Лаврова Людмила

Я с тобой!

Людмила Лаврова

Я с тобой!

© Лаврова Л. текст, 2025.

© ООО «Издательство АСТ», 2025.

* * *

Людмила Лаврова – российская писательница, лауреат премии «Писатель года» за 2022 год, а также автор канала Lara’s Stories. Благодаря теплым жизненным рассказам, основанным на реальных историях, страница Людмилы в Дзене занимает лидирующие позиции по количеству прочтений, а число ее подписчиков уже более 200 тысяч.

Беседка

– Это что за безобразие, Алексей Иванович? Что вы тут устроили? Здесь же дети гуляют! А у вас гвозди валяются, инструмент всякий! Вам делать больше нечего? Так посидели бы, газетку вон почитали, как другие, или в домино сыграли бы! А вы устроили непонятно что во дворе!

Вероника Матвеевна, пылая праведным гневом, отчитывала невысокого мужчину, который, не обращая на нее ни малейшего внимания, продолжал шлифовать доску. Другие лежали рядом, ожидая своей очереди.

– Я, кажется, с вами разговариваю?! – Вероника Матвеевна начала терять терпение. – Это, в конце концов, просто невежливо, так вести себя с женщиной.

Алексей Иванович вздохнул, отставил в сторонку готовую доску и спросил:

– Вероника Матвеевна, если память мне не изменяет, то у Гриши занятия через две минуты. А вы еще во дворе. Не опоздаете?

Женщина испуганно ахнула, глянув на часы, и поспешила к подъезду, тут же забыв о соседе и его непонятных делах. Внук ее жил по жесткому расписанию и отступить от него было сродни катастрофе вселенского масштаба. Особенно в той части, где дело касалось скрипки. Гриша, который скрипку терпеть не мог, пытался бунтовать, но бабушка была непреклонна:

– С твоими способностями ты можешь стать гениальным музыкантом. И потом мне скажешь спасибо за то, что я настаивала.

Расписание Гришиных занятий знали все соседи, так как Вероника Матвеевна очень гордилась своим талантливым внуком.

Гриша благодарить бабушку не спешил, но, стиснув зубы, пилил по нервам всему двору свои гаммы и дрался с пацанами, которые поднимали его на смех всякий раз, как он выходил во двор.

– Гришка! Беги домой! Пять минут осталось! Бабушка заругает!

Вот и сейчас ему очень хотелось пойти во двор и помочь Алексею Ивановичу, но, точно зная, что скажет по этому поводу бабушка, Гриша только вздохнул, отошел от окна и принялся настраивать инструмент.

Ему сейчас было вдвойне обидно, что придется заниматься вместо того, чтобы пойти во двор, ведь идея, над которой трудился сейчас сосед, была его, Гриши. С месяц назад болтаясь по двору, он увидел Алексея Ивановича, который сидел на скамейке, низко опустив голову, и вид у него был такой, что Гриша не раздумывая подошел и спросил:

– Вам плохо?

Алексей Иванович не ответил. Он так и продолжал сидеть, никак не реагируя на мальчика, а Гриша только сейчас заметил, что в руках у соседа поводок, а собачки, маленького Чарлика, который был похож на что угодно, только не на собаку, рядом нет.

– А где ваш Чарлик? – невольно вырвалось у Гриши, и Алексей Иванович вздрогнул, а потом поднял голову.

Объяснять больше ничего не надо было. Гриша и так все понял. Чарлик был старенький. Его завела когда-то жена Алексея Ивановича, чем насмешила всех соседей и мужа просто до слез.

– Собака? Это собака?

Глядя на нелепое тонконогое, дрожащее, тщедушное существо, хохотали все вокруг.

И только Нина Петровна, хозяйка Чарлика, не смеялась над своим питомцем. И запретила это делать мужу. Она гордо выносила «на травку» своего грозного охранника и глубоким контральто вещала на весь двор:

– Лучшего мужчины в моей жизни не было! Внимательный, ласковый, глаз с меня не спускает! Мечта любой женщины! А вы – завидуйте молча! Не всякой в моем возрасте выпадает столько внимания и ласки!

Алексей Иванович посмеивался, стоя рядом с женой.

– Блоха! Ха-ха!

Нина Петровна брала на руки Чарлика и показывала мужу язык:

– Мелко, мой дорогой! Мелко!

И в этом коротеньком разговоре было столько теплоты, что соседи невольно расцветали улыбками, ведь все знали историю этой пары.

Со своим мужем Нина Петровна познакомилась в военном госпитале, где работала старшей медсестрой. Она плыла по коридору, покрикивая на медсестричек, которые, по ее мнению, не торопились исполнять свои обязанности, когда столкнулась с зареванной, растрепанной пожилой женщиной. Та привалилась плечом к стене и плакала так, что дрогнуло даже суровое сердце Нины.

– Что такое? Что это за водопад? Чем я могу помочь?

Женщина подняла на нее глаза, и Нина поразилась, насколько они были глубокими, черными как ночь и глубокими как омут.

– Сын… Там сын мой… Жить не хочет… А я ничего сделать не могу… Он меня не слушает…

Женщина еще что-то говорила, но Нина уже махнула сестрам, чтобы принесли воды, а сама шагнула в палату, прикрыв за собой дверь. Этот бокс был на двоих, и она точно знала, что здесь пока только один пациент.

Нина смотрела на мужчину, который лежал на кровати, уставясь в потолок, и размышляла.

Из тяжелых, значит… Так в их отделении называли не тех, кто пострадал от ранения или перенес сложную операцию, а тех, кто отказывался бороться за жизнь. С такими пациентами было сложнее всего, ведь многое зависит от того, как человек будет бороться за то, чтобы встать на ноги.

Только этому пациенту на ноги становиться не придется… Точнее, если и придется, то только на ту, которая уцелела. Нина присмотрелась повнимательнее, а потом сделала шаг к кровати и загремела:

– Что? Плохо тебе? Разлегся тут! Жалеет себя! А мать не жалеешь? Все глаза выплакала! Думаешь, герой? Нет, милый, ни разу ты не герой! Воевать любой может, а вот жить после – это как раз подвиг настоящий! А ты что себе позволяешь?

Мужчина медленно повернул голову, словно не веря ушам своим, и удивленно спросил, как только Нина сделала паузу в своем монологе:

– Вы почему так кричите?

– Да мало ли! Я карточку не видела. Может, у тебя еще и контузия. Иначе бы мать услышал, хотя она у тебя тоже не тихая, как я заметила.

Голос ее звучал уже спокойнее, и мужчина разглядывал ее так внимательно, что Нина, суровая Нина, даже слегка поежилась.

– Странно! – задумчиво сказал, наконец, мужчина.

– Что?

– Вы первая, кто со мной здесь не миндальничает.

– Обойдешься! Вставать когда думаешь?

– А зачем?

– Надо! – отрезала Нина.

И почему-то это ее коротенькое: «Надо!» стало отправной точкой к выздоровлению Алексея.

Это потом его мать, Зоя, расскажет, как почти две недели после потери связи не знала, где ее сын, и искала его по всем возможным каналам, подняв на уши бывших сослуживцев мужа. Как ушла от Алексея жена, узнав, что ранения его тяжелые и он на всю жизнь останется инвалидом. Как прервала она беременность, а потом рассказала об этом, придя в госпиталь и популярно объяснив мужу, зачем это сделала. Как не ответила на вопрос бывшей уже свекрови, для чего все это ей понадобилось. И как Алексей, зажав в зубах подушку, кричал так, что белки глаз стали вдруг ярко-алыми, а слезы перестали приходить, словно высохнув на годы вперед от невозможности происходящего.

– Он дважды возвращался целым и невредимым, а в этот раз… Не хранила его любовь, видимо… Потому, что не было ее уже… И некому, кроме меня, было за него молиться…

Нина тогда удивленно глянула на эту женщину, которая так спокойно призналась в том, что верит во что-то большее, чем теория эволюции.

– Что, милая? Думаешь, что я с ума сошла? Нет. Знаю, что слышит меня небо. Иначе не вернуло бы мне сына. Пусть и такого. Зато – живой. А остальное… Время покажет.

Нина на время надеяться не стала. Алексея она поднимала, сама пока не понимая, зачем это делает. Ведь у нее была семья, был муж и своя, непростая и совсем невеселая жизнь. Болела мать, не получалось завести ребенка, а время безжалостно торопило, напоминая о возрасте при каждом взгляде в зеркало.

Когда «ее» пациент выписался, Нина обняла на прощание Зою и решила, что все закончилось. Алексей жив, а это главное. Дальше уже Зоя справится, а у нее, Нины, есть свои заботы.

Но все это оказалось лишь началом. Спустя полгода от Нины ушел муж, заявив, что устал ждать. И что он, вполне еще молодой и здоровый, нашел себе другую спутницу, которая ждет уже от него ребенка. А тратить свое время на «пустоцвет» он больше не готов.

А потом, спустя еще месяц, не стало мамы, и Нина с, одной стороны, потерялась в своем одиночестве, а, с другой стороны, выдохнула, потому что не было больше бессонных ночей и боли самого близкого человека, которую пропускаешь через себя всю до капельки, желая только одного – чтобы это поскорее закончилось и пришел покой. Не себе его желая, а тому, кому плохо…

Алексей появился перед госпиталем на следующий день после сороковин, как только узнал от Зои обо всем. Нина взглянула на него, стоявшего так прямо и спокойно, а потом кивнула молча, и они пошли к воротам, без слов все понимая и не желая разрушать, такую хрупкую пока, обоюдную надежду.

Расписались они очень тихо, не устраивая никаких торжеств, а потом уехали на Валаам, где давно хотели побывать оба. И именно оттуда «привезли» своего сына. Нина, которая не поверила сначала врачам, трижды пересдавала анализы, прежде чем убедилась, что ее мечта стала реальностью.

Они жили дыша друг другом. Найдя, наконец, того, с кем рядом было тепло и спокойно, до потери этого дыхания боялись упустить позднее свое счастье.

Сын рос, радуя родителей своими успехами, и Нина с Алексеем глазом моргнуть не успели, как их мальчик стал офицером и уехал к месту службы. Они остались одни. Именно тогда в маленькой их семье появился Чарлик, и Нина, отчаянно тоскующая по сыну, немного успокоилась.

Когда пришла весть о том, что сын женится, Алексей опасался, что жена покажет характер, ведь будущую невестку они ни разу не видели и знать не знали, что она из себя представляет. Но Нина и тут удивила мужа. Обегав все ювелирные в городе, она не нашла, что хотела, и, перерыв кучу каталогов, нашла мастера, который сделал на заказ два комплекта из кольца и серег. Эти украшения Нина повезла в качестве подарка будущей своей невестке и ее матери, которая жила в том же городе, где обосновался ее сын.

– Ниночка, невестке – понимаю, а зачем ее матери такой дорогой подарок? – Алексей разглядывал приготовленные бархатные коробочки.

– Затем, мой дорогой, что эта женщина теперь заменит меня рядом с мальчиком. Я хочу, чтобы она понимала – я ей доверяю и прошу о помощи.

Подарок будущая сватья оценила, но он оказался совершенно ни к чему. Зятя своего она и так приняла как сына сразу и безоговорочно. Дочь Зина поднимала сама, рано овдовев, и вложила в нее всю свою душу и сердце, надеясь сделать свою девочку счастливой. И когда поняла, что ее желание полностью совпадает с желанием зятя, сделала все, чтобы «дети» поняли – она рядом. И их счастье – это ее счастье тоже.

С Ниной они общий язык нашли как-то сразу и без лишних вопросов. И до самого ухода из жизни Нины общались очень тесно, став по-настоящему близкими подругами.

Ниночку свою Алексей Иванович потерял спустя всего год после того, как родилась их вторая внучка. Недомогание, которое она поначалу гнала от себя, не принимая всерьез, вылилось в серьезное заболевание, не оставившее ей шанса остаться рядом с любимыми. Она ушла тихо и быстро, стараясь не жаловаться, чтобы не беспокоить мужа и сына. Лишь перед самым уходом долго писала что-то, складывая в коробку, которую поставила на тумбочку у своей кровати. А после того как ее не стало, Алексей нашел в этой заветной коробке, в которую при жизни жены даже заглядывать боялся, письма, адресованные ему, сыну, невестке, Зине и обеим внучкам. Каждому из них Нина оставила свой привет и с каждым распрощалась вот так, оставив после себя на память кривоватые строчки, дышащие такой нежностью и любовью, что становилось легче дышать.

От Нины остались эти письма и Чарлик, ради которого Алексей Иванович вставал каждое утро и шел на прогулку, заставляя себя держаться. Сын звал к себе, но Алексей отказывался, не желая оставлять дом, где был так счастлив с Ниной, и опасаясь, что Чарлик, который безмерно тосковал по хозяйке, не выдержит переезда.

Так и жили они – человек и собачка, держась друг за друга и стараясь скрасить одиночество тому, кто тосковал рядом.

И когда Алексей проснулся как-то утром, понимая, что совершенно бессовестным образом проспал, а Чарлик не отзывается, тоска ударила его с такой силой, что он понял – пора что-то менять. Пора туда, где его ждут. Где просят его помощи уже давно, ведь в семье сына вот-вот появится еще один ребенок, и Зина уже не справляется с таким количеством внуков.

Именно в тот день Гриша и увидел Алексея Ивановича, который сидел на скамейке во дворе, стараясь понять, как продержаться до того времени, как приедет сын, чтобы забрать его к себе.

– Чарлика больше нет, Гриша.

– Вы поэтому так грустите?

– Да. Мне жаль, что я остался совсем один.

– Почему один? Вон, сколько людей рядом!

– Это все чужие люди, Гриша. У них своя жизнь, а у меня своя. Кто из них вспомнит, что я был здесь, когда я уеду?

– Вы неправы. Тетю Нину все помнят. Даже я. Хотя она мне болючие уколы делала. Помните? Когда я болел? – Гриша заерзал по лавочке, а Алексей слабо улыбнулся. – Она добрая была. И я всегда буду помнить, как она мне сначала конфету давала, а потом укол делала.

– Да… Ты прав. После нас остаются наши дела… – Алексей Иванович вдруг замер, о чем-то размышляя, а потом встал и подал руку Грише. – Спасибо! Ты мне напомнил об одной очень важной вещи и научил сейчас другой.

– Как это?

– Напомнил, что нужно думать не только о себе. Ведь так всегда делала моя Ниночка. А научил тому, что даже когда очень плохо, можно сделать что-то для других. И как знать? Может быть тогда станет легче? Эту теорию нужно опробовать. И именно этим я собираюсь заняться.

Приводя свои дела в порядок, Алексей Иванович параллельно начал зачем-то покупать стройматериалы, а потом сходил к своему приятелю сварщику, и скоро во дворе закипела работа.

Красивая беседка выросла в центре двора всего за две недели. Просторная, с лавочками, установленными возле нее, она стала для всех местом, где можно было провести время. Днем здесь играли дети, а вечерами собирались взрослые. В этой беседке мамы украшали столбики воздушными шарами, накрывали стол и праздновали дни рождения детворы. А старшее поколение устраивало турниры по шахматам и домино, азартно болея за финалистов на весь двор.

И никто не заметил поначалу, что Алексей Иванович куда-то запропал, ведь Чарлика выводить ему уже было не надо. И соседи уже не искали невольно глазами странную пару, чтобы поздороваться, когда выходили во двор. А когда кто-то спохватился и начал расспрашивать, то Гриша, пожав плечами, сказал, что Алексей Иванович уехал к сыну. И на охи и вздохи бабушки и ее подруг, сетовавших на то, что попрощаться бы все-таки не мешало и как-то не по-людски это, уезжать вот так, махнул рукой в сторону беседки:

– Оставил о себе вам на память. Разве мало?

Беседка эта простоит много лет. И когда молодой, но очень талантливый скрипач, в котором старожилы узнают-таки Гришу, приедет, чтобы навестить свою старенькую уже, но еще очень бодрую бабушку, он проведет по чуть рассохшимся перилам руками, присядет на лавочку и поздоровается шепотом с ней, как со старым другом:

– Привет! Помнишь меня? А Алексея Ивановича? Хороший был человек, правда?

Булыжник

– Булыжник ты, Сергеев! Самый настоящий! Каменюка бесчувственная! Есть в тебе хоть что-то человеческое? Да, о чем я вообще?! Нет и не было никогда! У тебя же на уме только работа и деньги! Больше ничего! Никто тебе не нужен! Ни жена, ни дети!

– Лен, у нас нет детей.

– А могли бы быть! Все из-за тебя! Я давно родила бы, если бы чувствовала, что рядом мужчина, на которого можно опереться! А ты? Только о себе и думаешь! Все! Хватит с меня! – Елена швырнула в чемодан очередную «тряпочку» и разрыдалась. – Я так тебя любила! Больше, чем кого бы то ни было! А ты…

– Я. Тебя. Любил.

Сергеев стукнул кулаком по стене бывшей супружеской спальни и вышел из комнаты.

Собственно, супружеской спальня перестала быть уже довольно давно. Елена, сославшись на то, что муж храпит просто безбожно, «отселила» супруга в кабинет.

– Так и тебе спокойнее будет, и я смогу выспаться. Ты же хочешь, чтобы я была молодой и красивой? А у меня после такого отдыха под глазами два мешка с картошкой! На косметологов не напасешься, Сергеев!

Расходы на косметолога меньше не стали, но спал теперь Сергеев в кабинете. Помаявшись пару ночей на неудобном кожаном диване, он съездил в мебельный и купил себе вполне приличный новый. Размер нового ложа позволял вытянуться во весь немаленький Сергеевский рост, а не сворачиваться калачиком, вспоминая далекое детство, когда мама, укрывая маленького Сашу, причитала:

– Сынок, что ж ты так свернулся? Прям кренделек! Тебе же неудобно!

Насчет удобства мама была неправа. Лучшей позы для сна Сергеев для себя так и не придумал. Он до сих пор, засыпая, сворачивался калачиком. Но читать перед сном или смотреть свои любимые комедии предпочитал, вытянувшись во весь рост. Именно поэтому кровать в его спальне была сделана на заказ, ведь найти готовую, где он поместился бы со своими двумя метрами с хвостиком, Сергеев так и не смог.

Девушка-консультант в мебельной фирме, где Сергеев заказывал свое ложе, восторженно ахнула, глядя на него:

– Богатырь! Вы просто из сказки пришли к нам!

Что ответить ей, Сергеев так и не придумал. Он просто покраснел, как было всегда, когда на него обращали внимание красивые девушки, и поспешил ретироваться, наскоро оплатив заказ и даже не уточнив, какого цвета должна быть кровать.

Впрочем, девушка оказалась весьма толковой, и гарнитур для спальни его вполне устроил.

Но теперь в этой спальне царила Елена, а ему пришлось искать для себя другие варианты. Дом у Сергеева был не слишком просторный, но продуманный до мелочей. Строил он его для себя, когда еще даже не думал жениться. Поэтому в доме было всего две спальни и кабинет, большая гостиная и кухня. Поскольку вторую спальню Елена после свадьбы оборудовала для приезда гостей и заходить туда Сергееву было строго запрещено, пришлось ютиться в кабинете.

Впрочем, Сергеев, как и его кот, Васечкин, не слишком печалились по этому поводу. Первому давно надоело выслушивать претензии в свой адрес, а второй просто терпеть не мог Елену.

Она мечтала избавиться от кота с тех самых пор, как появилась в доме.

– Не терплю кошек! Лучше собаку заведем. Большую!

– А Васечкина куда? – Сергеев смотрел на забившегося в угол кота. Взгляд кота не сулил Елене ничего хорошего.

– Пристрой куда-нибудь.

– Нет.

Голос Сергеева прозвучал очень спокойно, но Елена почему-то дернулась. Это был первый раз, когда этот мужчина посмел ей перечить. До этого момента все шло как по нотам. А тут – на тебе! Возражает! И из-за чего?! Тьфу ты, из-за кого? Из-за кота?! Странно…

Откуда же было знать Елене, что Васечкин появился в жизни Сергеева как раз тогда, когда все готово было пойти как раз «коту под хвост». Сначала не стало мамы… А потом дело, которое успешно развивалось до поры до времени, вдруг стало вместо прибыли приносить одни проблемы, а те, кто захотел отобрать его у Сергеева, были настырны и совершенно ничего не боялись. Однажды Сергеева даже подкараулили в подъезде, но навредить ему не смогли. Сказалась многолетняя мамина закалка. Не зря она гоняла сына на тренировки и искала лучших тренеров в городе. Медали и кубки она расставляла потом по всей квартире и улыбалась так, что Сергееву казалось, что по дому, нежно пульсируя и переливаясь всеми цветами радуги, разливается счастье. Ради этой улыбки Сергеев был готов на все. Он выходил на ковер и улыбался противнику, понимая, что вот-вот и его коллекция кубков пополнится, а мама снова рассмеется и скажет:

– Родила богатыря себе! Сыночек, ты у меня такой сильный! Весь в отца!

Отца своего Сергеев никогда не видел. Тот был летчиком-испытателем и разбился, выполняя очередной контрольный полет. Большая фотография, висевшая теперь в кабинете Сергеева, была единственным свидетельством того, что родитель его существовал. Впрочем, присутствие отца в своей жизни Сергеев ощущал постоянно. Мама не уставала повторять, как они похожи, и столько рассказывала об их с отцом недолгой семейной жизни, что Сергеев точно знал – вот такую семью он хочет. В которой люди не просто любят друг друга, а врастают в свою «половинку» так, что никакие обстоятельства, будь то даже долгая разлука, не могут изменить того факта, что с любимым все движется и все существует.

Мама у Сергеева была очень красивой женщиной, но так и не устроила больше свою жизнь. Она растила сына, и Сергеев не раз слышал, как она тихонько шепчет, разговаривая в ночи с тем, кого давно уже нет рядом:

– А Сашенька меня только радует, Митя! И тебя бы порадовал! Копия твоя! Такой же тонкий, нежный, ласковый и очень сильный. Спасибо тебе…

Став старше, Сергеев не раз задавал маме вопросы о том, тяжело ли ей одной. Но каждый раз в ответ слышал:

– Разве я одна, сынок? У меня ты есть! Как я могу быть одинока? А мужчины… После твоего отца лучшего не будет, а зачем жить с человеком, просто чтобы жить? Он ведь тоже не каменный, правда? Его любить надо. А я уже не смогу… Все папе твоему досталось…

Сергеев все это слушал и понимал, что есть что-то такое, чего ему пока не понять. Любовь это или что-то большее, определить было сложно, но он точно знал, что если встретит ту, которая вот так же как мама решит, что он для нее единственный, то никакие горы-косогоры будут ему уже не страшны.

Мама Сергеева очень ждала, когда он устроит свою личную жизнь. Мечтала о внуках, но так и не дождалась. Один за другим два инфаркта подряд унесли жизнь той, что была для Сергеева светом.

В тот момент ему показалось, что мир сошел с ума и просто остановился. Все словно замерло вокруг в томительной духоте. Он что-то делал, куда-то шел, решал какие-то вопросы, но в то же время ему казалось, будто он стоит на месте, никуда не двигаясь, и просто наблюдает, как все вокруг погружается в темноту.

Из этой темноты его вытащил как раз Васечкин.

Смешная вихрастая девчонка просто сунула котенка в руки Сергееву, который выходил из метро, и убежала, одарив его напоследок широкой улыбкой, в которой вдруг мелькнуло что-то мамино. Сергеев замер, не веря глазам своим, а когда опомнился, то уже стал хозяином маленького, изъеденного блохами комка, который жалобно мяукал и жался к его ладони.

Потом он часто думал, что было бы, не сломайся у него в тот день машина. Ведь в метро он ездил редко и вряд ли встретился бы с Васечкиным в другом месте.

Имя для кота пришло само собой. В детстве он очень любил фильм о двух неугомонных друзьях. Мама говорила, что он очень похож на Петрова. Такой же спокойный, надежный, мечтательный. А ему самому до чертиков хотелось походить на Васечкина – смелого, немного безрассудного и в то же время сильного.

Почему-то темные большие глаза котенка напомнили ему любимого героя, и кот стал Васечкиным. Со временем имя сократилось до «Васи», но Сергеев всегда помнил, в честь кого назван хвостатый друг, который вернул в его жизнь каплю света. Капля эта была малой, но она дала ровно столько, сколько нужно было, чтобы снова разглядеть дорогу у себя под ногами. И Сергеев медленно, но верно пошел вперед.

Васечкин через пару лет превратился в полосатого вальяжного здоровяка, чем-то напоминающего самого Сергеева. Теперь это был мощный, крупный кот типичной дворянской породы, но нес он себя, как и хозяин, с достоинством и никому не позволял с собой фамильярничать. Так было до тех пор, пока в доме не появилась Елена.

С Сергеевым Елена познакомилась случайно. Вообще-то, она никогда и ничего не делала спонтанно. Высокого, по-своему красивого мужчину она заприметила, когда тот приехал на какую-то деловую встречу в ресторан, где Елена работала администратором. Поразмыслив, она решила, что вариант не плох, и решила действовать. Дальше все было делом давно отработанной техники. Елена дважды до Сергеева успела побывать замужем. И хотя оба ее брака продлились совсем недолго, считала себя женщиной опытной и способной дать мужчине то, что ему нужно.

Не особо искушенный в любовных делах Сергеев на ее уловки попался сразу. Хрупкая, нежная Леночка словно создана была для того, чтобы желание защищать и оберегать ее просыпалось в мужчине после первой же встречи.

Точно рассчитав время сближения, ведь по математике у Леночки всегда была круглая «пятерка», уже через полгода она стала Сергеевой и принялась вить семейное гнездышко в доме мужа.

Задача эта оказалась непростой и со многими переменными. Начиная с кота и заканчивая мужем, который по факту оказался тем еще увальнем.

Лена, будучи девушкой современной и выросшей в семье, где ее интересы всегда ставились во главу угла, а мама с папой души не чаяли в дочери, никак не могла привыкнуть к тому, что приходится считаться с кем бы то ни было.

Поначалу это был Васечкин.

Избавляться от кота Сергеев отказался категорически. И Елена быстро поняла, что конфликт в этом случае может привести к крайне нежелательным последствиям. А потому решила, что кот не самое страшное зло, и тихо шпыняла Васечкина, забывая его кормить, когда Сергеев уезжал в командировки. Васечкин на это объявлял обычно Елене небольшую партизанскую войну, и она вопила, кляня на чем свет стоит хвостатого вредителя, когда обнаруживала плоды такой подрывной деятельности. После очередной пары выброшенных в помойку новеньких туфелек Елена решила, что с нее хватит. В доме появился щенок немецкой овчарки, но и тут Васечкин умудрился насолить той, что так его не жаловала. Щенок был обласкан, приручен и хвостиком ходил за своим кошачьим «папой», даже когда вырос.

Подобной «подлости» Елена от кота никак не ожидала. Она жаловалась мужу на «неправильных» животных, которые должны были бы держаться подальше друг от друга, как и предусмотрено природой, но тот только посмеивался:

– Леночка, разве плохо, когда кто-то кого-то любит?

Елена на это возмущенно фыркала, но не спорила. Она давно уже поняла, что спорить с мужем – занятие, заранее обреченное на провал.

Ругаться Сергеев не умел совершенно. Он просто молча уходил в другую комнату и прикрывал за собой дверь.

– Когда успокоишься, тогда и поговорим.

Эта фраза настолько выводила Елену из себя, что она, будучи от природы легкой и необидчивой, умудрялась дуться неделями, совершенно не понимая, что делать дальше.

Она с детства была очень эмоциональной. Могла закатить скандал на пустом месте, совершенно не разбираясь в поводах, но так же быстро остывала. Мило улыбнувшись, извинялась, если считала нужным, и восстанавливала мир, получив свою порцию «подпитки». Мама Лены, давно раскусившая свою девочку, качала головой:

– Вампир ты, Ленуся. Маленький такой, зубастенький вампирчик. Потерзаешь жертву и отпустишь, приласкав. И даже в голову тебе не приходит, что тому, кого ты потрепала, долго еще будет больно. Ведь тебе-то уже нет. Слила свое раздражение и все. Ты снова мила, прелестна, весела. Как на тебя сердиться? Что ж… Это твоя жизнь. Но будь осторожна. Не всякий готов терпеть это долго. Хорошо, что тебе повезло с мужем. Цени то, что тебе судьба подарила. Мне кажется, что Саша даже не всегда понимает, что происходит. Терпит тебя.

– Что ты такое говоришь, мама?! Терпит! Да пусть спасибо скажет, что я с ним до сих пор живу! Это же невозможный человек! Никаких эмоций! Даже поругаться по-человечески и то не может. Леночка, Леночка… Противно! Мне нужен тот, с которым все гореть будет синим пламенем! А Сергеев что? Само спокойствие! Такое впечатление, что я ему совершенно безразлична!

– Ох, Лена… Что имеем – не храним, а потерявши – плачем…

– Не велика потеря!

Об этих разговорах Сергеев, конечно, ничего не знал. Он обожал свою хрупкую жену, совершенно не понимая всплесков ее раздражения и списывая их на какую-то неустроенность и упущенные возможности.

С прежней работы Елена ушла сразу же после свадьбы.

– Ты что, хочешь, чтобы твоя жена продолжала бегать с милой улыбкой перед твоими деловыми партнерами? Сергеев, ты меня хоть немного уважаешь?

Вопрос был риторическим.

Размышляя о том, чем ей хотелось бы заниматься, Елена взяла паузу, а пока сидела дома, изводила претензиями милейшую Зинаиду Петровну, домработницу Сергеева, и страдала.

– Это невыносимо, Сергеев! Она же глупа как пробка! Я весь день хожу по дому и указываю ей на пыль по углам!

– Зачем?

– Затем, что убирать надо как следует! Неужели в таком возрасте она еще этому не научилась?

– Может быть, ты возьмешь тряпку и покажешь ей как надо?

Вопрос этот, в который Сергеев не вкладывал ничего, кроме искреннего недоумения, произвел такой эффект, что Васечкин удрал во двор и вернулся только на следующий день, предпочтя ночевку в будке приемного сына мягкой лежанке в кабинете хозяина.

Бушевала Елена почти неделю. Сергеев пожимал плечами на ее тирады и ловил на себе сочувственные взгляды Зинаиды. Та ставила перед ним тарелку со свежесваренным борщом, подвигала поближе плетеную корзинку с хлебом и осторожно спрашивала:

– Александр Дмитриевич, может быть, мне лучше уйти от вас? Елена Владимировна очень мной недовольна.

– Вас на работу брал я, а не Елена Владимировна. Поэтому работать вы будете столько, сколько сочтете нужным. А на второе что?

– Котлетки. Щучьи. Как вы любите.

– И о каком увольнении вы мне тут говорите? Забудьте! У вас котлеты и борщ как у моей мамы. Я вас никуда не отпущу!

Зинаида Петровна облегченно вздыхала и доставала из холодильника любимый компот Сергеева.

Она, как и Васечкин, нашла приют и покой в этом доме. И терять приобретенное совершенно не хотела. Зина жила в маленьком флигеле, стоявшем чуть в стороне от «большого» дома, и души не чаяла в своем «Сашеньке». Так она за глаза называла Сергеева.

История Зинаиды была проста и печальна. Оставшись вдовой с двумя маленькими детьми на руках, она поняла, что совершенно не готова к тому, чтобы стать в одночасье главой семьи. Выйдя замуж совсем молоденькой девушкой, она сосредоточилась на муже и доме, бросив учебу, и так и не получила профессии, которая могла бы помочь ей «поднять» детей. Поразмыслив, она устроилась работать дворником и принялась ходить по квартирам, помогая с уборкой и намывая бесчисленные окна, хотя с детства страшно боялась высоты. Работы всегда хватало, а вот времени на детей – нет. Зина, пытаясь сделать так, чтобы у ее детей все было «не хуже, чем у людей», упустила что-то очень важное. А когда спохватилась, было уже поздно. Ни сын, ни дочь не считали, что их мать сделала для них что-то сверхъестественное.

– Мы тебя просили нас рожать? Нет! Это было твое решение. Так чего ты теперь жалуешься? Ты должна, понимаешь?

– Что должна? – Зинаида чуть не плакала, глядя на тех, кого родила и пыталась хоть как-то воспитать.

– Помогать нам. Обеспечить наше будущее. Хотя… Что ты можешь? Полы мыть? Мама! Ты хоть с советами своими не суйся! Мы со своей жизнью сами разберемся!

Зинаида качала головой, но возражать даже не пыталась. Зачем? Они же ее дети…

В итоге сын ее уехал в другой город и не звонил даже по праздникам, словно напрочь забыв о том, что у него есть мать. Объявился лишь раз, чтобы забрать две редкие книги из отцовской библиотеки.

– Тебе-то они зачем, мама? Ты все равно в этом ничего не понимаешь. А мне нужны деньги на первый взнос по ипотеке. Скоро ребенок будет, надо поворачиваться.

– Сынок! Ты женился?! Когда?

– Тогда, мам. Можно без глупых вопросов?

– А свадьба?

– Все было. Просто у Маринки родители приличные. Я не знал, как они отреагируют, поэтому мы решили, что лучше будет, если ты не приедешь. Потом познакомитесь.

– Когда?

– Не знаю! Какая разница? Нет бы за меня порадоваться!

– Я рада, сыночек…

Дочь же Зинаиды в попытках устроить свою личную жизнь стала матерью аж трижды и то и дело пеняла ей на то, что помощи мало.

– Мама, это же твои внуки! А от тебя не то что копейки какой не дождешься, так еще и посидеть с детьми не допросишься!

– Доченька, я же работаю…

– Ну конечно! А я, по-твоему, что делаю?!

Зинаида нянчила внуков, помогала дочери по хозяйству, но вскоре поняла, что в собственной квартире стала лишней. Один за другим два зятя, которым она старалась угодить как могла, недовольно морщились, когда видели ее у плиты. И дочь нет-нет, да и ворчала, что в маленькой «двушке» стало слишком тесно.

Уйти Зинаиде было решительно некуда. Дом в деревне, оставшийся от родителей, она давно продала, поделив деньги между детьми, а больше у нее ничего и не было.

Сергеев появился в ее жизни как раз тогда, когда она мучительно решала, что же делать дальше. Жить с дочерью дальше было невозможно. Та прямо заявила, что Зинаида эгоистка, если думает только о себе, а не о малышах, которым нужна собственная комната. Почему жилищным вопросом не озаботился новый супруг дочери, Зина даже спрашивать боялась. Отец двух ее младших внуков человеком был угрюмым, неразговорчивым и частенько гонял по квартире Зинину дочку, грозно объясняя свою точку зрения. Связываться с ним Зинаида попросту боялась. А потому решила, что нужно искать другое жилье.

Она рассеянно толкала перед собой коляску с младшей внучкой, думая о том, куда податься, и не заметила, как вышла на дорогу прямо перед машиной Сергеева, не обратив внимания на сигнал светофора.

Реакции Александра хватило на то, чтобы вовремя затормозить. Коляска чуть дрогнула, но устояла.

В глазах потемнело, и последнее, что Зинаида успела увидеть, падая, было испуганное лицо мужчины, который успел-таки поймать ее до того, как она ударилась головой о бордюр.

Об этом прошествии дочь Зины так и не узнала. Сергеев отговорил Зинаиду от доклада.

– Все живы, здоровы. А будет большой конфликт. У вас и так не все гладко, насколько я понял. Скажите, чем вы занимаетесь? Могу я вам как-то помочь?

Так Зинаида стала хозяйкой в доме Сергеева. Почти неделю она приводила в порядок холостяцкую берлогу, в которую превратился дом после ухода мамы Сергеева.

– Простите. Совершенно некогда заниматься уборкой.

Сергеев виновато улыбался и просил добавки. Готовила Зина очень хорошо. Это было ее любимым занятием, и скоро Сергеев понял, что пора менять гардероб, потому что старые джинсы, которые свободно болтались на нем после того, как не стало мамы, стали тесны в поясе.

Маленький флигель, где Сергеев жил, пока шла стройка, вполне устроил Зинаиду в качестве жилья. И теперь у Сергеева всегда был порядок и горячая еда, а у Зинаиды был дом.

Небольшую однокомнатную квартиру, которую Сергеев подарил ей после пяти лет службы, Зинаида, по его же совету, сдала, ничего не говоря детям. И теперь баловала внуков гостинцами, потихоньку собирая деньги на их образование.

С Еленой отношения у Зины сразу не заладились. И, не желая быть предметом ссоры между мужем и женой, Зинаида то и дело порывалась уйти от Сергеева. Она отлично видела, что за человек рядом с Сашей, но вмешиваться не считала себя вправе. Лишь однажды, после очередного большого скандала, который Елена устроила, найдя клочок шерсти Васечкина под журнальным столиком в гостиной, Зинаида вздохнула, и совсем по-матерински похлопала Сергеева по плечу, чего до этого никогда себе не позволяла.

– Я готова, Саша. В любое время.

– Нет.

Сергеев на мгновение прижался щекой к теплой руке, лежавшей на его плече, а потом заглянул в глаза Зинаиде и повторил:

– Нет!

О том, что у Елены появился кто-то, Зинаида догадалась почти сразу. Растерявшись, она словно окаменела, пытаясь решить, что делать дальше. Сергеев перемену в ее настроении увидел сразу, но спрашивать не спешил, зная о том, как непросто складываются отношения Зинаиды с детьми. Знал, что она сама все расскажет, если захочет. Но Зинаида молчала, и он уже начал было беспокоиться, но тут жизнь все расставила по своим местам.

Рейс, которым Сергеев должен был улететь в длительную командировку, несколько раз задерживали, а потом и вовсе отменили из-за погодных условий. Помаявшись еще пару часов в аэропорту, он решил, что проще будет обменять билеты, благо, слишком срочных дел на ближайшие сутки запланировано не было. Он плохо переносил перелет и всегда оставлял себе денек на то, чтобы «акклиматизироваться».

Дом, где его совсем не ждали, стоял темным, и только в спальне горел ночник. Сергеев погладил выскочившего навстречу Васечкина и на цыпочках прошел по коридору к дверям спальни. Он любил смотреть на спящую Елену. Она была красива в покое как древнегреческая статуя. И он иногда приходил среди ночи, чтобы просто полюбоваться на свою жену и помечтать о том, какие красивые у них получатся дети.

Но Елена не спала…

Сергеев, мельком глянув на то, что происходит в спальне, так же тихо вышел из дома, стукнул в дверь флигеля и спросил у Зинаиды:

– Давно?

– Не знаю, Саша. Сегодня впервые привела домой.

– Почему ты ничего не сказала мне?

– Боялась…

– Чего?

– За тебя боялась… Не трогай ее, сынок! Не порти себе жизнь! Она этого не стоит!

Сергеев обернулся, долго смотрел на окна спальни, а потом все-таки кивнул:

– Не стоит…

Ту ночь он провел на крохотной кухне Зининого флигеля. Она молча подливала ему чай и так же, как и Сергеев, ждала рассвета.

Когда рано утром машина, стоявшая у ворот дома, наконец уехала, Сергеев так же молча поднялся и прошел в дом.

Развод дался ему очень тяжело. Как ни крути, а Елену он любил. Как мог, как умел. И то, что случилось, стало для него настоящим откровением. Получалось, что, если человек говорит, что любит, это вовсе не значит, что так оно и есть… И верить сказанному нужно далеко не всегда.

Он прекрасно разбирался в людях, когда дело касалось бизнеса, но совершенно ничего не понял в собственной жене. И это почти уничтожило его.

Снова пришла темнота. И теперь уже ни Васечкин, ни Зинаида, не могли отогнать от Сергеева эту тьму.

Он снова ходил на работу, что-то делал, как-то жил, но все это на автомате, не задумываясь о том, что будет завтра. Спасало то, что сотрудники Сергеева ценили место своей работы, а начальника по-настоящему уважали и, видя, что с ним происходит, старались лишний раз не беспокоить вопросами. Фирма продолжала работать, несмотря на то, что фактически осталась без главы.

Сергеев жил теперь в однокомнатной квартирке Зинаиды, попросив ее присматривать за домом и не решаясь вернуться туда, где еще совсем недавно был счастлив.

Он спал на стареньком диване, где едва помещался, даже свернувшись калачиком, и компанию ему в эти дни составлял только Васечкин, который устроил настоящую голодовку, поняв, что хозяин куда-то исчез. Через неделю после ухода Сергеева из дома Зинаида отвезла кота в ветеринарную клинику и уже оттуда позвонила Александру.

– Саша, с Васечкиным беда…

Сергеев примчался через час и забрал кота. И снова, как когда-то, он носил хвостатого на руках, уговаривая поесть и не бросать его одного.

– Совесть имей! У меня, кроме тебя да Зины, никого! Дик еще, но Елена его забрать грозилась. Вась, пожалей хоть ты меня, а?

Васечкин изображал из себя умирающего лебедя и позволял хозяину кормить себя чуть ли не с ложки почти две недели. Сергеев возил его в клинику, где ветеринары уже откровенно посмеивались над симулянтом, но по настоянию Сергеева кололи коту витамины.

– Он вас троллит.

– Что делает? – Сергеев удивленно смотрел на молодого ветеринара.

– Простите за сленг. Разыгрывает. Ваш кот уже давно в порядке. Просто беспокоится о вас. Зачем-то ему надо, чтобы вы думали, что ему плохо.

– А что, так бывает?

– Иногда животные умнее людей. У них все на инстинктах. Они чувствуют, а не думают. Вот и ваш кот чувствует, что с вами не все в порядке. Потому и ведет себя так.

– И что делать?

– Успокойте его. Смените обстановку, придумайте что-нибудь, чтобы он понял – с вами все хорошо.

Почему-то именно в этот момент Сергеев понял, что с него хватит. Можно всю жизнь убиваться по несбывшейся мечте, а можно попробовать жить дальше. И если кот это понимает лучше, чем он сам, то…

Зинаида приезду Сергеева совсем не удивилась. Поставила на стол тарелку с домашней лапшой и спросила:

– Как жить дальше будем, Саша?

– Хорошо будем. Как следует. Ремонт будем делать.

Ремонтом Сергеев не ограничился. Сам не понимая пока – зачем, он решил перестроить дом. Теперь в доме вместо двух спален стало четыре, а сам дом подрос на целый этаж.

– Хорошо, Сашенька. Отлично! – Зинаида отмывала пол после строителей и гоняла Васечкина. – Уйди отсюда! Мыться тебя не уговоришь, а ты уже грязный как не знаю кто! Брысь!

Разобравшись со строительными работами, Сергеев поехал в уже знакомый мебельный, чтобы купить новую кровать.

– Здравствуйте!

Рыжеволосая девушка, лучась улыбкой, шагнула ему навстречу, и Сергеев попытался вспомнить, где ее раньше видел.

– Вам снова кровать нужна?

– Да. Новая.

– А вы не сбежите как в прошлый раз? Я ведь тогда так и не успела спросить у вас, как ваше имя. Вы же только адрес дали. Доставку оформляла и гадала. Алексей?

– Почему так?

– На Илью вы не тянете. Мне кажется, вы не из тех, кто будет на печи лежать. А Добрынями в наше время малышей называют. Раньше это имя не так распространено было. Если только мама у вас затейница была.

– Меня Александр зовут. А мама у меня была прекрасной женщиной.

Первую свою дочь Сергеев назовет в честь матери. Его жена возражать не станет.

– Люба, Любушка… Хорошее имя, Саша! Правильное. А сын?

– Что сын?

– Сына как назовем?

Сергеев зароется носом в рыжие кудряшки своей половинки, прижав к себе маленький сверток с посапывающей дочкой, и пойдет сиять и переливаться по дому счастье, разом разогнав тени по углам и разбудив мирно дремлющего Васечкина.

Кот потянется лениво, потрется о ноги хозяина, тронет лапой хозяйку и пристроится у детской кроватки на коврике. Счастье ведь охранять надо. Мало ли… Оно такое. Капризное и шустрое… Только лови! А уж если поймал – держи крепче, не упусти! И тогда рядом будут те, кто тебя любит. Кому ты нужен и важен таким, каков ты есть. И кто о тебе подумает прежде, чем о себе самом.

Василий

– Василий, не смей! – Ксюша замерла в дверях, глядя на хвостатое свое чудовище.

Кот не повел даже ухом в ее сторону. Дернув раздраженно хвостом, он снова примерился и все-таки прыгнул.

Елка, высокая, пышная, полностью украшенная уже Ксюшей и Вадиком, на что был потрачен вчера весь вечер, величаво дрогнула и пошла вниз.

– Васька! – Ксения рванула через комнату, но это было уже лишним. Ойкнув от боли, она схватилась за щеку, по которой прошлась колючая ветка.

Вадим прибежал из кухни и, оценив масштаб бедствия, гаркнул на Ксюшу:

– Не двигайся! А то порежешься! Стой, где стоишь!

Ксения не любила ходить дома в тапках. Вот и сейчас на ней были тонкие пуховые носочки, которые связала бабушка.

Бабушка! Ксюша схватилась за голову. Беда! Вчера они с Вадиком уговорили ее разрешить украсить елку старыми игрушками и вот… Что они теперь ей скажут? Ведь там каждая просто драгоценность! И даже не потому, что редкие и стоят немало. Это Ксения точно знает, так как видела стоимость таких игрушек на аукционной площадке. А потому, что каждая из них – это память. Бабушка доставала коробку каждый год, перебирала их и снова складывала обратно, не решаясь повесить на елку.

Ксения всхлипнула и разревелась, грозя пальцем невозмутимо восседающему на диване Василию.

– Поросенок! Вот ты кто! Не кот! Порядочные коты так себя не ведут! Говорила же вчера Вадику! Надо было привязать елку к турнику! Тогда бы не упала! Что я теперь бабушке скажу?!

Вадик вернулся в комнату с веником и тапками.

– Держи! – он осторожно переступил через осколки и подошел к Ксюше. – Ого! Это тебя приложило, когда она падала?

Ксюша приложила пальцы к щеке и болезненно поморщилась.

– Ага! Ничего, это пройдет. А вот что теперь мы бабушке скажем? Нет! Ну это надо?! И главное, как вовремя!

– А я тебе говорил, что это чудовище хвостатое еще потреплет тебе нервы. Так нет же, все равно взяла!

– А как я могла его там оставить? Ты же видел, в каком он был состоянии! Еще немного и не стало бы такого красавца… Жалко!

– И почему ты у меня такая добрая? Где таких берут?

– Где было, там уже нету. Все вышли! Вадька, что делать-то? Бабушку Сергей к вечеру привезет, а тут такое! Представляешь, как она расстроится? Это катастрофа!

– Даже спорить не буду. Давай-ка, мы вместо того, чтобы ахать и охать, оценим лучше масштаб бедствия. Иди сюда! – Вадим подхватил Ксюшу на руки и отнес на диван. – Сиди тут!

Елка, осторожно поднятая, снова уперлась макушкой в потолок, а Ксюша изумленно ахнула. И было от чего! Почти все игрушки были целы, кроме двух.

– Это потому, что вся она упала на ковер, а макушка, видишь, на то место, где он закончился. Да-а-а, не повезло зайчику. – Вадим осторожно смел ладонью осколки в кучку. – Василий! Обормот! Вот кто тебя просил, а?

Пушистый виновник скандала восседал с видом, которому позавидовал бы и сам Далай-Лама. Презрение к двуногим, которые подняли такой шум из-за какого-то пустяка в виде дерева, притащенного ими в дом непонятно для каких целей, было настолько явным, что Ксюша с Вадимом рассмеялись.

– Нет, ты посмотри на него! Меня все чаще посещает мысль, что это я у него живу, а вовсе не наоборот!

Ксюша протянула руку, и кот милостиво соизволил ткнуться в ее ладонь носом.

– А помнишь, какой он был, когда мы его увидели в приюте?

– Ага. Страшный, как смертный грех! Я даже испугался!

Ксюша задумчиво почесала кота за целым ухом. Второе, потрепанное, порванное, было меньше почти вполовину. Да и шерсть там отросла немного странной. Жестковатой и короткой. На этом месте был тот страшный ожог, который достался Василию после пожара.

Историю этого кота Ксюша услышала от Сергея, своего брата. Тот работал пожарным и часто делился с сестрой и ее мужем подробностями дежурств.

– Представляешь, выехали сегодня на вызов. Двухэтажка старая. Знаешь, что на окраине, у вокзала? Сама понимаешь, там просто рай для огня. Перекрытия старые, дерево везде. Полыхнуло мгновенно просто. Люди повыскакивали в чем были. Ор, истерика, ну, как обычно все. Работаем. И вдруг оттуда – кот! Выскочил прямо на Сашку, который собирался внутрь идти, чтобы проверить, все ли вышли. Представь, Саша делает шаг к подъезду, а из огня на него шар такой черный летит и орет. Картина… Даже фильм ужасов покажется детским мультиком по сравнению с ней! Сашка в сторону шарахнулся, а кот за ним. Вцепился и вопит! Сашка его от себя отшвырнул. Кот метнулся к подъезду и опять к Сашке. Бегает туда-сюда и кричит так, что сразу ясно стало – зовет.

– Хозяин там остался?

– Хозяйка. Она лежачая была. А никто из соседей про нее и не вспомнил.

– Сереж…

– Нет, нормально все! Успели. Вытащили, скорая приехала. А она, представляешь, говорит, что нет у нее кота. И никогда не было!

– Как это?!

– А вот так! Правда, странно? Ведь он нас прямо к двери ее привел. Надышался, конечно. Откачали кое-как и забрали с собой. Саша его в приют отвез потом. Забрал бы, но ты же знаешь, что у него ребенок недавно родился, да и живут они в маленькой квартире с родителями.

– А больше никто не захотел взять?

– Ксюх, нам сказали, что у него шансов почти нет, а в приюте уход и… ему там не больно будет… Ну, ты понимаешь…

Вадим тогда даже не стал ничего спрашивать. Просто взял ключи от машины и спустился вслед за Ксюшей и Сергеем вниз.

Кот, которого они увидели в приюте, был настолько страшным, что Вадима даже передернуло. Обгоревший, ободранный, он и раньше-то, видимо, не был образчиком красоты кошачьего брата, а теперь… Лежа на боку в просторной клетке, он тяжело дышал и даже не отреагировал, когда Ксюша коснулась его лапы, бессильно вытянутой вдоль длинного тела.

– Девушка, он совсем плох. Честно скажу, я не думаю, что он выживет.

– Неважно. Сереж, а почему он так сильно обгорел?

– Мы его поймать не могли. Он метался по этажу, кричал под каждой дверью, пока мы все не проверили. Только тогда ушел на улицу. В руки так и не дался, все сам. Вышел под подъезд и рухнул. Тогда и подобрали.

Кот шевельнулся, открывая зеленые, как крыжовник на солнышке, глаза. Увидев этот взгляд, подернутый болью, Ксюша больше не думала.

– Я хочу его забрать!

– Ксюх, ты точно уверена? – Сергей переглянулся с Вадиком.

– Точно. Как нам его довезти до клиники? Он выдержит?

– Не знаю, – честно признался волонтер, который оглянулся в поисках чего-то по сторонам, а потом ушел в другую комнату. – Вот! Лучше на этом. Переноска вам не понадобится, а так хоть не придется его там вынимать из клетки и тревожить лишний раз.

Большая, порванная в нескольких местах собачья лежанка была такой большой, что кот на ней просто потерялся. Мужественно вытерпев перемещение из клетки на это импровизированное ложе, он тихо мяукнул только тогда, когда Ксюша попросила:

– Продержись еще немножко! Мы постараемся!

Подруга Ксении, в клинику которой был доставлен кот, всплеснула руками, а потом покрутила у виска пальцем:

– Ксюха! Ты того? Или этого? Что прикажешь мне с ним делать?

– Лечить, Лен! Давай! Время идет!

Лена глянула на ребят, тронула за обожженное ухо кота и вздохнула:

– Везунчик просто! Попробуем. Только, чур, я ничего не обещала!

Это «чур» прозвучало так знакомо, почти по-родному, что Ксения улыбнулась сквозь слезы. Сразу вспомнилось, как они носились по двору всей их бедовой компанией, играя в «лова».

– Чур, я в домике! – то и дело слышалось возле старого куста сирени.

Нет уже ни этого двора, ни куста, служившего им защитой и прибежищем. Теперь на месте их старенькой пятиэтажки – высотки, а компанию разбросало по свету так, что и не соберешь. Из всех в городе остались только Ксения с Сергеем, Вадим и Лена. Остальные разъехались кто куда. Правда, год назад, на Ленкиной свадьбе собрались почти все, и они тогда здорово провели время, вспоминая детство и свои проказы. И побеги на речку, когда все матери во дворе были полностью уверены в том, что их чада гуляют «за домом». И футбол на большом стадионе, откуда их не раз гоняли, но они приходили снова и снова, ведь там были настоящие ворота. И «казаки-разбойники», в которых играли двор на двор, поливая потом презрением проигравшую сторону до следующей игры: «Где уж вам! В носу не кругло!»

Лена сделала все возможное и невозможное. Кот выжил. Только ухо, которое пострадало так сильно, что подруга Ксюши только развела руками, пришлось оставить как есть. Оно заживало особенно долго, и Василий очень возражал, когда Ксения доставала флакон с зеленкой.

– Цвет не ваш, величество? Ну, извините!

Вадик, который уже привычно доставал две старые прихватки, чтобы держать «пациента», посмеивался:

– А у него характер!

– У меня тоже!

– Битва титанов! Ставлю на кота!

– Только попробуй! Давно с зеленым носом не ходил?

Василий под эту сурдинку умудрялся вывернуться из рук Ксюши, и начиналась погоня по всему дому.

Ксюша нарекла приемыша Василием и, заметив, что он совершенно не реагирует на простонародное «Васька», величала его только полным именем.

– Василий, радость моя, походишь немножко зелененьким, зато потом болеть не будет! – пыхтела она, зажимая вырывающегося кота и размазывая зеленку по нему, по себе и по Вадику заодно.

Через какое-то время и Ксюша, и Вадим пришли к выводу, что без кота их жизнь явно была несколько пресной. Если раньше они приходили с работы и без сил падали на диван, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм и пообщаться, то теперь Василий делал все, чтобы им не было скучно даже полминуты. Сюрпризы, которые он тщательно и со вкусом готовил почти каждый день, заставляли сначала ругаться, а потом вздыхать, чередуя проклятия с уборкой или скачками за неуловимым хвостатым по всей квартире. Но неизменно, после того как все успокаивались, кот появлялся совершенно невозмутимый и усаживался в «позу Будды», как говорила Ксюша. Его вид был настолько комично-торжественен, что сначала Ксения, а потом и Вадик начинали смеяться, тут же забывая о том, что натворил этот злодей.

Угомонился Василий, когда к Ксении переехала бабушка. Валентина Андреевна сдавала все больше, и сама уже не справлялась. Кроме Ксюши, других вариантов, где «преклонить голову», у нее не было. Сергей жил один, дома почти не бывал, пропадая то на работе, то в компании таких же, как и он, байкеров. С ними Сергей исколесил почти всю страну и, возвращаясь из своих путешествий, твердил сестре:

– Ксюшка, лучше, чем дома, не бывает нигде! Точно тебе говорю!

Он заикнулся было о том, что бабушку заберет сам, но и Ксения, и сама Валентина Андреевна только рассмеялись в ответ.

– Гуляй, пока молодой! А мы уж как-нибудь сами. Девочками!

– И мальчиками! – Вадим притворно хмурился, за что тут же получал сразу два поцелуя. И от жены, и от бабушки, которая ее воспитала.

Родители Ксении и Сергея ушли один за другим в течение года. Сначала отец, который молчаливо боролся со страшной болезнью, терпя боль и стараясь не омрачать свои последние мгновения с семьей. А потом ушла и мать, не найдя в себе сил жить без любимого мужа. Резко обострившиеся проблемы с сердцем дали о себе знать, и Ксения с братом осиротели.

Валентина Андреевна не раздумывала даже минуты. Несмотря на возраст, она подняла все свои связи, которых у нее, как у лучшего эндокринолога города, было немало, и добилась, чтобы детей отдали ей, а не отправили в детдом. Единственная дочь, которую Валентина Андреевна родила почти в сорок лет, подарила ей сразу два счастья – внуков. И отдать их кому-то на воспитание для Валентины Андреевны было подобно предательству.

Бабушку Ксюша любила как никого на свете. Она звала ее к себе с того самого дня, как они с Вадимом поженились, но Валентина Андреевна отнекивалась:

– Молодые вы. Поживите сами. Зачем вам такой мухомор, как я, рядом?

– Ба!

– Не делай мне голову, Ксения Александровна! Ее есть кому сделать и без тебя! Придет время, и я вам еще успею надоесть. А пока радуйтесь тому, что у вас есть возможность побыть вдвоем.

Время пришло чуть раньше, чем планировала Валентина Андреевна, но ноги уже плохо слушались, зрение подводило, и справляться даже с несложными домашними делами становилось все труднее. Ксюша махнула рукой на бабушкины возражения и перевезла ее к себе.

– Бабуленька, и мне, и Вадиму очень далеко от тебя на работу. Так бы мы к тебе перебрались. Я понимаю, что ты не хочешь переезжать. Но я обещаю, мы будем тебя привозить в гости к подругам.

– Да разве я об этом переживаю?

– А о чем?

– Что помешаю вам…

– Бабушка! Ты не о том переживаешь!

– Вот скоро придет мое время…

– Да чтоб ты сто лет еще здорова была! – сердилась Ксюша. – Что за глупости?! Бросить меня хочешь? Нет уж! Дудки! Кому я своих детей доверю, а?

– Да куда уж мне, Ксюшенька?!

– Туда! Береги себя! Ты мне очень нужна! И Сергею тоже! Мы его так с тобой никогда не женим, если будем только и делать, что тебя жалеть!

– Найти бы ему девушку хорошую…

– Вот и займись! И выброси из головы всякие глупости!

Появление в доме Валентины Андреевны Василий воспринял поначалу настороженно. Как уж они договаривались, Ксения не знала, но сюрпризы по вечерам прекратились, и кот теперь строил из себя домашнего питомца, мирно полеживая на коленях у Валентины Андреевны и подставляя ей больное ухо.

– Ба, а почему он терпит, когда ты ему уши чешешь? Мне руки кусает.

– Может, потому, что мы симбиоз с ним?

– Почему?

– Он мне боль снимает, а я – ему. Не спрашивай меня, как это получается. Я не знаю и, как ученый, отвергать должна подобные теории, но ведь работает же! Мне становится легче, и, судя по всему, Васеньке тоже.

«Васенька» умильно жмурился, загоняя когти в плед, лежащий на коленях бабушки, а Ксюша только пожимала плечами – если так, то и ладно. Все лучше, чем землю из цветочных горшков по всему дому собирать.

При бабушке Василий был паинькой, а вот без нее…

Сегодня случился как раз такой день. Валентину Андреевну с утра забрал Сергей, чтобы «прокатить» по подругам, дав возможность поздравить их с Наступающим. Вадим, ради такого дела, одолжил шурину машину и остался дома помогать жене с подготовкой.

Убрав последние осколки, Вадик сокрушенно покачал головой. Починить не получится. Ксюша тихо плакала, вертя в руках остаток стеклянной Снегурочки. Фигурка раскололась на несколько частей, и голова в кокошнике теперь лежала на ладони Ксении.

– Жалко… Это Снегурку, кажется, дедушка бабуле подарил.

Она о чем-то задумалась, а потом сорвалась с места.

– Вот я… балда!

Быстро включив ноутбук, Ксения защелкала мышкой.

– Смотри!

На экране была точно такая же Снегурка, как та, что разбилась.

– Я же помню, что видела что-то похожее. Смотри, Вадик, она такая же!

– Здорово! Это аукцион?

– Да! Я здесь продавала дедушкину табакерку. Помнишь ту, от которой бабушка попросила избавиться?

– Ага.

– Вот! А здесь целый раздел с такими игрушками. И владелец живет в нашем городе! Это же такая удача! Вадик… Только вот…

Ксюша нахмурилась и разочарованно вздохнула.

– Чего ты?

– Она стоит…

– Дорого?

– Очень! Это какая-то редкая игрушка. Не знаю, почему у нее такая цена, но сам видишь.

Увидев цифры на экране, Вадим присвистнул:

– Ничего себе! Целое состояние! Слышишь, Василий? Ты угробил целое состояние! На эти деньги можно купить много-много таких котиков как ты.

Кот не повел даже ухом в сторону невнятных претензий. Как может какая-то стекляшка стоить дороже, чем он? Он единственный и неповторимый! Странно, что эти люди не понимают таких элементарных вещей.

Вадим немного постоял, глядя на расстроенную жену, а потом решительно шагнул к тумбе, на которой стоял телевизор.

– Здесь хватит!

Небольшая коробка, которую Вадим достал из ящика, на мгновение заставила Ксению оживиться, но потом она снова сникла.

– Нет, Вадик, мы же эти деньги на отпуск копили…

– И что? Подумаешь, отпуск! Что важнее, праздник без нервов с любимыми людьми или отпуск, который еще непонятно когда будет? Поедем в какое-нибудь место попроще. Не все ли равно куда? Главное, что вместе и к теплому морю. Разве я неправ?

Ответом ему были такие объятия, что Вадим не устоял на ногах и рухнул на диван вместе с Ксюшей, которая целовала его, приговаривая:

– Всегда знала, что выберу самого лучшего мужчину на Земле!

Владелец игрушки оказался бодрым старичком лет восьмидесяти, который прочел целую лекцию о том, какие игрушки были в ходу в царской России, а какие – в период СССР. Ксюша так заслушалась, что совершенно забыла о времени и спохватилась только тогда, когда Вадим коснулся ее руки.

– Ой! Простите, ради Бога! Вы так интересно рассказываете! Но нам нужно спешить! Игрушку необходимо вернуть на елку до того, как бабушка ее хватится.

– Простите, милое дитя, я думал, что вы коллекционируете подобные раритеты. Но теперь понимаю, что это не так. Позвольте полюбопытствовать, а зачем вам эта игрушка?

Ксения рассказала Михаилу Ивановичу и про кота, и про елку, и про то, как много эта игрушка значит для ее бабушки. И, когда она окончила свою речь, Михаил Иванович улыбнулся чуть лукаво и ушел в другую комнату. Маленький деревянный ящичек, выстланный ватой, который он отдал Ксении, заставил ее удивленно поднять брови:

– Это она?

– Да. Берегите ее! Обещайте мне!

– Конечно! Я теперь Василия даже близко к елке не подпущу! Вадим…

Вадик достал было конверт, но Михаил Иванович покачал головой:

– Нет, молодой человек! Не все можно купить за деньги! Сегодня мое сердце наполнено радостью, а в моем возрасте человек уже понимает, как много это значит. Мне хорошо от того, что есть еще такие люди как вы. Которые способны отказаться от своих планов ради того, чтобы не расстроить родного человека. Это очень дорогого стоит! Я старый холостяк, но знаю, что значит семья. Пусть эта безделица порадует вашу бабушку! Я понимаю, что миссия ваша носит секретный характер, но если вы когда-нибудь признаетесь ей в том, что случилось, передайте мой поклон и наилучшие пожелания!

Ксюша, не раздумывая больше, шагнула вперед и обняла Михаила Ивановича:

– Спасибо… Вы даже не представляете, что вы сейчас для нас сделали!

– Поверьте, я понимаю это очень хорошо! И сделал это не только для вас, но и для себя тоже!

Ксения и Вадим успели вернуться домой до приезда бабушки. Ксения как раз вешала Снегурку на елку, когда Валентина Андреевна, охнув, опустилась в кресло и вытянула натруженные за день ноги.

– Господи, как же дома хорошо! Устала… Зато всех увидела, со всеми пообщалась! Столько новостей, что нам теперь на все праздники хватит. Ксюша, детка, а что ты делаешь?

– Да вот, решила поправить немного игрушки. Мало ли! Чтобы не упали.

– А дай мне, пожалуйста, эту Снегурочку!

Валентина Андреевна протянула руку, и Ксении не оставалось ничего иного, как осторожно опустить хрупкую свою находку на ладонь бабушки.

– Дед твой подарил мне ее, когда мы собирались встречать наш первый Новый год вместе. Как я радовалась тогда! У нас была маленькая елочка, а на игрушки денег не хватило. И он купил мне одну-единственную эту Снегурку. Погоди-ка!

Валентина Андреевна провела пальцами по игрушке раз, потом другой и нахмурилась.

– Ксюша, а где моя Снегурочка?

– Бабуль…

– Только не ври мне! Я знаю, что это другая!

– Другая, – призналась Ксения. – А откуда ты знаешь?

– Потому что у моей была трещина. Вот здесь! – Валентина Андреевна провела пальцами по спинке Снегурки. – Я разбила эту игрушку в тот самый день, когда твой дедушка подарил мне ее. Уронила случайно, но очень удачно. Она не разлетелась вдребезги, а раскололась как-то пополам почти. И твой дедушка ее склеил. Специально ходил в реставрационные мастерские, чтобы узнать, как это лучше сделать. Видишь, как хорошо починил? Она столько лет меня радовала. Ксюша, а где моя Снегурочка?

Ксения опустилась на пол перед креслом бабушки и всхлипнула:

– Это я виновата! Надо было привязать елку, зафиксировать! Тогда Василий не смог бы ее уронить! И Снегурочка не разбилась бы, и зайчик остался бы цел…

– И ты из-за этого так убиваешься? – Валентина Андреевна легонько потрепала внучку по щеке. – Перестань сейчас же! Это просто вещи, Ксюша! Понимаешь? Память… Она же не в них. Она в сердце! И мне вовсе не нужна Снегурка, чтобы помнить твоего дедушку. Да, я, конечно, расстроилась, что она разбилась, но это такая мелочь по сравнению с тем, что ты у меня есть, что вы все здоровы. И ты, и Сережа, и Вадим! Разве может быть что-то важнее? Конечно, нет! Поэтому вытирай глазки и пойдем-ка займемся уже готовкой! А то Новый год на носу, а у нас еще ничего не готово!

Василий, взиравший на эту сцену с ничем не замутненной невозмутимостью, спрыгнул с дивана и, задрав хвост, направился на кухню.

– О! Видишь? Наш разбойник полностью со мной согласен! Идем!

А спустя несколько часов, под бой курантов над столом поднимутся бокалы, и Михаил Иванович, которого Ксения с Вадимом пригласят встретить с ними Новый год, на правах гостя провозгласит тост, и все дружно подхватят его пожелания здоровья и счастья. Василий будет тихо сидеть на спинке дивана, а потом стечет с нее черной каплей, пристроившись под боком у Валентины Андреевны. Она потреплет его за оборванное ухо и тихо шепнет:

– Что, разбойник, натворил дел? Спасибо тебе! В нашей маленькой семье, кажется, прибыло и теперь на одного хорошего человека в нашем доме станет больше. А это очень здорово! И за это я прощу тебе даже Снегурку. Спасибо…

Тихое урчание станет ей ответом, и Валентина Андреевна улыбнется новому знакомому, а потом кивнет своим «детям».

И правда, что грустить в такой день? Будем здоровы!

Добро по завещанию

– Ох, Леночка! Как ты вовремя! Я уж и не знаю, что делать!

Елена поставила на лавочку тяжелый пакет с продуктами и вздохнула.

– Что случилось, Вероника Алексеевна?

Спокойно, Лена! Помним – вежливость и еще раз вежливость. Только так со стариками! Пусть и вредными.

А о том, что Вероника Алексеевна Степанцева вредная – знал весь район. Скандальнее даму было еще поискать.

Почему даму?

Да потому, что скандалила Вероника Алексеевна исключительно вежливо, но довести «до ручки» могла кого угодно.

– Милая, вы не совсем правы.

– Я вам не милая!

– Ах, какое несчастье! В наше время женщинам быть милыми считалось за благо, а нынче… Что уж говорить – потерянное поколение! Но вы все-таки уберите за своей собачкой.

– А иначе – что?

– А иначе о вас, дорогая, будет знать весь район!

Тем, кто всерьез не воспринимал подобные угрозы, считая их пустыми и несостоятельными, Вероника Алексеевна довольно доступно объясняла, что с ней шутки плохи в кратчайшие сроки. Причем, делала она это не словами, а делом. Нагрубивший ей уже на следующий же день появлялся «на доске не почета».

Так называла Вероника Алексеевна каждое дерево, столб, доску объявлений и прочие места размещения объявлений, на которых расклеивала листочки с распечатанной фотографией нарушителя и почти всегда одинаковым тестом: «Мы ими не гордимся!». Далее шло описание нарушения, в коем бедолага был замечен. Листочков таких было множество. Принтер, которым научил Веронику Алексеевну пользоваться сосед, работал исправно. Бумагой, благодаря хорошей пенсии и помощи детей, она закупалась в промышленных масштабах. А учитывая то, что своим первостепенным долгом Вероника считала необходимость навести порядок во вверенном ей самой себе районе, то незначительные штрафы, которые периодически назначались ей по решению суда за подобную деятельность, нисколько ее не пугали. Она исправно посещала каждое заседание, уже привычно раскланиваясь с судьями и извиняясь, что приходится отнимать их драгоценное время. От нее уже не отмахивались, как от назойливого комара, а воспринимали как неизбежное зло или благо, в зависимости от отношения и обстоятельств.

Да, иногда ее благодарили. Как, например, в том случае, когда благодаря ее «деятельности» по всему району была отремонтирована ливневая канализация. Это было самым громким «делом» Вероники Алексеевны, стоившим ей почти десяти лет жизни, бессчетных скандалов с чиновниками всех мастей и рангов и массы бессонных ночей. Но после того, как оно увенчалось триумфальной победой, район притих и перестал воспринимать ее как типичную скандалистку. Ибо теперь все понимали, что таковой Вероника Алексеевна не являлась. А владельцы машин, которые, наконец, перестали изображать из себя подводные лодки после каждого ливня, вежливо раскланивались со спешащей куда-то Вероникой и гадали, не их ли физиономии будут красоваться на беленьких листочках, которые сжимала в тонких ухоженных руках эта дама. Каждый вспоминал о своих «грехах» и, перебрав в памяти все возможное, облегченно вздыхал вслед Веронике Алексеевне.

Доставалось от нее собачникам, не спешащим убирать за своими питомцами и выводить их на прогулку хотя бы на поводке, не говоря уже про намордник; заполошным мамашам, которые не считали нужным как следует присматривать за своими отпрысками, предпочитая бутылочку пива и лавочку возможности провести время со своим ребенком; злостным неплательщикам алиментов; «тихим» и «громким» алкоголикам; а также всем тем, кто элементарные правила сосуществования считал чем-то лишним, предпочитая жить по собственным порядкам и не считаясь с окружающими.

Конечно, далеко не все были довольны ее деятельностью. И однажды Веронику Алексеевну даже подкараулили в темном переулке поздно вечером, когда она спешила домой от разболевшейся сестры. Били ее недолго, так как подонков кто-то спугнул, но этого хватило, чтобы рвение ее не иссякло, а, напротив, возросло. Ведь если кого-то задело то, что она делает, до такой степени – значит, все не зря!

Синяки прошли, а вот сломанная нога срослась не совсем правильно. И с тех пор беспокоила Веронику Алексеевну каждый раз, когда менялась погода.

Но и тут эта удивительная женщина находила некоторые плюсы:

– Зато я точно знаю, брать ли с собой зонт! Разве не прелесть?

Виновников появления природного барометра, в который превратилось колено Вероники Алексеевны, нашли довольно быстро. Они получили самое суровое наказание, ведь в судейской коллегии Веронику Алексеевну знали практически все. Благодаря своей деятельности она давно уже стала там притчей во языцех.

Ну и кроме того, благодаря случившемуся Вероника Алексеевна приобрела крайне полезные связи в виде трех участковых и одного следователя, которых не стеснялась беспокоить время от времени там, где не могла справиться сама.

– Алешенька, милый, ты мне чертовски необходим! – звонила Вероника участковому.

И «Алешенька», усатый великан, по совместительству являющийся, после покупки собственной квартиры, еще и ближайшим соседом Вероники Алексеевны, спешил на ее зов. Да и как иначе? Ведь эта странная, сухонькая, словно былинка, вежливая, но грозная во всех отношениях женщина, сумела буквально за полгода завоевать сердца не только его супруги и детей, но и матери, которую Алексей боялся как огня. А случилось это, когда, благословляя небеса, он смог, наконец, разъехаться со своей неугомонной родительницей, изводящей его, невестку и внуков день и ночь. И именно Вероника Алексеевна была той, кто объяснил ей, что «шастать к великовозрастному сыну каждый день по поводу и без не самая лучшая идея».

– Милая моя, вы так плохо его воспитали?

– Что вы такое говорите! Я – прекрасная мать!

– Нисколько в этом не сомневаюсь! Но позвольте! Если ваш сын получил такое хорошее воспитание, неужели ему до сих пор нужен ваш платочек и ваше участие? С участием, положим, все понятно. Мать есть мать. Но платочек, милая! Платочек!

– Какой еще платочек? – сбитая с толку мать Алексея терялась, не зная, как отвечать на вопросы этой женщины с колючим и как будто даже недобрым взглядом.

– Носовой, разумеется. Вы же до сих пор вытираете ему носик! Разве не так? Бог мой, как это печально, когда ребенок в таком возрасте не умеет бороться с насморком самостоятельно! Что за дети пошли?! Сколь ни вкладывай в них, как ни воспитывай, а приходится держать все под контролем… Сочувствую вам, дорогая! Это, безусловно, достойно сожаления!

Нужно ли говорить, что визиты матери Алексея сократились до такой степени, что его семейство вздохнуло, наконец, спокойно? А уровень благодарности к Веронике Алексеевне, которая смогла объяснить то, что не представлялось возможным, в двух словах и паре вздохов, зашкаливал.

Елена, которая работала социальным работником уже несколько лет, разумеется, все о Веронике и ее «связях» знала. А потому очень удивилась, увидев эту грозную особу в слезах на лавочке у подъезда.

– Почему вы плачете?

– Леночка… Ваша подопечная… Галина Ивановна…

– Что с ней?! – Елене невольно вскинула глаза на знакомые окна.

– Там Алешенька сейчас. Гали больше нет…

Елена охнула и опустилась на лавочку, чуть было не сев мимо нее.

Что ж за день-то такой?!

С утра у ее дома прорвало канализацию, и из-за этого дети опоздали в школу. А потом Лена в пух и прах разругалась с мужем. Нет, конечно, Славика своего она любила и даже местами боготворила. Ведь поди найди сейчас такого мужика, чтобы не пил, не курил, жену и детей любил больше жизни, да еще и зарабатывал прилично. Редкость! Почти уникум! По крайней мере, так ей говорят подруги. Но живет-то с ним она, Лена. И нет-нет, да и приходится давать волю чувствам, как сегодня, например. Хотя, конечно, если подумать, то проблема, из-за которой случился скандал, яйца выеденного не стоит. Лампочку эту злосчастную, из-за которой все и случилось, Лена вполне могла поменять и сама. Не в первый раз.

Нервы сдают, что ли? Возраст? Женское?

Куда там! Глупость, да и только! Подумаешь, просила она всю неделю! Давно бы сама сделала! А теперь – дуйся, мирись, налаживай опять отношения… Столько лишней мороки из-за ерунды! Ведь, вон, как бывает… Был человек и… нет его…

Еще вчера Галина Ивановна просила ее купить корм для своих котов, а сегодня…

Лена всхлипнула раз-другой и разревелась в голос, не справившись с нахлынувшими чувствами.

– Ох, милая… Ну что же вы так! Держите платочек!

Белоснежный платок лег на колени Елены, и она еще пуще разревелась.

Как похож был этот платочек на тот, что подарила ей Галина Ивановна на Новый год!

– Это вам, Леночка! Скромный презент с моей бесконечной благодарностью!

– Боже, красота какая! А это что? Вышивка?

– Да. Ваши инициалы.

– С ума сойти! Такую красоту использовать по назначению просто преступление!

– Леночка, это всего лишь платок. Я, к сожалению, не могу подарить вам чего-то более стоящего. Сами знаете, какая у меня пенсия.

– Галина Ивановна, моя бабушка говорила, что лучший подарок – это когда о тебе помнят.

– Мудрая женщина была ваша бабушка. Жива она?

– Нет. У меня давно уже никого из родных не осталось. Моя родня – это муж и дети.

– Как жаль! Только не поймите меня неправильно! Я жалею сейчас вовсе не о том, что у вас есть супруг и вы – мама. Это – прекрасно! У меня же ни того, ни другого не случилось. И потому мне жаль… Жаль, что иногда случается так, что при наличии большого количества родственников ты остаешься в полном одиночестве на старости лет и никому до тебя нет никакого дела. Разве что спросят, не собралась ли ты примерить купленные уже давно белые тапки. Зажилась, мол.

– Вы о себе сейчас говорите?

– Да, дорогая. О себе… У меня не было своей семьи и детей, но есть масса родственников, которые всегда точно знали, как мне жить нужно. Сестры, брат, дяди-тети, родители… Все старались мне помочь… Только помощь эта оказалась медвежьей услугой и обернулась тем, что я теперь одна. То мой выбор не нравился родным, то они считали меня не в состоянии правильно оценить ситуацию, а в результате – вот. Нет, конечно, я и сама кругом виновата. Но результат, Лена… Результат… Одиночество… Страшная штука, скажу я вам, Леночка! Человек – существо социальное. И что бы там ни говорили, одному ему очень плохо. Мне – плохо! Если бы не мои коты, я не знала бы, зачем я живу. Небо копчу, как сказала одна из моих племянниц, после того, как я отказалась пустить ее на постой. Сестра моя так ругалась… Ведь ее дочь собиралась поступать в престижный вуз и ей срочно нужна была квартира.

– А почему вы отказали? Если бы эта девочка жила с вами, разве не было бы вам повеселее? Все-таки родня, как никак?

– Леночка, а ведь вы не поняли. Я должна была не просто выделить комнату племяннице. Я должна была отдать ей свою квартиру.

– Как это?!

– А вот так! Мне-то, по мнению моих родственников, она вовсе уже и ни к чему. А девочке – жить! Учиться, создавать семью, рожать детей! И все это здесь, в моей квартире. Условия, понимаете ли, тут лучше.

– А вы? Вас куда?

– К сестре. Но ненадолго. Она уже подобрала для меня пансионат для пожилых и даже успела договориться, чтобы за мной закрепили там место. Представляете?

– Ничего не понимаю! Как можно вот так решать за кого-то? Вы что, младенец?

– О, Лена! Они очень сомневаются в моей дееспособности. Так и говорят – я не способна мыслить. Вот! Умела-умела и, вдруг, разучилась.

– Да уж… С такими родственниками и врагов не надо…

– И тем не менее, они все-таки мне родные. И я все равно их люблю, Леночка. А квартиру давно уже завещала в равных долях племянникам. Боюсь только, что впрок это им не пойдет. Оставить кому-то одному – не могу. Совесть не позволяет. А как подумаю о том, как это все будет делиться… Мне плохо становится! А, главное, меня просто оторопь берет, как представлю, что сделают они с моими котами! Не знаю, по какой причине, но все их дружно ненавидят. Грозятся тут же отправить на мусорку, как только меня не станет. Кому нужно, мол, это добро…

– Не будет этого!

– Ох, Леночка! Вы их не знаете!

– Не знаю и знать не хочу! А знаете, что?!

– Что?

– Завещайте ваших котов мне!

– Как это?!

– А вот так! Насколько я знаю, коты – это имущество. Вот и завещайте их мне. На всякий случай. И если с вами что-то случится, коты будут в безопасности. Будет этакое добро по завещанию. Нельзя же обижать этих хвостатых, раз вы так их любите!

– Лена! Вы просто ангел! Мне подобное даже в голову бы не пришло! Но это же такая обуза!

– Да бросьте! Как можно их так обозвать? Как там говорят? Без кота и жизнь не та? – Лена чесала за ухом мурчащего Василия и отбивалась от посягательств на свою вторую руку Федора.

Первый жил у Галины Ивановны уже лет десять, а второй появился не так давно. Кошачий заморыш, подобранный сердобольной Вероникой Алексеевной у магазина, был пристроен на постой к Галине с формулировкой:

– Галочка, ты в курсе, что делать с этим безобразием. А у меня аллергия! Ты же знаешь! Но и животинку жаль! Я не могла пройти мимо! Посмотри, какой он крошечный… Как можно выбросить такое чудо?

– Никуша, я, конечно, возьму на себя хлопоты об этой крохе, но очень тебя прошу – в последний раз. Васенька мой ведь тоже твой подарок. Самый лучший и самый драгоценный! Но третьего кота я просто не потяну. Увы, мое материальное положение оставляет желать лучшего.

– Я услышала, Галочка! Спасибо тебе…

Так Федор остался у Галины. Правда, со временем выяснилось, что Федор вовсе и не Федор. Всего за пару недель до печальных событий Галина Ивановна проснулась утром от странной возни и ахнула:

– Федорино горе… – разглядывала она котят, которых деловитая Федора притащила на ее кровать. – Или все-таки счастье? Красивые у тебя детки получились, красивые! Молодец, Федорушка! Васька! А ты – подлец! Не будешь хорошим отцом – лишу тебя самого дорогого! Понял?

То ли кот оказался куда сообразительнее, чем могла предположить Галина, то ли инстинкты сработали как-то странно, но отец из Василия получился просто отменный. Елена, приходя к Галине, любовалась кошачьим семейством и посмеивалась:

– Вот так! Вроде и считаем себя всеведущими, а кота от кошки отличить не смогли! Как же вы не догадались, что Федора беременна?

– Я просто думала, что Феденька хорошо кушает! – до слез хохотала Галина Ивановна. – Леночка, но что делать с котятами?!

– С этим я вам помогу! Участок у меня большой. А если что – у Вероники Алексеевны помощи попросим. Ей-то точно не откажут! Разберемся!

И вот теперь, вспомнив о котятах, Елена вскочила с лавочки.

– Что же я сижу?! Они ж голодные…

Наследство свое Елена забрала в тот же день. Алексей возражать не стал. Помог донести корзинку до дома Елены и попросил:

– Оставьте одного котейку за мной. Дети давно просят, а мама моя против животных в доме была. Теперь можно… Галина Ивановна была хорошим человеком. И коты у нее тоже должны быть хорошие…

– Даже не сомневайтесь! Какого вам? – Елена отогнула краешек старого полотенца, которым прикрыла корзинку, чтобы не беспокоить кошачье семейство.

– Вот этого! Рыженького!

– Хорошо! Как подрастет немного – забирайте!

– Спасибо!

– Да не за что… Мне не за что… Скажите, а кто будет заниматься всеми хлопотами? Родственники объявились?

– А как же! Сказали, что недосуг им. Справляйтесь, мол, сами.

Елена чуть не уронила корзину с котами. Как так?!

– Не будет этого! Я всем займусь.

– Она ведь вам совершенно чужая.

– А вот тут вы ошибаетесь! Мы с Галиной Ивановной больше пяти лет знакомы. Мало? Ну так я вам скажу! Иногда и пары дней хватит, чтобы понять, что за человек перед тобой и стать ему другом. А иногда – всей жизни не хватит, пусть он тебе и родня. Я не допущу, чтобы Галину Ивановну даже не проводили по-человечески. Не заслужила она этого! Ясно?!

Алексей вдруг улыбнулся в ответ на эту тираду и легонько похлопал по плечу разгорячившуюся Елену:

– А вот сейчас вы очень похожи на одну мою знакомую. Только горячиться вам вовсе ни к чему! Я помогу.

– Спасибо… – Елена устало кивнула.

И правда, что это она? Накричала на человека… Совсем нервы никуда не годятся!

Заперев калитку, Елена на минуту задержалась на дорожке своего сада. Дом этот в самом центре города достался ей от родителей. Выстроенный когда-то дедом Елены, он служил семейству верой и правдой, храня тепло зимой и даря прохладу летом. В нем было уютно всем и каждому, ведь Елена так же, как и ее родители, а до них их родители, знали – дом – это не только стены. Это еще и люди, которые в нем живут.

Вот почему она не могла понять, как можно не любить близких, не жалеть детей, не заботиться о стариках…

Поднявшись по ступенькам веранды, она открыла дверь в дом и чуть не разревелась снова.

Пахло чем-то вкусным, а на кухне шумели дети. Славик выглянул в коридор и, увидев, как стоит, прислонившись к косяку, двери Елена, поспешил к ней.

– Ленок, ты чего? Что с лицом? Поменял я эту лампочку! Пораньше сегодня отпросился и поменял! А заодно кран починил для полива. Скоро твои тюльпаны взойдут. Будешь поливать их в свое удовольствие. Не реви только!

– Не буду! – окончательно распустила губы Елена и зашмыгала носом, уже не вытирая слез и не пытаясь скрыть эмоции.

– А это что? – Славик обнял жену, забирая у нее корзинку. – Ого, какая тяжелая!

– Это коты… – Лена уткнулась в плечо мужа, успокаиваясь.

– Что?!

– Смотри! – Лена откинула полотенце, и дети, прибежавшие с кухни, подняли такой восторженный визг, что Вячеславу пришлось прикрикнуть на них.

– Тихо! Котят напугаете!

Коты в доме Елены освоились быстро. Василий даже пару раз притаскивал на порог веранды мышей, отрабатывая за постой своего семейства и пытаясь порадовать ту, что стала теперь его хозяйкой. Галину Ивановну он, видимо, не забыл, так как Вероника Алексеевна не раз видела его во дворе своего дома. Забравшись на высокий тополь, Вася садился напротив окон своего прежнего жилища и тихонько звал ту, которая уже не могла ему ответить. Соседи на эти концерты не жаловались, понимая, что кот так скучает по своей прежней хозяйке.

Иногда Василий сидел на дереве несколько минут. А иногда часами. В такие дни он либо вообще не возвращался домой, либо приходил так поздно, что Лена невольно ворчала, впуская его в дом.

– Полуночник! Мне на работу завтра!

Василий, благодарно потершись о ее ногу, отправлялся в дозор по спящему дому. И только проверив детей и Славика, забирался в корзинку к Федоре и, вылизав котят, засыпал.

Галину Ивановну проводили честь по чести. И Елена удивленно ахнула, когда увидела, как много людей пришло, чтобы попрощаться с этой женщиной.

– Кто они? – тихонько спросила она у Вероники Алексеевны, которая помогала готовить стол.

– Ученики. Галя преподавала физику. А потом работала репетитором. Готовила к поступлению в институт. Хорошо зарабатывала. До тех пор, пока не начались проблемы со зрением. Пришлось отказаться от подработки. А ее, как видишь, помнят. Она была очень хорошим человеком…

– Я знаю…

Девять дней… Сорок…

Елена вставала по ночам, чтобы впустить кота, и думала, думала… О том, как короток век человеческий, и о том, как летит время… Она уже знала, почему у нее сдают нервы и почему так тошнит по утрам. И эта тайна, которую она пока хранила, таясь даже от мужа, наполняла ее жизнь новым смыслом.

Она смотрела на Федору, поглаживая ее котят, и шептала:

– Скоро и я снова стану мамой… Страшно немного. Все-таки мои котята уже подросли и многое я забыла. Как думаешь, справлюсь?

Федора мурчала в ответ так громко, что прибегал обеспокоенный Василий, а Елена невольно улыбалась.

– А и правда! Чего это я? Полон дом помощников! Неужели не справимся?

В тот день, когда она собралась уже рассказать мужу о будущем пополнении, случилось то, что еще раз убедило Елену в том, что ничего просто так в этой жизни не случается.

Василий пропадал уже вторые сутки. Такого с ним раньше не бывало, и Елена всерьез забеспокоилась. Ходила к дому Галины Ивановны, но кота там не было. Ни Вероника Алексеевна, ни Алексей, который ходил с обходами по квартирам всю неделю, кота не видели.

– Леночка, ложись спать. Придет – поскребется! – уговаривал Елену муж.

– Не могу! Не спится! Дождь обещали! Промокнет же! Где его носит, поросенка?!

– Кота, Лен, кота! А коты, как известно, гуляют сами по себе! Есть захочет – придет!

– Запру его! Под замок посажу! И из дома больше не выпущу! – волновалась Елена, вглядываясь в темноту за окнами.

Засидевшись допоздна, она так и уснула в кресле, даже не услышав, как вернулся, наконец, Василий.

А кот не просто вернулся. Он метался вокруг дома и кричал так, что, казалось, его должен был услышать весь город. Но двор у Елены был большой, стены дома толстые, а легкий морозец, ударивший ни с того ни с сего, в середине апреля, заставил ее закрыть на ночь форточки. А потому в доме царила сонная тишина, и только Федора, сладко посапывающая рядом с котятами, вдруг подняла голову, прислушалась, потом принюхалась и вдруг стряхнула с себя дрему.

Выскочив из корзинки, она кинулась к Елене и полоснула ее когтями по ноге.

– Ай!

Лена, не понимая, что происходит, пнула было кошку, но тут же проснулась окончательно.

– Ох, Федорушка, прости! Что это?! Почему так больно? Ты меня что, поцарапала?!

И только тут Елена услышала, как воет за окном Василий, и почувствовала, легкий пока, запах гари.

– Славик! Дети! Горим!

Ее крик догнал на пороге детской Федору. Кошка кинулась к кроватям Лениных детей и укусила легонько сначала одного, потом другого.

– Вставайте!

Елена схватила младшего сына, подтолкнула к Славику старшего и кинулась к выходу, подхватив по пути корзинку с котятами.

Пожарных вызвали соседи. И те, приехав на вызов, довольно быстро потушили пристройку, в которой начался пожар. А пока они работали, Василий вытащил из дома Федору, и теперь все кошачье семейство восседало в полном составе рядом со своими хозяевами.

– Все! Готово! Хозяева, можете заселяться обратно! Запах побеспокоит какое-то время, но главное, что дом цел! Вовремя вы проснулись!

Елена, прижимая к себе кошку, кивнула в ответ:

– Спасибо!

Славик кивнул детям, позволяя подойти поближе и поблагодарить пожарных, а потом обнял жену:

– Ты как?

– Хорошо…

– Точно? Уверена, что в порядке? – он положил руку на живот Елены, и та удивленно ахнула.

– Да ты знаешь!

– А как же? Лен, ну ты чего, в самом деле?! Я тебе муж или где? У нас двое… Нет! Уже почти трое детей! Неужели ты думаешь, я тебя еще не разобрал? Нервы эти твои и все прочее?

– Славик, мне страшно…

– Вот уж глупости! Чего тебе бояться? У тебя есть я, дети, котов, вон, куча! Сдюжим! Даже не сомневайся! И дом цел!

– Это точно…

Елена отдала кошку мужу, котят – детям, а сама задержалась на крыльце, подняв глаза к небу.

– Спасибо вам, Галина Ивановна за ваше добро! Спасибо…

Дорогое удовольствие

– Кира, опять? Сколько можно? Я работаю только на твоего кота!

Кот, которого Кира пыталась запихнуть в переноску, все-таки вывернулся из ее рук, шлепнулся на пол, а потом забился в угол прихожей, утробно и тоскливо воя. Судя по его виду, кот, которому Кира когда-то очень давно дала романтичное имя – Бальзак, решил подороже продать свою никчемную, по мнению Дениса, жизнь.

Давно, потому что Базик, как Кира ласково звала своего хвостатого друга, жил у нее уже лет десять. Сколько на самом деле лет было коту, Кира не знала точно. Она притащила его с улицы. И вовсе не котенком. Уже тогда Базик был взрослым котом, хоть и молодым, как сказали Кириной маме в ветеринарной клинике.

Туда Наталья, мать Киры, примчалась вместе с дочкой, крепко прижимая к себе закутанного в старенькое детское одеяльце кота.

– Спасите его!

– Где вы взяли это чудовище? – девушка, которая принимала Базика, поморщилась. – Помойный же кот!

– Какая разница, какой он? Это мой кот! Помогите ему! Видите же, что плохо бедняге! Так чего медлите? У меня в кошельке деньги другие? Хуже, чем у тех, кто сюда с породистыми котами приходит?

Наталья была в тот момент так зла, что девушка-ветеринар решила с нею не связываться. И правильно сделала.

Наталья Сергеевна Медведева была на редкость упрямой женщиной. А что? Жизнь такая! Попробуйте растить ребенка без отца и всякой поддержки и ухаживать за двумя стариками! И все это на зарплату воспитателя детского сада. Еще не такие зубы отрастут!

Постоять за себя Наташа умела, что и говорить. Но при этом была очень доброй женщиной. Любила детей и котов, а иногда даже собак, которых с детства почему-то боялась.

Она не давала спуску никому. Ни соседкам во дворе, ни родителям малышей, которых водили в ее группу, ни незнакомцам, которые иногда нет-нет, да и решали, что эта хрупкая одинокая женщина легкая добыча.

Но при этом Наташа умела делать это так, что окружающие только диву давались. Она не кричала и не ругалась, но умудрялась всегда найти нужный аргумент, после которого в голове обидчика срабатывал какой-то рубильник, и конфликт начинал идти совершенно по другому руслу, нежели планировался изначально. Вместо крика и споров как-то само собой получалось вдруг, что Наташа уходила куда-нибудь в уголок с тем, кто только что пытался доказать ей, что она неправа, и человек, еще минуту назад ругавшийся последними словами, вдруг начинал рассказывать о себе. Жаловался, говорил о том, как все сложно. И Наташе оставалось только кивать, сочувствовать и ждать. Через какое-то время ее, как правило, благодарили, приносили ей свои извинения и отбывали восвояси.

Как это работает и почему получается, Наташа не знала. Откуда она знала, на какую точку нажать, чтобы человек вдруг почувствовал, где на самом деле больно? У нее было какой-то уникальный природный дар слышать людей. Возможно, работало это именно потому, что Наташа слушала. Не пыталась перекричать, чтобы услышали ее, а искренне пыталась услышать собеседника.

Кто знает?

Но так или иначе, этот дар, данный Наташе, работал как-то однобоко. Она могла найти общий язык с любым посторонним, но почему-то совершенно не умела находить его с близкими.

Муж сбежал от Натальи через неделю после свадьбы. Мама Наташина потом не раз шутила, говоря, что долго еще продержался.

Это было обидно, но Наташа решила, что в чем-то мама права. С такой недотепой, как она, каши не сваришь и семью не построишь. Не даром же муж, уходя от Наташи, бросил, усмехнувшись ей прямо в лицо:

– Женщина из тебя… Как из меня балерина!

Наташа, конечно, расстроилась.

Но спустя пару месяцев узнала, что ждет ребенка, и успокоилась. Женщина, все-таки. Как ни крути! Мужики не рожают!

Рождения дочери Наталья ждала больше, чем новогодних праздников и собственного дня рождения. В ее тихой, невзрачной какой-то, жизни, праздников было раз-два и обчелся. А тут такое событие!

Мать Наташу в ее желании взять на себя ответственность за ребенка не поддержала.

– Зачем тебе это, Наташа? Обуза! Ты молода, достаточно красива, и перспективы у тебя какие-никакие, а есть. А родишь? И что? Сидеть будешь на макаронах и гречке! И ребенка своего обречешь на то же самое! Дети – слишком дорогое удовольствие, Наташа! Ты пока этого не понимаешь. Но потом обязательно поймешь!

– Мам, а мы разве не так жили?

– Именно, Наташенька! Именно! И что хорошего?

Наташа, конечно, задумалась. Маму она привыкла слушаться, но в этот раз все внутри почему-то воспротивилось такому простому и, казалось бы, очевидному решению.

Стоило ей подумать о том, что ребенка не будет, и темнота накрывала Наташу с головой, не давая дышать и мыслить. Как?! Как уничтожить то, что уже было у нее внутри. И даже не тот комок, которого она пока не знала и даже толком не чувствовала, а осознание того, что все, что ей говорили, на что пеняли, оказалось ложью. Она может быть не только женщиной, но и мамой, а кто-то хочет лишить ее этого. О том, что решение принимать ей и лишить себя это возможности может только она сама, Наташа почему-то не думала в тот момент. Она словно включила режим защиты и защищала сейчас не только малыша, но и, прежде всего, себя. Свою целостность и будущее.

Точку в ее размышлениях поставила бабушка. Она ни с того ни с сего заявилась вдруг в город, привычно поправляя нарядный платок, которым покрывалась только по особым праздникам, и выдала:

– Рожай, Наташка! Помогу!

– Ба! А как же дед? Он один там в деревне не справится!

– Наталочка, он у нас с тобой еще крепкий! Сдюжит! А не сдюжит – заберем его к нам. Вот!

Чистенький нарядный сверток лег на стол, и Наташа узнала любимый бабушкин рушник, вышитый когда-то ею самой на бабулины именины.

– Помнишь, поди? Разворачивай!

Столько денег Наташа не видала и не держала в руках ни до, ни после.

– Дед родительский дом продал. Через эту деревню дорога пойдет. Участки очень дорогие теперь. И накопления наши все здесь. На квартиру, пусть и небольшую, хватит. А дальше уж сама.

– Бабушка, я не могу…

– Все ты можешь, Наташка! Не спорь! Не для себя, так для дитя. Кто о нем еще позаботится, как не мать?

Сверток этот стал последней каплей, упавшей в озеро раздора между Натальей и ее матерью.

– Вон оно как… Когда я просила у вас денег, мама, вы мне что сказали? Нет их! И не надейся ни на что! А сейчас, что получается? Ты приехала и блюдечко с голубой каемочкой привезла? Хорошо… Что еще тут скажешь?!

Бабушка тогда выгнала Наташу из комнаты и о чем-то долго говорила со своей дочерью.

Но убедить Наташину мать так ни в чем и не смогла. Та категорически отказывалась понимать, почему Наташе, при всем ее непонятном поведении, свалилось на голову все, что только может желать женщина в таком положении – и помощь, и поддержка, и даже жилье отдельное. Куда уж лучше-то! Выигрыш в лотерею и то не настолько хорош!

Что такого было в ее поведении, Наташ так и не уразумела. Она не гуляла, не делала глупостей. Понесла от мужа. Но это же нормально! А то, что у них так все сложилось, так тут не только ее вина есть. Правильно бабушка сказала: «Коль не вывезли, так оба виноваты! Не бывает так, чтобы в паре, тянущей повозку, одна лошадь везла, а другая ехала».

– А он еще и жеребец! Ему вдвойне положено тянуть! Не грусти, Наташка! Какие твои годы?

Про годы Наталья не сказала ничего, а вот бабушку не уставала благодарить снова и снова.

Квартира была куплена, и Наталья в который раз поразилась бабушкиной настырности и удивительной прозорливости. Измотав своими нравоучениями риелтора, бабуля умудрилась не только выбрать тот вариант, который ее устроил по всем параметрам, но еще и выбить хорошую скидку.

– Что ты так на меня смотришь, детка? Зря я, что ли, на базаре торговала все эти годы? Мало вырастить да выходить ту же картошку или капусту. Надо еще продать ее за хорошую цену. А это посложнее будет, чем грядки полоть. Уж ты мне поверь!

Квартиру бабушка нашла отменную. Четырехкомнатную. Да, в старом фонде и требующую ремонта, но это были уже мелочи. Бригада веселых чернооких парней, под управлением совсем невеселого прораба и чутким руководством бабушки, за пару месяцев привели это жилище в божеский вид, и Наташа, впервые на цыпочках войдя в свою комнату, где уже поставили детскую кроватку, разревелась.

– Что ж ты плачешь, глупенькая? Радоваться надо! – бабушка решительно вытерла нос Наталье и скомандовала. – Айда, новую кухню осваивать!

Кира родилась чуть раньше срока. Наталья нервничала, но все обошлось. Девочка росла здоровенькой, крепкой и на удивление нежной. Хотя удивляться тут как раз было и нечему. Наташа, получив от собственной матери порцию такого перца, что до сих пор свербело иногда в носу и пекло язык и губы, поняла, что со своим ребенком так поступать не станет никогда.

– Бабушка тебе ближе всех родных стала! Конечно! Квартирку купила, с дитем нянчится помогает! А я что?! Вы ж меня даже на порог не пускаете, чтобы с внучкой побыть!

– Мама, кто тебе мешал и когда? Ради Бога, приходи! Но не скандаль только! Кирочка пугается.

– Пугается она! У нее мир еще вверх ногами! Она – младенец! Что ее так напугало?! То, что я говорю громко?

– Мам, ты не говоришь… Ты кричишь… – Наташа чуть не плакала.

Самый дорогой и любимый ее человек слышать не хотел ее категорически.

– Вот посмотрим, как ты запоешь, когда твоя дочь так с тобой заговорит!

– Не заговорит! – слезы Наташины куда-то вдруг делись.

– Заговорит! Вот увидишь! Все от воспитания зависит! Я тебя избаловала и теперь хлебаю полным лаптем! Все: «Наташенька, Наташенька!» А она – вот так со мной, доченька любимая! На голову села и ножки свесила! И мать ей теперь не нужна!

– Спасибо, мама! – голос Наташи вдруг стал таким же спокойным, как и всегда.

– За что? – успокаиваться Натальина мать, конечно, не планировала так быстро, но поведение дочери ее озадачило.

– За науку, мам. Теперь я точно знаю, как делать не надо! Спасибо, что уберегла меня от ошибки!

– Что ты болтаешь?! – терпение матери закончилось, но Наташа ее уже не слушала.

В голове билась лишь одна мысль: «Я буду не такой мамой!»

Сказать легко.

Сделать сложно.

Наташа вовсе не уверена была, что делает все правильно, когда пыталась выстроить правильную линию поведения со своим ребенком. Кира не была капризной или вредной, но характер имела – дай Бог каждому! Точно знала, даже в очень маленьком возрасте, чего хочет и умела донести свою мысль не мытьем, так катаньем.

– Мамочка, а можно мне конфетку?

– Кирочка, после обеда!

– Совсем-совсем нельзя?

– Нельзя.

– Хорошо, мамочка! А после обеда можно две конфетки? Я буду хорошо кушать!

Наташа смеялась, глядя на свою хитрюгу, но выдавала ей две конфеты после того, как Кира отодвигала от себя пустую тарелку.

– Молодец!

Это были мелочи, но из них складывался характер Киры. Она быстро поняла, что скандал – дело совсем неблагородное и даже бабушку свою неугомонную умудрялась призвать к ответу, невинно строя ей глазки:

– Бабуленька, ты не ругайся! Это так некрасиво! А ты – красивая! Не надо, чтобы у тебя морщинки были. Иди сюда!

– Зачем? – Наташина мать и правда замолкала и переставала отчитывать родных.

Кира усаживала ее в кресло, забиралась на колени и начинала водить пальчиком по лбу и уголкам глаз.

– Вот так! Смотри, как хорошо получается! Все-все разгладим! И будешь ты опять красивенькая!

Наталья посмеивалась, глядя, как мать тает под ручонками Киры, словно льдинка на солнышке, но молчала. И правильно делала.

Со временем в семье все наладилось.

Наташа работала, а бабушка с дедом, который все-таки продал свое хозяйство и перебрался в город, присматривали за Кирой.

Вместе справлялись.

Сложно стало, когда заболела бабушка. Врачи хмурились, отказывались давать какие-либо прогнозы, но Наташе они были и не нужны. Она и так все понимала.

– Бабуленька, может быть в Москву поедем?

– Зачем это, Наташа? Ни к чему. Я жизнь прожила и уходить мне не страшно. Страшно вас оставлять. Да деда вот. Он что-то совсем загрустил. Не оставляйте его!

– Ты что такое говоришь!

– А и правда! Что это я? Не слушай меня, детка!

Именно в тот период Кира притащила в дом кота.

В тот день, когда Базик появился в доме Натальи, она потеряла свою дочь. Кира вышла из школы как обычно, свернула на дорожку, ведущую к дому, и пропала.

Дед, который спешил за ней, разминулся с девочкой всего на пару минут.

Куда мог исчезнуть ребенок на прямой дорожке в пару сотен метров, ведущей прямо к дому? Загадка!

Киру искали все. Одноклассники с родителями, старшеклассники, Наташа, которую срочно вызвали с работы, дед и даже бабушка.

Но Кира нашлась сама.

Она прибежала домой в тот момент, когда Наташа готова была уже идти в полицию, и ее зареванное личико было искажено такой гримасой боли и жалости, что Наташа ни слова не сказала дочери. Молча схватила одеяльце, которое всегда лежало на кровати Киры, укутала в него едва дышащего кота и только спросила:

– Ты в порядке, доченька? Ничего не болит?

– Нет! Мама, ему больно! Не мне!

И Наташа побежала.

До ветеринарной клиники было рукой подать, но этого времени Наташе хватило, чтобы понять – у нее появился кот. Кира его принесла и отдавать никому не собирается. А это значит, что и Наташе придется постараться для этого тщедушного создания.

Все оказалось не так плохо. И собаки, у которых сантехники, ремонтирующие что-то в подвале дома у школы, отбили усатого, не успели навредить слишком уж сильно. Кот был измотал, искусан, немного помят, но цел. И врачи, немного поколдовав над ним, вручили хвостатое счастье Наташе.

– Держите! И прививки ему сделайте, как поправится! А то говорите, что домашний, а он у вас как босяк! Даже без паспорта.

Наташа кивнула и сдавленно охнула, увидев счет, который ей выставили.

– Можно парочку породистых купить… – пробормотала она себе под нос, но оплатила лечение.

Уже дома, вытряхнув из кошелька оставшиеся деньги, Наташа подбила свой бюджет и задумалась.

До конца месяца не хватало. Нужны были еще лекарства для кота, для бабушки и деньги на подарок Кире, у которой через неделю предстоял праздник. День рождения штука серьезная, и Наташа, которая на свои именины подарки получала в детстве очень редко, старалась сделать так, чтобы у дочери не было повода вспоминать свои праздники с горечью.

– Мамочка, можно я попрошу? – Кира, которая давно должна была уже спать, прокралась на кухню и обняла Наташу.

– Что ты, родная?

– Не надо мне никаких подарков, хорошо? Можно, я его оставлю? Он будет моим подарком…

Наташа обняла дочь в ответ и посмотрела на серый комок, спавший возле ее ноги. Она пыталась устроить кота в коробке, но тот упрямо вылезал оттуда и снова приходил к ней. Укладывался рядом, утыкался носом в тапочку и принимался тарахтеть как старый холодильник.

Нужно ли говорить, что Наташа согласилась и Базик остался с Кирой?

Удивительное дело, но этот ободранный кошачий люмпен, выросший в подвалах, довольно быстро привык жить в теплом доме. Он вел себя очень прилично, не доставляя никаких хлопот Наталье или Кире, и очень полюбил стариков. От бабушки и вовсе не отходил почти ни на шаг.

А еще странным образом принялся менять жизнь тех, кто приютил его.

Наташа, рассчитавшись за лечение кота, поняла, что с нее хватит. Выживать на зарплату воспитателя и две пенсии ей давно надоело. Но сделать решительный шаг она все никак не могла, боясь потерять то, что имела. А тут кот…

И она уволилась. Боялась страшно, конечно, но справилась. Устроилась няней в хорошую семью, которую порекомендовала ей подруга, и принялась ругать себя за то, что не сделала этого раньше.

С тех пор у Наташи не было проблем с трудоустройством. Ее передавали из рук в руки как драгоценность, как только ребенок, которого она нянчила, подрастал. И с каждой такой передачей зарплата Наташина росла, ведь те, кто доверял ей самое дорогое, понимали, как много значит найти для малыша хорошую няню.

И Наташа, приходя вечером домой, неизменно чесала коту давно зажившее ухо.

– Базик, спасибо! Если бы не ты…

Базик мурчал в ответ, трогая лапой Наташину ладонь, и оглядывался на Киру. Старшую хозяйку, он, конечно, любил, но хвостом был для младшей. С ней он старался проводить как можно больше времени. Исключением становились только те часы, когда его звала в свою комнату бабушка. Все остальное время Базик проводил с Кирой.

Он был с ней, пока девочка училась в школе. Сидел рядом на столе, придерживал лапой Кирину тетрадь и «помогал» делать уроки.

Был с ней, когда Кира тихо сидела у двери в бабушкину комнату, вытирая слезы и прощаясь с той, которой обязана была жизнью.

Был, когда следом за бабушкой, всего через пару месяцев, тихо ушел во сне дед.

Был, когда Наташа нежданно-негаданно встретила вдруг хорошего человека и после долгих раздумий вышла-таки за него замуж, чтобы никогда уже больше не слышать, что она не такая. Муж Наташу боготворил, разглядев в ней то, что она сама от себя прятала. И давать в обиду ее никому не собирался. Даже теще, с которой, впрочем, довольно быстро нашел общий язык и снискал расположение, предоставив в личное пользование свой автомобиль. Разумеется, с водителем.

Теперь Наташина мама королевой выплывала из своего подъезда с ящичком рассады наперевес и томно заявляла соседкам:

– Зять приехал. На дачу меня повезет.

Кира, которая к тому моменту уже училась в колледже, вдруг стала совершенно самостоятельной. С отчимом они нашли общий язык, но жить Кира предпочла остаться в той квартире, где выросла.

Именно туда она привела своего избранника.

– Ого! Кира, да у тебя тут хоромы!

– Скажешь тоже!

– Места сколько! Ой, а это что?!

Шипящий и сердито воющий комок выкатился из Кириной спальни и кинулся к Денису. Тот испуганно завопил, запрыгал, пытаясь увернуться от кота, который прыгал на незваного гостя, пытаясь задеть его.

– Убери его! Убери!

Кира, конечно, кота к порядку призвала, но теплоты в отношениях между Денисом и Базиком так и не наметилось.

Кот Кириного парня терпеть не мог. Тот гонял хвостатого при любом удобном случае, стараясь, впрочем, сделать так, чтобы Кира этого не заметила.

Прошел год, и Кира с Денисом сыграли свадьбу. Теперь они были официально мужем и женой, но что-то в их отношениях разладилось. Денис то и дело делал Кире замечания, услышав которые, Наталья точно остолбенела бы от удивления и негодования. Ведь ее дочь теперь слышала ровно то же самое, что и она сама когда-то.

– Что ты за женщина, Кира? Разве это борщ? Это так… Красная водица! Ты совсем готовить не умеешь? Какая же из тебя жена?!

Готовить Киру учила бабушка, и уж неумехой назвать ту, которая свой первый борщ сварила, когда ей едва исполнилось десять, было, конечно, никак нельзя.

Кроме готовки Денису зацепиться было не за что, пока Базик не дал повод.

– Что у него болит?! – увидев счет из ветеринарной клиники, Денис не поверил своим глазам. – Кира, ты с ума сошла?! Я на свое лечение столько не трачу! А это просто комок шерсти!

– Денис, Базик не комок шерсти! Он член семьи!

– Чьей? Моей? Нет! Ни в коем случае! Мне такие родственнички и даром не нужны!

– Что ты такое говоришь?

– Что слышала! Еще раз такое повторится, и я сам его за дверь вышвырну!

Кира, которая только утром узнала, что станет матерью, промолчала в тот момент, решив поговорить с мужем позже.

Но Базик, который был уже весьма пожилым котом, утром снова не справился с лотком, и ей пришлось опять собираться в клинику. Именно за этим занятием застал ее вернувшийся с пробежки Денис.

За своим здоровьем он следил очень тщательно. Правильно питался, бегал по утрам и все пенял Кире, что она не может понять простых вещей.

Здоровье в жизни – главное!

Услышав, что коту снова нужно лечение, Денис в сердцах швырнул кроссовок, который только что стянул с ноги, о стену и заявил:

– Хватит! Пора избавиться от этого животного! Еще я не тратил кучу денег на такую бесполезную горжетку! Вон ее из моего дома!

– Только вместе со мной! – Кира, обычно спокойная и выдержанная, вдруг завелась с пол-оборота. То ли гормоны сказались, то ли нервы зашалили не к месту.

– Значит, вместе с тобой! Надоели! Почему я должен все это терпеть!

Что-то дрогнуло в воздухе, изменив, в этот раз уже навсегда, атмосферу между Кирой и Денисом. И та, кто еще вчера думала о том, чтобы сохранить отношения и вырастить ребенка в полной семье, вдруг поняла, что это вовсе не то, чего она хочет теперь.

Она не стала напоминать мужу, что это ее дом. И выставить ее за дверь, да еще вместе с тем, кто стал его хранителем, было бы по меньшей мере странно.

Кира вообще ничего не сказала.

Она молча сунула руку в карман ветровки мужа. Выудила оттуда ключи и сжала их в кулаке. А после открыла дверь своими и повернулась к Денису.

– Я жду ребенка. Мне нельзя переживать и нервничать. И скандалить тоже нельзя. Кот это понимает. Ты – нет. Уходи, пожалуйста. Сейчас уходи. Когда ты успокоишься – мы поговорим. Но жить с тобой дальше… Прости, Денис, я не стану. Если ты так легко выбрасываешь из моей жизни того, кто провел рядом со мной большую ее часть, если так походя готов избавиться от больного кота просто потому, что он тебе мешает, то что будет со мной, когда я тебе надоем? Мои чувства и желания тебя не волнуют. Я ведь правильно поняла? Ну вот. У нас было много хорошего, Денис. И я тебе благодарна за это время. Но теперь стало слишком много плохого. А это уже лишнее. В моей жизни лишнее, понимаешь? И в твоей, я думаю, тоже. А потому – уходи, пожалуйста. Вещи можешь забрать потом. Сейчас мне некогда. Нужно вести Базика к врачу. Ему плохо. Ему больно. И я за него в ответе. Поэтому так надо! Так правильно…

Денис спорить не стал. Он сердито швырнул в сумку, с которой ходил в спортзал, документы на машину и ветровку, а потом хлопнул дверью.

Кира точно знала, что ее признание о ребенке его не взволновало лишь по одной простой причине. Денис его просто не услышал. Все его мысли были заняты котом, от которого требовалось срочно избавиться.

А потому Кира поставила на пол переноску, подождала, когда Базик в нее заберется, теперь уже без всяких возражений, и спросила:

– Готов? Поехали! Пора что-то менять! И начнем мы с твоего здоровья!

Кот поправился. Конечно, возраст будет сказываться и Кире не раз еще придется доставать переноску и ждать, когда Базик соизволит вальяжно проследовать туда, позволив попутно маленькой ручке дотянуться до пушистого хвоста. Таких фамильярностей он не позволял никому и никогда, но Кирина дочка станет единственным человеком, которому кот будет позволять не просто все, а абсолютно все и даже немного больше.

И у Киры не будет лучшей нянюшки, которая в пять минут способна уложить ребенка спать, нежно прижав пушистой лапой к подушке хохочущую копию Наташи. Внучка так будет похожа на нее, что Кира даже подумает было назвать дочь так же, но мама ее отговорит.

– С Денисом посоветуйтесь. Это ваш общий ребенок. Жить вместе вы не будете, а это чудо останется с вами навсегда. Вы многое сделали для того, чтобы сохранить хотя бы видимость нормальных отношений. Пришло время сделать больше. Это будет очень непросто, но ради малышки стоит и постараться.

И Кира прислушается к матери. Чем очень удивит своего, теперь уже бывшего, мужа.

– Странно. Не замечал в тебе женской мудрости.

– Что ж. Расту, наверное. Так что скажешь?

– Скажу… Спасибо тебе скажу, вот что!

– Это еще за что?

– За то, что не поставила свое упрямство выше интересов ребенка. Я буду помогать, Кира.

И Денис сдержит свое слово.

И маленькая Аленка будет жить на два дома, не разбирая и не понимая, почему в странном мире взрослых такой порядок вещей. У нее будет две кроватки и два любимых зайца. Один у папы, а другой у мамы. Будет любимая бабушка Наташа и не менее любимая – Валя, мать отца. Но любовь будет одна на всех, и в этой любви Аленка будет купаться, вполне справедливо считая, что если эти люди любят ее и хотят, чтобы ей было хорошо, то и друг другу они тоже не чужие. И эта маленькая, но такая важная мысль будет донесена Аленкой до каждого взрослого, точно так же, как делала это когда-то ее мама в детстве, объединив их и заставив забыть все прошлые обиды.

И только старый кот будет знать правду об этой девочке. Но никому и никогда ее не раскроет. Не потому, что разговаривать не умел, а потому, что нужды в этом никакой не было.

Ведь и так понятно всем и каждому – если мама-кошка ласковая, то и котята у нее будут такими же.

А у маленькой Аленки с этим все было в полном порядке. И придет день, когда она сама подарит новую жизнь этому миру, склонится над детской кроваткой, проведет пальцем по щечке малыша, совсем как ее мама, а до нее бабушка, и скажет:

– Привет, мой маленький! Я так тебя ждала…

И все будет по-другому…

– Эля, нам нужно поговорить.

– Сейчас, Андрюша, погоди минутку, я закончу, ладно?

Эля быстро дорезала зелень для салата, накрыла крышкой кастрюльку с почти готовым супом и повернулась к мужу.

– Готово. Андрюша, что? – внимательнее глянув на мужа, она поняла, что что-то случилось. Андрей стоял, прислонившись к стене в тесной кухоньке, опустив глаза в пол, и молчал. – Говори, а то я уже нервничать начинаю.

Андрей вздохнул. Сказать, конечно, придется, только вот новость эта вовсе невеселая, и весь тот уютный мирок, который создала Эля за последние два года и в котором он жил, каждый день боясь проснуться и понять, что это вовсе не реальность, а какой-то очень хороший сон, рухнет. А что придет на смену этому миру – большой вопрос.

– Ты же знаешь, что у меня сын есть?

Эля опустилась на стул и сжала в руках полотенце.

– Знаю.

– Мне сегодня позвонила бывшая жена и сказала, что либо я его заберу, либо она его отдает в интернат.

– Погоди, Андрюша, я ничего не понимаю. Почему в интернат? Сколько ему сейчас? Шесть?

– Почти семь. А в интернат, потому что она собралась ехать работать куда-то за границу, а оставить мальчика не с кем. Матери Лиза недавно лишилась, а больше у нее никого из родственников нет.

– Ничего не понимаю. А какая необходимость ехать куда-то далеко, бросая ребенка? Ближе работы нет?

– Не знаю. Она мне толком ничего не рассказывала. Просто поставила перед фактом.

Эля задумалась. Странно все это, конечно, но ведь ребенок же… Она знала, что у Андрея есть сын. Муж от нее никогда ничего не скрывал.

С Андреем она познакомилась на работе. Высокий, худой как жердь парень вошел в кабинет, слегка пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку. Точнее будет сказать, не вошел, а допрыгал до стола, опираясь на смешную палочку, которая явно не подходила ему по росту, но без которой передвигаться хоть как-то и вовсе не получилось бы. Правая нога в лодыжке опухла настолько, что обуться он не смог и пришел на прием в смешной тапочке с мордой бульдога.

– Что случилось?

– Гололед. Грохнулся прямо возле подъезда.

– Когда?

– Вчера.

– А почему пришли только сегодня?

– Вчера дел много было, как-то перебился, а сегодня нога опухла и наступать слишком больно. Даже прикасаться больно.

Так они и познакомились. Эля, которая работала хирургом в поликлинике, и Андрей, который преподавал физику в школе.

– Врач и учительница, – хохотала потом Эля. – Просто образцовая ячейка общества.

На тот момент Андрей уже несколько лет был в разводе, который перенес очень тяжело, напрочь потеряв доверие к женскому полу. Эля никогда его не расспрашивала о том, что случилось и почему он развелся с первой женой. Рассказала ей обо всем бабушка Андрея, которая воспитала его и старалась, как могла, поддерживать, ненавязчиво оберегая единственного любимого внука.

– Ты, Элечка, с ним поласковее, если сможешь. Очень уж он натерпелся с Лизой. Она хорошая женщина была, хозяйственная, спокойная, но очень уж грубая и неласковая. Все с тычка да с щелчка. Сплошной ультиматум. А Андрюшка и в детстве ласковым был очень, и как вырос, таким же остался. Маленький был, придет, прижмется и стоит. Спрошу, что хотел, а он мне: «Ничего, бабуль, просто люблю тебя». Лиза ему все время говорила, что он ей надоел своими нежностями, не по-мужски это, все время обниматься. И сына не давала баловать, мужчина, мол, растет. Максим маленький был – кричит, а она не дает его на руки взять. Чтобы не привыкал. Ну, она-то мать, ей виднее, да только Андрей с ней ругался из-за этого. Не мог слышать, как сынишка плачет долго. Потом Максимка подрос, поспокойнее стало, но Лиза все рвалась куда-то. Саморазвитие… Слово какое-то странное. Развиваться хочешь – никто не мешает, читай книжки, учись. Но там что-то другое было, я не совсем понимала. Какие-то встречи, тренинги, как она их называла. Постоянно куда-то ездила. Я поначалу спрашивала, но ее это раздражало, и я перестала. Мое дело было с Максимом сидеть. Там Лиза и познакомилась с тем мужчиной, к которому ушла. Сказала Андрею, что он для ее развития не лучший вариант, а размениваться на пустяки она не хочет, забрала сына и уехала.

– А Андрей с сыном виделся после этого?

– Да. Она поначалу против была, но потом согласилась. Он и ездил к Максиму, и на море его пару раз возил, когда Лиза разрешала.

– А сейчас?

– А сейчас у нее опять что-то поменялось. Андрей алименты платит, а встречи уже через суд определять пришлось. Лиза говорила, что он на мальчика плохо влияет.

– Это как?

– Максим ее слушаться перестает, когда от отца приезжает. Просится обратно. Кое-как нашли компромисс, а потом Лиза в Москву перебралась. Видеться стало еще труднее. Сама понимаешь, от нас почти через всю страну. Не очень-то налетаешься. Но Андрей в отпуск только туда. Ни разу сам не ездил куда-то, чтобы отдохнуть. Старается с сыном повидаться лишний раз. Хорошо еще, что репетиторством занялся, а то вряд ли смог бы позволить себе на свою зарплату такие путешествия.

– Грустная история… – Эля собирала чашки со стола и внезапно остановилась. – А они любили друг друга, когда поженились?

– Любили, наверное. Молодые были совсем, он только из армии пришел, а она еще в колледже училась. Максим получился у них нежданно-негаданно, хотели повременить с детьми.

– Спасибо, что рассказали мне. А то я у Андрюши спрашивать не хотела, а так хоть что-то понятно стало.

Эля действительно многое поняла тогда про Андрея. Поняла, почему он иногда тянулся к ней, чтобы обнять, но тут же опускал руки, делая вид, что вовсе не этого хотел. Поняла, почему, задумавшись, часто берет ее за руку, а потом, как будто очнувшись, отдергивает свою. Ей понадобилось все ее терпение и почти год, чтобы завоевать его доверие. И, спустя какое-то время, Андрей поймал себя на том, что идет по улице за руку с Элей, обнимает ее и она откликается на его прикосновения, открываясь в ответ. Он боялся спугнуть все это, боялся до дрожи, что со временем Эля станет похожа на Лизу, хотя умом понимал, насколько они разные. И когда бабушка, которая уже сильно болела, спросила его, почему он тянет с оформлением отношений, Андрей честно сказал ей:

– Боюсь. Если она меня бросит, я больше никогда ни с кем ничего не захочу. Она моя, понимаешь, бабуль?

– А раз твоя – то и не тяни. Уведут ведь, родной. Такие женщины – редкая удача. А ты ушами хлопаешь! – бабушка сердито потрепала Андрея по макушке. – Вон какой вымахал, я до тебя дотянуться-то могу, только когда на стуле сидишь. Пора уже, милый, решения принимать, не боясь и не стесняясь. Любишь ее – женись. Нечего девочке голову морочить. И перестань сравнивать Элю с кем бы то ни было. Все люди разные.

Андрей прислушался тогда, и спустя пару месяцев они расписались и перебрались на время в квартиру бабушки, так как та без помощи уже не справлялась. А еще полгода спустя, когда ее не стало, Андрей с женой переехали в квартиру Эли, которая хоть и была маленькой, но вполне их устраивала.

И сейчас Эля обвела глазами кухню, где они так уютно размещались вдвоем и представила, что их уже здесь трое… Придется многое менять.

– Билеты взял? – она встала и начала накрывать на стол.

– Нет пока. Постой, так ты не против?

– Андрюша, а почему я должна быть против? Это твой ребенок.

Эля видела, как перевел дыхание муж, но сделала вид, что ничего не заметила.

– Поужинаем, и я тебе чемодан соберу. А работа как же?

– На три дня меня отпустили, нашли замену. С учениками я тоже договорился. Только Наташиной матери не дозвонился, ты, пожалуйста, завтра набери ей, объясни в чем дело.

Они ужинали, обсуждая, как и что еще нужно сделать, и Эля видела, как успокаивается Андрей, как расправляются плечи, как он снова начинает улыбаться.

Два дня, пока Андрей ездил в Москву, Эля провела в лихорадочном беге по кругу. Убрать, привести в порядок дом, освободить комнату, в которой будет жить теперь Максим, приготовить все к его приезду. Наконец все было готово.

Эля поставила пирог в духовку и выглянула в окно. Слякотная, поздняя весна в этом году. Даже нос из дома высовывать не хочется. Скорее бы уже тепло пришло. Ведь за ним следом придет отпуск. И в этом году Андрей не уедет, как обычно, а это значит, что можно будет съездить в деревню не на пару дней, как всегда, а провести там побольше времени. Родители будут только рады.

Звонок прервал ее размышления. Она распахнула дверь и на минуту замерла, разглядывая насупившегося мальчишку, который стоял на пороге, чуть отступив от отца и прямо глядя ей в глаза.

– Привет, Максим! Рада тебя видеть!

– Здравствуйте… – Максим явно был не робкого десятка, но сейчас неуверенно смотрел на эту незнакомую женщину.

Он вспомнил, что говорила ему мама перед тем, как отец забрал его.

– Ты поживешь там какое-то время. Не нужно себя накручивать или пытаться выстраивать там свои отношения. Это ненадолго. Не надо никого там пытаться любить, понятно? Эти люди тебе обязаны. Отец тебя не воспитывает, бывает лишь наездами. Пришло его время дать тебе немного родительской заботы. Ведь не только я обязана о тебе заботиться. Его слушайся, насколько сочтешь нужным, на нее можешь не обращать особого внимания. Она тебе никто. Так, женщина, которая будет какое-то время стирать твои вещи и готовить тебе еду. Твоя мать – это я, вот и помни об этом. Ясно?

Максим тогда кивнул, стараясь не показывать эмоций, ведь мама этого не любила. Мужчины не плачут и не канючат. Это он усвоил очень хорошо. Какой смысл тогда пытаться уговорить маму остаться с ним? Все равно не выйдет. Значит, придется пока привыкать. Он попробовал было узнать у мамы, а сколько продлится это «недолго», но она рассердилась и принялась объяснять ему, как много денег нужно, чтобы дать ему достойную жизнь. Когда Максим слышал это словосочетание, он сразу понимал, что дальше можно уже ни о чем не спрашивать. Значит, теперь все изменится, это уже точно. И все будет по-другому.

Эля показала Максиму комнату и, спихнув с дивана устроившегося там кота, рассмеялась:

– Будет надоедать – гони его. А то замучаешься ему уши чесать.

– А как его зовут? – Максим попытался взять на руки огромного черного кота, который безвольно обвис, громко мурлыча и жмуря свои желтые, цвета меда, глаза. – Ого, какой тяжелый!

– Бегемот он. Но чаще просто Мотя. На руках он сидеть любит, но очень уж тяжелый. Если хочешь, чтобы он рядом посидел, просто позови его. Он сам придет.

Эля улыбнулась, глядя, как наглаживает кота Максим и как тот растекся темной лужицей, тая от счастья и мурлыча так, что слышно было через всю комнату.

– Любишь кошек?

– И собак. Но мама не разрешала животных в доме, – Максим осекся.

– А пироги любишь? – Эля сделала вид, что не заметила его смущения.

– Смотря с чем. – Максим опустил голову, делая вид, что полностью занят котом.

– Разные. С мясом и с яблоками. Сойдет?

Мальчик кивнул.

– Тогда я угадала.

Они привыкали друг другу медленно, осторожно прощупывая границы и стараясь не показывать свои страхи. С отцом Максим был более открыт, быстро поняв, что для него значит. А с Элей мальчик осторожничал, постоянно вспоминая слова матери.

Прошло лето, наступила осень, и Максим пошел в первый класс. Эля помогала ему с уроками, старалась сделать так, чтобы он привык побыстрее к новому распорядку.

Однажды, забирая его после школы, так как у Андрея были уроки во второй смене, Эля увидела, что воротник рубашки у ребенка порван и Максим сердито пинает сменку, стоя на крыльце.

– Эльвира Владимировна? – учительница Максима кивнула другим родителям и отозвала ее в сторонку.

– Что случилось?

– С Андреем Викторовичем я потом поговорю, но сейчас хотела спросить кое-что у вас. Максим не жаловался на проблемы в школе? – Светлана Игоревна спокойно и внимательно смотрела на Элю.

– Нет. Ничего не говорил. Если спрашиваю – всегда отвечает, что хорошо все.

– Не совсем так. Он тяжело сходится с ребятами. Сегодня и вовсе подрался с двумя одноклассниками.

– А причина?

– Мне кажется, дело в семейных делах. Что-то там про маму было. Я не успела толком с ними поговорить, нужно было выводить класс. А еще Максим все время твердит, что он здесь ненадолго, и это очень мешает ему завести друзей и хоть как-то наладить здесь контакт с ребятами. Это правда? Он скоро уедет?

– Не знаю. Не думаю. Вам лучше поговорить на эту тему с его отцом.

Светлана Игоревна кивнула.

– Понимаю. Хорошо, я поговорю с ним.

– Чем нам помочь Максиму?

– Пока не знаю. Но он мальчик очень подвижный, и общения ему явно не хватает. Может быть, вам подумать о том, чтобы отдать его в какую-то спортивную секцию? Только тренера выбирайте повнимательнее.

– Спасибо! Отличная идея! Как мы сами не додумались? – Эля просияла.

По дороге домой она поглядывала на сердитого Максима и молчала. А дома, покормив его, присела к столу с чашкой чая и завела разговор, внимательно глядя на мальчика, стараясь понять, чего же хочет он.

– Скажи мне, а какой спорт тебе нравится?

Максим удивленно посмотрел на нее.

– Я думал, вы ругаться будете.

– За то, что подрался?

– Ну, да.

– Думаю, ты и сам все понимаешь. Понимаешь, что это не совсем правильно, так?

– Так… – Максим опустил голову.

– Но есть же разные причины для драки. И иногда, наверное, надо драться, когда выхода другого нет. Я могу спросить, почему ты подрался с мальчиками?

Максим помолчал, а потом поднял голову и, глядя ей в глаза, сказал:

– Они оскорбляли маму. Сказали, что она меня бросила. Подкинула вам. Что ее больше у меня нет.

– Глупости какие! – Эля возмущенно с размаху поставила чашку на стол, и чай выплеснулся, залив половину стола. Она схватила полотенце и, промокнув лужицу, сердито ругнулась.

– Ого! – Максим удивленно и весело посмотрел на нее.

– Что? Я же не матом. Папе не говори, а то мне влетит.

Она убрала чашку и снова села на свое место.

– Максим! То, что они говорили – это гадость! Мама тебя вовсе не бросала. Ребенок может жить и с мамой, и с отцом. Мало ли какие обстоятельства бывают? И вовсе это не их дело! Я, наверное, не должна этого говорить, ведь это непедагогично, ну, то есть неправильно, если ты взрослый, но… Так им и надо. В следующий раз буду держать язык за зубами. Вот только… Максим, а у тебя в классе совсем друзей нет? Неужели никто из ребят не нравится?

– Почему не нравится? Вадик, с которым я сегодня подрался, в общем, неплохой пацан, самолетами увлекается. Показывал мне, какую модель они с папой собирают.

– То есть ты не против был бы с ним общаться?

– Да мы и так общаемся. Просто он сказал, что в следующем году они в поход собираются. И он уже большой, его тоже возьмут. Спросил, не хочу ли я с ними. А я сказал, что уеду, что мама меня заберет.

– Понятно. – Эля встала, чтобы накормить кота, который уже битый час ластился то к ней, то к Максиму. – Может, не стоит так сразу отказываться?

– Вы тоже думаете, что она не приедет? – Максим разом ощетинился, сердито глядя на Элю.

– Нет. Я просто подумала, может, мама разрешит тебе сходить в поход?

Максим задумался.

– Ты мне так и не ответил. Какой спорт тебе нравится?

– Не знаю. Бокс, наверное. Он для мужчин. И там думать надо. Мы с папой фильм смотрели про боксеров.

– А сам бы ты хотел заниматься?

– А можно?

– Почему нет? Давай, я вечером с папой поговорю. Может быть, и найдем такую секцию.

Секция нашлась. Максим с удовольствием стал ходить на занятия. Вадим и еще пара одноклассников присоединились к нему, и вскоре уже Светлана Игоревна сказала Эле, что ситуация нормализовалась. Драк больше не было, мальчишки ладили, и Эля с Андреем успокоились.

Максим прожил у отца почти шесть лет. Он привык, перестал замыкаться, и Эля видела, что ему так же, как и отцу не хватает ласки. Она поначалу робко, а потом смелее обнимала его, хваля за любое достижение. И Максим радостно откликался на это внимание, со смехом перевешивая свои медали за победы в соревнованиях ей на шею и обнимая в ответ.

– Это и твоя медаль! Ты же меня сюда привела!

Вскоре им пришлось повесить еще одну полочку для наград, потому что на одной уже все не умещались.

Когда Эля узнала, что ждет ребенка, первой реакцией был страх, как отреагирует на это Максим. Но, к ее удивлению, он очень обрадовался, когда Андрей рассказал ему и объяснил, что теперь у него будет сестра и он станет старшим братом.

– Круто! У всех в классе есть братья и сестры, а теперь и у меня будет.

– А то, что девочка? Не смущает? – Эля, улыбаясь, смотрела на Максима, который, высунув язык, дописывал задание по русскому, спеша перед тренировкой.

– Все! – Максим закрыл тетрадь. – Не смущает! Девчонки – это тоже хорошо. Она меня любить будет, а я ее защищать. Я буду для нее самым крутым, так же?

– А то!

– Значит, это неплохо! Ладно, я пошел! Эля, а тебе что-нибудь нужно? Я потом могу в магазин зайти.

– Ой, да! Спасибо тебе, что напомнил! Хлеба купи, а то я забыла.

Маленькая Соня действительно стала для Максима самым дорогим, что у него когда-либо было.

– Понимаешь, пап, у тебя есть Эля, мама – далеко, а Соня… она только моя… Я не знаю, как объяснить, но я рад, что она у меня есть. – Максим тихонько гладил крохотный кулачок.

Эля не могла нарадоваться на мальчишку. Между тренировками и уроками Максим старался помочь ей, охотно возясь с сестренкой, которая быстро поняла, из кого можно вить веревки, и беззастенчиво этим пользовалась. Эля смотрела, как подросшая дочка топает к брату, который, вернувшись из школы, скидывает в прихожей рюкзак и подхватывает на руки сестренку, которая тут же обнимает его, и тихо молилась, чтобы это длилось как можно дольше.

Но то ли небесная канцелярия была слишком занята, то ли время, отпущенное им на тихое семейное счастье, истекло, а только, когда Соне исполнилось три, их такая, казалось, налаженная жизнь, окончилась, едва на пороге их дома появилась Лиза. Без предупреждения, неожиданно, она просто прилетела, чтобы забрать Максима обратно в Москву.

– Это не обсуждается! – Лиза отодвинула чашку с нетронутым чаем и нахмурилась. – Мы с самого начала договаривались, что все это временно. Разве не так?

– Так, – Андрей уже битый час пытался договориться с бывшей женой, но все его доводы разбивались об ее неизменное «нет».

– Тогда я не понимаю, зачем эти обсуждения? Пусть твоя жена соберет вещи Максима. У меня мало времени.

– Жена эта пока еще предмет одушевленный и, на минуточку, присутствует здесь. А вы в моем доме, в котором ваш сын, кстати, прожил не год и не два, – Эля убрала чашку со стола. – Поэтому право слова, наверное, имеет тоже. Равно, как и ваш ребенок. Вы у Максима спросить не забыли, с кем он хочет жить?

Лиза разглядывала Элю с такой гаммой чувств на лице, что та невольно фыркнула.

– Что? Не ожидали, что «эта» может голос подать? Лиза, вы не на своем поле. Поэтому не стоит обращаться с нами как с вашей прислугой. Вам ли не знать, как это неприятно.

Лиза невольно покраснела. Ведь последние годы она работала именно прислугой в Испании, расставшись с иллюзиями о собственной исключительности, когда осталась там одна, без гроша за душой, брошенная тем, с кем надеялась построить гармоничные и «правильные» отношения.

– Зачем мне спрашивать у ребенка, чего он хочет? Я его мать и мне лучше знать.

– Лиза, мне кажется, вы здравомыслящий человек и многое повидали в жизни, поэтому давайте без эмоций, хорошо? Вы не видели сына несколько лет. Он очень сильно изменился. У него здесь собственная устоявшаяся и налаженная жизнь. Может быть, вы хотя бы поговорите с ним? Ведь вы только поздоровались и все. И послушаете, что он вам скажет?

– А зачем? Я повторяюсь, а этого очень не люблю. Все равно будет так, как решу я.

Эля вздохнула и посмотрела на Андрея. Тот был темнее тучи, и она видела, как закипает в нем гнев, который она видела за всю их совместную жизнь всего пару раз, когда случалась какая-то несправедливость.

– Ну вот что, Лиза. Ты поговоришь с сыном и выслушаешь все, что он тебе скажет. И примешь любое его решение. Иначе я вынужден буду снова пойти в суд.

– И что ты там скажешь? – Лиза откровенно усмехнулась, глядя на бывшего мужа.

– Приведу свои аргументы, почему ребенок должен жить здесь.

– Ребенка оставят с матерью! – Лиза начинала закипать.

– Не уверен. У тебя нет жилья, работы, насколько я понимаю, тоже нет. Ты одинока. А у нас полная семья, мы оба уважаемые в городе люди, и ребенок здесь живет так, как должен жить мальчик его возраста, учась и занимаясь спортом. Как думаешь, на чью сторону встанет суд?

Лиза побледнела.

– Ты не посмеешь!

– Посмею, Лиза, посмею. Ты уже однажды сломала мне жизнь, второй раз я этого не допущу ни по отношению к себе, ни по отношению к Максиму.

– А ты изменился… – Лиза с интересом посмотрела на бывшего мужа. – Даже странно видеть тебя таким.

– Давай мы не будем ругаться? Это ни к чему хорошему нас не приведет. Просто выполни нашу просьбу. Поговори с Максимом. Он уже достаточно взрослый и имеет право голоса.

Лиза молча кивнула. Эля и Андрей вышли из кухни и позвали Максима.

– Иди, сын, мама хочет с тобой поговорить, – Андрей взял мальчика за плечи. – И помни, мы рядом. И что бы ты ни решил, всегда будем с тобой. Ясно?

– Да, пап.

Разговор с Максимом дался Лизе непросто. Она быстро поняла, что от того маленького мальчика, который беспрекословно слушался ее, не осталось ничего. Это был совершенно другой ребенок, который неожиданно понравился ей. Она видела его уверенность в себе и спокойствие, которое, как она понимала сейчас, должна была дать ему она, но дала другая женщина. И от этого становилось так больно, что Лиза боялась, что этот ком в груди, который не давал ей глубоко дышать, никогда не исчезнет.

– И ты хочешь остаться с отцом?

– Если ты разрешишь, да! Я мог бы приезжать к тебе на все каникулы. Мама, у меня здесь все, понимаешь? Соня, друзья, школа… Все. А там нет ничего.

Дверь на кухню тихонько открылась, и Соня искоса глянула на эту странную красивую женщину, которая сидела уже битый час за столом и не собиралась уходить. Она не понимала, что происходит, но чувствовала, что это как-то связано с Максимом. Она видела, как он нервничал, и старалась как могла его успокоить. Даже любимого единорога ему притащила, но это почему-то не сработало. Она молча подошла к брату и прижалась к нему, спрятав лицо у него в ладонях.

– Ты чего, Сонечка? Я сейчас приду, погоди, ладно? Иди пока к маме.

Соня помотала головой, отказываясь.

Лиза внимательно посмотрела на сына и неожиданно кивнула.

– Хорошо. Оставайся. Но на каникулы ты приедешь в Москву.

– Это будет классно! Спасибо, мам! – Максим потянулся, чтобы обнять мать, но остановился, когда вспомнил, как она этого не любит.

– Иди сюда! – Лиза прижала к себе сына и незаметно вытерла слезы. – Я буду ждать тебя, хорошо?

– Я приеду!

Ивушка

– Не трогай меня! Отпусти! Не надо!

Крик разнесся над водой и замер, почти никем не услышанный и не понятый.

Томная июльская жара приглушила звук, небрежно отмахнувшись от отчаяния, прозвучавшего в нем. Тоненько звенел комариный писк в зарослях возле реки.

И только пробиравшийся по берегу худой плешивый пес бабки Марьи вдруг остановился, насторожил уши и потрусил туда, откуда, как ему показалось, пришел этот странный призыв о помощи. Пес был старый и давно уже перестал хорошо слышать. Но сейчас не ошибся.

Бабка Марья сильно удивилась бы, увидев своего Шарика в эти минуты. Куда делся кудлатый, ободранный недокормыш? На пригорке у старой ивы стоял сейчас зверь. Оскалившийся, со вставшей дыбом на загривке редкой шерстью, и готовый броситься в драку с кем угодно, не думая о том, чем она для него закончится.

Пес опустил голову, и его низкий рык дал понять, что он не шутит.

Светлая футболка мелькнула в кустах, и все стихло.

Пес принюхался, не особо надеясь на свое чутье, и, осторожно ступая, пробрался туда, где в траве виднелся какой-то странный лоскут.

Подойдя ближе, Шарик понял – никакой это не лоскут, а сарафан, да еще такой знакомый, что пес вдруг заметался возле, а потом присел и завыл. Отчаянно и так громко, насколько смог. Он звал. Ведь той, которая подкармливала его и иногда трепала по загривку, даря такие ласковые, непривычные, но приятные слова, так нужна была сейчас помощь…

Виктор, возвращавшийся из города, решил сократить путь и пошел не по дороге от остановки автобуса, а вдоль реки. Он подобрал где-то по пути палку и, вспомнив детство, шел не спеша, сшибая головки чертополоха и напевая себе под нос что-то веселое. Настроение было лучше некуда. Светка, наконец, дала свое согласие, и сейчас он нес в кармане маленькую бархатную коробочку с кольцами, купленными в городе. Тоненькое колечко с маленьким бриллиантиком было именно тем, что так понравилось Светлане. Она долго крутила его в руках, разглядывая и несмело надевая на палец, а потом вздохнула и отложила в сторонку, понимая, что Виктору такая покупка не по карману.

– Нравится?

– Да, ничего так. Красивое. Но вот это не хуже.

– Простое совсем.

– Ну и что? Разве кольца – это главное?

Улыбка Светланы была той самой. Нежной, теплой, такой родной. Именно так она улыбалась на фотографиях, сделанных в детском саду, а потом в школе. И везде рядом стоял серьезный хмурый Виктор.

– Вот парочка! – хохотали их матери. – Витька! Успокойся уже! Не убежит она никуда от тебя! Слышишь? Никуда не денется! Учись улыбаться!

А он и правда боялся. До одури, до потери дыхания. Боялся, что Света пропадет куда-то, потеряется, оставит его…

Но Светлана об этом и не помышляла. Зачем? Лучше Виктора друга у нее не было, а со временем она поняла, что и любить она никого на свете больше не сможет. Они словно вросли друг в друга за эти годы. Как разорвать такую связь? Поэтому то, что они поженятся, было понятно давно и всем, но в какой-то момент Светлана вдруг уперлась.

– Учиться поеду!

– Зачем тебе это? – мать Светланы недоумевала. – Хозяйство есть, работа в поселке тоже найдется. Вон, в магазин тебя свекровь будущая пристроит. Так к чему тебе эта учеба?

– Так надо, мам! Так правильно! Чтобы никто потом не сказал, что я деревенщина-недоучка!

– Да кто тебе такое скажет?!

– Мало ли! Найдутся охотники! Нет, мам, не отговаривай меня. Я уже все решила.

– Решила – так поезжай. Помогу. А как же Витя?

– А что Витя? Если любит – подождет!

Виктор ждал. Куда было деваться? Над ним посмеивались, но он старался не обращать внимания. Если не верить той, что дороже всего на свете, то кому тогда? А Светлане он верил как себе.

– Никого не слушай, Витя! Кроме тебя нет никого и не будет! Понял? – Света обнимала суженного. – Ты только еще немножечко подожди, хорошо? Вот я окончу институт и вернусь!

В это не верил никто. Даже мать Светланы.

– Зачем ей возвращаться сюда? – делилась она с соседками. – Там город, перспектива, работу хорошую найдет. А здесь что? Витька? Так и получше себе присмотрит. Чай, не уродина!

Виктор про эти разговоры знал. Что утаишь в деревне? Мрачнел, помалкивал и ждал…

Светлана вернулась. Устроилась на работу в школу, и сама спросила Виктора:

– Замуж звать будешь или еще подождем?

Дом, который Виктор с отцом ставить начали сразу, как только парень вернулся из армии, был почти готов. И даже мать Светланы слова не сказала против, когда жених с родителями появились на пороге ее дома.

– Забирай! Только знай – обижать будешь ее – спрошу с тебя по полной! Не посмотрю, что ты мне почти родной! Такую красоту за себя берешь – вот и береги ее как зеницу ока! Понял?

Виктор даже отвечать на это не стал. Просто кивнул молча, сжимая Светкины тонкие, но такие сильные пальчики. Разве мог он обидеть ту, без которой и дышать-то не смог бы даже минуты.

Ромашки, растущие вдоль тропинки, были, конечно, не самым дорогим подарком для любимой, но Виктор знал, как Света любит эти простенькие цветы. Сколько раз, сидя под ивой на берегу реки, она гадала, со смехом обрывая лепестки:

– Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет… Любит… Вить, любишь ты меня!

– А ты сомневаешься?

Вой старого Шарика Виктор услышал, когда наклонился, чтобы сорвать очередной цветок. Рука замерла, а уже готовый букет упал на тропинку.

Только раз Виктор слышал такой собачий вой. Тогда сосед, уснув, забыл погасить сигарету. Дом его, старый, деревянный, вспыхнул как спичка. И соседский кобель, почуяв неладное, заметался на цепи, натягивая ее до упора и хрипя от натуги, а потом сообразил, что это не поможет, и завыл. Страшно, истошно, так, что проснулись в окрестных домах все, начиная от младенцев, зашедшихся испуганным плачем, до стариков, тут же сообразивших, что пришла беда.

Соседа вытащил отец Виктора. Обгорел сам, но спас того, с кем сидел когда-то за одной партой. Дружба их давно расстроилась благодаря зеленому змию, но разве можно бросать человека в беде только потому, что дороги ваши разошлись?

Вот и сейчас Виктор сразу понял – беда. Просто так собака выть не станет.

До того места, где Шарик метался, боясь подойти ближе к лежавшей на земле девушке, Виктор добежал за считанные мгновения. Упал на колени, не обращая внимания на собаку, перевернул девчонку, лежавшую ничком, и замер. Зашлось сердце. Это же Иринка! Дочь соседки, Кати. Смешливая, шустрая, как мать, и очень добрая… Все собаки и коты окрестные у нее во дворе приют находили всегда. И накормит, и пожалеет. Мать у Иришки такая же. Никогда дочь не ругала за то, что чужую живность привечает.

В деревне Иришку звали Ивушкой. Такая же тоненькая, нежная и чуть что – глаза на мокром месте. Всех жалеет, всем рада, а чтоб зла на кого держать – так такого отродясь не было.

– Ира! Ирочка!

Светлые тонкие волосы паутинкой рассыпались по лицу девушки. Виктор осторожно провел ладонью, смахивая их, Ира открыла глаза и закричала.

Она кричала так громко, так отчаянно, что Шарик снова взвыл, а потом кинулся к Виктору, оскалившись и уже не разбирая, кто друг, а кто враг.

– Шарик, фу! – Виктор отмахнулся от собаки и отпустил Ирину.

Та закрыла лицо руками и захрипела. Кричать сил у нее уже не было.

– Ира, Ирочка! Ты что! Это я, Витя! Посмотри на меня! Что с тобой стряслось? Кто тебя обидел?

Ирина вдруг смолкла, и Виктор понял, что она потеряла сознание. Недолго думая, он подхватил девушку на руки и почти бегом кинулся к крайним избам. Огород Марьи Потаповой, ее калитка…

– Баба Марья, ты где?!

Увидев Виктора, Марья Григорьевна охнула и заковыляла навстречу.

– Что такое? Ох, ты ж Господи! Витя! Что стряслось?

– Да знал бы я! Нашел ее на берегу! Неладно что-то! Семеныча надо и машину. В город ее, что ли…

Марья не дослушала. Ухватила за ухо любопытствующего внука, который прискакал во двор сразу, как только услышал, что творится, и приказала бежать к фельдшеру – Ивану Семеновичу.

– И чтобы лётом мне! Одна нога тут – другая там! И к матери Иришкиной добеги потом! Пусть сюда идет!

Ирину Виктор уложил в доме Марьи на кровать и только собрался выйти из комнаты, как девушка открыла глаза, глянула на него и снова зашлась.

– Ирочка, девочка моя! Кто тебя? – Марья с неожиданной силой приподняла Иру и, прижав к себе, провела ладонью по лицу. – Тихо! Я с тобой! Не обидит тебя никто больше! Кто?! Говори мне!

Взгляд, который Ира кинула на Виктора, заставил Марью открыть от удивления рот.

– Витя?! Да ни в жизнь не поверю! Детка! Да в себе ли ты?!

Вопрос этот был совершенно излишним. Ира оттолкнула от себя Марью и забилась в угол, дрожа так, что кровать ходила ходуном, а нарядные белые накидки с пышных Марьиных подушек сбились в кучу, укрыв девчонку не то свадебной фатой, не то саваном.

Виктор от взгляда Ирины шарахнулся в сторону, зацепив по дороге стол.

Вымытые чашки, стоявшие там, жалобно брякнули, и это почему-то привело его в чувство.

– Не я это! Ира! Ты что?! Баба Марья, не трогал я ее! Чем хочешь, поклянусь!

– Да не оправдывайся ты! Я-то тебе верю.

Марья Григорьевна вздохнула, встала и, обойдя кровать, наклонилась над Ирой:

– Прости, дочка! Так надо!

Звонкая пощечина положила конец истерике, и Ира вдруг обмякла, заплакала тихонько, вцепившись в руку Марьи и не глядя больше на Виктора.

Катерина ворвалась в избу, кинулась к кровати и ухватила Ирину за плечи:

– Доченька, что?! Кто это был?! Скажи мне!

Ира мотала головой и ревела, а Катя вдруг потемнела лицом, повернулась к Виктору и спросила:

– Ты?!

– Катерина! Ты говори, да не заговаривайся! – Марья решительно вмешалась, подтолкнув Виктора к выходу. – Иди, Витя! Покури! Или чего там еще… водички попей! Мы тут уж сами! Далеко только не уходи. Сейчас Семеныч придет, потолкует с тобой.

О чем уж там говорили женщины в доме, Виктор не знал. Он сидел на ступеньках Марьиного крыльца и смотрел прямо перед собой. В голове вертелась только одна мысль: «Не я! Это ведь не я! Так зачем она так?!»

Он даже не сразу заметил, что двор полон людей, а рядом с ним сидит мать.

– Витенька! Сынок! Что случилось-то? Люди волнуются.

Ответить ей Виктор не успел. На крыльцо вышел Семеныч, поманил его за собой, и Виктор поднялся, почему-то пряча глаза от соседей.

Ира уже не плакала. Она сидела на кровати, прижавшись к матери, которая что-то шептала ей на ухо, и изредка икала, клацая зубами о край стакана с водой.

– Ты, Витя, сядь, – Семеныч легонько надавил на плечо парня, заставив опуститься на стул. – И расскажи по порядку, что ты видел.

– Да ничего. Шел по берегу, услышал, как Шарик воет. Страшно так, как по покойнику. Побежал. А там Ира. Я ее сюда принес. Вот и все.

– Никого не видал по дороге?

– Нет. И рядом там никого не было. Она лежала возле ивы. Одна.

– Странная история.

– Что тут странного? Спортил девку, а теперь отнекивается! – первая сплетница на деревне, Зинка, сунулась было в дверь, но, получив от Марьи посудным полотенцем по длинному носу, скрылась.

– Не слушай, Семеныч, глупости всякие! Нечего! Я Витьку с пеленок знаю – не мог он! Да еще Иришку! Он же ее нянчил, когда маленькая была. Разве ж можно? Нет, тут что-то темное все. Ирочка! Кого ты видела? Совсем не помнишь?

Ирина закрыла глаза, качая головой. В ее памяти все смешалось. Она не помнила, как попала на берег, хотя место под ивой всегда было у нее любимым. Туда она убегала, чтобы побыть в тишине после школы. Ей хорошо мечталось под шатром из тонких веточек, которые так похожи были на нее. Такие же беззащитно-ласковые, текучие, но крепкие. Собери в пучок несколько и не сломаешь так просто. Потрудишься…

Дверь в сенях хлопнула, и в комнату вошла Светлана. Виктор глянул на нее и замер от нехорошего предчувствия. Что успели наговорить ей? Кому поверит?

А Света ни на кого не смотрела. Подошла к кровати, встала на колени и взяла за руки Иру, стиснув тонкие запястья:

– Ириша! Посмотри на меня, девочка! Что ты помнишь?

Ирина покачала головой – ничего…

– Он был старый?

Ира удивленно вскинула глаза на Свету:

– Нет…

Хриплый шепот прозвучал так громко в тишине, что Виктор вздрогнул.

– Молодой, значит. В темной рубашке? В черной?

– Не помню!

– В белой рубашке, значит.

– Нет! Что-то другое… Я глаза закрыла… Страшно было очень…

– Майка? Футболка на нем была белая?

– Кажется…

Марья многозначительно посмотрела на Семеныча и перевела глаза на Виктора. Темно-синяя любимая рубашка, которую мать привезла ему из Кисловодска, куда ездила отдыхать, темнела пятнами пота.

– Ирочка! Это Витя был? Ты уверена? – Света не смотрела в сторону жениха, боясь нарушить то хрупкое равновесие, в котором пребывала сейчас Ирина.

Тишина в комнате стояла такая, что слышно было, как возится под окном Шарик и гомонят где-то дальше по улице соседи, которых прогнал со двора Марьи Семеныч.

Руки Ирины дрогнули в ладонях Светы, чуть потеплели, и тихий шепот нарушил тишину:

– Нет… Не он…

Светлана даже не дрогнула. Понимая, что останавливаться нельзя, она снова и снова задавала вопросы. На какие-то Ира отвечала, на какие-то отрицательно качала головой.

Катя сидела рядом с дочерью почти не дыша. Беда придавила ее словно бетонная плита, заставив опустить голову вниз и стиснув плечи так, что дышать было просто больно.

Ее дочь, ее маленькая девочка и такое… Что за зверь мог сотворить подобное?! Ей страшно было попросить дочку встать. Катя боялась увидеть то, что могло напрочь перечеркнуть всю их жизнь.

Зато Света не боялась больше ничего. Она встала с колен, легонько потянула к себе Иру, заставляя встать, и обняла ее, поймав облегченный вздох Кати.

– Ты умница, Ирочка! Ты большая молодец, милая! А скажи мне, ты его знаешь? Того, кто пытался тебя обидеть?

Судя по тому, как окаменела в ее руках Ира, Света поняла – нет. Не знает. Не видела лица.

– От него пахло так…

– Как, Ириша?

– Как в церкви… Такой странный сладковатый запах…

Света от неожиданности даже отпустила руки Ирины.

– Как ты сказала?! Как в церкви?!

– Да… Мы с мамой на службу ходили недавно. Вот там так пахло…

Света кивнула Кате, передавая ей дочь, и позвала Семеныча.

– Идем!

– Куда?!

– По дороге расскажу!

Виктор, ничего не понимая, подался было к Светлане, но та мелькнула мимо, наскоро коснувшись его руки и шепнув:

– Останься здесь! Не надо пока с нами.

Вернулись Светлана с Семенычем довольно скоро. С ними пришел местный участковый, который только-только добрался из соседнего района, куда его зачем-то вызывали.

Света кивнула Кате, взяла за руку Виктора и сказала:

– Мы на крылечке посидим пока. Позовете.

Вечер немного утихомирил жару и дышать во дворе стало легче.

Светлана опустилась на кривоватую ступеньку, натянула подол сарафана на коленки и похлопала ладонью по нагревшемуся за день дереву:

– Садись, Вить. В ногах правды нет.

Виктор опустился рядом, глянул на свою невесту и спросил:

– А где она есть? Правда-то? Меня, вон, сегодня чуть в насильники не записали…

– Охолони, Витя! Ирка ведь дите совсем! Испугалась очень и головой ударилась, вот память и отшибло. Так бывает! Нам рассказывали в институте. Вот и пригодилось…

– Свет…

– Даже не начинай! Неужели ты решил, будто я могла поверить, что это ты ее… Витя! Не гневи Бога! И меня заодно!

Светлана прижалась щекой к плечу Виктора и вздохнула:

– Не пойму только одного – зачем?!

– Погоди! Ты знаешь, кто это сделал?

– Знаю. И ты знаешь!

– Откуда?!

– А ну-ка, вспомни, кому твоя мама туалетную воду привезла в подарок? Пахучую такую? Мы еще смеялись, что теперь и в церковь ходить не надо. Достаточно к соседям заглянуть!

– Сашка?!

– Он! Паразит такой! Покараулил Иришку, когда та к речке пошла, и увязался следом. Как получилось, говорит, что сам не понимает. Нашло что-то. Мол, нравилась она ему давно, а смотреть в его сторону даже не хотела. Он уж и так, и сяк к ней, а все не то. Вот и перемкнуло…

– Я ему устрою электрику, гаду! – Виктор вскочил было, но Светлана схватила его за руку.

– Сядь! Без тебя разберутся! Он ей ничего сделать не успел. Шарика испугался.

– Точно?

– Да! Но понервничали все… Там Семеныч с матерью поговорит серьезно. Пусть обследует Сашку и решает, что ей делать с этим балбесом. Если там с головой все в порядке, без наказания не останется. Она сказала, что к дядьке его отправит, раз отец не справляется. Тот мужик жесткий, быстро мозги на место вправит.

Виктор снова сел рядом со Светой и робко протянул руку, чтобы обнять. Светлана сама нырнула под нее, прижалась к Виктору и прикрыла глаза.

– Даже голова разболелась… Мы сегодня полдня в школе стены красили. Краской надышалась, а тут еще это вот все…

Света вдруг встрепенулась, села ровно и дернула Виктора за рукав рубашки:

– Ты кольца купил?!

– Да.

– А почему не показываешь? Давай! Успокой мои нервы!

Красная коробочка легла на Светину ладонь, и легкий вздох стал Виктору лучшей наградой, отодвигая в сторону все случившееся.

– Витя… Это же…

Светлана надела кольцо на палец, полюбовалась немного и потянулась к Виктору:

– Спасибо!

Они сидели рядом еще долго. Уже ушли Семеныч и участковый. Увела домой Иришку Катя. Та напоследок обернулась, посмотрела на Виктора, не зная, что сказать, и с облегчением выдохнула, когда он кивнул ей и махнул рукой на прощание.

Марья вышла на крыльцо, посмотрела на Свету с Виктором и ушла в дом. Пусть поговорят.

– Свет…

– Ммм?

– А ты точно не поверила?

В сумерках глаза Светланы казались совсем черными:

– С ума сошел?

– Свет, я не обижусь! Понимаю, как это выглядело…

Теплые ладони Светланы обхватили уши Виктора, кольцо чуть царапнуло мочку, и темное пламя глаз любимой полыхнуло совсем нешуточно:

– Я. Тебе. Верю. Понял? И всегда буду! Иначе зачем это все? – Светлана вложила коробочку в руку Виктора и сжала его пальцы. – А еще… Ты же врать не умеешь, Сорокин! У тебя все на лбу написано!

– И что там сейчас написано?

– Я тебя люблю! – Светлана лукаво улыбнулась. – Правильно я буковки сложила? Не зря меня столько лет учили?

– Не зря… Грамотная у меня жена будет!

Кот Батон и бабий трон

– Багратион, радость моя, ты где?! Пора обедать!

Сладкий голосок Аделины Сергеевны пробился сквозь дрему, и огромный белый кот приоткрыл один глаз, дернул хвостом и вздохнул совсем по-человечьи. Неуемная жажда хозяек держать его под контролем и кормить от пуза иногда кота весьма печалила.

Нет, поесть он любил! Причем делал это с чувством, с толком и редкой усидчивостью. Но всякий раз, когда он, наевшись, отходил от миски, в доме поднимался переполох.

– Он плохо ест, Ника! Неужели печень была несвежая?! – ахала Аделина Сергеевна.

– Я же тебе говорила, что нужно брать мясо только на центральном рынке! – тут же принималась отчитывать ее сестра, Вероника Сергеевна. – Ты никогда меня не слушаешь! И даже не даешь себе труда понять, что твое упрямство может стоить жизни Багратиону!

Сестры спорили, а кот пытался вылизать себе пузо и злился. Конечно, для хозяек он был прекрасен, но на деле – не в меру толст и весьма неуклюж. Ухаживать за собой, как это делали все нормальные представители семейства кошачьих, он давно уже не мог. Просто не доставал до тех мест, которые нуждались в уходе в первую очередь. А потому коту приходилось терпеть унизительные процедуры каждый вечер.

Вероника Сергеевна складывала губки куриной попкой, умильно выдыхала свое ненавистное: «Кись-кись-кись!», и кот понимал – пришел роковой час! Его засунут в тазик с теплой водицей, будут мыть под хвостом пахучим шампунем, причитая так, словно он уже отправился на радугу, а после завернут в большое банное полотенце с его именем, вышитым затейливой вязью, и станут носить по комнате под странный заунывный стон, который у Вероники Сергеевны почему-то звался песней. Пела она всегда одно и то же, и кот даже выучился подпевать, чем приводил в восторг старшую хозяйку, которая совершенно отказывалась понимать, что на самом деле он не поет, а воет от унижения и недовольства.

Аделина Сергеевна иногда пыталась вступиться за кота. Но никакого толку от этого, разумеется, не было. Роли в семье были распределены давно. Командовала Вероника, а подчинялась и выполняла роль главного по снабжению Аделина.

– Лина! Я просила купить помидоры!

– Никуша, я купила!

– Это не помидоры, а не пойми что! Они даже не пахнут!

– Хорошо! В следующий раз я куплю другие!

Уступчивость одной и твердолобость другой позволяли сестрам сосуществовать вполне сносно. Они дополняли друг друга так удачно, что сложно было бы придумать более успешный тандем. Вероника, при всей ее капризности и нервозности, всегда четко знала, чего хочет от жизни, и всеми силами и средствами пыталась оградить сестру от несправедливого злого мира, памятуя о просьбе матери беречь крошку Аделину.

Крошкой Аделина перестала именоваться довольно-таки давно, но это нисколько не умалило желания старшей сестры заботиться о ней и оберегать.

И тому были причины.

Вероника появилась на свет в семействе большого партийного деятеля точно в соответствии со сроками, которые были четко установлены им для молодой жены. Потеряв свою первую супругу, которая ушла в лучший мир от затяжной, тяжелой болезни, деятель решил обзавестись новой и подошел к вопросу весьма серьезно. Детей с преждевременно ушедшей супругой у них не случилось, а он весьма этого хотел. Ему нужен был наследник. А, следовательно, кандидатка должна была быть не только красива и умна, но и способна к деторождению. Задача была поставлена, сваха вызвана и проинструктирована, и начался тщательный поиск. Желающих хватало, и отцу Вероники оставалось только сделать свой выбор. Он тщательно изучал не только медицинские карты, но и родословную тех девушек, которые выразили свое согласие вступить в брак, пока, наконец, не остановился на одной из них, которая и стала, впоследствии, матерью Вероники.

По части родословной и ума у этой кандидатки было все в порядке. Дедушка – дирижер, бабушка – оперная дива. Родители ничем особым не выделялись, но соответствовали понятию «приличная семья», а потому выбор был сделан и полностью оправдал ожидания.

Вероника появилась на свет так, как это и было задумано, и тут же попала под пристальное внимание частных врачей, двух нянь и, разумеется, мамы, которая не оставляла дочь без присмотра, тщательно контролируя все действия нанятого персонала. Работу свою в консерватории она оставила задолго до родов и посвятила себя ребенку, чем несказанно порадовала мужа. Ничто не могло столь же сильно порадовать его и польстить мужскому самолюбию, сколь осознание того, что его выбор был верным.

Единственным моментом, который остался несколько спорным во всей этой истории, было лишь то, что родилась девочка.

Впрочем, Вероника чуть ли не с младенчества дала понять, что характер у нее от отца, а, следовательно, вопрос с наследником закрыт и в корректировках более не нуждается.

Как ни старалась мама смягчить ее нрав, Вероника не желала быть милой и послушной девочкой. Она прекрасно училась, радуя отца своими успехами, и мечтала когда-нибудь пойти по его стопам.

И ей это почти удалось. Она окончила престижный вуз, получила именно ту должность, на которую метила, но тут случилось то, что навсегда изменило ее жизнь, заставив пересмотреть приоритеты.

Новость о том, что жена ждет второго ребенка, отца Вероники не порадовала и не огорчила. Он отнесся к этому совершенно спокойно.

– Рожай.

Разрешение было выдано таким равнодушным и спокойным тоном, что Веронику впервые в жизни что-то толкнуло изнутри, словно призывая открыть глаза и понять для себя нечто очень важное. Она решила, что над темой взаимоотношений в семье стоит поразмыслить.

Вторым звоночком стало то, что мама подозвала ее к себе незадолго до родов и взяла с Вероники обещание не оставлять ребенка в том случае, если что-то пойдет не так.

– А что может пойти не так, мама? – Вероника чуть ли не впервые в жизни испугалась.

– Я не знаю. Просто обещай мне, что не оставишь!

– Обещаю…

То ли у матери был какой-то дар предвидения, то ли судьба решила столь жестоко распорядиться временем этой, достаточно молодой еще женщины, что отобрала его куда раньше, чем могла бы, а только пришлось Веронике держать свое слово. Мать ее вторые роды не пережила…

Но на свет появилась Аделина. Отец отказался даже при выписке брать ее на руки, и сестру приняла Вероника.

Она не просто взяла на руки тщедушного, крикливого младенца, даря крохе свое тепло. Она вместе с сестрой приняла на себя всю полноту ответственности, которую берет мать, приветствуя в этом мире свое дитя.

История с нянями и домработницами повторилась в точности, как и с Вероникой. Был нанят обслуживающий персонал, который должен был присматривать за ребенком. Но Ника уже через неделю поняла, что доверять сестру кому-либо не готова.

Маленькая Аделина, капризная и нервная, кричала почти день и ночь не переставая, чем выводила из себя не только нянек, но и отца, который приказал перенести свои вещи в дальнюю комнату, чтобы только не слышать «этого писка». На вопросы Вероники, что не так с ребенком, няньки отвечали, что это нормально и младенцы все крикливы в первые месяцы своей жизни. Однако Нику такой ответ совершенно не устроил. А потому, заглянув вечером, после работы, в детскую, она распеленала сестру и ахнула, тут же поняв и причину детского крика по ночам, и необходимость что-то менять в уходе за младенцем.

Няни, что дневная, что ночная, получили такую грандиозную трепку, что даже отец Ники, вернувшийся с работы раньше времени и заставший «разбор полетов», понял, что в воспитательный процесс, который затеяла его старшая дочь, лучше не вмешиваться.

Ника была страшна в своем гневе. Отчитав непутевых нянек, которые даже не пытались трясти своими рекомендациями и опытом, выслушивая обвинения от этой молоденькой девушки, Ника уволила их разом, не оставив даже права на помилование.

– Я буду заниматься Линой сама! – объявила она отцу, и тот впервые на ее памяти просто кивнул, пообещав, что решит вопрос с ее карьерой.

И в следующие три года Вероника очень хорошо поняла, чем и как приходится жертвовать женщине ради того, чтобы ее ребенок был жив-здоров и развит в соответствии с возрастом.

Аделина была просто ангелом во плоти. Послушной, милой девочкой, которая всегда и всем улыбалась, неизменно получая улыбки в ответ. Но иногда на нее что-то находило, и тогда вместо ангелочка с льняными кудрями и глазенками цвета неба миру являлся сущий чертенок, способный в минуту перевернуть весь дом вверх тормашками и довести сестру до ручки так, что у Вероники начинал дергаться глаз, а то и оба сразу.

Отец особо в воспитание младшей дочери не вмешивался, отдав Вероники на откуп все, что касалось ребенка. И та, понимая, что Аделина – это только ее ответственность, решила, что обязана заменить девочке мать.

Вот только желание уберечь, оградив от всех напастей, и дать хорошее воспитание крохе привело к тому, что про себя Вероника забыла напрочь. Она и раньше не особо жаждала общения с противоположным полом, считая себя далеко не красавицей и опасаясь охотников за хорошим приданым и статусом зятя «большого» человека. А после появления сестренки и вовсе перестала обращать внимание на кого бы то ни было, решив, что ей вполне достаточно того, что имеется в наличии. Она рассматривала брак лишь как возможность стать матерью. Почему и как сложилось у нее это понимание, Вероника никому не рассказывала, но если ей в руки случайно попадал любовный роман или книга, хоть отдаленно напоминающая упомянутый жанр, то можно было быть уверенным в том, что подобная литература тут же будет отправлена в утиль.

В любовь Вероника не верила, считая ее фантазией, не имеющей ничего общего с реальной жизнью.

Аделина же подобными сомнениями не маялась. Она любила и была любима столько, сколько себя помнила. А потому выросла и вышла замуж. Чем не очень-то порадовала сестру, которая ее выбор не одобрила.

Впрочем, на свадьбу Вероника пришла, сестру поздравила и даже с зятем держалась весьма учтиво, прекрасно понимая, что свою голову Аделине не приставишь, а общение с единственной родной душой терять не годится.

Шло время…

Ушел из жизни отец, оставив после себя весьма солидное наследство и круг верных друзей, готовых в любой момент прийти на помощь его дочерям.

Вероника организовала прощание, утешила, как смогла, сестру и вдруг осознала, что осталась совершенно одна. Если раньше ее решения, пусть и принятые самостоятельно, были все же подкреплены надежным плечом и крепкой рукой отца, то теперь все изменилось. И теперь Вероника понимала, что опереться ей больше не на кого. Дальше придется действовать исключительно самостоятельно. Главой семьи Воронцовых стала она…

Первое время Ника еще как-то крепилась, понимая, что счастье сестры напрямую зависит от того, насколько хорошо все у той, что заменила ей мать. Но потом просто сломалась. Захандрила, затосковала и начала выпивать вечерами, гася бокалом вина тоску, которая поднимала голову как раз тогда, когда на город опускались сумерки.

Аделина в своем новом, обретенном с некоторым трудом счастье про сестру на какое-то время просто забыла. Она перезванивалась с ней вечерами, но далеко не каждый день, так как забот хватало и нужно было устраивать быт, ублажать мужа и мечтать о ребенке. На все прочее времени оставалось не так уж и много. А потому о том, что происходит с сестрой, Лина узнала далеко не сразу.

Она заехала как-то к Веронике без предупреждения, чтобы забрать какую-то книгу из библиотеки отца, и стала свидетелем того, как справляется с тоской та, что всегда была ей дороже всех на свете. Это открытие так поразило Аделину, что она впервые в жизни повысила голос на сестру.

– Ника! Что ты творишь?!

Ответом ей стал мутный, полный злых, невыплаканных слез взгляд. И его оказалось достаточно, чтобы Лина поняла – нужно что-то менять!

Была вызвала та же сваха, что когда-то свела родителей, и ей была поставлена новая задача. Требовалось найти жениха для Вероники. Пожеланий от невесты было немного, и вскоре нужный человек нашелся. Спокойный, воспитанный, имеющий в наличии заботливую, но не вредную маму и большой загородный дом.

Свадьбу сыграли быстро, и Вероника стала хозяйкой особняка, в котором для нее нашелся не только просторный кабинет, но и масса занятий, которые не давали больше скучать и портить жизнь сестре. Это было бы совершенно неуместно, ведь Лина ждала первенца.

Впрочем, матерью ей стать было не суждено… У судьбы с семейством Воронцовых были какие-то свои счеты. И, отобрав однажды у девочек мать, она почему-то решила, что ни одной из них не стоит давать возможности родить собственного ребенка.

Аделина своего потеряла на довольно позднем сроке. И это так подкосило ее и морально, и физически, что Вероника поняла – не возьми она немедленно в свои руки все, что касалось ухода и восстановления сестры, Лину она просто потеряет.

Муж Аделины ушел почти сразу после того, как врачи вынесли свой вердикт – рожать она больше не сможет. Вероника застала его за сбором вещей, приехав из больницы, куда отвозила каждый день свежую, собственноручно приготовленную еду, которую нетронутой отдавала вечерами медсестрам, так как Лина есть отказывалась. Увидев собранные чемоданы, она смерила взглядом с ног до головы бывшего зятя, которого категорически не одобрила в свое время, и процедила:

– В добрый путь. Только дорожку обратно забудь раз и навсегда!

– Она мне и не нужна! А вот семья и ребенок – да! Лина не сможет дать мне этого. Почему я должен оставаться?!

– Нет-нет! Не стоит оставаться! Ты прав! – Вероника улыбнулась так странно, что у собеседника ее мороз прошел по коже. – Иди.

Глядя из окна на отъезжающую от подъезда машину, Вероника сердито смахнула непрошеные слезы и набрала номер, который оставил ей когда-то отец, но которым она ни разу не воспользовалась до этого часа.

– Григорий Аркадьевич, это Воронцова. Мне нужна от вас небольшая услуга. Да. Вы все правильно поняли. И как можно скорее.

Аделина так и не узнала, почему рухнула карьера ее бывшего мужа, и он удрал из столицы так быстро, как только смог, проклиная «невыносимых баб, которые суют свой нос куда не надо».

А Вероника, немного успокоившись состоявшейся местью, взялась приводить в порядок душевное состояние сестры всеми возможными средствами.

Это было сложно.

Аделина стала похожа на тряпочную куклу, в которой будто и не было никогда стержня и желания жить. Она часами сидела у окна, глядя на клумбы у особняка сестры, или плакала, вспоминая свои надежды и мечты, которые так и остались в том страшном месте с белым потолком и стенами, выложенными невзрачной кафельной, еще советского образца плиткой, где ее освободили от столь желанного бремени…

Лучшие специалисты и курорты, которые Вероника подбирала тщательно и вдумчиво, ориентируясь на вкусы сестры, никакого результата не давали. Аделина уходила. Медленно, но верно шагала она к той черте, за которой уже не было возврата.

И тогда Вероника предложила сестре усыновить ребенка.

– Мне не дадут, Никочка… – плакала Лина. – Я же одна! Есть правила!

– На всякое правило всегда найдется исключение! – отрезала Ника и принялась за дело.

Ребенок был найден довольно быстро. Мальчишка был так похож на Аделину в детстве, что Вероника, увидев его фотографии, просто потеряла дар речи.

– Родители у него есть? – выдавила она из себя, когда, наконец, немного отошла от удивления от увиденного.

– Нет. Он – сирота. Родители были вполне благополучной парой. Разбились в аварии около полугода назад.

– Сколько ему?

– Год будет через две недели.

– Здоров?

– Да.

– Другие родственники есть?

– Бабушка. Но она наотрез отказалась от ребенка. Кажется, дочь ее замуж вышла против воли матери. И та не приняла ни брак, на который не давала своего согласия, ни последствий этого брака. Внука она ни разу не видела и видеть не желает.

– Ясно.

Несколько звонков, которые сделала Вероника, запустили нужные механизмы, и сложная бюрократическая машина заскрипела, неохотно поддаваясь командам сверху и раскручивая тугой маховик, но все же, спустя какое-то время, выдала желаемый результат.

Аделина стала матерью.

Сына она назвала Максимом, сменив ему не только имя и фамилию, но и дату рождения, по совету сестры.

Вероника через несколько лет после появления в семье мальчика осталась вдовой и, посоветовавшись с сестрой, предложила ей съехаться вновь и сменить душный город на загородный дом.

– Мальчику будет лучше на свежем воздухе. А ты занимайся сыном! Работай! Живи! – раскладывала Ника словари и бумаги в новом кабинете сестры, которая работала переводчиком. – А мне позволь быть рядом и заботиться о вас!

– Никуша, ну что ты такое говоришь? Куда мы от тебя? Ты же моя опора! Господи, как хорошо, что ты у меня есть!

Максим, чудесный, шустрый мальчишка, рос в любви и заботе. Окончив вуз, он отказался от помощи Вероники, которая хотела было пристроить его на работу, использовав свои старые связи.

– Мама Ника, перестань! Я сам с усами! И даже уже с бородой, как видишь! Справлюсь! Ты ведь меня учила думать своей головой и быть независимым. Вот и не загоняй под каблук, договорились?

– Как-то быстро ты повзрослел… – Вероника одобрительно кивнула, разглядывая племянника, который давно уже стал ей сыном так же, как и Аделине.

– Не ходить же мне в коротких штанишках всю жизнь! – чмокнув в щечку Веронику, отшучивался Максим. – Воспитание не то!

Через год он объявил матери и тетке, что уезжает, чтобы поработать какое-то время по контракту и набраться опыта. А перед самым отъездом приволок в дом тетки переноску, перевязанную возмутительным розовым бантиком.

– Это – вам! Чтобы не скучали очень уж сильно! Пора навести порядок в вашем царстве-государстве и пошатнуть бабий трон!

– Фи, Максим! Что за выражения?! – возмутилась было Вероника, но тут же забыла о сказанном племянником, как только увидела подарок.

Маленький беленький котенок выбрался из переноски и уселся посреди просторного холла, нисколько не смущаясь открывшимся ему пространством, количеством людей, снующих вокруг, и громкими восторженными возгласами, которыми наградила его Аделина, всегда мечтавшая о кошке.

– О! Маме угодил! А ты, мама Ника, что скажешь?

– Скажу, что ты не жалеешь мою бедную седую голову! Что мне делать с этим… Имя-то у него есть?

– Очень замороченное! – Максим кивнул на переноску. – Там, в кармашке, все документы. Кажется, одно из присвоенных ему от рождения в питомнике звучит вполне мило, хоть и несколько воинственно – Багратион. Я его только из-за него и выбрал. Решил, что тебе понравится!

– Ах, ты охальник! – все-таки рассмеялась Вероника, оценив намек Максима, и, притянув его к себе, обняла, благодаря. – Разбавил наше бабье царство. Спасибо…

Котенок через некоторое время вымахал в огромного кота, который безраздельно царствовал на вверенной ему территории, терпя водные процедуры, прописанные ему Вероникой, и неуемное желание Аделины превратить его жизнь в нескончаемый гастрономический праздник.

И все бы ничего, но Вероника решила сделать в доме небольшой косметический ремонт.

Разумеется, на это время кота поместили на второй этаж, запретив ему гулять вольно, где вздумается, как это было раньше.

Багратиону это не понравилось. Повозмущавшись немного и изодрав до непотребного состояния пару портьер в спальне Вероники, кот решил, что Максим был прав и пора брать власть в свои лапы. В кратчайшие сроки он свел дружбу с прорабом, который окрестил его новым именем – Батон, и приступил к подрывам основ в крошечном государстве, где до того царили лишь женщины.

– Что, Батон, тоска заедает? – сочувствовал ему прораб и делился с котом консервами из кильки.

Кот уминал предложенное подношение, ехидно урча и прикидывая, какой скандал закатила бы Вероника, увидев такое безобразие на своей кухне, и как грохнулась бы в обморок Аделина, которая считала, что котик не ест ничего, кроме парной телятины и отборной печенки.

Но последней дома не было, а потому спектакль откладывался. Аделина ездила с сестрой по магазинам, выбирая обои и светильники, чтобы не затягивать работы.

Спустя пару дней после того, как прораб впервые угостил кота килькой, им же была впервые открыта дверь в сад, и Багратион, в просторечии – Батон, познал вольную жизнь. И пусть Вероника, несмотря на робкий протест Аделины, давно уже лишила кота возможности доказать свою мужскую состоятельность, воля для Батона давно была хрустальной мечтой, которая вдруг исполнилась благодаря суровому усатому мужчине, который скупо трепал его каждое утро за ухо и приговаривал:

– Трудно тебе, друг? Понимаю! Тяжело, когда среди баб один прораб!

Узнай Вероника о том, что кот гуляет по улице, и ее хватил бы удар. Но кот и прораб хранили молчание. Истово, по-мужски, оберегая покой вверенных на их попечение женщин. Пусть бы даже и немножечко цариц.

Кот похудел, поздоровел и теперь уже без труда приводил себя в порядок. А заодно тренировал Веронику, которой больше не давался в руки по вечерам, гоняя ее по всему дому.

– Багратион! Имей совесть! Иди сюда немедленно! – теряла терпение Вероника и сердито шикала на сестру, которая от души потешалась над этой погоней. – Что ты хохочешь?! Помоги мне лучше поймать его!

– Ну уж нет! По-моему, он больше не нуждается в ваннах. Посмотри, какой он чистенький и беленький! Просто загляденье!

– Багратион! – гремела Вероника. – Даже не думай приходить ко мне в спальню! Не пущу!

Кот внимательно выслушивал претензию, и морда у него становилась весьма удивленной. Ему ли было не знать, что тепленькое местечко на подушке, где раньше он изволил почивать каждую ночь, занято теперь усатым прорабом.

Как и когда это случилось впервые, кот не ведал. Наслаждаясь ночной свободой в саду, он пропустил тот момент, когда в их доме поселился новый жилец.

Вероника, пряча счастливые глаза от сестры, промямлила что-то в свою защиту, впервые в жизни не найдя нужных слов и командного тона в свое оправдание. На что Аделина совсем по-детски хлопнула в ладоши, радостно рассмеялась и обняла сестру:

– Господи! Да лишь бы человек был хороший! Ника! Я так за тебя рада!

– Да погоди еще радоваться, Линочка! Я и сама не знаю, что из этого выйдет. Какая любовь на старости-то лет?

– Прекрати! – не на шутку рассердилась Аделина. – Ты всю жизнь любила! Родителей, меня, Максима… И точно знаешь, что значит любить! Только мало кому позволяла проявлять это чувство к тебе. А это очень плохо!

– Он человек совершенно другого склада и иного круга, Лина. Как думаешь, может ли у нас что-то получиться?

– А почему бы и нет? Если ты хоть раз в жизни выключишь функцию начальника и попробуешь побыть просто женщиной, то, думаю, все у вас сладится. Интересный может получиться опыт, тебе не кажется?

Кот прислушивался к этому разговору, лежа на недавно отремонтированных ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. И ему было доподлинно известно, что усатый прораб, столь милый его сердцу и подаривший ему долгожданную свободу, заменив хвостатого на посту единственного мужчины в доме, почему-то любит эту громогласную, вечно чем-то недовольную, очень добрую женщину.

Его, Батона, женщину.

Но объяснить, что он, всем своим кошачьим естеством, эту любовь чувствует и даже готов отдать тому, кто сделает его женщину, может быть, впервые в жизни счастливой, тот трон, на который его, Багратиона, когда-то давно и непонятно зачем водрузили в этом доме, кот не мог.

А потому, услышав, как щелкнул замок во входной двери, просто кинулся к новому хозяину, приветствуя его, за что получил уже знакомую и такую желанную скупую ласку, а также бодрое:

– Привет, Батон! Где твоя хозяйка? Пора бы мне представиться ей по всей форме и попросить руки Вероники. А то не по-людски как-то получается. Женщина она достойная, честная и во всех отношениях прекрасная, а я к ней без должного уважения. Что скажешь? Ась? Вот! Ты со мной согласен! А раз так, то пошли делать предложение! У меня и колечко есть. Скромное, правда, но думаю, она не обидится. Ты только это… Поддержи меня, что ли, приятель! А то боязно как-то. Все-таки, уже не мальчик…

И кот горячо согласится с затеей прораба. Он гордо прошествует в гостиную, задрав хвост и вопя так, что даже Вероника испугается и захочет проверить здоровье хвостатого. Но тут же забудет об этом, когда Аделина расплачется от радости, глядя на тонкое золотое колечко в мозолистых руках смущенного мужчины, державшего за руку ее сестру.

А потом подхватит кота на руки, шепнув ему на ушко:

– Пойдем, Багратион! Не будем им мешать! Или лучше тебя звать Батоном? А что?! Просто и по-домашнему! Максиму точно понравится!

Кот заурчит тихонько, соглашаясь с хозяйкой, и с того дня окончательно сменит имя, превратившись из сурового полководца в обычного домашнего кота.

Кот, который знал самый главный секрет

– Бармалей! Гулена моя хвостатая! Ты почему здесь?! – Мария Ивановна со вздохом поставила сумки у своей двери и погладила большого черного кота, который примостился на ее коврике. – Что случилось? Тебя Антонина выгнала? У нее же квартировал? Или у Степаныча? Что тебя не устроило? Плохо кормили?

Кот коротко мяукнул и потерся о ноги Марии.

– Ох, да! Болят, окаянные! Так что ты вовремя. Завтра дети приедут. Внуков на каникулы привезут. Радость мне!

Кот сунул было нос в одну из сумок, но тут же отпрянул, чихая.

– Мясо – в другой! А тут специи! Стареешь, что ли? Чего сразу не распознал, где твое? – Мария Ивановна рассмеялась, глядя, как кот умывается. – Идем!

Мария открыла дверь, и кот важно прошествовал за ней в квартиру.

Ему было не привыкать. Впервые в этом доме он появился слепым, беспомощным котенком, которого притащили внуки Марии, слезно умоляя бабушку позаботиться о найденыше.

– Милые мои, да что ж я с ним делать буду?! – испугалась она тогда. – Посмотрите, какой он слабенький! Ему мамка нужна! Кошки рядом с тем местом, где вы его нашли, не было?

– Нет, бабуль! – старший внук Марии чуть не плакал. – Мы его у подъезда нашли. Весь двор обегали, но кошки там не было! Мы же не сразу его взяли. Думали, что она вернется. Но он так кричал! Бабушка, спаси его!

Как было не ответить на такую мольбу?! Как огорчить тех, кто вступился за маленькую жизнь, принимая на себя ответственность? Ведь не просто с рук на руки котенка сдали! А еще и ухаживали потом за малышом до конца каникул. Ставили по очереди будильник, чтобы кормить по ночам. Помогали согреть. Ходили хвостом за Марией, умоляя оставить кота.

Хвостатый справился. Хотя по началу его жизнь висела на таком тоненьком волоске, что ветеринар, к которому Мария обратилась за помощью, посоветовал оставить котенка в клинике.

– Не уверен, что вы справитесь. А для детей будет психологическая травма, если котенок все-таки не выживет. Вы это понимаете?

– Разумеется! Похожа я на женщину, которая чего-то не понимает? – Мария, накрыв ладонями крошечное тельце котенка, сурово подняла бровь. – Что мне нужно делать, чтобы это недоразумение продолжило дышать?

Ветеринар в ответ только кивнул и улыбнулся. Сделал назначения, выдал банку питания для котят и посоветовал:

– В тепле его держите. Может, что и получится. Хотя я сомневаюсь. Слишком много сил и времени нужно.

– Я же не одна! Попытаемся.

Кот, имя которому придумали внуки, долго споря и призывая бабушку в арбитры, потешаясь на смешным, торчащим метелкой хвостиком и лохматыми ушками, мало того, что вымахал со временем в огромного черного красавца, так еще и покорил, навсегда подчинив своему обаянию, сердце хозяйки, которая до его появления была абсолютно уверена, что кошек не любит.

Ошибалась.

Мария была женщиной властной и привыкшей командовать. Это было вполне объяснимо, ведь, оставшись вдовой в неполных двадцать семь, ей пришлось поднимать двух сыновей в одиночку. Да и работа накладывала свой отпечаток. Работала Мария главным бухгалтером в строительной фирме.

Замуж она больше так и не вышла, сочтя устройство собственной личной жизни не столь важным занятием по сравнению с воспитанием детей.

Мужское влияние на подрастающее поколение семьи Покровских оказывал отец Марии – Иван Алексеевич. И справлялся он с этой задачей весьма успешно. С одной стороны, не давал Марии излишне баловать сыновей, а с другой – напоминал ей время от времени, что она не генерал в юбке и находится вовсе не на плацу, а потому стоит иногда вспоминать, что женщинам больше присуща ласка, чем строгость.

Маша к советам отца прислушивалась, а потому результат такого воспитания не разочаровал все семейство. Мальчишки выросли весьма достойными людьми, повторили путь деда, выбрав военную карьеру и то же направление, что и Иван Алексеевич в свое время. И теперь Маша так же, как и ее мать в свое время, тихо читала молитву, узнав, что кому-то из сыновей предстоит очередной вылет.

Сама же Маша лишь через десять лет после ухода мужа позволила себе все-таки завести роман, но без всяких обязательств. Связывать жизнь со своим избранником она не планировала, да и его подобный формат отношений вполне устраивал. Егор Степанович был старым холостяком, признающим ценность отношений между мужчиной и женщиной лишь как партнерство. Взаимовыгодное, ненавязчивое и призванное приносить радость жизни, а не проблемы.

Впрочем, что бы там ни проповедовал Егор в качестве доктрины личной свободы, а проблемы «своей женщины» он считал собственными. А потому Мария знала – что бы ни случилось, ей и ее детям будет оказана вся возможная помощь и поддержка.

Работал Егор Степанович юристом. Имел большой просторный дом, который со временем сменил на квартиру в том же доме и даже на той же лестничной площадке, где жила Мария, мотивируя это тем, что старость – не радость и пора бы уже держаться поближе друг к другу.

Сыновья Марии, конечно, со временем догадались, что значит для матери «давний друг», который стал неотъемлемой частью и их жизни. И даже не раз пытались уговорить маму что-то изменить и съехаться с Егором Степановичем. Но та в ответ только посмеивалась.

– В нашем-то возрасте?! Нечего людей смешить! И вообще! Не суйте свои красивые носы туда, куда не просят! Сами разберемся!

Она прекрасно понимала, что менять что-то в отношениях с Егором – не самая лучшая затея. Он старый холостяк и привык жить один. Готов принимать какую-то помощь, но терпеть рядом даже любимую женщину долго просто не сможет. Поэтому, даже когда Егор Степанович все-таки сделал Марии предложение руки и сердца, та просто обняла «друга» и покачала головой в ответ.

– Нет, Егор. Нет.

– Но почему, Маша?

– Ты сам знаешь. Давай оставим все как есть. Мы уже старенькие для белой фаты и фрака. К тому же, меня все устраивает. Теперь, когда дети разъехались, никто не мешает тебе просто жить со мной рядом и проводить в моем доме столько времени, сколько ты сам пожелаешь. Но в любое время, без всяких скандалов и выяснения отношений, ты можешь развернуться и уйти к себе. И я пойму и приму, что тебе просто нужно побыть одному. А если мы станем мужем и женой, то я буду рассчитывать на тебя чуть больше, чем раньше. Ничего с собой поделать не смогу. Муж – значит, муж! Сиди рядом! И кому от этого будет хорошо?

– Маша, знаешь, что я всегда ценил в тебе больше всего?

– Мою неземную красоту? – усмехнулась Мария.

– Нет. Хотя и это, безусловно, тоже! Я ценил и всегда буду ценить твою мудрость, Машенька! Ты очень умная женщина!

– Да кто б сомневался! Солянку на обед будешь?

– Безусловно!

– Ну и нечего тогда лясы точить! Дуй на рынок за мясом!

Егор Степанович любил вкусно поесть, хорошие книги и, разумеется, свою Марию.

Просто любовь ведь у всех разная, и формы, которые она порой принимает, могут кого-то и удивить.

А еще – Егор Степанович обожал представителей кошачьего племени и, конечно, после появления в доме Марии хвостатого постояльца принял в его судьбе самое деятельное участие. Когда внуки Маши отбыли домой по окончании каникул, именно Егор Степанович взял на себя часть забот о Бармалее. Мария, уходя на работу, приносила котенка в дом Егора и вручала ему, ворча:

– Держи! И не забудь будильник поставить, а то опять не покормишь вовремя, а потом будешь удивляться, почему ребенок кричит.

– Маша!

– Я за нее! Поставь будильник!

Бармалей своего «папу» обожал не меньше, чем «маму». И уже довольно скоро маленькая черная молния мелькала по лестничной площадке туда-сюда между квартирами, доставляя хозяевам, которые вообще перестали запирать двери, немало хлопот.

– Егор! Ты его кормил?

– А как же!

– Тогда почему он орет?

– Только не говори, что ты его тоже кормила!

– Ну, а как я могу ребенка голодным оставить?!

– Скоро этот безобразник будет кататься между нашими жилищами словно шарик! Ты посмотри на него! Пузо уже по полу заметает! Пора сажать на диету!

– Ага! Его – обязательно! Но и тебя тогда заодно! – смеялась в ответ Мария, похлопывая по весьма заметному животику самого Егора. – Пора, милый, пора! А если серьезно, то нужно просто установить график кормлений.

– Моих?

– Кота! Егор, не выводи меня на нерв!

– Молчу-молчу! – усмехался Егор, поглаживая довольного сытого кота.

График был установлен, но это мало помогло. То Мария, то Егор тайком угощали Бармалея чем-нибудь вкусненьким, а потом удивлялись, почему это кот никак не сбрасывает вес.

Впрочем, Бармалей был не слишком ленив, охотно гоняясь за игрушками, которыми исправно снабжал его Егор, и вес набирал с совсем небольшим перебором. Ветеринар, который с улыбкой встречал своего давнего знакомого, почесывал Бармалея за ушком и просил Марию:

– Не давайте бока отлеживать мальчишке. Пусть играет побольше! Есть кому гонять его?

– Найдется!

В общем, Бармалею жилось привольно и сыто. Поэтому когда он вдруг пропал, ни Мария, ни Егор не поняли, что случилось.

– Украли! Его украли, Егор! – рыдала Мария Ивановна, бегая вокруг дома и зовя кота.

– Маша, я тебя прошу, не нервничай! Опять плохо с сердцем станет!

– Мне все равно! Где его искать?! Завтра дождь обещали!

– Пока не знаю. Нужно листовки распечатать. Может быть, он выскочил из подъезда случайно. Найдется!

– Ох! Твои слова да Богу в уши, Егор! Идем печатать листовки!

Результата это никакого не дало. Мария и Егор облепили листовками все доски объявлений в соседних домах, прошли по району, расклеивая призыв о помощи везде, где только можно было, но телефоны молчали, а Бармалей так и не нашелся.

Звонили лишь дети и внуки Маши, которые волновались за нее и пытались хоть как-то успокоить и поддержать. Помогало мало. Мария Ивановна грустила, плакала и после работы то и дело бегала по району, в надежде найти Бармалея. Даже Егор Степанович не мог успокоить даму своего сердца, признавая, что привязанность к коту оказалась куда сильнее, чем он думал.

Прошла неделя, потом другая, и Мария Ивановна вынуждена была признать, что поиски не дают никаких результатов.

– Егор, неужели он никогда не вернется? – Мария брела к своему дому через парк, опираясь на руку Егора, который боялся теперь оставлять ее одну и каждый вечер встречал после работы.

– Не знаю, Маша. Кошки знают свой дом. А мы нашего Бармалейчика любили. Будем надеяться, что он все-таки вернется! – Егор придержал Марию за локоток, чтобы она не попала под машину у выхода из парка. Задумавшись, она ничего не замечала вокруг, полностью положившись на своего спутника.

– А что нам еще остается? – Мария Ивановна сердито кивнула на листовку, висящую на доске объявлений у круглосуточного магазина, на которой кто-то пририсовал коту длиннющие усы. – Неужели тот, кто забрал Бармалея, не видел эти листовки?! Ведь по всему району висят!

Она была очень близка к истине. Тот, кто заботился теперь о Бармалее, действительно не видел листовок. Ведь для того, чтобы их увидеть, пришлось бы выйти на улицу. А сделать этого, по определенным причинам, Антонина Мальцева просто не могла.

Она боялась.

До дрожи, до колик, до головной боли и полной потери итак не слишком стабильного пульса. И было чего! Ее грозились изничтожить.

Да-да! Вот так сурово и без всякой милости!

И сделать это грозился не кто иной, как ее бывший муж. Развестись с ним Тоня смогла, а вот заставить оставить себя в покое – нет.

История Тони была сложной и запутанной.

Рано оставшись без попечения родителей, она довольно долго не хотела устраивать свою личную жизнь. Мать с отцом жили как кошка с собакой, сосуществуя на одной жилплощади лишь потому, что им просто некуда было уйти. На скромную зарплату уборщицы и сантехника сильно не разгуляешься. Поэтому они продолжали жить вместе, портя жизнь друг другу и единственной дочери. Тоня не знала, что такое семейные праздники или воскресные походы в зоопарк и цирк. Ее не водили в кукольный театр и не включали мультики по воскресеньям. Телевизор принадлежал отцу, кухня – матери, а маленькой Тоне оставался крошечный закуток в гостиной, где она усаживала на пол свою единственную куклу и старенького плюшевого мишку, подаренного когда-то бабушкой.

– Тихо сидите! А то я ругаться буду! – грозила им Тоня пальчиком. – Если будете себя хорошо вести, то я дам вам вкусную конфету!

Конфеты Тоня любила и сама, но получала их только по праздникам, да и то когда родители вспоминали, что в доме есть ребенок, а детям положено покупать сладости. Случалось это не часто, и свой новогодний подарок Тоня обычно умудрялась растягивать на пару месяцев, позволяя себе по полконфетки в день, старательно заворачивая оставшуюся половинку обратно в фантик.

– А это я завтра съем!

Силы воли ей всегда хватало на то, чтобы дождаться следующего вечера, посмаковать остаток конфеты и старательно разгладить чуть примятый фантик. Их Тоня собирала и складывала в красивую коробку, которую выпросила когда-то у матери. Ровно до тех пор, пока отец как-то не нашел ее.

– Что это за барахло?

– Отдай, папа! Это мое! – кинулась к нему Тоня, пытаясь отстоять свою коллекцию.

– Твое? Нет тут ничего твоего! Поняла?! Еще раз услышу – будешь бедная!

Коробка полетела в мусорное ведро, а Тоня долго еще плакала, перебирая в памяти картинки на своих фантиках. С того дня она больше не экономила конфеты. Съедала целую и тут же комкала фантик, чтобы не было соблазна оставить его себе. Все равно выбросят!

После того, как на одной из школьных экскурсий Тоня впервые попала в детскую библиотеку, она большую часть своего свободного времени проводила там. Со временем библиотекари к ней привыкли и даже доверяли расставлять книги по местам или сортировать карточки. А после и вовсе стали заниматься с девочкой и готовить ее к поступлению, твердя, что Тоня создана для того, чтобы работать в библиотеке. Ведь ребенка, который так любил бы книги, они встречали не так уж и часто.

Тоня с ними не спорила. Занималась с удовольствием, мечтая, что когда-нибудь придет в любимую библиотеку уже не только читателем, но и работником. Родителям о своих планах она до поры до времени не рассказывала, зная, что ее не поймут.

Мать Тоня потеряла, когда ей было пятнадцать. Больше года она ухаживала за ней, лежачей, терпя все капризы и придирки и стараясь «управиться» до той поры, как придет с работы отец.

– Почему такая вонь? – сердился он, пиная дверь в комнату, где лежала мать Тони. – Убрать за ней не могла?!

– Я не успела, папа.

– Вышвырну и тебя, и ее! Поняла?! Почему я должен это терпеть?!

Тоня в ответ молчала, стараясь поскорее привести комнату матери и ее саму в порядок.

Лишь перед самым уходом мама позвала к себе Тоню и проворчала:

– Досталось же тебе… Не жалей никого в этой жизни!

– Почему?

– Потому, что тебя никто не пожалеет, глупая! Обещай мне!

– Я не могу тебе этого обещать, мама.

– Почему это?

– Потому, что если я тебе это пообещаю, то мне придется перестать жалеть и тебя тоже.

Мать замолчала, но Тоня, уже выходя из комнаты, обернулась и увидела, как она тихо плачет, елозя щекой по подушке, чтобы вытереть непрошеные слезы…

Мамы не стало, и Тоня вздохнула с облегчением. Теперь ей не надо было бежать домой после уроков, чтобы успеть навести порядок до того, как вернется с работы отец. Не надо было выслушивать упреки в свой адрес. Не надо было стирать и гладить кипы белья, так как мама не выносила, когда было мокро или грязно, а отец ругал, если в квартире стоял неприятный запах. Тоне было немного стыдно от того, что она радуется тому, что все эти проблемы больше не ее печаль. Ведь мамы больше не было… Но, положа руку на сердце, она не могла не признавать того, что связи с той, что должна была бы присутствовать у нее с мамой, никогда не существовало. Была недовольная жизнью, уставшая женщина, которая не могла или не хотела ничего менять к лучшему. И была девочка, которая появилась на свет непрошеной и нежеланной, лишь еще больше связав между собой людей, которые не хотели быть вместе.

Отца Тони не стало через год после того, как девочка окончила школу. Пьяная драка случилась в то время, как Тони не было дома, и она долго еще боялась заходить в квартиру после того, как оперативная группа закончила там свою работу.

Отца увезли в больницу, но он так и не пришел в себя. Врач, сообщивший через двое суток Тоне о том, что ее папы больше нет, удивленно поднял брови, когда она не сдержала вздох облегчения и молча кивнула в ответ.

– У вас были плохие отношения с вашим отцом?

– Их не было вовсе. Когда я могу его забрать?

Устроив все «как положено», Тоня отдраила квартиру, найдя попутно сразу три отцовских «заначки», и на эти деньги сделала небольшой ремонт, поменяв старый линолеум и ветхие уже обои. А на оставшиеся впервые в жизни съездила на море. Всего на несколько дней, но этого ей хватило, чтобы понять – все, о чем писали в ее любимых книжках, было правдой.

Море было прекрасно…

И теперь у Тони была мечта – продать квартиру родителей и перебраться поближе к морю. Она получила диплом, устроилась на работу, но все это было лишь маленькими шажками к тому, чтобы осуществить задуманное.

Правда, этой мечте так и не суждено было осуществиться. Покупателя на квартиру она нашла быстро, но продать ее так и не смогла, так как познакомилась со своим будущим мужем.

Валерий был красив, умен и не имел своего жилья в столице. А потому Тоня показалась ему вполне приемлемым вариантом для того, чтобы на первых порах устроить свою жизнь вдали от родителей. Те «угнетали» Валерика воспитанием, требуя получить образование, найти достойную работу и вообще вести себя прилично и согласно семейным традициям. Родители Валерия были преподавателями в одном из провинциальных вузов и больше всего на свете мечтали о том, чтобы сын превзошел их достижения на ниве науки.

Валерию же все эти планы были совершенно не интересны. Он мечтал жить в свое удовольствие и в столичный вуз поступил лишь для того, чтобы избавиться от назойливой опеки родителей и получить хоть какое-то содержание, которое позволило бы ему существовать если и не так, как он хотел, то хотя бы свободно.

Тоня, со своей квартирой, нежными голубыми глазами и точеной фигуркой, появилась как нельзя вовремя. От продажи квартиры Валерий отговорил ее довольно быстро, а вот с остальным пришлось повозиться. Тоня не очень-то хотела менять свою жизнь.

Больше года Валерий ухаживал за ней, порой теряя терпение настолько, что готов уже был бросить все и отправиться на поиски девицы посговорчивее. Но тут Тоня узнала, что ждет ребенка, и сдалась.

Они поженились быстро и тихо, не приглашая на свадьбу никого из родных. Родители Валерия возмутились было, но, узнав, кого судьба приготовила им в невестки, угомонились.

– Сынок, только детей не заводите. Не нужно. С такой-то наследственностью… – мать Валерия давала сыну наставления после его похода в ЗАГС. – Уговори ее избавиться от ребенка. Это в твоих силах. И в твоих интересах.

– Думаешь, что я сам этого не понимаю?

Избавляться от беременности Тоне не пришлось. Через пару месяцев она рыдала, сидя в ванной после выкидыша, а Валерий за закрытой дверью что-то бубнил, то ли пытаясь успокоить ее, то ли втихаря радуясь, что все сложилось столь удачно.

А потом Тоня бегала по врачам, мечтая о том, что когда-нибудь все-таки сможет стать матерью. Валерий на все ее метания смотрел молча, втайне надеясь, что лечение не даст положительного результата.

И пока Тоня пыталась создать семью на том пустом месте, которое никак не могло дать ей желаемого, Валерий, неожиданно для самого себя, влюбился. Его избранница была хороша собой, весьма амбициозна и совершенно не хотела тратить свое время на такого бесперспективного кавалера, как Валерий. Ей нужно было все и сразу – Мальдивы, райская жизнь и фейерверк эмоций и страстей. А Валерий мог дать ей только последнее, да и то с трудом, так как Тоня уже начала о чем-то догадываться.

А уж после того, как она случайно, после очередного своего визита к врачу, увидела мужа целующимся с какой-то девушкой прямо посреди улицы, мир ее разлетелся на тысячу осколков, и Тоня вновь почувствовала себя маленькой девочкой, у которой отобрали ее любимую коробку с фантиками…

Разумеется, ее требование развестись Валерию не понравилось.

– Хочешь от меня избавиться? Перепиши половину квартиры.

– Я не стану этого делать!

– Еще как станешь! Я превращу твою жизнь в ад! И ты будешь умолять меня, чтобы я принял от тебя этот подарок. Но я еще подумаю! Возможно, я захочу все!

– Твои вещи в коридоре. Убирайся!

Валерий в тот день развернулся и ушел, как требовала Тоня. Но очень скоро ей пришлось убедиться в том, что он слов на ветер не бросает.

Сначала на Тоню напали вечером, когда она возвращалась с работы. Кто-то толкнул ее в спину, а потом, прижав голову к асфальту, несколько раз ударил по ребрам так сильно, что Тоня даже потеряла сознание на какое-то мгновение. Она опомниться не успела, как нападавший удрал, не взяв ни ее сумку, ни телефон, который так и остался валяться на тротуаре.

Очнувшись, она с трудом поднялась на ноги, размазывая по лицу злые слезы.

О том, кто на нее напал, долго гадать не пришлось. Уже утром Валерий позвонил ей и спросил:

– Еще хочешь?

Разговаривать с ним Тоня не стала. Сбросила вызов, но по улице теперь ходила с оглядкой.

Но и это ее не спасло. Неделю спустя она попросту на смогла попасть домой, так как замки были забиты чем-то липким так плотно, что пришлось полностью менять их. Тоня провела ночь в квартире с незапертой дверью, так как вызывать мастера было уже слишком поздно, а местный слесарь лишь помог ей попасть в квартиру. А Валерий звонил ей каждые два часа, чтобы издевательски поинтересоваться:

– Ну что? Страшно? Ничего! Погоди у меня! Ты еще не знаешь, что такое страх! Но я тебе это покажу! Даже не сомневайся!

Утром Тоня отправилась к участковому, чтобы написать заявление, но тот ее даже слушать не стал.

– Что вы можете предъявить своему мужу?

– Бывшему мужу!

– Ну пусть бы и так. Доказательства! Понимаете? Нужны доказательства!

– Но разве это не ваша работа? Найти доказательства и защитить меня хоть как-то от того, что он творит?

– Э, нет! Я могу лишь принять у вас заявление и провести проверку. Но совершенно точно скажу, что она ничего не даст. Такие дела обычно заканчиваются тем, что супруги мирятся, а нам достается куча бумажной работы. Не усложняйте жизнь ни себе, ни мне! Найдите кого-то, кто поговорит с вашим супругом по-мужски, и дело с концом!

– У меня нет такого человека.

– Что, так уж и нет? Ни отца, ни брата?

– Никого.

– Жаль. В таком случае, мой вам совет, записывайте все разговоры с вашим мужем и постарайтесь не попадаться ему на глаза. Заблокируйте его номер, и, возможно, ему надоест, и он от вас отстанет.

Тоне ничего не оставалось, как только кивнуть в ответ. Помощи просить ей было больше не у кого.

Теперь ее жизнь напоминала третьесортный фильм ужасов. По ночам в двери кто-то скребся, не давая Тоне покоя. Номер телефона ей пришлось сменить, но сослуживцы, которые были не в курсе того, что происходит, тут же выдали вежливому Валерию информацию, когда тот заявился в библиотеку в Тонин выходной и застенчиво признался, что хочет сделать жене сюрприз, но потерял телефон. А номер у Тони новый, и он его пока не запомнил.

Таких моментов стало так много, что Тоня со временем не выдержала. Взяла отпуск на работе и заперлась в своей квартире. Ей было по-настоящему страшно.

Все напряжение, копившееся годами, вдруг превратилось во что-то страшное, давящее, требующее Тониной души и спокойствия. И ей не оставалось ничего иного, как попытаться противиться этим требованиям, отстаивая остатки своего разума.

Именно в этот момент к Тоне пришел Бармалей.

Он действительно выскочил случайно из подъезда, когда соседке, выводящей на прогулку свою собаку, пришлось спускаться по лестнице из-за поломки лифта. Бармалею, который мирно шествовал по своей лестничной площадке к Егору в квартиру, не оставалось ничего иного, как удирать от клацающих у самого хвоста зубов большой невоспитанной овчарки, которую хозяйка не смогла удержать на поводке.

К счастью, пузо, которое так беспокоило Марию и умиляло Егора, не помешало Бармалею. Бегал он куда быстрее своей преследовательницы и смог выскочить из подъезда, который так удачно открыл прямо перед его носом кто-то из жильцов. Вылетев на улицу, Бармалей заметался, уворачиваясь от собаки, и кинулся обратно в подъезд. Но вместо того, чтобы вернуться в дом Марии или Егора, он дурниной взвыл у порога Тониной квартиры, которая находилась ниже на этаж.

Тоня его вой услышала, но дверь открывать не спешила, решив, что это какие-то очередные происки Валерия. И лишь услышав лай и кошачий утробный крик, сорвавшийся на какой-то нереально высокой ноте, она распахнула дверь и схватила за шиворот кота, который уже приготовился подороже продать свою жизнь.

– Вон! – Тоня саданула дверью о косяк так, что овчарка, заскулив, кинулась к своей спускающейся по лестнице пожилой хозяйке и прижалась к ее ногам, безропотно позволив надеть на себя ненавистный намордник.

Бармалей, вцепившийся в Тоню так, что разодрал ей все плечи, продолжал ругаться на своем кошачьем еще долго. И Тоня, прижав его к себе, успокаивала кота как могла. Прекрасно понимая при этом, что успокаивает не сколько хвостатого, сколько себя саму. Ей было так же страшно, как и Бармалею. И он был, пожалуй, единственным живым существом, которое способно было в тот момент понять все, что с ней происходило…

Следующие две недели Тоня провела, не выходя из дома. Продуктов у нее хватало, Бармалей быстро освоился в ее квартире и вовсе не желал никуда уходить, даже на минуту не оставляя Тоню одну, требуя ласки и внимания. И она впервые за последний месяц спала спокойно по ночам, не обращая внимания на посторонние звуки и прижимая к себе теплого кота, который всю ночь напролет мурчал так, что даже если бы Тоня захотела, то все равно ничего не услышала бы.

К концу первой недели Антонина выдохнула. А к концу второй поняла, что готова выйти из дома. И почти сразу, как только она вышла из подъезда, ей на глаза попалась листовка, с которой, нахально щурясь, смотрел ее спаситель от черных дум.

Мария, увидев Бармалея, которого Тоня доставила в родной дом вечером того же дня, завопила от радости так, что Егор прибежал с чашкой чаю в руках, расплескивая кипяток и всерьез опасаясь за рассудок своей подруги.

– Нашелся! Егор! Он нашелся! – Мария протянула было руки к Бармалею, но тот неожиданно для всех ударил ее лапой по протянутым ладоням.

Егор удивленно хмыкнул.

– Что это значит? – недоуменно воззрилась на своего питомца Мария. – Бармалей, это что за выходки?!

– Мне кажется, Маша, он хочет нам сказать, что пока не готов вернуться домой.

– Это еще почему?! – возмущенно воскликнула Мария.

– Может быть, потому, что у этой милой девушки есть какие-то проблемы? И наш мальчик точно знает, что без него ей их не решить?

– Что ты выдумываешь, Егор?! Всегда был неисправимым романтиком! Это все лишь кот!

– А вот мы сейчас и проверим! Милое дитя, у вас есть какие-нибудь проблемы? Хотя о чем это я?! У кого их нет! Перефразируем. У вас есть вопросы, в которых вам нужна помощь? Поверьте, этот хвостатый вряд ли сможет вам ее оказать. Но мы с Машей – попробуем. Итак?

И Тоня, которая никогда в жизни никому и ни на что не жаловалась, не ждала и не просила ни чьей помощи, кроме как у участкового, вдруг разревелась, прижав к себе кота, который тут же принялся выводить свою песню, успокаивая ту, которая дала ему убежище в своем доме.

– Понятно! Маша, что я говорил?! Девочке нужна наша помощь!

Вопрос с Валерием Егор решил за два дня. Крепкие мужчины, к помощи которых он иногда прибегал, когда этого требовала адвокатская практика, в два счета объяснили зарвавшемуся негодяю, что обижать женщин – последнее дело. И Тоня, наверное, впервые в жизни осознала, что добро и справедливость все-таки существуют в этом мире.

И пусть они явились в ее жизнь вслед за хвостом одного весьма ласкового, хоть и своенравного кота! Пусть! Какая, в сущности, разница, откуда они взялись, да еще и так вовремя?! Главное, что они были! А остальное не имело никакого значения!

И теперь Бармалей жил на три дома вместо двух, а Мария неожиданно для себя обрела в лице хрупкой голубоглазой девушки, о существовании которой она даже не подозревала многие годы, живя всего на этаж выше, настоящую подругу, которой так не хватало ей все эти годы.

Именно Тоня уговорила-таки Марию сдаться и дать Егору согласие на брак.

– Вам же необязательно делить одну квартиру на двоих. Будете жить как жили! А вот отказом своим вы его, мне кажется, очень обижаете. Вам ли не знать, чего ему стоит этот шаг? Он вас очень любит, Мария Ивановна…

– Маша. Сколько раз говорить? Не называй меня по отчеству. Я еще не настолько старенькая.

– Конечно, нет! Очень даже молоденькая! Особенно для того, чтобы еще долгие годы быть счастливой рядом с человеком, который готов связать с вами свою жизнь.

Мария, поразмыслив немного, вынуждена была согласиться с доводами Антонины. И они с Егором все-таки расписались, уже по факту поставив в известность детей и внуков, которые приняли эту новость с восторгом и многозначительными вздохами:

– Ну, наконец-то!

И только один весьма деловой виновник всего происходящего хранил полную невозмутимость, кочуя с рук на руки и мурлыча в свое удовольствие.

Да и чего ему было волноваться? Он знал тот самый главный секрет, который никак не хотели понимать люди.

Нет ничего прекраснее на свете, чем появление в твоем окружении еще одного хорошего человека!

Чего другого всегда хватает, а этого – поди поищи! А если найдешь, то держи этого человека крепче! Ведь сколько бы ты ему не отдал, в ответ получишь сторицей!

Да и вообще, такая удача случается не каждый день! Понимать надо!

Леночкины сказки

– Мама, расскажи про дедушку!

– Жили-были…

– Что значит были, мам? Это значит, что их уже нет?

– Да, доченька, значит.

– Тогда зачем о них рассказывать?

– Чтобы помнить. Пока человека помнят – он живой.

– Тогда ты неправильно рассказываешь!

– А как надо?

– Живет и будет! Дед-то есть! – Леночка завозилась, устраиваясь поудобнее, и прижала к себе недовольно заворчавшего кота. – Тихо, Люсик, слушай! Мама нам про него расскажет!

– Леночка, может в другой раз? Давай сказку?

– Нет! Я хочу про дедушку! Он тоже как сказка. Только взаправдашняя. Разве не так, мам?

– Так, доченька… – Яна подоткнула одеяло дочери и покачала головой. – Упрямая какая! Вся в деда!

– Это хорошо! Так и должно быть! Я же его девочка!

– Да уж, – Яна накрутила на палец длинный локон дочери. – Ты его девочка… Не было бы дедушки и тебя бы, возможно, не было.

– Расскажи! – потребовала снова Леночка и, ухватив за ухо Люсика, чтобы не сбежал, приготовилась слушать.

– Ладно. Только ты слушай внимательно и не мешай. Я буду рассказывать так, как могу, хорошо? Я ведь не очень это умею. У тебя лучше получается. Ну, слушай!

Яна подобрала под себя ноги, включила ночник и начала:

– Когда тебя еще не было, я жила далеко от нашего дома. На другом конце города, где стоит большой завод. Мой папа там работал, а мама была учительницей. Ты своих бабушку и дедушку не помнишь, потому что на свет появилась, когда их уже не было. И вообще у меня никого не было. Я была совсем-совсем одна…

Яна прикрыла глаза на мгновение, вспоминая далекий мартовский день, в который познакомилась с Петром Яковлевичем. Именно его Леночка называла дедом. Хотя, если уж говорить по правде, родственниками они не были. У Яны вообще никого на белом свете, кроме дочки, не было, с тех пор как не стало ее родителей. Муж, с которым она прожила всего год, растворился в тумане, найдя себе другую так быстро, что Яна даже не особо поняла, как это получилось. Ей было не до того. Выматывающий токсикоз, который никак не хотел отступать, несмотря на все прогнозы врачей и подруг, твердивших, что все эти прелести не продлятся долго. Глухая тоска, оставшаяся после того, как мама ушла вслед за отцом, просто не желая жить без любимого человека.

Яна плакала, уговаривала ее бороться с болезнью, но мать лишь смотрела на нее светлыми своими, такими же, как и у дочери, зелеными русалочьими глазами, словно видя уже что-то недоступное пока никому и качала головой:

– Не плачь, доченька! Ты же теперь не одна!

Яна, не желая тревожить мать, ничего не говорила ей о своих проблемах с мужем. Она только целовала руки матери и просила:

– Не бросай меня! Как я одна? Кто мне поможет с малышом?

Но мама Яну не слушала. Ушла она ранним осенним утром, тихо улыбнувшись выглянувшему впервые за долгие три недели солнышку и прошептав напоследок:

– Яночку сохрани…

К кому она обращалась в этот момент? Яна не знала. Она вообще пропустила этот момент. Так боялась его, понимая, что это уже неизбежность, но перед самым рассветом задремала, донельзя вымотанная последними неделями, проведенными в больнице возле матери.

Соседки, вездесущие и всемогущие, когда этого хотели, помогли ей все уладить.

Муж же так и не появился, хотя знал, что Яне не у кого просить помощи. Короткую его речь в ответ на свои упреки Яна запомнила на всю оставшуюся жизнь.

– Что ты от меня хочешь? Мы уже чужие люди. А проблемы чужих людей – это нагрузка на собственное здоровье и благополучие. Нужно беречь себя! Запомни это! Такой тебе бесплатный совет напоследок. Тебе он будет особенно актуален. Ты никогда не умела думать в нужную сторону.

– Это в какую?

– О себе, конечно! Если бы ты хоть немного придерживалась идеи разумного эгоизма, то, возможно, я бы от тебя и не ушел. А вот это твое – все вокруг родные, все вокруг свои… Кому это надо?! Что хорошего ты получила от людей? Не надо пытаться облагодетельствовать всех, Яночка. Нужно пытаться устроить как следует свою жизнь. А остальное… По мере возможности. Была бы ты умнее – заключила бы со мной брачный контракт. И теперь тебе не на что было бы жаловаться. А так – извини! Алименты с моей официальной зарплаты ты, конечно, получишь. Не хмурься! Я смеюсь, потому что вижу твое выражение лица. Да, она мизерная, но ты ведь это знала, когда выходила за меня. Я ничего от тебя не скрывал. Нужно было подумать об этом раньше. Прежде чем решить, что пора заводить ребенка. Я не буду оправдываться перед тобой. Да, я полюбил другую. И что тут такого? Разве может быть человек властен над своими чувствами? Нет! Поэтому и судить меня совершенно не за что, ведь так? А ребенок… Я же о нем не просил? Будь справедлива и признай это. Это было исключительно твое решение – оставить плод нашей неосторожности. Что ж, пусть так. Но нести за это ответственность, полагаю, должен тот, кто принял такое недальновидное решение. У тебя были другие варианты. Прости, моя дорогая, нам было очень хорошо вдвоем, но теперь мы друг другу чужие люди. А потому я прошу тебя избавить меня от подробностей твоей нынешней жизни. Меня они больше не касаются.

Яна, борясь с тошнотой, которая вызвана на тот момент была вовсе не изменениями в организме, выслушала все, а потом просто ушла в кухню, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие лунки, тут же наливающиеся алым.

Как?! Как она могла полюбить этого человека? Как могла не увидеть все то, что сейчас вылезло на свет во всей своей неприглядности? Да, она никогда не умела разбираться в людях, но не до такой же степени?

Она вспоминала их знакомство, то, как красиво муж ухаживал за ней, настаивая на браке чуть ли не через неделю знакомства. Вспоминала, как мама осторожно пыталась поговорить с ней, когда познакомилась с будущим зятем.

– Доченька, а ты уверена? Не слишком ли все это скоро? Он старше тебя, опытнее, а ты у меня такая еще…

– Маленькая, мам?

– Нет, родная. Просто молоденькая.

– Мамуля, мне двадцать три.

– Да разве это важно? Важен возраст души…

– И что это значит?

– Чтобы стать взрослым, человеку иногда приходится столкнуться с чем-то нехорошим, дочь. Пройти через боль. А я хочу, чтобы для тебя это если и случилось, то не скоро.

Понимая, насколько права была мама, Яна тихо злилась на себя. Надо же быть такой недалекой! Не разглядеть! Не понять, что из себя представляет тот, кого полюбила. А ведь любила… Так, что дышать не могла. Летела домой после работы и мечтала, что вот, сейчас, придет, откроет дверь, обнимет и растворится снова в этом воздухе, в ощущении счастья, единственно правильном и естественном настолько, что казалось – забери хоть и миг его и не будет больше ничего.

Но все это оказалось не так. Ушло счастье, а все остальное осталось. И проблемы, и хлопоты, и растущий живот, в котором тихонько билась уже новая жизнь.

Именно тогда она и познакомилась с Петром Яковлевичем.

Перед самым Новым годом Яна поехала ко врачу. Очередного профессора, очень известного и труднодоступного, посоветовала ей соседка. Яна записала к нему на прием еще месяц назад. И теперь ей пришлось ехать на другой конец города, в клинику, где он принимал.

Новости были неутешительные. Да, есть проблемы. Да, скорее всего у ребенка будет не все в порядке со здоровьем. Да, надо готовиться…

Яна, слушая все, что говорил ей врач, мечтала просто заткнуть уши и запеть громко в голос, как делала когда-то в детстве, если сильно сердилась. Тогда все было так просто… Заткнешь уши покрепче, споешь веселую песню, и жизнь становится куда веселее. И кажется, что все уже прошло и больше уже даже не страшно. Но она ведь давно выросла… И страшно ей было сейчас так, что никакая, даже самая веселая песня помочь просто не могла.

Яна топталась на пустой остановке, ожидая своего автобуса и чувствуя, как стынут ноги. Она всегда была мерзлячкой. Мама в детстве натягивала на маленькие ножки пуховые носочки и приговаривала:

– Яночка, ножки у девочки должны быть в тепле! Тебе еще мамой быть. Береги себя!

Вспомнив сейчас это «мамой быть», Яна чуть не разревелась. Ох, мамочка, знала бы ты, как это сложно… Стать бы этой самой мамой, а дальше она как-нибудь разберется…

Резкий толчок в спину сбил Яну с ног. Большая грязная лужа у края тротуара приняла ее в свои холодные объятия, и Яна почувствовала, как что-то острое впилось в щеку, а ладони загорелись от боли, проехавшись по стылому асфальту под водой. Сумка, которая отлетела в сторону, тут же была подхвачена чьей-то рукой в черной перчатке. Короткий смешок, пинок под ребра, и все стихло. Яна лежала, боясь даже открыть глаза, и, цепенея от ужаса, прислушивалась к себе. Легкий толчок, едва слышный, почти неощутимый, заставил ее разреветься от облегчения.

– Девушка! Милая! Да как же вы так?

Густой бас, раздавшийся над Яной, был таким громким, что она невольно вздрогнула. Крепкие руки осторожно коснулись ее, и Яна повернулась на бок, прижимая ладони к грязной мокрой куртке.

– Вызовите скорую, пожалуйста.

– Я сам врач. Сейчас все сделаем. Давай-ка, потихонечку…

Через полчаса Яна уже сидела на крошечной кухне, укутанная в теплый халат и пила чай, а Петр Яковлевич басил, прогоняя от нее так и льнувшего к животу Яны Люсика.

– Вот пристал! Чувствует, что там кто-то есть. Коты, они вообще умные. Все понимают. А этот – так и вовсе вундеркинд. Хотя по нему не скажешь.

– Ну почему? – Яна почесывала за ухом ластившегося кота и понимала, что ее отпускает. Все, что навалилось на нее за последнее время, вдруг словно отошло в сторону. И была только эта теплая кухонька, такая уютная, светлая, отдраенная до скрипа, седовласый мужчина, прикручивающий газ под кастрюлей с супом, и большой полосатый кот, от мурлыканья которого тянуло в сон так сильно, что Яна и впрямь начала поклевывать носом.

– Э, детка, да ты совсем спишь. Пойдем-ка!

Яна коснулась головой подушки, и все куда-то делось, оставив ее, наконец, в покое. И стало просто хорошо, а все, что беспокоило ее в последнее время, ушло. Пусть на время, но этой паузы ей хватило, чтобы впервые за последние месяцы уснуть так, как она это делала в детстве – вцепившись в краешек подушки и нащупав пальцами перышко. В их доме все подушки были такими. Мама специально ездила в деревню, где покупала пух и перо, а потом сама шила наперники и собирала Яне «приданое», приговаривая:

– Вырастешь, доченька, будет тебе в радость.

Яна потом долго старалась вспомнить, что же ей снилось. Вроде бы она видела во сне маму и отца, но подробности ускользали от нее, оставив на краешке памяти только ощущение нежности и тепла. Она проснулась почти сутки спустя, не сразу поняв, где находится и что делает в этой странной комнате, где все стены были увешаны фотографиями моря, а над письменным столом висел кортик.

Большой полосатый кот повернул лобастую башку, как только Яна открыла глаза, моргнул пару раз и унесся куда-то, смешно вскинув пушистый хвост. А через минуту в комнату заглянул Петр Яковлевич.

– Проснулась? Доброе утро! Хотя… Скорее доброго дня желать впору. Здорова же ты спать, матушка! Сильно досталось в последнее время тебе?

Яна прикусила губу. Как же давно ее никто не спрашивал, что она чувствует. С тех самых пор, как не стало мамы. Больше никому не было до нее дела. И этот простой, такой естественный вопрос подействовал на нее так, что Яна насупилась и натянула одеяло повыше.

– Что? Реветь собралась? Ты это мне брось! Никому от этого пользы не будет. Ни тебе, ни ребенку. Кто будет, знаешь уже?

– Девочка…

– Это хорошо.

– Почему?

– Девочки, они сильные. А у тебя, как я понял, не все в порядке с ней. Конечно, окончательно что-то сказать можно будет, только когда родишь, но уже сейчас видно, что не все ладно.

– Откуда вы знаете.

– Карту твою смотрел. Ты уж прости меня, что нос свой длинный сунул, но я все ж таки врач, пусть и в отставке. Может на что и сгожусь еще тебе.

Яна не сразу поняла, что услышала.

– Погодите! А откуда у вас моя карта? Она же в сумке была! А ее украли…

– Утром мальчишки соседские принесли. Я вчера, когда ты уснула, объявления развесил по соседним дворам. Мало ли. Так и оказалось. Воришка кошелек твой вытащил, а сумку со всеми документами бросил. Что-то промокло и испачкалось, но все цело.

Яна на секунду закрыла глаза. Хоть какая-то хорошая новость. Это значит, что не придется проходить все заново, сдавая анализы. Она с детства боялась уколов и каждый раз, когда шла сдавать кровь, тряслась как осиновый лист.

– Ты вот что… Вставай-ка, умывайся и топай на кухню. Я не Бог весть какой кулинар, но в правильном питании кой-чего понимаю. Признавайся – плохо ела последнее время?

– Да. Аппетита нет и тошнит все время.

– И сейчас?

Яна прислушалась к себе. Удивительно, но ее не мутило и впервые не хотелось стремглав кинуться в ванную, оторвав голову от подушки.

– Давай, полегонечку. До этого ты слишком широко шагала. А надо помаленьку. Так оно вернее будет.

Легкий завтрак и вкусный чай, который так понравился Яне накануне, сделали день почти прекрасным.

– Скажите, а вы один живете?

– Как же один? С Люсиком. Он и есть все мое семейство. Была еще Леночка… Но ее давно уж с нами нет. Скоро пять лет будет, как вдовею. Мы с нею были как одно целое, а теперь вот от меня половину отрезали. Так и живу – одна часть здесь, а другая там, где я ее слышать больше не могу… Только фантомные боли остались… – Петр Яковлевич потянулся к фотографии, стоявшей на полочке над столом. – Вот она. Леночка моя. Правда, красавица?

Миловидная светловолосая женщина улыбалась, приложив ладонь к глазам и что-то разглядывая вдали. Море, которое было вокруг нее, синело тем же редким оттенком лазури, что и глаза Елены.

– Тоже море любила. Как и я. Пела ему, когда никто не слышал.

– Почему так?

– Слуха не было. Говорила, что слышит внутри мелодию, а пропеть ее не может. Если кто рядом случался – уши затыкали, так фальшивила. Но Леночка все равно пела. Тихонько, пока никто не слышит. Мечтала о том, что родит дочку и та будет петь так, что все заслушаются.

– Получилось?

– Нет, – Петр Яковлевич покачал головой. – Мы очень хотели детей, но не сложилось. Думали даже из детского дома взять ребенка, но побоялись.

– Чего?

– Того, что полюбить не сможем как надо. Маленькие, они ведь хрупкие. Нельзя с ними не осторожно. Одно слово, один взгляд неправильный и все – пиши пропало. Не будет хорошего человека. Вот этого она очень боялась. Решила, что если не уверена, то лучше и не начинать. Не знаю, права ли была, но она всегда была очень честной. По отношению к себе и к другим людям. Ничего из себя не строила. И за это я ее очень любил… Дороже для меня на свете никого не было.

Кот, все это вьющийся у ног Яны, вдруг запрыгнул на соседний стул и снова потянулся к ее животу.

– Люсик! – Петр Яковлевич нахмурился, но Яна рассмеялась и покачала головой.

– Не надо! Он мне нравится. Я всегда хотела кошку, но муж против был. А почему Люсик? Имя странное такое.

– Это все Леночка. Она его подобрала где-то на помойке. Я болел, а она пошла мусор выбросить. И принесла вот это. Оно должно было быть кошкой. По крайней мере Леночка так думала. Поэтому назвала котенка Люсей и принялась воспитывать.

– Успешно?

– Куда там! Сколько баталий было, ты себе даже представить не можешь! И шторы, и обои, а про цветы, которые Леночка разводила, я даже и вспоминать не хочу! Пока Люсик вырос, я окончательно поседел. Потом выяснилось, что никакая он не кошка, и пришлось срочно делать что-то с именем. Так Люся стала Люсиком. А потом Леночка заболела. И Люсик стал другим.

– Как это?

– Он до самого конца не отходил от нее. Когда Леночку забирали в больницу, он спал на коврике в прихожей, отказываясь уходить даже на минуту. Приходилось ставить лоток в коридоре, чтобы он мог сделать свои дела. А когда… В общем, он пропал. Шатался где-то целый месяц. Я уж думал, что не вернется. Но он пришел. Грязный, худой, весь подранный. Но живой. Залез на руки, ткнулся в подбородок, как обычно делал раньше с Леночкой, и остался. Теперь от меня не отходит. Мне кажется, Леночка ему меня передала.

Яна почесала за ухом Люсика.

– А ты умный!

Кот вдруг перестал мурлыкать и посмотрел на Яну так, что та рассмеялась.

– Да уж, все со мной ясно! И ты очень доходчиво дал мне это понять. Спасибо! Это еще раз говорит о том, что глупых тут нет, правда, дорогой?

Они просидели так втроем на кухне до самого вечера. Яна рассказывала о себе, расспрашивала Петра о его жизни. И только около восьми спохватилась, что и так уже слишком злоупотребляет гостеприимством нового знакомого. Но Петр Яковлевич покачал головой.

– Никуда я тебя не отпущу. Еще чего! В такое время! Завтра отвезу сам. Даже не обсуждается. Пей чай вот лучше и варенье ешь. Тебе полезно!

Он долго листал карту Яны, задавая вопросы и снова и снова сверяя последние анализы с теми, что были раньше.

– Посмотрим, – сняв, наконец, очки, потер он переносицу. – Если позволишь, я хочу помочь. Не просто так же мы с тобой встретились?

Яна и сама не поняла, как через пару месяцев привыкла к тому, что больше не одна. У нее был теперь еще один дом. И в этом доме ей было очень тепло и хорошо. Там был большой седовласый ангел-хранитель и толстый полосатый кот. А еще там был покой. Именно то, чего ей так не хватало.

Ее дочь появилась на свет на две недели раньше срока, и Яна, плача и смеясь, прижала ее к себе, слушая возмущенный крик.

– Торопыга ты моя! Куда спешила?

Вручив кружевной конверт Петру Яковлевичу, который в полной парадной форме явился на выписку, Яна улыбнулась:

– Знакомься, Леночка! Это твой дед!

Чем вызвала такую волну эмоций, что покачала головой и отобрала дочку обратно.

– Пусть дедушка немножко успокоится. Кажется, я знаю, кто тебя будет любить больше, чем мама.

Значительная часть проблем со здоровьем осталась позади до того, как девочке исполнился год. Повинуясь большим, крепким и таким надежным рукам седовласого ангела, которые дарили столько ласки и заботы, Леночка росла, радуя свою маленькую семью. Люсик, который теперь поселился в детской, пристраивался каждый вечер рядом с девочкой, и та засыпала так спокойно и крепко, что Петр Яковлевич удовлетворенно кивал.

– Еще немножко, Яночка, и я смогу сказать – мы это сделали. Видишь, как спокойно спит? Это очень хорошо. Это значит, что наша девочка будет здорова.

Яна давно уже перебралась к Петру Яковлевичу, поддавшись на его уговоры.

– Вы же мне не чужие. А я один. Куда мне такая большая квартира? Встретишь хорошего человека, тогда и подумаем, как дальше. А пока – не бросайте старика. И вам помощь какая-никакая, и мне радость.

И Яна согласилась. И скоро Леночка затопала по комнатам под присмотром бдительного Люсика, а Яна вышла на работу, ведь лучших нянек, чем этот кот и седовласый ангел, мир еще не создавал.

– Мама, а что было дальше?

– Не знаю пока. Много хорошего, наверное.

– Да! Тогда давай начинать заново сказку! Теперь уже не только про дедушку, а нашу, общую. Она и так уже получается.

– Может быть, завтра?

– Нет! Сейчас! Давай, мама!

– Ну, хорошо. Живем и будем ты, я, дедушка, Люсик и… Кого еще возьмем с собой?

– Всех!

Любовь по обстоятельствам

– И запомни, Лерка, никто, кроме матери, любить тебя никогда не будет. Никому ты не нужна, понимаешь? Только мне! Я тебя родила, вырастила и на ноги поставила!

– А Вадик, мам? – Лера повернулась перед зеркалом, одергивая новое платье.

– А что твой Вадик? Мужик обыкновенный! Это сейчас он от тебя ни на шаг не отходит, пылинки сдувает, а потом? Когда родишь, да проблем добавится? Думаешь, все так же будет смотреть на тебя? Не-е-ет. Куда что денется, дочь!

Клава поправила пояс дочери, отошла немного и прищелкнула языком. Хороша! Ладная девка у нее получилась. Правильно Клавдия сделала в свое время, что выбрала не Пашку, который влюблен был как кот, но из себя – так ничего особенного, а Валерку. Тот и статью хорош был, и на лицо смазливый. Все девчонки за ним хороводы водили. А то, что пил как сапожник, так то уже потом, после свадьбы. Да и терпеть этого Клава не стала – сразу разошлась. Подумаешь, мать-одиночка! Сейчас их таких… Зато дочь получилась – загляденье! И стройная, и глаз горит, и коса в руку толщиной. Даром, что ли, Клавдия ее берегла? Даже мыть голову дочке сама не давала до самого окончания школы. Травы заваривала, полоскала в семи водах текучие пряди, любуясь на это жидкое золото, что так и лилось по рукам. Лерка ныла, просила остричь хоть половину, но Клава не дала. Знала, что со временем дочь оценит.

Так и получилось. Именно коса стала тем самым, на что Вадим «клюнул». Так и шел за Леркой как привязанный от самого института в тот день, когда они познакомились. Дочка потом рассказывала и хохотала:

– Мам, он даже имени моего не спросил. Подошел и попросил разрешения косу погладить! Представляешь? Он нормальный вообще?

Как выяснилось, нормальнее еще поискать было. И семья хорошая, и достаток есть. Куда уж лучше – квартира своя!

Клава с дочкой хоть и жила в отдельной, но квартирка маленькая, даже не разменяться. А на отдельную откуда денег взять? Итак в струнку вытянулась, чтобы дочку одеть по-человечески и в институт пристроить. Нет, училась Лерка хорошо. Умная девчонка, что и говорить. Но школа-школой, а репетитора пришлось нанимать. Туда копеечка ушла и немалая. Хорошо еще, что отработал он по совести. А то слыхала Клава разное. Деньги возьмет – а толку ноль!

А ее Лерочка и поступила, и учится. Да теперь вот и замуж собралась. Боязно, а что делать? Девчонке уже за двадцать, пора и подумать об этом. А Вадим парень хороший, как бы там Клава на него не ворчала. Она мать да будущая теща – ей положено!

Звонок в дверь заставил Леру встрепенуться. Она испуганно глянула на мать:

– Пришли…

– Чего ты так переполошилась? Подумаешь! Вы же знакомы. Чего тебе бояться?

– Мам, ты не понимаешь, что ли? Это же другое…

Лера почувствовала, как скрутилось в тугой комок все внутри. Да уж… Одно дело приходить в гости на чай к родителям парня, а совсем другое – когда тебя сватать пожаловали. Мать Вадима – женщина, похоже, строгая. Еще бы! Столько лет на руководящем посту, да и сына сама поднимала. Станешь тут… Лера ее боится немного, но и уважает. А вот бабушка, Александра Петровна, очень хорошая. Ласковая и добрая. Сразу видно. Ее иначе, чем «Лерочкой» и не назвала ни разу. С ней, наверное, попроще будет общий язык найти.

Букеты, конфеты, торт… Раскланялись. Сели. И началось!

Лера переглядывалась с Вадимом и мечтала сбежать куда подальше. Как на рынке, честное слово! Правильно раньше говорили: «У вас товар – у нас купец!». Именно как товар ее, Леру, сейчас и разглядывают. Все, что можно и что нельзя, обсудили. Начиная с отца и кончая дальними родственниками, у которых семья многодетная. Правда, солирует мама, а Серафима Ивановна больше молчит да кивает, но все же.

Лера не выдержала и тихонько прыснула в ладошку, тут же закашлявшись, чтобы чего не подумали. Именно так когда-то царских невест сватали. Хорошо еще, что в баню не поведут! А так – все, как и тогда. И про здоровье спросили, и про привычки-наклонности.

– Серафима Ивановна, а как получилось, что вы сами сына воспитывали?

Лера вскинула глаза на мать. Ох, с подвохом вопрос! Мама просто так ничего спрашивать не будет.

Про отца Вадима Лера знала только то, что он был каким-то довольно известным конструктором. Вроде, самолеты строил или что-то такое, но подробностей Лера не знала. Все хотела расспросить Вадима, но так и не собралась.

– Отец Вадима погиб, когда мальчику было семь лет. Несчастный случай.

Лера удивленно посмотрела на будущую свекровь. Что это с ней? Почему так нахмурилась и от чашки с чаем глаз не поднимает?

Клавдия тоже заметила это замешательство. Бабушка Вадима, вон, сидит, улыбается, а мать не знает куда глаза деть. Клава быстро свернула тему и перевела разговор на другое. Будет еще время разобраться, что к чему. А пока других забот хватает.

Свадьба прошла, как и хотели. Тихо, без лишней помпы. Расписались и посидели в ресторане самыми близкими. Лера, скинув туфли под столом, прижалась к плечу Вадима и мечтала о том, чтобы поскорее наступил завтрашний день. Ведь завтра она впервые в своей жизни увидит море…

Они с мамой не ездили отдыхать куда-то. Зачем? Есть же дача! Маленький участок, который матери выделили когда-то от фабрики, превратился со временем в самое желанное место на земле для Леры. Клава не хотела превращать дачу в каторгу, а потому поставила там небольшой домик, рассадила розы и смородину с клубникой, а две большие раскидистые яблони оставила расти так, как придумала природа. Повесила между ними гамак и объявила дочери:

– Здесь нам отдых и покой. Чего другого и в городе хватает. Наломалась я в свое время на материном огороде. Тебе такого не хочу. Радуйся жизни, Лерка, пока можно!

Лерка бегала с местными ребятами на озеро, до ночи просиживала у костра, обжигая пальцы о запеченную в углях картошку, горланила песни под старенькую расстроенную гитару, которую притаскивали братья Смирновы, и радовалась жизни, как велела ей мать.

Но нет-нет, а кто-то из одноклассников начинал рассказывать о том, что где-то есть синее море и высокие горы. И все это совсем рядом. Какие-то сутки на поезде. И Лера начинала мечтать. Она знала, что мама никогда не согласится отправить ее в лагерь. Так же, как не соберется поехать на море сама. Ответ Клавы был бы прост и незатейлив:

– Денег где взять, дочь, на твои хотелки?

Слышать это Лере было неприятно. Она рано начала подрабатывать, гордо выкладывая заработанное перед матерью, чтобы услышать в ответ:

– Молодец! С умом живешь! Запомни, Лерка, женщина не должна ни от кого зависеть. Только тогда ты сама себе хозяйка и никому не позволено будет над тобой измываться!

– Мам, а что это значит?

– Вырастешь – поймешь! – обрывала разговор Клавдия, качая головой.

Расспрашивать мать дальше Лера не рисковала. Если вот так отрезала, значит, больше ничего и не скажет. Поэтому просто запоминала слова Клавы, а мечты свои откладывала на потом, представляя себе сундучок с красивой изузоренной крышкой. Вот это сюда сложу, а еще вот это и это, а потом придет время, и можно будет достать оттуда то, что отложила на потом, и все исполнится…

И вот теперь у Леры была возможность увидеть то самое море, о котором она так много слышала и так долго мечтала.

Те две недели, которые они с Вадимом провели на побережье Черного моря, стали для Леры настоящим откровением. Она готова была часами плескаться в теплой воде или просто сидеть на берегу, не сводя глаз с горизонта. Вадим, для которого море было не в новинку, посмеивался над женой, но усаживался рядом и спрашивал Леру:

– А о чем ты еще мечтаешь?

О самой своей главной мечте Лера рассказала ему, краснея, несколько месяцев спустя. И Вадим, замерев от неожиданности перед новостью, которая меняла все в их жизни, не нашел ничего лучшего, чем хрипло спросить:

– Мальчик или девочка?

– Вадик, я же не знаю! – рассмеялась Лера. – Пока не видно, как врач сказал.

Новость о будущем внуке бабушки приняли по-разному. Клавдия шумно радовалась, обнимая то дочь, то зятя и громогласно требуя, чтобы внука назвали в честь ее отца. А Серафима Ивановна сухо расцеловала Леру в обе щеки и, спросив, где та наблюдается, тут же куда-то позвонила и попросила невестку явиться на следующий день к своей приятельнице, которая работала врачом в одном из роддомов.

– Маше тебя доверю. Она грамотный специалист. Все, что надо, сделает в лучшем виде.

Лера, которая тут же вспомнила слова матери о том, что воли «свекровке» давать нельзя, попыталась было возмутиться:

– У меня хороший врач. И меня все устраивает.

– Лера, она тебя просто ведет, а рожать тебе потом придется с другими врачами. Понимаешь? Лучше, если тот, кто будет принимать ребенка, понаблюдает тебя во время беременности. К тому же, там очень хороший роддом с прекрасным отделением для новорожденных. Там есть и реанимация, и все, что нужно.

– Зачем это? Вы думаете, что мой ребенок родится больным?

– Нет! Так я не думаю. Я думаю о том, что лучше быть готовой к любому повороту событий и подстраховаться. Ты подумай, а потом мне скажешь, что сама думаешь по этому поводу.

Лера, поразмыслив, пришла к выводу, что идея свекрови вполне здравая, и решила согласиться.

– Ох, дочь! Что ж ты у меня такая… наивная! – Клавдия сидела на кухне в квартире «молодых» и размешивала в чашке чай, шумно и с удовольствием позвякивая ложечкой.

– Мам, перестань, пожалуйста! Голова болит! – Лера, бледная как полотно, грызла сухарь, избегая смотреть на стол, где стоял торт, принесенный матерью. Клава всегда любила жирные, маслянистые торты, которые Лера не переносила совершенно. Не желая обижать маму, она думала о том, что отправит все это великолепие с «жуткими» розочками в мусорное ведро, как только Клава уйдет.

– Чему там болеть-то? В твоем возрасте? Я здоровая была как конь! А вы все ахаете да охаете! Что за поколение? Ты лучше послушай, что я тебе говорю! Зачем ты согласилась? Теперь свекровь твоя будет в курсе всех твоих проблем со здоровьем! Оно тебе надо? Замучаешься оправдываться! Меньше знает – крепче спит! И не только она, но и ты тоже! Учишь-учишь тебя, а все впустую!

Лера возражать не решалась. Мама все-таки. Жизнь прожила и что-то в ней понимает. Но отказываться было уже поздно, да и врач, к которому отправила ее свекровь, Лере понравился. Мария Алексеевна была полненькой смешливой женщиной, которая ласково касалась мягкими, пухленькими пальчиками живота Леры и разговаривала разом и с будущей мамой, и с малышом:

– Что, мои хорошие? Будем себя вести как следует? Тебе, малышонок – расти и сил набираться! Ну-ка, я сердечко твое послушаю? Ай, молодец! А мамочке твоей надо себя поберечь. Пульс мне твой, Лерочка, не нравится. И анализы неважные. Но это мы поправим. Я тебе сейчас все-все распишу, а ты мне звонить будешь по поводу и без. Даже если просто соскучишься, поняла? В любое время! Если что-то беспокоит или плохо себя чувствуешь – не терпи! Нечего из себя партизана строить! У нас с тобой одна задача. Чтобы вот это чудо, которое снова спряталось и не дает себя разглядеть, родилось здоровым! Ты кого хочешь? Мальчика или девочку?

– Не знаю…

– Правильно мыслишь! Главное, чтобы здоровый ребенок был. А там посмотрим и сходим за вторым, да? Но попозже! Не сразу! Ни к чему это. Восстановиться надо будет и себя пожалеть.

Денис родился в срок, но не без оговорок. Сложности в родах привели к тому, что Лере пришлось делать кесарево. Едва оклемавшись от наркоза, она попросила принести ребенка и спросила у медсестры, вызвав улыбки у соседок по палате:

– Все пальчики на месте?

После выписки, когда родные разъехались по домам, Лера пошла в душ, мечтая привести себя в порядок, но Денис не дал ей даже включить воду. Робкий поначалу плач превратился в настоящий рев, и Лера, покачивая сына, рассмеялась:

– Ого! Какой ты громкий у нас получился!

Эту фразу она повторяла потом снова и снова, но уже без улыбки. Сын плакал громко и часто, не давая отдыха и сна Лере. Успокаивался Денис только на улице, да и то, когда Лера не сидела на лавочке, а шла с коляской по ближайшему парку.

Вадима повысили, и теперь он вынужден был частенько уезжать в командировки, оставляя Леру одну.

– Может быть, позвонишь маме? Пусть поможет тебе пока?

Идея была, конечно, здравая, но Лера молчала. Она не хотела говорить мужу, что уже просила мать о помощи.

– Что ты выдумываешь? Я тебя без всякой помощи растила. Ни бабушек, ни нянек не было. И ничего – справилась! Ты же молодая, здоровая, сильная! Чего тебе жаловаться? Что ты как бабулька старенькая все кряхтишь? Дом запустила! Пол когда мыла последний раз? А пыль вон, в палец толщиной уже лежит! Лера, я не узнаю тебя! Что ты так распустилась? На меня надеешься? Так я свой план уже перевыполнила. Да и времени у меня нет. Пора дачу в порядок приводить. Вот подрастет Дениска, привезешь его ко мне. Будет на свежем воздухе бегать.

– Мама, ему до «бегать» еще далеко. А я просто вымоталась. Мне во сне снится, что я спать хочу, понимаешь? Пожалуйста! Хотя бы на пару часов в неделю, а?

– Лера, как тебе не стыдно! Я работаю! А ты что? С одним ребенком управиться не можешь? А муж твой где? Почему не помогает?

– Он тоже работает, мама. Новая должность и все такое. Ты же понимаешь, как важно ему сейчас закрепиться на этом месте? Это будущее! Покажет себя сейчас и будет карьера.

– Это все понятно, но и совесть иметь надо. У него сын родился, а он в ус не дует! Папаша! А ты тоже хороша! Не можешь ему объяснить, что тебе помощь нужна? Нет, Лера, я тебя не так воспитывала! Думать головой своей надо, понимаешь? И, прежде чем рожать, надо было прикинуть, кто будет ребенком заниматься!

– Мама, но ты же говорила, что хочешь внуков поскорее, пока молодая и в силах.

– Говорила! А я что, отказываюсь? Нет! Но заниматься ими буду, когда станут постарше. Ты мать – тебе и ответ держать за Дениса, пока он такой маленький. Я свои нервы все на тебя положила. То ангина, то живот, а то еще что-нибудь. Мне хватило!

– Ясно… – Лера спешила к проснувшемуся сыну.

– Ты только не вздумай Серафиму сюда звать, поняла? Потом не выгонишь ее! И жаловаться будет бесполезно! Сама себе хомут на шею наденешь! Плакать будешь, да поздно.

– Почему я буду плакать?

– Да потому, что первым делом она тебе скажет, что ты мать никудышная! Даже с одним ребенком справиться не можешь.

Лера промолчала, но слова матери раз за разом звучали у нее рефреном, когда она хваталась за телефон, готовая уже сдаться и позвать на помощь.

Денис становился все более беспокойным. Лера ходила с сыном по врачам, но результаты обследований говорили о том, что мальчик здоров. Уже не зная, к кому еще обратиться, Лера позвонила Марии Алексеевне.

– Моя ты хорошая, так в тебе дело-то! Сама ты как?

– Плохо…

– Вот то-то и оно! Ребенок все чувствует. Ты устала и нервничаешь, и он тоже. Плюнь на все и ложись спать! Вот прямо вместе с ним.

– Я не могу.

– Почему?

– А кто порядок наведет? Поесть приготовит? И работать мне надо. Пусть я дома сейчас, но подрабатываю. Не хочу место терять, да и практика нужна. Пока есть возможность на удаленке работать – надо это делать.

– Лерочка, милая, так нельзя. Ты же не робот, в конце концов! Все это закончится тем, что ты заработаешь себе депрессию, не дай Бог, конечно. Твоему сыну нужна здоровая мама с нормальной психикой, а не размочаленный веник. Это сейчас ты терпишь, а потом начнешь уходить от Дениса, отмахиваться от него, потому что тебе тоже нужен будет отдых, а он из младенца превратится в любознательного шустрого товарища, который будет лезть везде и всюду, а вопросов задавать будет миллион в день. Вот и скажи мне, хватит у тебя сил и терпения тогда, чтобы быть с ним рядом?

– Не хочу быть веником…

– Тогда послушай меня. Тебе нужно себя поберечь.

Лера, поразмыслив немного, решила все-таки последовать совету Марии Алексеевны. Но это помогло мало. Соседи затеяли ремонт, и теперь Лера вынуждена была уходить из дома на несколько часов, чтобы хотя бы так дать поспать Денису, который просыпался, услышав любой шум, не говоря уже о перфораторе.

А потом случилось то, что навсегда изменило мнение Леры о своей свекрови и поставило точку в вопросе о том, кто кому родной.

В тот день бригада, которая работала в соседней квартире, начала трудиться особенно усердно и очень рано. Лера подскочила на возмущенный крик сына и ругнулась, хотя обычно себе подобного не позволяла.

– Сейчас, мой хороший! Потерпи немножко.

Покормив ребенка, она наскоро собралась и вышла из дома.

Хмурое небо было не по-весеннему серым, а редкий дождик, срывающийся то и дело, был холодным и противным. Лера натянула дождевик на коляску, накинула капюшон и пошла в парк. Небольшое кафе, где она обычно брала себе еще теплую выпечку на завтрак, было закрыто.

– Что такое за невезение и как с этим бороться…

Лера вздохнула, натянула перчатки на озябшие руки и пошла по дорожкам.

Вадим снова был в командировке, а ей предстояло сегодня столько дел, что голова начинала кружиться, едва Лера принималась думать о том, что запланировано. Нужно сходить в поликлинику с Денисом, закончить отчет и приготовить что-то поесть. Булочки и йогурт без добавок, который так любила Лера, дело, конечно, хорошее, но Денис капризничал, когда мама сидела на такой диете.

– Мужичок мой! – Лера поправила козырек коляски и вздохнула.

Пройдя по парку раз-другой, Лера глянула на часы и решила, что пора возвращаться.

Дома было, на удивление, тихо. Уложив Дениса, Лера быстро сделала заготовки для супа и уселась работать, то и дело прислушиваясь к тому, что происходит в спальне. Денис спал. И Лера торопилась, пытаясь успеть как можно больше.

Рабочие «проснулись» только к обеду, и Лера удовлетворенно щелкнула пальцами, поставив точку в отчете буквально за минуту до того, как за стеной взвыла дрель.

– Отлично! Кажется, день сегодня обещает быть не таким уж и плохим.

Поликлиника, домашние хлопоты и вот уже день позади, а Лера, набрав ванночку сыну, стоит на коленях у большой ванной и смотрит, как гукает ее малыш, хлопая ладошками по воде.

– Не замерз? Давай-ка мы вот так сделаем…

Лера пустила воду и прислонилась головой к бортику.

– Тепло тебе, маленький?

Ладонь, которой она проверяла температуру воды, так и осталась лежать на краю детской ванночки, когда в глазах у Леры вдруг потемнело, мир перевернулся раз, другой, и она потеряла сознание.

Очнулась Лера от того, что кто-то хлестал ее по щекам.

– Лерочка, девочка, очнись! Ну же! Господи, да где эта скорая!

Серафима Ивановна, встрепанная и почему-то мокрая, трясла Леру за плечи под аккомпанемент громкого плача Дениски.

– Очнулась! Слава Богу! Сейчас, сейчас, потерпи немного! Сейчас врачи приедут!

– Какие врачи? Зачем? – Лера пришла в себя окончательно и похолодела от ужаса. – Денис!

– Тише, тише, все с ним хорошо! – Серафима Ивановна схватила невестку за плечи и заставила опустить голову обратно на подушку. – Слышишь, как кричит? Обошлось…

Лера, закрыв на мгновение глаза, стиснула край покрывала, на котором лежала.

– Я чуть не погубила своего сына…

– Да, есть такое.

Голос Серафимы Ивановны прозвучал так спокойно, что Лера невольно вздрогнула и открыла глаза.

– Вы не кричите на меня…

– А почему я должна кричать?

– Моя мама кричала бы…

– Лерочка, я не твоя мама. И кричать мне сейчас очень хочется, но по другому поводу.

– По какому?

– Почему ты мне не сказала, как тебе сложно? Почему отказывалась от помощи, когда я тебе ее предлагала? Решила, что я буду злой свекровью, которая будет есть тебя поедом почем зря? Так?

Лера нехотя кивнула.

– Понятно! Что ж, я сама виновата.

– Вы-то в чем? – Лера удивленно уставилась на Серафиму Ивановну.

– Надо было рассказать тебе о своей жизни, о нашей семье. Тогда ты бы иначе думала обо мне и всего этого не случилось бы.

– Расскажите…

– Сейчас?!

– А когда же? Только Дениса принесите. Он меня почувствует и успокоится.

Серафима Ивановна принесла ребенка и, глядя, как Лера аккуратно пристраивает сына рядом с собой, спросила:

– Полегче тебе?

– Да. А что это было? Я ничего не помню…

– Ты сознание в ванной потеряла.

– А как вы в квартиру попали?

– Так у меня ключи есть. Ты не знала?

– Нет. Вы же никогда не приходили к нам вот так… – Лера осеклась.

– Без разрешения? – Серафима Ивановна улыбнулась. – Я, Лера, личное пространство своего сына привыкла уважать. Может быть потому, что мое никто и никогда уважать не пытался до определенного момента? Не знаю. Но у меня была очень хорошая школа как стать женой и матерью. И преподавали там на равных и моя мать, и моя свекровь. Старались как могли. Но об этом потом. Я пришла, звонила, стучала, но ты не открывала. Я слышала, что плачет ребенок, значит, вы дома. Испугалась и вошла.

– Он мог…

– Утонуть? Не думаю. Ванночка полная была, но у вас же она хитрая, с подставкой. Он был в ней и горланил так, что у меня уши заложило. Громкий у нас мальчик растет!

– Да уж.

– Ты меня напугала. Я несколько минут тебя дозваться не могла. Даже по щекам лупила. Ничегошеньки! Как выключили тебя. Даже нашатырь помог не сразу. Лера, так нельзя! Ты же не одна! Не сирота, не в пустыне живешь! Почему не сказала, что тебе плохо? Почему я узнаю обо всем от Маши? Неловко… Чувствую себя злобным монстром. Не увидела, проморгала, не помогла…

– Вам не в чем себя винить. Это же я не хотела, чтобы вы приходили.

– Да уж. Стереотипы, Лера, страшная штука. Кто придумал, что свекровь должна быть обязательно странной женщиной, которая превращается в кобру, как только ее сын женится? Откуда это пошло? Я ведь тоже такая, как ты была, но у меня хоть причины на это были. Моя свекровь меня ненавидела.

– Почему?

– Не знаю. Она никогда мне не озвучивала причин. Просто с трудом выносила мое присутствие рядом и не упускала случая задеть. Все было. И домой к нам приходила, когда ни меня, ни мужа там не было. Мы с его бабушкой жили. Она лежачая была, и я за ней ухаживала. Квартиру свою она потом не внуку, а мне оставила, что, сама понимаешь, любви со стороны родственников мужа ко мне не добавило. Мы к тому времени уже плохо жили. Вмешательство его мамы и моей, которая зятя своего не любила так же, как и меня не жаловала свекровь, сделало свое дело. Любили мы с мужем друг друга очень, но стали ругаться. Сначала немного, по мелочи, а дальше – больше. К тому времени у меня уже был Вадим и я стала самой ужасной матерью на свете. По крайней мере мне это твердили так часто, что я сама в это поверила. Плакала, швыряла тарелки об пол и думала о том, чтобы отдать ребенка кому-то из бабушек, ведь те лучше знали, что делать с младенцем. Я до такой степени боялась навредить собственному ребенку, что не могла даже взять его на руки. Уронить боялась, что-то сломать, ведь он такой маленький… – Серафима Ивановна перевела дыхание и замолчала на минуту. – А потом в моей жизни случилась Маша. Знаешь, Лера, иногда случайность может изменить всю жизнь человека. Мгновение, на первый взгляд ничего не стоящее, срабатывает как триггер. Так случилось и у нас с Машей. Я выходила из подъезда и дала ей дверью в лоб. А она ответила мне тем же.

– Тоже дала в лоб?

– Да, но только не дверью. Ты же ее знаешь. Она заставит раскрыться любого. Даже если он не хочет. Такая вот у нее способность уникальная. Я много думала об этом. Она слышит людей, и ей они интересны. Я так не могу, хоть и стараюсь. Именно Маша первой сказала мне, что так нельзя. Что надо гнать в шею всех советчиков, от которых ни пользы, ни толку, а один только вред. У нее к тому времени был уже третий муж, двое детей от него и столько опыта, что хватило бы на половину Китая.

Лера невольно фыркнула, вспоминая свой последний разговор с Марией Алексеевной.

– Маша изменила всю мою жизнь. Я впервые встала перед своими страхами и сказала им, что в моем доме всему этому больше не место. Закрыла дверь перед носом у свекрови и матери, запретив даже в мыслях упрекать меня в чем угодно, если хотят видеть внука. И почти семь лет прожила счастливо. А потом мой муж, отец Вадима погиб. Глупо и нелепо. Выпил на юбилее у приятеля и, несмотря на мои возражения, поехал за своей матерью, которая устроила скандал и требовала его немедленно к себе. Как потом выяснилось, никакой серьезной причины не было, а был просто каприз. Но повернуть время вспять было уже невозможно. Ее сын разбился на мокрой трассе, а меня назначили виновной в этом несчастье.

– Почему?!

– Потому, что кого-то надо было. Невозможно сказать матери, потерявшей ребенка, что она не права. Да и не надо. Я решила, что, если ей так будет легче, пусть думает, как считает нужным. Но этого оказалось мало. Она стала настраивать Вадима против меня. И вот этого я допустить не могла. Мы переехали, и я прервала с ней всякое общение, за исключением редких поздравлений к праздникам, которые выражались в том, что мной отправлялись последние фотографии Вадима и короткий отчет о его успехах. А когда она вернула мне третье письмо, я и это делать перестала. Внуком она никогда особо не интересовалась. Даже твердила одно время, что он не родной. Нет так нет. Это ее жизнь, и она сама решила, что хочет прожить ее именно так.

– Постойте, а Александра Петровна? Она ведь бабушка Вадима? Вы называете ее по имени и отчеству. Я думала, что она и есть ваша свекровь.

– Нет. Она моя соседка и очень дорогой мне человек. Столько помощи, сколько оказывала мне она, я не видела ни от своей матери, ни от свекрови. Именно она помогала мне растить сына. Присматривала за ним, пока я моталась по командировкам, занималась, любила… Вадим считает ее бабушкой, а я – самым близким своим человеком. Она мне ближе мамы. Матери моей давно уже нет, а мама Саша – рядом. У нас с нею любовь по обстоятельствам. Знаешь, Лера, она меня научила одной простой истине. Поругать человека легко. Всегда найдутся охотники. А вот похвалить, погладить словом, дать сил – могут немногие, и оттого они ценны как никто на свете. Ведь иногда помощь нужна даже не лишними руками или делом, а просто словом. Услышишь что-то хорошее о себе и жить захочется, силы появятся. А это, согласись, немало. Но не в твоем случае!

Серафима Ивановна поднялась, выглянула в окно и кивнула.

– Скорая приехала. И сейчас ты будешь делать все, что они тебе скажут. Если решат, что нужно в больницу, то поедешь.

– Нет! Я не могу! А Денис?!

– А у Дениса есть бабушка. Которой пора уже совесть поиметь и приступить, наконец, к своим обязанностям. Мама у мальчика нашего замечательная, но бабуля тоже ничего себе! Если доверишь, я постараюсь тебе это доказать. Доверишь?

– Да…

Леру в больницу не забрали. Скачок давления, который случился у нее в тот день, списали на усталость и напряженный график. Мария Алексеевна примчалась вечером, после смены, исписала своим размашистым почерком назначениями два листа и погрозила пальцем Лере:

– Накажу!

Вадим, вернувшись из командировки, удивленно спросил шепотом у жены, глядя на то, как Серафима Ивановна качает Дениса.

– Что тут у вас случилось? Ты же не хотела, чтобы мама помогала.

– Глупая была.

А спустя шесть лет на старенькой даче соберется вся семья. И, отмывая измазанное клубникой личико младшей дочери, Лера будет грозить пальцем сыну:

– Денис! Кошкин хвост – не колокольчик! Оставь ее в покое! Пойди лучше к бабушкам и спроси, когда вы пойдете на озеро.

– А ты?

– А я буду валяться в гамаке и читать книжку, пока никто не скачет на моей бедной голове и не просит достать Луну с неба. Можно?

– Можно! – Денис заскакал вниз по ступенькам. – Бабушки-и-и! Вы где? Я не хочу Луну, я хочу купаться! А Луну потом! Вечером. Все равно ее пока не видно!

Марьина жизнь

– Марья! Слышь? Где ты есть-то?

Голос соседки, Василисы, пробился сквозь полудрему, и Марья сердито поморщилась. Принесла нелегкая! И главное, когда?! Тогда, когда Марья уже все решила и легла-таки помирать. А что? Пора уж! Восемьдесят годков с гаком натикало. Будет! Глаза уже почти не видят, уши слышать отказываются. Как телевизор посмотреть, так приходится на всю громкость включать. Куры пугаются, а коза Зорька и вовсе с ума сходит. Давеча вон дверь в сарайке выбила. Ноги опять же крутит. Внук приезжал, хорошие валенки привез, теплые и красивые. Все цветами разукрашены. Таких раньше и не видывали. А теперь – пожалуйста! Да только и они не помогли. Вон сейчас, двое носков теплых, из козьей шерсти вязаных, одеяло сверху, и то не греет ничего. Совсем старая стала… Пора.

Так нет же, и тут не дадут покоя!

Марья вздохнула, покряхтела немного и села на кровати. Ведь не отвяжется!

– Чего ты вопишь? Тут я!

Марья сдернула со спинки кровати большой пуховый платок, внучкин подарок. В прошлом году приезжала с мужем в гости, привезла. И такой хороший! Целиком закутаться можно! А красивый! Кружево тонко вывязанное, ювелирное прям. Вроде дырок много, а греет так, как будто сплошное полотно на плечи накинула.

Дверь в сенях хлопнула, впуская соседку, Василису, и кота Марьи, Тихона. Тот, видать, опять что-то натворил, потому как, зайдя в избу, тут же шмыгнул под лавку и носа не кажет. Марья покосилась было на кота, но тут же забыла про него.

– Ты чего такая заполошная? – Марья удивленно подняла редкие теперь брови.

Когда-то они были густыми и черными как смоль. Стоило Машеньке повести бровью, и тут же находился кавалер, что проводит до калитки. Только проводит, потому как страшно одной по темноте-то. А боле ни-ни. Пусть даже и не мечтает! Парни строгий Марьин нрав знали и за то ее крепко уважали. Ждали, пока она кого-то выберет. А она и выбрала. Только не из своих. Приезжий парень, из строителей. Ничего такой, обходительный. К матери с отцом первым делом пришел. Все как есть сказал и позвал Марью за себя. Родители поначалу сомневались, а потом все ж таки добро дали. Расписали их здесь, а потом муж увез Машу в город. И ведь какой был умный! Сам учился и Машу заставлял. Как ни скучно ей было, а училась. Поначалу все зевала да жаловалась, а потом ничего, втянулась. На фабрике, где Маша работала, с образованием людей сильно уважали. Вот и ее сначала до бригадира повысили, а потом и до начальника цеха. Детки один за другим. Словом, голову поднять некогда было. На пенсию вышла, стала мечтать, как бы в деревню вернуться. Там никого родных уже не осталось. Отец с матерью давно уж Богу души отдали, а больше никого и не было. А Маше все снился дом ее, родительский, и речка, и лес, в котором такие грибы, что и двух корзин с собой за раз бывало мало.

Дети ее мечтаний не оценили. Отмахивались, как от мухи. А дочка старшая и вовсе обиделась.

– Что это вы, мама, придумали! Мало забот вам? Вон у меня еще один на подходе. У брата – трое, у меня почти трое, у сестры маленький. Только успевай! Да и как нам без помощи-то? То один заболеет, то другой, а то и все хором! Нет уж, сидите в городе. Хотя бы, пока ребята не подрастут. А там уж, делайте, что хотите. Мы перечить не станем.

Марья подумала-подумала и согласилась. В самом деле! Родная же кровь, не чужие! Но мечтать не перестала. Даже уговорила сына позже свозить ее в деревню. Он машину новую купил, Марья помогла деньгами, вот и обкатает. Новенький «Москвич» сиял ярче солнышка. Марья, гордо поглядывая на соседок, которые высыпали поглядеть на приезжих, поклонилась и повернулась к своей калитке. Да так и зашлась! Что ж это? Дом-то, дом…

А дом будто присел на завалинку. Одинокий, уставший как старик. Заколоченные окна и двери, заросший до самых ворот бурьяном двор. Марья зажала рот ладонью и повернулась к сыну:

– Нельзя так-то! Неправильно это!

– Мама, так не жил же никто столько лет. Вы не волнуйтесь! Все приведем в порядок! Будет еще лучше!

Марья с трудом продралась сквозь бурьян и подергала большой навесной замок на дверях.

– Плохо…

Пообщавшись с соседями, она вернулась в город и засобиралась.

– Мама! Вы опять! Говорено же уже. Обождите!

– Чего еще? Детвора уже повыросла. Все в школу ходят. А там никого… Хватит, дети дорогие, домой хочу. А вы детишек на каникулы привозите. Им там раздолье, а мне большая радость.

Дочь Марьи внимательно посмотрела на мать, вздохнула и пошла звонить сестре. Раз такое дело, надо по-людски.

Везли Марью домой всем семейством. Детвора, визжа от восторга, лупила палками чертополох во дворе и искала в зарослях малину, а взрослые приводили в порядок дом и двор. За выходные управились. Отмыли и отчистили все, что только можно было. Подправили забор и ставни на окнах, перекрыли крышу. И дом ожил, задышал, мигнул чистыми окнами, на которых затрепетали легкие занавески, вышитые еще матерью Марьи. Синие васильки так обрадовались тому, что достали их из сундука, что красок, кажется, даже прибавили. Марья украдкой провела пальцами по вышивке. Сколько мама времени потратила на нее. Зато как же красиво получилось. Как живые ведь… По полам раскатались половики, запахло домашним хлебом, и Марья, выйдя утром на крыльцо, после того как уехали дети, выдохнула счастливо:

– Дома!

И потянулись годы счастья. Ей не было одиноко. Она завела хозяйство. Надо же помочь детям? Где курочку, где уточку, где картошки… Этого добра много не бывает. Опять же детвора летом приедет, кормить надо. А внуков у нее богато! Аж семеро! И все любимые, долгожданные. С их приездом дом словно вырастал, становился просторнее, солиднее, выше. Звенели детские голоса и смех с раннего утра и до поздней ночи, пол переставал скрипеть, когда по нему пролетали бегом босые ножки. Ночью дом затихал, стараясь не тревожить крепкий детский сон. Не скрипели половицы под лапами Тихона, который тихонько проходил по дому, проверяя, все ли на месте, все ли спят.

А зимними вечерами Марья вязала, перебрасываясь с соседками ленивыми сплетнями. Они были уже и неинтересные, эти давно переговоренные новости. Но все по привычке их повторяли, потому что так чувствовали – там, за метелью, есть что-то еще. Кто-то живет, дышит, любит. А может и не любит, но это совсем другая история. Такую лишний раз и рассказывать не захочешь на ночь глядя. А то мало ли. Конечно, в сенях укладывался спать Полкан, которого Марья жалела и с улицы всегда на ночь забирала в дом. Но даже несмотря на то, что Полкан из маленького шерстяного комка давно превратился в пса размером с хорошего теленка, одной оставаться в доме было страшновато. И Марья укладывалась в кровать, не гоня от себя Тихона, который тут же устраивался под боком, а потом начинала мечтать. О том, что придет лето, приедут дети, привезут внуков и снова будет хорошо и весело. Намечала себе, что нужно сделать.

На Новый год обычно уезжала в город, чтобы проведать детей и встретить с ними праздники, но каждый раз рвалась обратно, беспокоясь, как там дом, как хозяйство.

А потом внуки выросли. Стали все реже приезжать. Выучились, разъехались, и только письма, которые иногда целыми пачками приносил почтальон, радовали Марью. На них она отвечала всегда с удовольствием и обстоятельно. Спустя несколько лет кто-то из них вернулся в родной город, и Марья снова стала нужна.

Шагали мимо годы, Марья старела, а с нею вместе старел и дом. Не было уж первого Тихона и первого Полкана. Их места заняли потомки, которых Марья тщательно отбирала. Так, чтобы были похожи.

Ушла старшая дочь, за ней сын, а Марья все жила. Внуки звали в город, обещая присматривать за ней, да только она не хотела.

– Не буду обузой! Сама еще справляюсь! Лучше детишек привозите в гости.

Правнуки любили Марью не меньше внуков когда-то. И снова дом дышал, оживая, снова смотрел уже подслеповатыми окошками на скачущую по двору детвору. Только теперь Марья уже не была одна с детьми. Тяжело. Приезжали внучки, нянчили детвору, крутили на зиму соленья и по вечерам отчаянно хохотали, слушая бабушкины рассказы о том, как они были маленькими.

И вот, в один из таких приездов, Марья случайно подслушала разговор младших внучек.

– Кто ж будет за ней доглядывать? Она никуда отсюда не стронется. Да и места, что у тебя, что у меня, кот наплакал. Самим мало. Переезжать сюда? А работать где? Детей-то как-то поднимать надо…

– Не о том ты сейчас. Она же старенькая уже. Тяжело одной. Надо что-то думать. Еще зиму она тут одна не протянет.

– Надо…

Внучки завздыхали, а Марья тихонько отошла от двери. Она наперечет знала все половицы в своем доме. Ни одна из них не скрипнула, не выдала ее.

Вот тогда-то она и решила, что ей пора. А что?! Жизнь прожита. И хорошая жизнь. Никто не скажет, что неправильная или какая-то не такая. Детей подняла, внуков, даже с правнуками помочь успела. Чем плохо-то? А то, что старики завсегда молодым мешают, так это ж жизнь. Кому-то дорога, а кому-то уже и хватит.

И Марья начала готовиться. Перво-наперво привела в порядок дом. Мало ли. Вдруг кто надумает здесь жить. Нельзя, чтобы как в тот раз.

Дому эти приготовления не понравились. Он стонал, кряхтел, норовил что-то напортить. Расколотив очередную чашку из любимого сервиза, который протирала, Марья погрозила дому кулаком:

– Ну-ка, угомонись! Я ж не вечная. Когда-то надо. Так чем плохо сейчас? Знаю, что сердишься, но на кого я тебя оставлю? Сам же все слышал… Не хотят они сюда. В городе способнее им… Что я могу поделать…

Тихон, который спал на лавке, вдруг спрыгнул на пол и зашипел, выгнув спину. Покрутившись на месте, он уселся рядом с Марьей и принялся вылизываться, изредка поглядывая по сторонам и беспокойно вертя хвостом.

– Чего ты? Или гости будут? Да кто там приедет, в такую-то распутицу.

Погода совсем не баловала этой осенью. Затяжные дожди разогнали всех по домам. Марья решила, что лучше времени и не придумать. Вряд ли кто быстро спохватится. Вот она все и успеет.

Написав соседке записку, в которой просила позаботиться о животных, она положила ее сверху на шкатулку. Деревянную эту шкатулочку Марья давно приготовила правнучкам. Большого богатства у нее отродясь не водилось, но кое-что она девочкам собрала. Положив рядом сверток со «смертным», она улеглась на кровать. Тихон запрыгнул было тоже, чтобы пристроиться рядом, но Марья кота турнула.

– Не мешай! Сосредоточиться надо.

Она лежала с закрытыми глазами, чинно сложив руки на груди. Готова вроде. Все за эти дни передумала, все вспомнила. Кого обидела, кому ласки недодала. Мысленно попросила у всех прощения. Кому-то уж и «прости» не скажешь, потому как некому. А кто-то и не вспомнит старую обиду, да только ей так спокойнее. Что ж она забыла-то? Вроде все сделала. Ан, нет! Забыла. Счастья и радости внукам своим попросить да правнукам. Чтобы жизнь их была полегче да поспокойнее. Чтобы здоровы были все да счастливы! Чтобы понимали, что есть в этой жизни счастье. Марья вдруг открыла глаза. Как поймут-то они это, если она никогда им не рассказывала? Если не делилась тем, что сама давно поняла. Что счастье – это когда все дома, когда все родные. Когда нет ссор, никто ни на кого сердца не держит. Всем миром так-то не получится, люди же все разные. А в семье – можно и нужно. Не зря же она своих детей так учила. Они поняли. Приняли. И зятья-невестки, кто приходил в семью, рано или поздно понимали, что правильно именно так. Всяко бывало, конечно, но вон они сейчас. Все вместе, все рядом. И помогут друг другу, и поддержат, что бы ни случилось. Не то что у Василисы. Старшие внуки младших не знают, а живут-то рядом, всего ничего, в соседней деревне. Только переругались дочки Василисины не на жизнь, а на смерть, вот и ездят теперь в гости к бабке внуки по очереди, да не дай Бог пересечься. Тут же пойдут клочки по закоулочкам. Василиса плачет, ругается, а толку? Раньше надо было думать. Как-то спросила Василиса, почему у Марьи все такие дружные.

– А я их учила, что роднее нет никого. И никому они на этом свете не нужны, кроме друг друга. А если что творили в детстве, да и потом тоже, так получали все вместе. Никогда не разбирала, кто прав, кто виноват. Друг за друга все в ответе. Да они быстро это поняли, потому и не ругались особо никогда.

– Мало этого, Марья. Что-то еще есть. Секрет какой. Но ты ж не делишься, молчишь, – Василиса обижалась.

– Чего мне в молчанку-то играть уж? Как есть, так и сказала. Нечего было спрашивать, коль ответ не устраивает, – Марья тоже поджимала губы.

Сердиться долго они не могли, да и зачем… Все одно, и горести, и радости, рядом да вместе. Куда ж денешься…

– Спрашиваю, чего такая заполошная явилась? – Марья повторила вопрос, глядя на встрепанную соседку, и поплотнее запахнула платок.

– Ой, Маша, тут такое горе… Такая беда…

– Какая беда? – Марья, охнув, поднялась.

– Погорельцы. Неужто не слыхала?

– Да кто? Кто погорел-то? И когда? Дожди льют уж неделю.

– Так вчера. Аккурат, когда дождь перестал. И горело-то всего ничего, а только им хватило.

– Да кому, Господи!

– Мироновым!

Марья ахнула.

Свету Миронову она знала. Молодая семья была на всю деревню единственной с детишками. Остальные-то старики. Если дети да внуки приезжают, так летом. Сейчас в деревне детворы, кроме Светкиных, никого. Пару лет назад они перебрались из города сюда и тут же завоевали любовь всей деревни. Было в них что-то светлое. Что-то такое, что разбило лед и растопило сердца неподатливых на это, суровых стариков. А уж когда узнали, что Света новый фельдшер, то и вовсе растаяли. Муж Светланы работал вахтами на севере, а она с ребятишками, которых было трое, мал мала меньше, жила здесь, присматривая за стариками, бабкой и дедом мужа и, заодно, за всеми остальными жителями деревни. Глядя, как идет по деревне Света, за которой скачут, как галчата на пашне, малыши, старики невольно начинали улыбаться. И каждый норовил побаловать хоть чем-то детишек. Кто малины нарвет, кто банку меда притащит, кто качели смастерит, да не одни, а трое, чтобы не обидно было.

– Как же это?! – Марья засуетилась было, но тут же себя одернула. – Где они? Живы ли?

– Живы все. Их дома не было. Комарихе опять заплохело, и Светланка туда побежала. Детвора с ней была. Но дом-то?! Дом выгорел весь. Голые-босые остались.

– Так что ты ахаешь? Главное, живы! Где они сейчас?

– Так у меня сидят, греются пока. Только, ты ж знаешь, у меня места…

– Меньше болтай! Идем!

Марья сунула ноги в калоши и заковыляла через двор.

Света сидела на диване в «зале» Василисы. Дети, уже наревевшись, всхлипывали, но, глядя на мать, держались. Марья оглядела всю компанию и скомандовала:

– Подъем!

Света вздрогнула, повернула голову, и Марья чуть не охнула еще раз. Что ж это? Да на ней лица нет!

– Что ты, девонька? Что ты! Главное, живы все. А остальное – дело наживное.

– Ох, тетя Маша! Да куда же мы теперь?

– Как куда? А ко мне! Видала, какой у меня дом? Мне одной там хоть волком вой. Мои никто здесь жить не хотят, а тебе сам Бог велел, видать. Давай, девонька, собирай детишек-то. Вон как намаялись. Пойдем. Баню затопим, попаримся, а потом спать ляжем. А завтра будем думать, что да как.

Света нерешительно поднялась.

– Я не знаю… Если только на ночь…

– Вот и не загадывай. Там видно будет.

Придя домой, Марья первым делом убрала со стола шкатулку и сверток, засунув их в самый дальний угол шкафа. Потом старшая внучка так его и не найдет. Хоронить Марью будут во всем новом. Но это будет еще нескоро. Ведь дел у нее снова будет много.

Уложив спать нежданных гостей, Марья пролежит полночи без сна, думая, как лучше поступить, а потом вдруг прислушается к дому и улыбнется. Задышал, ожил. Только дышит тихо-тихо, бережет детский сон. Вот и ладно, вот и хорошо. Значит, будет жить и после того, как ее самой не станет. А ведь боялась она… Уходить было страшно, зная, что никому он, кроме нее, больше не нужен. Жалко и обидно… А оно вон как повернулось.

Марья встала и тихонько пошла по дому. Поправила одеяла детям, постояла и посмотрела на Свету. Той снилось что-то неладное. Женщина вздрагивала, металась и постанывала во сне. Марья наклонилась, чуть охнув и схватившись рукой за поясницу, и тихо-тихо подула Светлане на щеку. С малышами работает, так почему с ней не должно? И точно. Разгладились морщинки на лбу, Света тихо вздохнула, повернулась на другой бок, подсунув ладонь под щеку, и заснула уже крепко и спокойно. Вот и ладно! Пусть отдыхает. Завтра дел много.

Марья подошла к шкафу и тихонько вытянула оттуда другой сверток, с деньгами. Рано ей помирать-то. Вон сколько всего надо. И детворе одежку, и Светланке. Пока-то тот муж еще приедет. А они раздетые совсем. Даже белья сменки нету. Вот завтра поедут в район и все купят. А остальное подождет. Сильно подождет пока. Теперь не к спеху.

Марья тронула занавеску на окне. Рассвет уже. Ночь пролетела, как и не было. Она прихватила кусок хлеба и пошла доить козу. Дети скоро проснутся. Надо молочка. И блинчиков. Сладких, как ее дети и внуки любили. От сладкого всегда настроение хорошее делается. А им сейчас радость ой как понадобится. Пусть маленькая, а все-таки. Марья одернула себя. Это сейчас маленькая, а надо сделать так, чтобы была большая. И пока она в силах, то и постарается.

Зорька мекнула, встречая хозяйку, и подставила бок. Тихон, мягко ступая, зашел в сарайчик, устроился рядом с Марьей и замурчал. Марья погладила козу, думая о чем-то своем, а потом спохватилась и заторопилась.

– Некогда теперь мечтать-то. Дело делать надо!

Милейшая женщина

Нина Петровна Семенова была милейшей женщиной.

Во всех отношениях.

Все соседи об этом знали и боялись ее как огня.

Внешность ее была в полной гармонии с внутренним миром. Невысокая, стройная, моложавая, она очень следила за собой, регулярно посещая салон красоты, где мастера тихонько подвывали от тоски и жаловались администратору то на головную боль, то на проблемы с желудочно-кишечным трактом с одной только целью – избавиться от постоянной клиентки.

Однако администраторы салона тоже немножечко боялись Нину Петровну, а потому открывали аптечку, выдавали мастерам нужную таблетку, соответствующую постигшему недомоганию, и умоляли:

– Ларочка, только сегодня! Ты же знаешь ее! А в следующий раз Катя ее возьмет! И, девочки, договоритесь уже как-то между собой! График установите, что ли! Она никуда не денется. Так и будет ходить! Поэтому придется как-то ее принимать. Ну что делать? Люди все разные!

Нина Петровна, конечно, менять «свой» салон даже не думала. Как и квартиру. И привычный уклад своей устоявшейся жизни. Она вообще была на редкость консервативна. Любые перемены встречала в штыки и не выносила, когда ей приходилось по воле случая изменять своим многолетним привычкам.

Удивительно, что при этом она успела трижды побывать замужем. И каждый новый муж, за исключением, может быть, третьего, поначалу буквально боготворил Ниночку.

– Это не женщина! Это – ангел! Сколько души! Сколько сердца! А нервы! Канаты! Сколько терпения! Мечта!

Да уж, нервы у Нины Петровны и впрямь были железными. Заставить ее волноваться удавалось далеко не каждому, а если уж такой человек встречался на ее пути, то последствия этой встречи становились для него сущей катастрофой.

В чем и пришлось убедиться всем ее мужьям по очереди. Ноги все они, за исключением разве что третьего, уносили от Ниночки в ускоренном темпе, кляня последними словами тот день, когда судьба решила посмеяться над ними и подарить встречу с этой женщиной.

Милейшей женщиной, как мы помним.

Нина Петровна была кроткой. Ее нежность могла быть измерена разве что в парсеках, да и то не факт, что эта единица измерения соответствовала заявленным требованиям.

Эта женщина любила весь мир, а он ее ненавидел. Такая вот несправедливость. Такое тоже бывает, увы.

Впервые подобное недопонимание с окружающим миром случилось почти сразу после первого Ниночкиного замужества.

Весьма показательная история для понимания того, сколь мало нужно было времени некоторым индивидуумам для того, чтобы понять, что именно представляет из себя Ниночка.

Летний будний погожий денек. Пляж у водохранилища. И счастливая Ниночка, которая едва-едва стала женой. Ее муж, Олег, высокий, спортивный, услада для глаз и души. Внимательный, трогательный, счастливый уже тем фактом, что ему досталась в жены такая прелесть, как Нина.

И женщина с двумя ребятишками, которая под нежным укоризненным взглядом Ниночки, которой мешали излишне громкие возгласы чудных кудрявых малышей, сворачивает свое большое пляжное полотенце и уходит ближе к воде.

И крик спустя всего несколько минут после этой рокировки. И светлая кудрявая макушка, скрывшаяся под водой. И женщина, явно не умеющая плавать, но бросившаяся на помощь сыну. И Олег, в руку которого намертво вцепилась Ниночка в предобморочном состоянии.

– Не ходи! Мне дурно!

– Нина, там ребенок!

– Пусть другие!

И посиневшее личико мальчишки, которого Олег все-таки достанет из воды, стряхнув с себя испуганно лепечущую что-то еще Нину. И захлебывающаяся в плаче мать этого ребенка, обнимающая отчаянно кашляющего виновника переполоха.

– Как ты мог… Я же просила! – Ниночка заламывает изящные ручки, но все очарование, ей присущее, куда-то делось, и Олег впервые видит вовсе не милую девушку, которая покорила его сердце, а ту, кем Нина является на самом деле.

Развод состоялся, и Ниночка, по совету мамы, уехала в санаторий, чтобы подлечить нервы.

– Поезжай, детка! Стресс до добра не доводит!

– Мамочка, за что он так со мной?

– Совершенно ни за что! Ты прекрасный человек! Забудь об этом мужчине! Он тебя недостоин! Благодари небеса, что отвели такое несчастье! Хорошо, что вы не успели завести ребенка. Все было бы куда сложнее! Ты молода, красива, умна! Тебя ждет счастье! А ему уже ничего не поможет. Пусть!

Нина, порыдав на плече у матери, отбыла на отдых. А Эльвира Аркадьевна перекрестила тихонько дочь в спину. Что ж делать, если таким хорошим милым девочкам всегда не везет! Закон подлости, да и только…

В том, что ее Ниночка милая девочка, Эльвира Аркадьевна не сомневалась никогда даже на мгновение. С самого первого дня, как увидела прозрачные голубые глазки, опушенные удивительно длинными для младенца темными ресничками.

– Чудо как хороша девочка! Повезло вам, мамочка! Такая красота на свет появилась, и вся ваша!

Персонал роддома ахал, любуясь прелестным ребенком, а Эльвира Аркадьевна снисходительно улыбалась.

Выбирать отца для ребенка уметь надо!

У нее это получилось. Не без труда, разумеется. Но оно ведь того стоило?!

Отец Нины был высокопоставленным чиновником. Имел в наличии двух детей разного пола и возраста и весьма неудачный брак. Жена его долго болела, прекрасно зная, что у мужа на стороне есть другая семья. Терпела его уходы и возвращения, понимая, что детей оставить просто не на кого. Родственников у нее не было, а на тех, что имелись со стороны мужа, надежды не было никакой, ведь и ее, и детей там так и не приняли, считая брак сына с безродной сиротой мезальянсом.

Ниночке едва исполнился год, когда ее отец остался вдовцом. И весьма скоро Нина с матерью перебрались в просторную квартиру в центре города, где было сразу две детских, уже пустых, гулких, в которых не осталось даже напоминания о том, что там когда-то жили ее брат и сестра. С ними Нина познакомится лишь спустя много лет, когда уйдет из жизни отец, и странные молчаливые эти люди вынужденно приедут на похороны, чтобы отбыть эту повинность и больше никогда уже не беспокоить Ниночку и ее маму своим присутствием. Их воспитанием займется какая-то дальняя тетка со стороны отца и со своей задачей справится вполне успешно, получая немалые выплаты каждый месяц и указания о том, как следует распорядиться судьбой этих детей.

Наследство, оставшееся от папы, Ниночке делить с другими наследниками не придется, ведь Эльвира Аркадьевна позаботится о том, чтобы у дочери не было никаких проблем по этому поводу. Будет составлено завещание. Очень грамотное, по всей форме, которое, впрочем, никто и не станет оспаривать. Молодые мужчина и женщина, стоявшие рядом с Ниной во время церемонии прощания, только покачают головой в ответ на вопрос ее матери:

– Хотите что-то взять на память о папе? Мы можем поехать к нам, и вы выберете себе какие-то вещи. Все, что угодно.

– Спасибо. Не стоит.

В говорившей за себя и брата девушке было столько достоинства, что Нина решила – вот с кого стоит взять пример. Ничего не получила, но ведет себя как королева – гордо и неприступно. Единственное – нужно чуть смягчить улыбкой холод ответа, и будет то, что нужно.

Сестру свою Нина больше никогда не видела, но жесты и мимику тщательно скопировала, отработала перед зеркалом и взяла на вооружение.

Именно таким царственным: «Не стоит!» Нина проводила в дальнюю дорогу своего второго мужа. Его стремление к тому, чтобы стать отцом, утомляло Ниночку. Портить свою фигурку, такую прелестную и правильную по всем параметрам, она желанием совершенно не горела.

– Ах, Мишенька, ну что ты от меня хочешь? Я не создана для роли матери! Это – не мое!

– А что твое?

– Быть тебе хорошей женой! Разве я плохо справляюсь?

Михаилу ответить на этот прямой вопрос было нечего. Женой Ниночка и впрямь была превосходной. Она прекрасно умела вести хозяйство, очень хорошо готовила, а по возвращении с работы ее мужчину всегда ждали приготовленные тапочки и нежный поцелуй. Чем тут упрекнуть можно?

Вот и Михаил не нашелся, что ответить. На тот момент – нет.

И лишь спустя несколько месяцев, гуляя с Ниной в парке, он болезненно поморщится, когда проехавший мимо на велосипеде мальчишка случайно попадет колесом в лужу, оставшуюся после короткого летнего ливня. Брызги разлетятся во все стороны, Нина подхватит подол светлого платья, а ее губки задрожат от обиды.

– Ну что это такое?! Почему какие-то дети могут так портить настроение?! Зачем они появляются на свет, если никто даже на мгновение не озадачивает себя их воспитанием?! Мишенька, ты посмотри! Платье безнадежно испорчено!

– Постираешь!

Ответ Михаила прозвучит так грубо, что Нина замрет от неожиданности, растеряет все слова, а потом разрыдается, ожидая утешения и извинений.

Но в этот раз так их и не дождется. Михаил уйдет тем же вечером, собрав вещи и хлопнув на прощание дверью.

И снова Ниночка будет плакать на плече у мамы, пока еще не замечая, как странно реагирует на ее возмущение Эльвира Аркадьевна. Она будет смотреть на дочь, но в глазах ее будет пустота. Недолгая, пока едва уловимая, но пустота.

Она заберет себе душу Эльвиры очень скоро. Пройдет от силы год после второго Ниночкиного развода. И Нина, горько плача, оформит маму в пансионат для престарелых, рассудив, что справиться с постигшим Эльвиру Аркадьевну недугом самой ей будет попросту не под силу.

– Мамочка, ну почему?! Почему ты меня оставила, когда так нужна?!

Разумеется, спокойствия и хорошего расположения духа Нине это не добавило. Нет, совесть ее совершенно не мучила. Она раз и навсегда решила для себя, что ее мамочка достойна хорошего ухода, а это могут обеспечить лишь специально обученные люди. Разве она, Нина, проходила подобную подготовку? Нет, разумеется! И у нее есть собственная жизнь, которая вовсе не должна остановиться из-за того, что мама разом вдруг превратилась в совершенную незнакомку, которая напрочь перестала узнавать даже собственную дочь. То, что проблески памяти еще бывали, и в эти минуты Эльвира пугалась, видя вокруг вовсе не привычные стены своей квартиры, а совершенно незнакомое место и чужих людей, Нину не волновало.

– Что ж… Она все равно через минутку все забудет снова. И в этом ее спасение и благо. Ах, мамочка! Для чего ты меня оставила так рано?!

В последний свой день Эльвира Аркадьевна словно очнулась на несколько минут. Звала дочь тихонько, с тоской глядя на дождь за окном своей палаты, и не понимала, почему Ниночка не приходит. И когда милосердная память снова сжала виски Эльвиры напоследок, а потом пригладила белоснежные, давно не знавшие рук парикмахера волосы, отпуская душу этой женщины, вздох, раздавшийся в палате, был сродни стону:

– Ниночка…

В тот момент Эльвира не помнила ничего, кроме нежных голубых глаз дочери в обрамлении темных ресничек и ласкового:

– Мамочка!

Нина зова матери, конечно, не услышала. Она приехала только утром, после звонка персонала пансионата, да и то не сразу. Привела себя в порядок, выпила чашку кофе и плотно позавтракала, прекрасно понимая, какой день ей предстоит.

Уладив все формальности и выбрав красивые цветы и прочее для мамы, всхлипнула в ответ на вопрос соседей, аккуратно приложив кружевной платочек к глазам:

– Да-да, отмучилась…

Ее поняли и даже пожалели немного. Все-таки потерять самого близкого человека – это, безусловно, больно.

Никому из окружающих Ниночка не дала понять, насколько глубоко задела ее потеря матери. Она исправно плакала, когда это было нужно, рассказывала о том, как мама любила ее, и с нетерпением ждала того момента, когда можно будет уже вернуться домой, смыть с себя все хлопоты этого безумного дня и постараться уснуть, чтобы не получить с утра несносных темных мешочков под глазами. С ними Нина вела нещадный бой, почему-то решив, что именно они старят ее и делают не столь привлекательной.

Проводив маму, Ниночка взяла внеплановый отпуск за свой счет и уехала к морю, где провела две совершенно удивительные недели и познакомилась со своим третьим мужем.

Сергей отличался от тех мужчин, которых Нина знала ранее. Он был сух, конкретен, не восхищался ею день и ночь и, казалось, видел ее такой, какой она и была на самом деле. Во всяком случае, именно он стал первым человеком, который озвучил Нине правду о ней.

– А ты ледышка, Ниночка! Холодная, колкая, острая всеми гранями, с какой стороны не подойди к тебе! Нет в тебе ни любви, ни тепла!

– Сереженька, ты что такое говоришь?!

– А что есть, то и говорю! Сама-то не понимала, что ли?

И впервые Нина не нашлась, что ответить. Она растерянно смотрела на мужа, с которым к тому времени прожила уже больше двух лет, и не знала, что сказать.

А поводом для разговора, который заставил ее задуматься о том, как она жила, послужил банальнейший случай.

Соседская собачка. Маленькая, беспородная, вредная. Она умела громко лаять и боялась всего, что движется. Нина ее терпеть не могла.

Как, впрочем, и детей соседки. Две девочки-погодки испуганно жались в углу лифта, если им случалось подниматься в нем вместе с Ниной, и едва слышно здоровались:

– Здравствуйте, Нина Петровна!

– Ах, Светочка, ну что ты там бормочешь?! Говори четче! Это красит девушку, поверь.

Светлана была старшей дочерью соседки, а Леночка – младшей. О том, что Лена приемный ребенок, знали, разумеется, все в подъезде. Знали и молчали, ни словом, ни делом не давая понять, что эта тайна им ведома.

Лена попала к своей родной тетке, матери Светланы, после того, как потеряла разом обоих родителей. Они были завзятыми альпинистами и все свободное время проводили в горах. С одного из своих восхождений они не вернулись, оставив годовалую дочь сиротой.

Ольга, мать Светы, не раздумывала даже минуты. Ребенка забрала, уладив все формальности, и воспитывала как свою дочь, не делая ни малейшей разницы между девочками.

Лена была еще более скромной, чем Светланка. Обожала рисовать и писала неплохие для ее возраста стихи. А еще любила животных. Тащила в дом всех подряд от голубей до кошек, точно зная, что Ольга ругать ее за это не будет. Очередного «спасенного» лечили, кормили, а потом либо пристраивали в хорошие руки, либо отпускали на волю. Единственным исключением стала Мушка.

Собачку Лена нашла у подъезда, возвращаясь из школы. Мушка тихо лежала у ступенек крыльца и уже почти не дышала. Ветеринар сказал позже, что собаку сбила машина. К счастью, случилось это во дворе дома и скорость автомобиля была небольшой, а потому Мушка отделалась довольно легко. Сломанная лапа срослась, а Лена, разбив свою копилку, купила Мушке поводок и ошейник, не зная, как благодарить Ольгу за разрешение оставить собаку.

– Леночка, но выгуливать ее будешь сама. Или договаривайся со Светой. Решили заботиться о животном – делайте это так, чтобы мне не пришлось жалеть о своем решении.

Вот во время одной из таких прогулок Лена и столкнулась с Ниной.

Нина Петровна возвращалась от парикмахера, как всегда мило улыбаясь и проигрывая в памяти разговор с мастером.

– Как считаете, Ларочка, мне идет такая стрижка?

– Конечно, Нина Петровна! Вы помолодели лет на пять.

– Ах, ну врать-то вовсе и не обязательно! Достаточно было немножко польстить. Конечно, форма оставляет желать лучшего, но я же понимаю, что вы спешили. У вас такая сложная работа! Весь день на ногах! Нельзя так, Ларочка! Нужно учиться и стараться приобрести какую-то более серьезную профессию! Вы же со мной согласны?

Лариса переглядывалась с коллегами, стараясь не выдавать своего раздражения. К выходкам Нины Петровны давно уже все привыкли, но не обращать внимания на них не всегда получалось.

Поскольку в этот день Лара сочла нужным промолчать, настроение у Нины Петровны было вполне сносным. Она возвращалась домой, предвкушая ужин с мужем и спокойный вечер. Перед подъездом Нина слегка замешкалась, пропуская вперед Лену с нервно рычащей Мушкой.

– Добрый вечер! Почему ты гуляешь с собакой так поздно, Лена? Уже совсем темно!

– Нас в школе задержали сегодня, – Леночка подтянула поводок, заставив Мушку прижаться к своей ноге.

– Это безобразие! В такое время ребенок один на улице! Передай маме, чтобы она не отпускала тебя так поздно!

– Хорошо!

– Она дома?

– Нет. На работе еще.

– Действительно, когда ей детей воспитывать? – хорошее настроение Нины Петровны стремительно улетучивалось.

Последнюю фразу она, конечно, произнесла вполголоса, но Мушка прозвучавшее неприкрытое раздражение восприняла как призыв к действию.

Она громко гавкнула, заставив Нину вздрогнуть и попятиться.

– Держи собаку, Лена! Что это такое вообще?!

Куда только делась в этот момент милейшая Нина Петровна? От улыбки не осталось следа, а лицо исказилось до неузнаваемости.

Лена нагнулась и схватила Мушку за ошейник.

– Я поговорю с твоей матерью сама, Лена! А тебе советую поучиться, как себя вести, у сестры. Вы хоть и не родные, но все же воспитываетесь в одном доме! Не понимаю, как вы можете быть настолько разными?! Наследственность, конечно, играет свою роль, но и воспитание должно сказываться! Держи собаку! И впредь пусть ее выгуливает Ольга! Ты не справляешься!

Нина Петровна, разумеется, не заметила, как побледнела после ее слов Лена. Как не заметила и то, что Мушка вдруг притихла и тихонько заскулила, подпрыгивая и пытаясь достать до лица маленькой своей хозяйки.

И уж конечно, Нина Петровна не могла видеть того, что случилось за закрытой дверью Ольгиной квартиры, куда Лена ворвалась словно ураган, крича:

– Света! Света, ты где?! Это что, правда?!

Не видела Нина Петровна и истерики, которая случилась у Лены после того, как Ольга беспомощно развела руками на ее прямой вопрос. Как отпаивала потом Оля обеих девчонок валерьянкой, умоляя простить ее за то, что не рассказала им правду раньше и твердя, что они самые родные, и никакой роли тот факт, что она не рожала Лену, не играет.

Ничего этого Нина Петровна не видела.

Она накрыла на стол, как всегда аккуратным уголком свернув белоснежные, туго накрахмаленные салфетки. Встретила мужа и после ужина выложила ему эту историю, приправив ее капелькой испуганных вздохов и толикой едва заметного раздражения.

– Как так можно, Сережа? Вот ты скажи! Если у тебя нет времени заниматься воспитанием ребенка, то зачем вообще ее было брать?! Нашлась бы какая-то семья, в которой девочке было бы хорошо, не так ли?

Сергей, выслушав все внимательно, молча встал, подошел к шкафчику, где Нина хранила собственноручно изготовленную фирменную свою наливку и другие крепкие напитки. Повертел в руках бутылку, но все же поставил ее на место, так и не налив себе ничего, а потом обернулся.

И именно в тот момент Нина узнала о себе так много нового, что даже не сразу нашлась, что сказать.

Они не поругались в тот вечер. Нина Петровна вообще не умела этого делать. Мы же помним, что она была милейшей женщиной.

Она молча вымыла посуду, приготовила мужу свежую сорочку и только потом разревелась.

Плакала она долго. Сергей, который сразу после разговора ушел в кабинет, не желая больше видеть жену, утешать ее не стал. Впервые, после того как они с Ниной поставили свои подписи в ЗАГСе, он задумался о том, что же за человек был с ним рядом все это время.

А Нина страдала.

Она не понимала, за что ее обругали и почему все, что она делала в этой жизни, стараясь мило улыбаться людям, неся себя с достоинством и кротостью, вдруг подверглось не просто сомнению, а прямому осуждению.

Не поняла она этого после разговора с мужем. Не поняла и после того, как Ольга пришла к ней на следующий день и строго-настрого запретила подходить к своим детям.

– Если вы не понимаете, что натворили, Нина Петровна, то я вам объясню! Вы – чудовище! Так походя нанести столь глубокую душевную травму ребенку может только очень плохой человек! Понимаете? И ругаться с вами я не буду. Подойдете еще раз к моим девочкам, и я сделаю все, чтобы вас наказали по закону! Ваш муж, если я не ошибаюсь, юрист? Вот пусть он вам и объяснит, что именно вы натворили и чем это для вас обернется! А не поможет закон – что ж. Есть и другие способы. Поверьте, я своих детей защитить сумею!

О каких способах говорила Ольга, Нина Петровна в тот момент не поняла. Она впервые в жизни не улыбалась, глядя в лицо разъяренной матери, а думала о том, что вот так точно бы не смогла. И, возможно, ее решение не иметь детей было правильным, ведь такой силы, какая шла от Ольги, у нее никогда не было и быть не могло. Ей твердили, что это ее, Ниночку, надо беречь, защищать, любить, а вовсе не кого-то другого. Так говорила мама. Такой же точки зрения придерживался отец. Нина никогда не знала ни в чем отказа и была уверена в том, что мир вертится вокруг нее, а вовсе не наоборот.

А эта женщина, которая стояла сейчас, сцепив руки в замок, чтобы не дать им воли, опровергала все, чем жила и дышала Нина до этого дня.

– Простите, ради Бога! Я не хотела… Ваша девочка… Нет, о чем я?! Ваша собачка…

Договорить ей Ольга не дала. Она молча развернулась и покинула квартиру Нины Петровны, не желая слушать ее оправданий.

И с этого дня что-то неуловимо изменилось.

Соседи перестали здороваться с Ниной Петровной. Они ничего не говорили ей, не упрекали, а просто молча проходили мимо, не отвечая на вопросы, даже если Нина пыталась с ними заговорить.

В салоне красоты, где Нина была постоянным клиентом, ей ни с того ни с сего отказали в обслуживании.

– Простите, но мы не желаем больше видеть вас в числе своих клиентов.

– Но вы не можете!

– Почему же? Наш салон – частное предприятие. Мы оказываем услуги по своему усмотрению. Всего доброго!

Продавцы в соседнем магазине, казалось, тоже стали смотреть на Нину косо.

– Сережа, я не понимаю, что происходит?

– Неужели ты никогда не сталкивалась с последствиями своих поступков, Нина?

– О чем ты?! Ради Бога! Каких поступков?!

– Ты даже сейчас не поняла? Что ж, я думаю, объяснять тебе это бесполезно.

– Ты так странно говоришь… Ты тоже меня бросишь теперь? Как и все они, отвернешься?

Долгий взгляд Сергея не сулил Нине ничего хорошего. Она испуганно замолчала, исподлобья глядя на того, кого единственного, казалось, за всю свою жизнь, смогла полюбить по-настоящему.

– Куда тебя девать, горе мое? – наконец, вздохнул Сергей, качая головой. – Пропадешь ведь. С твоими понятиями о жизни, Нина, тебе не место среди людей. Да что там. Даже звери к кому-то привязаны и не грызут детенышей. Ни своих, ни чужих. За редким исключением. Неужели не понимаешь?

Пусть и не сразу, но Нина поняла то, что пытался донести до нее муж. Вечерами она стояла у окна, глядя, как во дворе бегает Леночка, играя с Мушкой и то и дело оглядываясь на Ольгу, которая больше не отпускала дочь на прогулки одну.

О чем думала в тот момент Нина? О чем вспоминала, глядя, как Ольга обнимает дочь?

Может быть, о других руках? О тех, которые так не поцеловала на прощание, не погладила напоследок, проведя пальчиками с безупречным маникюром, по сухой горячей коже? О тех, что обнимали ее по поводу и без, даря надежный тыл в любой ситуации?

Как знать…

Главным, ведь, был результат этих раздумий. Пусть и не мгновенный, ведь Нине Петровне понадобилось довольно много времени, чтобы осознать хотя бы толику того, что именно она натворила.

Но он был!

Спустя несколько месяцев большой грузовик припарковался у подъезда, в котором жила Нина Петровна, и рабочие засновали туда-сюда, нося коробки и загружая мебель, которую было решено забрать в новый дом.

А Нина Петровна, оставив мужа командовать грузчиками, поднялась на один этаж и долго стояла у закрытой двери, собираясь с силами для того, чтобы нажать на кнопку звонка.

Звонкий лай Мушки оповестил ее о том, что звонок услышан, и Ольга распахнула дверь. Удивленно подняв брови, она молча смотрела на Нину Петровну, не сделав даже попытки поздороваться.

– Оля… Вы простите меня… Я не знаю, что еще сказать… Оправдания мне нет, да оно вам и не нужно. Я просто пришла, чтобы попросить прощения у вас и, если разрешите, у Леночки.

Что было в тот момент в глазах Нины Петровны? Что изменилось в ее всегда прямом и таком безмятежном взгляде настолько, чтобы Ольга поверила ей?

Кто знает…

Но она позвала Лену. И та, прижавшись к матери, выслушала извинения, которые принесла ей Нина Петровна. А потом посмотрела вслед этой странной женщине, которая, тяжело ступая, пошла вниз по лестнице, чтобы никогда уже больше не встречаться ни с Ольгой, ни с ее девочками.

– Мам, а почему она так сделала?

– Извинилась?

– Ага!

– Не знаю, Леночка. Надеюсь, что по той простой причине, что в ней все-таки есть что-то человеческое. И она поняла, что сделала тебе, да и мне тоже, очень и очень больно.

– А если не поняла?

– Не думаю. Зачем тогда ей было просить прощения? Они переезжают. Нина Петровна продала свою квартиру. Мы больше никогда не увидимся. И что-то мне подсказывает, что сделала она это вовсе не потому, что хотела уйти отсюда с чистой совестью.

– А почему тогда?

– Может быть, потому, что не бывает людей только плохих или только хороших, Лен. В каждом из нас намешано очень много всего. И если ты способен осознать свою ошибку и принести извинения, пусть даже они никому уже и не нужны, то это значит, что человеком ты еще можешь себя назвать. И если ей это нужно, так себя называть, значит, не все еще потеряно и что-то светлое в ее душе все-таки есть. Пусть даже крошечная искорка, малюсенький такой огонек, но есть. А это иногда немало… Давай будем думать, что это так.

– Давай…

– Пожелаем ей счастливого пути? Пусть на новом месте у нее все сложится лучше, чем здесь.

И Лена, глядя на улыбку Ольги, подумает, что милее она ни у кого и никогда не видела. И девочка кивнет в ответ, улыбаясь так же открыто и без малейшего усилия.

А потом Лена доделает уроки, пристегнет к ошейнику Мушки поводок и отправится на прогулку. И, выйдя во двор, она еще успеет помахать вслед отъезжающему грузовику.

– Счастливого пути вам, Нина Петровна!

Мультики

– Даша, замри! Не шевелись! – Сергей гаркнул так, что Дарья чуть не свалилась со стремянки.

– Сережа, что-о-о? – уже с ноткой паники в голосе протянула она и даже икнула от испуга.

Об особенности своего муженька устраивать розыгрыши по поводу и без Даша, конечно, знала. Не раз Сергей заставлял ее скакать по комнате от испуга или восторга. Но первое, конечно, случалось куда чаще.

– Паук! – Сергей округлил глаза и оглянулся в поисках орудия возмездия, а Даша пискнула чуть слышно и замерла на верхней ступеньке стремянки, вцепившись в штору, которую вешала.

– Большой? – сиплым шепотом поинтересовалась она.

– Угу! Такой, каких ты боишься.

Тут до Даши дошло, что над ней опять подшутили.

– Сережа, тебе не надоело? – устало вздохнула она и ослабила хватку.

А зря!

Толстый ленивый кот, который только что спал, похрапывая, на диване, вдруг взметнулся над своим лежбищем, и Сергей, так и не придумавший, чем изничтожить ногастенькую напасть, которой так боялась его женушка, остался без работы. Паука Кузьма, взлетев по ногам хозяйки, как по трамплину, поймал и слопал, но Даша, которая никак не ожидала от своего увальня такой прыти, все-таки грохнулась со стремянки.

Шума это наделало столько, что Сергей, даже не задумываясь, выдал:

– Худеть тебе надо, что ли, матушка?! Соседей не жаль?

То, что он кинулся ей на помощь, Даша даже не заметила. Слова резанули по больному, и она почувствовала, что плачет вовсе не от боли в ушибленном колене и месте, что пониже спины, а от обиды. Прав муж, конечно, не Дюймовочка уже… И вес лишний есть, и прыти куда меньше. Не молоденькая… Пятнадцать лет в браке. Двое детей и проблемы со здоровьем. А ему все хиханьки!

Злость сменила обиду, и Даша оттолкнула руки мужа.

– Я – сама!

– Дашуля, ты чего? – не понял Сергей, но жена уже поднялась, пусть и с трудом, на ноги.

– А ничего! Хватит с меня! Достало все!

– Да ты можешь толком объяснить, что не так?! – Сергей едва заметно напрягся. Ругалась Даша редко.

– Все не так! Понимаешь ты?! Все! Эти твои шуточки бесконечные! Язык твой злой! Я вообще иногда не понимаю, серьезно ты говоришь или шутишь! Нет! Вру! Я вообще никогда этого не понимаю! И чувствую себя каким-то клоуном! Мы с тобой как Бим и Бом, елки-моталки! Сережа, так нельзя! Я же живой человек! И я устала…

Даша хлюпнула носом, но реветь не стала. Вот еще!

Она швырнула отглаженную штору на диван, не заботясь о том, что та снова помнется, и вышла из комнаты, даже не глянув больше на мужа.

Внутри у нее все кипело. Она и жалела себя, и злилась. Такой злости, какая обуревала ее сейчас, она никогда за собой раньше не замечала.

Вообще Даша была очень мягкой и доброй. С детства она любила всех и вся, за что не раз получала на орехи от мамы.

– Дашенька, так нельзя! Не все люди хорошие!

– А какие, мам? Плохие?

– Нет. И совсем плохих тоже не так много. Остальные же так – серединка на половинку. Вроде и знают, что такое хорошо, а что такое плохо, но действовать будут всегда только в своих интересах.

– Это как?

– А вот я тебе объясню. Ты вчера отдала свою любимую куклу Светланке?

– Она так просила…

– Вот! Она просила, и ты поддалась на ее просьбу. А сегодня что? Пришла из садика вся в слезах.

– Света со мной играть не хотела! Сказала, что будет с Маринкой дружить, а я ей больше не подружка!

– А почему? Как ты думаешь?

– Не знаю…

– Ей от тебя только кукла нужна была, Дашуня. А ты этого даже не поняла.

– Все такие, как Света? – Даша ревела от досады.

Мама ее никогда не обманывала. Значит, и сейчас говорит правду…

– Нет, маленькая моя! Не все! Просто с умом с людьми надо. А ты всех любишь… Эх, Дашута – душа нараспашку! Ничего! Еще научишься.

Но Даша так эту науку и не усвоила. Она легко сходилась с людьми и не понимала, почему они иногда у нее за спиной хихикают.

– Ну, наивная! Где ж таких берут?! – удивленно почесал в затылке Сергей, когда познакомился с Дашей. – Это ж надо так вляпаться! Девушка, вы с Луны свалились, что ли?

Его удивление было понятно. Ведь с Дашей он познакомился при таких странных обстоятельствах, что в пору было детективный роман писать по мотивам.

А началось все в погожий летний день, когда Дарья спешила на работу. Она училась в университете, а на каникулах подрабатывала в небольшом кафе неподалеку от дома. Выходила она всегда заранее, ведь по дороге ее ждала Жучка, которая несла караул у соседней стройки, и маленькая кошечка Туся, которую подкармливали всем двором. И, конечно, Даша тоже принимала в этом действе живое участие.

Жучка встретила ее восторженным лаем, и Даша погладила ее, ласково шепча что-то, пока доставала пакет с остатками завтрака из сумки.

И тут случилось то, что позже Сергей назвал ограблением века.

Кто-то толкнул Дашу в спину, сильно дернул ремешок сумки, и девушка даже охнуть не успела, как осталась без своего имущества. Сумку было не жаль. Она была старенькая и довольно потертая, но в ней лежал кошелек, который Дарье подарил на день рождения отец. А в кошельке покоилась стипендия и зарплата за последний месяц, которую Даша планировала потратить на новые туфельки.

Это было обидно! А потому Дарья, недолго думая, кинулась за воришкой в надежде отвоевать свое.

Вот только тот сдаваться не собирался. Он улепетывал так быстро, что Даша уже потеряла было надежду его догнать, но тут незадачливый грабитель споткнулся и полетел на асфальт, выронив Дашину сумку и пропахав носом по тротуару.

– Так тебе и надо! – взвизгнула Даша и припустила по улице в надежде отобрать сумку до того, как воришка очухается.

Но не тут-то было!

Вор был не один. Его товарищ выскочил из-за угла прямо перед Дашей, пребольно щелкнул ее изо всех сил по носу и, подхватив ее сумочку, был таков.

А Даша, у которой кровь хлынула носом, села прямо на тротуар, тряся головой и пытаясь прийти в себя. Людей вокруг не было, а потому, когда Сергей тронул ее за плечо, она испугалась так, что невольно закричала.

– Что ж так вопишь-то! – Сергей потряс головой, пытаясь понять, заложило ли у него ухо на минутку или же слух восстановится теперь не скоро. – Ну и горластая же ты! В оперу бы тебя! Цены бы не было!

– Уйди! Что тебе от меня надо?! – оттолкнула его Даша. – Ты тоже с ними?! У меня больше нет ничего!

– Девушка, уймите вашу фантазию! Я помочь хочу! Голову запрокиньте! Вот так! И вставайте потихоньку! Провожу вас. А то мало ли!

– Мало ли – что? – Даша с трудом поднялась на ноги и оперлась о руку Сергея, уже понимая, что он не имеет отношения к тем, кто ограбил ее.

– Ну… – Сергей выдал Даше свой носовой платок и взял девушку под локоток. – Вдруг вас жулики покрадут?

Даша невольно улыбнулась.

– Кто так говорит?! Нет такого слова – «покрадут»!

– Я говорю. Моя бабушка была профессором. Преподавала филологию в университете. Прибила бы на месте, если бы услышала, что я несу. Но, честно говоря, она сама виновата! Нечего было мне твердить, что язык – это переменная. И варианты всегда возможны. Можно, я задам вам странный вопрос?

– Попробуйте!

– Ваш дедушка учитель каратэ?

– С чего вы это взяли?!

– Вы так бодро рванули в погоню за грабителями! Я решил, что у вас черный пояс, как минимум! А по законам жанра, вы должны были получить этот пояс от вашего деда, который учил бы вас каратэ на досуге. Пенсионер же! Чем еще заниматься?

– Что вы несете? – рассмеялась Даша и тут же охнула, снова прижав к носу платок.

– А, сам не знаю! Просто хочу вам понравиться.

– Вам это удалось.

– Конечно! Я же обаятельный!

– И скромный!

– Ну вот! Теперь я покраснел! Это все вы! Странная такая! Точно не с Луны?

– Нет!

Сумку Дашину так и не нашли, но она об этом почти не жалела. Ведь в ее жизни появился Сергей.

Их отношения были сложными. Парень очень нравился Даше, но она иногда не могла понять, говорит он серьезно или все-таки шутит. Чувство юмора у Сергея было – дай Бог каждому, но вот использовал он этот талант несколько странно.

– Дашка, меня опять уволили! – целовал жену Сергей.

– Вот тебе на! А за что на этот раз?!

– Я спросил у начальника, почему в нашей аптечке в офисе такой интересный набор медикаментов.

– Какой еще набор, Сережа?

– А вот ты мне скажи. Если в аптечке только валерьянка и вазелин – это же повод задуматься! А правильно ли я выбрал место работы?

– Сергей!

– Я за него! Разве нет в этом здравого смысла?

– Может, и есть. Но зачем было сообщать об этом начальнику?

– Вырвалось.

– Здорово! А у нас ремонт…

Проблемы, конечно, как-то решались. Сергей находил новую работу, а Даша училась экономить там, где, казалось, это невозможно.

Но потом родилась дочь, и Даша задумалась. Юмор и легкость в отношениях с жизнью – это, конечно, хорошо и прекрасно, но надо же и честь знать! Ведь у них теперь ребенок! И есть он хочет по часам, а не тогда, когда папа додумается до того, что шутить с начальством – это всегда чревато последствиями.

Впрочем, и тут вселенная была на стороне Сергея. После очередного увольнения он нашел, наконец, место, где начальник был таким же шутником, как и он сам. Более того, оценив деловые качества Сергея, он предложил ему повышение и место своего заместителя, что не могло не порадовать Дашу.

– Сережа, я тебя умоляю! Будь серьезнее!

– Дашка, ты что, хочешь, чтобы я опять работу потерял? – Сергей целовал жену в нос.

– Почему?! – испугалась Даша.

– Да мой начальник тот еще шутник! Он сказал, что на работу меня взял только после того, как понял – наконец-то в конторе появится тот, у кого с чувством юмора полный порядок.

– Не льсти себе, Сережа. Все это до поры до времени! – Даша очень хорошо помнила то, чему учила ее мама. – Все люди действуют только в своих интересах. И ты не знаешь, что будет, когда начальник вдруг не поймет твою очередную шутку.

– Знаю! Придется пошутить еще разок. Чтобы сгладить неловкость ситуации! – хохотал Сергей, а Даша хмурилась.

Если поначалу шуточки мужа ее не задевали напрямую, то со временем это изменилось. Круг общения, в который входили Дашины подруги и однокурсники, поредел, а потом и вовсе распался. Кто-то уходил тихо, а кто-то прямо говорил Даше, что общаться с Сергеем – себе дороже.

– Дашуня, он тебя вообще не уважает? – обнимала Дашу лучшая подружка, Ленка. – Ну пригорел у тебя чуточку пирог. Что такого? Обязательно было всем за столом об этом рассказывать? Это злая шутка, Дашка! И мне очень неприятно было все это слушать! А ты молчала…

– А что мне было сказать, Леночка? Он же мой муж… И день рождения у него…

– И что?! Могла бы вывести его на кухню и дать хорошенько! Чтобы впредь неповадно было! Ты извини, Дашуня, но давай мы с тобой договоримся – встречаться будем на нейтральной территории. А то твой Сергей что-нибудь ляпнет, а я ему отвечу. И будут у тебя в доме бедствия с последствиями. А тебе оно надо?

Со временем из жизни Даши сначала пропали те, с кем она училась, потом те, с кем работала, а вскоре и вовсе круг общения ее семейства стал крошечным и почти незаметным.

– Сережа, к нам люди ходить перестали.

– А как мне их уговорить вернуться? Медом дверь намазать? Так это не для людей, Даш. Чего другое прилетит. А нам оно надо?

– Оставь ты, ради Бога, свои шуточки! Не все их терпят!

– Ты же терпишь? А больше мне никто и не нужен.

Теперь Даша накрывала свои знаменитые тематические столы совсем для другой компании. Приходил начальник Сергея с очередной своей любовницей, сослуживцы мужа, и Даша терялась, слушая хохот в гостиной и стремясь под любым предлогом удрать на кухню, чтобы не стать мишенью для очередной шутки.

– Дарья, а скажите, пожалуйста, как вам пришла идея устроить итальянский ужин, если в Италии вы отродясь не бывали? Ваша пицца хороша, хотя с итальянской кухней не имеет ничего общего! Но, право, я восхищаюсь вашим умением видеть невидимое и осязать то, что никому более недоступно! – начальник Сергея целовал руки Даше, а ей хотелось взять вазочку, которую он же и подарил на какой-то праздник, и треснуть ему хорошенько, чтобы не слушать больше липких этих шуток.

Но Даша ждала второго ребенка… И устраивать скандал в преддверии родов попросту побоялась. А ну, как Сергей опять потеряет работу? Да еще и по ее милости? Нет! Так не годится!

Сына Даша родила зимой. Февраль, снежный и очень холодный, стал причиной того, что забрать ее вовремя из роддома Сергей попросту не смог.

– Дашка! Нас замело! Сугробы по пояс! Если рожала не от меня, то у тебя есть время подменить ребенка! Воспользуйся! А я за тобой приеду и сделаю вид, что ничего не знаю! Даш…

Дарья сбросила вызов, и впервые в ее голову закралась мысль о том, что без всего этого словоблудия ей было бы жить куда как легче…

Но родила она мальчика. И вполне справедливо считала, что ему нужен отец. И лучше родной. Ведь Сергей, при всей своей языкастости, отцом был отменным. Он вставал по ночам к дочери, когда та была маленькой. Умел варить совершенно волшебную кашу, которую дочь уплетала за обе щеки, хотя от маминой нос иногда и воротила. И вообще проводил массу времени с ребенком, чего не водилось за мужьями Дашиных подруг. Те регулярно жаловались на то, что дети без догляда и все только на женских плечах, а мужьям нужен только диван и телевизор. Даша, конечно, понимала, что подруги утрируют, но видела, что Сергей выгодно отличается от других мужчин, предпочитая проводить время с семьей, а не где-то.

Семью она сохранила. И даже попыталась переговорить с мужем, чтобы убедить его немного изменить свою линию поведения. Но то ли Сергей ее не услышал, то ли не захотел услышать, а только никаких перемен не произошло. И тогда Даша сменила тактику. Гостей в дом больше не звала, отнекиваясь тем, что устает с детьми, а потом устроилась на удаленную работу, чтобы не было больше вопросов, почему у нее не хватает времени на долгие танцы у плиты или с пылесосом.

Домашние дела, само-собой, никуда не делись, но Сергей молча и без возражений подключился к ним. И теперь он, а не Даша, намывал по вечерам посуду и драил с дочкой полы по выходным, устраивая настоящее водяное побоище в квартире, выпроваживая Дашу на прогулку с сыном, чтобы та не ругалась.

Все так и шло бы по накатанной, но Даша с возрастом начала замечать за собой, что стала раздражительной, а иногда и откровенно злой. И ей эта перемена не нравилась совершенно! Она срывалась на мужа, на детей, и попытки Сергея перевести все в шутку только усугубляли дело.

Вот и история с пауком, видимо, стала последней каплей в чаше ее терпения.

Развод.

Эта мысль крутилась в голове у Даши, пока она готовила ужин и громыхала тарелками.

Развод!

Она окинула взглядом накрытый стол и кивнула дочери, которая робко заглядывала в щелочку, приоткрыв дверь в кухню.

Развод…

Даша отшвырнула в сторону посудное полотенце и не успела открыть рот, как ее обняли и чей-то голос, так не похожий на вечно насмешливый, ироничный голос мужа, спросил:

– Даш, ты что, обиделась? Прости! Я не хотел! Ты у меня самая-самая!

– Ты опять?! – Даша взвилась было, но вырваться ей не дали.

– Нет! Даже не думал! Дашка, я карниз обратно прикрутил и шторы повесил! А еще мы с Кузьмой все проверили и диверсантов больше не обнаружили! Прости меня, а? Знаю, что тебе со мной тяжело! Кто еще смог бы жить с таким балбесом, как я? Бабушка говорила, что у меня язык без костей, зато сердце доброе. Ты же не станешь с этим спорить?

– Сережа, что мне от твоей доброты, если я уже стала злая, как цепная собака? Я скоро на людей бросаться начну! Невозможно так жить, понимаешь ты это или нет? Чувство юмора – это хорошо и прекрасно, но не тогда, когда оно заменило все другое. Я не приглашаю в свой дом друзей и родственников, потому что они не хотят слышать, как ты потешаешься надо мной. Я перестала смотреть на себя в зеркало с удовольствием, потому что знаю – ты всегда найдешь повод для шуточек и мне придется краснеть, снова думая о том, что я какая-то не такая… Я, правда, устала, Сережа… Хочу жить по-другому.

– Как?

– Помнишь, ты однажды мне сказал, что мы похожи на кота и мышку из мультфильма? Носимся друг за другом, и то один, то другой берет верх, потому что оба умные и с хорошим чувством юмора? Нас же после этого даже друзья стали называть – Мультики.

– И?

– Я поняла. Я не хочу жить, как в мультике! Потому что у меня нет и никогда не будет столько смешинок, сколько их есть у тебя… И ты рано или поздно победишь свою мышку. Потому что она просто забьется в уголок и закроет глазки, чтобы не видеть больше кота. И готова будет нас все, лишь бы от него избавиться… На все, понимаешь?

– Даш…

– Нет, Сережа! Я не хочу больше разговаривать! Пока – не хочу. Просто подумай о том, что я тебе сказала.

– Хорошо…

А спустя пару дней Ленка, которой Даша впервые в жизни пожаловалась на тот, что сил ее больше нет и она подумывает о том, чтобы подать на развод, рассмеялась в ответ:

– Ох, Дашка! Такая, вроде, взрослая женщина, а все с плеча да сгоряча! Стендап – ваше все!

– Что?! – Даша открыла рот и удивленно моргнула.

– Что слышала! Я давно тебе хотела посоветовать направить умопомрачительные таланты твоего мужа в мирное русло, да только все забывала. Мы же как ни встретимся – так все обо мне! А ты про себя всегда молчала. А так нельзя, Дашка! Зачем еще подруги нужны, если не для того, чтобы выговориться? Не всякие, конечно, но такие умные и красивые как я – точно!

– Ты сейчас как моя мама говоришь…

– А мама плохого не посоветует! Так? Вот и воспользуйся моим советом. Глядишь, что и выйдет!

Совет Лены сработал. И теперь Сергей в свободное от работы время выступает в местном клубе, а Даша иногда приходит на его выступления.

Ведь смотреть, как твой муж шутит над собой – это особый вид удовольствия! И отказываться от него Даша не собирается.

А все потому, что Сергей все-таки услышал ее. И вот уже несколько лет она не слышала в свою сторону ни единой шуточки или язвительного замечания. Теперь он шутит не над окружающими, а над собой. И надо сказать, что его выступления имеют большой успех.

А в доме Даши снова воцарился мир и появились те, кого она любила и ждала.

Ведь иногда так мало нужно для того, чтобы муж тебя, наконец, услышал! Достаточно просто показать, что у тебя тоже есть чувство юмора. Пусть и в несколько готической форме.

Главное, чтобы шуточка про развод осталась бы только шуткой…

А мультики? Что мультики? Кто же их не любит…

Мурка

– И на что ты им сдалась? Выкинут, да и все! – Галина Афанасьевна легонько пнула Мурку, прогоняя ее из комнаты. – Иди отсюда! Ишь, избаловала тебя Катя! Все ласкала да нежила. Оно и понятно – детей-то нет! А то стала бы она с тобой возиться!

Кошка обиженно мяукнула, настороженно глядя на эту странную женщину в темной повязке, которая вдруг принялась распоряжаться в доме.

– И нечего на меня так смотреть! Искала бы лучше, куда тебе деться, пока Катин племянник не приехал. Он мужчина серьезный. Будет он с тобой нянчиться, как же!

Пушистый хвост дернулся раз, другой, и кошка вдруг издала низкий, почти утробный вой, когда дверь в большую комнату, куда ее не пускали со вчерашнего дня, открылась на мгновение. Странный человек в черной длинной одежде прошел было мимо, но остановился, глядя на нее.

– Это и есть Мурка?

– Да, батюшка. Она самая.

– Надо же. Такая маленькая… И такая большая…

Человек шагнул ближе, и Мурка попятилась, забиваясь в угол, зашипела.

– Что ты, что ты, милая?! Я не обижу!

Пахло от человека странно, и Мурке стало почему-то тоскливо и грустно. Она забормотала что-то на своем кошачьем, предупреждая, выпустила когти, но человек уже отступил, понимая, что ей сейчас не до него.

– Животное, а так тоскует…

– Да голодная она просто и людей боится. Катя говорила, что прячется, как кого увидит. Другая бы ластилась сейчас ко всякому, чтобы найти новый дом. А эта, вишь, какая гордая!

– Не гордость это.

Человек в черном вздохнул и покачал головой.

– Плохо ей.

– С чего бы? У Кати она жила всего ничего. Года два или три. Так чего ей печалиться о хозяйке-то? Вот приедет Денис, и пойдет она на все четыре стороны. Новый дом искать. Сразу тоска вся эта куда денется. Только в поселке ее вряд ли кто к себе возьмет.

– Почему?

– Балованная больно. Катя ее приучила из своей тарелки есть. Что себе – то и кошке. А это разве дело? Животное же. Ее удел – мышей да крыс изводить, а иначе какая же от нее польза?

– А вы не знаете?

– Нет… – Галина удивленно посмотрела на священника.

– А ведь Мурка особенная.

– Это чем же?

– Странно, что подруга вам ничего не рассказывала. Вы же вроде близко общались?

– Ближе Кати у меня человека-то не было! – Галина вздохнула, и мокрый уже конец головной кружевной повязки снова прошелся по щекам. Платок носовой она забыла дома и теперь то и дело вытирала слезы жестким кружевом. – Почитай, полвека вместе! Она помоложе меня была, а ушла вот раньше почему-то.

– На все воля Божья.

– Знаю я. И про время, отмеренное каждому, тоже знаю. Только все равно несправедливо это. Вы уж меня простите, батюшка, но я скажу. Странно, что Господь хороших людей прибирает раньше, чем плохих. Живет такой вот непуть, небо коптит. И никому от него ни радости, ни пользы. А такие, как Катя, уходят… Ей бы жить и жить еще! Ведь только-только все наладилось. А оно вон как… Ей бы порадоваться еще, посмотреть на внучат… Она же младшенькую так и не увидела… Только ведь с утра здоровехонька ко мне прибегала за молоком и творогом! Мурку побаловать и ватрушек напечь. Гостинцы готовила. В город собиралась. Просила за кошкой присмотреть. Я ж и подумала, что уехала она. А вечером пришла Мурку кормить, а Катя уж… Ох, как тяжело это все… – Галина покачала головой. – Не должен человек один оставаться! Уехала бы к Денису, как он просил, и пожила бы подольше! А тут она совсем одна была. Затосковала – вот и результат!

– А я от нее другое слышал.

– Что же?

– Не было тоски. Радость была. И планов – море. Теплицу новую собиралась ставить. Малину сажать. Внучку старшую хотела на лето забрать. И очень хвалила свою Мурку.

– А эту-то за что? – Галина удивленно посмотрела на забившуюся в угол кошку.

Мурка сидела, поджав под себя лапы, и не сводила глаз с отца Николая.

Этого человека она уже увидела и не раз.

Хозяйка нет-нет, да и приглашала то его одного, а то и со всем шумным семейством, в котором было пятеро детей мал мала меньше, в гости. Детвора, принадлежащая отцу Николаю, сильно отличалась от поселковых ребятишек. Те могли прогнать или даже ударить. А от этих Мурка не видела ничего, кроме ласки. Теплые ладошки проходили по ее бокам осторожно, бережно, и нежный голос невысокой, чуть полноватой жены отца Николая вторил этим несмелым движениям:

– Аккуратно! Не обижайте Мурочку! Она живая…

Отец Николай подвинул себе стул и сел.

– Екатерина Сергеевна рассказывала, что Мурка ее заново жить научила.

– Это как же? – Галина Афанасьевна удивленно подняла брови.

– Очень просто. А вот послушайте, я расскажу.

Историю свою Мурка знала и без рассказов.

Она была очень простая кошка. Правда, «счастливая». Едва родившись на свет, она чудом избежала ведра с водой, где нашли свой конец ее братья и сестры. Муркина мама, пушистая своенравная кошка Анфиса, лучшая крысоловка в поселке, считать не умела. Родив котят, она утащила их из темного закута под крылечком к хозяйке, чтобы показать. А Мурку попросту забыла. Когда хозяева выпустили ее из кухни, где заперли, пока разбирались с Анфисиным потомством, кошка заметалась по двору, зовя детей, и только Муркин тихий плач под крыльцом стал ей ответом.

Последнюю свою дочку Анфиса берегла так, что даже суровый хозяин, которому в доме не решался перечить никто, включая его жену, оставил сердито шипящую кошку в покое, потирая расцарапанную до крови руку.

– Пусть! Не трогать их!

Анфиса, больше не доверяя людям, Мурку из-под крыльца выпускать не торопилась. Та, подрастая, сама стала выбираться из теплого угла по ночам, как только мать отправлялась на охоту. Каждый раз уходя все дальше и дальше от узкой щели, через которую хозяин не мог протиснуть руку, Мурка начинала понимать, что мир очень большой. В нем есть много странного и опасного. Но стоит закричать погромче, испугавшись чего-то, и мамины острые зубы схватят за шкирку, и останется только поджать лапы, терпеливо ожидая, когда тебя притащат туда, куда следует, и шершавый язык пройдется по бокам, успокаивая.

Время шло, и Анфиса сама стала выводить дочь по ночам, обучая ее всем премудростям охоты. Мурка была послушной и способной ученицей. И как только чуть подросла, хозяин, отбирая как-то утром у Мурки крупную крысу, которая была раза в полтора больше, чем охотница, одобрительно кивнул:

– Хорошая кошка получилась. Надо пристраивать.

Новый хозяин для Мурки нашелся быстро. Как-то утром ее подхватила у крыльца большая мозолистая ладонь, и Мурка забилась, пытаясь вырваться и отчаянно зовя мать, но Анфиса не отозвалась. Ее снова заперли.

Какой-то человек, так похожий на хозяина, покрутил Мурку так и эдак пару минут, а потом одобрительно прогудел:

– Пойдет!

А дальше Мурка помнила все как в тумане. Как было страшно ей, когда понесли куда-то, завернув в старый шарф, чтобы не царапалась. Как привезли в большой дом, где людей было столько, что она тут же запуталась кого нужно бояться, а кого – нет. Как швырнули ее в подвал, чтобы проверить, сможет ли она оправдать заплаченное за себя.

С крысой, которая хозяйничала в подвале, Мурка справилась. А потом еще с двумя в сарае. Она отрабатывала свою жизнь честь по чести до тех пор, пока соседская собака не выбила прогнившие доски в заборе и не поймала ее, оставив в покое только тогда, когда решила, что Мурка уже не жилец.

Новый хозяин, который был соседом Екатерины Сергеевны, поднял истерзанную кошку, брезгливо ткнул пальцем в раненый бок пару раз, да и отнес на задний двор, туда, где складывал мусор.

– Жаль. Хорошая была кошка.

Но Мурка на тот свет не торопилась. Отлежавшись, она за ночь умудрилась доползти до Катиного крыльца и уже там окончательно лишилась сил. Она лежала тихо и уже совсем было решила не сопротивляться той теплой темноте, что трогала ее мягкой лапой всю эту ночь снова и снова, но тут на крыльцо вышла Катерина.

– Это еще что такое?!

Грязный комок даже не шелохнулся в ответ.

– Кто же тебя так… – Катерина присела на корточки и тронула Мурку, а потом ахнула. – Да ты живой!

А дальше стало тихо и тепло. Боль еще владела ею, не давая покоя, но Мурка чувствовала, что темноте до ее шкирки уже не дотянуться.

Женщина, что подобрала ее, была странной. Она почему-то много говорила, и то плакала, обрабатывая Муркины раны, то смеялась, когда та пыталась подняться на непослушные лапы и почти рычала от усилий и боли.

– Куда ты, торопыга? Полежи еще! Рано тебе вставать!

В этом доме не было людей, кроме новой хозяйки. Мурке это очень нравилось. Ей не мешали наблюдать за новой хозяйкой, и скоро она поняла, что у той не все ладно.

– Что ты так смотришь на меня, Мурочка? Можно я буду так тебя называть? У моей мамочки была кошка Мурка. Умница редкая! И мышей ловила, и дом охраняла не хуже любой собаки. Хочешь, чтобы я тебя так называла? Вот и умница!

Теплые ласковые пальцы легонько касались Муркиного носа.

– Знала бы ты, как вовремя появилась! Плохо мне, Мурочка! Я ведь теперь одна… Муж мой ушел… Бросил меня! Хоть и обещал, что мы будем до конца жизни вместе… Только вот не нужна я ему стала… Старая… Так и сказал. А еще сказал, что всю жизнь ему испортила тем, что детей не подарила, а племянника, которого мы на воспитание взяли совсем маленьким, вырастила не таким как надо. А как надо? Вот ты мне скажи, Мурочка? Я Дениса любила как собственного сына. А муж ему запретил меня матерью называть… Говорил, что родная есть и нечего парню голову морочить. А где она, та родная? Ни слуху, ни духу уж сколько лет… И разве моя вина, что Денис ко мне тянулся, а дядьку своего, отца названого, боялся как огня? Тот же считал, что мальчику ласка не нужна. Мужика вырастить пытался. Все с тычка да с затрещиной. Так, мол, и надо! А Денис ласковым всегда был, добрым. Животных жалел. Принесет какого-нибудь щенка или котенка, выходит потихоньку от отца и просит оставить. Но тот суровый был. Ни разу не позволил. Говорил, что нечего дома грязь разводить. Ты бы Денису моему понравилась! Он очень кошек любит. Вот приедет скоро и поглядит на тебя. Муж-то запрещал нам встречаться. Как поссорились они лет пять назад, так мы с Денисом виделись редко совсем, да и то урывками, когда я в город одна ездила. Почему поссорились, даже и не спрашивай! Я не такая, Денис не такой… Одно хорошо! Теперь нам никто не указ! И я могу к внучке ездить тогда, когда сама захочу, а не когда разрешение дали… Сама виновата, конечно, все мужу мягко стелить пыталась. Да только как иначе-то, Мурочка, если так меня учили. Муж – глава семьи. Его слушаться надо, угождать во всем. Вот я и слушалась. Да только мамочка моя, Царствие ей Небесное, с папой моим жила, который ее всю жизнь на руках носил, а мне такого счастья не досталось. Пенять-то не на кого. Сама выбирала свою долю. Любила… А только все равно обидно, что столько лет впустую потратила. От этого и сердце ноет, и на душе томно да душно. Ходила по дому кругами ночи напролет, пока ты не появилась, и плакала. А легче не становилось. Раньше, бывало, в молодости, проревешься как следует, глядишь, и полегчало. А теперь… То ли душа каменеет, то ли еще что… Не знаю. А только тебя увидела и поняла, что не так уж и плохо все у меня. Ты вот за все время меня ни разу не укусила и не поцарапала, хоть и знаю, что больно тебе. А ты терпишь да руки мне лижешь, когда я тебе бока обрабатываю. Может, так и надо? Не роптать, коря за то, что не случилось, а благодарить за то, что есть? Жива, здорова почти, сын есть, внучка… Чего еще желать? О чем печалиться? Впору благодарить небо-то. Так, Мурочка?

Мурка в ответ молчала. Странная женщина с тихим голосом ей нравилась. Она была чем-то похожа на Анфису, Муркину мать. Такая же ласковая и теплая. Проведет ладонью по израненному боку и почему-то легче становится. И сама не понимает, что не Мурка ее лечит от печали, а вовсе даже и наоборот.

К прежнему хозяину Мурка не вернулась. Когда зажили разодранные бока и уродливые шрамы чуть затянулись редкой еще шерстью, она вышла во двор, уселась на залитом осенним солнцем крыльце и принялась умываться. Знакомый голос заставил ее вздыбить шерсть на загривке.

– Надо же! Живая! Иди сюда!

Новая хозяйка, которая стояла рядом с тем, кого Мурка не хотела больше знать, встретилась взглядом с кошкой и кивнула:

– Иваныч, продай ее мне!

– Это как же?

– А вот так! Сколько хочешь за эту кошку? Она сама ко мне пришла. Вот пусть у меня и остается. А чтобы обид промеж нами не было – я ее куплю. Что скажешь?

Так Мурка осталась у Катерины.

Они жили тихо, без особых печалей и радостей, не считая тех дней, когда в доме вдруг начинала звучать уже знакомая Мурке песня, и Катерина принималась творить тесто.

– Мои приедут! Готовиться надо, Мурочка!

Эти дни Мурка любила особенно. Она устраивалась в углу кухни, где стоял старый диванчик, и наблюдала за тем, как Катерина готовит. В ее движениях, скупых, точно выверенных, была какая-то сила, наполняющая дом покоем. И Мурка ласкалась к нему, как к теплым ладоням Катерины, тихо мурча и вторя той, что напевала снова и снова про тонкую рябину.

Темнота пришла тогда, когда Мурка ее совсем не ждала. В ожидании очередной своей радости, Катерина, которая только что месила тесто, вдруг охнула тихонько, осела на табурет, прижав руку к груди. Белый платок, которым она всегда повязывала голову на кухне, сполз на плечи, и Мурка вскочила, пытаясь прогнать незваную гостью. Но темнота не ушла. Она обняла ту, что дала Мурке настоящую жизнь, наполненную любовь и светом, и кошке осталось лишь тихо взвыть от боли, которая ни в какое сравнение не шла с той, что испытала она когда-то, лежа на мусорной куче.

Все это случилось два дня назад, но Мурка так и не смогла найти себе место с тех пор. Она ходила по дому, лавируя между странными людьми, которые что-то делали, говоря так тихо, что иногда было и не разобрать о чем. Ее то и дело кто-то пинал. Не со злостью, а так, для порядка, отстраняя с дороги, если Мурка мешала. Но никто ни разу не погладил, не сказал ласкового слова, кроме странного человека в черной одежде, но к нему Мурка идти не хотела.

Она ждала «своих». Тех, кого любила ее Катерина.

И дождалась.

Денис вошел в дом, толкнул дверь в большую комнату, куда Мурку не пускали, и поманил ее за собой.

– Иди, Мурочка, попрощайся.

Кошка посмотрела на человека так, что он понял ее без всяких слов. Поднял на руки, поглаживая и пытаясь успокоить:

– Да. Ты права. Зачем прощаться, если мы обязательно встретимся? Можно просто сказать «до свидания», так?

Мурка ткнулась носом в мокрую щеку, слизнула соленую каплю и притихла.

А на следующий день другие руки, теплые, но так не похожие на Катины, прошлись по Муркиным бокам.

– Иди, Мурочка! Там Катюшка спит в комнате. Присмотри за ней, пока я детям кашу сварю. У тебя теперь много работы будет, но ты справишься. Мама Катя говорила, что ты очень умная кошка. А если она так думала, то так оно и есть.

Названый брат

– Отдай! Не надо! Ему же больно! – Соня, захлебываясь слезами, колотила мальчишку, который отобрал у нее котенка. Колотила изо всех сил, вот только толка от этого не было никакого. Мальчишка только смеялся, все сильнее сжимая в руках хрупкое тельце. Соня, не зная, что еще сделать, вцепилась зубами в его руку и тут же отлетела в сторону. Во рту появился противный привкус железа, стало больно, а по подбородку полилось что-то теплое. Соня провела ладонью по лицу и, увидев, что та стала красной, зажмурилась и закричала изо всех сил.

– Помогите!

Ее призыв, как ни странно, был услышан. Услышав, как ойкнул мальчишка, Соня открыла глаза. С того места, где она упала, видно было плохо, но она успела заметить, как взметнулись вверх ноги ее обидчика в грязных кедах. Мальчишка упал на землю и возмущенно заорал:

– Ты что?! С ума сошел?! – голос мальчишки уже не был таким заносчивым, как пару минут назад.

– Я тебя сейчас ума лишу! Ну-ка, сдернул отсюда! И чтобы я тебя больше здесь не видел! Тронешь еще раз ее – будешь со мной дело иметь, усек?

Голос того, кого Соня пока не видела, произнес это спокойно, даже слегка лениво.

Соня повернула голову. Что ж за напасть такая! Еще один! Правда, он, вроде бы, заступился за нее, но что дальше будет, пока непонятно. Она лихорадочно закрутила головой. А где… Вот он! Маленький пушистый комок лежал неподвижно на земле. Соня, не вставая на ноги, подползла к нему и коснулась рукой. Дышит! Она осторожно подняла маленькое тельце и прижала к себе. Надо бежать! К бабушке бежать. Она поможет. Только ноги почему-то не слушались…

– Малая, ты как? Ох, ёлки! Досталось же тебе!

Мальчик, который подошел к Соне, был старше обидчика. Угловатый, нескладный подросток пытался поймать взгляд девочки, заглянуть ей в глаза.

– Покажись-ка! Губу прикусила или язык?

– Не знаю…

– Ладно, разберемся. Встать сможешь?

Соня помотала головой. Запоздалая реакция накрыла ее, и девочка снова разревелась.

– Эй! Не плачь! Он ушел уже. И больше тебя не тронет. Пусть только попробует! Если что – мне скажешь. Поняла? А это у тебя что?

Не слишком чистая рука, с короткими обломанными ногтями, потянулась к котенку, но Соня съежилась, пытаясь спрятать малыша, и заревела еще громче.

– Все-все, не трогаю! Не бойся!

Соня пыталась успокоиться, но почему-то совершенно не получалось.

Зря она пошла сегодня гулять во двор без бабушки. Да еще просилась так, почти умоляла. Ведь большая уже, через год в школу. Все уже гуляют сами, и только она с бабушкой выходит.

– Сонечка, а меня тоже выгуливать надо, – Клавдия Степановна посмеивалась над внучкой. – Ты гуляешь, а я с подругами на лавочке общаюсь. Чем плохо?

– Ба, но все равно все знают, что ты за мной смотришь!

– И что плохого?

– Я уже большая!

– Да кто ж спорит-то? Ты за мной смотришь, а я за тобой.

– Я сама хочу! – Соня насупилась, Клавдия Степановна усмехнулась. Отцов характер-то. Ее сын тоже был таким. Самостоятельным. Всегда хотел все делать сам. Да вот только он парень, а здесь – девчонка.

– А давай, как мама скажет, так и сделаем, а?

– Ну вот! Она меня точно не отпустит!

– А ты спрашивала?

Соня помотала головой. Мама у нее была строгая. Будешь тут! Она в больнице работает, хирургом. Там без строгости никак. А то больные слушаться перестанут. Как им помогать тогда? Вот только Соня хоть и не больная, а с ней мама тоже очень строгая всегда. Если сказала – нет, то бесполезно потом просить, все равно не разрешит. Но бабушка права, Соня у нее не спрашивала, можно ли одной гулять во двор. Надо попробовать. Не получится, значит, только с бабушкой придется.

Мама гулять пойти Соне без бабушки разрешила.

– Ты уже большая, правильно. Только давай так. Ты мне доказать должна, что тебе доверять можно. Только тогда я тебя посчитаю уже достаточно взрослой, хорошо?

– Да. А что надо сделать?

– Вот смотри. Я тебя отпущу гулять во двор без бабушки, но ты мне пообещаешь, что никуда из него не уйдешь. И будешь гулять так, чтобы бабушка тебя из окна видела, если что.

– Даже на соседние качели?

– Соня, где соседние качели находятся?

– В соседнем дворе.

– А я сейчас как тебе сказала? Можно? Подумай.

– Нельзя.

– Так зачем ты тогда спрашиваешь?

Соня кивнула, очень довольная тем, что мама все-таки согласилась.

Вот только обещание свое маме Соня не выполнила. Причем сразу. Сначала прибежала Алинка из тридцать пятой квартиры. Они немножко попрыгали на скакалке, а потом Алина сказала, что пойдет на качели.

– А мне нельзя, – Соня насупилась, поглядывая на свои окна. Бабушку видно не было, но это вовсе не означало, что она не смотрит.

– Ну и как хочешь! – Алина замялась. – Сонь, а может на чуть-чуть? Мы быстро, бабушка не заметит!

Соня замотала головой. Нельзя! Мама потом ее вообще никуда не отпустит.

Алина махнула рукой и побежала к выходу со двора, а Соня села на лавочку. Скучно! Во дворе, кроме нее, никого. Может, и правда, быстренько сбегать с Алинкой, а потом обратно… Это же совсем рядом и дорогу переходить не надо. Она быстро оглянулась на свои окна и припустила за подружкой.

Накачавшись до одурения, они минут через двадцать шли обратно в свой двор, когда у первого подъезда соседнего дома, во дворе которого стояли злополучные качели, увидели лежавшего прямо на дороге котенка. Как он здесь оказался, было непонятно. Кошки рядом не было. Девочки облазили все окрестные кусты, звали кошку, но она так и не появилась.

– Малюсенький какой! Глазки только-только открыл. Ему без мамы еще нельзя. – Алинка провела пальчиками по голове жалобно пищащего котенка, которого держала Соня.

– Откуда ты знаешь?

– У нас раньше была кошка. Когда у нее были котята, мама мне рассказывала про них. А потом Мурку отдали бабушке, а у нас теперь Тутик.

– Кто? – Соня удивленно посмотрела на подругу.

– Ну, у него полное имя сложное такое, я не выговариваю. Как у фараона.

– У кого?

– Царь такой, древний, – Алина рассмеялась. – Жил в Египте. Там кошек любили очень. Вот наш Тутик на тех кошек похож. Он лысый. И знаешь, что?

– Что?

– Такой страшный, что даже мама его пугается, хоть и любит.

– А он совсем лысый? Вообще шерсти нет? Как это?

– Да нет! Шерсть у него есть, но коротенькая совсем, ее почти не видно. Так глянешь – лысенький, весь в складочку. И смешной очень.

Соня поразмыслила и протянула котенка Алинке.

– Ты же знаешь, как ему помочь.

Но Алина покачала головой в ответ.

– Нельзя. Тутик его обижать будет.

– А что же делать?

Алинка не успела ответить, так как раздался голос ее мамы, которая звала девочку домой. Мама Алины шла им навстречу, ища дочку.

– Мне идти надо. Ты мне потом расскажешь, как котик, ладно?

Соня кивнула, и Алина убежала. Котенок тыкался в ладошки Сони и был таким жалким, что она чуть не расплакалась. Ладно! Надо его отнести к бабушке. Она точно знает, что с ним делать.

Но до подъезда Соня дойти не успела. Сзади раздался чей-то насмешливый голос:

– Малявка! Что это у тебя?

А потом котенка у нее из рук выхватили и дальше было все плохо.

– Ну, ты как? Успокоилась? – мальчишка не уходил, стоял рядом. Соня все-таки подняла голову.

– Зачем?

– Что, зачем?

– Зачем ты за меня заступился?

– А не надо было? – мальчик усмехнулся и протянул Соне руку. – Вставай, давай. Ох, и влетит же тебе от мамы!

– От мамы – нет. А вот от бабушки – может.

Мальчишка вздрогнул.

– Ты с бабушкой живешь?

– Да.

– А мама твоя?

Соня удивленно посмотрела на мальчика.

– И с мамой. Только папы у меня нет.

– А куда делся?

– Его больше нет, – Соня упрямо повторила эту фразу и сжала губы, чтобы снова не разреветься. Объяснять не хотелось, но мальчишка ведь помог ей… – Он врачом был. Военным врачом…

– Я понял.

Они помолчали. Соня перехватила поудобнее котенка и спросила:

– А ты? С кем живешь?

– С бабушкой.

– А родители?

– У меня только мама.

– А папа? Тоже…

– Нет. У меня его никогда и не было. Я не знаю, кто он.

– А мама твоя кем работает?

Мальчик вдруг нахмурился, и Соня удивилась. Надо же! Только что был такой светлый весь, а теперь даже глаза потемнели.

– Не хочешь – не рассказывай! – быстро сообразила она. Обижать нового знакомого не хотелось.

Мальчик молча кивнул, глядя куда-то в сторону.

– А ты можешь… – Соня нерешительно подняла глаза.

– Что?

– Проводить меня до подъезда. Вдруг он вернется?

– Я же сказал, что он тебя больше не тронет. Но если боишься, давай провожу.

Мальчишка шагнул в сторону цветника и сорвал лист какого-то растения.

– Ну-ка! – мягко, едва касаясь лица Сони, чтобы не сделать ей больно, он вытер ей подбородок и невольно рассмеялся. – Красавица ты теперь еще та!

– Не обзывайся!

– Не обижайся! Ты красивая, но бабушка твоя точно испугается. А платка у меня нет.

– Ничего! Она у меня храбрая. Как папа…

Соня робко взяла за руку нового знакомого, прижала к себе покрепче котенка, и они пошли к ее дому.

Бабушка ждала Соню возле подъезда. Увидев девочку, она всплеснула руками:

– Соня! В каком ты виде!

– Ба! Ты только не ругайся! Вот! – Соня протянула бабушке котенка. – Он еще живой. Бабуль, а можно что-то с ним сделать? Ему плохо совсем. Он сначала пищал, а теперь молчит.

– С тобой сначала что-то сделать надо! Где болит?!

– Уже нигде. – Соня, повинуясь бабушкиным рукам, вертелась из стороны в сторону.

– Дома посмотрим. А это кто? – Клавдия Степановна кивнула на провожатого Сони, что стоял в сторонке.

– Он меня спас, ба. Знаешь, как дрался!

– Ага, благородный рыцарь, значит. Молодец! А как зовут твоего спасителя?

Соня открыла рот.

– Не знаю…

– Эх, ты! Юноша! – Клавдия Степановна поманила к себе мальчика. На вид ему было лет тринадцать-четырнадцать. Подросток. Странно, что кинулся в драку за такую малявку. Значит, хороший парень, правильный. – Как вас зовут?

– Максим.

– А меня Клавдия Степановна. Будем знакомы! Я – бабушка этой странной девочки.

– Почему странной? – Максим с любопытством глянул на Соню.

– Потому, что это очень странно, когда человек не понимает, что если ему что-то запрещают, то делается это вовсе не потому, что взрослые вредничают. Да, Соня? А почему?

– Чтобы со мной ничего не случилось, – Соня опустила голову. Все ясно. Вечером придет мама и будет какое-то наказание. Это правильно, конечно, ведь она ослушалась ее, но как же не хочется… Мама ее никогда не наказывала ремешком, как, например, наказывали дома Алинку. Сонина мама только ругала или разговаривала. И больше всего Соня не любила именно разговоры. Мама всегда объясняла Соне, почему именно она что-то запрещает. Соня нарушала запрет не думая, а после разговора с мамой вспоминала все. И становилось так стыдно, что хотелось убежать куда-нибудь и спрятаться.

– Могу я предложить вам чаю? – Клавдия Степановна смотрела на Максима, пытаясь понять, что за человек перед ней.

Старенькая линялая майка видела более радостные времена. Такие же, чуть коротковатые шорты и старые сандалии. Встрепанный. Давно нестриженая шевелюра разметалась от ветра. У Клавдии вдруг защемило сердце. Так похож был этот мальчик на ее сына, Сашу. Точно так же он носился в детстве по двору и так же заступался за всех и каждого.

– Нет, спасибо, я пойду. Мне пора.

– В таком случае, спасибо вам за Соню! И за этого товарища тоже…

Клавдия за шкирку подняла котенка, и Соня испуганно ахнула:

– Ба! Ему же больно!

– Не больно ему! – Максим покачал головой. – Кошка так котят носит, так что не бойся. Он привык.

– Правда? – Соня смотрела на него такими широко раскрытыми и доверчивыми глазами, что Максим вздрогнул. Что ему до этой девчонки? Чужая, непонятная. Но такая маленькая и беззащитная. Каждый обидеть может… Он посмотрел вслед Клавдии Степановне и Соне, которые зашли в подъезд, и пнул камешек, попавшийся под ноги. Ему и правда уже пора. Вот-вот вернется мать с работы и будет опять скандал. А потом к ней придут «друзья». И бабушка снова будет плакать, забившись в угол, в той комнате, где они спят с Максимом. А мать будет снова орать, чтобы бабушка убиралась из их дома и прекратила учить ее жить. Будет орать, хотя прекрасно знает, что идти бабушке теперь некуда, ведь дом в деревне, где она жила раньше и куда так любил на лето ездить Максим, мать продала еще два года назад. Она уговорила бабушку переехать в город, только не сказала, какая жизнь ее там ждет.

Максим порылся в кармане и вытащил оттуда горсть мелочи. Все, что осталось от зарплаты матери. Иногда он успевал вытащить у нее что-то из кармана или сумки, пока она спала после гулянки. Других денег у них с бабушкой не было. Пенсию бабушки мать тоже отбирала. Так… Что тут? На хлеб должно хватить. А если пойти в дальний магазин, то хватит и на молоко. Там дешевле. Максим подкинул на ладони монетки и зашагал со двора.

Он еще не знал, что с этой маленькой девочкой их свяжет немного странная, но очень крепкая дружба.

Сонины же предчувствия оправдались. Мама ее не ругала, но очень долго разговаривала и в конце сказала:

– Мне очень жаль, что ты не оправдала моего доверия. Если бы ты гуляла во дворе, то ничего бы не случилось. И тебе не пришлось бы терпеть зеленку, и мальчику бы за тебя драться не пришлось.

– А котенок?

– Это единственное, что тебя оправдывает в этой истории. Но, Соня! А если бы с тобой что-то случилось? Бабушка бы даже не смогла тебе помочь сразу. Ты же была у меня на работе. Видела, сколько несчастных случаев бывает и каких. А теперь что получается? Я должна не о работе думать, а о том, как бы с тобой чего-нибудь опять не случилось?

– Мамочка, прости меня! Я больше так не буду! И из двора больше не уйду.

– Не знаю, Соня, как тебе верить теперь, но каждый человек, наверное, заслуживает второй шанс. Пусть будет так. Если ты ослушаешься еще раз, то больше я тебе верить не буду. Поняла?

– Поняла! – Соня обняла маму. Хорошая она все-таки у нее! И котенка разрешила оставить. Правда, бабушка долго смеялась, потому что жалели котика Соня с мамой, а возиться с ним ей. Но сильно против не была.

Они нашли в Сониных игрушках бутылочку от старого пупса и с ее помощью накормили котенка. Потом бабушка достала из кладовки старую корзинку, вытряхнула оттуда клубки разноцветных ниток, из которых собиралась вязать Соне теплые носки на зиму, и, постелив туда старое полотенце, попросила Соню принести грелку.

– Зачем?

– Он маленький, ему холодно пока без мамы. А грелка теплая. Поняла?

– Да!

Котенок немного попищал, чем несказанно порадовал Соню, а потом уснул.

На следующий день бабушка снова отпустила Соню гулять.

– Помнишь, что мама тебе сказала?

– Все помню.

– Тогда иди. И, Соня!

– Что? – Соня обернулась на пороге.

– Если встретишь того мальчика, то скажи ему спасибо, поняла? Мне показалось, что ты его даже не поблагодарила. А это неправильно. Некрасиво.

– Хорошо!

Максим сидел на скамейке у подъезда.

– Привет! – Соня подбежала к нему. – Спасибо тебе! Вчера забыла сказать.

Максим молча кивнул.

– А ты что такой?

– Какой?

– Грустный. Тебя обидели?

Максим молча смотрел на девочку. Что ей сказать? Да и что она понять может? Маленькая же совсем. Но в глазах Сони было что-то такое, от чего ему стало вдруг странно тепло. В носу защипало, и он понял, что вот-вот разревется. Ничего себе! Да он плакал последний раз… А когда он плакал-то? Может давно, еще когда маленьким был? Плакать, равно, как и улыбаться, Максим давно уже разучился. Реветь – не девчонка же, а улыбаться… Было бы чему радоваться… Бабушка болеет, операция нужна, а заняться этим некому, а мать… Ей вообще ни до чего дела нет. Но как расскажешь это маленькой девочке, у которой все хорошо? Бабушка вон какая хорошая…

И все-таки Максим не выдержал. Пусть не все, но рассказал он Соне про свою жизнь невеселую. Она молча слушала, иногда кивала, но вопросов не задавала, пока он не закончил рассказ.

– Теперь понятно, почему тебе грустно… – Соня задумчиво водила носком сандалика по асфальту. – Ты один.

Максим вздрогнул и уставился на Соню. Как могла эта пигалица понять, что у него на сердце сейчас?

А Соня продолжила:

– Я тебя понимаю.

– Как ты можешь понять?

– Потому, что я тоже одна. Ну, то есть… – Соня смутилась. – У меня и мама, и бабушка есть, конечно. И они обо мне думают, но все равно… – Соня вдруг вскочила. – А знаешь, что?

– Что?

– А давай… – Соня на секунду запнулась, раздумывая, а потом все-таки выпалила. – А давай, мы будем вместе?

Максим удивленно поднял брови.

– Как это?

– Ну так. Вот как в сказках или каких-то рассказах бывает. Названый брат. Это знаешь, что значит?

– Что?

– Это значит, что ты мне не родной, но я могу тебя называть братом. А ты меня сестрой. И получается, что мы уже не одни, а вроде как вместе. Здорово, правда? Только… – Соня насупилась.

– Чего ты?

– Ты не захочешь…

Максим пожал плечами:

– Почему?

– Ну, я маленькая, а ты большой. Зачем тебе такая сестра? Толку от меня никакого…

Максим сполз с лавочки и присел на корточки перед Соней:

– Ты неправильно говоришь. Толк от тебя очень большой. Огромный от тебя толк. Спасибо, Соня. Я буду очень рад, если у меня будет такая сестра, как ты.

– Правда? – Соня просияла так, что Максим чуть не зажмурился. Вот это да! Как солнышко… Значит, все правильно.

С этого дня они стали встречаться почти каждый день. Странно, но именно Соне Максим мог доверить все самое наболевшее. Он, конечно, не рассказывал ей, как приходит посреди ночи мама и устраивает скандалы, не рассказывал и о том, что иногда в доме нет даже хлеба. Но рассказывал про бабушку, про то, как он хочет, чтобы у них все было хорошо. И Соня внимательно слушала его до поры до времени, а потом решила действовать.

– Ты не обижайся только, ладно?

– На что, Соня?

– Я маме про бабушку твою рассказала.

– Зачем?!

– Потому, что твоей бабушке нужна операция, ты сам говорил, а мама моя хирург. В больнице работает. Она может помочь.

Максим вскинулся было. Обида заполнила все собой. Он же ей, как сестре, а она…

– И не дуйся! – Соня сердито посмотрела на мальчика. – Если я тебе сестра, то и мама моя тоже не чужая, так?

– Нет, не так! Я же ее не знаю.

– Вот и познакомишься. А то это тоже неправильно. Мы друг друга знаем, а она тебя – нет.

С матерью Сони Максим познакомился в тот же вечер. Она пришла вместе с Соней к нему домой, чтобы поговорить с бабушкой. Хорошо еще, что матери дома не было. Быстро осмотревшись, мать Сони, Елена, сделала свои выводы. Квартира была грязной и запущенной. Максим тоже выглядел не лучше. Но Лена, по рассказам дочки и матери, уже сложила свое мнение об этом мальчике.

– Я помогу. Профиль не мой, но врача найдем и все сделаем. Только, Максим…

– Что?

– Нужна будет твоя помощь.

– Я все сделаю!

– Вот и молодец!

Операция прошла успешно, Максим ухаживал за бабушкой в больнице, а потом дома. Мать его не появилась там ни разу. Потихоньку бабушка восстановилась, встала на ноги и даже стала что-то делать по хозяйству. Теперь Максима после школы ждал горячий обед. Пусть небогатый, но все-таки он был. Что-то стало меняться и в жизни матери. В дом зачастил какой-то человек, и Максим сразу понял, что он не из тех, кто в последнее время крутился рядом с матерью. Мать стала спокойнее, прекратились гулянки и компании. А спустя какое-то время она подозвала его к себе и, неслыханное дело, смущенно сказала:

– Я замуж выхожу, сынок.

Максим молча смотрел на мать.

– Что ты молчишь? Не рад?

– Не знаю.

– Ты останешься с бабушкой. Владимир Петрович меня к себе жить зовет, но…

– Я понял. Хорошо.

Так в жизни Максима что-то изменилось в лучшую сторону. Стало спокойнее. Мать появлялась теперь редко, но Максим видел, что пить она перестала. Посвежела, похорошела, стала спокойнее. Отчим общаться с Максимом желанием не горел, да и мальчик не сильно этого жаждал. Достаточно было того, что теперь бабушкина пенсия оставалась теперь самой бабушке и мать стала каждый месяц передавать небольшую сумму для Максима. Он, узнав, что на этом настоял отчим, поначалу брыкнулся, но его пыл быстро осадила Елена.

– Ты не прав, Максим. Если человек хочет тебе помочь хотя бы так, отказываться не стоит. Бабушке эти деньги лишними не будут совсем. Ты растешь, столько всего надо, а взять где? И еще. Тебе не приходило в голову, что для матери это способ хоть как-то извиниться перед тобой. Другой разговор, примешь ли ты ее извинения. Она, конечно, виновата, но судить ее… Тебе не надо. Не потому, что ты права не имеешь. Только ты его и имеешь, на самом деле. А потому, что это нужно тебе самому. Ты потом это поймешь.

Лена никогда не рассказывала Максиму, как однажды к ней подошла соседка по подъезду.

– Леночка, вы меня простите, я даже не знаю, как вам сказать… Но я считаю, что должна вас предупредить.

– А вы скажите как-нибудь. Я постараюсь понять.

– Этот мальчик…

– Максим?

– Да. Он все время крутится рядом с вашей дочкой. Понимаете, Леночка, он очень плохая для нее компания. Неподходящая. Да и какая дружба может быть у подростка с такой маленькой девочкой? Учитывая его семью и то, какой он, я бы…

– А какой он? – Лена прищурилась, и соседка почему-то сразу поняла, что дальше развивать эту тему нет смысла.

– Яблочко от яблоньки, Леночка, далеко не падает. Только это я и хотела сказать.

– Хорошо, я вас услышала. Спасибо за то, что предупредили.

Лена кивнула соседке и пошла к дому. Поднявшись в квартиру, она долго, как перед операцией, мыла руки и сердито бурчала себе под нос:

– Не такой он… Да вам-то откуда знать какой?!

Максим тогда так и не понял, почему Лена стала чаще приглашать его к себе домой и именно ему доверила отвести Соню в первый класс.

– Понимаешь, у меня операция, которую я никак не могу отменить. А нужно, чтобы рядом с Соней в этот день был близкий человек. Бабушка, понятное дело, будет, но, если ты будешь тоже, Соне будет спокойнее.

За эти слова Максим готов был слетать на Луну, а не только проследить за тем, как Соня дойдет до школы и постоит на линейке.

С Леной у Максима сложились очень теплые отношения, и к ней он прислушивался даже больше, чем к бабушке. В этой, хрупкой с виду, женщине он чувствовал такую силу, что только удивлялся. Именно ей он первой доверил свою мечту:

– Хочу стать спасателем. Работать хочу в МЧС. Только не знаю, как.

И именно Лена помогла ему эту мечту осуществить. Занималась с ним, несмотря на усталость, и радовалась каждой хорошей оценке за контрольную так, что Соня только хохотала, глядя на мать:

– Мам, как будто тебе «пятерку» поставили!

Клавдия Степановна тоже не осталась в стороне. С ней Максим писал бесконечные сочинения и учил правила, потому что русский язык почему-то оказался самым сложным из предметов и никак ему не давался. Но упорство самого Максима, настойчивость Клавдии Степановны и вредность Сони сыграли свою роль. Последняя не отходила от Максима ни на шаг, пристально следя за его занятиями.

– Соня! Не мешай! – Макс прикрывал тетрадку рукой, притворно сердито сдвигая брови, когда Соня становилась за его плечом и читала то, что он писал.

– Я тебе помогаю! У писателя должен быть читатель, так?

– Бабушка прочитает, когда допишу.

– Бабушка у тебя ошибки прочитает, а я то, о чем ты думаешь. Хочешь, я тебе расскажу, о чем я думаю?

И Максим убирал руку, позволяя этой маленькой, но такой настойчивой девчонке прочесть написанное. А потом они долго разговаривали. И за эти разговоры Максим был готов на все. Ведь так мало человеку нужно… Просто, чтобы тебя слушали и слышали. А это Соня умела очень хорошо, несмотря на возраст.

Время шло, и Максим уже не представлял, как жил он раньше без Сони, Лены, Клавдии Степановны. Они стали для него не просто близкими людьми. Они стали его семьей.

Высокий стройный курсант оглянулся по сторонам. Торжественная часть закончилась и вокруг сновали люди, обнимая и поздравляя выпускников академии. Бабушки здесь, конечно, нет. Она себя неважно чувствует последнее время и ей тяжело передвигаться, но Лена обещала быть вместе с Соней. Именно благодаря Лене Максим поступил в свое время сюда. Она приложила к этому все усилия, а потом так переживала в то время, пока Максим поступал, что почти не спала. А Владимир Петрович, узнав, что Максим решил связать свою жизнь с такой сложной профессией, тоже решил поучаствовать и все время учебы помогал Максиму финансово. На этот раз от его помощи Макс отказываться не стал. У него была цель, и для ее достижения были хороши все средства.

Какой-то ураган налетел на него, чуть не сбил с ног, щеки загорелись от торопливых поцелуев, а уши заложило от восторженного визга:

– Макс! Поздравляю!

– Сонька! – Максим обнял в ответ свою «названую сестру». – Я вас не видел.

– А мы видели тебя! Все-все видели!

– А мама где?

– Там, с твоей Катей стоит. Я сказала, что приведу тебя. – Соня заглянула в глаза брату. – Как ты?

– Хорошо, Сонь. Все хорошо.

– Я рада!

– Знаю.

– Я всегда знала, что у тебя получится. А помнишь, как ты меня спас?

– Когда?

– Когда я Малыша нашла.

– Так то когда было! И кто кого еще спас. Мне кажется, это ты меня тогда спасла. Поэтому сейчас как раз моя очередь.

– Знаешь, что? – Соня лукаво прищурилась.

– Что?

– Я сделаю все, чтобы спасать меня тебе больше не пришлось. Ну, если только совсем капельку иногда. Тебе и так работы хватит.

Они рассмеялись, и Соня, схватив Максима за руку, бегом потащила его за собой. День только начался, а впереди было еще столько хорошего. Так зачем терять время?

Недоразумение

– Марья! Да что ж это такое делается! Марья! Иди сюда!

Ирина замахнулась на соседскую козу и тут же попятилась. Рога у Зорьки были будь здоров-подвинься! Саданет в бок, так мало не покажется! Сколько раз уж просила Михаила заделать дырку в заборе, а ему все недосуг! Вот и приходится с соседкой ругаться чуть не каждый вечер.

Почему вечером? Да потому, что Мария работает в магазине, и, когда ее нет дома, хозяйничает ее дочка – Варвара. А что с ребенка взять?

Варька – девка, конечно, ладная. Шесть годов всего, а уже умненькая да хозяйственная. И кур покормит, и поросят обиходит. Только с Зорькой справиться у нее не получается. Но там и Марья сама не ладит. Эта окаянная коза подоить себя даст, а потом творит, что только в голову ее рогатую взбредет. То дверь на веранду у Марьи вынесла, то Варьку на дерево загнала, да так, что та просидела там до самого вечера, пока Михаил с работы не пришел и не снял девчонку оттуда. Ирину коза даже близко не подпустила.

Варя выскочила на крыльцо, схватила хворостину, которая всегда лежала наготове на ступеньках, и кинулась через двор.

– Зорька! А ну пошла! Бессовестная! Что творишь опять?!

Коза коротко мекнула, кося желтым глазом на девчонку и раздумывая, надо ли принимать меры. Варька уже не была маленькой. Ту кривоногую растрепу, громко ревущую на весь двор, Зорька гоняла как хотела. Но эта Варвара, которая крепко стиснув в кулачке хворостину, неслась сейчас по дорожке вдоль сарая, была злой и Зорьку больше не боялась.

Угнув рогатую голову, Зорька боднула остатки прогнившей доски, которая не давала ей покоя, маня в соседский двор, и, задрав куцый хвост, понеслась прочь от девчонки к огороду. Авось, не догонит!

Ирина посмотрела вслед перепрыгивающей через грядки Варьке и вздохнула. Досталась же судьба девчонке… Чем только мать думала, когда ее рожала? Да и зачем? Чтобы потом звать не по имени, а так, как теперь весь поселок кличет – «Недоразумение»?

Мария Звонарева, мать Варвары, была признанной красавицей на все небольших три поселка, расположенных так близко, что и на велосипед садились не всегда, чтобы добраться до родни, живущей по соседству. Куда как лучше прогуляться через березовую рощицу или поле, дав себе время передохнуть и отвлечься от забот хоть ненадолго. А забот этих да хлопот всегда навалом! Огород, скотина, детвора – только успевай поворачиваться. Были, конечно, те, кто жил, как Бог на душу положит, но большинство все ж таки работало, старалось, чтобы дать и себе, и детям хоть какое-то будущее. И горе было тому, кто сказал бы, что тут плохо живется! Нечего! Все как у людей!

Мать Марьи рассуждала так же. Крепкая, с руками как у хорошего мужика, детей своих Катерина держала в строгости. Да и как иначе, если без отца растут трое сыновей-погодок? Только Марья, появившаяся на свет уже после того, как непутевый ее папашка не совладал с лодкой на рыбалке, была балованной и залюбленной всей семьей так, что даже видавшие все старухи-соседки качали головой.

Братья, старшему из которых на момент рождения Марьи было шестнадцать, восприняли сестру как фарфоровую куклу. Игрушка красивая, но можно только любоваться да беречь. Марья ходила по поселку гордая, высоко задрав курносый свой нос. Попробуй, тронь!

Катя дочку хоть и баловала донельзя, но все-таки стерегла. Даром, что ли, такая красавица получилась? Ни на мать, ни на отца не похожа.

Катерина долго ломала голову, в кого пошла ее дочь, пока свекровь не достала из дальнего шкафа старый альбом с довоенными еще фотографиями.

– На бабку мою, Любашу, похожа. Смотри! Как вылили… Шибко красивая была. Только…

– Что? – Катя встревоженно вскинула глаза на свекровь, поджавшую губы.

– Счастья не видала даже на полденечка она. С мужем не сложилось, двоих сыновей потеряла, а третий ее и знать не хотел. Так и померла в одиночестве. Из своих детей никого рядом не было. Только мама моя, но та ж не дочка все-таки…

– А почему так случилось?

– Добрая слишком была. Всех жалела. Муж ее лупил почем зря, а она отлежится чуток и снова песни поет. Первая запевала была, как отец рассказывал. Он, не тем будь помянут, добрым не был никогда. Не в мать пошел. Может потому, что отцовская порода дала о себе знать? Кто сейчас скажет? А только колючий всегда был. Да ты помнишь. Никого не любил, даже нас, детей своих. С бабушкой знаться строго запретил, но мамочка нас все равно посылала к ней, чтобы помогли, порадовали. Отец как узнал об этом, маму поколотил так, что неделю лежала, а нас на чердак загнал да спускаться оттуда запрещал два дня. Так и сидели, пока он снова в город, на заработки, не уехал.

– А что такое у них с матерью приключилось, что вот так он к ней? – Катя разглядывала женщину, которая смотрела на нее с фотографии. Лицо Любы было таким открытым и светлым, будто и не знала она никогда ни горя, ни печалей. Легкая улыбка, глаза чуть прищурены, словно вот-вот рассмеется, скажет что-то. Похожа… Что и говорить… Мария – вылитая прабабка! Ох, охрани, Боже! Пусть судьба такая обойдет стороной девочку!

– А ничего особенного. После того как отца его не стало, папе моему пришлось учебу в городе бросить и в поселок вернуться. Любаша как мужа схоронила, в горячке почти месяц металась. Никто не думал, что выживет.

– Так переживала?

– Куда там! Этот ирод ее отколошматил перед кончиной своей так, что она вся синяя была.

– За что? – Катя чуть не выронила альбом из рук.

– За то, что соседку-погорелицу с детьми приютила. Пожар был страшный в поселке. Чуть не половина домов выгорела. Любашин дом на горке стоял, особняком, поэтому и цел остался. Чуть забор тронуло и все. Любушка как увидела, что творится, кинулась помогать. Двоих детей из огня вытащила сама. Здоровые мужики побоялись сунуться, а она пошла. А потом забрала к себе вместе с матерью, чтобы в себя пришли, охолонули немного. И надо же было, чтобы через неделю муж из города вернулся! Раньше, чем обычно. Ох, и лютовал он! Я-то маленькая была еще, мне мама рассказывала. Орал, что не для того горб свой ломает, чтобы непутевая баба все по миру раздала. Любушка даже не отпиралась. Молча все снесла. А когда узнала, что он после ругани подался на конюшню, чтобы нервы полечить с конюхами, а там к племенному жеребцу в стойло полез, где и получил копытом по лбу, так без чувств свалилась и в себя пришла только через неделю. Глаза открыла, сына увидела и снова гореть. Никто и не чаял, что выживет.

– Так, а что ж такого она сделала, что сын с нею так?

– А ничего! Папа ее всю оставшуюся жизнь винил за то, что доучиться не смог, что пришлось в деревне жить. Считал, что она виновата в том, что отца не стало. Знал, что не прав, и от этого злился еще больше. Даже перед уходом не пошел попрощаться с матерью. И маму мою пускать не хотел, но в ту как вселился кто! Отходила его поленом и свекровь свою проводила честь по чести. За руку держала до самого конца. А потом пришла домой и сказала, что, если папа еще хоть раз ее или кого из нас пальцем тронет – жив не будет. А потом и вовсе выгнала его, а братья мои ее поддержали. Больше трех лет отец бобылем маялся, пока мама гнев на милость не сменила, поверив, что повернулось что-то у него в душе. До конца так и прожили вместе, но папа уж тихий был. Как церковь в соседнем поселке старую отремонтировали, все туда ходил. Каялся. У матери прощения просил, да только толку-то? Разве слышит кто за краем? Раньше думать надо было.

Катя тогда семейную историю выслушала, на косу намотала, но детям рассказывать ничего не стала. Строго следила за сыновьями, чтобы не дай Бог, где жестокости не было, а Марью с этой стороны упустила. Злости в девчонке не было, а вот жесткости да равнодушия – хватило бы на все три поселка, да еще и осталось бы.

Ладная, высокая, ростом Мария пошла в Катю. Только не было в ней ничего угловатого или грубого. Наоборот, по улице шла, словно плыла над землею. Глаза-омуты свои, такие же как у отца, опустит, ресницами махнет и все – очередной ухажер ночей не спит, ворочается, синь эту колдовскую вспоминая.

Перебирала Мария долго. Так долго, что пошли шепотки по закоулкам. Чего тянет, коли все ребята, какие есть в округе, давно покоя не знают, мечтая о ней? Но Марья молчала. А когда выбор свой сделала – ахнули все и никто ничего не понял.

Василий был из пришлых. Приехал работать в соседний поселок ветеринаром. Привез семью. Жена, двое ребятишек – все как положено. Что Марья в нем нашла? Спроси кого – плечами пожмет. Ни кожи, ни рожи. Конопатый, ноги колесом, словно с коня только слез, да так и не разогнулся. Куда ему до такой красавицы? Да еще и женатый! Что творится, люди добрые?!

Только Марья ни на кого не смотрела. Несла свою срамную голову высоко, зная, что братья, хоть и ругают ее на чем свет стоит, но в обиду не дадут.

Катя не знала, что делать. Образумить? Так и слушать ничего не желает! Его стыдить? Никакого толку! Ухмыльнулся прямо в лицо Катерине, подкову согнул перед носом и спросил:

– Еще вопросы ко мне какие будут?

Катя эту подкову обратно разогнула, в лоб ему приложила, из конюшни вышла и разревелась. Что за судьба такая у нее, непутевая?! Что теперь люди скажут? Что мать она никудышная? Что дочь не уберегла? А кто бы ее слушал?!

Марья прибежала к ней вечером, красная от досады и закричала, даже не переступив порога:

– Всю жизнь ты мне, мама, порушила! Не прощу! Знать вас всех не желаю после этого! Чтобы даже не думала ко мне подходить, поняла? Нет у меня больше родни!

В старый дедов дом, в котором давно никто не жил, Мария ушла в чем была – в летнем сарафане и старых босоножках. О том, что она на сносях, Катя узнала только несколько месяцев спустя. Старшая невестка, Галинка, пришла к ней, чтобы помочь по хозяйству, и долго молчала, не зная, как сказать то, о чем уже судачил поселок.

– Мама…

– Что, Галюня? – Катя ни с того ни с сего полоснула ножом по пальцу и сдавленно охнула, сунув палец в рот.

– Не могу я так. Ты знать должна! – Галя отобрала у свекрови нож и достала с полки йод. – Давай сюда! Вот так… Марья наша ребенка ждет. Должно, к весне разродится…

Катя, забыв про палец, опустилась на табурет и застыла. Как же так-то? Что теперь делать?

Замешательство ее продлилось, впрочем, недолго. Отобрав у Гали конец бинта, Катерина как была в тапках на босу ногу и фартуке, вышла на крыльцо, вдохнула глубоко, пытаясь прогнать темноту перед глазами, и зашагала к калитке.

Соседки, которые попадались ей навстречу на улице, молча отступали в сторону, не решаясь даже поздороваться.

Старая дверь дедова дома, рассохшаяся и давно некрашеная, поддалась словно нехотя, и Катя ухватила себя за перебинтованный палец. Вот, так-то лучше. Ее ребенку сейчас больно, вот и ей тоже.

Марья лежала на кровати, отвернувшись к стене, и даже не повернула головы, когда услышала, как мать прошагала тяжело через комнату. Постояв пару минут у кровати, Катя турнула дочь:

– Подвинься!

Легла рядом, обхватила, словно ставшую разом снова маленькой, свою девочку, уткнулась в растрепанные косы и прошептала:

– Как думаешь, кто будет?

Марья всхлипнула, обмякнув в материнских руках, и так же шепотом ответила:

– Недоразумение… Такое же, как и ее папаша…

Катя рывком развернула к себе дочь и гаркнула:

– Не смей! Не сложилось у вас, не срослось – так нечего дитя виноватить! Сама наработала, умей и ответ держать! Неволили тебя? Заставляли? Нет! Любиться небось сладко было, а теперь что?

– Мам, он меня бросил… Сказал, что у него там дети. А у меня тогда кто? – Марья уткнулась в плечо матери, пытаясь спрятаться, как когда-то в детстве.

– Туда ему и дорога, окаянному! А ты бросай страдать, слышишь? Не стоит он твоих слез! Был бы человек хороший, а то так… орясина! Тьфу! Даже думать о нем не хочу и слышать не желаю! А ну, вставай! Пошли домой! Нечего тут из себя скомороха корчить людям на смех! У тебя дом есть и внук мой расти будет в нем, а не где-то на окраине сиротой при живой родне!

Мария глянула на мать сквозь слезы, а потом вдруг несмело рассмеялась.

– Чего ты? – Катя провела ладонью по щекам дочки.

– Какая же он орясина, мам? Если от горшка два вершка, да и до тех не дотянул? Коротенький… И росточком, и сердцем не удался у мамки… А если ребенок в него пойдет?

– Сейчас! В нашу породу будет! Даже не сомневайся!

Уверенности Кате было не занимать, да только предсказание ее не сбылось. Варвара была как две капли воды похожа на своего отца. Только глаза, бесконечной, небесной синевы, были материны – такие же глубокие как омут за поворотом реки, огибающей поселок.

Купаться там ребятишкам было строго-настрого запрещено. Но нет-нет, а не послушается кто-то, и тогда перекликаясь пойдет бабий вой по дворам – горе…

Как занесло на это гиблое место Катерину, узнали только месяц спустя после того, как она утонула. Кто-то видел, как она, возвращаясь с фермы, вдруг свернула с тропинки и стремглав кинулась вниз с обрыва, рискуя свернуть себе шею. Бабы, которые шли за ней, ничего не поняли, но тут же подняли крик и побежали за помощью. Сережка Круглов, которого Катя, ухватив за отросшие за лето выгоревшие космы, вытолкнула к берегу, выбрался из воды и с перепугу дал стрекоча почему-то не домой, а к бабке, которая жила в соседнем поселке. Просидев там до вечера, он заявился домой и, почесывая филейные места после того, как отец объяснил ему что к чему, долго лежал, пялясь в потолок и не зная, как забыть Катины перепуганные глаза, когда она схватила его за чуб и сдавленно крикнула:

– К берегу давай… Туда…

Матери о том, что случилось, Сережка рассказал только месяц спустя, после того, как бессонница одолела его настолько, что даже во сне, коротком и тревожном, в который мальчишка проваливался перед самым рассветом, ему казалось, что он очень хочет забыться, но никак не получается.

Мать Сергея, выслушав сына, коротко охнула, посидела, уронив бессильно руки и глядя на непутевого своего отпрыска, а потом переоделась, повязала на голову черную косынку, взяла его за руку и отвела к Марии.

– Вот. Мать твоя спасла его. Царствие Небесное Катерине и низкий поклон за то, что жизни своей не пожалела за чужого дитя…

Спавшая с лица, почерневшая от горя Марья только коротко кивнула, качая дочку, которая орала, не унимаясь, с тех самых пор, как не стало бабушки.

Сережка, потоптавшись на месте, подошел к Марии, тронул крепко сжатый кулачок Варвары и спросил:

– А чего она так плачет? Вон, вся синяя уже…

Варька, вдруг примолкнув, впервые за последние несколько дней разжала кулак и ухватилась за протянутый ей палец.

– Сильная… – Сережка поморщился, а потом искоса глянул на Марью. – Я не хотел…

С этого дня у Вари появилась «нянька». Сережка приходил в дом Марии с утра на каникулах и после обеда, когда начинались занятия в школе. Варька, которая точно знала, что Сережка ее личная собственность, деловито встречала его и командовала:

– Руки мой! Я голодная!

Под предводительством Сережки Варвара освоила первые проказы, и мать не раз бралась за хворостину, приговаривая:

– Недоразумение, а не ребенок! Что мне с тобой делать-то, а?!

Соседи, после появления на свет Варвары, посудачили было, но быстро притихли, жалея Марию и храня память о Кате.

С братьями Марья помирилась, когда провожали Катю, и с тех пор старалась не перечить им, понимая, что разорви она еще и эту связь и останется совсем одна, никому не нужная и не интересная.

Варька росла деловитой, хозяйственной и никак не желала оправдывать свое прозвище. Марья, глядя на девочку, невольно морщилась, вспоминая того, кто так обидел ее.

И хотя отец Варькин давно уже уехал из их краев, понимая, что никто его тут больше не жалует, если не сказать больше, успокоиться Мария не могла. Ее ветеринар, пару раз «наступив нечаянно на грабли» и придя домой с «фонарями», которыми впору было весь поселок освещать, понял, что жизни ему тут не будет. Жена, костеря его на чем свет стоит, собрала детей и уехала к матери, напоследок плюнув под ноги незадачливому Казанове, но оставив все-таки ему шанс на примирение, которым он, конечно, воспользовался. Марья знала только, что с женой своей он помирился, детей своих воспитывает, а об ее Варьке ни знать, ни слышать не желает.

К шестнадцати годам Варя выровнялась, похорошела и заявила матери, что поступать будет только в медицинский и никак иначе.

– Недоразумение, а не ребенок! Куда?! В город? Одна? Кому ты там нужна-то?!

Но Варвара стояла на своем. Дядьки, собравшись на семейный совет, ее затею поддержали единогласно и Марии пришлось смириться с их решением.

Сережка, который поддерживал Варвару всегда и во всем, тут вдруг заартачился:

– Зачем тебе это, Варюша? Может, подумаешь еще?

– О чем тут думать? – отрезала Варвара. – Я людей лечить буду! Это ты понимаешь? Мать твою, у которой после инсульта ноги не ходят. Деда Петю, который память теряет и скоро забудет, как внуков зовут. Бабу Нюру, которая мечтает к дочке уехать, но так, чтобы не обузой быть, а помощью. Верку, которая третьего ждет, а сама боится, что не доносит. Мало их таких? Кому мы тут нужны на нашем отшибе? До больницы почти пятьдесят километров, а скорую не дождешься! Медпункт один был, и тот закрыли, потому как работать некому. Нет, Сережка, не отговаривай меня! Я все решила!

Сергей, понимая, что в поселок Варвара скорее всего не вернется, сник и проводить подругу даже не пришел. Убежал на берег, туда, где под обрывом выловила его когда-то из воды Катя, и долго сидел там, свесив ноги с кручи и костеря себя за то, что так и не сумел сказать Варе самого главного.

Материнскую присказку, что она недоразумение ходячее, Варвара не раз слышала, пока училась.

То экзамен завалит на пустом месте, зная больше, чем вся группа вместе взятая. Но после бессонной ночи на дежурстве в больнице, куда устроилась подрабатывать, она, не соображая ничего, только беспомощно хлопала синими своими глазищами в ответ на вопросы преподавателя.

То вовсе проспит, примчавшись в аудиторию в последнюю минуту и вызвав смех не только у однокашников, но и у старенького профессора, который тут же прочтет студентам лекцию о том, что надетые наизнанку вещи говорят о тонкой душевной организации, конечно, но не исключают появления мобильности психики у отдельно взятых личностей.

Но все это не мешало Варваре учиться, и она, окончив университет, собрала вещи, распрощалась с подругами, которые только недоуменно покрутили пальцем у виска, выслушав монолог о всех ее планах, и уехала домой.

Марья, которая чистила картошку, притулившись у стола, накрытого старенькой клеенкой, повернула голову на скрип двери, полоснула вдруг себе по пальцу, как когда-то Катя, и заплакала.

– Варька…

Варвара вздохнула совсем по-взрослому, покачала головой, бросив под ноги сумку, шагнула к шкафчику, где всегда наготове стоял пузырек с йодом, и спросила:

– А огурцы соленые есть? Хочу картошки жареной и огурец твой, хрустящий так, как следует! И хватит реветь! Я дома, мам!

Предложение своему будущему мужу Варвара сделала в тот же вечер сама.

– Не передумал еще меня замуж брать, Сергей Иванович? Тогда чего сопишь молча? Когда свадьба?

А спустя пять лет Марья уложит спать на веранде младшую внучку, шикнет на старшего внука, чтобы не разбудил, и махнет Ирине, шепотом поманив за собой:

– Пойдем, чаю попьем! Я вчера варенье варила клубничное. Такое вкусное получилось, что закатки, чую, не дождется. Все съедим. Варя вчера с работы пришла и чуть не полтазика одна слопала.

– Третьего ждет, что ли?

– С чего ты взяла?

– Ну, а чего? Если так с охотки-то да столько? Их дело молодое. Дети вон, какие красивые получаются. Все в бабку.

– Главное, чтобы счастливые были! В мать… Ох, Ирочка, может и поломаем мы тогда эту линию, а? Может и получится у нас дать детям то, что должно быть в семье – радость да свет?

– Что значит – может? Э-э-э, Марья, смотрю я на тебя и понимаю – до таких годов дожила, а ума не нажила вовсе. Давно вы уж эту линию поломали. С тех пор как Варвару ты свою придумала. А ты и не заметила. В твоей дочери столько света, что на все три поселка хватит, да еще и останется! Кто теперь вспомнит ее прозвище, а? Иначе, чем Варварой Васильевной и не кличут, даром, что молодая. А уважают как?! Нет, Марья, ничего ты о ней не поняла, хоть она и твой ребенок. Гордиться тебе надо дочерью-то, а ты все назад оглядываешься. Не смотри туда. Нет там ничего для тебя или для Варюшки. Что было, то прошло. Хорошее помни, а плохое тебе зачем? Или ей? Или детям, которые и знать не знают пока, как это, когда люди плохо живут, с обидами да болью? Может, если ты оглянуться забудешь, да мать не расскажет лишнего, так и у них жизнь по-другому пойдет? Если человек вокруг только хорошее знал, так откуда у него плохое-то за душой возьмется? То-то! Плесни-ка мне еще чайку! Варенье, и правда, вкусное, прям сил никаких нет. Надо мне своих обормотов на грядки загнать. Завтра таз мне дашь, что ли? Клубники в этом году – просто страсть сколько!

Марья кивнула, потянулась было за чайником, прислушалась и улыбнулась.

– Любаша проснулась.

Некоторые странности семейства Оленьки Красавиной

– Ольга с собакой вышла…

– Господи, что она опять с бедным животным сотворила? Хвост-то у Чапы теперь не фиолетовый, а розовый! Вон, вон, гляди, как она им машет!

– Ну что делать, если девчонка со странностями? Зато добрая и порядочная! Много ты сейчас таких видала? Бабка болела, так Ольга из больниц не вылезала. Только и делала, что вокруг порхала, на жизнь свою молодую наплевав.

– Ой ли! Только вчерась видела, как ее какой-то шибко симпатичный молодой человек у подъезда высаживал из машины.

– Может, то таксист был!

– Ага, как же! С каких это пор у нас таксисты девушкам ручки целуют?

– Даже так?!

– Вот именно! Нет! Точно тебе говорю, что наша Оленька скоро замуж соберется.

– Ну и хорошо! То-то бабушка за нее порадуется! Такую девчонку подняла! Умную, красивую, достойную! Если бы еще не ее профессия, то вообще прелесть!

– А чем это тебе Олина профессия не угодила?

– Следователь?! Что это за работа для девушки?

– Да не скажи! Много у нас нынче тех, кто как Олина бабулька закон чтит? Вот то-то! А следователь из Оленьки получился что надо! Про нее даже в газете писали и по телевидению программа была, где хвалили ее. А ты говоришь!

– А я что? Я – ничего! Дай ей Бог, как говорится! А то, что она всем еще покажет, и так с детства понятно было! Помнишь, какой она была?

– А то! Вся в бабушку! Огонь-девица!

Та, о которой судачили сидящие у подъезда на лавочке соседки, прошла мимо, вежливо раскланявшись с ними, и вдруг сорвалась с места, в припрыжку догоняя радостно запрыгавшую по посыпанным песком обледенелым дорожкам собаку с розовым, цвета нежной зари, хвостом.

– О! Понеслась! Куда это она?

– Куда-куда! Сестру встречать! Катерина прилетает сегодня!

– А ты откуда знаешь?

– Так Оля мне и сказала. Вон, смотри! Такси подъехало!

Из подъехавшей машины вышла высокая стройная девушка, молча, ни слова не говоря, шагнула навстречу бегущей Ольге, стиснула ее в объятиях и свистнула вьющейся у ног собаке.

– Олька! Что ты опять с животным сотворила?!

– А что, не красиво получилось? Бабуленькин любимый оттенок!

– Ох, как же я по тебе скучала, странная ты моя!

Ольга снова обняла сестру и рассмеялась.

То, что Оленька Красавина была девушкой с легким прибабахом, знал весь район. Странности начали появляться в ее поведении давно, с самого золотого Олюшкиного детства. Милое создание с тоненькими косичками, на концах которых красовались старомодные пышные банты, завязанные заботливой бабушкой, вежливо здоровалось с соседями и улыбалось во все свои чуть кривоватые, до вмешательства приемного деда, зубки. За улыбкой следовало нежное:

– Как ваши дела?

Но на этот вопрос Оленьке очень быстро переставали отвечать даже те, кто не имел пыльных скелетов в накрепко запертых шкафах или болтливых попугаев, способных раскрыть все семейные секреты первому встречному.

Дело в том, что Оленьку боялись.

Эта чудная девчушка была страшно болтлива.

Но это бы и ладно! Подумаешь! Мало ли что лепечет ребенок?! Разве можно верить тому, что он говорит? Смешно!

Вот только Оленька не просто болтала. У нее была уникальная способность. Она умела виртуозно сопоставлять когда-то услышанное и где-то увиденное, а после, ничтожно сумняшеся, выдать это именно тому человеку, которого в той или иной мере касалось произошедшее событие.

– Тетя Таня, а пока вы на работе были, ваш дядя Сеня к тете Ире из семнадцатой квартиры приходил. С цветами! Вот! Красивые такие! Такие же, какие он вам на день рождения приносил. Желтенькие! Только букет не маленький, а большой! Я попросила дать понюхать цветочки, а он сказал, что нельзя! И к тете Ире пошел. Почему ей можно цветочки, а мне нельзя?

Татьяна, которая до поры до времени позволяла мужу вешать себе лапшу на уши, делая вид, что верит его байкам об усталости, возникающей исключительно на фоне ненормированного рабочего графика и постоянных переработок, вздрагивала, озиралась по сторонам, проверяя, не услышали ли болтовню Оленьки вездесущие соседки, и ускоряла шаг, забывая поздороваться с Олиной бабушкой.

– Детка, ты зачем с тетей Таней разговариваешь? Она же тебя ни о чем не спрашивала! – бабушка сердилась на Олю, но объяснять причины своего недовольства не считала нужным.

Оленька обижалась.

Она искренне не понимала, почему ее ругают. Ведь она ничего такого не сказала? Или сказала?

Это было самым непонятным и неприятным. Объясни ей бабуля, почему нельзя говорить тете Тане, какие цветочки ее муж носил к соседке, возможно, Оленька и промолчала бы в следующий раз.

Но бабушка после таких происшествий становилась похожа на серый памятник с площади Ленина, где так любила гулять по выходным Оленька. Она крепко брала внучку за руку, сжимала ее нежно, но как-то по-особому и хранила гранитное молчание, изредка недовольно поджимая губы и кидая на внучку суровый взгляд, говорящий о том, что конфет после ужина кто-то сегодня точно не получит.

Оленька этому обстоятельству, конечно, была совсем не рада. Она обиженно дулась до тех пор, пока вдруг не вспоминала, что памятник-то на площади все-таки отличается от бабушки. У нее на голове не сидели голуби, бесстыдно роняя помет, а потому прическа бабули оставалась в полном порядке и мало походила на лысую, как коленка, макушку вождя мирового пролетариата.

Про вождя Оленьке рассказал приемный дед, которого очень занимала слишком любопытная и не в меру сметливая девочка.

– А почему он лысый? – Оленька, жмурясь от яркого солнышка, разглядывала монумент.

– Нервничал много! – приемный дед всегда был весьма конкретен, в отличие от бабушки, и на вопросы Оленьки отвечать предпочитал предельно прямо.

– Переживал то есть? – Оленька совсем как бабушка поджимала губки и качала головой. – Разве так можно?! Трудная, наверное, у него работа была, да?

– Ага!

– Тоже детским стоматологом работал? – Оленька тут же представляла гранитное изваяние в кабинете приемного деда.

Получалось смешно. Монумент туда не помещался целиком и ему приходилось сгибаться в три погибели. А еще Оленька отчетливо слышала, как вопят от испуга детишки в коридоре у кабинета, с ужасом глядя на засиженную голубями круглую макушку, которая то и дело просовывалась в полуоткрытую дверь под гулкое:

– Следующий!

Приемный дед смотрел на Оленьку несколько странно, а потом начинал смеяться:

– Если бы! Глядишь, и мир был бы несколько иным. Нет, Оленька, он был вождем!

– Кем-кем? – Оля открывала рот от удивления и тут же опровергала дедово утверждение. – Если бы вождем был, у него на голове были бы перышки! Помнишь? Как в той книжке, которую мы с тобой читали недавно! А он, бедненький, совсем лысенький. И голуби противные ему покоя не дают! Как думаешь, а их перышки подошли бы для… Как это называется?

– Убор?

– Вот! Точно! Для убора!

– Нет, детка. Тут орлиные нужны.

– Ты что! Орлов жалко! Они вон какие красивые! И не делают свои дела, где не надо! Бабуленька говорит, что это неприлично! Помнишь, когда мы на рыбалку ездили, а ты там в кустики ушел? Вот тогда она и сказала, что свои дела надо делать только прилично! Потому что иначе это не очень красиво получается.

Приемный дед начинал хохотать так, что люди на площади невольно принимались оглядываться, а Оленька пожимала плечиками. Что смешного? Взрослый же человек, а хохочет как маленький!

Оленька переключалась с проблем слишком давно немытого вождя на приемного деда и сурово сдвигала тонкие бровки:

– Что ты себе позволяешь?

– А что? – приемный дед утирал выступившие от смеха слезы.

– Разве ты конь Буденного, чтобы так себя вести? Скромнее надо быть! – Оленька упирала кулачки в бока совершенно так же, как это делала ее бабушка, и повторяла слово в слово то, что слышала от своей прародительницы не раз и даже не десять. – Скромность – украшает! Вот и веди себя красиво! А то мне за тебя стыдно становится!

Приемный дед, отсмеявшись, уводил Оленьку с площади, купив ей, по дороге домой, в качестве извинения за свое недостойное поведение, «секретное» мороженое.

«Секретным» оно было потому, что бабушка строго-настрого запрещала Оленьке есть сладости до обеда. А поскольку приемному деду бабушкины законы были «не писаны», Оленьке нет-нет, да и перепадало любимое лакомство в неурочное время. И это было единственным, о чем Оленька ни разу так и не проболталась, свято храня то, что ей доверили прямым текстом.

– Оленька, если ты бабушке скажешь, что я тебе давал мороженое, она меня никогда не простит.

– Будет скандал?

– Еще какой! Ты же знаешь, она у нас женщина темпераментная и привыкла, что все ее слушаются.

– Ты не слушаешься!

– Я – мужчина! Хорош бы я был, если бы слушался женщину!

– Тогда можем сказать ей про мороженое? – Оленька хитро смотрела на приемного деда.

– Нет! Слушаться – это одно, а раздражать женщину – другое!

– Дед, а ты трусишка?

– Нет. Я просто умудрен опытом и предпочитаю худой мир доброй ссоре.

– Это как?

– Расскажу! А пока пойдем-ка, купим цветов бабуле.

– Зачем?

– Чтобы она твою довольную мордашку раньше времени не разглядела!

Оленька кивала.

Приемного деда она не только уважала, но и любила всеми фибрами своей детской души.

Он появился в ее жизни в качестве подарка на Новый год. Бабушка, которая воспитывала Оленьку с пеленок, поскольку слишком занятые ее родители мотались по экспедициям, решилась на повторный брак с давним своим поклонником. А поскольку бабуленька у Оли была женщиной серьезной и основательной, имела ученую степень в области правоведения, привыкла руководить и брать на себя ответственность, то излишней сентиментальностью не отличалась, за двумя небольшими исключениями.

И исключениями этими были любимая внучка и бывший однокашник, с которым судьба развела ее на долгие годы, а потом, хихикая от восторга, вызванного собственной сообразительностью, соединила вновь.

Почему хихикая? Да потому, что только этой затейнице могло взбрести в голову подтолкнуть друг к другу двух настолько непохожих людей.

И разница эта была даже не в том, что внешне они смотрелись весьма странно – высокая, крутобедрая Оленькина бабуленька и маленький, толстенький, крепкий, словно боровичок, приемный Оленькин дед.

И даже не в том, что избранник Олиной бабушки обладал поистине уникальным умением сохранять спокойствие там, где это было практически невозможно. А пользоваться этим умением ему приходилось раз двадцать на дню, если не больше, учитывая темперамент и характер его избранницы и весьма непростую работу. Было еще кое-что. И это самое кое-что связывало этих двоих настолько крепко, что через какое-то время Оленька вообще перестала понимать, как они жили раньше, когда в их жизни не было этого удивительного и такого прекрасного человека.

А дело все было в том, что Оленькина бабуленька, несмотря на весь свой прагматизм и здравый смысл, которыми очень гордилась, была втайне безнадежно романтична. Она всю свою жизнь мечтала о том, чтобы ей читали стихи при луне и пели серенады под окошком дачи, устилая подоконник ветками сирени или жасмина. Но делать этого никто не спешил, ведь все считали, что такой женщине все эти «глупости» просто-напросто не нужны.

Первый муж безумно годился ее успехами и превозносил аналитический ум, но цветы если и дарил, то исключительно по праздникам, а в качестве лирического отступления иногда использовал строки Маяковского.

Нежная душа Оленькиной бабушки от этих пассажей страдала. А когда она страдала – страдали и все вокруг. Вот почему первый бабуленькин муж и родной дед Оленьки сбежал, как только представилась ему такая возможность, так и не поняв, что же за женщина была с ним рядом столько лет.

А в жизни Олиной бабушки наступил длительный перерыв с романтикой и прочими нежностями. Она растила сына, занималась карьерой и даже подумать не могла, что все то, чего она так ждала, в шаговой от нее доступности. Достаточно было просто прогуляться в соседний двор.

Знай она об этом, не то что пошла, а побежала бы туда сломя голову, не думая о последствиях и прочих глупостях. Ее сердце томилось без внимания и ласки, грубело, черствело и плакало иногда по ночам тихими и злыми уже слезами.

А кому может пойти на пользу такое?

Свет вернулся в ее жизнь тоненьким лучиком счастья, когда родилась Оленька. Впервые взяв внучку на руки, бабушка Оли расцвела. Было в этом маленьком горластом худосочном комке нечто такое, что согрело душу, смягчило ее и дало надежду на то, что все еще возможно.

Оленька с самого первого дня оказалась в полной и безраздельной собственности бабушки. Олина мама была отличным специалистом, увлеченной натурой и одним из лучших археологов страны. Так же, как и Оленькин отец. Их научная тандем был прекрасен, а работа столь важна и значительна, что на ребенка просто не осталось времени. Оленьку передали с рук на руки бабушке в полной уверенности, что ребенок будет в безопасности. И скоро уже Олины родители отбыли в экспедицию, чтобы разобраться с очередными поисками каких-то там скифских сокровищ, напрочь забыв о своем.

А их сокровище, важно раздувая щечки, пускало пузыри, глазело на бабуленьку и вопило так, что соседи вынуждены были избавиться от своей болонки. Она вторила Оленьке столь звонко, что жить в такой какофонии было просто невозможно.

Болонку отдали на воспитание каким-то дальним родственникам. Соседки выдали Оленькиной бабуленьке вагон и небольшую такую тележку важных житейских советов, касающихся воспитания подрастающего поколения. Олина бабуленька некоторые из этих советов сочла нужным применить, и постепенно все встало на свои места.

Оленька росла, радуя бабушку и няню, а когда девочке исполнился год, в ее жизни появился приемный дед.

Приемным его назвала бабушка. Она искренне считала, что, чем больше родственников у ребенка, тем лучше, а потому отношения с первым своим мужем все-таки поддерживала. Ради внучки. А чтобы не объяснять девочке, кто есть кто, сразу заявила, что есть дед обычный, то бишь, родной, как у всех остальных детей, а есть – приемный, то есть такой, какой есть только у Оленьки, совершенно справедливо рассудив, что ребенок со временем сам разберется, кто ему ближе и роднее.

Так и случилось. И хотя девочка частенько виделась с родным дедушкой и какое-то время проводила с его новой семьей, любила она больше все-таки того, кто готов был отдать жизнь свою не только за Оленькину бабуленьку, но и за саму Олю.

Историю того, как судьба сжалилась над бабушкой и отвесила ей «на старости лет» пару кило отборнейшего счастья, Оленька знала, конечно, назубок. Тем более, что именно он, сверхкомплектный и странный, не дававший ей никакого покоя ни днем ни ночью, пока не прорезался, и стал поводом для возобновления отношений между бабушкой и приемным дедом.

Оля орала по ночам как резаная, сводя с ума бабуленьку и соседей, пока кто-то по доброте душевной и от отчаяния не дал бабушке «наводку» на врача.

– Любовь Николаевна, сходите с девочкой к Петру Вениаминовичу. Он прекрасный доктор! И детки его совершенно не боятся! Может быть, он что-то вам посоветует! Это невозможно! Ребенка жалко, а на вас смотреть без слез нельзя! Вы же измучены!

– Это не то слово! – Любовь Николаевна величественно откланялась и чуть не бегом кинулась с коляской к подъезду.

Нужно было спешить. Внучка жила по строго выверенному графику, и нарушать его Любовь Николаевна считала чуть ли не кощунством. Благо еще, что детская стоматология находилась в соседнем дворе.

– Любаша! – расплылся в улыбке Петр, и Оленькина бабушка поняла, что в ее жизни вот-вот произойдет еще один крутой поворот.

Ведь именно эта улыбка не давала ей спать по ночам в старших классах, будоража воображение и заставляя робко мечтать о чем-то несбыточно-прекрасном.

Признаться в своих чувствах ей не позволило воспитание и гордость, а Петр, как выяснилось, оказался слишком застенчив для того, чтобы открыть свое сердце Любаше.

Теперь же терять ему было нечего, и он с первых же минут взял быка за рога. И Любовь Николаевна опомниться не успела, как снова получила статус законной супруги, а у Оленьки появился приемный дед.

Сын Любовь Николаевны сменившемуся семейному положению матери особо не удивился. Тактично поздравив ее и новоявленного отчима, осведомился только, могут ли они с женой и впредь рассчитывать на помощь с ребенком. Его уверили, что для Оленьки ничего не изменится, и вопрос был улажен к вящему удовольствию всех сторон.

Девочка росла в любви, заботе и полной уверенности, что так живут и другие дети. В детский садик она не ходила по причине не слишком крепкого здоровья. Бабушка несколько раз предпринимала попытки «социализировать ребенка», но потом эту затею оставила. Оля после каждого похода в детский сад заболевала почти сразу и надолго. Неделями Любовь Николаевна выхаживала внучку и в конце концов прислушалась к мнению мужа.

– Да пропади он пропадом этот детский сад, Любушка! Главное, чтобы ребенок был здоров! А с остальным – что-нибудь придумаем!

Социализация Оленьки была отдана на откуп дачному периоду. Туда Любовь Николаевна с мужем перебирались весной и жили до самой глубокой осени.

Дачный поселок был большим и старым. Здесь жили семьи, которые дачи свои передавали по наследству, и под высокими соснами на просторных участках сначала резвились дети, потом внуки, а то и правнуки. Здесь всегда хватало детворы, и Оленька быстро нашла себе друзей. И, удивительное дело, никаких поводов для беспокойства своей бабуленьке Оля здесь не доставляла. Она не болела, была бодра и весела и сутками готова была не заходить в дом, проводя почти все свое время на свежем воздухе в просторной беседке, которую отстроил Петр Вениаминович. Здесь она играла, ела, занималась и принимала гостей.

А гостей у Оленьки всегда хватало. Приходила лучшая подружка Светочка, прибегали близнецы Стасовы, Мишка и Гришка, порхала в танце вокруг беседки Зиночка, которая мечтала стать балериной. И это только те, кто жил на даче с родителями и бабушками-дедушками постоянно, так же, как и Оленька.

А когда Оле исполнилось шесть, в ее жизни появилась Катя.

Эта девочка очень отличалась ото всех тех, кого Оленька знала раньше. Она была слегка нахальной, чумазой, очень вредной и всегда знала, чего хочет.

Первая встреча Оленьки и Кати состоялась в погожий летний денек. Оля сидела в беседке, лениво листая новую книжку, только что привезенную из города приемным дедом, и перебирала тщательно вымытую бабуленькой первую клубнику. В этот день она никого не ждала, потому что Светочка занималась французским с няней, а Стасовых родители увезли в город, чтобы купить все необходимое к школе и не бегать потом в последнюю минуту. Мама у близнецов была очень здравой и прагматичной женщиной. Зиночка же трудилась у станка, подгоняемая неугомонной своей бабушкой, которая мечтала видеть внучку не иначе как солисткой Большого театра. Другое даже не обсуждалось.

Смуглая грязная ручонка мелькнула из-под стола, и Оленька от удивления и испуга заорала так, что Любовь Николаевна чуть не вывернула на пол целый таз клубничного варенья, которое, осторожно помешивая, варила на просторной уютной кухне.

– Олюшка, что?! – Любовь Николаевна выскочила на крыльцо с ложкой наперевес, и мирно дремавшие соседские коты дружно свалились с крыши, а после бросились на утек, прекрасно понимая, что ничего хорошего от этой женщины сегодня ждать не приходится.

Вообще, Любовь Николаевна животных любила и даже иногда подкармливала, но порядок она ценила куда больше, а сейчас им даже не пахло. Внучка вопила, варенье выкипало на плиту, а причины этого безобразия пока оставались за кадром.

Оленька, подобрав ноги, запрыгнула на скамейку и с ужасом наблюдала теперь за смеющейся чумазой девчонкой, которая, сидя под столом на полу беседки, таскала из миски ягоду за ягодой и даже не думала убегать или бояться.

– Что ты орешь? Тебе разве не интересно, зачем я пришла?

Девчонка плюнула на церемонии и утянула-таки миску под стол.

– Вкусно! Слезай! А то тебе ничего не достанется!

Оленька только в этот момент поняла, что все еще вопит, пусть уже и не так громко. Она оборвала истерику на какой-то неправильно-высокой ноте, оглянулась на бабушку, растерянно и беспомощно, а потом скользнула под стол.

– Держи! – Катя протянула Оленьке самую большую ягоду.

– У тебя руки грязные…

– Ну и что? Мы же на даче! Тут всегда руки грязные.

Любовь Николаевна, потеряв внучку из виду, сбежала по ступенькам и кинулась к беседке. И только увидев, с кем Оля сидит под столом, успокоилась.

– Катюша! Ну зачем же так пугать! А где дед?

– Отдыхает! Он опять немножечко «устал».

Судя по выражению лица бабуленьки, Оля поняла – та точно знает, кто такая Катя и что значит так многозначительно брошенное слово «устал».

– Девочки, играйте! Конфеты на кухонном столе. Я скоро! – Любовь Николаевна содрала с себя фартук и направилась к калитке, уже не обращая внимания на изумленно раскрытый рот внучки, которая совершенно не поняла, что за праздник нынче на дворе, если вожделенные сладости позволены до обеда.

На полпути к калитке Любовь Николаевна охнула, метнулась все-таки на кухню, чтобы выключить плиту, и быстро ушла, ничего не объясняя девчонкам и только толкнув в бок сладко дремавшего на веранде Петра. Ему все происходящее нисколько не испортило сладости сна, потому что спать приемный Оленькин дед мог где угодно и как угодно, хоть под бабуленькино «Ой, то не вечер», фальшивое и нестройное, хоть под девятую симфонию Бетховена, которую обожал и знал назубок, частенько слушая вместе с внучкой. А уж Олины вопли и вовсе были ему милее самой прекрасной музыки на свете, а потому на них он давно перестал реагировать.

– За детьми присмотри! – Любовь Николаевна чмокнула мужа в темечко и унеслась, а Петр Вениаминович выглянул в двор.

– Оленька, а куда бабушка ушла?

– Деда будить! – Катюша вылезла из-под стола и серьезно протянула ручонку Олиному приемному деду. – Екатерина Матвеевна.

– Петр Вениаминович. Приятно познакомиться! – Олин дед очень серьезно пожал руку новой подруге внучки.

Так состоялось их знакомство.

Это уже потом Оля узнает, что Катюша была единственной внучкой давнего приятеля бабуленьки. И именно Любовь Николаевна уговорила его снять дачу по соседству, прекрасно понимая, что потерявший в одночасье всю свою семью, кроме маленькой внучки, Семен Михайлович, несмотря на свой чин и регалии, большую выслугу и немалый опыт работы оперативником, просто не справляется. Его жена, единственная дочь и зять улетели на свадьбу к дальним родственникам, оставив приболевшую Катю с дедом. А обратно уже не вернулись… Самолет, которым они возвращались в Москву, разбился. И Катя с дедом враз осиротели, так и не уяснив, даже спустя почти год после случившегося, почему именно им досталось такое испытание.

Любовь Николаевна, конечно, обо всем этом знала. Как знала и о диагнозе, который поставлен был Семену спустя несколько месяцев после того, как он стал официальным опекуном внучки. Именно тогда он обратился к давней своей подруге за советом.

– Любаша, что мне делать? Катюша останется совсем одна. Родни – считать устанешь, но им девочка не нужна. Если и возьмут на себя заботу о ней, то только из-за ее наследства. Как мне уберечь мою девочку? Никогда я еще не был так беспомощен…

– Сема, я тебя не узнаю! Ты же всегда был умным мужчиной! Соберись! Надо думать!

И они думали. Искали возможности и поднимали все свои связи.

Думали-думали и придумали. Любовь Николаевна договорилась с соседями, которые сдавали на лето свою дачу, и Семен Михайлович привез Катю «под крыло» к Оленькиной бабуленьке.

Почему Любовь Николаевна приняла все это так близко к сердцу? Зачем нужна ей была по сути чужая девочка, пусть и внучка давнего друга?

Да все очень просто.

Когда она рассмотрела Катю, которую до этого видела лишь раз, на выписке из роддома, сердце ее дрогнуло. Маленькая, худенькая, большеглазая, девочка так была похожа на Оленьку, что Любовь Николаевна дрогнула. Как оставить ребенка, у которого кроме деда, враз состарившегося и почти сдавшегося на милость природы, никого? Разве такое возможно?

Петр Вениаминович вопросов жене задавать не стал. Просто взял за руку, поцеловал кончики пальцев и сказал:

– Делай, как сочтешь нужным!

– Как думаешь, Петя, для Оленьки это будет хорошо?

– А что плохого, если у человека будет как можно больше родных и близких? Что плохого, если у нашей девочки появится сестра? Хорошо же!

– Хорошо… – Любовь Николаевна кивнула. – А мы справимся?

– Любаша, я тебя не узнаю! Ты ли это? Конечно, справимся! Мы еще достаточно молоды, чтобы дать этим детям семью, да и желания сделать это нам не занимать. Так за чем дело стало?

– Я боюсь.

– Чего?

– Что не смогу любить их одинаково…

– И не надо! Одинаково не надо. Как бы ты ни старалась – это у тебя не получится. Просто потому, что Оленька росла у тебя на руках, а Катюша еще только станет твоим ребенком. Зачем пытаться думать, кого ты будешь любить больше, а кого меньше? Просто люби. Как умеешь. Как сможешь. А там… Время все расставит по своим местам, Любушка. Шаг, конечно, непростой, но если мы его не сделаем, то кто?

Больше они на эту тему не говорили.

Семен Михайлович сначала лечился, потом немножко пил, совершенно потеряв надежду на выздоровление и отправив внучку в дом Ольги и Петра. А потом все-таки сумел собраться и последние свои дни провел на веранде Любиной дачи, глядя на носившихся ураганом друг за другом девчонок. Он так и ушел в Вечность в старом кресле-качалке Петра, улыбкой проводив подлетевшую на секундочку для того чтобы чмокнуть его в щеку внучку:

– Дед, а дед! А Оля сказала, что я теперь ее сестра! Здорово, правда?

На улаживание юридических формальностей ушло какое-то время, но Любовь Николаевна смогла договориться о том, чтобы Катя осталась в ее доме.

Так у Оли появилась сестра и самый близкий человек после бабушки и деда.

С Катей они были совершенно не схожи ни по характеру, ни по темпераменту, но именно это связало их крепко-накрепко, дав начало удивительно нежной дружбе. О таком подарке судьбы для Оли Любовь Николаевна могла только мечтать.

Ее девочка больше не была одна. У нее появилась сестра.

И именно Катя стала тем человеком, который всегда и во всем говорил Оле правду. Ведь этого девочке так не хватало, несмотря на всю любовь, которую ей дарили окружающие ее взрослые.

И именно Катя объяснила ей, где стоит говорить, а где иногда нужно и промолчать, а потом направила Олины способности к анализу и дедукции в нужное русло.

– Сыщиком бы тебе работать! Хотя дед бы не одобрил! Всегда говорил, что это собачья работа, которую потом ничего не стоит пустить коту под хвост, если попадется вредный следователь.

– Значит, я буду следователем.

– Почему это?

– А пусть будет хоть один не вредный! – смеялась Оленька, еще не подозревая, какая сложная и ответственная работа ей предстоит.

И пусть поначалу ее никто не воспринимал всерьез, с шуточками крутя у виска и называя странненькой. Пусть! У Ольги была цель и были те, кто поддерживал ее на пути к этой цели, несмотря ни на что. Ведь что может не получится в этой жизни у того, за чьей спиной стоит любовь?

Стоит, уперев руки в боки и грозно сдвинув брови с извечным вопросом:

– Оленька, ты сегодня хоть что-нибудь ела? Как нет?! Безобразие! А ты что смеешься, Катерина? Сама-то тоже небось ни росинки с утра! А ну, быстро обедать! И чтобы тарелки были чистыми! Петя! Тебе особое приглашение нужно? Отпусти уже Чапу и мой руки! Совсем замучили бедное животное! Природа вам не угодила! Зачем собаке розовый хвост?! Чтобы было? Тоже мне аргумент! Что значит, я так говорю? Правда, что ли? Не замечала… Не морочьте мне голову, безобразники! Суп стынет! Марш за стол!

Новый день для Михалыча

– Да твою ж… Михалыч! Ты смотри, что творят?! – крик Ивана перекрыл все звуки на стройке, и раздавшийся вслед за этим грохот упавшей лестницы прозвучал особенно громко.

– Хорошо пошло… – глубокомысленно изрек Михалыч, услышав, как дружно гоготнули уронившие лестницу парни, и махнул своему помощнику. – Вань, поди, проверь там! Если все живы-здоровы, выдай им леща! Заработали.

Мужики дружно сплюнули и вернулись к работе, а Михалыч снова погрузился в думы свои невеселые.

Солнышко припекало, а время текло вяло и нехотя, несмотря на то, что дел было невпроворот. Но работать Михалычу впервые за долгие годы совершенно не хотелось. Ведь работа всегда приносила ему радость от понимания того, что трудится он для кого-то – для мамы, для жены. А теперь… Теперь он и его труд стал никому не нужен. Мамы больше нет, а жена…

Михалыч снял каску, подставил лицо солнышку и сердито потер себе нос.

Не поймут! Что за прораб такой, если ревет, как девица?

Обида в душе ворочалась темной кошкой, то выпуская острые когти, то пряча их, призывая пожалеть себя. Но Михалычу жалеть ее совсем не хотелось. Понимал, что это путь в никуда.

Что толку от сожалений о прошлом, если ни настоящего, ни будущего нет?

У него был теперь только тот странный день почти неделю назад, когда Михалыч понял, что дальше только пустота и никакого просвета… Он застрял в этом дне, перебирая его по минутам и пытаясь понять, что же сделал не так…

– Ты, Коленька, хороший человек! Но очень уж простой. Как полено. Из тебя бы хороший буратинка получился! А мне любви хочется. Тепла. Счастья, в конце концов! Столько лет впустую на тебя потратила! Хватит! Поумнела девушка! Жить пора! – жена собирала чемоданы и говорила, говорила, говорила…

А Михалыч слушал. И понимал, что он не мужик.

Был мужик. Почти двадцать лет вроде бы счастливой совместной жизни. Да, видать, весь вышел.

Он и впрямь был прост, как полено. С самого детства не понимал, когда кто-то начинал говорить витиевато или сложно, употребляя много «заумных» слов. Зачем так? Ведь можно же куда проще донести свою мысль! Да и вообще много говорить не обязательно! Главное – делать!

Мама эту черту в Николае своем, свет, Михалыче, всегда ценила. Не болтает попусту, а помочь – всегда первый бежит! И просить не надо! В частном доме жить да еще без особых удобств – умаешься! И воды натаскать, и двор в порядок привести, и в огороде управиться. Мало ли дел?! А как мужа не стало, совсем невмоготу одной-то. Хорошо, что сын подрос! И опора, и надежда! Все в нем! И ведь растет мальчишка уважительным и добрым. Сам собой, даже учить ничему особо не приходится. Спасибо скажешь, и пошел – затанцевал! Засветился, будто лампочка! Довольный да счастливый! И такое тепло от него идет, такой свет, что на душе хорошо становится! И жить хочется… Хоть и кажется иногда, что как осталась вдовой, так и душа прочь… Ан, нет! Сын держит!

Подрос Николай, и мама ему невесту нашла. И всем бы хороша девушка – стройная, как березка, красивая, нежная, а не та… Сердцу ведь не прикажешь! Оно лучше всякого советчика разберет, что ко двору придется, а что лучше за калиткой оставить.

Пришлось самому за дело браться. Как пришел после службы, так и начал искать ту самую. Единственную.

Долгонько искал. Аж три года! Мама уже сомневаться начала, что он сам справится. А только судьба Николая сама нашла. Ехал как-то в соседний город по своим каким-то делам, а рядом с ним девушка в автобусе пристроилась. Красивая. Тут без разговоров. Но болтушка такая, что – держись! Так Николаю голову заморочила своей болтовней за те, без малого, полтора часа, пока автобус до города шел, что он не только свою остановку проехал, а и вовсе забыл, по каким таким делам и куда в тот день собирался. Звали девушку Еленой. И замуж она хотела так, что даже думать не стала, когда Николай спустя пару месяцев после знакомства все-таки нашел нужные слова и сделал-таки ей предложение.

– Согласна! – отчеканила Елена бодро, подставила щечку для поцелуя и приказала познакомить с мамой.

– А разве не нужно сначала к твоим съездить? Руки там попросить, как положено, и все такое? – Николай осторожно сжимал локоток своей возлюбленной, которая семенила рядом, постукивая каблучками.

– Нет! – отрезала Елена, даже не взглянув на жениха. – Нечего там делать! Сложно у меня все с родителями, Коля. Запойные они. Потому и живу одна. Сбежала, как только возраст вышел. Не хочу знать их больше! Ничегошеньки я хорошего от них не видала. И им меня теперь не видать как своих ушей!

Почему Лена была так сурова, Николай понял гораздо позже. При всей своей болтливости, о себе говорить она не любила и не желала. Но как-то раз, уже лет десять спустя после скромной их свадьбы, разоткровенничалась почему-то и поведала мужу о том, чем душа маялась.

– Отец у меня очень жестоким человеком был, Коля. Бил и меня, и маму. А та все терпела. Ни разу за меня не заступилась. Не запретила ему… Все твердила, что он мне добра хочет, а потому – учит… Только мне от его учебы выть хотелось и сбежать куда глаза глядят! Чем дальше – тем лучше! Подружки мои после школы домой бегут, а я еле плетусь… Все отдала бы за то, чтобы разрешили мне в школе ночевать оставаться! Хорошие отметки в дневнике или плохие – разговор один! Непутевая! Злость на мне сорвет и доволен! А мать, знай, поддакивает: «Не дело это, Леночка! Не огорчай отца!» Сама счастья не видала, и мне не надо… Я для нее всегда не дочкой была, а так – подай да принеси! Хозяйства, конечно, большого не держали, а какое было – все на мне. Если что с утра не успела управить вовремя – получала после школы на орехи так, что даже соседи пару раз приходили за меня заступаться… Погулять пойти с подружками – и думать нечего было! Отец не пускал. Да и подружек у меня особо не было. Кто захочет дружить с девчонкой, которая от собственной тени шарахается?

– Сейчас ты не такая…

– Да, Коленька. Давно уж не такая… И во многом благодаря тебе! Живу с тобой как у Христа за пазухой. Балуешь меня. Все в дом. О таком муже только и мечтать!

– Ну, уж!

– Молчи! Я знаю, о чем говорю! Рядом со мной настоящего мужчины никогда не было. Отец – не в счет! Ни помощи, ни защиты я от него не видала! Из-за него сейчас перед тобой виновата кругом…

– Почему это?

– Да потому, что продал он меня, Коля… За бутылку продал… Дружку своему закадычному. Мне тогда только-только семнадцать стукнуло. В пору вошла. Вот он и решил, что чем кто-то чужой, так лучше пусть выгода какая за это дело будет… И кричала я, и отбивалась, а только тот боров здоровый был… Скрутил меня, да и сделал, что хотел… А мать потом меня в город отвезла… От последствий избавиться… Порченная я, Коля. Через это и детей у нас нет… И рада бы, да не судьба… Ты прости меня…

– Будет! Не ты виновата! Не тебе и ответ держать!

Больше к этому разговору они не возвращались. Жили, как жилось. Работали. В отпуск ездили, как люди. Куда хотели, туда и ехали. Денег хватало.

Мать Николая Елена досмотрела честь по чести. Чуть не на руках носила. Благодаря хорошему уходу та еще два года продержалась после того, как ее со счетов все врачи скинули. А пока болела, предложила как-то Елене ребенка из детского дома взять.

– И Коля рад будет. Он детишек любит…

– Не могу, мама! Не просите! Знаю, что Коля о полноценной семье мечтает, да только я чужого ребенка полюбить не смогу… Всегда буду помнить, что не мой он… И не Колин. Я бы даже от другой женщины дитя его приняла. И вырастила бы как своего. Потому как Колин был бы… А совсем чужого – нет. Не смогу…

– Спасибо за честность! Но ты все-таки подумай. Любовь, она ведь такое дело… Наживное… Да что я тебе объясняю?! Ты и сама все знаешь.

– Знаю…

И ни разу больше на эту тему ни та, ни другая не заикнулись. А зачем? Все сказано…

Как матери не стало, Николай затосковал. Даже мужики на стройке это заметили.

– Что-то ты, Михалыч, совсем смурной стал. Неладно что-то? Дома? Или жена пилит? Они ведь, бабоньки, такие. Сколь не дай, а все мало будет! Природа требует!

– Нет, мужики. Не о том вы. Все хорошо у меня с женой. Лучше ее и на свете нет! Одна была, да и та мне досталась.

– Ну-ну! А чего грустишь тогда?

На это Михалычу ответить было нечего. Он и сам не знал, в чем причина. А точнее, догадывался. Но правда эта была такой горькой, что хотелось волком выть и Луну для этого звать было не обязательно…

А все потому, что Елена на него смотреть перестала. Совсем. Ходила мимо и не видела. Спросит Николай что – ответит. Спокойно, без нерва или обиды. Но тут же опять отвернется – и нет ее! Вроде и рядом стоит, руку протяни и дотронься, а будто пусто на этом месте!

Михалыч к сантиментам приучен не был. Раз-другой спросил у жены, что не так, а та или плачет, или отмахнется:

– Не выдумывай!

А потом взяла, да и выдала:

– Ухожу от тебя! Надоело все! Сил моих больше нет!

– На что у тебя сил не осталось, Леночка? – недоумевал Михалыч.

– На жизнь такую распрекрасную! Не спрашивай меня ни о чем, Коля! Все равно ответить я тебе не смогу!

Согласиться с ее доводами Николай, конечно, не спешил. Но и поделать ничего не мог с тем, что жена творила. Не безгласная же она! И не подневольная! Свободный человек, хоть и кольцо обручальное на пальце…

А вот думать о том, что происходит, ему никто не мешал. И пришлось Михалычу вспомнить все, что матушка говаривала насчет женского пола.

– Ты, Коленька, будь ласков с женой! У мужиков это не принято. Редко какой из вас, сердешных, о нас все понимает. А женщина ведь хоть механизм и сложный, а в обращении на деле – проще некуда! Видишь, что плачет – пожалей да приголубь! Да не спрашивай ее ни о чем! Сама расскажет. Или потаится. Это уж как сама решит. Просто пожалей, как я велю. Поверь, она это оценит! С получки – возьми да побалуй чем. Просто так, без повода. Что любит, тем и порадуй! Сладеньким или соленым. Что по сердцу придется половине твоей. Цветочек какой принеси, по дому пособи и еще разок приголубь, да как следует. И будет тебе счастье! Нам ведь нужно все и ничего, сыночек. Так мы устроены. И еще скажу. Не всегда верь тому, что тебе обиженная женщина скажет. Ни к чему это! Она сердцем кричит. А как успокоится – так снова твоя и ты ей милый да любимый. Если, конечно, не было в вашей ссоре серьезного чего.

– Ты о чем, мам?

– Предавать нельзя жену, сынок! Ни-ни! Даже не думай об этом! Если и простит тебя потом – помнить о том, что натворил, все равно будет. И пути вам уже не будет вместе. Будете не жить, а только мучиться.

Как ни крутил Михалыч жизнь свою с Еленой, что так, что эдак, в памяти, а ничего такого за собой припомнить не мог. Значит, не потому она ушла и его оставила. А почему – ответа не было…

Были только тоска да обида на весь белый свет. И с обидой этой надо было что-то делать.

– А, ну! Гуляй отсюда! А то я тебе…

Думы Михалыча, темные и невеселые, прервал очередной крик Ивана. Оглянувшись, Николай увидел, как от бытовки улепетывает худая, крупная дворняга, непонятно откуда взявшаяся на стройке.

– Иван! – грянул над стройкой бас Михалыча. – А, ну-ка! Лови этого блохастого! Сейчас бетон привезут! А он тут как вшивый по бане мечется! Угодит еще под колеса! Держи его!

Псу такое внимание к своей персоне не понравилось. Он заметался по стройке под улюлюканье и свист обрадовавшихся очередному развлечению строителей. Ивану, как он ни старался, поймать собаку не удавалось.

У ворот раздался гудок подъезжающей машины, и Михалыч понял, что надо действовать самому.

– Эй! Плешивый! Иди сюда! – гаркнул он так, что ребята снова уронили лестницу, а водитель бетономешалки удивленно высунулся из кабины, пытаясь разглядеть, что происходит за воротами.

Пес, к удивлению Ивана, остановился и прислушался.

– Я кому сказал! Топай сюда! – Михалыч поманил к себе собаку, и та вдруг сделала шаг, другой и затрусила прямо к грозному командиру, уже не обращая внимания на других людей вокруг.

Михалыч присел на корточки, положил тяжелую руку на голову кудлатому возмутителю спокойствия и поинтересовался у бригады:

– И что стоим? Кого ждем?! А, ну! За работу!

Мужики засуетились, забегали, а пес, глянув искоса на Ивана, бочком придвинулся поближе к Михалычу, ища защиты.

– Чего ты трясешься? Иди к бытовке и сиди там тихо! Понял меня? Еще пару часиков поработаем и домой пойдем. А сейчас – потеряйся!

Пес оказался смышленым. Юркнул за доски, сваленные у бытовки, и притаился там, наблюдая исподтишка за Михалычем. И с места не двинулся, пока не услышал знакомый басок:

– Эй! Босяк! Где ты есть? Домой пора!

По дороге к дому Михалыч снова вспомнил о том, что его там больше никто не ждет. И вновь ему стало так тоскливо, что даже пес понял, что с ним что-то не так. Он заскулил тихонечко и попытался прижаться к ноге Михалыча, на что тот ругаться не стал, а лишь вздохнул тяжело:

– Плохо мне, брат… Плохо…

В магазине людей было немного, и Михалыч быстро рассчитался за свои покупки, поглядывая на пса, что маячил на крыльце за стеклянной дверью.

– Ну вот… Теперь у нас с тобой есть что поесть. Да и выпить найдется…

Бутылку Михалыч никогда не жаловал. Пил, да и то для виду, только по праздникам. И очень гордился собой, когда Елена, ставя на стол очередное блюдо, касалась ласково его свежевыбритой щеки:

– Закусывай, Коленька! Что тебе еще подать?

Она отлично знала, что рюмка, стоявшая перед Николаем, так и останется почти непочатой, и очень ценила то, что он помнил все, о чем она ему рассказывала.

Вот почему поллитровка, которую Михалыч водрузил на стол, вернувшись домой, была элементом чуждым его действительности.

Но на душе мела метель, и хотелось хоть какого-то тепла…

Пес, слопав свою порцию каши с мясом, приготовленной на ужин Михалычем, устроился у стола. Сытый и почти довольный, с тревогой наблюдал он за тем, кто, пусть и скупо, но впервые в его короткой собачьей жизни, подарил ему что-то совершенно неведомое доселе. Ласку и участие.

Михалыч же, налив себе раз-другой, совсем закручинился и какое-то время просто сидел, уставившись в стену. А потом двинул рюмку по столу снова, но, наткнувшись на укоризненный, как ему показалось, взгляд пса, кивнул:

– Возражаешь?

Пес промолчал в ответ. Лишь придвинулся ближе, положив морду на смешные пушистые тапки, купленные когда-то Еленой в подарок мужу. Она хохотала тогда, словно сумасшедшая, любуясь, как Михалыч шлепает по дому в этой лохматой странной обуви, и ластилась к мужу:

– Тепло? Теперь у тебя не будут ноги мерзнуть, Коль! Я тебе еще новые носочки свяжу. Чтобы ты носом не шмыгал у меня!

Вспомнив это коротенькое, но такое емкое: «у меня», Михалыч чуть не взвыл в голос. Рюмка снова была наполнена, но пес возмущенно гавкнул, и Михалыч будто очнулся от того морока, который выкручивал и ломал безжалостно душу.

– Понял тебя, – Михалыч кивнул псу и отодвинул от себя рюмку. – Принял. Воздержусь.

Он встал, прошел на кухню, и в раковине забулькало. Швырнув пустую бутылку в мусорное ведро, Михалыч скомандовал:

– Спать! Пожалел себя, и будет! Мало ли чего женщина чудит? Надо разобраться, а не сопли на кулак наматывать! Как там мама говорила? Понимать не пытайся, а просто сделай, как скажет, если поймешь, что там полный раздрай на душе? Ну, уж дудки! Надо сесть да поговорить по-людски! Куда собралась? Зачем? Если другого встретила – так тому и быть. Если ей хорошо будет, то свое плохо я как-нибудь переживу… Может, там у нее лучше, чем со мной сложится. А если без причины куда-то собралась, то нечего! Жена она мне или тетка чужая?! Не пущу!

Михалыч гремел, пес выл, вторя его монологу, и ни тот, ни другой не заметили сразу, как приоткрылась дверь в гостиную и на пороге появилась Елена. Она полюбовалась немного на творившуюся в ее доме вакханалию и вдруг улыбнулась, глядя, как муж рубит воздух кулаком, грозя всеми карами небесными тому, что ее обидит.

– Коль, а Коль… – позвала она, не надеясь, что ее услышат сразу.

Но то ли душа Николая была так настроена на ее голос, что ей было немыслимо не услышать ту, что звала, то ли пес испугался, что его вот-вот прогонят из дома, который он, пусть и робко пока, но уже начал считать своим, а только оба страдальца разом замолчали, переглянулись, не понимая еще, что происходит, а потом Елену просто снесло в коридор восторгом, который охватил обоих.

– Где ты была?! – Михалыч сграбастал жену в объятия, попутно со злостью пиная чемодан, который Елена оставила в коридоре.

– Да сама не знаю, Коль! – Елена ткнулась носом в такую знакомую ямку на шее мужа и вдруг разревелась в голос, совсем как девчонка.

– Куда тебя понесло от меня? – Михалыч провел заскорузлой ладонью по щеке жены, смахивая слезы так нежно и ласково, что она почти не почувствовала этого прикосновения.

– Ох, Коль… Не знаю! Думала я, думала… Живешь ты со мной – ни котенка, ни ребенка… Всю жизнь на меня положил, а я… Даже семью полноценную дать тебе не могу! Что я за обуза такая?! Камнем на тебе повисла, и никакого толку… Вот и решила, что если уйду, то… Может быть, ты другую себе найдешь… Ребенка родите… А то и не одного… Ты же у меня еще молодой! Сил полно! Жить да радоваться! А я… Отработанный материал, Коль… И проку от меня никакого уж не будет… Наговорила тебе лишнего специально, чтобы ты на меня разозлился и не вспоминал потом…

Широкая ладонь запечатала рот Елены, прервав ее монолог, и Михалыч рыкнул так, что пес счел за благо нырнуть под стол от греха подальше:

– Ты что болтаешь такое? На что мне жизнь, если тебя в ней не будет? Решила она! А меня спросить не надо было?! Кому это решать?! Мужик в доме кто?!

– Ты, Коль… – Елена всхлипнула и разревелась пуще прежнего.

Но теперь даже пес понял, что слезы эти не те, что горчат и пахнут горем. Нет… Эти были совсем другими…

И потому он вылез тихонько из-под стола, встал посреди комнаты и заскулил, тоненько и нежно вторя той песне Елениной души, которая переплелась со звучавшим в полный голос басовитым ноктюрном, что исполняла в тот момент любовь Михалыча…

Экспромт пса не остался незамеченным. Елена вздрогнула и уставилась на странного кудлатого гостя, которого непонятно каким ветром занесло в ее дом.

– Это что такое?!

– Лен…

– Нет, Коль! Ничего не говори! Я такое безобразие терпеть в своем доме не буду! Ты посмотри на него! Это уже чудище! Купать! Лечить! Кормить!

– Он уже не голодный. Я ему кашу варил.

– И ты думаешь, что вот это можно накормить кашей?! – Елена ткнула пальцем в притихшего пса. – Мясо! Витамины! Да я вообще не знаю, что еще! Как его зовут?!

– Кого?

– Коль, ты выпил, что ли? – Елена принюхалась. – Понятно! Ну, вот что, мальчики! Марш на кухню! Ты – закусывать, а ты… – Елена посмотрела на собаку, прикидывая в каком порядке выдавать ценные указания, но потом все-таки вздохнула и смилостивилась. – А ты иди сюда. Разгляжу тебя получше. Мамочки, какой же ты худой! Шкет…

Кличка, которую Елена невольно выдала в порыве жалости, так и прилипла к псу. И пусть хозяева еще не раз попытаются переименовать его, возвращаться они все равно будут к этому прозвищу.

И каждый новый день Михалыч будет начинать с тихого:

– Шкет? Где ты там? Дуй в прихожую! Только тихо! Леночку не разбуди! Поводок не забудь!

И утро будет светлым для этих двоих, шагающих по улице в сторону парка.

И им не нужно будет смотреть друг на друга, чтобы понять – все в порядке. Утро доброе, на душе никаких кошек, а дома ждут и любят.

А что еще мужику надо?

Разве что капельку нежности да щепотку доброты, а если все это еще приправить любовью, то получится такой винегрет, какого нет вкуснее на свете!

Не всякая хозяйка знает секрет приготовления этого блюда. Но если уж разберется, как и в каких пропорциях добавить нужные ингредиенты, то равных ей будет не найти.

Да и искать будет незачем. Ведь от добра добра не ищут…

Настоящие мужчины это точно знают.

Ночной кошмар по имени Люся

– Да, да, мама, хорошо. Уже ложусь! Спокойной ночи! Поцелуй от меня папу! Пока! – Соня нажала кнопку и пару секунд просто молча смотрела на темный экран ноутбука, вспоминая разговор с мамой.

Все-таки, с одной стороны, самостоятельность – это здорово, но с другой… Тоска! С тех пор, как она пару месяцев назад переехала в бабушкину квартиру, решив пожить отдельно от родителей, первая эйфория от свободы уже прошла, и Соня порядком заскучала. Она всегда была общительной и вечерами ей непременно нужно было выговориться, рассказать кому-то о том, что случилось за день. В доме родителей это выливалось в вечерние посиделки на кухне, которых не чурался даже младший брат Сони, Вадим. Хотя, казалось бы, что интересного может быть для подростка его возраста в общении с родней за чаем, когда можно потусить и провести вечер с друзьями. Но Вадим был из нового формата молодежи, которым не интересно просто сидеть на лавочке под подъездом. Тренировки сразу в двух спортивных секциях сменялись занятиями в научном центре, где Вадим с головой уходил в исследования, связанные с биологией и медициной, мечтая когда-то сделать генетику своей профессией. Круг друзей у него подбирался там же. «Ботаники» сменяли «футболистов» и «боксеров», и везде ему были рады, потому что он, как и сестра, быстро становился душой компании, умея не только говорить, но и слушать. И, несмотря на то, что вечера обычно были у него заняты, в свободные дни он с удовольствием забирался на свое место на угловом диванчике в небольшой, но такой уютной кухне и слушал, что рассказывает Соня, которая для него была всегда самой лучшей. Старшей сестрой.

Вадим появился на свет, когда Соне исполнилось десять. До этого она несколько лет донимала родителей вопросами о том, почему в семье только один ребенок. Поэтому появление брата она восприняла как личную награду и с удовольствием возилась с ним. Ее не напрягало то, что брат хвостиком ходит за ней и пристает. Когда она делала уроки, Вадим, сидя рядом, «писал», старательно черкая в такой же тетрадке, как у сестры, или тихонько рисовал, ожидая, когда она скажет заветное:

– Теперь можно и поиграть!

Соня была единственным человеком, кого он слушался всегда сразу и беспрекословно.

Соня улыбнулась, вспомнив, что Вадим возвращается на днях с очередной смены в научном лагере, а это значит, что все они соберутся дома. Она так и не смогла перестроиться и «домом» называла квартиру родителей.

Она собралась было уже встать, чтобы умыться и лечь, наконец, спать, как вдруг замерла и прислушалась. Какие-то странные звуки в ночной тишине казались еще страшнее, и Соня щелкнула выключателем. Свет залил комнату, и она, выдохнув, снова прислушалась. Нет, не показалось. Звук шел из прихожей, и Соня на цыпочках прокралась через комнату и подошла к входной двери. Кто-то скребся в дверь с такой яростью, что деревянная крепкая дверь, обитая кожей, которую бабушка наотрез отказалась менять на металлическую, явно сдавалась под таким напором. Соня, затаив дыхание, выглянула в глазок, но на площадке было пусто.

– Чертовщина какая-то! – под нос себе пробормотала Соня, но поскольку девушкой она была не робкой и с детства привыкла смотреть в лицо любой опасности, чему ее научила бабушка в далекие пять лет от роду, когда выдала фонарик и выставила в темный сад на даче, чтобы Соня убедилась самолично, что никаких злодеев там нет и перестала бы уже орать по ночам, будя весь дом, то сейчас она просто щелкнула замком, распахнула дверь и, увидев то, что было за порогом, заорала так, что дрогнули стекла в подъезде.

– Мама дорогая! – Соня прихлопнула рот ладошкой и прислушалась. Вроде никто не спешил открывать дверь и проверять, что же так напугало горластую девицу, которая вопит на весь дом в полпервого ночи. Уже хорошо, а то неудобно перед людьми. – Откуда ты, такое страшилище?

Кошка, сидевшая на пороге Сониной квартиры, как будто поняв, что она сказала, возмущенно рявкнула на девушку и, не стесняясь, продефилировала прямо на кухню, не обращая больше внимания на эту странную двуногую, которая замерла, открыв рот и просто обалдев от такой наглости.

– Хотела бы я знать, куда это ты направилась? – Соня закрыла дверь, отметив про себя, что обивку на двери придется менять и, судя по лохмотьям, которые там остались, кошка явно сидела в подъезде долго.

Зайдя на кухню, она увидела, что странное создание, которое она сначала даже не смогла идентифицировать как кошку, настолько необычно оно выглядело, сидит, подобрав лапы, посреди кухни и смотрит на нее так, будто пришла взыскать долги, копившиеся годами.

– Ты кто вообще? – Соня разглядывала кошку, которая жмурилась и отвечать явно не собиралась. – Кажется, таких как ты называют – сфинксы? Ты меня напугала! Потерялась? О, да у тебя ошейник есть! Давай-ка посмотрим… – Соня с криком отдернула расцарапанную руку. – Извини! Помочь хотела! Чего сразу кидаться-то? Ладно. Вряд ли кто-то тебя до утра хватится, если до сих пор не искали. Заставить бы тебя за дверь заплатить! – Соня улыбнулась и достала бутылку со спиртом, чтобы обработать царапины. – Голодная? Есть хочешь?

Кошка, которая и правда была похожа на ходячий ночной кошмар, приоткрыла глаза и так внимательно посмотрела на Соню, что та рассмеялась:

– Умеешь! – она подошла к холодильнику. – Чем таких как ты кормят? Ты же породистая, а у меня кошачьей еды нет. Курицу будешь?

То ли кошка так проголодалась, то ли курицу действительно любила, но кусок, который ей предложила Соня, умяла целиком, разделывая его так аккуратно, что девушка залюбовалась.

– С виду – страшненькая, но такая изящная! – Соня достала из шкафчика большой пластиковый поднос, который непонятно откуда взялся в бабушкином хозяйстве, и нарвала туда газету. – Надеюсь, вопросов, для чего это, у тебя не возникнет?

Налив в миску воды, она поставила ее на пол и погасила свет на кухне.

– Спокойной ночи! И давай без приключений, хорошо?

Двери на бабушкиной кухне, которая была объединена с гостиной, не было, и Соня закрыла ту дверь, которая вела в спальню. Мало ли. Не хотелось проснуться утром расцарапанной.

Часов в шесть, незадолго до будильника, Соня открыла глаза и потянулась, а потом испуганно подскочила. Кошка лежала рядом с ней, прижавшись к боку и наполовину спрятавшись под одеяло, которым укрывалась Соня.

– Ты откуда здесь взялась? Я же… – Соня повернула голову и увидела, что дверь открыта нараспашку. – Так, значит, двери ты открывать умеешь. Интересная информация.

Кошка сидела на кровати, лениво глядя на девушку, и Соня вдруг услышала, как очень тихо заработал «моторчик», набирая постепенно обороты.

– Да ты мурлыкать умеешь? Надо же, прям как настоящая кошка!

«Моторчик» мгновенно смолк.

– Ладно, не обижайся! Мне приятно, правда, – Соня прислушалась и кивнула. – Спасибо! А теперь дашь мне взглянуть на ошейник? Может там телефон хозяев есть?

Кошка прижала уши, но дала Соне повернуть узкую полоску ошейника на собранной в складки шее.

– Ничего… Ну как так? Не боялись тебя потерять, что ли? Хотя вряд ли кто-то тебя на улицу выпускал, да еще в такой мороз. Холодно тебе?

Кошка так выразительно посмотрела на Соню, что вопросов у той не осталось.

До звонка будильника Соня успела умыться, сфотографировать недовольную тем, что источник тепла куда сбежал, кошку и распечатать штук тридцать объявлений.

– Будем искать твоих хозяев так. Я сейчас на работу, а по дороге расклею, где смогу. А ты… – Соня потянулась и достала с полки на кухне своего любимого медведя. – Извини, Миша, но придется тебя немного ограбить. – Она стянула с него свитер, который когда-то вязала бабушка, и повернулась к кошке, которая доедала очередной кусок курицы. – Позволишь?

То ли одежки были привычны для кошки, то ли она и правда так замерзла, что сопротивляться сил не было, но свитерок она на себя натянуть дала и тут же забралась на стул, подобрав под себя лапы.

– Не скучай! – Соня обулась, взяла пачку объявлений и вышла за дверь.

Весь день на работе она поминутно хваталась за телефон, но звонка так и не дождалась. Вернувшись вечером домой, она нашла кошку ровно на том же месте, где она сидела утром.

– Мне бы твое терпение! – улыбнулась Соня. – Ладно, найдутся твои хозяева, а пока надо же тебя как-то называть? Мурка?

Кошка возмущенно что-то забурчала, и Соня подняла вверх ладони.

– Шучу! О! Будешь Люся! Была у меня такая однокурсница. Один в один на тебя похожа. Такая же ворчливая, но в душе цветочек. Подходит?

Ответа Соня не дождалась, но кошка приняла исходное положение, что можно было расценивать как знак согласия.

Люся оказалась вполне приличной соседкой. По ночам спала рядом с Соней, днем – свернувшись в клубочек в гнезде из теплого пледа, который соорудила ей девушка. «Горшок», который Соня приобрела через день, после того, как в ее доме появилась «лысая» соседка, освоила на пять с плюсом, не доставляя никаких хлопот. В еде оказалась непривередлива, сходя с ума только по креветкам. Поэтому через пару недель Соня уже привыкла к ней, удивляясь тому, как быстро освоилась с ролью хозяйки, ведь животных у нее, кроме попугайчиков в далеком детстве, никогда не было.

– Почему же тебя никто не ищет? – Соня потянулась, разминая мышцы, и глянула на Люсю, которая пригрелась на столе рядом с ноутбуком, на котором Соня заканчивала готовить документы по очередной сделке на поставку медоборудования в местную больницу. – Не верится, что ты никому не нужна и тебя просто выбросили. Слишком уж жестоко. Мне на работе подсказали, что можно проверить, есть ли у тебя чип. Но я не знаю, как это сделать, поэтому поедем в ветеринарную клинику в субботу. Может там помогут?

Коллега по работе, которая подсказала Соне эту идею, одолжила ей переноску, и в субботу с утра Соня затолкала туда теплый пушистый плед и усадила Люсю.

– Не успеешь замерзнуть, мы в машину сразу.

Она вышла из подъезда, щелкнула кнопкой, которая открывала машину, и приготовилась уже поставить переноску на пассажирское сиденье, как вдруг услышала немного странный крик:

– Сима! Денис, смотри!

Она не сразу поняла, что смутило ее, но потом поняла, что слова прозвучали как-то странно, как будто часть звуков была искажена. Соня обернулась и тут же отлетела к дверце машины, сбитая с ног девочкой-подростком, которая ухватила переноску, пытаясь отобрать ее.

– Катя! Прекрати сейчас же! – молодой парень обхватил девочку за талию и попытался оттащить ее от Сони, которая совершенно растерялась от такого натиска.

– Она украла Симу! – девочка зацепила рукой защелку переноски, дверца распахнулась, и кошка, утробно взвыв, выпала на асфальт и мгновенно забралась под машину.

– Люся! Сима! – девушки тут же расцепились и рухнули на колени. – Иди сюда! Вылезай!

Кошка шипела из-под машины то на одну, то на другую, пока отсмеявшийся Денис не опустился на корточки возле машины и не позвал:

– Симона, не обращай внимания на женские истерики! Иди сюда, моя хорошая!

Кошка выползла из-под машины и позволила ему взять себя на руки. Денис расстегнул куртку, и замерзшее животное тут же забралось в тепло, напоследок сердито заворчав на Катю, которая попыталась было погладить ее.

– Ты! Как ты посмела украсть чужую кошку?! Мы ее так долго искали!

– А вот этого, конечно, не заметили? – Соня кивнула на доску объявлений, которая висела у подъезда. Такие доски висели у каждого подъезда в их доме, и Соня договорилась с председателем ТСЖ, что объявление о пропаже кошки оттуда снимать не будут хотя бы месяц.

Катя удивленно разглядывала объявление.

– Это не она! Совершенно непохожа!

– Катерина! Угомонись! – Денис чуть повысил голос и повернулся к Соне. – Спасибо вам большое! Где вы ее нашли?

– Не я. Это она меня нашла. Пришла среди ночи и потребовала, чтобы я ее пустила. Как получилось, что она оказалась вне дома в такой холод?

– Мы в Москву ездили с Катей. Кошку оставили дома, конечно. Соседка обещала присмотреть. Позвонила через день, что Симы нет в квартире. Видимо, когда мы выходили, она выскочила следом, а мы не заметили. Быстро вернуться мы не могли.

– Почему? – невольно вырвалось у Сони.

– Мы не гулять туда ездили. Устанавливали Кате новые аппараты. Она слабослышащая. Примерно раз в год ей ставят новые, потому что она растет.

– Ясно.

– Катя очень волновалась, ведь Сима – ее кошка.

– Я очень рада, что Люся, ой, простите, Сима нашлась. Можно просьбу?

– Денег просить будешь? – Катя презрительно прищурилась.

– Катя! – Денис сердито глянул на сестру. – Простите!

– Нет, Катя, не буду. Хотела попросить, чтобы вы сделали табличку с номером или медальон на ошейник. Будь он у нее, мне не пришлось бы вас долго искать. Всего доброго!

Соня взяла переноску и пошла к подъезду. Локоть, который она ушибла, когда Катя сбила ее с ног, нещадно ныл. Она уже нажала кнопку лифта, как ее догнала Катя и тронула за рукав.

– Не сердитесь! Просто… Сима для меня очень важна, и я за нее испугалась. Я правда думала, что вы ее украли из-за выкупа. Так ведь бывает?

Соня внимательно посмотрела на девочку:

– Бывает. Только это не значит, что все люди злые, Катя, и не все хотят денег. Извини, мне пора. Почеши Симе уши от меня, она это любит, насколько я поняла.

Соня поднялась в квартиру и вдруг поняла, насколько тоскливо теперь стало в ней. Она уже привыкла к присутствию живого существа рядом. Послонявшись немного и не найдя, чем себя занять, она поснимала шторы во всех комнатах, загрузила машинку и позвонила Вадиму.

– Не хочешь составить мне компанию? Пицца и хорошее кино?

– Могу! Через час буду.

Соня улыбнулась. Ее братишка всегда отличался немногословностью.

Они доедали пиццу, хохоча над старой комедией с Луи де Фюнесом, когда в дверь позвонили.

– Кого-то ждешь?

– Нет. – Соня нехотя поднялась. – Нажми на паузу.

На пороге стояли Денис, Катя и… Люся, которая выглядывала из-под куртки Дениса. Как только Соня открыла дверь, она вывернулась и, спрыгнув на пол, прошествовала на знакомую кухню.

– И снова здравствуйте… – Соня проводила взглядом кошку и повернулась к гостям.

– Мы пришли извиниться и поблагодарить за нашу Симу! Вот! – Денис протянул торт, который держал в руках.

– Ну что ж… Заходите! – Соня сделала шаг в сторону, пропуская гостей.

Прошел год.

– Соня, мы в кино! – Вадим натянул куртку и нагнулся, шнуруя кроссовки.

– Только домой не поздно, я маме обещала, что ты будешь в режиме, пока они отдыхают. Соревнования когда?

– Не вопрос. Через неделю. Я все помню.

– Хорошо. И не ведись на Катино «еще немножко», а то это до утра затянется. Ладно, лекция о поведении прочитана. Денег дать?

– Не надо, у меня есть еще. – Вадим открыл дверь и нос к носу столкнулся с Денисом. – Привет! Пока!

– Куда это так спешно? – Денис обнял Соню и поцеловал в нос.

– В кино пошли. Заодно новые аппараты опробуют. Катя говорила, что все хорошо, но там же другая среда. Мне обещали, что они на порядок выше тех, что были раньше. Вот и посмотрим.

Из кухни вышла Сима, которая весь год жила на две квартиры, и, сердито прищурившись, уставилась на Дениса.

– Что, моя родная, ты так смотришь на меня? До свадьбы еще месяц. Вот и сиди, не дуйся. Скоро будем жить все вместе.

Соня нагнулась и взяла кошку на руки. Та тут же расслабленно свесила лапы и заурчала.

– Катя тебя ревнует к ней, – Денис улыбнулся и почесал кошку за ухом.

– Оно и понятно, ведь это ее кошка!

Девушка поежилась, вспомнив, какую истерику устроила Катя первый раз, когда увидела, как Сима замурчала, свернувшись на руках у Сони. Как разговаривали они потом, выпроводив Дениса, и Катя плакала, рассказывая о родителях, которых безумно любила, и которые ушли один за другим в течение полугода. О том, как подарили они ей Симу, поначалу удивившись выбору, который сделала дочь.

– Мама тогда спросила, почему я выбрала такую страшненькую? А она похожа на меня, Соня. Такая же необычная. И все на нее косятся, думая, что с ней не так.

– Не все. Мне она очень нравится. И, думаю, не только мне. Ведь столько людей в мире заводят таких кошек.

Катя тогда прищурилась и спросила:

– Что, и первый раз, когда увидела – не испугалась?

Соня рассмеялась.

– Испугалась?! Да я в ужасе была! Этакий полночный кошмар по имени Люся! Ой, прости, Сима. Но это только поначалу. А потом привыкла и… Она очень хорошая, пусть и необычная. Как и ты, Катя. Кому надо – тот увидит. А кому не надо – тот и тебе и не нужен, поверь мне. Пусть идет и лесом, и полем мимо. Не позволяй никому тебя обижать. Сима вот не позволяет. Посмотри на себя! – Соня повернула девочку за плечи к зеркалу. – Ты очень красивая! И очень умная!

– И глухая…

– Не глухая, а слабослышащая. Разные вещи. Ты говоришь! А новые аппараты поставим – будешь еще лучше слышать. Подумаешь! А у кого-то ноги кривые или уши лопоухие. Вот где печаль для девушки. У тебя же с ногами все в порядке. А слух… Сдается мне, что кое-кому это вовсе не мешает.

Катя покраснела и бросила взгляд на фотографию, которая висела на стене. На ней Соня с Вадимом хохотали, сидя в снегу и задрав ноги с лыжами. В той поездке Соня сильно простудилась и почти неделю не выходила из номера. А Вадим, уходя на пару часов, пока она отсыпалась днем, приняв лекарства, возвращался к ней, принося еду и без конца бегая за горячим чаем, и сидел рядом, вместо того, чтобы проводить время с друзьями. Снимок был сделан в тот день, когда Соня первый раз вышла на улицу после болезни.

– Он очень хороший… – Катя задумчиво провела пальцем по зеркалу, обводя отражение своего лица.

– И ты тоже ничего себе девушка. Так что, не кисни, Катерина! Бери пример с Симоны.

Кошка, услышав свое имя, спрыгнула с дивана, потянулась и грозно глянула на обеих девушек.

– Иду, иду уже! Вот же, командир хвостатый! Голодная она, видите ли, уже целых пять минут! Кошмар ты, Люся, тьфу, Сима, это точно! – Соня подмигнула Кате. – Но любимый и неповторимый! Да, Катя? Где еще такую найти?

– Лучше не искать! Нам одной хватит! – засмеялась Катерина.

Отчим

– Артем, собирай вещи. Мы уходим. Я развожусь. Нам с тобой придется подыскать другое жилье.

Мама была сама на себя не похожа. Она пришла с работы, залпом выпила чашку кофе, чего никогда не делала вечером, и занялась сборами, приказав Артему делать то же самое. На вопросы отвечать не стала, попросив паузу.

Артем, конечно, ничего не понял. Жили-жили, не тужили, и тут – на тебе! Он попытался было втихаря дозвониться отчиму, но тот не отвечал на звонки, а потом и вовсе заблокировал номер Артема.

Это было очень странно. И объяснения происходящему Артем найти попросту не мог.

Отчима он папой называл сколько себя помнил. И отношения у них складывались довольно неплохо. Не сказать, что обходилось вовсе без сюрпризов, но с подростками всегда сложно. Артем это знал не только по себе, но и по тому, что рассказывали о своем общении с родителями друзья. Послушав их, можно было смело сказать, что Артему с матерью и отчимом просто-напросто повезло.

Отчим, например, никогда не ругался сразу. В любой ситуации сначала разбирался, а потом спрашивал:

– Сам-то понял, что натворил? Считаешь, что правильно поступил?

И если проступок был серьезным, в выражении своих эмоций отчим не стеснялся. Он не бранился и не устраивал скандалов. И наказание придумывал такое, что Артем в следующий раз много раз думал, прежде чем что-то натворить.

Например, однажды отчим заставил его год мыть обувь за всеми. Причем, кроссовки, если они были белыми, должны были такими же и оставаться.

– Сам думай, как и каким способом ты этого добьешься. Обувь должна быть чистой и целой. Это – главное условие. Вспоминай уроки химии, на которых ты занят был непонятно чем. Можешь даже на консультацию к преподавателю сходить. Думаю, она не будет против.

Кроссовки Артем отмыл, урок усвоил и с тех пор уже безо всякой просьбы приводил свою и мамину обувь в порядок. Свои кроссовки отчим после окончания срока наказания Артема мыл сам.

В другой раз Артем без спроса притащил в дом кота. Причем не маленького котенка, а взрослого кота с помойки. Он подобрал его, когда пошел утром выносить мусор. Пожалел. Кот уже готовился отправиться на радугу, или куда там еще животные попадают после того, как срок их жизни заканчивается, но Артему стало почему-то до слез жаль этого ободранного представителя семейства кошачьих. Кот был грязен, почти лыс, покрыт какой-то коростой с головы до лап и едва дышал. Даже прикасаться к нему было противно, но Артем понял, что, если он этого не сделает, кот вряд ли протянет больше суток.

Мамы дома не было. Зато был отчим. Он оглядел находку Артема, хмыкнул то ли одобрительно, то ли вопросительно и сказал:

– Принес? Твоя ответственность. С матерью поговорю, а дальше – сам. Уборка, уход и прочее – за тобой. Ни я, ни мама помогать не станем. А еще этому заморышу нужен ветеринар. Это – дорого.

– У меня есть деньги. Я же на комп новый собирал.

– И ты готов их потратить на него? – отчим кивнул на кота и посмотрел на Артема так, что тот понял – отыграй он все назад, и уважения от этого человека ему не видать как своих ушей.

– Готов!

– И ты готов к тому, что, несмотря на это, кот может и не выжить? Ты оплатишь лечение, а оно не поможет. Так тоже бывает. Готов к этому? Не пожалеешь?

– Готов!

– А раз готов – делай.

Отчим осторожно погладил тяжело дышащего кота и пожал руку Артему.

– Коробку какую-нибудь найди, чтобы машину мне не уделал. Отвезу вас.

Денег, конечно, было жаль. Сумма получилась весьма приличной, и покупку нового компьютера пришлось отложить надолго. Зато кот поправился. Он терпеливо сносил все, что делали с ним ветеринары, и спустя каких-нибудь полгода его было просто не узнать. Шерсть отросла, раны затянулись, оставив после себя лишь узкие шрамы на боках кота. О разудалом помойном прошлом теперь напоминали только ободранные кончики ушей да сломанный и неправильно сросшийся хвост. Артема кот обожал, маму его любил, а отчима уважал. Был строг, не приставал попусту, уважая чужое личное пространство, но если кто-то звал его, предлагая ласку, никогда не отказывался и с удовольствием подставлял бока, мурлыча так, что слышно было всем, кто находился в тот момент рядом.

Мама, которая всегда была против животных в доме, мотивируя это тем, что в тесной двухкомнатной квартире им не место, после разговора с отчимом насчет кота и слова не сказала. Но и помогать с уходом за ним не стала, по настоянию отчима, отдав это на откуп Артему. Конечно, Артем видел, как она заходила по утрам в его комнату, пока кот болел, вставала на колени рядом с коробкой, в которой тот спал, и тихонько гладила, проверяя, как он себя чувствует. Жалела.

Кот на ее такое отношение отвечал полной взаимностью и ни разу не сделал свои дела мимо лотка, несмотря на то, что убирала за ним вовсе не хозяйка дома, а Артем.

Конечно, Артем знал, что живет не с родным отцом. Мама никогда от него этого не скрывала. Как не скрывала и то, что отчим и родной отец Артема были лучшими друзьями.

– Твоего отца не стало, когда я ждала тебя. Он ушел из жизни… А ты в нее пришел… Мы ехали к моей матери. Хотели объявить ей, что стали мужем и женой. Так уж получилось, что у нас не было возможности сыграть свадьбу. У твоего отца никого из родных не было, а моя мама… Она была категорически против того, чтобы мы встречались. Не понимала, почему я, девочка, воспитанная в «такой» семье, выбрала в мужья твоего отца.

– Какой «такой», мам?

– Твой дед был академиком. Бабушка довольно известной актрисой. А я… Я была никем. Но на меня у всех были такие грандиозные планы, что мне иногда становилось страшно от того, сколь многого от меня ждут… Я занималась музыкой, разбиралась в живописи, знала три языка. В нашем доме свободно говорили по-французски, так как моя бабка была француженкой. Она ушла довольно рано, но в гостиной висел ее портрет, и иногда я садилась перед ним и смотрела на ту, которую почти не помнила. Я была похожа на нее как две капли воды, и это очень раздражало мою мать. Возможно, это потому, что в ней от бабушкиного изящества не было ровным счетом ничего. Мама была похожа на деда – высокая, нескладная, громогласная. Почему-то моя мать не любила своих родителей. С отцом у нее были сложные, запутанные отношения. И когда я спрашивала, почему так, она обычно советовала мне не совать нос не в свои дела. Уже потом я разобралась. Дед всю жизнь любил мою бабушку, но не чурался женского внимания к своей персоне. А этого внимания всегда было в достатке. Он был очень красив по-своему. К тому же, умел быть рыцарем и рядом с ним любая могла почувствовать себя дамой, а не просто женщиной. Он даже с домработницей разговаривал так, словно она не пол мыть пришла в наш дом, а на светский раут. Маму это раздражало безмерно. Со своим отцом моя мать рассорилась, и мы уехали в другой город, когда мне исполнилось двенадцать. Причиной стало то, что он не поддержал ее развод с моим папой. Тот болел, и мама его оставила, не желая ухаживать за ним и тратить свое драгоценное время на «отработанный материал», как она говорила… Ее слова я помню дословно… И это было очень несправедливо и страшно. Они тогда поругались с дедом, и он кричал… Впервые на моей памяти. Спрашивал у нее, что она будет делать, если сама заболеет и ее все бросят… Она смеялась ему в лицо и твердила, что проживет сто лет и уйдет из жизни по собственной воле. И все это при мне. Ничуть не стесняясь… Дед не мог выгнать ее, потому что была я. Знал, что мать меня не отдаст. Но мы все-таки уехали. Мама устраивала свою жизнь с новым мужем, и мне пришлось следовать за ней… Общаться с дедом она мне запрещала, но мы все равно поддерживали связь. После того, как его не стало, внезапно, совершенно неожиданно для всех, мама продала все картины, которые он собирал много лет, обменяла квартиру, в которой он жил, на дом и приказала мне забыть о дедушке.

– Поэтому ты не хотела, чтобы мы с бабушкой общались?

– Это сложно… Я всегда говорила тебе правду и в этот раз врать не стану. Она требовала, чтобы я тебя отдала.

– В смысле?!

– После той аварии, в которой разбился твой отец, я вернулась к ней на какое-то время. Мне некуда было больше идти. Мама меня приняла. Но поставила условие. Когда я рожу – откажусь от ребенка.

– И ты согласилась?!

– Глупые вопросы не задавай! Конечно, нет! Сделала вид, что думаю. Мне нужно было выгадать время. Сохранить тебя. И я сделала так, чтобы она поверила – я готова ее слушать. Впрочем, она со мной почти не разговаривала. И не знала, что я готовлю побег сразу после родов. Мне помогли твой отчим и моя подруга, Вероника. У меня никого больше не было. Только друзья. И я приняла помощь.

– Ты его знала? Отчима?

– Конечно. Мы дружили вчетвером. Твой папа и я, Егор и Вероника. Учились в одной школе. Мы с Вероникой в одном классе, а папа твой с Егором были чуть старше. Все было странно…

– Почему?

– Я любила твоего отца. А он любил меня. Тут все было просто и понятно. Но Вероника тоже любила твоего папу. А Егор любил меня… И это все так запутало, что, казалось, наша история больше похожа на какой-то сериал, чем на реальную жизнь. Мы не ругались, не ссорились, не выясняли отношения. Нет! Мы ведь хорошо знали друг друга и так срослись уже, что не могли не общаться. И знаешь, что? Эта дружба была настоящей. Не придуманной, не наигранной, а… живой… И Вероника ревела накануне моей свадьбы, но радовалась, что у нас с твоим папой все хорошо. Я это точно знаю. Так тоже бывает… Они с Егором были единственными свидетелями того, что мы с твоим отцом стали мужем и женой… Стояли рядом с нами в ЗАГСе, и я понимала, на что они пошли, чтобы быть рядом в такой важный для нас день…

– А Вероника на тебя не злилась?

– Нет. Как и Егор не злился на твоего отца или на меня. Был рядом, помогал, когда было нужно. И он, и Вероника были нам самыми близкими людьми. Ника стала твоей крестной, когда ты родился.

– Я ее не помню…

– Она уехала, когда тебе еще года не было. Вышла замуж за военного и живет теперь очень далеко. На другом конце страны. Но мы общаемся. И она все про тебя знает. Какой ты умный, и как хорошо у тебя получается играть в футбол.

– А у нее есть дети?

– Да. Две девочки. Только они пока совсем маленькие. Я очень надеюсь, что, когда они немного подрастут, мы встретимся и я тебя с ними познакомлю.

– А Егор?

– Хочешь спросить, как получилось, что я согласилась стать его женой?

– Да!

– Это было долго и совсем не просто. Я не хотела новых отношений. Тебе было почти четыре, когда мы поженились. Я видела, как он к тебе относится. Как любит тебя. И как ты к нему привязался. А для женщины это очень важно…

– Что важно?

– Когда любят ее ребенка…

Вопросов к маме у Артема после этого разговора, вроде бы, не осталось. А потому он не понимал, что происходит теперь.

– Мам, почему вы разводитесь?

Он все-таки спросил, понимая, что делает матери больно. Но и не спросить не мог! Разве бывает так, что тот, кого ты считал почти отцом, вдруг в один миг вычеркивает тебя из жизни и забывает так, будто тебя и не было?!

– Ты прав, сын. Я должна тебе объяснить… – мама говорила тихо, но Артему казалось, что она кричит. – У Егора будет ребенок. И новая семья.

– Как это?!

– Так бывает. Детская влюбленность, юношеский максимализм, уязвленное невниманием мужское эго… А теперь он встретил ту самую…

– А как же мы?!

– Артем! Неужели ты ничего не понял? Если ты любишь человека, то сделаешь все для того, чтобы он был счастлив!

– Ты его любишь?

– Да. Как друга. Как человека, который сделал все, чтобы помочь мне. И тебе, кстати, тоже. Как… мужа… И пусть мне сейчас очень больно, но я его все равно люблю. Невозможно выбросить из жизни то, что было между нами. Нельзя забыть! Понимаешь?

– И теперь мы должны уйти?

– Да.

– А почему он не сказал мне об этом сам?

– Не знаю. Возможно, ему просто нужно время, чтобы собраться с мыслями. Не обижайся на него.

– Не буду. Если он не обидит тебя.

Мама нашла квартиру очень быстро. Кажется, кто-то из знакомых сдавал свое жилье, и она знала об этом. В тот же вечер Артем распихал по двум сумкам свои вещи, сунул в рюкзак ноутбук и помог матери упаковать два небольших чемодана. Кот наблюдал за этим философски спокойно и сам залез в переноску, когда Артем позвал его.

– Вот и все, что мы с тобой нажили…

– Мам…

– Не надо, Тема. Мне просто очень плохо сейчас. Но это не навсегда. Будет и на нашей улице праздник. Просто сейчас мне нужно время, чтобы успокоиться.

– Я понял.

Кто-то сказал бы, что он слишком молод и не может ничего понять в тех объяснениях, что давала ему мама. Он и впрямь понимал далеко не все.

Но самое главное Артем все же понял.

Маме было плохо.

Поэтому он постарался сделать все, чтобы мама хотя бы за него не беспокоилась.

– Как дела? С ребятами во дворе познакомился? – каждый вечер после переезда мама задавала ему один и тот же вопрос. – Не хочу, чтобы ты скучал!

– Мам, я не скучаю! Некогда же! Тренировки, школа…

– Ездить теперь далеко тебе. Надо что-то придумать. Может, переберемся к бабушке на время? Я готова договориться с ней, если для тебя так будет лучше и спокойнее.

– Нет!

К бабушке Артем ехать совершенно не хотел. Артем давно понял – она не тот человек, от которого стоит ждать помощи. Еще до того, как мать объяснила ему, в чем была причина разногласий между ней и ее матерью, Артем стал невольным свидетелем разговора своих родных, из которого сделал совсем неутешительный вывод – далеко не все мамы любят своих детей.

– Ты – неудачница! Эгоистка! Все пытаешься через голову перепрыгнуть! Говорила я тебе, что не нужен этот брак? Ты меня не послушала! Говорила, что не стоит рожать, так как на ногах еще не стоите твердо ни ты, ни муж твой непутевый? Тоже мимо ушей пропустила. Думала, что я буду помогать? Что ты имеешь право на наследство деда? Нет! Потому что я считаю, что ты не смогла бы им распорядиться с умом! А вот профукать все – это да! Отдать все в руки этому… Ни в коем случае! Вы сами все решили?! Вот и расхлебывай теперь последствия своих решений! Чего ты от меня хочешь?! Чтобы я занималась этим мальчишкой? Не будет этого! Сама рожала – сама воспитывай! А меня уволь от этой обязанности!

– Мама, я, кажется, не просила тебя о помощи.

– Да разве ты попросишь?! Гордая больно! Вот и живи теперь со своей гордостью! Она тебе милее, чем совет той, что тебя родила!

Бабушка почти кричала, и Артем все слышал. Мама отправила его поиграть в комнате, пока она помогала мыть окна в квартире, которую раньше считала домом. И он совсем не удивился, когда мама что-то сказала тихо бабушке, а потом вошла в комнату и скомандовала:

– Собирайся! Мы уходим!

Артем тогда вылетел из бабушкиной квартиры, не завязав даже шнурки на кроссовках. Так ему не хотелось задерживаться там хотя бы на минуту.

По дороге домой мама молчала, а он ничего не спрашивал. И только вечером, когда она по привычке пришла пожелать ему спокойной ночи, Артем все-таки спросил:

– Бабушка тебя не любит?

– Почему ты так думаешь? – мама присела на край его кровати.

– Она тебя обижает!

– Нет, Тема. Она обижает себя.

– Почему?

– Потому, что мама всегда твердила мне, что мы одно целое. Что я всегда буду рядом и никогда ее не оставлю. А я посмела ее ослушаться. И теперь ей очень сложно простить меня. Она ругается, кричит, но это все лишь от того, что она обижена на меня. А любовь ее никуда не делась. Просто выражать ее не все умеют, Тема. Так тоже бывает.

– А ты тоже на меня обидишься, если я захочу от тебя уйти и жить отдельно?

– Нет. Так и должно быть. У тебя будет семья, дети. И это прекрасно!

Тогда Артем дал себе слово, что никогда не оставит маму одну. И пока это слово было держать легко. Он старался помогать, как мог, но понимал, что матери нужно сейчас совсем другое.

Прошло некоторое время, и Артем возвращался как-то с тренировки вечером, спеша домой, так как забыл телефон и понимал, что мать будет волноваться. Уже возле подъезда его окликнули.

– Ты?! – Артем сжал кулаки.

Отчим смотрел на него странно. Виновато, что ли… Артем никогда не видел его таким.

– Поговорить надо.

– Ты со мной разговаривать не хотел. Сбрасывал мои звонки и заблокировал мой номер. А теперь что? Зачем я тебе понадобился?

– Ты – мой сын. Я хотел увидеть тебя. И спросить, все ли у тебя хорошо.

– Сын? Разве? Тебе отлично известно, кто мой отец. Настоящий отец! И почему это тебе вдруг стало интересно, как у меня дела? Плохо все. Ты постарался! Так чего ты теперь хочешь? – Артем почти кричал, хоть и понимал, что зарождающийся скандал – это шоу для соседей.

– Я хочу объяснить.

И тут Артем вдруг успокоился. Он вспомнил, как мама твердила ему снова и снова:

– Если человек приходит к тебе с разговором – не гони. Дай объясниться. Не для того, чтобы угодить ему, а чтобы понять что-то для себя. Иногда достаточно просто слушать, чтобы после принять правильное решение.

Может быть поэтому Артем не развернулся и не ушел, когда Егор сел на скамейку у подъезда и похлопал ладонью по давно некрашеным доскам.

– Иди. Сядь рядом. Поговорим.

Артем глянул на темные окна квартиры, которую они снимали с мамой.

– Я без телефона. Мама будет волноваться.

– Не будет. Она знает, что ты со мной.

– Вы виделись?!

– Да. Нам нужно было поговорить по-человечески. Я очень виноват перед твоей мамой. И перед тобой… Мне нужно было сделать все иначе…

– Почему ты сразу ей не рассказал, что у тебя кто-то появился?

– Потому, что это очень непросто, Артем. Я любил твою маму так долго… Или мне казалось, что я ее любил… Сложно сказать. Она всегда мне очень нравилась. Умная, красивая, немного не от мира сего. Особенная… С ней было легко. И хотелось все время быть рядом.

– Ты и был. Вы же дружили!

– Да. Но мне хотелось большего! А она выбрала твоего отца. Меня это очень задело.

– Но ты не ушел…

– Да. Я остался рядом. Потому что не хотел терять друга. И ее…

– А потом?

– А потом она осталась одна… И появился ты… Я понимал, что ей сложно. И понял, что это мой шанс получить то, о чем я все время мечтал.

– Ты его использовал… этот шанс…

– Да! – Егор отвернулся и вздохнул. – Использовал! И все получилось! Твоя мама стала мне женой. А ты – сыном. И я был счастлив…

– Но потом решил, что это счастье тебе не нужно, так?

– Нет! Не так! Когда я встретил Дашу, то понял, что такое любовь. Настоящая, а не та, которую я себе придумал лишь потому, что не мог получить того, что желал… Она…

– Другая?

– Да! Совершенно иная! Но это не значит, что я забыл про вас! Про тебя…

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты позволил мне заботиться о вас. Не так, как раньше, конечно. Это невозможно. Но мы же можем иногда общаться? Я хотел бы знать, как у тебя дела, и помогать тебе, если моя помощь понадобится.

– Что тебе сказала мама на этот счет? – Артем выпрямился и в упор посмотрел на Егора.

– Она сказала, что я ей друг. А ты будешь решать сам.

– Мне нужно подумать.

– Я понимаю. А потому – не тороплю. И еще…

– Что?

– Прости, что заблокировал твой номер. По-детски вышло. Мне просто нужно было время, чтобы все обдумать.

– Я понял.

– Иди. Поговори с мамой. Реши, как дальше. И знай, что, даже если ты откажешься, я все равно буду помогать. Просто как-то иначе.

Артем промолчал в ответ. Просто протянул руку Егору, который ответил крепким рукопожатием, и пошел к подъезду.

– Артем! – Егор окликнул пасынка. – Вы с мамой были лучшим, что подарила мне судьба…

Артем обернулся, но отчима на скамейке уже не было.

В тот вечер Артем с мамой так и не поговорил. Она вернулась поздно. Заглянула в комнату сына, поцеловала его в макушку и покачала головой в ответ на расспросы:

– Все потом. Глаза закрываются. Завтра поговорим.

А утром Артем застал мать за сборами.

– Мы куда-то уезжаем?

– Да. Вероника нашла нам отличный вариант. Хорошая квартира, школа для тебя рядом. А неподалеку – музыкальное училище, где я буду работать. Мы едем в Москву, сын. Мужа Вероники перевели туда, и теперь мы сможем жить недалеко от них. Я этому очень рада!

– Мам, но как? Разве у нас есть возможность снимать жилье в Москве?

– Снимать не придется. Я не знаю, как Егор уломал мою маму, но она вчера позвонила мне и предложила купить нам с тобой квартиру там, где мы пожелаем. И очень настаивала на столице. Говорила, что так будет лучше для тебя…

– Бабушка?!

– Да, Артем. Она… Егор ездил к ней, разговаривал. И не один раз, как выяснилось. Он как-то сумел объяснить ей, что мы не чужие люди… Я не смогла этого сделать. А у него получилось…

– Мам, я вчера разговаривал с ним…

– Я знаю. Но ты должен решить все сам. Одно могу тебе сказать – я совершенно не против, если вы будете общаться. Тебе нужен отец. А Егор все эти годы был им. И наши с ним отношения… Они наши, сын. Непростые, запутанные, но уж какие есть. А у тебя с Егором – свои. И захочешь ли ты, чтобы они были в твоей жизни – решать только тебе.

– Ты не обижена на него?

– Ну почему же. Обижена. Зла. Рада за него. Сложно все. Думаю, что разобраться во всей это катавасии я смогу не скоро. А пока… Нас ждет что-то новое! И разве это так уж плохо?

– Не знаю.

– Вот и я пока не знаю. Но хотела бы узнать! А потому – собирайся! Мы еще успеем попрощаться с бабушкой. Я взяла билеты на поезд, который уходит поздно вечером.

Весь день Артем думал. Прощаясь с друзьями и тренером, бегая по маминым поручениям и слушая наставления бабушки. И только к вечеру, оглядев свою комнату и проверив, все ли вещи собраны, он притянул к себе кота, почесал его ободранное ухо и набрал номер Егора:

– Пап, привет! Поговорим?

Павлуша

– Отпусти меня! Я орать буду!

– Ори!

– Сбрендила? Соседи прибегут!

– Пусть! Мама с работы придет – разберется.

– Ты меня все равно не удержишь! Я в окно выпрыгну!

– Ну-ну! Третий этаж. Уверен, что это хорошая идея?

– Бесишь!

– А ты – меня! Успокойся уже! Мама сказала тебя на улицу не отпускать!

– Она! Мне! Не мама!

Голос мальчишки, который ужом вился в руках высокой, красивой девушки, лет шестнадцати на вид, сорвался на тоненький визг. А потом пришли слезы. Он ревел, словно девчонка, размазывая сопли по щекам и вытирая рукавом нос. Но для девушки эта картина была, видимо, привычной. Она вздохнула, выудила из кармана юбки носовой платок и скомандовала:

– Сморкайся, радость моя!

– Чего ты ругаешься! – мальчишка возмутился так, что даже плакать на минутку перестал.

– Когда это я ругалась? – девушка вытерла нос возмутителю спокойствия и усмехнулась. – А, поняла! Это ты о том, что я тебя радостью назвала?

– Да!

– А кто же ты, Пашка? Радость и есть. Живой, здоровый, лопоухий, вредный! Поди поищи еще такую! Мама, вот, нашла… Да-да, я помню! Она тебе не мама!

– Машка, ну чего ты?! – снова всхлипнул Паша. – Я не то хотел сказать!

– А что, Паш? Что ты хотел сказать? Я понимаю, что ты злишься…

– Нет! Не понимаешь!

– Хорошо! Пусть не понимаю! Но это же я не понимаю тебя. А мама? Разве она плохая?

– Нет!

В этот раз Павлик не задумался даже на мгновение. Ту, о ком сейчас шла речь между ним и Машей, Павел обожал. Только серьезному пацану показывать свои чувства – это не дело! К тому же, как называть матерью чужую по крови женщину, если твоя собственная мама жива-здорова и обитает на соседней улице? Эту проблему Павел для себя пока не решил. Думал.

И было о чем!

Все в Пашкиной жизни с самого начала как-то не ладилось. С самого рождения и даже до него, все шло шиворот-навыворот да задом наперед…

Мать Пашина, Ирина, девицей была видной. В школе, учась в старших классах, пользовалась бешеной популярностью среди парней.

Слухи про нее ходили разные, но Ира на них внимания не обращала. Мало ли, что болтают! Гордо несла она свою срамную голову, откинув за спину длинные светлые волосы, не знавшие заколок и шпилек, и чуть выше, чем надо, задрав немного курносый нос.

– Ирка! В кино со мной пойдешь?

Ответ на этот вопрос – взгляд русалочьих зеленых глаз. Оценивающий, цепкий, чуть с прищуром, будто недовольный. Легкое движение руки – отрицая и маня. Ты? А кто ты такой?

И тягучее, томное, совсем взрослое:

– Милый, а ты уверен?

Хохот, заметавшийся по коридору, и легкая улыбка на прощание – не смущайся, задай свой вопрос еще раз. И как знать, может, я на него уже так грубо не отвечу…

Впрочем, болтовня – болтовней, а уличить Ирину в том, что она, кроме авансов, раздает свою благосклонность направо и налево, никто так и не смог. Все осталось на уровне слухов. Даже досужие сплетницы на лавочке у подъезда, где жила с матерью Ирина, притихли. Но до поры до времени.

Учась в десятом классе, Ирина влюбилась. Да так, что совершенно потеряла голову. Забыла обо всем. Об учебе, о маме, о планах на будущее. Для нее существовал только возлюбленный. Молодой человек, звали которого – Валерий.

Валера был сыном местного бизнесмена. Воспитанием его занимались няньки, так как отец забрал мальчика у матери сразу же, как только развелся. Эта женщина, тихая, спокойная, ничем особым не примечательная, обладала редкой красотой, но совершенно не умела давать отпор. По сыну скучала, но о том, чтобы бороться за ребенка и хотя бы попытаться вернуть его – даже не думала. То ли связываться с бывшим мужем боялась, то ли характера не хватило. Кто знает?

Так или иначе, но Валера остался с отцом. С матерью ему видеться запрещено было категорически. Но он и не стремился. Его баловали, позволяли куда больше, чем было нужно, и никогда не наказывали. Отец считал это нонсенсом.

– Кто тебе сказал, что ты можешь делать замечания моему сыну? – тихо, почти ласково отчитывал он очередную няню Валеры. – Ты кто такая?! Пошла вон отсюда! И чтобы я тебя больше не видел! Ты уволена!

Валера, который перед этой беседой больше часа изводил няньку тем, что размазывал ладонями по раритетному, красного дерева, столу в гостиной кашу, довольно хихикал, ластясь к отцу.

– Иди в детскую, сынок! Потом Надя тебя покормит. Я позову! – целовал его в макушку отец и легонько отталкивал от себя.

Надя была единственной, кто имел какое-то влияние на Валеру. Звание домоправительницы она получила от Валеркиного отца сразу, как только он развелся. Надежда была подругой его покойной матери и пользовалась непререкаемым авторитетом не только у отца мальчика, но и у самого сорванца.

– С Надей не забалуешь! – говаривал Валеркин отец, пожимая плечами в ответ на истерику бьющегося головой об пол сына.

Это дело Валерочка очень уважал. Падал на дорогую испанскую плитку в прихожей папиного коттеджа и рыдал в голос, искоса поглядывая на очередную няньку в ожидании реакции на его очередной выверт. Кто-то охал-ахал, кто-то кидался поднимать его, причитая и уговаривая успокоиться, а кто-то замирал от ужаса, понимая, чем грозит этот спектакль. И только Надежда никогда не реагировала на истерики Валерия так, как ему хотелось.

– Сильнее, Валерка, сильнее! Лоб-то еще цел. Когда надоест – приходи на кухню. Я блинчики жарю.

И уходила, больше не обращая внимания на возмущенные вопли мальчишки.

Валера, впервые столкнувшись с таким равнодушием, растерялся настолько, что тут же выключил «сирену» и потопал на кухню, где спокойно, по первому требованию, вымыл руки, уселся за стол и съел сразу три блинчика, не капризничая и не разбирая, сладкие они или с мясом.

Реакция Надежды на его поведение была для Валерки загадкой. А уж когда она наподдала ему после того, как он разбил дорогущую вазу и гонял кота, авторитет домоправительницы и вовсе стал непререкаем. Теперь Надежду Валера слушался даже больше, чем отца.

И все бы ничего, но воспитывать Валеру Надежда долго не смогла. Всего несколько лет она прожила в доме отца мальчика, помогая ему. А потом что-то случилось у дочери Надежды, которая жила в другом городе, и домоправительница засобиралась.

– Не уезжай! – Валера, который был уже подростком к тому времени, колючим и несговорчивым, обнимал Надежду так, что у той трещали ребра.

– Мальчик мой! Не грусти! Я вернусь!

– Обещаешь?

– Да! Вот, наладится все, и я обязательно приеду!

Обещание свое Надежда не сдержала.

И Валера обиделся.

Единственный человек, которого он уважал и даже немного боялся, бросил его. И мало того – пропал…

О том, что Надежда болела и сгорела буквально за пару месяцев почти сразу, после того как переехала к дочери, Валерий узнал от отца гораздо позже. Тот решил пощадить неокрепшую психику сына и не рассказал ему о том, что случилось. Свою ошибку он со временем осознал, но было уже слишком поздно. Валерий, потеряв всякие ориентиры, пустился во все тяжкие, обозлившись на весь белый свет.

Все было. И пьяные вечеринки, и девчонки хороводами, и всяко-разно «веселое». Отец с его разудалым загулом поделать ничего не мог. Валера на его увещевания не реагировал.

– Карту на стол! И телефон!

– Пап, не начинай.

Валерий даже голоса не повышал. В его глазах была такая вселенская тоска, что даже отцу его становилось страшно. Он отступал. А Валера катился дальше в свой персональный ад, уже понимая, что остановиться будет почти невозможно.

Ирина появилась в его жизни как раз в этот период. И мир Валеры замер на мгновение, а после перестроил расчеты и раздался вдруг вширь, ввысь, вглубь и дальше… Туда, где не было никаких границ. Ведь для любви их просто не существует.

Они были вместе два года. Ирина бросила школу и поселилась в небольшой квартире, которую отец Валерия купил сыну, рассчитывая на то, что эта странная, немногословная девушка с текучими, словно поющими, движениями, сможет сделать то, что не удалось ему. Он выделял сыну достаточное содержание, а с Ириной даже постарался найти общий язык, рассчитывая на то, что она помирит его с сыном.

Ожидания не оправдались. Ирина, узнав от отца Валерия о том, что случилось с Надеждой, как-то вечером рассказала обо всем возлюбленному и, легонько пожав точеным плечиком, бросила:

– Он отобрал у тебя мать. Потом не дал попрощаться с Надеждой. Что дальше? Меня уберет, когда стану не нужна? Валера, пора становиться самостоятельным. Тебе не кажется?

– Кажется. А как?

– Хватит зависеть от отца. Сделай что-нибудь сам! Заработай, укради, отними! Но – сам!

– Я тебя услышал.

Валерию слова Ирины не понравились, но накануне он узнал, что она ждет ребенка, и странная эйфория, которая охватила его после этой новости, еще владела им, не давая мыслить спокойно.

Новость о том, что у него будет продолжение, единственно ему принадлежащее, глубоко поразила Валерия. Разве это не счастье?! У него будет сын! Или дочка… Да можно с ума спятить от такого известия! И пусть Ирина хмурится, жалуется, говорит, что не готова стать матерью – все это чушь и блажь! Пусть рожает, а потом катится на все четыре стороны, если не захочет жить с ними! Ему достаточно будет и ребенка!

Валерий, сам того не понимая, совершал ту же ошибку, что и его отец. И даже когда тот ему указал на это, Валерий только возмутился:

– Ты сам не справился и мне помешать хочешь? Не будет этого! Слушать ничего не хочу! Будешь помогать – забуду весь тот бред, который ты мне тут нес. А нет – сам справлюсь! Но ребенок у меня будет! И Ирка его выкормит. А дальше – я решу, что делать. Захочет – пусть живет со мной. Нет – до свидания!

Тут бы появиться Надежде, с ее крепким словом и всемогущим подзатыльником, но ее, увы, уже не было, а больше Валерий никого бы и не послушал.

Ирина, понимая, что ее уже просто терпят, взбесилась. Но высказываться на эту тему не стала. Затаилась, притихла, словно змея выжидая удобного момента для броска. И партию свою разыграла виртуозно именно в тот момент, когда это было необходимо.

Валерий, после того как Ирина родила, приехал к роддому, чтобы встретить жену и сына. Но никого там не нашел. Ирины и след простыл вместе с ребенком. И тогда взбешенный Валера рванул туда, где рассчитывал получить хоть какую-то помощь и совет – в офис отца. Но не доехал каких-то ста метров до парковки. Выскочил на перекресток на красный свет, не заметив грузовика, который выруливал из переулка. Удар был такой силы, что от машины Валерия осталась только груда металлолома…

Ирина оплакивать возлюбленного не явилась. Зачем? Она получила от этой жизни все, чего хотела. Избавилась от назойливого контроля, приняла помощь и поддержку от несостоявшегося свекра и обрела, наконец, свободу… Единственное, что ее немного напрягало, так это наличие орущего комка, которому дали имя.

Павел…

Первый год своей жизни Паша провел очень странно.

Он быстро научился не кричать, зовя мать. Тихо лежал в кроватке, ожидая редких кормлений, и пялился в потолок. Единственное, что Ирина выполняла исправно по отношению к сыну – мыла его. Рывком, тычком, без всяких уси-пуси, целования детских пяточек и прочего. Просто Ира не терпела запаха грязных пеленок и потому приводила сына в порядок. При этом покормить его иногда забывала. Но и тогда Павлик не кричал. Потом он узнает, что так ведут себя дети-отказники в доме малютки. Нет смысла рыдать, если тебя все равно никто не захочет услышать. Еще ничего не соображая, он уже тогда каким-то только младенцам да ангелам ведомым чувством понимал, что пользы от крика все равно никакого не будет, а вот получить можно как следует. Особенно, когда у Ирины плохое настроение.

А плохим оно было почти всегда. И даже деньги, которые отец Валерия аккуратно переводил ей для ребенка, не спасали ситуацию.

Деньги Ирина любила. Сына – нет. Ей нравилась свобода, а Павел связал ее по рукам и ногам, не давая развернуться в полную силу.

Мать Ирины, бабушка Павла, внуком занималась нехотя.

– Ирка, когда это уже кончится? Это твой сын, а не мой! Я своих вырастила и хватит! Не хочешь сама воспитывать – отдай в детдом! Там он хоть сыт будет.

– Нет! – Ирина не собиралась расставаться с ежемесячным пособием от отца Валерия.

Внуком тот интересовался поскольку-постольку, уйдя с головой в работу и стараясь не вспоминать о том, что случилось. Потеря сына наотмашь ударила по нему, в прах разметав и гордыню, и заносчивость, и уверенность в том, что его мнение единственно правильное. Он даже попросил прощения у бывшей жены, матери Валерия. Та в ответ на его откровения лишь раз подняла голову, смотрела долго-долго, а потом молвила:

– Бог тебе судья!

И больше не проронила ни слова. Простила она бывшего мужа или нет – так и осталось загадкой. Теперь они изредка встречались «у сына», кивали друг другу и расходились в разные стороны. Опустошенные, потерявшие самое дорогое, что было в их жизни, и, может быть, только теперь понимающие, насколько все было глупо и зря. Ведь исправить можно все. И вернуть что угодно. Но только до шага дорогого человека за тот порог, из-за которого возврата уже не будет.

Мать Валерия замаливала одной ей известные грехи по монастырям, а отец пытался уйти от опостылевшей действительности в рабочие вопросы, поставив себе такую планку для развития бизнеса, что даже в его компании сотрудники недоумевали:

– Зачем? С собой же не унесешь?

А когда Павлу исполнилось два года, в жизни его деда появилась новая любовь. Он встретил женщину, которая закрыла глаза на его недостатки и решила связать с ним свою жизнь. Один за другим на свет у нее появились два сына, дав отцу Валерия новую жизнь и новую надежду.

А о Павлике просто забыли.

Бухгалтерия компании, которой руководил его дедушка, исправно перечисляла Ирине положенную сумму, даже индексируя ее, с учетом инфляции, но о том, жив ли мальчик и что с ним происходит, никто и не думал интересоваться. Павел оказался никому не нужен. В том числе, и собственной матери.

Бабушка Павлика болела, жаловалась, что не может ухаживать за мальчишкой, а потом собралась, да и уехала к сыну.

– Доживать буду там! А вы тут сами. Ирка, возьмись за ум! Совсем себя потеряла!

Дверь хлопнула, и Павлик обернулся к матери.

– Что смотришь?! Потеряйся! – мать явно была не в настроении, и потому мальчик сделал единственное, что помогало хоть как-то защититься от ее гнева.

Спрятался.

В комнате бабушки, где царил кавардак после отъезда, все так же стоял старый шкаф с отломанной задней фанерной стенкой. В щель, которая там образовалась, так удобно было прятать хлеб и печенье, которое удавалось иногда стащить со стола. Забравшись в шкаф и прикрыв за собой дверцу, Павел оставлял узкую щелочку, через которую пробивался свет. А потом долго-долго сидел, любуясь на эту тонкую золотую полоску, в которой танцевали пылинки. Их танец был таким завораживающим, что Павлу казалось, будто он слышит музыку, под которую они кружатся.

Мать вытаскивала его из шкафа, ругаясь, и прогоняла спать. Но даже засыпая, Павлик слышал ту мелодию, которая чудилась ему, и пытался тихонько подпевать ей.

– Перестань выть! – окрик матери заставлял его крепче зажмурить глаза, и музыка пропадала, затихая на время, чтобы вернуться утром.

Когда Павлику исполнилось пять – его дед перестал давать деньги Ирине. В ответ на ее возмущение он ответил:

– Пацану счет открою. Личный. А ты – как знаешь. Пора самостоятельной становиться. А будешь жаловаться – накажу. Поняла?

Возразить Ирине было попросту нечего. Она сорвала свою злость на Павлике, отлупив его хорошенько, а потом заявила:

– Пойдешь работать!

С этого дня в детский сад Павлик больше не ходил. Мать отвозила его к церкви, которая находилась на другом конце города, и оставляла там, под присмотром Семеновны.

Эта неуклюжая, замотанная в лохмотья женщина была профессиональной попрошайкой. С Ириной она договорилась быстро.

– Смазливый мальчонка. Хорошо подавать будут. Пятьдесят на пятьдесят – вот мои условия! Видишь, я по-божески с тобой! Докука ведь! Возись тут с сопливым!

– Согласна!

– А, хочешь, и вовсе оставь его у меня. Будешь за денежкой раз в неделю приезжать. А мальчишка пусть у меня живет.

– Посмотрим!

Как-то само-собой получилось, что Павел перекочевал на постоянное место жительства к Семеновне.

А у нее было даже уютно. В маленьком домике с палисадником, в котором цвели розы, жили две собаки и кот. Готовила Семеновна редко, но чем накормить ребенка всегда находила.

– Иди, Павлушка, молочка налью тебе! Бери булочку! Да, бери-бери, не стесняйся! У меня по-простому все, милый! Эх, жаль моя! Что ж мамка-то у тебя такая непутевая?

– Не знаю!

– Вот и я не знаю! Это ж надо удумать – собственное дитя, да на паперть! Кукушка, прости Господи!

– Она не умеет говорить «ку-ку».

– Ох, миленький, какой же ты еще… Умеет она! Очень хорошо умеет! Только забыла главный закон лесной.

– Какой?

– Как аукнется – так и откликнется! Пусть потом не жалуется! А ты – ешь, ешь дюжей, мой хороший! Худенький такой! Одни глаза торчат!

Павлика уговаривать долго было ни к чему. Он ел так, что даже упитанный кот Семеновны пристраивался рядом и с интересом наблюдал за мальчиком, заглядывая ему в рот.

Куда столько влезает?! Маленький-маленький, а ест как не в себя! Этак и без молочка остаться можно! Все этот лопоухий выдует!

Кота Павлик гладил и подкармливал, пока Семеновна не видела. Та ругалась, если животным давали еды больше положенного.

– Жаль мне их! Болеть будут и уйдут рано. А я как же? Нет уж! Пусть живут подольше! Не давай ему ничего, Павлуша! И так толстый!

В этом доме Павлик чувствовал себя на своем месте. Ему было здесь тепло так, как не было нигде и никогда. Семеновна быстро смекнула, что он немного отстает в развитии, и принялась учить Павлика читать и писать.

– Нечего неучем расти! В школу пристрою тебя. У меня соседка завучем работает – пособит! Только ты должен стараться, Павлуша! Если она поймет, что ты умный, то поможет! Понимаешь?

– Да!

– Вот и старайся!

– А мама разрешит?

– А мы у нее и спрашивать не будем! Ей главное что?

– Что?

– Денежку вовремя получить. Но это уж мое дело! Разберемся! А ты налегай на учебу-то! С неба, миленький мой, ничего не падает! Просто так даже птичка не поет. Все трудом зарабатывается!

– А ты же не работаешь!

– Ах ты, пострел! – сердилась для виду Семеновна. – Как это не работаю?! Еще как работаю! Ты же видел! Я не просто так на паперти стою и денежку прошу. Носочки вяжу да рукавички. Кто подаст хорошо – подарю ему.

– Это не работа.

– А что же? Ты постой на морозе да под дождем! Я на тебя погляжу! Ишь, разговорчивый какой! – Семеновна хмурилась, но недолго.

Подбирала подол юбки и стучала по протезу кулаком:

– Видал! Я ж как та Баба-Яга! И нога у меня пусть и не костяная, но почти такая же! Эх, Павлик, я бы и рада где-то в другом месте работать, да не берут меня. Кому я нужна – старая да больная?

– Ты не старая! – возмущался Павлик, и за это Семеновна готова была ему простить все, что угодно.

Правдами и неправдами, но Семеновна умудрилась выпросить у матери Павла доверенность на свое имя и обещание свое исполнила. В школу Павлик пошел в срок и как положено – в белой рубашке и с пышным букетом.

Но на этом его везение и закончилось.

Когда он учился во втором классе, Семеновна попала в больницу. Поскользнулась у ворот храма и упала. Да так неудачно, что встать уже не смогла. В больницу к ней Павлика, конечно, не пустили, и он несколько дней просидел тише мыши в доме Семеновны, в обнимку с котом и собаками, тихо поскуливая вместе с ними и гадая, что же будет дальше…

В школе были каникулы, и потому Павлика никто не хватился.

Ирина же приехала за сыном далеко не сразу. Несколько дней подряд она искала Семеновну на привычном месте, но узнав, что старушки больше нет, все-таки догадалась расспросить настоятеля храма и уже от него узнала нужный адрес.

– Пашка! Ты где? Выходи! Я за тобой приехала! – голосила во дворе Ирина, а Павлик прощался со своими друзьями.

Он уже понял, что Семеновна не вернется. В противном случае, мать здесь не появилась бы. А потому, открыв дверь черного хода, он выпустил собак и кота, помахав им напоследок:

– Простите… Не могу я вас к себе забрать… Пусть все у вас хорошо будет!

За этим занятием и застала его Ирина, которая решила обойти дом и посмотреть, нет ли во дворе мальчишки.

Рассердившись, она пнула кота и ухватила сына за ухо:

– Я тебя зову-зову, а ты делаешь вид, что не слышишь?!

И впервые Павлик не смолчал. Вывернулся из рук матери, да так, что ухо чуть не осталось в ее цепких пальцах, а потом изо всех сил пнул ее в ответ, мстя за друга:

– Не смей! Ему же больно!

Он кричал так громко и так яростно, что Ирина невольно попятилась, а потом усмехнулась.

– Хорош! Вырос, говоришь? Ну, ладно! Поехали!

Развернулась, и, даже не глядя, идет ли за ней сын, пошла к калитке.

Что оставалось делать Павлу? Пришлось подчиниться.

Следующие два года он мыл машины, помогал торговцам на маленьком рынке неподалеку от дома и старался не унывать, помня главный завет Семеновны:

– Уныние, миленький мой, это грех! Самый большой и самый страшный! Пусти его к себе, дай малюсенькое местечко в душе, и он приведет к тебе столько нехороших своих приятелей, что отбиваться от них замучаешься!

– Как это приведет? – смеялся Павлик. – За ручку, что ли?

– Именно так! Зря хохочешь! Вот раз попробуешь, и как бы плакать не пришлось потом. Пустишь, вот так-то, уныние, а глядь – с ним рядышком уже и тоска пристроилась, и печаль, и обида с завистью. Сидят да ноют о том, что у других, мол, все хорошо, а у тебя – плохо! А дальше – больше! Так голову заморочат, что человеку совсем невмоготу станет.

– А как их прогнать?

– О! Это вопрос хороший! Сложный, конечно, и не каждому ответ на него по зубам. Но простой совсем ответ-то.

– Какой же?

– Надо добро искать! Но иногда не получается его увидеть. Бывает так, что если совсем плохо человеку, то и света белого не видать. Тогда надо самому что-то хорошее сделать! Поможешь человеку, пособишь зверюшке какой, и, глядь, уже полегче стало! Чуточку, а все-таки хорошо! Гости эти, конечно, противные. Будут до последнего сидеть и страдать почем зря. Но и таких взашей выгнать можно, если очень захотеть! Понял меня?

– Да!

Вот и вспоминал Павлик о таких разговорах, твердя себе вечерами:

– Я помню, Семеновна! Помню! Все сделаю!

С матерью Павел почти не виделся. Он приходил вечерами домой как можно позже, пробирался в бабушкину комнату и залезал в шкаф. Там у него давно был припрятан фонарик и всегда было что-нибудь съестное. Кое-как выучив уроки, если не приходилось писать слишком много, ведь на коленке делать это было очень неудобно, и Павел приспособил для такого случая небольшую дощечку, которую нашел на свалке, мальчишка вылезал из шкафа, прислушиваясь к голосам, несущимся из кухни, где праздновала очередной красный день календаря мать, и забирался под одеяло. Ирина заглядывала в комнату и сердито ворчала:

– Спит, злыдень! Умаялся он, видите ли! Ничего! Я с тобой потом разберусь!

Ее угрозы так и оставались лишь угрозами, ведь утром Павлик тихонько умывался и выбирался из дома и удирал до того, как мать проснется. Как и тогда, когда он был еще младенцем, Ирину волновало только одно – чтобы он был чистым. За грязные уши или руки она могла накостылять так, что Павел потом ерзал на стуле весь урок, потому что проще было стоять, чем терпеть боль. Одежда его всегда была чистой, уши отмыты до скрипа, а грязь из-под ногтей вычищена. И потому в школе учителям даже в голову не приходило, что у мальчика какие-то проблемы дома. Он был в меру вежлив с учителями и одноклассниками, а на уроках сидел смирно, памятуя о той науке, которую вдолбила ему в голову Семеновна, умоляя помнить о том, что их сосуществование зависит от правильного поведения Павла. Завтракал он обычно в школьной столовой или во дворе своего дома, где делил бутерброд с котом Семеновны, которого нашел-таки спустя несколько недель после того, как Ирина забрала его. Выждав некоторое время и дав матери успокоиться, он впервые сбежал из дома, пешком прошел через весь город, так как боялся, что кто-то его остановит и вернет к матери, и долго слонялся у заколоченного домика Семеновны, зовя своего друга.

И чудо случилось!

Кот, услышав знакомый голос, пришел. Худой, грязный, совсем не похожий на того упитанного красавца, каким был когда-то, он терся о ноги Павлика, мурча так оглушительно громко, что тот не выдержал и рассмеялся сквозь слезы, обнимая кота:

– Тут я! Тут! Вместе мы теперь! Не бойся!

Затолкав кота под куртку, он долго еще бродил по окрестностям, зовя собак, но так и не нашел их.

Домой в тот день Павел вернулся около полуночи. Пристроил кота во дворе, в старой коробке, извиняясь, что не может взять его с собой домой, а потом поднялся в квартиру.

Ирина спала, уронив голову на стол с остатками очередного пиршества, и Павлик тихонько проскользнул в бабушкину комнату, где спал теперь с разрешения матери.

Утром он первым делом выскочил во двор, ища кота, но тот никуда и не думал убегать. Жалобно мяукнул, приветствуя Павла, и с удовольствием съел все, что принес мальчик. И в то утро даже сухой хлеб, который Павел нашел на кухонном столе среди остатков вчерашнего застолья, показался и мальчику, и коту настоящим лакомством.

С тех пор кот, которого так и звали – Кот, жил во дворе. Зимой прятался в подвале, а летом гонял пришлых котов и даже собак, защищая ребятишек на детской площадке. А кроме того, исправно таскал к подъезду, где располагалась контора местного ЖЭКа, пойманных крыс. Где он их находил и почему приносил прямо под нос «начальству», оставалось загадкой.

Женщины во дворе Кота быстро оценили. Гонять запретили и подкармливали наперебой. Поэтому скоро впалые бока хвостатого снова округлились, и он гордо вышагивал по двору, ожидая, когда у Павлика появится время, чтобы пообщаться. Кота не раз пытались забрать к себе сердобольные жительницы района, но он исправно сбегал уже на следующий же день и отправлялся искать Павла. Только увидев своего мальчика, он успокаивался и переставал метаться по двору.

Со временем к Коту привыкли и уже не трогали его, прекрасно понимая, кого хвостатый считает хозяином.

И кто знает, как сложилась бы жизнь Павлика, если бы однажды Кот не пропал.

Его исчезновение Павел заметил сразу. Вышел утром во двор, спеша в школу, так как немного проспал, и замер.

Кота не было.

Хвостатый, который обычно уже караулил мальчика на крыльце подъезда, не появился даже на зов. Павлик обошел двор, сунул голову в окошко подвала и долго звал своего друга. Но Кот так не появился. И вот тогда мальчик забеспокоился.

– Павлик! Ты почему не в школе?!

Соседка, сердобольная Нюрочка, которая работала в маленькой булочной недалеко от Пашкиного дома и частенько угощала его свежим хлебом, покачала головой:

– Нельзя так! Маму в школу вызовут и ругать будут! Стыдно, Павлик!

Павел в ответ чуть не рассмеялся. Когда это его маму в школе ругали? Да она ни разу там и не была с тех пор, как отнесла документы, прося зачислить сына. Ни на одном родительском собрании она ни разу не появилась и Павлику приходилось врать, что она работает или болеет. Ирина и правда работала санитаркой в больнице, но не ее занятость была причиной того, что дела сына совершенно ее не волновали.

– Натворишь что – голову откручу и в таком виде тебя в детдом сдам! Понял?

На ее угрозы Павел давно перестал реагировать, прекрасно понимая, что пьет мать на те копейки, которые он приносил, а потому никуда его не отдаст.

– Тетя Нюра, вы Кота моего не видели?

– Как же! Видала! Девушка какая-то его подобрала вот тут, у подъезда, и унесла.

– Как унесла?! Куда?!

– Откуда же я знаю! Павлуша, ты бы в школу шел! А потом поищешь. Девушку эту я не знаю. Но не думаю, что она далеко живет. У нее в руках пакет молока был. Видимо, в магазин выскочила, а потом кота твоего увидела. Он вот тут, у подъезда лежал.

– Почему лежал?!

– Павел! Я не знаю! Он у тебя обычно шустрый, конечно. А тут лежал тяпочкой. Я внучку в садик отвела и думала на обратном пути глянуть, что с ним не так. Но пока доковыляла до дома – девушка его уже куда-то понесла. Я ее окликнула, но она даже не обернулась. Бегом почти бежала.

Павел, конечно, ни в какую школу не пошел в тот день. Кружил по району, расспрашивая прохожих, и тихонько шептал себе под нос:

– Ну же, Семеновна! Хоть ты помоги! Где он? А? Куда она его дела?!

Поиски никакого результата не дали. Павел приплелся обратно к своему подъезду, сел на лавочку и заплакал.

Он давно уже не плакал. С тех самых пор, как сидел с котом в доме у Семеновны и боялся, что она уже никогда не придет. Тогда ему было так грустно, что слезы душили и никак не хотели уходить. Собаки лизали ему щеки, и Павлик сам не понимал – плачет он или нет. А сейчас рядом никого не было. И слизнуть соленую влагу с его щек было некому…

Он вытирал щеки рукавом рубашки и даже не заметил, как тот стал совершенно мокрым и прохладный весенний ветерок сделал ткань холодной, словно ледышка.

– Павлик! – голос тети Нюры вдруг раздался над головой мальчика, и он поднял глаза, почти не различая маячившую в окне женщину. – Вон она! Вон! Беги скорее!

Павлик вскочил на ноги и оглянулся. Девушка, на которую показывала тетя Нюра, быстро шла вдоль дома, неся в руках…

Быстрее он никогда не бегал! В одно мгновение подлетев к девушке, он выхватил из ее рук старенькое байковое одеяльце, в которое был завернут Кот.

– Эй! Ты что творишь! Отдай сейчас же!

Кричала девчонка громко, но Павлу было все равно. Он отпрыгнул в сторонку так, чтобы крикунья не смогла его достать, прижал к себе Кота и откинул уголок одеяла.

Коту было плохо… Павлик понял это сразу, как только увидел своего друга.

– Что ты с ним сделала?!

Кот на его руках был тяжелым и неподвижным. Казалось, что для него уже все закончено. Голова Кота соскользнула с рук Павлика, и мальчишка закричал во все горло так отчаянно и громко, что девушка даже раздумывать не стала – просто шагнула к нему, сгребла в объятия вместе с Котом и прижала к себе:

– Тише! Тише ты! Людей напугаешь! Все будет хорошо с твоим котиком! Он живой! Живой! Не кричи! Напугаешь его!

Павлик, которого никто, кроме Семеновны, никогда не обнимал вот так, смолк и, сам от себя не ожидая такого подвоха, прижался вдруг к девчонке, ловя то тепло и покой, которое она дарила.

– Правда?!

– Честное слово! Я его нашла у подъезда. Отравили его, скорее всего. Или сам отравился. В ветеринарке сказали, что у нас недавно крыс по району травили. Может, и ему, бедняжке, досталось… Ты не плачь! Я успела. Откачали его. Только он теперь слабенький совсем. Нужно время, чтобы пришел в себя. Но жить будет! Там врачи хорошие. Не сомневайся!

– Откуда ты знаешь?

– Мама моя там работает.

Павел отстранился от девушки, поправил одеяло, укладывая кота поудобнее, и перевел дыхание:

– А ты кто?

Вопрос его прозвучал так по-деловому, что девушка невольно рассмеялась.

– Маша я. Будем знакомы! А тебя как зовут?

– Павел.

– Ух, как серьезно! А кота?

– Кот.

– Да я понимаю, что это кот. Как зовут-то его?

– Кот! Я ж говорю!

– С выдумкой имечко! Что ни говори! Дай-ка мне его!

Маша каким-то неуловимым движением отобрала у Павла кота, и мальчик чуть не кинулся на нее с кулаками.

– Погоди ты! Помочь хочешь – так помогай, а не мешай!

– Что делать надо? – Павел остановился и с такой надеждой посмотрел на Машу, что та невольно смутилась.

– Делать? А вот что! Мне в институт надо. Сессия идет, а я на экзамен почти опоздала. Но кота на улице оставлять нельзя! Ему сейчас уход нужен. Пойдем-ка!

Она поманила Павла за собой и пошла к подъезду.

– Мы недавно сюда переехали с мамой. Отец в командировке. Он у нас капитан. Так что, мы пока сами. Я тебе расскажу, что делать и как. А ты смотри! Без самодеятельности! Выживет твой Кот или нет, сейчас зависит только от ухода. Понял?

– А ты не боишься меня в квартиру пускать?

Вопрос Павла ударил в спину, и Маша остановилась на ступеньках крыльца. Поразмыслила немного и повернулась к Павлику.

– А должна?

Под ее взглядом, таким прямым и требовательным, Павел невольно опустил глаза.

– Нет…

– Вот и я так думаю! Если тебе дорог твой друг, то постарайся сделать так, чтобы он выжил. Идем!

И потянулись долгие часы ожидания. Павлик делал все, что сказала ему Маша. Но Кот продолжал лежать тряпочкой, не реагируя на его заботу, и мальчишка снова и снова шептал себе под нос:

– И? Чего ты смотришь, Семеновна? Помоги ему! Ты же знаешь! У меня никого больше нет! Только он…

Павлу не было сейчас дела ни до того, что он в чужой квартире, ни до того, что его могут там застать хозяева. Маша убежала сразу, как только пристроила кота на небольшой светлой кухне.

– Я быстро! Экзамен сдам и сразу вернусь! Есть захочешь – там котлеты в холодильнике! Мать-то тебя не хватится? Может, лучше предупредить ее?

– Нет.

– Странно… – Маша поправила легкую челку и глянула на часы. – Ой, мамочки! Совсем я опоздала! Все! Дальше – сам!

Павлик гладил Кота, уговаривая его бороться, и даже не услышал, как щелкнул замок на входной двери.

– Привет…

Миловидная женщина, чем-то похожая на Машу, вошла в кухню и, будто ничего необычного не увидела, прошла к холодильнику.

– Как он? – кивнула она на кота, выкладывая из сумки покупки.

– Не знаю! А вы – Машина мама?

– Ага. Ну-ка! – женщина вымыла руки и присела на пол рядом с Павликом. – Давай-ка, дружочек! Не филонь! Открывай глазки! – затеребила она кота.

И тот послушался! Приоткрыл глаза и даже чуть пошевелился, пытаясь повернуть голову и увидеть Павлика.

– Вот! Молодец! Зачем пугаешь мне ребенка?

Павлик, услышав такую оценку, насупился.

– Я – не ребенок!

– Ой, прости! Это я по привычке! Для любой мамы что свой, что чужой – все равно ребенок. Машка тоже еще ребенок. Пусть и вымахала выше меня ростом!

– Не для любой… – эти слова вырвались у Павла сами собой.

Он вовсе не хотел жаловаться на свою маму. Какая бы она ни была, а Павлик думал, что любить ее – это такая обязанность. Его долг. Если мама, то и любить надо. Семеновна говорила, что человек свои долги должен отдавать сполна. А то на небо не пустят. Павел стал как-то свидетелем того, как она мирилась со своей подругой. Что уж там они не поделили – история умалчивала. Но дулись друг на друга несколько лет. И как раз перед тем, как с Семеновной случилась беда, она вдруг засобиралась куда-то воскресным утром.

– Пойдешь со мной? – спросила она у Павлика, укладывая в старую корзинку, выстланную чистой вышитой салфеткой, кулич и несколько крашеных яиц.

– Куда?

– К подружке моей. Давно не видались. Я виновата перед ней. Помириться надо бы.

– А что ты натворила?

– Обидела ее. А потом думала, что сама обиделась.

– Это как?

– А вот так, Павлуша. Если люди ссорятся, то правых нет. Оба хороши! И обиду свою потом лелеют на пару. Умный-то пойдет да помирится первым, если хоть малейшая возможность для этого есть. А глупый… Глупый, Павлик, вот как я – будет сидеть и дуться. Время терять, которое ух, какое дорогое!

– Почему дорогое?

– Потому, что его не купишь! Ни за какие деньги, золото или драгоценности. Ни сменять не получится, ни украсть. Люди этого не понимают.

– А ты поняла?

– Теперь – понимаю. А потому хочу навестить подругу свою. Пора. Пойдешь со мной?

– Да!

Павел до сих пор помнил, как состоялось это примирение. Никто и ничего не говорил. Просто не успели. Подруга Семеновны открыла дверь своей квартиры, и всего мгновение понадобилось ей для того, чтобы понять, почему гости на пороге. И обе женщины, не сговариваясь, шагнули навстречу друг другу, обнялись и долго-долго плакали, напрочь забыв и про Павлика, и про корзинку, которую он держал, и про свои обиды…

Может быть, поэтому Павел никогда не обижался на свою маму? Как знать. Иногда ему казалось, что до слез обидно, когда она кричит или ругается. Но в то же самое время он жалел ее. Ведь Павлик помнил, как не раз заставал ее на кухне, где она плакала, глядя в окно на ночной город, и в такие минуты Ирина не сердилась. Она была настолько беспомощной и жалкой, что Павлу иногда до чертиков хотелось подойти и обнять ее. Но он так ни разу и не решился этого сделать. Ведь мать никогда не обнимала его сама. И то, что с Семеновной выходило легко и просто, как дышать, с Ириной было попросту невозможно.

Ему ни разу даже в голову не пришло, что его тоже должны любить по определению. Просто потому, что он ребенок и так устроена природа, что мать должна любить свое дитя. В отличие от Ирины, Павел всегда думал только том, что должен он, а не о том, что должны ему.

Удивительное это свойство характера и поразительно большая душа мальчишки давали ему такую силу, что даже Ирина, замахнувшись порой на сына, вдруг отступала, так и не ударив его.

– Уйди с глаз моих долой! Уйди!

И почему-то, в такие моменты, Павел отчетливо понимал – матери стыдно. Да-да! Именно стыдно! И даже за этот короткий миг, в котором Ирина становилась человечнее, он готов был ей простить что угодно.

Вырвавшаяся фраза не прошла мимо ушей матери Маши. Женщина охнула, поднимаясь на ноги, и подмигнула Павлу:

– Голодный? Я слона бы сейчас съела, несмотря на то, что ветеринар и животных мне любить полагается! Составишь мне компанию?

– Слона есть?

– Такой экзотики в нашем холодильнике не водится. Но котлеты есть! И компот!

– А Кот?

– Пусть спит и сил набирается. Кормить его пока нельзя. А нам с тобой поесть можно и нужно.

Павел задумался. Уходить сейчас нельзя. Кота ему точно никто не отдаст. А бросать друга… Такое себе!

– Мне немножко! – вырвалось у него, и женщина улыбнулась.

– Хорошо!

«Немножко» оказалось большой тарелкой. Даже очень большой! Павел поначалу стеснялся, но картошка и котлеты были такими вкусными, что он сам не заметил, как смел все с тарелки, и мать Маши молча забрала ее и вернула с добавкой.

– Ешь как следует! Я очень люблю, когда дети хорошо едят!

– Маша худая.

– Не в коня корм! – усмехнулась женщина. – В отца пошла! Тот тоже худой да жилистый.

– А где он?

– В море. Отец Маши – капитан дальнего плавания.

– А вы?

– А я – врач. Ветеринар. Животных лечу.

– А Маша?

– Маша учится пока. Будет океанологом. Не смогла выбрать между животными и морем.

– Ничего себе… – Павел открыл рот от удивления.

– А ты кем стать хочешь?

– Не знаю пока… Мне животные нравятся. Коты, например. И собаки тоже…

– Думай. Есть пока время.

Перед Павлом появилась чашка с чаем и кусок яблочного пирога.

– Спасибо…

– На здоровье!

– А как вас зовут? – Павел придвинул к себе тарелочку с пирогом и покосился на Кота.

– Наталья Семеновна.

– Как?!

Павел выронил из рук пирог и уставился на женщину, недоуменно смотревшую на него.

– Наталья Семеновна Кострова. А что ты на меня так смотришь? Эй, ты что?

В глазах потемнело, и Павел понял, что сейчас разрыдается, как девчонка. Он вцепился в стакан с водой, который ему протянула Наталья, и пробормотал:

– Вы – не она…

– О чем ты, мой хороший? Кто – она? – Наталья смотрела на него с таким участием и даже жалостью, что Павел сам не понял, как рассказал ей обо всем.

И о том, как жил с мамой, и как попал к Семеновне. И о том, как ждал ту, которую любил всем сердцем и мечтал назвать матерью. И о собаках, и о Коте… Обо всем.

Наталья слушала его молча. Ни разу не перебила, не переспросила ни о чем, хотя Павлик рассказывал, сбиваясь и перескакивая с одного на другое. А когда он дошел до того, как искал кота у дома Семеновны, Наталья сделала то же, что ее дочь незадолго до этого. Просто сгребла мальчишку в объятия и прижала к себе, давая выплакаться.

– Маленький мой… Сколько же тебе досталось…

И Павлу вдруг стало легко. Ему совершенно не было стыдно плакать вот так, на чужой кухне, обнимая постороннюю женщину, которую он видел впервые в жизни. Ему казалось, что он знает Наталью сто лет с хвостиком. И скрывать от нее что-то ему даже в голову не пришло. Ведь ее тоже можно было называть Семеновной, а таких совпадений просто не бывает… А если и бывают, то их точно посылает кто-то свыше.

Павлик о таких тонких материях не размышлял. Он просто плакал, освобождая душу от всего того, что пришлось пережить…

Тот вечер, долгий, странный, наполненный болью, очищением и, робкой пока, надеждой, стал переломным моментом в судьбе Павла. Он еще не знал, но с этого дня его жизнь круто изменилась, взяв совершенно другой курс. Ведь если за дело берется женщина, для которой любой ребенок – свой, то шансов остаться снова одному просто нет.

– Отпусти меня, я тебе говорю! – Павлик все-таки вырвался из рук Маши и показал ей язык. – Вот тебе!

– Кр-р-расота! – кивнула Маша и глянула на Кота, который изваянием застыл на подоконнике. – Хоть ты ему скажи!

Кот молчал. Жмурил зеленые, почти такого цвета, как и у хозяина, глазищи и молчал.

– Да ну вас! Пашка, брысь одеваться! Сейчас родители приедут, и пойдем к бабушке.

– Зачем это?

– А отметить то, что ты теперь тоже Костров? У тебя совесть есть вообще? Мама два года за тебя билась! Праздник нужен!

– Маш, а если им не разрешили? – голос Павла вдруг сел, и он глянул на ту, которую давно уже считал сестрой. – Вдруг, они вернут меня… ей?

Маша шумно выдохнула, покрутила пальцем у виска и снова притянула к себе Павлика, который уже не сопротивлялся, а тут же обнял ее в ответ.

– Ну ты и балбес, Пашка! Кто ж тебя теперь куда отдаст? Мама за тебя глотку кому хочешь перегрызет. Да и отец тоже.

– А ты? – лукаво улыбнулся Павел.

– Он еще и сомневается! Фу таким быть! Иди уже! Я там тебе рубашку погладила! – подтолкнула Маша возмутителя спокойствия. – И не вздумай сбежать!

– Я просто хотел их встретить!

– Ага! Знаю я тебя! Потом ищи-свищи ветра в поле! Паш, а чего ты боишься? – голос Маши стал серьезнее, и Павел обернулся.

– Не знаю… Боюсь снова потерять вас… Все это… – он обвел взглядом кухню. – Я не вернусь туда… Только не сейчас!

– Не надо бояться, Паша. Ты – наш! Теперь уже насовсем.

– Она сказала, что сделает все, чтобы меня забрать! – Павле все-таки проболтался о том, что виделся с Ириной накануне.

Она подловила его у подъезда и ухватила за рукав ветровки.

– Стой! Долго ты еще от меня бегать будешь? Думаешь, новых мамку с папкой себе нашел?! Даже не мечтай об этом! Я все сделаю, чтобы этого не было! Ты – мой! И так будет всегда! Понял?

– Нет! – Павел вырвался, и злость затопила его душу. – Ты! Я же хотел, чтобы ты была моей мамой! А ты?! Я тебе не нужен! Никогда не был нужен! Ты меня не любишь!

– Не люблю.

Ирина так легко и спокойно согласилась с этими словами, что Павел даже немного опешил.

– Тогда зачем? – даже не прошептал, а прохрипел мальчишка. – Зачем ты хочешь меня снова забрать?

– Потому что хочу! – Ирина рассмеялась так странно, что Павел невольно шарахнулся от нее. – Хочу! Понял? И так будет! А если ты завтра не придешь ко мне и не останешься там, где тебе и место, то я устрою твоим новым маме с папой такую веселую жизнь, что тебе и не снилось! А хотя нет! Жизнь – это слишком. Пусть будет… не жизнь!

И Павел испугался.

Не за себя. А за Наталью. И за ее мужа, Сергея. За тех, кто дал ему дом, надежный, теплый, уютный. За Машу, которая твердила, что всегда мечтала о брате, и баловала его на свою стипендию.

Он точно знал теперь, что его можно любить. И если раньше, с Семеновной, он это просто чувствовал, так как был гораздо младше и многого не понимал, то теперь – знал это.

И этим знанием он был обязан тем людям, над которыми нависла сейчас опасность. Ведь Павел знал, кто бывает у Ирины и на что она способна. Те странные люди, которые приходили в ее дом, выпивали рюмку-другую, а потом отправляли чуть пьяненькую женщину за добавкой в магазин, решая какие-то свои, темные, дела на тесной кухне Ирининой квартиры, иногда даже не догадывались, что в шкафу, в соседней комнате, сидит ее сын. И это просто чудо, что никто из них ни разу не додумался проверить, есть ли кто-то еще в квартире.

– Испугался? – пропела Ирина с издевкой. – Вот и правильно! Бойся! А теперь – иди! Сегодня ты мне не нужен. А завтра – чтоб был дома!

Павлу оставалось только кивнуть. Его жизнь словно разделилась на две половинки. С одной стороны – дом, Кот, семья… А с другой – вот эта странная женщина, которую он теперь только боялся, ведь никакой любви, как выяснилось, к ней не испытывал…

Вот почему он пытался сбежать утром из дома. Но Маша, каким-то десятым чувством догадалась о том, что происходит с ним, а потом заставила рассказать все как есть. И не дала даже шагу сделать вон из дома, твердя, что никто его больше не тронет и не обидит.

А он так хотел в это верить…

– Паш, ты готов? – Маша заглянула в комнату и вздохнула.

Пашка стоял в расстегнутой рубашке у открытого окна и смотрел в небо.

– Как ты думаешь, там кто-нибудь есть?

Машу вопрос брата ничуть не удивил.

– Конечно, есть! – она подошла к нему и встала рядом. – А ты в этом сомневаешься?

– Нет… Там Семеновна… Я знаю… Откуда – не спрашивай! Просто знаю… Знаешь, она всегда говорила, что я достоин большего.

– А ты в этом сомневаешься?

– Не знаю. Маш, скажи, а почему люди любят друг друга?

– Потянуло на философию? – улыбнулась Маша, но тут же посерьезнела. – Потому, что так надо, Пашка. Потому, что по-другому нельзя. Не живут люди без любви. Выживают. А это плохо! Это, когда ты не дышишь почти, понимаешь? Вроде и воздух есть, и много его вокруг, а ты не можешь толком вдохнуть. И тесно тебе, душно, темно… Да что я тебе объясняю! Ты все знаешь!

– Знаю…

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Надо!

– Ох, Пашка! Ладно. Я не хотела тебе говорить. Родители думали сюрпризом, а мне кажется, что ты должен знать. Мы переезжаем.

– Куда?! – Павел вздрогнул, повернулся к сестре, и Маша выдохнула.

– Далеко. Во Владивосток. Папу переводят. И мы решили, что это к лучшему.

– А ты?

– А что я? У меня уже документы оформлены. Там доучусь. Главное, чтобы ты успокоился, наконец. Паша, ты больше никогда ее не увидишь! Слышишь? Никогда! И поэтому тебе больше не нужно ее бояться.

Кот подошел к Павлу, завился у ног, оттесняя его от окна, и Маша задернула занавески.

– Вот так! А теперь застегни рубашку и умойся! Наши вот-вот приедут.

Через неделю Павел навсегда покинет родной город. И последнее, что он увидит, когда машина Сергея вывернет из двора, будет Ирина. Она качнется на крыльце, махнув рукой вслед отъезжающему автомобилю, а потом отвернется. Мальчик так никогда и не узнает, что Наталья в тот день, когда официально станет матерью Павлика, навестит ту квартиру, где он прожил столько лет с Ириной. Она затолкает Ирину в тот самый шкаф, в котором столько времени провел Павел в свое время. И прижав всем своим немаленьким весом дверцу, скажет совершенно буднично, очень спокойно:

– Появишься еще хоть раз возле моего ребенка – и я за себя не отвечаю. Услышала меня? Машка уже взрослая. Сергей в силах. Воспитает Павлика. А я отсижу. Но сына тебе не отдам!

– Ты-ы-ы… – выла в шкафу Ирина, от злости не находя других слов.

– Я! – согласилась с нею Наталья.

Она ушла, подперев стулом дверцу шкафа, только когда Ирина перестала биться и успокоилась.

– Вытащат тебя друзья твои. Не сегодня, так завтра. Посиди и подумай! Может, чего умного в голову придет.

То ли то, что в голосе Натальи не было и капли страха, то ли то, что в нем звучала такая уверенность, что Ирина и впрямь задумалась, но никто не пришел устраивать скандал ни в тот вечер, ни позже. Наталья с Сергеем закончили все дела, собрали вещи и увезли детей.

Не сразу узнает Павел и о том, что всего полгода спустя после его отъезда, Ирина замерзнет у подъезда собственного дома в новогоднюю ночь. Люди будут идти мимо, иногда качая головой и сетуя на то, что пьяных как-то слишком уж много, но никто не подойдет к ней, чтобы проверить, жива ли она. А когда Нюра утром выйдет из дома, спеша открыть булочную, будет уже поздно. Она вызовет скорую и пошлет Наталье телеграмму. Но та решит, что Павлу эти новости ни к чему. О том, что случилось, она расскажет сыну много лет спустя, когда точно будет знать – ее мальчик выдержит.

Наши дни…

– Мам, мама… – Маша потормошила за плечо Наталью, прикорнувшую на лавочке, и та открыла глаза.

– Что?

– Идут!

Маша заглянула в коляску, проверяя, спит ли дочка, а потом махнула рукой отцу и Павлу, которые шагали по пристани.

– Папа, Павлик! Мы здесь!

Наталья засуетилась, приводя себя в порядок. Надо же! Уснула!

Она пыталась собрать волосы в неизменный свой пучок, когда ураган по имени Павел налетел, закружил ее, и она рассмеялась, отбиваясь от поцелуев:

– Пашка!

– Мам, привет! Я так соскучился! А пирожки будут?!

– Обжора! – ласково потрепала за щеки сына Наталья. – Господи, похудел как! Не кормили тебя там, что ли?

– Кормили! Но как ты говоришь – не в коня корм! – Павел чмокнул мать в нос и повернулся к Маше. – Где она?!

– Тише ты! Оглашенный! Спит! – Маша поманила брата. – Смотри…

Павел нагнется над коляской, разглядывая племянницу.

– Можно?

Маша кивнет, и брат возьмет на руки ее дочку.

– Маленькая какая…

В его голосе будет столько нежности, что Наталья невольно всхлипнет и отвернется, а Сергей строго глянет на жену.

Разве нужно переживать, когда дети счастливы?

Ведь этот парень, который затаил сейчас дыхание, держа на руках кроху, доверенную ему сестрой, точно знает теперь, что такое любовь. И пусть это знание далось ему с трудом, науку эту Павлик усвоил в полной мере.

А это значит, что, когда придет его время, он передаст это знание дальше. И счастливы будут те, кто пойдет по жизни рядом с ним.

Подарок весны

– Боря, что за дела? Что с тобой?

Наталья потянулась было к коту, сидевшему на подоконнике и меланхолично вздыхающему уже минут пять на глазах у равнодушной хозяйки, но ухо Бориса, которое он обычно довольно охотно подставлял для ласки, дернулось и ушло в сторону.

– Плохо дело… Борь, ты обиделся? – Наташа отодвинула чашку с чаем и глянула на часы.

Ой!

Мириться с котом уже некогда. Опаздывать на работу – затея не из лучших. В перспективе маячит повышение, так как начальница собирается уходить в декрет. А у Наташи ни мужа, ни детей, ни обязательств. Зато голова работает как надо. Так кого же ставить на должность начальника отдела, если не ее?

Нет вариантов, господа хорошие! Будет Наташенька руководителем! Ух, и развернется же она тогда! Давно пора расшевелить их спящее болотце!

Наташа хмыкнула. Зарплату-то все хотят приятно пропорциональную запросам, а работать будет Пушкин. Александр Сергеевич, конечно, подобному поминанию своего имени всуе не обрадовался бы. Обиделся бы, наверное, так же, как Боря.

– Борис, ты не прав! – Наташа сполоснула чашку и сграбастала с подоконника возмущенно мяукнувшего кота. – Я тебя люблю, ценю и уважаю! А потому не дуйся на меня и не вздумай мне мстить! Будешь вредничать, я тебя к Сашке отвезу. Он тебе вкатит двойную порцию витаминчиков и прочтет лекцию о том, как должен вести себя порядочный кот. Надо?!

Борис, при упоминании имени Наташиного братца, служащего ветеринаром в одной из лучших клиник города, притих и вырываться перестал.

– Вот то-то же! – Наташа чмокнула кота в розовый нос и отпустила, а потом побежала красить второй глаз. Первый она успела привести в божеский вид еще до того, как вскипел чайник.

Откуда ей было знать, что у Бори созрел коварный план?

То, что кот у нее с прибабахом и себе на уме, Наташа, конечно, знала. Но вот то, что он выкинет такой номер, даже представить не могла! Ибо больше всего на свете Борис в своей жизни ценил две вещи – собственный комфорт и вечно чуть растрепанную неугомонную хозяйку. И разом лишиться и того, и другого ему раньше даже в голову не приходило!

То ли весна-гулена была виновата в том, что случилось, то ли у Бореньки проснулись древние инстинкты далеких кошачьих предков, а только он провернул целую операцию по собственному освобождению.

Притаившись в углу прихожей, он пристально наблюдал за Натальей, пока та собиралась на работу. Сидел, замерев, и изображал из себя тумбочку, ровно до тех пор, пока Наташа не достала ключи, не открыла дверь и не уронила в очередной раз свою многострадальную сумку. Почему-то это давно уже стало для Натальи ритуалом. Собираясь по утрам, она раз по пять швыряла на пол сумку, вспоминая, что забыла то одно, то другое. Цокала каблучками по коридору и комнатам, не желая уже разуваться, а потом снова отправляла сумку в угол прихожей и неслась то за телефоном, то за какими-то бумагами. Борис обычно за этим «полетом валькирий» наблюдал со спокойствием сфинкса, но не в этот раз.

Как только Наташа открыла дверь и в очередной раз метнулась в комнату, вспомнив, что забыла отчет, который вчера сводила полночи, чтобы успеть в срок сдать его начальнице, Борис шмыгнул мимо хозяйки, выскочил в подъезд и был таков.

Наталья этого не заметила.

Она схватила со столика в гостиной папку с отчетом, проверила, открыта ли дверь в ванную, где стоял лоток кота, и крикнула, пытаясь попасть ключом в замочную скважину:

– Боря, не дуйся! Я тебя люблю! Вечером поговорим!

Признание это было вовсе не пустым звуком. Кота Наташа и правда любила больше всех на свете, кроме брата и его семьи. Ведь этих самых всех было на белом свете видимо-невидимо, а родных и близких всего ничего – кот да Сашка с семейством. Причем Боря в жизни Наташи появился куда раньше братца.

Котенка Наташа подобрала после того, как въехала в свою квартиру.

Это была ее первая серьезная покупка и она страшно гордилась тем, что, несмотря на ипотеку и прочие подробности, смогла сама устроить свою жизнь так, как считала нужным.

Наташа разбирала вещи, которых было тогда чуть да ничего, выносила мусор и на помойке, у мусорных жбанов, подобрала крошечного котенка, непонятно как очутившегося на холодном мартовском ветру.

– Мамка твоя где? – Наташа подняла с земли отчаянно жалующегося на несправедливость этой жизни представителя кошачьих и беззастенчиво заглянула ему под хвост. – Ясно все с тобой. Тщедушное создание…

Выражение это было Наталье хорошо знакомо. Ведь когда-то она точно так же услышала его в свой адрес.

– Королёва Наталья Владимировна… Господи, что за тщедушное создание?! Ее голодом морили, что ли? – директор детского дома качала головой, разглядывая маленькую Наташу.

За, без малого, месяц, проведенный в странном месте, где были белые стены, чистые мягкие кровати, вкусная еда и слезливые медсестры, которые наперебой жалели «бедную девочку», Наташа привыкла к тому, что на нее смотрят странно. Ее никто и никогда не жалел до того, как ее никому, в сущности, не нужная жизнь, состоящая из попыток найти себе какую-нибудь еду и спрятаться от вечно пьяненькой матери и ее сожителя, не изменилась. Новая соседка, въехавшая на вторую половину дедова дома, проданную матерью, быстро навела порядок, и Наташу забрали от непутевой родительницы.

Наталье было на тот момент почти пять лет. Весила она килограммов десять от силы. И почти не говорила. Лучшим другом девочки был старый кот, помнивший еще ее деда. Пока дедушка был жив, он присматривал за внучкой, и именно поэтому Ната все-таки пережила младенческий возраст, несмотря на всю безалаберность своей матери.

Родительницу свою девочка так больше никогда и не увидела. Мать продала оставшуюся часть дома и уехала из поселка на несколько лет. А когда вернулась, совсем больная уже и никому не нужная, Наташин брат, Саша, который появился на свет как раз в этот период бессмысленных ее скитаний, оказался почему-то не в том же детском доме, куда в свое время забрали девочку, а в совершенно другом районе. Что-то кто-то напутал…

Почему так случилось, Наташа так никогда и не узнала. Она росла под присмотром строгой директрисы и воспитателей, которые, несмотря на свою показную суровость, детвору жалели и по-своему любили, понимая, что никому эти «воробушки» не нужны. А потому надо хотя бы попытаться сделать так, чтобы жизнь у них не пошла под откос. Они учили девочек готовить и ухаживать за собой, давая им то, что давали своим собственным дочерям, а потому Наташа, после выпуска, умела все или почти все, что умели девочки из обычных семей. Не знала только одного – как это, когда мама тебя любит…

Директор детского дома, в котором воспитывалась Наташа, помогла девушке оформить документы и получить комнату, положенную по закону. А потом проследила за покупкой первой Наташиной квартиры, которую та приобрела спустя десять лет. К тому времени Ната уже работала в довольно крупной фирме, где ее ценили за пунктуальность, внимательность и недюжинный ум, непонятно, как и откуда взявшийся, по мнению тех, кто знал Наташину историю.

А ларчик открывался просто. Добрейшая Светлана Петровна, директор детского дома, которая опекала Наташу и других ребят, заработала, по собственному выражению, «мозоль на языке», твердя, что дети должны читать как можно больше и учиться как можно лучше.

Не все ее воспитанники следовали этим советам, но Наташа была как раз из тех, кто прислушался. Техникум, курсы одни, другие, третьи, а после заочное отделение местного вуза… Пусть и не красный, но все-таки диплом. Она несколько лет спала по два-три часа, так как подрабатывала, а сдачу экзаменов и зачетов никто не отменял. Но как бы ни было тяжело, образование Наташа все-таки получила, понимая, что это ее единственный шанс на то, чтобы жить лучше и видеть больше, чем ее мама, которой давно уже не было на свете.

Наташа, узнав о том, что матери не стало, не плакала.

А вот по Светлане Петровне убивалась так, что пришлось брать отгулы на работе.

Провожали суровую Маму в последний путь все ее дети. Приехали даже те, кто давно уже обосновался за границей или на другом конце страны.

Наташа шла в толпе и ревела навзрыд, цепляясь за руку Саши. Это был последний подарок Светланы Петровны. Она сумела-таки разыскать документы взятого под опеку Сашки и вернула Наташе брата. Пусть уже и взрослого… История эта была долгой и непростой, но результатом стало то, что брат и сестра узнали о том, что не одни на свете.

Сашины опекуны, которые были уже в годах, когда брали мальчика, тоже ушли один за другим за пару лет до того, как Наталья познакомилась с братом. И Александр был просто счастлив, когда узнал, что у него есть сестра.

Первое время они осторожничали, привыкая друг к другу. Но потом поняли, что лишь теряют время, а потому старались видеться как можно чаще.

Боря Сашку, несмотря на все спорные моменты в их отношениях, вроде градусника под хвост, все-таки жаловал. Позволял брать себя на руки и даже мурчал, когда Сашкины тонкие нервные пальцы находили нужную точку за ухом.

– Саш, этот злыдень опять коврик пометил!

– Я же тебе говорил, что пора его обидеть уже. Он взрослый кот, Ната! Или давай ему гулять, или сделай жизнь проще. Тебе его не жалко?

Наташа кота жалела, а потому в один совсем не прекрасный день Борю затолкали в переноску, привезли прямиком в Сашины ласковые объятия и лишили «самого дорогого».

Жизнь у Бориса после этих манипуляций и впрямь стала попроще, ведь странные запахи и открытая форточка больше не манили его с такой силой, как раньше. Но на сердце поселилась странная печаль. Боря не был человеком и объяснить чувства, которые испытывал, конечно, не мог. Но он точно знал, что что-то не так. А потому нет-нет, да и устраивал Наталье «показательные выступления», изображая из себя униженного и оскорбленного. Чего он хотел в этот момент, Боря и сам не понимал, но вникать в мешанину своих противоречивых эмоций не считал нужным. Он просто показывал хозяйке, что крайне недоволен сложившимися обстоятельствами.

И вот, почему-то именно в тот день, когда Наташина судьба сделала крутой поворот, намереваясь устроить жизнь этой, без малого тридцатилетней, девочки по справедливости, Боря решил, что его жизнь заслуживает не меньшего внимания.

Ступеньки в подъезде были холодными и грязными, а дверь внизу, ведущая во двор, оказалась почему-то открытой. Боря вылетел из подъезда, и весна обняла его, приветствуя на свободе…

Наташа пропажу кота заметила далеко не сразу. День был суматошным и нервным, а возращение домой затянулось, так как позвонил брат и попросил посидеть с племянницей.

– Наталка, нам такие билеты в театр перепали! Хозяин пациента порадовал, представляешь! Грех упускать! Выручай!

Наташа, конечно, помчалась к родным и домой вернулась почти за полночь.

Проверив миски у Бори и зная склочный характер своего питомца, искать вредничающего кота Наташа не стала. Наскоро приняла душ и уткнулась носом в подушку. Повышение она все-таки получила, но это означало, что работы теперь будет в разы больше, а значит, стоит хорошенько выспаться, чтобы с новыми силами взяться за то, о чем так мечталось ей в последние месяцы.

Что Бориса дома нет, Наташа обнаружила только утром.

– Борь, прекращай! Имей совесть! Иди сюда! Куда ты спрятался?!

Паника накрыла ее, не давая сосредоточиться.

– Борь, Боря… Где ты, поросенок! Вернись! Я все прощу! – чуть не плакала Наташа, снова и снова открывая шкафы и заглядывая по углам.

Кота нигде не было.

Уже отчаявшись, Наташа схватила телефон и позвонила брату.

– Саш, Борька пропал…

И через полчаса уже двое бегали вокруг дома и звали кота, пытаясь хоть как-то поддержать друг друга:

– Ты не волнуйся только! Найдется!

Боря вопли своей ненаглядной слышал, но из подвала, где сидел, выйти просто не мог. Весна все-таки наградила его тем, о чем так мечталось ему на теплом подоконнике.

Правда, сделала она это по-своему.

Тряхнула кудрями, рассыпая яблоневый цвет, вплетенный в косы, подобрала цветастый сарафан, топнув ножкой, и рассмеялась, звонким колокольчиком вторя капели:

– Быть тебе, Боренька, папашей! Не печалься, дорогой! Не все людям подвластно. Что-то и я могу! Радуйся!

И охрипшая Наташа, опухшая от слез и напрочь забывшая о работе, повышении и прочем, удивленно ахнула, когда почти сутки спустя Боря поскребся во входную дверь и гордо прошествовал в квартиру, таща за шкирку крошечного котенка.

– Боря, ты где его взял?!

Отвечать кот даже не подумал. Сунул котенка в подставленные ладони хозяйки и рванул к двери, устроив такой концерт, что Наташа безропотно открыла ее, выпуская скандалиста.

В подвал Борис бегал трижды. Именно столько котят он нашел там накануне, когда, нагулявшись по двору, решил поискать спокойное место, чтобы дождаться хозяйку. Дверь в подъезд к тому времени кто-то уже закрыл, и кот, посидев у нее немного, отправился искать местечко потеплее. Весна-весной, а ветерок, гуляющий по улицам, был еще холодным и совсем неласковым.

Котята сидели в углу подвала и плакали.

Они кричали от голода и звали мать, не зная, что она никогда уже к ним не вернется. Маленькую полосатую кошечку, выросшую в этом же подвале, робкую и тихую, сбила машина в соседнем дворе. Там стояли мусорные жбаны, которыми пользовались жители трех окрестных домов, и кошка точно знала, что в этом месте всегда можно найти еду. Просто в тот день ей не повезло. Раскопав среди мусорных пакетов остатки рыбьих потрохов, она наскоро поела и кинулась было обратно к котятам, но почему-то в этот раз забыла об осторожности и это стоило ей слишком дорого…

Боря о кошке тоже ничего не знал, но вопли малышей мешали ему. Он пристроился было у теплой трубы, не понимая, почему котята кричат так громко и отчаянно, но подремать ему так и не удалось. Настойчивый писк не давал покоя, и кот осторожно подошел к малышам, принюхиваясь и надолго замирая после каждого шага.

Котята были совсем маленькими. Борис осторожно облизал сначала одного, потом другого, а после плюхнулся рядом, позволяя малышам подобраться ближе и согреться у его пушистого мягкого бока. В какой-то момент глаза Бориса удивленно распахнулись, и он рыкнул было на малышей, перепутавших его с мамкой, но тут же снова принялся вылизывать свое непонятно откуда свалившееся на почти поседевшие уши счастье.

Домой он смог попасть только на следующий день. Домофон, который сломался накануне, все-таки решили починить, и дверь в подъезд вновь оказалась открытой. Мастера, возившиеся у нее, не стали гнать кота, а лишь посмеивались, глядя, как он старательно задирает кверху морду, таща за шкирку очередного котенка. Так, чтобы маленький пушистый задок приемного ребенка не волочился по земле.

– Ишь, какой заботливый!

– Это кошка!

– Сам ты кошка! Что я, кота от кошки не отличу?! Мужик это!

– Да ладно! А почему же он тогда с котятами?

– Не знаю…

Боре на их споры было наплевать. Он делал свое дело и успокоился лишь тогда, когда Наташа приняла у него третьего котенка.

– Все? Боря – ты… Мужик ты, Боря! Где бы мне найти такого?! Я бы за ним на край света пошла! – Наташа осмотрела котят и вздохнула. – Придется брать отгул.

Ненавистная переноска была принесена с балкона, но в этот раз Боря возражать против нее даже не пытался. Напротив, первым забрался внутрь, позволив Наталье уложить рядом котят.

– Ладно. Ты все равно блох уже нахватался от этих беспризорников. А на улице холодно.

Саша появлению сестры вовсе не удивился.

– Нашелся? Наташка, ты – начальник паники! Зачем приволокла его? Я бы вечером заехал, глянул. Что ему сделается от одного дня на улице? Он же привит у тебя и обработан.

– Саш, а он не один нашелся! Смотри!

Насладившись видом братца, который стоял с отвисшей челюстью, глядя, как Боря деловито вылизывает котят, сидя в переноске, Наташа рассмеялась:

– Эй, ветеринар! Ты лечить эту детвору будешь или нет? Они блохастые – страсть!

– Наташ, я такого никогда не видел! Чтобы кот…

– Какие твои годы, Саш? Еще не то увидишь! Давай-ка, займись делом! Я и так сегодня с работы отпросилась. Уволят меня, к чертовой матери, вместо повышения!

Александр достал из переноски котят, и Боря ревниво заворчал, пристально следя за руками, которые были ему слишком хорошо знакомы.

– Нет, Борь, не бойся! Я их не обижу!

Так в Наташином семействе прибыло.

Борис оказался прекрасным отцом. Котята под его присмотром росли, и Наташа не переставала удивляться Бориной заботливости.

А Саша, наблюдая за происходящим, посмеивался:

– Надо диссертацию писать о тебе, Борька! Я таких котов в жизни не встречал, хотя говорят, что такая забота о потомстве для кошачьих не редкость. Не верь! Ты – уникален!

Когда Борины дети подросли, Наташа снова привезла их в клинику. Пора было делать прививки.

Саша, выглянув из смотровой, с сестрой даже не поздоровался. Только кивнул, мрачно глянув на суетящихся в переноске котят.

– Подожди минутку, ладно?

Невысокий широкоплечий мужчина, который вышел через пару минут из смотровой, неся в руках маленький ошейник с бубенчиком, устало опустился рядом с Наташей на диванчик, где она ждала вызова, и расплакался, не пряча слез и совершенно не стесняясь.

– Простите… – Наташа тронула мужчину за плечо. – У вас что-то случилось?

Ответить мужчина не успел. Саша, который пытался вытащить из переноски одного из котят, охнул, схватившись за оцарапанный в борьбе палец, и самый шустрый из Бориных детей вывернулся из его рук и упал на пол рядом с незнакомцем.

Мужчина охнул, потянулся было поднять котейку, но тут же замер, шепча:

– Как это? Почему так похож?

Борин сын, который уже готов был развлечь посетителей клиники веселыми скачками, с погоней, криками и смехом, вдруг замер и потянулся к робко протянутой ему ладони мужчины.

– Иди, малыш! Не бойся! Как тебя зовут?

Наташа удивленно открыла рот, глядя, как незнакомец вдруг поднялся, ласково поглаживая тут же по-хозяйски пристроившегося на его руках котенка, и направился к выходу.

– Эй! Вы куда?!

Но Саша договорить ей не дал.

– Подожди! Не отбирай! Он сам вернется. Я только что его кота усыпил. Это от шока.

Так все и получилось. Мужчина вернулся минут через пять. Он все еще плакал, но теперь уже это были светлые слезы.

– Возьмите! – протянул он котенка Наташе. – И извините меня… Я не хотел… Понимаете, я…

– Понимаю! – кивнула в ответ Наташа, не давая ему договорить, и едва уловимым жестом вернула ему котенка. – Ему нужен хозяин. А вам, как мне кажется, очень нужен друг… Выручите меня! Дайте этому охламону дом. Вы, конечно, можете отказаться, но Боря вас не поймет! Он так хорошо воспитывал своих детей! Так старался…

Мужчину звали Алексей.

И котенка он все-таки взял.

А спустя несколько лет по Наташиной бедной голове проскачет сначала Боря, а потом его не слишком-то путевый, несмотря на рекламу, сделанную ему когда-то хозяйкой, сын.

Наталья откроет один глаз, пытаясь понять, что на дворе – утро или все-таки ночь, и тут же взвоет, когда маленькие пальчики запутаются в ее волосах. И вихрастая, теплая еще со сна девчонка попытается догнать котов, карабкаясь по маминой подушке вслед за ними.

– Полина Алексеевна! Совесть имей!

– Нет!

– А и правильно! Зачем она такой девице неугомонной, как ты? – Наташа осторожно выпутает свои кудряшки из захвата дочери, а потом спеленает ее одеялом, целуя в разрумянившиеся щеки и не обращая внимания на визг. – Плохо тебя Боря воспитывает! Ой, плохо! Стареет, наверное! Борис! Где твое величество? Это что за безобразие, а? Почему никакого покоя в выходные? Не мог ребенка занять чем-нибудь?

Кот запрыгнет на кровать, пристроится в ногах у Натальи и шикнет на своего великовозрастного отпрыска, карабкающегося следом.

– Не шипи, папаша! Поздно уже его воспитывать! А вот эту девицу – в самый раз!

Полинка все-таки выпутается из одеяла, обнимет маму, снова подставляя щеки для поцелуев, и крикнет так громко, что Наташа ахнет от неожиданности:

– Папа!

И ее зов будет услышан.

Алексей приоткроет дверь в спальню, держа на руках недавно проснувшегося младшего сына, и пожмет плечами, глядя на смеющуюся Наташу:

– Прости! Я только одного успел обезвредить. Доброе утро!

– Доброе! Да уж! Одного, явно, маловато будет! Идите сюда!

И утро будет добрым.

И рядом с Наташей будут те, для кого любовь и забота – не пустое слово.

А что еще надо женщине?

Борис какое-то время полюбуется на хозяев, а потом уйдет на кухню. Туда, где у батареи будет ждать его мягкая лежанка.

И большой рыжий кот пристроится рядом с ним, вылизывая совсем поседевшие уши приемного отца и грея его своим теплом.

И весна, которая снова будет наводить порядок во дворе, заставляя проснуться кусты сирени и робкие одуванчики, заглянет в окошко, подмигнет старому знакомцу и погрозит пальцем рыжему:

– Береги своего папашу! Он этого достоин!

Позднее счастье

– Варенька, родная моя, что ты такое говоришь? Разве так можно?

– Нужно! Мама, как мне еще с тобой разговаривать? Это же полная безответственность! Какой ребенок?! Ты же уже дважды бабушка! Я как после твоей выходки в глаза своим детям смотреть буду?

– Варя, твоим детям по полтора года, что они понять могут? – Михаил вмешался, пытаясь остановить падчерицу. Ни разу он не видел, спокойную обычно, Варвару в таком состоянии. Красная, как маков цвет, она металась по комнате, что-то выкрикивая и заламывая руки.

– А вы не вмешивайтесь! Это вас не касается! Натворили дел?! Как теперь быть? А если с мамой что-то случится? А если ребенок этот родится больным?! Что тогда? Мне на всю жизнь хомут на себя вешать? Благодарю покорно! У меня свои дети есть! Мне еще их поднимать и воспитывать!

– Что-то ты совсем разбушевалась. Позвоню-ка я Алексею. Пусть заберет тебя и в чувства приведет. Ты еще не поняла? Твоего разрешения никто не спрашивает. Мы просто сообщили тебе новость, чтобы ты была в курсе.

– А не мешало бы спросить! Не мешало бы! Вы, вообще, что себе позволяете? Я думала – вот хорошо, у мамы появился человек, который скрасит ей старость! И ей хорошо, и мне спокойно. А вы что? Какие дети, когда пенсия на горизонте?

– Какая пенсия, Варя? Мне всего-то сорок шесть! Я, по-твоему, уже старуха? – Елена плакала, уже не сдерживаясь.

– Мама, не передергивай! Ты все прекрасно понимаешь!

– Я понимаю одно, дочь! Это моя жизнь и я могу решать за себя, как мне жить и что делать!

– Не можешь! Уже не можешь! Неужели ты этого еще не поняла? Твоей жизнь была, пока не появился папа и не родилась я. Теперь ты себе уже не принадлежишь! И не можешь делать все, что тебе вздумается! Не могу больше! Зла на вас не хватает! – Варвара вылетела из комнаты и хлопнула дверью. В коридоре глухо подал голос Дикарь и все стихло.

Михаил поднял с дивана ревевшую уже в голос Елену и прижал к себе, обняв так крепко, словно старался спрятать ее от всех невзгод и огорчений. Говорил же, подождать надо! Был бы срок побольше, и Варя бы так не скандалила. А так… Не дай Бог что!

В дверь поскреблись, и в щель сунулся черный любопытный нос.

– Иди, иди сюда! Успокой свою хозяйку! Вон, как разволновалась! – Михаил толкнул дверь, пропуская в комнату крупного пса породы «типичный среднерусский дворянин». Так нарекла его Лена, когда привезла в ветклинику. Растрепанная женщина, ввалившаяся в маленькую приемную, с трудом удерживая на руках крупную окровавленную собаку, и в два счета «построившая» неспешный его персонал, впечатлила Михаила так, что он не задумываясь взялся за операцию, а потом нахально выпросил у ожидавшей результата Елены телефон.

– Это вы его сбили? Я не обвиняю, ни в коем случае! Собаки не всегда бывают осторожны.

– Нет. Ехала на встречу, а прямо передо мной летел лихач какой-то. Пес-то умный! С людьми по пешеходному переходу дорогу перебегал. Чуть вперед идущих проскочил и попал под машину. А ведь на его месте мог быть человек…

– Хорошо, что вы его привезли. Еще полчаса и не спасли бы. Слишком много крови потерял. Как вы только дотащили его? Не крошка ведь. Крупный пес.

– Не знаю. Не думала как-то об этом. Он так на меня смотрел… Серьезные у него травмы?

– Могло быть и хуже. Надо бы теперь найти ему хозяина, потому что без ухода хорошего все, что мы сделали, насмарку пойдет.

– Какого еще хозяина? Никого искать не надо. Я его заберу! Всегда мечтала о собаке, но у дочки аллергия была в детстве.

– А сейчас?

– А сейчас она уже замужем. Я одна живу. Поэтому собака никому не помешает. Вы только расскажите мне, что делать нужно.

Так началось их знакомство. Елена выхаживала Дикаря, как назвала собаку, а Михаила ломал голову, как подступиться к этой красивой, немного грустной женщине.

Ее историю он узнал гораздо позже, когда они уже стали встречаться, поначалу робко, за чашкой кофе или банальным походом в кино. Оба, не сговариваясь, шли вперед очень осторожно, крошечными шагами преодолевая свое нежелание что-то менять в устоявшейся жизни.

Елена вдовела уже почти десять лет. Муж ушел из жизни внезапно, во сне, и Елена даже не сразу поняла, что случилось. В ту ночь она спала в комнате дочери, так как Варя в очередной раз разболелась. Высокая температура держалась, несмотря на все старания Елены, и Варя ныла, прося, чтобы мать ни на минуту не отходила от нее. Это стало уже давно заведенным обычаем. Когда болела дочь, Елена перебиралась к ней в комнату и спала на маленьком диванчике, неловко поджав под себя ноги и не укрываясь. С детства Лена спала как русские богатыри – беспробудным, крепким и здоровым сном. Стоило ей коснуться подушки, укрыться потеплее, и она проваливалась в темную пропасть без сновидений, не слыша ничего из того, что происходило рядом. С рождением дочери спать Лена стала более чутко, но и то, только в том случае, если ей было некомфортно. Поэтому она убирала подушку и одеяло и вскакивала на каждый непонятный звук, будь то кашель или сонное бормотание во сне маленькой Варюши.

Вконец измотанная борьбой с несносной температурой, которая никак не хотела падать у Варвары, Лена прикорнула только под утро, когда дочь вдруг вспотела так, что намокли светлые кудряшки, рассыпавшиеся по подушке, а потом вздохнула глубоко и спокойно и заснула уже не беспокойным, а крепким сном выздоравливающего ребенка. Сменив постельное белье и переодев осторожно дочь в сухую пижаму, Лена улеглась рядом, то и дело касаясь щекой лба ребенка. Да так и уснула, не предчувствуя беды и не карауля ее.

Что мужа не стало, она поняла только к обеду, когда заглянула в их спальню, чтобы убрать там. Потом Елена долго не могла понять, как не обратила внимания на то, что в коридоре стояли его ботинки и висело пальто, в котором он обычно ходил на работу. Что на кухне все стояло на своих местах, а значит, что он не завтракал, чего вообще никогда не бывало. Муж Елены, Сергей, занимался спортом и вел исключительно правильный, здоровый образ жизни. Как при таком режиме у него могли возникнуть проблемы со здоровьем, Елена не понимала. И лишь позже, когда состоялась экспертиза, стало ясно – тромб. Крошечный, незримый вершитель, который приговорил молодого еще мужчину, не желавшего следить за своим здоровьем и считавшего, что правильного питания и регулярных занятий спортом вполне достаточно.

Она винила себя, мучительно переживая произошедшее. Как она могла не заметить? Как могла не помочь? Будь она рядом в ту ночь, возможно, что-то можно было бы сделать? И никто не мог убедить ее в обратном.

Это ли чувство вины или ее мягкость по отношению к единственной дочери привели к тому, что Варя в подростковом своем возрасте словно сорвалась, летя куда-то и не желая ничего замечать вокруг. Лена искала ее по подругам, когда поздно вечером возвращалась домой со второй работы. Кредит, который муж брал на развитие бизнеса, отдавать приходилось теперь ей. Дела шли плохо, ведь у Лены, с ее образованием музыкального работника, не было ни малейших познаний о том, как вести дела, связанные с грузоперевозками. Помочь, посоветовать было совершенно некому. Муж Лены был недоверчивым, слегка мрачным человеком, который почти не имел друзей, считая, что близко сходиться с кем-то не стоит.

– Меньше разочарований!

Лена не спорила, понимая, что, пройдя суровую школу интерната, ему трудно видеть что-то хорошее в людях. Она пыталась поначалу познакомить его со своими друзьями, но потом оставила эту затею. Они были слишком разными, и ни к чему хорошему это не привело. Постепенно подруги Лены тоже отошли на задний план и из близких осталась только Марго, которая была простой как три копейки, а потому никогда не обращала внимания на холодность приема или недовольство со стороны мужа Елены.

– О! Мрачный муж пришел! Ленка, ты бы его мясом кормила, что ли! Чего он у тебя такой серьезный? Голодный? Или проблемы одолели? Так они родимые сегодня есть, завтра есть, и через год тоже будут. Если все время только о них и думать, так и помрешь, не зная, что есть еще что-то помимо. Давайте в выходные махнем ко мне на дачу? Шашлыков нажарим, на озеро сходим? Отдыхать тоже надо!

На дачу к Маргарите Лена ездила с дочкой, так как муж категорически отказывался общаться с «этой странной женщиной».

– Она меня раздражает. Просто стрекоза какая-то, как в той басне.

Лена знала, что он не прав, но спорить с ним не хотела. Кроме нее мало кто знал, как живется Маргарите, у которой на руках были больные мать и свекровь, а заодно двое детей и муж-художник, у которого периоды просветления, когда работа шла и днем, и ночью, сменялись периодами глубокого запоя.

– Зато он у меня, скорее всего, гений! – Марго щелкала ножницами, приводя в порядок голову Лены. Парикмахером она была просто от Бога, умея из совершенно невзрачной на вид женщины за час сделать просто кинозвезду. – Подумаешь, пьет! Федя же у меня смирный… Не дерется и ведет себя пьяный лучше, чем трезвый. Кто не пьет-то? А? Я тебя спрашиваю? Сережку твоего в расчет не берем, он не от мира сего. Таких мужиков я вообще не встречала. Скала! Монолит! А мой так, камушек на перепутье. Но зато когда я вижу, как он работает, мне плакать хочется. Оценят его, я тебе точно говорю! Только вот… Лишь бы не как всех гениев…

– В смысле?

– В смысле, когда он отдаст свой талант Вечности, а душу Боженьке. Нам бы пораньше, мы бы и зажили по-человечески… – Марго разворачивала Лену к зеркалу и становилась в позу. – Но все это мечты, мечты… Как тебе? Муж у меня возможный гений, а я – точно и определенно гениальна! А? Кто еще из тебя такую красотку сделает?

Лена разглядывала себя и охотно соглашалась. Кто еще может убрать с десяток лет одной только стрижкой, как не Марго?

Как ни странно, в тот непростой период Елене помог именно муж Марго. Сидя тихонько на кухне с неизменной своей стопочкой, он смотрел, как его неугомонная жена воюет с плитой и громогласно раздает советы Елене, а потом тихо промолвил:

– Леночка, а давай я тебя со своим меценатом познакомлю? Он мужчина грамотный. Большой бизнес ведет. Может быть, что и посоветует?

Человек, о котором говорил Федор, и правда, очень помог Елене. Выслушав ее невнятные пояснения, он коротко бросил:

– Завтра в пять. У меня будет час.

Почему он решил потратить свое время на нее, Лена так и не поняла. Подозревала, что дело было в том, как благоговейно Александр Матвеевич относился к Федору, считая его если не гением, то совершенно точно не посредственностью. Большая часть написанных Федором картин уходила почти сразу в коллекцию Александра, и Марго боготворила этого человека, который помогал ее мужу чувствовать себя художником.

За тот час Елена узнала больше, чем за все время, пока барахталась как кутенок в проруби, пытаясь наладить дела мужа. Ей была не только выдана подробнейшая инструкция на что обратить внимание, но и полный список контактов «нужных» людей, способных помочь с решением тех или иных вопросов.

– Почему вы это делаете? – Елена складывала в папку принесенные секретарем Александра распечатки.

– Бонусы себе на небесах собираю. Мне батюшка сказал, что помогать надо вдовам и сиротам. Для души полезно. Вот я и помогаю. Вы что-то имеете против?

– Что вы! Я безмерно вам благодарна!

Именно Александр посоветовал ей грамотного управляющего, и скоро фирма мужа стала приносить пусть и небольшой, но все-таки доход. А позже Елена и вовсе продала ее, получив хорошее предложение, так как решила, что все равно ничего не понимает в этих делах, а упускать такую возможность глупо. И после этого смогла оставить на время работу, чтобы вплотную заняться делами дочери.

А дел было невпроворот. Запущенная учеба, странная компания, в которую попала Варя, и проблемы со здоровьем, что начались у дочери на фоне беспорядочного образа жизни. И если с гастритом она бы еще как-то справилась, то с подростковыми «чудесами», которые вытворяла дочь, все было гораздо сложнее. По совету психолога и Марго, которая безо всяких обиняков заявила, что подруга потеряет ребенка, если не примет немедленные меры, Елена увезла дочь в другой город. Два года, которые оставались до окончания школы, они провели там так тесно рядом, что Варя потом вспоминала их и как самое хорошее, и как самое трудное свое время.

– Ты мне дышать не давала, мама! Я так злилась на тебя! А сама хотела, чтобы ты как раньше держала меня все время за руку, когда мне плохо. Помнишь, как ты делала, когда я болела и у меня была температура? Мне казалось, что если ты меня возьмешь за руку, то сразу станет легче…

– Становилось?

– Да! Удивительно, правда?

Первая любовь у Вари случилась в семнадцать и стоила Елене немало переживаний, да и здоровья. Ни к чему серьезному те страсти, что кипели между Варей и ее одноклассником, не привели, и Елена чуть выдохнула, когда дочь заявила ей, что любовь придумали не совсем нормальные люди, а ее помешательство закончилось, и теперь она думает только об учебе и карьере.

Заявлений этих хватило ровно на год, но Варвара успела поступить в университет в родном городе, и Елена чуть отпустила ситуацию, наблюдая, как развиваются отношения между дочкой и ее новым возлюбленным. Алексей ей понравился сразу. Мальчишка был упертый, с большими амбициями, но пониманием, что легко в этой жизни ничего не дается. В отношениях не спешил, сразу объявив будущей теще, что настроен серьезно. Свадьбу сыграли, когда Варя училась на четвертом курсе, а почти сразу после защиты диплома она порадовала Елену тем, что та скоро станет бабушкой.

Первая беременность дочери закончилась слишком быстро и нелепо. Варя поскользнулась, моя полы в ванной. Чувствовала она себя до этого момента прекрасно и игнорировала все советы матери и свекрови, которые просили беречь себя.

– Я здоровее всех здоровых! Беременность – это не болезнь! Чего я сидеть буду как клуша? Мам, ну хоть ты не нагнетай!

Елена примчалась в больницу сразу, как только зять рассказал ей о случившемся. Варя, бледная, с белыми, вытянутыми в нитку, поджатыми губами, молча отвернулась от нее, когда Лена вошла в палату. Сердце зашлось, пропустив удар, потом другой… Ни слова не говоря, Елена подошла к койке, села рядом и взяла дочь за руку. Длинные, тонкие пальцы Варвары сначала безвольно и безответно лежали в ее ладонях. А потом еле заметно дрогнули и сплелись с короткими, сильными пальцами Елены так накрепко, что обручальное кольцо, которое та так и носила не снимая, врезалось до боли, оставляя вмятины на коже.

Она так и просидела тогда почти сутки, неловко съежившись на неудобном стуле и глядя, как меняют капельницы медсестры, а на щеках дочери постепенно появляется хоть бледное, но подобие румянца.

– Мам…

– На надо, Варюша… Не береди. Все будет. И боль уйдет. Не сейчас. Не сразу, но отпустит. Спи. Я рядом и никуда не уйду. Спи. Станет легче.

И Варя уснула, а Елена тихо гладила ее непослушные кудряшки, так же как в детстве, рассыпавшиеся по подушке, и старалась не плакать. Это мало удавалось, и она то и дело наклоняла голову к плечу, вытирая слезы о свитер, потому что руки у нее были заняты.

Вторая беременность не заставила себя ждать. Едва восстановившись, Варвара приняла решение попытаться еще раз, и на свет появились чудесные мальчишки, разом изменившие жизнь всего семейства. Бабушки теперь, сменяя друг друга, помогали с внуками, а Алексей, счастливый донельзя, решил, что на нем еще больше ответственности, а значит, нужно что-то менять. Маленький автосервис, который он открыл вместе с отцом, процветал, но этого было мало. Посоветовавшись с родителями и Еленой, Алексей решил открыть еще магазин автозапчастей и автомойку. Поначалу с трудом, но дела пошли, и Елена тихо выдохнула, когда поняла, что у дочери все хорошо, а ее помощь теперь нужна только как бабушки, так как даже за поддержкой Варя к ней приходить почти перестала. С этим легко справлялся и Алексей.

Именно тогда в ее жизни появились Дикарь и Михаил.

На собаку Варя отреагировала довольно спокойно, уточнив только, сколько понадобится времени, чтобы обработать пса и сделать нужные прививки.

– Я пока не буду к тебе детей привозить, мало ли. Лучше ты к нам приезжай, хорошо, мам?

После того, как пес поправился, Варя понаблюдала за тем, как тот позволяет ребятне вить из себя даже не веревки, а тоненькие ниточки, и успокоилась.

– Умный какой! Надо же! Понимает, что нельзя детей трогать. А терпения у него – занимать можно. Хорошая находка, мам!

А вот Михаила Варя приняла далеко не сразу.

– Мама, я не понимаю. Зачем тебе все это?

– Что, доченька?

– Отношения эти? Вы уже немолоды. Какая любовь? Зачем это все?

– Варька, ты вредная, как сто чертей! – Марго, которая присутствовала при этом разговоре, молчать не собиралась. – Мать – не твоя собственность! Хорошо ты устроилась! Нянька бесплатная все время на подхвате, домработница, когда это надо, да еще и деньгами помогает, если вдруг что случится! Квартиру помогла купить вам, машину. А ты и довольна! А то, что мамка твоя еще не старуха, а женщина в самом соку, так кого это волнует?

– Скажете тоже! – Варвара фыркнула, перехватив одного из сыновей, что пытался вскарабкаться по ноге бабушки, варившей ему кашу. – Какой сок уже в эти годы? Климакс на носу! Что, скажете, не так?

Елена угрюмо молчала, отвернувшись к плите, и вполуха слушала, как Марго чихвостит ее дочь. Может быть, Варя права? Зря она все это затеяла? Михаил, конечно, человек хороший, но есть ли у них будущее? Что она о нем знает? Что бывший военный? Что всю жизнь мечтал работать ветеринаром, но не сложилось, так как решил продолжить династию, которой положил начало еще его прадед? И, только позже, выйдя на пенсию, решился и осуществил свою мечту. Открыл клинику. Что всю жизнь мечтал о детях, но с первой женой так ничего и не вышло. Разошлись они по-хорошему и до сих пор общаются. Та счастлива во втором браке и родила прекрасного сына. Значит, дело было вовсе не в ней… А что может дать Михаилу Елена? Уже ровным счетом ничего… Только совместную старость рядом. С болячками, одними на двоих, с заботой и уходом. У Михаила два ранения, которые до сих пор беспокоят. А это значит, что они будут просто «доживать» вместе, пытаясь скрасить друг другу оставшееся время? Этого она хочет? А какой ценой? Конфликты с дочерью, бесконечные упреки и прочее? Зачем и кому все это надо?

Мысли, незваные и непрошенные, покрывали душу серой плесенью, не давая покоя. Ушла Марго, забрала детей и уехала домой Варя, а Елена все стояла у окна на темной кухне и думала, думала… Дик подошел и прижался уже обросшим шерстью теплым боком к ее ноге, согревая и успокаивая. Она уронила руку и ухватила пса за теплое ухо:

– Что, мой хороший? Гулять пойдем? Поздно уже, но мы же с тобой не робкого десятка, да? Пойдем… Подышим и еще подумаем…

Больше часа она наматывала круги по району, пытаясь понять, что делать дальше, а потом спохватилась, что забыла дома телефон.

Десяток пропущенных вызовов с неизвестного номера удивил ее, но перезванивать Елена не стала. Поэтому о том, что Михаил в больнице, узнала не сразу, а только утром. Вела машину по заснеженному городу и ругала себя на чем свет стоит. Снова то же самое! Упустила, не почувствовала, не предугадала… Где ее женская интуиция? Или врут все? Нет ее и не было никогда?

Тревога оказалась не совсем напрасной, но и не красной. Приступ купировали еще в скорой, и уже через пару дней Михаила отпустили домой под честное слово и взяли с Елены клятвенное обещание, что она не бросит «сложного» пациента.

– Почему они тебя «сложным» называют?

– Лечиться не люблю. Все время сбежать пытаюсь.

– Не делай так! – голос Елены дрогнул помимо воли. Она тут же взяла себя в руки, но Михаил уже заметил перемену.

Чуть помолчав, он сказал очень серьезно, так, что Елена вдруг поняла, вот оно, то самое! Не получится больше жить порознь, как бы она этого ни боялась.

– Не стану. Я тебе обещаю! Не хочу, чтобы ты волновалась.

Расписались они очень тихо, не устраивая никаких торжеств и рассказав Варе обо всем спустя месяц после того, как все было уже сделано.

– Как ты могла? – Варвара обиженно поджала губы, но Елена только тронула ее за руку.

– Не сердись. Я подумала, что так будет лучше.

– Тебе жить, мама. Я не понимаю, зачем тебе эти хлопоты, но если ты так решила…

– Да, я так решила. И рада, что ты меня понимаешь.

Понимать Варя ничего не хотела. Ей было плохо. Она не могла смириться с тем, что мама, ее мама, решила в таком возрасте что-то менять в своей жизни. Казалось бы – живи и радуйся! Дочь есть, внуки есть, какой-никакой достаток тоже есть. Что еще надо? Чего желать женщине после сорока? Покоя и достойной старости. Это же ясно!

О том, что она беременна, Елена узнала слишком поздно. Поначалу списала все на сбой в организме. Все-таки возраст уже. Не девочка. Может быть и пора? Хотя ничего такого за собой раньше она не замечала. Перепугавшись поначалу, она собралась-таки с мыслями и решила не прятать голову в песок, а проконсультироваться с врачом. То, что Елена услышала от него, повергло ее в такой шок, что разум отключился на какое-то время, словно скрыв от нее весь окружающий мир, с холодной кушеткой, на которой она сидела, натянув один носок, и с вопросом, который снова и снова задавал ей уставший врач:

– Направление выписывать?

Елена, словно очнувшись, глянула на него такими глазами, что доктор молча кивнул и подвинул к себе другой бланк.

– Ясно. Анализы сдадите, потом ко мне. Будем думать, что дальше. Если вы так решили – я помогу. У меня были пациентки и постарше вас, и куда как менее здоровые.

Чтобы рассказать обо всем Михаилу, Елене понадобилось еще два дня. Она никак не могла придумать, как, какими словами сообщить ему эту новость. В итоге разнервничалась до такой степени, что перестала спать. Сидела на кухне, пила одну чашку чая за другой, чесала за ушами Дика и думала, думала… Пока Михаил, который уже начал понимать, что случилось что-то из ряда вон, не пришел на рассвете к ней, не поднял со стула, не обнял и не заглянул в глаза, прося:

– Расскажи уже мне все! Мы справимся. Что бы ни случилось, я буду рядом.

Услышав новость, он застыл, не находя слов, забыв, что нужно сделать вдох, и глядя на Елену так, что та даже поежилась.

– Это плохо, Миша? Ты не рад?

Дик испуганно шарахнулся, когда Михаил вдруг поднял руки, а потом бросил их вниз, ударив себя по коленям, и то ли заплакал, то ли засмеялся:

– Леночка, ты с ума сошла?! Я… счастлив я! Никогда еще в своей жизни я не был так счастлив!

Они просидели до самого утра, не смолкая ни на минуту и пытаясь объяснить друг другу то, что чувствовали в этот момент. Ни у него, ни у нее это так и не получилось. Радость и волнение были настолько сильными, что терялось всякое ощущение хоть какой-то стабильности. Единственное, с чем могла сейчас сравнить эти ощущения Елена, так это с детской каруселью, на которой она когда-то каталась в детстве. Та кружилась не просто так, а поднималась под крутым углом все выше и выше, заставляя замирать от восторга и страха.

В жизни Елены начался совершенно невероятный период. Она прекрасно помнила, как носила Варю. Тогда не было никакого особого внимания со стороны мужа или родственников. Она была молодой, полной сил, и все вокруг считали, что ничего особенного в ее состоянии нет. А сейчас… Все было иначе. Ожидание и радовало, и пугало ее. Размолвка с дочерью огорчила, конечно, но почему-то стала для Елены отправной точкой к переменам. Она впервые поняла, насколько всегда была погружена в проблемы кого угодно, но только не свои. Муж, потом дочь, а про себя подумать ей было совершенно некогда. И сейчас она странным образом повернулась взглядом не вовне, а внутрь себя. Кто она, что она, зачем живет, что может дать этому чуду, которое уже начинает тихо-тихо давать о себе знать? Почувствовав первый толчок малыша, Елена замерла, не веря в это давно забытое ощущение. Разве она старуха? Разве не имеет право снова испытать все это? Кто придумал эти ограничения? Вот сейчас ты еще женщина, а тут уже пожалуйте в тираж… Кто определяет эти сроки? И кто дал тем, кто так считает, на это право? Хватит! Надоело! Ее жизнь еще вся впереди, и никто уже не сможет переубедить ее в ином. И пусть над нею будут посмеиваться! Пусть скажут, что она сошла с ума. Плевать! У нее будет ребенок! Здоровый, между прочим, ребенок, как ни старались убедить ее в обратном все, кому не лень, прямо говоря, что она не просто «старородящая», а совершенно уже древняя для подобных затей.

Только верная Марго, которая на несколько дней прилетела из Петербурга, где обосновалась со своим ставшим вдруг невероятно популярным Федором, восторженно сплясала непонятный танец, а потом крепко обняла Лену и заголосила:

– Никого не слушай! Поняла меня! Это счастье, Ленка! Такое счастье, которое дается раз в тыщу лет и то не всякому, кто его заслужил! Ты – заслужила! Вот и пользуйся! И Мишке своему это счастье подари! И никого не слушай! Даже Варьку свою! Взяла моду с матерью местами меняться! А ты тоже хороша! Почему позволяешь ей такие выходки? Она тебе дочь или где?

– Или кто…

– Нет, моя дорогая! Или где! Потому что если дочь, то должна быть рядом! И поддержать тебя, как ты ее всегда поддерживала. А если она решила, что самая умная или знает, как жить, лучше матери, то и пусть пойдет погуляет. Воздухом подышит! Может охолонет слегка и в разум придет.

– Марго, но ведь она в чем-то права…

– В чем? В том, что мать в старухи записала? В том, что решила, что ты на счастье права не имеешь? В чем права-то?

– Хотя бы в том, что если вдруг со мной что…

– А вот это ты сразу прекращай! Не гневи Бога, Лена! – Марго вдруг оставила свой ворчливый тон и заговорила серьезно. – Все хорошо будет! Даже не думай! А если что случится, да Мишка не сдюжит… Не волнуйся! Ты меня знаешь. Я тебя помоложе, да и посильнее всегда была. Справимся. Поднимем твою ляльку!

– А как же Федя? А дети твои?

– А что Федя? Я его и не вижу почти. Замуровался в своей мастерской и творит круглыми сутками. Хоть пить перестал и то хлеб. Я ему не особо-то уже и нужна. А дети мои взрослые почти. Надо будет, так и помогут. Ты ж знаешь, я их так, как ты – Варвару, никогда не баловала. Не обижайся, но так и есть. Ты ее жалела, я понимаю, только что-то она тебя жалеть не хочет. Почему так?

– Не знаю…

Марго осталась рядом с Еленой до самых родов. Именно она позвонила Алексею и, сообщив ему новости, попросила как-то осторожно сказать жене, что Елену выписывают через несколько дней. И, ответив через несколько минут на входящий звонок от Варвары, устроила ей такой разнос, что сама себе поразилась. Ведь не была никогда злой, всегда стараясь найти в людях хоть что-то хорошее, какое-то оправдание их поступкам, а тут не сдержалась и сорвалась. Накричавшись так, что распугала всех голубей и котов в округе, Марго вдруг сообразила, что Варвара молчит и не пытается отвечать ей, но и трубку не бросает.

– Что притихла? Сказать нечего?

– Есть… Спасибо… Все верно вы говорите, а я эгоистка… Как думаете, мама меня простит?

Марго, которая была даже не атеисткой, а непонятно кем, веря в приметы и всякую ерунду, вроде пришельцев, вдруг перекрестилась от души, размашисто и уверенно, а потом сказала:

– Куда денется! Она мать тебе или тетка чужая? Выписка послезавтра в полдень. И, Варь… Ты пошурши там. Вещички какие-то от мальчишек остались же?

– Я уже все приготовила. Леша привезет вечером.

Маленький сверток в пышных кружевах, который Елена осторожно вручила Михаилу, смотрелся в его могучих руках таким крошечным, что мужчина почти потерял дыхание от волнения.

– Такой маленький…

– Подрастет, Миша, подожди немного…

Фотограф суетился вокруг, пытаясь поймать нужный ракурс, а они никого не видели вокруг, смотря только друг на друга.

– Справимся?

– Конечно. Мы же вместе.

Елена вышла на крыльцо перинатального центра, где рожала, зажмурилась от яркого солнца и чуть пошатнулась от легкого головокружения.

– Мама! Мам! Тебе плохо?

Крепкая тонкая рука подхватила ее, и Елена открыла глаза.

– Хорошо! Вот теперь точно все со мной хорошо!

– Прости меня, мам…

– Проехали! Так ты говорила мне раньше? Помнишь? Забыли. Ты здесь, а это главное. Будешь знакомиться с братом?

– Буду! – Варвара виновато глянула на Михаила и приняла на руки маленький сверток. Крошечное личико со светлыми бровками и носом-пуговкой так похоже было на лица ее собственных сыновей, что Варвара удивленно ахнула. – Привет! Я твоя сестра… А еще у тебя есть два племянника. А ты будешь им дядькой! Представляешь? Такой маленький, а уже дядя! Расти большой, а они тебя всему научат. И как на Дике верхом ездить, и как в футбол играть, и как сделать так, чтобы ремонт в квартире родители делали чаще, чем раз в два года. У тебя столько интересного впереди, ты даже не представляешь!

Проклятый старый дом

Часть 1

– Приехали! Выгружайтесь! – водитель остановил грузовик возле старого деревянного забора и заглушил двигатель.

Кира тихонько потеребила Арину, которая сладко сопела, привалившись к ее плечу.

– Доченька, приехали. Открывай глазки.

Сонная Ариша потерла кулачком глаза и закрутила головой, пытаясь разглядеть дом.

– Мам, это здесь мы теперь жить будем?

– Да, родная. Пойдем! Надо вещи выгрузить и посмотреть, что и как.

Кира спрыгнула с высокой ступеньки на землю и взяла на руки дочь. Из-за грузовика вышел Матвей, который ехал на своей машине следом.

– Все нормально?

– Да. А ключи где?

– Держи, – бывший муж протянул ей связку ключей. – Документы на дом я оставил на столе. Найдешь. В субботу приеду за Аришей, как договорились.

– Хорошо.

– Я помогу с вещами и поеду. Дел много.

Кира кивнула. На душе у нее еще скребли кошки, но она понимала, что раз ничего не изменить – живем дальше! И, желательно, без соплей.

Они с Матвеем прожили вместе пять лет. А месяц назад Кира узнала, что у мужа появилась другая.

И не просто любовница, а все у них там серьезно… И он планирует семью…

Сначала Кира как будто погрузилась в параллельную реальность. Ей казалось, что все вокруг в каком-то полумраке. Что делать дальше? Как жить?! Об этом думать не получалось совершенно. Еще вчера она имела крепкий тыл, мужа, с которым все было хорошо и спокойно, а сегодня – пшик! И все испарилось… Более того, испарилась вообще всякая вера в людей. Если уж самый близкий предал так походя, без оглядки, то что про остальных говорить?! Ведь они с Матвеем жили тихо-мирно, почти не ругались и общались как всегда! Именно поэтому она ничего и не заметила!

Новость эта стала для нее не просто ударом. Она полностью деморализовала ее.

Кира продолжала на автомате заниматься повседневными делами, заботилась о дочке, готовила, убирала, работала, но не могла себя собрать в кучку и заставить думать хотя бы на шаг вперед.

Квартира, в которой они жили с Матвеем, принадлежала родителям мужа.

У Киры же была только старенькая тетушка, которая жила в соседнем городе. Единственный родной человек. Поскольку навещать часто Кира ее не могла, то наняла соседку, которая покупала тете продукты, лекарства, присматривала за пожилой женщиной. Квартиру родителей, доставшуюся ей по наследству, Кира сдавала по долгосрочному договору, и деньги от аренды в равных частях капали на счет Киры и тот, который она открыла для тети Любы. Много раз Кира предлагала поменять домик тети Любы на квартиру поближе, но та отказывалась.

Матвей, ставя жену перед фактом своей измены, знал, что скандалов и истерик не будет. Характер не тот. Он был уверен, что Кира просто замкнется в себе. Поэтому, когда скрывать дальше было уже невозможно, потому что «добрые люди» доложили Кире обо всем, он приехал домой и, после того как дочь уснула, позвал Киру на кухню.

– Я в курсе, что ты все знаешь. Оправдываться не буду. Так получилось. У нас ребенок. И надо подумать, как сделать так, чтобы Аришу все это не коснулось. Как жить думаешь дальше?

– Не знаю пока… – Кира сидела, обняв ладонями чашку и не отрывая глаз от стола.

Внутри бушевал шквал эмоций. Вопросы, вроде: «почему?» и «за что?», скакали сумасшедшими зайцами, не давая сосредоточиться, но внешне не было заметно ничего. Она не хотела, чтобы муж видел, что творится у нее на душе. Обида душила так, что трудно было дышать. Но в чем-то Матвей был прав. Нужно было подумать о дочери.

– Нужно, наверное, расторгать договор с квартирантами.

– Не надо. Я виноват перед тобой и перед Ариной. Поэтому подумал, поговорил с родителями и… Кира, как ты посмотришь на то, чтобы переехать?

– Куда? – Кира вскинула глаза на, пока еще, мужа.

– Ты же знаешь, что у мамы в соседнем городе остался дом от родителей. Он, конечно, не новый, и там что-то надо делать, но, главное, крепкий и теплый. Да и тетя Люба твоя живет на соседней улице, как я понимаю. Мама хочет переоформить этот дом на тебя и Арину. Как ты на это посмотришь?

– Отступные? – усмехнулась Кира, но задумалась.

Наверное, это был самый оптимальный вариант. Ходить по улицам, рискуя наткнуться на мужа и его новую пассию, она не хотела. Вообще все привычное окружение причиняло ей теперь боль. Гуляя с дочкой в парке рядом с домом, она сразу начинала вспоминать, как они проводили там время всей семьей и как хорошо им было вместе.

А сейчас ей нужно было думать о будущем. Своем и, в первую очередь, Арины.

Что она теряет? Городок, конечно, маленький, но там хорошая школа, поликлиника, и вообще все рядом. В том числе и единственная родственница, у которой можно искать помощи и поддержки. Арина еще маленькая и за ней нужен глаз да глаз. Вряд ли Матвей будет заботиться о них так же, как и раньше. А это значит, что нужно будет искать работу…

Кира решительно кивнула:

– Я согласна.

– Договорились! – Матвей встал. – Завтра обсудите с мамой, когда пойдете к нотариусу. Она тебе позвонит. Я поехал.

Выходя из квартиры, он на секунду запнулся на пороге и, не глядя на жену, тихо сказал:

– Прости меня! Я не хотел, чтобы так все вышло.

Кира отвечать не стала. Молча кивнула, закрыла за ним дверь, сползла по стенке и, закусив рукав свитера тихонько, чтобы не разбудить дочку, завыла.

Это был не плач, а именно вой. Когда-то в детстве Кира смотрела документальный фильм про волков. И что-то ей подсказывало, что в этот момент она больше похожа не на женщину, а на раненую волчицу.

Ревела долго. Потом ей казалось, что со слезами вылилась вся злость на мужа. Осталось пустое, будто выжженное, место в душе. И единственная мысль, которая билась там, словно бабочка с опаленными крыльями, – нужно найти что-то хорошее и заполнить эту пустоту, иначе она застрянет в той бездонной яме отчаяния и никогда уже из нее не выберется.

Следующие недели были настолько сложными, что Кира предпочитала не думать ни о чем, кроме переезда и дел, с ним связанных.

И вот она стоит возле покосившегося забора своего нового дома и смотрит на большой заброшенный донельзя сад, из-за которого и дома-то не видно. Между деревьями виднелся только кусочек крыши и часть веранды.

Арина потянула ее за руку:

– Мам, ну что ты стоишь?! Пойдем!

Они прошли по дорожке и, обогнув старую яблоню, увидели дом.

Нет, не так, почему-то подумала Кира. Дом. Немного обветшалый, но видно, что еще крепкий, с маленьким мезонином и красивой, просторной верандой с цветными стеклышками. В окружении осеннего сада он просто просился в объектив. Кира расчехлила камеру и сделала несколько снимков. Глядя на свое будущее жилище, она вдруг поняла, что ей здесь очень нравится и что объем работы, который необходимо будет проделать, чтобы все это привести в порядок – это как раз то, что ей нужно сейчас. Ариша стояла рядом, раскрыв рот и засунув туда палец. Кира тихонько потянула ее за помпон на шапке:

– Вынь палец изо рта, малыш! Удивил тебя домик?

– Ма-а-ам, он такой красивый!

– Согласна. Но давай-ка мы посмотрим, что внутри. И придумаем, где ты будешь спать.

– Да! Пойдем скорее!

Поднявшись по ступенькам, они через веранду прошли внутрь. Просторный коридор, двери из которого вели в кухню и комнаты. Кира прошла по ним, пытаясь понять, как лучше разместить мебель.

Дом был небольшой. Кухня, две комнатки внизу и одна в мезонине, а также просторная гостиная-столовая, где стоял большой круглый стол, над которым висел старый абажур, покрытый вязаной шалью. Было сыро. Видимо, давно не топили. Но почему-то Кире показалось, что в доме тепло и уютно и без этого.

– Кира! Все выгрузили, и я рассчитался с грузчиками. – Матвей заглянул в большую комнату. – Иди, покажу, как отопление включать и колонку.

Быстро показав Кире, как и что, он распрощался и уехал.

А Кира пошла на кухню.

Поставила чайник и достала из сумки упакованные контейнеры с едой, чтобы накормить дочку. Поставив разогревать жаркое, она принесла коробку с моющими средствами. Нужно было протереть стол.

Кухня была небольшой, но очень уютной. Два больших окна выходили в сад. Возле одного из окон стоял стол, который Кира принялась приводить в порядок. Арина сидела на стуле и болтала ногами, разглядывая шкафчики и цветной абажур над столом.

Вдруг в окно что-то громко стукнуло. Арина вскрикнула, Кира вздрогнула и подняла глаза от столешницы. На подоконнике со стороны улицы сидел огромный рыжий кот.

– Здравствуйте – пожалуйста! Пугать вот так обязательно? – Кира перевела дух. – Ариша, смотри, какой красавец!

Кот не мигая смотрел на Киру.

– Ну, и что ты на меня так смотришь? Заходи, раз пришел! Что-нибудь найду, чтобы угостить тебя.

Кот спрыгнул с подоконника и исчез.

– Была бы честь предложена, – улыбнулась Кира. – Арина, мыть руки! Будем обедать.

Кира повернулась к дверям и ахнула. На пороге сидел кот.

– Ты как сюда попал?! Я же дверь закрыла!

Кот молчал. Он совершенно не боялся и разглядывал хозяев дома желтыми глазищами, так умильно щурясь, что даже Кира невольно улыбнулась.

Она достала из контейнера кусок вареной курицы, разделила его на части и выложила на старое блюдце:

– Иди, угощайся!

Кот гордо и неспешно протопал к угощению и принялся аккуратно есть.

Кира проверила двери. Все было заперто, как она и оставила, но на входной двери внизу она увидела небольшой лаз, сделанный, видимо, когда-то как раз для кошек.

Вон оно что! Знал, гостьюшка, как в дом попасть, значит.

Когда Кира вернулась на кухню, Арина сидела на полу возле кота и что-то ему рассказывала. Тот внимательно слушал. Кира, впервые за долгое время, засмеялась:

– Собеседники!

Дочь и кот синхронно повернули головы, и Кире показалось на секунду, что кот тоже пожал плечами, как и дочка, так забавно это выглядело.

В двери постучали, Кира погрозила пальцем Арине:

– Сиди здесь! – и пошла открывать.

– Здравствуйте! Я ваша соседка. Павла Григорьевна. Можешь звать меня просто – тетя Паша. Держи! – женщина протянула литровую банку с молоком. – От своей козы! Пейте на здоровье!

– Здравствуйте! – Кира немного опешила от такого напора, но тут же вспомнила о хороших манерах. – А я – Кира. Приятно познакомиться! Ух ты! Еще теплое! Спасибо большое! – Кира взяла банку и поманила за собой гостью. – Проходите!

Тетя Паша мешкать не стала и последовала за Кирой.

Кира поставила банку с молоком на столик у плиты, а Арина обернулась:

– Здравствуйте! Меня Арина зовут.

– Здравствуйте! А я – тетя Паша.

– Очень приятно! А вы не знаете, чей это кот?

– Как не знаю?! Знаю, конечно! Это мой разбойник! Зовут его Василий. Будет много есть – гоните в шею, дома его тоже неплохо кормят. А то разленится совсем и мышей ловить перестанет.

– А у вас есть мыши? – Арина удивленно открыла рот.

– Конечно. И у вас есть. Они всегда есть в частных домах. Особенно осенью. Так что…

– Мама, нам срочно нужен Василий! В смысле, свой кот!

Кира улыбнулась:

– Ариша, погоди! Посмотрим. Тетя Паша, подскажите, а есть здесь рядом кто-нибудь, кто хочет подработать? Может, вы кого-то знаете? Мне нужно сад расчистить и с домом разобраться. Сама я не справлюсь. Мужские руки нужны.

– Есть! Отчего ж не быть? К Михалычу сходи. К Константину Михайловичу. Он живет через три дома от тебя. Зеленые ворота. Хороший мужик, рукастый. Все сделает, что попросишь, и возьмет недорого.

– Спасибо! Ой, а что это я! Позволите вас чаем угостить? Мы правда только-только переехали, но у меня конфеты есть и печенье найдется.

– Не откажусь, – улыбнулась тетя Паша.

Они пили чай, и тетя Паша рассказывала про городок, про свою семью, а потом вдруг спросила:

– Скажи, Кирюша, как вас занесло в этот дом?

– По наследству достался, – Кира постаралась скрыть свои чувства, но горько усмехнулась про себя. Делиться подробностями своей биографии она не хотела.

– Ты знаешь, он ведь уже, почитай, лет двадцать стоял заколоченный. Молодые уж и забыли, а кто постарше помнят, что нехороший это дом.

– Вы меня пугаете! Чем же он нехороший? Здесь что-то случилось?

– Да ничего такого, не пугайся так! А только люди тут долго не жили никогда. Пару-тройку лет, и съезжали. Кто болеть начинал, кто близких терял, кто счастья не видал… Вот и закрепилась за ним такая слава. Построил его в свое время местный купец для своей невесты, а она после свадьбы и года не прожила. Сгорела от какой-то лихоманки. Он дом продал и уехал, а потом и пошло. Дом же старый! Ему почти век. Перестраивали, правда, пару раз, но почему-то не жилось здесь никому.

Кира задумчиво крутила в руках чайную ложечку.

– Интересно… Ну, что делать? Какой достался! Посмотрим, как пойдет! – она решительно тряхнула головой. – Мы барышни храбрые! Да, Ариша? Нас так просто не напугаешь! А там видно будет, что это за дом такой!

Прошло несколько месяцев.

Кира вполне освоилась на новом месте. Ариша ходила в садик, а Кира работала в местном фотоателье и неплохо зарабатывала, снимая праздники. Когда-то фотография была для нее чем-то вроде хобби, но потом она поняла, что хочет этим заниматься на постоянной основе. Еще будучи беременной Ариной, Кира прошла курсы и стала потихоньку подрабатывать. Снимала малышей, пробовала себя в студийной съемке. Сейчас эти навыки ей очень пригодились.

Потихоньку Кира привела в порядок дом и участок. Помощник ей достался и впрямь отменный.

Высокий, крепкий мужчина, которого привела к ней тетя Паша, отрекомендовался коротко:

– Зови Михалычем! Я так привык.

Выслушал пожелания Киры и взялся за дело.

Расчистил с ее помощью сад, где оказалось много плодовых деревьев и кустов. Кира поняла, что если ухаживать за ними как следует, то Ариша будет обеспечена фруктами и ягодами без всяких магазинов и рынка. Потом они с Михалычем привели в порядок крышу, веранду и крыльцо. На это ушло немало времени, но оно того стоило.

Дом ожил, задышал. Выходя теперь утром на крыльцо с кружкой горячего чая и тихонько поглаживая рукой новенькие перила, Кира чувствовала, что здесь ее место. Место покоя…

Она взяла на себя все заботы о тете Любе, и теперь они с Аришей каждый вечер после садика заходили хоть на минутку сначала к тетушке, а потом уже шли домой. Кира поняла, что решение переехать сюда было самым правильным. Она успокоилась и почти отпустила обиду на Матвея.

Он часто приезжал, общался с дочкой, и это тоже немного примирило Киру с ситуацией. Матвей ведь не отказался от своего ребенка! Помогал… А то, что между ними все так сложилось – так всякое бывает. Кира решила не копаться в причинно-следственных связях. Она тоже не была идеальной. И иногда ловила себя на том, что, растворяясь в ребенке, уделяет мало времени мужу. Поэтому для себя решила, что никакого смысла ворошить прошлое нет. Нужно просто постараться дать Арине понять, что у нее есть тыл. Есть папа и мама, которые хоть и не живут вместе, но ее любят.

Тетя ее поддержала:

– Правильно, Кирюша! Не держи ничего на сердце. Отпусти. Даже маленькая печаль, если носиться с нею без конца, со временем может начать казаться огромным горем. Забудь плохое! Лучше думай о том, хорошего у вас было. Вон какую девчоночку народили! Это и есть главное, что помнить надо! А остальное – забудь! И зла не держи! Ему от этого ни холодно, ни жарко, а душу эта злость твою точить будет. И что хорошего?! Ты дочке нужна светлой! Запомни это! Она на тебя смотрит. И все-все видит! Почему-то детей в расчет никогда не берут, а они ой какие внимательные! Все видят, все помнят… Вот и подумай, что твоя дочка потом вспомнит об этом времени? Какой тебя увидит?

Кира лишь кивнула в ответ, соглашаясь.

Постепенно она перезнакомилась со всеми соседями по улице. И как-то незаметно получилось, что то одна соседка, то другая стали захаживать к ней в гости. Молодые приходили с детьми, и у Ариши появилась компания. Старшее поколение тоже не обходило стороной дом.

Так Кира познакомилась с тетей Машей, которая жила чуть дальше по улице. Она научила Киру печь домашний хлеб, и Арина была в восторге от этого. Она больше не капризничала, когда Кира заставляла ее пить молоко. Стоило вручить егозе хрустящую горбушку от свежего каравая и вопрос был решен. Стакан возвращался на кухню пустым, а Кира смеялась, вытирая дочке молочные «усы».

А потом Кира подружилась еще с одним соседом – дедом Ваней. Он пришел знакомиться с миской такой огромной клубники, какой Кира никогда в жизни не видела:

– «Великобритания» сорт называется. Пообвыкнешься – покажу как сажать такую и как ухаживать.

Кира, после того как Михалыч помог ей привести в порядок веранду, поставила там большой стол, отмыла цветные витражи и надраила деревянный пол. В углу стояло кресло-качалка, которое обожала Арина. Почти каждый вечер она устраивалась там в обнимку с рыжим нахальным Василием, который с самого первого дня почему-то решил, что будет жить на два дома. Теперь Кира очень осторожно утром выходила на крыльцо, после того как однажды наступила на одну из мышей, которые ровным рядком лежали на ступеньках. Вася честно отрабатывал себе право в любое время появляться на пороге, хотя Кира и так бы его пускала, ведь Арина от кота просто млела.

Из всех соседей Кире не понравилась только Зинаида. Она была немного старше. Но оказалась очень уж навязчивой и болтливой. И, ладно бы еще, просто болтала. Нет! Зинаида была профессиональной сплетницей. Кира сначала не поняла, что происходит. А потом всеми способами пыталась свернуть беседу сразу после начала, чтобы не слушать про людей гадости.

– Тетя Паша, ну как мне ее унять? – жаловалась она соседке. – Это же просто поток сознания какой-то.

– Кирочка, ты с ней ничего не сделаешь. В дом пускать перестанешь – она такого поклепа наведет, что ввек не отмоешься, хоть тебя тут все и знают уже. Ну, вот такой человек поганый. Я ее отвадила.

– Как?!

– А, просто! У меня кошки, а у нее аллергия.

– Завести кота, что ли? Или собаку…

Кира задумалась.

Зинаида уже поняла, что у Киры есть свободные и весьма интеллигентные уши. А еще поняла, что Кира не может отправить ее на все четыре стороны, в силу своего воспитания. И потому дорогу в дом забывать не собиралась.

Кира наливала ей чай, вздыхала и начинала про себя петь песни, чтобы не слушать соседку. Зинаида вещала в пространство, совершенно этого не замечая. Ей не нужны были ответные реплики.

Прошло еще некоторое время, и Кира заметила странную вещь. Когда Зинаида появлялась на ее пороге, то с нею обязательно что-то случалось.

В первый раз Зина порвала новую юбку о непонятно откуда взявшийся гвоздь. Кира готова была голову на отсечение дать, что не было его на перилах! Да и быть не могло! Михалыч только недавно закончил крыльцо и почти два дня любовно шлифовал перила и косяки дверей.

Расстроенная Зинаида в тот день даже полслова не сказала! Только и успела, что поздороваться.

В следующий раз Зина села мимо стула. Это вообще не укладывалось в голове, так как стул стоял между столом и стеной, и падать там было попросту некуда.

Это ли помогло, или нашелся слушатель получше, но Зина стала захаживать реже.

Обрезая как-то утром кусты у ворот, Кира случайно услышала разговор Зинаиды с тетей Пашей.

– Ты, тетя Паша, ничего не понимаешь. Живет одна, с ребенком, и чтобы мужика не было?! Не поверю! Дом в порядке, сад в порядке, точно кто-то есть. Приезжает, небось, иначе бы уже заметили его.

– Балаболка ты, Зинаида! Сама же знаешь прекрасно, что ей Михалыч помогал, а она ему платила. Что несешь-то?

– А дом?

– Что дом?

– Весь город про этот дом знает, что проклятый он! Что пора уже ей ноги делать отсюда, а она все живет и в ус не дует! Почему так? И, главное, люди к ней идут! Ко мне не идут, а к ней – толпами. Почему?

– Потому, что не место делает человека, а человек – место! Кира хороший человек, вот люди к ней и тянутся. Иди-ка ты, Зинаида, по своим делам, а то у меня… Молоко на плите! Вот!

Кира тихонько отошла от ворот и усмехнулась. Бывают же люди!

– Ма-а-ам! Мама, ты где? – Арина стояла на крыльце.

– Здесь я! Ты проснулась? Умылась?

– Нет пока! Подожди! Смотри!

Кира повернулась в ту сторону, куда показывала пальцем дочка. По дорожке из глубины сада шел Василий и тащил за шкирку маленького, рыжего, как и он сам, котенка. Дошагав до Киры, он укоризненно посмотрел на нее. Та нагнулась, подставляя ладони, и получила пушистый подарок, громко выражавший свое возмущение подобным обращением.

– Спасибо, Василий! Думаешь – надо?

Кот муркнул укоризненно, развернулся и направился в сторону дома тети Паши. Свою миссию он, видимо, счел оконченной.

– Ну что, Ариша, наверное, и правда – надо. Как назовем-то?

– Васей!

Кира осторожно приподняла котенка на уровень глаз:

– Добро пожаловать, Василий Васильевич! Так, дети! Все в дом! Завтракать пора.

Арина рассмеялась, толкнула дверь на веранду, и из дома пахнуло теплом.

Часть 2

– Мам, мне нужна поделка на завтра! – Арина оторвалась от альбома и посмотрела на Киру. – Осенние мотивы! Вот!

Та чуть не уронила тарелку, которую мыла, и, повернувшись к дочери, спросила:

– А раньше сказать можно было? Ты время видела?!

– У меня память девичья! – Ариша взяла зеленый карандаш. – Ничего не могу с собой поделать! Я за-бы-ла-а-а!

Кира рассмеялась:

– Это откуда ж ты про девичью память знаешь?

– Дед Ваня сказал. Я у него клубнику собирала. А он меня спросил, сколько я съела, потому что в ведерке ягодок было мало. Я сказала, что не помню. А он рассмеялся и сказал, что у меня память девичья.

– Понятно теперь, почему у тебя щеки такие красные были. А я грешила на конфеты. Но что же нам теперь с поделкой придумать? Есть идеи?

– Есть! Давай сделаем лешего?

– Кого?!

– Ну, лешего! Который в лесу живет! Как будто он сидит на пеньке, а ему зверушки несут всякие осенние грибы, яблоки, ягодки.

– Задумка, конечно, отличная, но успеем ли?

Арина спрыгнула со стула и убежала в комнату. Спящий в корзинке Василий Васильевич поднял голову и потянулся. Вернулась она с кучей маленьких игрушек в руках. Котенок мигнул и, уже понимая, что играть с ним никто не собирается, принялся устраиваться поудобнее.

– Смотри! Это мне папа купил, когда мы с ним в парк ходили. Здесь есть зайчик, ежик с мамой, белочка и синичка. Хватит?

– Молодец! Отлично придумала! Хватит. Посиди пока и нарисуй мне лешего, как ты его придумала. А я пойду в сад и поищу веточки, листики, ну и что там еще нужно для поделки. Только фонарик возьму. Там темно уже, а свет во дворе Михалыч обещал сделать только на следующей неделе.

Кира вышла в сад и вздохнула. Осенний воздух пах костром и лежалыми листьями. Ей не хотелось никуда идти. А хотелось просто сесть на ступеньках, закутаться в теплый плед и дышать, дышать…

Кира замерла было на ступеньках, слушая тишину, но тут же отругала себя. Арину скоро спать укладывать, а у них еще конь не валялся! Ох уж эти поделки!

Она тряхнула головой, включила фонарик и двинулась в глубь сада. Там они с Михалычем сложили спиленные накануне ветки. По дороге она подняла пару листочков и сорвала немного ягод с рябинки. Не красные, конечно, пока, но и так сойдет.

В кустах что-то зашуршало, и Кира подпрыгнула от испуга. На дорожку вылез из кустов Василий и недоуменно уставился на Киру своими янтарными глазищами.

– Что?! Ну да, странно! Я виновата, что у некоторых твоих любимиц памяти нет?

Василий плюхнулся на пушистый задок, задрал лапу и почесал за ухом.

– Мне бы твой пофигизм, Вася! Пошли ветки искать!

Василий лапу опустил, посмотрел на Киру и вальяжно направился в сторону дома.

– О как! Кажется, мне только что объяснили, кто тут главный! Ну и ладно! Обойдусь.

Кира почти полчаса рылась в куче хвороста, пока не нашла то, что ей было нужно. Вернувшись в дом, она скинула резиновые сапоги и прошла на кухню. Василий старший развалился в корзинке и снисходительно любовался своим потомком, который пытался поймать его хвост.

Арина протянула ей рисунок:

– Вот!

– Отлично! Надо бы тебя в художественную школу отдать, что ли. Ты очень хорошо рисуешь. Давай-ка посмотрим, что я нашла.

– Мам! Здорово! – Арина принялась перебирать веточки. – Просто то, что надо!

Они разобрали заготовки и принялись за дело.

Арина усаживала на подложку из картона маму ежиху с маленьким ежиком, когда вдруг нахмурилась и сказала:

– Давай ты, мам!

Кира внимательно посмотрела на дочку.

– Что случилось, Ариша? Почему ты расстроена?

– Нипочему!

– Нет такого слова, – машинально поправила дочь Кира. – Лукавишь. Я же вижу, что-то случилось!

– Зачем он мне этих маму с малышом купил? – сердито буркнула Ариша, отодвигая от себя фигурки. – Я просила просто ежика! А он сказал, что лучше так!

– Погоди! Кто сказал?

– Папа! Мы гуляли в парке. Он сказал, что дети должны быть с мамами. Что я с тобой живу, а у него будет еще один ребенок, который будет со своей мамой жить. Я смогу его увидеть и даже поиграть, когда подрастет. Но я не хочу, мам! – Арина тихо заплакала.

– Почему?

– Потому что это будет его новый ребенок! Все любят новые игрушки! Даже в садике дерутся, когда нам в группу новые игрушки приносят. Новых детей тоже любят больше? Меня папа любить перестанет теперь? Я ведь старый ребенок?

– С чего ты взяла? – Кира не на шутку встревожилась, пытаясь успокоить дочь. – Вот смотри, тебя папа уже знает, так?

– Так.

– Он знает, какие конфеты ты любишь, как смешно нос морщишь, когда пьешь молоко, чтобы пенка не попала, какая сказка у тебя любимая. Так?

– Так… – Арина начала прислушиваться к словам матери.

– А про этого малыша он пока вообще ничего не знает. Что он будет любить, а что – не любить. Ему придется с ним знакомиться. Сама подумай! Это ведь сложно! Сколько вы с Машей ругались, пока выяснили, что вам одни мультики и куклы нравятся? Сложно было найти общий язык?

– Очень! – Арина уже забыла, что плакала.

– Ну вот. А теперь представь, что вы с Машей хотя бы понимали друг друга, а взрослые детей не всегда понимают, пока те маленькие. А еще открою тебе секрет, – Кира понизила голос. – Когда ты родилась, папа тебя немножко боялся.

– Меня?! Почему?

– Ты была такая маленькая, хрупкая, и папа боялся, что возьмет тебя на руки и сделает тебе больно нечаянно. На самом деле, многие мужчины этого боятся. Думают, что дети – это такие хрустальные куколки.

– А ты не боялась?

– Боялась, конечно! – улыбнулась Кира, обнимая дочь. – Но все-таки – не так! Я ведь с тобой уже была немножко знакома.

– А потом? Папа… Он перестал бояться?

– А потом он привык. Купал тебя, играл с тобой. И, знаешь, ты у него на руках спала, когда у тебя болел животик. Я могла тебя час укачивать и толку никакого, а у папы ты почему-то сразу засыпала. Как думаешь, почему папа тебе про малыша рассказал?

– Ему помочь надо будет? Чтобы он понимал, что малыш хочет?

– Может быть! Очень даже может быть! И, Арина, – Кира посмотрела в глаза дочке, – папа тебя всегда будет любить! Ты его первый ребенок! А это не шуточки! Поняла? Первое место оно всегда первое.

Арина задумалась:

– Ладно, я помогу.

До позднего вечера они мастерили поделку. Получилась она просто отличной!

Арина, довольная, ухватила Василия младшего и ушла спать, а Кира приводила в порядок кухню, когда в дверь постучали:

– Кто там? – Кира побоялась открывать сразу.

– Это Михалыч, Кирюша! Открой! – в голосе соседа явно была слышна какая-то тревога.

Кира распахнула дверь.

– Беда, Кирочка! У тети Паши приступ! Сердце, или еще что там – не знаю! Я скорую вызвал, конечно, но пока они еще доедут! Что делать-то?!

Кира схватила куртку.

– Побудьте с Ариной! Я знаю, кто поможет.

Кира побежала к Зинаиде. Она колотила в дверь и окна, пока заспанная Зина не открыла ей.

– Что такое?

– Зина, прости, что так поздно! Выручай! Тете Паше плохо!

Зина молча развернулась и скрылась в доме. Через пару минут она выскочила на крыльцо с аптечкой в руках, в тапочках и халате, наспех накинутом на ночную рубашку.

– Сердце или давление? У нее же и то, и другое!

– Я не знаю! Меня Михалыч позвал. Я ее не видела.

– А почему ко мне прибежала?

– Ты же медсестрой работала.

– Откуда ты знаешь?

– Ты сама говорила.

Зина на секунду запнулась.

– Я думала, ты меня совсем не слушаешь… Видела же, что тебе неинтересно то, что я рассказываю.

– Зин, мне про других неинтересно! А про тебя – очень даже!

Зина примолкла. Они добежали до дома тети Паши, и Зинаида принялась за дело. Она быстро вымыла руки, нашла тонометр и махнула Кире:

– Подушку ей повыше взбей. Да! Вот так! А теперь – тихо! У нее тонометр старенький. Слышно плохо.

Померяв давление и послушав лежавшую с закрытыми глазами тетю Пашу, Зинаида сделала один за другим пару уколов и нахмурилась.

– Плохо дело. В больницу ее надо! И чем скорее, тем лучше. Я мало чем могу помочь. Где же скорая?!

– Пойду гляну.

Кира вышла к калитке. Вскоре свет фар замаячил в начале улицы, и она дружно выдохнула:

– Наконец-то!

Скорая остановилась у калитки, и с подножки спрыгнул молодой врач.

– Вы вызывали?

– Да!

Быстро разобравшись в чем дело, бригада погрузила тетю Пашу в машину и увезла ее в больницу. Кира хотела поехать с ними, но Зина сказала, что лучше будет, если поедет она. У нее много знакомых в местной больнице и толку будет больше. Кире пришлось согласиться с этими доводами.

Она заперла дом тети Паши и пошла домой. Михалыч сидел на крыльце и гладил Василия.

Кира опустилась на ступеньку рядом с ними и почесала кота за ухом.

– Как она?

– Увезли. Врач сказал, что похоже на инфаркт, но надо сначала обследовать, чтобы точно поставить диагноз. Я завтра отвезу ей вещи и все узнаю. С ней Зина поехала.

– Зинаида? Надо же! Я думал, она только языком чесать умеет.

– Не только.

Михалыч поднялся:

– Ладно. Пошел. Спокойной ночи! Завтра загляни ко мне и расскажи, что там да как. Если Пашу увидишь, то скажи, что я за хозяйством присмотрю. Пусть не волнуется.

– Хорошо, спасибо! Спокойной ночи!

Утром Кира вела Арину в сад. Они шли вдоль забора к калитке детского сада, и Кира несла в руках поделку. Заворачивая за угол, она поскользнулась на неубранных листьях, ахнула и в следующее мгновение поняла, что почему-то все еще стоит на ногах, а кто-то крепко держит ее под локоть.

– Доброе утро! Надо же! Вот мы и снова встретились!

Перед ней стоял тот самый врач из скорой, который забирал тетю Пашу ночью.

– Здравствуйте! Спасибо большое! Если бы не вы, то нам пришлось бы сейчас немного пореветь!

– Да! – вмешалась Арина, разглядывая мужчину, который поймал ее маму и не дал ей упасть. – Мы вчера весь вечер эту поделку делали!

– Ничего себе! Да это шедевр просто! Вы молодцы! Приз дадут?

– Конфеты обещали, – протянула Арина. – Но это ж еще выиграть надо!

– Да тут без вариантов! Точно твои будут! – молодой человек широко улыбнулся.

Арина внимательно посмотрела на него и улыбнулась в ответ:

– А вы кто?

– Я? Алексей. А вы?

– А я – Арина! А это моя мама.

– А маму как зовут? – Алексей посмотрел на Киру.

– Кира. Мам, пойдем, а то ты на работу опоздаешь!

– Спасибо вам еще раз, Алексей. До свидания!

– Надеюсь! – улыбнулся тот в ответ.

Кира отвела дочку в садик и поспешила на работу. А в обеденный перерыв, отпросившись на лишний час, она поехала в больницу.

Тетя Паша уже неплохо себя чувствовала. Приступ сняли. Если бы не Зинаида, все могло обернуться большими проблемами. Ее действия помогли выиграть время.

Кира передала привет от Михалыча и заверила, что козочки тети Паши в полном порядке. А после, купив нужные лекарства и переговорив с врачами, распрощалась с соседкой, пообещав вернуться на следующий день.

Вечером, когда она забрала Арину из садика, та вышла к маме, гордо забрав нос и неся в руках честно выигранную коробку с конфетами.

– Мы – молодцы, мама!

– Ну еще бы! – улыбнулась Кира.

В сумке у нее запел телефон, и Арина поморщилась.

– На самом интересном месте! Я хотела рассказать, как конкурс прошел!

– Расскажешь обязательно! – Кира рылась в сумке, разыскивая телефон.

Звонил Матвей.

– Привет! Я завтра не приеду за Ариной, как договаривались. Не получается. Ты ей скажи, что, как только смогу, я заберу ее и отведу, куда обещал.

– Хорошо.

– Кира, я какое-то время не смогу приезжать. Сама понимаешь. Объясни как-нибудь осторожно Арине, что у нее брат родился.

– Поздравляю тебя. Конечно, я поговорю с Аришей. Не волнуйся.

– Спасибо…

Кира выключила телефон и посмотрела на Арину. Та, довольная собой донельзя, доставала уже третью конфету из коробки.

– Кто-то сегодня ужинать не собирается?

– Нет! – Арина быстро засунула конфету обратно. – Ужинать буду! И читать тоже буду! И рисовать!

Кира засмеялась:

– Договорились! Давай только зайдем к тете Любе для начала. Я ей обещала хлеба и молока купить.

У тетушки Арина утащила с полки сборник сказок и устроилась с ним на диване:

– Идите! – выдала она разрешение Кире. – Разговаривайте ваши взрослые разговоры. А я пока почитаю! Чтобы дома ты меня не заставляла.

Женщины рассмеялись и ушли на кухню.

– Как дела, Кирочка?

– Матвей звонил. У него сын родился.

– Переживаешь?

– Да не особо… Я даже рада за него.

– Может быть, тебе пора о себе подумать?

– А что мне о себе думать? У меня есть Арина. А новых отношений я не хочу.

– Думаешь, что если Матвей так поступил, то и другой так же сделает?

– Не знаю.

– Кира, ты не права. Люди ведь все разные. А человеку быть одному плохо. Ты молодая, красивая, добрая. И это не твоя беда, что Матвей все это не оценил. Скорее, это его большая ошибка. То, что у вас не сложилось – не повод ставить крест на личной жизни. Я уже говорила. Оставь боль позади и не тащи ее с собой через всю жизнь.

– Ох, не знаю я, тетя Люба. Ничего я не знаю… Раз выбралась из этого оврага с отчаянием, а на второй раз сил уже не хватит. Тогда как?

– А не надо о плохом думать! Что тебе это даст, кроме огорчения? Не жди плохого, я тебе говорю! Жди хорошего! Оно и придет. Поверь мне!

– Как же хочу вам верить…

– Все будет, девочка моя! Не сомневайся! Кому, если не тебе и любовь, и счастье давать? А ты Арише сказала? Или Матвей сам хочет поговорить с ней?

– Нет. Он меня попросил. И добавил мне еще одну проблему.

– Почему?

– Переживаю, как она воспримет новость.

– А ты не волнуйся. Все устроится. Это жизнь, Кирюша. На все просто нужно время. А детям – еще и тепло. У Ариши оно в достатке. Так что, не переживай!

Кира обняла тетю Любу, а потом позвала Арину. Пора было идти домой.

Тетю Пашу выписали через неделю. Забирая ее из больницы, Кира снова встретила Алексея.

– И снова вы! Рад вас видеть! А что вы здесь делаете?

– Соседку забираю.

– Так вы не родственники?

– Нет.

– А где ваша прелестная дочь?

– В садике. Тетю Пашу отвезу домой и пойду за ней. Простите, мне пора!

– До встречи!

Алексей смотрел вслед молодой женщине и понимал, что, кажется, случилось то, о чем ему говорила мама:

– Сынок, когда увидишь – поймешь, что твоя! И когда ты это поймешь, главное, не упусти! Второй шанс дается не всем и далеко не всегда.

Кое-что о Кире Алексей уже знал. Например, то что она в разводе и живет с дочкой. Зинаидино «радио» работало безотказно.

Но когда он спросил у Зины, где живет Кира, та погрозила ему пальцем:

– Ты, Алексей Геннадьевич, человек положительный, конечно, слов нет. Но про тебя ли ягодка?! А если серьезно, то я тебе так скажу – не вздумай ее обидеть! Я таких, как она, за всю жизнь не встречала!

– И что же в ней такого особенного?

– Человек она хороший.

– А это такая уж редкость?

– Молодой ты еще! Вот и не понимаешь. Если одна женщина про другую такое скажет, то лучше комплимента не придумать!

– Даже так?

– Именно! Вот и думай!

Алексей лишь улыбнулся в ответ.

А Кира сидела на ступеньках и чистила клубнику, слушая, как Арина читает вслух. На столе сохли вымытые банки, приготовленные под варенье. День обещал быть хлопотным.

– Не спеши! А то половину слов съела! – смеялась Кира.

– Лучше бы я клубнику ела! – ворчала Ариша, то и дело переворачивая страничку и проверяя, сколько еще осталось до конца сказки.

Михалыч стоял на стремянке и прилаживал патрон под лампочку, чтобы во дворе Киры наконец-то появился свет.

– Подай мне отвертку, дочка.

Кира протянула инструмент Михалычу и увидела, как к калитке подъехала машина.

– Хозяева! Гостей принимаете?

Возле калитки стоял Алексей. В руках у него был букет, но какой-то необычный. Ветки, листья, какие-то ягоды переплетались в затейливую композицию.

Кира, принимая букет, восхищенно ахнула.

– Какой красивый! Бесподобный просто!

– Это мама делала. Она у меня флорист.

– У вашей мамы прекрасный вкус!

– Кира, я за вами! Хотел пригласить вас с Ариной погулять. В парк, на карусели. Или куда сами захотите.

– А я не могу сегодня.

Алексей расстроился:

– Почему? Не скажете?

– Я лучше покажу! Идем! – Кира провела его по дорожке к веранде.

– Здравствуйте! – Алексей увидел Михалыча.

– И тебе не хворать!

– Это Алексей. Он врач и работает на скорой. Помните его? Его бригада забирала тетю Пашу. А это – Константин Михайлович. Мой сосед.

– Понятно. Приятно познакомиться! – Михалыч покрутил ус и усмехнулся.

– Вот! – Кира засмеялась, показывая на два ведерка с клубникой. – Такая вот причина. Мы сегодня варим варенье. До завтра отложить это дело нельзя. Ягода испортится.

– Понял! Ну что ж, понятно! – Алексей скинул ветровку и закатал рукава рубашки.

– Что вы делаете? – Кира удивленно смотрела на него.

– Варенье варить лучше с закатанными рукавами. Эта рубашка у меня любимая! – он подхватил ведерко с уже почищенной клубникой и поднялся по ступенькам. Уверенно открыл дверь и безошибочно повернул в сторону кухни.

Михалыч, посмеиваясь, наблюдал за тем, что происходит.

– Кирюша, а пойду-ка я Пашу проведаю. Вернусь – все доделаю.

– А почему вы смеетесь?!

– А то ты не знаешь! – улыбнулся Михалыч, глядя на покрасневшую Киру. – Бог ты мой! Я уже забыл, как это, когда девушки краснеют от смущения! Кирочка, да ты уникум, если в наш безумный век не разучилась это делать!

– Да ну вас, Константин Михайлович! – рассмеялась в ответ Кира и пошла в дом.

Она поднялась по ступенькам и увидела, что Арина уже помогает Алексею перекладывать ягоды в тазик и они над чем-то хохочут.

«Странно, – подумала она, – он здесь в первый раз, а как будто был в моем доме все время. Наваждение какое-то… Совершенно чужой человек! Я же его даже толком не знаю!».

Оба рыжих мурчащих сидели рядышком на стуле и наблюдали за каждой ягодкой, исчезающей в тазике. Василий старший глянул на Киру и муркнул.

«Думаешь, надо, Вась?»

Кот молча и внимательно смотрел на нее.

Часть 3

– Арина, опаздываем! Собирайся скорее! – Кира металась по дому, пытаясь одновременно одеться, заплести дочери косички и собрать кофр с камерой.

Ей предстоял очень ответственный день. Впервые она будет снимать всю свадьбу сама. Более того, ей доверили этот проект вести целиком! И Кире очень не хотелось подвести начальника и запороть такой заказ. Она несколько дней просиживала вечера напролет, продумывая стратегию и точки съемки. А вчера и вовсе не могла уснуть. Так волновалась.

И поэтому, когда прозвенел будильник, проснулась не сразу. Одеяло с нее стащил подросший Василий младший. Он уже усвоил, что за будильником должна следовать кормежка, но почему-то еды не дождался и решил поторопить хозяйку.

Ариша, сонно хлопая глазами, сидела на стуле и пыталась натянуть колготки. За окном было еще совсем темно, тихо сыпал снег, и стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как в кухне возится в корзинке сытый уже Василий-младший.

Арина, устав бороться с непослушными колготками, бросила это занятие и замерла, прислушиваясь к дому. И ей показалось вдруг, что вот-вот она разберет то, о чем хочет нашептать ей тихонько дом, но тут в комнату снова влетела Кира:

– Радость ты моя! Давай! – Кира мгновенно натянула на дочь колготки и юбочку, сверху напялила зимний комбинезон и нахлобучила почти на нос Арине шапку. – Бегом! Тетя Паша тебя завтраком накормит.

– Блинчиками?

– Может, и блинчиками! Не знаю, чем! Но что вкусно будет – знаю точно!

– Мам, а ты сегодня красивую невесту снимать будешь?

– Ага! И жениха тоже. И всех их родственников. Если только вообще туда попаду! Побежали!

Арина взвизгнула и рванула к выходу.

Выскочив на крыльцо, она на секунду остановилась на верхней ступеньке крыльца, замерев от восторга.

Сад, укрытый снегом, стоял весь кипенно-белый и серебряный и казался волшебной декорацией к сказке о Снегурочке.

Арина спрыгнула со ступеньки и, отбежав по дорожке немного, обернулась на дом:

– Ой, мам! Смотри, как красиво! Наш дом – теремок!

Кира тоже остановилась и обернулась.

Дом, и правда, смотрелся сказочным теремом. Лампочки, повешенные для освещения двора, Михалыч спрятал под плафоны, которые сейчас были укрыты снегом и благодаря этому освещали дом теплым, немного странным светом. Цветные стеклышки, вставленные в рамы на веранде, сияли драгоценными камешками. И казалось, что вот-вот выйдет из дома Дед Мороз, позовет Снегурочку, и обязательно случится что-то хорошее.

Кира, уже не раздумывая, достала камеру и сделала несколько снимков дома, а потом и Арины на его фоне. Убрав камеру обратно в сумку, она скомандовала:

– А теперь уже не просто бегом! Полетели!

Они добежали по дорожке сада до дома тети Паши. Пару месяцев назад Михалыч сделал калитку в ограде, и теперь им не приходилось ходить через улицу. Промчавшись через огород и сад тети Паши, Кира стукнула в дверь ее дома.

Тетя Паша открыла, и Арина кинулась к ней на шею.

– Девочка моя! – обняла женщина малышку. – Я тебя жду! И блинчики с молочком тебя ждут!

– Спасибо, тетя Паша! Вот что бы я без вас делала! – Кира быстро поцеловала женщину.

– Беги, Кирочка! Хорошего дня тебе!

Кира чмокнула дочь и помчалась к невесте, свадьбу которой ей предстояло снимать.

Она вела машину по темным улицам и перебирала в памяти последние месяцы. Сколько всего хорошего и не очень случилось за это время.

Тетя Паша поправилась. По крайней мере, сейчас сердце ее не беспокоило, а с давлением она научилась справляться давно. Сын, который приезжал ее проведать, оплатил для матери курс лечения в хорошей клинике. И уже через месяц тетя Паша уже бодро обрезала свои розы и убирала цветы на зиму у себя в саду. Мыхалыч ворчал на нее, но тетя Паша лишь отмахивалась.

– Мне полезно! Так доктор сказал!

Михалыч ворчать, конечно, не перестал и теперь просто больше времени проводил во дворе тети Паши, чем у себя дома, ухаживая за козой и курятником и помогая ей приводить в порядок на зиму сад и дом.

К Кире он теперь заглядывал все реже и по необходимости, если нужна была помощь Алексею.

Кира улыбнулась. Незаметно для нее самой Алексей занял особое место в их с Ариной жизни. Он помогал по дому, забирал Арину из садика, когда Кира задерживалась на работе, а также помогал ей, когда болела тетя Люба. И очень терпеливо ждал, когда же Кира все-таки решится на отношения.

А та все медлила. Тетя Люба понимала, что происходит с племянницей, и, зная все ее страхи, перестала что-то говорить, чтобы не давить. На праздновании дня рождения Арины она тихонько потянула за рукав Алексея и сказала:

– Лешенька, дай ей время. Не спугни! Если любишь – подожди.

Тот внимательно посмотрел Любу и кивнул:

– Я все понял. Не волнуйтесь!

С Кирой Алексей виделся почти каждый день. Исключением были лишь те дни, в которые дежурил. И, приходя домой с работы поздно, если выдавались съемки каких-то праздников вечерами, Кира замирала у калитки, глядя на свет в окнах и понимая, что вот сейчас она войдет в дом, а там тепло… И там ее близкие люди… И ее ждут…

Близкие и… любимые. Она боялась себе в этом признаться. Понятно, что там была Арина… Но Алексея Кира пока не готова была назвать так без оглядки.

А вот с Матвеем отношения у Киры складывались в последнее время не совсем гладко.

Думая об этом, Кира хмурилась. Давно нужно было поговорить с ним насчет Арины. Уже два месяца Матвей не видел дочь. И девочка скучала, не понимая, что происходит, а потом и вовсе обиделась. И никакие Кирины аргументы не могли поколебать ее уверенности, что маленький брат отнимает у нее папу. Кира начинала волноваться за дочь. В последний раз Арина виделась с отцом, когда малышу отмечали месяц от роду. Матвей забрал тогда дочь на все выходные в пятницу, но привез обратно уже в субботу ближе к обеду.

– Что случилось? – Кира удивленно посмотрела на дочь, которая сердито выпрыгнула из машины, оттолкнув руку отца, который пытался ей помочь, и бегом кинулась к дому.

– Небольшие проблемы.

– Матвей, проблемы, может, и небольшие, но разгребать их придется мне! Рассказывай.

Оказалось, что Арина зашла в комнату к маленькому Денису без спроса, и жена Матвея, Алена, ее отругала. Ей показалось, что девочка хотела разбудить ребенка. Алена не стала разбираться и просто попросила Матвея, чтобы он отвез Арину домой.

– Понятно. Матвей, ну ладно Алена! Она только родила, кормит, и у нее нервы не в порядке. Ее можно понять. Но ты-то?!

– Кир, я не знал, что делать. Одна ревет… Другая ревет…

– Я поняла. Ладно. Не переживай. Я поговорю с Ариной и позвоню тебе позже.

– Спасибо! – Матвей выдохнул с облегчением, попрощался и уехал.

А Кира вернулась в дом и увидела, что Арина сидит в кресле-качалке, в обнимку с котами.

– Василий! А ты откуда тут взялся? Я думала, что тебя из дома сейчас ничем не выманить! Михалыч же с рыбалки!

Арина улыбнулась сквозь слезы.

– Доченька, иди ко мне! – Кира взяла дочь на руки и вместе с ней устроилась в кресле. Коты брызнули в разные стороны, но уже через минуту вернулись и пристроились рядышком. – Поговорим?

Арина замотала головой.

– Ну, тогда просто посидим? Я соскучилась! – Кира покрепче обняла дочь и накинула на нее шаль, которую связала тетя Маша.

Эту роскошную шаль с кистями она подарила Кире на день рождения.

Арина поерзала, устраиваясь поудобнее, уткнулась в грудь матери и засопела. Кира решила ей не мешать. Иногда слезы полезная штука. Наплакавшись, Ариша подняла глаза на маму:

– Мам…

– Что, родная?

– Я ничего плохого не делала.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ты же моя дочка. Я все про тебя знаю. Расскажешь, что случилось? Только не о том, как тебя Алена ругала. Расскажи лучше, почему ты к Денису подошла.

– Он соску потерял и хныкал. Мам, он такой маленький… Даже плакать пока громко не умеет. Вот такой он! – Арина развела руки в стороны.

– Конечно, он еще крошка. Ему же только месяц от роду.

– Ну вот. Я ему пыталась соску дать обратно и покачать кроватку. У него красивая кроватка! Как колыбелька! Ее можно качать туда-сюда, только надо легонько, чтобы не испугать и не перевернуть.

– А потом зашла Алена и поругала тебя?

– Да! Я хотела сказать, что я делала, а она не дала.

– Малыш, она – мама. А мамы, особенно, когда детки маленькие, сильно-сильно за них боятся и переживают.

– Ты тоже за меня боялась?

– О, еще как! Мне почему-то казалось, что тебя уронят. Не знаю почему! – Кира рассмеялась. – Сейчас думаю, что это было так глупо!

Арина улыбнулась сквозь слезы.

– Папа сердится?

– Не думаю. Давай, мы пока не будем про все это думать. Хорошо? Алена успокоится и поймет, что ты ничего плохого Денису сделать не хотела. Давай-ка, лучше чаю выпьем? Я что-то замерзла и есть хочу.

– Давай!

Арина спрыгнула с рук Киры и понеслась на кухню.

– А конфетку можно?

– Можно!

– А две?

– Арина-а-а!

– Поняла. Ну, я только две штучки, хорошо?

– Хорошо! И яблоко!

– Ладно!

Они пили чай, болтали, и Кира успокаивалась, глядя, как светлеет лицо ее дочери.

На следующий день Кира позвонила Матвею, объяснила ситуацию и сказала:

– Может быть ты пока не будешь брать к себе Арину на выходные? Алена с грудничком на руках и заботиться еще об одном ребенке ей сейчас трудно.

– Может, ты и права. Я позвоню Арине вечером. Хочу с ней сам поговорить.

– Было бы неплохо!

В тот вечер Арина долго разговаривала с отцом. Но после этого разговора Матвей стал звонить все реже и реже, пока совсем не пропал.

С последнего звонка прошло уже больше недели, и Кира мысленно сделала себе зарубку на память, чтобы не забыть позвонить Матвею. Она подъехала к дому невесты и бегом кинулась к подъезду, на ходу открывая кофр с камерой.

Начался очередной суетливый день, но Кире эта суета нравилась. И суматоха, и усталость, которая накатит вечером, и результат работы, который она увидит завтра, когда начнет отсматривать, а потом обрабатывать снимки.

Отсняв невесту и ее приготовления, она поехала к жениху и провела съемку с ним, и дальше день покатился по накатанной. ЗАГС, прогулка, памятные места… Наконец свадьба добралась до ресторана, и Кира немного выдохнула. Здесь было снимать легче. Накануне она выставила с ассистентом свет, и оставалось только менять точки, снимая всех подряд, а потом уже можно будет разобраться, кто кому брат и сват.

Устанавливая за день до свадьбы аппаратуру, Кира познакомилась с новой группой стилистов и флористов, которых до этого не встречала на мероприятиях. Это была первая свадьба «высокого формата», как говорил ее начальник, которую доверили ей снимать единолично. Кира нервничала, но, работая, с интересом наблюдала, как преображается зал. Командовала флористами невысокая, полноватая, строго одетая женщина, и Кира отметила про себя, что те указания, которые она давала, были четкие, лаконичные и позволяли сэкономить массу времени. В какой-то момент женщина подошла к ней:

– Добрый день!

– Добрый!

– Меня зовут Людмила Григорьевна. Я – флорист.

– Приятно познакомиться! Кира. Я – фотограф.

Людмила Григорьевна, которая на секунду отвлеклась на работников, вскинула глаза на Киру, стоявшую на стремянке с прожектором в руках.

– Кира? Какое необычное имя.

– Да. Меня назвали в честь бабушки.

– Прекрасно! Кира, скажите, как нам лучше разместить композицию за местами жениха и невесты, чтобы вам потом удобнее было снимать? И у меня, если позволите, есть еще несколько вопросов.

Кира удивленно посмотрела на нее. Чувствовалось, что Людмила Григорьевна не просто флорист, но еще и крепкий профессионал. С такими в этом городе ей еще не приходилось работать. Обычно она двигала и поправляла все сама, чтобы в результате получить хорошие снимки. Но теперь ей было с кем посоветоваться. Ее понимали и это не могло не радовать.

Они расставили цветы и украшения. Разместили фотозону. В процессе работы Людмила Григорьевна с интересом поглядывала на Киру, но та не замечала ничего, увлеченно внося последние штрихи и настраиваясь на предстоящую съемку.

Наконец, удовлетворенные полученным результатом, они, довольные друг другом, тепло распрощались.

И теперь Кира работала и понимала, что все их старания накануне дали ей возможность теперь без усилий делать свое дело в полное удовольствие. Она отсняла несколько кадров с букетами и украшениями зала и решила, что в качестве благодарности за сотрудничество отошлет их Людмиле Григорьевне. В их работе всегда необходимо хорошее портфолио, но сделать качественное не всегда позволяет время.

Наконец свадьба закончилась, и Кира поехала домой. Осторожно ведя машину по заснеженной дороге, она подумала, насколько же правильным было решение купить эту недорогую, но резвую «лошадку», по совету Алексея. Теперь она стала куда мобильнее, да и аппаратуру таскать на себе не приходится.

Подъезжая к дому, она нахмурилась, вспомнив, что снег, которого немало насыпало за день, почистить было некому и теперь, пожалуй, не получится загнать машину во двор.

Но дорожка, ведущая к воротам, была расчищена и в окнах горел свет. Кира припарковала машину и улыбнулась.

Приятно, когда тебя дома ждут!

– Мама! – Арина вылетела на встречу Кире. – А мы пирог пекли!

– Пытались, Ариша, пытались! – Алексей выглянул из кухни. – Один спалили. Те еще из нас кулинары!

Кира засмеялась.

– Все равно молодцы! Арина, а ты почему не спишь?

– Я хотела тебя подождать! Сейчас пойду. Завтра же никуда не надо! Ты забыла?! Воскресенье!

Кира облегченно выдохнула. И правда, завтра спокойный день! Можно выспаться и провести время с дочкой. Просмотреть снимки, пока просто так, без выборки, и показать Арине невесту, как та просила.

Алексей вытер руки и натянул пуховик.

– Я поехал. На дежурство завтра.

Он обнял Аришу, чмокнул в щеку Киру и ушел.

Кира дернулась было за ним, но потом остановилась.

Василий старший нарисовался на пороге веранды.

– Привет!

Василий муркнул и уставился на Киру в своей обычной манере.

– Вась, не смотри на меня так! Ничего я не знаю… Что скажешь? Думаешь, пора? – Кира задумчиво смотрела вслед отъезжающей машине Алексея. – Не знаю… Может, ты и прав…

Часть 4

– Кирочка, что с тобой! Да на тебе лица нет! – тетя Паша поставила тарелку с домашним сыром на стол и обняла Киру за плечи. – А ну-ка, садись!

Киру трясло. Она опустилась на стул и поджала под себя ноги, обняв руками колени.

– На-ка, выпей! – тетя Паша протянула ей стакан с водой. – Сейчас чай с ромашкой тебе сделаю! Успокоишься. Расскажешь, что стряслось? С Аришей все в порядке?

– Да, – Кира кивнула и залпом выпила воду. – Это Алена.

– Постой, какая Алена? Матвея, которая?

– Ага. Она звонила мне.

– И чего хотела? – тетя Паша поставила чайник и села рядом с Кирой. – Погоди, а Арина в садике еще?

– Да. Я попозже за ней схожу. Думала забрать ее сегодня пораньше, раз с работой так получилось. Но теперь пойду за ней как обычно. Надо успокоиться.

– Хорошо, Кирочка! Правильно! Не надо ей слушать наши разговоры. Так, что случилось-то?

Кира вздохнула.

А ведь день не предвещал ничего плохого. С утра она отвела Арину в садик и поехала на работу. Но к обеду в студии пропал свет из-за аварии, и вскоре стало известно, что надолго. Кира, несмотря на завал на работе, обрадовалась. Дел накопилось много, шел сезон свадеб, и выходных у нее практически не было. Поэтому она обрадовалась возможности сделать что-то по хозяйству.

Она приехала домой и затеяла уборку. Дом хоть и был небольшим, но работы в нем и на участке всегда хватало. Перемыв окна на веранде, Кира набирала в таз свежей воды для окон на кухне, когда у нее запел телефон:

– Слушаю!

– Кира?

Голос был незнакомый.

– Да, это я.

– Это Алена. Жена Матвея.

Удивленная Кира уронила тряпку, которую держала в руках, и присела на край стула.

– Здравствуйте.

– Я хотела бы поговорить с вами.

– Слушаю.

– Дело в том, что у нас проблемы. И касается это вашей дочери.

– Что случилось?

– Понимаете, дело в том, что мы собираемся переезжать. Матвей вам говорил?

– Нет, я не в курсе. Он давно не звонил.

– Ну, наверное, он очень занят сейчас. Мы купили новый дом. Ребенку лучше расти на воздухе. Можно было бы, конечно, обойтись фамильным гнездом на первых порах, но раз уж так сложилось… В общем, пришлось покупать свой.

– Я не совсем понимаю. А при чем здесь Арина?

– Дело в том, что в этом доме всего три спальни. Одна – нам, другая будет детской, а третью Матвей хотел сделать комнатой для Арины. Я же хочу, чтобы это была гостевая. Арина не так часто бывает у нас.

Кира стиснула смартфон, но голос у нее оставался спокойным:

– Я не совсем понимаю, Алена. Чего вы хотите от меня?

– Я хотела попросить вас, чтобы вы поговорили с Матвеем. Мне не хотелось бы скандалов в семье. Нам они ни к чему. А если вы скажете, что не готовы отпускать Арину к нам на выходные, вопрос решится сам собой. Семейный климат важен для меня. Я хочу, чтобы Денис рос в атмосфере добра и взаимопонимания.

– Я вас поняла. Алена, а можно вопрос?

– Да, конечно.

– Вам хотелось бы, чтобы Арина не посещала ваш дом? Я правильно поняла?

– Ну… Вы так прямолинейно… Это сложно. С одной стороны, она, конечно, старшая дочь Матвея, но, с другой, у него новая семья, новые отношения, сын… И потом, Матвей же заботится о вашем ребенке материально.

– Хорошо. С этим все ясно. Тогда еще вопрос, если позволите?

– Да.

– Вы не думали, что для Матвея и ваши отношения могут утратить в какой-то момент свою новизну? И тогда, возможно, уже Денис станет ребенком, которого нужно оставить за бортом новой жизни?

– Ну что вы! Это невозможно! – в голосе Алены послышались снисходительные нотки.

«Мне бы твою уверенность!» – подумала про себя Кира, а вслух сказала:

– Я услышала вас, Алена. И, разумеется, поговорю с Матвеем.

– Я знала, что вы меня поймете. Всего хорошего!

Кира с трудом удержалась, чтобы не швырнуть смартфон о стену. Как раз в этот момент и пришла тетя Паша.

– Кирочка, ну ты просто железная леди! Я бы эту… – тетя Паша встала и нервно прошлась по кухне.

– А смысл? Ну, накричала бы я на нее, устроила скандал, и что? Она бы поняла всю глупость своих претензий? Нет, конечно! Так зачем тратить на нее нервы. Хотя, конечно, я бы много чего хотела ей сказать! Меня сейчас другой вопрос волнует. Как мне поговорить с Матвеем так, чтобы он понял, что Арина не пустое место?! И что превращать ее в это пустое место я не позволю? Она и так переживает, что папа почти перестал появляться! Она же любит его! Скучает…

– Ох, Кирюша, сложный вопрос, конечно. Ты и так все поняла! Ты – мать! И тебе придется постоять за свою девочку. Появляться Матвей будет все реже. Это я тебе точно говорю! Тут к бабке не ходи! Он свою вину уже пережевал и переварил. А дальше… Дальше, это уже только как отцовское сердце себя у него покажет. Но мне кажется, он Аришу любит. Позвони ему. Я так думаю, что он и не знает о том, что Алена у него за спиной чудит.

Кира задумчиво кивнула. Нужно привести в порядок мысли, убрать из них обиду и претензии и попробовать решить этот вопрос так, чтобы Арина не пострадала.

Тетя Паша тем временем поднялась:

– Пойду! У меня суп на плите доходит. Ты потом загляни ко мне, я молочка вам вечером дам. Да заодно и расскажешь, как разговор прошел.

– Спасибо, тетя Паша! И за поддержку тоже! Как же хорошо, что вы у меня есть!

Тетя Паша поцеловала Киру в макушку, пригладила ей волосы и пошла к дверям.

А на пороге появился Василий-старший.

– О, а ты что тут делаешь? Пошли домой, гулена!

Василий посмотрел на хозяйку и потопал к миске с водой.

– Утешать, видать, явился! – тетя Паша усмехнулась, махнула Кире на прощание и ушла.

А Кира крутила в руках телефон.

Василий напился, сел перед ней и уставился на Киру своими янтарями.

– Что, Вась? Куда как проще котят иметь, да? Вот ты скажи, как мне все это разрулить?

Вася муркнул в ответ и потерся о ее ноги.

– Да знаю я! Конечно, справлюсь… – Кира почесала кота за ухом и уже спокойно набрала Матвея.

– Привет!

– Привет! У тебя что-то срочное?

– Ну, можно, и так сказать.

– Погоди минутку, – Матвей отключил звук на некоторое время, а потом, вернувшись к разговору, уже спокойно спросил. – Что случилось?

– Хотела спросить, все ли у тебя в порядке?

– Да. Нормально все. А что? Почему ты спрашиваешь?

– Просто ты не звонишь Арине. Перестал общаться с ней.

Матвей помолчал.

– Да, замотался что-то. Она скучает?

– Скучает. И, кажется, уже обижена на тебя. Матвей, она тебя очень любит.

– Я ее тоже. Скоро мы будем с ней видеться чаще. Я дом купил. У Арины будет там своя комната.

– Погоди. А ты этот вопрос с Аленой обсуждал?

– А что тут обсуждать?

– Ты не прав, Матвей. Она хозяйка дома. И если ты считаешь, что у вас семья, то должен считаться с ее мнением. Ну, что я тебе лекции читаю, ты сам все понимаешь. Если ты хочешь, чтобы Арина приезжала к вам, я должна быть уверена, что ей там будет комфортно. И не в плане размещения. Она должна чувствовать себя желанной и в безопасности. После того инцидента с Денисом, Арина не хочет больше ездить к вам. Может быть лучше будет, если ты станешь забирать ее просто на день? А ночует пусть дома? Я понимаю, что придется ехать сюда и проводить с ней время здесь. Но, Матвей, пусть даже не очень часто, но если это время будет только ее с тобой – так лучше. Я понимаю, что у вас маленький ребенок и Алене нужна помощь. Но Арина тоже твой ребенок. Ведь так?

– Да, ты права. Я подумаю.

– Подумай. И позвони Арине вечером. Хотя бы на пять минут. Найди время.

– Да, хорошо.

– Пока!

Кира положила телефон на стол и устало уронила голову на руки. Почему ей приходится объяснять Матвею очевидные вещи? Неужели он не понимает, что смена жены – это возможно, а вот детей на других поменять куда сложнее. Или проще? Что-то она совсем запуталась…

Кира решительно поднялась и взялась за тряпку. Как всегда, когда голова начинала гудеть от нехороших мыслей – ей нужно было занять руки. Она ударными темпами драила дом, умудрившись сделать за полдня то, на что обычно у нее уходило дня два, и не меньше. Закинув в стиральную машинку шторы из гостиной, она переоделась и пошла в садик за Ариной.

– Мама! – Ариша летела навстречу матери, которая шла от калитки садика к площадке, на которой гуляла группа. – Я сегодня первое место по чтению заняла!

Кира подхватила на руки дочь, зарылась носом в кудряшки на макушке Арины и вдохнула родной запах.

– Ты – умница! Я нисколько не сомневалась в тебе!

– Да! Я – молодец! Можно похвалить ребенка?

– Нужно!

– Тогда мне сегодня три конфетки!

– Четыре!

– Мама-а-а! – Арина удивленно засмеялась. – Ничего себе! Я еще какое-нибудь место займу завтра, раз так можно было!

Кира поставила Арину на землю.

– Идем?

Вечер был на удивление теплый, несмотря на конец февраля. Они не спеша догуляли до дома тети Любы, но задерживаться не стали. Просто отдали пакет с продуктами и пошли домой.

Вечером Кира гладила постиранные шторы, а Арина рисовала, когда у Киры запел телефон.

– Это папа! Держи! – Кира протянула телефон дочке.

Арина на секунду замешкалась, но все-таки ответила на звонок:

– Привет, пап!

Кира тихонько вышла из комнаты и уселась в кресло-качалку на веранде. Мысли хороводили по кругу, и Кира пыталась унять досаду на бывшего мужа и на Алену. Не нужны они ей. У них с Ариной своя жизнь. Которую, похоже, пора устраивать по-своему и прекратить уже оглядываться на прошлое.

Арина принесла телефон и забралась на колени к матери.

– Мам, а Леша сегодня придет?

– Нет, малыш. Он дежурит.

– Можно, я спрошу?

– Спроси.

– А ты его любишь?

– Кажется, да.

– А почему тогда ты ему не скажешь об этом?

– Ариша… – протянула Кира удивленно. – Не знаю. Я боюсь…

– Боишься, что он тебя обидит? Как папа?

Кира внимательно посмотрела на дочь. Как много стал понимать ее ребенок за этот год с небольшим. Что ей сказать? Как объяснить?

Арина погладила ее ладошкой по щеке и заставила поднять глаза:

– Мам, не бойся! Леша… Он очень хороший. И добрый. Он тебя любит.

Кира смахнула слезинку.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал. А еще сказал, что ты его самая главная удача и счастье в жизни! Вот! А я – самый дорогой подарок, который он получал! Лучше, чем от Деда Мороза в детстве!

– Когда это он тебе такое сказал? – Кира улыбнулась сквозь слезы.

– На Новый год! Это было, когда ты побежала мясо из духовки спасать. Помнишь? Ты о нем забыла, и оно чуть не пригорело.

– Помню.

– Ну, вот! Я тогда Лешу спросила, что он о нас думает? А он ответил.

Кира крепко обняла дочь, поцеловала ее и спросила:

– Думаешь, стоит сказать?

– Да, мам! И стоит взять его в нашу семью. Думаю, он не будет против.

Кира засмеялась в ответ.

– Мам, а у детей бывает два папы?

– Ариша, говорят, что не тот отец, кто родил, а тот – кто вырастил… Так что, наверное, бывает.

– Это хорошо! – Арина удовлетворенно вздохнула. – Этот вопрос решили! Так, а как же мой второй вопрос?

– Это какой?

– А где мои конфетки?!

Она спрыгнула на пол и понеслась на кухню. Василий-младший, сидевший на тапочке Киры и дремавший, опомнился и рванул за ней следом.

Кира поднялась, собираясь идти за ними, и вдруг замерла. На улице уже было темно, и свет на веранде она не включала. Горели только лампочки, которые освещали двор. И в этом свете Кира увидела, что напротив крыльца стоит человек. Лица его она разглядеть не могла, так как на голове незнакомца был натянут капюшон, но поняла, что это кто-то не из «своих». Мужчина, судя по силуэту, стоял неподвижно, просто смотрел на дом и не делал попыток подняться на крыльцо.

Кира тихонько попятилась, вошла в дом и заперла дверь. Взяв телефон, она набрала номер Михалыча:

– Что ты, дочка?

– Михалыч, у меня во дворе кто-то есть! Мужчина. Просто стоит и смотрит. Что-то я боюсь.

– Погоди! Я сейчас приду! – заволновался Михалыч.

Через несколько минут Кира открыла дверь соседу, но тот только развел руками:

– Никого. Я и двор, и сад проверил. Может, заблудился кто?

– Не знаю. Он так странно стоял и просто смотрел. Не пытался ни постучать, ни войти, хотя и видел, что свет в окнах горит.

– Алексей сегодня дежурит?

– Да.

– Я бы его попросил остаться с вами. Знаю, что сама ему об этом не скажешь! – Михалыч усмехнулся. – Замурыжила парня совсем. Ладно. Сам останусь. Пойду двери запру и собаку сюда переведу. Скоро вернусь. Ты мне пока чайку сваргань.

– Хорошо! – Кира обрадованно посмотрела на соседа. – Спасибо!

– Было бы за что! – отмахнулся Михалыч.

Минут через десять он вернулся и весь вечер играл с Ариной, пока Кира уже строго-настрого не велела идти всем спать.

Постелив Михалычу внизу, в гостиной, Кира устроилась в комнате Арины на диванчике и долго не могла уснуть, пытаясь переварить все, что случилось за этот, такой короткий, в сущности, день.

Утром, накормив всех завтраком и поблагодарив еще раз Михалыча, она отвела Арину в садик и поехала на работу. День предстоял сложный. Благодаря отключению света накануне, они выбивались из графика, и нужно было как следует постараться, чтобы наверстать упущенное время. Подъехав к студии, она увидела припаркованную машину Алексея, а потом и его самого на крыльце.

– Привет! Я уже замерз. Все в порядке?

– Прости! Задержались немного. У нас сегодня Михалыч ночевал.

Алексей встревожился.

– Что случилось?

– Вчера вечером во дворе у меня был человек. Я не знаю кто. Просто стоял и смотрел. Я испугалась.

– Понятно. Кира, я сейчас домой. Возьму вещи и поеду к тебе. Отсыпаться. – Алексей глянул на Киру. – Или ты против?

Кира же в ответ лишь улыбнулась:

– Нет! Я очень даже «за»!

Алексей еле слышно, с облегчением, выдохнул и направился было к машине, но тут же вернулся.

– Забыл совсем! Это тебе!

Он протянул небольшую коробку.

– Что это? – Кира развернула бумагу, в которую та была упакована, и тут же завизжала, совсем как маленькая девчонка. – А-а-а! Лешка, ты с ума сошел! Она же стоит как крыло самолета!

В руках у Киры была новая камера, о которой она мечтала уже несколько лет. Матвей знал об этом, но, увидев цену, пробурчал, что это чушь и блажь. Можно, мол, обойтись техникой и подешевле. А лучше и вовсе никакой.

Кира потихоньку откладывала на эту покупку, до исполнения заветной мечты было еще очень далеко.

– Спасибо! – Кира обняла Алексея и поцеловала. – Это лучший подарок, который я получала в жизни!

– Рад, что тебе нравится! На то и расчет был! – Алексей широко улыбнулся. – Что на ужин готовить?

– Ты меня дискредитируешь как женщину! Ужин готовить буду я! А ты отсыпайся и покорми Василиев, пожалуйста! Я утром замоталась и забыла. Думала уже в обед ехать или тетю Пашу просить.

– Заметано! Все! Я поехал! Хорошего дня! Иди! Я же вижу, что не терпится тебе ее опробовать.

Кира подпрыгнула на месте и кивнула:

– Еще как!

Они распрощались, и Кира подумала, что все огорчения вчерашнего дня померкли перед той лавиной радости, которую ей подарил этот человек. И дело было даже не в подарке, а в том внимании, которое он проявил к ней. Она лишь однажды обмолвилась, что мечтает об этой камере, когда Алексей увидел рекламный буклет у нее на столе и спросил, почему она хранит его. А еще она не знала, как просить Михалыча остаться на ночь снова, потому что ей накануне стало по-настоящему страшно. Было в этой фигуре во дворе что-то нехорошее, тревожное. Но Алексей все решил сам за нее, и она была ему за это благодарна. И, вспоминая свой разговор с Ариной, она понимала, что все делает правильно.

День удался на славу.

Кира получила огромное удовольствие от новой аппаратуры и, с трудом оторвавшись от работы, поехала в садик за Ариной. Они уже шли по дорожке сада к дому, когда из кустов у крыльца им навстречу шагнул человек:

– Ну, здравствуйте!

Кира машинально задвинула Арину за спину.

– А вы кто? И что вам нужно?

К счастью, в этот момент на крыльцо вышел Алексей, который слышал, как Кира подъехала к дому.

– Я-то? А я – хозяин дома!

Кира удивленно посмотрела на него.

– Этого не может быть. Вы не ошиблись?

– Я никогда не ошибаюсь.

– Может быть, и документы на дом у вас есть?

– Может быть, и есть. И вам придется убраться отсюда!

– Это не разговор, – Алексей решительно вмешался и, заслонив собой Киру и Арину, шепнул. – Идите к Михалычу, я скоро.

Потом он повернулся к гостю и сказал:

– Мало ли что в жизни бывает. Давайте-ка мы с вами все обсудим и поймем, что к чему.

– Ну отчего ж не обсудить. Давайте! – странный гость усмехнулся.

Кира взяла за руку дочь и пошла к калитке.

– А ты куда?

– Я сейчас вернусь, – она прибавила шаг.

Выйдя за калитку, Кира бросилась к дому тети Паши. Отдав ей Арину, она поспешила к дому Михалыча.

Вернувшись во двор, она увидела, что Алексей с гостем сидят на веранде.

На крыльце сидел Василий-старший. Он молча глянул на Киру.

«Еще как страшно, Вась! Не пойму я, что происходит!» – про себя подумала она и поспешила вслед за Михалычем в дом.

Часть 5

– Всех собрала? Или еще кого подтянешь? – мужчина, сидевший напротив Алексея за столом, насмешливо смотрел на Киру.

– Нет, думаю, достаточно будет, – в тон ему ответила Кира и глянула на Алексея.

– Познакомьтесь. Кира, Константин Михайлович. А это – Андрей.

Михалыч внимательно посмотрел на гостя и нахмурился.

– Ну что? Как решать будем, гости дорогие? – Андрей говорил спокойно и был явно уверен в своей правоте. – Погостили? Пора и честь знать! Чтобы завтра вымелись отсюда! Я понятно объясняю?

– Понятно. Но мне бы хотелось знать, почему мы должны уехать? – спросила Кира.

– Потому, что я так сказал!

– Если у вас есть какие-то права на этот дом, я хотела бы увидеть документы, это подтверждающие. Ваших голословных заявлений мне недостаточно.

– Поговори мне еще. Доказательства ей! О дочке подумай.

Кира не успела даже ответить. Поднялся с места Алексей, и шагнул вперед Михалыч. Он взял Андрея за шею и аккуратно уложил его головой на стол.

– Ты, дочка, уши закрой. Я сейчас с ним потолкую малость. Тебе это слушать не надо!

Дальше Кира вообще перестала понимать, что происходит. Михалыч что-то говорил, но она ничего не понимала. Это был какой-то совершенно другой язык, только очень отдаленно напоминавший русский. Одно она видела ясно – Андрей поменялся в лице и наглость с него будто ластиком стерли.

– Все понял? – Михалыч чуть крепче прижал мужчину к столу.

– Да… – прохрипел Андрей.

Отпустив незваного гостя, Михалыч отступил на пару шагов и приобнял Киру:

– Ничего не бойся! Я рядом.

Кира удивленно и благодарно посмотрела на соседа, накрыла ладонью его руку у себя на плече, выдохнула и заговорила:

– Андрей, давайте мы не будем конфликтовать. Я хочу вас выслушать. Мне кажется, вы не просто так говорите, что на дом у вас есть какие-то права. Но документы все у меня. Расскажите, что случилось? И почему вы считаете, что дом ваш?

– Потому что он мой! Я здесь прописан!

– Я не знаю, о чем вы говорите. Домовая книга у меня на руках, и там нет никого под именем Андрей.

– Откуда у вас этот дом? У кого вы его купили?

– Я его не покупала. Моя свекровь подарила мне его.

– Живая значит еще… Ну, я с ней разберусь!

– Да подождите вы! Объясните толком, какое отношение вы имеете к этому дому?

– А я ее племянник. Вы знаете, что у моей не особо любимой тети Маши еще брат был?

– Слышала, но он умер давно.

– Умер. А я сел после смерти отца.

Кира начала что-то понимать.

– Вы отбывали наказание?

– Да.

– И как давно освободились?

– Неделя.

– Вам негде жить?

– Есть! Я в свой дом вернулся!

Михалыч с Алексеем переглянулись.

– Андрей, Кира живет здесь уже больше года, почему вы не дали о себе знать?

– Кому? Я думал, что тут все заброшено. Приехал, а дом в порядке. Я думал, что тетка сдала его кому-то.

– У меня сейчас вопросов больше, наверное, чем у вас, Андрей! – Кира устало вздохнула. – Но я понимаю, в каком положении вы оказались.

– Да что ты понимаешь?! – Андрей вскочил на ноги. – Вы меня единственного жилья лишили!

Михалыч глянул на него из-под бровей:

– Сядь! И не кричи тут, – уже спокойнее добавил он. – Вот что, Кирюша! Пусть он у меня переночует. Утро вечера мудренее. Завтра будете что-то решать.

Кира потерлась щекой о руку Михалыча:

– Спасибо!

– Пойдем, Андрей. Завтра поговорите.

– Никуда я не пойду!

– Пойдем, я сказал! Оно тебе не надо, поверь. Мы сейчас полицию вызовем, пока суд да дело, пристроят тебя в отделение, как минимум на ночевку. За угрозы. Так что – топай! – Михалыч хлопнул по плечу Андрея и подтолкнул к выходу.

Они ушли, а Кира глянула на Алексея:

– Леш, что делать? Я совсем не соображаю сейчас.

Он налил ей воды, поставил стакан на стол перед Кирой и опустился на корточки, ловя ее взгляд:

– Кирочка, успокойся! Давай мы с тобой подумаем, как нам выяснить, что тут правда, а что нет.

– И как? Надо, наверное, Матвею позвонить.

– Ну вот! А говоришь, что не соображаешь!

Кира достала из кармана телефон и набрала номер:

– Матвей, скажи мне, а родители твои в городе сейчас? Мама твоя? Никуда не уехали?

– Нет. А что случилось?

– Случилось! Ко мне тут ее племянник приехал! И предъявляет права на дом!

– Андрей?!

– Да!

– Так он сидит.

– Вышел уже. То есть ты все знал?!

– Что знал? Что брат двоюродный сидит – знал, конечно.

– А о том, что он прописан в этом доме и здесь его законная часть есть?

Матвей помолчал.

– Нет! – голос его звучал мрачно. – Мама занималась оформлением документов.

– Что мне делать, Матвей? Он агрессивно настроен. Угрожал мне и Арине.

– Я приеду сейчас! Жди!

Кира отложила телефон и посмотрела на Алексея.

– Приедет?

Кира кивнула:

– Надо Аришу забрать и успокоить тетю Пашу. Она испугалась, наверное, когда я так к ней ворвалась.

– Хочешь, я схожу?

– Нет, я сама. Спасибо! Заодно спрошу у нее кое-что.

Кира вышла из дома и пошла к калитке между домами. Сад вокруг был такой родной, до боли знакомый каждой веточкой. Кира остановилась и обернулась на дом.

«Он мой! Наш! Не отдам!»

Она пока не знала как, но понимала, что сделает все, чтобы этот дом остался местом ее семьи. Их гнездом…

Тетя Паша открыла дверь и охнула:

– Кирюша! Белая вся! Чисто полотно! Заходи быстрее!

Она включила погромче мультики для Арины, которая рисовала в гостиной, и, усадив Киру на кухне, поставила перед ней чашку с чаем:

– Рассказывай! Что это ты как ураган примчалась?! Арина про какого-то дядьку говорила. Что за дядька?

Кира коротко рассказала, что случилось.

– Вон оно что… А что, он и правда имеет какие-то права?

– Не знаю! Это надо у юристов спрашивать. Матвей приедет – пусть и разбирается! Тетя Паша, я о другом пока спросить хочу…

– Что, родная?

– Михалыч сидел, что ли?

– Откуда знаешь?

– По разговору поняла.

– Сидел, – тетя Паша кивнула. – Давно это уж было. Он же старше меня. Страшная история, Кирочка. Он всей семьи лишился за один миг. Жена и двое детей, маленьких еще совсем. Три годика и пять. Поехали они в соседний город по делам на автобусе, а Михалыч работал в тот день. Водитель пьяный был. Не справился с управлением. Из всего автобуса живой остался только он да парень, который рядом сидел. Михалыч тогда за малым за своими не подался! Муж мой его из петли вынул. А перед судом этот водила к Михалычу пришел. Просить, видно, хотел его о чем-то. Слово за слово, и виновник всего этого ляпнул Михалычу: «Их уже не вернешь, а мне жить»… Не успели их разнять… Михалыч и сейчас сильный, а в молодости вообще богатырем был. Он этого водилу о стену шваркнул в сердцах, а тот головой ударился. Я уж не знаю, что там суд решал и как, а только посадили Михалыча…

– Понятно… Бедный! Столько всего пережить!

– Кирочка, ты не думай! Я бы никогда тебя кому попало не доверила! Видела же, что ребенок у тебя маленький, да и ты дите-дитем. Ты не бойся его, детка! Он самый лучший мужчина, после Коли моего, какого я в жизни знала! А вас он любит так, что и сказать нельзя! Он на тебя смотрит, а дочку свою видит. Вы похожи с Настей… Она тоже такая тоненькая и большеглазая была. И возраст примерно тот же. Ей бы сейчас примерно столько же было бы, сколько и тебе…

Кира удивленно посмотрела на тетю Пашу:

– Да у меня и в мыслях не было! Я вообще не знаю, что со мной было бы, если бы не вы с Михалычем. Как родители вернулись… Обо мне уже давно никто так не заботился.

Кира разревелась. Сказывалось напряжение.

– Мам! – в дверях кухни появилась Арина.

Секунда, и она уже была на руках у мамы, утирая ей слезы.

– Не плачь! Я этому дядьке покажу! – Ариша потрясла кулачком.

– Вояка ты моя! – Кира поймала дочку за руку и поцеловала кулачок. – Успокойся! Я не из-за него плачу.

– А почему тогда?

– От радости…

– Как это? – Арина озадаченно посмотрела на маму.

– Просто радуюсь, что у нас есть тетя Паша, Михалыч и все-все, кого мы любим.

– Мам, ну ты не логиничная! – Ариша засмеялась. – Радоваться надо, а ты ревешь!

– Логичная, Ариночка, логичная! – тетя Паша рассмеялась вслед за девочкой.

Кира немного успокоилась и, забрав Арину, отправилась восвояси.

Только Алексей закончил читать сказку Арине, и та уснула, наконец, как возле калитки послышался шум подъехавшей машины. Кира вышла открывать и увидела, что по дорожке идут Матвей с матерью и… Алена.

– Здравствуй, Кира! – Мария Ильинична тяжело поднялась по ступенькам на веранду.

– Здравствуйте! – Кира поняла по недовольству на лице бывшей свекрови, что разговор будет долгий и тяжелый.

– Здравствуйте, Кира, – Алена с интересом вертела головой по сторонам. – А неплохо вы здесь устроились!

Из кухни пришел Алексей, неся чайник и блюдо с пирогом.

– Кира, а это… – Матвей удивленно посмотрел на Алексея.

– Это Алексей, мой будущий муж. Знакомьтесь.

Мужчины пожали друг другу руки, а Мария Ильинична переглянулась с Аленой. Видно было, что Матвей удивлен и слегка ошарашен.

Пока все рассаживались и Кира разливала чай, она пыталась привести мысли в порядок. Наконец, собравшись, она повернулась к бывшей свекрови:

– Мария Ильинична, а как так получилось, что я ничего не знала про Андрея?

– А что тебе про него нужно было знать?

– Ну хотя бы то, что он прописан в этом доме.

– Был прописан. Я его выписала. И вообще, все документы у тебя на руках. О чем мы речь здесь ведем?

– Документы, как я подозреваю, оформлены не совсем законно?

– Кир! А какая теперь разница?! Я сделала так, как сочла нужным. Андрей здесь не жил много лет, а брат оставил завещание в мою пользу.

– А мне вы сказали, что дом вам от родителей достался… Разница есть. Андрей вправе подать в суд. Я не юрист, но то, что нашла в интернете на эту тему, говорит о том, что у меня проблемы. И серьезные.

Молчавшая до сих пор Алена аккуратно поставила чашку на блюдце:

– У вас всегда есть выбор, Кира. Вы можете отказаться от дарения. Вернетесь в квартиру своих родителей. А мы продадим дом, и Андрей ничего не сможет сделать.

Кира с Алексеем удивленно переглянулись.

– Кира, мы сделали для вас с Ариной все возможное. Дальше уже не наше дело. Нам ехать надо, Денис остался с дедушкой. Не думаю, что задерживаться – это хорошая идея.

Матвей молчал. Кира поняла, что ждать от них помощи не стоит. Она встала:

– Хорошо! Я все поняла. Отказываться от дарения я не буду. И решу этот вопрос по своему усмотрению.

– Прекрасно! – Мария Ильинична поднялась. – Стоило ехать в такую даль!

Она огляделась по сторонам:

– А ты – молодец! Привела дом в порядок. Не ожидала от тебя. Не продешеви, когда продавать будешь. До свидания!

Алена поджала губы после слов Киры о том, что отказа от дарственной не будет, и молча стояла у двери, притопывая ногой.

Матвей тяжело поднялся из-за стола:

– Если нужна будет помощь юриста – звони.

И все семейство проследовало к выходу.

Алексей запер за ними калитку и, вернувшись на веранду, обнял Киру:

– Не расстраивайся! Мы справимся!

Кира закрыла глаза и прижалась к его плечу:

– Леш, спасибо тебе!

– За что это?

– За то, что ты есть…

Утром они торопливо пили чай, потому что уже опаздывали, когда у Алексея зазвонил телефон:

– Да, мам! Понял, спасибо! Будем!

Он повернулся к Кире:

– В час нас ждет юрист. Она мамина подруга и сделает все, что сможет.

– Передай огромное спасибо своей маме от меня!

– Сама передашь. Мы завтра вечером идем в ресторан.

– Леш…

– Я приличный мужчина! Должен же я познакомить тебя со своими родителями! С папой уже не получится, а с мамой как раз завтра познакомитесь.

– Что-то я боюсь.

– Чего? Она не кусается.

Алексей засмеялся и подхватил Арину:

– А ты, солнце мое незаходящее, в сад-то собираешься сегодня?

Арина завизжала от щекотки:

– Да-а-а! Поставь меня! Вася голодный!

Алексей спустил ее с рук, и Ариша быстро налила свежей воды в миску кота и насыпала ему корм.

– И вторую мне дай! – скомандовала она Алексею. – Вдруг старший придет?

Они наполнили еще одну миску.

– Все! Теперь можно в садик! – Арина побежала одеваться.

Алексей завез Киру на работу и, пообещав приехать за полчаса до встречи, поехал в больницу.

Кира полдня провела как в тумане. Все валилось из рук. В конце концов, она поняла, что лучше сегодня отложить ответственные дела, чтобы ничего не испортить, и взялась разбирать картотеку. Машинальные действия успокаивали, и постепенно она поняла, какое решение будет правильным.

Юрист, с которым они встретились позже, подтвердила, что Андрей имеет некоторые права на дом, а точнее на проживание в нем. Оспорить это в суде было можно, но процесс обещал быть непростым и долгим. Выслушав Киру и ее задумку, она сказала, что это решение будет оптимальным и выйдет гораздо более выгодным, чем ходить по судам, тем более с тем пакетом документов, который был у Киры на руках, и главное теперь, чтобы Андрей согласился. Поблагодарив за консультацию, Кира вышла в коридор, где ее ждал Алексей.

– Давай прогуляемся? У нас еще есть время, – Кира взяла Алексея под руку. – Леш, я решила.

– Что?

– Я не отдам дом. Он мой! Я хочу предложить Андрею выкуп. Я хочу жить в этом доме… Хочу, чтобы он стал… нашим…

– Кирюша, я найду деньги! В крайнем случае, квартиру продам!

Кира засмеялась.

– Вот что значит – настоящий мужчина! Алексей Геннадьевич, я тоже не бедная невеста. А если серьезно, то от тебя я денег никаких не возьму. У меня же квартира от родителей осталась. Жить я там все равно не буду. Не могу. Там все напоминает о них. Мне даже заходить туда больно. Поэтому я ее и сдавала все это время. Я продам эту квартиру. Она большая, и вырученных денег точно хватит на то, чтобы отдать часть Андрею и купить небольшую квартирку здесь. Для Арины. Только бы он согласился!

– Думаю, что он не откажется. А почему ты от меня деньги принимать не хочешь? Не доверяешь? – Алексей нахмурился.

– Леш, я тебе нашу с Ариной жизнь доверяю! Просто мне кажется, что я должна сделать именно так. Все, давай сменим тему, я и так перенервничала! Есть хочу! – она жалобно посмотрела на Алексея. – Я, когда нервничаю, – всегда голодная.

Алексей усмехнулся и повел ее к кафе неподалеку:

– Пойдем, деловая женщина! Накормим твои нервы.

Вечером они снова сидели на веранде прежним составом. Михалыч пришел вместе с Андреем, и Кира поняла, что он не только забрал того к себе, но и успел поговорить с ним серьезно. Сегодня Андрей уже не задирался и разговаривал гораздо спокойнее.

– Андрей, у меня есть предложение. Я считаю, что то, как с вами обошлись – это несправедливо. Если бы я знала, что здесь так все с документами – не приняла бы дарственную на этот дом.

– Так уж? – Андрей недоверчиво смотрел на Киру.

– Да. И я хочу это исправить. Я выкуплю у вас вашу часть или долю, назовите, как хотите.

– И сколько вы готовы… мне предложить? – Андрей переглянулся с Михалычем. – Я же понимаю, что дом старый. Стоит немного. Хотя вы его так в порядок привели…

– Вам хватит на однокомнатную квартиру в этом или соседнем городе. Устроит вас такой вариант?

Андрей все еще недоверчиво посмотрел на Киру, а потом снова перевел взгляд на Михалыча.

– Правду говорит она, правду! – кивнул тот. – Кира не обманет, не тот человек.

– Но это же слишком много! Я знаю.

– У меня есть свои причины. Я хочу сохранить этот дом.

– Тогда я… согласен.

– Я готова вам снять номер в местной гостинице или квартиру, пока мы все оформим. Ведь понимаю, что с деньгами у вас туго сейчас.

– Не надо, дочка, – вмешался Михалыч. – Он у меня поживет. Заодно поможет мне крышу перекрыть. Я давно собирался, да одному несподручно было.

Они распрощались, договорившись, что Кира начнет заниматься куплей-продажей, и как только что-то станет понятно – поставит в известность Андрея.

Михалыч задержался на пороге:

– Кирочка, я… Ты прости меня, что не рассказал тебе о себе. Если ты решишь, что мне не место рядом с вами, я ж пойму…

Кира шагнула вперед, закрыла рот Михалыча ладонью и обняла его:

– Я бы ни лучшего отца себе, ни лучшего деда для Арины не желала и не желаю! Чтобы не было больше таких разговоров!

Михалыч облегченно выдохнул:

– Девочки вы мои… Никому вас в обиду не дам!

Он вытер глаза, обнял Киру и ушел вслед за Андреем.

И, спускаясь по ступенькам, чуть не наступил на Василия-старшего:

– Вот обормот! Что от тебя останется, если я на тебя наступлю? Чего под ноги лезешь? – благодушно заворчал он.

Василий просочился на веранду и потерся о ноги Киры.

– Да, Васенька! Теперь все будет хорошо! Ой! Только вот завтра-то… Как думаешь, бояться?

Кире показалось, что кот ухмыльнулся.

– Ну ты и… А еще друг называется! Может невеста нервничать перед знакомством с матерью жениха или как?

Василий муркнул и свернулся калачиком в кресле-качалке, стрельнув янтарной искоркой вслед Кире, которая пошла укладывать Арину спать.

Часть 6

– Мама, а ты какое платье наденешь? – Ариша сидела на кровати Киры, прижав к себе Василия-младшего.

– Не знаю пока. Вот, думаю.

Кира перебирала одежду в шкафу. Как же давно она ничего себе не покупала! Последнее нарядное платье было куплено для второго дня праздника после свадьбы с Матвеем. А после он всегда говорил Кире, что стоит выбирать практичную одежду, и постепенно ее гардероб превратился в собрание джинсов, футболок и полуспортивной повседневной одежды. Кира, неожиданно для себя, поняла, что уже много лет никуда не «выходила». Кроме, как в кино, они с Матвеем никуда и не ходили. Праздники отмечали дома. Не то чтобы Кира была против, но иногда так хотелось в театр, на выставку или куда-то еще. До встречи с Матвеем такие места она посещала регулярно. Но потом они поженились, родилась Ариша, и стало совершенно не до «светской» жизни.

– Мам, а это что? – Арина отпустила кота, спрыгнула с кровати и, поднырнув под руку матери, потянула на себя край ткани, торчавший из-под застежки чехла.

Кира сняла с вешалки чехол и расстегнула. Это было платье, которое последним купила ей мама. Они с отцом праздновали юбилей, и Кира, которая училась в соседнем городе, приехала домой только перед самым праздником. После сессии и буквально в последнюю минуту. Уже сидя в такси, которое везло ее с вокзала к родителям, она поняла, что платье, которое было приготовлено ею для торжества, так и осталось висеть на вешалке в съемной квартире. После бессонной ночи накануне экзамена она напрочь о нем забыла. Времени уже не было, и она решила, что подберет что-то похожее на вечерний наряд дома. Мама вошла к ней в комнату тихонько, когда она красилась после душа, и протянула ей пакет.

– Кирочка, примерь!

Кира развернула тонкую бумагу.

– Мамуль, какая красота! Оно идеально!

Маленькое черное платье… Мама всегда обладала безупречным вкусом.

Она тогда повернула дочь к зеркалу и, поцеловав завитки на шее Киры, сказала:

– Родная моя, ты такая красивая! Доченька, я хочу, чтобы ты была такой же счастливой!

– Мам, у меня тушь потечет! – Кира прижалась спиной к маме, прячась в ее объятиях, и на секунду затихла в родных руках.

– Девчонки! – стукнул в дверь комнаты Киры тогда отец. – Опаздываем!

Кира смотрела на последний подарок мамы, и слезы ее капали на чехол, лежащий на кровати.

– Мама, ты чего? – Арина не на шутку испугалась. – Не хочешь – не надо! Давай другое!

– Нет, Ариша! Именно это! – Кира вытерла глаза и встала. – Надеюсь, я в него еще влезу! – рассмеялась сквозь слезы она.

Платье село как влитое.

«Спасибо, мамочка!»

Кира повернулась перед зеркалом и со вздохом надела туфли, качнувшись на каблуках.

– Да, навык был безнадежно утерян! – пробормотала она.

Главное – теперь продержаться хотя бы до ресторана.

Арина запрыгала вокруг нее:

– Мамуля, ты такая красивая! Леша с ума от тебя сойдет! Точно тебе говорю!

– Спасибо, малыш! И раз так, то я пошла его с ума сводить, а ты слушайся тетю Пашу! Не забудь почистить зубы и вовремя ложись спать, хорошо?

– Ладно! А ты мне потом расскажешь?

– Все-все!

Кира спустилась вниз, и тетя Паша с Михалычем, которые пили чай на кухне, ахнули:

– Кирюша! Кинозвезда! – тетя Паша всплеснула руками.

– Точно! – Михалыч покрутил рукой в воздухе – Повернись-ка!

Кира покрутилась.

– Лешка, ты везунчик! – Михалыч оглянулся на входящего Алексея.

– Я знаю! Ты готова? – поцеловал он Киру.

– Внешне – да, морально – нет! – улыбнулась она.

Тетя Паша засмеялась:

– Не съест тебя будущая свекровь! Не бойся!

Кира махнула рукой и рассмеялась в ответ.

Приехав в ресторан, они вслед за администратором прошли к столику, и Кира удивленно ахнула.

– Здравствуйте, Кира!

– Здравствуйте, Людмила Григорьевна!

Алексей удивленно переводил взгляд с невесты на мать.

– Вы что, знакомы?!

– Да, сын! С этой замечательной девушкой мы познакомились во время работы.

– Вон оно что! А ты боялась… – шепнул он Кире на ухо, подвигая ей стул.

Та улыбнулась.

– Кира, спасибо вам огромное за фото, которые вы мне прислали! Как же всегда не хватает хорошего портфолио! Очень удачные фотографии получились! Клиенты сразу обращают внимание на них и охотно заказывают такой дизайн.

– Рада, что понравились. Мне было очень приятно работать с вами! Так здорово, когда кто-то чувствует, как будет лучше, и готов работать в команде. Это редкость!

Какое-то время они увлеченно говорили о работе, пока Алексей не вмешался:

– Я думал, придется искать темы для беседы, но вижу, что зря волновался! – он засмеялся. – Встретились два фаната! Давайте закажем уже что-нибудь! Я же с дежурства и голоден, как волк!

– Сын, ты уже взрослый мальчик! Можешь сам о себе позаботиться. Да и о нас заодно! – Людмила Григорьевна улыбнулась.

Они заказали еду и, ожидая, заговорили о Кире и ее семье.

– Кира, расскажите немножко о себе. Я ведь про вас почти ничего не знаю. Только то, что у вас прелестная дочка. Арина, кажется? Вы в разводе? Простите, что я так напрямую! Если сочтете, что я перегибаю, смело можете свернуть тему.

– Да нет, все хорошо! – улыбнулась в ответ Кира. – Да, я в разводе. У бывшего мужа уже другая семья. А у меня – дочка, как вы знаете. Арина. Ей шесть. Через год в школу.

– Это прекрасно! Леша рассказывал, что девочка просто чудо. Я очень хочу с ней познакомиться! А родители ваши?

– Родителей моих уже нет. Авария… Несколько лет назад.

– Сочувствую!

– Да, это больно. До сих пор.

– Расскажите о них.

– Папа был юристом, а мама – врачом. Травматологом-ортопедом. Они познакомились, когда папа ногу сломал. Мама его лечила. Ну и вылечила. На свою голову, как она говорила, – Кира рассмеялась. – Он специально хромал еще два месяца, чтобы каждый день ее видеть, а она понять не могла, почему ему легче не становится.

Людмила Григорьевна рассмеялась:

– Значит, вы знаете, что такое врачи в семье. Ну, теперь я совершенно спокойна! Не всякая девушка понимает, что врач – это профессия без ограничения рабочего времени. Отец Леши тоже был врачом. И дед.

– Так у вас династия!

– Да, получается так.

Они долго сидели в тот вечер за разговорами. Алексей почти все время молчал, наблюдая. Он уже понял, что матери понравилась Кира.

– Дамы, пора и честь знать! Или укладывайте меня прямо здесь, на диванчике. Спать хочу – сил нет!

– Ой! – спохватилась Людмила Григорьевна, – И правда! Кирочка, вам пора! А то и впрямь будете петь ему колыбельную. С этого товарища станется!

Они вышли на улицу и распрощались. Людмила Григорьевна уехала, а Кира с Алексеем решили прогуляться по скверу рядом.

– Ну что, трусишка, успокоилась?

– У тебя замечательная мама, Леша!

– Я знаю!

– Скажи, а как она смотрит на то, что ты женишься на женщине с ребенком?

– Ну, по-моему, она сегодня дала тебе ясно понять, что не против. Я рассказывал ей про Арину. Она всегда мечтала о внучке.

– Так, то о своей, кровной, Леш…

– Мне кажется, что тебе не надо переживать на этот счет. У твоей дочери такая бездна обаяния, что, вот посмотришь, маму еще за уши придется от нее оттаскивать. Арина же вся в свою мать!

– Ой, ладно, льстец! Поехали-ка лучше домой, пока ты не уснул! А то я уже ноги натерла, а ты заговариваешься! – Кира рассмеялась.

Следующие три месяца превратились в сплошную череду беготни, решения каких-то вопросов, улаживания проблем.

Квартира родителей Киры была успешно продана, и Андрей, все еще не веря и осторожничая, подписал все бумаги. Юрист помог исправить ошибки, допущенные при оформлении документов, и Кира стала теперь уже абсолютно полноправным владельцем дома. А Андрей стал обладателем однокомнатной уютной квартирки в том же городе. Он не стал искать другое место жительства из-за Михалыча. Искренне привязавшись к нему за те два с лишним месяца, пока жил в его доме, Андрей, у которого из родни не осталось никого, кто хотел бы с ним знаться, решил, что глупо терять единственного человека, который его поддержал. Михалыч, в свою очередь, тоже решил, что надо заняться парнем, пока тот опять дел не натворил, и устроил его на работу в автосервис. Андрей всегда любил машины, и это оказалось именно тем, что надо.

Матвей совершенно пропал с горизонта. Только прислал Кире документы на счет, который он открыл для Арины и куда перечислял каждый месяц определенную сумму. Обещал взять дочь в поездку на море, но Кира уже понимала, что это лишь слова, и говорить Арине ничего не стала, попросив Матвея раньше времени планы свои тоже не озвучивать.

Ариша сначала очень сердилась, скучала, но постепенно привыкла, что звонки от отца становятся все реже и короче. К тому же, у нее в жизни было столько всего интересного! Мама отдала ее, наконец, в художественную школу. Правда, брать Арину туда не хотели, потому что набирали детей с семи лет. Но, посмотрев ее рисунки, сменили гнев на милость и приняли. Единственное, что ей не всегда нравилось – это рисовать на заданную тему. Иногда Кира, посматривая, как она делает домашнее задание, смеялась:

– О, опять побоку обязаловку! – глядя, как Арина, отложив листок с начатым рисунком, увлеченно рисует что-то свое, высунув от старания кончик языка. – Ариша, сдавать же завтра!

– Я успею! Мам, смотри, здорово получается, да?

Кира, заглянув через плечо дочки, увидела какие-то зеленые разводы:

– Мне очень нравится! Ну ее, обязаловку, рисуй, что хочешь!

Алексей с Кирой, наконец, подали заявление в ЗАГС. Немного подумав, они решили, что не хотят пышную свадьбу, и заказали выездную регистрацию.

Свадьба состоялась в начале лета в саду их дома. Людмила Григорьевна сделала им подарок, и теперь в саду красовалась деревянная резная беседка. Рядом с ней, под яблонями установили арку из цветов, и там Алексей и Кира дали друг другу обещание жить долго и счастливо. Арина гордо держала кольца и, обняв Алексея после церемонии, прошептала:

– Я очень-очень рада, что ты теперь наш!

– Я тоже! – Леша прижал к себе девочку.

Тетя Паша, баба Маша, тетя Люба, Зина и вся женская половина обревелась еще до конца церемонии. Даже Михалыч, который, в строгом костюме и белой «парадной» рубашке, важно вел Киру «к алтарю», тихонько вытирал глаза. Дед Ваня вспомнил свою бытность шеф-поваром круизного теплохода и испек совершенно потрясающий торт.

– Тетя Паша, глянь! – Зина повела рукой вокруг себя.

– Что, Зин?

– Сад как будто больше стал. И цветы как с ума сошли! Вчера же траву косили и клумбы в порядок приводили. Я подумала еще, что хорошо бы побольше цветов и вот, на тебе!

– И правда, Зин, я только сейчас заметила. Как удивительно!

Они разглядывали клумбы и цветы, растущие вдоль дорожки. Арина, пробегая мимо, остановилась и спросила, чего это они. Зина объяснила.

– Ну так свадьба же! Все счастливы! И цветочки тоже! – Арина пожала плечами.

Странные все-таки эти взрослые! Таких простых вещей не понимают!

Кира сидела на скамейке, рядом с беседкой, пока мужчины жарили шашлык, и смотрела на всех сквозь слезы.

– Мамочка, ты что, опять плачешь? Почему в этот раз? От счастья или от горя?

– Ну что ты, Ариша! Какое горе?! Я очень-очень счастлива! У меня есть ты, есть Леша и столько родных и близких людей. А еще у нас есть наш дом!

– Мам, а Зина сказала, что он был «проклятым» и его не любили.

– Вот именно, родная! А мы его любим, поэтому он больше никакой не проклятый, а счастливый дом.

– Потому что в нем живут счастливые люди?

– Именно! – Кира прижала к себе дочку.

Прошло больше года…

– Ариша, пора бы нам уже выходить, а то опоздаешь! – Алексей застегнул пуговицы на манжетах рубашки и поцеловал в нос Киру, которая наливала ему чай. – Ты помнишь, что я сегодня дежурю?

– Ага! Я там тебе сумку собрала. Не забудь еду в холодильник переставить, когда приедешь на работу.

– Спасибо!

– Ариша, ну ты где? – Кира позвала еще раз дочку.

– Иду-у-у! – Арина, перепрыгивая через ступеньки, прискакала на кухню со второго этажа. – Я готова!

– Рюкзак собрала?

– Мам, ты же сама проверяла!

– Хорошо-хорошо! Поезжайте. Я заберу тебя после занятий.

– Ладно-о-о. Васю покорми! И второго Васю!

– Иди уже, заботушка! – рассмеялась Кира.

Проводив своих, она набрала номер Андрея:

– Привет, Андрюша! Да, все хорошо. Как ты? Я заеду к тебе сегодня. Посмотришь мою «лошадку»? Плохо заводиться стала и ругается. Во сколько? Поняла! Спасибо! Буду!

Кира перемыла посуду и поехала на работу. Ей предстоял тяжелый день. Дел много, да и тетю Любу надо проведать. Зато завтра можно будет передохнуть.

Запел телефон:

– Кирочка, привет!

– Мама Люда!

– Есть клиент! Роскошная свадьба! Одних цветов заказали вагон и большущую тележку! Им нужен лучший фотограф. То есть – ты.

– Отлично!

– А ты сможешь?

– Конечно! – Кира засмеялась. – Еще как!

– Тогда встречаемся сегодня вечером у меня. Ты с Аришей приедешь? Я ей тут новые карандаши заказала. Привезли уже. Какие-то сильно художественные! – Людмила Григорьевна засмеялась.

– Хорошо, тогда с ней, конечно. До вечера!

Кира отложила телефон и улыбнулась. Леша оказался абсолютно прав. Арина моментально нашла общий язык с Людмилой Григорьевной. Кира теперь часто отвозила дочь на работу к свекрови. Арине очень нравилась атмосфера мастерской, где творила ее новая бабушка. Они договорились, что девочка будет называть ее просто Люда, хотя Кире это не очень нравилось. Но Людмила Григорьевна настояла, что сама дала разрешение Арине, а потому это не противоречит нормам «приличного воспитания». Она с удовольствием учила девочку основам композиции и флористики. А та с радостью впитывала эти знания и иногда довольно неплохо помогала при подготовках к торжествам.

– Еще годик, и буду тебе зарплату платить! – смеялась Людмила Григорьевна, раскладывая сделанные Ариной бутоньерки. – Даже у меня иногда хуже получаются! Ты – умница!

В обед, забирая Арину после занятий, Кира увидела счастливую дочку, которая вихрем пронеслась по ступенькам школы:

– Мама-а! Смотри!

– Что это?

– Я заняла первое место на конкурсе рисунков! Теперь мой рисунок выставят в нашем городском музее и отправят на конкурс в Москву! Мне Мария Михайловна копию сделала, чтобы я тебе показала.

Кира взяла из рук дочки листок:

– Когда ты успела?

– Когда ты сказала, что ну ее – обязаловку! – Арина засмеялась. – Очень верное было решение!

Кира разглядывала рисунок дочери. Дом, который нарисовала Арина, никак нельзя было бы назвать «проклятым». Он просто сиял яркими красками. Оба Василия сидели на крылечке и были такого отчаянно-рыжего цвета, что Кира невольно улыбнулась.

«Если Арина так видит, значит, так оно и есть. Наш дом стал счастливым…»

– Особенно тебе удался хвост Василия-младшего! – Кира рассмеялась и обняла дочку. – Ты – умница! Я так тебя люблю!

На следующий день она отвела Арину после школы в художку и, приехав домой, закрутилась по хозяйству. После того, как они сделали ремонт, дом стал еще уютнее и теплее. Кира, закончив готовить, прошлась по комнатам, заглянула в маленькую спальню, рядом с их с Алексеем комнатой, и немного задержалась на пороге, любуясь результатом двухнедельных трудов. А после вышла на крыльцо.

Присев на ступеньках, она подставила лицо последним лучам заходящего солнышка. Рядом муркнул Василий-старший, и Кира, вздрогнув, открыла глаза:

– Вась, вот что за манера у тебя такая – подкрадываться?!

Кот потерся об ее руку, лежащую на ступеньке, и залез наполовину на колени. Обняв лапами живот Киры, он заурчал так, что та чуть не потеряла равновесие.

– Тише! Тебя и так прекрасно слышат! Вон, как пинается! Как думаешь, кто? Мы только послезавтра узнаем, да и то, если покажется. В прошлый раз не соизволил.

Василий глянул на нее и снова легонько боднул головой живот.

– А, и правда, какая разница! Ты прав, Васенька! Главное – будет!

И Кира почесала кота за ухом.

Розочка и Барбос

– Розочка Марковна, куда вы намылились в таком виде? На демонстрацию?

Старая заклятая подружка Розы Марковны Шац, Ирина Петровна, усмехнулась, тыча пальцем в ярко-алый мак на шляпке соседки, и не удержалась от комментария:

– Феерично! Теперь вас можно принять за светофор, дорогая! Успеете перебежать через дорогу, если что!

Роза Марковна ответом Ирину не удостоила. Изящной тросточкой с красивым набалдашником в виде головы льва, подаренной когда-то ей благодарными пациентами, она легонько стукнула по верхней ступеньке крыльца подъезда и устремила взгляд вдаль, давая понять, что ей не до беседы.

– Ой-ой! Не иначе, королева к нам пожаловала! Роза, будь проще! И люди к тебе потянутся!

Роза Марковна и тут ответить не соизволила. Спустилась, осторожно ступая по ступенькам, и зашаркала в сторону парка.

– Невыносима! – вздохнула Ирина Петровна, покачав головой вслед соседке.

Причину такого поведения Розы она, конечно же, знала. Подписывая бумаги о том, что Роза Марковна немного не в себе в последнее время, Ирина понимала, что ничем хорошим это не закончится. Сестра Розы не была похожа на человека, который примет отказ или оценит шутку.

А Ирина что? Ей ведь несложно подмахнуть свою подпись… Она же одна, как перст.

Заступиться, если что, некому…

Трудно быть старухой, у которой никого нет… Не всем дано быть такой, как Роза…

В старой «сталинке» в самом центре Москвы Розу Марковну все звали просто Розочка. За редким исключением в виде младенцев и жильцов, которые снимали квартиры в этом доме. Но и те со временем привыкали к благообразной милой старушке в смешной шляпке, с которой невозможно было держать суровый или деловой тон. Через несколько минут общения с Розочкой любой собеседник оказывался в ее власти. А еще через полчаса никому и в голову не приходило назвать ее как-то иначе. А она и не возражала. Розочкой нарек ее папочка, и она, в отличие от многих, обожала свое имя.

Папочка Розочки был известный врач. Светило! Величина! Розочка им очень гордилась. А учитывая то, что мамочка Розочки оставила земную юдоль слишком рано и воспитанием девочки занимался лишь отец, понятное дело, что не боготворить его это дитя попросту не могло.

От папочки Розочке достались стальные нервы, крепкая рука хирурга и совершеннейшее нежелание вступать в конфликт с людьми по поводу и без. Она не умела отвечать на хамство и наглость, просто уходя от общения, если все это начинало проявляться в людях так или иначе. Разумеется, получалось не всегда. Но Роза старалась. Она не умела обижаться и старалась не обижать людей сама. Исключением были лишь те, кто запятнал себя предательством. Тут Роза никогда не церемонилась. Просто вычеркивала человека из своей жизни и больше о нем не вспоминала. Он становился для нее невидимкой. Она могла просто пройти мимо и не удостоить нарушителя своего спокойствия даже взглядом. И бесполезно было взывать к милосердию. Предательства Роза не прощала никому. Даже близким.

Это было сложно. Ведь иногда из жизни Розы так уходили близкие люди. Те, кого она допустила до сердца и души. А таких было немного.

Но Роза привыкла не уступать своим принципам. Все, чего она добилась в жизни, было лишь благодаря тому, что она никогда не отступала.

Кто ее не знал, даже представить не мог, на что она была способна. При первом взгляде на нее невозможно было сразу определить профессию. Хрупкая, нежная, с золотыми кудряшками и ростом «метр с кепкой в прыжке». Никому и в голову бы не пришло, что эта милая женщина известный хирург.

Входя в операционную, Роза становилась просто машиной и будто вырастала над своими коллегами. Четкие приказы отдавались тихо, спокойно, но твердо. И горе было тому, кто посмел бы сделать свою работу плохо. Этого Роза не терпела. Будучи уникальным специалистом, она и от своей команды требовала не меньшего профессионализма. Если ошибка была не критичной, она никогда не говорила о ней при всех. Знала, что и так все всё понимают. Отзывала виновника в сторонку и спрашивала:

– Хотите работать со мной? Будьте внимательны, пожалуйста. Не на каменоломне.

Если же случалось так, что ошибка была серьезной, то она никогда не церемонилась.

– Не сработаемся, голубчик. Не взыщите. Жизнь в руках держим. А вы с ней так неосторожно… Нехорошо.

С ней не спорили. Знали, что решения своего она не поменяет. За годы работы Роза Марковна смогла создать себе такую репутацию, что в ее дела не вмешивался никто – от главврача до министра.

Удивляться, впрочем, здесь было нечему. Жену главврача Роза оперировала лично после аварии, в которую та попала, а министр был ее другом детства. Характер Розы он знал как никто, а потому предпочитал с ней не спорить.

Из уст в уста ходила байка, что Розочка, будучи военврачом в Афганскую кампанию, пришла как-то к тому, кто отвечал за поставки медикаментов, и спокойными, четко выверенными движениями скальпеля донесла до него, что, если не появится тот препарат, который ей нужен, шить порезы командира она будет тоже «на живую».

– Миленький мой, у вас совсем немного времени! Жара, антисанитария… Я бы на вашем месте поторопилась!

За эту выходку ей грозило серьезное наказание, но за Розу вступились те, кому она пыталась вернуть, хотя бы частично, здоровье в этом аду, а то и спасала жизнь. А таких было немало. Ее даже не сняли с должности, а все, что было нужно появилось, словно по мановению волшебной палочки, хоть и в мизерных количествах. И Розочка с честью продолжила вести свою битву там, где ее руки и голова могли совершить чудо… Самых «тяжелых» везли к ней, если была хоть малейшая возможность. Знали, что Роза сделает все возможное и невозможное.

Далось ей все это очень нелегко. И, вернувшись домой, она обняла отца, зарылась лицом в его потертый бархатный халат, чей воротник был вышит когда-то руками ее матери, и сказала:

– Папка, я сошла с ума…

– Розочка, это поправимо.

– Думаешь?

– Уверен. Здоровее тебя я человека не встречал. И ты это знаешь. Все будет хорошо!

Розе даже в голову не пришло усомниться в словах отца. Ему она доверяла безгранично.

Но, увы… Время шло, а хорошо не становилось…

И не потому, что отец обманул ее. Нет! Просто помочь ей оказалось куда сложнее, чем могли предположить ее близкие.

Друг отца взялся было помочь Розе, но это оказалось совсем непросто. Что-то сломалось в ней, такой всегда уверенной и сильной.

И только отцу она смогла доверить то, что положило конец этой силе.

Любовь…

Кратковременный полевой роман, у которого не могло быть будущего… Возлюбленный Розы был брав, красив, статен. Но совершенно не подходил под звание – человек…

Роза узнала об этом далеко не сразу, а лишь после того, как он вернулся с очередного задания, а его рота осталась где-то там… Под жарким чужим солнцем… И причины, по которым возлюбленному Розы удалось вернуться, были отнюдь не чудом…

– Роза, ты должна меня понять! Я жить хочу!

– А мальчики? – бледная, хватающая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, Роза не могла найти слов. – Они не хотели? Как ты мог?!

– Роза, прекрати! Я не понимаю! Ты не рада, что ли? Не рада, что я жив?!

– Нет. Я не рада, – отчеканила Роза и развернулась, чтобы уйти.

Ее ждала очередная операция. Но в глазах темнело, а голова кружилась так, что Роза пошатнулась, пытаясь уйти, убежать, улететь как можно дальше от того, кем еще вчера дышала и надышаться не могла.

– Ты что? Тебе плохо, Роза?! – ее попытались взять под руку, но какая-то неведомая сила толкнула ее в спину, заставив выпрямиться и вздернуть острый, такой же как у отца, подбородок выше.

– Нет! Не сметь ко мне прикасаться!

Ребенка она потеряла на следующий день… Закончила очередную операцию, чувствуя, как разрывает от боли все внутри, и прошептала:

– Шить…

И только после этого потеряла сознание.

Другу отца, известному психотерапевту, Роза обо всем этом рассказывать не стала. Сочла, что это ни к чему.

Доверилась лишь отцу.

Сжав в кулак тонкие пальцы, говорила тихо, уверенно и почти отстраненно о том, что причиняло такую бесконечную боль, что, казалось, еще мгновение и расколется пополам мир… Ведь нельзя, невозможно жить, когда душа кричит, а накричаться не может…

Отец не стал ее утешать. И не потому, что слов не нашел. Просто понимал, что жалости Роза не потерпит.

Коснулся рукой ее волос, с удивлением обнаружив тусклое серебро среди золота Розиных кудрей, и сказал:

– Жить надо, родная… Нам не дано выбирать свою судьбу. Но дано выбирать варианты того, как прожить свою жизнь в тех условиях, которые были поставлены. И как ты это сделаешь – зависит только от тебя.

– Я не согласна, папочка, – Роза не обернулась, вглядываясь в сумерки за окном так, будто там ее ждал ответ на все вопросы. – Свою судьбу я выберу сама.

– Даже возражать не стану. Пробуй! И знай, что я рядом.

– Я знаю…

Выбор Розы отца не обрадовал. Пройдя все круги ада и обследовавшись вдоль и поперек, она поняла, что матерью ей стать не дано.

– Может быть, попробовать что-то еще? – осторожно спросил отец, когда она поставила его в известность о своих планах.

– Нет, папочка. Ты забыл? Я тоже врач. И кое-что во всем этом понимаю… Даже слишком много для того, чтобы оставить себе хоть на полполушки надежды.

– И что ты будешь делать?

– Ничего. Что я могу? Выйти замуж и лишить кого-то возможности иметь собственного ребенка? Нет! Я не настолько эгоистична, чтобы вмешиваться в чужую судьбу. Со своей бы разобраться.

– И что дальше?

– Работа. Здесь я могу все и еще немного. Значит, остается только она. Что скажешь, папочка?

– Скажу, что я люблю тебя, моя Розочка…

– Я знаю…

На том и порешили.

А годы шли…

Ушел спокойно и очень тихо отец. Просто не проснулся как-то утром. И Роза, которая жила секундами, вечно в цейтноте и впопыхах, обычно не успевая даже кофе выпить перед работой, почему-то остановилась в тот день на пороге, замерла на мгновение, а потом кинулась в его кабинет. Там была «берлога», место силы ее отца, где рядом на стене висели два больших портрета – Розы и ее матери.

Там она отца и нашла. Он будто спал. И лицо его было таким умиротворенным, что Роза отпрянула невольно, уже понимая, что произошло. Ей показалось, что он вот-вот откроет глаза и скажет:

– Розочка моя, все хорошо! Я нашел ее… Мы вместе…

Роза знала, что такое лицо у отца бывало лишь тогда, когда он говорил об ее матери…

Она осталась совершенно одна.

– Роза, ты будешь жить теперь как сыч в дупле? Кота себе заведи или барбоса какого, что ли… – Ирина Петровна пыталась поддержать подругу.

– И кто им заниматься будет? Кормить да выгуливать? Ты же знаешь, что я себе не принадлежу!

– Работа эта твоя… Ну хорошо! А родные? Есть же у тебя хоть кто-то?!

Роза в ответ помалкивала.

У нее не было больше родных и близких, за исключением дальней родни, с которой все связи были разорваны еще до ее рождения. Причин Роза не знала и никогда ими не интересовалась. А потому, когда на ее пороге появилась странная молодая женщина с мальчиком-подростком, удивилась, конечно, но виду не показала.

– Роза Марковна, простите, но мы к вам…

– А мы – это кто? И почему именно ко мне? – Роза, опаздывающая на работу, удивленно подняла брови.

– Ой! Вы же меня не знаете! Я – Лиза. Дочь дяди Игоря. Двоюродного брата вашего отца. Мы с вами не встречались, потому что наши отцы не общались долгие годы. Причин не знаю, но я решила… Понимаете… Мне некуда больше идти… А у меня сын…

Женщина потупила глаза, и Роза, вздохнув, отступила вглубь квартиры, пропуская гостей.

– Проходите…

История, рассказанная Лизой, была стара, как мир. И столь же неинтересна. Муж ее, человек скупой и ненадежный, жил своей жизнью. У него были романы на стороне, собственные увлечения и нелюбимая жена. А Елизавета, зная обо всем, пыталась сохранить «семью». Ради чего? Ради сына, разумеется!

Молчаливый, чуть угрюмый мальчишка, сидевший рядом с ней, слушал мать, но глаза его были пустыми. И лишь руки, беспокойно теребившие скатерть, выдавали то, что творилось у него на душе.

– Я, конечно, работала. Но своих денег у меня никогда не было. Все шло в семейный бюджет, которым распоряжаться мог только муж. Он считал, что мне нельзя доверять даже небольшие суммы. Называл транжиркой. Выдавал определенную сумму под роспись на магазины или рынок. Ругал, если тратила больше или не так, как он хотел. Чтобы купить Максиму что-то к школе, нужно было обязательно согласовать покупки.

– Не понимаю. Почему ты это терпела?

– У нас ребенок! Да и куда мне было идти? Родители сказали, что я отрезанный ломоть. Вышла замуж – живи с мужем! А жили мы в его квартире. Он даже не прописал меня. Только сына.

– Почему же ушла?

– Не уходила. Так и жили бы, пока Максим не вырос. Муж нас выгнал. Дал денег только на билеты. Сказал, что ему все надоело. Ни я, ни сын ему больше не нужны. Сказал, что нашел любовь всей своей жизни. А я для него была… так…

Лиза заплакала.

– А родители твои что по этому поводу думают? – Роза внимательно наблюдала за реакцией Лизы на ее вопросы.

– Родителям я тоже не нужна. Так и сказали. У них своя жизнь, у меня – своя. А моя жизнь – это Максим.

Лиза потянулась было, чтобы погладить сына по голове, но Максим отстранился от нежданной ласки так резко, что Роза поняла если не все, то многое.

– Оставайтесь. Комнату – покажу. На кухне сама разберешься. В тумбочке, что стоит в прихожей, деньги на расходы. Возьми там сколько нужно и купи на первое время себе и Максиму то, что сочтешь необходимым. Мне на работу пора.

– Роза…

– Знаю все, что ты скажешь. Не надо. Для чего еще родственники нужны? Живите…

Лиза и Максим остались. Правда, недолго. Через некоторое время Лиза заявила Розе, что нашла мужчину, с которым хочет построить новые отношения, и ушла к нему.

– Может быть, хоть немного счастья перепадет и на мою долю? Человек он хоть и простой, но очень хороший.

– Ты и про первого мужа так говорила, – возразила Роза, уже зная в подробностях историю жизни своей сестры.

– Ну зачем вы так? Я же уже не та девочка, что всем верила! Научилась немного разбираться в людях!

– Ну-ну! – Роза хмыкнула в ответ, но советы давать не стала.

Решила, что Лиза уже взрослая. Свою голову ей не приставишь.

А вот с Максимом все было куда сложнее. Отчима он не принял.

Скандалы, упреки, нервотрепка…

Максиму доставалось и от матери, и от отчима, который решил, что вправе воспитывать хмурого подростка так, как сочтет нужным. Но жаловаться мальчишка не привык.

Через пару месяцев Роза приехала поздно ночью домой, уставшая после сложной операции так, что таксист едва добудился ее у подъезда, чтобы попросить выйти из машины. Пошатываясь, она брела по ступенькам к своей двери и очень удивилась, когда обнаружила на своем пути препятствие в смутно знакомой темной куртке.

– Максим?

– Тетя Роза, можно я у тебя останусь? – Максим не стал вилять и клянчить.

Его просьба была проста и незамысловата. Роза сразу поняла, что если она начнет задавать вопросы, то мальчишка попросту развернется и уйдет. И где его искать потом?

– Да.

Так у Розы появился сын. Не слишком разговорчивый, немного неуклюжий, чуть диковатый, но Розу устроило и это. У нее, наконец-то, появился человек, о котором можно было заботиться, и кто заботился о ней.

Что происходило между Лизой и Максимом, Роза не знала. Только догадывалась. Мальчик не любил, когда к нему прикасались, и не выносил «душеспасительных» бесед. Впрочем, Роза таких и не вела. Сестре, которая явилась за сыном только через неделю после случившегося, она сказала:

– С сыном решай этот вопрос. Захочет с тобой жить – заберешь. А нет – кто его заставит? Парень взрослый. Хочешь его по всей Москве искать потом?

– Нет!

– Что с отчимом не поделили они?

– Не знаю! Максиму крепкой руки не хватает! Возраст такой. Ничего не поделаешь.

– Матери ему не хватает, Лиза. Той, что любила бы.

– Господи! Тебе-то откуда знать?! У тебя своих никогда не было и не будет! Ты, кроме скальпеля своего, ничего не видишь и не знаешь! Это мой сын!

– А кто спорит? – Роза ни взглядом, ни жестом не дала понять, как ее задели слова Елизаветы. – Сможешь уговорить – забирай. А не сможешь… Лиза, я Максиму пообещала, что он сам выберет, с кем ему жить. И обещание свое я сдержу. Поняла меня?

– Связями своими грозишь мне?! – взвилась Елизавета. – Да я тебя…

– Что? Что ты мне сделаешь? – Роза вдруг будто стала выше ростом и голос ее загремел так, что Максим в своей комнате дернулся и сжался в комок от испуга.

– Найду управу! – Лиза отшатнулась от Розы и сбавила тон. – Зачем ты так? Мы же твоя единственная родня!

– Потому и помогаю вам, а не выгнала сразу, – Роза глянула на Лизу так, что так притихла еще больше, и покачала головой. – Он живой, Лизавета. Твой сын – живой. И ему больно. Иди к нему! Или ты не мать?

Скандал закончился, так и не начавшись толком. Лиза переговорила с Максимом, но возвращаться домой тот отказался наотрез.

– Мам, живите! А я с Розой… Мне тут лучше. Школа ближе, да и вообще… Я же от тебя не отказываюсь. Просто с… ним… жить не хочу.

Переговоры длились долго. Но Максим не уступил. Сбавить темпы пришлось Лизе.

– Пусть остается пока у тебя. Потом решим, как быть. Роза, присматривай за ним. Он такой…

– Хороший у тебя мальчик, Лиза. Не выдумывай!

Максим остался у Розы.

А через год Лиза родила дочь и успокоилась. Ей было уже не до сына. Началась новая жизнь, и она лишь изредка появлялась теперь в доме Розы, всегда одна и с неизменным вопросом:

– Как он себя ведет? Не мешает?

Максим не просто не мешал Розе. Он стал для нее и опорой, и поддержкой.

Через неделю после того, как мальчик появился в ее доме, Роза заболела. Всегда крепкая, сильная, она не знала, что такое простуды или недомогания. Но в этот раз что-то засбоило в ее организме, и она металась в жару, разговаривая с отцом и не понимая даже, где находится.

Максим, испугавшись, попробовал вызвать мать, но та не приехала, сославшись на работу и плохое самочувствие. Тогда мальчишка вызвал скорую и до ее приезда вспомнил все, что рассказывала ему Роза о подобных состояниях.

К приезду бригады Роза пришла в себя.

– Дома остаюсь.

– Опасно.

– Знаю. Справлюсь.

– Как знаете. Этот мальчик…

– Сын.

– Хорошо. Молодой человек, можно вас на минутку? Слушайте внимательно. От ваших действий теперь будет зависеть, как быстро ваша мама пойдет на поправку.

Максим слушал, кивал и запоминал. А потом сделал все в точности так, как ему велели. И даже возражения Розы не стали препятствием.

На следующее утро она проснулась от того, что в комнате было тихо, свежо и пахло чем-то вкусным.

– Что это, Максим?

– Гренки в яйце. Мама мне всегда их готовила, когда я болел. Попробуй. Их жевать почти не надо. Булка мягкая. Горло будет меньше болеть. А это – чай с малиной.

– Где ты малину взял?

– У соседки. Сказал, что ты болеешь, и она сама дала.

– Спасибо тебе…

И Роза вдруг заплакала.

Она не плакала тогда, когда стояла у стола там, в чужой жаркой стране, принимая на себя ответственность за чью-то жизнь и понимая, что уже не сможет помочь. Не плакала, когда расставалась с любимым. Не плакала, когда потеряла ребенка, а потом поняла, что матерью ей стать не дано. Не плакала, когда ушел отец. Слез просто не было дано ей.

Но сейчас, отогретая заботой этого нескладного, немного угрюмого мальчишки, она разревелась вдруг, отдавая вселенной всю ту боль, которую получила от нее за эти годы. И пришло облегчение и тихая радость. То, чего Розочке так не хватало…

Максим окончил школу и поступил в университет. Роза сделала все, чтобы он понял – одиночество ему не грозит, пока она жива. И тонкая нить, звонкая и почти прозрачная, натянувшаяся между ними в тот день, когда Максим впервые приготовил Розе завтрак, со временем превратилась в прочный канат.

Елизавету поначалу это смущало, а потом она решила, что нет худа без добра. Квартира в Москве слишком лакомый кусок, чтобы отказываться от нее в угоду своему дурному характеру и желанию контролировать сына. Поэтому она отпустила ситуацию и даже посоветовала сыну лучше заботиться о Розе.

– Чтобы она не передумала ненароком.

– Мама, а тебя волнуют только метры? На саму Розу тебе наплевать? Она же приняла нас, когда нам некуда было идти!

– Кто тебе это сказал?

Максим растерялся.

– Ты же и говорила…

– Мало ли, что я говорила! Я должна была устроить нашу судьбу. Твою судьбу, сын.

– Да уж, мама. Ты, конечно…

– Что, я?! Ну, что?! Я – мать! И я знаю, как будет лучше для тебя! Понял? Вот и не жужжи! Без сопливых разберемся!

С кем и как собиралась разбираться Елизавета, Максим на тот момент не знал и не понял. Он поразмыслил над тем, что сказала ему мать, и сделал свои выводы.

– Максим, почему? – Роза вертела в тонких пальцах фарфоровую чашечку с крепким кофе, который Максим выучился варить просто виртуозно. – Почему Дальний Восток? Чем тебе здесь плохо?

– Розочка, я хочу сам, понимаешь? Сам всего добиться! Потенциал у меня есть. Ты сама говорила, что из меня хороший врач получится.

– Получился.

– Нет, Роза! – качал головой Максим. – Только получится. Хороший хирург – это опыт. Ты сама это знаешь, ведь получала его в самых жестких условиях.

– Не дай тебе Бог, мой мальчик, нарабатывать свой в таких же! Не дай тебе Бог…

– Да. Но у меня будет куда больше шансов получить свой, собственный, уникальный, если ты не будешь держать мою руку. Я хочу уехать.

– Что ж… Это твое решение. Кто я такая, чтобы ему препятствовать?

– Ты – мой самый близкий человек, Роза. Ближе тебя у меня никого нет! Понимаешь?

– Понимаю, – Роза вздыхала. – Потому и отпускаю тебя. Нельзя держать того, кого любишь. Нельзя подрезать ему крылья…

Максим уехал. А Роза осталась одна. Елизавета иногда навещала ее, но все визиты сводились только к тому, чтобы выяснить, не появился ли еще кто-то рядом с перспективной старушкой, а точнее, ее метрами в старой сталинке в самом центре Москвы…

А Роза и впрямь становилась старушкой. Как-то незаметно для себя сдавала, теряла вкус к жизни и гасла, несмотря на то, что работы хватало и было чем заняться. У стола она стояла все реже, но преподавала, готовя себе смену.

Она жила теперь письмами Максима и его редкими звонками. Часто общаться с Розой у него не получалось. Жизнь била ключом и требовала своего. Появилась девушка, и к Максиму пришла любовь…

И Роза искренне порадовалась за своего приемного сына. Даже съездила на свадьбу, чтобы поздравить молодых, несмотря на то, что летать всегда не любила. Наплясавшись до одури, поздравила молодых, подарив им крупную сумму в качестве первого взноса на собственное жилье, так как в Москву Максим возвращаться, несмотря на настойчивые советы матери, не собирался.

Елизавета, слушая поздравление Розы, поджала губы и шепнула мужу:

– Ну конечно! Все мать из себя строит! Хотя по сути – чужая тетка.

– При ней не ляпни! А то все дело испортишь!

О чем они говорили еще, никто не услышал. А по возвращении в Москву Елизавета принялась за дело.

Роза не могла понять, почему так активизировалась сестра. Лиза приходила теперь почти каждый день. Зачем-то приносила хлеб и молоко и весьма заботливо интересовалась:

– Как здоровье, Розочка? Как спалось?

– Не дождетесь! – фыркала в ответ Роза, держа в руках крошечную чашечку с крепчайшим кофе, который она предпочитала всем другим напиткам.

– Зачем ты так, Роза? Я же забочусь о тебе!

– С какого перепуга? Лизавета! Ты о себе не заботишься! Куда уж тебе о других заботиться?! Прекращай мне лапшу на уши вешать. Что тебе надо?

– Какая ты все-таки, Роза Марковна! Ничего мне от тебя не надо! Максим уехал. Ты – одна! Как я могу тебя бросить после всего, что ты для нас сделала?!

– Решила в заботушку поиграть? Ну-ну! – Роза смеялась, но как-то совсем не весело. Все она понимала прекрасно, и от этого на душе скребли такие кошки, что хотелось плакать.

Но слезы лить – это было не про Розочку. Она никогда не была нежным цветочком. Все нужные меры Роза приняла давно, догадываясь, что нужно от нее сестре, но Елизавета об этом, конечно, не знала.

Роза вообще никого и никогда не посвящала в свои планы. Даже Максима, которому планировала оставить свою квартиру и счет в банке.

А потом грянул гром…

В тот вечер кто-то поскребся в дверь Розы, и она оторвалась от дневника отца, который иногда перечитывала, чтобы вновь ощутить единение с родными людьми и вспомнить их добрым словом. Прошаркав любимыми старыми тапками по наборному паркету в прихожую, Роза распахнула дверь и кивнула подруге:

– Ирина, что это ты на ночь глядя? Случилось что?

Ответ ее удивил.

– Розочка, прости… Я не хотела…

А потом Ирина Петровна сидела на кухне Розы Марковны и ревела белугой, извиняясь за то, что пошла на поводу у Елизаветы и ее мужа, который угрожал ей.

– Чего они хотели?

– Чтобы я подтвердила, что ты не в себе! Что заговариваешься, даты путаешь…

– Голой гуляю по улице, да?

– Роза! В тех бумагах такого не было!

– А если бы было? Ты бы и это подписала? Ира, что с тобой?! Не ты ли меня предупреждала, что Елизавете доверять нельзя?

– Роза… Я думала…

– Нет, Ирочка! Ты не умеешь думать. Оставь свои признания и стенания при себе. Могу тебе сказать сразу – у Лизы ничего не выйдет. Если бы она знала, как работает эта система, то голову бы себе не морочила, понимая, что все это пустые хлопоты. Но от тебя-то я такого не ожидала! Зачем, Ира?

– Не зачем, а почему, Роза! Я испугалась… Ты же знаешь, я не такая смелая, как ты!

– Знаю. Но это тебя не оправдывает!

Больше Роза слушать ничего не стала. Выпроводила рыдающую Ирину и крепко задумалась.

– Не давай повода ищущим его…

Ей вспомнились вдруг слова отца, и все встало на свои места. Глянув на часы, она вздохнула и набрала номер Максима. Разговор был коротким, но обстоятельным. И Роза, успокоившись, отправилась спать, уже зная, что делать дальше.

А через несколько дней она прицепила на шляпку новый алый цветок, полюбовалась на себя в зеркало и отправилась на свою привычную ежедневную прогулку. Гуляла Роза в любую погоду. Ирина Петровна не раз ахала, что подруга себя не бережет, но Роза не желала изменять своим привычкам.

Знакомые дорожки парка встретили Розу и повели любимыми маршрутами до скамейки, на которой она любила отдыхать. Но в этот день ее место оказалось занято.

Большая лохматая дворняга восседала на скамейке с таким видом, что сфинксы египетские удавились бы от зависти, глядя на такую невозмутимость.

Розу, впрочем, кудлатый и весьма грязный сосед нисколько не смутил.

– Подвинься! – она опустилась на лавочку, потеснив собаку.

И, странное дело, пес не возразил. Добродушно проворчал что-то и подвинулся, принюхиваясь к шляпке Розы.

– Даже не думай! Мне нравится этот цветок.

Пес возразил.

Лязгнул зубами, срывая шляпку с Розы, и был таков. Та даже опомниться не успела.

– Ах ты! Вернись! – Роза дернулась было за собакой, но куда ей было соперничать больными ногами с четырьмя лапами?

Она еще смеялась, когда пес вернулся, как ни в чем ни бывало запрыгнул снова на лавочку и пристроился рядом.

– Фу! Какой же ты грязный! Так не годится! Идем! – Роза поднялась и впервые за последние годы окончила свою прогулку в неустановленное время.

Собаке повторное приглашение не понадобилось. Соскочив с лавочки, пес пристроился рядом с Розой и зашагал рядом. Через какое-то время Роза удивленно подняла бровь:

– Тебя учили где-то, что ли? Не прыгаешь, не убегаешь вперед… Так ведут себя обученные собаки. Но ты на такого не очень-то похож. Явно дворняга. Странно…

Пес не ответил. Он старательно ставил лапы, пытаясь подстроиться под Розин шаг.

Так они дошли до подъезда. Ирина, сидевшая на лавочке, ахнула:

– Розочка, что это за чудовище?!

Роза отвечать не стала. Прошагала мимо и, осторожно поднявшись по ступенькам, распахнула дверь подъезда.

– Идем!

Команда была короткой и резкой, но пес, притормозивший было у ступеней, обрадованно тявкнул и кинулся к Розе. Все сомнения оставили его. Так долго искавший хозяина, он впервые понял, что больше не один.

В тот день Роза устала так, как не уставала уже давно. Отмыть собаку оказалось совсем не просто. Пес был большим, шерсть длинной, а грязи там скопилось столько, что она снова и снова окатывала собаку водой, удивляясь:

– Сколько в этом мире грязи… Ну да ничего! Справимся! Или мы не люди? Да?

Пес терпеливо вынес все водные процедуры, оценил предложенную кашу и с деловым видом пристроился у ног Розы, когда та почти без сил рухнула в любимое кресло и вздохнула:

– Что мне с тобой делать? Надо, наверное, имя тебе дать? Будешь… Барбос! Ирина как-то говорила, что надо барбоса завести. Вот и пригодилось имечко.

Пес не возражал. Поднял ухо, прислушиваясь, и одобрительно гавкнул.

– Так! А вот этого не надо! Веди себя прилично! У меня соседи! Завтра придумаем что-нибудь с ветеринаром. Проверит тебя. А пока – спать!

В ту ночь Роза уснула впервые за долгое время сама. Без снотворного и прочих вспомогательных средств. Во сне она почему-то увидела отца, который молча кивнул ей издалека, улыбаясь. И его улыбка еще долго потом грела ей душу. Значит, все она сделала правильно. Все хорошо…

Пес оказался на редкость умным. Он не будил Розу по утрам, терпеливо дожидаясь того момента, когда она надевала шляпку и брала в руки трость, всякий раз ворча:

– Лишил меня такой красоты! Приходится теперь ходить в чем попало!

К поводку пес привык довольно быстро и не возражал, когда Роза пристегивала его к ошейнику. Но на самом деле этот аксессуар был ему совершенно ни к чему. Барбос никогда не отходил от Розы даже на шаг, за исключением тех пары минут в парке, на собачьей площадке, которые необходимы были ему для улаживания своих важных собачьих дел.

Елизавета, у которой накопилось много хлопот, связанных с оформлением младшей дочери в школу, какое-то время не появлялась у Розы. И всем жилось тихо-мирно до тех пор, пока она не решилась-таки проведать «старую перечницу».

Барбос в тот день спал в комнате Розы. Она прогнала его, когда решила привести в порядок цветы в гостиной.

– Иди отсюда! Тебе все равно, где спать, а я спотыкаюсь о твои лапы! Мне нужна свобода действий! Брысь!

Такое обращение Барбосу не особо понравилось, но Роза говорила ласково, и он простил ей даже это кошечье, странное: «Брысь!». Ушел в спальню и улегся на свой коврик.

Когда в коридоре щелкнул замок, он тут же проснулся, но лаять не стал. Мало ли что там происходит? Пустого лая Роза не терпела. Барбос уже это понял.

– Фу! Почему в доме пахнет псиной? – Елизавета поставила на пол в прихожей сумку с «гуманитарным набором» в виде риса и гречки, которые исправно таскала Розе, не взирая на протесты.

– Не выдумывай! Ничем не пахнет! – Роза дала поцеловать себя в щечку, воздержавшись от комментариев про Иуду.

– Я по делу! – с ходу заявила Елизавета. – Роза, мне нужна твоя помощь!

Роза промолчала в ответ, ожидая продолжения.

– Понятно. Ладно. Без прелюдий. Роза, мне нужна прописка для дочери. Та школа, куда я хочу ее отдать, рядом с твоим домом. Девочке нужно хорошее образование.

– А чем не устраивает та школа, что рядом с твоим домом? – невинно улыбнулась Роза.

– Это даже не обсуждается! Мой ребенок будет учиться в лучшей! У тебя же нет детей! Откуда тебе знать, что для матери главное, чтобы дети получали лучшее?!

– Лизавета, сейчас ты наговоришь лишнего, – вздохнула Роза. – Поэтому сразу закроем эту тему. Прописывать в свою квартиру ребенка я не стану. Это не обсуждается!

– Еще как обсуждается! – Елизавета понизила голос и в нем зазвучала угроза. – Мы все заметили, что ты немного не в себе последнее время. Не пора ли проверить, насколько ты дееспособна, Роза?

– Эх, Лиза! Образования тебе не хватает! Иначе знала бы, что тебе проверять меня никто не позволит. Только с моего личного согласия. А теперь тебе пора! И сумку забери. У меня крупы – Африку накормить хватит. – Роза щелкнула замком, но тут Лиза сорвалась.

Схватив Розу за плечи, она затрясла ее, словно грушу.

– Сама не живешь и другим не даешь! Сколько можно?!

Глухой, низкий рык, раздавшийся за спиной, стал ответом Лизе. Руки похолодели, и она невольно разжала пальцы, отпуская Розу.

– Что это?! – Лиза, с детства боявшаяся собак, в ужасе смотрела на Барбоса.

А тот был не похож на себя. Вместо милой, хоть и крупной дворняги сейчас в коридоре стоял волк. Опасный, мощный хищник, готовый на все. Оскалившись, он не сводил взгляда с Елизаветы, и та замерла, боясь пошевелиться.

– Откуда здесь собака?

– Знакомься. Это – Барбос! Познакомилась? – Роза повела плечами, стряхивая с себя испуг. – А теперь – вон из моего дома!

Она подошла к Барбосу и взяла его за ошейник.

– Здоровье у меня уже не то. Могу и не удержать!

Улыбка Розы была больше похожа на оскал Барбоса, и Елизавета поняла, что лучше не спорить.

Дверь грохнула, и Роза всхлипнула.

– Люди странные, Барбосик… Не будь, пожалуйста, как эти люди…

Она долго еще плакала, сидя на кухне и машинально гладя собаку. А Барбос сидел рядом и подставлял ей то одно ухо, то другое. И лишь к вечеру Роза вытерла слезы и улыбнулась.

– Хватит! У нас много дел. Надо готовиться!

Через несколько дней она вздрогнет, услышав звонок. А потом распахнет дверь и обнимет Максима.

– Наконец-то!

Все сложности с переездом будут улажены, и Роза больше никогда не будет одна. В ее доме теперь будет шумно и весело. И пусть для нее наличие маленького ребенка, да и вообще семьи рядом, будет непривычным явлением, она с радостью примет перемены.

– Вот теперь – я живая… – будет говорить она Барбосу вечерами.

С матерью Максим проведет такую беседу, что Елизавета если и будет появляться в доме Розы, то только изредка по праздникам и под чутким присмотром сына.

Все наладится, устроится, и спустя пару месяцев после приезда Максима с семьей Барбос, наблюдавший за новыми людьми в доме с опаской, решит, что бояться их все-таки нечего. И на очередной семейной прогулке в парке притащит какую-то странную штуку, которую отдаст почему-то не Розе, а Максиму.

– Что это, Барбос? – с удивлением спросит тот, разглядывая странное подношение.

Алый шелковый мак, когда-то яркий и вызывающий, будет теперь больше поход на грязную тряпочку. Но Роза зальется таким смехом, что сын Максима с радостью подхватит его, хлопая в ладоши.

– А это, Макс, моя любимая шляпка! Или, скорее, то, что от нее осталось! Барбосу дизайн не понравился, и он решил от нее избавиться. Чем не повод для знакомства? А если тебе ее доставили, значит, Барбос решил, что ты достоин доверия.

– Спасибо! – Максим погладил собаку, и язык Барбоса прошелся по крепкой мужской руке.

– Мальчики, хватит нежничать! Нам пора!

Старый парк еще не раз увидит на своих аллеях старушку в шляпке, лохматого пса и молодую пару с коляской. Потом появится еще одна коляска. И еще…

А потом дети подрастут, и Барбосу придется туго, так как уследить за тремя шустрыми малышами ему будет уже сложно.

– Что, друг мой? Устал? – потреплет лохматое ухо Роза, сидя на любимой скамейке. – Это, мой дорогой, называется – счастье! А оно работы требует.

Самая вкусная конфета

– Мам!

Что-то тяжелое рухнуло на Елену сверху, выбив воздух из легких и отправив в небытие снившееся ей синее море и противную белую чайку, которая орала над ухом, не давая сосредоточиться над ощущением покоя и услышать-таки, пусть и на мгновение, столь желанный шум прибоя.

– Мам!

Недовольный голос старшей дочери, Ники, пробился сквозь остатки дремы, и Елене пришлось-таки заставить себя открыть глаз. Один. Второй открываться отказывался.

– Мам! – вопль среднего сына, Кирилла, вплелся в реальность, которую Елена вовсе не звала и знать не хотела еще минут пять как минимум.

– Доброе утро! – муж стащил с Елены младшую дочь, Катюшку, поцеловал в нос. – Справились? Зря! Если дать матери выспаться, то она на порядок добрее и краше получается!

– Я попросила бы! – Елена выбралась из-под одеяла и оглядела свое семейство. – Ну? И что на этот раз? Мир уже сошел с ума или поживем пока?

– Поживем! – нестройным хором подтвердило худшую из ее догадок семейство, и Лена тихонечко застонала.

Ну, так. Для порядка. Чтобы не думали, будто ранние подъемы – это ее любимое занятие. А то возьмут моду будить каждый день вот так. И что тогда?

Вяленький цветочек получится, а не Леночка!

А ей в вяленькие нельзя! У нее работа! И тридцать два человека, которые напрямую от нее зависят. С детьми, ипотекой, старенькими мама-папами и прочими подробностями. Поэтому Леночка должна быть свежа, прекрасна и очень сильна! Иначе никак!

– Мам, Катя опять брала мои тетради! И я теперь без домашки! – Ника подала матери халат и присела на край кровати.

– Красивое нарисовала?

– Очень!

– Видишь, как прекрасно развивается у нас ребенок?! – улыбнулась Елена, пытаясь сползти с кровати и легонько отстраняя от себя любвеобильного кота, который решил тоже поучаствовать во всеобщем ликовании по поводу ее подъема. – Ты тоже так делала!

– Когда?! – Ника возмущенно фыркнула.

– Еще младше была. Паспорт мой разрисовала так, что я умоляла его оставить мне на память, когда меняла! Он был не только разрисован. Ты еще и кружевные странички добавила в нем моими маникюрными ножницами. С выдумкой к делу подошла! О! Идея! Может, Кате тоже ножницы выдать?!

– Мам! – Ника перестала хмуриться и улыбнулась.

– Не волнуйся! Я позвоню Галине Михайловне. Предупрежу.

– Не надо. Я успею на переменах переписать то, что вчера делала. Помню все.

Елена повнимательнее присмотрелась к дочери и еле заметно кивнула мужу. Тот понял, и, подхватив под мышку Катерину и завизжавшего от возмущения и страха перед щекоткой Кирилла, вышел из спальни.

– Ника, прикрой, пожалуйста, дверь, – Елена встала и, нацепив халат, притянула к себе дочь. – Что случилось?

Судя по реакции Ники и по тому, как она хлюпнула носом в ответ на вопрос матери, Елена попала точно в яблочко.

– Мам, я уродина?

Елена не стала отвечать сразу. Отодвинула от себя дочь, посмотрела на Нику внимательно, а потом развернула ее лицом к зеркалу, стоявшему в углу спальни.

– А сама как думаешь?

Зеркало не врало. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами и глазами такой синевы, что хоть ныряй в них, как в озеро, Ника и сама понимала, что красива.

– А девчонки говорят… Я не такая, мам…

– А критерии они озвучили?

– Какие критерии?

– «Такая» – это какая?

– Ну… Модная, стильная…

– Ну-ка, скажи мне, дочь! У вас что, в классе новенький появился? – Елена едва сдержала улыбку.

– Откуда ты знаешь? – удивленно уставилась на нее Ника.

– Ой! Прям бином Ньютона! И дай-ка, я догадаюсь – он на тебя внимание обратил?

Ника чуть покраснела, и Елена в очередной раз спрятала улыбку и чуть не хлопнула себя по рукам, чтобы не обнять дочь. Ощетинится же сразу, как ежик, и не расскажет ничего. Ох уж эти подростки!

– Ну, так… Вчера Маринку прогнал из-за нашей парты и уселся рядом со мной на физике. Но ты не подумай! – тут же спохватилась Ника. – Мы просто сидели рядом. Даже не болтали! Ты же знаешь нашу Галю! Она бы нас в угол поставила!

Галина Михайловна, классный руководитель Ники, слыла дамой строгой, но справедливой. И Елена все-таки не выдержала и хихикнула, представив, как та ставит в угол ее дочь. Картина была настолько реальной, что смешок перерос в хохот.

– Мам! – обиженный голосок дочери вернул Елену в здравый ум и трезвую память, и она все-таки обняла Нику, прижав ее к себе крепко и нежно, как делала всегда.

Ника не стала вырываться. Повозилась немного в объятиях матери, устраиваясь поудобнее.

– Мам, как думаешь, я ему нравлюсь?

– Ха! Ну еще бы! Иначе твой серпентарий уже жалел бы тебя, а не рассказывал, какая ты «не такая»! Все с тобой хорошо, Ника! Поэтому они и бесятся! Не научились пока по-женски умно реагировать на конкуренцию.

– Это как?

– Умная женщина, Ника, никогда не станет себя унижать подобными выпадами в сторону соперницы. Это говорит лишь об ее неполноценности. Значит, свое отражение ее в зеркале не слишком устраивает. Если бы уверена была в своей красоте и неотразимости, точно время не стала бы тратить на подобные глупости.

– Думаешь?

– Знаю!

– Спасибо, мам… – Ника глянула на часы и охнула. – Ой! Опаздываю!

– Погоди! – Елена выудила из тумбочки коробку со смешной картинкой на крышке, и Ника усмехнулась.

– Мам, ну ты чего? Я же уже не маленькая!

– А кто сказал, что самые вкусные конфеты только маленьким достаются? Помнишь, для чего нужна конфетка?

– Чтобы жизнь стала чуть приятнее и веселее?

– Именно! Держи!

Конфета была солидной. Большой и красивой.

Елена, летая в командировки, всегда старалась привезти из каждой поездки сладости. Правда, выдавала их детям дозированно, памятуя про диатез в младенчестве у Ники и младших.

Ника конфету взяла. Повертела в руках, разглядывая яркий фантик, и порывисто обняла маму.

– Спасибо! Я побежала!

– Лети, птичка! До вечера!

Пока Елена умывалась, Ника быстро побросала в рюкзак учебники и тетради и заглянула в комнату брата.

– Кирилл! Мы опаздываем!

Единственный сын Елены сидел на полу и с задумчивым видом разглядывал свой носок.

– Я никуда не пойду!

– Как это? – растерялась Ника. – Почему? У тебя проблемы?

– А у кого их нет? – глубокомысленно изрек Кирилл, но нос его сморщился, уши покраснели, и Ника поняла, что брат сейчас разревется.

Кирилл с детства был серьезным и решительным. Родители называли его «мужичок с ноготок». Но если дело касалось серьезной обиды или какой-то несправедливости, Кирилл не всегда умел держать себя в руках. Ника до сих пор помнила, как он приволок домой с улицы крошечного, слепого котенка, рыдая при этом так, что дело дошло до икоты. И больше получаса Елена тогда пыталась успокоить сына, чтобы понять, что же случилось с ним во дворе.

Оказалось, что Кирилл выпросил хвостатого у соседки, которая планировала утопить очередной выводок своей кошки-гулены в ведерке. Мальчишка заверил ее, что котенок ему очень нужен, а мама и вовсе будет счастлива, если он принесет его в дом. Ведь без кота – какой уют? И говорил он все это так убедительно и хладнокровно, что соседка вручила ему последнего оставшегося в живых котенка, приказав не показываться ей больше на глаза. Кирилл котейку забрал, но потом долго ревел от обиды и досады на себя и весь свет, что спасти смог только одного из четырех. Ему, воспитанному в понимании того, что всякая жизнь – это дар и его надо беречь, было не понять, как можно отнимать ее без всякого повода.

Елена тогда порывы души сына оценила верно. Котенка приняла и выходила. Но объяснить, почему люди бывают настолько жестоки, так и не смогла.

– Прости, сын. Я не знаю. Чтобы понять такое – надо хоть немного им уподобиться. А я не могу. И ты не можешь. И это очень даже хорошо!

– Почему?

– Потому, что есть вещи, которые, даже если и поймешь, принимать, даже частично, не стоит.

Кот вымахал со временем в огромную ласковую зверюгу. Нежно любил Елену, выкормившую его, и терпел остальных членов семьи, выделяя только Кирилла. С ним кот был всегда ласков и терпелив, единственному из всего семейства позволяя стричь свои когти и вычесывать пушистые бока. Даже Елена подобной чести удостоена не была.

Ника присела рядом с братом и отобрала у него носок.

– Что случилось?

– Мелочи жизни, – буркнул себе под нос Кирилл, не желая открываться старшей сестре.

– А подробнее? – Ника натянула носок на положенное ему место и пощекотала пятку брату.

– Ты же не отстанешь? – мальчик хлюпнул носом и нахмурился.

– Нет. И ты это знаешь.

– Да уж… Я с Олежкой подрался.

– С лучшим другом?! – ахнула Ника.

Это действительно было странной новостью. С Олегом Кирилл дружил «с колыбели». Причем в прямом смысле этого слова. Олег был сыном ближайшей подруги Елены, и мальчишек в младенчестве не раз укладывали спать рядышком в одной кроватке, когда кому-то из матерей нужно было срочно отлучиться по делам.

– Что не поделили? – Ника достала из шкафа рубашку брата и принялась собирать его рюкзак, поглядывая на расписание, висевшее над письменным столом.

– Тетрадку по математике не забудь! – Кирилл вздохнул и принялся одеваться. Все равно сестра не отстанет и в школу идти придется. А так хоть не опоздают.

– Командир! Сам бы и собирался! Я вопрос задала вообще-то! – Ника раскопала среди учебников и тетрадей, горкой высившихся на столе, нужную и сунула ее в рюкзак брата.

– Не сошлись во мнениях.

– По поводу «одного богословского вопроса»? – со смешком процитировала Ника одну из своих любимых книг, но Кирилл шутку не оценил, хотя «Трех мушкетеров» читал не один раз.

– Ника, скажи, а ты бы дала по шее лучшему другу, если бы он тебе соврал?

– Не знаю, – не стала кривить душой Ника. – Возможно.

– Вот и я не уверен, что это было необходимо. Но уже сделал.

– Жалеешь об этом?

– Не особо. Я был прав. Но Олег обиделся.

– А обязательно было сразу по шее? Поговорить нельзя было для начала?

Кирилл задумался.

– Не знаю. Можно, наверное.

– Тогда у тебя есть повод.

– Какой?

– Чтобы извиниться и объяснить свою точку зрения.

– Думаешь, поможет?

– Не знаю. Но попытаться точно стоит.

Ника дернула было молнию на рюкзаке, но тут же спохватилась.

– Вот! – сунула она в рюкзак брата полученную от мамы конфету. – Поделите пополам, как обычно. И, надеюсь, этого хватит, чтобы вы услышали друг друга.

Кирилл молча кивнул, благодаря сестру, и потопал в прихожую обуваться.

А там уже ревела Катюша.

Эта барышня четырех лет от роду терпеть не могла ходить в детский сад. Точнее скандалила она ровно до его калитки, и как только папа скрывался из виду, преспокойненько умолкала и с удовольствием проводила время в компании сверстников. Эту особенность Катерины знали в семействе все, а потому басовитый ее рев по утрам уже давно никого не пугал и даже не трогал.

Но то ли участие Ники так растрогало Кирилла, то ли собственные проблемы, пусть и не великие, ведь Олег отличался умом и сообразительностью, а значит, был шанс на примирение с ним без особых душевных затрат, а только конфета из рюкзака перекочевала в карман Катюшкиной курточки, и девчонка выключила сирену, благосклонно позволив брату увести себя из дома и усадить в отцовскую машину.

– Мы ушли! – голос мужа заставил Елену выглянуть из ванной, но ее семейства уже и след простыл.

Еще один день. И еще куча забот-хлопот. Все как обычно.

Помахав вслед брату и сестре у школы, Катерина дала отцу поцеловать себя в щечку у детского сада и сунула ему в руку заветную конфету.

– На!

– Спасибо, конечно! – улыбнулся отец и попытался вернуть подарок. – Сама съешь!

– Нет! – неожиданно твердо объявила Катя. – Тебе нужно! Будешь добрый и веселый весь день!

Она махнула отцу рукой и послала ему еще и воздушный поцелуй в придачу к конфете. Чтобы совсем хорошо стало.

День мелькнул мимо, как обычно – бестолково и немыслимо быстро. Был – и нет его!

Елена уложила детей, перегладила небольшую гору белья, открыла и закрыла давно ожидающую своей очереди книгу. Читать сил уже не было. Она завозилась под одеялом, устраиваясь поудобнее, и сунула руку под подушку.

– Ой! Что это? – она, наткнувшись на что-то непонятное, пошарила под подушкой и выудила на свет… конфету.

– Это же та самая! Вкусная! – муж обнял Елену. – Я подумал, что тебе она нужнее, чем мне! Ведь у тебя был такой тяжелый день сегодня! И работа, и дети, и дом, и кот, и я.

– Да уж! – усмехнулась Елена, разворачивая фантик и деля конфету пополам. – Мне она точно не помешает!

– А зачем ты тогда ее разделила?

– Потому, что нельзя есть самую вкусную конфету одному! Она тогда не такая сладкая. Нужно обязательно поделиться с кем-нибудь.

– Да? – муж замолчит на минутку, осмысливая и конфету, и занятную жизненную философию Елены. – А знаешь, ты права! Так гораздо вкуснее!

Елена щелкнет выключателем, устроится поудобнее на плече у мужа и улыбнется, услышав, как в сонной тишине где-то в детской зашуршит фантик.

Вот теперь все хорошо. Все правильно…

Сердце матери

– Зинаида Петровна, здравствуйте! – соседка махнула рукой, приветствуя Зинаиду, и тут же снова ухватилась за ручку коляски, пытаясь угомонить голосистого внука.

– Добрый день! – кивнула в ответ ей Зинаида и тут же отвернулась.

Почему кому-то все, а кому-то – ничего?! Как же это несправедливо! Ведь это она, Зинаида, могла сейчас гордо катать по двору коляску с внуком, если бы сын вспомнил о совести и согласился-таки завести семью…

Завести… Слово-то какое противное… Заводят поросят или собаку, а семья… Это же высшее счастье, когда рядом есть люди родные и близкие по духу.

Но у Зины давно уже таковых рядом нет…

Тоска снова накрыла ее с головой душным своим покрывалом, и Зинаида с досадой пнула дверь подъезда, которая никак не хотела открываться.

– Зиночка, что это ты воюешь? Чем тебе дверь так не угодила? – раздался за спиной знакомый ненавистный голосок, и узкая, холеная ладонь легла на плечо Зинаиды, заставив ее вздрогнуть.

Женя… А точнее, Евгения Карловна Шольц. Бывшая лучшая подруга Зинаиды, а, с некоторых пор, ее заклятый враг.

– Я все хотела к тебе зайти, поговорить, да никак время не выберу. Сама знаешь, все хлопоты, хлопоты… Настенька моя замуж вышла. Первенца ждет! Представляешь, какая радость?! Мы все в нетерпении! Кто же будет?!

Евгения Карловна всплеснула ручками, совсем как маленькая девочка, и сложила одним из тех восторженных жестов, что рисовали когда-то художники на картинах эпохи Возрождения. Зинаида, увидев это, едва сдержалась:

– Прости, Женя, но я спешу.

– Интересно, куда это? У тебя же только и забот, что за хлебом сходить. Ни котенка, ни ребенка… Витя-то хоть пишет? Или совсем пропал?

Зинаида замерла на месте. Сердце пропустило удар, потом другой и заныло совсем нехорошо.

– Пишет, Женя. Пишет… Через день. Чаще ему некогда. Слишком много работы. Он же ценный специалист, если ты не забыла. И должность у него сейчас хорошая. Приходится уделять много времени работе. Ты прости, но я правда спешу. У меня ученик через полчаса.

– Ах, ученик! Что ж ты, Зиночка, так надрываешься? Витя мало помогает?

– Почему ты так решила?

– Иначе ты не брала бы учеников! Бог мой! Это же очевидно!

Зинаида взвилась было, но тут же осадила себя. Нет! Нечего радовать ту, что давно уже перестала быть подругой!

Досада колупнула грязным ногтем болячку на душе Зинаиды и злорадно хихикнула. Вот так! Давай, Зина! Вспомни все! Не прощай! Не достойны эти людишки твоего прощения!

Дверь квартиры захлопнулась за ее спиной, и тяжелый вздох стал финальным аккордом, завершившим ежедневную вылазку Зинаиды в магазин.

Все! Она дома! В безопасности! Здесь никто ее не тронет! Никто не скажет ничего плохого о ней или ее сыне. Здесь тихо…

И от этой тишины так хочется завыть в голос…

Зинаида уронила сумку на пол и расплакалась.

Сколько можно?! Уже три года прошло после тех событий, которые стали причиной ее добровольного заточения, а она все еще живет памятью о них! Не отпускает ее боль. Не дает спать спокойно по ночам…

Потому, что невозможно забыть обиду, нанесенную твоему ребенку! Да еще ту, что стала причиной разлуки! Ведь Витя уехал вовсе не потому, что ему было плохо рядом с матерью! Нет! Его тоже гнала из дома боль… Боль от потерянных надежд и несбывшейся мечты, которую сын Зинаиды лелеял столько лет…

А мечтал Зинин мальчик о любви… Большой и светлой… О той, про которую рассказывала ему мама, обожавшая поэтов Серебряного века. Она мечтала, что придет время, и сын встретит на своем пути такое же сильное, прекрасное чувство, какое познала она сама.

У этого чувства был лик, подобный Мадонне, и струна, звучавшая так нежно и чисто, как может звучать лишь любовь…

С отцом своего единственного сына Зинаида познакомилась в Эрмитаже.

Студенткой она частенько наведывалась туда, чтоб часами стоять у Мадонны Рафаэля и мечтать о том, что когда-нибудь ее полуголодное существование, одинокое и безрадостное, сменится таким вот счастьем. И будет ребенок… И тот, кто полюбит ее всем сердцем… Ведь дети должны появляться на свет только от настоящей любви! Иначе они не будут счастливыми…

Кто внушил ей все эти мысли, Зиночка и сама бы не смогла ответить. Папу своего она почти не помнила, ведь его не стало, когда она была совсем маленькой. А мама ушла в тот день, когда Зина узнала, что стала-таки студенткой того вуза, о котором так мечтала. Вернувшись домой с хорошими новостями, Зина застала маму у окна. Та сидела в кресле, и ветер, врываясь в открытое окно, раздувал, словно паруса, белые занавески. Зине показалось на мгновение, что чья-то стройная фигурка отвела складки легкой ткани, чтобы они не коснулись лица ее мамы, а потом исчезла.

И странное дело, именно эта фантазия, воплотившаяся в почти материальное, осязаемое и видимое, помогла Зине пережить потерю единственного родного человека. Даже став гораздо старше и примирившись с тем, что мир вокруг все-таки материален, Зина почему-то не потеряла веры в то, что мама дала ей напоследок знак, что за порогом, пугающим и неведомым, есть что-то большее, чем просто забвение…

Причиной того, что мама ушла так рано и так внезапно, стал сердечный приступ. И Зина решила, что все это случилось от того, что у ее мамы сердце было слишком большим и щедрым. Оно дарило всем вокруг столько тепла и света, что в конце концов просто не выдержало. И разглядывая бесконечную череду маминых учеников, коллег и друзей, что пришли проститься с нею, Зинаида решила, что, наверное, уйти вот так не самый плохой вариант. Если тебя помнят даже те, о ком ты и думать забыл, это ли не признание того, что жизнь свою ты прожил не зря?

Было горько и хорошо одновременно. А еще немного страшно. Ведь теперь Зине предстояло научиться жить самостоятельно.

Выхода другого у нее попросту не оставалось. Родственников у Зины больше не было, а у друзей матери она одалживаться не хотела. Там ведь свои семьи, дети, внуки… Есть кому дарить свое тепло и заботу. Она точно знала, что мама была бы недовольна ее рассуждениями, но ничего не могла с собой поделать. Уже тогда Зина считала, что за свою жизнь должна отвечать сама…

Ей пришлось вспомнить все, чему учила ее мама. Но этих знаний катастрофически не хватало. Она не умела заполнять квитанции и не знала, как рассчитать свой бюджет правильно. А потому денег иногда не хватало и приходилось устраивать «пустые» дни. В такие дни Зиночка питалась «не пойми чем» и старалась занять себя уборкой или другими делами.

Но кое на что деньги находились всегда. На билет в любимый музей. Там Зинаиде никогда не хотелось ни есть, ни пить. Она могла часами слоняться по залам, перебирая, словно драгоценные бусины на четках, шедевры и вспоминая лекции, которые читала ей мама, которая была одним из лучших преподавателей истории в Ленинграде.

В один из таких дней, когда Зиночка в очередной раз «застряла» у любимой своей Мадонны, к ней подошел немного странный молодой человек. Он был невысок, немного сутул и выглядел совсем не презентабельно. Но голос его был глубок и хорошо поставлен, а то, как легко он завязал разговор, покорило Зину. Они болтали ни о чем и обо всем больше часа, а потом просто взялись за руки и вышли из музея, тем самым положив начало совместному пути.

Их счастье было коротким, но столь полновесным, что, даже оставшись вдовой, Зинаида не чувствовала себя одинокой. У нее осталась память и… сын.

Ее надежда, ее отрада! Ее золотой мальчик…

Если и бывают на свете идеальные дети, то один такой точно достался Зинаиде. Она была в этом совершенно уверена! В ее сыне все было прекрасно. И вовсе не потому, что она видела его глазами матери. Просто вокруг было много детей, и Зина видела, как отличается ее сын от них.

– Мамочка, давай возьмем его к себе! Пожалуйста! Его совсем-совсем никто не любит!

Кот, которого Виктор принес в дом, был страшен. Плешивый, облезлый, с закисшими, опухшими глазами. Он больше был похож на ходячий кошмар из страшного сна, чем на представителя семейства кошачьих.

Но в глазах сына было столько мольбы, а Зинаида, которая никак не могла оправиться от потери, нуждалась в том, чтобы ее время было занято, что кот получил дом. А Зина – такую порцию забот и хлопот, что хватило надолго.

Сын подобрал кота у помойки.

Выносить мусор Зинаиде Витя не позволял.

– Я мужчина или кто?! Мам! Это же моя обязанность!

Виктор помнил, что для отца не было в доме «мужских» и «женских» дел. Помнил, как тот помогал Зинаиде всегда и во всем, никогда не спрашивая, нужна ли ей эта помощь.

– Сынок, женщина – это удивительное существо! Она, как муравей, может тащить на себе ношу, в сотни раз превышающую ее возможности, но это вовсе не значит, что так и надо. Напротив! Сними с нее часть этой ноши и ты увидишь, что это даст тебе! Увидишь, как может засиять она, если дать ей возможность быть нежной розой, а не осликом, вечно шагающим, опустив голову, потому что ноша слишком тяжела для него.

Виктор сначала хохотал, представляя себе такого ослика, а потом отнимал у мамы тряпку, когда та мыла пол.

– Я – сам!

– Сыночек, ты же не умеешь!

– Покажи мне, как надо! Папа может? И я смогу!

Зинаида уступала сыну, а сама втихомолку хлюпала носом, гордясь своим мальчиком.

Помня о наставлениях отца, после его ухода из жизни Виктор старался хоть как-то помогать маме.

– Прости, мам… – мальчик смотрел, как мать осторожно пытается отмыть кота, смирно сидящего в тазике с теплой водой. – Очень грязный, да?

– А как ты хотел, Витя? Он жил на улице.

– Ага! И на помойке!

– Тем более! Представляешь, как много он на себя успел нацеплять всякой интересной заразы? Понадобится немало времени, чтобы привести его в порядок! Но мы это сделаем. Потому, что теперь он наш и мы за него отвечаем!

Кот сидел тише мыши и вслушивался в слова Зинаиды так внимательно, что казалось, понимает все до единого. Он покорно дал себя искупать, накормить и, на следующий день, напичкать всем, что прописал ветеринар.

– Вы уверены, что хотите оставить себе этого кота? Вам придется с ним порядком повозиться. И у меня нет уверенности, что у нас получится ему помочь. Очень запущенный случай!

– Это именно то, что нам сейчас нужно! – удивила Зинаида ответом ветеринара и сгребла со смотрового стола кота. – А что вы так на меня смотрите? Давайте работать!

Кота выхаживали долго. Почти год ушел на то, чтобы из облезлого страшного пришельца с почти лысым, больше похожим на крысиный, чем на кошачий хвостом получился вполне приличный пушистый домосед, обожающий тех, кто его приютил.

Правда, мирным нравом кот совсем не отличался. Возможно, виной тому было воинственное прозвище, данное ему Виктором. Он нарек кота Барбароссой, и хотя Зинаида быстро сократила кличку до более привычного – Барсик, у кота нет-нет, да и проскакивали странные замашки, больше подходящие пирату, чем мирному мурлыке.

Например, всяк входящий в дом Зинаиды подвергался самому тщательному осмотру. И если коту что-то не нравилось в госте, то горе было тому! Рыжая молния с острыми когтями кого угодно могла обратить в бегство!

Именно кот первым понял, откуда грядет беда, но ни Зинаида, ни Виктор не разобрали тогда, что хотел он сказать своим странным поведением, когда ни с того ни с сего накинулся на одноклассницу Вити, Настеньку, и в мгновение ока располосовал на ней новенькие колготки.

– Ай! – милое создание с нежно-голубыми глазками и льняными кудряшками отшвырнуло от себя кота с такой силой, что Барсик, влипнув в стену, даже растерялся на мгновение. – Уберите его! Он меня укусил!

Виктор успел схватить за шкирку очухавшегося и рвущегося снова в бой кота, а Зинаида заахала, не зная, как извиняться за поведение своего подопечного.

– Ничего страшного! – мило улыбнулась в ответ на ее причитания Настенька. – Мама мне новые купит. Это для нее не проблема! Не могли бы вы забрать у Вити это чудовище? Я хочу, чтобы он проводил меня! Витя, разумеется. Не кот.

Зинаида так и осталась стоять на пороге своей квартиры, прижимая к себе рвущегося вслед за детьми кота и глядя, как милая девчушка, что-то беспечно щебеча, уводит ее сына, крепко сжав его ладонь своими цепкими пальчиками.

Точно так же Настенька вела Виктора за собой все то время, пока они учились в школе, а потом и в институте.

На вопрос матери, зачем она выбрала эту специальность, Настенька лишь отмахнулась беспечно:

– Мамочка, неужели ты не понимаешь? Мне же не придется ничего делать! Учиться будет Витя!

– Но как же…

– Да, за двоих! А зачем он еще нужен? К тому же, там большая часть студентов – мальчики! Зачем мне твой педагогический? Мне! И в это бабье царство?! Нет уж! Уволь! Мне там делать нечего!

Виктор, разумеется, ничего об этих беседах не знал. Он был влюблен. И даже Зина, которая понимала, что когда – то это случится, и мечтала об этом светлом чувстве для сына, видела, что о любви речь не идет. То, что творилось с ним, больше было похоже на какую-то странную зависимость.

– Витя, ты уверен, что Настенька – это твоя судьба?

– Мам, а как иначе? Мы столько лет вместе! Теперь я просто обязан на ней жениться! Как честный человек! – Виктор смеялся, но Зинаида видела, что это веселье дается ему с трудом.

У нее не было объяснения тому, что происходит, но она снова и снова удивлялась тому, какую власть имеет эта хрупкая, миловидная девушка над ее сыном.

Барсик, которого запирали, когда Настя приходила в дом, выл и царапал дверь, а потом долго ворчал, сидя на руках у Зинаиды, которая искала утешения в его обществе.

– Не знаю я, чего она от Вити хочет… Не любит его! Это же видно! – шептала Зинаида, поглаживая кота. – Что мне делать, Барсик? Как уберечь нашего мальчика от разочарования и боли? Ведь она обидит его… Я чувствую! Но если начну говорить о своих предчувствиях, то он меня не поймет… А если и поймет, то я не уверена, что моих слов хватит, чтобы остановить это помешательство! Что делать?

Кот ничем не мог помочь своей хозяйке. Он лишь сменял гнев на милость, утыкался носом в ее ладони и начинал мурчать, пытаясь хоть как-то успокоить ее.

Это помогало. Но ненадолго…

Развязка наступила тогда, когда Зинаида уже смирилась с тем, что ей придется принять в свой дом Анастасию в качестве невестки. Окончив вуз и получив вполне приличное место работы, Виктор сделал-таки предложение Насте, и та ответила согласием. Правда, свадьбу почему-то попросила отложить на несколько месяцев.

– Почему? – руки Зинаиды гладили кота, но тот молчал, чувствуя, как напряжена хозяйка.

– Я не знаю, мама. Просто сказала, что пока не готова.

– Что ж. По крайней мере, честно…

Зинаида не понимала, что происходит, но чувствовала, как ноет сердце, вещуя беду.

В тот вечер, когда она чуть не потеряла сына, Барсик вел себя настолько странно, что Зинаида даже прикрикнула на него, метавшегося по кухне и мешающего ей готовить ужин.

– Перестань! Скоро придут Виктор с Настей, а у меня ничего не готово! Что с тобой?! Я уже раз двадцать об тебя споткнулась! Угомонись!

Но кот не успокаивался. Он то и дело запрыгивал на подоконник, вглядываясь в темноту за окном, кричал что-то, утробно и странно, а потом снова начинал метаться по кухне, не находя себе места.

Зинаида хотела было уже выгнать кота с кухни, чтобы закончить с готовкой, но тут Барсик в очередной раз взмыл на подоконник и почему-то всем телом кинулся на стекло, словно пытаясь выбить его.

– Ты что творишь?! – схватила вырывающегося кота на руки Зинаида и вдруг увидела, что на крыше соседнего дома, на фоне укрытых снежными шапками крыш, маячит чей-то темный силуэт.

Что заставило ее распахнуть окно? Как поняла она, что вот-вот случится что-то непоправимо-страшное?

В мгновение ока вышвырнув кота из кухни и захлопнув дверь, она кинулась к окну, и дворы огласил крик матери:

– Витя! Нет! Не надо!

Она не могла знать, что на крыше стоит ее сын. Она не могла увидеть его лица. Она даже силуэт в темноте видела смутно и не понимала, человек ли стоит там, на краю крыши, или это ей только кажется. Но сомнения в том, что ей нужно сделать, у Зинаиды не возникло даже на мгновение.

Силуэт качнулся, Зинаида ахнула…

Но тут же выдохнула с облегчением, уже понимая, что самое страшное позади. Крыша снова стала пустой и белой, словно и не было там никого…

Виктор вернулся домой только под утро. Зинаида ничего у него не стала спрашивать. Просто обняла так крепко, как только могла, а потом отвела в комнату и уложила, стянув с сына свитер и подоткнув со всех сторон одеяло.

– Совсем, как в детстве, мам… Спасибо…

Виктор плакал… Ревел горько, от души, совсем как маленький. В последний раз Зинаида видела его слезы в ту ночь, когда Барсик боролся за свою жизнь, с трудом делая вдох за вдохом, только благодаря тому, что мальчик, сидевший рядом, просил его об этом.

И сейчас пришла очередь кота сидеть рядом с мальчиком и просить его дышать. Барсик трогал лапой холодную руку, и та оживала на мгновение, чтобы подарить короткую ласку коту. А потом падала бессильно, и кот повторял все снова, требуя не забывать, что любовь все-таки есть на свете.

– Прости меня…

– Не надо, сын. Я все знаю.

– Она обманула меня. У нее все это время был другой…

– Так бывает.

– Как можно лгать, когда любишь? Мам, это возможно?

– Нет. Любовь не умеет лгать, сын. Если тебя обманули, то никакой любви там не было.

– Ты так думаешь?

– Я знаю.

– Что мне делать, мам?

– Страдать. Это правильно. Это нужно. Отпустить. Это тоже необходимо. Тебе, в первую очередь. Простить… Не сейчас. Потом. Когда-нибудь… А если ты еще сможешь пожелать ей счастья, то тогда я буду уверена, что ты узнал, что значит любить.

– Я не могу.

– Что не можешь?

– Отпустить…

– А все прочее?

– Легко. Я хочу, чтобы у нее все было хорошо…

– Вот это и есть любовь, сын…

Они говорили и говорили… Так, как никогда не говорили ни до, ни после. А утром Зинаида разбудила сына и приказала ему:

– Собирайся!

– Зачем?

– Ты уезжаешь!

– Куда, мам?!

– Строить свою жизнь, сын. Она у тебя одна! Помни об этом. А еще я хочу, чтобы ты помнил о том, что у тебя есть дом. И я. И Барсик. И мы всегда тебя будем ждать…

– Мама…

– Все будет хорошо, сын! Но сейчас – правильно так. Я знаю!

Виктор уехал. Не сразу. Уладив все дела и найдя новую работу в другом городе.

А Зинаида, проводив его, затосковала. Она часами сидела в кресле у окна и, поглаживая Барсика, молила небо, чтобы у сына все сложилось на новом месте.

Не сразу, но ее молитва дошла по адресу. Виктор успокоился, с головой окунулся в работу и быстро пошел вверх по карьерной лестнице. Люди, с которыми он работал, удивлялись, как ему удается сохранить не только лицо, но и порядочность там, где это, казалось, было невозможно. Но секрет этого был прост. Виктор всегда помнил ту темную, заснеженную крышу и голос, который позвал его в тот самый момент, когда казалось, выхода больше нет, и остается лишь сделать последний шаг и оставить за спиной все то, что рвет душу, уничтожая ее. А еще он помнил руки мамы, которые дрожали, когда она подтыкала ему одеяло, и ее голос, немного отрешенный, но твердый:

– Все будет хорошо, сын! Я знаю!

Ее уверенность давала ему силы. Ее воспитание сказывалось во всем, что он делал. И вскоре жизнь его наладилась.

Не хватало только одного. Человека, который понял бы и пожелал разделить с ним жизнь…

Зинаида успокоилась немного, подняла с пола сумку, которую уронила, и кивнула коту, глазеющему на нее.

– Что, Барбаросса? Давно не видал женской истерики? Ну, полюбуйся! Смешно?

– Да не особо, мам! – голос Виктора раздался в тишине, и Зинаида охнула, тяжело осев на пол. – Мам! Мама, ты что?! Сейчас! Я скорую…

– Да не нужна мне никакая скорая! – Зинаида притянула к себе сына и обняла его. – Когда ты приехал? Почему не позвонил?!

– Сюрприз хотел сделать…

– Тебе это удалось!

– Мам, ты это… Я теперь даже и не знаю, как тебе про остальное сказать… – Виктор помог матери встать на ноги и обнял ее.

– А и не надо! – голос Зинаиды зазвенел от счастья. – Я и так все знаю. Она?

– Она, мам…

– Ну и слава Богу! – Зинаида почувствовала, как рванулась вверх душа, оставляя где-то далеко внизу все обиды и злость. – Когда познакомишь нас?

– Так я за вами приехал! За тобой и за Барсиком! Мам, я хочу, чтобы мы жили все вместе.

– Э, нет, сын! Это не дело! Хочешь лишить меня и кота свободы?! Не будет этого! В гости – милости просим! И к вам приедем, когда позовете. Но жить вместе – это не то, что нам нужно! Да, Барсик? – Зинаида внимательно посмотрела на сына и улыбнулась уже легко и спокойно. – Она…

Пройдет всего год, и уже Зинаида будет гордо вышагивать по двору с коляской, важно кивая соседкам.

– Добрый день! Как у вас дела? А мы гуляем…

И большой рыжий кот, сидя на окне, будет петь свою песню, тихонечко мурча, точно зная, что та, кого он любит, наконец-то совершенно счастлива и довольна.

Фунтик

– Господи, да куда же он делся?! Ведь потеряется… Он же совсем не знает этот район!

Пожилая женщина в светлом пальто плакала, бегая вокруг дома. Мелкий холодный дождь моросил весь день, но зонта у нее почему-то не было. Пальто ее давно промокло, но женщине, казалось, совершенно не было до этого дела. Она то и дело останавливалась и громко звала:

– Фунтик! Фунтик, ты где?!

Но зов ее оставался без ответа…

Окончательно выбившись из сил, она присела на лавочку у подъезда и закрыла лицо руками.

Компания молодежи, которая сидела в беседке во дворе дома, поглядывала на нее с интересом. Заняться было нечем, а женщина, которая так странно вела себя, была им совершенно не знакома.

– Серый, знаешь ее? – наконец решился спросить кто-то, и невысокий крепкий парень лет шестнадцати покачал головой в ответ.

– Не из нашего дома. Не видел ее раньше.

– Мечется чего-то, плачет… – загомонили девчонки.

– Тихо, – Сергей уронил слово будто бы и негромко, но его услышали. – Разберемся.

Накинув капюшон темной куртки, он кивнул двум парням, стоявшим ближе всего к нему, и зашагал к подъезду.

– Здрасте!

Мама учила Сережу быть вежливым. И пусть он ее почти не помнил, но ласковый голос, который говорил ему: «Сереженька, поздоровайся!», в нужные моменты всегда звучал рефреном где-то рядом, от чего становилось почему-то тепло и грустно.

Женщина в светлом пальто подняла голову. Аккуратная прическа превратилась под дождем в нечто странное. Мокрые волосы прилипли ко лбу, придавая ей одновременно несчастный и немного комичный вид. Тушь темными дорожками проложила себе путь ее по щекам, и женщина, вытирая слезы, лишь сильнее размазала ее, отчего лицо превратилось в странную, немного страшную, маску.

– Здравствуй… – в голосе женщины не было страха, но было недоверие и настороженность.

Еще бы! Сидишь себе на лавочке, рыдаешь, а тут какие-то странные личности в темных куртках здороваются и явно чего-то от тебя хотят.

Сергей, представив, что подумала о них эта странная женщина, чуть было не усмехнулся.

– Вы не бойтесь. Мы безобидные.

– А я и не боюсь, – голос женщины немного окреп, и она откинула голову чуть назад, разглядывая Сергея и его друзей.

Это легкое, почти незаметное движение внезапно преобразило ее. Перед Сергеем сейчас сидела вовсе не потерянная, плачущая пожилая женщина, а почти королева. Такая удивительная метаморфоза заставила его от неожиданности открыть рот.

– Почему вы плакали? – выпалил он, не задумываясь больше о том, как это воспримет незнакомка.

На минуту Сергею показалось, что она встанет и уйдет, не удостоив его даже ответом, но он ошибся.

– У меня собака пропала. Пока вещи выгружали, я ее на руках держала. А потом нужно было расписаться за доставку, и я на минутку отпустила Фунтика. А он удрал…

Женщина снова опустила плечи, и Сергей удивился тому, насколько она тут же опять изменилась. Только что это была королева, и вот снова перед ним уставшая, измученная женщина, так похожая на его бабушку.

– Вы только что переехали?

– Да! – женщина кивнула. – Район новый, и Фунтик может легко здесь потеряться! Он такой глупенький… Но очень хороший! Вы не подумайте! В нем вся моя жизнь!

– О как! – Сергей усмехнулся. – У кого-то в детях-внуках, а у вас в собаке?

Женщина вдруг встала со скамейки и подошла вплотную к Сергею.

– Молодой человек, я понимаю, что вам, наверное, смешно. Возможно, вы в чем-то и правы. Старая тетка, которая выжила из ума, страдает по своей собачке! Но эту собаку подарил мне мой сын. И его больше нет… А Фунтик остался… Он – единственная память о моем мальчике. Понимаете?

Сергей невольно сделал шаг назад, когда она заглянула ему в глаза, и насупился.

– Понимаю. А что случилось с вашим сыном?

Ответ был коротким и очень простым.

– Он был военным.

Вопросов больше задавать не хотелось. Сергей переглянулся с друзьями и зашагал было вдоль дома, точно зная, что его правильно поняли, но тут же спохватился и почти бегом вернулся к женщине, которая так и стояла у лавочки, гордо вскинув голову и не замечая, как ее слезы смешиваются с каплями дождя, который припустил сильнее.

– Как выглядит ваша собака? Какой она породы?

– Фунтик? – женщина словно опомнилась и, недоумевая, глянула на Сергея. – Он – шпиц. Рыженький такой. Пушистый…

Сергей кивнул и, пряча глаза, проворчал:

– Домой идите! Не хватало еще, чтобы вы заболели! Мы поищем вашего Фунтика.

Он почти бегом догнал друзей и уже на углу дома обернулся, чтобы посмотреть, последовала ли женщина его совету.

Она стояла на том же месте.

«Пусть!» – подумал Сергей.

Бабушка его тоже была упрямой. И это упрямство давало ей силы жить… Она морщилась от боли и посмеивалась, глядя, как Сергей сражается с очередной задачкой по алгебре.

– Давай, друг мой! Она трудна, но ты умнее! Я в тебя верю!

– Ба, я не могу!

– Еще как можешь! Что ты за мужик такой, если чуть что – в кусты и деру от проблем? Пораскинь мозгами-то! Оно и сладится!

И правда! Немного усилий, и задачка, которая казалась совершенно нерешаемой, поддавалась. И он голосил на всю квартиру, призывая бабушку в свидетели своего триумфа:

– Я это сделал!

– Ой, да кто бы сомневался?! – бабушка смеялась и шикала на него. – Тише, Сережа! Соседи отдыхают.

В этой фразе, такой простой и незамысловатой, была вся она и все то, чему она учила внука. Сначала подумай о других, а потом – о себе.

Сергей помнил ее уроки…

Бабушка была очень сильной. И держалась, сколько могла…

– Ба, а что врачи говорят? – осторожно задавал он вопрос всякий раз, когда она возвращалась домой после очередного визита в больницу.

– А разве они что хорошего скажут? Серенький, ты не бойся! По их прогнозам, я давно уже должна была с ангелами песни горланить, а я все живу! Мне мама в детстве говорила, что упрямство – это достоинство ослов. А я тебе говорю – нет! Для человека это тоже годная тема! Пока я упрямо фигу своей подруге с косой показываю, она меня не трогает. Ходит за мной, но не зовет пока за собой. Знает, что не пойду, пока ты не станешь достаточно взрослым, чтобы о себе позаботиться.

– Ба…

– Знаю, что ты сказать хочешь! Молчи! Я сказала, что справлюсь! Так и будет! А ты пойди-ка лучше на кухню и сделай мне чайку горяченького. Что-то устала я. Пауза нужна!

Паузы, которые брала бабушка, уставая, становились все длиннее. И Сергей понимал, что она держится каким-то неимоверным усилием воли, природу которого не мог понять не только он, но и те специалисты, которые давно не понимали, что происходит.

– Вы – феномен! Я буду писать о вас диссертацию! – шутил лечащий врач Сережиной бабушки.

– Доктор, это пустая трата времени!

– Почему?

– Потому, что секрет мой довольно прост. У меня внук на руках, который потерял родителей. И я не могу его оставить. Поэтому и помирать мне некогда.

– Так у многих моих пациентов есть и внуки, и дети. Но только вы, вопреки прогнозам, держитесь уже больше десяти лет!

– А я упрямая. Вот и весь сказ. Никакого волшебства тут нет!

Сергей об этих разговорах, разумеется, не знал. Бабушка ему не рассказывала, оберегая от лишних подробностей. И лишь, когда ее не стало, соседка и ближайшая подруга бабушки рассказала Сергею о том, какая жизненная сила таилась в любви этой удивительной женщины к нему.

– Никогда не видела, чтобы так любили детей, не говоря уже о внуках. Она дышала тобой, Сережа! Жила надеждой на то, что ты станешь хорошим человеком. Не подведи ее!

– Я постараюсь…

И он держал слово.

Несмотря на то, что он давно пользовался заслуженным авторитетом среди сверстников, Сергей совершенно не стремился к этому. Все получалось само собой. То ли в нем видели скрытую силу, которую он успел почувствовать в себе в последние два года, когда бабушка уже почти не вставала, а он фактически стал главой их маленькой семьи, то ли то самое нежелание лезть на рожон, но так или иначе, молодежь окрестных дворов относилась к нему с уважением. И Сергей, сам того не желая, стал для них кем-то вроде лидера. Он никогда не пользовался своим положением, но именно сейчас решил, что ничего плохого не будет, если он попросит свою компанию помочь с поисками собаки. Почему-то ему очень хотелось помочь этой незнакомой, немного странной женщине в светлом пальто.

Компания его затею поддержала. И вскоре беседка во дворе опустела. Молодежь группами разбежалась в разные стороны, ища Фунтика, которого никто из них до этого не видел.

А через час у подъезда дома, где Сергей разговаривал с хозяйкой собаки, собрались почти все.

– Нашли?

– Нет, Серый! Только одного шпица видели, но это точно не та собака. Его хозяин выгуливал. Ты видел когда-нибудь шпица в наморднике? То еще зрелище! – смеялись парни, которые помогали Сергею с поисками.

Но ему было не до смеха.

– Стройку проверяли?

– Нет. Серый, там сейчас темно! Сам черт ногу сломит! Давай уже завтра, а?

– До завтра эта болонка там замерзнет! – отрезал Сергей.

– Шпиц, Серый! Не болонка!

– Да какая разница?! Собака домашняя. Плюшевая игрушка, которая понятия не имеет о том, как выживать на улице. Ее или другие собаки задерут, или машина собьет. Искать надо!

Кто-то вздохнул, девчонки переглянулись, прикидывая, сколько времени у них осталось до того часа, как строгие родители потребуют их присутствия дома, но компания снова подобралась и дружной ватагой двинулась в сторону стройки. И они бы потратили остаток вечера на то, чтобы обшарить это заброшенное место, которое портило вид из окон дома, в котором жил Сергей, но одна из девушек вдруг ахнула и ткнула пальцем в сторону густых кустов, растущих у соседнего дома.

– Сергей, смотри!

Картина, которую увидели молодые люди, и впрямь была удивительной.

Маленький песик, пушистый, словно шарик, несмотря на мокрую, грязную шерсть, упираясь всеми четырьмя лапками, тащил за шиворот большого рыжего кота. Кот не двигался и не пытался сопротивляться. Пес рычал, иногда отпуская странную свою ношу, но тут же снова хватал кота за шкирку, как любящая мама, и волок его по земле, непонятно куда и зачем. Это выглядело настолько странно и нелепо, что Сергей даже не сразу понял, что смеется.

– Что он делает? – девушка, которая первой увидела собаку, удивленно моргнула, и Сергей словно очнулся.

– Пацаны! Заходи с двух сторон. Если сбежит – мы его не поймаем. Темно уже, а он маленький.

Но Фунтик и не думал убегать. Когда Сергей подошел к нему, песик только возмущенно тявкнул, словно укоряя парня в том, что тот не торопится.

– Что тут у тебя, друг? – Сергей присел на корточки. – Зачем тебе этот кот?

Он провел ладонью по боку кота и отдернул руку. Она была мокрой, но не от дождевой воды. Даже в тусклом свете единственного фонаря, который стоял в стороне, у пешеходной дорожки, парень разглядел, чем испачканы его руки.

– Плохо дело! Кто его так? – он подобрал кота и кивнул другу, который ухватил за ошейник Фунтика. – Это точно не ты, друг. Иначе не помогал бы этому хвостатому. А, значит, скорее всего это другие собаки. И что нам теперь делать?

Фунтик словно понял, о чем его спрашивали, и залился таким звонким лаем, что Сергей совсем не удивился, когда услышал за спиной радостный возглас:

– Фунтик! Радость моя! Вот ты где!

Хозяйка Фунтика, которая все это время бродила по району, ища собаку, схватила свою пропажу на руки, плача теперь уже не от горя, а от радости.

– Спасибо вам, ребята! Спасибо! Надо же! Говорят, что молодежь нынче не такая пошла, а вы людям помогаете!

– Какая это «не такая»? – усмехнулся Сергей, глядя, как хозяйка Фунтика пытается удержать своего питомца, который юлой вился в ее руках.

– Ой, не спрашивай! Это же не я говорю! А что это у тебя? – она кивнула на кота, который тряпочкой лежал на руках Сергея.

– Причина того, почему вы не нашли своего Фунтика. Я никогда такого не видел, но, кажется, ваш пес спасал этого кота. Он выволок его из кустов и тащил по земле, явно намереваясь доставить его к вам.

– Ко мне? – хозяйка Фунтика лихо затолкала свою собачку подмышку и протянула руку. – Он жив?

– Вроде бы дышит.

– Рядом есть ветеринарная клиника?

– Да. На соседней улице.

– Будем надеяться, что работает она допоздна. Поможешь мне?

Дважды просить Сергея не пришлось.

Кот выжил.

И у Фунтика появился друг. Его хозяйка решила, что если уж ее пес счел нужным взять на себя заботу о коте, то негоже будет лишать его такого удовольствия. И теперь она посмеивалась, когда к ней в гости заходил Сергей.

– Вместо одной рыжей бестии, Сережа, у меня теперь их две. Ты не представляешь, как мне с ними весело!

«Бестии» делали вид, что их эти разговоры не касаются. Они сидели рядышком с самым невинным видом и строили из себя примерных питомцев. Но ни их хозяйка, ни Сергей нисколько не верили в этот спектакль. Ведь кому, как не той, что всю свою жизнь посвятила театру, переиграв там столько ролей, что сама сбилась со счета, было судить, чего этот спектакль стоит.

– Сережа, не верь этим аферистам! Хотя подозреваю, что даже Станиславский был бы в восторге от их игры!

– Даже не думал! – хохотал Сергей, почесывая по очереди уши то коту, то Фунтику.

И пусть и кот, и собака мало понимали, что связывает теперь их хозяйку и этого молодого человека, одно они усвоили точно. Ни тот, ни другая больше не были одиноки в этом мире.

А это ли не главное?

Хрустальный котенок

– Три сестрицы под окном…

– Мам, это совсем как про вас, правда?

Вера вздохнула.

– Почти. Ты спать сегодня думаешь? Мне еще поработать надо сегодня. А ты завтра носом клевать будешь на празднике.

– Ой! Все, сплю! – Полинка зарылась в одеяло, но тут же высунула обратно курносый нос. – А шарики будут? А Миланка приедет? А…

Вера схватила девочку, укутав ее в одеяло, и от души расцеловала, не обращая внимания на протесты.

– А ну-ка – спать! Завтра все узнаешь!

Она встала, сунула в протянутые руки Полинки любимого медвежонка и вышла из комнаты, включив ночник. Полина до сих пор боялась спать в темноте, и Вера следила за тем, чтобы свет оставался по всему дому.

Вера спустилась вниз, прикрыла дверь на кухню и включила ноутбук. Дел было много, но она пару минут посидела в тишине, чтобы собраться с мыслями. Завтра сложный день. И не только потому, что у Полины день рождения и нужно все организовать. Это Вере, конечно, было в радость. Она любила праздники, а уж если они касались дочери… Но завтра приедут родственники и вот тут уже не сильно обрадуешься. Вера решительно тряхнула головой и потянулась за чайником. Хватит! Проблемы надо решать по мере поступления. Сейчас главной из них был годовой отчет, который ждать не будет. Вера поставила рядом с ноутбуком чашку с чаем и достала из сумки папку с бумагами. Все-таки хорошо, что она в свое время послушалась бабушку и решила стать бухгалтером. Выбери она океанологию, как хотела поначалу, ее жизнь сложилась бы совсем иначе. Романтики было бы гораздо больше, а вот уверенности в новом дне – как знать. Вера на секунду зажмурилась, представив море, и улыбнулась. Осталось совсем недолго потерпеть, и они с Полиной улетят в отпуск. Если, конечно, еще что-нибудь не случится. Она выдохнула, открыла глаза и принялась за работу.

Верочка появилась на свет в семье Лиды и Владимира Кирьяновых. Долгожданный ребенок, которого с нетерпением ждали все. Бабушки ликовали, родители не могли надышаться на розовощекую свою красавицу.

– Надо сразу второго! Чтобы было с кем дружить! – настаивали бабушки, и Лида прислушалась.

Со средней сестрой, Надюшкой, разница получилась у Веры всего ничего. Лучшие подружки в детстве, они и любили друг друга, и соперничали во всем. Поначалу это никак не сказывалось на отношениях. Они тянулись друг за другом, стараясь сделать еще лучше то, что удалось прежде другой. И радовались друг за друга, когда получалось. Лида следила за тем, чтобы девочки не ссорились, постоянно твердя им, что ближе людей, чем они друг у друга, и на свете нет. Она уговорила директора школы, и девочки пошли в один класс. Сидя за одной партой первого сентября, они тихонько касались друг друга новыми туфельками. Я здесь, я рядом, не бойся! Нервничала больше Вера. Она всегда была слишком ответственной. Это Надюшка могла бросить наполовину написанное упражнение по русскому, заданное на дом, и, высунувшись в окно, начать считать птиц. Верочка же если садилась делать уроки, то вставала из-за стола только тогда, когда сделано было все.

– Вер! Где твоя тетрадь? Ты же математику уже сделала? Давай быстрее! Я перепишу и пойдем гулять!

– Сама решай! – Вера забирала из рук сестры тетрадь. – А то рассадит нас Галина Ивановна на контрольной как в прошлый раз, и что ты там нарешаешь? Помочь тебе разобраться с темой?

Надя фыркала и начинала дуться на сестру. Правда, надолго ее никогда не хватало. Уже через полчаса она теребила Веру, уговаривая ее пойти на каток или к прудам, кормить уток.

Они перешли в шестой класс, когда на свет появилась младшая сестра, Любаша. Лида вовсе не планировала заводить третьего ребенка, ей вполне хватало двоих. И новость о том, что будет еще один малыш, ее совершенно не обрадовала.

– Снова все сначала! Володя, я уже не молоденькая девочка, мне тяжело будет.

– Лидочка, но у тебя же две помощницы, и я рядом. Мы справимся. А вдруг это мальчик? Представляешь, какой сюрприз будет!

Сюрприза не случилось. На свет появилась Люба. Крикливая, требовательная, так сильно отличающаяся от своих старших сестер, что Лида поначалу растерялась. Но прошло совсем немного времени, и Вера с Надей поняли – главной в семье стала Любаша.

Лида очень быстро ощутила разницу между ранним материнством и тем, что пришло к ней с Любой. Если со старшими девочками ей было сложно и больше всего хотелось хотя бы минуту покоя, то сейчас Лида с радостью погрузилась в заботы о ребенке, отодвинув на второй план все, что этому мешало. Как-то получилось, что этой помехой оказались и старшие дети. Лида гоняла их с поручениями, совершенно перестав интересоваться тем, что происходило у них в жизни. И упустила тот момент, когда между сестрами пробежала та самая «черная кошка».

«Кошку» звали Сергей. Жил он в соседнем дворе и девочкам не было до него никакого дела ровно до того момента, как Верочке не исполнилось шестнадцать. Она спешила домой после тренировки, когда ее перехватил во дворе Сергей.

– Вера, иди сюда, дело есть! – он мялся под спокойным взглядом серых глаз, не решаясь сказать, что у него на душе.

Вера с минуту разглядывала его, а потом мягко улыбнулась и сказала:

– Мне некогда. Мама ждет. В шесть у подъезда.

Сергей просиял и кивнул.

– Ты мне нравишься!

– Это я уже поняла, – серебристый смех колокольчиком прозвенел под липами, и Верочка убежала.

С кем ей было поделиться тем, что случилось? Первым вздохом, который пойман от еще недавно чужого и вдруг ставшего «своим» парня. Первым свиданием, на котором не знаешь, куда деть руки, и боишься поднять глаза. Первым поцелуем, который так пугал, но оказался таким сладким… Конечно, Вера рассказала Наде о том, что с ней происходит. Правда, далеко не сразу. Надя заметила, что с сестрой что-то творится, и приставала к Вере до тех пор, пока та не рассказала ей о Сергее.

Позже Надя и сама не могла понять, что в нее вселилось. Зачем ей вдруг понадобился Сергей? Ведь он ей совсем не нравился, но сейчас вдруг оказалось, что нет ничего важнее того, чтобы обратить на себя его внимание.

Вера ничего не поняла поначалу, а потом было уже поздно. Увидев Сергея и Надю, целующихся во дворе, она молча прошла мимо. Поднявшись домой, Вера заперлась в комнате, не обращая внимания на возмущенные крики Любы под дверью.

– Вера! Что за выходки?! Пусти Любу немедленно в комнату! – Лида возмущенно стукнула в дверь.

Верочка всегда была послушной девочкой. Она открыла матери, но когда Лидия глянула на свою старшую дочь, то сердце ее пропустило удар, и она впервые в жизни поняла, что такое – заглянуть в пропасть. Мягко вытолкнув обратно в коридор Любу, Лида сама закрыла дверь перед носом младшенькой.

– Верочка, что случилось? Доченька, что? – Лидия чуть не плакала.

– Мам, больно, – Вера обняла себя руками. – Почему? Зачем это Наде?

Разобравшись что к чему, Лидия обняла старшую дочь.

– Родная моя… Чем помочь тебе?

Вера смотрела сухими глазами в окно и молчала. Как рассказать маме или кому бы то ни было, какая боль сжигает сейчас изнутри? Как облечь это в слова? Это невозможно.

– Помоги мне собрать вещи, мама. Я хочу пожить пока у бабушки. Не могу здесь оставаться.

Румяная с мороза Надя ворвалась в квартиру ураганом, столкнувшись в дверях с Верой.

– О! А ты куда это с чемоданом?

Вера молча отстранила ее и вышла из дома, чтобы уже никогда туда не вернуться. Лидия, вытирая слезы, от души влепила пощечину Надежде.

– Как ты могла?!

Надя, держась за щеку, проводила глазами мать, которая, подхватив Любу, ушла к себе, так шарахнув дверью, что жалобно звякнули подвески на хрустальной люстре в гостиной.

Никто в семье Кирьяновых не умел обижаться долго. Неделя-другая и Лидия начала разговаривать с Надеждой. Вере же понадобилось больше двух лет, чтобы снова начать разговаривать с сестрой. Возможно, она и дальше не захотела бы ее видеть, но заболела Лидия и сестры вынужденно сплотились снова, чтобы прогнать страшную болезнь от мамы.

– Прости меня… – Надя смотрела не на сестру, а на свои руки, которые дрожали сейчас так, что она не могла сжать ладонь в кулак.

Они сидели в больничном парке, ожидая, пока закончится операция.

– Кто старое помянет… – Вера повернулась к сестре.

И Надя поняла, что простить ее Верочка, может, и простила, но вот забыть то, что случилось, не сможет никогда.

Она робко протянула руку и сжала тонкое запястье сестры, удивившись, что пальцы послушались сразу. Вера не вырвала руку, не отстранилась, но и не ответила. Они сидели рядом молча час за часом, пока не вышел из корпуса отец и не сказал, что все прошло успешно и теперь осталось только ждать.

Сестры разделили время между собой, и Вера приезжала теперь несколько раз в неделю, чтобы помочь матери и присмотреть за Любашей. Именно тогда она первый раз поняла, насколько капризной и неуправляемой растет младшая сестра. Для Любы не было авторитетов. Она всегда и все делала только так, как хотела сама, не слушая никого. Ни сестры, ни родители ничего не могли поделать с ней.

Лида поправилась, и жизнь снова развела сестер в разные стороны. Вера уехала в другой город ухаживать за бабушкой по отцу да там и осталась. Ольга Ильинична ушла всего через год после того, как к ней переехала внучка, оставив Вере свою большую просторную квартиру.

– Живи, девочка! Устраивай свою жизнь! И постарайся всегда опираться только на свои решения. Даже самые близкие люди могут иногда стать чужими, когда дело касается собственных интересов.

Вера молча усмехнулась в ответ. Ей ли этого не знать? Но посвящать бабушку в подробности своей личной жизни она не стала.

Спустя пару лет она вышла замуж, никого не приглашая на свадьбу. Да и свадьбы-то как таковой не было. Они с Андреем тихо расписались, отметив это событие вдвоем. Родных у Андрея не было, а Вера своих звать не захотела.

Семейная жизнь сложилась у них очень хорошо и спокойно. Единственное, что огорчало – это отсутствие детей. И Вера, и Андрей мечтали о малыше, но почему-то ничего не получалось. Врачи разводили руками. Никаких проблем со здоровьем ни у Веры, ни у Андрея не было.

– Значит, будем ждать, пока придет ребенок! – Вера была настроена очень решительно.

Годы шли, но ничего не происходило. И супруги задумались о том, чтобы взять ребенка из детского дома. Но жизнь повернула по-своему.

Вера все это время общалась с родными редкими письмами и поздравлениями. Пару раз они ездили с Андреем в гости к Лидии и Владимиру, но зять ко двору не пришелся, и Вера пресекла любые попытки родных повлиять на ее жизнь.

– Я его выбрала. И вам придется с этим считаться, мама.

– Верочка, да я-то что? Твоя жизнь – тебе и жить. Но как подумаю, что ты, с твоим образованием, возможностями и красотой выбрала его… Ох, как могла бы сложиться твоя жизнь…

Вера не могла растолковать матери, что лучше Андрея мужчины на свете для нее нет. Ей было с ним легко и спокойно. Несмотря на то, что Вера к тому времени занимала пост главного бухгалтера в крупной фирме, а Андрей работал водителем, у них никогда не возникало никаких вопросов по поводу того, кто в семье главный. Им просто было хорошо вместе. И Вера была уверена в том, что случись с ней что-то – Андрей будет рядом. Он как маленькую выхаживал ее, когда она болела, помогал по дому, не считая для себя зазорным приготовить поесть или вымыть посуду.

– Повезло тебе с мужиком! – вздыхала Надя, пытаясь угнаться за старшим сыном, держа на руках младшую дочь. – Мне бы кто так помог?! Все сама. А мой мне только тычет без конца – тут оставила, тут не домыла.

Вера пропускала мимо ушей жалобы сестры, понимая, что это лишь спектакль. Надя была вполне довольна своей жизнью. Чего нельзя было сказать о Любаше.

Люба выросла красивой. Даже чересчур. Старшие сестры тоже были красавицами, но рядом с младшей будто выцветали.

– Любушка у нас королева! – Лидия гордо смотрела на дочь, которая, лениво развалившись в кресле, наблюдала, как накрывают стол старшие сестры. У родителей юбилей. Скоро соберутся родственники. Люба ненавидела такие посиделки. Выдерживая протокольные десять минут и выслушав все положенные комплименты в своей адрес, она уходила из дома, несмотря на то, что родители каждый раз обижались. Ей не было до этого никакого дела.

Окончив школу, Люба решила, что учиться ей уже хватит.

– Буду моделью! – заявила она ошарашенным родителям и принялась за дело.

Не учла она лишь то, что работать нужно будет не меньше, а то и больше, чем в любой другой профессии. Такой график быстро надоел Любаше, и, познакомившись с первым попавшимся серьезным бизнесменом, Люба не стала разбирать, что к чему, и переехала в квартиру, которую снял для нее возлюбленный. Она прекрасно знала, что у него есть семья, двое детей, но ее это никак не смутило. Отмахиваясь от робких попыток матери повлиять на нее, Люба отрезала раз и навсегда:

– Не лезьте ко мне, если хотите, чтобы я хотя бы иногда с вами общалась. Я буду жить так, как хочу!

Хотела-то она много, но получила всего ничего. Пытаясь привязать к себе любимого, Люба забеременела, но не учла того, что сказка может на этом и закончиться. Как, собственно, и произошло. Люба скандалила, ругалась, даже попыталась «открыть глаза» жене своего возлюбленного. Но эта странная, по мнению Любаши, женщина лишь презрительно смерила ее с ног до головы взглядом и, брезгливо отстранив с дороги, усмехнулась:

– Деточка, вас таких у него было и будет еще не один десяток. А я жена. И меня он никогда не бросит.

– Ты так уверена? – Люба возмущенно смотрела на женщину. Ничего общего с ней. Моль бледная! Но откуда у нее столько спеси? Хотя… Это не спесь, это что-то другое. Вот только что, Люба понять не могла.

– Разумеется. Ваша наивность меня поражает. Вы думаете, что первая, кто пришел ко мне с подобными претензиями? Ха!

– Но у меня будет ребенок!

– Да сколько угодно. Законные дети у него от меня, а ваш… Рожайте, если считаете, что он вам нужен. Но ни на что не рассчитывайте. Это я вам как юрист говорю.

На этом разговор был окончен. Люба в ярости металась по квартире, ожидая любимого, но его приход оказался для нее полной катастрофой.

– Сама решай свои проблемы. Квартиру и алименты я обеспечу. Видеться мы больше не будем. Твой ребенок – это только твоя ответственность. Появишься с ним на пороге моего дома и на поддержку можешь больше не рассчитывать. Я все сказал!

Люба удивленно смотрела на дверь, захлопнувшуюся за мужчиной, с которым она планировала провести всю свою жизнь, и не понимала, как могло произойти подобное с ней. Ведь она всегда получала все, что хотела. А теперь…

Заигравшись в выяснение отношений, она пропустила все сроки, и Полина появилась-таки на свет. С первых дней после выписки ею занималась Лидия. Люба сорвалась. Она то исступленно нянчила ребенка, не отходя от дочери ни на секунду и никого, кроме Лидии, к ней не подпуская, то пропадала на несколько дней и родители метались, не зная, что делать и где искать Любу. Время отлучек все увеличивалось, и Лидия уже не знала, что сказать дочери и как повлиять на нее. Впрочем, она никогда этого не знала. И горе накрыло ее волной, разорвав жизнь на до и после, когда она узнала, что ее девочки, ее Любаши больше нет. Очередная вечеринка закончилась гонками по ночному городу. Люба оказалась в машине, хозяин которой не справился с управлением.

Разом сдав, словно потеряв всякую волю к жизни, Лидия бросила заниматься ребенком и полностью погрузилась в свое горе. Владимир метался между ней и маленькой внучкой. Понимая, что не справляется, он попытался попросить о помощи Надю, но та отказалась наотрез.

– Мне своих хватает, пап, куда еще одну?!

Владимир покачал головой и вызвал Веру.

Та не сомневалась даже минуты. Не задав ни единого вопроса, она взяла на работе отпуск и приехала. Через месяц все бумаги были оформлены, и Вера увезла годовалую племянницу к себе. О том, что Полина ей не дочь, знали только родители Веры и Надя с мужем. Пока Вера оформляла документы, Андрей продал их квартиру и усиленными темпами доделал ремонт в строящемся доме.

– Андрюша! Какой же ты молодец! Все-все, как я хотела! – Вера ходила по дому и думала о том, что у них теперь начнется совершенно другая жизнь.

Маленькая Полинка принесла в дом Веры и Андрея то, чего им так не хватало. Живая, подвижная, веселая, звонкая, как колокольчик девочка наполнила их жизнь смыслом и счастьем. Девять лет с ней промелькнули как один день.

Все это время Вера почти не общалась с родными. Изредка они собирались по праздникам, и тогда Вера чувствовала себя букашкой под микроскопом. Так и не оправившаяся от потери младшей дочери Лидия стала совершенно невыносима.

– Тебе доверили! И я еще посмотрю, как ты справишься! Увезла ее… Нет бы подумать о матери и жить рядом!

Вера старалась не обращать внимания на претензии Лидии, от всей души жалея ее. Она понимала, как это ни было горько, но случись что с ней или с Надей, для матери это не было бы таким ударом. Но Люба – это было другое дело.

Лидия смотрела на Полину, которая была так похожа на мать, и оттаивала.

– Такая девочка красивая растет! – она смахивала слезы и строго смотрела на Веру. – Не зажимай ее! Пусть будет счастливой!

Вера тихо касалась руки мужа, прося оставить невысказанными все резкие слова, которые готовились уже сорваться.

– Не надо… – она ловила его взгляд, и буря утихала, так и не начавшись.

– Почему, Верочка? Разве не лучше будет расставить все точки по местам?

– Не знаю, Андрюша. Мне маму жалко. Вся эта злость не от хорошего.

– Но почему ты должна ее терпеть? – Андрей обнимал жену.

– Может быть потому, что я еще здесь? И терпеть ее больше некому?

– А если она попытается что-то подобное сказать Полине?

– Мне кажется, что не станет. Она не сделает больно ребенку Любы.

В этом Вера оказалась права. Изливая боль от несправедливости этой жизни на старшую дочь, Лида молчала как скала, когда дело касалось внучки. Она прекрасно видела, как счастлива Полина, и, хотя Лиду коробило то, что матерью девочка считает Веру, она приняла решение молчать, прекрасно понимая, как больно будет ребенку узнать правду.

Вера выключила ноутбук и потянулась. Ого! Время уже за полночь! Она допила оставшийся в чашке холодный чай и подошла к окну. Жаль, что Андрея нет рядом. Командировка пришлась так не вовремя, но завтра он уже будет дома. И пусть на основной праздник не успеет, но хотя бы к вечеру вернется. Интересно, что за подарок везет он Полинке? Сюрприз… Даже жене ничего не сказал, только рассмеялся:

– Увидите! Вам понравится!

Вера улыбнулась, в который раз подумав, как же ей повезло с мужем, и пошла спать.

– Мама! С днем рождения меня! – Полина с размаху запрыгнула на кровать и расцеловала сонную Веру. – И тебя! Я поздравляю тебя с собой!

– Спасибо! – Вера обняла дочку и заглянула ей в глаза. – С днем рождения! Будь здорова и счастлива, моя девочка!

Полина притулилась к Вере, обняв ее, и, уткнувшись носом в шею, засопела.

– Я уже большая?

– А то! Целых десять лет! Но знаешь, что?

– Что?

– Для меня еще немножко маленькая! – Вера хитро прищурилась, и Полина рассмеялась.

– Пусть буду маленькая! Маленьких все любят!

– И не стыдно тебе? Кто это тебя не любит тут?

Вера защекотала дочку, и та завизжала, пытаясь увернуться.

– Ладно! Пора дарить подарки! – Вера протянула руку и открыла ящик прикроватной тумбочки. – У меня для тебя кое-что есть.

Она достала маленькую коробочку и протянула дочке.

– Держи! Только осторожно!

Полина взяла коробочку и приоткрыла крышку.

– Мама… – Полинка вскинула глаза на Веру и улыбнулась. – Это же тот самый!

– Он! – кивнула Вера.

Полина очень осторожно вынула из коробки маленькую фигурку хрустального котенка. Она знала, что его подарил когда-то Владимир Вере.

– Для старшей доченьки… Так тебе дедушка сказал тогда?

– Именно так.

– Спасибо! Я так хотела, чтобы он стал моим! – Полина осторожно погладила крошечные ушки котенка. – Мам, но ведь я единственная дочь…

Вера улыбнулась, и Полина заметалась взглядом по ее лицу.

– Правда? – шепот прозвучал еле слышно. Вера кивнула, и Полина подпрыгнула, зажав в кулаке фигурку котенка и закричав уже в полный голос. – Ура! Я буду старшей сестрой! Мам, а кто?

– Пока не знаю, родная.

Вера смотрела, как прыгает по комнате Полина, и почему-то ей хотелось плакать. Сколько лет они ждали этого!

Полина замерла вдруг посреди комнаты, повернулась к Вере и сказала:

– Это лучший подарок, который ты могла мне сделать!

Вера откинула одеяло и встала.

Полина снова запрыгала по комнате, а Вера достала из шкафа большую коробку.

– Это тоже тебе.

Красивое платье не оставило Полину равнодушной. Крутясь перед зеркалом, она спросила:

– Мама, а во сколько все приедут?

Вера глянула на часы и охнула.

– Мы проспали! Придется поторопиться, дочь.

Они успели. И к обеду нарядная Полина уже встречала гостей, радуя маму счастливым смехом, который то и дело доносился из детской.

– Как дела у вас? – Лидия устало опустилась в кресло и строго глянула на дочь.

– Все хорошо, мама. Поля год окончила замечательно. Одни пятерки. И в музыкалке тоже. Радость сплошная, а не ребенок.

– Вот и цени эту радость. Данную тебе просто так.

Вера вздохнула. С мамой становилось все сложнее разговаривать. К счастью, из кухни пришла Надя и они сменили тему. Надежда рассказывала о детях, о муже, и Вера привычно слушала вполуха ее жалобы, отметив, что дети у нее тоже молодцы и старшая, Милана окончила год, как и Полинка, на «отлично», а Витя стал чемпионом района по боксу.

Громкий крик Полины застал всех врасплох, и Вера кинулась в детскую. Распахнув дверь, она замерла, глядя на дочь, которая стояла посреди комнаты и плакала навзрыд. Нарядное белое платье было в пятнах. Вера охнула и перехватила руки ребенка.

– Надя! Аптечка на холодильнике! Живо! Там бинт!

Все забегали, заметались, и только Милана тихо сидела в углу, угрюмо поглядывая на Полину.

– Поля, Полюшка, что случилось? – Вера испуганно смотрела на дочь.

– Это все неправда! Она врет! Врет!

– Кто врет? – Вера, ничего не понимая, пыталась разобраться, что случилось.

Порезы оказались неглубокими. Перебинтовав дочери руки и переодев ее, Вера увела Полину в спальню и усадила на колени.

– Расскажешь мне, что случилось?

Полина сначала молчала, уткнувшись в грудь матери, а потом подняла такие же серые, как у Веры, глаза.

– Ты не моя мама?

Вера вздрогнула.

– Что за ерунда? Кто сказал тебе такую глупость?

– Милана.

Вера перевела дыхание и крепче обняла девочку.

– А что еще она сказала?

Полина плакала, даже не пытаясь остановиться. Ей казалось, что со слезами уходит боль, и, хотя легче не становилось, а тот ком, который мешал ей дышать, только рос, перестать она не могла.

– Маленькая моя, если ты мне все не расскажешь, я не смогу понять, что случилось. И я хочу услышать это от тебя, а не от кого-то, – Вера раздраженно дернула плечом на настойчивый стук в дверь. – Погоди секунду, родная. Я сейчас!

Она уложила дочь на кровать и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

– Что произошло? – Лидия раздраженно потребовала ответа от Веры. Из-за ее плеча выглядывала Надя.

– Пока не знаю. Сейчас поговорю с ребенком и тогда будет понятно. Перестаньте колотить в дверь и дайте мне все выяснить.

– Хватит! Я сама все выясню! – Лида шагнула было к двери, но Вера сделала шаг навстречу матери.

– Нет!

– Что? – Лидия удивленно посмотрела на дочь. – Что ты сказала?

– Я сказала – нет! Это мой ребенок и мне решать, кто и что будет сейчас делать. Ясно?

– Да как ты смеешь?! – Лидия возмутилась. – Тебе доверили!

– Не ты, мама! Не ты мне ее доверила! – Вера резко оборвала мать и глянула на Надежду. – Хватит с меня! Наслушалась! Идите в гостиную и ждите.

Она развернулась и, не слушая больше ничего, вернулась в комнату.

Полина лежала на кровати, свернувшись в комочек, и Вера поежилась. Такой неприкаянной и маленькой показалась ей девочка, что она не раздумывая подошла, легла рядом и обняла ее, прижав к себе как можно крепче.

– Рассказывай.

– Мама… Или мне называть тебя тетей? – Поля не сделала попытки повернуться к Вере. Она лежала, тихонько вздрагивая от слез, и явно не хотела разговаривать.

– Я – твоя мать, Полина! По документам, по закону, по жизни и по всем правилам. А ты – мой ребенок! Запомни это раз и навсегда. А теперь четко и внятно расскажи мне, что случилось?

Вера очень редко строго говорила с Полиной, и сейчас ее тон подействовал. Поля повернулась к ней, заглянула в глаза и заговорила.

С двоюродной сестрой они были почти ровесницами, но близкой дружбы почему-то не получилось. Открытая и веселая Полина всячески пыталась найти ключик к сердцу Миланы, но не могла понять, почему ничего не выходит. Виделись они нечасто, и в эти редкие встречи Милана не упускала шанса поддеть или обидеть сестру. Полина, конечно, обижалась и давала себе слово никогда больше не слушать Милану, но со временем обида забывалась, и она снова рада была видеть сестру, стараясь наладить с ней контакт. А как могло быть иначе, если бабушка все время твердила, что семья должна быть семьей и они самые близкие люди. Правда, понять, почему близкий человек делает все, чтобы сделать больно, наотмашь хлеща обидными и злыми словами, Полина никак не могла. Милана на ее вопросы только усмехалась.

– А ты не молчи! Ответь как-то? Что ты за нюня такая?

Полина поначалу пыталась отвечать и даже выучила в школе пару ругательств, но потом не выдержала и, как-то резко оборвав сестру, сказала:

– Хватит! Мне это не нравится! Хочешь ругаться – иди куда-нибудь еще! Мне это неинтересно.

Милана удивилась и даже на время притихла. Но менять что-то в своем поведении и не подумала. Не так много поводов для того, чтобы уколоть Полину у нее было, но когда она услышала разговор бабушки с мамой, то у нее появился такой аргумент, что она в голос рассмеялась, тут же испуганно прикрыв рот рукой. Если мать узнает о том, что она слышала, то точно не похвалит. Зато теперь эта противная Полинка получит по полной программе!

Глядя, как поздравляют нарядную именинницу, Милана сердито хмурилась. В нужный момент она сменила выражение на лице, подошла к сестре и, протянув подарок, тоже улыбнулась.

– Поздравляю!

Полина не заметила подвоха. Она искренне обрадовалась, что сестра, наконец, улыбается, и решила поделиться новостью, которая с утра пела у нее внутри на все лады.

– Представляешь, у меня будет брат или сестра! – Полина достала с полки хрустального котенка, которого подарила ей утром Вера. – Смотри! Помнишь? Этот тот самый! Дедушка подарил его маме. Теперь он мой, потому что я буду старшей сестрой.

– Маме? – Милана прищурилась. Вот и настал ее час. Сейчас она быстро расставит все по своим местам, и эта заноза, Полина, перестанет так улыбаться. – Какая она тебе мама?

– В смысле? – Полин, ничего не понимая, уставилась на сестру.

– Она тебе не мать, а тетка. А твой отец тебе и вовсе никто. Тебя удочерили! Твоей матерью была младшая сестра наших мам. Плохая и гулящая! – Милана не знала, что означает это слово, но хорошо его запомнила, ведь мама с такой горечью бросила его бабушке в том разговоре. – Так моя мама сказала. И бабушка с ней не очень-то спорила, значит, это правда! И ты такой же будешь, когда вырастешь! Помнишь пословицу: «Яблочко от яблоньки недалеко падает!»? Теперь я знаю, что она означает, – Милана рассмеялась, глядя на растерянное лицо Полины. – А это тебе теперь не понадобится! У них будет свой ребенок, а тебя они куда-нибудь пристроят.

Полина не успела даже ахнуть, как Милана выхватила у нее фигурку котенка и со всего размаха швырнула ее об пол. Осколки брызнули во все стороны, и Полина очнулась. Опустившись на колени, она схватила два самых больших осколка и, подняв голову, закричала. Именно этот крик услышала Вера.

Вера слушала дочь, не замечая, как текут по щекам слезы.

– Это все? – она вытерла ладонью щеки Полины и прижала ее к себе.

– Все. Мама, так это правда?

– Полюшка, как ты меня сейчас назвала?

– Мама…

– Вот и забудь про все остальное. Я твоей мамой была, ею и останусь. Да, у тебя была другая мама. Та, что дала тебе жизнь. Она погибла, когда ты была совсем маленькой, и ты ее не помнишь. Она была очень красивой, умела за себя постоять. И ты очень на нее похожа… А все остальное… Не слушай никого! Погоди-ка…

Вера встала и достала из комода коробку с фотографиями. Вытряхнув их на кровать, она протянула Полине два студийных снимка.

– Это твоя мама, Поля. Я тебе уже показывала эти фотографии, но сейчас, думаю, ты иначе на них посмотришь.

Полинка смотрела на фотографии матери и почти не дышала.

– Какая красивая!

– И ты будешь такой. Когда вырастешь.

– А почему меня взяли вы? Почему я не осталась с бабушкой или тетей Надей?

Вера растерялась. Она лихорадочно пыталась найти слова, чтобы как-то объяснить ребенку то, что случилось, но Полина, аккуратно сложив снимки в коробку, встала и обняла Веру.

– Не говори мне ничего. Я рада, что меня взяла ты, мама! Можно, я попрошу?

– Что, родная?

– Я не хочу больше праздновать. Теперь мне кажется, что я какая-то совсем взрослая…

– Хорошо! Подождешь меня?

Полина кивнула и снова подвинула к себе коробку с фотографиями.

Вера вышла в коридор и перевела дыхание. Ярость билась внутри, не давая дышать. Вера сама себя не узнавала. Никогда и ни к кому она не испытывала таких эмоций. Может быть, это и называется быть матерью? Она не знала. Вдохнув и выдохнув несколько раз, Вера выпрямила спину и спустилась в гостиную.

– Ну что? Как ребенок? – Лидия поджала губы и переглянулась с Надей. – Совсем раздерганная стала. Ей плохо у тебя, Вера. Мы подумаем и надо что-то решать. Возможно, девочке будет лучше со мной.

– Не будет.

Голос Веры прозвучал так спокойно, что Надя невольно поежилась. Что-то будет…

– Полина останется со мной. А вам с сегодняшнего дня в моем доме больше не рады до тех пор, пока вы не научитесь держать свои языки за зубами. И, Надя, я бы всерьез задумалась над воспитанием Миланы. Ты с ней не справляешься. Может быть, мама подключится и проявит свои способности? Девочке не помешает пристальное внимание. А будь я ее матерью – задала бы еще и хорошую трепку.

– Ты что такое говоришь? – взвилась Надежда, невольно закрыв собой дочь. – Что такого она сделала?

– А это она сама тебе расскажет, да, Милана? – Вера так глянула на девочку, что та невольно съежилась, мечтая оказаться где-то очень далеко сейчас. – И, если что-то упустит, я потом добавлю. И еще. Я запрещаю ей общаться с моей дочерью.

– А ты не много на себя взяла? – Надя прищурилась, глядя на старшую сестру, но тут же осеклась, увидев, что глаза у Веры стали почти черными. Так происходило только тогда, когда сестра была в бешенстве, и ничего хорошего это не сулило.

– В самый раз! – Вера встала в дверях и махнула гостям. – Всего хорошего!

Владимир, ничего не понимая, но видя, что дочь в ярости, молча поднялся и, взяв под локоть жену, оборвал ее возражения:

– Домой поехали!

Проходя мимо Веры, он опустил голову и тихо сказал:

– Прости, Верочка, и перед Полей извинись.

– Хорошо, папа.

Надя возмущенно промаршировала мимо сестры, подталкивая перед собой детей.

– Отличный праздник! Спасибо!

Вера молча закрыла за ними дверь и пошла к дочери.

– Полюшка, а кафе отменять будем? Ребята же собираются. Мне нужно всех обзвонить.

Полина, которая сидела, разложив по кровати фотографии, подняла глаза.

– Смотри, мам, сколько счастья…

Со снимков почти везде смотрела она сама. Вера так и не собралась купить альбомы, чтобы разложить снимки, и фотографии сейчас плотным слоем укрывали большую двуспальную кровать. Поля маленькая, Поля постарше, Поля одна и с друзьями. А вот она обнимает ее и Андрея, хохоча. Этот снимок они сделали в прошлом году, когда всей семьей ездили на море. Тогда Вера была счастлива, глядя, как Лидия сидит на пляже, обнявшись с внучками, и перебирает ракушки, которые нашли девчонки. Тогда ей казалось, что так будет всегда… Она бросила снимок обратно на кровать и посмотрела на Полинку.

– Ну что? Позволишь испортить себе праздник?

Поля мельком глянула на фотографию матери, которая лежала поверх всех снимков. Люба была на ней непривычно серьезной и смотрела прямо в объектив. Полине показалось, что она что-то хочет ей сказать.

– Нет! – Поля вскочила. – А что у меня есть еще красивого? Платье же уже не годится?

– Это – нет. Найдем другое. – Вера глянула на часы. – У нас еще три часа. Хочешь – вообще новое купим? Еще лучше! Сегодня твой праздник!

Платье они купили, и праздник, который Полина отметила с одноклассниками, тоже вполне удался.

Это завтра позвонит Надя и будет долго извиняться перед сестрой и просить прощения у племянницы. А следом позвонит Лидия и, потребовав к телефону внучку, коротко скажет, что любит ее больше жизни, а после извинится и будет долго молчать, слушая, как рассказывает ей Полина о своем празднике.

Вера выслушает все, что скажут ей мать и сестра, но ничего не ответит, а возьмет долгую паузу. С родными отношения она будет поддерживать на расстоянии, отвечая на поздравления к праздникам и только. Своего нового внука Лидия увидит лишь год спустя после рождения и то благодаря Андрею. Именно он уговорит жену сменить гнев на милость, но четко даст понять родственникам, что подобного больше не допустит. И женская половина семейства Кирьяновых крепко прикусит языки, не рискуя испытывать терпение Веры еще раз. А та, посмотрев на это, решит, что худой мир лучше доброй ссоры. А после ее удивит племянница, которая все-таки попросит прощения у Полины и подарит ей другого котенка взамен разбитого. Полина примет подарок, но с сестрой будет общаться поскольку постольку. Ведь теперь в жизни Поли появится брат, для которого она станет центром Вселенной, и ему не надо будет ничего доказывать. Его можно будет просто любить и получать в ответ то же самое.

А пока, сидя в машине, Полина тихонько вздыхала, перебирая цветы в букете, который ей подарили друзья.

– Что ты, родная?

– Котенка жалко…

– Не жалей. Это всего лишь символ, доченька. Ты будешь самой лучшей старшей сестрой, которую только можно придумать.

– Мам…

– Что?

– А ты не будешь меня любить меньше теперь?

– Тоже Милана сказала? Вот же ж… – Вера осеклась. – Поля! Я всегда буду любить тебя на десять лет больше, понимаешь?

Полина подумала и кивнула.

– Кажется, да!

Вера припарковала во дворе машину и открыла багажник, чтобы достать пакеты с подарками.

– Девчонки, я приехал! – Андрей сбежал по ступенькам подъезда и раскинул руки.

Полина взвизгнула и повисла на шее у отца.

– С днем рождения, доченька!

– Спасибо, папка!

Андрей перехватил пакеты у Веры и поцеловал ее.

– Как отпраздновали?

– О! Ты даже не представляешь как, пап! – Полина покрутила головой.

– Подарок ищешь?

Полина рассмеялась.

– Он дома! Пойдем.

Корзинка стояла в коридоре. Поля открыла ее и ахнула.

– Какой хорошенький!

Сонный котенок жмурил глаза и мурчал так громко, что Полина рассмеялась.

– Звонкий какой!

– Вот тебе и замена разбитому, – Вера погладила малыша. – По мне, так он даже лучше, правда?

Полина подняла глаза на родителей и кивнула.

Я с тобой…

– Паша, я не знаю, что делать! Она никого слушать не желает! Заладила, что будет рожать! Какой ребенок, Павлик? Ну, какой? Ей всего девятнадцать! Вся жизнь впереди! Сейчас бросит университет и что? Пойдет дворником работать? Надо как-то решать вопрос! И ты должен помочь мне!

– Чем, мама?

Голос Павла был настолько ледяным, что Ирина чуть не уронила телефон. Сын никогда так с ней не разговаривал! Всегда был добрым, теплым ее мальчиком… А теперь что? Что она сделала не так? Ведь виновата в нынешней ситуации вовсе не она, а Лера! Любовь у нее, видите ли, случилась! Глупая девчонка! Нет бы мать послушать! Впрочем, что уж теперь жаловаться? Сама и виновата! Баловала ее, все позволяла, в подружки набивалась… Получи теперь и распишись, Ирина Петровна! Все твое воспитание дало плоды! Но почему?! Почему вот так? Ведь Павлик-то прекрасный сын! Умный, воспитанный, послушный! Всегда поможет и поддержит! Даром, что живет теперь отдельно. Ну, а как же? Все-таки мужчина уже взрослый, самостоятельный, только что – не женатый. Как ни твердила ему, что пора семью заводить, а он все никак… А хочется же уже и внуков понянчить! Сколько ждать можно? Ладно, когда Лера маленькая была. Хлопоты, беготня по секциям и поездки на соревнования. Времени совершенно не оставалось на то, чтобы рефлексировать и думать о возрасте. А сейчас что? Дочь давно уже самостоятельная. И хотя спорт забросила, но дома почти и не бывает. Вечно куда-то спешит-бежит. То у нее занятия, то друзья, то поисковый отряд, а теперь вот еще «этот» нарисовался! Фу, прости Господи! Где только она его откопала, непонятное это существо? Ведь амеба же чистой воды! Ирина сразу про него все поняла, а Лерка влюбилась! Никогда не умела в людях разбираться! Всегда все у нее хорошие! И как ни пыталась ей объяснить, что тех хороших на весь свет всего ничего, даже если они и есть, – не понимает. А теперь что? К чему все это привело? И как теперь со всем этим разбираться? Праздники на носу, а у нее сплошная боль головная. А теперь и Паша еще! Что за тон? Почему он так с ней разговаривает?!

– Павел, ты почему со мной как разговариваешь?

– Где она, мама? – Павел выкрутил руль, нырнул в переулок и припарковался. Спокойствие, так свойственное ему, закончилось на слове «ребенок». Руки дрогнули на руле, в глазах потемнело и захотелось закричать в голос, как тогда… Только вот если в тот раз это не дало никакого результата, то и сейчас будет то же самое. А это значит, что нужно просто успокоиться и сделать хоть что-то, чтобы если не его сын или дочка, ведь Павел так и не узнал, кого же ждала Света, так хотя бы этот малыш, Лерин, остался бы жив. Эх, мама! Что же ты творишь! Ведь всегда любила Лерку больше, чем меня. Как же – девочка, да еще и поздний ребенок! Как тут не умиляться, как не любить такое голубоглазое чудо с нежными светлыми локонами? Лерка всегда была красивой. С самого первого дня. К тому времени Павел уже успел навидаться разных младенцев. В их большой семье, где полно было тетушек, двоюродных и троюродных сестер, которые были старше его, то и дело рождался какой-нибудь младенец и устраивались праздники. Все эти дети были как под копирку – сильна Матвеевская порода. Серо-голубые глазищи, крепко сбитое коренастое тело, ручки-ножки в перевязочках, которые непременно демонстрировались всей родне. И чем толще были они, тем лучше. И только Лерка удивила всех. Глаза ей достались фамильные, а вот все остальное… Откуда была эта лебединая тонкая шея, словно выточенные из мрамора руки и ноги, настолько изящные, что казалось, их изваял самый искусный скульптор? Мама тогда даже глаза прятала, словно стесняясь своего ребенка. Это чуть позже она с гордостью поглядывала на Леру, когда та бабочкой порхала среди сестер на семейных торжествах. Девочка настолько отличалась от всех, что невольно приковывала к себе взгляды взрослых.

– Родится же такая красота! – завистливо вздыхали тетушки, поправляя банты и платья своим дочкам.

А когда Лера впервые вышла на ковер, в красивом купальнике, старательно вытягивая носочки, стало понятно, что эта девочка рождена для чего-то большего, чем просто радовать глаз.

Мать занялась карьерой Леры в гимнастике, а Павел занялся своей личной жизнью, освобожденный, наконец, от назойливого внимания родительницы. Мать его, конечно, любила, но очень уж сильно гордилась им. Это было так очевидно всем и каждому, а если вдруг кто-то забывал, насколько прекрасный у нее старший ребенок, Ирина спешила тут же об этом напомнить:

– Пашенька выиграл олимпиаду по физике. Да-да, самую крупную и значимую! Теперь нам не придется переживать о его будущем. Гений же растет! Вот-вот объявят результаты по математике, и там, я уверена, все будет точно так же! Ах, ну что вы! Спасибо! Воспитание? Ничего особо сложного в этом нет. Просто детьми нужно заниматься.

Ирина не замечала, как хмурились и поджимали губы ее собеседницы. Ей не было до этого никакого дела. Она жила в своем мирке, где все было хорошо и прекрасно. Росли гениальные и красивые дети, муж любил и берег, а она занималась тем, что ей нравилось. Немножко работала, когда хотелось, благо преподавателем английского она была, что называется, от Бога и могла за год подготовить даже почти «нулевого» ребенка уровня средней школы к поступлению в вуз на вполне достойном уровне. За это ее ценили, передавая как переходящее красное знамя по друзьям и знакомым, несмотря на явно завышенную оплату, которая была чуть не вдвое выше, чем у других преподавателей в городе.

– Смотря, что для людей главное – деньги или результат. Кто на ребенка копеек не жалеет, тот может быть уверен, что я сделаю все, чтобы их чадо поступило туда, куда задумано.

Павлу оставалось только удивляться, как мать умудряется совмещать все. И Лерины занятия, и домашние хлопоты, и работу. Она всегда была прекрасным организатором, умея рассчитывать свое время и расписывая все буквально по минутам. Этот навык она привила и ему. Теперь это здорово ему помогало, позволяя правильно расходовать свое время.

Вот и сегодня у него весь день расписан. Хорошо, что дело уже к вечеру. Поэтому новости, которые мать сообщила ему, выбили Павла из колеи, не давая собраться с мыслями.

Сколько времени прошло с тех пор, как он услышал то самое?

– Я беременна. Рожать не буду. Я еще слишком молода и не готова брать на себя такую ответственность. А виноват в этом – ты! Поэтому тебе и решать этот вопрос. Клинику я нашла, остальное – будь добр.

Господи, как они тогда поругались… Впервые за все время, которое они прожили вместе, а это без малого три года, Павел кричал на Светлану. Орал так, что дрожали стекла. Злился и не понимал, в чем виноват. Разве он не предлагал ей раз за разом выйти за него замуж, создать семью, благо, для этого было все и еще немного? Квартира, пусть небольшая, но на первое время места бы им точно хватило, машина, небольшой, но уже довольно прибыльный бизнес. Что еще надо? Да, он не олигарх, но ведь и Света тоже не принцесса. Простая девчонка из параллельной группы, которая приехала учиться из поселка с каким-то заковыристым названием. Хохотала каждый раз, когда Павел пытался выговорить его. Они сошлись почти сразу, после того как в коридоре университета куда-то спешащая сердитая девушка налетела на Павла, который стоял у стены и решал какую-то сложную задачку, черкая карандашом прямо по штукатурке.

– Что ты здесь встал? Ни пройти ни проехать! С бумагой в стране напряженка? Стены-то зачем пачкать? Ты дома тоже так делаешь?

Буквально нарычав на него, прыгая на одной ноге и пытаясь стащить с другой туфельку со сломанным каблуком, Света сердито фыркнула и понеслась босая дальше по коридору, опаздывая на экзамен, а Павел, словно привороженный, пошел за ней не в силах отвести взгляд от стройной фигурки.

Выйдя из аудитории после сдачи, Светлана, как ни в чем не бывало, подхватила его под руку и потрясла зачеткой перед носом нового кавалера:

– Пятерка! Это надо отметить! Предложения есть?

Они встречались больше года прежде, чем съехались. В то время Павел жил с дедом, ухаживая за ним, так как мать была в разъездах, а отец круглыми сутками пропадал на работе. Год спустя деда не стало и родители решили, что квартира, в которой он жил, слишком маленькая и неудобная, хотя Павлу места в ней вполне хватало, тем более сейчас. Правда, когда не стало дедушки, жить там и ему расхотелось. Поэтому на идею обменять эту квартиру на что-то побольше, он отнесся спокойно. Павел очень скучал по деду. Скучал отчаянно, то и дело ожидая услышать снова его голос. Но нет… Не было больше добродушного ворчания по утрам, когда он сонный пробирался в ванную:

– Иди, студент! Я тебе там завтрак сварганил.

Дед был крепкий, непотопляемый, как тот буксир, который он много лет водил по Волге. Но ровно до тех пор, пока не ушла бабушка.

– Скоро и я концы отдам. Что мне делать тут без нее?

– Дед, ты чего? А я? А Лерка?

– Вот ради вас поживу еще чутка. Охота посмотреть, что из вас получится. А потом – туда. Ждет ведь, голубушка моя.

Бабушку дед называл «голубушкой» с самого дня знакомства.

– Кроткая была, нежная… Таких женщин уж и не делают, Пашка. Я, болван, обижал ее, а она только улыбнется, покачает головой, да и скажет: «Что-то ты, Павлик, разбушевался». И все! Ни упрека тебе, ни скандала! Хоть бы раз отругала по-настоящему! Все легче бы сейчас было.

– Почему? И было за что?

– А как же? Жизнь-то долгая. А почему… Знаешь, Паша, когда есть, что прощать, скучать легче. А так… Давит все вокруг… Ищу ее, а найти не могу… Плохо мне.

Павел это видел. Как видел и то, что дед гаснет, как тающая свеча. Именно тогда он впервые понял, что есть на свете любовь. Такая сильная, цельная, непреходящая, на которую не влияет ничего – ни время, ни расстояние, каким бы оно не было.

О такой любви он мечтал со Светой, но понял, что ничего даже похожего не получится, как только увидел, как она холодно смотрит на него, протянув руку и требуя карточку, чтобы оплатить услуги клиники.

Карту она забрала сама. После скандала, наскоро побросав в чемодан свои «тряпочки», и, не спрашивая уже, вытянула из кармана Павла бумажник. Хлопнув дверью, ушла, и Павел очнулся только тогда, когда на телефон пришло оповещение, что снята крупная сумма. Позвонив в банк и заблокировав карту, он поехал к родителям.

Мать разахалась, причитая, а отец оборвал истерику и, хлопнув его по плечу, сказал.

– Нужна будет помощь – мы рядом.

Родителям о том, что случилось, Павел рассказывать не стал. Сказал лишь, что они расстались со Светланой. Знал, что мама будет переживать, злиться, заклеймит Светку так, что воспоминаний потом хватит еще Леркиным внукам. Ну и зачем? Пусть думает, что это он, Павел разорвал отношения. Не сошлись характерами. Так легче, так проще…

Уйдя в свою комнату, он долго сидел на старом своем диванчике, который родители почему-то не захотели менять на что-то современное. На душе было черным-черно, и мысли текли одна за другой, как тягучая патока, залепляя сознание липкой темнотой, не давая пробиться хоть какому-то свету. Да и где его было взять, этот свет?

Он тогда пришел к Павлу сам. Лерка заглянула в комнату, постояла с минуту в дверях, разглядывая его, а потом подошла, опустилась каким-то неуловимым движением на коврик, сложив под немыслимым углом свои длинные руки-ноги, смахнула тонкими пальцами слезы с его щек, затем слизнула соленую влагу, а потом сказала:

– Плохо тебе… Паш, что мне сделать? Я так хочу помочь, а не знаю, как…

– Просто посиди рядом. Чтобы я чего-нибудь не натворил.

И она осталась. Так и просидела с ним до самого утра, пока не прозвонил будильник и мать не спохватилась, что Лерки нет в ее комнате. Она так ничего тогда и не поняла, решив, что дочь проснулась чуть раньше обычного, волнуясь перед ответственными соревнованиями. Ей и невдомек было, что они просидели молча больше половины ночи, а потом кто-то заговорил и больше они уже не умолкли. Младшая сестренка-несмышленыш вдруг превратилась для Павла в глубоко и остро чувствующего человека. Он смотрел на сестру, слушал то, что она ему говорила, и не понимал, откуда в этой шестнадцатилетней девчонке столько тепла и мудрости. Именно мудрости. По-другому он назвать это не мог. Лера умудрилась вытащить из него все, о чем он думал и что чувствовал, а потом простыми, какими-то нужными и правильными словами объяснила ему, как и что делать дальше. Там не было банальных фраз или готового рецепта, но Павел вдруг понял, что жизнь не окончена и что-то еще есть впереди. Может быть, даже и хорошее…

– Лера, тебе нужно учиться на психолога!

Глядя, как зарделась сестра, он понял, что угадал ее желание. Вот только оно совершенно не совпадало с желанием матери. Та видела в дочери известную спортсменку и шла к этому всеми возможными способами. Вот и сейчас она ураганом ворвалась в комнату, отчитала дочь, что та еще не умыта, попутно потрепала по макушке сына, хотя прекрасно знала, как раздражает его этот жест, а потом умчалась на кухню, чтобы приготовить завтрак.

Соревнования Лера в тот день выиграла. Она летала над ковром так, что судьи удивленно переглядывались. Откуда в этой девочке такое понимание музыки? «Хабанера» гремела над помостом, а Лера просто выдавала все то, что услышала ночью от брата – боль, непонимание, силу, которой не осталось. Ту силу, что придет вновь и даст жизнь и торжество там, где все растоптано и выжжено.

Эти соревнования могли бы дать толчок к развитию спортивной карьеры Леры. Начались переговоры о ее переводе в Москву, но тут случилась беда. Возвращаясь вечером домой после тренировки, Лера не заметила, как за ней идут два каких-то парня. В тот день она шла пешком. Отец, который должен был забрать ее, задержался на работе, а брату Лера звонить не стала. Что она, маленькая? Сама дойдет! Тут и идти-то всего ничего. Дворами минут десять.

– Девушка, подождите! Что ж вы так спешите! А у нас собачка! Посмотрите, какая славная!

Низкий, утробный рык, раздавшийся за спиной, заставил Леру прибавить шаг.

– Не хотите с нами знакомиться? Гордая сильно? А зря! Рик, взять ее!

С детства боявшаяся собак Лера не решилась даже обернуться. Она помнила, что нельзя бежать, иначе собака кинется. Крыльцо единственной в районе высотки было уже в двух шагах, а в холле горел свет и были люди. Лера быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, кинулась к ступенькам, напрочь забыв о том, что к вечеру подморозило. Не успев схватиться за поручень, она пролетела почти половину высокой лестницы, ведущей к входной двери подъезда, а потом упала, поскользнувшись на корке льда, который ровным слоем укрывал ступени.

Очнулась она уже в больнице. Рядом сидела бледная до синевы мать и смотрела в одну точку, мерно покачиваясь взад-вперед. Голова кружилась, и почему-то ныли ноги. Противно, как после большой круговой тренировки, только сильнее во много раз.

– Мам…

– Очнулась? – Ирина отвела взгляд от стены, и Лера поняла, что мать долго плакала. Глаза были опухшими настолько, что превратились в тонкие щелочки. – Как же так, Лерочка? Как же так…

Лера тогда так и не поняла, о чем больше жалела мать? О том, что сложные переломы, которые она получила, потребуют больших усилий и времени, или о том, что ее карьера, как спортсменки, закончилась раз и навсегда? Жалости и сочувствия к себе Лера совершенно не увидела. Не то чтобы она этого хотела. Ей никогда не нравилось, когда ее жалели. Но сейчас почему-то вдруг так захотелось, чтобы мама хотя бы на минуту оставила причитания по поводу несбывшихся надежд и просто обняла бы ее со словами:

– Маленькая моя, потерпи! Все наладится и боль уйдет!

Но от матери Лера этого так и не дождалась. То, чего она так ждала, дал ей Павел.

– Мелкая, ты держись! Знаю, что больно. Хочешь, я тебе здоровенный торт привезу? Теперь-то точно можно! Будем трескать его до тех пор, пока животы не разболятся! Или давай я тебя на руки возьму и пойдем погуляем? Хочешь? Я тебе снежков налеплю и будешь в меня ими с лавочки пулять? И вообще, не кисни! Вот сейчас костылики красивые тебе куплю и будем к поступлению готовиться. Ты еще не передумала стать психологом?

Он обнимал Леру, а она пряталась в его руках как в коконе. Так было чуть легче и даже боль немного отступала.

Реабилитация затянулась, но к концу первого курса Лера уже могла почти так же свободно ходить, как и раньше. Правда, походка уже не была такой летящей как раньше, а иногда девушка и вовсе чувствовала себя почти как Русалочка, но по крайней мере ушли в прошлое костыли и трость, а это уже было немало. Костыли, розовые, перламутровые, которые брат специально для нее перекрашивал в какой-то автомастерской, Лера решила было оставить на память. Но потом познакомилась с ребятами из поискового отряда и поняла, что есть люди, которым гораздо тяжелее, чем ей. Именно тогда она перестала себя жалеть. Костыли она подарила одному из координаторов отряда – Леночке, которая с детства была инвалидом, но при этом умудрялась находить то, что помогало ей чувствовать себя в гуще событий и быть полезной. Обладая приятным, очень выразительным голосом, она координировала работу отряда, организовав в своей квартире что-то вроде штаба.

– Ленка, это ж ни сна, ни покоя… – Лера заваривала чай, наверное, в сотый раз за вечер и резала непонятно какую по счету палку колбасы, готовя бутерброды для тех, кто ушел «в поле». Вот-вот приедет кто-то из ребят и нужно будет отдать им все эти термосы и пакеты, чтобы те, кто ищет сейчас пропавшего маленького мальчика, могли хотя бы на ходу сжевать бутерброд, а потом с новыми силами идти дальше.

– А зачем он мне, Лер? Покой я имею в виду. Разве лучше было бы, если бы я жила одна, как сыч в дупле, и у меня не было бы всего этого? Я нужна, понимаешь? Я живу… Это, ведь, главное? Или нет?

Именно там, в отряде, Лера познакомилась с Максимом.

В чем-то Ирина была права. Невзрачный, какой-то будто стертый наполовину ластиком, он был незаметным, словно тень, но при этом умудрялся делать столько, сколько осилили бы только несколько человек, да и то взявшись разом. Лера знала его историю, но матери рассказывать о ней не спешила. Знала, что та не поймет и не простит ей этого знакомства, которое быстро переросло во что-то большее. По ее понятиям, Максим никак не мог быть «достойной» парой Лере.

В отряд Максим попал, когда пропал его отчим. Почти сутки потратив на то, чтобы найти его своими силами, парень все-таки дозвонился до волонтеров, когда в полиции сказали, что заявление о пропаже человека принимать пока не станут.

– У него диабет! С ним что-то случилось! Просто так он не пропал бы! – Максим почти кричал, но его никто не хотел слушать.

С отчимом у него были особые отношения. Геннадий Иванович был третьим мужем матери Максима и стал для мальчика тем самым отцом, которого тот никогда не знал. Зину, мать Макса, первый муж бросил сразу, как только узнал, что она ждет ребенка. Да и мужем он ей был только на словах. Они так и не расписались, несмотря на то, что прожили вместе больше года. Максима из роддома забирали бабушка и дед.

– Ничего! Воспитаем! Наша же кровь!

Первые два года мать жила тихо, ухаживая за ним и помогая родителям, а потом вдруг собралась и уехала на заработки. Максим остался с бабушкой и дедом. Они и стали ему настоящими родителями. Мама жила где-то далеко, присылала деньги, изредка писала письма или звонила, но скоро мальчик почти забыл, как она выглядит. Максиму было почти десять, когда она вернулась. С новым мужем. Жизнь «в семье», которую Зина попыталась дать сыну, не сложилась сразу же. Виталий, отчим Макса, был жестким, если не сказать жестоким, человеком. Воспитание он понимал очень однобоко.

– Понимать должен, кто сильнее. И уважать. Тогда и порядок будет! – говаривал Виталий, поглядывая на пасынка.

Первый же конфликт, который случился у них по поводу разбитого в школе окна, привел к тому, что Макс вырвался из рук отчима и в чем был выскочил на улицу. Дед нашел его только к вечеру.

– С нами будешь жить. Туда больше не отдам тебя. Пошли домой!

Мать пришла на следующий день. Мялась у порога, не глядя в глаза, что-то мямлила, то прося прощения, то упрекая в чем-то. Максим с ней идти отказался наотрез, а она и не настаивала.

С Виталием Зина разошлась меньше года спустя.

– Не сошлись мы характерами, сынок! – Зинаида боялась протянуть руку и коснуться сына, который съежился в комок, сидя на табуретке у кухонного стола. – Ты прости меня… Знала бы, что так получится…

Максиму слушать все это было неловко. Да и желания особого не было. Здесь был его дом.

Геннадий Иванович появился в жизни Зины спустя полгода. Она отмахивалась от подруг, которые наперебой советовали ей не упустить такой шанс. Да, вдовец! Да, старше намного! Но зато какой хороший мужчина! Тихий, покладистый, непьющий! И с ребенком взять готов! Разве не мечта?

В свою мечту Зина поверила довольно быстро, а вот Максим нового отчима принял далеко не сразу. Чуть полноватый, одышливый мужчина, который осторожно вел под руку мать, не вызвал у него поначалу никаких эмоций, кроме неприязни.

Изменилось все после того, как Геннадий уговорил Максима поехать на рыбалку.

Не было никаких задушевных бесед и прочего. Они просто молча сидели на разных концах лодки с удочками наперевес, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Но почему-то эти несколько часов на рассвете, когда Максим впервые увидел поднимающееся над горизонтом солнце, услышал, как просыпается природа вокруг, навсегда изменили его жизнь. Геннадий каким-то образом понял, что творится на душе у щуплого, молчаливого подростка, и с тех пор больше ни разу не ездил на рыбалку один.

Он подарил Максиму хороший спиннинг, и теперь время, которое они проводили на реке, стало принадлежать только им двоим. Со временем Максим стал говорить с отчимом и понял, что тот неплохой человек, если не сказать больше. Как-то само собой получилось, что с вопросами теперь мальчик шел уже не матери или деду, который почему-то стал стремительно терять память, а именно к Геннадию.

Бабушка и дед ушли один за другим в течение года, и Максиму пришлось перебраться к матери. Но это уже его не пугало. Там был Геннадий, которого он поначалу робко, а потом все увереннее стал называть отцом. И, когда еще год спустя, как-то очень быстро, не дав Максиму даже времени сообразить, что происходит, ушла от онкологии мать, вопросов с кем останется мальчик ни у кого не возникло. Пока Зина лежала в больнице, Геннадий оформил все документы и усыновил Максима.

– Если ты не против… – Геннадий смотрел на резко вытянувшегося, бледного от переживаний Макса. Видя, что мальчишка совсем растерян, он просто притянул его к себе, неловко обняв. – Ты не один! Понял меня? Насколько меня хватит, я буду рядом.

Пропал Геннадий вечером, когда ехал с работы. Позвонил Максиму, чтобы предупредить и попросить купить хлеба, так как в магазин у дома уже не успеет, и исчез.

Максим нашел водителя, который вел автобус в тот вечер, и запомнил мужчину, сидевшего на переднем сиденье. Людей в это время было уже немного, а Геннадий был похож на его зятя до такой степени, что водитель чуть было не поздоровался с ним и только потом сообразил, что это совершенно другой человек.

– Куртки одинаковые у всех, темные. Шапки тоже. Пока разберешь, кто да что. А что случилось-то?

– Это отец мой. Пропал он. Я со вчерашнего дня найти его не могу.

– А чего в полицию не пойдешь?

– Был я там. Толку-то! Не приняли они заявление. Сказали – рано. Вот трое суток пройдет – тогда приходи, говорят.

Водитель покрутил головой по сторонам, а потом ткнул пальцем в яркую оранжевую листовку, приклеенную прямо на стекло.

– Туда звони! Они помогут!

Ребята из отряда, и правда, помогли тогда Максиму. А вот Геннадию помочь уже не смогли… Он замерз всего в нескольких шагах от пешеходной дорожки в парке. То ли в это время людей было слишком мало, то ли никто не захотел подходить к человеку, валявшемуся на земле, но факт остается фактом. Потерявшего сознание Геннадия Ивановича можно было спасти, забей кто-нибудь тревогу раньше, чем холод делал свое дело. Почему он вышел из автобуса раньше своей остановки, почему решил пойти домой через парк, где Максим даже не догадался его искать? Так и осталось загадкой.

Проводив отца, Максим уже на следующий день пришел к Леночке и спросил:

– Что мне нужно делать? Я хочу помочь.

С Павлом Лера своего избранника познакомила почти сразу.

– Он мне нравится, Паша. Может быть, даже больше, чем нравится.

– Это же хорошо?

– Наверное.

– Что он за человек?

– Мне кажется, что хороший…

Чуть ближе познакомившись с Максимом, Павел признал, что сестра права. Конечно, рядом они совершенно не смотрелись. Высокая, какая-то неземная, красивая Лера и невзрачный Максим. Павел видел, какое впечатление парень произвел на родителей, и поспешил поддержать сестру.

– Главное, чтобы человек был хороший! Разве не так?

Ирина тогда возмущенно хмыкнула, но промолчала, а отец вопросительно глянул, приспустив на нос очки, и, подумав немного, кивнул.

– Посмотрим.

«Вот и посмотрели…»

Павел снова завел двигатель и осторожно вырулил из переулка. Надо найти Леру. Вряд ли после скандала с матерью она помчится топиться, но мало ли… Ведь Ирина даже не стала ее слушать, в этом Павел был совершенно уверен, а потому и знать не знает, что Максима больше нет. А его ребенок, получается, есть…

Глупая, совершенно нелепая случайность стоила жизни этому молчаливому, но такому светлому парню. Поздно вечером он возвращался домой и, разговаривая с Лерой по телефону, шагнул на проезжую часть, не дойдя до пешеходного перехода всего ничего и напрочь забыв о том, что вместо светлой, серой ветровки на нем темная зимняя куртка. Винить водителя, который его не заметил, было не за что. Павел сам не раз ездил по этому участку проспекта и прекрасно знал, что освещение там оставляет желать лучшего, а человек в темной одежде в сумерках становится практически невидимкой.

Случилось все это два дня назад. Завтра похороны, и, получается, что Лера ничего так и не сказала родителям. Она вообще словно застыла в пространстве после того, как узнала о случившемся. Не хотела разговаривать и не могла плакать.

– Слезы не идут, Пашка. Нет их. Не могу… Только скулю потихоньку в подушку, чтобы родители не слышали…

– Ты им не сказала?

– Не могу. Мама начнет… Ты же ее знаешь… А я сейчас этого просто не вынесу…

Почему сестра не сказала ему о ребенке, Павел не понимал. Может быть и сама не знала еще? А когда узнала – почему не позвонила?

Вопросов было слишком много, а ответов не было вовсе.

Дверь Леночкиной квартиры, как всегда, была не заперта. Павел осторожно постучал костяшками пальцев по косяку кухонной двери, привлекая к себе внимание, и, когда Лена обернулась, бросив нож, спросил:

– Лера где, Леночка?

– В моей комнате. Иди. Она ждала.

В комнате было темно, но Павел тут же отдернул руку от выключателя. Если Лера плакала, то ее глазам будет больно от яркого света.

– Паша…

– Я здесь.

– Хорошо…

Вздох был таким тихим и таким надрывным, что Павел шагнул к узкой кровати, на которой лежала сестра, сгреб ее вместе с пледом, обнял так крепко, как только смог.

– Не бойся, маленькая, я с тобой! Мы справимся! Я знаю, тебе кажется сейчас, что ничего хорошего уже не будет, но это не так! Будет малыш и будет новая жизнь! Он будет очень хорошим, этот ребенок, ведь у него такие мама и папа, что лучших еще пойди поищи!

Лера чуть слышно всхлипнула и, наконец, разревелась, прижавшись растрепанной головой к плечу брата.

– Тебе тоже надо было учиться на психолога, Пашка… У тебя бы получилось… Мне так плохо сейчас! Если бы ты знал, как мне плохо…

В тот вечер Павел увез сестру к себе. Родителям он сказал, что Лера будет теперь жить у него и, если они не хотят потерять обоих своих детей, им придется смириться с тем, что решения, касающиеся ее жизни, Лера будет принимать сама.

А дальше все было очень непросто. И Лерина беременность с выматывающим токсикозом почти до самых родов, и переговоры с родителями, которые не без труда смирились с тем, что дети стали взрослыми и не желают принимать их точку зрения. Правда, переговоры велись в основном с Ириной, так как отец Павла и Леры втихаря от жены приезжал все это время, чтобы общаться с дочерью, помогал готовиться к рождению внука и нашел очень хорошего врача, который облегчил Лере, насколько это было возможно, ее состояние.

Маленькая Вика появилась на свет рано утром, вконец вымотав свою маму и огласив родильный зал таким басовитым криком, что акушерка рассмеялась в голос:

– Ого, какая голосистая! Мама – сильфида, а дочь – басом! И в кого только?

– В отца… – Лера смотрела на красное, недовольное личико дочки и улыбалась. Вот она, новая жизнь… И Максим ее будет теперь жить дальше, потому что у этой девочки, кажется, вовсе не Матвеевские глаза. А это значит, что их род дальше продолжит Паша, а вовсе не она. А Вика будет продолжением Макса…

Три года спустя.

– Викуля! Иди сюда! Я тебе подарок привез!

– Пашка! Еще один? – Лера выглянула из кухни, держа на весу испачканные в муке руки. – Это же Новый год, а не день рождения. Хватит так баловать мою дочь!

– Имею право! Для чего еще дядьки и крестные нужны? То был подарок от родственника, а этот от крестного!

Вика бросила теребить хвост кота, который, вальяжно развалившись на полу в комнате, служившей и спальней, и гостиной небольшой однокомнатной квартирки, купленной Павлом для Леры, терпел выходки младшей хозяйки. Свою квартиру Павел продал, и, добавив немного, купил две одинаковые «однушки» в новом доме, чтобы быть поближе к сестре и племяннице.

Внимательные, совсем как у Максима, глаза уставились на коробку в руках Павла, а когда он открыл ее, загорелись ярче гирлянды на елке.

– Нравится?

Вика осторожно трогала пальчиком стеклянные игрушки, лежавшие в коробке.

– Можно?

– Конечно! Я же тебе их привез. Давай повесим их на елочку!

Лера, вытирая руки о фартук, пришла в комнату, когда Павел, подняв племянницу повыше, помогал той приладить на ветке Щелкунчика.

– Ничего себе! Целая сказка! Паша, какие красивые! Только… Это же стекло! А если грохнем?

– Не страшно! Я теперь знаю, где купить такие же. Зато смотри, как Вике нравятся!

Маленькая девочка, сидя на полу у елки и обняв одной рукой кота, что-то быстро-быстро рассказывала ему, глотая половину букв и куда-то торопясь. Сказка была интересной, но такой длинной, что Вика боялась, как бы кот не устал ее слушать и не удрал раньше времени. Так и останется в неведении тогда, чем закончилась эта красивая история. Вика ее теперь хорошо знала. Только вчера они были в театре, куда водил их Павел, и сегодня она весь день танцевала, пытаясь повторить то, как это делали балерины.

– Кажется, мы здесь уже не нужны! Видишь, а ты говорила, что ей не понравится!

– Я говорила, что она еще маленькая и не высидит. Лопухнулась. Кто ж знал, что моя дочка такая спокойная?

Павел скептически глянул на сестру и засмеялся.

– Я тебе эти слова припомню, когда ты ее вечером спать укладывать будешь! Вот тогда мы посмотрим, кто тут спокойный, а кто нормальный, здоровый ребенок! Покормишь меня? А то мне еще на работу надо успеть до вечера.

– А ты не останешься? Родители же вот-вот приедут!

– Вот и пусть пообщаются с внучкой подольше. А я к вечеру буду. Надо же кота подменить. А то она его вконец замучает.

– Ты знаешь, что мама для Вики балетную студию нашла?

– Ой!

– Вот, и я о чем. Что делать будем?

– Разберемся! Попытаемся направить энергию любящей бабушки в мирное русло.

– А если не выйдет?

– Тогда ты вспомнишь, что ты мать, а я буду представлять твои интересы. С нами двумя она точно не справится.

– Думаешь?

– Уверен! Дадут мне поесть уже в этом доме?

– Дадут! Вредный ты! Когда я уже тебя пристрою? Чтобы кормила тебя жена.

Лера увернулась от подзатыльника и со смехом кинулась вон из комнаты.

– Вы с мамой сговорились, что ли? Хоть ты не начинай!

– Такое сокровище пропадает, а я молчать должна? Племянников так и не дождусь!

– О, женщины!

Фигурка Мари повернулась на елке, задетая маленьким пальчиком. Вика что-то замурлыкала под нос, а потом сорвалась с места, танцуя. И кот посторонился, пропуская мимо… Как знать? Возможно, будущую Плисецкую…

Content

Лаврова Людмила Я с тобой!

Людмила Лаврова Я с тобой!

Беседка

Булыжник

Василий

Добро по завещанию

Дорогое удовольствие

И все будет по-другому…

Ивушка

Кот Батон и бабий трон

Кот, который знал самый главный секрет

Леночкины сказки

Любовь по обстоятельствам

Марьина жизнь

Милейшая женщина

Мультики

Мурка

Названый брат

Недоразумение

Некоторые странности семейства Оленьки Красавиной

Новый день для Михалыча

Ночной кошмар по имени Люся

Отчим

Павлуша

Подарок весны

Позднее счастье

Проклятый старый дом

Розочка и Барбос

Самая вкусная конфета

Сердце матери

Фунтик

Хрустальный котенок

Я с тобой…