Светлана Бозрова

Биполярное расстройство. Моя реальность

© Бозрова С., текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Фаза 1. Депрессия

Мечты о будущем

«Привет! Меня зовут Света, мне 21 год, и сегодня я улетаю в Берлин», – так сказала бы я вам 1 июня 2012 года, более десяти лет назад. Я заканчивала четвертый курс биологического факультета МГУ и была на пороге новой жизни. Новой жизни! Да, действительно, оказалось, новой жизни…

Я была талантливой студенткой, и мой профессор решил послать меня на четырехмесячную стажировку в дружественные ему лаборатории Берлина. Он спросил у меня, хочу ли я поехать. Придется много работать, жить в чужой стране, говорить на чужом языке. «Конечно, да!» – не задумываясь, ответила я. Было все равно, что я не говорю по-немецки и давно уже не практиковала английский. Что на четыре месяца оторвусь от дома, от любимого. Ведь это такая возможность! Такой шанс попасть в мировую науку!

Всю жизнь я готовила себя к тому, чтобы делать благородное дело. Именно поэтому я поступила на биологический факультет – на медицинский все же решила не поступать – казалось, морально не вывезу. «Изобретать лекарства от тяжелейших болезней – вот это счастье!» Так я думала. И вкладывала все свои силы в это дело. Помимо учебы на факультете я практически сразу же начала работать по специальности, я метила в большую науку. Конечно, не только благородные мысли мной руководили, но и тщеславие. Общаться с именитыми учеными, публиковаться в журналах, работать в лучших институтах – все это невероятно меня прельщало.

И вот он наступил – тот самый шанс. Мой молодой человек был не сильно рад перспективе расстаться со мной на четыре месяца, но я не обращала на это внимания. Да и отношения за четыре года у нас стали уже не такие горячие, как мне хотелось бы. Не то, чтобы я остыла – я просто перестала ставить отношения в приоритет. Мне хотелось яркой карьеры и блестящего будущего. Ему просто хотелось быть со мной. Ну, стажировка, так стажировка. Я начала готовиться.

Полгода я изучала немецкий язык и усиленно работала над проектами в лаборатории. Я очень мало спала и очень много времени проводила за учебой. «Света, ты так надорвешься», – говорили мне родители и молодой человек. Но я была уверена, что я знаю лучше.

За месяц до отъезда я приняла решение расстаться с парнем. Я любила его, но мне казалось, что мне нужно порвать все связи со старым, чтобы в жизнь пришло что-то новое. Я жила ожиданием этого нового, необъяснимого нового, про которое я не знала ничего, но о котором так мечтала!

Сожаление и страх

«Как я ошибся, как наказан» – эта фраза из «Евгения Онегина» была бы хорошим эпиграфом к тому, что происходило со мной в дальнейшем.

Очень скоро я пожалела о своем решении расстаться. Я пришла с повинной – но было уже поздно. Мой партнер влюбился в другую девушку. Я рыдала от отчаяния и боли, что меня больше не любят, и при этом вся ситуация – моих рук дело. Уезжать на стажировку мне тоже уже не хотелось. Было очень страшно от того, что я буду там совсем одна. Впрочем, выбора у меня уже не было.

Я села в самолет с неприятным предчувствием чего-то тревожного и со слезами на глазах.

Стажировка

Первый месяц моего путешествия прошел в каком-то тумане. Я работала в лаборатории под руководством молодого аспиранта. Я ему очень не нравилась. Хотя, я не уверена, что ему вообще кто-то нравился. Однако его недовольство каждым моим шагом заставляло меня чувствовать себя очень уязвимо и бесконечно сильно давило на и так еще не окрепшую самооценку.

Я совершила несколько попыток вести светскую жизнь и сходить куда-нибудь. Все они закончились полным фиаско и желанием лежать, накрывшись одеялом с головой. Работа без выходных бесконечно утомляла. Мои коллеги говорили по-английски, но влиться в их компанию было невозможно – отвернувшись от меня, они моментально переходили на свой родной язык. Мне очень хотелось всем нравиться, и это тоже отнимало много сил. Все свои знания я как будто растеряла – когда даже не знаешь, где что лежит, чувствуешь себя очень беспомощной.

Через месяц я сменила лабораторию, но продолжила работать в предыдущем институте по выходным. Снова надо узнавать коллектив, снова – беспомощность в работе. Коллеги были очень дружелюбны, но опять же секунда – и они говорят по-немецки, а ты беспомощно смотришь по сторонам.

Мне пришлось переехать в общежитие при новой лаборатории. В нем не было интернета и водились тараканы. А на кухне постоянно пахло индийской едой. Пообщаться с друзьями и родственниками я теперь могла только после работы в библиотеке при институте.

Мой день отныне был устроен следующим образом. В семь утра я вставала и полтора часа добиралась до места работы. Работала примерно до семи-восьми вечера и полтора часа ехала домой. Зайти в магазин и купить еды часто не удавалось, потому что продуктовые в Берлине закрывались в 6 вечера. Питание мое стало сбивчивым и, мягко говоря, неполноценным. В выходные было попроще – работа начиналась в одиннадцать утра и уйти можно было около пяти.

Я была полна упорства. Да, тяжело, да, хочется плакать. Но разве большая наука дается легко? Зато какая у меня потом будет строчка в резюме! Я очень старалась. И, когда меня совсем накрывало, ходила плакать в туалет.

Скоро у меня начались проблемы с едой. Я как будто бы не могла наесться и часто ела до рези в желудке. Потом ругала себя, плакала, что плохо выгляжу, что плохо себя чувствую. Я наказывала себя за слабую силу воли, переставала есть вообще. Потом снова не могла остановиться. Спустя время я перестала чистить зубы. Для этого надо было идти в другой конец коридора, а я, придя с работы, падала замертво на кровать и засыпала. Утром звонил будильник, и я срывалась, боясь опоздать на работу.

Затем я перестала умываться. Мне невыносимо, тягостно хотелось домой. Казалось, что стоит мне приехать, оказаться дома, с родителями и друзьями, как весь этот кошмар отступит. Каждый день я смотрела в календарь и считала дни до отъезда.

Однажды я внезапно поймала себя сидящей ночью на земле в пролеске между библиотекой и общежитием и безысходно рыдающей. «Это же должно когда-то закончиться. Должно. Почему так медленно тянутся дни, почему приходится считать даже часы, минуты?» – такие мысли крутились у меня в голове. Я с усилием встала с земли.

Если бы я знала тогда, что я уже больна, я бы не поверила. Все свои отклонения в питании, гигиене и настроении я списывала на слабость воли. Эту же мысль подогревал и мой московский научный руководитель. «Света, почему вас не было в воскресенье на работе?» – прочитала я однажды утром сообщение от него у себя в телефоне. Сил отвечать у меня не было, но внутри начала подтачивать совесть. Действительно, почему? «Я должна, должна заставить себя работать лучше. Должна заставить себя снова похудеть». «Мне станет, конечно, легче, когда я приеду в Москву». «Вот тогда я возьмусь за себя, там все получится». Такие мысли роились у меня в голове, а между тем мне становилось все хуже.

Я начала чувствовать слабость днем на работе. Я постоянно хотела спать. Я могла наесться до боли в желудке, а потом плакать от отвращения к себе. Моя привычная одежда перестала застегиваться на мне. Более или менее нормально я себя чувствовала, только когда сидела и не двигалась. Но я продолжала упорно ездить на работу, вставать в семь утра и винить себя в происходящем.

Возвращение домой

Настал день отъезда домой. Я чувствовала радость впервые за четыре последних месяца. Наконец-то все наладится. Наконец-то уйдет это изнурительное чувство усталости и тоски.

Самолет приземлился в Москве. Какое счастье, что я справилась с этой стажировкой, с этим испытанием. Как хорошо, что все закончилось! Если бы я знала, что все только начинается…

Первым делом я встала на весы. Плюс восемь килограммов. Я почувствовала бесконечное отвращение к себе. Я посмотрела на себя в зеркало. Кожа серая, с воспалениями, фиолетовые синяки под глазами. Провела рукой по волосам – огромная прядь осталась в ладони. На зубы смотреть я не стала. Кто же это там в зеркале, неужели это я?.. Но все должно быть теперь хорошо, я же дома!

Дисциплина. Мне не хватает дисциплины. Просто наконец-то включи силу воли и сделай со своей жизнью то, что нужно. Внутри я словно подхлестывала себя. Но моя метафорическая лошадь уже лежала в бессилии, и делать это было бесполезно.

У меня была неделя, чтобы освоиться в Москве перед началом учебы и работы в лаборатории. Я была уверена, что московский воздух вылечит меня, и старалась жить так, как жила до стажировки. Но чуда почему-то не происходило. Я была все такой же уставшей и изнуренной. Добавилось и раздражение на родителей, которые почувствовали неладное. «Тебе бы к врачу сходить, Свет», – обеспокоенно и навязчиво повторяла мама. «Все со мной в порядке!» – огрызалась я, отлично понимая, что до порядка мне очень и очень далеко.

Я начала работать и снова приезжала рано утром в лабораторию. Ходила на лекции. Начала чистить зубы. Но что-то было не так. Это было невозможно сформулировать, но я как будто утратила смысл жизни. Смысл всего, что я делаю. Я помнила о своих мечтах стать ученым, но не чувствовала ничего. Хотелось только лежать с головой под одеялом. Не двигаться. Не думать. А еще лучше – не дышать вовсе.

Первый эпизод

Сейчас совершенно ясно, что это был мой самый первый эпизод депрессии. Апатия, отсутствие сил, подавленность – все эти симптомы говорили сами за себя. Но ни я, ни окружающие меня люди прежде не сталкивались с психиатрией. Подсказать мне, что происходит, было некому. Я же сама настолько привыкла полагаться на свою выносливость и силу воли, что совершенно не понимала, что случилось. Впрочем, остатки сил еще были со мной.

Однажды я простыла, но мне не на кого было оставить эксперименты в лаборатории. Утром я выпивала «Нурофен» для снижения температуры и шла работать. Приходила домой – и падала замертво. Это продлилось семь дней. В голове моей не было никаких мыслей кроме памяти о том, что я должна работать.

Оглядываясь назад, я понимаю, насколько чудовищным было то, что я с собой делала. Изношенный организм жил на остатках сил, я в любой момент могла «упасть» и больше не встать. Что происходило у меня в голове, я не помню совершенно. Темная ночь в душе – такое описание лучше всего подходит под мое тогдашнее состояние. Я не плакала, не грустила. Я, как робот, выполняла повседневные действия и плыла в сером тумане на последнем издыхании.

Однажды я легла днем спать и проснулась от того, что в комнату вошла мама. Я подскочила на кровати. «Света, у тебя абсолютно безумный взгляд», – сказала она в испуге. Я по привычке огрызнулась, что со мной все в порядке, просто не надо меня резко будить. Но страх на ее лице врезался мне в память.

Я становилась все больше и больше одержима работой. Я перестала думать о чем-либо другом. Однако работа больше не приносила мне удовольствия. Ничего не приносило мне удовольствия. Я работала лишь потому, что в голове у меня стучало: «Надо, надо, надо. Ты должна быть сильной». Дни мешались с ночами, вокруг все было серым.

Я изо всех оставшихся у меня сил старалась наладить свою жизнь. Пыталась привести в порядок питание. Я даже каким-то образом скинула несколько килограммов, но главная причина моей боли – ненависть к себе – оставалась со мной.

Я вставала на весы и видела там не цифры, а надпись «ты отвратительна». Ощущение, что наказав себя отсутствием еды, я искуплю свою вину (перед кем?), было очень обманчиво. В какой-то момент я перестала вставать на весы и просто продолжила молча и без подкрепления цифрами удивляться тому, насколько я ужасна.

Перелом

Вскоре на почту мне пришло предложение от моей руководительницы поступить в аспирантуру. На тот момент я отчетливо осознавала, что делать этого я не хочу. Хоть я и не знала, что я уже больна, я отдавала себе отчет в плохом самочувствии и понимала, что это случилось со мной отчасти из-за стажировки и абьюзивного отношения ко мне руководства во время нее.

Да, я хотела работать в науке. Но я понимала, что если я соглашусь, то меня ожидает довольно унизительная позиция подчиненного на протяжении еще как минимум пяти лет. Зарплата аспиранта не позволит мне съехать от родителей. Я попаду в замкнутый круг, и это все может закончиться очень плохо.

Я долго собиралась с мыслями, чтобы ответить на полученное предложение. Я испытывала огромное чувство вины, что покидаю лабораторию, которая меня воспитала, совершенно забывая о том, что на самом деле я тоже сделала для этой лаборатории уже немало.

Я собралась с силами. Решение было принято окончательно и бесповоротно. Было очень страшно, что из-за всей этой истории я могу не защитить диплом. Что моя карьера может быть загублена еще даже до того, как я выпущусь из университета. Что я больше не смогу устроиться ни в одну хорошую лабораторию по своей специальности.

«Добрый день! К сожалению, я вынуждена отказаться от должности аспиранта. Я очень благодарна лаборатории за все, что она мне дала, но по состоянию здоровья мне придется на время перестать работать…» Я нажала кнопку «Отправить».

Уже на следующее утро я получила ответ. На меня обрушилась лавина гнева. Голова у меня кружилась. Внутри себя я понимала, что поступила правильно, но столько обвинений в мою сторону непроизвольно заставляли меня чувствовать себя виноватой. Все было кончено. После нового года я больше не вышла в лабораторию.

Депрессия

Я лежу под одеялом и не двигаюсь. Мне больше не больно, не страшно, мне никак. Днем я все больше в полудреме, вечером и часть ночи я смотрю в экран. Далеко не всегда в нем что-то есть.

«Тебе надо меньше смотреть сериалов, тогда ты сможешь уснуть», – так говорили мне родители. На самом деле я часто открывала страницу с сериалом, но не включала его. Просто лежала. Внутри все серое. Снаружи все серое. Все кончено, моей карьеры больше нет. Но мне все равно. Абсолютно. Бесповоротно.

Мы договорились с моими руководителями, что диплом я защищу по материалам, которые были наработаны за лето. Благо их хватало на несколько дипломов. Я переживала, что мне могут не поставить пятерку, и тогда слетит мой красный диплом, но это все было так далеко впереди. Так нереально.

Я ничего не помню про несколько месяцев после того, как отказалась принять предложение об аспирантуре. Там не было боли, там было лишь серое месиво. Даже когда я спала, я как будто не погружалась в сон окончательно. Когда бодрствовала – как будто не могла проснуться до конца.

Наверное, я с кем-то общалась в это время, но я удачно маскировалась, никому не рассказывая о том, что именно со мной происходит. Родители списывали мое состояние на то, что я совсем не отдохнула летом, да и осень была тяжелой. Во всяком случае, тревогу, что со мной что-то не так, никто вокруг не бил.

Так прошло несколько месяцев.

Весна

В конце зимы подруга предложила мне поехать с ней отдохнуть в Европу, и я решила, что мне надо выбираться из тьмы, в которой я жила последнее время. Ведь сколько можно «отдыхать».

Удивительно, но на улицах Парижа и в музеях Амстердама я действительно почувствовала себя значительно лучше. Шевельнулось чувство радости. Столь забытое, столь далекое. Одновременно с ним появилось и чувство отвращения. Я чувствовала себя и, как мне казалось, выглядела просто ужасно. Смотря на свою красивую и свежую подругу, я только испытывала все большее и большее отвращение к самой себе.

Но впечатления от нового, живого мира были все же ярче. Я с удовольствием провела эту поездку, от меня на время как будто отступила та черно-серая туча, которая следовала за мной по пятам последние полгода. Наступило просветление.

Но надо было возвращаться.

По приезде в Москву я оказалась в той же черной яме, что и до этого. Я чуть ли не физически почувствовала, как снова на меня надвигается тьма, когда самолет сел в московском аэропорту. Снова какое-то пронзительное отчаяние ожило внутри меня. Сил не было совсем, как будто и не было этой поездки.

Вдобавок ко всему начала мучить совесть. Ведь я не работаю, не учусь, просто существую. Пора было устраиваться на работу, и я села проглядывать вакансии.

Несмотря на то, что диплома у меня пока что не было, работу я нашла исключительно быстро. Компания по поставке медицинского лабораторного оборудования рада была принять меня в свои ряды, и я, не раздумывая, приняла их предложение. Внутри меня появилась надежда, что, занявшись делом, я перестану чувствовать боль и жизнь моя наладится.

В каком-то смысле так оно и было. Теперь по утрам я не чувствовала себя непрерывно падающей в пропасть – дел было много. Надо было научиться работе с приборами и общению с клиентами, новый коллектив оказался дружелюбным, и без дела я не сидела. Но вечер…

Вечером дома я летела с обрыва. С оглушительной скоростью и с ощущением полного опустошения. Меня ничего не увлекало, даже любимый сериал. Ненависть к своему телу дополняла эту картину. По вечерам я лежала, физически ощущая пустоту внутри.

Я не могла понять, что же происходит. Вроде бы я приложила все усилия, чтобы наладить свою жизнь. У меня есть неплохо оплачиваемая работа, диплом уже написан, переживания от стажировки улеглись. Почему же так пронзительно больно? Да, со временем ко всем ощущениям добавилась боль. Она жила где-то в районе грудины и по вечерам давала о себе знать. Тело ныло и страдало.

Вокруг меня всегда ночь. Дни проносились стремительно быстро, а вечера и ночь тянулись бесконечно долго. Вокруг всегда ночь.

Через какое-то время мне стало сложно уходить с работы. Я знала, что как только я окажусь дома, я снова погружусь в бесконечную тьму.

Первый звонок

Однажды я шла с работы домой. У метро я остановилась. Люди проходили мимо. Я все стояла и стояла, прокручивая в голове необходимую последовательность действий. Вот я спущусь по лестнице, пройду через турникеты. Вот я окажусь на платформе. Сяду в поезд.

В груди раздавалась тупая ноющая боль. Еще раз: вниз по лестнице, турникеты, платформа, поезд. Ну же, давай. Так просто, такие обычные действия.

Я не могла сделать ни шагу. Люди проходили мимо, а я все стояла и стояла. Мысль о лестнице, турникете и платформе приводила меня в оцепенение, в ужас. Я задохнусь, если спущусь вниз. Мне не хватит воздуха, я сойду с ума.

В голове не было ни одной мысли, меня всю поглотил страх. Как будто наблюдая за собой со стороны, я достала из кармана телефон. «Ваня, что мне делать? Я не могу войти в метро. Ты говорил, что есть какой-то хороший центр, где работают проверенные психотерапевты». «Сейчас скину номер», – ответил голос в трубке.

Я позвонила по телефону:

– Здравствуйте, я хотела бы записаться на прием к психотерапевту.

– Расскажите, пожалуйста, о своих симптомах?

– У меня вечная усталость, нет сил, нет мотивации работать.

– Пустоту внутри ощущаете? Апатия?

– Да, мне кажется, это именно апатия.

– Сколько уже продолжается такое состояние?

– Я не знаю, но больше месяца, это точно.

– Девушка, вам не поможет психотерапевт. Я записала вас к психиатру. Приходите как можно скорее.

«Психиатр? Мне нужен психиатр?», – эта мысль как будто бы отвлекла меня от моего страха войти в метро. В полном оцепенении я приехала домой. Психиатр. Я легла в кровать. Надо же, мне нужен психиатр. Я погрузилась в липкий сон.

Поход в больницу

Шел дождь, небо было серое. Как раз как моя жизнь. Банально, но внутри ощущалось именно так. Я вышла на нужной станции метро и закурила сигарету. Я бросила курить еще после школы, но сейчас мне было так невыносимо, что хотелось за что-то удержаться, ухватиться. Я держалась за сигарету.

Холодный ветер обдувал лицо, идти было долго. Но какая мне разница, если я почти ничего не чувствую? Я вошла в кабинет, за столом сидел молодой врач. Он начал расспрашивать меня про симптомы, про проблемы, про детство, про все на свете. Все мои слова он тщательно записывал в карту. Я говорила два часа без перерыва.

– Вам надо сдать анализ крови, сделать МРТ и ЭЭГ.

– Что будет потом?

– Это нужно, чтобы я мог прописать вам лекарства. Пожалуйста, не затягивайте с этим.

Я вышла из кабинета. Я понимала, что пути назад нет, что теперь мне точно нужна помощь. Как будто, пока я сидела в кабинете врача, на меня снизошло озарение. Помощь! Мне можно помочь!

В срочном порядке я начала сдавать анализы. В моей жизни появилась краткосрочная цель, а вместе с ней и какой-никакой смысл. Дышать стало чуть легче.

Впоследствии я много размышляла о том, почему мне как будто бы стало легче уже на выходе из кабинета врача. И наступил момент, когда я поняла суть этого феномена. На том приеме врач разрешил мне плохо себя чувствовать. До этого во мне постоянно жила мысль о том, что я прикидываюсь. Ну не может мне быть так плохо, что я не могу встать. Это лень, а мне надо себя заставить жить нормально.

Этот синдром самозванца у меня до сих пор не выходит полностью в себе истребить, но за годы болезни я выработала критерии, по которым можно довольно объективно судить, идет речь о болезни, или же мне просто надо выспаться и сходить погулять.

На тот момент я испытала огромное облегчение. Я болею! Я не лентяйка, я не слабачка. И мне можно помочь. С привычным для себя упорством я взялась за свое здоровье. Достаточно быстро я получила все результаты анализов и пошла к врачу.

Мне было все равно, кто меня будет лечить, поэтому я не стала ждать приема того же самого доктора и записалась к первому попавшемуся. В кабинете меня встретил молодой человек с очень приятным лицом. Как мне показалось, он был старше меня максимум на пять лет.

– Я ознакомился с вашей картой, Светлана. Может, есть еще что-то, что вы хотели бы мне рассказать?

На самом деле, мне было что еще рассказать. У меня были огромные проблемы с питанием. Я как будто не чувствовала насыщения, очень много ела сладкого и за все это ненавидела себя всеми фибрами своей души. Но как я об этом скажу? Мне не хватает силы воли не жрать? Ну нет, это невозможно. И я промолчала.

– Нет, я думаю, что вы все знаете.

– У вас довольно длинная и непростая история. Может быть, вы хотели бы госпитализироваться? У нас есть очень хороший дневной стационар.

«Госпитализация? Мне? В больницу? В психиатрическую?», – все эти вопросы хаотично всплывали в моей голове. «Нет, я не готова. Что я скажу родителям? Что будет с моей работой? А что я скажу друзьям?»

– Нет, знаете, наверное, нет. Я не готова к такому.

– Тогда вам придется подписать отказ от госпитализации. А я назначу вам препараты, с которых мы начнем лечение. А еще вам придется записаться к психотерапевту, я посоветую вам специалистов.

Я подписала бумагу. Забрала рецепты. Вышла из больницы.

Я чувствовала все то же облегчение и странный энтузиазм. Часть меня была рада, что теперь я официально лечусь. Другая часть яростно сопротивлялась и не хотела осознавать, что у меня действительно есть проблемы со здоровьем. Странно, но я совершенно не была заинтересована в постановке себе диагноза по интернету. У врача о том, что со мной, я тоже не спросила. Я купила лекарства. Что ж, начнем. Тогда я еще не знала, что с этого дня каждый день я буду пить лекарства.

Первые таблетки

Я не спала целую ночь. Лежала и смотрела в потолок, в стены. Вставала и ложилась обратно. Я понимала, что это побочный эффект одного из препаратов. Но я была уверена, что если упорно пить таблетки, то мне станет легче. Поэтому я продолжила пить лекарства.

Стало ли мне лучше? Да, потому что теперь я знала – я решаю свою проблему. Я чувствовала себя слабой, уставшей, я плохо спала и у меня постоянно не было сил. Но зато была цель.

Я никому не сказала, что пью лекарства. Я знала, что родители не поймут, а друзья испугаются. И я приняла решение не распространяться об этом.

Постепенно мне стало немного лучше. Я почувствовала, что возвращаются жизненные силы. Да, не до конца, да, я не такая энергичная, как раньше, но все же! Я продолжала ходить к врачу. Оказалось, что мне стоило сразу сказать о побочном эффекте препарата в виде бессонницы, но я была настолько натренирована терпеть, что такое мне даже не пришло в голову.

Я все еще ненавидела себя. И, когда у меня появилось чуть больше сил, эта ненависть разыгралась во мне с новой силой. Я смогла посмотреть в себя в зеркало спустя долгое время и ужаснулась. «Как можно было так себя запустить!», – ругала я себя. На самом деле никакой катастрофы не было, но моя измученная психика воспринимала все в сильном преувеличении.

Я яростно взялась исправлять ситуацию. Кроме того, врач сказал мне, что надо записаться к психотерапевту, что я и сделала. И с нетерпением ждала первого приема.

Психотерапия. Начало

Опыта работы с психотерапевтом у меня не было никакого, и на первый прием я шла с большим интересом. Женщина, с которой я договорилась, оказалась довольно приятной дамой средних лет. Она спросила меня о том, какие препараты я принимаю, все записала. Потом начала расспрашивать про мою семью, попросила рассказать меня про маму.

Я ждала, когда же мы начнем собственно психотерапию, но ничего не происходило. Спустя полчаса она выпустила меня из кабинета, взяв плату за полный прием. «Наверное, так надо для ознакомления», – подумала я, хотя чувство у меня осталось какое-то неприятное. Представления о том, как же все должно происходить, у меня не было никакого, поэтому я решила написать ей через две недели, как она и сказала.

Через две недели повторилось то же самое. Она немного поменяла мне дозу препаратов и сказала еще, что мне надо быть к себе помягче. «Вот идете вы мимо кафе, купите себе пирожное, насладитесь им». Внутри себя я услышала вопль. Как я могу есть пирожное с наслаждением, когда я так ненавижу собственное тело за то, что оно никак не придет в форму? Я злилась. Но сдаваться не собиралась.

Шло время, и ситуация повторилась еще несколько раз. Я приходила, мне корректировали дозировки и спрашивали, как у меня дела. Я отдавала деньги и уходила с чувством глобального неудовлетворения. Вскоре у меня появилось чувство, что я отдаю деньги просто так, и я решила, что это надо прекращать. К тому же психотерапевт сказала, что мне стоит ходить только к ней и не надо посещать психиатра.

Однажды я по совету того психотерапевта начала принимать препарат, про который мне было обещано, что он очень хороший, хоть и старого поколения. За неделю приема я заметила, что в руках у меня остаются клочья волос, даже если я просто почесала голову. Но, чтобы пожаловаться на это врачу, мне надо было снова оплатить дорогой прием. Мне не хотелось отдавать столько денег только за то, чтобы мне сказали, что препарат мне не подходит, – я это видела и сама невооруженным глазом.

Уже сильно позже я поняла, сколько тревожных звоночков о непрофессионализме того психотерапевта я не заметила. И очень хвалила себя за то, что не стала терпеть то, что казалось мне странным.

В результате я снова оказалась у своего первого врача. Мне постепенно становилось все лучше и лучше, выходя на улицу, я радовалась солнышку. Наступало лето. Терапия, кажется, неплохо работала. Я пребывала в приятном забвении, не заметила, как прошла защита диплома и мне выдали мою корочку. По ощущениям красный диплом был такого цвета из-за моей крови. Я сделала его копию на работе и забросила в полку.

Кошмар как будто бы отступил. Казалось, что теперь все позади.

Фаза 2. Гипомания

Так прошло лето. Моя жизнь более или менее наладилась. Я работала и даже начала мечтать о том, чтобы сменить работу в коммерческой компании на научную деятельность. Меня мучила совесть, что я не занимаюсь ничем значимым.

На активные действия сил как будто бы все равно было мало. Я много лежала, много спала, но была очень рада, что из моей жизни ушла та бесконечная тьма, та липкая серость и отчаяние, в которых я пребывала до этого почти год. Мне было немного пусто внутри, но зато не было пронзительно больно.

Я послушно ходила к врачу, но решила повременить с психотерапией. Предыдущий опыт был нерадостным, да и деньги не хотелось тратить. Мирно началась осень. Беда подступила откуда не ждали.

Я пришла на ежегодное обследование к своему эндокринологу. В силу семейного анамнеза я наблюдалась много лет, и это был абсолютно рутинный прием.

Во время УЗИ рука врача подозрительно долго задерживалась в каждом из положений. Я старалась думать, что мне это лишь кажется, что я много придумываю. Но мне не показалось.

– Света, я думаю, щитовидку придется удалить.

– Почему? Что-то не в порядке?

– Один из узлов показался мне подозрительным. Он сильно вырос. Я опасаюсь, что образование может быть злокачественным. Мы с тобой дожили с твоей родной щитовидкой до 23 лет, это очень долго, и мы молодцы. Но, кажется, пришло время.

– Конечно.

– Вот список документов для госпитализации. Как будут готовы, звони. Я сам сделаю тебе операцию.

Я вышла из здания больницы в полном оцепенении. Я никогда не думала, что так отреагирую на то, что надо делать операцию. Онкология? Неужели я так этого страшилась? У моей сестры стоял такой диагноз, и я очень переживала за нее, но у нее все сложилось хорошо. Чего же мне бояться?

Как выяснилось, к такой новости нельзя быть полностью готовым. Я говорила себе, что мне не страшно. Но когда я позвонила другу и сказала, что мне будут делать операцию, то не выдержала и заплакала. Это были мои первые слезы за несколько месяцев.

Теперь надо было рассказать обо всем родителям. Мама, конечно, начала плакать. Больше я ничего из того разговора не помню. Я понимала, что диагноз подтвердится лишь после операции, но как будто бы я уже все знала. Мне казалось, я отпустила ситуацию, но на самом деле я лишь отстранилась от нее. Перестала что-либо чувствовать. И ушла в отрыв. Это была моя первая в жизни гипомания…

Остановись, мгновенье

Что я чувствовала? Я бы описала это как ощущение бесконечности внутри себя. Я стала очень мало спать. Мне хотелось все успеть, пока я еще жива. В голове поселилась мысль, что раз жизнь так хрупка, раз так легко нарушить мой покой, то надо взять от нее максимальное количество эмоций. Я чувствовала, что могу многое. Но если бы вы меня тогда спросили, что же это такое – «многое», я бы не ответила. Каждый момент моей жизни растягивался в фееричную яркую вечность. И одна вечность сменяла другую.

Тогда никто еще не знал о том, что у меня биполярное расстройство. Чтобы его диагностировать, нужно прожить хотя бы несколько эпизодов. И научиться отличать гипоманию от эутимии (здорового состояния). Для меня же все это было впервые.

До операции оставалось две недели, а в моей жизни открылся тусовочный сезон. Я отрывалась каждые выходные. Могла сорваться в час ночи, поймать рукой машину на дороге и уехать тусоваться. Я много пила. Но похмелья я не чувствовала.

– Какая ты яркая!

– В тебе есть что-то безумное…

– Мне кажется, в тебе живет дьявол.

– Очень красивая, прямо ведьма!

Вот что я слышала от своих старых друзей и новых знакомых. Я обращала на себя внимание своим свободным поведением, своей отчаянностью, своей способностью жить моментом и забыть про все на свете.

Я на самом деле забывала про все на свете. Настолько, что сейчас я ничего не могу вспомнить про свои мысли в тот период. Я жила эмоцией, ощущением. Фейерверком, который, мне казалось, в любую секунду может закончиться. И чем ярче взрывался фейерверк, тем острее я ощущала свою конечность.

В гипомании у меня сильно притупилось чувство самосохранения. Ловить машину на окраине Москвы в час ночи – довольно рискованное дело. Я либо не думала о том, что может случиться, либо считала, что мне все равно. Ведь все на свете конечно, значит, не избежать того, что должно случиться. Мне повезло, со мной ничего не случилось.

Такое же безответственное отношение было у меня и к алкоголю. Я принимала препараты от депрессии и запивала их из бутылки с виски. Это необъяснимое чувство наслаждения и отчаяния перебивало у меня малейшие остатки логического мышления. Из друзей о том, что я на препаратах, никто не знал: остановить меня было некому.

Трудно понять, как действовало на психику такое сочетание активных веществ. Возможно, биохимический коктейль от гипомании в моей голове был такой мощный, что дополнительные стимулы для меня были не так уж и значительны.

Жалею ли я о том, что так поступала? Это очень сложный вопрос. Я совершенно точно знаю, что так делать нельзя. И мой жизненный опыт подсказывает мне, что больше я никогда так не поступлю. Тогда же я ощущала в своей душе последнюю весну, за которой может не последовать лето. Бросать препараты мне было слишком страшно, но перестать усиливать ощущения алкоголем было невозможно. Впрочем, я была все время пьяна и без него.

Я влюбилась. Конечно, безответно. Это придавало моим глазам отчаянного блеска, а душе – остроты переживаний. Мне безумно хотелось тепла и поддержки, я чувствовала, что сейчас я на пике своих возможностей и скоро сорвусь, рухну с этой высоты в пропасть. Я не знала этого наверняка, но чувствовала приближающуюся катастрофу всем телом. Но тот молодой человек даже не знал о том, что со мной происходит. Мои заигрывания не считывались. Возможно, потому, что я в целом вела себя очень ярко, харизматично, свободно. Каждая минута моей жизни была последней, и я мчалась на всех скоростях.

Когда я выходила на улицу, снег начинал сверкать и переливаться, а воздух был особенно ароматным. Ночью все становилось еще ярче. Дни же я проводила на работе в забытьи или во сне. Мысли скакали и были нечеткими. Я, как зверек, жила ощущениями. Воспринимала этот мир телом, чувствовала цвета, запахи, прикосновения.

От момента, когда врач мне сообщил о том, что мне надо ложиться на операцию, до момента, когда я собрала все документы и справки для этого, прошло не больше трех недель. Ощущались они как целая эпоха в моей жизни. Это действительно она и была. Первые яркие переживания гипомании, первое ощущение бесконечной свободы и вечности…

Это была влюбленность. Влюбленность в саму жизнь, в каждое ее мгновение. Она приводила меня в экстаз, но сильно перегружала мою нервную систему. Я чувствовала себя все более и более усталой, и внутри появлялось ощущение, что скоро что-то случится.

Операция

Тем временем пора было ложиться в больницу. Однако меньше всего мне хотелось останавливать свою яркую тусовочную жизнь. Мне хотелось быть в струе и в компании настолько, что, когда мне провели обследование и сказали, что я могу до операции съездить на выходные домой – я поехала на вечеринку.

«Возможно, она последняя в жизни!» – крутилось у меня в голове, хотя операция мне предстояла довольно простая, не полостная. Я отчаянно веселилась.

В своем дневнике через некоторое время я описывала все случившееся так: «Мой врач был там одним из самых уважаемых профессоров, и ко мне отнеслись более чем по-человечески и по-дружески. Кроме того, я была существенно моложе остальных пациентов и все, конечно, пожалели молоденькую девочку. Меня определили в палату и назначили день операции. Это было во вторник».

Я помню, как мне не хотелось рассказывать обо всем родителям. Я предвкушала ахи и охи, слезы и прочие проявления эмоций. Я не ошиблась. «Почему это происходит уже со вторым моим ребенком?» было основным лейтмотивом того вечера. Я не могу винить в этом маму, ей действительно было тяжело. Но на тот момент мне хотелось спокойствия, адекватности и поддержки.

Мне очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Очень скучно лежать в палате с еще пятью стонущими женщинами в возрасте, обсуждающими передачу «Голос». Очень надоедало объяснять почти на каждом утреннем обходе, почему я принимаю антидепрессанты. Наконец-то наступил вторник. Операция была назначена на утро. Приехала довольно допотопная каталка, и две большие медсестры попросили меня раздеться до трусов и залезть на нее. Я вообще очень не люблю раздеваться, даже для врачей, хотя и понимаю, что это иногда нужно. Ощущение неприятной беззащитности отпечаталось у меня в памяти очень хорошо.

Мне замотали ноги эластичными бинтами и повезли в операционную. На потолке мелькала плитка. В самой операционной меня поразили лампы. Они были огромными и очень похожими на скелеты динозавров. Воистину современные технологии. На соседнем столе метрах в двадцати от меня лежала женщина, которой должны были проводить такую же операцию. Она помахала мне рукой и сказала: «Соседями будем!» Почему-то от этого у меня заколотилось сердце. Своих оперирующих врачей до введения наркоза я так и не видела, но я знала, что там будет вся команда, в составе которой и мой наблюдающий врач, и полностью им доверяла. Левую руку медсестра попросила протянуть ей. «Немножко укусит», – ласково сказала она. Врач-анестезиолог дала мне маску, уверяя, что в ней кислород. Почему-то я ей не поверила. Два вдоха. Глубже, еще глубже. Я провалилась в черную пропасть.

«Света, надо вставать. Просыпайся. Не спи». Перед глазами все очень мутное, из шеи торчит какая-то труба, мамины тревожные глаза рядом. Кажется, операция прошла. Кажется, успешно. Я плохо помню несколько часов после нее, помню только то, что спать было нельзя и мама читала мне журнал Stories, чтобы отвлечься. Очень сильно мешала та самая дренажная трубка и катетер в вене на руке. Шов был стянут железными заклепками и тоже довольно сильно раздражал. Сильно болела шея, но не шов, а мышцы задней ее части, вероятно, из-за того, что я провела несколько часов с запрокинутой головой.

Через пару часов сильно затошнило и подскочила температура. Мама пошла на сестринский пост. У нас не работает телефон, и врач придет только через полчаса. «Ну отлично, так я тут и помру», – пронеслось у меня в голове.

Следующие несколько дней я приходила в себя. Надо было есть, но катастрофически не хотелось. Неудобные скобки со шва сняли через день после операции. Оставалось ждать результаты гистологии. Как ни странно, я больше не нервничала.

Я смотрела на свой новый шрам на шее. Он немного кровоточил, был красный. Теперь я с ним на всю жизнь. Я не переживала из-за шрама, скорее наоборот, воспринимала его как часть собственной летописи. Через какое-то время я начала даже его обыгрывать – делала фотографии с ярко-красными губами и ярко-красным шрамом в стиле нуар. Теперь на моем теле есть еще вот такая деталь.

Буквально через неделю после операции я вернулась домой и сразу же вышла на работу. С настроением у меня начались проблемы: я то жаждала такого же отрыва, который был до больницы, то не хотела вставать вовсе.

Я ждала результатов гистологии в каком-то как будто приглушенном состоянии, из которого изредка прорывался прежний фейерверк. Из ощущения бесконечности внутри себя я перешла к какому-то надрыву, к ощущению острого конца, к пику воображаемого безумия.

Переезд

Я начала действовать решительно и через неделю после операции сообщила родителям, что съезжаю от них и теперь буду жить сама, с подругой. Они неохотно приняли эту новость, сказав мне напоследок, что я через неделю прибегу обратно. Я же скорее мечтала наконец-то жить без оглядки на родителей, на их ссоры и претензии ко мне и друг к другу. Возвращаться я не планировала.

Я стала жить с подругой, уютно обустроила комнату и подружилась с ее собакой, с которой полюбила спать в обнимку. Шрам я иногда маскировала шарфом, но мой внутренний надрыв диктовал мне желание вовсе не скрывать его. И иногда я появлялась на людях с красноречивым порезом на шее.

Я продолжала пить свои препараты, но сил у меня становилось как будто меньше с каждым днем. Меня хватало на пики мощной ночной активности, когда я чувствовала, что несусь по этой жизни на всех скоростях. Днем же чаще всего я была очень уставшей, хотя всю работу выполнять успевала, и очень даже неплохо.

Мне отчаянно хотелось тепла и сочувствия, но в этом я себе признаваться отказывалась. Я мало общалась с родителями, потому что от них исходила тревога за меня, и сочувствовать им приходилось мне самой. Я не говорила друзьям о том, как мне хочется тепла, потому что это казалось мне нытьем и слабостью.

Вместо этого мой очень вымотанный, но требующий всплесков эмоций мозг искал внимания противоположного пола. Как будто бы в этом я могла найти необходимую мне поддержку и утешение. Я совершенно не отдавала себе отчета в том, что же мне нужно на самом деле: влюбленность, отношения, просто внимание?

Я как будто бы неслась с горы, постоянно находясь на пике напряжения. Сейчас я понимаю, что это была смешанная стадия[1]. Мне казалось, что я влюбилась. Мне казалось, что я дала понять тому молодому человеку, что он мне очень нравится. Казалось, что я попросила у него поддержки и внимания. На деле же все было не совсем так.

Спустя много лет, уже когда мы стали с ним хорошими друзьями, я спросила у него, что же тогда между нами было, что он чувствовал, находясь рядом со мной.

– Твое внимание казалось очень прямолинейным, такое внимание от девушек я не привык видеть. Ты очень пристально смотрела, в твоем взгляде читалось не игривое внимание, а явная потребность. Вообще, как будто между нами не было игривой части, все было очень прямо и просто. Как будто это все было не для легкого веселья и радости, а для того, чтобы унять сильнейшую нужду.

– Что же ты видел тогда в моих глазах? Какие они были?

– Они смотрели пристально и, наверное, нетерпеливо. Еще как будто в них была застывшая боль. Если бы ты тогда в какой-то момент ударила меня ножом в сердце, я бы, конечно, огорчился, но совсем не удивился».

«Как точно на эмоциональном уровне он считал состояние», – осознала спустя много лет после этих событий я.

Я вся была как напряженный комок нервов и боли, которая прорывалась в моем гипоманиакальном импульсивном поведении и отчаянии. Я выглядела истощенной после операции и как будто бы сознательно вела себя к еще большему истощению, потере сил. Нервная система работала на пределе своих возможностей. Внутренняя боль и усталость перекрывались периодическими фейерверками бесконечности внутри меня. Только фейерверки теперь были со вкусом отчаяния, а не восторга.

Я как будто бы горела изнутри. Но не светлым огнем, а иссушающим, опустошающим. «Все же тогда ты была явно на каком-то максимуме чего-то», – сказал мне мой друг. И я подумала: «Как же ты прав!»

Я много раз задумывалась о том, что же со мной случилось в то время, когда я попала в состояние гипомании, и что послужило переходом из него в смешанную фазу. Если про депрессию мне было приблизительно ясно, что сработал длительный эмоциональный стресс, то что же случилось в тот раз?

Конечно, вряд ли я смогу найти правильный ответ. Но совершенно точно на переключение в смешанное состояние тоже повлиял сильный стресс. К тому же, будучи в гипомании, я сильно истощила свой организм неправильным режимом дня, алкоголем, интенсивными эмоциями. Более того, возможно, препараты мне подходили далеко не идеально.

У меня было совсем мало опыта, и я абсолютно не понимала, что со мной происходит. Знала ли я, что нахожусь в гипомании, в смешанной фазе? Конечно, нет. Гипомания переживается как чудесное приключение, и ты в глубине души надеешься, что это состояние теперь с тобой навсегда. Догадываешься, что это не так, но всеми силами веришь в чудо. Или же просто об этом не думаешь. Это похоже на влюбленность – совершенно не важно, откуда она взялась и когда она закончится, если ты находишься непосредственно сейчас в этом моменте.

Когда мое состояние из эйфорично-возбужденного начало переходить в смешанное, болезненное, тревожное, я не отдавала себе отчет в том, что происходит. Если бы меня тогда попросили описать, что я чувствую, вряд ли я смогла бы это сделать. Даже перевод эмоций в словесную форму тогда давался мне с трудом. Но ведь когда ты не можешь даже понять, что тебе плохо, разве ты можешь себе помочь?

Постепенно я оказывалась все глубже и глубже в эмоциональной яме. Радостной эйфории во мне практически не осталось, лишь отдаленно слышались звуки предыдущих фейерверков. Я все больше и больше оказывалась в режиме полусна и бессилия теперь уже лишь с короткими перерывами на безудержное веселье с привкусом отчаяния.

Иногда мне казалось, что я чувствую всю боль этого мира. Настолько остро, настолько интенсивно, что выхода у меня только два – алкоголь или сон. Постепенно я потеряла и радость общения с людьми, которую раньше чувствовала на тусовках. Я приходила туда, только чтобы забыться. И все больше и больше времени проводила во сне.

Булимия

Что же происходило с моим телом? После начала приема лекарств я продолжала муштровать себя и очень строго относилась к каждому лишнему килограмму. Интенсивность ненависти к себе немного снизилась вместе с приходом в мою жизнь антидепрессантов.

Во время операции я сильно похудела и стала наконец-то себе нравиться. Это было приятное ощущение, но при этом я всегда хотела похудеть еще чуть-чуть. Еще немного. В зеркале было симпатичное отражение, но до идеала оно явно не дотягивало. Есть еще меньше я не могла, на спорт сил не хватало. С началом гипомании вся моя энергия стала уходить в эмоции. К тому же я очень мало спала, что, безусловно, отражалось на моем физическом здоровье.

Когда я смотрю на свои фото того времени, то вижу очень привлекательную девушку с контрастной внешностью. Такая хорошо бы смотрелась в XIX веке, когда в моде были синяки под глазами, болезненная аристократическая бледность и большие глаза. Атмосферы добавлял шрам, который я дополняла красной помадой на губах. Конечно, к этому образу мне хотелось добавить и худобу. Но что я могла еще сделать?

К тому же меня начали посещать приступы тяги к сладкому. Я могла съесть полплитки шоколада, но потом меня бесконечно мучила совесть, что я не справилась со своими желаниями. И страх, что вся эта шоколадка останется на моей талии.

Вспомнить, что меня надоумило первый раз «очистить» свой организм с помощью вызова приступа рвоты, я сейчас не могу. Помню лишь приятное чувство свободы и удовлетворения после этого. Неприятен был лишь сам процесс, но это ведь считаные минуты. Внутренний голос подсказывал мне, что с этой системой надо быть очень осторожным, но я подумала: «Я могу делать так от случая к случаю, очень редко. Ничего не будет. Я всегда могу остановиться». Однако постепенно я стала прибегать к этому способу все чаще. Сначала это случалось со мной раз в неделю. Потом несколько раз в неделю. Потом каждый день. В конце концов частота приступов «очищения» дошла до нескольких раз в день.

Каждый кусочек еды внутри меня ощущался как вредоносный, и от него сразу следовало избавиться. Сразу скажу, что на моей фигуре это поведение отразилось не сильно, каким-то образом мне удавалось поддерживать неплохую форму. Никто даже заподозрить не мог, что со мной происходило.

Сначала я избавлялась только от сладкого или излишне соленого, в итоге же пришла к тому, что любая вкусная еда стала у меня под запретом. А что под запретом – тому не место в моем организме. Одновременно я почувствовала некоторую безнаказанность в том, что я могу себе позволить. Ведь какая разница, если оно во мне не останется? Так под раздачу стали чаще всего попадать мою любимые продукты: сгущенка, шоколад, хлеб.

Постепенно очищение стало проходить все более и более болезненно. Пищевод отчаянно сигнализировал о том, что ему обратный ход совсем не нравится, желудок после всего происходящего часто жгло. Я чувствовала к себе одновременно жалость и ненависть. Часто приступы заканчивались тем, что я лежала свернувшись калачиком и рыдала из-за того, что я чувствую себя отвратительно слабой. Я поняла, что я не могу это остановить, что булимия правит мной, а не я ею. Каждый раз я обещала себе, что это последний такой случай, и через несколько дней или даже часов снова срывалась. Мозг в эти моменты как будто бы отключался, и я теряла над ситуацией контроль.

У меня начали скалываться и разрушаться зубы. Выпадали волосы. А на руке появился шрам от верхних зубов – я все время старалась его прикрывать, ведь кто-то может догадаться. Я держала все происходящее в тайне и самым страшным для меня было бы, если бы кто-то узнал про то, как отвратительно я себя веду. Я стала плакать каждый день.

Некоторое время назад я нашла дневниковую запись, где описывала свой опыт булимии, начиная с манифестации болезни в командировке в Германии и заканчивая ремиссией.

«В какой-то момент я заметила, что удовольствие мне теперь приносит только еда. Она могла быть разной: от шоколада до жирной мясной шаурмы. Сначала все начиналось невинно – ну что может быть такого в том, чтобы съесть шоколадку за день? Реальность меня накрыла позднее. В Германии все магазины закрываются приблизительно в шесть-семь часов вечера, поэтому кто не успел, тот опоздал. И однажды по дороге домой я обнаружила себя в слезах от того, что я не могу найти нигде ничего сладкого – ни в одном автомате со снеками, ни в одном магазине, потому что они все закрыты. Тогда стало ясно, что что-то у меня не в порядке. Хоть мне и казалось, что все у меня под контролем, на самом деле остановиться я уже не могла. Помимо того, что есть мне хотелось практически всегда, малейшее расстройство добавляло мне еще большее желание что-нибудь съесть.

Весов у меня не было, но в какой-то момент я заметила, что джинсы застегиваются на мне с трудом. Тогда к постоянному отчаянию прибавилась еще и ненависть к себе из-за своего тела и из-за того, что я не могла контролировать свое пищевое поведение. Каждый день я обещала себе, что с завтрашнего дня все будет иначе, что я начну питаться как нормальные люди, но каждый день по дороге на работу меня соблазняла очередная плитка шоколада или сэндвич. Доходило до абсурда – в Германии запрещено есть в транспорте, и однажды меня чуть не выставили из автобуса, так как я не могла дотерпеть до дома, чтобы начать есть свой сэндвич. В другой раз я стащила три куска торта с общественной кухни посреди ночи, потому что проснулась с гложущей дырой внутри меня, которая требовала срочного заедания. Иногда мне приходили в голову бредовые идеи из серии того, что срочно нужно сесть на диету и похудеть. Я начинала есть только гречку или только апельсины и держалась так несколько дней, а потом срывалась. Скоро эти попытки были заброшены.

Я вернулась в Москву с надеждой, что это все закончится, как только я окажусь в комфортной для себя обстановке. И в самом деле, меня немного отпустило: из набранных восьми килограммов я скинула около трех. Это был успех, но я продолжила ненавидеть себя. Около двух месяцев я более или менее держалась, вечный голод как будто отступил. Но потом случилась неприятность в лаборатории, в которой я тогда работала, – мне сказали, что, поскольку я не хочу оставаться в аспирантуре, я могу там больше не появляться. Это был сильный удар, поскольку я обожала свою работу. Следующие несколько месяцев я не помню. Я провела их в кровати за просмотром сериалов в клинической депрессии.

Через какое-то время я устроилась на новую работу и снова уехала в командировку, на этот раз в Италию. И хоть я провела там всего неделю, меня с головой накрыло воспоминаниями о моем травматичном опыте жизни в Германии. Компульсивное обжорство поглотило меня с новой силой. Однажды на ужине я объелась так, что у меня жутко заболел живот. Захотелось как-то избавиться от этого ощущения. И я решила вызвать рвоту. Тогда я не понимала, что это была одна из самых ужасных ошибок в моей жизни. Для меня это была “разовая акция”. Но у вселенной были на меня другие планы.

Получив огромное облегчение от очищения желудка с помощью рвоты, я подумала, что если делать так время от времени, ничего страшного не случится. Я вернулась в Москву и продолжила ходить на работу с одним лишь изменением: если за обедом я съедала слишком много, то шла в туалет и “очищалась”. Бдительность моя была утеряна, и я стала глуха к голосу разума. Я заметила, что худею и фигура моя приходит все в больший и больший порядок, что не могло не радовать. Жизнь начала налаживаться. Я съехала от родителей к подруге, получала деньги и неплохо выглядела. Никто ни о чем даже не мог догадаться, да и я сама как бы раздвоилась. Я не чувствовала себя собой, когда проводила время в туалете за очищением желудка. Это была не я, это был кто-то другой, кто исчезал сразу, как только я оттуда выходила.

Вскоре меня накрыла паранойя – даже похудевшая я казалась себе слишком толстой. Я стала избавляться от каждого кусочка шоколадки или конфеты, который я съедала. Вместо одного “сеанса” в день в туалете, я стала проводить по два-три. Меня снова накрыла компульсия – дома я не могла устоять при виде сгущенки или других сладостей. Иногда под раздачу попадал хлеб и другая еда, но в основном это были сладости. Чтобы подруга ничего не заметила, после того как я все съедала, я бежала в магазин и покупала все то, от чего избавилась. Стоит ли говорить, что финансы от этого быстро таяли. Мне даже пришлось взять кредит, чтобы покрыть свои расходы – вскоре я горько раскаялась в этом своем решении. Хоть кредит я и отдала, денег уходило все еще очень много, и я не знала, как с этим справиться.

На правой руке у меня появился классический “знак” булимика – шрам на костяшке от зубов. Он был достаточно заметен, и я старалась замазывать его при выходе на улицу, мне казалось, что по нему меня “раскроют”, и мой позор обнародуется. Потом начались проблемы с пищеводом. Каждый сеанс сопровождался сильной болью в груди, но даже это меня не останавливало. Я уже понимала, что не могу со всем этим справиться, но даже врачу ничего не рассказывала, настолько сильно я ненавидела себя и испытывала за себя стыд.

Я начала искать специальную литературу на тему булимии, прочитала несколько книг. Там были советы из серии “примите себя и свою болезнь”. Такие выпады приводили меня в ярость, ведь как можно принять себя, если ты занимаешься такими отвратительными вещами? Так больше не могло продолжаться. Я была в отчаянии, я не верила, что смогу справиться, и уже готовилась к тому, что так будет продолжаться всю жизнь. И физическая, и моральная боль нарастали».

Я перечитываю этот свой дневник, и у меня холод пробегает по коже от осознания, в какую глубокую бездну боли я погрузилась в тот период. Усугублялось это тем, что рассказать хоть кому-то об этом было совершенно невозможно.

Фаза 3. Депрессия

У врача

Я сдалась. Я поняла, что не справляюсь. От моей эйфорической гипомании не осталось и следа. Редкие всплески былой энергичности окончательно сошли на нет. Моя жизнь превратилась в выживание. Я боролась за то, чтобы еда поступала в меня. Я боролась за то, чтобы оставаться в работоспособном состоянии и не спать целым днями, но получалось все хуже и хуже.

Я поняла, что мне нужна качественная помощь. И я пошла к своему врачу.

– У меня, кажется, проблемы, мне действительно нужна помощь.

– Что случилось?

– Я пережила удаление щитовидки, и, видимо, у меня снова депрессия. Я не могу нормально есть, я все время хочу спать. К тому же, кажется, я слишком увлекаюсь алкоголем. В моменте я вообще не могу остановиться и выпиваю слишком много.

– Вы выглядите очень уставшей. Я помню, вы не хотели ложиться в больницу, но что насчет дневного стационара? Вы сможете ночевать дома. У нас там очень хорошие врачи.

Я задумалась. Я была на грани, но психиатрическая больница? Пусть даже в дневном режиме. А работа? А что я скажу родителям?

«Ну что работа? Как будто ты сейчас работаешь в полную силу. Родителям ничего не скажешь. Никому ты не должна отчитываться. Ты умираешь, неужели ты не видишь? Ты есть нормально не можешь, плачешь все время. Сколько ты еще так продержишься? Хватит», – вдруг громко заговорил мой внутренний голос. Я даже немного опешила от собственной решимости.

– Да, я согласна. Что нужно сделать?

– Приходите завтра, я покажу вас профессору, и мы вас оформим.

Я шла домой с осознанием того, что завтра я ложусь в психиатрическую клинику. Как ни странно, страшно не было. Я испытала облегчение от понимания того, что я скоро получу помощь. Кроме того, я почувствовала, что наконец-то смогу частично переложить ответственность за свое здоровье на врачей. На тот момент я даже не подозревала, насколько меня истощили и утомили моя гипомания и следующая за ней смешанная фаза. Тело было измучено операцией и приступами булимии, а душа – взлетами и падениями настроения.

На следующий день в больнице меня встретил профессор. Я стандартно ответила на все вопросы про мои симптомы, после чего он спросил меня, хочу ли я вылечиться и получить помощь.

– Да, пожалуйста. Я очень хочу. Я не могу больше так.

– Тогда пойдемте со мной, я познакомлю вас с вашим лечащим врачом. Вы начнете лечение у нее, если вам не понравится – мы обсудим с вами еще варианты.

Я была поражена тем, что мне, оказывается, еще можно что-то выбирать, если вдруг мне не понравится. Привыкшая к диктатуре в здравоохранении, я даже и не думала, что ко мне могут относиться иначе. Если честно, я была согласна на любого врача, который по-человечески ко мне отнесется. Да, мне подходит абсолютно любая помощь, лишь бы больше не оставаться одной в этой сводящей с ума бездне.

Дневной стационар

Отныне мой день был устроен так: утром я ехала в больницу, там завтракала, пила таблетки и шла на прием к врачу. У врача я рассказывала про то, как я себя чувствую, после чего мне корректировали лекарственную схему при необходимости и отправляли отдыхать в специально отведенную для этого зону. Обед я обычно пропускала. Около 16:30 меня еще раз принимал врач, и я уезжала домой, где сразу же ложилась спать.

Когда я первый раз приехала утром в дневной стационар, то, помимо стандартных анализов крови, меня отправили на психологическое тестирование. С помощью этого тестирования врачи могут диагностировать определенные психические отклонения и оценить общее когнитивное состояние больного. Тестирование было долгим и выматывающим.

Одно из заданий требовало от меня поднимать со стола плоские кружочки на скорость. Это было нужно, чтобы проверить, как у меня работает мелкая моторика. Я была удивлена тем, как сложно мне это дается. Движения были заторможенными и нечеткими, с заданием я справилась, но сильно устала. Тяжело мне далось и раскладывание карточек с предметами по категориям.

«Что же происходит? Я же в прошлом году окончила МГУ с красным дипломом, а теперь не могу разложить карточки. Что со мной, где моя личность?» Я ужаснулась от того, как я просела в когнитивных функциях. До этого я обладала довольно хорошей памятью и четким аналитическим мышлением. Сейчас же от этого не осталось и следа. Мое тело больше мне не принадлежало. Я начала чувствовать себя чужой себе же.

Доктор записала все результаты в мою карту и сказала: «Ну что ж, Светлана, будем лечиться». Она составила лекарственную схему и попросила меня не читать вкладыши к лекарствам. Конечно же, приехав домой, я сразу полезла в интернет. Описания побочных эффектов препаратов были жуткими. Инструкции говорили, что случиться с тобой от этих препаратов может все что угодно. От сухости во рту до смерти. Но мне было, если честно, все равно. Я вытерплю, я буду делать все, что мне говорят врачи, лишь бы не почувствовать себя снова в этом липком сером океане.

Побочные эффекты

Редко случается, что препараты подходят пациенту сразу, так сказать, «с разбегу». Чаще всего на подбор уходят месяцы, иногда – годы. Еще на самом первом моем приеме врач рассказал мне о побочках, но максимум, что мне пришлось пережить, – одни сутки бессонницы и снижение либидо.

В дневном стационаре до поры до времени тоже все шло неплохо, пока не было принято решение попробовать новый нейролептик. Были праздники, и планировался перерыв на три дня в приеме. Мы с врачом подумали, что за это время я как раз смогу понять, подходит мне препарат или нет.

Медсестра завернула мне таблетки с собой, и я ушла домой «на каникулы». На следующий день я почувствовала, что происходит что-то не то. У меня как будто чесалось все тело, но только я ощущала это не кожей, а как бы изнутри. Какая-то странная внутренняя сила заставляла меня постоянно двигать ногами и руками. Сидеть на месте я не могла, в груди как будто бы была тревога и возбуждение.

Я попыталась снять тревогу валерьянкой, но я не знала тогда, что народные средства в психиатрии бессильны. Я не помню, как я прожила тот мучительный день, за которым последовала не менее мучительная ночь. Я спала всего несколько часов, постоянно перемещаясь по кровати. Заснула только к утру.

На следующий день стало только хуже. Что-то грызло, изводило меня изнутри, ноги непроизвольно перебирали воздух. Я поняла, что единственная возможность для меня хоть как-то облегчить состояние – пойти бегать или гулять, что я и сделала. Не знаю, сколько в километрах я прошла, но дома меня не было 5 часов. Вечером я решила не пить новый препарат, так как лучше мне не стало.

Без подкрепляющей дозы нового нейролептика мне стало немного легче, хотя дерганья рук и ног и ерзанье все еще не проходили. Но зато ушло чувство безысходности от того, что так будет теперь всегда, так как мне стало уже получше.

На тот момент я не задавалась вопросом, что происходит. Мне хотелось лишь облегчить свое состояние. Лишь несколько позднее, когда кошмар меня отпустил, я стала выяснять, что же произошло.

Рассказав о пережитом врачу, я узнала, что такая побочка называется «акатизия» и иногда встречается при употреблении нейролептиков. Акатизия – это состояние, при котором человек испытывает сильное внутреннее беспокойство и непреодолимое желание двигаться. Ему сложно сидеть спокойно или оставаться в одной позе на протяжении длительного времени. Это чувство может быть настолько неприятным, что человек постоянно меняет положение тела, двигается, чтобы хоть как-то облегчить дискомфорт.

Надо сказать, после трех дней такого «двигательного беспокойства» я была в ужасе от того, что это может повториться. Тот препарат мы решили больше не принимать. До сих пор я вспоминаю об этом как об одной из самых тяжелых моих побочек.

Я вынесла из этой истории очень ценный урок, который пригодился мне потом не один раз на протяжении всей моей истории болезни. Урок заключается в том, что никогда не стоит начинать прием новых препаратов, если на связи у тебя нет врача. Не стоит этого делать перед выходными, праздниками или во время отпуска лечащего доктора. Иначе ты не будешь уверен в своих действиях, не сможешь правильно отменить препарат и в худшем случае будешь терпеть тяжелые побочки.

После отмены того препарата я была безмерно счастлива. Моя усталость, апатия и сонливость больше не казались такими уж разрушающими. Да, это сложно в долгосрочной перспективе, но еще сложнее не мочь усидеть на месте ни секунды. Несколько дней после этого я была в каком-то смысле даже счастлива.

В больнице я ни с кем не подружилась. Я была совсем не настроена общаться, замкнута в себе, смотрела лишь внутрь себя. Но я успевала наблюдать по сторонам. В основном меня окружали такие же люди, как я. С потухшим взглядом, полные усталости и какой-то неизбывной серости. Однако были и яркие случаи.

Больше всего мне запомнилось, как одна девушка плакала и просила отменить препараты, говорила, что ей плохо от них. Я тогда поймала странное ощущение внутри себя. Разве может быть плохо от лечения? Ведь должно становиться лучше. Но я знала, что очень даже может. В каком-то смысле я чувствовала свою силу от того, что после пережитой акатизии продолжила терапию, а не забросила все на свете.

Лучше мне почему-то не становилось, подбор терапии шел очень тяжело. Со временем у меня развилась сухость во рту, из-за которой я не могла и слова сказать, и перестали фокусироваться глаза. Я стала ходить в солнечных очках, так как смотреть в глаза людям я не могла – сколько бы я ни старалась, глаза не останавливались ни на одном объекте ни на секунду.

Препараты сменяли друг друга. Добавлялись побочные эффекты. В какой-то момент мне начало казаться, что все на меня смотрят. Я слышала, как кто-то постоянно меня окликает. Когда я ездила в метро, я стала надевать черный балахон, старалась все время спрятаться подальше от людских взглядов.

Сознание было не очень светлое, но я понимала, что все это – результат побочных действий препаратов, и надо просто продолжать искать то, что мне подходит. Но, похоже, новых идей у моих врачей не было, и было решено показать меня «большому» профессору.

У профессора

К профессору всегда попадали наиболее интересные случаи. Так, рядом со мной в очереди стоял мальчик с мелко исписанной тетрадью – как я поняла, своим дневником. Сидя рядом с ним, я своими плохо фокусирующимися глазами косилась на его тетрадь и сумела углядеть что-то про жизнь и смерть. Мальчик выглядел меланхолично. Очень странно, но я почувствовала раздражение.

Мальчик показался мне впустую страдающим романтичным подростком. С высоты прошедшего времени я понимаю, что он, скорее всего, был в тяжелой подростковой депрессии и действительно нуждался в помощи. Но мне тогда подумалось, что он со своими рассуждениями о жизни и смерти только тратит время врачей. Сама же я была в тот момент настолько на грани, так отчаянно жаждала помощи и облегчения, что только мои проблемы казались мне настоящими.

У профессора я высказала всю свою боль. Я так устала от постоянного физического дискомфорта, от того, что я с началом лечения начала ощущать мир вокруг себя как-то иначе. На груди у меня всегда лежал камень, который мешал мне дышать. Глаза не фокусировались, во рту пересыхало каждую секунду. Вдобавок я постоянно слышала, как кто-то меня окликает: оборачивалась – и никого не находила. Хотя в реальности это продолжалось несколько недель, мне казалось, что я была погружена в этот ад на земле уже вечность.

Что ответил профессор, я, если честно, совершенно не помню. Меня попросили выйти, и врачи еще долго совещались. Мне стало легче от того, что еще один человек подтвердил то, что я все это не выдумала.

Синдром самозванца добавлял мне переживаний. Несмотря на то, что я уже была в дневном стационаре известной психиатрической клиники, я все еще сомневалась в том, что мне действительно плохо. Иногда казалось, что я симулирую свои состояния и мне надо просто выспаться. На самом деле я никого не обманывала. Из-за иллюзорности окликов я никогда не была уверена до конца, что я их слышу, но сам факт, что мне это казалось, уже был достоин внимания психиатров.

Каждый день

Что профессор посоветовал моим врачам, я так и не узнала. Не думаю, что мне это было важно. Каждый день протекал так же, как предыдущий. Мне не становилось хуже, но и легче тоже особенно не было. Я плыла в сером непроходящем течении.

Сейчас я уже не могу вспомнить ни своих тогдашних мыслей, ни своих желаний, помимо одного очень стойкого желания: чтобы мне стало полегче. Постепенно меня начало и в самом деле отпускать. Камень с моей груди упал, оклики прекратились. Глаза понемногу начинали фокусироваться. Я все еще продолжала ходить в солнечных очках и балахоне, но иногда позволяла себе появиться в метро и без них.

Эмоций у меня никаких не было. Я не чувствовала пронзительной боли, но и радости тоже не было. Однако после множества перенесенных побочек и смешанной фазы до дневного стационара такое равновесие казалось чуть ли не райским наслаждением. Я снова могла нормально спать по ночам. Каждый следующий день походил на предыдущий, но в этом была какая-то успокаивающая стабильность.

Меня стали все чаще и чаще отпускать на мини-«каникулы» – я больше времени стала проводить дома. Однако выйти с таких каникул не всегда было просто – иногда сил все же не хватало. По правилам больницы надо было позвонить и предупредить, если ты не можешь приехать, но звонок для меня был задачей невероятного уровня сложности.

Однажды я проспала целый день и не сообщила об этом клинике. За этим последовал еще один такой день. И еще один. В итоге я не могла собрать себя около трех-четырех дней. Когда же я пришла, медсестра удивленно мне сообщила о том, что меня уже выписали.

Моя врач приняла меня и сказала, что в целом я выгляжу неплохо и ничего страшного, что меня уже выписали. Сказала мне оставаться на связи и прийти к ней через две недели на психологическое тестирование. Такое же, как мы делали в самом начале. Ей хотелось оценить мой прогресс в лечении. Я кивнула и поехала домой.

Вроде бы мне стало лучше. Если попытаться описать мое состояние изнутри, то я бы сказала, что я чувствовала себя никак, что было безусловно лучше, чем чувствовать себя опустошенной, придавленной к земле, абсолютно недееспособной.

Понемногу я начала снова работать. Сложных задач мне больше не поручали, а с легкими я вполне справлялась. Наступило лето, а за ним и осень. Периодически я показывалась врачу. Острых жалоб у меня не было, поэтому мою терапию оставляли каждый раз без изменений. На то, чтобы ходить к психотерапевту, у меня не хватало денег, поэтому с этим я решила повременить. Тем более что я не могла сформулировать ни одной своей проблемы – на фоне полного равнодушия ко всему окружающему мне казалось, что у меня их совершенно нет.

Результаты гистологии

Пока я лежала в дневном стационаре, в больницу, где мне удаляли щитовидку, пришли результаты гистологического анализа[2]. В заключении было написано: «фолликулярная карцинома щитовидной железы». Что ж, диагноз не утешительный, но я была к нему абсолютно готова. Кроме того, у меня совершенно не работали эмоции, поэтому я подошла к делу с очень холодным рассудком.

Я забрала свой материал из больницы и попросила друга-онкоиммунолога отвезти его в Обнинск, где работал его знакомый известный профессор. Через неделю он вернулся с подтвержденным диагнозом.

Решение

Надо было думать, что делать дальше. По результатам анализов мой врач сказал мне, что можно обойтись и без лучевой терапии. Но если я переживаю, то для 100 %-ной уверенности, что раковых клеток во мне нет, можно ее сделать.

Лучевая терапия подразумевала под собой принятие радиоактивного йода, что влекло за собой множество ограничений. Сначала мне необходимо было прожить без замещающего гормона целый месяц, потом провести неделю в изоляции после непосредственного принятия йода и после до нескольких месяцев ограничивать социальные контакты, чтобы не заразить никого радиацией.

Как ни странно, несмотря на такой серьезный список ограничений, решение я приняла легко. Делать. Конечно, делать. Я училась на биохимика и слишком много знала, чтобы спокойно оставить все как есть.

В итоге я сделала выбор в пользу Обнинского радиологического центра и начала подготовку. Мне необходимо было перестать принимать замещающий гормон щитовидной железы и исключить любую еду, содержащую йод. На самом деле рацион становился достаточно скудным, поскольку я и так была вегетарианкой, а тут еще пришлось не есть молочные продукты.

Какое-то время я держалась. Я ходила на работу, занималась музыкой, общалась с друзьями. Но наступил переломный момент. Я пришла к друзьям позаниматься музыкой (у нас тогда была музыкальная группа) и в середине репетиции просто расплакалась и сказала, что у меня нет сил и я пойду домой.

Я приехала, легла в постель, и на протяжении следующего месяца подготовки практически не вставала.

Мои дневниковые записи того времени.

«Необходимо было принять решение, хочу я проходить радиойодтерапию или нет. С таким диагнозом она показана, но решение всегда за пациентом. Я решила, что стоит, хотя это и повлечет за собой большое количество неудобств. Мне пришлось договориться на работе, что меня не будет несколько месяцев. Мне снова повезло с замечательными людьми: меня согласились отпустить на удаленную работу с сохранением зарплаты. Задания, которые я получала, были, мягко говоря, легкими.

Сложнее было перестать есть все йодосодержащие продукты и принимать заместительную гормональную терапию. Я сразу почувствовала, что меня тянет вниз, в темное и вязкое болото. Повышение дозы антидепрессантов, конечно, не помогло. Я слегла пластом на месяц подготовки к радиации. Фоном играл сериал, рядом спала собака, за стеной подруга вела свою активную жизнь. А я лежала, и мне было все равно.

Когда мы с родителями приехали в Обнинск в центр радиологии, нас ждал приятный сюрприз. Терапию мне делали платно, чтобы долго не ждать, и вся сумма была внесена заранее. А когда мы прибыли, выяснилось, что мне за мои миниатюрные размеры полагается скидка почти в 20 тысяч рублей. Дальше меня повели по кабинетам забора крови и первичных приемов. Я относилась ко всему этому более чем равнодушно. Во-первых, мне было уже настолько привычно, что в меня вставляют иголки, что никаких эмоций это не вызывало. Во-вторых, на тот момент что угодно не вызывало у меня никакой реакции. Однако я помню, как медсестра, бравшая анализ крови, начала меня отвлекать милым непринужденным разговором и посреди беседы незаметно ввела иголку мне в вену. Я до сих пор ей благодарна. От таких людей становится светлее.

Мама почему-то решила, что ей надо пойти со мной по всем кабинетам. Я не сопротивлялась, потому что уже не могла. Из-за этого возникло несколько неудобных ситуаций с эмоциональным объяснением, почему я лечусь у психиатра. Я почувствовала, как устаю все сильнее и сильнее и больше всего мне хочется лечь наконец-то на больничную койку. Но еще часа два я провела в очередях на различные исследования, о которых я сейчас уже не помню.

В этот день тех, кому давали радиоактивный йод, было вместе со мной человек пять. Почему-то все нервничали. Меня удивляло, как у людей, проживших месяц без очень важного гормона, до сих пор не атрофировалась способность нервничать. Нам дали смекту для желудка и стали инструктировать. После того как мы получили свою дозу йода, мы должны были быстро и не трогая ничего вокруг пройти в свою палату-бункер. Сам йод выдавали в подвале. Мы толпились в очереди – вызывали по одному, так как доза на каждого рассчитывалась индивидуально. Настал мой черед. Женщина в костюме космонавта при помощи штатива разливала прозрачную жидкость в керамические стаканчики. Я выпила и пошла в свою палату.

Палата состояла из двух комнат и общего предбанника. Из него также были двери в душ и туалет. Стены очень толстые, но окно было. Кровати застелены нетканым материалом, который отвратительно ощущается на коже. Есть телевизор. Было очень холодно, и я сразу забралась под одеяло. В этом холоде мне предстояло провести пять дней.

С собой у меня был старый смартфон с интернетом и две книжки, два сменных комплекта одежды и мои таблетки. Все это после выписки должно было остаться там как зараженные радиацией предметы. Соседка моя оказалась полной женщиной сорока с чем-то лет, которая не могла замолчать ни на минуту. Я лежала с закрывающимися глазами и слушала о том, как у нее прошла операция, как она ехала из Петербурга в Москву, как ей не нравится ее шрам и как она его стесняется. «Что за глупость, – подумала я, – как можно стесняться того, что ты заболел раком?» На этом моменте я провалилась в небытие. Чтобы избежать общения с соседкой, мой организм выбрал стратегию «переворачивания» суток. Я спала днем и бодрствовала ночью. На мою беду шло Евровидение, а моя соседка не любила читать, но любила телевизор. Все дни в мой спящий мозг врывались громкие попсовые мелодии. Пожалуй, это самое тяжелое впечатление тех пяти дней.

В первый день у меня очень сильно опухла шея. Все болело, и я вызвала медсестер по экстренной связи. Мне принесли (вернее, подкинули под дверь) какие-то таблетки, даже не объяснив, что это такое. Но вариантов особо не было, и я выпила. Позднее выяснилось, что это был аспирин, все прошло.

На второй день я начала ощущать, что заключение в четырех стенах – это страшно. Интернет работал слабо, связь тоже была плохой. Несколько раз я созвонилась с друзьями. Но, когда ты так долго болеешь, то выпадаешь из социума, и о тебе постепенно забывают. Это, конечно, обидно, но неизбежно. Я лежала и мечтала о том, что я выйду на улицу и посмотрю на небо не через окно. Необходимо было принимать душ несколько раз в день, но не было горячей воды, и приходилось мерзнуть под холодной. Все было в сонном тумане.

Наконец-то пришел день выписки. Нас всех снова отправили под холодный душ, теперь уже с головой. После этого надо было переодеться в чистую одежду, которая все это время лежала в предбаннике за металлической дверью тумбочки, и идти на обследования. На выходе из палаты нам замеряли уровень радиации. Когда мы вышли из комнаты, всех повели на сцинтиографию, чтобы определить, остались ли раковые клетки в организме, и если да, то где. Очередь была очень длинной, и было очень холодно. Я пыталась согреть ноги, поджимая их под себя, но получалось плохо. Медперсонал и врачи обходили нас за пять метров (что логично, ведь радиация же), но возникало ощущение своей «нечистоты» и заразности.

Я вышла из здания больницы. Небо было голубое, на улице было тепло. Я наслаждалась каждым мгновением.

Я переехала на две недели в квартиру к родителям, чтобы не заражать подругу радиацией. Одиночество все еще угнетало (ведь мне нельзя было подходить к людям ближе чем на два метра). Но жизнь продолжалась, и я была свободна. А это очень, очень дорого стоит».

На свободе

Мне нельзя было близко подходить к людям на протяжении месяца. Но мне можно было ходить на улицу! И я была счастлива. Я чувствовала, что сделала все, чтобы быть здоровой, и теперь эта история позади. Впереди восстановление, но я уже победила.

Было лето, и светило солнце. Сил у меня было не слишком много, но и планок высоких я себе не ставила. Я делала свою работу удаленно, ходила на репетиции музыкальной группы, смотрела сериалы и гуляла.

Мои проблемы с питанием закончились. С момента, как я легла в дневной стационар, ни разу не повторился булимический приступ. Я чувствовала себя спокойно и уверенно. Очень много спала, но организм был истощен после лучевой терапии, и меня это не пугало.

Постепенно моя жизнь налаживалась. Я решила съехать от подруги, так как по ощущениям было пора, и нашла новую комнату. Она находилась в четырехкомнатной квартире, где помимо меня жило еще семь человек. У квартиры была идеология: там все были вегетерианцами (как и я), нельзя было курить сигареты и пить алкоголь. Я въехала. Жизнь радикально поменялась, и поначалу я чувствовала себя просто прекрасно.

Последняя сигарета

Но скоро стало сложнее. Наступила осень, вместе с этим я начала чувствовать приближение меланхолии. Очень часто хотелось не думать о том, как жить в этом мире, а просто выпить алкоголь и забыться. Иногда я так и делала.

Мне становилось сложнее и сложнее работать. Я не видела смысла в своей деятельности, и из-за этого теряла мотивацию. Я начала подрабатывать преподавателем английского языка, думая, что мне это интересно и я буду делать это качественно, но дело оказалось не в том, что я делала.

Мне нравилось преподавать, но вставать по утрам для ранних занятий было невыносимо трудно. Я снова постоянно хотела спать. На основную работу я приходила, но часто опаздывала и явно не работала на 100 %.

Меня постоянно мучали мысли о бренности бытия. Однажды мы с друзьями пошли на андеграундную вечеринку. Мы стояли рядом со входом, и мне предложили сигарету. До этого я курила нечасто, с большими перерывами, своей пачки у меня никогда не было, но от предложений я не отказывалась. Я взяла эту сигарету и пошла к метро.

Я приняла решение никогда больше не курить. Вкус отпечатался у меня в рту, стало отвратительно. Я столько вложила в свое тело, чтобы пускать в него яд? Ну нет. Это было одно из самых правильных решений в моей жизни. Я пришла домой, легла спать. На утро проснуться, как обычно, было невозможно…

Я продолжала каждый день бороться за то, чтобы вставать с постели, но почему-то не шла к врачу. Мне все казалось бренным, бессмысленным. Зачем снова проходить через огромное количество побочек, через подбор препаратов? Чтобы снова ничего не получилось? В душе был постоянно какой-то надрыв, какое-то невысказанное отчаяние.

Меня перевели в другой отдел, и я подумала, что там мне будет интереснее и я наконец-то начну нормально работать. С чистого листа. Но нет, ничего не вышло. Более того, я оказалась неспособна освоить работу с новыми приборами. Вся информация вываливалась из головы, я не могла сосредоточиться и что-то запомнить.

Я стала получать выговоры. Я попыталась объяснить, что со мной происходит, но выходило плохо, и с моим руководителем мы пришли к выводу, что мне надо «взять себя в руки» и «собраться».

Я честно старалась собраться. Я старалась встать и поехать работать, но получалось очень плохо и через раз. По ночам я не могла заснуть, сон меня накрывал только под утро. Все это превратилось в бесконечный замкнутый круг, я снова ощущала липкий серый океан вокруг себя. Но признавать это я категорически отказывалась даже самой себе и делала вид, что со мной все в порядке, просто я устала и выгорела.

Фаза 4. Ремиссия

Переезд и новая работа

Поскольку я продолжала упорно отрицать, что у меня снова проблемы, мне приходилось продолжать попытки жить так, как если бы я была здорова. Не замечать, что я живу не в самых лучших условиях, было довольно трудно. К тому же, квартиру, в которой я жила, начали готовить к ремонту и пересдаче, и в любом случае мне необходимо было искать новые варианты.

К тому времени у меня с одним моим очень хорошим другом назрел отличный план. Мы подумали, что могли бы снимать квартиру вместе. Когда-то мы были в отношениях и знали в бытовом плане друг о друге почти все. Дружба у нас на настоящий момент была прекрасная, и решение казалось идеальным. Мы довольно быстро нашли неплохо подходящий нам вариант, закупили самое необходимое в «Икее» и въехали.

Жизнь как будто стала немного проще. За счет того, что вокруг меня происходило много нового, как будто бы легче проживалась та безысходность, которую я чувствовала. Я не могу характеризовать это состояние как депрессивное – я не чувствовала того отчаяния, которое свойственно депрессии. Но часть действий давалась мне все же тяжело. По утрам было трудно встать, и работа выматывала меня до последнего.

Переломный момент наступил, когда я не смогла проснуться, чтобы провести урок английского. Впервые в жизни я подвела человека. Я чувствовала себя просто отвратительно, я всегда была очень ответственна и все делала вовремя. Такое со мной было впервые. Однако и это не дало мне понимания, что стоит все же обратиться за помощью. Этот случай я списала на свою усталость и на то, что преподавание мне не подходит. Мои работодатели были готовы меня простить и дать мне еще шанс, но в глубине души я понимала, что могу снова не проснуться, и тогда подведу людей еще сильнее. Я отказалась.

Я начала искать новую работу вместо того, чтобы идти к врачу. Разместила резюме на хедхантере и стала рассылать его понравившимся компаниям. Я думала, что мое место все же в науке и вся проблема в том, что мне скучно и бессмысленно работать в коммерции, поэтому у меня нет в этой области успехов и мне так трудно все дается. В конце концов, на старой работе меня уже полностью списали со счетов, терять там мне было совсем нечего.

Хороший вариант попался мне довольно быстро! Лаборатория, занимавшаяся исследованиями в области нанобиоинженерии, искала аспиранта. Я прошла у них серию собеседований и получила офер с небольшой потерей зарплаты, но полностью меня устраивавший. С большим энтузиазмом я вышла на работу.

Казалось, наконец-то все наладилось. Я умудрялась приходить на работу даже к 8 утра, хотя раньше не могла встать и к 12. Иногда я срывалась и пропускала день, но почему-то никто не обращал на это внимания.

Я была очень довольна новым местом. Наконец-то снова я в науке! Наконец-то я не занимаюсь чем-то коммерческим и бессмысленным для себя! Я быстро включилась в производственный процесс. Руки вспомнили всю рутину. Планов было построено много, и я взялась их воплощать. Буквально через несколько месяцев мне значительно повысили зарплату. Я была безмерно довольна!

Мои руководители много времени проводили в другой стране, поэтому мои периодические прогулы длиной в день никто не замечал. На волне энтузиазма я чаще всего за четыре дня успевала сделать столько, что пропадавший из моего расписания пятый день оставался незамеченным. Сама же я свои прогулы не объясняла себе никак. Просто не было сил – и я не встала. Я испытывала жгучий стыд за это, но в целом система как будто бы работала, и я предпочитала потерпеть стыд и неловкость, но не идти к врачу.

Психотерапия. Продолжение

В один момент я приняла решение начать психотерапию. Какая-то часть меня все же понимала, что так, как я живу, жить не совсем правильно и что-то надо менять. Чаще всего тянущее чувство усталости осаждало меня утром, по вечерам я была добра и весела (что на самом деле признак депрессии). Я не чувствовала себя депрессивной, но ощущала бесконечную усталость.

Через друзей я нашла контакт психотерапевта, чье описание и опыт мне понравились. Я тщательно подготовилась к первому приему, сформулировала запрос и распланировала рассказ про свою жизнь.

– Чего же вы хотите от наших сессий, Светлана? – спросила меня психотерапевт после того, как я рассказала ей свою историю болезни.

– Мне бы хотелось перестать выживать и начать жить. Хочется свободы от заболевания в эмоциональном плане.

– Что ж, я думаю, мы сможем это сделать. Надо подготовиться к долгой работе, но я думаю, все у вас получится.

Я всегда была готова к долгой работе. Я всегда была готова биться за лучшее. Я решила, что психотерапия в моем случае может быть очень хорошим подспорьем. И я не ошиблась.

Я тщательно готовилась к каждой сессии, каждый раз формулируя запрос и делая выводы после. Через какое-то время я начала чувствовать первые изменения. На самом деле никаких резких прозрений у меня не было, просто стало как-то проще и спокойнее смотреть на жизнь, на то, что со мной происходит. Люди вокруг начали замечать, что я расслабилась. Мне стали часто говорить, что я очень красивая и прекрасно выгляжу.

Воздух вокруг меня перестал быть липким и серым, он наконец-то стал прозрачным. Таким, которым можно было дышать не через силу. Наконец-то.

У меня была новая работа, психотерапия и новое жилье. Мне было сложновато вставать по утрам, но никаких тревог и страданий я не испытывала, эмоции были ровные, радость – не зашкаливающая и не отчаянная, печаль – не выматывающая до полного изнеможения.

Влюбленность

Шло время, моя жизнь была в полном порядке. Это было то состояние, которого я ждала несколько лет. С момента моего первого депрессивного эпизода прошло два года, которые я провела в отчаянной борьбе с болезнью, побочками от лекарств и самой собой. Наконец-то мои усилия дали свои плоды. Я наслаждалась.

У меня появились эмоциональные ресурсы. Под этим я подразумеваю то, что я не испытывала больше надрывных и экстраярких эмоций, как в гипомании. Я была готова сочувствовать другим людям, смотреть вокруг, чувствовать мир.

У нас с моим другом дома образовалась небольшая тусовка, которая собиралась несколько раз в неделю. Мы устраивали научные лекции, рассказывали друг другу про психологию, устройство иммунитета и феминизм. Смотрели вместе кино. Прекрасно ладили друг с другом и интересно проводили время.

Мой друг начал встречаться с девушкой, у которой был брат. Он сразу показался мне симпатичным, но он был младше меня на целых пять лет, и я сочла свою симпатию неуместной. К тому же у него была девушка. Но он запал мне в голову и упорно отказывался оттуда выходить.

Я была уверена, что не могу испытывать сильную влюбленность, ведь, несмотря на то, что у меня был эмоциональный ресурс, я все еще была истощена болезненными состояниями. Но скоро на психотерапии я призналась своему терапевту, что влюбилась. Я наслаждалась этим чувством, как наслаждаются первыми днями весны, и не собиралась с ним абсолютно ничего делать.

Оказалось, что молодому человеку я тоже была симпатична! Он расстался со своей девушкой и был совершенно свободен. Я пригласила его на свидание. Мы прекрасно провели время вместе и с тех пор уже не расставались.

Именно на этом свидании я рассказала Феде, что у меня БАР. Я чувствовала взаимную симпатию и считала, что просто обязана предупредить человека о том, что его ждет. Надо сказать, что он отреагировал исключительно спокойно. Как мы поняли впоследствии, он не знал толком, что это такое, и не думал сильно наперед о том, что его ждет.

Через месяц после того, как мы начали встречаться, Федя переехал к нам. Мы спали вдвоем на односпальном матрасе на полу и были невозможно счастливы. Он только окончил медицинский колледж и искал работу. Денег у нас было совсем немного, но мы не сильно обращали на это внимание.

Иногда по утрам я просыпалась и чувствовала бесконечное счастье от того, что мы были вместе. Я отдавала себе отчет, что это ощущение не просто так накрывает меня сразу после приема одного из препаратов – у него был побочный эффект в виде эйфории, но все же без моей влюбленности эта эйфория не была бы такой полной.

Время шло. Всей нашей командой мы решили искать более хорошую и просторную квартиру. Вскоре мы переехали. Мой молодой человек устроился на работу, я же продолжала научную деятельность в лаборатории и исправно ходила к психотерапевту. Иногда меня накрывало приступами бессилия, и я проводила день в постели, но на общем фоне благополучия это не слишком сильно выделялось. На работе такие пропуски сходили мне с рук, поскольку за остальное время я успевала сделать достаточно много.

Через какое-то время мы решили завести кошку, потому что мне невероятно не хватало мягкого мурлычащего существа. Кошки у меня никогда не было, но тепла и пушистости хотелось очень сильно. Мы выбрали котенка в интернете и сразу же его забрали. Дома мы отмыли пушистое чудо и отогрели в полотенце. Так в нашей жизни появилась Петрарка.

Петрарка оказалась удивительным созданием. Внимательным, умным, очень разговорчивым. Иногда я проводила с ней по часу, просто рассказывая ей о том, какая она прекрасная и красивая кисонька. Однажды Петрарка чуть не выскочила в окно. Я успела ухватить ее за хвост и втащить в квартиру, и на той же неделе на наших окнах появились защитные сетки. А я поняла, как быстро это существо стало мне таким близким и любимым.

Наша жизнь стала еще более наполненной. Если не считать нескольких недлинных субдепрессивных[3] эпизодов, то все было в полном порядке. Так прошел год.

Наши отношения с молодым человеком развивались. Мы познакомили друг друга с родителями, начали строить планы на жизнь. И в какой-то момент мы поняли, что не хотим расставаться.

– Ты же знаешь, что нам нужно для этого сделать? – спросила однажды я.

– Конечно.

В тот же вечер мы подали заявление в ЗАГС.

Наши родители были не слишком рады такому повороту событий, их пугало то, что я старше него на 5 лет. Но нам было абсолютно все равно, решение было уже принято. Я испытывала спокойную светлую радость.

Мы поженились через месяц после того, как подали заявление, а свадьбу запланировали на следующий год, который отвели себе на планирование именно такого мероприятия, о котором мы мечтали. Делать что-то заурядное нам было неинтересно, я всю жизнь мечтала о свадьбе, и традиционных посиделок нам обоим абсолютно не хотелось.

Тем временем жизнь продолжалась. У меня случались приступы бессилия, во время которых я лежала, не вставая, но они длились один или два дня, и я не придавала им значения. Конечно же, я рассказывала об этом врачу.

С появлением Феди в мою жизнь пришло гораздо больше спокойствия. Гипомании меня не посещали, и я была этому безмерно рада. Вскоре после того, как мы начали жить вместе, яркая влюбленность переросла в нечто большое, теплое и мягкое. Я не испытывала эйфорию, но мне было бесконечно хорошо рядом с этим человеком. Он умудрялся поддерживать меня во всем.

Работа

На работе мне было не очень просто. Шел второй год написания моей диссертации, и я поняла, что это будет очень трудно. Эксперименты получались через раз, мне приходилось много работать с животными – а эти модели обычно очень вариабельны и нередко дают сильно разнящиеся результаты от эксперимента к эксперименту.

Опыты на клетках я тоже продолжала ставить, но у меня было слишком много неизвестных. Мы не знали даже тему моей будущей диссертации. Само это слово вызывало у меня нервное подергивание глаза. А для допуска к написанию нужны еще статьи, еще эксперименты, еще экзамены… Все это я абсолютно не могла осознать и объять своим умом. Я даже не могла толком разобраться во всей системе того, что мне нужно будет сделать. Впрочем, такая проблема свойственна многим аспирантам и соискателям научной степени, система действительно непростая.

Я начинала выгорать в профессиональном смысле. Я привыкла работать на 200 % и думала, что на новом месте работы я смогу быть такой же активной и продуктивной, какой была в лаборатории, где я работала в студенчестве. Однако перенесенные болезни и депрессивные приступы давали о себе знать.

После активно проведенного дня, когда у меня в руках все горело, всегда наступал провал, в который я не могла встать и мучилась чувством вины. Стабильно работать в нормальном расписании у меня не получалось совсем.

Вскоре к нам на работу устроилась новая сотрудница, активная, умная, энергичная и, что было самым тяжелым ударом для меня, сверхработоспособная.

Она могла работать с восьми утра до десяти вечера, всегда оставалась включенной в мыслительный процесс. Плюс ко всему она работала с молекулами, а не с мышами или клетками (как я), поэтому она писала статьи одну за другой. В то время как я, проработав на полтора года дольше нее, не могла выпустить хотя бы одну нормальную статью.

Все чаще мои сессии у психотерапевта были посвящены тому, как я завидую новой сотруднице, что она может активно работать и многого добиваться. И тому, как я устала от висящего надо мной обязательства защитить диссертацию, как я не понимаю, сколько все это продлится и что для этого нужно, и ощущаю себя привязанной к своей работе без права уйти.

Я несколько раз задумывалась о том, чтобы сменить работу и вообще перестать заниматься диссертацией и наукой. Но тогда бы получилось, что я сдалась, опустила руки. Это было абсолютно недопустимо в моем мире. Всю жизнь меня готовили к тому, что я должна быть умной и прилежной, что я должна достигнуть высот в науке. Я родилась в семье двух кандидатов технических наук, и допустить мысль о том, что у меня научной степени не будет, я не могла.

К научной карьере меня готовила не только семья, но и школа для одаренных детей, в которой я училась три последних класса, и МГУ. Когда я думала о том, что могу сойти с дистанции, я чувствовала стыд и тревогу. В конце концов я перестала об этом думать и смирилась с тем, что мне придется через все это пройти.

В противном случае я подведу родителей. Я подведу учителей. Я подведу себя.

Работать становилось с каждым днем все сложнее и сложнее, я боролась со своим режимом дня и с отвратительным ощущением, что я не занимаю лидирующие позиции в своей лаборатории. Однако я по-прежнему умудрялась делать достаточно для того, чтобы мое руководство считало, что все в порядке.

Поддержка

Я была счастлива в личной жизни. В каждой мелочи меня поддерживал Федя. Если я не справлялась на работе – вечером я могла поплакать у него на плече. К тому же я жила в большой компании и всегда находился кто-то, кому можно пожаловаться на плохое самочувствие и на то, что что-то не получается.

У нас росла кошка, она была бесконечно забавной и милой. Это была моя огромная отдушина. Одного взгляда на Петрарку было достаточно, чтобы настроение перестало быть пыльно-серым и вернулось спокойствие.

Я жила в созданном мной уютном мирке, где были свои трудности, но после перенесенных депрессии, гипомании, дневного стационара с побочками от препаратов и онкологии это все казалось незначительным.

У меня была семья, у меня были друзья. Я лечилась и ходила на психотерапию. Однако я не заметила, как постепенно мои приступы бессилия стали повторяться все чаще и чаще, а отчаяние, что я не справляюсь, крутилось в моей голове практически круглосуточно.

Фаза 5. Депрессия

Мне трудно вставать. Теперь это происходит не только по утрам, но и днем. Если я села на работе на стул, то мне неимоверно трудно передвигаться по лаборатории. Мне трудно доехать до работы. Трудно доехать обратно. Каждое движение дается очень тяжело. Иногда мне становится легче к вечеру, но чаще я ложусь спать в полном изнеможении.

Мне кажется, что чем больше я посплю, тем больше у меня шансов проснуться отдохнувшей. Я рано ложусь в надежде, что завтра все закончится и я проснусь отдохнувшей. Я каждый день в это верю, но ничего не меняется. Ничего.

Я ничего не чувствую, кроме полного изнеможения. Мне трудно дышать, потому что на груди как будто лежит камень. А еще стыд, да. Я не способна утром приехать на работу вовремя, поэтому испытываю отвратительное ощущение стыда, когда опаздываю на несколько часов.

Чтобы как-то структурировать свою жизнь, я начинаю записывать свои достижения за день. Даже самые маленькие. Каждое движение – подвиг. И я стараюсь хвалить себя за него. Вот некоторые из моих записей.

Дневник август-сентябрь 2016 года:

19.08.2016

1. Переписала наши травы.

2. Сходила к терапевту.

3. Решила вести списки и начала один из них.

4. Улучшила условия своей жизни.

5. Отказалась от навязанных мне амбиций.

6. Начала смотреть новый сериал помимо «Друзей».

7. Стараюсь заниматься спортом и ухаживать за собой.

20.08.2016

1. Сходила на репетицию.

2. Смотрю новый сериал.

23.08.2016

1. Сходила на ДР к Мурановой.

2. Нашла себе ботиночки.

3. Спланировала сдачу экзаменов в МИП[4].

30.08.2016

1. Сдала один прак.

2. Сделала маникюр.

3. Завела электронный лабжурнал.

4. Починила и забрала ботиночки.

5. Составила приблизительный план питания.

31.08.2016

1. Поработала руками на работе.

2. Забрала крючки.

3. Начала заниматься математикой.

01.09.2016

1. Создала домашнюю бухгалтерию.

2. Нашла домработницу.

3. Развесила бусы на крючки.

4. Развесила крючки везде, где надо.

03.09.2016

1. Устроила Ване отличный праздник.

04.09.2016

1. Выспалась.

2. Подарила Феде подарочек.

3. Записалась везде, где надо.

4. Хорошо веду финансы.

05.09.2016

1. Сдала второй прак.

2. Посмотрела одну лекцию по истории (больше можно не смотреть).

06.09.2016

1. Смогла выпихнуть себя на работу.

2. Сдала третий прак.

3. Разобралась наконец-то с лекарствами.

4. Сделала рыбы для остальных праков.

07.09.2016

1. Смогла встать.

2. Сделала отчет.

3. Поговорила с Федей.

4. Провела вечернюю беседу с домочадцами.

11.09.2016

1. Сводила нас в «Рукколу».

2. Нашла себе красивый свитшот.

3. Помогла Жене с фотками, снялась индейцем.

12.09.2016

1. Дописала кусок журнала 2016 года.

2. Убралась в комнате.

3. Разобрала рабочую папку на компе.

13.09.2016

1. Доехала до работы.

2. Почти доделала дурацкий лабжурнал.

3. Разобрала почту.

4. Разобрала рабочие папки на компе.

5. Сделала 4 прак.

23.09.2016

1. Хорошо сдала сессию в МИП.

2. Съездила в командировку и не опозорилась. У меня нормальный постер.

3. Погуляла по городу и получила от него удовольствие.

4. Сделала маникюр и эпиляцию для себя.

5. Поучаствовала в общих тусовках, что для меня нетипично.

6. Начала читать Бальзака.

7. Расписала ближайший план блога БАД.

Из дневника видно, что я даже успевала учиться в Московском институте психоанализа. Да, я решила, что мне это будет полезно с моим заболеванием. Хотелось знать больше о том, как устроена психика человека, как все работает. Как будто бы мне казалось, что, если я буду это знать, я смогу контролировать то, что происходит со мной.

Да, я успевала там учиться. И успевала ездить на конференции и делать доклады. Но это давалось мне таким трудом, такими усилиями. Когда я училась в университете, я способна была приехать на работу к шести утра, съездить поучиться днем, вернуться на работу и уехать домой в десять вечера. И так на протяжении недели. Иногда без выходных. Я была очень продуктивна, активна, и все это давалось мне, конечно, с усилиями, но без катастрофических потерь, слез и отчаяния.

Теперь же каждое действие заставляло меня напрягаться. Да, я сдала экзамен. Но я потратила на это столько энергии, что потом два дня лежала, не вставая. И это касалось всех сфер моей жизни. Я редко выбиралась на прогулки, иногда днями не выходила из комнаты и лежала с опущенными шторами. Когда же ненадолго появлялись силы, я старалась успеть сделать как можно больше, потому что знала – это скоро, очень скоро закончится.

День

Я лежу с закрытыми глазами в кровати. Я сплю или нет? Я точно не уверена. Голова тяжелая и мутная, веки каменные. Попытаюсь их открыть. Как будто ворочаю глыбами. На часах уже одиннадцать утра, я снова проспала. Выспалась ли я? Ах, если бы я могла выспаться…

Я отрываю голову от подушки огромным усилием. Муж уже ушел на работу. Я думаю о том, сколько действий мне придется сделать, чтобы оказаться на работе, и это приводит меня в ужас. Я думаю о том, что мне придется идти через весь институт к своему рабочему месту. Это так долго, так бесконечно долго. А еще ехать в метро с пересадкой. Там люди. Это невыносимо, у меня нет сил спускаться по лестнице.

Я заставляю себя встать. Все вокруг такое серое, даже солнечный свет серый. Я делаю себе кофе, но у него нет вкуса. И, конечно, нет никакого действия. Надо выезжать. Надо приехать хотя бы к середине рабочего дня, ведь сегодня в лабораторию возвращается мой начальник. От этой мысли у меня внутри все сжимается. Я как будто становлюсь очень маленькой. Хочется исчезнуть.

Я решаю ехать на такси, потому что на дорогу до метро у меня нет сил. Я сажусь рядом с водителем и внутри колотит бешеная тревога из-за того, что я так сильно опаздываю. Наверное, меня скоро уволят. Конечно, я что-то делаю на работе, но я так сильно опаздываю. Иногда совсем не прихожу. Приходится шифроваться и придумывать истории о том, почему так вышло. «Поезд остановился в метро». Интересно, мне хоть кто-то верит? Я сама чувствую, как неубедительно я вру.

Я еду в такси и завидую водителю, что он на своей работе не испытывает этой жуткой смеси стыда с тревогой. Осталось ехать 30 минут. Я уговариваю себя, что нервничать бесполезно, я ведь уже все равно ничего не могу изменить, машина не приедет быстрее, чем это возможно по законам физики. Значит, у меня есть 30 минут, чтобы отдохнуть. Боже, скорее бы оказаться уже на этом чертовом рабочем месте, чтобы все поскорее закончилось.

Меня высаживают рядом со входом в здание института. Путь позора. Да, так я называю семиминутный путь от входа в институт до своего места в лаборатории. Каждую секунду этого пути я испытываю стыд за то, что не могу нормально работать. Мне кажется, что стены смотрят на меня осуждающе. Я ускоряю шаг изо всех сил, хотя каждое движение ног дается мне с усилием.

Вот она, дверь. Надо войти, поздороваться. Как же стыдно. Я тяну за дверную ручку… Коллеги поднимают на меня глаза. Вот они, нормальные люди, которые могут прийти на работу к девяти утра, а то и еще раньше. Моя коллега, она такая умная, такая быстрая. Такая работоспособная. Мне стыдно перед ней отдельно, что она так много делает, а я так мало. Я чувствую себя такой дефектной и сломанной по сравнению с ней.

Я села за свой компьютер. В голове крутятся оправдания, почему я так опоздала. Но меня никто не спрашивает о причинах. Руководства еще нет на работе, фух, это везение. Сердце сжимается от мысли, что я могла не успеть. Но в этот раз пронесло, в этот раз…

Я закрываю глаза. Я спряталась за экраном компьютера, меня никто не видит. Все тело прошибает холодным потом от усталости. Вот бы можно было где-то прилечь. Мне кажется, у меня поднялась температура. Но это только так кажется. Я кладу руку на мокрый лоб – все в порядке, скоро должно отпустить. Мне тяжело дышать, как будто кто-то сложил камни мне на грудь. В лаборатории свет тоже серый.

Я сижу весь день за компьютером – надо же, я даже что-то могу сделать. Обработала результаты с прошлой недели. Мне пора начать ставить другой эксперимент, я же планировала. Но для этого надо совершить столько действий. В протоколе прописано не меньше 20 пунктов. У меня нет сил даже на один из них.

Наверное, я лучше завтра начну. Да, я высплюсь сегодня, а завтра приеду вовремя. Я высплюсь? Мне так кажется. Я не теряю надежды, что смогу когда-то выспаться и проснусь отдохнувшей, как все люди после долгого здорового сна. Конечно, я не высплюсь. Но так приятно тешить себя этой иллюзией. Завтра, я начну завтра. А сегодня просто досижу у компьютера.

Моя коллега делает уже третью публикацию за год, а у меня не пахнет даже одной. Она обрабатывает результаты в сложной статистической программе. Я не понимаю в ней ничего. Какая же я глупая по сравнению с ней. Глупая и слабая. Как же я завидую. Я же раньше была умной. Я столько всего могла. Куда это все делось? Куда делась я?

Наступает вечер, скоро можно будет ехать домой. Но для этого надо дойти до автобуса, а потом до метро, а потом до дома…

Можно снова поехать на такси, но это так дорого. И потом, мне только-только стало полегче, может, посидеть еще поработать? Я оттягиваю свой уход с работы. Мне действительно полегче, я могу что-то успеть еще сделать. Но уже поздно, восемь вечера, надо домой. Я делаю усилие и встаю со стула. Я ухожу из лаборатории последней.

Сложно ехать в общественном транспорте, но вечерами это делать проще, чем утром. Я приезжаю домой. Как хорошо – можно лечь в кровать. Но что меня ждет завтра? Все то же самое, все ровно то же самое. Но я тешу себя надеждой, что я смогу выспаться. Сколько мне нужно для этого проспать? Кажется, самое малое – вечность.

Муж и друзья уже дома. Можно посидеть с ними на кухне, но долго я не могу, я быстро устаю. Я ложусь в кровать, чтобы забыться там. Ночью ничего нет, ночью меня нет. Ночью я могу отдохнуть от того, что существую. Голова снова тяжелая. Хорошо, что можно не вставать до утра. Хорошо, что можно не двигаться.

Я забываюсь тяжелым сном. Всю ночь я как будто куда-то бегу, от кого-то спасаюсь. Я просыпаюсь раз шесть за ночь. И ловлю приятный момент, когда можно провалиться обратно в сон. Хочется не просыпаться еще долго-долго. Звонит будильник. Снова…

Диагноз

На протяжении всего этого времени я несколько раз хожу к врачу. Мы пробуем все новые и новые схемы с препаратами, но ничего не работает достаточно хорошо. Часто я борюсь с побочными эффектами. Но сдаваться я не собираюсь. Каждый раз, когда мне становится хуже, я упорно продолжаю менять лекарства в надежде, что однажды у нас получится подобрать то, от чего мне станет значительно легче.

Пока я лежала в дневном стационаре, я однажды спросила у своего врача, чем я болею. Ответ был странный. «Ну, у вас перепады настроения, бывают депрессии…» Это я и так прекрасно знала. Выбить у врача, как именно называется мой диагноз, я не смогла. От меня как будто бы что-то скрывали, но я не понимала, почему. Вскоре интерес к тому, что именно со мной происходит, угас.

Но потом мне снова стало интересно. Я пришла на прием к своему врачу и спросила о своем диагнозе. Ведь мне нужно понимать, с чем я борюсь. Мне надо наконец-то почувствовать, что я не придумала то, что мне плохо.

Врач задумчиво полистал мою карту. «Биполярное расстройство, Свет, тут без сомнений. Хотя ставили тебе чуть ли не шизоаффективное…» Все сразу встало на свои места. Вот почему врачи дневного стационара так не хотели рассказывать мне о диагнозе! Обычно, если в диагнозе есть корень «шизо», то стараются пациента не пугать этим, не говорят ему правду до конца. Я злюсь. Насколько проще мне было бы, если бы я знала о том, чем я болею, раньше.

Теперь все стало понятно.

Госпитализация № 2

Я чувствую себя постоянно виноватой. Перед всеми: на работе, перед друзьями и мужем, перед родителями. Я не могу дать им того, что должна. Ни внимания, ни заботы. На работе я с трудом справляюсь со своими обязанностями. Я все глубже и глубже погружаюсь в серую пучину.

Надо что-то делать. Остатки силы воли и разума говорят мне о том, что надо спасать себя из этой пучины. Нет сил, но надо. Иначе я могу умереть. Мне все равно от этой мысли, но чувство вины меня мучит. Нельзя умирать, когда столько людей тебя любит, это слишком много незаслуженной боли. Я не могу стать ее причиной.

Я плетусь на прием к врачу. Записаться на прием было совсем не сложно, а вот дойти до него… метро, дорога, лестницы. Каждое движение дается с трудом.

Я рассказываю врачу о том, что со мной происходит. Я рассказывала это ему и раньше, но настолько тяжело мне еще не было. Он говорит, чтобы я подумала о госпитализации. Я соглашаюсь, не раздумывая. Я не справляюсь, я не могу выздороветь без чужой помощи. Я готова на все. Я готова сдаться врачам, лишь бы мне помогли, лишь бы стало чуть-чуть полегче. Я готова взять отпуск на работе, даже если мне его не оплатят. Теперь уже совсем все равно.

Но на работе мне довольно быстро согласовывают оплачиваемый отпуск. Врач буквально за неделю организовывает мне место в больнице, и я приезжаю туда утром с вещами. Одна, потому что муж на смене, и проводить меня никак не получалось.

Вокруг меня все как в тумане. Я откликаюсь на свою фамилию, и то не всегда, через раз.

Первый день

Я жду около регистратуры. Я жду в кабинете на сдачу анализов. Я жду, когда можно будет оплатить счет. Я все время жду, но мне совершенно все равно. Время тянется медленно, но я его не чувствую.

Я оказываюсь рядом с кабинетом, после которого все пациенты уходят наверх, в отделение. Снова долго жду. Когда я туда наконец-то попадаю, меня просят раздеться и фиксируют все шрамы и татуировки на моем теле, измеряют температуру, взвешивают и отправляют обратно в коридор. Оттуда меня забирает медсестра и ведет в отделение.

В голове крутятся мысли о том, что мне хочется поскорее лечь и отвернуться лицом к стенке. Я так много сегодня видела людей, так много говорила. Нескольким врачам мне пришлось рассказать о том, что со мной происходит. Я говорила об этом безучастно, как будто бы все и не со мной, но все равно очень устала. Скорее бы лечь.

Но сначала меня ждет досмотр. Мою сумку проглядывают на предмет наличия острых и режущих предметов. Проводят в палату. Сейчас я не могу вспомнить, с кем я жила. Вокруг меня одна серость. Серость. Серость. Нет сил, поскорее лечь.

Но меня снова вызывают на прием к врачу, и я в очередной раз рассказываю свою историю. «Светлана, я очень постараюсь вам помочь». Да, я, конечно, на это надеюсь. Пока еще я могу двигаться, пока я могу открывать глаза, я готова сделать все, что врачи мне скажут.

Меня вызывает на прием психолог. Я сижу у нее долго, она проводит всякие тесты, например, показывает мне цвета и лица и просит выбрать приятные и неприятные. Никто не объясняет мне, зачем я это делаю, но что-то похожее я уже проходила в дневном стационаре, поэтому меня эти задания не удивляют.

Мне попадается задачка, где надо разложить предметы на карточках по группам и дать им названия. Я раскладываю, но психолог чем-то недовольна. Светлана, подумайте еще. Я думаю, меняю пару карточек местами, но все равно не то. Психолог дает подсказку, и я вижу, что до этого раскладывала совсем неверно. А еще одну группу я почему-то никак не могу назвать. Что-то крутится на языке, но никак не придумывается.

Если бы я могла испытывать что-то кроме усталости, я бы пришла в ужас. Я три года назад окончила университет с красным дипломом, а теперь не могу разложить карточки по группам…

Наконец-то меня отпускают в палату.

Интервью

Сейчас я ничего не могу вспомнить про ту госпитализацию. Я ходила к врачу, мне меняли препараты, я много спала. Но я не могу вспомнить ни соседей по палате, ни своих впечатлений от происходящего.

Однако у меня осталось интервью, которое я дала одному журналисту, когда лежала в больнице. Привожу его здесь. Оно прекрасно передает мое тогдашнее состояние.

– Расскажите, как вы заболели?

– Не было никаких предпосылок, просто мне всегда казалось, что я могу больше – могу лучше работать, могу все делать лучше. Я думала, что действительно ленюсь, если что-то не делаю. А в какой-то момент поняла, что стою и вообще не могу идти – тогда мне стало ясно, что пора обращаться за помощью. Я впала в ступор. Это было в Москве. После Берлина. Я спросила у знакомого, который работает в психологической сфере, куда можно обратиться. Он посоветовал мне это место, и я обратилась за помощью. Это было в 2013 году, весной.

Все происходило очень долго. Сначала я попала к врачу, который назначил мне анализы, МРТ и так далее. Я все сделала, но не сразу, потому что все клиники находились далеко, а у меня не было сил. Найти место, где делают МРТ, поехать туда, заплатить деньги – это все не быстро. Чуть позже я попала к другому врачу, потому что забыла, как звали первого. Он мне сказал, что диагноз они не ставят, и, вероятнее всего, у меня какое-то депрессивное расстройство. А то, что именно биполярное, я узнала намного позже, наверное, года два-три назад. Сначала я лежала в дневном стационаре, где меня наблюдала врач, которая ничего о моем состоянии мне не говорила. Около года после выписки все было хорошо, а потом опять стало плохо. Тогда я вновь пришла к своему первому врачу, который и сейчас со мной работает. Он мне посоветовал госпитализацию, и он же сказал, что, скорее всего, у меня БАР.

– Как же вы жили все это время?

– У меня было такое состояние, когда просто хотелось, чтобы меня лечили, чтобы мне помогли. Как я жила – все задают этот вопрос, и у меня на него нет ответа, потому что никто никогда не сможет понять, через что проходят люди с БАР. Я бы сказала, что болит все тело. Болит не только физически, а такой болью, которую невозможно измерить ничем. И полная недееспособность – ни зубы не почистить, ни кровать не заправить. И, казалось бы, в жизни все хорошо: диплом защитила, работу нашла, но это бессилие и черная дыра внутри – это то, как можно описать мое состояние.

Я тогда жила с родителями, но они ничего не знали. Мама очень переживала, говорила: «надо идти к врачу», я говорила: «я сходила к врачу», а она – «надо идти к другому врачу». С одной стороны, она очень переживала, а с другой – отказывалась верить в то, что я болею, а не просто устала. Папа у меня очень спокойный и не часто принимал участие в этих разговорах.

Было время, когда мне казалось, что фазы гипомании лучше, чем фазы депрессии, и мне было искренне жаль, что они гораздо слабее и короче. Очень хорошо было видно, что моя жизнь идет «волнами». Например, я поступила в университет, и так устала, что у меня случился спад. Я начала строить карьеру и работать в лаборатории – подъем и опять спад. И вот так все «ходит». Зря мне говорят, что у меня всегда депрессия, ведь я очень много делаю. А это происходит в фазы гипомании, а не депрессии.

Состояния сменяются по-разному, иногда это годичный цикл: университет – подъем, потом спад. Иногда это происходит по месяцам, как в последнее время. Я держусь две-три недели, потом месяц лежу. Ну не то, что совсем лежу, но мне очень плохо. Сейчас период спада, и длится он уже, наверное, недели две.

У меня есть свое мерило – это сон. Если я чувствую, что все время хочу спать, и сплю, сплю, значит, пора идти к врачу. Это сигнал, что я хочу исчезнуть. Такой вот изворотливый суицид. Я все время на медикаментах, принимаю очень много лекарств – пять наименований таблеток: антидепрессанты, нейролептики. Прием не прекращается, схему меняют постоянно. Когда я прихожу и говорю, что мне плохо, врач ее корректирует. Мне становится лучше. Так я живу недели две, потом мне опять становится хуже.

– Чем вы сейчас занимаетесь, кем работаете?

– Сейчас я пишу диссертацию, мне надо защититься. Что я буду делать дальше, пока не знаю, возможно, останусь в науке. До защиты еще полтора года, есть время подумать, но пока что я в науке. Диссертация по теме «Биотехнологии, разработки в области онкодиагностики».

Заболевание очень мешает. Если говорить про когнитивные функции, у меня очень сильно просело внимание, я стала хуже запоминать. Понимаю, что это, скорее всего, побочное действие таблеток или депрессия, сложно сказать наверняка. Таблетки я не могу перестать принимать ни в коем случае, так как при синдроме отмены подобрать новую схему гораздо сложнее.

– Что о вашей болезни думает семья?

– Семья о моей болезни ничего не знала. Да и я ничего особо не рассказывала. Когда мне было 23 года, я съехала от родителей и начала жить с подругой. Что ответить подруге, когда она спрашивает: «Что с тобой?» Я говорю: «Мне плохо!», но я не могу объяснить, насколько мне плохо, и ей кажется, что я все время ною. Я знала, что у меня депрессивное расстройство, но мне не хотелось с ней этим делиться. С подругой я прожила около года, серьезных конфликтов у нас никогда не было.

– Когда же вам в итоге диагностировали БАР?

– Болезнь диагностировали давно, но врачи не озвучивали диагноз. Я узнала два года назад, что это БАР, и то просто потому, что случайно спросила. Не было видно финальной точки лечения, и я спросила: «А, кстати, скажите, пожалуйста, чем я болею?» И врач ответил: «У вас биполярное расстройство».

– А что с личной жизнью?

– Сейчас я замужем. С мужем я познакомилась в компании, он брат моей подруги. Я назначила ему свидание, на котором сразу же выпалила: «Если я тебе симпатична – знай, что у меня БАР, если хочешь отношений, давай попробуем, если нет, то давай сразу расстанемся, чтобы не делать друг другу больно». И он согласился. Мы познакомились чуть больше полутора лет назад и практически сразу начали жить вместе.

Я пыталась объяснить мужу, что я чувствую, но ему, конечно, сложно понять. Несмотря на это он меня очень поддерживает. Просто верит мне. И когда я не могу спать, есть, он просто находится рядом. Ничего особенного и не нужно, достаточно просто помогать с бытовыми вещами. А когда ты просто лежишь, тебе не надо, чтобы тебя обслуживали, просто тепло принять и все. Например, помочь встать, дойти до раковины, включить воду и дать щетку с зубной пастой. Вернуться я уже могу сама. А когда просто лежишь, то достаточно всего лишь тепла от близкого человека. И все.

Сейчас, если бы вы меня встретили в обычной одежде на улице, вы бы не заметили, что со мной что-то не так. Но вообще передвигаться очень сложно, выйти на улицу – подвиг. Ты собираешь себя по кусочкам. Но если ты вышел, процесс уже запущен. Главное найти силы и собраться. Но иногда это бывает просто невозможно. Случалось, что в течение недели я ни разу не выходила из дома.

– Как вы справляетесь с работой?

– На работе у меня очень адекватные коллеги, и начальник позволяет работать из дома. Конечно, в фазы депрессии я выполняю работу медленно и мучительно, но это лучше, чем ничего. Сейчас я работаю в лаборатории нанобиоинженерии НИЯУ МИФИ. Заболевание в основном тормозит меня, мою диссертацию, а работы в целом не касается. Да и начальник – очень хороший человек.

– Что вы думаете о своем будущем?

– Мне, конечно, очень страшно, но пока я не планирую увольняться. Опять же у меня диссертация, это мой ребенок, с которым я ложусь спать и встаю по утрам. У моей бабушки была старческая деменция, но в целом все родственники в здравом уме. А ребенка я, наверное, буду усыновлять. Хотя я не состою на учете в ПНД[5], но сама рожать я не готова. Я бы хотела завести ребенка до 33 лет. Мой муж на 5 лет меня младше, поэтому у нас с ним не совпадают планы. Сначала он хочет встать на ноги: муж – музыкант, работает в медицине, но увлекается музыкой.

Мои родители хотят внуков. Но у моей старшей сестры трое детей, поэтому в целом внуков достаточно. Они хотят, конечно, чтобы я перестала пить таблетки и ходить к врачу, потому что до конца не понимают, что происходит. Прошло пять лет, и они все еще не принимают факт, что у меня биполярное расстройство. Я долго работала над этим с психотерапевтом и стараюсь игнорировать тревогу, направленную в мою сторону. Когда мама спрашивает: «Как здоровье, руки трясутся или нет?», я просто делаю глубокий вдох-выдох и меняю тему разговора. Стараюсь в принципе ни с кем не говорить о болезни.

Я живу в съемной квартире с мужем, его сестрой и ее подругой. Поэтому я не одна – постоянно общаюсь с тремя людьми, как минимум. С друзьями я вижусь довольно редко, но, как мне кажется, все в этом возрасте карьеру строят, работают, не проводят время с друзьями. Это не особенность людей с БАР.

– Как друзья отнеслись к вашей болезни?

– Когда друзья узнали, что у меня БАР, сказали: «Вау, ничего себе!» Можно было даже гордиться, что у меня серьезный диагноз, а я все равно живу. Болезнь будто придавала мне некую оригинальность. У многих возникли вопросы: «А что с тобой такое? А это не заразно»? Но в целом друзья оказались стойкими. Хотя они просто не видели изменений, ведь на людях я выгляжу по-другому.

– Как вы выбирали врача?

– На первый прием я попала к психиатру-мужчине, он записал мою историю болезни, и больше мы с ним не виделись. Потом я познакомилась с моим нынешним врачом, у него я лечилась около года, и это он мне посоветовал лечь в дневной стационар. Там меня передали другому врачу. После месяца, проведенного в дневном стационаре, я продолжила консультироваться с этим врачом в течение года. Когда мне, несмотря на лечение стало сильно хуже, я снова вернулась к Виктору Владимировичу, он меня ведет уже около трех лет.

– Как вы сейчас себя чувствуете?

– В целом, средне. Но, конечно, моя жизнь качественно изменилась, если сравнить меня тогда, когда я первый раз обратилась к врачу, и сейчас – это небо и земля. Тогда я даже не знала, что со мной происходит и не могла себе никак помочь. Также я научилась обращаться за помощью к врачам, это был очень большой шаг. К семье – нет. Друзья – не то чтобы уходят, но пугаются и отталкивают. Когда мне сделали операцию на щитовидке, гораздо больше людей пришли меня навестить. Хотя тогда я находилась в больнице всего неделю, а здесь лежу уже месяц.

Я очень боялась психиатров, не понимала разницу между психологом, психиатром и психотерапевтом, а ведь это три разные профессии. Но все изменилось, когда я попала сюда. Помню, когда я шла, подумала: «Надо же, ты идешь к психиатру, что с тобой вообще не так? Докатилась». Мне было так плохо, что сопротивляться уже не было сил, у меня было такое состояние, что я хотела уже поскорее начать пить таблетки. После второго приема врач назначил мне терапию. Я сразу же начала принимать препараты. Были моменты, что не хотелось пить таблетки, потому что это химия (так все говорят, и я тоже привыкла так думать). На самом деле все это неправда. Таблетки не вызывают привыкания. Мы же не в XVIII веке живем, современная психиатрия шагнула далеко вперед. Таблетки не меняют твою личность. На вопрос: «А как ты поймешь, где ты, а где таблетки? Ты же сольешься с ними» я всегда отвечаю, что с таблетками ты более настоящий, чем без них, так как болезнь выматывает и на борьбу с ней требуются большие ресурсы. Первый раз к врачу я пришла самостоятельно, никому не сказала.

Будущее очень размыто. Я надеюсь найти удаленную работу, остаться в науке и выйти в длительную ремиссию. Я очень на это надеюсь… Очень хочется развиваться в научно-популярной области, где я смогу писать о том, что знаю и в чем хорошо разбираюсь, получать за это деньги и удовольствие.

Фаза 6. Ремиссия

Я вышла из больницы спустя месяц. Казалось, мне стало немного получше, но борьба продолжалась. Я по-прежнему с трудом вставала на работу и постоянно чувствовала себя уставшей. Однако мой эмоциональный фон вроде бы перестал быть таким мрачным.

Вообще я жила небольшими циклами: месяц с огромным трудом, а потом на пару недель меня как будто бы отпускало, и я начинала радоваться жизни. Потом снова вокруг меня все становилось серым. Однако, в отличие от моих самых первых депрессий, я могла испытывать эмоции – я очень любила своего мужа и нашу кошку. И это, безусловно, радовало и придавало мне сил. Но их хватало ненадолго.

Иногда у меня бывали вспышки активности – так я прошла курс по карьере в науке и отправила заявки на несколько зарубежных коротких программ обучения. И прошла на все из них. Мои когнитивные способности после госпитализации стали понемногу ко мне возвращаться, и на работе я начала достигать новых результатов и перестала чувствовать себя непроходимо тупой на фоне коллег. Жизнь моя стала легче.

Командировка

Время шло, и для того, чтобы подстегнуть мою научную деятельность, руководство предложило мне съездить на месяц в командировку в Реймс, чтобы поработать на атомносиловом микроскопе. Предложение было выдвинуто в довольно директивной форме, и вариантов отказаться от командировки у меня не было.

Конечно, я была рада возможности поработать во Франции, но одновременно с этим меня накрыло очень сильной паникой. Впервые за трехлетний опыт психотерапии я разрыдалась на сеансе. Я не могла объяснить, чего я боюсь. Но мысль о том, что я останусь на время без мужа, в чужой стране, приводила меня в крайний ужас, от которого у меня пережимало горло и тряслись руки.

Я отсчитывала недели до отъезда. И постепенно приходило прозрение. Я боялась одиночества. Того неизбывного холодного одиночества, которым меня с головой накрыло на стажировке в Берлине.

Я отчетливо помнила, как я сидела между общежитием и библиотекой в лесу и рыдала. Мечтала о том, когда же это все закончится. Я была уверена, что если я окажусь в схожих условиях, ситуация повторится. И второй раз я могу уже не выдержать этого испытания. Я не могу остаться одна, я сойду с ума. И прямо там слягу с тяжелейшей депрессией, из которой я только-только вышла.

Меня сковывал ужас. На сеансах психотерапии мы разбирали ситуацию по кусочкам, до мельчайших деталей, и ужас немного отступал, но потом подступал снова. Настал день отъезда.

Уезжать было страшно и сложно, но я старалась дышать ровно и держать себя в руках. Как ни странно, у меня это получалось. В голове я держала мысль, что теперь у меня уже есть огромный опыт как лечения, так и психотерапии. К тому же у меня с собой препараты, которые не дадут мне очутиться в тех страшных мирах, в которых я бывала без них.

На удивление спокойно я начала ходить в Реймсе на работу в институт, общаться с коллегами и наладила свой быт. Я не чувствовала эйфории победы над ситуацией, но хвалила себя за то, что у меня получалось все держать под контролем.

На одни из выходных приехал мой муж, и мы счастливо провели вместе два дня. Во всей поездке я не заплакала ни разу, и с радостью думала о том, что смогла победить и чувство одиночества, и чувство глубокого отчаяния, которые испытала несколькими годами ранее в Германии. Я успешно поставила эксперименты и должна была привезти домой хорошие научные результаты.

Наконец-то настал день отъезда домой. Я чувствовала себя победительницей, так оно и было. Дома было отчаянно хорошо и уютно. Я справилась. Я очень гордилась собой.

Психотерапия. Продолжение

На психотерапию я ходила регулярно и очень дисциплинированно. Моим терапевтом была женщина лет на десять старше меня, и с ней я сразу почувствовала себя свободно и комфортно. Говорить получалось на любые темы.

Первый год наших с ней отношений я выговаривалась и рассказывала про всю свою предыдущую жизнь. Говорила о детстве, о подростковом возрасте, родителях и сестре. О школе и о том, как училась в университете. Но большую часть сеансов я посвящала своей болезни. Мне очень хотелось разобраться в том, почему со мной это случилось. Мне казалось, это поможет избежать последующих эпизодов, и я начну лучше контролировать свою жизнь. Конечно, этого сделать не получилось, но эти разговоры очень помогли мне понять, что со мной все в порядке. Что то, что со мной произошло, – это болезнь, а не моя вина.

По ходу дела у меня возникали мелкие проблемы и небольшие радости. Все это каждый раз я несла на прием. Я ввела за правило продумывать сеанс заранее, и это очень помогало мне структурировать и осмысливать свою жизнь.

Я почти никогда не плакала на сеансах – случай с поездкой в Реймс был чуть ли не единственным разом, когда это случилось. Других сильных эмоций я тоже не испытывала, и болезненные темы вроде детства не трогали меня так сильно. Я воспринимала психотерапию как инструмент работы с БАР, и в целом это так и было. Мне нужна была помощь в решении насущных проблем, и я ее получала в полном размере. Бывало, что я специально ждала сеанса, чтобы решить тот или иной вопрос.

Я не знаю, помогла ли мне та психотерапия выйти в итоге в ремиссию, однако в моменте она значительно облегчала мое состояние.

Свадьба

Все то время с момента, как мы с Федей расписались в ЗАГСе, мы готовились к свадьбе. Решено было сделать ее в стилистике викингов. На это нас вдохновил сериал «Викинги», часть из которого мы посмотрели еще на нашем первом свидании.

Подготовка была грандиозная. Наши друзья лепили специальные средневековые башни из папье-маше, мы искали реконструкторов, которые могли бы показать средневековые бои на мечах и поучить наших гостей стрелять из лука.

Несмотря на то, что ремиссия в тот период у меня была неполная, я была абсолютно счастлива. Мне нравилось выбирать дизайн колец и придумывать церемонию, искать мечи для реквизита и составлять сценарий того, как все будет происходить.

Ближе к самой свадьбе я начала сильно нервничать. Планировалась открытая площадка, и я переживала, что может пойти дождь – ведь уже будет конец лета. Волновалась, что с платьем может что-то случиться или кто-нибудь упадет в ручей, который находился на нашей праздничной территории.

За неделю до свадьбы мой мандраж усилился. Но отступать уже было некуда, я ведь так ждала этого праздника. В теле ощущалась напряженность, нервы были натянуты. Я не отдавала себе в этом отчета, потому что мне казалось, что радостное событие не может быть стрессом, но я ошибалась.

Настал тот самый день. Я плохо помню многие моменты, но помню, что очень волновалась. В момент, когда наш друг произносил речь в честь нашего венчания, я посмотрела в глаза мужу и увидела, что его тоже потряхивает. Я испытала огромное облегчение! Оказывается, не только я испытывала это странное напряжение, но и он тоже.

Когда мы сели за праздничный стол, я поняла, что я безоговорочно и абсолютно счастлива. Я вышла замуж за человека, которого очень сильно любила и в котором была абсолютно уверена. Наш друг сказал тост: «Неважно, сколько вы пробудете вместе. Важно то, что сейчас я не знаю двух людей, подходящих друг другу больше, чем вы». И это была абсолютная правда.

Праздник прошел настолько успешно, насколько это было в принципе возможно. Было все: и веселые игры, и стрельба из лука, и красивые тосты, и романтичный вечерний костер с песнями.

Мы вернулись домой с невероятным количеством цветов, уставшие и абсолютно счастливые. Несмотря на то, что женаты мы были уже год, было ощущение шага в новую и благополучную жизнь.

Поддержка

Оглядываясь назад, я понимаю, насколько я была довольна жизнью. Несмотря на мои очень разные состояния, муж всегда был рядом и всегда поддерживал меня. И, играя с ним свадьбу, я понимала, что этот человек будет держать меня за руку, даже если я совсем перестану вставать с постели.

За несколько лет нашей совместной жизни он видел меня в столь разных состояниях, что даже представить себе трудно. Он видел, как я не могу встать и пойти почистить зубы. Как я поправилась от приема новых препаратов, как я не могу успокоиться в приступе эйфории во время гипомании. Когда я отчаянно и безудержно рыдала от того, что мне не становится лучше, он был рядом и успокаивал меня своим присутствием.

Забегая вперед, я должна сказать, что наш брак распался. Об этом я расскажу дальше. Но уже по прошествии некоторого времени после развода я попросила Федю ответить мне на несколько вопросов о жизни со мной. Вот что у нас с ним вышло.

– Что ты подумал, когда узнал диагноз?

– Если честно, я не помню. Скорее всего, я не придал этому большого значения.

– Чего ждал в связи с диагнозом?

– Ожидал, что будут некоторые особенности в человеке, с которыми придется мириться.

– Что было самым страшным на протяжении вашей совместной жизни?

– Настоящий селфхарм, угроза суицидом.

– А самым сложным?

– Про сложное не скажу, но бывало тяжело. Когда жена в сумме по шесть месяцев в году лежит в больнице – непросто. Тяжело не понимать, что происходит в стенах больницы, так как врач информацией не особо делится, только самой основной. А человек спит по двенадцать часов. А когда не спит, то в спутанном сознании из-за препаратов, и добиться от него рассказа о том, как условия и прочее, не представляется возможным. Это не плохо, так положено при смене схемы лечения, но легче от этого не становилось. Когда на выходе (!) из больницы тебе рассказывают историю о том, как хороша осень с золотым листопадом, как стало легко дышать и как прекрасен этот день для того, чтобы закончить жизнь. Или когда тебе говорят: «Ты все равно рано или поздно уснешь, и я себя убью». Такие вещи непросто бывало переварить, но надо было как-то жить, как-то засыпать. Когда говорят не «я тебя люблю», а просто помнят, что это так, – это больно.

– Хотелось ли тебе уйти из отношений из-за болезни?

– Понимаешь, ведь я такой человек, и от этого многое зависит. Для меня это был «проект по спасению и защите», иногда это давало мне подпитку. Конечно, не без любви, но у меня свои приколы. Мыслей оставить по причине нездоровья просто не было как таковых.

– Что ты чувствовал, когда было сложно?

– Чувство безысходности бывало. Иногда опускаются руки, когда ничем не можешь помочь, такое случается. Я медик по образованию, в первый год отношений я работал в реанимации. Получалось так, что я на работе ухаживал за людьми, а потом приходил домой и там тоже приходилось иной раз «работать». Такие моменты расстраивали.

– А что было необычного?

– Сложно выделить что-то конкретное, если честно. Каждый опыт отношений по-своему уникален.

– Что бы ты посоветовал тому, кто встречается с человеком с диагнозом?

– Конкретный совет, если коротко, – займитесь собой.

– К чему быть готовым, если ты в отношениях с человеком с БАР?

– Будет много моментов, когда вам нужно будет побыть одному, часто не физически. Если вы человек больше компанейский, который тяжело переносит одиночество, будет сложно. Если у вас тревожный тип и вы склонны гиперопекать, будет еще сложнее. Так что мой совет такой: научитесь развлекать себя сами, заведите хобби. Если его нет, придется принять, что вы будете очень сильно ограничены в том, как можете помочь и повлиять на состояние человека. Порой все, что можно сделать, – это просто быть рядом. Но болячки разные, и люди разные. Если есть желание быть с человеком, такие вещи отходят на второй план. И очень важный момент, конечно: все эти страшилки, о которых я написал, – вещь эпизодическая. Большую часть времени человек, пребывающий в хорошо подобранной терапии, абсолютно в порядке. А детали, опять же, зависят от конкретного заболевания. Мне досталась биполярница.

Фаза 7. Депрессия

Блог

Жизнь шла своим чередом, а мне тем временем становилось хуже. Я столкнулась с тем, что мне сложно объяснить окружающим, что со мной происходит. Я хожу по своим темным и серым мирам с полузакрытыми глазами, сил у меня остается все меньше и меньше, но объяснить, что со мной, невозможно.

Для того чтобы как-то облегчить свое состояние, я решила вести блог. К тому же я чувствовала острый недостаток психиатрического просвещения у людей, и мне хотелось что-то сделать в данной области. Вот одна из первых записей, которую я там сделала.

«Последнее время я сталкиваюсь с глобальным непониманием здоровыми людьми тех, кто страдает ментальными расстройствами. Очень хочется обсудить эту тему, а также постараться рассказать о тех сложностях, с которыми сталкиваюсь я на протяжении тех семи лет, что я знаю о своем диагнозе.

Часто я слышу вопрос: “Как ты можешь понять, что у тебя БАР? Ведь у всех людей есть спады и подъемы настроения. И всем периодически бывает грустно. Взял да встал с постели и пошел делать дела – полегчает”. Так вот, БАР – это не про грустно и весело. Это про бесконечно больно или невероятно неадекватно. Когда у меня депрессия, я часто физически не могу встать. У меня не шевелятся руки и ноги, и я это не придумываю. Последний раз в остром состоянии мне пришлось просить мужа сводить меня в ванную, потому что я не могла поднять голову. И напрячь голосовые связки, чтобы попросить помощи, тоже было очень сложно. Это не плохое настроение. Настроение действительно у всех людей в разное время может отличаться. Когда упадок сил длится больше двух недель, можно говорить о болезненном состоянии. Это все действительно сложно объяснить людям, которые не сталкивались с этой болезнью. И очень сложно понять здоровому человеку, потому что он видит, что руки и ноги у больного на месте, а значит, ничего не должно мешать жизнедеятельности. Но это не так. Просто поверьте мне.

Я постоянно живу с памятью о том, что я не такая, как здоровые люди. Я просыпаюсь с этим знанием, я засыпаю с ним же. Потому что каждый мой шаг в жизни осложняется болезнью. Я с трудом выхожу в ремиссии, я по большей части нездорова. И я либо сдираю себя с кровати, чтобы пойти на работу или по делам, когда я в депрессии, либо стараюсь удержать себя от агитационного поведения, в котором хочется куролесить, играться алкоголем и летать над облаками. Кажется, что это приятно? Может быть, какое-то короткое время. Но я не могу сосредоточиться в этом состоянии ни на секунду. Мне сложно читать, мне сложно работать, мне сложно писать тексты. Я даже сериалы смотрю с трудом, так как не могу смотреть в экран, не отвлекаясь каждые десять минут. Любое действие в моем мире – усилие. Со стороны кажется, что я улыбаюсь, делаю дела, у меня успешная жизнь, но это все дается мне через огромное преодоление. И я не справляюсь. Это происходит гораздо чаще, чем у здорового человека, который тоже может испытывать трудности в повседневной жизни. Я точно это знаю, потому что когда-то я тоже была здорова. Это вечная война.

Я пью большое количество таблеток не для того, чтобы быть здоровой, а для того, чтобы поддерживать жизнь в себе. Я принимаю около девяти наименований лекарств в день и трачу на это от десяти до пятнадцати тысяч в месяц. Для этого мне приходится работать хоть как-то, но часто я просто не могу этого делать. Как видите, замкнутый круг: не работаешь – не лечишься – становится хуже – не работаешь.

У меня бывают ремиссии, но редкие и не очень долгие. И когда я их достигаю, я оказываюсь в полной растерянности, потому что я разучилась жить нормально. И не знаю, как построить свою жизнь. Я не умею не регулировать свое состояние медикаментозно. Чтобы заснуть, мне нужна таблетка. Она же мне нужна, чтобы проснуться. Каждый раз приходится учиться всему заново.

Я чувствую, что приношу постоянные сложности своим близким и родным. Я нестабильна, у меня случаются необоснованные истерики, скачет настроение, портится характер. Я живу с чувством вины за свою болезнь, хоть я этого и не выбирала. Часто мне кажется, что без меня было бы проще. Тогда я смотрю вниз с балкона. Но приходит понимание, что мое исчезновение тоже принесет только боль. И я снова попадаю в ловушку. Ни жить, ни уйти. Терпение на исходе.

Мне сложно отвечать на вопрос: “Может, тебе стоит слезть с химии и посмотреть, какая ты настоящая?” Я и есть настоящая. Вы же не попросите снять человека гипс и посмотреть, как он побежит, будучи “настоящим”? И если меня снять с терапии, я знаю, что будет. Есть несколько вариантов: я потеряю способность дышать или же я не выдержу боли от воздуха и перейду границу нашего мира. Исход в результате один.

Очень часто я поддаюсь отчаянию и чувству безысходности от того, что меня не понимают. Не понимает общество, и не понимают близкие. И я их не виню, это действительно сложно.

Пусть этот текст немного поможет здоровым людям понять тех, кто борется с болезнью».

Надо сказать, ведение блога придало моим страданиям смысл. В своей жизни я всегда играла «помогающую роль»: я старалась радовать родителей, выбрала «спасающую жизни» профессию, и даже имя мое подразумевает, что я несу свет. Конечно, реально нести свет получалось далеко не всегда. Но когда у меня появилась возможность что-то сказать людям, как-то поддержать тех, кто находится в таком же грустном состоянии, как я, я сразу как будто бы обрела смысл. Моя болезнь перестала быть только моей тяжелой ношей, она стала вдохновением для помощи другим. Это очень меня поддерживало и успокаивало.

В свой блог я выкладывала иногда пронзительно тяжелые тексты. Перечитывая их сейчас, мне становится страшно. Но это хроника моей жизни, и многие люди проходят через такие же состояния. Я всегда была рада, что у меня есть возможность рассказать о том, что со мной происходит.

Люди стали писать мне поддерживающие слова, спрашивать контакты психиатров, психотерапевтов. Я отвечала на все сообщения и чувствовала огромную поддержку. Тем не менее жить становилось сложнее и сложнее.

Однажды я написала в блог статью про то, какие уроки я выносила на протяжении болезни. И, написав ее, глубоко задумалась, не стоит ли мне хорошо проанализировать, что со мной происходит. Вот эта статья.

«Однажды я не рассчитала количество препаратов, необходимых мне на неделю. В день, когда они закончились, я очень увлеклась каким-то делом (помню, была гипомания) и забыла его принять. Опомнилась я только тогда, когда уже начался синдром отмены. Лекарство нужно было приобрести срочно, потому что меня начинало конкретно ломать. Попросить сходить за ним было некого, и мне предстоял увлекательный поход в дежурную аптеку в полночь. Где находится дежурная аптека, я не знала, потому что до этого всегда покупала лекарства блоками в проверенном месте.

Конечно, по законам жанра шел дождь. Я бы даже сказала ливень. Но я это узнала, уже только оказавшись на улице. Вернуться я не могла, каждый шаг отдавался гулом в голове, и поездка в лифте была испытанием. К тому же начинала подступать дереализация, и весь мир вокруг становился картонным. Сказать, что это был бэдтрип, – не сказать ничего. Оказалось, что в интернете неверно указан адрес дежурной аптеки, и мне под ливнем пришлось обойти около трех мест до момента, как я нашла необходимое. Огни в дожде мерцали и надвигались на меня. Шум машин взрывался внутри головы. Я испытала непередаваемый психоделический опыт, к чему я теперь стараюсь относиться с юмором. Но урок усвоила четко.

Итак, Урок № 1 – всегда, ВСЕГДА покупайте свои препараты заранее. Раскладывайте их по таблетницам и следите, чтобы они были выпиты в необходимое время. Иначе в какой-то момент вам наступит конец, как он наступил мне. Конечно, заодно хорошо бы иметь запасные лекарства, которые нужны вам ситуативно, например, на случай истерики. Но это уже вторично, хоть и важно.

Из этой ситуации можно извлечь еще одну очень важную мысль: стоит найти врача, которому вы можете доверять и которому не стыдно сказать, что прием препарата пропущен. Это исключительно важно и может сильно сэкономить вам силы на принятие самостоятельного решения. Которое, к тому же, может оказаться неверным. Мне повезло, и я точно знаю, что мой врач меня не осудит.

Ну и последний, пожалуй, мой важный опыт относительно медикаментозной терапии. Когда меня накрывает депрессия (даже краткосрочная), больше всего мне хочется заснуть и не проснуться. Пожалуй, для данного состояния это желание вполне нормально. Мне стыдно признаваться в этом, но были случаи, когда я злоупотребляла приемом своих “снотворных” таблеток (я пишу в кавычках, поскольку их действие направлено не исключительно на сон). Конечно, я не превышала дозы, допустимые для жизни. Но однажды, приняв излишек, я почувствовала, что отключаюсь. Причем отключаюсь не в сон, а в небытие. И это не мирное упокоение, которого я так жаждала, – я задыхалась, конечности немели и не двигались, в глазах было темно. Я хотела встать, чтобы выпить воды, и не могла. Я поняла, что я не хочу умирать так. Я не хочу, чтобы по возвращении с работы мой муж нашел меня в таком виде. Конечно, умереть от такой небольшой дозы я никак не могла. Но я поняла, что ощущения, скорее всего, будут очень схожи.

Это продолжалось долго. По крайней мере, мне так показалось. В итоге я уснула и проспала около суток. А проснувшись, извлекла Урок № 2: не стоит злоупотреблять. Даже если очень хочется, не стоит.

Пока я медленно отключалась от превышенной дозы препарата, я успела основательно испугаться. Я никогда на тот момент не думала о суициде как о чем-то реальном. Это были скорее мысли, в которых я мечтала о том, как я избавлюсь от боли, постоянно меня преследовавшей. Однако в этот раз я поняла, как это может ощущаться в реальности. Когда я проснулась через сутки, я поняла, что мне снова нужна помощь».

Отпуск

Поговорив с врачом, я приняла решение, что мне снова надо лечь в больницу. На домашнем лечении уже нечего было менять, а действовать надо было быстро – с каждым днем у меня было все меньше и меньше сил, все больше времени мне было мучительно больно изнутри и все труднее мне было вставать с кровати и появляться на работе.

Осталось договориться, что мне делать с работой. Я снова попросила у руководства отпуск, однако в этот раз я решила рассказать, что со мной происходит. У меня состоялся разговор с руководительницей о том, в чем моя проблема и почему мне так тяжело работать. Вот как это произошло.

«Из-за болезни мне было очень сложно качественно работать последнее время, и я решила подойти к своей начальнице и объясниться, так как у меня уже начало возникать ощущение, что меня списывают со счетов и дело может принять нехороший оборот. Я рассказала все как есть и постаралась донести мысль, что происходящее со мной – это не лично моя инициатива или лень. И что я готова к тому, что мне понизят зарплату или введут какие-то санкции в отношении меня, но очень хотела бы, чтобы было понятно, что я стараюсь.

В ответ я получила следующее: “Вам необходимо заняться спортом, а еще лучше – слезть со всех таблеток, ведь этим Вы кормите фармацевтические компании. Ваш врач подсадил Вас на эти таблетки специально. Нужно просто вести здоровый образ жизни”.

Сказать, что я была в отчаянии – ничего не сказать! Когда грамотные, с медицинским образованием (а оно у моей начальницы именно такое) люди выдают мне что-то про здоровый образ жизни при БАР, у меня совсем опускаются руки».

Однако разрешение на внеплановый отпуск длиной в месяц я все же получила. С тем условием, что не буду пропадать окончательно, буду проверять почту и обрабатывать уже полученные результаты.

Я доживала дни, отсчитанные до госпитализации, с огромным трудом. Появлялась на работе, но время как будто остановилось для меня. Все было в сером липком тумане. Наконец-то настал день, когда надо было ехать в больницу.

Госпитализация № 3

Что со мной происходило в больнице, я записывала в свой публичный блог «Записки сумасшедшей», который я начала вести с первых дней пребывания в стационаре. Мне хотелось развеять мифы о психиатрии и показать людям, что со всеми такая ситуация может случиться. Вот что у меня получилось.

День 0

Я решила лечь в психиатрическую клинику. Почему? Потому что я больше не могла. Вот просто не могла больше, и все. Не могла не спать по ночам или спать и день, и ночь, не могла прикладывать усилие к каждому малейшему действию, не могла испытывать постоянную тошноту и карабкаться по жизни, как по отвесной скале. Мой врач в очередной раз спросил меня: «Может, стационар?» И я согласилась. Сегодня мой первый день в больнице.

Свой диагноз я ни от кого не скрываю, у меня биполярное аффективное расстройство (ранее его называли маниакально-депрессивным психозом, но из-за неэтичности название сменили). Лечусь я с переменным успехом несколько лет, уже лежала в дневном стационаре, но в больнице первый раз.

Я хочу писать и рассказывать об этом по ряду причин. Во-первых, необходимо ломать предубеждения против психиатрии. Душевные заболевания вполне себе настоящие, и их нужно лечить, иногда – в больницах. Во-вторых, о психиатрии необходимо говорить. Чтобы люди не прыгали с крыш, сойдя с ума от своих проблем. Чтобы люди знали, что это не с ними что-то не так, чтобы знали, что им могут оказать помощь. И, в-третьих, чтобы раскрыть завесу. «Псих, сумасшедший, душевнобольной» – это все про меня. Я так живу, и в этом нет ничего страшного. Возможно, мой опыт поможет кому-то разобраться со своими проблемами. Я на это очень надеюсь.

Итак, поехали. Название больницы и имена врачей я не раскрываю умышленно, чтобы не навредить людям, которые здесь работают. На фоточке моя носопыра на фоне больничных стен.

День 1

Перешагнуть порог своего дома – самое сложное. Это как начать писать большую статью или диплом. Боязнь белого листа – боязнь неизвестного. Какое счастье, что у меня есть любимый человек, который помог мне сегодня сделать этот шаг и вышел со мной на улицу. Метро – тревожно, дорога до больницы – тревожно, очередь в регистратуру – снова тревожно.

Очередь, конечно, огромная. Работает одно окно из трех. Но другого я и не ждала, так что нормально. Народ лезет вперед, шипит и плюется. У меня шипеть и плеваться нет сил, поэтому тихо жду. «Долго вы у нас не появлялись!» – мне ответить нечего, поэтому молчу. Действительно, я наблюдаюсь частным образом. Вообще, я вывела для себя формулу: на все придирки и наезды медперсонала молчать. Спорить и отбрыкиваться бесполезно. У них опыт больше, они всяко победят. Поэтому проще игнорировать, а у них от этого и запал весь пропадает – все в выигрыше.

Как было бы здорово, если бы из регистратуры можно было попасть сразу в палату. Но нет, надо протащиться еще по всей клинике, сделать «обход». Сначала прием у независимого психиатра. Когда болели, что принимали. Милая такая девушка, сочувствующая в меру, но не слишком. Это отвратительно, когда врач притворно сочувствует, но если он как камень, то возникает ощущение, что ему плевать вообще на все. Нужен определенный этический кодекс. У этого врача он есть.

Дальше огромная очередь в приемный покой. Я нервничаю скорее от боязни не понять, что вызывают меня. С моей фамилией это совсем не сложно. Будут звать какую-нибудь Барзаро́ву, а я и не догадаюсь, что это меня. Однако после часа ожидания меня вызвали практически по моей фамилии. Измерили температуру, взвесили. Попросили раздеться и зафиксировали все мои шрамы и татуировку. Немножко как в тюрьме, только медсестра ласковая.

Проводили меня в палату. У поста медсестер стоит пациент-балабол. «А вы у нас кто, наркоманка или алкоголичка?» Я не ожидала такого. Молчу в замешательстве. «Значит, псих», – заключил мужик. Ну что ж, он прав, куда деваться.

Целая история возникла с тем, куда меня подселить. Одной пациентке скучно одной, другим двоим слишком весело, ну прямо ситуация. Всем нужно как-то развлекаться – сделала вывод я. Поселили в итоге, вроде нормально. Соседка хорошая, но очень много ругается матом. Беруши себе привези, говорит. И то верно, беруши – хорошее дело!

День 2

Весь день очень сильно болит голова. Бьет по виску так, что начинается казаться, будто глаз сейчас вытечет. Но врач говорит, что все в порядке и это следствие моего низкого давления и того, что терапия начала меняться.

В самой больнице я практически освоилась. Кажется, как будто я уже давно тут. Коридоры наполняет атмосфера советских домов отдыха: пациенты в спортивных костюмах прохаживаются по коридорам, в холле говорит телевизор, в столовой кормят мясом и кашей. А еще меня периодически выводят на всяческие процедуры: то кровь забрать, то витаминками уколоть.

Соседка моя оказалась на самом деле замечательной. Видимо, у нее просто вчера день не задался. Сегодня утром у нас установился принцип «все мое – твое» и появилось ощущение домашней атмосферы в палате. Ее парень сейчас даже принесет мне глазированные сырки.

Пока я тут нахожусь, я невольно начинаю наблюдать за людьми. Насколько же у нас в больницах отсутствуют этические нормы по отношению к пациентам. Это считается нормальным – подойти к человеку и осведомиться у него: «Ну что, в банку пописал?» Нет, мне не жалко, я-то пописала. Только вот в Германии вопрос бы звучал точно по-другому. Так, чтобы ни у кого не вызвать смущения, а у нас пациент заранее в позиции слабого, а не равного.

Тем не менее мне просто сказочно повезло с врачом. Он внимателен, но не навязчив, заботлив, но не настаивает сверх меры. И медсестра, у которой, подозреваю, под халатом белые крылья. Когда у меня с утра не шла кровь из вены, она так меня хвалила за каждую капельку крови, что я как будто снова оказалась в детстве. Про болезненный укол она меня предупредила три раза перед тем как воткнуть шприц. Я не первый раз лежу в больнице и очень, очень ценю такие вещи. Это настоящие профессионалы. У этих людей выработан не только медицинский профессионализм, но и этика. Всем бы таких врачей.

День 3

Познакомилась сегодня с одним парнем. Ну то есть он со мной познакомился. Подошел ко мне перед обедом и сказал: «Новенькая девочка, привет! Тебя как зовут?» Я не сразу сориентировалась, так как таким образом ко мне обращались последний раз лет двадцать назад. Оказалось, что парень с каким-то расстройством аутистического спектра, однако очень милый и хороший. На обеде мне сегодня пожелал: «Светик-семицветик, приятного аппетита!» Надо сказать, сумасшедшие далеко не всегда выглядят как сумасшедшие. В нашем отделении лежат обычные люди, которые выглядят так, как будто они плохо выспались. Или которым просто очень грустно. Ментальные расстройства совсем не пугают, никто (практически никто) не бегает по коридорам и не рвет на себе волосы.

А вот медперсонал вчера меня снова удивил. Не в самом приятном смысле этого слова. В отделении работает специальная медсестра, которая раздает таблетки. Она сидит в отдельной комнатке, в которую мы приходим четыре раза в день. По правилам их надо принимать прямо у нее на глазах, но на деле тут довольно человеческое отношение, и ты можешь спокойно пойти и выпить их у себя в палате. И вот я пришла за таблетками, а мне говорят: «Ты что воду не принесла?» Когда мы успели перейти на ты, я спросонок забыла. «Можно, – говорю, – я не буду бегать туда-сюда по коридору, я в комнате выпью?» «Иди давай за водой», – был мне ответ. Что ж, пришлось идти. Дело не в том, что меня отправили за водой. Это правила, и я не против им подчиняться. Дело в том, как это было сделано. Почему на ты, почему «давай»? Я более чем уверена, что ту же самую ситуацию та же самая медсестра могла бы разрулить гораздо более мягким образом. Я не устаю твердить: этический кодекс, этический кодекс. Это тот самый пример, когда он был нарушен и когда права пациента были ущемлены.

У Анны Старобинец в «Посмотри на него»[6] описано очень много схожих ситуаций и есть очень интересные размышления на эту тему. И я с ней полностью согласна. Это грустно, что российская медицина еще не доросла до налаживания этического кодекса. Я очень надеюсь, что скоро мы начнем двигаться в этом направлении.

А пока что я читаю, лежу и снова читаю. Делать особо нечего, самочувствие нормальное и меняется очень слабо. Оно и понятно – терапию мне меняют медленно и постепенно. Врач говорит, что все идет по плану. Меня сегодня отпускали в соседнее отделение сделать рентген, свободой пахло так, что ах! Хочется погулять, но пока что мне не полагается, первые десять дней я должна отлежать безвыходно. Почему – я не знаю. Но это правило.

День 4

Сегодня очень тихий день. Выходной. Несмотря на то, что в такие дни всегда есть дежурные врачи и медсестры присутствуют в полном составе, во всем отделении чувствуется особенная тишина. «Как тяжелые бочки протяжные катятся дни. Далеко в шалаше голоса – не поймешь, не ответишь»[7]. Голосов у меня, к счастью, нет, а вот дни действительно катятся как тяжелые бочки – протяжно и как будто грузно. Особенно по утрам.

По утрам я вообще чувствую себя, мягко говоря, сомнительно. Сегодня накатили слезы. И вот я сижу, из глаз течет, и думаю: «Ну что у тебя опять случилось, то понос, то золотуха. Ну нормально же все было». На самом деле объективных причин для слез у меня нет, но они мне и не нужны. Это симптом заболевания – резкие перепады настроения. Так же, как и большая разница в самоощущении по утрам и по вечерам. В рамках БАР это абсолютно нормальная история. Именно поэтому я здесь и нахожусь – чтобы вместе с врачами сгладить эти перепады и наладить более комфортное для меня существование.

Вообще, с момента, как я оказалась в больнице, мое состояние значительно улучшилось. Доктор говорит, что такой эффект госпитализации свойственен для демонстративных типов личности, чьи черты у меня в некоторой степени есть. Где-то за день до того, как лечь в больницу, настроение мое значительно улучшилось и возникло навязчивое ощущение стыда за то, что я сейчас буду занимать место человека, которому действительно плохо. Мне повезло, что я эти мысли более или менее фиксирую и стараюсь относиться к ним осознанно – ведь это все тоже побочные эффекты болезни. Просто я на мгновение забыла, что БАР – это не только депрессия, но и гипомания, в фазу которой я вошла. Я заметила, что мысли о притворных симптомах свойственны больным с ментальными расстройствами. Стоит всегда помнить, что симулянт – это тот, кто не испытывает страданий, а только их себе приписывает. Если вам плохо, это не лень и не притворство. Это то, от чего вы можете избавиться, если обратитесь за помощью.

День 5

Сегодня у меня на редкость хороший день. Во-первых, вчера мне сделали укол феназепама (транквилизатор), и мне удалось нормально проспать всю ночь, чего со мной давно не было. Обычно я просыпаюсь посреди ночи на несколько часов, в остальное же время как будто витаю между сном и реальностью. Довольно утомительно. Сегодня я проспала как убитая до девяти часов утра, и это счастье.

Во-вторых, меня выпустили погулять. Оказалось, что я ошиблась, и гулять мне можно даже одной после третьего дня пребывания в стационаре. Поэтому мы встретились с моим любимым и замечательно прошлись по Тверской. По дороге выпустили на волю моего грустного котика, он очень просился. Проходили мимо книжного «Москва». Ну и, конечно, пустили козла в огород. Я не удержалась и купила книжку, которую я посоветовала бы читать всем, кто интересуется биполярным расстройством. Книга называется «Беспокойный ум»[8], написала ее Кей Джеймисон, сама прошедшая через БАР.

Я хочу сказать, что ваши комментарии и сообщения для меня – огромная мотивация и поддержка. Они мне помогают помнить, что моя болезнь и невзгоды могут послужить примером и кому-то помочь. Это очень большая радость, так как нет ничего страшнее, чем бессмысленные страдания. Мне поступило несколько вопросов о моей болезни и о том, как у меня все начиналось, как я ходила к врачам и что я им говорила. Писать об этом очень долго, поэтому в первые же выходные, на которые меня отпустят домой, я запишу серию видео, в которых буду отвечать на эти вопросы. Если они у вас возникают – не стесняйтесь, пишите в личку или в комментарии, я с радостью буду отвечать на них в своих видео. Ведь в этом моя цель – помочь людям обратиться за помощью. Это же на самом деле один из сложнейших шагов, который требует большой осознанности и понимания своей проблемы. У нас в России очень мало известно о том, как происходит лечение, и это очень пугает потенциальных больных, ведь неизвестность действительно страшна. Я по себе знаю.

День 6

Сегодня мне рассказать практически нечего, потому что за окном очень плохая погода. А когда за окном плохая погода, я превращаюсь в сонного сурка, которого не поднять с постели даже ядерным взрывом. Таким образом, сегодня я проспала весь день с перерывом на таблетки, уколы и написание этой статьи. Плюсы сна в больнице в том, что ты не испытываешь мучительного чувства вины за ничегонеделание. Дома проспать весь день практически невозможно, а если даже и получится, весь остаток времени будешь себя поедать за леность и безделье. Тут же это в порядке вещей. Тебя еще даже и поощрят за то, что ты хорошо отдыхаешь и набираешься сил. Очень положительный опыт для меня оказался. Учусь постепенно не испытывать вину за то, что я делаю то, что мне приятно и хочется.

А еще сегодня ко мне приехал один из моих самых любимых людей на земле – моя солнечная подружка. Очень сложно передать словами, как радостны визиты друзей, когда лежишь в стационаре. Людям снаружи кажется, что если тебя навещают раз в неделю, это уже много. Но ведь с точки зрения больного все совсем иначе. Дни тянутся долго, и тот один час, в который кто-то к тебе приезжает, бесценен и уникален, даже если в конце ты устаешь и тебе хочется в постельку.

В общем, на сегодня все. Я бы рассказала про свои сны, да только я их все позабыла. Надеюсь на завтрашнюю погоду. Как же непросто быть метеозависимым.

День 7

Писать становится все сложнее и сложнее. Сегодня весь день сплю, просыпаясь только на поесть и принять таблетки. Скорее всего, это погода и постепенное действие лекарств (вернее их отмены). А может быть, и просто цикл «гипомания – депрессия» перешел во вторую фазу. Пишу эти строки и думаю: лишь бы хватило сил довести мысль до конца и не потерять ее где-то по дороге.

Сегодня ко мне в гости приходили родители. Родственники душевнобольных – это вообще отдельная тема. У всех отношения с болезнью близкого складываются очень по-разному, но я не знаю среди своих знакомых ни одного, у кого семья не встала бы на уши и не начала бы паниковать. Точно так же было и с моими родителями. Я не говорила им о своем лечении около полутора лет. Однако в один день случился инцидент, во время которого мама воскликнула: «Да ты же больная, тебе надо пить таблетки!» И во мне что-то сломалось, закипело, и я ей ответила: «А я пью, уже давно пью». Это было воспринято полусерьезно, но несколько дней после этого мама допытывалась до меня, к какому врачу я хожу и не хочу ли его сменить. Эти разговоры ужасно меня раздражали, ведь я уже выбрала свой путь, своего врача и свою схему лечения и абсолютно не собиралась их менять. Подталкивания меня к необоснованным изменениям воспринимались как нарушение моего личного пространства и разрушение моего и без того шаткого спокойствия. В итоге на протяжении четырех лет, что я болею, большую часть о моем здоровье знала только моя сестра, которая очень адекватно и мужественно приняла все, что я ей рассказала, и не пыталась наставить меня на путь истинный.

Папа с мамой знали как бы остаточную информацию и «отголоски» реальной информации. Однако, когда я легла в больницу, скрывать болезнь было более невозможно, и я решилась. Сначала был откровенный разговор с папой, в котором я объяснила, зачем я ложусь и что со мной там будут делать. С папой же мы договорились, что он перескажет все это маме. Так он и поступил. В итоге все вроде бы хорошо, и родители приехали ко мне спокойные и довольно радостные, убедились, что меня здесь не обижают, и поехали по своим делам. Но я не знаю, что творится у них на душе. Это очень серьезная и важная тема – как рассказывать близким о своем заболевании, как сделать так, чтобы им было легче вашу болезнь принять. Ведь будет меняться не только ваша жизнь, но и их тоже. Я пока что не знаю правильного ответа на этот вопрос и не считаю, что идеально справилась со своей задачей.

Пока общество не готово принять и признать, что в нем существуют абсолютно нормальные люди с ментальными заболеваниями, такие разговоры с близкими будут проходить очень драматично и тяжело.

День 8

Сегодня очень тяжелый день. Я вообще не могу проснуться. Такое ощущение, что меня затягивает в трясину сна, причем не самого приятного. Не такого, в котором можно отдохнуть, а такого, в котором бродят демоны подсознания и ты плутаешь среди них, не зная ни начала, ни конца своего пути. Посреди дня меня сразил приступ апатии и тоски. Приступ депрессии, если можно так сказать. Мне вдруг показалось, что чистый океан, в котором я купалась, превратился в вязкую и вонючую нефть, от которой я никогда, никогда не смогу отмыться. Эта нефть проникала ко мне в легкие, в глаза, в уши, в рот, никуда от нее было не деться. Но я уже научена опытом и знаю, что в таких случаях никогда не надо думать, что все пройдет и что ты все это себе выдумал. Нужно срочно бежать к врачу, что я и сделала. Один укол – и нефть начала становиться все менее и менее вязкой, меня отпустило.

Я очень часто сталкиваюсь с размышлением больных людей: «мне не так уж тяжело, зачем я пойду кого-то (врачей, друзей, семью) волновать?» Эти мысли подобны смерти. Как, вы думаете, будут чувствовать себя ваши друзья и семья, когда вы из-за депрессии потеряете работоспособность? А что почувствуют ваши близкие, когда вы от безысходности прыгнете с крыши? При психиатрических заболеваниях не стоит терпеть свою боль, ведь чем раньше ее купировать, тем проще и быстрее будет выздоровление. Я убедилась в этом на собственном опыте, когда оттягивала приход к врачу около полугода и выяснилось, что мое лечение заняло бы куда меньше времени и сил, обратись я за помощью раньше. Поэтому теперь я без чувства вины жалуюсь на малейшее недомогание и очень надеюсь, что по собственной глупости больше не отсрочу свое выздоровление ни на секунду.

День 9

Сегодня в клинику прибыло некоторое количество новых пациентов, поэтому в коридоре царит суматоха. Все куда-то ходят и бегают. А я лежу себе под одеялком, и мне там вполне неплохо. Мой океан все еще недостаточно чист, но нефти в нем существенно меньше, чем вчера. А еще у нас случился интересный инцидент: всех пациентов выгнали из палат в холл и не выпускали оттуда минут пятнадцать. При этом никому не говорили, что происходит, а одного парня даже к девушке на свидание не выпустили. Интересно было, как в триллере. А потом оказалось, что в одном из холодильников были найдены тухлые бананы. Они, видимо, воняли, чем привлекли внимание медсестер, и те устроили зачистку. Вот такая вот развязка.

Поскольку больше мне сегодня особо нечего рассказывать, я бы хотела поговорить об отношении людей к медикаментозной терапии психиатрических заболеваний.

Я заранее попрошу не писать мне в комментариях: «Что вообще эти ваши таблетки делают? Я в них не верю». Не верить можно в Бога или в черную магию. А таблетки есть в своих физических телах, и они работают. Мне очень не хочется быть грубой, но если вы вдруг «не верите» в таблетки, то почитайте специальную литературу, многое сразу же прояснится. Есть, например, очень хорошая статья на «Биомолекуле». Меня очень удивляет, почему люди спокойно колют себе инсулин, но так боятся антидепрессантов и нейролептиков? Страшны последствия? Но почему же не страшны последствия нелеченого ментального расстройства? Они точно будут похуже, чем тремор или головная боль.

Вторая большая тема – привыкание. Оно точно такое же, как и к тому же инсулину. Привыкание – это когда человеку требуется постоянное повышение дозы. При моем лечении мне повышение дозы не требуется, о каком же привыкании тут может идти речь? Из-за боязни привыкания лечить тяжелую депрессию или БАР йогой и танцами – все равно, что лечить переломы заговорами. Если и поможет, то совсем чуть-чуть и по чистой случайности. Каждый, конечно, выбирает для себя сам. Но я иногда не могу спокойно смотреть, как люди пропагандируют бред вроде молитвы от шизофрении или трав от маниакально-депрессивного психоза.

День 10

Сегодня у меня очень радостный день – меня отпускают домой на выходные. Последний час перед выпуском я уже не знала, куда себя приткнуть, – слонялась по отделению туда-сюда и не могла ни читать, ни слушать, ни смотреть. Мое состояние довольно стабильно, настроение нельзя назвать хорошим, но и плохим тоже нельзя. Проблема в ином: мне катастрофически скучно. Скучно вообще все. Я бы сказала, скучно жить. Дома это чувство немного притупилось, но сейчас накрывает вновь. Я люблю читать, но к книге меня не тянет, я люблю слушать чужое чтение, но это мне надоело, я люблю смотреть сериалы, но и это мне тоже лень. Скорее всего, это один из симптомов болезни, и не стоит его воспринимать всерьез. В любом случае я очень рада оказаться дома.

Отдельного внимания заслуживает обходительность и заботливость медперсонала. Никто на меня не наорал, объясняя, как написать заявление на лечебный отпуск. Комнату пообещали закрыть, а таблетки заботливо завернули в бумажки с подписями «утро», «день», «вечер». По-моему, это многое говорит о душевных качествах людей, которые работают с такими тяжелыми больными и при этом не теряют человеческого отношения к ним.

На выходных запишу видео про то, как я заболела и про то, как я поняла, что мне пора лечиться, и перестала бояться терапии. Всем хороших выходных!

День 13

Вчера решила устроить себе выходной и ничего не снимать и не писать. Получилось продуктивно: когда мозги отдыхают, потом они получают новый свежий прилив идей. Вообще, выходные выдались хорошие – такое солнышко, что я целыми днями гуляла, и ни гипомания, ни депрессия меня не покусывали. Правда, всегда оставалось чувство осторожности, как будто я иду по канату и могу рухнуть в один момент. Но это наименьшее из зол, так что все прекрасно.

Даже возвращаться в больницу было не грустно и не страшно. Я просто приняла это как данное. Мой знакомый с расстройством аутистического спектра уже успел меня подзабыть и познакомился заново: «Привет, девочка! Как тебя зовут? Добро к нам пожаловать!» Палата показалась даже несколько родной. Еще бы, я ведь столько дней на этой кровати в углу лежала, книжки читала. Врач сказал, что все у меня хорошо, и завтра начнем менять антидепрессанты со старых на новые. Может быть, будет «колбасить». Что ж, посмотрим. Меня это не очень пугает, потому что я уже через такое проходила, и не один раз.

Единственное, что меня тревожит (или пугает, не знаю, как правильно подобрать слово), – периодическое секундное ощущение, что все тлен. Вот я лечусь, учусь чему-то, стараюсь сделать мир вокруг себя лучше. А оно возьмет потом и исчезнет. И весь мой опыт, который я с такой любовью стараюсь обернуть себе и окружающим во благо, окажется просто пустышкой. Такая вот лирика.

Меня многие спрашивают, как я заболела. Что я чувствовала, с чего все началось, какие были переломные моменты и так далее. Я решила, что записать всю эту историю в одном видео будет нереально, да и слушать так долго меня никто не захочет. Поэтому после окончания моего пребывания в больнице я запущу новый блог под названием BAD Day (Bipolar Affective Disorder Day[9]) про то, как со мной такие дела приключились. Я еще не решила, в каком формате я хочу его вести – видео или письменный дневник. Буду рада вашим предложениям, ведь вам виднее, как удобнее воспринимать информацию. И пишите вопросы, я буду очень стараться на них отвечать, если они не касаются врачебной компетенции. Ведь это то, что я могу и должна сделать – поделиться своим опытом.

День 14

Терапию мне полностью изменили, и это очень хорошо. Потому что всегда приятно, когда двигаешься вперед, а не стоишь на месте. Врач обещал, что будут «качели настроения», но пока их нет, не так быстро. Зато стали проявляться неконтролируемые вспышки ярости. Иду по коридору и думаю, кого бы убить. Хорошо, что все спят и убивать некого. Думаю, что это тоже все неспроста и не стоит себя корить за нелояльность к окружающему миру. По крайней мере пока что.

Но я на всякий случай хотела попросить не спрашивать меня насчет альтернативного лечения. Никаких его вариантов, будь то буддизм или малазийские бабушки-заговорщицы. Я уважаю право этих методов на существование и не осуждаю тех, кто к ним прибегает. Но тут такое дело – я ученый (ну почти), и все, что не имеет под собой доказательной базы, для меня не работает. Вот пусть хоть десять тыщ исцелятся от смеси кошачьей мочи с молитвой Сварогу, мне это не поможет. Поэтому не надо вопросов. Ну пожалуйста.

Сегодня ко мне в комнату подселили новую девочку. Почти моя ровесница, чуть-чуть младше. В темных глазах застыли слезы. И меня как шарахнуло: вот как я выглядела, когда была на пике болезни. Вот как выглядит на самом деле человек, которому очень плохо, и он уже на грани. У него болит душа, но он испытывает от этого физические страдания. Я не преувеличиваю, именно физические. Болит все тело, болит голова, невозможно пошевелиться. Она устало опустилась на кровать. Почти сразу же уснула. Сон для многих – маленькое самоубийство. Тебя нет, и только в этом состоянии ты можешь нормально себя чувствовать. Это если тебе повезло, и тебя не преследуют кошмары. В глазах людей, страдающих от БАР и депрессий, есть что-то особенное. Не хочу много лирики, но я, не будучи психиатром и вообще специалистом в этой сфере, научилась вглядываться людям в глаза и замечать в них зачатки большой боли. Следите за глазами.

День 15

Задержалась я с записками сумасшедшей, так как задержался мой мобильный интернет. Но это ничего, рассказывать мне все равно особо нечего: весь вчерашний день прошел во снах. В нейтральных и в «так себе». Ну что поделать, БАР таково: бывают взлеты, а бывают и падения. Мое падение было по крайней мере на мягкую подушку под теплое одеяло.

Но чтобы не терять времени, я решила перевести свою видеозапись недавнего времени в текст, чтобы вам было удобнее ее читать. Как вы помните, речь шла о том, когда стоит обращаться к врачу и что говорить на первом приеме. Итак, поехали.

Так как же понять, что пора идти к психиатру? Мне в голову пришла прекрасная, как мне кажется, аналогия – представьте себе, что у вас порез на руке. Небольшой совсем порез от ножа. Вы его даже йодом не мазали. Так, сполоснули водой, и нормально. Каким же может быть развитие событий?

Первое: вам повезло, у вас очень сильный иммунитет, и порез за неделю заживает. Второе: вам не так сильно повезло, и иммунитет у вас слабый. В таком случае через пару недель у вас неизбежно на месте пореза начнется воспалительная реакция. Как вы можете поступить?

Вы можете решить: «мне никакие врачи не нужны. Что же я, слабак? Сам порез не заживлю? Напрягу-ка я силу воли и заживлю его мощностью своего сознания». Второй вариант – вы все же используете некоторые блага человечества. Мажете рану йодом, например, или различными мазями. Такая терапия вполне себе может помочь, особенно если порез еще не сильно нагноился. Третий же вариант – вы идете к врачу, и в результате его действий рана быстро и относительно безболезненно затягивается.

Аналогия, на мой взгляд, довольно прозрачна. Ваша рана на руке – это та же самая рана при психическом заболевании. Йод и другие примочки – это разнообразные домашние средства типа занятий спортом (никаких наездов на спорт, спорт – это жизнь!) или медитации. Врач – это профессионал по душевным болезням: психиатр и/или психотерапевт.

Моя мысль заключается в том, что, возможно, ваша болезнь сможет пройти от примочек йодом (медитациями), но, возможно, особенно если «воспалительная реакция» уже пошла, оптимальным вариантом будет обращение к врачу. Мой критерий: если душевная рана болит и дает о себе знать – никакой самодеятельности, пора идти к профессионалу. И этот критерий я выработала не за один год, на примере болезненных проб и еще более болезненных ошибок.

А теперь представим еще одну ситуацию. Допустим, вы оказались у врача-терапевта и говорите ему: «Вот, у меня тут порез». «Ничего, – отвечает доктор, – сейчас подлатаем, и будете как новенький». Ну что, страшно? Точно так же и на приеме у психиатра. Терапевт вам не сказал: «Знаете, хватит тут мое время отнимать своими глупостями» или «Это у вас не болезнь, это блажь сплошная». Он дал вам лекарство, соразмерное вашей проблеме. Психиатр – не маньяк, которому лишь бы таблетками вас напичкать. Он даст вам лекарство, которое вам необходимо. А если в нем нет нужды – не даст. Посоветует спортом заняться (йодом помазать), потому что это тоже работает на некоторых стадиях заболевания. Или пойти к психотерапевту, если ваша проблема скорее поддается лечению не таблетками, а другими терапевтическими методами. Задача психиатра – помочь. Они не сидят в окровавленных кабинетах в черных халатах, поэтому у них не страшно. Чаще всего это очень понимающие люди, выйдя от которых, вы действительно почувствуете облегчение.

День 16

Читаю ваши комментарии и хочу сказать, что очень благодарна за все отзывы. Кто-то со мной согласен, кто-то нет, но это и прекрасно. Как скучно было бы, если бы все разом ринулись делать одно и то же.

Сегодня у меня настоящий день биполярника. Первую половину дня я пролежала в кровати с мишкой, уткнувшись носом в стену. Даже книжку читать не получалось. А вот вторую провела на улице, гуляя по Тверской и окрестностям. Что ж, к таким перепадам настроения мне не привыкать, так что все нормально.

Из интересного – в нашем отделении есть психотерапевт, и она начала со мной работать. Мы сначала просто познакомились, а потом она попросила меня описать себя. Так вот, задание не из простых. Сами попробуйте. И без всяких там «ну, я… мне говорили…» То, что вы сами про себя думаете, и не разливаясь мыслью по древу. Про себя я пришла к выводу, что я очень глубокий интроверт и одновременно диктатор. А вот мое мнение о собственной злопамятности оказалось ложным, что мы выяснили в ходе разговора. Я не прощаю только тех, кто не извинялся. Ну логично же, а чего их прощать? Сделать что-то глобальное и серьезное в рамках примерно десяти дней нам с терапевтом не удастся. Поэтому мы решили сосредоточиться на моей самооценке, с которой у меня ну совсем беда. То взлетит, как птица, в небо, то копает под себя, как осатаневший крот. Что, конечно, удачно корреллирует с моим диагнозом.

Как же хорошо, когда депрессия отступает и жизнь перестает быть серой. Как же хорошо.

Дни 17–20

Ну что ж, у меня были небольшие каникулы. С пятницы по утро понедельника я была дома, и этот перерыв оказался очень насыщенным. Я успела съездить на «Шокофест», выступить на малой сцене, по дороге успев обрадоваться, что туда еду, потом разочароваться, а потом еще так же пару раз. «Вроде погода хорошая, а вроде так захотелось домой сейчас и никуда не ехать, но погода хорошая, а домой все-таки хочется». Это то, что успевает проскочить у меня в голове за несколько минут. При этом не просто проскочить, а вызвать живой эмоциональный отклик. Иногда сама от себя устаю и не знаю, как бы так поставить себя в уголок постоять, а самой сходить расслабиться, книжку почитать.

Воскресенье тоже выдалось эмоционально насыщенным. У меня начала очень сильно кружиться голова. Причем совершенно спонтанно: пять минут все нормально, а потом посередине пути все тело покрывает иголками и пейзаж начинает закручиваться вокруг меня, как у Мунка на картинах. А потом опять все нормально. Вечером со мной случился самый настоящий эмоциональный срыв. Мне кажется, последний раз со мной такое было, когда мне было пять лет и мама сказала, что я умру, потому что я проглотила камушки с пляжа. Мне хотелось орать, рыдать, кричать и еще лучше – все это одновременно. Скорее всего, тоже пока что не налаженная и не адаптированная к новым препаратам нервная система пытается отрегулировать свое поведение. Как было бы здорово, если бы она могла без меня этим заниматься.

Меня удивляют люди, которые пишут: «Я пробовал антидепрессанты, мне не помогло». Если бы в начале пути все мы знали, как долго придется идти до конца. Если бы мне четыре года назад сказали, сколько антидепрессантов и других лекарств мне придется перепробовать… Если бы… на самом деле ничего не изменилось бы. Я бы все равно пошла лечиться, потому что лучше перепробовать все варианты, чем жить в аду. Я точно вам говорю.

День 21

Вчера и сегодня мне ставят капельницы с мексидолом, чтобы нормализовать состояние. И надо сказать, что это отдельное развлечение. В детстве капельница – это что-то очень трагичное. Потом я их видела в сериалах, и люди с ними ходили по коридорам. Тут же это нечто среднее. Трагичности нет, но и ходить тоже нельзя. Зато можно представлять, как в твои вены вливается нечто живительное и обновляющее тебя с ног до головы. Кстати, работает. Не знаю уж, что конкретно, представление в голове или капельница, но мне от них существенно лучше. Почти перестала кружиться голова, все тело не покрывается иголками, и в глазах перестало двоиться, что очень на самом деле ценно. Пока что остается самая изматывающая меня побочка от смены терапии – меня постоянно бросает то в жар, то в холод. Но я надеюсь, что и это скоро пройдет.

Поэтому сегодня я иду гулять. С одним своим очень хорошим другом. Людям, которые никогда не проводили месяц в больнице, сложно представить ценность таких встреч. Им кажется, что жизнь идет своим чередом и ничего не меняется. А на самом деле меняется очень многое. Поэтому я ценю каждую секунду вашего времени, которую вы смогли уделить, чтобы написать мне добрые слова и спросить, как я себя чувствую. И уж совсем непомерно ценю время тех, кто смог до меня доехать и выбраться со мной погулять.

Когда, лежа в больнице, выходишь на прогулку по городу, ты как будто делаешь что-то запретное, и от этого так классно, будто из детского сада сбежал и гуляешь один, без родителей!

День 22

Сегодняшний день планировался как очень активный. Я думала, что успею с утра сгонять позавтракать с любимым, а потом в Третьяковскую галерею на Серебрякову, но, как известно, есть кто-то, кто располагает всем, что было человеком спланировано.

Расскажу, как у нас здесь устроен день. В 7:30 обычно подъем, но просыпается большинство людей сильно раньше, и я в их числе. Мой подъем в 5:30, а дальше можно тусоваться, пытаться еще подремать, почитать и заняться различными иными активностями. В шесть утра коридор выглядит вполне себе оживленно. Последних сонь (иногда мне везет ими быть) будят в 9:30 на завтрак и на прием таблеток. Завтрак тут обычный, вспоминаем детский сад. Я детский сад вспоминаю с ужасом, поэтому завтраки, обеды и ужины оттуда тоже не с восторгом, но есть можно и даже нужно. Таблетки выдают в соседней комнате по фамилии. С собой, как я уже писала, обязательно иметь воду. Пока постоишь в очередях на завтрак да на таблетки, уже и 10:30 стукнет. Дальше уколы. Это в другом конце коридора, поэтому там тоже скапливается маленькая очередь. Мне уколы уже не делают, зато ставят капельницы, которые идут следом за уколами: получил свою дозу в попу или в руку и пошел бегать и радоваться или лежать. Моя капельница проскакивает быстро, минут за десять. Поэтому к 11–11:30 я уже полностью свободна и могу делать все (в рамках, естественно), что заблагорассудится. Народ тут играет в бильярд (русский, который я не люблю) и гоняет пинг-понг, который я тоже не очень. Еще тусовки образуются в курилках, и там собираются целые компашки. Я не курю, поэтому компашки у меня нет, и до двух часов я читаю. А в два уже снова обед и таблетки. Вот потом самое интересное – гулять! Правда ни вчера, ни сегодня я не прогуляла и пары часов, но впечатлений как от десяти, и это прекрасно. Приходишь потом домой весь такой уставший, и на дневной сон… А потом все как по книжке: ужин, таблетки, уколы (ух, бодрят) и спать. Вот так вот и проходит мой день тут. В ожидании уколов, прогулок и следующего дня, когда точно будет лучше. И ведь самое важное, что лучшее действительно приходит, и это замечательно.

Дни 23–24

В голове крутится одно: как же я устала. Устала адаптироваться к побочным действиям препаратов, устала ездить из дома в больницу и привыкать то к одному, то к другому. Устала поддаваться сиюминутным действиям своего настроения и плакать (нет, скорее, повизгивать) по велению своего мозга. Мне особо нечего уже рассказывать, все интересные больничные истории исчерпались, как исчерпалась и я. Я жду выздоровления и выписки со дня на день, но сил уже что-то совсем не остается. Когда я в больнице, все хорошо, только побочки немного досаждают. Когда я дома, побочки мешают не так сильно, зато подступает сама биполярка. И когда меня спрашивают: «как дела?», я отвечаю: «хорошо». Ну ведь в данный момент, правда, хорошо. Слепила вот жуткую утку. И киса моя скребется в дверь. Пора заканчивать. Все будет «хорошо», я точно это знаю, потому что не все хорошее дается просто.

День 25

Кто-то, кажется, спрашивал у меня, как выглядит гипомания и не могу ли я «вдохновиться» от нее. Так вот нет, не могу. Гипомания – это такое же патологическое состояние, как и депрессия. И едва ли не опасней с точки зрения последствий, так как при гипомании остаются силы на всяческие «приключения» вроде самоубийств и неразумных трат денег. Моя гипомания на днях выглядела так: я не могла уснуть около суток. Не брал даже феназепам, что было тревожным симптомом, но делать было нечего. Так вот мой режим был такой:

1. Полчаса в постели, попытки уснуть.

2. Разбор корреспонденции, который не удался, так как сосредоточиться я тоже не смогла.

3. Полтора часа сна благодаря агомелатину (гормону сна).

4. Полтора часа уборки на кухне до полного изнеможения с отмыванием кошачьих чашечек и тех мест, которые лучше вообще не трогать.

5. Полтора часа сна с помощью феназепама (ну наконец-то!).

6. Переделка игрушки для кошки (ну зачем, если можно купить новую?), маниакальное составление плана бюджета, который не вышел, так как я не смогла сосредоточиться, стирка и развешивание белья.

Какие еще прелести преследовали меня в это время: периодические поскуливания (не плач, а именно скулеж) по поводу и без, бесконтрольное залезание в ванну, чтобы посидеть там пять минут, устать и пойти обратно на «сушу». Смотрины в окно. Мысль о простом конце живет во мне, и не стоит советовать мне от нее избавиться, она часть меня.

Потом, к счастью, настало утро, и надо было ехать в больницу, где мне автоматически стало легче. Ну что, как насчет вдохновения? Я предпочитаю среднюю «невдохновленность», а то потом с земной орбиты можно не вернуться.

День 26

Сегодня день моего самого большого приключения в больнице. Я сегодня понюхала нашатырь. Нехорошо мне стало в районе туалета, я вышла из него и решила прилечь на кафель. Через какое-то время я поняла, что мысль так себе, потому что тут я явно вызываю подозрение. И решила пойти в кровать. Соседка говорит, что я сбила все тумбы по дороге. А всему виной что? Низкое давление. Тут же прибежали медсестры, сунули дрянь нашатыря в нос (фу, ну фу), обкололи чем-то, сказали, что я молодец. И так приятно стало. Я всего лишь в обморок чуть не грохнулась, а уже молодец! Такое я только в романах читала. А еще сказали, что могу спать сколько захочу. Просто праздник какой-то! Откуда настолько низкое давление, пока что не ясно, но день явно прожит не зря.

День последний

Ну вот и все. Ухожу по зеленой аллейке, а на улице холодно. Я очень многому научилась. Но главное, научилась быть в сознании, когда хочется в обморок. В этом месте работают потрясающие врачи, которые спасли мне жизнь. Да, я так считаю. Потому что иначе голос в моей голове подсказал бы мне слишком простое решение.

Я оставляю это место с его ангелами и хоббитами (гоблинов здесь нет, но вот ворчливые хоббиты иногда бывают). Я знаю, что приду сюда еще далеко не один раз. И это хорошо. И за это спасибо.

На свободе

Ну что же, полторы недели за пределами больницы – полет нормальный. Сначала было очень странно. Мне так непросто было в больнице, что снаружи я оказалась как будто опьяненная свободой пространства и действий. Я ринулась в работу с сумасшедшим рвением (ну, насколько я это вообще могу). Я взяла на себя столько проектов, сколько могла выдержать. Я спала по пять часов. Но не потому, что много пыталась успеть, – это было действие таблеток и новой терапии. Появилось стойкое ощущение, что началась гипомания, и это пугало. Потому что за гипоманией всегда следует депрессия. И, как ни крути, я об этом помню. Помню каждую секунду своей жизни.

Мне хватило мудрости пойти к своему психотерапевту, и после беседы с ней я основательно замедлилась. Теперь мне уже не так страшно и будоражаще, потому что я знаю, что я живу жизнью не «гипоманьяка», а более или менее здорового человека. Я сплю больше семи часов. Я устаю и перестаю работать. Я помню об отдыхе и стараюсь не брать на себя больше ответственности, чем это физически возможно. Иногда мне кажется, что я умнею.

Что ж, весь этот опыт нужен именно для того, чтобы прибавить мне мудрости и ума. Иначе и быть не может. Иначе нет смысла.

Фаза 8. Ремиссия

Я вернулась домой в гораздо более хорошем состоянии, чем уехала полтора месяца назад в больницу. Я очень соскучилась по дому и по мужу и наслаждалась каждой минутой жизни. Гладила кошку, спала в собственной постели.

Поскольку мой дневник в «фейсбуке»[10] получил очень широкий отклик, мне приходило много слов поддержки от незнакомых людей. И я чувствовала, что кому-то смогла помочь – люди писали с вопросами о моей жизни и просили контакты моих врачей, чтобы самим начать лечение. Хоть мне и пришлось пройти через многое, это каким-то образом приносило пользу другим, а значит, было не напрасно, не зря.

В моей жизни появилась миссия – бороться за дестигматизацию психиатрических заболеваний и помогать людям перестать сомневаться в себе и начать лечиться. Как всегда, когда ты чувствуешь, что у тебя есть предназначение, это начинает очень поддерживать тебя самого.

Я начала относительно вовремя приходить на работу, мучительный стыд меня отпустил. Жизнь как будто бы и правда налаживалась.

Переезд

Тем временем в нашей жизни начались изменения. Союз наших близких друзей, с которыми мы жили, распался, и мы с мужем вынуждены были искать отдельное жилье. Наступил новый этап совместной жизни.

Мы нашли уютную квартиру в центре Москвы и переехали в нее под Новый год. Я занималась обустройством быта, кошкой, работой, и все шло ровно. Мы очень скучали по нашим друзьям, но новый этап жизни был тоже интересным – наконец-то мы остались вдвоем. Мы становились ближе, а наши отношения – еще более теплыми.

Вспоминая этот период своей жизни, я понимаю, что он был одним из самых спокойных и теплых. Ничего не происходило, но мне это было и нужно. Я так устала от постоянных эмоциональных качелей и плохого самочувствия, что это спокойствие было для меня манной небесной.

Фаза 9. Смешанное состояние

Диссертация

Сама того не замечая, я снова начала скатываться в депрессивные состояния. Огромная нагрузка на работе и с диссертацией делали свое дело. В личной жизни тоже все было не идеально, проблем добавляли и родители. У мамы начиналась болезнь Альцгеймера, и общаться с ней становилось все труднее и труднее.

Про болезнь Альцгеймера я могла бы написать отдельную книгу, но здесь лишь скажу, что мне было бесконечно больно наблюдать, как моя умная, яркая и талантливая мама, кандидат технических наук, теряет себя день за днем. Как переживает из-за этого мой папа и каких сил мне стоит организовывать ей походы в больницу и поликлинику.

К тому же пришла пора сдавать документы для диссертации, и это превращало мою жизнь в сущий ад. Непрекращающаяся бюрократия, унижения и бесконечные переделывания и изменения приводили меня к тому, что защищаться уже не хотелось совсем – хотелось лишь все бросить и забыть, как страшный сон. Но этого делать было нельзя.

Вся моя предыдущая учеба и карьера готовили меня к этому триумфу. В школе для одаренных детей нас направляли к научной карьере, а мой любимый учитель физики несколько раз мне говорил, что мое место только в науке. На биологическом факультете шла пропаганда того, что кто ушел из науки – тот неудачник и слабак. А диссертация должна быть у всех, кто себя уважает, иначе грош ему цена. Мои родители оба были кандидатами наук, и я не могла не оправдать их надежд. Я подчинялась этой системе, чего бы мне это ни стоило, и отступать мне было уже некуда.

Моя психика сдавала. Началась смешанная фаза.

Смешанная фаза в БАР характеризуется тем, что имеет симптомы и депрессии, и гипомании. В моем случае это ощущалось как приливы ажитации[11] и неконтролируемые всплески энергичности при приглушенном мрачном настроении, когда смысла я не видела ни в ком и ни в чем. Вокруг все было мрачным, и лишь спонтанные резкие активности вспыхивали на небе моего настроения, как фейерверк. Но они быстро затухали, и я снова погружалась в темный, липкий океан.

Я боролась с ветряными мельницами, в очередной раз переделывая документы. Мучительно работала над презентацией, которой мое руководство было всегда недовольно. Ловила неприятные комментарии о своей работе от рецензентов и замечания о том, как будет для меня лучше, от коллег. Все это приводило меня в неистовство в той мере, в которой я была способна на эту эмоцию. Я жила на грани.

Селфхарм

Я как будто бы постоянно с чем-то боролась, и внутри меня нарастало напряжение, которое выражалось в слезах и самоповреждении. К счастью, этот опыт я пережила лишь несколько раз в своей жизни.

Из дневника:

«В моем случае для самоповреждения всегда есть какой-то провоцирующий фактор. Это может быть очень сильный стресс, или ссора с любимыми людьми, или ещё какие-то неурядицы в жизни. Такое состояние обычно приходит резко. То есть нет такого, что я неделю страдаю от стресса и по итогам этого хочу себе навредить. Нет, это именно острое желание избавиться от внутренней боли прямо здесь и сейчас. Я просто не могу переварить то, что происходит внутри, эмоции не проживаются, не выплескиваются наружу, застревают внутри и причиняют нестерпимую боль. Чтобы от нее избавиться, необходимо было перенести ее на тело, и тогда она выливалась наружу вместе с кровью.

Хочется оговориться, что к такому способу я прибегла всего лишь два раза, потому что в остальные разы мне хватало обычных проявлений человеческого горя и боли – как правило, слез. Чтобы дойти до селфхарма, надо попасть в точку невозврата, когда не помогает ничего: ни слезы, ни дыхание.

Оба раза у меня все случалось по одной и той же схеме. Я получала «удар» (не хочется вдаваться в подробности, оба они касаются не только меня), после чего наступал полный ступор с пустотой внутри. Не апатичной пустотой, как при депрессии, а такой, которая расширяется, копится и взрывается. Я не могла адекватно отреагировать на ситуацию. Дальше все как в тумане. Я как будто взлетала к потолку и смотрела на себя оттуда. Машинально брала спирт, вату, лезвие и шла в ванную. Небольшое усилие и ощущение боли, по руке в раковину начинает стекать кровь. Через несколько секунд я возвращаюсь в свое тело. Огромное облегчение. Я смываю кровь, заклеиваю рану и ложусь на кровать. Спокойно, хорошо. По телу растекается приятное тепло. Рука болит, зато кроме нее не болит ни внутри, ни снаружи.

Позже приходит паника: что я скажу мужу? Как я допустила такую слабость? Как мне объяснить, что я не хотела, что я не успела поймать себя?

Ощущение собственной слабости давит сильно. Рассказывать о случившемся мучительно стыдно. Во второй раз мне повезло, что были люди, которым я действительно могла рассказать о том, что сделала, и понадеяться, что они не будут презирать меня. Сочувствие очень целительно».

Опыт селфхарма уже никуда не уйдет из моей жизни, как бы мне ни хотелось это забыть. Со временем я поняла, что это не слабость – это лишь неумение работать с собственными эмоциями. Обычно тот, кто занимается самоповреждением, желает не убить себя и не навредить, он просто старается избавиться от невыносимой эмоциональной боли, с которой не в силах справиться. Но всему можно научиться.

Перепады

До защиты диссертации оставалось три месяца. Я пребывала в вечно спутанном и сумрачном сознании, держалась лишь на осознании, что все это скоро закончится. С моим врачом мы заранее договорились, что после того, как я защищу диссертацию, я лягу в стационар на восстановление. Это было необходимо потому, что госпитализировать меня следовало заранее, дабы потом не оказаться в глубочайшей депрессии. Однако мне еще надо было закончить начатое.

На работе каждый день меня преследовал изнуряющий стресс. Руководство было недовольно тем, что у меня все еще не готовы документы к защите, и я чувствовала себя вечно виноватой, хотя никакой моей вины в этом не было.

Я стала очень плохо спать. Просыпалась по много раз за ночь, не могла вовремя проснуться, с трудом засыпала. Иногда впадала в ажитированные состояния, когда пыталась делать много дел одновременно.

Иногда случались приступы тяжелейшей депрессии. Однажды я лежала на кровати, которая располагалась у нас в отделенной шкафом зоне, и почувствовала, что мне очень плохо. Болит все тело. Каждая его клетка. Но я не могу пошевелиться. Я посылаю импульс в руку, в ногу – но ничего не происходит. Я пытаюсь открыть рот и позвать мужа на помощь – но рот не открывается, а голоса нет. Я была заперта в собственном теле без возможности говорить и двигаться на протяжении пары часов. И, если бы ко мне случайным образом не подошел муж, то оставалась бы в нем и дольше. Это была депрессия.

Бывали дни, когда я не вставала из кровати. Надо было помыть посуду, сделать дела – но я не находила в себе сил шевелиться. Однажды мой муж сказал в отчаянии: «Света, я больше не могу смотреть на то, как ты спишь!» Сколько боли было в его словах, но я ничего не могла поделать. Я не могла лечь в больницу в тот момент, я не могла бросить и не закончить уже начатое, перенести защиту было невозможно. Дата была уже назначена.

Тактильные галлюцинации

Со мной стали происходить странные вещи. Как-то раз к нам в гости пришли друзья. Я сильно устала (как обычно) и решила прилечь, пока они играли в настольные игры. Я начала дремать, и вдруг явственно почувствовала, как по мне ползают шмели. Я открыла глаза. Нет, их не было видно, но я их чувствовала! Более того, я знала, что это именно шмели. Не пчелы, не осы, а шмели. Я чувствовала кожей, как они перебирают маленькими лапками. И я знала, что они жужжат, но не слышала этого звука.

Я попыталась от них отряхнуться, но двигаться было тяжело. Провела одной рукой по другой – но это не помогло, шмели продолжали ползать. Это было не страшно, но очень необычно. Я знала, что они меня не ужалят. Я закрыла глаза. И вдруг все прекратилось.

Я сразу же сообщила врачу об этом странном случае, и он подтвердил, что это были тактильные галлюцинации. Еще одна очень хорошая причина лечь в больницу как можно скорее.

Иногда я внезапно теряла сознание. Так, я встала посреди ночи, чтобы выпить таблетки от боли в голове, и рухнула на руки мужу, поймавшему меня на обратном пути к кровати. Однажды я потеряла сознание в туалете, до смерти напугав Федю, который слышал, как я падаю, но не мог меня оттуда вызволить.

Все это превращалось в замкнутый круг, по которому я бродила, не в силах избавиться ни от депрессивных приступов, ни от периодов ажитации. Больше всего мне хотелось, чтобы это закончилось, но я знала лишь один способ избавиться от этого навсегда. И я знала, что к нему я никогда не прибегну, я слишком сильно люблю и своих родителей, и свою семью.

Суицид

К счастью, меня миновал реальный опыт суицида. Но я строила очень много планов. И самое страшное, что чем реальней становился план, тем больше я держала его в тайне. Я знала, что если я решусь – об этом не узнает ни одна живая душа, пока дело не будет сделано.

Из дневника:

«Я столкнулась с проблемой суицида. Собственного. Не то, чтобы я не сталкивалась с ним раньше, просто никогда это не было настолько реальным для меня. Меня очень держат моя семья (во всех ее смыслах) и пожилые родители, которые на старости лет такого точно не заслужили. Но иногда прокрадывается мысль, что я лишний человек на этой земле, я битый пиксель. Меня надо убрать, ведь я несу и сею боль вокруг себя. И тогда в голове начинает строиться тихий план. Детали раскрывать не буду, зачем людям лишние идеи. Но я точно знаю, как я подготовлюсь. И когда я начинаю готовиться и никому об этом не рассказываю, через какое-то время, когда включается критическое мышление, мне становится действительно страшно. В состоянии до "включения головы" я способна на многое. Я даже могу начать прощаться. И мысленно, и реально. Но мне рано еще уходить. Я знаю это и я помню об ответственности и о своих собственных желаниях. Каков же рецепт спасения? Для меня это сон. Надо выпить лекарство и забыться. Утром все пройдет. Точно. Я точно это знаю. Это для меня работает».

Влюбленность

Я совсем потерялась. Я ждала защиты и последующей госпитализации, и мой мир на этом заканчивался. Но вдруг случилось странное.

Я начала переписку с молодым человеком, назовем его Х, который приходился другом нашей семье, а точнее встречался с Фединой сестрой. Он был в том положении относительно меня и мужа, которое полностью исключало всякое романтическое взаимодействие.

Сначала завязалась переписка по какому-то незначительному вопросу. Я помню, что я по каким-то причинам хотела узнать мнение именно этого человека и первая написала ему. Он отвечал пространно, развернуто, очень длинными сообщениями, что вызывало интерес. Завязалось общение.

Оказалось, что Х не понаслышке знает, что такое депрессия, гипомания и вообще БАР. Наконец-то я могла поговорить о том, через что я прохожу, с кем-то, кто, как мне казалось, проходит через то же самое. Он использовал интересные метафоры в своей речи, и мне они казались очень точными, прямо-таки идеально подходящими под описание того, что со мной происходит. Я стала общаться с Х в интернете все чаще. Писала, когда погружалась в то или иное состояние, и неизменно получала сочувствие, понимание и ощущение, что я не одна.

Можно спросить: «А как же муж? Неужели он не понимал?» Нет, он не понимал. Он обладал довольно стабильной психикой и не мог представить, что у меня внутри. Он бесконечно сочувствовал мне, эмоционально меня поддерживал, делал все для меня, что было в его силах, всегда был рядом. Но он не понимал. Кроме того, за пять лет отношений он довольно сильно устал. Я не все время была больна, но я даже представлять не хочу, как сложно ему было переживать мои госпитализации, мои обмороки посреди ночи, страх за то, что я могу покончить с собой. Усталость накапливалась.

Я чувствовала поддержку. Если обернуться назад, то становится ясно, что я все придумала себе сама, но тогда мне казалось, что наконец-то я нашла понимание.

Однажды мы встретились пообщаться, и он ненароком задел рукой мою руку. Я поежилась и отстранилась. Казалось, проскочила искра, и я испугалась – я же замужем, да и этот человек по своему статусу относительно нашей семьи – очень плохой вариант для искры. Я пришла к своему психотерапевту и рассказала об этом – она похвалила меня за то, что у меня, несмотря на смешанное состояние, присутствует инстинкт самосохранения и я не иду в опасные авантюры. Я успокоилась. Да, все под контролем.

Последнее время я не могла расслабиться. Ничего не помогало, сон меня только выматывал, но не давал отдыха. Я постоянно плакала от нервного напряжения. Чтобы получить хоть небольшое расслабление, я стала прибегать к алкоголю. Я знала, что это запрещенный прием.

Я не видела выхода из ситуации. Мне не помогало ничего, и я чувствовала, что если я хоть чуть-чуть не выдохну, то просто перестану контролировать свою жизнь. Небольшая доза алкоголя позволяла мне немного отвлечься и расслабиться. К тому же, я говорила себе, что прекращу, как только защищу диссертацию. Я боялась менять схему, потому что свалиться перед защитой я не могла. Алкоголь казался единственным решением.

Однажды я позвала Х посидеть после работы вместе. Он согласился, у него как раз были небольшие неприятности, и он сказал, что разговор по душам ему бы не помешал. Я сказала мужу, что встречусь с Х поболтать, и мы пошли немного выпить.

Мы сидели и говорили обо всем на свете. На улице была ночь, а я пребывала в смешанном состоянии – начался период неконтролируемо скачущих мыслей, ажитации и активности. Я не помню, о чем мы говорили. Но было ощущение, что мы знакомы всю жизнь, так легко шла беседа.

Прошел час, прошел второй. Нам было интересно друг с другом. Х как будто бы был со мной на одной волне, поддерживая мое внутреннее состояние своим. Я летала в облаках среди молний – он летал со мной вместе.

Случайно рука коснулась руки. Он попросил меня пересесть к нему, чтобы лучше было друг друга слышно. Ни о чем не думая, я пересела. Одно движение – и мы слились в бесконечном поцелуе. Я рухнула в пропасть со всей высоты своего полета и потеряла разум.

Я пришла домой в пять утра. Муж спросил меня: «Неужели вам вместе так интересно?» «Да, очень. Но я думаю, беспокоиться не о чем», – сказала я. И поняла, какая это глубокая ложь.

Роман

Наш роман был очень бурным. Мы встречались несколько раз в неделю и не могли насмотреться друг другу в глаза. Он писал мне сообщения, в которых описывал, какая я невероятная, писал, что я лучше всех его понимаю и что мы созданы друг для друга. Я сохраняла все наши переписки и в экстазе перечитывала их. В голове у меня было абсолютно пусто, но пульс всегда был выше среднего. Я ходила в приподнятом настроении, но толком не могла ни на чем сосредоточиться.

Я абсолютно не могла прийти в себя. У меня отключились защитные механизмы, и я падала все глубже и глубже в свою пропасть. Я начала путаться в своих чувствах. Я была влюблена в Х, но одновременно очень сильно любила мужа. Я начала испытывать к нему еще большую привязанность, чем раньше, и мыслей о том, чтобы от него уйти к Х, у меня не было. Скорее, я удивилась бы, если бы меня кто-то спросил об этом.

Иногда мне казалось, что у меня множатся личности. Я была то в одном состоянии и настроении, то потом резко в другом. Сейчас свое состояние я помню как постоянный полет в черной пропасти, со вспыхивающими в небе звездами, которые озаряли мое падение.

Защита диссертации

Наступили последние несколько дней перед защитой. Я начинала сильно нервничать. Бодрости не придавали и собрания в лаборатории, на которых меня разносили в пух и прах. До этого на предзащите мне устроили настоящую казнь, и я боялась, что это может повториться. Я была не столько расстроена, сколько подавлена от осознания собственной незначимости, ведь мне постоянно указывали на гору ошибок, которые я допустила. Я удивлялась, почему мне никто не сказал об этих ошибках раньше, но возмущаться было уже поздно. Я жила как заключенный, отсчитывающий дни до казни. Защищаться мне предстояло в Оболенске.

Вечером перед защитой я поймала странное параноидальное состояние, мне казалось, что я должна срочно еще раз проглядеть всю презентацию и обязательно в сто первый раз отрепетировать речь. Нормально уснуть в тот день я не смогла.

Я стою перед огромным залом, в котором сидят ученые, собравшиеся здесь, чтобы судить меня. Судить о том, насколько я состоялась в науке. О том, достойна ли я быть ученым. Этот день был целью моей жизни на протяжении последних пяти лет, и вот он наступил. Я внешне спокойна, но внутри меня трясет.

Мой кошмар длился два часа. Несмотря на то, что я успешно рассказала свою часть, кому-то из комиссии пришло в голову придраться, и началось бурное обсуждение. Я раз за разом повторяла свои аргументы, но меня как будто бы не хотели слышать. Я не сдавалась, отступать было некуда.

Всех попросили удалиться для вынесения решения. Я стою за дверью рядом с папой и своим научным руководителем. Она отчитывает меня за то, что я была недостаточно настойчива. Но у меня нет сил ее слушать, с моей точки зрения я сражалась как лев, и тогда я была уже точно на последнем издыхании.

Из зала выбежала научный секретарь и шепнула мне на ухо: «Все хорошо, черных шаров нет! Все хорошо!» Дальше все происходило как будто бы не со мной. Я вошла в зал, села. Научный секретарь начала читать заключение. Время длилось бесконечно…

«По заключению комиссии Бозровой Светлане Викторовне присуждается научная степень кандидата наук…» Все крутится. Я выхожу сказать слова благодарности, но на сцену поднимаюсь как будто бы не я.

Выходя из зала, я бросилась на шею мужу. «Я кандидат наук, ты представляешь, кандидат наук!» Сама я в это верила с трудом. Получилось, у меня получилось. Да, много слез, много работы, впереди госпитализация, но я дошла, дошла до цели! Пусть я лежу теперь на финише, но научная степень – моя.

Банкет прошел как в тумане. Я помню тосты, благодарности и очень довольное, как у чеширского кота, лицо моего папы, светящееся гордостью. Вот оно, вот для чего я старалась. Я так хотела, чтобы мной гордились. Вот оно.

Новый год

После защиты я чувствовала себя исключительно плохо. Мое смешанное состояние переходило в устойчивое депрессивное, и я постоянно плакала. Мне хотелось вредить себе, и я с трудом сдерживалась, находясь в эмоциях неприязни к себе и какой-то вселенской боли, от которой я никуда не могла деться.

Физически мне тоже становилось все хуже и хуже. Один раз я потеряла сознание, зайдя в туалет. Издалека до меня доносились крики и стук мужа, который услышал, как я упала. Он долго стучал, а я не могла сообразить, что мне надо сделать, чтобы открыть дверь. Когда наконец-то у меня это получилось и я вывалилась в коридор, он с трудом сумел привести меня в чувства. Оказалось, упало давление. Такое повторялось несколько раз и до смерти пугало Федю, которому каждый раз приходилось меня реабилитировать.

На Новый год мне стало совсем худо. Мы должны были ехать к моим родителям на праздник, но я плакала весь день и никак не могла успокоиться. В результате я легла спать, а мой муж пошел гулять с подругой, с которой играл в одной музыкальной группе. Я была рада, что ему есть с кем провести время и отвлечься от моей болезни и моих слез.

Фаза 10. Депрессия

Госпитализация

Я легла в больницу. Я приехала туда в полном изнеможении в сопровождении Феди, который сидел со мной во всех очередях, необходимых для того, чтобы оказаться в отделении.

Все было уже до боли знакомо. Я переходила из одного кабинета в другой, мечтая, чтобы это все закончилось и я оказалась уже в постели. Сил не было совершенно. Я обняла мужа: «Спасибо тебе, что проводил меня, я надеюсь, я скоро выйду».

Я чувствовала безысходность, и у меня не было абсолютно никакой уверенности, что в этот раз мне помогут. Я испробовала столько всего, я поменяла столько разных таблеток и терапий, что казалось, ничего уже не может мне помочь. Врач говорил об электрошоке, и я не спорила, потому что помощи больше было ждать неоткуда. Я была готова на все.

В отделении меня встретил молодой врач, позвавший меня побеседовать. Он расспросил меня все о моей болезни и сказал, что он обязательно поможет мне. Я посмотрела на него сквозь туман.

– Вы знаете, сколько раз я уже слышала эту фразу?

– Но вы никогда не слышали ее от меня, неправда ли?

Он был прав. От него – никогда.

От электрошока было решено отказаться, мы решили попробовать новый препарат, который мог мне помочь. Для этого надо было перестроить всю схему лечения и отменить старые лекарства. Я ходила по отделению как тень и большую часть времени проводила в постели в забытьи. Сил не было совсем, мне отменяли мои препараты, и я становилась все слабее и слабее. У меня не хватало сил даже созвониться с мужем и рассказать ему, как дела.

Паническая атака

Чтобы дать мне получше и покрепче поспать, врачи увеличили мне дозу одного из препаратов. Его надо было пить два раза перед сном с перерывом в один час. Не помню, по какой причине, я выпила обе дозы за один раз и легла спать.

Через несколько минут у меня сильно закружилась голова и появилось ощущение сдавливания. Я попыталась встать попить воды – но ничего не получалось. Стало трудно дышать, и я потеряла способность глотать. Я затихла – сейчас должно пройти. Еще раз попробовала сглотнуть, но ничего не получилось. Мне стало страшно. Казалось, что скоро я не смогу сделать вдох.

Не помню, как я разбудила соседку и попросила ее позвать врача. Он шел вечность. Я лежала на кровати не в силах пошевелиться, почему-то начали непроизвольно дергаться конечности.

Врач был очень недоволен тем, что его вызвали куда-то посреди ночи.

– Что с вами? Какие симптомы?

– Мне трудно дышать, не могу глотать. А еще акатизия.

– Что вы подразумеваете под акатизией?

– Конечности непроизвольно дергаются.

Я чувствовала его раздражение, и это меня тоже пугало. Если он не верит мне, как он поможет? На меня надвигалась темнота, и я резко провалилась в пустоту.

На следующий день я проснулась и почувствовала, что все в порядке. Мой лечащий врач сказал, что, судя по всем признакам, это была паническая атака. Такого со мной еще не бывало, хотя мне становилось плохо в скоплении людей. Оказалось, спустя столько времени болезни, меня еще было чем удивить…

Психотерапия

Молодой врач, который встретил меня в начале моей госпитализации, оказался начинающим психотерапевтом. Он предложил мне заниматься с ним бесплатно, пока я лежу в клинике. Я получала бесплатную терапию, а он – опыт работы. Я быстро согласилась.

Он вел прием совсем не так, как мой прошлый психотерапевт. Мне трудно вспомнить, о чем мы тогда разговаривали конкретно: у меня был стандартный набор тем. Усталость от болезни, мамина надвигающаяся болезнь Альцгеймера и моя неадекватная влюбленность – скорее всего, каждый раз мы обсуждали что-то из этого. Он как будто бы копал глубже – все время интересовался тем, что я чувствовала в той или иной момент моей жизни. Так началась моя работа с эмоциями.

Через непродолжительное время стало понятно, что распознавать и называть эмоции я умею откровенно плохо. Получалось отделить друг от друга только самые-самые базовые. Выражать эмоции тоже было трудно. Я не плакала на сессиях, когда рассказывала про очень болезненные моменты из своей жизни.

Я чувствовала себя замороженной изнутри и смотрящей на все события как будто сильно издалека. Эхом доносились до меня чувства, которые я переживала когда-то. Больно не было, было никак.

Однажды мы переписывались с Федей, и разговор зашел о чувствах.

– Свет, ты меня вообще любишь?

– Я помню, что я люблю тебя. Я ничего не чувствую.

Мне сложно представить, как больно ему было это услышать, но я не могла сказать никак иначе. Я помнила о чувствах, о том, что кого-то я люблю, а кто-то любит меня. Но я не могла ничего почувствовать. Внутри все было скованно льдами.

Гипомания. Поиск работы

Периодически со мной случались приступы гипомании. Я внезапно просыпалась активная и полная сил. Убиралась в комнате, наводила порядок в шкафу и делала рабочие дела. Хотелось всем улыбаться.

Именно в такой эпизод я начала поиски новой работы.

Со старым начальником мы обсудили, что мы поговорим о продолжении сотрудничества после того, как я выйду из больницы. Но я понимала, что мне настолько надоела эта лаборатория и я так сильно выгорела за время написания диссертации, что я туда не вернусь. Тем более что мне навязывали работу с животными, от которой я решила отказаться.

Я прошерстила хедхантер и откликнулась на несколько вакансий. Поступили ответы и начались интервью. Я успешно их проходила.

Потом меня как будто бы отключали от кислорода, и я снова ложилась в постель. Гипомания редко продолжалась больше одного дня, но и этого хватало, чтобы в рабочем плане держать меня на плаву.

Из моей старой лаборатории поступило предложение начать сотрудничество в небольших масштабах с условием, что моя трудовая будет лежать у них. Я согласилась, это была для меня отличная возможность не терять трудовой стаж. Необходимо было оформиться на работу, и для этого мне дали отгул на несколько дней.

Больничные каникулы

Главной задачей моих больничных каникул было оформление меня в научный институт, где я ранее защищала диплом. Я нервничала перед тем, как туда пойти, поскольку мне предстояло вернуться в то место, из-за которого я первоначально заболела.

На улице была ранняя весна, лежал грязный снег, дул неприятный ветер. Я пробиралась по скользким тропинкам к институту.

Удивительно, но меня узнал охранник! За восемь лет здесь почти ничего не изменилось. Только лаборатория расширилась. Моя бывшая руководительница обращалась со мной очень вежливо и показала мне все новшества. Я впечатлилась и обрадовалась – действительно, на вид лаборатория стала сильнее.

Я смотрела на все как будто сквозь мутное стекло. Мои бывшие руководители знали, что я болею, но мне как будто бы было стыдно за это. Я не понимала, почему так. Мы прошлись по коридорам института, где некогда я проводила большую часть своего времени, веря в то, что когда-нибудь стану крупным ученым. Что ж, этого не случилось. Я с трудом защитила диссертацию, но и за это я была благодарна. Ведь в моем состоянии люди часто остаются недееспособными.

В отделе кадров меня попросили заполнить документы, но у меня очень сильно тряслись руки от препаратов. Скрюченными пальцами я поставила подписи. Но вывести на бумаге «МГУ имени Ломоносова» у меня не получалось совсем. Пальцы как будто сводило в судороге, буквы скакали, и ручка соскальзывала.

– Извините, я не могу…

– Ничего страшного, заполните потом, в следующий раз.

Я была так благодарна секретарям за то, что они не заставили меня дописывать. В глубине души я чувствовала ужас от того, что не могу даже писать, что мои руки меня не слушаются, а мозг как будто в тумане. Быстрее, быстрее из этого места. Я справлюсь, обязательно справлюсь.

Отношения

Я с радостью вернулась в больницу – тут я словно была среди своих. Никто не смотрел на меня в удивлении. Все были такие же, я как будто бы выдохнула. В горизонтальном положении мне было существенно проще.

Все это время я продолжала свою малоадекватную связь. В те моменты, в которые я чувствовала себя более или менее неплохо, я вела переписку, в которую выливалась вся моя сумасшедшая влюбленность. В периоды гипомании я писала письма от руки, чтобы передать их после того, как выйду из больницы. Их накопилась целая стопка, и они были наполнены пространными образами и метафорами и не несли какого-то особого смысла. Попадись они мне сейчас в руки, я побоялась бы их перечитывать – набор неоконченных мыслей от человека в рецидиве биполярного расстройства. Но все же я упорно продолжала писать.

Вскоре после моей госпитализации начался ковид, и больницу закрыли на карантин. Посещения и больничные каникулы были теперь под запретом. Это значило, что со своим мужем я больше видеться не могла.

В моей голове была полная каша, я скучала одновременно и по объекту своей влюбленности, и по мужу. Феде я была бесконечно благодарна за его заботу – он носил мне передачки, и мы были на связи каждый день. Благодаря ему я чувствовала, что я не одна, что у меня есть поддержка и семья.

Родители

Мои родители тем временем тоже потеряли возможность со мной видеться. Но, положа руку на сердце, я не очень хотела их видеть. Мне было бесконечно больно наблюдать за тем, как мама сдает день за днем и как переживает из-за этого папа. Их визиты приносили мне боль, и я была рада, что они прекратились.

Однажды семья Феди предложила сделать общий созвон, поболтать, узнать, как у кого дела, поддержать друг друга. Я участвовала в созвоне, но через короткий промежуток времени поняла, что для меня это невыносимо, и отключилась. Видеть счастливую семью, в которой никто не болеет и родители так поддерживают своих детей, было завидно и больно.

Я лежала лицом к стене и плакала о том, что моя мама никогда не увидит своих внуков. О том, что она не узнает, какой хозяйкой я стала и как долго и упорно я боролась, чтобы победить свою болезнь. Казалось, боль можно выплакать, однако она все не кончалась и не кончалась…

Свобода

Прошло три месяца с того момента, как я, абсолютно изможденная и не верящая в успех, рухнула на кровать отделения психиатрической клиники. Что произошло за это время?

Я определенно чувствовала себя гораздо лучше. Настроение было достаточно ровное, нервных срывов у меня не случалось. Я была способна работать в течение нескольких часов и уже готовилась выйти на стажировку в новую лабораторию. Гипомания меня тоже больше не преследовала.

У забора меня ждал Федя. Я обняла его и прижалась лицом к плечу. Мы не виделись почти два месяца… Я скучала.

Фаза 11. Нервный срыв

Лаборатория

Для утверждения на новом месте работы мне было необходимо пройти неоплачиваемую стажировку длиной три месяца. Я была очень опечалена тем, что приходится работать без оплаты, ведь я уже кандидат наук, да и финансовое положение у меня было не идеальное. Однако перспективы по трудоустройству в этой лаборатории были прекрасные, публикации хорошие, и я согласилась.

Я ездила туда на электричке, каждое утро покупала кофе в знакомом ларьке, на улице было лето и солнце, и я была почти счастлива. Депрессия разжала свои лапы, и мне трудно было в это поверить, но спустя восемь лет после начала лечения я действительно чувствовала себя хорошо!

Все же я опасалась сильно радоваться. Во-первых, не хотелось улетать в гипоманию, а во-вторых, страшно было спугнуть удачу. Я медленно привыкала к своему нормальному самочувствию, многое для меня было в новинку. Я очень надеялась, что на новом рабочем месте у меня все сложится и на работу я буду ходить без усилия и даже с удовольствием.

Но все было не так просто.

Признание

Мой роман, продолжавшийся всю мою госпитализацию в эпистолярной форме, до сих пор был актуален. И я очень ждала встречи, хотя портить свои отношения с мужем я не хотела. Хотелось легкости, радости. И мы договорились на скорую встречу.

По пути в лабораторию в день встречи я получила сообщение, что все стоит отменить из-за спортивного матча. Я не понимала, что происходит. На душе стало темно, и возникло очень нехорошее, тянущее предчувствие.

Мне дали понять, что видеться со мной не так уж и хочется, а матч важный. В ходе переписки в тот день выяснилось много других моментов: в частности то, что он сошелся с бывшей девушкой, не предупредив меня, и она строго-настрого запретила ему иметь какие-либо отношения со мной. Общение со мной стало строгим и холодным.

Все мое существо выражало непонимание. Я не могла осознать, как та вдохновленная взаимная влюбленность могла превратиться в такое отстранение. Все эксперименты в тот день я запорола. Я ехала домой в электричке в слезах, не до конца понимая, что происходит, как я в эту историю попала и как мне теперь из нее выбираться. Одно я знала точно – Федя о моем состоянии узнать не должен.

Но скрыть несколько часов слез оказалось не так уж просто. Кроме того, я так переживала, что у меня начали подкашиваться ноги, и, войдя в квартиру, я сразу осела в коридоре. На вопрос о том, что со мной, я отвечала, что у меня нет сил. И это была правда, хоть и не вся.

Осуждение

Дальше все происходило как в тумане. Не понимая, что мне делать в ситуации, в которой я, безусловно, виновата, внутри себя я металась в отчаянии. Поняв, что пощады от объекта моей бывшей влюбленности ждать не стоит, я решила рассказать обо всем мужу.

Он воспринял все удивительно стойко. «Что ж, ты имеешь право на ошибку». Кажется, я никогда не испытывала такой благодарности к нему. Благодарности за то, что мою ошибку, совершенную в гипомании, он не сделал фатальной.

Однако ситуация продолжала стремительно разворачиваться. Вскоре всем участникам этой истории стало все известно. Скрывать подробности было бессмысленно. Ярость и гнев должны были обрушиться на меня.

Нервный срыв

Разговор состоялся у нас дома. Я выслушала все. То, какая я обманщица, как я предала всех, кто мне дорог, как мой бывший возлюбленный благородно поступил, раскрыв нашу тайну, и то, что я не имела права влюбляться в него.

Я слушала, не споря. Практически все из сказанного было правдой, за исключением суждений о поступках моего бывшего партнера, но мне было понятно, откуда они взялись. В какой-то момент я почувствовала, что мои мысли закипают и мне срочно надо с этим что-то сделать. Первое, что мне пришло в голову, – опрокинуть себе на голову стакан воды.

Я начала как будто бы смотреть на ситуацию сверху. Я видела себя, сидящую на диване, и Федину сестру, сидящую рядом со мной. Видела мужа, лежавшего недалеко от нас на кровати. А еще я увидела ножи рядом с раковиной. Время замедлилось. Я слышала, что разговор еще продолжается, но уже не слушала его. Я знала, что мне нужно сделать. Я последнее существо на этой планете, раз допустила такую подлость по отношению к близким мне людям. Я недостойна их внимания, более того, я не достойна жить дальше. Эта мысль пульсировала у меня в голове. Я знала, что если ударить по сонной артерии, то шансов на выживание остается совсем немного. Это быстро. Я знаю, где она находится. Не слушая голоса вокруг себя, я встала и медленно пошла к раковине.

Все оборвалось, я провалилась в темноту.

Экстренная госпитализация

Я помню этот нервный срыв лишь отрывками. Помню, что меня держали, помню, как пытались дать таблетки. Помню отчаяние от того, что мне не дают сделать задуманное. Необходимость этого не вызывала у меня сомнений. Мне казалось, что Гитлер был более хорошим человеком, чем я, и что от меня стоит очистить землю. В отрывочные моменты сознания я понимала, что если я приму сейчас таблетки, то я усну. А если я усну, то мне предстоит проснуться. Просыпаться я не хотела. Каким-то образом удалось дать мне лекарство, и я заснула.

Я не помню, как я проснулась. Помню лишь, что первым делом написала своему врачу с вопросом об экстренной госпитализации в платный стационар. Я уже не разделяла своей вчерашней идеи о том, что я лишний человек на земле, но я чувствовала, что не могу ручаться за свое психическое здоровье в ближайшее время. Мне требовалась, мне просто необходима была помощь, а мой муж не мог находиться рядом со мной постоянно. Больница нашлась быстро. Мы с Федей тем же вечером собрались и поехали на госпитализацию.

Меня приняли поздно, примерно в 11 часов вечера. Забрали у меня все препараты, которые я привезла с собой, компьютер и телефон и отвели в палату. Оставаться без телефона в клинике я совершенно не привыкла, это было для меня сильно в новинку, но возражать смысла не было.

Трудности

Утром зашла медсестра и поставила капельницу. Я спросила, что в ней. «Витамины», – был ответ. Я не поверила.

Я попросила дать мне мои утренние препараты, но медсестра сказала, что сможет сделать это только после визита врача. Я спросила, когда это будет, и мне ответили, что в течение часа. Время шло, но врач так и не приходил.

Я начала чувствовать синдром отмены, у меня кружилась голова и сжимало череп, я снова пошла к медсестре. «Позвоните врачу, пожалуйста, мне же плохо без лекарств». И снова слова о том, что врач придет, как сможет. Я снова легла в постель, тихо потекли слезы. Я рассчитывала на помощь здесь, но мне становилось только хуже. Без препаратов я чувствовала, как голова кружится все сильнее, становится трудно дышать. «Но мне же станет хуже, в чем смысл госпитализации?» – я говорила с медсестрой уже с напором, терять мне было нечего.

Наконец-то врач появилась. Милая девушка, которая сочувственно выслушала меня и пообещала, что они сделают все возможное, чтобы мне в ближайшие десять дней стало легче. Телефон мне вернули.

Связь с внешним миром

Связавшись со всеми, кто обо мне беспокоился, я зашла в чат с человеком, в которого еще совсем недавно я была так влюблена. Я ожидала увидеть извинения или хотя бы сочувствие, но там были лишь слова о том, что ему со мной теперь запрещено общаться. Что ж. Следовало ожидать.

Я сильно протрезвела после нашего последнего с ним общения. Флер влюбленности улетучился, осталась горькая обида и чувство глобального предательства. А еще огромное, поглощающее меня всю чувство вины перед мужем.

Мне вдруг стало очевидно, что вся та история не стоила и выеденного яйца, в то время как Федя принимает меня всю без остатка, простил меня и не порвал со мной отношений, хотя я этого ожидала. Стало понятно, ради кого мне стоило стараться, лечиться и приходить в норму. Он простил. Но могла ли я сама простить себя?

Десять дней

Десять дней моей госпитализации пролетели быстро. Мне стало существенно лучше в итоге, я подружилась с медбратом, ставившим мне капельницы. Постепенно уходили мысли о собственной ничтожности. Простить себя я не могла, но понять то, что не я одна виновата в этой ситуации, что я оступилась и что меня за это не ненавидит весь мир, было вполне в моих силах.

Большую часть времени я спала. Я очень ждала выхода на свободу. Я знала, что я стала гораздо сильнее за эти десять дней. Я много думала. И поняла, что, несмотря на все мои недостатки, я стою того, чтобы бороться за себя. Я должна выйти в настолько устойчивую ремиссию, чтобы никогда со мной больше не было таких гипоманий, в которых я не отдаю себе отчет в действиях и делаю больно своим любимым людям. Федя не должен идти домой в страхе, что может застать меня мертвой. Он не должен бояться засыпать рядом со мной. Не должен видеть на мне следы селфхарма. Он просто этого не заслуживает. Как и я.

Я тоже не заслужила свою болезнь и ее последствия, но все уже случилось и пути назад нет. Значит, я должна приложить все усилия, чтобы выжить в том положении, в котором я оказалась. И не просто выжить, а прожить свою жизнь максимально качественно. Это то, чего я достойна.

Фаза 12. Ремиссия

Новая работа

Спустя небольшое время после выписки я получила предложение по работе от проекта, которому я раньше немного помогала: редактировала тексты, писала планы будущих текстов и так далее. Проект был интересный, посвященный старению. Работу мне предлагали весьма посильную, мне надо было заниматься лишь написанием статей и их редактурой. Зарплата для того момента была нормальной. Я с радостью и не раздумывая приняла предложение.

О возвращении в последнюю лабораторию не шло и речи. Я не могла представить, как я могу вернуться к этим ранним подъемам, долгой дороге и огромному количеству неопределенности, связанной с начинанием новой научной темы. Впрочем, по мне там никто особо не скучал, и мы разошлись по обоюдному согласию.

Хорошо писать я умела. Работа наконец-то начала приносить мне достаточный для комфортной жизни доход, и я наслаждалась тем, что мне не надо вставать рано утром и сломя голову бежать на электричку. Все складывалось как нельзя лучше.

Отношения

Стойкое чувство вины не покидало меня, хотя я и работала каждую неделю с психотерапевтом. С Федей все было много раз проговорено, но я не могла простить себя. В то же время я считала несправедливым то, до какого состояния меня довели тот молодой человек и Федина сестра. Внутри меня крутилась дикая обида.

Однако я понимала, что ответственность за мои чувства теперь лежит только на мне. Я изо всех сил старалась наладить отношения и быть хорошим партнером. Я навела идеальный уют в доме, готовила ужины и носила их мужу на ночные смены. Я еще один раз извинилась перед его сестрой. Мне казалось, больше я сделать уже ничего не могу.

Как будто бы становилось все лучше и лучше. Наши отношения посвежели, как летний лес после дождя. Я очень старалась.

Самочувствие

Благодаря наконец-то удачно подобранной схеме я больше не лежала лицом в стенку, не проходила через бэд-трипы и перестала терять сознание. Разум наконец-то был чистым, настроение – ровным. Работоспособность стабильно высокая.

Мне трудно поверить, что это возможно. Я, как ребенок, с удивлением делала новые шаги и удивлялась, что они получаются, что я не падаю. Что я могу не бояться, что меня тяжелым камнем придавит к кровати. Что каждый шаг не вызывает боль, что мне легко и радостно дышать.

Я пребывала в постоянном приятном удивлении, как будто бы открывала мир заново. В свою предпоследнюю госпитализацию я была в таком отчаянии, в таком мраке. Я не надеялась, что мне помогут, я была уверена, что вернусь в эту больницу еще много-много раз и ничего не будет меняться, это лишь временная небольшая поддержка.

Но тот молодой врач оказался прав. Я никогда не слышала о том, что мне помогут, от него. И, возможно, именно благодаря его работе со мной как психотерапевта, получилось выйти в стабильность. И, конечно же, благодаря наконец-то удачно подобранной комбинации препаратов.

Меня даже больше не мучали побочки, хоть я и принимала больше пяти лекарств одновременно. Теперь в какие-то моменты жизни я начала даже забывать, что болею. Тело чувствовало себя хорошо, голова тоже.

Я начала заниматься спортом, делала активную зарядку по утрам и растяжку по вечерам. От этого я чувствовала приятное ощущение уверенности в себе. Наконец-то у меня появились силы на спорт!

Родители

Оставалась тяжелой лишь ситуация с родителями. Мамина болезнь продолжала прогрессировать, она уже два раза на тот момент лежала в той же больнице, что и я. Общаться с ней становилось все сложнее и сложнее, мысли ее путались. Я злилась то ли на нее, то ли на жизнь из-за того, что не могу сделать ничего для того, чтобы улучшить ее состояние.

Папе было бесконечно трудно. Я даже представить не могу, что он чувствовал, глядя на то, как угасает разум его любимого человека. Для отдыха души родители продолжали ездить на дачу, мама еще была способна проводить там время. И в одну из их поездок случилась беда – папа упал со стремянки и сломал ребра. Его положили в больницу.

Мама осталась у меня на руках, и очень скоро я поняла, что либо мне надо переезжать к ней, что невозможно, либо надо снова класть ее в больницу. Решено было госпитализировать.

В день госпитализации мне стало плохо. У меня кружилась голова, мутило, голову сдавливало как от самых тяжелых побочек. Сердце колотилось в тревоге, и я не могла успокоиться никак, кроме как в попытках закрыть глаза и задремать. На приемах у врачей плохо соображали мы обе, я чувствовала, что моя психика и тело сдают позиции. Но скоро все было улажено, мне стало легче.

Оба моих родителя были под присмотром, и у меня было время выдохнуть. Стало полегче.

Развод

Беда не приходит одна. Через некоторое время после госпитализации родителей, в один из обычных и спокойных дней, мой муж попросил меня присесть с ним на диван. Он взял меня за руку, сердце у меня заколотилось с бешеной скоростью.

– Свет…

– Ты хочешь со мной расстаться? – моментально догадалась я.

– Да.

– Петька останется со мной, – это было первое, что я сказала ему.

Дальше было много слез. Я сразу сняла кольцо с пальца и наши общие фотографии со стены. В тот вечер я попросила его уехать.

Последующие две недели до моего отъезда мы провели вместе, прощаясь друг с другом и с нашими отношениями. Я плакала почти все время, слезы теряли свою продуктивность, и я успокаивалась только когда кончались силы. Это были очень тяжелые две недели.

Вскоре я нашла жилье неподалеку от нашей квартиры. Федя сходил со мной посмотреть квартиру и помог мне переехать. Вечер перед моим отъездом мы провели вместе.

Уходя из нашей общей квартиры, в которой уже не было моих вещей, я оставила Феде на столе записку, в которой благодарила его за все наши совместные пять с половиной лет. Я была очень искренней.

На прощание после того, как он помог мне занести все вещи в квартиру, мы обнялись.

– В новую жизнь.

– В новую жизнь…

Мне придется начать все заново. Научиться быть одной, проходить через свои состояния и трудности одной, но теперь я точно знаю, что справлюсь. Я вышла в ремиссию, и теперь болезни будет очень трудно снова взять надо мной верх. Я не сдамся. Я сделаю все, чтобы жить хорошо и счастливо, научиться быть самой с собой, построить новые отношения. Я потратила восемь лет на то, чтобы выйти в ремиссию, и теперь я уже никуда ее не отпущу. Я победила.

Эпилог

Конечно, после этих событий моя жизнь не остановилась. Но и идеальной она не была, несмотря на ремиссию. Я пережила длительную болезнь мамы, потерю обоих родителей, сменила несколько квартир и несколько работ. Завела трех котов, попала в очень драматичную любовную историю с зависимым человеком.

И да, после самых тяжелых эпизодов моей жизни у меня случались спады в настроении. После расставания я специально брала отпуск, чтобы полежать лицом к стенке и поплакать вдоволь. Бывали у меня и необоснованные приступы тревоги, и бессонница, и повышенное сердцебиение. Но все это ни в какое сравнение не шло с тем, что я пережила за первые восемь лет до момента своей длительной ремиссии.

За это время я научилась нескольким вещам.

Первое – никогда не сдаваться. Даже когда кажется, что все методы уже испробованы и ни один врач уже не сможет тебе помочь. Даже когда болит все тело и вывернута наружу душа. Всегда есть выход, пока ты жив. Можно плакать, можно отчаиваться, нужно давать волю эмоциям. Но в конечном итоге надо брать и делать все, чтобы тебе самому стало лучше. Твое благополучие – только в твоих руках. И если ты не захочешь, то никто не сможет тебе помочь. Ни друзья, ни партнер, ни врачи. Нужно всегда хотеть. Или помнить, что хочешь.

Второе – надо смело просить о помощи. Нет, ты не справишься в одиночку, и психиатрическое заболевание – не твоя слабость. Это болезнь, ничуть не менее опасная или легкая, чем сахарный диабет, перелом ноги и т. д. Нужен врач. Нужен психотерапевт. За восемь лет у меня образовалась команда поддержки, к которой я обращаюсь при первой же необходимости: врач-психиатр и психотерапевт. И это очень помогает мне оказывать себе быструю и качественную поддержку в критических ситуациях.

Третье – работа с эмоциями дает очень много преимуществ. Я научилась распознавать и называть эмоции, и это помогает мне не отключаться от реальности в самые глубокие кризисы. Эмоции конечны. Боль конечна. Даже самые страшные раны затягиваются. Нужно лишь помнить об этом.

Наконец, четвертое – только я ответственна за свое здоровье. Врачи помогают и рекомендуют, но лишь я сама отвечаю за то, чтобы к ним обратиться и выполнять их указания максимально точно. И это тоже стоит всегда помнить. Не отказываться от лекарств, делать для себя все возможное – это ли не любовь к себе?

Биполярное расстройство – это диагноз на всю жизнь. Но не болезнь на всю жизнь. Я научилась с этим жить, я стала более внимательным и чутким человеком благодаря своей болезни, я выстояла. И оно того стоило.

Я желаю всем, кто страдает от БАР или любого другого заболевания психики, не стесняться и смело обращаться за помощью. Да, общество все еще стигматизирует нас, но в наших силах с этим бороться. И помните – выход есть. У вас все получится.

Благодарности

Эту книгу я посвящаю своим родителям Виктору и Любови Бозровым. Спасибо вам за то, что привели меня в этот мир. За то, что воспитали во мне волю к жизни.

Огромное спасибо за поддержку моей любимой сестре Ирише. Несмотря на то, что тебе было непросто меня понять, ты никогда не оставляла меня в беде, и, когда мне было нужно, всегда поддерживала.

Этой книги и меня самой не было бы без моего бывшего мужа Федора Ериклинцева. Спасибо тебе за твою стойкость, за то, что всегда был рядом, за то, что держал меня за руку в самую темную мою ночь.

Мои врач-психиатр Виктор Владимирович Шеин и психотерапевт Дмитрий Вячеславович Фомичев неустанно сопровождали меня на пути к ремиссии. Без их помощи меня, скорее всего, уже бы не было. Спасибо вам огромное за то, что вы всегда были на связи, готовы были поддержать и вложили весь свой профессионализм в мою терапию.

Спасибо всем моим друзьям и подругам за то, что не отвернулись от меня, когда я была на дне. Ваша дружба поддерживала меня каждый день.

Бесконечная моя любовь кошке Петрарке. Без нее я бы никогда не справилась. Твое мурчание и ласка поддерживали меня на протяжении почти всего моего пути. Забота о тебе заставляла меня не опускать руки и двигаться дальше.

Сноски

1

Смешанная стадия характеризуется одновременным проявлением симптомов депрессии и гипомании.

2

Гистологический анализ ткани – анализ, который проводят для удаленного при операции материала для того, чтобы выяснить, какое новообразование было у пациента, и поставить ему окончательный диагноз.

3

Субдепрессия – состояние, близкое к депрессии, однако отличающееся от него более легко переживаемыми симптомами.

4

Московский институт психоанализа.

5

Психоневрологический диспансер.

6

Старобинец А. Посмотри на него. Москва: Corpus, 2017. (Прим. ред.)

7

Отрывок из стихотворения Осипа Мандельштама «Золотистого меда струя», 1917.

8

Джеймисон К. Беспокойный ум: Моя победа над биполярным расстройством. Москва: Альпина Паблишер, 2025. (Прим. ред.)

9

BAD Day (Bipolar Affective Disorder Day) – это день, посвященный повышению осведомленности о биполярном аффективном расстройстве (БАР). Призван обратить внимание на проблемы людей, живущих с этим заболеванием, помочь в борьбе со стигматизацией и предоставить информацию о симптомах, лечении и поддержке. Мероприятия в рамках BAD Day могут включать образовательные акции, обсуждения, сбор средств для исследований и поддержки пациентов, а также распространение информации о важности психического здоровья.

10

Запрещенная социальная сеть, принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией на территории Российской Федерации.

11

Ажитация – состояние сильного эмоционального возбуждения, сопровождающееся тревогой, беспокойством и нецеленаправленной двигательной активностью.

Content

Светлана Бозрова
Биполярное расстройство. Моя реальность

Фаза 1. Депрессия

Фаза 2. Гипомания

Фаза 3. Депрессия

Фаза 4. Ремиссия

Фаза 5. Депрессия

Фаза 6. Ремиссия

Фаза 7. Депрессия

Фаза 8. Ремиссия

Фаза 9. Смешанное состояние

Фаза 10. Депрессия

Фаза 11. Нервный срыв

Фаза 12. Ремиссия

Эпилог

Благодарности

Сноски