событий. У него даже была любимая присказка: «Кто в еде и одежде не умерен, тот не может быть в завтрашнем дне уверен». Отец словно заранее знал, что рано или поздно в жизни наступят суровые дни. Поэтому сейчас Лю Хо мог преспокойно отлеживаться в погребе лишь благодаря тому, что на него случайно свалился этот дар Небес. Не зря наши предки говорили: «В кладовке зерно – на душе тепло». И если найденное зерно расходовать экономно, то в одиночку можно было прекрасно продержаться около года.

Днем мальчик спал или просто лежал в своем укрытии, а когда наступала глухая ночь и все жители поселка, как ему казалось, уже должны были погрузиться в сон, незаметно выбирался из погреба, пробирался в потемках на летнюю кухню, набирал в кастрюлю немного воды, клал туда две пригоршни сои или кукурузы, потом разводил в топке огонь и потихоньку начинал кашеварить. Он постоянно напоминал себе о том, что нельзя издавать лишних звуков и тем более долго растапливать печь, поэтому, едва у него закипала вода, он тотчас гасил огонь, оставляя зерно томиться под крышкой; в противном случае внимание соседей мог привлечь дым. Однако после того, как он напугал компанию пробравшихся в его дом подростков, об этом можно было не беспокоиться. Теперь по всему поселку ходили слухи о поселившихся в доме злых духах, так что это место едва ли не превратилось в воплощение ада. Услышав о нем, люди тут же менялись в лице, и никого из любопытствующих здесь больше не появлялось.

Что же касалось жертвоприношений, которые местные старожилы время от времени оставляли у ворот дома, то Лю Хо охотно их принимал. Всякие дары типа фруктов, чая, лепешек, арахиса, даже водки, он осторожно уносил к себе в погреб и постепенно ими лакомился. Он слышал, как старики что-то бормочут себе под нос, называя его Духом огня и вымаливая у него благословения для всего поселка. Про себя он над ними посмеивался: что еще за Дух огня? Смехота, да и только! Впрочем, такое почтительное отношение к его персоне ему льстило. Теперь все считали, что после смерти он превратился во всемогущего духа, соответственно его жилище воспринималось как место обитания этого духа, поэтому он продолжал спокойно здесь прятаться, безмятежно ведя затворнический образ жизни.

Но Пчела все-таки была собакой, а бдительность у собак выражена гораздо сильнее, чем у людей, их не так-то просто заставить целыми днями сидеть, закрыв рот. Всякий раз, когда Пчела, навострив уши, принималась гавкать, Лю Хо переживал настоящий ужас. Он начинал бранить и шлепать собаку, зажимая ей пасть обеими руками, словно усмирял какой-нибудь громкоговоритель. Больше всего Лю Хо переживал о том, что, начни Пчела гавкать – и успокоить ее уже не удастся. Частенько в такие моменты Пчела нервничала и злилась, в ее глазах читалась горькая жалоба, а из горла вырывалось горестное поскуливание. Она чувствовала себя заключенным, которого лишили всех прав, и это причиняло ей ужасное беспокойство.

24

Не успев отдохнуть дома и нескольких дней, отец заторопился обратно на стройку. Глубокой ночью накануне его отъезда Се Яцзюнь ненароком подслушала доносившийся через стенку разговор родителей. Похоже, речь шла о каких-то серьезных проблемах. Как ребенку ей не все было понятно, но судя по общему тону, упадочному настрою и витиеватым фразам, она догадалась, что разговаривают они на весьма щекотливую тему.

Похоже, отец столкнулся с какими-то трудностями. Целый вечер он без конца вздыхал. Он никак не мог избавиться от той картины, которую увидел по пути домой: во всех деревнях окрест теперь были установлены примитивные печи для выплавки стали, а на уборку зерна вместо мужчин отправились женщины и дети.

– Если продолжится в том же духе, то последствия даже страшно будет себе представить… – сетовал отец.

Мать, в свою очередь, чуть ли не умоляюще его уговаривала:

– Наше дело – маленькое, надо подчиняться, прошу, следи за своим языком и не жалуйся на людях…

– Эти типы руководствуются скрытыми мотивами, – продолжал отец, – они отправили меня домой вроде как вас проводить да чуток отдохнуть, а на самом деле это прекрасный случай сместить меня с должности, чтобы я образумился… Потерять должность – не самое страшное, – добавил отец, – жаль только, что это происходит, когда строительство плотины только-только сдвинулось с мертвой точки и требует повышенного внимания…

– Ты только и думаешь, что о судьбе страны и народа, – откликнулась мать. – Вернешься на стройку – лучше о себе как следует позаботься. Ведь ты – наша опора. Если с тобой что-нибудь случится, что нам тогда делать?..

Слово за слово – в какой-то момент мать принялась всхлипывать. Иной раз женский плач сильнее, чем самая бурная река, и терпеть его нет никаких сил. Но вскоре ее плач совсем заглох, будто она с головой накрылась толстым одеялом. Потом все в голове Се Яцзюнь стало расплываться, превращаясь в сон, в котором участвовали все домочадцы.

Стоило отцу уехать, как мать снова пала духом, она опечалилась, как никогда раньше. Днем не в силах усидеть на одном месте, женщина молча уходила со двора и туда-сюда бродила по улице или просто оцепенело замирала у ворот, вглядываясь вдаль, словно ждала, что оттуда вот-вот появится отец. Брат Се Яцзюнь теперь стал намного послушнее, его уже не тянуло, как раньше, побегать на улице. Большее, что он себе позволял, – выйти во двор и подразнить Танка. Он брал какой-нибудь стебелек и начинал щекотать им нос и уши собаки, а та неистово чихала, собирая морду морщинками, словно старичок.

Крепко-накрепко привязанный Танк целыми днями торчал во дворе. Перед уходом отец несколько раз наказал детям:

– Помогайте маме следить за хозяйством и больше не выпускайте собаку со двора, чтобы она не навлекла несчастья.

Танк никак не мог с этим смириться, он бродил вдоль стены и что было сил выражал свое недовольство, громко бряцая железной цепью. По ночам он неустанно лаял в сторону улицы. Иной раз мать не выдерживала, выскакивала во двор и принималась его отчитывать:

– Паршивая псина, только и знаешь, что брехать без толку! Не будешь слушаться, выгоню вон – и больше не возвращайся.

Бывало даже, что она колотила его палкой по голове, и тогда Танк, словно обиженная девица, делал жалобные глаза и, пару раз хныкнув, на некоторое время умолкал.

Через два дня Се Яцзюнь наконец-то увиделась с Бай Сяолань.

После всего пережитого в выражении лица ослабленной Бай Сяолань появилось нечто новое. Такие перемены обычно случаются с людьми после тяжелой болезни, когда на вид им прибавляется сразу несколько лет. Вместо привычной для нее робости и печали в ее глазах вдруг проступили безразличие и невозмутимость и даже что-то похожее на просветление.

Се Яцзюнь устроила своей подруге настоящий допрос: где же та пропадала последние дни? Ведь она нигде не могла ее найти! Бай Сяолань сперва увиливала от ответа, но в конце концов ляпнула первое, что пришло в голову: что позавидовала Се Яцзюнь, чья семья снова собралась вместе, и решила добраться до стройплощадки, чтобы все-таки увидеть свою мать.

Се Яцзюнь недоверчиво спросила:

– Неужели ты отправилась туда одна?

Этот вопрос очень смутил Бай Сяолань, потому как лгать она не умела. Но если уж человек начал обманывать, остановиться бывает трудно, поэтому, как бы ей это ни претило, она стала выдумывать историю дальше. Она сказала, что на полпути неожиданно встретила мамину родственницу, у которой и провела эти два дня.

Тогда, глядя ей прямо в глаза, Се Яцзюнь с видимым равнодушием произнесла:

– Так значит, в тот вечер ты не ходила к дому Лю Хо?

Едва Бай Сяолань услышала это имя, как внутри у нее все затрепетало, и она не нашлась с ответом. Опустив веки, девочка не смела посмотреть в глаза подруге.

– Я-я… не-не-не…

Ее заикание обострилось как никогда, она так и не смогла закончить фразу.

Разумеется, Се Яцзюнь все поняла и прекратила допрос.

Бай Сяолань мельком бросила на подругу взгляд, полный безысходной грусти, как бы говоря о том, что вынуждена хранить тайну.

В комнате повисло пренеприятное ощущение неловкости.

Впервые между ними пролегла трещина – не та трещина, из-за которой отношения рвутся раз и навсегда; нет, она скорее напоминала разлом на льду, который тихо и незаметно появляется в весеннюю пору, после чего льдины понемногу расходятся, с каждым днем удаляясь друг от друга все дальше и дальше. И даже потом, по прошествии долгого времени, никто из них добровольно не искал встречи, с головой погрузившись в свое безысходное горе.

25

Первый настоящий снег выпал уже в самом начале ноября. Крупные хлопья без конца кружились над землей, словно где-то наверху тысячи рук вычесывали хлопок.

Дождавшись, пока небо прекратит рассыпать свои пушистые перья, по разбухшей белой улице, еле передвигаясь, поползли смутно различимые черные точки – то возвращались со строительства дамбы жители поселка. Теперь, когда земля замерзла и наступили холода, все работы на стройплощадке пришлось остановить.

Бай Сяолань показалось, что ее мать не спала несколько лет. Едва та переступила порог, как повалилась на кровать и, даже ни словечка не сказав дочери, уснула беспробудным сном.

Она проспала почти целые сутки. Мало-помалу комната наполнилась ее мягким запахом, и от этого хорошо знакомого долгожданного аромата на душе у девочки сразу потеплело.

Узел с вещами, что привезла обратно мать, весь грязный валялся в стороне, похожий на дохлую собаку.

Только к вечеру следующего дня мать лениво вылезла из-под одеяла и уселась на кровати. Бай Сяолань в этот момент как раз вернулась в дом, но с абсолютно пустыми руками. От холода ее личико пошло сине-зелеными пятнами, что придавало ей сходство с больной бродячей кошкой. Глаза ее были полны неизбывной печали.

В столовой теперь окончательно перестали что-либо готовить, пропал даже жуткий суп из отрубей. Не зная об этом, девочка специально отправилась в столовую пораньше, чтобы занять очередь и принести маме хоть какой-то завтрак, и только на месте выяснилось, что из-за острой нехватки продовольствия столовая прекратила работу – отныне все вопросы с пропитанием надлежало решать самостоятельно.

Народ был ошарашен: неубранные овощи на полях замерзли, у людей только и осталось, что звонко гремящая пустая посуда. Голодные желудки урчали и нещадно завывали. Вначале-то всем казалось, что столовая будет работать вечно, но период ее процветания продлился лишь полгода, после чего все свои ресурсы она исчерпала. Легко сказать «ищите выход сами», но где теперь брать рис, муку или те же котлы и сковородки? Если руководство догадывалось о последствиях, то к чему все это было затевать? В нынешнем году абсолютно бесполезно было взывать к разуму, но, как ни крути, а решающее слово – за вышестоящими.

На улице стоял страшный холод, и в домах появилась проблема с отоплением. Те небольшие запасы угля, что остались у людей с прошлого года, по приказу свыше целиком ушли на выплавку стали, поэтому теперь о том, чтобы затопить печь, можно было только мечтать. В прежние годы отец Бай Сяолань непременно выискивал возможность отправить домой уголь с шахты, но ныне надеяться на это не приходилось. С другой стороны, от своей матери Бай Сяолань не раз слышала поговорку: «Каждый отвечает за себя сам, сам о себе не позаботишься, никто за тебя в туалет не сходит», поэтому, чуть помедлив, девочка развернулась и снова вышла из дома.

Их маленький дворик целиком скрылся под сугробами. Все, что лежало на земле, теперь оказалось глубоко под снегом. Бай Сяолань осмотрелась по сторонам, но не заметила ничего, что сгодилось бы для топки. Мать на нее нашумела:

– Чего ты резину тянешь? Уже давно бы дров нашла да печь затопила, решила мать совсем заморозить?

Бай Сяолань ступила из-под карниза прямо в снег, который тотчас заскрипел под ногами, образуя глубокие ямки. Тут она вспомнила, что раньше у стены лежала куча всякого хлама. Просто сейчас эта куча оказалась под снегом, а ведь там и правда могло найтись что-нибудь подходящее.

С шумом выдыхая белый пар, девочка присела на корточки и затвердевшими от мороза пальцами принялась ворошить снег. Тот сразу превращался в воду, жгучим покалыванием отзываясь в ее голодном, дрожащем тельце. Однако у нее не было времени прислушиваться к своим ощущениям, она изо всех сил разгребала скопившийся на куче хлама снег. К великому счастью, в этой куче действительно нашлось несколько вполне пригодных для растопки дощечек. Словно бедняк, наткнувшийся на драгоценный камень, она быстро подобрала несколько дощечек, крепко прижала их к груди, поднялась и опрометью побежала в дом.

По неосторожности, едва ступив на обледенелое крыльцо, она неловко поскользнулась и тут же распласталась во весь рост, с грохотом выронив все, что несла в охапке. На шум из-за двери выглянула мать. Увидав лежавшую на снегу дочь, она раздраженно фыркнула и проворчала:

– Никчемная лоботряска! Зря только тебя растила десять с лишним лет, от собаки и то больше пользы…

Читая нотации, мать не стеснялась в выражениях.

Стараясь загладить свою вину, Бай Сяолань, невзирая на боль, быстренько поднялась, непослушными от мороза пальцами подобрала рассыпавшиеся доски.

С тех пор как умер отец, характер матери становился хуже день ото дня. Особенно она возмущалась тем, что ее отправили на стройплощадку готовить еду. Помнится, прежде чем туда отправиться, она долго ворчала:

– Как можно оставшуюся без всякой опоры вдову взять и обречь на такое наказание! И куда только смотрят эти начальники? Ничего дальше собственного носа не видят…

Бай Сяолань не хотела слышать от нее такие речи, потому как в них чувствовался реакционный настрой. На тот момент страшное слово «реакционер» уже успело стать обиходным среди взрослых и детей поселка. Если чьи-то слова и поступки хотя бы немного выходили за общепринятые рамки, то на такого человека тотчас навешивали ярлык «реакционера», после чего он старался не высовываться и жить, как говорится, поджав хвост. Разумеется, Бай Сяолань боялась, что на ее мать тоже навесят такой ярлык, ведь ее высказывания звучали весьма пугающе.

Вся комната заполнилась едким дымом, от которого текли слезы и начинал бить кашель, но, как бы то ни было, им все-таки удалось растопить свою печурку. Разгораясь в топке, прокалившиеся доски нахраписто свистели, густой дым по трубе выходил наружу, обвивая крышу черной мглой.

В этот вечер, когда сильный снегопад запечатал снаружи их дверь, мать с дочерью наконец-то дружно уселись у растопленной печки. Погрузившись каждая в свои мысли, они смотрели на шумно плясавшие в топке языки пламени. В комнате становилось все светлее и уютнее, на стене, ярко вспыхивая, трогательно трепетали два силуэта.

Красивое овальное лицо матери раскраснелось, раскосые глаза засверкали нежным блеском. Ее подстриженные волосы были аккуратно уложены на одну сторону, старая стеганка плотно укутала ее полную грудь. В тот момент она напоминала киноактрису. Мать сидела, крепко обхватив себя руками, словно разогретая докрасна печь по-прежнему не могла обогреть ее окоченевшее тело. На полу темнели оставшиеся от ног Бай Сяолань мокрые следы. Вернувшись с улицы, девочка принесла на обуви снег, теперь он незаметно растаял и растекся по полу водяными разводами, которые ярко сверкали в отблесках огня, словно получив новую жизнь.

Отогревшись, мать несколько раз подряд чихнула. Отвернувшись, она хорошенько высморкалась, потом, вытирая рукавом нос, снова повернулась к огню. Весь ее вид говорил о том, что она наконец вернулась в суровую реальность. А реальность эта заключалась в следующем: пока она кашеварила на стройке, то могла и пампушку съесть, и горячих щей похлебать, все продукты там выдавались по определенной норме. Время от времени людям перепадало даже что-нибудь из дичины, которую добывали местные отряды, занимавшиеся отстрелом волков, и тогда работники могли полакомиться и мясом, и супом на мясном бульоне. Но, вернувшись в ледяные стены родного дома, мать Бай Сяолань разом лишилась всех этих преимуществ.

Решив, что хватит уже сидеть сложа руки, она принялась шарить по всем шкафам, точно могла найти в своем доме нечто неожиданное. Сперва она металась из одной комнаты в другую, потом проскользнула на кухню. С тех пор как в поселке открылась столовая, это помещение оставалось не у дел, из-за чего все покрылось густым, толщиною с монету, слоем пыли. Противные пауки заплели своей паутиной и окно, и дверную раму, и потолочные балки. Не успела она переступить порог кухни, как вляпалась в паутину, которая тут же накрыла ее лицо сеточкой грязных веснушек. Разозлившись, она закричала с подвывом:

– Черт побери, угодила в самую мерзость! Что за наказание?

Задыхаясь от злости и смахивая с лица липкую паутину, она со всей дури пнула пустой очаг.

Бай Сяолань безнадежно подумала: «Два наши чугунка уже давно переплавили. Боюсь, теперь они превратились в какие-нибудь супербоеголовки, которые в один прекрасный день расправятся и с американским империализмом, и со стариком Чан Кайши». Когда ее посетила такая мысль, в ее душе, вопреки ожиданиям, вспыхнуло чувство гордости.

Сказать по правде, такая ситуация, как в семье Бай Сяолань, сложилась во всех домах поселка. Те, кто только что вернулся со строительства дамбы, столкнулись с такой жестокой реальностью, как нехватка еды и дров, а их домочадцы, бурча животами от голода, ждали возвращения родных, чтобы придумать, как жить дальше. Когда только-только появилась новость о закрытии столовой, все заняли выжидательную позицию, считая, что руководство непременно вмешается и решит эту проблему. Ведь общественные столовые являлись казенными заведениями, как можно было их открывать и закрывать по собственному усмотрению? Наверняка эти трудности носят временный характер, через пару дней непременно все пройдет, надо просто верить в способности кадровых работников. Поэтому каждый день в привычное время у столовой небольшими группками начинали кучковаться люди. Они вытягивали шеи в ожидании добрых вестей. Но минул день, потом второй, третий, а положение ничуть не улучшалось. Совсем скоро погасли и чванливые плавильные печи, пропали и их дружбаны – кузнецы. Все указывало на то, что никакой казенной еды больше не будет. У всех, что называется, животы прилипли к позвоночнику, какая уж там выплавка стали!

Вдруг мать как сумасшедшая бросилась к кровати и принялась ворочать привезенный с собой тюк с вещами. Она в два счета развязала стягивающую его веревку, слой за слоем сняла одеяло и одежду, пока наконец не добралась до сшитого из холста мешочка размером чуть побольше портфеля. Чем-то туго набитый, он выглядел весьма загадочно. У Бай Сяолань неожиданно перехватило дыхание, ею одновременно овладели волнение и испуг. Она никак не ожидала, что в обычном узле с вещами может обнаружиться нечто подобное.

Словно овладев бесценным кладом, мать прижала мешочек к груди, как если бы это был новорожденный младенец, и, обернувшись к дочери, осторожно указала ей на дверь.

– Иди хорошенько запри ворота, чтобы никто не зашел!

Бай Сяолань оторопела, но тон матери не терпел возражений, поэтому девочка опрометью выбежала из дома. От резких движений у нее закружилась голова и она чуть не споткнулась. Возле ворот скопилось так много снега, что девочке пришлось изрядно потрудиться, прежде чем ей удалось полностью их закрыть. Дрожащими пальцами она задвинула засов, после чего взяла метлу и для надежности закрепила ее поверх засова. Вернувшись в дом, она заметила, что на печи уже по-хозяйски расположилась темно-желтая эмалированная миска, из которой она ела, пока матери не было дома. Кипела вода; языки пламени, всхлипывая, облизывали донышко, отзываясь потрескиванием; а над миской с шипением распространялся белый пар.

В животе Бай Сяолань тут же звучно заурчало, будто в миске вместо обычной воды булькал благоухающий рис. И тут она увидела, как мать бережно развязала мешок, обтерла о штанины руки, после чего благоговейно запустила их в этот самый мешок. Немного покопавшись внутри, она решительно вынула оттуда целую пригоршню риса, потом, вроде как с сожалением, часть риса отсыпала назад и, стараясь по пути не уронить ни зернышка, быстренько поместила эту драгоценность в кипящую воду.

Крошечный кружок воды тотчас заколебался, желтые зернышки золотистым песком опустились на дно, на поверхности постепенно образовались островки молочно-белой пены. Вслед за этим вода разом помутнела, и в горячем воздухе стал разливаться едва заметный сладчайший аромат риса. Этот аромат становился все более насыщенным и благоуханным, казалось, вот-вот – и он уже будет не в силах уместиться в пределах кухни.

Не мигая уставившись на булькающую в миске воду, Бай Сяолань даже задышала чуть чаще, на душе у нее сделалось невероятно радостно и тепло. Если бы мать не привезла с собой драгоценный рис, то в эту морозную зимнюю ночь они бы познали, что такое настоящий голод.

26

Когда человек долгое время находится в темноте, его органы чувств становятся удивительно восприимчивыми. Например, ему вполне отчетливо слышатся всякие пустяковые шумы, вплоть до шуршания муравьиных лапок, чего раньше ухо просто не воспринимало. Или, к примеру, взять те же подвальные запахи: теперь Лю Хо мог прекрасно различать запахи глины, песка, камней, корней деревьев, залежалых трупов насекомых, клочков облинялой мышиной шерсти и даже разного рода экскрементов. И чем больше обострялись его слух и обоняние, тем проще было Лю Хо обходиться в темноте.

Температура на улице день за днем понижалась, собравшиеся в погребе насекомые начали впадать в спячку. Однако присутствие Лю Хо и Пчелы не давало им уснуть спокойным сном. Вот из трещины, важно растопырив клешни, коварно показался черный самодовольный скорпион, но мальчик тут же нанес ему по башке точный удар веткой, чтобы тот потом не забрался на него втихаря и не укусил в шею или руку, что стало бы настоящей проблемой. А вот вверх и вниз по стене незаметно принялась шнырять бежевая сколопендра. Она напоминала натренированного шпиона, который, проникнув внутрь, изучал обстановку и собирал необходимые сведения. Лю Хо даже не потребовалось открывать глаза, ему достаточно было всего лишь одного движения единственного пальца, чтобы взять и запросто размазать противника по стене. Что же касалось всяких там мелких мокриц, туповатых красноголовых червей, черномазых жучков или даже жутких на вид пауков, то, само собой разумеется, всех этих тварей Лю Хо в качестве особого лакомства скармливал Пчеле. В своем подземном царстве он ощущал себя настоящим хозяином: всё и вся тут находилось под его контролем и в его единоличном распоряжении.

Иной раз, когда на Лю Хо нападала бессонница, он, словно всевидящий Сунь Укун[25], принимался долго-долго смотреть в одну точку, доводя себя до такого состояния, что ему вдруг мерещились чудеса: начинал светиться какой-нибудь блестящий камешек или осколок черепицы. Нельзя сказать, чтобы этот камешек был каким-то особенным. Скорее, он напоминал инкрустированный в глинозем черный шарик, а сказать точнее, мышиный глаз, который еле заметно мерцал тусклым светом. Потом понемногу мальчик замечал, что все стены в погребе, включая потолок, издают слабое свечение, и тогда ему чудилось, что это подмигивают звезды, озаряя его дворец. В такие моменты он мог сколько угодно погружаться в прекрасные мечты и предаваться воспоминаниям о прошлой беззаботной жизни.

Такого рода воспоминания длились бесконечно долго, и не было им ни конца ни края. Лю Хо часто впадал в состояние транса, не различая времени суток, но ничего не мог с собою поделать. Иной раз ему хотелось вырваться из этого чертового погреба наружу и побежать по главной улице поселка, крича что есть мочи: «Я жив, я не умирал, ну же, болваны, зенки разуйте!» Он бегал бы по улицам и орал во всю глотку, чтобы его наконец уже услышал весь мир. С собой он непременно бы взял Пчелу, ведь без нее в его существование теперь вряд ли кто поверит. Простому люду не хватит духу признать, что он жив. Он будет бежать впереди, собака – позади. А еще было бы хорошо, чтобы она не умолкая лаяла. Или пусть даже будет наоборот: Пчела побежит впереди, и вместе они на одном дыхании достигнут укромной тополиной рощи на западе поселка, с которой его связывало так много хороших воспоминаний.

Но стоило ему поддаться этому странному порыву и высунуться из погреба, как все его необузданные надежды и бредовые фантазии тут же разбивались в пух и прах. Он машинально ощупывал щеку и лоб, на которых остались грубые, глянцево-красные рубцы от ожогов. Его словно кто-то ударял дубинкой по голове, и тогда он разом возвращался в суровую промозглую реальность. Пыл мальчика мгновенно угасал, Лю Хо скукоживался и уползал обратно в нору, напоминая попавшую под руку букашку или раздавленную каким-то идиотом гусеницу, несчастную и жалкую.

Он понимал, что Всевышний уже не вернет ему былых беззаботных дней. Тот пожар уничтожил все и ничего не дал взамен. И пусть он был еще мальчишкой и мало чего смыслил в этой жизни, однако кому не хочется быть красавцем? Ведь уродов все лишь презирают и высмеивают. Он представлял, как встретится с ватагой местных хулиганов, которые, словно воробьи, поднимут галдеж и будут следовать за ним по пятам, выкрикивая издевательские замечания. При этой мысли его сразу охватывал страх, и он чувствовал себя трусливым мышонком, который, понимая собственную слабость, предпочитает прятаться в норке.

Иногда он вдруг начинал вспоминать одного человека, точнее – одну девочку, которая отличалась от всех остальных девчонок поселка. В школу она ходила в чудесном платьице, какого отродясь не носили одноклассницы; в их поселке такой наряд выглядел уж очень оригинально. Ее волосы были всегда тщательно причесаны и забраны в хвостик, который она обвязывала белоснежным платочком, чего опять-таки не делали другие девочки, которые не разбирались в новых веяниях. На тыльной стороне ее лилейной шейки, словно изящные облачка на небесной лазури, нежной дымкой струились несколько волосков. Это выглядело настолько очаровательно, что у Лю Хо замирало сердце и он не позволял себе лишний раз любоваться такой красотой.

Каждый раз, когда он бросал взгляд в сторону этой девочки, его словно обдавало жаром. Он напоминал обожженное молнией дерево, которое, звучно скрипнув, вдруг разом лишалось влаги; у него замирало дыхание, и он стоял дурак дураком, даже не соображая, где он находится. Лю Хо не понимал, что с ним такое происходит. Раньше смелости ему было не занимать. Сталкиваясь с трудностями, он никогда не отступал, а на девчонок так и вовсе не обращал внимания. Но со времени появления в их классе девочки по имени Се Яцзюнь им вдруг овладело странное беспокойство.

– Я определенно чем-то заболел и, похоже, серьезно!

Лежа в своем погребе и заложив руки за голову, он только и делал, что предавался пустым фантазиям и временами даже разговаривал сам с собой. До того как случился пожар, Лю Хо много раз общался с Се Яцзюнь, между ними всякое случалось – и размолвки, и неприязнь, но и радостных моментов было достаточно. В сокровенных тайниках своей души Лю Хо без конца смаковал все эти печальные и радостные моменты, уносясь в мечтах в неведомые дали.

А вот к Бай Сяолань Лю Хо относился совершенно иначе. Возможно, так сложилось потому, что они жили в одном поселке и с детства хорошо знали друг друга. К тому же потом они стали одноклассниками. Поэтому он воспринимал ее как младшую сестру. Кстати говоря, в ту ночь именно Пчела вытащила его из погреба на спасение Бай Сяолань, иначе он бы так и не узнал, что девочка лежит на улице без чувств. Поэтому настоящим ее спасителем оказался не он, а Пчела, хотя, понятное дело, и сам он тоже не остался в стороне. Что касается этих двух одноклассниц, то в какую бы историю они ни вляпывались, он всегда без всяких колебаний приходил им на помощь, это даже не обсуждалось.

Мысли в его голове постоянно путались, напоминая течение полноводной реки, которая то и дело показывала свое непостоянство. Но вскоре Лю Хо снова стали беспокоить захватчики в лице коварнейших по своей природе мышей. Сперва, напуганные его присутствием, они убежали, но теперь их предводитель раз за разом пробирался в погреб и хитро за ним наблюдал, точно пугливый сосед, который наконец-то отважился нанести визит. Поймать мышей не так-то просто, уж очень они швыдкие. К тому же, обладая немалым опытом, они при малейшем шорохе исчезали. Поэтому Лю Хо приходилось тихо наблюдать за ними в темноте, после чего он вдруг резко вскрикивал и делал пару громких хлопков, и лишь тогда мыши, что называется, делали ноги.

Однако не проходило и нескольких минут, как те снова появлялись в погребе. На этот раз они подбирались к нему еще ближе, словно стараясь как можно лучше его изучить. Особенно их интересовало его лицо. Лю Хо это очень раздражало, ведь теперь его запросто могли обидеть даже мыши, прямо как в той поговорке: «Когда тигр теряет свою власть и спускается в долину, то даже собакам легко его обидеть». Совершив несколько подходов, мыши, похоже, смекнули, что их противник нисколечко не опасен. Это всего лишь подросток двенадцати-тринадцати лет, который к тому же еще не успел заразиться злобой.

Но Лю Хо уже созрел для того, чтобы уничтожить этих пакостников: ведь как ни крути, а они претендовали на его территорию, а что еще важнее – на его бесценный провиант. Само собой разумеется, он снова задумался над сохранностью сои и кукурузы, это было самое большое богатство, оставленное отцом. Тщательнейшим образом мальчик осмотрел весь чан и действительно обнаружил на самом его дне совершенно незаметную дырочку, как раз такого размера, чтобы туда могла пролезть мышь. Поскольку этот чан был закопан в землю более чем на половину метра, то такого рода открытие очень напугало мальчика. Оказывается, мышиный выводок сидел тут на всем готовом. Хорошо еще, что Лю Хо оказался таким прозорливым, иначе все припрятанное отцом добро рано или поздно съели бы мыши. Мальчик быстро принес со двора подходящего размера камень и крепко-накрепко загнал его в дырку, полностью блокировав вход для воришек. Теперь он снова мог чувствовать себя спокойно.

Многократные набеги мышей напомнили Лю Хо, что те искали пропитание. Он понимал и другое: нет никакой гарантии, что выкопанный отцом погреб не обнаружит кто-нибудь из местных. Если такое случится, ему придется сдаться без всякого сопротивления. Тогда Лю Хо решил, что ему неплохо бы поучиться хитрости у тех же мышей, чтобы при необходимости у него оказалась лазейка наружу, другими словами, чтобы он мог быстро удрать из погреба и при этом остаться незамеченным.

Порода, из которой состояли стены погреба, была вовсе не твердой, в основном перемешанный со щебнем желтозем, так что, окажись в распоряжении мальчика какая-нибудь лопата или мотыга, он тотчас мог бы приступить к работе. Он решил, что начнет копать туннель с самого дальнего угла и проложит его как можно дальше. Было бы идеально, если бы тот выводил куда-нибудь в чистое поле. Ему даже вспомнилась поговорка, которую он слышал от учителя словесности: «У хитрого зайца три норы». И то верно, а чем, собственно, он хуже какого-то грызуна?

Но когда он осторожно выбрался из погреба и принялся обшаривать дом и двор в поисках инструментов, до него вдруг дошло: единственные в их хозяйстве ржавая лопата да видавшее виды жестяное решето были давно отданы государству. К настоящему времени их, скорее всего, уже переплавили в одной из печей, и они превратились в надменный кусок железа. Подумав об этом, он со злобой зарядил себе две оплеухи. Это же надо быть таким идиотом! Едва к нему на порог заявились сборщики утвари, как он тут же, сознательно и добровольно, передал в их руки все, что было железного в их доме. Он словно до смерти боялся, что из-за промедления на них, в противовес активистам и революционерам, навесят гадкие ярлыки. «И на кой черт сдалась эта активность, да и революционным духом сыт не будешь!» – подумал он. В эту минуту Лю Хо негодовал на себя за свою смехотворную бестолковость и чрезмерную активность. Он обыскал все углы, но так и не нашел необходимых инструментов. Он готов был рвать и метать, ему даже кусок в горло не лез. Целый день Лю Хо потратил совершенно впустую. Наконец вечером, когда он снова зашел на кухню, чтобы приготовить еду, его взгляд вдруг упал на стоявший на плите глиняный кувшин. Словно увидев своего спасителя, он едва не сошел с ума от счастья. Обхватив кувшин двумя руками, Лю Хо вознес его над головой и со всей силы бросил на пол.

Кувшин тут же разлетелся на части, при этом результат даже превзошел ожидания мальчика. Словно какой-нибудь питекантроп из учебника по истории, он проявил все свои способности и интеллект, чтобы собственными руками сделать превосходный инструмент. Черепки с острыми краями были в сто раз лучше, чем любое из орудий каменного века.

Так что теперь Лю Хо наконец-то мог пробраться в свой погреб и тайком ото всех начать претворять в жизнь «технику хитрого зайца». В этот вечер у него не нашлось ни одной свободной минуты, чтобы выпить воды и тем более чтобы поесть. Ему казалось, что силы просто переполняют его, инстинкт самосохранения заговорил в нем с такой силой, что впервые в жизни он обливался потом и при этом даже не чувствовал усталости.

27

Ячжоу казалось, что весь он уменьшился до размеров мышонка. Но пусть в душе его мучили всякие тревоги, иногда он все-таки робко да вылезал из своей норки, чтобы прогуляться по округе.

С тех пор как он вместе с матерью съездил на стройплощадку, у него появилось небывалое недоверие к внешнему миру. Раньше малыш всегда представлял, что его папа выглядит на работе величественно, как какой-нибудь герой фильма: уперев в бок левую руку и чуть выпятив небольшой живот, прямой как стрела правой рукой он указывает куда-то вдаль, управляя целым скопищем черноголовых работяг, каждый из которых подчиняется ему, словно солдат своему генералу. Если отцу что-то требуется от подчиненных, то стоит ему лишь шевельнуть губами, как те тотчас выполняют приказ, при этом каждый, как положено, отдает отцу честь и встает перед ним навытяжку.

Однако когда Ячжоу вместе с матерью прибыл на место, он увидел, что реальное положение дел вовсе не таково, а сказать лучше, прямо противоположное. Его папа ничем не отличался от измазанных с ног до головы рабочих: те таскали камни, и он таскал камни, те махали кирками, и он махал киркой, с тех градом лил пот, и с него – тоже. Но возмутительнее всего было то, что находились люди, которые давали указания отцу и то и дело кричали: «Старина Се, позови помощников да разгрузи с ними телегу» или «Старина Се, можно побыстрее, кончай там возиться…». В общем, день-деньской отец крутился на работе, словно волчок, который подстегивают кнутом[26]. Ячжоу не удержался и спросил, что думает по этому поводу мама, но та лишь ответила нечто невразумительное: «Детям этого не понять, на такой революционной работе все равны. И то, что отца постоянно просят сделать то одно, то другое, доказывает то, что он самый работящий и самый талантливый». Однако, что бы там ни говорила мать, по ее глазам мальчик догадался: она обманывает его; в ее словах не было уверенности, к тому же она все время отводила взгляд. На самом деле, как и Ячжоу, мать была полностью сбита с толку, ее тоже охватили беспокойство и переживания. Ребенок прекрасно чувствовал это.

Бай Сяолань уже несколько дней не появлялась у них дома, да и сестра, похоже, перестала ее вспоминать. Из-за этого у Ячжоу появилось очень нехорошее предчувствие.

Когда малыш был на стройке, то там видел маму Бай Сяолань. Иногда она потихонечку подходила к нему и, словно какая-нибудь подпольщица, тайно подсовывала ему что-нибудь вкусненькое: то кусочек покрытой прозрачным желе верблюжатины, то ярко-желтый кексик из кукурузной муки. Целыми днями эта женщина вместе с десятком напарниц готовила рабочим еду. С утра до вечера она не переставая замешивала тесто, пекла лепешки, делала пампушки, тушила овощи и кашеварила. Ячжоу заметил, как сильно потрескалась кожа на ее руках, как почернело и исхудало лицо. Ее одежда износилась и замусолилась, даже взгляд ее был чуть живой. Она совсем перестала быть похожей на себя прежнюю, всегда такую опрятную, ухоженную, ароматно пахнущую. Теперь она вся провоняла копотью. Непонятно отчего, но малыш загрустил. Ему стала противна вся эта стройка, эта грандиозная плотина, на сооружение которой было брошено столько сил. Ему было бесконечно жаль всех этих людей, которые трудились без перерыва, словно муравьи, и, разумеется, ему было жаль своего отца и мать Бай Сяолань.

Ворота во двор Бай Сяолань оказались плотно закрытыми, внутри стояла мертвая тишина. Ячжоу упорно стучался полдня, но не услышал ни звука в ответ. Когда же он понуро развернулся, чтобы пойти обратно, его плотным кольцом окружили местные хулиганы.

Почувствовав сильное головокружение, мальчик невольно зашатался. С одной стороны, причиной тому был голод. По словам матери, зерна у них в доме практически не осталось, питались они теперь исключительно пустым рисовым отваром, в котором можно было, как в зеркале, увидеть свое отражение, так что в животах у них постоянно бурлило. С другой стороны, малыша напугал коварный блеск в глазах подростков. Они то и дело выкрикивали что-то злобное в его адрес и, судя по всему, на уме у них было недоброе.

Подростки с ног до головы осматривали Ячжоу, на их лицах застыло странное выражение – так оскалившийся дикий зверь оценивает добычу, как будто этот шестилетний мальчуган был каким-то забредшим из леса привидением или неприкаянной душой, чье появление средь бела дня угрожало их спокойствию.

Под их испытующими взглядами Ячжоу весь покрылся гусиной кожей, по его позвоночнику пробежал холодок. Он хотел было развернуться и убежать, но кольцо вокруг него тут же сомкнулось, и он стал похож на попавшего в западню обреченного зайчишку. Как говорится, куда ни кинь, всюду клин.

– Эй, хромоногий, ты человек или дух?

– Ах ты маленький контрреволюционер, как ты смеешь спокойно разгуливать по улицам!

– А ну отвечай, ты из одной шайки с этим сдохшим бездельником Лю Хо?

– Тот пожар наверняка он устроил, это ты ему помогал?

– Пока не расскажешь правду, даже не думай возвращаться домой…

У готового расплакаться малыша тут же покраснели глаза, задрожали губы, затряслись колени. Но злобных подростков это только развеселило. Казалось, его страх подогревает их чувство собственного превосходства. Ведь именно так вели себя взрослые. Грязные руки оборванцев принялись беспорядочно толкать Ячжоу, перекидывая его от одного подростка к другому, так что мальчик стал напоминать попавшую в страшный ураган утлую лодочку, его мотыляло во все стороны, и он ничего не мог с этим поделать.

– А ну говори, ты онемел? Почему молчишь?

– Ты, хромоногий, откуда в тебе столько воды?

– Чего, как девчонка, сопли-то распустил? А может, прощупаем его да посмотрим, есть ли у него в штанах петушок?

– Ха-ха-ха…

Наперебой перебивая дуг друга, шайка хулиганов, дразнясь, издевалась над малышом. Тот уже готов был расплакаться, терпеть такое было выше его сил, однако блестевшие в его глазах слезинки так и не просочились наружу. Наоборот, едва его обозвали девчонкой, мальчик почувствовал небывалый стыд и злобу.

Сперва Ячжоу и впрямь вел себя словно перепуганный насмерть мышонок, мечтающий найти любую щель, чтобы только ускользнуть. Но едва его детское сердечко затрепетало от унижения, его вдруг охватила волна ярости, и в нем пробился мальчишеский дух дикости и отваги. Он не какая-то там девчонка, он – мужчина. Буквально несколько дней назад отец, потрепав его за нос, сказал: «Впредь, мой маленький мужчина, надо быть тверже, и что бы ни случилось, главное – не распускай нюни». Помнится, Ячжоу тогда кивнул в знак согласия и дал отцу серьезное обещание. А чтобы закрепить клятву, они сцепили свои мизинцы, словно говоря: «Одно обещание стоит тысячу золотых, и в этой жизни нарушить его нельзя, кто его нарушит, тот сукин сын».

Вспомнив все это, Ячжоу почувствовал, как его худенькая грудь буквально разрывается от переполнявшего ее унижения и злости. Откуда ни возьмись в мальчике взыграла невиданная сила и дерзость. И тогда он, наклонив голову, с воодушевлением бросился на хулигана, что стоял прямо перед ним. «Ай-йо!» – этот прием его не подвел: подросток, которого он боднул, повалился навзничь и теперь лежал в грязном перетоптанном снегу и орал нечеловеческим голосом.

Не дожидаясь, пока враг как-то отреагирует, Ячжоу своей головой, словно твердым снарядом, принялся с удвоенной энергией таранить остальных. Он громко вопил, кулаки его крепко сжались, а в глазах появился тот же хитрый, злодейский блеск, что и у противников. Но ведь его вынудили на это! Такая контратака с его стороны до смерти напугала хулиганов. Маленький мальчишка словно превратился в бешеного теленка, своими дикими ударами он поразил практически каждого…

На самом деле все, что происходило у ворот, не ускользнуло от слуха Бай Сяолань. Когда Ячжоу постучал к ним, она тотчас поднялась с кровати и, шаркая туфлями, уже вышла за порог, но ее успела задержать мать, которая строго сказала:

– А ну вернись! Впредь нам следует держаться подальше от семьи Се!

Бай Сяолань озадаченно посмотрела на мать: такой странный настрой ей был непонятен. Та покусала губы, словно собираясь раскрыть какую-то страшную тайну, но замялась и так и не произнесла ни слова, лишь грубо затащила дочь назад в дом, закрыв дверь на засов. Выражение лица матери заставило Бай Сяолань снова вспомнить о страшной беде, которая постигла семью Се Яцзюнь. Как бы ей хотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы все, что рассказывала ей подруга, оказалось выдумкой или просто какой-нибудь страшилкой.

В томительном ожидании Бай Сяолань робко оперлась о подоконник в большой комнате. С улицы волна за волной докатывался шум ссоры, в котором угадывался и голосок Ячжоу. Судя по всему, негодяи-подростки настаивали на чем-то своем; бедный малыш начал громко кричать. Слыша его пронзительные вопли, Бай Сяолань чувствовала, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Как же ей хотелось, несмотря ни на что, выбежать на улицу и помочь малышу – ведь уже давно она воспринимала его словно родного. Ясное дело, мать уже не сможет родить ей никакого братика, а она так мечтала о нем…

Вдруг позади нее раздался голос матери:

– На этот раз семью Се ожидают большие проблемы!

Бай Сяолань испуганно вылупила свои черные глазенки. От сильного волнения веснушки на ее худых щеках и крыльях носа вздрогнули, словно собираясь соскользнуть с лица. Между тем в красивых раскосых глазах матери сквозило какое-то равнодушие, словно только что оброненная ею фраза не заслуживала никакого внимания.

– В тот день, когда мы покидали стройплощадку, инженера Се увезли на мотоцикле. Слышала, что с ним теперь будут разбираться в парткоме уезда… В этом году, похоже, всем начальникам приходится несладко. Как говорится, когда глиняный бодхисаттва переходит реку, ему даже собственное тело трудно сохранить в целости…

Не желая больше слушать эту болтовню, Бай Сяолань крепко-накрепко заткнула уши обеими руками.

28

Зима не уходила, весна не приходила.

Вот-вот уже должен был наступить март, а теплом еще и не пахло. Черные макушки деревьев по-прежнему выглядели сухими и безжизненными. Это была вовсе не такая весна, о какой все мечтали, и всего таких весен было три. Словно черные вороны, они следовали одна за другой, и, по правде говоря, никакой разницы между ними не наблюдалось. Впоследствии эти три весны в памяти людей полностью перемешались.

Если до этого у жителей поселка оставались хоть какие-то крохи зерна, из которого украдкой готовился рисовый отвар, то начиная с конца года в каждом из дворов начался настоящий голод. Поскольку народ стал пухнуть и терять силы, то по улицам теперь никто не прохаживался, и от этого поселок стал напоминать унылое кладбище.

Благодаря тому, что старому вязу все-таки удалось выжить, местные жители пусть с трудом, но все-таки спаслись от голодной смерти. Они едва не перегрызли глотки друг другу, сдирая с вяза куски коры. Говорили, что кора вяза богата на клейковину и сахар, поэтому ее дробили на мелкие кусочки, перетирали в порошок, после чего бросали в кипяток и варили до тех пор, пока не получалась серо-коричневая кашица. Эта похожая на птичий помет кашица была вполне себе сытной.

В какой-то миг вся кора на участке от земли до того расстояния, куда могли дотянуться руки, оказалась начисто ободранной. Ободрать ствол выше представлялось задачей не из легких, даже если у кого-то и появлялись подобные мысли, осуществить задуманное мешала физическая слабость. Но, как говорится, ради пищи готовы гибнуть не только птицы – некоторые люди тоже готовы на все ради пропитания. В поселке нашелся человек, который с большим трудом вскарабкался на порядочную высоту, где и правда оставалось еще много коры. Затратив неимоверные усилия, он наконец отколупал небольшой кусочек коры, торопливо запихал его в рот и принялся старательно его разжевывать. Он его жевал, жевал… и вдруг, словно подстреленная птица, полетел вниз. Еще до того, как приземлиться на землю, он уже испустил дух. А тот кусок сухой, шершавой коры так и застрял у него промеж зубов и глотки, ни сглотнуть, ни выплюнуть.

Несколько стариков горестно присели на корточки рядом с деревом и, покачивая головами, принялись судачить: это наверняка кара небесная! Да и вообще, как можно драть кору с живого дерева? Но кроме нее у людей не осталось ничего, разве что они должны были питаться дымом и ветром, так что поступали они так не по своей воле! Вокруг послышались сокрушенные вздохи, тут же кто-то зашептал: «Вы, наверное, еще не знаете, что в других местах уже стали есть людей, неужто правда?» Кто-то из стариков тут же испуганно ответил: «Пусть они там творят что хотят, но мы, жители Учипучжэня, такими делами точно заниматься не будем. Как можно после этого называться человеком? Это уже не люди, а волки!» Услышав сказанное, народ погрузился в молчание, словно о чем-то раздумывая.

В тот период все только и делали, что ломали головы над тем, где же найти пропитание. Как обычно в таких ситуациях, женщины по сравнению с мужчинами проявляли большую выносливость и упорство. Дважды в день, словно на работу, они ходили на окружавшее поселок пустое поле. И хотя на вид оно казалось совершенно голым и лишенным всякой растительности, приложив некоторые усилия, в глиноземе можно было кое-что откопать, например не успевшие проклюнуться корешки трав, не покинувших свои норки гусениц или залежавшиеся с осени заплесневелые зерна. Кое-что женщины тут же отправляли себе в рот, но чаще всего они несли этот бесценный клад домой своим деткам.

Несмотря на то, что эти изможденные женщины выглядели как ходячие мощи и от голода их штормило и качало в разные стороны, в чреве некоторых из них теплилась незаметная глазу новая жизнь. Их животы особо не округлялись, к тому же истинное положение дел скрывала мешковатая одежда и общая отечность. Поэтому если на улице появлялась такая неуклюжая женщина, то никто, даже ее собственный муж, и не догадывался, что та носит под сердцем ребенка.

Среди таких женщин оказалась и мать Се Яцзюнь. Вот уже несколько месяцев она была беременна и ничего об этом не знала. Это случилось после того, как ее навестил вернувшийся со стройплощадки муж. Вне всякого сомнения, зарождение новой жизни как для матери, так и для всей семьи было настоящей катастрофой – как говорится, беда не приходит одна.

С самого начала мать не чувствовала в своем организме никаких изменений, ее не тошнило, позывов на рвоту тоже не было, в общем, ничего необычного не наблюдалось. Однако вслед за стремительно нараставшей отечностью у матери практически отказали ноги. Она больше не могла ходить на поле, чтобы добыть чего-нибудь съедобного.

В тот день, лежа на кровати, она слабым голосом обратилась к Се Яцзюнь:

– Идите вместе с братом поищите чего-нибудь в поле, мама больше не может ходить.

И тогда дети послушно вышли из дома и, взявшись за руки, медленно побрели в сторону поля.

Всю вторую половину дня Се Яцзюнь провела на корточках с опущенной головой. Крепко сжимая небольшую палочку толщиной с большой палец, она то тут, то там делала подкопы, словно неутомимая, любопытная курочка. Землю покрывал достаточно толстый поверхностный слой, который образовался за счет зимних северо-западных ветров. Поэтому сперва следовало освободиться от противной сухой коросты, под которой скрывался влажный свежий глинозем. А чтобы хоть что-то в нем обнаружить, следовало еще на полчи[27] внедриться в его глубину. Когда дети выходили из дома, мать их наставляла:

– Осенью все крестьяне из ближайших деревень были заняты на строительстве дамбы или занимались выплавкой стали. Урожай с полей никто вовремя убрать не успел, поэтому много всякого зерна вроде сои, кукурузы, гаоляна просто пропало под дождем. Найти его теперь непросто, тут понадобятся острые глаза, ловкие пальцы и огромное желание.

Се Яцзюнь напоминала сурка, что ранней весной начинает повсюду делать подкопы в мерзлой еще земле. Ковырять землю палочкой было не всегда продуктивно, поэтому иногда девочке приходилось пускать в ход ногти. Черные и длинные, они проникали в глинозем достаточно глубоко, как железные зубья бороны, не давая шанса скрыться ни одному зернышку. Казалось, всю свою жизнь она только этим и занималась. Всякий раз, когда Се Яцзюнь удавалось найти отсыревшее, измазанное глиной зернышко, она громко вскрикивала, подобно нищему, который вдруг обрел бесценную жемчужину.

Ячжоу таким терпением не отличался. Он медленно плелся за сестрой, с трудом передвигая свои разные по длине ножки. Сестра, быстро обнаружив цель, целиком отдавалась делу, а вот у ее братца такого рвения не было и в помине. Ячжоу лишь кое-как ковырял землю в разных местах, не добиваясь никаких результатов. В итоге уже через несколько минут ему это совершенно надоедало.

Весенний ветер не щадил. Словно острым ножом он скоблил лица детей, отчего те становились ярко-багровыми, их худенькие тела, не унимаясь, тряслись от холода, но противнее всего было то, что внутри них как будто поселилось по одной или даже несколько собак, которые без конца завывали на все голоса. Ячжоу охватила полная безнадежность. В этой земле он не мог найти ровным счетом ничего, но, судя по упорному и возбужденному виду старшей сестры, казалось, что вот она, надежда, вот она, драгоценная еда!

Пока сестра с головой ушла в свое занятие, Ячжоу, прихрамывая, незаметно скрылся из вида. В соседней деревушке умер какой-то человек, и в это время его как раз выносили хоронить. Черные тени, шатаясь, двигались к кладбищу вдоль водоотводной канавы. Никакого гроба, никакого оркестра не было, лишь едва различимо доносился женский плач. Все это зрелище выглядело вялым и не вызывало никаких горестных чувств. Даже похороны в том году проходили тихо, словно украдкой. Но несмотря на это Ячжоу все равно захотелось на них поглазеть.

Тяжело дыша, сопровождающие кое-как выкопали на кладбище небольшую яму, совсем мелкую и узкую, будто бы для собаки. Потом в эту яму погрузили завернутого в циновку мертвеца и наспех засыпали только что вырытой землей. И вот уже скоро на кладбище вырос еще один неровный холмик. Выглядел он уродливо и напоминал раздавленную пампушку из грубой муки. Люди тем временем, все так же пошатываясь, побрели в обратную сторону. Никто из них даже не оглянулся, словно страшась, что только что закопанный мертвец вдруг вылезет наружу, схватит кого-нибудь за щиколотку и обругает за несоблюдение церемоний и отсутствие сыновней почтительности.

Наконец Ячжоу вышел из оцепенения. Поскольку все это действо, пусть и печальное, происходило средь бела дня, никакого страха мальчик не испытывал. Случись такое ночью, то и разговор был бы другой, а тут малыш вдруг осмелел и, прихрамывая, направился прямо к этой свежей одинокой могиле.

Мальчик четко различал особый запах глины: сырой, горько-соленый и одновременно теплый. Казалось даже, что это теплое дыхание доносится прямо из-под земли. У него засвербело в носу, и он несколько раз чихнул. Весенние лучи, словно кучка золотисто-желтых червей, плотным кольцом окружили холм, земля на нем понемногу просветлела и вместо бурой стала белой. Буквально через несколько минут новый холмик утратил мрачную угрюмость и, можно сказать, даже повеселел. От этого на душе у мальчика сразу стало намного спокойнее.

Вдруг Ячжоу случайно заметил на могиле много-много белых рассыпчатых корешков. Все они были недавно выкопаны из сырой земли и теперь, словно окоченелые дождевые черви, как попало валялись поверх холма. Ребенок едва не сошел с ума от счастья: ведь точно такие же корешки недавно приносила им мать! На вкус они были сладкими, с легким ароматом сырой земли, и немного хрустели, как тонко наструганная морковка. В общем, из того, что он мог быстро добыть для пропитания, это было самое лучшее лакомство. Когда малыш их жевал, ему вспоминалось, как когда-то раньше, еще в городе, он ел блюдо из ростков бамбука – какими же белыми и хрустящими были его нити! Помнится, мать часто жарила эти росточки вместе с мясом – вкуснятина невообразимая… Но, похоже, те дни безвозвратно ушли в прошлое.

Пытаясь подобрать вкусные корешки, мальчик утоптал могилу так, что почти сровнял ее с землей. Тщательно работая челюстями и чувствуя, как немеет и наполняется горечью рот, он вдруг подумал: неплохо бы набить корешками карманы, чтобы отнести маме. Собравшись уже было уходить, мальчик смутно услышал, как издалека кто-то зовет его: «Ячжоу, Ячжоу…» Он сразу узнал голос сестры. Казалось, та всегда следует за ним по пятам. Стоило ему хотя бы на минутку исчезнуть из поля зрения, как она тотчас начинала его окликать. Он же напоминал озорного воробьишку, который вечно норовил куда-то упорхнуть.

Видать, сестра уже закончила работу. Засунув руки глубоко в карманы брюк, она горделивой курочкой медленно вышагивала по пустынному полю в лучах закатного солнца. Глядя на ее непринужденный вид, Ячжоу про себя отметил, что ей наверняка удалось много чего насобирать. Хотя сам он работал не так честно и усердно, его сегодняшний улов тоже оказался немаленьким. Впервые в жизни он испытал настоящее удовлетворение.

Ячжоу захотелось побыстрей догнать сестру. Но его больная нога то и дело дрожала, не давая разогнаться как следует. Между тем сестра, казалось, и не собиралась его ждать. Наверняка, думал он, собирается все заслуги приписать себе, а его выставить в неприглядном свете и нажаловаться матери, как он отлынивал от работы и шлялся не понять где, так что теперь пусть заслуженно голодает. Чем больше Ячжоу думал об этом, тем больше расстраивался. Он то и дело останавливался и, глядя по сторонам, переводил дух. Его очень раздражало, что из-за больной ноги он потерял былую подвижность. Даже не верилось, что когда-то он мог свободно бегать и прыгать! С тех пор как он поранился о стекло в доме Бай Сяолань, нога перестала слушаться: едва он наступал на нее в полную силу, как икру пронзало судорогой, поэтому теперь он мог ходить, лишь сильно прихрамывая. Из-за этого он сам себе опротивел!

Сестра уже оставила брата далеко позади. Между тем Ячжоу снова принялся думать о всякой ерунде. Как здорово было бы сейчас превратиться в мышь! Эти создания настолько хорошо прячутся в своих норках, что никому их оттуда не достать. К тому же они всегда могут добыть себе пропитание, и людям от них никак не защититься. Даже в такое голодное время на улицах крайне редко встречались трупы мышей, умерших от голода. Это говорит о том, что в их тайных укрытиях хранятся запасы зерна на несколько поколений вперед.

Уйдя с головой в свои фантазии, Ячжоу снова приободрился. Теперь ему казалось, что его посетила блестящая идея: было бы просто замечательно, если бы он действительно нашел чудесный мышиный тайник. Размышляя над всем этим, он незаметно выбрался к дороге, ведущей на главную улицу поселка. У края поля мальчику надо было лишь перешагнуть через межу, но, как всегда в такие моменты, его подвела больная нога, и он по неосторожности угодил в кучу разбросанной соломы. Ноги мальчика тотчас безнадежно увязли, перед глазами у него потемнело, он ощутил небывалое чувство невесомости и, охваченный жутким страхом, полетел в какую-то бездну…

Ячжоу не успел даже вскрикнуть.

29

Танк неожиданно исчез.

От него осталась лишь одинокая цепь, которая валялась на земле, похожая на мертвую змею. Теперь у стены стало пусто. Собака словно испарилась. Когда Се Яцзюнь вернулась с поля и увидела во дворе такую картину, она очень испугалась и, быстро толкнув дверь, бросилась с вопросами к матери, но та лишь со вздохом сказала:

– Пускай уходит, у нас он все равно подохнет.

Голос матери звучал все тише, дыхание ощущалось все слабее. На самом деле ей сейчас требовалась еда как никому другому, ведь внутри нее жил еще один рот, который ежеминутно черпал из ее организма питательные вещества. Она же как могла ограничивала себя в пище или вовсе обходилась без нее, поскольку перед ее глазами находилось двое голодных детей. Словно неподвижное бревно она лежала на кровати, и было видно, как тяжко вздымается и опускается ее укрытый одеялом живот. Бессильно сложив поверх него руки, она медленно поглаживала его по часовой стрелке, словно даже такое простое действие давалось ей с большим трудом.

– Что мы скажем папе, когда он вернется? Может, мне пойти поискать Танка? – горестно спросила Се Яцзюнь, бережно вынимая из карманов драгоценную добычу. Вопреки ожиданиям она набрала целую пригоршню добра. Глина, в которой были измазаны зерна, высохла и теперь каждый из комочков выглядел удивительно большим. Мать медленно повернула лицо и рассеянно уставилась на глиняные комочки, словно это была какая-то святыня. Чуть шевеля губами, она промямлила:

– Умница, ты ж моя умница…

Ее голос был таким тихим, что стоявшая рядом Се Яцзюнь едва ее слышала.

– Не ищи, это я его отвязала, от его завываний с ума можно сойти… А твой отец… отец… увы, кто знает, когда он вообще вернется…

Матери стоило огромных усилий разговаривать, под конец ее голос совсем ослаб. Вместо обычных жалоб теперь она только немощно вздыхала.

Се Яцзюнь оторопела, из ее глаз непрерывным потоком закапали слезы. Танк все это время и правда страдал: его ребра торчали, словно рыбьи кости, живот безобразно ввалился, словно из него вынули все внутренности. Смотреть на него было жутко. Он уныло лежал у самой стены и вместо звонкого лая издавал звуки, похожие на всхлипывания или плач, будто он уже приготовился к смерти. Кормить его было нечем. Мать сказала, что в такое время, как сейчас, заботиться следует прежде всего о людях. Однако брат за спиной у матери незаметно выливал в миску Танка пару ложек недоеденной каши. Се Яцзюнь делала вид, будто ничего не замечает, и в свою очередь незаметно подкладывала брату что-нибудь из своей тарелки. Мать выгнала Танка из дома от полной безысходности. Еды сейчас не хватало даже детям, что уж говорить о том, чтобы прокормить большую собаку. Чем умирать ему привязанным от голода, лучше уж пусть идет на волю, может быть, тогда он выживет.

На душе у Се Яцзюнь стало совсем тяжело, словно она рассталась с собакой навеки, словно из дома ушел не пес, а не умеющий говорить ребенок, родной братишка, который прежде делил с ними все невзгоды. Тут она с беспокойством вспомнила про Ячжоу. Вроде бы все это время малыш шел следом за ней, но почему же его так долго нет, куда он запропастился? Неужто снова что-то стряслось?..

Се Яцзюнь тихонько вышла из дома. Уже на пороге она услышала, как, шурша одеялом, встает с кровати мать: вот она неловко ударилась своим отекшим слабым телом о ножку стола и тот пронзительно скрипнул… Потом послышались гулкие удары пустой эмалированной кружкой. Мать затеяла хозяйскую возню. В оставленных на столе пухлых комочках глины таились спасительные зерна, их надлежало аккуратно очистить, замочить в чистой воде, зернышко за зернышком промыть, отварить и, дождавшись пока они хорошенько разварятся, тут же съесть, чтобы хоть как-то утолить голод.

На улице не было и намека на какие-либо запахи съестного; даже запах дыма – и тот следовало еще поискать; все вокруг выглядело размытым, словно глядишь сквозь слой старой заплесневелой ваты. Изредка девочке попадался кто-нибудь из прохожих. Лениво мотнув головой в знак приветствия, человек, пошатываясь, проходил мимо. Казалось, в любой момент он может споткнуться, упасть и больше не подняться. В этом мире иссякли все жизненные силы. Повсюду царила устрашающая мертвая тишина, по улицам поселка туда-сюда сновал дух смерти.

Се Яцзюнь несколько раз позвала брата, но не получила никакого ответа. Из-за выкриков у нее тут же закололо в животе. Эти невыносимые боли теперь преследовали ее каждый день как по расписанию. При этом всякий раз девочке казалось, что она этого не вынесет. Она впадала в такое отчаяние, что ей хотелось распрощаться с жизнью. Израсходовав всю энергию на поле, девочка ковыляла через силу, опираясь о стену – иначе у нее не получалось. Ее тельце напоминало иссохший гаоляновый стебель, который при порыве сильного ветра легко мог переломиться пополам.

Чуть видневшееся на западе постаревшее солнце, словно тоже обессилев от голода, готово было вот-вот провалиться в глубь ущелья и там заснуть беспробудным сном. Улица, оставшись без солнечного света, стала вдруг еще более промозглой и безмолвной, вызывая уныние и скорбь. Как было бы хорошо, если бы отец сейчас вернулся домой! Может, он тогда бы привез им чего-нибудь поесть. Практически все, кого посылали на строительство дамбы, еще до нового года вернулись назад, включая мать Бай Сяолань, и только о ее отце не было никаких вестей, словно тот погрузился на дно морское. Впрочем, вокруг фигуры отца множились всякого рода слухи: одни говорили, что он совершил серьезный проступок и теперь с ним будут разбираться в вышестоящих инстанциях; другие передавали, будто на полпути он сбежал, спрыгнув с грузовика, на котором его везли под конвоем… Подумав об этом, Се Яцзюнь невольно обхватила себя руками, словно желая спастись от пронизывающих весенних заморозков. С тех пор как поползли такие слухи, она очень редко выходила из дома в такую пору, и пускай рядом с ней в роли защитника был Танк, она все равно боялась темных ночей – и чем дальше, тем сильнее. Она боялась темноты, черных теней, боялась, что навстречу ей вдруг кто-нибудь выскочит.

Тут до ее ушей долетел слабый девчачий плач: сперва это были просто чуть слышные всхлипывания, но потом они переросли в жалобные завывания. Се Яцзюнь настороженно обернулась на звук и сделала несколько шагов назад. Плач стал громче, равно как и звуки брани. Собравшись уже было идти домой, Се Яцзюнь услышала звонкие шлепки, женский крик и детский пронзительный визг. Как оказалось, все эти звуки доносились из соседнего двора, где жила Бай Сяолань.

Се Яцзюнь замерла на месте и тут же быстрыми шагами поспешила к дому Бай Сяолань. Она словно позабыла о своей слабости. Двор уже давно окружила компания любопытных детей. Вытянув шеи, шалопаи галдели на все лады, словно смотрели выступление бродячих артистов, что под звуки гонгов и барабанов показывают фокусы с дрессированной обезьянкой. Не обращая внимания на их косые взгляды и издевательские замечания, Се Яцзюнь настойчиво протиснулась сквозь толпу, чтобы заглянуть в щель ворот.

И в самом деле, по двору, убегая от матери, нарезала круги рыдающая в голос Бай Сяолань, а мать гонялась за ней во всю прыть и ругалась на чем свет стоит:

– Ах ты предательница, дрянь бесстыжая! Точно говорят, от домашнего вора не убережешься… Раз ты воровка, сейчас я живо оторву твои паршивые ноги!

Се Яцзюнь такая брань показалась жутко оскорбительной. По правде говоря, с тех пор, как Бай Сяолань лишилась отца, ее мать только и знала, что без конца поносить свою дочь, ставшую для нее козлом отпущения; казалось, что без ругани ей и жизнь была не мила. В это время собравшиеся за воротами дети принялись выкрикивать дразнилку:

Раз, два, три, четыре, пять.

Держи воровку! – надрывается мать,

Ни совести нет, ни стыда,

Зря обожала тебя.

Воруешь ты из дома и шашни развела,

Катись же вон отсюда, мать ты довела!

Вслед за этим они громко заулюлюкали и словно оголтелые принялись скакать и выкрикивать всякие непристойности. Се Яцзюнь диву давалась – откуда в них столько энергии и что они такое едят, чтобы так веселиться и забыть про голод?

В последних лучах заходящего солнца Се Яцзюнь успела заметить покрасневшее лицо Бай Сяолань. Из ее печальных, словно у коровы, глаз текли слезы, под носом и на губах виднелись следы крови, коса вся растрепалась. Выслушивая попреки и не в силах найти слов для оправдания, она лишь, всхлипывая, бегала по двору, словно загнанная до смерти птаха.

– А ну стой, паразитка такая, еще раз двинешься с места – прибью!

Мать Бай Сяолань, в которую, казалось, вселился сам дьявол, приближалась к дочери, а та стояла – ни дать ни взять растерянный олененок, которого вот-вот растерзает рычащая волчица. Сердце Се Яцзюнь подкатилось к самому горлу, и она невольно закричала:

– Дуреха, беги, не дай себя поймать!

Но в этот критический момент Бай Сяолань вдруг оставили последние силы, ноги перестали ее слушаться, пару раз она невесомо пошатнулась и охапкой хлопчатника мягко повалилась наземь посреди двора. В ту же секунду безжалостная мать подскочила к дочери и принялась хлестать ее веником по голове. Шлеп, шлеп, шлеп!

Се Яцзюнь, которая больше не могла смотреть на все это, изо всех сил – и откуда они только у нее взялись? – толкнула ворота и ринулась к подруге. Точно какая-нибудь дикарка, она схватила мать Бай Сяолань за тонкую белую кисть.

Стоявшие у ворот зеваки разом остолбенели, никто из них не посмел издать ни звука; затаив дыхание, все смотрели на разъяренную Се Яцзюнь.

– Тетя, как можно быть такой жестокой? Вы же ее убьете!

Мать Бай Сяолань резко обернулась. Ее некогда тонкие, как ивовые листочки, брови теперь напоминали пеньковую веревку. Она раздраженно уставилась на Се Яцзюнь и, злобно скривив губы, огрызнулась:

– Нечего совать нос в чужие дела! Это моя дочь, что хочу, то и делаю!

Наглый вид этой женщины придавал ей сходство с заносчивой кошкой. Но Се Яцзюнь это нисколечко не смутило, наоборот: даже не удостоив ее ответом, девочка быстро нагнулась и помогла приподняться лежавшей на земле Бай Сяолань.

– Сяолань, не плачь, пойдем ко мне.

В ту минуту, когда ослабевшая от бега и слез Бай Сяолань увидела, что находится в объятиях Се Яцзюнь, в ее уже готовых навсегда угаснуть глазах вдруг снова затеплился свет, и они заискрились, словно пламя вновь разгоревшейся свечи. Никогда еще в своей жизни она не смотрела на Се Яцзюнь с такой искренней любовью и грустью.

– Я-Яцзюнь, я, я, я… – У Бай Сяолань перехватило дыхание.

– Все хорошо, Сяолань, не бойся, пойдем, – произнесла Се Яцзюнь, стараясь не смотреть на ее измученное страданиями лицо.

Но не успели девочки сделать и шагу, как мать Бай Сяолань, подбоченясь, с угрожающим видом преградила им дорогу.

– Это моя дочь, с чего ты вздумала, что можешь ее забрать? Кто должен отсюда уйти, так это ты! И вообще тебе следует держаться от нас подальше!

– Хорошо, вы меня больше не увидите, но только не забывайте, что Сяолань – живой человек и имеет право на свободу. Она вам не кошка и не собака. Да будь она даже кошкой или собакой, вы все равно не можете обращаться с ней так жестоко.

– Даже слушать смешно! Как ты смеешь, соплячка, меня поучать? Хм, ты бы лучше за своей семьей следила. Твой отец уже давно не «инженер Се», его с этой должности убрали, теперь он чернорабочий, так что нечего тут пыжиться!

30

На дворе стояла глубокая ночь и царила полная тишь, когда маленькие ручонки наконец отворили с улицы ворота во двор.

К этому времени веки матери уже начали потихоньку смыкаться. Весь вечер она провела в тревоге за своих детей, чутко реагируя на малейший шорох с улицы. Длительное ожидание вконец ее измотало, к тому же ее все время мучил голод, поэтому подняться с кровати она была не в силах. Этот горе-ребенок Ячжоу ни на миг не давал расслабиться, и вот теперь его сестре, у которой и маковой росинки во рту не было, пришлось невесть куда отправиться на его поиски. Когда же он повзрослеет, чтобы избавить домашних от вечных переживаний?

Лежа на кровати, отчаявшаяся мать передумала уже все что можно, но, как говорится, ничего с этим поделать было нельзя.

Ей очень хотелось подняться и выяснить самой, куда подевались ее дети, но тело ее совсем отяжелело, на икрах и стопах появились такие жуткие отеки, что даже при легком нажатии на коже образовывались и долго не проходили темные, коварно лоснящиеся ямки. Как женщина, которая рожала уже дважды, она прекрасно понимала, что такое токсикоз. Нынче все это обострялось голодом: если недоедала мать, можно только представить, каково приходилось младенцу в ее утробе. Если бы только была такая возможность, она тут же избавилась бы от этого ребенка, но в нынешних условиях даже этого она сделать не могла. Она сходила в медицинскую часть, однако доктор лишь растерянно покачал головой, сказав, что сейчас это очень проблематично. Поскольку в поселке не было даже самых элементарных лекарств, никто не стал бы рисковать и делать ей аборт. Поэтому ей не осталось ничего иного, кроме как покориться своей участи.

Иной раз, давая волю самым плохим мыслям, она думала, что, возможно, такова уж ее судьба и что если детям суждено остаться без отца, то новый малыш будет ей последним подарком от мужа. И пожалуй, лишь эти тягостные надежды помогали несчастной женщине день за днем переносить бесконечные трудности. На самом деле, когда муж вернулся домой на побывку, она уже почувствовала неладное и как могла увещевала его не делать глупостей. Но все зря. Она прекрасно знала его упрямый характер. Как говорится, горбатого могила исправит, ничего с этим не поделаешь. Сам муж ее успокаивал: мол, самое серьезное, что может с ним случиться, так это потеря должности или отсылка домой, так что беспокоиться, по его словам, не о чем. Но ведь все, о чем он говорил, было чистой правдой, так неужели в новом обществе людям не дано даже права высказываться? Она в это не верила, поэтому денно и нощно поглаживала свой живот, словно в нем заключалась ее самая большая надежда. Вся душа ее была полна мучительного ожидания и чаяний. Она верила, что наступит тот день, когда вся их семья снова соберется вместе, все трудности будут позади, и к тому времени их будет уже целых пятеро, все они будут счастливы, и наступят в их жизни светлые дни!

Стараясь сильно не шуметь, в комнату вошли Ячжоу и Бай Сяолань. Уже довольно долго соседская девочка не появлялась у них в гостях. Мать догадывалась, что это неспроста. Пару раз она спрашивала об этом свою дочь, но та лишь отделывалась отговорками: мол, пустяки, все между ними нормально. Поэтому мать больше не допытывалась, что к чему.

– Ах ты оболтус, куда тебя снова занесло? А где сестра? Почему вы вернулись не вместе? Ты что, язык проглотил? А ну быстро отвечай! Чуть до смерти меня не довел!

Мать трещала, словно сорока, засыпая сына вопросами. У Ячжоу от страха душа ушла в пятки, и он, как за надежным щитом, машинально спрятался за спину Бай Сяолань. Бай Сяолань тоже струсила – можно подумать, она сделала что-то плохое. Само собой разумеется, вопросительный взгляд матери остановился на Бай Сяолань.

Тут же у Ячжоу появилось дурное предчувствие: он испугался, что Сяолань или сестра могут все рассказать и тогда раскроется огромная тайна, которую он сегодня узнал. Однако малыш ни за что не хотел нарушать данное слово, ведь он обещал, что будет молчать как рыба. Но что, если Сяолань и сестра все-таки не вынесут напора матери? Что тогда делать? Понимая, что над ними нависла большая беда, Ячжоу вдруг придумал выход из положения. Резко схватившись за живот, он присел на корточки и громко заголосил:

– Ма, мой живот, ой-ой-ой, как больно, сейчас умру…

Малыш свернулся улиточкой, мордочка его покраснела. Мать тут же запаниковала: наверняка этот шалопай подобрал на улице что-нибудь грязное и съел – и вот результат! Она быстро подхватила его с пола и усадила на кровать. Бай Сяолань тоже засуетилась: девочка налила в кружку кипятка из термоса и, немного подув на воду, принялась поить Ячжоу. Охваченная тревогой мать присела на край кровати и принялась заботливо и умело поглаживать сыну животик. Между тем она не забыла его и поругать:

– Так тебе и надо, впредь неповадно будет шастать где попало!

Бай Сяолань тихонько стояла рядом: она явно хотела что-то сказать, но молчала. Сперва девочка думала рассказать всю правду – что во всем была виновата ее мать: она ранила Се Яцзюнь своими колкостями, и расстроенная подруга убежала неизвестно куда. А лично на нее мать обозлилась из-за коробка спичек. Впрочем, не только из-за него. Ведь едва Сяолань замечала, что Лю Хо в чем-то нуждается, например в огарке свечи или в горстке соли, она втихаря таскала все это из дома. Ей казалось, что мальчик находится в совершенно безнадежной ситуации. Ведь он полный сирота, ему не на кого опереться в этом мире. Она являлась единственным человеком, который знал его тайну, и, разумеется, не могла оставаться в стороне. Она старалась помочь ему всеми правдами и неправдами, тем более что Лю Хо и Пчела спасли ей жизнь, а такое не забывается.

Помнится, когда еще был жив ее отец, он любил повторять одну фразу: «Человек в этой жизни во всем должен руководствоваться своей совестью и всегда помнить добро. Забыть о том, что тебе сделали добро, – значит забыть обо всем». Хотя отца уже не было рядом, Бай Сяолань до сих пор помнила эти слова. Однако ее подозрительное поведение заметила мать. Она также нашла в ее карманах коробок спичек и завернутую в бумажный кулечек соль. На все допросы и ругательства матери девочка отреагировала полным молчанием. Она решила, что лучше умрет, но ни за что не выдаст Лю Хо. Ну а потом мать вышла из себя, схватила веник и стала гоняться за дочерью по всему двору, пока на защиту подруги не встала Яцзюнь. Бай Сяолань было очень стыдно рассказать про все это ее матери, поэтому, так и не раскрыв рта, девочка незаметно покинула дом Се Яцзюнь.

После ухода Бай Сяолань Ячжоу потихоньку расслабился. По крайней мере хотя бы на время ему удалось сохранить эту страшную тайну. Однако вплоть до настоящего момента оставалось еще много непонятного для мальчика. К примеру, каким образом он провалился в темный тайник? Движимый огромным любопытством, малыш преодолел страх темноты и по длинному тоннелю пробрался в самый его конец, пока тот не вывел его к жилищу Лю Хо.

Это было похоже на самую настоящую сказку, все произошло словно в каком-то волшебном сне, но когда малыш изумленно проморгался, сон оказался явью и он увидел человека, о котором мечтал больше всего на свете. На протяжении нескольких месяцев малыш, как и все местные, наивно полагал, что Лю Хо погиб во время пожара и превратился в сурового Духа огня. И только сейчас нечаянно встретившись с ним, малыш с огромной радостью узнал, что братец Лю Хо вовсе не умер, что все это были ложные слухи. Огонь лишь обжег ему лицо, и все это время Лю Хо скрывался в домашнем погребе. Более того, братец Лю Хо собственноручно выкопал длиннющий тоннель, который выходил далеко в чистое поле. Такой героический подвиг вызвал у Ячжоу восхищение, переходящее в благоговение, – теперь он воспринимал Лю Хо не иначе как сверхчеловека.

Малыша потрясло и еще кое-что: в этом погребе после долгой разлуки он также увидел Пчелу. Когда рыжая собака принялась настойчиво облизывать его мордашку своим ловким языком, Ячжоу наконец поверил, что все происходящее – правда. И тогда осмелился протянуть свою ручонку, чтобы дотронуться до изуродованного лица Лю Хо. В этот миг к нему словно разом вернулась память. Малыш наконец понял, что во время пожара его спас именно братец Лю Хо, и эти ужасные отметины на его лице появились тоже из-за него. Поэтому, когда Лю Хо попросил сохранить его тайну, мальчик не колеблясь дал клятву, а чтобы закрепить ее, даже протянул свой мизинец.

Потом произошло нечто такое, что и вовсе сбило малыша с толку. Едва он собрался покинуть погреб, как перед ним словно из-под земли появилась сестрица Сяолань. Это было просто невообразимо! Неужели Сяолань точно так же, как и он, случайно провалилась в тоннель? Иначе каким образом они смогли бы тут встретиться? Все происходящее казалось удивительным и все больше напоминало сказку. Когда Ячжоу возвращался домой вместе с Сяолань, которая настояла на том, чтобы его проводить, мальчик закидал ее вопросами, но та все время увиливала от ответов, переключая разговор на другую тему.

Скорее всего, Сяолань тоже дала Лю Хо клятву, а если ты дал клятву, рассуждал Ячжоу, то ее нужно хранить все оставшуюся жизнь, иначе превратишься в собаку.

31

Все небо было усыпано мерцающими звездами, от света которых снег на улице искрился и сверкал. В поселок, еле волоча свое изможденное тело, возвращался Танк. Днем хозяйка освободила его от цепи, и он покинул дом. Точно так же, как и мучавшиеся от голода люди, всю осень и зиму он обходился практически без еды. Терпеть голод было трудно, Танк очень быстро терял физическую мощь, ему надлежало хоть как-то восполнить свои силы. Когда терпеть стало совсем невыносимо, хозяйка, можно сказать, вошла в его положение и дала ему шанс спастись. И тогда у Танка появилась возможность отправиться на охоту. И вот сейчас, еле переводя дыхание, он возвращался с поля, зажав в зубах жирную мышь.

Эти мыши – достаточно хитрые твари, днем их не так-то легко вытащить из нор, поэтому вся вторая половина дня прошла для Танка без всяких результатов. И лишь когда небо усыпали звезды, Танк добился успеха. В уничтоженном им логове находилось по меньшей мере штук пять-шесть мышей, которые, едва стемнело, повылезали наружу. Попав в брюхо к Танку, эти мыши его спасли: хотя на улице дул пронизывающий ветер, он уже не так сильно чувствовал холод, силы понемногу возвращались к нему. Несмотря на темноту, он хорошо различал каждую улочку и каждый двор. Наконец Танк уверенно остановился перед воротами тихого запустелого двора, задрал испачканную в грязи переднюю лапу и принялся с силой толкать ею ворота. В этот момент он напоминал какого-нибудь гостя-полуночника или, лучше сказать, доброго спасителя, что в час крайней нужды решил оказать поддержку соседям. Однако изнутри не доносилось ни единого шороха, и это весьма его огорчило. Он покружился на месте, после чего принялся настойчиво скрести в ворота уже другой лапой. Однако, как и прежде, никто его не впустил.

Внутри было тише, чем на кладбище. Танк даже пал духом. Полный отчаяния, он сделал еще несколько кругов перед домом, после чего задумчиво прислонился спиною к воротам. Сбоку от него растянулась длинная худющая тень, он принялся настороженно обнюхивать ее, словно верного товарища, по которому скучал днем и ночью. Танк снова растерянно поднял голову, вглядываясь в самый конец улицы. Через некоторое время, как бы приняв окончательное решение, он аккуратно подбросил мертвую мышь к самому порогу и для надежности протолкнул ее в щель под воротами. Затем, подняв морду, пару раз проскулил, словно дружески поприветствовал тех, кто скрывался внутри, и неохотно побрел дальше.

Поскольку в родном доме ему дали от ворот поворот, Танк помрачнел; он пребывал в нерешительности. Неуверенно переступая лапами, он передвигался от главной улицы в глубь дворов – и угодил аккурат в разложенную на земле веревочную петлю. Сверху петля была присыпана песком, который надежно скрывал ее следы. Даже будь Танк более внимательным, он все равно не смог бы разглядеть эту ловушку, а сейчас он и вовсе слишком устал, чтобы замечать что-то. Сильная дремота валила его с ног, ему было просто необходимо вернуться домой и отоспаться, чтобы завтра с новыми силами отправиться на охоту.

Но тут вдали он заметил беленький пушистый комочек. Нечто подобное ему уже доводилось видеть раньше. Вскоре после переезда в поселок у хозяйского малыша появилось точно такое же чудо. Белоснежным клубочком оно скакало по двору и щипало травку, славно подергивая маленьким ротиком. Едва перед глазами Танка промелькнуло это существо, как он тотчас оживился. Сегодняшний поиск пропитания вконец измотал этого домашнего пса, но при виде кролика в нем откуда ни возьмись пробудилась алчность. Он совершенно забыл о всякой бдительности и достоинстве, присущим армейским собакам. Теперь главной задачей для него стало выживание, на его теле не осталось ни жиринки, все мышцы практически атрофировались, о шкуре и вовсе говорить не приходилось: во многих местах она полностью облиняла, обнажились белые островки лишая, так что выглядел он сейчас практически как дворняга.

При свете звезд этот малыш выглядел настолько соблазнительно, что устоять перед ним было просто невозможно. Собачье чутье подсказывало Танку, что это не кто иной, как кролик; только у кролика белая шерстка могла лосниться и пахнуть так замечательно. Что уж говорить о мясе, которое наверняка было во сто крат вкуснее, чем мышиное. Сколько в нем одних только косточек, не то что у мышей, мясом которых и насладиться-то невозможно: не успел проглотить, как оно тут же и переварилось. Совсем другое дело – крольчатина, уже в ней-то найдется чего погрызть, а главное – ею можно насытиться.

Без всякого преувеличения единственным желанием Танка в эту секунду стало заполучить этот свалившийся на него подарок небес. Он никак не мог упустить такую прекрасную возможность. Шаг за шагом он приближался к добыче, и когда до нее уже осталось дотянуться буквально носом, под его лапами вдруг резко взвилась эта чертова веревочная петля, в которую тут же угодила его голова.

Оказывается, за низкой оградой в темном углу улицы коварно пряталась целая компания подростков. И теперь они радостно завопили:

– Попался, попался!

– Тяните его сюда!

– Не дрейфить!

– Хочешь отведать мяса, так не выпускай его из рук!

– Надо удавить этого сукиного сына!

В какой-то миг опасная петля крепко-накрепко обхватила шею пса, грозя вот-вот перерезать ему глотку, язык у него вывалился наружу, дыхание перехватило. Все произошло слишком неожиданно, Танк недооценил своего противника. Откуда он мог знать, что так называемый «кролик» – это всего-навсего набитое соломой чучело, служившее приманкой. Тем более он не ведал, что и сам является вожделенным деликатесом, о котором мечтали подростки. Сейчас он изо всех сил пятился в противоположном направлении, стараясь вырваться из петли. Он напоминал отважного воина, который предпочитал умереть, но только не покориться. Его острые когти оставляли на земле глубокие дорожки. Из самых глубин его глотки доносилось нечто похожее на рычание, однако из-за сдавливающей шею петли это рычание выходило сиплым и обреченным.

Вскоре прятавшиеся в темноте черные силуэты выбежали на открытое место. Вскинув палки, подростки принялись со свистом рассекать ими воздух и, подначивая друг друга, окружили пса со всех сторон.

– Бей его, бей его! Целься в башку, убьем эту скотину, будет что поесть!

В один миг эти бешеные, дерзкие палки звонко обрушились на Танка, словно июньский безжалостный град. Его продолжали упорно тянуть за веревку, и под конец он повалился на землю. Теперь он уже не мог увернуться от жестоких ударов, которые беспорядочно сыпались на его голову, тело и лапы. И все-таки он не собирался сдаваться, не оказав сопротивления: он продолжал рычать, его глаза светились злобным огнем, зубы высекали молнии, из-под когтей летела земля. И если бы у него оставалась лишь одна-единственная капля сил, он и ее пустил бы на борьбу, но никогда бы не признал поражения и не склонил бы голову перед врагом.

Однако его яростное сопротивление уже потеряло всякий смысл. Вооруженные палками подростки были безжалостными и черствыми, словно голодные волки, а еще больше они напоминали пиратов, что увидали набитое сокровищами судно. Как можно было отказаться от такого соблазна? Последние силы Танка, которому пришлось принять неравный бой, иссякли. Голова его кружилась, из рассеченного лба, застилая глаза, сочилась кровь. Ночная мгла в один миг превратилась в липкое кроваво-красное месиво.

Танк окончательно впал в отчаяние; он понимал, что минуты его сочтены, все надежды рассыпались в прах; он инстинктивно катался по земле, скреб когтями, стенал, задыхался, всхлипывал… Между тем подростки дружно прыгали от радости. Истекая слюной, они обсуждали способы готовки собачатины: один сказал, что самое верное – потушить ее в котле, второй предложил просто поджечь факел и поджарить мясо на огне, третий помотал головой и предложил лично разрезать собаку на куски. Все тут же смекнули, что на самом деле он хотел дать выход своей ненависти и заодно отхватить себе лучший кусок.

Пока подростки шумели, наперебой перебивая друг друга, в их круг стрелой ворвалась большая рассвирепевшая собака. Она подняла оглушительный лай, бросаясь на них с оскаленной пастью и грозя разорвать любого, кто к ней приблизится. Уже предвкушавшие было пиршество подростки пронзительно заорали, наделав от испуга в штаны. Они тут же отпустили веревку, побросали палки и с криками: «Призрак!» со всех ног бросились врассыпную. Но собака не унималась, она продолжала носиться по улице, неистово атакуя то одного, то другого, словно собиралась уничтожить всех и вся.

Воспользовавшись моментом, Танк высвободился из веревочной петли. Его горло жгло огнем, раны кровоточили, он мучительно кашлял. Он вывалил окровавленный язык и принялся старательно слизывать с себя следы крови. Вскоре к нему вернулась та самая собака, что спасла ему жизнь. Псы вежливо обнюхали друг друга, пару раз дружески поскулили и тесно прижались боками, словно бы говоря, что они немало испытали на своем веку и всегда готовы прийти на помощь.

На самом деле Пчела покинула свое убежище почти сразу после того, как Танк отошел от ворот дома Лю Хо.

Скрытная жизнь в темном погребе сделала эту собаку мрачной и осторожной. Хозяин ежеминутно напоминал ей о том, что ни в коем случае нельзя гавкать, нельзя когда вздумается выбегать на улицу и тем более нельзя общаться ни с какими собаками, даже если это Танк. Иначе она могла привлечь к себе внимание и раскрыть их тайник. Но как ни крути, Пчела была собакой, поэтому, даже прячась в темном погребе, она прекрасно ощущала все те ужасы, что происходили снаружи.

В поселке то и дело раздавались пронзительные вопли, в каждом дворе люди страдали от голода. Любые крохи, какие удавалось найти, скармливались без конца плачущим детям, а старикам приходилось лишь наблюдать за этим со стороны, дожидаясь смерти. Что же касается домашних псов, то те или давно уже сбежали от голода, или были задушены и съедены своими же хозяевами. Пока у людей была еда, те относились к своим питомцам как к товарищам, но едва наступил массовый голод, как жизнь собак обесценилась. Иногда люди поступают хуже, чем скотина, позабыв добро и презрев свой долг. Всякий раз, когда с улицы доносился отчаянный визг собаки, на шее которой затягивалась веревка, Пчела приходила в крайнее беспокойство: ей казалось, что приближается не иначе как конец света, и она опасалась, что и ее ждет подобная участь. Впрочем, по выражению лица и по голосу своего хозяина ничего подобного она не замечала, другими словами, она не верила, что хозяин может ее съесть. Тем не менее ей надлежало сохранять бдительность, поэтому, во всем помогая своему хозяину, она не забывала то и дело изучать его лицо, чтобы успеть отреагировать как надо.

Что касается малыша Ячжоу, то, когда тот попал в тоннель, первым его обнаружила именно Пчела. Пока Лю Хо спал крепким сном, вдруг раздался шум, словно сверху упало что-то тяжелое, этот звук доносился откуда-то издалека. Пчела тотчас припала к земле, замерла и, навострив уши, прислушалась. И пускай малыш передвигался очень медленно и тихо, Пчела отчетливо слышала шуршание его ног и рук о стены тоннеля. Сперва она вся напряглась, решив, что к ним пробирается враг. Она даже несколько раз тихонько поскулила, пытаясь разбудить хозяина. Однако Лю Хо лишь нетерпеливо перекатился на другой бок и, повернувшись к ней спиной, продолжил сопеть дальше. В результате Пчела просто вынуждена была встретить врага во всеоружии и приготовиться к тому, чтобы в любую секунду наброситься на него и разорвать.

По верности и бдительности Пчеле в этот миг не было равных. С приближением нежданного гостя в тоннеле все отчетливее слышалось шуршание осыпающихся комочков желтозема. И наконец Пчела ринулась к хозяину и принялась лизать ему лицо и осторожно покусывать за рукав, чтобы тот проснулся и вместе с ним дал отпор неприятелю. Сначала Лю Хо, недовольный приставаниями собаки, лишь что-то бормотал сквозь сон, но, сообразив, что к чему, распахнул глаза. Он понял, что неизвестный нарушитель территории был уже практически на подступах к их жилищу.

Их разделяла лишь закрывающая тоннель дощечка; стоило чужаку ее убрать, и он предстанет прямо перед ними. С тех пор как Лю Хо после долгих усилий выкопал этот уводящий в поле тайный ход, такое происходило впервые. В критический момент нависшей над ними угрозы и человек, и собака ощутили гнетущую удрученность и страх. Лю Хо сдвинул брови, схватил подвернувшуюся под руку короткую палку и крепко сжал ее, приготовившись к атаке. Очень скоро по другую сторону доски послышались настойчивые звуки, кто-то принялся стучать и окликать хозяев. Пчела отчетливо различила, что голос был детским. С тех пор как она попала в этот чертов погреб, она впервые слышала голос мальчика, если не считать хозяйского; к тому же голосок этот показался ей знакомым, она явно его знала. Позабыв обо всем на свете, Пчела ринулась к перегородке и активно заработала передними лапами, стараясь как можно быстрее избавиться от нее. Вместе с тем она принялась дружески лаять, словно горячо приветствуя дорогого гостя.

И в самом деле, когда Лю Хо аккуратно снял перегородку, перед ними появилось знакомое потешное личико. Весь измазанный в грязи, малыш Ячжоу напоминал глиняную куклу, чистыми остались лишь глаза да белеющие в темноте зубы. Что ни говори, тоннель был достаточно узким, в него могли протиснуться лишь дети. Но для Лю Хо и его собаки это был важнейший тайный ход, через который они выбирались наружу. Всякий раз, когда наступала тихая ночь, Пчела и ее хозяин незаметно покидали свое укрытие, после чего оба, довольные, выходили в безмолвное поле. В такие моменты мир, казалось, принадлежал только им, никто не мог их потревожить; в их владении были и ветер, и иней, и снег, и дождь, и звезды, и луна.

Неожиданное появление Ячжоу сильно взволновало Лю Хо, ведь малыш был первым гостем, который проник к нему через тоннель. Лю Хо ласково взял его за руки, словно приветствовал пришедшего издалека друга, втянул его в свое жилище, помог отряхнуться и усадил на мягкую подстилку, нежно поглаживая по голове. Тут уж около него засуетилась и Пчела, собака безудержно вылизывала мальчонке испачканное личико, словно в ее задачу входило во что бы то ни стало отмыть его начисто.

– Ячжоу, как ты здесь оказался? Ты ведь совсем голодный, давай, поешь чего-нибудь, у меня тут как раз отваренные бобы с кукурузой…

Не в силах устоять перед уговорами, а главное – из-за мучительного голода, малыш без лишних разговоров принял от Лю Хо миску с драгоценным варевом и принялся с жадностью запихивать еду в свой ротик, отчего щеки его раздулись, словно у речного малька. Начиная с этого дня, матери Ячжоу и его сестрице также стало перепадать это столь редкое в то время лакомство.

Глядя на малыша, Лю Хо смеялся чуть ли не взахлеб. Он уже давно так не веселился и даже, можно сказать, разучился смеяться. Попутно он засы́пал мальчика вопросами. Особенно его волновало, как поживает его сестра. «Да не давись ты, ешь медленнее… А как твоя сестра, наверняка отощала?» – спрашивал он. Пчела понимала, что хозяина интересует та самая девочка с чудным мальчуковым именем. Даром что девочка, храбрости ей было не занимать. Пчела прекрасно помнила, как вместе с Танком они помогли ей и Бай Сяолань, когда по дороге к реке девочки повстречали волков. Вспомнив Танка, Пчела снова затосковала. Целыми днями она вынуждена была сидеть взаперти, прервав всякое сообщение с внешним миром. Когда же всему этому наступит конец?!

Ни один уличный шорох не мог скрыться от чутких ушей Пчелы, поэтому, когда у ворот стал скрестись Танк, она безошибочно определила, что это он. Разволновавшись, она принялась метаться в замкнутом пространстве, пытаясь вырваться к товарищу. Но, как назло, хозяин принялся читать ей нотации и всячески запугивать, поэтому ей пришлось, что называется, глотая слезы, приструнить свою прыть.

– Ни с места, не лай, не то отлуплю! – запугивал ее хозяин.

Покорно растянувшись на полу, словно горемычный червяк, она наблюдала за мрачным, настороженным лицом хозяина, не переставая убеждать сама себя: «Если сделаешь по-своему, если ослушаешься хозяина, то добром это точно не кончится». Но всеми своими помыслами она уже давно находилась на улице, рядом с Танком. Благо потом хозяин проявил благоразумие, пробрался к воротам и, убедившись, что ничего не происходит, все-таки позволил Пчеле покинуть убежище и разузнать, что к чему. «Беги, вижу ведь, что места себе не находишь, только далеко не убегай!» И тогда ошалевшая от радости Пчела, словно получивший условно-досрочное освобождение заключенный, ринулась наружу. Однако Танка у ворот уже не было. Но в щели под ними Пчела обнаружила полудохлую мышь, еще хранившую на себе такой знакомый запах слюны и дыхания Танка.

Похоже, назревший в ночи критический момент еще не миновал, разбежавшиеся было в панике подростки вскоре снова собрались с духом и столпились на углу улицы. Как бы то ни было, им очень уж хотелось отведать собачатины. Легко ли отказаться от лакомства, когда оно уже чуть ли не во рту? Поэтому, разгоряченные, они вернулись.

Собаки еще издалека услышали их шумные вопли. Не желая осрамиться и понимая, что раненый Танк утерял боевую форму, они решили, что при таком раскладе лучшая из тридцати шести стратагем – это бегство. Поэтому шустрая Пчела побежала на западную окраину поселка, а Танк последовал за ней. Вскоре они покинули пределы поселка и исчезли в безбрежной тьме.

32

Погруженная в беспросветный мрак привычная лесная тропа спала глубоким сном. Прямые, словно стрелы, тополиные стволы где-то далеко в непроглядной вышине пронзали ночной покров. Недосягаемые зимние звезды, искрясь ледяным серебристым светом, время от времени озаряли девочку, которая забрела в это безлюдное место и не желала возвращаться домой.

Похоже, никогда еще этим звездам не приходилось озарять такой темный, извилистый путь. Частое дыхание и трепет сердца этой девочки говорили о том, что она впервые столь решительно двигалась вперед, позабыв о всяком страхе темноты. Дорожка становилась все мрачнее, все ухабистее, однако сегодня здесь царила необычная атмосфера, пронизанная особым очарованием, доводящим до полного самозабвения. Лес манил и притягивал с такой силой, что отказаться от соблазна углубляться в него все дальше и дальше было просто невозможно.

Запыхавшаяся Се Яцзюнь, иногда останавливаясь, шла и шла вперед и наконец, позабыв об опасностях, уселась на небольшой полянке в глубине чащи. Громко завывая, в лес проник порыв северного ветра, его гул тут же отозвался унылым шумом голых веток, которые где-то далеко в вышине принялись раскачиваться, стонать, шуметь и хмуриться… В одно мгновение ветер прекратился, уходящие в небо величественные тополя встали навытяжку и впали в полное безмолвие, словно внимательно прислушивались к тому, сколько страданий накопилось в душе этой девочки.

В течение года Се Яцзюнь иногда одна, а иногда вместе с Танком то и дело приходила в эту тихую мрачную тополиную рощу. Все здесь ей было прекрасно знакомо: и каждый лучик света, и каждое дерево, и каждая травинка, и каждая крупица земли, и даже каждый звук местной живности. Ей гораздо милее было находиться здесь, среди природы, нежели на заброшенных улицах поселка. Здесь самый воздух был пронизан запахом свободы, свежий ветер приносил облегчение, цветы, трава, птицы и насекомые завораживали своей красотой, а от земли веяло пьянящим влажным ароматом. Но самое главное – в те чудесные теплые дни рядом с нею были две собаки и один подросток, и теперь их силуэты вставали в памяти, словно прекрасная живая картина.

Дарованное природой короткое блаженство уже давно иссякло, после затяжной суровой зимы и холодных весенних заморозков здесь не осталось ничего, кроме мертвой бездыханной тишины, напоминающей саму смерть. Се Яцзюнь даже засомневалась: туда ли она попала, пока бесцельно бежала вперед?

Она никогда и подумать не могла, что это место может выглядеть настолько неприветливым. Устремленные к небу изворачивающиеся ветки оскалили зубы, выпустив корявые когти прямо перед ее глазами. Задержавшиеся на макушках одинокие листья болтались в разные стороны, словно обнаглевшие черные летучие мыши. Пружинисто скрипела под ногами жухлая трава, и листва оставляла на обуви мерзкую, точно от раздавленной жабы, слизь, отчего девочку едва не выворачивало наизнанку.

Однако все это было не так уж и страшно, и она вполне могла это перетерпеть. То, что действительно вызывало у нее страх и омерзение, так это людская болтовня и озлобленность. И ради того, чтобы обрести чистоту и покой – пусть это будет даже мертвая тишина! – она забежала в самую глубь темной тополиной рощи, да так далеко, куда зимою никто и не захаживал. А мертвая тишина только в разговорах кажется страшной, на самом деле она во сто, в тысячу, в десять тысяч раз приятнее скандалов и ругани!

В какой-то момент Се Яцзюнь обуяло желание тотчас отправиться на стройплощадку к отцу. Ей казалось, что в этом мире только он мог понять ее горе и унять душевную боль, но пока она шла, то совсем пала духом. Понемногу она осознала, что отец в эти дни ей совсем не помощник: ведь сейчас под угрозой находится его собственная жизнь. Буквально только что об этом вполне уверенно говорила мать Бай Сяолань, да и сама она из подслушанных ранее ночных разговоров родителей знала, что некоторые недоброжелатели лезут из кожи вон, чтобы облить грязью ее отца, навешать на него ярлыки и опорочить его честь. Самое меньшее, с чем столкнулся сейчас отец, – это отстранение от должности, и это ее очень беспокоило. Накануне Нового года отцы всех других семейств вернулись домой, чтобы отметить праздник в кругу родных, и только ее отец не пришел. Мать из-за этого очень убивалась и горевала, а Се Яцзюнь с братом, чувствуя мрачное настроение матери, пребывали в постоянном страхе, не понимая, как жить дальше. Иными словами, рассуждала она, если ей удастся разыскать отца, то какой в этом прок? Скорее всего, ее будет ждать еще большее разочарование, ее будущее – точь-в-точь как этот голый лес, лишенный даже самой малости жизни и надежды.

Казалось, она подчинилась своей судьбе. Некогда ее жизнь напоминала цветущую рощу, теперь же, попав в беспощадную реальность суровых морозов, она пришла к полному упадку и одичанию. Девочке не хватало опыта, чтобы полностью осознать обрушившиеся на нее жизненные невзгоды, но это не помешало появиться в ее голове странным мечтам о смерти, что так не подходило ее юному возрасту!

То и дело в ее памяти всплывала та жуткая ночь, которую она вместе с Бай Сяолань провела у речной отмели. Тогда у девочек были с собой самодельные факелы, чей яркий огонь в критический момент спас им жизнь. Можно сказать, что тогда их судьба находилась в их собственных руках. Но окажись с ней рядом голодный волк сейчас, она бы уже не смогла отпугнуть его факелом. И тогда у нее возникли мысли о том, что лучше попасть в волчью утробу, чем влачить эту беспросветную мрачную жизнь. Тогда никто больше ее не осудит, больше не придется терпеть ничьи оскорбления, поскольку она обретет вечный мир и покой.

Разумеется, такие мысли усугублял не отступавший ни на минуту голод, который день-деньской следовал по пятам, словно волчара. Зерно в доме постоянно заканчивалось, положение матери, чей живот мало-помалу выпячивался наружу, становилось удручающим, брат постоянно выл, что помирает от голода, сама она вынуждена была одна копаться в поле в поисках редчайших заплесневелых зерен. Такого рода труд никак не облагораживал, она стала даже хуже, чем мышь, и была достойна презрения. Сполна испытав на себе такие мучения, девочка утратила всякую надежду. Она не понимала, почему все это выпало на ее долю. Единственное, что ее отрезвляло, так это мысль о том, что такого рода жалкое существование лишено всякого смысла. В ее душе уже давно поселилась мертвая тишина. Похоже, лучшим облегчением стала бы смерть.

Раньше она жила, не зная ни печали, ни забот, и даже представить себе не могла, что в этом мире может быть столько неопределенности и горя. Когда вся эта гора страданий камень за камень легла на ее хрупкие плечи, она уже не могла поднять головы, распрямить спину, вдохнуть полной грудью. Ей хотелось громко закричать или расплакаться; ее некогда крепкий дух уже целиком погрузился в сплошной хаос и смятение. Как бы то ни было, но для девушки ее возраста не под силу было терпеть еще более тяжкие страдания.

В какой-то момент ей стало казаться, что никогда раньше она сюда не приходила, как будто ничего и не было, как будто просто настало время отправиться в далекий сказочный рай, где больше не будет ни обмана, ни издевательств, ни насмешек, ни страха, ни мороза, ни голода. Превозмогая себя, она принялась думать о том, что, наверное, неплохо было бы в эту безмолвную холодную ночь взять и спокойно отдаться во власть тополиной рощи. Собственно, чем плох такой выбор? Во всяком случае когда-то ей так нравилось здесь прогуливаться.

Днем, когда Се Яцзюнь выходила из дома, мать собственноручно повязала вокруг ее шеи красный газовый шарфик, который часто носила в молодости. По ее словам, этот шарфик отец Се Яцзюнь подарил ей накануне свадьбы как символ вечной любви, ну а теперь он по наследству перешел к любимой дочери. Однако в скорбную весеннюю ночь красный шарфик не мог подарить ей ни малой толики тепла, сейчас он казался даже не красным, а черным и символизировал уже нечто более значительное, овеянное неизбежной фатальностью.

Дрожа всем телом, Се Яцзюнь поднялась с земли и, машинально вскинув голову, посмотрела ввысь. Луна так и не показала своего лица, на девочку безразлично взирали лишь смутно мерцавшие звезды. Она рассеянно уставилась на самую большую и яркую из семи звезд Большого ковша. Эта звезда превращалась то в мордашку младшего брата, то в лица ее родителей, то в мохнатую морду Танка. И вдруг она воспылала к этому сверкающему звездному небосводу какой-то совершенно беспредельной любовью. Как же ей хотелось тоже очутиться среди этих звезд, превратившись в самую малюсенькую звездочку, которая бы никогда-никогда не упала на эту землю.

Глаза ее увлажнились, и по щекам потекли два ручейка слез. Она освободила шею от газового шарфика и одеревенелыми пальцами провела по его гладкой холодной поверхности. На какой-то миг ей показалось, что она чувствует оставшиеся на нем материнское тепло и былую отцовскую страсть, но теперь это утратило всякую важность. Словно святыню или острый нож, она почтительно взяла этот красный шарфик в обе руки и направилась к ближайшему старому тополю, ее последнему пристанищу в этой жизни…

33

Двигаясь плечом к плечу, Пчела и Танк наконец-то скрылись во тьме тополиной рощи. Им пришлось очень постараться, но опасность, можно сказать, миновала. Убедившись, что за ними нет никакой погони, псы остановились, чтобы хоть немного перевести дух. Пчела принялась вылизывать лоб и глаза Танка, освобождая их от крови, так что теперь обзор у него стал гораздо четче. Но только они успокоились, как острое обоняние и врожденное чутье снова привели их в смятение.

Легче всего запахи улавливаются ночью, и собакам от своего умения никуда не скрыться. Едва учуяв знакомый аромат, что легким потоком струился в ночном ветерке, собаки, не сговариваясь, пришли в возбуждение. Этот запах был совершенно не похож на тот, что исходил от подростков-хулиганов. От тех исходила грязная, отвратительная и даже гнусная вонь. А от этой разливающейся среди рощи воздушной струйки веяло такой беззащитностью, тоской и одиночеством, что собаки, забыв про панику и усталость, принялись тотчас исследовать носами округу.

Все в этом лесу находилось в забвении, и только эти чудом спасшиеся собаки, не щадя себя, рвались куда-то вперед. Необыкновенный аромат становился все ближе; иногда он, подобно ветру, улетучивался без следа, а иногда, наоборот, заполнял все пространство вокруг. Именно этот витающий во тьме чуть слышный, похожий на волосок запах непрестанно направлял их все вперед и вперед.

Деревья, камни, земля, жухлая трава, опавшие листья… все как один молчали; тополиная роща напоминала нескончаемый лабиринт, в недрах которого из стороны в сторону метались собаки. В этом мире осталось только двое преданных псов, которые, шумно присвистывая, развернули в лесу активные поиски. Омертвевшие с осени ветки и плети трескались и ломались от мощного напора их взмыленных тел.

Все вокруг казалось иллюзорным и вместе с тем реальным. Пока они бежали, еле слышный аромат вдруг снова ослаб и, рассеявшись словно облачко, улетучился в неизвестном направлении. Пока собаки недоумевали, рыскали, принюхивались, бесцельно блуждали, выискивали, беспокоились, тревожились, запах взял и исчез, не оставив даже малейшего следа, что вконец озадачило собак.

Но это их не остановило, ведь по своему упорству и верности собаки не сравнятся ни с одним человеком в мире. Собака ни за что не бросит свою цель, на след которой напала, при этом ничто ее не остановит: ни густой туман, ни высокие горы, ни глубокие реки, ни огромное расстояние, ни срок поисков длиною в жизнь. Она будет непрестанно работать своими ноздрями, изо всех сил таращить глаза и задыхаться от пыла и усилий. И пусть даже запах ослабевает, самое главное – сохранять спокойствие, чтобы не упустить любую, даже самую малейшую зацепку, а еще лучше – найти след, след человеческой ноги.

И вот уже совсем скоро собаки и в самом деле отыскали следы. В кромешной тьме они едва не пропустили их. Похоже, эти следы оставил какой-то заблудившийся ягненок, который бродил тут без всякой цели, тыкаясь в разные стороны. Вероятно, он даже впал в панику, о чем свидетельствовал проделанный им извилистый путь. Взяв след, собаки снова пришли в возбуждение. Теперь они непреклонно продвигались по этим нерешительным, путаным отпечаткам, продолжая держаться настороже.

Одна за другой собаки перепрыгнули через каменистое устье ручья, перемахнули через два желтоземных холма, проникли в самую чащу леса и без оглядки ринулись к самой западной его оконечности. Вокруг не было видно ни зги, и при этом стояла пугающая тишина, лишь над головой сонно моргали звезды. Не думая ни о чем, собаки все бежали и бежали вперед, а извилистая дорожка и не собиралась кончаться. Внезапно их снова поманил к себе тот необыкновенный аромат, он был совсем рядом, сладкий и одновременно горький, полный надежды и вместе с тем отчаяния.

Совершенно позабыв о том, что тяжело ранен, Танк побежал еще быстрее. Далеко выпростав язык и подняв уши, он ни на шаг не отставал от бежавшей впереди Пчелы. Когда же в нос ему опять ударил знакомый запах, он самозабвенно залаял. В то же время Танку показалось, что в воздухе потянуло какой-то опасностью – приближавшийся запах имел привкус тоски и безысходности, словно предвещал какую-то неизбежную беду.

Не щадя себя, Танк бросился вперед, едва не обогнав Пчелу. Роща впереди стала совсем непроглядной, собачьи лапы неожиданно утонули в залежалой траве и листве, их шаги стали неуклюжими, псы словно проваливались в глубокий белый снег. Но и это их не остановило; складывалось ощущение, что они состязаются в беге с призрачным ароматом или даже соперничают с самим духом смерти.

Наконец перед большим крепким деревом они разглядели одинокий тонкий силуэт, от которого и исходил тот необыкновенный запах. Собаки одновременно залаяли и тотчас ринулись к нему…

Между тем в рощу неслышно проскользнула еще одна тощая тень.

Эта тень появилась со стороны пустыря, и принадлежала она Лю Хо, который выполз из тайного подземного хода. Сперва мальчик сидел в своем погребе, однако уличная суматоха донеслась и до его ушей. По правде говоря, слух у него стал почти таким же чутким, как у собак, словно он был наделен теперь своего рода второй парой глаз – дар от темноты, долгое время окружавшей его. Неистовый лай и рычание Пчелы выгнали его разобраться, в чем дело, но Лю Хо, что называется, был связан по рукам и ногам. Несколько раз он порывался несмотря ни на что покинуть укрытие и броситься на улицу, но в итоге решил дождаться более подходящего момента. И это хорошо, что он решил отсидеться в погребе, потому как каждый вечер за его домом коварно наблюдала шайка подростков.

Наконец-то мальчик набрался храбрости и выбрался наружу через длинный подземный ход, после чего устремился в западном направлении – туда, где раздавался собачий лай. Его тоже мучило страшное предчувствие, поэтому он мчался что было сил, не останавливаясь ни на секунду.

Очень долго Се Яцзюнь никак не могла поверить, что все еще жива, поскольку считала эту ледяную весеннюю ночь конечным пунктом своей жизни. Но каково же было ее удивление, когда, понемногу приходя в себя, она увидела рядом двух большущих собак! Все происходящее напоминало сон. Собаки прижимались к ней с обеих сторон, согревая девочку своим теплом, и при этом наперебой работали горячими языками, пылко облизывая ее лицо. Постепенно ее замерзшее личико, на котором уже не было ни кровинки, снова зарумянилось. Девочка словно превратилась в детеныша двух донельзя заботливых псин, денно и нощно охраняющих свое потомство. Но больше всего ее поразило то, что перед ее глазами, словно в театре теней, вдруг замаячил силуэт Лю Хо. Поместив прожаренные бобы меж двух плоских, размером с гусиные яйца, камней, он принялся старательно уминать их, превращая в порошок. Потом, помогая себе пальцем, мальчик аккуратно сгреб золотистую муку в небольшую керамическую чашку.

Лю Хо напоминал первобытного человека, который пусть неуклюже, но верно занимался ручным трудом. Было слышно, как меж каменных пластин перетираются бобы, от которых в еще одурманенном воздухе тотчас разлилось волшебное благоухание. Мысли о еде обладают невероятной магией. Когда воскресшая из мертвых Се Яцзюнь постепенно вновь обрела обоняние, в носу у нее защекотало, горло щедро увлажнилось, желудок и кишки, вернувшись к жизни, медленно зашевелились, отзываясь звучным урчанием. Иной раз человек похож на речку: едва отступает студеная зима, как она снова, журча, оживает. Девочка наконец почувствовала голод.

Лю Хо плеснул в чашку горячей воды, заварил кашицу и, поднеся к губам, осторожно подул; из чашки тотчас заструился горячий пар и повеяло дурманящим ароматом, от которого у девочки потекли слюнки. Наконец, словно опытная сиделка, Лю Хо протянул Се Яцзюнь щербатую чашку и, усадив, принялся ложечка за ложечкой ее откармливать. И все-таки удивительное создание человек – еще недавно Се Яцзюнь совершенно твердо решила уйти из жизни и ей не нужны были никакие, даже самые роскошные яства. Но сейчас, когда она ощутила сладковатый вкус бобовой кашицы, в ней вдруг проснулась неистовая тяга к жизни. Какое это счастье – наслаждаться такой вкуснятиной!

Еда, как известно, не только питает тело, но и всячески активизирует работу мысли. Для Се Яцзюнь, которая пыталась осознать случившееся, этот погреб представлялся чем-то совершенно нереальным, чем-то вроде крохотной сказочной крепости, хозяина которой она воспринимала не иначе как легендарного рыцаря. Ведь все вокруг говорили, что Лю Хо давным-давно погиб, а он, вопреки слухам, был цел и невредим, да еще и находился в прекрасной форме. По крайней мере, в эти жуткие для всех черные дни он отнюдь не помирал от голода. Только сейчас девочку осенило, что ее сомнения были не напрасны. Похоже, Бай Сяолань и правда владела этой великой тайной и хранила ее исключительно ради безопасности Лю Хо, поэтому было бы эгоистично упрекать за это подругу.

Дождавшись, когда Се Яцзюнь окончательно придет в себя, Лю Хо устроил ей экскурсию по каждому из уголков своего владения, включая выкопанный им за три с половиной месяца тайный ход, который выводил в открытое поле. Он рассказал, что каждый день с наступлением темноты выползал вместе с Пчелой на широкие просторы, чтобы как следует проветриться и порезвиться. Се Яцзюнь прекрасно себе представила, как собака и ее хозяин гуляют на воле, упиваясь свежим воздухом.

Все увиденное показалось Се Яцзюнь удивительным и непостижимым. Лю Хо, словно какой-нибудь зверь, спокойно жил в своем убежище, целиком отгородившись от внешнего мира. Другими словами, для него этот полный хаоса мир перестал существовать. Прошло уже много времени, но он не ослаб физически и даже не пал духом, как раз наоборот – развил смекалку и своими трудолюбивыми руками одно за другим творил разные чудеса. Благодаря отцовским запасам зерна он блаженствовал здесь втайне от всех, хотя для прочих жителей поселка это было самое смутное голодное время.

Еще никогда с момента их знакомства Се Яцзюнь так сильно не восхищалась Лю Хо. Внутри этого подростка и в самом деле жили и сказочный рыцарь, и отважный воин, и упорный трудяга. С помощью потрясающей силы воображения и мужества он своими руками создал волшебное царство. Он являлся единственным владыкой этого царства, в то время как Пчела была его доверенным министром. Девочка считала, что на всем белом свете не существовало более прекрасного мира. И если раньше слово «мир» вызывало у нее ассоциации с чем-то очень-очень большим, то сейчас оно вмещало в себя совсем какую-то малость. И пусть бы в нем существовали лишь человек и собака, этого было бы уже более чем достаточно.

При общении с Лю Хо у Се Яцзюнь невольно возникало чувство гораздо более глубокое, чем просто жалость. Всякий раз, когда она глядела на обезображенное фиолетовыми рубцами лицо подростка, ей казалось, что она видит, как оно горит и даже потрескивает в огне, и тогда из ее глаз начинали катиться слезы. Как же ей хотелось выплакаться – и за него, и за брата, и за себя, и за всех дорогих ей людей. Раньше она и думать не думала о таких вещах, как судьба, но сейчас она понимала, что человеческая жизнь несет на себе печать многих невзгод. Судьба напоминает лицо этого подростка: когда-то светлое и прекрасное, в один миг оно покрылось неизгладимыми рубцами, а ведь рубцы, что остаются на сердце, наверняка еще глубже. Ей даже страшно было представить, какое потрясение, какой кромешный ад испытали Лю Хо и ее братик Ячжоу, когда в той жуткой комнате буйствовал пожар.

Им обоим пришлось несладко, но Лю Хо, понимая переживания девочки, не позволял себе распускать нюни, потому он намеренно сменил тему разговора и принялся как ни в чем не бывало рассказывать историю про то, как к нему через тайный ход пробрался Ячжоу: «Этот маленький сурок изрядно меня напугал: ведь я решил, что мое укрытие обнаружили и теперь мне крышка». На этих словах Лю Хо и Се Яцзюнь, не удержавшись, громко рассмеялись. Но эти звуки были надежно укрыты от посторонних ушей, их не слышал никто, кроме спокойно лежавших перед ребятами собак. В такое трудное время собаки, словно родные люди, дарили величайшее успокоение, и если раньше расхожая фраза «собака – лучший друг человека» воспринималась всего лишь как крылатое выражение, то теперь ребята сполна прочувствовали ее глубину. Они были неотделимы от своих собак, как и собаки от них, только вместе друг с другом они обретали целостный мир.

По правде говоря, Се Яцзюнь мечтала остаться в этой небольшой крепости навсегда и никуда даже носу отсюда не показывать. Но от мыслей о несчастной матери и голодном брате ей тотчас становилось не по себе. Состояние матери с каждым днем ухудшалось, братишка в одиночку выжить еще не мог, об отце вообще ничего не было слышно. Лишь она одна могла худо-бедно быть опорой семье, хотя порою она и о себе-то не могла позаботиться как следует.

34

Словно измученная затяжными холодами весна, Бай Сяолань ходила сама не своя, с глазами на мокром месте.

Дурацкая выходка матери, которая в тот день вела себя словно взбесившаяся псина, окончательно разрушила ее отношения с Се Яцзюнь. Бай Сяолань ненавидела мать, ненавидела до смерти. Еще никого в своей жизни она не ненавидела так сильно. Ей было жутко неприятно узнать, что матери нравится добивать лежачего. Прекрасно зная, что у отца Яцзюнь возникли проблемы, она тем не менее позволила себе так поступить с его дочерью. Бай Сяолань не хотелось иметь такую мать, она не могла понять, с каких пор та стала такой бесстыжей.

Изредка, когда на улице девочка замечала кого-нибудь из семейства Се, ее сердце разрывалось от боли. Ей так много хотелось им сказать, но она не смела и рта раскрыть. Бай Сяолань намеренно избегала общения, поэтому при встрече лицо ее было напряжено, глаза опущены, чтобы не дай бог с кем-нибудь из них не встретиться взглядом. Опустив голову, она быстро проходила мимо, а то и вовсе разворачивалась и шла в другую сторону. По правде говоря, в такие моменты ей больше всего на свете хотелось умереть; ее разом одолевали стыд, презрение к самой себе, неловкость и обида. Она часто думала о том, что Се Яцзюнь ни за что и никогда не простит их с матерью, хотя сама Бай Сяолань не имела никакого отношения к случившемуся. Она понимала, что мать совершила непростительную ошибку, глубоко ранив ее лучшую подругу, и наверняка Се Яцзюнь ее возненавидела, как теперь ненавидела ее она сама.

Узнав о том, что случилось с Се Яцзюнь в тополиной роще, Бай Сяолань потеряла сон. Уйдя с головой в свои страдания, она утратила смелость смотреть подруге в глаза. Теперь ничего нельзя было исправить. Безответственный поступок матери, которая наговорила всякую чушь, навечно погубил их драгоценную дружбу. Пусть их дружба и не была долгой, Бай Сяолань ею очень дорожила. До появления в поселке Се Яцзюнь у нее никогда не было близких друзей. Се Яцзюнь стала лучиком мартовского солнышка, который неожиданно растопил ее заледеневшую душу. И пускай сама она уже давно привыкла сносить бесконечную брань и оплеухи своей матери, черствость по отношению к Се Яцзюнь девочка простить не могла. Ранив Се Яцзюнь, мать тем самым ранила свою дочь, Бай Сяолань. Перестав общаться с подругой, Бай Сяолань утратила вкус к жизни. Когда она засыпала, ее часто мучили кошмары, от которых ее прошибал пот и она погружалась в беспамятство или начинала бредить.

В эти тяжелые дни, когда родным людям лучше бы как никогда хорошо заботиться друг о друге, Бай Сяолань оставалась в доме совсем одна. Те крохи риса, что мать тайком привезла со стройплощадки, они уже давно съели, в вывернутом наизнанку мешке не осталось ни рисинки. Едва за окном начинало смеркаться, мать, словно кошка, бесшумно уходила из дома в неизвестном направлении, а жалкая, добросердечная душонка Сяолань попадала в плен одиночества, голода и кошмаров. Пересиливая себя, девочка усаживалась на кровати, в панике закутывалась в одеяло, так что виднелись одни лишь глаза, и, похожая на капусту, подолгу трусливо и в то же время упрямо таращилась в окно, не в силах уснуть. Такова была реальность Бай Сяолань, которая каждую минуту тряслась от холода, темноты и одиночества.

Мать снова куда-то собралась уходить. На ощупь пробираясь к двери, она на что-то натолкнулась и невольно вскрикнула. Перед самой дверью, словно пень, преградивший дорогу, стояла Бай Сяолань. Лица девочки в темноте было не разглядеть, лишь черные глаза светились решительным блеском.

– Напугала до смерти, словно оборотень какой. Почему не в кровати, чего тут забыла? – задыхаясь от гнева, костерила ее мать, схватившись за грудь.

Бай Сяолань окаменело замерла, уставившись на мать. Когда же та собралась оттолкнуть ее с дороги, губы девочки пару раз напряженно дрогнули, и на одном она дыхании выпалила:

– Ма… ты… ты зачем… зачем ты… так ранила Яцзюнь?

– Ишь ты, поганая девчонка, я тебе сейчас покажу! А ну пошла с дороги!

Не считаясь ни с чем, мать резко ее оттолкнула и вышла вон.

На небе сверкали звезды, а в доме царили мрак и безмолвие.

Когда человек длительное время занимается самобичеванием и страдает, то у него начинаются всякого рода галлюцинации. Словно в смутном тумане, Бай Сяолань встала с кровати, молча заправила ноги в тапки и в полном одиночестве вышла из темного дома. Приглядевшись, она заметила, что прямо на ступеньках крыльца ее ожидает Се Яцзюнь. В руках девочка сжимала два самодельных факела. Увидав Сяолань, она уверенно вручила один из факелов ей и сказала: «Держи, мы отправимся туда под покровом ночи!» Выглядела она несколько загадочно. Бай Сяолань без лишних разговоров взяла факел и крепко, словно древко флага, сжала его в руке. Они понимающе кивнули друг другу и, чувствуя полное родство душ, ни слова не говоря вышли за ворота.

Ночная улица сверкала нереально ослепительной белизной. Здесь было намного приятнее, чем дома. Пристроившись друг за дружкой, девочки, непринужденно шагая, завернули за угол и пошли по главной улице. Они миновали бывшую столовую, лавку с товарами первой необходимости, унылую масляную лавку, среднюю школу с заброшенным двором, внутри которой застоялась кромешная тьма. В полной тишине они дошли до двора поселкового совета и там остановились. В глаза им бросилась надменная плавильная печь с уходящей в небо дымовой трубой, она уже давно стояла не у дел, никто здесь больше не горел энтузиазмом. Голод, словно злобный Нянь[28], взял и сожрал весь боевой дух местных жителей.

Се Яцзюнь передала Бай Сяолань свой факел, а сама вынула коробок спичек и слегка дрожащими пальцами чиркнула спичкой. Огонь на секунду загорелся, но снова погас, тогда она чиркнула другой спичкой, и та загорелась во всю силу, от нее исходили яркий огонь и едкий запах серы. Се Яцзюнь невозмутимо поднесла горящую спичку к факелам в руках Бай Сяолань. Те тут же вспыхнули неистовым голубоватым пламенем, осветив лица девочек ярким светом, отчего они стали похожи на двух невест. Бай Сяолань любовно смотрела на подругу, Се Яцзюнь казалась ей воплощением очарования – во всем поселке не сыскать девушки красивее и умнее. Бай Сяолань всегда хотелось быть с нею рядом и делать все, что та пожелает. Даже если предстояло пройти сквозь огонь и воду, она бы сделала это не колеблясь.

Се Яцзюнь загадочно показала на стоявшее перед ними темное здание и деловито шепнула на ухо Бай Сяолань: «Ты ведь хотела узнать правду? Идем, сейчас я тебе все покажу». Бай Сяолань на секунду растерялась, но, следуя указаниям подруги, все-таки подняла высоко вверх два факела и твердо зашагала вперед. Хотя у нее тряслись поджилки, она толкнула ногой дверь. Та оказалась незапертой и со скрипом распахнулась. Бай Сяолань замерла на месте, но тут же позади услышала подбадривающий голос Се Яцзюнь: «Сяолань, не дрейфь, внутри тебя ждет приятный сюрприз». Сяолань тотчас пришла в себя и, приободрившись, с чувством воздела факелы вверх. Вокруг сразу заколыхались тени. Увидав на стене собственную огромную тень, девочка решительно направилась дальше.

Ослепительный свет факелов осветил каждый угол комнаты. Через заваленный бумагами письменный стол и стул с покосившийся спинкой она увидела узкую кровать. Сетка кровати яростно раскачивалась от лежавших на ней неистово двигавшихся голых тел. Она не могла поверить своим глазам, но в одном из них, пугающе белом, с растрепанными как у ведьмы волосами, она узнала собственную мать. Бай Сяолань оцепенела, дыхание ее сбилось, руки задрожали, по спине пробежал неприятный холодок. Она не знала, что делать дальше, факелы выскользнули у нее из рук… и огонь неожиданно погас. Мир снова погрузился в кромешную тьму, непроницаемую, без конца и края.

Тут девочка услышала громкий красноречивый смех Се Яцзюнь, от которого готова была провалиться сквозь землю, словно ее принялись дразнить:

– Потаскуха! Потаскуха! Потаскуха…

– Бесстыжая! Бесстыжая! Бесстыжая…

На этом кошмарный сон прервался. Трепеща от страха, Бай Сяолань уселась в кровати и просидела так невесть сколько, пока со двора не послышались торопливые шаги матери. Словно бесстрашная кошка, она безмолвно проникла в дом и устало глянула в сторону дочери, которая оцепенело сидела на кровати, закутавшись в одеяло.

– Чего сидишь, как оживший труп? Ночь на дворе, а тебе все не спится, – раздраженно пробормотала она.

Мать быстро скинула обувь и прямо в одежде улеглась на кровать. Между нею и дочерью оставался большой заполненный немой темнотой промежуток, который был похож на непроходимую канаву. Устроившись в постели, мать словно вдруг опомнилась и принялась шарить рукой под одеялом. Через минуту она протянула Бай Сяолань руку, от которой пахло чем-то странным. Бай Сяолань инстинктивно воспротивилась этому подозрительному запаху.

– Ну, совсем уже обессилела от голода, на вот, съешь.

Бай Сяолань тупо уставилась на белоснежную руку матери, однако осталась неподвижной, словно истукан.

– Совсем тут одурела, даже губами пошевелить не в силах?

Тон матери стал безжалостным и злобным, она явно созрела для скандала.

Однако Бай Сяолань продолжала сидеть неподвижно. До еды было рукой подать, ее манящий аромат, словно рой оживших комаров, норовил проникнуть ей в рот, у нее даже зачесалось в носу, а в горле уже активно заработали глотательные мышцы, и тем не менее она не только не протянула руки, но еще и упрямо сомкнула губы. Через пару минут полного молчания мать резко уселась и, едва не задыхаясь от злости, ткнула прямо в рот Бай Сяолань чем-то черствым. Это было больно и неприятно, словно по губам прошлись тупым ножом.

– В чем дело? Что ты, словно мертвец, вперилась в одну точку? Не знаешь, как жевать? Может, думаешь, что мать еще и рот тебе открывать будет?

Бай Сяолань чувствовала грубую силу в руке матери и соблазнительный аромат еды. Сопротивляться этому было трудно, и все-таки она крепко-накрепко сомкнула губы и намертво стиснула зубы, чтобы только ничего не попало к ней в рот и не растворилось в желудке. Видя такое поведение дочери, мать снова принялась пихать ей в рот еду, наконец она сникла и, неожиданно успокоившись, улеглась.

– Не хочешь, мама сама съест, а ты помирай от голода, так тебе и надо! – словно проклятие произнесла она сквозь зубы.

Вслед за этим Бай Сяолань услышала, как мать, зарывшись под одеяло, сперва начала тихо всхлипывать, а потом вдруг зашлась в неистовых рыданиях, от которых становилось страшнее, чем от волчьего воя. Не так давно Бай Сяолань собственными ушами слышала, как воет волчица, но тогда рядом с ней была лучшая подруга, а сейчас она осталась совсем одна.

Лежавшая перед ней хрупкая женщина, столкнувшись с горестями, заметно сдала и начала увядать. С тех пор как поселок захватил голод, мать Бай Сяолань то и дело стала ошиваться на улице. Встретив кого-нибудь из соседей противоположного пола, она пускала в ход все свое женское очарование, завлекая мужчин печальными раскосыми глазами, перед взглядом которых те не могли устоять. Дождавшись ночного безлюдья, за воротами, мяукая или гавкая, начинал курсировать какой-нибудь похотливый тип, и мать, полагая, что дочь спит, скрытно выскальзывала из дома. Когда она возвращалась, в ее кармане непременно появлялась какая-нибудь еда: или запеченная до золотистой корочки картофелина, или горстка маслянистого кунжута, или черствая лепешка из грубой муки – в общем, все, что ценилось тогда больше жизни.

Пока мать разрывалась в своих жутких стенаниях, Бай Сяолань продолжала безучастно сидеть рядом недвижимая, словно туго запеленатая деревянная кукла. Для себя она уже решила, что будет сидеть без еды и воды, пока не умрет. Жизнь для нее потеряла всякий смысл. Чуть раньше, когда домой на грузовике из-под угля привезли ее бедолагу отца, ей в голову уже приходила эта страшная мысль, но тогда ее сердце было еще ко многому привязано. Теперь ее ничего не держало, она могла спокойно покинуть этот мир.

За окном худыми бездыханными скелетами уходили вдаль две темные, холодные улочки. В последующие несколько вечеров, независимо от того, оставалась ли мать дома или уходила, Бай Сяолань, словно монашек-аскет, продолжала упрямо сидеть на кровати. Лишь когда ее тело капля за каплей исчерпало все силы, а сознание угасло, усталость и голод окончательно ее победили, и она бессильно повалилась на постель.

В смутном тумане девочка снова попала в тот сумрачный узкий проход, где в черной угольной пыли неподвижно висел разреженный воздух. Постепенно ее дыхание ослабло, тело вдруг стало невесомым, словно легкое перышко, теперь она могла свободно перемещаться по этому длинному, извилистому черному проходу…

Удивительно, но узкий и круглый выход их этого темного прохода весьма напоминал колодец, в котором далеко-далеко колыхался круг яркого света.

Бум, бум, бум!

Бум, бум, бум, бум!

Бум, бум, бум, бум, бум…

Кто-то грубо барабанил в ворота. В этих напряженных звуках слышалась такая требовательность, что все в доме тотчас проснулись.

Мать через силу выбралась из-под одеяла и, усевшись на кровати, беспокойно посмотрела за окно. Настойчивый стук не умолкал. На лице матери промелькнула паника, выставив ухо, она на секунду прислушалась, после чего осторожно надела шлепанцы. Тут же она испуганно прошептала: «Неужели… это отец… неужели вернулся?» Напуганный до смерти Ячжоу забился под одеяло и скрючился там, словно в дом вот-вот должно было ворваться чудовище. Се Яцзюнь понимала, что мать еле-еле стоит на ногах. Переживая, что та может простудиться, она быстро набросила одежду и, спрыгнув с кровати, преградила матери путь, сказав, что сама узнает, в чем дело.

От дома до ворот ее отделяло около двадцати шагов, но сейчас это расстояние показалось длинным как никогда, каждый шаг сотрясал девочке душу. Между тем жуткий стук не утихал – казалось, дверь вот-вот разлетится в щепки. Неужели и правда папа? Если бы только он вернулся, они бы тотчас забыли про свое жалкое существование, когда только и делали, что целыми днями тряслись от страха. Будь он рядом, у них бы появилась опора, и они бы смогли пережить даже еще более сильный голод и трудности…

Полная надежды Се Яцзюнь принялась отодвигать засов, ее веки невольно задрожали, тело сковало судьбоносным предчувствием, закоченевшие руки и ноги перестали слушаться. Однако, открыв ворота, вместо отцовского лица она увидела напуганное и беспомощное белое лицо соседки. Остолбенев на пару секунд, Се Яцзюнь с силой закрыла ворота и, кипя гневом, прислонилась к ним спиной, словно своим слабым тельцем хотела защитить вход в дом. Не было печали – черти накачали, подумалось ей. Больше никогда в жизни она не хотела видеть эту женщину, никогда.

Однако та продолжала неистово колотить в ворота, не обращая внимания на реакцию Се Яцзюнь. Тут Се Яцзюнь наконец расслышала, как та, грохая в дверь, изо всех сил умоляет:

– Прошу тебя, ну открой уже! Тебе надо сходить к нам… У-у-у. Сяолань хочет что-то сказать тебе… Я перед тобой очень виновата, я настоящая скотина… В тот день я специально обидела тебя, чтобы ты разозлилась и держалась от нас подальше… Я боялась, что, путаясь с Сяолань, ты навлечешь на нас беду… Умоляю, сходи к Сяолань, хотя бы просто взгляни на нее!

Когда Се Яцзюнь в спешке прибежала к Бай Сяолань, та на последнем издыхании лежала на кровати в большой комнате. Кожа ее лица истончилась и стала подобной синевато-серой ветоши; глаза с крепко сомкнутыми веками глубоко запали, пересохшие губы покрылись белой коркой. На лоб девочки падал проникавший через окно бледный лунный свет, отчего ее спутанные волосы казались совсем седыми. Создавалось ощущение, что на кровати лежит совсем дряхлая больная старуха.

Забыв о старых обидах, Се Яцзюнь со всхлипами бросилась к Бай Сяолань, крепко сжала в объятиях истощенное тельце подруги и прижалась к ее личику мокрой от слез щекой. Каким же оно было ледяным! Из него, похоже, ушло все тепло.

Се Яцзюнь, обливалась слезами, на все лады звала Бай Сяолань, что есть мочи трясла ее. Наконец Бай Сяолань, словно сквозь сон, чуть-чуть приоткрыла глаза. Ее остекленевший взгляд уже утратил всю силу, поэтому, скользнув по лицу Се Яцзюнь, девочка снова устало и тяжело опустила веки. Однако было видно, какую напряженную работу проделывают ее пересохшие губы. Они долго подрагивали, пока между ними, словно порвавшись, не образовалась черная-пречерная щель, будто девочка собиралась сказать нечто очень важное.

Се Яцзюнь быстро подставила к ним ухо и тут же ощутила слабое дыхание Сяолань. Как же она любила, как обожала это дыхание! Когда-то они с Бай Сяолань все время проводили вместе, секретничая друг с другом. Превозмогая себя, Се Яцзюнь быстро подавила свои рыдания, вытерла слезы и затаила дыхание, боясь упустить хоть словечко.

– Прошу – тебя – прости – нас… Я – хочу – к папе.

Девочка по имени Сяолань, ее самая близкая на свете подруга, уже была на пороге смерти. Однако, кроме жуткого холода и голода, эта чертова ночь ничего не предлагала взять с собой, поэтому ей приходилось покидать этот мир в полном одиночестве. Помнится, им удалось уцелеть, даже когда ночью они лицом к лицу встретились со злющей волчицей, но сейчас эта несчастная девочка и правда умирала.

Се Яцзюнь все трясла и трясла Бай Сяолань, не в силах сдержать слезы, которые крупными каплями падали на лицо и тело подруги. До нее долетал еще вполне ощутимый, до боли знакомый запах Бай Сяолань, который еле-еле исходил от ее исхудавшего смуглого тела, и сейчас он тонкой паутинкой обвивался вокруг Се Яцзюнь, словно последнее прощание.

Если сначала Се Яцзюнь улавливала хоть какое-то дыхание Бай Сяолань, то мало-помалу оно иссякло, и ее подруга превратилась в молчаливый бездыханный камень. Се Яцзюнь никак не могла поверить в реальность происходящего, точно так же как не могла поверить и в то, каким жестоким и черствым стал в одночасье этот мир. Но какими искренними, ясными, поражающими и разрывающими душу были последние слова, оставленные подругой! Она вдруг осознала, что Бай Сяолань пожертвовала последними силами ради того, чтобы произнести самые смиренные в этой жизни слова: «прошу тебя, прости нас» и «я хочу к папе». В эту минуту Се Яцзюнь готова была простить ей все что угодно.

Наверняка Всевышний смиловался над девочкой, дав ей возможность сказать перед уходом самые сокровенные и самые необходимые в жизни слова. Се Яцзюнь заставляла себя думать о том, что там, куда уходила Сяолань, ее наверняка никто не будет ни унижать, ни третировать, никто не будет орать и выплескивать на нее свою ненависть. Она решительно и бескомпромиссно освободилась от всех огорчений и недоразумений этого мира, включая даже заикание. Отныне она спокойно заживет без всяких печалей и забот. Сяолань сможет говорить сколько угодно. У нее накопилось так много тем для разговоров с отцом, который был для нее самым любимым человеком, впрочем, как и она для него. Сяолань обрела свое счастье!

Осознав все это, Се Яцзюнь перестала неистово трясти холодное тело подруги, переживая, что Сяолань будет сложно покидать этот мир, что ею овладеет тоска, отчего душа ее будет разрываться на части. Она инстинктивно прижала подругу к себе, как мать прижимает любимое дитя. Она чувствовала, что только так сможет сделать уход ее дорогой Сяолань хотя бы немного приятнее, спокойнее и достойнее. Наконец, заливаясь слезами, Се Яцзюнь прошептала на ухо подруге слова, которые ей хотелось произнести больше всего на свете:

– Будь спокойна, Сяолань, я больше никогда не буду на вас обижаться, ступай к своему папе!

35

Много дней подряд Ячжоу ходил, словно околдованный. Глядеть в его убитые горем глазенки было просто невыносимо. Целыми днями он словно чумной припадал к окну и, не издавая ни единого звука, оцепенело смотрел в одну точку.

Се Яцзюнь прекрасно понимала, что брат никак не может примириться с тем, что сестрицы Сяолань больше нет. Сяолань так сильно его любила, без конца покупала ему сладости, ходила с ним гулять и даже подарила ему своего драгоценного кролика… С тех пор как их семья перебралась в это захолустье, Сяолань, помимо мамы и старшей сестры, занимала в сердце малыша самое важное место. Поэтому теперь, когда ему говорили, что Сяолань больше нет, он, естественно, не мог этого принять, и уговаривать его было бесполезно, он лишь глубже замыкался в своем беспросветном горе.

Как-то раз, когда после долгих уговоров матери удалось уложить его в постель, мальчик дождался, пока все уснут, и, словно ведомый какой-то силой, снова подобрался к окну и бездумно уставился в черную даль, будто всем сердцем кого-то ждал.

Се Яцзюнь ничего не оставалось, как встать и присоединиться к нему. В темной комнате царила пустота, в воздухе витала скорбь, в сердце Се Яцзюнь словно выкопали яму, которую теперь ничем невозможно было заполнить. Она тихонько подошла к брату и, пристроившись у него за спиной, опустила руку на его худенькие плечики. Время от времени она легонько поглаживала его пушистую головку, отчего на душе у нее сразу становилось теплее. Казалось, это тепло может растопить все что угодно.

Как же объяснить брату, что мертвые не воскресают и что живым во что бы то ни стало нужно продолжать жить… Однако эти великие истины были совершенно запредельными для понимания. Иногда она и сама не могла в них поверить, что уж говорить о несмышленыше брате! Ночное небо за их маленьким стеклянным окошком выглядело ясным и невозмутимым. Вдруг прямо перед глазами Се Яцзюнь промелькнула падающая звезда, вспыхнула лишь на миг и исчезла, не оставив и следа, словно ничего и не было.

И тут девочке вспомнилась любимая сказка, которую она услышала, еще когда училась в городе. Разумеется, эта зарубежная сказка была не из учебника, содержание которых строго выдерживалось в общепринятом тогда ключе. Но она входила в материалы для внеклассного чтения и была записана в тетрадке у учительницы словесности, которая частенько читала ее ребятам на классном часе или переменах. Помнится, она говорила, что такого рода истории наделяют душу большой силой и приносят утешение, их нужно старательно и медленно пропускать через себя, поэтому слушать их лучше с закрытыми глазами.

Всякий раз, когда Се Яцзюнь слушала эту сказку, ее переполняло безграничное счастье, со временем она запомнила ее слово в слово и могла рассказать чуть ли не наизусть. Пару раз учительница просила пересказать ее одноклассникам, и оба раза Се Яцзюнь переполняли такие эмоции, что она не могла сдержать слез. Потом Се Яцзюнь узнала, что учительницу причислили к каким-то непонятным «правым», сказав, что она контрреволюционерка и что ее голова забита всякими прогнившими буржуазными идеями. Ее обвинили в том, что она уже давно затесалась в среду народных учителей, чтобы найти удобный случай отравить подрастающее поколение. Из-за этого ее несколько раз подвергали критике на больших и малых собраниях, после чего отправили мести школьный двор и чистить туалеты. О том, чтобы снова допустить ее к занятиям, не было даже речи… Се Яцзюнь тогда очень страдала и переживала за эту учительницу, ведь та казалась ей замечательным человеком. А сколько в ней было очарования, когда она читала на уроках вслух! Расчувствовавшись, Се Яцзюнь ощутила, как в памяти одна за другой отчетливо всплывают прекрасные, изящные строки. Недолго думая, она пристроилась к уху брата и принялась тихо рассказывать ему ту самую сказку:

Давным-давно жил на свете один маленький мальчик, который любил бродить под открытым небом и дни напролет мечтал. У мальчика была старшая сестра, с которой он не расставался ни на минуту и которая любила предаваться разного рода мечтам вместе с ним. Их интересовало все на свете: почему цветы такие красивые, почему небо такое прозрачное? Как далеко находится дно в черных, словно чернила, реках? Детей также поражало, откуда у Бога такое огромное любящее сердце и столько неиссякаемых сил, чтобы создать такой прекрасный мир? Они могли рассуждать об этом бесконечно, а подчас спрашивали себя: ой, а что будет, если умрут все дети в мире? Будут ли горевать по ним все эти цветы, реки и небо? Конечно же, – верили брат и сестра, – они непременно будут горевать. Ведь набухшие на ветках почки – это дети цветов, бегущие по склонам игривые ручейки – это дети рек, а искорки, что ночь напролет играют на небе в жмурки, – это наверняка дети звезд, поэтому если все они больше не смогут видеть друзей своих деток, то им станет очень горько.

В небе над кладбищем, рядом со шпилем церкви, загоралась одна очень яркая звезда, которая всегда появлялась на небе раньше других. Брату с сестрой она казалась самой большой и самой красивой. Каждый вечер они, взявшись за руки, становились у окна в ожидании ее чудесного сияния. Тот, кто замечал ее первым, быстро вскрикивал: «Я вижу звезду!» Но чаще случалось так, что они радостно вскрикивали одновременно, поскольку уже знали, когда и на каком именно месте появится эта звезда. Брат с сестрой настолько подружились с той звездой, что прежде, чем лечь в свои кроватки, еще раз смотрели на нее, желая спокойной ночи, и уже в полусне молились о ней.

Когда сестра начала рассказывать сказку, Ячжоу сперва не проявил к ней ни малейшего интереса. Он упрямо продолжал смотреть в черноту за окном, словно ожидая задержавшегося в ночи родного человека. Се Яцзюнь, легонько приобняв брата, продолжала:

Но вскоре, когда сестра была еще совсем девочкой, она вдруг заболела, ослабла и стала похожей на увядший цветок. Теперь, когда на землю спускалась вечерняя мгла, она больше не могла стоять у окна в ожидании той звезды. Там стоял лишь маленький мальчик, который печально всматривался в далекое ночное небо. Наконец, увидав звезду, он оборачивался к лежавшей на кровати сестре и говорил: «Я вижу звезду!» И тогда бледное личико девочки озарялось светлой улыбкой, и до мальчика долетал ее слабый голосок: «Благослови, Господи, моего брата и звезду».

Когда Се Яцзюнь дошла до этого места, Ячжоу ненароком ее спросил, насколько серьезно заболела девочка и не умрет ли она? Се Яцзюнь не сразу ответила на этот вопрос, она лишь сделала небольшую паузу, после чего неутомимо продолжила:

Наконец этот страшный день наступил, он пришел очень быстро, и тогда безжизненное личико лежавшей в постели сестры исчезло, а на кладбище появилась новая могилка. Маленький мальчик одиноко стоял у окна и сквозь туман слез глядел на ту огромную звезду, которая проливала на него свой сверкающий свет. Свет был таким ярким, что казалось – от самой земли до неба протянулась сверкающая серебром дорожка. В полном одиночестве мальчик лег в кровать и уснул. Во сне ему привиделось, как по этой сверкающей дорожке, ведомые ангелами, поднимаются какие-то люди. Через широко распахнутые звездные врата он увидел светлый мир, наполненный нежными прелестными ангелами, которые ожидали идущих из города гостей. Их горящие глаза спешили отыскать в толпе знакомые лица; некоторые, увидав кого-то из близких, тотчас выбегали из толпы и радостно бросались им на шею, осыпая горячими поцелуями. После этого они уже вместе ступали на широкую светлую аллею, освещенную ослепительным блеском звезд. Они так радовались, что мальчик тоже расплакался от счастья.

Однако было немало ангелов, которые держались поодаль, и среди них мальчик тут же узнал свою сестру. Ее некогда увядшее личико теперь сияло свежестью, здоровьем и имело счастливый вид, но вместе с тем мальчик понял, что она уже была среди хозяев. Прогуливаясь у звездных врат, сестра спросила старшего ангела, что заводил на порог гостей: «Пришел ли мой брат?» – «Нет», – ответил ей старший ангел. Тогда сестра развернулась и ушла, но она отнюдь не выглядела разочарованной. Между тем мальчик протянул к ней руки и взволнованно закричал: «Сестрица, я здесь, забери меня к себе!» Но сестра лишь посмотрела на него своими ясными глазами. Звездный свет, пронзив тьму, озарил маленькую комнатку и мальчика, который сквозь туман слез взирал на самую большую звезду, что проливала на него сверкающий свет.

Дыхание Ячжоу становилось все чаще, худенькая грудка ходила ходуном. Очевидно, эта история его очень растрогала. Казалось, что из его сердечка вот-вот выскочит заблудившийся кролик. Се Яцзюнь еле удерживала его в своих объятиях.

Ячжоу не терпелось перебить сестру, чтобы узнать, почему девочка не настояла на том, чтобы к ней пришел брат, но он побоялся, как бы сестра на него не осерчала и вообще не прекратила рассказ. А та продолжала:

С тех пор, глядя на звезду, маленький мальчик представлял, что когда-нибудь настанет тот день, когда и он вернется домой. Он также думал о том, что принадлежит не только земле, но еще и звезде, на которую ушла его сестра.

В какой-то момент Ячжоу принялся всхлипывать, его худенькое тельце судорожно сжималось в объятиях Се Яцзюнь. У самой девочки лицо уже давно было мокрым от слез, крупными каплями они непрерывно падали на голову и плечи брата. Вдруг Ячжоу изо всех сил вцепился ей в руку, больно впившись в кожу острыми ноготками. Се Яцзюнь, сдвинув брови, осторожно высвободила руку, сперва вытерла рукавом личико брата, потом промокнула свои глаза и тихонько шепнула ему:

– Что ж, пора идти спать, а то еще маму разбудим.

Ячжоу помедлил, повернулся к ней и простодушно спросил:

– А что потом, тот мальчик тоже умер?

Се Яцзюнь лишь коснулась кончика его носа и сквозь слезы сказала:

– Если хочешь знать, что было дальше, сперва надо лечь в постель.

И хотя малышу не терпелось получить немедленный ответ, он послушно пошел за сестрой и не спеша вернулся в кровать.

Казалось, что теперь в комнате не так уж и темно.

На следующий день перед сном Ячжоу вдруг ни с того ни с сего крепко прижался ухом к маминому животу и деловито прислушался. Даже через толстую мешковатую одежду матери Се Яцзюнь заметила ее впалый, впалый до невозможности живот.

Малыш все прислушивался, что происходит у матери внутри, тихо расспрашивая ее:

– Ма, почему сестричка еще не вышла? Я уже заждался! Когда ты разрешишь ей выйти?

В его нежном голоске звучала полная уверенность в том, что в животе у матери находится именно девочка.

Неожиданно матерью овладела полная растерянность, она долго шевелила губами и наконец, словно обращаясь к самой себе, произнесла:

– Сестричка ушла.

Ячжоу резко оторвал голову от живота и пристал к матери с дотошными вопросами:

– Куда ушла, куда ушла сестричка? Мама, ну скажи, куда ты ее спрятала?

Поникнув, мать какое-то время молчала, после чего бессильно раскрыла объятия и дрожащими руками обхватила Ячжоу, крепко прильнув своим лбом ко лбу сына.

Ни слова не говоря, они какое-то время сидели, прижавшись друг к другу. Наконец Се Яцзюнь услышала горестные всхлипывания матери и окончательно поняла, что маленькое существо, которому не суждено было прийти в этот мир, беззвучно покинуло материнское лоно. Нельзя сказать, что девочка почувствовала в этот момент какое-то горе или что-то еще. Она еще не могла пережить боль от утраты Бай Сяолань, в ее сердце не освободилось места для новой трагедии. Она лишь молча подошла к кровати и осторожно оттащила Ячжоу от матери. Мать выглядела совсем обессилевшей, ее лицо было белым словно бумага, даже губы утратили малейший оттенок, а взгляд казался рассеянным и безжизненным. Она явно нуждалась в отдыхе.

Тут Се Яцзюнь ни с того ни с сего вспомнила милого кролика, которого им когда-то подарила Бай Сяолань. Ячжоу так сильно его полюбил, что они стали с ним не разлей вода, даже ложась спать, он ставил коробку с кроликом прямо у своей кровати. Но однажды кролик бесследно исчез, заставив мальчика сильно страдать. Поэтому сейчас Се Яцзюнь даже обрадовалась, что Ячжоу не успел увидеть свою сестренку. Раз уж жизнь стала такой невыносимой, гораздо лучше было побыстрее покинуть этот мир или вовсе не рождаться, чтобы потом не мучиться вместе со взрослыми. Поэтому и внезапный уход Бай Сяолань Се Яцзюнь теперь считала за благо. В конечном счете перед смертью подруга сказала, что хочет увидеться с папой, и, похоже, она ни о чем не жалела.

В этот момент Ячжоу снова надул свои губки и, подсев к лежавшей на кровати сестре, стал упрашивать ее рассказать продолжение сказки. Се Яцзюнь заглянула в его полные любопытства черные блестящие глаза и принялась тихонько рассказывать историю до конца.

Потом у этого мальчика появился младший братик, но когда он был еще совсем малюткой, то, ни слова не сказав, забился в судорогах, и кроватка его опустела. И в ту же ночь мальчик снова увидел во сне ту звезду. Он увидел все тех же ангелов и целую толпу новых гостей. Его сестра снова вышла к вожаку ангелов и спросила: «Мой брат пришел?» И тот ответил: «Пришел, но не тот, а другой». И когда мальчик увидел, как его младший братик бросился к сестре, он закричал: «Сестрица, я здесь, забери меня к себе!» Но, стоя в сиянии звезд, сестра лишь повернула к нему свое лицо и нежно улыбнулась.

Со временем мальчик превратился в юношу. Однажды, когда он читал в своей комнате, к нему вдруг зашла служанка и сообщила: «Твоя матушка умерла, я пришла, чтобы передать тебе ее благословение». Ночью он снова увидел ту самую звезду, ангелов и идущих издалека гостей. Его сестра снова спросила вожака ангелов: «Мой брат пришел?» И тот ответил: «Нет, но пришла твоя матушка». В этот момент раздались радостные возгласы, мама воссоединилась со своими детьми. Юноша протянул к ним руки и закричал: «Мама, сестрица, братишка, я здесь, заберите меня к себе!» Но они ответили ему: «Нет, нет, нет, твое время еще не пришло».

– Сестрица, почему ему все время хотелось туда? Что там хорошего? Ведь туда уходят лишь мертвецы, неужели он совсем не боялся мертвецов? – недоуменно спросил Ячжоу.

Се Яцзюнь подумала и сказала:

– На самом деле твоя сестрица Сяолань тоже ушла туда, и ей было ни капельки не страшно, ведь она знала, что там ее ждет папа.

Ячжоу поморгал своими черными глазками, пытаясь осмыслить услышанное. Ему было сложно прояснить все до конца. Тогда он повернулся лицом к окошку и, тихонько пристроившись под бочок к сестре, продолжил слушать эту старинную историю.

Постепенно юноша превратился в зрелого мужчину. Он сидел на стуле охваченный горем, и слезы текли по его щекам. И тут прекрасная звезда снова открыла свои врата, и стоявшая там сестра спросила вожака ангелов: «Мой брат пришел?» И тот ответил: «Нет, он не пришел, но пришла его младшая дочь». Бывший когда-то ребенком мужчина воздел вверх свои затуманенные глаза и увидел там свою только что умершую дочь. Эта нежная, словно фея, девушка находилась в объятиях родных. Он про себя подумал: «Моя дочь уткнулась головой в грудь моей сестры, ее руки обнимают за шею мою мать, а у ее ног топчется мой кроха брат. Господи Всесильный, как же мне вынести эту разлуку?»

Потом мальчик превратился в старика, его когда-то нежное лицо покрылось глубокими морщинами, его когда-то легкие шаги стали медленными, а спина скрючилась. Как-то вечером он лежал в кровати в окружении своих детей и вдруг воскликнул, как много-много лет тому назад: «Я вижу, я вижу ту звезду!» Его дети тихонько зашептали: «Он уходит». А он ответил: «Да, мне пора. Мои годы упали с меня, словно тяжелая одежда, и теперь, чувствуя себя мальчиком, я направляюсь к той сияющей звезде. О, Господи, благодарю тебя за то, что ты так часто показывал мне свое царство, в котором ты приютил всех моих близких, которые ожидают меня…»

Пока Ячжоу слушал эту историю, его глаза затуманились от слез.

Этой ночью мальчик заснул таким крепким сном, что ему даже ничего не приснилось.

Едва забрезжил рассвет, во дворе послышалась какая-то возня, которая иногда перерастала в какие-то всхлипы. Мать и брат все еще крепко спали, Се Яцзюнь отчетливо различала их дыхание. Девочка порывисто поднялась с кровати и, сощурившись, припала к окну, чтобы разглядеть, что происходит. И тут она заметила, как по подоконнику колотят две лохматые лапы. Боже мой, оказывается, домой прибежал Танк!

В тот день, когда Се Яцзюнь попала к Лю Хо, мальчик пообещал, что хорошенько позаботится о Танке. Он также сказал, что сейчас этому псу лучше всего не появляться на людях, чтобы шайка безжалостных подростков не пустила его на мясо. Понимая, что он прав, Се Яцзюнь временно оставила Танка у него.

Не успела она незаметно выскользнуть из дома, как к ней тут же подлетел Танк и, ошалев от радости, принялся усердно облизывать. Как и говорил отец, этот пес был не только смелым, но еще и очень умным. Его неожиданное появление говорило о том, что на него возложена какая-то важная миссия. Казалось, он попал в тупик и теперь пытается найти выход из положения.

Пока Се Яцзюнь, присев на корточки, гладила его по голове, Танк вопреки обыкновению ухватился зубами за ее рукав и, не собираясь отпускать, взволнованно засопел. Глаза пса горели беспокойным блеском, а лапы несли его в сторону ворот. И хотя Се Яцзюнь совсем не понимала, что происходит, она решила, что дыма без огня не бывает, поэтому бесшумно последовала за Танком.

Такого ей не могло присниться даже во сне. Оказалось, что этой ночью у Пчелы появился выводок. У нее родилось трое толстеньких пятнистых щенят, которые еще не успели открыть глазки. Се Яцзюнь была потрясена, ее охватили сложные, не выразимые никакими словами чувства. Когда Танк притащил ее в тайный погреб, сердце ее едва не разорвалось от радости. Лю Хо принялся стыдливо ей разъяснять, что уже давно заметил симпатию собак друг к другу, но стеснялся сказать об этом. К тому же Пчела была уже достаточно зрелой, но еще не рожавшей собакой. И то, что сейчас ей удалось благополучно родить сразу трех щенят, даже для него оказалось полным сюрпризом. Иначе как чудом это назвать было нельзя, особенно в нынешних условиях.

Се Яцзюнь впервые в жизни наблюдала такую изумительно прекрасную сцену. Девочка едва не сошла с ума от счастья. Войдя в погреб, она тут же опустилась на колени. Восторг, волнение и любопытство охватили одновременно; еще никогда ее глаза не сияли так ярко. Эти крошечные создания взбудоражили ей всю душу, она никак не могла на них наглядеться и жаждала задушить в своих объятиях, ей хотелось кричать от счастья и смеяться что было сил.

Танк настороженно лежал рядом, он то внимательно поглядывал на Пчелу, то высовывал язык и принимался вылизывать щенятам головки и попки. Он вступил в новую для себя роль отца, но по его растерянному виду было заметно, что пока он не до конца понимает, как со всем этим быть. Се Яцзюнь то и дело благодарно поглаживала Танка, словно неустанно восхваляя за блистательный подвиг.

Между тем трое щенят, обгоняя один другого, принялись толкаться, пытаясь пристроиться на широких просторах материнского пуза. Упиваясь молоком, они аппетитно причмокивали и, словно мышата, попискивали, и от этого премилого писка сжималось сердце. Внешне эти ребята немало переняли от своих родителей. К примеру, их тельца, от загривков до кончиков хвостов были черными как смоль, а вот пузики и лапы остались светло-желтыми, да и на круглых головках красовались бежевые отметины. И только их хвостики пока что были совсем коротенькими, из-за чего щенята больше напоминали новорожденных тигрят. При взгляде на них сердце сжималось от восторга.

Пчела все это время устало лежала на боку, старательно подставляя живот своим ненасытным детенышам. Затяжные ночные роды, похоже, лишили ее сил, и теперь эта уже немолодая собака лежала, прикрыв глаза, словно собираясь с духом. Она не поднимала головы и лишь изредка поглядывала на щенков или высовывала язык и пару раз нежно проходилась по их пушистым тельцам, после чего снова бессильно закрывала глаза. Ее соски вытянулись и покраснели, но щенки упорно продолжали их теребить. Прожорливые до невозможности, они и думать не думали о материнских страданиях.

Когда Лю Хо осторожно взял одного из щенков и бережно положил в ладони Се Яцзюнь, та почувствовала, как ее накрыло волной нежности и тепла. Этот маленький пушистый комочек еще и пискливо верещал. В обостренной предрассветной тишине его попискивания звучали так тоненько, нежно, сладко и приятно, словно их издавал чмокающий губками младенец; это было умилительно до слез.

Се Яцзюнь не могла поверить своим глазам и ушам, по всему ее телу непрерывными волнами поднимался теплый поток необъяснимого счастья. Казалось, внутри нее кто-то поджег спиртовку, отчего лицо ее горело жаром и в голове роились тысячи мыслей. Появление в мрачном тесном погребе этих крошечных созданий было равносильно тому, как если бы кто-то чиркнул спичкой, осветив в глубинах ее души самые нежные участки.

Сперва щенок несколько раз опасливо пискнул, а Се Яцзюнь, подражая ему, тихонько откликнулась в ответ, напоминая юную мать, которая неумело пытается развлечь свое дитя. Щенок, струсив, замер комочком в ее ладонях, но через какое-то время, почувствовав, что у девочки нет плохих намерений, неуклюже распрямил свои податливые лапки, потоптался, осторожно уткнулся мокрым носом в ее запястья, обнюхал их и, наконец, набравшись храбрости, высунул свой малюсенький, мягонький розовый язычок и, поскуливая, принялся ласково лизаться.

Каким же чудесным показалось Се Яцзюнь это влажное, теплое щекотание! Да от такой ласки могло бы растаять самое черствое сердце. Се Яцзюнь так осторожно держала щенка, словно в ее руках находилась великолепная фарфоровая ваза, которую страшно разбить.

– Малыш, малыш, малыш… ты ж моя кроха! – ворковала Се Яцзюнь, точь-в-точь переполненная нежностью маленькая мамочка, впервые в жизни взявшая на руки свое дитя.

В этот момент она позабыла о существовании Лю Хо, обо всех перенесенных этой осенью горестях, о только что покинувшей ее Бай Сяолань и вообще обо всех мучениях. Она то и дело прижималась щекой к пушистому комочку, осыпая поцелуями это живое пухленькое создание.

– Ах, ну какая же милота!

Внезапно ей захотелось разрыдаться прямо здесь и сейчас. У нее больше не было сил сдерживать чувства. Накопившиеся за это долгое время слезы хлынули наружу, и она расплакалась, словно маленькая девочка. От ее громких рыданий стены погреба задрожали, собаки беспокойно повскакивали с пола и настороженно уставились на нее, щенки от испуга попрятались за мать, да и Лю Хо на миг совершенно растерялся, не зная, как ее успокоить.

Буквально прошлой ночью Се Яцзюнь убивалась о матери, что потеряла ребенка, и о брате, что потерял сестренку, но сейчас все эти ужасы оказались далеко-далеко. Еще недавно в ее замкнутом мирке безжалостно захлопнулась последняя дверь, но отныне в нем волшебным образом открылось окошко, и ее душу осветило солнышко, оросил благодатный дождь, обдул легкий ветерок, в ней готова была поселиться весна.

Примечания

1

Одна из древнейших ныне малочисленных кошачьих пород.

2

Дословно «Красивая», «Ласточка», «Слива».

3

Дословно «Серебряный призер».

4

Дословно «Чемпион».

5

Нормативный китайский язык, в данном случае противопоставленный местному говору деревенских жителей.

6

Мера длины, равная 3,33 м.

7

Один му – мера земельной площади, равная 666,7 м^2.

8

Китайская мера веса, равная 500 г.

9

Запатентованное в 1902 г. известное лекарство китайской медицины, обладающее кровоостанавливающим и болеутоляющим действием.

10

В китайском языке цветком-граммофоном называют петунью, которая напоминает его по форме.

11

Школа, в которой обучаются дети от 12 до 14 лет.

12

У китайцев сплетение мизинцев правых рук используется как один из способов дать клятву друг другу.

13

Китайский полувоенный френч.

14

Перевод А. Панцова.

15

В Китае так называли крестьян, прошедших курсы минимальной медподготовки.

16

Один цунь равен 3,33 см.

17

Кампания, проводившаяся во время Большого скачка 1958–1959 гг. и нацеленная на быструю индустриализацию страны.

18

Мифологический персонаж.

19

Легендарная гора на Западе Китая.

20

Инъекции из куриной крови были популярны в селах Китая во время «культурной революции» как лекарственное средство.

21

Бог-драконоборец, отвечающий за разлив рек и устранение потопов.

22

В буддизме дух-каннибал, уничтожающий тех, у кого плохая карма.

23

Альтаир (Пастух) и Вега (Ткачиха). По легенде они встречаются один раз в год в седьмой день седьмого лунного месяца. Этот день считается днем влюбленных.

24

Перевод А. Суркова.

25

Герой китайского фольклора, известный как Царь обезьян, обладает многими сверхъестественными способностями.

26

Традиционный китайский волчок раскручивают, ударяя по нему кнутом.

27

1 чи – мера длины, равная 1/3 метра.

28

Злой дух, появляющийся в преддверии Нового года (праздника Весны). По обычаю, чтобы защитить от него свой дом, народ и по сей день оклеивает двери парными благопожелательными надписями.

Content

Чжан Сюэдун
Былые дни детей и псов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Примечания